Annotation

Тит Ливий (Titus Livius, 59 до н. э., Патавий, ныне Падуя – 17 н.э., там же) – один из самых известных римских историков, автор чаще всего цитируемой «Истории от основания города» («Ab urbe condita»), несохранившихся историко-философских диалогов и риторического произведения эпистолярной формы к сыну.

Oсновоположник так называемой альтернативной истории, описав возможную борьбу Рима с Александром Македонским если последний прожил бы дольше. Образцами совершенного стиля Ливий называл Демосфена и Цицерона.

Ливий происходил из состоятельной семьи, в ранней молодости приехал в Рим, где получил хорошее образование, после чего занялся философией, историей и риторикой. Хотя близкие отношения связывали его с Августом, Ливий не принимал деятельного участия в политической жизни. После 27 до н. э. Ливий начал работать над фундаментальной работой по истории Рима в 142 книгах, в которой верил в нравственные ценности и в которых видел залог возрождения Рима и в то же время, разделяя взгляды стоиков, верил в фатум. В сохранившихся книгах помещено около 40 речей исторических и полулегендарных фигур. Хронологически ливиев стиль представляет собой промежуточный этап между классическим и так называемой латынью серебряного века Империи. О Ливии с уважением отзывались оба Сенеки, Квинтиллиан и Тацит, а труды использовали Валерий Максим, Анней Флор, Лукан и Силий Италик.

Николо Макиавелли написал «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия».

Единственный сохранившийся труд Тита Ливия «История Рима от основания города» охватывает события римской истории от легендарных её истоков до гражданских войн и установления империи, т. е. эпохи современником которой был автор.

Из 142 книг до нашего времени дошло 35 книг – с первой по десятую и с двадцать первой по сорок пятую, освещающие события до 293 и с 219 до 167 г. до н. э.О содержании других книг известное представление дают созданные ещё в древности краткие их изложения – «периохи», или «эпитомы». Перевод их также включен в настоящее издание.

Настоящее издание подготовлено коллективом переводчиков – филологов-классиков и историков античности.

Содержит обширную пояснительную статью Г. С. Кнабе.

- ТИТ ЛИВИЙ

- Введение

- Авторы переводов

- От редакции

- РИМ ТИТА ЛИВИЯ – ОБРАЗ, МИФ И ИСТОРИЯ.

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- Периохи книг

- Книга 1 (753—509 гг. до н.э.).

- Книга 2 (509—468 гг.).

- Книга 3 (467—446 гг.).

- Книга 4 (445—405 гг.).

- Книга 5 (404—390 гг.).

- Книга 6 (389—367 гг.).

- Книга 7 (366—342 гг.).

- Книга 8 (342—322 гг.).

- Книга 9 (321—304 гг.).

- Книга 10 (303—293 гг.).

- Книга 11 (292—287 гг.).

- Книга 12 (287—281 гг.).

- Книга 13 (280—278 гг.).

- Книга 14 (278—272 гг.).

- Книга 15 (272—268 гг.).

- Книга 16 (268—261 гг.).

- Книга 17 (260—257 гг.).

- Книга 18 (256—255 гг.).

- Книга 19 (254—241 гг.).

- Книга 20 (240—219 гг.).

- Книга 21 (219—218 гг.).

- Книга 22 (217—216 гг.).

- Книга 23 (216—215 гг.).

- Книга 24 (215—213 гг.).

- Книга 25 (213—212 гг.).

- Книга 26 (211—210 гг.).

- Книга 27 (209—207 гг.).

- Книга 28 (207—205 гг.).

- Книга 29 (205—204 гг.).

- Книга 30 (203—201 гг.).

- Книга 31 (201—200 гг.).

- Книга 32 (199—197 гг.).

- Книга 33 (197—195 гг.).

- Книга 34 (195—193 гг.).

- Книга 35 (193—192 гг.).

- Книга 36 (191 г.).

- Книга 37 (190 г.).

- Книга 38 (189—187 гг.).

- Книга 39 (187—183 гг.).

- Книга 40 (182—179 гг.).

- Книга 41 (178—174 гг.).

- Книга 42 (173—171 гг.).

- Книга 43 (171—169 гг.).

- Книга 44 (169—168 гг.).

- Книга 45 (168—167 гг.).

- Книга 46 (166—160 гг.).

- Книга 47 (160—153 гг.).

- Книга 48 (152—151 гг.).

- Книга 49 (150—149 гг.).

- Книга 50 (149—148 гг.).

- Книга 51 (147—146 гг.).

- Книга 52 (146—144 гг.).

- Книга 53 (143—141 гг.).

- Книга 54 (141—139 гг.).

- Книга 55 (138—137 гг.).

- Книга 56 (136—135 гг.).

- Книга 57 (134 г.).

- Книга 58 (133 г.).

- Книга 59 (132—129 гг.).

- Книга 60 (128—124 гг.).

- Книга 61 (124—121 гг.).

- Книга 62 (120—115 гг.).

- Книга 63 (114—112 гг.).

- Книга 64 (112—110 гг.).

- Книга 65 (109—107 гг.).

- Книга 66 (107—106 гг.).

- Книга 67 (106—102 гг.).

- Книга 68 (102—101 гг.).

- Книга 69 (101—100 гг.).

- Книга 70 (99—92 гг.).

- Книга 71 (92—91 гг.).

- Книга 72 (91 г.).

- Книга 73 (91—90 гг.).

- Книга 74 (89 г.).

- Книга 75 (89 г.).

- Книга 76 (89 г.).

- Книга 77 (88 г.).

- Книга 78 (87 г.).

- Книга 79 (87 г.).

- Книга 80 (87—86 гг.).

- Книга 81 (87—86 гг.).

- Книга 82 (86—85 гг.).

- Книга 83 (85—84 гг.).

- Книга 84 (84 г.).

- Книга 85 (83 г.).

- Книга 86 (82 г.).

- Книга 87 (82 г.).

- Книга 88 (82 г.).

- Книга 89 (81—79 гг.).

- Книга 90 (78—77 гг.).

- Книга 91 (76—75 гг.).

- Книга 92 (76—75 гг.).

- Книга 93 (76—75 гг.).

- Книга 94 (74 г.).

- Книга 95 (73 г.).

- Книга 96 (72 г.).

- Книга 97 (71—70 гг.).

- Книга 98 (69—68 гг.).

- Книга 99 (67 г.).

- Книга 100 (66 г.).

- Книга 101 (66—65 гг.).

- Книга 102 (65—63 гг.).

- Книга 103 (62—59 гг.).

- Книга 104 (58—57 гг.).

- Книга 105 (56—54 гг.).

- Книга 106 (54—53 гг.).

- Книга 107 (53—52 гг.).

- Книга 108 (52—51 гг.).

- Книга 109 (50—49 гг.).

- Книга 110 (49 г.).

- Книга 111 (48 г.).

- Книга 112 (47 г.).

- Книга 113 (47 г.).

- Книга 114 (46 г.).

- Книга 115 (45 г.).

- Книга 116 (44 г.).

- Книга 117 (44 г.).

- Книга 118 (43 г.).

- Книга 119 (43 г.).

- Книга 120 (43 г.).

- Книга 121 (43 г.).

- Книга 122 (43 г.).

- Книга 123 (43—42 гг.).

- Книга 124 (42 г.).

- Книга 125 (41 г.).

- Книга 126 (41—40 гг.).

- Книга 127 (40—39 гг.).

- Книга 128 (38 г.).

- Книга 129 (38—36 гг.).

- Книга 130 (36 г.).

- Книга 131 (35 г.).

- Книга 132 (34—32 гг.).

- Книга 133 (31—29 гг.).

- Книга 134 (29—27 гг.).

- Книга 135 (26—25 гг.).

- Книги 136—137

- Книга 138 (15—12 гг.).

- Книга 139 (12—10 гг.).

- Книга 140 (12—10 гг.).

- Книга 141 (12—9 гг.).

- Книга 142 (9 г.).

- КНИГА I

- ПРЕДИСЛОВИЕ

- КНИГА II

- КНИГА III

- КНИГА IV

- КНИГА V

- КНИГА VI

- КНИГА VII

- КНИГА VIII

- КНИГА IX

- КНИГА X

- КНИГА XXI

- КНИГА XXII

- КНИГА XXIII

- КНИГА XXIV

- КНИГА XXV

- КНИГА XXVI

- КНИГА XXVII

- КНИГА XXVIII

- КНИГА XXIX

- КНИГА XXX

- КНИГА XXXI

- КНИГА XXXII

- КНИГА XXXIII

- КНИГА XXXIV

- КНИГА XXXV

- КНИГА XXXVI

- КНИГА XXXVII

- КНИГА XXXVIII

- КНИГА XXXIX

- КНИГА XL

- КНИГА XLI

- КНИГА XLII

- КНИГА XLIII

- КНИГА XLIV

- КНИГА XLV

- ФРАГМЕНТ XСI КНИГИ

- notes

- ПРИМЕЧАНИЯ

ТИТ ЛИВИЙ

ИСТОРИЯ РИМА ОТ ОСНОВАНИЯ ГОРОДА

Книги I-X: Текст приводится по изданию: Тит Ливий. История Рима от основания города. Том I. Изд-во «Наука» М., 1989. Перевод В.М. Смирина. Комментарий Н.Е. Боданской. Редакторы переводов – М.Л. Гаспаров и Г.С. Кнабе. Редактор комментариев – В.М. Смирин. Ответственный редактор – Е.С. Голубцова.

Для перевода использованы издания: Titi Livi ab urbe condita libri, rec. W. Weissenborn, Lipsiae, 1871—1878, I—II; Titi Livi ab urbe condita libri, editio akera, quam curavit M. Müller, Lipsiae, I—II, 1905—1906; Livy with an english translation by B.O. Foster. London, Cambridge Mass., 1920—1940; vol. I—IV.

Переводчики ставили себе задачей воспроизвести общий облик сочинения Ливия как литературного произведения, без чего невозможно выявить и отношение Ливия к самой истории, к материалу, с которым он работал.

Комментарий не претендует на полноту. Его главное назначение – помочь читателю понять текст Ливия (для этого потребовались и реальные справки, и пояснения по ходу изложения, и отсылки к другим главам), а также поставить труд Ливия в общий контекст как историографический, так и историко-культурный. Ссылки на других античных авторов (выборочные) даются по общепринятой рубрикации. При ссылках на трактаты Цицерона указываются только книга и параграф, на речи – только параграф. Встречающиеся в тексте даты в квадратных скобках, обозначающие годы до н.э., проставлены редакцией по маргиналиям издания Б.О. Фостера. Комментарий составлен Н.Е. Боданской (кн. I—V) и Г.П. Чистяковым (кн. VI—X).

Книги XX – XLV: Текст приведен по изданию: Изд-во «Наука» М., 1991. Перевод Ф.Ф. Зелинского. Комментарий В.М. Смирина, Г.П. Чистякова. Редактор перевода и комментариев – В.М. Смирин. Ответственный редактор – Е.С. Голубцова.

В т. 2 «Истории Рима...» Тита Ливия входят кн. XXI—XXX (так называемая третья декада), посвященные истории Второй Пунической войны. Текст кн. XI—XX не сохранился.

Для перевода и подготовки к печати использованы издания: Titi Livi ab urbe condita libri / Ed. W. Weissenborn, M. Müller. Lipsiae, II—III, 1905—1906; Livy with an english translation. London; Cambridge (Mass.). Vol. V. Transl. by B.O. Foster. 1929; Vol. VI—VIII. Transl. by F.G. Moore. 1940—1949, а также; Titi Livi ab urbe condita, XXI—XXV / Rec. T.A. Dorey. Lipsiae, 1971—1976. Перевод кн. XXI, выполненный Ф.Ф. Зелинским, печатается по изд.: Историки Рима / Пер, под ред. С. Маркиша. М., 1970.

Ссылки на других античных авторов (выборочные) даются по общепринятой рубрикации. При ссылках на трактаты Цицерона указываются только книга и параграф, на речи – только параграф. При ссылках на Флора учитываются обе существующие рубрикации: с разделением на две книги (принята за основную) и с разделением на четыре книги (в скобках). В первом томе все ссылки на Флора давались только по второй из них (в русском переводе А.И. Немировского и М.Ф. Дашковой учтены обе). При ссылках на «Географию» Страбона указываются только книга и страница первопечатного издания; эта система ссылок гораздо более удобна при пользовании русским переводом Г.А. Стратановского (М., 1964), где номера этих страниц проставлены на полях. Встречающиеся в тексте даты в квадратных скобках, обозначающие годы до н.э., проставлены редакцией по маргиналиям издания Б.О. Фостера – Ф.Г. Мура.

Введение

Авторы переводов

Периохи книг 1—142

[перевод М.Л. Гаспарова]

Книга I

[перевод В.М. Смирина]

Книга II

[перевод Н.А. Поздняковой]

Книга III

[перевод Г.Ч. Гусейнова]

Книга IV

[перевод Г.Ч. Гусейнова]

Книга V

[перевод С.А. Иванова]

Книга VI

[перевод Н.Н. Казанского]

Книга VII

[перевод Н.В. Брагинской]

Книга VIII

[перевод Н.В. Брагинской]

Книга IX

[перевод Н.В. Брагинской]

Книга X

[перевод Н.В. Брагинской]

Книга XXI

[перевод Ф.Ф. Зелинского]

Книга XXII

[перевод М.Е. Сергеенко]

Книга XXIII

[перевод М.Е. Сергеенко]

Книга XXIV

[перевод М.Е. Сергеенко]

Книга XXV

[перевод М.Е. Сергеенко]

Книга XXVI

[перевод М.Е. Сергеенко]

Книга XXVII

[перевод М.Е. Сергеенко]

Книга XXVIII

[перевод М.Е. Сергеенко]

Книга XXIX

[перевод М.Е. Сергеенко]

Книга XXX

[перевод М.Е. Сергеенко]

Книга XXXI

[перевод Г.С. Кнабе]

Книга XXXII

[перевод С.А. Иванова]

Книга XXXIII

[перевод С.А. Иванова]

Книга XXXIV

[перевод Г.С. Кнабе]

Книга XXXV

[перевод С.А. Иванова]

Книга XXXVI

[перевод С.А. Иванова]

Книга XXXVII

[перевод С.А. Иванова]

Книга XXXVIII

[перевод А.И. Солопова]

Книга XXXIX

[перевод Э.Г. Юнца]

Книга XL

[перевод И.И. Маханькова]

Книга XLI

[перевод В.Н. Чемберджи]

Книга XLII

[перевод М.П. Федорова, И.Ф. Макаренкова]

Книга XLIII

[перевод Н.П. Гринцера, Т.И. Давыдовой, М.М. Сокольской]

Книга XLIV

[перевод О.Л. Левинской]

Книга XLV

[перевод О.Л. Левинской]

Фрагмент XСI книги

[перевод А.В. Короленкова]

От редакции

Тит Ливий (59 г. до н.э. – 17 г. н.э.) принадлежит к той блестящей плеяде писателей и поэтов, мыслителей и историков, которых принято относить к так называемому золотому веку древнеримской литературы. Ливий был младшим современником Цицерона, Саллюстия и Вергилия, старшим – Овидия и Проперция, почти ровесником Горация и Тибулла. Сочинения всех этих авторов в течение последних лет были изданы у нас отчасти в новых переводах, отчасти в прошедших проверку временем старых. Настоящее издание, впервые представляющее на русском языке сохранившееся литературное наследие Ливия в столь полном виде, с обширной пояснительной статьей и научными комментариями, призвано восполнить имеющийся пробел.

Ливий писал диалоги общественно-философского содержания, трактаты по риторике, но все они невозвратно пропали, и мировая слава его основана на единственном сочинении, которое сохранилось далеко не полностью и которое по традиции принято именовать «История Рима от основания Города». Именно его русский перевод и составляет содержание трех томов, ныне предлагаемых вниманию читателя. В своем изначальном виде этот труд охватывал события римской истории от легендарных ее истоков до гражданских войн и установления империи, т.е эпохи, современником которой был автор. Из 142 книг, составлявших грандиозную эпопею, до нашего времени дошло 35 книг – с первой по десятую и с двадцать первой по сорок пятую, освещающие события до 293 и с 219 до 167 г. до н.э. О содержании других книг известное представление дают созданные еще в древности краткие их изложения – «периохи», или «эпитомы». Перевод их также включен в настоящее издание (см. т. III).

Труд Ливия был оценен как одно из высших проявлений римской духовной культуры уже современниками – восторженные отзывы о нем тянутся через всю эпоху ранней Римской империи. Одного из величайших историков древности видело в нем и Новое время – от Данте и Макиавелли до русских декабристов. Историческая оценка и значение Ливия для наших дней основаны на трех моментах.

Во-первых, при всех очевидных недостатках, которые в свете современных научных требований обнаруживаются в труде Ливия (отсутствие анализа социально-экономических процессов, некритическое компилирование данных предшествующих историков, почти полное невнимание к подлинным документам, некомпетентность в описании военных действий), он тем не менее остается главным нашим источником по истории республиканского Рима. Большинство фактов, сообщаемых Ливием, находят прямое или косвенное подтверждение в других источниках и могут считаться вполне надежными. Ни один человек – будь то профессиональный историк или любитель, – желающий представить себе историю Рима эпохи царей, Ранней и Средней республики, не может обойтись без сочинения Ливия.

Во-вторых, при всем однообразии и утомительности многих пассажей «Истории Рима от основания Города», где перечисляются выбранные на данный год магистраты, описываются молебствия богам или повторяются стандартные картины сражений и осад, книга в целом обладает огромной силой художественного воздействия. В античную эпоху Ливия ценили прежде всего за риторическое совершенство повествования. Передать это через две тысячи лет в переводе, тем более выполненном многими переводчиками, удается далеко не всегда. Но, читая настоящую книгу, современный читатель бесспорно почувствует еще одну сторону знаменитого Ливиева красноречия: его мастерство в создании образов – как людей, так и событий. На протяжении уже многих веков в духовное достояние каждого культурного европейца входят созданные Ливием яркие образы людей той эпохи – Брут, Ганнибал, старый Катон, Фабий Максим, воображение поражают исполненные глубокого драматизма сцены самоубийства Лукреции, разгрома римлян в Кавдинском ущелье и т.д. Невозможно представить себе европейскую культурную традицию и без запоминающихся речей – трибуна Канулея к народу, консулярия Фламинина к эллинам, полководца Сципиона к легионам и многого, многого другого.

В-третьих, Ливий – в большей мере, чем кто либо другой из древних авторов – создатель хрестоматийного величественного и идеального образа древнего республиканского Рима, родины гражданского и воинского героизма, воплощения совершенного общественного устройства, цитадели законности и права. Образ этот находится в кричащем противоречии с непосредственной исторической реальностью: республиканский Рим жил войной и для войны, ненасытно захватывая все новые богатства, все новые города и страны; власть была сосредоточена в руках аристократии, а народ фактически оттеснен от решения государственных дел; законы постоянно и цинично нарушались богачами и власть имущими. И тем не менее образ, созданный Титом Ливием, не был ни выдумкой, ни пропагандистской фикцией, ни наивным заблуждением. Народ Рима действительно выстоял в страшных испытаниях голодом, обезлюдением, истребительными внешними войнами и разрухой, порожденной войнами гражданскими. Римское государство действительно нашло в себе силы веками преодолевать свои внутренние противоречия, развиваться и крепнуть, меняться, непрестанно и чутко откликаясь на требования жизни, и в то же время оставаться самим собой. Созданный Римом конгломерат народов и провинций в конечном счете действительно обеспечил их выживание, определенное развитие их производительных сил и приобщение к более высоким формам цивилизации.

Созданный Ливием образ великого и вечного Рима не только противоречил действительности, но в ином смысле и соответствовал ей, был отличен от повседневной жизненной практики, но и был с ней неразрывно связан, представлял собой ту особую историческую и духовную структуру, жившую на грани общественной реальности и общественного идеала, которая впоследствии получила название «римский миф». На протяжении тысячи лет жил этот миф в римском историческом предании, внятном каждому гражданину Города с раннего детства, влиял на его поведение, а следовательно, и на судьбы государства. И позже, на протяжении еще многих веков, продолжал он оказывать мощное воздействие на всю культуру Европы, черпавшей в нем примеры сурового патриотизма, верности общественному долгу и самоотверженного служения отчизне.

Именно в этом – непреходящее общественно-историческое значение книги, к чтению которой, глубокоуважаемый читатель, Вы теперь приступаете. В добрый путь!

* * *

Настоящее издание подготовлено коллективом переводчиков – филологов-классиков и историков античности. Объем и характер работы, выполненной каждым из членов авторского коллектива, отражен на титульном листе и в содержании отдельных томов. Особо должна быть отмечена роль тех наших коллег, которым не суждено увидеть эту книгу, но без энергии, опыта и знаний которых это издание вряд ли могло бы осуществиться. Речь идет о Марии Ефимовне Сергеенко, выполнившей перевод центральной, третьей, декады «Истории Рима от основания Города», и о Сергее Александровиче Ошерове и Феликсе Наумовиче Арском – именно им принадлежит замысел всего издания, именно ими разработаны его структура и принципы, сформирован первоначальный авторский коллектив. Первый полный русский Тит Ливий навсегда останется данью их светлой памяти.

Издание осуществлялось в трудных условиях, и авторский коллектив полностью отдает себе отчет в том, что он бы не смог с ними справиться без постоянной дружеской поддержки и помощи как издателей, так и коллег-античников.

В редактировании переводов принимал участие В.М. Смирин.

РИМ ТИТА ЛИВИЯ – ОБРАЗ, МИФ И ИСТОРИЯ.

При чтении книги древнеримского историка Тита Ливия, которая по традиции называется «История Рима от основания Города», а тем более после чтения, при обдумывании прочитанного, неизбежно возникает множество вопросов. Прежде всего на каком основании мы можем рассматривать как историческое сочинение – и к тому же как великое историческое сочинение, сохранившее свою славу на протяжении долгих столетий, – книгу, явно не удовлетворяющую требованиям, предъявляемым к любому серьезному исследованию в области истории? Смысл любого серьезного исследования в области истории, как известно, состоит в том, чтобы, сопоставляя и анализируя факты и события прошлого, обнаружить закономерности, их объединяющие, – экономические, социальные, политические, и на этом основании в конечном счете установить то особое место, которое данное общество в данную эпоху занимает в общем развитии человечества. Вполне естественно, что обнаруживаемые таким образом закономерности будут тем лучше характеризовать общество, чем полнее они отражают исходный, глубинный пласт человеческого бытия – самовоспроизводство в процессе труда, отношения, из него возникающие, и условия, в которых оно реализуется. Ничего этого в книге Ливия нет – ни условий жизни народа, ни труда, которым он живет, ни эволюции социальной структуры под влиянием изменений в этих условиях и в этом труде; нет вообще стремления увидеть в описываемых событиях отражение объективных закономерностей, выявить специфику Рима путем сопоставления его истории с историей окружавших его народов и государств.

Объяснить такое положение привычной ссылкой на донаучный характер исторического мышления той отдаленной эпохи не удается. Именно в ту отдаленную эпоху Марк Порций Катон (или, как часто называли его в Риме, Катон Цензорий) написал исторический труд, где развитие Рима рассматривалось на фоне развития других народностей Италии и в связи с ним; Полибий прослеживал, как в судьбе Рима проявлялись самые общие закономерности общественного развития, – труд его, посвященный прежде всего Риму, не случайно назывался «Всемирная история»; Варрон и Плиний Старший создали энциклопедии римской жизни, где существование народа описывалось на всех уровнях и со всех сторон, от приемов повседневного труда до сохранившихся с незапамятных времен и пронизывавших быт архаических обычаев и верований; Тацит считал главной целью своих исторических сочинений «узнать не только внешнее течение событий, которое по большей части зависит от случая, но также их смысл и причины» (История, I, 4, 1). Ничего этого Ливий не стал делать не потому, что не мог, а потому, что ни к чему подобному не стремился; он написал такую книгу, которую хотел написать, и рассказал такую историю Рима, которая была, по его убеждению, историей в самом прямом и значительном, в единственно подлинном смысле слова. Можно ли оправдать его понимание истории с точки зрения современного научного на нее взгляда, которому это понимание столь явно противоречит?

Пусть труд Ливия несовершенен в методологическом и научно-исследовательском отношении, можно ли по крайней мере опираться на него в том, что касается достоверности излагаемых фактов, полноты в освещении исторических обстоятельств, компетентности в их трактовке? Может ли, другими словами, сочинение Ливия играть роль надежного исторического источника? Ответ на этот вопрос неоднозначен. «Основным нашим источником по истории Рима республиканского периода являются фундаментальные анналы Тита Ливия, условно называемые „Историей Рима от основания Города”», – пишет советский историк[1], и правота этого суждения бесспорна. Общий ход и основные события римской истории от легендарных начал Города до середины II в. до н.э. известны нам главным образом из Тита Ливия, и сведения, им сообщаемые, чаще всего находят себе подтверждение в других источниках. Труд Ливия дошел до нас не полностью; утрачены все его части, относившиеся к событиям второй половины II в. до н.э., к предсмертному кризису Республики, гражданским войнам и становлению принципата. Представим себе на минуту, что сохранившиеся части разделили судьбу последующих, трудно даже вообразить, какой скудной и отрывочной предстала бы перед нашими глазами история Рима эпохи Ранней и Средней республики. Нет, Ливий – важный источник. Но источник совсем особого рода.

Для каждого историка аксиома, что в основе его работы должны лежать факты, что соответственно первая его обязанность – сличить сочинения предшественников и объяснить противоречия между ними; восходя от них все дальше к свидетельствам современников анализируемых событий, очертить круг первичных источников, обнаружить максимум объективных данных, сопоставить их, отобрать наиболее надежные и затем выявить связь между ними без предвзятости и произвола, ибо, как писал один из патриархов исторической науки нового времени, «когда серьезно, с искренней преданностью истине, по возможности полно обследованы первичные источники, позднейший анализ может уточнить отдельные частности, но исходные данные неизменно найдут в нем свое подтверждение, поскольку истина всегда одна»[2].

Вся эта система аксиом для Ливия как бы не существует. В сохранившейся части «Истории Рима от основания Города» названы двенадцать авторов, чьими сочинениями он пользовался, но задачу свою наш историк видит не в сопоставительном анализе этих сочинений с целью реконструкции подлинного или во всяком случае самого вероятного хода событий, а в изложении разного рода мнений самом по себе. Сказав, например, что сенат в 204 г.[3] решил направить для встречи доставленного в Рим изображения богини Кибелы самого добродетельного гражданина и избрал для этой цели Публия Сципиона, Ливий считает необходимым добавить: «Какие его достоинства побудили сенат принять это решение? Я охотно бы передал потомству мнение писателей, близких по времени тем событиям, но не хочу прерывать повествование собственными догадками о том, что осталось скрытым в глубине древности» (XXIX, 14, 9). В другом месте (IV, 23, 1) Ливий говорит о едином первичном источнике, которым пользовались два его предшественника, сформулировавших на этой общей основе две разные версии одного и того же события; первичный источник этот Ливию известен, но самостоятельно интерпретировать его для определения более вероятной версии он отказывается. Мысль о том, что «истина всегда одна», ему явно чужда.

Подобная установка определяет и метод работы Ливия. Он состоит в компилировании сочинений предшественников подчас даже без стремления зачистить швы между ними и расположить свои выписки в продуманном порядке. Так, рассказывая в XXXVI кн. о войне, которую римляне вели в Малой Азии и Греции против царя Антиоха в 191 г., Ливий следует Полибию. В гл. 21 он отступает от Полибия и вводит другой источник – по всему судя, римского историка Валерия Антиата, на которого вскоре ссылается (гл. 36, 38 и др.), – заимствуя из его сочинения впечатляющее описание маршрута, который Катон, будущий консул, цензор и один из главных героев римской истории, проделал из Греции в Рим, дабы рассказать сенату о римских победах над Антиохом. Но, начав пересказывать Антиата, Ливий не останавливается после нужного ему эпизода, а продолжает еще некоторое время следовать этому источнику. Так, в текст той же гл. 21 попадают упоминания о Луции Корнелии Сципионе, который в эти же дни вернулся из Испании и явился в сенат, когда Катон уже выступал, а потом вместе с Катоном отчитывался на сходке, – упоминание, весьма косвенно связанное с основной линией повествования, и тут же – фраза, не имеющая ни к Антиоховой войне, ни к Катону, ни даже к Сципиону уж никакого отношения, об «овации» бывшего претора Марка Фульвия Нобилиора, который двумя годами раньше захватил множество трофеев в Испании и теперь торжественно вступал с ними в Рим. Кончив выписку, Ливий возвращается к основной линии своего повествования и... через несколько страниц (в гл. 39) снова рассказывает теми же словами об «овации» Фульвия Нобилиора, теперь только оказавшейся на своем месте.

Ливия, как видим, не слишком заботит ни надежность используемых сочинений, ни логическая стройность повествования. Но и этого мало – он, как ни странно, игнорирует подчас факты и документы, казалось бы, вполне ему доступные и для его повествования необходимые. Древний договор Рима с Карфагеном открывает целую эпоху в неизменно важной для обоих государств борьбе за господство в Западном Средиземноморье; Полибий, прекрасно известный Ливию и широко им используемый, приводит текст этого документа (III, 22) – наш историк его как бы не замечает. Краеугольное значение для истории отношений римлян с италийцами, для выработки принципов римского гражданства, а тем самым для понимания всего механизма романизации имел договор с латинскими городами, заключенный консулом Спурием Кассием в 493 г. Ливий его знает, знает даже, что он выбит на медной колонне (II, 33, 9), но не только не передает его текст, а и вообще упоминает о нем между прочим, явно не придавая ему никакой важности. Такие примеры можно умножить.

Подобное отношение исторических писателей Древнего Рима к фактическому материалу давно уже было отмечено учеными. Один из них хорошо сформулировал его причины: «Подход римских историков к материалу направлен не на изображение фактов, с тем чтобы основать на них познание общих и частных процессов, а, напротив того, на выведение фактов из господствующей идеи, которая определит их подбор и форму <...> Факт сам по себе лишен доказательного смысла. Современное требование верности фактам было бы римским писателям совершенно непонятным»[4]. Это в общем вполне правильное объяснение не устраняет тем не менее многих вопросов. Как согласовать описанное отношение к фактам с той ролью важнейшего исторического источника, которую сочинение Ливия бесспорно играет? И если все дело состояло в том, чтобы подбирать факты без критической их проверки, лишь для подтверждения априорной идеи, то чем же были заполнены десятилетия упорного повседневного труда Ливия, чем вызывалось чувство изнеможения, почти отчаяния, от непосильности взятого на себя бремени, о котором Ливий пишет порой с такой искренностью (XXXI, 1), на что оказалась потраченной вся его долгая жизнь – жизнь единственного в Риме классической поры профессионального историка?

Наконец, ряд вопросов возникает в связи с противоречиями в оценке Ливия последующими поколениями. Большинство римских писателей первого столетия принципата оценивали его исторический труд очень высоко, особенно отмечая присущие автору яркость изложения и непредвзятость оценок[5]. В рецепциях эпохи Возрождения и классицизма, вплоть до начала прошлого столетия, царит тот же тон. Данте был убежден, что Ливий вообще никогда и ни в чем не ошибался[6], а Петрарка и Макиавелли, Корнель и Жак-Луи Давид, якобинцы и декабристы[7] видели в его труде историческое сочинение высшего порядка, поскольку оно характеризовало не частности и отдельные события истории Рима, а ее общий дух и нравственно-патриотический смысл. Парадоксальным на первый взгляд образом именно этот характер рассказанной Ливием эпопеи, вызывавший в течение нескольких веков восторг поэтов, мыслителей и революционеров, обусловил прямо противоположную ее оценку учеными-исследователями прошлого века. «Историческим сочинением в подлинном смысле слова, – писал Теодор Моммзен, – летопись Тита Ливия не является»[8]. Такой проникновенный знаток римской литературы, как В.И. Модестов, во многих отношениях бывший принципиальным противником Моммзена, в оценке Тита Ливия оказался полностью солидарен со своим антагонистом[9]. Мысль своих предшественников подтверждает исследователь следующего поколения: «Ливий не исторический исследователь, а исторический писатель»[10]. Подобное восприятие Тита Ливия и его сочинения преобладает и в наши дни.

Вряд ли разумно пытаться решить обнаруживающееся таким образом противоречие альтернативно: выбрать одну из этих точек зрения в качестве верной и отбросить другую как неверную. Возрождение, классицизм, Просвещение глубоко укоренены в античной культуре, пронизаны ее духом, и основы подлинного понимания истории Греции и Рима заложили люди этих эпох – им можно и нужно верить. Но не меньшего доверия заслуживают и выводы, добытые положительной наукой последних полутора столетий, опирающиеся на данные археологии, эпиграфики, ономастики, исторической статистики и демографии, истории религии, сравнительного языкознания, – выводы, без всякого сомнения заставившие по-новому взглянуть на события, описанные Ливием, и на общий характер рассказанной им эпопеи. Единственно плодотворный путь в этих условиях может состоять лишь в том, чтобы рассматривать описанное противоречие не как контраст правильного и неправильного, а как свидетельство существования двух разных типов познания истории – дискурсивно-аналитического, основанного на реконструкции отдельных компонентов исторической действительности и на объективной, т.е. идущей извне, критике максимально разнородных источников, и художественно-целостного, направленного на воссоздание единого образа исторического бытия народа и эпохи – образа, который жил в их самосознании и сохранился в памяти столетий. Если так, то как соотносятся эти два типа познания между собой? Если в творчестве Ливия представлен второй из них, то как это характеризует его труд с точки зрения исторической истины? Является ли она действительно монополией аналитической дискурсии и открыта лишь объективному стороннему взгляду или от такой дискурсии и от такого взгляда ускользает какое-то важное слагаемое исторической жизни, без которого неполным остается и все познание нашего прошлого?

1

В литературоведческих работах принято рассматривать прологи к сочинениям древних историков как дань риторической традиции и считать, что они не столько выражают намерения и мысли автора, сколько комбинируют некоторое число общераспространенных устойчивых мотивов. В случае Тита Ливия дело обстоит сложнее. Формулируя в прологе задачи задуманного труда, он писал: «Мне бы хотелось, чтобы каждый читатель в меру своих сил задумался над тем, какова была жизнь, каковы нравы, каким людям и какому образу действий – дома ли, на войне ли – обязана держава своим зарожденьем и ростом; пусть он, далее, последует мыслью за тем, как в нравах появился сперва разлад, как потом они зашатались и наконец стали падать неудержимо, пока не дошло до нынешних времен, когда мы ни пороков наших, ни лекарства от них переносить не в силах». Сформулированное здесь представление, согласно которому расширение владений и накопление богатств привели римлян к моральной деградации, все это в совокупности вызвало гражданские распри и войны и, наконец, предсмертный кризис республики, действительно может рассматриваться как общее место римской историографии[11]. Оно было известно задолго до Ливия, десятилетием раньше него на подобной «теории упадка нравов» основывал свои сочинения Саллюстий, полустолетием позже – Плиний Старший, еще полустолетие спустя – Тацит. Однако, если перевести рассуждение Ливия, его предшественников и преемников с языка древней риторики на язык научного анализа, перед нами окажется отнюдь не набор риторических фигур, а предельно обобщенное, но вполне объективное описание реального исторического процесса – возникновения и развития кризиса римской гражданской общины во II—I вв. до н.э., и Ливий в своем труде стремился – пусть на риторический лад – этот процесс отразить.

Кроме такой задачи, однако, Ливий формулирует в том же прологе и сверхзадачу: «отвлечься от зрелища бедствий, свидетелем которых столько лет было наше поколение» и «увековечить подвиги главенствующего на земле народа». Бедствия и деградация должны предстать «в обрамлении величественного целого»; каков бы ни был моральный упадок, и сегодня «военная слава римского народа такова, что, назови он самого Марса своим предком и отцом своего родоначальника, племена людские и это снесут с тем же покорством, с каким сносят власть Рима», и «не было никогда государства более великого, более благочестивого, более богатого добрыми примерами, куда алчность и роскошь проникли бы так поздно, где так долго и высоко чтили бы бедность и бережливость». Речь поэтому идет не о том, вернее, не только о том, чтобы отразить реальный процесс – противопоставить былой расцвет нынешнему упадку; речь идет, кроме того, о создании мажорной общей, совокупной характеристики, о том, с чем Рим вправе достойно предстать перед судом истории. Противоречие между задачей и сверхзадачей было очевидно, и если решение задачи требовало освоения хроники государственной жизни на протяжении ряда столетий – дело грандиозное само по себе даже при самом выборочном подходе к фактам, то решение сверхзадачи предполагало иной подход, связанный с первым, но ему не тождественный, – создание единого монументального образа римского народа, его государства и его истории предполагало, помимо хроникального, эпический регистр повествования. Белинский был прав, видя в Ливии «истинного и оригинального Гомера» римлян[12].

Сосуществование в «Истории Рима от основания Города» двух регистров повествования – хроникального и образного – и ориентация автора на второй из них ощущается при первом же чтении. Читатель, если он не специалист по древней истории, невольно отвлекается от бесконечных перечней консулов и преторов, от монотонно повторяющихся сообщений об очистительных или благодарственных молебствиях и объявленных войнах, от риторически трафаретных описаний сражений и осад. Но ведь наряду с ними книга изобилует и теми страницами, которые навсегда вошли в культуру Европы и которые и сегодня берут за душу: крупные, резко очерченные фигуры – первый консул Брут, Камилл, Сципион Старший, Фабий Максим; исполненные глубокого драматизма сцены – самоубийство Лукреции, разгром и позор римлян в Кавдинском ущелье, казнь консулом Манлием своего нарушившего воинскую дисциплину сына; надолго запоминающиеся речи – трибуна Канулея к народу, консулярия (так называли в Риме человека, однажды уже бывшего консулом) Фламинина к эллинам, полководца Сципиона к легионам.

Ощущение такой как бы двусоставности повествования имеет объективные основания. Труд Тита Ливия возник на скрещении двух историографических традиций – понтификального летописания и младшей анналистики, и каждый из отмеченных тонально-стилистических регистров восходит к одной из этих традиций. Жрецы-понтифики вели в Риме особые календари, в которые кратко записывались основные события, происшедшие в тот или иной день, или тексты государственных документов, в этот день обнародованных. Постепенно эти календарные записи образовали своеобразную хронику официальной – государственной и религиозной – жизни Города, так называемую Великую летопись, которая была опубликована целиком в 80 книгах в 123 г. понтификом Публием Муцием Сцеволой. До наших дней Великая летопись не сохранилась, но многие древние писатели оставили о ней более или менее подробные отзывы, дающие возможность судить о ее содержании и стиле. Главным в ней были списки должностных лиц (магистратов) и хроника памятных событий[13]; особое внимание уделялось природным явлениям с точки зрения их влияния на урожай и исходя из возможности истолковать их как указание на волю богов[14]. Свои записи понтифики вели строго хронологически и только называли события, не описывая их[15]; стиль их был предельно деловым и жестким, без всяких литературных украшений. «Летописи великих понтификов, – писал Цицерон, – самые сухие книги из всех, какие могут быть»[16].

Хроникальный регистр Ливиева рассказа ориентирован на канон Великой летописи. Этого не скрывал сам историк (XLIII, 13, 1—2), к тому же выводу привели многочисленные ученые разыскания нового времени[17]. В большинстве сохранившихся книг «Истории Рима от основания Города» описание событий каждого года заканчивается выборами магистратов и ритуальными процедурами жрецов, каждого следующего – открывается сообщением о вступлении магистратов в должность и распределении провинций, о призыве в армию, очистительных обрядах, приеме посольств. По завершении этих дел в столице консулы отправляются в предназначенные им провинции, и повествование обращается к обстоятельствам и событиям вне Рима; в исходе года кратко характеризуется следующий цикл официальных мероприятий. Хорошим образцом подобной хроники могут служить, например, главы 8 и 9 XXXII книги, да и многое, многое другое.

Но хроника жизни Города сама по себе не складывалась в эпический образ «главенствующего на земле народа». Он располагался где-то глубже эмпирии и требовал другого типа повествования. Он также был подготовлен – на этот раз некоторыми предшественниками Ливия, создавшими в Риме историографическую традицию, которая сосуществовала с летописной и постепенно вытесняла ее. Традиция эта получила в истории литературы название «анналистики». В нее входили исторические сочинения, сохранившиеся лишь в отрывках, но известные нам, кроме того, по позднейшим многочисленным отзывам и упоминаниям. Ливий широко использовал эти сочинения и, следуя своему обычному методу, во многом из них компилировал «Историю Рима от основания Города». Семь раз, например, ссылается он на протяжении первой декады на «Анналы» Лициния Макра, который жил в первой половине I в. до н.э. и в своем сочинении, состоявшем не менее чем из 17 книг, рассказывал о событиях римской истории от Ромула до своего времени. Еще более интенсивно использовал Ливий другого анналиста – Валерия Антиата при описании Второй Пунической войны: в посвященной ей третьей декаде содержится 35 ссылок на этого автора, жившего примерно тогда же, когда Макр, и оставившего огромное сочинение, самое малое – в 75 книгах, также называвшееся, скорее всего, «Анналы» и охватывавшее римскую историю от ее легендарных начал до 90 г. Есть у Ливия ссылки и на других анналистов. Ливий заимствовал у этих авторов много фактического материала, а сплошь да рядом и его освещение, но нам сейчас важнее другое: анналисты представляли определенный этап в развитии историографии, на котором складывалось новое, при всех внутренних противоречиях относительно целостное понимание характера и смысла исторического сочинения, и, как бы Ливий ни относился к тому или иному из них, работая над их «анналами», он проникался этим новым пониманием, ибо оно полнее соответствовало главной задаче, им перед собой поставленной.

Понимание это ясно выражено в сохранившемся отрывке из пролога к сочинению младшего анналиста Семпрония Азеллиона: «Основное различие между теми, кто предпочел оставить нам летопись, и теми, кто пытался описать деяния римлян, состоит в следующем: в летописи указывается лишь, что произошло в течение каждого года, так что автор ее пишет как бы дневник или то, что греки называют „эфемериды“. Мне же кажется, что просто сообщать о случившемся недостаточно – надо показать, каким образом оно произошло и какие намерения за этим стояли... Летопись не может побудить людей мужественных и энергичных к защите отечества, а более слабых – толкнуть на какой-то поступок, пусть даже опрометчивый. Писать же, при каком консуле началась война, а при каком кончилась, кто по окончании ее вступил в Город триумфатором и что именно на войне содеяно, не упоминая ни о постановлениях, принятых тем временем сенатом, ни о внесенных законопроектах, ни о замыслах, которыми при всем этом руководствовались, – значит развлекать мальчиков занимательными побасенками, а не писать историю»[18].

Программа, здесь изложенная, сводится, как видим, к нескольким пунктам. Главное в историческом сочинении не перечисление фактов, дат и лиц, а обнаружение смысла событий и замыслов тех людей, которые их вызвали. Этот смысл и эти замыслы обнаруживаются в деятельности государства, рассмотренной как целое, а не только в связи с походами и завоеваниями. Значение возникающей таким образом картины и тем самым исторического труда в целом не столько информативное и прикладное, сколько патриотическое и нравственное. Подобная цель не может быть достигнута посредством летописания и требует исторического повествования иного типа. Важная характеристика последнего должна, по-видимому, состоять в преодолении сухости протокольных записей понтификальной летописи и создании ярких, живых и волнующих литературных описаний – без них нельзя было ни представить, «каким образом оно произошло», ни «побудить людей мужественных и энергичных к защите отечества».

Большинство анналистов не во всем сумели выполнить намеченную здесь программу, особенно в том, что касалось стиля. Одни, как Валерий Антиат, в погоне за эффектом вводили явно выдуманные детали: бессовестно преувеличивали число убитых врагов и преуменьшали потери римлян; другие, как Целий Антипатр, отличались «грубой силой и необработанным языком»; Лициний Макр «при всей своей многоречивости обладал некоторым остроумием, но черпал его не в изысканных сочинениях греков, а в книжицах латинских авторов» (Цицерон. О законах, 1, 6). Ливий видел все эти недостатки и даже о своем излюбленном Антиате писал порой с раздражением и насмешкой (XXX, 19, 11; XXXIII, 10, 8). Но видел он и нечто другое: как тщательно они выбирали казалось бы неприметные эпизоды, способные представить душевное величие римлян[19], как разворачивали в небольшие яркие оценки ходившие в народе рассказы о суровых нравах, царивших в древних римских семьях[20]. Эти-то импульсы, шедшие из традиции анналистики, и обусловили второй регистр в повествовании Ливия – тот, который мы выше назвали образным. Наиболее явственно он реализуется в «Истории Рима от основания Города» в двух формах – в описании сцен народного подъема и в речах.

Сцен единения народа в моменты патриотического подъема или религиозного одушевления, его сплочения перед лицом опасности, нависшей над государством, в сочинении Ливия бесконечное множество. Социальные или политические конфликты отступают в такие дни на задний план и оказываются преодоленными, «снятыми». Такова, например, сцена, когда при приближении к Риму армии вольсков в 395 г. (II, 24) из долговых тюрем были освобождены заключенные – они составили отдельный отряд, который прославился своей особой доблестью. Таково описание празднеств после победоносного завершения Второй Пунической войны в 201 г., когда ветеранам были розданы земельные участки, устроены Римские игры и трехдневные Плебейские игры, а «эдилы распределили среди граждан множество зерна, привезенного из Африки Публием Сципионом, по четыре асса за меру, заслужив честной и справедливой раздачей всеобщую благодарность. Состоялись и Плебейские игры... по случаю этих игр был устроен пир Юпитеру» (XXXI, 4, 6). Особенно выразительна картина избрания Корнелия Сципиона в курульные эдилы в 214 г. (XXV, 2), да и многие другие.

Той же цели служат речи, которые Ливий вкладывает в уста персонажей. В сохранившихся 35 книгах содержится 407 речей, во всех 142 книгах их должно было быть, следовательно, 1650, и занимали они самое малое около 12 процентов текста. Речи образуют непосредственно ощутимый важный элемент повествования не только по месту, которое они в нем занимают, но прежде всего по своему значению, порождая то впечатление возвышенной обобщенно идеализированной исторической реальности, которое Ливий стремился создать. Чтобы пережить это впечатление, достаточно перечитать, например, речи Фурия Камилла к народу о недопустимости переноса столицы в Вейи (V, 51—54) или речь Фабия Максима против плана Сципиона открыть военные действия в Африке (XXVIII, 40—42).

Речи в исторических сочинениях древних авторов не воспроизводили подлинный текст речей, реально произнесенных. Это явствует из признаний самих античных писателей[21]; из сопоставления (там, где сохранилась такая возможность) текста речи, приводимого историком, с эпиграфическим памятником[22]; из физической невозможности произнести в обстоятельствах, в которых подчас находятся персонажи, те длинные и сложные монологи, что приписывает им автор[23]. Речи, таким образом, относятся к художественно-образной сфере творчества древнего историка. Из этого бесспорного положения постоянно делался и делается вывод, казавшийся абсолютно естественным: представляя собой «свободную композицию самого историка»[24], речи должны рассматриваться не как исторический материал, а как своего рода риторическое упражнение: «Все речи в „Истории” Ливия вымышлены. Действительных речей он в свое повествование не вводил, восполняя собственным воображением недостаток документального материала»[25].

Рассмотрение речей в римских исторических сочинениях вообще и в «Истории Рима от основания Города» в частности в более широком контексте не подтверждает столь прямолинейной их оценки. Государственные деятели в Риме сами записывали свои речи, которые затем широко распространялись в обществе (Цицерон. Письма к Аттику, IV, 2); так обстояло дело и во времена Ливия (там же, VI, 3), и в некоторые более ранние периоды, им описанные (XLV, 25, 3)[26]. Поэтому никак нельзя допустить, чтобы историк вкладывал в уста своим персонажам речи, выражавшие лишь его, историка, воззрения и трактовавшие события по-иному, нежели в оригинальном тексте, бывшем у всех на руках. В тех случаях, когда речь исторического персонажа дошла до нас и в изображении историка, и в эпиграфическом тексте, сличение обоих вариантов помогает более полно выяснить принципы построения речей в сочинениях римских авторов. Классический случай такого рода – упомянутая выше речь императора Клавдия о допущении галлов в сенат в «Анналах» Тацита (XI, 24). Текст ее принадлежит, разумеется, Тациту, но отличается он от оригинала лишь в двух отношениях: развиты положения исходного материала, Тациту наиболее близкие, и переработан стиль источника в соответствии с литературно-эстетическими установками писателя для придания речи яркости, силы, ораторской убедительности; общая мысль, основная аргументация и (насколько можно судить по сильно поврежденному эпиграфическому тексту) построение сохранены. Переработка такого рода никоим образом не была созданием «фикции» на месте «действительной речи». Противоположность «вымышленного» и «действительного», «воображения» и «документального материала» здесь упразднена. Воссозданы подлинные голоса прошлого, но в том единственном виде, который в глазах римлян придавал смысл самому сохранению памяти о человеке или событии, – в совершенной художественной форме[27], ибо только так их образ становился «долговечнее меди»[28]. О том, что Ливий именно так рассматривал воссоздаваемые им речи своих персонажей, свидетельствуют и его собственные слова, и оценки других римских писателей, говорит и сличение созданных им переложений с другими источниками.

Упомянув о выступлении Катона Цензория в сенате в 167 г., Ливий пишет, что, поскольку речь эта сохранилась в письменном виде и входит в пятую книгу Катоновых «Начал», он не хочет «воссоздавать подобие (simulacrum, т.е. образ, призрак, копия в другом материале. – Г.К.) красноречивого мужа, перелагая речь, им произнесенную (XLV, 25, 3). Связь между переложением, т.е. стилистической обработкой речи, и воссоздаваемым образом ее автора устанавливается здесь непосредственно. Об этой же связи говорил Квинтилиан: «Просто невозможно выразить, до какой степени речь каждого соответствует у Ливия и обстоятельствам, и образу человека (cum rebus tum personis accomodata sunt)» (Наставление в ораторском искусстве, X, 1, 101). О том, как все это выглядело конкретно, можно судить на основании следующего эпизода. В 188 г. народный трибун Петилий предъявил братьям Сципионам обвинение в том, что они якобы присвоили 500 талантов серебра, полученных в виде контрибуции от царя Антиоха после победы над ним римлян. Командующим в этом походе числился Луций Сципион, но цель обвинения состояла в том, чтобы скомпрометировать не столько этого довольно заурядного сенатора, сколько его знаменитого брата Публия, победителя Ганнибала. Поэтому и с ответом на обвинение трибуна выступил в народном собрании не Луций, а Публий. По воле случая собрание пришлось на годовщину битвы при Заме, в которой римляне под командованием Публия Сципиона нанесли Ганнибалу решающее поражение. Текст речи известен по позднему изложению (Авл Геллий. Аттические ночи, IV, 18, 3), восходящему, однако, как можно предполагать, к источнику, близкому событиям, и выглядит следующим образом: «Я припоминаю, квириты, что сегодня – тот день, в который я в крупном сражении победил на африканской земле пунийца Ганнибала, заклятого противника вашей власти, и тем даровал вам победу. Не будем же неблагодарны к богам; оставим, по-моему, этого мошенника (т.е. обвинителя – трибуна Петилия. – Г.К.) здесь одного и пойдем скорее возблагодарить Юпитера Всеблагого Величайшего»[29].

А теперь посмотрим, во что превращает этот текст Тит Ливий. «Обвиняемый, вызванный в суд, с большой толпой друзей и клиентов прошел посреди собрания и подошел к Рострам. В наступившей тишине он сказал: „Народные трибуны и вы, квириты! Ныне годовщина того дня, когда я счастливо и благополучно в открытом бою сразился в Африке с Ганнибалом и карфагенянами. А потому справедливо было бы оставить на сегодня все тяжбы и ссоры. Я отсюда сейчас же иду на Капитолий поклониться Юпитеру Всеблагому Величайшему, Юноне, Минерве и прочим богам, охраняющим Капитолий и крепость, и возблагодарю их за то, что они мне и в этот день и многократно в других случаях давали разум и силы достаточно служить государству. И вы, квириты, те, кому это не в тягость, пойдите также со мною и молите богов, чтобы и впредь были у вас вожди, подобные мне. Но молите их об этом, только если правда, что оказывавшиеся вами мне с семнадцати лет и до старости почести всегда опережали мой возраст и я своими подвигами превосходил ваши почести”. С ростр он отправился на Капитолий. Вслед за Сципионом отвернулось от обвинителей и пошло за ним все собрание, так что наконец даже писцы и посыльные оставили трибунов. С ними не осталось никого, кроме рабов-служителей и глашатая, который с ростр выкликал обвиняемого» (XXXVIII, 51).

Мы получаем таким образом предварительный ответ на вопросы, изначально возникающие при чтении Тита Ливия. Приведенные его высказывания, неровность повествования, в котором рядом с сухой хроникой звучат патетические речи, разворачиваются картины единения и духовного подъема народа, отношение историка к своему труду как к художественной проповеди патриотизма и верности римской славе – все это объясняет и ограниченный охват материала, и избирательное отношение к фактам, а подчас и невнимание к ним, и недостатки, обнаруженные в труде Ливия научной критикой нового времени. Он преследовал лишь одну цель – создать монументальный, рассчитанный на века образ римского государства в его историческом развитии и отбрасывал все, непосредственно с этой целью не связанное. Но для понимания и оценки таким образом ориентированного исторического сочинения важно определить, каково происхождение и каков смысл самой этой цели – представить историю Рима в виде образа его народа и государства. Если подобная установка отражает субъективные вкусы автора и особенности его художественного дарования, то она принадлежит целиком литературно-стилистической сфере, и познание истории как таковой, фактическая точность и полнота материала принесены ей в жертву; если же установка на создание обобщенного художественного образа народа и государства обусловлена объективным характером эпохи, сформировавшей Ливия и его эпопею, обусловлена историческим опытом, пережитым им биографически, т.е. вызвана к жизни фактически самой историей Рима, то образная структура книги представляет собой порождение и отражение этой истории, а следовательно, и особую форму ее познания.

2

Тит Ливий появился на свет в 59 г. в городе Патавии на севере Италии в семье зажиточных местных граждан. Год его рождения был ознаменован несколькими событиями, в которых обнаружилась магистральная тенденция римской политической жизни той эпохи. Консулом на этот год стал патриций Гай Юлий Цезарь, до того связанный с заговором Катилины – крупнейшим выступлением разнородных общественных сил, объединившихся в борьбе с сенатской республикой, ее порядками и ее системой ценностей. Заговор был сорван, руководители казнены или убиты в сражении, но не было никаких сомнений, что Цезарь будет искать более гибкие и эффективные пути, чтобы продолжить их дело. В этом убеждали те методы, которыми он добился консульства, и те люди, на которых он опирался. Победу на выборах ему обеспечил союз, который он заключил с двумя влиятельными политическими деятелями Рима – полководцем Помпеем и архимиллионером Крассом, союз, вошедший в историю под наименованием Первого триумвирата. За Помпеем стояла армия; Красса поддерживали откупщики и богачи, входившие в Риме в особое сословие всадников. Выборы принесли победу Цезарю: Красс подкупил всех и вся, а ветераны Помпея явились в народное собрание со спрятанными под одеждой кинжалами. И сам союз трех частных лиц с целью навязать государству выгодные им решения, и методы, которыми они пользовались, были бесспорно, явно и как бы даже демонстративно антиконституционными, направленными на разрушение существовавшего в Риме республиканского строя.

Каждое дело требует соответствующих ему людей. Для дела триумвиров особенно подходил молодой аристократ Публий Клавдий Пульхр. В Риме он приобрел скандальную известность после того, как в декабре 62 г., переодевшись женщиной, проник в дом, где римские матроны совершали обряды в честь Доброй Богини – то был чисто женский праздник, и появление на нем мужчины было величайшим оскорблением римских святынь; от судебного приговора Пульхр сумел отвертеться, подкупив одних членов суда и договорившись с другими. Позже он пытался взбунтовать население греческого города Антиохии, а вскоре объявился в Цизальпинской провинции на севере Италии, где прославился вымогательствами; в довершение всего в Городе косо поглядывали на противоестественную близость его с сестрой, которую оба всячески афишировали. Вот такого-то человека триумвиры и решили сделать опорой своей власти в Риме, проведя его на 58 г. в народные трибуны, т.е. на должность, дававшую лицу, которое ее занимало, большое влияние на низшие слои римского населения. Трибуном по закону и по смыслу этой должности не мог быть патриций, Пульхр с помощью того же Цезаря добился перехода в плебеи, стал произносить свое древнее аристократическое имя Клавдий на простонародный лад – Клодий и был избран трибуном. В качестве трибуна он превратил уличные сообщества беднейших граждан в своего рода штурмовые отряды, терроризировавшие его противников, дезорганизовывавшие общественную жизнь и не оставлявшие камня на камне от некогда величественного здания римской Res Publica, если понимать под ней, как понимали римляне, не только государственный строй, но прежде всего уклад жизни, тип отношений, систему нравственных норм. Несколькими годами позже он был убит в случайной драке рабами своего врага Анния Милона – человека противоположной, сенатской, партии, но во всем остальном мало чем отличавшегося от Клодия: распад республиканской общественной морали шел стремительно и захватывал самые разные политические силы.

Жизнь римлянина перед тем, как он достигал человеческой и гражданской зрелости, делилась на несколько семилетних циклов. На протяжении первого он считался “infans”, т.е. «лишенным дара слова» и постоянно находился дома под присмотром матери, с 7 до 14 лет назывался “puer” – «мальчик», приобретал трудовые навыки, закалялся физически, обучался в школе или дома; на 15-м году он снимал медальон-ладанку, знак детства, надевал тогу взрослого человека и начинал именоваться непереводимым словом “iuvenis”, смысл которого состоял в том, что человек уже принимает участие в гражданской жизни, но еще в качестве ученика, наблюдателя, спутника и помощника кого-либо из государственных деятелей, стоит на пороге самостоятельного участия в жизни общины, но порога этого еще не переступил; по завершении третьего цикла чаще всего женились и (или) уходили в армию. Наконец, с 21 года до 28 лет мужчина рассматривался как “adulescens” – «набирающий полную силу»; он уже мог занимать младшие магистратуры, хотя и не обладал еще подлинным общественным весом и влиянием. В биографии Ливия эти периоды удивительно точно совпадают с определенными фазами исторического кризиса Римской республики, а переход от одного семилетнего цикла к другому – с решающими переломами в этом процессе. Жизнь историка Рима складывалась на фоне римской истории и в ее ритме.

По завершении консульства Цезарь получил в управление земли от реки По до Роны и использовал эту территорию как плацдарм для длившихся семь лет ежегодных походов против кельтских племен, населявших области к северу от вверенных ему провинций. Отношения командующего с армией в Древнем Риме строились на совершенно иной основе, чем в позднейшие эпохи, а тем более в наши дни. Командующий распоряжался добычей, и если он обеспечивал солдатам возможность обогатиться, а они ему – возможность победоносно завершить кампанию и справить триумф, то между ними устанавливались отношения, которые не прекращались и после завершения кампании и демобилизации, – командующий стремился обеспечить легионеров землей, они голосовали за него при выборах магистратов. Цезарь, талантливый, стремительный, неутомимый, поразительно умевший придавать своему аристократизму староримские простонародные черты, полно и точно реализовал те возможности, которые ему предоставляли традиции римского воинства. После семи лет походов он оказался полновластным хозяином бесконечно преданной ему огромной армии, и когда сенат отказался выполнить продиктованные им требования, Цезарь перешел пограничную речку Рубикон и ввел свои войска в Италию. Они миновали тихий патриархальный Патавий, и когда Ливий из «лишенного дара слова» дитяти становился «мальчиком», в Риме вспыхнула гражданская война. Она завершилась через два года победой Цезаря над вожаками сената под командованием его бывшего союзника Гнея Помпея и установлением цезарианской диктатуры, которая во многих отношениях знаменовала разрыв с традициями римской республиканской государственности. Республика умирала с трудом и сопротивлялась долго. Ее сторонники составили заговор против диктатора, и вскоре после того как в Патавии в родительском доме Ливий «ладанку снял золотую с ребяческой шеи и пред богами своей матери тогу надел» (Проперций, IV, 1, 131—132), в город пришла весть о том, что Цезарь убит заговорщиками. Шел март 44 г. В Риме начинался новый тур гражданских войн.

Они длились много лет, вожди борющихся партий сменяли друг друга, каждый из них знал успехи и поражения, но сквозь многообразие событий неуклонно и год от года яснее прорисовывалась все та же магистральная тенденция – внутреннее исчерпание республики как государственно-административной системы и связанного с ней уклада политической жизни. Консулом во время убийства Цезаря был Марк Антоний, объявивший себя продолжателем его дела. Но если Цезарь в общем избегал окончательно порывать с республиканскими порядками и как-то ладил с сенатом, то Антоний сразу же вступил с ним в открытое столкновение. В битве с войском Антония у североиталийского города Мутины в 43 г. сенатская армия под командованием внучатого племянника Цезаря и его официального наследника Октавиана добилась если не победы, то успеха, но заплатила за это страшную – в глазах римлян – цену: в бою погибли оба консула – оба верховных магистрата, не только обеспечивавших руководство государством, но и воплощавших его связь с богами, сакральную санкцию величия Рима, – погибли, убитые собственными согражданами! Крушение единства и сплоченности римской гражданской общины – основы ее бытия и залога всех ее успехов на протяжении долгих веков – воплощалось в формы символические и непреложные.

На протяжении всех 30-х годов еще шли гражданские войны, но когда Октавиан в 31 г. сумел победить Антония в морском сражении у мыса Акций на северо-западе Греции, и остался, таким образом, единственным хозяином армии, а следовательно, Италии и всех владений Рима, он наконец, как писал древний историк, «под именем принцепса принял под свою руку истомленное гражданскими раздорами государство» (Тацит. Анналы» I, 1, 1). Принцепсом, т.е. «первоприсутствующим», он назывался потому, что руководил заседаниями и всей деятельностью сената, почему и установившиеся отныне порядки получили название «принципат».

Ни у современников и участников событий, ни у римских историков, которые по свежим следам и прямым свидетельствам эти события оценивали, не было иллюзий относительно смысла происшедшего; они ясно понимали, что речь шла об упразднении республики как политической системы и об утверждении монархического по своим тенденциям принципата. Уже Цезарь говорил, что «республика – ничто, пустое имя без тела и облика» (Светоний. Жизнеописание двенадцати цезарей. Божественный Юлий, 77), и издевательски спрашивал магистратов, «не вернуть ли им Республику» (там же, 78, 2), а не такой уж отдаленный преемник Августа, император Гальба, выражал желание заново создать Республику, если бы характер сложившегося после Августа римского государства это позволил (Тацит. История, I, 16, 1). В качестве подлинной альтернативы Республике вся яснее вырисовывалась самая настоящая монархия. Цезарь, «консулов изгнавши, стал царем в конце концов», – написал кто-то на постаменте статуи диктатора (Светоний, 80, 3), а историк III в. н.э. Дион Кассий, подводя итоги всей эпохи принципата и оценивая ее историческое значение, не сомневался в том, что принципат с самого начала был монархией: «Вся власть народа и сената перешла к Августу, а потом образовалось в полном смысле слова единовластие» (Римская история, 53, 15)[30].

Подчиняясь все тому же ритму римской биографии, примерно через семь лет после того, как он надел мужскую тогу, Тит Ливий круто изменил ход своей жизни и около 38 г., оставив родной Патавий, перебрался в Рим. Превращение республиканского политического устройства в «пустое имя без тела и облика», а принципата – во «в полном смысле слова единовластие» протекало на его глазах. Август расположил в Риме так называемые преторианские когорты. При Республике появление вооруженной армии в священных пределах Города рассматривалось как святотатство и было категорически запрещено – теперь солдаты-преторианцы жили в домах граждан, несли вооруженный караул во дворце и бдительно следили за «врагами государства», реальными или мнимыми. Республика была политической формой гражданской общины города Рима и, соответственно, у нее не было никакого аппарата для укрепления покоренных Римом бескрайних земель. Август создал этот аппарат в основном из собственных отпущенников, называвшихся в этом положении «прокураторами», т.е. стал управлять империей как своим домашним хозяйством.

Еще Цезарь в 49 г. на основании специально проведенного им закона причислил к сословию патрициев некоторые сенатские семьи – шаг этот не имел прецедентов во времена Республики: «Цезарь как бы восстановил для себя право, принадлежавшее по традиции римским царям»[31], позже им снова воспользовался правнук Августа принцепс Клавдий[32]. Клавдий мог рассматриваться как правнук Августа, потому что тот усыновил обоих пасынков – детей своей жены Ливии от первого брака, Тиберия и Друза (последний и был родным дедом Клавдия). Усыновление в Риме не было частным гражданским актом; с его помощью смог утвердиться немыслимый в республиканскую эпоху чисто монархический принцип передачи власти по наследству. На протяжении столетия, скажет впоследствии Тацит, «мы были как бы наследственным достоянием одной семьи» (История, I, 16). Цезарь, а вслед за ним Август ввели в состав своего имени слово «император», сделали его как бы неотъемлемой своей характеристикой и придали ему смысл постоянной и в то же время чрезвычайной военной власти, подобной, по разъяснению Диона Кассия, власти царя или диктатора (53, 17).

Такова была история, протекавшая на глазах Ливия и глубоко вошедшая в его общественно-политический опыт. Как же могло сочетаться подобное развитие римского государства с той задачей, которую Ливий перед собой поставил, – создать сложившийся в ходе многовекового развития единый образ «главенствующего на земле народа» и его res publica, – если и эта история, и этот опыт говорили лишь об одном – об исчерпании общественно-политического потенциала Республики в реальной жизни Рима, об очевидном кризисе и распаде ее организационно-административных структур, о непреложном утверждении ранее ей неведомых форм власти?

История, пережитая Ливием и всем Римом в его эпоху, могла выдвинуть такую задачу и могла обусловить ее решение потому, что события, описанные выше, составляли лишь одну ее сторону, рядом с которой существовала другая, от первой неотделимая, не менее важная и – что особенно надо подчеркнуть – не менее реальная. Революционные сломы в событийной истории осуществлялись на протяжении всей эпохи на фоне стойкой – идеологической и лишь потому организационной – преемственности по отношению к республиканским институтам и упорного консерватизма в общественном сознании, в сфере повседневных отношений подавляющей массы граждан. Преемственность эта была столь стойкой, консерватизм сознания столь упорен, что ни одно самое крутое новшество, ни одна реформа не могли с ними не считаться и ими не окрашиваться. Реформы и новшества, осуществлявшиеся или намечавшиеся вопреки им, в конечном счете неизменно проваливались. В общественно-исторический опыт Тита Ливия не менее весомо и убедительно, чем крушение Республики, входило и это неизбывное ее сохранение в сознании, в укладе жизни, в обычаях и навыках мышления широких масс Рима.

Античный мир принадлежал к вполне определенной, ранней и довольно примитивной стадии общественного развития. Прибавочного продукта, создаваемого трудом земледельцев, ремесленников, рабов, хватало на содержание весьма ограниченного правящего слоя, простейших государственных институтов, очень небольшой по нынешним масштабам армии. Излишки лишь в самой незначительной мере возвращались в производство, исключали его саморазвитие за счет растущего использования техники и науки, не порождали подлинного исторического динамизма. Эти излишки можно было только потребить – проесть, пропить, «пропраздновать» или «простроить». Ограниченность производства была задана объективно, самой исторической стадией, в которую входили античные общества, и потому примитивный их уклад воспринимался как соответствующий единственно естественному устройству мира, священным нормам бытия. И потому же разрушавшее их развитие общественных сил, несшее с собой деньги и усложнение жизни, выход за пределы и нормы примитивной общины воспринимались как падение нравов, поругание священных начал, как крушение и зло. Гражданская община Рима, как и все другие античные городские республики, была полностью включена в эту систему, и несла в себе ее противоречия. В той мере, в какой она жила, трудилась, вела успешные войны, т.е. развивалась, она не могла не разрушать узкие архаические рамки общинной организации, не выходить за собственные пределы, не перестраивать управление покоренными территориями, дабы обеспечивать рост также и их производительных сил. Но столь же императивно, как развитие, как выход за свои пределы и разрушение старинных норм общественной жизни, были заданы Риму консервативная идеализация этих норм, потребность сохранить традиционные порядки гражданской общины, уклад и атмосферу, им соответствующие, ибо за ними стояли сама историческая основа античного мира, тип его хозяйственного бытия, нравственный строй существования. «Когда уничтожается, разрушается, перестает существовать гражданская община, – писал Цицерон, – то это... как бы напоминает нам уничтожение и гибель мироздания» (О государстве, III, 34). Ливий был свидетелем не только практического изживания Республики, но и на этом фоне – ее особого, своеобразного духовного выживания. Люди, готовившие монархический переворот, деятели нового режима и сами принцепсы постоянно оглядываются на тот уклад жизни и систему норм, которые они же подрывают, стараются, чтобы их деяния рассматривались не столько в новой, практически создаваемой ими, реальной шкале оценок, сколько в старой – духовной, следовательно, иллюзорной, к тому же уничтожаемой, и которая, казалось бы, должна была утратить всякий смысл.

Первым очерком принципата был режим Суллы в 82—78 гг. Стремясь создать аристократическую диктатуру, он покусился на одно из древнейших установлений, лежавших в основе республиканского строя, – на народный трибунат; через несколько лет после смерти Суллы институт этот был восстановлен. Закон о восстановлении народного трибуната провел в 70 г. Гней Помпей. Он был следующим после Суллы наиболее вероятным кандидатом в единоличные правители государства – талантливый полководец, кумир толпы, проведший 20 лет в воинских лагерях и походах и располагавший в результате армией столь же сильной и преданной, как та, что несколькими годами позже привела к власти Цезаря. Но в Испании, при разгроме армии отложившегося от Рима наместника Сертория, он вел себя в строгом соответствии со старинной virtus (Плутарх. Серторий, XXVII; Помпей, XX; Аппиан. Гражданские войны, I, 115, 534—538), аффектированно законопослушно выполнял обязанности гражданина (Плутарх. Помпей, XXII, 4) и в декабре 62 г., высадившись в Брундизии с огромной армией, распустил солдат по домам, в решающий момент сохранив верность Республике и сознательно свернув с пути, который вел его прямо к личной власти.

Двуединый уклад жизни, несший в себе одновременно и разрушение республики-общины, и сохранение ее, получал завершение и высшую санкцию в новом строе, который Август создавал на глазах Ливия и в известном смысле при его участии. О том, что этот строй возник на развалинах Республики и был немыслим в ее рамках, мы уже знаем, – надо понять, что он был немыслим и вне этих рамок. Принципат основывался в равной мере на военной силе и на инерции республиканского мироотношения, на реальности политической и реальности социально-психологической. Власть Августа носила личный характер, но была правильной, законосообразной, потому что принадлежала ему как республиканскому магистрату: он располагал военной силой как проконсул, преторианской гвардией, потому что то была охрана (лишь существенно увеличившаяся в числе), испокон веку полагавшаяся полководцу, руководил деятельностью государства, в том числе и сакральной, как консул, т.е. носитель самой традиционной магистратуры республики, сенатом – как первоприсутствующий, т.е. первый в списке сенаторов, мог влиять на решения сената как «Отец отечества». Последние две «должности» особенно существенны. Первоприсутствие в сенате не было магистратурой, то была дань уважения и признание авторитета, присущего человеку в силу покровительства богов и заслуг перед общиной, – представление, которое проистекало из самых архаических глубин народного сознания. К тем же глубинам восходила и неограниченная власть отца семейства над его членами: присвоенное Августу звание «Отец отечества» означало, что он, подобно отцу семейства, может распоряжаться жизнью, смертью и имуществом каждого гражданина, но не только как верховный правитель, а и потому, что такого рода власть, искони лежавшая в основе семейного уклада римлян и правовых норм, его оформлявших, в народе никогда не вызывала сомнений.

Трибунская власть Августа предполагала, кроме права накладывать вето на сенатские решения, право защиты гражданина от приговора, вынесенного магистратом, а также сакральную неприкосновенность личности трибуна. В условиях нового строя ни одно из этих прав не имело реального значения, ибо принцепс пользовался каждым из них де-факто или на основе других магистратских полномочий. Тем не менее Август, неоднократно отказывавшийся от консульства, с чисто, казалось бы, декоративной трибунской властью не расставался никогда. Объяснение может быть только одно: введенный на заре Республики народный трибунат символизировал сопряжение в рамках государства и в служении ему всех сословий, в него входящих; он не только делал народ в идеале равноправным со старой знатью, но и объявлял их союз священным. Без него государство утрачивало симметрию, а народ – правозащиту. В эмпирической реальности симметрия эта давным-давно не существовала, ибо большинство народа было оттеснено от управления государством, правозащита же осуществлялась другими путями. Но историческая, общественная реальность, по-видимому, не исчерпывалась своей эмпирией. Потребность народа ощущать себя защищенным от произвола богачей и знати, почти не находя себе удовлетворения в практической жизни, оставалась тем не менее столь мощным регулятором общественного поведения, а отношение к трибунату – тем оселком, на котором проверялась верность правительства традиционным интересам народа, что Август, при всех своих магистратурах и всех своих легионах, не мог себе позволить хотя бы на год остаться без этой опоры. Описанная ситуация была обусловлена не субъективными особенностями вовлеченных в нее лиц, а объективными противоречиями той стадии исторического развития, к которой принадлежал Рим и весь античный мир – его консервативный общинно-республиканский идеал был задан столь же объективно и характеризовал этот мир и Рим столь же правдиво, как и практика общественного развития, этот идеал разрушавшая. Значит, Ливий представил историю римского народа в виде обобщенно-идеализированного образа не просто потому, что такой ему захотелось ее увидеть, и не только в силу особенностей своего литературного таланта. Такой она была ему задана историческим опытом эпохи, и такое ее понимание и изображение, следовательно, становилось плодотворной формой познания всего случившегося и всей эволюции, нашедшей здесь свое разрешение и завершение. Эпоха задавала и те исходные положения, на которых создаваемый образ должен был строиться: героичность и непреходящая ценность Рима, владыки вселенной, вышедшего обновленным из векового ужаса гражданских войн; связь этого торжества Рима с его переустройством и преодолением кризиса сенатского правления: Республика, такая, какой она была в жизни последних поколений, выступала как завершенный период римской истории; смысл и оправдание нового строя – в восстановлении древнего римского государства в очищенном виде, Республика и общинный уклад – не только завершенный период истории, но и ее актуальное содержание, не столько непосредственно практическое, сколько социально-психологическое, духовное, взыскуемое, корректирующее жизненную эмпирию, исчезающее из окружающей действительности, но и постоянно как бы присутствующее в ней.

3

Художественно-образное восприятие истории Рима не только было обусловлено содержанием эпохи – оно было порождено также особенностями биографии историка.

По контрасту с бурями времени жизнь Ливия поражает своим внешним спокойствием. К концу 30-х годов мы застаем Ливия в Риме вполне устроенным семейным человеком[33], которому полученное в Патавии (сначала дома, потом в риторической школе)[34] прекрасное образование и, по-видимому, уцелевшее во всех конфискациях и проскрипциях состояние давали возможность полностью погрузиться в ученые занятия. От них он уже не отвлекался до конца своих дней. Писал философские диалоги и сочинения по риторике[35], а примерно с 27 г. отдался работе над исторической эпопеей. Литературный труд поглощал Ливия целиком – ни о каких его общественных выступлениях, ни о каком участии в политической деятельности или о почетных магистратурах, которые бы он занимал, ничего не слышно. В 14 г. н.э. он вернулся в родной Патавий – поступок тоже мало оригинальный: проведя активную жизнь в столице, под старость возвращались на родину многие выходцы из муниципиев и колоний. Тут он продолжал работать до последнего вздоха, написал еще, полностью или не полностью, 22 книги и скончался в четвертый год правления императора Тиберия в возрасте 76 лет.

Эпопея, им созданная, авторского названия, кажется, не имела, или во всяком случае оно не сохранилось. То был труд в 142 книгах, освещавших события в Риме и на фронтах бесчисленных войн, которые он вел, начиная от времен легендарных, предшествовавших возникновению Города (согласно традиции – в 753 г.), и до смерти пасынка Августа, упоминавшегося уже выше Друза, в 9 г. н.э. Труд делился на тематические разделы по десять или иногда по пять книг в каждом. Такие группы книг (их принято называть соответственно декадами или пентадами) публиковались автором по мере их написания. До наших дней сохранились три полные декады – первая, третья и четвертая – и одна неполная – книги 40—45. В своей совокупности они охватывают события «от основания Города» до 293 г. и с 218 по 167. Мы, однако, имеем некоторую возможность судить и о несохранившихся книгах, так как почти к каждой из них (за исключением книг 136 и 137) была сделана еще в древности так называемая периоха – аннотация, кратко передававшая не только основные факты, но и авторскую их оценку. От некоторых книг сохранились также более или менее протяженные фрагменты (в настоящее издание не вошедшие). Сочинение Ливия переписывалось (обычно по декадам) в древности вплоть до V в. К копиям именно этого столетия восходят и основные рукописи; они датируются XI в. Первоиздание появилось в Риме около 1469 г. без книг 33 и 41—45.

Жизнь Ливия производит впечатление сосредоточенной, кабинетной, мало связанной с пульсом времени. «У историка Рима нет истории», – констатировал в XIX в. автор одной из первых научных монографий о нашем авторе[36]. Были, однако, у этой жизни особенности, заставляющие доверять подобному впечатлению не до конца.

Первая из них связана с родиной Ливия – Патавием и с областью (римляне называли ее Циркумпаданой), центром которой этот город был. У римлянина, говорил Цицерон, две родины (О законах, II, 5). Одна – великая и славная Республика Рима, гражданином которой он является и которой обязан беззаветно служить на поприще гражданском и военном. Другая – местная община, поселение или город, где он появился на свет, в чью почву уходят корни и традиции его рода, где веками сплачивались воедино местные семьи, на поддержку которых человек опирается всю жизнь – и в юности, и в старости, и живя в Риме, и воюя на далеких границах. Связь с родной общиной носила не только практический характер, но и духовный, нравственный. В связях патавийцев со своей родиной этот последний элемент играл особенно значительную роль. Происхождение из Патавия ассоциировалось с нравственной чистотой (Плиний Младший. Письма, I, 14, 6; Марциал, IX, 16, 8), старинной солидарностью гражданского коллектива и патриархальностью нравов, в нем царивших, с верностью традициям республиканской свободы. В проскрипциях триумвиров гибли тысячи людей: жажда даровой наживы толкала на путь безнаказанных преступлений весьма многих – но прежде всего богачей из сословия всадников, стремившихся округлить и умножить свое достояние, достичь сенаторского ценза в миллион сестерциев. В Патавии в эти годы проживало 500 всадников, больше, чем в любом городе Италии, кроме Рима, но, как специально отмечали современники (Страбон, V, 1, 7), гражданские войны не пробудили здесь проскрипционных страстей и жажды шального преступного обогащения. В 41 г. легат Антония (и будущий историк и оратор) Асиний Поллион во главе значительной армии подошел к Патавию, потребовал денег и оружия и получил отказ от старейшин города. Тогда он «обратился через их голову к рабам, обещав им свободу и вознаграждение за донос на господ. Но рабы не последовали этому призыву, предпочтя верность господам свободе»[37].

Город с такими нравами не мог сочувствовать политике принцепсов, в которой на протяжении всего первого столетия существования нового строя столь важную роль играл террор по отношению к старинным семьям республиканского происхождения. Отсюда, из Патавия, происходил вождь «последних республиканцев», уже знакомый нам Гай Кассий Лонгин; здесь, в своем родном городе, возрождал полузабытые древние местные обряды и культ свободы Тразея Пет – глава стоической оппозиции в сенате при Нероне (Тацит. Анналы, XVI, 21, 1);[38] как показали просопографические исследования недавнего прошлого, ядро сенатской оппозиции Домициану в 80—90-е годы I в. н.э. с ее культом героев Республики – Брута и Кассия составляла группа сенаторов из Патавия и его окрестностей[39].

Ливий сформировался в этой атмосфере, она не могла не сказаться на его творчестве, как бы ни старался он держаться в стороне от политики, от борьбы цезарианцев с республиканцами, от партий вообще. Ливий лишь мельком упоминает Цезаря, восхваляет Брута и Кассия (Тацит. Анналы, IV, 34, 3), не берется решать, принес ли Цезарь Риму больше пользы, чем вреда;[40] император Август, не обинуясь, хотя и в шутку, называл Ливия «помпеянцем» (Тацит. Анналы, IV, 34, 3). Римская Республика выступает в его историческом труде как благо и ценность, гражданские войны, окончательно ее разрушившие и поглотившие, – как позор и бедствие, а становящийся императорский строй, если рассматривать его в виде альтернативы Республике и ее замены, – как нечто весьма сомнительное.

Тот факт, что «История Рима от основания Города» сохранилась лишь на треть и что пропали именно те книги, где должна была идти речь о кризисе республиканского строя, не может поколебать взгляда на Тита Ливия как на истинного патавийца – историка и защитника Республики, а на его труд – как на апологию этой Республики, – взгляд к тому же общепринятый, господствовавший и среди римских писателей, и в культурной традиции позднейшей Европы. Пропавшие книги не могли противоречить этому взгляду. Сам Ливий говорил в предисловии – и следовательно, имел в виду свой труд в целом, – что залогом и причиной успехов и роста Рима, его исторического величия является республиканское устройство. Историк Кремуций Корд, который жил при Тиберии и, следовательно, ссылаясь на Тита Ливия, имел в виду труд его еще в полном виде, оправдывал свои симпатии к защитникам Республики указанием на «Историю Рима от основания Города» как на прецедент (там же).

На первый взгляд, прямо противоречит этому выводу другая особенность биографии Ливия – его близость к императору Августу. Такая близость свидетельствуется прямыми и косвенными данными. К числу прямых свидетельств относится упоминание в «Истории Рима от основания Города» (IV, 19) об участии императора в работе историка; только что упомянутый рассказ Тацита о процессе Кремуция Корда указывает на отношения близости и доверия между Августом и нашим автором; Светоний в своей биографии императора Клавдия (41, 1) говорит, что последний много занимался историей, обратившись к ней по совету Ливия: в пору жизни Ливия в Риме Клавдий, внучатый племянник принцепса, в то время еще подросток, жил в императорском дворце на Палатине, и, если наш историк давал ему советы, значит, был он близок не только с самим Августом, но и с его семьей. Косвенным подтверждением тесной связи Ливия с императором является выразительное совпадение дат: работа над исторической эпопеей начинается в 27 г., т.е. в год официального провозглашения Августа правителем государства; Ливий покидает Рим и возвращается к себе в Патавий в 14 г., т.е. в год смерти своего покровителя. Вряд ли можно также не обратить внимания на то, что Ливий – не единственный писатель среди современников, чьей работой Август интересовался и на которую старался влиять; в том же положении находились Вергилий, Гораций, Меценат; Ливий, по-видимому, входил в дружеский кружок, члены которого общались с императором постоянно.

Близость эта существенна для понимания авторского замысла и общего характера «Истории Рима от основания Города». Благодаря ей коренное противоречие, которое лежало в основе принципата и о котором было подробно рассказано выше, – противоречие между принципатом как воссозданной и «очищенной» древней Республикой Рима и принципатом как прологом к космополитической монархии, оказалось перенесенным внутрь создававшейся Ливием эпопеи, в его жизнь, мышление и творчество. Известен случай, когда Август в угоду своим монархическим (скажем точнее: протомонархическим) замыслам заставил историка изменить трактовку одного из эпизодов древней истории Города[41]. Подчинять творчество писателей, вхожих в Палатинский дворец, и в частности создаваемый ими образ Рима, своим политико-пропагандистским расчетам было, по-видимому, для Августа определенным принципом: несколькими годами позже он так же заставил Горация написать IV книгу од; не исключено, что сходными мотивами объясняется появление патетического рассказа о комете Юлия в заключении «Метаморфоз» Овидия. Но чем настойчивей слышались в двуедином историческом образе принципата прагматически-политические мотивы, чем решительнее требовал Август, чтобы поэты и историки, им пестуемые, работали на эстетизацию и возвеличение его единодержавия, тем более отодвигался в дали идеала и окутывался эпическими обертонами тот второй, старореспубликанский Рим, с которым принципат был также исторически связан, прославление которого также входило в программу Августа, но который вызывал у больших художников, его окружавших, патриотизм и поэтическое одушевление не заказные, а искренние и потому далеко перераставшие прагматический «социальный заказ» принцепса – Рим «Энеиды» Вергилия и Рим III книги од Горация. Риму Тита Ливия предстояло занять место в том же ряду.

В свете всего сказанного выше спокойная и замкнутая размеренность существования Ливия приобретали особое значение. Если в отличие от предшествующих и современных ему авторов исторических сочинений он не командовал легионами и не разоблачал политических противников на форуме, если вообще он лично не участвовал в бурных конфликтах времени, а наблюдал их из заменявшего римлянам кабинет прохладного таблина своего дома, то это знаменовало принадлежность его самого и его творчества к новой эре – к наступающей эре отчуждения государства и политики от повседневной жизни граждан. На протяжении I в. это отчуждение становилось все более откровенным и глубоким, и Лонгину[42], Иосифу Флавию[43], Тациту[44] предстояло осмыслить его как едва ли не главную черту своей эпохи. Ливию оно давало о себе знать еще отдаленно, но уже непреложно: эпопея, которую он создавал, все менее могла служить формой самовыражения непосредственного участника политических битв, она все более отдалялась от них и над ними возвышалась.

Подведем предварительные итоги. Традиции римской историографии, обусловленные ими литературно-стилистические вкусы Ливия как писателя, историческая двойственность общественного строя, устанавливавшегося на его глазах, исходившее от императора «творческое задание», наконец, некоторая отчужденность взгляда, порожденная стилем жизни, – все говорило об одном и требовало одного: осмысления итогов многовекового бытия римского государства в его все еще волнующей, живой, но навсегда уходившей республиканской форме, требовало воссоздания не столько конкретных деталей и политических частностей, сколько обобщенного в ретроспекции и обращенного к потомкам величественного и монументального образа истории Города.

4

Образ Рима и его истории возникает у Тита Ливия из сочетания трех основных мотивов: Рим есть народное государство, основанное на свободе и законах; римское государство отличается от всех других своим высоким благочестием, обеспечивающим его союз с богами и их покровительство; римское племя ставят выше всех других народов и обеспечивают победу над ними свойственные ему несгибаемая энергия и могучая жизнестойкость.

Первая книга эпопеи посвящена эпохе царей, со второй начинается, чтобы уже не прерываться, рассказ о «свободном Риме». В центре эпизода, открывающего историю Республики, – первый римский консул Брут, и то, что говорится здесь о свободе как основе римского государства, – своего рода камертон для всего последующего повествования. Мысль Ливия выступает тем более рельефно, что мы располагаем параллельными источниками, по контрасту ее оттеняющими, – рассказом Дионисия Галикарнасского (V, 1—35), «Жизнеописанием Попликолы» Плутарха (3—7), некоторыми пассажами в диалогах Цицерона[45]. В этих текстах суть происходящего с самого начала связана с действиями главных персонажей – Попликолы, Коллатина, Брута. У Ливия книга начинается не с рассказа о поступках и событиях, а с теоретического рассуждения о благах свободы, о принципиальной грани, которую она кладет между царским и республиканским Римом, об опасностях, ей угрожающих, и действия консула Брута упоминаются лишь в этой связи. В гл. 1 и 2 пятой книги своей «Римской истории» Дионисий рассказывает, как народ под руководством Брута и Коллатина собрался на сходку, принес клятву никогда больше не подчиняться власти царей, но «поскольку сочтено было по общему мнению, что цари являлись также источником многих дел для общины великих и славных», то решил увековечить память о них в наименовании жреца-жертвоприносителя – rex (букв.: «царь») sacrorum. Смысл рассказа о тех же событиях у Ливия прямо противоположен: исходное и главное понятие – свобода; все, что делается, делается ради ее прославления и сохранения: должность жреца-жертвоприносителя (Ливий называет его rex sacrificulus) создается, но он ставится в подчинение жрецу-понтифику, дабы «сопряженный с подобным наименованием почет не нанес ущерба свободе – главному в ту пору предмету общих забот» (II, 2, 1). Отрешение от должности второго консула, Коллатина, Цицерон объясняет настояниями (чтобы не сказать наветами: abrogabat) Брута; Дионисий прибавляет, что на длинную речь Брута Коллатин реагировал «криком» и что отрешение его от должности определилось еще раньше, так как он был не в силах распоряжаться казнью собственных племянников, замешанных (как и сыновья Брута) в монархическом заговоре, тогда как Брут спокойно пошел на столь бесчеловечный акт. В рассказе ясно представлены отрицательные, как бы еще «дикарские» свойства обоих консулов. Ливий опускает все эти столь реально выглядевшие черты, все сомнительные мотивировки, чтобы представить обоих создателей римской свободы в идеальном свете: Коллатин понимает, что его коллега внес свое предложение только из любви к свободе, и, несмотря поначалу на «некоторое удивление», дает себя уговорить; Брут соглашается на казнь своих сыновей не из варварской жестокости, а все из той же верности свободе, перед которой отступает все.

В этом начальном аккорде того гимна римской свободе, которому предстоит звучать на протяжении всей эпопеи, уже ясно различимы две ноты, его составляющие, – преодоление частных интересов отдельных людей и групп ради общего интереса единого народа и подчинение дисциплине, отеческой власти и законам как гарантия такого преодоления. Цари, пишет Ливий, привели в Рим и поселили в разных его околотках людей, бежавших со своей родины, сошедшихся из самых разных мест. «Что сталось бы, если бы толпа пастухов и пришлых... перестала страшиться царя, взволновалась под бурями сенаторского красноречия и в чужом городе стала бы враждовать с сенаторами, раньше чем привязанность к женам и детям, любовь к самой земле, требующая долгой привычки, сплотили бы всех общностью устремлений. Государство, еще не повзрослев, расточилось бы раздорами, тогда как спокойная умеренность власти возлелеяла его и возрастила так, что оно смогло, уже созрев и окрепши, принести добрый плод свободы» (II, 1, 4—6). Свобода – это единство народа, единый народ.

Реализация этой установки в тексте произведения обеспечивается, в частности, и подбором источников. Как мы помним, в роли таковых у Ливия выступают не документы, а сочинения предшественников. Весьма существенную роль для него играли, в частности, двое из них – Гай Лициний Макр и Валерий Антиат. Первый был сторонником народной партии – описание социальных конфликтов превращается в его «Анналах» в страстное обличение патрициев и их жестокости. Второй был верен сенату и аристократии – по словам современного исследователя, «к Валерию восходят те места в труде Ливия, где восхваляются авторитет сената и патрицианские доблести»[46]. Ливий воспроизводит материал своих предшественников, и многообразие их взглядов как бы возвышает его над социальными противоречиями и частными конфликтами. Он сопоставляет и примиряет противоположности, а не выбирает между ними, ибо задача его – создать образ римского единства.

В самом историческом повествовании эта мысль обнаруживается прежде всего в неизменном одобрении мер, ведущих к достижению политического согласия между патрициями и плебеями. Естественно, что факты такого рода сосредоточены в первой пентаде, охватывающей период наиболее острой борьбы сословий. Таковы законы, которые проводит в интересах народа патриций Валерий Попликола (II, 7—8), таковы на первых порах суды децемвиров (III, 33) и т.д. Соответственно всякое утверждение интереса сословия за счет и в ущерб целостным интересам народа встречает у Ливия в соответствии с его манерой мягкое, не всегда прямо формулируемое, но ясно выраженное осуждение. Осуждаются патриции, которые отказываются от браков с женщинами из плебейских семейств (IV, 4, 5—12) на том основании, будто это угрожает чистоте их крови и упорядоченности родовых прав (IV, 1), и осуждаются плебеи, когда они бессмысленно обрекают на казнь человека, который предложил закон, служивший интересам народа (II, 41—42). Особенную досаду Ливия вызывают народные трибуны, возбуждающие народ против сенаторов, но при этом нередко готовые отказаться от своих лозунгов ради личной выгоды; этим они, впрочем, мало отличаются от тех хитрых и коварных патрициев, что действуют в корыстных интересах собственного сословия. Картину такого кругового своекорыстия являет, например, обсуждение и отклонение аграрного законопроекта народных трибунов Спурия Мецилия и Метилия (IV, 48).

Той основой, на которой вырастают единство народа и в результате подлинная его свобода, являются подчинение авторитету отцов, дедов и предков вообще, воинская дисциплина и закон. В число хрестоматийных рассказов о доблести римлян былых времен издавна входила история Тита Манлия, вступившего в единоборство с воином-галлом, одолевшего его и тем принесшего победу римскому войску. Авл Геллий (Аттические ночи, IX, 13), воспроизводя старинный источник, рассказывает сам факт; Ливий (VII, 9—10) прибавляет, что Манлий вступил в единоборство, лишь испросив на то разрешение командующего. Прославленный во Второй Пунической войне полководец Фабий Максим, после того как сын его стал консулом, вынужден был, как уже отмечено выше, ему подчиняться и, в частности, сойти перед ним с коня, «хотя и не хотел это делать», как сообщает Клавдий Квадригарий (Авл Геллий. Аттические ночи, II, 2, 13); с одобрением о требовательности консула даже тогда, когда она распространилась на него самого, пишет Тит Ливий (XXIV, 44, 9—10). Ключевое рассуждение связано с той же Пунической войной. При выборе консулов на 211 г. центурия младших, призванная голосовать первой, отдала свои голоса кандидату, который, считая себя неспособным справиться со сложившимся вокруг Рима критическим положением, отказался и столь сурово, столь величественно убеждал юношей переменить решение, что они подчинились, призвали центурию старших своей же трибы, просили указать им новых кандидатов и беспрекословно отдали голоса тем, кого назвали старшие по возрасту. «Пусть теперь издеваются над поклонниками старины!» – пишет Тит Ливий (XXXVI, 22, 14). «Я не думаю, чтобы в государстве мудрецов, которое философы выдумали, никогда не видев его в действительности, правители могли бы быть достойнее и равнодушнее к власти, народ – спокойнее и благоразумнее. Желание центурии младших посоветоваться со старшими о том, кому вручить власть, кажется почти невероятным – столь мало ценится в наше время даже отеческое суждение» (XXXVI, 22, 14—15).

Принесение личных интересов в жертву общим и исполнение долга, прежде всего воинского, неотделимо от принципа законности – лишь вместе с ним составляют они то единство, имя которому свобода. «Об уже свободном римском народе, – начинает Ливий вторую книгу, – его деяниях, мирных и ратных, о годичных должностных лицах и о власти законов, превосходящей человеческую, пойдет дальше мой рассказ». Соответствие этому единому этосу – главный критерий, позволяющий отделить свободу Рима от свободы сословия. Последняя в ряде случаев может быть обоснована определенными доводами, как это столь часто бывало в речах народных трибунов, но она иллюзорна и греховна по своей природе, если «заключается в неуважении к сенату, магистратам, законам, к старинным нравам и установлениям предков, к воинской дисциплине» (V, 6, 17).

Закон в изображении Ливия может быть залогом свободы римских граждан и свободного развития их государства потому, что при всей непреложности лишен окончательности и догматизма. Там, где этого требуют интересы республики в целом, всех ее сословий, закон может и должен быть приспособлен к ситуации, истолкован, а в крайнем случае и изменен. Обоснованию этого краеугольного принципа римского государственно-политического мышления посвящена речь народного трибуна Канулея – одна из самых глубоких и ярких во всей «Истории Рима от основания Города»; недаром от нее пойдут прямые нити к программным речам, которые вложит в уста своих персонажей Тацит, – речи императора Клавдия о допуске галлов в римский сенат (Анналы, XI, 24) и полководца Петилия Цериала к старейшинам племен (История, IV, 74). Народ Рима, по мнению трибуна, должен быть волен устанавливать законы (IV, 5, 1). «И разве есть запрет на новизну? И если что-то еще не делалось – как многое еще не делалось в истории нового, юного народа, – нужно ли это запрещать, даже когда приносит оно очевидную пользу?.. Кто же усомнится, что в Городе, созданном стоять вечно и расти беспредельно, будут устанавливаться новые формы власти, появятся новые верования, будут даваться новые права и законы народам и людям» (IV, 4, 1—3).

Упоминание в общем контексте той особой государственной власти, что обеспечивает согласованные действия граждан в особых, трудных обстоятельствах (imperium), тех прав и законов, что образуют как бы постоянно действующую конституцию народа (jura gentium hominumque) и религии, рассматриваемой в единстве веры, обряда и культа (sacerdotia), здесь далеко не случайно.

Поколением раньше, чем были написаны приведенные строки, Цицерон говорил в сенате: «Каким бы высоким ни было наше мнение о себе, отцы-сенаторы, мы не превзошли ни испанцев численностью, ни галлов силой, ни пунийцев хитростью, ни греков искусствами, ни, наконец, даже италийцев и латинов внутренним и врожденным чувством любви к родине, свойственным нашему племени и стране; но благочестием, почитанием богов и мудрой уверенностью в том, что всем руководит и управляет воля богов, мы превзошли все племена и народы» (Об ответе гаруспиков, IX, 19 Пер. В.О. Горенштейна).

Убеждение это было в Риме I в. до н.э. если и не всеобщим[47], то официально общепризнанным и возражений не допускавшим. Все славословия в честь Августа, в частности, неизменно облекались в религиозные тона. В «Истории Рима от основания Города» обращают на себя внимание отклонения от этого официально общепринятого религиозного канона. Они очевидны, например, там, где речь идет о массовой вере в знамения, о семейных культах, о философской интерпретации сакральных понятий, т.е. о совокупности расхожих представлений в области религии, которыми изо дня в день жило римское общество, будь то на уровне обыденного сознания широких масс, будь то в среде рафинированных эрудитов. Ливий удивительно чуток к знамениям как к языку, которым боги разговаривают со своим народом в решающие моменты его истории, – именно поэтому он весьма скептически относится к бытовым разнотолкам по поводу всевозможных необычайных происшествий. В Кумах мыши изгрызли золотые украшения храма; молва немедленно объявила это дурным предзнаменованием, и настолько серьезным, что консулы, несмотря на шедшую войну, задержали свой отъезд к войскам, – «суеверие в мелочах, – пишет Ливий, – видит волю богов» (XXVII, 23, 2; см. также: XXI, 52, 1; XXIX, 14, 2). О семейных культах он почти не говорит, а в тех редких случаях, когда о них заходит речь (I, 20, 6; V, 46, 2), отзывается крайне бегло и безразлично. Исторически семейный культ был в большой степени связан с триадой «Лары – пенаты – Веста»;[48] Ливий едва ли не один-единственный раз упоминает пенатов – и то не домашних, а, так сказать, официальных, обитавших в храме на Велии (XLV, 16, 1, 5); лишь дважды – Ларов (VIII, 9; XI, 52), и тоже храмовых; несколько чаще (но сравнительно также немного) Весту, однако опять-таки как общеримское божество, а не как покровительницу домашнего очага (I, 20, 3; XXII, 10, 9; XXVI, 27, 4; XXVIII, 11, 7 и т.д.).

Римские писатели очень любили указывать на памятники и особенности топографии Рима, сохранившие следы древней религиозной жизни, древних верований, и рассказывать в связи с ними о самих этих верованиях. Ливий никакого вкуса к таким реконструкциям не обнаруживает, как, впрочем, не обнаруживает он вкуса и к философским обоснованиям бытия богов в традиции Эпикура—Лукреция, и к образно-поэтической интерпретации религиозных мифов, столь важных для Вергилия, для тех же Цицерона и Овидия. Религия в истории римлян заключена для Ливия в чем-то ином – в глубинной, стихийной связи судеб Города с сакральной космической подосновой бытия; в бесчисленных обрядах, пронизывающих всю деятельность государства, принимаемых или отвергаемых богами и потому представляющих собой непрерывный диалог между руководителями общины и руководителями мироздания; в нравственном смысле «народного дела» римлян, в силу которого боги считают их своим избранным народом и, пока этот смысл сохраняется, даруют им силы и победы.

Одно из самых исконных и архаичных понятий религии римлян обозначалось в их языке словом “numen”[49]. Существительное это происходит от глагола “nuo” – «кивать, делать знаки». Numen не бог в собственном смысле, не deus, а скорее в данных условиях и по данному поводу явленная эманация безликой божественной силы. «Бессмертные боги... – сказал однажды Цицерон, – защищают свои храмы и дома Города, присутствуя среди них в виде своего нумена и в виде той поддержки, что они этим храмам и домам оказывают» (Вторая речь против Катилины, 29). Еще яснее – у Горация: «Представ нам, Август обнаружит себя как бог»[50].

Формы самообнаружения нумена могут быть самыми разными. Иногда он реализуется в безотчетном внутреннем чувстве: видя, что римляне начинают поддаваться натиску врагов, Ромул обращается к Юпитеру с обещанием воздвигнуть ему храм, если он остановит отступающих, и они действительно останавливаются, «словно услышав повеленье с небес» (I, 12, 7). Важно и показательно, что храм, сооруженный по поводу этого события, был посвящен не Юпитеру как богу – главе римского пантеона, а его нумену – только и именно Юпитеру Статору (Остановителю). В других случаях нумен обнаруживает себя внятно – словом и голосом, как было в 391 г., когда кельты приближались к Риму и один из граждан явственно услышал предупреждение об опасности (V, 32, 6; 50, 5). Римляне пренебрегли предупреждением, за что и были наказаны, но впоследствии искупили свою вину, в честь нумена был сооружен храм, посвященный небывалому «богу» – Аию Локутию (Aius Locutius – что-то вроде «высказавшийся, произнесши»). Ливий тщательно собирает эпизоды, в которых согласно легенде имел место подобный нумен, непременно подчеркивая в нем один и тот же смысл: божественная субстанция мироздания вечно бдит над римским государством, охраняет его и в решающую минуту спасает ради уготованного ему места в пронизанном божественной волей миропорядке[51].

Воля божества, как явствует из последних примеров, должна быть не только явлена, но также воспринята, правильно истолкована и исполнена, не должна быть ничем искажена или тем более оскорблена. Всему этому и служат обряды, молебствия, гадания; для Ливия они составляют не только важнейший элемент государственной жизни, но как бы ее субстанцию и подоснову. В историческое время ни одно важное мероприятие государства не могло проводиться без ауспиций, т.е. выяснения божественной воли и толкования обнаруженных знамений; соответственно, правом ауспиций обладал каждый магистрат, за проведение такого мероприятия ответственный. Усложнение интерпретаций, однако, и накопление прецедентов сделали необходимой передачу подобных толкований в ведение специалистов – жрецов-авгуров или децемвиров. Ливий учитывает это обстоятельство и неоднократно сообщает, что «запросили авгуров», «сенат постановил обратиться к жрецам-децемвирам» и т.д. Но в наиболее патетических местах, во всех случаях, которым он придает особое историческое значение, Ливий предпочитает не подчеркивать техническое разграничение функций, а видеть в обращении к богам всенародное действие, в крайнем случае – акт, выполняемый высшим магистратом в нераздельности его государственных и сакральных функций, акт благочестивого единения народа.

Если в благочестии, во внимании к знамениям и исполнении обрядов проявляется единение общины, то пренебрежение божественной волей, пусть не всегда эксплицитно, но весьма часто тонально, признается выражением audaciae – индивидуализма, разрушающего союз общины с богами, губительной самонадеянности и гордыни. В 218 г. Гай Фламиний, будучи избран в консулы на следующий год (то был второй его консулат), не стал выполнять обряды, по традиции обязательные. У него были для этого причины – он стяжал ненависть сенаторов, поддержав закон, ограничивавший их доходы, и теперь не без оснований опасался, что они позволят себе какие-нибудь злонамеренные шаги против него при проведении ауспиций. И тем не менее, хотя непосредственно, на уровне человеческих страстей и политических расчетов, Фламиний был прав, небрежение обрядами и долгом благочестия, т.е. обязательствами несопоставимо более высокого порядка, оказалось губительным для него и для Рима. Боги ясно выразили ему свое недовольство, он тем не менее выступил в поход против Ганнибала (XXI, 63), боги еще раз ниспослали ему предупреждающие знамения, он снова пренебрег ими (XXII, 3, 10—12) – и, как стремится показать Ливий, заплатил Тразименским разгромом, одной из самых страшных катастроф в римской истории, и собственной жизнью.

Зависимость человека от божественных предначертаний по римским понятиям не только не исключает свободы воли, а наоборот, требует от него постоянного крайнего напряжения сил. Ливий, как отмечалось, не любит работать с документами, а уж приводит их и совсем редко; тем более показательно, что он счел нужным ввести в свой текст сохранившуюся к его времени надпись, увековечившую морскую победу римлян над флотом царя Антиоха, одержанную в 190 г. Луцием Эмилием Региллом: “Auspicio, imperio, felicitate, ductuque eius” (XL, 52, 5). То есть Регилл действовал auspicio – в соответствии с выраженной через знамения предустановленной волей богов, в которой воля отдельного человека роли не играла. Но победа была одержана ductuque eius – под его непосредственным командованием, т.е. на основе его личной, ему как неповторимой индивидуальности присущей, воли, энергии, опыта и знаний – всего того, что обозначалось в Риме понятием virtus. Противоречие между божественным auspicio и личным, человеческим virtus разрешалось в felicitas – точке схода объективной предопределенности и личной инициативы (о felicitas см. подробно ниже). При этом Регилл действует imperio, т.е. на основе данных ему государством полномочий; однако даны они ему потому, что его virtus выявила его felicitas и соответствие его личных действий божественным предначертаниям.

Все это определяет для Ливия главное – нравственное содержание римского благочестия. Нравственное чувство человека нового времени, его совесть основаны на сознании личной ответственности за выбранную линию поведения – ответственности перед живущим в душе каждого моральным кодексом. Такая нравственность была грекам и римлянам чужда и непонятна. Отсюда отнюдь не следует, однако, что они были лишены нравственного чувства, – просто оно имело другое содержание и, главное, другую структуру. Структура эта была как бы двучленной. Непосредственно человек был ответственен перед коллективом, и «совесть» его могла быть спокойна, если он честно, в соответствии с pietas (благоговейным уважением к общине, ее руководителям и ее традициям) выполнил свой долг перед семьей, коллегией или друзьями, родным городом, если умел «сосредоточивать мысль всегда на пользе отчизны, после на пользе родных, а потом уже собственной пользе»[52]. Антично-римское нравственное чувство – это в одно и то же время virtus и pietas. Оно, таким образом, как бы растворено в общине и потому через нее, на следующем уровне, включено в структуру мироздания, в божественный мировой порядок, определяющий место общины во Вселенной, а следовательно, и место человека в этом мироздании и в этом порядке, его соответствие им – и тогда его действия божественно санкционированы, т.е. нравственны, или несоответствие – и тогда действия его безнравственны, подлежат либо каре, либо искуплению. Все это в глазах Ливия составляет единую систему и единый ряд. Этот ряд завершается практическими действиями каждого и включает эти действия в божественное мироустройство, тем придавая им нравственный смысл. Две темы в повествовании Ливия отражают эту совокупность представлений особенно полно и наглядно – деятельность жреческих коллегий, прежде всего коллегии фециалов, и римские очистительные обряды искупления.

Ливий – единственный римский историк, сохранивший столь подробное, изобилующее деталями описание обрядов фециалов – жреческой коллегии, ведавшей процедурой объявления войны (см.: I, 24, 4—9; 32, 5—14). И сведения, им сообщаемые, и сравнительный материал давно уже привели ученых к выводу, что обряды фециалов крайне архаичны и отражают представления и практику догосударственного, родоплеменного строя[53], при котором единственным объектом права были межплеменные отношения (т.е. право народов), а отличительной чертой правового мышления – уверенность в том, что субъектом права является не личность, но родоплеменной коллектив в целом. Соответственно единственный смысл правовых действий состоял не в следовании нравственным принципам, а в предупреждении возможности неожиданного нападения одной стороны на другую, т.е. обряды выражали лишь прагматическую заинтересованность обеих сторон во взаимной безопасности. Не случайно слова «договор» (pactum) и мир (pax) происходят в латинском языке от одного корня.

Ливий перерабатывает этот объективный материал, вводя в него характерные положения и акценты. Прежде всего он отказывается цитировать документы, отражавшие архаический характер процедуры: жрец «произносит многочисленные слова длинного заклятия, которое не стоит здесь приводить» (I, 24, 6). На мысль о сознательной модернизации наводит и сообщение Ливия о том, что, объявляя войну, фециал бросал на территорию противника «копье с железным наконечником или кизиловое древко с обожженным концом» (I, 32, 12): железное оружие явно относится к другой эпохе, нежели заостренная и обожженная на конце палка из священного кизила, и упоминание о hasta ferrata опять-таки призвано затушевать слишком архаический колорит всей процедуры[54]. В тексте Ливия всячески подчеркиваются не столько прямые и примитивные, чисто прагматические соображения безопасности, сколько моменты моральные: апелляция жреца-фециала к «праву и благочестию» (iuste pieque), к моральной гарантии всякого правового действия – «доверию» (fides), его обращение не к богам из круга силы и возмездия, не к Марсу, а богам-мироустроителям и покровителям общины – Юпитеру и Янусу-Квирину; личная и как бы духовная ответственность каждого высшего магистрата за решение о войне, хотя оно и принималось от имени народа в целом. Наиболее ясно весь этот ход мысли обнаруживается в том условии, под которым руководители общины соглашаются на объявление войны: «Чистой и честной войной, по суждению моему, должно их (захваченные у римлян ценности. – Г.К.) взыскать; на это даю свое согласие и одобрение» (I, 32, 12). Словом «честной» приходится передавать здесь латинское “pio” – «благочестивой, исполненной почтения к богам и угодной им, набожной». Фигурирующее в подлиннике сочетание “puro pioque duello” связывает, таким образом, воедино практику войны, справедливость и право, благочестие и чистоту помыслов.

В приведенной формуле очень важно поставленное на первое место и сочетающееся с понятием благоговейного богопочитания слово “purus” («чистый»). Оно характеризует едва ли не главную для Ливия черту в образе римского народа, в его жизни и истории – убеждение в том, что каждое несчастье насылается богами как кара за кощунственное невнимание к ним, что такое нечестие, как любое вообще безнравственное деяние, подлежит искуплению, что жизнь общины и гражданина, их успех и процветание предполагают постоянное очищение от скверны, от всего гнилого, больного, нравственно и физически нездорового, от смерти.

В рассказе о первых началах Города, еще в эпоху царей, одно из центральных мест занимает знаменитый эпизод Горациев (I, 24—26): сойдясь для боя, армии римлян и их соседей альбанцев в последний момент договорились все же избежать сражения и решить судьбу войны единоборством; римляне выслали трех братьев-близнецов Горациев, альбанцы – трех братьев-близнецов Куриациев, которые все погибли, сражаясь друг с другом, кроме одного из Горациев, одержавшего верх в бою и тем принесшего победу Риму; возвращаясь домой, он встретил у городских ворот свою сестру, просватанную за одного из Куриациев; плача, она стала окликать по имени погибшего жениха, и тогда, возмущенный, свирепый юноша заколол ее. Суд вынес ему смертный приговор, но после обращения к народу отца Горация и его самого он был оправдан – «скорее из восхищения доблестью, нежели по справедливости».

«Совершив особые очистительные жертвоприношения, – продолжает Тит Ливий, – которые с той поры завещаны роду Горациев, отец перекинул через улицу брус и, прикрыв юноше голову, велел ему пройти словно бы под ярмом. Брус существует и по сей день, и всегда его чинят на общественный счет; называют его „сестрин брус”» (I, 26, 13). Независимо от того, лежал ли этот брус на двух опорах или, как иногда полагали в древности, был вделан в стены домов на противоположных сторонах улицы (Дионисий Галикарнасский, III, 22), он образовывал как бы арку, и прохождение под такой аркой стало в Риме ритуалом очищения: праздник «сестрина бруса» был отнесен на первое октября, когда заканчивались летние боевые кампании, и состоял в том, что под ним проходила вся возвращающаяся из похода армия. Смысл этой церемонии хорошо объяснен современным ученым: «Легенда отчетливо обнаруживает ее цель: каждый год Рим проводит ради milites (воинов), снова превращающихся таким образом в quirites (здесь: граждан), тот обряд очищения, которым третий Гораций искупил убийство сестры – убийство, бывшее лишь недостойным продолжением его победы над героями из вражеского стана. Ведь после каждой кампании любой римский солдат возвращался, неся на себе следы всего, что он проделывал на войне, и того особенно, что было там неизбежно чрезмерного, жестокого, безбожного и что могло остаться при нем и в гражданской жизни. Ежегодное напоминание о Горации, прошедшем под брусом, несло в себе символическое очищение его преемников, распущенной солдатни, которая таким образом, очищенная и безвредная, вновь становилась частью гражданской общины»[55].

Искупительными и очистительными обрядами была исполнена вся жизнь римской гражданской общины, и Ливий щедро повествует о них читателю, настойчиво вводя этот мотив в создаваемый образ народа квиритов. Вот, например, ответственный момент в жизни Города – весна 200 г.: только что закончилась война с Карфагеном, надвигается война с македонским царем Филиппом. Буквально за несколько недель римляне, «обычно являвшие пример благочестия, накануне же новых войн тем паче» совершают искупительные обряды для очищения оскверненного храма в Локрах; завершают все очистительные обряды в связи с предстоящей войной; возносят молебствия после первой же победы; три хора юных девушек проходят по улицам Рима, распевая священный гимн, чтобы очистить Город от последствий дурных знамений; даже на дипломатической встрече с представителями греческих городов римский посол упоминает о каре, наложенной в свое время на один из легионов во искупление совершенного им преступления против союзнического долга. Особенно показательно, что Ливий ни разу, кажется, не забывает упомянуть об очистительных молебнах и обрядах в связи с цензовыми переписями населения: «произведя общую перепись и тем покончив с цензом», царь Сервий Туллий, «выстроив все войско, принес за него очистительную жертву – кабана, барана и быка» (I, 44, 1—2); «проведя перепись, Квинкций принес очистительную жертву» (III, 3, 9); «в тот год на Марсовом поле цензорами... было совершено очищение, причем добавили две трибы – Аниенскую и Терентинскую» (X, 9, 14). В латинском языке не случайно одно и то же слово “lustrum” означает и очистительную жертву, и пятилетний срок, отделявший одну цензовую перепись от другой. Сколько бы споров ни велось вокруг этого совпадения[56], очевидно, что процедура, выявлявшая численность народа, т.е. тем самым численность его войска, а значит, военную мощь, предполагала в то же время принятие мер по очищению заранее этой мощи и переключению ее из сферы насилия в сферу жизненной энергии, даруемой богами народу за его благочестие.

Важнейшая для Тита Ливия черта римлян, завершающая в его повествовании образ народа, – жизнестойкость, способность в беде и поражении не ослабеть, не сдаться, найти в себе силы справиться с любой трудностью, обнаруживать в себе ресурсы энергии тем большие, чем тяжелее складывается положение. Трактовка этой темы в «Истории Рима от основания Города» необычна и весьма показательна для творческого метода нашего автора.

У многих народов, стоящих на ранней стадии исторического развития, существует представление о зависимости удачи, силы и мужества человека, группы, народа или племени от живущей в них безликой и таинственной энергии, которая остается в душе обладателя, даже и отделившейся от его тела после смерти. У этнологов и культурологов принято обозначать эту энергию полинезийским словом «мана». Наличие того же представления и разных слов для его обозначения у многих народов заставляет рассматривать понятие «мана» как универсалию, распространение которой не предполагает передачи по контакту или заимствования[57]. В менталитете римлян мана играла огромную роль[58]. С представлением о ней были связаны, в частности, похоронные обряды и сохранение в доме масок предков: мана семьи должна была в ней остаться, не развеяться со смертью данного ее носителя и перейти к потомкам. Поэтому и было таким страшным наказанием damnatio memoriae (проклятие памяти), поскольку она была связана с уничтожением имени данного лица в надписях и с запрещением хранить маски, т.е. с обрывом в передаче маны, с переходом рода из разряда носителей жизненной энергии и успеха – maiores, «набольших» в совокупность лиц, могущих лишь «заполнять» пространство Города (plere, откуда «плебс»). Единство силы произрастания, жизненной мощи и победительной энергии лежало в основе обряда одного из главных богов римского пантеона – Марса, бога войны и победы, но которому приносились жертвы также и в начале сельскохозяйственного года, ибо именно он обеспечивал плодоносность участка. В титулатуру римских принцепсов с самого начала было введено слово “augustus”: происходя от глагола “augere” («оплодотворять», «приумножать», «усиливать»), оно соединяло в себе понятия природной силы, неодолимого роста и сакрального величия, указывая, что положения принцепса – богоравного владыки бескрайней империи мог добиться лишь обладатель этих свойств в их единстве[59]. Подобные примеры можно умножать и далее.

Доказательства жизнестойкости римлян Ливий видит в самых разных эпизодах их истории. В 321 г. римская армия была заперта самнитами в Кавдинском ущелье и принуждена капитулировать, но сенат не мог и не хотел примириться с унижением и, постановив выдать победителям всех тех, кто согласился на капитуляцию, тем самым освободил себя от обязательств, из нее вытекавших, собрал новую армию, которая снова пошла в бой с самнитами и одержала решающую победу. «И не было здесь надобности в военном искусстве с его умением располагать ряды и резервы, все здесь сделала ярость воинов, бросившихся вперед, как одержимые... бросила их затем на лагерь, там учинились резня и кровопролитие еще страшнее, чем в сражении, и в неистовстве воины уничтожили большую часть добычи» (IX, 13, 3—5). Без малого веком раньше римляне потерпели еще более страшное поражение от галлов – Город был взят и разграблен, большая часть сенаторов перебита, от победителей с трудом удалось откупиться, уступив им все золото, что было в казне и у граждан. Рим лежал в развалинах, и у многих возникла мысль переселиться в находившийся неподалеку город Вейи, тем избавив себя от почти немыслимых трудов по строительству столицы заново. Но и здесь, как годы спустя, после Кавдинского разгрома, возобладала всепреодолевающая римская жизнестойкость. Диктатор Камилл в страстной речи объяснил гражданам, насколько немыслимо им жить вдали от укорененных в здешней почве родных святынь, народ ощутил в себе новый прилив энергии, община помогла каждому восстановить свое жилище, и Город выстоял в очередной раз (V, 32—55). Ливий в нескольких местах подчеркивает, что эта способность выстоять после любой катастрофы – особая черта римского племени, отличающая его от всех других. После поражения при Каннах судьба Рима висела на волоске. «Нету, конечно, другого такого народа, – пишет Ливий, – который устоял бы под тяжестью подобного поражения»; в частности, он перечисляет поражения, пережитые карфагенянами, и прибавляет: «Ни в чем эти поражения не сравнимы с каннским, разве только в одном – их перенесли с меньшим мужеством (minore animo)» (XXII, 54, 10; ср.: XXVIII, 44, 4—5).

Тема маны отмечена в Риме особенностью, кажется, не выраженной столь отчетливо ни у одного другого народа: римляне предельно остро ощущали, что если боги даруют кому-либо по собственному усмотрению энергию успеха, то точно так же по собственному произволу и по причинам для людей непостижимым, могут они этот свой дар отнять. Идея успеха в Риме изначально осложнена идеей случайности. Постоянное иррациональное взаимодействие обеих идей образует суть и основу образа богини, ведающей всем этим комплексом представлений, – Фортуны. Смысл ее имени наиболее точно передается словом «Судьба», но в корне его – слово “fors” («случай»), и неразрывность обоих представлений подчеркнута в едва ли не самой распространенной форме имени богини: Fors Fortunae. «О судьба, судьба-случайность (fors fortuna), – обращался к ней раб в комедии Теренция, – как неожиданно осыпала ты сегодня благодеяниями хозяина моего Антифона» (Формион, V, 6, 1). «Судьба, более выражающая случайность», – называл ее Цицерон (О законах, II, 28). О дне, посвященном Фортуне, 24 июня, Овидий писал в своем поэтическом календаре римских религиозных празднеств: «Это и праздник рабов: здесь Туллием, сыном рабыни, / храм возведен божеству непостоянному был» (Фасты, VI, 783—784). Упоминание о «народном царе» Сервии Туллии не случайно: в народных легендах он был прославлен как любимец Фортуны – человек, неожиданно вознесенный ею из самого низкого звания на вершину власти.

Такое восприятие маны соответствовало лишь одной стороне этоса римлян – их убеждению в предопределенности человеческой жизни волей богов, но находилось в остром противоречии с другой его стороной – с не менее истовым убеждением в том, что богоизбранность, если и дается случайно, то сохраняется и утверждается напряжением всех сил избранного и доблестными его делами. Личной доблести, Virtus, в Риме посвящались храмы столь же усиленно, как и капризной Fors Fortunae, казалось бы упразднявшей эту доблесть, ставя ее в зависимость от иррационального случая[60]. Потребность справиться с этим противоречием выразилась в появлении сравнительно незадолго до времени Тита Ливия богини Фелицитас[61], в образе которой полнота жизненной силы[62], везение[63] и доблесть[64], многообразно взаимодействуя, сливались во внутренне расчлененное, но в конечном счете единое понятие. Недаром словом “felicitas” и его производными так охотно пользовались для характеристики своих успехов, своего правления и своего времени первые принцепсы, начиная от принцепса avant la lettre Корнелия Суллы[65].

В свете сказанного приобретает особый смысл то обстоятельство, что за пределами изредка приводимых им ритуальных формул Ливий почти не упоминает Фелицитас. Противоречие между случайностью Фортуны и личной, на нравственном потенциале, на чувстве ответственности и собственном героизме основанной, доблестью разрешается для него не в Фелицитас, уравнивающей оба эти момента и потому слишком близкой к греческой Тихе, слишком «новомодной», а либо в сознательном выборе между ними, либо в героическом предпочтении римским народом страдания и подвига ожиданию милости богов. «Спеши отсюда прочь без всякого страха и спасай себя и войско, – говорит войсковой трибун консулу, командующему армией. – А нас потом выручат или счастие народа римского (fortuna populi romani), или наша собственная доблесть (nostra virtus)» (VII, 34, 6); но выбирать не пришлось, все сделала доблесть и через сутки уцелевшее консульское войско с восторгом и благодарностью встречало «тех, кто ради общего спасения пошел почти на верную гибель» (VII, 36, 7). В другом случае Ливий высказывается еще более определенно: «Вожди по своему безрассудству и неумению загубили дело... только доблестью воинов, неизменной и в отсутствие полководца, спасено было то, что осталось от счастия римского народа» (VI, 30, 6). Подобная альтернативность была чужда архаическому римскому мышлению и исконным религиозным представлениям народа. Ливий жил и писал уже в ту эпоху, когда изначальная смутная нерасчлененность природной жизненной силы, непредсказуемого божественного вмешательства и человеческой воли распадалась и должна была уступить место иной, более рациональной конфигурации этих трех начал. Ливий избрал такую их конфигурацию, при которой они предстали бы как взаимосвязанные, друг друга опосредующие, но ясно очерченные в своей самостоятельности черты монументального образа римского народа.

Образ этот, как мы убедились, был внутренне расчленен, многосложен и в то же время един. Подытожим и вспомним все, что в него входило: гражданская свобода как исходная черта римского государства и римского этоса; ее укорененность в другом фундаментальном первоначале этого государства и этого этоса – в праве; право как основа гражданской организации высшего типа, которую римляне призваны распространить в мире, приобщая к ней покоренные ими народы; соответствие римского граждански-правового жизнеустройства божественному мироустройству и готовность на этом основании разлитой в мире божественной субстанции в решающие моменты актуализироваться, дабы спасти общину Рима, содействовать ее росту и процветанию; благочестивая потребность римлян постоянно проверять с помощью тщательно продуманных и скрупулезно выполняемых обрядов, насколько предпринимаемые ими действия соответствуют сакрально предопределенному назначению их народа и предначертаниям богов; в той мере, в какой эти предначертания темны, загадочны и миром правит случай, источником надежды и веры в будущее для римлян всегда остаются, с одной стороны, вложенная в них природой и божественной субстанцией, ей имманентной, жизнестойкость и могучая выносливость, а с другой – героическая воля жертвами преодолевать трудности и никогда не сдаваться.

5

Таков созданный Ливием образ «главенствующего на земле народа». В какой мере соответствует он реальной исторической действительности? Конкретный материал самого Ливия и контрольные данные других источников показывают, что между созданным образом и реальной исторической практикой римского государства существует очевидное и глубокое противоречие. Оно касается всех трех слагаемых описанного образа – свободы, основанной на праве, благочестия и жизнестойкости народа.

Свобода и право в Римской республике находят свое выражение, согласно Ливию, прежде всего в характерном для этого общества постоянном преодолении частных интересов ради единства народа. На конкретном же историческом материале перед нами предстает общество, сверху донизу пронизанное имущественным неравенством и потому раздираемое ожесточенными социальными конфликтами. Уже в IV в. при крайнем напряжении сил, пройдя на волосок от гражданской войны, малоимущие граждане Рима добились принятия закона Лициния—Секстия, ограничивавшего земельные владения богачей максимумом в 500 югеров. Для Ливия главное в рассказе об этих событиях – их благополучный итог: «Так после долгого обоюдного гнева сословия вернулись к согласию. Сенат признал это дело достойным и принял решение о подобающем, большем, чем когда бы то ни было, воздаянии бессмертным богам: чтобы были устроены Великие игры и к трем их дням добавлен еще один» (VI, 42, 12). Но для характеристики римского общества несравненно важнее, во-первых, что цифра в 500 югеров в условиях IV в. была огромна и свидетельствовала об очень далеко зашедшей имущественной дифференциации[66], во-вторых, что она хорошо согласуется с другими данными, говорящими о том же[67], в-третьих, что закон о 500 югерах не выполнялся, судя по повторному выдвижению тех же требований еще в конце II в. при Гракхах. Таких примеров можно привести великое множество. Они полностью подтверждают известный отзыв К. Маркса: в Римской республике «внутренняя история явно сводится к борьбе мелкой земельной собственности с крупной, разумеется, в той специфически видоизмененной форме, которая обусловлена рабством»[68].

Постоянное мощное воздействие имущественных интересов на законы и разрушение последних под влиянием первых образует коренную особенность римского общества, которая у Ливия отодвинута на задний план изображением «власти законов, превосходящей человеческую» (II, 1, 1). Он знает, например, о расхищении захваченных в результате войны общественных земель (так называемого ager publicus) знатью и говорит об этом (II, 41, 2; IV, 51, 6; VI, 5, 3—4), но в одной-двух фразах, после которых неизменно следует примирительно-гармонизующее продолжение, а сами факты как бы растворяются в общем оптимистическом течении событий: «Гражданские разногласия были приостановлены войной. Патриции и плебеи, объединенные общим порывом, в удачном сражении под началом Эмилия разбили вольсков и эквов» (II, 42, 3; ср.: IV, 52, 1—3; VI, 5, 6). Между тем масштаб и цинизм противозаконных захватов отнюдь не оправдывали подобную их трактовку. То был бич римского государства на протяжении нескольких столетий. Перечни расхищенных территорий приводил в своих речах Катон Цензорий;[69] опираясь на источники, современные событиям, позднейшие римские историки характеризовали этот процесс как одну из главных причин гибели римской гражданской общины[70]. Как было говорить здесь о «власти законов, превосходящей человеческую»? А сколько еще можно было бы добавить о бесконтрольном распределении военной добычи[71], о роли в римской истории особого аристократического этоса audaciae – демонстративного презрения к установлениям и интересам народа[72], о прямом терроре власть имущих, о диктатурах и чрезвычайных полномочиях, вручавшихся консулам всякий раз, когда лояльное следование законам могло создать угрозу господству богачей и знати. Ограничимся напоминанием лишь об одном явлении, которое в жизни Рима самым существенным образом корректировало Ливиев образ свободного народа, сильного своим единством.

В римском – как, впрочем, и в греческом – обществе человек был включен в две системы связей: в систему города-государства, где отношения граждан действительно регулировались законами, и в систему социальных микрообщностей, где отношения регулировались не законами, а находившимися с ними в сложных, противоречивых отношениях традицией и личными зависимостями[73]. Социальными микрообщностями, т.е. своеобразными малыми контактными группами, были, например, местная община, из которой человек вышел и на поддержку которой он опирался всю жизнь; семья, члены которой ориентировались в своем общественном поведении на знатных и богатых покровителей и в свою очередь оказывали покровительство менее знатным и богатым семьям, от них зависевшим; дружеский кружок, спаянный не столько личной приязнью, сколько общностью деловых и политических интересов; полностью неформальное сообщество, которое в Риме называлось «партией» (partes) и объединяло людей, преследовавших одни и те же непосредственные политические цели; наконец, коллегия – профессиональная, жреческая или посвященная культу неофициального божества, но во всех случаях предполагавшая регулярные собрания, совместные церемонии и коллективные трапезы, т.е. неформальное общение и солидарность членов.

В реальной жизни обе системы, сохраняя свои различия, постоянно взаимодействовали и проникали друг в друга. Это приводило, с одной стороны, к тому, что государственная сфера никогда не была полностью отчуждена от повседневного существования людей, от личных отношений, от семьи и кружка, реализовалась во внятных каждому непосредственно человеческих формах. Но с другой стороны, всякое политическое или даже граждански-правовое дело в этих условиях могло быть успешным только в том случае, если оно лично кого-то устраивало, приносило выгоду семье или клану, и любая успешная карьера, исход магистратских выборов зависели от этого. Разветвленной сетью из поколения в поколение складывавшихся клиентельных связей, тысячами людей, включенных в эти связи и обеспечивавших в народном собрании принятие решений, благоприятных для патрона, располагала прежде всего знать – древние роды и семьи, которые в Риме называли «большими» или «старшими» (maiores) (Саллюстий. Югурта, 41)[74]. Они бдительно охраняли свою фактическую монополию на руководство Республикой и лишь в единичных случаях допускали к вершинам магистратской карьеры «новых людей».

В общественно-политической жизни микрогруппы выступали как клики, которые постоянно боролись между собой за выгоды, влияние, власть. Один из многочисленных примеров – борьба клики Катона Старшего в 190—180-х годах против Сципиона Африканского и его окружения. Эпизод этот был изрядно запутан древними историками[75] и еще больше – попытками историков нового времени дать ему четкую и однозначную социально-политическую и – или – идеологическую интерпретацию[76]. Какой бы точки зрения в этом вопросе не придерживаться, здесь, однако, совершенно отчетливо предстает интересующая нас сторона дела: важно не то, что каждый из протагонистов окружен плотной группой родственников, друзей и зависимых лиц, и даже не те социально-политические силы, которые за ними стоят, а готовность к любым махинациям ради выгоды своей группы и поражения соперничающей без помышления о том, как это скажется на интересах государства[77]. Частным, но подчас решающим следствием микрогрупповой структуры римского общества было также выдвижение на руководящие должности не на основе таланта человека или его права занимать эти должности, а на основе клановых связей. Обстоятельство это совершенно очевидно, оно было детально и многократно проанализировано историками нового времени, и вряд ли есть необходимость подтверждать его примерами[78].

Очень многие обстоятельства и события, подтверждающие все здесь сказанное, у Ливия описаны, но описаны с той же постоянной его целью – показать, что подобные эпизоды существуют, но в высшем смысле несущественны, могут окрасить поверхность римской истории, но не изменить ее направление и смысл, ее величественное течение и общенародный характер.

Благочестие римлян, как мы видели, было неотделимо от их патриотизма и выражалось прежде всего в их убеждении в нераздельности религии и государства. Положение это приводило к распространению политических распрей на сферу религии и к использованию народной веры в обряды и знамения в интересах борющихся клик. Борьба патрициев и плебеев в первые века существования Республики, подрывавшая единство общины и делавшая его скорее целью и упованием, нежели повседневной реальностью, целиком захватывала сферу религии в ее самой важной, самой чувствительной для римлян части – в определении и толковании воли богов. Истолкование знамений, действительных на долгий срок (авгурий) или определявших поведение римлян в данной ситуации (ауспиций), на протяжении нескольких веков было монополией патрициев. Но без проведения авгурий и ауспиций, без благоприятного их исхода нельзя было предпринимать практически ни одного государственного действия, правового, политического или военного. Поэтому созыв народных собраний, санкция на отправление магистратами своих обязанностей, сооружение и освящение храмов, общественных зданий, водопроводов, объявление войны или заключение мира, принятие сражения или уклонение от него, проведение игр находились в руках патрициев. «Мудрая уверенность в том, что всем руководит и управляет воля богов» становилась мощным оружием одной части общества, направленным против другой его части.

Плебеи, естественно, не мирились с этим положением, вынуждали патрициев к одной уступке за другой, пока наконец в 300 г. не был сделан решительный шаг и по закону, проведенному народными трибунами братьями Огульниями, жреческие коллегии не стали пополняться также и плебеями. События, связанные с принятием Огульниева закона, Ливий описывает в своей обычной манере: сначала бранит трибунов, которые покусились на сплоченность гражданского коллектива, «начав распрю меж первых людей государства из патрициев и плебеев, во всем выискивая повод обвинить отцов-сенаторов перед простым народом» (X, 6, 3—4); потом приводит аргументы, разоблачающие высокомерие патрициев, также идущее во вред общине, и кончает тем, что «закон был принят при всеобщем одобрении» (X, 9, 2). В ходе дальнейшего рассказа как-то проскальзывает мимо внимания, что «общее одобрение» никак не означало ликвидацию конфликта, и раскол общины на религиозной почве продолжал существовать в полной мере (см.: X, 23, 1—10). Неизвестно, нашла ли отражение в одной из несохранившихся книг Ливия попытка народного трибуна 145 г. Гая Лициния Красса добиться дальнейшей демократизации религиозной жизни общины и провести закон о пополнении жреческих коллегий не традиционным способом – путем кооптации, а всенародным голосованием, но на продолжающиеся гражданские распри, источником которых являлась по-прежнему религиозная организация общины, этот законопроект и провал его сенаторами указывает с полной определенностью[79].

Поскольку ни одно важное государственное мероприятие не могло быть осуществлено без одобрения богов, одобрение же это (или неодобрение) выявлялось на основе обрядов и гаданий, то, следовательно, малейшее нарушение в их проведении становилось достаточной причиной для отказа от запланированного решения, или, если оно уже принято, для его отмены. Ливий чаще всего видит здесь проявление благочестивой богобоязненности римлян и соответственно описывает подобные эпизоды. В общественной жизни римского государства, однако, и в этих случаях сплошь да рядом обнаруживаются мотивы совсем другого рода. В качестве подтверждения и иллюстрации можно было бы привести эпизод с городом Капуей, который рассчитывал на помощь римлян: римляне сначала в ней отказали, сославшись на религиозные мотивы, а когда капуанцы передали им свой город во владение, забыли о благочестивых причинах своего первоначального отказа и отстояли город от нападавших на него своих союзников-самнитов (VII, 31—36). Более ярким и убедительным, однако, является один из эпизодов, связанных все с той же враждой Катона Цензория и Сципиона Африканского, – эпизодом тем более убедительным, что оба они слыли образцовыми римлянами и поведение каждого из них выражало общенародное представление о правильном и должном. Тразименский разгром 217 г. был официально признан следствием «пренебрежения к обрядам и ауспициям» (XXII, 9, 7), и потому претор Корнелий Маммула принес от имени сената и народа обет провести по окончании войны совершенно необычную искупительную церемонию – так называемую Весну Священную, в ходе которой в жертву полагалось принести все, что родилось весной данного года. Прошло 20 лет, Рим торжествовал полную победу, и жрецы-понтифики назначили проведение обещанной некогда Весны Священной на 195 г., т.е. в консульство Марка Порция Катона и его друга и покровителя Луция Валерия Флакка, когда церемония и была проведена (XXXIV, 44, 2). На следующий год консулами стали Публий Сципион Африканский и Тиберий Семпроний Лонг, и тогда великий понтифик Публий Лициний Красс Дивит неожиданно выступил с сенсационным заявлением о том, что Весна Священная в консульство Катона была проведена «неправильно» (что означало: с нарушением обрядов) и потому должна быть устроена наново; сперва коллегия понтификов, затем сенат с ним согласились и постановили провести Весну Священную еще раз. Дальнейший ход событий, характер людей, в них участвовавших, и отношений между ними недвусмысленно выявляют отношение римлян к обрядам и изъявлениям божественной воли.

Опротестовавший «катоновскую» Весну Священную Лициний Красс был великим понтификом с 212 г., когда эту должность вручило ему народное собрание, руководимое Марком Корнелием Цетегом, родственником Сципионов. В том же 194 г., т.е. в консульство Публия Африканского, были перевыборы цензоров. Одним из них стал племянник только что упомянутого Марка Корнелия Цетега Гай, другим – Секст Элий Пет, брат Публия Пета – децемвира по наделению землей ветеранов Сципиона. Первое, что сделали новые цензоры, – назначали Публия Африканского «принцепсом сената», и первое, что сделал новый «принцепс», – потребовал отмены распоряжений, отданных Катоном в предыдущем году в Испании, где тот вел войну в качестве консула[80]. Сенат требования принцепса не удовлетворил, но, занимая почти все ключевые позиции в управлении государством, группировка Сципиона сумела нанести своему давнему врагу едва ли не еще более чувствительный удар. Неизвестно, как проводил Весну Священную Катон, но нет оснований сомневаться, что мероприятие это, предполагавшее не только уничтожение всего народившегося в данную весну поголовья скота, но и какой-то ущерб детям, появившимся на свет в те же месяцы[81], было крайне непопулярным. Катон же при его упрямом консерватизме, наверное, сумел сделать это событие еще более суровым и мрачным[82] – недаром большинство источников, благосклонных к Катону, предпочитает о нем не говорить. Теперь Весна Священная должна была быть проведена наново, и праздничный, мажорный ее характер – по контрасту – должен был оттенить разницу между обеими политическими линиями: жертвоприношения были соединены с Великими играми, о распространении Весны Священной на людей в источниках нет ни малейшего упоминания, срок ее ограничен двумя месяцами, цензорские мероприятия проведены с демонстративной мягкостью, а сенаторам сделан подарок в виде особых почетных мест для них во время игр. Вот ради всего этого политико-пропагандистского эффекта и были обнаружены упущения в обрядах. Подобного рода манипуляции с обрядами производились и в дальнейшем[83]. Сращение сакральной и государственной сфер означало не столько глубокое благочестие общины, сколько подчинение религии политическим интригам.

Жизнестойкость действительно отличает римлян на всем протяжении истории Республики. Но мотивы, которыми объясняет ее Ливий, должны быть если не заменены, то во всяком случае дополнены совсем иными, во многом меняющими ее смысл. Как явствует из примеров, приведенных выше, для Ливия жизнестойкость римлян была выражением – а тем самым и доказательством – их virtus, гражданской и военной доблести, т.е. свойством нравственно обусловленным, результатом выбора. Можно было, как бы говорит автор, уклониться от борьбы, капитулировать, предпочесть тихое неприметное существование жизни, исполненной предельного напряжения сил и почти невыносимых испытаний, но римляне, верные своему героическому этосу, всегда сплоченные для борьбы и победы и хранимые богами за их благочестие, неизменно делали иной выбор – шли на любые тяготы ради чести, победы и мирового главенства Вечного Рима.

Первым, кажется, старый немецкий историк Нич, учитель Моммзена, обратил внимание на то чудовищное разрушение производительных сил, которым сопровождались римские войны республиканского периода[84]. В дальнейшем эта тема разрабатывалась – особенно усиленно в последнее время[85], – и проведенные исследования не оставляют сомнения в том, что упорной жизнестойкости римлян реальной альтернативы не было. Страна периодически опустошалась эпидемиями и голодом; в сочетании с непрерывными войнами они приводили к обезлюдению целых областей; земли, которые удавалось добыть в результате победы, сплошь да рядом некому было обрабатывать. Вся эта сторона дела у Ливия или не представлена вообще, или видна не в фокусе. В действительности же в IV—II вв. справиться с подобным положением можно было только за счет все новых и новых войн – как бы они ни были мучительны, как бы ни подскребали последние людские ресурсы, какой смертельной ни была бы усталость. То был не выбор героического пути наибольшего сопротивления, а обреченность единственному пути, который сулил выживание[86].

И тем не менее явное несоответствие образа, созданного Ливием, реально-повседневной действительности Древнего Рима не означает ни того, что образ этот представляет собой литературно-художественную фикцию, ни того, что «историческим сочинением в подлинном смысле слова летопись Тита Ливия не является», ни того, наконец, что летопись эта лишена объективного познавательного смысла и тем самым не отражает историческую истину.

Начать с того, что образ провиденциального Рима, несмотря на все превратности судьбы растущего и набирающего силы, несущего народам мира более совершенные формы общественной организации и более высокую систему ценностей, не создание Тита Ливия, а константа культурного самосознания римского народа; уже в силу этого такой образ обладает определенным объективным, а следовательно, и познавательным значением: история – это не только то, что происходит, а и то, что люди думают о происходящем, и познать ее значит познать эти события и эти мысли в их нераздельности. По словам Ливия (XXVII, 17), при покорении испанских племен в 211—206 гг. Сципион говорил им о том, что цель римского завоевания не захват ради захвата, а скорее распространение в землях, окружающих империю, гражданского мира и гражданской организации, законности и верности договорам[87]. Бесчисленные клиентелы, оставленные им в Испании, и переход на его сторону многих племен свидетельствуют о том, что подобным речам соответствовала определенная практика. Катон Цензорий в пору своего наместничества в Сардинии в 198 г. строжайшим образом придерживался норм, которые прославлял как обязательные для римского магистрата (Плутарх. Катон, 6)[88], – двумя столетиями позже именно они вошли в описанную выше Ливиеву характеристику римской системы ценностей. В 137 г. Тиберий Гракх вел себя под Нуманцией так, будто сознательно старался предвосхитить образ идеального римского полководца в изображении Тита Ливия; не случайно биограф Тиберия ссылается в этой связи на эпизод в Кавдинском ущелье, столь ярко и подробно описанный в «Истории Рима от основания Города» (Плутарх. Тиберий Гракх, 5—7). Все слагаемые Ливиева образа Рима и римлянина – хотя и в типичном для эпохи сочетании с другими чертами, прямо им противоположными, – безошибочно узнаются в жизни и деятельности некоторых известных персонажей еще и в период предсмертного кризиса Республики – в провинциальном законодательстве Цезаря или в поведении консула 74 г. Луция Лициния Лукулла[89].

Та же верность законам как основа свободы гражданина, его ответственность перед общиной, почтение к богам, предузнание их воли и следование ей как залог военных и политических успехов, готовность идти до конца ради достижения целей, намеченных государством, и превосходство римлян в этом отношении над другими народами – все эти черты образа Рима у Ливия снова и снова повторяются при характеристике римлян, их Республики и их истории в речах, письмах и сочинениях Цицерона[90]. Нельзя забывать также, что в Риме был крайне распространен национально-патриотический и исторический фольклор, состоявший из рассказов о подвигах героев былых времен, о сбывшихся пророчествах и чудесных знамениях, о неколебимой верности великих деятелей Рима высшим ценностям и законам Республики. Такие рассказы назывались «примерами» (exempla), они были известны каждому с детства, использовались в речах – как учебных, в риторических школах, так и реальных, публичных, и оказывали мощное воздействие на подрастающее поколение[91]. В утверждении нравственных принципов, лежавших в основе подобных «примеров», видел вообще смысл исторических сочинений Тацит (Анналы, III, 65, 1)[92]. Некоторые сборники exempla сохранились. Едва ли не самым значительным среди них был составленный Валерием Максимом во второй четверти I в. н.э. и носивший название «О достославных деяниях и изречениях» в девяти книгах[93]. Собранный здесь огромный материал, покрывающий всю историю Рима, явственно говорит о том, что в традицию римской славы, призванную воспитывать народ, первыми отбирались «деяния и изречения», утверждавшие в качестве главных, образцовых свойств римского племени все те же Ливиевы доблести, все те же слагаемые выписанного им образа: благочестие, вера в значения и их толкование, в силу и строгость обрядов; преданность законам, сыновнему долгу, воинской дисциплине, выдержка и упорство в достижении поставленной цели; строгость нравов, умеренность, предпочтение старинной бедности кричащему богатству[94].

Есть и другие соображения, по которым расхождение между фактами, с одной стороны, и образом Рима, созданным Титом Ливием с опорой на нравственную и культурную традицию, – с другой, не может характеризовать этот образ как субъективную фантазию историка. Факты, опровергающие эту традицию и этот образ, конкретны, локальны, непосредственно жизненны и в этом смысле точны. Но существует историческая точность и иного рода – точность итоговой характеристики, точность в определении роли, сыгранной данным народом и его государством в общем развитии человечества. Как ни странно, но при таком «итоговом» подходе картина, нарисованная Ливием, оказывается весьма точной – вопреки, казалось бы, конкретным, локальным и непосредственно жизненным фактам, ее опровергающим.

Когда Европа оглядывается на римские истоки – или, скажем точнее: на римский компонент – своей государственности и культуры, три обстоятельства выступают на первый план как абсолютно очевидные и непреложные.

Прежде всего – факт, что, начавшись как незначительное поселение, где в непосредственной близости друг от друга поселились несколько враждующих и нищих разноплеменных групп, Рим веками втягивал в свою орбиту один за другим города, племена, народы, страны и кончил как мировая держава, раскинувшаяся от Гибралтара до Персидского залива и от Шотландии до порогов Нила. Так что же делал Ливий, вводя эту тему в свой рассказ в качестве одной из главных, – искажал историческую истину или обнаруживал ее, раскрывая всемирно-исторический смысл описываемого процесса?

Могут ли, далее, непрестанные нарушения законов в жизни римского общества опровергнуть утверждения Ливия о законности как фундаменте этого общества, если наследники Рима, страны Западной Европы, основывали и основывают до наших дней свое правосознание и правопорядок на принципах римского права, вобравших в себя также и опыт республиканского законотворчества? Любая система права, чтобы быть действенной, должна преодолеть коренное противоречие между стабильностью законов как основой их авторитета и способностью тех же законов меняться под влиянием обстоятельств как основой их жизненности и эффективности. Алчные богачи, столь часто оказывавшиеся во главе Республики, корыстно злоупотребляли и консерватизмом римских правовых установлений, и их зависимостью от обстоятельств. Ливий, стремясь подчеркнуть правовое совершенство Республики, действительно подчас вуалировал выразительные детали подобных эпизодов[95]. Но ведь он же столь подробно передал речи народного трибуна Канулея, консула Марка Катона, его противника трибуна Валерия, которыми обосновывалось принципиальное решение обозначенного выше коренного противоречия, причем решение, с одной стороны, – реально воплощенное в структуре римского права с его сочетанием законов, преторских эдиктов и disciplina maiorum[96], а с другой – отлившееся в такие чеканные формулировки, что их как образец воспроизводили классики философии права еще в XIX столетии[97].

Другое коренное противоречие права – противоречие между нормами, обеспечивающими интересы общественного целого, и защитой интересов личности. Мы видели, что покушения на интересы общественного целого были в Риме обычной практикой, а защита интересов личности – выборочной и непоследовательной. Но ведь нельзя забывать, что сам принцип подобного равновесия и усмотрение в нем главного смысла права был величайшим открытием античного мира, получившим теоретическое обоснование и известное практическое воплощение в Греции; однако, став основой общественного мировосприятия и в Риме, он определил возникновение теорий естественного права в Европе XVII—XIX вв. Равновесие такого рода до сих пор образует основу всякой демократии, всей концепции прав человека. В Риме оно зиждилось на взаимоопосредовании божественного миропорядка – “fas” – и специфически римского понятия “jus”, которому современный исследователь дает следующее весьма точное определение: «В Риме “jus” понимали и переживали как предельно широкую область, возникшую после ограничения всех частных областей, личных или коллективных; “jus” – это то, на что каждый может претендовать в силу и в меру своего социального положения. Другими словами, он представляет собой совокупность прав и обязанностей, принадлежностей и ответственностей, присущих каждому человеку, исходя из его социального предназначения»[98]. Римское право возникало из совокупности прав (jura) каждого гражданина и каждой группы населения, т.е. по природе своей носило, во-первых, социально равновесный характер, во-вторых, объединяло правовой принцип с принципом сакральным. Когда Ливий говорил, что «Город, основанный силой оружия, основался заново на праве, законах и обычаях» (I, 19, 1), он формулировал положение, хотя и несогласное с очень многим в жизни Рима, но подтверждаемое стереотипами в мышлении его граждан и судьбой его наследия.

Наконец, последнее обстоятельство, которое нельзя не учитывать, оценивая степень соответствия описанного Ливием образа Рима объективной исторической реальности, связано с романизацией. Под романизацией принято понимать процесс создания на территориях, завоеванных Римом или подчиненных его влиянию, особой цивилизации, в которой исконные туземные элементы взаимодействовали с римскими, сливаясь с ними в двуединый хозяйственный, административно-правовой и культурный организм. Одним из основных средств романизации была динамичная и многоступенчатая система римского гражданства: предоставляя право своего гражданства и привилегии, с ним связанные, в разной степени тем или иным городским общинам, племенам и провинциям, подстрекая их соревноваться на службе Риму за переход с низкой ступени гражданства на более высокую, римляне создавали решающий стимул романизации. Завоевание было лишь началом. Главное шло дальше – вживание римского в местное, взаимопроникновение покоренных и покорителей. Как принцип, как тип гражданства и цивилизации, как форма взаимодействия с окружающим миром, романизация вытекала из самой природы римской гражданской общины и проявлялась уже на ранних этапах ее истории. В образе республиканского Рима, выписанном Ливием, эти начала обнаруживаются уже совершенно ясно.

Рассказывая об организации римской власти в городских общинах Италии, на испанских и галльских территориях, на Востоке, историк не скрывает роли завоеваний, рассказывает о массовом истреблении побежденных, о протестах городов и народов, лишаемых своей самостоятельности, но, как обычно, акцент делает на устанавливаемом в конечном счете согласии[99]. Расхождение между жестокой правдой и гармонизующей тенденцией в угоду Образу – налицо; но в исторической ретроспекции видно, что и здесь Ливий уловил реальный исторический смысл процесса, обнаружившийся в эпоху Ранней империи, когда стало окончательно ясно, что на одно – два столетия, вплоть до конца собственно античного Рима, превращение примыкающих к нему земель в провинции означало для населявших их народов выживание, стабилизацию и рост производительных сил. Примечательно, что положение это признавалось не только апологетами Империи[100], но и авторами, остро чувствовавшими все пороки Рима, насильственный характер его владычества[101].

Образ Рима, запечатленный в эпопее Тита Ливия, находится, как выясняется, в особых отношениях с действительностью: жизнь Города и повседневное его бытие рассматриваются в большей мере через его традиционную систему ценностей, чем сами по себе, в их прямой и непосредственной данности. В результате созданный образ видоизменяет представление об этой жизни и этом бытии в соответствии с идеальной нормой и на уровне непосредственной общественно-исторической эмпирии не может рассматриваться как фактически им адекватный; в исторической ретроспекции обнаруживается, однако, что сама такая норма не только отклоняется от общественной реальности, но также отражает глубинные тенденции ее развития и в свою очередь отражается в них, а ориентированный на нее образ, созданный Титом Ливием, бесспорно представляет историческую действительность, но так, что на первый план выходят взаимосвязь и взаимодействие общественной реальности и общественного идеала.

В этих условиях предмет изображения в «Истории Рима от основания Города» приходится квалифицировать не только как образ, а и как общественно-исторический миф; в образе главное – творческая фантазия, формирующая его в соответствии с мировосприятием автора; в общественно-историческом мифе – идеализированное отражение реальности, отличное от непосредственной данности, но живущее в сознании коллектива и влияющее на его мироощущение. В эпопее Тита Ливия мы имеем дело не с одной лишь непосредственной римской действительностью как таковой и не с одним лишь общественным идеалом римской гражданской общины как таковым, а с объединяющим их римским мифом.

6

Общественно-исторические мифы представляют собой особую, универсальную реальность истории. Они возникают оттого, что никакое общество не может существовать, если основная масса его граждан не готова выступить на его защиту, спокойно подчиняться его законам, следовать его нормам, традициям и обычаям, если она не испытывает удовлетворения от принадлежности к его миру как к своему. И напротив того – общество сохраняет жизнеспособность лишь там, где у граждан есть убеждение в осмысленности его норм, в наличии у него своих ценностей и потенциальной их осуществимости, в значительности его традиций. Между тем эмпирическая действительность, как она есть, никогда не дает для такого убеждения непосредственно очевидных и бесспорных оснований, поскольку она никогда не совпадает с той, какую хотелось бы видеть, и интересы каждого никогда не могут просто и целиком совпадать с общими. Неизбежно возникающий зазор если не исчезает, то отступает на задний план лишь там, где человек способен веритьв свое общество и в его ценности, разумеется, исходя из жизненных обстоятельств, но в конечном счете как бы и поверх них. Содержание такой веры «поверх жизненных обстоятельств», подобного восприятия своего общества в целом и возникающий отсюда его облик и образуют его миф[102].

Общественно-исторические мифы характеризуются рядом признаков: они возникают в связи с условиями жизни, но ими не исчерпываются, сосредоточены в общественном сознании и самосознании и в этом смысле обладают высокой степенью самостоятельности; мифы характеризуют данное общество как воплощение его ценностей, заставляя видеть в негативных сторонах действительности реальный, но допускающий и даже предполагающий преодоление фон[103]. Как часть общественного сознания мифы активно влияют на самочувствие и поведение личностей и масс. Влияние пропагандистских фикций, эксплуатирующих мифы, но создаваемых искусственно и ad hoc, в принципе отличается от влияния самих мифов, ибо последнее основано на глубинных свойствах общества и характерных для него устойчивых социально-психологических структурах. Соответственно воздействие общественно-исторических мифов на общественную практику обнаруживается особенно очевидно в пароксизмальные моменты жизни социума или, напротив того, при рассмотрении длительных периодов в его развитии и исторических итогов этого развития.

Мифологическая субстанция исторического процесса одновременно и очевидна, и трудно уловима. Где, например, в повседневной, непосредственной действительности средневекового феодального общества, грубого, жестокого и невежественного, вечно полуголодного и ленивого, размещаются рыцарская честь и рыцарская любовь, пламенная христианская вера? Все это – красивые выдумки, существовавшие только в грезах, мистических видениях и рыцарских романах да веками позже – в сочинениях романтиков. Так-то оно, может быть, и так, но ведь и вполне реального, доподлинного средневековья без них нет. Непонятным остается многое в крестовых походах, а значит, в их экономических и социальных последствиях, в народных ересях, окрасивших политическую жизнь целых стран, в практических трудностях перехода от феодального мира к миру государственной централизации, да и сам миф средних веков, воссозданный романтиками, как выясняется при ближайшем рассмотрении, не такая уж выдумка, а скорее сублимация реальности, и дальнейшая жизнь его в духовной традиции Европы – тоже вполне объективный факт, раз он отозвался столь многим в политических судьбах европейских стран в Новое время. Наследие каждого общества – часть его мифа, а тем самым и его истории.

Именно в античности, однако, миф укоренен особенно глубоко в исторической жизни, пронизывает все ее сферы. Причины этого были указаны выше в иной связи. Припомним их. Античный мир принадлежал к тому этапу исторического развития человечества, на котором у общества еще не было возможности развиться за пределы такого простого общественного организма, как гражданская община. Община поэтому постоянно в том или ином виде сохранялась, а нормы, на которых она была основана, играли роль сложившегося в прошлом, но неизменно актуального и непреложного образца. Хозяйственное и социально-политическое развитие, однако, как бы оно ни было ограничено, происходит неизбежно в любых условиях, и в античную эпоху именно оно вело к усложнению и обогащению общества, требовало выхода за пределы общины, разлагало ее и подрывало ее нормы. В результате они выступали одновременно как постоянно ускользающая из жизни и постоянно в ней присутствующая и ее формирующая сила – т.е. как миф. Историческая действительность античного Рима существует как живое неустойчивое противоречие эмпирии и мифа, как их пластическое, осязаемое, непосредственное единство.

Два примера в пояснение и подтверждение сказанного.

Важным слагаемым римского мифа были идеализация бедности и осуждение богатства. В государстве, ведшем непрерывные войны, накопившем неслыханные сокровища и ставившем общественное продвижение человека в прямую зависимость от его ценза, т.е. от его умения обогащаться, осуждение стяжательства должно было выглядеть противоестественным вздором. Должно было, но, по-видимому, так не выглядело. Высокий ценз был не только преимуществом, но и обязанностью взысканного судьбой человека больше отдавать государству – лишение казенного коня, например, требовавшего больших расходов, тем не менее воспринималось не как облегчение, а как позор[104]. С того момента, как богатство Рима стало очевидным фактором государственной жизни и до самого конца Республики, периодически принимались законы, делавшие обязательным ограничение личных расходов[105]. Их повторяемость показывает, что они не исполнялись, но ведь что-то заставляло их систематически принимать. Моралисты и историки прославляли древних героев Рима за их бедность; принято было говорить, в частности, что их земельный надел составлял семь югеров[106]. На фоне имений площадью в тысячи югеров[107] это выглядело не более чем назидательной басней; но при выводе колоний, как выясняется, размер предоставляемых участков был действительно ориентирован примерно на те же семь югеров[108], т.е. цифра эта была не выдуманной, а отражала некоторую норму – психологическую и в то же время реальную. По-видимому, бесспорны неоднократно засвидетельствованные демонстративные отказы полководцев использовать военную добычу для личного обогащения (Плутарх. Катон Старший, 10; Эмилий Павел, 28; Авл Геллий, XV, 12) – бессребренничество могло, следовательно, играть роль не только идеала, но в определенных случаях также и регулятора практического поведения – одно было неотделимо от другого.

Точно так же обстоит дело и с еще одной стороной римского мифа. Войны здесь велись всегда и носили грабительский характер, договоры и право тех, кто сдался добровольно, на сохранение жизни сплошь да рядом не соблюдались – такие факты засвидетельствованы неоднократно и сомнений не вызывают. Но Сципион Старший казнил трибунов, допустивших разграбление сдавшегося города, и лишил добычи всю армию (Аппиан. Ливийская война, 15); римский полководец, добившийся победы тем, что отравил колодцы в землях врага, до конца жизни был окружен общим презрением (Флор, I, 35, 7)[109]; никто не стал покупать рабов, захваченных при взятии италийского города[110]. Удачливый полководец считал для себя обязательным построить для родного города водопровод, храм, театр или библиотеку, случаи уклонения от весьма обременительных обязанностей в городском самоуправлении отмечаются лишь со II в. н.э., да и то преимущественно на греко-язычном востоке. Прославляемую Республику обкрадывали, но оставляемым на века итогом жизни римлянина был cursus, т.е. перечень того, что он достиг на службе той же Республике, и т.д.

Благодаря отмеченным ранее особенностям биографии Ливия и эпохи, им пережитой, благодаря тому, что на его глазах Республика все более явственно становилась метареальностью, лежавшей вне и над жизнью и в то же время эту жизнь пронизывавшей и формировавшей, Ливий сумел глубже и ярче, чем кто бы то ни было из древних авторов, раскрыть внутреннюю субстанцию истории родного Города, ее исток и тайну – римский миф.

Такой характер «Истории Рима от основания Города» определяет ее актуальность сегодня – актуальность прежде всего методологическую, научно-познавательную. Вернемся к вопросу, который возникал уже в самом начале наших рассуждений. Мы говорили о противоречии двух Римов: Рима – эталона гражданской доблести, героического патриотизма, преданности свободе и законам государства и Рима – агрессора, хищнически эксплуатировавшего покоренные народы, закреплявшего свое господство сложной системой законов и оправдывавшего его нравственной риторикой «после того, как захватнические аппетиты были удовлетворены»[111]. Первое из этих представлений, характерное для XVI—XVIII вв., опиралось на самосознание римлян, на образное восприятие их истории и ее деятелей: оно не предполагало, что историк и герои античности, им описываемые, принадлежат разным историческим эпохам, а предполагали, напротив того, способность рассматривать героев Древнего Рима, его учреждения и нравы в свете актуального общественно-политического и культурного опыта. Второе из указанных представлений, характерное для положительной науки XIX—XX вв., основывалось на анализе максимального числа объективных данных, требовало обнаружения общих закономерностей, придающих этим данным системный смысл, и предполагало критический взгляд на прошлое как на объект изучения – взгляд, независимый от субъективности историка и от пережитого им опыта. Традиционная точка зрения состоит в том, что подходы эти исключают друг друга, ибо только научно-дискурсивный анализ объективных данных ведет к истине, исторические же реконструкции, исходящие из самосознания прошлого и его мифов, – лишь препятствие на этом пути[112].

Феномен Тита Ливия доказывает, что противопоставление это неправомерно, что историческая действительность – это всегда и эмпирия и миф, а познание ее требует проникновения и в объективные закономерности, видные как бы извне, и во внутреннее самосознание народа в их взаимоопосредовании и единстве. Можно, конечно, объяснять их соединение как искусственное смешение исторической достоверности с химерами: законы против роскоши действительно были, но ведь не выполнялись – так стоит ли их учитывать в серьезном историческом анализе? Богатство вызывало осуждение, но ведь только моральное, награбленным же преспокойно пользовались – вот что единственно важно. Обряды очищения граждан, запятнавших себя убийствами и жестокостью на войне, в самом деле представлены у римлян с такой полнотой и обязательностью, какой не знал ни один древний народ, но обряды обрядами, а войны все с теми же жестокостями и убийствами велись ежегодно. Верно, что Сципион наказал армию за нарушение военного права, – зато сколько полководцев этого не делали... История – это лишь то, что «было на самом деле» (“wie es eigentlich gewesen”)[113], и именно ее мы обязаны-де исследовать и восстановить, а не неуловимый воздух истории – мысли, нормы, стремления, репутации, привычки и вкусы, все, из чего соткан миф времени.

Строгость исторического исследования и точность выводов действительно составляют непременные условия работы историка, и первостепенная задача его действительно состоит в том, чтобы установить, «как было оно на самом деле». Только очень важно понять, что эти строгость и точность обеспечиваются не умением пройти сквозь сознание времени, сквозь его образы и мифы к «некоторому числу очевидных истин»[114], и не в том, чтобы исторических деятелей прошлого «выводить на чистую воду» и «срывать с них все и всяческие маски», изъяв их для этого из атмосферы мифа, а в том, чтобы понять самое эту атмосферу, в нейувидеть людей и события, ибо лишь так-то ведь и «было оно на самом деле». Труд Ливия актуален прежде всего потому, что соответствует этой задаче.

Актуален этот труд и еще в одном отношении – культурно-философском. В глазах каждого следующего поколения ушедшая историческая эпоха живет как амальгама собственного мифа и мифа того времени, которое на нее смотрит, ее истолковывает, вводит ее в свою культуру. Соответственно наше время читает римский миф Тита Ливия на свой лад, и было бы важно понять, на какой именно.

Мифы XX столетия, через которые воспринимается сегодня повествование Ливия, многообразны, но все они объединены одним общим решающим историческим свойством, тысячи раз описанным, миллионы раз пережитым: личность и целое (общественное, природное, мировое) в них деполяризованы, разведены; экзистенциальный, замкнутый в своей субъективности человек и отчужденный в своей всеобщности жизненный мир вечно противостоят друг другу, в то же время остро сознавая недопустимость этого противостояния и стремясь его преодолеть. Не имея опоры в глубинах действительности, в ее реальной структуре, их единство недостижимо и становится мифом. В XX в. оно представало и предстает в формах ярких и странных, извращенных и трагических – в ревущем единстве стадионов и политических митингов, в культе вождей и звезд кино или эстрады, в погружении во все и всех сливающую воедино национальную или религиозную экстатику[115]. Нельзя не видеть, однако, что это лишь результат и крайнее проявление несравненно более широких процессов, уходящих корнями далеко в XIX столетие. Именно тогда-то и начал складываться единый для всего длящегося до сих пор послеромантического периода общий миф эпохи.

Он с самого начала строился на том, что личность должна обрести себя в общественном целом, а это целое должно воплотиться в отдельных, живых людях; но непрерывно возвращающейся реальностью оставалась все та же трихотомия: либо самоутверждающаяся давящая мощь обезличенного целого, либо самоуправство субъективности, будь то распоясавшейся и шумной, будь то самопогруженной и тихой – маргинальной, либо, наконец, прекраснодушное упование на гармоничное сочетание того и другого в идеальном и несколько придуманном единстве «поверх барьеров». Про это, в сущности, вся философия, начиная с Кьеркегора, вся литература, начиная с Достоевского, все религиозные поиски, начиная с Вл. Соловьева, вся наука об обществе, начиная с Дюркгейма, вся поэзия, начиная с символистов и Рильке. Прислушаемся... «Порой испытываешь чувство бесконечной грусти, видя, как одиноко в мире человеческое существо»[116]. «Разрозненность его преодолевается стремлением к единству... Этот один, этот трансцендентальный субъект знания уже есть не человеческий индивид, но целокупное человечество, Душа мира»[117]. «Слишком свободен стал человек, слишком опустошен своей пустой свободой, слишком обессилен своей критической эпохой. И затосковал человек в своем творчестве по органичности, по синтезу»[118].

Сопоставление римского мифа и мифа современного общества прежде всего выявляет по контрасту ту специфическую природу созданного Ливием образа, которую можно назвать классической. Если употреблять это слово не как оценку, а как термин, оно обозначает строй жизни и тип творчества, при котором общественные противоречия и, в частности, противоречие личности и гражданского целого остаются в состоянии противоречивого единства обоих образующих его полюсов. «Субстанция государственной жизни была столь же погружена в индивидов, как и последние искали свою собственную свободу только во всеобщих задачах целого»[119]. Слова эти, сказанные об античной Греции, полностью приложимы к Древнему Риму, если не к его повседневной действительности, то к его мифу – мы убедились в этом, размышляя о чертах образа, созданного Титом Ливием. Единство индивида и рода задано самой природой человека как общественного животного, и посильная реализация этого единства в противоречивости и самостоятельности его полюсов составляет общую конечную норму бытия homo humanus. Поэтому при всей реальной жестокости римских нравов, при всем неравенстве граждан и грубо материальных мотивах их поведения, миф, переданный Европе в «Истории Рима от основания Города» и так долго живший в ее культуре, обнаруживает на фоне мифов современного мира свой не только классический, но тем самым и гуманистический характер.

Этот же классический гуманизм Ливиева повествования, однако, в свете всего сказанного выше о современной культуре, сквозь которую мы его рассматриваем, предстает и как препятствие для восприятия – роль того синтеза, о котором сегодня «затосковал человек», ни он, ни римская античность в целом как тип культуры выполнить не в состоянии. Это вторая сторона созданного Ливием мифа, которую следует иметь в виду, говоря о его значении в наши дни. Прямая и простая адекватность грека или римлянина общественному целому, которая образовывала суть античной классики в жизни и в культуре, не может вернуться в качестве основы мироощущения современного человека, слишком субъективного и самостоятельного, чтобы растворяться в гражданском коллективе и исчерпываться его интересами. Это не его вина и даже не его беда – это просто его историческое свойство. Следствие такого свойства состоит в некоторой отчужденности, которую мы чувствуем, читая книгу Тита Ливия: она скорее величественна и красива, нежели целительна, волнует нашу «тоску по органичности, по синтезу», но для утоления ее приходится искать источники, ближе расположенные. «Римская история больше не для нашего времени. Мы стали слишком гуманны, и триумфы Цезаря не могут не отталкивать нас», – сказал Гёте еще в 1824 г.[120].

Есть тут, однако, и еще одна сторона. В «Истории Рима от основания Города» классический принцип воплощен не только в идеализированном образе государства и его истории, не только в поведении героев. Он присутствует также в отношениях автора со своим материалом – отдельного, данного, думающего и чувствующего человека с общенародной эпопеей, которую он создает, и эта сторона Ливиевой классики больше, чем какая-либо другая, сохраняет для современного читателя свое значение и обаяние.

«При описании древних событий – я не знаю, каким образом, – и у меня образ мыслей становится древним, и какое-то чувство благоговения препятствует мне считать не стоящим занесения в мою летопись того, что те мудрейшие мужи признавали заслуживающим внимания государства» (XLIII, 13, 1—2). Вдумаемся в эти строки. Сведения, которые «мудрейшие мужи признавали заслуживающими внимания государства», – это записи понтификальной Великой летописи, объективные, сухие и безликие. Ливий ценит традицию, в них закрепленную, хотел бы воспроизвести ее и потому свое сочинение называет здесь тоже «летопись», annales. Но он уже другой человек. Общеримское «мы», от имени которого ему так хочется вести свой рассказ, осложнено постоянно в нем живущим «я»: «моя летопись», «мой образ мыслей», «препятствует мне считать». Но это «я» не только не разрушает «мы», как будет у Сенеки, и даже не обособляется от него внутренне, как было у Саллюстия и будет у Тацита, а как бы сливается с ним, гармонически и почтительно: «какое-то чувство благоговения» – это в латинском подлиннике “et quaedam religio tenet”, т.е. буквально: «...и забирает меня некая благоговейная связь».

Эта «благоговейная связь» охватывает все сочинения. Она живет в языке – уже не примитивном, жестком языке древних документов, эпитафий и сакральных текстов, говорящих от лица государства, рода или семьи и в этом смысле как бы не имеющих автора, но и не в изощренном, стилизованном, самоценном языке модных мастеров слова века Цезаря и Августа, так называемых азианистов и аттикистов, у которых самовыражению авторского «я» подчинено вообще все (Цицерон. Брут, 325 и сл.; Оратор, 25 и сл.; Квинтилиан, XII, 10, 16—17)[121]. Проза «Истории Рима от основания Города» ориентирована на язык Цицерона[122] и следует его наставлениям, согласно которым стиль должен быть «ровным, плавным, текущим со спокойной размеренностью» (Цицерон. Об ораторе, II, 64 Пер. Ф.А. Петровского; ср.: Оратор, 66): «Слог такого рода, как говорится, течет единым потоком, ничем не проявляясь, кроме легкости и равномерности, – разве что вплетет, как в венок, несколько бутонов, приукрашивая речь скромным убранством слов и мыслей» (Оратор, 21 Пер. М.Л. Гаспарова).

За этот стиль, где в спокойном, объективном течении рассказа так различим авторский тон, хотя он как будто бы и «ничем не проявляется, кроме легкости и равномерности», особенно ценили Ливия в древности. Среди сохранившихся отзывов о нем римских писателей полностью преобладают те, что касаются стиля, – как правило, восторженные и, как правило, говорящие не о языке в прямом смысле слова, а о неповторимом тоне книги, сохранившем тип человека и как бы весь особый его жизненный облик. «Стиль Ливия отличается сладостной молочно-белой полнотой... И Геродот не счел бы недостойным себя равняться с Титом Ливием, настолько исполнен его рассказ удивительной, радостной и спокойной привлекательности, ясной и искренней простоты, а когда дело касается речей, в них он красноречив настолько, что и описать невозможно» (Квинтилиан, X, 1, 32 и 101)[123].

Та же «благоговейная связь», объемлющая личность автора и народный эпос, им излагаемый, обнаруживается в местах текста, где Ливий прерывает рассказ, чтобы высказаться прямо от себя. «Я-места» (Ich-Stellen) называли их старые немецкие филологи. Таких мест очень много, и читатель без труда обнаружит их на страницах книги. В большинстве случаев автор вмешивается, чтобы высказать свое отношение к использованным источникам – свое доверие к одним, неодобрение других, неуверенность в том, какому из них отдать предпочтение. Мы видели, что по критериям академической науки нового времени такие признания, не поверяемые обращением к первоисточникам, должны рассматриваться как недостатки. Но мы видели также, что не стоит прилагать к Ливию академические критерии – он стоит даже не выше их, а вне их. И в откровенности, в простоте этих признаний достойно внимания не несоответствие нормам университетской науки (или во всяком случае не только оно), а то чувство полной принадлежности историка к истории своего народа, которое позволяет ему с наивной и подкупающей естественностью делиться с читателями своими мыслями и сомнениями посреди рассказа о великих событиях и речей знаменитых героев.

Но есть в «Истории Рима от основания Города» Ich-Stellen и другого свойства. Не мнением о достоверности прочитанных книг доверительно делится Ливий с читателем, а чувствами и переживаниями. Такие признания никогда не становятся сентиментальными, не противопоставляют автора историческому материалу, а к этому материалу относятся и в нем растворены. Это не лирические отступления, а отступления лиро-эпические с равным акцентом на обеих частях эпитета... «Завершив рассказ о Пунической войне, я испытываю такое же облегчение, как если бы сам перенес ее труды и опасности. Конечно, тому, кто дерзко замыслил поведать обо всех деяниях римлян, не подобало бы жаловаться на усталость, окончив лишь часть предпринятого, но едва вспомню, что шестьдесят три года от Первой Пунической войны до исхода Второй заняли у меня столько же книг, сколько четыреста восемьдесят восемь лет от основания Города до консульства Аппия Клавдия, начавшего первую войну с Карфагеном, я начинаю чувствовать себя подобно человеку, вступившему в море, – после первых шагов по прибрежной отмели разверзается под ногами пучина, уходит куда-то дно, и едва ли не разрастается труд, на первых порах, казалось, сокращавшийся по мере продвижения вперед» (XXXI, 1, 1—2).

Ливия читают без малого две тысячи лет – римские императоры и итальянские гуманисты, герои-революционеры и старые университетские профессора. Последние нам все же ближе остальных – по времени, по интересам, по складу мысли. Да будет же нам дозволено завершить эти заметки словами одного из них. «И еще нечто должно быть положено на чашу весов, склоняя их в пользу нашего автора, – веяние его души, разлитое, подобно нежному аромату, по страницам книги. Тепло души позволяет ему говорить о мире преданий и легенд с милой простотой, избегая всякого умничанья, позволяет ему вжиться в величественные религиозные воззрения былых времен и поведать о них набожно и скромно, позволяет обнаружить в истории не одни лишь сухие факты, а и образцы, которым мы можем следовать и тем сообщить своему труду также нравственный смысл»[124].

Кнабе Г.С.

Периохи книг

Книга 1 (753—509 гг. до н.э.).

(Iа) Прибытие Энея в Италию и его деяния. Царствование в Альбе Аскания, Сильвия и потом Сильвиев. Рождение Ромула и Рема от Марса и дочери Нумитора. Убиение Амулия. Основание города Ромулом. Избрание сената. Война с сабинами. Посвящение богатой добычи Юпитеру Феретрию. Разделение народа на курии. Победа над фиденцами и вейянами. Обожествление Ромула. Нума Помпилий вводит чин священнодействий. Закрытие Янусовых врат. Тулл Гостилий опустошает альбанскую землю. Битва трех близнецов. Казнь Меттия Фуфеция. Гибель Тулла от молнии. Анк Марций побеждает латинов и основывает Остию. Тарквиний Старший побеждает латинов, строит цирк, успешно воюет с соседями, строит стены и клоаки. Огонь над головою Сервия Туллия. Сервий Туллий побеждает вейян, разделяет народ на разряды, посвящает храм Диане. Тарквиний Гордый убивает Туллия и захватывает царскую власть. Надругательство Туллии над отцом. Турн Гердоний убит Тарквинием. Война с вольсками. Разорение Габий хитростью Секста Тарквиния. Основание Капитолия. Алтари Термина и Ювенты не поддаются перенесению. Самоубийство Лукреции. Изгнание Тарквиния Гордого. Всего царской власти в Риме было 255 лет.

(Iб) <...> (Анк Марций), победив латинов, прибавляет к городу Авентинский холм, расширяет границы, выводит поселение в Остию, возобновляет обряды, учрежденные Нумою. Царствования его 24 года. В его правление в Рим является этрусский гражданин Лукумон, сын Демарата Коринфского от Тарквиниев, вступает в дружбу с Анком, принимает имя Тарквиния Старшего и после кончины Анка захватывает власть. Он избирает сто человек в сенат, покоряет латинов, устраивает цирковые игры, пополняет центурии всадников, окружает город стеною, строит клоаки. Убит сыновьями Анка, процарствовавши 38 лет. (Он, желая испытать гадательное искусство авгура Атта Навия, спросил у него, может ли сбыться то, о чем он думает, и когда тот сказал, что может, приказал ему ножом разрезать камень, что Атт тотчас и сделал.) Ему наследует Сервий Туллий, рожденный от знатной пленницы из Корникула; говорят, еще в колыбели было видно пламя над его головой. Он провел первую перепись, установив впредь для них пятилетний срок, и насчитал, говорят, 80 тысяч граждан; он расширил город, присоединив к нему холмы Квиринал, Виминал и Эсквилин, и построил вместе с латинами храм Дианы на Авентине. Убит Луцием Тарквинием, сыном Старшего, по наущению собственной дочери Туллии; царствования его 44 года. Затем царскую власть захватил Луций Тарквиний Гордый помимо воли и сената и народа. Он завел при себе вооруженную стражу. Воевал с вольсками и на средства из захваченной добычи воздвиг на Капитолии храм Юпитера. Габии он подчинил своей власти хитростью. Когда сыновья его явились в Дельфы и вопросили, кто из них будет в Риме царствовать, им было отвечено: тот, кто первым поцелует свою мать. Они истолковали это обычным образом, сопровождавший же их Юний Брут притворно упал и поцеловал землю; и его поступок подтвердили последствия. Необузданным правлением своим Тарквиний Гордый стяжал общую ненависть, наконец, когда сын его Секст посягнул на целомудрие Лукреции, то она, призвав отца своего Триципитина и мужа Коллатина, умолила их не оставить ее смерть неотмщенною и сама поразила себя кинжалом. Усилиями, главным образом Брутовыми, Тарквиний изгнан, царствования же его было 25 лет. Затем были избраны консулами Луций Юний Брут и Луций Тарквиний Коллатин.

Книга 2 (509—468 гг.).

Брут принуждает народ присягнуть, что он не потерпит в Риме ничьей царской власти. Товарища своего Тарквиния Коллатина, подозрительного родством своим с Тарквиниями, он побуждает отречься от консульства и уйти из Рима. Царское добро он приказывает разграбить, а Марсу посвящает поле, оттого именуемое Марсовым. Знатных юношей, среди которых были сыновья и его брата, и его собственные, за сговор о возвращении царей он казнит отсечением головы, а рабу, Виндицию, на них донесшему, дает свободу; с тех пор отпущение на волю называется «виндикта». Когда на него пошли войною цари, собрав войска из Вей и Тарквиний, он выступил с войском против них и погиб в сражении вместе с Аррунтом, сыном Гордого; римские женщины оплакивали его целый год. Консул Луций Валерий вносит закон об обращении к народу. Освящение Капитолия. Порсена, царь Клузия, идет войною на подмогу Тарквиниям, доходит до Яникула, но не может перейти Тибр, будучи препятствуем доблестью Горация Коклеса, который, пока остальные разрушали свайный мост, один удерживал всех этрусков, а когда мост рухнул, то в оружии бросился в реку и переплыл к своим. Другим примером доблести был Муций, который перебрался в стан врагов, чтобы убить Порсену, но убил писца, приняв его за царя; схваченный, он возложил руку на алтарь, где совершалось жертвоприношение, и претерпел боль от огня, а царю сказал, что таких, как он, есть еще три сотни. Восхищенный этим Порсена вступил в мирные переговоры и прекратил войну, взявши заложников. Среди них была девица Клелия, которая, обманувши стражу, переплыла через Тибр к своим; и когда ее возвратили Порсене, тот с честью отпустил ее, а во славу ей была поставлена конная статуя. Против самого Тарквиния Гордого, вторгшегося с латинским войском, успешно ведет войну диктатор Авл Постумий. Из сабинских мест в Рим переселяется Аппий Клавдий; оттого учреждена Клавдиева триба, и число триб увеличено до двадцати одной. Народ, недовольный наказаниями за долги, выселяется на Священную гору, но советом Менения Агриппы удержан от мятежа. Названный Агриппа был так беден, что по кончине своей был погребен на общественный счет. Учреждена должность народных трибунов в количестве пяти человек. Захвачен вольский город Кориолы благодаря доблести и усилиям Гнея Марция, за это прозванного Кориоланом. Тит Латиний, муж из народа, имел видение, приказавшее ему доложить сенату о некоторых священных предметах, а когда он этого не сделал, то потерял сына и ослабел ногами; тогда, принесенный в сенат на носилках, он доложил то, о чем было ему велено, тотчас окреп и вернулся домой на своих ногах. Когда Гней Марций Кориолан, принужденный уйти в изгнание, сделался вождем вольсков и привел неприятелей к самому Риму, и высланные к нему сперва послы, а потом жрецы тщетно умоляли его пощадить отечество, то мать его Ветурия и жена Волумния, выйдя к нему, добились того, что он отступил. Внесен первый земельный закон. Спурий Кассий, бывший консул, обвинен в стремлении к царской власти, осужден и казнен. Весталка Попилия за преступный блуд погребена заживо. Так как соседние вейяне продолжали набеги не опасные, но хлопотливые, то семейство Фабиев попросило передать эту войну ему и вышло на войну в числе 306 вооруженных мужей, но все они, кроме одного, были перебиты под Кремерой. Консул Аппий Клавдий, неудачно сражаясь против вольсков из-за упрямства своих воинов, наказывает палками каждого десятого. Книга содержит и другие военные действия против вольсков, герников и вейян, а также раздоры между сенаторами и народом.

Книга 3 (467—446 гг.).

Произошла смута из-за земельных законов. Захват Капитолия изгнанниками и рабами; но они перебиты, и он отбит. Два раза проведена перепись: по первому пятилетию насчитано граждан <...>, кроме вдов и сирот, по второму – 117 219. Так как война с эквами шла неудачно, диктатором был назначен Луций Квинкций Цинциннат, призванный к войску от сохи, когда пахал землю. Он победил врагов и провел под ярмом, а число народных трибунов довел до 10 – через 35 лет после первых трибунов. Через послов прошены и доставлены в Рим афинские законы; для предложения и утверждения их вместо консулов избраны децемвиры, и никаких других должностных лиц, – так на 302 г. от основания Рима власть перешла от консулов к децемвирам, как прежде от царей к консулам. Децемвиры составили 10 таблиц законов, и так как в высокой своей должности они вели себя сдержанно, то власть их была продлена на второй год; они прибавили к 10 таблицам еще две, но повели себя разнузданно во многих отношениях, а сложить власть отказались и держали ее уже третий год, когда наконец ненавистное их господство пало из-за похоти Аппия Клавдия. Этот последний, влюбившись в девицу Виргинию, подослал человека объявить ее рабыней и этим вынудил отца ее Виргиния к мести. Он, схвативши нож в соседней лавке, сам умертвил свою дочь, не имея иной возможности оградить ее от власти осквернителя. Народ, возмущенный видом столь великой несправедливости, поднялся и занял Авентинский холм. Децемвиры принуждены были сложить власть; Аппий, больше всех заслуживший наказания, был брошен в темницу; остальные присуждены к изгнанию. Книга содержит также успешные военные действия против сабинов и вольсков, а также неправый суд римского народа, который, будучи призван рассудить спор между ардеянами и арицинцами об одном поле, присудил это поле самому себе.

Книга 4 (445—405 гг.).

Закон о браках между патрициями и плебеями принят по настоянию народных трибунов, несмотря на великое сопротивление сенаторов. <...> Такого рода должностными лицами (военными трибунами) римский народ управлялся на войне и дома несколько лет. Первое избрание цензоров. Спорные поля народным решением отданы ардеянам, но возвращены римлянам отправкою туда поселенцев. Так как римский народ терпел голод, римский всадник Спурий Мелий стал раздавать народу хлеб за свой счет и, привлекая этим к себе народ, искать царской власти, за что и был убит по приказу диктатора Квинкция Цинцинната Гаем Сервилием Агалой, начальником конницы; Луций Минуций за обличение Мелия награжден быком с позолоченными рогами. Римским послам, убитым в Фиденах, поставлены в народном собрании статуи, так как они приняли смерть за отечество. Военный трибун Корнелий Косс, убив Толумния, царя вейян, возвращается с большою добычею. Диктатор Мамерк Эмилий ограничил срок цензорства вместо пяти лет полутора годами, за что цензоры исключили его из трибы. Фидены покорены, и туда отправлены поселенцы; фиденяне их перебили и отложились, но были побеждены диктатором Мамерком Эмилием, и город их пал. Военный трибун Постумий убит войском за свои жестокости. Впервые начата выдача войску жалованья из государственной казны. Книга содержит также военные действия против вольсков, фиденян и фалисков.

Книга 5 (404—390 гг.).

При осаде Вей войско оставлено на зимовку; эта новость вызывает негодование народных трибунов, жалующихся, что народу и зимой нет покоя от войны. Всадники впервые несут службу с собственными конями. Разлив Альбанского озера; для истолкования этого знаменья взят в плен вражеский прорицатель. Диктатор Фурий Камилл захватывает Вейи после десяти лет осады, статую Юноны перевозит в Рим, десятину добычи посылает Аполлону Дельфийскому. Он же, в должности военного трибуна осаждая Фалерии, отказывается принять предательски приведенных к нему из города детей и возвращает их родителям; фалиски тотчас сдаются, и победу сопровождает справедливость. По смерти цензора Гая Юлия на его место избран цензор-заместитель Марк Корнелий; но более так не делалось, ибо в то самое пятилетие Рим был взят галлами. Фурий Камилл, призванный к суду народным трибуном Луцием Апулеем, удаляется в изгнание. Галлы-сеноны осаждали Клузий; к ним являются послы от сената, для примирения между галлами и клузийцами, но когда начинается сражение, послы стали сражаться на стороне клузийцев, и тогда возмущенные этим сеноны двинулись войною на Рим, разбили римлян при Аллии и захватили город, кроме лишь Капитолия, на котором собрались молодые воины; старейшие же уселись у входов в свои дома, каждый с почетными знаками своих должностей, и были перебиты галлами. Галлы, попытавшись взойти на Капитолий с тыла, почти достигли вершины, как вдруг были выданы гусиным криком и отброшены доблестью, главным образом, Марка Манлия. Когда же голод принудил римлян сойти к ним, чтобы выплатить тысячу фунтов золота и тем откупиться от осады, то Фурий Камилл, заочно избранный диктатором, является с войском в самое время переговоров о мирных условиях, избивает и изгоняет галлов после шестимесячного их пребывания в Риме. (Внесено предложение из сожженного и разграбленного города переселиться в Вейи, но Камилл выступает против такого решения, а народ присоединяется к нему, приняв за знаменье слова центуриона, который, проходя с воинами через форум, приказал начальникам отрядов: «Стой, воин: здесь остановиться лучше всего». Воздвигнут храм Юпитеру Капитолийскому за то, что еще прежде взятия города слышно было вещание о скором приходе галлов.)

Книга 6 (389—367 гг.).

Успешные войны против вольсков, эквов и пренестинцев. Четыре новые трибы: Стеллатская, Троментская, Сабатская и Арнийская. Марк Манлий, оборонитель Капитолия от галлов, за помощь свою неоплатным должникам и освобождение узников обвинен в стремлении к царской власти, осужден и сброшен со скалы; в память об этом сенат постановил, чтобы никто из рода Манлиев не носил имени Марк. Народные трибуны Гай Лициний и Луций Секстий предлагают закон о том, чтобы консулов, которых избирали из патрициев, избирали также из плебеев. Несмотря на упорное сопротивление сенаторов, они, будучи одни из всех должностных лиц переизбираемы пять лет подряд, добиваются принятия закона; первым консулом из плебеев избран Луций Секстий. Принят и другой закон: о том, чтоб никому не иметь свыше 500 югеров земли.

Книга 7 (366—342 гг.).

Учреждение двух новых должностей – претора и курульного эдила. Моровая болезнь в городе, памятная смертью Фурия Камилла. Для исцеления и избавления от нее вводятся новые обряды: впервые устроены театральные зрелища. Луций Манлий призван к суду народным трибуном Марком Помпонием за жестокость при наборе воинов, но сын его, юноша Тит Манлий, сосланный отцом в деревню (что тоже вменялось в вину отцу), проникает в самую спальню трибуна и с мечом в руках заставляет его под клятвою отказаться от обвинения. Когда разверзлась земля, и все в великом страхе бросали в бездонную пропасть всё, что было ценного в городе Риме, Курций в оружии и на коне сам бросился в пропасть, и она закрылась. Юный Тит Манлий, защитивший отца своего от трибунского гонения, вызвался в бой против галла, вызывавшего на единоборство кого угодно из римлян, убил галла и снял с него золотое ожерелье (торквес), которое стал носить сам и за то получил прозвание Торкват. Учреждены две новые трибы, Помптинская и Публилиева. Лициний Столон осужден по закону, им же предложенному, за то, что имел земли больше 500 югеров. Военный трибун Марк Валерий, вызванный на единоборство галлом, одержал победу с помощью ворона, который слетел к нему на шлем и угрожал врагу клювом и когтями; за это он получил прозвание «Корв» («Ворон») и за доблесть свою был избран консулом на следующий год, имея лишь 23 года отроду. Заключение договора о дружбе с карфагенянами. Кампанцы, на которых напали самниты, просят против них помощи у Рима, а не добившись, отдаются во власть римского народа со своим городом и сельщиной; тогда римлянам, защищая это новое приобретение римского народа, пришлось выйти на войну с самнитами. Когда войско консула Авла Корнелия, заведенное в неудобное место, оказалось в великой опасности, то его спас военный трибун Публий Деций Мус, заняв место на холме над самнитским станом и тем давши возможность консулу ускользнуть на более ровное место, сам же Деций оказался во вражеской осаде, но сумел вырваться. Римские воины, оставленные для охраны Капуи, составляют заговор, чтобы захватить город, а по раскрытии заговора из страха наказания отлагаются от римского народа; но диктатор Марк Валерий Корв увещанием унял их ярость и воротил их отечеству. Книга содержит также успешные военные действия против герников, галлов, тибуртинцев, привернцев, тарквинийцев, самнитов и вольсков.

Книга 8 (342—322 гг.).

Отлагаются от Рима латины и кампанцы, требуя через послов, чтобы сенат, если хочет мира, допустил избирать одного консула из латинов. Их военачальник Анний, участник этого посольства, поскользнулся на Капитолии и разбился насмерть. Консул Тит Манлий казнит смертью своего сына, вопреки приказу бившегося с латинами, хотя тот и вышел победителем. Товарищ его по консульству Публий Деций в трудное время сражения приносит себя в жертву за римское воинство и, устремив коня в гущу врагов, погибает, своей смертью стяжав римлянам победу. Латины сдаются. Тит Манлий возвращается в Рим, но никто из юношества не выходит его приветить. Весталка Минуция осуждена за преступный блуд. Победа над авсонами, взятие их города; туда выведено поселение Калес, а другое поселение – в Фрегеллы. Изобличены в отравительстве многие матери семейств; большинство из них тотчас убивают себя, выпив свои же зелья. По этому случаю впервые издан закон об отравительстве. Мятеж привернатов; они побеждены, и им даруется римское гражданство. Неаполитанцы побеждены сражением и осадою и вынуждены сдаться. Квинт Публилий, осаждавший их, впервые получает продление власти и триумф по миновании консульства. Народ освобожден от долгового рабства после того, как заимодавец Луций Папирий в сладострастии своем попытался обесчестить должника своего Гая Публилия. Когда диктатор Луций Папирий Курсор отлучился для птицегаданий в Рим, его начальник конницы Квинт Фабий пользуется удачным случаем к сражению и вопреки его запрету одерживает победу над самнитами; за это диктатор хочет его наказать, но Фабий бежит в Рим и хоть ничего не добивается законным порядком, однако помилован диктатором ради просьб всего римского народа. Книга содержит также успешные военные действия против самнитов.

Книга 9 (321—304 гг.).

Консулы Тит Ветурий и Спурий Постумий, заведя войско в теснину Кавдинского ущелья и не имея надежды вырваться, заключают с самнитами договор, оставляют заложниками 600 римских всадников и выводят войско, проведя его под ярмом; а затем по предложению того же Спурия Постумия, чтобы народ избавился от обязательств этого договора, оба консула, виновные в таком позоре, вместе с двумя народными трибунами и всеми, кто присягал договору, головою выданы самнитам; однако самниты их не приняли. Вскоре, однако, Папирий Курсор разбивает самнитов, проводит их под ярмом, возвращает Риму 600 всадников-заложников, и тем смывает позор прежнего бесчестья. Две новые трибы: Уфентская и Фалернская. Вывод поселений в Свессу и Понтию. Цензор Аппий Клавдий проводит Клавдиев водопровод, мостит дорогу, названную Аппиевой, и принимает в сенат сыновей вольноотпущенников; но консулы следующего года, почитая это недостойным оскорблением своему сословию, восстанавливают сенат таким, каким он был до последнего цензорства. Книга содержит также успешные действия против апулийцев, этрусков, умбров, марсов, пелигнов, эквов и самнитов, с которыми заново заключен договор. Писец Гней Флавий, сын вольноотпущенника, сговором голосующих избран курульным эдилом; так как голосовавшие после этого оказались в чрезмерной силе и от этого пошла смута и в народном собрании и в военном стане, то цензор Квинт Фабий всех их свел в четыре трибы, названные городскими, за что и был прозван Фабием Максимом («Величайшим»). В этой же книге упоминается Александр (Великий), правивший в это время, и по расчету тогдашних сил римского народа делается вывод, что если бы Александр переправился в Италию, то победить римский народ было бы ему не так легко, как те народы, которые он подчинил себе на Востоке.

Книга 10 (303—293 гг.).

Выведены поселения Сора, Альба и Карсеолы. Сдача марсов. Пополнение коллегии авгуров с четырех до девяти. Закон об обращении к народу в третий раз предложен консулом Муреною. Две новые трибы: Аниенская и Терентинская. Объявление войны самнитам и успешные действия против них. Между тем против этрусков, умбров, самнитов и галлов Публий Деций и Квинт Фабий воевали лишь с переменным успехом, и римское войско было уже в великой опасности, когда Публий Деций по отцову примеру принес себя в жертву за римское войско и смертью своей дал римскому народу победить в том сражении. Папирий Курсор разбил самнитское войско, хоть оно и вышло на бой, связав себя клятвою, чтобы биться доблестней и упорней. Проведена пятилетняя перепись с очистительными жертвами; граждан насчитано 272 320 человек.

Книга 11 (292—287 гг.).

Консул Фабий Гургит неудачно ведет войну с самнитами, и сенат уже готов отозвать его от войска, но отец консула Фабий Максим мольбами удержал сенат от такого бесчестия сыну, особенно когда обещал сам пойти легатом под начало сына, и пошел. С помощью его трудов и советов консул-сын разгромил самнитов и справил триумф; Гай Понтий, полководец самнитов, проведен в триумфе и обезглавлен. Для избавления от страданий моровой болезни отправлены послы, чтобы привезли в Рим из Эпидавра изображение Эскулапа; и они привезли змею, пробравшуюся на корабль, в которой заведомо и было божество; а когда змея выползла на Тибрский остров, то в этом месте был воздвигнут храм Эскулапу. Бывший консул Луций Постумий осужден за то, что, начальствуя над войском, заставлял воинов работать на своем поле. Самниты просят мира, и с ними в четвертый раз заключен договор. Консул Курий Дентат, разгромив самнитов и победив взбунтовавшихся сабинов, заставил их сдаться и справил триумф дважды за один консульский срок. Выведены поселения Кастр, Сена и Адрия. Впервые избраны триумвиры по уголовным делам. Проведена перепись с очистительными жертвами; граждан насчитано 272 000 человек. Народ после долгих и тяжелых волнений из-за своих долгов выселяется на Яникул, откуда возвращен диктатором Квинтом Гортензием, который потом в этой должности и умер. Книга содержит также военные действия против Вульсиний и против луканцев, в защиту фурийцев.

Книга 12 (287—281 гг.).

Галлы-сеноны убивают римских послов, за это им объявлена война, и претор Луций Цецилий со своими легионами ими разбит. Тарентинцами разграблен римский флот и убит дуумвир, над ним начальствовавший; послы, отправленные к ним сенатом с жалобой на эту обиду, прогнаны тарентинцами; за это им объявлена война. Отлагаются самниты; против них, а также против луканов, бруттиев и этрусков успешно сражаются в нескольких битвах разные полководцы. Пирр, царь Эпирский, является в Италию на помощь тарентинцам. Против Регийской крепости послан кампанский легион во главе с Децием Вибеллием, который, перебив регийцев, занял Регий.

Книга 13 (280—278 гг.).

Консул Валерий Левин терпит неудачу в битве с Пирром – главным образом оттого, что воинов устрашил вид неизвестных дотоле слонов. После этой битвы Пирр, глядя на тела павших римлян, видит, что все они лежат лицом к неприятелю. Разоряя все, он доходит до самого Рима. Гай Фабриций послан к нему сенатом для переговоров о выдаче пленных, и царь тщетно склоняет его покинуть отечество и перейти к нему. Пленники отпущены без выкупа. Киней послан Пирром в сенат с просьбою впустить царя в город для заключения мира. Сенат в полном своем составе готов был согласиться, но Аппий Клавдий, из-за слепоты давно уже не бывавший в государственных советах, явился в курию и своим выступлением добился, чтобы Пирру было отказано. Гней Домиций, первый цензор из плебеев, принес очистительные жертвы; граждан насчитано 287 222 человека. Вторая битва с Пирром, исход ее нерешителен. С карфагенянами в четвертый раз заключен договор. Консулу Гаю Фабрицию перебежчик от Пирра обещает извести царя ядом; его с обличением выдают царю. Книга содержит также успешные действия против луканцев, бруттийцев, самнитов и этрусков.

Книга 14 (278—272 гг.).

Пирр переходит в Сицилию. Многие знаменья; молния опрокинула на Капитолии изваянье Юпитера, голова его найдена гаруспиками. Курий Дентат, когда производил воинский набор, и кто-то, будучи вызван, не откликнулся, впервые устроил распродажу имущества его. Пирра, воротившегося из Сицилии, он разбил и выгнал из Италии. Цензор Фабриций исключает из сената Публия Корнелия Руфина, бывшего консула, за то, что у него было десять фунтов серебряных изделий. Цензоры проводят перепись с очистительными жертвами; граждан насчитано 271 234. Заключен союз с Птолемеем, царем египетским. Весталка Секстилия, осужденная за преступный блуд, закопана заживо. Выведены поселения Посидония и Коза. Карфагеняне присылают флот в помощь Таренту и этим нарушают договор. Книга содержит также успешные действия против луканцев, бруттийцев и самнитов, а кроме того, гибель царя Пирра.

Книга 15 (272—268 гг.).

Мир с побежденными тарентинцами; им оставлена их свобода. Кампанский легион, занимавший Регий, осажден и сдался; за это все обезглавлены. Некие юноши, побившие послов к сенату из Аполлонии, выданы аполлонийцам. Мир с побежденными пиценами. Выведены поселения Аримин в Пицене и Беневент в Самнии. В это время римский народ впервые начинает пользоваться серебром. Умбры и саллентинцы побеждены и сдаются. Число квесторов увеличено до восьми.

Книга 16 (268—261 гг.).

Рассказ о происхождении карфагенян и о начале их города. Против них и против Гиерона, царя сиракузского, сенат постановляет оказать помощь мамертинцам; об этом предмете был великий спор между сторонниками и противниками такого решения. Римские всадники, впервые по ту сторону моря, успешно и неоднократно сражаются с Гиероном. По просьбе Гиерона заключен мир. Цензоры проводят перепись с очистительными жертвами; граждан насчитано 382 234 человека. Децим Юний Брут впервые устраивает гладиаторские игры в память о своем умершем отце. Выведено поселение Эзерния. Книга содержит также успешные действия против пунийцев и вольсинийцев.

Книга 17 (260—257 гг.).

Консул Гней Корнелий окружен пунийским флотом и обманом, вышедши для переговоров, взят в плен. Консул Гай Дуилий успешно сражается против пунийского флота и первый из римских полководцев справляет триумф за морскую победу; за это ему оказана пожизненная почесть: чтобы при возвращении с пира его сопровождали факельщик и флейтист с флейтой. Консул Луций Корнелий успешно сражается в Сардинии и Корсике против сардов, корсов и пунийского полководца Ганнона. Консул Атилий Калатин, опрометчиво заведя войско в место, окруженное пунийцами, спасается благодаря усилиям и доблести военного трибуна Марка Кальпурния, который пошел на прорыв с 300 воинами и тем отвлек врага на себя. Пунийский полководец Ганнибал, потерпев поражение в морской битве, распят собственными воинами. Консул Атилий Регул, разбив пунийцев в морской битве, высаживается в Африке.

Книга 18 (256—255 гг.).

Атилий Регул встречает в Африке исполинскую змею и убивает ее, потеряв много воинов. В нескольких сражениях он успешно одолевает карфагенян, но так как сенат не присылает ему преемника в этой удачной войне, он в письме к сенату жалуется на это, причем одной из причин просить о преемнике (выставляет то), что из его маленького имения разбежались наемные работники. Волею Фортуны, пожелавшей явить в Регуле сугубый образец величия, он разбит и взят в плен Ксантиппом, лакедемонским полководцем, призванным карфагенянами. Успешные действия всех римских полководцев на суше и море нарушены морским кораблекрушением. Тиберий Корунканий первый избран великим понтификом из плебеев. Цензоры Марк Семпроний Соф и Маний Валерий Максим, проводя проверку сената, исключают шестнадцать человек; они совершают очистительные жертвы; граждан насчитано 297 797 человек. Регул послан карфагенянами в сенат просить если не о мире, то хотя бы об обмене пленными, обязав его клятвою вернуться в Карфаген, если обмен пленными не удастся; но он, убедив сенат не делать ни того, ни другого, воротился в Карфаген, не преступивши клятвы, и погиб, казненный карфагенянами.

Книга 19 (254—241 гг.).

Цецилий Метелл, удачно воевавший против пунийцев, справляет пышный триумф, проведя в нем 13 вражеских вождей и 120 слонов. Консул Клавдий Пульхр, презревши птицегадания (утопивши цыплят, которые не хотели клевать корм), потерпел от пунийцев поражение в морском бою, а когда сенат отозвал его и велел назначить диктатора, назначил Клавдия Глицию, человека низкородного; хоть его и заставили отказаться от диктаторства, тем не менее он потом, выходя смотреть на игры, надевал окаймленную тогу. Авл Атилий Калатин первым из диктаторов повел войну за пределами Италии. Совершен обмен пленными с карфагенянами. Выведены поселения в Фрегены и в Брундизий, что в области саллентинов. Цензоры совершили очистительные жертвы; граждан по переписи насчитано 241 212 человек. Клавдия, сестра того Клавдия, который из-за небрежения птицегаданием потерпел поражение, возвращаясь со зрелищ и попав в давку толпы, сказала: «О, если бы мой брат был жив и опять начальствовал над флотом!» – и за это ей пришлось много выслушать недоброго. Впервые избраны добавочные двое преторов. Великий понтифик Цецилий Метелл не отпускает из города на войну консула Авла Постумия, который одновременно был и фламином Марса, чтобы он не покидал своих святынь. Многие полководцы успешно сражаются с пунийцами; вершиной успеха была победа консула Гая Лутация над пунийским флотом при Эгатских островах. После этого по просьбе карфагенян с ними заключен мир. Пожар храма Весты; великий понтифик Цецилий Метелл сам спасает из огня его святыни. Учреждены новые две трибы: Велинская и Квиринская.

Книга 20 (240—219 гг.).

Взбунтовались фалиски, но за шесть дней усмирены и сдались. Выведено поселение в Споленций. Впервые двинуто войско против лигурийцев. Взбунтовались сарды и корсы, но вновь покорены. Весталка Тукция осуждена за преступный блуд. Война против иллирийцев за то, что они убили одного из отправленных к ним послов; они покорены и сдались. Число преторов увеличено до четырех. Заальпийские галлы вторглись в Италию, но перебиты. В этой войне, говорят, римляне от себя и от латинов выступили с 30 000 вооруженных воинов. Римские войска впервые переходят реку По и в нескольких сражениях разбивают галлов-инсубров, принудив их к сдаче. Консул Марк Клавдий Марцелл убил инсубрийского вождя Вертомара и воротился с богатой добычей. Покорены истрийцы; взбунтовавшиеся было иллирийцы усмирены и принуждены сдаться. Цензоры дважды совершают очистительные жертвы; по первой переписи граждан насчитано 270 213 человек, <...>. Вольноотпущенники, ранее рассеянные по всем трибам, собраны теперь только в четырех: Эсквилинской, Палатинской, Субурской и Коллинской. Цензор Гай Фламиний мостит Фламиниеву дорогу и строит Фламиниев цирк. На земли, отнятые у галлов, выведены два поселения, Плаценция и Кремона.

Книга 21 (219—218 гг.).

Начало Второй Пунической войны. <...> и переход пунийского вождя Ганнибала через реку Ибер, в нарушение договора. Он осаждает Сагунт, союзный римскому народу, и захватывает его после восьмимесячной осады. С жалобой на эту несправедливость к карфагенянам отправлены послы. Так как карфагеняне отказываются дать удовлетворение, им объявлена война. Ганнибал, миновав Пиренейский кряж и разбивши в Галлии вольсков, пытавшихся оказать сопротивление, подступает к Альпам, и, совершив трудный переход через них, разбив в нескольких боях сопротивлявшихся галлов, спускается с гор в Италию. Здесь он разбивает римлян в конном бою при реке Тицине; в этом сражении раненый Публий Корнелий Сципион защищен своим сыном, будущим Сципионом Африканским. Вторично разбив римское войско при реке Требии, Ганнибал переходит и через Апеннины, хоть войска его и измучились от непогоды. Гней Корнелий Сципион успешно сражается с пунийцами в Италии и берет в плен их полководца Магона.

Книга 22 (217—216 гг.).

Ганнибал, четыре дня и три ночи без отдыха совершая путь по болотистым местам и от долгого бдения в этих болотах потерявши один глаз, вступает в Этрурию. Консул Гай Фламиний, человек отчаянной отваги, вырывает из земли знамена, которые не поддавались, и сам, садясь на коня, упавший через голову, выступает против Ганнибала вопреки птицегаданию, попадает в засаду и окружение и при Тразименском озере погибает вместе со всем войском; шесть тысяч человек, сумевших вырваться, положась на клятву Адгербала, вероломным Ганнибалом брошены в оковы. Когда в Риме от гонца было получено это известие и начался всеобщий плач, две матери семейств, к которым неожиданно вернулись сыновья, скончались от радости. После этого поражения по велению Сивиллиных книг объявлена Священная весна. Отправленный против Ганнибала диктатор Квинт Фабий Максим не желает вступать с ним в открытый бой, чтобы не выдвигать своих воинов, устрашенных столькими поражениями, против врага, свирепого от стольких побед, и довольствуется тем, что препятствует всем дальнейшим попыткам Ганнибала. Но его начальник конницы Марк Минуций, человек отважный и пылкий, обвиняет диктатора в лени и трусости и добивается от народа равной власти с диктатором. Отделив свое войско, он принимает бой в неудобном месте, и легионы его оказываются в величайшей опасности, но из этой опасности его вызволяет Фабий Максим, подоспев со своим войском. Побежденный таким благодеянием, он вновь соединяется с ним войсками и приветствует его как отца, приказавши сделать то же и воинам. Ганнибал, опустошив Кампанию, оказался заперт Фабием между городом Казилином и горой Калликулой; но Ганнибал, привязав хворост к рогам быков и поджегши его, обратил в бегство римский отряд, занимавший Калликулу, и таким образом вышел из ущелья. Выжигая вокруг все окрестности, он не трогает только поля Фабия Максима, чтобы навлечь на него подозрение в сговоре с врагом. Затем консулы и полководцы Эмилий Павел и Теренций Варрон терпят от Ганнибала жестокое поражение в битве при Каннах, где погибло 45 000 римских воинов, в том числе консул Павел, 90 сенаторов и 30 бывших консулов, преторов и эдилов. После этого молодые знатные юноши в отчаянии предлагают покинуть Италию; но военный трибун Публий Корнелий Сципион, впоследствии прозванный Африканским, обнажил перед колеблющимися меч и поклялся, что будет считать врагом всякого, кто не поклянется вслед за ним не покидать Италию, и этим добился, что все до одного принесли такую присягу. За недостатком воинов, к оружию призваны 8 000 рабов. Пленных, хотя и была возможность их выкупить, решено было не выкупать. Книга содержит также скорбь и страх в Риме и более успешные военные действия в Испании. Весталки Олимпия и Флоренция осуждены за преступный блуд. А Варрону сенаторы вышли навстречу и объявили благодарность за то, что он не отчаялся в судьбе отечества.

Книга 23 (216—215 гг.).

Кампанцы переходят на сторону Ганнибала. Магон, посланный в Карфаген с вестью о победе, рассыпает на пороге сената золотые кольца, снятые с убитых римлян; колец этих, говорят, набралось больше полной хлебной меры. В ответ на эту весть Ганнон, один из знатнейших пунийцев, убеждает карфагенский сенат заключить с римским народом мир; но добиться этого он не может из-за сопротивления Баркидов и их сторонников. Претор Клавдий Марцелл, находясь в Ноле, сделал вылазку против Ганнибала и сражался успешно. Город Казилин осажден пунийцами и доведен до такого голода, что люди ловили и ели мышей и даже ремни и кожу, снятую со щитов; но римляне сплавляют к ним по реке Вультурну орехи и этим помогают выжить. Сенат пополнен 197 человеками из всадников. Претор Луций Постумий с войском перебиты галлами. Гней и Публий Сципионы одерживают в Испании победу над Газдрубалом и подчиняют себе Испанию. Остатки каннского войска отправлены в Сицилию, с тем чтобы они не возвращались, пока не кончится война. Консул Семпроний Гракх побивает кампанцев. Претор Клавдий Марцелл при Ноле побеждает и обращает в бегство Ганнибалово войско, впервые подав усталым от поражений римлянам надежду на лучший исход войны. Союз Ганнибала с царем Филиппом Македонским. Книга содержит также успешные действия Публия и Гнея Сципионов в Испании, а Тита Манлия в Сардинии против пунийцев, когда были взяты в плен полководец Газдрубал, Магон и Ганнон. Войско же Ганнибала так роскошествует на зимнем постое, что расслабляется и телом и духом.

Книга 24 (215—213 гг.).

Гиероним, царь сиракузян, отец которого Гиерон был другом римского народа, переходит на сторону карфагенян, но за свою гордыню и жестокость убит своими же людьми. Проконсул Тиберий Семпроний Гракх одерживает победу при Беневенте над пунийцами во главе с Ганноном – главным образом, с помощью рабов, которых он отпустил на волю. Консул Клавдий Марцелл в Сицилии, почти целиком передавшейся карфагенянам, приступает к осаде Сиракуз. Филиппу, царю македонян, объявлена война; при Аполлонии он разбит, обращен в бегство и возвращается в Македонию с войском, почти безоружным. Продолжать эту войну послан претор Марк Валерий. Книга также содержит действия Публия и Гнея Сципионов против карфагенян; дружбы ищет Сифак, царь Нумидии, который, разбитый массилийским царем Масиниссой, сражавшимся за карфагенян, был им побежден и с большим войском переправился в Испанию близ Гадеса, где Африку и Испанию разделяет лишь узкий пролив. (Также и кельтиберы приняты в число друзей римского народа; с принятием их помощи Рим впервые стал пользоваться наемными воинами.)

Книга 25 (213—212 гг.).

Публий Корнелий Сципион, впоследствии прозванный Африканским, избран эдилом раньше положенного возраста. Ганнибал овладевает Тарентом с помощью тарентинских юношей, притворившихся, что идут на ночную охоту; только городскую крепость удерживает римский отряд. Учреждены Аполлоновы игры во исполнение пророчеств Марция, предсказавшего когда-то и поражение в Каннах. Консулы Квинт Фульвий и Аппий Клавдий успешно действуют против пунийского полководца Ганнона. Проконсул Тиберий Семпроний Гракх заманен в засаду своим гостеприимцем-луканцем и убит Магоном. Центурион Центений Пенула просит у сената войско, обещая с ним разбить Ганнибала; приняв под начало 8 000 воинов, он выходит на бой с Ганнибалом и погибает вместе с войском. Консулы Квинт Фульвий и Аппий Клавдий осаждают Капую. Претор Гней Фульвий терпит поражение от Ганнибала, потеряв 20 000 человек, а сам спасается лишь с отрядом в 200 всадников. Клавдий Марцелл на третий год осады овладевает Сиракузами и ведет себя как великий муж. При взятии Сиракуз был убит Архимед, сидевший над чертежами, расчерченными на песке. Публий и Гней Сципионы в Испании после стольких удачных побед пришли к плачевному концу и погибли со всеми войсками на восьмой год после их прибытия в Испанию. Из-за этого могла бы быть потеряна вся их провинция, если бы не усердие и доблесть римского всадника Луция Марция, который, собрав и взбодрив остатки войск, овладел двумя станами противника. Убито было до 27 000 неприятелей <...> из 1800, и захвачена большая добыча; за это Марций был объявлен полководцем.

Книга 26 (211—210 гг.).

Ганнибал разбивает лагерь над Аниеном в трех милях от Рима, а сам с двумя тысячами всадников подъезжает к самым Капенским воротам, чтобы разведать положение города. Но три дня, когда оба войска выходили на бой, сражению мешала гроза; а когда войска возвращались в лагери, небо тотчас прояснялось. Капуя взята консулами Квинтом Фульвием и Аппием Клавдием; кампанские вожди покончили с жизнью, отравив себя. Кампанских сенаторов Фульвий привязал к столбам, чтобы обезглавить; в это время от сената пришло к нему письмо с приказанием пощадить их, но Фульвий не стал его читать, положил за пазуху, приказал действовать по закону и совершить казнь. Когда в народном собрании решалось, кому поручить начальство в Испании, и все уклонялись, то Публий Сципион, сын Публия, погибшего в Испании, вызвался идти туда сам и, с общего согласия туда направившись, овладел Новым Карфагеном. Было ему 24 года, и считалось, что он божественного происхождения, потому что до своих совершенных лет он ежедневно бывал на Капитолии и потому что в опочивальне его матери часто видели змею. Книга содержит также действия в Сицилии, дружественный союз с этолийцами и войну против акарнанцев и македонского царя Филиппа.

Книга 27 (209—207 гг.).

Проконсул Гней Фульвий со всем войском разбит Ганнибалом при Гердонии и погибает. Консул Клавдий Марцелл успешнее сражается с Ганнибалом при Нумистроне; после этого Ганнибал ночью начинает отступление, а Марцелл преследует его, теснит и наконец принуждает к бою. В первом столкновении побеждает Ганнибал, во втором Марцелл. Консул Фабий Максим (отец) с помощью изменников овладевает Тарентом. Консулы Клавдий Марцелл и Тит Квинкций Криспин, выступив из лагеря на разведку, хитростью Ганнибала попадают в окружение; Марцелл убит, Криспин спасся бегством. Цензоры совершают очистительные жертвы; граждан насчитано 137 108 человек, из чего видно, сколько потерял римский народ недоброй волею судьбы в стольких битвах. В Испании при Бекуле Сципион сражается с Газдрубалом и Гамилькаром и одерживает победу; среди пленных – юноша царской крови и необычайной красоты, которого Сципион отпускает с подарками к Масиниссе, его дяде по матери. Газдрубал с новым войском переходит Альпы для соединения с Ганнибалом, но разбит консулом Марком Ливием, потеряв 56 000 человек убитыми и 1300 пленными. В этом не меньше и заслуга консула Клавдия Нерона, который, воюя против Ганнибала, оставил лагерь так, чтобы обмануть врага, а сам с отборным отрядом удалился и окружил Газдрубала. Книга содержит также действия Публия Сципиона в Испании и претора Публия Сульпиция против Филиппа и ахейцев.

Книга 28 (207—205 гг.).

Описываются успешные действия Силана, Сципионова легата и Луция Сципиона, брата его, в Испании против пунийцев, а проконсула Сульпиция в союзе с Атталом, царем Азии, против Филиппа Македонского в защиту этолийцев. Консулам Марку Ливию и Клавдию Нерону назначен триумф, причем Ливий, сражавшийся во вверенной ему области, едет на колеснице четверней, а Нерон, явившийся в область товарища, чтобы помочь его победе, следует за ним на коне, но этим лишь умножает свой почет и славу, потому что и на войне он достиг большего, чем товарищ. Пожар в храме Весты по вине не уследившей за огнем весталки; пожар потушен, виновница засечена насмерть. Публий Сципион в Испании одерживает окончательную победу над пунийцами (на 14-м году войны и на пятый год своего там пребывания); оттеснив врагов, он распространяет свою полную власть на обе Испании. Из Таррокона он плывет в Африку и заключает договор с Сифаком, царем Массилиев; там на пиру он возлежит на одном ложе с Газдрубалом, сыном Гисгоновым. В память отца и дяди он устраивает в Новом Карфагене гладиаторские игры, но сражаются в них не гладиаторы, а те, кто вышел на арену в честь своего вождя или по вызову; среди прочих два брата-царька решали оружием спор о своем царстве. Осада Гисии, жители которой перебили над погребальным костром своих детей и жен, а потом сами бросились в огонь. Сам Сципион, хоть и страдал тяжкой болезнью, подавил бунт, вспыхнувший в части войска, ободрил воинов, принудил к сдаче восставшие испанские племена и вступил в дружбу с Масиниссой, царем Нумидии, который обещал ему свою помощь, если он перенесет войну в Африку, а также с жителями Гадеса, после того как оттуда удалился Магон, вызванный письмом из Карфагена для переправы в Италию. Воротясь в Рим, Сципион избран консулом; он просит для себя войну в Африке, но из-за противодействия Квинта Фабия Максима получает на свою долю Сицилию, однако с правом перенести войну в Африку, если почтет это за благо для государства. Магон же, сын Гамилькара, перезимовав на меньшем из Балеарских островов, переправляется в Италию.

Книга 29 (205—204 гг.).

Гай Лелий, посланный Сципионом из Сицилии в Африку, возвращается с большой добычей и передает Сципиону жалобу Масиниссы на то, что он еще не переправился в Африку. Война в Испании кончена победой римлян; из зачинщиков ее Индибилис пал в бою, а Мандоний по требованию римлян выдан им его же людьми. Магон, находясь в лигурийском Альбингауне, получает из Африки много людей и денег для набора наемной помощи, с тем чтобы идти на соединение с Ганнибалом. Сципион из Сиракуз переправляется в Бруттий и занимает Локры, вытеснив пунийский охранный отряд и обратив в бегство Ганнибала. С Филиппом Македонским заключен мир. Из фригийского Пессинунта в Рим доставлен кумир Идейской Матери, потому что в Сивиллиных книгах нашлось пророчество: иноземный враг будет изгнан из Италии, если Идейскую Матерь привезут в Рим. Азийский царь Аттал отдает ее римлянам; это был камень, именуемый там Матерью богов. Перевоз поручен Публию Сципиону Назике, сыну того Гнея, который погиб в Испании; хотя Публий не достиг еще и квесторских лет, но сенат почел его лучшим из мужей, а в вещании было сказано, чтобы кумир был принят и освящен лучшим из мужей. Из Локр в Рим приходят послы с жалобой на бесстыдство легата Племиния, который разграбил казну Прозерпины и бесчестил их жен и детей; Племиний в цепях доставлен в Рим и умирает в тюрьме. О Публии Сципионе доходит в Рим лживый слух, будто он праздно роскошествует в Сицилии; сенат посылает гонцов проведать, так ли это; Сципион, очистив себя от всякого подозрения, с дозволения сената переправляется в Африку. Сифак, взявши в жены дочь Газдрубала, сына Гисгонова, расторгает дружбу, связывавшую его со Сципионом. Масинисса же, царь месулиев, еще сражаясь в Испании за карфагенян, со смертью отца своего Галы потерял и царство; безуспешно попытавшись в нескольких сражениях отбить его, но потерпев поражение от Сифака, царя нумидийского, он как изгнанник, имея лишь 200 всадников, присоединяется к Сципиону и с ним в первом же походе разбивает Ганнона, сына Гамилькарова, с его большим отрядом. Сципион, видя приближение Газдрубала и Сифака со стотысячным войском, снимает осаду Утики и отходит на зимний постой. Консул Семпроний успешно воюет против Ганнибала в Кротонской области. Между цензорами Марком Ливием и Клавдием Нероном происходит достопамятная распря: Клавдий отобрал у Ливия звание за то, что тот лжесвидетельствовал против него и примирился лишь притворно. Тогда же Ливий оставил в податном сословии все трибы, кроме одной, за то, что они его сперва осудили без вины, а потом избрали и в консулы, и в цензоры. Цензорами совершены очистительные жертвы; по переписи насчитано было 214 000 граждан.

Книга 30 (203—201 гг.).

Сципион в Африке с помощью Масиниссы в нескольких сражениях разбивает и карфагенян, и Сифака Нумидийского, и Газдрубала; при взятии вражеского лагеря от огня и меча погибло 40 000 человек. Гай Лелий и Масинисса захватывают в плен Сифака. Масинисса, влюбившись в пленную Сифакову жену Софонис, дочь Газдрубала, и берет ее в жены; получив за это выговор от Сципиона, он посылает ей яд, и она, испив его, умирает. От многочисленных Сципионовых побед карфагеняне приходят в отчаянье и для общего спасения призывают Ганнибала. Тот покидает Италию, где воевал шестнадцать лет, приплывает в Африку, пытается в переговорах заключить со Сципионом мир, но, не добившись приемлемых условий, сходится с ним в сражении и разбит. По просьбе карфагенян заключается мир; Гисгона, противящегося миру, Ганнибал оттаскивает собственной рукой и, попросив прощения за эту дерзость, сам призывает к миру. Масиниссе возвращено его царство. По возвращении в Рим Сципион справляет самый знатный и пышный триумф; в триумфе за ним следует сенатор Квинт Теренций Куллеон в колпаке как освобожденный из неволи. Сципион получает прозвище «Африканский» – то ли по любви к нему воинов, то ли по расположению к нему народа; во всяком случае, он был первый полководец, украшенный именем побежденного им народа. Магон же, воевавший с римлянами в земле инсубров, был ранен и, вызванный гонцами в Африку, скончался от раны на обратном пути.

Книга 31 (201—200 гг.).

Возобновлена прерванная война с Филиппом, царем Македонским; причина этому указывается такая: во время таинств Цереры в Афины пришли двое юношей-акарнанцев и, не будучи посвящены, проникли вместе со всеми в святилище Цереры; за такое великое кощунство афиняне их убили. Акарнанцы, возмущенные гибелью соотечественников, для отмщения призвали на помощь Филиппа и осадили Афины. Афиняне попросили помощи у римлян. Началось это в 551 году от основания Рима, через несколько месяцев после мира с карфагенянами. Когда послы афинян, осажденных Филиппом, попросили у сената помощи и сенат на это согласился, а народ, утомленный трудами стольких войск, не соглашался, то верх одержало влиянье сената <...> и народ также постановил оказать помощь союзному государству. Война поручена консулу Публию Сульпицию, и он, явившись с войском в Македонию, успешно сражался с Филиппом в двух конных битвах. Абидосцы, осажденные Филиппом, по примеру сагунтинцев, перебили друг друга. Претор Луций Фурий одержал победу над восставшими галлами-инсубрами и пунийцем Гамилькаром, затеявшим войну в тех же местах Италии. Гамилькар на этой войне погиб, и с ним 35 тысяч войска. Книга содержит также походы царя Филиппа и консула Сульпиция, а также осады городов и тем и другим. Консул Сульпиций вел войну при поддержке родосцев и царя Аттала. Претор Луций Фурий в честь победы над галлами справляет триумф.

Книга 32 (199—197 гг.).

Сообщается о многих знаменьях в различных местах; в частности, в Македонии на корме боевого корабля выросло лавровое дерево. Консул Тит Квинкций Фламинин успешно сражается с Филиппом в ущелье Эпира, обращает его в бегство и оттесняет в его царство. Сам он с подмогой от этолийцев и афаманов опустошает смежную с Македонией Фессалию, а брат его Луций Квинкций Фламинин, с подмогой от Аттала и родосцев одержав морскую победу, опустошает Евбею и морские берега. Заключена дружба с ахейцами. Число преторов увеличено до шести. Заговор рабов с целью освободить карфагенских заложников подавлен, 2500 человек казнены. Консул Корнелий Цетег разбивает в сражении галлов-инсубров. Заключена дружба с лакедемонянами и их тираном Набисом. Кроме того, сообщается о завоевании македонских городов.

Книга 33 (197—195 гг.).

Проконсул Тит Квинкций Фламинин разбивает Филиппа в битве при Киноскефалах в Фессалии. Брат его Луций Квинкций Фламинин берет главный акарнанский город Левкаду и принимает акарнанцев в подданство. По просьбе Филиппа с ним заключен мир, а Греции дана свобода. Аттал, внезапно заболев, возвращается от Фив в Пергам и там умирает. Претор Гай Семпроний Тудитан со всем своим войском погибает от кельтиберов. Консулы Луций Фурий Пурпуреон и Клавдий Марцелл покоряют галльские племена бойев и инсубров; триумф Марцелла. Ганнибал безуспешно пытается поднять Африку на войну; за это его противники из страха доносят на него в Рим, и оттуда прибывает посольство к карфагенскому сенату о Ганнибале. Тот спасается бегством к сирийскому царю Антиоху, готовящемуся к войне против римлян.

Книга 34 (195—193 гг.).

Оппиев закон об ограничении женской роскоши, внесенный во время Пунической войны, после долгих споров отменен, несмотря на протесты Порция Катона. Катон отправлен на войну в Испании, затеянную эмпорийцами, и наводит порядок в Ближней Испании. Тит Квинкций Фламинин успешно ведет войну против лакедемонян и их тирана Набиса и завершает ее заключением мира (чего и он сам хотел) при условии освобождения Аргоса, находившегося под властью тирана. Излагаются и другие успешные действия, как в Испании, так и против галльских бойев и инсубров. На зрелищах впервые сенатские места отделены от народных: для этого, к вящему негодованию народа, пришлось вмешаться цензорам Сексту Элию Пету и Гаю Корнелию Цетегу. Выведено много поселений. Марк Порций Катон справляет триумф за победы в Испании; Тит Квинкций Фламинин за победы над царем Филиппом Македонским и тираном Набисом Лакедемонским, а также за освобождение Греции справляет триумф целых три дня. Карфагенские послы доносят, что Ганнибал, бежавши к Антиоху, затевает вместе с ним войну. А Ганнибал пытался побудить к войне даже пунийцев, послав в Карфаген Аристона Тирского, но без всяких писем.

Книга 35 (193—192 гг.).

Публий Сципион Африканский, посланный к Антиоху, в Эфесе разговаривает с Ганнибалом, перешедшим служить Антиоху, убеждая его, что страх его перед римлянами напрасен. При этом на вопрос, какой полководец, по мнению Ганнибала, выше всех, тот ответил: Александр Македонский, потому что он с малым войском разбил несчетные вражеские полчища, и достиг таких краев, какие никто даже не надеялся увидеть. На вопрос, кого же он считает вторым после Александра, он ответил: Пирра, потому что он первый научился правильно разбивать лагерь, лучше всех брал города и располагал охрану. На вопрос, кто же третий, он назвал самого себя. Сципион рассмеялся и спросил: «Что же ты сказал бы, если бы ты меня победил?» – а тот: «Тогда бы я считал себя выше и Александра, и Пирра, и всех». Бык консула Гнея Домиция проговорил: «Рим, берегись!»; были и многие другие знамения. Набис, тиран Лакедемонский, подстрекаемый этолийцами, которые побуждали к войне с римлянами и Филиппа и Антиоха, отлагается от римского народа, но стараниями этолийцев погибает в войне против ахейского вождя Филопемена. Этолийцы также порвали дружбу с римским народом; обеспечившись их союзом, сирийский царь Антиох вторгся войною в Грецию и захватил многие города, в том числе Халкиду и всю Евбею. Книга содержит также действия против лигурийцев и приготовления Антиоха к войне.

Книга 36 (191 г.).

Консул Ацилий Глабрион при Фермопилах разбивает Антиоха, пришедшего на помощь царю Филиппу, и вытесняет его в Азию, а этолийцев приводит к покорности. Консул Публий Корнелий Сципион Назика (тот, которого сенат почел лучшим из мужей) освятил на Палатине храм Матери богов, им же когда-то и доставленной на Палатин; он же разбивает и принуждает к сдаче галлов-бойев и справляет по этому поводу триумф. Описываются также морские победы над флотоводцами царя Антиоха.

Книга 37 (190 г.).

Консул Луций Корнелий Сципион, взяв с собой легатом Сципиона Африканского (который сам обещал пойти легатом при брате, если тому дадут под начало Грецию) и с Гаем Лелием, влиятельным человеком в сенате, получив сказанное назначение, выступает на войну с царем Антиохом и первый из всех римских полководцев переправляется в Азию. Регилл с помощью родосцев успешно сражается при Мионнесе против царского флота Антиоха. Сын Сципиона Африканского попадает в плен к Антиоху, но отпущен им к отцу. Затем Антиох разбит Луцием Корнелием Сципионом с помощью пергамского царя Эвмена, сына Аттала; с Антиохом заключается мир на том условии, что он уступает все области по сю сторону Тавра. Луций Корнелий Сципион, победив таким образом Антиоха, получает, подобно брату, прозвище «Азиатский»; Эвмен, с чьею помощью был разбит Антиох, расширяет свое царство; родосцам за такую же помощь уступлены некоторые города. Выведено поселение в Бононию. Эмилий Регилл, разбивший в морском бою флотоводцев Антиоха, справляет морской триумф; Маний Ацилий Глабрион справляет триумф за победы над Антиохом, изгнанным из Греции, и над этолийцами.

Книга 38 (189—187 гг.).

Консул Марк Фульвий в Эпире принимает в подданство амбракийцев, осажденных и сдавшихся, покоряет Кефаллению, усмиряет этолийцев и заключает с ними мир. Его товарищ консул Гней Манлий побеждает галлогреков (толистобогов, тектосагов и трокмов), которые пришли некогда в Азию с Бренном и одни по сю сторону Тавра оставались непокорны. Рассказывается об их происхождении и о том, как они заняли теперешние свои места. Для примера их доблести и целомудрия рассказывается о женщине, жене их царя, которая была схвачена насильником-центурионом и сама убила его. Цензоры совершают очистительные жертвы; граждан насчитано 258 310 человек. Заключена дружба с Ариаратом, царем Каппадокийским. Гней Манлий, несмотря на противодействие десяти легатов, по совету которых был подписан договор с Антиохом, защитив себя речью в сенате, справляет триумф за победу над галлогреками. Сципион Африканский, призванный к суду за то, что не всю-де Антиохову добычу сдал в казну, (по одним сведениям – Невием, по другим – народным трибуном Квинтом Петилием) выйдя на трибуну, сказал только: «В этот день, квириты, я победил Карфаген!» – и отправился на Капитолий в сопровождении всего народа; а затем, чтобы больше не терпеть обид от трибунов, добровольно удалился в Литерн, как в изгнание. Неизвестно, скончался он там или в Риме, потому что памятники ему стоят и там и тут. Луций Сципион Азиатский, брат Африканского, точно так же был обвинен за растрату и осужден; но когда его вели в тюрьму и в оковы, то народный трибун Тиберий Семпроний Гракх, хоть и был прежде врагом Сципионов, вмешался и остановил дело; за эту услугу он получил в жены дочь Сципиона Африканского. Когда квесторы пришли взять его добро в пользу государства, то в нем не только не оказалось ни следа царских денег, но и все оно не стоило столько, чтобы оплатить требуемую пеню. Друзья и родственники принесли ему множество денег, но он их не взял, и они выкупили только то, что было необходимо ему для жизни.

Книга 39 (187—183 гг.).

Консул Марк Эмилий, покорив лигурийцев, прокладывает дорогу от Плацентии до Аримина, соединив ее с Фламиниевой дорогой. Азиатское войско приносит в Рим первую наклонность к роскоши. Покорение лигурийцев по сю сторону Апеннин. Вакханалии, ночное греческое священнодействие, рассадник всяческих преступлений, послужили для многолюдного заговора; консул его расследует и многих наказывает. Цензоры Луций Валерий Флакк и Марк Порций Катон, великий как в войне, так и в мирное время, исключает из сената Луция Квинкция Фламинина, брата Тита, потому что в бытность свою консулом в Галлии он на пиру по просьбе знатного продажного юноши Филиппа Пунийца, которого он любил, собственноручно убил какого-то галла (или, по другим сведениям, обезглавил одного из осужденных преступников по просьбе гетеры Плацентины, в которую был влюблен). Речь Катона против него сохранилась. Сципион умирает в Литерне; и в то же время, как будто судьба пожелала соединить кончины двух величайших мужей, добровольно принимает яд Ганнибал, которого вифинский царь Прусий (к которому он бежал после поражения Антиоха) собрался выдать римлянам по требованию присланного к нему Тита Квинкция Фламинина. Убит ядом и еще один великий муж, Филопемен, вождь ахейцев, попавший на войне в плен к мессенянам. Выведены поселения Потентия, Пизавр, Мутина и Парма. Книга содержит также успешные действия против кельтиберов, равно как и причины и начало Македонской войны: причина была в том, что Филиппу тяжко было видеть свое царство урезанным римлянами и что ему пришлось вывести свои охранные отряды из Фракии и других мест.

Книга 40 (182—179 гг.).

Филипп приказывает задержать заложниками сыновей тех, кого он казнил; Феоксена, опасаясь царской похоти к своим сыновьям, еще мальчикам, ставит перед ними меч и чашу с отравленным питьем, убеждает их избежать смертью сладострастной опасности; добившись этого, она вместе с мужем бросилась с корабля в море. Рассказывается о соперничестве между Персеем и Деметрием, сыновьями Филиппа Македонского; Персей лживо обвиняет брата в вымышленных преступлениях, сперва в помыслах об отцеубийстве и захвате власти, а потом в дружбе с римлянами; за это брат его отравлен ядом, а македонское царство по смерти Филиппа переходит к Персею. Далее книга содержит удачные действия многих полководцев против лигурийцев и испанских кельтиберов. Выведено поселение в Аквилею. На поле писца Луция Петилия, что под Яникулом, пахари нашли в каменном ларце книги Нумы Помпилия, греческие и латинские; претор, которому они были доставлены, усмотрел в них многое, что может подорвать богобоязненность, и по сенатскому указу они были сожжены на форуме, где народ сходился на собрание. Филипп, удрученный душою после того, как по наговорам Персея отравил второго сына, помышляет наказать Персея и хочет оставить наследником царства своего друга Антигона, но среди таких помышлений умирает, и царскую власть получает Персей.

Книга 41 (178—174 гг.).

В храме Весты угас огонь. Проконсул Тиберий Семпроний Гракх разбивает и принимает в подданство кельтиберов, выстроив в память своих деяний в Испании крепость Гракхурис. Проконсул Постумий Альбин покоряет вакцеев и лузитанов. Оба справляют триумф. Антиох, сын Антиоха, оставленный отцом в Риме как заложник, отпущен царствовать в Сирию, так как брат его Селевк, наследовавший отцу, умер. Царем он оказался плохим, хотя по богобоязненности и построил много храмов во многих местах, в том числе в Афинах Юпитеру Олимпийскому и в Антиохии Юпитеру Капитолийскому. Цензоры совершают очистительное жертвоприношение; граждан насчитано 263 294 человека. Народный трибун Квинт Воконий Сакса вносит закон, чтобы нельзя было оставлять наследство женщинам; этот закон поддерживает Марк Катон, речь которого сохранилась. Книга содержит также успешные действия многих полководцев против лигурийцев, истрийцев, сардов и кельтиберов, а также начало Македонской войны, затеянной Персеем, сыном Филиппа. Он послал посольство в Карфаген, которое там было выслушано ночью, и тревожит смутою греческие города.

Книга 42 (173—171 гг.).

Цензор Квинт Фульвий Флакк снимает мраморные черепицы с храма Юноны Лацинии, чтобы покрыть храм, который посвящает сам; указом сената черепицы возвращены храму Юноны. Эвмен, царь Азии, приносит сенату жалобу на Персея Македонского и доносит римскому народу об обидах от него. Персею объявлена война; консул Публий Лициний Красс, которому она поручена, переправляется в Македонию и ведет с Персеем войну в Фессалии легкими набегами и конными стычками, но с малым успехом. Между Масиниссой и карфагенянами возникает раздор из-за спорной земли; сенат призывает их к суду для разбора. Разосланы посольства к царям и городам с требованием хранить верность Риму; родосцы колеблются. Цензоры совершают очистительные жертвоприношения; граждан по переписи насчитано 257 231 Книга содержит также успешные действия против корсов и лигурийцев.

Книга 43 (171—169 гг.).

Несколько преторов осуждены судом за жестокость и жадность в управлении провинциями. Проконсул Публий Лициний Красс завоевывает в Греции много городов и жестоко их грабит; пленникам, которых он продал в рабство, сенатским указом возвращена свобода. Так же и начальниками римского флота нанесено много обид союзникам. Книга содержит также успешные действия царя Персея во Фракии, где он победил дарданцев и иллирийцев с их царем Генцием. Восстание, поднятое в Испании Олоником, затихает после его гибели. Цензоры назначают первоприсутствующим в сенате Марка Эмилия Лепида.

Книга 44 (169—168 гг.).

Квинт Марций Филипп через бездорожные места проникает в Македонию и занимает много городов. Родосцы присылают в Рим посольство, угрожая прийти на помощь Персею, если римляне не заключат с ним дружественный мир. Негодование сената. Война поручена Луцию Эмилию Павлу, консулу следующего года (во второй раз); он молится в народном собрании о том, чтобы все угрозы, обращенные к Риму, оборотились на самих угрожающих. Выступив в Македонию, он разбивает Персея и подчиняет своей власти всю Македонию. Перед битвой военный трибун Гай Сульпиций Галл предупреждает войско не удивляться, что на следующую ночь будет лунное затмение. Гентий, царь иллирийцев, поднимает восстание, но разбит претором Луцием Аницием, сдается и вместе с женой, детьми и близкими отправлен в Рим. Посольство из Александрии от царей Птолемея и Клеопатры с жалобой на Антиоха, царя Сирии, начавшего против них войну. Персей склонял к себе в помощь Эвмена, царя Пергамского, и Генция, царя Иллирийского, но был ими оставлен, так как не дал им денег, которые обещал.

Книга 45 (168—167 гг.).

Персей взят в плен Эмилием Павлом на Самофракии. Антиох Сирийский осадил в Египте царя Птолемея и Клеопатру; к нему отправлены послы с приказом прекратить осаду дружественного Риму царя. Выслушав их слова, он ответил, что подумает, как ему действовать, – на что один из послов по имени Попилий начертил тростью на земле вокруг него круг и приказал дать ответ, не выходя из этого круга. После такой суровости Антиох прекратил войну. В Рим являются с поздравлениями посольства от царей и городов, кроме лишь родосцев, которые были в этой войне на стороне противников Рима. Когда на следующий день обсуждалось, не объявить ли им войну, родосские послы произнесли в сенате речь в защиту своего отечества и были отпущены ни как друзья, ни как враги. Македония обращена в провинцию. Эмилий Павел справляет триумф, несмотря на недовольство воинов малостью добычи и несмотря на противодействие Сервия Сульпиция Гальбы; впереди колесницы с тремя сыновьями шел Персей. Как бы для того, чтобы омрачить радость этого триумфа, Эмилий лишается собственных двух сыновей: один умер до триумфа, другой после. Цензоры совершают очистительные жертвы: насчитано граждан 312 895 человек. Вифинский царь Прусий является в Рим поздравить сенат с победой над Македонией и представляет сенату своего сына Никомеда. Из лести царь даже именует себя вольноотпущенником римского народа.

Книга 46 (166—160 гг.).

В Рим является царь Евмен; так как в Македонской войне он не примкнул ни к той, ни к другой стороне, то для того, чтобы не почесть его врагом, не приняв, ни свободным от вины, приняв, издается общий закон, что никакому царю не дозволяется доступ в Рим. Консул Клавдий Марцелл покоряет альпийских галлов, консул Гай Сульпиций Галл – лигурийцев. Послы царя Прусия приносят жалобу на Эвмена за то, что он опустошает их места, и утверждают, что он вступил в сговор с Антиохом против римского народа. По просьбе родосцев с ними заключен союз. Цензоры совершают очистительные жертвоприношения; насчитано граждан 327 022 человек; первоприсутствующим в сенате избран Марк Эмилий Лепид. Птолемей, царь Египта, изгнан из царства младшим братом; в Египет отправлены послы, и Птолемей восстановлен. Смерть Ариарата, царя Каппадокийского; сын его Ариарат принимает царскую власть и через послов возобновляет дружбу с римским народом. Книга содержит также действия с переменным успехом против лигурийцев, корсов и лузитанов, равно как и смуту в Сирии, где Антиох умер, оставив сына своего Антиоха еще малолетним. Деметрий, сын Селевка, содержавшийся в Риме заложником, с помощью опекуна его Лисия (так как самого его не выпускали из Рима) тайно умерщвляет его и сам становится царем. Смерть Луция Эмилия Павла, победителя Персея; жил он так скромно, что, несмотря на огромную добычу, доставленную им из Испании и Македонии, пришлось распродать все его имущество, чтобы вернуть вдове ее приданое. Консул Корнелий Цетег осушает Помптинские болота (это было назначено ему по жребию) и оставляет на их месте пахотное поле.

Книга 47 (160—153 гг.).

Народный трибун Гней Тремеллий наказан пенею за обидные пререкания с великим понтификом Марком Эмилием Лепидом, потому что права священнослужителя выше прав должностного лица. Издан закон о подкупе. Цензоры совершают очистительные жертвоприношения: граждан насчитано 338 314; первоприсутствующим в сенате избран Эмилий Лепид. Раздор между братьями Птолемеями; заключен договор, чтобы один правил в Египте, а другой в Кирене. Ариарат, царь Каппадокийский, изгнанный из своего царства Деметрием с помощью хитрости и силы, волею сената восстановлен на престоле. Для разбора распри между Масиниссой и карфагенянами о пограничной области от сената направлены послы. Консул Гай Марций ведет войну с далматами, сперва без особого успеха, потом удачно. Причиной войны было то, что они опустошали землю иллирийцев, союзников римского народа. Консул Корнелий Назика занимается усмирением того же племени. Консул Квинт Опимий покоряет заальпийских лигурийцев за то, что они опустошали Антиполь и Никею, поселения массилийцев. Книга содержит также малоуспешные действия многих полководцев в Испании. С 598 года от основания Рима консулы начинают вступать в должность в январские календы, по совершении народного собрания и консульских выборов. Причиной таких перемен в народном собрании было испанское восстание. Послы, разбиравшие спор между карфагенянами и Масиниссой, сообщают, что видели в Карфагене много запасов дерева для стройки кораблей. Несколько преторов, вернувшихся из провинций, обвинены в алчности и осуждены.

Книга 48 (152—151 гг.).

Цензоры совершают очистительные жертвы; граждан насчитано 324 тысячи. Рассказывается о зародыше Третьей Пунической войны. Стало известно, что в карфагенской земле собрано большое нумидийское войско во главе с Ариобарзаном, внуком Сифака. Марк Порций Катон настаивал, что карфагеняне лишь притворяются, что собрали его для Ариобарзана против царя Масиниссы, в действительности же оно собрано против римлян, и карфагенянам следует объявить войну; возражал ему Публий Корнелий Назика. Решено отправить в Карфаген посольство, чтобы посмотреть, что там делается. Посольство, сделав выговор карфагенскому сенату за то, что вопреки договору они держат и войско и запасы для стройки кораблей, хотело добиться мира между ними и Масиниссою на том, чтобы Масинисса уступил спорную область. Однако находившийся тогда в должности Гисгон, сын Гамилькара, человек мятежного нрава, видя, что сенат подчиняется посольству, произносит такую речь, возбуждая войну против римлян, что послы во избежание насилия спасаются бегством. Марк Порций Катон хоронит сына, скончавшегося в должности претора, самым дешевым образом, потому что был беден. В Рим прислан Андриск, упорно выдававший себя за сына Персея, бывшего македонского царя. Марк Эмилий Лепид, которого цензоры шесть раз назначали первоприсутствующим в сенате, перед смертью завещает сыновьям похоронить его на носилках без полотна и без пурпура, чтобы похороны обошлись не дороже десяти ассов; украшением похорон великих мужей была не роскошь, а изображения знатных предков. Процесс об отравлении: знатные жены Публия и Лициния обвинены в умерщвлении своих мужей, бывших консулов; они выставляют перед претором поручителей за себя и по расследовании дела казнены решением своих родичей. Гулусса, сын Масиниссы, доносит, что в Карфагене набирается войско, строится флот и явно готовится война. Катон настаивает на объявлении войны, Публий Корнелий Назика предостерегает от опрометчивых действий; решено отправить в Карфаген для расследования. Консулы Луций Лициний Лукулл и Авл Постумий Альбин проводят воинский набор с такой суровостью, никому не давая увольнения, что народные трибуны, не добившись поблажки своим друзьям, заключают консулов в тюрьму. Неудачная война в Испании несколькими поражениями приводит государство в такое смущение, что никто не решается идти в военные трибуны или легаты; но Публий Корнелий Эмилиан выступает и объявляет, что готов воевать на любом посту, как ему прикажут, и этим примером возбуждает воинское усердие во всех. Консул Луций Лукулл и предшественник его Марк Клавдий Марцелл наводят видимый порядок среди кельтиберских племен и покоряют вакцеев, кантабров и другие дотоле неизвестные испанские племена. Здесь военный трибун Публий Корнелий Сципион Эмилиан Африканский, сын Луция Павла и приемный внук Сципиона Африканского, сам убивает варвара, вызвавшего его на поединок, а потом при взятии города Интеркатии, подвергая себя еще большей опасности, первый всходит на вражескую стену. Претор Сервий Сульпиций Гальба сражается с лузитанами, но с малым успехом. Возвращается посольство из Африки, сопровождаемое Гулуссой, сыном Масиниссы, и посланцами от карфагенян; они докладывают, что сами видели в Карфагене войско и флот. Опрашивается мнение сенаторов; Катон и другие виднейшие сенаторы настаивают, чтобы немедленно отправить войско в Африку, а Публий Корнелий Назика убеждает, что это еще не законный повод к войне. Решено, если карфагеняне сожгут флот и распустят войско, то от войны воздержаться, если же нет, то поручить консулам следующего года новую Пуническую войну. Театр в Риме, выстроенный по распоряжению цензоров, разрушен по настоянию Публия Корнелия Назики как предмет бесполезный и пагубный для общественной нравственности; после этого народ некоторое время смотрит зрелища стоя. Карфагеняне вопреки договору начинают войну с Масиниссою, и он, в свои девяносто два года, питаясь по своему обыкновению только хлебом без мяса, их разбивает. Этим они навлекают на себя римскую войну.

Книга 49 (150—149 гг.).

Третья Пуническая война начинается на 602 году от основания Рима и завершается за неполных пять лет. Спор между Марком Порцием Катоном и Сципионом Назикою, из которых один слыл разумнейшим мужем в государстве, а другой даже в сенате признавался лучшим из сенаторов: Катон настаивает на войне, на разрушении и конечном уничтожении Карфагена, Назика ему противодействует. Решено объявить карфагенянам войну: за то, что вопреки договору они завели флот, вышли войсками за свои границы, повели войну против Масиниссы, друга римского народа, и не допустили в свой город сына его Гулуссу, сопровождавшего римское посольство. Не успели войска сесть на корабли, как в Рим являются послы из Утики, чтобы предать свой город римлянам со всем добром; сенаторам это посольство было добрым знаком, карфагенянам – недобрым. По указанию Сивиллиных книг в Таренте справлены игры в честь Дита-отца, учрежденные за сто лет до этого, в Первую Пуническую войну, в 502 г. от основания Рима. Из Карфагена в Рим прибывает посольство из 30 человек, чтобы объявить о сдаче; но Катон настаивает на прежнем решении и требует, чтобы консулы немедленно выступали на войну. Катоново мнение превозмогает. Консулы, переправившись в Африку, требуют выдачи трехсот заложников и всего оружия и военных средств, какие есть в Карфагене, а от имени сената повелевают переселиться всем городом в другое место, не ближе 10 миль от моря. Такое непомерное требование побуждает карфагенян к войне. Консулы Луций Марций и Маний Манилий начинают осаду и приступ. При этом приступе два войсковых трибуна со своими когортами опрометчиво врываются в город через неохраняемую часть стены, едва не перебиты горожанами, но спасены Сципионом Африканским. Он же с немногими всадниками отбил ночное нападение на римский лагерь, а потом, когда карфагеняне вышли из города на бой всеми силами, спас лагерь и стяжал этим себе первому славу. Затем, когда один консул уехал в Рим для проведения выборов, а другой после неудачного приступа отвел войска от Карфагена навстречу Газдрубалу, засевшему со своим отрядом в неудобной для боя теснине, Сципион посоветовал консулу не принимать боя в этом невыгодном месте; но многие, завидуя его рассудительности и доблести, одержали верх в совете, и консул с войском вступил в теснину. Как и предсказывал Сципион, войско было разбито и обращено в бегство, а две когорты попали в окружение, и тогда он сам с небольшими конными отрядами вернулся к ущелью, освободил их и вывел невредимыми. Доблесть его признал даже Катон, всегда более склонный порицать, чем хвалить: он сказал в сенате, что остальные полководцы в Африке воюют как тени, и только Сципион – как живой и сильный человек. А римский народ восхищался им так, что на выборах большинством триб он был избран консулом, хотя не имел еще должного возраста. Народный трибун Луций Скрибоний внес предложение, чтобы лузитаны, сдавшиеся римскому народу, были отведены Сервием Гальбой в Галлию и там отпущены на свободу. Против этого резко выступил Марк Катон, чья речь включена в его «Летопись». За Гальбу заступился Квинт Фульвий Нобилиор, которого Катон тоже не пощадил в сенате; а сам Гальба, видя себя осужденным, вывел с собою двух несовершеннолетних сыновей и сына Сульпиция Галла, которому он был опекуном, и произнес в свою защиту такую жалостную речь, что предложение было отвергнуто. Сохранилось три его речи: две против народного трибуна Либона с его предложением о лузитанах, и одна против Луция Корнелия Цетега, в которой утверждалось, что лузитаны, стоявшие лагерем против него, все перебиты, потому что стало известно: они по своему обычаю принесли в жертву богам коня и человека, а значит, просили мира лишь для вида, сами же замышляли напасть на его войско. Некий Андриск, человек темного происхождения, называвший себя Филиппом и выдававший себя за сына царя Персея, был за это прислан в Рим царем Деметрием Сирийским, но тайно бежал, собрал вокруг себя много народа, принимавшего его выдумку за правду, и с этим войском захватил почти всю Македонию, в иных местах силою, а в иных с согласия местных жителей. Он рассказывал, будто рожден Персеем от наложницы и был отдан на воспитание какому-то критянину, чтобы в превратностях войны, которую он вел с римлянами, сохранилось хотя бы семя от царского корня; воспитывался он в Адрамиттии до двенадцати лет, не зная своего происхождения и считая воспитателя своим отцом; и лишь когда тот занемог и почувствовал, что близок конец, то раскрыл ему его происхождение и дал ему грамоту с печатью царя Персея, оставленную для мнимой его матери, с тем чтобы передать сыну, когда тот станет взрослым, а до этого времени во что бы то ни стало сохранять дело в глубокой тайне. Теперь, когда он подрос, ему передавалась эта грамота, в которой отец оставлял сыну два зарытых клада. Когда он <...> еще не знавшему истинного своего происхождения, женщина рассказала ему, из какого он рода, и умоляла бежать из этих мест, пока слухи не дошли до царя Эвмена, который был Персею врагом, и тот не подослал бы к нему убийц. Испуганный этим, он бежал в Сирию, надеясь получить помощь от Деметрия, и там впервые решился открыть перед всеми, кто он такой.

Книга 50 (149—148 гг.).

Фессалия, в которую тоже вторгся Лже-Филипп, желая ее захватить, защищена римскими легатами с подмогою от ахейцев. Вифинский царь Прусий, человек, преданный самым низким порокам, убит своим сыном Никомедом при поддержке пергамского царя Аттала. У Прусия был и другой сын, у которого отроду, говорят, верхние зубы срослись в одну кость. Римляне посылают, чтобы примирить Никомеда и (этого) Прусия, трех послов, из которых у одного вся голова была в шрамах, у другого больные ноги, а третий слаб умом; Катон сказал, что у такого посольства нет ни головы, ни ног, ни духа. В Сирии в это время правил царь, родом не ниже царя Македонского, но по праздности и глупости схожий с царем Прусием: он проводил время, распутствуя в притонах, а царская власть была в руках Аммония, который воспользовался этим, чтобы убить и всех царских друзей, и царицу Лаодику, и Деметриева сына Антигона. В Нумидии умер, девяноста с лишним лет отроду, царь Масинисса, до последних дней занимавшийся юношескими упражнениями и сохранивший до старости такую силу, что в 86 лет еще родил сына. Он оставил власть трем своим сыновьям, старшему Миципсе, Гулуссе и Мастанабалу, который даже получил греческое образование. Публий Сципион Эмилиан, которого Масинисса назначил между ними судьей, разделил между ними управление царством. Далее он склонил к себе Фамею Гимилькона, карфагенского начальника конницы, человека отважного, главную опору пунийцев, и тот перешел на сторону римлян со всею конницею. Из трех послов, отправленных к Масиниссе, Клавдий Марцелл погибает, утонув во время бури. Карфагеняне убивают в сенатском собрании своего военачальника Газдрубала, внука Масиниссы, заподозрив его в измене, потому что он был близок с Гулуссой, союзником римлян. Публий Сципион Эмилиан выдвигает себя в эдилы, но народ провозглашает его консулом, хоть ему не исполнилось еще должных лет; после упорной борьбы поддерживающего его народа и долго сопротивлявшихся сенаторов, закон был обойден и Сципион избран консулом. Маний Манилий взял несколько городов близ Карфагена. Лже-Филипп в Македонии, уничтожив претора Публия Ювентия с его войском, был сам разбит и взят в плен Квинтом Цецилием, и Македония возвращена под римскую власть.

Книга 51 (147—146 гг.).

Карфаген, простирающийся в охвате на 23 мили, обложен осадою с большим трудом и взят по частям, сперва легатом Манцином, а потом консулом Сципионом, которому без жребия поручена война в Африке. Карфагеняне, видя свою старую гавань запертой Сципионом, строят новую гавань и, собрав в малое время большой флот, выходят на морской бой, но терпят поражение. Лагерь полководца их Газдрубала, расположенный в труднодоступном месте близ городка Нефериса, со всем войском уничтожен Сципионом; а затем он берет приступом самый город Карфаген на семисотом году от его основания. Большая часть добычи возвращена сицилийцам, у которых ее когда-то захватили карфагеняне. При последнем натиске Газдрубал сдается Сципиону, а жена Газдрубалова, за несколько дней до того тщетно убеждавшая мужа передаться победителю, с двумя детьми бросилась с крепостной стены в самое пламя горящего города. Сципион по примеру настоящего отца своего Эмилия Павла, победителя Македонии, устраивает праздничные игры, заставив перебежчиков и беглецов сражаться с дикими зверями. Здесь же рассказывается о первых начатках Ахейской войны: как римские послы, отправленные, чтобы отделить от Ахейского союза те города, которые были под властью Филиппа, были прогнаны ахейцами из Коринфа.

Книга 52 (146—144 гг.).

Квинт Цецилий Метелл сталкивается с ахейцами и их союзниками – беотийцами и халкидянами – в сражении при Фермопилах; противники разбиты, вождь их Критолай принимает яд. Избранный на его место Диэй, первый зачинщик ахейского восстания, разбит консулом Луцием Муммием при Истме. Вся Ахайя сдается на милость Рима, Коринф по сенатскому указу разрушен за то, что в нем оскорблены римские послы; равным образом разорены помогавшие ахейцам Фивы и Халкида. Сам Луций Муммий ведет себя воздержнейшим образом: из всех богатств и украшений, которыми славился Коринф, ничто не попало в его дом. Квинт Цецилий Метелл справляет триумф за победу над Андриском, Публий Корнелий Сципион Эмилиан Африканский – за победу над Карфагеном и Газдрубалом. В Испании Вириат становится сперва из пастуха охотником, потом из охотника разбойником, а вскоре и начальником настоящего войска; он захватывает всю Лузитанию, разбивает войско претора Гая Ветилия, а его самого берет в плен. Следующий претор Гай Плавтий сражается ничуть не удачнее; страх перед Вириатом становится таков, что требуется консульское начальство и войско. Далее рассказывается о волнениях в Сирии и войнах между царями. Александр, неведомый человек темного происхождения, убивает, как сказано, царя Деметрия и воцаряется в Сирии. Но Деметрий, сын Деметрия, от превратностей войны отосланный отцом в Книд, отбросив свою лень и нерадивость и пользуясь помощью египетского царя Птолемея, чью дочь Клеопатру он взял в жены, убивает Александра на войне, а Птолемей, тяжело раненный в голову, испускает дух во время лечения, когда врачи начали просверливать ему череп. Ему наследует брат его Птолемей младший, правивший в Кирене. Деметрий, в своей жестокости подвергавший пыткам даже своих сторонников, разбит в бою неким Диодотом, одним из тех, кто хотел посадить на царство Александрова сына, еще малолетнего; после поражения он спасается бегством в Селевкию. Луций Муммий справляет триумф за победу над ахейцами; в триумфе проносят писаные картины и бронзовые и мраморные статуи.

Книга 53 (143—141 гг.).

Консул Аппий Клавдий усмиряет альпийское племя салассов. Новый Лже-Филипп в Македонии разбит и убит квестором Луцием Тремеллием с войском. Проконсул Квинт Цецилий Метелл наносит поражение кельтиберам, проконсул Квинт Фабий отвоевывает значительную часть Лузитании с несколькими городами. Сенатор Ацилий пишет римскую историю на греческом языке.

Книга 54 (141—139 гг.).

Консул Квинт Помпей покоряет в Испании терместинцев; с ними и с нумантинцами он заключает мир, поколебленный было римским народом. Цензоры совершают очистительные жертвоприношения; граждан насчитано 328 442 человека. От македонян приходят послы с жалобою на претора Децима Юния Силана, который-де обирает с них деньги и грабит провинцию; когда сенат постановляет расследовать эти жалобы, то отец Силана, Тит Манлий Торкват, добивается, чтобы расследование было поручено ему; расследовав дома дело, он осуждает сына, отрекается от него, и когда тот кончает жизнь, удавившись, то даже не выходит на его похороны, а сидит дома, по обычаю давая советы тем, кто в них нуждается. Проконсул Квинт Фабий, успешно действуя в Испании, заключает с Вириатом мир на справедливых условиях. Вириат убит изменниками по наущению Сервилия Цепиона; по обычаю он оплакан войском и похоронен с честью, так как был выдающимся человеком и полководцем, четырнадцать лет боровшимся с Римом и неоднократно одерживавшим верх.

Книга 55 (138—137 гг.).

Консулы Публий Корнелий Назика (которого народный трибун Куриаций в насмешку прозвал Серапионом) и Децим Юний Брут производят набор войска и при этом дают новобранцам поучительнейший пример: Гай Матиен, обвиненный народными трибунами в том, что покинул свое войско в Испании, брошен в колодки, долго бит розгами и откуплен за медный сестерций. Народные трибуны требуют, чтобы им выдали десять воинов по их выбору, и, не добившись, отправляют консулов в тюрьму. Консул Юний Брут в Испании отводит воинам Вириата землю и город, названный Валенией. Мир с нумантинцами сенат считает нарушенным; Марк Попилий идет на них с войском, но разбит и обращен в бегство. Когда консул Гай Гостилий Манцин приносил жертву, то птицы разлетелись из клетки; когда он садился на корабль, чтобы плыть в Испанию, то раздался голос: «Завтра, Манцин!» – и эти дурные предзнаменования скоро оправдались. Он был разбит нумантинцами, выбит из лагеря и, потеряв надежду спасти войско, заключил позорный мир, который сенат отказался утвердить. Тридцать тысяч римлян были побеждены четырьмя тысячами нумантинцев. Децим Юний взял приступом в Испании тридцать городов, усмирив страну до самого западного Океана; когда его воины не хотели переходить через реку, звавшуюся Забвение, он выхватил у знаменосца знак легиона и пошел через реку сам, увлекая за собой остальных. Сирийский царь, сын Александра, десяти лишь лет отроду, коварно убит своим опекуном Диодотом по прозвищу Трифон: он подкупил врачей, которые объявили народу, будто мальчик страдает каменной болезнью, стали делать операцию и зарезали его.

Книга 56 (136—135 гг.).

Децим Юний Брут в Дальней Испании успешно сражается против галлеков. Напротив, проконсул Марк Эмилий Лепид, воюя с вакцеями, потерпел поражение, подобное нумантинскому. Чтобы разрешить народ от договора, заключенного с нумантинцами, виновник этого договора Манцин выдан нумантинцам, но они его не приняли. Цензоры совершают очистительные жертвоприношения; граждан насчитано 370 933. Консул Фульвий Флакк покоряет в Иллирике вардеев. Претор Марк Косконий успешно сражается во Фракии со скордисками. Так как нумантинская война по вине полководцев затягивалась к стыду римского народа, то сенат и народ сами предложили консульскую власть Сципиону Африканскому; так как по закону не разрешалось быть консулом вторично, то закон был обойден, как и при первом его консульстве. В Сицилии начинается война с рабами; так как преторы не могли их подавить, то подавление поручено консулу Гаю Фульвию. Зачинщиком этой войны был Эвн, раб из Сирии; собрав отряд сельских рабов и отворив рабские тюрьмы, он составил себе настоящее войско. Другой раб, Клеон, собрал вокруг себя до 70 000 рабов; соединившись, они часто давали бой римскому войску.

Книга 57 (134 г.).

Сципион Африканский осаждает Нуманцию, восстановив строжайший порядок в войске, разложившемся от праздности и распущенности. Все средства к удовольствиям он уничтожил, изгнал из лагеря две тысячи блудниц; воинов заставлял работать каждый день, приказав обнести семью валами месячный запас продовольствия. Одному воину, еле двигавшемуся под ношей, он сказал: «Когда научишься обороняться мечом, не нужно будет обороняться валом». Другому, неумело владевшему щитом, он приказал дать щит еще больше обычного – не в упрек, а по заслугам, коли тому сподручнее щит, чем меч. Застав воина в неположенном месте, он приказывал, если тот был римлянин, сечь его розгами, а если не римлянин, то плетьми. Весь вьючный скот он распродал, чтобы воины сами несли поклажу. Вражеские вылазки он успешно отражал. Осажденные вакцеи, перебив своих детей и жен, перебивают друг друга сами. Сирийский царь Антиох присылает Сципиону богатые подарки; Сципион не скрывает их, как обычно скрывают полководцы дары царей, а принимает их при всех и сдает квестору, приказав внести в списки, чтобы потом выдавать из них награды воинам за храбрость. Обложив Нуманцию со всех сторон и видя, что в городе начинается голод, он запрещает нападать на врагов, выходящих на вылазки за продовольствием и конским кормом, потому что чем больше их будет в живых, тем скорее они съедят свои запасы.

Книга 58 (133 г.).

Народный трибун Тиберий Семпроний Гракх против воли сената и всаднического сословия предлагает закон о земле: чтобы никому не дозволялось владеть более чем тысячью югеров общественной земли. Против него вспыхивает ненависть, но он особым законом лишает власти своего товарища Марка Октавия, защищавшего противную сторону, а себя, брата своего Гая и тестя Аппия Клавдия назначает триумвирами по разделу земли. Затем он вносит еще один закон о земле, по которому открывал себе более обширное поле: чтобы те же триумвиры определяли, какая земля общественная и какая частная. Затем, когда оказалось, что земли слишком мало, чтобы разделить ее между народом, никого не обидев (а народ уже был возбужден к алчности открывшимися перед ним надеждами), он обещал закон, чтобы всем, кто по Семпрониеву закону должен получить землю, были розданы деньги из казны царя Аттала: этот Аттал, сын Эвмена, царь Пергамский, умирая, оставил свое наследство римскому народу. Сенат возмущен столькими недостойными действиями, а более всех Тит Анний, бывший консул: он начал в сенате речь против Гракха, был им схвачен и выставлен к народу, но и перед народом продолжал с ростр ту же речь. Когда же Гракх пожелал сделаться трибуном вторично, то был убит на Капитолии оптиматами во главе с Публием Корнелием Назикой: его забили обломками скамеек и вместе с другими убитыми в том же мятеже непогребенного бросили в реку. Книга содержит также действия с переменным успехом в Сицилии против беглых рабов.

Книга 59 (132—129 гг.).

Нумантинцы, измученные голодом, сами перебили друг друга. Сципион Африканский входит в город, разрушает его и справляет в честь этого триумф – на четырнадцатый год после разрушения Карфагена. Консул Публий Рупилий завершает в Сицилии войну с беглыми рабами. Аристоник, сын царя Эвмена, захватывает Азию, хотя по завещанию царя Аттала она была отказана римскому народу и должна была быть свободна (от царей). Против него послан консул Публий Лициний Красс, который в то же время был великим понтификом – это впервые великий понтифик выступал за пределы Италии; но в сражении он был разбит и погиб. Консул Марк Перперна побеждает Аристоника, и тот сдается. Цензоры Квинт Помпей и Квинт Метелл (впервые оба цензора были плебеями) совершают очистительные жертвы; граждан по переписи насчитано 317 823, не считая вдов и сирот. Цензор Квинт Метелл постановил, что все граждане должны вступать в брак для рождения детей. Сохранилась речь его об этом, которую Август Цезарь, добиваясь закона о порядке браков, прочитал в сенате как только что написанную. Народный трибун Гай Атиний Лабеон, обойденный цензором Квинтом Метеллом при переписи сената, приказывает сбросить цензора со скалы, но остальные трибуны, вмешавшись, не допустили этого. Народный трибун Карбон вносит предложение, чтобы разрешалось переизбирать народных трибунов столько раз, сколько угодно; но на это предложение возразил суровой речью Публий Африканский, упомянувши, что убийство Тиберия Гракха представляется ему справедливым. Гай Гракх выступает за новый закон, но мнение Сципиона перевесило. Рассказывается о войне между Антиохом Сирийским и Фраатом, царем Парфянским, а также о не меньших беспорядках в Египте. Там царь Птолемей по прозвищу «Евергет» («Благодетель») своею жестокостью стяжал всеобщую ненависть, а когда народ поджег его дворец, он тайно бежал на Кипр; народ передал царскую власть сестре его Клеопатре, которую отстраняла дочь его, насильно выданная замуж; тогда царь на Кипре в ярости убил рожденного от нее сына, а голову, руки и ноги его отослал к матери. Триумвиры по разделу земли Фульвий Флакк, Гай Гракх и Гай Папирий Карбон волнуют народ; против них выступает Публий Сципион Африканский, но однажды, вернувшись домой здоровым и полным сил, он найден в опочивальне мертвым. Подозревается, что он был отравлен своею женой Семпронией, тем более, что она была сестра Гракхов, с которыми Сципион враждовал. Однако о смерти его не назначено никакого следствия. После его смерти волнения вокруг триумвиров становятся еще более бурными. Консул Гай Семпроний ведет войну с иапидами, поначалу неудачно; но вскоре он искупает свое пораженье победой, достигнутой благодаря доблести Децима Юния Брута, покорителя лузитанов.

Книга 60 (128—124 гг.).

Консул Луций Аврелий подавляет мятеж в Сардинии. Фульвий Флакк, посланный в помощь массилийцам против галлов-саллювиев, опустошавших их земли, первый воюет по ту сторону Альп, усмиряя лигурийцев. Претор Луций Опимий заставляет сдаваться взбунтовавшихся фрегелланцев, а город Фрегеллы разрушает. В Африке, по рассказам, – моровая болезнь от великого множества саранчи, налетевшей и вымершей целыми грудами. Цензоры совершают очистительные жертвоприношения: граждан по переписи насчитано 390 736 человек. Народный трибун Гай Гракх, брат Тиберия и еще более красноречивый, чем Тиберий, предлагает несколько пагубных законов: во-первых, о хлебных раздачах, чтобы народу отпускался хлеб по цене в шесть ассов с третью; во-вторых, о земле, повторяя закон Тиберия; в-третьих, чтобы подкупить всадническое сословие, дотоле согласное с сенатом, он предложил ввести в сенат 600 человек из всадников, а так как в сенате тогда всего было 300 человек, то 600 всадников, смешавшись с 300 сенаторами, получали над ними двойной перевес. На следующий год, вновь избранный трибуном, он предложил новые законы о земле: чтобы были выведены римские поселения за пределами Италии, в том числе и на месте разрушенного Карфагена; это поселение вывел он сам, будучи назначен триумвиром по выводу поселений. Книга содержит также действия консула Квинта Метелла против балеарцев (которых греки называют гимнесийцами, потому что летом они ходят голыми (гимной), балеарцами же их называют то ли от дротов, которые они метают (аллейн), то ли от Балея, спутника Геркулеса, которого там оставил Геркулес, отплывая против Гериона). Рассказывается также о волнениях в Сирии, где царица Клеопатра убила своего мужа Деметрия, а потом своего сына Селевка, негодуя, что тот против ее воли после смерти отца венчал себя диадемою.

Книга 61 (124—121 гг.).

Проконсул Гай Секстий, победив саллювиев, основывает названное по его имени поселение Аквы (Воды) Секстиевы, потому что в тех местах было много воды в теплых и холодных источниках. Проконсул Гней Домиций успешно сражается против аллоброгов при городке Виндалии; причиною войны было то, что они приняли Товтомотула, царя саллювиев, и всеми силами ему помогали, а также опустошали землю эдуев, союзников римского народа. Народный трибун Гай Гракх поднимает мятеж, заняв вооруженной толпою Авентин; но консул Луций Опимий, по указу сената призвав народ к оружию, вытесняет его и убивает вместе с Фульвием Флакком, сотоварищем его безумства. Консул Квинт Фабий Максим, внук Павла, успешно сражается против аллоброгов и Битуита, царя арвернов; из войска Битуита перебито 120 000 человек. Сам Битуит для удовлетворения сената является в Рим и содержится под стражею в Альбе, потому что возвращение его в Галлию представлялось опасным для мира; сын его Конгенат также взят по сенатскому указу и доставлен в Рим. Аллоброги сдаются народу римскому. Луций Опимий обвинен перед народом народным трибуном Квинтом Децием за то, что он без суда заточал граждан в тюрьму, но выходит оправдан.

Книга 62 (120—115 гг.).

Консул Квинт Марций завоевывает альпийское племя стенов. Умирает нумидийский царь Миципса, оставив царство трем сыновьям: Адгербалу, Гиемпсалу и усыновленному племяннику Югурте. Луций Цецилий Метелл покоряет далматов. Югурта нападает войной на брата своего Гиемпсала, разбивает его и убивает, а Адгербала изгоняет из царства. Сенат восстанавливает Адгербала во власти. Цензоры Луций Цецилий Метелл и Гней Домиций Агенобарб исключают из сената 32 человека. Книга содержит также смуты в Сирии между царями.

Книга 63 (114—112 гг.).

Консул Порций Катон во Фракии неудачно ведет войну со скордисками. Цензоры совершают очистительные жертвоприношения; по переписи граждан насчитано 394 336 человек. Весталки Эмилия, Лициния и Марция осуждены за преступный блуд; рассказывается, как это случилось, было раскрыто и было судимо. В Иллирик вторгаются с разорением кочевые кимвры, ими разбит консул Папирий Карбон с войском. Консул Ливий Друз во Фракии успешно сражается со скордисками – племенем, пришедшим из Галлии.

Книга 64 (112—110 гг.).

Югурта нападает на Адгербала, осаждает его в городе Цирте и убивает вопреки распоряжению сената. За это объявлена война самому Югурте. Вести войну поручено консулу Кальпурнию Бестии, но он вопреки сенату и народу заключает с Югуртой мир. Югурта с ручательством за его неприкосновенность вызван в Рим для выявления виновников такого договора, потому что шла молва, будто он многих сенаторов подкупал взятками. Он прибывает в Рим; но, когда оказался убит царек по имени Массива, притязавший на царство Югурты, ненавистного римскому народу, и уже грозило начаться уголовное дело, Югурта тайно скрылся и, говорят, покидая Рим, воскликнул: «О продажный город, скоро ты погибнешь, найдись только на тебя покупатель!» Легат Авл Постумий безуспешно сражается с Югуртой и опять заключает позорный мир, но сенат его не утверждает.

Книга 65 (109—107 гг.).

Консул Квинт Цецилий Метелл в двух сражениях побеждает Югурту и опустошает всю Нумидию. Консул Марк Юний Силан ведет войну с кимврами, но неудачно. Послы кимвров требуют для своего племени земли и жилья там, где они остановились, но сенат отвечает им отказом. Проконсул Марк Минуций успешно воюет с фракийцами. Консул Луций Кассий с войском уничтожен галлами-тигуринами из гельветской области, отделившимися от соплеменников и вторгшимися в землю аллоброгов. Уцелевшие от побоища воины заключают с ними мир, выдав заложников и половину всего, что имели, чтобы их отпустили невредимыми.

Книга 66 (107—106 гг.).

Югурта, вытесненный Гаем Марием из Нумидии, обращается за помощью к мавританскому царю Бокху. Но в сражении войско Бокха перебито, и Бокх, не желая продолжать столь неудачно начавшуюся войну, сковывает Югурту и выдает Марию; при этом особенно отличается Луций Корнелий Сулла, квестор Мария.

Книга 67 (106—102 гг.).

Марк Аврелий Скавр, консульский легат, в битве с кимврами теряет все войско и сам попадает в плен. Вызванный кимврами на совет, он отговаривает их идти через Альпы в Италию, потому что римский народ непобедим; за это он убит пылким юношей по имени Бойориг. От тех же кимвров терпят поражение при Аравсионе консул Гней Манлий и проконсул Квинт Сервилий Цепион, оба их лагеря взяты, погибло 80 000 воинов и 40 000 обозников и войсковых торговцев. У Цепиона, по чьей опрометчивости завязалась битва, отнято командование, а имущество его по суду распродано с торгов – впервые после царя Тарквиния. Гай Марий справляет триумф, гоня перед своей колесницею Югурту с двумя его сыновьями; потом они умерщвлены в тюрьме. Марий является в сенат в наряде триумфатора, чего раньше никто не делал; из страха перед кимврами он оставлен в своей должности на несколько лет, – в третий раз он был избран консулом заочно, а затем, несмотря на притворное противодействие, и в четвертый раз. Гней Домиций народным голосованием избран великим понтификом. Кимвры, опустошив все местности между Роданом и Пиренеями, по ущельям проникают в Испанию и разоряют там многие места, но обращены в бегство кельтиберами; воротившись в Галлию, они соединяются с воинственными тевтонами.

Книга 68 (102—101 гг.).

Претор Марк Антоний преследует морских разбойников до самой Киликии. Консул Гай Марий с большой силой отразил тевтонов и амбронов от римского лагеря, а потом уничтожил их в двух сражениях при Аквах Секстиевых; говорят, что побито 200 000 врагов, а взято в плен 90 000. Марий заочно избран консулом в третий раз; ему предложен триумф, но он откладывает его до победы и над кимврами. Кимвры же вытеснили из Альп и обратили в бегство проконсула Квинта Катула, который сперва занимал горные проходы, потом занял крепость на реке Атезии, потом покинул ее и, хоть выказал всю свою доблесть, отступил с войском дальше. Кимвры, преследуя его, вторглись в Италию, но здесь были разгромлены соединившимися войсками Катула и Гая Мария. Говорят, что врагов в этой битве пало 140 тысяч, а в плен попало 60 тысяч. Марию, согласно общему суждению всего государства, предложено в порядке исключения справить два триумфа, но он ограничился одним. Даже те, кто долго роптал против такого возвышения нового человека, теперь соглашались, что он спас государство. Публиций Маллеол за матереубийство впервые был зашит в мешок и брошен в море. Рассказывается и о том, как перед исходом Кимврской войны зашевелились и зазвенели священные щиты; книга содержит также междоусобные войны сирийских царей.

Книга 69 (101—100 гг.).

Луций Аппулей Сатурнин с помощью Гая Мария силой добивается должности народного трибуна; соперник его Авл Ноний убит воинами. Такие же насилия продолжал он и ставши трибуном; силою он провел закон о земле, а Метелла Нумидийского, отказавшегося присягнуть этому закону, привлек к суду, но тот, хотя добрые граждане и встали на его защиту, не пожелал быть причиною раздора и удалился в добровольное изгнание на Родос, где для отвлечения читал и слушал всяких мужей. Гай Марий, в шестой раз ставший консулом благодаря раздаче денег по трибам, и сам будучи виновником мятежа, отлучил его от огня и воды. В бытность трибуном, Аппулей убивает кандидата в консулы Гая Меммия, в котором опасался противодействия своим замыслам. Сенат возмущен; на сторону сената переходит и Гай Марий, переменчивым своим умом и нравом всегда следовавший за случаем. Так как Марий не мог его защитить, то Аппулей вместе с претором Главцией и другими товарищами по безумству подавлен оружием, словно на войне, и убит. Квинт Цецилий Метелл возвращается из изгнания, бурно приветствуемый всем Римом. Проконсул Маний Аквилий завершает начавшуюся в Сицилии войну с рабами.

Книга 70 (99—92 гг.).

Маний Аквилий привлечен к суду за вымогательство; так как сам за себя не хотел просить судей, то Марк Антоний, говоря в его защиту, разорвал на груди его тунику, чтобы все видели почетные рубцы на груди; после этого он был оправдан без колебаний. Об этом свидетельствует только Цицерон. Проконсул Тит Дидий удачно воюет против кельтиберов. Птолемей, царь Кирены, по прозвищу Апион, умер, завещав свое царство римскому народу, и сенат даровал городам его царства вольность. Ариобарзан восстановлен в Каппадокийском царстве Луцием Корнелием Суллой. К Сулле приходят парфянские послы от царя Арсака, прося дружбы римского народа. Публий Рутилий, муж, ни в чем не повинный, в бытность свою легатом при проконсуле Квинте Муции защищавший азийские города от несправедливости налоговых откупщиков, и за это ненавистный всадническому сословию, в руках которого находились судилища, обвинен в вымогательстве и выслан в изгнание. Претор Гай Сентий неудачно воюет против фракийцев. Сенат, не желая сносить засилье всаднического сословия в судилищах, изо всех сил старается, чтобы суд был возвращен ему, и ради этого поддерживает народного трибуна Марка Ливия Друза, который, чтобы собрать побольше сил, возбуждает народ пагубной надеждой на щедрые раздачи. Книга содержит также междоусобные смуты сирийских царей.

Книга 71 (92—91 гг.).

Народный трибун Марк Ливий Друз, чтобы собрать больше сил для поддержания дела сената, возбуждает союзников и италийские племена надеждою на римское гражданство. С их помощью он насильно проводит законы о земле, о хлебных раздачах и, наконец, о судах – чтобы сенаторы и всадники в них заседали поровну. Но так как он не сумел добиться для союзников обещанного гражданства, то италики в негодовании стали думать об отложении от римского народа. Рассказывается об их сходках, заговорах и речах вождей на советах. За это сенат начинает ненавидеть Ливия как виновника союзнического восстания, и он оказывается убит в своем доме неизвестно кем.

Книга 72 (91 г.).

Италийские племена отлагаются от Рима: пиценты, вестины, марсы, пелигны, марруцины, самниты, луканцы; первыми начинают войну пиценты. Проконсул Квинт Сервилий со всеми римскими гражданами, которые там были, умерщвлен в городе Аскуле. Народ вооружается. Сервилий Гальба взят в плен луканцами с помощью одной женщины, на которую он положился, но выкуплен из плена. Колонии Эзерния и Альба осаждены италиками. Рассказывается о подкреплениях, посланных в Рим латинами и дальними племенами, а также об ответных нападениях и взятых городах.

Книга 73 (91—90 гг.).

Консул Луций Юлий Цезарь безуспешно сражается с самнитами. Поселение Нола захвачено самнитами вместе с претором Луцием Постумием, который убит. Многие племена переходят на сторону врага. Консул Публий Рутилий безуспешно сражается с марсами и гибнет в бою; Гай Марий в должности легата ведет войну счастливее. Сервий Сульпиций одерживает победу над пелигнами. Легат Рутилия Квинт Цепион, попав в окружение, удачно прорывается сквозь врагов; за этот успех он получает равную власть с Гаем Марием, становится опрометчив, попадает в засаду, теряет войско и гибнет. Консул Гай Юлий Цезарь успешно сражается с самнитами; после этой победы римляне меняют военную одежду на гражданскую. Война продолжается с переменным успехом, поселение Эзерния с Марком Марцеллом попадает под власть самнитов. Впрочем, Гай Марий в сражении разбивает марсов, марруцинский полководец Герий Анизий убит, в Заальпийской Галлии Гай Цецилий побеждает взбунтовавшихся саллювиев.

Книга 74 (89 г.).

Гней Помпей разбил в бою и взял в окружение пиценов; в честь этой победы римляне надевают тоги с каймой и прочие знаки должностных отличий. Гай Марий сражается против марсов, но с переменным успехом. Впервые открыта военная служба для вольноотпущенников. Легат Авл Плотий побеждает отложившихся умбров, а претор Луций Порций – отложившихся этрусков. Возвращены на царства Никомед в Вифинии и Ариобарзан в Каппадокии. Консул Гней Помпей разбивает в сражении марсов. Так как государство страдало от долговых дел, то претор Авл Семпроний Азеллион стал править суд в пользу должников и был за это убит на форуме ростовщиками. Книга описывает также опустошительные набеги фракийцев на Македонию.

Книга 75 (89 г.).

Легат Авл Постумий Альбин, подозреваемый в позорной измене, убит собственным войском. Легат Луций Корнелий Сулла разбивает самнитов в сражении и берет приступом два их лагеря. Гней Помпей принимает сдавшихся вестинов. Консул Луций Порций в успешной войне несколько раз побивает и обращает в бегство марсов, но при взятии их лагеря погибает, так что окончательная победа остается за неприятелем. Косконий и Лукцей одерживают победу над самнитами, их знаменитейший вождь Марий Эгнатий гибнет, многие самнитские города сдаются. Луций Сулла усмиряет гирпинов, в нескольких сражениях разбивает самнитов, ему сдаются несколько племен. Редко бывало, чтобы на римское консульство притязал человек, еще до консульства совершивший столько подвигов.

Книга 76 (89 г.).

Легат Авл Габиний, успешно сражаясь с луканцами, захватывает много городов, но погибает при осаде неприятельского лагеря. Легат Сульпиций разбивает марруцинов и отбивает их область. Проконсулу Гнею Помпею сдаются вестины и пелигны. За ними просят мира марсы, в нескольких сражениях разбитые легатами Луцием Муреной и Цецилием Пием. Гней Помпей приступом берет Аскул, легат Мамерк Эмилий избивает италиков. Марсийский вождь Помпедий Силон, зачинщик всей войны, погибает в сражении. Ариобарзан Каппадокийский и Никомед Вифинский согнаны с царств Митридатом, царем Понта. Книга содержит также опустошительные набеги фракийцев на Македонию.

Книга 77 (88 г.).

Народный трибун Публий Сульпиций по наущению Гая Мария предлагает пагубные законы: вернуть изгнанников, распределить новых граждан и вольноотпущенников по (всем) трибам, а Гая Мария отправить главноначальником против Митридата, царя Понтийского. На возражающих консулов Квинта Помпея и Луция Суллу он набрасывается силою; Квинт Помпей, сын консула и зять Суллы, убит. Консул Луций Сулла вступает в город с войском и ведет уличные сражения со сторонниками Сульпиция и Мария, изгоняет их; двенадцать из них объявлены сенатом вне закона, в том числе два Мария, отец и сын. Публий Сульпиций, пытаясь скрыться в каком-то имении, выдан рабом, вытащен и зарезан; выдавший его раб за услугу государству отпущен на волю, а за предательство господина сброшен со скалы. Гай Марий-сын переправляется в Африку. Гай Марий-отец скрывается в минтурнских болотах, но вытащен оттуда местными жителями; галльский раб, посланный его убить, устрашен величием такого мужа и отступается; тогда Мария сажают на корабль и отправляют в Африку. Луций Сулла наводит порядок в государстве, выводит из Рима поселения. Консул Квинт Помпей, вышедши принять войско от проконсула Гнея Помпея, убит по приказу последнего. Митридат, царь Понта, захватив Вифинию и Каппадокию и вытеснив легата Аквилия, вторгся с большим войском во Фригию, провинцию римского народа.

Книга 78 (87 г.).

Митридат захватывает Азию; проконсула Квинта Оппия, а затем легата Аквилия он бросает в оковы; по его приказу все римские граждане, находившиеся в Азии, перебиты в один день. Он подступает к городу Родосу, сохранившему верность Риму, но после нескольких поражений в морских схватках отступает. Полководец царя Архелай переходит с войском в Грецию и занимает Афины. Книга описывает также всеобщий страх по городам и островам: некоторые передаются на сторону Митридата, некоторые на сторону римского народа.

Книга 79 (87 г.).

Луций Корнелий Цинна насильственно предлагает пагубные законы, но выгнан из Рима своим товарищем Гнеем Октавием с шестью народными трибунами. В начальстве над войском ему отказано; но он берет под начало подкупленное войско Аппия Клавдия и идет на Рим войною, подкрепленный Гнеем Марием и другими изгнанниками из Африки. В этой войне сошлись, не узнав друг друга, двое братьев, один из войска Помпея, другой из войска Цинны; и когда один победил и, снимая с павшего доспехи, узнал в нем брата, то с великим плачем соорудил ему погребальный костер, сам взошел на него, заколол себя и сгорел в одном пламени с братом. Восстание могло быть подавлено в самом начале, но из-за хитрости Помпея, который, сочувствуя обеим сторонам, дал Цинне собраться с силами, а оптиматам («лучшим») пришел на помощь, лишь когда они были разбиты, а также из-за нераспорядительности консулов Цинна и Марий собрали целых четыре войска, поставили над двумя Карбона и Квинта Сертория и этими силами осадили Рим. Поселение в Остии Марий взял приступом и жестоко разорил.

Книга 80 (87—86 гг.).

Италийские племена получают от сената римское гражданство. Самниты, которые одни лишь взялись за оружие, примыкают к Цинне и Марию. Ими уничтожен Плавтий с его войском. Цинна, Марий, Карбон и Серторий занимают Яникульский холм, но выбиты консулом Октавием и отступают. Марий опустошает поселения Антий, Арицию, Ланувий. Оптиматы, потеряв всякую надежду оттого, что и воины и начальники, будучи подкуплены, вели себя беспечно и вероломно, отказываясь сражаться или переходя на вражескую сторону, впускают, наконец, в Рим и Цинну, и Мария; они опустошают город резней и грабежами, как будто взяли его с бою. Консул Гней Октавий убит, знатнейшие вожди противной стороны перерезаны; среди них – красноречивейший оратор Марк Антоний, а также Гай и Луций Цезари, чьи головы выставлены на ораторской трибуне. Сын Красса убит всадниками Фимбрии; Красс-отец, чтобы не претерпеть ничего недостойного своей доблести, бросается на меч. Без всякого народного собрания Цинна и Марий объявляют себя консулами будущего года. Гай Марий в самый день вступления своего в должность приказал сбросить со скалы сенатора Секста Лициния, а потом, после многих иных злодейств, скончался в январские иды. Если сопоставить доблести его с пороками, то трудно сказать, был ли он превосходнее в военное время или пагубнее в мирное: свое государство он спасал с оружием в руках и его же переворачивал изнутри, сперва всяческими кознями, как сенатор, а потом и оружием, как враг.

Книга 81 (87—86 гг.).

Луций Сулла осаждает Афины, занятые Митридатовым полководцем Архелаем, и с большим трудом берет их приступом. Городу возвращена свобода, а также имущество. Магнесия, единственный город в Азии, оставшийся верным Риму, с великой доблестью обороняется от Митридата. Книга содержит также набеги фракийцев на Македонию.

Книга 82 (86—85 гг.).

Сулла разбивает царское войско, которое, заняв Македонию, спустилось в Фессалию; взят лагерь, перебито сто тысяч врагов. Война возобновляется; он опять разбивает и уничтожает царское войско. Архелай с царским флотом переходит на сторону Суллы. Консул Луций Валерий Флакк, сотоварищ Цинны, послан на смену Сулле, но за скаредность свою встречает в войске ненависть, и убит собственным легатом Гаем Фимбрием, человеком отчаяннейшим; военачальство переходит к Фимбрии. Рассказывается также о городах, взятых в Азии Митридатом, о жестоко разоряемой провинции и о набегах фракийцев на Македонию.

Книга 83 (85—84 гг.).

Флавий Фимбрия в Азии разбивает в сражении нескольких военачальников Митридата, берет город Пергам и едва не захватывает в плен окруженного царя. Город Илион, сохранивший верность Сулле, он берет приступом и уничтожает, большая часть Азии – под его властью. Сулла в нескольких сражениях наносит поражение фракийцам. Тем временем Луций Цинна и Гней Папирий Карбон, сами себя объявив консулами еще на два года, готовятся к войне против Суллы; но первоприсутствующий в сенате Луций Валерий Флакк, произнесши речь и поддержанный другими сторонниками согласия, добивается, чтобы к Сулле отправили послов с предложением мира. Цинна убит своими воинами, не желавшими по его приказу садиться на суда и плыть против Суллы; Карбон остается консулом один. Сулла же, переправившись в Азию, заключает с Митридатом мир, заставив его отдать и Азию, и Вифинию, и Каппадокию. Войско Фимбрии передается Сулле; оставшись покинут, Фимбрия бросается на меч и, пронзенный, велит рабу отрубить ему голову.

Книга 84 (84 г.).

Сулла отвечает послам, присланным от сената, что готов предаться во власть сената, если граждане, изгнанные Цинною и бежавшие к нему, будут восстановлены в правах. Сенату это условие показалось справедливым, но Карбон со своими сторонниками, считая за лучшее войну, добились, что соглашение не состоялось. Карбон хотел было взять заложников из всех италийских городов и поселений, чтобы заручиться их верностью в борьбе с Суллой, но сенат этому единодушно воспротивился. Сенатским указом дано всем новым гражданам право голоса. Квинт Метелл Пий, державший сторону оптиматов, когда воевал в Африке, изгнан претором Гаем Фабием. Сенат постановляет, имея в виду сторонников Карбона и Мария, чтобы все войска повсюду были распущены. Вольноотпущенники, ставшие гражданами, распределяются по всем 35 трибам. Книга описывает также подготовку войны, разжигаемой против Суллы.

Книга 85 (83 г.).

Сулла с войском переправляется в Италию; высланные им для мирных переговоров послы претерпели насилие от консула Норбана; тогда он разбивает Норбана. С другим консулом, Луцием Сципионом, он всеми силами пытается договориться о мире, но безуспешно; однако, когда он уже собирался брать Сципионов лагерь приступом, все Сципионово войско, возбужденное подосланными от Суллы воинами, передалось на сторону Суллы; Сципиона чуть не убили, но отпустили. Гней Помпей, сын того Гнея Помпея, который взял Аскул, набрал целое войско добровольцев и с тремя легионами явился к Сулле; к нему стекалась вся знать, покидая Рим и скопляясь в лагере. Описываются также походы военачальников той и другой стороны по всем концам Италии.

Книга 86 (82 г.).

Гай Марий, сын Гая Мария, несмотря на юный возраст, был не без применения силы сделан консулом. В Африке Гай Фабий за свою жестокость и скупость сожжен заживо в собственном шатре. Луций Филипп, легат Суллы, захватывает Сардинию, вытеснив и убив Квинта Антония. С италийскими племенами Сулла заключает договор, чтобы они не боялись, будто он отнимет у них только что обретенное гражданство и право голоса. В победе своей он был так уверен, что, когда на его суд сбегались тяжущиеся, он назначал им разбор дела в Риме, хотя Рим был еще занят его противниками. Претор Луций Дамасипп по приказу консула Гая Мария созывает сенат и умерщвляет почти всю римскую знать; великий понтифик Муций Сцевола был убит даже в преддверии храма Весты, куда пытался спастись. Книга рассказывает также о возобновлении войны в Азии Луцием Муреной против Митридата.

Книга 87 (82 г.).

Сулла, разбив и уничтожив войско Гая Мария перед Священными воротами, осаждает его в городе Пренесте, а город Рим берет из вражеских рук в свои. Марий пытается прорваться, но отбит. Рассказывается также о действиях его легатов в разных местах, но с одинаковой удачей.

Книга 88 (82 г.).

Сулла при Клузии обращает в бегство войско Карбона, при Фавенции и Фиденции уничтожает, остатки изгоняет из Италии; самнитов, которые одни из италийских народов не сложили еще оружия, он разбивает возле самого Рима у Коллинских ворот; но, овладев государством, он запятнал прекраснейшую победу ни в ком не слыханною жестокостью. Восемь тысяч человек, сдавшихся на милость, он перебил в общественном здании; объявил проскрипционные списки; наполнил резней Рим и всю Италию; среди прочих он велел перебить всех пренестинцев, которые были безоружны. Некоему Марию, мужу из сенатского сословия, он переломал руки и ноги, отрезал уши, выколол глаза и лишь затем умертвил. Гай Марий, осажденный в Пренесте Лукрецием Офеллою, сторонником Суллы, пытался прорваться по подземному ходу, но перехвачен войском и кончает самоубийством: здесь же в подземном переходе он схватывается, обнажив мечи, со спутником своим Понтием Телезином, убивает его и, сам израненный, приказывает рабу добить себя.

Книга 89 (81—79 гг.).

Гней Папирий Карбон, вытесненный на остров Коссуру, послал Марка Брута на рыбацком челне в Лилибей разведать, там ли Помпей; но, окруженный Помпеевыми кораблями, Брут упер свой меч рукоятью в скамейку и острием вверх и бросился на него всей тяжестью тела. Карбона же взял в плен Гней Помпей, посланный сенатом в Сицилию со всею полнотою власти, и тот встретил смерть, рыдая, как женщина. Сулла, провозглашенный диктатором, выступает с 24 фасками, как никогда не водилось; государство он укрепляет новыми законами – умеряет власть народных трибунов, отнимает у них всякое право законопредложения, пополняет коллегии понтификов и авгуров до 15 жрецов в каждой, пополняет сенат из всаднического сословия, у сыновей опальных отнимает право на отеческие почести, а имущество их, разграбив, распродает. Всего погублено 3500 человек. Когда Квинт Лукреций Офелла вопреки его воле попытался добиваться консульства, он велел его убить прямо на форуме, а возроптавший народ созвал на сходку и объявил, что сделано это по его приказу. Гней Помпей в Африке разбил и убил опального Гнея Домиция и нумидийского царя Ярбу, затевавших войну, и за эту африканскую победу справил триумф, двадцати четырех лет отроду и не занимав еще никаких должностей, простым римским всадником. Опальный Гай Норбан, бывший консул, схваченный на острове Родосе, пронзил себя мечом. Другой опальный, по имени Мутил, тайком, закутав голову, пробрался к черному входу в доме своей жены Бастии, но она его не впустила, сказав о его опале, и он покончил с собою, обрызгав своею кровью женин порог. Сулла отобрал у самнитов Нолу и отобранные поля поделил между двадцатью семью легионами. Волатерру, еще не сложившую оружия, он осадил и заставил сдаться; Митилена, которая одна в Азии продолжала бороться после поражения Митридата, взята приступом и разграблена.

Книга 90 (78—77 гг.).

Смерть Суллы; сенат постановляет в честь ему похоронить его на Марсовом поле. Марк Лепид, чтобы отменить установления Суллы, затевает войну; но второй консул Квинт Катул изгоняет его из Италии, и он погибает в Сардинии, тщетно пытаясь поднять ее на бунт. Марк Брут, получивший Предальпийскую Галлию, убит Гнеем Помпеем. Опальный Квинт Серторий поднимает в Дальней Испании большой мятеж; проконсул Луций Манлий и легат Луций Домиций разбиты его квестором Гиртулеем. В книге рассказывается также о действиях проконсула Публия Сервилия против киликийцев.

Книга 91 (76—75 гг.).

Гней Помпей, по-прежнему будучи лишь римским всадником, послан с консульскими полномочиями в Испанию против Сертория. Серторий захватывает несколько городов и подчиняет себе многие племена. Проконсул Аппий Клавдий в нескольких сражениях побеждает фракийцев. Проконсул Квинт Метелл разбивает и убивает Серториева квестора Гиртулея с его войском.

Книга 92 (76—75 гг.).

Гней Помпей сражается с Серторием без решительного успеха, победив на одном крыле и отступив на другом. Квинт Метелл, встретясь с двумя войсками Сертория и Перперны, обратил их в бегство; Помпей, желая стать участником этой победы, вступает в бой, но неудачно. Серторий, осажденный в Клунии, непрерывными вылазками продолжает наносить осаждающим не меньший ущерб. Книга содержит также действия проконсула Куриона во Фракии против дарданов и многие жестокости Сертория против собственных людей: он казнил по ложному обвинению в измене многих своих друзей и товарищей по опале.

Книга 93 (76—75 гг.).

Проконсул Публий Сервилий покоряет в Киликии исавров и берет приступом несколько пиратских крепостей. Вифинский царь Никомед, умирая, завещает свое царство римскому народу; оно обращено в провинцию. Митридат, заручившись договором с Серторием, начинает войну против римского народа. Описывается снаряжение царских войск, сухопутных и морских, потеря Вифинии, поражение консула Марка Аврелия Котты при Халкедоне от Митридата, а также действия Помпея и Метелла против Сертория, в которых противники показали себя достойными друг друга воинским искусством. Серторий, отразив их от осажденного Калагурриса, заставил их разделить войска по двум областям: Метелла – в Дальней Испании, а Помпея – в Галлии.

Книга 94 (74 г.).

Консул Луций Лициний Лукулл ведет успешные конные бои против Митридата, предпринимает несколько удачных походов и унимает бунт своих воинов, рвущихся в битву. Дейотар, тетрарх Галлогреции, разбивает полководцев Митридата, действующих во Фригии; кроме того, книга содержит успешные действия Гнея Помпея в Испании против Помпея.

Книга 95 (73 г.).

Проконсул Гай Курион усмиряет во Фракии дарданов. В Капуе семьдесят четыре гладиатора, убежав из школы Лентула, собирают толпу рабов из тюрем и под началом Крикса и Спартака начинают войну; ими разбит легат Клавдий Пульхр и претор Публий Вариний. Проконсул Лукулл при Кизике мечом и голодом уничтожает войско Митридата, а самого царя, вытесненного из Вифинии после многих военных превратностей и кораблекрушений принуждает удалиться в Понт.

Книга 96 (72 г.).

Претор Квинт Аррий разбивает и убивает Крикса с двадцатью тысячами беглых рабов под его началом. Консул Гней Лентул, напротив, терпит поражение от Спартака; консул Луций Геллий и претор Квинт Аррий тоже им разбиты. Серторий убит в застолье Манием Антонием, Марком Перперной и другими заговорщиками; военачальствовал он восемь лет, показал себя отличным полководцем, и, не раз побеждая двух полководцев, Помпея и Метелла, в конце концов был покинут и предан своими же. Начальство над его сторонниками переходит к Марку Перперне, но Гней Помпей его разбивает, захватывает и умерщвляет, возвратив Испанию под римскую власть после почти десятилетней войны. Проконсул Гай Кассий и претор Гней Манлий безуспешно сражаются против Спартака; наконец война эта поручена претору Марку Крассу.

Книга 97 (71—70 гг.).

Претор Марк Красс сперва удачно сражается против части беглых, состоявшей из галлов и германцев, перебив тридцать пять тысяч врагов вместе с вождем их Ганником, а потом наносит поражение и Спартаку, перебив с ним шестьдесят тысяч человек. Претор Марк Антоний вел без всякого успеха войну с критянами и в конце концов погиб. Проконсул Марк Лукулл подчинил фракийцев. Луций Лукулл в Понте одерживает победы над Митридатом, перебив более 60 000 врагов. Марк Красс и Гней Помпей становятся консулами (Помпей – прямо из всаднического сословия, так и не побывав квестором) и восстанавливают трибунскую власть; а претор Луций Аврелий Котта передает суды римским всадникам. Митридат, отчаявшись в успехе, вынужден бежать к Тиграну, армянскому царю.

Книга 98 (69—68 гг.).

Боспорский царь Махар, сын Митридата, заключает дружбу с Луцием Лукуллом. Цензор Гней Лентул и Луций Геллий сурово производят чистку сената, исключив 64 человека; по совершении очистительных жертвоприношений насчитано граждан 450 000. Претор Луций Метелл удачно сражается в Сицилии против пиратов. Храм Юпитера Капитолийского, сгоревший в пожаре и вновь отстроенный, освящен Квинтом Катуллом. Луций Лукулл в Армении в нескольких сражениях разбивает Митридата, Тиграна и огромные войска этих царей. Проконсул Квинт Метелл, которому поручена война с критянами, осаждает город Кидонию. Легат Лукулла Гай Триарий неудачно сражается с Митридатом; Лукулл не может преследовать Митридата с Тиграном и этим увенчать свою победу, удержанный бунтом воинов, которые не желали идти дальше, потому что Валериевы легионы, получив (по их словам) полное жалование, покинули Лукулла.

Книга 99 (67 г.).

Проконсул Квинт Метелл завоевывает город Кносс, Ликт, Кидонию и другие. Народный трибун Луций Росций вносит закон, чтобы всадники в театре всегда занимали первые 14 рядов. Гнею Помпею законом, принятым в народном собрании, поручено расправиться с пиратами, мешавшими подвозу продовольствия в Рим, и он за 40 дней полностью освобождает от них море; а довершив эту войну в Киликии, он сдавшихся ему пиратов расселил по полям и городам. Книга содержит также действия Квинта Метелла против критян и наперебой писанные послания Метелла и Гнея Помпея в Рим: Метелл жалуется, что Помпей отнимает у него военную славу, послав на Крит своего легата для принятия сдавшихся городов, а Помпей объясняет, почему он не мог иначе поступить.

Книга 100 (66 г.).

Народный трибун Гай Манилий к великому негодованию знати вносит закон, чтобы Помпею была поручена и Митридатова война. Его превосходная речь. Квинт Метелл, покоривши Крит, подчиняет законам этот доселе свободный остров. Гней Помпей, отправляясь на Митридатову войну, возобновляет дружбу с парфянским царем Фраатом и в конном сражении побеждает Митридата. Книга содержит также войну между царями Фраатом Парфянским и Тиграном Армянским, а также между Тиграном-отцом и его сыном.

Книга 101 (66—65 гг.).

Гней Помпей, разбив Митридата в ночном сражении, заставляет его бежать в Боспор. Тигран ему сдается; у него отобраны Сирия, Финикия и Киликия, но он восстановлен на царстве в Армении. Заговор тех, что домогались консульства, но были осуждены за подкуп; они замышляют убить консулов, но подавлены. Гней Помпей, преследуя Митридата, проникает в земли неведомых окраинных племен; иберов и албанов, не дававших ему прохода, он побеждает в бою. Книга содержит также бегство Митридата к колхам и гениохам и деяния его на Боспоре.

Книга 102 (65—63 гг.).

Гней Помпей обращает Понт в провинцию. Фарнак, сын Митридата, объявляет отцу войну; осажденный им в царском дворце Митридат принимает яд, но не может умереть, и тогда по его просьбе о помощи его убивает галльский воин по имени Битоит. Гней Помпей подчиняет иудеев и берет их храм в Иерусалиме, дотоле ни для кого не прикосновенный. Луций Катилина, дважды потерпев неудачу при домогательстве консульства, вместе с претором Лентулом, Цегетом и многими другими сговариваются перебить консулов и сенат, поджечь город, захватить государство и собрать войско в Этрурии; но этот заговор раскрыт старанием Марка Туллия Цицерона. Катилина изгнан из города, его товарищи по заговору казнены.

Книга 103 (62—59 гг.).

Катилина с войском разбит и убит проконсулом Гаем Антонием. Публий Клодий обвинен, что в женской одежде проник в святилище, куда вход мужчинам был заповедан, и обесчестил там жену великого понтифика; но суд его оправдал. Претор Гай Понтий при Солоне привел к покорности взбунтовавшихся аллоброгов. Публий Клодий переходит из патрициев в плебеи. Гай Цезарь покоряет лузитанов; когда затем он притязает на консульство и на захват государственной власти, то три первых человека в государстве, Гней Помпей, Марк Красс и Гай Цезарь, вступают в сговор. Цезарь в свое консульство утверждает законы о земле, хотя и с большим трудом, против воли сената и второго консула Марка Бибула. Проконсул Антоний безуспешно ведет войну во Фракии. Марк Цицерон по закону, предложенному народным трибуном Публием Клодием, отправлен в изгнание за то, что казнил римских граждан без суда. Цезарь, отправившись в провинцию Галлию, подчиняет гельветов, бродячий народ, в поисках места для поселения пытавшийся пересечь Нарбонскую провинцию, вверенную Цезарю. Книга содержит также описание местоположения Галлии. Помпей справляет триумф над <...> сыновьями Митридата, Тиграном и Тиграновым сыном; народ единогласно приветствует его именем Великого.

Книга 104 (58—57 гг.).

Первая часть книги содержит описание земли и нравов Германии. Против германцев, во главе с Ариовистом переправившихся в Галлию, Гай Цезарь выступил по просьбе эдуев и секванов, землю которых он занимал; страх воинов перед новыми врагами он поборол речью перед войском, одержал в сражении победу и изгнал германцев из Галлии. Марк Цицерон по предложению народного трибуна Тита Анния Милона и по усиленным просьбам Помпея и других возвращен из изгнания к великой радости сената и всей Италии. Гнею Помпею поручено на пять лет снабжение Рима продовольствием. Цезарь разбивает в сражениях и принимает в подданство амбианов, свессионов, веромандуев и атребатов – народы Бельгики, весьма многочисленные. Против одной из этих общин, а именно нервиев, он сражался, подвергаясь крайней опасности, но уничтожил этот народ, не прекращая войны, пока из 60 000 взрослых воинов не осталось в живых 300, а из 600 сенаторов – трое. Издан закон о преобразовании Кипра в римскую провинцию и передаче царской казны в государственную; распоряжение этим поручено Марку Катону. Египетский царь Птолемей, гонимый на родине, покинул свое царство и явился в Рим. Гай Цезарь разбил в морском бою венетов, живущих на берегу Океана. Книга содержит также действия его легатов, ведшиеся с не меньшим успехом.

Книга 105 (56—54 гг.).

Народный трибун Гай Катон непрерывными запретами отменяет выборные собрания; сенат надевает траур. Марк Катон притязает на преторство, но отвергнут, ему предпочтен Ватиний. Он же пытается противодействовать закону народного трибуна Гая Требония о том, чтобы консулам были даны провинции на целых пять лет: Помпею Испания, а Крассу Сирия и война с Парфией; но Требоний бросает Катона в оковы. Проконсул Авл Габиний возвращает Птолемея на египетский престол, свергнув Архелая, присвоившего там царскую власть. Цезарь, победив и перебив германцев в Галлии, переходит Рейн и подчиняет ближнюю часть Германии. Затем он дважды переплывает Океан в Британию, сперва неудачно из-за непогоды, потом счастливее; здесь, перебивши великое множество врагов, он подчиняет себе часть острова.

Книга 106 (54—53 гг.).

Смерть дочери Юлия Цезаря, Помпеевой жены; народ почтил ее погребением на Марсовом поле. В Галлии отлагаются несколько племен во главе с Амбиоригом, вождем эбуронов; ими окружены и убиты легаты Цезаря Котта и Титурий с их войском. Они уже начинали подступать к лагерям других легионов, в том числе и к тому, которым начальствовал Квинт Цицерон в земле нервиев, а защищать их было очень трудно, но наконец Цезарь сам дал сражение и рассеял врагов. Марк Красс, выступив на войну с парфянами, перешел Евфрат, но потерпел поражение, потерял в битве сына, отвел остатки войска на холм; отсюда неприятели во главе с Суреной вызвали его на переговоры, якобы о мире, и захватили в плен; чтобы не пострадать заживо, он стал отбиваться и погиб.

Книга 107 (53—52 гг.).

Гай Цезарь победил в Галлии треверов, потом вновь переправился в Германию, но не нашел там врага и воротился в Галлию, где нанес поражение эбуронам и другим племенам, составившим заговор, а царя их Амбиорига обратил в бегство и преследовал. Публий Клодий убит близ Бовилл на Аппиевой дороге Титом Аннием Милоном, кандидатом в консулы; народ сжег его тело на костре в самой курии сената. Между притязающими на консульство Милоном и Гипсеем Сципионом начинаются раздоры, доходящие до вооруженного насилия; чтобы унять их, сенат назначает Гнея Помпея консулом в третий раз, заочно и без товарища, чего никогда ни с кем не водилось. О смерти Публия Клодия подано в суд, Милон осужден и удаляется в изгнание. Несмотря на противодействие Катона, принят закон, дозволяющий Цезарю притязать на консульство заочно. Книга содержит также действия Цезаря против галлов, которые почти все отложились под начальством арвернского вождя Верцингеторига, – в частности, тяжкие осады городов Аварика (у битуригов), Герговии (у арвернов) и других.

Книга 108 (52—51 гг.).

Гай Цезарь одерживает победу при Алезии, и все галльские племена, участвовавшие в восстании, вновь покоряются ему. Гай Кассий, квестор Марка Красса, разбивает парфян, переправившихся было в Сирию. На консульских выборах Марк Катон отвергнут, а избраны Сервий Сульпиций и Марк Марцелл. Гай Цезарь усмиряет белловаков и другие галльские племена. Книга содержит также споры консулов о том, какого послать преемника Цезарю и предложение консула Марка Марцелла в сенате о том, чтобы пригласить самого Цезаря для соискания консульства, между тем как по закону, принятому в прежнее консульство, он должен был сохранить за собой провинцию; излагаются также действия Марка Бибула в Сирии.

Книга 109 (50—49 гг.).

Излагаются причины и начало гражданской войны, споры о преемнике Гаю Цезарю, и как он отказывался распустить войско, если того же не сделает и Помпей. Книга содержит также выступления народного трибуна Гая Куриона сперва против Цезаря, потом в пользу Цезаря. Когда сенат принял постановление послать Цезарю преемника, а народные трибуны Марк Антоний и Квинт Кассий стали протестами препятствовать этому постановлению, то сенат изгнал их из Рима, а консулам и Гнею Помпею поручил блюсти, чтобы государство не потерпело никакого ущерба; тогда-то Цезарь вступил в Италию с войском для преследования своих недругов, взял Корфиний, защищавших его Луция Домиция и Публия Лентула отпустил на волю, а Гнея Помпея с его сторонниками вытеснил из Италии.

Книга 110 (49 г.).

Гай Цезарь осаждает Массилию, отказавшуюся открыть ему ворота; потом, оставив Гая Требония и Децима Брута осаждать ее, он выступает в Испанию, при Илерде принуждает к сдаче семь легионов Помпея с легатами Луцием Афранием и Марком Петреем во главе и всех отпускает на волю; здесь же он подчиняет себе Помпеева легата Варрона с войском. Жителям Гадеса дано римское гражданство. Массилийцы, разбитые в двух морских сражениях, после долгой осады покоряются Цезарю. Гай Антоний, легат Цезаря, неудачно воюет с помпеянцами в Иллирике и попадает в плен; в этой войне транспаданские опитергийцы, Цезаревы союзники, были на своем корабле окружены врагами, но вместо того, чтобы сдаться, бросились друг на друга с мечами и все полегли. Гай Курион, легат Цезаря в Африке, сперва успешно сражается против Вара, вождя помпеянцев, но потом вместе с войском разбит и убит Юбою, мавританским царем. Гай Цезарь переправляется в Грецию.

Книга 111 (48 г.).

Претор Марк Целий Руф, подав народу надежду на отмену долгов и этим возбудив в Риме беспорядки, лишен должности и изгнан из города; он соединяется с Милоном, собиравшим войско из беглецов, но за эту попытку начать войну оба они убиты. Египетская царица Клеопатра лишена престола братом своим Птолемеем. Из-за жадности и жестокости претора Квинта Кассия в Испании отложились от Цезаря жители города Кордубы и два Варроновых легиона. Гней Помпей осажден Цезарем в Диррахии; прорвав эту осаду ценой большого кровопролития с обеих сторон, он освобождается, переносит войну в Фессалию и в большом сражении при Фарсале окончательно побежден. В лагере его остался Марк Цицерон, муж, менее всего рожденный для войны; но всем противникам, сдавшимся на милость победителя, Цезарь даровал прощение.

Книга 112 (47 г.).

Описывается страх и бегство побежденных и их сторонников во всех частях света. Гней Помпей направляется в Египет, но юный царь Птолемей по совету своего наставника Феодота, пользовавшегося большим на него влиянием, а также Пофина, отдает приказ убить его; и Ахилла, которому поручено это преступление, убивает его в челне, еще не достигши берега. Помпеева жена Корнелия и сын Секст Помпей спасаются на Кипр. Цезарь прибывает на третий день; когда Феодот предъявляет ему голову и перстень Помпея, он поражен и горько плачет. Не без опасности он вступает в волнующуюся Александрию; здесь он провозглашен диктатором, возвращает на египетский престол Клеопатру, а Птолемею, поднявшему войну по совету тех же, кто побуждал его и к убийству Помпея, после опасных военных действий наносит поражение; Птолемей спасается бегством на нильской ладье. Книга содержит также трудный поход Марка Катона с легионами через африканскую пустыню и неудачные действия Гнея Домиция против Фарнака.

Книга 113 (47 г.).

Помпеянцы укрепляются в Африке; начальство над ними, разделенное между Публием Сципионом и Марком Катоном, последний уступает Сципиону. Обсуждается разорение города Утики за ее сочувствие Цезарю; Юба убеждает разрушить ее, Катон – сохранить, после чего охрана и наблюдение за Утикой поручены Катону. В Испании Гней Помпей, сын Великого, собирает войска, начальство над которыми отклоняют и Афраний и Петрей, и возобновляет войну против Цезаря. Понтийский царь Фарнак, сын Митридата, побежден без малейшего промедления. В Риме вспыхивают волнения, разжигаемые народным трибуном Публием Долабеллою, внесшим закон об отмене долгов; народ бунтует, но в город является с войском Марк Антоний, начальник конницы, и восемьсот человек народа перебито. Ветеранам, мятежно требующим увольнения, Цезарь тотчас его дает, а сам, переправившись в Африку, с великой опасностью сражается против полчищ царя Юбы.

Книга 114 (46 г.).

В Сирии римский всадник Цецилий Басс затеял восстание помпеянцев; на его сторону перешел легион оставленного там Секста Цезаря, убив своего начальника. Цезарь же одерживает победу при Тапсе над Сципионом, претором Афранием и царем Юбою; лагерь их взят приступом. Когда эта весть дошла до Катона в Утику, он поражает себя мечом; сын пытается его спасти, но в это самое время он наносит себе повторную рану и испускает дух; лет ему было 47. Петрей и Юба также покончили самоубийством; Публий Сципион, окруженный на своем корабле, тоже принял достойную смерть, и даже со словами – враги вызывали полководца, он ответил: «Полководец в добром здравии». Фавст и Афраний убиты, сыну Катонову дано прощение, Брут, легат Цезаря, разбил и усмирил взбунтовавшихся было в Галлии белловаков.

Книга 115 (45 г.).

Цезарь справляет четыре триумфа: галльский, египетский, понтийский и африканский, устраивает угощения и зрелища разного рода. По просьбе сената он разрешил вернуться бывшему консулу Марку Марцеллу, но тот не смог воспользоваться этой милостью, будучи убит в Афинах своим клиентом Гнеем Магием. Он повторяет очистительные жертвы; граждан насчитано 150 000. Выступив в Испанию против Гнея Помпея, он совершил (как и противник его) несколько походов, взял несколько городов и с большим трудом одержал над ним решительную победу при Мунде. Секст Помпей спасся бегством.

Книга 116 (44 г.).

Цезарь справляет пятый триумф, испанский. Сенат назначает ему величайшие почести: прозвище «отец отечества», звание «священного и неприкосновенного», должность пожизненного диктатора. Это возбуждает к нему ненависть: и то, что он, сидя перед храмом Родительницы Венеры, не встал с места, когда сенаторы пришли к нему с этими почестями, и то, что Марк Антоний, его сотоварищ по консульству, во время луперкальского бега возложил ему на голову диадему, а потом оставил ее на его кресле, и то, что народных трибунов Эпидия Марула и Цезетия Флава он лишил должности за то, что они сеяли ненависть к нему, уверяя, будто он ищет царской власти. По всем этим причинам против него складывается заговор во главе с Марком Брутом и Гаем Кассием, а из цезарианцев – Децимом Брутом и Гаем Требонием; и он убит в Помпеевой курии, пронзенный двадцатью тремя ранами, а убийцы захватили Капитолий. Тогда сенат объявил совершенному убийству забвение, выдал заложниками сыновей Антония и Лепида, и заговорщики спустились с Капитолия. В завещании Цезарь назначил половину наследства Гаю Октавию, сыну своей сестры, и усыновил его. Тело Цезаря вынесено на Марсово поле и сожжено народом перед рострами; а должность диктатора отменена на вечные времена. Убит Гай Аматий, человек ничтожного происхождения, выдававший себя за сына Гая Мария и этим возбуждавший к бунту доверчивый народ.

Книга 117 (44 г.).

Гай Октавий возвращается в Рим из Эпира (куда отправил его Цезарь, готовясь воевать в Македонии), встречен наилучшими предзнаменованиями и принимает имя Цезаря. В смятении этих событий Лепид захватывает звание великого понтифика. Но консул Марк Антоний, хоть и был у власти беспомощен, провел все же силою закон о перемене назначенных провинций. Цезарь просил его помощи против убийц своего внучатого дяди, но в ответ получал лишь оскорбления; тогда он стал собирать против Антония силы для себя и для республики, волнуя поселения Цезаревых ветеранов. Легионы Четвертый и Марсов передались от Антония к Цезарю; потом и многие другие поступили так же, побуждаемые жестокостью Марка Антония, без колебания убивавшего в своем лагере каждого подозрительного. Децим Брут, который хотел получить Предальпийскую Галлию и встретил у Антония отказ, занял своим войском Мутину. Книга содержит также действия поборников обеих сторон для захвата своих провинций и для подготовки к войне.

Книга 118 (43 г.).

Марк Брут под предлогом защиты республики и предпринятой против Марка Антония войны принимает под власть провинцию Грецию и войско, которым начальствовал Ватиний. Гай Цезарь, поднявший оружие за республику, получает от сената пропреторскую власть и консульские знаки, чтобы считаться сенатором. Марк Антоний осаждает Децима Брута в Мутине; сенат посылает к нему послов о мире, но они не добиваются успеха. Римский народ одевается по-военному. Марк Брут в Эпире подчиняет себе претора Гая Антония с войском.

Книга 119 (43 г.).

Гай Требоний в Азии убит коварством Публия Долабеллы; за это преступление сенат объявляет его врагом. Между тем консул Панса безуспешно сражается с Антонием; но консул Авл Гирций, подоспев с войском, рассеивает силы Антония и уравнивает положение двух сторон. Антоний, разбитый Гирцием и Цезарем, спасается в Галлию и присоединяет к себе Лепида с подначальными ему легионами; за это сенат объявляет его врагом вместе со всеми, кто в его стане. Авл Гирций, который, одержав победу, был убит в самом вражеском лагере, и Гай Панса, который умер от раны, полученной в открытом бою, оба погребены на Марсовом поле. К Цезарю же, который один из трех вождей остался в живых, сенат показал себя неблагодарным: Дециму Бруту, которого Цезарь освободил в Мутине от осады, назначен триумф, а о Цезаре и его войсках лишь упомянуто и без должного почтения. По этой причине Цезарь, возобновив дружеские отношения с Марком Лепидом и Марком Антонием, двинулся с войском на Рим и, поразив своим явлением прежних недоброжелателей, был избран консулом девятнадцати лет от роду.

Книга 120 (43 г.).

Консул Цезарь издал закон о привлечении к суду всех, кто участвовал в убиении его отца; привлеченные по этому закону Марк Брут, Гай Кассий и Децим Брут осуждены заочно. Силы Марка Антония умножились от присоединения к нему Азиния Поллиона и Мунация Планка с их войсками; а Децим Брут, которому сенат поручил преследовать Антония, был покинут своими легионами, бросился в бегство и по приказу Антония, пленником которого он оказался, был убит секваном Капеном. Гай Цезарь заключает мир с Антонием и Лепидом на том условии, чтобы он, Лепид и Антоний сделались на пять лет триумвирами для устроения государства и чтобы каждый вписал в проскрипционный список своих врагов. В этих проскрипционных списках оказалось множество всадников, сто тридцать сенаторов, и среди них даже Луций Павел, брат Лепида, Луций Цезарь, Антониев дядя по матери, и, наконец, Марк Цицерон, в свои шестьдесят три года убитый легионером Попилием; голова его и правая рука были выставлены на ораторской трибуне. Книга содержит также действия Марка Брута в Греции.

Книга 121 (43 г.).

Гай Кассий, которому сенат поручил войну с Долабеллой, объявленным врагом, от имени республики подчинил себе Сирию с помощью стоявших там трех легионов, а Долабеллу, осажденного в городе Лаодикее, принудил умереть. Взятый в плен Авл Антоний убит по приказу Марка Брута.

Книга 122 (43 г.).

Марк Брут успешно действует против фракийцев. Все заморские провинции и войска признают власть его и Гая Кассия. Они сходятся в Смирне для обсуждения замысла будущей войны. Разбит и с обоюдного согласия прощен Попликола, брат Марка Мессалы.

Книга 123 (43—42 гг.).

Секст Помпей, сын Великого, набрав в Эпире опальных и беглецов, долгое время разбойничает на море с этим войском, не опираясь ни на какое сухопутное место; наконец он захватывает в Сицилии сперва Мессану, а потом и весь остров. Убив претора Авла Помпея Вифиника, он побеждает в морском бою Квинта Сальвидиена, Цезарева легата. Цезарь и Антоний переправляются с войсками в Грецию для войны против Брута и Кассия. Квинт Корнифиций разбивает в Африке Тита Секстия, вождя Кассиевых сторонников.

Книга 124 (42 г.).

Гай Цезарь и Антоний сражаются при Филиппах с Брутом и Кассием с переменным успехом: и те и другие победили на своих правых флангах и даже взяли приступом находившиеся там лагеря. Нарушилось это равновесие смертью Кассия, который, оказавшись на оттесненном крыле, подумал, что так обращено в бегство и все войско, и с этой мыслью бросился на меч. Во втором сражении потерпел поражение Марк Брут и тоже покончил самоубийством, попросив Стратона, спутника своего бегства, пронзить его мечом; было ему тогда около сорока лет. <...> в числе которых убит Квинт Гортензий.

Книга 125 (41 г.).

Гай Цезарь, оставив за морем Антония, к которому по разделу отходила власть над этими провинциями, сам возвращается в Италию делить земли между ветеранами. Волнения в своем войске, затеянные воинами против своего начальника по подстрекательству Фульвии, жены Марка Антония, он подавил с большой опасностью для себя. Консул Луций Антоний, брат Марка Антония, по наущению той же Фульвии встает войною на Цезаря; приняв на свою сторону племена, из чьих земель получили наделы ветераны, и разбив Марка Лепида, который с войском стоял на защите города, он врывается в Рим, подобно врагу.

Книга 126 (41—40 гг.).

Гай Цезарь в свои двадцать три года, осадив Луция Антония в городе Перузии и отразив многочисленные его вылазки, голодом принудил его к сдаче; самого его со всеми воинами он помиловал, но Перузию разорил. Собрав под свою власть все войска своих противников, он закончил эту войну, не пролив даже крови.

Книга 127 (40—39 гг.).

Парфяне под началом Лабиена, бывшего помпеянца, вторгаются в Сирию, разбивают Децидия Саксу, легата Марка Антония, и захватывают всю эту провинцию. Марк Антоний уже готовился к войне против Цезаря, но тут умирает Фульвия, столь мешавшая согласию двух вождей, и он заключает с Цезарем мир, а сестру его Октавию берет в жены. Квинта Сальвидиена, таившего против Цезаря преступные замыслы, он сам выдает Цезарю, и тот, осужденный, кончает самоубийством. Публий Вентидий, легат Антония, разбивает парфян в сражении и изгоняет из Сирии, вождь их Лабиен убит. Так как Секст Помпей, ближайший к Италии неприятель, занимал Сицилию и препятствовал подвозу продовольствия, то по его просьбе Цезарь и Антоний заключили с ним мир, оставив Сицилию под его властью как провинцию. Кроме того, книга содержит волнения в Африке и случившиеся там войны.

Книга 128 (38 г.).

Так как Секст Помпей своими разбоями вновь сделал море небезопасным, и даже заключенный мир его не удерживал, то Цезарь по необходимости начал против него войну и имел два морских сражения, но без решительного исхода. Публий Вентидий, легат Марка Антония, одержал победу в Сирии над парфянами и убил их царя. Иудеи также покорены легатами Антония. Книга содержит также приготовления к Сицилийской войне.

Книга 129 (38—36 гг.).

Против Секста Помпея ведется морская война с переменным успехом: так, из двух флотилий Цезаря одна, во главе с Агриппой, одержала победу, а другая, предводимая Цезарем, была уничтожена, и воины, выбравшись на сушу, оказались в большой опасности. Наконец Помпей побежден и бежит в Сицилию. Марк Лепид, переправившийся из Африки будто бы для помощи Цезарю в войне против Помпея, сам было пошел войною на Цезаря, но покинут своим войском, отрекается от триумвирского сана и вымаливает себе жизнь, Марк Агриппа награжден от Цезаря морским венцом: такая почесть прежде не оказывалась никому.

Книга 130 (36 г.).

Марк Антоний, роскошествуя с Клеопатрою, запоздало вступает в Мидию, начав войну против парфян с 18 легионами 60 000 всадников. Но, не совершив ничего достойного и потеряв два легиона, он отступил, преследуемый парфянами и воротился в Армению с великим страхом и опасностью для войска: за 21 день он лишился 300 000 разбежавшихся, да около 8 000 человек погибли в непогоду. Этой враждебной непогоде над столь несчастливо начавшейся Парфянской войной он сам был виновник, потому что не пожелал зимовать в Армении, поспешая к Клеопатре.

Книга 131 (35 г.).

Секст Помпей, предавшись Марку Антонию, вновь затеял против него войну в Азии, но подавлен его легатами и убит. Цезарь с великой опасностью для себя успокоил вспыхнувшее волнение ветеранов. Он покоряет далматов и паннонцев; Антоний же захватывает и бросает в оковы положившегося на его верность Артавазда, армянского царя, армянское же царство передает сыну, родившемуся у него от Клеопатры, которую он, давно в нее влюбленный, считал теперь своею женой.

Книга 132 (34—32 гг.).

Цезарь в Иллирике усмиряет далматов. Антоний же из любви к Клеопатре, которая родила ему двух сыновей, Филадельфа и Александра, не желает ни вернуться в Рим, ни по истечении срока триумвирата сложить с себя власть, а вместо этого затевает войну против Рима и Италии, собрав для нее огромные силы на суше и на море, а Октавии, сестре Цезаря, объявив развод. Цезарь с войском переправляется в Эпир. Рассказывается о морских и конных битвах, удачных для Цезаря.

Книга 133 (31—29 гг.).

Марк Антоний, разбитый в морском сражении при Акции, бежит в Александрию. Там, осажденный Цезарем, в последнем отчаянье (особенно от ложного слуха, будто Клеопатра убита), он налагает на себя руки. Цезарь подчиняет Александрию своей власти; Клеопатра, чтобы не достаться произволу победителя, принимает добровольную смерть. Возвратившись в Рим, Цезарь справляет три триумфа: иллирийский, актийский и за победу над Клеопатрой, положившую конец двадцати двум годам гражданских войн. Марк Лепид, сын триумвира Лепида, устроив против Цезаря заговор, готовит мятеж, но подавлен и убит.

Книга 134 (29—27 гг.).

Цезарь, упорядочив все дела и установив должное устройство в провинциях, принимает прозвище Августа; в честь его переименован и месяц секстилий. Пока он заседает в совете в Нарбоне, производя опись трем Галлиям, завоеванным его отцом, рассказывается о войне Марка Красса против бастарнов, мёзов и других племен.

Книга 135 (26—25 гг.).

Война Марка Красса против фракийцев, а Цезаря – против испанцев; усмирение салассов, альпийского племени.

Книги 136—137

в периохах отсутствуют.

Книга 138 (15—12 гг.).

Ретия покорена пасынками Цезаря Друзом и Тиберием Нероном. Смерть Агриппы, Цезарева зятя; Друз устраивает очистительные жертвы и перепись.

Книга 139 (12—10 гг.).

Друз нападает на германские племена по сю и по ту сторону Рейна. Волнения в Галлии, вызванные переписью, подавлены. При слиянии Арара и Родана освящен алтарь Цезаря; жрецом при нем поставлен эдуй Гай Юлий Верекундарий Дубий.

Книга 140 (12—10 гг.).

Фракийцы усмирены Луцием Пизоном; затем рассказывается, как херуски, тенктеры, хатты и другие зарейнские племена германцев подчинены Друзом. Умирает Октавия, сестра Августа, еще раньше лишившись своего сына Марцелла, памятью о котором остались театр и портик его имени.

Книга 141 (12—9 гг.).

Рассказывается о войне Друза против зарейнских племен, в которой показали себя в числе лучших трибуны Хумстинкт и Авекций из племени Нервиев. Нерон, брат Друза, покоряет далматов и паннонцев. Заключен мир с парфянами на том условии, что царь их возвратит Риму знамена, отнятые у Красса и потом у Антония.

Книга 142 (9 г.).

Рассказывается о войне Друза против зарейнских германских племен, Друз умирает от перелома ноги, на которую упала лошадь; болезни его было тридцать дней. Тело его доставлено в Рим братом его Нероном, который тотчас приспешил на весть о нездоровье, доставленную гонцом. Погребение совершено в гробнице Гая Юлия, похвальное слово произнес отчим его Цезарь Август, и праху его возданы высочайшие почести.

КНИГА I

ПРЕДИСЛОВИЕ

(1) Создам ли я нечто, стоящее труда, если опишу деяния народа римского от первых начал Города, того твердо не знаю, да и знал бы, не решился бы сказать, (2) ибо вижу – затея эта и старая, и не необычная, коль скоро все новые писатели верят, что дано им либо в изложении событий приблизиться к истине, либо превзойти неискусную древность в умении писать[1]. (3) Но, как бы то ни было, я найду радость в том, что и я, в меру своих сил, постарался увековечить подвиги первенствующего на земле народа; и, если в столь великой толпе писателей слава моя не будет заметна, утешеньем мне будет знатность и величие тех, в чьей тени окажется мое имя. (4) Сверх того, самый предмет требует трудов непомерных – ведь надо углубиться в минувшее более чем на семьсот лет, ведь государство, начав с малого, так разрослось, что страдает уже от своей громадности; к тому же рассказ о первоначальных и близких к ним временах, не сомневаюсь, доставит немного удовольствия большинству читателей – они поспешат к событиям той недавней поры, когда силы народа, давно уже могущественного, истребляли сами себя[2]; (5) я же, напротив, и в том буду искать награды за свой труд, что, хоть на время – пока всеми мыслями устремляюсь туда, к старине, – отвлекусь от зрелища бедствий, свидетелем которых столько лет было наше поколение[3], и освобожусь от забот, способных если не отклонить пишущего от истины, то смутить его душевный покой. (6) Рассказы о событиях, предшествовавших основанию Города и еще более ранних, приличны скорее твореньям поэтов, чем строгой истории, и того, что в них говорится, я не намерен ни утверждать, ни опровергать[4]. (7) Древности простительно, мешая человеческое с божественным, возвеличивать начала городов; а если какому-нибудь народу позволительно освящать свое происхождение и возводить его к богам, то военная слава народа римского такова, что, назови он самого Марса своим предком и отцом своего родоначальника, племена людские и это снесут с тем же покорством, с каким сносят власть Рима. (8) Но подобного рода рассказам, как бы на них ни смотрели и что бы ни думали о них люди, я не придаю большой важности. (9) Мне бы хотелось, чтобы каждый читатель в меру своих сил задумался над тем, какова была жизнь, каковы нравы, каким людям и какому образу действий – дома ли, на войне ли – обязана держава своим зарожденьем и ростом; пусть он далее последует мыслью за тем, как в нравах появился сперва разлад, как потом они зашатались и, наконец, стали падать неудержимо, пока не дошло до нынешних времен[5], когда мы ни пороков наших, ни лекарства от них переносить не в силах. (10) В том и состоит главная польза и лучший плод знакомства с событиями минувшего, что видишь всякого рода поучительные примеры в обрамленье величественного целого; здесь и для себя, и для государства ты найдешь, чему подражать, здесь же – чего избегать: бесславные начала, бесславные концы[6].

(11) Впрочем, либо пристрастность к взятому на себя делу вводит меня в заблужденье, либо и впрямь не было никогда государства более великого, более благочестивого, более богатого добрыми примерами, куда алчность и роскошь проникли бы так поздно, где так долго и так высоко чтили бы бедность и бережливость. Да, чем меньше было имущество, тем меньшею была жадность; (12) лишь недавно богатство привело за собою корыстолюбие, а избыток удовольствий – готовность погубить все ради роскоши и телесных утех[7].

Не следует, однако, начинать такой труд сетованиями, которые не будут приятными и тогда, когда окажутся неизбежными; с добрых знамений и обетов предпочли б мы начать, а будь то у нас, как у поэтов, в обычае – и с молитв богам и богиням, чтобы они даровали начатому успешное завершение.

1. (1) Прежде всего достаточно хорошо известно, что по взятии Трои ахейцы жестоко расправились с троянцами: лишь с двоими, Энеем[8] и Антенором[9], не поступили они по законам войны – и в силу старинного гостеприимства, и потому что те всегда советовали предпочесть мир и выдать Елену. (2) Обстоятельства сложились так, что Антенор с немалым числом энетов, изгнанных мятежом из Пафлагонии и искавших нового места, да и вождя взамен погибшего под Троей царя Пилемена, прибыл в отдаленнейший залив Адриатического моря (3) и по изгнании евганеев, которые жили меж морем и Альпами, энеты с троянцами владели этой землей. Место, где они высадились впервые, зовется Троей, потому и округа получила имя Троянской, а весь народ называется венеты.

(4) Эней, гонимый от дома таким же несчастьем, но ведомый судьбою к иным, более великим начинаниям, прибыл сперва в Македонию, оттуда, ища где осесть, занесен был в Сицилию, из Сицилии на кораблях направил свой путь в Лаврентскую область[10]. Троей именуют и эту местность. (5) Высадившиеся тут троянцы, у которых после бесконечных скитаний ничего не осталось, кроме оружия и кораблей, стали угонять с полей скот; царь Латин и аборигены, владевшие тогда этими местами, сошлись с оружием из города и с полей, чтобы дать отпор пришельцам. (6) Дальше рассказывают двояко. Одни передают, что разбитый в сражении Латин заключил с Энеем мир, скрепленный потом свойством; (7) другие – что оба войска выстроились к бою, но Латин, прежде чем трубы подали знак, выступил в окружении знати вперед и вызвал вождя пришлецов для переговоров. Расспросив, кто они такие, откуда пришли, что заставило их покинуть дом и чего они ищут здесь, в Лаврентской области, (8) и услыхав в ответ, что перед ним троянцы, что вождь их Эней, сын Анхиза и Венеры, что из дому их изгнала гибель отечества и что ищут они, где им остановиться и основать город, Латин подивился знатности народа и его предводителя, подивился силе духа, равно готового и к войне и к миру, и протянул руку в залог будущей дружбы. (9) После этого вожди заключили союз, а войска обменялись приветствиями. Эней стал гостем Латина, и тут Латин пред богами-пенатами[11] скрепил союз меж народами союзом между домами – выдал дочь за Энея. (10) И это утвердило троянцев в надежде, что скитания их окончены, что они осели прочно и навеки. Они основывают город; (11) Эней называет его по имени жены Лавинием[12]. Вскоре появляется и мужское потомство от нового брака – сын, которому родители дают имя Асканий.

2. (1) Потом аборигены и троянцы вместе подверглись нападению. Турн, царь рутулов[13], за которого была просватана до прибытия Энея Лавиния, оскорбленный тем, что ему предпочли пришлеца, пошел войной на Энея с Латином. (2) Ни тому, ни другому войску не принесла радости эта битва: рутулы были побеждены, а победители – аборигены и троянцы – потеряли своего вождя Латина. (3) После этого Турн и рутулы, отчаявшись, прибегают к защите могущественных тогда этрусков и обращаются к их царю Мезенцию, который властвовал над богатым городом Цере[14] и с самого начала совсем не был рад рождению нового государства, а теперь решил, что оно возвышается намного быстрее, чем то допускает безопасность соседей, и охотно объединился с рутулами в военном союзе.

(4) Перед угрозою такой войны Эней, чтобы расположить к себе аборигенов и чтобы не только права были для всех едиными, но и имя, нарек оба народа латинами. (5) С той поры аборигены не уступали троянцам ни в рвении, ни в преданности царю Энею. Полагаясь на такое одушевление двух народов, с каждым днем все более сживавшихся друг с другом, Эней пренебрег могуществом Этрурии[15], чьей славой полнилась и суша, и даже море вдоль всей Италии от Альп до Сицилийского пролива, и, хотя мог найти защиту в городских стенах, выстроил войско к бою. (6) Сражение было удачным для латинов, для Энея же оно стало последним из земных дел. Похоронен он (человеком ли надлежит именовать его или богом) над рекою Нумиком; его называют Юпитером Родоначальником[16].

3. (1) Сын Энея, Асканий, был еще мал для власти, однако власть эта оставалась неприкосновенной и ждала его, пока он не возмужал: все это время латинскую державу – отцовское и дедовское наследие – хранила для мальчика женщина: таково было дарование Лавинии. (2) Я не стану разбирать (кто же о столь далеких делах решится говорить с уверенностью?), был ли этот мальчик Асканий или старший его брат, который родился от Креусы еще до разрушения Илиона, а потом сопровождал отца в бегстве и которого род Юлиев называет Юлом, возводя к нему свое имя[17]. (3) Этот Асканий, где бы ни был он рожден и кто б ни была его мать (достоверно известно лишь, что он был сыном Энея), видя чрезмерную многолюдность Лавиния, оставил матери – или мачехе – уже цветущий и преуспевающий по тем временам город, а сам основал у подножья Альбанской горы другой, протянувшийся вдоль хребта и оттого называемый Альбой Лонгой[18]. (4) Между основанием Лавиния и выведением поселенцев в Альбу прошло около тридцати лет. А силы латинов возросли настолько – особенно после разгрома этрусков, – что даже по смерти Энея, даже когда правила женщина и начинал привыкать к царству мальчик, никто – ни царь Мезенций с этрусками, ни другой какой-нибудь сосед – не осмеливался начать войну. (5) Границей меж этрусками и латинами, согласно условиям мира, должна была быть река Альбула, которую ныне зовут Тибром.

(6) Потом царствовал Сильвий, сын Аскания, по какой-то случайности рожденный в лесу[19]. От него родился Эней Сильвий, а от того – Латин Сильвий, (7) который вывел несколько поселений, известных под названием «Старые латины»[20]. (8) От этих пор прозвище Сильвиев закрепилось за всеми, кто царствовал в Альбе. От Латина родился Альба, от Альбы Атис, от Атиса Капис, от Каписа Капет, от Капета Тиберин, который, утонув при переправе через Альбулу, дал этой реке имя, вошедшее в общее употребление[21]. (9) Затем царем был Агриппа, сын Тиберина, после Агриппы царствовал Ромул Сильвий, унаследовав власть от отца. Пораженный молнией, он оставил наследником Авентина. Тот был похоронен на холме, который ныне составляет часть города Рима[22], и передал этому холму свое имя. (10) Потом царствовал Прока. От него родились Нумитор и Амулий; Нумитору, старшему, отец завещал старинное царство рода Сильвиев. Но сила одержала верх над отцовской волей и над уважением к старшинству: оттеснив брата, воцарился Амулий. (11) К преступлению прибавляя преступление, он истребил мужское потомство брата, а дочь его, Рею Сильвию, под почетным предлогом – избрав в весталки – обрек на вечное девство[23].

4. (1) Но, как мне кажется, судьба предопределила и зарождение столь великого города, и основание власти, уступающей лишь могуществу богов. (2) Весталка сделалась жертвой насилия и родила двойню, отцом же объявила Марса – то ли веря в это сама, то ли потому, что прегрешенье, виновник которому бог, – меньшее бесчестье. (3) Однако ни боги, ни люди не защитили ни ее самое, ни ее потомство от царской жестокости. Жрица в оковах была отдана под стражу, детей царь приказал бросить в реку. (4) Но Тибр как раз волей богов разлился, покрыв берега стоячими водами, – нигде нельзя было подойти к руслу реки, и тем, кто принес детей, оставалось надеяться, что младенцы утонут, хотя бы и в тихих водах. (5) И вот, кое-как исполнив царское поручение, они оставляют детей в ближайшей заводи – там, где теперь Руминальская смоковница[24] (раньше, говорят, она называлась Ромуловой). Пустынны и безлюдны были тогда эти места. (6) Рассказывают, что, когда вода схлынула, оставив лоток с детьми на суше, волчица с соседних холмов, бежавшая к водопою, повернула на детский плач. Пригнувшись к младенцам, она дала им свои сосцы и была до того ласкова, что стала облизывать детей языком; так и нашел ее смотритель царских стад, (7) звавшийся, по преданию, Фавстулом. Он принес детей к себе и передал на воспитание своей жене Ларенции. Иные считают, что Ларенция звалась среди пастухов «волчицей», потому что отдавалась любому, – отсюда и рассказ о чудесном спасении[25]. (8) Рожденные и воспитанные как описано выше, близнецы, лишь только подросли, стали, не пренебрегая и работой в хлевах или при стаде, охотиться по лесам. (9) Окрепнув в этих занятьях и телом и духом, они не только травили зверей, но нападали и на разбойников, нагруженных добычей, а захваченное делили меж пастухами, с которыми разделяли труды и потехи; и со дня на день шайка юношей все росла.

5. (1) Предание говорит, что уже тогда на Палатинском холме справляли существующее поныне празднество Луперкалии[26] и что холм этот был назван по аркадскому городу Паллантею Паллантейским, а потом Палатинским[27]. (2) Здесь Евандр, аркадянин, намного ранее владевший этими местами, завел принесенный из Аркадии ежегодный обряд, чтобы юноши бегали нагими, озорством и забавами чествуя Ликейского Пана, которого римляне позднее стали называть Инуем[28]. (3) Обычай этот был известен всем, и разбойники, обозленные потерей добычи, подстерегали юношей, увлеченных праздничною игрой: Ромул отбился силой, Рема же разбойники схватили, а схватив, передали царю Амулию, сами выступив обвинителями. (4) Винили братьев прежде всего в том, что они делали набеги на земли Нумитора и с шайкою молодых сообщников, словно враги, угоняли оттуда скот. Так Рема передают Нумитору для казни.

(5) Фавстул и с самого начала подозревал, что в его доме воспитывается царское потомство, ибо знал о выброшенных по царскому приказу младенцах, а подобрал он детей как раз в ту самую пору; но он не хотел прежде времени открывать эти обстоятельства – разве что при случае или по необходимости. (6) Необходимость явилась первой, и вот, принуждаемый страхом, он все открывает Ромулу. Случилось так, что и до Нумитора, державшего Рема под стражей, дошли слухи о братьях-близнецах, он задумался о возрасте братьев, об их природе, отнюдь не рабской, и его душу смутило воспоминанье о внуках. К той же мысли привели Нумитора расспросы, и он уже был недалек от того, чтобы признать Рема. Так замыкается кольцо вокруг царя. (7) Ромул не собирает своей шайки – для открытого столкновения силы не были равны, – но, назначив время, велит всем пастухам прийти к царскому дому – каждому иной дорогой – и нападает на царя, а из Нумиторова дома спешит на помощь Рем с другим отрядом. Так был убит царь.

6. (1) При первых признаках смятения Нумитор, твердя, что враги, мол, ворвались в город и напали на царский дом, увел всех мужчин Альбы в крепость, которую-де надо занять и удерживать оружьем; потом, увидав, что кровопролитье свершилось, а юноши приближаются к нему с приветствиями, тут же созывает сходку и объявляет о братниных против него преступлениях, о происхождении внуков – как были они рождены, как воспитаны, как узнаны, – затем об убийстве тирана и о себе как зачинщике всего дела. (2) Юноши явились со всем отрядом на сходку и приветствовали деда, называя его царем; единодушный отклик толпы закрепил за ним имя и власть царя.

(3) Когда Нумитор получил таким образом Альбанское царство, Ромула и Рема охватило желанье основать город в тех самых местах, где они были брошены и воспитаны. У альбанцев и латинов было много лишнего народу, и, если сюда прибавить пастухов, всякий легко мог себе представить, что мала будет Альба, мал будет Лавиний в сравнении с тем городом, который предстоит основать. (4) Но в эти замыслы вмешалось наследственное зло, жажда царской власти и отсюда – недостойная распря, родившаяся из вполне мирного начала. Братья были близнецы, различие в летах не могло дать преимущества ни одному из них, и вот, чтобы боги, под чьим покровительством находились те места, птичьим знаменьем[29] указали, кому наречь своим именем город, кому править новым государством, Ромул местом наблюдения за птицами избрал Палатин, а Рем – Авентин.

7. (1) Рему, как передают, первому явилось знаменье – шесть коршунов, – и о знамении уже возвестили, когда Ромулу предстало двойное против этого число птиц. Каждого из братьев толпа приверженцев провозгласила царем; одни придавали больше значения первенству, другие – числу птиц. (2) Началась перебранка, и взаимное озлобление привело к кровопролитию; в сумятице Рем получил смертельный удар. Более распространен, впрочем, другой рассказ – будто Рем в насмешку над братом перескочил через новые стены и Ромул в гневе убил его, воскликнув при этом: «Так да погибнет всякий, кто перескочит через мои стены»[30]. (3) Теперь единственным властителем остался Ромул, и вновь основанный город получил названье от имени своего основателя[31].

Прежде всего Ромул укрепил Палатинский холм[32], где был воспитан. Жертвы всем богам он принес по альбанскому обряду, только Геркулесу – по греческому, как установлено было Эвандром. (4) Сохранилась память о том, что, убив Гериона, Геркулес увел его дивных видом быков в эти места и здесь, возле Тибра, через который перебрался вплавь, гоня перед собою стадо, на обильном травою лугу – чтобы отдых и тучный корм восстановили силы животных – прилег и сам, усталый с дороги. (5) Когда, отягченного едой и вином, сморил его сон, здешний пастух, по имени Как[33], буйный силач, пленившись красотою быков, захотел отнять эту добычу. Но, загони он быков в пещеру, следы сами привели бы туда хозяина, и поэтому Как, выбрав самых прекрасных, оттащил их в пещеру задом наперед, за хвосты. (6) Геркулес проснулся на заре, пересчитал взглядом стадо и, убедившись, что счет неполон, направился к ближней пещере поглядеть, не ведут ли случайно следы туда. И когда он увидел, что все следы обращены в противоположную сторону и больше никуда не ведут, то в смущенье и замешательстве погнал стадо прочь от враждебного места. (7) Но иные из коров, которых он уводил, замычали, как это бывает нередко, в тоске по остающимся, и тут ответный зов запертых в пещере животных заставил Геркулеса вернуться; Как попытался было силой преградить ему путь, но, пораженный дубиною, свалился и умер, тщетно призывая пастухов на помощь.

(8) В ту пору Евандр, изгнанник из Пелопоннеса, правил этими местами – скорее как человек с весом, нежели как властитель; уваженьем к себе он был обязан чудесному искусству письма[34], новому для людей, незнакомых с науками, и еще более – вере в божественность его матери, Карменты[35], чьему прорицательскому дару дивились до прихода Сивиллы[36] в Италию тамошние племена. (9) Этого Евандра и привлекло сюда волнение пастухов, собравшихся вокруг пришельца, обвиняемого в явном убийстве. Евандр, выслушав рассказ о проступке и о причинах проступка и видя, что стоящий перед ними несколько выше человеческого роста, да и осанкой величественней, спрашивает, кто он таков; (10) услышав же в ответ его имя, чей он сын и откуда родом, говорит: «Геркулес[37], сын Юпитера, здравствуй! Моя мать, истинно прорицающая волю богов, возвестила мне, что ты пополнишь число небожителей и что тебе здесь будет посвящен алтарь, который когда-нибудь самый могущественный на земле народ назовет Великим и станет почитать по заведенному тобой обряду». (11) Геркулес, подавая руку, сказал, что принимает пророчество и исполнит веление судьбы – сложит и освятит алтарь. (12) Тогда-то впервые и принесли жертву Геркулесу, взяв из стада отборную корову, а к служению и пиршеству призвали Потициев и Пинариев, самые знатрые в тех местах семьи. (13) Случилось так, что Петиции были на месте вовремя и внутренности были предложены им, а Пинарии явились к остаткам пиршества, когда внутренности были уже съедены. С тех пор повелось, чтобы Пинарии, покуда существовал их род, не ели внутренностей жертвы. (14) Петиции, выученные Евандром, были жрецами этого священнодействия на протяжении многих поколений – покуда весь род их не вымер, передав священное служение общественным рабам. (15) Это единственный чужеземный обряд, который перенял Ромул, уже в ту пору ревностный почитатель бессмертия, порожденного доблестью, к какому вела его судьба.

8. (1) Воздав должное богам, Ромул созвал толпу на собрание и дал ей законы, – ничем, кроме законов, он не мог сплотить ее в единый народ. (2) Понимая, что для неотесанного люда законы его будут святы лишь тогда, когда сам он внешними знаками власти внушит почтенье к себе, Ромул стал и во всем прочем держаться более важно и, главное, завел двенадцать ликторов[38]. (3) Иные полагают, что число это отвечает числу птиц, возвестивших ему царскую власть, для меня же убедительны суждения тех, кто считает, что и весь этот род прислужников, и само их число происходят от соседей-этрусков, у которых заимствованы и курульное кресло, и окаймленная тога[39]. А у этрусков так повелось оттого, что каждый из двенадцати городов, сообща избиравших царя, давал ему по одному ликтору[40].

(4) Город между тем рос, занимая укреплениями все новые места, так как укрепляли город в расчете скорей на будущее многолюдство, чем сообразно тогдашнему числу жителей. (5) А потом, чтобы огромный город не пустовал, Ромул воспользовался старой хитростью основателей городов (созывая темный и низкого происхождения люд, они измышляли, будто это потомство самой земли) и открыл убежище в том месте, что теперь огорожено, – по левую руку от спуска меж двумя рощами. (6) Туда от соседних народов сбежались все жаждущие перемен – свободные и рабы без разбора, – и тем была заложена первая основа великой мощи. Когда о силах тревожиться было уже нечего, Ромул сообщает силе мудрость и учреждает сенат, (7) избрав сто старейшин[41], – потому ли, что в большем числе не было нужды, потому ли, что всего-то набралось сто человек, которых можно было избрать в отцы. Отцами их прозвали, разумеется, по оказанной чести, потомство их получило имя «патрициев»[42].

9. (1) Теперь Рим стал уже так силен, что мог бы как равный воевать с любым из соседних городов, но срок этому могуществу был человеческий век, потому что женщин было мало и на потомство в родном городе римляне надеяться не могли, а брачных связей с соседями не существовало. (2) Тогда, посовещавшись с отцами, Ромул разослал по окрестным племенам послов – просить для нового народа союза и соглашения о браках: (3) ведь города, мол, как все прочее, родятся из самого низменного, а потом уж те, кому помогою собственная доблесть и боги, достигают великой силы и великой славы; (4) римляне хорошо знают, что не без помощи богов родился их город и доблестью скуден не будет, – так пусть не гнушаются люди с людьми мешать свою кровь и род. (5) Эти посольства нигде не нашли благосклонного приема – так велико было презренье соседей и вместе с тем их боязнь за себя и своих потомков ввиду великой силы, которая среди них поднималась. И почти все, отпуская послов, спрашивали, отчего не откроют римляне убежище и для женщин: вот и было бы им супружество как раз под пару.

(6) Римляне были тяжко оскорблены, и дело явно клонилось к насилию. Чтобы выбрать время и место поудобнее, Ромул, затаив обиду, принимается усердно готовить торжественные игры в честь Нептуна Конного, которые называет Консуалиями[43]. (7) Потом он приказывает известить об играх соседей, и всё, чем только умели или могли в те времена придать зрелищу великолепья, пускается в ход, чтобы об их играх говорили и с нетерпением их ожидали. (8) Собралось много народу, даже просто из желания посмотреть новый город, – в особенности все ближайшие соседи: ценинцы, крустуминцы, антемняне[44]. (9) Все многочисленное племя сабинян[45] явилось с детьми и женами. Их гостеприимно приглашали в дома, и они, рассмотрев расположение города, стены, многочисленные здания, удивлялись, как быстро выросло римское государство. (10) А когда подошло время игр, которые заняли собою все помыслы и взоры, тут-то, как было условлено, и случилось насилие: по данному знаку римские юноши бросились похищать девиц. (11) Большею частью хватали без разбора, какая кому попадется, но иных, особо красивых, предназначенных виднейшим из отцов, приносили в дома простолюдины, которым это было поручено. (12) Одну из девиц, самую красивую и привлекательную, похитили, как рассказывают, люди некоего Талассия, и многие спрашивали, кому ее несут, а те, опасаясь насилия, то и дело выкрикивали, что несут ее Талассию; отсюда и происходит этот свадебный возглас[46].

(13) Страх положил играм конец, родители девиц бежали в горе, проклиная преступников, поправших закон гостеприимства, и взывая к богам, на чьи празднества их коварно заманили. (14) И у похищенных не слабее было отчаянье, не меньше негодование. Но сам Ромул обращался к каждой в отдельности и объяснял, что всему виною высокомерие их отцов, которые отказали соседям в брачных связях; что они будут в законном браке, общим с мужьями будет у них имущество, гражданство и – что всего дороже роду людскому – дети; (15) пусть лишь смягчат свой гнев и тем, кому жребий отдал их тела, отдадут души. Со временем из обиды часто родится привязанность, а мужья у них будут тем лучшие, что каждый будет стараться не только исполнить свои обязанности, но и успокоить тоску жены по родителям и отечеству. (16) Присоединялись к таким речам и вкрадчивые уговоры мужчин, извинявших свой поступок любовью и страстью, а на женскую природу это действует всего сильнее.

10. (1) Похищенные уже совсем было смягчились, а в это самое время их родители, облачившись в скорбные одежды, сеяли смятение в городах слезами и сетованиями. И не только дома звучал их ропот, но отовсюду собирались они к Титу Тацию, царю сабинян; к нему же стекались и посольства, потому что имя Тация было в тех краях самым громким. (2) Тяжесть обиды немалой долей ложилась на ценинцев, крустуминцев, антемнян. Этим трем народам казалось, что Таций с сабинянами слишком медлительны, и они стали готовить войну сами. (3) Однако перед пылом и гневом ценинцев недостаточно расторопны были даже крустуминцы с антемнянами, и ценинский народ нападает на римские земли в одиночку. (4) Беспорядочно разоряя поля, на пути встречают они Ромула с войском, который легко доказывает им в сражении, что без силы гнев тщетен, – войско обращает в беспорядочное бегство, беглецов преследует, царя убивает в схватке и обирает с него доспехи. Умертвив неприятельского вождя, Ромул первым же натиском берет город.

(5) Возвратившись с победоносным войском, Ромул, великий не только подвигами, но – не в меньшей мере – умением их показать, взошел на Капитолий, неся доспехи убитого неприятельского вождя, развешенные на остове, нарочно для того изготовленном, и положил их у священного для пастухов дуба; делая это приношение, он тут же определил место для храма Юпитера и к имени бога прибавил прозвание: (6) «Юпитер Феретрийский[47],– сказал он,– я, Ромул, победоносный царь, приношу тебе царское это оружье и посвящаю тебе храм в пределах, которые только что мысленно обозначил; да станет он вместилищем для тучных доспехов, какие будут приносить вслед за мной, первым, потомки, убивая неприятельских царей и вождей». (7) Таково происхождение самого древнего в Риме храма. Боги судили, чтобы речи основателя храма, назначившего потомкам приносить туда доспехи, не оказались напрасными, а слава, сопряженная с таким приношеньем, не была обесценена многочисленностью ее стяжавших. Лишь два раза впоследствии на протяжении стольких лет и стольких войн добыты были тучные доспехи[48] – так редко приносила удача это отличие.

11. (1) Пока римляне заняты всем этим, в их пределы вторгается войско антемнян, пользуясь случаем и отсутствием защитников. Но быстро выведенный и против них римский легион[49] застигает их в полях, по которым они разбрелись. (2) Первым же ударом, первым же криком были враги рассеяны, их город взят; и тут, когда Ромул праздновал двойную победу, его супруга Герсилия, сдавшись на мольбы похищенных, просит даровать их родителям пощаду и гражданство: тогда государство может быть сплочено согласием. Ромул охотно уступил. (3) Затем он двинулся против крустуминцев, которые открыли военные действия. Там было еще меньше дела, потому что чужие неудачи уже сломили их мужество. В оба места были выведены поселения; (4) в Крустумерию – ради плодородия тамошней земли – охотников нашлось больше. Оттуда тоже многие переселились в Рим, главным образом родители и близкие похищенных женщин.

(5) Война с сабинянами пришла последней и оказалась самой тяжелой, так как они во всех своих действиях не поддались ни гневу, ни страсти и не грозились, прежде чем нанести удар. Расчет был дополнен коварством. (6) Начальником над римской крепостью[50] был Спурий Тарпей. Таций подкупил золотом его дочь, деву, чтобы она впустила воинов в крепость (она как раз вышла за стену за водою для священнодействий). (7) Сабиняне, которых она впустила, умертвили ее, завалив щитами, – то ли чтобы думали, будто крепость взята силой, то ли ради примера на будущее, чтобы никто и никогда не был верен предателю. (8) Прибавляют еще и баснословный рассказ: сабиняне, дескать, носили на левой руке золотые, хорошего веса запястья и хорошего вида перстни с камнями, и девица выговорила для себя то, что у них на левой руке, а они и завалили ее вместо золота щитами. (9) Некоторые утверждают, будто, прося у сабинян то, что у них на левой руке, она действительно хотела оставить их без щитов, но была заподозрена в коварстве и умерщвлена тем, что причиталось ей как награда[51].

12. (1) Во всяком случае, сабиняне удерживали крепость и на другой день, когда римское войско выстроилось на поле меж Палатинским и Капитолийским холмами, и на равнину спустились лишь после того, как римляне, подстрекаемые гневом и желаньем вернуть крепость, пошли снизу на приступ. (2) С обеих сторон вожди торопили битву: с сабинской – Меттий Курций, с римской – Гостий Гостилий. Невзирая на невыгоды местности, Гостий без страха и устали бился в первых рядах, одушевляя своих. (3) Как только он упал, строй римлян тут же подался, и они в беспорядке кинулись к старым воротам Палатина[52]. (4) Ромул, и сам влекомый толпою бегущих, поднял к небу свой щит и меч и произнес: «Юпитер, повинуясь твоим знамениям, здесь, на Палатине, заложил я первые камни города. Но сабиняне ценой преступления завладели крепостью, теперь они с оружием в руках стремятся сюда и уже миновать середину должны. (5) Но хотя бы отсюда, отец богов и людей, отрази ты врага, освободи римлян от страха, останови постыдное бегство! (6) А я обещаю тебе здесь храм Юпитера Становителя[53], который для потомков будет напоминаньем о том, как быстрою твоею помощью был спасен Рим». (7) Вознеся эту мольбу, Ромул, как будто почувствовав, что его молитва услышана, возгласил: «Здесь, римляне, Юпитер Всеблагой Величайший повелевает вам остановиться и возобновить сражение!» Римляне останавливаются, словно услышав повеленье с небес; сам Ромул поспешает к передовым. (8) С сабинской стороны первым спустился Меттий Курций и рассеял потерявших строй римлян по всему нынешнему форуму[54]. Теперь он был уже недалеко от ворот Палатина и громко кричал: «Мы победили вероломных хозяев, малодушных противников: знают теперь, что одно дело похищать девиц и совсем другое – биться с мужами». (9) Пока он так похвалялся, на него налетел Ромул с горсткою самых дерзких юношей. Меттий тогда как раз был на коне – тем легче оказалось обратить его вспять. Римляне пускаются следом, и все римское войско, воспламененное храбростью своего царя, рассеивает противника. (10) А конь, испуганный шумом погони, понес, Меттий провалился в болото, и опасность, грозившая столь великому мужу, отвлекла все вниманье сабинян. Впрочем, Меттию ободряющие знаки и крики своих и сочувствие толпы придали духу, и он выбрался. Посреди долины, разделяющей два холма, римляне и сабиняне вновь сошлись в бою. Но перевес оставался за римлянами.

13. (1) Тут сабинские женщины, из-за которых и началась война, распустив волосы и разорвав одежды, позабывши в беде женский страх, отважно бросились прямо под копья и стрелы наперерез бойцам, чтобы разнять два строя, (2) унять гнев враждующих, обращаясь с мольбою то к отцам, то к мужьям: пусть не пятнают они – тести и зятья – себя нечестиво пролитою кровью, не оскверняют отцеубийством потомство своих дочерей и жен. (3) «Если вы стыдитесь свойства между собой, если брачный союз вам претит, на нас обратите свой гнев: мы – причина войны, причина ран и гибели наших мужей и отцов; лучше умрем, чем останемся жить без одних иль других, вдовами или сиротами». (4) Растроганы были не только воины, но и вожди; все вдруг смолкло и замерло. Потом вожди вышли, чтобы заключить договор, и не просто примирились, но из двух государств составили одно. (5) Царствовать решили сообща, средоточьем всей власти сделали Рим. Так город удвоился, а чтобы не обидно было и сабинянам, по их городу Курам граждане получают имя «квиритов»[55]. В память об этой битве место, где Курциев конь, выбравшись из болота, ступил на твердое дно, прозвано Курциевым озером.

(6) Война, столь горестная, кончилась вдруг радостным миром, и оттого сабинянки стали еще дороже мужьям и родителям, а прежде всех – самому Ромулу, и когда он стал делить народ на тридцать курий[56], то куриям дал имена сабинских женщин. (7) Без сомнения, их было гораздо больше тридцати, и по старшинству ли были выбраны из них те, кто передал куриям свои имена, по достоинству ли, собственному либо мужей, или по жребию, об этом преданье молчит. (8) В ту же пору были составлены и три центурии всадников: Рамны, названные так по Ромулу, Тиции – по Титу Тацию, и Луцеры, чье имя, как и происхождение, остается темным[57]. Оба царя правили не только совместно, но и в согласии.

14. (1) Несколько лет спустя родственники царя Тация обидели лаврентских послов, а когда лаврентяне стали искать управы законным порядком, как принято между народами, пристрастие Тация к близким и их мольбы взяли верх. (2) Тем самым он обратил возмездие на себя, и, когда явился в Лавиний на ежегодное жертвоприношение, был там убит толпой. (3) Ромул, как рассказывают, перенес случившееся легче, нежели подобало, – то ли оттого, что меж царями товарищество ненадежно, то ли считая убийство небеспричинным. Поэтому от войны он воздержался, а чтобы оскорбленье послов и убийство царя не остались без искупления, договор меж двумя городами, Римом и Лавинием, был заключен наново.

(4) Так, сверх чаянья был сохранен мир с лаврентянами, но началась другая война, много ближе, почти у самых городских ворот. Фиденяне решили, что в слишком близком с ними соседстве растет великая сила, и поторопились открыть военные действия, прежде чем она достигнет той несокрушимости, какую позволяло провидеть будущее. Выслав вперед вооруженную молодежь, они разоряют поля меж Римом и Фиденами[58]; (5) затем сворачивают влево, так как вправо не пускал Тибр, и продолжают грабить, наводя немалый страх на сельских жителей. Внезапное смятение, с полей перекинувшееся в город, возвестило о войне. (6) Ромул в тревоге – ведь война в такой близости к городу не могла терпеть промедленья – вывел войско и стал лагерем в одной миле от Фиден. (7) Оставив в лагере небольшой отряд, он выступил со всем войском, части воинов приказал засесть в скрытном месте – благо окрестность поросла густым кустарником, – сам же с большею частью войска и всей конницей двинулся дальше и, подскакавши почти к самым воротам, устрашающим шумом затеянной схватки выманил неприятеля, чего и добивался. Та же конная схватка дала вполне правдоподобный повод к притворному бегству. (8) И вот конница будто бы не решается в страхе, что выбрать, бой или бегство, пехота тоже подается назад, как вдруг ворота распахиваются и высыпают враги; они нападают на строй римлян и преследуют их по пятам, пылом погони увлекаемые к месту засады. (9) Оттуда внезапно появляются римляне и нападают на вражеский строй сбоку; страху фиденянам добавляют и двинувшиеся из лагеря знамена отряда, который был там оставлен. Устрашенный грозящей с разных сторон опасностью, неприятель обратился в бегство, едва ли не прежде, чем Ромул и его всадники успели натянуть поводья и повернуть коней. (10) И куда беспорядочнее, чем недавние притворные беглецы, прежние преследователи в уже настоящем бегстве устремились к городу. Но оторваться от врага фиденянам не удалось; (11) на плечах противника, как бы единым с ним отрядом, ворвались римляне в город прежде, чем затворились ворота.

15. (1) С фиденян зараза войны перекинулась на родственных им (они ведь тоже были этруски) вейян[59], которых беспокоила и самая близость Рима, если бы римское оружие оказалось направленным против всех соседей. Вейяне сделали набег на римские пределы, скорее грабительский, чем по правилам войны. (2) Не разбив лагеря, не дожидаясь войска противника, они ушли назад в Вейи, унося добычу с полей. Римляне, напротив, не обнаружив противника в своих землях, перешли Тибр в полной готовности к решительному сражению. (3) Вейяне, узнав, что те становятся лагерем и пойдут на их город, выступили навстречу, предпочитая решить дело в открытом бою, нежели оказаться в осаде и отстаивать свои кровли и стены. (4) На этот раз никакая хитрость силе не помогала – одною лишь храбростью испытанного войска одержал римский царь победу; обращенного в бегство врага он преследовал вплоть до городских укреплений, но от города, надежно защищенного и стенами, и самим расположением, отступил. На возвратном пути Ромул разоряет вражеские земли больше в отместку, чем ради добычи. (5) Сокрушенные этой бедою не меньше, чем битвой в открытом поле, вейяне посылают в Рим ходатаев просить мира. Лишившись в наказание части своих земель, они получают перемирие на сто лет.

(6) Таковы главные домашние и военные события Ромулова царствования [753—717 гг.], и во всем этом нет ничего несовместного с верой в божественное происхождение Ромула и с посмертным его обожествленьем – взять ли отвагу, с какою возвращено было дедовское царство, взять ли мудрость, с какою был основан и укреплен военными и мирными средствами город. (7) Ибо, бесспорно, его трудами город стал так силен, что на протяжении последующих сорока лет мог пользоваться прочным миром. (8) И, однако, толпе Ромул был дороже, чем отцам, а воинам гораздо более по сердцу, нежели прочим; триста вооруженных телохранителей, которых он назвал «быстрыми», всегда были при нем, не только на войне, но и в мирное время[60].

16. (1) По свершении бессмертных этих трудов, когда Ромул, созвав сходку на поле у Козьего болота[61], производил смотр войску, внезапно с громом и грохотом поднялась буря, которая окутала царя густым облаком, скрыв его от глаз сходки, и с той поры не было Ромула на земле. (2) Когда же непроглядная мгла вновь сменилась мирным сиянием дня и общий ужас наконец улегся, все римляне увидели царское кресло пустым; хотя они и поверили отцам, ближайшим очевидцам, что царь был унесен вихрем, все же, будто пораженные страхом сиротства, хранили скорбное молчание. (3) Потом сперва немногие, а за ними все разом возглашают хвалу Ромулу, богу, богом рожденному, царю и отцу города Рима, молят его о мире, о том, чтобы, благой и милостивый, всегда хранил он свое потомство[62].

(4) Но и в ту пору, я уверен, кое-кто втихомолку говорил, что царь был растерзан руками отцов – распространилась ведь и такая, хоть очень глухая, молва; а тот, первый, рассказ разошелся широко благодаря преклонению перед Ромулом и живому еще ужасу. (5) Как передают, веры этому рассказу прибавила находчивость одного человека. А именно, когда город был обуреваем тоской по царю и ненавистью к отцам, явился на сходку Прокул Юлий[63] и заговорил с важностью, хоть и о странных вещах. (6) «Квириты,– сказал он,– Ромул, отец нашего города, внезапно сошедший с неба, встретился мне нынешним утром. В благоговейном ужасе стоял я с ним рядом и молился, чтобы не зачлось мне во грех, что смотрю на него[64], а он промолвил:

(7) „Отправляйся и возвести римлянам: угодно богам, чтобы мой Рим стал главой всего мира. А посему пусть будут усердны к военному делу, пусть ведают сами и потомству передают, что нет человеческих сил, способных противиться римскому оружию”. (8) И с этими словами удалился на небо». Удивительно, с каким доверием выслушали вестника, пришедшего с подобным рассказом, и как просто тоска народа и войска по Ромулу была утолена верой в его бессмертие.

17. (1) А отцы между тем с вожделением думали о царстве и терзались скрытой враждою. Не то чтобы кто-либо желал власти для себя – в молодом народе ни один еще не успел возвыситься, – борьба велась между разрядами сенаторов. (2) Выходцы из сабинян, чтобы не потерять совсем свою долю участия в правлении (ведь после смерти Тация с их стороны царя не было), хотели поставить царя из своих; старые римляне и слышать не желали о царе-чужеземце. (3) Но, расходясь в желаниях, все хотели иметь над собою царя, ибо еще не была изведана сладость свободы. (4) Вдобавок отцами владел страх, что могут оживиться многочисленные окружающие государства и какой-нибудь сильный враг застанет Рим лишенным власти, а войско лишенным вождя. Всем было ясно, что какой-то глава нужен, но никто не мог решиться уступить другому. (5) А потому сто отцов разделились на десятки, и в каждом десятке выбрали главного, поделив таким образом управление государством. Правили десять человек, но знаки власти и ликторы были у одного; (6) по истечении пяти дней их полномочия истекали и власть переходила к следующей десятке, никого не минуя; так на год прервалось правленье царей. Перерыв этот получил название междуцарствия, чем он на деле и был; слово это в ходу и поныне.

(7) Потом простонародье стало роптать, что рабство умножилось – сто господ заместили одного. Казалось, народ больше не станет терпеть никого, кроме царя, которого сам поставит. (8) Когда отцы почувствовали, какой оборот принимает дело, то, добровольно жертвуя тем, чего сохранить не могли, они снискали расположенье народа, вверив ему высшую власть, но так, чтобы уступить не больше прав, нежели удержать: (9) они постановили, что, когда народ назначит царя, решение будет считаться принятым лишь после того, как его утвердят отцы. И до сего дня, если решается вопрос о законах или должностных лицах, сенаторы пользуются тем же правом, хотя уже лишенным действенности: прежде чем народ приступает к голосованию, при еще неясном его исходе, отцы заранее дают свое утверждение. (10) А в тот раз интеррекс, созвав собрание, объявил: «Да послужит это ко благу, пользе и счастью! Квириты, ставьте царя: так рассудили отцы. А потом, если достойного поставите преемника Ромулу, отцы дадут свое утвержденье». (11) Это так польстило народу, что он, не желая оставаться в долгу, постановил только, чтобы сенат вынес решенье, кому быть в Риме царем.

18. (1) В те времена славился справедливостью и благочестием Нума Помпилий. Он жил в сабинском городе Курах и был величайшим, насколько тогда это было возможно, знатоком всего божественного и человеческого права. (2) Наставником Нумы, за неимением никого иного, ложно называют самосца Пифагора[65], о котором известно, что он больше ста лет спустя на дальнем берегу Италии, подле Метапонта, Гераклеи, Кротона, собирал вокруг себя юношей, искавших знаний. (3) Из этих отдаленнейших мест как дошел бы слух о нем до сабинян, живи он даже в одно с Нумою время? И на каком языке снесся бы он с сабинянином, чтобы тому захотелось у него учиться? Или под чьею защитой прошел бы один сквозь столько племен, не схожих ни речью, ни нравами? (4) Стало быть, собственной природе обязан Нума тем, что украсил добродетелями свою душу, и – скорее готов я предположить – взращен был не столько иноземной наукой, сколько древним сабинским воспитанием, суровым и строгим: недаром в чистоте нравов этот народ не знал себе равных.

(5) Когда названо было имя Нумы, сенаторы-римляне, хотя и считали, что преимущество будет за сабинянами, если царя призовут из их земли, все же не осмелились предпочесть этому мужу ни себя, ни кого-либо из своих, ни вообще кого бы то ни было из отцов или граждан, но единодушно решили передать царство Нуме Помпилию. (6) Приглашенный в Рим, он, следуя примеру Ромула, который принял царскую власть, испытав птицегаданием волю богов касательно основания города, повелел и о себе воспросить богов. Тогда птицегадатель-авгур, чье занятие отныне сделалось почетной и пожизненной государственной должностью[66], привел Нуму в крепость и усадил на камень лицом к югу. (7) Авгур, с покрытою головой, сел по левую его руку, держа в правой руке кривую палку без единого сучка, которую называют жезлом. Помолившись богам и взяв для наблюдения город с окрестностью, он разграничил участки от востока к западу; южная сторона, сказал он, пусть будет правой, северная – левой; (8) напротив себя, далеко, насколько хватал глаз, он мысленно наметил знак. Затем, переложив жезл в левую руку, а правую возложив на голову Нумы, он помолился так: (9) «Отец Юпитер, если боги велят, чтобы этот Нума Помпилий, чью голову я держу, был царем в Риме, яви надежные знаменья в пределах, что я очертил». Тут он описал словесно те предзнаменованья, какие хотел получить. (10) И они были ниспосланы, и Нума сошел с места уже царем[67].

19. (1) Получив таким образом царскую власть, Нума решил город, основанный силой оружия, основать заново на праве, законах, обычаях. (2) Видя, что ко всему этому невозможно привыкнуть среди войн, ибо ратная служба ожесточает сердца, он счел необходимым смягчить нравы народа, отучая его от оружия, и потому в самом низу Аргилета воздвиг храм Януса[68] – показатель войны и мира: открытые ворота означали, что государство воюет, закрытые – что все окрестные народы замирены. (3) С той поры, после царствования Нумы, закрывали его дважды: первый раз в консульство Тита Манлия по завершении Первой Пунической войны, второй (это боги дали увидеть нашему поколению) – после битвы при Акции, когда император Цезарь Август установил мир на суше и на море. (4) Связав союзными договорами всех соседей, Нума запер храм, а чтобы с избавленьем от внешней опасности не развратились праздностью те, кого прежде обуздывал страх перед неприятелем и воинская строгость, он решил вселить в них страх пред богами – действеннейшее средство для непросвещенной и, сообразно тем временам, грубой толпы. (5) А поскольку сделать, чтобы страх этот вошел в их души, нельзя было иначе, как придумав какое-нибудь чудо, Нума притворился, будто по ночам сходится с богиней Эгерией; по ее-де наущению и учреждает он священнодействия, которые богам всего угоднее, назначает для каждого бога особых жрецов.

(6) Но прежде всего Нума разделил год – сообразно с ходом луны – на двенадцать месяцев, а так как тридцати дней в лунном месяце нет и лунному году недостает одиннадцати дней до полного, образуемого кругооборотом солнца, то, вставляя добавочные месяцы, он рассчитал время так, чтобы на каждый двадцатый год любой день приходился на то же самое положение солнца, что и в исходном году, а совокупная продолжительность всех двадцати лет по числу дней была полной[69]. (7) Нума же учредил дни присутственные и неприсутственные[70], так как небесполезно было для будущего, чтобы дела, ведущиеся перед народом, на какое-то время приостанавливались.

20. (1) Затем Нума занялся назначением жрецов, хотя многие священнодействия совершал сам – особенно те, что ныне в ведении Юпитерова фламина. (2) Но так как в воинственном государстве, думалось ему, больше будет царей, подобных Ромулу, нежели Нуме, и они будут сами ходить на войну, то, чтобы не оставались в пренебрежении связанные с царским саном священнодействия, он поставил безотлучного жреца – фламина Юпитера, отличив его особым убором и царским курульным креслом. К нему он присоединил еще двух фламинов: одного для служения Марсу, другого – Квирину[71]. (3) Выбрал он и дев для служения Весте[72]; служение это происходит из Альбы и не чуждо роду основателя Рима. Чтобы они ведали храмовыми делами безотлучно, Нума назначил им жалованье от казны, а отличив их девством и прочими знаками святости, дал им общее уважение и неприкосновенность. (4) Точно так же избрал он двенадцать салиев для служения Марсу Градиву[73]; им в знак отличия он дал разукрашенную тунику, а поверх туники бронзовый нагрудник и повелел носить небесные щиты, именуемые «анцилиями»[74], и с песнопениями проходить по городу в торжественной пляске на три счета. (5) Затем он избрал понтифика[75] – Нуму Марция, сына Марка[76], одного из отцов-сенаторов, – и поручил ему наблюдать за всеми жертвоприношениями, которые сам расписал и назначил, указав, с какими именно жертвами, по каким дням и в каких храмах должны они совершаться и откуда должны выдаваться потребные для этого деньги. (6) Да и все прочие жертвоприношения, общественные и частные, подчинил он решениям понтифика, чтобы народ имел, к кому обратиться за советом, и в божественном праве ничто не поколебалось от небреженья отеческими обрядами и усвоения чужеземных; (7) чтобы тот же понтифик мог разъяснить не только чин служения небожителям, но и правила погребенья, и способы умилостивить подземных богов, а также какие знамения, ниспосылаемые в виде молний или в каком-либо ином образе, следует принимать в расчет и отвращать. А чтобы их получать от богов, Нума посвятил Юпитеру Элицию[77] алтарь на Авентине и чрез птипегадание вопросил богов, какие знамения должны браться в расчет.

21. (1) К обсуждению этих дел, к попеченью о них обратился, забыв о насилиях и оружии, весь народ; умы были заняты, а постоянное усердье к богам, которые, казалось, и сами участвовали в людских заботах, исполнило все сердца таким благочестием, что государством правили верность и клятва, а не покорность законам и страх перед карой. (2) А поскольку римляне сами усваивали нравы своего царя, видя в нем единственный образец, то даже соседние народы, которые прежде считали, что не город, но военный лагерь воздвигнут среди них на пагубу всеобщему миру, были пристыжены и теперь почли бы нечестием обижать государство, всецело занятое служеньем богам.

(3) Была роща, круглый год орошаемая ключом, который бил из темной пещеры, укрытой в гуще деревьев. Туда очень часто приходил без свидетелей Нума, будто бы для свиданья с богиней; эту рощу он посвятил Каменам, уверяя, что они совещались там с его супругою Эгерией[78]. (4) Установил он и празднество Верности. Он повелел, чтобы к святилищу Верности[79] жрецы приезжали на крытой колеснице, запряженной парой, и чтобы жертвоприношение совершали рукою, спеленутою до самых пальцев, в знак того, что верность должно блюсти и что она свята и остается святыней даже в пожатии рук. (5) Он учредил многие другие священнодействия и посвятил богам места для жертвоприношений – те, что понтифики зовут «Аргеями»[80]. Но все же величайшая из его заслуг в том, что на протяжении всего царствования он берег мир не меньше, чем царство.

(6) Так два царя сряду, каждый по-своему – один войною, другой миром, возвеличили Рим. Ромул царствовал тридцать семь лет, Нума – сорок три года[81]. Государство было не только сильным, но одинаково хорошо приспособленным и к войне и к мирной жизни.

22. (1) Нума умер, и вновь наступило междуцарствие. Затем народ избрал царем Тулла Гостилия[82], внука того Гостилия, который прославился битвой с сабинянами у подножия крепости; отцы утвердили это решение. (2) Новый царь не только не был похож на предшественника, но воинственностью превосходил даже Ромула. Молодые силы и дедовская слава волновали его. И вот, решив, что в покое государство дряхлеет, стал он повсюду искать повода к войне. (3) Случилось, что римские поселяне угнали скот с альбанской земли, альбанские, в свой черед, – с римской. Властвовал в Альбе тогда Гай Клуилий. (4) С обеих сторон были отправлены послы требовать возмещения убытков. Своим послам Тулл наказал идти прямо к цели, не отвлекаясь ничем: он твердо знал, что альбанцы ответят отказом и тогда можно будет с чистой совестью объявить войну. (5) Альбанцы действовали намного беспечнее; встреченные Туллом гостеприимно и радушно, они весело пировали с царем. Между тем римские послы и первыми потребовали удовлетворения, и отказ получили первыми; они объявили альбанцам войну, которая должна была начаться через тридцать дней. О том они и доложили Туллу. (6) Тут он приглашает альбанских послов высказать, ради чего они явились. Те, ни о чем не догадываясь, сначала зря тратят время на оправдания: они-де и не хотели бы говорить ничего, что могло б не понравиться Туллу, но повинуются приказу: они пришли за возмещеньем убытков, а если получат отказ, им велено объявить войну. (7) А Тулл в ответ: «Передайте вашему царю, что римский царь берет в свидетели богов: чья сторона первой отослала послов, не уважив их просьбы, на нее пусть и падут все бедствия войны».

23. (1) Эту весть альбанцы уносят домой. И вот обе стороны стали всеми силами готовить войну, всего более схожую с гражданской, почти что войну меж отцами и сыновьями, ведь оба противника были потомки троянцев: Лавиний вел начало от Трои, от Лавиния – Альба, от альбанского царского рода – римляне. (2) Исход войны, правда, несколько умеряет горечь размышлений об этой распре, потому что до сражения не дошло, погибли лишь здания одного из городов, а оба народа слились в один. (3) Альбанцы первые с огромным войском вторглись в римские земли. Лагерь они разбивают едва ли дальше, чем в пяти милях от города; обводят лагерь рвом; Клуилиев ров – так, по имени их вождя, звался он несколько столетий, покуда, обветшав, не исчезли и самый ров, и это имя. (4) В лагере Клуилий, альбанский царь, умирает; альбанцы избирают диктатора, Меттия Фуфетия[83].

Меж тем Тулл, особенно ожесточившийся после смерти царя, объявляет, что кара всесильных богов за беззаконную войну постигнет, начав с головы, весь альбанский народ, и, миновав ночью неприятельский лагерь, ведет войско в земли альбанцев. Это заставило Меттия сняться с места. (5) Он подходит к противнику как можно ближе и, отправив вперед посла, поручает ему передать Туллу, что, прежде чем сражаться, нужны переговоры – он, Меттий, уверен: если полководцы встретятся, то у него найдется сообщение, не менее важное для римлян, нежели для альбанцев. (6) Хотя это выглядело пустым хвастовством, Тулл не пренебрег предложением и выстроил войско. Напротив выстроились альбанцы.

Когда два строя стали друг против друга, вожди с немногими приближенными вышли на середину. (7) Тут альбанец заговорил. «Нанесенная обида и отказ удовлетворить обоснованное договором требование о возмещении ущерба – такова причина нынешней войны, я и сам, кажется, слышал о том из уст нашего царя Клуилия, да и ты, Тулл, не сомневаюсь, выдвигаешь те же доводы. (8). Но, если нужно говорить правду, а не красивые слова, это жажда власти толкает к войне два родственных и соседних народа. Хорошо это или дурно, я сейчас объяснять не буду: пусть размыслит об этом тот, кто затеял войну, меня же альбанцы избрали, чтобы ее вести. А тебе, Тулл, хотел бы напомнить я вот о чем. Сколь велика держава этрусков, окружающая и наши владения, и особенно ваши, ты как их ближайший сосед знаешь еще лучше, чем мы: велика их мощь на суше, еще сильней они на море. (9) Помни же: как только подашь ты знак к битве, оба строя окажутся у них на виду, чтобы сразу обоим, и победителю и побежденному, усталым и обессиленным, сделаться жертвою нападения. Видят боги, раз уж мы не довольствуемся верной свободой и в сомнительной игре ставим на кон господство и рабство, так найдем по крайней мере какую-нибудь возможность решить без кровопролития, без гибельного для обеих сторон урона, какому народу властвовать, какому подчиняться».

(10) Тулл согласился, хотя и от природы, и в твердой надежде на успех был склонен к более воинственному решению. Обеим сторонам приходит в мысль воспользоваться случаем, который посылала им сама Судьба.

24. (1) Было тогда в каждой из ратей по трое братьев-близнецов, равных и возрастом, и силой. Это были, как знает каждый, Горации и Куриации[84], и едва ли есть предание древности, известное более широко; но и в таком ясном деле не обошлось без путаницы насчет того, к какому народу принадлежали Горации, к какому Куриации. Писатели расходятся во мнениях, но большая часть, насколько я могу судить, зовет римлян Горациями, к ним хотелось бы присоединиться и мне. (2) Цари обращаются к близнецам, предлагая им обнажить мечи, – каждому за свое отечество: той стороне достанется власть, за какою будет победа. Возражений нет, сговариваются о времени и месте. (3) Прежде чем начался бой, между римлянами и альбанцами был заключен договор на таких условиях: чьи граждане победят в схватке, тот народ будет мирно властвовать над другим.

(4) Разные договоры заключаются на разных условиях, но всегда одинаковым способом. В тот раз, как я мог узнать, сделано было так (и нет о договорах сведений более древних). Фециал[85] воззвал к царю Туллу: «Велишь ли мне, царь, заключить договор с отцом-отряженным народа альбанского?» Царь повелел, тогда фециал сказал: «Прошу у тебя, царь, потребное для освящения». Тот в ответ: «Возьми чистой травы». (5) Фециал принес из крепости вырванной с корнем чистой травы. После этого он воззвал к царю так: «Царь, назначаешь ли ты меня с моею утварью и сотоварищами царским вестником римского народа квиритов?» Царь ответил: «Когда то не во вред мне и римскому народу квиритов, назначаю». (6) Фециалом был Марк Валерий, отцом-отряженным он назначил Спурия Фузия, коснувшись ветвью его головы и волос. Отец-отряженный назначается для принесения присяги, то есть для освящения договора: он произносит многочисленные слова длинного заклятия, которое не стоит здесь приводить. (7) Потом, по оглашении условий, он говорит: «Внемли, Юпитер, внемли, отец-отряженный народа альбанского, внемли, народ альбанский. От этих условий, в том виде, как они всенародно от начала и до конца оглашены по этим навощенным табличкам без злого умысла и как они здесь в сей день поняты вполне правильно, от них римский народ не отступится первым. (8) А если отступится первым по общему решению и со злым умыслом, тогда ты, Юпитер, порази народ римский так, как в сей день здесь я поражаю этого кабанчика, и настолько сильней порази, насколько больше твоя мощь и могущество». (9) Сказав это, он убил кабанчика кременным ножом. Точно так же и альбанцы через своего диктатора и своих жрецов произнесли свои заклятья и клятву.

25. (1) Когда заключили договор, близнецы, как было условлено, берутся за оружие. С обеих сторон ободряют своих: на их оружие, на их руки смотрят сейчас отеческие боги, отечество и родители, все сограждане – и дома и в войске. Бойцы, и от природы воинственные, и ободряемые криками, выступают на середину меж двумя ратями. (2) Оба войска сели перед своими лагерями, свободные от прямой опасности, но не от тревоги – спор ведь шел о первенстве и решение зависело от доблести и удачи столь немногих. В напряженном ожидании все чувства обращаются к зрелищу, отнюдь не тешащему глаз.

(3) Подают знак, и шесть юношей с оружием наизготове, по трое, как два строя, сходятся, вобрав в себя весь пыл двух больших ратей. И те и другие думают не об опасности, грозящей им самим, но о господстве или рабстве, ожидающем весь народ, о грядущей судьбе своего отечества, находящейся теперь в собственных их руках. (4) Едва только в первой сшибке стукнули щиты, сверкнули блистающие мечи, глубокий трепет охватывает всех, и, покуда ничто не обнадеживает ни одну из сторон, голос и дыхание застывают в горле. (5) Когда бойцы сошлись грудь на грудь и уже можно было видеть не только движение тел и мелканье клинков и щитов, но и раны и кровь, трое альбанцев были ранены, а двое римлян пали. (6) Их гибель исторгла крик радости у альбанского войска, а римские легионы оставила уже всякая надежда, но еще не тревога: они сокрушались об участи последнего, которого обступили трое Куриациев. (7) Волею случая он был невредим, и если против всех вместе бессилен, то каждому порознь грозен. Чтобы разъединить противников, он обращается в бегство, рассчитав, что преследователи бежать будут так, как позволит каждому рана. (8) Уже отбежал он на какое-то расстоянье от места боя, как, оглянувшись, увидел, что догоняющие разделены немалыми промежутками и один совсем близко. (9) Против этого и обращается он в яростном натиске, и, покуда альбанское войско кричит Куриациям, чтобы поторопились на помощь брату, победитель Гораций, убив врага, уже устремляется в новую схватку. Теперь римляне поддерживают своего бойца криком, какой всегда поднимают при неожиданном обороте поединка сочувствующие зрители, и Гораций спешит закончить сражение. (10) Итак, он, прежде чем смог подоспеть последний, который был недалеко, приканчивает еще одного Куриация: (11) и вот уже военное счастье сравнялось – противники остались один на один, но не равны у них были ни надежды, ни силы. Римлянин, целый и невредимый, одержавший двойную победу, был грозен, идя в третий бой; альбанец, изнемогший от раны, изнемогший от бега, сломленный зрелищем гибели братьев, покорно становится под удар. (12) И то не было боем. Римлянин восклицает, ликуя: «Двоих я принес в жертву теням моих братьев, третьего отдам на жертвенник того дела, ради которого идет эта война, чтобы римлянин властвовал над альбанцем». Ударом сверху вонзает он меч в горло противнику, едва держащему щит; с павшего снимает доспехи.

(13) Римляне встретили Горация ликованием и поздравлениями, и тем большею была их радость, чем ближе были они прежде к отчаянию. Обе стороны занялись погребением своих мертвых, но с далеко не одинаковыми чувствами – ведь одни выиграли власть, а другие подпали чужому господству. (14) Гробницы можно видеть и до сих пор на тех самых местах, где пал каждый: две римские вместе, ближе к Альбе, три альбанские поодаль, в сторону Рима, и врозь – именно так, как бойцы сражались.

26. (1) Прежде чем покинуть место битвы, Меттий, повинуясь заключенному договору, спросил, какие будут распоряжения, и Тулл распорядился, чтобы альбанская молодежь оставалась под оружием: она понадобится, если будет война с вейянами. С тем оба войска и удалились в свои города.

(2) Первым шел Гораций, неся тройной доспех, перед Капенскими воротами его встретила сестра-девица, которая была просватана за одного из Куриациев; узнав на плечах брата женихов плащ, вытканный ею самою, она распускает волосы и, плача, окликает жениха по имени[86]. (3) Свирепую душу юноши возмутили сестрины вопли, омрачавшие его победу и великую радость всего народа. Выхватив меч, он заколол девушку, воскликнув при этом: (4) «Отправляйся к жениху с твоею не в пору пришедшей любовью! Ты забыла о братьях – о мертвых и о живом, – забыла об отечестве. (5) Так да погибнет всякая римлянка, что станет оплакивать неприятеля!»

Черным делом сочли это и отцы, и народ, но противостояла преступлению недавняя заслуга. Все же Гораций был схвачен и приведен в суд к царю. А тот, чтобы не брать на себя такой прискорбный и неугодный толпе приговор и последующую казнь, созвал народный сход и объявил: «В согласии с законом, назначаю дуумвиров, чтобы они вынесли Горацию приговор за тяжкое преступление»[87]. (6) А закон звучал устрашающе: «Совершившего тяжкое преступление да судят дуумвиры; если он от дуумвиров обратится к народу, отстаивать ему свое дело перед народом; если дуумвиры выиграют дело, обмотать ему голову, подвесить веревкой к зловещему дереву[88], засечь его внутри городской черты или вне городской черты»[89]. (7) Таков был закон, в согласии с которым были назначены дуумвиры. Дуумвиры считали, что закон не оставляет им возможности оправдать даже невиновного. Когда они вынесли приговор, то один из них объявил: «Публий Гораций, осуждаю тебя за тяжкое преступление. Ступай, ликтор, свяжи ему руки». (8) Ликтор подошел и стал ладить петлю. Тут Гораций, по совету Тулла, снисходительного истолкователя закона, сказал: «Обращаюсь к народу». (9) Этим обращением дело было передано на рассмотренье народа. На суде особенно сильно тронул собравшихся Публий Гораций-отец, объявивший, что дочь свою он считает убитой по праву: случись по-иному, он сам наказал бы сына отцовскою властью[90]. Потом он просил всех, чтоб его, который так недавно был обилен потомством, не оставляли вовсе бездетным. (10) Обняв юношу и указывая на доспехи Куриациев, прибитые на месте, что ныне зовется «Горациевы копья», старик говорил: «Неужели, квириты, того же, кого только что видели вступающим в город в почетном убранстве, торжествующим победу, вы сможете видеть с колодкой на шее, связанным, меж плетьми и распятием? Даже взоры альбанцев едва ли могли бы вынести столь безобразное зрелище! (11) Ступай, ликтор, свяжи руки, которые совсем недавно, вооруженные, принесли римскому народу господство. Обмотай голову освободителю нашего города; подвесь его к зловещему дереву; секи его, хоть внутри городской черты – но непременно меж этими копьями и вражескими доспехами, хоть вне городской черты – но непременно меж могил Куриациев. Куда ни уведете вы этого юношу, повсюду почетные отличия будут защищать его от позора казни!» (12) Народ не вынес ни слез отца, ни равного перед любою опасностью спокойствия духа самого Горация – его оправдали скорее из восхищения доблестью, нежели по справедливости. А чтобы явное убийство было все же искуплено очистительной жертвой, отцу повелели, чтобы он совершил очищение сына на общественный счет.

(13) Совершив особые очистительные жертвоприношения, которые с той поры завещаны роду Горациев, отец перекинул через улицу брус и, прикрыв юноше голову, велел ему пройти словно бы под ярмом. Брус существует и по сей день, и всегда его чинят на общественный счет; называют его «сестрин брус»[91]. Гробница Горации – на месте, где та пала мертвой, – сложена из тесаного камня.

27. (1) Но недолог был мир с Альбой. Недовольство черни, раздраженной тем, что судьба государства была вручена трем воинам, смутило суетный ум диктатора, и, поскольку, действуя прямо, он ничего не выгадал, Меттий принялся бесчестными ухищрениями домогаться прежнего расположения соотечественников. (2) Как прежде, в военное время, он искал мира, так теперь, в мирное, ищет войны, и, сознавая, что боевого духа у его сограждан больше, чем сил, он к прямой и открытой войне подстрекает другие народы, своему же оставляет прикрытое видимостью союза предательство. (3) Фиденяне, жители римского поселения, дали склонить себя к войне с Римом, получив от альбанцев обещание перейти на их сторону. Войдя в соглашение с вейянами, они взялись за оружие. (4) Когда фиденяне отпали, Тулл, вызвав Меттия и его войско из Альбы, повел их на врага. Перейдя Аниен, он разбил лагерь при слиянии рек. Между этим местом и Фиденами перешло Тибр войско вейян. (5) Они в боевом строю не отдалились от реки. занимая правое крыло; на левом, ближе к горам, расположились фиденяне. Против вейян Тулл выстроил своих, а альбанцев разместил против легиона фиденян. Храбрости у альбанского полководца было не больше, чем верности. Не отваживаясь ни остаться на месте, ни открыто перейти к врагу, он мало-помалу отступает к горам. (6) Решив, что дальше отходить не надо, он выстраивает все войско и в нерешительности, чтобы протянуть время, поправляет ряды. Замысел его был – на ту сторону привести свои силы, на какой окажется счастье. (7) Римляне, стоявшие рядом, сперва удивлялись, видя, что их крыло остается незащищенным из-за отхода союзников; потом во весь опор прискакал конник и сообщил царю, что альбанцы уходят. Среди всеобщего замешательства Тулл дал обет учредить двенадцать салиев[92] и святилища Страху и Смятенью. (8) Всадника он отчитывает громким голосом – чтоб услыхали враги – и приказывает вернуться в сраженье: тревожиться нечего, это он, Тулл, послал в обход альбанское войско, чтобы оно напало на незащищенные тылы фиденян. И еще царь распорядился, чтобы всадники подняли копья. (9) Когда это было исполнено, от большей части римской пехоты был загорожен вид уходящего альбанского войска, а те, кто успел увидеть, доверились речи царя и сражались тем горячее. Страх теперь переходит к врагам; они слышали громкий голос Тулла, а большинство фиденян, жителей римского поселения, знали латинский язык. (10) И вот, чтобы не оказаться отрезанными от своего города, если альбанцы с холмов внезапно двинутся вниз, фиденяне поворачивают вспять. Тулл наступает, и, когда крыло, которое занимали фиденяне, было рассеяно, он, с еще большим воинским пылом, вновь обращает рать против вейян, устрашенных чужим испугом. Не выдержали натиска и они, но бежать как придется не давала протекавшая сзади река. (11) Добежав до нее, одни, постыдно бросая щиты, слепо ринулись в воду, другие медлили на берегу, колеблясь меж бегством и битвой, и были раздавлены. Из всех сражений, что до сих пор дали римляне, ни одно не было более ожесточенным.

28. (1) Тогда альбанское войско, оставшееся зрителем битвы, спустилось на равнину. Меттий поздравляет Тулла с полной победою над врагами; со своей стороны Тулл любезно разговаривает с Меттием. Он велит соединить, в добрый час, альбанский лагерь с лагерем римским и готовит очистительное жертвоприношение к следующему дню.

(2) На рассвете, когда все было приготовлено по заведенному обычаю, Тулл приказывает созвать на сходку оба войска. Глашатаи, начав с дальнего конца лагеря, первыми подняли альбанцев. А тех и самое дело, бывшее им в новинку, побудило стать впереди, чтобы послушать речь римского царя. (3) Их окружает римский легион под оружием – так было решено заранее; центурионам было вменено в обязанность исполнять приказания без задержки. (4) Тулл начинает так:

«Римляне, если в какой-либо из войн раньше всего следовало благодарить бессмертных богов, а потом вашу собственную доблесть, так это во вчерашнем сражении. Биться пришлось не столько с врагами, сколько с предательством и вероломством союзников, а эта битва и тяжелей, и опасней. (5) Пусть не будет у вас заблуждений – без моего приказа поднялись альбанцы к горам, и не распоряжался я ходом битвы, но схитрил и притворился, чтобы вы не знали, что брошены союзниками, и не отвлеклись от сраженья и чтобы враги, вообразив себя обойденными с тыла, в страхе ударились в бегство. (6) Та вина, о которой я говорю, лежит не на всех альбанцах: они пошли за своим вождем, как поступили бы и вы, если бы я захотел увести вас отсюда. Меттий – вот предводитель, за которым они пошли, тот же Меттий – зачинщик этой войны, Меттий – нарушитель договора меж Римом и Альбой. Когда-нибудь и другой дерзнет на подобное, если сегодня не покажу я пример, который будет наукой всем смертным».

(7) Вооруженные центурионы обступают Меттия, а царь продолжает: «Да послужит это ко благу, пользе и счастью римского народа, моему и вашему счастью, альбанцы, – вознамерился я весь альбанский народ перевести в Рим, простому люду даровать гражданство, старейшин зачислить в отцы, создать один город, одно государство. Как один народ, составлявший общину альбанцев, был поделен некогда на два, так теперь пусть они воссоединятся в один». (8) На это альбанцы, безоружные в кольце вооруженных, хоть и думают об этом по-разному, но, объединенные общим страхом, отвечают молчанием. (9) Тогда Тулл говорит: «Меттий Фуфетий, если бы и ты мог научиться хранить верность и соблюдать договоры, я бы тебя этому поучил, оставив в живых; но ты неисправим, а потому умри, и пусть твоя казнь научит человеческий род уважать святость того, что было осквернено тобою. Совсем недавно ты раздваивался душою меж римлянами и фиденянами, теперь раздвоишься телом». (10) Тут же подали две четверни, и царь приказал привязать Меттия к колесницам, потом пущенные в противоположные стороны кони рванули и, разодрав тело надвое, поволокли за собой прикрученные веревками члены. (11) Все отвели глаза от гнусного зрелища. В первый раз и в последний воспользовались римляне этим способом казни, мало согласным с законами человечности; в остальном же можно смело сказать, что ни один народ не назначал более мягких наказаний.

29. (1) Между тем уже были посланы в Альбу всадники, чтобы перевести население в Рим, за ними шли легионы разрушать город. (2) Когда они вступили в ворота, не было вовсе смятения и безудержного отчаяния, обычного в только что взятом городе, где взломаны ворота, иди повалены стены, или не устояли защитники крепости, – и вот уже повсюду слышен вражеский крик, по улицам носятся вооруженные и все без разбора предается огню и мечу. (3) А тут немая скорбь и молчаливое горе сковали сердца: забывшись в тревожном ожидании, не в силах решиться, люди спрашивали друг у друга, что оставить, что брать с собою, и то застывали на порогах, то блуждали по дому, чтобы бросить на все последний взгляд. (4) Но вот крики всадников, приказывавших уходить, зазвучали угрожающе, послышался грохот зданий, рушимых на краю города, и пыль, поднявшись в отдалении, окутала все, словно облако; тогда, второпях унося то, что каждый мог захватить, оставляя и Ларов с пенатами[93], и стены, в которых родились и выросли, альбанцы стали уходить, – (5) вот сплошная толпа переселяющихся заполнила улицы; вид чужого горя и взаимное сострадание исторгали из глаз новые слезы, слышались и жалостные женские вопли, особенно громкие, когда проходили мимо священных храмов, занятых вооруженными воинами, и как бы в плену оставляли богов. (6) После того как альбанцы покинули город, римляне все здания, общественные и частные, сравнивают с землею, в один час предав разрушению и гибели труды четырех столетий[94], которые стоял город Альба; храмы богов, однако, – так указано было царем – были пощажены.

30. (1) Рим между тем с разрушением Альбы растет. Удваивается число граждан, к городу присоединяется Целийский холм[95], а чтобы он заселялся быстрее и гуще, Тулл избирает его местом для царского дома и с той поры там и живет. (2) Альбанских старейшин[96] – Юлиев, Сервилиев, Квинтиев, Геганиев, Куриациев, Клелиев – он записал в отцы, чтобы росла и эта часть государственного целого; построил он и курию, священное место заседаний умноженного им сословия, – она вплоть до времени наших отцов звалась Гостилиевой[97]. (3) И, чтобы в каждое сословие влилось подкрепление из нового народа, Тулл набрал из альбанцев десять турм[98] всадников, старые легионы пополнил альбанцами, из них же составил новые.

(4) Полагаясь на эти силы, Тулл объявляет войну сабинянам, которые в те времена лишь этрускам уступали в численности и воинской мощи. (5) С обеих сторон были обиды и тщетные требования удовлетворения. Тулл жаловался, что на людном торжище у храма Феронии[99] схвачены были римские купцы; (6) сабиняне – что еще до того их люди бежали в священную рощу[100] и были удержаны в Риме. Такие выставлялись предлоги к войне. Сабиняне отлично помнили, что в свое время Таций переместил в Рим часть их собственных воинских сил и что вдобавок римское государство еще усилилось недавним присоединением альбанского народа, а потому и сами стали осматриваться вокруг в поисках внешней помощи. (7) Этрурия была по соседству, ближе всех из этрусков – вейяне. Там еще не остыло после прежних войн озлобленье, умы были особенно возбуждены и склонны к измене, и поэтому оттуда сабиняне привлекли добровольцев, а кое-кого из неимущего сброда соблазнила плата. Но от вейского государства сабиняне никакой помощи не получили, и вейяне остались верны условиям договора, заключенного с Ромулом (то, что прочие этруски не помогли сабинянам, не так удивительно). (8) Так обе стороны всеми силами готовились к войне, исход которой, казалось, зависел от того, кто нападет первым. Тулл, опережая противника, вторгся в Сабинскую область. (9) Жестокая битва произошла близ Злодейского леса, и победою римляне обязаны были не столько мощной пехоте, сколько недавно пополнившейся коннице. (10) Внезапным ударом всадники смяли ряды сабинян, которые не смогли ни устоять в битве, ни без больших потерь спастись бегством.

31. (1) После победы над сабинянами, когда и царь Тулл, и все римское государство были в великой славе и великой силе, царю и отцам донесли, что на Альбанской горе шел каменный дождь. (2) Так как этому почти невозможно было поверить, послали людей взглянуть на небывалое знамение, и на их глазах, совсем как гонимый ветрами на землю град, без счета сыпались с неба камни. (3) Посланные будто бы услышали даже громовой голос с самой вершины горы – из рощи, повелевавший, чтобы альбанцы, по отеческому обычаю, совершали жертвоприношения, о которых они забыли (как будто боги были брошены вместе с отечеством), и либо усвоили римские обряды, либо – как это часто бывает, – разгневавшись на судьбу, вовсе бросили почитать богов[101]. (4) Римляне из-за этого знамения тоже устроили девятидневное общественное священнослуженье – то ли, как передают иные, вняв небесному гласу с Альбанской горы, то ли по совету гаруспиков[102]; во всяком случае, и до сих пор всякий раз, как донесут о таком знамении, устанавливаются девять праздничных дней.

(5) Немногим позже пришло моровое поветрие. Оно принесло с собой нежелание воевать, но воинственный царь не разрешал выпускать оружие из рук и был даже уверен, что здоровью молодежи военная служба полезней, чем пребывание дома. Так длилось до тех пор, покуда и сам он не был разбит долгой болезнью. (6) Тут вместе с телом был сломлен и его свирепый дух, и тот, кто раньше ничто не считал менее царственным, чем отдавать свои помыслы священнодействиям, теперь вдруг стал покорен всему – и важным предписаниям благочестия, и жалким суевериям, – обратив к богобоязненности и народ. (7) Все уже тосковали по временам Нумы и верили, что нет от болезни иного средства, кроме как испросить у богов мир и прощенье. (8) Передают, что царь сам, разбирая записки Нумы, узнал из них о неких тайных жертвоприношениях Юпитеру Элицию и всецело отдался этим священнодействиям, но то ли начал, то ли повел дело не по уставу; и не только что никакое знамение не было ему явлено, но неверный обряд разгневал Юпитера, и Тулл, пораженный молнией, сгорел вместе с домом. Царствовал он с великой воинской славой тридцать два года.

32. (1) По смерти Тулла вновь, как установилось искони, вся власть перешла к отцам и они назначили интеррекса. На созванном им сходе народ избрал царем Анка Марция[103]; отцы утвердили этот выбор. Анк Марций был внуком царя Нумы Помпилия, сыном его дочери. (2) Едва вступив на царство, он, памятуя о дедовской славе и единственной слабости прекрасного в остальном предыдущего царствования – упадке благочестия и искажении обрядов, а также полагая важнейшим, чтобы общественные священнодействия совершались в строгом согласии с уставами Нумы, приказал понтифику извлечь из записок царя все относящиеся сюда наставленья и, начертав на доске, обнародовать. Это и гражданам, стосковавшимся по покою, и соседним государствам внушило надежду, что царь вернется к дедовским нравам и установленьям.

(3) И вот латины, с которыми при царе Тулле был заключен договор, расхрабрились и сделали набег на римские земли, а когда римляне потребовали удовлетворенья, дали высокомерный ответ в расчете на бездеятельность нового царя, который, полагали они, будет проводить свое царствование меж святилищ и алтарей. (4) Анк, однако, был схож нравом не только с Нумою, но и с Ромулом; сверх того, он был убежден, что царствованию его деда, при тогдашней молодости и необузданности народа, спокойствие было гораздо нужнее и что достойного мира, который достался его деду, ему, Анку, так просто не добиться: терпенье его испытывают, чтобы, испытав, презирать, и, стало быть, время сейчас подходящее скорее для Тулла, чем для Нумы. (5) Но, чтобы установить и для войн законный порядок, как Нума установил обряды для мирного времени, и чтобы войны не только велись, но и объявлялись по определенному чину, Анк позаимствовал у древнего племени эквиколов то право, каким ныне пользуются фециалы[104], требуя удовлетворения.

(6) Посол, придя к границам тех, от кого требуют удовлетворения, покрывает голову (покрывало это из шерсти) и говорит: «Внемли, Юпитер, внемлите рубежи племени такого-то (тут он называет имя); да слышит меня Вышний Закон. Я вестник всего римского народа, по праву и чести прихожу я послом, и словам моим да будет вера!» (7) Далее он исчисляет все требуемое. Затем берет в свидетели Юпитера: «Если неправо и нечестиво требую я, чтобы эти люди и эти вещи были выданы мне, да лишишь ты меня навсегда принадлежности к моему отечеству». (8) Это произносит он, когда переступает рубеж, это же – первому встречному, это же – когда входит в ворота, это же – когда войдет на площадь, изменяя лишь немногие слова в возвещении и заклятии. (9) Если он не получает того, что требует, то по прошествии тридцати трех дней (таков установленный обычаем срок) он объявляет войну так: (10) «Внемли, Юпитер, и ты, Янус Квирин, и все боги небесные, и вы, земные, и вы, подземные, – внемлите! Вас я беру в свидетели тому, что этот народ (тут он называет, какой именно) нарушил право и не желает его восстановить. Но об этом мы, первые и старейшие в нашем отечестве, будем держать совет, каким образом нам осуществить свое право». Тут посол возвращается в Рим для совещания.

(11) Без промедления царь в таких примерно словах запрашивает отцов: «Касательно тех вещей, требований, дел, о каковых отец-отряженный римского народа квиритов известил отца-отряженного старых латинов и самих старых латинов; касательно всего того, что те не выдали, не выполнили, не возместили; касательно всего того, чему надлежит быть выданным, выполненным, возмещенным, объяви, какое твое сужденье» – так он обращается к тому, кто подает мнение первым. (12) Тот в ответ: «Чистой и честной войной, по суждению моему, должно их взыскать; на это даю свое согласье и одобренье». Потому по порядку были опрошены остальные; когда большинство присутствующих присоединилось к тому же мнению, постановили воевать. Существовал обычай, чтобы фециал приносил к границам противника копье с железным наконечником или кизиловое древко с обожженным концом и в присутствии не менее чем троих взрослых свидетелей говорил: (13) «Так как народы старых латинов и каждый из старых латинов провинились и погрешили против римского народа квиритов, так как римский народ квиритов определил быть войне со старыми латинами и сенат римского народа квиритов рассудил, согласился и одобрил, чтобы со старыми латинами была война, того ради я и римский народ народам старых латинов и каждому из старых латинов объявляю и приношу войну». Произнесши это, он бросал копье в пределы противника. (14) Вот таким образом потребовали тогда от латинов удовлетворения и объявили им войну; этот порядок переняли потомки.

33. (1) Поручив попеченье о священнодействиях фламинам и другим жрецам, Анк с вновь набранным войском ушел на войну. Латинский город Политорий он взял приступом, все его население по примеру предыдущих царей, принимавших неприятелей в число граждан и тем увеличивавших римское государство, перевел в Рим, (2) и, подобно тому как подле Палатина – обиталища древнейших римлян – сабиняне заселили Капитолий и крепость, а альбанцы Целийский холм, новому пополнению отведен был Авентин[105]. Туда же были приселены новые граждане и немного спустя, по взятии Теллен и Фиканы. (3) На Политорий пришлось двинуться войною еще раз, так как опустевший город заняли старые латины; это заставило римлян разрушить Политорий, чтобы он не служил постоянным пристанищем для неприятелей. (4) В конце концов все силы латинов были оттеснены к Медуллии[106], где довольно долго военное счастье было непостоянным – сражались с переменным успехом: и самый город был надежно защищен укрепленьями и сильной охраной, и в открытом поле латинское войско, став лагерем, несколько раз схватывалось с римлянами врукопашную. (5) Наконец Анк, бросив в дело все свои силы, выиграл сражение и, обогатившись огромной добычей, возвратился в Рим; тут тоже многие тысячи латинов были приняты в число граждан, а для поселения им отведено было место близ алтаря Мурции[107] – чтобы соединился Авентин с Палатином. (6) Яникул[108] был тоже присоединен к городу – не оттого, что не хватало места, но чтобы не смогли здесь когда-нибудь укрепиться враги. Решено было не только обнести этот холм стеною, но и – ради удобства сообщения – соединить с городом Свайным мостом, который тогда впервые был построен на Тибре. (7) Ров Квиритов, немаловажное укрепление на равнинных подступах к городу, тоже дело царя Анка.

(8) Огромный приток населения увеличил государство, а в таком многолюдном народе потерялось ясное различие между хорошими и дурными поступками, стали совершаться тайные преступления, и поэтому в устрашение все возраставшей дерзости негодяев возводится тюрьма посреди города[109], над самым форумом. (9) И не только город, но и его владения расширились в это царствование. Отобрав у вейян Месийский лес[110], римляне распространили свою власть до самого моря, и при устье Тибра был основан город Остия; вокруг него стали добывать соль[111]; в ознаменованье военных успехов перестроили храм Юпитера Феретрия.

34. (1) В царствование Анка в Рим переселился Лукумон[112], человек деятельный и сильный своим богатством; в Рим его привело прежде всего властолюбие и надежда на большие почести, каких он не мог достигнуть в Тарквиниях, потому что и там был отпрыском чужеземного рода. (2) Был он сыном коринфянина Демарата[113], который из-за междоусобиц бежал из родного города, волей случая поселился в Тарквиниях, там женился и родил двоих сыновей. Звались они Лукумон и Аррунт. Лукумон пережил отца и унаследовал все его добро. Аррунт умер еще при жизни отца, оставив жену беременной. Впрочем, отец пережил сына ненадолго, (3) он скончался, не зная, что невестка носит в чреве, и потому не упомянул в завещании внука. Родившийся после смерти деда мальчик, не имея никакой доли в его богатстве, получил из-за бедности имя Эгерия[114]. А в Лукумоне, который унаследовал все отцовское добро, уже само богатство порождало честолюбие, (4) еще усилившееся, когда он взял в супруги Танаквиль. Эта женщина была самого высокого рода, и не легко ей было смириться с тем, что по браку положенье ее ниже, чем по рождению. (5) Так как этруски презирали Лукумона, сына изгнанника-пришлеца, она не могла снести унижения и, забыв о природной любви к отечеству, решила покинуть Тарквинии – только бы видеть супруга в почете. (6) Самым подходящим для этого городом ей показался Рим: среди молодого народа, где вся знать недавняя и самая знатность приобретена доблестью, там-то и место мужу храброму и деятельному. Ведь царствовал там сабинянин Таций, ведь призван был туда на царство Нума из Кур, ведь и Анк, рожденный матерью-сабинянкой, знатен одним только предком – Нумою. (7) Танаквиль без труда убедила мужа, который и сам жаждал почестей; да и Тарквинии были ему отечеством лишь со стороны матери. Снявшись с места со всем имуществом, они отселяются в Рим.

(8) Доезжают они волей случая до Яникула, а там орел плавно, на распростертых крыльях, спускается к Лукумону, восседающему с женою на колеснице, и уносит его шапку, чтобы, покружив с громким клекотом, вновь возложить ее на голову, будто исполняя поручение божества; затем улетает ввысь. (9) Танаквиль, женщина сведущая, как вообще этруски, в небесных знаменьях, с радостью приняла это провозвестье. Обнявши мужа, она велит ему надеяться на высокую и великую участь: такая прилетала к нему птица, с такой стороны неба, такого бога вестница; облетев вокруг самой маковки, она подняла кверху убор, возложенный на человеческую голову, чтобы возвратить его как бы от божества. (10) С такими надеждами и мыслями въехали они в город и, обзаведясь там домом, назвались именем Луция Тарквиния Древнего[115]. (11) Человек новый и богатый, Луций Тарквиний обратил на себя внимание римлян и сам помогал своей удаче радушным обхожденьем и дружелюбными приглашениями, услугами и благодеяньями, которые оказывал, кому только мог, покуда молва о нем не донеслась и до царского дворца. (12) А сведя знакомство с царем, он охотно принимал поручения, искусно их исполнял и скоро достиг того, что на правах близкой дружбы стал бывать на советах и общественных и частных и в военное и в мирное время. Наконец, войдя во все дела, он был назначен по завещанию опекуном царских детей.

35. (1) Анк царствовал двадцать четыре года; искусством и славою в делах войны и мира он был равен любому из предшествовавших царей. Сыновья его были уже почти взрослыми. Тем сильнее настаивал Тарквиний, чтобы как можно скорей состоялось собрание, которое избрало бы царя, (2) а к тому времени, на какое оно было назначено, отправил царских детей на охоту. Он, как передают, был первым, кто искательством домогался царства и выступил с речью, составленною для привлеченья сердец простого народа. (3) Он, говорил Тарквиний, не ищет ничего небывалого, ведь он не первым из чужеземцев (чему всякий мог бы дивиться или негодовать), но третьим притязает на царскую власть в Риме: и Таций из врага даже – не просто из чужеземца – был сделан царем, и Нума, незнакомый с городом, не стремившийся к власти, самими римлянами был призван на царство, (4) а он, Тарквиний, с того времени, как стал распоряжаться собой, переселился в Рим с супругой и всем имуществом. В Риме, не в прежнем отечестве, прожил он большую часть тех лет жизни, какие человек уделяет гражданским обязанностям. (5) И дома и на военной службе, под рукою безукоризненного наставника, самого царя Анка, изучил он законы римлян, обычаи римлян. В повиновении и почтении к царю он мог поспорить со всеми, а в добром расположении ко всем прочим с самим царем. (6) Это не было ложью, и народ с великим единодушием избрал его на царство. Потому-то он, человек, в остальном достойный, и на царстве не расстался с тем искательством, какое выказал, домогаясь власти[116]. Не меньше заботясь об укреплении своего владычества, чем о расширении государства, он записал в отцы сто человек, которые с тех пор звались отцами младших родов; они держали, конечно, сторону царя, чье благодеянье открыло им доступ в курию. (7) Войну он вел сначала с латинами и взял приступом город Апиолы; вернувшись с добычей, большей, чем позволяло надеяться общее мнение об этой войне, он устроил игры, обставленные с великолепием, невиданным при прежних царях. (8) Тогда впервые отведено было место для цирка, который ныне зовется Большим[117]. Были определены места для отцов и всадников[118], чтобы всякий из них мог сделать для себя сиденья. (9) Смотрели с помостов, настланных на подпорах высотою в двенадцать футов. В представлении участвовали упряжки и кулачные бойцы, в большинстве приглашенные из Этрурии. С этого времени вошли в обычай ежегодные игры, именуемые Римскими или, иначе, Великими[119]. (10) Тем же самым царем распределены были между частными лицами участки для строительства вокруг форума; возведены портик[120] и лавки.

36. (1) Тарквиний собирался также обвести город каменною стеной, но помешала сабинская война. Она началась столь внезапно, что враги успели перейти Аниен прежде, чем римское войско смогло выступить им навстречу. (2) Поэтому Рим был в страхе, а первая битва, кровопролитная для обеих сторон, ни одной не дала перевеса. Когда затем враги увели войска назад в лагерь и дали римлянам время подготовиться к войне заново, Тарквиний рассудил, что силам его особенно недостает всадников, и решил к Рамнам, Тициям и Луцерам – центуриям, которые были учреждены Ромулом, – добавить новые, сохранив их на будущее памятником Тарквиниева имени. (3) А так как Ромул учредил центурии по совершении птицегаданья, то Атт Навий, славный в то время авгур, объявил, что нельзя ничего ни изменить, ни учредить наново, если того не позволят птицы. Это вызвало гнев царя, и он, как рассказывают, насмехаясь над искусством гадания, промолвил: «Ну-ка, ты, божественный, посмотри по птицам, может ли исполниться то, что я сейчас держу в уме». (4) Когда же тот, совершив птицегаданье, сказал, что это непременно сбудется, царь ответил: «А загадал-то я, чтобы ты бритвой рассек оселок. Возьми же одно и другое и сделай то, что, как возвестили тебе твои птицы, может быть исполнено». Тогда жрец, как передают, без промедленья рассек оселок. (5) Изваяние Атта с покрытою головой стоит на том месте, где это случилось: на Комиции[121], на самих ступенях, по левую руку от курии. И камень, говорят, был положен на том же месте, чтобы он напоминал потомкам об этом чуде. (6) А уважение к птицегаданию и достоинству авгуров стало так велико, что с тех пор никакие дела – ни на войне, ни в мирные дни – не велись без того, чтобы не вопросить птиц: народные собрания, сбор войска, важнейшие дела отменялись, если не дозволяли птицы. (7) И в тот раз тоже – все касавшееся всаднических центурий Тарквиний оставил неизменным и лишь прибавил к числу всадников еще столько же, так что в трех центуриях их стало тысяча восемьсот[122]. (8) Вновь набранные всадники были названы «младшими» и причислены к прежним центуриям, которые сохранили свои наименования. А нынешнее их прозвание «шесть центурий» происходит от удвоившейся тогда численности.

37. (1) Когда эта часть войска были пополнена, вновь сразились с сабинянами. Но, подкрепив новыми силами свое войско, римляне, кроме того, прибегли и к хитрости: были посланы люди, чтобы зажечь и спустить в Аниен множество деревьев, лежавших по берегам речки; ветер раздувал пламя, горящие деревья, большей частью наваленные на плоты, застревали у свай, и мост загорелся[123]. (2) И это тоже напугало сабинян во время битвы и вдобавок помешало им бежать, когда они были рассеяны; множество их, хоть и спаслось от врага, нашло свою гибель в реке. Их щиты, принесенные течением к Риму, были замечены в Тибре и дали знать о победе едва ли не раньше, чем успела прийти весть о ней. (3) В этой битве главная слава досталась всадникам. Поставленные, как рассказывают, на обоих крыльях, они, когда пеший строй посреди стал уже поддаваться, ударили с боков так, что не только остановили сабинские легионы, жестоко теснившие дрогнувшую пехоту, но неожиданно обратили их в бегство. (4) Сабиняне врассыпную бросились к горам, но немногие их достигли – большинство, как уже говорилось, было загнано конницей в реку. (5) Тарквиний, решив продолжать наступление на перепуганного врага, отсылает добычу и пленных в Рим и, сложив огромный костер из вражьих доспехов (таков был обет Вулкану)[124], ведет войско дальше, в землю сабинян. (6) И, хотя дела их шли плохо и на лучшее надеяться было нечего, однако, поскольку для размышлений времени не оставалось, сабиняне вышли навстречу с наспех набранным войском; разбитые снова и потеряв на этот раз почти все, они запросили мира.

38. (1) Коллация[125] и все земли по сю сторону Коллации были отняты у сабинян. Эгерий, царский племянник, был оставлен в Коллации с отрядом. Коллатинцы сдались, и, насколько мне известно, порядок сдачи был таков. (2) Царь спросил: «Это вы – послы и ходатаи, посланные коллатинским народом, чтобы отдать в наши руки себя самих и коллатинский народ?» – «Мы». – «Властен ли над собою коллатинский народ?» – «Властен». – «Отдаете ли вы коллатинский народ, поля, воду, пограничные знаки, храмы, утварь, все, принадлежащее богам и людям, в мою и народа римского власть?» – «Отдаем». – «А я принимаю». (3) Завершив сабинскую войну, Тарквиний триумфатором возвращается в Рим. Потом он пошел войной на старых латинов. (4) Здесь ни разу не доходило до битвы, от которой зависел бы исход всей войны, – захватывая города по одному, царь покорил весь народ латинов. Корникул, Старая Фикулея, Камерия, Крустумерия, Америола, Медуллия, Номент – вот города, взятые у старых латинов или у тех, кто их поддерживал. Затем был заключен мир.

(5) С этого времени Тарквиний обращается к мирной деятельности с усердьем, превышавшим усилия, отданные войне; он хотел, чтобы у народа было и дома не меньше дел, чем в походе. (6) Так, возвратясь к начинанию, расстроенному сабинской войною, он стал обносить каменною стеной город в тех местах, где не успел еще соорудить укрепленья; так, он осушил в городе низкие места вокруг форума и другие низины между холмами, проведя к Тибру вырытые с уклоном каналы (ибо с ровных мест нелегко было отвести воды); (7) так, он заложил – во исполнение данного в сабинскую войну обета – основание храма Юпитера на Капитолии, уже предугадывая душой грядущее величие этого места.

39. (1) В это время в царском доме случилось чудо, дивное и по виду, и по последствиям. На глазах у многих, гласит предание, пылала голова спящего мальчика по имени Сервий Туллий[126]. (2) Многоголосый крик, вызванный столь изумительным зрелищем, привлек и царя с царицей, а когда кто-то из домашних принес воды, чтобы залить огонь, царица остановила его. Прекратила она и шум, запретив тревожить мальчика, покуда тот сам не проснется. (3) Вскоре вместе со сном исчезло и пламя. Тогда, отведя мужа в сторону, Танаквиль говорит: «Видишь этого мальчика, которому мы даем столь низкое воспитание? Можно догадаться, что когда-нибудь, в неверных обстоятельствах, он будет нашим светочем, оплотом униженного царского дома. Давай же того, кто послужит к великой славе и государства, и нашей, вскормим со всею заботливостью, на какую способны».

(4) С этой поры с ним обходились как с сыном, наставляли в науках, которые побуждают души к служенью великому будущему. Это оказалось нетрудным делом, ибо было угодно богам. Юноша вырос с истинно царскими задатками, и, когда пришла пора Тарквинию подумать о зяте, никто из римских юношей ни в чем не сумел сравниться с Сервием Туллием; царь просватал за него свою дочь. (5) Эта честь, чего бы ради ни была она оказана, не позволяет поверить, будто он родился от рабыни и в детстве сам был рабом. Я более склонен разделить мнение тех, кто рассказывает, что, когда взят был Корникул, жена Сервия Туллия, первого в том городе человека, осталась после гибели мужа беременной; она была опознана среди прочих пленниц, за исключительную знатность свою избавлена римской царицей от рабства и родила ребенка в доме Тарквиния Древнего. (6) После такого великого благодеяния и женщины сблизились между собою, и мальчик, с малых лет выросший в доме, находился в чести и в холе. Судьба матери, попавшей по взятии ее отечества в руки противника, заставила поверить, что он родился от рабыни.

40. (1) На тридцать восьмом примерно году от воцаренья Тарквиния, когда Сервий Туллий был в величайшей чести не у одного царя, но и у отцов, и простого народа, (2) двое сыновей Анка – хоть они и прежде всегда почитали себя глубоко оскорбленными тем, что происками опекуна отстранены от отцовского царства, а царствует в Риме пришлец не только что не соседского, но даже и не италийского рода, – распаляются сильнейшим негодованием. (3) Выходит, что и после Тарквиния царство достанется не им, но, безудержно падая ниже и ниже, свалится в рабские руки, так что спустя каких-нибудь сто лет[127] в том же городе, ту же власть, какою владел – покуда жил на земле – Ромул, богом рожденный и сам тоже бог, теперь получит раб, порожденье рабыни! Будет позором и для всего римского имени, и в особенности для их дома, если при живом и здоровом мужском потомстве царя Анка царская власть в Риме станет доступной не только пришлецам, но даже рабам.

(4) И вот они твердо решают отвратить оружием это бесчестье. Но и сама горечь обиды больше подстрекала их против Тарквиния, чем против Сервия, и спасенье, что царь, если они убьют не его, отомстит им страшнее всякого другого; к тому же, думалось им, после гибели Сервия царь еще кого-нибудь изберет себе в зятья и оставит наследником. (5) Поэтому они готовят покушение на самого царя. Для злодеяния были выбраны два самых отчаянных пастуха, вооруженные, тот и другой, привычными им мужицкими орудиями. Затеяв притворную ссору в преддверии царского дома, они поднятым шумом собирают вокруг себя всю прислугу; потом, так как оба призывали царя и крик доносился во внутренние покои, их приглашают к царю. (6) Там и тот и другой сперва вопили наперерыв и старались друг друга перекричать; когда ликтор унял их и велел говорить по очереди, они перестают наконец препираться и один начинает заранее выдуманный рассказ. (7) Пока царь внимательно слушает, оборотясь к говорящему, второй заносит и обрушивает на царскую голову топор; оставив оружие в ране, оба выскакивают за дверь[128].

41. (1) Тарквиния при последнем издыхании принимают на руки окружающие, а обоих злодеев, бросившихся было бежать, схватывают ликторы. Поднимается крик, и сбегается народ, расспрашивая, что случилось. Среди общего смятения Танаквиль приказывает запереть дом, выставляя всех прочь. Тщательно, как если бы еще была надежда, приготовляет она все нужное для лечения раны, но тут же на случай, если надежда исчезнет, принимает иные меры: (2) быстро призвав к себе Сервия, показывает ему почти бездыханного мужа и, простерши руку, заклинает не допустить, чтобы смерть тестя осталась неотомщенной, чтобы теща обратилась в посмешище для врагов. (3) «Тебе, Сервий, если ты мужчина, – говорит она, – принадлежит царство, а не тем, кто чужими руками гнуснейшее содеял злодейство. Воспрянь, и да поведут тебя боги, которые некогда, окружив твою голову божественным сияньем, возвестили ей славное будущее. Пусть воспламенит тебя ныне тот небесный огонь, ныне поистине пробудись! Мы тоже чужеземцы – и царствовали. Помни о том, кто ты, а не от кого рожден. А если твоя решимость тебе изменяет в нежданной беде, следуй моим решениям». (4) Когда шум и напор толпы уже нельзя было выносить, Танаквиль из верхней половины дома, сквозь окно, выходившее на Новую улицу[129] (царь жил тогда у храма Юпитера Становителя), обращается с речью к народу. (5) Она велит сохранять спокойствие: царь-де просто оглушен ударом; лезвие проникло неглубоко; он уже пришел в себя; кровь обтерта, и рана обследована; все обнадеживает; вскоре, она уверена, они увидят и самого царя, а пока она велит, чтобы народ оказывал повиновение Сервию Туллию, который будет творить суд и исполнять все другие царские обязанности. (6) Сервий выходит, одетый в трабею[130], в сопровождении ликторов и, усевшись в царское кресло, одни дела решает сразу, о других для виду обещает посоветоваться с царем. Таким вот образом в течение нескольких дней после кончины Тарквиния, утаив его смерть, Сервий под предлогом исполнения чужих обязанностей упрочил собственное положенье. Только после этого о случившемся было объявлено и в царском доме поднялся плач. Сервий, окруживший себя стражей, первый стал править лишь с соизволенья отцов, без народного избрания. (7) Сыновья же Анка, как только схвачены были исполнители преступления и пришло известие, что царь жив, а вся власть у Сервия[131], удалились в изгнание в Свессу Помецию.

42. (1) И не только общественными мерами старался Сервий укрепить свое положение, но и частными. Чтобы у Тарквиниевых сыновей не зародилась такая же ненависть к нему, как у сыновей Анка к Тарквинию, Сервий сочетает браком двух своих дочерей с царскими сыновьями Луцием и Аррунтом Тарквиниями. (2) Но человеческими ухищрениями не переломил он судьбы: даже в собственном его доме завистливая жажда власти все пропитала неверностью и враждой.

Как раз вовремя – в видах сохранения установившегося спокойствия – он открыл военные действия (ибо срок перемирия уже истек) против вейян и других этрусков[132]. (3) В этой войне блистательно проявились и доблесть, и счастье Туллия; рассеяв огромное войско врагов, он возвратился в Рим уже несомненным царем, удостоверившись в преданности и отцов и простого народа.

(4) Теперь он приступает к величайшему из мирных дел, чтобы, подобно тому как Нума явился творцом божественного права, Сервий слыл у потомков творцом всех гражданских различий, всех сословий, четко делящих граждан по степеням достоинства и состоятельности. (5) Он учредил ценз[133] – самое благодетельное для будущей великой державы установленье, посредством которого повинности, и военные и мирные, распределяются не подушно, как до того, но соответственно имущественному положению каждого. Именно тогда учредил он и разряды, и центурии, и весь основанный на цензе порядок – украшенье и мирного и военного времени.

43. (1) Из тех, кто имел сто тысяч ассов или еще больший ценз, Сервий составил восемьдесят центурий: по сорока из старших и младших возрастов[134]; (2) все они получили название «первый разряд», старшим надлежало быть в готовности для обороны города, младшим – вести внешние войны. Вооружение от них требовалось такое: шлем, круглый щит, поножи, панцирь – все из бронзы, это для защиты тела. (3) Оружие для нападения: копье и меч. Этому разряду приданы были две центурии мастеров, которые несли службу без оружия: им было поручено доставлять для нужд войны осадные сооруженья. (4) Во второй разряд вошли имеющие ценз от ста до семидесяти пяти тысяч, и из них, старших и младших, были составлены двадцать центурий. Положенное оружие: вместо круглого щита – вытянутый, остальное – то же, только без панциря. (5) Для третьего разряда Сервий определил ценз в пятьдесят тысяч; образованы те же двадцать центурий, с тем же разделением возрастов. В вооружении тоже никаких изменений, только отменены поножи. (6) В четвертом разряде ценз – двадцать пять тысяч; образованы те же двадцать центурий, вооружение изменено: им не назначено ничего, кроме копья и дротика. (7) Пятый разряд обширнее: образованы тридцать центурий; здесь воины носили при себе лишь пращи и метательные камни. В том же разряде распределенные по трем центуриям запасные, горнисты и трубачи. (8) Этот класс имел ценз одиннадцать тысяч. Еще меньший ценз оставался на долю всех прочих, из которых была образована одна центурия, свободная от воинской службы.

Когда пешее войско было снаряжено и подразделено, Сервий составил из виднейших людей государства двенадцать всаднических центурий. (9) Еще он образовал шесть других центурий, взамен трех, учрежденных Ромулом, и под теми же освященными птицегаданием именами[135]. Для покупки коней всадникам было дано из казны по десять тысяч ассов, а содержание этих коней было возложено на незамужних женщин, которым надлежало вносить по две тысячи ассов ежегодно.

(10) Все эти тяготы были с бедных переложены на богатых. Зато большим стал и почет. Ибо не поголовно, не всем без разбора (как то повелось от Ромула и сохранялось при прочих царях) было дано равное право голоса и не все голоса имели равную силу, но были установлены степени, чтобы и никто не казался исключенным из голосованья, и вся сила находилась бы у виднейших людей государства. (11) А именно: первыми приглашали к голосованию всадников, затем – восемьдесят пехотных центурий первого разряда; если мнения расходились, что случалось редко, приглашали голосовать центурии второго разряда; но до самых низких не доходило почти никогда. (12) И не следует удивляться, что при нынешнем порядке, который сложился после того, как триб стало тридцать пять, чему отвечает двойное число центурий – старших и младших, общее число центурий не сходится с тем, какое установил Сервий Туллий. (13) Ведь когда он разделил город – по населенным округам и холмам – на четыре части и назвал эти части трибами (я полагаю, от слова «трибут» – налог, потому что от Сервия же идет и способ собирать налог равномерно, в соответствии с цензом), то эти тогдашние трибы не имели никакого касательства ни к распределению по центуриям, ни к их числу[136].

44. (1) Произведя общую перепись и тем покончив с цензом (для ускорения этого дела был издан закон об уклонившихся, который грозил им оковами и смертью), Сервий Туллий объявил, что все римские граждане, всадники и пехотинцы, каждый в составе своей центурии, должны явиться с рассветом на Марсово поле. (2) Там, выстроив все войско, он принес за него очистительную жертву – кабана, барана и быка.

Этот обряд был назван «свершеньем очищенья», потому что им завершался ценз. Передают, что в тот раз переписано было восемьдесят тысяч граждан; древнейший историк Фабий Пиктор добавляет, что таково было число способных носить оружие. (3) Поскольку людей стало так много, показалось нужным увеличить и город. Сервий присоединяет к нему два холма, Квиринал и Виминал, затем переходит к расширению Эсквилинского округа, где поселяется и сам, чтобы внушить уважение к этому месту. Город он обвел валом, рвом и стеной[137], раздвинув таким образом померий[138]. (4) Померий, согласно толкованию тех, кто смотрит лишь на буквальное значение слова, – это полоса земли за стеной, скорее, однако, по обе стороны стены. Некогда этруски, основывая города, освящали птицегаданьем пространство по обе стороны намеченной ими границы, чтобы изнутри к стене не примыкали здания (теперь, напротив, это повсюду вошло в обычай), а снаружи полоса земли не обрабатывалась человеком. (5) Этот промежуток, заселять или запахивать который считалось кощунством, и называется у римлян померием – как потому, что он за стеной, так и потому, что стена за ним. И всегда при расширении города насколько выносится вперед стена, настолько же раздвигаются эти освященные границы.

45. (1) Усилив государство расширением города, упорядочив все внутренние дела для надобностей и войны и мира, Сервий Туллий – чтобы не одним оружием приобреталось могущество – попытался расширить державу силой своего разума, но так, чтобы это послужило и к украшению Рима. (2) В те времена уже славился храм Диавы Эфесской, который, как передавала молва, сообща возвели государства Азии. Беседуя со знатнейшими латинами, с которыми он заботливо поддерживал государственные и частные связи гостеприимства и дружбы, Сервий всячески расхваливал такое согласие и совместное служенье богам. Часто возвращаясь к тому же разговору, он наконец добился, чтобы латинские народы сообща с римским соорудили в Риме храм Дианы[139]. (3) Это было признание Рима главою, о чем и шел спор, который столько раз пытались решить оружием. Но, хотя казалось, что все латины, столько раз без удачи испытав дело оружием, уже и думать о том забыли, один сабинянин решил, будто ему открывается случай, действуя в одиночку, восстановить превосходство сабинян. (4) Рассказывают, что в земле сабинян в хозяйстве какого-то отца семейства родилась телка удивительной величины и вида; ее рога, висевшие много веков в преддверии храма Дианы, оставались памятником этого дива. (5) Такое событие сочли – как оно и было в действительности – чудесным предзнаменованием, и прорицатели возвестили, что за тем городом, чей гражданин принесет эту телку в жертву Диане, и будет превосходство. Это предсказанье дошло до слуха жреца храма Дианы, (6) а сабинянин в первый же день, какой он счел подходящим для жертвоприношения, привел телку к храму Дианы и поставил перед алтарем. Тут жрец-римлянин, опознав по размерам это жертвенное животное, о котором было столько разговоров, и держа в памяти слова предсказателей, обращается к сабинянину с такими словами: «Что же ты, чужеземец, нечистым собираешься принести жертву Диане? Неужели ты сперва не омоешься в проточной воде? На дне долины протекает Тибр». (7) Чужеземец, смущенный сомнением, желая исполнить все, как положено, чтобы исход дела отвечал предзнаменованию, тут же спустился к Тибру. Тем временем римлянин принес телку в жертву Диане. Этим он весьма угодил и царю, и согражданам.

46. (1) Сервий уже на деле обладал несомненною царскою властью, но слуха его порой достигала чванная болтовня молодого Тарквиния, что, мол, без избранья народного царствует Сервий, и он, сперва угодив простому люду подушным разделом захваченной у врагов земли[140], решился запросить народ: желают ли, повелевают ли они, чтобы он над ними царствовал? Сервий был провозглашен царем столь единодушно, как, пожалуй, никто до него. (2) Но и это не умалило надежд Тарквиния на царскую власть. Напротив, понимая, что землю плебеям раздают вопреки желаньям отцов, он счел, что получил повод еще усерднее чернить Сервия перед отцами, усиливая тем свое влияние в курии. Он и сам по молодости лет был горяч, и жена, Туллия, растравляла беспокойную его душу. (3) Так и римский царский дом, подобно другим[141], явил пример достойного трагедии злодеяния, чтобы опостылели цари и скорее пришла свобода и чтобы последним оказалось царствование, которому предстояло родиться от преступления.

(4) У этого Луция Тарквиния (приходился ли он Тарквинию Древнему сыном или внуком, разобрать нелегко[l42]; я, следуя большинству писателей, буду называть его сыном) был брат – Аррунт Тарквиний, юноша от природы кроткий. (5) Замужем за двумя братьями были, как уже говорилось, две Туллии, царские дочери, складом тоже совсем непохожие друг на друга. Вышло так, что два крутых нрава в браке не соединились – по счастливой, как я полагаю, участи римского народа, – дабы продолжительней было царствование Сервия и успели сложиться обычаи государства. (6) Туллия-свирепая тяготилась тем, что не было в ее муже никакой страсти, никакой дерзости. Вся устремившись к другому Тарквинию, им восхищается она, его называет настоящим мужчиной и порождением царской крови, презирает сестру за то, что та, получив настоящего мужа, не равна ему женской отвагой. (7) Сродство душ способствует быстрому сближению – как водится, зло злу под стать, – но зачинщицею всеобщей смуты становится женщина. Привыкнув к уединенным беседам с чужим мужем, она самою последнею бранью поносит своего супруга перед его братом, свою сестру перед ее супругом. Да лучше бы, твердит она, и ей быть вдовой, и ему безбрачным, чем связываться с неровней, чтобы увядать от чужого малодушия. (8) Дали б ей боги такого мужа, какого она заслужила, – скоро, скоро у себя в доме увидела бы она ту царскую власть, что видит сейчас у отца. Быстро заражает она юношу своим безрассудством. (9) Освободив двумя кряду похоронами дома свои для нового супружества, Луций Тарквиний и Туллия-младшая сочетаются браком, скорее без запрещения, чем с одобрения Сервия.

47. (1) С каждым днем теперь сильнее опасность, нависшая над старостью Сервия, над его царской властью, потому, что от преступления к новому преступлению устремляется взор женщины и ни ночью ни днем не дает мужу покоя, чтобы не оказались напрасными прежние кощунственные убийства. (2) Не мужа, говорит она, ей недоставало, чтобы зваться супругою, не сотоварища по рабству и немой покорности – нет, ей не хватало того, кто считал бы себя достойным царства, кто помнил бы, что он сын Тарквиния Древнего, кто предпочел бы власть ожиданиям власти. (3) «Если ты тот, за кого, думалось мне, я выхожу замуж, то я готова тебя назвать и мужчиною, и царем, если же нет, то к худшему была для меня перемена: ведь теперь я не за трусом только, но и за преступником. (4) Очнись же! Не из Коринфа, не из Тарквиний, как твоему отцу, идти тебе добывать Царство в чужой земле: сами боги, отеческие пенаты, отцовский образ, царский дом, царский трон в доме, имя Тарквиния – все призывает тебя, все возводит на царство. (5) А если духа недостает, чего ради морочишь ты город? Чего ради позволяешь смотреть на себя как на царского сына? Прочь отсюда в Тарквинии или в Коринф! Возвращайся туда, откуда вышел, больше похожий на брата, чем на отца!» (6) Такими и другими попреками подстрекает Туллия юношу, да и сама не может найти покоя, покуда она, царский отпрыск, не властна давать и отбирать царство, тогда как у Танаквили, чужестранки, достало силы духа сделать царем мужа и вслед за тем зятя.

(7) Подстрекаемый неистовой женщиной, Тарквиний обходит сенаторов (особенно из младших родов), хватает их за руки[143], напоминает об отцовских благодеяниях и требует воздаянья, юношей приманивает подарками. Тут давая непомерные обещанья, там возводя всяческие обвинения на царя, Тарквиний повсюду усиливает свое влияние. (8) Убедившись наконец, что пора действовать, он с отрядом вооруженных ворвался на форум. Всех объял ужас, а он, усевшись в царское кресло перед курией, велел через глашатая созывать отцов в курию, к царю Тарквинию. (9) И они тотчас сошлись, одни уже заранее к тому подготовленные, другие – не смея ослушаться, потрясенные чудовищной новостью и решив вдобавок, что с Сервием уже покончено. (10) Тут Тарквиний принялся порочить Сервия от самого его корня: раб, рабыней рожденный, он получил царство после ужасной смерти Тарквиниева отца – получил без объявления междуцарствия (как то делалось прежде), без созыва собрания, не от народа, который его избрал бы, не от отцов, которые утвердили бы выбор, но в дар от женщины. (11) Вот как он рожден, вот как возведен на царство, он, покровитель подлейшего люда, из которого вышел и сам. Отторгнутую у знатных землю он, ненавидя чужое благородство, разделил между всяческою рванью, (12) а бремя повинностей, некогда общее всем, взвалил на знатнейших людей государства; он учредил ценз, чтобы состояния тех, кто побогаче, были открыты зависти, были к его услугам, едва он захочет показать свою щедрость нищим.

48. (1) Во время этой речи явился Сервий, вызванный тревожною вестью, и еще из преддверия курии громко воскликнул: «Что это значит, Тарквиний? Ты до того обнаглел, что смеешь при моей жизни созывать отцов и сидеть в моем кресле?» (2) Тарквиний грубо ответил, что занял кресло своего отца, что царский сын, а не раб – прямой наследник царю, что раб и так уж достаточно долго глумился над собственными господами. Приверженцы каждого поднимают крик, в курию сбегается народ, и становится ясно, что царствовать будет тот, кто победит. (3) Тут Тарквиний, которому ничего иного уже не оставалось, решается на крайнее. Будучи и много моложе, и много сильнее, он схватывает Сервия в охапку, выносит из курии и сбрасывает с лестницы, потом возвращается в курию к сенату. (4) Царские прислужники и провожатые обращаются в бегство, а сам Сервий, потеряв много крови, едва живой, без провожатых пытается добраться домой, но по пути гибнет под ударами преследователей, которых Тарквиний послал вдогонку за беглецом. (5) Считают, памятуя о прочих злодеяниях Туллии, что и это было совершено по ее наущенью. Во всяком случае, достоверно известно, что она въехала на колеснице на формум и, не оробев среди толпы мужчин, вызвала мужа из курии и первая назвала его царем. (6) Тарквиний отослал ее прочь из беспокойного скопища; добираясь домой, она достигла самого верха Киприйской улицы, где еще недавно стоял храм Дианы, и колесница уже поворачивала вправо к Урбиеву взвозу, чтобы подняться на Эсквилинский холм, как возница в ужасе осадил, натянув поводья, и указал госпоже на лежащее тело зарезанного Сервия. (7) Тут, по преданию, и совершилось гнусное и бесчеловечное преступление, памятником которого остается то место: его называют «Проклятой улицей». Туллия, обезумевшая, гонимая фуриями-отмстительницами[144] сестры и мужа, как рассказывают, погнала колесницу прямо по отцовскому телу и на окровавленной повозке, сама запятнанная и обрызганная, привезла пролитой отцовской крови к пенатам своим и мужниным. Разгневались домашние боги, и дурное начало царствования привело за собою в недалеком будущем дурной конец.

(8) Сервий Туллий царствовал сорок четыре года и так, что даже доброму и умеренному преемнику нелегко было бы с ним тягаться. Но слава его еще возросла, оттого что с ним вместе убита была законная и справедливая царская власть. (9) Впрочем, даже и эту власть, такую мягкую и умеренную, Сервий, как пишут некоторые, имел в мыслях сложить, поскольку она была единоличной, и лишь зародившееся в недрах семьи преступление воспрепятствовало ему исполнить свой замысел и освободить отечество[145].

49. (1) И вот началось царствование Луция Тарквиния[146], которому его поступки принесли прозвание Гордого: он не дал похоронить своего тестя, твердя, что Ромул исчез тоже без погребенья; (2) он перебил знатнейших среди отцов в уверенности, что те одобряли дело Сервия; далее, понимая, что сам подал пример преступного похищения власти, который может быть усвоен его противниками, он окружил себя телохранителями; (3) и так как, кроме силы, не было у него никакого права на царство, то и царствовал он не избранный народом, не утвержденный сенатом. (4) Вдобавок, как и всякому, кто не может рассчитывать на любовь сограждан, ему нужно было оградить свою власть страхом. А чтобы устрашенных было побольше, он разбирал уголовные дела единолично, ни с кем не советуясь, и потому получил возможность умерщвлять, (5) высылать, лишать имущества не только людей подозрительных или неугодных ему, но и таких, чья смерть сулила ему добычу. (6) Особенно поредел от этого сенат, и Тарквиний постановил никого не записывать в отцы, чтобы самою малочисленностью своей стало ничтожнее их сословие и они поменьше бы возмущались тем, что все делается помимо них. (7) Он первым из царей уничтожил унаследованный от предшественников обычай обо всем совещаться с сенатом и распоряжался государством, советуясь только с домашними: сам – без народа и сената, – с кем хотел, воевал и мирился, заключал и расторгал договоры и союзы. (8) Сильнее всего он стремился расположить в свою пользу латинов, чтобы поддержка чужеземцев делала надежней его положение среди граждан, а потому старался связать латинских старейшин узами не только гостеприимства, но и свойства. (9) Октавию Мамилию Тускуланцу – тот долгое время был главою латинян и происходил, если верить преданью, от Улисса и богини Кирки[147], – этому самому Мамилию отдал он в жены свою дочь, чем привлек к себе его многочисленных родственников и друзей.

50. (1) Пользуясь уже немалым влиянием в кругу знатнейших латинов, Тарквиний назначает им день, чтобы собраться в роще Ферентины[148]: есть общие дела, которые хотелось бы обсудить. (2) Многолюдный сход собрался с рассветом, а сам Тарквиний явился хоть и в назначенный день, но почти на заходе солнца. Много разного успели собравшиеся наговорить там за полный день. (3) Турн Гердоний из Ариции яростно нападал на отсутствовавшего Тарквиния. Неудивительно, мол, что в Риме его прозвали Гордым (прозвище это было уже у всех на устах, хоть и не произносилось вслух). Ну не предел ли это гордыни – так глумиться над всем народом латинов? (4) Первейшие люди подняты с мест, пришли издалека, а того, кто созвал их, самого-то и нет! Дело ясное, он испытывает их терпение, и, если они пойдут под ярем, тут-то придавит покорствующих. Кому не понятно, что он рвется к владычеству над латинами? (5) Если с пользой для себя вверили ему сограждане власть или если вообще власть ему вверена, а не захвачена отцеубийством, то и латины должны бы ему довериться, не будь, правда, он чужаком. (6) Но если не рады ему и свои – ведь один за другим они гибнут, уходят в изгнание, теряют имущество, – то что ж подает латинам надежду на лучшее? Послушались бы его, Турна, и разошлись по домам, и не пеклись бы о соблюдении срока больше того, кто назначил собрание.

(7) И это, и еще многое подобное говорил Турн, человек мятежный и злонамеренный, который и в родном городе вошел в силу, пользуясь такого же рода приемами. В самый разгар его разглагольствований явился Тарквиний. (8) Тут речь и кончилась – все повернулись приветствовать пришедшего. Наступило молчанье, и Тарквиний по совету приближенных начал оправдываться: он-де опоздал оттого, что был приглашен разбирать дело между отцом и сыном; стараясь примирить их, он задержался, а так как потерял на том целый день, то уж завтра обсудит с ними дела, какие наметил. (9) И опять, говорят, не сумел Турн смолчать и сказал, что ничего нет короче, чем разбор дела между отцом и сыном; тут и нескольких слов хватит: не покоришься отцу – хуже будет.

51. (1) С этими словами недовольства арициец ушел из собрания, Тарквиний, задетый сильнее, чем могло показаться, тотчас начинает готовить ему гибель, чтобы и в латинов вселить тот же ужас, каким сковал души сограждан. (2) И так как открыто умертвить Турна своею властью он не мог, то погубил его, облыжно обвинив в преступлении, в котором тот был неповинен. При посредстве каких-то арицийцев из числа противников Турна Тарквиний подкупил золотом его раба, чтобы получить возможность тайно внести в помещение, где Турн остановился, большую груду мечей. (3) Когда за одну ночь это было сделано, Тарквиний незадолго до рассвета, будто бы получив тревожную новость, вызвал к себе латинских старейшин и сказал им, что вчерашнее промедление было словно внушено ему неким божественным промыслом и оказалось спасительным и для него, и для них. (4) Турн, как доносят, готовил гибель и ему, и старейшинам народов, чтобы забрать в свои руки единоличную власть над латинами. Нападение должно было произойти вчера в собрании, отложить все пришлось потому, что отсутствовал устроитель собрания, а до него-то Турну особенно хотелось добраться. (5) Потому и поносил он отсутствовавшего, что из-за промедления обманулся в надеждах. Если донос верен, можно не сомневаться, что Турн с рассветом, как только настанет время идти в собрание, явится туда при оружии и с шайкою заговорщиков: ведь к нему, говорят, снесено несметное множество мечей. (6) Напраслина это или нет, узнать недолго. И Тарквиний просит всех, не откладывая, пойти вместе с ним к Турну.

(7) Многое внушало подозренья – и свирепый нрав Турна, и вчерашняя его речь, и задержка Тарквиния, из-за которой, казалось, покушение могло быть отложено. Латины идут, склонные поверить, но готовые, если мечи не найдутся, счесть и все прочее пустым наговором. (8) Они входят, окружают разбуженного Турна стражею, схватывают рабов, которые из привязанности к господину стали было сопротивляться, и вот спрятанные мечи выволакиваются на свет отовсюду. Улика, всем кажется, налицо. Турна заковывают в цепи и при всеобщем возбуждении немедля созывают собранье латинов. (9) Выставленные на обозрение мечи вызвали злобу, столь жестокую, что Турн не получил слова для оправданья и погиб неслыханной смертью: его погрузили в воду Ферентинского источника и утопили, накрыв корзиной и завалив камнями[149].

52. (1) Потом Тарквиний вновь созвал латинов на сход и, похвалив их за то, что они по заслугам наказали Турна, гнусного убийцу, замышлявшего переворот и схваченного с поличным, внес следующее предложение: (2) хотя он, Тарквиний, мог бы действовать, опираясь на старинные права, поскольку все латины происходят из Альбы и связаны тем договором, по которому со времен Тулла все государство альбанцев со всеми их поселениями перешло под власть римского народа, (3) тем не менее он считает, что ради общей выгоды договор этот надо возобновить и что латинам больше подобает разделять с римским народом его счастливую участь, нежели постоянно терпеть разрушение своих городов и разоренье полей (как то было сперва в царствование Анка, затем при Тарквинии Древнем). (4) Латины легко дали себя убедить, хотя договор предоставлял Риму превосходство. Впрочем, и начальники латинского народа, казалось, сочувствуют царю и стоят с ним заодно. Да и свеж был пример опасности, угрожавшей каждому, кто вздумал бы перечить. (5) Так договор был возобновлен, и молодым латинам было объявлено, чтобы они, как следует из этого договора, в назначенный день явились в рощу Ферентины при оружии и в полном составе. (6) И, когда все они, из всех племен, собрались по приказу римского царя, тот, чтобы не было у них ни своего вождя, ни отдельного командования, ни собственных знамен, составил смешанные манипулы из римлян и латинов, сводя воинов из двух прежних манипулов в один, а из одного разводя по двум[150]. Сдвоив таким образом манипулы, Тарквиний назначил центурионов.

53. (1) Насколько несправедлив был он как царь в мирное время, настолько небезрассуден как вождь во время войны; искусством вести войну он даже сравнялся бы с предшествующими царями, если б и здесь его славе не повредила испорченность во всем прочем. (2) Он первый начал войну с вольсками[151], тянувшуюся после него еще более двухсот лет, и приступом взял у них Свессу Помецию. (3) Получив от распродажи тамошней добычи сорок талантов серебра, он замыслил соорудить храм Юпитера, который великолепьем своим был бы достоин царя богов и людей, достоин римской державы, достоин, наконец, величия самого места. Итак, эти деньги он отложил на построение храма.

(4) Затем Тарквиния отвлекла война с близлежащим городом Габиями[152], подвигавшаяся медленнее, чем можно было рассчитывать. После безуспешной попытки взять город приступом, после того как он был отброшен от стен и даже на осаду не мог более возлагать никаких надежд, Тарквиний, совсем не по-римски, принялся действовать хитростью и обманом. (5) Он притворился, будто, оставив мысль о войне, занялся лишь закладкою храма и другими работами в городе, и тут младший из его сыновей[153], Секст, перебежал, как было условлено, в Габии, жалуясь на непереносимую жестокость отца. (6) Уже, говорил он, с чужих на своих обратилось самоуправство гордеца, уже многочисленность детей тяготит этого человека, который обезлюдил курию и хочет обезлюдить собственный дом, чтобы не оставлять никакого потомка, никакого наследника. (7) Он, Секст, ускользнул из-под отцовских мечей и копий и нигде не почувствует себя в безопасности, кроме как у врагов Луция Тарквиния. Пусть не обольщаются в Габиях, война не кончена – Тарквиний оставил ее лишь притворно, чтобы при случае напасть врасплох. (8) Если же нет у них места для тех, кто молит о защите, то ему, Сексту, придется пройти по всему Лацию, а потом и у вольсков искать прибежища, и у эквов, и у герников[154], покуда он наконец не доберется до племени, умеющего оборонить детей от жестоких и нечестивых отцов. (9) А может быть, где-нибудь встретит он и желание поднять оружие на самого высокомерного из царей и самый свирепый из народов. (10) Казалось, что Секст, если его не уважить, уйдет, разгневанный, дальше, и габийцы приняли его благосклонно. Нечего удивляться, сказали они, если царь наконец и с детьми обошелся так же, как с гражданами, как с союзниками. (11) На себя самого обратит он в конце концов свою ярость, если вокруг никого не останется. Что же до них, габийцев, то они рады приходу Секста и верят, что вскоре с его помощью война будет перенесена от габийских ворот к римским.

54. (1) С этого времени Секста стали приглашать в совет. Там, во всем остальном соглашаясь со старыми габийцами, которые-де лучше знают свои дела, он беспрестанно предлагает открыть военные действия – в этом он, по его мнению, разбирается как раз хорошо, поскольку знает силы того и другого народа и понимает, что гордыня царя наверняка ненавистна и гражданам, если даже собственные дети не смогли ее вынести. (2) Так Секст исподволь подбивал габийских старейшин возобновить войну, а сам с наиболее горячими юношами ходил за добычею и в набеги; всеми своими обманными словами и делами он возбуждал все большее – и пагубное – к себе доверие, покуда наконец не был избран военачальником. (3) Народ не подозревал обмана, и когда стали происходить незначительные стычки между Римом и Габиями, в которых габийцы обычно одерживали верх, то и знать и чернь наперерыв стали изъявлять уверенность, что богами в дар послан им такой вождь. (4) Да и у воинов он, деля с ними опасности и труды, щедро раздавая добычу, пользовался такой любовью, что Тарквиний-отец был в Риме не могущественнее, чем сын в Габиях.

(5) И вот, лишь только сочли, что собрано уже достаточно сил для любого начинания, Секст посылает одного из своих людей в Рим, к отцу, – разузнать, каких тот от него хотел бы действий, раз уже боги дали ему неограниченную власть в Габиях. (6) Не вполне доверяя, думается мне, этому вестнику, царь на словах никакого ответа не дал, но, как будто прикидывая в уме, прошел, сопровождаемый вестником, в садик при доме и там, как передают, расхаживал в молчании, сшибая палкой головки самых высоких маков. (7) Вестник, уставши спрашивать и ожидать ответа, воротился в Габии, бросив, как ему казалось, дело на половине, и доложил обо всем, что говорил сам и что увидел: из-за гнева ли, из-за ненависти или из-за природной гордыни не сказал ему царь ни слова. (8) Тогда Секст, которому в молчаливом намеке открылось, чего хочет и что приказывает ему отец, истребил старейшин государства. Одних он погубил, обвинив перед народом, других – воспользовавшись уже окружавшей их ненавистью. (9) Многие убиты были открыто, иные – те, против кого он не мог выдвинуть правдоподобных обвинений, – тайно. Некоторым открыта была возможность к добровольному бегству, некоторые были изгнаны, а имущество покинувших город, равно как и убитых, сразу назначалось к разделу. (10) Следуют щедрые подачки, богатая пожива, и вот уже сладкая возможность урвать для себя отнимает способность чувствовать общие беды, так что в конце концов осиротевшее, лишившееся совета и поддержки габийское государство было без всякого сопротивления предано в руки римского царя.

55. (1) Овладев Габиями, Тарквиний заключил мир с эквами и возобновил договор с этрусками. После этого он обратился к городским делам, первым из которых было оставить по себе на Тарпейской горе памятник своему царствованию и имени – храм Юпитера, воздвигнутый попеченьем обоих Тарквиниев: обещал отец, выполнил сын. (2) И, чтобы отведенный участок был свободен от святынь других богов и всецело принадлежал Юпитеру и его строившемуся храму, царь постановил снять освящение с нескольких храмов и жертвенников, находившихся там со времен царя Тация, который даровал их богам и освятил во исполненье обета, данного им в опаснейший миг битвы с Ромулом. (3) Рассказывают, что при начале строительных работ божество обнаружило свою волю, возвестив будущую силу великой державы. А именно: хотя птицы дозволили снять освященье со всех жертвенников, для храма Термина[155] они такого разрешения не дали. (4) Предзнаменованье истолковали так: то, что Термин, единственный из богов, остался не вызванным из посвященных ему рубежей и сохранил прежнее местопребывание, предвещает, что все будет и прочно, и устойчиво. (5) За этим предзнаменованием незыблемости государства последовало другое чудо, предрекавшее величие державы: при закладке храма, как рассказывают, землекопы нашли человеческую голову с невредимым лицом. (6) Открывшееся зрелище ясно предвещало, что быть этому месту оплотом державы и главой мира – так объявили все прорицатели, в римские, и призванные из Этрурии, чтобы посоветоваться об этом деле. (7) Царь становится все щедрей на расходы, и выручки от пометийской добычи, которая была назначена, чтобы поднять храм до кровли, едва достало на закладку основания. (8) По этой причине, а не только потому, что Фабий более древний автор, я скорее поверил бы Фабию, по чьим словам денег было только сорок талантов, (9) нежели Пизону[156], который пишет, что на это дело было отложено четыреста тысяч фунтов серебра – такие деньги немыслимо было получить от добычи, захваченной в любом из тогдашних городов, и к тому же их с избытком хватило бы даже на нынешнее пышное сооружение.

56. (1) Стремясь завершить строительство храма, для чего были призваны мастера со всей Этрурии, царь пользовался не только государственной казной, но и трудом рабочих из простого люда. Хотя этот труд, и сам по себе нелегкий, добавлялся к военной службе, все же простолюдины меньше тяготились тем, что своими руками сооружали храмы богов, (2) нежели теми, на вид меньшими, но гораздо более трудными, работами, на которые они потом были поставлены: устройством мест для зрителей в цирке и рытьем подземного Большого канала[157] – стока, принимающего все нечистоты города. С двумя этими сооружениями едва ли сравнятся наши новые при всей их пышности. (3) Покуда простой народ был занят такими работами, царь, считая, что многочисленная чернь, когда для нее не найдется уже применения, будет обременять город, и желая выводом поселений расширить пределы своей власти, вывел поселенцев в Сигнию и Цирцеи[158], чтобы защитить Рим с суши и с моря.

(4) Среди этих занятий явилось страшное знаменье: из деревянной колонны выползла змея. В испуге забегали люди по царскому дому, а самого царя зловещая примета не то чтобы поразила ужасом, но скорее вселила в него беспокойство[159]. (5) Для истолкованья общественных знамений[160] призывались только этрусские прорицатели, но это предвестье как будто бы относилось лишь к царскому дому, и встревоженный Тарквиний решился послать в Дельфы к самому прославленному на свете оракулу. (6) Не смея доверить таблички с ответами никому другому, царь отправил в Грецию, через незнакомые в те времена земли и того менее знакомые моря, двоих своих сыновей. То был Тит и Аррунт. (7) В спутники им был дан Луций Юний Брут[161], сын царской сестры Тарквинии, юноша, скрывавший природный ум под принятою личиной. В свое время, услыхав, что виднейшие граждане, и среди них его брат, убиты дядею, он решил: пусть его нрав ничем царя не страшит, имущество – не соблазняет; презираемый – в безопасности, когда в праве нету защиты. (8) С твердо обдуманным намереньем он стал изображать глупца, предоставляя распоряжаться собой и своим имуществом царскому произволу, и даже принял прозвище Брута – «Тупицы», чтобы под прикрытием этого прозвища сильный духом освободитель римского народа мог выжидать своего времени. (9) Вот кого Тарквинии взяли тогда с собой в Дельфы, скорее посмешищем, чем товарищем, а он, как рассказывают, понес в дар Аполлону золотой жезл, скрытый внутри полого рогового, – иносказательный образ собственного ума.

(10) Когда юноши добрались до цели и исполнили отцовское поручение, им страстно захотелось выспросить у оракула, к кому же из них перейдет Римское царство. И тут, говорит преданье, из глубины расселины прозвучало[162]: «Верховную власть в Риме, о юноши, будет иметь тот из вас, кто первым поцелует мать». (11) Чтобы не проведал об ответе и не заполучил власти оставшийся в Риме Секст, Тарквинии условились хранить строжайшую тайну, а между собой жребию предоставили решить, кто из них, вернувшись, первым даст матери свой поцелуй. (12) Брут же, который рассудил, что пифийский глас имеет иное значение, припал, будто бы оступившись, губами к земле – ведь она общая мать всем смертным. (13) После того они возвратились в Рим, где шла усердная подготовка к войне против рутулов.

57. (1) Рутулы, обитатели города Ардеи[163], были самым богатым в тех краях и по тем временам народом. Их богатство и стало причиной войны: царь очень хотел поправить собственные дела – ибо дорогостоящие общественные работы истощили казну – и смягчить добычею недовольство своих соотечественников, (2) которые и так ненавидели его за всегдашнюю гордыню, а тут еще стали роптать, что царь так долго держит их на ремесленных и рабских работах. (3) Попробовали, не удастся ли взять Ардею сразу, приступом. Попытка не принесла успеха. Тогда, обложив город и обведя его укреплениями, приступили к осаде.

(4) Здесь, в лагерях, как водится при войне более долгой, нежели жестокой, допускались довольно свободные отлучки, больше для начальников, правда, чем для воинов. (5) Царские сыновья меж тем проводили праздное время в своем кругу, в пирах и попойках. (6) Случайно, когда они пили у Секста Тарквиния, где обедал и Тарквиний Коллатин[164], сын Эгерия, разговор заходит о женах и каждый хвалит свою сверх меры. (7) Тогда в пылу спора Коллатин и говорит: к чему, мол, слова – всего ведь несколько часов, и можно убедиться, сколь выше прочих его Лукреция. «Отчего ж, если мы молоды и бодры, не вскочить нам тотчас на коней и не посмотреть своими глазами, каковы наши жены? Неожиданный приезд мужа покажет это любому из нас лучше всего». (8) Подогретые вином, все в ответ: «Едем!» И во весь опор унеслись в Рим. Прискакав туда в сгущавшихся сумерках, (9) они двинулись дальше в Коллацию, где поздней ночью застали Лукрецию за прядением шерсти. Совсем не похожая на царских невесток, которых нашли проводящими время на пышном пиру среди сверстниц, сидела она посреди покоя в кругу прислужниц, работавших при огне. В состязании жен первенство осталось за Лукрецией. (10) Приехавшие муж и Тарквинии находят радушный прием: победивший в споре супруг дружески приглашает к себе царских сыновей. Тут-то и охватывает Секста Тарквиния грязное желанье насилием обесчестить Лукрецию. И красота возбуждает его, и несомненная добродетель. (11) Но пока что, после ночного своего развлечения, молодежь возвращается в лагерь.

58. (1) Несколько дней спустя втайне от Коллатина Секст Тарквиний с единственным спутником прибыл в Коллацию. (2) Он был радушно принят не подозревавшими о его замыслах хозяевами; после обеда его проводили в спальню для гостей, но, едва показалось ему, что вокруг достаточно тихо и все спят, он, распаленный страстью, входит с обнаженным мечом к спящей Лукреции и, придавив ее грудь левой рукой, говорит: «Молчи, Лукреция, я Секст Тарквиний, в руке моей меч, умрешь, если крикнешь». (3) В трепете освобождаясь от сна, женщина видит: помощи нет, рядом – грозящая смерть; а Тарквиний начинает объясняться в любви, уговаривать, с мольбами мешает угрозы, со всех сторон ищет доступа в женскую душу. (4) Видя, что Лукреция непреклонна, что ее не поколебать даже страхом смерти, он, чтобы устрашить ее еще сильнее, пригрозил ей позором: к ней-де, мертвой, в постель он подбросит, прирезав, нагого раба – пусть говорят, что она убита в грязном прелюбодеянии. (5) Этой ужасной угрозой он одолел ее непреклонное целомудрие. Похоть как будто бы одержала верх, и Тарквиний вышел, упоенный победой над женской честью. Лукреция, сокрушенная горем, посылает вестников в Рим к отцу и в Ардею к мужу, чтобы прибыли с немногими верными друзьями: есть нужда в них, пусть поторопятся, случилось страшное дело. (6) Спурий Лукреций прибывает с Публием Валерием, сыном Волезия, Коллатин – с Луцием Юнием Брутом – случайно вместе с ним возвращался он в Рим, когда был встречен вестником. Лукрецию они застают в спальне, сокрушенную горем. (7) При виде своих на глазах женщины выступают слезы; на вопрос мужа: «Хорошо ли живешь?» – она отвечает: «Как нельзя хуже. Что хорошего остается в женщине с потерею целомудрия? Следы чужого мужчины на ложе твоем, Коллатин; впрочем, тело одно подверглось позору – душа невинна, да будет мне свидетелем смерть. Но поклянитесь друг другу, что не останется прелюбодей без возмездия. (8) Секст Тарквиний – вот кто прошлою ночью вошел гостем, а оказался врагом; вооруженный, насильем похитил он здесь гибельную для меня, но и для него – если вы мужчины – усладу». (9) Все по порядку клянутся, утешают отчаявшуюся, отводя обвинение от жертвы насилия, обвиняя преступника: грешит мысль – не тело, у кого не было умысла, нету на том и вины. (10) «Вам, – отвечает она, – рассудить, что причитается ему, а себя я, хоть в грехе не виню, от кары не освобождаю; и пусть никакой распутнице пример Лукреции не сохранит жизни!». (11) Под одеждою у нее был спрятан нож, вонзив его себе в сердце, налегает она на нож и падает мертвой. Громко взывают к ней муж и отец.

59. (1) Пока те предавались скорби, Брут, держа пред собою вытащенный из тела Лукреции окровавленный нож, говорит: «Этою чистейшею прежде, до царского преступления, кровью клянусь – и вас, боги, беру в свидетели, – что отныне огнем, мечом, чем только сумею, буду преследовать Луция Тарквиния с его преступной супругой и всем потомством, что не потерплю ни их, ни кого другого на царстве в Риме». (2) Затем он передает нож Коллатину, потом Лукрецию и Валерию, которые оцепенели, недоумевая, откуда это в Брутовой груди незнаемый прежде дух. Они повторяют слова клятвы, и общая скорбь обращается в гнев, а Брут, призывающий всех немедленно идти войною на царскую власть, становится вождем. (3) Тело Лукреции выносят из дома на площадь и собирают народ, привлеченный, как водится, новостью, и неслыханной, и возмутительной. (4) Каждый, как умеет, жалуется на преступное насилье царей. Все взволнованы и скорбью отца, и словами Брута, который порицает слезы и праздные сетованья и призывает мужчин поднять, как подобает римлянам, оружие против тех, кто поступил как враг. (5) Храбрейшие юноши, вооружившись, являются добровольно, за ними следует вся молодежь. Затем, оставив в Коллации отряд и к городским воротам приставив стражу, чтобы никто не сообщил царям о восстании, все прочие под водительством Брута с оружием двинулись в Рим.

(6) Когда они приходят туда, то вооруженная толпа, где бы ни появилась, повсюду сеет страх и смятенье; но вместе с тем, когда люди замечают, что во главе ее идут виднейшие граждане, всем становится понятно: что бы там ни было, это – неспроста. (7) Столь страшное событие и в Риме породило волненье не меньшее, чем в Коллации. Со всех сторон города на форум сбегаются люди. Едва они собрались, глашатай призвал народ к трибуну «быстрых», а волею случая должностью этой был облечен тогда Брут[165]. (8) И тут он произнес речь, выказавшую в нем дух и ум, совсем не такой, как до тех пор представлялось. Он говорил о самоуправстве и похоти Секста Тарквиния, о несказанно чудовищном поруганье Лукреции и ее жалостной гибели, об отцовской скорби Триципитина[166], для которого страшнее и прискорбнее смерти дочери была причина этой смерти. (9) К слову пришлись и гордыня самого царя, и тягостные труды простого люда, загнанного в канавы и подземные стоки. Римляне, победители всех окрестных народов, из воителей сделаны чернорабочими и каменотесами. Упомянуто было и гнусное убийство царя Сервия Туллия, и дочь, переехавшая отцовское тело нечестивой своей колесницей; боги предков призваны были в мстители. (10) Вспомнив обо всем этом, как, без сомненья, и о еще более страшных вещах, которые подсказал ему живой порыв негодованья, но которые трудно восстановить историку, Брут воспламенил народ и побудил его отобрать власть у царя и вынести постановленье об изгнании Луция Тарквиния с супругою и детьми. (11) Сам произведя набор младших возрастов – причем записывались добровольно – и вооружив набранных, он отправился в лагерь поднимать против царя стоявшее под Ардеей войско; власть в Риме он оставил Лукрецию, которого в свое время еще царь назначил префектом Города[167]. (12) Среди этих волнений Туллия бежала из дома, и, где бы ни появлялась она, мужчины и женщины проклинали ее, призывая отцовских богинь-отмстительниц.

60. (1) Когда вести о случившемся дошли до лагеря и царь, встревоженный новостью, двинулся на Рим подавлять волнения, Брут, узнав о его приближении, пошел кружным путем, чтобы избежать встречи. И почти что одновременно прибыли разными дорогами Брут к Ардее, а Тарквиний – к Риму. Перед Тарквинием ворота не отворились, и ему было объявлено об изгнании; (2) освободитель Города был радостно принят в лагере, а царские сыновья оттуда изгнаны. Двое, последовав за отцом, ушли изгнанниками в Цере, к этрускам. Секст Тарквиний, удалившийся в Габии, будто в собственное свое царство, был убит из мести старыми недругами, которых нажил в свое время казнями и грабежом.

(3) Луций Тарквиний Гордый царствовал двадцать пять лет. Цари правили Римом от основания Города до его освобожденья двести сорок четыре года. (4) На собрании по центуриям префект Города в согласии с записками Сервия Туллия[168] провел выборы двоих консулов[169]: избраны были Луций Юний Брут и Луций Тарквиний Коллатин [509 г.].

КНИГА II

1. (1) Об уже свободном римском народе – его деяниях, мирных и ратных, о годичных должностных лицах и о власти законов, превосходящей человеческую, пойдет дальше мой рассказ. (2) Эта свобода была тем отраднее, что пришла вслед за самовластьем последнего царя, полного гордыни. Ибо до него цари правили так, что все они по заслугам могут быть названы основателями хотя бы новых частей города, добавленных, чтобы было где жить умножившемуся при них населению. (3) И бесспорно, тот самый Брут, что стяжал столь великую славу изгнанием Гордого царя, сослужил бы наихудшую службу общему делу, если бы, возжелав преждевременной свободы, отнял бы царскую власть у кого-нибудь из прежних царей. (4) В самом деле, что сталось бы, если бы толпа пастухов и пришлых, разноплеменных перебежчиков, обретших под покровительством неприкосновенного храма свободу или безнаказанность[1], перестала страшиться царя, взволновалась бы под бурями трибунского красноречия (5) и в чужом городе стала бы враждовать с сенаторами, раньше чем привязанность к женам и детям, любовь к самой земле, требующая долгой привычки, сплотили бы всех общностью устремлений. (6) Государство, еще не повзрослев, расточилось бы раздорами, тогда как спокойная умеренность власти возлелеяла его и возрастила так, что оно смогло, уже созрев и окрепши, принести добрый плод свободы. (7) А началом свободы [509 г.] вернее считать то, что консульская власть стала годичной[2], нежели то, что она будто бы стала меньшей, чем была царская. (8) Все права и все знаки этой власти[3] были удержаны первыми консулами, только позаботились об одном, чтобы не удвоился страх, если сразу оба будут иметь фаски[4].

Брут первым с согласия товарища принял знаки власти и не менее горяч был как страж свободы, чем прежде как освободитель. (9) Сначала он, чтобы народ, жадный к новообретенной свободе, и впоследствии не мог быть прельщен уговорами или дарами царей, заставил граждан присягнуть, что они никого не потерпят в Риме царем. (10) Затем, чтобы само многолюдство сената придало сил сословию, поредевшему из-за царских бесчинств, он пополнил число сенаторов до трехсот[5] знатнейшими из всадников; (11) с этого-то времени, говорят, и повелось, чтобы, созывая сенат, приглашать и отцов, и «приписанных»[6]: последнее имя означало внесенных в список, то есть новых сенаторов. Мера эта была очень полезна, способствуя согласию в государстве и привязанности простого народа к сенаторам.

2. (1) Затем позаботились о делах божественных, и поскольку некоторые общественные священнодействия прежде выполнялись самими царями, то, чтобы нигде не нуждаться в царях, учредили должность царя-жреца[7]. (2) Его подчинили понтифику[8], чтобы почтение к царскому званию не стало помехой к свободе, о которой тогда больше всего пеклись.

И я не знаю, не перестарались ли тогда, оберегая свободу со всех сторон и во всех мелочах. (3) Так, второй консул, в остальном безупречный, имя носил неугодное гражданам. Тарквинии, дескать, привыкли к царской власти – начало было положено Приском, потом царствовал Сервий Туллий, но, несмотря на этот перерыв, Тарквиний Гордый не забыл о царской власти как о принадлежащей уже другому. Преступлением и насилием он возвратил ее, будто наследственное достояние рода. А изгнали Гордого, так Коллатин у власти – не умеют Тарквинии жить сами по себе. (4) В тягость нам это имя, опасно оно для свободы. Такие толки подстрекателей, исподволь смущавших умы, разошлись по всему городу. И вот Брут созывает возбужденных подозрениями плебеев на сходку. (5) Там он прежде всего громко читает народу его присягу: не потерпят в Риме ни царя, ни кого другого, опасного для свободы. Надо бдительно за этим следить и ничем не пренебрегать. Неохотно-де он говорит, зная этого человека, и не говорил бы, если бы не пересилила в нем любовь к общему делу. (6) Не верит римский народ в надежность вновь обретенной свободы: царский род, царское имя по-прежнему в городе, и даже у власти; это препятствует, это противостоит свободе. (7) «Устрани же ты сам этот страх, Луций Тарквиний, – сказал Брут, – устрани добровольно. Мы помним, мы признаем, ты выгнал царей, но доверши свое благодеяние, унеси отсюда само царское имя. Твое имущество не только отдадут тебе граждане по моему предложению, но, если чего не хватает, щедро добавят. Удались другом, освободи город от бремени страха, может статься напрасного. Все убеждены в том, что лишь с родом Тарквиниев уйдет отсюда царская власть».

(8) Изумленный столь новым и неожиданным поворотом дела, консул поначалу лишился дара речи, а потом, когда попытался заговорить, его обступили первейшие граждане, всячески умоляя о том же. (9) Эти речи его мало трогали, но, когда наконец Спурий Лукреций, который был и старше его, и почтеннее, и притом приходился ему тестем, стал его всячески увещевать, перемежая просьбы с советами, уговаривая уступить единодушному мнению граждан, (10) консул из опасения, как бы ему потом, вновь ставши частным лицом, не лишиться еще и имущества, не испытать еще и бесчестия, отрекся от консульской власти, отправил в Лавиний свое добро и покинул город. (11) Брут по решению сената предложил народу объявить изгнанниками всех, принадлежащих к роду Тарквиниев. В центуриатном собрании он взял себе в сотоварищи Публия Валерия, того самого, с чьею помощью изгонял царей.

3. (1) Хотя никто не сомневался, что со стороны Тарквиниев грозит война, но пришла она позже, чем все думали. А случилось то, о чем не тревожились: свобода чуть не была погублена коварством и изменою. (2) Нашлись среди римской молодежи кое-какие юноши, и не последние по знатности, чьим страстям было больше простору при царях: сверстники и товарищи молодых Тарквиниев, сами привыкшие жить по-царски. (3) Тоскуя среди общего равноправия по прежнему своеволию, они стали сетовать меж собой, что чужая свобода обернулась их рабством: царь – человек, у него можно добиться, чего нужно, тут законного, там незаконного, он способен к благодеянию и милости, может и прогневаться и простить, различает друга от недруга; (4) а закон – глух, неумолим, он спасительней и лучше для слабых, чем для сильных[9], он не знает ни снисхождения, ни пощады для преступивших; опасно среди стольких людских прегрешений жить одною невинностью.

(5) Эти души были уже затронуты порчей, когда вдруг являются царские послы и требуют теперь не возвращения царя, а хотя бы выдачи царского имущества. Сенат, выслушав их просьбу, совещался несколько дней: не вернуть имущество значило дать повод к войне, а вернуть– дать средства и вспоможение для войны. (6) Тем временем послы заняты были другим: въяве хлопоча о царском имуществе, втайне строили козни, готовя возвращение царской власти. С просьбами будто о явном своем деле обходили они дома, испытывая настроения знатных юношей. (7) Кому речи их приходились по душе, тем вручали они письма от Тарквиниев и сговаривались о том, чтобы ночью тайком впустить в город царскую семью.

4. (1) Сперва этот замысел был доверен братьям Вителлиям и Аквилиям. Сестра Вителлиев была замужем за консулом Брутом, и от этого брака были уже взрослые дети – Тит и Тиберий; их тоже посвятили дядья в свой заговор. (2) Нашлись и другие соучастники из знатной молодежи, чьи имена забылись за давностью. (3) Между тем в сенате взяло верх решение выдать царское имущество, и послы воспользовались этим поводом задержаться в городе, испросив у консулов срок, чтобы приготовить повозки для царского добра. Все это время проводят они в совещаниях с заговорщиками, настойчиво требуя от них писем к Тарквиниям: (4) ведь иначе как те поверят, что не пустые слова о столь важном деле несут им послы? Эти-то письма, данные в залог верности, и сделали преступление явным.

(5) А дело было так: накануне своего отъезда к Тарквиниям послы как раз обедали у Вителлиев, и там, удалив свидетелей, заговорщики вволю, как это бывает, толковали о недавнем своем умысле. Разговор их подслушал один из рабов, который и раньше уже подозревал неладное, (6) но выжидал, пока письма окажутся в руках у послов, чтобы можно было взять их с поличным[10]. Поняв, что письма переданы, он обо всем донес консулам. (7) Консулы вышли, чтобы схватить послов и заговорщиков, и без шума подавили всю затею, позаботившись прежде всего о том, чтобы не пропали письма. Изменников немедля бросили в оковы, а насчет послов некоторое время колебались, но потом, хотя вина, казалось, и приравнивала их к врагам, все же принятое между народами право возобладало.

5. (1) Дело о царском имуществе, которое решили было отдать, вновь поступает в сенат. Сенаторы в порыве гнева запрещают выдачу, но запрещают и передачу в казну: (2) царское добро отдается на разграбление простому народу, чтобы каждый, прикоснувшись к добыче, навсегда потерял надежду на примирение с царями. Пашня Тарквиниев, находившаяся между городом и Тибром, посвящена была Марсу и стала отныне Марсовым полем[11]. (3) Говорят, там как раз стоял хлеб, уже готовый к жатве. А так как пользоваться урожаем с этого поля было бы кощунством, то посланная туда огромная толпа народу, сжав хлеб, вместе с соломою высыпала его корзинами в Тибр, обмелевший, как всегда, в летний зной. (4) Осевшие на мели кучи соломы занесло илом, а со временем из этого и других наносов вырос остров, потом, я думаю, его укрепили искусственной насыпью, чтобы место это стало достаточно высоким и твердая почва выдерживала бы даже храмы и портики[12].

(5) По расхищении царского имущества был вынесен приговор предателям и совершилась казнь, особенно примечательная тем, что консульское звание обязало отца казнить детей и того, кого следовало бы удалить даже от зрелища казни, судьба назначила ее исполнителем. (6) Знатнейшие юноши стояли, прикованные к столбам, но, минуя их, словно чужих, взоры всех обращались к сыновьям консула. Не столько сама казнь вызывала жалость, сколько преступление, заслужившее казнь: (7) эти люди решились предать и только что освобожденное отечество, и освободителя-отца, и консульство, происходящее из Юниева дома, и сенат, и простой народ, и все, что было в Риме божеского и человеческого, – предать бывшему Гордому царю, а ныне ненавистному изгнаннику. (8) Консулы взошли на свои места, ликторы отправляются вершить казнь; обнаженных секут розгами, обезглавливают топорами[13], но все время все взгляды прикованы к лицу и взору отца, изъявлявшего отцовское чувство, даже творя народную расправу[14]. (9) По наказании виновных, чтобы пример, отвращающий от преступления, был прославлен не только казнью, но и поощрением, донесшему дарована была награда: денежная мзда из казны, свобода и гражданство. Говорят, что это он первый был освобожден из рабства виндиктой[15], (10) а некоторые и само название это выводят отсюда, потому что того раба звали Виндицием. С тех пор принято соблюдать, чтобы освобожденные таким способом считались принятыми в гражданство.

6. (1) Получивши весть об этих событиях, Тарквиний, раздосадованный обманувшею надеждою и пылая гневом и ненавистью, понял, что его коварству путь загражден, и задумал открытую войну. Он пошел просителем по городам Этрурии, (2) особенно взывая к вейянам и тарквинийцам, чтобы не дали они ему, человеку одного с ними происхождения, одной крови, исторгнутому из такого царства, ввергнутому в нищету, погибнуть на их глазах вместе с юными еще детьми. Других из чужой земли в Рим приглашали на царство, а его, царствовавшего, воевавшего за распространение римского могущества, преступным заговором изгнали близкие люди! (3) Они, не найдя меж собою кого-нибудь одного, достойного быть царем, расхватали по частям царскую власть, имущество царское отдали на разграбленье народу, чтобы не был никто к преступлению непричастен. Отечество свое, царство свое хочет он себе возвратить и наказать неблагодарных граждан; пусть поддержат его, пусть помогут, пусть отметят и за собственные былые обиды, за побитые не раз легионы, за отнятые земли. (4) Речи его взволновали вейян – они с грозным шумом требуют смыть позор и силой вернуть потерянное, хотя бы и под водительством римлянина. А тарквинийцев столь же волнует имя, сколь и родство: лестным кажется видеть своих царствующими в Риме. (5) И вот два войска двух городов устремляются за Тарквинием, чтобы вернуть ему царскую власть и войною покарать римский народ.

Вступив в римские земли, враги встретили обоих консулов: (6) Валерий вел пехоту боевым строем, а Брут – передовую конную разведку. Точно так же шла конница и перед вражеским войском, возглавлял ее царский сын Тарквиний Аррунт, а сам царь следовал за ним с легионами. (7) Угадав издали консула сперва по ликторам, а потом уже ближе и вернее – в лицо, Аррунт, возгоревшийся гневом, воскликнул: «Вот кто изгнал нас, исторг из отечества. Вот как важно он выступает, красуясь знаками нашей власти! Боги – мстители за царей, будьте с нами!» (8) И, пришпорив коня, мчится он прямо на консула. Брут заметил, что на него скачут. Тогда считалось почетным, чтобы вожди сами начинали сражение: (9) рвется и Брут к поединку, и столь яростна была их сшибка, что ни тот ни другой, нанося удар, не подумал себя защитить, так что оба, друг друга пронзив сквозь щиты, замертво пали с коней, насаженные на копья. Тотчас вступила в битву вся конница, за ней подоспела пехота; (10) бой шел с переменным успехом, и никто не взял верх: оба правые крыла победили, левые – отступили: (11) вейяне, привыкшие к поражениям от римлян, рассеялись и бежали; тарквинийцы же, новые нам враги, не только выстояли, но даже сами потеснили римлян.

7. (1) Хотя битва закончилась так, Тарквиния и этрусков вдруг охватил ужас, столь сильный, что, оставив затею как тщетную, оба войска, тарквинийцев и вейян, ночью разошлись по домам. (2) О битве этой рассказывают и чудеса: будто в ночной тишине из Арсийского леса раздался громовой голос, который сочли за голос Сильвана[16]; он произнес: «У этрусков одним павшим больше: (3) победа у римлян!» Как бы то ни было римляне оттуда ушли победителями, этруски – побежденными, ибо, когда рассвело и ни одного врага не было видно вокруг, консул Публий Валерий собрал с павших доспехи и с триумфом[17] вернулся в Рим. (4) Товарищу своему он устроил похороны, пышные, сколь это было возможно по тем временам. Еще почетнее для погибшего был общественный траур, особенно замечательный тем, что матери семейств целый год[18], как отца, оплакивали его – сурового мстителя за поруганную женскую честь.

(5) А оставшийся в живых консул (так изменчиво настроение толпы!) из народной милости вскоре попал в немилость и даже был заподозрен в ужасном преступлении. (6) Пошла молва, будто он домогается царской власти, потому что не поспешил он с выбором товарища на место Брута и потому что начал строить дом на вершине Ведийского холма[19] – там на высоком и укрепленном месте это была бы неприступная крепость. (7) Возмущенный тем, что такое говорилось повсюду и что такому верили, консул созвал народ на сходку и вошел в собрание, склонивши фаски[20]. Это зрелище пришлось толпе по душе: склонены были перед ней знаки власти и тем было признано, что величием и силой народ выше консула. (8) Тут, потребовав внимания, консул стал восхвалять судьбу товарища, который пал освободителем отечества в высшей должности, сражаясь за общее дело, в расцвете славы, еще не успевшей обратиться в ненависть, а вот он, пережив свою славу, уцелел для обвинения и для ненависти, из освободителя отечества обратился в подобие Аквилиев и Вителлиев. (9) «Неужели,– сказал он,– никогда никакую доблесть вы не оцените так, чтобы сумели не оскорбить ее подозрением? Мне ли, злейшему врагу царей, опасаться было обвинения в желании царствовать? (10) Да живи я хоть в самой Крепости[21], хоть на Капитолии, – мог ли бы я поверить, что мои сограждане станут меня бояться? От такой малости зависит у вас мое доброе имя? И так шатко ваше доверие, что для вас больше значит, где – я, чем кто – я! (11) Нет, квириты, не станет дом Публия Валерия на пути вашей свободы, безопасна для вас будет Велия. Не только на ровное место, но к самому подножию холма перенесу я свой дом, чтобы жить вам выше меня, неблагонадежного гражданина; на Велии же пусть строятся те, кому лучше доверить вашу свободу, чем Публию Валерию». Тотчас он перенес все заготовленное для стройки к подножию Велии (12) и поставил дом под ее склоном, где теперь стоит храм Вики Поты[22].

8. (1) Вслед за тем предложил он законы, которые не только сняли с него подозрение в желании царствовать, но дали делу такой поворот, что он даже стал угоден народу. Отсюда и пошло его прозванье Публикола[23]. (2) С наибольшей благодарностью приняты были законы о праве жаловаться народу на магистратов[24] и о проклятии и имуществу и самой жизни всякого, кто помыслит о царской власти. (3) Законы эти провел он один, чтобы одному получить и признательность, и только тогда созвал собрание для выборов второго консула. (4) Избран был Спурий Лукреций, который из-за преклонных лет не имел сил справляться с консульскими обязанностями и через несколько дней умер. (5) На место Лукреция был выбран Марк Гораций Пульвилл. У некоторых старых авторов я даже не нахожу Лукреция в списках консулов – после Брута они тотчас называют Горация; я думаю, что, поскольку ничего примечательного Лукреций не совершил, его консульство и забылось.

(6) Еще не освящен был храм Юпитера на Капитолии. Консулы Валерий и Гораций бросили жребий, кому освящать храм. Жребий выпал Горацию, а Публикола отправился на войну с вейянами. (7) Близкие Валерия не в меру досадовали, что освящать столь славный храм досталось Горацию. Они всячески пытались этому помешать, а когда все их старания оказались напрасными и консул уже возносил богам молитвы, держась за косяк, ему принесли страшную весть, что сын его умер и он из-за смерти в доме не может освящать храм[25]. (8) Не поверил ли Гораций в правдивость известия[26], или такова была крепость его духа, точных сведений нет, а понять трудно – получивши известие, он лишь распорядился вынести из дому труп, сам же, не отрывая руки от косяка, довершил молитву и освятил храм.

(9) Таковы были события на войне и дома в первый год после изгнания царей.

9. (1) Затем консулами стали Публий Валерий повторно и Тит Лукреций [508 г.]. Тарквинии тем временем бежали к Ларту Порсене, царю Клузия. Здесь они, мешая советы с мольбами, то просили не покидать в нищете и изгнании их, природных этрусков по крови и имени, (2) то даже заклинали не позволять, чтобы гонения на царей безнаказанно вводились в обычай. Слишком сладостна, мол, свобода: (3) если не станут цари так же бороться за свои царства, как граждане за свободу, то высшее сравняется с низшим и не останется в государствах ничего выдающегося, ничего поднимающегося над прочим; приходит конец царской власти, лучшему, что есть средь богов и людей. (4) Порсена, полагая для этрусков важным, чтобы в Риме был царь, и притом этрусского рода, двинулся на Рим с вооруженным войском[27]. (5) Никогда прежде не бывало в сенате такого ужаса – настолько могущественным был тогда Клузий, настолько грозным имя Порсены. Боялись не только врагов, но и собственных граждан, как бы римская чернь от страха не впустила в город царей, не приняла бы мир даже на условиях рабства. (6) Поэтому сенат многое сделал тогда, чтобы угодить простому народу. Прежде всего позаботились о продовольствии: одни были посланы за хлебом к вольскам, другие – в Кумы[28]. Затем приняли постановление о продаже соли, которая шла по непосильной цене, государство взяло на себя это дело, отобравши его у частных лиц[29]. Плебеев освободили от пошлин и налогов: пусть платят те, у кого хватает дохода, с неимущих довольно того, что они растят своих детей. (7) Эта уступчивость сенаторов перед лицом надвигающихся невзгод, осады и голода настолько сплотила граждан, что имя царей одинаково было ненавистно высшим и низшим (8) и никто никогда потом никакими хитростями не мог склонить к себе народ так, как в ту пору сенат своей распорядительностью.

10. (1) Когда подошли враги, все перебрались с полей в город, а вокруг него выставили стражу. (2) Защищенный с одной стороны валом, с другой – Тибром, город казался в безопасности. Только Свайный мост чуть было не стал дорогою для врага, если бы не один человек – Гораций Коклес[30]; в нем нашло оплот в этот день счастье города Рима. (3) Стоя в карауле у моста, он увидел, как внезапным натиском был взят Яникульский холм, как оттуда враги бегом понеслись вперед, а свои толпой побежали в страхе, бросив оружие и строй. Тогда, останавливая бегущих по-одиночке, (4) становится он на их пути и, людей и богом призывая в свидетели, начинает объяснять, что бессмысленно так бежать без оглядки; ведь если они, перейдя через мост, оставят его за спиною, то сразу же на Палатине и на Капитолии будет еще больше врагов, чем на Яникуле. Потому-то он просит, приказывает им разрушить мост огнем ли железом ли, чем угодно; а сам он примет на себя натиск врагов и в одиночку будет держаться, сколько сумеет.

(5) И вот он вышел один к началу моста, хорошо заметный среди показавших врагам свои спины, его оружие было изготовлено к рукопашной, и самой этой невероятной отвагой он ошеломил неприятеля. (6) Двоих еще удержало с ним рядом чувство стыда: Спурия Ларция и Тита Герминия, известных знатностью и подвигами. (7) С ними отразил он первую бурю натиска и самый мятежный порыв схватки; а когда от моста оставалась уже малая часть, он и их отослал на зов разрушавших в безопасное место. (8) Грозный, свирепо обводя взглядом знатнейших этрусков, он то вызывает их поодиночке на бой, то громко бранит всех разом: рабы надменных царей, не пекущиеся о собственной свободе, они ли это пришли посягать на чужую? (9) Некоторое время те медлят, оглядываясь друг на друга, кто первым начнет сражение; но потом стыд взял верх, и под громкие крики в единственного противника со всех сторон полетели дротики. (10) Все их принял он на выставленный щит и, твердо стоя, с тем же упорством удерживал мост – его уже пытались, напирая, столкнуть в реку, как вдруг треск рушащегося моста и крик римлян, возбужденных успехом своих усилий, отпугнули нападение. (11) Тогда-то воскликнул Коклес: «Отец Тиберин! Тебя смиренно молю: благосклонно прими это оружие и этого воина!» – и как был, в доспехах, бросился в Тибр. Невредимый[31], под градом стрел, переплыл он к своим – таков был его подвиг, стяжавший в потомках больше славы, чем веры. (12) Столь великая доблесть была вознаграждена государством: ему поставили статую на Комиции[32], а земли дали столько, сколько можно опахать плугом за день. (13) С общественными почестями соперничало усердие частных лиц; сколь ни скудно жилось, каждый сообразно с достатком принес ему что-нибудь от себя, урывая из необходимого.

11. (1) Порсена, отраженный в своем первом натиске, принял решение перейти от приступа к осаде: выставил стражу на Яникуле, а лагерь расположил на равнинном берегу Тибра, собрав к нему отовсюду суда и для надзора, (2) чтобы не было в Рим подвоза продовольствия, и для грабежа, чтобы воины могли переправляться при случае где угодно. (3) Скоро римские окрестности стали так небезопасны, что, не говоря о прочем, даже скот из окрестностей сгоняли в город, не решаясь пасти его за воротами. (4) Впрочем, такую волю этрускам римляне предоставили не столько из страха, сколько с умыслом, ибо консул Валерий, ожидая случая внезапно напасть на врагов, когда они будут и многочисленны и рассеяны, не заботился мстить по мелочам и готовил удар более грозный. (5) Чтобы заманить грабителей, он приказал своим выгнать на следующий день большое стадо через Эсквилинские ворота, самые удаленные от противника, в расчете на то, что враги узнают об этом заранее от неверных рабов, перебегавших к ним из-за осады и голода.

(6) Действительно, по доносу перебежчиков неприятели, в надежде на богатую добычу, переправились через реку в большем, чем обычно, числе. (7) Тогда Публий Валерий приказывает Титу Герминию с небольшим отрядом до поры засесть в засаду у второго камня[33] по Габийской дороге, а Спурию Ларцию – с вооруженным отрядом молодежи стать у Коллинских ворот, ожидая врагов, чтобы отрезать им путь к отступлению. (8) Второй консул, Тит Лукреций, с несколькими манипулами[34] воинов выступил к Невиевым воротам, сам Валерий вывел отборные когорты к Целиеву холму – (9) его-то первым и обнаружили враги. Услышав, что схватка началась, Герминий налетает из засады и, повернув врагов на Лукреция, бьет их с тыла; справа, слева от Коллинских ворот, от Невиевых слышны крикии: (10) так, окруженные, были перебиты грабители, не имевшие ни сил для боя, ни путей к отступлению. Так был положен конец далеким вылазкам этрусков.

12. (1) Осада тем не менее продолжалась, продовольствие скудело и дорожало, (2) и Порсена уже надеялся взять город не сходя с места, когда объявился знатный юноша Гай Муций[35], которому показалось обидным, что римский народ, ни в какой войне ни от каких врагов не знавший осады, даже в те времена, когда рабски служил царям, (3) ныне, уже свободный, осажден этрусками, столько раз уже им битыми. И вот, решившись смыть этот позор каким-нибудь отчаянным поступком невероятной дерзости, он замыслил проникнуть в неприятельский лагерь. (4) Однако из опасения, что, пойдя без ведома консулов и втайне от всех, он может быть схвачен римскою стражею как перебежчик, Муций явился в сенат. (5) «Решился я, отцы-сенаторы,– сказал он,– переплыть Тибр и, если удастся, проникнуть во вражеский лагерь; не грабить, не мстить за разбой, – нечто большее замыслил я совершить, если помогут боги». Сенаторы одобряют. И он удаляется, скрыв под одеждою меч.

(6) Придя в лагерь, попал он в густую толпу народа перед царским местом. (7) Там как раз выдавали жалованье войскам и писец, сидевший рядом с царем почти в таком же наряде, был очень занят, и воины к нему шли толпою. Боясь спросить, который из двух Порсена, чтобы не выдать себя незнаньем царя, он делает то, к чему толкнул его случай, – вместо царя убивает писца. (8) Прорубаясь оттуда окровавленным мечом сквозь смятенную толпу, в шуме и давке, он был схвачен царскими телохранителями, и его приволокли к царю. Здесь, перед возвышением, даже в столь грозной доле (9) не устрашаясь, а устрашая, он объявил: «Я римский гражданин, зовут меня Гай Муций. Я вышел на тебя, как враг на врага, и готов умереть, как готов был убить: римляне умеют и действовать, и страдать с отвагою. (10) Не один я питаю к тебе такие чувства, многие за мной чередою ждут той же чести. Итак, если угодно, готовься к недоброму: каждый час рисковать головой, встречать вооруженного врага у порога. (11) Такую войну объявляем тебе мы, римские юноши; не бойся войска, не бойся битвы, – будешь ты с каждым один на один».

(12) Когда царь, горя гневом и страшась опасности, велел вокруг развести костры, суля ему пытку, если он не признается тут же, что скрывается за его темной угрозой, (13) сказал ему Муций: «Знай же, сколь мало ценят плоть те, кто чает великой славы!» – и неспешно положил правую руку в огонь, возжженный на жертвеннике. И он жег ее, будто ничего не чувствуя, покуда Царь, пораженный этим чудом, не вскочил вдруг со своего места и не приказал оттащить юношу от алтаря. (14) «Отойди,– сказал он,– ты безжалостнее к себе, чем ко мне! Я велел бы почтить такую доблесть, будь она во славу моей отчизны; ныне же по праву войны отпускаю тебя на волю целым и невредимым». (15) Тогда Муций, как бы воздавая за великодушие, сказал: «Поскольку в такой чести у тебя доблесть, прими от меня в дар то, чего не мог добиться угрозами: триста лучших римских юношей, поклялись мы преследовать тебя таким способом. (16) Первый жребий был мой; а за мною последует другой, кому выпадет, и каждый придет в свой черед, пока судьба не подставит тебя удару!»

13. (1) Когда был отпущен Муций, которого потом за потерю правой руки нарекли Сцеволой[36], Порсена послал в Рим послов; (2) так потрясло его и первое покушение, от которого он уберегся лишь по ошибке убийцы, и опасность, грозящая впредь столько раз, сколько будет заговорщиков, что он сам от себя предложил римлянам условия мира. (3) Предложение возвратить Тарквиниям царскую власть было тщетным, и он сделал его лишь потому, что не мог отказать Тарквиниям, а не потому, что не предвидел отказа римлян. (4) Зато он добился возвращения вейянам захваченных земель и потребовал дать заложников, если римляне хотят, чтобы уведены были войска с Яникула. На таких условиях был заключен мир, и Порсена увел войско с Яникула и покинул римскую землю. (5) Гаю Муцию в награду за доблесть выдали сенаторы поле за Тибром, которое потом стали называть Муциевыми лугами.

(6) Такая почесть подвигла даже женщин к доблестному деянию во имя общего дела: одна из девушек-заложниц, по имени Клелия[37], воспользовавшись тем, что лагерь этрусков был расположен невдалеке от Тибра, обманула стражу и, возглавив отряд девушек, переплыла с ними реку под стрелами неприятеля, всех вернув невредимыми к близким в Рим. (7) Когда о том донесли царю, он поначалу, разгневанный, послал вестников в Рим вытребовать заложницу Клелию – остальные-де мало его заботят; (8) а затем, сменив гнев на изумление, стал говорить, что этим подвигом превзошла она Коклесов и Муциев, и объявил, что, если не выдадут заложницу, он будет считать договор нарушенным, если же выдадут, он отпустит ее к своим целой и невредимой. (9) Обе стороны сдержали слово: и римляне в соответствии с договором вернули залог мира, и у этрусского царя доблесть девушки не только осталась безнаказанной, но и была вознаграждена; царь, похвалив ее, объявил, что дарит ей часть заложников и путь выберет кого хочет. (10) Когда ей вывели всех, она, как рассказывают, выбрала несовершеннолетних; это делало честь ее целомудрию, и сами заложники согласились, что всего правильней было освободить тех, чей возраст наиболее беззащитен. (11) А по восстановлении мира небывалая женская отвага прославлена была небывалой почестью – конной статуей: в конце Священной улицы воздвигли изображение девы, восседающей на коне[38].

14. (1) Столь мирное отступление этрусского царя от города трудно согласовать со старинным обычаем, средь других священнодействий дожившим до наших дней, – с распродажею имущества царя Порсены. (2) Обычай этот наверняка либо возник во время войны, но не забылся и в мирное время, либо зародился при обстоятельствах более спокойных, чем те, на которые указывало бы объявление о продаже вражеского имущества. (3) Из существующих объяснений правдоподобнее то, по которому Порсена, отступая с Яникула, оставил в дар Риму, истощенному после долгой осады, богатый лагерь, полный припасов, свезенных с недалеких плодородных полей Этрурии; (4) а чтобы народ, заполучив это добро, не разграбил его как вражеское, и было объявлено о распродаже имущества Порсены. Таким образом, название это означает скорее благодарность за услугу, чем продажу с торгов царского имущества, которое даже не было во власти римского народа.

(5) Прекратив войну с римлянами, Порсена, чтобы не казалось, будто он привел сюда войско понапрасну, послал своего сына Аррунта с частью войск осадить Арицию. (6) Арицийцы поначалу пришли в замешательство от неожиданности, но затем, получив помощь от латинских племен из Кум, настолько воспряли духом, что решились на сражение. Начался бой таким ударом этрусков, что арицийцы бросились врассыпную, (7) но куманские когорты, употребив против силы искусство, несколько отошли в сторону, пропустивши врагов, пронесшихся мимо, а затем, поворотив знамена, напали на них с тыла. Так этруски, уже почти победители, были окружены и перебиты. (8) Лишь очень немногие, потеряв полководца и не найдя никакого пристанища ближе, добрались до Рима; безоружные, пришедшие как просители, они были радушно приняты и распределены по домам. (9) Залечив раны, одни отправились домой, рассказывая о гостеприимстве благодетелей, а многие из любви к приютившему их городу остались в Риме. Им было предоставлено место для поселения, которое потом назвали Этрусским кварталом[39].

15. (1) Затем Спурий Ларций и Тит Герминий стали консулами, за ними – Публий Лукреций и Публий Валерий Публикола [507—506 гг.]. В том году в последний раз пришли послы от Порсены хлопотать о возвращении Тарквиниев на царство. Им сказано было, что сенат отправит к царю своих послов, и тотчас были посланы почтеннейшие из сенаторов. (2) Не потому, что не могли ответить кратко, что царей не примут, предпочли послать к Порсене выбранных сенаторов, не давая его послам ответ в Риме; сделано было так для того, чтобы навечно покончить с разговором об этом деле и не бередить сердец после стольких взаимных благодеяний, ибо просил царь о том, что противно свободе римского народа, и римляне, если сами своей погибели не хотели, должны были отказать тому, кому ни в чем отказать не желали бы. (3) Не во власти царей, но во власти свободы находится римский народ; уже решено, что скорее врагам, нежели царям, распахнут они ворота; конец свободы в их Городе будет и концом Города – таков общий глас. (4) Посему и просят они, если хочет царь благополучия Риму, пусть позволит им остаться свободными. (5) Царь, покоренный их почтительностью, ответил: «Если это столь твердо и непреложно, то не стану я более докучать напрасными просьбами и обманывать Тарквиниев надеждой на помощь, которую не могу оказать. Для мира или для войны, пусть ищет он пристанища в другом месте, чтобы не нарушать моего с вами согласия». (6) Слово свое подкрепил он делом еще более дружественным: вернул остававшихся у него заложников и возвратил земли вейян, отнятые им по договору, заключенному при Яникульском холме. (7) Лишась всякой надежды на возвращение, Тарквиний отправился изгнанником в Тускул[40] к зятю своему Мамилию Октавию, а у римлян с Порсеною установился прочный мир.

16. (1) Консулы Марк Валерий и Публий Постумий. В этом году [505 г.] была удачная битва с сабинянами; консулы праздновали триумф. (2) Тогда сабиняне стали еще усердней готовиться к войне. Чтобы им противостоять и чтобы отразить опасность со стороны Тускула, откуда тоже ожидали войны, консулами избрали Публия Валерия – в четвертый, а Тита Лукреция – во второй раз [504 г.]. (3) Так как у сабинян возник раздор между сторонниками войны и мира, то часть их сил перекинулась к римлянам. (4) Тогда-то и Аттий Клавз, позже известный в Риме как Аппий Клавдий, будучи тесним как поборник мира подстрекателями войны и не умея их осилить, со множеством клиентов[41] перебрался из Инрегилла в Рим[42]. (5) Им предоставили гражданство и земли за Аниеном[43]; потом, с прибавлением новых поселенцев из тех же мест, они стали называться старой Клавдиевой трибой. Избранный сенатором Аппий вскоре стал по достоинству одним из первых.

(6) Консулы, ударив с войском на сабинян, сначала опустошением, а затем битвою настолько подорвали силы врагов, что можно было долго не опасаться угрозы с той стороны, и вернулись в Рим триумфаторами. (7) Публий Валерий, первый, по общему мнению, в искусствах войны и мира, умер год спустя при консулах Агриппе Менении и Публии Постумий [503 г.]; слава его была велика, но средства настолько ничтожны, что их недоставало для погребения; расход был оплачен из общественной казны. Матери семейств оплакивали его, как Брута. (8) В том же году два латинских поселения, Помеция и Кора, отпали к аврункам. Началась война с аврунками[44], но, после того как огромное их войско, храбро встретившее вторгшихся консулов, было разбито, вся она сосредоточилась вокруг Помеции. (9) Но и после битвы кровопролития не умерились, и убитых было больше, чем пленных, и пленных убивали без разбора, и даже заложников, число которых достигло трехсот, не пощадила жестокость войны. И в том году в Риме праздновали триумф.

17. (1) Следующие консулы, Опитер Вергиний и Спурий Кассий [502 г.], подступили к Помеции сперва с войском, а затем с осадными навесами и другими орудиями[45]. (2) На них вновь напали аврунки, движимые скорее непримиримой ненавистью, нежели какой-либо надеждой или же обстоятельствами: вооружившись для вылазки больше факелами, чем мечами, они наполнили все вокруг кровью и пламенем: (3) навесы были сожжены, много осаждавших ранено и перебито, один из консулов – который именно, писатели не уточняют – тяжело ранен, сбит с лошади и едва не убит. (4) После такой неудачи войско вернулось к Риму. Среди множества раненых несли и консула, почти без надежды, что он выживет. Но спустя недолгое время, достаточное для залечивапия ран и пополнения войска, предпринимается новое нападение на Помецию – с еще большей яростью и умноженными силами. (5) Когда навесы и другие осадные сооружения были отстроены и дело шло уже к тому, чтобы приступом взойти на стены, город был сдан, (6) но аврункам от такой сдачи было не легче, чем от приступа: вожди были обезглавлены, остальные проданы в рабство, город разрушен, земля пошла с торгов. (7) Более из чувства удовлетворенной мести, нежели из-за важности окончившейся войны, консулы праздновали триумф.

18. (1) Следующим был год консулов Постумия Коминия и Тита Ларция [501 г.]. (2) В этом году в Риме во время игр сабинские юноши из озорства увели несколько девок, а сбежавшийся народ затеял драку и почти что сражение. Казалось, что этот мелкий случай станет поводом к возмущению; (3) кроме того, боялись войны с латинами и стало известно, что Октавий Мамилий побудил к сговору тридцать городов[46]. (4) В ожидании столь тревожных для государства событий впервые заговорили о необходимости избрать диктатора[47]. Однако, в каком году это произошло, каким консулам не было веры (потому что они-де были из Тарквиниевых сторонников – передают и такое!) и кто стал первым диктатором, – в точности не известно. (5) Но у древнейших писателей я нахожу, что первым диктатором был Тит Ларций, а начальником конницы Спурий Кассий – оба из бывших консулов, как и предписано было законом об избрании диктатора[48]. (6) Поэтому я и склонен верить, что начальником и распорядителем над консулами был поставлен Ларций, сам бывший консул, а не Маний Валерий, сын Марка и внук Волеза, еще не бывавший консулом, – (7) если уж очень хотелось выбрать диктатора из этой семьи, то скорее выбор пал бы на отца, Марка Валерия, человека признанной доблести и бывшего консула.

(8) После того как в Риме впервые избрали диктатора и люди увидели, как перед ним несут топоры, великий страх овладел народом – теперь еще усерднее вынуждены были они повиноваться приказам, теперь не приходилось, как при равновластии, надеяться на защиту другого консула или на обращение к народу, единственное спасение было в повиновении. (9) Даже сабиняне после избрания в Риме диктатора почувствовали страх, зная, что это сделано из-за них, и прислали (10) послов для переговоров о мире, прося диктатора и сенат иметь снисхождение к проступку молодых еще людей. Им ответили, что можно извинить юнцов, но нельзя простить стариков, затевающих одну войну за другой. (11) Все же мирные переговоры начались, и дело уладилось бы, если б сабиняне согласились возместить затраты на подготовку к войне – такое было выдвинуто требование. Война была объявлена, но молчаливое перемирие продолжалось еще год.

19. (1) Консулы Сервий Сульпиций и Маний Туллий [500 г.]; ничего достопамятного не сделано. За ними Тит Эбуций и Гай Ветусий [499 г.]. (2) В их консульство Фидены осаждены, Крустумерия взята, Пренеста[49] перешла от латинов к римлянам. Нельзя было дольше откладывать латинскую войну, исподволь тлевшую уже несколько лет. (3) Диктатор Авл Постумий и начальник конницы Тит Эбуций выступили с большими пешими и конными силами и у Регилльского озера в тускуланской земле встретили войско неприятеля; (4) услышав же, что в латинском войске были Тарквинии, не могли сдержать гнева и тотчас начали сражение. (5) Оттого эта битва была тяжелей и жесточе других. Не только распоряжаясь, вожди заправляли делом, но и сами бились врукопашную, смешиваясь с другими воинами, и почти никто из знатных, кроме римского диктатора, ни свой, ни чужой, не вышел из боя непораненным. (6) На Постумия, что ободрял и выстраивал воинов в первом ряду, направил коня Тарквиний Гордый, уже отяжелевший с годами и силой врагу уступавший; он был поражен в бок, и свои, подбежав, увели его в безопасное место. (7) И на другом крыле начальник конницы Эбуций бросился на Октавия Мамилия, но не застал тускуланского вождя врасплох, и тот, обратившись к нему, пришпорил коня. (8) Враги налетели друг на друга с копьями наперевес, и удар был так силен, что Эбуцию пробило руку, Мамилия ранило в грудь. (9) Он отступил во второй ряд латинов, Эбуций же, чья поврежденная рука не могла удержать дротика, ушел с поля боя. (10) Латинский вождь, ничуть не устрашенный раною, хочет разжечь битву и, увидев, что воины его отступают, призывает колонну римских изгнанников во главе с сыном Луция Тарквиния[50]. И эти, сражаясь с великой злобой за отобранное добро и родину отнятую, на время взяли верх в битве.

20. (1) И уже отступали тут римляне, когда Марк, брат Валерия Публиколы, заметил пылкого молодого Тарквиния, величавшегося в первом ряду изгнанников, (2) и, воспламенясь славою своего дома, захотел умножить честь изгнания царей честью их уничтожения; пришпорив коня, он направил оружие навстречу Тарквинию. (3) Видя устремленного на него врага, Тарквиний отступает в свои ряды, а Валерия, опрометчиво въехавшего в строй изгнанников, кто-то из них пронзает, подоспев сбоку; конь продолжает бег, умирающий римлянин соскальзывает на землю, а оружие падает на его тело. (4) Диктатор Постумий, видя, что такой муж погиб, что изгнанники стремительно напирают, а собственные его воины отступают под ударами, (5) дает приказ отборной когорте, состоявшей при нем для охраны: считать врагом всякого, покинувшего строй. Двойной страх удержал римлян от бегства; они поворачивают на врага и восстанавливают ряды. (6) Когорта диктатора первой вступает в бой; ударив со свежими силами и отвагою, рубят они обессилевших изгнанников.

(7) Тогда произошел другой поединок между предводителями. Латинский полководец, увидев когорту изгнанников почти окруженной воинами римского диктатора, поспешно ввел в первые ряды несколько вспомогательных манипулов. (8) Их передвижение заметил легат[51] Тит Герминий, среди прочих по приметной одежде и доспехам он узнал Мамилия и с еще большим неистовством, чем прежде начальник конницы, кинулся на вражеского вождя, (9) с одного удара пронзил и убил Мамилия, сам же, снимая доспехи с вражеского тела, был поражен копьем; победивший, он был перенесен в лагерь и, как только начали его перевязывать, скончался. (10) Тогда диктатор подлетает к всадникам, умоляя их спешиться и принять на себя бой, потому что пехота уже обессилела. Те повинуются, соскакивают с коней, выбегают в первые ряды и прикрывают передовых щитами. (11) Тотчас воодушевляются полки пехотинцев, видя, что знатнейшие юноши сражаются наравне с ними, подвергаясь такой же опасности, чтобы преследовать неприятеля. Тут-то и дрогнули латины, подавшись под ударами: (12) всадникам подвели коней, а за ними последовали пехотинцы. Тогда, говорят, диктатор, уповая и на божественные и на человеческие силы, дал обет посвятить храм Кастору[52] и объявил награду тому, кто первым, и тому, кто вторым ворвется в неприятельский лагерь. (13) Столь велико было воодушевление, что единым напором римляне погнали врага и овладели лагерем. Такова была битва у Регилльского озера. Диктатор и начальник конницы вернулись в город триумфаторами.

21. (1) Три года подряд не было потом ни прочного мира, ни войны [498—495 гг.]. Консулами были Квинт Клелий и Тит Ларций, затем Авл Семпроний и Марк Минуций. (2) В их консульство освящен храм Сатурна и учрежден праздник Сатурналий[53]. (3) Потом консулами стали Авл Постумий и Тит Вергиний. У некоторых авторов я нахожу, что только в этом году было сражение у Регилльского озера и что Авл Постумий, усомнившись в товарище, отказался от консульства, а затем был назначен диктатором. (4) Такие ошибки в отсчете времени запутывают дело: у разных авторов – разный порядок должностных лиц, так что трудно разобраться, какой за каким следовал консул и что в каком году было, – дела эти давние и писатели древние.

(5) Потом консулами стали Аппий Клавдий и Публий Сервилий [495 г.]. Тот год ознаменован известием о смерти Тарквиния. Скончался он в Кумах, куда после разгрома латинов удалился к тирану Аристодему[54]. (6) При этом известии воспрянули духом патриции, воспрянули и плебеи. Но патриции в радости стали вести себя опрометчиво: до сих пор все усердно угождали плебеям, а теперь власть имущие начинают чинить им обиды. (7) В том же году поселение Сигния, выведенное еще при царе Тарквинии, было пополнено новыми поселенцами и основано заново. В Риме теперь насчитывалась 21 триба. В майские иды освятили храм Меркурия[55].

22. (1) С племенем вольсков во время латинской войны не было ни войны, ни мира; вольски, однако, уже приготовили отряды и послали бы их на помощь латинам, не упреди их римский диктатор; а торопились римляне, чтобы не воевать разом и с латинами и с вольсками. (2) Раздраженные всем этим, консулы двинули легионы в землю вольсков. Вольски, не ждавшие возмездия за одни только замыслы, застигнуты были врасплох; не помышляя о сопротивлении, они дают в заложники триста детей из знатнейших семейств Коры и Помеции[56]. Так легионы были отведены без боя. (3) Но немного спустя вольски, оправившиеся от страха, вновь принялись за прежнее; опять они тайно готовят войну, вступают в военный союз с герниками (4) и повсюду рассылают послов, чтобы поднять на борьбу Лаций. Однако недавнее поражение при Регилльском озере настолько исполнило латинов гневом и ненавистью к любому подстрекателю войны, что они не остановились даже перед оскорблением послов: схватили вольсков и отправили в Рим, а там выдали их консулам и доложили, что вольски и герники готовят войну против римлян. (5) За это сообщение сенаторы были так благодарны латинам, что вернули им шесть тысяч пленных и передали новым должностным лицам дело о договоре, о котором прежде не хотели и слышать. (6) Тогда латины наконец-то вздохнули свободно, миротворцев громко прославляли, в дар Юпитеру Капитолийскому послали золотой венец. Вместе с послами и этим даром явилась большая толпа бывших пленников, уже отпущенных к своим: (7) они расходятся по домам тех, у кого прежде были в услужении, благодарят за обходительное и мягкое с ними обращение в пору их несчастья, сговариваются о взаимном гостеприимстве[57]. Никогда прежде не были столь едины Лаций и римская власть в делах как государственных, так и частных.

23. (1) Но война с вольсками надвигалась, а государство и само было раздираемо междоусобной ненавистью между патрициями и плебеями главным образом из-за кабальных должников[58]. (2) Плебеи роптали о том, что вне Рима они сражаются за свободу и римскую власть, а дома томятся в угнетении и плену у сограждан, что свобода простого народа в большей безопасности на войне, чем в мирное время, и среди врагов, чем среди сограждан. Общее недовольство, и без того усиливавшееся, разожжено было зрелищем бедствий одного человека. (3) Старик, весь в рубцах, отмеченный знаками бесчисленных бед, прибежал на форум. Покрыта грязью была его одежда, еще ужасней выглядело тело, истощенное, бледное и худое, (4) а лицу его отросшая борода и космы придавали дикий вид. Но узнали его и в таком безобразном облике и говорили, что он командовал центурией, и, сострадая ему, наперебой восхваляли его военные подвиги; сам же он в свидетельство своих доблестей показывал, открыв грудь, шрамы, полученные в разных сражениях. (5) Спросили его, отчего такой вид, отчего такой срам, и, когда вокруг него собралась толпа не меньше, чем на сходке, ответил он, что воевал на сабинской войне, и поле его было опустошено врагами, и не только урожай у него пропал, но и дом сгорел, и добро разграблено, и скот угнан, а в недобрый час потребовали от него налог[59], и вот сделался он должником. (6) Долг, возросший от процентов, сначала лишил его отцова и дедова поля, потом остального имущества и, наконец, подобно заразе, въелся в само его тело; не просто в рабство увел его заимодавец, но в колодки, в застенок. (7) И он показал свою спину, изуродованную следами недавних побоев. Это зрелище, эта речь вызвали громкий крик. Волнению уже мало места на форуме, оно разливается по всему городу: (8) должники в оковах и без оков вырываются отовсюду к народу, взывают к защите квиритов[60]. Повсюду являются добровольные товарищи мятежников; и уже улицы заполнены толпами людей, с криком бегущих на форум.

(9) Те из отцов, которые случайно оказались на форуме, к великой для себя опасности были застигнуты этой толпой, (10) и не избежать бы им расправы, если бы консулы Публий Сервилий и Аппий Клавдий не приняли мер к подавлению мятежа. (11) Обращаясь к ним, толпа показывает кто – оковы, кто – увечья; вот что, негодуют они, каждый из них заслужил – кто на какой войне – своею службой! Не столько прося уже, сколько грозя, они требуют, чтобы консулы созвали сенат, окружают курию, хотят сами быть свидетелями и распорядителями обсуждения государственных дел. (12) Лишь немногих сенаторов, случайно встреченных, консулам удалось собрать, остальные и показаться боялись не только что в курии, но даже на форуме, – и сенат из-за малолюдства ничего не мог предпринять. (13) Тут народу представилось, что над ним издеваются и морочат его, что отсутствуют сенаторы не случайно и не из страха, но не желая дать делу ход, что консулы и сами увиливают, глумясь над народной бедой. (14) Уже близко было к тому, что власть консулов не сдержит людского гнева, когда и те, кто не знал, что опасней – идти или медлить, все-таки явились в сенат. Однако и в заполнившейся наконец курии согласия не было – ни между отцами, ни даже между самими консулами. (15) Аппий, крутой нравом, предлагал употребить консульскую власть: схватить одного-другого, и остальные успокоятся. Сервилий же, склонявшийся к более мягким мерам, полагал, что возбужденные умы лучше переубедить, чем переломить, – оно и безопасней, и легче.

24. (1) Среди таких бедствий надвигается опасность еще страшней: в Рим прискакали латинские всадники с грозной вестью, что на город движется готовое к бою войско вольсков[61]. Государство настолько раскололось раздором надвое, что известие ато было совсем по-разному принято сенаторами и плебеями. (2) Простой народ ликовал. Боги мстят за своеволие сенаторов, говорили плебеи; они призывали друг друга не записываться в войско, ведь лучше вместе со всеми, чем в одиночку; сенаторы пусть воюют, сенаторы пусть берутся за оружие, чтобы опасности войны пришлись бы на долю тех, на чью и добыча. (3) Сенат же, приунывший и напуганный двойной опасностью и от граждан, и от врагов, стал просить консула Сервилия, чей нрав был приятней народу, выручить государство в столь грозных обстоятельствах. (4) Тогда консул, распустив сенат, выступил на сходке. Там он заявил, что сенаторы полны забот о простом народе, однако плебеи – лишь часть гражданского целого, хотя и большая, поэтому думам о них помешала сейчас тревога об общем деле. (5) Возможно ли, когда враги почти у ворот, заниматься чем-либо прежде войны? Да если бы и нашлось какое-то облегчение, разве было бы к чести простому народу, что взялся он за оружие только в обмен на уступки, да и отцам пристало ли печься о своих обездоленных согражданах лишь от страха, а не добровольно и после войны? (6) Доверие к своей речи укрепил он указом, чтобы никто не держал римского гражданина в оковах или в неволе, лишая его возможности записаться в консульское войско, и чтобы никто, пока воин в лагере, не забирал и не отчуждал его имущества, и не задерживал бы его детей и внуков. (7) После такого указа и собравшиеся здесь должники спешат тотчас записаться в войско, и со всего города сбегаются люди на форум, вырвавшись из-под власти заимодавцев, и торопятся принести присягу. (8) Из них составился большой отряд, и никакой другой не выказал столько доблести и усердия в войне с вольсками. Консул выводит войска против врага и невдалеке от него располагается лагерем.

25. (1) Следующей ночью вольски, зная о римских раздорах и рассчитывая, что ночью может объявиться перебежчик или предатель, нападают на лагерь. Стража всполошилась, подняла войско, по сигналу все бросились к оружию, (2) и затея вольсков оказалась тщетной. Остаток ночи оба войска отдыхали. (3) На рассвете вольски, забросав рвы, устремляются на вал. И уже со всех сторон шло разрушение укреплений, когда консул, хотя отовсюду все, а громче других должники требовали знака к наступлению, чуть-чуть еще переждал, как бы испытывая боевой дух войска, и, как только пыл его сделался явным, подал наконец знак и выпустил воинов, жаждавших битвы. (4) Первым же натиском отброшены были враги; бежавших, пока поспевала за ними пехота, били с тыла; конница гнала перепуганных до самого лагеря. Вскоре и лагерь был окружен легионами, а так как страх выгнал вольсков даже отсюда, взят и разграблен. (5) На следующий день легионы двинулись к Свессе Помеции, куда сбежались враги; через несколько дней город был взят и отдан на разграбление. Здесь уставшие воины получили передышку. (6) А консул с великой славой для себя отвел победившее войско в Рим. По пути к нему являются послы от эцетрийских[62] вольсков, страшившихся после взятия Помеции и за свою судьбу. По постановлению сената им был дарован мир, а земля отнята[63].

26. (1) Тут же и сабиняне потревожили римлян; однако это было скорей беспокойство, чем война. Ночью в город пришла весть, что войско сабинских грабителей подошло к реке Аниену и там повсюду разоряет и жжет усадьбы. (2) Тотчас со всей наличной конницей послали туда Постумия, того, что в латинскую войну был диктатором, за ним следовал консул Сервилий с отборным отрядом пехоты. (3) Большинство рассеявшихся врагов окружено было всадниками, а подошедшей пехоте сабинский легион не оказал никакого сопротивления: обессиленная походом и ночным грабежом, большая часть сабинян, объевшись и перепившись в усадьбах, едва имела силы бежать.

(4) В одну ночь и услышали о сабинской войне, и покончили с ней, а назавтра, когда уже вознадеялись, что мир восстановлен повсюду, вдруг являются в сенат послы от аврунков – они объявляют войну, если римляне не уйдут с земли вольсков. (5) Одновременно с послами выступило из дому и войско аврунков; весть о том, что его уже видели близ Ариции, вызвала такое смятение среди римлян, что не могло дело быть обсуждено обычным порядком в сенате и невозможен был мирный ответ врагам, напавшим с оружием, от тех, кто за оружие взялся. (6) Боевым порядком выступает войско к Ариции и неподалеку от нее единственным сражением оканчивает войну с аврунками.

27. (1) Разбив аврунков, римляне, выигравшие за считанные дни столько войн, ожидали исполнения обещаний консула, подтвержденных сенатом, как вдруг Аппий и по присущему ему высокомерию, и чтобы подорвать доверие к сотоварищу по должности, начал самым суровым образом править суд о долгах. Немедля стали и прежде закабаленных должников возвращать заимодавцам, и кабалить других. (2) Когда дело касалось воинов, они искали заступничества у второго консула. Они стекались к Сервилию, напоминали о его обещаниях, корили его, перечисляя свои заслуги, показывая рубцы от ран, полученных на войне. Требовали, чтобы он либо обратился к сенату, либо сам был защитником им – гражданам как консул, воинам как полководец. (3) Консула это беспокоило, но обстоятельства вынуждали его изворачиваться; столь рьяно сопротивлялся не только товарищ его, но и вся знать. Из-за такой своей нерешительности он не сумел ни избежать ненависти плебеев, ни снискать расположение отцов. (4) Сенаторы считали его слишком мягким и угодливым, плебеи – обманщиком; вскоре обнаружилось, что его ненавидят так же, как Аппия. (5) Между консулами случился спор, кому освящать храм Меркурия[64]. Сенат передал решение этого дела народу: тот из них, кому повелено будет народом освятить храм, станет ведать хлебным снабжением[65], учредит торговую коллегию[66], совершит торжественный обряд в присутствии понтифика. (6) А народ предоставил освящение храма Марку Леторию[67], первому центуриону первого манипула, и, конечно, не столько ради того, чтобы его почтить – ибо такая честь не подобала человеку его звания, – сколько ради посрамления консулов.

(7) Решение это вывело из себя консула Аппия и сенат, но укрепило дух плебеев; они стали действовать совсем иначе, чем было решили. (8) Действительно, разуверившись в помощи консулов и сената, они теперь, если видели должника, ведомого в суд, быстро сбегались к нему отовсюду. (9) И тут уже ни консульского решения нельзя было услышать из-за шума и крика, ни повиноваться этому решению никто не хотел: на глазах у консула все бросались толпою на одного и дело решалось силой, так что бояться и подвергаться опасности приходилось не должникам уже, а заимодавцам.

(10) Ко всему этому возникла опасность сабинской войны; но, когда был объявлен воинский набор, никто не пришел записываться. Аппий неистовствовал и обвинял товарища в заискивании: (11) это он-де, угождая народу своим молчанием, предал общее дело, это он отказался вершить суд о долгах, а теперь еще из-за него, вопреки решению сената, не проводит воинский набор; не совсем, однако, заброшено общее дело и не пала еще консульская власть, он один будет защитником величия своего и сенаторов. (12) И вот, когда, как обычно, окружила его толпа, возбуждаемая безнаказанностью, приказал он схватить одного приметного главаря мятежников. Схваченный ликторами, тот взывал к народу, и суждение народа было очевидно, но консул не уступил бы, не будь упорство его с большим трудом поколеблено скорее советами и влиянием знатнейших людей, нежели криком народа: столь тверд он был перед лицом чужой ненависти. (13) Зло между тем возрастало день ото дня, и не столько в открытых шумных беспорядках, сколько в тайных сборищах и разговорах, что гораздо опаснее. Наконец ненавистные народу консулы сложили с себя полномочия, Аппий – на редкость угодный сенаторам, а Сервилий – никому.

28. (1) В консульство вступили Авл Вергилий и Тит Ветузий [494 г.]. Однако плебеи, не зная, чего ждать от этих консулов, собирались по ночам, кто на Эсквилине, кто – на Авентине, чтобы потом на форуме быть готовыми быстро принять решение и не действовать опрометчиво и наудачу. (2) Это консулы справедливо сочли опасным и обратились в сенат, но даже обсудить их сообщение обычным порядком не удалось: такой шум и крик поднялся со всех сторон, так негодовали сенаторы, что в деле, которое подвластно консулам, ненависть к себе они перекладывают на сенат. (3) Конечно, говорили они, будь в государстве настоящие правители, не было бы в Риме собраний, кроме общенародного; теперь же по тысяче курий и народных сходок рассеяно и разделено общее дело – иные на Эсквилине, а иные на Авентине. (4) Право же, один истинный муж (ведь это поважнее, чем консул), такой, как Аппий Клавдий, мгновенно разогнал бы все эти сборища. (5) Когда же после такого порицания консулы осведомились, чего же от них ожидают, ибо они готовы действовать по воле сенаторов незамедлительно и сурово, то было решено как можно строже провести воинский набор: это праздность, мол, развратила народ.

(6) Распустив сенат, восходят консулы на трибунал[68] и поименно выкликают юношей. Но никто не отозвался на свое имя, а собравшаяся вокруг толпа стала, как на сходке, кричать, что больше не удастся обманывать простой народ: ни одного воина консулы не получат, пока не исполнят всенародно обещанное; (7) пусть каждому сначала вернут свободу, а затем уж дадут оружие, чтобы сражался он за свое отечество и сограждан, а не за своих господ. (8) Консулы понимали, чего хочет от них сенат, но никого из тех, кто столь пылко говорил в стенах курии, не было рядом с ними, чтобы разделить народную ненависть; а ясно было, что борьба с плебеями предстоит жестокая. (9) Поэтому, прежде чем решиться на крайность, сочли они за лучшее вторично обратиться к сенату. Но тут некоторые из самых младших сенаторов прямо бросились к креслам консулов, требуя, чтобы те отказались от консульской должности и сложили с себя власть, к защите которой они не способны.

29. (1) Взвесив обе возможности[69], консулы наконец заявили: «Не говорите, что вас не предупреждали, отцы-сенаторы: начинается грозный мятеж. Мы требуем, чтобы те, кто упрекает нас в бездействии, участвовали с нами в наборе войска. Тогда, если вам так угодно, мы поведем дело по самому суровому вашему решению». (2) Консулы возвращаются на трибунал и нарочно приказывают выкликнуть по имени одного из тех, кто на виду. Поскольку тот стоит молча, а вокруг него кольцом становятся люди, чтобы его как-нибудь не обидели, консулы посылают ликтора. (3) Когда ликтора отогнали, сопровождающие консулов сенаторы кричат, что это возмутительно, и сбегаются к нему на помощь. (4) Однако ликтору толпа лишь не позволила схватить человека, а на сенаторов она обратила всю свою горячность, и только вмешательством консулов остановлена была драка, в которой, правда, обошлось без камней и оружия, так что больше было криков и раздражения, чем насилия.

(5) В страхе созывают сенат, в еще большем страхе совещаются, пострадавшие требуют разбирательства, каждый предлагает самые суровые меры, но не столько толковыми суждениями, сколько криками и шумом. (6) Затем, когда гнев стих и консулы попеняли, что в курии не больше здравомыслия, чем на форуме, заседание пошло по порядку. (7) Было три мнения. Публий Вергиний не рассматривал предмета широко, он считал, что следует обсудить только дело тех, кто, положась на обещания консула Публия Сервилия, ходил воевать с вольсками, аврунками и сабинянами. (8) Тит Ларций полагал, что не такое теперь время, чтобы лишь вознаграждать заслуги; весь народ опутан долгами, и с делом не покончить, если не позаботиться обо всех: ведь если люди окажутся в неравных условиях, это только разожжет недовольство, а не ослабит его. (9) Аппий Клавдий, и по природе суровый, и ожесточенный как ненавистью плебеев, так и восхвалениями отцов, утверждал, что вся смута пошла не от бед, а от распущенности и плебеи больше дурят, чем неистовствуют. (10) А корень всех бед – право обжалования[70]; если все можно обжаловать перед такими же виноватыми, то от консульской власти остаются одни пустые угрозы. (11) «Давайте,– сказал он,– назначим диктатора, на которого нет обжалования[71], – и сразу стихнет ярость, которою теперь все горят. (12) Пусть тогда попробует тронуть ликтора тот, кто знает, что спина его и жизнь в полной власти диктатора, чье величие он оскорбил!»

30. (1) Многим предложение Аппия казалось суровым и жестоким, каким оно, впрочем, и было; с другой стороны, предложения Вергиния и Ларция подавали дурной пример, в особенности последнее, уничтожавшее всякую веру в денежных делах. Самым беспристрастным и сдержанным представлялся обеим сторонам совет Вергиния; (2) но по личным и междоусобным отношениям, которые всегда мешали и будут мешать общественным обсуждениям, верх взял Аппий, и дело едва не дошло до того, чтобы он и стал диктатором, (3) а это неминуемо оттолкнуло бы простой народ в самое опасное время, когда вольски, эквы и сабиняне разом двинулись войною на Рим. (4) Однако консулы и старшие сенаторы позаботились, чтобы должность со столь мощною властью передать человеку сдержанному. (5) Диктатором избрали Мания Валерия, сына Волеза. Плебеи хотя и понимали, что избрание диктатора направлено против них, но, памятуя, что закон об обжаловании дал им его брат, ничего крутого и недоброго от этого рода не ожидали. (6) А диктаторский указ, весьма схожий с указом консула Сервилия, подкрепил это мнение; и рассудив, что и на этого человека, и на его власть можно положиться, плебеи оставили пререкания и стали записываться в войско. (7) Набралось неслыханное войско из десяти легионов; по три легиона отдали консулам, а четыре – в распоряжение диктатора.

(8) Дольше нельзя было откладывать войну. Эквы вступили на латинскую землю. Латинские послы обратились в сенат с просьбой или направить им помощь, или позволить вооружиться самим для защиты своих границ. (9) Решено было, что безопаснее встать на защиту безоружных латинов, чем позволить им вновь взяться за оружие. Послали консула Ветузия, и набегам был положен конец. Эквы отступили с полей и, больше полагаясь на выгоды местности, чем на оружие, отсиживались на вершинах гор.

(10) Другой консул пошел на вольсков и, чтобы не терять времени, жестоким опустошением полей сам вынудил врага приблизить лагерь и приготовиться к бою. (11) В поле между двумя лагерями выстроились оба войска, каждое перед своим валом. (12) Вольски превосходили противника численностью, поэтому они начали бой нестройно и беспечно. Римский консул приказал войску не двигаться и не отвечать на бранный крик, а стоять на месте, воткнув копья в землю, и, лишь вплотную подпустив врага, всею силою ударить на него с мечами. (13) Вольски, утомленные бегом и криками, кинулись было на римлян, казалось, остолбеневших от страха, но, неожиданно встретив отпор и увидев перед глазами сверкающие мечи, пришли в смятение, словно попав в засаду, и повернули назад. Но и для бегства у них не было уже сил, потому что бегом они начинали бой; (14) римляне же, встретившие битву спокойно стоя, со свежими силами легко настигли утомленных и одним натиском взяли лагерь. Из лагеря враг бежал в Велитры; в погоне за ним вместе с побежденными и победители ворвались в город; больше крови было пролито в общей резне, нежели на поле боя. Были помилованы лишь немногие: те, кто сдался в плен, бросив оружие.

31. (1) Пока эта война велась у вольсков, диктатор нападает на сабинян, воевать с которыми было гораздо труднее, разбивает их, обращает в бегство и выбивает из лагеря. (2) Конным ударом он смял середину неприятельского строя, недостаточно укрепленную вглубь, так как весь он был слишком растянут вширь. На смешавшихся двинулась пехота. Тем же натиском взят был лагерь и кончена война. (3) После сражения при Регилльском озере не было в те годы битвы славнее этой. Диктатор с триумфом вступил в город. Сверх обычных почестей ему и его потомкам предоставили место в цирке, поставив там курульное кресло. (4) У побежденных вольсков отобрали велитрийское поле, в Велитры послали из Города поселенцев и вывели колонию[72].

Спустя некоторое время произошло сражение с эквами, правда против воли консула, потому что подступать к неприятелю приходилось в невыгодной местности; (5) однако воины обвиняли консула в том, что он оттягивает дело, чтобы полномочия диктатора истекли до их возвращения в Город и остались невыполненными его обещания, как раньше консульские. Воины добились того, чтобы консул почти наудачу послал войско на противолежащие холмы. (6) Это неосторожное предприятие закончилось успешно из-за малодушия врагов: прежде чем римляне подошли на перелет дротика, оторопевшие от такой дерзости враги покинули лагерь, укрепленный самой природой, и рассыпались по противолежащей долине. Добычи здесь было много, а победа была бескровной.

(7) Так в трех местах удачно завершились военные действия. Между тем ни сенаторы, ни простой народ не переставали заботиться об исходе дел в Городе. Пользуясь своим влиянием или хитростями, ростовщики сумели подстроить так, что не только плебеи, но и сам диктатор оказался против них бессильным. (8) В самом деле, по возвращении консула Ветузия диктатор Валерий первую же речь в сенате произнес в защиту народа-победителя и доложил о том, что считал нужным сделать относительно закабаленных должников. (9) Когда его предложение отклонили, он сказал: «Неугоден я вам как поборник согласия; и все же, богом клянусь, скоро вы еще пожелаете, чтобы защитники римских плебеев были подобны мне. А я больше не хочу морочить сограждан, не буду напрасным диктатором. (10) Внутренние распри и внешняя война принудили государство поставить диктатора: внешний мир достигнут, внутреннему – препятствуют; лучше мне частным лицом, чем диктатором, присутствовать при мятеже». И, покинув курию, сложил он с себя диктаторские полномочия. (11) Видно было, что оставил он свою должность, негодуя из-за обид простого народа, потому что не в его власти было добиться успеха; плебеи проводили его до дома с похвалами и благодарностью, как если бы он исполнил обещанное.

32. (1) Тут сенаторы встревожились, как бы с роспуском войска не начались вновь тайные сходки и сговоры. Рассудив, что, хотя воинский набор проведен был диктатором, но присягу воины приносили консулам и по-прежнему связаны ею, они распорядились вывести легионы из Города под предлогом того, что эквы, мол, опять начинают войну. (2) Это распоряжение ускорило мятеж. Сначала, говорят, затевалось убийство консулов, чтобы потеряла силу присяга, но затем, узнав, что никакое преступление не разрешает от святости обязательства, войска, по совету некоего Сициния, без позволения консула удалились на Священную гору в трех милях от города за рекой Аниеном (3) (это мнение встречается чаще, чем иное, которого держится Пизон, будто они ушли на Авентин[73]). (4) Там без всякого предводителя обнесли они лагерь валом и рвом и выжидали, не предпринимая никаких действий, кроме необходимых для пропитания. Так несколько дней держались они, никого не тревожа и никем не тревожимые.

(5) В городе воцарился великий страх: все боялись друг друга и все приостановилось. Плебеи, покинутые своими, опасались, что сенаторы прибегнут к насилию, а отцы страшились оставшихся плебеев, не зная, что лучше: чтобы те ушли или чтобы остались. И долго (6) ли будут сохранять спокойствие те, что ушли? А если опять внешняя война? (7) Тут, конечно, надеяться не на что, кроме как на согласие граждан; всеми правдами и неправдами следует восстановить в государстве единство. (8) Тогда-то было решено отправить к плебеям посредником Менения Агриппу, человека красноречивого и плебеям угодного, поскольку он и сам был родом из них. И, допущенный в лагерь, он, говорят, только рассказал по-старинному безыскусно вот что. (9) В те времена, когда не было, как теперь, в человеке все согласовано, но каждый член говорил и решал, как ему вздумается, возмутились другие члены, что всех их старания и усилия идут на потребу желудку; а желудок, спокойно сидя в середке, не делает ничего и лишь наслаждается тем, что получает от других. (10) Сговорились тогда члены, чтобы ни рука не подносила пищи ко рту, ни рот не принимал подношения, ни зубы его не разжевывали. Так, разгневавшись, хотели они смирить желудок голодом, но и сами все, и все тело вконец исчахли. (11) Тут-то открылось, что и желудок не нерадив, что не только он кормится, но и кормит, потому что от съеденной пищи возникает кровь, которой сильны мы и живы, а желудок равномерно по жилам отдает ее всем частям тела[74]. (12) Так, сравнением уподобив мятежу частей тела возмущение плебеев против сенаторов, изменил он настроение людей.

33. (1) После этого начались переговоры о примирении, и согласились на том, чтобы у плебеев были свои должностные лица с правом неприкосновенности, которые защищали бы плебеев перед консулами, и чтобы никто из патрициев не мог занимать эту должность[75]. (2) Так были избраны два народных трибуна – Гай Лициний и Луций Альбин [493 г.]. Они выбрали себе трех помощников; среди них был Сициний, зачинщик мятежа; двух других не все называли одинаково. (3) А некоторые говорят, что всего два трибуна были избраны на Священной горе и что там же был принят закон об их неприкосновенности.

За время отсутствия плебеев консулами стали Спурий Кассий и Постум Коминий. (4) При этих консулах был заключен союз с латинскими народами[76]. Для его заключения один консул остался в Риме. Другой консул, посланный на войну с вольсками, разбил и обратил в бегство антийских вольсков[77], преследовал их до города Лонгулы и овладел городскими стенами. (5) Вслед за этим он захватывает Полуску[78], другой город вольсков, после чего с большим войском появляется у Кориол[79].

Был тогда в лагере среди знатной молодежи юноша Гней Марций, быстрый и умом и делом, которого впоследствии прозвали Кориоланом. (6) Когда римское войско, осадившее Кориолы, обратило все силы против горожан, запертых в стенах, и позабыло об опасности нападения со стороны, на него вдруг ударили легионы вольсков из Антия и одновременно сделали вылазку враги из города – как раз в том месте, где случилось стоять на страже Марцию. (7) С отборным отрядом воинов он не только отразил вылазку, но и сам свирепо ворвался в открывшиеся ворота, (8) устроил резню в ближайшей части города и, схватив факел, поджег прилегающие к городской стене постройки. Поднявшийся среди жителей переполох, смешанный с плачем детей и женщин, как это бывает при появлении неприятеля, воодушевил римлян и смутил вольсков; показалось, будто город, куда они спешили на помощь, уже взят. (9) Так были разбиты антийские вольски и взят город Кориолы. Марций настолько затмил своей славой консула, что если бы не остался памятником договор с латинами, вырезанный на бронзовой колонне, который заключен был одним Кассием, поскольку его товарищ отсутствовал, то стерлась бы память о том, что войну с вольсками вел Коминий.

(10) В том же году умер Менений Агриппа, всю жизнь равно любимый патрициями и плебеями, а после Священной горы ставший еще дороже простому народу. (11) На погребение этого посредника, поборника гражданского согласия, который отправлен был сенатом к плебеям и вернул римских плебеев в город, не хватило средств. Похоронили его плебеи, внеся по шестой части асса[80] каждый.

34. (1) Потом консулами стали Тит Геганий и Публий Минуций. В том году [492 г.] на границах настало успокоение от войн и дома прекратились междоусобия, зато другое и худшее несчастье постигло Город: (2) сначала вздорожал хлеб из-за того, что поля по случаю ухода плебеев остались невозделанными, потом начался голод, как при осаде. (3) И дошло бы до гибели рабов и плебеев, если бы консулы не распорядились послать для закупки продовольствия не только в Этрурию, по морю направо от Остии, и не только налево, мимо ойласаи вольсков до самых Кум, но даже в Сицилию; враждебность ближних соседей вынуждала искать помощь вдали. (4) Когда было закуплено продовольствие в Кумах, тиран Аристодем задержал римские корабли в счет имущества Тарквиниев, наследником которого он остался; у вольсков и у помптинов[81] купить ничего не удалось, сами закупщики оказались под угрозой нападения; (5) от этрусков хлеб был доставлен по Тибру, им поддержали простой народ. Война, несвоевременная при таких трудностях с продовольствием, была бы мучительной, но тут вольсков, уже готовившихся к войне, постиг великий мор. (6) Несчастье это так перепугало врагов, что, даже когда болезнь пошла на убыль, они не могли оправиться от страха, а римляне и увеличили число поселенцев в Велитрах, и в Норбу, в горы, вывели новую колонию, ставшую укреплением в помптинской земле[82].

(7) Когда затем в консульство Марка Минуция и Авла Семпрония [491 г.] из Сицилии привезли очень много зерна, в сенате стали обсуждать, по какой цене его продавать плебеям. (8) Многие полагали, что настало время прижать плебеев и взять назад уступки, насильно вырванные у сената их уходом[83]. (9) Одним из первых высказался Марций Кориолан, враг трибунской власти: «Если хотят они прежних низких цен на хлеб – пусть вернут патрициям прежние права. Почему я должен из-под ярма глядеть на плебейских должностных лиц, на могущество Сициния, как выкупивший свою жизнь у разбойников? Я ли вытерплю такое унижение дольше необходимого? (10) Я ли, не снесши царя Тарквиния, снесу теперь Сициния? Пусть теперь удаляется, пусть зовет за собой народ – вот ему дорога на Священную гору и на другие холмы тоже. Пусть они грабят урожай с наших полей, как грабили три года назад; вот им хлебные цены, виной которых – их собственное безумие. (11) Смею сказать, укрощенные этой бедой, они сами предпочтут возделывать поля, чем с оружием в руках мешать их возделыванию». (12) Нелегко сказать, следовало ли поступить именно так, но легко было, как я полагаю, сенаторам, снизив цены на хлеб, купить себе этим избавление от трибунской власти и взять назад все уступки, навязанные им против воли.

35. (1) И сенату такое мнение показалось слишком суровым, и плебеи в ярости уже было взялись за оружие: вот уже, как врагам, угрожают им голодом, лишают пищи и средств; заморское зерно, единственное пропитание, паче чаяния посланное судьбой, вырывают у них изо рта, если они не выдадут трибунов Гнею Марцию связанными, если он не насытится бичеванием римских плебеев. Вот какой объявился для них новый палач и велит выбирать: смерть или рабство. (2) И не миновать бы Марцию нападения при выходе из курии, если бы, по счастью, не призвали его трибуны к суду[84]. Тогда раздражение стихло, каждый видел себя судьей недругу и господином его жизни и смерти. (3) Поначалу Марций свысока выслушивал угрозы трибунов: им дано право защищать, а не наказывать, они трибуны для плебеев, а не для сенаторов! Но такое негодование поднялось среди плебеев, что патриции смогли откупиться лишь ценой выдачи одного. (4) Тем не менее они сопротивлялись злобе противников и поодиночке, кто как мог, и всем сословием. Прежде всего испытали следующую меру: нельзя ли, разослав своих клиентов[85], угрозами отвратить людей порознь от сходок и совещаний. (5) Затем стали действовать сообща – можно было подумать, все сенаторы под судом, – умоляя плебеев уступить им одного только гражданина, одного сенатора, – если не хотят они отпустить его невиновным, пусть простят его как виноватого. (6) В день разбирательства Марций в суд не явился – от этого раздражение против него усилилось. Он был осужден заочно и отправился в изгнание к вольскам, угрожая отечеству и вынашивая враждебные умыслы.

Явившись к вольскам, он был принят радушно, и с каждым днем они делались тем благосклонней к нему, чем сильней возгорался он ненавистью к своим, чем чаще слышались от него то жалобы, то угрозы. (7) Гостеприимство ему оказал Аттий Туллий. Знатнейший человек среди вольсков, он всегда был враждебен римлянам. И вот, побуждаемые – один – давней ненавистью, другой – недавней яростью, замышляют они против римлян войну. (8) Но они знали, как нелегко подтолкнуть к войне свой народ, столько раз неудачно бравшийся за оружие: потери, понесенные молодежью в частых войнах, от последовавшего за ними мора, сломили боевой дух; следовало действовать искусно, и, так как старая ненависть уже остыла, нужен был новый повод, чтобы воспламенить гневом души.

36. (1) В Риме как раз готовились повторить Великие игры[86]. Поводом для повторения их было следующее. В назначенное для них утро, незадолго до зрелища какой-то хозяин прогнал розгами прямо через цирк раба с колодкой на шее, а затем начались игры, как будто случившееся нисколько не повредило священнодействию. (2) Немного погодя одному плебею, Титу Латинию, явился во сне Юпитер, который сказал, что неугоден был ему первый плясун на играх; если не будут игры повторены с подобающим великолепием, то быть Городу в опасности; пусть он пойдет, передаст это консулам. (3) Но, хотя Латиний и не чужд был богобоязни, все же робость перед консульским величием и страх стать всеобщим посмешищем одержали верх. (4) Дорого обошлась ему эта нерешительность: через несколько дней лишился он сына. Чтобы не было сомнений в причине внезапного несчастья, страждущему вновь явилось то же видение с вопросом, достаточно ли он получил, пренебрегши волею божества. Пусть ожидает он худшего, если не поторопится с вестью к консулам. (5) Все было ясно, а когда он все же стал медлить и колебаться, то поразила его внезапным бессилием страшная болезнь. (6) Тогда только гнев богов наставил его на ум. Измученный прежними и сущими несчастьями, созвал он на совет близких, изъяснил им увиденное и услышанное, и двоекратное явление Юпитера, и угрозы и гнев небожителей, явленные в его несчастьях, – тогда с общего и явного согласия несут его на носилках к консулам на форум. (7) Внесенный по приказанию консулов в курию, повторяет он свой рассказ перед сенаторами, к великому всеобщему изумлению. Тут явилось новое чудо: (8) он, внесенный в курию неспособным пошевелиться, по исполнении долга вернулся домой, как гласит предание, на своих ногах.

37. (1) Сенат постановил справить игры как можно торжественнее. По наущению Аттия Туллия на эти игры пришла огромная толпа вольсков. (2) Перед началом игр Туллий, как заранее было условлено у них с Марцием, является к консулам и говорит, что хотел бы негласно заявить о деле государственной важности. (3) По удалении свидетелей он сказал: «Не хотелось бы мне дурно говорить о своих согражданах. Впрочем, пришел я не обвинять их в проступке, а лишь предостеречь о возможности его. (4) Более, чем хотелось бы, присуща нам вспыльчивость. (5) Это мы чувствуем по многим собственным бедствиям: ведь и тем, что живем невредимы, обязаны мы не собственным заслугам, а вашему долготерпению. Нынче вольсков здесь великое множество; идут игры; граждане заняты будут зрелищем. (6) Я помню, что по такому же случаю позволила себе в этом городе сабинская молодежь; боюсь, как бы опять не вышло случайно чего неожиданного. Вот я и рассудил, что ради вас и ради нас следует об этом предупредить вас, консулы. (7) Что до меня, то намерен я тотчас же удалиться домой, чтобы не пала на меня тень чьего-нибудь слова или дела». С этими словами он удалился.

(8) Когда консулы доложили сенаторам об этом сомнительном деле. сославшись на верного человека, тогда, как водится, не по делу, а по человеку отмерены были меры предосторожности, пусть даже и лишние. Сенат постановил, что вольски должны уйти из города, и разосланы были глашатаи с приказанием всем вольскам покинуть город до темноты. (9) Поначалу вольсков, поспешивших за своими пожитками по домам, где они останавливались, охватил сильный страх; затем, по пути, пришло негодование на то, что они, будто осквернители или преступники, удалены с игр в дни праздника, как бы объединяющего богов и людей.

38. (1) Так и шли они почти сплошной вереницей, а обогнавший их Туллий ждал у Ферентинского источника, каждого знатного человека встречая жалобами и возмущением; и собственному раздражению чутких слушателей вторили его слова, и с помощью знати он всю толпу свел с дороги на поле. (2) Там, как на сходке, помянул он перед ними все прежние беды и обиды Вольскому племени от римского народа и сказал так: «Но, если даже забыть все прежнее, неужто стерпите вы это вот нынешнее оскорбление, ваш позор при открытии игр? (3) Или непонятно, что сегодня отпраздновали над вами триумф? Что уход ваш был зрелищем для всех: для граждан и для чужих, для стольких окрестных народов, что ваши жены и ваши дети стали всеобщим посмешищем? (4) Что, по-вашему, подумали те, кто слышал слова глашатая, видел вас уходящими, встретил на дороге это позорное шествие? Не иначе, решили они, что совершено нечестье, что своим присутствием на зрелище мы осквернили бы игры и пришлось бы умилостивлять богов, потому и прогнали нас из собрания благочестивых, с их мест, из их совета. (5) Чего же более? Не кажется ли вам, что и живы-то мы потому только, что поспешили уйти? Если, конечно, это уход, а не бегство. И этот город, в котором, задержись вы еще на день, вас всех ожидала бы гибель, не считаете вы враждебным? Вам объявили войну, и горе тем, кто ее объявил, если только вы мужчины!» (6) Так, и сами разгневанные и еще подстрекаемые, разошлись они по домам, возбуждая свои племена, и достигли того, что вся страна вольсков отложилась от Рима.

39. (1) Полководцами в этой войне, по согласному решению всех племен, были избраны Аттий Туллий и Гней Марций, римский изгнанник, на которого надеялись больше [488 г.]. (2) Этих надежд он не обманул, чтобы всем было ясно: римская мощь крепче вождями, чем войском. Сначала он двинулся на Цирцеи, выгнал оттуда римских поселенцев, а освобожденный город передал вольскам; потом обходными путями вышел на Латинскую дорогу, отнял у римлян недавно покоренные города: (3) Сатрик, Лонгулу, Полуску, Кориолы; затем отбил (4) Лавиний, взял Корбион, Вителлию, Требий, Лабики и Пед[87]. (5) От Педа он ведет вольсков к Риму и, расположившись лагерем у Клуилиева рва в пяти милях от Города, начинает отсюда набеги на римские поля, (6) но с опустошителями рассылает и сторожей, чтобы следить за неприкосновенностью полей патрициев, – то ли потому, что плебеи больше ему досадили, то ли чтобы посеять вражду между патрициями и плебеями. (7) И она не заставила себя ждать – настолько к тому времени трибуны нападками на знатнейших граждан разожгли и без того сердитый простой народ; однако внешняя опасность – главная скрепа согласия, – несмотря на взаимную подозрительность и неприязнь, соединяла друг с другом людей.

(8) Не сходились, однако, в главном: сенат и консулы возлагали все надежды на военную силу, простой же народ предпочитал что угодно, только не войну. (9) Консулами уже были Спурий Навтий и Секст Фурий. Когда они делали смотр легионам и расставляли сторожевые отряды по стенам и всюду, где требовалась охрана, то большая толпа народа, требуя мира, даже напугала их мятежными выкриками, а потом принудила созвать сенат и внести предложение отправить к Гнею Марцию послов. (10) Видя, что простой народ пал духом, сенаторы согласились, и к Марцию послали с предложением мира. (11) Послы принесли суровый ответ: если вольскам будет возвращена их земля, то можно говорить о мире; если же римляне рассчитывают спокойно пользоваться плодами завоеванного, то он, Марций, не забудет ни обид от сограждан, ни добра от чужих и постарается показать, что изгнание ожесточило его, а не сломило. (12) Послов отправили вторично, но они не были допущены в лагерь. Жрецы тоже, как рассказывают, во всем облачении приходили во вражеский лагерь с мольбами, но не более, чем послам, удалось им смягчить сердце Марция.

40. (1) Тогда римские матери семейств толпой сходятся к Ветурии, матери Кориолана, и к Волумнии, его супруге. Общее ли решение побудило их к этому или просто женский испуг, выяснить я не смог. (2) Во всяком случае, добились они, чтобы и Ветурия, преклонных уже лет, и Волумния с двумя Марциевыми сыновьями на руках отправились во вражеский лагерь и чтобы город, который мужчины не могли оборонить оружием, отстояли бы женщины мольбами и слезами.

(3) Когда они подошли к лагерю и Кориолану донесли, что явилась большая толпа женщин, то он, кого не тронуло ни величие народа, воплощенное в послах, ни олицетворенная богобоязненность, представленная жрецами его взору и сердцу, тем более враждебно настроился поначалу против плачущих женщин. (4) Но вот кто-то из его приближенных заметил Ветурию между невесткой и внуками, самую скорбную из всех. «Если меня не обманывают глаза,– сказал он,– здесь твои мать, жена и дети». (5) Как безумный вскочил Кориолан с места и когда готов уже был заключить мать в объятия, то женщина, сменив мольбы на гнев, заговорила: «Прежде чем приму я твои объятия, дай мне узнать, к врагу или к сыну пришла я, пленница или мать я в твоем стане? (6) К тому ли вела меня долгая жизнь и несчастная старость, чтоб видеть тебя сперва изгнанником, потом врагом? (7) И ты посмел разорять ту землю, которая дала тебе жизнь и вскормила тебя? Неужели в тебе, хотя бы и шел ты сюда разгневанный и пришел с угрозами, не утих гнев, когда вступил ты в эти пределы? И в виду Рима не пришло тебе в голову: „За этими стенами мой дом и пенаты, моя мать, жена и дети?” (8) Стало быть, не роди я тебя на свет – враг не стоял бы сейчас под Римом, и не будь у меня сына – свободной умерла бы я в свободном отечестве! Все уже испытала я, ни для тебя не будет уже большего позора, ни для меня – большего несчастья, да и это несчастье мне недолго уже терпеть; (9) но подумай о них, о тех, которых, если двинешься ты дальше, ждет или ранняя смерть, или долгое рабство». Объятия жены и детей, стон женщин, толпою оплакивавших свою судьбу и судьбу отчизны, сломили могучего мужа. (10) Обнявши своих, он их отпускает и отводит войско от города прочь.

Уведя легионы из римской земли, вызвал он против себя тяжкую ненависть и погиб, (11) – какою смертью, о том рассказывают по-разному. Впрочем, у Фабия, древнейшего из писателей, сказано, будто дожил он до глубокой старости – во всяком случае, будто на склоне лет он не раз говаривал, что старику изгнание еще горше. Не оставили без внимания женскую доблесть римские мужи – так чужда была им зависть к чужой славе: (12) в память о случившемся был воздвигнут и освящен храм Женской Фортуны[88].

Вольски вновь напали на римскую землю, на этот раз в союзе с эквами, но эквы никак не желали признать вождем Аттия Туллия. (13) Из этого спора – вольски ли или эквы дадут полководца объединенному войску – возник сначала раздор, потом – жестокая битва. И здесь в сражении столь же упорном, сколь и кровопролитном счастье римского народа истребило оба вражеских войска.

(14) Консулами стали Тит Сициний и Гай Аквилий [487 г.]. Сицинию были поручены вольски, Аквилию – герники, которые тоже взялись за оружие. Герники в этот год были побеждены окончательно, а война с вольсками не принесла ни успеха ни поражения.

41. (1). Затем консулами стали Спурий Кассий и Прокул Вергиний [486 г.]. С герниками был заключен договор; у них отобрали две трети земли[89]. Консул Кассий намеревался половину этой земли отдать латинам и половину плебеям. (2) К этому дару прибавлял он часть общественных земель, которыми завладели, на что он и пенял, частные лица. Многие сенаторы были напуганы – они и сами были такими владельцами и ощущали опасность, грозившую их имуществу. Тревожило их и положение дел в государстве: своими щедротами-де консул обеспечивает себе влияние, опасное для свободы. (3) Вот когда был впервые предложен земельный закон – с той самой поры и до самых недавних времен такие предложения всегда вызывали величайшие потрясения.

(4) Второй консул был против этих щедрот, причем его поддержали не только сенаторы, но и часть плебеев, которые с самого начала гнушались принять дар, общий для граждан и союзников, (5) а потом на сходках стали прислушиваться к консулу Вергинию, предрекавшему, что дар его товарища пагубен, что земля эта принесет рабство тому, кому достанется, что пролагается путь к царской власти. (6) Почему, в самом деле, приняты в долю союзники и латины? Зачем было отдавать обратно треть земли герникам, недавним врагам, если не затем, чтобы эти племена вместо Кориолана признали вождем Кассия? (7) И уже народ стал склоняться к Вергинию, противнику земельного закона; и уже оба консула пустились наперерыв угождать простому народу. Вергиний говорил, что не будет противиться разделу земель, лишь бы наделы не предоставлялись никому, кроме римских граждан; (8) Кассий же, который земельными щедротами угождал союзникам и тем самым стал менее дорог гражданам, попытался вернуть их расположение, приказав возвратить народу деньги, вырученные от продажи сицилийского зерна. (9) Но и этим плебеи пренебрегли как мздой, предлагаемой за царскую власть; подозрение это засело так глубоко, что все дары Кассия отвергались плебеями, как будто у них и так всего в изобилии[90].

(10) Известно, что Кассий, как только оставил должность, был осужден и казнен. Некоторые пишут, что это сделал своею властью[91] его отец: после домашнего разбирательства он его высек и умертвил, а имущество[92] сына посвятил Церере[93]; на эти-де средства была сделана статуя с надписью «Дар из Кассиева дома». (11) Но у других писателей сказано, и это правдоподобнее, что квесторы Цезон Фабий и Луций Валерий привлекли его к суду за преступление против отечества[94], народ приговорил его к смерти, а дом его был по решению народа разрушен: теперь там пустое место перед храмом богини Земли[95]. (12) Так или иначе, домашним ли или народным судом, осужден он был в консульство Сервия Корнелия и Квинта Фабия [485 г.].

42. (1) Недолог был гнев народа на Кассия. Соблазн земельного закона и сам по себе, когда его поборник был уже устранен, овладевал душами, желание это подогревалось еще скупостью сенаторов, которые после победы в том году над вольсками и эквами обошли воинов добычею: (2) все отнятое у врагов консул Фабий продал, а деньги отдал в казну. Из-за этого консула само имя Фабиев стало ненавистно плебеям; и все же патриции добились, чтобы вместе с Луцием Эмилием консулом стал Цезон Фабий [484 г.]. (3) Это ожесточило плебеев, и их мятеж приблизил внешнюю войну. Войною и были приостановлены гражданские разногласия. Патриции и плебеи, объединенные общим порывом, в удачном сражении под началом Эмилия разбили вольсков и эквов.

(4) И больше врагов было уничтожено в бегстве, чем в битве, так ожесточенно преследовала бегущих конница. (5) В том же году в квинтильские иды был освящен храм Кастора. Этот обет дал во время латинской войны диктатор Постумий; освящал храм уже его сын, избранный для этого в дуумвиры[96].

(6) И в этом году заманчивость земельного закона смущала простой народ. Народные трибуны старались возвеличить свою угодную народу власть угодным народу законом; а сенаторы, полагая, что и без того достаточно буйствует толпа, страшились щедрот и соблазнов, влекущих народ к безрассудству. (7) Самыми рьяными вождями сенаторского противодействия были консулы. Их сторона взяла верх в государстве, предоставив консульство на следующий год [483 г.] Марку Фабию, брату Цезона, и еще более ненавистному плебеям Луцию Валерию, который был обвинителем Спурия Кассия. (8) Борьба с трибунами продолжалась и в этом году, но закон не прошел, и его сторонники, несмотря на возбужденное ими волнение, остались ни с чем. Зато великой стала слава Фабиев, которые на протяжении трех консульств подряд испытывали себя в противоборстве с народными трибунами; потому-то консульская должность еще какое-то время оставалсь в их доме, словно в надежных руках.

(9) Потом начали войну вейяне, восстали и вольски. Впрочем, для внешних войн сил было более чем достаточно, а тратились они в междоусобной борьбе. (10) К общему беспокойству добавились грозные небесные знамения, почти ежедневные в городе и округе; прорицатели, гадая то по внутренностям животных, то по полету птиц, возвещали государству и частным лицам, что единственная причина такого беспокойства богов – нарушение порядка в священнодействиях. (11) Страхи эти разрешились тем, что весталку Оппию осудили за блуд и казнили.

43. (1) Консулами стали Квинт Фабий и Гай Юлий [482 г.]. В том году внутренние раздоры были не меньшими, а внешняя война более грозной. Эквы взялись за оружие, а вейяне вторглись в римскую землю и разоряли ее. (2) Эти войны внушали все больше тревог, когда консулами сделались Цезон Фабий и Спурий Фурий. Эквы осаждали Ортону, латинский город; вейяне, пресытясь уже грабежами, грозили осадой самому Риму.

(3) Эти пугающие события, которые должны были утихомирить плебеев, напротив, только придали им смелости. Но не по собственному почину вновь стал отказываться простой народ от военной службы – это народный трибун Спурий Лициний, рассудив, что пришла пора воспользоваться крайней опасностью, чтобы навязать сенаторам земельный закон, стал мешать военным приготовлениям. (4) Однако все раздражение трибунской властью обратилось на самого зачинщика, на него восстали не только консулы, но и его же товарищи – с их-то помощью провели консулы военный набор. (5) Для двух сразу войн набирается войско: Фабий должен вести войско на вейян, Фурий – на эквов[97]. В войне с эквами ничего достопамятного не произошло; (6) у Фабия же было больше хлопот с согражданами, чем с врагами. Сам-то он как консул сумел один постоять за общее дело, которое воины из ненависти к нему, как могли, предавали. (7) Ведь когда консул, уже показав себя превосходным полководцем в подготовке и ведении войны, так выстроил свое войско, что одною конницей рассеял вражеский строй, пехотинцы не захотели преследовать бегущих; (8) ни призывы ненавистного им вождя, ни даже собственное бесчестье и позор перед лицом сограждан, ни даже опасность, что враг вновь воспрянет духом, не могли заставить их не только ускорить шаг, но хотя бы оставаться в строю: (9) нет, они самовольно поворачивают, знамена и, унылые – можно подумать, побежденные, – проклиная то полководца, то усердие конницы, возвращаются в лагерь. (10) Против столь гибельного примера ничего не смог изыскать полководец; настолько даже выдающимся умам труднее бывает справиться с гражданами, чем победить врагов. (11) Консул вернулся в Рим, не столько умножив военную славу, сколько раздражив и озлобив ненавидящих его воинов. Однако патриции добились, чтобы консульство осталось за родом Фабиев: Марк Фабий был избран в консулы, а в товарищи ему дан Гней Манлий.

44. (1) И в этом году [480 г.] нашелся трибун, предложивший аграрный закон. То был Тиберий Понтифиций. Он и пошел тем же путем, как если бы Спурию Лицинию сопутствовала удача, и ненадолго сумел помешать воинскому набору. (2) Сенаторы вновь пришли в замешательство, но Аппий Клавдий сказал им, что в минувшем году была уже одержана победа над трибунской властью: применительно к делу – на время, а как образец – навечно, ибо стало ясно, что она разрушается собственными своими силами. (3) Всегда ведь найдется трибун, который захочет, послужив общественному благу, взять верх над товарищем и заручиться расположением лучших; таких трибунов, если понадобится, к услугам консулов найдется и больше, но даже и одного достаточно против остальных[98]. (4) Так пусть же консулы и старейшие сенаторы постараются привлечь на сторону государства и сената если не всех, то хоть кого-нибудь из трибунов. (5) Послушавшись Аппия, сенаторы всем сословием стали ласково и обходительно обращаться с трибунами, а бывшие консулы, пользуясь своими частными правами в отношениях с отдельными лицами и действуя где – влиянием, где – давлением, добились того, что люди с трибунской властью захотели стать полезными государству; (6) таким образом, при поддержке девяти трибунов против одного[99], оказавшегося помехой общественному благу, консулы произвели набор войска.

(7) Потом они отправились воевать с вейянами, к которым стеклись вспомогательные отряды со всей Этрурии, – не столько из расположения к вейянам, сколько в надежде, что римское государство может наконец распасться от внутренних раздоров. (8) Первейшие мужи всех этрусских племен кричали на шумных сходках, что мощь римлян будет вечной, если только сами они не истребят себя в мятежах. Это единственная пагуба, единственная отрава для процветающих государств, существующая для того, чтобы великие державы были тоже смертны. (9) Это зло, долго сдерживавшееся и мудростью отцов, и терпением простого народа, дошло уже до предела: единое государство раскололось на два, у каждой стороны свои власти, свои законы. (10) Вначале неистовствовали лишь при наборе войска, но на войне подчинялись вождям; как бы ни шли дела в Городе, могло государство держаться воинским послушанием. Теперь же привычку к непослушанию властям римский воин принес и в лагерь. (11) В последней войне, говорят, прямо в строю в разгар сражения все войско по сговору уступило победу побежденным эквам и, оставив знамена, покинув полководца на поле боя, самовольно вернулось в лагерь. (12) Действительно, если постараться, может быть побежден Рим его же воинами. Для этого нужно только объявить и начать войну, об остальном позаботятся судьба и боги. В таких надеждах вооружились этруски, не раз уже бывшие и побежденными и победителями.

45. (1) Да и римские консулы не боялись ничего, кроме собственных воинов и собственного оружия. Память о горчайшем уроке последней войны предостерегала их от сражения, в котором пришлось бы ждать худа от обоих войск сразу. (2) Ввиду этой двойной опасности отсиживались они в лагере, ожидая, что, может быть, время и обстоятельства сами собой смягчат гнев и отрезвят души. (3) Тем сильнее спешили враги – вейяне и этруски; они подстрекали римлян к битве – сначала приближаясь к их лагерю и выманивая на бой, потом, ничего не добившись, громко понося то самих консулов, то войско: (4) нашли, мол, средство от страха – притворные раздоры, ведь не своих воинов опасаются консулы, но их трусости. А молчаливое безделье, оказывается, новый род военного мятежа; да что там, сами они – новый род и племя. Дальше в ход шли и правда и выдумки о происхождении римлян. (5) Эта шумная брань из-под самого вала, из-за ворот не действовала на консулов; но сердца множества неискушенных воинов мятутся стыдом и негодованием, отвлекаясь от внутренних неурядиц. Не желают они оставить врагов без отмщения, не желают и подчиняться сенаторам и консулам; ненависть к чужим и к своим борется в их душах. (6) Ненависть к чужим побеждает – до того нестерпимо и нагло издевались враги. Воины толпой собираются к палатке консулов, просят битвы, требуют дать знак к бою. (7) Консулы, как бы раздумывая, склоняются друг к другу, долго переговариваются. И сами они хотели сражения, но следовало сдержаться и скрыть это желание, чтобы промедлением и противодействием прибавить пыла возбужденным воинам. (8) Консулы отвечают: рано, еще не время для боя, пусть все остаются в лагере. И объявляют: от столкновений воздерживаться, а кто ослушается приказа, тех казнить как врагов. (9) С тем воины и разошлись, и, чем меньше видели они у консулов желания сражаться, тем больше пылали сами. А враги, как только стало известно, что консулы постановили не начинать сражения, расходятся еще пуще: (10) им понятно теперь, что и дальше безнаказанно будут они глумиться над римлянами, оружия воинам не доверят, дело вот-вот дойдет до мятежа, конец пришел римскому владычеству. Положившись на это, подбегают они к воротам лагеря, выкрикивают ругательства, едва удерживаются от приступа. (11) Но и римляне не в силах дольше терпеть оскорблений: по всему лагерю с разных сторон бегут воины к консулам, подступают к ним уже не с осторожностью, не через центурионов, как раньше, а все наперебой с громкими криками. Час настал, но консулы медлят. (12) И тут Фабий, когда товарищ его из страха мятежа был готов уступить нарастающему волнению, дал трубный знак к тишине и сказал: «Я знаю, Манлий, что победить они могут, но их вина, что не знаю, хотят ли. (13) Поэтому твердо решено не давать знака к выступлению, покуда не поклянутся они, что вернутся из этого боя победителями. Римского консула воины раз обманули в битве, но богов никогда не обманут». Был тут центурион Марк Флаволей, среди первых рвавшийся к битве. (14) «Победителем я из боя вернусь, Марк Фабий!» – возглашает он, призывая на себя гнев отца-Юпитера, Марса Градива и других богов, если солжет. Ту же клятву, каждый за себя, дает и все войско. После клятвы дают сигнал к наступлению, хватаются за оружие, бросаются в бой, исполненные надежды и гнева. (15) Пусть теперь посмеют браниться этруски, пусть теперь, перед оружием, попридержит враг языки! (16) В этот день все, и плебеи и патриции, выказали редкую доблесть и самой блистательной стала слава Фабиев. Озлобившие плебеев во многих гражданских распрях, этой битвой пожелали они их с собой примирить.

46. (1) Строят ряды, не уклоняется и враг: ни вейяне, ни этрусские легионы. Почти твердой была их уверенность, что и с ними сражаться будут не лучше, чем недавно с эквами; больше того, что при таком раздражении римских воинов и в столь двусмысленных обстоятельствах их нельзя считать неспособными даже на худшее преступление[100]. (2) Вышло же все по-иному; грозно, как ни в какой прежде войне, начали сражение римляне, так их разъярили враги насмешками, консулы промедлением. (3) Этруски едва успели развернуть строй, среди первой сумятицы не метнув даже, а наугад пустив дротики, как дело уже дошло до рукопашной; меч на меч, когда бой всего неистовей.

(4) В первых рядах лучшее зрелище, лучший пример являл согражданам род Фабиев. Квинта Фабия, позапрошлогоднего консула, первым бросившегося на строй вейян и забывшего осторожность в толпе врагов, этрусский воин, умелый и сильный, поразив мечом в грудь, пронзает насквозь; вырвавши клинок, Фабий падает ничком. (5) Гибель одного этого мужа сразу сделалась ощутимой в обоих войсках; и римляне уже было начали отступать, когда консул Марк Фабий, перепрыгнув через простертое тело и выставив вперед круглый щит, воскликнул: «В том ли клялись вы, воины, что вернетесь в лагерь беглецами? (6) Или вы больше боитесь трусливейшего врага, чем Юпитера и Марса, которыми вы клялись? А я, не клявшийся, либо вернусь победителем, либо тут найду смерть в бою возле тебя, Квинт Фабий!» Отозвался консулу Цезон Фабий, консул предыдущего года: «Словами ли этими, брат, ты думаешь призвать их к бою? (7) Призовут их боги, которыми они поклялись; нам же, как и подобает лучшим, как достойно имени Фабиев, должно убеждать воинов боем, а не увещеваниями!» С копьями наперевес устремляются оба Фабия вперед и увлекают за собою все войско.

47. (1) Итак, на этом крыле сражение возобновилось, а на другом столь же деятельно разжигал битву консул Гней Манлий, и удача была там такой же изменчивой. (2) Как за Квинтом Фабием на другом крыле, так и здесь, за консулом Манлием, гнавшим врагов, словно уже разбитых, неутомимо следовали воины; но, когда он, тяжело раненный, покинул строй, воины, думая, что он убит, подались назад (3) и покинули бы поле, если бы не прискакал сюда во весь опор другой консул с несколькими конными турмами[101], крича, что жив товарищ его, а сам он, разбив врага на другом крыле, явился сюда победителем. Этим он поддержал пошатнувшееся усердие, (4) а тут и сам Манлий объявляется перед войском, чтобы восстановить строй. И знакомые лица обоих консулов воодушевляют воинов.

Неприятельский строй между тем поредел, так как враги, понадеявшись на свое численное превосходство, послали запасные отряды брать римский лагерь. (5) Здесь их натиск не встретил больших препятствий; и пока они, больше думая о добыче, чем о сражении, тратили время впустую, римские триарии[102], не сумевшие отразить первого нападения, отправили консулам донесение о положении дел, а сами, собравшись у консульской палатки, на свой страх возобновили сражение. (6) Консул Манлий возвратился к лагерю и, поставив отряды у всех ворот, преградил врагам путь к отступлению. Отчаяние пробудило в этрусках не отвагу даже, а бешенство. Мечась в поисках выхода, они сделали несколько бесплодных попыток прорваться, а потом кучка молодежи бросилась на самого консула, узнав его по доспехам. (7) Первые удары приняли на себя его спутники, но им не хватило сил для защиты: консул падает, смертельно раненный, и все разбегаются по сторонам. (8) Этруски воодушевляются; перепуганные римляне в ужасе бегут по лагерю; и не миновать бы самого худшего, если бы легаты, подхватив тело консула, не открыли одни ворота, освободив путь врагам. (9) Устремясь в эти ворота беспорядочной толпой, враги сталкиваются со вторым консулом, уже победоносным – и здесь их вновь бьют и гонят.

Победа была блистательная, но омраченная гибелью двух славных мужей. (10) Поэтому на решение сената о триумфе консул ответил, что если может войско без полководца справлять триумф, то в этой войне оно его заслужило, и он охотно даст свое позволение; но сам из-за смерти брата. Квинта Фабия, погрузившей в скорбь его дом, из-за утраты второго консула, наполовину осиротившей государство, не примет лаврового венка, неприличного ему в государственных и домашних печалях.

(11) Славнее любого отпразднованного был этот отвергнутый им триумф; так, отстраненная в свой час слава иногда возвращается сторицей. Дважды кряду затем совершил он похоронный обряд – над товарищем и над братом; тому и другому сказал он похвальное слово и, уступая им свою славу, прославился сам. (12) Не забыл он и о том, что задумывал в начале консульства: чтобы восстановить доверие плебеев, он распределил раненых воинов по патрицианским домам для лечения – Фабии приняли к себе очень многих, и нигде уход за ранеными не был лучше. С той поры Фабии были любимы народом, и только за их честность и благородство, спасительные для общего дела.

48. (1) И вот, стараниями как патрициев, так и плебеев консулом стал Цезон Фабий в паре с Титом Вергинием [479 г.]. Ни о войне, ни о наборе войска, ни о чем другом он не заботился столько, сколько о том, чтобы вслед открывшейся надежде на общее согласие поскорей примирить с патрициями плебеев. (2) Поэтому уже в начале года высказал Фабий мнение: покуда не объявился с земельным законом какой-нибудь трибун, самим сенаторам следовало бы его упредить, взяв это на себя, и по возможности поровну распределить между плебеями захваченную землю: ведь справедливо, чтобы ею владели те, кому досталась она потом и кровью. (3) Сенаторы пренебрегли предложением Цезона; иные даже посетовали, что в излишней погоне за славой расточился и изнемог его живой некогда ум. Никаких раздоров потом в городе не было. Латины тревожимы были набегами эквов. (4) Цезон, посланный туда с войском, вступил в земли эквов и стал их разорять. Эквы отошли в города и прятались за стенами. Поэтому никаких достопамятных сражений не было.

(5) Но в войне с вейянами опрометчивость второго консула привела к поражению и войско было бы погублено, не подоспей вовремя Цезон Фабий на помощь. С той поры не было с вейянами ни войны, ни мира – действия их были чем-то вроде разбоя: (6) завидев римские легионы, они прятались в город, а зная, что легионов нет, разоряли поля, как бы в насмешку оборачивая войну миром, а мир – войной. Так что нельзя было ни бросить все это дело, ни довести его до конца. Угрожали и другие войны: угроза исходила от вольсков и эквов, остававшихся спокойными, лишь пока свежа была горечь последнего поражения, или – на недалекое будущее – от всегда враждебных сабинян, а также от всей Этрурии. (7) Но враждебные Вейи досаждали скорей неотвязностью, нежели силою, чаще обидами, чем опасностью, поскольку все время требовали внимания и не позволяли заняться другим.

(8) Тогда род Фабиев явился в сенат. От лица всего рода консул сказал: «Известно вам, отцы-сенаторы, что война с вейянами требует сторожевого отряда скорей постоянного, чем большого. Пусть же другие войны будут вашей заботой, а вейских врагов предоставьте Фабиям. Мы порукою, что величие римского имени не потерпит ущерба. (9) Эта война будет нашей, как бы войной нашего рода, и мы намерены вести ее на собственный счет, от государства же не потребуется ни воинов, ни денег». Сенат отвечает им великой благодарностью. (10) Выйдя из курии, консул в сопровождении отряда Фабиев (они дожидались решения сената, стоя у дверей) отправился домой. Получив приказ на следующий день в оружии явиться к дому консула, они расходятся по домам.

49. (1) Молва расходится по всему Городу. Фабиев превозносят до небес: один род принял на себя бремя государства, вейская война передана в частные руки, частному оружию. (2) Будь в Городе еще два рода такой же силы – один взял бы на себя вольсков, другой – эквов, и римский народ мог бы подчинить все соседние, сам благоденствуя в безмятежном мире. На другой день Фабии берутся за оружие и сходятся, куда ведено. (3) Консул, выйдя из дому в военном плаще, видит род свой построенным для похода; став в середину, он приказывает выступать. Никогда еще ни одно войско, столь малое числом и столь громкое славой, при всеобщем восхищении не шествовало по Городу. (4) Триста шесть воинов, все патриции, все одного рода, из коих любого самый строгий сенат во всякое время мог бы назначить вождем, шли, грозя уничтожить народ вейян силами одного семейства. (5) Их сопровождала толпа[103]: тут были и свои – родственники и друзья, забывшие про обыкновенные надежды и страхи, помышлявшие лишь о великом; были и другие, взволнованные заботой об общем деле, охваченные сочувствием и восхищением. (6) Им желают сил, желают удач, чтоб не хуже начинания был исход; а на дальнейшее – и консульских должностей, и триумфов, и всех наград, всех почестей. (7) Когда проходили они мимо Капитолия, Крепости и других храмов, то всем богам, которых видел и вспоминал народ, всякий раз возносил он молитвы, чтобы счастлив был поход и удачен, чтобы вскорости вернулись все невредимыми в отчизну к родителям. (8) Тщетны были эти мольбы. Несчастливой[104] улицей вышли они через правую арку Карментальских ворот из Города и дошли до реки Кремеры[105]. Это место показалось подходящим для постройки укрепления.

(9) Затем Луций Эмилий и Гай Сервилий стали консулами [478 г.]. И, пока действия ограничивались лишь разорением полей, Фабиев хватало не только для защиты своего укрепления, но и всех земель вдоль границы римлян и этрусков; охраняя свое, тревожа врагов, бродили они по обе стороны границы. (10) Потом в набегах был небольшой перерыв – вейяне, вызвав войско из Этрурии, осадили укрепление на Кремере, и римские легионы, приведенные консулом Луцием Эмилием, сошлись лицом к лицу с этрусками. Впрочем, у вейян почти не было времени развернуть войско: (11) еще среди первой сумятицы, пока они после данного знака выстраивали ряды и размещали запасные отряды, внезапно налетевшая сбоку конная ала[106] римлян не дала им не только начать сражение, но даже и устоять на месте. (12) Отброшенные назад, к Красным Скалам[107], где был у них лагерь, смиренно запросили они мира; а получив его, по прирожденному непостоянству стали о том жалеть еще до отвода римских войск с Кремеры.

50. (1) И вновь начались столкновения вейян с Фабиями – без подготовки, какой требовала бы настоящая война; и все же дело не ограничивалось разорением полей и внезапными нападениями на разорителей; несколько раз сражались и под знаменами в открытом бою. (2) И часто один только римский род одерживал победу над сильнейшим по тем временам этрусским городом. (3) Вейяне сначала огорчились и негодовали; но потом, рассудив по обстоятельствам, задумали заманить неустрашимого врага в ловушку и даже радовались тому, что от успехов дерзость Фабиев все росла. (4) Не однажды, когда выходили Фабии на добычу, навстречу им, как бы случайно, выпускали скот, селяне разбегались, оставляя свои поля, а вооруженные отряды, высланные для отпора, обращались в бегство, чаще в притворном, чем в действительном страхе.

(5) А Фабии уже настолько презирали врага, что поверили, будто он нигде и никогда не сможет их победить. Эта самонадеянность и довела их до того, что, увидев с Кремеры стадо, пасущееся далеко в поле, они к нему ринулись, хотя кое-где и можно было разглядеть вооруженных врагов. (6) И, когда Фабии, ничего не замечая, стремительно пронеслись мимо расставленных вокруг дороги засад и, рассыпавшись по полю, стали ловить разбежавшийся в переполохе скот, вдруг перед ними из засад появились враги. (7) Со всех сторон сперва поднялся пугающий крик, затем полетели дротики; сходясь отовсюду, этруски окружали Фабиев уже плотной толпой вооруженных, и, чем сильней был напор врагов, тем меньше оставалось места для кольцевой обороны (8) и делалось все заметней, как малочисленны Фабии и как много этрусков, теснивших их все умножающимися рядами. (9) Тогда, перестав отбиваться по всему кругу, обратились они в одну сторону. Действуя и оружием, и собственным телом, они, построившись клином, пробивают себе дорогу. (10) Путь их привел на высокий пологий холм. Здесь они сначала остановились; а затем, когда выгодное местоположение позволило им перевести дух и приободриться, даже отбили поднимавшихся к ним врагов. В столь удобном месте малый отряд стал было побеждать, но посланные в обход вейяне вышли на вершину холма. Превосходство опять было у врагов. (11) Фабии были все до одного перебиты, а их укрепление взято. Все сходятся на том, что погибло триста шесть человек и в живых остался только один почти взрослый отпрыск Фабиева рода[108], чтобы впоследствии в обстоятельствах трудных для римского народа приносить ему величайшую пользу.

51. (1) Когда стало известно об этом несчастье, консулами были уже Гай Гораций и Тит Менений [477 г.]. Менений тотчас был послан против этрусков, гордых своей победой. (2) Но опять битва была неудачна: враги заняли Яникульский холм, и не миновать бы осады Городу, теснимому, помимо войны, и бесхлебьем (ведь по обе стороны Тибра стояли этруски), если бы не подоспел консул Гораций, вызванный из земли вольсков. Война настолько приблизилась к самым стенам Города, что сражаться пришлось сначала у храма Надежды[109], где не осилил никто и еще раз – у Коллинских ворот. (3) Тут римляне получили – пусть незначительный – перевес, и это вселило в воинов прежнюю уверенность, укрепив их для будущих битв.

(4) Консулами сделались Авл Вергиний и Спурий Сервилий [476 г.]. Потерпевшие только что поражение, вейяне воздержались от битвы и начали разорять поля; с Яникульского холма, как из крепости, они нападали на все римские земли – ни скот, ни селяне нигде не были в безопасности. (5) Пойманы были враги точно так же, как сами раньше поймали Фабиев. Гонясь за выгнанным там и сям для приманки скотом, они угодили в засаду. Насколько их было больше, настолько кровопролитней была резня. (6) Злость и ярость от этой неудачи послужили причиной и началом еще худшего поражения. Переплыв ночью Тибр, они подступили к лагерю консула Сервилия. Отбитые, с большими потерями, кое-как возвратились они на Яникул. (7) Консул тотчас сам переходит Тибр и становится лагерем под Яникулом. Утром следующего дня он, ободренный вчерашней удачей и жаждавший битвы, а главное, побуждаемый нехваткою продовольствия к предприятиям хоть опасным, да более скорым, опрометчиво повел строй вверх по Яникулу на вражеский лагерь, но был отбит с еще большим позором, чем накануне враги, (8) и только прибытием второго консула он и войско его были спасены. (9) Оказавшись между двух консульских армий и обращая тыл то к одной, то к другой, этруски были полностью уничтожены. Так счастливая опрометчивость положила конец вейской войне.

52. (1) С установлением мира продовольствие в Городе стало даже дешевле прежнего: и потому, что было привезено зерно Кампании, и потому, что, когда исчезла угроза грядущего голода, каждый вытащил припрятанное на черный день. (2) От сытости в праздности люди вновь распустились и, когда не стало прежних зол внешних, затосковали по внутренним. (3) Трибуны стали возбуждать плебеев своим зельем – земельным законом, подстрекать их против сопротивляющихся сенаторов, не только против всех вообще, но и против отдельных лиц. Квинт Консидий и Тит Генуций, предложившие земельный закон, вызвали в суд Тита Менения. Ему вменяли в вину гибель укрепления на Кремере, когда он, будучи консулом, стоял лагерем неподалеку. (4) Это его погубило, хотя сенаторы старались ради него не меньше, чем когда-то ради Кориолана, и общее расположение к отцу его Агриппе тоже еще не позабылось. (5) Наказание, однако, трибуны умерили: хоть и требовали они смертной казни, приговорили его к выплате двух тысяч ассов[110]. Но и это обернулось смертным приговором. Он, как рассказывают, не перенес позора и горя, заболел и умер.

(6) Другой обвиняемый, Спурий Сервилий, как только истек срок его консульства, был – при консулах Гае Навтии и Публии Валерии [475 г.], уже в начале года, – вызван в суд трибунами Луцием Цедицием и Титом Стацием; но он в отличие от Менения встретил трибунское нападение не просьбами, своими или сенаторов, но твердой верой в свою невиновность и в свое влияние. (7) И ему вменяли в вину сражение с этрусками у Яникула. Но он, человек горячий, своей дерзостью отвел от себя опасность, как прежде – от государства: в резкой речи обличил он не только трибунов, но и всех плебеев, обвиняя их в осуждении и смерти Тита Менения, чьему отцу обязаны они тем, что, возвращенные некогда в Город, обрели для себя те законы, тех самых трибунов, благодаря которым теперь и свирепствуют[111]. (8) Помог Сервилию и товарищ его Вергиний – вызванный как свидетель, он поделился с ним своей славой; но наибольшую пользу ему принесло все-таки дело Менения – так переменилось общее настроение.

53. (1) Внутренние распри закончились; началась война с вейянами, к которым присоединились сабиняне. Консул Публий Валерий призвал вспомогательные отряды от латинов и герников и, посланный с войском к Вейям, тотчас напал на сабинский лагерь, расположенный перед стенами союзников, и навел такой страх, что, покуда враги пытались небольшими рассеянными вылазками сдержать напор римлян, он ворвался в лагерь через первые же атакованные им ворота, (2) а внутри была уже скорее резня, чем сражение. Смятение из лагеря перекидывается и в город; как если бы Вейи были взяты, – в таком страхе кидаются вейяне к оружию. Часть их идет на помощь сабинянам, другая нападает на римлян, полностью занятых вражеским лагерем. (3) Ненадолго римлян удалось привести в замешательство; но затем они, обратив в обе стороны свои знамена, выдерживают натиск, а конница, высланная консулом, рассеивает этрусков и обращает их в бегство. В течение часа два войска, два сильнейших и многолюднейших соседних народа были побеждены.

(4) Пока шла эта война под Вейями, вольски и эквы стали лагерем на латинской земле и разоряли поля. Но латины сами в союзе с герниками, без римской подмоги и предводительства, выбили их из лагеря, (5) отбив собственное добро и сверх того захватив большую добычу. Тем не менее из Рима против вольсков был послан консул Гней Навтий; в Риме, думаю, не понравилось, что без римского войска и предводителя воюют союзники собственными силами и разумением. (6) Каких только бед и обид не пришлось теперь вытерпеть вольскам, и все же римлянам не удалось принудить их драться в открытом бою.

54. (1) Затем были консулы Луций Фурий и Гай Манлий [474 г.]. Манлию по жребию достались Вейи. Войны здесь, однако, не было; по просьбе вейян заключено было сорокалетнее перемирие[112]; их обязали поставлять зерно и платить дань. (2) С установлением мира незамедлительно возобновились внутренние раздоры. Трибуны предложили земельный закон, и возбужденный этим простой народ бушевал. Консулы, не устрашенные ни осуждением Менения, ни опасностью для Сервилия, всеми силами сопротивлялись. По сложении ими полномочий народный трибун Гней Генуций тут же потребовал их к суду.

(3) Луций Эмилий и Опитер Вергиний вступили в консульство [473 г.]; впрочем, в некоторых летописях вместо Вергиния консулом значится Вописк Юлий. В этом году, на чье консульство он бы ни приходился, Фурий и Манлий, привлеченные к ответу перед народом, в скорбных одеждах обходят не столько плебеев, сколько младших сенаторов. (4) Убеждают, предупреждают, предостерегают от должностей, от участия в делах государства; говорят им, что консульские фаски, окаймленную тогу, курульное кресло следует почитать разве за погребальное великолепие, ведь украшенные этими знаками, как жертвенное животное лентами, консулы обречены на заклание. (5) А если для них все же так прельстительно консульство, то пусть поймут, что оно теперь в плену и под гнетом трибунской власти; консул, будто прислужник трибуна, все должен делать по его указке и приказанию; (6) если он только напомнит о себе, если уважит сенаторов, если подумает, будто в государстве есть еще что-нибудь, кроме плебеев, то пусть перед взором его будет изгнание Гнея Марция, осужденье и смерть Менения. (7) Возбужденные такими речами, сенаторы стали тогда совещаться не в курии, а частным образом, не доводя дела до сведения слишком многих. И поскольку решено было правдой или неправдой, но вырвать обвиняемых из-под суда, то самое крайнее мнение имело наибольший успех; нашелся и исполнитель отчаянного замысла. (8) Итак, в день суда сошедшиеся плебеи стояли на форуме в ожидании, сначала они удивлялись, почему не является трибун; (9) затем, когда задержка его стала уже подозрительной, сочли, что запуган он знатью, стали сетовать, что брошено и предано народное дело. Наконец из дома трибуна приходит известие, что он найден у себя мертвым[113]. Когда эта весть обошла собравшихся, они все разбежались кто куда, как войско рассеивается, потеряв вождя. Сильнейший страх напал на трибунов: гибель товарища показала им, что никакие законы о священной неприкосновенности им не защита. (10) А сенаторы не старались сдерживать радость; и настолько никто не тяготился виной, что даже непричастные желали казаться соучастниками и открыто шли разговоры о том, что трибунская власть должна быть укрощаема карой.

55. (1) Сразу после этой пагубнейшей победы был объявлен набор, и, поскольку трибуны были запутаны, консулы провели его беспрепятственно. (2) Плебеи меж тем больше гневались на молчанье трибунов, чем на могущество консулов, и говорили, что с их свободой покончено, что снова вернулись к старому. С Генуцием погибла и похоронена трибунская власть. Чтобы выстоять против сенаторов, нужно думать и действовать иначе, (3) а путь к этому только один: чтобы плебеи, лишенные всякой другой защиты, сами себя защищали. Двадцать четыре ликтора состоят при консулах, и сами они – плебеи; нет власти презреннее и бессильнее, были бы люди, способные ее презирать, а то каждый внушает себе, что она велика и страшна. (4) Такими речами они возбуждают друг друга, а между тем консулы послали ликтора к Волерону Публилию, плебею, который отказывался служить рядовым, потому что прежде был центурионом. (5) Волерон взывает к трибунам. Так как никто не пришел ему на помощь, консулы приказывают раздеть его и высечь. «Обращаюсь к народу,– говорит Волерон,– поскольку трибунам приятней смотреть, как секут римского гражданина, чем самим гибнуть в своей постели от ваших кинжалов!» Чем громче кричал он, тем ожесточеннее рвал с него ликтор одежду. (6) Тогда Волерон, который и сам был сильнее, да еще помогали ему заступники, оттолкнув ликтора, бросается в гущу толпы, где наиболее громок был крик негодующих, и оттуда уже кричит: «Взываю, молю народ о защите! (7) На помощь, граждане, на помощь, соратники, нечего ждать от трибунов, которым самим впору искать вашей помощи!» (8) В возбуждении люди готовятся будто к битве; стало ясно, что ждать можно чего угодно и никто ни во что не поставит ни общественное, ни частное право. (9) Когда консулы явились на форум встретить эту страшную бурю, они убедились сразу, что без силы величие беззащитно. Ликторы были избиты, фаски сломаны, а консулы с форума были загнаны в курию и не знали, как воспользуется Волерон своею победой. (10) Когда волнение улеглось, они созвали сенат, стали сетовать на причиненные им обиды, на насилие простонародья, на дерзость Волерона. (11) Но над множеством раздраженных голосов взяло верх мнение старших сенаторов, которые не захотели сталкивать гнев сенаторов с безрассудством плебеев.

56. (1) Отдав свое расположение Волерону, плебеи на ближайших выборах избрали его народным трибуном – в тот год [472 г.], когда консулами были Луций Пинарий и Публий Фурий. (2) Все полагали, что Волерон воспользуется трибунским званием для преследования прошлогодних консулов; но он, поставив общее дело выше личной обиды, ни словом не задев консулов, предложил народу закон о том, чтобы плебейские должностные лица избирались в собраниях по трибам. (3) В безобидном на первый взгляд предложении речь шла о предмете отнюдь не малозначительном; но о том, чтобы отобрать у патрициев возможность через посредство своих клиентов добиваться избирать угодных себе трибунов. (4) Этой мере, столь желательной для плебеев, всеми силами сопротивлялись сенаторы, и, хотя ни консулам, ни знатнейшим людям не удалось своим влиянием добиться того, чтобы кто-нибудь из трибунов выступил против (а это была единственная возможность провалить предложение), тем не менее дело это, по самой своей значительности чреватое спорами, растянулось на целый год. (5) Плебеи вновь избирают трибуном Волерона; сенаторы, полагая, что дело дойдет до решительного столкновения, избирают консулом Аппия Клавдия, сына Аппия, ненавистного и неугодного плебеям уже памятью о стычках с его отцом. В товарищи ему дают Тита Квинкция.

(6) С самого начала года [471 г.] речь прежде всего пошла о новом законе. Но теперь поборником закона, предложенного Волероном, был и товарищ его Леторий, только что взявшийся за это дело; он был еще решительнее. (7) Горячности добавляла ему громкая слава, обретенная на войне, ибо вряд ли был в то время более храбрый воин. И если Волерон не говорил ни о чем, кроме закона, воздерживаясь от порицания консулов, то Леторий выступил с обвинением Аппия и его семейства, надменнейшего и жесточайшего к простому народу: не консула, (8) утверждал он, избрали сенаторы, а палача, чтобы терзать и мучить плебеев. Грубый язык военного человека был недостаточен для его свободолюбивого духа. (9) И вот, когда не хватило ему слов, он сказал: «Не так складно я говорю, квириты, как держусь сказанного; будьте здесь завтра. Я либо погибну на ваших глазах, либо проведу закон».

(10) На следующий день трибуны занимают освященное место[114]. Консулы и знать приходят в собрание, чтобы помешать принятию закона. Леторий приказывает удалить всех, кроме участников голосования. (11) Знатные юноши стояли перед посыльными, не двигаясь с места. Тогда Леторий приказывает схватить кого-нибудь из них. Консул Аппий возражает; право трибунов, говорит он, распространяется лишь на плебеев, (12) это должность не общенародная, но только плебейская; даже и сам он, по обычаям предков, не мог бы своей властью разгонять народ, ведь говорится так: «Если вам угодно, удалитесь, квириты». Такими пренебрежительными рассуждениями о праве он легко выводит Летория из себя. (13) Кипя негодованием, направляет трибун к консулу посыльного, консул – к трибуну ликтора, выкрикивая, что трибун – частный человек, нет у него власти, нет должности; (14) не миновать бы насилия, если бы все собрание не восстало яростно за трибуна против консула, а взволнованная толпа не сбежалась на форум со всего города. Но Аппий, невзирая на эту бурю, упорно стоял на своем; (15) столкновение готово было обернуться кровопролитием, если бы не второй консул – Квинкций; он поручил консулярам[115] силой, если иначе нельзя, увести товарища с форума, он смягчил мольбами разбушевавшийся простой народ, он уговорил трибунов распустить собрание: (16) пусть уляжется раздражение – время не лишит их силы, но прибавит к ней разумение, и отцы подчинятся народу, и консул – отцам.

57. (1) Трудно было Квинкцию утихомирить плебеев, еще труднее сенаторам – второго консула. (2) Когда наконец народное собрание было распущено, консулы созвали сенат. Там страх и гнев заставляли говорить разное, но, по мере того как в ходе долгого заседания порыв уступал место обсуждению, сенаторы отвращались от вооруженной борьбы и наконец уже благодарили Квинкция за то, что его стараниями успокоена была распря. (3) Аппия уговаривали, чтобы он искал такого величия консульской власти, какое совместимо с согласием среди граждан: а пока трибуны и консулы тянут каждый в свою сторону, никакой средней силы не остается, разъято и растерзано оказывается государство – думают больше о том, в чьих оно будет руках, чем о том, чтобы сохранить его в целости. (4) Аппий, напротив, призывал богов и людей в свидетели того, что государство предано и покинуто из трусости, что не сенату недостает консула, а консулу – сената; законы принимаются более тягостные, чем были приняты на Священной горе. Однако, побежденный единодушием сенаторов, он умолк. Закон прошел спокойно.

58. (1) Впервые тогда трибуны избраны были на собрании по трибам; (2) число их увеличилось, к прежним двум прибавили еще троих – так пишет Пизон и перечисляет их имена: Гней Сикций, Луций Нумиторий, Марк Дуиллий, Спурий Ицилий, Луций Мецилий.

(3) Среди этих городских беспорядков началась война с вольсками и эквами. Они захватили поля, чтобы на случай нового ухода плебеев было к их услугам прибежище, когда же у римлян все обошлось, отодвинули лагерь. (4) Аппий Клавдий послан был против вольсков, Квинкцию достались эквы. В походе Аппий был так же крут, как и дома, чувствуя себя вольнее без трибунских ограничений. (5) Ненавидел плебеев он еще больше, чем его отец. Как? Они его пересилили? И это при нем, при единственном консуле, избранном наперекор трибунской власти, принят был тот закон, которому предыдущие консулы успешно противостояли с меньшей тратой сил и при меньших упованиях сенаторов? (6) Гнев и негодование побуждали его жестокую душу мучить войско своею свирепой властью. Но никакой силой не мог он его смирить, так впиталась в души вражда. (7) Все выполнялось лениво, небрежно, нехотя, с упрямством; не действовали ни стыд, ни страх. Если приказывал он ускорить шаг, нарочно шагали медленнее; если являлся он поощрить работы, все ослабляли проявленное без него усердие; (8) он приходил – от него отворачивались; он мимо шел – тихо проклинали, так что временами это волновало даже его не побежденный ненавистью плебеев дух. (9) Исчерпав наконец свою суровость, он уже ничего не приказывал воинам, говорил, что войско развращено центурионами, и порой, насмехаясь, звал их народными трибунами и Волеронами.

59. (1) Обо всем этом вольски знали и тем пуще грозили, надеясь, что римское войско столь же будет враждебно к Аппию, сколь было – к консулу Фабию. (2) Аппия ненавидели даже больше, чем Фабия: воины не только не хотели победить, как то было при Фабии, но желали быть побежденными. Выведенные для сражения, они в постыдном бегстве бросились назад в лагерь и остановились не раньше, чем увидели знамена вольсков перед самым своим укреплением и позорное избиение своего тыла. (3) Это заставило их собрать силы к бою, так что враг, почти уже победитель, был отброшен от вала; и все-таки было достаточно ясно, что римские воины не желают лишь отдавать лагерь, а в остальном рады были своему поражению и позору. (4) Этим не сломлен был неукротимый дух Аппия; он хотел крутых мер: объявил о сходке, но к нему сбежались трибуны[116] и легаты, советуя не испытывать свою власть, вся сила которой в добровольности послушания. (5) Воины не скрывают, что на собрании, говорили ему, всюду только и слышишь о том, что пора уходить из вольской земли. (6) Победоносный враг только что уже был у самых ворот и вала; не какие-то там подозрения, явный образ бедствия – перед глазами.

Консул не спорил, ведь уступка только отсрочивала наказание, и отменил сходку. Выступление он назначил на следующий день и с первыми лучами солнца дал трубный сигнал. (7) Как только войско было выведено из лагеря, вольски, будто поднятые теми же трубами, напали на него с тыла. Смятение, прокатившись от последних до передних рядов, смешало и ряды, и знамена, так что нельзя было ни слышать приказаний, ни строиться к бою. Никто не думал ни о чем, кроме бегства. (8) Врассыпную, через груды тел и оружия бежали римляне и остановились не раньше, чем враг прекратил преследование. (9) Консул, следовавший за своими, тщетно их призывая, собрал наконец разбежавшихся и расположился лагерем в невраждебной земле. Здесь, созвавши сходку, он справедливо обвинил войско в предательстве, в непослушании, в бегстве из-под знамен; (10) у каждого спрашивал он, где знамя его, где оружие. Воинов без оружия и знаменосцев, потерявших знамена, а также центурионов и поставленных на двойное довольствие[117], оставивших строй, (11) он приказал высечь розгами и казнить топором; из прочих по жребию каждый десятый был отобран для казни[118].

60. (1) Напротив, в походе на эквов консул и воины соперничали в предупредительности и уступчивости. Квинкций и от природы был мягче, и злополучная суровость товарища еще более склоняла его следовать врожденному нраву. (2) Не дерзая сопротивляться такому согласию вождя и войска, эквы терпеливо сносили опустошения в своих полях: ни в какой из предыдущих войн римлянам не доставалась добыча со столь обширных земель. (3) Вся она была отдана воинам, да еще с похвалами, которые радуют воинов не меньше, чем вознаграждение. Не только к вождю, но благодаря вождю и ко всем отцам войско сделалось благосклоннее. Воины говорили, что сенат дал им родителя, а другому войску – господина.

(4) При переменном военном счастье, среди жестоких раздоров дома и в войске прошел год, примечательный прежде всего выборами по трибам. Эти выборы были важней как победа в начатой борьбе, чем как полезное достижение, (5) ибо отстранение сенаторов от совещаний больше повредило значению собраний, чем добавило сил плебеям или отняло у патрициев[119].

61. (1) Еще беспокойнее был следующий год [470 г.] – в консульство Луция Валерия и Тита Эмилия – как из-за межсословной борьбы вокруг земельного закона, так и из-за суда над Аппием Клавдием. (2) Ярый противник этого закона, отстаивавший, будто третий консул, дело всех владельцев общественного поля[120], он был привлечен к суду Марком Дуиллием и Гнеем Сикцием. (3) Никогда еще перед судом народа не представал человек, столь ненавистный плебеям, накопившим так много гнева и против него, и против его отца. (4) Сенаторы тоже недаром старались ради него больше, чем ради любого другого: поборник сената, блюститель его величия, его оплот против всех трибунских и плебейских смут, хоть порой и не знавший меры в борьбе, выдавался разъяренным плебеям.

(5) Один только из сенаторов, сам Аппий Клавдий, ни во что не ставил ни трибунов, ни плебеев, ни суд над собою. Ни угрозы плебеев, ни мольбы сената не могли принудить его ни к скорбной одежде, ни к смиренным просьбам, ни даже к тому, чтобы он хоть слегка умерил или сгладил свою обычную резкость речи при защите перед народом. (6) То же выражение лица, та же непреклонность взора, тот же дух в словах – так что многие плебеи не меньше боялись Аппия-подсудимого, чем прежде Аппия-консула. (7) Одну лишь речь произнес он – и, как всегда, с привычным ему обвинительным пылом; этой верностью себе настолько он поразил и трибунов, и всех плебеев, что они сами, по собственной воле, отсрочили день суда, а затем позволили затянуть дело. (8) Не столь уж долго все это продлилось, но, прежде чем наступил назначенный день, заболел Аппий и умер[121]. (9) Похвальное ему слово народные трибуны попытались было запретить, но простой народ не захотел, чтобы без этой установленной почести совершен был погребальный обряд над таким мужем: похвалы мертвому выслушал он так же благосклонно, как выслушивал обвинения живому, и толпой сопровождал похоронное шествие.

62. (1) В тот же год консул Валерий с войском выступил против эквов и, поскольку не мог выманить врагов на бой, приступил к осаде их лагеря. Помешала ему страшная буря, градом и громом навалившаяся с неба. (2) Это было тем удивительнее, что при сигнале к отступлению возвратилась спокойная ясная погода, так что богобоязненность не допустила второй раз подступиться к лагерю, как будто охраняемому какой-то божественной силой. Вся ярость войны обратилась на разорение полей.

(3) Другой консул – Эмилий двинулся войной на сабинян, но и там враг скрывался за стенами, и поэтому были только опустошены поля. (4) Когда выжжены были не только усадьбы, но даже и поселения, раздраженные сабиняне выступили навстречу грабителям, однако после нерешительного сражения отступили и на следующий день перенесли лагерь в более защищенное место. (5) Это консул счел достаточным, чтобы оставить врага как побежденного и уйти, так и не начав настоящей войны.

63. (1) Во время этих войн, сопровождавшихся внутренними раздорами, консулами стали Тит Нумидий Приск и Авл Вергиний [469 г.]. (2) Было ясно, что плебеи не допустят дальнейшего промедления с земельным законом и готовятся действовать силой, но тут по дыму горящих усадеб и бегству селян узнали о приходе вольсков. Это сдержало назревший и едва не начавшийся мятеж. (3) Консулы, незамедлительно посланные сенатом, вывели из города на войну молодежь, без нее остальные плебеи стали спокойнее. (4) А враги, всего лишь понапрасну встревожив римлян, поспешно ушли. (5) Нумиций двинулся против вольсков на Антий, а Вергиний выступил против эквов. Там, попавши в засаду, он чуть было не потерпел тяжелое поражение, но доблесть воинов спасла дело, едва не загубленное беспечностью консула. (6) Лучше велась война против вольсков: разбитый в первом сражении, неприятель бежал в город Антий, очень богатый по тем временам. Консул не решился взять его приступом, он взял у антийпев Ценон[122], город поменьше и отнюдь не такой богатый. (7) Пока римское войско было занято эквами и вольсками, сабиняне, разоряя поля, дошли до самых ворот Города. Но через несколько дней они, когда оба консула в гневе вторглись в их землю, понесли больше потерь, чем причинили.

64. (1) В конце года ненадолго установился мир, но он, как всегда, нарушался борьбою патрициев и плебеев. (2) Возмутившиеся плебеи не захотели участвовать в консульских выборах; сенаторы и их клиенты[123] избрали консулами Тита Квинкция и Квинта Сервилия. Год их консульства [468 г.] был похож на предшествующий: начался он раздорами, потом внешняя война принесла спокойствие. (3) Сабиняне быстро пересекли крустуминские поля, с огнем и мечом объявились у реки Аниен. Они были отброшены почти что от Коллинских ворот и городских стен, однако успели угнать добычею много людей и скота. (4) Их преследовал консул Сервилий с войском, и хотя настичь неприятеля в открытом поле он не сумел, но так разорил его землю, что не оставил ничего не затронутого войною, а захваченную врагами добычу вернул сторицей.

(5) И в земле вольсков дело велось превосходно стараниями полководца и воинов. Прежде всего сразились под знаменами в открытом поле, с огромными потерями у обеих сторон. (6) И римляне, по своей малочисленности тяжелее чувствуя эти потери, отступили бы, если бы консул спасительной ложью не подбодрил войско, восклицая, что на другом крыле враг обращен в бегство. Воины ударили на неприятеля и, поверив, что побеждают, победили. (7) Консул, опасаясь излишним напором возобновить сражение, дал сигнал к отбою. (8) Несколько дней длилась передышка как бы по молчаливому соглашению сторон; за это время в лагерь вольсков и эквов собираются большие силы от всех их племен, у них нет сомнений, что римляне, если только узнают об этом, ночью снимутся с места. (9) Поэтому за полночь[124] они сами подошли к римскому лагерю. (10) Уняв сумятицу, вызванную внезапной тревогой, Квинкций приказал воинам спокойно оставаться в палатках и вывел в сторожевое охранение когорту герников, затем велел посадить трубачей и горнистов на коней: пусть трубят перед валом и до света держат врага в тревоге. (11) Остаток ночи прошел в лагере так спокойно, что римляне могли даже спать. А вольсков держал в напряженном ожидании нападения вид вооруженных пехотинцев, принятых ими за многочисленных римлян, и топот и ржание коней, растревоженных неумелыми седоками и трубными звуками, будоражащими слух.

65. (1) Когда рассвело, римляне, свежие и ободренные сном, были выведены в строй и первым же ударом сокрушили вольсков, обессиленных бдением настороже. (2) Однако враги скорей отступили, чем были отброшены, потому что в тылу у них были холмы, куда они, прикрываемые передовыми, и отошли без потерь. Дойдя до подъема в гору, консул остановил войско. Воины, едва сдерживаемые, шумно требовали идти на побитых. (3) Еще неукротимее были всадники: окружив полководца, они громко кричали, что пойдут впереди знамен. Пока консул, веря в надежность воинов, но не местности, медлит, они кричат, что идут уже, и подтверждают слова делом: воткнув в землю копья, чтобы легче взбираться, устремляются вверх. (4) Вольски, истратившие свои дротики при первом нападении римлян, кидают в них камни, подбираемые из-под ног, чтобы градом ударов столкнуть вниз уже смешавшихся. Так почти подавлено было левое крыло римлян, и они уже отступали, когда консул, ругая их и за опрометчивость, и за малодушие, пробудил в них стыд и прогнал страх. (5) Сначала они, ободрившись, остановились, затем, укрепясь на захваченном месте, сами отважились наступать и вновь двинулись с боевыми криками; напрягшись в последнем усилии, делают они новый рывок и преодолевают трудный подъем. (6) Уже почти выбрались они на хребет, когда враги обратили тыл. Быстро несясь, преследователи почти вместе с бегущими врываются в лагерь. В общем смятении лагерь был взят. Те из вольсков, которые смогли убежать, устремились в Антий. (7) К Антию приведено было и римское войско. После нескольких дней осады город сдался – и не из-за нового натиска осаждающих, но потому, что враги уже после неудачной битвы и потери лагеря пали духом.

КНИГА III

1. (1) После захвата Антия[1] консулами стали Тит Эмилий и Квинт Фабий [467 г.]. Это был единственный уцелевший из истребленного при Кремере рода Фабиев. (2) Эмилий уже при первом своем консульстве ратовал за наделение плебеев землею, а теперь, когда он сделался консулом во второй раз, укрепились в своих надеждах и те, кто домогался принятия закона о разделе земли, и трибуны взялись за дело в уверенности, что с помощью консула сумеют добиться того, чему обыкновенно консулы и противились; консул не отступал от своего замысла. (3) Землевладельцы и значительная часть сенаторов роптали, что глава государства, усвоив замашки трибунов, выказывает-де щедрость к народу за чужой счет, и всю свою ненависть обратили с трибунов на консула. Предстояла жестокая борьба, не найди Фабий решения, не ущемляющего ни одной из сторон: (4) в прошлом году под верховным руководством Тита Квинкция у вольсков отняли много земли, (5) и можно было вывести поселение в удобно расположенный приморский город Антий, дабы плебеи получили свои наделы, землевладельцы не роптали, а в государстве бы воцарилось согласие[2]. Так и решили. (6) Триумвирами для раздачи наделов Фабий поставил Тита Квинкция, Авла Вергиния и Публия Фурия. (7) Все, кто хотел получить землю, должны были объявить об этом. Но, как водится, сама возможность сразу отбила охоту и желающих оказалось так мало, что в число поселенцев пришлось включить вольсков[3]; большинство же пожелало получить наделы не где-нибудь, а в Риме. (8) Эквы запросили мира у Квинта Фабия, который пришел к ним с войском, но сами же и нарушили его внезапной вылазкой в земли латинов.

2. (1) На следующий год [466 г.] Квинт Сервилий – он стал консулом вместе с Спурием Постумием – был послан против эквов, но из-за болезней в войске не начал военных действий, а простоял лагерем во владениях латинов. (2) Война затянулась на третий год, когда консулами стали Квинт Фабий и Тит Квинкций [465 г.]. Фабий был вне порядка[4] назначен полководцем, так как именно он, одержав однажды победу над эквами, дал им мир. (3) Он выступил, нисколько не сомневаясь в том, что один звук его имени утихомирит эквов, и велел послам объявить в собрании этого народа, что-де консул Квинт Фабий, вернувшийся от эквов в Рим с миром, идет к ним из Рима с войной, взявши оружие в ту же руку, которую прежде протягивал им для примирения. (4) Нынче боги будут свидетелями против того, кто вероломно нарушил клятвы, а вскоре и отомстят за это. Сам он, однако же, и теперь еще предпочитает, чтоб эквы раскаялись по собственной воле и не пали жертвой войны. (5) Если они раскаются, он-де обеспечит их безопасность, ведь его доброта им известна; если же они хотят остаться клятвопреступниками, то войну им придется вести не столько с неприятелем, сколько с разгневанными богами. (6) Слова эти никого ни в чем не убедили, и послов чуть было не растерзали, а на Альгид[5] против римлян было двинуто войско. (7) Когда об этом стало известно в Риме, другой консул был вынужден оставить город, причем скорее вследствие оскорбления, чем подлинной угрозы. Итак, два консульских войска в боевом порядке пошли на врага, чтобы немедленно завязать сражение. (8) Но, так как день уже был на исходе, кто-то из вражеского стана прокричал: (9) «Это не война, а хвастовство, римляне, кто ж на ночь глядя готовится к бою! Для предстоящей битвы нам нужен целый день. Возвращайтесь завтра на рассвете, и мы сразимся, не бойтесь!»

(10) Разозленные этими словами, римляне отошли в лагерь, и ночь показалась им долгой отсрочкой сражения. Но все-таки они выспались и подкрепились и, когда на следующий день рассвело, уже были готовы к бою; вскоре явились и эквы. (11) Обе стороны сражались с ожесточением, римляне – потому, что были исполнены ненависти и гнева, а эквы были готовы на все, потому что осознали навлеченную на себя собственным проступком угрозу и отчаялись снова войти в доверие к римлянам. (12) Однако они не устояли перед натиском римлян и, разбитые, убрались в свои владения, нисколько не склонившись к примирению, а необузданная толпа даже набросилась на полководцев за то, что те вели сражение боевым порядком, в котором римляне были искуснее; (13) эквы же сильны в опустошительных набегах и лучше ведут войну множеством мелких отрядов, чем одним большим и сплоченным войском.

3. (1) И тогда, оставив в лагере прикрытие, эквы вторглись в римские владения и этим вызвали столь великое смятение, что даже Город был охвачен страхом. (2) Неожиданность нападения усугубляла этот страх, ведь всего менее можно было опасаться, что побежденный и почти осажденный в лагере неприятель станет думать о набеге, и вот трусливые поселяне, со страху преувеличивая опасность, (3) прибежали в Город с воплями, что-де не маленькие отряды занимаются грабежом и разбоем, но легионы неприятельских воинов неудержимым потоком несутся на Рим. (4) Те, кто услышал от них эти небылицы, пересказывали потом другим еще большую нелепицу. Суматохи и криков «К оружию!» было не меньше, чем в захваченном городе – страха. (5) По счастью, в Рим с Альгида вернулся консул Квинкций, что и послужило лекарством против страха: подавив волнения и обвинив римлян в том, что те боятся побежденного врага, он расставил у ворот караулы. (6) Затем Квинкций созвал сенат, с его одобрения приостановил рассмотрение судебных дел[6], оставил Рим на попечение Квинта Сервилия и выступил на защиту римских границ, но неприятеля не нашел. (7) У другого консула дела шли превосходно: зная, где покажется отягощенный добычей и из-за этого потерявший боевой порядок неприятель, он атаковал эквов, которых погубил их собственный разбой. (8) Немногие враги избежали засады, а добыча была отнята у них целиком. Восстановив рассмотрение судебных дел – на четыре дня оно было приостановлено, – консул Квинкций возвратился в город.

(9) Проведя перепись[7], Квинкций принес очистительную жертву. Говорят, по всеобщей переписи, насчитывались сто четыре тысячи семьсот четырнадцать граждан, не считая вдов и сирот. У эквов же не произошло ничего достойного упоминания: (10) они укрылись в городах, позволив жечь и опустошать свои владения. Пройдя вдоль и поперек вражеские земли со своим грозным войском, готовым опустошить все вокруг, консул возвратился в Рим, стяжав и славу, и добычу.

4. (1) Затем консулами стали Авл Постумий Альб и Спурий Фурий Фуз [464 г.]. Некоторые вместо Фурия писали Фузий; говорю это, чтоб кто-нибудь не подумал, что речь идет о другом человеке, а не о другом написании его имени. (2) Очевидно было, что одному из консулов придется вести войну с эквами. Вот почему эквы запросили помощи у эцетрийских вольсков; таковая была охотно предоставлена – оба народа соперничали в постоянной ненависти к римлянам, – и подготовка к войне пошла полным ходом. (3) Герники заметили и донесли римлянам о том, что эцетрийцы перешли на сторону эквов. Под подозрением было и поселение Антий, ведь по взятии города многие его граждане перебрались к эквам; во время войны с эквами эти солдаты дрались свирепее всех. (4) Когда наконец эквы были разбиты и укрылись в крепостях, то сражавшиеся на их стороне воротились в Антий и сумели отколоть от римлян и без того уже неверных поселенцев. (5) Сенату донесли о готовящемся отпадении, и, пока еще решение не вполне созрело, консулам поручили вызвать в Рим вождей этого поселения и расспросить, в чем там дело. (6) И, хотя те явились без промедления и были представлены консулами сенату, они давали такие ответы на заданные вопросы, что отправились восвояси под еще большим подозрением, чем до прибытия в Рим.

(7) Отныне не было сомнений в том, что предстояла война. Спурий Фурий, которому выпало быть военным консулом, выступил против эквов, вторгшихся во владения герников для грабежа; и, хотя он не представлял себе численности врагов, которые никогда не показывались все вместе, опрометчиво ввел в бой войско, уступавшее противнику в силе. (8) Получив отпор при первом же нападении, оно воротилось в лагерь. Но положение не стало от этого менее опасным, потому что на следующую ночь и на другой день лагерь осадила и пошла на приступ такая сила, что невозможно было даже отправить в Рим гонца. (9) О проигранном сражении и об осаде, в которую попал с войском консул, сообщили герники, до того напугав этим известием сенаторов, что те поручили консулу Постумию следить, чтобы государство не потерпело ущерба, а сенатские постановления в таких выражениях принимались лишь в обстановке, чреватой исключительной опасностью[8]. (10) Самого консула сочли необходимым оставить в Риме для проведения набора всех, кто только способен носить оружие, а вместо него отправить в лагерь подкрепление союзников под началом Тита Квинкция. (11) Латинам, герникам и поселенцам Антия было приказано составить войско из солдат непредвиденного набора – так называлось тогда срочно собранное подкрепление.

5. (1) Превосходящие силы неприятеля действовали в те дни повсюду, нанося одновременные удары с разных сторон в надежде измотать римлян, у которых не было сил обеспечить круговую оборону. (2) Одновременно с осадою лагеря часть неприятельского войска была послана опустошать римские владения, а если повезет, попытаться захватить и Город. (3) Оборонять Рим должен был Луций Валерий, тогда как консула Постумия послали для пресечения грабежей в стране. (4) Ничто не осталось без внимания, позаботились обо всем: в Городе расставлена стража, у ворот – караулы, вдоль стен – дозорные, и перед лицом столь тревожных обстоятельств на несколько дней приостановлено было судопроизводство.

(5) Тем временем в лагере консул Фурий, поначалу легко выдерживавший осаду, сделал вылазку через задние ворота и, хотя мог преследовать утратившего бдительность неприятеля, замешкался в страхе, как бы по лагерю не ударили с другой какой-нибудь стороны. (6) Но брат консула – легат Фурий[9] – вырвался слишком далеко и в упоеньи боя не заметил, что свои отступают, а неприятель заходит с тыла. Отрезанный от своих, он тщетно пытался проложить себе дорогу в лагерь и пал в ожесточенной рубке; консул же, узнав о том, что брат его окружен, вновь устремился в бой, но выказал больше безрассудства, чем осторожности, (7) затесавшись в самую гущу сражавшихся, он был тяжело ранен и едва спасен теми, кто стоял рядом. (8) Гибель легата и рана консула поколебали боевой дух римлян и еще больше раззадорили врагов: их теперь не могло остановить никакое сопротивление, тогда как запертые в лагере римляне оборонялись, не надеясь больше на свои силы, и дело уже шло к гибельному исходу, не подоспей Тит Квинкций с чужеземным подкреплением – войском латинов и герников. (9) Он подошел к эквам с тыла, когда те уже нацелились взять лагерь, в неистовстве потрясая отрезанной головой легата, но тут по данному издали знаку из лагеря была предпринята вылазка, и значительная часть вражеского войска попала в окружение. (10) В римских владениях бой был слабей, зато отступление эквов – беспорядочней: Постумий, расставивший отряды в нескольких удобных для нападения местах, ударил на эквов, когда те разделились, угоняя свою добычу. Рассыпавшееся воинство стало быстро отступать, но наткнулось на Квинкция, уже одержавшего победу и возвращавшегося вместе с раненым консулом. (11) Тут уж войско консула, отлично проведя бой, отомстило за его рану, за гибель когорт и легата. Обе стороны понесли в те дни большие потери. (12) За давностью событий трудно с уверенностью назвать точное число сражавшихся и убитых, однако Валерий Антиат решается подвести такие итоги: (13) в стране герников пало пять тысяч восемьсот римлян, Авл Постумий убил две тысячи четыреста эквов из тех, кто опустошал владения римлян, те же, кто уже уходил с добычей и наткнулся на Квинкция, понесли еще больший урон: из них истреблены были четыре тысячи, а если верить Антиату и быть точным до конца – то четыре тысячи двести тридцать человек[10].

(14) По возвращении войска в Риме возобновилось судопроизводство. На небе было видение – множество пылающих огней; и другие пугающие явления можно было либо наблюдать воочию, либо рисовать со страху в собственном воображении. Чтобы прогнать страхи, было назначено трехдневное празднество, когда толпы мужчин и женщин наполняли храмы, моля богов о мире[11]. (15) Войска латинов и герников были отпущены домой с благодарностью от сената за безупречную службу. А тысяча антийских воинов, опоздавших с помощью – они явились, когда сражение уже кончилось, – были отосланы домой, можно сказать, опозоренными.

6. (1) Затем состоялись выборы; консулами стали Луций Эбуций и Публий Сервилий [463 г.]. Они вступили в должность в секстильские календы, с которых тогда начинался год[12]. (2) Время было тяжелое: как раз в тот год на Город и окрестности напал мор, поразивший равно и людей, и скот[13]; мор усиливался оттого, что из страха перед опустошительными набегами поселяне и их стада были размещены в городе. (3) При таком скоплении всякого рода живых существ горожане испытывали мучения из-за непривычной вони, поселяне – из-за того, что ютились в тесных помещениях, где духота не давала заснуть, а уход за больными и просто общение с ними распространяли заразу. (4) И вдруг в Город, едва сносивший эту гибельную напасть, явились послы от герников, сообщавшие о том, что вольски и эквы расположились в их землях лагерем, откуда все войско совершало опустошительные набеги на владения герников. (5) И не только сама малочисленность сената показала послам от союзников, что силы римского государства подорваны мором, но также и переданный им удручающий ответ, что пусть, мол, герники с латинами защищаются самостоятельно: из-за внезапного гнева богов болезнь опустошает Рим, но, если беда хоть немного отступит, римляне, как и в прошлом году и как всегда, окажут союзникам помощь. (6) Союзники возвратились домой с горестной вестью – куда горестней, чем та, с которой они отбывали: еще бы, ведь им самим теперь нужно было выстоять в войне, в которой и с римской поддержкой они едва б устояли. (7) Неприятель, однако, недолго оставался у герников и ринулся оттуда во владения римлян, разоренные и без бедствий войны. Не встретив на своем пути даже безоружных – ведь продвигались они не только по незащищенной, но и по запустевшей местности, – неприятели достигли третьего камня на Габийской дороге.

(8) Римский консул Эбуций умер, а в его сотоварище Сервилии жизнь еле теплилась, не оставляя надежд на выздоровление. Болезнь поразила большинство знатных людей, большую часть сенаторов и почти всех, кто по возрасту подлежал призыву на военную службу, так что не только для походов, столь необходимых при нынешних обстоятельствах, но даже для караульной службы сил не хватало. (9) Стражу несли сами сенаторы, насколько позволяли им возраст и здоровье, а обходом сторожевых постов занимались плебейские эдилы[14]: к ним теперь перешли и верховная власть, и консульское величие.

7. (1) В этом всеобщем запустении обезглавленному и обессиленному Городу пришли на помощь боги и покровительница Рима – Фортуна, внушившая эквам и вольскам мысль заняться не войной, а разбоем. (2) Они сочли безнадежным делом не то что взять, но даже приблизиться к стенам Рима, и, еще издалека завидев крыши Города на холмах, отказались от этого намерения, (3) а по всему лагерю прокатился ропот, что-де не стоит попусту тратить время в этой опустошенной и брошенной стране, среди падали и трупов, тогда как можно двинуться в безопасные места, например в богатые добычей окрестности Тускула; и вот, внезапно снявшись с места, они прошли стороной, пересекли лабиканские земли и взошли на Тускуланские холмы. Здесь и разразились со всей силою бедствия войны. (4) Тем временем герники и латины, движимые состраданием и стыдясь не выступить против общего врага, рьяно наступавшего на Рим, и не послать осажденным союзникам никакого подкрепления, соединив свои войска, двинулись на помощь римлянам. (5) Не обнаружив там неприятеля, они стали его выслеживать и встретили, когда тот уже спускался с Тускуланских холмов в Альбанскую долину. Сраженье было неравным, и верность союзников не принесла успеха.

(6) В Риме от болезни умерло не меньше людей, чем погибло у союзников на поле боя. Умер и другой консул, умерли прочие славные мужи, авгуры Маний Валерий и Тит Вергиний Рутил, верховный курион[15] Сервий Сульпиций; в полной мере всю свою силу показала болезнь среди простого люда. (7) Не надеясь на человеческие силы, сенат велел народу дать обеты богам: всем было приказано, взяв жен и детей, идти и молить богов, чтоб смилостивились. (8) То, к чему каждого понуждала своя беда, теперь почиталось общественным долгом, и храмы заполнились людьми. Повсюду распростертые ниц матроны мели волосами храмы, прося небожителей утолить свой гнев и положить конец чуме.

8. (1) Мало-помалу – по милости ли богов или потому, что миновало самое трудное время года, – те, кто перенес болезнь, стали поправляться. Снова предметом общей заботы сделались дела государства, а после нескольких (2) периодов междуцарствия[16] Публий Валерий Публикола, став интеррексом, на третий день [462 г.] объявил консулами Луция Лукреция Триципитина и Тита Ветурия (или, может быть, Ветузия) Гемина. (3) Они вступили в должность консулов накануне третьего дня после секстильских ид[17], когда государство уже вполне окрепло и было в силах не только отразить нападение врага, но и само начать войну. (4) Вот почему герникам, сообщившим о том, что неприятели вторглись в их владения, была немедленно обещана помощь. Набрали два консульских войска. Ветурий был послан начать войну с вольсками, (5) Триципитин оставался в стране герников, охраняя их владения от грабежей. Ветурий разбил и обратил неприятеля в бегство в первом же сражении; (6) Лукреций же не заметил, как грабители перевалили за Пренестинские горы и спустились в долину. Там они разорили окрестности Пренесты и Габий, а потом повернули к Тускуланским холмам. (7) Сильный страх охватил и Рим, но вызван он был скорее внезапностью нападения, потому что в Городе было довольно сил для отражения неприятеля.

Рим был оставлен на попечение Квинта Фабия. Вооружив молодежь, он расставил караулы, обезопасив и успокоив Город. (8) Итак, неприятель грабил ближайшие окрестности, не решаясь подступиться к Риму, но, когда, развернувшись, двинулся назад, по мере удаления от вражеского города стал терять бдительность и наткнулся на консула Лукреция, который заранее разведал дороги и теперь стоял наготове в ожидании сражения. (9) Напав, таким образом, из засады на перепуганного от неожиданности неприятеля, римляне, хотя и уступали ему числом, разгромили и обратили в бегство множество врагов, загнали их в ущелье, откуда невозможно было выбраться, и окружили. (10) Там было истреблено чуть ли не все племя вольсков. В некоторых летописях я нашел сведения о тринадцати тысячах четырехстах семидесяти павших в бою и во время бегства, о тысяче семистах пятидесяти взятых в плен живыми и о двадцати захваченных знаменах[18]: даже если это и несколько преувеличенные сведения, перебиты там были действительно многие. (11) Одержав победу, консул с богатой добычей вернулся в свой лагерь. Затем оба консула объединили войска и эквы с вольсками собрали свои раздробленные силы. Произошло третье за этот год сражение. И снова удача была на стороне победителей, неприятель разгромлен, а лагерь его захвачен.

9. (1) Таким образом, римское государство вернулось в прежнее положение, но военные успехи немедленно вызвали смуту в Городе. Народным трибуном был в тот год Гай Терентилий Гарса. (2) Сочтя, что в отсутствие консулов трибуну открыт путь к действиям, он несколько дней кряду обвинял перед плебеями патрициев в высокомерии, но особенно ополчился он против консульской власти, которую объявлял ненужной и нетерпимой в свободном обществе. (3) Само-то имя не вызывает ненависти, но, по существу, она страшней даже царской; (4) ведь вместо одного государя здесь – двое, и власть их безгранична и безмерна: своевольные и необузданные, они карами внушают плебеям страх перед законом. (5) Так вот, дабы не простирать это владычество на вечные времена, он предлагает принять закон об избрании пяти уполномоченных для составления законов о консульской власти, согласно которым консулы пользовались бы лишь теми правами, какими наделит их народ, и не считали бы законом собственные прихоти и произвол[19].

(6) Патриции опасались в отсутствие консулов попасть под ярмо нового закона, и тогда Квинт Фабий, на чье попечение был оставлен Город, созвал сенат и с такой страстью обрушился на само это предложение и на того, кто его внес, (7) что и обоим консулам нечего было бы добавить к произнесенным угрозам и брани, окажись они теперь возле ненавистного трибуна, которого обвинили в злокозненном нападении на государство при первом же удобном случае: (8) «Если бы боги в гневе наградили нас таким трибуном в прошлом году, в разгар войны и чумы, мы не смогли бы остановить его. А ведь тогда – после смерти двух консулов, в ослабленном болезнями Городе, при расстройстве всех дел – внести закон об упразднении консульской власти означало бы стать полководцем осаждавших Рим вольсков и эквов. И для чего все это? (9) Разве за своевольное и жестокое обращение консула с любым гражданином не может трибун вызвать консула в суд и обвинить его перед теми самыми судьями, одним из которых оказался бы тот, кто стал жертвой консульской жестокости. (10) Терентилий делает невыносимым и ненавистным не консульское правление, но власть трибунов, уже примирившихся было с патрициями и теперь вновь совращенных на прежний гибельный путь. (11) Не уговаривая Гарсу прекратить то, что он начал, я прошу вас, трибуны, не забывать о том, что вы наделены полномочиями для помощи отдельным гражданам, а не для всеобщей погибели: вы избраны трибунами простого народа, а не врагами отцов. (12) Нападки на наше брошенное на произвол судьбы государство сделают нас жалкими, а вас – ненавистными. Речь идет об уменьшении не ваших прав, но ненависти к вам. Договоритесь с вашим товарищем отложить все это дело до возвращения консулов. Даже эквы с вольсками, когда в прошлом году чума унесла обоих консулов, не стали глумиться над нами и воздержались от нападения».

(13) Трибуны переговорили с Терентилием, и предложение его было как будто отложено, а на деле провалено; консулов же немедленно отозвали в Рим.

10. (1) Стяжав большую добычу и гораздо большую славу, вернулся Лукреций. Слава же его возросла оттого, что тотчас по возвращении он разложил всю добычу на Марсовом поле, чтобы каждый мог в течение трех дней уносить домой то, что признает своим. То, что не нашло хозяина, распродали. (2) По общему мнению, консулу полагался триумф, но дело было отложено из-за трибуна, не дававшего покоя с новым законом, который и консулу казался более важным делом. (3) Несколько дней кряду этот вопрос разбирался то в сенате, то в собрании. Наконец трибун, подчинившись влиянию консула, отступился. Тогда полководцу и войску воздали причитающиеся им почести: (4) за победу над вольсками и эквами Лукреций был удостоен триумфа, вслед за полководцем шествовали его легионы. Другому консулу присудили овацию, и он вошел в Рим без войска[20].

(5) И на следующий год закон Терентилия, предложенный теперь уже всеми трибунами, досаждал новым консулам, каковыми стали Публий Волумний и Сервий Сульпиций. (6) В тот год [461 г.] в небе стояло зарево, а земля сотрясалась страшными толчками[21]. Говорящая корова, в которую в прошлом году никто не верил, теперь не вызывала сомнений. Среди прочих знамений упоминают о падавших с неба кусках мяса и об огромной стае птиц, которые на лету склевывали этот дождь, а то, что упало и рассыпалось по земле, не протухло и по прошествии нескольких дней. (7) Через дуумвиров по священным делам обратились к Сивиллиным книгам[22]: предсказано было, что угроза исходит от собравшихся вместе чужеземцев, которые могут напасть на Город и погубить его; было дано также предостережение не затевать смут. Трибуны обжаловали его как умышленное препятствование закону, и теперь предстояла открытая борьба.

(8) Как вдруг, словно события обратились вспять, герники сообщают о том, что эквы и вольски, несмотря на подорванные силы, вновь снаряжают войско; главную ставку они делают на Антий, жители которого открыто собираются и совещаются в Эцетрах; отсюда, по их словам, война берет начало и силы. (9) Как только сенат был извещен об этом, объявили набор. Одному консулу приказали идти на вольсков, другому – на эквов.

(10) Но трибуны объявили войну с вольсками разыгранной на форуме комедией, в которой была заготовлена роль и для герников: не умея отнять у римлян свободу в открытом бою, они ловчат и лгут; (11) никто не поверит, чтоб почти уничтоженные вольски и эквы по собственному почину вновь подняли оружие, и вот выискался новый враг: (12) невинным антийцам объявляют войну, а воевать будут римские плебеи. Обремененных оружием, консулы быстро погонят их из Рима, мстя трибунам удалением, а вернее, изгнанием граждан; (13) закон, таким образом, не пройдет, нечего и думать об этом, если только плебеи, пока они еще дома, пока они еще не на военной службе, не позаботятся о том, чтоб не попасть под ярмо и навсегда не лишиться Города. (14) Было бы только мужество, а силы найдутся: все трибуны уверены в этом. Ничто не угрожает нам извне, и никаких трудностей тоже нет: в прошлом году боги позаботились о том, чтоб народ смог защитить свободу. Так сказали трибуны.

11. (1) На глазах у них консулы расставили в противоположной стороне форума кресла и начали набор. Туда, увлекая за собой собравшуюся толпу, сбежались трибуны. Кое-кого вызвали как бы для выяснений, но тотчас применена была сила. (2) Кого бы по приказу консула ни хватал ликтор, трибун повелевал отпустить; стремление соблюсти личные права нарушило порядок, каждый полагался на себя, и желаемое приходилось вырывать силой.

(3) Точно так же, как вели себя, запрещая набор, трибуны, действовали сенаторы, не допуская голосования о законе, который предлагался народному собранию всякий раз, как оно созывалось. (4) Драка начиналась всегда с того, что всякий раз, как трибуны приказывали народу разойтись для голосования, патриции отказывались двигаться с мест. Знатнейшие почти не принимали в этом участия, ибо дело вершил не разум, а наглый произвол.

(5) По большей части в стороне держались и консулы, чтоб при таком обороте дела не было как-нибудь оскорблено их достоинство.

(6) Больше других своей знатностью и силой кичился в то время статный юноша Цезон Квинкций. К тому, чем наградили его боги, он присовокупил блестящие подвиги на войне и красноречие на форуме, так что никто в Риме не мог считаться ни более храбрым, ни более речистым. (7) Появляясь среди патрициев, он выделялся из всех, в его голосе и силе словно бы воплощались все консульства и диктатуры. Он в одиночку сдерживал натиск трибунов и неистовство народа. (8) Под его предводительством с форума нередко прогоняли трибунов, расталкивали и обращали в бегство толпу; сопротивлявшихся избивали и выгоняли, сорвав с них одежду, и не оставалось сомнений, что если он и впредь так будет себя вести, то закон не пройдет.

(9) И тут, при почти полном замешательстве остальных трибунов, один из них, Авл Вергиний, обвинив Цезона в уголовном преступлении[23], вызывает его в суд. Но это вовсе не устрашило, а только распалило неукротимый дух Цезона; он стал еще непримиримее к предложенному закону, возмутил народ и пошел настоящей войной против трибунов. (10) Обвинитель не сдерживал обвиняемого, позволив ему самому возбудить против себя ненависть и дать новые доказательства своей виновности: закон вносился на обсуждение уже не затем, чтобы быть принятым, а чтобы раздразнить опрометчивого Цезона. (11) К тому же многие необдуманные слова и поступки молодежи приписывались Цезону, ибо только его и считали на них способным. Но противодействие закону не прекращалось. (12) Авл же Вергиний все твердил народу: «Неужто вам непонятно, квириты, что нельзя одновременно числить Цезона среди сограждан и получить желанный закон? (13) Да что говорить о законе! Ведь он отнимает у вас свободу, превосходя гордыней всех Тарквиниев. Вы дождетесь, что тот, кто, будучи частным лицом, благодаря своей силе и наглости ведет себя как царь, сделается консулом или диктатором!» Многие соглашались с ним, жалуясь на нанесенные побои и требуя от трибуна, чтобы тот довел дело до конца.

12. (1) Приближался день суда, и люди, казалось, уверовали в то, что от осуждения Цезона зависит их свобода. Только это и заставило его, вызывая еще большую ненависть, кое-кого просить о помощи. С ним пришли его близкие, первые люди государства. (2) Тит Квинкций Капитолин, трижды бывший консулом, много говорил о своих и рода своего подвигах, чтобы объявить, (3) что никогда еще ни в роду Квинкциев, ни в целом Риме не было человека, от природы наделенного такой доблестью. Цезон, говорил он, уже в самом начале своей воинской службы на его глазах вступал в единоборство с неприятелем. (4) Спурий Фурий рассказал, как Цезон, будучи послан Квинтом Капитолином, в трудный час подоспел к нему на выручку: «Никому не обязан я так, как ему, спасением дела». (5) Консул прошлого года Луций Лукреций, чья слава еще не успела померкнуть, заявил, что делит свои заслуги с Цезоном, вспомнил о боях, перечислил подвиги его в походах и сражениях, просил и настаивал на том, что (6) столь замечательного, щедро одаренного природой и судьбой юношу, призванного занять выдающееся место в любом государстве, куда бы он ни пришел, предпочтительней числить в своих, а не в чужих согражданах. (7) Его горячности и дерзости, вызывающих теперь неприязнь, с возрастом убудет, а рассудительность, в которой он так нуждается, день за днем прибывает; чтоб порочность его истощилась, а доблесть созрела, такому человеку надобно дать состариться в Риме.

(8) Среди защищавших Цезона был и отец его, Луций Квинкций, по прозванию Цинциннат, который просил простить его сыну ошибки молодости и, чтобы перечнем сыновних заслуг не усугубить ненависти, умолял помиловать его и напоминал о том, что сам он, Цинциннат, ни словом ни делом ни перед кем не провинился. (9) Одни не слушали эти мольбы – кто из застенчивости, кто из страха, другие в ответ жаловались сами, выставляя следы побоев, и их злоба предвещала приговор.

13. (1) Всеобщую ненависть к обвиняемому усугубляло еще одно преступление, свидетелем которого выступил Марк Вольсций Фиктор, бывший за несколько лет до того народным трибуном. (2) Вскоре после избавления Города от чумы он наткнулся на Субуре[24] на шайку бесчинствующих юнцов. Завязалась ссора, во время которой Цезон ударил и сбил с ног старшего брата Фиктора, еще не вполне окрепшего после болезни: (3) полуживого, его на руках отнесли домой, и умер он, как полагали, от этого удара, но консулы прошлых лет не дали довести до конца расследование столь темного дела. Людей так взбудоражили разоблачения Вольсция, что толпа едва не растерзала Цезона.

(4) Вергиний приказал схватить Цезона и заточить в темницу. Но патриции на силу ответили силой. Тит Квинкций говорил, что нельзя нападать на того, кто обвинен в уголовном преступлении и должен предстать перед судом. (5) Трибун возразил, что не казнит Цезона до вынесения приговора, но что до суда тот останется в темнице и только римский народ вынесет свой приговор убийце. (6) Были призваны другие трибуны, и они приняли промежуточное решение: воспользовавшись своим правом заступничества, они запретили держать Цезона в заточении, но объявили о привлечении его к суду и сказали, что в случае неявки потребуют обещания об уплате пени. (7) О размерах пени, достаточной для обещания, договориться не удалось, и вопрос передали сенату. Пока совещались с сенаторами, обвиняемого держали под стражей. (8) Было решено назначить поручителей, из которых каждый вносил залог в три тысячи медных ассов. Определить число поручителей было вверено трибунам. Сошлись на десяти: столько поручителей обвинитель счел достаточной порукой для обвиняемого. Так Цезон первым в Риме представил общественных поручителей. Отпущенный с форума, он ближайшей ночью удалился в Этрурию[25]. (9) И, хотя в день суда в его оправдание говорили, что он ушел как изгнанник, тем не менее Вергиний не закрывал собрания[26] и люди были отпущены другими трибунами. (10) У отца Цезона безжалостно отобрали все деньги; распродав свое имущество, он довольно долго жил, точно в ссылке, в заброшенной лачуге где-то за Тибром.

14. (1) И судебное разбирательство, и закон занимали государство, а неприятель не тревожил оружием. (2) И, хотя трибуны, сочтя себя победителями, не сомневались в принятии закона, патриции после изгнания Цезона пали духом, а знатнейшие из них готовы были уступить управление государством; но молодежь, особенно из Цезонова окружения, не оробела и все больше ожесточалась против плебеев; (3) правда, успех им сопутствовал, когда они несколько сдерживали свой пыл. (4) Как только после изгнания Цезона был внесен на рассмотрение закон, они во главе целого воинства клиентов[27] выступили против трибунов, лишь тогда, когда те, попытавшись прогнать их, сами предоставили повод к нападению. Затем юноши разошлись по домам, равно увенчанные славой и ненавистью: вместо одного Цезона, жаловался простой народ, явилась тысяча.

(5) В обычные дни, когда трибуны не добивались принятия закона, никто не вел себя тише и миролюбивее этих юношей: они радушно приветствовали плебеев и говорили с ними, приглашали домой, часто были вместе на форуме, не чиня ни малейших помех трибунам, когда те созывали другие собрания. (6) Ни в общественной, ни в частной жизни они никому не угрожали до тех пор, пока не начиналось обсуждение закона; во всех других случаях эти юноши пользовались расположением народа. А трибуны не только спокойно завершили остальные дела, но даже были вновь избраны на следующий год. Без единого грубого слова, не говоря уже о применении силы, но одним лишь ласковым обхождением плебеи были постепенно укрощены. В продолжение целого года эти уловки позволяли уклоняться от принятия закона.

15. (1) Консулы Гай Клавдий, сын Аппия, и Публий Валерий Публикола застают государство уже вполне успокоенным. Новый год [460 г.] не принес новых волнений. Провести и принять ли закон – вот о чем была забота в Городе. (2) Чем сильнее патрицианская молодежь располагала к себе плебеев, тем яростней противодействовали ей трибуны, своими обвинениями внушая подозрение плебеям: уже составлен заговор, Цезон в Риме; (3) первым делом порешили убить трибунов и обезглавить плебеев; старшие патриции поручили молодым уничтожить власть трибунов и возвратить государству тот образ правления, что был в нем до захвата Священной горы.

(4) Опасались и ставшей почти привычной войны с вольсками и эквами, которая возобновлялась чуть ли не каждый год, но вдруг гораздо ближе грянула новая нежданная беда[28]. (5) Изгнанники и рабы, числом до двух с половиною тысяч[29], ведомые сабинянином Аппием Гердонием, ночью заняли капитолийскую Крепость. (6) Те в Крепости, кто отказался примкнуть к ним и взяться за оружие, были перебиты; остальные в суматохе и страхе помчались сломя голову на форум. «К оружию! Враг в городе!» – кричали они. (7) Не зная, откуда – извне или изнутри – пришла нежданная беда, из-за ненависти ли плебеев, из-за предательства ли, рабов разразилась она над Римом, консулы опасались и вооружать плебеев и оставлять их безоружными. Консулы обуздывали волнения, но, обуздывая, лишь возбуждали новые, и охваченная страхом толпа была уже не в их власти. (8) Они все же раздали оружие, но не всем, а столько, сколько нужно, чтоб иметь надежную охрану против неизвестного врага. Остаток ночи они провели в заботах, расставляя караулы в ключевых местах по всему городу, не зная о врагах, ни сколько их, ни кто они такие. (9) Утром стало ясно, кто нападает и под чьим предводительством. Аппий Гердоний с Капитолия призывал рабов к свободе: он-де встал на защиту самых несчастных[30], намереваясь вернуть на родину несправедливо изгнанных и снять с рабов их тяжкое иго; он предпочитает, чтоб римляне совершили все сами, но, если надежда эта не оправдается, решится на самые крайние меры и[31] призовет на помощь вольсков и эквов.

16. (1) Сенаторам и консулам все стало ясно. Кроме того что им было известно, они опасались заговора вейян и сабинян, которым стоило только подвести заранее набранные легионы к Городу, где уже угнездился неприятель, (2) а тогда вольски и эквы, вечные враги Рима, явятся не для опустошения страны, как прежде, но войдут в самый Город, уже отчасти взятый. (3) Многое вызывало опасения, но сильней всего был страх перед рабами: в каждом доме мог оказаться враг, которому опасно доверять и опасно не доверять, чтобы не ожесточить еще сильней. Казалось, согласию сословий пришел конец. (4) В захлестывающей пучине бедствий никто не боялся ни трибунов, ни плебеев: эта беда, пробуждающаяся, лишь только пройдут другие беды, казалось, уступила место внешним угрозам. (5) Но нет, она-то и обрушилась в час худших испытаний. Трибунами овладело настоящее безумие, и они уверяли, что на Капитолии дело идет не о войне, но лишь о призраке войны, призванном отвлечь внимание плебеев от обсуждения их закона; если же по принятии закона гости и клиенты патрициев увидят, что их напрасно растревожили, то они уйдут оттуда тише, чем пришли.

(6) После этого трибуны призвали народ, оставив оружие, проголосовать за принятие закона. Тем временем консулы, которым трибуны внушали больше страха, чем ночное нападение на Капитолий, созвали сенат.

17. (1) После того как стало известно, что люди, бросив оружие, оставили караулы, Публий Валерий вышел из курии[32], где другой консул задерживал сенат, и пришел к трибунам на освященное место[33]. (2) «В чем дело, трибуны?– спросил он.– Под водительством и с благословения Аппия Гердония вы намереваетесь ниспровергнуть государство? Счастлив же тот, кто, не сумев возмутить рабов ваших, совратил вас самих! И вот вы бросаете оружие и обсуждаете законы, когда враг у вас над головами?» (3) Затем он обратился с речью к толпе: «Если вас, квириты, не касаются дела Города и ваши собственные, то потревожьтесь за ваших богов, захваченных неприятелем. Осаждены и Юпитер Всеблагой Величайший, и царица Юнона, и Минерва[34], и прочие богини и боги, лагерь рабов занимает место ваших пенатов. (4) Значит, так, по-вашему, должно выглядеть процветающее государство? Враг не только за городскими стенами – он уже в Крепости, над форумом и курией, а тем временем на форуме толпится народ, в курии заседает сенат, сенатор выступает так, словно квириты голосуют и царит мир. (5) Но не пора ли патрициям и плебеям, консулам, трибунам, богам и людям, вооружившись, броситься на Капитолий, освободить и вернуть мир в священную обитель Юпитера Всеблагого Величайшего? (6) Отец наш Ромул, даруй своим потомкам ту волю, с которой ты некогда отнял Крепость у тех же сабинян, захвативших ее с помощью денег![35] Вели нам идти тем же путем, каким ты, вождь, шел и вел свое войско! А я, консул, первым последую за тобой, если я, смертный, смогу идти по стопам бога!» (7) Под конец речи он сказал, что берется за оружие сам и всех квиритов призывает к оружию. Если же кто ему помешает, он не станет и думать ни о консульских полномочиях, ни о власти трибунов, ни о законе об их неприкосновенности, но поведет себя с ним как с врагом, кто б он ни был, где б ему ни попался – на Капитолии или на форуме. (8) Пусть-ка трибуны прикажут повернуть оружие против консула Публия Валерия, раз они запретили поднять его против Аппия Гердония: он, Валерий, осмелится выступить против трибунов, как когда-то основатель его рода выступил против царей[36].

(9) Казалось, разразится жестокая борьба и распрю между римлянами будет наблюдать неприятель. Закон не мог быть внесен, консулу не было пути на Капитолий. Ночь прекратила разгоревшийся спор, ночью, устрашенные консульским оружием, трибуны отступили. (10) Когда зачинщики смуты удалились, патриции обошли плебеев и, находясь среди них, искусно завязывали разговоры, заставляя понять, какому испытанию те подвергают государство: (11) борьба, мол, идет не между патрициями и плебеями, но Крепость, и храмы богов, и общественные, и частные пенаты[37] выдаются врагу. (12) Пока на форуме пытались справиться с раздорами, консулы обошли ворота и стены, дабы удостовериться, не заметно ли приготовлений сабинян или вейян.

18. (1) В ту же ночь о захвате Крепости, занятии Капитолия и об остальном происходящем в растревоженном Городе узнали в Тускуле. (2) Диктатором там был тогда Луций Мамилий. Он тотчас созвал сенат и привел туда вестников, настойчиво убеждая сенаторов не ждать, пока из Рима явятся послы с просьбой о помощи: (3) ее требуют и угрожающее положение, и верность договорам, и боги – покровители союза[38]. Такой возможности оказать благодеяние столь же могущественному, сколь и близкому государству боги никогда больше не предоставят. (4) Решено было помочь римлянам: начался набор молодежи и раздача оружия. Подойдя на рассвете к Риму, они были издали приняты за врагов (показалось, что это наступают эквы или вольски), но, когда наконец напрасный страх исчез, их впустили в Город и они строем прошли на форум.

(5) Там уже выстраивал войско Публий Валерий, оставив другого консула охранять ворота. (6) За ним пошли, доверившись его ручательству не чинить помех собранию, если, освободив Капитолий и утихомирив Город, плебеи позволят ему объяснить, что за коварный умысел таится в предлагаемом трибунами законе, и не забыть о своем прозвище, которое ему как наследство от предков передает заботу о народе. (7) За этим-то вождем, под напрасные призывы трибунов вернуться, плебеи в боевом порядке взобрались на Капитолийский холм. К ним присоединился и тускуланский легион. Союзники и римляне заспорили, кому должна принадлежать честь освобождения Крепости: оба полководца настраивали на это своих. (8) Тут неприятель растерялся, не уповая более ни на что, кроме самой Крепости; воспользовавшись этой растерянностью, римляне и их союзники пошли на приступ и уже ворвались в преддверие храма, как вдруг убивают Публия Валерия, который пошел в бой одним из первых. Его падение заметил бывший консул Публий Волумний. (9) Он приказал своим воинам спрятать тело, а сам быстро занял место убитого консула. В пылу атаки воины не заметили случившегося и одержали победу прежде, чем увидали, что сражались без полководца.

(10) Много изгнанников осквернило храм своею кровью, многих взяли в плен, Гердония казнили. Так был отвоеван Капитолий. Для пленных уготован был род казни, соответствовавший их положению свободных или рабов[39]; тускуланцев поблагодарили; Капитолий очистили и освятили. (11) Плебеи, как сообщают, бросали к дому консула по четверти асса, чтоб почтить его более пышными похоронами[40].

19. (1) Когда спокойствие было восстановлено, трибуны стали взывать то к сенаторам, чтоб те выполнили обещанное Публием Валерием, то к Гаю Клавдию, чтобы тот избавил манов своего убитого товарища[41] от лжи и дозволил обсуждение закона. Однако до избрания нового консула Клавдий не давал разрешения на обсуждение закона и голосование. (2) Споры эти затянулись до выборов нового консула. В декабре стараниями патрициев консулом становится Луций Квинкций Цинциннат, отец Цезона, который должен был немедленно вступить в должность. (3) Плебеи опасались иметь консулом человека, озлобленного против них, твердо опирающегося на поддержку сенаторов и собственную доблесть, отца троих сыновей, из которых ни один не уступал Цезону в мужестве, а рассудительностью и сдержанностью могли бы, если потребуется, превзойти брата.

(4) Вступив в должность, Квинкций беспрестанно выступал с речами, но выказал меньше строгости, сдерживая плебеев, чем выговаривая сенаторам за бездействие: трибуны-де уже увековечили свою власть, которой распоряжаются так, словно они не в государстве римском, а в заброшенном доме. (5) Вместе с его сыном Цезоном из Рима безвозвратно изгнаны доблесть, стойкость и все прочие достоинства молодежи, необходимые и для войны, и для дома. А болтуны, заговорщики, сеятели раздоров, в другой и в третий раз благодаря самым гнусным ухищрениям ставшие трибунами, хозяйничают вовсю.

(6) «Неужто этот вот Авл Вергиний за то, что не был с ними на Капитолии, меньше заслуживает казни, чем Аппий Гердоний? Готов поклясться, что даже больше, если только правильно смотреть на вещи. Гердоний по крайней мере, объявив себя врагом, почти заставил вас взяться за оружие, а этот, отрицая всякую войну, лишил вас оружия и незащищенными предал вашим рабам и изгнанникам. (7) И вы – не в обиду Гаю Клавдию и павшему Публию Валерию будь сказано – пошли на приступ Капитолийского холма, не изгнав сначала врагов с форума? Перед богами и людьми стыдно! Враг был в Крепости, на Капитолии, предводителю изгнанников и рабов, оскверняющему все вокруг, жилищем служит храм Юпитера Всеблагого Величайшего, а в Тускуле взялись за оружие раньше, чем в Риме! (8) Сомневались, Мамилию ли, предводителю тускуланцев, или консулам Валерию и Клавдию освобождать твердыню Рима, и вот теперь мы, не позволявшие латинам вооружаться для их собственной защиты от вторгшихся врагов, были б пленены и разбиты, если б те же латины по собственной воле не взялись за оружие. (9) Обречь безоружных на смерть от вражеского меча – это значит, трибуны, по-вашему помочь народу? Так что если какой-нибудь ничтожный человечишко из тех плебеев, что вы отторгли от остального народа, создав этим как бы собственное отечество и отдельное государство, если кто-то из них известит вас о том, что дом его осажден вооруженной челядью, то вы сочтете необходимым прийти к нему на помощь (10), а Юпитер Всеблагой Величайший, которого обступили вооруженные рабы и изгнанники, человеческой помощи уже не заслуживает? И те, для кого боги не священны и не святы, требуют, чтоб с ними обращались как со святынею? (11) Под бременем преступлений против богов и людей вы с прежним упорством домогаетесь нового закона. Но готов поклясться, что, если вы проведете закон, день моего избрания консулом принесет государству куда больше горя, чем день гибели консула Публия Валерия».

(12) «Прежде всего, квириты,– продолжал он,– я и товарищ мой задумали двинуть легионы против вольсков и эквов. Какой-то рок дарит нас покровительством богов, когда мы воюем, а не пользуемся благами мира. Сколькими бедами грозили б нам эти народы, если б они узнали, что Капитолий захвачен изгнанниками, – об этом теперь лучше догадываться, чем когда-нибудь познать на деле».

20. (1) Речь консула взволновала плебеев, а воспрянувшие духом патриции уверились в том, что государство спасено. Другой консул, готовый скорее помогать, чем применять власть, легко уступал своему старшему товарищу самые трудные предприятия, для себя требуя лишь консульского почета. (2) Тут трибуны, желая высмеять консулов за пустословие, спросили, каким же образом те собираются снарядить войско, если не будет позволено произвести набор. (3) «А нам и не нужен набор, – ответил Квинкций.– В тот час, когда Публий Валерий для того, чтоб отбить Капитолий, вооружил плебеев, все они дали слово по приказу собраться и без приказа не расходиться. (4) И вот теперь всем тем, кто дал слово, мы приказываем завтра с оружием в руках явиться к Регилльскому озеру». В желании освободить народ от клятвы трибуны пытались отговориться тем, что, дескать, Квинкций был частным лицом, когда плебеев приводили к присяге. (5) Однако захватившего нынешний век неуважения к богам тогда еще не знали и никто не старался истолковать законы и клятвы к собственной выгоде, а скорее приноравливался к ним сам. (6) И вот трибуны, потеряв всякую надежду на отмену набора, решили задержать войско, тем более что, по слухам, к Регилльскому озеру надлежало прибыть и авгурам для освящения места, где можно было бы, совершив птицегадания, обратиться к народу[42] и на собрании отменить все то, чего трибуны добились бы насилием в Риме. (7) Люди, конечно, примут то, что велят консулы, ведь и право обжалования не распространяется далее, чем на милю от Города[43], и сами трибуны, приди они туда в толпе сограждан, должны будут подчиниться власти консулов. (8) Этого и опасались трибуны. Но самые сильные опасения внушал Квинкций, настойчиво повторявший, что выборов консулов не будет: не таков, мол, у государства недуг, чтоб можно было излечить его обычными средствами; ему нужен диктатор, дабы всякий, кто вознамерится подорвать общественный строй, помнил, что самовластье диктатора обжаловать невозможно.

21. (1) Сенат заседал на Капитолии, туда и явились трибуны в окружении взволнованной толпы, которая, крича и подымая шум, стала упрашивать о покровительстве то консулов, то сенаторов; но консул не отменил своего решения до тех пор, пока трибуны не дали обещания подчиниться сенату. (2) Тогда, после доклада консула о требованиях трибунов и плебеев, сенат постановил, что трибуны в этом году не внесут своего закона, а консулы не выведут из Города войска. Впредь сенат объявил опасным для государства продление срока полномочий консулов и переизбрание трибунов.

(3) Консулы подчинились предписаниям сената, а трибуны, несмотря на возражения, были избраны снова. Тогда и сенаторы, чтоб ни в чем не уступать плебеям, вознамерились вновь избрать консулом Луция Квинкция. И тут консул совершил свой самый запомнившийся за целый год поступок. (4) «Стоит ли удивляться, отцы-сенаторы,– сказал он,– что ваше влияние на плебеев так ничтожно? Вы же сами его и умаляете! Стоило плебеям нарушить сенатское постановление о продлении срока полномочий, как вы решаетесь тоже его нарушить, чтоб не уступить толпе в безрассудстве. (5) Или, по-вашему, кто проявляет большее легкомыслие и произвол, тот и большего стоит в государстве? Но ведь нарушать собственные постановления и указы не только легче, чем чужие, но и совершенно бессмысленно. (6) Что же, сенаторы, подражайте безрассудной толпе, повторяйте чужие проступки, вместо того чтобы быть образцом для других, дабы другие брали пример с вас, а я не стану подражать трибунам и не потерплю, чтоб, вопреки сенатскому постановлению, меня объявляли консулом. (7) Тебя же, Клавдий, я призываю обуздать своеволие римлян и поверить мне в том, что я не сочту твои действия помехою моему консульству, ибо сам отказываюсь от него, полагая, что этот отказ прибавит мне славы и ослабит ненависть, угрожающую мне в случае продления моих полномочий». (8) Итак, принимается общее постановление не предлагать в консулы Луция Квинкция, а если кто и предложит, этот голос учитываться не будет.

22. (1) Консулами стали Квинт Фабий Вибулан в третий раз и Луций Корнелий Малугинский. В тот год [459 г.] была проведена перепись, а очистительные жертвы по случаю захвата Капитолия и убийства консула принесены не были – из благочестивого страха[44].

(2) Уже в самом начале консульства Квинта Фабия и Луция Корнелия спокойствие было нарушено: трибуны подстрекали плебеев, вольски и эквы, по сообщениям латинов и герников, угрожали войной, а войска вольсков были уже в Антии. Особенно опасались возможного отпадения антийцев и с трудом добились от трибунов дозволения заняться сначала войной[45]. (3) Затем консулы распределили обязанности: Фабию предоставили вести легионы на Антий, Корнелию – остаться для охраны Рима на случай, если неприятельский отряд, как это водится у эквов, явится для грабежа. (4) От герников и латинов, согласно договору, потребовали ополченцев, так что две трети войска составляли союзники, а треть – римские граждане. После того как в установленный для них день явились союзники, консул стал лагерем за Капенскими воротами. Оттуда, по совершении очистительных обрядов, он двинул войско на Антий и остановился невдалеке от города и неприятельского лагеря. (5) Вольски, не осмеливаясь начать сражения без помощи эквов, чье войско еще не подошло, спокойно предоставили свою защиту валу. На следующий день Фабий разместил вокруг вала не общее войско римлян и их союзников, но три отдельных отряда трех народов, а сам остался посредине с римскими легионами. (6) Затем он приказал союзникам по данному им знаку одновременно вступать в бой и поворачивать назад, если сыграют отступление. За первыми рядами каждого отряда он поставил еще и конницу. (7) С трех сторон двинувшись на приступ, он окружил лагерь и, отовсюду тесня противника, сбросил с вала вольсков, не сдержавших напора. Преодолев укрепления, он выбил из лагеря трусливо сбившуюся в кучу толпу. (8) Рассеявшись в беспорядочном бегстве, вольски были настигнуты и изрублены всадниками, которые до тех пор только наблюдали за боем, не решаясь перебраться через вал, но теперь в чистом поле радостно добывали победу. (9) И в лагере, и по ту сторону укреплений перебито было множество врагов, но еще большей оказалась добыча, ведь бежавшие едва успели унести оружие. Если бы не леса, укрывшие вольсков, их войско было бы истреблено.

23. (1) Одновременно с этими событиями у Антия эквы выслали вперед отборные силы и внезапно захватили тускуланскую крепость, а остаток войска – чтоб заставить неприятеля растянуть силы – расположили недалеко от стен Тускула. (2) Новость стала быстро известна в Риме, из Рима дошла до лагеря антийпев, вызывая у римлян тот же отклик, что и весть о взятии Капитолия: столь свежа была благодарность тускуланцам, да и само сходство опасностей, казалось, требовало отплатить за оказанную помощь. (3) Бросив все, Фабий немедля свез добычу из лагеря в Антий, оставил там небольшое прикрытие и спешно двинулся в Тускулу. Воинам не позволили взять с собою ничего, кроме оружия и того, что было под рукой съедобного: продовольствием должен был снабдить их из Рима консул Корнелий.

(4) Война в Тускуле шла несколько месяцев. С частью войска консул осаждал лагерь эквов, другую часть он вверил тускуланцам для отвоевывания крепости. Прорваться туда силой так и не удалось, и только голод выгнал врагов оттуда. (5) Доведенных до крайности, их всех – раздетыми и безоружными – провели под ярмом[46] тускуланцы. С позором бежали они домой, но на Альгиде их нагнал римский консул и перебил всех до единого. (6) Отведя войско, победитель стал лагерем в месте, называемом Колумен. Теперь, когда враг был отброшен от римских стен и опасность миновала, другой консул тоже выступил из Рима. (7) Итак, оба консула с двух сторон с боем вторглись в неприятельские владения и разоряли один эквов, другой – вольсков.

У большинства писателей я нахожу известие о том, что в этом же году отпали антийцы, что консул Луций Корнелий вел против них войну и занял город. Настаивать на истинности этого не осмеливаюсь, ибо более древние летописцы всего этого даже не упоминают[47].

24. (1) Кончилась одна война, и страх перед другой – с трибунами в Риме – объял патрициев. Трибуны кричали, что войско-де намеренно задерживали в чужих краях, что пора прекратить проволочки с законом – все равно, мол, они доведут начатое дело до конца. (2) Однако Луций Лукреций, на чье попечение был оставлен Город, добился отсрочки обсуждения предложений трибунов до возвращения консулов.

(3) Волнения возбуждала и еще одна, новая причина. Квесторы Авл Корнелий и Квинт Сервилий вызвали в суд Марка Вольсция за то, что тот явно лжесвидетельствовал против Пезона. (4) Из многих показаний выяснилось, что, во-первых, брат Вольсция, как только заболел, так больше уже из дому не выходил, не вставал и после многомесячных страданий – так и умер в своей постели. (5) А во-вторых, в то время, к которому свидетель приурочил преступление, Цезона в Риме не видали, а те, кто были с ним вместе на войне, утверждали, что он неотлучно находился при войске. Если же это не так, Вольсцию предлагали обратиться к судье частным образом[48]. (6) Но он не осмеливался обратиться в суд[49], и стечение всех этих обстоятельств делало столь же несомненным осуждение Вольсция, как перед тем – Цезона по Вольсциеву свидетельству. (7) Мешали трибуны, не позволяя квесторам назначить голосование о виновности ответчика прежде, чем проголосуют о законе. Так оба дела затянулись до прибытия консулов.

(8) Удостоенные триумфа, они вступили в Рим с победоносным войском, а так как о законе никто и не заикнулся, многие решили, что трибуны испугались. (9) Но был просто конец года, а так как они стремились остаться трибунами на четвертый срок, то борьбе за закон предпочли предвыборные козни. И, хотя консулы считали продление срока трибунских полномочий не менее опасным, чем принятие закона об умалении их собственной власти, победа в этой борьбе осталась за трибунами.

(10) В том же году был с эквами заключен мир, которого те просили. Завершена была перепись, начатая в прошлом году. Говорят, что тогда же было совершено десятое от возникновения Города очистительное жертвоприношение. Граждан насчитали сто семнадцать тысяч триста девятнадцать[50].

(11) Консулы в тот год снискали большую славу и на войне и дома, ибо они добились мира с соседями; в Риме же, хоть и не было единодушия, вражда между согражданами стала слабей, чем прежде.

25. (1) После Квинта Фабия Вибулана и Луция Корнелия Малугинского консулами стали Луций Минуций и Гай Навтий [458 г.], которые и приняли два нерешенных дела предыдущего года. (2) По-прежнему консулы препятствовали принятию закона, а трибуны – осуждению Вольспия, однако новые квесторы были более сильны и более влиятельны. (3) Вместе с Марком Валерием, сыном Мания и внуком Валерия, квестором стал Тит Квинкций Капитолин, трижды бывший консулом. Поскольку уже было не вернуть семье Квинкциев – Цезона, а государству римскому – лучшего из юношей[51], этот квестор обрушился на лжесвидетеля в честном и праведном гневе за то, что тот отнял у ложно обвиненного право на защиту перед судом. (4) Усерднее других трибунов ратуя за проведение закона, Вергиний добился того, что консулы, получив двухмесячный срок для ознакомления с законом, чтобы они, объяснив народу, какой в нем содержится скрытый вред, разрешили затем приступить к голосованию. Этот перерыв вернул Городу спокойствие.

(5) Непродолжительный покой был нарушен эквами: презрев заключенный в прошлом году с римлянами договор, они передали верховную власть Гракху Клелию, который к тому времени давно уже был среди них первым. (6) Под предводительством Гракха эквы явились как враги в лабиканские, а оттуда – в тускуланские земли, опустошили их и, отягченные добычей, стали лагерем в Альгидских горах. В этот лагерь и прибыли из Рима послы Квинт Фабий, Публий Волумний и Авл Постумий, намереваясь потребовать удовлетворения по договору. (7) Предводитель эквов повелел высказать то, что поручил им сенат, дубу, ибо сам он занят другими делами. Дуб этот был огромным деревом, раскинувшимся над палаткой предводителя, и в тени его было прохладно. (8) Тогда один из послов углубился в эту тень и сказал: «Пусть этот священный дуб[52] и боги, какие ни есть, услышат, что вы нарушили договор, пусть сегодня слышат они наши жалобы, чтоб завтра помочь нам, мстящим за нарушение законов божеских и человеческих!» (9) Как только послы вернулись в Рим, сенат приказал одному консулу вести войско на Альгид, а другому поручил опустошить владения эквов. Трибуны по своему обыкновению препятствовали набору и даже чуть было не остановили его, но тут вдруг возникла новая угроза.

26. (1) Огромное войско сабинян, опустошая все вокруг, подошло чуть ли не к стенам Рима: разорены были окрестности, и страх охватил Город. Тогда плебеи согласились взяться за оружие и, несмотря на тщетные возражения трибунов, набрано было два больших войска. (2) Одно повел на сабинян Навтий, который разместил лагерь у Эрета[53] и небольшими набегами, чаще ночными вылазками, так разорил земли сабинян, что по сравнению с ними римские владения казались почти не тронутыми войной. (3) А Минуцию в таком же деле не хватило ни удачи, ни силы духа: став лагерем недалеко от противника и не проиграв сколько-нибудь значительного боя, он струсил и не оставлял лагеря. (4) Заметив это, неприятель, чью смелость питал, как водится, чужой страх, ночью подошел к лагерю, но в открытом бою успеха не добился и на следующий день воздвиг вокруг лагеря укрепления. Правда, прежде чем сабиняне, окружив вал, перекрыли выходы, пять всадников проскочили мимо вражеских засад и сообщили в Рим, что консул и войско осаждены. (5) Ничего более неожиданного и непредвиденного случиться не могло. Ужас и страх был такой, точно неприятель осаждал не лагерь, но самый Город. (6) Послали за консулом Навтием. Его помощь, однако, показалась недостаточной, и, чтобы спастись, решено было назначить диктатора, которым с общего согласия стал Луций Квинкций Цинциннат[54].

(7) Об этом полезно послушать тем, кто уважает в человеке только богатство и полагает, что честь и доблесть ничего не стоят, если они не принесут ему несметных сокровищ. (8) Последняя надежда римского государства, Луций Квинкций владел за Тибром, против того самого места, где теперь находится верфь, четырьмя югерами земли, называемой с тех пор Квинкциевым лугом[55]. (9) Копал ли он канаву или пахал – мы не знаем. Точно известно только, что послы застали его за обработкой земли и после обмена приветствиями в ответ на их просьбу нарядиться в тогу[56] для того, чтоб выслушать послание сената, если он дорожит благополучием Рима и своим собственным, Квинкций удивленно спросил, что стряслось, и велел жене Рацилии скорей принести ему тогу из их лачуги. (10) Когда он, отерши пыль и пот, оделся и вышел к послам, те радостно приветствовали его как диктатора и, описав, в каком страхе пребывают воины, призвали в Рим. (11) Для Квинкция был на счет государства снаряжен корабль, у переправы его встретили вышедшие навстречу три его сына, затем остальные родственники и друзья и, наконец, почти все сенаторы. В окружении этой свиты и шествовавших впереди ликторов он был препровожден домой. (12) Сбежалась также большая толпа плебеев, глядевших на Квинкция без всякой радости и полагавших, что власть его чрезмерна, а сам он будет пострашнее этой власти. В ту ночь в Городе ограничились тем, что выставили караулы.

27. (1) Назавтра диктатор пришел на форум до рассвета и назначил начальником конницы Луция Тарквиция, родом патриция, но по бедности служившего в пехоте, а воинской доблестью далеко превосходившего римскую молодежь. (2) Вместе с начальником конницы Цинциннат явился на собрание, остановил судопроизводство, велел закрыть по всему городу торговлю и запретил какую бы то ни было частную деятельность. (3) Затем он приказал всем, достигшим призывного возраста, с оружием в руках явиться до захода солнца на Марсово поле, имея при себе пятидневный запас еды и по двенадцать кольев; (4) тем же, кто был уже стар для войны, он велел приготовить еду для своих соседей-воинов, занятых подготовкой оружия и кольев. Итак, молодежь кинулась разыскивать колья, где только можно. (5) Никому не было отказа, и все явились в полной готовности точно в назначенное диктатором время. (6) Войско, построенное походным порядком, было готово в случае надобности развернуться к бою – легионы, ведомые самим диктатором, и всадники под предводительством начальника конницы. И тем и другим было одно напутствие: прибавить шагу! (7) Надобно было спешить, чтоб еще ночью настигнуть неприятеля. Вот уже третий день заперты в осаде консул и римское войско; неизвестно, что принесет ближайшая ночь или день, но решить все может мгновение. (8) «Быстрей, знаменосцы! Не отставайте, воины!» – раздавались возгласы тех, кто старался угодить полководцам. К полуночи они достигли Альгида и, заметив, что враг совсем рядом, остановились.

28. (1) Диктатор объехал неприятельский лагерь и, осмотрев, насколько ночью можно было что-то разглядеть, его расположение, повелел военным трибунам отдать приказ воинам, чтобы те, сложив в одном месте снаряжение, вернулись в строй с оружием и кольями. Приказ был исполнен. (2) Тогда диктатор, растянув походный строй в одну шеренгу, окружил ею лагерь и приказал, чтобы по условному знаку каждый, издавая воинственный клич, начал возводить насыпь с частоколом. Затем был подан сигнал. (3) Войско стало проводить приказ в исполнение. Крики слышались со всех сторон, они донеслись до вражеского, а затем до консульского лагеря, сея в одном страх, а в другом – истинную радость. (4) Римляне поздравляли друг друга с тем, что слышат клич явившихся на помощь сограждан, и вот уже их караульные отряды сами угрожают осаждающему врагу. (5) Консул решил не тянуть, ибо доносившиеся крики означали, что свои не только подошли, но и взялись за дело: невозможно поверить, чтобы они не пошли на приступ вражеского лагеря. (6) Консул приказывает своим воинам взяться за оружие и следовать за ним. Бой завязался ночью, и криками они дали знать легионам диктатора, что тоже вступили в решающую схватку. (7) Эквы уже готовы были помешать окружению своего лагеря, но, так как, в свою очередь, изнутри сражение завязал и осажденный враг, они повернули оружие против него, опасаясь прорыва через свой лагерь и уступая осаждающим целую ночь для работы, ибо с консулом бой шел до рассвета. (8) А к восходу солнца насыпь с частоколом была готова, и успешно сопротивляться даже одному войску враг уже едва ли мог. Тут воины Квинкция, окончив возведение насыпи, вновь взялись за оружие и начали наступление со стороны вала. Предстояло новое сражение, но пока и начатое не утихало. (9) Нависшая с двух сторон опасность вынудила эквов перейти от сраженья к мольбам; они заклинали и диктатора, и консула не превращать победу в резню и позволить им удалиться, оставив оружие. Консул велел им идти к диктатору, а тот в гневе обрек их на еще больший позор: (10) полководца Гракха Клелия вместе с другими предводителями приказал привести к себе в оковах, а город Корбион очистить. Крови эквов он-де не жаждет, пусть себе уходят, но, чтобы они наконец признали, что покорен и смирен их народ, пройдут они под ярмом. (11) Ярмо это делается из двух копий, воткнутых в землю, и третьего, служащего перекладиной. Под таким ярмом и прогнал диктатор эквов.

29. (1) После захвата лагеря и всех его богатств – ведь врагов выпустили оттуда раздетых – диктатор отдал всю добычу своим воинам, (2) а консульскому войску и самому консулу грубо бросил: «Не про вашу честь, воины, добыча, отнятая у врага, для которого вы чуть сами не стали добычей. (3) А ты, Минуций, пока не обретешь необходимого консулу мужества, останешься во главе своих легионов как легат». Так Минуций сложил с себя консульские полномочия и в соответствии с приказом остался при войске. Но в то время к справедливым приговорам относились с такой кротостью, что воины, памятуя больше об оказанном им благодеянии, чем о позоре, поднесли диктатору золотой венок в фунт весом и, провожая, чествовали его как своего покровителя.

(4) А в Риме Квинт Фабий, на чье попечение был оставлен Город, открыл заседание сената, предписавшего Квинкцию войти в Рим с триумфом и в том же боевом порядке, в каком он покидал его. Перед колесницей провели вражеских предводителей и пронесли знамена, далее шли воины, нагруженные добычей. (5) Говорят, перед каждым домом было выставлено угощение, пирующие следовали за колесницей, распевая триумфальную песнь с ее обычными вольными шутками[57].

(6) В тот день с общего одобрения было предоставлено гражданство тускуланцу Луцию Мамилию[58]. Диктатор был готов уже сложить с себя полномочия, если б его не задержало голосование о лжесвидетельстве Марка Вольсция: воспрепятствовать голосованию не дал трибунам страх перед диктатором. Осужденный Вольсций удалился изгнанником в Ланувий[59]. (7) Квинкций на шестнадцатый день сложил с себя диктаторские полномочия, полученные на шесть месяцев. В эти дни консул Навтий блестяще выиграл сраженье с сабинянами при Эрете, присовокупив к этому разгрому опустошение сабинских полей. (8) На смену Минуцию на Альгид послали Фабия. На исходе года трибуны снова пытались провести закон, но сенаторы добились запрета вносить какие бы то ни было предложения народу, пока отсутствуют оба войска. А плебеи одержали свою победу, переизбравши трибунов на пятый срок. (9) Говорят, на Капитолии видели, как собаки гнались за волками, и из-за этого знамения там принесли очистительные жертвы. Так прошел этот год.

30. (1) Следующими консулами стали Квинт Минуций и Марк Гораций Пульвилл. В начале года [457 г.] никто не угрожал Риму извне, и те же трибуны сеяли смуту дома, требуя принятия того же закона. (2) Могло бы случиться худшее, так разгорелись страсти, если б, как нарочно, не пришла весть о том, что эквы, неожиданно напав среди ночи, перебили сторожевой отряд в Корбионе. (3) Консулы созвали сенат и получили приказ двинуть на Альгид войско чрезвычайного набора. Спор о законе был отложен, но начались новые раздоры – о наборе, (4) и консулы уже готовы были уступить под натиском трибунов, когда возникла еще одна опасность: войско сабинян явилось опустошать римские земли и уже идет на Рим. (5) Страх заставил трибунов разрешить набор, но при условии, что отныне – поскольку они пять лет терпели издевательства и мало чем помогли плебеям[60] – избираться будут десять трибунов. (6) Нужда заставила сенаторов дать согласие, обусловив его единственно запретом избирать в трибуны одних и тех же. Выборы в трибуны были проведены немедленно, из опасения, что после войны эта возможность, как и прежние, будет упущена. (7) На тридцать шестой год существования трибуната избирают десять народных трибунов, по два от каждого разряда, предусматривая этот порядок избрания и на будущее[61]. (8) Наконец произвели набор, Минуций выступил против сабинян, но неприятеля не обнаружил. И только когда сабиняне, уничтожив сторожевой отряд в Корбионе, заняли еще и Ортону, Гораций сразился с ними на Альгиде, многих перебил, а вражеское войско прогнал и с Альгида, и из Корбиона, и из Ортоны. А Корбион он срыл за то, что там были преданы римские воины.

31. (1) Затем консулами стали Марк Валерий и Спурий Вергиний [456 г.]. И дома, и с соседями был мир, но из-за непрерывных дождей худо было с продовольствием. Был проведен закон о распределении наделов на Авентинском холме[62]. Избрали тех же народных трибунов. (2) Они и в следующем году [455 г.], в консульство Тита Ромилия и Гая Ветурия, во всех своих выступлениях ратовали за тот же закон: им, мол, стыдно, что увеличили число трибунов, и напрасно, поскольку за два года, как и за предыдущие пять лет, дело не сдвинулось с места. (3) В разгар этих обсуждений от тускуланцев пришла тревожная весть – на их земли напали эквы. Позорно было медлить с оказанием помощи народу, чьи заслуги перед римлянами еще свежи в памяти. Оба консула отправились с войском на врага и нашли его там, где он и должен был быть, – на Альгиде. Здесь и сразились. (4) Более семи тысяч неприятельских воинов было убито, остальные бежали, римлянам досталась огромная добыча. Консулы продали ее с торгов для пополнения истощенной казны. Это, однако, и дало трибунами пищу для обвинения консулов перед народом.

(5) Итак, стоило им сложить с себя полномочия, как – уже в консульство Спурия Тарпея и Авла Атерния – народный трибун Гай Кальвий Цицерон призвал на суд Ромилия, а плебейский эдил Луций Алиен – Ветурия. (6) К негодованию сената, обоих приговорили к уплате пени, Ромилия – в десять, Ветурия – в пятнадцать тысяч медных ассов. Но ущерб, понесенный старыми консулами, не отвратил новых от их трудов. Можно осудить и нас, говорили они, но все равно плебеям и трибунам не удастся провести закон. (7) Тогда трибуны, забросив это устаревшее от проволочек законопредложение, повели дело мягче: пусть-де сенаторы наконец прекращают борьбу. Если им не нравится предложенный плебеями закон, пусть позволят и из плебеев, и из патрициев избрать законодателей, чтобы они радели о пользе тех и других и об уравнении их в правах. (8) Сенаторы не отклонили этого предложения, но заявили, что законодателями могут быть лишь патриции. Итак, согласие о законодательстве было достигнуто, спор шел только о законодателях, когда, получив приказ переписать знаменитые законы Солона и познакомиться с учреждениями, нравами и законами греческих государств, в Афины отправились послы Спурий Постумий Альб, Авл Манлий и Публий Сульпиций Камерин[63].

32. (1) Этот год прошел без войн, а следующий [453 г.], когда консулами стали Публий Куриаций и Секст Квинктилий, прошел бы еще спокойнее, ибо трибуны, ожидая возвращения из Афин отправленного за чужеземными законами посольства, голоса не поднимали, (2) если бы вдруг не обрушились сразу два несчастья – голод и мор, беда для человека, пагуба для скота. В запустении лежали поля, все новые смерти опустошали Город, многие славные семейства предавались скорби. (3) Умерли фламин Квирина Сервий Корнелий, авгур Гай Гораций Пульвилл (на его место авгуры с тем большей охотою избрали Гая Ветурия, что тот был осужден плебеями). (4) Умерли консул Квинктилий и четыре народных трибуна. Оскверненный столькими смертями, этот год, однако, обошелся без войны.

(5) Потом консулами стали Гай Менений и Публий Сестий Капитолин. Войны не было и в этом [452 г.] году, но зато начались волнения в Риме. (6) Послы уже возвратились с аттическими законами. Тем настойчивей требовали трибуны приступить к составлению законов. Решено было упразднить в этом году все другие должности и избрать только децемвиров, чьи действия не подлежали бы обжалованию. (7) Некоторое время шел спор о том, допускать ли в число их плебеев, но те наконец уступили патрициям, лишь бы только не был отменен закон Ицилия об Авентинском холме и все прочие нерушимые законы[64].

33. (1) В триста втором году от основания Рима [451 г.] в государстве переменился образ правления: как раньше от царей к консулам, так теперь власть перешла от консулов к децемвирам. Эта перемена продолжалась недолго и потому не была столь значительна. (2) К тому же, хорошо начав, децемвиры повели себя столь разнузданно, что вскоре раздалось требование вернуть верховную власть консулам.

(3) Децемвирами же были избраны Аппий Клавдий, Тит Генуций, Публий Сестий, Луций Ветурий, Гай Юлий, Авл Манлий, Публий Сульпиций, Публий Куриаций, Тит Ромилий, Спурий Постумий. (4) Клавдий и Генуций получили звание в обмен на консульское, ведь на этот год они были избраны консулами, а с ними и Сестий, консул прошлого года, – за то, что против воли товарища защищал в сенате новый образ правления. (5) Затем – в награду за дальность путешествия, а также как люди, сведущие в чужеземных законах, что было сочтено полезным для создания нового законодательства, – звания децемвиров были удостоены три посла, побывавшие в Афинах. Остальные просто заполнили требуемое число мест. (6) Говорят даже, что при последнем голосовании выбирали только стариков, которые не могли бы противодействовать чужим решениям. (7) У власти стоял любимец народа Аппий, который так переменил свой нрав, что из жестокого и беспощадного гонителя плебеев сумел стать угодником толпы, ищущим ее благосклонности.

(8) Раз в десять дней каждый из децемвиров председательствовал на суде, происходившем при всем народе, имея при себе двенадцать ликторов, тогда как девяти его товарищам причиталось по одному служителю. При необыкновенном единодушии, которое порою превращается в гибельный сговор против простых людей, они ко всем относились с полнейшим беспристрастием. (9) Достаточное доказательство их умеренности даст такой пример. Хотя действия децемвиров не подлежали обжалованию, все же, когда в доме патриция Публия Сестия и откопали труп, выставленный затем для всеобщего обозрения, децемвир Гай Юлий, принужденный столь ужасным обстоятельством, (10) призвал Сестия к суду, а сам выступил перед народом обвинителем: имея законное право быть по делу судьею, он от этого права отказался, дабы ценой ослабления собственной власти расширить полномочия народа[65].

34. (1) Вынося всем – и лучшим и худшим – решительные и непреложные, как у оракула, приговоры, децемвиры одновременно трудились над составлением законов, и, выставив, в ответ на ожидания народа, десять таблиц, они призвали людей прийти на собрание (2) и прочитать законы, предлагаемые ради благоденствия Рима, собственного их благополучия и счастья их детей. (3) Они сказали, что уравняли в правах всех – и лучших и худших, но предусмотрели лишь то, что позволяли способности десяти человек, а ведь многие люди сообща могут сделать больше. (4) Пусть, мол, каждый сам обдумает каждую статью, потом вместе обсудят и, наконец, сведут воедино, чего в какой статье с избытком, а чего недостает. (5) Тогда у римского народа будут законы, принятые с общего согласия, а не одобренные по приказу. (6) Когда в соответствии с замечаниями, высказанными по каждой главе, свод законов стал казаться вполне выправленным, законы десяти таблиц, которые и сегодня, несмотря на целую гору нагроможденных друг на друга законов, остаются истоком всего государственного и гражданского права[66], передали для голосования по центуриям. (7) Но потом пошли толки, что недостает еще двух таблиц, добавив которые можно было бы считать настоящий свод римского права завершенным. Это ожидание и приближающийся день выборов побудили к новому избранию децемвиров. (8) Ведь плебеи, которым имя консулов было так же ненавистно, как и царское, не нуждались и в помощи трибунов, коль скоро децемвиры в ответ на жалобы по очереди уступали друг другу.

35. (1) После того как было объявлено, что выборы децемвиров состоятся через три недели, добиваться этого звания принялись столькие, что (2) даже лучшие из граждан – я полагаю из опасения, как бы, отказавшись от власти, не уступить ее недостойным, – стали охотиться за голосами, изо всех сил заискивая перед той самой толпой, против которой недавно выступали. (3) Аппий Клавдий, добившийся в свои годы столь высокого положения, вступил в борьбу из-за угрозы лишиться этого положения. Неясно было, считать его децемвиром или соискателем. (4) Он более домогался своей должности, чем исполнял ее: браня знатных соискателей и превознося негоднейших и ничтожнейших, он носился по форуму среди бывших трибунов, Дуиллиев и Ицилиев, (5) и с их помощью набивал себе цену у толпы, пока наконец остальные децемвиры, до сих пор безраздельно преданные ему, не воззрились на него в недоумении – чего, мол, ему надо. (6) Неискренность его очевидна, недаром этот гордец ведет себя так скромно; сделавшись своим у низшего сословия и якшаясь с частными лицами, он не столько стремится отказаться от должности, сколько добивается того, чтоб быть избранным снова. (7) Не осмелившись в открытую воспротивиться этим проискам, децемвиры смягчали его натиск уступками. По уговору его – как самого молодого – обязали председательствовать на выборах. (8) Уловка была в том, что он не должен был избрать себя сам, ибо таких чреватых бедствиями примеров никто, кроме народных трибунов, никогда не подавал.

(9) А он, хоть и взялся, к общей радости, председательствовать на выборах, обратил это себе на пользу и, кознями отстранив от власти наряду с другими гражданами такого же звания обоих Квинкциев, Капитолина и Цинцинната, своего дядю и стойкого защитника патрициев Гая Клавдия, децемвирами сделал людей, неизмеримо менее достойных, и прежде всего себя самого, (10) вызвав негодование всех честных граждан, никто из которых и не подозревал, на что тот дерзнет. (11) Вместе с Аппием Клавдием были выбраны Марк Корнелий Малугинский, Марк Сергий, Луций Мануций, Квинт Фабий Вибулан, Квинт Петилий, Тит Антоний Меренда, Цезон Дуиллий, Спурий Опий Корницин и Маний Рабулей[67].

36. (1) Вступив в должность, Аппий Клавдий сбросил маску и показал свое истинное лицо, а новых товарищей еще раньше пытался переделать на свой лад. (2) Они собирались ежедневно, без свидетелей решая, как достичь полновластия, о котором мечтали втайне от остальных, уже не скрывали гордыни, были малодоступны, грубили просителям и так вели дела до майских ид[68]. Тогда было принято вступать в должность в майские иды.

(3) Первый же день их правления ознаменован был всеобщим страхом. В то время как прежние децемвиры придерживались правила приставлять ликторов только к одному из десяти и этот знак достоинства предоставлялся всем по очереди, нынешние явились каждый в окружении двенадцати ликторов. (4) Сто двадцать ликторов с привязанными к фаскам топорами заполнили форум: истолковано это было в том смысле, что секиры – раз действия децемвиров не подлежат обжалованию – ликторов можно уже и не отнимать.

(5) Они походили на десять царей, наводя страх на простой люд и первых сенаторов, понимавших, что децемвиры только и ищут повода начать казни и стоит кому-нибудь в сенате или в собрании упомянуть о свободе, как тотчас для острастки в ход будут пущены топоры и розги. (6) В придачу к тому, что после запрета обжалованья народ перестал быть им защитой, децемвиры отменили и право взаимного обжалования, тогда как их предшественники таким образом исправляли приговоры своих товарищей или передавали народу дела, казалось бы подведомственные самим децемвирам.

(7) Некоторое время в страхе равно держали всех, но мало-помалу его жертвою остались одни плебеи. Патрициев не трогали, с незнатными же децемвиры обращались жестоко и своевольно. Разбирательству подвергались люди, а не дела, и пристрастие заняло место справедливости. (8) Приговоры они сочиняли дома, а оглашали их на форуме. Тот, кто жаловался децемвирам на их товарища, уходил, досадуя на себя за то, что не довольствовался прежним приговором. (9) Само собою сложилось мнение, что они замыслили творить беззакония не только ближайшее время, но заключили скрепленный клятвою тайный договор об отмене выборов, об увековечении звания децемвира и пожизненном пребывании у власти.

37. (1) Намеки на освобождение плебеи искали в выражении лиц патрициев, прежде говорившем им лишь о рабстве, в страхе перед которым они сами и довели государство до такого состояния. (2) Знатнейшие сенаторы ненавидели децемвиров, ненавидели они и плебеев: не одобряя происходившего, они, однако, полагали, что плебеям досталось по заслугам; они не желали помогать тем, кто, возжаждав свободы, угодил в рабство, и даже усугубляли бесправное положение плебеев в надежде, (3) что из отвращения к настоящему те захотят вернуться к прошлому, когда у власти оставались два консула.

(4) Вот уже прошла большая часть года [449 г.], к десяти прошлогодним прибавлено было две новых таблицы с законами, принятие которых на собраниях центурий означало бы, что государство не нуждается более в децемвирах. (5) Ждали, когда же объявят консульские выборы. Плебеев уже волновало только одно – восстановление приостановленной власти трибунов, залога их свободы, но о выборах не было и помину. (6) И если раньше децемвиры, дабы понравиться народу, появлялись перед ним в обществе бывших трибунов, то теперь их окружала патрицианская молодежь. (7) Эти юнцы толпами осаждали судилище, расхищали плебейское добро, ибо во всем, за что они с жадностью хватались, удача сопутствовала сильнейшему. (8) Наконец, перестали щадить и людей: с одних срывали кожу розгами, другие гибли под топором, а чтоб из этих зверств извлечь еще и выгоду, за казнью хозяина следовала раздача его имущества. Благородные юноши, продавшиеся за такую цену, не только не сопротивлялись беззаконию, но в открытую предпочли свою вольницу всеобщей свободе.

38. (1) Наступили майские иды. Никем не замещенные децемвиры, хоть и стали частными лицами, с прежней твердостью держались за власть и по-прежнему выставляли напоказ знаки своего достоинства. В том, что децемвиры уподобились царям, уже не оставалось сомнений. (2) Свободу оплакивали так, словно потеряли ее навеки; поборников у нее не было, да и не предвиделось. Не только римляне пали духом, но уже и соседние народы стали считать для себя позором подвластность тем, кто сам не свободен.

(3) Сабиняне с большим войском вторглись во владения римлян, опустошив все вокруг и безнаказанно угнав отовсюду добычу – людей и скот; затем они подошли к Эрету, где стали лагерем в надежде, что раздоры в Риме помешают там набору. (4) Теперь уже не только вестники, но и беженцы из окрестностей несли смятение в Город. Ненавистные и патрициям и плебеям, децемвиры решали, что следует предпринять, но тут судьба уготовила новую опасность. (5) Эквы стали лагерем у Альгида и оттуда совершали опустошительные набеги на тускуланские земли. Послы сообщили, что из Тускула просят о помощи.

(6) Страх перед двумя войнами заставил децемвиров держать совет с сенатом. Приказав сенаторам собраться в курии, децемвиры понимали, какой взрыв ненависти им угрожает: (7) на них свалят вину за опустошение полей и за предстоящие беды и постараются отстранить их от власти, если они не воспрепятствуют этому общими усилиями, подавляя попытки многих применением самых крутых мер против немногих злостных зачинщиков. (8) После того как на форуме прозвучал голос глашатая, призывающий сенаторов в курию к децемвирам, пораженные этой удивительной переменой плебеи – ведь обычаю совещаться с сенатом не следовали уже давно – стали спрашивать, что произошло, отчего после такого перерыва вдруг прибегли к забытому средству. (9) Неужели войне с неприятелем надо быть благодарными за это проявление хоть какой-то свободы в государстве?

(10) Плебеи высматривали сенаторов на форуме, но почти никого не нашли, а потом заметили, что децемвиры, поняв отсутствие сенаторов как выражение ненависти к себе, восседают в пустой курии, тогда плебеи истолковали неявку сенаторов тем, что частным лицам запрещено созывать сенат. Если плебеи последуют примеру сенаторов и как те не явились на заседание, так и они воспротивятся набору, то, значит, появилась надежда вернуть свободу! Такие возгласы раздавались в толпе. (11) Почти никто из сенаторов не пришел на форум, да и в Городе вообще их осталось совсем немного. В негодовании отвернувшись от происходящего, они, не имея забот общественных, занялись своими делами в деревне и решили, что, чем скорей они откажутся от сношений с всевластными правителями, тем свободней станут и от чинимых теми беззаконий. (12) После того как никто из сенаторов не явился на зов децемвиров, домой к каждому из них послали служителей, которые должны были взять залог[69] и узнать, умышленной ли была неявка; они, однако, вернулись с сообщением о том, что все сенаторы в деревне. Это известие децемвиры восприняли спокойней, чем если б им сообщили, что сенаторы остались в Городе и оказывают сопротивление их власти. (13) На следующий день всем сенаторам было приказано собраться и их явилось так много, как они и сами не ожидали. Плебеи решили, что сенаторы предали свободу, ибо сенат повиновался – как законным – приказам тех, которые по истечении срока полномочий должны были б считаться частными гражданами, если бы не прибегли к насилию.

39. (1) Однако, послушно явившись в курию, сенаторы повели себя там, насколько известно, отнюдь не трусливо. (2) По преданию, после выступления Аппия Клавдия и прежде чем по порядку стали высказывать мнения, Луций Валерий Потит потребовал, чтоб ему дали говорить о положении государства[70], а в ответ на грозный запрет децемвиров вызвал их замешательство, объявив о своем намерении обратиться к плебеям. (3) Столь же бесстрашно вступил в борьбу Марк Гораций Барбат, назвавший децемвиров десятью Тарквиниями и напомнивший о том, что под предводительством Валериев и Горациев[71] и изгнали царей. (4) Людям отвратительно было не имя царя, коим благочестие дозволяет называть Юпитера, да и Ромула, основателя Города, и тех, кто царствовал после; при отправлении священных обрядов имя царя тоже привычно[72], ибо вызывало ненависть не оно, но царская гордыня и произвол! (5) Если прежде этого не могли стерпеть от царя или царского сына, то кто будет терпеть их от частных граждан? (6) Как бы они, запрещая людям свободно высказываться в курии, не заставили поднять голос тех, кто стоит на площади! И если им дозволено было собрать сенаторов, то почему ему, Горацию, тоже частному лицу, не созвать народ на собрание? (7) Если хотят, пусть на деле испытывают, насколько мстящий за попранную свободу сильней жаждущего неограниченной власти. (8) Они говорят о войне с сабинянами, как будто у народа римского есть война более важная, чем против тех, которые, будучи избраны для составления законов, вовсе упразднили в государстве правосудие, выборы, ежегодную смену должностных лиц и преемственность власти, всех поровну обеспечивающую свободой, и, окружив себя ликторами, присвоили царскую власть. (9) После изгнания царей должностные лица избирались из патрициев, потом, после удаления простого народа, – и из плебеев, а к какому стану[73] принадлежат эти люди? К сторонникам народа? Но что ими сделано через посредство народа? К сторонникам лучших? Те, кто почти год не созывали сената, а на нынешнем заседании запрещают даже высказываться о положении в государстве? (10) Пусть не слишком надеются на угрозу войны. То, от чего люди страдают, важнее для них, чем то, чего они боятся.

40. (1) Пока децемвиры придумывали, каким образом выразить свой гнев или снисхождение к произнесшему все это Горацию, и еще не нашли выхода из положения, дядя децемвира Аппия Гай Клавдий выступил с речью, больше похожей на заклинание, чем на отповедь. В этой речи (2) просил он племянника, ради манов его отца и своего брата, остаться верным гражданскому обществу, в котором рожден, а не сговору, скрепленному нечестивой клятвой десятерых. (3) Он, мол, просит его об этом больше ради него самого, чем ради государства, которое (4) против их воли восстановит свои неотъемлемые права. Но жаркая схватка разжигает гнев, вот почему он так страшится за ее исход.

(5) Хоть децемвиры и запретили отступать от предмета обсуждения, все ж уважение к Клавдию не позволило им перебивать его. А он заявил, что сенатского постановления принимать не следует. (6) Всем стало ясно, что Клавдий считает децемвиров частными гражданами, и многие из бывших консулов вслух поддержали его. (7) По другому предложению, более суровому на вид, но имевшему на деле меньшую силу, сенаторам приказывалось бы сойтись для назначения интеррекса. Однако, чтобы принятием решения не подтверждать полномочий децемвиров на созыв сената, от сенатского постановления отказались, и таким образом Клавдий показал всем, что децемвиры – частные граждане.

(8) Но тут, когда те были уже на грани падения, брат децемвира Марка Корнелия Луций Корнелий Малугинский, по уговору получивший слово последним, выказал мнимую озабоченность военной опасностью и стал защищать брата и сотоварищей его, недоумевая, (9) что же это за роковое совпадение, что на децемвиров ополчились сильней всего и главным образом те, кто сам хотел стать децемвирами, и почему (10) в мирное время в течение стольких месяцев никто не затевал споров о законности их пребывания у власти, а теперь, когда враг почти у ворот, сеют междоусобицу в надежде, что смута скроет их намерения. (11) Но теперь у всех на уме более важное дело, и столь трудная задача не может быть решена наспех – вот почему разбирательство в сенате выдвинутых Валерием и Горацием обвинений против децемвиров, которые должны были якобы к майским идам сложить с себя полномочия, он предлагает отложить до тех пор, пока не будет покончено с угрозой войны и в государстве не восстановится мир. (12) Однако Аппию Клавдию уже сейчас нужно быть готовым к тому, что придется ему – как ведавшему выборами децемвиров – дать отчет в том, были ли они избраны на один год или до тех пор, пока не будут проведены недостающие законы. (13) Но пока нужно, мол, забыть обо всем, кроме войны, и если сенаторы считают слухи о ней заведомо ложными и полагают, что не следует верить ни слухам, ни самим послам тускуланцев, то, по его мнению, для получения самых надежных сведений следовало бы послать разведчиков; (14) если же поверить и послам, и слухам, то надобно, оставив все дела, немедленно произвести набор, а децемвирам следует вести войско туда, куда они сочтут необходимым.

41. (1) Младшие сенаторы склоняли остальных к принятию этого решения. Но Валерий и Гораций восстали еще смелее, снова потребовав разрешения говорить о положении государства, а если им не позволят выступить в сенате, они-де обратятся прямо к народу, ибо частные лица не вправе мешать им ни в курии, ни в собрании, и они не отступят перед мнимыми фасками. (2) Тогда Аппий, понимая, что если он не ответит с той же дерзостью, то лишится власти, воскликнул: (3) «Несдобровать всякому, кто говорит то, о чем его не просили!» – и, в ответ на отказ Валерия молчать по приказу частного лица, посылает к нему ликтора. (4) Валерий с порога курии уже взывал о помощи к квиритам, когда Луций Корнелий обнял Аппия и из притворного сочувствия к Валерию прекратил этот спор. Хотя после этого Валерию и позволили говорить что угодно, децемвиры добились своего – ведь свобода не шла дальше слов. (5) Бывшие консулы, вместе со знатнейшими сенаторами питавшие прежнюю ненависть к власти трибунов, потерю которой они считали более тяжкой утратой для плебеев, чем для себя потерю консульской власти, готовы были предпочесть впоследствии добровольный отказ децемвиров от их полномочий новому восстанию ненавистных им плебеев в надежде, (6) что если народ не будет роптать и удастся мало-помалу вернуться к консульскому правлению, то плебеям помогут забыть о трибунах или новые войны, или сдержанность вернувшихся к власти консулов.

(7) Набор был объявлен без сопротивления сенаторов. Приказы децемвиров обжалованью не подлежали, и молодежь записывалась в войско. После того как легионы были набраны, децемвиры договорились, кто станет во главе войск. (8) Вождями децемвиров были Квинт Фабий и Аппий Клавдий. Война в Риме, казалось, будет труднее, чем с неприятелем. Решили, что суровость Аппия более пригодна для подавления волнений в Городе. Фабий от природы был более склонен к добрым делам, чем к злодейству. (9) Но даже такого человека, прославившегося и на военном и на гражданском поприще, так переменило пребывание у власти и общение с децемвирами, что он предпочел стать похожим на Аппия, а не на себя самого. Ему, вместе с Манием Рабулеем и Квинтом Петилием, поручили войну с сабинянами. (10) Марка Корнелия вместе с Луцием Минуцием, Титом Антонием, Цезоном Дуиллием и Марком Сергием послали на Альгид. Спурий Оппий вместе с Аппием Клавдием был оставлен на страже Рима; при этом все децемвиры обладали одинаковыми полномочиями.

42. (1) На войне дела шли ничуть не лучше, чем в Риме. (2) Вина полководцев состояла лишь в том, что они вызывали ненависть к себе со стороны сограждан; во всем остальном виноваты были воины, которые не желали добиваться успеха под предводительством децемвиров и терпели поражения, позоря и себя, и полководцев. (3) Войска римлян были рассеяны и сабинянами под Эретом, и эквами на Альгиде. Бежавшие под покровом ночи из-под Эрета стали лагерем неподалеку от Рима, на возвышенности между Фиденами и Крустумерией: (4) не встретив преследующего противника в открытом бою, они вверили свою защиту не собственному мужеству и оружию, но естественным укрытиям местности и валу. (5) На Альгиде войско испытало еще больший позор и было полностью разгромлено: бежав из лагеря и побросав имущество, воины укрылись в Тускуле, надеясь на милосердие и гостеприимство тускуланцев, в чем и не обманулись. (6) Когда столь грозные вести дошли до Рима, сенаторы забыли о ненависти к децемвирам и, решив оставить в Городе стражу, приказали всем, кто был в состоянии носить оружие, охранять стены и выставить караулы к воротам. (7) В Тускул же велели выслать оружие и подкрепление, а децемвирам по их решению надлежало оставить тускуланскую крепость и держать войско в лагере, другой лагерь – перевести из Фиден во владения сабинян и начать наступление, чтоб отбить неприятелю охоту идти на приступ Рима.

43. (1) К поражениям от неприятеля децемвиры прибавили два ужасных преступления: одно было совершено на войне, другое – в Городе. (2) Разведать место для лагеря во владениях сабинян был послан Луций Сикций[74], ненавидевший власть децемвиров и тайно призывавший соратников избрать трибунов и покинуть лагерь. (3) В спутники ему отрядили воинов, которым было поручено в укромном месте напасть на Сикция и убить его. (4) Но убийство это не прошло им даром, ибо Сикций оказал сопротивление, а будучи человеком богатырской силы и храбрости, он уложил и нескольких злодеев. (5) Оставшиеся сообщили в лагерь, что Сикций вместе с несколькими воинами попал в засаду и пал в неравном бою. (6) Этому сперва поверили, но потом с разрешения децемвиров для погребения убитых была послана когорта и Сикция нашли лежащим в нетронутых доспехах в окружении трупов, среди которых не было ни одного неприятеля, не было и никаких их следов; тело Сикция доставили в лагерь, в точности установив, что он был убит своими. (7) Преисполненные ненависти, воины готовы были немедленно переправить тело Сикция в Рим, но децемвиры успели устроить ему воинское погребение на государственный счет. Велика была скорбь в лагере во время этих похорон, покрывших децемвиров позором.

44. (1) Вслед за этим в Городе свершилось другое преступление, порожденное похотью и вызывающее не меньшее содрогание своими последствиями, чем самоубийство обесчещенной Лукреции, из-за чего Тарквинии лишились престола и были изгнаны из Города: так что не только конец правления, но и даже причина отстранения от власти царей и децемвиров были совсем одинаковыми[75].

Аппий Клавдий воспылал страстью к девушке из народа и решил удовлетворить свою похоть. (2) Отец девушки, центурион Луций Вергиний, несший службу у Альгида, был образцовым воином и гражданином. Так же была воспитана его жена, так воспитывались и дети. Дочь он просватал за бывшего трибуна (3) Луция Ицилия, храбреца, доблестно отстаивавшего права плебеев. (4) Девушка редкой красоты, она была уже взрослой и не соблазнилась подарками и обещаниями Аппия, и тогда тот, от страсти потеряв голову, решился на грубое насилие. (5) Он поручает своему клиенту Марку Клавдию, чтобы тот объявил ее своею рабыней и не уступал требованиям временно оставить ее на свободе, полагая, что в отсутствие ее отца Вергиния это беззаконие будет возможно. (6) Когда она пришла на форум, где среди лавок была и школа, в которой она обучалась грамоте[76], Клавдий, слуга децемвирской похоти, остановил наложением руки[77] девушку и, объявив ее дочерью своей рабыни и, следовательно, рабыней, приказал без промедленья следовать за ним, иначе, мол, он уведет ее силой. (7) Бедная девушка остолбенела, но на крики кормилицы сбежался народ. Имена ее отца Вергиния и суженого Ицилия были хорошо известны. Тех, кто знал их, объединяла дружба, а толпу – негодование против козней Клавдия. (8) Девушка была уже спасена от насилия, но тут предъявивший на нее свои нрава заявил, что ни к чему собирать такую толпу: он, мол, намерен действовать не силой, но по закону. И вот он вызывает девицу в суд. (9) По совету близких, присматривавших за ней, она явилась к трибуналу Аппия[78]. Истец поведал свою выдумку судье, который сам и был сочинителем этой басни, что, мол, девушка родилась-де в его, Клавдия, доме, откуда была похищена и подброшена Вергинию, (10) а сам он узнал об этом благодаря доносу и готов представить доказательства, будь судьею сам Вергиний, более всего запятнанный совершенным беззаконием; пока же, конечно, рабыня должна следовать за господином. (11) Защитники девушки сказали, что Вергиний отсутствует по делу государства и если ему сообщат о случившемся, то он будет в городе через два дня, (12) а посему несправедливо в отсутствие отца тягаться о детях, и потребовали отсрочить дело до его возвращения. Вергинию же на основании закона, внесенного самим Аппием, следует временно оставить на свободе, чтобы взрослая девица не была обесчещена прежде, чем лишится свободы.

45. (1) До оглашения приговора Аппий заметил, что о том, насколько он покровительствует свободе[79], можно судить по самому закону, на который ссылаются в своей просьбе друзья Вергиния, (2) хотя закон лишь в том случае будет неоспоримой порукой свободы, если не окажется обстоятельств, меняющих дело – по сути или в том, что касается лиц. (3) В делах прочих лиц каждый может законно отстаивать свободу другого – это по праву, но в деле той, что находится во власти отца[80], нет некого другого, кому мог бы передать ее господин. Итак, он, Аппий, согласен послать за ее отцом, а истец покуда пусть останется при своем неущемленном праве, с тем чтобы он увел с собой девушку, под обещание доставить ее в суд, как только объявится тот, кто называет себя ее отцом. (4) На неправый приговор[81] роптали, но никто не осмеливался ему воспротивиться, пока не вмешались дядя Вергинии Публий Нумиторий и ее жених Ицилий. (5) Толпа расступилась в надежде, что Ицилий сумеет противостоять Аппию, но тут ликтор объявляет, что приговор уже вынесен, и отталкивает Ицилия, не давая ему говорить. (6) Такое оскорбление разозлило бы и кроткого человека. А Ицилий вскричал: «Ты получишь то, к чему стремишься, лишь мечом прогнав меня отсюда! Я женюсь на этой девушке, и моя невеста пребудет невинной. (7) Ты можешь, кроме своих, созвать и всех децемвирских ликторов и приказать им пустить в ход топоры и розги, но моя суженая вернется в отцовский дом. (8) Пусть вы лишили нас трибунов и прав обжалованья пред народом римским – двух столпов, на которых держалась наша свобода, но пока еще ваша похоть не властна над нашими женами и детьми. (9) Лютуйте на наших спинах и шеях, но на их целомудрие не покушайтесь! А если вы прибегнете к насилию, то в защиту моей невесты и единственной дочери Вергилия я призову на помощь стоящих здесь сограждан, он – воинов и все мы – богов и людей, и твой приговор исполнится лишь ценой нашей смерти. (10) Подумай, Аппий, еще и еще подумай, на что идешь! (11) Когда Вергиний вернется, он решит, что ему делать с дочерью, пусть только знает, что, если он уступит притязаниям Клавдия, может сватать дочь за кого-нибудь другого. Я же, отстаивая свободу невесты, меньше дорожу жизнью, чем верностью».

46. (1) Толпа была возбуждена, и стычка казалась неминуемой. Ицилия обступили ликторы, но дальше угроз дело не пошло, поскольку Аппий сказал, что Ицилий, человек беспокойный и (2) не забывший еще, как был трибуном, вовсе не защищает Вергинию, но ищет повода для смуты. (3) Однако повода он ему не даст, и не из-за наглости Ицилия, а лишь покровительствуя свободе и считаясь с отцовским званьем Вергиния, в чье отсутствие не будет совершен ни суд, ни приговор. Марка Клавдия он попросит поступиться своим правом и до завтра отпустить девушку. (4) А если завтра ее отец не прибудет, пусть, мол, Ицилий и ему подобные знают – он выкажет твердость, достойную законодателя и децемвира. А для того, чтоб обуздать зачинщиков смуты, ему не понадобятся ликторы других децемвиров: он обойдется своими.

(5) После отсрочки несправедливого приговора защитники девушки разошлись, первым делом поручив брату Ицилия и сыну Нумитория, безупречным юношам, немедленно собраться в путь и как можно скорей вызвать пз лагеря Вергиния, (6) ведь спасение его дочери от беззакония зависело от того, успеет ли он вернуться в срок. Они поскакали во весь опор и передали эту весть отцу. (7) А Ицилий, в ответ на требование истца принять девицу и представить поручителей, говорил, что этим-то он и занят, а сам нарочно тянул время, пока гонцы не доберутся до лагеря. Тем временем из толпы тянулись руки – каждый выказывал Ицилию готовность стать его поручителем. (8) Со слезами на глазах тот благодарил их: «Завтра будет нужда в вашей помощи, а теперь уж довольно поручителей». Так Вергиния была отдана на поруки близким.

(9) Аппий еще немного помедлил, чтобы не показалось, что он пришел сюда ради одного этого дела, но другие людей не волновали, никто больше не приходил, и он вернулся домой писать децемвирам в войско, чтоб те не давали Вергинию отпуска и даже взяли его под стражу. (10) Как и следовало ожидать, этот подлый приказ запоздал: Вергиний, получив отпуск, отбыл еще до полуночи, а бесполезное письмо об его задержании было доставлено назавтра поутру.

47. (1) А в Риме уже на рассвете все граждане в нетерпении собрались на форуме, куда Вергиний, одетый как на похоронах, привел дочь, обряженную в лохмотья, в сопровождении нескольких матрон и толпы защитников. (2) Здесь Вергиний стал обходить людей; обращаясь к ним, он не только просил содействия, но требовал его как должного: он-де каждый день идет в бой за их жен и детей, и никто не сравнится с ним ни храбростью, ни числом совершенных на войне подвигов. Но что в них пользы, когда в городе, не задетом войною, наши дети стоят на краю гибели, как если б он был уже захвачен врагом? (3) Будто держа речь перед собранием, он обходил людей. Подобное говорил и Ицилий. (4) Но сильнее всяких слов действовал на толпу тихий плач женщин. Вопреки всему, с прежним упорством – вот до чего довело его вожделение или, лучше сказать, безумие – Аппий взошел на трибунал, и не успел истец договорить о том, что накануне благодаря ходатаям приговор вынесен не был, и снова изложить свое требование, а Вергиний – получить ответное слово, как он вмешался.

(5) Возможно, какая-то из переданных древними писателями речей, в которой Аппий обосновал свой приговор, и подлинная, но ни одна из них не отвечает чудовищности самого приговора[82], вот почему, мне кажется, следует изложить его голую суть – Вергиния была признана рабыней. (6) Сперва все оцепенели, потрясенные такой жестокостью, и на некоторое время водворилась тишина. Но потом, когда Клавдий собрался было, отстранив матрон, схватить девицу, женщины ответили на это жалобным плачем, а Вергиний, погрозив Аппию, сказал: (7) «За Ицилия, а не за тебя, Аппий, просватана моя дочь, и вырастил я ее для брака, а не для разврата. Тебе угодно, как скоту и зверю, совокупляться, с кем захочешь? Эти, быть может, и стерпят такое, но, я уверен, не те, в чьих руках оружие». (8) Толпа женщин и стоящие рядом защитники отталкивали Клавдия, но глашатай восстановил тишину.

48. (1) Децемвир, потерявший от похоти разум, заявил, что не только по вчерашним нападкам Ицилия и буйству Вергиния, свидетели коих были все римляне, но и по другим достоверным сведениям он понял, что с целью посеять смуту в Городе всю ночь собирались сходки. (2) И потому, мол, он, зная о предстоящей борьбе, пришел сюда в сопровождении вооруженных людей, но не ради притеснения мирных граждан, а для того, чтобы, не роняя высокого сана, обуздать тех, кто нарушает общественное спокойствие. «И потому советую вам успокоиться, – сказал он. (3) – А вы, ликторы, расчистите путь в толпе, чтобы хозяин мог вернуть свою собственность!»

Он произнес это громовым голосом и с такою злобой, что толпа расступилась, сама принося девушку в жертву насилию. (4) И тогда Вергиний, увидев, что помощи ждать не от кого, с мольбой обратился к Аппию: «Прости отцу ради его горя, если я сказал против себя неразумное слово, но позволь напоследок здесь, в присутствии девицы, расспросить кормилицу, как обстояло дело, чтобы я, если и правда не отец, ушел отсюда со спокойным сердцем». (5) Получив разрешение, он отошел с дочерью и кормилицей к лавкам, что расположены возле храма Венеры Очистительницы[83] и зовутся теперь Новыми[84], и, выхватив там у мясника нож, воскликнул: «Только так, дочь моя, я могу сделать тебя свободной». Тут он пронзает грудь девушки и, обернувшись к судилищу, произносит: «Да падет проклятье за эту кровь на твою голову, Аппий!»

(6) При виде ужасного злодеяния поднялся крик, и Аппий, выйдя из оцепенения, приказывает схватить Вергиния. Но тот, размахивая ножом, под защитой шедшей за ним толпы прокладывал себе путь к воротам. (7) Ицилий и Нумиторий, подняв бездыханное тело, показывали его народу, оплакивая красоту девушки, навлекшую на нее злодеяние Аппия, осуществить которое вынужден был отец. За ними шли рыдающие матроны: (8) для того ли растим мы наших детей? И таким образом вознаграждается целомудрие? Произнося и все остальное, что в таких случаях требует от женщин скорбь, они рыдали все сильней, не в силах сдержать слезы. (9) Мужчины, а больше всех Ицилий, негодуя говорили о потере трибунской власти и права на обжалование перед народом.

49. (1) Толпу взволновала как чудовищность злодеяния, так и надежда, воспользовавшись происшедшим, вернуть себе свободу. (2) Аппий то вызывал Ицилия, то приказывал схватить его, но служителям не дали подойти, и тогда он сам, окруженный патрицианской молодежью, ринулся в толпу и приказал заключить Ицилия под стражу. (3) Ицилия, однако, обступила уже не просто толпа, рядом с ним были и Луций Валерий и Марк Гораций, которые оттолкнули ликтора, утверждая, что если Аппий прибегнет к праву, то они могут защитить Ицилия от частного лица, а если он применит силу, то и тогда они ему не уступят. Тут-то и вспыхнула жестокая распря. (4) Ликтор децемвира напал было на Валерия и Горация, но толпа разломала его фаски. Аппий поднялся, чтоб обратиться к народу, но Гораций и Валерий пошли вслед за ним. Народ слушал их, а децемвиру не давал говорить. (5) Уже Валерий, словно он был облечен властью, приказывал ликторам оставить в покое частного человека – это сломило дух Аппия, и в страхе за свою жизнь, закутав лицо, он бежал с форума и незаметно укрылся в близлежащем доме.

(6) На помощь ему с противоположной стороны форума врывается Спурий Оппий. Он видит, что сила одержала победу над властью. Приведенный в замешательство подаваемыми со всех сторон советами, с многими из которых он соглашался, Оппий наконец приказал созвать сенат. (7) И это успокоило толпу, питавшую надежды с помощью сената положить конец власти децемвиров, чьи действия вызывали очевидное недовольство большинства сенаторов. (8) Сенат решил не раздражать плебеев и прежде всего позаботиться о том, чтоб появление Вергиния в войске не вызвало волнений.

50. (1) В лагерь, располагавшийся тогда на Вецилиевой[85] горе, были отправлены младшие сенаторы с приказом децемвирам не допустить восстания в войске. (2) Но Вергиний вызвал здесь еще больше волнения, чем в Риме. (3) Ведь помимо того, что он привел с собою толпу почти в четыреста человек, которые пошли за ним, воспламененные гнусностью случившегося, весь лагерь был поражен, увидав, что в руках у него клинок, а сам он забрызган кровью. Мелькавшие повсюду тоги заставляли думать, что горожан в лагере значительно больше, чем на самом деле. (4) На вопрос, что все это значит, Вергиний долго не отвечал ни слова и только плакал. Наконец те, кто в смятении метался по лагерю, собрались вместе. Воцарилась тишина, и Вергиний по порядку изложил, как было дело. (5) Простирая руки и взывая к соратникам, он заклинал не приписывать ему преступления Аппия Клавдия и не отворачиваться от него как от убийцы дочери[86]. (6) Дороже собственной была ему жизнь дочери, если б только она могла жить, сохраняя свободу и достоинство, но когда он увидел, как ее, точно рабыню, схватили, чтоб обесчестить, то предпочел ее смерть позору, так что его жестокость была лишь выражением милосердия. (7) Сам же он остался жить в единственной надежде с помощью соратников отомстить за смерть дочери. Ведь и у них есть дочери, сестры, жены, а похоть Аппия Клавдия не угасла вместе с Вергинией, и безнаказанность сделает его еще более необузданным. (8) Пусть чужое несчастье предостережет их против подобных посягательств. Что же касается его самого, то судьба уже лишила его жены, а дочь, не пережившая позора, приняла хоть и мучительную, но славную смерть – (9) в его доме некому теперь утолить похоть Аппия. При новых притеснениях он сумеет постоять за себя с тем же присутствием духа, с каким мстил за дочь, а остальные пусть сами позаботятся о себе и своих детях.

(10) В ответ на жалобы Вергиния собравшиеся кричали, что отомстят за его муки и постоят за свою свободу. Смешавшиеся с толпою воинов граждане, жалуясь, как и он, старались показать, насколько зрелище происшедшего было страшней того, о чем говорил Вергиний. и сообщали, что (11) в Риме с децемвирами покончено, – тут вновь прибывшие из города в лагерь сказали, что Аппий, едва спасшись от смерти, удалился в изгнание, затем призвали наконец воинов бросить клич «К оружию!» и под знаменами двинуться на Рим. (12) Децемвиры, потрясенные как тем, что видели сами, так и тем, что, по сообщениям, творилось в Риме, сновали по лагерю, пытаясь унять волнения. Не подчинялись даже тем из них, кто действовал мягко, те же, кто пытался пользоваться властью, слышали в ответ, что против них найдутся и силы, и оружие. (13) Итак, войско пошло на Рим и заняло Авентинский холм, призывая плебеев выступить за возвращение свободы и избрание народных трибунов. Другой крамолы в их речах не было. (14) Спурий Оппий открыл заседание сената. От принятия суровых мер решено было отказаться: ведь повод к мятежу подали сами децемвиры. (15) К войску отправили посольство в составе трех бывших консулов – Спурия Тарпея, Гая Юлия и Публия Сульпиция, чтоб те от имени сената спросили, кто отдал приказ оставить лагерь, для чего они с оружием в руках пришли на Авентинский холм и, бросив воевать с врагом, напали на собственное отечество. (16) Ответ у воинов, конечно, был, не было лишь того, кто произнес бы его, им недоставало вождя, и никто не хотел навлечь на себя зависть остальных. Из толпы выкрикнули только, чтоб прислали Луция Валерия и Марка Горация: им, мол, мы дадим ответ.

51. (1) Когда послы удалились, Вергиний стал внушать воинам, что причина их колебаний в столь нетрудном деле кроется в отсутствии предводителя, а потому ответ они дали хотя и разумный, но все же случайный, принятый хотя и с общего согласия, но не по здравом размышлении. (2) Он предлагает избрать десять верховных предводителей и, памятуя об их воинском звании, объявить их военными трибунами[87]. (3) Но, когда ему первому предложили это почетное звание, он отказался: «Приберегите это ваше решение до лучших времен; (4) и мне, не отмстившему еще за дочь, не доставит радости почетное званье, и вам в это тревожное для государства время не нужны предводители, заранее вызывающие ненависть. (5) А если я могу быть вам полезен, вы можете воспользоваться мною и в качестве частного лица». (6) Таким образом, избрали десять военных трибунов.

(7) Неспокойно было и в войске, воевавшем против сабинян. По почину Ицилия и Нумитория здесь тоже отвергли власть децемвиров, ибо воспоминание о возмутившем всех убийстве Сикция усугубилось известием о гнусном преследовании девушки, павшей жертвой похоти. (8) Как только Ицилий услышал об избрании на Авентине военных трибунов, то, опасаясь, как бы городские выборы не оказались повторением предварительных войсковых, а те, кого избрали военными трибунами, не стали бы трибунами народными, (9) он, как человек опытный в обращении с народом а сам стремившийся к трибунской власти, позаботился о том, чтоб еще до похода на Рим столько же военных трибунов было избрано и здесь. (10) Войдя в Коллинские ворота, они пересекли Город и строем под знаменами пошли на Авентин. Там оба войска соединились и поручили двадцати военным трибунам избрать из своего числа двух верховных предводителей. Избрали Марка Оппия и Секста Манилия.

(11) Встревоженные положением государства, сенаторы заседали каждый день, больше времени потратив на склоки, чем на совещания. (12) Децемвирам вменялись в вину и убийство Сикция, и Аппиева похоть, и неудачи в войне. Валерию и Горацию предложили отправиться на Авентин. Те отказывались идти, если децемвиры не сложат с себя полномочия, срок которых истек еще в прошлом году. (13) Децемвиры возражали, что сложат с себя власть и перейдут в разряд частных граждан не раньше, чем будут приняты законы, ради которых они и были избраны.

52. (1) Бывший народный трибун Марк Дуиллий довел до сведения войска, что дело не двигается с места из-за бесконечных споров, а сенаторы-де только тогда вполне осознают случившееся, когда увидят пустой город. (2) Он и убедил народ перебраться с Авентина на Священную гору[88]: пусть Священная гора напомнит о стойкости плебеев, пусть все задумаются, сможет ли в государстве восстановиться согласие без восстановления власти трибунов. (3) Войско прошло по Номентанской дороге, которая ныне зовется Фикулейской, и стало лагерем на Священной горе, подражая предкам в сдержанности и не применяя насилия. За войском отправились остальные плебеи: дома остались лишь немощные старики. (4) Следом шли жены и дети, жалобно причитая, на кого их оставляют в городе, где не святы ни целомудрие, ни свобода.

(5) Обезлюдевший Рим превратился в пустыню, на форуме не было никого, кроме нескольких стариков. И вот когда собравшиеся на заседание сенаторы увидали опустевший форум, многие из них, а не только Гораций с Валерием стали громко выражать недовольство: (6) «Чего еще вы ждете, отцы-сенаторы? Децемвиры не желают покончить со своим упрямством, а вы намерены допустить, чтоб все было предано огню и разрушению? А вы, децемвиры? Что же это за власть, за которую вы так крепко держитесь? (7) Или вы собираетесь вершить суд над крышами и стенами? И вам не стыдно, что ликторов на форуме чуть ли не больше, чем остальных граждан? Что вы будете делать, если на Город нападет неприятель? Что если плебеи, увидав, что на нас не действует их уход, вернутся с оружием в руках? (8) Или вы хотите, чтобы ваша власть пала вместе с самим Городом? Придется, стало быть, либо расстаться с плебеями, либо вернуть народных трибунов. Мы легче обходимся без своих должностей, чем они. (9) Неожиданно для себя они добились от наших отцов власти, а, вкусив однажды ее сладость, неужели они смирятся с ее утратой, тем более что мы свою власть не делаем более терпимой, дабы у них не было надобности защищать себя?» (10) Эти слова, раздававшиеся со всех сторон, заставили децемвиров подтвердить, что, раз так, они подчиняются сенату и признают себя побежденными его единодушием. (11) Они заклинали лишь о том, чтобы их уберегли от людской ненависти и пролитием их крови не приучали плебеев к тому, что патрициев можно казнить.

53. (1) Тогда Валерий и Гораций были посланы к плебеям, чтобы на условиях, какие они сочтут нужными, возвратить их и привести дело к соглашению; также им было поручено оберечь децемвиров от гнева и ярости толпы. (2) По прибытии в лагерь Валерий и Гораций были встречены плебеями с восторгом как несомненные освободители – такими они показали себя и в начале волнений, и при их исходе. За это им и воздали благодарность. (3) От имени толпы говорил Ицилий. Когда речь зашла об условиях, он в ответ на вопрос послов о требованиях плебеев в соответствии с заранее принятым решением заявил, что на справедливость своих требований они возлагают больше надежд, чем на оружие. (4) Ибо требуют они, во-первых, восстановления власти трибунов и права обжалованья перед народом – того, что было их опорой, пока не избрали децемвиров, а во-вторых, помилования для тех, кто призывал войско и народ добиваться возвращения свободы. (5) Только для децемвиров требовали они жестокой казни, полагая, что по справедливости децемвиры будут им выданы, они грозились сжечь их живьем. (6) «Размышляя здраво, – отвечали послы, – ваши требования справедливы настолько, что были бы выполнены и без их предъявления, ибо вы просите поруки вашей свободы, а не разрешения притеснять других. (7) А гнев ваш заслуживает только прощения, но не поощрения, ибо, ненавидя жестокость, вы сами выказываете жестокость и, не обретя еще свободы, уже хотите господствовать над противником. (8) Неужели никогда не перестанут плебеи Рима казнить патрициев, патриции – плебеев и мир не водворится в нашем государстве? (9) Вам теперь нужнее щит, чем меч. Более чем достаточным унижением будет для них сделаться простыми гражданами, не нанося и не испытывая ущерба. (10) А если даже когда-нибудь вы захотите внушать страх, то, вернув себе ваших должностных лиц и ваши законы, вы получите в свои руки суды о нас самих и о нашем имуществе; тогда и будете выносить приговоры, как того потребует каждое дело, а теперь вам довольно возвращенья свободы».

54. (1) Получив от собрания разрешение действовать по своему усмотрению, послы обещали вернуться в лагерь, завершив дело в Риме. (2) Явившись в Город, они изложили сенаторам условия плебеев, с которыми тут же согласились все децемвиры, не найдя в них упоминаний о казни, чего так опасались. (3) Только Аппий, вызывавший своею чрезмерной жестокостью особое озлобление плебеев и мерою собственной ненависти измерявший ненависть к себе других, сказал: «Я знаю, какая судьба меня ждет. (4) Вижу, что нападение на нас отложено до тех пор, пока наш враг не получит оружия. Ненависть утоляется только кровью. Но и я, не колеблясь, откажусь от звания децемвира!» (5) Сенатское постановление предписывает децемвирам немедленно сложить с себя полномочия, а великому понтифику[89] Квинту Фурию – избрать народных трибунов и запрещает преследовать кого бы то ни было за уход войска и плебеев.

(6) После принятия постановления сенаторы разошлись, а децемвиры явились на форум и при всеобщем ликовании сложили с себя полномочия.

(7) Новость эту сообщили войску. Послов в лагерь сопровождали все остававшиеся в Городе. Навстречу одной толпе шла в веселье другая – из лагеря. Все поздравляли друг друга с восстановлением в Риме свободы и согласия. (8) Послы обратились к собравшемуся народу: «Во имя блага, счастья и процветания вашего и Рима вернитесь в отечество, к богам, женам и детям вашим, но не теряйте той воздержности, благодаря которой здесь не было тронуто ни одного поля, несмотря на острую нужду в столь многом у такого множества людей. Идите на Авентин, откуда вы выступили! (9) Там, на счастливом месте, где впервые положено было начало вашей свободе, вы изберете народных трибунов. Там будет ждать вас великий понтифик, чтобы провести выборы». (10) Все это было встречено с одобрением. А потом они взяли свои знамена и двинулись в Рим, радуясь не меньше тех, кто выходил им навстречу. С оружием в руках они спокойно прошли через Город на Авентин.

(11) Там под предводительством великого понтифика были немедленно избраны народные трибуны: первым – Луций Вергиний, за ним – Луций Ицилий и дядя Вергиния Публий Нумиторий – зачинщики ухода плебеев, (12) затем – Гай Сициний, потомок того Сициния, что, по преданию, был избран на Священной горе первым народным трибуном, и Марк Дуиллий, отменно исполнявший свой долг трибуна перед тем, как были избраны децемвиры, и позже весьма усердно помогавший плебеям в борьбе с ними. (13) Больше в надежде на будущие, чем за настоящие их заслуги избрали также Марка Титиния, Марка Помпония, Гая Апрония, Аппия Виллия и Гая Оппия. (14) По вступлении в должность Луций Ицилий сразу внес в собрание, а народ утвердил запрет на преследование кого бы то ни было за уход, случившийся по вине децемвиров. (15) Тотчас же Марк Дуиллий провел предложение об избрании консулов с правом обжалования их действий перед народом. Собрание плебеев приняло эти решения[90] на Фламиниевом лугу, который теперь зовется Фламиниевым цирком[91].

55. (1) Затем интеррекс провел избрание консулов, каковыми стали Луций Валерий и Марк Гораций, тут же вступившие в должность. Эти консулы пользовались расположением народа, не притесняли патрициев, но все-таки раздражали их, (2) ибо все, что вело к упрочению свободы плебеев, рассматривалось патрициями как умаление их могущества. (3) Прежде всего, чтобы разрешить спорный в некотором роде вопрос о том, должны ли патриции подчиняться плебейским постановлениям, консулы в народном собрании по центуриям провели закон, который делал решения, принятые плебеями на собраниях по трибам, обязательными для всего народа и таким образом дал трибунам сильнейшее оружие для проведения их законопредложений[92]. (4) Вслед за тем они не только восстановили закон об обжаловании консульских действий перед народом, единственный залог свободы, отнятый пришедшими к власти децемвирами, но даже упрочили его на будущие времена, (5) объявив нерушимым новый закон, запрещавший избрание каких бы то ни было должностных лиц без права обжалования их действий: всякого, кто его нарушит, можно и должно убить, и это убийство не будет считаться уголовным преступлением. (6) Вслед за возвращением прав на обжалование и поддержку трибунов, чем консулы достаточно укрепили положение плебеев, они восстановили также почти уже позабытую священную неприкосновенность самих трибунов, (7) обновив после большого перерыва прежнее чиноположение и прибавив к священной клятве блюсти неприкосновенность трибунов закон, по которому всякий, кто причинит ущерб народным трибунам, эдилам[93] или десяти судьям[94], обрекается в жертву Юпитеру, а имущество его распродается в пользу храма Цереры, Либера и Либеры[95]. (8) Законоведы говорят, что законом этим еще не утверждается чья-либо священная неприкосновенность, но тот, кто причинил какой-нибудь вред кому-нибудь из упомянутых должностных лиц, обрекается в жертву Юпитеру; поэтому, хоть само задержание и заключение эдила под стражу высшими должностными лицами и незаконно, ибо закон запрещает причинять им какой-либо вред, (9) все же оно доказывает, что эдил не считается обладающим священной неприкосновенностью; (10) трибуны же благодаря старинной клятве, данной плебеями при первом их избрании[96], неприкосновенны. (11) Были и такие, кто толковал закон Горация в том смысле, что он обеспечивает безопасность также и консулов и преторов, которых выбирают с соблюдением тех же обрядов[97], что и консулов; (12) а консул, мол, назывался также и судьею[98]. Это толкование следует, однако, отвергнуть на том основании, что в те времена консула принято было называть не судьею, но претором. (13) Такие законы были приняты в консульство Валерия и Горация.

Эти же консулы постановили препровождать плебейским эдилам в храм Цереры сенатские решения, а прежде они утаивались или искажались по произволу консулов. (14) Народный трибун Марк Дуиллий предложил плебеям закон, который они приняли, о том, что всякий, кто оставит плебеев без трибунов или захочет избрать консулов без права обжалования, подлежит каре розгами или топором. (15) Все это было утверждено хотя и против воли, но и без противодействия патрициев, потому что никто из них пока не подвергся такой жестокости.

56. (1) После того как и власть трибунов, и свобода плебеев были вполне обеспечены, трибуны сочли своевременным и безопасным начать по одному преследовать децемвиров и выбрали первым обвинителем Вергиния, первым ответчиком – Аппия. (2) Когда Вергиний призвал Аппия к суду и тот пришел на форум в плотном окружении патрицианской молодежи, все, как только взглянули на Аппия и его спутников, сразу вспомнили об ужасном времени его правления. (3) Тогда Вергиний сказал: «Речи придуманы для изложения сомнительных дел, и потому я не собираюсь тратить время на обвинение против того, чью жестокость вы сами пресекли силой оружия, и не позволю, чтоб к прочим своим злодеяниям он прибавил бесстыдную самозащиту. (4) Все нечестивое и богомерзкое, что совершал ты день за днем в продолжении двух лет, я прощаю тебе, Аппий Клавдий! Есть только одно преступление, в котором ты должен оправдаться перед судьею, и, если ты не докажешь, что своим приговором не передал, вопреки законам, свободного человека в рабство[99], я прикажу взять тебя под стражу!»

(5) У Аппия не было никакой надежды ни на помощь трибунов, ни на суд народа, а все-таки он обратился к трибунам, но никто не вмешался, и, когда уже был послан человек[100] схватить его, Аппий воскликнул: «Я обращаюсь к народу!» (6) Это слово – единственная защита свободы – произнесено было устами того, кто недавно сам оспаривал свободу другого, и, когда оно было услышано, воцарилась тишина. (7) Но каждый думал про себя, что есть еще боги, которым небезразличны дела людей, и хоть поздно, но тяжко карают они за гордыню и жестокость. (8) Перед нами обжалует приговор тот, кто сам упразднил право на обжалованье; отнявший у народа все права к народу же и взывает о помощи; узником, лишенным права на свободу, становится тот, кто своим приговором объявил свободного человека рабом, – вот о чем шептали в толпе, пока Аппий взывал о помощи к римлянам. (9) Он напоминал и о заслугах перед государством, которые имели на военном и гражданском поприще его предки, и о том, что ему самому принесла несчастье преданность плебеям, заставившая его для уравнения законов отказаться от консульства, что вызвало страшное озлобление патрициев, и о своих законах, бесполезных теперь для их создателя, которого ведут в темницу. (10) Впрочем, о том, что есть в нем дурного и хорошего, он будет спорить лишь тогда, когда ему предоставят возможность защищаться; а теперь, мол, по общему праву гражданства в назначенный ему, римскому гражданину, день суда он просит дозволения говорить перед судом римского народа. Он не настолько боится ненависти к себе, чтобы не надеяться более на справедливость и милосердие своих сограждан. (11) Если же его поведут в темницу без суда, он будет жаловаться народным трибунам, заклиная их не подражать тем, кто им ненавистен. (12) А если трибуны признаются в том, что они сговорились упразднить право обжалованья, в чем были уже обвинены децемвиры, то он призовет на помощь народ, взывая к консульским и трибунским законам об обжаловании, принятым в этом году. (13) Для кого существует право обжалованья, если он не может им воспользоваться до приговора и суда? Защитят ли эти законы незнатного человека, если даже он, Аппий Клавдий, не нашел в них опоры? На его примере будет видно, что именно – свобода или произвол – упрочено новыми законами и имеет ли действительную силу право обжалованья беззаконий должностных лиц перед трибунами и народом, или это только пустые слова[101].

57. (1) Вергиний возразил на это, что один лишь Аппий Клавдий стоит вне закона, не причастный ни государству, ни согражданам. (2) Взгляните, люди, на трибунал[102], оплот всех его преступлений, откуда этот пожизненный децемвир, от которого не было защиты ни имуществу граждан, ни их достоинству, ни самой их жизни, (3) всем грозил розгами и топором, в презрении к богам и людям окружив себя палачами вместо ликторов. От грабежей и убийств он перешел к утолению своей похоти и, на глазах народа римского вырвав из объятий отца родную дочь, отдал ее, как военную добычу, своему спальнику. (4) С этого места произнес он свой жестокий и нечестивый приговор и вложил в руку отцу оружие против дочери; отсюда, взволнованный больше неудачей своей гнусной затеи, чем самим убийством, он отдал приказ бросить в темницу жениха и деда, поднявших бездыханное тело девушки. И для него воздвигнута темница, которую он привык называть жилищем для плебеев Рима. (5) А потому, сколько б раз ни просил Аппий обжалованья, столько же раз и он, Вергиний, будет обвинять его перед судьей в том, что он свободного человека объявил рабом, а в случае отказа предстать перед судом Вергиний прикажет заключить его под стражу. (6) Без чьих-либо возражений, но при большом волнении плебеев, которым уже казалась чрезмерной вольность, с какою они карали такого человека, Аппий был препровожден в темницу. Трибун заранее назначил день суда.

(7) Между тем от герников и латинов явились в Рим послы с поздравлениями по случаю восстановления согласия между патрициями и плебеями, в честь которого они принесли на Капитолий в дар Юпитеру Всеблагому Величайшему золотой венок – небольшой, по мере их скромных возможностей, ибо благочестия в тогдашних богослужениях было больше, чем роскоши. (8) От этих же послов были получены сведения о том, что эквы и вольски изо всех сил готовятся к войне. (9) Итак, консулы поделили между собою обязанности. Горацию достались сабиняне, Валерию – эквы. Когда для этих войн объявили набор, плебеи выказали такую готовность, что записалась не только молодежь, но и немало добровольцев из числа уже отслуживших свой срок, благодаря чему войско было и умножено, и укреплено опытными воинами. (10) Прежде чем войско покинуло Город, для всеобщего обозрения были выставлены вырезанные на меди законы децемвиров, известные под названием законов двенадцати таблиц[103]. Как пишут некоторые, это сделали по приказу трибунов эдилы.

58. (1) Гай Клавдий, ненавидевший децемвиров за их злодеяния и больше всех озлобленный дерзостью племянника, давно уже перебрался на свою старую родину, в Регилл, но теперь, несмотря на преклонный возраст, явился вымаливать прощенье тому, от чьих пороков бежал сам. В лохмотьях, сопровождаемый родными и друзьями, ходил он по форуму, обращаясь к каждому, кого встречал, с заклинаниями не пятнать несмываемым позором род Клавдиев, чтобы (2) никто не думал, что они достойны заключения в темницу. Человек, чье изображение будет в величайшем почете у потомков[104], законодатель и основоположник римского права, сидит сейчас под стражей среди ночных воров и бродяг! (3) Он призывал хоть ненадолго сменить гнев на здравое размышление и в ответ на мольбы целого рода Клавдиев помиловать Аппия, чтобы из ненависти к нему одному не оттолкнуть от себя стольких просителей. (4) И сам он, Гай Клавдий, сделал это лишь ради родового имени, а не потому, что заключил мир с Аппием, желая вызволить его из беды. Свобода была добыта доблестью, а упрочить согласие сословий может лишь кротость.

(5) Некоторые почувствовали сострадание к нему самому, а не к его подзащитному, Вергиний же заклинал пожалеть его и дочь и внимать мольбам не рода Клавдиев, уже властвовавших над плебеями, но родичей Вергинии, трех трибунов, которые, хотя и избраны в помощь плебеям, сами ищут у них защиты и помощи. Слезы Вергиния были убедительней. (6) Лишенный надежды, Аппий покончил с собой, не дождавшись суда.

(7) Вслед за этим другой ненавистнейший человек, Спурий Оппий, подвергся преследованию Публия Нумитория за то, что был в Городе при оглашении его товарищем неправедного приговора. (8) Однако его собственные беззакония вызывали еще большую ненависть, чем непротивление чужим. Привели свидетеля, который побывал в двадцати семи походах, восемь раз был награжден один от всей центурии, он принес для всеобщего обозрения свои награды и, разорвав на себе одежду, выставил напоказ исполосованную розгами спину, выражая полную готовность отдать себя на растерзание Оппию уже как частному лицу, если тот докажет перед судом, что знает за ним хоть какую-то провинность. (9) Оппия тоже отвели в темницу, где, не дожидаясь дня суда, он кончил жизнь самоубийством. Имущество Клавдия и Оппия трибуны обратили в доход государства. Остальные децемвиры отправились в изгнание, и их имущество отошло в казну. (10) Притязавший на Вергинию Марк Клавдий был осужден по приговору, но прощен самим Вергинием и отпущен, после чего ушел изгнанником в Тибур[105], а маны Вергинии, которой после смерти повезло больше, чем при жизни, – столько домов обошли они, требуя пени, – успокоились не прежде, чем покарали последнего преступника.

59. (1) Великий страх обуял патрициев, перед которыми трибуны явились в том же обличьи, что и децемвиры, но тут народный трибун Марк Дуиллий благоразумно пресек это чрезмерное своевластие. (2) «Врагам, покушавшимся на нашу свободу, мы отплатили сполна, – сказал он.– И потому в этом году я не позволю, чтоб хоть кто-нибудь был вызван в суд или препровожден в темницу. (3) Ибо в другой раз не взыщешь за старые и уже забытые прегрешения, после того как и новые искуплены казнью децемвиров, а неустанная забота обоих консулов, охраняющих вашу свободу, служит залогом того, что вмешательства трибунов не потребуется».

(4) Сдержанность трибуна сразу избавила патрициев от страха, но зато заронила в них ненависть к консулам, которые казались им всецело преданными плебеям, так что о благополучии и свободе патрициев больше пеклись плебейские должностные лица, чем патрицианские, и даже своими карами трибуны пресытились прежде, чем консулы собрались воспротивиться их произволу. (5) Вот почему многие объясняли нерешительность сената, утвердившего внесенные консулами законы, лишь опасным положением, в какое попало тогда государство.

60. (1) Уладив дела в Городе и упрочив положение плебеев, консулы занялись каждый своим делом. Валерий на Альгиде расчетливо сдерживал наступление объединенного войска эквов и вольсков, (2) ведь если б он пустил дело наудачу, то, весьма вероятно, после несчастливого исхода правления децемвиров боевой дух римлян и их врагов сулил консулу поражение. (3) Он удерживал войско в лагере, расположив его в тысяче шагов от неприятеля. Тот выстроился в полной боевой готовности на полпути между двумя лагерями, но на призывы сразиться римляне ответа не давали. (4) Потом вольскам и эквам надоело стоять, понапрасну ожидая боя, и, уверенные в том, что их победа чуть ли не признана римлянами, они отправились грабить, одни – герников, другие – латинов. В их лагере осталось достаточно сил для обороны, но не для сраженья. (5) Как только консул это заметил, он вывел войско и вызвал неприятелей на бой, в свой черед нагнав на них страху. (6) Понимая, что сил у них мало, те не вступали в сражение, чем укрепили боевой дух римлян, которые сочли уже побежденным дрожащего за стенами врага. (7) Простояв целый день в напряженном ожидании сражения, они уступили ночи. Римляне были полны надежд и собирались с силами, враги же пали духом и поспешили разослать гонцов за теми, кто занимался грабежом. Те, кто был рядом, поспешно вернулись в лагерь, тех, кто забрался далеко, не нашли.

(8) Как только рассвело, римляне выступили из лагеря, с тем чтобы, если сражение состоится, идти на приступ. И вот, после того как большая часть дня прошла без всякого движения со стороны врага, консул приказывает наступать. Эквы и вольски исполнились негодования: победоносное войско ищет защиты не в доблести и оружии, а за крепостной стеной! Но вот и они получили от своих вождей желанный приказ вступить в бой. (9) Часть из них уже вышла за ворота, другие, соблюдая порядок, занимали свои места, как вдруг консул, не дожидаясь, пока все вражеские силы изготовятся к бою, (10) обрушился на противника, упреждая тех, кто не вышел или не успел развернуться для сраженья, так что удар пришелся прямо в мечущуюся толпу врагов, которые озирались в поисках своих, теряя мужество под напором поднявших боевой крик римлян. (11) Вольски с эквами поначалу отступили, но потом, собравшись с духом и вняв упрекам своих вождей, не собираются ль, мол, они сдаваться, вернулись на поле боя.

61. (1) Со своей стороны консул призывал римлян помнить: в этот день они, свободные, впервые сражаются за свободный Город, победу они одерживают для себя, а не приносят в дар децемвирам. (2) И не Аппий ведет их в бой, а консул Валерий, потомок освободителей народа римского и сам освободитель[106]. Пусть все увидят, что прежние сражения были проиграны по вине полководцев, а не воинов. (3) Стыдно, сражаясь с врагом, выказывать меньше храбрости, чем в борьбе с согражданами, и страшиться порабощения дома, а не на войне. (4) В мирное время опасность грозила целомудрию одной лишь Вергинии и опасна была похоть лишь одного Аппия, а вот если военное счастье отвернется от римского войска, то детям каждого римлянина будет грозить опасность от многих тысяч врагов. (5) Он, сказал консул, не хочет предрекать, чему не дадут случиться Юпитер и Марс в Городе, основанном под их покровительством. Он лишь призывает римлян вернуть славу непоколебимого могущества на Авентин и Священную гору, где несколько месяцев назад они получили свободу, и показать всем, (6) что римские воины после изгнания децемвиров – те же, что были до их избрания, а доблесть народа римского не умалена равенством всех перед законом. (7) Сказав это пехотинцам, консул поспешил к всадникам.

(8) «Вперед, юноши! Покажите пехоте, что доблестью вы превосходите ее так же, как званьем и почетом! В первой стычке пехота поколебала неприятеля, но с поля боя врагов прогоните вы! Они не выдержат натиска и уже теперь колеблются вместо того, чтоб сопротивляться». (9) Всадники пришпорили коней, пустив их на врага, уже потрепанного в сражении с пехотинцами, прорвали передовую линию, ворвались во вражеский тыл, куда часть конницы в объезд дошла на рысях, отрезая пути отступления тем, кто в страхе пытался бежать к лагерю. (10) Пехота во главе с самим консулом бросает все силы на захват лагеря и после кровавого побоища завладевает богатой добычей.

(11) Слух о победе, достигнув не только Города, но и войска, выступившего против сабинян, вызвал ликование в Риме, а воинов в лагере вдохновил на состязанье с ними в подвигах. (12) Мелкими стычками и набегами Гораций уже приучил своих воинов быть более уверенными в себе и поменьше вспоминать о позоре поражения под предводительством децемвиров; так в незначительных столкновениях росла и крепла их надежда. (13) К тому же, обнаглевшие после прошлогоднего успеха, сабиняне дразнили римлян вопросами, что это, мол, те, точно разбойники, шныряют туда-сюда и тратят время на множество мелких стычек вместо того, чтоб дать одно, решающее сражение. (14) Почему бы им не сойтись в чистом поле и не попытать счастья разом?

62. (1) Римляне и сами собрались с духом для такого боя, но теперь их негодование подогревалось тем, что другое войско придет в Город с победой, а над ними по-прежнему будут глумиться враги. (2) Когда же, если не теперь, они отомстят врагу за позор? Как только консул заметил в лагере ропот, он собрал воинов. «Вы, я думаю, слышали,– сказал он,– о подвигах, совершенных на Альгиде. Войско свободного народа достойно показало себя. Благоразумием консула и доблестью воинов была добыта победа. (3) А что касается меня, то я уповаю лишь на разум и мужество, каким вы, воины, поделитесь со мной. Мы можем извлечь выгоду, оттягивая войну, а можем и быстро закончить ее. (4) Если придется тянуть, то я, следуя прежнему моему начертанию, добьюсь того, что ваши надежда и доблесть будут крепнуть день ото дня. Если же вам достанет мужества для решающей схватки, тогда киньте боевой клич, пусть прогремит голос воли и доблести вашей!» (5) Тут поднялся такой оглушительный крик, что консул тотчас согласился с требованиями воинов и постановил назавтра вести их в бой. Остаток дня ушел на подготовку оружия.

(6) На следующий день, едва увидав, что римское войско стоит наготове, выступили и заждавшиеся сражения сабиняне. То была битва, какие бывают между уверенными в своих силах противниками, один из которых навек прославлен прежними победами, другой воодушевлен одержанной недавно. (7) Сабиняне с умом распорядились своими силами: уравняв свое войско с неприятельским, они придержали две тысячи воинов, которым приказано было в разгар боя потеснить левое крыло римлян. (8) Но, когда напавшие сабиняне стали теснить почти окруженное крыло, около шестисот всадников двух легионов спешились, бросились наперерез уже отступающим соратникам, отбросили врага и воодушевили пехотинцев, сперва подвергнув себя равной с ними опасности, а потом заставив их устыдиться. (9) Стыдно же им было оттого, что всадники, сражаясь верхом и в строю, даже в рукопашном бою превзошли пехотинцев.

63. (1) Вот уже снова идут в бой пехотинцы и, заняв свое место в строю, не только выравнивают ход битвы, но и наносят урон правому крылу сабинян. (2) Всадники под прикрытием пехоты вернулись к своим коням. Весть об одержанной победе всадники немедленно передали остальному войску и ринулись на врага, изрядно напуганного поражением наиболее сильного своего крыла. Никто в том бою не мог сравниться доблестью с конницей. (3) Консул наблюдал за всеми, поощряя храбрых, стыдя уклоняющихся от сраженья: эти тотчас становились образцом мужества, ибо страх позора поднимал их дух так же, как других – похвала. (4) С новой силой прогремел воинский клич, римляне, ринувшись разом, оттеснили врага, а потом уже ничто не могло сдержать их натиска. Разбежавшиеся сабиняне оставили лагерь на разграбление римлянам. Те, однако, захватили не имущество союзников, как на Альгиде, а то, что было похищено у них самих во время вражеских набегов.

(5) Несмотря на двойную победу консулов в двух разных сражениях, сенат, поскупясь, назначил благодарственное молебствие в честь обоих консулов на один день. Народ же сам пришел молиться на другой день, и это неупорядоченное народное молебствие отмечено было еще большим рвением. (6) Консулы договорились, что каждый из них подойдет к Городу в свой день, и после этого призвали сенат на Марсово поле. Знатнейшие сенаторы возмутились, что консулы докладывают о своих подвигах здесь, среди воинов, с целью внушить страх сенату. (7) И тогда консулы, чтоб лишить их повода для обвинений, призвали сенаторов перебраться на Фламиниев луг, где теперь храм Аполлона, то есть на то место, которое уже в то время было посвящено Аполлону[107]. (8) Но после того, как сенаторы единогласно отказали консулам в триумфе, народный трибун Луций Ицилий внес этот вопрос на рассмотрение народа, чему многие воспротивились, (9) а больше всех – Гай Клавдий, заявивший, что консулы желают отметить триумф не над врагами, а над сенаторами и вместо награды за доблесть требуют благодарности за частные услуги трибунам. Никогда еще триумф не присуждался народным собранием, этим всегда полностью ведал сенат. (10) Даже цари, мол, не умаляли достоинства высшего сословия. Пусть и трибуны знают границы своей власти и не пытаются отменить решения государственного совета. Государство останется свободным, а законы – одинаковыми для всех, только если каждое сословие сохранит свои права и не утратит своего достоинства.

(11) Несмотря на то что многое в таком же роде было высказано остальными знатнейшими сенаторами, предложение Ицилия было принято всеми трибунами. Тогда впервые триумф был утвержден велением народа без утверждения сената.

64. (1) После этой победы своеволие народных трибунов дошло до того, что они сговорились остаться в своей должности на новый срок, а чтобы властолюбие их не бросалось в глаза, предложили также продлить срок консульских полномочий. (2) Оправдывались они тем, что-де сенаторы, унижая консулов, подрывают и права народных трибунов. (3) А что будет, если, избрав консулами своих единомышленников, сенаторы с их помощью начнут борьбу против новых трибунов прежде, чем законы войдут в силу? Ведь не всегда же консулами будут Валерии и Горации, которым свобода плебеев дороже собственной выгоды.

(4) По счастливому стечению обстоятельств жребий председательствовать на выборах выпал тогда Марку Дуиллию, человеку предусмотрительному и понимавшему, что продление полномочий неминуемо вызовет ненависть к трибунам. (5) После того как на его отказ поддержать старых трибунов те выдвинули требование, чтобы он либо позволил провести свободное голосование по трибам, либо уступил председательство своим товарищам, которые будут руководствоваться законом, а не пожеланиями патрициев, (6) Дуиллий, настаивая на своем, призвал консулов к трибунским скамьям и, задав им вопрос об их намереньях, услышал, что консулов они хотят избрать новых. Тогда вместе с ними – любезными народу защитниками нелюбезного народу решения – он и явился на собрание. (7) У консулов, представших перед народом, вновь спросили о том, как поступят они, если римский народ, памятуя и о возвращенной ими дома свободе, и об их подвигах на войне, вновь сделает их консулами; и, когда они своего решения не изменили, (8) Дуиллий им воздал хвалу за твердое их желание ни в чем не уподобиться децемвирам и открыл выборы народных трибунов. Но после того, как было избрано пять народных трибунов, а другие соискатели из-за откровенных притязаний девяти старых трибунов не набрали голосов в трибах, он распустил народ и больше на выборы не призывал. (9) Он, по его словам, следовал закону, который вовсе не определяет числа трибунов, лишь бы только они вообще избирались, но велит тем, кто вступил в дожность, самим выбрать себе сотоварищей. (10) Дуиллий прочитал слова закона: «Предлагается десять народных трибунов. Если сегодня вы изберете меньшее число народных трибунов, тогда пусть те, кого они сами выберут себе в товарищи, в соответствии с этим законом считаются такими же народными трибунами, как те, кого вы сами сегодня избрали». (11) Дуиллий стоял на своем, отказываясь признать право на существование в государстве пятнадцати народных трибунов, и, пересилив наконец своих властолюбивых товарищей, сложил с себя полномочия, чем угодил и отцам и простому народу.

65. (1) Новые народные трибуны, выбирая себе сотоварищей, уважили волю сенаторов выбором двух патрициев и бывших консулов – Спурия Тарпея и Авла Атерния[108]. (2) Консулами стали Спурий Герминий и Тит Вергиний Целимонтан [448 г.], которые не слишком старались принять сторону патрициев или плебеев, зато не знали тревог ни в домашних делах, ни в военных. (3) Народный трибун Луций Требоний злобствовал на патрициев за то, что те, по его словам, своими каверзами мешали трибунам выбрать его себе в товарищи, и внес на рассмотрение закон, (4) предписывающий тому, кто избирает народных трибунов, не закрывать выборов до тех пор, пока не наберется десяти трибунов. Его прозвали Непреклонным, ибо весь срок трибунских полномочий он посвятил преследованию патрициев.

(5) Ставшие затем консулами Марк Геганий Мацерин и Гай Юлий [447 г.] пресекли распрю между трибунами и патрицианской молодежью, не посягнув на полномочия трибунов и не поступившись достоинством патрициев. (6) Приостановив объявленный и вызвавший было волнения набор против вольсков и эквов, консулы уверяли плебеев, что только согласие в Риме обеспечивает мир с соседями, которых воодушевляют на войну распри между согражданами. (7) Так забота о мире стала предлогом к сохранению внутреннего согласия. Но одно из сословий вечно раздражала сдержанность другого, и утихомирившихся плебеев начали притеснять молодые патриции. (8) Уже первые попытки трибунов помочь обиженным успеха не принесли, а потом перестала соблюдаться и собственная неприкосновенность трибунов, которых в последние месяцы, пользуясь тем, что к концу года власть несколько ослабевает, неотступно преследовали их сильные противники. (9) Плебеи возлагали теперь надежды лишь на трибунов, подобных Ицилию; по их словам, те, что были у них два последних года, только назывались трибунами. (10) Знатнейшие сенаторы, напротив, хотя и видели необузданность молодежи, все-таки, раз уж приходится нарушить меру, предпочитали, чтоб у своих боевой дух был выше, чем у противника.

(11) Трудно, защищая свою свободу, соблюсти меру, пока под видом сохранения равенства кто-то хочет возвыситься, чтоб угнетать другого, пока люди пугают других, чтоб не бояться самим, пока, отражая обиду, мы причиняем ее другим, как будто этот выбор между насилием и страданием неизбежен.

66. (1) Избранные затем консулами Агриппа Фурий и в четвертый раз Тит Квинкций Капитолин [446 г.] избежали как волнений в городе, так и войны внешней, хотя угрожало и то и другое. (2) Предотвратить раздоры между согражданами было уже невозможно, ибо и плебеи, и трибуны, настроенные против патрициев, превращали в настоящее сражение каждый вызов в суд кого-либо из знатных людей. (3) В поднятом ими шуме эквы и вольски сразу услышали призыв к оружию, да и собственные алчущие добычи вожди уверяли их в том, что из-за неповиновения трибунов провалился набор, объявленный два года назад, вот почему, мол, против них и не выслали войско. (4) Вольница сделала римское войско неуправляемым, и Рим перестал быть для них общим отечеством. Весь свой гнев и вражду к чужим они обратили против самих себя. Междоусобица поможет нам передушить ослепших от бешенства волков. (5) Объединив войска, враги опустошили сперва владения латинов, а потом, нигде не встретив отпора, к полному восторгу зачинщиков войны, подошли под самые стены Рима со стороны Эсквилинских ворот и к позору римлян, прямо на виду у Города, начали опустошать окрестности. (6) После того как они всем войском безнаказанно ушли, гоня перед собой добычу, назад в Корбион, консул Квинкций созвал народ на собрание.

67. (1) Он произнес там, как говорят, такую речь: «Хоть я и не знаю за собой никакой вины, квириты, однако, стоя здесь, перед вами, я испытываю жгучий стыд. Отныне и вы знаете, и потомкам будет известно, что эквы и вольски, слабей которых, может быть, одни только герники, в четвертое консульство Тита Квинкция с оружием в руках безнаказанно подошли к стенам Рима! (2) И, хотя то, как мы живем, давно уже не может предвещать ничего хорошего, если бы только я мог узнать, что именно в этом году меня ждет такой позор, я бы спасся от него изгнанием или смертью, лишь бы избавиться от консульского звания. (3) И если бы вчера с оружием перед нашими воротами встали настоящие воины, то в мое консульство мог бы пасть Рим. Хватит почестей, незачем жить. Следовало бы мне умереть, когда в третий раз я был консулом. Но кого, однако же, осмелились презреть ничтожнейшие из наших врагов? (4) Нас, консулов, или вас, квириты? (5) Если виноваты мы, отнимите у нас власть, а если этого мало, покарайте нас. Если же вина лежит на вас, то не найти таких богов и людей, которые взыскали бы с вас за ваши прегрешения: лишь вам самим надлежит раскаяться в них. Но враги презирали не вашу трусость и полагались не на свою доблесть: слишком часто бывали они разгромлены, оставляли лагеря, отдавали в уплату земли, проходили под ярмом, чтобы не знать себя и вас. (6) Разлад между сословиями, раздоры между патрициями и плебеями губительны для Города. Когда мы не ведаем границ нашей власти, а вы – вашей вольности, вам внушают отвращение представители патрицианской, а нам – плебейской власти – вот что вселяет смелость в этих наших врагов. Во имя богов, чего еще вы хотите? (7) Вы пожелали народных трибунов – мы уступили, чтобы сохранить согласие, вам понадобились децемвиры – мы допустили их избрание, децемвиры вам опротивели – мы заставили их отказаться от власти. (8) Но и, сделавшись частными людьми, они остались жертвой вашей злобы, а мы позволили этим родовитейшим, отмеченным высшими почестями мужам умирать и отправляться в изгнание. (9) Вы снова пожелали избрать народных трибунов – и избрали их. Консулами стали ваши сторонники, и эти представители патрицианской власти, враждебные самим патрициям, стали нашим даром вам, плебеи. Заступничество трибунов, право обжалования перед народом, обязательность постановлений простого народа для патрициев – во имя равенства перед законом мы терпеливо сносим попрание наших прав. Куда приведут раздоры? (10) Когда станет единым Город, когда мы сможем сказать, что это общее наше отечество? Побежденные, мы держимся спокойнее вас, победителей. (11) Так не довольно ли вам страха, который вы нам внушаете? Угрожая нам, вы заняли Авентин, угрожая нам, захватили Священную гору, вот и Эсквилинской холм почти уже взят вольсками, но никто не сбросил карабкающегося по склону врага, потому что оружие в ваших руках повернуто против нас.

68. (1) Вот вы тут осадили курию, сделали форум небезопасным, наполнили темницу знатнейшими людьми, так выйдите-ка с тою же храбростью за Эсквилинские ворота, (2) или, если не отваживаетесь, поглядите со стен, как огню и мечу предают ваши поля, как угоняют добычу, как дымятся подожженные повсюду дома! (3). А ведь общему делу от этого приходится еще хуже: горят поля, осажден Город, военная слава досталась врагам! Что дальше? В каком состоянии ваши собственные дела? Вот вы узнаете каждый о понесенном ущербе. Откуда и чем вам здесь его восполнить? (4) Трибуны восстановят и отдадут вам потерянное? Речей и слов для вас у них будет сколько угодно, и обвинений против знати, и законов один лучше другого, и сходок. Но ведь с этих сходок никто из вас никогда не возвращался домой обогащенным или осчастливленным. (5) Приносил ли хоть кто-то из вас жене и детям что-нибудь, кроме ненависти, обид и вражды – как общественных, так и частных? Но вы не можете сами, своей безупречной доблестью, защитить себя от этого и пользуетесь чужою помощью. (6) Клянусь, когда вы служили под нашим, консулов, началом, а не трибунов, и не на форуме, а на войне, и крик ваш приводил в трепет врага на поле брани, а не римских патрициев в собрании, то вы с триумфом возвращались домой, к пенатам, нагруженные добычей, обогащенные отнятой у врага землею, обласканные удачей, причастные и общей славе, и той, что каждый снискал себе сам; а теперь вы позволяете неприятелю уйти, унося с собою ваше добро. (7) Оставайтесь при своих сходках, живите на форуме, но война, от которой вы прячетесь, неминуемо настигнет вас. Вам трудно было выступить против эквов и вольсков, а война сама пришла к воротам, и, если не отразить ее, она перекинется через стены, захлестнет твердыню Капитолия и застигнет вас в собственном доме. (8) Два года назад сенат приказал произвести набор и повести войско на Альгид, а мы беззаботно сидим себе дома, по-бабьи чешем языки, радуясь наступившему миру и не замечая в этой короткой передышке, что грядет война, еще опаснее прежних. (9) Я знаю, есть речи приятней моей, но необходимость заставляет меня говорить правду, а не любезности, даже если бы моя собственная природа не требовала этого. Я хотел бы добиться вашего расположения, квириты, но еще больше жажду я вашего спасения, что бы вы потом ни думали обо мне. (10) Так уж устроено природой, что тот, кто перед толпою говорит о своем, ей любезней того, кому ничто нейдет на ум, кроме общественной пользы. Может, вы думаете, что эти угождающие толпе, эти радетели за народ, не давая вам ни взяться за оружие, ни насладиться миром, подстрекают и смущают вас для вашего блага? (11) Им выгодны только времена смут, они понимают, что при согласии сословий им не видать ни почестей, ни барышей, они думают, что лучше быть вождями бедствующих, чем совсем ничьими. (12) Но коль скоро вы можете пресытиться и этим и захотите вернуть строй своих предков, то я готов отдать голову на отсечение, если в несколько дней не разгромлю разорителей наших полей, (13) не отниму у них лагерь и, отвратив от наших ворот вызывающие теперь у вас содрогание бедствия войны, не поражу ими вражеские города».

69. (1) Мало какому трибуну удавалось своей речью снискать у народа большее расположение, чем добился тогда самый суровый из консулов. (2) Даже молодежь, привыкшая считать уклонение от воинской службы в час опасности лучшим оружием против патрициев, готова была к битвам. Беженцы из деревень, израненные и ограбленные, рассказывали еще более ужасное, чем то, что открывалось взорам, и весь Город переполнился гневом. (3) Когда собрался сенат, взоры всех обратились к Квинкцию, единственному, кто мог спасти величие Рима, кто, по мнению знатнейших сенаторов, сказал свое слово, достойное консульского звания, достойное его прежних консульств, достойное всей его жизни, часто отмечавшейся почестями, но еще чаще заслуживавшей их. (4) По мнению сенаторов, одни консулы, предавая патрицианское достоинство, льстили плебеям, другие, строго охраняя права своего сословия, притеснениями ожесточали толпу, и только Тит Квинкций не забыл упомянуть в своей речи ни о патрицианском величии, ни о согласии сословий, ни о тяжелых временах. (5) Его и товарища его по консульству просили взять на себя заботу о государстве, трибунов заклинали вместе с консулами отвести войну от Города и плебеям внушили при столь тревожных обстоятельствах слушаться сенаторов: это-де взывает к трибунам общее отечество, моля заступиться за разоренные земли и почти захваченный Город. (6) С согласия всех был назначен и проведен набор. Объявив в собрании, что теперь некогда расследовать, все ли записались, консулы приказали юношам на следующий день прибыть на Марсово поле, а для расследования, мол, придет время после окончания войны, и тот, кто не найдет оправдания, будет считаться беглым. (7) На следующий день явились все. (8) Каждая когорта избрала своих центурионов, а во главе когорт было поставлено по два сенатора. Все это, как рассказывают, сделано было так быстро, что знамена, в тот же день извлеченные квесторами из казначейства[109] и доставленные на Марсово поле, были подняты еще до полудня и новое войско, в сопровождении немногих когорт, составленных из опытных воинов-добровольцев, остановилось у десятого камня[110]. (9) Уже на следующий день они увидели врага и близ Корбиона перед их лагерем поставили свой. (10) А на третий день побуждаемые – римляне злобой, те – отчаяньем и сознанием вины за столь частые мятежи[111] без малейшего промедленья вступили в бой.

70. (1) Хотя оба консула располагали в войске одинаковыми полномочиями, ибо это наилучший способ ведения больших дел, все же с согласия Агриппы вся полнота власти была передана другому консулу, который, в ответ на незлобивость и уступчивость, по-дружески делился с ним и замыслами, и славою, возвышая того, кто не мог с ним равняться. (2) В бою Квинкций был на правом крыле, Агриппа на левом, середина вверялась легату Спурию Постумию Альбу, конница была отдана под начало другого легата – Публия Сульпиция. (3) На правом крыле пехота отлично дралась против упорно оборонявшихся вольсков. (4) Публий Сульпиций с конницей прорвал в середине вражескую оборону. Хоть ему и можно было тем же путем вернуться к своим, прежде чем неприятель поправит смешавшиеся ряды, но всадники предпочли ударить во вражеский тыл и в мгновение ока рассеяли бы с двух сторон войско, если б конница вольсков и эквов не навязала им боя. (5) Тогда Сульпиций закричал своим, что медлить нельзя, что они отрезаны и будут окружены, если только, отдав все силы, не справятся с неприятельской конницей. (6) Мало прогнать врага, надо перебить людей и коней, дабы никто не смог вернуться на поле битвы и снова вступить в бой. Да они и не смогут сопротивляться тем, перед кем не устояла сомкнутая в тесные ряды пехота! (7) И всадники вняли его словам. Одним ударом они смяли вражескую конницу: многие попадали с коней, и их самих и лошадей их пронзали копьями. Так завершилось сражение с конницей. (8) Напав после этого на пехотинцев, всадники лишь тогда известили о своих подвигах консула, когда неприятельское войско уже дрогнуло. Это известие воодушевило одерживавших верх римлян и вызвало замешательство среди отступающих эквов. (9) Поражение врагов началось в середине строя, где ряды обороны прорвала конница; (10) потом консул Квинкций подавил сопротивление на левом крыле, и только на правом дело еще требовало больших усилий. Тут Агриппа, молодой и горячий, как только заметил, что в других местах дело идет лучше, чем у него, стал выхватывать знамена у знаменосцев и даже, бросаясь вперед, швырять их в сомкнутые неприятельские ряды. (11) Страшась позора[112], воины ринулись на врага. Так победа была уравновешена между всеми. Но тут от Квинкция пришло известие, что он победил и грозит уже неприятельскому лагерю, но не хочет туда врываться, пока не узнает, что бой выигран и на левом крыле; (12) Если же Агриппа уже разбил врага, пусть присоединяется, чтобы все войско разом овладело добычей. (13) Одержавший победу Агриппа прибыл поздравить победителя Квинкция уже к неприятельскому лагерю. Мгновенно разогнав немногих защитников, они без боя преодолели укрепления, а вышли оттуда с войском, захватившим богатую добычу и к тому же вернувшим свое имущество, отнятое неприятельскими набегами. (14) Мне известно, что консулы сами не требовали триумфа, и сенат его им не предоставил, но я не имею сведений о причине, из-за которой они пренебрегли этой почестью или не понадеялись на нее. (15) Я полагаю, насколько позволяет давность случившегося, что вследствие отказа сената почтить триумфом консулов Валерия и Горация, снискавших славу победителей не только вольсков и эквов, но также и сабинян, этим консулам стыдно было требовать триумф за свои подвиги, вполовину меньшие совершенных теми, ведь, добейся они его, и могли бы подумать, что в расчет были приняты сами люди, а не их заслуги.

71. (1) Слава одержанной над врагом победы была омрачена позорным приговором, вынесенным в Риме по поводу спора союзников о границах. (2) Ардеяне и арицийцы, изнуренные частыми войнами, которые велись из-за спорных земель и наносили большой урон обеим сторонам, попросили римский народ рассудить их. (3) Когда они явились для изложения дела и консулы созвали народ, завязался продолжительный спор. Уже после того, как были выслушаны свидетели и пора было созывать трибы, а народу приступить к голосованию, поднялся некто Публий Скаптий, престарелый плебей, и сказал: «Если мне, консулы, позволено высказаться о государственном деле, то я не потерплю, чтоб народ оставался в заблуждении касательно этого спора». (4) Консулы отказались выслушать его заявление как вздорное, но он кричал о предательстве ими общего дела; консулы приказали прогнать Скаптия, и тот воззвал к трибунам. (5) Трибуны, которыми толпа правит чаще, чем они ею, в угоду жаждущим выслушать его плебеям позволили Скаптию говорить, что хочет. (6) И тот стал рассказывать, что ему пошел уже восемьдесят третий год, а в тех местах, о которых идет спор, он был на военной службе, но не юношей (то был уже двадцатый его поход), и война тогда шла близ Кориол. Он, мол, говорит о деле, многими по давности забытом. (7) Ему же врезалось в память, что земля, о которой идет спор, входила во владения Кориол и после захвата города стала по праву победителя общественным достоянием римского народа. Поэтому его удивляют ардеяне и арицийцы, до поражения Кориол никогда не предъявлявшие своих прав на эту землю, а теперь вознамерившиеся перехватить ее у римского народа, произведенного ими из хозяина в третейские судьи. (8) Ему уже недолго остается жить, но он не мог позволить себе не предъявить своих прав на эту землю, к захвату которой он приложил руку, когда был воином, и не возвысить свой голос, последнее оружие старика. Он настоятельно советует народу из напрасной стыдливости не выносить приговора против себя самого.

72. (1) Консулы, заметив, как тихо и с каким сочувствием слушают Скаптия, призвали богов и людей в свидетели против этой гнусной затеи и пригласили знатнейших сенаторов. (2) Вместе с ними они обходили трибы, заклиная народ не совершать бесчестного поступка, который послужит образцом для худших беззаконий, и, оставаясь судьями, не обращать в свою пользу спорный предмет, ибо, даже если б судье и дозволено было преследовать собственную выгоду, приобретение этой земли даст прибыль, неизмеримо меньшую того убытка, который будет понесен, когда из-за бесчестного поступка от Рима отпадут союзники. (3) Ущерб, который будет нанесен нашему доброму имени, столь велик, что его и не измеришь: ведь об этом послы расскажут дома, об этом узнают все – дойдет до союзников, дойдет и до врагов, какое огорчение для одних, какая радость для других! (4) Вы думаете, у соседних народов поверят, что все затеял этот старый Скаптий, торчащий на собраниях? В таком вот виде он и прославится, а о римском народе станут говорить как о падком на барыши клеветнике и захватчике имущества в чужом споре. (5) Видел ли кто-нибудь судью по частному делу, чтоб он самому себе присуждал спорную вещь? Даже сам Скаптий,. хоть в нем уже молчит совесть, такого не сделает. В один голос твердили об этом консулы и сенаторы; (6) но верх взяла алчность и пробудивший ее Скаптий. Созванные трибы объявили спорную землю собственностью римского народа. (7) Утверждают, что и при других судьях все было бы так же, но в таких обстоятельствах даже правота не могла бы смыть позор с этого приговора, и римским сенаторам он был не менее гадок и горек, чем ардеянам и арицийцам. Остаток года прошел спокойно – без волнений в Городе и без угроз извне.

КНИГА IV

1. (1) Затем консулами стали Марк Генуций и Гай Курций. Тот год [445 г.] был недобрым как в домашних делах, так и в военных. Уже в самом его начале трибун Гай Канулей обнародовал предложение (2) о дозволении законных браков между патрициями и плебеями[1], в чем патриции усмотрели угрозу чистоте их крови и упорядоченности родовых прав[2]. Трибуны поначалу осторожно заговорили о том, чтобы один из консулов мог быть плебеем, и дошло наконец до того, что девять трибунов предложили закон, (3) согласно которому народ имел бы право избирать консулов по своему усмотрению, из патрициев ли или из плебеев, – в этом случае, по мнению патрициев, им пришлось бы де делиться властью с плебеями, но попросту уступить всю ее толпе.

(4) Вот почему в сенате с такой радостью встретили весть о том, что отпали ардеяне (у которых римляне беззаконным судейством отняли часть земли), что вейяне разоряют пограничные земли, а вольски и эквы ропщут из-за укрепления Верругины[3]: настолько война, даже безуспешная, была для патрициев предпочтительней постыдного мира. (5) Приняв и преувеличив эти известия, дабы шумом войны заглушить голоса трибунов, сенат постановил произвести набор войска и готовиться к войне с еще большим, если возможно, рвением, чем в консульство Тита Квинкция. (6) Тогда Гай Канулей произнес в сенате речь: никаким запугиванием, сказал он, не отвлечь консулам плебеев от помыслов о новых законах; покуда он жив, не бывать набору, прежде чем плебеи не примут решение о том, что предложено им и его сотоварищами. Тут же он созвал плебеев на сходку.

2. (1) Меж тем консулы настраивали сенат против трибунов, а трибуны – народ против консулов. Безумство трибунов, говорили консулы, делается нестерпимым: дальше некуда – в Городе разжигается больше войн, чем в чужих землях. И виной тому – как народ, так и патриции, как трибуны, так и консулы. (2) Что в государстве вознаграждается, то всегда быстро и разрастается: так воспитываются добрые граждане и храбрые воины. (3) А в Риме ничто не вознаграждается лучше, чем мятежи: они всегда приносили уважение и почет всем и каждому. (4) Пусть поразмыслят сенаторы, в чем состояло величие сословия, унаследованное ими от их отцов, таким ли они его передадут своим сыновьям; и чем могут похваляться плебеи, говоря о своей возросшей силе и славе. И этому нет и не будет конца, пока мятежи имеют успех, а зачинщики мятежей в такой чести. (5) К чему клонит Канулей, и с таким упорством? К тому, чтобы роды смешались в сброд, чтобы поколебался чин общественных и частных птицегаданий, чтобы не осталось ничего не испорченного, ничего беспримесного, чтобы с утратою всех различий никто не знал бы уже ни себя, ни своих? (6) Что такое эти смешанные браки, как не простое, словно у диких зверей, спаривание между патрициями и плебеями? Чтобы появившийся. на свет не знал, чьей он крови, чьим причастен святыням[4], – полупатриций, полуплебей, сам с собой в разладе! (7) Но недостаточным кажется смешать порядок божеский и человеческий: подстрекатели черни уже рвутся к консульству! Сперва они. лишь произносили речи, добиваясь того, чтобы одним из консулов был плебей[5], а теперь уже требуют и закона, согласно которому народ избирал бы консулов из патрициев, из плебеев ли по своему произволу! Ясно, что избраны будут из плебеев мятежнейшие и станут консулами Канулеи да Ицилии. (8) Да не попустит Юпитер Всеблагой Величайший, чтобы власть, отмеченная царским величием, пала столь низко! Лучше тысячу раз умереть, чем сносить такой позор. (9) Нет сомнения, что наши предки, если бы могли предвидеть, что уступками не смягчат народ, а лишь озлобят в его все более несправедливых притязаниях, с самого начала решились бы на самую отчаянную борьбу, но не подчинили бы себя принятым тогда законам. (10) Ведь как тогда уступили толпе с трибунатом, так приходилось уступать и потом. (11) И этому нет конца: не могут ужиться в одном государстве народные трибуны и сенаторы: либо сословье одних, либо должность других должны перестать существовать; лучше поздно воспротивиться наглости и безрассудству, чем никогда. (12) Неужто им дано сперва безнаказанно сеять чреватые войною раздоры с соседями, а потом мешать согражданам вооружаться и обороняться от тех, кого сами же и подстрекнули? Только что не пригласив к нам неприятеля, они не дают собрать против него ополчение, а Канулей даже смеет объявлять в сенате, что запретит набор войска, (13) если сенаторы, словно побежденные, не утвердят его законы! Что это, как не угроза предать отечество, дождаться нападения и сдаться? Кого должны воодушевить эти призывы? Нет, не римлян, но вольсков, эквов, вейян. (14) Уж не под водительством ли Канулея надеются они взойти на капитолийские твердыни? Но если трибуны, отняв у патрициев их права и величие, не лишили их также и мужества, то консулы готовы вести их прежде против преступных сограждан, а потом уж против вооруженных врагов.

3. (1) Пока в сенате кипели такие страсти, Гай Канулей выступил в защиту своих законов и против консулов с такою пространною речью: (2) «Я и прежде, квириты, не раз замечал, как гнушаются вами патриции, считая вас недостойными жить с ними в тех же самых стенах единого Города; теперь это мне совершенно ясно – с такой яростью ополчились они на наши предложения, (3) в которых нет ничего иного, кроме напоминания о том, что мы – их сограждане и хоть разный у нас достаток, но отечество – то же самое. Предлагаем же мы всего две вещи. (4) Первое: мы требуем право на законный брак, которое обычно предоставляется и соседям, и чужеземцам[6]: ведь даже побежденным врагам мы даруем право гражданства[7], которое куда как важней. (5) Второе: мы не требуем ничего нового, а лишь домогаемся того, что и так уже принадлежит народу римскому, – права вверять власть тому, кому он сам пожелает. (6) Почему же в ответ они подняли такую бурю, почему чуть ли не нападают на меня в сенате, почему готовы дать волю рукам и осквернить насилием освященный неприкосновенностью сан трибуна? (7) Если римскому народу будет дано право свободно выбирать тех, кому хочет он вверить консульские полномочия, и плебей, достойный высшей, самой высокой должности, не будет лишен надежды ее получить, то неужели не устоит Город? Да разве вопрос, „не быть ли плебею консулом”, равнозначен тому, как если бы в консулы предлагался раб или отпущенник[8]? (8) Чувствуете ли вы теперь, каково их к вам презрение? Будь это возможно, они отняли бы у вас и вашу долю дневного света; их бесит уже то, что вы дышите, что подаете голос, что имеете человеческий облик, (9) и вот – боги милостивые – они объявляют, что нечестиво делать плебея консулом. Так вы думаете, мы, не имея доступа ни к фастам, ни к записям понтификов[9], не ведаем и того, что знает любой чужеземец? Что когда-то консулы сменили у власти царей, что права их и власть не больше, чем некогда царские? (10) Или вы сомневаетесь в том, что когда-то по воле народа и утверждению сената царствовал в Риме Нума Помпилий, не только не патриций, но даже и не римлянин, а пришелец из сабинской земли? (11) Ну а Луций Тарквиний, объявленный царем при живых наследниках Анка, – он ведь не только не римлянин, и даже не италиец, а поселившийся в Тарквиниях сын коринфянина Демарата. (12) И разве Сервий Туллий, сын пленной корникуланки, не природной доблестью одержал царскую власть: его матерью ведь была рабыня, а отцом, стало быть, никто. А что говорить о Тите Тации Сабине, с которым сам Ромул, отец нашего Города, разделил царскую власть? (13) Только так, не отталкивая спесиво никого, в ком блеснула доблесть, и смог подняться в своем величии Рим. Вам теперь стыдно иметь в консулах плебея, а вот предки наши не гнушались и приглашенными царями, изгнание которых отнюдь не закрыло город для достойного чужеземца. (14) Сабинский род Клавдиев уже после изгнания царей был удостоен не только гражданства, но принят даже в число патрицианских. (15) Значит, чужеземец мог стать патрицием, мог стать потом консулом, а римскому гражданину, если он плебей, не будет надежды на консульство? (16) Что ж, нам остается только не верить, будто и среди плебеев отыщется муж отважный и честолюбивый, что и на войне хорош и в мирной жизни, – словом, похожий на Нуму, Тарквиния, Сервия Туллия. (17) Но, и объявись такой, к кормилу государства мы его не подпустим – предпочтем иметь консулов, подобных децемвирам, худшим из смертных (хоть все они были патриции), а не лучшим из царей, хоть и новым людям.

4. (1) Но ведь с тех пор, как изгнали царей, никто из плебеев не был консулом. Что ж из того? Неужто нет больше надобности в переменах? И если что-то до сих пор не вошло в обиход, а в молодом государстве многое не успевает войти в обиход, то следует ли отсюда, что новое, пусть даже полезное, не может быть принято? (2) Ни понтификов, ни авгуров при Ромуле не было – учредил их Нума Помпилий[10]. Не было в государстве ни ценза, распределения граждан по центуриям и разрядам, все это – дело Сервия Туллия[11]. (3) Никогда прежде не было консулов – их учредили лишь по изгнании царей. Диктаторской власти и звания не было – они появились при наших отцах. Народных трибунов, эдилов и квесторов не было – эти должности учреждались по мере надобности. Должность децемвиров для записи законов и учреждена и отменена в последнее десятилетие. (4) Да и неужто в Городе, созданном на века и растущем, не зная предела, можно обойтись без учреждения новых гражданских и жреческих должностей, без новых правовых установлений? (5) И не децемвиры ли всего каких-нибудь три-четыре года назад предложили это самое запрещение браков между патрициями и плебеями, нанеся великий вред государству и поправ права плебеев?

Возможно ли большее и столь откровенное глумление над согражданами, которые, точно запятнанные[12], сочтены недостойными законного брака. (6) Что это – заточение в стенах собственного дома или, напротив, изгнание? Не позволяя нам вступать с ними ни в свойство, ни в родство, они охраняют чистоту крови. (7) Но если такие браки пятнали эту вашу родовитость, которою, кстати, вы отчасти обязаны альбанцам и сабинянам, пополнившим патрицианские роды не потому, что были знатны, а по выбору царей или – после их изгнания – по воле народа, так почему же вы не смогли сохранить в чистоте свою родовитость, не женясь на плебейках и не отдавая своих дочерей и сестер стер в жены плебеям? (8) Никто из плебеев не причинит насилие девушке патрицианке; до таких забав охочи патриции. Никто не заставит заключать брачный договор против воли. (9) Но запрет и отмена законных браков между патрициями и плебеями преследуют лишь одну цель – унизить плебеев. В самом деле, почему вам тогда не запретить законные браки между богатыми и бедными? (10) То, что везде и всюду было частным делом каждого, – кому в какой дом приводить жену, из какого дома приходить за женой мужу[13] – вы забиваете в колодки надменнейшего закона, грозя расколоть граждан и сделать из одного гражданства – два. (11) Вам осталось только нерушимо постановить, чтобы плебей не селился рядом с патрицием, не ходил по одной с ним дороге, не участвовал в общем застолье, не стоял на одном форуме. Чем же, скажите, это отличается от женитьбы патриция на плебейке или плебея – на патрицианке? Да где же тут изменение права? Разве не отцу следуют сыновья[14]? (12) И нам от права на законный брак с вами нужно только одно: чтобы вы видели в нас и людей, и сограждан. У вас нет никаких доводов в этом споре, кроме разве желания нас унизить и обесчестить.

5. (1) Так кому же принадлежит высшая власть – вам или римскому народу? А изгнание царей послужило не всеобщему равноправию, что оно дало и кому: владычество вам или равную свободу всем? (2) Следует ли дозволить римскому народу принимать закон, если он пожелает, или отныне, в ответ на любое законопредложение, вы будете объявлять воинский набор? И, как только я, трибун, созову трибы для голосования, ты, консул, тотчас приведешь молодежь к присяге, и уведешь в лагерь, и будешь оттуда грозить народу, грозить трибунам? (3) Не убеждались ли вы уже дважды[15], что угрозы ведут лишь к сплочению плебеев? Или вы отказались от схватки, заботясь о нашей пользе? А может, более сильный оказался и более сдержанным? (4) Да и теперь, квириты, битвы не будет, ведь до сих пор они испытывали только ваше мужество и не будут испытывать вашу силу. (5) Правду или нет говорите вы, консулы, об угрожающих нам отовсюду войнах, – плебеи готовы повиноваться вам, если вы восстановите право законного брака и сделаете это гражданство единым; если они смогут сжиться, соединиться, смешаться с вами в частной жизни; если надежда на должности, если доступ к ним будут даны мужам деятельным и храбрым; если в согласии, в товариществе будет делаться общее дело; если, как того требует равная свобода, каждому ежегодная смена должностных лиц позволит попеременно то подчиняться, то повелевать. (6) Но, если кто-нибудь воспрепятствует этому, можете и впредь сеять слухи, преувеличивая опасности войны: никто не станет записываться в войско, браться за оружие, сражаться за надменных господ, с которыми нету общности прав: в делах государства на должности, в частных делах – на законный брак».

6. (1) Когда консулы явились в собрание, а обмен речами обернулся перебранкой, один из них на вопрос трибуна, почему не может стать плебей консулом, (2) дал ответ, быть может и верный, но почти бесполезный в споре. Он сказал, что никто из плебеев не посвящен в птицегадания[16], из-за чего децемвиры и запретили им браки с патрициями, чтоб сомнительное потомство не поколебало чина обряда. (3) Отказ посвящения в тайны птицегаданий на том основании, что бессмертные боги якобы гнушаются плебеями, особенно распалял их гнев. Страсти – ведь и трибун плебеям попался горячий, и сами они упрямством могли с ним поспорить – улеглись не прежде, чем побежденные сенаторы уступили в споре о смешанных браках, (4) рассчитывая прежде всего на то, что трибуны либо вовсе откажутся от требования о консульстве для плебеев, либо отсрочат его до конца войны, между тем как, удовлетворенные законом о браках, плебеи не станут противиться набору.

(5) Однако победою над сенатом и своим влиянием на плебеев Канулей столь возвысился, что другие трибуны, подстрекаемые к соперничеству с ним, принялись всеми силами отстаивать свое предложение и препятствовать набору как раз тогда, когда слухи о войне стали усиливаться день ото дня. (6) Консулы совещались со знатнейшими сенаторами с глазу на глаз – ибо в открытую действовать через сенат из-за вмешательства трибунов было невозможно[17]. Было ясно, что уступить победу придется либо врагу, либо согражданам. (7) Из бывших консулов в совещаниях не участвовали только Валерий и Гораций. По мнению Гая Клавдия, консулам следовало действовать против трибунов силой. Квинкции – Цинциннат и Капитолин – противились неминуемому насилию и убийству тех, кто по заключенному с плебеями договору был признан неприкосновенным. (8) После всех совещаний решили, чтобы сенаторы допустили избрание военных трибунов с консульской властью – и из патрициев и из плебеев без различий, в порядок же избрания консулов никаких изменений внесено не было. И этим удовольствовались и трибуны, и простой народ. (9) Назначаются выборы трех трибунов с консульской властью[18]. Тотчас по назначении выборов домогаться должности, шныряя по городу и ища у людей поддержки, стали те, кто речами или делом причиняли когда-либо более всего беспокойств, и особенно бывшие трибуны. (10) Патриции прониклись ужасом, сперва отчаявшись при таком озлоблении толпы получить должность, а затем вознегодовав на то, что с такими людьми им предстоит в этой должности пребывать. В конце концов, все-таки убежденные первейшими из них, они предъявили свои права, чтобы не казалось, будто они уступили управление государством. (11) Исход выборов показал, что с одними настроениями борются за свободу и достоинство и с другими – выносят беспристрастное решение, когда борьба уже окончена. Ведь трибунами народ выбрал одних патрициев, довольствуясь уже тем, что с интересами плебеев посчитались. Где теперь сыщешь даже в одном человеке такие скромность, справедливость и высоту духа, какие в те времена были присущи целому народу?

7. (1) На триста десятый от основания Рима год [444 г.] впервые вступили в должность военные трибуны, заместившие консулов: Авл Семпроний Атратин, Луций Атилий и Тит Клуилий, чье согласное правление обеспечило и мир с соседями. (2) Некоторые авторы полагают, что, так как война с эквами и вольсками и отпадение ардеян усугубились войною с вейянами, два консула не справились бы со столькими войнами, потому и избраны были три военных трибуна; при этом они даже не упоминают законопредложение об избрании консулов из плебеев с вручением им консульской власти и ее знаков[19]. (3) Должность военных трибунов так и не получила законного утверждения, ибо спустя три месяца трибуны сложили с себя полномочия как огрешно избранные, потому что Гай Курций, который проводил выборы, не вполне правильно поставил шатер для птицегаданий[20].

(4) В Рим явились послы из Ардеи, так жалуясь на притеснения, что было ясно: стоит им дать послабление – возвратить отнятую землю, и они сохранят верность договору о дружбе. (5) От сената был им ответ, что отменить решение народа сенат не может, нет для того ни примера, ни права, а главное, сенаторы озабочены тем, чтобы сохранить согласие сословий. (6) Если ардеяне хотят дожидаться своего часа, то пусть предоставят сенату заботу о восстановлении справедливости – впоследствии они будут сами рады, что сдержали свой гнев, и пусть знают, что сенаторы равно озабочены как тем, чтобы не было им новых обид, так и тем, чтобы прежние не оказались чересчур долгими. (7) Итак, послов, обещавших доложить своим обо всем этом деле, отпустили с лаской.

Когда государство осталось без высших должностных лиц, патриции собрались и назначили интеррекса. Спорами о том, кого избрать – консулов или военных трибунов, было занято затянувшееся междувластие. (8) Интеррекс и сенат настаивали на избрании консулов, а народные трибуны и плебеи – на том, чтобы избраны были военные трибуны. Верх взяли патриции, ибо плебеи, намереваясь возложить на патрициев отправление как той, так и другой должности, оставили напрасный спор, (9) и вожди плебеев предпочитали выборы, в которых им не пришлось бы участвовать, тем, в которых они вынуждены были бы уступить как недостойным избрания. И народные трибуны тоже оставили бесполезную борьбу в угоду вождям патрициев. (10) Интеррекс Тит Квинкций Барбат назначил консулами Луция Папирия Мугилана и Луция Семпрония Атратина. В их консульство был возобновлен договор с ардеянами[21]; и это доказывает, что они были консулами того года [444 г.], хотя ни в старых летописях, ни в списках должностных лиц[22] они не упомянуты. (11) Я полагаю, что правление военных трибунов пришлось на начало года, из-за чего имена избранных вместо них консулов были пропущены, как если бы трибуны оставались у власти весь год. (12) Лициний Макр[23] пишет, что их имена значатся в договоре с ардеянами и в полотняных книгах[24] храма Монеты[25].

И за рубежами – хоть часто грозили войной соседи – и в Городе было спокойно.

8. (1) За этим годом – был ли он отмечен одними трибунами или также избранными им на смену консулами – следует другой, когда несомненно были консулами Марк Геганий Мацерин во второй и Тит Квинкций Капитолин в пятый раз [443 г.]. (2) Этот же год дал начало должности цензоров[26], сначала малозначительной, а потом так возвысившейся, что цензорам подчинялись римские нравы и образ жизни, что в сенате и во всаднических центуриях им сделалось подвластно вынесение приговоров о достойном и недостойном, что им подчинены были общественные и частные постройки, что сбор податей с народа римского был отдан на полное их усмотрение. (3) Установление это ведет начало свое от того, что консулам нельзя было более отсрочивать вот уже много лет не проводившуюся перепись граждан, однако угроза войны со столькими народами мешала им взяться за дело. (4) В сенате было высказано мнение, что эту хлопотную и малоподобающую консулам обязанность следует возложить на особых должностных лиц, под началом которых трудились бы писцы и хранители дел и которым вверялось бы проведение переписи. (5) Итак, сенаторы с радостью, ибо в государстве стало больше – пусть и незначительных – должностей для патрициев, ее учредили, надеясь, я полагаю, и на то, что уже само богатство тех, кому она будет вверена, придаст этой почетной обязанности законную внушительность. (6) Трибуны же, думая, что речь идет о службе необходимой, а не показной (как оно и было тогда), не возражали, дабы не препираться по мелочам. (7) Поскольку знатнейшие сенаторы этой должностью пренебрегли, народ вверил перепись граждан Папирию и Семпронию, консульство которых вызывает сомнения, чтобы отправлением этой должности они восполнили ущербность своего консульства[27]. По роду деятельности (census) им дано было имя цензоров.

9. (1) Пока так обстоят дела в Риме, из Ардеи являются послы и во имя старинных союзнических отношений и только что возобновленного договора умоляют о помощи их почти погибшему городу. (2) Насладиться миром, достигнутым выгоднейшим соглашением с римлянами, им не удалось из-за междоусобиц. Их причина и источник, как известно, коренятся в соперничестве сторон, (3) что для многих народов было и будет худшей опасностью, чем война, чем голод и мор, и что, как самый страшный из пороков общества, вызывает гнев богов. (4) К девушке из плебейского сословия, которая была очень хороша собой, сватались двое юношей; один – равный ей по происхождению – действовал через ее опекунов[28], также принадлежавших к одному с ним сословию, а другой, происхождения знатного, пленен был только ее красотою. (5) Ему обеспечена была поддержка знати, из-за чего соперничество сословий нашло место и в доме девушки. Мать рассудила в пользу знатного, потому что желала для дочери самого блестящего замужества. Опекуны же, преследуя и в этом деле выгоду своих сторон, стояли на своем. (6) Это дело не смогли разрешить по-домашнему, передали его в суд. Выслушав требования матери и опекунов, приговор о браке выносят в соответствии с волей матери. (7) Но дело все же решилось силою: опекуны, окруженные на форуме сторонниками, во всеуслышанье объявляют это решение незаконным[29] и силой уводят девушку из дома матери; (8) в гневе ополчившаяся на них знать поддерживает оскорбленного юношу. Завязывается жестокая распря. Разбитые плебеи, ничем не похожие на плебеев Рима, с оружием ушли из города и, заняв какой-то холм, стали делать вылазки, предавая земли знати мечу и пожарам. (9) Привлекши надеждами на добычу целую толпу ремесленников, прежде к спору не причастных, они приготовились осадить и город. (10) И бедствий войны им хватило сполна, словно государство заразилось бешенством от двух этих юношей, идущих к скорбной свадьбе через гибель отечества. (11) Обеим сторонам казалось, что им мало собственных сил и оружия; знатные призвали на помощь осажденному городу римлян, плебеи[30] – вольсков, чтоб вместе заставить Ардею сдаться. (12) Предводительствуемые эквом Клуилием вольски первыми подошли к Ардее и обложили вражеские стены валом. (13) Об этом известили Рим, и тотчас прибывает с войском Марк Геганий и в трех милях от врага начинает разбивать лагерь; а уже в середине дня он велит воинам подкрепить силы отдыхом. Наконец в четвертую стражу[31] он выводит воинов из лагеря. Взявшись за дело, они справились с ним столь быстро, что к восходу солнца вольски обнаружили, что окружены римским валом, более прочным, чем их собственный, воздвигнутый вокруг города; (14) а с противоположной стороны[32] консул подвел вал к стене Ардея, чтобы свои в городе могли сообщаться с ним.

10. (1) Предводитель вольсков, который не заготовил для своих воинов провианта, а предоставил им самим добывать его каждодневным грабежом у местных жителей, увидев, что вал разом лишил его всякой возможности предпринять что-либо, призвал консула и сказал, что если римляне пришли для снятия осады, то он уведет отсюда вольсков. (2) Консул ответил, что побежденным подобает принимать условия, а не выдвигать их и что, раз вольски так легко решились напасть на союзников римского народа, уйти им отсюда так же просто не удастся. (3) Он велит выдать полководца, сложить оружие и, признав поражение, повиноваться победителю; а иначе – останутся они или отступят – он, как непримиримый их враг, предпочтет известить Рим о разгроме вольсков, чем о непрочном мире с ними. (4) Вольски питали, правда, слабую надежду на силу оружия, ведь ничего другого им не оставалось, но, к прочим напастям, для сражения они выбрали неудачное место, особо неудобное для бегства. (5) Когда же повсюду началась резня, вольски от борьбы перешли к мольбам, чтобы им, выдав полководца и сложа оружие, сняв доспехи, пройти под ярмом и убраться восвояси, неся бремя позорного поражения. Но во время привала возле города Тускула им, безоружным, пришлось испытать старинную ненависть тускуланцев и понести наказание, от которого едва спаслись те, кто потом смог сообщить о разгроме.

(6) Римский же полководец в Ардее, отрубив головы подстрекателям смуты и отобрав их имущество в казну ардеян, привел в порядок дела, расстроенные мятежом; ардеяне считали, что этим благодеянием римский народ загладил вину за несправедливый приговор[33]; а римскому сенату казалось, что нужно еще что-то для того, чтобы изгладить воспоминания об алчности римлян. (7) Консул вернулся в Город с триумфом, ведя перед колесницей вождя вольсков Клуилия и выставив захваченные в бою доспехи, расставшись с которыми вражеское войско прошло под ярмом.

(8) Консул Квинкций на гражданском поприще сравнялся славою, что бывает нелегко, с своим коллегой, который вел войну. В заботе о мире и спокойствии в государстве он так уравновесил права низших и высших, что патриции сочли его строгим, а плебеи достаточно кротким консулом. (9) И трибунам он противостоял больше влиянием, чем вступая с ними в столкновения. Пять консульских сроков, проникнутые одною заботой, да и вся жизнь, прожитая как подобает консулу, внушали глубокое почтение скорее к нему самому, чем к его должности. Вот почему при этих консулах о военных трибунах вовсе и не вспоминали.

11. (1) После Гегания Мацерина и Квинкция Капитолина консулами стали Марк Фабий Вибулан и Постум Эбуций Корницин [442 г.]. (2) Фабий и Эбуций понимали, что они пришли на смену консулам, прославленным подвигами и дома и на войне, и что соседям – врагам и союзникам – прошедший год особенно памятен тем, как находящимся в смертельной опасности ардеянам была оказана столь решительная помощь, особенно действенная из-за стремления навсегда стереть из памяти людей позорный суд. (3) Вот почему консулы провели сенатское постановление, согласно которому в Ардею, где из-за междоусобицы осталось совсем мало граждан, для их защиты от вольсков вербовались поселенцы. (4) Выставленное на досках постановление составлено было так, чтобы плебеи и трибуны не заметили в нем намерения отменить прежний приговор; решено же было в поселенцы вербовать по большей части рутулов, а не римлян, землю нарезать именно ту, что была захвачена постыдным судом, и не давать ни клочка земли никому из римлян прежде, чем ею будут наделены все рутулы. (5) Так земля была возвращена ардеянам.

Триумвирами для выводимого в Ардею поселения были избраны Агриппа Менений, Тит Клуилий Сикул и Марк Эбуций Гельва. (6) Исполнив службу далеко не так, как хотел народ, – ведь землю, которую римский народ считал своею, они назначили в собственность союзникам, – триумвиры вызвали возмущение плебеев, да и первейшим из сенаторов не чересчур угодили, поскольку ничем их не уважили. (7) Спаслись они от наказания лишь тем, что, уже вызванные в суд, записались поселенцами и остались в Ардее, которой выказали свою справедливость и честность.

12. (1) И в этом году, и в следующем [442—441 гг.], при консулах Гае Фурии Пакуле и Марке Папирии Крассе, мир был и дома и с соседями. (2) В этом году состоялись игры, обещанные децемвирами согласно сенатскому постановлению, во время отпадения плебеев от патрициев[34]. (3) Тщетно искал повода к мятежу Петелий, который за свои мятежные речи и был избран снова в трибуны. (4) Он так и не добился, чтобы консулы доложили сенату о том, как распределяются земли между плебеями, а когда отчаянной борьбой он заставил сенаторов держать совет о том, кого лучше избрать – консулов или военных трибунов, приказано было выбирать консулов. (5) Когда же он пригрозил, что воспрепятствует набору, над ним посмеялись, потому что с соседями был мир и ни в военных действиях, ни в приготовлениях к войне не было нужды.

(6) За этим годом покоя последовало консульство Прокула Гегания Мацерина и Луция Менения Ланата [440 г.], памятное многими напастями, опасностями и голодом. Погрязшие в раздорах, римляне чуть было не попали под ярмо царской власти; недоставало лишь войны, и если бы положение усугубилось ею, то и (7) с помощью всех богов едва ли удалось бы одолеть невзгоды. Начались они с голода; год ли был неурожайный, или, соблазнившись городской жизнью и сходками, земледельцы оставили невозделанной пашню – точно неизвестно. Патриции винили плебеев в праздности, а народные трибуны – то патрициев в коварстве, то консулов в нерадивости. (8) Наконец, плебеи без помех со стороны сената добились того, что распорядителем продовольственного снабжения[35] избрали Луция Минуция, который, занимая эту должность, больше преуспел в защите свободы, чем в выполнении своих прямых обязанностей, хотя, в конце концов наладив подвоз хлеба, он по заслугам снискал и благодарность, и славу. (9) Он разослал сушей и морем посольства к соседним народам, но тщетно – (10) лишь из Этрурии подвезли немного хлеба, – и занялся распределением остатков, принуждая всех объявлять об имеющихся запасах и продавать излишки сверх положенного на месяц, урезая дневной паек рабов, обвиняя и тем обрекая народному гневу хлеботорговцев. (11) Строгими мерами он скорее обнажил, чем ослабил, нужду, и многие потерявшие надежду, чтоб не испускать дух в мучениях, закутав голову, бросались в Тибр[36].

13. (1) Тогда Спурий Мелий из сословия всадников – по тем временам богач – показал худший пример того, как с дурными намерениями браться за доброе дело[37]. (2) На свои деньги скупив через гостеприимцев[38] и клиентов хлеб из Этрурии – что уже само по себе было помехой общественному снабжению, – он устроил раздачи, чтобы дарами привлечь к себе плебеев. (3) Всюду, где он ни появлялся, он с гордым видом, неприличным частному человеку, ходил в окружении благодарной и исполненной надежд толпы плебеев, обещавшей ему верное консульство. (4) Но так как дух человеческий не довольствуется тем, что дарует ему судьба, то и Мелий вознесся в мечтах слишком высоко. Коль скоро ему и консульство пришлось бы захватывать вопреки воле отцов, он замахнулся на царскую власть – единственное, что стоило таких затрат и вознаграждало за борьбу в будущем. (5) Приближались выборы консулов, и, поскольку план действий еще не составился и не вполне созрел, это обстоятельство и погубило дело.

(6) Консулом в шестой раз становится Тит Квинкций Капитолин – человек наименее удобный для того, кто замыслил переворот, с ним был избран Агриппа Менений по прозвищу Ланат [439 г.]. (7) А Луций Минуций был то ли вновь избран, то ли уже раньше поставлен распорядителем продовольственного снабжения на неопределенный срок, пока того требует дело; ничего не известно, разве то, что в полотняных книгах упоминается среди должностных лиц обоих годов и имя распорядителя. (8) Этот Минуций, от государства принявший на себя ту же заботу, за которую частным образом взялся Мелий, представил в сенат достоверные (ведь у обоих дома толклись одни и те же люди) сведения о том, что в доме Мелия имеется склад оружия и бывают сходки и сам он наверняка замыслил стать царем. (9) Время совершить задуманное еще не настало, но все уже улажено: трибуны подкуплены и готовы предать свободу, а среди вождей толпы уже распределены обязанности. С доносом он чуть было не опоздал, поскольку хотел удостовериться вполне, что раскрыл действительно важное дело.

(10) Когда все это было выслушано, знатнейшие сенаторы в один голос разбранили и прошлогодних консулов – за то, что при их попустительстве состоялись раздачи и сходки, и консулов новых – за то, что те дожидались, пока распорядитель продовольствия донесет сенату о деле, которое именно от консула требовало не только расследования, но и кары за него. (11) Тит Квинкций же возразил, что консулов бранят понапрасну, ведь они связаны законом об обжаловании, внесенным для ослабления их власти, и если им хватает духу свершить возмездие, соответствующее тяжести преступления, то полномочий на это они не имеют; тут нужен не просто храбрый человек, но свободный, не связанный путами закона. (12) А потому он намерен назначить диктатором Луция Квинкция: вот человек, достойный этого звания.

Всеми одобренный, Луций Квинкций поначалу отказывался и все спрашивал, как это понять, что именно ему, уже старику, доверено столь опасное дело. (13) Затем, когда отовсюду раздались голоса о том, что в этой старческой душе не только разума, но и доблести хватит на всех остальных, когда засыпали его вполне заслуженными славословиями, а консул не отступал, (14) тогда и обратился Цинциннат к бессмертным богам с мольбами о том, чтобы в столь тревожные времена старость его не принесла государству позора или урона; тогда консул объявляет Луция Квинкция диктатором[39]. Наконец, диктатор назначает Сервилия Агалу начальником конницы.

14. (1) Когда назавтра диктатор, расставив стражу, пришел на форум, к нему повернулись плебеи, растерявшиеся от неожиданной перемены. (2) Люди Мелия, да и он сам, еще не поняли, что мощь этой власти направлена против них, и, пока непосвященные в сговор о царской власти только спрашивали, из-за каких таких напастей, из-за какой внезапной войны у государства возникла нужда в диктатуре или в Квинкции, которому перевалило за восемьдесят, (3) Сервилий, начальник конницы, посланный диктатором к Мелию, сказал ему: «Тебя вызывает диктатор». Побледнев, тот спросил зачем, и, когда Сервилий заявил, что надобно ему держать ответ, чтобы снять обвинение, внесенное в сенат Минуцием, Мелий попятился к своим и поначалу, выжидая, не давался. (4) Когда же служитель по приказу начальника конницы повел его, Мелий с помощью спутников вырвался и побежал, слезно умоляя римских плебеев поверить ему, говоря, что патриции решились погубить его за оказанные им плебеям благодеяния; (5) он молил, чтобы они помогли ему в этот решающий час и не допустили, чтобы его убивали прямо у них на глазах. (6) Агала Сервилий догоняет кричащего, закалывает его и, забрызганный кровью, возвышаясь над столпившимися вокруг молодыми патрициями, объявляет диктатору, что вызванный к нему Мелий оказал сопротивление и подстрекал толпу, за что и поплатился по заслугам.

(7) «Честь и хвала тебе, Гай Сервилий, за спасение государства!» – ответил диктатор.

15. (1) Толпу, растерянную и взбудораженную случившимся, диктатор велел созвать на сходку, где объявил, что казнь Мелия законна, даже если тот и неповинен в стремлении к царской власти, ибо он не явился к диктатору по вызову начальника конницы. (2) Он добавил, что собирался разобрать дело в суде, и по разборе Мелия ждала бы подобающая его вине участь: силой воспротивившись правосудию, он и укрощен был силой. (3) Да и можно ли было обращаться с ним как с гражданином, если, появившись на свет в свободном обществе, уважающем законы и право, в Городе, из которого – и он знал об этом – были изгнаны цари и где в том же году сыновья царской сестры[40] и спасшего отечество консула были обезглавлены родным отцом, когда раскрылся заговор, имевший целью восстановление царской власти; (4) в Городе, где консулу Коллатину Тарквинию приказано было из-за ненавистного имени сложить с себя полномочия и уйти в изгнание; в Городе, где спустя несколько лет вознамерился было царствовать Спурий Кассий[41], за что был казнен; где-недавно децемвиры за царскую гордыню поплатились имуществом, родиной, головой – в этом Городе он взлелеял мечты о царстве? (5) Но кто он такой, Спурий Мелий?

Хотя ни знатность, ни почетные должности, ни заслуги никому не открывают пути к власти, все-таки Клавдии и Кассии[42] дерзнули на захват ее, как консулы или децемвиры, памятуя о своем блестящем происхождении, о собственных и предков своих отличиях. (6) А Спурий Мелий, который мог только мечтать – но никак не надеяться – стать народным трибуном, поверил в то, что он, богатый хлеботорговец, за два фунта полбы купил у сограждан свободу, вообразил, что своими подачками сумеет заманить в рабство народ, восторжествовавший над всеми соседями, а государство, едва терпевшее его в качестве сенатора, стерпит, (7) чтобы отличия и власть родоначальника Ромула, богами рожденного и возвращенного к богам, достанутся ему как царю. (8) Тут кроется нечто не просто преступное, но чудовищное[43], что не вполне искуплено его кровью, пока стоят стены и держится крыша, под которой созрел столь безумный замысел, а добро, запятнанное сделками для приобретения царской власти, не отошло государству. И потому диктатор приказал квесторам распродать это добро, а доход поместить в казну[44].

16. (1) Наконец, он тотчас же отдал приказ срыть дом, чтобы место это стало памятником крушению преступных надежд. Оно. получило название Эквимелий[45]. (2) Луций Минуций за Тройными воротами[46] получил в награду – и притом с одобрения плебеев, за то, что разделил между ними хлеб Спурия Мелия, назначив в уплату по ассу за модий[47], – золоченого быка[48]. (3) У некоторых писателей я наткнулся и на сообщение о том, что этот Минуций перешел из патрициев в плебеи[49] и, выбранный одиннадцатым в число трибунов, усмирил волнение, вызванное убийством Мелия; (4) трудно, однако, поверить в то, что патриции допустили увеличение числа трибунов, что человеком, показавшим пример этого, оказался патриций, и, наконец, в то, что плебеи не сохранили за собой однажды позволенного, да и не покушались на это. Но в первую очередь лживость того, что написано на его статуе, обличается законом, принятым несколькими годами ранее, который запрещает трибунам самим выбирать себе сотоварища[50]. (5) Из трибунов только Квинт Цецилий, Квинт Юний и Секст Титиний не вносили предложения о чествовании Минуция и, не переставая, чернили перед плебеями то Минупия, то Сервилия, оплакивая постыдное убийство Мелия.

(6) Добившись в конце концов созыва собрания для выборов военных трибунов вместо консулов, они и не сомневались, что из шести мест – именно столько уже разрешалось выбрать – на какие-то попадут и плебеи, стоит им только объявить, что те будут мстить за убийство Мелия.

(7) А простой народ, хоть и был подвержен в тот год [438г.] многим и переменчивым страстям, избрал всего трех трибунов с консульской властью, и среди них Луция Квинкция, сына Цинцинната, диктатора, ненависть к которому чуть не стала причиной мятежа. Квинкция обошел по числу голосов Мамерк Эмилий, достойнейший человек. Третьим выбрали Луция Юлия.

17. (1) Во время их правления к Ларсу Толумнию[51] и вейянам отпала римская колония Фидены. (2) Отпадение усугубилось еще большим преступлением: по приказу Толумния были убиты Квинт Фульциний, Клелий Тулл, Спурий Антий и Луций Росций, римские послы, выяснявшие причины неожиданного сговора. (3) Некоторые оправдывают поступок царя тем, что, дескать, какое-то его двусмысленное восклицание при удачном броске во время игры в кости показалось фиденянам приказанием совершить убийство и послужило причиной смерти послов. (4) Невозможно поверить, что фиденяне, новоиспеченные союзники, явившиеся за советом об убийстве, грозящем нарушить право, принятое между народами, не сумели отвлечь его от игры и не выдавать потом преступление за недоразумение. (5) Более правдоподобно то, что Толумний хотел связать фиденский народ сознанием совершенного преступления, не оставляющего никакой надежды на милосердие римлян. (6) Статуи казненных фиденянами послов были установлены на Рострах для всеобщего обозрения[52]. Предстояла жестокая борьба с вейянами и фиденянами – ближайшими соседями, развязавшими войну столь гнусным способом.

(7) Так, при безмолвии простого народа даже у трибунов не возникло никаких возражений против того, чтобы забота о высшем благе государства была вверена консулам Марку Геганию Мацерину в третий раз и Луцию Сергию Фиденату [437 г.], получившему это прозвище, я полагаю, уже после войны, в которой он принял участие. (8) Ведь он первый выиграл сражение у царя вейян еще по нашу сторону Аниена, но победу добыл не бескровную. Вот почему гибель сограждан принесла больше горя, чем поражение врагов – радости, а сенат – как бывает при чрезвычайных обстоятельствах – постановил назначить диктатора, каковым стал Мамерк Эмилий. (9) Тот выбрал в начальники конницы Луция Квинкция Цинцинната, своего сотоварища по прошлому году, когда оба они были военными трибунами с консульской властью, юношу, достойного отцовской славы. (10) Набранному консулами войску были приданы имеющие боевой опыт, испытанные командиры центурий, а потери последнего сражения восполнены. Диктатор приказал Титу Квинкцию Капитолину и Марку Фабию Вибулану следовать за ним в должности легатов. (11) И само высокое звание, и достойный его человек изгнали врагов из римских владений за Аниен; те же, отступив к холмам меж Аниеном и Фиденами, разбили лагерь и воздерживались от вылазок до тех пор, пока не подошли на помощь отряды фалисков[53]. (12) Только тогда этруски стали лагерем под стенами Фиден. Невдалеке, ближе к слиянию Аниена с Тибром, остановился и римский диктатор, соединивший, где это было возможно, укреплениями берега обеих рек. На следующий день он выступил на поле битвы.

18. (1) У неприятеля мнения разделились. Фалиски, тяготясь воинской службой вдали от дома и вполне уверенные в себе, требовали сражения; вейяне и фиденяне больше надежд возлагали на затягивание войны. (2) Толумний, хоть ему были больше по душе доводы своих, опасался, как бы фалискам не надоел затянувшийся поход, и объявил, что намерен сражаться завтра. (3) То, что враг уклонялся от сражения, подбадривало диктатора и римлян, и уже на следующий день, когда воины зашумели, грозя пойти на приступ лагеря и города, если им не позволят сразиться, войска обеих сторон выходят в поле между лагерями. (4) Вейяне были чрезвычайно многочисленны, и они нашли, кого послать в обход через холмы для вторжения в римский лагерь в разгар сражения.

Войска трех народов были расставлены так, что правое крыло занимали вейяне, левое – фалиски, а середину – фиденяне. (5) Фалисков справа атаковал диктатор, вейян слева – Квинкций Капитолин, а против фиденян выступил начальник конницы. (6) На мгновение воцарилась полная тишина, ведь ни этруски не собирались вступать в бой, пока их не принудят, ни диктатор, оглядывавшийся на римские укрепления, где авгуры, буде птицегадание окажется благоприятным, по уговору должны были подать знак. (7) Чуть только он его заметил, как первыми выслал на неприятеля всадников, понесшихся с криком на врага; затем всею силою ударила следовавшая за ними пехота. (8) Нигде не сдержали этрусские легионы натиска римлян. Упорное сопротивление оказывала конница – это сам царь, храбрейший из всадников, появляясь то тут, то там перед римлянами, рассеявшимися в преследовании, оттягивал исход боя.

19. (1) Среди римских всадников был там военный трибун Авл Корнелий Косс, собою на редкость красивый, отвагой и силой под стать знатности рода, который он оставил потомству прославленным и приумноженным. (2) И вот когда он увидал, что под натиском Толумния, где тот ни появись, римская конница отступает, и когда по богатству одежды и по тому, с каким видом носился тот по всему полю, он признал в нем царя, Косс спросил: (3) «Тот ли это, кто нарушил договор меж людьми, кто попрал право народов? Так это его, если боги хотят, чтобы на земле осталось хоть что-то святое, я заколю, принеся жертву манам[54] послов». (4) Пришпорив коня, он нацеливает неотвратимое острие на своего единственного противника, сшибает его с лошади и, опираясь на копье, спешивается сам. (5) Ударом щита он опрокидывает приподнявшегося было царя на спину и, ударяя его раз за разом, пригвождает его к земле. И вот победитель со снятыми с бездыханного доспехами и посаженной на копье отрезанной головой царя ужасает врагов этим зрелищем. Так была рассеяна также и конница – из-за нее одной неясен был исход сражения. (6) Преследуя разбитые легионы, диктатор прижимает их к лагерю и истребляет. Множество фиденян, знакомых с местностью, разбежались по горам. Косс, переправившись с конницей через Тибр, привез в Город богатую добычу с полей вейян.

(7) В разгар сражения и возле римского лагеря завязался бой с отрядом, который, как уже сказано было, заслал в лагерь Толумний. (8) Поначалу Фабий Вибулан вел оборону в осаде, но, когда неприятель взобрался на укрепления, он сделал вылазку за правые главные[55] ворота и внезапно ударил со старшими воинами[56]. Враги, хоть и очень напуганные, не понесли большого урона, ибо их и самих было меньше, и бегство было столь же поспешно, что и на поле главного сражения.

20. (1) Повсюду добившись успеха, диктатор по постановлению сената и велению народа возратился в город с триумфом. (2) Самое роскошное зрелище являл в триумфальном шествии Косс, несший тучные доспехи убитого царя[57]. Воины распевали о нем нестройные песенки, в которых уподобляли его Ромулу. (3) Доспехи, снабдив их обычной посвятительной надписью, он преподнес храму Юпитера Феретрия, где укрепил их возле тех, что посвятил Ромул, – в те времена только они одни и назывались «тучными»; он отвлек на себя внимание сограждан от колесницы диктатора и, в сущности, один пожал тогда славу. (4) Диктатор по велению народа на общественный счет принес в дар Юпитеру на Капитолии золотой венок весом в фунт[58].

(5) Следуя всем предшествующим мне писателям, я написал было, что Авл Корнелий Косс принес вторые полководческие доспехи в храм Юпитера Подателя, будучи военным трибуном[59]. (6) Однако, не говоря о том, что под «тучными» мы разумеем доспехи, снятые с вождя вождем, а вождя мы знаем только того, под чьим началом ведется война, главное, ведь и надпись, сделанная на доспехах, показывает в опровержение наших слов, что Косс добыл их, будучи консулом. (7) Когда я услышал от Августа Цезаря[60], основателя или восстановителя всех храмов, что, он, войдя в храм Юпитера Феретрия, который разваливался от ветхости и был потом им восстановлен, сам прочитал это на льняном нагруднике, то я почел почти что за святотатство скрывать, что Цезарь, тот, кому обязаны мы самим храмом, освидетельствовал эти доспехи Косса. (8) В чем тут ошибка и почему в столь древних летописях и в списке должностных лиц, хранящемся в храме Монеты в виде полотняных книг, свидетельства откуда беспрестанно приводит Макр Лициний, Авл Корнелий Косс числится консулом десятью годами позднее, вместе с Титом Квинкцием Пунийцем[61], – это общий предмет размышленья для всех. (9) Добавим только, что и столь славная битва не может быть отнесена к тому году, ибо около трех лет до и после консульств Авла Корнелия Косса прошли без войны, но зато была чума и такой голод, что некоторые летописи, словно скорбные списки, содержат лишь имена консулов. (10) Третий год, прошедший от консульства Косса, застает его трибуном с консульской властью, тот же год – начальником конницы, в должности которого провел он другое замечательное конное сражение. (11) Тут можно строить догадки, но, я думаю, понапрасну: ведь откажешься от любых предположений, если человек, решивший судьбу сражения, возлагая только что снятые доспехи к священному престолу и обращаясь чуть не прямо к Юпитеру, кому они и были обещаны, и к Ромулу (свидетелям, от которых не скрыть присвоенного обманом), подписался консулом Авлом Корнелием Коссом.

21. (1) В консульство Марка Корнелия Малугинского и Луция Папирия Красса [436 г.] в земли вейян и фалисков вторглось войско, захватившее людей и скот. (2) Неприятеля нигде не застали, и сразиться не пришлось. Города же потому не были взяты приступом, что на войско напал мор. И в Риме народный трибун Спурий Мелий затеял было, да не смог возбудить смуту. (3) Он решил, что из-за благосклонности народа к его имени сумеет чего-нибудь добиться; он вызвал в суд Минуция, внес предложение об изъятии в пользу государства имущества Сервилия Агалы, доказывая, (4) что Мелий был оклеветан Минуцием, приписавшим ему мнимые преступления, и обвиняя Сервилия в казни гражданина без суда[62]. Обвинения эти волновали народ еще меньше, чем тот, кто их выдвигал. (5) Больше всего тревожили набиравшая силу чума и устрашающие знамения, особенно вести о том, что от непрерывных землетрясений рушатся сельские строения. И тогда, ведомые дуумвирами, совершили всенародное молебствие[63].

(6) В следующем году [435 г.], при консулах Гае Юлии (во второй раз) и Луции Вергинии, чума была еще страшней и так опустошила Город и окрестности, что не только римляне не совершили ни одной вылазки за добычей и ни плебеи, ни патриции не вспоминали о выступлении в поход, (7) но и фиденяне, державшиеся поначалу своих холмов и крепостей, спустились в римские земли для разбоя. (8) Наконец, когда призвано было и войско вейян (ибо фалисков к возобновлению войны не смогли побудить ни бедствия римлян, ни уговоры союзников), оба войска перешли Аниен и стали лагерем у самых Квиринальских ворот.

(9) Тревога в Городе была не меньшей, чем за его стенами. Консул Юлий расположил своих воинов на валу и стенах, Вергиний совещался с сенаторами в храме Квирина[64]. Сошлись на том, чтоб провозгласить диктатором Авла Сервилия по прозванию Приск, как говорят одни, или Структ, как передают другие. (10) Вергиний, посовещавшись с Юлием, дождался его согласия и ночью провозгласил диктатора. Тот объявил начальником конницы Постума Эбуция Гельву.

22. (1) При первых лучах солнца диктатор повелел всем быть за Квиринальскими воротами. У кого были силы носить оружие, явились в полной готовности. (2) Лежавшие наготове знамена приносят из казначейства к диктатору. Во время этих приготовлений неприятель отступил на возвышенность. Диктатор подошел туда со своим войском, в сражении близ Номента рассеял войско этрусков и, отогнав их за стены Фиден, обложил город валом. (3) Но высоко расположенный и хорошо укрепленный город нельзя было взять приступом, да и в осаде не было никакого смысла, потому что продовольствия не только хватало, но благодаря обильному подвозу было даже с избытком. (4) Тогда, потеряв надежду как на захват, так и на добровольную сдачу города, диктатор, которому вследствие близкого соседства знакома была местность, приказал сделать подкоп под крепость с противоположной стороны города, которую оставили без всякого внимания, потому что она была, казалось, вполне защищена самой природой. (5) На подступах к другим участкам стены диктатор ввел в бой войско, разделенное – для смены – на четыре отряда, и днем и ночью отвлекал врага, (6) пока сквозь прорытую от лагеря гору не открылся путь к крепости, а неприятельский клич над головами не открыл этрускам, отвлеченным мнимыми угрозами от подлинной опасности, что город взят.

(7) В тот год цензоры Гай Фурий Пацил и Марк Геганий Мацерин осмотрели и одобрили общественное здание на Марсовом поле[65], в котором впервые была проведена перепись населения.

23. (1) Эти же консулы, по сведениям Макра Лициния, были избраны и на следующий год [434 г.]: Юлий – в третий раз, Вергиний же – во второй. (2) А Валерий Антиат и Туберон называют консулами того года Марка Манлия и Квинта Сульпиция. Однако, несмотря на разноречивость сведений, и Туберон, и Макр объявляют своим источником полотняные книги и ни тот ни другой не замалчивают сообщений древних авторов о том, что в том году избирались военные трибуны. (3) Лициний предпочитает уверенно следовать полотняным книгам, Туберон сомневается в их достоверности. Пусть же с тем, что осталось скрыто покровом старины, уйдет в неизвестность и это.

(4) После взятия Фиден трепет объял всю Этрурию – не только вейян, устрашенных угрозой такого же разорения, но даже фалисков, не забывших о начатой в союзе с ними войне, хоть они и не помогли вейянам, когда те ее возобновили. (5) Когда же два эти города, разослав послов к двенадцати городам, добились созыва совета всей Этрурии возле святилища Волтумны[66], сенат, как если бы оттуда исходила угроза большой войны, приказал снова назначить диктатором Мамерка Эмилия. (6) Тот объявил Авла Постумия Туберта начальником конницы, а подготовка к войне была тем решительней, чем более опасности исходило на этот раз от всей Этрурии, а не от двух лишь ее племен.

24. (1) Дело обошлось гораздо проще, чем все ожидали. (2) А именно когда от купцов стало известно, что вейянам отказано в помощи и предложено своими силами продолжать войну, начатую по их собственному усмотрению, и не искать себе товарищей по несчастью среди тех, с кем они отказались разделить мирные чаяния, (3) диктатор, чтобы не носить свое звание понапрасну (ведь у него была отнята возможность стяжать военную славу), пожелал и в условиях мира совершить нечто такое, что стало бы памятником его диктаторства, и решился ограничить полномочия цензоров потому ли, что счел их чрезмерными, потому ли, что был недоволен не столько значимостью этой должности, сколько продолжительностью пребывания в ней.

(4) На созванной им сходке он сказал, что заботу о внешних обстоятельствах и полной безопасности государства взяли на себя бессмертные боги, ему же предстоит принять меры к тому, чтобы защитить свободу народа римского в стенах Города. А лучший способ для этого в том, чтобы большая власть не была продолжительной и ограничение срока возмещало бы неограниченность полномочий. Прочие должности ограничены годом, цензорство – пятью. (5) Тяжко, сказал он, столько лет, значительную часть жизни, жить под властью одних и тех же, и я предлагаю закон о том, чтоб срок цензорства не превышал полутора лет[67]. (6) На следующий день он провел закон при полном согласии народа; «а чтобы вы,– сказал он,– убедились на деле, как претит мне слишком долгое пребывание у власти, я слагаю с себя звание диктатора!» (7) Сложив свои полномочия и наложив ограничения на чужие, с почестями и благодарениями, возносимыми народом, он возвратился к домашнему очагу. (8) Озлобившиеся на Мамерка за ограничение полномочий должностных лиц римского народа, цензоры исключили его из трибы и, обложив восьмикратной податью, перевели в эрарии[68]. Мамерк, насколько известно, стойко перенес случившееся, больше думая о причине своего позора, чем о самом позоре, а знатнейшие патриции, хоть и не желали ослабления цензорства, были возмущены примером жестокости цензоров, да и каждый из них хорошо понимал, что подчиняться цензорской власти им предстоит и дольше и чаще, чем самим располагать ею; (9) ну а народ, говорят, разгневался настолько, что отвести от цензоров угрозу насилия не в состоянии был никто, кроме самого Мамерка.

25. (1) Неотступно противодействуя созыву собрания для избрания консулов, народные трибуны все же сумели, когда дело едва не дошло до междуцарствия, добиться того, что избраны были военные трибуны с консульской властью. (2) Но желанной награды за победу – избрания человека из плебейского сословия – они не получили: избрали патрициев – Марка Фабия Вибулана, Марка Фолия, Луция Сергия Фидената. Чума в тот год [433 г.] отвлекла от других забот. Аполлону обещали посвятить храм[69]. (3) Из-за чумы дуумвиры корпели над толкованием Сивиллиных книг, дабы унять гнев богов и отвести его от людей; но (4) великий урон нанесен был и селеньям, и Городу, где погибали без разбору – и скотина, и люди. Из страха перед голодом – чума охватила и селения – в Этрурию, и в помптинские села, и в Кумы, и, наконец, на Сицилию послано было за хлебом. Ни о каком избрании консулов даже не вспоминали, а (5) военными трибунами с консульской властью были избраны только патриции – Луций Пинарий Мамерк, Луций Фурий Медуллин и Спурий Постумий Альб.

(6) В тот год [432 г.] болезнь пошла на убыль и неурожай благодаря сделанным запасам был не опасен. (7) На собраниях вольсков и эквов и у этрусков, у алтаря Волтумны, шли споры об открытии военных действий. (8) Решение было отложено на год, и еще постановили до истечения этого срока собраний не созывать – напрасны оказались стенания вейян о том, что Вейям угрожает участь Фиден.

(9) Между тем в Риме, пока сохранялся мир с соседями, вожди плебеев, уже давно питавшие тщетные надежды на высшие должности, назначали сходки в домах народных трибунов: (10) тут обсуждались тайные замыслы, раздавались жалобы на презрение простого народа к вождям: ведь хотя уже столько лет избираются военные трибуны с консульской властью, ни один плебей еще не был допущен к этой должности. (11) Говорили о большой прозорливости предков, бдительно следивших за тем, чтобы никому из патрициев не могла быть открыта плебейская должность: иначе уже и народными трибунами были бы патриции; вожди плебеев говорили, что даже своим они так опротивели, что плебеи презирают их так же, как и патриции. (12) Иные оправдывали плебеев и возлагали вину на патрициев: их, мол, искательством и уловками плебеям отрезан путь к высшим должностям. Пусть только плебеи получат возможность перевести дух от патрицианских просьб, смешанных с угрозами, они при голосовании не забудут о своих людях, а, предоставляя поддержку, будут и притязать на власть. (13) Чтобы покончить с искательством, было решено, что трибуны внесут на рассмотрение закон, запрещающий оторачивать белым одежду, выказывая этим свои домогательства. Ныне это показалось бы пустяком и едва ли было бы принято всерьез, а тогда вызвало жаркие споры между плебеями и патрициями. (14) Трибуны, однако же, одержали верх, и закон был принят[70]. Раздраженные плебеи явно собирались оказать поддержку своим. Чтоб не давать им волю, было принято сенатское постановление о назначении консульских выборов.

26. (1) Поводом к назначению консульских выборов послужило готовящееся нападение эквов и вольсков, о котором сообщили латины и герники. (2) Консулами стали Тит Квинкций Цинциннат, сын Луция, по прозвищу Пуниец, и Гней Юлий Ментон [431 г.]. Угроза войны на этот раз не рассеялась. (3) Набрав воинов на основании священного закона[71], который имел чрезвычайную силу при наборе на военную службу, два сильных войска с двух сторон сошлись у Альгида и там стали лагерем, эквы – своим, вольски – своим. (4) К укреплению лагеря, как и к закалке воинов, никогда еще не прилагали столько стараний предводители эквов и вольсков. (5) Известия об этом только усиливали тревогу в Риме. Сенат решил назначить диктатора, ибо эти народы, хоть и часто бывали разбиты, никогда еще не приступали к войне с такой решимостью, тогда как в Риме стольких мужчин истребила чума. (6) Но главное – всех пугало криводушие консулов, их раздоры и стычки при совещаниях. Некоторые летописцы говорят о неудачном сражении, данном этими консулами на Альгиде, каковое и послужило причиной избрания диктатора. Известно только, что, несогласные в прочем, они лишь сошлись, противодействуя воле сенаторов и препятствуя избранию диктатора до тех пор. Но вот стали поступать вести, одна страшней другой. (7) А поскольку консулы сенату не подчинились, Квинт Сервилий Приск, выказавший свои достоинства на высших должностях, обратился к народным трибунам: (8) «К вам, раз уж дело дошло до крайности, взывает сенат, чтобы в столь решающий миг вы своею властью понудили консулов избрать диктатора». (9) Трибуны, вняв этому обращению и найдя в нем возможность для расширения своего влияния, удаляются, а затем от имени всей коллегии объявляют о том, что консулам надлежит повиноваться решениям сената, а если они и далее будут противиться единодушному мнению высшего сословия, трибуны отдадут приказ о заточении их в темницу. (10) Консулы предпочли покориться трибунам, а не сенату, обвиняя сенаторов в том, что те пожертвовали полномочиями верховной власти и отдали консульство во власть трибунов, коль скоро те в состоянии принудить к чему-либо консулов и даже – что может быть страшнее для частного лица?– заключить их в оковы! (11) Назначить диктатора по жребию – ибо даже и в этом консулы не смогли прийти к согласию – должен был Тит Квинкций. Он объявил диктатором Авла Постумия Туберта, своего зятя, правителя очень строгого; тот назначил начальником конницы Луция Юлия. (12) Тут же объявляется набор, прекращение судопроизводства и запрет заниматься в городе чем бы то ни было, кроме подготовки к войне. Разбор дел об уклонении от военной службы откладывается до окончания войны. Теперь и те, кто, быть может, не подлежал призыву, предпочли записаться. От герников и латинов тоже затребованы были ополченцы; и те и другие ревностно исполнили приказ диктатора.

27. (1) Все это произошло очень быстро. Оставив для обороны Города консула Гнея Юлия, а начальника конницы Луция Юлия – для снабжения войска в неожиданных обстоятельствах, чтобы все, что потребуется, доставлялось в лагерь без промедления, (2) диктатор по предписанию верховного понтифика Авла Корнелия дал ввиду тревожного положения обет устроить Великие игры[72] и, поделив войско с консулом Квинкцием, выступил из Города на врага. (3) Увидав два неприятельских лагеря, разделенные небольшим промежутком, они и сами примерно в тысяче шагов от врага стали двумя лагерями – диктатор ближе к Тускулу, консул – к Ланувию[73]. (4) Таким образом четыре войска в четырех крепостях окружили равнину, достаточно просторную не только для небольших вылазок и стычек, но и для развертывания всех сил обоих неприятелей. (5) С того дня, как против двух лагерей стали два других, легкие стычки происходили непрерывно, причем диктатор допускал это и даже велел своим воинам наращивать силы в надежде на конечную победу, мало-помалу нащупывая удачу в сражениях.

(6) Тогда неприятель, потерявший надежду на победу в честном бою, ночью напал на лагерь консула, рассчитывая на случайный успех. Внезапно поднявшийся шум разбудил не только стражу консула, а потом и все войско, но и диктатора. (7) Там, где дело требовало немедленных действий, консулу хватало и духу, и рассудительности: частью воинов были усилены посты у ворот, часть воинов он поставил цепью вдоль вала. (8) Насколько спокойнее было в другом лагере, у диктатора, настолько же там легче было следить за тем, чтобы все делалось как следует. К лагерю консула было тотчас выслано подкрепление во главе с легатом Спурием Постумием Альбой; сам диктатор с отрядом, сделав небольшой крюк, вышел к отдаленному от схватки месту, чтобы оттуда неожиданно ударить на врага. (9) В лагере он оставил легата Квинта Сульпиция, а легату Марку Фабию поручил конницу, которую не велел вводить в бой до рассвета, ибо ею трудно управлять в ночном сражении. (10) Все, что предпринял и довершил бы при таких обстоятельствах всякий усердный и осмотрительный военачальник, по порядку предпринял и довершил диктатор. Но вот пример исключительной проницательности и присутствия духа, снискавших ему необычайную славу: узнав о том, что большая часть неприятельского войска выступила из лагеря, он послал Марка Гегания брать приступом лагерь с отборными когортами. (11) Тот подошел, когда внимание оставшихся в лагере поглощено было опасностями, угрожавшими их товарищам, так, что они не позаботились о страже и караулах, и овладел лагерем едва ли не прежде, чем неприятель догадался о нападении. (12) Как только диктатор заметил поданный оттуда дымом условленный знак, он громко воскликнул, что вражеский лагерь взят, и велел всех о том оповестить.

28. (1) Уже становилось светло, и все открылось взорам. Фабий напал со своей конницей, и консул вышел из лагеря на уже напуганного неприятеля; (2) диктатор же, напав с тыла на части подкрепления и вторую линию, со всех сторон бросал на врагов, захваченных врасплох и поворачивавшихся на шум, победоносную пехоту и конницу. (3) Полностью окруженные, враги все до одного поплатились бы теперь за развязанную войну, если бы не вольск Веттий Мессий, более славный подвигами, чем происхождением, который с бранью набросился на своих, уже сбившихся в кучу, и громко сказал: (4) «Вы хотите быть перебитыми тут, не сопротивляясь, не мстя?! Трусы на войне, храбрецы дома, зачем вам оружие, зачем вы начали войну? На что вы надеетесь, оставаясь здесь? Не думаете ли вы, что боги вас защитят и вырвут отсюда? Надо мечом проложить себе дорогу! (5) Идите туда, куда я, идите со мной, если хотите увидеть дом, родителей, жен и детей! Ведь не стена и не вал, а воины противостоят воинам. Доблестью равные им, вы превосходите их крайним и лучшим средством – безысходностью положения». (6) За ним, делом подтвердившим свои слова, вольски перешли в наступление на окружавшие их когорты Постумия Альба и поколебали победителя, пока к уже отступающим римлянам не подоспел диктатор и не изменил этим всего хода сражения. Удача неприятеля держалась на одном только Мессии. (7) Много раненых было с обеих сторон и повсюду много убитых. Даже римские полководцы сражались раненными. (8) Только Постумий, которому проломили голову камнем, покинул строй, но ни диктатора рана в плечо, ни Фабия его пригвожденное к коню бедро, ни консула обрубленная рука не заставили выйти из боя, исход которого еще не был ясен.

29. (1) Через трупы его врагов атака вынесла Мессия с кучкой храбрейших соратников к лагерю вольсков, который еще не был взят. Туда же подошло и все войско. (2) Консул, преследовавший бегущих до самого вала, пошел на приступ лагеря, с противоположной стороны туда двинул войско диктатор. (3) Взятие лагеря было столь же стремительно, что и битва. Консул даже перебросил через вал знамя, чтоб воины устремились туда с большим рвением, и первый приступ был, говорят, предпринят с целью вернуть знамя; диктатор сквозь пробитый вал перенес сражение в лагерь. (4) Тут неприятели стали бросать оружие и сдаваться; по взятии и этого лагеря вражеские воины – все, кроме сенаторов, – были проданы в рабство. Латинам и герникам возвратили ту часть добычи, в которой они узнали свое имущество, прочее продал с торгов диктатор; оставив лагерь под началом консула, он вошел в Рим с триумфом и сложил с себя полномочия. (5) Память о славной диктатуре омрачена рассказами тех, кто сообщает об Авле Постумии, который собственного сына-победителя обезглавил за то, что тот без приказа оставил свое место, увлеченный случаем отличиться в сражении. (6) Этому верить и не хочется, и не следует, ибо есть и другие мнения, опровержением же служит то, что мы называем такую суровость Манлиевой[74], а не Постумиевой; и отмечен прозвищем, прославляющим его жестокость, мог быть лишь тот, кто дал первый образчик такой суровости. Прозвище у Манлия было Грозный, а на имени Постумия нет никакого зловещего знака.

(7) В отсутствие другого консула Гней Юлий сам, а не по жребию посвятил храм Аполлону. Вернувшись в город после роспуска войска Квинкций воспринял это болезненно, но жалобами в сенате ничего не добился.

(8) Тот год [431 г.], ознаменованный великими событиями, отмечен еще одним, которое тогда казалось не имеющим отношения к римским делам: во время сицилийских междоусобиц карфагеняне, ставшие потом столь грозными врагами римлян, впервые – для подкрепления одной из противоборствующих сторон – переправили войско на Сицилию[75].

30. (1) В Городе народные трибуны побуждали избрать военных трибунов с консульской властью, но не имели успеха. Консулами стали Луций Папирий Красс и Луций Юлий [430 г.]. Послы эквов, обратившиеся к сенату с просьбой о договоре, в ответ услышали требование сдаться, но добились перемирия на восемь лет; (2) а у вольсков, потерпевших поражение на Альгиде, дело дошло до заговоров и ожесточенной борьбы между теми, кто стоял за войну, и теми, кто за мир, так что римлян все оставили в покое. (3) Благодаря предательству одного из народных трибунов консулам стало известно, что те готовят любезный народу закон о предельном размере пени; консулы успели предложить такой закон раньше от своего имени[76].

(4) Консулами следующего года стали Луций Сергий Фиденат во второй раз и Гостилий Лукреций Триципитин [429 г.]. В их консульство не случилось ничего достойного упоминания. Вслед за ними консулами были Авл Корнелий Косс и Тит Квинкций Пуниец во второй раз [428 г.]. На владения римлян совершали набеги вейяне. (5) Прошел слух, что в этих грабежах принял участие и кое-кто из фиденян, и Луцию Сергию, Квинту Сервилию, а также Мамерку Эмилию было поручено расследование дела. (6) Тех, о ком не было точно известно, почему в указанные дни они отсутствовали в Фиденах, выслали в Остию. Было увеличено число поселенцев, и им была передана земля погибших на войне[77]. (7) В тот год случилась сильная засуха, воды недостало не только с неба, но и земля, оскудевшая природною влагой, едва питала большие реки. (8) Отсутствие воды в других местах привело к падежу домашних животных, подыхавших от жажды возле пересохших родников и ручьев; часть скота пала от чесотки, и зараза распространилась на людей. Поначалу она бушевала в селах и среди рабов, а затем перекинулась в город. (9) Не только тела подвержены были заразе, но и души были охвачены разнообразными и по большей части чужеземными суевериями. Стараньями тех, кто наживался на людском легковерии, в домах устанавливался новый порядок жертвоприношений, (10) до тех пор пока знатнейшие граждане не осознали, сколь позорно для всего общества, что на каждом углу и в каждом святилище милость богов вымаливают принесением жертв по непривычному и чуждому обычаю: (11) эдилам было поручено проследить за тем, чтоб никакими иными способами, кроме принятых в отечестве, и никаким иным богам, кроме римских, не поклонялись.

(12) Месть вейянам была отложена до следующего года [427 г.], когда консулами стали Гай Сервилий Агала и Луций Папирий Мугилан. (13) Но и тогда страх богов еще не позволил тотчас объявить войну и выслать войско и было решено прежде послать фециалов для предъявления требований[78]. (14) Хотя незадолго перед тем вейяне разгромлены были в сражении между Номентом и Фиденами и мир заключен не был, а только объявлено перемирие, срок которого истек и которое еще раньше было нарушено новым восстанием, мятежом, фециалы все-таки были посланы. Но и их речи, хоть требования они выдвигали, принося присягу по обычаю предков, услышаны не были. (15) Поэтому возник спор, объявлять ли войну от имени народа, или достаточно будет сенатского постановления. Верх взяли трибуны, угрожавшие воспротивиться набору, и консул внес предложение о войне в народное собрание. Все центурии высказались за войну. (16) И тут плебеи вновь добились успеха, настояв на том, чтоб на ближайший год не выбирали консулов.

31. (1) Избрали четырех военных трибунов с консульской властью – Тита Квинкция Пунийца, бывшего консула, Гая Фурия, Марка Постумия и Авла Корнелия Косса [426 г.]. (2) В Риме остался Косс, трое других, снарядив войско, двинулись на Вейи и показали, сколь вредно на войне многовластье. Отстаивая каждый собственное решение (ведь всякий предпочитает свое), они предоставили хорошие возможности противнику: (3) пока войско, с одной стороны слыша приказ о наступлении, а с другой – об отходе, пребывало в недоумении, вейяне улучили миг для нападения. Римляне в замешательстве побежали и укрылись в лагере, до которого было недалеко. Позора было больше, чем потерь. (4) Уныние охватило непривычный к поражениям Город; в досаде на трибунов стали требовать диктатора, возлагая на него все надежды. Но так как и здесь богобоязненность не позволяла назначить диктатора без участия консула[79], обратились к авгурам, и те нашли, что благочестие от этого не пострадает. (5) Авл Корнелий объявил диктатором Мамерка Эмилия, а тот его самого назначил начальником конницы. Так, когда положение государства потребовало человека, воистину доблестного, то и цензорское взыскание нисколько не помешало обрести главу государства в доме, незаслуженно заклейменном[80].

(6) Окрыленные успехом, вейяне разослали по всей Этрурии послов, хвастаясь победой в одном сражении над тремя римскими полководцами, и, хотя им не удалось добиться прямой поддержки союза, все-таки отовсюду привлекли польстившихся на добычу добровольцев. (7) Только фиденский народ постановил возобновить войну, и, как будто бы нечестиво не осквернить начало войны преступлением, фиденяне обагрили свое оружие кровью новых поселенцев (как прежде – послов) и присоединились к вейянам. (8) Затем вожди обоих народов стали совещаться, вести ли войну из Вей или из Фиден. Решили, что из Фиден. И тогда, переправившись через Тибр, вейяне перенесли военные приготовления в Фидены. (9) Римом овладел страх. Отозвав от Вей войско, приведенное в замешательство неудачей, лагерь разместили у Коллинских ворот, по стенам расставили вооруженных воинов, в Городе прекратили судопроизводство, закрыли лавки, и Рим стал больше походить на военный лагерь, чем на город.

32. (1) Разослав глашатаев по всему городу, диктатор созвал встревоженных граждан на собрание и разбранил их за то, (2) что малейшая неудача делает их малодушными, и за то, что они, хотя понесенное ими мелкое поражение было следствием не храбрости вейян или трусости римлян, но лишь раздоров между тремя полководцами, испугались вейян, противника, уже шесть раз побежденного, и Фиден – города, который сдавали едва ли не чаще, чем осаждали. (3) И римляне, и неприятели, говорит он, остались теми же, что были всегда: столько же у них мужества, столько же сил и оружие то же, что прежде; и сам он – тот же диктатор Мамерк Эмилий, что у Номента рассеял вейян и фиденян вкупе с фалисками[81]; (4) и начальником конницы в бой идет тот же Авл Корнелий, что в минувшую войну, будучи военным трибуном, на виду у обоих воинств убил царя вейян Ларта Толумния и принес тучные доспехи[82] в дар храму Юпитера Феретрия. (5) Пусть же римляне берутся за оружие, памятуя о том, что это у них триумфы, у них снятые с врага доспехи, у них победа, а их враг убийством послов попрал установления народов, в мирное время перебил поселенцев в фиденах, нарушил перемирие и в седьмой раз на свое несчастье разорвал с Римом. (6) Он, диктатор, вполне уверен, что стоит только двум лагерям стать друг против друга, и оскверненному злодействами неприятелю уже не придется радоваться позору римского войска, а народ римский уразумеет, (7) что государство куда большим обязано тем, кто в третий раз объявил его диктатором, нежели тем, кто за отобранную им у цензоров царскую власть наложил клеймо на вторую его прошлогоднюю диктатуру. (8) Произнеся вслед за тем обеты, диктатор выступил и, прикрытый справа горами, а слева Тибром, поставил лагерь, не доходя полутора миль до Фидена. (9) Легату Титу Квинкцию Пунийцу он приказал занять в горах и тот скрытый из виду перевал, что в тылу у врага.

(10) На следующий день, когда этруски, вдохновленные скорее удачным, чем выигранным накануне, сражением, вступили в бой, диктатор чуть-чуть помедлил, пока разведчики не донесли ему о том, что Квинкций вышел к перевалу недалеко от фиденской крепости[83], и тогда, подняв знамена, двинул на врага стремительную пехоту, (11) а начальнику конницы не велел вступать в бой без приказа: если понадобится помощь конницы, он, мол, сам подаст знак. Вот тогда, в деле, пусть не забывает про поединок с царем, про тучный свой дар Ромулу и Юпитеру Феретрию. (12) Полон ярости напор легионов. Пылает ненавистью римлянин, обзывает нечестивцем фиденянина, предателем вейянина, а их обоих нарушителями перемирия, злодейски пролившими кровь послов и запятнавшими себя кровью поселенцев в своем городе, неверными союзниками и трусами: и делом и словом утоляет он свою ненависть.

33. (1) При первом же столкновении римляне поколебали неприятеля, как вдруг из распахнувшихся ворот Фиден вырвалось новое воинство, доселе неслыханное и невиданное: (2) большая толпа, вооруженная огнем, вся озаренная пылающими факелами, в каком-то исступлении хлынула на врага и своим необычным оружием поначалу смутила римлян. (3) Тогда диктатор, бросив в бой конницу под предводительством Авла Корнелия и отозвав с гор отряд Квинкция, сам поспешил на левое крыло, отступавшее в сражении, похожем скорей на пожар, и прокричал: (4) «Уж не дым ли одолел вас, что вы, как пчелиный рой, изгнанный из улья, уступите безоружному противнику? Или вам не сбить пламени мечами? И почему, если надо сражаться уже не мечом, а огнем, вы и сами не пустите в ход факелы, отобравши их у врага? (5) Ну же, во имя Рима и в память об отчей и собственной вашей доблести, обратите это пламя на вражеский город, уничтожьте Фидены их же огнем, коли вы не смогли замирить их благодеяниями. Этого требуют от вас разоренные земли, кровь ваших послов и поселенцев». (6) Приказ диктатора воодушевил все войско. Одни подхватывали брошенные факелы, другие выхватывали их из вражеских рук силой, и оба войска вооружились огнем. (7) Начальник конницы тоже придумал, как всадникам сражаться по-новому: приказав разнуздать коней, он первым пришпорил своего и ринулся в самую гущу огней, и все остальные кони, разгоряченные, в свободном беге понесли всадников на врага. (8) Клубы пыли смешались с дымом и заслонили свет людям и коням. Но зрелище, испугавшее войско, не вызвало никакого испуга у лошадей. И, где бы ни промчалась конница, она, обрушиваясь, сокрушала все. (9) И тут снова раздался голос, заставивший оба войска в удивлении обернуться: это диктатор крикнул, что с тыла пошел на врага отряд легата Квинкция; прокричав в другой раз, он сам еще яростней повел воинов в нападение. (10) Когда два войска, ударив в лоб и с тыла, зажали этрусков в кольцо, не пуская их ни назад в лагерь, ни в горы, откуда неожиданно для них появился неприятель, а освобожденные от узды кони римлян носились повсюду со своими всадниками, большинство вейян в беспорядке кинулись к Тибру, а уцелевшие фиденяне рванулись к Фиденам. (11) С перепугу они попали в самое пекло и были изрублены на берегу, а тех, кого столкнули в воду, поглотила пучина: даже опытные пловцы шли на дно от изнеможения, страха и ран – лишь немногие переплыли реку. Другая часть неприятельского войска кинулась через лагерь в город. (12) Туда же увлекла атака преследующих их римлян, особенно Квинкция и его людей, только что спустившихся с гор и еще свежих для ратного труда – ведь они подоспели к концу сражения.

34. (1) Смешавшись с врагами, они вошли в ворота, взобрались на стены и оттуда дали знать своим, что город взят. (2) Как только диктатор, сам проникший в оставленный неприятелем лагерь, заметил поданный знак, он, прельстив своих воинов, уже жаждавших начать разграбление лагеря, еще большей добычей в городе, повел их к воротам и, очутившись в городских стенах, двинулся прямо к крепости, куда, как он видел, устремилась толпа беглецов. (3) В городе резня была не меньше, чем на поле битвы, покуда противник не побросал оружия и не сдался, моля диктатора о пощаде. И город, и лагерь были разграблены. (4) На следующий день каждый всадник-центурион получил по жребию пленника, а те, кто выказал особую доблесть, – двоих; оставшихся пленных продали в рабство. И диктатор, вернувшийся с триумфом в Рим во главе победоносного и нагруженного богатой добычей войска, (5) приказал начальнику конницы сложить полномочия, а затем и сам, с приходом мира, отказался от власти, которую шестнадцатью днями раньше принял перед лицом грозившей военной опасности.

(6) Некоторые авторы летописей сообщают, что в битве с вейянами у Фиден принимал участие и флот – трудное дело, в которое невозможно поверить, ведь и теперь эта река недостаточно широка, а тогда, (7) насколько мы знаем от древних, она была еще уже, разве что эти писатели, как водится, в угоду тщеславию объявили победой флота действия нескольких суденышек, воспрепятствовавших неприятельской переправе.

35. (1) В следующем году [425 г.] военными трибунами с консульской властью были Авл Семпроний Атратин, Луций Квинкций Цинциннат, Луций Фурий Медуллин и Луций Гораций Барбат. (2) С вейянами было заключено перемирие на двадцать лет, а с эквами – на три года, хотя они просили большего срока. Спокойно было и в Городе. (3) Следующий год [424 г.] не был примечателен ни войною за рубежами, ни внутренними раздорами; славу ему доставили игры, обещанные во время войны, великолепные стараниями военных трибунов и собравшие многих соседей. (4) А трибунами с консульскими полномочиями были Аппий Клавдий Красс, Спурий Навтий Рутил, Луций Сергий Фиденат и Секст Юлий Юл. Благодаря радушию гостеприимцев, оказанному с всеобщего одобрения, зрелище доставило гостям еще большее удовольствие. (5) После игр народные трибуны на сходках в мятежных речах бранили толпу за ее преклонение перед теми, кого она ненавидит, за то, что слепо отдается в вечное рабство (6) и не только не осмеливается требовать участия в соискании консульства, но и не заботится ни о себе, ни о своих даже в общих патрициям и плебеям собраниях, где избирают военных трибунов. (7) Так что нечего и удивляться, почему это никто ничего не делает для блага простого народа. На тяжкий труд, на опасность идут лишь там, где есть надежда на вознаграждение и успех. Нету такого, за что не взялся бы человек, лишь бы только большие усилия обещали большие награды. (8) Нечего требовать, нечего ждать, чтобы какой-нибудь народный трибун ринулся слепо туда, где опасности велики, а воздаяния нет, где, сражаясь против патрициев, он наверняка превратит их в своих непримиримых врагов, а от плебеев, за которых он будет бороться, не дождется хоть уважения. (9) Великие души рождаются для великих почестей. И ни один плебей не станет себя презирать, когда плебеи не будут больше презренными. Надо, наконец, на том или ином человеке проверить, можно ли кому-нибудь из плебейского сословия предоставить отправление высших должностей – неужели невозможно, чтобы нашелся дельный и храбрый человек незнатного рода. (10) С величайшими усилиями удалось отвоевать для плебеев право быть избранными в военные трибуны. Люди, отличившиеся на военном и гражданском поприще, предъявили свои права. В первые годы их оскорбляли, отстраняли и поднимали на смех патриции и, наконец, те перестали выставлять себя на поношенье. (11) Нам не ясно, говорили на сходках, отчего не отменят закон, дозволяющий то, чему никогда не бывать: ведь узаконенное неравенство не столь оскорбляет, как презрение к будто бы не достойным избрания.

36. (1) Такого рода речи выслушивали с сочувствием, и они побуждали некоторых стремиться к должности военного трибуна, и каждый сулил по избрании сделать что-нибудь на пользу простому народу. (2) Обещали и разделить общественное поле[84], и вывести новые поселения, и обложить налогом владельцев земель[85] ради выплаты жалованья воинам. (3) Тогда военные трибуны, удачно выбрав время, когда многие разъехались из Города, тайно созвали к определенному дню сенаторов; (4) в отсутствие народных трибунов было принято сенатское постановление об избрании консулов и об отправке военных трибунов для проверки достоверности слухов о грабительском набеге вольсков на владения герников. (5) Выехав из Рима, они оставили начальником в Городе сына децемвира Аппия Клавдия, юношу деятельного и с колыбели впитавшего ненависть к народным трибунам и простому люду. Народным трибунам не о чем стало спорить ни с отсутствовавшими виновниками сенатского постановления, ни с Аппием – дело ведь уже было сделано.

37. (1) Консулами избраны были Гай Семпроний Атратин и Квинт Фабий Вибулан [423 г.].

В тот год, по преданию, произошло событие хоть и в чужих краях, но все же достойное упоминания: самниты[86] захватили этрусский город Вультурн, нынешнюю Капую[87], и назвали его Капуей – по имени своего предводителя Капия или, что вероятнее, потому, что город расположен был на равнине. (2) Поначалу они приняли город и окрестности в совладение от изнуренных войною этрусков, но потом как-то в праздник новоявленные поселенцы напали ночью на старых жителей, которых сморило сном после пиршеств, и перебили их.

(3) После этих-то событий вышеназванные консулы и вступили в должность в декабрьские иды. (4) О том, что вольски грозят войной, доносили не только те, кто был отправлен разведать об этом, но уже и посланники латинов и герников сообщали, что никогда прежде вольски не отбирали предводителей и не набирали войска столь тщательно: (5) у них-де повсюду твердят о том, что надо либо навеки сложить оружие и не помышлять о войне, либо уж не уступать тем, чье господство оспариваешь, – ни в храбрости, ни в стойкости, ни в воинской выучке. (6) То были не пустые слова, но они не слишком взволновали сенаторов, и Семпроний, которому по жребию досталось отправиться в те края, положился на счастье как на что-то совсем неизменное (а ведь прежде он предводительствовал победителями в борьбе с уже побежденным народом) и стал действовать наудачу, и притом так небрежно, что у вольсков римского порядка было больше, нежели в войске самих римлян. (7) Потому-то и счастье, как вообще бывает, перешло на сторону доблести. (8) В первом же сражении, опрометчиво и неосторожно завязанном Семпронием, передовые части не были обеспечены подкреплением, а конница была плохо размещена. (9) Громкий и частый крик неприятельского войска был первым признаком того, куда клонилось дело; римляне отвечали нестройно и вяло, при каждом повторении их голос выдавал страх. (10) Тем яростней бросался враг, тесня их щитами и слепя блеском мечей. А с противоположной стороны шевелились лишь шлемы озирающихся воинов, в неуверенности и страхе тесней сбивалась толпа. (11) Знамена то оставались покинуты передовыми, то отодвигались в свои манипулы. Пока еще не было ни побежденных, ни победителей: римляне скорей прикрывались, чем сражались, а вольски шли в бой всем войском, видя, что враг несет потери, но не бежит.

38. (1) Но тщетны призывы консула Семпрония: вот уже повсюду началось отступление, и теперь ничего не стоит ни его приказ, ни консульское звание; (2) неприятелю вот-вот уже показали бы спину, не подоспей тут декурион[88] Секст Темпаний, который, хоть и видел, что дело гиблое, сохранил присутствие духа. (3) Стоило ему воскликнуть, чтобы всадники, если только они хотят спасения государства, спешились, как вся конница, словно по консульскому приказу, встрепенулась. «Государству конец,– сказал он,– если этот отряд со своими легкими щитами[89] не сдержит натиска врага. Пусть вашим знаменем[90] будет наконечник моего копья; покажите и римлянам и вольскам, что, как ничья конница не сравнится с вашими всадниками, так ничьи пехотинцы – с такою пехотой». (4) В ответ на шумное одобрение он шагнул вперед, высоко вздымая копье. Везде, где бы они ни проходили, дорогу прокладывали силой; прикрываясь щитами неслись они туда, где римлянам приходилось всего тяжелей. (5) Повсюду, куда они поспевали, ход боя выравнивался, и, если бы их было побольше, неприятель, без сомненья, бежал бы.

39. (1) Никто не в силах был оказать им сопротивление, и тогда предводитель вольсков дал знак пропускать новый неприятельский отряд, приметный легкими круглыми щитами, до тех пор, пока он в пылу схватки не оторвется от своих. (2) Когда это случилось, окруженные всадники не смогли прорваться назад, той же дорогой, что пришли, ибо там уже повсюду на их пути были враги; (3) консул и римские легионы, нигде не видя тех, кто только что оборонял целое войско, готовы были пойти на все,. чтоб не позволить врагу сокрушить самых смелых воинов. (4) Вольски разделились, чтобы, на одном направлении сдерживая натиск консула и легионов, на другом подавить Темпания и его всадников, которые после многих безуспешных попыток прорваться к своим заняли на одном из холмов круговую оборону и, защищаясь, наносили заметный урон врагу. Сражение не прекращалось до самой ночи. (5) И консул, не ослабляя накала битвы, пока было еще светло, сдерживал неприятеля. Ночь развела их, не решив исхода боя. (6) Эта неизвестность сделалась причиной такого ужаса в обоих лагерях, что, бросив раненых и большую часть обоза, и то и другое войско, сочтя себя побежденными, отступили в горы. (7) Холм, однако же, осаждали почти всю ночь, но когда осаждавшие узнали о том, что их лагерь брошен, они решили, что войско разбито, и в страхе разбежались кто куда. Темпаний, опасаясь засады, продержал своих до рассвета. (8) Затем, с несколькими воинами спустившись с холма на разведку, он выведал у раненых врагов, что лагерь вольсков пуст, и, созвав своих, радостно направился к лагерю римлян. (9) Но когда и там он нашел все брошенным в таком беспорядке, как у врага, то, не зная, куда двинулся консул, он собрал, сколько смог, раненых и с ними, пока вольски, поняв ошибку, не воротились, кратчайшей дорогой поспешил в Рим.

40. (1) Сюда уже дошел слух о том, что битва проиграна и лагерь оставлен, особенно же оплакивали всадников, и весь Город – не только их родственники – был охвачен скорбью и страхом, (2) понудившим консула Фабия поставить перед воротами караульных, которые не без трепета увидели вдалеке всадников, недоумевая, кто это такие, до тех пор, пока не узнали своих. Тут испуг сменился радостью и по всему Городу стали раздаваться поздравления коннице, вернувшейся домой с победой и без потерь. Из домов, еще вчера предававшихся скорби и оплакивавших своих, (3) выбегали, дрожа, матери и жены, на радостях позабыв о приличиях, они устремлялись навстречу отряду и, едва владея от радости душою и телом, кидались каждая в объятия своему. (4) Народные трибуны, которые уже призвали к суду Марка Постумия и Тита Квинкция за то, что это их попустительством было отдано сражение у Вей, не преминули воспользоваться случаем, чтобы оживить еще не забытую ненависть к консулу Семпронию и направить ее против этих двоих.

(5) Итак, созвана была сходка, где было много криков о том, что под Вейями полководцы предали государство, а потом, так как это осталось без наказания, и консул в войне с вольсками предал войско, бросил на погибель храбрейших всадников и позорно оставил лагерь. (6) Потом Гай Юний, один из народных трибунов, велел позвать к себе всадника Темпания и, обратившись к нему, спросил: «Ответь мне, Секст Темпаний, как ты думаешь, вовремя ли консул Гай Семпроний начал сражение, было ли войско обеспечено подкреплением, было ли вообще что-нибудь позволяющее судить о нем как о хорошо справившемся с должностью и не сам ли ты после разгрома римских легионов приказал всадникам спешиться и тем выправил ход боя? (7) А когда ваш отряд оказался отрезанным от остального войска, подошел ли к вам консул, или он выслал тебе и твоим всадникам подкрепление? (8) И наконец, получил ли ты подкрепление на следующий день, или же вы с отрядом прорвались к лагерю благодаря собственному мужеству? Нашел ли ты в лагере консула и войско, или лагерь был оставлен, а раненые воины брошены? (9) Теперь, во имя твоего мужеста и верности, а только они и спасли государство в этой войне, отвечай! Скажи, наконец, и о том, где теперь Гай Семпроний, где легионы? Ты оставил консула и войско или это они бросили тебя? Побеждены мы в конце концов или победили?»

41. (1) Говорят, ответная речь Темпания была безыскусна и по-солдатски строга, в ней не было ни тщеславия, ни злорадства из-за чужих преступлений. (2) Не ему, воину, сказал он, судить о том, насколько сведущ в военном деле Гай Семпроний, его полководец: это решали римляне, когда избирали его консулом. (3) Пусть поэтому его не спрашивают ни о полководческом опыте, ни о достоинствах консула, пусть размышляют об этом другие великие умы и такие же дарования (4). Но о том, что сам видел, он сказать может. А видел он, пока отряд еще не был отрезан, что консул сражается в первых рядах, ободряя своих, что он снует среди римских знамен и вражеских стрел. (5) А потом они потеряли друг друга из виду, но по ударам и крикам он заключил, что бой затянулся до самой ночи, и вполне уверен, что к удерживаемому им холму консул не смог прорваться из-за многочисленности неприятеля. (6) Где находится войско, он не знает, но полагает, что, как и сам он, когда положение сделалось угрожающим, спрятался с отрядом в хорошо защищенном месте, так и консул, чтобы сохранить войско, стал лагерем в более безопасном месте. (7) Он не верит, чтобы у вольсков дела обстояли лучше, чем у римлян. Та роковая ночь вызвала всеобщую сумятицу у тех и других. Он просил, чтобы его, изнуренного ратным трудом и ранами, не задерживали, и был отпущен с большими почестями, воздаваемыми ему за скромность не в меньшей мере, чем за отвагу. (8) Тем временем консул подходил уже по Лабиканской дороге к храму Спокойствия[91]. Из города туда выслали вьючных животных с повозками, чтобы забрать войско, силы которого после сражения и ночного перехода были на исходе. (9) Вскоре после этого в Рим вошел консул, который столь же рьяно отводил от себя вину, сколь воздавал заслуженную хвалу Темпанию. (10) Огорченные скверным ведением войны и разгневанные на полководцев, граждане судили Марка Постумия, который в войне с Вейями был военным трибуном с консульской властью, и оштрафовали его на десять тысяч тяжелых ассов[92]. Его сотоварища Тита Квинкция, сваливавшего на него, уже осужденного, всю вину за случившееся, трибы оправдали, памятуя об его удачах в бытность консулом в войне против вольсков под предводительством диктатора Постумия Туберта и легатом под Фиденами при другом диктаторе, Мамерке Эмилии. Говорят, его выручила память об его отце, Цинциннате, человеке, чтимом всеми, и Капитолин Квинкций[93] на закате дней слезно молил судей о том, чтобы ему не пришлось доставлять Цинциннату столь печальное известие[94].

42. (1) Плебеи заочно избрали народными трибунами Секста Темпания, Марка Азеллия, Тита Антистия и Тита Спурилия, которых всадники по совету Темпания сделали своими центурионами[95]. (2) А сенат, так как из-за ненависти к Семпронию ненавистно было и консульское звание, приказал избрать военных трибунов с консульской властью. Ими стали Луций Манлий Капитолин, Квинт Антоний Меренда и Луций Папирий Мугиллан [422 г.]. (3) В самом начале года народный трибун Луций Гортензий призвал прошлогоднего консула Гая Семпрония на суд. Когда же четверо других трибунов на глазах у римского народа стали просить Гортензия не преследовать их ни в чем не повинного полководца, которого можно упрекнуть лишь в неудаче, он рассердился, (4) потому что увидел в этом попытку испытать его твердость, а также расчет не на мольбы трибунов, которые казались ему показными, а на их действенное вмешательство. (5) Тогда он для начала обратился к Семпронию, вопрошая, где же его патрицианская гордость, где твердость духа, где уверенность в невиновности, как же это консул прячется под сенью трибунской власти. (6) А потом, повернувшись к трибунам, спросил: «А что будете делать вы, если я подведу его под приговор? Лишите народ его прав и упраздните трибунскую власть?» (7) Когда же трибуны заявили, что и Семпроний и все остальные подчинены высшей власти римского народа, что они не хотят и не могут упразднить принадлежащую народу судебную власть, но, что если мольбы их за полководца, которого почитали они как отца, не подействуют, они, как и он, сменят одежду[96], тогда Гортензий ответил: (8) «Римский народ не увидит своих трибунов опозоренными. И если Гай Семпроний за время своей службы сделался так дорог воинам, я не задерживаю его более». (9) И плебеям и патрициям пришлась по душе не столько преданность четырех трибунов, сколько доступность Гортензия справедливым мольбам.

Удача не благоволила более эквам, присвоившим сомнительный успех вольсков.

43. (1) В следующем году [421 г.], в консульство Нумерия Фабия Вибулана и Тита Квинкция Капитолина, сына Капитолина, когда войском по жребию командовал Фабий, не случилось ничего достойного упоминания. (2) Эквы, выставившие было свое робкое воинство, постыдно бежали, и большой чести консулу в том не было. В триумфе ему отказали, но все же, за то что он загладил позор Семпрониева поражения, позволили вступить в город с овацией[97].

(3) Но, чем меньших, против опасения, усилий потребовала война, тем неожиданней оказалась среди этой безмятежности распря между патрициями и плебеями, возникшая из-за удвоения числа квесторов[98]. (4) Когда это предложение – избирать, кроме двух городских квесторов, еще двоих в помощь консулам для ведения войны – было внесено консулами в сенат, где получило полное одобрение, народные трибуны стали бороться за то, чтобы часть квесторов – а в те времена в квесторы избирались только патриции – была из плебеев. (5) Поначалу и консулы и сенаторы всячески противодействовали этим стараниям, а потом уступили, согласившись на то, чтобы квесторов, как и военных трибунов с консульской властью, народ выбирал свободно из патрициев и плебеев, но эта уступка ничего не дала, и тогда они вовсе отказались от замысла увеличить число квесторов. (6) Но от него не отказались народные трибуны, и вот уже стали раздаваться новые предложения, сулившие смуту; среди них – закон о разделе земли. (7) Из-за этих волнений сенат предпочел избрать консулов, а не военных трибунов, но так как трибуны возражали – они даже не давали сенаторам собраться, – сенатское постановление принято не было и в государстве – не без упорной борьбы – возникло междуцарствие.

(8) Так как большая часть следующего года [420 г.] была потрачена на борьбу новых народных трибунов со сменяющими друг друга интеррексами, в ходе которой трибуны либо мешали сенаторам собраться для передачи власти очередному интеррексу, либо чинили помехи последнему, чтобы он не вносил сенатского постановления об избрании консулов, (9) то в конце концов Луций Папирий Мугиллан, в свою очередь ставший интеррексом, в укор и сенаторам, и народным трибунам напомнил, что заброшенное людьми государство еще не пало лишь благодаря промыслу и попеченью богов, да еще потому, что с вейянами перемирие, а эквы медлят. (10) Может, они хотят, чтобы государство, не обеспеченное властью патрициев, чуть грянет первая гроза, было уничтожено? Может, не надо набирать войско, а набранному войску не нужен полководец? Или внутренней войною они собираются предотвратить войну с неприятелем? (11) Если так пойдет дело, то и боги будут не в силах спасти государство римлян. Отчего бы, отбросив крайности, не добиться взаимного согласия, уважающего права обеих сторон: (12) пусть патриции не возражают против военных трибунов с консульской властью, а народные трибуны не вмешиваются в назначение четырех квесторов на основании свободного народного голосования, без различий сословий.

44. (1) Сначала состоялись выборы военных трибунов с консульской властью. Ими стали одни патриции: Луций Квинкций Цинциннат в третий раз, Луций Фурий Медуллин во второй, Марк Манлий и Авл Семпроний Атратин. (2) Выборами квесторов ведал этот последний, а среди нескольких плебеев, домогавшихся этой должности, был сын народного трибуна Антистия и брат другого народного трибуна, Секста Помпилия, которым, однако, не помогли ни могущество, ни поддержка при голосовании: им предпочли знатных, тех, чьих отцов и дедов видели консулами. (3) Все народные трибуны пришли в ярость, а более всех – Помпилий с Антистием, задетые тем, что отвергли их родичей. (4) Да что же это такое? Разве они не оказывали благодеяний, разве не терпели несправедливости от патрициев, разве теперь наконец не дано им пользоваться правами, которые были отняты. Так почему же не только в военные трибуны, но и в квесторы не был избран никто из плебеев? (5) Значит, ничего не стоят мольбы отца за сына, брата за брата – народных трибунов, чья власть священна и учреждена для защиты свободы? В этих выборах, говорили они, был какой-то обман, а Семпроний выказал больше ловкости, чем честности. Именно его несправедливость, жаловались они, и привела к тому, что их люди не прошли на должности. (6) А так как напасть на него самого, защищенного как невиновностью, так и занимаемой должностью, они не могли, то и направили гнев свой на Гая Семпрония, двоюродного брата Атратина, и с помощью трибуна Марка Канулея вызвали его на суд за поражение в войне с вольсками. (7) Одновременно теми же трибунами в сенате был поднят вопрос о разделе земли, чему всегда решительно противился Гай Семпроний – обстоятельство, которое и было взято в расчет, – ибо, сними он свои возражения, и у патрициев пропало бы к нему всякое доверие, а если бы он стал упорствовать в преддверии суда, то восстановил бы против себя плебеев. (8) Семпроний предпочел обречь себя ненависти противников, пострадать самому, но не нанести ущерб государству. (9) Он твердо стоял на том, чтобы ни в чем не попустительствовать трем трибунам: ими движет не столько желание добиться земли для плебеев, сколько ненависть к нему, Семпронию, а у него достанет мужества преодолеть эти напасти, лишь бы только сенату не приходилось, щадя его одного, наносить ущерб всему обществу. (10) Ни разу не потеряв присутствия духа, он сам, когда настал день суда, провел свою защиту, но все старания патрициев не смогли утихомирить народ, и Семпрония присудили к пене в пятнадцать тысяч ассов.

(11) В том же году от обвинения в нарушении целомудрия защищалась неповинная в этом преступлении весталка Постумия, сильное подозрение против которой внушили изысканность нарядов и слишком независимый для девушки нрав. (12) Оправданная после отсрочки в рассмотрении дела[99], она получила от великого понтифика предписание воздерживаться от развлечений, выглядеть не миловидной, но благочестивой. В том же году кампанцы захватили Кумы, город, до тех пор принадлежавший грекам[100].

(13) На следующий год военными трибунами с консульской властью стали Агриппа Менений Ланат, Публий Лукреций Триципитин и Спурий Навтий Рутил [419 г.].

45. (1) Этот год благодаря счастью народа римского оказался отмечен лишь грозной опасностью, а не бедствием. Рабы сговорились поджечь Город в разных местах, чтобы, пока повсюду народ будет занят спасением своих жилищ, захватить силой оружия Крепость и Капитолий. (2) Осуществление преступного замысла предотвратил Юпитер: схваченные по доносу двоих рабов, преступники были казнены. А доносчикам отсчитали в казначействе по десять тяжелых ассов – целое состояние по тем временам! – и дали в награду свободу.

(3) Затем эквы снова принялись готовиться к войне, причем из самых достоверных источников в Риме стало известно о том, что в союзе со старым врагом выступит новый – Лабики[101]. (4) В Риме уже привыкли к тому, что с эквами приходится воевать чуть ли не каждый год, когда же отправили послов в Лабики, то получили двусмысленный ответ, из которого явствовало, что они пока к войне не готовятся, но мир не будет долгим. Поэтому тускуланцам было поручено следить за тем, как бы в Лабиках не созрела угроза новой войны. (5) На следующий год [418 г.] к военным трибунам с консульской властью – Луцию Сергию Фиденату, Марку Папирию Мугиллану и Гаю Сервилию, сыну Приска, в чье диктаторство были взяты Фидены, – явились послы из Тускула. (6) Они сообщили, что жители Лабик взялись за оружие и, опустошив совместно с войском эквов тускуланские земли, стали лагерем на Альгиде. (7) Тотчас Лабикам объявлена была война, но, когда сенат постановил, что воевать отправятся двое трибунов, а один возьмет на себя попечение о внутренних делах Рима, между трибунами вдруг вспыхнула ссора: каждый считал себя превосходным полководцем, а заботу о Городе – неблагодарным, не приносящим славы поручением. (8) Пока сенаторы с изумлением глядели на эту непристойную ссору, Квинт Сервилий заявил, что если им не стыдно ни перед сенатом, ни перед государством, то он прекратит этот спор отеческой властью: «Мой сын, без жребия, останется начальствовать Городом. Пусть только те, кто просится на войну, ведут ее осмотрительнее и согласнее, чем ее домогаются».

46. (1) Было решено набирать войско не из всего народа, а из десяти триб[102], на которые выпал жребий. Набранных воинов двое военных трибунов повели на врага. (2) Соперничество между трибунами, возникшее еще в Риме и подогреваемое одинаковым стремлением к полновластью, разгорелось в лагере с новой силой: единодушия не было у них ни в чем, каждый стоял на своем мнении, каждый принимал во внимание только свои решения и приказания, (3) отвечал другому презрением на презрение, покуда наконец упреки легатов не заставили их договориться о том, что каждый будет обладать всей полнотой власти через день на следующий. (4) Когда это стало известно в Риме, то, как рассказывают, умудренный годами и опытом Квинт Сервилий взмолился бессмертным богам, чтобы раздор между трибунами не принес еще больших бед государству, чем это было под Вейями, и внушил сыну, чтобы тот набрал и снарядил войско, как если бы уже теперь неминуемо грозила беда. Его пророчество сбылось. (5) Предводительствуемые Луцием Сергием, под чьим началом было в тот день войско, римляне, следуя за неприятелем, который в притворном страхе отходил к валу, очутились в неудобном месте под самым вражеским лагерем, куда увлекла их напрасная надежда взять его приступом и откуда неожиданной вылазкой неприятеля они были сброшены вниз по склону и даже не в бегстве, а в беспорядочной свалке затоптаны и зарублены. (6) Римский лагерь, едва удержанный в тот день, назавтра был почти со всех сторон окружен неприятелем и позорно покинут войском, бежавшим через задние ворота. Полководцы, легаты и лучшие воины, охранявшие знамена, устремились к Тускулу; (7) остальные, рассеянные в долине, по разным дорогам потянулись в Рим, в своих рассказах преувеличивая тяжесть понесенного поражения. (8) В Городе были не так напуганы, потому что случившееся отвечало опасениям и потому что военный трибун держал готовое подкрепление на случай опасности. (9) По его приказу, после того как младшие должностные лица[103] успокоили волнение в городе, спешно посланные разведчики сообщили, что полководцы и войско в Тускуле, а неприятельский лагерь на прежнем месте. (10) Всех воодушевившим постановлением сената был назначен диктатор: им стал Квинт Сервилий Приск, человек, чья прозорливость в делах государственных много раз была испытана римлянами и прежде, но особенно в том, что касалось исхода этой войны, ведь он один еще до поражения предугадал, к чему приведут раздоры военных трибунов. (11) Начальником конницы он назначил того, кто его самого провозгласил диктатором, – собственного сына (так рассказывают некоторые, а другие пишут, что начальником конницы в тот год был Агала Сервилий); (12) с новым войском диктатор отправился на войну и, соединившись с теми, кто оставался в Тускуле, поставил лагерь в двух милях от неприятеля.

47. (1) Удачливость эквов вселила в них ту же самонадеянную небрежность, что была до того у римских полководцев. (2) А диктатор в первый же бой ввел конницу и, рассеяв передовой отряд врага, приказал легионам немедленно нападать под знаменами, зарубив за промедление одного из знаменосцев[104]. (3) Воины так рвались в бой, что эквы не сдержали натиска и, побежденные, в беспорядочном бегстве, устремились к лагерю с поля. Приступ лагеря потребовал еще меньше времени и сил, чем сражение. (4) На следующий день после того, как лагерь был взят и отдан диктатором на разграбление воинам, а всадники, преследовавшие бежавших из лагеря врагов, сообпщли, что все лабиканцы и большая часть эквов заперлись в Лабиках, (5) войско было приведено к этому городу, он окружен, взят приступом и разграблен. (6) Диктатор, с победой вернувшись в Рим, на восьмой день после вступления в должность сложил с себя полномочия; а сенат весьма кстати – пока народные трибуны не успели вызвать беспорядки, выступив с предложениями о разделе лабиканских земель, – в полном составе проголосовал за вывод в Лабики поселения. (7) Полторы тысячи римских поселенцев получили по два югера земли[105].

После взятия Лабик и избрания в военные трибуны с консульской властью Агриппы Менения Ланата, Гая Сервилия Структа, Публия Корнелия Триципитина (всех во второй раз) (8) и Спурия Рутилия Красса, а – на следующий год – Авла Семпрония Атратина в третий, Марка Папирия Мугиллана и Спурия Навтия Рутила во второй раз. Два года подряд за рубежами был мир, а дома – раздоры из-за земельных законов.

48. (1) Толпу подстрекали народные трибуны – заочно избранные Спурий Мецилий в четвертый раз и Марк Метилий в третий. (2) Когда они внесли требование о разделе захваченной у неприятеля земли между всеми плебеями поименно – а это означало, что плебейским постановлением[106] имущество большинства знатных людей делалось общественной собственностью[107], (3) ведь в городе, расположенном в чужой области, нету участка, который не был бы добыт силой оружия, и нету такой земли, какая была бы продана[108] или дана в надел кому-нибудь, кроме плебеев, (4) стало ясно, что предстоит жестокое противоборство между плебеями и патрициями. Военные трибуны ни в сенате, ни в частных обсуждениях в кругу первых граждан государства не находили выхода из положения, (5) когда Аппий Клавдий, внук того, кто был в числе децемвиров для записи законов, самый младший среди сенаторов, (6) как рассказывают, объявил, что он принес из дома старинный семейный завет: ведь еще прадед[109] его, Аппий Клавдий, показал сенаторам, что единственный путь к ослаблению трибунской власти – через вмешательство другого трибуна. (7) Знатному мужу нетрудно подчинить себе волю выскочки[110], надобно только в обращении с ним больше думать об обстоятельствах, чем о своем достоинстве. (8) У таких людей только успех на уме: стоит им увидеть, что другие трибуны обошли их в каком-то деле, снискали расположение простого народа, а для них самих там теперь места не осталось, (9) они без колебаний переходят на сторону сената, чтобы таким образом сблизиться со всем сословием и с первыми людьми в нем. (10) Все расхваливали юношу, особенно же Квинт Сервилий Приск, за то, что тот не изменил роду Клавдия, а вслед за этими восхвалениями каждому было дано поручение по мере сил склонять трибунов к вмешательству. Сенат был распущен, и патриции взялись за дело. (11) Наставлениями, увещеваньями и обещаньями быть отныне – и всем в отдельности и сенату в целом – должниками трибунов им удалось уговорить шестерых оказывать противодействие остальным трибунам. (12) И вот на следующий день, когда в сенате, по уговору, сообщили о заговоре, составленном Мецилием и Метилием в расчете на людскую алчность, знатнейшие сенаторы завели речь о том, (13) что сами они не видят никакого выхода и не знают другого решения, кроме как призвать на помощь народных трибунов. Как частное лицо, лишенное средств к существованию, так и обманутое государство уповают на их могущество. (14) Они ведь славятся тем, что власть их распространяется не только на то, чтоб вызывать распри между сословиями и держать в напряжении сенат, но и на то, чтоб силами самого трибуната дать отпор своим неуемным товарищам. (15) Тут по залу прокатился ропот: со всех сторон сенаторы взывали к трибунам. Вслед за этим в наступившей тишине подготовленные сенаторами трибуны заявили, что раз предложение, внесенное их товарищами, по мнению сената, приведет к распаду государства, то и они высказываются против него. Сенат выразил трибунам благодарность за вмешательство. (16) А те, кто внес предложение о разделе земли, созвав собрание, объявили шестерых трибунов предателями дела плебеев и рабами консулов, обрушив на них и другие грубые оскорбления, но намерения свои отложили.

49. (1) Две войны чуть было не пришлись на следующий год [415 г.], когда военными трибунами с консульской властью стали Публий Корнелий Косс, Гай Валерий Потит, Квинт Квинкций Цинциннат и Нумерий Фабий Вибулан. (2) Однако война с вейянами, чьи поля были опустошены, а усадьбы разрушены Тибром[111], вышедшим из берегов, оказалась отсроченной из-за богобоязненности правителей Вей. (3) Также и эквы, понесшие три года назад поражение, не смогли оказать помощь родственным им жителям Бол[112]. (4) Те совершали набеги на владения соседей-лабиканцев и, таким образом, начали войну с римскими поселенцами. (5) Граждане Бол надеялись, что они будут спасены эквами от возмездия, но, оставленные на произвол судьбы в ходе войны, даже не заслуживающей упоминания, были осаждены и после короткого боя лишились города и земель. (6) Народный трибун Луций Деций попытался было внести предложение о том, чтоб и в Болы, как в Лабики, были выведены поселенцы, но оно было отклонено его сотоварищами, заявившими, что они не допустят принятия постановления плебеев без сенатского разрешения.

(7) В следующем году [414 г.] эквы отобрали Болы, вывели туда свое поселение и укрепили новыми силами этот город. В Риме военными трибунами с консульской властью стали Гней Корнелий Косс, Луций Валерий Потит, Квинт Фабий Вибулан во второй раз и Марк Постумий Регилльский. (8) Последнему и поручили войну с эквами, победа в которой еще явственней, чем сама война, обнаружила злобное безрассудство этого человека. (9) Быстро набрав и подведя к Болам войско, он в небольших стычках сломил боевой дух эквов и наконец ворвался в город. После этого он боролся уже не против врага, а против сограждан: в разгар приступа трибун обещал своим воинам добычу, а когда город был взят, не сдержал слова. (10) Именно это послужило, мне кажется, поводом к озлоблению войска, а вовсе не то, что в недавно уже разграбленном городе и в только что выведенном поселении добычи оказалось меньше, чем обещал военный трибун. (11) Его возненавидели еще сильнее, после того как, вызванный сотоварищами из-за городских распрей, он вернулся в Рим и на сходке, где народный трибун Марк Секстий предложил земельный закон, предусматривавший выведение поселенцев в Болы, отвечая на вопрос Секстия, не тем ли, кто захватил Болы с оружием в руках, должны принадлежать и город этот, и земли, в сердцах произнес слова глупые, почти что безумные: «Горе моим воинам, если они не утихомирятся!» Услышанное потрясло равно и сходку, и сенаторов. (12) А народный трибун, человек речистый и остроумный, воспользовавшись тем, что среди его противников оказался несдержанный на язык гордец, никого из военных трибунов не вызывал на словопрения чаще, чем Постумия, дразня и понукая его говорить такое, что возбуждало всеобщую ненависть не только к нему самому, но и ко всему его сословию. (13) А тогда, вслед за столь грубым и злобным высказыванием военного трибуна, Секстий воскликнул: (14) «Вы слышите, римляне, он грозит наказанием воинам, как рабам! И этого изверга вы сочтете более достойным его высокого звания, нежели тех, кто дарует вам город и землю для новых поселений, кто заботится о вашем пристанище в старости, кто ради вашего блага бьется с надменным и жестоким противником? (15) Вот и удивляйтесь тому, что ныне столь немногие отстаивают ваше дело. Чего ж от вас им ждать? Должностей, которые вы охотнее отдаете вашим врагам, чем защитникам римского народа? (16) Вы застонали, услышав то, что сказал Постумий. Но что из этого? Ведь если даже немедленно состоится голосование, того, кто вам угрожает, вы предпочтете тем, кто хочет наделить вас землею, кровом, богатством».

50. (1) Слова Постумия дошли и до войска, в лагере они вызвали еще большее озлобление: этот обманщик и похититель добычи им же и угрожает?! (2) И вот когда ропот зазвучал открыто, квестор Публий Сестий, полагая, что он сумеет подавить волнения тем же насилием, угроза которого была их причиной, послал к одному из самых шумливых воинов ликтора, но (3) вслед за раздавшимися оттуда бранными криками в Сестия полетел камень, и ему пришлось выбираться из толпы под злорадные вопли ранившего его солдата: квестор, мол, получил то, чем грозил своим воинам полководец. (4) Вызванный для подавления мятежа Постумий еще более ожесточил всех безжалостными пытками и жестокими наказаниями. В конце концов злоба его превзошла всякую меру, и, когда на вопли тех, кого приказано было казнить «под корзиной»[113], сбежалась толпа, он, безрассудно оставив свое судилище, ринулся на тех, кто мешал исполнению приговора. (5) Но, когда ликторы и центурионы стали разгонять толпу, взрыв возмущения был такой, что военного трибуна побили камнями его собственные воины. (6) Когда весть об этом ужасном преступлении пришла в Рим, военные трибуны через сенат потребовали расследования смерти их товарища, чему воспротивились трибуны народные. (7) Этот спор, однако, возник из противоборства по совсем другому поводу, а именно из-за того, что сенаторы опасались, как бы народ, напуганный и озлобленный следствием, не избрал в военные трибуны плебеев, и потому всеми силами настаивали на избрании консулов. (8) Но, так как народные трибуны препятствовали изданию сенатского постановления и не допустили выборов, дело дошло до междуцарствия, после чего победу одержали сенаторы.

51. (1) Интеррекс Квинт Фабий Вибулан провел выборы консулов – ими стали Авл Корнелий Косс и Луций Фурий Медуллин. (2) В самом начале года их консульства [413 г.] было принято сенатское постановление, предписывавшее народным трибунам внести в собрание предложение о расследовании убийства Постумия, а плебеям – назначить следователя по их усмотрению. Плебеи единодушно предоставили эту заботу консулам. (3) Доведя дело до конца со всей возможной сдержанностью и мягкостью (ибо приговорены к казни были немногие и те, насколько известно, сами покончили с собой), консулы, однако, не смогли заставить плебеев спокойно перенести случившееся: (4) дескать, когда закон требует их крови, он обретает такую силу, что казнь совершается безотлагательно, а вот предложения, вносимые в пользу плебеев, ни к чему не приводят. (5) Теперь для успокоения умов после того, как устранили угрозу бунта, самое время было заговорить о разделе боланских земель, чтобы таким образом предупредить требование земельного закона, отнимающего у патрициев несправедливо присвоенные ими общественные земли. (6) Всех угнетало именно это бессовестное нежелание уступить плебеям не только те земли, что уже находились в цепких руках знати, государственную землю, но и пустующие поля, недавно захваченные у врага и предназначенные для того, чтобы скоро тоже стать добычей немногих.

(7) В том же году консул Фурий повел легионы на вольсков, которые разоряли владения герников, но, не встретив врага, взял Ферентин[114], куда сошлось множество вольсков. (8) Добычи там оказалось меньше, чем рассчитывали, ибо вольски, не надеясь себя защитить, ночью со всем своим добром бежали из города, который был назавтра взят почти совсем обезлюдевшим. И сам город, и его земли пожалованы были герникам.

52. (1) По прошествии этого, спокойного благодаря сдержанности трибунов, года – в консульство Квинта Фабия Амбуста и Гая Фурия Пацила [412 г.] – народным трибуном стал Луций Ицилий. (2) Словно оправдывая свое родовое имя[115], Ицилий тотчас по вступлении в должность начал сеять смуту, ратуя за принятие закона о разделе земли. (3) Но тут разразилась чума; она, правда, больше нагнала страху, чем унесла жертв, но принудила людей, забросив споры о государственных делах, печься о здравии и пропитании близких: по общему мнению, мор был не так пагубен, как угрожавшая Городу смута. (4) Консулами стали Марк Папирий Атратин и Гай Навтий Рутил [411 г.], когда в Рим, отделавшийся от болезни, которая поразила очень многих, но немногих унесла в могилу, на смену чумному году, как всегда оставившему невозделанными поля, пришел голодный. (5) Голод делался уже страшней чумы, когда ко всем народам, населяющие берега Тибра и Этрусского[116] моря, были отправлены послы, чтобы закупками пополнить запасы зерна. (6) Самниты, владевшие Капуей и Кумами, высокомерно отказали послам, но у сицилийских тиранов те нашли радушие и помощь[117], а особыми стараниями этрусков большую часть продовольствия доставили Тибром[118]. (7) Консулам пришлось иметь дело с Городом, настолько обезлюдевшим из-за болезни, что, едва набрав по одному сенатору на посольство, они придавали каждому еще по два всадника. (8) Не считая болезни и голода, два года кряду никакие другие напасти не беспокоили Город ни внутри, ни за его пределами. Стоило, однако, справиться и с этими бедами, как возвратилось все, что обычно тревожило государство, – распри среди своих, война с чужими.

53. (1) В консульство Марка Эмилия и Гая Валерия Потита [410 г ] стали готовиться к войне эквы, которым вольски, хотя их народное собрание не торопилось объявлять войну, предоставили в наемники добровольцев. (2) Народный трибун Марк Менений, предложивший закон о разделе земли, мешал консулу Валерию произвести набор войска, вызванный тем, что, по слухам, противник уже вступил в земли латинов и герников; никто не хотел идти к присяге, (3) как вдруг пришла весть о взятии неприятелем Карвентской крепости[119]. (4) За этот позор сенаторы возненавидели Менения, а остальные трибуны – ведь противники земельных законов были подготовлены заранее – усмотрели в этом поражении повод для сопротивления. (5) Принятие решения оттягивалось разгоревшимися спорами, во время которых консулы, призывая в свидетели богов и людей, винили в уже понесенных и во всех грядущих постыдных поражениях Менения, (6) который мешал набрать войско, а тот громко возражал: пусть-де незаконные хозяева общественных земель уступят, и он не будет препятствовать набору. (7) Наконец девять трибунов постановили прекратить споры и объявили общее решение оказывать поддержку консулу Гаю Валерию в принятии мер – наложении штрафа или иного наказания – против их сотоварища, чинящего помехи набору, и против уклоняющихся от воинской службы. (8) После того как вооруженный этим решением консул приказал схватить и немногих взывавших к трибуну, страх заставил остальных принести присягу. (9) Хотя войско, посланное к Карвенту, ненавидело и боялось консула, оно тотчас яростно бросилось на приступ и, отбросив защитников крепости, овладело ею: удобный случай для нападения предоставили те, что вышли из крепости на добычу и по небрежности разбрелись. (10) Награбленного врагами в непрерывных набегах оказалось не так уж мало: они все складывали в безопасном месте. Консул велел квесторам продать все это с торгов, а доход – в казну и сказал, что войско только тогда будет участвовать в дележе добычи, когда воины перестанут уклоняться от несения службы. (11) Ненависть к нему простого народа и воинов только усилилась. И вот, когда он, по сенатскому постановлению – с овацией, вступил в Рим, воины в безыскусных и по-солдатски дерзких стихах попеременно то бранили консула, то возносили хвалу Менению. (12) Стоило кому-нибудь из толпящегося кругом народа упомянуть имя трибуна, как войско наперерыв с толпой начинало рукоплескать и выкрикивать приветствия. (13) Последнее обстоятельство обеспокоило сенаторов куда больше, чем вошедшее в обычай поношение консула[120]; казалось, Менений, если захочет, наверняка будет избран в военные трибуны, во избежание чего и были назначены выборы консулов.

54. (1) Консулами стали Гней Корнелий Косс и Луций Фурий Медуллин во второй раз [409 г.]. (2) Никогда прежде плебеи не переносили столь болезненно лишение их возможности участвовать в выборах военных трибунов. Свое негодование они тотчас выказали на квесторских выборах, отомстив тем, (3) что впервые избрали квесторов из числа плебеев, уступив лишь одно место патрицию Квинту Фабию Вибулану и отдав трем плебеям – Квинту Силию, Публию Элию и Марку Пупию – предпочтение перед членами знатнейших семейств. (4) Насколько я знаю, на столь своевольное решение подвигли народ трое из весьма опасного для патрициев семейства Ицилиев, избранные на тот год в народные трибуны, так как они посулили множество великих свершений, которых жаждал народ, но притом и предупредили, что не сдвинутся с места, (5) если на квесторских выборах, которые сенат оставил равно доступными для плебеев и патрициев, у народа недостанет духу добиться того, чего он давно хочет и что разрешено законом. (6) Плебеи сочли, что ими одержана большая победа, но не потому, что полагали должность квестора для себя пределом, а потому, что им показалось, что консульское достоинство и триумфы открыты для новых людей[121]. (7) Патриции же возроптали на то, что пришлось им не просто разделить, но уступить эту должность, а если это так, то они-де отказываются растить своих детей для того, чтоб те, утратив положение, принадлежавшее их предкам, увидали, что их званиями облечены чужие, а им осталось в качестве салиев и фламинов[122] сделаться жрецами толпы, лишенными не только военной, но и гражданской власти. (8) Поскольку в обоих станах царило возбуждение, а плебеи возгордились тем, что дело народа отстаивают теперь три вождя, носящие столь громкое имя, сенаторам стало ясно, что с любыми должностями, к которым допущены плебеи, произойдет то же самое, что и с квесторскими, и они настаивали на выборах консулов, пока еще не доступных для обоих сословий. (9) Ицилии же выступали за назначение военных трибунов, чтобы плебеи в конце концов были допущены и к высшим должностям.

55. (1) Не было, однако, ни одного консульского распоряжения, придравшись к которому народные трибуны смогли бы выжать то, к чему стремились, как вдруг нежданную удачу принесло им известие о грабительских вторжениях вольсков и эквов во владения латинов и герников. (2) Как только консулы, согласно сенатскому постановлению, приступили к набору войска, трибуны решительно воспротивились этому, славя как выпавшую на долю плебеев, так и собственную свою удачу. (3) Их было трое трибунов – мужей неукротимых и самых родовитых среди плебеев. Двое взяли на себя труд неотступно следить за каждым шагом обоих консулов, а третьему поручили то подстрекать, то осаживать толпу речами. (4) Консулы не могли добиться набора, трибуны – желанных выборов. Но удача уже склонялась на сторону плебеев, когда пришла весть о том, что эквы напали на Карвентскую крепость и, пока ее защитники грабили округу, захватили Карвент, уничтожив малочисленную стражу, а затем перебив как тех, кто вернулся в крепость, так и тех, кто бродил по окрестностям. (5) Эта неудача римлян придала трибунам новые силы. После тщетных попыток заставить трибунов не мешать ведению войны (их не остановили ни бедствия государства, ни ненависть к ним самим) они взяли верх, добившись сенатского постановления об избрании военных трибунов, (6) принятого, правда, с тем условием, что народные трибуны, избранные на этот год и переизбранные на следующий, в расчет приниматься не будут: сенаторы, конечно же, (7) имели в виду Ицилиев, подозреваемых в том, что в награду за мятежный свой трибунат они потребуют консульского достоинства[123]. (8) Но вот с согласия обоих сословий начался набор войска и подготовка к войне. Разные летописцы говорят разное о том, оба ли консула отправились к Карвентской крепости, или один остался для проведения выборов; все сходятся лишь в одном: после долгой бесплодной осады римляне отступили от Карвента, силами того же войска отняли у вольсков Верругину[124] и, опустошив их владения, а также разграбив земли эквов, вернулись с богатой добычей.

56. (1) Тем временем в Риме, где победой плебеев стало назначение угодных им выборов, сам исход голосования означал, что победили патриции: (2) против общего ожидания в военные трибуны с консульской властью прошли три патриция – Гай Юлий Юл, Публий Косс и Гай Сервилий Агала [408 г.]. (3) Передают, что патриции применили тут хитрость, в чем их тогда же и обвинили Ицилии: смешав людей, достойных избрания, с множеством каких-то проходимцев и вызвав всеобщее отвращение к ним, они заставили народ отшатнуться от плебеев. (4) Потом прошел слух, что вольски и эквы, то ли вдохновленные тем, что удержали Карвент, то ли озлобленные тем, что потеряли Верругину, все силы бросили на войну; (5) во главе предприятия стояли антийцы: это их послы посетили оба народа и упрекали их в малодушии за то, что, укрывшись за крепостными стенами, они стерпели и прошлогодние грабежи римлян, хозяйничавших в их владениях, и уничтожение войска, оборонявшегося в Верругине. (6) В их земли посылают уже не только войска, но и поселенцев, римляне не только сами делят между собой их собственность, но даже подарили герникам захваченный у вольсков Ферентин. (7) От этих слов разгорались страсти, и, где бы ни появлялись послы, удавалось набрать немало воинов. Таким образом, молодежь отовсюду собралась в Антии, где в ожидании неприятеля устроен был лагерь[125]. (8) Как только известия об этом, сильно преувеличивавшие опасность, достигли Рима, сенат тотчас же принял отвечающее бедственному положению решение провозгласить диктатора. (9) Известно, что Юлий и Корнелий были очень уязвлены этим решением, вокруг которого бушевали страсти, (10) и когда после тщетных попыток знатнейших сенаторов подчинить военных трибунов сенатскому постановлению сенат наконец воззвал к помощи трибунов народных (сославшись на то, что в чрезвычайных обстоятельствах их власти подчинялись даже и консулы), (11) то народные трибуны, которым в радость были раздоры патрициев, объявили, что от тех, в ком не видят ни сограждан, ни просто людей, патрициям помощи не будет: (12) вот, когда их уравняют в правах и государство станет общим для всех, тогда они позаботятся и о том, чтобы возгордившиеся должностные лица не могли отменять сенатские постановления; (13) а пока патриции живут, не уважая ни законов, ни должностных лиц, трибуны тоже будут действовать по-своему.

57. (1) Эта распря, столь несвоевременно вспыхнувшая перед лицом военной опасности, занимала людей до тех пор, (2) покуда после долгих возражений Юлия и Корнелия против несправедливого лишения их полномочий, хотя они вполне подходили для этой войны как полководцы, (3) военный трибун Агала Сервилий не сказал, что не потому он так долго молчал, что колебался в выборе – хороший гражданин не отделяет своих забот от государственных, – а потому, что надеялся на добровольное подчинение своих сотоварищей власти сената, не дожидаясь, пока тот обратится за помощью в борьбе против них к народным трибунам. (4) Даже и теперь если бы он знал, что дело терпит, то охотно дал бы сотоварищам время превозмочь их чрезмерное упрямство, но война не ждет от него личных мнений, а потому согласию сотоварищей он предпочтет общественную пользу и если сенат держится того же мнения, (5) то ближайшей ночью провозгласит диктатора и по первому приказу выступит против всякого, кто воспротивится сенатскому постановлению. (6) Этим он снискал себе заслуженную похвалу и всеобщую благодарность, а провозгласив диктатором Публия Корнелия, сам был назначен им начальником конницы, показав своим изумленным товарищам, что почести и слава благоволят лишь тем, кто сам к ним не стремится. (7) А война была не примечательная ничем. Неприятеля разгромили у Антия в первом же (притом легком) бою, после чего победители опустошили земли вольсков, а у Фуцинского озера[126] взяли приступом небольшую крепость, пленив три тысячи человек, тогда как прочие вольски заперлись в городе и страну свою не защищали. (8) Диктатор выиграл войну, казалось с избытком взысканный удачей, вернулся в город, снискав успех, но не славу, и сложил с себя полномочия. (9) Военные трибуны, даже не вспомнив о консульских выборах – такую злобу вызвало у них провозглашение диктатора, – снова объявили о выборах трибунов. (10) Тут патриции не на шутку встревожились, увидев, как свои же предают их дело. (11) И подобно тому, как в прошлом году, из-за того, что среди предложенных плебеями были люди недостойнейшие, народ отвернулся даже и от достойных, так и теперь, чтобы закрыть доступ плебеям, патриции выставили для избрания самых значительных в своем сословии людей, места для которых были обеспечены всеобщим почетом и уважением. (12) Военными трибунами стали четверо, каждому из которых уже предоставлялась такая честь – Луций Фурий Медуллин, Гай Валерий Потит, Нумерий Фабий Вибулан и Гай Сервилий Агала, обязанный незамедлительным повторным избранием как другим своим добродетелям, так и проявленному только что редкостному и всех к нему расположившему самообладанию.

58. (1) В этом же году [407 г.], по истечении срока перемирия, заключенного с вейянами[127], через послов и жрецов-фециалов[128] начались переговоры о возмещении убытков. Когда послы подошли к границе, им навстречу вышло посольство вейян. (2) Те просили их не появляться в Вейях до тех пор, пока сами они не обратятся с просьбой к римскому сенату. Измученным междоусобицами вейянам удалось уговорить сенат отсрочить взыскание: не водилось тогда, чтобы пользу для себя извлекали из чужих бедствий. (3) А вот во владениях вольсков римляне понесли урон, ибо истреблены были защитники Верругины: там все решало время, и просившие о помощи воины, которых осаждали вольски, могли бы быть спасены, если б она подоспела вовремя, но посланное к ним подкрепление пришло уже только затем, чтобы перебить неприятелей, которые, перерезав римлян, рассеялись для грабежа. (4) В промедлении этом не меньше сенаторов виноваты были трибуны: получая вести о том, что воины отдают все силы сопротивлению, они не учли того, что никакая доблесть не превзойдет предела человеческих сил. (5) И все же, живые или мертвые, эти храбрые воины не остались неотмщенными.

(6) В следующем году [406 г.], когда военными трибунами с консульской властью были Публий и Гней Корнелии Коссы, Нумерий Фабий Амбуст и Луций Валерий Потит, война с вейянами началась из-за высокомерия тамошнего сената, который в ответ на требования послов возместить убытки велел передать, чтоб они убирались вон из их города и владений, иначе они получат то, (7) что когда-то послы получили от Ларса Толумния[129]. (8) Уязвленные сенаторы постановили, чтобы военные трибуны в тот же день внесли в народном собрании предложение о войне с вейянами. (9) Не успели те сделать это, как начала роптать молодежь: еще не отвоевались с вольсками, только что истреблены были все до единого защитники двух крепостей, удержание которых чревато той же опасностью; (10) ни года не проходит без сражений, и снова, словно тоскуя по напастям, затевают войну с соседним и весьма могущественным народом, который может еще втянуть в нее всю Этрурию. (11) Волнения вспыхнули сами собой, а народные трибуны разжигали их все сильней. (12) Самая страшная война, не уставали повторять они, это война патрициев с плебеями, нарочно обреченными тяготам воинской службы, обреченными гибнуть от вражеского оружия; их усылают подальше от Города, чтобы в мирное время, у себя дома, они не вспоминали ни о свободе, ни о поселениях, чтобы не рассуждали о разделе общественных земель или о свободных выборах. (13) Старым воинам трибуны напоминали об их походах, пересчитывая их рубцы и увечья, вопрошая, есть ли у них на теле живое место, чтоб принять новые раны, хватит ли крови, чтоб пролить ее за государство. (14) Беспрестанно выступая в таком духе на сходках, они убедили плебеев не начинать войны, и внесение закона о ней было отсрочено, ибо стало ясно, что, рассмотренный в обстановке всеобщего озлобления, он будет отвергнут.

59. (1) Тем временем военным трибунам поручили возглавить нападение на земли вольсков, оставив в Риме одного Гая Корнелия. (2) Трое других, узнав о том, что вольски нигде не ставили лагеря и что, следовательно, им не придется принимать сражения, поделили войско на три части и принялись опустошать страну. (3) Валерий выбрал целью Антий, Корнелий – Эцетру, по пути круша дома и разоряя поля, чтобы привести в замешательство вольсков; Фабий же, не отвлекаясь на разорение полей, осадил Анксур[130], который был их главной целью. (4) Город Анксур, нынешние Таррацины, стоит на склоне, спускающемся к болоту, со стороны которого (5) Фабий выказал намерение начать приступ. Но посланные в обход во главе с Гаем Сервилием Агалой четыре когорты, овладевши холмом, что навис над городом, с грозным криком ринулись вниз и преодолели не охраняемые в этом месте стены. (6) Оглушенный нападением, неприятель был так увлечен защитой от Фабия в нижнем городе, что позволил римлянам приставить к стене лестницы, и вот уже город полон врагов – они безжалостно разят бегущих и сопротивляющихся, вооруженных и безоружных. (7) Побежденные продолжали сражаться, ведь тем, кто прекращал борьбу, надеяться было не на что, как вдруг прозвучал приказ щадить безоружных, и все защитники города тотчас побросали оружие: (8) было взято около двух с половиной тысяч пленных. Фабий удержал своих воинов от дальнейшего разграбления города до тех пор, (9) пока не подошли его сотоварищи, ибо он полагал, что и они участвовали во взятии Анксура, отвлекая остальных вольсков от оказания помощи этому городу. (10) Когда же они подошли, все три войска разграбили этот наполненный долголетними богатствами город. Такая щедрость полководцев поначалу содействовала примирению плебеев и патрициев. (11) А потом к ней прибавился еще один, очень своеобразный дар от первейших людей простому люду: сенат – о чем перед тем не было и помину ни от плебеев, ни от трибунов – постановил, чтобы воины получали жалованье от казны, а ведь до того каждый нес службу за собственный счет[131].

60. (1) Никогда еще, говорят, народ не принимал ничего с такой радостью. Плебеи сбежались к месту заседания сената, хватали за руки выходивших сенаторов и называли их истинными отцами, заверяя, что отныне за столь щедрое к ним отечество никто из них, сколь достанет сил, не пощадит ни крови, ни живота. (2) Ведь к возможности обеспечить благополучие семьи на то время, что сами они будут проводить в трудах и заботах для блага государства, прибавлялось еще и сознание того, что благодеяние это оказано им по доброй воле, без малейшего нажима со стороны народных трибунов, без всяких просьб, отчего плебеи все больше радовались и все сильнее благодарили. (3) Лишь народные трибуны не разделяли общей радости и согласия сословий, они говорили, что и сенаторы, и все остальные напрасно так уж рассчитывают на успех и благоденствие. Это решение, по их словам, лучше на вид, чем на деле. (4) Ведь где же взять для этого денег, как не обложив налогом народ? Значит, и щедрость их – за чужой счет. Да если даже все остальные одобрят выплату жалованья, то те, кто уже отслужил свой срок, не стерпят, чтоб другие несли воинскую службу в лучших условиях, чем когда-то они сами, теперь принужденные к тому же выплачивать жалованье другим после того, как сами платили за все. Некоторые плебеи прислушались к этим доводам. (5) А когда наконец военный налог был назначен, народные трибуны даже предложили тем, кто уклонится от его уплаты, свою поддержку. (6) Отцы очень старались для успеха своего предприятия и сами сделали первые взносы, свезя в казну – ведь серебряных денег тогда еще не чеканили[132] – медные слитки в повозках; это придавало особую торжественность зрелищу. (7) После того как сенаторы честно уплатили все, что приходилось на их долю, то и самые видные из плебеев, друзья знати, начали вносить налог, как то было установлено. (8) Когда плебеи увидали, что патриции их превозносят, а те, кому по возрасту полагалось уже нести воинскую повинность, видят в них хороших сограждан, они отказались от помощи трибунов и наперерыв стали вносить положенные взносы. (9) Наконец, после утверждения закона об объявлении войны вейянам новые военные трибуны с консульской властью повели на Вейи войско, набранное по большей части из добровольцев.

61. (1) Трибунами стали Тит Квинкций Капитолин, Квинт Квинкций Цинциннат, Гай Юлий Юл во второй раз, Авл Манлий, Луций Фурий Медуллин в третий раз и Марк Эмилий Мамерк [405 г.]. Первым делом они осадили Вейи. (2) Хотя, как только началась осада, этруски толпою сошлись к святилищу Волтумны и совещались, но решения о том, чтобы общими усилиями всего народа оказать военную помощь вейянам, принято не было. (3) В следующем году осада пошла вяло, потому что часть трибунов была отозвана для войны с вольсками.

(4) На следующий год военными трибунами с консульской властью были избраны Гай Валерий Потит в третий, а Манлий Сергий Фиденат, Публий Корнелий Малугинский, Гней Корнелий Косс, Квинт Фабий Амбуст и Спурий Навтий Рутил повторно [404 г.]. (5) Сражение с вольсками произошло между Ферентином и Эцетрами, и здесь удача сопутствовала римлянам. (6) Затем трибуны предприняли осаду Вольского города Артены[133]. Здесь римлянам удалось пресечь неприятельскую вылазку и самим ворваться в город, захватив его весь, кроме крепости, которая была защищена самой природой и вмещала целое войско. (7) Много народу было перебито и взято в плен вокруг крепости, когда наконец осадили и ее самое: но взять ее приступом не могли, потому что для такого небольшого пространства защитников хватало, а надеяться на сдачу не приходилось, потому что еще до взятия города в крепость свезли все общественные запасы продовольствия, (8) и римлянам пришлось бы уйти ни с чем, если бы не предательство раба. Тот провел воинов над обрывом, и они захватили крепость: после того, как была перебита стража, охваченная ужасом толпа врагов немедленно сдалась. (9) И город Артена, и крепость были срыты, легионы оставили владения вольсков, и все римское войско сосредоточилось на Вейях. (10) Предатель получил в награду, помимо свободы, имущество двух семейств и был прозван Сервием Римским[134]. Некоторые полагают, что Артена принадлежала не вольскам, а вейянам. (11) Ошибка эта происходит оттого, что между Цере и Вейями был город с таким же названием, но тот был разрушен римскими царями, да и принадлежал он церянам, а не вейянам. Другая Артена была во владениях вольсков – об ее разрушении здесь и сказано.

КНИГА V

1. (1) В других местах был заключен мир, а римляне и Вейи продолжали воевать с таким неистовством и злобой, что побежденному нечего было рассчитывать на пощаду. Комиции у обоих народов приняли совершенно противоположные решения; (2) римляне увеличили число военных трибунов с консульской властью, их было избрано восемь человек – сколько еще никогда раньше не избиралось: Марк Эмилий Мамерк во второй раз, Луций Валерий Потит в третий, Аппий Клавдий Красс, Марк Квинктилий Вар, Луций Юлий Юл, Марк Постумий, Марк Фурий Камилл[1], Марк Постумий Альбин [403 г.]. (3) Напротив, вейяне выбрали царя, устав от вражды, которую всякий год разжигала борьба честолюбии. Это избрание глубоко оскорбило общины Этрурии, которым равно ненавистны были как царская власть, так и тот, кто ее получил[2]. (4) Этот человек уже раньше вызвал неприязнь всего народа этрусков, когда по его вине были нарушены торжественные игры[3], которые священный закон запрещает прерывать: (5) высокомерно кичась своим богатством, он прямо в разгар представления отозвал актеров, большинство которых было его рабами, – и все от того, что он досадовал по поводу неудачи на выборах, где двенадцать общин проголосовали таким образом, что ему был предпочтен другой кандидат на жреческую должность. (6) А народ этот более всех других привержен религиозным обрядам, тем паче что отличается особым умением их исполнять. И вот этруски решили не оказывать вейянам помощи до тех пор, пока они будут под властью царя[4]. (7) В Вейях слухи об этом решении умолкли из-за страха перед царем, который всякого разносчика сплетен считал не пустым болтуном, но зачинщиком мятежа. Хотя до римлян и доходили благоприятные вести из Этрурии, (8) они тем не менее начали возводить двойные укрепления: одни на случай вылазок горожан были обращены против города, а другие – к Этрурии, если вдруг оттуда подоспеет подкрепление: ведь им доносили, что об этом только и говорят во всех собраниях.

2. (1) Поскольку римские полководцы возлагали надежды скорее на осаду, нежели на приступ, началось строительство зимнего лагеря, что было в новинку римскому воину; предстояло продолжать войну, стоя на зимних квартирах[5]. (2) Когда это стало известно в Риме, трибуны бросились в народное собрание, поскольку уже давно искали повод для смуты. Они распаляли души плебеев, (3) твердя, что именно для этого воинам и установили плату; да, они не ошиблись, опасаясь, что недруги сдобрили свой дар ядом! (4) Продана народная свобода! Молодежь, навсегда отосланная из Города и оторванная от общественных дел, уже ни зимой, ни в другое время года не сможет возвращаться, чтобы навестить дом и родных. (5) В чем, по-вашему, говорили они, причина продления военной службы? Конечно, не в чем ином, как в стремлении отстранить молодежь, воплощающую собою силу простого народа, от обсуждения вопросов, затрагивающих ваши интересы. (6) Кроме того, мы терпим куда более тяжкие муки и лишения, чем вейяне: ведь они проводят зиму под своей крышей и защищают город, используя огромные стены и выгодное природное положение, (7) а римский воин, засыпанный снегом, закоченевший, трудится на строительстве сооружений и проводит зиму в палатке из кож; даже зимой он не расстается с оружием, а ведь на это время прерываются все войны, на суше и на море[6]. (8) Ни цари, ни консулы, как ни были они спесивы до учреждения трибунской власти, ни суровое диктаторское правление, ни беспощадные децемвиры не пытались сделать военную службу бесконечной, наподобие рабства, но именно такое самовластие позволяют себе по отношению к римскому простому народу военные трибуны. (9) Какие же консулы и диктаторы вышли бы из этих людей, которые даже проконсульский образ[7] сделали столь страшным и грозным! Но мы сами во всем виноваты. Ведь даже среди восьми военных трибунов не нашлось места ни для одного плебея. (10) Раньше патрициям доставалось три места, да и те после борьбы, а теперь уже восьмерка рвется к власти, и даже в эдакой упряжке не найти никого, (11) кто по крайней мере хоть напоминал бы своим товарищам, что на войну идут не рабы, а свободные люди и их сограждане, (12) которым хоть зимой хорошо бы возвращаться домой, под свой кров, хоть когда-нибудь видеть родителей, детей и жен, а также осуществлять свои права свободных людей на выборах должностных лиц.

(13) Крича все это и тому подобное, трибуны нашли достойного противника в лице Аппия Клавдия, который был оставлен сотоварищами в Городе для обличения трибунских интриг. Сей муж с юности привык к столкновениям с плебеями, (14) а несколько лет назад[8], как было упомянуто, выступил зачинщиком ниспровержения трибунской власти посредством вмешательства коллег.

3. (1) Наделенный ярким талантом, он приобрел к тому времени и навык красноречия, пришедший с опытом; и вот что он сказал: (2) «Квириты! Если когда-то и возникали сомнения, вашими или своими интересами руководствуются народные трибуны, постоянно разжигая мятежи, то в этом году, я уверен, это сомнение рассеялось. (3) Радуясь тому, что вашему длительному заблуждению так или иначе положен конец, а также тому, что оно устранено прежде всего в ваших интересах, я поздравляю и вас, и государство с вашим прозрением. Сенат назначил жалованье всем отбывающим военную службу – (4) усомнится ли кто-нибудь, что этой милостью, которую сенат оказал плебеям, народные трибуны были так задеты и возмущены, как никогда не были возмущены никакими несправедливостями, если даже таковые по отношению к вам порой и случались? (5) Чего они, по-вашему, боялись тогда, что пытаются разрушить сегодня, как не согласие сословий, которое, на их взгляд, более всего служит к ниспровержению трибунской власти? (6) Клянусь, они ищут себе работы, словно бесчестные лекари: им хочется, чтобы в государстве всегда гнездилась какая-нибудь болезнь, для борьбы с которой вы призвали бы их. (7) Так защищаете вы простой народ или боретесь с ним? Противники вы тех, кто несет военную службу, или защищаете их интересы?

Вам не нравится все, что бы ни сделал сенат, на пользу это плебеям или направлено против них; (8) уподоблю вас хозяевам, которые не подпускают никого к своим рабам, предпочитая, чтобы по отношению к ним воздерживались равным образом и от благодеяний и от злодеяний[9]. Так и вы ограждаете плебеев от сенаторов из опасения, как бы мы своей обходительностью и щедростью не переманили их и как бы они не начали слушаться нас и нам повиноваться. (9) А ведь если бы было в вас хоть сколько-то, не скажу гражданского, но по крайней мере человеческого, чувства, вы должны были бы потакать и всеми силами способствовать и предупредительности сената, и послушанию плебеев – вы же действуете наоборот. (10) Если бы навсегда утвердилось согласие, всякий смело поручился бы, что очень скоро наша держава станет величайшей среди соседей!»

4. (1) «Я позже объясню, насколько решение моих сотоварищей, не пожелавших до завершения дела отводить войско от Вей, было не только полезным, но и необходимым, – теперь же мне хотелось бы поговорить о положении самих воинов. (2) Если бы эта речь была произнесена не только перед вами, но даже в военном лагере, то я думаю, что и само войско после обсуждения могло бы ее одобрить. Если бы в этой речи мне самому и не пришло в голову, что сказать, мне вполне хватило бы речей моих противников. (3) Недавно они утверждали, что воинам не следует платить деньги на том основании, что их никогда раньше не платили. Так на каком же основании они теперь негодуют по поводу соответственного увеличения новых тягот для тех, кому прибавились и новые блага? (4) Нигде и никогда не бывает ни трудов без выгоды, ни выгоды без затраты труда. Труд и удовольствие, при полном несходстве своей природы, соединены между собой некоей естественной связью. (5) Раньше воину было обременительно служить государству на собственный счет, но одновременно он радовался возможности часть года возделывать свое поле и тем содержать себя и своих домашних как в мирное, так и в военное время. (6) Теперь он радуется тому, что государство стало для него источником дохода, и с удовольствием получает жалованье – так пусть же не ропщет на чуть более длительную отлучку из дома, раз уменьшились расходы в его хозяйстве. (7) Разве государство не вправе было бы, призвав его к расчету, сказать: „Ты получаешь плату круглый год – так и служи же круглый год! Или ты считаешь, что справедливо получать за шестимесячную военную службу годовое жалованье?” (8) Против воли, квириты, столько говорил я об этом – ведь так должны считаться меж собой лишь те, кто прибегает к услугам наемного войска; мы же хотим обращаться с вами как с гражданами и считаем, что было бы справедливо, если бы с нами обращались как с отечеством».

(9) «Следовало или вовсе не начинать войну, или вести ее сообразно с достоинством римского народа и закончить как можно скорее. (10) А закончится она, если мы будем теснить осажденных, если уйдем от Вей не раньше, чем осуществим свои чаяния и возьмем город. Право же, если бы не существовало других причин, один только страх позора требовал бы умножить усилия. (11) Некогда вся Греция из-за одной-единственной женщины в течение десяти лет осаждала город, (12) находившийся за тридевять земель от родины, за далекими морями[10]. А мы тяготимся довести до конца даже годовую осаду в двадцати милях отсюда, ведь это место почти что видно из Города. Ну что же, верно, причина войны незначительна, ни в ком не вскипело справедливого негодования, некому побудить нас к упорству. (13) Семь раз вейяне возобновляли войну, никогда не соблюдали мирных договоров, тысячу раз разоряли наши поля, побудили фиденцев отложиться от нас, убили там наших поселенцев, (14) были виновниками противоправного и нечестивого убийства римских послов, хотели восстановить против нас всю Этрурию и не отказались от этого замысла до сих пор, чуть не совершили насилия над нашими послами, требовавшими удовлетворения».

5. (1) «Разве против такого врага можно воевать вяло и с перерывами? Но если даже столь праведный гнев нас ни к чему не побудил, может быть, спрашиваю я вас, побудит хотя бы следующее? (2) Город обведен громадными сооружениями, которые удерживают противника внутри городских стен. Осажденные не могут обрабатывать землю, а уже обработанные поля опустошены войной. (3) Кто может усомниться, что если мы отведем войско, то враги вторгнутся в нашу землю, и не только из жажды мести, но и по необходимости, которая заставит их грабить чужое, поскольку они лишились своего. Таким решением мы не отсрочиваем войну, но заполучаем ее в свои пределы. (4) Ну а как обстоит дело с непосредственными интересами самих воинов – тех самых, о которых теперь стали вдруг заботиться добрые народные трибуны, некогда хотевшие отнять у них жалованье? (5) Воины протянули на огромное расстояние ров и вал, причем и то и другое потребовало многих сил; построили крепости, сначала немного, а потом, когда войско было увеличено, вплотную одну к другой; возвели укрепления, обращенные не только к Городу, но и в сторону Этрурии, на тот случай, если оттуда подойдут подкрепления. (6) А что сказать об осадных башнях, навесах, „черепахах” и других приспособлениях для взятия городов[11]? Теперь, когда уже затрачено столько труда и строительство сооружений наконец завершено, – что же, по-вашему, бросить все это, чтобы летом в поте лица все начать сначала? Строить все заново на пустом месте? (7) Насколько же потребуется меньше усилий, чтобы охранять уже сделанное, – неослабное упорство быстрее освобождает от трудов. И ведь действительно, дело делается скоро, если мы не останавливаемся и сами не расслабляем своей воли всеми этими задержками да перерывами. (8) Я говорю о трате сил и времени. А что же, неужели сходки, что так часто собираются в Этрурии для обсуждения вопроса о помощи Вейям, не напоминают нам об опасности, которой мы подвергаем себя, откладывая войну? (9) Судя по тому, как дела обстоят сейчас, этруски озлоблены, разгневаны, они отказываются слать подкрепления; постольку, поскольку защита города зависит от них, Вейи можно взять. (10) Но, если война будет отсрочена, кто поручится, что их настроения останутся неизменными. Дайте им только передышку – и в Этрурию отправится более солидное и многочисленное посольство, и столь оскорбительное для этрусков избрание в Вейях царя может быть отменено – будь то по единодушному решению граждан, которые этой ценой захотят вернуть расположение Этрурии, или по воле самого царя, коль скоро он решит, что его царствование служит во вред согражданам. (11) Глядите, сколько опасных последствий подстерегает нас на предложенном вами пути: утрата сооружений, созданных с таким трудом; угроза опустошения наших собственных владений; война со всей Этрурией вместо войны только с Вейями. (12) Вот каковы ваши советы, трибуны, – клянусь, они не лучше того, как если бы кто-нибудь попустил больному долго, а может и неизлечимо, болеть из-за сиюминутной прихоти в еде или питье, в то время как, вытерпев решительные врачебные меры, больной немедленно выздоровел бы».

6. (1) «Клянусь богами, если бы это даже было не важно для теперешней войны, то прежде всего в интересах воинской дисциплины следовало бы приучить нашего воина к тому, что пользоваться плодами уже достигнутой победы – недостаточно. (2) В случае затяжки предприятия он должен сдерживать досаду, надеяться на достижение цели, как бы далека она ни была, и если не удалось окончить войну за лето, то и пережидать зиму – только перелетные птицы с приходом осени сразу начинают высматривать кров и убежище. (3) Скажите на милость! Страсть к охоте и связанное с ней удовольствие влекут людей в горы и леса, через снег и иней – а тут, при военной необходимости, мы не можем потребовать от них той выносливости, которую они обычно выказывают среди забав и удовольствий[12]! (4) Неужели мы думаем, что уж настолько изнежены тела наших воинов, настолько расслаблен их дух, что и одной зимы они не смогут провести в лагере, в разлуке с домом? Что не могут терпеть ни жары, ни холода, словно ведут морскую войну, в которой главное – следить за погодой и выжидать подходящее время года? (5) Они бы, конечно, покраснели от стыда, если бы кто-нибудь бросил им такое обвинение, и принялись бы заверять, что они, как и подобает мужам, выносливы и душой и телом, что они могут равным образом воевать и летом, и зимой, что они не поручали трибунам потворствовать изнеженности и бездействию и что они помнят: самую эту трибунскую власть наши предки создали не в безмятежности и не под мирной сенью[13]. (6) Помнить не только о Вейях и не только о той войне, которая нам предстоит, но искать славы на будущее – для других войн и среди других народов – вот это достойно доблести ваших воинов и имени римлян. (7) Или вы думаете, что не столь важно, какое мнение о нас сложится в результате этой войны: будут ли о нас думать, по крайней мере наши соседи, что римляне – это народ, которого никому не следует бояться, стоит лишь выдержать их первый натиск в течение кратчайшего времени. (8) Или же наше имя будет внушать ужас и о нас будут знать, что ни тяготы продолжительной осады, ни суровые условия зимы не могут отогнать римское войско от раз осажденного города, что оно не знает иного конца войны, кроме победы, что оно воюет не только натиском, но и упорством? (9) Последнее необходимо в любом воинском деле, но все же особенно при осаде городов: часто они бывают неприступны благодаря своим укреплениям и природному положению, (10) но само время завоевывает их, побеждая голодом и жаждой, как завоюет и Вейи, если врагам не придут на помощь народные трибуны и если вейяне не найдут в Риме ту поддержку, которой тщетно ищут в Этрурии. (11) Есть ли что-нибудь столь же желанное для вейян, как чтобы сначала Город римлян наполнился смутами, а потом, как бы заразившись, и военный лагерь? (12) Напротив, у врагов, клянусь, такое самообладание, что ни тяготы осады, ни царская власть не способны толкнуть их ни на какие новшества, и даже отказ этрусков в помощи не вызвал смятения умов. (13) Ибо немедленно погибнет всякий, кто станет зачинщиком смуты, и никто не смеет говорить того, что среди вас произносится безнаказанно. (14) Избиения палками до смерти[14] заслуживает тот, кто бежит с поля битвы или покидает пост, – а тут не один воин, а все войско открыто, собравшись на сходке, слушает тех, кто подстрекает бежать и оставить лагерь. (15) Вот насколько вы привыкли спокойно выслушивать все, что бы ни говорил народный трибун, пусть даже речь идет о предательстве отечества, о гибели государства! Захваченные прелестью трибунской власти, вы согласны допустить любое преступление, совершенное под ее покровительством. (16) Не хватает только, чтобы им разрешили проповедовать в лагере перед воинами то, что они кричат здесь! Пусть разложение захватит и войско! Нечего ему подчиняться полководцам, (17) раз уж в Риме наступила такая свобода, что можно не уважать ни сенат, ни должностных лиц, ни законы, ни обычаи предков, ни установления наших отцов, ни воинскую дисциплину!»

7. (1) Аппий уже сравнялся влиянием на сходках с народными трибунами, когда внезапное известие о несчастье, случившемся под Вейями, сразу дало ему преимущество в этом соревновании, укрепило согласие сословий и вдохновило всех на упорную осаду города. А случилось вот что. (2) Когда насыпь была подведена к городу и осадные навесы вот-вот должны были соединиться со стенами, ворота внезапно открылись (ибо сооружения эти усерднее возводились днем, чем охранялись ночью), огромная толпа, вооруженная по преимуществу факелами, подпалила навесы[15], (3) и пламя в одно мгновение поглотило и их, и насыпь, и все плоды столь длительных трудов. От оружия и огня погибли также и многие воины, тщетно пытавшиеся исправить дело. (4) Когда эта весть достигла Рима, всех охватило отчаяние, а сенаторов еще и озабоченность. Они опасались, что теперь уж не удастся справиться со смутой ни в городе, ни в лагере, что народные трибуны станут топтать государство так, будто оно побеждено ими. (5) И вот тогда, посовещавшись предварительно между собой, в сенат неожиданно явились те, кто по цензу принадлежал к всадникам, но кому не были назначены лошади от казны. Получив дозволение говорить, они заявили, что стремятся служить государству и готовы приобрести коней за свой счет[16]. (6) Сенат не пожалел слов, дабы выразить им благодарность. Когда об этом стало известно на форуме и в Городе, к курии внезапно сбежались плебеи. (7) Они говорили, что и тем, кому положено служить пешими, пора записаться в войско и порадеть государству, отбросив заведенный порядок набора. Пусть их ведут под Вейи или вообще куда будет необходимо. Они ручаются, что из-под Вей вернутся не раньше, чем вражеский город будет взят. (8) Тут уже сенаторам еле удалось совладать с бившим через край ликованием. (9) Если просьба всадников была передана на рассмотрение должностных лиц, а их самих приказано благодарить, то теперь ни плебеев не стали приглашать в курию, дабы выслушать ответ, ни сенаторы не в силах были оставаться в ее стенах. (10) С возвышения каждый из них от себя обращался к собравшейся на Комиции толпе, словами и жестами выражая радость, овладевшую государством, уверял, что проявленное сегодня согласие делает Рим блаженным, неодолимым, вечным, восхвалял всадников, восхвалял народ и сам сегодняшний день, признавал, что готовностью к примирению и великодушием они превзошли сенат. (11) То у сенаторов, то у плебеев выступали на глазах слезы радости. Но вот сенаторов призвали обратно в курию, (12) где и было принято постановление, обязывавшее военных трибунов поблагодарить на сходке и конных и пеших воинов и передать им, что сенат всегда будет помнить об их любви к родине, но считает все же необходимым всем тем, кто вызвался добровольно служить вне положенного срока, заплатить причитающееся им жалованье. Определенная сумма была назначена и всадникам[17], (13) которые именно тогда впервые стали проходить службу со своими собственными конями. Это добровольческое войско, будучи приведено под Вейи, не только восстановило уничтоженные осадные сооружения, но даже возвело новые. Продовольствие из Города стали подвозить с еще большим тщанием, нежели раньше, дабы столь достойное войско не испытывало ни в чем недостатка.

8. (1) На следующий год [402 г.] военными трибунами с консульской властью стали Гай Сервилий Агала в третий раз, Квинт Сервилий, Луций Вергиний, Квинт Сульпиций, Авл Манлий во второй раз, Марк Сергий во второй раз. (2) При этих трибунах, в то время как все помыслы сосредоточились на войне с вейянами, оказавшаяся в небрежении Анксурская крепость была внезапно захвачена из-за предательства городской стражи. Дело в том, что многие из войска получили там отпуск, а в город, наоборот, было допущено много вольских купцов. (3) Воинов там погибло не много, ибо римляне усвоили манеру обозных слуг, и все, за исключением больных, разбрелись торговать по деревням и соседним городам. (4) В Вейях, к которым в то время были обращены общие помыслы, дела шли не лучше: с одной стороны, римские полководцы пылали гневом друг на друга больше, чем на врага, а с другой – война разгорелась еще сильнее из-за внезапного появления капенцев и фалисков[18]. (5) Две эти этрусские общины, будучи расположены по соседству, считали, что после разгрома Вей настанет их очередь; (6) фалиски же имели и свои причины для враждебности: они уже раньше ввязались в фиденскую войну[19]. Обменявшись послами и взаимно связав друг друга клятвами, они внезапно явились с войсками к Вейям. (7) Случилось так, что римский лагерь подвергся нападению с той стороны, где командовал военный трибун Марк Сергий. Римляне пришли в неописуемый ужас, думая, будто целая Этрурия пробудилась, снялась с мест и всей громадой обрушилась на них. Так же решили запертые в своем городе вейяне, и это подтолкнуло их к немедленным действиям. (8) Римский лагерь подвергся нападению с обеих сторон, воины метались, перенося боевые знамена то туда, то сюда, и в результате не удалось ни вейян удержать в их стенах, ни свои собственные отстоять от врага, наседавшего извне. (9) Оставалось лишь надеяться, что подоспеет помощь из главного лагеря и тогда одни легионы смогли бы противостоять капенцам и фалискам, а другие вылазке горожан. Но главным лагерем командовал Вергиний, ненавидевший Сергия и сам ненавистный ему. (10) Зная, что почти все бастионы пали, укрепления взяты и враг наступает с обеих сторон, он привел своих воинов в боевую готовность, но продолжал держать их в лагере, твердя, что, если появится нужда в подмоге, другой трибун пошлет за ней. (11) Упрямство одного не уступало заносчивости другого. Сергий предпочел потерпеть поражение от врага, чем победить вместе с соотечественником, лишь бы не показалось, что он одалживается у недруга. (12) Воины несли потери в окружении, пока наконец не покинули укрепления; немногие устремились в главный лагерь, а большинство, в том числе и сам Сергий, – в Рим. Поскольку там он перекладывал всю вину на Вергиния, решено было вызвать того из лагеря, возложив в его отсутствие командование на легатов. (13) Затем дело слушалось в сенате, где товарищи по должности наперебой поносили друг друга. Среди сенаторов лишь немногие защищали интересы государства, большинство стояло за одного или за другого из противников в зависимости от личной привязанности или признательности.

9. (1) Знатнейшие сенаторы считали, что не важно, вина ли командующих или их злополучие послужило причиной столь позорного поражения. Они требовали не дожидаться срока, установленного законом для созыва народного собрания, и немедленно избрать новых военных трибунов, которые вступили бы в должность на октябрьские календы[20]. (2) Это предложение было поддержано, согласилось с ним и большинство народных трибунов. (3) Одни лишь Сергий с Вергинием – те самые, которые и навлекли гнев сената на должностных лиц этого года, – сначала стали молить избавить их от бесчестья, а потом выступили против этого сенатского постановления, заявив, что не оставят должности до декабрьских ид – дня, когда новые магистраты торжественно вступают в свои полномочия. (4) Между тем народные трибуны, поневоле молчавшие, пока среди граждан царило согласие, а в государстве – благополучие, теперь, сразу распалившись яростью, начали грозить военным трибунам, что, если те не подчинятся воле сената, они прикажут заточить их. (5) Тогда военный трибун Гай Сервилий Агала сказал: «Что до вас, народные трибуны, я с удовольствием проверил бы на себе, решитесь ли вы привести в исполнение свои угрозы, или в вас еще меньше дерзости, чем в них законности. Но нечестиво восставать против власти сената. (6) Так что не пытайтесь выискивать в наших спорах местечко, куда побольнее ударить. Коллеги же мои пусть выполнят решение сената, а коли станут они упорствовать, я тотчас же назначаю диктатора, и уж он-то заставит их уйти с должности». (7) Эта речь встретила всеобщее одобрение, и сенаторы радовались тому, что нашлось средство достаточно сильное, дабы и без пугала трибунской власти найти управу на должностных лиц. (8) Побежденные всеобщим согласием, те сложили с себя полномочия и на следующий же день провели выборы военных трибунов, которым предстояло вступить в должность в октябрьские календы.

10. (1) Военными трибунами с консульской властью были избраны Луций Валерий Потит в четвертый раз, Марк Фурий Камилл во второй[21], Марк Эмилий Мамерк в третий, Гней Корнелий Косс во второй, Цезон Фабий Амбуст и Луций Юлий Юл[22] [401 г.]. При них произошло много событий как в Городе, так и на войне, (2) ибо и война шла одновременно на разных театрах – против Вей, против Капен и Фалерий и против вольсков за возвращение Анксура. (3) Да и в Риме приходилось нелегко – в одно и то же время там шел и набор в войско, и сбор подати, разгорелись страсти вокруг пополнения числа народных трибунов и немалое брожение вызвал суд над теми двумя, которые еще недавно располагали консульской властью.

(4) Прежде всего военным трибунам предстояло произвести набор, причем призывалась не только молодежь; пожилым людям тоже пришлось записываться, чтобы было кому охранять Город. (5) Но, насколько возрастало число воинов, настолько же больше требовалось денег на выплату им жалованья. Между тем взимание учрежденной для этого подати встречало сопротивление тех, кто платил ее, оставаясь в Риме: ведь остающиеся в Городе для его охраны также исполняли гражданский долг, работая на строительстве укреплений. (6) Все это и само по себе было непросто, а народные трибуны старались еще усугубить положение, утверждая на своих подстрекательских сходках, будто плата воинам для того и была установлена, чтобы извести одних плебеев службой, а других – податью. (7) Одну войну тянут уже третий год и нарочно ведут ее плохо, чтобы она длилась подольше, а теперь проводят такой призыв, чтобы хватило сразу на четыре кампании, и от семей отрывают уже не только юношей, но даже и стариков. (8) Уж теперь не различают, что лето, что зима, только б никогда не знали передышки простые люди, которых вдобавок и податью еще обложили! (9) Вернется человек от ратных трудов домой, притащится, согбенный годами, покрытый ранами, и найдет хозяйство в полном запустении – слишком долго оно ждало бывшего в отлучке хозяина. И из этого-то расстроенного имущества его к тому же заставят заплатить подать, чтобы он вернул свое воинское жалованье государству приумноженным, будто ссуду ростовщику!

(10) Среди забот о наборе, о налоге, о других важнейших делах собрание не смогло пополнить число народных трибунов. Тогда развернулась борьба за то, чтобы на пустующие места были приняты патриции. (11) Этого добиться не удалось, но все же трибунами выбрали Гая Лацерия и Марка Акупия – бесспорно, при поддержке патрициев, стремившихся подорвать закон[23].

11. (1) Так совпало, что народным трибуном в этом году был Гней Требоний, считавший защиту этого закона своим родственным долгом. (2) Он кричал, что военные трибуны добились теперь того самого права, в котором некогда, при первой попытке, патрициям было отказано, что Требониев закон ниспровергнут и народные трибуны избираются не всеобщим голосованием. но властью патрициев; до того дошло, что народными трибунами становятся или патриции, или их подпевалы; (3) отняты священные законы, растоптана трибунская власть; и все из-за коварства патрициев, по гнусному предательству трибунов.

(4) Поскольку предметом пламенной ненависти сделались не только сенаторы, но даже и народные трибуны, как принятые, так и принимавшие других, – то, опасаясь за свое положение, трое из них – Публий Кураций, Марк Метилий и Марк Минуций – обрушились на Сергия и Вергиния, военных трибунов прошлого года, и привлекли их к суду, стремясь снять с себя и обратить на них ненависть и злобу плебеев. (5) «Все те,– твердили они,– кому в тягость набор, подать, долгая служба, далекая война, кто скорбит о поражении под Вейями, чьи дома в трауре по погибшим сыновьям и братьям, родным и близким, пусть помнят, что мы, трибуны, дали им право, дали им власть отомстить двум преступникам за свое личное и общее горе. (6) Ведь причина всех бед – Сергий и Вергиний, и ни один не придумает здесь ничего, что не было бы и так очевидно, – оба они виновны, оба сваливают вину друг на друга: Вергиний громогласно возмущается бегством Сергия, Сергий – предательством Вергиния. (7) Их безумие настолько невероятно, что гораздо естественнее предположить тут умысел – все это патриции разыграли, договорившись между собой заранее. (8) Ведь они уже и раньше дали вейянам возможность сжечь осадные сооружения, только бы затянуть войну, а вот теперь предали войско и оставили римский лагерь фалискам. (9) Делается все, чтобы молодежь состарилась под стенами Вей, чтобы трибуны не могли выносить на суд народа раздачу наделов и обсуждать с ним другие интересы простых людей, чтобы их деятельность не встречала отклика у городской толпы, чтобы лишить их возможности противостоять заговору патрициев. (10) Свой приговор Сергию и Вергинию вынесли все – и сенат, и римский народ, и их собственные товарищи: (11) ведь и сенатское постановление отрешало их от управления государством, и трибуны, пригрозив введением диктатуры, принудили их сложить с себя полномочия, как они ни сопротивлялись, и римский народ избрал трибунов, вступивших в полномочия не на декабрьские иды, в обычный срок, но немедленно, в октябрьские календы, – и все это потому, что не могло долее государство существовать, пока такие люди оставались на должности. (12) Между тем, столько раз осужденные, заранее приговоренные, они смеют обращаться к суду народа, думать, что, сложив полномочия на два месяца раньше, они уже сполна рассчитались и понесли достаточную кару. (13) Им невдомек, что тогда не наказание для них назначили, а лишь отняли возможность и дальше приносить вред – власти ведь лишились в ту пору и их сотоварищи, которых уж во всяком случае не за что было наказывать. (14) Пусть же граждане воскресят в себе чувства, обуревавшие их сразу после поражения, когда на их глазах израненные, охваченные паникой воины беспорядочно валили в городские ворота и проклинали не фортуну, не кого-либо из богов, а этих вот полководцев. (15) Наверняка не найдется на теперешней сходке никого, кто не призывал бы в тот день проклятий на головы Луция Вергиния и Марка Сергия, не желал погибели их семьям и имуществу. (16) Куда же это годится – сначала молить богов, чтобы они их покарали, а потом не наказать их даже собственной властью, которой можно и должно воспользоваться. Сами боги никогда не обрушивают своей десницы на злодеев, они лишь вооружают обиженных возможностью отомстить».

12. (1) Распаленный этими речами, плебс приговорил каждого из обвиняемых к уплате десяти тысяч тяжелых ассов[24]. Тщетно Сергий ссылался на фортуну и грозящие каждому превратности войны, а Вергиний молил не усугублять еще более его несчастья. (2) Ненависть к ним заставила плебеев забыть о пополнении числа трибунов и кознях против Требониева закона. (3) Победившие на выборах трибуны решили щедро вознаградить простой народ за то, что он избрал их: они обнародовали аграрный закон и запретили собирать подать, (4) и это в то время, когда многочисленные армии ждали жалованья, а выгодное военное положение оставляло надежду на победу во всех войнах: в самом деле, потерянный лагерь под Вейями удалось вернуть и даже укрепить бастионами и заставами (там командовали военные трибуны Марк Эмилий и Цезон Фабий). (5) Кроме того, и Марк Фурий у фалисков, и Гней Корнелий в капенской земле, обнаружив противника укрывшимся за городскими стенами, грабили и опустошали окрестности; они сжигали поместья и хлеба, но не пытались взять города ни приступом, ни осадой. (6) В земле вольсков поля тоже были разграблены, но штурм Анксура не удался, поскольку город раскинулся на горе. Убедившись в бесплодности своих усилий, римляне начали правильную осаду, окружив город валом и рвом. Жребий вести войну против вольсков выпал Валерию Потиту.

(7) При таком военном положении внутренние беспорядки представляли особенную опасность. Поскольку из-за трибунов не удалось собрать подать, командующим перестали посылать жалованье, и воины возмущенно требовали платы. Городская смута могла вот-вот перекинуться, подобно заразе, и на военный лагерь. (8) Ненависть плебеев к патрициям росла. Вот уже народные трибуны заявили, что пробил наконец час упрочения свободы, когда высшие посты будут отняты у Сергиев с Вергиниями и переданы решительным, предприимчивым мужам из народа. (9) Однако кончилось тем, что военным трибуном с консульской властью был избран всего лишь один плебей, Публий Лициний Кальв, да и его плебеи выбрали только для того, чтобы воспользоваться имеющимся правом. (10) Все остальные трибуны оказались из патрициев: Публий Манлий, Луций Тициний, Публий Мелий, Луций Фурий Медуллин, Луций Публилий Вольск. (11) Не только сам Кальв, но и все плебеи были озадачены таким своим успехом: Кальв не был ранее взыскан никакими почестями, если не считать долгого пребывания в сенате, и вдобавок был стар годами. (12) Не вполне понятно, почему именно ему довелось первым вкусить от неизведанной доселе почести. Одни уверены, что он был вознесен на эту должность благодаря славе своего брата Гнея Корнелия[25], который, будучи военным трибуном предыдущего года, выдал всадникам тройное жалованье[26]. Другие полагают, будто он очень к месту произнес свою речь о согласии сословий, понравившуюся и патрициям и плебеям. (13) На радостях от этой победы в комициях народные трибуны уступили в том, что более всего мешало государству, а именно в вопросе о подати. Она была собрана без возражений и отправлена войску [400 г.].

13. (1) У вольсков был вскоре отобран Анксур, поскольку по случаю праздника город охранялся без должной бдительности. Зима в этом году была особенно морозной и снежной, так что дороги стали непроезжими, а Тибр – несудоходным. Но благодаря заранее подвезенным запасам зерна цены не возросли. (2) Публий Лициний отправлял свою должность так же, как получил ее: без всяких потрясений, скорее на радость плебеям, чем на досаду сенаторам; и потому на ближайших же комициях народ поддался искушению выбрать военными трибунами плебеев. (3) Из всех патрицианских кандидатов один Марк Ветурий занял эту должность – почти все центурии при избрании военных трибунов с консульскими полномочиями проголосовали за плебеев: Марка Помпония, Гнея Дуиллия, Волерона Публилия, Гнея Генуция и Луция Ацилия [399 г.].

(4) Был ли этот резкий переход вызван нездоровым климатом или чем-то иным, но только суровую зиму сменило тяжкое, чумное лето. (5) Поскольку не разглядеть было ни причины, ни конца этому бедствию, сенат решил обратиться к Сивиллиным книгам. (6) Тогда впервые в городе Риме был устроен пир для богов[27]: и дуумвиры, ведавшие священнодействиями, застелив три ложа, в течение восьми дней со всей возможной тогда роскошью угощали Аполлона с Латоной[28], Геркулеса и Диану, Меркурия и Нептуна[29], пытаясь умилостивить их. (7) Этот обряд отправляли также и сами граждане. По всему городу растворяли двери, выставляли имущество на открытый воздух и пользовались всем, не разбирая своего и чужого, оказывали гостеприимство знакомым и незнакомым, приглашали чужестранцев, приветливо и ласково беседовали даже с недругами. Прекратились ссоры и тяжбы, (8) на эти дни сняли кандалы с узников и потом уже сочли кощунственным снова надеть их на тех, кому боги помогли подобным образом[30].

(9) Между тем под Вейями три войны слились в одну, и страх римлян умножился: внезапно на помощь осажденным подошли капенцы и фалиски, так что пришлось, как и в прошлый раз, с двух сторон сдерживать на своих укреплениях удар трех армий. (10) Но еще свежо было в памяти осуждение Сергия и Вергиния: из того самого большого лагеря, откуда в прошлый раз тщетно ожидали подмоги, в тыл капенцам были выведены войска, как только враги развернулись против римского вала. (11) Разгоревшаяся битва посеяла страх и среди фалисков, врагов охватила паника, и удачная вылазка из лагеря обратила их в бегство. Победители пустились преследовать бегущих и учинили небывалую дотоле резню. (12) А через короткое время на уже рассеявшихся врагов вдруг наткнулись римские воины, разорявшие капенские поля, – они-то и добили тех, кто спасся после поражения. (13) Большие потери понесли и вейяне – как только началось бегство, городские ворота заперли, и все, кто остался снаружи, были перерезаны.

14. (1) Вот что произошло в течение этого года. Уже приближались выборы военных трибунов, и за их исход патриции беспокоились куда больше, чем за исход войны. Их страшило, что высшую власть придется делить с плебеями; мало этого – простой народ мог и совсем завладеть ею. (2) И вот к соискательству должностей начинают заранее готовиться славнейшие мужи, обойти которых, по расчетам патрициев, побоялись бы из почтения. При этом и остальные патриции, как если бы все они домогались должностей, усердно взывали не только к людям, но и к богам, объявляя кощунственными результаты выборов последних двух лет. (3) Страшная зима прошлого года, твердили они, как видно, была божественным предзнаменованием, а недавно были явлены уже не только знамения, но и их исход (4) в виде обрушившегося на поля и на Город мора; тогда уже не приходилось сомневаться, что боги гневаются, и обратились к книгам судеб, и они велели для обуздания мора умилостивить богов. Богам возмутительно, что на освященном ими народном собрании почести достаются кому попало и нарушаются естественные различия между людьми. (5) И вот, пораженные не только достоинством претендентов, но и доводами благочестия, римляне избрали военными трибунами с консульской властью одних лишь патрициев, правда самых заслуженных: Луция Валерия Потита в пятый раз, Марка Валерия Максима, Марка Фурия Камилла во второй раз, Луция Фурия Медуллина в третий, Квинта Сервилия Фидената во второй, Квинта Сульпиция Камерина во второй [398 г.]. (6) При этих трибунах под Вейями не произошло почти ничего достойного упоминания, все силы тратились на грабежи. (7) Командующим в войне против Фалерий был назначен Потит, против Капен – Камилл; оба собрали огромную добычу, а из того, что можно было извести огнем и мечом, не оставили в сохранности ничего.

15. (1) Между тем было объявлено о многих знамениях, из коих большинству не поверили и ими пренебрегли, ибо, во-первых, каждое из них было явлено всего одному свидетелю и, во-вторых, из-за враждебности этрусков не нашлось гаруспиков[31], которые знали бы, как отвести беду. (2) Только одно из них привлекло внимание: вода в озере из священной Альбанской рощи, в отсутствие дождей или по другой причине, которая развеяла бы чудо, вдруг поднялась на небывалую высоту. (3) Были отправлены послы к дельфийскому оракулу, дабы вопросить, что пророчат боги этим знамением. (4) Но толкователь судеб объявился не столь далеко – то был некий старик вейянин[32]. Римские часовые и этрусские караульные осыпали его насмешками, а он, распевая подобно кудеснику, возвестил, что римлянам не овладеть Вейями, покуда не уйдет вся вода из озера Альбанского. (5) Сначала на это не обратили внимания, как на нелепую выходку, но вскоре начали обсуждать повсюду, и однажды какой-то римский часовой окликнул одного из горожан, проходившего неподалеку, и спросил, кто был этот старик, что столь околичио вещал об Альбанском озере (из-за продолжительности войны осаждающие стали вступать в разговоры с осажденными). (6) Услышав от вейянина, что то был гаруспик, богобоязненный воин попросил позвать прорицателя, ссылаясь на то, что хочет, если тому будет угодно, посоветоваться об искуплении за какое-то ему одному явленное знамение. (7) И вот, когда оба без оружия и без страха отошли от своих укреплений на довольно большое расстояние, римский юноша, превосходивший силой немощного старца, схватил его на глазах у всех и при смятении этрусков потащил к своим. (8) Он был доставлен к полководцу, а потом отослан в Рим, к сенату. Когда у него принялись допытываться, что он говорил насчет Альбанского озера, старик ответил: (9) уж верно, разгневались боги на вейян в тот день, когда внушили прорицателю разгласить роковую тайну погибели отечества. (10) Итак, он не в силах отречься от того, что напророчил по божественному наитию, – ведь умолчать о том, что богам угодно открыть, пожалуй, столь же нечестиво, как разболтать сокровенное. (11) Вот что заповедано в пророческих книгах, вот что говорит этрусская ученость: если разольются воды альбанские, даруется римлянину над Вейями победа. Пусть он, обряды сотворив, спустит воду; пока же этого не произойдет, не оставят боги стен вейских. Дальше объяснялось, в чем состоит ритуал опускания вод[33]. (12) Но сенаторы сочли старика болтуном, не заслуживающим доверия в столь важном деле, и решили дождаться послов с ответом пифийского оракула.

16. (1) Прежде чем послы вернулись из Дельф и стало известно, каковы должны быть искупления на альбанское чудо, в должность вступили новые военные трибуны с консульской властью: Луций Юлий Юл, Луций Фурий Медуллин в четвертый раз, Луций Сергий Фиденат, Авл Постумий Регилльский, Публий Корнелий Малугинский, Авл Манлий [397 г.]. (2) В этот год появился новый враг – жители Тарквиний[34]. Было очевидно, что римляне завязли одновременно во многих войнах – с вольсками у Анксура, где шла осада крепости, с эквами у Лабиков, где римская колония подверглась нападению, да к тому же еще с Вейями, фалисками и Капенами; мало этого, в самом Городе обстановка была крайне неспокойной из-за стычек патрициев с плебеями. (3) В Тарквиниях решили, что пора воспользоваться всем этим для нанесения удара, и послали легковооруженные отряды для грабежа римской земли. Расчет был на то, что римляне или снесут эту обиду и оставят ее неотмщенной, дабы не обременять себя новой войной, или пустятся за ними с маленьким и слабым войском. (4) Римляне были скорее разгневаны, чем встревожены произведенным тарквинийцами разором. Поэтому дела не откладывали, но и готовились к нему без особого тщания. (5) Авл Постумий и Луций Юл не стали объявлять принудительного набора – этому вдобавок противодействовали народные трибуны, – а горячими призывами собрали отряд почти из одних добровольцев. Пройдя окольными тропами через землю Цере, они обрушились на тарквинийцев, когда те возвращались от своих грабежей, обремененные добычей, (6) многих убили, отняли весь обоз и, прихватив награбленное в их земле, возвратились в Рим. (7) Был назначен двухдневный срок, в течение коего хозяева могли опознать свое имущество, на третий день невостребованное (по большей части имущество самих врагов) было распродано, а вырученные от этого деньги разделили между воинами[35].

Исход остальных войн, в первую очередь с Вейями, оставался по-прежнему неясен. (8) Римляне уже изверились в человеческих усилиях и уповали лишь на судьбу и богов, когда вернулись послы из Дельф. Привезенный ими ответ оракула полностью совпадал с пророчеством пленного предсказателя: (9) «Римлянин! Остерегись воду альбанскую в озере держать, остерегись и в море ее спускать. Да растечется она по полям, да оросит их, да исчерпается, по рекам разлившись. (10) Тогда и воюй стены вражьи, да помни: прорицание своей победы ты получил из того самого города, который столько лет осаждаешь, ныне этот оракул лишь подтвердился. (11) По свершении рати пусть победитель принесет в мой храм богатые дары и восстановит обычайные отеческие священнодейства, что ныне небрежны».

17. (1) С этого момента пленный прорицатель удостоился большого уважения, а военные трибуны Корнелий и Постумий стали вместе с ним совершать искупительные жертвы по случаю альбанского знамения, чтобы надлежащим образом умилостивить богов. (2) Только тогда обнаружилось, где именно допущено нерадение о священных обрядах и нарушен порядок торжества, на что указывали боги. Как оказалось, дело было лишь в том, что должностные лица избраны были огрешно и о Латинских торжествах и жертвоприношении на Альбанской горе возвещено было не надлежащим образом[36]. (3) Искупить все это можно было лишь отставкой военных трибунов, проведением ауспиций, назначением интеррекса (4). По решению сената так и было сделано. Интеррексов назначили сразу трех: Луция Валерия, Квинта Сервилия и Марка Фурия Камилла. (5) Но народные трибуны ни на миг не прекращали подстрекать собрание, пока не было решено, чтобы большинство военных трибунов выбиралось из плебеев.

(6) В это время в храме Волтумны[37] сошлись представители Этрурии. Когда капенцы и фалиски принялись требовать, чтобы все этрусские общины совместными усилиями вызволили Вейи из осады, им ответили так: (7) раньше этруски отказывали вейянам потому, что не след просить помощи у тех, у кого не спросили совета в таком важном деле. Теперь же их понуждают отказаться уже собственные интересы: (8) в этой области Этрурии[38] осела большая часть невиданного племени; эти новые поселенцы – галлы, с которыми нет ни прочного мира, ни открытой войны. (9) Тем не менее, принимая во внимание кровные узы, славное имя и нынешние несчастья соплеменников, этруски готовы помочь им, не препятствуя добровольцам из своей молодежи отправиться на вейскую войну.

(10) В Риме разнеслась молва, будто вражеские ряды пополнились множеством добровольцев, и внутренние раздоры, как это обычно и бывает, отступили перед лицом общего страха.

18. (1) Прерогативные центурии[39] с одобрения патрициев избрали военным трибуном Публия Лициния Кальва, хоть он этого и не домогался. Умеренность сего мужа была испытана во время первого прохождения им этой должности; кроме того, он был уже очень стар. (2) Да и вообще стало ясно, что переизбранными окажутся все члены прошлогодней коллегии: Луций Тициний, Квинт Манлий, Публий Мэний, Гней Генуций, Луций Ацилий [396 г.]. Прежде чем трибы в соответствии с законом стали называть имена избранных, Публий Лициний Кальв с разрешения интеррекса произнес такую речь: (3) «Квириты! Памятуя о последнем прохождении нами этой должности, вы, как я вижу, и на будущий год хотите сохранить столь необходимое нам теперь единство. (4) Однако мои сотоварищи с прошлых выборов не изменились и даже стали достойнее благодаря приобретенному опыту, а меня вы видите уже не прежним. От меня осталась лишь тень да имя Публия Лициния: сила покинула члены, острота зрения и слуха притупилась, память ослабла, бодрость духа сникла». (5) Взяв за руку своего сына, он продолжал: «Вот вам юноша, являющий собою образ и подобие того, кого вы некогда первым из плебеев произвели в военные трибуны. Я воспитал его – вручаю и посвящаю его теперь государству, чтобы он заменил меня. Мне эта должность была предоставлена помимо моего желания, он же домогается ее – так пусть же она ему и будет поручена. Присовокупляю к его соискательству свои за него просьбы». (6) Просьба отца была уважена, а его сын Публий Лициний объявлен военным трибуном с консульской властью вместе с теми, кого мы перечислили выше.

(7) Трибуны Тициний и Генуций отправились против фалисков и капенцев. Поскольку они вели войну, руководствуясь более порывом, нежели разумом, то и попали в засаду. (8) Генуций искупил свою опрометчивость достойной гибелью, сражаясь впереди всех и пав одним из первых, Тицинию же удалось собрать на высоком холме часть бежавших в панике воинов и восстановить боевой порядок, но он так и не решился вновь встретиться с противником на открытом месте. (9) Не столько страшны были жертвы, сколько позор, но именно он чуть не привел к тяжкому поражению. Ужас охватил не только Рим, куда эта весть докатилась сильно преувеличенной, но также и лагерь под Вейями. (10) Когда там распространился слух, будто полководцы и войско перебиты, а победоносные капенец с фалиском и всей этрусской молодежью уже рядом, воинов едва удалось удержать от бегства. (11) А в Риме паника была еще больше: там все решили, что лагерь уже взят и враги уже движутся на Город злобной ордой. Люди сбегались к стенам; матроны, которых всеобщий страх выгнал из дому, молились в храмах; (12) они заклинали богов отвратить погибель от жилищ, капищ и стен римских, умоляя перенести этот ужас на Вейи и обещая возобновить священнодействия по обряду и уважать предзнаменования.

19. (1) Но уже снова были устроены Латинские игры, уже вода из Альбанского озера была выпущена на поля – и вот рок навис над Вейями[40]. (2) А полководцем, которому судьбой было предназначено разрушить этот город и спасти родину, стал Марк Фурий Камилл[41]. Объявленный диктатором, он назначил начальником конницы Публия Корнелия Сципиона.

(3) С переменой полководца все внезапно переменилось: у людей появились новые надежды, новое мужество; казалось, что у Города – новое счастье (4). Прежде всего Камилл по законам военного времени казнил всех, кто во время паники бежал от Вей, и добился того, что противник перестал быть самой страшной грозой для воина. Затем диктатор назначил на определенный день набор, а сам между тем отправился к Вейям для укрепления воинского духа. (5) Вернувшись в Рим, он набрал новое войско, причем никто не уклонялся от повинности. Собралась также и молодежь из чужих земель – от латинов и герников, предлагая помощь в этой войне. (6) Диктатор обратился к ним в сенате с благодарственными словами и, поскольку все уже было готово к походу, объявил, что, согласно сенатскому постановлению, после взятия Вей будут устроены Великие игры и освящен обновленный храм Матери Матуты[42], который был в свое время основан царем Сервием Туллием.

(7) Когда диктатор с войском тронулся из города, его провожали даже не с упованием на успех, а с полной уверенностью в победе. Глубоко все обдумав и рассчитав, он первым делом завязал бой с фалисками и капенцами на непетской земле[43]. (8) Как это обычно случается, расчету сопутствовала удача: диктатор не только разгромил врага в сражении, но выгнал из его собственного лагеря и овладел громадной добычей. Большая ее часть была отдана квестору, воинам же досталось куда меньше. (9) Оттуда Камилл повел армию к Вейям и возвел там дополнительные укрепления. Между городской стеной и валом нередко вспыхивали случайные стычки с неприятелем – диктатор запретил их, распорядившись, чтобы никто не вступал в бой самовольно. Воины были брошены на осадные работы. (10) Самая тяжелая и изнурительная из них состояла в сооружении подземного хода[44] во вражескую крепость. (11) Чтобы и работа не прерывалась, и люди не изнемогали от длительного пребывания под землей, Камилл разбил землекопов на шесть команд. Работа велась круглосуточно, в шесть смен, днем и ночью, и закончилась не прежде, чем путь в крепость был открыт.

20. (1) Диктатор видел, что победа уже у него в руках, и тут им овладело беспокойство: после взятия этого богатейшего города к римлянам попадет столько добычи, сколько не было во всех предыдущих войнах, вместе взятых, – (2) с одной стороны, он боялся вызвать озлобление воинов, если их часть добычи окажется скудной; с другой стороны, опасался навлечь ненависть патрициев, если раздача будет слишком щедрой. И Камилл послал сенату письмо: (3) благодаря милости бессмертных богов, собственному его разумению, а также стойкости воинов Вейи вот-вот окажутся во власти народа римского. Как следует распорядиться добычей?

(4) Мнения в сенате разделились. Одно предложение исходило от старика Публия Лициния, которого, как передают, его сын попросил высказаться первым[45]: пусть, мол, прямо объявят народу, что каждый, кто хочет участвовать в разделе добычи, может отправиться в вейский лагерь. (5) Другое мнение выразил Аппий Клавдий. Он заявил: эта неслыханная щедрость ни с чем не сообразна и не желательна. Если уж сенаторы считают, что нечестиво пополнять опустошенную войной казну богатством, захваченным у врага[46], то пусть из него назначат жалованье воинам, дабы простой народ платил поменьше подати. (6) Тогда этот дар поровну достанется всем семействам и не попадет в жадные до грабежа руки праздных городских жителей, готовых утащить награду прямо из-под носа у тех, кто храбро сражался: ведь всегда выходит так, что последним к дележу успевает тот, кто вынес на своих плечах наибольшие труды и опасности.

(7) Лициний со своей стороны твердил, что это богатство всегда будет давать пищу для подозрений и ненависти, что оно послужит для плебеев источником обвинений, мятежей, а там и отмены установленных законов. (8) А потому лучше умиротворить этим подарком их души, пойти навстречу людям, измученным и разоренным многолетней податью, позволить им вкусить от плодов той войны, на которой они почти что состарились. Приятнее и радостнее будет каждому своими руками принести домой то, что он захватил у врага, чем получить пусть даже больше, но по чужому соизволению. (9) Ведь и сам диктатор опасается, что это вызовет зависть и злодеяния, за тем он и послал к сенату. Сенат же доверенное ему обязан передоверить народу. Да будет позволено каждому владеть тем, чем подарит его военная удача.

(10) Более безопасным сочли то предложение, которое увеличивало популярность сената. Итак, было объявлено, что все, кто жаждет добычи, могут отправиться в лагерь к диктатору.

21. (1) Огромное множество народа заполонило лагерь. Тогда, по свершении ауспиций, диктатор отдал воинам приказ к оружию, сам же выступил вперед и возгласил: (2) «Под твоим водительством, о Пифийский Аполлон, и по твоему мановению вы ступаю я для ниспровержения града Вейи, и даю обет пожертвовать тебе десятину добычи из него. (3) Молю и тебя, царица Юнона, что ныне обихоживаешь Вейи: последуй за нами, победителями, в наш город, который станет скоро и твоим. Там тебя примет храм, достойный твоего величия». (4) Такую молитву произнес диктатор. Пользуясь численным перевесом, он начал приступ со всех концов одновременно, чтобы враги не заметили опасности, грозившей со стороны подкопа. (5) Вейяне не знали, что даже их собственные прорицатели, даже чужеземные оракулы их предали, что богов уже зовут к дележу вейской добычи, а других богов выманили из собственного города обетами и теперь их ждет новое жилище во вражеских кумирнях. Не знали вейяне и того, что этот день станет для них последним. (6) Но менее всего могли они ожидать, что под стенами вырыт подземный ход и в крепость уже проникли враги. Вооружившись чем попало, горожане бросились к стенам. (7) Они недоумевали, что случилось: на римских укреплениях в течение стольких дней не было заметно никакого движения – и вдруг римляне, словно охваченные внезапным бешенством, ринулись на приступ.

(8) К этому моменту приурочивают обычно такую легенду: вейский царь приготовился к совершению жертвенного обряда, и гаруспик объявил, что победа даруется тому, кто разрубит внутренности именно этого животного. Услышав его слова из подкопа, римские воины вывели подземный ход наружу, похитили внутренности жертвенного животного и принесли их диктатору[47]. (9) Когда описываешь столь глубокую древность, то и правдоподобное принимаешь за правду: зачем подтверждать или опровергать то, чему место скорее на охочих до чудес театральных подмостках, чем в достоверной истории[48].

(10) Тем временем некоторые опытные воины с оружием в руках вышли из подземного хода и оказались в храме Юноны, прямо посреди вейской крепости. Тут одни с тыла напали на врагов, стоявших по стенам, другие сбили засовы с ворот, третьи запалили крыши домов, поскольку женщины и рабы швыряли оттуда камни и черепицу. (11) Повсюду поднялся вопль, в котором разноголосье ужаса и угроз смешалось с плачем женщин и детей. (12) В мгновение ока со всех стен были сброшены вооруженные защитники, а ворота отворены, и в то время, как одни римляне толпой стали прорываться в город, другие начали карабкаться по оставленным горожанами стенам. Город наполнился римлянами, (13) бой шел повсюду. После ужасающей резни битва начала ослабевать. Тогда диктатор приказал глашатаям объявить, чтобы не трогали безоружных, что и положило конец кровопролитию.

(14) Горожане стали складывать оружие и сдаваться, а воины с разрешения диктатора бросились грабить. Говорят, что, когда Камилл своими глазами увидел, насколько эта громадная добыча превосходит ценностью все упования, он воздел руки к небу и молился, (15) чтобы не слишком дорогой ценой пришлось платить за все это ему и римскому народу – ведь то невероятное счастье, которое досталось сегодня ему самому и всем римлянам, может вызвать зависть у богов и людей. (16) Передают, что посреди своей молитвы он оступился и упал: несколькими годами позже, когда Камилл был осужден, а Рим взят и разграблен, многие вспомнили про этот случай и сочли его предзнаменованием. (17) А тогда день прошел в избиении врагов и ограблении богатейшего города.

22. (1) Назавтра диктатор продал в рабство свободных граждан. Государству достались только эти деньги, но и этим плебеи были недовольны. Даже за ту добычу, которую плебеи принесли с собой, они не были признательны командующему, негодуя, что тот передал сенату дело, которое имел право решить самолично; по их мнению, он хотел лишь найти прикрытие для своей скупости. (2) Не были они благодарны и сенату, но лишь семье Лициниев, из коих сын сделал доклад сенату, а отец внес там свое столь понравившееся народу предложение.

(3) Когда все земные богатства были из Вей унесены, римляне приступили к вывозу даров божественных и самих богов, но проявили здесь не святотатство, а благоговение. (4) Из всего войска были отобраны юноши, которым предстояло перенести в Рим царицу Юнону. Дочиста омывшись и облачившись в светлые одежды, они почтительно вступили в храм и сначала лишь набожно простирали к статуе руки – ведь раньше даже на это, согласно этрусскому обычаю, никто не посягал, кроме жреца из определенного семейства. (5) Но затем кто-то из римлян, то ли по божественному наитию, то ли из юношеского озорства, произнес: «Хочешь ли, о Юнона, идти в Рим?» Тут все остальные стали кричать, что богиня кивнула. (6) К этой легенде добавляют еще подробность, будто слышен был и голос, провещавший изволение. Во всяком случае известно, что статуя была снята со своего места с помощью простых приспособлений, а перевозить ее было так легко и удобно, будто она сама шла следом. Богиню доставили на Авентин, где ей отныне предстояло находиться всегда; (7) именно туда звали ее обеты римского диктатора[49]. Позднее тот же Камилл освятил там для нее храм.

(8) Так пали Вейи. Самый богатый город этрусского племени даже в собственной гибели обнаружил величие: ведь римляне осаждали его долгих десять лет и зим, в течение которых он нанес им поражений куда больше, чем от них претерпел, и даже когда в конце концов пал по воле рока, то был взят не силой, но хитростью.

23. (1) Пусть были получены благоприятные знамения, пророчества прорицателей и оракул Пифии, пусть римляне сделали все, что могло в таком деле зависеть от человеческого разумения, и избрали командующим Марка Фурия, величайшего из полководцев, – (2) все равно, когда до Рима донеслась весть о взятии Вей, ликованию не было предела. Столько лет длилась эта война! Столько было испытано поражений! (3) Не дожидаясь решения сената, римские матроны заполонили все храмы, вознося благодарения богам. Сенат распорядился провести четырехдневные молебствия – ни в одной предыдущей войне не назначались такие сроки. (4) Въезд диктатора также был обставлен торжественнее, чем когда-либо раньше: люди всех сословий высыпали его встречать, и триумф далеко превзошел все почести, обычные в такой день. (5) Самое сильное впечатление производил сам диктатор, въехавший в город на колеснице, запряженной белыми конями: он не походил не только на гражданина, но даже и на смертного. (6) Эти кони как бы приравнивали диктатора к Юпитеру и Солнцу[50], что делало церемонию кощунственной. По этой-то причине триумф был скорее блестящим, нежели радостным[51]. (7) Тогда же Камилл наметил на Авентине место для храма царицы Юноны и освятил капище Матери Матуты. Закончив все торжественные и мирские дела, он сложил с себя диктаторство.

(8) Затем стали обсуждать вопрос о даре Аполлону. Когда Камилл напомнил, что обещал ему десятину от добычи, понтифики сочли, что следует освободить народ от этого священного обязательства: (9) невозможно было заставить его отдать свою добычу, чтобы часть из нее выделить для выполнения религиозного обета. (10) Наконец сговорились на том, что казалось самым легким: пусть каждый, кто хочет освободить себя и свое имущество от обязанности благочестия, сам оценит собственную добычу и отдаст государству десятую часть этой стоимости, (11) дабы на эти средства создать дар, достойный римского народа и соразмерный величию храма и могуществу бога. Упомянутый взнос также отвратил от Камилла души плебеев.

(12) Среди всех этих событий явились просить о мире послы от вольсков и эквов. И они получили его: пусть это было недостойно римлян, но государство, измученное столь долгой войной, нуждалось в отдыхе.

24. (1) На следующий год [395 г.] после взятия Вей избрали шестерых военных трибунов с консульской властью: двух Публиев Корнелиев (Косса и Сципиона), Марка Валерия Максима во второй раз, Цезона Фабия Амбуста во второй, Луция Фурия Медуллина в пятый, Квинта Сервилия в третий. Воевать с фалисками выпало по жребию Корнелиям, с Капенами – Валерию и Сервилию. (2) Они не осаждали города и не брали их приступом, но разорили поля и забрали в добычу все продовольствие, не оставив там ни одного плодоносящего дерева, ни одного колоса. (3) Это несчастье потрясло капенский народ, он запросил мира и получил его. Война с фалисками продолжалась.

(4) Между тем в Риме не затихали разнообразные распри, и для смягчения их было решено вывести колонию в землю вольсков. Туда записались три тысячи римских граждан, и выбранные для этого триумвиры нарезали каждому по три и семь двадцатых югера земли[52]. (5) Эта раздача вызвала лишь негодование, поскольку ее сочли подачкой, призванной отвлечь народ от надежд на большее: зачем усылать плебеев к вольскам, когда под боком великолепный город Вейи, земли которого плодороднее и обширнее римских? (6) К тому же плебеи явно предпочитали Риму Вейи из-за их удобного местоположения, роскошных площадей и зданий, как общественных, так и частных. (7) Именно тогда зародился замысел переселения в Вейи[53], наделавший столько шума уже после взятия Рима галлами. (8) Предполагалось, что часть плебеев и часть сената переберутся туда, чтобы два города могли быть объединены в одно государство и населены римским народом.

(9) Против этого выступили лучшие граждане[54], заявляя, что они готовы скорее умереть, но только здесь, на виду у народа римского; (10) ведь теперь даже и в одном городе вон сколько раздоров – что же будет при двух городах? Неужели кто-то предпочтет побежденную родину победившей, допустит, чтоб взятые Вейи принесли больше несчастья, чем невредимые? (11) Одним словом, пусть сограждане оставят их на родине, а сами могут отправляться в Вейи за градозиждителем Титом Сицинием (именно он внес это предложение от имени народных трибунов). Их же никакая сила не принудит покинуть бога Ромула, сына бога, отца-основателя града Рима.

25. (1) Все эти споры сопровождались недостойными перепалками: патриции привлекли на свою сторону часть военных трибунов; одно не давало плебеям распустить руки – (2) лишь только поднимался крик, грозивший перерасти в потасовку, старейшие сенаторы первыми бросались в гущу толпы, призывая на себя побои, раны и смерть. (3) Поскольку чернь не смела осквернять достоинство почтенных старцев, то и в прочих грубых поползновениях почтительность заступала дорогу гневу.

(4) Камилл же везде и всюду бесперечь выступал с такими речами: неудивительно, что государство сошло с ума, если оно, будучи связано обетом, считает любую заботу важнее заботы об исполнении религиозного долга. (5) Что уж тут говорить о сборе десятины, а вернее, милостыни, – ведь каждый выплачивает ее частным порядком, а народ в целом освобожден. (6) Но ему, Камиллу, совесть не позволяет умолчать, что десятина назначается только из добычи в виде движимого имущества. О городе же, о попавшей в руки римлян земле, никто и не обмолвится – а они ведь тоже включены в обет.

(7) Поскольку этот вопрос показался сенату спорным, обратились к жрецам. Понтифики, собравшись и побеседовав с Камиллом, сочли, что Аполлону была посвящена десятина от всего, что перед принесением обета принадлежало вейянам, а потом перешло римлянам. Таким образом, при оценке следовало учитывать и город с землей (8). Деньги достали из казны, и военным трибунам-консулярам было поручено закупить на них золото. Поскольку его не хватало, матроны, посовещавшись об этом, обещали отдать военным трибунам золото – и действительно передали в казну все свои украшения. (9) Это деяние вызвало у сената глубочайшую признательность. Передают, что именно благодаря той щедрости матронам было предоставлено право выезжать в четырехколесных повозках к священнодействиям и на игры, а в одноколках как по праздничным, так и по будним дням[55]. (10) Взвесив и сосчитав полученное от отдельных лиц золото, трибуны уплатили за него деньгами. Решено было отлить золотую чашу, которая и была послана в Дельфы как дар Аполлону.

(11) Только люди отвлеклись от дел благочестия, как народные трибуны возобновили смуту. Они науськивали толпу на всех знатных, но вперед других – на Камилла: (12) он, мол, обратил в ничто вейскую добычу поборами в казну и на священные нужды. На отсутствующих народные трибуны обрушивались с ожесточением, присутствующих же робели, особенно если те сами шли навстречу их ярости. (13) Поскольку было очевидно, что этой тяжбы не закончить в истекающем году, на следующий народными трибунами были переизбраны те же лица – авторы законопроекта[56]. А патриции настояли на том же в отношении противников этого закона. Таким образом, народные трибуны были в большинстве своем переизбраны.

26. (1) На выборах военных трибунов патриции, приложив все усилия, добились избрания Марка Фурия Камилла [394 г.]. Они притворялись, будто в рассуждении войны заботятся о полководце, а на самом деле им требовался противоборец трибунским щедротам. (2) Вместе с Камиллом[57] военными трибунами с консульской властью были избраны Луций Фурий Медуллин в шестой раз, Цезон Эмилий, Луций Валерий Публикола, Спурий Постумий, Публий Корнелий[58] во второй раз.

(3) В начале года, пока Марк Фурий не отбыл в землю фалисков, война с которыми была ему поручена, народные трибуны не давали делу хода. В конце концов из-за проволочек о нем вообще забыли, а Камилл, чьего прекословия трибуны больше всего опасались, стяжал себе славу в войне с фалисками. (4) Дело в том, что враги почли за благо удалиться под защиту стен, считая это самым безопасным, а он, грабя поля и сжигая селения, принудил их выйти из города. (5) Однако страх не дал им продвинуться далеко – почти в миле от города они разбили лагерь. Выбранное место казалось им надежным лишь на том основании, что подход к нему был затруднен обрывами, крутыми склонами, а дороги были труднодоступны. (6) Но Камилл, выбрав в проводники пленного, родом из этих мест, глубокой ночью снялся с лагеря и уже на рассвете появился значительно выше той точки, где был неприятель. (7) Римские триарии принялись возводить укрепления, а прочее войско стояло, готовое к бою. Когда враги попытались помешать строительству, полководец разбил их и обратил в бегство. Фалисков объял такой страх, что, захваченные повальным бегством, они бросились к городу мимо собственного лежащего вблизи лагеря. Многие были убиты и ранены, (8) прежде чем охваченное паникой войско ворвалось в ворота. Лагерь был взят, добыча же отдана квесторам, к сильному недовольству воинов. Однако, сломленные суровостью командования, они при всей ненависти к Камиллу восхищались его непреклонностью. (9) Затем, во время осады, горожане совершали вылазки против римских укреплений, и даже заставы иногда подвергались беспорядочным нападениям. Происходили мелкие стычки: так тянулось время, но ни одна из сторон не получала перевеса, а между тем у осажденных продовольствия и других запасов было приготовлено больше, чем у осаждающих. (10) Казалось, что здесь потребуются усилия, столь же длительные, как под Вейями, но вдруг судьба даровала римскому полководцу вместе со скорой победой и случай проявить свою доблесть, однако не на военном поприще, где она была общеизвестна, а в деле неожиданном.

27. (1) У фалисков велось, чтобы учителем и воспитателем у ребенка был один и тот же человек; кроме того, на попечении одного воспитателя обычно находилось по многу детей, что и посейчас принято в Греции[59]. Детей знатных граждан, как это часто бывает, учил некий человек, преуспевший в науках. (2) Так вот, он еще во дни мира взял за правило выводить детей для игр и упражнений за город. Не отступился он от своей привычки и во время войны, уводя их то ближе, то дальше от ворот, и однажды, когда представился случай, завлек детей играми и беседами дальше обычного, привел к вражеским постам, потом к римскому лагерю и, наконец, – в палатку Камилла. (3) Там он преступное свое деяние усугубил речью еще более преступной: что-де, передав во власть римлян этих детей, (4) чьи родители главенствуют в Фалериях, он тем самым и город отдал в их руки. (5) Услыхав такое, Камилл сказал: «Не похожи на тебя, злодей, ни народ, ни полководец, к которым ты явился со своим злодейским даром. (6) Той общности, которая устанавливается между людьми по договору, у нас с фалисками нет, но есть и пребудет та, что природой врождена всем. Война так же имеет законы, как и мир, а мы умеем воевать столь же справедливо, сколь и храбро. (7) Наше оружие направлено не против тех, чей возраст принято щадить даже при взятии городов, но против вооруженных мужей, которые в свое время сами напали на римский лагерь под Вейями без всякого повода или вызова с нашей стороны. (8) Насколько было в твоих силах, ты, пожалуй, превзошел их еще большим злодеянием, я же собираюсь победить по-римски: доблестью, осадой и оружием, как это было и с Вейями». (9) Потом он приказал раздеть этого человека, связать ему руки за спиной и передать детям для возвращения в Фалерии, да велел вручить им розги, чтобы они гнали ими предателя к городу.

(10) Первым делом на это удивительное зрелище сбежался смотреть весь народ; затем должностные лица созвали сенат, чтобы обсудить неслыханное происшествие. Оно настолько изменило направление умов, что все без исключения стали требовать мира. А давно ли они, обезумев от злобы и ненависти, предпочитали скорее погибнуть, как вейяне, чем, подобно капенцам, попросить о мире. (11) И на форуме, и в курии все прославляли честность римлян, справедливость полководца. Со всеобщего согласия в лагерь к Камиллу были отправлены послы; оттуда они с его разрешения поехали в Рим, чтобы известить сенат о сдаче Фалерии. (12) Передают, что, когда их ввели в сенат, они заявили следующее: «Отцы-сенаторы! Мы сдаемся вам, побежденные вами и вашим полководцем, но победа эта такого свойства, что не может вызвать ничьей зависти – ни божеской, ни человеческой. Мы думаем, что нам лучше будет жить под вашей властью, чем под сенью собственных законов, – а что может быть слаще для победителя, чем такая уверенность побежденного! (13) Исход этой войны являет роду человеческому два достойных подражания примера: вы благородство в войне предпочли верной победе, мы же добровольно уступили ее вам, потрясенные этим благородством. Мы покоряемся вам. (14) Можете присылать за оружием и заложниками. Город открыл ворота – берите его. Ни вам не придется разочароваться в нашей верности, ни нам в вашей власти». (15) Камиллу были принесены благодарности как от врагов, так и от сограждан; с фалисков взыскали деньги на годовое жалованье воинам, чтобы освободить римский народ от подати, и по заключении мира войско вернулось в Рим.

28. (1) Победив врагов справедливостью и великодушием, Камилл вернулся в город. Его встречали куда теплее, чем в тот раз, когда он ехал по улицам в колеснице триумфатора, запряженной белыми лошадьми. Одного его скромного молчания было достаточно, чтобы сенат без промедлений освободил его от невыполненного обета.

(2) А золотую чашу в дар Аполлону повезли Луций Валерий, Луций Сергий и Авл Манлий, отправленные послами в Дельфы. Недалеко от Сицилийского пролива их военный корабль был перехвачен липарскими пиратами и уведен на Липары[60]. Тамошняя община обыкновенно делила добычу между всеми, считая плоды разбоя как бы государственным достоянием. (3) Но случилось так, что в этом году высшую должность у них занимал некто Тимасифей, муж, более похожий на римлянина, чем на своих соотечественников. (4) Он не только сам исполнился почтения к посольскому достоинству, к священному дару, к тому богу, которому дар был послан, и к той причине, что побудила дар послать, но и сумел внушить благоговение черни, которая всегда такова, каков правящий ею. Он предложил послам гостеприимство от имени государства, затем отправил их в Дельфы, дав еще и кораблей в охрану, а оттуда невредимыми вернул в самый Рим. (5) Сенат заключил с ним договор гостеприимства[61] и послал ему подарки от казны.

В течение этого года продолжалась война с эквами, шедшая с переменным успехом, так что и в самом войске, и в Риме не могли поначалу решить, победили они или побеждены. У римлян там командовали военные трибуны Гай Эмилий и Спурий Постумий. (6) На первых порах они вели войну вместе, но затем, когда неприятель в открытом бою был разбит, решили, что Эмилий станет на стоянку в Верругине, а Постумий начнет опустошать окрестность. (7) Последнему сопутствовал успех, и потому его войско двигалось без всякой осторожности, не соблюдая строя. Тут-то на них и напали эквы. Римляне были застигнуты врасплох и разбежались по близлежащим холмам. Оттуда паника перекинулась на другую половину войска, стоявшую в Верругине. (8) Когда воины Постумия собрались в безопасном месте, тот принялся на сходке упрекать их в трусости, говоря, что они обратились в бегство от противника пугливого и робкого. В ответ все как один стали кричать, что укоры заслуженны, что они каются в допущенном проступке, но готовы загладить его; недолго врагам радоваться! (9) Требуя, чтоб их немедленно вели на неприятельский лагерь (он был виден внизу, на равнине), воины клялись, что если не захватят его до наступления ночи, то согласны на любую кару. (10) Похвалив их, Постумий велел всем отдохнуть, чтобы к четвертой страже[62] быть готовыми.

Враги опасались, что римляне ночью убегут с холма – поэтому, чтобы отрезать дорогу на Верругину, они двинулись вперед, и битва завязалась еще до рассвета. Впрочем, всю ночь сияла луна, так что видно все было не хуже, чем днем. (11) Шум боя достиг Верругины, и, поскольку там решили, что взят римский лагерь, всех охватила паника. Тщетно Эмилий удерживал и умолял воинов – они в беспорядке бежали в Тускул. (12) Оттуда в Рим докатилась весть, будто Постумий с войском погибли.

А Постумий между тем дожидался, пока вместе с темнотой исчезнет угроза попасть в засаду, которая нередко подстерегает войско, увлеченное преследованием. Объезжая верхом боевые порядки, он напоминал воинам об их клятвах и вселил в них такой пыл, что эквы не выдержали римского натиска. (13) Началось избиение бегущих. На погибель врагам римлянами владел скорее гнев, чем доблесть. Не успел гонец из Тускула прибыть с ужасной вестью, не успела эта весть поднять в государстве ложную тревогу, как за ней последовало торжествующее донесение от Постумия: победа досталась римскому народу, войско эквов уничтожено.

29. (1) Поскольку требования народных трибунов не достигли еще цели, плебеи прилагали усилия, чтобы трибунами остались те люди, которые вносили законопроект[63], а сенаторы стремились избрать тех, кто его отвергал. Но на своих комициях[64] плебеи одержали верх. (2) Сенаторы же отомстили за это поражение, утвердив указ о назначении консулов: эта должность была ненавистна простым людям. Итак, после пятнадцатилетнего перерыва консулами были избраны Луций Лукреций Флав и Сервий Сульпиций Камерин [393 г.].

(3) В начале года народные трибуны, уверившись в том, что никто из них не выступит против закона, стали настаивать на нем с еще большей энергией. По той же причине против закона выступили консулы. Все граждане были заняты одним только этим делом, и тут вдруг эквы захватили Вителлию, римскую колонию в их земле. (4) Так как город был взят ночью, в результате измены, то большая часть поселенцев, бежав через задние ворота, целыми и невредимыми добрались до Рима. (5) Вести эту войну по жребию досталось консулу Луцию Лукрецию. Он выступил с войском, разбил врага в открытом бою и победителем вернулся в Рим, к схваткам куда более жарким.

(6) Были вызваны в суд народные трибуны последних двух лет – Авл Вергиний и Квинт Помпоний[65], защита которых, по мнению патрициев, была для сената делом чести. Никто не вменял трибунам в вину ни уголовного преступления, ни служебного упущения – они обвинялись лишь в том, что в угоду сенату опротестовывали трибунские законопроекты. (7) И все же ярость простого люда оказалась сильнее благодарности сената. Ни в чем не повинных людей приговорили каждого к уплате десяти тысяч тяжелых ассов, подав тем самым дурной пример на будущее. Сенаторы были уязвлены. (8) Камилл прямо обвинял плебеев в преступлении: вот они уже пошли против своих, вот облыжно засудили трибунов, не понимая того, что сами же этим уничтожили право трибунского вмешательства. А уничтожение такого права подрывает и трибунскую власть. (9) Ибо заблуждаются плебеи, если они питают надежду, что сенаторы будут вечно сносить разнузданное своеволие трибунов. Если с трибунской властью не удастся справиться при помощи тех же трибунов, то сенаторы найдут другое средство. (10) И на консулов обрушился Камилл, зачем они смолчали, зачем стерпели – ведь эти трибуны положились на авторитет сената и оказались обмануты в своем доверии к государству. Он собирал сходки, говорил это там во всеуслышание, и ненависть к нему толпы возрастала день ото дня.

30. (1) Но Камилл непрестанно возмущал сенаторов против предложенного закона: пусть они помнят, за что им предстоит бороться на форуме в день голосования – за жертвенники и очаги, за храмы богов и землю, на которой родились! (2) Что до него самого (если только позволительно вспоминать о своей славе, когда отечество в опасности), то ему лишь к чести послужило бы, если бы завоеванный им город был полон людьми, если бы сам он каждый день вкушал хвалу в городе, воплощающем его славу, если бы постоянно у него перед глазами был город, изображение которого несли во время его триумфа[66], если бы все ступали по камням, хранящим память о его подвигах. (3) Но нечестиво переселяться в заброшенный, покинутый бессмертными богами город! Нельзя, чтобы римский народ жил на полоненной земле, сменив победившую родину на побежденную.

(4) Воодушевленные призывами своего вождя, сенаторы – и старые, и молодые – в день голосования все плечом к плечу явились на форум. Разойдясь по своим трибам, они со слезами на глазах умоляли сограждан, брали их за руки, (5) заклинали не покидать отечества, за которое храбро и победоносно ратоборствовали и они сами, и их пращуры. Они указывали на Капитолий, на храм Весты, на прочие окрестные святыни: (6) да не станет народ римский изгнанником, да не уйдет с родной земли, от своих богов-пенатов во вражий город, да не переведет туда государство, дабы не пришлось пожалеть о взятии Вей опустевшему Риму!

(7) Поскольку патриции добивались своего не силой, но мольбами, перемежая их частыми упоминаниями богов, большая часть народа прониклась религиозным чувством. Закон был отклонен большинством в одну трибу. (8) Эта победа вселила в сенаторов такую радость, что на следующий день сенат по докладу консулов принял решение о разделе вейской земли между плебеями[67]. Давали по семь югеров, но в расчет принимались не только отцы семейств, а и все свободные домочадцы, дабы, одушевленные этой надеждой, плебеи плодились и множились.

31. (1) Умиротворенный этим даром, простой люд не стал противодействовать проведению консульских выборов. (2) Консулами были избраны Луций Валерий Потит и Марк Манлий, впоследствии нареченный Капитолийским[68] [392 г.]. Они устроили Великие игры, обещанные диктатором Марком Фурием во время войны с Вейями. (3) В том же году был освящен храм царицы Юноны, обетованный тем же диктатором во время той же войны, и передают, что освящение прошло с большим блеском благодаря великим стараниям матрон.

(4) Война с эквами в Альгидских горах не заслуживает особого упоминания, поскольку враги бежали, даже не успев скрестить с нами оружие. Валерию за упорство в истреблении бегущего противника был дан триумф, а Манлию – право вступить в город с овацией[69]. (5) В том же году началась новая война – с вольсинийцами. Отправить туда войско не было возможности, ибо вследствие чрезвычайной засухи и жары в римской земле разразился голод и мор. Оттого вольсинийцы исполнились самоуверенности и безнаказанно совершили набег на римские поля, присоединив к себе еще и саппинатов[70]. (6) Тогда обоим народам была объявлена война.

Скончался цензор Гай Юлий, на его место был назначен Марк Корнелий. Впоследствии данное назначение было признано сомнительным, ибо в это пятилетие Рим пал; (7) и потом никогда больше не выбирали нового цензора на место умершего[71]. Когда заболели и оба консула, было решено возобновить ауспиции посредством междуцарствия. (8) Итак, консулы по указанию сената сложили с себя полномочия, а интеррексом был избран Марк Фурий Камилл. Следующим интеррексом он назначил Публия Корнелия Сципиона, а тот, в свою очередь – Луция Валерия Потита. (9) Последний же выбрал шестерых военных трибунов с консульской властью, чтобы в случае болезни кого-нибудь из них государство не осталось без должностных лиц.

32. (1) На квинктильские календы[72] в должность вступили Луций Лукреций, Сервий Сульпиций, Марк Эмилий, Луций Фурий Медуллин в седьмой раз, Агриппа Фурий, Гай Эмилий во второй раз [391 г.]. (2) Из них Лукрецию и Гаю Эмилию выпало воевать с вольсинийцами, а Агриппе Фурию и Сульпицию – с саппинатами. (3) Война с вольсинийцами случилась раньше и была значительной, если судить по численности неприятеля, но с военной точки зрения не очень трудной. Восемь тысяч воинов сложили оружие и сдались после того, как их окружила конница. (4) Известие об этой войне привело к тому, что саппинаты даже не отважились на битву, но, вооружившись, вверили себя защите стен. Римляне, ни с чьей стороны не встречая сопротивления, повсеместно вывезли добычу и из земли саппинатов, и из вольсинийской земли. (5) Наконец изнемогшие от войны вольсинийцы запросили о двадцатилетнем перемирии и получили его на том условии, что вернут римскому народу награбленное и заплатят войску жалованье за текущий год.

(6) Тогда же некий Марк Цедиций, родом из плебеев, объявил трибунам, будто он слышал в ночной тиши голос, громче человеческого, и будто этот голос велел ему сообщить должностным лицам, что грядут галлы. Случилось это якобы на Новой улице, там теперь часовня[73], повыше храма Весты. (7). Но знамением пренебрегли, во-первых, как нередко бывает, из-за низкого происхождения рассказчика, а во-вторых, из-за того, что племя это представлялось далеким и потому неведомым. Однако над Римом тяготел рок: не только предупреждением богов пренебрегли, но даже Марка Фурия, единственного смертного, который мог отвратить беду, удалили из города. (8) Народный трибун Луций Апулей вызвал его в суд из-за вейской добычи[74], и как раз в это время он потерял юного сына. Пригласив домой своих земляков и клиентов[75], в большинстве своем плебеев, Камилл стал расспрашивать об их настроениях, и они ответили, что вскладчину готовы внести любую сумму, к какой бы его ни приговорили, (9) но освободить его от суда они не могут. И тогда он удалился в изгнание, моля бессмертных богов, чтобы неблагодарный город, которым он был безвинно обижен, как можно скорее пожалел о нем. Камилл был заочно приговорен к уплате пятнадцати тысяч тяжелых ассов[76].

33. (1) Вот как был изгнан единственный гражданин, который, случись он на месте, один был бы способен спасти Рим от падения, если только можно наверняка утверждать что-либо относительно человеческих дел. А между тем роковые для Города события приближались: явились послы от клузийцев, прося помощи против галлов.

(2) Говорят, что это племя перешло Альпы, привлеченное сладостью здешних плодов, но более всего – вина, удовольствия им неизвестного. Они заняли земли, которые раньше возделывали этруски. (3) Якобы клузиец Аррунт привез вино в Галлию именно для того, чтобы приманить это племя, – он, мол, гневался на Лукумона[77], чьим опекуном он раньше был, за то, что тот соблазнил его жену, а поскольку сей юноша обладал большой властью, то невозможно было наказать его иначе, как прибегнув к чужеземной силе. (4) Дескать, этот Аррунт и перевел врагов через Альпы и стал виновником осады Клузия[78].

Я, пожалуй, не стал бы отрицать, что на Клузий галлов навел Аррунт или кто другой из клузийцев. (5) Но совершенно ясно и то, что осаждавшие Клузий не были первыми, кто перешел через Альпы. Ведь галлы перевалили в Италию за двести лет до осады Клузия и взятия Рима[79]; (6) воинства же галльские сражались сперва не с этими этрусками; но еще много прежде они нередко сталкивались с теми из них, что жили между Апеннинами и Альпами. (7) Еще до возникновения римской державы власть этрусков широко распространилась и на суше и на море. Доказательством того, сколь велико было их могущество, служат названия верхнего и нижнего морей, которыми, подобно острову, окружена Италия; одно из них италийские племена зовут Тускским, по общему именованию этого народа, а другое Адриатическим – от Адрии, колонии тусков. (8) Греки называют эти моря Тирренским и Адриатическим[80]. (9) Туски заселили земли от одного моря до другого, сначала основав двенадцать городов[81] по сю сторону Апеннин, на нижнем море, а потом выведя на другую колонии по числу городов. (10) Эти колонии заняли всю землю за Падом[82] вплоть до Альп, кроме уголка венетов, живущих вдоль излучины моря[83]. (11) Несомненно, они же положили начало альпийским племенам, в первую очередь ретам. Правда, самые места, где обитают реты, сделали их свирепыми и не сохранили в них ничего из прежнего, разве что язык, да и тот испорченный[84].

34. (1) Вот что мы узнали о переходе галлов в Италию[85]: когда в Риме царствовал Тарквиний Древний, высшая власть у кельтов, занимающих треть Галлии[86], принадлежала битуригам, они давали кельтскому миру царя. (2) В доблестное правление Амбигата и сам он, и государство разбогатели, а Галлия стала так изобильна и плодами, и людьми, что невозможно оказалось ею управлять. (3) Поскольку население стремительно увеличивалось, Амбигат решил избавить свое царство от избытка людей[87]. Белловезу и Сеговезу, сыновьям своей сестры, он решил назначить для обживания те места, на какие боги укажут в гаданиях. (4) Они могли взять с собой столько людей, сколько хотели, дабы ни одно племя не было в состоянии помешать переселенцам. Тогда Сеговезу достались лесистые Герцинские горы[88], а Белловезу, к огромной его радости, боги указали путь в Италию. (5) Он повел за собой всех, кому не хватало места среди своего народа, выбрав таких людей из битуригов, арвернов, сенонов, эдуев, амбарров, карнутов и аулерков[89]. Тронувшись в путь с огромными силами пехоты и конницы, он пришел в земли трикастинов[90]. (6) Впереди вздымались Альпы. Мне ничуть не удивительно, что преодолеть их показалось ему невозможным: ведь если справедливы исторические предания, никому до тех пор не удавалось перейти через них, разве что мы поверим сказкам про Геркулеса[91]. (7) Горы стенами высились со всех сторон. Потрясенные вышиной уходящих в небо хребтов, галлы принялись искать, как бы им перебраться через них в лежащий по ту сторону мир. Задержало их еще и суеверие: они узнали, что некие пришельцы, искавшие себе земель, подверглись нападению племени саллювиев[92]. (8) То были массилийцы, приплывшие кораблями из Фокеи[93]. Считая это предзнаменованием своей судьбы, галлы помогли им закрепиться в том месте, где они обосновались, как только высадились на сушу; и саллювии это стерпели. (9) Сами же они перешли Альпы по Тавринскому ущелью и долине Дурии[94] и разбили тусков в сражении при реке Тицине. Узнав, что выбранное ими для поселения место называется Инсубрское поле, они сочли это благим предзнаменованием, поскольку инсубрами именуется одна из ветвей племени эдуев. Они основали там город Медиолан[95].

35. (1) Затем новая орда, ценоманы, под водительством Этитовия, идя по следам первых галлов, перешла Альпы по тому же ущелью. Но им уже помогал Белловез. Они заняли те земли, где теперь находятся города Бриксия и Верона[96]. (2) После них осели либуи и саллювии, поселившись вдоль реки Тицина, рядом с древним племенем левых лигурийцев[97]. Вслед за тем по Пеннинскому перевалу пришли бои и лингоны, но, поскольку все пространство между Падом и Альпами было уже занято, они переправились на плотах через Пад, выгнали не только этрусков, но и умбров с их земли, однако Апеннины переходить не стали. (3) И наконец, сеноны, переселившиеся последними, заняли все от реки Утента вплоть до Эзиса. Я уверен, что именно это племя напало потом на Клузий и Рим[98], неясно только, в одиночку или же при поддержке всех народов Цизальпинской Галлии[99].

(4) Клузийцы боялись надвигавшейся войны: им было известно, сколь многочисленны галлы, сколь неслыханно велики ростом, как вооружены; они были наслышаны, сколь часто этрусские легионы бежали пред их лицом как по сю, так и по ту сторону Пада. И вот клузийцы отрядили послов в Рим. Они просили сенат о помощи, хотя с римлянами их не связывал никакой договор, ни о союзе, ни о дружбе. Единственным основанием могло служить то, что они в свое время не выступили против римского народа на защиту вейян, своих единоплеменников[100]. (5) В помощи было отказано, но к галлам отправили посольство – трех сыновей Марка Фабия Амбуста, чтобы они именем сената и народа римского потребовали не нападать на их друзей и союзников, которые вдобавок не причинили галлам никакой обиды; (6) если потребуется, римляне-де вынуждены будут защищать клузийцев с оружием в руках; однако предпочтительнее, если возможно, вовсе отказаться от войны и познакомиться с галлами, этим новым народом, в мирной тиши, а не в грохоте битвы.

36. (1) Это посольство было бы мирным, не будь сами послы буйными и похожими скорее на галлов, чем на римлян. Когда они изложили все, что им было поручено, на совете галлов, те ответили: (2) хоть они и слышат имя римлян впервые, но верят, что это храбрые мужи, раз именно к ним бросились за помощью клузийцы, оказавшись в беде. (3) Они, галлы, предпочитают искать союзников во время переговоров, а не боев, и не отвергают предложенного послами мира, но только при одном условии: клузийцы должны уступить нуждающимся в земле галлам часть своих пашен, поскольку все равно имеют их больше, чем могут обработать. Иначе они на мир не согласятся. (4) Пусть им немедленно, в присутствии римлян дадут ответ, и если в их требовании о земле будет отказано, то они в присутствии тех же римлян пойдут в бой, дабы послы могли дома рассказать, насколько галлы превосходят доблестью прочих смертных.

(5) Когда римляне спросили, по какому праву галлы требуют землю у ее хозяев, угрожая оружием, и что у них за дела в Этрурии, те высокомерно заявили, что право их – в оружии и что нет запретов для храбрых мужей. Обе стороны вспылили, все схватились за мечи, и завязалось сражение. (6) А над Римом уже нависал рок, ибо послы, в нарушение права народов, также взялись за оружие. И это не могло пройти незамеченным, коль скоро трое знатнейших и храбрейших римских юношей сражались впереди этрусских знамен – доблесть сих чужеземцев бросалась в глаза. (7) И в довершение всего Квинт Фабий, выехав на коне из строя, убил галльского вождя, неистово рвавшегося к этрусским знаменам. Он насквозь пробил ему бок копьем, а когда начал снимать доспехи, галлы узнали его, и по всем рядам разнеслось, что это римский посол.

(8) Клузийцы были тотчас забыты; посылая угрозы римлянам, галлы затрубили отбой. Среди них нашлись такие, кто предлагал немедленно идти на Рим, но верх одержали старейшины. Они решили сперва отрядить послов с жалобой на обиду и потребовать выдачи Фабиев за осквернение права народов. (9) Когда галльские послы передали то, что им было поручено, сенат не одобрил поступка Фабиев и счел требование варваров законным. Но поскольку речь шла о мужах столь знатных, то угодничество преградило путь долгу и решение не было принято. (10) Итак, сенат передал это дело народному собранию, чтобы снять с себя ответственность за возможные поражения в войне с галлами. А там настолько возобладало лицеприятие и подкуп, что те, кого собирались наказать, были избраны военными трибунами с консульскими полномочиями на следующий год. (11) После этого недостойного деяния галлы ожесточились и, открыто угрожая войной, вернулись к своим. (12) Военными же трибунами, кроме трех Фабиев, были избраны Квинт Сульпиций Лонг, Квинт Сервилий в четвертый раз, Публий Корнелий Малугинский [390 г.].

37. (1) Вот до какой степени ослепляет людей судьба, когда она не хочет, чтобы противились ее всесокрушающей силе! Уже надвигалась громада беды, уже от Океана, от самого края мира[101] приближался с войною невиданный и неслыханный враг – (2) а государство не учредило никаких особых полномочий и не обратилось ни к кому за помощью, в то время как даже в войне с фиденянами, с вейянами и прочими окрестными народами оно принимало крайние меры, да и диктатора назначало множество раз. (3) Во главе всех приготовлений стояли те самые трибуны, из-за дерзости которых и началась война; они проводили набор ничуть не более тщательно, чем для обычной войны[102], еще даже умаляя ходившие о ней слухи.

(4) А галлы, узнав, что осквернители общечеловеческих законов избраны на высшую должность, а посольство их подверглось оскорблениям, вскипели гневом, коего народ сей не умеет обуздывать. Немедля подняли они знамена и спешным маршем выступили в путь. (5) При виде их стремительно проходящих полчищ жители городов в страхе бросались к оружию, а поселяне разбегались. Однако они громким криком возвещали, что идут на Рим. Двигавшиеся колонны занимали огромное пространство; массы людей и лошадей растянулись и в длину, и в ширину. (6) Впереди врагов неслась молва о них, за ней спешили вестники от клузийцев, а потом и от других народов поочередно – и все же наибольший страх вызвала в Риме стремительность неприятеля: (7) вышедшее ему навстречу наспех собранное войско, как ни торопилось, встретило его всего в одиннадцати милях от города, там, где река Аллия, по глубокой ложбине сбегая с Крустумерийских гор, впадает в Тибр несколько ниже дороги[103]. (8) Не только впереди, но и вокруг все уже было полно врагов. Галлы и вообще по своей природе склонны производить бессмысленный шум, а тогда весь воздух был наполнен леденящими душу звуками: это варвары издавали дикие крики и горланили свирепые песни[104].

38. (1) Тут военные трибуны, не выбрав заранее места для лагеря, не соорудив загодя вал на случай отступления, выстроили боевой порядок. Не позаботились они не только о земных, но и о божественных делах, пренебрегши ауспициями и жертвоприношениями. Римский строй был растянут в обе стороны, чтобы полчища врагов не могли зайти с тыла, (2) однако все равно уступал по длине неприятельскому – между тем в середине этот растянутый строй оказался слабым и едва смыкался. Резерв решили поставить на правом крыле, где была маленькая возвышенность; именно она послужила впоследствии как источником паники и бегства, так и единственным спасением для беглецов. (3) Галльский вождь Бренн[105], при малочисленности неприятеля, весьма опасался какой-то хитрости, и вот он решил, будто этот холм занят для того, чтобы ударить резервом во фланг и тыл галлов, когда те столкнутся с легионами лицом к лицу. Тогда он развернул строй против резервов в твердой уверенности, что, если он выбьет их с холма, (4) победу на ровном поле при таком численном перевесе будет одержать легко. Вот до какой степени не только судьба, но и рассудительность была на стороне варваров!

(5) А в противоположном стане ни вожди, ни воины не напоминали римлян. Во всех душах царил лишь страх и мысль о бегстве; помрачение умов было таково, что, несмотря на препятствие в виде Тибра, подавляющее большинство бросилось в Вейи, чужой город, вместо того, чтобы бежать прямым путем в Рим, к женам и детям. (6) Лишь резервы еще недолгое время находились под защитой возвышенности, остальное же войско, как только передние сбоку, а задние с тыла услышали крики, враз обратилось в бегство от неведомого врага еще раньше, чем его увидело. Римляне бежали, не только не пытаясь померяться силами с неприятелем, не только не сразившись с ним и не получив ни одной царапины, но даже и не ответив на его клич. (7) Никто не погиб в сражении, все убитые были поражены в спину, когда началась давка, а толчея затрудняла бегство. (8) Страшная резня произошла на берегу Тибра, куда, побросав оружие, бежало целиком все левое крыло. Многих не умевших плавать или ослабевших под тяжестью доспехов и одежды поглотила пучина. (9) Тем не менее огромное большинство без затруднений добралось до Вей, откуда они не послали в Рим не только подмоги, но даже вести о поражении. (10) С правого крыла, стоявшего далеко от реки, под горой, все кинулись в Город, где укрылись в Крепости, даже не заперев городских ворот[106].

39. (1) Галлы онемели от этого чуда. Повергнутые в страх своей собственной молниеносной победой, они сперва застыли, не понимая, что произошло. Потом начали подозревать засаду. Затем принялись собирать доспехи убитых и по своему обычаю нагромождать их оружие в кучи. (2) И лишь тогда, не видя никаких признаков неприятеля, они тронулись в путь и незадолго до захода солнца подошли к Риму. Когда высланные вперед всадники донесли, что ворота не заперты, перед ними не выставлены заставы, а на стенах не видно караулов, это диво поразило галлов, как и первое. (3) Опасаясь ночи и не зная расположения Города, они заночевали между Римом и Аниеном[107] и разослали лазутчиков вокруг стен и ворот, чтобы разузнать, что намерены делать враги в своем бедственном положении.

(4) Поскольку большая часть войска бежала в Вейи и лишь немногие в Рим, горожане решили, что почти никому не удалось спастись. Весь Город наполнился причитаниями и по мертвым и по живым. (5) Но, когда стало известно о приближении неприятеля, личное горе каждого отступило перед лицом всеобщего ужаса. Вскоре стали слышны завывания и нестройные песни варваров, шайками рыщущих вокруг стен. (6) Время до утра тянулось в страхе, так как в любой момент ожидалось нападение на Город. Зачем они явились, как не для того, чтобы напасть? Не будь у них этого намерения, они остались бы на Аллии. (7) Потом, перед заходом солнца, когда светлого времени осталось уже немного, решили, что нападение произойдет вечером; позже стали думать, что оно для пущего страха отложено на ночь. К утру римляне окончательно обессилели. (8) И тут после долгих часов страха разразилась и сама беда: вражеские силы стали в воротах.

И тем не менее ни той ночью, ни на следующий день люди уже не напоминали тех трусов, что бежали при Аллии. (9) Не было никакой надежды защитить Город оставшимися столь малыми силами, и потому римляне решили, что способные сражаться юноши, а также самые крепкие из сенаторов должны вместе с женами и детьми удалиться в Крепость и на Капитолий, (10) свезти туда оружие, продовольствие и оттуда, с укрепленного места, защищать богов, граждан и имя римское. (11) Фламину[108] и жрицам-весталкам поручили унести как можно дальше от резни и пожара общественные святыни, чтобы о почитании богов было забыто не раньше, чем сгинет последний из почитателей. (12) Если грозящее Городу разрушение переживут Крепость и Капитолий, обитель богов, если уцелеет боеспособная молодежь и сенат, средоточие государственной мудрости, то можно будет легко пожертвовать толпой стариков, оставляемых в Городе на верную смерть. (13) А чтобы чернь снесла это спокойнее, старики – триумфаторы и бывшие консулы – открыто заявляли, что готовы умереть вместе с ними: лишние люди, не способные носить оружие и защищать отечество, не должны обременять собою воюющих, которые и так будут во всем терпеть нужду.

40. (1) Вот какие речи раздавались среди старцев, которые сами обрекали себя на смерть. Потом напутствия были обращены к колонне юношей, которую они провожали до Крепости и Капитолия. Они вверяли Город их молодой доблести. А ведь какая бы судьба ни была ему уготована, в прошлом он на протяжении трехсот шестидесяти лет[109] всегда выходил победителем из всех войн. (2) Для тех, кто уходил, была ужасна мысль, что они уносят с собой последнюю надежду и заступу остающихся, они не смели даже взглянуть на людей, решивших погибнуть вместе с захваченным городом. (3) Но вот когда поднялся женский плач, когда матроны стали в беспамятстве метаться, бросаясь то к одному, то к другому, вопрошая мужей и сыновей, на какую судьбу те их обрекают, тут уж человеческое горе дошло до последнего предела. (4) Все же большая часть женщин последовала за своими близкими в Крепость. Никто не звал их, но никто им и не препятствовал: если бы непригодных к войне было меньше, это давало бы выгоду осажденным, но было бы уж слишком бесчеловечно. (5) Остальная масса людей, в большинстве своем плебеи, которым не хватило бы ни места на столь маленьком холме, ни продовольствия, высыпала из Города и плотной толпой, наподобие колонны, устремилась на Яникул. (6) Оттуда часть рассеялась по деревням, а часть бросилась в соседние города. Не было у них ни предводителя, ни согласованности в действиях, но каждый искал спасения как мог и руководствовался собственными интересами, махнув уже рукой на общие.

(7) А в это время фламин Квирина и девы-весталки, забыв о собственном имуществе, совещались, какие из священных предметов следует унести с собой, а какие оставить, ибо не было сил унести все. (8) Раздумывая, где найти самое надежное укрытие, они сочли наилучшим заложить их в бочки[110] и закопать в часовне поблизости от жилища фламина Квирина, там, где теперь священный обычай запрещает плевать. Остальной груз они разделили между собой и понесли через Свайный мост по дороге, ведущей на Яникул. Из Города тянулась вереница людей, непригодных к военной службе. (9) В толпе других увозил на телеге жену с детьми и некий римский плебей Луций Альбин. На середине моста он заметил весталок. (10) Даже в таких обстоятельствах не было забыто различие божественного и земного: считая святотатством, чтобы государственные жрицы шли пешком и несли на руках святыни римского народа, в то время как его семья на глазах у всех едет в повозке, Альбин приказал жене и детям сойти, разместил на телеге весталок со святынями и доставил их в Цере, куда жрицы держали путь.

41. (1) Между тем в Риме были закончены все приготовления к обороне Крепости, какие могли быть предприняты в подобных обстоятельствах. После этого все старцы разошлись по домам и стали ждать прихода неприятеля, душою приготовившись к смерти. (2) Те из них, кто некогда занимал курульные должности, желали умереть, украшенные знаками отличия своей прежней счастливой судьбы, почестей и доблесчи. Они воссели в своих домах на креслах из слоновой кости[111], облачившись в те священные одежды, в коих вели колесницы[112] с изображениями богов или справляли триумфы. (3) Некоторые передают, будто они решили принести себя в жертву за отечество и римских квиритов и будто сам великий понтифик Марк Фабий произнес над ними посвятительное заклинание[113].

(4) За ночь воинственность галлов несколько приутихла. Кроме того, им не пришлось сражаться, не пришлось опасаться поражения в битве, не пришлось брать Город приступом или вообще силой – поэтому на следующий день они вступили в Рим без злобы и рвения. Через открытые Коллинские ворота они добрались до форума, обводя глазами храмы богов и Крепость, которая одна имела вид изготовившейся к отпору. (5) На тот случай, если из Крепости или Капитолия совершат вылазку против разбредшихся воинов, галлы оставили небольшую охрану, а сами кинулись за добычей по безлюдным улицам. Одни толпой вламывались в близлежащие дома, другие стремились в те, что подальше, как будто именно там и собрана в неприкосновенности вся добыча. (6) Но потом, испуганные странным безлюдьем, опасаясь, как бы враги не задумали какого подвоха против тех, кто блуждает поодиночке, галлы начали собираться группами и возвращаться на форум и в кварталы по соседству. (7) Дома плебеев там были заперты, а знатных – стояли открытыми, и тем не менее они входили в них чуть ли не с большей опаской, чем в закрытые. (8) С благоговением взирали галлы на тех мужей, что восседали на пороге своих домов[114]: кроме украшений и одежд, более торжественных, чем бывает у смертных, эти люди походили на богов еще и той величественной строгостью, которая отражалась на их лицах. (9) Варвары дивились на них, как на статуи. Рассказывают, что в этот момент один из стариков, Марк Папирий, ударил жезлом из слоновой кости того галла, который вздумал погладить его по бороде (а тогда все носили бороды). Тот пришел в бешенство, и Папирий был убит первым. Другие старики также погибли в своих креслах. (10) После их убийства не щадили уже никого из смертных, дома же грабили, а после поджигали.

42. (1) Впрочем, в первый день пожары распространились менее, чем это обычно бывает в захваченном городе. Быть может, не все галлы так уж стремились уничтожить город. А может быть, их вожди преследовали сразу две цели: (2) с одной стороны, принудить засевших на Капитолии сдаться, используя их привязанность к родным домам и устроив для острастки два-три пожара, а с другой стороны, сохранить нетронутыми часть кварталов, чтобы впоследствии, угрожая сжечь и их, сделать противника более покладистым. (3) Римляне из Крепости видели, что город полон врагов, видели, как они рыщут по улицам, как бедствие пожирает квартал за кварталом, но не могли не только воспринимать происходящее разумом, но даже и вполне владеть своим зрением и слухом. (4) Откуда бы ни доносились крики врагов, вопли женщин и детей, рев пламени и грохот обрушивающихся зданий, на все они растрачивали в страхе свое внимание, оборачивались во все стороны, везде блуждали взором. Судьба словно поставила их зрителями при гибели отечества, (5) бессильными спасти что-либо, кроме собственных тел. Находясь в осаде, будучи оторваны от родных очагов, видя все свое имущество во власти врага, они были куда несчастнее всех, кто когда-либо переживал осаду. (6) Этот ужасный день сменила тревожная бессонная ночь; наконец наступил рассвет. Всякий миг приносил с собой новую беду. (7) И все же римляне не падали духом под гнетом и тяжестью стольких несчастий. Пусть пожары и разрушения на их глазах сравняли город с землей, пусть холм, который они занимали, был беден и мал – они все равно готовились храбро защищать этот последний клочок свободы. (8) И, поскольку каждый день нес лишь несчастья, люди как будто уже привыкли к ним; они сделались безразличны ко всему, к чему когда-то были привязаны, – отныне они не обращали внимания ни на что, кроме своего оружия, того железа, которое они сжимали в руках как единственную и последнюю надежду.

43. (1) Галлы тоже решили прибегнуть к силе. Война, которую они несколько дней вели против одних только домов захваченного города, не принесла результатов: хотя после пожаров п разрушений там не уцелело уже ничего, кроме вооруженных защитников, тех не удалось ни запугать угрозами, ни склонить к сдаче. И вот галлы отважились на крайнюю меру – штурм Крепости. (2) На рассвете все их полчища по команде выстроились на форуме; оттуда они, образовав «черепаху»[115], с криком двинулись к подножью холма. Римляне действовали против врага без робости, но и не безрассудно: все подъемы к Крепости, на которых наблюдалось продвижение галлов, были укреплены, и там поставлены самые отборные воины. Однако неприятелю не мешали взбираться наверх, полагая, что, чем выше он вскарабкается, тем легче будет сбросить его с кручи. (3) Римляне удерживались примерно на середине склона, где крутизна как бы сама толкает воина на врага. Оттуда они вдруг обрушились на галлов, избивая их и сталкивая вниз. Разгром был столь сокрушителен, что противник ни разу более не осмелился на подобные предприятия, ни отдельным отрядом, ни всем войском. (4) Итак, потеряв надежду победить силой оружия, галлы начали готовиться к осаде, о которой до этого момента не помышляли. Но продовольствия уже не было ни в Городе, где его уничтожил пожар, ни в окрестностях, откуда его как раз в это время вывезли в Вейи. (5) Тогда было решено разделить войско, чтобы часть его грабила окрестные народы, а часть осаждала Крепость. Таким образом опустошители полей снабжали бы провизией осаждавших.

(6) Видно, сама судьба пожелала испытать римскую доблесть, когда она повела вышедших из Города галлов на Ардею, где находился в изгнании Камилл. (7) Горюя над общественным злосчастьем гораздо больше, чем над своим собственным, он старился там в укоризнах богам и людям. Его возмущало и изумляло, куда подевались те храбрецы, что брали с ним Вейи, Фалерии, что всегда выигрывали войны благодаря мужеству, а не везению. (8) И вдруг он узнал о приближении галльского войска и о том, что перепуганные этим ардеяне собираются на совет. Раньше Камилл всегда воздерживался от участия в их собраниях, но тут он решительно отправился на сходку, ведомый божественным вдохновением.

44. (1) «Ардеяне,– начал он,– старые друзья мои и нынешние мои сограждане! Я помню, что в Ардею меня привело ваше великодушие и моя несчастная доля. Пусть никто не попрекает меня, будто сейчас я пришел сюда, забыв о своем положении. Но сами обстоятельства, общая для всех опасность требуют, чтобы в сей грозный час каждый пожертвовал на общее дело все, чем он может быть полезен. (2) Когда же мне и отблагодарить вас за ваши великие по отношению ко мне услуги, если сейчас я останусь в стороне? Какая же вам от меня будет польза, если не на войне? Этим искусством я славился на родине. В войнах был я непобедим, но во дни мира неблагодарные сограждане изгнали меня.

(3) Вам, ардеяне, представляется удобный случай отблагодарить римский народ за его многочисленные услуги. Вы о них и сами помните, а потому мое напоминание не является попреком. А вашему городу достанется великая слава за победу над общим врагом. (4) Галлы, приближающиеся сюда нестройной толпой, – это такое племя, коему природой даны высокий рост и великая пылкость, но и тому и другому недостает устойчивости. Посему они выигрывают битвы скорее устрашением, чем силой. (5) Доказательством пусть послужит хотя бы та же гибель Рима: они захватили Город потому, что тот не охранялся, с Крепости же и Капитолия им и посейчас успешно сопротивляется крохотный отряд. Но осада им прискучила, и вот они уже уходят и начинают врассыпную шататься по полям. (6) Жадно набив брюхо едой и вином, они разваливаются, лишь только их застигнет ночь. Подобно диким зверям, они спят вблизи речных потоков, не сооружая укреплений, не разбивая палаток, не выставляя караулов. Поскольку теперь удача на их стороне, они еще беспечнее обыкновенного. (7) Если вы собираетесь защищать родные стены, если не хотите мириться с тем, что все это станет галльским, то в первую стражу[116] вооружитесь и все поголовно следуйте за мной. Не на битву – на избиение. Если я не предам в ваши руки сморенных сном врагов, если вы не перережете их, как скот, то пусть со мной в Ардее поступят так же, как поступили в Риме».

45. (1) Как друзья Камилла, так и его недруги были убеждены, что другого такого военачальника не существовало в то время нигде. Поэтому все они по закрытии собрания стали собираться с силами и только напряженно ожидали сигнала. Когда он прозвучал, ардеяне в полной боевой готовности сошлись у городских ворот и Камилл возглавил их. Вокруг стояла такая тишина, какая бывает в начале ночи. (2) Вскоре после выхода из города. как и было предсказано, наткнулись на галльский лагерь, не защищенный и не охраняемый ни с одной из сторон. С громким криком они напали на него. (3) Никакого сражения не было – повсюду шла резня: рубили объятых сном безоружных воинов. Впрочем, тех, что были дальше всего, ужас поднял ото сна и обратил в бегство, но поскольку они не знали, откуда и что это за напасть, то многие по растерянности бросились как раз в сторону врага. Значительная часть галлов врассыпную бежала в землю Антия, где они были окружены предпринявшими вылазку горожанами.

(4) А в вейской земле произошло подобное же избиение тусков. Дело в том, что они были столь безжалостны к Городу, который почти четыреста лет был их соседом, а теперь стал жертвой невиданного и неслыханного врага, что совершали набеги на римскую землю. Будучи и без того обременены добычей, они собрались напасть даже на Вейи – последнее прибежище и надежду римского народа. (5) Римские воины сначала увидели их, бродивших по полям, а потом снова, когда они, собравшись толпой, гнали перед собой добычу. Заприметили и лагерь, разбитый неподалеку от Вей. (6) Сперва всеми овладела жалость к себе, но потом ее сменило возмущение и гнев: этрускам ли, от коих они отвратили на себя галльскую войну, глумиться над их несчастиями? (7) Еле сдержались они, чтобы не напасть немедленно, но их остановил центурион Квинт Цедиций, которого они сами выбрали себе в предводители. Решено было дождаться ночи, когда повторилось все, как в Ардее, и столь же счастливо закончилось – (8) недоставало лишь военачальника, равного Камиллу. Мало того, по указаниям пленных, уцелевших от ночной резни, римляне отправились к Салинам[117], против другого отряда тусков и, неожиданно напав на них следующей ночью, учинили избиение еще большее. Торжествуя двойную победу, они вернулись в Вейи.

46. (1) Между тем в Риме с обеих сторон все было тихо. Осада шла вяло, и галлы заботились только о том, чтобы никто из врагов не смог проскользнуть между их караулами. И вот неожиданно один римский юноша вызвал изумление и у сограждан, и у неприятеля. (2) Род Фабиев издавна совершал жертвоприношения на Квиринальском холме. А тогда Гай Фабий Дорсуон, препоясавшись по-габински[118], со священной утварью в руках спустился с Капитолия, дабы выполнить установленный обряд. Он прошел прямо среди вражеских часовых, не обращая внимания ни на окрик, ни на смятение. (3) Дойдя до Квиринальского холма, он совершил все положенные действа и отправился обратно тою же дорогой. И лицо, и поступь его на возвратном пути были столь же тверды: он уповал на помощь богов, чьим культом не пренебрег даже под страхом смерти. То ли галлы были потрясены его невероятной доблестью, то ли тронуты благочестием, к которому сие племя отнюдь не равнодушно, но только юноша невредимым вернулся к своим на Капитолий[119].

(4) А тем временем в Вейях у римлян прибывало не только мужества, но и сил. Туда собирались люди, рассеявшиеся по окрестностям после злосчастной битвы и бедственного падения Города, стекались добровольцы из Лация, желавшие принять участие в разделе добычи. (5) Ясно было, что зреет час освобождения родины, что пора вырвать ее из рук врага. Но пока имелось лишь крепкое туловище, которому не хватало головы... (6) Вейи и сами по себе напоминали о Камилле; большинство воинов успешно воевало под его водительством и командованием. И вот Цедиций заявил, что он никому, ни богу, ни человеку, не позволит положить конец его власти, но что он сам, по собственной воле, памятуя о своем чине, требует назначения настоящего полководца. (7) Со всеобщего согласия было решено вызвать из Ардеи Камилла, но сперва запросить сенат, находящийся в Риме. До такой степени властвовала надо всем смиренность, что даже на краю гибели соблюдалось чинопочитание!

(8) Проникнуть через вражеские посты было делом рискованным – для этого свершения предложил свои услуги отважный юноша Понтий Коминий. Завернувшись в древесную кору, он вверил себя течению Тибра и был принесен в Город, (9) а там вскарабкался по ближайшей к берегу скале, такой отвесной, что врагам и в голову не приходило ее сторожить. Ему удалось подняться на Капитолий и передать просьбу войска на рассмотрение должностных лиц. (10) В ответ на нее было получено распоряжение сената, согласно которому Камилл, возвращенный из ссылки куриатными комициями, немедленно провозглашался от имени народа диктатором; воины же получали право выбрать полководца, какого пожелают. И с этим вестник, спустившись той же дорогой, поспешил обратно. (11) Отряженные в Ардею послы доставили Камилла в Вейи. Впрочем, я больше склонен верить тому, что он не раньше покинул Ардею, чем убедился в принятии соответствующего закона: ведь у него не было права ни пересечь римские границы без разрешения народа, ни принять командование над войском, пока он не был провозглашен диктатором. Итак, был принят куриатский закон и Камилл заочно назначен диктатором[120].

47. (1) Вот что происходило в Вейях, а в Риме тем временем Крепость и Капитолий подверглись ужасной опасности. (2) Дело в том, что галлы или заметили человеческие следы там, где прошел гонец из Вей, или сами обратили внимание, что у храма Карменты[121] начинается пологий подъем на скалу. Под покровом ночи они сперва выслали вперед безоружного лазутчика, чтобы разведать дорогу, а потом полезли наверх уже все. Там, где было круто, они передавали оружие из рук в руки; одни подставляли плечи, другие взбирались на них, с тем чтобы потом вытащить первых; (3) если было нужно, все подтягивали друг друга и пробрались на вершину так тихо, что не только обманули бдительность стражи, но даже не разбудили собак, животных столь чутких к ночным шорохам. (4) Но их приближение не укрылось от гусей, которых, несмотря на острейшую нехватку продовольствия, до сих пор не съели, поскольку они были посвящены Юноне. Это обстоятельство и оказалось спасительным. От их гогота и хлопанья крыльев проснулся Марк Манлий, знаменитый воин, бывший консулом три года назад[122]. Схватившись за оружие и одновременно призывая к оружию остальных, он среди всеобщего смятения кинулся вперед и ударом щита сбил вниз галла, уже стоявшего на вершине. (5) Покатившись вниз, галл в падении увлек за собой тех, кто поднимался вслед за ним, а Манлий принялся разить остальных – они же, в страхе побросав оружие, цеплялись руками за скалы. Но вот уже сбежались и другие римляне: они начали метать стрелы и камни, скидывая врагов со скал. Среди всеобщего обвала галльский отряд покатился к пропасти и рухнул вниз. (6) По окончании тревоги все попытались на остаток ночи уснуть, хотя при царившем в умах возбуждении это было нелегко – сказывалась минувшая опасность.

(7) На рассвете труба созвала воинов на совет к трибунам: ведь нужно было по заслугам воздать и за подвиг и за преступление. Прежде всего благодарность за свое мужество получил Манлий, ему были сделаны подарки от военных трибунов, и по единодушному решению всех воинов (8) каждый приносил к нему в дом, находившийся в Крепости, по полуфунту полбы и по кварте вина. И то сказать, сущая безделица! Но в условиях голода она становилась величайшим доказательством любви, ведь для чествования одного-единственного человека каждый должен был урвать от собственных насущных потребностей, отказывая себе в пище. (9) Затем были приведены воины, стоявшие на часах в том месте, где незамеченным сумел взобраться враг. Когда военный трибун Квинт Сульпиций объявил, что казнит их всех по военному обычаю, в ответ раздался такой единодушный крик воинов, что он испугался; (10) поскольку все в один голос винили только одного часового, остальных решено было пощадить, а несомненного виновника преступления сбросить со скалы, что вызвало всеобщее одобрение. (11) С тех пор обе стороны усилили охрану: галлы потому, что им стало известно о хождении посыльных между Вейями и Римом, а римляне – из-за воспоминаний о ночной тревоге.

48. (1) Но вперед всех ужасов войны и осады обе стороны мучил голод, (2) а галлов еще и мор – ведь их лагерь лежал между холмов, в местности, сожженной пожаром и наполненной испарениями. При любом дуновении ветра вместе с пылью поднимался пепел. (3) Всего этого галлы совершенно не могли переносить, поскольку их племя привычно было к климату влажному и холодному. Их мучила удушливая жара, косила болезнь, и они мерли, как скот. Уже не было сил хоронить умерших по-отдельности – их тела нагромождали в кучи и сжигали без разбора. Оттого это место вошло в историю под названием Галльское пожарище[123].

(4) Затем с римлянами было заключено перемирие, и с разрешения полководцев начались переговоры. Галлы призывали сдаться, твердя, что это все равно неизбежно из-за голода. Передают, будто римляне, желая опровергнуть их, начали во многих местах кидать с Капитолия хлеб во вражеские караулы[124]. (5) Однако голода нельзя было долее ни скрывать, ни переносить, (6) Сколь ни были изнурены несением службы и стражи воины на Капитолии, они превозмогали все человеческие страдания – одного только голода природа не попустила превозмочь. (7) День за днем воины вглядывались вдаль, не появится ли помощь от диктатора, и в конце концов лишились не только еды, но и надежды. Поскольку все оставалось по-прежнему, а обессилевшие воины уже чуть не падали под тяжестью собственного оружия, они потребовали или сдаться, или заплатить выкуп на любых условиях, тем более что галлы ясно давали понять, что за небольшую сумму их легко будет склонить к прекращению осады. Между тем как раз в это время диктатор подготавливал все к тому, чтобы сравняться силами с неприятелем: он лично провел набор в Ардее и приказал начальнику конницы Луцию Валерию вести войско из Вей. (8) Однако к этому моменту сенат уже собрался на заседание и поручил военным трибунам заключить мир. Военный трибун Квинт Сульпиций и галльский вождь Бренн согласовали сумму выкупа, и народ, которому предстояло править всем миром, был оценен в тысячу фунтов золота[125]. (9) Эта сделка, омерзительная и сама по себе, была усугублена другой гнусностью: принесенные галлами гири оказались фальшивыми, и, когда трибун отказался мерять ими, заносчивый галл положил еще на весы меч. Тогда-то и прозвучали невыносимые для римлян слова: горе побежденным!

49. (1) Но ни боги, ни люди не допустили, чтобы жизнь римлян была выкуплена за деньги. Еще до того, как заплачено было чудовищное вознаграждение, когда из-за пререканий отвешивание золота прекратилось, неожиданно появился диктатор. Он приказал, чтобы золото убрали прочь, а галлов удалили. (2) Когда те стали упираться, ссылаясь на то, что действуют по договору, он заявил, что последний не имеет законной силы, поскольку был заключен уже после того, как он был избран диктатором, без его разрешения, должностным лицом низшего ранга. Камилл велел галлам выстраиваться для битвы, (3) а своим – сложить походное снаряжение в кучу и готовить оружие к бою. Освобождать отечество надо железом, а не золотом, имея перед глазами храмы богов, с мыслью о женах, детях, о родной земле, обезображенной ужасами войны, обо всем том, что священный долг велит защищать, отвоевывать, отмщать! (4) Затем диктатор выстроил войско, насколько это допускал неровный характер местности и развалины полуразрушенного города. Он предусмотрел все, чем военное искусство могло помочь ему в этих условиях. (5) Испуганные новым оборотом дела, взялись за оружие и галлы, но напали они на римлян скорее под действием гнева, чем по здравом размышлении. Счастье уже переменилось, уже и помощь ботов, и человеческий разум были на стороне римского дела. И вот при первом же столкновении галлы были опрокинуты так же быстро, как победили при Аллии.

(6) Под водительством и командованием того же Камилла варвары были разбиты и в следующем сражении, которое, не в пример первому, разворачивалось по всем правилам военного искусства. Битва произошла на восьмой миле по Габийской дороге, где враги собрались после своего бегства. Там были перерезаны все галлы, а их лагерь захвачен. Из врагов не осталось никого, кто мог бы сообщить о поражении[126]. (7) Отвоевав отечество у неприятеля, диктатор с триумфом вернулся в Рим, сопровождаемый шутками воинов; такие шутки обычно бывают грубы, но теперь Камилла в них уподобляли Ромулу, заслуженно величали отцом отечества и вторым основателем Города[127].

(8) Спасши родину на войне, Камилл, несомненно, спас ее вторично уже позднее, во дни мира: он воспрепятствовал переселению в Вейи, хотя после сожжения Рима за это весьма решительно выступали трибуны, да и сами плебеи сильнее, чем прежде, склонялись к этому замыслу. (9) Все сказанное сделалось причиной того, что после триумфа Камилл не стал складывать с себя диктаторских полномочий, уступая просьбам сената, умолявшего не оставлять государство в угрожающем положении.

50. (1) Прежде всего Камилл, усерднейший чтитель святынь, доложил сенату обо всем, что касалось бессмертных богов, и постановлено было следующее: (2) все храмы в той мере, в какой они были осквернены врагом, должны были быть восстановлены и подвергнуты очищению, о порядке которого дуумвирам следовало справиться в Сивиллиных книгах[128]; (3) с церийцами надлежало заключить государственный договор о гостеприимстве за то, что они приняли у себя святыни римского народа и жрецов, и благодаря им не прервалось почитание бессмертных богов; (4) предлагалось также провести Капитолийские игры в честь того, что Юпитер Всеблагой Величайший в грозный час охранил свое жилище и крепость народа римского; диктатору Марку Фурию предписывалось учредить для их проведения коллегию, состоящую из обитателей Капитолия и Крепости[129]. (5) Упомянуто было и об искуплении за то, что пренебрежен был тот ночной голос, который накануне галльской войны возвестил о несчастье: постановили возвести на Новой улице храм Айю Локутию[130]. (6) Золото, как отнятое у галлов, так и снесенное в святилище Юпитера из других храмов во время паники, было все сочтено священным – его велели сложить под трон Юпитера, поскольку невозможно было вспомнить, куда какое следует отнести. (7) Это золото еще раньше дало проявиться благочестию граждан, ибо, когда его не хватило в казне, чтобы уплатить галлам установленный выкуп, матроны собрали и отдали свое золото, лишь бы не трогали священное. За это им принесли благодарность, а к прежним почестям прибавилась новая: отныне разрешалось над матронами, как и над мужами, произносить торжественную надгробную речь[131].

(8) Только окончив дела, связанные с богами и находившиеся в ведении сената, Камилл занялся другим: дело в том, что трибуны на сходках неустанно подстрекали плебеев к оставлению руин и переселению в готовый для жительства город Вейи. Диктатор, сопровождаемый всем сенатом, явился в собрание и произнес следующую речь:

51. (1) «Настолько мне, о квириты, опостылели пререкания с народными трибунами, что главным утешением в горьком изгнании служила мне такая мысль: пока я живу в Ардее, все эти распри от меня далеко. И потому я бы никогда не вернулся, хотя бы вы тысячу раз звали меня назад в сенатских постановлениях и народных наказах. (2) Да и теперь меня побудила вернуться отнюдь не перемена в настроениях, но ваше злосчастье: ведь речь уже шла не о том, оставаться ли в отечестве лично мне, а о том, останется ли оно само тем, чем было. Сегодня я с удовольствием промолчал бы, не привлекая к себе внимания, если бы и то, что происходит теперь, не было битвой за отечество, а не прийти ему на помощь, пока есть силы, и для других-то постыдно, а для Камилла и вовсе нечестиво. (3) Зачем же мы за него воевали, зачем вызволили отечество из осады, вырвали из рук врага, если теперь сами бросим то, что освободили? Когда победителями были галлы, когда весь город принадлежал им, Капитолий с Крепостью все-таки оставались у римских богов и граждан, они продолжали там жить. Так что же, теперь, когда победили римляне, когда Город отвоеван, покинуть уже и Крепость с Капитолием? Неужто удача наша принесет Городу большее запустение, чем наша неудача? (4) Если бы даже не было у нас святынь, что появились одновременно с Городом и передаются из поколения в поколение, все равно я считал бы происшедшее ныне с римским государством достаточно знаменательным, чтобы отучить людей от пренебрежения к почитанию богов. (5) И в самом деле, взгляните на те удачи и неудачи, что приключились за многие годы: вы обнаружите, что все хорошее проистекало от смирения перед богами, все плохое – от неуважения к ним. (6) Возьмем прежде всего вейскую войну: с какими мучениями мы ее вели, сколько лет – а закончилась она не прежде, чем по наущению богов была спущена вода из Альбанского озера. (7) Ну а это неслыханное несчастье нашего города? Разве оно разразилось раньше, чем был оставлен в небрежении небесный глас, возвещавший, что грядут галлы? Разве не осквернили наши послы право народов? Разве не оставили мы этого без внимания, тогда как должны были их выдать? И все из-за безразличия к богам. (8) Мы заплатили столь ужасную цену богам и людям, дабы в своем порабощении, поражении и выкупе явить назидание всему миру. (9) Наконец, и самое несчастье наставляло нас в благочестии: мы бежали на Капитолий, к богам, к престолу Юпитера Всеблагого Величайшего; мы частично укрыли в земле, а частично увезли от вражьих глаз в соседние города наши святыни, и это в то время, как гибло наше собственное имущество; оставленные богами и людьми, мы все же не допустили прерваться нашему священному культу. (10) И потому боги вернули нам отечество, победу, военную славу предков, уже было потерянную. И по их же воле настал для врагов час ужаса, бегства и поражения, поскольку те ослепли от алчности и при взвешивании золота бесчестно нарушили договор».

52. (1) «Вот насколько человеческие дела зависят от почитания или небрежения волей богов. Мы еще только всплываем со дна после того чудовищного крушения, которое наш корабль претерпел по нашей вине. Видя все это, неужто вы не чувствуете, квириты, какое готовите новое кощунство? (2) Наш город заложен в добрый час, при свершении ауспиций. В нем нет ни одного места, которое не было бы исполнено святынь и богов. Для наших торжественных жертвоприношений места установлены с не меньшим тщанием, чем время их проведения. (3) Неужели же, квириты, вы готовы покинуть всех этих богов, как наших общих, так и семейных? Насколько же ваши поступки не похожи на поведение превосходного юноши Гая Фабия, который недавно, во время осады, вызвал восхищение не только у вас, но – не меньшее – и у врагов! Ведь он спустился с Крепости и прошел среди галльских копий, чтобы сотворить на Квиринальском холме жертвоприношения по обычаю рода Фабиев. (4) Так неужели же прилично, не изменив семейным святыням даже и на войне, в мирное время забросить святыни государственные, самих римских богов? Может ли быть, чтобы понтифики и фламины меньше заботились о государственных священнодействах, нежели частное лицо – о родовом установлении? (5) Кто-то может сказать, что, мол, то же самое мы будем исполнять и в Вейях или станем присылать оттуда сюда жрецов – пусть они исполняют. (6) Но ни то ни другое невозможно без нарушения обрядов. Не буду говорить обо всех святынях и обо всех богах вообще – но вот на пиру в честь Юпитера дозволено ли приготовить подушки где бы то ни было, кроме Капитолия[132]? (7) А что сказать о вечном огне Весты, о статуе, что хранится в ее святилище как залог владычества[133]? Что сказать о ваших священных щитах[134], о Марс Градив и ты, о Квирин-отец? Ужель оставить на поругание все эти святыни, из коих одни суть ровесники города, а иные и старше его? Смотрите, какая огромная разница между нами и нашими предками; (8) они завещали нам совершать священнодействия на Альбанской горе и в Лавинии[135], они считали кощунством переносить к нам в Рим обряды вражеских городов, мы же не видим скверны и в том, чтобы свои собственные перенести во вражеский город Вейи.

(9) Вспомним, сколько раз священнодейства возобновлялись из-за того, что была пропущена какая-нибудь часть дедовских обрядов, будь то по неуважению или случайно. А между тем что же послужило к исцелению государства, изнуренного вейской войной, как не возобновление таинств и ауспиций после альбанского чуда? (10) Будто в память о древних заповедях, мы перенесли в Рим и чужеземных богов и учредили новые культы: недавно привезенная из Вей царица Юнона была освящена на Авентине – что за торжественный это был день, как достойно он прошел благодаря великим стараниям матрон! (11) В честь голоса, провещавшего на Новой улице, мы постановили возвести храм Айю Локутию. Мы добавили к числу других празднеств Капитолийские игры и по предложению сената учредили для них новую коллегию. (12) Зачем же все это было нужно, если мы собрались оставить город Рим одновременно с галлами, если окажется, что в течение стольких месяцев мы выдерживали осаду на Капитолии не по своей воле, но из-за страха перед неприятелем?

(13) До сих пор мы говорили о святынях и о храмах. А что же сказать о жрецах? Неужто вам даже в голову не приходит, какой грех здесь совершается? Ведь весталки могут жить лишь в одном месте, откуда их ничто не стронет, кроме падения Города; для фламина Юпитера кощунственным считается провести вне Города даже одну ночь. (14) Что же, вы собираетесь сделать римских жрецов вейскими? Неужели, о Веста, покинут тебя твои весталки, а фламин своим житьем на чужбине навлечет великий грех на себя и государство?

(15) Далее. Какому забвению, какому небрежению мы предаем те государственные церемонии, что принято производить по свершении ауспиций, – ведь почти все они проводятся внутри померия[136]? (16) Где можно с ауспициями собирать куриатные комиции, которые решают вопросы войны, где устраивать центуриатные комиции, на которых вы избираете консулов и военных трибунов, как не в обычайных местах? Уж не перевести ли и это в Вейи? (17) Или пусть народ с великими неудобствами собирается ради комиции сюда, в город, оставленный богами и людьми?»

53. (1) «Но, с другой стороны, нам возражают, что хоть такое деяние и несет с собой скверну, хоть оно и не может быть ничем искуплено, но сами обстоятельства заставляют покинуть опустошенный пожарами и разрушениями Город и переместиться в совершенно невредимые Вейи. (2) Ведь тогда неимущим плебеям не придется терпеть неудобств, заново отстраиваясь здесь. Вот такой выдвигают предлог, но я думаю, квириты, что степень его искренности понятна и без моих объяснений. Вы же помните, что этот самый вопрос о нашем переселении в Вейи поднимался еще до прихода галлов, а ведь тогда-то Город был цел, еще не было разрушено ни одно здание, ни частное, ни общественное. (3) Смотрите, трибуны, сколь различны мое и ваше предложения: вы считаете, что если раньше это было не обязательно, то теперь, во всяком случае, это нужно сделать; я же, наоборот, – не удивляйтесь, пока не услышите, что я имею в виду, – если тогда, при полной невредимости Города, я готов был бы согласиться на переселение, то теперь уж, во всяком случае, нахожу невозможным покинуть эти руины. (4) Ведь тогда причиной нашего перемещения в завоеванный город стала бы победа, что вовеки служило бы источником славы для нас и наших потомков. Теперь же подобное переселение способно принести славу лишь галлам, нам же – жалость и презрение. (5) В нас будут видеть не победителей, оставивших отечество, но побежденных, которые не смогли его сохранить: все это заставило нас бросить родные пенаты и бежать в добровольное изгнание из того города, который мы не сумели уберечь. Значит, пусть все видят, что галлам под силу разрушить Рим, а римлянам его восстановить не под силу? (6) Не хватает только, чтобы новые орды галлов явились сюда – известно ведь, сколь огромно их число, – и сами поселились в городе, который они некогда захватили, а вы покинули! Может, вы и это готовы попустить? (7) А если переселиться в Рим возжелают не галлы, а ваши давнишние враги – эквы, вольски? Может, пусть они будут римляне, а вы вейяне? Или вы предпочитаете, чтобы это место оставалось хоть пустыней, да вашей, чем снова стало городом, но вражьим? Мне и то и другое кажется равно кощунственным. Неужели вы допустите до такого бесчестья, до такого поношенья только оттого, что вам лень строиться? Пусть в целом городе не осталось никакого жилья, (8) которое было бы лучше и удобнее, чем знаменитая лачуга зиждителя нашего[137]; не лучше ли ютиться в хижинах, подобно пастухам и селянам, но средь отческих святынь и родных пенатов, нежели всем народом отправиться в изгнание? (9) Наши пращуры, пришельцы и пастухи, за короткий срок выстроили сей город, а ведь тогда на этом месте не было ничего, кроме лесов и болот, – теперь же целы Капитолий и Крепость, невредимы стоят храмы богов, а нам лень отстроиться на погорелом. Если бы у кого-нибудь одного из нас сгорел дом, он бы возвел новый, так почему же мы всем миром не хотим справиться с последствиями общего пожара?»

54. (1) «Ну а допустим, что в Вейях – по злому ли умыслу или случайно – займется пожар; ветер, как это случается, раздует пламя, и оно пожрет большую часть города. Мы сызнова начнем приискивать, куда бы переселиться, в Фидены ли, в Габии ли или в какой другой город, так что ли? (2) Вот до какой степени отсутствует привязанность к земле отчизны, к той земле, что мы зовем матерью. Любовь к родине для нас зависит от построек и бревен. (3) Сделаю вам одно признание, хоть и не следовало бы опять возвращаться к вашей несправедливости и моему несчастью. Когда я был на чужбине, то всякий раз, что мне вспоминалась родина, пред мысленным взором вставали вот эти холмы, поля, Тибр, весь этот привычный для глаза вид и это небо, под коим я родился и взращен. Квириты, если все это дорого и вам, пусть лучше ваша любовь теперь понудит вас остаться здесь, чем потом, когда вы уйдете, иссушит тоской. (4) Не без веских причин боги и люди выбрали именно это место для основания города: тут есть и благодатные холмы, и удобная река, по которой можно из внутренних областей подвозить различное продовольствие, а можно принимать морские грузы. Есть тут и море, оно достаточно близко, чтобы пользоваться его выгодами, но все же и достаточно далеко, чтобы не подвергать нас опасности со стороны чужеземных кораблей. Наша область лежит в середине Италии – это место исключительно благоприятствует городам. И доказательством тут являются самые размеры столь молодого города, как Рим: (5) ведь он вступил всего лишь в свой триста шестьдесят пятый год. А между тем, квириты, вы уже способны вести затяжные войны против стольких исконных племен и никто не сравнится с вами на войне – ни вольски, союзные с эквами и имеющие столько сильных укреплений, ни вся Этрурия, обладающая такой сухопутной и морской мощью и занимающая всю Италию от моря до моря, ни отдельные города, о которых я и не говорю.

(6) А коль скоро это так, то, что за напасть, зачем от добра искать добра? Ведь доблесть ваша еще может вместе с вами перейти в другое место, но удача отсюда не стронется. (7) Здесь находится Капитолий, где некогда нашли человечью голову, и знамение это было истолковано так, что сие место будет главным во всем мире, что станет оно средоточием власти. Здесь находятся богиня Ювента[138] и бог Термин, которые, к вящей радости ваших отцов, не допустили, чтобы их сдвинули с места, даже когда другие святыни, согласно птицегаданию, были удалены с Капитолия. Здесь огонь Весты, здесь щит, упавший с неба. Здесь все боги, которые благосклонны к вам, доколе вы сами здесь».

55. (1) Передают, что вся речь Камилла произвела большое впечатление, но особенно та ее часть, в которой говорилось о богобоязненности. Однако последние сомнения разрешила одна к месту прозвучавшая фраза. Дело было так. Через некоторое время сенат собрался в Гостилиевой курии для обсуждения этого вопроса. Случилось, что тогда же через форум строем прошли когорты, возвращавшиеся из караула. На Комиции центурион воскликнул: (2) «Знаменосец, ставь знамя! Мы остаемся здесь». Услыхав эту команду, сенаторы поспешили из курии, восклицая, что они признают ее счастливым предзнаменованием. Столпившиеся тут же плебеи одобрили их решение. После этого законопроект о переселении был отклонен, и все сообща приступили к отстраиванию Города. (3) Черепицу предоставляло государство; каждому было дано право добывать камень и древесину, кто откуда хочет, но при ручательстве за то, что дом будет построен в течение года. (4) Спешка не позволяла заботиться о планировании кварталов, и все возводили дома на любом свободном месте, не различая своего и чужого. (5) Тут и кроется причина того, почему старые стоки, сперва проведенные по улицам, теперь сплошь и рядом оказываются под частными домами и вообще город производит такое впечатление, будто его расхватали по кускам, а не поделили.

КНИГА VI

1. (1) О деяниях римлян от основания Города и до его пленения[1] – сперва при царях, затем при консулах и диктаторах, при децемвирах и трибунах с консульской властью, о внешних войнах и междоусобных смутах – обо всем этом я рассказал в первых пяти книгах; (2) дела эти за крайнею своею давностью неотчетливы и словно едва различимы в отдалении: ведь мало и редко в ту пору случалось прибегать к письменам, хотя только они надежно сберегают память о свершившемся; а если даже и содержалось что в записях понтификов и в других государственных или частных памятных книгах, то большею частью погибло в пожаре Рима. (3) Далее же речь пойдет о предметах, более известных и достоверных: о деяниях мирного и военного времени от второго устроения возрожденного Города, как бы пустившего от старых корней побеги, и пышнее, и плодоноснее прежних.

(4) Так вот, в первое время, кем Город воздвигся[2], тем и держался; и оплотом этим был первый человек в сенате Марк Фурий, которому лишь по миновании года[3] позволено было сложить диктатуру[4]. (5) Созывать комиции для избрания должностных лиц на следующий год не было доверено военным трибунам, при которых Город был захвачен врагами; власть перешла к интеррексам. [389 г.] (6) Граждане тогда неотступно заняты были работами и трудами по восстановлению Города, а меж тем народный трибун Гней Марций назначил суд над Квинтом Фабием, едва только тот ушел с должности, – за то, что, отправленный к галлам для переговоров, Фабий принял участие в сражении вопреки принятому между народами праву. (7) От суда его освободила смерть, столь своевременная, что многие считали ее добровольной. (8) Междуцарствие началось: интеррексом сделался Публий Корнелий Сципион, а за ним – Марк Фурий Камилл; он назначил военными трибунами с консульской властью Луция Валерия Публиколу повторно, Луция Вергиния, Публия Корнелия, Авла Манлия, Луция Эмилия, Луция Постумия.

(9) Вступив в должность после междуцарствия, они прежде всего позаботились вместе с сенатом о делах божественных. (10) Во-первых, они приказали собрать уцелевшие договоры и законы, то есть законы двенадцати таблиц[5] и кое-какие царские законы[6]: иные из них были даже обнародованы, но уставы о священнодействиях ревниво утаивались понтификами[7], чтобы страхом богов держать толпу в подчинении. (11) Тогда-то и были обсуждены и определены заповедные дн[8]: пятнадцатый день до секстильских календ[9], отмеченный двумя поражениями (в этот день у Кремеры[10] пали Фабии, а потом и при Аллии была позорная и гибельная для Города битва), назвали по последнему поражению «аллийским днем» и отметили запретом на все общественные и частные предприятия. (12) Некоторые полагают, что тогда же было постановлено воздерживаться от священнодействий в следующий за идами день, ибо именно в день, следующий за квинтильскими идами, военный трибун Сульпиций не угодил богам своим жертвоприношением и через три дня римское войско, не снискавшее благоволения богов, стало жертвой врага. Говорят, отсюда этот запрет был перенесен и на дни, следующие за календами и нонами[11].

2. (1) Но не долго пришлось совещаться о том, как восстановить государство после столь тяжелого несчастья. (2) Там вольски, старые недруги, взялись за оружие, чтобы истребить самое имя римлян, а там, в Этрурии, по словам торговых людей, старшины всех племен заключили военный сговор у алтаря Волтумны[12], (3) и наконец, подоспела новая страшная весть: отпали латины и герники, вот уже почти сто лет после битвы у Регилльского озера[13] никогда не нарушавшие верной дружбы с римским народом[14]. (4) И вот, когда отовсюду встало столько ужасов и обнаружилось, что римское имя страдает не только от ненависти врагов, но и от презрения союзников, (5) решено было защитить государство под тем же водительством, под которым его отвоевали, и назначить диктатором Марка Фурия Камилла. (6) Сделавшись диктатором, он назначил начальником конницы Гая Сервилия Агалу и, закрыв суды[15], произвел набор младших возрастов; даже стариков, у которых еще доставало силы, он распределил после присяги по центуриям. (7) Набранное и вооруженное войско разделил он на три части. Одну выставил против Этрурии подле Вей, другой приказал стать лагерем перед Римом (8) и во главе ее поставил военного трибуна Авла Манлия, а во главе выступавших на этрусков – Луция Эмилия. Третью часть он сам повел на вольсков и недалеко от Ланувия (это место зовется «У Меция») осадил их лагерь. (9) Вольски начали войну из презрения к противнику, полагая, что почти все боеспособные римляне перебиты галлами, но, едва начав поход, от одного слуха о Камилле пришли в такой страх, что огородили себя валом, а вал – свезенными отовсюду деревьями, чтобы враг нигде не мог подойти к укреплениям. (10) Камилл, приметив это, приказал зажечь внешнюю ограду, а тут как раз поднялся сильный ветер в сторону врагов (11), и он не только раздул пожар, но и ворвался в лагерь языками пламени, помутил врага чадом, дымом, треском горящей древесины, так что захватить вал, обороняемый воинами Вольского стана, римлянам было проще, чем преодолеть пылавшую наружную ограду. (12) Когда враг был рассеян и истреблен, а лагерь взят приступом, диктатор отдал воинам добычу, тем более приятную, чем менее ожидавшуюся, ибо вождь не был склонен к щедрости. (13) Затем, в погоне за бегущими опустошив все Вольские земли, он вынудил вольсков к сдаче на семидесятом году войны[16]. (14) Победителем перешел он из края вольсков в область эквов, которые сами замышляли войну, разбил их войско при Болах, сразу захватив единым ударом и лагерь и город.

3. (1) Вот так обстояли дела в тех краях, где обретался Камилл, водитель римского народа; но с другого края подступала грозная напасть: (2) Этрурия, вооружившись едва ли не вся, осаждала Сутрий, город союзников римского народа. Когда их послы явились в сенат с просьбою помочь в беде, то добились сенатского наказа диктатору в скорейшее время идти на помощь сутрийцам. (3) Однако отсрочка уповательной подмоги оказалась непосильна осажденным в их злосчастии, и вот из-за малочисленности граждан, изможденных трудом, бдением, ранами, вновь и вновь поражавшими одних и тех же, они сговорились с врагом о сдаче и без оружия, кто в чем был, скорбною гурьбою оставляли свои пенаты. Тут-то как раз появился Камилл с римским войском. (4) Когда причитающая толпа бросилась к его ногам и речи старейшин о постигшем город погибельном бедствии стали заглушаться плачем женщин и детей, которые брели вослед изгнанникам, Камилл приказал сутрийцам поберечь слезы; ибо это этрускам несет он горе и плач. (5) Оставив жителей Сутрия с небольшою охраною, приказывает он воинам оставить там же поклажу и иметь при себе только оружие. Итак, с войском, готовым к бою, подходит он к Сутрию, как и думал заранее, в самую удачную пору: все в беспорядке, у стен никакой стражи, ворота настежь и разбредшиеся по городу победители тащат добычу из чужих домов. (6) Так Сутрий был взят второй раз в тот же день: победители-этруски повсюду гибли от нового врага, не имея времени собраться, сомкнуть ряды и взяться за оружие. (7) Когда они – каждый сам по себе – устремились к воротам, чтобы как-нибудь вырваться в поле, ворота оказались закрытыми – об этом заранее распорядился диктатор. (8) Тут иные хватились оружия, иные, кого переполох застал вооруженными, стали созывать своих, чтобы вступить в бой, который и впрямь разгорелся бы из-за отчаяния врагов, если бы глашатаи, разосланные по городу, не выкликнули приказ сложить оружие, щадить безоружных и применять силу только к вооруженным. (9) Тогда даже те, кто изверился в последней надежде и готов был к отчаянному сопротивлению, обрели надежду сохранить жизнь, все сплошь побросали оружие и, безоружные (что было безопаснее), сдались врагу. (10) Столь великое множество пленных ради охраны пришлось разделить, а город еще до ночи был передан сутрийским жителям целым и невредимым, без малейшего военного ущерба, так как его не брали силой, а сдавали по уговору.

4. (1) Камилл триумфатором воротился в Город, победивши разом в трех войнах[17]. (2) Перед колесницей он гнал великое множество пленных этрусков, и при продаже с торгов[18] за них дали столько денег, что их, после того как с матронами расплатились за золото[19], еще хватило на изготовление трех золотых чаш, (3) о которых известно, что до пожара на Капитолии[20] они с посвятительной надписью Камилла стояли в храме Юпитера у ног Юноны.

(4) В тот же год [388 г.] были приняты в гражданство те из вейян, капенцев и фалисков[21], которые во время этих последних войн перешли к римлянам; этим новым гражданам были нарезаны поля. (5) Сенат постановил также отозвать из Вей тех, кто, ленясь строиться в Риме, перебрался в Вейи, заняв там пустующие дома[22]. Сперва поднялся ропот недовольных приказом; днем позже для тех, кто не возвратится в Рим, была назначена смертная казнь, сразу превратившая ожесточенную толпу в разобщенных людей, послушных каждый своему страху. (6) А как только в Риме стало многолюднее, там сразу стали строиться – и с помощью государства, которое помогало в расходах, и заботой эдилов[23], которые следили за этими работами как за общественными, да и сами частные лица ради своей же пользы торопились закончить стройку. Новый город поднялся в течение года.

(7) В конце года состоялись выборы военных трибунов с консульской властью. Избраны были Тит Квинкций Цинциннат, Квинт Сервилий Фидена (в пятый раз), Луций Юлий Юл, Луций Аквилий Корв, Луций Лукреций Триципитин, Сервий Сульпиций Руф. (8) Они повели одно войско в страну эквов (не для войны – те признавали себя побежденными, – но из ненависти, чтобы опустошить их страну и не оставить сил для новых замыслов) и другое – в область Тарквиний. (9) Там были взяты силою этрусские города Кортуоза и Контенебра. При Кортуозе сражения не было: внезапно появившись, римляне захватили ее при первом же кличе и натиске – город был разграблен и сожжен. (10) Контенебра выдержала несколько дней осады, но непрерывный бой, не прекращавшийся ни днем ни ночью, сломил жителей. Ведь римское войско разделилось на шесть частей, которые бились поочередно по шесть часов каждая, а малолюдство осажденных заставляло их выставлять всегда тех же изнуреиных непрерывным сражением граждан; они наконец уступили, и римляне смогли войти в город. (11) Трибунам хотелось забрать добычу в казну, но они запоздали с приказанием, а тем временем добыча уже досталась воинам и отнять ее можно было только ценою ненависти.

(12) В тот же год, чтобы город возрастал не частными только строениями, и Капитолий вымостили каменными плитами – дело приметное и среди нынешнего великолепия города.

5. (1) Уже и народные трибуны, пока граждане заняты были строительством, пытались обсуждением земельных законов собрать побольше людей на свои сходки. (2) Говорили о надеждах на Помптинскую область, которая только тогда, после поражения, нанесенного вольскам Камиллом, стала прочным владением римлян. (3) Жаловались, что области этой знать угрожает гораздо больше, чем прежде вольски: те только делали набеги на нее, пока были силы и оружие; (4) а знатные люди стремятся незаконно завладеть общественными землями, и если эта область не будет разделена прежде, чем они все захватят, то там не найдется места для простого народа. (5) Это не слишком возбудило плебеев, малочисленных на форуме из-за строительных работ и по той же причине лишенных средств и потому не думавших о земле, для освоения которой не было сил.

(6) Государство полнилось благочестием, а после недавнего поражения и вожди стали очень богобоязненны – итак, чтобы возобновить птицегадание, объявили междуцарствие. Интеррексами были один за другим Марк Манлий Капитолийский, Сервий Сульпиций Камерин, Луций Валерий Потит. (7) Последний сразу провел выборы военных трибунов с консульской властью. Избраны были Луций Папирий, Гай Корнелий, Гай Сергий, Луций Эмилий (повторно), Луций Менений и Луций Валерий Публикола (в третий раз). После междуцарствия они вступили в должность.

(8) В тот же год [387 г.] по обету за галльскую войну Тит Квинкций, жрец-дуумвир, освятил храм Марсу[24]. К трибам добавлено еще четыре, составленных из новых граждан: Стеллатинская, Троментинская, Сабатинская, Арниенская – число триб достигло двадцати пяти.

6. (1) Луций Сициний, народный трибун, завел речь о Помптинской области уже при большем стечении народа, притом больше, чем ранее, желавшего получить землю. (2) В сенате было подано предложение начать войну с герниками и латинами, но это отложили из-за заботы о более важной войне, так как Этрурия взялась за оружие. (3) Управление перешло к Камиллу, военному трибуну с консульской властью, и пяти его сотоварищам: Сервию Корнелию Малугинскому, Квинту Сервилию Фидене (избранному в шестой раз), Луцию Квинкцию Цинциннату, Луцию Горацию Пульвиллу и Публию Валерию. (4) В начале года [386 г.] граждане отвлеклись от забот об этрусской войне, так как внезапно явилась толпа беженцев из Помптинской области с известием, что жители Антия взялись за оружие и что латинские города послали свою молодежь на эту войну. (5) Латины утверждали, что это вовсе не общее их решение и что они только позволили охотникам невозбранно воевать, где те захотят. (6) Но уже никакой войной не пренебрегали. Итак, сенат возблагодарил богов, что Камилл в должности, ибо, будь он частным лицом, его пришлось бы назначить диктатором. Сотоварищи же его говорили, что, если явится угроза войны, править всеми делами должен один человек, (7) что они намерены свою власть подчинить власти Камилла и что никто из них не думает, будто понижен в старшинстве, ибо все они признали старшинство этого мужа. Сенат похвалил трибунов, а сам Камилл в смущении поблагодарил. (8) Он сказал, что отныне тяжкое бремя возложено на него римским народом, который избрал[25] его в четвертый раз, великое бремя – сенатом, столь высоко его оценившим, и величайшее – столь для него почетным подчинением товарищей по должности, (9) а потому, если может быть что-нибудь еще добавлено к его трудам и стараниям, он превзойдет себя и приложит все силы, чтобы с таким единодушием высказанное о нем высокое мнение сограждан никогда не изменилось. (10) Что же до войны с Антием, то здесь, сказал он, больше угроз, чем действительной опасности; однако же, по его мнению, следует не только ничего не бояться, но и ничем не пренебрегать, ибо (11) Рим окружен завистью и ненавистью соседних народов и соответственно у государства должно быть больше вождей и больше войска. (12) «Тебя, Луций Валерий,– сказал он,– я решил взять с собою на антийцев как соучастника власти моей и решений. (13) Ты, Квинт Сервилий, выжидай со вторым войском, снаряженным и обученным, и стой лагерем у Города, следя, не взволнуется ли, как это недавно было, Этрурия, или на случай бовых беспокойств, если вдруг подступят латины и герники; я уверен, что ты поведешь дело так, чтобы быть достойным отца, деда, себя самого и твоих шести трибунатов. (14) Третье войско пусть Луций Квинкций наберет из слабосильных[26] и стариков для охраны Города и укреплений. Луций Гораций пусть позаботится о доспехах, дротиках, о припасах и прочем, чего требует военное время. (15) Тебя, Сервий Корнелий, мы, твои сотоварищи, назначаем блюстителем этого государственного совета, стражем благочестия, собраний, законов и всех вообще городских дел». (16) Все поблагодарили его – каждый за свою часть в порученном деле; Валерий, назначенный быть соучастником власти, добавил, что будет чтить Марка Фурия как диктатора, а сам будет при нем как начальник конницы; (17) поэтому, каково общее упование на единовластного полководца, такою же пусть будет надежда и на исход войны. Обрадованные сенаторы радостно восклицали, что обрели добрые надежды на ход войны, на будущий мир и на все течение государственных дел, (18) ибо не будет у государства нужды в диктаторе, если оно имеет должностными лицами мужей, столь единых в душевном согласии, равно готовых повиноваться и повелевать и несущих свою долю в общую славу, а не урывающих каждый только хвалу для себя.

7. (1) Закрыв суды и проведя набор, Фурий и Валерий двинулись к Сатрику, где жители Антия сосредоточили не только вольскских бойцов из вновь подросшего поколения[27], но и огромные силы латинов и герников, не имевших потерь в людях благодаря долгому миру, и эти новые враги, присоединившиеся к старым, смутили дух римского войска. (2) Когда центурионы доложили Камиллу, как раз в это время ровнявшему строй, что воины в смущении, за оружие берутся вяло, лагерь покидают медленно и неохотно, а кое-где даже слышится: «Каждому придется сражаться с сотней врагов! Этакую толпу и безоружную трудно сдержать, не то что вооруженную!» – (3) то полководец вскочил на коня и, познаменно объезжая боевые порядки, обратился к ним с такой речью: «Что приуныли, воины? Что это за необычная медлительность? Или не знаете вы противника, не знаете меня или себя? Разве неприятель не есть лишь оселок для доблести вашей и славы? (4) Под моим водительством справили вы тройной триумф после тройной победы над этими самыми вольсками, и над эквами, и над Этрурией[28], не говоря уж о том, что Фалерии и Вейи взяты вами и вами же разбиты в полоненном отечестве галльские полчища[29]. (5) Потому ли ныне не признаете вы меня вождем, что уже не от диктатора, но от военного трибуна[30] услыхали призыв к бою? Но я не домогаюсь этой величайшей над вами власти, и вы должны видеть во мне только меня самого и ничего кроме. Диктаторская власть никогда не придавала мне духа, так же как изгнание его не отняло. (6) Итак, все мы – все те же; и если мы отдадим этой войне то же, что и прежним войнам, давайте и теперь ждать того же исхода. Через миг начнется схватка и каждый сделает, чему научен, к чему привык: вы победите, они побегут».

8. (1) Тут был подан знак к бою, Камилл спешился и, схватив за руку ближайшего знаменосца, потащил его с собой на врага, прикрикивая: «Вперед воин! Вперед со знаменем!». (2) При виде самого Камилла, уже слабого по старости лет для телесных трудов и все же идущего навстречу врагу, все разом с боевым кличем ринулись вперед, возглашая «За полководцем!». (3) Передают даже, что по приказу Камилла знамя было брошено в гущу вражеской рати, чтобы знаменный ряд поспешил его отбить. (4) Тут-то антийцы дрогнули и не только голова их строя, но даже обозники оказались охвачены ужасом. (5) Не столь смущала вольсков сила неприятеля, сколько устрашал их вид самого Камилла, едва являлся он перед ними: (6) ведь, куда бы он ни двинулся, нес он с собою верную победу. Это стало особенно очевидно, когда, поспешно вскочив на коня и схвативши щит пехотинца, он устремился к левому крылу, уже почти разбитому, и одним своим присутствием исправил ход сражения, указав бойцам на победу других частей. (7) Конец дела был уже предрешен, но врагов была такая толпа, что и сами они не могли пуститься в бегство, и убивать их оставалось воинам, уже без того утомленным долгою сечей; однако тут нежданно хлынул ливень и прекратил не столько сражение, сколько верное обретение победы. (8) Тут был дан отбой, и наступившая бестревожная ночь завершила для римлян войну, ибо латины и герники, бросив вольсков, разбежались по домам, стяжав от дурных своих намерений столь же дурную участь. (9) Вольски же, увидав, что брошены они теми, кто уговорил их возобновить войну, оставив лагерь, закрылись в стенах Сатрика. Камилл сперва начал окружать город валом и осаждать по всем правилам военного искусства, (10) но, видя, что те не пытаются вылазками препятствовать работам, понял, что боевого духа у противника меньше, чем думал он, ожидая нескорой победы, и посоветовал воинам не изнуряться долгими трудами, как при осаде Вей: победа уже в руках. Охваченные радостным задором, воины со всех сторон с лестницами кинулись на приступ, и город был взят. Вольски, бросив оружие, сдались.

9. (1) Меж тем мысль вождя устремлялась к большему – к Антию: этот город у вольсков главный, он же и затеял последнюю войну. (2) Но такую крепкую столицу никак нельзя было взять без больших приготовлений, без метательных и иных машин, – и вот Камил, оставив при войске сотоварища по должности, отправился в Рим побудить сенат разрушить Антий. (3) Посреди его речи (богам, думаю, было угодно сохранить долее государство антийцев) вдруг входят послы Непета и Сутрия, прося помощи против этрусков и упомянув, что недолго ждать случая оказать эту помощь. Вот куда вместо Антия обратила судьба усилия Камилла. (4) Действительно, римляне всегда заботились отстоять и сохранить эту область, а этруски, стоило им замыслить что-нибудь новое, старались занять ее, ибо эти места расположены как раз при входе в Этрурию, словно ее врата. (5) Поэтому сенат постановил, чтобы Камилл, оставив Антий, вступил в войну с этрусками и дал ему для того городские легионы[31], во главе которых был Квинкций. (6) Хотя Камилл предпочел бы испытанное и привыкшее к его власти войско, он нисколько не возражал, только попросил в сотоварищи Валерия. В область эквов на смену Валерию были посланы Квинкций и Гораций. (7) Фурий[32] и Валерий, выступив из Рима в Сутрий, нашли часть города уже взятой этрусками; а в другой части жители, перегородив улицы, с трудом сдерживали вражеский натиск. (8) Приход римской подмоги и знаменитое как среди союзников, так и среди врагов имя Камилла поддержали колеблющихся защитников и дали время ввязаться в битву. (9) Итак, разделив войско, Камилл приказывает сотоварищу с отрядом подступить к крепости со стороны, занятой врагом, – не столько в надежде взять город приступом, сколько ради того, чтобы отвлечь врагов и облегчить ратный труд усталым горожанам, а самому улучить время и войти в город без боя. (10) Лишь только войска, насевшие сразу с двух сторон, осуществили этот замысел, внезапный страх обуял этрусков: они увидели, что и укрепления в осаде и внутри стен враги; тут они в страхе гурьбою бросились вон через те ворота, которые одни оказались неосажденными. (11) Бегущих избивали и в городе, и по полям. Большинство их перебили внутри укреплений воины Фурия. Воины Валерия, более скорые в преследовании, лишь с наступлением ночной темноты положили конец резне. (12) Отбив Сутрий и воротив его союзникам, войско двинулось к Непету, который этруски заняли по условиям сдачи и уже вполне им завладели.

10. (1) Казалось, что взятие этого города потребует большего труда не только потому, что он весь находился в руках врагов, но и потому, что сдан был предателями из самих горожан. (2) Тем не менее было решено отправить посольство к старейшинам Непета, чтобы те отложились от этрусков и предпочли соблюсти договор на верность римскому народу, о котором сами просили[33]. (3) Когда оттуда пришел ответ, что жители ни в чем не властны, что этруски держат стены и охраняют ворота, то сперва горожанам пригрозили разорением полей. (4) Затем, коль скоро клятва при сдаче города оказалась для непетян сильнее союзной клятвы, войско, собрав в окрестностях хворост, двинулось к укреплениям; заполнив вязанками ров, воины приставили к стенам лестницы и с первым же кличем натиском взяли город. (5) Тут же его жителям было приказано, чтобы сложили оружие, а воинам велено было безоружных щадить; этрусков же перебили и вооруженных и безоружных. Потом зачинщиков сдачи города обезглавили; невиновному большинству все возвратили; в городе оставили охрану. (6) Так, отбив у врага два союзных города, трибуны с великою славой воротились с победоносным войском в Рим.

В тот же год от латинов и герников потребовали объяснения и спросили, почему в течение этих лет они, вопреки установленному порядку, не поставляли воинов. (7) От многолюдного собрания обоих народов был получен ответ, что нет в этом общей вины и нет общего замысла в том, что кое-кто из молодежи сражался на стороне вольсков, (8) но они все претерпели наказание за дурной выбор, ибо ни один из них не вернулся; воинов же они не поставляли из-за постоянного страха, внушаемого вольсками: не могут они, сколько ни воюют, справиться с этой напастью, соседствующей с ними бок о бок, с еще новыми войнами сверх тех, какие уже были. (9) Доложенный ответ сенаторы признали достаточною причиной для войны, но время для войны сочли неподходящим.

11. (1) В следующем году [385 г.] при трибунах с консульской властью Авле Манлии, Публии Корнелии, Тите и Луции Квинкциях Капитолийских, а также Луции Папирии Курсоре и Гае Сергии, избранных во второй раз, завязалась тягостная внешняя война и еще более тягостная внутренняя распря: (2) война, к которой добавилось отпадение латинов и герников, была начата вольсками, а распрю против всех ожиданий затеял муж патрицианского рода и доброй славы Марк Манлий Капитолийский. (3) Всех лучших мужей в государстве он высокомерно презирал и одному лишь завидовал – Марку Фурию, столь выдающемуся и почестями, и доблестями. (4) Не мог он спокойно снести, что Фурию нет равных среди должностных лиц, нет подобных в глазах войска, что он превосходит всех и даже товарищи по избранию кажутся при нем не товарищами, а служителями, а между тем (если бы кто-нибудь захотел это правильно оценить!) Марк Фурий не мог бы освободить отечество от осадивших его врагов, если бы прежде он, Манлий, не сохранил Капитолия и Крепости, (5) ведь Фурий напал на галлов во время дележа золота, когда те душою уже чаяли мира, тогда как он, Манлий, отразил их вооруженных и ломящихся в Крепость. И Марку Фурию приходится уделять от славы своей равную долю каждому из воинов, которые вместе с ним победили, его же, Манлия, победе никто из смертных не сопричастен. (6) Распалив душу подобными размышлениями, будучи по некоторому душевному изъяну горяч и необуздан, да притом, заметив, что влияние его среди сенаторов не так велико, как требовала бы, по его мнению, справедливость, (7) он первый изо всех отцов стал угождать народу[34], стал совещаться о государственных делах с плебейскими должностными лицами, стал обвинять сенаторов в преступлениях, завлекать простой народ внешним своим обаянием, а не советом и так предпочел широкую славу доброй. (8) Не довольствуясь земельными законами, кои всегда были у народных трибунов поводом к смутам, он стал подрывать доверие в ссудном деле[35], ведь и впрямь, говорил он, стрекало долгов тем острее, что грозит не только нищетой и бесчестьем, – оно страшит свободного человека темницею и оковами. (9) Действительно, задолженность была очень велика из-за строительства – дела, разорительного даже для богачей. В таких-то условиях война с вольсками, сама не легкая и отягченная отпадением латинов и герников, была использована как предлог, чтобы домогаться верховной власти. (10) Однако помыслы Манлия о перевороте лишь побудили сенат назначить диктатора. Итак, избранный диктатором Авл Корнелий Косс назначил начальником конницы Тита Квинкция Капитолийского.

12. (1) Диктатор видел, что более упорная борьба предстоит внутри, а не вне государства; однако то ли из-за спешки с войной, то ли из-за надежды, что победа и триумф придадут силы его диктатуре, но только он набрал войско и двинулся в Помптинскую область, куда, как он слышал, вторглось вольское войско. (2) Не сомневаюсь, что читателям, уже пресыщенным столькими книгами о непрестанных войнах с вольсками, уже приходило в голову то же, что казалось чудом и мне, пересказывающему писателей, более близких к времени событий: откуда после стольких поражений брались воины у вольсков и эквов? (3) Но так как об этом древние молчат, могу ли я сам высказать что-нибудь, кроме собственного моего мнения, которое у каждого в его догадках может быть особым? (4) Правдоподобным кажется, что для возобновления войны использовались все новые и новые поколения молодежи, подраставшие в промежутках, как и ныне, при воинских наборах у римлян; а может быть, войско не всегда набиралось из одних и тех же племен, хотя войну начинало всегда то же самое племя; (5) а может быть, неисчислимое множество свободных людей населяло тогда эти места, где сейчас источник пополнения войск невелик, а римские рабы – единственное спасение от обезлюдения. (6) Во всяком случае, все писатели согласны в том, что, несмотря на недавнее поражение от Камиллова войска, воинство у вольсков было огромное; а еще к ним примкнули латины, герники, кое-кто из жителей Цирцеи и даже римские переселенцы из Велитр.

(7) В тот же день диктатор построил лагерь, а назавтра, совершив птицегадание и заклав жертву, испросил благоволения богов и, радостный, вышел к воинам, которые с первым светом стали, согласно приказу, вооружаться при виде уже выставленного знака к битве[36]. (8) «Воины!– сказал он.– Победа за нами, если боги и их прорицатели что-нибудь видят в будущем[37]. Сложим копья у ног и обнажим мечи, как подобает мужам, твердо уверенным в победе и идущим в рукопашный бой с противником, их недостойным. Итак, я велю: неукоснительно блюсти строй, ни на шаг не сходить с места и твердо встретить натиск врага. (9) А когда, тщетно метнув дротики и копья, они кинутся на вас, неподвижно стоящих, тут пустите в дело мечи; пусть каждый помнит, что боги помогают римлянам и посылают их в бой при счастливых предзнаменованиях. (10) Ты, Тит Квинкций, выжидай и сдерживай конницу до начала схватки, а как увидишь, что рукопашная задержала врагов и строй их дрогнул, тогда добавляй страху конницей и с налету рассеивай боевые порядки противника». И всадники и пехота сражались, как велено: вождь не обманул легионы, а счастье – вождя.

13. (1) Полчища врагов, на глаз сравнив оба строя и полагаясь только на свою численность, безрасчетно вступили в бой и безрасчетно же отступили. (2) Лихие только в метании копий, в кличе и первом натиске битвы, они не сумели устоять перед мечами, рукопашною схваткой, перед видом одушевленного яростью неприятеля. (3) Первые ряды нападавших были отражены, и ужас достиг даже обозных отрядов, а тут добавила страху конница. Боевые порядки нарушились во многих местах, все пришло в движение, и строй уподобился мятущимся волнам. А когда передовые бойцы пали и тут уже каждый начал думать о надвигающейся смерти, враги обратились в бегство. (4) Римляне наседают: пока те отступали сомкнутым строем, преследование было делом пехоты, но когда преследователи заметили, что повсюду вражеские воины бросают оружие и рассеиваются по полям, сразу по данному знаку посланы были конные отряды, чтобы не дать всему множеству разбежаться, покуда пехота медлит, добивая врагов поодиночке: (5) достаточно было дротиками и запугиванием препятствовать бегству, конными объездами держать на месте толпу, пока не подоспеет пехота и не покончит с противником, как положено. (6) Бегство и преследование завершились не раньше ночи; в тот же день был взят и разграблен лагерь вольсков; всю добычу, кроме свободных людей, уступили воинам. (7) Больше всего пленных было из латинов и герников, причем отнюдь не все из простого народа, чтобы счесть их сражавшимися за плату, обнаружились тут и знатные молодые люди – это было явное доказательство помощи от их властей враждебным вольскам. (8) Узнаны были и некоторые из жителей Цирцеи, и поселенцы из Велитр. Все они были отосланы в Рим и, допрошенные старейшинами сената, недвусмысленно изъяснили им, как прежде диктатору, каждый измену своего народа.

14. (1) Диктатор держал войско в лагере, меньше всего сомневаясь, что сенат прикажет начать войну38-39 с этими народами, когда страшная внутренняя угроза заставила его поспешить в Рим. Со дня на день разгоралась смута, которую неизменный ее зачинщик делал все более опасной. (2) Уже не только речи, но и дела Марка Манлия, направленные по видимости к пользе народной, однако мятежные, обнаруживали со всей очевидностью, что он замыслил. (3) Однажды увидев, как ведут осужденного за долги центуриона, знаменитого своими подвигами, он посреди форума налетел с толпою своих людей, наложил на него руку[40] и стал кричать о высокомерии сенаторов, жестокости ростовщиков и бедствиях народа, о доблестях и участи этого мужа: (4) «Затем ли я спас этой рукою Капитолийскую крепость, чтобы видеть, как гражданина и моего соратника, словно победили галлы, хватают и уводят в рабство и оковы?» (5) Тут же при всем народе он заплатил заимодавцу и, освободив должника от долга, отпустил на волю[41], а тот призывал в свидетели богов и людей, чтобы отблагодарили они Марка Манлия, его освободителя и отца римских плебеев. (6) Центурион, сразу же попав в волнующуюся толпу, еще больше увеличил волнение, показывая рубцы ран, полученных им в вейской, галльской и других позднейших войнах. (7) Он говорил, что, пока воевал, пока восстанавливал разоренный дом[42], он не раз уже выплатил самый долг; но лихва поглотила все, ею он раздавлен; (8) и если он видит белый свет, этот форум и сограждан – это благодаря Марку Манлию; все отеческие благодеяния лишь от него; Марку Манлию он посвятит все оставшиеся свои силы, жизнь и кровь; все, что связано для него с отечеством, с государственными и семейными пенатами, – все это теперь связывает его с одним человеком.

(9) Хотя подстрекаемый этими словами простой люд и так принадлежал одному человеку, Марк Манлий добавил к этому и другое дело, еще более способное возмутить умы. (10) Он назначил к продаже главную часть своего наследственного имущества – поместье под Вейями, объявив: «Квириты, покуда хоть что-то у меня остается, я не потерплю, чтобы кого-либо из вас уводили по приговору суда в кабалу»[43]. Это так воспламенило сердца людей, что, казалось, во всем – в праведном и неправедном – они последуют за этим защитником свободы.

(11) Вдобавок у себя дома, совсем как на сходках, он произносил речи, полные обвинений патрициям; не различая, бросает ли он обвинение истинное или ложное, он заявил, что отцами припрятано галльское золото: мало им владеть общественной землею, они еще и не возвращают общественных денег! Если бы эти деньги были налицо, простой народ мог бы освободиться от долгов. (12) Надежда была заронена, и тотчас стало казаться, что совершено постыдное преступление; ведь золото собирали, чтобы всей общиной откупиться от галлов, для того вносили этот налог – и то же самое золото, отобранное у врагов, перешло в добычу немногих. (13) И вот к Манлию подступают, спрашивая, где сокрыта такая огромная кража, а он откладывает ответ, говоря, что скажет, когда придет время. Все думали только об этом золоте, забыв все остальное, так что стало ясно, что если объявленное правдиво, то велика будет благодарность, а если лживо – то велик будет гнев.

15. (1) При таком-то неопределенном положении дел отозванный от войска диктатор прибыл в Город. На другой день, собрав сенат и достаточно узнав настроения, он запретил сенаторам отходить от него и, окруженный этой толпой, поставил кресло в Комиции[44] и послал вестника к Марку Манлию. (2) Вызванный приказом диктатора, Манлий явился на суд с огромной толпою, так как заранее дал знать своим, что предстоит борьба. (3) Как в строю стояли: по одну сторону сенат, по другую – простой народ, обратив взгляды каждый на своего вождя. В наступившей тишине диктатор произнес:

(4) «О если бы во всех других делах я и отцы-сенаторы были так согласны с простым народом, как предстоит, я уверен, согласиться нам в том, что касается тебя и твоего дела, о котором я должен вести розыск! (5) Вижу, ты возбудил в обществе надежду, не нарушая обязательств, погасить долги из галльских сокровищ, якобы сокрытых виднейшими сенаторами. Я не только не стану чинить тебе в этом препятствия, но, прямо напротив, Манлий, прошу тебя: освободи римских плебеев от задолженности и открой нам тех, кто сидит на общинных сокровищах из утаенной добычи[45]. (6) Но, если ты этого не сделаешь, потому ли, что сам ты имеешь долю в этой добыче, или же потому, что навет твой ложен, я прикажу ввергнуть тебя в оковы, я не потерплю, чтобы ты и дальше подстрекал толпу ложной надеждой».

(7) На это Манлий сказал, что теперь ему ясно: диктатор избран не против вольсков, которые лишь тогда враги, когда это выгодно сенаторам, не против латинов и герников, которых ложными обвинениями побуждают взяться за оружие, но против него самого и против римского простого народа. (8) Уже оставив притворную войну, они теперь направляют удар на него, Манлия, уже объявляет диктатор, что даст защиту ростовщикам от плебеев; уже ищет ему вину и гибель за людское благоволение; (9) «Тебя, Авл Корнелий, и вас, отцы-сенаторы,– сказал он,– оскорбляет эта толпа, сопутствующая мне? Что же не уведете ее от меня поодиночке вашими благодеяниями, вступаясь за них, избавляя ваших сограждан от оков, не позволяя уводить их по приговору суда в кабалу. Отчего не поможете чужой нужде из прибытка ваших богатств? (10) Но зачем я вас побуждаю к расходам? Получите оставшиеся долги, только вычтите то, что выплачено в лихву, и толпа вокруг меня уже не будет заметнее толпы вокруг любого другого. (11) Но, спрашивается, почему это я один проявляю заботу о гражданах? Мне нечего ответить, все равно как если бы ты спросил, почему это я один защитил Капитолий и Крепость! Тогда я, как мог, помог всем, теперь буду помогать отдельным людям. (12) Что же касается галльских сокровищ, то это простое в сущности дело непростым делает только ваше дознание. Почему вы спрашиваете о том, что знаете? Почему, если тут нет никакого подвоха, вы приказываете вытряхнуть то, что у вас за пазухой, а не выкладываете этого сами? (13) Чем настойчивее вы приказываете мне обличить ваши обманы, тем больше я опасаюсь, чтобы вы не отняли и зрение у наблюдающих. Итак, не я должен указать вам на вашу добычу, но вы должны быть принуждены ее выложить».

16. (1) Диктатор приказал ему оставить окольные речи и настаивал, чтобы он или доказал справедливость своего обличения, или признал бы себя виновным в облыжном обвинении против сената, в разжигании ненависти разговором о мнимой краже. Когда Манлий сказал, что не будет говорить по настоянию своих врагов, диктатор приказал бросить его в оковы. (2) Схваченный посыльным[46], он воскликнул: «Юпитер Всеблагой Величайший, царица Юнона и Минерва и другие боги и богини, насельники Капитолия и Крепости, вы ли позволяете врагам утеснять вашего воина и защитника? Эта десница, коею галлы рассеяны от ваших святилищ, ужели ныне будет в цепях и оковах?» (3) Ничей глаз, ничей слух не мог вынести ужас происходящего. Но государство, полностью повинующееся законной власти, установило для себя нерушимое правило: перед лицом диктаторской силы ни народные трибуны, ни сам простой народ не осмелились ни глаз поднять, ни рта раскрыть. (4) Зато известно, что когда Манлий был ввергнут в темницу, то большая часть простого народа облачилась в скорбную одежду, многие отпустили волосы и бороду и угрюмые толпы бродили у входа в тюрьму.

(5) Диктатор справил триумф над вольсками, но триумф больше способствовал ненависти, чем славе; роптали, что добыт он дома, а не на войне, в честь победы над согражданином, а не над врагом; для полноты торжества не хватало только, чтобы перед колесницей вели Марка Манлия. (6) Мятеж был уже совсем недалек. Ради успокоения умов сенат вдруг добровольно, без чьего-либо требования стал щедрым – приказал вывести в Сатрик поселение в две тысячи граждан, назначив каждому по два с половиной югера земли[47]. (7) Толковали, что дано мало и немногим и что это – плата за преданного ими Марка Манлия, так что мера, принятая сенатом, лишь подстрекнула мятеж. (8) Все заметней делалась толпа Манлиевых сторонников в грязных одеждах, со скорбными лицами подсудимых, а когда диктатор справил триумф и сложил с себя должность, то и языки и мысли людей освободились от страха.

17. (1) И вот уже открыто слышались голоса укорявших толпу: «Всегда вы вашей благосклонностью возносите своих защитников на головокружительную высоту, а затем в решающий момент от них отступаетесь. (2) Так погиб Спурий Кассий[48], звавший народ делить поля, так погиб Спурий Мелий[49], на свои средства отведший голод от уст сограждан, так выдан врагам и Марк Манлий, который возвращал свободу и свет погрязшим в долгах и задавленным ими гражданам. (3) Простой народ откармливает своих вожаков для заклания![50] Такое ли наказание должен был претерпеть консуляр, если он не ответил по кивку диктатора? Положим, прежде солгал он и потому тогда не имел, что сказать; но когда и какому рабу наказаньем за ложь были оковы? (4) Неужели на память не пришла та ночь, которая едва не стала последней и вечной для римского имени?[51] Ни зрелище вереницы галлов, взбирающихся по Тарпейской скале? Ни сам Марк Манлий, каким его видели: во всеоружии, в поту и крови, когда он чуть не самого Юпитера вырвал из вражьих рук? (5) И этого спасителя отечества отблагодарили полуфунтом муки?[52] И он, кого вы сделали почти небожителем и, во всяком случае, соименником[53] Юпитера Капитолийского, терпит оковы в темнице, во тьме влачит дни, подвластные произволу палача? В нем одном достало помощи на всех, а у столь многих не нашлось, чем помочь ему одному!» (6) Уже и по ночам не расходилась толпа и грозила взломать тюрьму, когда вдруг получила то, что собиралась вырвать: сенатским постановлением Марк Манлий был освобожден. Но это не покончило с мятежом, а только дало ему вождя.

(7) В те же дни дан был ответ латинам и герникам, равно как и переселенцам из Цирпеи и Велитр; они хотели очистить себя от вины в вольскской войне и просили выдать им пленных, чтобы наказать их по своим законам. Ответ был суровый, особенно переселенцам, так как они, римские граждане, нечестиво злоумыслили против отечества. (8) Не только в выдаче пленных им было отказано, но и в другом (в чем к союзникам все-таки были терпимее): сенат объявил, чтобы они спешили убраться из Города, от лица и с глаз римского народа: их не оградит и посольское право, установленное для чужеземцев, а не для граждан.

18. (1) Мятеж Манлия ширился; к концу года состоялись выборы. Военными трибунами с консульской властью избраны Сервий Корнелий Малугинский (повторно), Публий Валерий Потит (повторно), Марк Фурий Камилл (в пятый раз), Сервий Сульпиций Руф (повторно), Гай Папирий Красс, Тит Квинкций Цинциннат (повторно). (2) В начале года [384 г.] очень удачно и для простого народа и для отцов достигнут внешний мир: для простого народа, так как его не отвлекали набором и он получил надежду одолеть долги, пока имеет такого мощного вождя; (3) для отцов – оттого, что никакие внешние страхи не отвлекали их от целения домашних зол. И вот противостояние обеих сторон стало еще ожесточеннее: до боя было уже недалеко, и Манлий, более решительный и раздраженный, чем прежде, созвав простой народ в своем доме, дни и ночи обсуждает с главарями будущий переворот. (4) В душе, не привыкшей к обидам, гнев разжигало недавнее бесчестье; решимости добавило и то, что диктатор не посмел поступить с ним так, как когда-то Квинкций Цинциннат со Спурием Мелием[54], а также и то, что ненависти за его заточение не только не избежал диктатор, сложивший власть, но даже сенат не смог ее вынести. (5) Всем этим и возгордясь и озлобившись, он подстрекал и так уже распаленные души плебеев: «Доколе[55] вы еще будете пребывать в неведении своей силы? Ведь по воле природы сознают свою силу даже животные. Сочтите по крайней мере, сколько вас и сколько у вас врагов. (6) Сколько было вас, клиентов[56], вокруг одного патрона, столько же будет теперь против одного врага. Даже если бы вы сходились один на один, все равно я думал бы, что вы будете ожесточеннее биться за свободу, чем те – за господство. (7) Только начните войну – получите мир. Пусть увидят, что вы готовы применить силу, – они сами уступят вам право. Нужно или дерзнуть на что-то сообща, или все терпеть одиночками. Доколе вы будете присматриваться ко мне? (8) Я-то никого из вас не покину; но и вы смотрите, как бы не покинуло меня мое счастье. Сам я, ваш защитник, как только врагам заблагорассудилось, стал вдруг ничем, и все вы видели, как уводили в оковы меня, который многих из вас спасал от оков. (9) На что надеяться мне, если враги дерзнут против меня на большее? Ждать ли мне судьбы Кассия и Мелия? Вы правильно делаете, что отвращаете это: «Боги того не допустят!», – но ради меня они никогда не сойдут с небес. Пусть лучше они дадут вам отвагу сопротивляться, как давали ее мне, облаченному и в доспех, и в тогу, чтобы я защищал вас от диких врагов и надменных сограждан. (10) Неужели у столь великого народа так мало присутствия духа, что вы всегда довольствуетесь помощью[57] против ваших недругов и спорите с сенаторами только о том, до какого предела им вами повелевать? Не природою так установлено, но давностью узаконена власть над вами[58]. (11) Почему против внешних врагов вы находите в себе столько духа, что полагаете справедливым повелевать ими? Потому что вы привыкли сражаться с ними за господство, а в борьбе против этих людей вы больше испытываете свою свободу, чем отстаиваете ее. (12) Какие бы ни были у вас вожди, какими бы ни были вы сами, до сих пор вы все-таки добивались всего, что требовали, где силою, где вашей удачей. Пора замахнуться на большее. (13) Испытайте только свое счастье и меня, достаточно, я надеюсь, счастливо испытанного. Легче поставите вы повелителя над сенаторами, чем приставили противоборствующих к повелителям[59]. (14) Нужно растоптать диктатуры и консульства, чтобы римский простой народ смог поднять голову. Так будьте же здесь и препятствуйте судам о долгах. Я объявляю себя патроном простого народа; этим именем облекла меня моя забота о вас и верность вам[60]. (15) Чем более почетным и говорящим о власти будет имя, которым вы назовете вашего вождя, тем сильней будет его помощь вам в достижении желаемого». (16) С этого, говорят, начался разговор о царской власти; но далеко ли пошел он и с кем велся, о том внятных известий нет.

19. (1) Но и сенат со своей стороны совещался об уходе плебеев[61], на сей раз – в частный дом, расположенный к тому же – случайно – внутри Крепости, и об опасности, угрожающей свободе. (2) Большинство кричало, что нужен новый Сервилий Агала[62], который не стал бы раздражать общественного врага приказом бросить его в оковы, а сразу прекратил бы междоусобие, поразив одного гражданина. (3) Прибегают к решению, более мягкому на словах, но смысл имевшему тот же: да блюдут должностные лица, чтобы от пагубных умыслов Марка Манлия государство не потерпело какого ущерба[63]. (4) Тогда трибуны с консульской властью и народные трибуны (ибо и они, понимая, что один конец будет для их власти и для общей свободы, передались на сторону сената), – тогда все они совещаются, что делать. (5) Никто не представлял себе никакого выхода, кроме насилия и убийства, а это повело бы, конечно, к отчаянной борьбе; но тут вмешались народные трибуны Марк Менений и Квинт Публилий: (6) «Зачем же мы превращаем в борьбу отцов и простого народа то, что должно быть борьбой государства против одного зловредного гражданина? Зачем нападаем мы на плебеев и на него, когда безопаснее, чтобы сами плебеи напали на него так, чтобы он рухнул под бременем собственных сил. (7) Мы намерены призвать его к суду. Что менее любо народу, чем царская власть? Как только эта толпа увидит, что борются не с нею, защитники превратятся в судей; и разглядев, что обвинители – из плебеев, обвиняемый – патриций, а на рассмотрении дело о царской власти[64], они ни о ком не станут радеть больше, чем о своей свободе».

20. (1) При всеобщем одобрении Марку Манлию назначают день суда. Когда это свершилось, простой народ сперва взволновался, особенно как увидел обвиняемого в скорбной одежде, (2) а с ним – не только никого из патрициев, но даже из родных и близких, даже братьев его Авла и Тита Манлиев. А ведь до того дня не случалось, чтобы в такой беде близкие не сменили бы одежд: (3) когда бросили в оковы Аппия Клавдия[65], то и Гай Клавдий – его противник, и весь род Клавдиев был в трауре. А тут явный сговор, чтобы сгубить мужа, который первым из отцов перешел к народу.

(4) Что же, когда наступил день суда, было поставлено в вину подсудимому (кроме многолюдных сходок, мятежных речей, щедрот и ложного обличения), что относилось бы собственно к делу о стремлении к царской власти? Этого я не нахожу ни у одного писателя. (5) Не сомневаюсь, что обвинения были немалыми, коль скоро заминка плебеев, отсрочившая приговор, произошла не из-за сути дела, а из-за места[66], где вершился суд. Это надобно отметить, чтобы знали люди, сколькие и какие подвиги мерзкая страсть царствовать сводит не только к неприятному, но даже к ненавистному. (6) Говорят, он вывел около четырехсот человек, за которых он внес отсчитанные без роста деньги, чье имущество сохранил, кого не дал увести в кабалу по приговору. (7) К тому же он не только перечислил свои военные награды, но и вынес их для обозрения: до тридцати доспехов с убитых врагов, до сорока даров от полководцев, среди которых бросались в глаза два венка за взятие стен и восемь за спасение граждан[67]. (8) И самих этих граждан, спасенных от врагов, привел, а отсутствовавшего среди них Гая Сервилия, начальника конницы, назвал по имени. А когда в своей речи, блистательной по возвышенности предмета, он стал вспоминать в словах, под стать самим подвигам, о том, что совершил на войне, то обнажил грудь, исполосованную рубцами от ран, полученных на войне, (9), и поминутно оглядываясь на Капитолий, призывал Юпитера и других богов в помощь своей судьбе и молил, чтобы тот дух, какой они вдохнули в него на благо римскому народу при защите Капитолийской крепости, – чтобы тот же дух даровали они римскому народу в решительный для него, Манлия, час; и он взывал ко всем и каждому, чтобы судили его, оборотясь к Капитолию и Крепости, чтобы быть лицом к бессмертным богам.

(10) Народ созван был по центуриям на Марсовом поле, и, как только обвиняемый, простирая руки к Капитолию, обратил мольбы от людей к богам, трибунам стало ясно, что, если они не освободят взоры людей, осыпанных его благодеяниями, от этого памятника его славы, справедливые обвинения не найдут места в их душах. (11) Итак, отсрочив день суда, назначили народное собрание в Петелинской роще за Флументанскими воротами[68], откуда Капитолий не виден. Там наконец обвинение победило, и суд скрепя сердце вынес суровый приговор, нежеланный даже для судей. (12) (Впрочем, некоторые говорят, будто он был осужден дуумвирами[69], избранными для расследования о преступлении против отечества.) Трибуны сбросили его с Тарпейской скалы: так одно и то же место стало памятником и величайшей славы одного человека[70] и последней его кары. (13) Вдобавок мертвого обрекли на бесчестие: во-первых, общественное: так как дом его стоял там, где теперь храм и двор Монеты[71], то предложено было народу, чтобы ни один патриций не жил в Крепости и на Капитолии[72]; (14) во-вторых, родовое: решением рода Манлиев определено никого более не называть Марк Манлий.

Такой конец обрел муж, чье имя, родись он не в свободном государстве, было бы прославлено[73]. (15) Вскорости, когда опасности от него уже не было, в народе пожалели о нем, вспоминая только его доблести. Даже явившаяся вскоре чума, за отсутствием других причин для такого несчастья, казалась многим карой за казнь Марка Манлия: (16) Капитолий осквернен кровью своего спасителя, и богам не по сердцу, что почти у них на глазах свершена казнь того, кто их храмы исторг из вражьих рук.

21. (1) За чумой последовал неурожай, молва о том и другом разошлась повсюду, и в следующем году [383 г.] пришла многосторонняя война – при военных трибунах с консульской властью Луции Валерии (в четвертый раз), Авле Манлии (в третий раз), Сервии Сульпиции (в третий раз), Луции Лукреции (в третий раз), Луции Эмилии (в третий раз), Марке Требонии. (2) Кроме вольсков, словно судьбою данных римскому воину для постоянного упражнения в военном деле, кроме жителей Цирцей и Велитр, издавна замышлявших отпадение, и кроме латинов, бывших на подозрении, внезапно возникли еще новые враги – жители Ланувия, самого до той поры верного города. (3) Отцы сочли, что причина тому презрение, порожденное тем, что слишком уж долго оставалось безнаказанным отпадение их сограждан – жителей Велитр, и сенат постановил в скорейшем времени предложить народу объявить им войну. (4) А чтобы простой народ охотнее шел воевать, назначили коллегию пяти для разделения Помптинского поля и коллегию трех для выведения поселения в Непет. (5) Затем уж было предложено народу принять решение о войне[74]; и, вопреки сопротивлению народных трибунов, все трибы приказали быть войне. (6) Войну подготовили в том же году, но из-за чумы не выступили в поход. Это промедление давало поселенцам время упросить сенат, и большинство уже склонялось к отправке в Рим умоляющего посольства; (7) но, как это бывает, угроза обществу сплелась с угрозой отдельным лицам – и зачинщики отпадения от римского народа, испугавшись, что их как единственных виновников выдадут во искупление гнева римлян, отвратили поселенцев от мирных намерений. (8) Стараниями этих зачинщиков не только местный сенат[75] отменил посольство, но они же подбили немалую часть простого народа к грабительским набегам на Римскую область. Эта новая обида перечеркнула все надежды на мир. (9) В этом году впервые возник слух и об отпадении пренестинцев; но сенат столь спокойно ответил обличавшим их жителям Тускула, Габиний и Лабик, чьи поля подвергались набегам, что стало ясно: сенат недостаточно верит этим обличениям, просто не желая, чтобы они оказались правдою.

22. (1) В следующем году [382 г.] Спурий Папирий и Луций Папирий – новые военные трибуны с консульской властью – повели наконец легионы против Велитр, оставив четырех коллег-трибунов – Сервия Корнелия Малугинского (в третий раз), Квинта Сервилия, Гая Сульпиция и Луция Эмилия (в четвертый раз) – для защиты города или на случай какого-нибудь нового движения со стороны Этрурии: там все внушало подозрения. (2) У Велитр произошло сражение с пренестинскими вспомогательными силами, которых было едва ли не больше, чем самих поселенцев. Оно оказалось удачным; близость города и побудила врага поспешить с бегством, и предоставила ему единственное прибежище. (3) От осады города трибуны воздержались: как потому, что дело было сомнительным, так и оттого, что не собирались этой войной уничтожать поселение. С вестями о победе в Рим к сенату посланы донесения, где более резко говорилось о врагах-пренестинцах, нежели о врагах из Велитр. (4) И вот постановлением сената и по приказу народа объявлена была война пренестинцам; а те, соединившись с вольсками, на следующий год взяли приступом упорно оборонявшееся римское поселение Сатрик и гнусно выместили победу на пленных. (5) Римляне тяжело перенесли это и избрали Марка Фурия Камилла военным трибуном в шестой раз, дав ему в товарищи Авла Постумия и Луция Постумия Регилльских и Луция Фурия с Луцием Лукрецием и Марком Фабием Амбустом.

(6) Вольскская война поручена была Марку Фурию Камиллу вне порядка[76]; в помощь ему по жребию достался из трибунов Луций Фурий, не столько во благо государству, сколько ради вящей хвалы сотоварищу, и общественной, так как Камилл восстановил положение, пошатнувшееся от безрассудства Луция Фурия, и личной, ведь Камилл и хотел не столько славы, сколько благодарности товарища за исправленный промах. (7) Камилл уже был в преклонных летах, и на комициях только единогласие народа удержало его от клятвенного отказа с обычной ссылкою на нездоровье; однако в крепкой груди его еще жил бодрый дух, ум его был вполне здрав и, хотя от гражданских дел он почти отошел, войны занимали его. (8) Набрав четыре легиона по четыре тысячи человек и назначив войску на другой же день быть у Эсквилинских ворот, он выступил к Сатрику. Там его ожидали не слишком обеспокоенные завоеватели города, полагаясь на некоторое численное превосходство. (9) Заметив приближение римлян, они тотчас выступили навстречу боевым строем, чтобы ни малой отсрочкой не подвергать свое дело опасности: казалось, что в таких обстоятельствах римлянам ввиду их малочисленности бесполезно будет искусство их замечательного вождя, на которое они только и полагаются.

23. (1) Столь же воодушевлены были и римское войско, и второй вождь: готовность вступить наудачу в сражение сдерживали только разум и власть одного мужа, который, затягивая войну, искал случая разумом помочь недостатку сил. (2) Тем усерднее наступали враги и уже не только развернули строй перед своим лагерем, но вышли на середину поля и, поднося свои знамена почти к самому вражескому валу, выставляли напоказ надменную самоуверенность силы. (3) Римские воины с трудом переносили это, а особенно второй военный трибун Луций Фурий, несдержанный по молодости и нраву, а вдобавок еще заразившийся неосновательной самонадеянностью толпы. (4) Он даже подстрекал без того возбужденных воинов и пытался уменьшить силу влияния своего сотоварища, попрекая его чем единственно мог – старостью, твердя, что войны существуют для молодых[77], что вместе с телом крепнет или увядает дух, что даже тот, кто привык с ходу, первым натиском брать города и укрепления, (5) из ретивого бойца стал сиднем и вот сидит за валом, теряя время. Надеется ли он на подход своих или на отход вражеских сил? (6) Что это за случай, что за время, что за место, на которые он рассчитывает, чтобы изобретать ловушки? Замыслы старика явно остыли и оцепенели! (7) Довольно он пожил, довольно ему и славы; но как терпеть, что с одним смертным телом дряхлеют силы государства, которому подобает бессмертие?

(8) Такими речами привлек он к себе весь лагерь, а когда повсеместно потребовали битву, сказал: «Марк Фурий, мы не можем сдержать порыв воинов, а враг, ободряемый нашим промедлением, налетает с несносной уже надменностью. Уступи один всем и разреши убедить тебя советом, чтобы ты скорее победил в войне». (9) На это Камилл ответил: все войны до сего дня велись по его единоличному замыслу, и ни сам он, ни римский народ не раскаивался ни в приказах его, ни в удаче. Теперь он знает, что имеет товарища, равного ему по власти и правам и превосходящего его цветом лет. (10) Итак, хотя во всем, что относится к войску, он привык не подчиняться, а повелевать, но ограничивать власть товарища он не может; пусть тот с помощью богов делает то, что считает благом для государства! (11) А для своего возраста он просит снисхождения – не быть в первых рядах; но от обязанностей, какие на войне найдутся для старика, он не уклонится и только молит у бессмертных богов, чтобы случай не дал повод хвалить его благоразумие.

(12) Но не вняли ни люди – спасительному совету, ни боги – благочестивым мольбам. Распорядитель битвы выстроил передовой строй, Камилл разместил подкрепления и поставил мощный заслон перед лагерем, а сам расположился на возвышенности, как зритель, поглощенный исходом чужого замысла[78].

24. (1) В первой стычке, лишь раздался звон оружия, враг отступил, заманивая, но не устрашась. (2) В тылу врага между строем и лагерем был пологий склон, и, имея народу в достатке, враг оставил в лагере несколько мощных отрядов, выстроенных в полном вооружении, чтобы они ринулись в гущу уже завязавшегося боя, когда противник подойдет к валу. (3) Римлян, слишком увлекшихся преследованием отступающего врага, заманили на опасное место, очень удобное для задуманного нападения. И вот уже страх овладел только что побеждавшими, и под натиском нового врага на покатости склона римский строй дрогнул. (4) Наседают свежие силы вольсков, высыпавшие из лагеря; другие, прекратив мнимое бегство, тоже вступают в бой. Римские воины уже не отступали, а, позабыв о недавнем рвении и давней славе, обращали тыл и в беспорядочном бегстве устремлялись к лагерю, (5) как вдруг Камилл, подсаженный окружающими на коня[79], быстро двинул навстречу им подкрепления, закричав: «Так вот она, битва, которую вы вытребовали! Кого – человека, божество – кого можете вы винить? Это только ваше безрассудство и ваша трусость! (6) Вы шли за другим вождем, ступайте теперь за Камиллом и победите, как привыкли под моим водительством. Что уставились на вал и лагерь? Ни одного из вас они не примут, кроме как с победой!»

(7) Стыд сначала остановил бегущих; затем когда увидели, что знаменосцы идут на врага в боевом строю, а вождь, не только славный столькими триумфами, но и почтенный летами, появляется среди первых знамен, где наибольший труд и опасность, то каждый бранит себя и других и по рядам проносится в громком крике взаимное ободрение. (8) Другой трибун тоже не стоял сложа руки; Камилл, восстанавливая пеший строй, послал товарища к всадникам, и он, не бранясь (не ему было это делать, ведь сам он был виноват), но перейдя от приказа к просьбам, молил всех и каждого, чтобы отпустили вину ему, виновному в неудаче этого дня: (9) «Хотя товарищ мой не соглашался и противился, я вверился общему безрассудству, а не его благоразумию. При любом повороте вашего счастья увидит Камилл свою славу, но если битва не восстановится, – то я, в довершение беды, судьбу разделю со всеми, а позор будет на мне одном». (10) При нетвердой линии войск признано было за лучшее оставить коней и в пешем строю ударить на врага. И они идут, сверкая оружием, исполнены мужеством, туда, где, как было видно, пешим войскам приходилось особенно худо. Ни вожди, ни воины не дают себе никакой передышки в сражении. (11) Исход был предопределен силой доблести; и вольски, только что отступавшие в притворном страхе, теперь обращаются в настоящее бегство. Немалая часть их была перебита в самой битве и после – при бегстве, а прочие – в лагере, который был взят одним натиском; но пленных все-таки было больше, чем убитых.

25. (1) Когда при переписи пленных опознали нескольких тускуланцев[80], их отделили от прочих и привели к трибунам, а на допросе они сознались, что сражались по решению общины. (2) Камилл, обеспокоенный опасностью войны со столь близкими соседями, сказал, что тотчас поведет пленных в Рим, чтобы сенаторы не остались в неведении об отпадении тускуланцев от союза; а над лагерем и войском это время пусть начальствует товарищ, если он согласится. (3) Один день послужил тому уроком не предпочитать своих решений лучшим; однако в войске никто, и даже он сам, не думал, что его вину, ввергнувшую общее дело в такую опасность, Камилл снесет столь спокойно. (4) И как в войске, так и в Риме было твердым общее мнение, что война против вольсков велась с переменным успехом, что вина несчастного сражения и бегства – на Луции Фурии, а заслуга счастливого сражения – целиком за Марком Фурием.

(5) После того как пленных ввели в сенат, а отцы-сенаторы постановили преследовать тускуланцев войной и поручили эту войну Камиллу, тот попросил для себя одного помощника; когда же ему разрешили выбрать из товарищей, кого захочет, он, вопреки всеобщим ожиданиям, выбрал Луция Фурия. (6) Такая снисходительность и с товарища его сняла бесчестие, и ему доставила огромную славу. Но войны с тускуланцами не произошло; упорным миролюбием они отвратили римскую силу, которую не могли сдержать оружием. (7) Когда римляне вошли в их пределы, тускуланцы на пути их не снялись с мест, не забросили обработку полей; открыв городские ворота, навстречу полководцам вышли многочисленные граждане в тогах[81]; продовольствие для войска предупредительно подвозилось в лагерь из города и с полей. (8) Камилл, став лагерем у ворот и желая знать, господствует ли внутри стен тот же мирный порядок, какой он видел на полях, (9) вошел в город и увидел, что двери открыты и в отпертых лавках все выложено на виду, а усердные ремесленники заняты каждый своим делом, и школы оглашаются голосами учеников, и улочки полны людей, и среди прочей толпы дети и женщины спешат кто туда, кто сюда, кому куда надобно. (10) Ничто и нигде не походило не только на страх, но даже на удивление. Он осматривал все вокруг, ища взглядом, где же война. (11) Но нигде не заметно было никакого следа припрятанной вещи или, наоборот, вытащенной по обстоятельствам времени; все находилось в таком нерушимо мирном спокойствии, что едва ли, казалось, сюда мог дойти даже слух о войне.

26. (1) И вот, побежденный выдержкой врагов, Камилл приказал им созвать свой сенат. «До сих пор,– сказал он,– только вы одни, тускуланцы, нашли настоящее оружие и настоящую силу, чтобы тем защитить все свое от гнева римлян. (2) Идите в Рим к сенату; отцы-сенаторы рассудят, чего вы более заслужили: наказания за прежнее или снисхождения за нынешнее. Я не стану предвосхищать милость государственного благодеяния, но вы получите от меня возможность молить о милости, а на ваши мольбы сенат даст ответ по своему усмотрению».

(3) Когда тускуланцы явились в Рим и скорбный сенат еще недавно верных союзников появился в преддверии курии, отцы-сенаторы были взволнованы и тотчас же приказали ввести их, уже тут скорее гостеприимно, чем враждебно[82]. (4) Тускуланский диктатор так держал речь: «Когда вы, отцы-сенаторы, объявили нам войну и пришли с войной, то, какими вы видите нас сейчас стоящими в преддверии вашей курии, настолько же вооруженные и подготовленные мы вышли навстречу вашим полководцам и легионам. (5) Таков обычай наш и народа нашего; таким он был и пребудет вечно, разве что когда-нибудь мы примем оружие от вас и за вас. Мы благодарны вашим вождям и войскам за то, что они больше верили глазам, чем ушам[83], и там, где не было ничего враждебного, ничего такого и сами не сделали. (6) Мира, который мы сохранили, мы домогаемся от вас; молим, да обратите войну туда, где она есть; а мы безоружными испытаем, что может ваше оружие против нас, если должно такое испытание претерпеть. Таков наш дух – да сотворят его боги счастливым и благочестным. (7) Что же касается обвинений, под впечатлением которых вы объявили войну, то (хотя и бесполезно опровергать на словах изобличенное на деле), будь даже они справедливы и признай мы их, мы чувствуем себя в безопасности, когда повинились столь явно. Пусть погрешают против вас, лишь бы вам подобало всегда так наказывать!»

(8) Вот что примерно сказали тускуланцы. Мир они получили тотчас же, а немного позднее и право гражданства. Легионы от Тускула были отведены.

27. (1) Отличившийся рассудительностью и доблестью в вольской войне, удачей в тускуланском походе, тут и там – редким терпением и снисхождением к сотоварищу, (2) Камилл оставил должность по избрании военных трибунов следующего года [380 г.]: Луция и Публия Валериев (Луция в пятый раз, Публия в третий), Гая Сергия (в третий раз), Луция Менения (повторно), Публия Папирия и Сервия Корнелия Малугинского.

(3) Нужны были в этом году и цензоры, особенно из-за неопределенных слухов по поводу долгов; народные трибуны злонамеренно преувеличивали общий итог, а преуменьшали его те, кому выгодно было представлять дело так, будто выплаты страдают более от недобросовестности, чем от несчастья должников. (4) Избраны были цензорами Гай Сульпиций Камерин и Спурий Постумий Регилльский, но уже начатое дело было прервано за смертью Постумия, так как дать цензору другого товарища было противно благочестию[84]. (5) Поэтому Сульпиций отказался от должности; избраны были другие цензоры, но, как оказалось, огрешно и они не исправляли должность; избирать же цензоров в третий раз было бы противно благочестию, коль скоро в этом году боги как будто бы не принимали цензуры. (6) Но народные трибуны твердили, что это – непереносимое глумление над плебеями: просто сенат избегает обнародовать записи, свидетельствующие об имуществе каждого, так как не хочет, чтобы обнаружилась сумма долгов, которая показала бы, что одна часть граждан задавлена другою, а между тем обремененный долгами простой народ толкают навстречу все новым и новым врагам. (7) Повсюду, уже без разбора, ищут войн: гоняют легионы от Антия к Сатрику, от Сатрика к Велитрам, оттуда в Тускул. Уже латинам, герникам, пренестинцам грозят войной из ненависти скорей к гражданам, чем к врагам; лишь бы держать плебеев в войске, не дать им передохнуть в Городе, не дать им на досуге вспомнить о свободе, побывать на сходках, где они могли бы иногда слышать голос трибунов, стремящихся облегчить долги и покончить с прочими несправедливостями. (8) Если в душе простого народа еще сохранилась память об отеческой свободе, он не потерпит, чтобы кто-то из римских граждан был закабален за долги или чтобы назначили набор, покуда обследование долгов и рассмотрение мер по их уменьшению не позволят каждому знать, что его, что чужое, останется ли у него свободным хотя бы тело, или же и оно обречено оковам.

(9) Награда, обещанная за мятеж, тотчас и вызвала мятеж, ибо и к кабале присуждали многих, и сенат из-за слухов о пренестинской войне постановил набрать новые легионы, а тут и тому и другому стали препятствием и помощь трибунов, и единодушие народа: (10) трибуны не позволяли уводить приговоренных должников, а молодежь не записывалась в войско. Сенаторов в это время заботило даже не столько взыскание с задолжавших, сколько набор войска: в самом деле, уже приходили вести о том, что враги вышли из Пренесты и остановились в габийских полях. (11) Но и этот слух еще подстрекнул трибунов к борьбе, а не отвратил от нее; и только война, вплотную придвинувшаяся к самым стенам, смогла погасить мятеж в Городе.

28. (1) Ибо когда пренестинцам сообщили, что в Риме совсем не набрали войска, не назначили никакого вождя, что отцы и простой народ обратились друг против друга, (2) то пренестинские полководцы, усмотрев в этом верный случай, быстрыми переходами, попутно опустошая поля, придвинули знамена к самым Коллинским воротам. (3) Полное смятение настало в Городе. По зову к оружию люди сбегаются на стены и к воротам и, обратись наконец от мятежа к войне, избирают диктатора – Тита Квинкция Цинцинната, (4) а он назначает начальником конницы Авла Семпрония Атратина. Лишь только прошел слух об этом, враги сразу отступили от стен, а римская молодежь беспрекословно подчинилась приказу: столь велик был страх перед диктатурой.

(5) Пока в Риме шел набор войска, враги раскинули стан неподалеку от реки Аллии; опустошая оттуда всю окрестность, они похвалялись между собой, что заняли роковое для римлян место; (6) быть здесь такому же ужасу и бегству, какое было в галльскую войну. Ведь если римляне боятся даже дня, освященного запретом и отмеченного именем этого места[85], насколько же больше Аллийского дня устрашатся они вновь самой Аллии, памятника такого для них разгрома! Перед глазами у них будут свирепые лица галлов, а в ушах – звуки галльской речи. (7) Так, предаваясь пустым размышлениям о пустых вещах, они вверили свои надежды счастью места[86]. Римляне же, напротив, достаточно знали, что, где бы ни находились враги-латины, это те, кого они продержали сто лет в ненарушаемом мире, победив у Регилльского озера; (8) а место, запомнившееся поражением, скорее побуждало их смыть память об этом позоре, чем внушало страх, будто есть какая-то земля, роковая для их побед; (9) больше того, если бы сами галлы нагрянули на то же место, римляне бились бы так, как некогда в Риме, вызволяя отечество, как на следующий день они бились у Габий[87], где кончилось тем, что уже ни один враг, который побывал в римских стенах, не вернулся домой с вестью о победе или поражении.

29. (1) С такими чувствами оба войска достигли Аллии. Римский диктатор, увидев перед собою врагов, выстроившихся и изготовившихся к бою, сказал: «Смотри, Авл Семпроний: недаром, полагаясь на счастье места, стали они у Аллии! Да не дадут им бессмертные боги ни более верной надежды, ни более существенной помощи! (2) А ты лучше положись на оружие и на боевой дух и, пустивши коней во весь опор, ударь в середину вражеского строя, а когда они придут в замешательство, я нападу на них с легионами. Будьте с нами боги, свидетели договора, и отметите, как должно и за вас, оскорбленных вероломством, и за нас, обманутых вашим именем!»

(3) Пренестинцы не выдержали ни конного боя, ни пешего. С первым натиском и первым кличем ряды их расстроились, а затем, когда их строй нигде уже не мог устоять, они обратили тыл и, объятые страхом, пронеслись даже мимо собственного лагеря, остановив беспорядочное бегство только в виду Пренесты. (4) Там, собрав разбежавшихся, они заняли место, которое можно было поспешно укрепить, ведь если бы они укрылись в городских стенах, то римляне немедленно выжгли бы поля и, опустошив все вокруг, приступили к осаде. (5) Но когда, разграбив лагерь у Аллии, пришли победоносные римляне, то враги оставили и это укрепление: и вот, не чувствуя себя в безопасности даже тут, заперлись они в стенах Пренесты. (6) Под началом пренестинцев было еще восемь городов – по ним и прошлась война; взяв их один за другим без большого боя, римляне повели войско на Велитры – взяли и их. (7) Тогда подступились к Пренесте, зачинщику войны, – взят был и этот город – не силой, а по условиям сдачи.

(8) Тит Квинкций, победив единожды в битве, взяв силой два вражеских лагеря и девять городов, приняв сдачу Пренесты, возвратился в Рим и, справляя триумф, поместил на Капитолии вывезенную из Пренесты статую Юпитера Императора. (9) Он поставил это приношение между храмами Юпитера и Минервы, в память о своих подвигах укрепив под ним доску; на ней были вырезаны примерно такие письмена: «Юпитер и все боги даровали, чтобы диктатор Квинкций занял девять городов»[88]. (10) На двадцатый день после избрания он сложил с себя диктатуру.

30. (1) Затем прошли выборы военных трибунов с консульской властью, причем выбраны были поровну патриции и плебеи [379 г.]. (2) Из отцов – Публий и Гай Манлии с Луцием Юлием; из плебеев – Гай Секстилий, Марк Альбиний и Луций Антистий.

(3) Манлии, которые родовитостью превосходили плебеев, а влиянием Луция Юлия, вне порядка – без жеребьевки, без соглашения с сотоварищами – получили командование в войне с вольсками, о чем сами впоследствии сожалели, как и поручившие им это дело сенаторы. (4) Манлии послали когорты за продовольствием, не произведя разведки; когда же обманом им было сообщено, будто эти когорты окружены, они, даже не задержав мнимого свидетеля, который их одурачил (это был враг-латин, прикинувшийся римским воином), поспешно кинулись на помощь и сами угодили в западню. (5) И пока там, на невыгодной позиции, сопротивляясь только благодаря своей доблести, воины убивали и умирали[89], враги напали с тыла на римский лагерь, раскинутый на равнине. (6) Вожди по своему безрассудству и неумению загубили дело и там и тут – только доблестью воинов, неизменной и в отсутствие полководца, спасено было то, что осталось от счастья римского народа. (7) Когда донесение об этом пришло в Рим, сперва хотели было назначить диктатора; лишь затем, когда из Вольских земель начали приходить успокоительные вести (выяснилось, что враги не умели использовать победу и выгодный случай), то даже отозвали оттуда войско и вождей, и настал покой, по крайней мере от вольсков. (8) Только под конец года он нарушился, ибо пренестинцы восстали, подбив к этому и племена латинов. (9) В тот же год новые поселенцы были назначены в Сетию по жалобе жителей на нехватку в людях.

Утешением в неудавшейся войне было домашнее спокойствие, которое обеспечили военные трибуны из плебеев, пользовавшиеся среди своих любовью и уважением.

31. (1) Но в самом начале следующего года [378 г.] при военных трибунах с консульской властью Спурии Фурии, Квинте Сервилии (повторно), Луции Менении (в третий раз), Публии Клелии, Марке Горации и Луции Гегании сразу же вспыхнул сильный мятеж. (2) И причиной, и поводом была общая задолженность. Для ее расследования избраны были цензоры Спурий Сервилий Приск и Квинт Клелий Сикул. Но война помешала им заняться делом. (3) Сперва испуганные вестники, а затем и сельчане, бежавшие с полей, дали знать, что легионы вольсков вторглись в римские пределы и повсеместно опустошают поля. (4) Внешняя опасность при общей тревоге ничуть не помешала гражданской смуте; и, напротив того, трибунская власть еще упорнее противилась набору, пока не связала сенат условием, чтобы до конца войны никто не платил бы налогов и не устраивал бы суда о долгах. (5) После такой поблажки простому народу задержки с набором уже не случилось.

Набрав новые легионы, постановили раздельно направить два войска в Вольскую область. Спурий Фурий и Марк Гораций двинулись вправо по берегу моря и к Антию, а Квинт Сервилий и Луций Геганий – влево, в сторону гор и Эцетры. (6) Ни на том, ни на другом направлении враг не попался навстречу. И они опустошали поля – не беспорядочно, как делали это вольски по разбойничьему обычаю, пользуясь раздорами врагов и боясь их доблести, опасливо и суетливо, – это было опустошение правильным войском, в праведном гневе, более тяжкое и своей продолжительностью. (7) Ибо вольски, боясь, как бы тем временем войско не выступило из Рима, совершали набеги на приграничные поля; у римлян, напротив, была даже причина задержаться на вражеской земле, принуждая врага к сражению. (8) И вот, спалив повсюду строения в полях и даже деревни, не оставив ни плодоносного дерева, ни посева, дающего надежду на урожай, уведя добычу – все, что было вне стен, и людей и скот, оба войска возвратились в Рим.

32. (1) Должники получили короткую передышку; но, едва государство почувствовало себя в безопасности от врагов, возобновились многочисленные судебные разбирательства; не только не стало надежды облегчить старую задолженность, но уже появилась и новая из-за налога, учрежденного ради строительства стен из тесаного камня по цензорскому подряду[90]. (2) Простой народ вынужден был склониться под это бремя, ибо не было набора, которому могли бы препятствовать народные трибуны. (3) Уступая влиянию знати, даже пришлось избрать военными трибунами с консульской властью одних патрициев: Луция Эмилия, Публия Валерия (в четвертый раз). Гая Ветурия, Сервия Сульпиция, Луция и Гая Квинкциев Цинциннатов [377 г.]. (4) То же влияние позволило без помехи привести к присяге всю молодежь, чтобы против латинов и вольсков, которые, соединив свои силы, стояли лагерем подле Сатрика, набрать три войска: (5) одно – для защиты Города, другое – чтобы его можно было послать на нежданную войну, если где-нибудь возникнет волнение, а третье, намного более сильное, Публий Валерий и Луций Эмилий повели к Сатрику.

(6) Найдя там войско противника выстроившимся на подходящей местности, они сразу же начали сражение; но хнынувший ливень и сильная буря прервали битву если еще не вполне выигранную, то позволявшую надеяться на успех. На следующий день сражение возобновилось. (7) И довольно долго с мужеством, равным римскому, и таким же счастьем держались главным образом латинские легионы, приобщенные долгим союзничеством к римскому строю. (8) Но брошенная против них конница расстроила их ряды, на нарушенный строй напала пехота – теперь римляне наступали, а враги соответственно отходили: единожды склонив счастье в свою пользу, сила римлян стала необорима. (9) Обращенные в бегство, враги устремились к Сатрику, который был в двух милях, а не к лагерю, но были по большей части перебиты конницей; лагерь взят и разграблен. (10) Из Сатрика ближайшей же ночью после сражения они устремились к Антию походом, подобным бегству; и, хотя римское войско шло почти по пятам, страх оказался проворней, чем гнев, (11) и враги сокрылись за стены прежде, чем римляне сумели потрепать или задержать их замыкающий отряд. Затем несколько дней прошли в опустошении страны: ни у римлян не было достаточного снаряжения для взятия стен, ни у врагов – сил возобновить битву.

33. (1) Тут возник раздор между антийцами и латинами, ибо антийцы, сломленные бедами и укрощенные войною, во время которой они и родились, и состарились[91], хотели сдаться, (2) а латины, лишь недавно отложившиеся от Рима после долгого мира и оттого более рьяные, с нерастраченным пылом настаивали на продолжении войны. Раздор кончился, как только тем и другим стало ясно, что ничто не мешает каждому из них исполнить задуманное. (3) Латины, уйдя, избавились от соучастия в недостойном, как они полагали, мире; антийцы же сдали город и всю округу римлянам, лишь только удалились эти неудобные свидетели их спасительного решения.

(4) Гнев и ярость латинов, которые не могли ни донять римлян войной, ни удержать вольсков под оружием, нашли выход в том, что они выжгли огнем город Сатрик, свое первое прибежище после несчастной для них битвы; они бросали факелы и в жилые, и в священные строения, пока ни одного здания не осталось в городе, кроме храма Матери Матуты[92]. (5) И даже здесь, говорят, удержало их не собственное благочестие, не богобоязненность, но раздавшийся из храма устрашающий голос, грозивший ужасными бедами, коль приблизят богопротивный огонь к святилищу.

(6) В порыве ярости они понеслись к Тускулу, жители которого не только отложились от общего совета латинов, но даже вошли с римлянами в союз и, более того, приняли их гражданство. (7) Нападение было неожиданным – при незапертых воротах, – и с первым кличем взят был весь город, кроме крепости. Горожане с женами и детьми укрылись в крепости и отправили в Рим вестников – уведомить сенат о своем положении. (8) Без промедления, как и подобало римской верности, к Тускулу было послано войско; вели его военные трибуны Луций Квинкций и Сервий Сульпиций. (9) Они увидели, что ворота Тускула заперты, а латины, чувствуя себя сразу и осаждающими и осажденными, там – обороняют стены, тут – осаждают крепость, угрожают и вместе страшатся. (10) Приход римлян переменил настроения тех и других: тускуланцев обратил от великого страха к безмерному воодушевлению, латинов – от почти твердой уверенности, что крепость они вот-вот возьмут, коль скоро овладели уже городом, к слабой надежде как-нибудь спастись самим. (11) Из крепости возвышают крик тускуланцы; еще громче подхватывает его римское войско. Латинов теснят с двух сторон, и они не могут ни сдержать натиск тускулаяцев, обрушивающихся на них с высоты крепости, ни остановить римлян, подступающих к стенам и ломающих запоры ворот. (12) Сперва с лестницами взяли стены, затем сбили засовы на воротах; и тогда латины, теснимые двумя противниками с двух сторон, не имея уже ни сил для боя, ни места для бегства, все до единого были перебиты. Отобрав у врагов Тускул, войско вернулось в Рим.

34. (1) Насколько удачнее были войны этого года и насколько спокойно все было на границах, настолько в Городе возрастали день ото дня насилия отцов и страдания простого народа. Сама принудительность платежей мешала должникам расплатиться. (2) Когда уже нечего было отдавать из имущества, должники, присужденные заимодавцам, расплачивались с ними потерей доброго имени и телесными муками: платеж замещался карой. (3) И от этого плебеи – не одна мелкота, но и виднейшие из них – настолько пали духом, что не только не добивались наравне с патрициями военного трибуната (а сколько сил положили, чтобы такое было разрешено!), (4) но даже плебейских должностей никто из людей решительных и опытных уже не искал и не получал. Казалось, что должности, какими считанные годы владели плебеи, снова и уже навсегда захватили патриции. (5) Но тут, как бывает, незначительная причина привела к важным последствиям, словно для того, чтобы не слишком торжествовали противники.

У Марка Фабия Амбуста[93], мужа влиятельного как в своем кругу, так и в простом народе, ценившем его за то, что не презирал он плебеев, были две дочери, старшая замужем за Сервием Сульпицием, младшая – за Гаем Лицинием Столоном, человеком хотя и знаменитым, но из плебеев; уже то, что Фабий не гнушался такого родства, снискало ему расположение простого народа. (6) Случилось как-то, что сестры Фабии сидели в доме Сервия Сульпиция, в то время военного трибуна, и, как обычно, проводили время в разговорах, когда Сульпиций возвратился с форума домой и его ликтор, согласно обычаю, постучал фасками в дверь. Непривычная к этому, младшая Фабия испугалась, насмешив старшую, которая удивилась, что сестра не знает такого обычая. (7) Этот-то смех и уколол женскую душу, податливую для мелочей. Толпа поспешающих следом и спрашивающих, «не угодно ли», показала ей счастье сестрина брака и заставила стыдиться собственной доли, ибо ложному нашему тщеславию претит малейшее превосходство даже в ближних. (8) Когда она, только что уязвленная в самое сердце, расстроенная, попалась на глаза отцу и тот стал расспрашивать: «Здорова ли?» – она хотела скрыть причину печали, не слишком согласную с сестринским долгом и почтением к мужу. (9) Но отец ласковыми расспросами добился, чтобы она призналась: причина ее печали в том, что соединена она с неровней и отдана замуж в дом, куда не войдут ни почет, ни угождение. (10) Утешая дочь, Амбуст приказал ей быть веселее: скоро и она в своем доме увидит такие же почести, какие видит у сестры. (11) Тут он начал совещаться с зятем при участии Луция Секстия, юноши решительного, которому для исполнения надежд недоставало одного – быть патрицианского рода.

35. (1) Повод для задуманных новшеств был очевиден – огромное бремя долгов: только поставив своих людей у кормила власти, плебеи могли бы надеяться облегчить это зло. (2) К осуществлению этой мысли и надо готовиться; ведь плебеи, дерзая и действуя, уже стали на ту ступень, откуда – стоит только приналечь – они могут достичь самых вершин и сравняться с патрициями как в почестях, так и в доблестях. (3) В настоящее время решили они стать народными трибунами, а с этой должности они сами откроют себе путь ко всем другим. (4) И вот, избранные трибунами, Гай Лициний и Луций Секстий [375 г.] предложили законы – все против могущества патрициев и на благо плебеям. Первый закон – о долгах: чтобы, вычтя из суммы долга то, что начислялось как проценты, остаток погашать равными долями три года. (5) Второй – о земельном ограничении: чтобы никто не имел во владении сверх пятисот югеров поля; третий – чтобы не быть выборам военных трибунов и чтобы по крайней мере второй консул избирался из плебеев. Все вместе было огромно, и без ожесточеннейшей борьбы добиться этого было немыслимо.

(6) И вот, когда разом были предложены для обсуждения все блага, непомерная жадность к которым свойственна смертным: земля, деньги и власть, и когда испуганные патриции в страхе суетились на общественных и частных собраниях, то, не умея найти иного средства, кроме права запрета, уже испытанного во многих столкновениях, они против домогательств народных трибунов восстановили их же товарищей. (7) И те когда увидели, что Лициний и Секстий побуждают трибы к голосованию, то, явившись в сопровождении отряда патрициев, не допустили ни чтения предложений, ни всего остального[94], что предшествует народному голосованию. (8) Такие тщетные собрания созывались не раз, и предложения уже считались отвергнутыми, но Секстий сказал: «Это ничего; коль скоро кому-то нравится, что запрещение имеет такую силу, то этим самым оружием мы и защитим плебеев. (9) Действуйте, отцы-сенаторы, назначайте выборы военных трибунов; уж я сделаю так, что не обрадует вас этот возглас „запрещаю!”, который вы ныне, спевшись с нашими товарищами, слушаете с такой радостью». (10) Не напрасно была брошена такая угроза. Состоялись лишь выборы эдилов и народных трибунов – и никакие другие; Лициний и Секстий, став снова народными трибунами, не допустили, чтобы кто-нибудь избран был на курульные должности[95]. Отсутствие должностных лиц длилось целое пятилетие[96]. Плебеи неизменно избирали тех же двух народных трибунов, а они запрещали выборы военных трибунов.

36. (1) По счастью, все войны затихли, и лишь поселенцы из Велитр, радуясь передышке и отсутствию римского войска, совершали набеги в Римскую область и принялись даже осаждать Тускул. (2) Когда тускуланцы, старые союзники и новые сограждане, очень робко запросили помощи, это устыдило не только отцов, но и простой народ. (3) С разрешения народных трибунов интеррекс устроил выборы; избраны были военные трибуны Луций Фурий, Авл Манлий, Сервий Сульпиций, Сервий Корнелий, Публий и Гай Валерии [370 г.]. Однако во время набора простой народ оказался гораздо менее послушен, чем на выборах. (4) С огромными усилиями набрав войско, военные трибуны выступили в поход и не только отбросили врага от Тускула, но, загнав его в собственные стены, (5) осадили Велитры силами, намного превосходящими те, какими был осажден Тускул. Однако, начав осаду, они не успели взять город: (6) прежде оказались избраны новые военные трибуны Квинт Сервилий, Гай Ветурий, Авл и Марк Корнелии, Квинт Квинкций, Марк Фабий [369 г.]. Но и они не совершили под Велитрами ничего достопамятного.

(7) Внутренние же дела клонились к еще большему разладу; ибо, кроме Секстия и Лициния, предложивших законы (их избрали народными трибунами уже в восьмой раз), открыто стал оказывать им поддержку и придумавший эти законы Фабий, военный трибун, тесть Столона. (8) Сперва из числа народных трибунов против законов возражали восемь человек, а теперь осталось только пятеро, да и те, что почти обычно для изменивших своим, закоснели, твердя с чужого голоса только те причины для запрещения, которые им втемяшили еще дома: (9) большая часть плебеев находится-де под Велитрами в войске; и выборы следует отложить до возвращения воинов, чтобы все плебеи проголосовали за полезное для себя. (10) А Секстий и Лициний с частью товарищей и одним военным трибуном Фабием, уже поднаторев за столько лет в умении влиять на настроения простого люда, на виду у всех донимали то одного, то другого из первейших сенаторов вопросами об отдельных предложенных народу законах: (11) решатся ли они требовать для себя разрешения иметь более пятисот югеров пашни, когда простому народу нарезают по два югера на душу, так что один человек владеет наделом почти трехсот граждан, а человеку из простого народа едва хватает места для крова над головой да для будущей могилы? (12) Что нравится им больше – чтобы опутанные долгами плебеи отдавали свое тело в оковы и на истязания или чтобы они выплачивали долг без роста? Нравится ли им, что осужденных ежедневно уводят толпами с форума, что знатные дома полны узников, что всюду, где живет патриций, – частная тюрьма?

37. (1) Выкрикивая все это, недостойное и прискорбное для слуха, перед людьми, боящимися за себя, народные трибуны при негодовании слушателей, превосходившем их собственное, (2) утверждали, что нет другого способа ограничить отцов в захвате земель и в разорении простого народа ростовщичеством, кроме как избрать второго консула из плебеев – стража их свободы. (3) Уже народные трибуны в пренебрежении, так как их власть подрывает запрещениями собственные же силы; (4) не может быть равноправия, когда у военных трибунов прямая власть, а у народных трибунов лишь право помощи; без доступа к высшей власти плебеи никогда не будут иметь равной доли в государственных делах. И недостаточно, как думают некоторые, если при выборах консулов будут брать в расчет и простой народ[97]: не бывать никому из плебеев вторым консулом, если только это не станет обязательным. (5) Разве уже забыли, что с тех пор, как решили избирать вместо консулов военных трибунов, дабы открыть и плебеям самую почетную должность, за сорок четыре года[98] никто из плебеев не был избран в военные трибуны? (6) Кто поверит, что ныне одно из двух имеющихся консульских мест по своей воле уступят народу те, кто привык занимать все восемь мест при выборах военных трибунов? Разве откроют плебеям путь к консульству те, кто так долго не допускал их к трибунату?[99] (7) Чего не добьешься на выборах своим влиянием, того следует добиваться по закону, надо изъять из состязания соперников второе консульское место и оставить его для плебеев: а пока вокруг него идет борьба, оно всегда будет наградой сильнейшему. (8) Теперь уже нельзя говорить, как обычно говорили раньше, будто среди плебеев нету мужей, подходящих для курульных должностей. Разве более нерадиво и безучастно правят нами после трибуната Публия Лициния Кальва, первого военного трибуна из плебеев, чем в годы, когда военными трибунами были только патриции? Напротив, после трибуната некоторые патриции бывали осуждены, а из плебеев – ни один. (9) Да и квесторов[100], как и военных трибунов, несколько лет назад начали избирать из плебеев, и ни одним римский народ не остался недоволен.

(10) Плебеям недостает теперь консульства – это оплот и столп свободы. Удастся его достичь, тогда римский народ может быть уверен: цари из города изгнаны и свобода его прочна. (11) В самом деле, с этого дня у плебеев будет все, чем возвеличены патриции: власть и почести, военная слава, родовитость, знатность[101] – многое для собственной пользы, еще больше – чтобы передать детям.

(12) Когда же увидели, что речи такого рода имеют успех, то стали выдвигать новые предложения: чтобы избирать не дуумвиров[102], а децемвиров по священным делам и чтобы часть их избиралась из плебеев, а часть – из патрициев. Но народное собрание по всем этим вопросам они откладывают до возвращения войск, осаждающих Велитры.

38. (1) Год прошел, прежде чем легионы возвратились от Велитр. Поэтому нерешенный вопрос о законах был отложен до новых военных трибунов; а простой народ избрал вновь тех же народных трибунов, по крайней мере двоих, предложивших законы. (2) Военными трибунами были избраны Тит Квинкций, Сервий Корнелий, Сервий Сульпиций, Спурий Сервилий, Луций Папирий, Луций Ветурий. (3) Тут же в самом начале года [368 г.] борьба вокруг законов обострилась до крайности; и, когда народные трибуны созвали трибы, а сотоварищи внесших законы не смогли помешать им запретом, встревоженные патриции прибегли к двум последним средствам – к величайшей власти и величайшему мужу.

(4) Решили назначить диктатора и назначили Марка Фурия Камилла, а он пригласил Луция Эмилия начальником конницы. Перед лицом этих грозных приготовлений своих противников защитники дела плебеев и сами вооружаются великим мужеством и, назначив народное собрание, зовут трибы к голосованию. (5) Когда диктатор, окруженный толпой патрициев, исполненный гнева и угроз, воссел на форуме, дело пошло обычным порядком – началась борьба среди народных трибунов: между теми, кто предлагал законы, и теми, кто налагал запрещение. Хотя по закону сильней был запрет, но его перекрывало сочувствие народа к самим законам и тем, кто их предлагал. И вот, когда первые трибы сказали «да будет так!», (6) Камилл объявил: «Поскольку, квириты, вами правит уже не власть трибунов, а их произвол и право запрещения, добытое некогда уходом простого народа, вы упраздняете, пользуясь той же силой, какою этого права добились, – я, диктатор, поддержу это запрещение: не столько всего государства ради, сколько ради вашей же пользы, своею властью защищу ваше право помощи, ныне поверженное. (7) Поэтому: если Гай Лициний и Луций Секстий уступят запрещению товарищей, я, как патриций, не вмешаюсь в ход плебейского собрания; но, если, вопреки запрещению, они, как завоеватели, будут навязывать гражданам свои законы, я не потерплю, чтобы трибунская власть губила себя самое».

(8) Когда народные трибуны, пренебрегши предупреждением, ничуть не умерили своего пыла, то Камилл в гневе послал ликторов разогнать плебеев, пригрозив, что, если так продолжится, он приведет всю молодежь к военной присяге и немедля выведет войско из города. (9) Немалый страх он вселил в плебеев, но дух их вождей он только распалил, а не укротил. Тогда, так как дело не двигалось, он отрекся от должности – то ли потому, что был избран огрешно, как пишут некоторые, то ли потому, что по предложению народных трибунов собрание плебеев постановило, что если Марк Фурий сделает что-нибудь диктаторской властью, то быть с него пене в пятьсот тысяч ассов. (10) Думаю, что напугали его скорее дурные знамения при выборах, чем небывалое постановление, – в это заставляет меня поверить как характер самого Камилла, так и то, что тотчас вместо него назначен был диктатором Публий Манлий (11) (а зачем было его назначать для такой борьбы, в которой сам Марк Фурий был побежден?), и то, что тот же самый Марк Фурий опять был диктатором в следующем году (а он бы не мог без стыда вновь принять эту власть, будь она в прошлом году вырвана у него из рук). (12) Кроме того, когда якобы обсуждалась пеня для Камилла, он мог бы или запретить и это предложение, призывавшее его к порядку, или же не мог бы препятствовать даже тем предыдущим предложениям, из-за которых будто бы принято было и это. (13) И наконец: почти что на нашей памяти между трибунами и консулами еще длилась борьба, но диктатура всегда оставалась для нее недосягаема.

39. (1) Когда Камилл уже отрекся от диктатуры, а Манлий ее еще не принял, на созванном трибунами как бы в междуцарствие[103] собрании плебеев выяснилось, какие из внесенных предложений дороже им, а какие – предлагающим законы. (2) Ибо постановления о процентах и земле утвердили, а о плебейском консуле – отвергли; на том оба первых дела и были бы завершены, если бы трибуны не объявили, что спрашивают плебеев обо всех трех сразу. (3) Затем Публий Манлий, диктатор[104], изменил положение дел к выгоде плебеев, назначив начальником конницы плебея Гая Лициния, уже побывавшего военным трибуном[105]. (4) Я читал, что сенат был этим очень недоволен, а диктатор привычно оправдывался перед сенаторами близким родством с Лицинием[106] и притом утверждал, что власть начальника конницы не больше, чем власть военного трибуна.

(5) Когда назначены были очередные выборы народных трибунов, то Лициний и Секстий притворными уверениями, будто больше не хотят оставаться в своей должности, еще сильней подстрекали народ к тому, чего и на самом деле домогались. (6) Девятый, мол, год стоят они против знатных[107], словно в строю, подвергая себя великой опасности и не получая ничего взамен от общества[108]; они уже состарились, а вместе с ними – и внесенные ими предложения, и вся сила трибунской власти. (7) Сперва против их законов сражались запретами их же сотоварищей; затем, услав молодежь на войну с Велитрами; наконец, молниями диктаторской власти. (8) Теперь уже не препятствуют ни товарищи, ни война, ни диктатор, ведь он даже дал добрый знак плебейскому консульству, назначив себе начальника конницы из плебеев. Теперь лишь сами плебеи помеха и себе, и своему благу: (9) если б они захотели, хоть сейчас могли бы иметь Город, свободный от ростовщиков на форуме, поля, свободные от незаконных владельцев. (10) Когда же они наконец будут оценивать верную службу подобающей благодарностью, если сейчас из предложений, принимаемых к их же благу, изымают все, что подаст надежду на высокую должность для тех, кто вносит эти предложения? Не совместно с благоразумием римского народа требовать, чтобы его избавляли от гнета долгов, чтобы ему предоставляли землю, которой неправо владеют сильные, а тех, кто для него добился всего этого, оставляют стареть в трибунах, не только без почестей, но даже без надежды на почести! (11) Итак, сперва пусть простой народ сам решит, чего хочет, а затем пусть объявит свою волю на трибунских выборах: если он хочет, чтобы трибуны внесли разом все предложенные требования, пусть народными трибунами изберут их же вновь и они проведут все, что предлагали. (12) Но, если он захочет принять только то, чего желает для себя каждый порознь, тогда незачем и продлевать полномочия, навлекающие лишь ненависть: не нужен, значит, ни им – трибунат, ни плебеям – их законопредложения.

40. (1) Ответом на столь жесткую речь народных трибунов было молчание сенаторов, оцепеневших от негодования, и тогда, (2) как рассказывают, Аппий Клавдий Красс, внук децемвира[109], движимый больше злобой и ненавистью, чем надеждой переубедить народ, выступил и говорил примерно такими словами:

(3) «Не ново и не неожиданно было бы для меня, квириты, если и теперь я услышу то единственное, чем мятежные трибуны всегда попрекали нашу семью: издавна роду Клавдиев дороже всего в государстве величие сената; вечно они против блага простого народа. (4) Первого не отрицаю и не отпираюсь; с тех пор, как нас приняли сразу и в граждане и в отцы[110], мы ревностно трудились, чтобы неложно о нас могли сказать: не умалили мы, а скорей возвысили величие тех родов, среди которых вам угодно было нас числить. (5) Да и насчет второго я решился бы, квириты, постоять за себя и своих предков: ни как частные лица, ни будучи в должностях, мы заведомо не совершили ничего худого для простого народа – разве что кто-нибудь сочтет, будто стоять за все государство – значит быть против простого народа (словно этот народ живет в другом городе!); можно неложно повторять: ни дело наше, ни слово не шло вразрез с вашей пользою, даже если шло вразрез с вашим желанием. (6) Но, даже не будь я из семьи Клавдиев, не родись с патрицианской кровью, а будь я просто одним из квиритов, знай я только, что рожден от двух свободных граждан и живу в свободном государстве, – разве мог бы я молчать, (7) когда Луций этот Секстий и Гай Лициний, вечные, милостью богов, трибуны, за девять лет царения забрали себе такую волю, что отказывают вам в свободном голосовании и на выборах, и в принятии законов?! (8) „Вы выберете нас в десятый раз трибунами, – говорит этот, – при одном условии”. Разве это не значит: „то, чего добиваются другие, так нам постыло, что без большой награды мы и брать этого не хотим”? (9) Но что же это за награда такая, за которую мы навек обретем в вас народных трибунов? „Чтобы вы приняли целиком требования наши, – говорит этот, – нравятся они вам или нет, полезны они или бесполезны”. (10) Заклинаю вас, тарквинствующие[111] трибуны, вообразите, что я – простой гражданин и кричу вам из середины собрания: „С вашего милостивого разрешения, можно ли из этих ваших требований выбрать те, какие нам кажутся здравыми, и остальные отбросить?” – „Нет, – говорит этот, – нельзя. (11) О процентах да о землях закон ты примешь (это вас тут всех касается), а насчет чудес в Городе Римском, чтобы Луций Секстий и этот Гай Лициний стали консулами, поостережешься, раз считал это недостойным, да говаривал «упасите боги». Нет уж, или принимай все, или ничего не предложу”. (12) Как если бы кто положил перед заморенным голодом яд и пищу и приказал бы или воздерживаться от жизненно нужного, или к жизненно нужному подмешивать смертоносное. Итак, будь это государство свободным, собрание бы тебе закричало: „Вон отсюда со своими трибунатами и предложениями!” Что же, если ты не предложишь народу что-нибудь приемлемое, так некому уже будет и предложить? (13) Да если бы какой патриций, да если бы какой – уж чего ненавистнее – Клавдий сказал: „Или примите все, или ничего не предложу”, – кто из вас, квириты, потерпел бы такое? (14) Будете ли вы когда-нибудь смотреть больше на суть дела, чем на лица, или же всегда будете внимать всему, что скажет этот трибун, с благосклонностью, а тому, что скажет любой из нас, – с отвращением? (15) „Эта речь, ей-же-ей, совсем не гражданственна”. Почему? А каково их требование, за которое они в такой обиде? Точь-в-точь такое же! „Требую, – говорит этот человек, – чтобы нельзя было вам выбрать в консулы, кого хотите”. (16) Разве не это значит его приказ: одному из консулов быть плебеем, и не сметь избрать двух патрициев? (17) А если бы сейчас разразилась война, такая, как этрусская, когда Порсенна стоял на Яникуле[112], или хоть как галльская, когда все, кроме Крепости и Капитолия, было под врагами[113], и консульства захотели бы Марк Фурий, какой-нибудь другой патриций и вот этот Луций Секстий, – вы стерпели бы, чтобы Секстий стал без спору консулом, а Камиллу пришлось бы бороться за избрание? (18) Это ли называется „почести сообща”, когда двум плебеям можно стать консулами, а двум патрициям нельзя? Одного нужно избрать из плебеев, а другого можно не из патрициев? Вот это общность! Вот это товарищество! Мало тебе просто получить долю там, где доли твоей и не бывало, – нет, тебе нужно потребовать долю, а загрести себе все? (19) „Боюсь, – говорит этот, – что если можно избирать двух патрициев, вы не изберете ни одного плебея”. Что же, иначе говоря: „Так как вы не хотите добровольно избрать недостойных, я таки вас заставлю избрать тех, кого не хотите!” (20) Разве это не значит, что плебей, буде он один, станет домогаться консульства наряду с двумя патрициями, не будет даже обязан народу благодарностью и скажет, что сделал его консулом закон, а не голосование?

41. (1) Они ищут почестей, но не домогаются их, а вымогают. Они намерены занять высочайшие должности, вовсе не благодаря за них, даже как за ничтожнейшие; не доблестью, а удобным случаем предпочитают они добиваться почестей. (2) Кое-кому не хочется, чтобы к нему присматривались, да его оценивали; кое-кто среди борющихся соискателей только для себя берет право на бесспорную победу; кое-кто изымает себя из-под вашего суда, кое-кто превращает ваше добровольное голосование в принудительное, голоса свободных – в голоса рабов. (3) Оставим Лициния и Секстия – вы считаете годы их непрерывной власти как годы царей на Капитолии[114]. Но есть ли нынче в государстве такое ничтожество, кому по случаю этого закона дорога к консульству не станет легче, чем нам и детям нашим? Ибо нас вы и при желании иной раз не сможете избрать, а уж этих придется вам избирать поневоле.

(4) Как все это недостойно, о том я сказал достаточно; но „достойно”, „недостойно” – это наши, людские дела; что же сказать о богобоязненности и птицегадании, небрежение которыми, оскорбление которых касаются самих бессмертных богов? По птицегаданию основан этот город, без птицегадания ничто не обходится в войне и при мире, дома и в походе – кто этого не знает? (5) Кто же по заветам предков вершит птицегадания? Конечно, патриции, ибо для плебейских должностей нет птицегадания при выборах. (6) Птицегадания настолько неотторжимы от нас, что не только выборы на любую патрицианскую должность никогда без них народом не вершатся, но и мы сами, без народного голосования, назначаем интеррекса только по птицегаданию; даже частными гражданами мы совершаем птицегадания, которых плебеи не совершают даже и на своих должностях! (7) Так чего же хочет тот, кто, учреждая плебейских консулов, отнимает у патрициев это право совершать птицегадания? Только полного их уничтожения! (8) Пускай они теперь насмехаются над священнодействиями: что, мол, с того, если куры не клюют, если позже вылетят из клетки, если птица дурно закричит – это пустяки! Но предки наши, не пренебрегая этими пустяками, сделали это государство великим. (9) А мы теперь, как будто нам нужды нет ладить с богами, оскверняем все обряды. Что ж, давайте из толпы избирать и понтификов, и авгуров, и царей-жрецов; возложим на первого попавшегося фламинскую шапку[115] лишь бы это был человек; передадим и священные щиты[116], и святилища[117] богов, и заботу о богах тем, для кого все это запретно. (10) Перестанут при птицегаданиях предлагать законы и избирать должностных лиц; сенат перестанет созывать собрания по куриям и центуриям; Секстий и Лициний, совсем как Ромул и Татий[118], воцарятся в Городе римлян, так как уже раздают они в подарок не принадлежащие им и деньги, и земли. (11) Как приятно пограбить чужие состояния! И в голову не приходит, что один закон создаст широкие пустоши на полях, изгоняя владельцев, а другой – подорвет доверие, на котором зиждется любое сообщество людей. (12) По всем этим причинам я полагаю, что вам следует отклонить эти предложения. Желаю вам благоволения богов в ваших свершениях»[119].

42. (1) Речь Анция возымела силу лишь настолько, что отсрочила утверждение этих предложений. (2) Избранные в десятый раз, те же трибуны Секстий и Лициний предложили закон о децемвирах по священным делам[120]; десять человек частью должны были избираться из плебеев. Избраны пятеро из патрициев и пятеро из плебеев. После этой ступени дорога к консулату казалась уже проложенной. (3) Довольствуясь этой победой, простой народ, оставив на время даже упоминание о плебейском консуле, уступил патрициям при избрании военных трибунов. Избраны Авл и Марк Корнелии (повторно), Марк Геганий, Публий Манлий, Луций Ветурий, Публий Валерий (в шестой раз).

(4) Когда во внешних делах у римлян длилось затишье (исключая осаду Велитр – дело затяжное, но с уже определившимся исходом), вдруг пронесся слух о галльской войне и побудил государство назначить в пятый раз диктатором Марка Фурия. Он поставил начальником конницы Тита Квинкция Пена. (5) Клавдий[121] пишет, что в тот год с галлами воевали около реки Аниена и что тогда и произошла битва на мосту, где на виду у обоих войск Тит Манлий убил галла, вызвавшего его на единоборство, и сорвал с него ожерелье (6) Но более многочисленные источники заставляют меня думать, что эта битва была позже лет на десять, не меньше. А в тот год, когда диктатором был Марк Фурий, битва с галлами была в Альбанской области. (7) Хотя памятью о прошлом поражении галлы и нагнали великого страху, победа римлян определилась сразу и без труда. Многие тысячи варваров погибли в строю, многие тысячи – по взятии лагеря; (8) прочие разбрелись и, устремившись по большей части в Апулию, обезопасили себя от врага и дальностью бегства, в тем, что страх и блуждания разметали их во все стороны. При единогласии сената и народа диктатору был назначен триумф.

(9) Только он справился с этой войной, как начался мятеж в Городе, еще грознее войны: ожесточеннейшая борьба вынудила диктатора и сенат принять требования народных трибунов. И вот, вопреки знати, проведены были консульские выборы, на которых Луций Секстий первым из плебеев был избран в консулы. (10) Но и этим борьба еще не закончилась, так как патриции заявили, что не утвердят избрания; и дело дошло почти до ухода плебеев из Города и прочих пугающих предвестий гражданской войны, (11) когда наконец удалось благодаря диктатору унять разногласия на таких условиях: знать уступила простому народу, согласившись на избрание плебейского консула, а простой народ – знати, согласившись на избрание одного патрицианского претора, чтобы тот вершил суд в городе[122].

(12) Так после долгого обоюдного гнева сословия вернулись к согласию. Сенат признал это дело достойным и принял решение о подобающем (как никогда более) воздаянии бессмертным богам: чтобы были устроены Великие игры[123] и к трем их дням был добавлен еще один. (13) А когда плебейские эдилы отказались взять на себя это дело, патрицианские юноши в один голос заявили, что они охотно возьмутся за это в честь бессмертных богов. (14) Все их благодарили, и сенат постановил, чтобы диктатор предложил народу избрать двух патрицианских эдилов, а сенаторы утвердили бы все выборы этого [367 г.] года[124].

КНИГА VII

1. (1) Год этот [366 г.] будет памятен появлением в консульской должности «нового человека»[1], а также учреждением двух новых должностей – преторства и курульного эдильства[2]. Эти почетные должности выговорили для себя патриции, уступив одно из консульских мест плебеям. (2) Они сделали консулом Луция Секстия, чей закон и дал им такую возможность; а отцы благодаря своему влиянию на Марсовом поле[3] получили преторскую должность для Спурия Камилла, сына Марка, а эдильские – для Гнея Квинкция Капитолина и Публия Корнелия Сципиона, людей своего сословия. Товарищем Луция Секстия из патрициев был избран Луций Эмилий Мамерк.

(3) В начале года все были встревожены вестями о том, что галлы, рассеявшиеся было по Апулии, вновь собираются толпами, а также о том, что отложились герники. (4) Но так как сенат намеренно медлил, дабы не дать действовать консулу из плебеев, то все замалчивалось и царила праздность, словно при закрытых судах[4]; (5) и только трибуны не желали молчать, затем что в обмен на одного плебейского консула знать получила на должностных местах трех патрициев, (6) восседающих в претекстах[5] на курульных креслах, будто консулы, причем претор еще и отправляет правосудие, будучи товарищем консулов, избранным при тех же обрядах. По этой причине сенат не решился прямо приказать, чтобы еще и курульных эдилов выбирали из патрициев; сначала уговорились через год выбирать эдилов из плебеев, потом, однако, не соблюдалось уже никакого порядка.

(7) В следующее консульство [365 г.] при Луции Генуции и Квинте Сервилии, когда ни раздоров, ни войн не было, то, словно чтобы не дать людям забыть о страхе и опасностях, открылось моровое поветрие.

(8) Как передают, умерли цензор, курульный эдил, три народных трибуна; тем более многочисленны были жертвы среди остальных жителей. Но более всего памятен этот мор кончиною Марка Фурия – не безвременной и все же печальной[6]. (9) Поистине то был муж великий во всякой доле: до изгнания первый на войне и в мире, а в изгнании – еще славней от тоски сограждан, из плена воззвавших к изгнаннику о помощи, и от собственного счастья: восстановленный в отечестве, он сам стал восстановителем отечества; (10) окруженный славой столь великого подвига и во всем достойный ее, прожил он после этого еще двадцать пять лет, заслужив прозвание второго после Ромула основателя Рима.

2. (1) И в этот, и в следующий [364 г.] год, когда консулами стали Гай Сульпиций Петик и Гай Лициний Столон, мор не прекращался. (2) Ничего достопамятного за это время не произошло, если не считать лектистерния[7], устроенного для умиротворения богов в третий раз со времени основания Города. (3) Но поскольку ни человеческое разумение, ни божественное вспоможение не смягчали беспощадного мора, то суеверие возобладало в душах и тогда-то, как говорят, в поисках способов умилостивить гнев небес были учреждены сценические игры[8] – дело для воинского народа небывалое, ибо до тех пор единственным зрелищем были бега в цирке.

(4) Впрочем, как почти всегда бывает вначале, предприятие это было скромное, да к тому же иноземного происхождения. Игрецы[9], приглашенные из Этрурии, безо всяких песен и без действий, воспроизводящих их содержание, плясали под звуки флейты и на этрусский лад выделывали довольно красивые коленца. (5) Вскоре молодые люди стали подражать им, перебрасываясь при этом шутками в виде нескладных виршей и согласовывая свои телодвижения с пением[10]. (6) Так переняли этот обычай, а от частого повторения он привился. Местным своим умельцам дали имя «гистрионов», потому что по-этрусски игрец звался «истер»; (7) теперь они уже не перебрасывались, как прежде, неуклюжими и грубыми виршами, вроде фесценнинских[11], – теперь они ставили «сатуры»[12] с правильными размерами и пением, рассчитанным на флейту и соответствующие телодвижения.

(8) Несколько лет спустя Ливий[13] первым решился бросить сатуры и связать все представление единым действием, и говорят, будто он, как все в те времена, исполняя сам свои песни, (9) охрип, когда вызовов было больше обычного, и испросил позволения рядом с флейтщиком поставить за себя певцом молодого раба, а сам разыграл свою песню, двигаясь много живей и выразительней прежнего, так как уже не надо было думать о голосе. (10) С тех пор и пошло у гистрионов «пение под руку», собственным же голосом вели теперь только диалоги. (11) Когда благодаря этому правилу представления отошли от потех и непристойностей, а игра мало-помалу обратилась в ремесло, то молодые люди, предоставив гистрионам играть подобные представления, стали, как в старину, опять перебрасываться шутками в стихах; (12) такие, как их называли позже, «эксодии»[14] исполнялись главным образом вместе с ателланами[15] – а эти заимствованные у осков игры молодежь оставила за собою и не дала гистрионам их осквернить[16]. Вот почему и на будущее осталось: не исключать исполнителей ателлан из их триб и допускать их к военной службе как непричастных к ремеслу игрецов[17].

(13) Об этом первоначальном происхождении игр я счел своим долгом упомянуть, говоря о делах, что произросли из ничтожных семян, дабы ясно стало видно, от сколь здравых начал ныне дело дошло до безумной страсти, на которую едва хватает средств и в могучих державах.

3. (1) Однако игры эти, впервые учрежденные тогда богобоязни ради, не избавили души людей от суеверного страха, а тела – от недуга. (2) Мало того: когда Тибр, выйдя из берегов, затопил цирк и прервал игры в самом их разгаре, это как будто ясно показывало, что боги окончательно отвернулись от людей и гнушаются их умилостивлениями – а такое всем, конечно, внушило неодолимый ужас. (3) И вот в консульство Гнея Генуция и (вторично) Луция Эмилия Мамерка, когда не столько тела терзала болезнь, сколько умы – изыскивание средств к искуплению, со слов стариков, говорят, стали припоминать, будто некогда такой мор прекратился от того, что диктатор вбил гвоздь[18]. (4) Движимый этою богобоязнью, сенат распорядился назначить диктатора для вбития гвоздя. Назначен был Луций Манлий Империоз, а начальником конницы он объявил Луция Пинария.

(5) Есть древний закон, начертанный старинными буквами и в старинных выражениях, он гласит: в сентябрьские иды верховный предводитель да вбивает гвоздь. Закон этот был некогда прибит с правой стороны храма Юпитера Всеблагого Величайшего, обращенной к святилищу Минервы. (6) Считается, что в те времена, когда письменность была еще редкостью, таким гвоздем обозначали число лет; (7) а посвящен в святилище Минервы закон был потому, что число – Минервино изобретение. (Цинций[19], прилежный исследователь подобных памятников, утверждает, что и в Вольсиниях можно видеть обозначающие число лет гвозди, вбитые в храме этрусской богини Норции[20].) (8) По этому самому закону Марк Гораций, консул, освятил храм Юпитера Всеблагого Величайшего на следующий год после изгнания царей; а впоследствии торжественное вбитие гвоздя перешло от консулов к диктаторам, чья власть выше. И хотя со временем обычай забылся, дело сочли достаточно важным, чтобы для исполнения его был назначен диктатор.

(9) Только для этого и был назначен Луций Манлий; однако он, точно его назначили править государством, а не исполнить определенный обряд, задумал войну с герниками и беспощадным набором возмутил все юношество. И, лишь когда все до одного народные трибуны восстали на него, он сложил диктатуру, подчиняясь то ли чужой силе, то ли своей совести.

4. (1) И все-таки в начале следующего года [362 г.] при консулах Квинте Сервилии Агале и Луции Генуции народный трибун Марк Помпоний вызывает Манлия в суд. (2) Манлий возбудил к себе ненависть строгостями при наборе, когда наказывал граждан не только пеней, но и телесной расправою: тех, кто не откликался на свое имя, секли розгами или отводили в темницу; (3) особенно же ненавистен был сам его крутой нрав и враждебное свободному гражданству прозвище Империоза[21], принятое им, чтобы выставить напоказ жестокость, которую обращал он не только на чужих, но и на ближних и даже на кровных. (4) А именно трибун вменял ему в вину среди прочего, что своего сына, юношу, не замеченного ни в чем дурном, он оторвал от города, дома, пенатов, форума, от света и общества сверстников, обрекая его на рабский труд, чуть не на узилище и каторгу: (5) там в повседневных лишениях отпрыск диктатора, рожденный в высшем сословии, должен усвоить, что он и точно рожден отцом Империозом. Но за какую провинность? Оказывается, юноша не речист и косноязычен. (6) Но разве не следовало отцу, будь в нем хоть капля человечности, постараться выправить этот природный изъян, чем наказывать за него и тем делать его лишь предметнее? Даже бессловесные твари не меньше питают и опекают тех детенышей, кто уродится хилым и слабым; а Луций Манлий, Геркулес тому свидетель, множит сыну беду бедою, угнетает нерасторопный его ум еще более, и если осталось в юноше толика природной живости, то и ее он губит деревенской жизнью, мужицким трудом, скотским содержанием.

5. (1) Эти упреки возмутили всех, только не самого юношу; он, напротив, был даже удручен, оказавшись поводом ненависти к отцу и обвинений против него, (2) а потому, дабы все – боги и люди – знали, что он предпочитает держать сторону отца, но не врагов его, он составляет тайный замысел, выдающий душу грубую и темную, далеко не образцовый для гражданина, но все же заслуживающий похвалы за сыновнюю преданность.

(3) Никому не сказавшись, он препоясывается ножом, рано утром спешит в город и прямо от ворот направляется к дому трибуна Марка Помпония; привратнику заявляет, что ему нужно тотчас переговорить с его хозяином, пусть-де пойдет и скажет, что пришел Тит Манлий, сын Луция. (4) Его немедленно вводят в дом, надеясь, конечно, что, кипя злобой против отца, он либо еще добавит обвинений, либо подаст совет к ведению дела. После обмена приветствиями Манлий объявляет трибуну, что есть дело, о котором он хочет говорить без свидетелей. (5) Когда всем было приказано удалиться, юноша обнажает нож, наклоняется над ложем и, наставив клинок, грозит пронзить трибуна на месте, если тот не поклянется за ним слово в слово: никогда не собирать народ ради обвинения отца. (6) И оробевший трибун, видя сверкающий нож перед глазами и понимая, что он один и безоружен, а юноша очень силен и, что еще страшнее, неукротим в своем безрассудстве, повторяет за ним клятвенные слова. Впоследствии трибун объявил, что только насилие заставило его отступиться от начатого дела.

(7) Хотя простой народ, конечно, был бы рад возможности голосовать против столь жестокого и надменного обвиняемого, как Манлий, но он не мог не оценить, на что решился сын ради отца: и это было тем похвальнее, что даже беспощадная суровость родителя не могла отвратить юношу от сыновней почтительности. (8) Так что не только отец был освобожден от суда, но и юноше случившееся прибавило чести; (9) и когда в этом году впервые было решено выбирать военных трибунов для легионов подачею голосов – а прежде их, как и теперь так называемых руфулов[22], военачальники назначали сами, – то Манлий получил второе из шести мест, хотя, проведя молодость в деревне и вдали от людей, не имел ни гражданских, ни военных заслуг, чтобы снискать к себе расположение.

6. (1) В тот же год то ли от земного трясения, то ли от какой иной силы земля, говорят, расселась почти посередине форума и огромной трещиною провалилась на неведомую глубину. (2) Все один за другим стали приносить и сыпать туда землю, но не могли заполнить эту бездну; и тогда лишь, вразумленные богами, стали доискиваться, в чем главная сила римского народа, (3) ибо именно это, по вещанию прорицателей, надо было обречь в жертву сему месту, чтобы римское государство стояло вечно. Тогда-то, гласит предание, Марк Курций, юный и славный воин, с укоризною спросил растерянных граждан, есть ли у римлян что-нибудь сильнее, чем оружие и доблесть. (4) При воцарившемся молчании, обратив взоры на Капитолий и храмы бессмертных богов, высящиеся над форумом, он простирал руки в небо и в зияющую пропасть земли к преисподним богам и обрек себя им в жертву; (5) а затем верхом на коне, убранном со всею пышностью, в полном вооружении бросился в провал, и толпа мужчин и женщин кидала ему вслед приношения и плоды. Именно в его честь получило имя Курциево озеро, а отнюдь не в честь древнего Курция Меттия, воина Тита Тация; (6) будь верный способ доискаться здесь истины, я не пожалел бы для этого сил, но теперь, когда за давностью времен достоверность уже недостижима, надобно держаться предания, а позднейшее сказание о названии озера известнее именно такое.

(7) По искуплении столь великого знамения в тот же год сенат собрался на совет о герниках, поскольку фециалы, отправленные к ним требовать возмещения[23], вернулись ни с чем; решено было в ближайший день предложить народу объявить войну герникам, и многолюдное собрание приказало быть войне. (8) Жребий вести войну выпал консулу Луцию Генуцию. За ним ревниво следили все граждане (ведь это был первый консул из плебеев, которому предстояло вести войну при собственных ауспициях[24]), чтобы, смотря по исходу дела, одобрить или отвергнуть общедоступность консульских должностей. (9) И вот случилось так, что, обрушив на врага мощный натиск, Генуций попал в засаду, легионы в панике бежали, а оказавшийся в окружении консул был убит врагами, не знавшими, кого они захватили. (10) Едва это стало известно в Риме, патриции не столько оказались удручены несчастьем, постигшим государство, сколько злобствовали на незадачливое предводительство консула-плебея, крича на всех углах: «Пусть их! Пусть избирают консулов из плебеев, пусть безбожно бросаются правом ауспиций! (11) Конечно, народным голосованием можно отнять у патрициев их почетные места, но разве для бессмертных богов имеет силу закон без должных ауспиций?[25] Боги сами отмстили за себя и за свои священнодействия: едва прикоснулся к ним человек, не имевший на то ни людского права, ни божеского, как гибель войска и вождя дала ясный урок впредь не нарушать на собраниях родовое право!» (12) Такими речами гудели курия и форум. Апиия Клавдия, который всегда был против этого закона и теперь тем убедительнее пенял за свой отвергнутый совет, – этого Аппия Клавдия консул Сервилий с согласия патрициев назначает диктатором, объявляется набор, и суды закрываются.

7. (1) Еще до того, как диктатор с новыми легионами напал на герников, римлянам под предводительством легата Гая Сульпиция выпал неожиданный успех. (2) Когда герники, обнадеженные гибелью консула, подошли к лагерю римлян в твердой надежде взять его приступом, воины, ободряемые легатом, в гневе и возмущении ринулись на них из лагеря. Надежды противников взойти на римский вал оказались тщетны – они были смяты и отступили. (3) А потом, с прибытием диктатора, новое войско объединяется со старым и силы удваиваются; сам диктатор, воздавши перед сходкой хвалу легату и воинам, защитившим своей доблестью лагерь, разом и вдохнул бодрость в тех, кто внимал заслуженным похвалам, и побудил остальных соревноваться с ними в доблести.

(4) Но и неприятель, готовясь к войне, не медлил: помня о недавнем успехе и зная уже о неприятельском подкреплении, он также умножает свои силы. Созывают всех, кто носит имя герника, всех, по возрасту способных носить оружие; набирают восемь особых когорт по четыреста человек, молодец к молодцу. (5) Этот отборный цвет молодежи вдобавок обнадежили и воодушевили, постановив платить им двойное жалованье; они были освобождены от воинских работ с тем, чтобы берегли силы для битвенного труда и помнили, что на них полагаются больше, чем на обычных бойцов; (6) даже в боевых порядках им назначили место вне строя, чтобы доблесть их была тем заметнее.

Долина в две мили отделяла лагерь римлян от герников; посреди долины почти на равном расстоянии от стана тех и других было дано сраженье. (7) Поначалу дрались с переменным успехом, и напрасно римская конница то и дело пыталась с наскока смять вражеские ряды. (8) Видя, что конный бой не оправдывает усилий, всадники, испросив и получив дозволение диктатора, спешиваются, с громким кличем выбегают перед знамена и завязывают необычный бой. И не устоять бы неприятелю, когда бы не ударили навстречу отборные когорты равной им силы и отваги.

8. (1) Бой шел между первыми бойцами обоих народов, и, сколько бы жизней ни унес тут общий Марс ратоборцев, потери обеих сторон числом мерить не приходится. Остальная толпа ратников, как бы предоставив битву отборным воинам, вверяет свою участь чужой доблести. Много павших с обеих сторон, еще больше раненых; (2) наконец всадники начинают корить один другого, вопрошая, что же остается, если ни верхом врага не сломили, ни спешившись не добились успеха?! Что еще теперь можно выдумать? Для чего было лихо выскакивать перед знамена и драться на чужом месте?! (3) Ободрив друг друга подобными криками, они снова издали клич и ринулись вперед; враг сперва дрогнул, потом отступил и наконец явно обратился в бегство; (4) и трудно сказать, что дало перевес при силах столь равных, разве только извечная судьба того и другого народа могла и вдохнуть храбрость и лишить ее.

(5) До самого лагеря преследовали римляне бегущих герников, но от осады укреплений за поздним временем отказались. (Гадания долго были неблагоприятны, и это помешало диктатору подать знак к битве вплоть до полудня; вот почему сраженье затянулось до ночи.) (6) На другой день лагерь герников был пуст, так как все бежали – там нашли лишь несколько брошенных раненых; а отступавшее войско, проходя с поредевшими знаменами мимо Сигнии, было оттуда замечено, разогнано и в страхе разбежалось по округе. (7) Но и римлянам победа досталась дорогою ценою: они лишились четверти своей пехоты, и погибло – потеря не малая – несколько римских всадников.

9. (1) На следующий год [361 г.] консулы Гай Сульпиций и Гай Лициний Кальв повели войско против герников и, не встретив врагов на открытом месте, взяли приступом их город Ферентин. На обратном пути жители Тибура заперли перед ними ворота. (2) Это стало последним толчком, чтобы, потребовав возмещения через фециалов, объявить тибуртинцам войну, – ибо друг к другу у обеих сторон было много давних счетов.

(3) Известно, что диктатором в этот год был Тит Квинкций Пенн, а начальником конницы Сервий Корнелий Малугинский. (4) Лициний Макр[26] пишет, будто диктатор этот был назначен только для проведения выборов и сделал это консул Лициний, ибо товарищ его, чтобы продлить свое консульство, торопился провести выборы до начала войны и нужно было преградить путь его дурному намерению. (5) Но здесь Лициний – ненадежный источник, потому что ищет славы собственному роду. Так как в древнейших летописях я не нахожу о том никаких упоминаний. то более склоняюсь к мнению, что диктатор был назначен для войны с галлами.

(6) В самом деле, именно в этом году галлы расположились лагерем у третьего камня[27] по Соляной дороге за Аниенским мостом. Ввиду галльского нашествия диктатор объявил суды закрытыми, привел всех юношей к присяге и, выйдя с огромным войском из города, стал лагерем на ближнем берегу Аниена.

(7) Между противниками был мост, которого ни те ни другие не разрушали, чтобы в том не увидели трусости. За мост часто вспыхивали стычки, но при неясном соотношении сил никак было не решить, кто им владеет. (8) Тогда на пустой мост выходит богатырского роста галл и что есть мочи кричит: «Кто нынче в Риме слывет самым храбрым, пусть выходит на бой и пусть исход поединка покажет, какое племя сильней на войне!».

10. (1) Долго меж знатнейшими из римских юношей царило молчание – и отказаться от поединка было стыдно, и на верную гибель идти не хотелось. (2) Тогда Тит Манлий[28], сын Луция, тот самый, что защитил отца от преследований трибуна, вышел из строя и направился к диктатору: «Без твоего приказа, император,– сказал он,– никогда не вышел бы я биться вне строя, даже если б рассчитывал на верную победу; (3) но с твоего позволения я покажу вон тому чудищу, что так нагло кривляется впереди вражеских знамен, что недаром я происхожу от тех, кто сбросил галлов с Тарпейской скалы!»[29] (4) На это диктатор отвечал: «Хвала доблести твоей, Тит Манлий, преданности твоей отцу и отечеству! Ступай и с помощью богов докажи непобедимость римского народа».

(5) Потом сверстники вооружают юношу: берет он большой пехотный щит, препоясывается испанским мечом[30], годным для ближнего боя; и в таком вооруженье и снаряженье выводят его против галла, глупо ухмылявшегося и даже (древние и это не преминули упомянуть) казавшего в насмешку свой язык[31]. (6) Провожатые возвратились в строй, и посредине остались стоять двое, вооруженные скорее как для зрелища, чем по-военному: заведомые неровни на вид и на взгляд. (7) Один – громадного роста, в пестром наряде, сверкая изукрашенными доспехами с золотой насечкою; другой – среднего воинского роста и вооружен скромно, скорее удобно, чем красиво; (8) ни песенок, ни прыжков, ни пустого бряцания оружьем: затаив в груди свое негодованье и безмолвный гнев, он берег ярость для решительного мига. (9) Когда бойцы стали друг против друга между рядами противников и столько народу взирало на них со страхом и надеждою, галл, возвышаясь как гора над соперником, выставил против его нападения левую руку со щитом и обрушил свой меч с оглушительным звоном, но безуспешно; (10) тогда римлянин, держа клинок острием вверх, с силою поддел снизу вражий щит своим щитом и, обезопасив так всего себя от удара, протиснулся между телом врага и его щитом; двумя ударами подряд он поразил его в живот и пах[32] и поверг врага, рухнувшего во весь свой огромный рост. (11) После этого, не ругаясь над телом павшего, он снял с него только ожерелье[33] и обрызганное кровью надел себе на шею. (12) Галлы замерли, охваченные ужасом и изумлением, а римляне со всех ног кинулись из строя навстречу своему товарищу и с поздравлениями и восхвалениями ведут его к диктатору. (13) По войсковому обычаю тотчас стали сочинять нескладные потешные песенки, в которых послышалось прозвище «Торкват»[34]; потом оно пошло по устам и сделалось почетным для потомков и даже для всего рода. (14) Диктатор вдобавок наградил Манлия золотым венком и перед всеми воинами воздал этому поединку высочайшую хвалу.

11. (1) И точно, поединок имел важное значение для исхода всей войны: с наступлением ночи войско галлов, в страхе бросив лагерь, ушло в земли тибуртинцев, а оттуда, заключив с ними военный союз и получив щедрую помощь продовольствием, без задержки отправилось в Кампанию.

(2) Вот почему на другой год [360 г.] консул Гай Петелий Бальб по велению народа повел войско на тибуртинцев, тогда как товарищу его, Марку Фабию Амбусту, выпал жребий воевать с герниками. (3) На подмогу тибуртинцам из Кампании вновь пришли галлы, и в лабиканских, тускулаиских и альбанских землях учинено было жестокое разорение, причем зачинщиками, несомненно, были тибуртинцы; (4) и, хотя для войны с тибуртинцами государству было довольно предводительства консула, нашествие галлов вынудило назначить диктатора. Назначенный диктатором, Квинт Сервий Агала объявил начальником конницы Тита Квинкция и с согласия сената дал обет при благополучном исходе этой войны устроить большие игры.

(5) Диктатор приказал войску консула оставаться на месте, чтобы тибуртинцы были заняты своей собственной обороной, а сам привел к присяге всю молодежь; причем от службы никто не уклонялся. (6) Битва была дана близ Коллинских ворот, силами всего Города, на глазах родителей, жен и детей, и если даже воспоминанье о родных вселяет в душу великое мужество, то тут, перед самым их лицом, стыд и жалость вкупе воспламенили сердца воинов. (7) Была резня, для тех и других жестокая, и наконец ряды галлов были опрокинуты. Спасаясь бегством, устремляются они в Тибур, словно к оплоту галльской войны; консул Петелий перехватил рассеявшихся беглецов невдалеке от Тибура и загнал их в ворота города вместе с тибуртинцами, вышедшими им на подмогу. (8) Как диктатор, так и консул действовали наилучшим образом. Точно так же и другой консул, Фабий, хотя поначалу вступал только в мелкие стычки, зато потом, когда неприятель напал на него, собрав все свои силы, в одном славном бою сокрушил герников. (9) Обоим консулам диктатор воздал в сенате и перед народом самые высокие похвалы и, уступая им даже честь собственных подвигов, сложил с себя должность. Петелий отпраздновал двойной триумф над галлами и тибуртинцами, а для Фабия сочли достаточной овацию при вступлении в Город.

(10) Тибуртинцы смеялись над триумфом Петелия: где ж это он давал им сраженье? Несколько зевак и точно вышли за ворота посмотреть на бегство и ужас галлов, но, увидев, что на них самих тоже нападают и что всех встречных убивают без разбора, воротились в город – и это показалось в Риме достойным триумфа! (11) Но пусть римляне не воображают такую свалку у ворот врага небывалым и великим подвигом: скоро они у собственных стен увидят переполох поважнее.

12. (1) И вот на следующий год [359 г.] при консулах Марке Попилии Ленате и Гнее Манлии вражеский отряд из Тибура глубокой ночью подошел к городу Риму. (2) Неожиданность и ночной переполох поселяли ужас в людях, внезапно поднятых ото сна; к тому же многие не могли взять в толк, какой враг напал и откуда. (3) Скоро, однако, раздался призыв: «К оружию!», к воротам выслана стража, на стены – охрана; и, как только с рассветом стало видно, что народу под стенами немного и что неприятель не кто иной, как тибуртинцы, (4) консулы, выйдя из двух ворот, с обеих сторон ударили на строй врагов, уже приступавших к стенам. Тут стало ясно, что тибуртинцы шли, полагаясь на случай больше, чем на мужество: они едва смогли выдержать первый натиск римлян. По общему признанию, это нападение пошло скорее на пользу римлянам, потому что нависшая угроза войны погасила распрю, начавшуюся было между отцами и простым народом[35].

(5) Еще одно вражеское нападение, грозившее больше округе, чем самому Городу, имело место на следующий год [358 г.]: (6) в римские пределы, главным образом со стороны Этрурии, вторглись, ища добычи, тарквинийцы. После тщетных требований возмещения урона новоизбранные консулы Гай Фабий и Гай Плавтий по велению народа объявили им войну; и вести ее досталось Фабию, а Плавтию – воевать с герниками. (7) В то же время распространились слухи о войне с галлами. Утешением среди стольких опасностей было, однако, то, что латины испросили мира и прислали большое войско согласно старинному договору, не соблюдавшемуся уже многие годы[36]. (8) Имея такую поддержку, римляне уже меньше тревожились, когда вскоре услышали, что галлы пришли к Пренесте, а потом расположились в окрестностях Педа. (9) Решено было назначить диктатором Гая Сульпиция, назначил его консул Гай Плавтий, за которым для этого послали, а начальником конницы при диктаторе стал Марк Валерий. Эти двое повели против галлов отборных бойцов, взятых из войск обоих консулов.

(10) Война эта оказалась гораздо более затяжною, нежели того хотелось и той и другой стороне. Хотя сперва только галлы жаждали боя, а потом уже и римское воинство так рвалось к оружию и в бой, что превосходило в этом даже галльскую свирепость, (11) все-таки диктатору было весьма не по сердцу без всякой необходимости искушать судьбу, бросаясь на врага, которого с каждым днем его пребывания в чужих краях без запасов продовольствия и без прочных укреплений ослабляло само время; к тому же вся мощь тела и духа галлов была в натиске и терялась даже от малого промедления.

(12) По таким-то соображениям диктатор затягивал войну, под страхом тяжкого наказания запретив самовольно вступать в бой с неприятелем. Недовольные этим воины поначалу между собой бранили диктатора, стоя в дозорах и на стражах, а порой в один голос ругали и сенаторов за то, что те не возложили войну на консулов. (13) «Выбрали,– роптали они,– чрезвычайного полководца, редкостного вождя, который думает, что он и пальцем не пошевелит, а победа упадет к нему с небес прямо в руки». Мало-помалу об этом заговорили открыто и еще более дерзко; воины грозили либо самовольно завязать сраженье, либо всем вместе двинуться в Рим. (14) К рядовым бойцам уже стали присоединяться центурионы, и не только в тесных кружках шумели они, но уже на главных проходах и перед шатром полководца в общий гул сливался ропот, и уже толпа была велика, как на сходке, и со всех сторон неслись призывы немедленно идти к диктатору: пусть-де от имени войска говорит Секст Туллий по праву своей доблести.

13. (1) Этот Секст Туллий уже в седьмой раз был начальником первой сотни, и в целом войске, во всяком случае среди пехотинцев, не нашлось бы мужа, более славного подвигами. (2) Впереди ватаги воинов он направляется к трибуналу и обращается к Сульпицию, пораженному не столько самой толпою, сколько тем, что вожак ее – Туллий, воин, беспрекословно послушный приказу. (3) «Дозволь, диктатор!– говорит Туллий.– Все наше войско просило меня выступить пред тобою в его защиту, полагая, что ты осуждаешь его за трусость и ради унижения чуть ли не отбираешь оружие. (4) Право, будь мы виновны в том, что оставили строй, что показали врагу тыл, что постыдно бросили знамена, то и тогда я считал бы законной просьбу дать нам загладить свою вину доблестью и стереть новой славою память о былом позоре. (5) Даже те легионы, что были разбиты при Аллии, выступив потом из Вей, доблестью своею вновь отвоевали то самое отечество, которое потеряли прежде из-за трусости. По милости богов и по счастию твоему и римского народа наши дела и слава наша ничем пока не запятнаны. (6) Впрочем, едва ли я смею говорить о славе, когда и враги на все лады издеваются и смеются, будто мы, как бабы, хоронимся за валом, и даже ты, наш император, – а это нам куда обиднее – считаешь, что войско твое безвольно, безоружно, бессильно, и, еще не испытав нас в деле, настолько в нас изверился, что почел себя поставленным над калеками и убогими. (7) Какое еще придумать объясненье тому, что ты, бывалый полководец, храбрейший воин, сидишь, что называется, сложа руки? Так или иначе очевидно, что скорее ты усомнился в нашей доблести, чем мы в твоей. (8) Но ежели воля эта не твоя, а государственная и если вдали от Города и родных пенатов держит нас не галльская война, а какой-то сговор сенаторов, тогда прошу считать, что сказанное мною обращено не воинами к императору, а простым народом к сенату: ведь если у вас свои расчеты, то и у нас будут свои, – что можно возразить на это? (9) Мы воины, а не рабы ваши и посланы были на войну, а не в изгнание. Если нам подадут знак и поведут в бой, мы будем драться, как подобает мужам и римлянам; но если для наших мечей не находится дела, то досуг мы предпочтем проводить в Риме, а не в лагере. Это мы сказали бы сенаторам; (10) а тебя, император, мы, твои воины, молим дать нам возможность сражаться. Желая победы, мы хотим завоевать ее с тобой во главе, на тебя возложить лавровый венок, с тобою в триумфе вступить в Город и, за твоею колесницею, идти к храму Юпитера Всеблагого Величайшего, славя тебя и тебе рукоплеща!» (11) Слова Туллия были подхвачены просьбами толпы: со всех сторон кричали, чтоб диктатор подал знак к бою, чтоб приказал браться за оружие.

14. (1) Диктатор, хотя и считал, что при всех благих намерениях пример подан дурной, все же пообещал исполнить желание воинов, но наедине с Туллием стал допытываться, в чем дело и как оно сделалось. (2) Туллий принялся уговаривать диктатора не допускать и мысли, будто он позабыл о воинском порядке, о своем долге или об уважении к императору; он не отказался быть предводителем возбужденной толпы, чтобы не объявился еще кто-нибудь из тех, кого обычно выдвигает взбудораженный люд, – а ведь он всегда в таких случаях под стать зачинщикам; (3) сам Туллий ничего не сделает без одобрения императора; однако и Сульпицию, чтоб удержать войско в повиновении, надо вести себя очень осмотрительно: возбужденных долго не удержишь, они сами найдут себе место и время для битвы, даже против воли императора.

(4) Пока шла эта беседа, какой-то галл стал угонять вьючный скот, случайно пасшийся за валом, а два римских воина его отбили. Галлы закидали их камнями, тогда римская стража подняла крик, и с обеих сторон кинулись друг на друга. (5) Еще немного, и завязалась бы настоящее сраженье, если бы центурионы не поспешили разнять дерущихся. Разумееется, этот случай укрепил доверие диктатора к словам Туллия, и, поскольку дело уже не терпело отлагательств, было объявлено, что завтра будет дан бой.

(6) Меж тем диктатор, решаясь на битву в надежде более на дух, чем на силы своих бойцов, начинает осматриваться кругом и прикидывать, как бы ему хитростью нагнать страх на врага. Его изощренный ум придумал новую уловку, к которой после не раз прибегали римские и иноземные полководцы вплоть до наших дней[37]. (7) Он приказывает снять с мулов вьюки и, оставив только двойные попоны, посадить на них погонщиков, облаченных в доспехи, взятые у пленных и у раненых. (8) Собрав так почти тысячу, добавляет к ней сотню всадников и приказывает ночью подняться в горы над лагерем, спрятаться в чаще и не выходить, пока он не подаст знак. (9) Сам же он на рассвете стал развертывать строй у подножья горы нарочно так, чтобы врагам пришлось стоять лицом к горе, (10) где уже все было приготовлено, чтобы напугать врага; это оказалось едва ли не полезнее, чем все настоящие силы. Сперва галльские вожди не ждут, что римляне спустятся в долину; но, увидевши, что те вдруг двинулись вниз, галлы, и сами алчущие сраженья, бросаются в бой, так что битва началась прежде, чем вожди подали знак.

15. (1) На правое крыло галлы ударили покрепче, и не сдобровать римлянам, не окажись тут диктатора, который звал Секста Туллия по имени и бранил его, вопрошая: «За таких ли вояк ты мне поручился? (2) Вы ли вопили дать вам оружие? Вы ли грозили пойти в бой наперекор императору? Вот сам император во весь голос зовет на битву, сам идет с оружьем впереди знамен – пойдет ли за ним хоть один из тех, кто давеча метили в вожди? Храбрые в лагере, да робкие в бою!»[38] (3) Правду слышали воины, а потому, преисполнясь стыда, они ринулись навстречу вражеским стрелам, забыв и думать об опасности. Этот бешеный натиск тотчас смешал врагов, а ударившая следом конница обратила смешавшихся в бегство. (4) А диктатор, увидев, что с одной стороны вражеский строй смят, двинул отряды на левое крыло, где заметно сосредоточивался неприятель, а стоявшим на горе подал условный знак. (5) Когда и оттуда тоже грянул крик и стало видно, как по склону римляне устремились в лагерь галлов, то из страха оказаться отрезанными галлы перестали сражаться и беспорядочной гурьбой побежали к лагерю. (6) А когда и там они наткнулись на Марка Валерия, начальника конницы, который, опрокинув правое крыло, как раз достиг неприятельских укреплений, то кинулись в горы и леса; (7) многих там захватили погонщики, переодетые всадниками, а загнанных страхом в чащу беспощадно истребили уже после окончания сраженья.

(8) Со времен Марка Фурия не было над галлами триумфа заслуженней, чем триумф Гая Сульпиция. К тому же довольно много золота, снятого с галльских доспехов, он посвятил на Капитолии, заложивши его тесаным камнем.

(9) В том же году консулы тоже вели войны, но с разным успехом: Гай Плавтий победил и привел к покорности герников, а его товарищ Фабий воевал с тарквинийцами неосторожно и необдуманно. (10) И не так тут были страшны потери в бою, как то, что триста семь пленных римских воинов тарквинийцы принесли в жертву; эта чудовищная казнь еще заметней сделала позор и унижение римского народа. (11) К подобному несчастью прибавилось и опустошенье римских полей, учиненное внезапным набегом привернатов[39], а за ними велитрийцев.

(12) В том же году учреждены были две новые трибы – Помптинская и Публилиева[40]; были отпразднованы игры по обету, данному диктатором Марком Фурием; а народный трибун Гай Петелий при поддержке сената впервые внес на рассмотрение народа закон о домогательстве; (13) этим предложением надеялись прежде всего обуздать домогательства новых людей, которые привыкли обхаживать избирателей на торгах и гульбищах.

16. (1) Не столь отрадным для сенаторов было внесенное в следующем году [357 г.] трибунами Марком Дуилием и Луцием Менением при консулах Гае Марции и Гнее Манлии предложение относительно унциального процента[41]; простой же народ принял его гораздо охотнее.

(2) Вдобавок к новым войнам, начатым еще в предыдущем году, в число врагов попали также фалиски за такие две провинности: во-первых, их молодежь сражалась в войске тарквинийцев, а, во-вторых, когда после проигранного сражения римские воины скрылись в Фалериях, то они ответили отказом на требование фециалов их выдать. (3) Вести эту войну досталось Гнею Манлию.

Консул Марций привел войско в земли привернатов, за долгие годы мира никем не тронутые, и добычею ублажил воинов. Богатую добычу он приумножил своею щедростью, ибо ничего не отбирал в казну, давая обогащаться самим воинам. (4) Когда привернаты засели в укреплениях перед стенами своего города, Марций, созвав воинов на сходку, говорит: «Ныне даю вам на разграбление неприятельский стан и город, если только вы обещаете в ратном труде быть храбры и непраздны, а не оказаться способней к грабежам, чем к сече». (5) Громкими криками воины требуют дать знак, а потом, выпрямившись во весь рост и горя несокрушимой верой в победу, идут в бой. Тут впереди знамен Секст Туллий, о котором уже была речь, кричит: «Гляди, император, как войско твое держит слово!»– и, отбросив копье, с обнаженным мечом кидается на врага. (6) За Туллием ринулись передовые и при первом же ударе обратили неприятеля в бегство; разбитого врага преследовали до городских укреплений, и, когда к стенам уже придвигали лестницы, город сдался. По случаю победы над привернатами справили триумф.

(7) Другой консул не совершил ничего достойного упоминания, если не считать того, что он, созвав трибутное собрание в лагере под Сутрием – чего не бывало никогда прежде, – провел закон об уплате двадцатины за отпуск на волю[42]. Поскольку истощенная казна получила тем самым немалый доход, сенат это утвердил. (8) Однако народные трибуны, обеспокоенные не столько законом, сколько нововведением, запретили впредь под страхом смертной казни созывать народ на собрание вне Города[43]: мол, если это позволить, то воины, присягнувшие консулу, могут проголосовать за что угодно, даже и гибельное для народа.

(9) В том же году Гай Лициний Столон по иску Марка Попилия Лената и на основании своего собственного закона[44] был присужден к уплате десяти тысяч ассов, так как вместе с сыном владел тысячей югеров, а отпустив сына из-под своей власти, обманул закон[45].

17. (1) Потом вновь избранные консулы – Марк Фабий Амбуст вторично и Марк Попилий Ленат тоже вторично – повели две войны [356 г.]. Одна война с тибуртинцами, которую вел Ленат, была легкой: он запер неприятеля в его городе и опустошил окрестности. (2) Но другого консула в первой же схватке разгромили фалиски и тарквинийцы. (3) Их жрецы, к великому ужасу римлян, держа перед собой змей и горящие факелы, прошествовали, словно фурии[46], приведя бойцов в замешательство этим небывалым зрелищем: словно безумные и одержимые, оробелой толпой ввалились они в свой лагерь. (4) Лишь когда консул, легаты и трибуны стали смеяться и бранить их за то, что, как малые дети, они пугаются пустого надувательства, стыд вдруг вернул им мужество и, будто не видя ничего перед собою, они бросились на то, от чего раньше бежали. (5) Разделавшись так с хитрыми уловками неприятеля, они ударили затем на настоящего вооруженного противника, обратили в бегство весь его строй, в тот же день захватили лагерь с богатою добычей и возвратились победителями; а в насмешливых песенках, принятых в войске, издевались и над вражескими хитростями, и над своим испугом.

(6) Тут все этруски берутся за оружие и во главе с тарквинийцами и фалисками доходят до Соляных варниц. Чтобы противостоять этой угрозе, был назначен первый диктатор из народа, Гай Марций Рутул, а начальником конницы он избрал Гая Плавтия, тоже плебея. (7) Сенаторов, конечно, возмутило, что уже и диктатура стала общедоступной, и они изо всех сил старались помешать постановлениям и приготовлениям диктатора для этой войны, но народ тем охотнее утверждал все, что предлагал диктатор. (8) Выйдя из города, диктатор на обоих берегах Тибра, перебрасывая на плотах войска туда, где слышно было о неприятеле, перебил многих грабителей, рыскавших там и сям по округе, (9) и неожиданным ударом завладел лагерем: восемь тысяч врагов было взято в плен, а остальные или перебиты, или изгнаны с римских земель. После этого он без согласия сената, но по велению народа справил триумф[47].

(10) Поскольку патриции не хотели, чтобы консульские выборы проводил диктатор или консул из простого народа, а другой консул, Фабий, был занят войной, пришлось пойти на междуцарствие. (11) Интеррексами были друг за другом Квинт Сервилий Агала, Марк Фабий, Гней Манлий, Гай Фабий, Гай Сульпиций, Луций Эмилий, Квинт Сервилий, Марк Фабий Амбуст[48]. (12) При втором из них возникли раздоры, потому что все шло к избранию двух консулов из патрициев; на несогласие трибунов интеррекс Фабий отвечал, что в двенадцати таблицах есть закон: всякий раз считать правомочной ту волю народа, какую он изъявит последней, а голосование – тоже воля народа. (13) Поскольку несогласие трибунов не дало ничего, кроме затягивания собраний, консулами были избраны двое патрициев – Гай Сульпиций Петик в третий раз и Марк Валерий Публикола, и в тот же день они вступили в должность.

18. (1) Так на четырехсотом году от основания Рима в тридцать пятом после того, как отстояли его от галлов, через одиннадцать лет после получения народом доступа к консульству, вслед за междуцарствием вступили в должность два патрицианских консула – Гай Петик в третий раз и Валерий Публикола. (2) В этом году у тибуртинцев отбили Эмпул, но без всякого памятного сражения; может быть, войну там вели под своими ауспициями оба консула, как пишут некоторые, а может быть, пока Валерий водил легионы на тибуртинцев, консул Сульпиций опустошал тарквинийские земли.

(3) В самом Риме бороться с народом и трибунами консулам было тяжелей. Передать консульство, ими, двумя патрициями, полученное, снова двум патрициям казалось им уже делом не только доблести, но и чести: (4) раз уж должность консула бывает теперь плебейской, надо либо вовсе отступиться от нее, либо владеть ею безраздельно, как безраздельно владели ею предки и завещали потомкам. (5) А народ роптал: что проку так жить? Что проку числиться среди полноправных граждан, если добытое мужеством двух людей – Луция Секстия и Гая Лициния – они не могут удержать всем миром? (6) Лучше терпеть царей или децемвиров или еще худшую власть, ежели такая сыщется, чем видеть, что консулы – оба патриции (7) и что не по очереди предстоит покорствовать и властвовать, но одно сословие навеки достигло власти и воображает, что плебеи только затем и рождены, чтобы им служить. (8) Трибуны не преминули сделаться подстрекателями беспорядков, но когда все и так возбуждены, то вожаки мало бывают заметны. (9) Несколько раз без толку собирались на Марсовом поле[49], и потом много дней собрания проходили в раздорах; наконец победила неколебимая твердость консулов, а негодование простого народа вылилось в том, что он мрачной толпой ушел следом за трибунами, которые кричали, что речь уже идет о самой свободе, что пора уже покинуть не только поле, но и самый Рим, плененный и порабощенный самовластием патрициев. (10) Консулы, хоть и покинутые частью народа, с прежней твердостью, несмотря на сильно поредевшее собрание, довели выборы до конца: оба консула были избраны из патрициев – Марк Фабий Амбуст в третий раз и Тит Квинкций. Впрочем, в некоторых летописях вместо Тита Квинкция консулом назван Марк Попилий.

19. (1) В этом [354 г.] году успешно закончились две войны. Тибуртинцев и тарквинийцев вынудили сдаться; из их городов последней была захвачена Сассула, такою ж была бы участь и прочих их поселений, если бы все племя, сложивши оружие, не сдалось на милость консула. (2) Над тибуртинцами отпраздновали триумф, но в целом победители обошлись без жестокостей. Однако с тарквинийцами расправились люто: перебив в бою множество народа, из огромного числа пленных отобрали для отправки в Рим триста пятьдесят восемь самых знатных, а прочий народ перерезали. (3) Но и с теми, что были отправлены в Рим, граждане обошлись не лучше: посреди форума все они были биты розгами, а затем обезглавлены топором. Такой казнью воздали врагам за римлян, которых заклали на тарквинийском форуме[50].

(4) Эти военные успехи повели к тому, что дружбы римлян стали искать и самниты. Сенат дал их послам благосклонный ответ, и они были по договору приняты в число союзников.

(5) Не так успешно, как в походах, складывались дела римского простонародья дома; дело в том, что, хотя установление унциальных процентов облегчило участь должников, самый размер ссуд был неподъемным для неимущих, и они шли в кабалу. Вот почему народу, занятому своими убытками, было не до пары патрицианских консулов, не до забот о выборах и общественных делах. (6) Обе консульские должности остались в руках патрициев [353 г.]; консулами стали Гай Сульпиций Петик в четвертый раз и Марк Валерий Публикола во второй.

Внимание граждан было устремлено к войне с этрусками (потому что, по слухам, с тарквинийцами из сочувствия к своим соплеменникам объединились жители Цере), но посланные от латинов обратили его на вольсков, объявив, что те собрали вооруженное войско и уже грозят их пределам, а оттуда отправятся грабить и римские земли. (7) Сенат решил, что ни тем ни другим пренебрегать не следует, и приказал набрать легионы для обеих надобностей, а удел каждого из консулов определить по жребию. (8) Но потом, когда из письма консула Сульпиция – ему досталось воевать тарквинийцев – стало известно, что земли близ римских солеварен опустошены, часть добычи увезена в пределы Цере и молодежь церийцев заведомо была среди грабивших, то больше все-таки стали заниматься войной с этрусками. (9) Так что консул Валерий, вышедший против вольсков и ставший станом у тускуланской границы, был оттуда отозван и получил от сената приказ назначить диктатора. (10) Он назначил Тита Манлия, сына Луция[51]. Тот, выбрав себе в начальники конницы Авла Корнелия Косса и ограничившись консульским войском, с согласия сената и по воле народа объявляет церитам войну.

20. (1) Только тут охватил церийцев настоящий ужас перед войною, как будто ее причиною больше были римские слова, нежели собственные их дела, когда они дразнили римлян грабежом. Они начинали понимать, сколь непосильно для них подобное противоборство, (2) и принялись казнить себя за тот грабеж и проклинать тарквинийцев, склонивших их к измене. Никто не делал никаких приготовлений к войне, напротив, всяк твердил, что надо отправить посольство просить о прощении их отступничества. (3) Явившись в сенат, а сенатом отосланные к народу, послы воззвали к богам, чьи святыни они приняли и чтили по чину во время галльской войны, чтобы римляне были так же милосердны к ним, церитам, в своем благоденствии, как сами они были некогда милосердны к римлянам в тяжкую для тех пору; (4) а затем, оборотясь к святилищу Весты, они стали поминать в своих мольбах гостеприимство, благочестиво и богобоязненно оказанное ими фламинам и весталкам: (5) кто поверил бы, говорили они, будто при таких заслугах они вдруг ни с того ни с сего сделаются врагами? И если даже случилось что-то враждебное, то будто это умышленно, а не в ослепленье позволили они себе недавним злодеянием затмить прежние свои благодеяния, принятые когда-то с такой благодарностью? Будто искавшие дружбы с римским народом в годину его испытаний, они затеяли теперь с ним вражду в расцвете его сил и военных удач? Да не будет названо умыслом то, что следует называть подчинением насилью и неизбежности!

(6) Тарквинийцы, проходя их стороною с грозною силой, хотя испросили только дать им дорогу, увлекли за собою кое-кого из сельских жителей пособничать им в грабежах, а грабежи вменяются теперь в вину церийцам. (7) Этих людей, если угодно, они готовы выдать, а если нужно их казнить, то казнят. Но Цере, божница римского народа, пристанище жрецов, хранилище римских святынь, да останется невредимым и не запятнанным обвинениями в нападении ради приюта, оказанного здесь некогда весталкам, и почитания римских богов[52].

(8) Римский народ, тронутый скорее былыми заслугами, нежели нынешними оправданиями, предпочел забыть об их злодеяниях, а не о благодеяниях, так что было решено даровать мир народу церитов и занести в постановление сената перемирие на сто лет.

(9) Главные силы были теперь брошены против фалисков, виновных в том же самом преступлении, но сойтись с противником нигде не удалось. Римляне прошли через их край, неся опустошение, однако от осады городов воздержались. По возвращении легионов в Рим остаток года был отдан восстановлению стен и башен и был освящен храм Аполлона[53].

21. (1) Под конец года борьба сенаторов с простым народом приостановила консульские выборы: если трибуны отказывались допустить проведение комиций иначе, как по закону Лициния[54], то диктатор стоял на том, что лучше вовсе уничтожить в Риме должность консула, чем допускать к ней без разбору отцов и простой народ. (2) Ввиду затянувшихся выборов, когда диктатор сложил свои полномочия, прибегли к междуцарствию. А поскольку интеррексам пришлось иметь дело с народом, враждебно настроенным к сенату, споры и раздоры продолжались до одиннадцатого междуцарствия. (3) Трибуны настаивали на соблюдении закона Лициния; народ же больше огорчало увеличение долговых процентов, и частные заботы вторгались в общественные распри. (4) Когда это все надоело, сенаторы приказали интеррексу Луцию Корнелию Сципиону на консульских выборах – общего согласия ради – соблюдать закон Лициния. Из плебеев в товарищи Публию Валерию Публиколе был избран Гай Марций Рутул.

(5) Видя такую склонность к согласию, вновь избранные консулы взялись за облегчение условий займов, которые казались единственной пагубой спокойствию. Превратив выплату долгов в общественное дело, они избрали пять человек и дали им имя «стольщиков»[55], от «столов», за которыми те занимались распределением денег. (6) Беспристрастием и усердием эти люди заслужили упоминания в записях всех летописцев: это были Гай Дуилий, Публий Деций Мус, Марк Папирий, Квинт Публилий и Тит Эмилий; (7) они-то и справились с этой труднейшей задачей, всегда неприятной для обеих сторон и уж наверняка для одной, потому что из способов уладить дело они предпочли разоренью выплату из казны. (8) А именно: просроченные обязательства и платежи, задержанные скорей по небрежности, а не от бедности должников, либо погасили из казны, расставив на форуме столы с деньгами (заручившись, однако, обязательствами должников перед народом), либо обеспечили справедливой оценкой имущества должника. Таким образом было покончено с громадными долгами не только без несправедливости, но даже без обиды.

(9) Вслед за тем, когда пронесся слух о сговоре двенадцати этрусских городов[56], напрасный страх войны с ними побудил назначить диктатора; и в лагере (ибо туда к консулам послали постановление сената) был назначен Гай Юлий, при котором начальником конницы стал Луций Эмилий. Однако на границах все осталось спокойно.

22. (1) Зато дома усилья диктатора сделать консулами двух патрициев привели к междуцарствию [351 г.]. (2) И два интеррекса, сменивших друг друга, Гай Сульпиций и Марк Фабий, пользуясь сравнительной уступчивостью народа, вызванной недавним облегчением долгов, добились того, чего втуне домогался диктатор: чтобы оба консула были избраны из патрициев. (3) Избрали самого Гая Сульпиция Петика, первого из интеррексов, и Тита Квинкция Пенна (этого Квинкция одни называют также Гаем, а иные Цезоном). (4) Оба консула отправились на войну, Квинкций против фалисков, Сульпиций против тарквинийцев; не давая нигде врагу сраженья, поджогами и опустошениями они воевали больше с полями, чем с людьми. (5) И вот упорство того и другого народа было сломлено, как будто подточенное затяжным недугом: они стали добиваться перемирия сначала у консулов, а потом – с их дозволения – у сената. Они получили его на сорок лет.

(6) Тогда-то, по завершении двух войн, заботы о которых не терпели отлагательств, во время некоторой мирной передышки решено было провести ценз[57], потому что после погашения долгов многие состояния перешли к новым владельцам. (7) И, когда было созвано собрание для выбора цензоров, Гай Марций Рутул, тот самый, который был первым плебейским диктатором, объявил, что будет искать теперь должности цензора, и тем возмутил согласие сословий. (8) Казалось, он взялся за это по меньшей мере не ко времени – ведь оба консула тогда были из патрициев и открыто говорили, что не станут принимать его в расчет; (9) однако он и сам твердо держался своего намерения, и трибуны всеми силами помогали ему, чтобы отвоевать право, которого лишились на консульских выборах. И не только не было почести настолько высокой, чтобы величие этого мужа не превзошло ее, но еще и простому народу хотелось, чтоб говорили: кто открыл дорогу к диктатуре, благодаря тому получили доступ и к цензорству. (10) На выборах не было разногласий, так что Марций был избран цензором вместе с Гнеем Манлием.

В этом году был назначен и диктатор – Марк Фабий, причем без всякой военной угрозы, а только для того, чтобы на консульских выборах не соблюдать закона Лициния. (11) Начальником конницы при диктаторе стал Квинт Сервилий. Однако, несмотря на диктатуру, на консульских выборах сговор сенаторов имел не больше успеха, чем на цензорских.

23. (1) Консулом от плебеев стал Марк Попилий Ленат, от патрициев – Луций Корнелий Сципион [350 г.]. На долю консула-плебея выпал даже более славный жребий, (2) ибо при известии, что огромное войско галлов расположилось лагерем на земле латинов, эта галльская война из-за тяжелой болезни Сципиона вне очереди была поручена Попилию. (3) Не мешкая, он произвел набор и, приказав всем юношам с оружием явиться за Капенские ворота к храму Марса[58], а квесторам вынести туда же знамена из казнохранилища, составил для себя четыре полных легиона, а остальных воинов передал претору Публию Валерию Публиколе (4) и предложил сенаторам собрать другое войско для защиты государства от нечаянностей войны.

(5) И только покончив со всеми распоряжениями и приготовлениями, он поспешил навстречу врагу. Чтоб узнать силы врага, не подвергая себя крайней опасности, он занял холм, самый близкий к галльскому лагерю, и велел там возводить вал. (6) Галлы, народ свирепый и от природы воинственный, издалека заметивши римские знамена, развернули строй для немедленного сражения; а увидев, что римский отряд не только не спускается с холма, но еще и хочет обезопасить себя валом, рассудили, что римляне поражены страхом и как нельзя кстати поглощены работами, и с грозным ревом бросились на приступ. (7) Римляне даже не прервали работ: укрепления были делом триариев, а гастаты и принципы[59], стоявшие наготове и при оружии впереди них, приняли бой. (8) Кроме доблести, им было на пользу и возвышенное положение, при котором все их дротики и копья падали не впустую, как бывает на ровном месте, но от собственной своей тяжести все вонзались в цель. (9) Под градом стрел галлы – кто с раной в теле, кто со щитом неподъемной тяжести из-за застрявших в нем дротиков – хотя с разбегу подошли почти вплотную, но сперва все-таки остановились в нерешительности, (10) а потом, когда само промедление им поубавило, а врагам прибавило духу, были отброшены назад и повалились друг на друга, образовав свалку еще более пагубную и страшную, чем сама рукопашная резня: не столько их пало от меча, сколько было задавлено в этой свалке.

24. (1) Но еще не наверняка за римлянами оставалась победа: спутившись на равнину, они столкнулись с новою громадою. (2) Действительно, галлов было такое множество, что, не обращая никакого внимания на подобные потери, они, словно завязывая еще одно, новое сражение, двинули против одолевавшего их противника свежие силы. (3) Наступление римлян остановилось, потому что, во-первых, им, утомленным боем, предстояло вновь сражаться, а, во-вторых, консулу, действовавшему без опаски в самых первых рядах, дротик почти насквозь пронзил левое плечо[60] и он ненадолго покинул строй. (4) Из-за всех этих промедлений победа уже ускользала из рук, когда консул с перевязанной раной вновь выехал к передовым знаменам. «Что стоите, воины?– крикнул он.– Здесь перед вами не латиняне с сабинянами; это тех, одолев оружьем, можно из врагов сделать союзниками! (5) Нет, на диких зверей мы обнажили мечи: либо их кровь предстоит пролить, либо свою. Вы отразили врагов от лагеря, сбросили с вала, у ваших ног простерты их трупы. Как холмы вы завалили грудами тел, так покройте ими и поле! (6) Нечего ждать, пока они сами от вас побегут: выносите знамена и тесните врага!» (7) И воины, снова ободренные этими словами, заставили дрогнуть передовые манипулы галлов, а потом клиньями врезались в середину вражеского строя. (8) Тогда варвары, смешавшись, без ясных приказов, без вождей, откатились, сминая задних, а потом, рассеянные по полю, опрометью промчались даже мимо собственного лагеря и кинулись к Альбанской вершине, самой приметной среди равных холмов. (9) Консул преследовал врага только до лагеря, так как и рана его мучила, и подставлять войско под удар неприятелей с холмов он не хотел. Раздав воинам всю добычу, взятую в лагере, победоносное войско с богатыми галльскими доспехами он привел в Рим. (10) Из-за раны консула триумф отложили; по той же причине сенату понадобился диктатор, чтобы за болезнью консулов было кому проводить выборы. (11) Избранный диктатором Луций Фурий Камилл – начальником конницы при нем стал Публий Корнелий Сципион – вернул патрициям прежнее обладание консульством; сенаторы в благодарность за это приложили все усилия, чтобы консулом сделался он сам, а своим товарищем он объявил Аппия Клавдия Красса [348 г.].

25. (1) Еще до того, как новые консулы вступили в должность[61], Попилий, к великому удовольствию простого народа, отпраздновал триумф над галлами, в толпе же слышались недоуменные возгласы: разве кого-нибудь разочаровал этот плебейский консул? (2) При этом бранили диктатора, получившего консульство в награду за обход Лициниева закона: и не столько была отвратительна несправедливость в делах государственных, сколько своекорыстие в личных – ведь диктатор провозгласил консулом себя самого![62]

(3) Год этот был отмечен чередой самых разных треволнений. Галлы, не привыкшие к зимним холодам, с Альбанских гор разбрелись кто куда, чтобы грабить поля и побережье; (4) а с моря и Антийскому побережью, и Лаврентскому краю, и устью Тибра грозили греческие корабли; получилось даже так, что однажды морские разбойники столкнулись с сухопутными, померялись в битве силами, и галлы отошли в лагерь, а греки – назад к кораблям, не зная, считать ли себя побежденными или победителями.

(5) Но все это не шло ни в какое сравнение с угрозой от схода латинских племен у Ферентинской рощи и от недвусмысленного их ответа на требование выставить римлянам воинов: «Довольно приказывать тем, в чьей помощи нуждаетесь: (6) с оружьем в руках латинам сподручней защищать свою свободу, а не чуждое владычество». (7) Сенат, при двух внешних войнах одновременно, встревоженный еще и изменой союзников, постановил страхом обуздать тех, кого не обуздала верность, и приказал консулам при наборе войска употребить свою власть во всей полноте; ведь без созыва союзников рассчитывать приходится только на войско из граждан. (8) Рассказывают, что отовсюду – не только из городской, но даже из деревенской молодежи – было набрано десять легионов по четыре тысячи двести пехотинцев и триста всадников; (9) а ведь и сегодня, случись где-нибудь вторженье неприятеля, нелегко заполучить такое небывалое войско, даже собравши воедино нынешние силы римского парода, едва уже вмещаемые в круг земной; вот насколько мы преуспели лишь в том, о чем хлопочем: в богатстве и роскоши[63].

(10) Среди прочих печальных событий этого года – кончина одного из консулов, Аппия Клавдия, заставшая его в приготовлениях к войне. Все дела перешли к Камиллу; (11) хотя он и остался единственным консулом, назначить над ним диктатора сенаторы постеснялись, то ли из уважения вообще к его достоинству, чтобы не унижать его подчиненьем диктатору, то ли потому, что само имя его при галльском нашествии служило благим предзнаменованием[64].

(12) Оставив два легиона для защиты города, а восемь поделивши с претором Луцием Пинарием, консул, памятуя об отчей доблести, без жребия взял на себя войну с галлами, (13) претору же приказал охранять морское побережье и не давать грекам высадиться; а сам спустился в помптийскую землю и здесь, не желая без крайней необходимости сражаться на равнине, ибо он считал, что враг, вынужденный жить грабежом, усмирен довольно, если этот разбой пресечь, выбрал себе удобное для стоянки место.

26. (1) Там, покуда спокойно проводили время на страже, выступил перед римлянами галл[65], отличавшийся ростом и вооружением; стуком копья о щит он добился тишины и вызывает через толмача одного из римлян, чтобы померяться силами с оружьем в руках. (2) Был там Марк Валерий, молодой военный трибун; сочтя себя не менее достойным такой чести, нежели Тит Манлий, он испросил у консула дозволенья, вооружился и вышел на середину. (3) Но случилось так, что поединок этих двух мужей затмило явное вмешательство божественной воли: едва римлянин схватился с врагом, как вдруг к нему на шлем уселся, оборотясь к противнику, ворон. (4) Трибун тотчас принял это с ликованием как небесное знамение, а затем молитвенно просил: бог, богиня ли[66] послали ему эту птицу, не оставить его доброхотной благосклонностью. (5) И трудно поверить! Птица не только оставалась там, куда села, но всякий раз, как противники сходились, взлетала ввысь и метила клювом и когтями в лицо и в глаза врага, покуда тот, в страхе перед таким небывалым чудом утратив разом и зрение, и рассудок, не был наконец умерщвлен Валерием, а ворон, устремясь на восток, скрылся из глаз.

(6) До тех пор сторожевые бойцы с обеих сторон стояли спокойно, но когда трибун уже начал снимать с убитого врага доспехи, то и галлы не устояли на месте, и римляне еще проворней тех кинулись к победителю. Тут вокруг простертого тела галла завязалась борьба и вспыхнула жестокая схватка. (7) Бились уже не только ближайшие сторожевые отряды, но в дело вмешались легионы с обеих сторон. Воинству своему, гордому победой трибуна, гордому и явным присутствием и благоволением богов, Камилл дает приказ идти в бой, а указывая на трибуна в приметных доспехах, говорит: «Вот вам пример, воины: а теперь вокруг сраженного вожака уложите галльские полчища!» (8) Боги и люди были участниками в этой битве, и исход сражения с галлами был предрешен, настолько развязка поединка двух бойцов повлияла на дух того и другого войска. (9) Между первыми бойцами, увлекшими за собой и других, битва была жаркой, но остальные галлы всей толпою обратились в бегство, не приблизясь и на перелет стрелы. Сперва они разбежались по землям вольсков и по Фалернской округе, потом направились в Апулию к Нижнему морю. (10) А консул, созвав войсковую сходку, воздал трибуну хвалу и наградил его десятью быками и золотым венком.

Сам же он, получив от сената приказ приниматься за войну на побережье, объединил свой лагерь с лагерем претора. (11) Там оказалось, что из-за бездействия греков, не решавшихся вступить в бой, дело затягивается, а потому консул по воле сената назначил диктатором для проведения выборов Тита Манлия Торквата. (12) Диктатор, назначив начальником конницы Авла Корнелия Косса, провел консульские выборы и соревнителя своего подвига, Марка Валерия Корва[67] – таково стало с этих пор его прозвище, – заочно, и к вящему удовольствию народа, провозгласил консулом в его двадцать три года. (13) Товарищем Корва из простого народа стал Марк Попилий Ленат, которому предстояло быть консулом в четвертый раз. Между тем Камиллу с греками не довелось совершить ничего примечательного: те были не вояки на суше, а римляне – на море. (14) Наконец, лишенные доступа к побережью и нуждаясь в пресной воде и многом другом, они покинули Италию. (15) Какому народу и какому племени принадлежали эти корабли, точно не известно; на мой взгляд, вероятней всего, что это были сицилийские тираны – ведь дальняя Греция, в ту пору истощенная междоусобиями, уже была в страхе пред мощью Македонии.

27. (1) После того как войска были распущены, когда на границах установился мир, а дома благодаря согласию сословий царило спокойствие, то, чтоб не было все чересчур благополучно, среди граждан открылось моровое поветрие, вынудившее сенат дать приказ децемвирам обратиться к Сивиллиным книгам[68], и по слову их были устроены лектистернии. (2) В этом же году жители Антия выселились в Сатрик и восстановили город, разрушенный латинами; а с послами карфагенян, пришедшими искать дружбы и союза, в Риме торжественно заключили договор[69].

(3) Такое же спокойствие дома и на границах продолжалось при консулах Тите Манлии Торквате и Гае Плавтии [347 г.]: разве только долговой процент из унциального сделали полуунциальным, а сами платежи были распределены поровну на три года, но так, чтобы четвертую часть платили сразу. (4) Для многих в простом народе и такой порядок был в тягость; однако для сената доверие в сделках между гражданами было важнее, нежели стесненные обстоятельства частных лиц. Впрочем, немалым облегчением было и то, что в этом году не собирали ни войск, ни подати.

(5) На третий год после восстановления вольсками Сатрика из Лация пришло известие, что посланцы из Антия обходят латинские племена, возбуждая их к войне. Марк Валерий Корв, вторично избранный консулом, вместе с Гаем Петелием [346 г.] (6) получил приказ, покуда число врагов не умножилось, выступить на вольсков войною и двинул войска на Сатрик. Там и антиаты, и другие вольски встретили их силами, собранными загодя на случай нападения из Рима; и тогда при взаимной ненависти, долго не имевшей выхода, в бой вступили без промедления. (7) Вольски, всегда свирепые больше в мятежах, чем в битвах, потерпев поражение, в беспорядочном бегстве кинулись к стенам Сатрика. Но когда окруженный римлянами город уже брали приступом с помощью лестниц, то, не видя и в стенах защиты, до четырех тысяч воинов, не считая множества мдрных жителей, сдались римлянам безоговорочно. (8) Город разрушили и сожгли; только храм Матери Матуты[70] не был предан огню. Всю добычу отдали воинам, за исключением четырех тысяч пленных воинов, которых во время триумфа консул прогнал в оковах перед своей колесницей, а потом продал и немалые вырученные деньги передал в казну. (9) Некоторые пишут, что все это множество пленников составляли рабы, и это правдоподобней, чем то, что в рабство продали сдавшихся пленников.

28. (1) Затем были консулами Марк Фабий Дорсуон и Сервий Сульпиций Камерин [345 г.]. Тут из-за внезапного набега аврунков началась с ними война, (2) и тогда, опасаясь, не было ли это деяние одного народа исполнением умысла всего латинского племени, поступили так, как будто весь Лаций уже взялся за оружие: назначили диктатора Луция Фурия, а он объявил начальником конницы Гнея Манлия Капитолина. (3) Как обычно при большой опасности, были закрыты суды, произведен поголовный набор и легионы как можно поспешней двинуты в земли аврунков. Там встретили скорей лихих разбойников, нежели отважных противников, так что в первом же столкновении война была решена. (4) И все же диктатор, видя, что неприятель сам пошел войной и принял бой не колеблясь, почел за нужное заручиться поддержкой богов и в разгар битвы дал обет возвести храм Юноне Монете[71]; а возвратясь с победою в Рим, он сложил с себя диктаторскую власть, потому что был связан данным обетом. (5) Чтобы выстроить этот храм, достойный величия римского народа, сенат повелел избрать дуумвиров; место отвели в самой Крепости, на участке, где прежде стоял дом Марка Манлия Капитолина[72]. (6) Консулы тем временем, взяв для войны с вольсками войско диктатора, захватили врасплох неприятельский город Copy.

Через год после обета в третье консульство Гая Марция Рутула и второе – Тита Манлия Торквата [344 г.] храм Монеты был освящен. Тотчас (7) вслед за освящением храма произошло чудо, подобное древнему чуду на Альбанской горе[73]: шел дождь из камней, и, казалось, ночь наступает среди дня; поскольку все граждане были объяты страхом перед богами, то, справившись в книгах[74], сенат решил назначить диктатора для учреждения торжеств. (8) Назначен был Публий Валерий Публикола, а в начальники конницы ему дали Квинта Фабия Амбуста. Было решено, чтобы не только римские трибы, но и соседние народы тоже участвовали в моленьях, и для них установили порядок, кому в какой день молиться.

(9) Как сообщают, в этом году [343 г.] народ вынес суровые приговоры ростовщикам, привлеченным эдилами к суду. И без каких-либо достойных упоминания причин дело дошло до междуцарствия. (10) А при междуцарствии – так что может показаться, это и было задумано – обоих консулов избрали из патрициев: Марка Валерия Корва в третий раз и Авла Корнелия Косса.

29. (1) С этих пор речь пойдет уже о более значительных войнах, так как сражались с врагами более сильными, в краях более отдаленных и по времени много дольше. Дело в том, что именно в этом году пришлось обнажить мечи против самнитов, племени многолюдного и воинственного; (2) за самнитской войной, ведшейся с переменным успехом, последовала война с Пирром, за Пирром – с пунийцами[75]. Сколько вынесли! Сколько раз стояли на краю гибели, чтобы воздвигнуть наконец эту, грозящую рухнуть, державную громаду![76].

(3) Впрочем, причина войны самнитов и римлян, связанных дотоле союзом и дружбою, явилась извне, а не возникла меж ними самими. (4) Когда самниты, пользуясь превосходством сил, беззаконно напали на сидицинов[77], те вынуждены были в своей слабости искать помощи у сильнейших и заключили союз с кампанцами. (5) Так как кампанцы могли разве что зваться, но никак не быть защитой союзников, то они, расслабленные роскошью, были разбиты закаленными в битвах здесь же, на сидицинской земле. После этого на них навалилось все бремя войны: (6) ибо самниты, оставив сидицинов, разумеется, напали на самый оплот своих соседей – на кампанцев, победа над которыми была столь же легкой, а добычи и славы сулила поболе. Сильным отрядом они заняли Тифаты – холмы, господствующие над Капуей, построились четырехугольником и спустились оттуда на равнину, лежащую между Капуей и Тифатами. (7) Здесь произошло новое сражение: и кампанцы, вновь разбитые, загнанные за городские стены, не видя кругом никакой надежды, так как перебита была лучшая часть молодежи, вынуждены были просить помощи у римлян.

30. (1) Представ перед сенатом, послы сказали примерно следующее: «Народ кампанский отправил нас к вам, отцы-сенаторы, просить у вас дружбы навеки, подмоги на сегодня. (2) Если бы в благоденствии искали мы вашей дружбы, то завязать ее было бы проще, но узы ее были бы слабее; в самом деле, помня, что к дружбе мы пришли на равных, мы были бы вам, пожалуй, столь же дружественны, как и теперь, но не столь покорны и послушны; (3) ныне же, взысканные вашим состраданием и защищенные вашей помощью в трудный час, мы должны будем принять и чтить вашу дружбу как благодеяние, чтобы не прослыть неблагодарными и недостойными заступничества ни от богов, ни от людей.

(4) И клянусь Геркулесом: если самниты сделались вам друзьями и союзниками раньше, то, по-моему, это не значит, что вы должны отказать нам в дружбе, но только значит, что самниты в силу давности союза стоят выше нас: в самом деле, ведь договором с самнитами не предусмотрено, чтобы вы не заключали новых договоров. (5) Установление дружбы всегда было достаточно для вас оправданно, если просивший об этом хотел быть вам другом. (6) Мы, кампанцы, хотя нынешний удел наш и не позволяет нам важничать, ни одному народу, кроме вашего, не уступаем ни многолюдством города[78], ни плодородьем пашен и потому, вступив в дружбу с вами, станем немалым, я думаю, приращением к вашему достатку. (7) У эквов и вольсков, извечных врагов сего Города, мы окажемся в тылу, стоит им зашевелиться; и ради вашей власти и славы мы всегда будем делать то, что вы сделаете сейчас для нашего спасения. (8) Покорив племена, разделяющие нас, – а тому, что это скоро сделается, порукой доблесть ваша и счастие – вы распространите свое владычество непрерывной полосою вплоть до наших земель. (9) Горько и прискорбно признаться, к чему вынуждает наш удел: до того уже дошло, отцы-сенаторы, что мы, кампанцы, должны принадлежать или друзьям или недругам: (10) если заступитесь, мы ваши, если покинете, достанемся самнитам! Подумайте же, что для вас лучше, чтоб вашу мощь или самнитскую умножили Капуя и вся Кампания? (11) Справедливость требует, римляне, чтобы на всех распространялось милосердие ваше и ваше заступничество, но особенно на тех, кто, защищая сверх собственных сил других, взывавших к состраданию, сами все оказались вынуждены просить защиты. (12) Впрочем, только на словах мы воевали за сидицинов, на деле же мы защищали самих себя, так как видели, что беззаконный разбой угрожает пока что соседнему народу, но, спалив сидицинов, пожар этот перекинется на нас. (13) И разумеется, сейчас самниты идут воевать нас не потому, что страдают от нанесенной им обиды, а затем, что рады представившемуся поводу. (14) Если бы они хотели выместить гнев, а не воспользоваться случаем насытить свою алчность, то разве мало им было гибели наших легионов сперва на сидицинской земле, а потом и в самой Кампании? (15) Что же это за гнев столь неукротимый, что даже кровь, пролитая в двух сраженьях, не могла его утолить? А опустошенные поля, полоненный люд, угнанный скот, усадьбы, разрушенные и сожженные, все опустошения от огня и меча – неужели этого мало для их ярости? (16) Нет: это алчность их ищет утоленья, это она влечет их к осаде Капуи: разрушить прекрасный город или завладеть им – вот их желание. (17) Лучше вы, римляне, возьмите Капую за благодеяние ваше, но не допускайте владеть ею самнитов за их злодейство! Я говорю перед народом, который не уклоняется от праведных войн; но я думаю, что даже войну вести вам не придется, пообещайте вы только нам свое заступничество. (18) Самниты на всех смотрят свысока, включая нас, но выше не посягают. Так что даже в тени вашей защиты можем мы укрыться; а потом все наше достояние и само наше существование – все это мы будем считать вашей собственностью. (19) Для вас мы будем возделывать кампанские поля, для вас будет шуметь многолюдством город Капуя, мы будем чтить вас, как чтим основателей города, предков, богов бессмертных; ни одно поселение ваше не превзойдет нас покорностью и верностью. (20) Склонитесь же к нам, отцы-сенаторы, изъявите кампанцам свою непреложную волю[79] и дайте нам надеяться, что Капуя останется цела и невредима. (21) О если бы знали вы, сколь многолюдные толпы всякого звания провожали нас сюда! Сколько обетов и рыданий неслось нам вослед! И как ждут нас сейчас сенат и народ Капуи, жены наши и дети! (22) Я уверен: все они стоят сейчас, столпившись у ворот, и глядят на дорогу, ведущую отсюда. Какое же известие, отцы-сенаторы, прикажете вы передать этим людям, дрожащим от страха перед своей неведомою участью? (23) Один ответ несет с собою спасенье, победу, свет и свободу; другой – такое, что страшно вымолвить. Так что судите и решайте, станем ли мы вашими союзниками и друзьями или вовсе перестанем существовать».

31. (1) Когда послы удалились и сенат держал совет, то, несмотря на мнение многих, что величайший и богатейший город Италии, плодороднейшие и близкие к морю земли[80] станут житницею Рима на случай недорода, все-таки выше стольких выгод осталась верность, и консул от имени сената дал такой ответ:

(2) «Кампанцы, сенат считает, что вы заслуживаете заступничества; но не подобает, устанавливая дружбу с вами, оскорблять дружбу и союз более давние. Самниты связаны с нами договором – поэтому мы отказываем вам в военной помощи против самнитов, ибо это оскорбило бы даже не людей, а богов[81]; (3) однако по законам божеским и человеческим мы отправим к нашим союзникам и друзьям послов с просьбой не чинить вам никакого насилья».

На это глава посольства сказал, как ему было поручено дома: «Коль скоро наше достояние вы не хотите защитить правой силой от неправой силы, то свое собственное вы наверняка защищать будете. (4) А потому, отцы-сенаторы, мы передаем под власть и покровительство ваше и народа римского народ кампанский и город Капую, земли, святилища богов и все, что принадлежит богам и людям; и отныне, что бы ни случилось с нами, это случится с отдавшимися под вашу власть».

(5) При этих словах все послы простерли руки к консулам и с рыданиями повалились на пол курии. (6) Сенаторы были потрясены тем, сколь превратны судьбы человеческие, если этот могущественный и богатый народ, знаменитый рокошью и надменностью, у кого еще недавно соседи просили защиты, оказался сломлен настолько, что себя самого и все свое достояние отдает под чужую власть. (7) И тут уже делом чести явилось не предать предавшихся; рассудили так, что неправое дело совершат самниты, напав на земли и город, отдавшиеся римскому народу. (8) Решено немедля отправить к самнитам послов. Им поручено рассказать самнитам о мольбах кампанцев, об ответе сената, верного дружбе с самнитами, и о происшедшей, наконец, сдаче; (9) просить в знак союза и дружбы пощадить отдавшихся под римскую власть и не идти войною на земли, ставшие достоянием римского народа; (10) а если мягкое обращение не возымеет действия, объявить самнитам от имени римского народа и сената, чтоб не смели покушаться на город Капую и кампанские земли.

(11) Но послам, произнесшим все это в собрании самнитов, был дан самый наглый ответ: самниты не только заявили, что вести эту войну будут, но вдобавок (12) магистраты их, выйдя из курии, в присутствии послов кликнули префектов когорт и громко приказали им тотчас идти разорять кампанскую землю.

32. (1) Когда с этим послы возвратились в Рим, сенаторы, отложив все прочие дела, отправили фециалов требовать возмещения, а получив отказ, заведенным порядком объявили войну и постановили в ближайший срок передать это дело народному собранию[82]. (2) По распоряжению народа оба консула с двумя войсками вышли из Города, Валерий в Кампанию, Корнелий в Самний, и первый расположился лагерем у горы Гавра, а второй у Сатикулы. (3) Легионы самнитов прежде всего встали на пути Валерия, полагая, что вся тяжесть военного удара придется сюда[83]; к тому же побуждала их и злость на кампанцев, таких скорых то оказывать помощь, то просить ее. (4) Едва самниты завидели лагерь римлян, как наперебой стали буйно требовать от вождей знака к бою[84], заявляя при этом, что римляне с таким же успехом окажут помощь кампанцам, с каким те – сидицинам.

(5) Валерий выждал несколько дней, пробуя противника в мелких стычках, а затем выставил знак к бою и обратился к своим с кратким словом ободрения: пусть не страшит их неведомая война и неиспытанный враг – (6) чем дальше идут они войною от Города, тем менее и менее воинственные народы предстоят на пути. (7) Не нужно судить о доблести самнитов по победе их над сидицинами и кампанцами: ведь кто бы с кем ни мерялся силами, кто-нибудь да выйдет победителем. А кампанцев, конечно, не столько вражья сила одолела, сколько собственная изнеженность и расслабленность от чрезмерной роскоши. (8) Да и что значат два самнитских военных успеха за многие столетья в сравнении со столькими торжествами римского народа, который может насчитать триумфов чуть ли не больше, чем минуло лет с основания Города, – (9) римского народа, который всех кругом – сабинян, Этрурию[85], латинов, герников, эквов, вольсков, аврунков – покорил силой оружия, который и галлов, разбитых в бессчетных сраженьях, вынудил наконец бежать морем на кораблях! (10) И не только на эту военную славу и собственную доблесть каждый должен полагаться, идя на бой; пусть он видит, под чьим водительством и ауспициями ему предстоит драться: (11) иного любо послушать, как отменно он умеет звать на бой, но удал он на словах, а в ратном деле не сведущ; а иной сам умеет и пустить дротик, и вырваться пред знамена, и управиться в самой гуще боя. (12) «Пусть же, воины,– продолжал он,– не слова мои вас ведут, а дела, и чтоб ждали вы от меня не приказа, но примера. Не через происки своих приспешников, не по сговору, как водится у знати, но собственною моей десницей трижды стяжал я консульство и высшую награду. (13) Было время, когда могли сказать: это все потому, что ты – патриций, потомок освободителей отечества[86], и в год, когда Город сей обрел первого консула, получил консульство и весь твой род. (14) Но теперь должность консула уже равно доступна и нам, патрициям, и вам, плебеям, и служит она наградою не знатности, как прежде, а доблести. А потому, воины, всегда уповайте на высшие отличия! (15) Пусть по воле богов люди дали мне это новое прозвище Корвин, но не забыто и старинное прозвание нашего рода – Публикола[87]. (16) Римский простой народ я неизменно чтил и чту в мире и на войне, в частной жизни и в должностях, важных и неважных, как трибун и как консул, во всех трех моих консульствах кряду. (17) Ныне же с благою помощью богов вперед за мною к новому триумфу, неслыханному доселе, – над самнитами».

33. (1) Не бывало полководца ближе воинству, чем Корв, охотно деливший все тяготы с простыми воинами. (2) К тому же и в военных играх, когда сверстники состязались друг с другом в быстроте и силе, он был прост и добродушен и с равным достоинством побеждал и уступал победу; и, кто бы ни бросал ему вызов, он никого не отвергал как недостойного себя противника. (3) В поведении был благожелателен, в разговоре не только помнил о своем достоинстве, но и уважал в другом свободного человека; и что всего любезней народу – в должности он оставался таков, каков был, добиваясь должности[88]. (4) И вот в ответ на призыв вождя все войско с небывалым пылом устремляется из лагеря.

(5) Завязался бой, в котором, как никогда, видно было, сколь равны противники притязаниями и силой, сколь уверены в себе без презрения к врагам. (6) Самнитам прибавляли отваги недавние их подвиги и двойная победа, одержанная за несколько лишь дней до того; римлянам, наоборот, четырехвековая их слава и привычка к победе, спутнице их Города со дня его основания; (7) но и тех и других смущало, что враг непривычный. Бой ясно показал, каково мужество противников, ибо схватились они так, что строй на время замер, не подаваясь ни туда ни сюда. (8) Тогда, чтобы внести смятение туда, где не взять силой, консул попытался ударить конницею и смять передовые отряды противника. (9) Видя, однако, что конные турмы стеснились там в узком месте и лишь понапрасну топчутся не в силах прорубиться в гущу врага, он возвратился к передовым бойцам легионов и сказал, соскочив с коня: (10) «Воины, там дело для нас, пехотинцев. Глядите же: как я, где ни ступлю, мечом проложу себе путь сквозь вражий строй, так и вы тоже, кто как может, рубите встречных и поперечных: где щетинятся сейчас воздетые копья, скоро всюду вы увидите простор, расчищенный сечей!» (11) Он сказал – и конница по консульскому приказу растекается направо и налево, открывая легионам дорогу в глубь неприятельских рядов. Консул первым бросился на врага, рубя всякого, кто попался на пути. (12) Раззадорясь таким зрелищем, каждый воин, разя направо и налево, учиняет достославное побоище. Неколебимо стоят самниты, хотя ударов получают больше, чем наносят. (13) Уже немало времени длилось сражение, жестокая битва кипела вокруг самнитских знамен, но никто не помышлял о бегстве – вот какая была в них решимость одной лишь смерти уступить победу.

(14) Тут-то римляне, чуя, что силы от усталости убывают и день уже клонится к закату, вспыхнув яростью, ударяют на врага. (15) Тогда только стало видно, что враг отступает и мало-помалу начинается бегство; самнитов ловят, убивают, и немногие остались бы целы, если б ночь не пресекла не битву уже, но победу. (16) Римляне и сами признавались, что никогда еще не сходились со столь упорным противником; а самниты на вопрос, что все-таки при всей стойкости бросило их в бегство, отвечали: (17) им казалось, что глаза римлян горят, вид у них безумный, а лица искажены бешенством, и это больше всего вселяло ужас. Ужас этот они обнаружили не только при исходе сраженья, но и потом, ночью уйдя восвояси. (18) На другой день римляне завладели брошенным лагерем неприятеля: сюда с изъявлениями благодарности высыпали все кампанцы от мала до велика.

34. (1) Впрочем, эту радость чуть было не омрачила крупная неудача в Самнии. Дело в том, что консул Корнелий, выступив из Сатикулы, по неосторожности завел войско в лесистые горы, через которые можно было пройти только по ущелью, где поверху со всех сторон засели враги; (2) а заметил он неприятеля, готового ударить на него сверху, лишь когда отвести войско в безопасное место стало уже невозможно. (3) Пока самниты ждали, чтобы все полки втянулись в глубину лощины, Публий Деций, военный трибун, приметил выдававшуюся среди гор возвышенность, которая господствовала над лагерем неприятеля; для войска со всем обозом она была почти недоступна, но занять ее налегке не составляло труда. (4) И вот он говорит оробевшему консулу: «Видишь, Авл Корнелий, ту вершину над врагами? То оплот нашей надежды и спасения, если мы займем его не мешкая, благо самниты сослепу его проглядели. (5) Дай мне только принципов и гастатов из одного легиона; и, когда я проберусь с ними туда на вершину, тогда спеши отсюда прочь без всякого страха и спасай себя и войско; ведь враги, открытые всем нашим ударам, не смогут тронуться с места, разве что на свою погибель. (6) А нас потом выручат или счастие народа римского, или наша собственная доблесть».

Получив на то от консула одобрение и отряд, он потихоньку взобрался по склону горы, (7) и враг не заметил его, пока он не оказался уже вблизи нужного места. (8) Все тогда оцепенели от изумления; и консул, пользуясь тем, что Деций приковал к себе всеобщее внимание, получил время вывести войско на равнинное место, а трибун засел на самой вершине горы. (9) Пока самниты мечутся то туда, то сюда, они и там и здесь упускают удобный случай; и консула они вынуждены теперь преследовать лишь по тому же ущелью, где он только что был для их копий как на ладони, а двинуть свои отряды вверх на холм, занятый над ними Децием, им не под силу. (10) Однако особенная злость раззадоривает их на тех, кто перехватил у них счастливый случай, да к тому же отряд Деция и совсем рядом, и невелик; (11) то хотят они со всех сторон окружить холм войсками, чтоб отрезать Деция от консула, то – открыть ему проход, чтобы напасть, когда он спустится в лощину; в этой нерешительности и застает их ночь.

(12) Сначала Деций собирался с возвышенного места ударить по нападающим на холм снизу. Потом его охватило изумленье, потому что в бой враги не вступали, а ежели от этого намерения они отказались, опасаясь невыгодного положения, то ведь укреплением и валом они его тоже не окружили. (13) Тогда, созвав центурионов, Деций сказал: «Какая неискушенность в военном деле и что за беспечность! И как это они одержали победу над сидицинами и кампанцами? Вы видите, отряды их движутся то туда, то сюда и то собираются вместе, то выстраиваются в ряд; однако за работы никто не берется, иначе нас бы уже окружили валом. (14) Право же, мы будем не умнее их, если задержимся здесь дольше, чем следует. Так ступайте за мною, чтобы засветло разведать, где у них стоит охрана и где есть выход отсюда». (15) Завернувшись в плащ простого воина и сопровождаемый центурионами тоже в облике рядовых, дабы враг не заметил, что вождь совершает обход, он осмотрел все ходы и выходы.

35. (1) Затем, расставив дозоры, Деций приказывает передать всем остальным дощечку с приказом: как только протрубят вторую стражу[89], с оружьем потихоньку собраться вокруг него. (2) Когда все сошлись, не проронив, как было приказано, ни звука, он сказал: «Воины, вот так же молча выслушайте меня, забыв на время возгласы воинского одобрения; когда я изложу вам свой замысел, пусть те, кому он по душе, молча перейдут на правую сторону – где будет больше народу, то решение и примем. (3) Теперь слушайте, что я задумал. Вы очутились здесь окруженные врагами не потому, что кинулись сюда в бегстве или застряли тут по нерасторопности: вы пришли сюда с доблестью, с доблестью надо вам и выйти отсюда. (4) Забравшись сюда, вы спасли для римского народа славное войско; прорываясь отсюда, спасите самих себя. Вы оказали помощь, немногие многим, – вы достойны того, чтобы обойтись без всякой помощи. (5) Перед вами противник, который только вчера по недоумию упустил случай уничтожить все наше войско, а этот холм у себя над головой, такой удобный, заметил, лишь когда мы его уже заняли; (6) нам, горстке людей, располагая сам тысячными полчищами, он не помешал взобраться наверх, а взобравшихся не окружил валом, пока еще было светло. Раз уж вы сумели так обмануть зрячих и бодрствующих, то тем более нужно, даже необходимо провести их, объятых сном. (7) Обстоятельства наши таковы, что я скорей указываю вам на необходимость, нежели предлагаю совет. (8) Ведь не приходится рассуждать, сидеть ли здесь или уходить, коль скоро судьба ничего вам не оставила, кроме оружия и мужества, верящего оружию, и нас ждет смерть от голода и жажды, если мы убоимся меча больше, чем подобает мужам и римлянам. (9) Так что спасенье одно[90] – прорваться отсюда и уходить. Сделать это надо либо днем, либо ночью. (10) Но тут еще меньше сомнений: если дожидаться дня, то можно ли рассчитывать, что враги, которые уже сейчас, как вы видите, собой окружили понизу наш холм, не обнесут нас еще и сплошным рвом и валом? Далее, если ночь – подходящее время для прорыва, а так оно и есть, то сейчас – самый удобный час ночи: (11) вы собрались, когда протрубили вторую стражу, а в это время сон у людей самый глубокий. Вы пойдете через тела спящих и либо обманете молчанием беспечных, либо разбуженных напугаете внезапным криком. Идите только следом за мною, как шли и раньше, (12) я же последую за тою судьбой, что привела нас сюда. Кто в этом видит спасение, давайте, переходите направо».

36. (1) Перешли все и последовали за Децием, продвигавшимся по проходам между дозорами. (2) Уже миновали середину лагеря, как вдруг, переступая через раскинувшиеся во сне тела дозорных, один воин задел щит и послышался звон; когда разбуженный шумом дозорный толкнул соседа и, вскочив, они подняли других, не понимая, свои перед ними или враги, отряд ли идет на прорыв, или консул занял их лагерь, – (3) тогда Деций, раз уж ускользнуть не удалось, приказывает воинам поднять крик, до смерти перепугав опешивших со сна самнитов; с такого перепугу самниты не могли ни схватиться за оружие, ни сопротивляться, ни преследовать. (4) Сквозь замешательство и суматоху самнитов римский отряд, перебив встречных стражей, добрался до лагеря консула.

(5) Еще не рассвело, когда все были уже в явной безопасности, но Деций сказал: «Хвала мужеству вашему, римские воины! Ваш поход и возвращение будут славиться в веках; (6) но, чтобы такая великая доблесть видна была всем, ей нужен свет и солнце: недостойно вас, чтобы столь славное возвращение ваше в лагерь осталось скрыто мраком и тишиной. Здесь будем спокойно дожидаться рассвета». (7) Воины повиновались. Едва рассвело, к консулу отправили гонца и лагерь пробудился от бурной радости; когда же объявили о благополучном возвращении тех, кто ради общего спасения пошел почти на верную гибель, воины, высыпав навстречу, наперебой восхваляют их, благодарят, всех и каждого величают своими избавителями, к богам обращают хвалы и благодарения, а Деция превозносят до небес. (8) Тут состоялся лагерный триумф Деция: он прошествовал через лагерь с вооруженным отрядом, привлекая к себе все взоры, – трибун, почетом равный консулу. (9) Когда пришли к преторию, консул велел протрубить войсковую сходку и начал уже восхвалять заслуги Деция, но сам Деций прервал его, чтобы он отложил собрание. (10) Самое главное, убеждал Деций консула, не упустить из рук случай и напасть на врагов, растерянных после ночного переполоха и рассеянных кучками вокруг холма, между тем как посланные преследовать его, наверное, еще бродят в лесу по склонам. (11) Легионы по приказу берутся за оружие, выходят из лагеря и, зная уже местность через разведчиков, по несомненной дороге идут на врагов. (12) Они напали на беспечных врасплох, когда самнитские воины, и многие без оружия, разбрелись повсюду и не могли ни собраться вместе, ни вооружиться, ни отступить за вал; пораженных страхом, их сперва загоняют в лагерь, а потом, снявши стражу, захватывают и лагерь. (13) Вокруг холма слышатся крики, обращая каждого в бегство прочь со своего места. Таким образом многие отступили, в глаза не видавши врага, а те, кого страх загнал за вал, числом до тридцати тысяч, все были перебиты, и лагерь разграблен.

37. (1) После такого исхода дела консул, собрав войсковую сходку, воздал хвалу заслугам Публия Деция, причем не только тем, о которых уже начинал говорить, но и тем, что прибавились с новыми его подвигами, и, кроме прочих военных даров, он жалует его золотым венком и сотней быков, а еще одним быком особенным: белым, тучным, с золочеными рогами. (2) Воинов, бывших с Децием в отряде, консул тоже пожаловал навсегда двойным довольствием, а единовременно каждому дал по быку и по две туники. Вслед за консульскими дарами легионы при громких криках одобрения возлагают на Деция венок из травы за снятие осады, другой венок в знак той же чести возлагает на него его собственный отряд[91]. (3) Украшенный этими знаками отличия, он принес особенного быка в жертву Марсу, а сотню быков передал в дар воинам, бывшим с ним в походе. Для них же легионеры принесли по мере хлеба и вина каждому, и все это сделалось мгновенно под дружные крики, означавшие всеобщее одобрение.

(4) Третье сражение произошло под Свессулой, где войско самнитов, обращенное в бегство Марком Валерием, вызвавши из дому цвет юношества, решило испытать судьбу в последней схватке. (5) Встревоженные гонцы прибыли из Свессулы в Капую, а оттуда спешно поскакали всадники к консулу Валерию просить помощи. (6) Тотчас подняли знамена и, оставив весь лагерный обоз под сильной охраной, быстро двинулись в поход. Вблизи от врага они стали лагерем, заняв очень мало места, так как вместо вьючного стада и толпы погонщиков у них были только кони. (7) Самнитское войско выстроилось в боевом порядке, словно бой начнется немедленно; а когда никто не двинулся им навстречу, с угрожающим видом подступили к стану противника. (8) Увидав там воинов на валу и узнав от разосланных лазутчиков, в каком тесном кольце заключен лагерь, они решили, что врагов очень мало, (9) и весь строй зашумел, требуя засыпать рвы, разрушить вал и ворваться в лагерь; это безрассудство положило бы конец войне, если б вожди не сдержали порыв воинов, (10) Меж тем поскольку их собственное огромное войско испытывало трудности с пропитанием и сперва из-за сидения под Свессулой, а теперь из-за отсрочки битвы дело дошло почти до полного истощения припасов, то было решено, покуда враг в осаде дрожит от страха, отправить воинов в поля за продовольствием; (11) а тем временем у римлян, сидящих на месте и принесших с собой без обоза лишь столько продовольствия, сколько могли унести на собственных плечах вместе с оружием, выйдут все запасы.

(12) Увидев, что противники отправились рыскать по полям и остались только редкие дозоры, консул немногословно ободрил воинов и повел их брать лагерь приступом. (13) Взяв его с первым кличем и при первом натиске и перебив большую часть врагов еще в шатрах, а не у ворот и укреплений, он приказал снести захваченные знамена в одно место, оставил для охраны и защиты два легиона, строжайше запретив им до его возвращенья заниматься разграблением лагеря, (14) а сам сомкнутым строем двинулся вперед; когда же конница, посланная вперед, стала сгонять самнитов, разбегавшихся, словно звери при облаве, устроил страшную резню. (15) От испуга те не могли сговориться, под каким собираться знаменем и спешить им к лагерю или постараться убежать подальше; (16) и такое тут было бегство и такой ужас, что до сорока тысяч щитов принесли консулу – убитых, конечно, было не столько, – а военных знамен, вместе с захваченными в лагере, около ста семидесяти. (17) С этим возвратились во вражеский лагерь, и там вся добыча была отдана на разграбление воинам.

38. (1) Успех этого сражения понудил и фалисков, заключивших перемирие, добиваться от сената постоянного договора, и латинов с уже набранными войсками обратить войну не на римлян, а на пелигнов. (2) Молва о таких деяниях разошлась за пределы Италии, и карфагеняне тоже отправили в Рим для поздравлений своих послов, которые принесли в дар золотой венец, чтоб возложить его в храме Юпитера Капитолийского. Весу в нем было двадцать пять фунтов. (3) Оба консула отпраздновали триумф над самнитами, и следом за консулами шел Деций, покрытый наградами и небывалою славой, ибо в немудрящих войсковых остротах имя трибуна поминалось не реже имен консулов.

(4) Потом выслушали послов из Кампании и Свессулы; по их просьбам к ним на зимнюю стоянку поставили охрану, чтоб воспрепятствовать набегам самнитов. (5) Капуя уже тогда была городом менее всего благоприятным для порядка в войске: она расслабила души воинов всевозможными удовольствиями и заставила их забыть отечество. И вот на этих зимних стоянках стали рождаться замыслы отобрать Капую у кампанцев тем же преступным способом, каким и они отняли ее у древних обитателей[92]: (6) кампанцы, мол, получат по заслугам, если обратить против них то, чему они сами подали пример; и зачем-де плодороднейшей пашней Италии и городом под стать этой пашне владеют кампанцы, не способные защитить ни себя, ни свое добро, а не победоносное воинство, которое само потом и кровью изгнало отсюда самнитов? (7) «Разве справедливо,– рассуждали они,– что сдавшиеся нам наслаждаются подобным изобилием и роскошью, а мы сами, измотанные в походах, бьемся на гиблой и бесплодной почве[93] вокруг Города или страдаем в самом Городе от растущей изо дня в день язвы ростовщичества?»

(8) Об этих толках, которые велись на тайных сходках, но еще не разошлись широко, узнал новый консул, Гай Марций Рутил, которому выпала по жребию Кампания, тогда как товарищ его, Квинт Сервилий, остался в Риме [342 г.]. (9) И вот поскольку все, что ни делалось, было известно ему через трибунов, годы же и опыт многому его научили, ибо консулом он был в четвертый раз, а прежде бывал и диктатором, и цензором, то он почел за лучшее свести на нет запал воинов, вселив в них надежду на исполнение замысла в любое время, а для этого распустил слух, что и на будущий год отряды станут зимовать по тем же городам: (10) ведь войска были распределены на постой по городам Кампании, из Капуи заговор распространялся по всему войску. Утихомирив таким образом заговорщиков, консул на этот раз не дал вспыхнуть мятежу.

39. (1) После вывода войск в летние лагеря он решил, пока самниты ведут себя смирно, очистить войска, увольняя смутьянов. Одним он говорил, что они отслужили свой срок, другим, что слишком стары или слабосильны. (2) Некоторых он отправлял за продовольствием сперва по одному, а потом и целыми когортами, потому-де, что зимовали вдали от дома и своего хозяйства; а иные были разосланы кто куда под предлогом всяких войсковых нужд, так что в конце концов значительная часть заговорщиков оказалась в отлучке. (3) Все это множество народу удерживали в Риме второй консул и претор, измышляя то одни, то другие причины отсрочки.

(4) Поначалу воины не догадывались, что их обвели вокруг пальца, и были рады случаю погостить дома; но потом когда они заметили, что ушедшие первыми не возвращаются и что отсылают почти сплошь тех, кто зимовал в Кампании, и в первую очередь зачинщиков смуты, то сперва их охватило изумленье, а затем и явный страх, что их затеи сделались известны: (5) они уже ждут допросов, доносов, тайных казней поодиночке, не знающей удержу жестокой расправы консулов и сената. (6) Все это оставшиеся в лагере потихоньку передавали друг другу, понимая, что хитрость консула вырвала корень заговора.

(7) Одна когорта, находившаяся неподалеку от Анксура, засела в лесистой теснине под Лавтулами между горою и морем, чтобы перехватить тех, кого консул, как сказано, под разными предлогами отсылал из Кампании. (8) Отряд стал уже велик и силен, и, чтобы иметь облик настоящего войска, ему недоставало только предводителя. Беспорядочной разбойничьей ордою пришли воины в альбанские земли и у подножья Альбы Лонги разбили лагерь, окруженный валом. (9) Завершив работы, остаток дня посвящают спорам, кого поставить вождем, потому что ни на одного из присутствующих нельзя было вполне положиться; (10) но кого же вызвать из Рима? Кто из патрициев или плебеев станет сознательно подвергать себя такой опасности и кому вернее поручить дело воинства, потерявшего голову от обид и несправедливости?

(11) На другой день, когда опять судили и рядили все о том же, несколько грабителей, рыскавших по округе, донесли, что в тускуланском поместье возделывает свою землю Тит Квинкций, позабыв о Риме и почетных должностях. (12) Муж этот был по рожденью патриций; когда, охромев от раны, он принужден был оставить свое славное военное поприще, то решил жить деревенской жизнью вдали от форума и его суеты. (13) Услыхав его имя, тотчас вспомнили, кто он такой, и с надеждой на лучшее велели послать за ним. А так как мало было надежды добиться чего-нибудь добром, то решено прибегнуть к силе и угрозам.

(14) И вот в ночной тиши под кров деревенского дома явились посланные, чтобы объявить Квинкцию, едва очнувшемуся от глубокого сна, что у него нет иного выбора: или военная власть и почетная должность, или, при сопротивленье, смерть, если не пойдет с ними. Квинкция притащили в лагерь; (15) там его тотчас провозглашают императором[94], подносят ему, остолбеневшему от невероятной неожиданности, знаки его почетной должности и, наконец, велят вести их на Рим. (16) Подняв знамена, они скорее от собственного пыла, нежели по решению вождя, грозною силой явились к восьмому камню на дороге, которая ныне зовется Аппиевой; (17) они бы без промедления двинулись и на Рим, когда бы не узнали, что на них выступило войско и диктатором против них назначен Марк Валерий Корв с начальником конницы Луцием Эмилием Мамерком.

40. (1) Едва завидев их приближенье, воины признали оружие и знамена, и тотчас память об отечестве смягчила во всех сердцах возмущение. (2) Не были еще тогда столь скоры проливать кровь сограждан и, кроме внешних, других войн не знали, а уход от своих почитали крайним безумьем; и вот уже вожди и вот уже воины обеих сторон хотят сойтись для переговоров – (3) Квинкций, пресытившийся боями даже за отечество, а не то что против него, и Корв, полный любви ко всем гражданам и особенно к воинам, и прежде всего к своему войску. (4) Он и вышел для переговоров. Его узнали, и противники с не меньшей почтительностью, чем соратники, замолчали, чтоб дать ему говорить. Он сказал: «Воины, покидая Город, я поклонился бессмертным богам, и вашим, всенародным, и своим, родовым, и с молитвою просил у них милости даровать мне славу за то, что согласья добьюсь, а не победы. (5) Для военной славы и было, и будет предостаточно случаев; а здесь надо искать мира. (6) В ваших силах исполнить мое желание, за исполнение которого давал я обеты бессмертным богам: вам достаточно вспомнить, что ваш лагерь стоит не у самнитов, не у вольсков, но на римской земле; вспомнить, что вон те холмы, что видны отсюда, – холмы вашей родины, а это – войско ваших сограждан, я же – консул ваш, под чьим водительством и ауспициями вы дважды в минувшем году разбили легионы самнитов, дважды приступом взяли их лагерь. (7) Я – Марк Валерий Корв, воины; знатность мою вы знаете по щедротам, а не по притеснениям; не был я сторонником ни единого закона против вас, ни единого сурового постановления сената; облеченный любою властью, я строже был к себе, чем к вам. (8) И если одному происхождение, другому доблесть, третьему влиятельность, четвертому почетные должности могут дать повод возгордиться, то род мой знатен, доблесть моя доказана и консульства я достиг в таком возрасте, что в мои двадцать три года мог быть крут и с сенаторами, не то что с простым народом. (9) Но известно ли вам, чтобы, будучи консулом, я сказал или сделал что-нибудь суровее, чем в бытность мою трибуном? Таков же был я в последующие мои консульства, таков и теперь в грозной должности диктатора: таков, чтобы к этим вот моим и отечества моего воинам быть не добрей, чем к вам, – страшно вымолвить – врагам! (10) Так что прежде вы поднимете мечи против меня, чем я – против вас; это с вашей стороны протрубят сигнал, это вы первые кликнете клич и кинетесь в бой, если уж придется сражаться. (11) Вы решаетесь на то, на что не дерзнули отцы и деды ваши, одни удалясь на Священную гору, а другие потом на Авентин. (12) Вы ждете, чтоб к каждому, как древле к Кориолану[95], вышли из города навстречу матери ваши и жены, распустив волосы! Тогда даже вольскские легионы опустили оружие, потому что вождь их был римлянин; а вы, сами римское войско, неужто не откажетесь от преступной войны? (13) Тит Квинкций! Как бы ты тут ни оказался, волей или неволей, но если придется нам сражаться, удались в задние ряды: бежать и показать тыл согражданам будет для тебя почетнее, чем сражаться против отечества. (14) Если же будем вершить мир, то тебе и пристойно и почетно стать впереди и явиться благим посредником в этих переговорах. Требуйте справедливого и получите; впрочем, лучше и на несправедливых условиях прийти к согласию, чем вступать в нечестивое противоборство».

(15) Со слезами на глазах Тит Квинкций оборотился к своим и сказал: «Что до меня, воины, то если я на что и гожусь, так больше на то, чтобы вести вас к миру, а не на войну. (16) С вами ведь сейчас говорил не вольск и не самнит, но римлянин, консул ваш, ваш император, воины! Испытав с ним счастье его ауспиций, не старайтесь направить его против себя. (17) У сената нашлись бы военачальники, чтоб ударить по вам беспощадней; однако того избрали они, кто к вам, своим воинам, больше всех доброжелателен, к кому и вы как к своему императору питаете особенное доверие. (18) Даже те, кто в силах победить, желают мира; а нам чего желать? Неужели, оставив гнев и пустые мечтанья – этих лживых советчиков, мы не вверим себя и все свое дело этому надежному покровительству?»

41. (1) Одобрительные крики всего войска были ему ответом. Тогда Тит Квинкций, выйдя перед знамена, объявил, что воины будут отныне во власти диктатора, и просил его взять на себя защиту обездоленных граждан, а взявши, позаботиться о ней с тою же добросовестностью, с какою всегда управлял делами государства. (2) О нем лично заботиться не надо: не нужно ему иного оправдания, кроме своей невиновности; но ради воинов нужно озаботиться, как сенат когда-то озаботился о простом народе, так теперь о легионерах: чтобы удаление не вменялось в измену[96].

(3) Похвалив Квинкция и приказав остальным сохранять бодрость духа, диктатор на лошади вскачь направился к Городу и с согласия сената в Петелинской роще провел через народное собрание закон, чтобы удаление воина не вменялось в измену, а еще попросил у квиритов как милости себе, чтобы никого ни в шутку, ни всерьез не попрекали случившимся. (4) Был также принят священный закон[97] не вычеркивать из списков имя воина иначе как с его согласия[98]; к закону прибавили еще запрет там, где был военным трибуном, быть потом водителем строя[99]. (5) Этого потребовали участники заговора, имея в виду Публия Салония, который почти ежегодно был попеременно то военным трибуном, то первым центурионом, как тогда называли примипилана[100]: (6) воины были на него озлоблены, потому что он всегда был против их затей и, чтобы не стать их участником, бежал из-под Лавтул. (7) И когда сенат, вставши за Салония, отказал в этом единственном требовании, то Салоний сам, заклиная отцов-сенаторов не ставить уваженье к нему выше согласия в государстве, добился и его утверждения. (8) Столь же наглым было требование убавить всадникам жалованье – а они в то время получали тройное, – все за то, что они были противниками заговора.

42. (1) Кроме того, у некоторых писателей сообщается, что народный трибун Луций Генуций предложил народу утвердить закон, запрещающий ростовщичество, (2) а еще, что народными голосованиями было предусмотрено, чтобы одну и ту же должность занимали не раньше, чем через десять лет, чтобы не исполняли две должности в один год и чтобы обоих консулов можно было избирать из плебеев. Если все это и прямь было уступлено простому народу, то ясно видно, что силы у мятежников были немалые.

(3) В других летописях рассказывается, что Валерия диктатором не назначали, а все дело вели консулы; что не перед походом на Рим, а в самом Риме встревоженные толпы заговорщиков взялись за оружие; (4) что не в поместье Тита Квинкция, а в дом Гая Манлия ворвались заговорщики среди ночи и это его они захватили, чтобы поставить вождем, а потом вышли к четвертому камню и засели за укреплениями; (5) что не вожди заговорили о примирении, но, когда сами вооруженные войска двинулись строй на строй, (6) послышались приветствия и противники, смешавшись, со слезами на глазах стали подавать друг другу руки и обниматься, так что консулы, увидев, что бойцы не хотят биться, были вынуждены обратиться в сенат с предложением восстановить согласие. (7) Вот насколько во всем расходятся древние писатели, кроме разве того, что был мятеж, но окончился миром. (8) Слухи об этом мятеже и начало тяжелой войны с самнитами отвратили некоторые народы от союза с римлянами; и даже привернаты, не говоря о латинах, договору с которыми уже давно не было веры, неожиданно совершили набег на соседние римские поселения Норбу и Сетию и разорили их.

КНИГА VIII

1. (1) Гай Плавтий, избранный консулом вторично[1], и Луций Эмилий Мамерк уже вступили в должность [341 г.], когда из Сетии и Норбы в Рим прибыли гонцы с вестью об измене привернатов и жалобами на причиненный им ущерб. (2) Сообщали также о вольскском войске во главе с антийцами, расположившемся лагерем у Сатрика. (3) Обе войны достались по жребию Плавтию. Двинувшись первым делом на Приверн, он тотчас дал сражение. Врага разгромили, не встретив большого сопротивления. Город был взят, а затем возвращен жителям, в нем поставили сильную охрану и лишили привернатов двух третей их земельных владений.

(4) Оттуда победоносное войско двинулось к Сатрику на антийцев. Битва была жаркой, противники дрались с ожесточением, но, когда еще никто не мог рассчитывать на победу, налетевшая гроза разняла сражавшихся. Поскольку до решающего противоборства дело не дошло, силы римлян остались свежими, и уже на другой день они были готовы возобновить бой. (5) Однако у вольсков, успевших подсчитать свои потери, не было подобной решимости вновь подвергать себя опасности. Ночью, бросив раненых и часть обоза, они в страхе бежали в Антий, как бы признав тем самым свое поражение. (6) Среди вражеских трупов и в лагере подобрали очень много оружия, консул объявил все это даром[2] Матери Луе[3], а земли врага были опустошены вплоть до побережия.

(7) Ни лагерь самнитов, ни их легионы не помешали другому консулу вторгнуться в сабелльскую землю[4]. И, пока он огнем и мечом разоряет поля, к нему являются с просьбой о мире посланцы самнитов. (8) Отосланные консулом к сенату, они получили разрешенье говорить и тут оставили свою надменность, прося о мирном договоре для себя и права воевать против сидицинов[5]; (9) свои просьбы они подкрепляли тем, что договор о дружбе с римским народом заключили некогда не средь бед и несчастий, как кампанцы, а в пору полнейшего своего благополучия[6], войной же пошли на извечных врагов своих сидицинов, никогда к тому же не бывших друзьями римского народа, (10) а значит, на тех, кто не искал дружбы римлян в мирное время, как самниты, или помощи в войне, как кампанцы[7], кто не является ни союзником римлян, ни отдавшимся под их власть.

2. (1) Претор Тит Эмилий совещался с сенатом о просьбах самнитов, и (2) отцы постановили возобновить с ними договор; тогда претор так ответил посланцам: не римский народ виною тому, что дружба с самнитами не оказалась нерушимой, но раз уж война, начатая по их собственной вине, им же и в тягость, то римляне не возражают против возобновления прежней дружбы. (3) Что же до сидицинов, то и тут нет возражений, чтобы народ самнитов заключал мир и вел войну по своему усмотрению. (4) Когда после торжественного заключения договора послы возвратились домой, консул тотчас вывел римское войско, взыскав предварительно с самнитов годовое жалованье и трехмесячное довольствие для воинов, что было условием перемирия, заключенного до возвращения послов.

(5) Самниты двинули против сидицинов силы, собранные для похода против римлян, твердо рассчитывая в скором времени завладеть неприятельским городом. (6) Тогда сидицины попытались сначала отдаться под власть римлян, а потом, поскольку сенаторы отвергли их желание как запоздалое и вызванное к тому же крайней необходимостью, перекинулись к латинам, которые уже и сами взялись за оружие. (7) Даже кампанцы – до того воспоминание о злодеяниях самнитов было живей памяти о благодеяниях римлян – не остались в стороне от этого. (8) Вот сколько народов объединилось в одно огромное войско во главе с латинами и вторглось в пределы самнитов. Впрочем, ущерб тут был больше от грабежей, чем от боевых действий, и, хотя в стычках верх одерживали латины, они сами охотно покинули вражескую землю, чтобы не вступать в сражение на каждом шагу. (9) Это дало самнитам передышку для отправки послов в Рим; явившись в сенат, они жаловались, что как союзники римлян терпят то же, что терпели как их враги, и униженно молили (10) ограничиться лишеньем их победы над противником – сидицинами и кампанцами, но не допустить, чтобы самое малодушное племя еще к тому же и торжествовало победу (11): ведь латинам и кампанцам, раз они находятся под покровительством римлян, можно приказать не трогать самнитских владений, а в случае неповиновения принудить к этому силой оружия. (12) Ответ им дали неопределенный, так как стыдно было признаться, что латины уже вышли из повиновения и сенат страшится осуждением оттолкнуть их окончательно. (13) Обещали, однако, охотой или неволей усмирить кампанцев, союз с которыми был основан на иных условиях – не на равноправном договоре, а на безоговорочной сдаче; о латинах же сказали, что договор с ними не чинит тем никаких препятствий вести войну с кем пожелают.

3. (1) Самнитов этот ответ оставил в недоумении насчет намерений римлян, кампанцев отпугнул, а латинам, возомнившим, что им ни в чем уже нет у римлян отказа, еще прибавил дерзости. (2) И вот под видом приготовлений к войне против самнитов стали то и дело назначать сходки, и на всех собраниях старейшины потихоньку обсуждали между собой войну против римлян. К враждебным замыслам против своих избавителей присоединились и кампанцы. (3) Но, несмотря на все усилия сохранить сговор в тайне – а усмирить вражеское самнитское племя они хотели прежде, чем римляне спохватятся, – сведения об этом все равно просочились в Рим через частных лиц, связанных между собой узами родства или гостеприимства. (4) Когда консулы получили приказ до срока сложить с себя должность, чтобы ввиду такой страшной военной угрозы можно было поскорее избрать новых консулов, неловко стало поручать выборы тем, кого раньше времени лишили власти. (5) Так началось междуцарствие, которое осуществляли Марк Валерий и Марк Фабий. Последний объявил консулами Тита Манлия Торквата в третий раз и Публия Деция Муса.

(6) Бесспорно известно, что в этом году Эпирский царь Александр[8] высадился в Италии, и, если бы успех с самого начала сопутствовал ему, война несомненно докатилась бы до Рима. (7) То было время подвигов племянника Эпирского Александра, Александра Великого[9], которому в другой части света судьба послала непобедимость в войнах и смерть от болезни в молодые годы.

(8) Римляне, в общем-то не сомневавшиеся в измене союзников и всего латинского племени, тем не менее сделали вид, что не своя судьба, а судьба самнитов вызывает их беспокойство, и пригласили в Рим десять латинских старейшин, дабы объявить им свою волю.

(9) В то время [340 г.] в Лации было два вождя, оба родом из римских поселений, – Луций Эмилий Сетин и Луций Нумизий Цирцеин; именно они, не довольствуясь подстрекательством к войне в Сигнии и Велитрах (тоже римских поселениях), убедили взяться за оружие также и вольсков. Этих двоих римляне решили пригласить явиться лично. (10) Ни у кого не было сомнений, чего ради их зовут; поэтому, прежде чем отправиться в Рим, преторы объявляют на собрании, что их призывает римский сенат, и докладывают, что именно намерены они отвечать на предполагаемые вопросы.

4. (1) Каждый говорил свое, и тогда слово взял Анний: «Хотя именно я предложил обсудить, что надлежит отвечать римлянам, но главное, думаю, все же не в том, что говорить, а в том, что предпринять. (2) Когда ясны намерения, не трудно приноровить к ним и речи. Подумайте, если даже теперь, при видимости равноправного союза, мы способны терпеть рабское положение, то почему бы нам, предав сидицинов, не исполнять послушно приказания не только римлян, но в придачу еще и самнитов, а римлянам ответить, что, мол, мы готовы по первому знаку сложить оружие? (3) Но если нас все-таки гложет тоска по свободе, если существует договор, если союзничество, если равенство прав существует, если мы – соплеменники римлян – чего некогда мы стыдились и чем ныне можем гордиться, – если союзным для них является наше войско, появление которого удваивает их силы и с которым консулы не желают расставаться, ни затевая, ни завершая войны, – если все это так, то почему не во всем у нас равенство? (4) Почему не избирают одного консула из латинов? Разве не делят власть с теми, кто делится силою? (5) Ведь это само по себе не такая уж дерзость, раз мы уступаем главенство в Лации Риму, и только при нашем долготерпении подобная просьба может показаться дерзостью. (6) И если некогда вы мечтали, что настанет день и вы разделите с Римом власть и свободу, то по милости богов и доблести вашей ради как раз теперь он и настал. (7) Отказав римлянам в войске, вы испытали, сколько у них терпения; они вознегодовали, конечно, когда мы нарушили более двух веков соблюдавшийся обычай, (8) однако обиду проглотили. Войну пелигнам мы объявили сами, и те, кто раньше лишал нас права охранять даже собственные свои пределы, не стали вмешиваться и на этот раз. (9) Они узнали, что мы взяли под защиту сидицинов, что кампанцы переметнулись от них к нам, что мы готовим войско против самнитов, их союзников, и все-таки не выступили из Города. (10) Откуда у них такая сдержанность, как не от знания наших и своих сил? От надежных людей мне известно, что жаловавшимся на нас самнитам римский сенат дал такой ответ, из которого совершенно ясно: они и сами уже не требуют, чтобы Лаций оставался под властью Рима. Предъявите только свои права, потребуйте того, что вам и так молчаливо уступают. (11) А если кому-то боязно произнести это вслух, так я сам не то что перед римским народом и сенатом, но и пред самим Юпитером, обитающим на Капитолии, берусь объявить: хотят видеть в нас друзей и союзников, пусть получают от нас одного консула и часть сената!» (12) И ему, не только подавшему столь дерзкую мысль, но и обещавшему все исполнить, собрание криками одобрения доверило поступать и говорить, как ему заблагорассудится, лишь бы было это на общее благо латинов.

5. (1) По прибытии в Рим старейшины были приняты в сенате на Капитолии; здесь консул Тит Манлий от имени отцов-сенаторов (2) предостерег их от войны с самнитами, с которыми римлян связывал договор. Тут Анний заговорил так, словно он – победитель, силой оружия захвативший Капитолий, а не посол, охраняемый правом народов. (3) «Пора тебе, Тит Манлий, и вам, отцы-сенаторы, перестать наконец нам приказывать, ибо вам известно, что по милости богов Лаций находится ныне в расцвете своей военной мощи: самниты потерпели пораженье, сидицины и кампанцы стали нашими союзниками, даже вольски присоединились теперь к нам, а ваши поселения предпочли нашу власть вашей. (4) Но поскольку вам и в голову не приходит положить конец своему разнузданному самовластию, то, хотя мы и можем объявить Лаций свободным, полагаясь лишь на силу оружия, мы помним все же о нашем сродстве и, идя на уступку, раз уж бессмертным богам было угодно уравнять наши силы, предлагаем вам равные для обеих сторон условия мира. (5) А именно: одного консула следует выбирать из римлян, другого из латинов, в сенате оба народа должны быть представлены равно, и да будет у нас единый народ и единое государство; (6) чтобы власть была сосредоточена в одном месте, а народы объединились общим именем, одной стороне придется здесь уступить. На благо тех и других да будет вашему отечеству оказано предпочтение, и все мы станем зваться „римляне”».

(7) Консулом у римлян был тогда Тит Манлий – человек не менее решительный. Придя в страшный гнев, он заявил прямо, что если отцы-сенаторы окончательно обезумели и готовы принять законы, предлагаемые каким-то сетинцем, то он препояшется мечом, так явится в сенат и собственной рукою убьет любого латина, которого завидит в курии. (8) После чего, оборотясь к образу Юпитера, он воскликнул: «Слушай, Юпитер, все это непотребство! Слушайте и вы, боги и законы! Взятый в полон и униженный сам, Юпитер, узришь ты в священном храме твоем иноземных консулов и сенат иноземцев! (9) О том ли, латины, римский царь Туллий заключал договор с альбанцами, вашими предками? А после о том ли Луций Тарквиний[10] – с вами самими? (10) Неужто вовсе позабыли вы битву при Регилльском озере[11]? Позабыли старые свои поражения и благодеяния, вам оказанные?»

6. (1) Консул кончил, и с ним вознегодовали сенаторы, но тут, как гласит предание, среди молитв, наперебой возносимых консулами к богам – блюстителям договоров, все услышали слова Анния, исполненные высокомерного презрения к воле Юпитера. (2) Достоверно же известно, что, когда взбешенный Анний стремглав бросился вон из храма, он упал на лестнице и так крепко ушибся головою о последнюю ступеньку, что потерял сознание. (3) Но, что он при этом испустил дух, сообщают не все, а потому да будет и мне позволено воздержаться от собственных суждений и об этом, как и о том, что в ответ на призывы богов в свидетели разорванного договора будто бы с громом небесным разразилась страшная гроза, – ведь это может быть и правдой, а может быть и придумано, дабы лучше изобразить гнев богов.

(4) Торкват, посланный сенатом проводить послов, увидел распростертого на земле Анния и закричал так, что слова его были хорошо слышны и народу, и сенаторами: (5) «Отлично! Сами боги начали святую войну. Значит, воля небес существует! Ты существуешь, великий Юпитер! Не напрасно чтим мы в этой священной обители тебя, отца богов и людей! (6) Квириты и вы, отцы-сенаторы, что медлите браться за оружие, когда сами боги ведут нас в бой! И я так же повергну легионы латинов, как посол их повергнут сейчас перед вами».

(7) Народ с одобрением слушал консула и такой распалился злостью, что от гнева толпы, а то и от нападения уходящих послов спасали уже не принятые между народами установления, а магистраты, сопровождавшие их по велению консула.

(8) Сенат также изъявил согласие на войну, и оба консула,. набрав по войску, двинулись через земли марсов и пелигнов; объединив свои силы с самнитскими, они стали лагерем у Капуи, где уже собрались латины и их союзники.

(9) Здесь, как рассказывают, обоим консулам было во сне одно и то же видение: муж, более величественный и благостный, чем обычный смертный, объявил, (10) что полководец одной стороны и войско другой должны быть отданы богам преисподней[12] и Матери Земле; в каком войске полководец обрек в жертву рати противника, а с ними и себя самого, тому народу и той стороне даруется победа. (11) Консулы рассказали друг другу о своих сновидениях и решили принести жертвы как для отвращения гнева богов, так вместе с тем и для исполнения одним из консулов воли рока, если гадания по внутренностям будут согласными со сновидениями.

(12) Когда ответы гаруспиков[13] подтвердили невысказанную, но уже укрепившуюся в душах консулов уверенность, они призвали легатов и трибунов и, дабы во время боя добровольная смерть консула не устрашила войско, открыто объявили о воле богов; (13) после того они уговорились между собою, что ради народа римского и квиритов обречет себя в жертву тот из консулов, на чьем крыле римское войско начнет отступать. (14) Еще и о том шла у них речь, что в войсках прежних времен власть полководца применялась со всею строгостью и как раз теперь пришла пора вернуть воинское послушание к обычаям старины. (15) Драться ведь предстояло с латинами, неотличимыми от римлян по языку, обычаям, роду вооружения и прежде всего по порядкам, заведенным в войске: рядовые с рядовыми, центурионы с центурионами, трибуны с трибунами как ровня и сотоварищи служили ранее вместе в одних охранных отрядах, подчас в одних манипулах[14]. (16) Вот почему, чтобы воины не попали впросак из-за какой-нибудь ошибки, консулы строжайше запретили сходиться с врагом вне строя.

7. (1) Случилось так, что среди предводителей турм[15], разосланных во все стороны на разведку, был и Тит Манлий, сын консула; он заехал со своими всадниками за вражеский лагерь и оказался чуть не на бросок дротика от ближайшего сторожевого дозора. (2) В дозоре там стояли тускуланские всадники во главе с Гемином Месцием, прославленным среди своих и знатностью, и подвигами. (3) Узнав римских всадников и заприметив между ними их предводителя, сына консула (все ведь были знакомы, а знатные – особенно), он сказал (4): «Эй, римляне, не собираетесь ли вы воевать против латинов с их союзниками одною этой турмой? Что ж тогда будут делать консулы и два консульских войска?» (5) «В свой срок и они явятся, – отвечал Манлий, – а с ними и свидетель нарушенного вами договора – сам Юпитер, в ком силы и могущества и того более. (6) Если при Регилльском озере вы были по горло сыты боем, то мы уже и здесь постараемся, чтоб вам не сладко пришлось от встречи с нами на поле брани». (7) Гемин, отделившись от своих, сказал на это: «Покуда не пришел тот день, когда вы подвигнете свои войска на столь великое дело, не хочешь ли сойтись тем временем со мною, чтобы уже теперь исход поединка показал, насколько латинский всадник превосходит римского?» (8) Гнев ли подтолкнул храброго юношу, или боялся он покрыть себя позором, отказавшись от поединка, или же вела его неодолимая сила рока, только забыв об отчей власти и консульском приказе, он очертя голову кинулся в схватку, не слишком заботясь о том, победит ли он или будет побежден[16]. (9) Когда остальные всадники, словно ожидая представления, подались в стороны, в образовавшемся пустом пространстве противники, наставя копья, пустили коней вскачь навстречу друг другу. Они столкнулись, и копье Манлия проскочило над шлемом врага, а копье Месция оцарапало шею лошади. (10) Они развернули коней, Манлий первым изготовился для нового удара и сумел вонзить копье между ушей лошади; от боли конь встал на дыбы, начал изо всех сил трясти головой и сбросил всадника. (11) Пока противник, опираясь на копье и щит, поднимался после грузного падения, Манлий вонзил ему копье в шею, и, выйдя через ребра, оно пригвоздило Месция к земле; (12) сняв вражеские доспехи, Манлий возвратился к своим и, окруженный радостным ликованием, поспешил в лагерь и потом и в консульский шатер к отцу, не ведая своей грядущей участи[17]: хвалу ли он заслужил или кару.

(13) «Отец,– сказал он,– чтобы все видели во мне истинного твоего сына, я кладу к твоим ногам эти доспехи всадника, вызвавшего меня на поединок и сраженного мною». (14) Услыхав эти слова, консул отвернулся от сына и приказал трубить общий сбор; когда воины собрались, он молвил: (15) «Раз уж ты, Тит Манлий, не почитая ни консульской власти, ни отчей, вопреки запрету, без приказа, сразился с врагом (16) и тем в меру тебе доступного подорвал в войске послушание, на котором зиждилось доныне римское государство, а меня поставил перед выбором – забыть либо о государстве, либо о себе и своих близких, (17), то пусть лучше мы будем наказаны за наш поступок, чем государство станет дорогой ценою искупать наши прегрешения. Послужим же юношеству уроком, печальным, зато поучительным, на будущее. (18) Конечно, ты дорог мне как природный мой сын, дорога и эта твоя доблесть, даже обманутая пустым призраком чести; (19) но коль скоро надо либо смертью твоей скрепить священную власть консулов на войне,. либо навсегда подорвать ее, оставив тебя безнаказанным, то ты, если подлинно нашей ты крови, не откажешься, верно, понести кару и тем восстановить воинское послушание, павшее по твоей вине. Ступай, ликтор, привяжи его к столбу».

(20) Услыхав столь жестокий приказ, все замерли, словно топор занесен у каждого над собственной его головою, и молчали скорее от ужаса, чем из самообладания. (21) Но, когда из разрубленной шеи хлынула кровь, все стоявшие дотоле, как бы потеряв дар речи, словно очнулись от чар и дали вдруг волю жалости, слезам и проклятиям. (22) Покрыв тело юноши добытыми им доспехами, его сожгли на сооруженном за валом костре и устроили похороны с такою торжественностью, какая только возможна в войске; а «Манлиев правеж» внушал ужас не только в те времена, но и для потомков остался мрачным примером суровости.

8. (1) И все-таки столь жестокая кара сделала войско более послушным вождю; везде тщательней стали исправлять сторожевую и дозорную службу и менять часовых, а в решающей битве, когда сошлись лицом к лицу с неприятелем, суровость Манлия эта тоже оказалась на пользу.

(2) Казалось, то была битва в гражданской войне, настолько полным было сходство латинов и римлян во всем, за исключением разве одного мужества. (3) В прежние времена щиты у римлян были круглые, но с той поры, как воины стали получать жалованье, они заменили их на большие продолговатые, а из фаланг, напоминавших македонские, впоследствии получился боевой порядок, составленный из манипулов; (4) со временем были введены и более дробные подразделения[18]. (5) Первый ряд – это гастаты, пятнадцать манипулов, стоящих почти вплотную друг к другу. В манипуле двадцать легковооруженных воинов, остальные с большими щитами, а легковооруженные – это те, у кого только копье и тяжелые пики. (6) Во время боя в передовом отряде находился цвет юношества, достигшего призывного возраста. За ними следовало столько же манипулов из воинов постарше и покрепче, которых именуют принципами; все они, вооруженные продолговатыми щитами, отличались своими доспехами. (7) Такой отряд из тридцати манипулов называли антепиланами[19], потому что еще пятнадцать рядов стояли уже за знаменами, причем каждый из них состоял из трех отделений и первое отделение каждого ряда называлось «пил»; (8) ряд состоял из трех вексилл[20], в одной вексилле было 186 человек21-22; в первой вексилле шли триарии, опытные воины, испытанного мужества, во второй – рорарии[23], помоложе и не столь отличившиеся, в третьей – акцензы[24], отряд, на который не слишком можно было положиться, отчего ему и было отведено в строю последнее место.

(9) Когда войско выстраивалось в таком порядке, первыми в бой вступали гастаты. Если они оказывались не в состоянии опрокинуть врага, то постепенно отходили назад, занимая промежутки в рядах принципов. (10) Тогда в бой шли принципы, а гастаты следовали за ними. Триарии под своими знаменами стояли на правом колене, выставив вперед левую ногу и уперев плечо в щит, а копья, угрожающе торчащие вверх, втыкали в землю; строй их щетинился, словно частокол.

(11) Если и принципы не добивались в битве успеха, они шаг за шагом отступали к триариям (потому и говорят, когда приходится туго: «дело дошло до триариев»). (12) Триарии, приняв принципов и гастатов в промежутки между своими рядами, поднимались, быстро смыкали строй, (13) как бы закрывая ходы и выходы, и нападали на врага единой сплошной стеною, не имея уже за спиной никакой поддержки. Это оказывалось для врагов самым страшным, ведь думая, что преследуют побежденных, они вдруг видят, как впереди внезапно вырастает новый строй, еще более многочисленный.

(14) Обычно набирали четыре легиона по пять тысяч пехотинцев и для каждого легиона по триста всадников. Другое такое же войско добавлялось после набора латинов, но на этот раз латины были противниками римлян и расположили свой строй точно в том же порядке; (15) и все знали, что не только вексилле предстоит сойтись с вексиллой, гастатам с гастатами, принципам с принципами, но если ряды не расстроятся, то и каждый центурион сойдется с центурионом. (16) Оба центуриона первого пила на той и на другой стороне находились среди триариев; римлянин не отличался телесной силой, но в целом человек был дельный и воин опытный; (17) латин же был могучего телосложения и первый боец в войске, причем оба близко знали друг друга, так как всегда возглавляли равнозначные подразделения. (18) Римскому центуриону, который не мог положиться на свои силы, еще в Риме консулы разрешили по своему усмотрению выбрать себе субцентуриона, чтобы тот защитил его от предназначенного ему противника; и юный этот субцентурион, сойдясь в бою с латином, одержал над ним победу. (19) Сражение произошло неподалеку от подножия горы Везувий, у дороги, ведущей к Везеру[25].

9. (1) Римские консулы, прежде чем двинуть войска в бой, совершили жертвоприношение. Как говорят, гаруспик показал Децию поврежденный[26] верхний отросток печени на благоприятной стороне, но в остальном жертва была богами принята; жертва Манлия дала прекрасные предзнаменования. «Что ж, – сказал Деций, – раз товарищу моему предсказан благополучный исход дела, значит, все в порядке».

(2) Построенные так, как описано выше, войска двинулись в бой. Манлий вел правое крыло, Деций – левое. (3) Поначалу силы и ярость противников были равны, потом на левом крыле римские гастаты, не выдержав натиска латинов, отступили к принципам. (4) В этот тревожный миг консул Деций громко позвал Марка Валерия: «Нужна помощь богов, Марк Валерий,– сказал он,– и ты, жрец римского народа[27], подскажи слова, чтобы этими словами мне обречь себя в жертву во спасение легионов». (5) Понтифик приказал ему облачиться в претексту, покрыть голову[28], под тогой рукой коснуться подбородка и, став ногами на копье, говорить так: (6) «Янус, Юпитер, Марс-отец, Квирин, Беллона[29], Лары, божества пришлые и боги здешние, боги, в чьих руках мы и враги наши, и боги преисподней, (7) вас заклинаю, призываю, прошу и умоляю: даруйте римскому народу квиритов одоление и победу, а врагов римского народа квиритов поразите ужасом, страхом и смертью. (8) Как слова эти я произнес, так во имя государства римского народа квиритов, во имя воинства, легионов, соратников римского народа квиритов я обрекаю в жертву богам преисподней и Земле вражеские рати, помощников их и себя вместе с ними».

(9) Так произносит он это заклинание и приказывает ликторам идти к Титу Манлию и поскорей сообщить товарищу, что он обрек себя в жертву во имя воинства. Сам же препоясался на габинский лад[30], вооружился, вскочил на коня и бросился в гущу врага. (10). Он был замечен и в одном и в другом войске, ибо облик его сделался как бы величественней, чем у обыкновенного смертного, словно для вящего искупления гнева богов само небо послало того, кто отвратит от своих погибель и обратит ее на врагов. (11) И тогда внушенный им страх охватил всех, и в трепете рассыпались передовые ряды латинов, а потом ужас перекинулся и на все их войско. (12) И нельзя было не заметить, что, куда бы ни направил Деций своего коня, везде враги столбенели от ужаса, словно пораженные смертоносной кометой; когда же пал он под градом стрел, уже нескрываемо перетрусившие когорты латинов пустились наутек, и широкий прорыв открылся перед римлянами. (13) Выйдя из благочестивого оцепенения, они с воодушевлением, как будто им только что подали знак к битве, снова бросились в бой; (14) даже рорарии выбегали вперед между антепиланами, поддерживая гастатов и принципов, а Триарии, опершись на правое колено, ждали только кивка консула, чтобы ринуться вперед.

10. (1) В ходе сражения латины кое-где стали одолевать римлян численностью, и сперва консул Манлий, узнавший уже о конце товарища и, как велит долг и благочестие, почтивший столь славную гибель слезами и подобающими восхвалениями, (2) колебался, не пора ли уже подниматься триариям, но потом почел за лучшее сохранить эти силы свежими для решительного удара и приказал акцензам из задних рядов выйти вперед. (3) Едва они вышли, латины тотчас вызвали своих триариев, полагая, что противник уже это сделал, и спустя какое-то время, утомленные жестокой схваткой, переломав или притупив копья, они все-таки начали теснить римлян, мня, что исход сражения близок и что они дошли до последнего ряда. (4) Тут-то консул и воззвал к триариям: «Теперь поднимайтесь со свежими силами против обессиленных, помните отечество и родителей, жен и детей, помните консула, сложившего голову ради вашей победы!»

(5) Когда триарии, полные сил, сверкая оружием, приняли антепиланов в промежутки между рядами и поднялись с земли, неожиданно возникло как бы новое войско (6), и с громкими криками римляне разметали передовые отряды латинов. Когда перебили уже отборных латинских воинов, коля их в лица копьями, то сквозь остальные манипулы прошли почти без потерь, словно сквозь строй безоружных, и прорвали их клинья, учинив такое побоище, что едва ли уцелела и четверть неприятельских сил. (7) Вдобавок ко всему латинам угрожали самниты, в боевом порядке стоявшие поодаль у горы. Впрочем, ни граждане, ни союзники не имели в этом сраженье таких заслуг, как консулы, ведь первый на одного себя обратил угрозы и опасности, исходившие от небесных и подземных богов, (8) а второй проявил во время битвы такую храбрость и предусмотрительность, что как римляне, так и латины, передавшие потомкам память об этой битве, согласны между собою: у какой бы из сторон ни оказался вождем Тит Манлий, той несомненно досталась бы и победа.

(9) Спасаясь бегством, латины укрылись в Минтурнах. Сразу же после сражения был захвачен их лагерь, и много народу – в основном кампанцев – взяли там живыми. (10) Тело Деция нашли не сразу, так как ночная тьма помешала поискам; назавтра его обнаружили в огромной куче вражеских трупов, и оно было сплошь утыкано стрелами. Тит Манлий устроил Децию похороны, достойные такой кончины.

(11) Тут нужно, наверное, добавить, что консул, диктатор или претор, обрекая в жертву богам вражеские рати, мог обрекать на смерть не себя непременно, но любого гражданина, занесенного в список римского легиона; (12) если человек, которого обрекли богам, погибает, считается, что все хорошо, если не погибает, то в землю зарывают изображение его высотою семь пядей или больше и закалывают искупительную жертву; ступить на место, где зарыли изображение, римским магистратам заповедано. (13) Если полководец захочет обречь смерти самого себя, как это сделал Деций, но не погибнет, то он не может, не совершая кощунства, приносить богам в жертву ни животного, ни чего-либо другого ни от своего имени, ни от имени государства. Обрекший себя в жертву имеет право посвятить свое оружие Вулкану[31] или еще какому-нибудь богу; (14) благочестие требует, чтобы копье, стоя на котором консул произносил заклинание, не попало в руки врага; если оно попадет, то во искупление надо заклать Марсу свинью, овцу и быка.

11. (1) Хотя, предпочитая новое и чужеземное древнему и отчему, мы предали забвению все божеские и человеческие обычаи, я счел небесполезным сообщить это, дословно держась предания.

(2) У некоторых писателей я читаю, что самниты дождались исхода сражения и лишь тогда пришли на помощь римлянам, когда битва уже была кончена. (3) То же и у латинов: они были уже разбиты, когда лавинийцы, тянувшие в нерешительности время, двинулись наконец на подмогу. (4) Но едва передовые знамена и часть их отряда миновали городские ворота, как, получив весть о поражении латинов, они повернули знамена и пошли назад в город, а их претор по имени Милионий, говорят, произнес: «За этот недальний поход нам придется заплатить римлянам хорошую цену!»

(5) Уцелевшие в битве латины разбежались во все стороны, а потом, собравшись вместе, нашли себе убежище в городе Весция. Когда держали там совет, их полководец Нумизий утверждал, (6) что в действительности Марс был ко всем одинаков, оба войска понесли равный урон и, хотя слава победы досталась римлянам, в остальном они разделяют участь побежденных: (7) оба консульских шатра погружены в скорбь – один из-за жестокой казни сына, другой из-за гибели обреченного в жертву консула; все войско разгромлено, гастаты и принципы перебиты, причем избиение шло и перед знаменами и позади них, и лишь триарии под конец поправили дело; (8) и пусть силы латинов понесли такие же потери, однако Лаций и земли вольсков, где можно набрать пополнение, ближе, чем Рим, (9) так что, будь на то согласье собравшихся, он быстро наберет молодежь латинского и вольскского племени, вернется с готовым к бою войском в Капую и своим внезапным появлением ошеломит римлян, которые теперь меньше всего ожидают нападения.

(10) По Лацию и среди вольсков разослали обманные письма, а так как не участвовавших в сражении легче легкого было заставить поверить во что угодно, отовсюду прибыли беспорядочные, в спешке набранные войска. (11) Эти-то полчища встретил у Трифана – между Синуессой и Минтурнами – консул Торкват. Не выбирая места для лагеря, противники свалили в кучу свою поклажу и вступили в бой. Тут война и была решена (12), ибо силы латинов оказались так подорваны, что, когда консул повел воинов-победителей разорять их земли, они все сдались ему, а следом за ними сдались и кампанцы.

(13) У Лация и Капуи в наказание отобрали часть земель. Земли латинов вместе с землями привернатов и Фалерна, принадлежавшие прежде кампанцам, вплоть до реки Вольтурна распределили между римскими плебеями. (14) Каждому выделили по два югера в Лации, причем с добавкой трех четвертей югера из владений привернатов, а в Фалернской области по три югера, то есть на четверть югера больше ради удаленности места. (15) Наказание латинов не коснулось лаврентийцев и кампанских всадников, так как они не были причастны к измене. Постановили возобновить договор с лаврентийцами, и с той поры он возобновляется ежегодно после десятого дня Латинских торжеств[32]. (16) Кампанским всадникам было даровано римское гражданство, и в ознаменование этого на стене римского храма Кастора укрепили медную доску[33]. Кампанский народ получил также распоряжение ежегодно выплачивать каждому из всадников – а было их тысяча шестьсот – по четыреста пятьдесят денариев[34].

12. (1) Так закончилась эта война, и, когда по заслугам каждого розданы были награды и наказания, Тит Манлий возвратился в Рим. Есть свидетельства, что при вступлении в Город навстречу ему вышли только пожилые люди, а молодежь и тогда, и после – в течение всей его жизни – сторонилась его и проклинала.

(2) Антийцы учинили набеги на земли Остии, Ардеи и Солония. Консул Манлий по нездоровью не мог вести эту войну и назначил диктатором Луция Папирия Красса, который в то время исполнял должность претора, а он, в свою очередь, назначил начальником конницы Луция Папирия Курсора. (3) В войне диктатора против антийцев не случилось ничего достойного упоминания, хотя он несколько месяцев простоял лагерем в их землях.

(4) Год [340 г.] перед консульством Эмилия Мамерцина и Квинта Публилия Филона был ознаменован победой над многими весьма могущественными народами, к тому же славной смертью одного из консулов и правежом другого, столь же беспощадным, сколь и достопамятным. (5) У этих же новых консулов и поприща подобного не было, и сами они, управляя государством, думали больше о выгоде своей и своих сторонников, нежели об отечестве. На Фенектанской равнине[35] они разбили восставших латинов, недовольных потерей земельных владений, и захватили их лагерь. (6) Пока Публилий, под чьим началом и ауспициями шла война, принимал безоговорочную сдачу латинского народа, после того как молодежь его почти вся пала в тот день на поле битвы, Эмилий повел войска к Педу. (7) Педанцев защищали жители Тибура, Пренесты и Велитр, из Ланувия и Антия тоже подоспела подмога. (8) Хотя в сражениях римляне одерживали верх, они тем не менее не делали до времени попыток взять приступом сам город Пед и примыкавший к нему лагерь союзных племен. (9) Однако, прослышав о триумфе, предоставленном сотоварищу, консул неожиданно бросил войну незавершенной и тоже явился в Рим требовать себе триумфа прежде победы. (10) Отцов покоробило от такого бесстыдства, и они отказались предоставить триумф, пока Пед не будет захвачен или не сдастся сам; с этих пор Эмилий стал враждебен сенату и начал исполнять свои обязанности, словно мятежный трибун. (11) До конца консульства он не переставал обвинять отцов перед народом и не встречал со стороны товарища никакого отпора, (12) ибо тот и сам был из плебеев. Основанием для обвинений служила злонамеренность, с которой плебеям предоставили в латинских и фалернских владениях самые жалкие наделы, и после того, как сенат, чтоб положить предел власти таких консулов, приказал назначить диктатора против вновь восставших латинов, (13) Эмилий, в те дни как раз державший фаски[36], назначил диктатором своего товарища, а тот объявил начальником конницы Юния Брута. (14) В должности диктатора Публилий заслужил расположение народа обличениями отцов и проведением трех законов, для плебеев весьма благоприятных, а для знати враждебных. (15) Согласно одному из них, постановления, принятые голосованием плебеев, обязательны для всего народа квиритов; по другому – законы должны были утверждаться отцами до представления их на голосование в центуриатные комиции; (16) по третьему – один цензор должен был непременно избираться из плебеев (хотя на деле дошло до того, что из них порой избирались оба цензора). (17) Отцы утверждали, что по вине консулов и диктатора в этом году внутренние беды государства перевесили усиление могущества, приобретенного их победами и военными действиями в чужих землях.

13. (1) На другой год [338 г.], в консульство Луция Фурия Камилла и Гнея Мения, в сенате все громче раздавались требования бросить на завоевание и разрушение Педа оружье, людей и вообще все силы, чтобы тем сильнее выказать недовольство консулом предыдущего года, Эмилием, не доведшим дела до конца. Требования эти вынудили новых консулов отложить все другие заботы и отправляться в поход.

(2) В Лации[37] все складывалось так, что его жители не могли ни войну вести, ни на мир согласиться: для войны у них не было сил, а мир они отвергли потому, что жаль было отнятых земель. (3) Им казалось, что нужно принять промежуточное решение: отсиживаться за укреплениями, избегая столкновений и не давая римлянам повода к войне, а услыхав об осаде какого-нибудь города, всем сообща идти на помощь осажденным. (4) Однако на помощь педанцам выступили лишь очень немногие. Тибуртинцы и пренестинцы, чьи земли лежали поблизости, действительно подошли к Педу, (5) арицийцы же, ланувийцы и велитрийцы, объединившиеся было с антийскими вольсками у реки Астуры[38], были разбиты внезапным нападением Мения. (6) Камилл же с большими тяготами, но с таким же успехом сражался у самого Педа с чрезвычайно сильным войском тибуртинцев. (7) Особенно много беспокойства доставила римлянам в ходе боя неожиданная вылазка жителей города. Бросив против них часть своего войска, Камилл не только загнал их обратно за укрепления, но в тот же день, разгромив и их самих, и их союзников, взобрался на стены и овладел городом.

(8) Захват Педа как бы удвоил силы и отвагу римлян, и решено было провести победоносное войско по всей округе, чтобы окончательно подчинить себе этот край. И консулы не успокоились, пока не привели к покорности весь Лаций, один за другим захватывая города или приступом, или принимая их добровольную безоговорочную сдачу. (9) Затем, разместив по занятым городам заставы, возвратились в Рим отпраздновать единодушно присужденный им триумф[39]. В дополнение к триумфу консулам была оказана и такая честь: на форуме им поставили конные статуи, что в те времена случалось не часто.

(10) Прежде чем созвать народное собрание для выборов консулов следующего года, Камилл доложил сенату о народах Лация и сказал так: (11) «Отцы-сенаторы, все, чего следовало добиться в Лации войной и оружием, все это по милости богов и благодаря доблести воинов уже исполнено. (12) Вражье войско разгромлено при Педе и Астуре, все латинские города и Антий во владениях вольсков, захваченные силой или сдавшиеся, находятся под охраной ваших отрядов. (13) Осталось обсудить, каким способом навсегда заставить латинов блюсти мир и спокойствие, коль скоро снова и снова они тревожат нас своими мятежами. (14) Бессмертные боги облекли вас такою властью, что от вашего решения зависит, быть ли впредь Лацию или не быть; а потому мир с латинами вы можете обеспечить себе либо жестокой расправой, либо милостивым прощением. (15) Хотите быть жестоки к сдавшимся и побежденным? Тогда можно разорить весь Лаций, превратив в голую пустыню те края, откуда к нам являлось превосходное союзное войско, на которое и вы часто опирались во многих, причем крупных, войнах. (16) Или вы хотите, по примеру предков, дать побежденным гражданство и тем умножить мощь римского государства? Тогда перед вами сколько угодно способов с вящею славою дать возрасти нашему государству. Само собой разумеется, что власть, которой покоряются с радостью, более прочна. (17) Но, какое бы решение вы ни вынесли, с ним нужно поспешить. Столько народов, колеблясь между страхом и надеждою, ждут вашего приговора, что и вам следует поскорее снять с себя эту заботу, а их, замерших в ожидании, наказать или облагодетельствовать. (18) Наше дело дать вам возможность разрешить все по своему усмотрению, а ваше – выбрать наилучшее для вас и всего государства».

14. (1) Самые видные сенаторы были довольны докладом консула о положении дел, заявив, однако, что вина вине рознь и что замысел консула осуществим, только если доложить сенату о каждом племени особо, дабы всем было воздано по их заслугам. (2) Тогда обо всех было доложено по отдельности и приняты подобающие решения. Ланувийцам даровали право гражданства[40] и возвратили их святыни с тем условием, что храм и роща Юноны Спасительницы[41] останутся общими как для ланувийских граждан, так и для римского народа. (3) Жителей Ариции, Номента и Педа приняли в число граждан на тех же условиях, что ланувийцев. (4) За тускуланцами оставили прежние права гражданства[42], покарав лишь нескольких зачинщиков мятежа и тем самым сняв с них обвинение в измене. (5) С велитрийцами[43], давнишними римскими гражданами, за многократные их мятежи расправились без пощады: стены города были повалены, старейшины получили приказ удалиться из Велитр и селиться за Тибром; (6) это означало, что пойманный на левом берегу Тибра уплатит до тысячи фунтов меди выкупа, а захвативший пленника может до уплаты не освобождать его из оков. (7) В имения изгнанных старейшин отправили поселенцев из Рима, и после включения их в число граждан Велитр город вновь обрел былое многолюдство. (8) Новое поселение было выведено и в Антий, где антийцам по их желанию и самим разрешили войти в число римских поселенцев; большие военные корабли были оттуда уведены, доступ к морю жителям Антия закрыт, но права граждан предоставлены. (9) У тибуртинцев и пренестинцев отторгли земельные владения, ибо на них возлагали не только общую с другими латинами вину за недавнее восстание, но еще и за то, что, тяготясь властью Рима, они уже и прежде воевали на стороне галлов – племени дикарей[44]. (10) Прочие латинские народы были лишены права заключать между собою браки[45], вести друг с другом торговлю и созывать общие собрания. Кампанцам же предоставили гражданство (без права голосования) – из уважения к их всадникам, не пожелавшим восставать вместе с латинами, а также фунданцам и формианцам, ибо путь через их земли всегда был надежным и мирным. (11) Жителям Кум и Свессулы решили дать те же права и на тех же условиях, что жителям Капуи. (12) Корабли антийцев частью отвели на римские верфи, частью сожгли, а носами кораблей решили украсить возведенный на форуме помост и нарекли это освященное место Рострами[46].

15. (1) В консульство Гая Сульпиция Лонга и Публия Элия Пета [337 г.], когда воцарился всеобщий мир, опорой которому служила не только римская мощь, но не меньше того и благодарность народов за милости, им оказанные, между сидицинами и аврунками вспыхнула война.

(2) Аврунки, сдавшиеся консулу Титу Манлию[47], никогда более не возмущались; с тем большим основанием они просили помощи у римлян. (3) Но еще прежде, чем консулы с войском вышли из Города – ибо сенат приказал защищать аврунков, – пришла весть о том, что (4) они в страхе покинули свой город, бежали вместе с женами и детьми и засели в Свессе, именуемой ныне Аврункийской[48], а древние их укрепления и город сидицины уничтожили.

(5) Негодуя на консулов, из-за нерасторопности которых оказались преданы союзники, сенат приказал назначить диктатора. Им стал Гай Клавдий Регилльский, который объявил начальником конницы Гая Клавдия Гортатора. (6) Но страх перед богами воспрепятствовал этому назначению: когда авгуры объявили, что, по их мнению, диктатор избран при неблагоприятных предзнаменованиях, он вместе с начальником конницы сложил с себя должность.

(7) В этом году весталка Минуция, сперва вызвавшая подозрения своим неподобающим щегольством, затем по доносу раба предстала перед судом понтификов; (8) и после того, как по их решению ей было запрещено прикасаться к святыням и отпускать рабов на волю[49], вынесен был приговор заживо закопать ее в землю у Коллинских ворот справа от мощеной дороги, на Скверном поле; думаю, ее нечестие и дало месту такое имя[50].

(9) В том же году Квинт Публилий Филон первый из плебеев сделался претором, причем консул Сульпиций противодействовал этому, отказываясь засчитывать поданные за него голоса, однако сенат, который не удержал в своей власти высшие должности, не стал слишком упорствовать по поводу преторства.

16. (1) Следующий год [336 г.], год консульства Луция Папирия Красса и Цезона Дуиллия, памятен войной не столько значительной, сколько новой – с авзонами, (2) народом, жившим в городе Калы. Авзоны объединили свои силы с соседними сидицинами, но соединенное их войско было разбито в сраженье, ничем даже не примечательном, поскольку случилось оно совсем рядом с их городами, которые манили их к бегству и укрыли их за своими стенами. (3) Однако война эта не перестала занимать отцов-сенаторов, ибо не раз уже сидицины либо сами поднимались против Рима, либо оказывали помощь тем, кто шел против него, либо другие народы начинали из-за них войну с римлянами. (4) Вот почему отцы приложили все силы, чтобы в четвертый раз сделать консулом величайшего в ту пору полководца – Марка Валерия Корва, (5) а сотоварищем его Марка Атилия Регула и, чтобы исключить любую случайность, просили консулов договориться между собой без жребия поручить войну Корву.

(6) Приняв от прежних консулов победоносное войско, Корв направился к Калам, откуда пошла война, а когда неприятель, еще не оправившийся от ужаса недавней битвы, бежал при первом же боевом кличе и первом натиске, он приступил к осаде самих стен. (7) Воины горели таким нетерпеньем, что хотели тотчас придвинуть к ним лестницы, уверяя, что так они ворвутся в город; (8) но, поскольку сделать это было весьма не просто, Корв предпочел исполнить задуманное ценою труда, а не жизней воинов. Поэтому приготовили насыпь и осадные навесы, а к стенам придвинули башни. Но неожиданное стечение обстоятельств все это сделало ненужным. (9) А случилось вот что: Марк Фабий, пленник из римлян, в праздничный день по недосмотру стражей разорвал свои узы, держась за привязанную к зубцу веревку, спустился по наружной стороне стены прямо к римским осадным снарядам (10) и уговорил полководца напасть на врагов, покуда они возлежат на пиру, разомлевшие от вина и обжорства. Захватить авзонов вместе с их городом потребовало не больше усилий, чем прежде, чтобы рассеять их в бою. Взяли несметную добычу и, оставив в Калах отряд для охраны, отвели легионы обратно в Рим. (11) Согласно постановлению сената, консул справил триумф[51], а чтобы не лишать и Атиллия доли славы, оба консула получили приказ вести войско против сидицинов. (12) Но прежде постановлением сената они назначили диктатора для проведения выборов – Луция Эмилия Мамерка, а он объявил начальником конницы Квинта Публилия Филона. На выборах, проведенных диктатором, консулами стали Тит Ветурий и Спурий Постумий. (13) И, хотя еще предстояло воевать с сидицинами, консулы, предвосхищая благодеянием желание народа, предложили народному собранию вывести в Калы поселенцев[52]; (14) а когда сенат постановил записать в поселенцы две с половиной тысячи человек, то для выведения их и дележа земли избрали триумвиров: Цезона Дуиллия, Тита Квинкция и Марка Фабия.

17. (1) Потом новые консулы получили от прежних войско, вступили в пределы неприятеля и прошли, неся опустошение, до самых стен города. (2) Поскольку сидицины собрали здесь несметные полчища и, судя по всему, намеревались не щадя сил драться за свою последнюю надежду, и к тому же прошел слух, что Самний поднимается войною, (3) то консулы по воле сената назначили Публия Корнелия Руфина диктатором, а тот Марка Антония – начальником конницы. (4) Но тут из благочестивых опасений пришлось усомниться в правильности их избрания, и они сложили с себя должности, а так как вскоре открылось моровое поветрие, то решили, что все основанные на птицегаданиях выборы как бы осквернены из-за той ошибки[53], и пришлось объявить междуцарствие [332 г.]. (5) Только при пятом интеррексе от начала междуцарствия, при Марке Валерии Корве, консулами были избраны Авл Корнелий (вторично) и Гней Домиций.

(6) Среди всеобщего спокойствия слух о галльской военной угрозе произвел переполох, так что решили даже назначить диктатора, которым стал Марк Папирий Красс, и начальника конницы – Публия Валерия Публиколу. (7) Когда они уже производили набор, более строгий, чем для войн с соседями, возвратившиеся лазутчики донесли, что у галлов все тихо. (8) Самний тоже внушал опасения – ведь уже второй год там было неспокойно из-за новых заговоров, а потому римское войско не стали уводить из земель сидицинов.

(9) Однако нападение Александра Эпирского отвлекло самнитов в Луканию, и оба народа[54], соединившись, сразились с царем, вторгшимся со стороны Песта. (10) Победу тут одержал Александр и заключил мир с римлянами, но, остался бы он ему верен, окажись он и дальше столько удачлив, сомнительно.

(11) В том же году провели ценз и внесли в списки новых граждан. С их включением добавилось две трибы, Мецийская и Скаптийская[55]; добавили их цензоры Квинт Публилий Филон и Спурий Постумий. (12) Ацерраны сделались римлянами по внесенному претором Луцием Папирием закону, дававшему им гражданство без права голоса. Вот что было сделано в этом году в Городе и в походах.

18. (1) Следующий год [331 г.], год консульства Марка Клавдия Марцелла и Гая Валерия, был ужасен не то от нездоровых воздухов, не то от людского коварства. (2) В летописях на месте имени консула Валерия я обнаруживаю Флакка и Потита; впрочем, что тут верно, не так и важно: хотелось бы, чтобы ложным оказался другой рассказ, не всеми, впрочем, сообщаемый: мол, те, чьи кончины отметили год как год мора, погибли от яда. (3) Нужно, однако, изложить все так, как оно рассказано, дабы не выказать недоверия никому из летописцев.

(4) Когда самых видных граждан государства стал поражать один и тот же недуг и почти всегда со смертельным исходом, какая-то рабыня пообещала курульному эдилу Квинту Фабию Максиму указать причину всеобщего бедствия, если он даст ей клятву, что эти показания ей не повредят. (5) Фабий спешно докладывает об этом консулам, а те сенату, и с согласья сенаторов доносчице даются клятвенные обещанья. (6) Тут она открывает, что граждан губят женские козни, а варящих зелья матрон можно застать врасплох, если теперь же отправиться следом за нею. (7) Последовавшие за доносчицей застают нескольких женщин за приготовлением снадобий, а в укромных местах находят другие яды.

(8) Когда все это принесли на форум и через прислужника вызвали туда около двадцати матрон, у которых обнаружили зелья, то две из них, Корнелия и Сергия, обе патрицианского рода, принялись уверять, что снадобья целебные; доносчица их опровергала, понуждая выпить зелье, – пусть, мол, так перед всеми изобличат ее в клевете; (9) матроны просили дать им подумать, народ расступился, и они сообщили обо всем остальным. Поскольку и те согласились принять снадобья, они их выпили и все погибли – сами от собственных козней. (10) Тут же схватили их служанок, и те показали на множество матрон, из которых осудили около 170. (11) До того в Риме не было дел об отравлении. Это показалось чем-то сверхъестественным и похожим скорее на одержимость, чем на преступный замысел. (12) Вот почему, прочитав в летописях о том, как некогда при уходе плебеев диктатор вбил гвоздь[56] и благодаря этому благочестивому средству люди, потерявшие в раздорах голову, наконец образумились, теперь тоже решили назначить диктатора для вбития гвоздя. (13) Назначили Гая Квинктилия, а он объявил начальником конницы. Луция Валерия, и оба сразу же после вбития гвоздя сложили с себя должность.

19. (1) Консулами избрали Луция Папирия Красса (вторично) и Луция Плавтия Венокса; в начале этого [330 г.] года в Рим прибыли посланцы вольсков из Фабратерии и Лукании с просьбой о покровительстве: (2) они обещали быть верными и послушными власти римского народа, если их защитят от нападения самнитов. (3) Тогда сенат отправил послов, чтобы объявить самнитам запрет вторгаться в пределы обоих народов. Успех такого посольства объясняется не столько миролюбием самнитов, сколько тем, что они еще не были готовы к войне.

(4) В этом же году началась война с привернатами, чьими союзниками оказались фунданцы, и даже вождем был фунданец Витрувий Вакк, человек, известный не только у себя на родине, но даже в Риме: на Палатине у него был свой дом. Когда же дом разрушили, а участок отошел казне, это место прозвали «Вакков луг».

(5) Луций Папирий вышел против этого Вакка, рыскавшего с грабежами в округе Сетии, Норбы и Коры, и расположился неподалеку от его стана. (6) Витрувию не хватило здравого смысла, имея дело с сильнейшим противником, остаться за валом и недостало мужества сражаться поодаль от лагеря; (7) развернув весь строй возле самых лагерных ворот (хотя в этих условиях воины больше думают о бегстве, чем о битве и неприятеле), он вступил в бой, не имея в запасе ни хитрости, ни отваги. (8) Он потерпел быстрое и решительное поражение, но само место битвы и легкость отступления в столь близкий лагерь помогли ему уберечь войско от тяжелых потерь; (9) почти никто не пал в самом сраженье, если не считать нескольких отставших от беспорядочно бегущей толпы, когда все кинулись в лагерь. Едва стемнело, напуганной толпою они двинулись оттуда в Приверн, чтобы за стенами укрыться надежней, чем за валом.

Другой консул, Плавтий, начисто разорив округу и увезя с собою добычу, повел войско от Приверна в область фунданцев; (10) на границе его встретили местные старейшины; они говорили, что явились просить не за Витрувия и свору его приспешников, но за фунданский народ, с которого сам Витрувий снял обвинения во враждебных Риму действиях, когда своим убежищем избрал Приверн, а не отечество. (11) В Приверне, мол, и следует искать и казнить врагов римского народа, врагов, отрекшихся от обоих отечеств и отпавших разом и от фунданцев, и от римлян; а сами фунданцы соблюдают мирный договор, они римляне по духу и с благодарностью помнят о полученном гражданстве. (12) Они просят консула не идти войною против ни в чем не повинного народа; земли, город, сами они со своими женами и детьми и ныне, и впредь есть и будут во власти римского народа.

(13) Консул похвалил фунданцев, отправил в Рим донесение об их верности долгу и повернул в сторону Приверна. Клавдий[57] пишет, что сперва консул наказал тех, кто верховодил у мятежников: (14) около трехсот шестидесяти заговорщиков он отправил в Рим в цепях, но сенат не согласился видеть в этом безоговорочную сдачу, считая, что фунданцы хотят отделаться казнью низкородных бедняков.

20. (1) Во время осады Приверна войсками обоих консулов одного из них отозвали в Рим для проведения выборов. (2) В этом году [329 г.] в цирке были впервые установлены загородки[58].

(3) Не успели еще уладить дела в войне с привернатами, как пришла грозная весть о нашествии галлов, а такое отцы никогда не оставляли без вниманья. Так что новые консулы, Луций Эмилий Мамерк и Гай Плавтий, немедленно получили приказ в квинктильские календы, то есть в тот же день, когда вступили в должность[59], распределить между собою обязанности, и Мамерк, которому выпало вести войну с галлами, стал производить набор без всякого снисхождения: (4) призывалась, говорят, даже чернь из ремесленников и работников – народ, к военной службе никак не пригодный, так что огромное войско собралось в Вейях, чтобы выступить оттуда навстречу галлам. (5) Дальше отходить от Города сочли неразумным, ведь враг мог бы тогда обмануть их, пойдя на Рим другою дорогой.

Спустя несколько дней, когда вполне удостоверились в царящем пока у галлов спокойствии, всю силу удара вместо галлов обрушили на привернатов.

(6) Об этом существуют два предания: одни говорят, что город был взят приступом и Витрувия захватили живым, другие, что перед последним приступом, вынеся жезл, жители сами отдали себя во власть консула, а Витрувия выдали его же приспешники. (7) Приняв решение о Витрувии и привернатах, сенат предложил консулу Плавтию срыть стены Приверна, поставить там крепкую охрану и затем отпраздновать триумф; Витрувия приказали держать в темнице до возвращения консула, после чего высечь и казнить. (8) Его жилище, стоявшее на Палатине, постановили разрушить, а имущество посвятить Семону Сангу[60]; из медных денег, вырученных за его добро, отлили медные диски и поместили их в капище Санга напротив храма Квирина. (9) О старейшинах Приверна решили так: пусть каждый из оставшихся в Приверне после измены римлянам живет за Тибром на том же положении, что и велитрийцы[61]; (10) после принятия таких постановлений до самого триумфа Плавтия о привернатах больше речи не было, но после триумфа и казни Витрувия вместе с сообщниками его злодеяний консул посчитал, что перед сенатом, удовлетворенным наказанием виновных, можно без опаски заводить речь и о привернатах, и сказал: (11) «Коль скоро подстрекатели к измене уже понесли от бессмертных богов и от вас заслуженное наказание, то как, отцы-сенаторы, благоугодно вам поступить со множеством безвинного народа? (12) Что до меня, то, хотя мое дело скорее спрашивать вашего мнения, а не высказывать своего, я желал бы все-таки, зная, что привернаты – соседи самнитов, а мир с этим народом крайне ненадежен, чтоб между нами и привернатами оставалось как можно меньше озлобления».

21. (1) И само по себе дело было спорное, и высказывались, смотря по наклонностям, одни суровей, другие мягче, но еще больше все запуталось, когда один из привернатских послов, памятуя скорее о своем происхождении, а не о нынешнем подневольном положении (2), так отвечал стороннику довольно крутых мер на вопрос о наказании, какого, по его мнению, заслуживают привернаты: «Какого заслуживает всякий, кто мнит себя достойным свободы!» (3) Видя, что дерзкий ответ усилил враждебность тех, кто и прежде выступал против привернатов, консул, желая получить ответ не столь резкий, задал доброжелательный вопрос: (4) «А что если мы освободим вас от наказания? на какой мир с вами в будущем можем мы полагаться?» «Если условия его будут хороши, – отвечал посол, – мир будет надежным и постоянным, если плохи – недолговечным».

(5) Тогда раздались возгласы – мол, привернат открыто угрожает и речи его побуждают к мятежу умиротворенные народы; (6) более умеренная часть сената стала толковать ответ в лучшую сторону и заверять, что это была речь мужа и свободного человека: можно ли, дескать, надеяться, что хоть один народ или, в данном случае, человек будет оставаться в тягостном для него положенье дольше, чем это необходимо? (7) Мир надежен там, где условия его приняты добровольно, а там, где хотите иметь рабов, нечего рассчитывать на верность.

(8) Особенно настойчиво склонял к этому сам консул, то и дело твердя консулярам, руководившим высказыванием мнений, (9) причем так, чтобы многие слышали: лишь те, кто преданы свободе и только свободе, достойны стать римлянами! (10) Так привернаты выиграли свое дело в сенате, и по воле отцов-сенаторов народу было предложено дать привернатам гражданство.

(11) В тот же год в Анксур отправили триста поселенцев, они получили там по два югера земли.

22. (1) Наступил год [328 г.] консульства Публия Плавтия Прокула и Публия Корнелия Скапулы; за этот срок не произошло ничего примечательного ни в походах, ни в Городе, если не считать того, что во Фрегеллы – (2) владенья сигнийцев, а потом вольсков – вывели поселение и на похоронах матери Марк Флавий устроил раздачу мяса для народа. (3) Иные истолковывали это так, что под видом оказания почестей родительнице Флавий заплатил народу свой долг за освобождение от суда, к которому эдилы привлекли его по обвинению в совращении матери семейства[62]. (4) Хотя раздача мяса была благодарностью за прежнюю услугу в суде, она помогла ему еще и занять должность: на ближайших выборах, несмотря на отсутствие Флавия и наличие других соискателей, его избрали народным трибуном.

(5) Палеполь находился неподалеку от того места, где ныне расположен Неаполь[63]; в том и другом городе жило одно и то же племя родом из Кум, (6) а куманцы вели свое происхождение из Евбейской Халкиды. Благодаря судам, на которых они прибыли со своей родины, они приобрели большую власть над морским побережьем, где поселились; сперва они высадились на островах Энарии и Питекуссах[64], а потом решились перебраться и на материк. (7) Палеполитанцы, полагаясь не только на свои силы, но и на ненадежность союза самнитов с римлянами, а быть может, доверяясь и слухам о моровом поветрии, открывшемся в Городе, много раз нападали на римлян, живущих на кампанских и фалернских землях. (8) И потому в консульство Луция Корнелия Лентула и вторичное консульство Квинта Публилия Филона туда отправили фециалов[65] требовать возмещения, а когда они доложили о заносчивом ответе греков – людей, смелых больше на словах[66], чем на деле, то с согласия отцов народ приказал начать войну с палеполитанцами.

(9) При распределении обязанностей между консулами Публилию выпало вести войну с греками, а Корнелий с другим войском стоял наготове, чтоб отразить самнитов, если те пойдут войною.

(10) И, поскольку ходили слухи, что самниты двинутся с места, как только восстанут кампанцы, Корнелий почел за лучшее расположиться постоянным лагерем в Кампании.

23. (1) Оба консула сообщают сенату, что на мир с самнитами почти нет надежды: Публилий – что две тысячи ноланских и четыреста самнитских воинов впущены в Палеполь, больше по настоянию ноланцев, чем по воле греков; (2) Корнелий – что власти объявили набор, весь Самний поднялся, а соседей – и привернатов, и фунданцев, и формианцев – открыто подстрекают к мятежу.

(3) Решили тогда до начала войны отправить послов к самнитам; ответ от них был получен дерзкий. (4) Самниты даже стали обвинять римлян в притеснениях, не забывая при этом усердно отводить обвинения от самих себя: (5) грекам-де они ни советом, ни помощью не содействовали и фунданцев с формианцами к мятежу не подстрекали, ибо, пожелай они вести войну, им вполне хватит собственных сил. (6) В то же время самниты не могут скрыть своего неудовольствия тем, что Фрегеллы, отторгнутые самнитами у вольсков и разрушенные, римский народ восстановил и вывел во владения самнитов свое поселение, которое его жители так и зовут Фрегеллами! (7) Чтобы избавить себя от таких оскорблений и обид, они не пожалеют сил, раз уж обидчикам нет до этого дела.

(8) Когда римский посол призвал их обсудить все это перед общими союзниками и друзьями, ответ был таков: «К чему плетение словес? Наш спор, римляне, решают не речи послов и не какой-то посредник из смертных, а поле Кампанское, где нам предстоит померяться силами, наше оружие да общий всем ратный Марс.

(9) Так что давайте станем лагерь против лагеря между Капуей и Свессулой и решим, самнитам или римлянам господствовать в Италии». (10) Римские послы ответили, что пойдут не туда, куда позвал противник, а куда поведут собственные их военачальники[67].

Заняв выгодное место между Палеполем и Неаполем, Публилий сразу лишил неприятелей возможности оказывать друг другу союзническую помощь, что они делали обыкновенно, когда то одна, то другая область поочередно подвергалась нападению. (11) И вот, с одной стороны, приближался день выборов, а в другой – государству было невыгодно отзывать Публилия, грозившего стенам вражеского города и готового со дня на день взять его приступом, и посему (12) с трибунами договорились предложить народу, чтоб по окончании консульства Квинт Публилий Филон вплоть до окончания войны с греками продолжал дело как проконсул[68].

(13) А Луцию Корнелию направили письмо с указом назначить диктатора для проведения выборов, потому что его самого, уже вторгшегося в Самний, решили не отзывать, чтобы не ослабить этим свой натиск.

(14) Он назначил Марка Клавдия Марцелла, тот объявил начальником конницы Спурия Постумия. Однако диктатор выборов не провел, потому что стали доискиваться, не было ли ошибки в его избрании. Авгуры на заданный им вопрос объявили, что, по их мнению, диктатор избран при неблагоприятных знамениях, (15) но обвинения, выдвинутые трибунами, заставили в этом усомниться и вызвали кривотолки. Действительно, довольно трудно распознать, в чем состоят неблагоприятные приметы, если консул назначил диктатора в тишине, поднявшись среди ночи[69], и ни как государственное лицо, ни как частное никому о том не писал, и нет среди смертных никого (16), кто мог бы сказать, будто консул увидел или услышал нечто такое, что должно было прервать птицегадание; и наконец, сидя в Риме, авгуры не могли знать, какую такую ошибку совершил консул при гаданиях в лагере. Кому же не ясно, что авгуры сочли ошибкой то, что диктатор – плебей? (17) Напрасно трибуны приводили эти и другие доводы, государство все-таки прибегло к междуцарствию, а так как выборы то по одной, то по другой причине все откладывались, только четырнадцатый интеррекс[70], Луций Эмилий, объявил консулами Гая Петелия и Луция Папирия Мугилана; в других летописях я нахожу имя Курсора.

24. (1) В этом же году [326 г.], как говорит предание, в Египте основана Александрия[71], а Эпирский царь Александр убит луканским изгнанником, и с его кончиной сбылось предсказание Додонского Юпитера[72].

(2) Когда тарентинцы призвали Александра в Италию, оракул велел ему избегать Ахеронтских вод и града Пандосии, ибо там ему суждено найти свой конец. (3) Тем поспешней Александр переправился в Италию, чтоб оказаться как можно дальше от Эпирского града Пандосии и Ахеронтова потока[73], текущего из Молоссии[74] в болота преисподней и впадающего затем в Феспротийский залив. (4) Но, убегая от судьбы, он, как это обычно бывает, мчится ей навстречу.

Много раз Александр рассеивал рати бруттиев и луканцев, захватил в Лукании тарентинское поселение Гераклею, луканскую Потенцию, Сипонт апулийцев, Консенцию бруттиев... и Терину, а потом и другие города мессапийцев и луканцев; он отправил в Эпир заложниками триста знатных семейств (5) и в окрестностях города Пандосии, господствующего над пределами луканцев и бруттиев, занял три отстоящих друг от друга холма, чтобы делать оттуда набеги во все концы владений неприятеля. (6) При нем было около двух сотен луканских изгнанников, которых он считал преданными себе, но которые, как большинство в их племени, изменяли, как только изменяла удача.

(7) Когда от беспрестанных дождей все окрестные поля оказались залиты водою, три части войска, отрезанные друг от друга, лишились возможности оказывать взаимную помощь, и два оставшиеся без царя отряда были разбиты внезапным нападением врага; покончив с ними, враги все вместе пошли окружать и самого царя. (8) И тут луканские изгнанники послали к своим гонцов с посулом выдать царя живым или мертвым, если им клятвенно пообещают возвращение на родину. (9) Однако царь с отборными воинами отважился на дерзкий подвиг и, прорвавшись в гущу врагов, в рукопашной схватке убил вождя луканцев[75]; (10) стягивая своих воинов, рассеявшихся в бегстве, он приблизился к берегу реки, где остатки моста, унесенного недавним паводком, указывали ему дорогу. (11) При переходе через реку по незнакомому броду один из воинов, подавленный страхом д измученный, проклиная зловещее название реки, воскликнул: «Недаром зовут тебя Ахеронтом![76] » Едва достигло это слуха царя, он тотчас вспомнил о предсказании и остановился, не решаясь переходить реку. (12) Тогда Сотим, юноша из царской свиты, спросил, отчего он медлит в такой опасности, и указал при этом на луканцев, искавших его погубить. (13) Оглянувшись, царь заметил их поодаль, гурьбою шедших к нему, и, обнажив меч, пустил коня в самую стремнину, но, когда он уже выбрался на мелкое место, луканский изгнанник издали поразил его дротиком.

(14) Бездыханное тело с торчащим в нем древком река принесла к вражеской стоянке; там тело зверски изуродовали: разрубили надвое и часть отправили в Консенцию, часть оставили у себя для поругания. (15) К толпе, лютовавшей в зверском исступлении и кидавшей в труп копьями и камнями, приблизилась некая женщина, моля хоть на миг остановиться, и, плача, поведала, что муж и дети ее в плену у неприятеля и она надеется за тело царя, пусть даже обезображенное, выкупить своих близких. (16) Это положило конец надругательству над телом. То, что от него осталось, стараньями одной этой женщины было предано погребальному костру в Консенции[77], а прах отослан к врагу в Метапонт (17) и оттуда перевезен в Эпир, к жене Клеопатре и сестре Олимпиаде, из коих последняя – мать Александра Великого, а первая – его сестра.

(18) Мы рассказали о печальном конце Александра Эпирского, поскольку его война велась все-таки в Италии, но, так как от войны с Римом судьба его удержала, этим мы, пожалуй, и ограничимся.

25. (1) В том же году [326 г.] в Риме был устроен пятый с основания Города лектистерний[78] для умилостивления снова тех же богов. (2) Затем новые консулы по воле народа отправили к самнитам послов объявить им войну, а сами занялись всевозможными приготовлениями, много более тщательными, чем для войны с греками. Получили консулы и новое подкрепление, на которое в те времена не рассчитывали. (3) Ведь луканцы и апулийцы, которые до той поры не имели с Римом ничего общего, отдали себя под его покровительство, обещая вооружение и людей для ведения войны, и по договору были приняты в число дружественных народов. Тем временем и в Самнии дела шли успешно. (4) Римляне овладели тремя городами – Аллифами, Каллифами и Руфрием, а остальные земли на большом пространстве были разорены консулами, как только они туда вторглись.

(5) Такая удача сопутствовала этой войне, а другая война – осада греческих городов – уже подходила к концу. В самом деле, мало того что в отрезанных друг от друга крепостях[79] враги оказались разобщены, но и за собственными стенами на них обрушилось куда больше бед и унижений, нежели грозило со стороны врагов, (6) и, словно пленники своих защитников, они сносили позор жен и детей, терпя худшую участь взятых приступом городов.

(7) И вот, когда прошел слух, что из Тарента и от самнитов прибудут новые подкрепления, они сочли, что в Палеполе чересчур много самнитов (8), и начали поджидать тарентинскую молодежь – греки греков, чтобы с их помощью оказать сопротивление не только врагам-римлянам, но ничуть не меньше и самнитам с ноланцами, так что сдача римлянам под конец представлялась им уже наименьшим из зол.

(9) Харилай и Нимфий – из первых людей в государстве – вместе держали совет и разделили меж собой, кому что надлежит исполнить, а именно один должен был перебежать к римскому военачальнику, а другой – остаться в городе, чтобы все подготовить к осуществлению их замысла.

(10) Харилай явился к Публилию Филону и сообщил о своем решении предать стены города, ибо это будет ко благу, процветанию и счастию как палеполитанцев, так и римского народа; (11) от честности римлян зависит, окажется ли он по свершении сего предателем отечества или его спасителем; для себя самого он не ставит никаких условий и ничего не просит, (12) а для всего своего народа не требует, но только просит, чтобы в случае удачи римский народ принимал в расчет главным образом то, с каким рвением и с каким риском для себя стремятся они вернуть его дружбу[80], а не то, какая глупость и безрассудство привели их к забвению долга.

(13) Полководец выразил ему свое одобрение и дал три тысячи воинов для захвата той части города, где разместились самниты; военного трибуна Луция Квинкция поставили во главе отряда.

26. (1) Одновременно с этим и Нимфий всякими уловками добился от самнитского претора позволения проплыть на кораблях вдоль берега к владениям римлян, чтобы, покуда все римское войско находится под Палеполем или в Самнии, разорить не только побережье, но и окрестности самого Города. (2) Но обмана ради нужно отправиться в плаванье ночью, а корабли спустить немедля, и, чтоб поскорей это исполнить, всех самнитских воинов, кроме самой необходимой стражи, послали на берег. (3) Пока Нимфий тянул время, нарочно путая самыми разноречивыми приказами людей, и без того потерявшихся во всей этой толчее и во мраке, Харилай, которого сообщники, как было условлено, тайно впустили в город, занял с римскими войсками городскую крепость и приказал издать боевой клич; при этом греки, которым их вожаки подали знак, оставались на месте, (4) а ноланцы через противоположную часть города кинулись бежать по дороге, ведущей к Ноле. Когда опасность миновала, то для самнитов, которых загодя выманили из города, легкость бегства только отягчала позор такого спасения. (5) В самом деле, оставив в руках неприятеля все свое добро, они возвратились домой обобранными и нищими на потеху не только соседей, но даже своих земляков.

(6) Я отлично знаю противоположное мнение, согласно которому эту измену совершили самниты, но не только в том дело, что я последовал здесь за теми писателями, которые больше заслуживают доверия, но и в том, что договор с Неаполем (а к нему впоследствии перешло главенство над греками) делает более правдоподобным добровольное восстановление дружбы.

(7) Публилию предоставили триумф, так как считалось, что именно осада вынудила врагов сдаться на милость победителя; именно ему первому достались обе эти почести: продление консульской власти, никому дотоле не позволенное, и триумф после окончания срока консульства.

27. (1) Вслед за тем вспыхнула другая война с греками, с другого, восточного побережья. (2) Дело в том, что тарентинцы поддерживали некоторое время палеполитанцев в тщетной надежде на ответную помощь, а узнав, что римляне овладели городом, стали поносить палеполитанцев, как будто не они бросили тех в беде, а те их бросили. И вот, обезумев от гнева и ненависти к римлянам, еще более яростной после известия о сдаче луканцев и апулийцев на милость римскому народу (ведь с теми и другими в этом году был заключен союз), (3) они твердили, что римляне уже почти добрались и до них и недалек тот день, когда о римлянах придется говорить либо как о врагах, либо как о хозяевах. (4) Они понимали, что судьба их зависит от исхода войны с самнитами – только это племя продолжало сопротивление, но у него одного после отпадения луканцев сил было тоже недостаточно. (5) А луканцев все еще можно было переманить назад и склонить к разрыву союза с римлянами, если, прибегнув к хитрости, посеять между ними раздор.

(6) Эти замыслы возымели воздействие на людей, жаждавших перемен, и тогда несколько подкупленных луканских юношей[81], пользовавшихся в народе известностью, но лишенных чести[82], сами высекли друг друга розгами и нагишом явились к толпе сограждан, (7) вопя, что консул велел их высечь и едва не отрубил им головы только за то, что они посмели войти в римский лагерь. (8) Как это ни было гнусно, но с виду все говорило вроде бы о насилии, а не о притворстве, и тогда возбужденный народ криками понуждает власти созвать совет: (9) одни, окружив совещающихся, требуют войны с римлянами, другие мчатся по деревням звать к оружию, и даже здравомыслящие люди в смятении теряют голову; так и было принято решение возобновить союз с самнитами и отправить для этого к ним послов.

(10) Поскольку для этих слишком поспешных решений не было никаких оснований, то и доверия к ним тоже не было: самниты заставили луканцев и заложников дать, и впустить в крепости вооруженные отряды, а луканцы, ослепленные своим гневом и чужим коварством, на все согласились.

(11) Затем очень скоро, после того как затейщики мнимых преступлений перебрались в Тарент, обман стал выходить наружу; но на долю уже утративших возможность распоряжаться собою остались только бесполезные сетования[83].

28. (1) В этом году [326 г.] простой народ словно заново обрел свободу, потому что должников перестали отдавать в кабалу[84]. Поводом к изменению законодательства послужило соединение в одном ростовщике распутности с исключительной жестокостью; (2) звали его Луций Папирий. Когда Гай Публилий отдал ему себя в рабство за отцовские долги, то молодость юноши и его красота вызвали в хозяине не сострадание, а похоть и желание обесчестить юношу. (3) Он счел его юность пришедшейся кстати доплатой к долгу и поначалу попытался соблазнить юношу непристойными речами, а потом, видя его презрение к непотребству и глухоту ко всем уговорам, стал угрожать, запугивать, всякий раз поминая о его жалкой доле; (4) наконец поняв, что юноша не столько помнит о теперешней своей участи, сколько о том, что он свободнорожденный, ростовщик приказал раздеть его и высечь. (5) Когда исполосованный розгами юноша вырвался на улицу, обвиняя ростовщика в распутстве и жестокости, на форуме (6) собралась огромная толпа народа, полная горячего участия к молодости жертвы, возмущения низким преступлением, а вместе с тем и тревоги за свою участь и участь своих детей. Оттуда толпа повалила в курию[85]. (7) Когда внезапное волнение народа заставило консулов созвать сенат, каждому отцу при входе в курию кидались в ноги и показывали на исполосованную спину юноши.

(8) В тот день гнусное попранье прав одного[86] человека привело к падению оков долговой кабалы и консулы получили приказ вынести на народное собрание закон, разрешающий держать в колодках или оковах вплоть до уплаты долга только тех, кто заслужил наказание за причиненный ущерб (9), а за взятые в долг деньги отвечает имущество должника, но не его тело. Так освободили от кабалы должников и запретили впредь их кабалить.

29. (1) В тот же год [325 г.], когда сама по себе война с самнитами и неожиданная измена луканцев, которых к тому же подстрекали тарквинийцы, уже давали отцам довольно поводов к беспокойству, к их заботам прибавился еще и союз вестинского[87] племени с самнитами. (2) Если в ту пору об этом больше толковали там и сям между собою, а не выносили на обсуждение народа, то на другой год консулам Луцию Фурию Камиллу, исполнявшему должность вторично, и Юлию Бруту Сцеве такое дело представилось самым важным и безотлагательным, и они сделали доклад о нем сенату. (3) И хотя оно не было ново, отцы оказались настолько им озадачены, что одинаково боялись как взяться за него, так и оставить без внимания: с одной стороны, соседние народы могут увидеть в безнаказанности вестинов попустительство и повод возгордиться, с другой – отмстить вестинам огнем и мечом – значит внушить этим же народам опасения за самих себя и озлобление против римлян; (4) а между тем в целом это племя, то есть марсы, пелигны и марруцины[88], вместе взятые, по своей военной силе бесспорно равнялось самнитам; и вот всех их придется считать врагами, если задеть вестинов.

(5) Победило, однако, мнение, которое в настоящем положении могло показаться скорее смелым, нежели обдуманным, но исход дела учит, что судьба помогает храбрецам[89].

(6) По воле сената народ приказал начать войну против вестинов. Жребий вести ее выпал Бруту, а Камиллу достался Самний. (7) Войска выступили в поход в обоих направлениях, и необходимость охранять собственные владения помешала врагам объединить свои силы. (8) Случилось, однако, так, что одного из консулов, Луция Фурия, на которого было возложено более тяжкое бремя, судьба освободила от ведения войны: он слег от тяжкого недуга, (9) а когда получил приказ для управления государством назначить диктатора, назначил Луция Папирия Курсора, который всех тогда далеко превосходил военною славой, а тот взял начальником конницы Квинта Фабия Максима Руллиана[90]. (10) Эти двое знамениты своими подвигами при исполнении должности, но раздоры, едва не дошедшие до смертельной угрозы сопернику, сделали их еще более известными.

(11) В вестинских краях второй консул испробовал разные способы ведения войны и все с одинаковым успехом. В самом деле, земли врагов он опустошил, а разорив и спалив их дома и посевы, тем самым заставил их волей-неволей выйти в открытый бой (12) и в одном сраженье настолько подорвал силы вестинов (впрочем, и его бойцам победа досталась отнюдь не бескровно), что враги бежали даже не в лагерь, а, не полагаясь уже ни на вал, ни на ров, рассеялись по городам в надежде на защиту стен и крепостей.

(13) Наконец консул взялся за приступ городов, и, поскольку воины горели жаждой мести за свои раны – ведь из них едва ли хоть один вышел невредимым из боя, – он захватил с помощью лестниц сначала Кутину, а потом Цингилию[91]. (14) В том и другом городе добыча была отдана воинам; их ведь не остановили ни ворота, ни стены вражеского города.

30. (1) Поход на Самний начался при неясных птицегаданиях, но ошибка в них не сказалась на исходе войны – он был благополучен, – она проявилась только в неистовой вражде военачальников.

(2) Дело в том, что, когда диктатор Папирий отправлялся по совету пуллария[92] в Рим для повторных гаданий, он объявил начальнику конницы указ оставаться на месте и не вступать в схватку с врагом в его отсутствие. (3) Но после отъезда диктатора Квинт Фабий узнал через лазутчиков, что у врагов царит такая беспечность, будто ни единого римлянина нет в Самнии; (4) и дерзкий юноша, то ли уязвленный тем, что все оказалось в руках диктатора, то ли соблазненный возможностью удачно нанести удар, приготовил войско, выстроил боевые порядки и, двинувшись на Имбриний (так зовется это место), завязал бой с самнитами[93]. (5) Сражение было столь успешным, что сам диктатор, окажись он тут, не смог бы дать лучшего: вождь не обманул ожиданий воинства, а воинство – надежд вождя. (6) Хотя после нескольких попыток всадники так и не сумели прорвать вражеский строй, но по совету военного трибуна Луция Коминия они отпустили поводья и, послав коней вскачь, пришпорили их так, что уже ничто не могло остановить их бега: на широком пространстве за ними полегли, как скошенные, и пики, и воины. (7) Пехота, ринувшаяся вслед за конницей, ударила по уже расстроенным рядам врагов. Как рассказывают, в этот день было убито двадцать тысяч вражеских воинов[94]. Я знаю сочинителей, называющих два сражения с врагом в отсутствие диктатора, оба необыкновенно успешные; у самых древних писателей упоминается одно это сражение, а в некоторых летописях вообще ничего не сказано.

(8) Начальник конницы, как бывает обычно при таком разгроме врага, завладел множеством доспехов; он приказал свалить вражеское оружие в огромную кучу, поджег ее и спалил, потому ли, что дал такой обет какому-то богу[95], (9) или же, если верить рассказу Фабия[96], сделал это, чтобы диктатор не мог насладиться плодами его победы, то есть написать на военной добыче свое имя и везти ее с собой во время триумфа. (10) Отправка письма об успехе сраженья в сенат, а не диктатору также свидетельствовала о явном нежелании делить славу с диктатором. Диктатор, во всяком случае, так принял это известие, что, несмотря на общее ликование по поводу одержанной победы, явно выказывал свой гнев и недовольство. (11) И вот он вдруг распустил сенат и бросился вон из курии, выкрикивая, что если начальнику конницы сойдет с рук презрение к высшей власти, то вместе с ратями самнитов он опрокинет и растопчет власть диктатора и воинский долг. (12) Грозный и разгневанный, он двинулся в лагерь и, хотя шел очень быстро большими переходами, не мог опередить вести о своем приближении, (13) ибо до него из Города примчались с известием, что диктатор, горя жаждой мести, приближается и чуть не через слово превозносит поступок Манлия[97].

31. (1) Фабий тотчас собрал сходку и заклинал воинов защитить того, под чьим началом и ауспициями[98] они дважды одержали победу, так же как только что они от самых злобных недругов защитили свое государство; (2) сюда идет диктатор, потерявший рассудок от зависти, ожесточенный против чужой доблести и успеха, взбешенный оттого, что государство без него добилось победы; будь в его силах изменить судьбу, он предпочел бы, чтоб верх одержали самниты, а не римляне; (3) он кричит, что власть его попрана, как будто не одна и та же страсть побудила его сперва запретить сражаться, а потом сокрушаться об исходе сраженья. Прежде он из зависти хотел поставить преграды чужой доблести и намеревался лишить оружия воинов, как никогда рвавшихся в бой, чтобы без него они не могли сделать ни шагу, (4) и теперь то его бесит и то мучит, что без Луция Папирия воины не оказались ни безоружными, ни безрукими и что Квинт Фабий считает себя начальником конницы, а не прислужником диктатора. (5) Что бы сделал он, когда б военный случай и Марс, для всех единый, привели бы сражение к иному исходу, он, который ныне, после поражения врагов и успеха столь полного, что большего не мог бы достичь даже этот необыкновенный полководец, угрожает победившему начальнику конницы казнью?! (6) Но против начальника конницы он раздражен не больше, чем против военных трибунов, центурионов и воинов. Если б мог, он бы на всех обрушил свой гнев, (7) а раз это невозможно, то и ополчается на одного, ибо, подобно пламени, зависть устремляется к вершине и он набрасывается на стоявшего во главе замысла, на предводителя; если б ему удалось уничтожить Фабия вместе со славою его недавних подвигов, тогда, уподобясь победителю и помыкая войском, словно толпой пленных, он решился бы обойтись с воинами так же, как они позволят ему поступить с начальником конницы. (8) Вот почему, защитив его, они защитят общую свободу. Если увидит диктатор, что, отстаивая свою победу, воины так же единодушны, как в битве, и спасение одного важно для всех, он склонится к более милостивому решению. (9) Свою речь Фабий закончил, вверяя себя, свою жизнь и судьбу их верности и доблести.

32. (1) Все собравшиеся закричали, чтоб он не падал духом: покуда целы римские легионы, он может не бояться насилия.

Вскоре после этого прибыл диктатор, и тут же протрубили общий сбор. (2) Добившись тишины, глашатай вызвал начальника конницы Квинта Фабия. Едва тот подошел к подножию трибунала, как диктатор воскликнул: (3) «Я спрашиваю тебя, Квинт Фабий: если власть диктатора – высшая власть и ей покорны консулы, у коих царские полномочия[99], и преторы, избранные при одних с консулами ауспициях, то признаешь ты справедливым или нет, чтобы словам диктатора внимал начальник конницы? (4) И еще спрошу тебя: если я знал, что отправился в поход при сомнительных гаданиях, то надо ли было мне при неясности в знамениях подвергать опасности государство, или мне следовало повторить птицегадания, дабы ничего не делать, не уверясь в воле богов? (5) И еще спрашиваю я тебя: разве может быть начальник конницы независим и свободен от тех препятствий к ведению войны, какие диктатору поставит благочестие? Но к чему эти вопросы? Ведь удались я, не сказав ни слова, тебе все равно следовало бы направить свои мысли к истолкованию моей воли. (6) Что ж ты не отвечаешь? Или я не запретил тебе предпринимать что бы то ни было в мое отсутствие? Не запретил сражаться с неприятелем? (7) А ты, поправ мою власть, при недостоверных гаданиях, при неясности в знамениях имел дерзость, вопреки воинскому обычаю, вопреки долгу ратному, завещанному нам от предков, вопреки воле богов, сразиться с врагом! (8) Отвечай же на мои вопросы и берегись сказать хоть слово сверх этого! Ликтор, подойди сюда». (9) На иные из вопросов ответить было не просто, и Фабий то восставал против того, что в деле о жизни и смерти один и тот же человек и обвинитель его, и судья, то принимался кричать, что скорей можно лишить его жизни, чем славы подвигов, (10) попеременно и оправдываясь, и обвиняя; и тут, с новой силой вспыхнувши гневом, диктатор отдает приказ сорвать одежды с начальника конницы и приготовить розги и топоры. (11) Ликторы уже срывали с Фабия одежды, когда он, взывая к верности воинов, скрылся среди триариев, стоявших на сходке в задних рядах[100], а там уже нарастало возмущение. (12) Оттуда крики распространились по всему собранию: кое-где слышались мольбы, а кое-где и угрозы. Те, кто толпился у трибунала, то есть перед глазами диктатора, могли быть им замечены, и потому они умоляли пощадить начальника конницы и не осуждать вместе с ним войско; (13) а стоявшие с краю и теснившиеся возле Фабия проклинали жестокосердого диктатора и были уже готовы к бунту. Неспокойно было даже на трибунале: (14) легаты, окружавшие кресло диктатора, просили его отложить дело до завтра, чтобы дать утихнуть гневу и самим обдумать все не спеша (15): мол, незрелость Фабия достаточно наказана, а победа его унижена, и лучше не доводить дело до смертной казни и не позорить так ни этого несравненного юношу, ни его достославного отца, ни род Фабиев. (16) А так как ни мольбы, ни уговоры не помогали, они предложили ему посмотреть на неистовствующее собрание: когда воины возбуждены до такой степени, разве подобает при его опыте и мудрости подбрасывать дров в мятежное пламя? (17) Не Квинту Фабию, который молит избавить его от казни, но диктатору всякий вменил бы в вину, если бы в неправом споре он, ослепленный гневом, восстановил против себя враждебную толпу. (18) Под конец, желая отвести от себя подозрение в том, что говорят это из приязни к Квинту Фабию, они изъявили готовность клятвенно подтвердить, что считают казнь Квинта Фабия нежелательной, исходя именно из пользы государства.

33. (1) Но этими речами легаты скорее восстановили диктатора против себя, нежели примирили его с начальником конницы: им было приказано сойти с трибунала[101]. (2) Пока через глашатая диктатор тщился добиться тишины (ведь из-за шума и беспорядка не было слышно ни самого диктатора, ни его прислужников), наступила ночь и, словно на поле брани, положила конец противоборству.

(3) Начальнику конницы было приказано явиться на другой день, но все твердили, что назавтра Папирий, задетый и ожесточенный самим сопротивлением, распалится пуще прежнего, и Фабий тайком бежал из лагеря в Рим. (4) По совету отца, Марка Фабия[102], уже трижды бывшего консулом, а также диктатором, он немедленно созвал сенат[103], и, когда дошел до самых горьких жалоб на насилие и произвол диктатора, перед курием вдруг послышался шум: это ликторы прокладывали диктатору дорогу. И вот, пылая гневом, вошел он сам. Узнав о бегстве Фабия из лагеря, он тотчас с легкой конницей пустился в погоню. (5) Вновь начался спор, и Папирий приказал схватить Фабия. (6) Он неумолимо стоял на своем, невзирая на мольбы первых из отцов и всего сената в целом, и тогда отец юноши, Марк Фабий, сказал: (7) «Раз уж ни воля сената, ни мои преклонные годы, коим ты готовишь сиротство, ни доблесть и знатность начальника конницы, которого ты сам себе выбрал, ровным счетом ничего для тебя не значат, как не значат и мольбы, не раз трогавшие сердца неприятелей и смягчавшие гнев богов, то я обращаюсь к народным трибунам, я взываю к народу (8), и раз ты отвергаешь суд своего войска, своего сената, то ему я предлагаю быть твоим судьею, ему, единственному, кто имеет, наверное, больше власти и силы, чем твоя диктатура. Посмотрим, как ты отвергнешь обжалование, какому уступил даже Тулл Гостилий, римский царь[104] ».

(9) Из курии пошли в народное собрание. Когда диктатор поднялся на возвышение в окружении нескольких человек, а за ним начальник конницы в сопровождении всех первейших людей государства, Папирий приказал свести Фабия[105] с Ростр на землю. (10) Отец, спустившийся вслед за сыном, сказал: «Очень хорошо, что ты приказал отвести нас вниз: отсюда мы сможем подать голос как и простые граждане!»

Поначалу слышались не столько связные речи, сколько отдельные выкрики; (11) наконец шум был перекрыт негодующим голосом старого Фабия: он порицал Папирия за надменность и жестокость; (12) он вспоминал, что был и сам в Риме диктатором и никто – ни плебей, ни центурион, ни рядовой воин – не терпел от него притеснений, (13) а Папирий добивается победы над римским военачальником, словно это вражеский предводитель. Как разнится сдержанность прежних диктаторов от заносчивости и жестокости нынешних. (14) Гнев диктатора Квинкция Цинцинната, выручившего консула Луция Минуция из осады, побудил его всего лишь назначить консула Минуция легатом[106]. (15) Марк Фурий Камилл не только сдержал свое негодованье на Луция Фурия, когда тот, позоря его седины и его власть, потерпел постыднейшее пораженье, не только не написал о сотоварище народу или сенату ничего, что бы того позорило, (16) но и по возвращении, когда получил позволенье сената по своему усмотрению выбирать из сотоварищей того, кто будет делить с ним власть, именно Фурия счел самым достойным из консульских трибунов[107]. (17) А если говорить о народе, в руках которого вся полнота власти, то гнев его на тех, кто по безрассудству и недомыслию губил войско, никогда не требовал ничего более жестокого, чем лишение имущества: никогда еще до сих пор не требовали смертью карать полководцев за неуспех войны. (18) Ныне же вождям римского народа, несмотря на победу и с полным правом заслуженный триумф, грозят розгами и топорами, что не подобает и при поражении. (19) Чему же тогда должен был подвергнуться его сын, если бы он погубил войско, если бы он был разгромлен, бежал и бросил лагерь? Могла ли ярость диктатора и его неистовство зайти дальше бичеванья розгами и казни? (20) Как примирить между собой то, что из-за Квинта Фабия граждане ликуют, совершая молебствия и вознося благодарения за победу, (21) а его самого, из-за кого открыты святилища богов, курятся жертвами алтари, множатся хвалы и приношения богам, обнаженного, секут розгами на глазах римского народа, в виду Капитолия и Крепости и перед взором богов, коих он не напрасно призывал в двух сражениях?! (22) Каково стерпеть это войску, одержавшему победу под его началом и ауспициями? Что за горе будет в римском лагере! Что за ликование в стане врагов!

(23) Так говорил он, разом упрекая и жалуясь, призывая в свидетели богов и людей, и, обнимая сына, проливал обильные слезы.

34. (1) На его стороне было влияние сената, расположение народа, поддержка трибунов, память о войске в лагере; (2) другая сторона толковала о неколебимости высшей власти римского народа, о долге воина, указе диктатора, перед которым благоговеют, как перед божественной волей, о Манлиевом правеже[108], о том, как польза государства была им поставлена выше отцовской привязанности. (3) А еще ранее, мол, Луций Брут[109], основатель римской свободы, поступил так со своими сыновьями, теперь же отцы сделались потакателями и сговорчивые старцы спускают юношам отказ от воинского долга, словно это сущий пустяк. (4) Он тем не менее останется тверд в своем намеренье и ничем не смягчит наказанья, заслуженного человеком, вступившим в бой вопреки его указу, при неясности в знамениях и сомнении в птицегаданиях. (5) Не в его силах навсегда укрепить величие высшей власти, (6) но он, Луций Папирий, не намерен умалить ни одного из ее прав; он просит облеченных трибунской властью, которая и сама неприкосновенна, не посягать своим вмешательством на полномочия римских военачальников и просит народ не сводить на нет законную силу диктатуры именно тогда, когда ему выпало исполнить эту должность. (7) А если они это сделают, то не Луция Папирия, а трибунов и неправый суд народа станут запоздало винить потомки, ибо стоит раз нарушить воинский долг, как уже воин не подчиняется приказу центуриона, центурион – трибуну[110], трибун – легату, легат – консулу, начальник конницы – диктатору, (8) как исчезает почтение к людям и почитание богов, как не повинуются ни указам вождя, ни наказам жреца; воины самовольно бродят и по замиренным, и по враждебным землям; (9) забыв о присяге, по своему произволу, они оставляют службу, когда захотят; (10) они покидают осиротелые знамена и не сбегаются, когда им велят, и не разбирают, днем ли они сражаются или ночью, в том ли месте или не в том, по приказу военачальника или без оного, они не ждут знака, не соблюдают рядов, и на месте военной службы, освященной обычаем и присягой, оказывается подобие разбоя, слепого и беспорядочного. (11) «За эти преступления, народные трибуны, вы да будете в ответе во веки веков и на свою голову да примете своеволие Квинта Фабия!»

35. (1) Трибуны замерли, тревожась более уже о своей участи, нежели об уделе того, кому нужна была их поддержка, но от бремени решения их избавило единодушие римского народа, принявшегося молить и заклинать диктатора в угоду ему освободить начальника конницы от казни. (2) При таком повороте событий трибуны тоже присоединились к мольбам, настойчиво прося у диктатора снизойти к заблуждениям, свойственным человеку, и к молодости Квинта Фабия: он, мол, довольно наказан. (3) И вот уже сам юноша, вот уже отец его, Марк Фабий, забыв о своих притязаньях, пали на колени и молили диктатора сменить гнев на милость.

(4) Тогда диктатор сказал: «Будь по вашему, квириты. За воинским долгом, за достоинством власти осталась победа, а ведь ныне решалось, быть ли им впредь или нет. (5) Не снята вина с Квинта Фабия за то, что вел войну вопреки запрету полководца, но я уступаю его, осужденного за это, римскому народу и трибунской власти. Так что мольбами, а не по закону вам удалось оказать ему помощь. (6) Живи, Квинт Фабий, единодушное желание сограждан защитить тебя оказалось для тебя большим счастьем, чем та победа, от которой недавно ты ног под собою не чуял; живи, дерзнувший на дело, какого и отец бы тебе не простил, будь он на месте Луция Папирия. (7) Мою благосклонность ты вернешь, если захочешь; а римский народ, коему ты обязан жизнью, лучше всего отблагодаришь, если нынешний день научит тебя впредь и на войне и в мирное время подчиняться законной власти».

(8) Когда диктатор, объявив, что больше не задерживает начальника конницы, спустился с возвышения, обрадованный сенат и народ, ликующий и того больше, с поздравлениями окружили кто начальника конницы, а кто диктатора и пошли за ними следом. (9) Таким образом, угроза казни Квинта Фабия, казалось, упрочила высшую власть не меньше, чем плачевная расправа над юным Манлием.

(10) В этом году выходило как-то так, что стоило диктатору удалиться от войска, как в Самнии враги всякий раз брались за оружие. Однако пример Квинта Фабия, стоявший перед глазами главы лагеря, легата Марка Валерия, заставлял страшиться не столько нападения врагов, сколько неукротимого диктаторского гнева. (11) Поэтому, когда посланный за продовольствием отряд попал в засаду и, сражаясь в неудобном месте, был перебит, все были уверены: легат мог бы прийти им на помощь, не страшись он грозных указов. (12) Возмущенные происшедшим, воины еще больше отвернулись от диктатора, ведь и без того их раздражало его упорное нежелание простить Квинта Фабия и то, что милость, которую они никак не могли у него вымолить, была оказана римскому простонародью.

36. (1) Поставив Луция Папирия Красса во главе Города и запретив начальнику конницы, Квинту Фабию, делать что-либо по его должности[111], диктатор возвратился в лагерь; (2) появление его не слишком обрадовало сограждан и ничуть не устрашило врагов. Действительно, уже на другой день, то ли не зная о прибытии диктатора, то ли не придавая значения его присутствию или отсутствию, неприятель, подойдя к лагерю, выстроился в боевом порядке.

(3) А между тем от одного этого мужа, Луция Папирия, зависело столько, что, если б воины сочувствовали замыслам вождя, в этот самый день можно было наверняка покончить с войною против самнитов: (4) так умело построил он ряды, так удачно выбрал место и расставил подкрепление, настолько приумножил силы войска всякими военными хитростями; однако воины были нерадивы и, чтобы умалить заслуги своего предводителя, нарочно не спешили одерживать победу.

Среди самнитов оказалось больше убитых, среди римлян – больше раненых. (5) Понял опытный вождь, что стоит на его пути к победе: надо смирить себя и к суровости подмешать ласку. (6) И вот, собрав легатов[112], он сам обошел раненых воинов и, заглядывая в шатры, каждого в отдельности спрашивал о здоровье и поименно поручал воинов заботам легатов, трибунов и префектов. (7) Это уже само по себе расположило народ к военачальнику, а он повел себя так умело, что, исцеляя тела воинов, тем скорее привлек к себе их души, да и для выздоровления не было средства действенней, чем благодарность, с которой они принимали его заботу. (8) Восстановив силы войска, диктатор вступил в бой с неприятелем, причем и он сам, и воины твердо верили в победу, и такой был разгром, такое повальное бегство самнитов, что день тот стал для них последним днем сражений с диктатором.

(9) Потом войско победителей двинулось туда, куда влекла надежда на добычу, и прошло по всем владеньям неприятеля, не встретив вооруженного отпора ни в открытом бою, ни из засады. (10) Диктатор вдобавок раззадорил воинов, объявив всю добычу их собственностью, так что личная корысть гнала их на врага не меньше, чем ненависть к самнитам и верность государству. (11) Измученные этими бедствиями, самниты попросили у диктатора мира; заключив с ним договор о предоставлении каждому римскому воину одежды и годового жалованья, самниты на приказ идти к сенату ответили, что пойдут следом за диктатором, вверив свое дело только его чести и доблести. Так войско покинуло Самний.

37. (1) Диктатор с триумфом вступил в Город, а когда пожелал сложить с себя диктатуру, то по приказу отцов прежде объявил консулами Гая Сульпиция Лонга, вторично, и Квинта Эмилия Церретина.

(2) Заключение мира с самнитами не состоялось из-за споров о его условиях, и самниты ушли из Города, заключив на год перемирие. Но даже собственные клятвы не были для них святы, настолько воспрянул в них боевой дух при известии о том, что Папирий оставил должность.

(3) При консулах Гае Сульпиции и Квинте Эмилии – а в некоторых летописях Аврелии – к измене самнитов прибавилась новая война – в Апулии. Войска послали в обе стороны. Сульпицию досталась война с самнитами. Эмилию выпало воевать с апулийцами. (4) По некоторым сведениям, война велась не против самих апулийцев, но в защиту союзного апулийцам народа от нападений и притеснений со стороны самнитов; (5) и все-таки, если самнитам в ту пору еле-еле удавалось отражать нападение извне, это означает скорее, что в действительности не самниты напали на апулийцев, а римляне вели войну одновременно с тем и с другим племенем. (6) Впрочем, ничего достойного упоминания не произошло; земли Апулии и Самния были опустошены, но ни там, ни здесь не было открытой встречи с неприятелем.

В Риме ночной переполох внезапно поднял граждан ото сна и настолько всех напугал, что Капитолий и Крепость, стены и ворота оказались заполнены вооруженным людом, (7) и после всех поспешных приготовлений и призывов к оружию во всех концах Города с рассветом нельзя было найти ни виновника, ни причины переполоха.

(8) В том же году [323 г.] по предложению, внесенному Флавием, народ судил тускуланцев. Народный трибун Марк Флавий предложил народу наказать тускуланцев за то, что с их помощью и по их совету велитрийцы и привернаты пошли войной против римского народа.

(9) Тускуланцы с женами и детьми явились в Рим. Эти толпы в жалком рубище с униженным видом ходили по трибам и каждому они валились в ноги, (10) так что для избавления их от казни сострадание значило больше, чем уверения в невиновности. (11) Все трибы, кроме Поллийской, отклонили закон Флавия; эта триба считала, что взрослых мужчин надо высечь и казнить, а жен и детей по закону войны отправить под венки. (12) Недобрая память о сторонниках столь жестокой расправы, как известно, сохранилась у тускуланцев до времени наших отцов, и соискатель должности из Поллийской трибы почти не мог рассчитывать на голоса Папириевой[113].

38. (1) На другой год [322 г.] в консульство Квинта Фабия и Луция Фульвия из-за опасений, что война в Самнии окажется кровопролитной, – поговаривали, будто самниты набрали у соседей наемников, – диктатор Авл Корнелий Арвин и начальник конницы Марк Фабий Амбуст произвели со всею строгостью набор и двинули на самнитов превосходное войско. (2) Лагерь на вражеской земле разбили без всяких предосторожностей, словно враг далеко, но тут внезапно объявились самнитские рати, столь дерзкие, что поставили свой частокол прямо под носом у римских сторожевых дозоров. (3) Уже спускалась ночь, и это помешало им напасть на римские укрепления, но самниты не скрывали намерений назавтра с рассветом пойти на приступ. (4) Диктатор понял, что сражение произойдет скорее, чем ожидалось, и, чтобы невыгодное место не оказалось слишком большим испытанием для мужества его воинов, ради обмана неприятеля оставил в лагере множество огней и потихоньку вывел легионы; однако лагерь находился так близко от самнитов, что обман не удался. (5) Конница неприятеля тотчас двинулась следом и не отставала от войска, хотя до рассвета остерегалась вступать в бой, а пехота до восхода солнца даже не успела выйти из лагеря. (6) Самнитская конница лишь к утру решилась напасть на неприятеля и мешала движению, задирая самых крайних и в труднопроходимых местах тесня ряды римлян. Тем временем пехота догнала конницу, и самниты стали наседать уже всеми своими силами.

(7) Тогда, поняв, что без крупных потерь вперед не продвинуться, диктатор приказал разбить лагерь там, где сам он остановился. Но в окружении вражеской конницы делать это, то есть возводить изгородь и начинать работы, было невозможно. (8) И потому диктатор, видя, что нельзя ни продолжить путь, ни сделать остановку, убрал из войска обоз и выстроил воинов в боевом порядке; выстроились против них и враги, не уступающие ни духом, ни силой. (9) Особенно они расхрабрились, возомнив, будто римляне отступили перед своим неприятелем, а не из-за невыгодного положения, и поверили, будто это они, наводя ужас, преследуют перепуганных беглецов. (10) Оттого-то давно[114] не слышавшие римского боевого клича самниты какое-то время сражались с ними на равных. И впрямь, в тот день от третьего часа до восьмого противоборствующие стороны были, как говорят, столь равносильны, что клич, раздавшийся при первом столкновении, ни разу не возобновлялся, знамена не двинулись с места ни вперед, ни назад и ни одна сторона не отступила. (11) Вросши в землю и напирая щитом, каждый на своем месте дрался без передышки и не оглядываясь по сторонам; равномерному гулу и неизменному напряжению битвы конец могло положить либо крайнее истощение, либо ночь. (12) Уже на исходе силы воинов, крепость оружия, смекалка вождей, и вдруг самнитские конники, узнав от одной своей отъехавшей в сторону турмы, что римский обоз стоит далеко от вооруженных воинов без охраны и вне укреплений, взалкав добычи, бросаются туда.

(13) Когда встревоженный гонец донес о том диктатору, тот сказал: «Дай им только нагрузиться добычей». Потом прибывали все новые и новые гонцы с криками, что повсюду грабят и тащат имущество воинов. (14) Тогда, призвав начальника конницы, диктатор сказал: «Ты видишь, Марк Фабий, что вражеская конница оставила поле боя. Теперь наш обоз стал их обузой. (15) Ударь на них, пока, подобно всем ордам, занятым грабежом, они рассыпаны повсюду в беспорядке, и мало кто попадется тебе верхом на коне, немногих встретишь при оружии; пока они навьючивают добычу на себя и лошадей, срази их безоружными и обагри кровью их добычу. О легионах и пехотной битве позабочусь я, а слава победы над конницей пусть будет твоею».

39. (1) Отлично построенная конница напала на рассеявшихся и обремененных грузом врагов и все кругом покрыла их трупами. (2) Не способных ни драться, ни спасаться, их убивали среди поспешно брошенных тюков, которые путались под ногами испуганных, разбегающихся лошадей. (3) И тогда, почти полностью истребив вражескую конницу, Марк Фабий лишь разворачивает свои алы и с тыла нападает на строй пехотинцев. (4) Боевой клич, неожиданно донесшийся оттуда, вселяет ужас в самнитов, а диктатор, заметив, что вражеские передовые бойцы оглядываются назад, что знамена в беспорядке и строй колеблется, то с призывом, то с ободреньем обращается к своим воинам и, окликая по имени трибунов и центурионов, зовет их вместе с ним вновь броситься в бой. (5) Опять раздался боевой клич и знамена двинулись вперед. По мере продвижения стали.замечать, что среди врагов нарастает смятение. Идущим впереди видно уже свою конницу, и Корнелий, оборотясь к манипулам, (6) размахивает руками и кричит во все горло, что видит знамена и щиты своих всадников. (7) Когда это услыхали, да еще и увидели, то настолько позабыли вдруг и о тяготах, выпавших на их долю за целый день, и о своих ранах, что кинулись на врага, словно свежие бойцы, только что вышедшие из лагеря и получившие знак сражаться. (8) Самниты не могли доле противостоять ни ужасу, который наводила конница, ни натиску пехоты; одних перебили на месте, другие рассеялись в бегстве: (9) пехотинцы перебили сопротивлявшихся в окруженье, а конница устроила избиение беглецов, в числе коих пал и сам их полководец.

(10) Это сражение нанесло самнитам такой удар, что на всех своих собраниях они начали шуметь – мол, ничего удивительного, что не добились успеха в этой нечестивой, начатой вопреки договору[115] войне, в которой боги, и поделом, были к ним даже враждебней, чем люди; дорогою ценой придется искупать эту войну; (11) вопрос только в том, принести ли в жертву кровь нескольких виновных или всех безвинных, а иные уже осмеливались назвать зачинщиков. (12) Особенно часто слышалось в единодушных выкриках толпы имя Брутула Папия. Это был знатный и могущественный человек и несомненный нарушитель последнего перемирия. (13) Преторы, вынужденные доложить об этом, добились решения выдать римлянам Брутула Палия, отправить вместе с ним в Рим всю награбленную у римлян добычу и пленных и, следуя справедливости и благочестию, отдать также и то, за что, согласно договору, те требовали возмещения через фециалов. (14) По этому решению в Рим отправили фециалов и бездыханное тело Брутула: добровольною смертью он сам избавил себя от казни и позора, а (15) вместе с телом постановили выдать и его имущество. Однако, кроме пленных и того добра, что римляне признали своим, ничего больше не приняли; выдачу всего остального признали недействительной[116]. Диктатор по постановлению сената справил триумф.

40. (1) Некоторые сообщают, что войну провели консулы и это они отпраздновали триумф над самнитами, а Фабий дошел даже до Апулии и привез оттуда много добычи. (2) Все согласны, что в тот год Авл Корнелий был диктатором, сомневаются лишь, был ли он назначен ради ведения войны или для того, чтоб на Римских играх было кому подать знак выпускать четверни[117], так как претор Луций Плавтий (3) как раз тогда слег от тяжелой болезни; а исполнив эту обязанность своего не слишком достопамятного правления, он якобы сложил с себя диктатуру.

Непросто одно сообщение предпочесть другому. (4) Я думаю, предание искажено из-за надгробных хвалебных речей[118] и лживых подписей к изображениям предков[119], ибо каждое семейство старается с помощью вымыслов присвоить себе и подвиги, и должности; (5) отсюда, конечно, и эта путаница в том, кто какие подвиги совершил, и в том, что значится в государственных записях. И нет к тому же ни одного писателя, современника тех событий, на свидетельства которого мы могли бы положиться со спокойной душой.

КНИГА IX

1. (1) Следующий год [321 г.], когда консулами были Тит Ветурий Кальвин и Спурий Постумий[1], ознаменовался Кавдинским миром, памятным из-за тяжкого поражения римлян. (2) В тот год военачальником у самнитов был сын Геренния Гай Понтий; родитель его славился среди самнитов своею мудростью[2], а сам он – воинской доблестью и военным искусством. (3) Когда посланные от самнитов для возмещения причиненного римлянам ущерба возвратились, так и не добившись мира[3], Понтий сказал: «Не думайте, будто посольство было напрасным: гнев небес пал на нас за нарушение договора – теперь мы от этой вины очистились. (4) Я уверен: если кому-то из богов и любо было принудить нас вернуть все требуемое договором, им всем, однако, не по душе, что римляне так надменно презрели наше желание искупить содеянное. (5) Что же сверх сделанного можно еще сделать, дабы умилостивить богов и умилосердить людей? Имущество неприятеля, ставшее нашей добычей и по закону войны нам принадлежащее, (6) мы возвратили, зачинщиков, коль скоро выдать их живыми оказалось невозможно, выдали хотя бы и мертвыми, и добро их, дабы не осквернять себя прикосновением к нему, отвезли в Рим[4]. (7) Что еще я задолжал тебе, римлянин?! Чем еще искупить разрыв договора? Какой иной долг возвратить богам, его блюстителям? Кого нам поставить судьею твоих притязаний и моих истязаний? Пусть это будет народ, пусть один какой-нибудь человек[5], я на все согласен. (8) Но если на этом свете правда и закон уже не защищают слабого от сильнейшего, мне остается взывать к богам, карающим спесь, преступившую всякую меру. (9) Я стану молить их обратить гнев свой на тех, кому мало и возвращенного им собственного имущества, и гор чужого добра в придачу; на тех, чью жестокость не насытить ни смертью обидчиков, ни выдачей мертвых их тел, ни имуществом их, отданным следом, – не насытить, если не дать упиться нашей кровью и пожрать нашу плоть. (10) Война, самниты, праведна для тех, для кого неизбежна[6], и оружие благочестиво в руках у тех, у кого уже ни на что не осталось надежды. (11) И раз уж в делах человеческих ничего нет важнее благоволения и враждебности богов, то знайте: прежнюю войну вы вели скорее против богов, чем против людей, зато в предстоящей боги сами поведут вас в бой!»

2. (1) Чего ни посулили эти его пророчества, все исполнилось. Понтий двинулся с войском в поход и, соблюдая строжайшую тайну, разбил лагерь у Кавдия. (2) Отсюда он посылает в Калатию, где, по слухам, уже стояли лагерем римские консулы, десять воинов, переодетых пастухами, приказав им пасти скот подальше друг от друга, но поближе к римским заставам, (3) а повстречавшись с грабящими округу римскими воинами, пусть твердят одно: дескать, самнитские легионы в Апулии, осаждают там всем воинством Луцерию[7] и со дня на день возьмут ее приступом. (4) Об этом заранее нарочно распустили слухи, успевшие уже дойти до римлян, а когда то же самое стали повторять все, кого захватывали в плен, им нельзя было не поверить. (5) Было ясно, что римляне окажут помощь жителям Луцерии, своим добрым и верным союзникам, стремясь вместе с тем предотвратить в столь опасных условиях отпадение всей Апулии. Раздумывали они только о том, какой выбрать путь, (6) ибо к Луцерии вели две дороги. Одна, широкая и открытая, шла по берегу Верхнего[8] моря – путь этот был более безопасным, но и более далеким; другая дорога, покороче, вела через Кавдинское ущелье. (7) Вот каково само это место: два глубоких ущелья, тесных и заросших лесом, окружены непрерывными горными кряжами; между ущельями – довольно широкая поляна, болотистая и заросшая травой, через эту поляну и пролегает путь. (8) Но, чтобы дойти до нее, нужно пробраться через первую теснину, а потом возвращаться назад тою же дорогой, которой сюда проникли, или, продолжая путь, пройти по второму ущелью, еще более глубокому, еще менее проходимому.

(9) Когда, избрав второй путь, римляне по скалистому распадку спустились в эту долину, то сразу же двинулись гурьбою ко второму ущелью, но наткнулись там на завал из деревьев и нагроможденных друг на друга огромных камней. Стало ясно, что это вражеская хитрость, и тут же поверху над ущельем замелькали неприятельские отряды. (10) Римляне спешат назад к дороге, которой пришли, но и она оказывается прегражденной завалами и вооруженными людьми. Тогда без всякого приказа все остановились в полной растерянности, словно скованные каким-то странным оцепенением; (11) и, поглядывая друг на друга в надежде найти в соседе больше самообладания и сообразительности, они долго молчат, не шелохнувшись. (12) Потом, видя, что ставятся консульские шатры, что некоторые достают орудия для земляных работ, (13) римляне, хоть и понимая всю смехотворность возведения укреплений в столь отчаянном и безнадежном положении, чтобы не усугубить его еще и по собственной вине, каждый сам по себе, без всяких понуканий и приказаний, принимаются за дело и, разбив у воды лагерь, окружают его валом. (14) И враги осыпали их тем временем бранью и насмешками, и сами римляне с горькой откровенностью высмеивали свой труд и тщетные усилия. (15) Удрученные консулы не созывали совета: совещаться было не о чем, как и подмоги ждать было неоткуда; но легаты и трибуны сами подошли к ним, а воины, оборотясь к консульскому шатру, взывали к вождям о помощи, какую едва ли могли им подать и бессмертные боги.

3. (1) Когда настала ночь, они все еще совещались, а больше спорили, потому что каждый твердил то, что отвечало его нраву. «Давайте пойдем, – говорил один, – через завалы на дорогах, через горные преграды, через леса, где только можно пройти с оружием, – (2) лишь бы подойти поближе к супостатам, ведь уже чуть ли не тридцать лет они терпят от нас поражения[9]. Чтобы драться с вероломным самнитом, всякое место будет для римлян и ровно, и удобно». (3) «Куда и как мы пойдем?– возражал другой.– Что мы, горы станем сдвигать с места? Как ты кинешься на врага, если над тобой высятся эти кряжи? С оружием или без, храбрые и трусы, все мы равно взяты в плен и побеждены. Нам не дано даже достойно погибнуть от меча противника: враг выиграет войну, не трогаясь с места». (4) В таких разговорах, забыв о еде и сне, римляне провели ночь.

Однако и самниты не знали, что им предпринять при такой своей удаче, и все сообща решили написать Гереннию Понтию, отцу своего полководца, дабы испросить у него совета. (5) Этот Геренний Понтий в свои преклонные годы уже отошел не только от военных, но и от гражданских дел, однако воля и проницательность в дряхлом его теле оставались прежними. (6) Когда он узнал, что римское войско заперто между лесистыми склонами Кавдинского ущелья, то на вопрос о его мнении передал посланцу сына: как можно скорей отпустить всех римлян, не причиняя им никакого вреда. (7) А когда это было отвергнуто и тот же гонец, возвратясь, вторично просил совета, Геренний предложил перебить их всех до единого. (8) Ответы были столь противоречивы, словно их дал таинственный оракул, и, хотя сын сам первый склонялся к мысли, что в ветхом родительском теле одряхлел уже и разум, он уступил все же общему желанию и вызвал отца на совет. (9) Старик не заставил себя упрашивать, и его, говорят, привезли на телеге в лагерь. Приглашенный на совет, он повторил примерно все то же, что говорил раньше, ни в чем не отступил от своего мнения, но объяснил, на чем оно основано. (10) Давая первый совет, в его глазах наилучший, он стремился, чтобы столь великое благодеяние обеспечило вечный мир и дружбу с могущественнейшим народом; смысл второго совета был в том, чтобы избавить от войны многие поколенья, ибо после потери двух войск римское государство не скоро вновь соберется с силами; третьего же решения, сказал он, вообще нет. (11) Когда же сын и другие предводители стали добиваться от него, что если они изберут средний путь, то есть отпустят римлян невредимыми и в то же время по праву войны свяжут их как побежденных определенными условиями, старик сказал: (12) «Это как раз такое решение, что друзей не создаст, а врагов не уничтожит. Вы только сохраняете жизнь людям, озлобленным унижением, а нрав римлян таков, что, потерпев поражение, они уже не ведают покоя. (13) Нынешнее безвыходное положенье вечно будет огнем жечь их души, и не будет им успокоения, покуда не отомстят вам стократ». Ни тот, ни другой совет принят не был, и Геренния увезли из лагеря домой.

4. (1) Тем временем многие из окруженных попали в плен при тщетных попытках пробиться, а в лагере уже во всем ощущалась нехватка, (2) и римлянам волей-неволей пришлось отправить послов просить сперва мира на равных условиях, а не добившись мира, вызывать на бой. (3) На это Понтий отвечал, что война уже завершена, а раз римляне, даже потерпев воражение и попав в плен, не способны смириться со своею участью, то он прогонит их под ярмом[10] – раздетых и безоружных; в остальном же условия мира будут равными для побежденных и победителей: (4) если римляне уйдут из владений самнитов и уведут обратно своих поселенцев, то оба народа будут впредь подчиняться лишь собственным законам и жить как равноправные союзники; (5) вот на таких условиях он-де готов заключить договор с консулами, а если в них что-то им не по нраву, то послов пусть больше не присылают.

(6) Когда послы объявили о данном им ответе, раздался такой дружный вопль и такое всех охватило уныние, что, казалось, римляне предпочли бы этому услышать известие о предстоящей здесь им всем погибели. (7) Долго все хранили молчание, когда же ясно стало, что консулы не решаются высказаться ни в пользу столь позорного договора, ни против него, ибо он был неизбежен, заговорил наконец Луций Лентул, в то время первый из легатов по доблести и заслугам[11]: (8) «От своего отца, консулы, я часто слышал, что он один на Капитолии отговаривал сенат золотом выкупать у галлов государство[12], когда враг, на редкость ленивый в работах и строительстве укреплений, ни рвом, ни валом не запер римлян, когда была еще возможность прорваться, идя на большую опасность, но все ж не на верную гибель. (9) Будь у нас возможность броситься на врага, как тогда с Капитолия, с оружием в руках – ведь так нередко нападают осажденные на осаждающих, – будь в нашей власти хоть в выгодном, хоть в невыгодном положении, но сразиться с врагом, я, давая совет, не уступил бы решимостью своему родителю. (10) Я признаю, конечно, что смерть за отечество прекрасна и ради римского народа и его легионов готов обречь себя подземным богам[13] и броситься в гущу врагов; (11) но здесь я вижу перед собой мое отечество, здесь все до единого ратники римлян, и какое такое достояние они спасут ценой своей жизни, если они не хотят сложить головы за себя же самих? (12) „Родной кров, – скажет кто-нибудь, – стены Города и толпы его жителей”. Нет, клянусь вам! Погибни только это войско, и мы не спасем все это, а выдадим врагу. (13) Кто ж тогда станет охранять Город? Очевидно, толпа мирных безоружных граждан. Спору нет, они защитят его так же успешно, как при галльском нашествии! (14) Может быть, они позовут из Вей войско во главе с Камиллом[14]? Но нет, вся наша надежда и все наши силы – здесь! Сохранив их, мы спасем отечество, а погубив, покинем и отечество, отдавши его на поток и разграбление. (15) „Но сдача позорна, – скажут иные, – позорна и унизительна!” Так в том ведь и состоит преданность отечеству, чтобы спасти его, хотя бы ценой унижения, точно так, как спасли бы его, если нужно, своею смертью. (16) И пусть нас подвергнут какому угодно бесчестию, мы покоримся неизбежности, неодолимой даже для богов[15]. Ступайте, консулы, выкупайте оружием государство, которое отцы ваши выкупали золотом».

5. (1) Консулы отправились к Понтию для переговоров, а когда победитель завел речь о договоре, отвечали, что без веления народа договор заключить невозможно, так же как без фециалов[16] и без прочих торжественных священнодействий. (2) Так что, вопреки общепринятому мнению и даже письменному свидетельству Клавдия[17], Кавдинский мир был скреплен не договором, а только клятвенным поручительством[18]. (3) Зачем, в самом деле, понадобились бы поручители договора или заложники, если бы дело завершили молением к Юпитеру поразить своим гневом народ, отступивший от условий, подобно тому как фециалы поражают жертвенного кабана[19]. (4) Клятвенное обещание дали консулы, легаты, трибуны и квесторы, причем известны имена всех клявшихся, тогда как при заключении мира по договору были бы указаны только имена двух фециалов. (5) И еще потребовалось шестьсот всадников в заложники, которые должны были поплатиться головой за нарушение обещаний; и это тоже было сделано только потому, что пришлось отложить заключение самого договора[20]. (6) Наконец, назначили срок, когда передадут заложников, а разоруженное войско отпустят.

С приходом консулов горькое отчаяние вновь охватило воинов: едва удерживались они, чтобы не поднять руку на тех, кто безрассудно завел их в такое гиблое место, а теперь малодушно уводит из западни, навлекши на них этим позор еще больше прежнего. (7) Не нашлось-де у них ни проводников, ни лазутчиков, зато дали заманить себя в ловушку, как безмозглых тварей! (8) Римляне то взглядывали друг на друга, то не сводили глаз с оружия, которое вот-вот придется отдать, и смотрели на свои руки, которые лишатся оружия, и на тела, у которых не будет защиты от врага. Во всех подробностях они представляли себе и вражеское ярмо, и насмешки победителей, их надменные взоры (9), и свой проход, безоружных сквозь строй вооруженных, а потом злосчастное странствие через союзные города и возвращение в отечество, к родителям – в Город, куда те и сами, и предки их не раз вступали с триумфом. (10) Только они разбиты, хотя целы и невредимы, хотя оружия не подняли и в бой не вступили, только им не пришлось ни мечей обнажить, ни с врагом сразиться, только им не впрок было оружие, сила и отвага.

(11) В этих сетованиях застал их роковой час бесчестия, когда суждено было изведать такое, что превзошло самые мрачные их ожидания. (12) Для начала римлянам приказали безоружными и раздетыми выйти за вал, и в первую очередь были выданы и взяты под стражу заложники; (13) потом ликторам приказали покинуть консулов и с консулов сорвали их облачение[21]. У тех самых воинов, которые только что готовы были с проклятьями отдать консулов на растерзание, зрелище это вызвало такую жалость, (14) что, позабыв о собственном положеньи, все, словно ужасом охваченные, отворачивались, дабы не видеть, как поругано столь высокое достоинство.

6. (1) Консулов, чуть не нагих[22], первыми прогнали под ярмом, затем тому же бесчестию подвергся каждый военачальник в порядке старшинства (2) и, наконец, один за другим все легионы. Вокруг, осыпая римлян бранью и насмешками, стояли вооруженные враги и даже замахивались то и дело мечами, а если кто не выражал своим видом должной униженности, то оскорбленные победители наносили им удары и убивали. (3) Так и провели их под ярмом, причем на глазах врагов, что было, пожалуй, самым мучительным. Хотя, выбравшись из ущелья, римляне, словно выходцы из преисподней, казалось, впервые увидели белый свет, но и самый свет для взиравших на свое столь опозоренное войско был чернее мрака смерти. (4) Вот почему, хотя еще засветло можно было добраться до Капуи, римляне, не надеявшиеся на верность союзников и к тому же их стыдившиеся, не доходя до Капуи, легли, как были, у дороги на голую землю[23]. (5) Когда весть о том достигла Капуи, естественное сочувствие к союзникам взяло верх над присущим кампанцам высокомерием. (6) Они тотчас посылают консулам знаки их достоинства, фаски и ликторов и не скупятся на оружие, коней, одежду и продовольствие для воинов. (7) Когда же римляне приблизились к Капуе, навстречу им вышел весь сенат и весь народ и было сделано все, что от частных лиц и от государства требуют законы гостеприимства. (8) Однако ни радушие союзников, ни их приветливое обращение, ни ласковые речи не могли заставить римлян не то что слово проронить, но и глаза поднять и взглянуть в лицо утешавшим их друзьям, – (9) настолько стыд вкупе с унынием понуждал их избегать и разговоров, и людского общества. (10) На другой день, когда знатные юноши, посланные сопровождать тронувшихся в путь римлян до границ Кампании, возвратились и были призваны в курию (11), то на расспросы старших они отвечали, что римляне показались им еще более подавленными и еще более павшими духом; шли они в таком полном безмолвии, словно это шествие немых; (12) сокрушился былой дух римлян, вместе с оружием они лишились и мужества; на приветствия они не откликаются, на вопросы не отвечают, никто не смеет рта раскрыть от стыда, будто все еще несут они на шее то ярмо, под которым их прогнали; (13) а самниты, дескать, добились победы не только славной, но и прочной, ибо взяли в плен даже не Рим, как некогда галлы, но доблесть и отвагу римлян, а эта победа куда блистательней.

7. (1) Они говорили, а прочие слушали, и на своем совете верные союзники едва уже не оплакали римский народ, (2) когда Овиев сын Авл Калавий, муж известный и родовитостью, и подвигами, а в ту пору и возраста уже почтенного, заявил, что дела обстоят далеко не так: (3) столь упорное молчание, взоры, опущенные в землю, слух, глухой ко всем утешениям, и стыд глядеть на белый свет суть верные признаки того, что в глубине души у римлян зреет чудовищный гнев[24]. (4) Или, мол, он ничего не смыслит в нраве римлян, или же это молчание очень скоро отзовется у самнитов воплем плачевным и стоном, а память о Кавдинском мире некогда станет горше для них, чем для римлян. (5) Ясно ведь: где бы эти народы ни столкнулись, у каждого будет его отвага, а вот Кавдинское ущелье не везде окажется у самнитов под рукой.

(6) В Риме уже знали о своем бесславном пораженье. Сперва пришло известие об окружении, потом весть и о позорном мире, принесшая горя еще больше, чем слух об опасности. (7) Узнав об окружении, начали было производить набор, но потом, услыхав о столь постыдной сдаче, оставили все хлопоты о подкрепленье и тотчас, без всякого почина со стороны властей, все, как один, стали соблюдать траур. (8) Харчевни вокруг форума позапирали, и еще до закрытия судов все дела на нем сами собой прекратились[25]; исчезли широкие полосы на одежде и золотые кольца[26], (9) а сами граждане, убитые горем едва ли не больше войска, не только негодовали на вождей – виновников и поручителей мира, но даже к неповинным воинам пылали ненавистью и не желали впускать их в Город и под родной кров. (10) Однако при появлении войска их возмущенье улеглось: сам вид его заставлял сменить гнев на милость. И впрямь воины не так возвращались в отечество, как приходят домой сумевшие целыми и невредимыми выйти из безнадежного положения, нет, они вошли в Город под покровом темноты с понурым видом и повадкой пленников, (11) засели по домам, и ни на другой день, ни позже никто из них не захотел показаться на форуме или на улице. (12) Консулы тоже заперлись в своих домах и не исполняли никаких своих обязанностей, только назначили по требованию сенатского постановления диктатора для проведения выборов. (13) Диктатором стал Квинт Фабий Амбуст, а начальником конницы – Луций Валерий Флакк. (14) Но и они не провели выборов, а поскольку народ чурался всех магистратов этого года, пришлось пойти на междуцарствие. (15) Интеррексами были Квинт Фабий Максим и Марк Валерий Корв. В правление последнего консулами избрали Квинта Публилия Филона в третий раз и Луция Папирия Курсора во второй, несомненно при полном согласии граждан, так как в ту пору не было более прославленных полководцев.

8. (1) Консулы вступили в должность в самый день избрания, ибо так постановили отцы, и, исполнив положенные сенатские постановления, доложили о Кавдинском мире. Затем Публилий, державший в тот день фаски[27], сказал: (2) «Говори ты, Спурий Постумий!» Тот поднялся с тем же выражениям лица, какое у него было, когда шел под ярмом, и сказал: (3) «Нельзя не понять, консулы, что я вызван первым не почести ради и говорить мне приказано не как сенатору, но из-за позора моего и как виновнику не только войны злополучной, но и мира постыдного. (4) Однако, пользуясь тем, что здесь не докладывали ни о вине нашей, ни о каре, я вместо оправданий, не столь уж и трудных перед теми, кому ведомы превратности судьбы человеческой и сила необходимости, – вместо всех этих оправданий я коротко выскажу свое мнение о доложенном здесь деле, а это и покажет вам, свою ли спасал я жизнь или жизнь ваших легионов, связывая себя поручительством, постыдным ли или, быть может, неизбежным, (5) но в любом случае не обязательным для римского народа, коль скоро на то не было его воли, и не требующим от вас ничего, кроме выдачи нас самнитам. (6) Прикажите же фециалам выдать нас нагими и в оковах! Если и впрямь мы хоть как-то связали народ обязательством, пусть мы же и освободим его от страха перед богами, чтобы ни божеское, ни человеческое – ничто уже не стояло на пути новой войны, законной и благочестивой[28] после нашей выдачи. (7) Консулы тем временем наберут войско, вооружат его и отправятся в поход, но не вступят в земли неприятеля, покуда не будет все готово для выдачи нас самнитам. (8) Я взываю к вам, бессмертные боги, и молю вас, раз уж не было вам угодно в войне против самнитов даровать победу консулам Спурию Постумию и Титу Ветурию, (9) то да будет вам довольно сперва увидеть, как нас прогнали под ярмом и как мы связали себя бесславным поручительством, а ныне узреть нас выданными врагу нагими, в цепях, принявшими весь их гнев на свои головы; (10) и да будет вам благоугодно, чтобы новые консулы и римские легионы били самнитов так, как до нашего консульства всегда их били».

(11) Когда он кончил, все вдруг загорелись таким восхищением и сочувствием к этому мужу, что уже и не верилось: точно ли это тот самый Спурий Постумий – виновник столь позорного мира? (12) Только о том и жалели теперь, что такого-то мужа враги, взбешенные нарушением мира, подвергнут особенно мучительной казни.

(13) Все одобрили Спурия Постумия и согласились с ним, но народные трибуны Луций Ливий и Квинт Мелий[29] сумели на время наложить запрет на исполнение этого замысла: (14) трибуны заявили, что выдача не освободит народ от гнева богов до тех пор, пока самниты не получат снова все то, что было в их распоряжении под Кавдием, (15) что сами трибуны за спасение римского воинства своим поручительством о мире никакого наказания не заслуживают и, наконец, что как особ неприкосновенных их нельзя ни выдать врагу, ни подвергнуть насилию[30].

9. (1) Тогда заговорил Постумий: «Выдайте пока нас, особ не священных, кого можно выдать, не оскорбляя благочестия, а этих, неприкосновенных, выдадите после, как только они сложат с себя должность. (2) И если послушаете моего совета, то перед выдачей накажите их здесь же, на площади, розгами, чтоб за отсрочку расплаты они сполна получили свои проценты. (3) Кто же так мало сведущ в праве фециалов[31], чтоб не понять: они отрицают, что после нашей выдачи самнитам кара богов не будет больше грозить народу, предотвращая этим свою выдачу, а вовсе не потому, что так оно на самом деле. (4) Отцы-сенаторы! И я не отрицаю святости ручательств и договоров для тех, кто равно чтит обеты, приносимые богам, и клятвы, даваемые людям. Я отрицаю только, что нечто, налагающее обязательства на народ, может быть освящено без изъявления им своей воли. (5) Что если бы самнитам достало дерзости вырвать у нас не только это поручительство, но еще и заставить нас произнести слова, требуемые законом при сдаче города? Что же, трибуны, разве и тогда вы стали бы утверждать, что римский народ сдался на милость победителя и Город сей, храмы, святилища, земли и воды принадлежат самнитам? (6) Ладно, не буду о сдаче, раз уж речь о клятвенном поручительстве. Но как быть, дай мы за римский народ клятвенное поручительство, что он покинет свой Город? или спалит? или откажется от магистратов, от сената, от законов? или подчинится царской власти? Боги, говоришь, не попустят! Но ведь унизительные условия не делают обязательства менее клятвенными! (7) Если народ можно обязать хоть к чему-то, то можно обязать и к чему угодно. И тут уже не важно, как может показаться, кто именно ручался – консул ли, диктатор ли или претор. (8) Самниты сами дали это понять, когда не удовольствовались клятвами консулов, но заставили клясться и легатов, и квесторов, и военных трибунов. (9) Что толку спрашивать теперь у меня, зачем я дал такие ручательства, если делать это консул не вправе, и я не мог ни давать им ручательств в том, что мне неподсудно, ни выступать от вашего имени, не будучи вами на то уполномочен? (10) Под Кавдием, отцы-сенаторы, не было ничего, что вершилось бы по человеческому разумению. Боги бессмертные отняли разум и у ваших и у вражеских военачальников: (11) мы оказались беспечны в ведении войны, а злополучные самниты упустили победу, добытую благодаря нашим злоключениям. Ведь когда они спешат хоть на каких-то условиях, но только поскорее лишить оружия мужей рожденных для оружия, это значит, что они не смеют верить удаче, даровавшей им победу. (12) Будь они в здравом уме, неужто трудно им было, пока возили старцев из дому на совет, отправить в Рим послов? И о мире и о договоре говорить с сенатом и народом? (13) Налегке там три дня пути. А до возвращения послов из Рима, либо с верною своею победой, либо с миром32-33, заключили бы перемирие! Действительным могло быть лишь одно ручательство – то, что дано по воле народа. (14) Но вы бы своего согласия не дали, а значит, не было бы и поручительства. Видно, богопротивен был иной исход! Мечта слишком радужная, чтобы не вскружить самнитам голову, так и должна была их одурачить, (15) а наше войско и освободить должна была та же фортуна, какая взяла в плен. Пусть призрачную победу самнитов мир еще более призрачный превратит в нечто, а ручательства пусть не свяжут никого, кроме поручителей. (16) Разве мы вели с вами, отцы-сенаторы, какие-нибудь переговоры? Или, может быть, с римским народом? Кто посмеет призвать вас к ответу? Кто посмеет обвинять в обмане? Враги или сограждане? Но врагам вы ни за что не ручались а никому из граждан не приказывали за вас ручаться. (17) И стало быть, у вас нет обязательств ни перед нами, ибо вы ничего нам не поручали, ни перед самнитами, ибо с ними ни о чем не договаривались. (18) Мы являемся поручителями перед самнитами и вполне располагаем тем, чем ручались, тем, что можем им теперь предоставить, – телами нашими и жизнями. Вот на что пусть они обрушат свою ярость, подымут меч и распалятся гневом! (19) А о трибунах подумайте, выдать ли их теперь же, или это лучше пока отложить. Тем временем мы с тобою, Тит Ветурий, и вы все вместе с нами отдадим свои ничтожные жизни, искупая клятвопреступление. И пусть наша казнь даст свободу римскому оружию!»

10. (1) Отцы-сенаторы были потрясены и речью, и оратором, и не только на всех прочих, но даже на народных трибунов сказанное оказало воздействие, и они отдали себя во власть сената: (2) немедленно сложили с себя должность и вместе с другими были переданы фециалам для отправки в Кавдий. Сенат принял о том постановление[34], и тогда словно свет воссиял над гражданами. (3) Постумий у всех на устах, в похвалах его возносят до небес, поступок его равняют с жертвою консула Публия Деция[35] и другими достославными подвигами. (4) Это он, твердят граждане, придумал, как избавить государство от гибельного мира, он это и исполнит. Добровольно принимая жестокую казнь и ярость врага, он ради римского народа приносит себя в жертву! (5) Мысли всех обращены теперь к войне и сражениям: когда же можно будет наконец схватиться в бою с самнитом?

(6) Граждане пылали таким гневом и ненавистью, что войско набрали почти из одних добровольцев. Из прежних ратников вторично составили новые легионы, и войско двинулось к Кавдию. (7) Шедшие впереди фециалы, подойдя к городским воротам, приказали совлечь с поручителей мира одежды и связать им руки за спиной. Прислужник из почтения к достоинству Постумия старался не туго скручивать ему руки, и тот воскликнул: «Затяни-ка ремни, не то выдача будет незаконной!» (8) Затем они вошли в собрание самнитов, приблизились к трибуналу Понтия, и Авл Корнелий Арвина, фециал, произнес такие слова: (9) «Поелику эти люди без веления римского народа квиритов поручились перед вами за договор о союзе и тем самым поступили беззаконно, я, освобождая народ римский от нечестия, выдаю вам этих людей[36] ». (10) При этих словах Постумий изо всех сил ударил фециала коленом в бедро и громко заявил, что он – самнитский гражданин[37], что он нарушил право, принятое между народами, оскорбив вот этого посла и фециала, и тем законнее будет начата новая война.

11. (1) На это Понтий отвечал: «Я не приму такой выдачи, и самниты ее не признают. (2) Ты, Спурий Постумий, мог все объявить недействительным и мог остаться верным договору. Зачем же ты уклоняешься от того и от другого? Все, кто был во власти самнитского народа, принадлежат ему! Или вместо них – мир! (3) Но что попусту взывать к тебе? Ты хоть по совести возвращаешь себя связанным победителю. К народу римскому я обращаюсь! Если в тягость ему обещания, данные в Кавдинском ущелье, пусть возвратит легионы в то самое место, где они были окружены, (4) пусть не будет никакого обмана, пусть считается, что ничего не было, пусть вновь получат воины оружие, которое они сложили согласно договору, вновь войдут в свой лагерь, пусть получат назад все, что было у них накануне переговоров. И вот тогда пускай избирают войну и решительные действия, тогда пускай отвергают договоры и мир! (5) Начнем же войну в том положенье и на тех местах, где были и мы и вы до предложения мира, и тогда не придется римскому народу вменять в вину консулам их обещания, а нам римскому народу – его вероломство. (6) Неужели и тут, как всегда, вы отыщете повод, потерпев поражение, не соблюдать договора? Порсене вы дали заложников – и увели их тайком обратно[38], (7) у галлов золотом выкупили государство – и при передаче золота их умертвили[39], с нами заключили мир, чтоб возвратить пленные легионы, и этот мир считаете недействительным. Но обман вы всегда прикрываете видимостью какой-то законности[40]. (8) Так что же? Римский народ не одобряет спасения его легионов ценою позорного мира? Тогда пусть отринет мир и вернет победителю захваченные им легионы! Вот чего требуют и честь, и договоры, и обряды фециалов. (9) А ты, Авл Корнелий, получив по договору то, чего добивался, – стольких граждан целыми и невредимыми – и лишив меня мира, ради которого я их отпустил, ты вместе с фециалами смеешь называть это правом народов?!

(10) Нет, я не принимаю вашу притворную выдачу и выдачей ее не признаю. Я не препятствую этим людям возвращаться к своим согражданам, которые по-прежнему связаны данным нам за них ручательством и которые прогневали, смеясь над волей богов, сами небеса! (11) Что ж, начинайте войну, раз уж Спурий Постумий ударил сейчас коленом посла-фециала. Так боги и поверят, что Постумий самнитский, а не римский гражданин, что римский посол оскорблен самнитом, а потому, дескать, война против нас сделалась справедливой. (12) И не стыдно тебе выставлять на всеобщее обозрение такое надругательство над благочестием? (13) Ступай, ликтор, сними путы с римлян. Не держу никого, пусть уходят, когда пожелают».

И они возвратились невредимы из-под Кавдия в римский лагерь, наверняка освободив себя, а может быть, и государство от клятвенных обещаний.

12. (1) Самниты понимали, что вместо почетного мира вновь началась кровопролитнейшая война, и не только предчувствовали все, что и произошло впоследствии, но словно видели это воочию. (2) Теперь они воздавали запоздалую и бесполезную уже хвалу двум советам старого Понтия, ибо, сбившись на средний путь, они променяли бывшую в их руках победу на ненадежный мир и, упустив случай оказать благодеяние или совершить злодеяние, теперь были вынуждены сражаться с теми, кого могли либо уничтожить навсегда как врагов, либо обрести навсегда как друзей. (3) И без единого сражения, которое показало бы, на чьей стороне перевес, настроения так переменились, что римляне больше славили Постумия за сдачу, чем самниты – Понтия за бескровную его победу, (4) и если римляне равняли новую войну с верной победой, то для самнитов она означала победу римлян.

(5) В это время на сторону самнитов перешли сатриканцы, и вот, внезапно появившись под римским поселением Фрегеллами, самниты – а с ними, по достоверным сведениям, были и сатриканцы – среди ночи захватили город, однако до рассвета противники из осторожности ничего не предпринимали. (6) Наутро началась битва, шедшая сперва без явного преимущества сторон. Все же фрегелланцы сумели устоять, ибо дрались за свои алтари и очаги[41], а с крыш им помогали толпы мирных жителей[42]. (7) Но потом взяло верх коварство. Слышно было, как глашатай объявил, что сложившим оружие дадут уйти невредимыми. Эта надежда ослабила битвенный пыл фрегелланцев, и повсюду стали бросать оружие. (8) Часть более стойких воинов с оружием прорвалась через задние ворота, и отвага оказалась лучшей защитою, чем страх, который заставил прочих опрометчиво поверить самнитам: всех их, тщетно взывавших к богам и к верности данному слову, самниты обложили огнем и сожгли[43].

(9) Консулы разделили меж собою военные области: Папирий поспешил в Апулию к Луцерии, где томились римские всадники, взятые под Кавдием в заложники, а Публилий стал в Самнии против Кавдинских легионов. (10) Это привело самнитов в замешательство: к Луцерии они идти не решались, опасаясь врагов с тыла, но и на месте не могли оставаться, боясь лишиться тем временем Луцерии. (11) Они сочли за лучшее во всем довериться судьбе и дать бой Публилию. С тем они и построили войска для битвы.

13. (1) Готовясь к сражению, консул Публилий решил сперва обратиться с речью к воинам и отдал приказ созывать сходку. В мгновение ока все сбежались к консульскому шатру, но за громкими требованьями битвы нельзя было даже расслышать ободряющих слов полководца: (2) ведь каждого звала в бой память о пережитом униженьи. И вот римляне идут в бой, торопя знаменосцев[44], а чтоб не было задержки, когда, сойдясь с врагом, должны будут бросить дротики и уже после браться за мечи, они, будто по условному знаку, разом пускают дротики и, обнажив мечи, бегом кидаются на неприятеля. (3) И не было здесь надобности в военном искусстве с его умением располагать ряды и резервы, все здесь сделала ярость воинов, бросившихся вперед, как одержимые. (4) Враг был не только рассеян, даже в собственном лагере самниты не посмели закрепиться и врассыпную бежали в Апулию. Впрочем, к Луцерии они прибыли, снова собравшись под свои знамена. (5) Ярость, с которой римляне прорвались сквозь гущу врага, бросила их затем на лагерь, там учинились резня и кровопролитие еще страшнее, чем в сражении, и в неистовстве воины уничтожили большую часть добычи.

(6) Другое войско, с консулом Папирием, продвинулось по побережью до Арп[45], нигде не встречая враждебности, чему причиной в большей мере были обиды от самнитов и ненависть к ним, чем какое-то благодеяние римского народа. (7) Равнинные прибрежные области в те времена постоянно разорялись самнитами, жителями горных селений, которые, как и подобает диким горцам, презирали более кроткий нрав земледельцев, схожий, как водится, с природой их края. (8) Оставайся эта область верна самнитам, римское войско либо не добралось бы до Арп, либо, отрезанное от подвоза продовольствия, погибло бы по дороге, где нет никаких источников пропитания. (9) Но и так, когда они добрались до Луцерии, голод стал одинаковым мучением для осажденных и осаждавших. Римляне все получали из Арп, но этого было так мало, что продовольствие для стражи, дозоров и воинов, занятых земляными работами, всадники доставляли из Арп в лагерь в кожаных мешочках, (10) а порой, наткнувшись на неприятеля, они должны были сбрасывать продовольствие с коней и принимать бой. До прихода второго консула с победоносным войском осажденным доставили с самнитских гор пропитание, а внутрь города впустили подкрепление. (11) Приход Публилия еще больше стеснил противника, ведь он оставил осаду на сотоварища, а сам разъезжал по полям, тем самым начисто лишив врага возможности добывать продовольствие. (12) Тогда самниты, не надеясь, что осажденные смогут и дальше терпеть голод, принуждены были стянуть отовсюду свои силы и выйти против Папирия.

14. (1) В то самое время, когда обе стороны готовились к битве, в дело вмешались тарентинские послы[46], предлагая и самнитам и римлянам прекратить войну; а кто, мол, воспротивится и не захочет сложить оружие, против того они выступят на стороне противника. (2) Выслушав послов, Папирий, вняв для вида их речам, отвечал, что посоветуется с товарищем, но, послав за ним, он использовал все время для приготовлений к сражению, а переговорив о деле, для обоих несомненном, выставил знак к бою. (3) К консулам, занятым обрядами и распоряжениями, положенными перед битвой, приблизились ожидавшие ответа послы тарентинцев. (4) Папирий сказал им: «Тарентинцы, пулларий[47] объявляет, что птицегадания благоприятны, гадания по внутренностям также на редкость счастливы. В бой, как видите, мы идем по воле богов». (5) Вслед за тем он отдал приказ выносить знамена и двинул войска вперед, браня вздорное племя: из-за мятяжей и раздоров они бессильны управиться со своими делами дома и еще притязают отмерять другим справедливую меру войны и мира!

(6) Самниты тем временем оставили всякие военные приготовления[48], то ли и впрямь желая мира, то ли видя выгоду в притворстве, которое склонит на их сторону тарентинцев. Когда же они увидели римлян, неожиданно построившихся для битвы, (7) то принялись кричать, мол, из повиновения тарентинцам они не выходят, в сражение не вступают и оружие за вал не выносят; и хотя их обманули, они готовы на все, лишь бы не дать повода думать, будто они пренебрегают посредничеством тарентинцев. (8) Консулы провозглашают это знамением и возносят молитвы о том, чтобы враги и дальше пребывали в таком расположении духа, при каком они не станут защищать и вала. (9) А сами, поделив меж собою воинские силы, подошли к вражеским укреплениям и бросились на них разом со всех сторон. Одни засыпали ров, другие выдергивали частокол и сбрасывали его в ров, и не одно природное мужество двигало ими: ожесточенных унижением, их гнала вперед ярость; (10) они ворвались в лагерь с криками, что здесь вам не ущелье, не Кавдий, не теснины непролазные, где ошибка дала победу надменному коварству, – нет, здесь римская доблесть, а ее ни вал, ни рвы не остановят! (11) И всякий, как мог, убивал без разбора тех, кто дрался, и тех, кто бежал, безоружных и вооруженных, рабов и свободных, взрослых и малолеток, людей и скот; (12) и не осталось бы в лагере ничего живого, не подай консулы знак отходить, не выгони они приказами и угрозами алчущих крови воинов вон из вражьего лагеря. (13) Пришлось консулам тут же обратиться к войску, раздосадованному тем, что прервалось упоение гневом, с уверениями, что в ненависти к врагу консулы и сами не уступают своим ратникам и впредь не уступят, что они, напротив, (14) готовы быть их вождями в войне и в неутомимой мести, но ярость их сдерживает мысль о шестистах всадниках, сидящих заложниками в Луцерии: (15) как бы враги, не надеясь уже на пощаду, не казнили тех, стремясь в слепом своем отчаянии погубить их прежде, чем погибнут сами. (16) Воины это одобрили и обрадовались, что их неистовство укрощено, и признали наилучшим все стерпеть, лишь бы не рисковать жизнью стольких знатных юношей Рима[49].

15. (1) Распустив сходку, держали совет: всем ли вместе осаждать Луцерию, или же одному войску с одним из вождей потревожить окрестных апулийцев – народ, чьи намерения были неясны. (2) Консул Публилий отправился с войском, чтобы обойти Апулию, и за один поход много народов покорил он силою или принял в союзники и союз с ними скрепил договором. (3) И у Папирия, оставшегося для осады Луцерии, вскоре все вышло так, как он и рассчитывал. Ведь когда все пути для подвоза продовольствия из Самния оказались перекрыты, голод вынудил самнитский отряд, охранявший Луцерию, отправить к римскому консулу послов с предложением получить назад всадников, бывших причиной войны, и снять осаду. (4) Папирий ответил им примерно так: надо бы спросить у Понтия, сына Геренния, по милости которого римляне прошли под ярмом, что, по его мнению, должны претерпеть побежденные; (5) а впрочем, коль скоро они предпочли, чтобы враги, а не они сами установили справедливую меру наказания, то пусть объявят в Луцерии, чтобы оружие, обоз, скот, всех мирных жителей оставили в стенах города, (6) а воинов он намерен в одних туниках прогнать под ярмом, лишь в отместку за оскорбление, но не для того, чтобы причинить новое. (7) Все условия были приняты, и семь тысяч воинов прогнали под ярмом; в Луцерии взяли огромную добычу, причем получили назад и все знамена, и все оружие, отнятое под Кавдием, и вернули домой – а это было самой большой радостью – всадников, которые как заложники мира были отданы самнитами под стражу в Луцерию.

(8) Едва ли была у римского народа другая победа, более прославленная внезапной во всем переменою, особенно если и впрямь, как говорится в иных летописях, и сам Понтий, сын Геренния, самнитский полководец, был во искупление позора консулов вместе со всеми тоже отправлен под ярмо. (9) Впрочем, сдался ли неприятельский вождь в плен и прошел ли он под ярмом, точно не известно, и это меня не удивляет. Куда удивительней сомнения в том, был ли под Кавдием, а потом у Луцерии диктатор Луций Корнелий[50] с начальником конницы Луцием Папирием Курсором (10) и как единственный мститель за позор римлян справил ли он затем триумф, в то время, быть может, самый славный после триумфа Фурия Камилла[51] или же честь этого подвига принадлежит консулам и главным образом Папирию. (11) К этой путанице прибавилась другая: то ли это Папирий Курсор на ближайших выборах в третий раз стал консулом (вместе со вторично избранным на эту должность Квинтом Авлием Церретином), сохранив за собою должность как награду за военные успехи в Луцерии, то ли то был Луций Папирий Мугиллан, и произошла путаница в прозвищах.

16. (1) Все, однако, согласны, что после войну завершили уже консулы. Одной удачной битвой Авлий решил войну с ферентинцами[52] и, приказав дать заложников, принял сдачу самого города, переполненного бежавшими с поля боя войсками. (2) И другому консулу в войне против сатриканцев – римских граждан, перекинувшихся к самнитам после поражения под Кавдием и впустивших в свой город самнитский отряд, – сопутствовала такая же удача. (3) А дело было так. Когда римское войско уже подступало к стенам Сатрика и жители отправили послов умолять о мире, консул дал им суровый ответ: если не перебьют самнитских воинов или не выдадут их, то пусть к нему больше не являются. Для поселенцев эти слова были страшней угрозы нападения, (4) и потому послы тотчас приступили к консулу с вопросом, как, по его разумению, могут они, слабые и малочисленные, совладать с таким сильным и хорошо вооруженным воинством. Консул велел им просить совета у тех, по чьему наущению впустили самнитов в город, и послы удалились, с трудом добившись позволения (5) посовещаться в сенате и возвратиться с ответом. С тем они и уходят восвояси.

(6) В сатриканском сенате в ту пору были две партии: в одной верховодили виновники измены римскому народу, другая состояла из верных Риму граждан, однако и те и другие наперебой стремились угодить консулу, чтобы только обеспечить себе прежний мир. (7) Поскольку отряд самнитов, совершенно не готовый к осаде, должен был на следующую ночь покинуть город, в одной из партий считали, что достаточно известить консула, в каком часу ночи, через какие ворота и по какой дороге враг намерен выйти из города; (8) а в другой – противники перехода на сторону самнитов в ту же ночь и ворота консулу открыли, и тайком от врага впустили в город вооруженных римлян. (9) Так, благодаря двойному предательству отряд самнитов внезапно столкнулся с римлянами, засевшими в придорожном лесу в засаде, а со стороны заполненного неприятелем города раздался боевой клич, и за какой-нибудь час самниты были перебиты, Сатрик взят и все оказалось во власти консула. (10) Консул провел дознание и, выяснив, чьих рук делом была измена, виновных высек розгами и обезглавил, а затем поставил в городе сильную охрану и лишил сатриканцев оружия.

(11) После этого Папирий Курсор отправился в Рим праздновать триумф. Так говорят те, кто приписывает этому вождю взятие Луцерии и отправку самнитов под ярмо. (12) Он бесспорно был мужем достойным как воин всяческой похвалы: его отличали не только воля и мужество, но и телесная сила; (13) на редкость быстроногий (откуда и его прозвище[53]), он благодаря силе ног, а может быть, и благодаря упражнению, говорят, побеждал в беге всех своих сверстников; еще он, по рассказам, чрезвычайно много ел и пил; (14) и для пешего и для конного военнная служба под его началом была тяжелейшей, ибо сам он не знал усталости. (15) Так, однажды всадники набрались смелости просить в награду за успехи освободить их от некоторых обязанностей, (16) и он отвечал им на это: «Чтоб вы не сказали, будто я не дал вам никаких послаблений, так и быть, не растирайте себе зады, спешившись с коней». И была в этом муже громадная властная сила, которой равно покорялись союзники и сограждане. (17) Случилось как-то пренестинскому претору[54] по робости замешкаться с выводом своих воинов из резервов в первые ряды. Папирий, расхаживавший перед своим шатром, велел его позвать и приказал ликтору готовить топор. (18) При этих словах пренестинец замер ни жив ни мертв, а Папирий сказал: «Ну-ка, ликтор, сруби этот пень, а то он мешает ходить» – и отпустил пренестинца, обомлевшего от ужаса перед страшной казнью, наложив на него один только штраф. (19) Бесспорно, что даже в те времена, на редкость богатые доблестными мужами, не было ни одного человека, на которого римское государство могло бы положиться так, как на Папирия Курсора. Достаточно сказать, что его почитали вождем, по силе духа способным противостать великому Александру, если бы тот, покорив Азию, пошел войной на Европу.

17. (1) Ничто, кажется, не было мне так чуждо, когда я начал этот труд, как желание отступать от изложения событий по порядку и расцвечивать свое сочинение всевозможными отступлениями, чтобы доставить приятные развлечения читателю и дать отдых своей душе; (2) но при одном упоминании о столь великом царе и полководце во мне вновь оживают те мысли, что втайне не раз волновали мой ум, и хочется представить себе, какой исход могла бы иметь для римского государства война с Александром[55].

(3) Принято считать, что на войне все решает число воинов, их доблесть, искусство военачальников и судьба, которой подвластны все дела человеческие, а дела войны всего более[56]. (4) Рассмотрев все это и по отдельности и в совокупности, легко убедиться, что Александр, подобно другим царям и народам, тоже не смог бы сокрушить римскую мощь. (5) Если начать со сравнения полководцев, то хотя я не отрицаю, конечно, что Александр был полководцем незаурядным, но ему прежде всего прибавило славы его положение единственного вождя и смерть в расцвете лет и на вершине успеха, когда не пришлось еще изведать превратностей судьбы. (6) Не стану вспоминать других славных царей и полководцев, явивших миру великие примеры человеческих крушений, но что же, как не долголетие[57], ввергло в пучину несчастий Кира, до небес восхваляемого греками, а совсем еще недавно Помпея Великого?

(7) Перечислять ли римских полководцев, не всех и не за все время, а тех только, с кем как с консулами или диктаторами пришлось бы сражаться Александру? (8) Марк Валерий Корв, Гай Марций Рутул, Гай Сульпиций, Тит Манлий Торкват, Квинт Публилий Филон, Луций Папирий Курсор, Квинт Фабий Максим, два Деция, Луций Волумний, Маний Курий! (9) А если бы до войны с Римом Александр стал воевать с Карфагеном и переправился в Италию в более зрелом возрасте, то и после тех также были мужи великие. (10) Любой из них был наделен таким же мужеством и умом, как и Александр, а воинские навыки римлян со времен основания Города передавались из поколения в поколение и успели уже принять вид науки, построенной на твердых правилах. (11) Так вели войны цари, так вели их потом изгнавшие царей Юнии и Валерии, а еще позже – Фабии, Квинкции, Корнелии, так вел их и Фурий Камилл – старец, которого в юности знали те, кому пришлось бы сражаться с Александром. (12) А Манлий Торкват или Валерий Корв, стяжавшие славу ратоборцев прежде славы полководцев, разве уступили бы они на поле брани бойцовской доблести Александра, ведь и она немало прибавила к его славе? (13) Уступили бы ему Деции, обрекшие себя преисподней, бросаясь на врага? Уступил бы Папирий Курсор – муж несравненной мощи и тела и духа?! (14) И могла ли проницательность одного юноши[58] превзойти мудрость не какого-то одного мужа, но того самого сената, чей истинный образ постиг лишь один – тот, кто сказал[59], что римский сенат состоит из царей?! (15) А может быть, в том заключалась опасность, что Александр искусней любого из названных мною и место для лагеря выберет, и обеспечит бесперебойный подвоз продовольствия, и обезопасит себя от засад, и улучит удобное время для битвы, и сумеет выстроить войска и подкрепить их резервами? (16) Но нет, ему пришлось бы признать, что тут перед ним не Дарий![60] Это Дария, тащившего за собою толпы женщин и евнухов, отягощенного грузом пурпура и золота в доказательство своего благоденствия, Александр мог захватить скорее даже как добычу, а не как врага, найдя в себе только смелость презреть все это его показное величие. (17) А в Италии, когда бы выросли перед ним апулийские леса и луканские горы и предстали бы ему свежие следы несчастья его семьи там, где недавно погиб его дядя – Эпирский царь Александр[61], ничто бы не напомнило ему тогда той Индии, по которой он прошел во главе хмельного и разгульного войска.

18. (1) И мы говорим об Александре, еще не опьяненном счастьем, а ведь он менее всех был способен достойно нести бремя удачи. (2) Если же, рассуждая о нем, иметь в виду удел последних лет его жизни и тот новый, с позволения сказать, образ мыслей[62], который он усвоил себе как победитель, то ясно, (3) что в Италию он бы явился больше похожий на Дария, чем на Александра, и привел бы за собою войско, уже перерождавшееся, позабывшее Македонию и перенявшее персидские нравы. (4) Горько, рассказывая о таком великом царе, вспоминать о кичливой перемене в его облачении, о требовании в знак почтения земных поклонов, непереносимых для македонян, даже когда они терпели поражения, а тем более когда чувствовали себя победителями. А ужасные казни, убийства друзей на пирах и попойках[63], а тщеславная ложь о своем происхождении[64]! (5) Что если пристрастие к вину росло бы в нем день ото дня, а приступы ярости делались бы все свирепей и неукротимей? И я ведь говорю лишь о том, в чем никто из писателей не сомневается! Можем ли мы не видеть в этом никакого ущерба достоинствам полководца?

(6) Остается еще, однако, опасность, о которой любят твердить самые вздорные из греков, готовые из зависти к римской славе превозносить даже парфян[65], а именно что римский народ не устоял бы перед величием самого имени Александра (хотя, по-моему, римляне о нем тогда слыхом не слыхали) и что среди стольких благородных римлян не нашлось бы ни одного, кто бы свободно возвысил против него свой голос. (7) И это притом, что в Афинах, государстве, сокрушенном силой македонского оружия, несмотря на зрелище еще дымящихся развалин соседних Фив, нашлись все же люди[66], посмевшие свободно высказываться против него, о чем так ясно свидетельствуют их дошедшие до нас речи!

(8) Каким бы громадным ни казалось нам величие этого человека, оно остается величием всего лишь одного человека, которому чуть больше десяти лет сопутствовала удача. (9) Когда не могут найти счастия, равного этому, затем что даже римский народ, хотя ни в одной из войн не был побежден, все же нередко, случалось, терпел поражения[67], а Александр не знал военной неудачи, то не хотят взять в толк того, что сравнивают подвиг человека, да еще молодого, с деяниями народа, воюющего уже четыре столетия. (10) Когда в одном случае больше сменилось поколений, чем в другом – минуло лет[68], стоит ли удивляться, что на столь долгий срок пришлось больше превратностей судьбы, чем на какие-то тринадцать лет? (11) Почему бы не сравнивать удачу одного человека с удачей другого и одного вождя – с другим? (12) Я стольких могу назвать римских полководцев, которым в битве всегда сопутствовало счастье! В летописях, в списках магистратов можно найти целые страницы консулов и диктаторов, мужество и счастье которых ни разу не обмануло надежды римского народа. (13) И они заслуживают большего восхищения, чем Александр или любой другой царь, еще и потому, что иные из них диктаторами были по десять или двадцать дней, а консулом никто не был дольше года; (14) и потому еще, что народные трибуны мешали им производить набор, и на войну они бывало отправлялись с опозданием, и еще до срока их отзывали проводить выборы, (15) и срок их полномочий истекал порою тогда, когда дело было в самом разгаре, и товарищи по должности, случалось, чинили им препятствия или наносили урон кто трусостью, а кто безрассудством, и войну они продолжали, получив в наследство неудачи предшественников, и войско им доставалось из новобранцев или плохо обученных военной службе. (16) А цари, клянуть Геркулесом, не только свободны ото всех этих препон, но вольны распоряжаться и временем, и обстоятельствами, подчиняя все это своему замыслу[69] и ни к чему не применяясь. (17) Мы видим, стало быть, что непобедимый Александр воевал бы с непобедимыми полководцами и в этой игре они равно ставили бы на кон свою удачу, (18) а может быть, и не равно, ибо над ним висела бы более страшная опасность: у македонян-то был один Александр, с которым не только могло случиться все, что угодно, но он еще и сам искал опасностей, (19) тогда как римлян, равных Александру славой или величием подвигов, оказалось бы много, и каждый из них мог бы жить или умереть, повинуясь року, но не ставя под удар государство.

19. (1) Осталось сравнить силы обеих сторон по численности и родам войск и источникам пополнения. Судя по переписям того времени, население Рима насчитывало двести пятьдесят тысяч человек. (2) Таким образом, даже при измене всех союзников латинского племени десять легионов[70] давал набор из одних только жителей Рима. (3) В те годы нередко четыре или пять войск одновременно вели войны в Этрурии, в Умбрии (здесь заодно и с галлами), в Самнии и в Лукании. (4) Кроме того, весь Лаций с сабинянами, вольсками и эквами, вся Кампания и часть Умбрии и Этрурии, а также пицены, марсы, пелигны, вестины и апулийцы вместе со всем побережьем Нижнего моря, населенным греками – от Фурий и до Неаполя и Кум, а оттуда весь промежуток от Антия и Остии, – все эти земли оказались бы либо могучими союзниками Рима, либо его наголову разбитыми противниками. (5) Сам Александр мог бы переправить в Италию не более тридцати тысяч македонских ветеранов и четыре тысячи всадников, в основном фессалийцев, ибо это была главная его сила. Прибавив к ним персов, индийцев и другие народы, он вел бы с собою скорее помеху, а не подмогу. (6) Добавь к этому, что у римлян пополнение было дома, под рукой, а у Александра, ведущего войну в чужой земле, войско стало бы постепенно редеть, как то случилось впоследствии с Ганнибалом. (7) Македоняне были вооружены круглым щитом и сарисой[71]; у римлян щит был продолговатый, лучше защищающий тело, и дротик, с лету поражающий сильней, чем копье. (8) Оба войска состояли из тяжеловооруженных и соблюдали ряды, но если фаланга македонян неповоротлива и однородна, то римский боевой порядок подвижен, ибо составлен из многих частей и может при необходимости без труда и разомкнуться и снова сомкнуться. (9) Да и кто мог сравниться с римским ратником в усердии, кто, как он, мог переносить лишения? Достаточно было Александру потерпеть одно поражение, и он проиграл бы всю войну. Но какая битва могла сломить римлян, не сокрушенных ни Кавдием, ни Каннами? (10) И будь даже начало похода успешным, все равно не раз бы пришлось Александру, вспоминая персов, индийцев и смирную Азию, признать, что до сих пор ему доводилось воевать с женщинами. (11) Именно это, говорят, промолвил эпирский царь Александр, когда, смертельно раненный, сравнил поход этого юноши в Азию со жребием, выпавшим на его долю[72].

(12) Право же, если вспомнить, что в Первой Пунической войне с пунийцами дрались на море двадцать четыре года[73], то ведь всей Александровой жизни едва ли, думаю, хватило б на одну только эту войну. (13) И очень возможно, что пунийское и римское государства, связанные древними узами[74], при равной для них опасности совместно поднялись бы против общего врага, и тогда бы на Александра разом обрушилась война с двумя самыми могущественными державами – Карфагеном и Римом. (14) Хотя и не под Александровым началом и не в пору расцвета македонской мощи, но все-таки в войнах с Антиохом[75], Филиппом[76] и Персеем[77] римляне узнали, что за противник македонянин, и не только ни разу не потерпели поражения в этих войнах, но и опасности такой для них не возникало.

(15) Пусть речи не будут пристрастны и забудем о войнах гражданских[78]! Но когда же уступили мы пехоте? Когда было такое в открытом бою, когда – в равных с врагом условиях, а тем более в выгодном положенье? (16) Конечно, конница и ее стрелы, непроходимые чащи и местность, где нельзя добыть продовольствия, страшат тяжеловооруженных бойцов. (17) Но они прогнали и прогонят вновь тысячи войск посильней, чем войско македонян и Александра, лишь бы оставалась неизменной преданность теперешнему миру и забота о согласии граждан[79].

20. (1) Следующими консулами стали Марк Фолий Флакцина и Луций Плавтий Венокс. (2) В этом году [318—317 гг.] в Рим добиваться возобновления договоров прибыли послы многих самнитских племен. Простертые на земле[80], они вызвали сострадание сената и были отосланы им к народу, у которого, однако, их мольбы отнюдь не возымели такого успеха. (3) Поэтому после отказа в договоре они несколько дней кряду осаждали просьбами отдельных граждан и добились наконец перемирия на два года. (4) И жители апулийских Теана и Канузии, измученные чинимым им разорением, дали консулу Луцию Плавтию заложников и отдались под власть Рима. (5) В том же году после того, как претор Луций Фурий издал для кампанцев законы, для Капуи впервые стали избирать префектов, причем кампанцы сами настаивали и на том и на другом, видя в этом исцеление от пагубных внутренних раздоров. (6) Тогда же в Риме были созданы две новые трибы – Уфентинская и Фалернская[81].

(7) Когда в Апулии дела приняли такой оборот, жители Теана[82] тоже явились к новым консулам Гаю Юнию Бубульку и Квинту Эмилию Барбуле просить союзного договора, обещая взамен обеспечить для римского народа мир по всей Апулии. (8) Решившись на такое поручительство, они добились заключения договора, но все же не на равных условиях, а при господствующем положенье римского народа. (9) После покорения всей Апулии (ведь и хорошо укрепленный Форент тоже попал в руки Юния) двинулись дальше на луканцев; там консул Эмилий внезапно напал на Норул и взял его приступом. (10) А когда по союзникам разошлась молва, что в Капуе благодаря римской науке воцарились мир и порядок, то и для антийцев, которые жаловались на свою жизнь без твердых законов и магистратов, сенат назначил в законодатели патрона каждого из поселений[83]. И вот уже не только римское оружие, но и законность римская всюду стала одерживать победы.

21. (1) В конце года [316 г.] консулы Гай Юний Бубульк и Квинт Эмилий Барбула передали легионы не новым консулам – Спурию Навтию и Марку Попилию, а диктатору Лупию Эмилию. (2) Диктатор вместе с начальником конницы Луцием Фульвием начал осаду Сатикулы, тем самым давая самнитам повод возобновить войну. (3) Опасность, таким образом, стала грозить римлянам с двух сторон: самниты для снятия осады со своих союзников собрали большое войско и расположились неподалеку от лагеря римлян, а сатикуланцы неожиданно распахнули ворота и с громкими криками бросились толпою на римские дозоры. (4) Потом, рассчитывая больше на помощь со стороны, чем на собственные силы, и те и другие с самого начала сражения по правилам стали теснить римлян, но диктатор, хотя драться пришлось на две стороны, сумел все-таки удержать оба строя, развернув войска для круговой обороны и заняв такое место, где его было трудно окружить. (5) Более яростный удар он, однако, нанес сделавшим вылазку и, не встретив сильного сопротивления, загнал их обратно в город и тогда уже развернул против самнитов все свое войско. (6) Самниты сопротивлялись упорнее, однако и над ними одержали победу, пусть нескорую, но от этого не менее верную и полную. Ночью самниты бежали в свой лагерь и, затушив огни, потихоньку ушли всем войском, оставив надежду спасти Сатикулу, но, чтобы отплатить врагу той же монетой, сами осадили союзную римлянам Плистику.

22. (1) Когда этот год [315 г.] завершился, ведение войны перешло к диктатору Квинту Фабию; новые консулы[84] остались, как и предыдущие, в самом Риме, а Фабий, чтобы принять от Эмилия войско, прибыл с подкреплением под Сатикулу. (2) Тем временем и самниты перестали осаждать Плистику, а вместо этого вызвали из дому новые войска и, полагаясь на свою многочисленность, вновь стали лагерем на прежнем месте; для отвлечения римлян от осады они пытались втягивать их в разного рода стычки. (3) Однако диктатор еще больше сосредоточил усилия на осаде вражеских стен, видя цель войны во взятии города и почти не принимая предосторожностей против самнитов: он только расставил дозоры, чтобы лагерь не подвергся неожиданному нападению. (4) Это прибавило самнитам дерзости, и они стали то и дело подъезжать к валу, не давая римлянам покоя.

Однажды, когда враг был почти у ворот лагеря, начальник конницы Квинт Авлий Церретан без ведома диктатора в бешеном рывке со всею своею конницей выскочил из лагеря и отбросил неприятеля прочь. (5) И в этой схватке, так мало похожей на упорное противоборство, судьба явила свое могущество: обе стороны понесли тяжкие потери, и оба вождя нашли здесь свою гибель. (6) Поначалу самнитский военачальник в досаде на то, что разбит и обращен в бегство в том самом месте, где только что так дерзко гарцевал, сумел уговорами и ободрением снова повести своих в бой; (7) римскому начальнику конницы легко было заметить его среди воинов, которых он звал в бой, и, наставив копье, Квинт Авлий так пришпорил своего коня, что хватило одного удара, чтобы тело врага, бездыханное, пало наземь. Вопреки обыкновению толпа воинов не столько была обескуражена гибелью своего предводителя, сколько ожесточена ею: (8) все, кто был рядом, пустили свои копья в Авлия, ворвавшегося сгоряча в самую гущу врага. (9) Но честь отмстить за гибель самнитского предводителя судьба даровала прежде всего его брату: это он вне себя от горя и ярости стащил с коня победоносного начальника конницы и умертвил его. И даже тело убитого едва не попало в руки самнитов, так как пал он в самой гуще вражеской конницы. (10) Однако римляне тотчас спешились, вынудив самнитов сделать то же самое, и неожиданно выстроившиеся боевые порядки начали вокруг тел вождей рукопашную, в которой римляне, конечно, одержали верх, и, отбив тело Авлия, победители внесли его в лагерь, испытывая разом и горесть, и гордость. (11) А самниты, потеряв военачальника и испробовав свои силы в конном бою, оставили Сатикулу, признавая тем самым, что попытки защитить ее тщетны, и снова принялись за осаду Плистики, так что через несколько дней Сатикула после сдачи оказалась в руках римлян, а Плистика – после приступа – в руках самнитов.

23. (1) Затем военные действия были перенесены на новое место, и легионы из Самния и Апулии отправили под Copy. (2) После избиения римских поселенцев Сора перешла на сторону самнитов. Когда римское войско, идя большими переходами, чтобы отмстить за истребление сограждан и отбить поселение, первым прибыло к Соре, а разведчики, разосланные по дорогам, (3) один за другим стали приносить известия об идущих следом и уже приближающихся самнитах, (4) римляне двинулись навстречу неприятелю, и у Лавтул было дано сражение, не имевшее ясного исхода. Конец ему положило не поражение и не бегство одной из сторон: ночь разняла противников, так и не знавших, кому досталась победа. (5) У некоторых писателей[85] нахожу сведения о том, что битва была неудачной для римлян и начальник конницы Квинт Авлий пал именно в этой битве.

(6) Назначенный на место Авлия начальник конницы Гай Фабий[86] прибыл со свежими войсками из Рима и через гонцов справился у диктатора, где ему следует остановиться, когда и с какой стороны нападать на врага. Подробно осведомленный обо всех замыслах диктатора, он спрятался в хорошо укрытом месте. (7) После битвы диктатор несколько дней продержал свои войска за валом в положении скорей осажденных, чем осаждающих, (8) и вдруг выставил знак к битве. Веря, что дух храбрецов только окрепнет, если не оставить им иной надежды, кроме как на самих себя, он скрыл от воинов прибытие начальника конницы со свежим войском (9) и так сказал свою речь, будто рассчитывать можно было только на прорыв: «Воины, мы попали в ловушку, и нет у нас выхода, кроме победы. (10) Наш стан достаточно защищен укреплениями, но в нем угрожает нам голод. Земли в округе, где можно бы добыть съестные припасы, от нас отложились, но, если бы кто и хотел нам помочь, он был бы не в силах сделать это из-за нашего неудачного места. (11) Вот почему я не хочу обольщать вас пустою надеждой и оставлять в целости лагерь, чтобы укрыться в нем, если, как давеча, не добьемся победы. Оружием должно защищать укрепления, а не укреплениями – оружие! (12) Пусть держатся за лагерь и возвращаются в него те, кому выгодно затягивать войну, а мы отбросим-ка упования на все, кроме победы! (13) Двигайте знамена против врага! Едва войско выйдет за вал, пусть те, кому дан приказ, подпалят лагерь. Свой ущерб вы с лихвой возместите добычей, взятой со всех изменивших нам окрестных племен». (14) Речь диктатора ясно показала безвыходность положения, и вдохновленные ею воины выходят против врага, а самый вид пылающего за спиной лагеря еще больше их ожесточает (хотя, согласно приказу диктатора, подожгли его только со стороны, ближней к воинам). (15) И вот, как безумные, кинулись они на врага и при первом же натиске смешали знамена противника, а начальник конницы, издали завидев горящий лагерь (что и было условным знаком), в самое время ударил по врагам с тыла. Так самниты оказались окружены и стали кто как мог спасаться бегством; (16) великое множество их, сгрудившихся от страха и мешавших в такой толчее друг другу, было перебито на месте. (17) Лагерь захватили и разграбили, и нагруженное добычей войско диктатор снова привел в свой лагерь. И не так радовались воины победе, как тому, что, вопреки их ожиданиям, кроме небольшого спаленного огнем участка, все остальное их добро было в целости и сохранности.

24. (1) Оттуда войско возвратилось к Соре, и новые консулы – Марк Ретелий и Гай Сульпиций, приняв от Фабия войско, распустили большую часть ветеранов[87] и пополнили воинство когортами[88] новобранцев. (2) Город меж тем был расположен в неприступном месте, и римляне никак не могли выбрать верный способ его захватить: длительная ли осада даст им победу или стремительный приступ? (3) И тут перебежчик из Соры, выйдя тайком из города и добравшись до римской стражи, велит не теряя времени вести его к вождям и консулам, а представ перед ними, обещает отдать им город. (4) Когда затем в ответ на расспросы он объяснил, что намерен делать, предложение сочли дельным и, по его настоянию, передвинули разбитый под самыми стенками лагерь на шесть миль от города, (5) чтобы тем усыпить бдительность и дневных дозоров, охранявших город, и ночной его стражи.

На следующую ночь перебежчик приказал когортам притаиться в перелесках под городом, а сам, взяв десяток отборных ратников, повел их за собою в крепость по крутым и почти непроходимым тропам. Туда он загодя принес большой запас метательных снарядов, (6) а кроме того, там были камни, и случайно разбросанные повсюду, как обычно бывает на скалах, и нарочно снесенные в это место жителями для лучшей его защиты.

(7) Здесь он и расставил римлян и, показав им узкую и крутую тропу, ведущую в крепость из города, молвил: «На такой крутизне да с оружием натиск любой толпы можно сдерживать даже втроем, (8) вас же десятеро и, что еще важнее, вы – римляне, да еще самые храбрые из римлян! За вас будет и само это место, и тьма ночная, потому что в темноте с перепугу всё преувеличивают, а уж страху на всех я нагоню. Вы же сидите в крепости и держите ухо востро». (9) И он помчался вниз, крича во всю мочь: «К оружию, граждане! Крепость взята врагами! Заклинаю вас: защищайтесь!» (10) Так он вопил, врываясь в дома старейшин, в лицо всем встречным и всем, кто в страхе повыскакивал на улицу. Переполох начал он один, но вот уже толпы разносят его по городу. (11) Встревоженные магистраты, узнав от лазутчиков, посланных к крепости, что она занята вооруженными людьми с метательными орудиями, причем число противников было многократно преувеличено, теряют надежду отбить крепость. (12) Повсюду начинается бегство, и полусонные, почти сплошь безоружные люди разбивают ворота. В одни такие ворота врывается привлеченный шумом римский отряд и мчится по улицам, убивая перепуганных горожан. (13) Сора была уже захвачена, когда на рассвете прибыли консулы и приняли сдачу тех, кого в ночной резне и переполохе пощадила судьба. (14) Из них 225 человек, бывших, по общему мнению, виновниками ужасного избиения поселенцев и отпадения от Рима, в оковах уводят в Рим, остальных отпускают целыми и невредимыми, но в Соре остается отряд охраны. (15) Всех, кого отправили в Рим, высекли на форуме розгами и обезглавили, к вящей радости простого народа. для которого особенно важна была безопасность плебеев, посылаемых в какие-нибудь поселения.

25. (1) Покинув Copy, консулы двинулись войною на земли и города авзонов[89], (2) где с приходом самнитов после битвы при Лавтулах было очень неспокойно и вся Кампания кишела заговорами. (3) В них была замешана даже сама Капуя, более того, следы заговора вели в Рим, причем к некоторым влиятельным людям. Но, как и в Соре, сдача городов предателями привела племя авзонов к покорности. (4) Авзона, Минтурны и Весция – вот три города, из которых к консулам явились двенадцать знатных юношей, составившие предательский заговор против своих городов. (5) О своих согражданах они сообщили, что те уже давно поджидали прихода самнитов и, едва пришла весть о Лавтульском сраженье, они сразу сочли римлян побежденными и послали свою молодежь в подкрепленье самнитам; (6) а потом, после бегства самнитов, оказались в состоянии не то мира, не то войны: ворот перед римлянами решили не закрывать, чтобы не дать повода к войне, но вместе с тем постановили запереть их при приближении римского войска к городу; в таком двойственном состоянии, уверяли пришедшие, города легко захватить врасплох.

(7) По наущению перебежчиков лагерь придвинули поближе и ко всем трем городам отправили по отряду. Часть воинов должна была, вооружась, незаметно устроить засады возле городских укреплений, а часть, облачась в тоги и спрятав под одеждой мечи, перед рассветом, через открытые ворота войти в город. (8) Эти последние сразу же стали избивать стражу и немедленно подали знак вооруженным бойцам спешить к ним из своих засад. Так завладели воротами, и все три города были захвачены одновременно и одним способом. В отсутствие вождей[90] резня при взятии города не знала удержу, (9) и, несмотря на не вполне доказанное обвинение в измене, племя авзонов было истреблено, словно вело с Римом войну не на жизнь, а на смерть.

26. (1) В том же году Луцерия предала врагам римский охранный отряд и перешла во владение самнитов. Но предатели были скоро наказаны. (2) Бывшее поблизости римское войско с одного приступа захватило этот расположенный на равнине город, жителей его и самнитов беспощадно перебили, (3) причем озлобление дошло до того, что уже в Риме при обсуждении в сенате вывода в Луцерию поселенцев многие предлагали не оставить там камня на камне. (4) Дело было не только в понятной ненависти к двукратным изменникам, удаленность места также заставляла страшиться отправки граждан так далеко от дома в окружение столь враждебных народов. (5) Но предложение отправить поселенцев все-таки победило, и две с половиной тысячи человек послали в Луцерию.

В этом же году при повсеместной измене Риму[91] даже среди капуанской знати стали возникать тайные заговоры. (6) О них доложили сенату, и тут уже не было места беспечности: постановили провести дознание, а для его проведения – избрать диктатора. (7) Диктатором стал Гай Мений, назначивший начальником конницы Марка Фолия. Велик был страх, внушаемый диктатурой. От этого ли страха или от сознания вины, но главари заговора Калавий, Овий и Новий еще до того, как имена их стали известны диктатору, несомненно добровольно наложили на себя руки и так ушли от суда. (8) После завершения дознания в Кампании его перенесли в Рим под тем предлогом, что приказ сената предполагал ведение дознания не только о капуанских заговорщиках, но обо всех вообще злоумышленниках, где бы ни собирались они, чтобы плести свои заговоры против государства, (9) а сходки при искании должностей используются, мол, против государства. Дознание все разрасталось: росло число лиц, привлекаемых к ответу, и тяжесть обвинений, причем диктатор был убежден в своем праве вести дознание без всяких ограничений. (10) И вот к ответу стали требовать знатных мужей, а на их просьбы к трибунам не доводить дело до суда никто не откликнулся. (11) И тогда знатные, не только те, на кого пало обвинение, но и вообще все, в один голос стали повторять, что обвинения касаются «новых людей», а вовсе не знатных, для которых дорога к должностям и так открыта, если только чьи-нибудь козни не чинят им препон; (12) и более того, твердили они, по такому делу самому диктатору и его начальнику конницы впору быть под судом, а не вести по нему расследование, и, что это так, им обоим предстоит узнать, как только сложат с себя должность.

(13) И вот тогда Мений, больше заботясь о своем добром имени, чем о власти, выступил вперед и обратил к собранию такие речи: (14) «Вы все знаете, квириты, мою прежнюю жизнь, и сама почетная должность, возложенная на меня, порука моей невиновности. Кого в самом деле следует избрать диктатором для проведения дознания? Того ли, кто блещет воинской славой, ведь этого не раз требовала государственная необходимость? Или здесь нужен был человек, чурающийся прежде всего всяких сговоров? (15) Но коль скоро иные из знатных людей (а почему, о том судите сами, ибо не мне, магистрату, говорить о вещах неудостоверенных) (16) сперва тщились задавить само дознание, а потом, обнаружив свое бессилие, чтобы как-нибудь избежать суда, прибегли (патриции!) к услугам своих супостатов и обратились за помощью к народным трибунам; (17) коль скоро потом им, отвергнутым и трибунами, все казалось надежней попытки доказать свою невиновность настолько, что посмели напасть на нас, и частным лицам достало наглости требовать к ответу диктатора, то, (18) дабы боги и смертные знали и видели, как одни берутся за невозможное, а другие спокойно идут навстречу обвинениям, я отдаю себя на суд своим недругам, я слагаю с себя диктатуру! (19) А вас, консулы, прошу, если сенат вам поручит дознание, проведите его прежде всего о нас с Марком Фолием, чтобы ясно стало: не величие должности, а наша невиновность служит нам защитой от всех обвинений».

(20) После этого он сложил с себя диктатуру, а за ним сложил с себя должность и Фолий. Они стали первыми подсудимыми консулов, так как сенат поручил дознание именно консулам, и, несмотря на враждебные показания знати, блестяще оправдались. (21) Предстал перед судом и Публилий Филон, многократно исполнявший высшие должности после того, как свершил много славных подвигов и дома и в походах, и все равно ненавистный знати[92]. И он тоже был оправдан. (22) Но, как и всегда это бывает, дознание лишь до тех пор вели ревностно и усердно, пока обвиняемые были с громкими именами и расследование было в новинку; потом принялись за людей менее значительных, и наконец, следствие было прекращено благодаря проискам и сговору тех самых людей, против которых оно было направлено.

27. (1) Слухи обо всем этом, а еще более расчет на отпадение Кампании от Рима (что и было целью заговора) заставили самнитов из Апулии возвратиться к Кавдию, (2) чтобы изблизи, если при какой-нибудь смуте представится случай, отнять у римлян Капую.

(3) Консулы с сильным войском прибыли туда же. Поначалу противники медлили, стоя по краям заросшего лесом распадка и понимая, что начавший наступление оказывается в невыгодном положенье; (4) потом, сделав небольшой крюк по открытой местности, самниты спускаются всем войском в долину на кампанские поля и сперва разбивают лагерь в виду неприятеля, (5) и потом обе стороны пробуют свои силы в мелких стычках – главным образом в конном, а не пешем бою; и римляне были довольны исходом этих стычек, а затягивание войны их не тревожило. (6) Вождям самнитов, напротив, стало очевидно, что им ежедневно наносится пусть небольшой, но все же урон и затягивание войны лишает бойцов бодрости. (7) Поэтому они выстраивают боевые порядки, разместив свою конницу на правом и левом крыле. Всадникам было предписано внимательно следить за лагерем, чтобы на него ненароком не напали, но не за битвой: пехота, мол, сохранит строй.

(8) Консул Сульпиций стал на правом, Петелий – на левом крыле. На правом крыле, где и самнитские ряды не были сомкнутыми – то ли для обхода врага, то ли чтоб самим не быть окруженными, – воинов расставили посвободней. (9) На левом – силы прибавилось не только от плотности рядов, но и от неожиданного решения консула Петелия сразу же выпустить в первый ряд вспомогательные когорты, которые держали свежими на случай затянувшегося сражения: собрав вместе все свои силы, он при первом же ударе потеснил неприятеля.

(10) На помощь расстроенным рядам пехоты в бой поспешила самнитская конница. Когда она мчалась между войсками противников, против нее вскачь понеслась римская конница и смешала знамена и ряды пеших и конных, пока наконец на этом крыле враг не был смят окончательно. (11) Чтоб ободрять воинов, здесь был не только Петелий, но и Сульпиций: заслышав крик на левом крыле, он прискакал сюда, оставив своих воинов, еще не успевших толком схватиться с врагом. (12) Видя здесь бесспорную победу, двинулся назад, взяв на свое крыло тысячу двести человек, и обнаружил, что там дело приняло совсем иной оборот: римляне отступали, а враг победно теснил их расстроенные ряды. (13) Но с прибытием консула все вдруг переменилось. Действительно, вид вождя поднял дух воинов, а помощь от прибывших с ним храбрецов измерялась не только числом: с ними пришла весть о победе на другом крыле, которую воины вскоре и сами увидели. Все это выправило ход сражения. (14) Потом уже вдоль всего строя римляне стали одерживать верх, убивать и брать в плен переставших сопротивляться самнитов, если тем не удалось бежать в Малевент[93], который ныне зовется Беневент. Убито или взято в плен было около тридцати тысяч самнитов. Так говорит предание.

28. (1) После победы столь блистательной консулы без промедления двинули свои легионы на осаду Бовиана. (2) Там консулы провели зиму [313 г.], пока диктатор Гай Петелий с начальником конницы Марком Фолием не принял у них войско. А назначили диктатора новые консулы – Луций Папирий Курсор, ставший консулом в пятый раз, и Гай Юний Бубульк, бывший им вторично. (3) Прослышав о захвате самнитами фрегеллской крепости, диктатор оставил Бовиан и устремился к Фрегеллам. Вернув их себе без боя, ибо под покровом ночи самниты бежали прочь, римляне оставили в городе сильную охрану и возвратились оттуда в Кампанию, главным образом чтобы отбить Нолу. (4) К приходу диктатора за стенами Нолы укрылись все самниты и ноланцы из окрестных деревень. Осмотрев расположение города, (5) диктатор приказал сжечь все примыкавшие к стенам строения – а место это было густонаселенное, – и вскоре Нола была взята то ли диктатором Петелием, то ли консулом Гаем Юнием, ибо называют и того и другого. (6) Приписывая честь взятия Нолы консулу, добавляют, что он же захватил Атину и Калатию, а Петелий, мол, был назначен диктатором для вбития гвоздя при моровом поветрии[94].

(7) В тот же год в Свессу и на Понтии вывели поселения. Свесса прежде была владением аврунков, а на Понтиях, острове недалеко от побережья вольсков, жили вольски. (8) Сенат постановил вывести поселения также и в Суказинскую[95] Интерамну, но избрать триумвиров и отправить четыре тысячи поселенцев пришлось уже следующим консулам.

29. (1) Война с самнитами была почти завершена, но не успели еще римские сенаторы сбросить с себя это бремя, как прошел слух о войне с этрусками [312 г.]. (2) За исключением галльских орд, не было в ту пору народа, чье нападение при такой близости владений и такой многочисленности населения было бы для Рима большей угрозою. (3) И вот, пока один из консулов уничтожал в Самнии остатки противника, Публий Деций, которого тяжелая болезнь задержала в Риме, по воле сената назначил диктатора – Гая Сульпиция Лонга, а тот – начальника конницы – Гая Юния Бубулька. (4) Сообразуясь с нешуточной опасностью, Сульпиций привел к присяге всю молодежь и со всею рачительностью приготовил вооружение и все, что было нужно в таких обстоятельствах. Но он не настолько увлекся этими приготовлениями, чтобы самому помышлять о походе, напротив, он собирался остаться на месте, если этруски не нападут первыми. (5) Такими же были и намерения этрусков: готовиться к войне, но воздерживаться от нее. Так никто и не выступил из своих пределов.

На этот год приходится и знаменитое цензорство Аппия Клавдия и Гая Плавтия, но Аппиеву имени в памяти потомков досталась более счастливая судьба, (6) потому что он проложил дорогу[96] и провел в город воду[97]; (7) совершил он все это один, так как товарищ его, устыдясь беззастенчивой недобросовестности, с какой были составлены сенаторские списки, сложил с себя должность[98]. (8) Аппий же с упрямством, присущим его роду с незапамятных времен, продолжал один исполнять обязанности цензора. (9) По настоянию того же Аппия род Потициев, в котором сан жреца при Геркулесовом жертвеннике[99] передавался по наследству, обучил общественных рабов обрядам этой святыни, дабы передать им свои обязанности. (10) Рассказывают, что вслед за тем произошло нечто удивительное и даже такое, что должно бы внушать набожный страх перед любыми изменениями в порядке богослужений. Дело в том, что в ту пору было двенадцать семейств Потициев, причем около тридцати взрослых мужчин, и за один лишь год все они умерли, и род прекратился. (11) И не только исчез с лица земли род Потициев – спустя несколько лет разгневанные боги отомстили и самому цензору, лишив его зрения.

30. (1) Итак, консулы следующего года [311 г.] – Гай Юний Бубульк, избранный в третий раз, и Квинт Эмилий Барбула, во второй раз исполнявший эту должность, – в начале года обратились к народу с жалобой на то, что состав сената испорчен при злонамеренном составлении списка: из него исключены лучшие, чем иные из внесенных; (2) консулы отказались впредь признавать новый список как составленный, не глядя на правых и виноватых, пристрастно и произвольно и немедленно созвали сенат в том составе, какой был до цензорства Аппия Клавдия и Гая Плавтия.

(3) В этом году еще два рода полномочий стали вручаться народом, и оба в военном деле: во-первых, постановили, чтобы народ избирал по шестнадцать военных трибунов на четыре легиона, тогда как прежде лишь несколько мест ставилось на голосование народа, в основном же назначались те, к кому мирволили диктаторы и консулы. Это предложение было внесено народными трибунами Луцием Атилием и Гаем Марцием; (4) во-вторых, постановили, чтобы народ ведал и назначением корабельных триумвиров, занимавшихся снаряжением и починкой судов. Это поставил на всенародное голосование трибун Марк Деций.

(5) Еще об одном событии этого года, едва ли заслуживающем упоминания, я предпочел бы умолчать, если бы не считалось, что это относится к почитанию богов. Осердясь на запрет последних цензоров пировать по древнему обычаю в храме Юпитера, флейтщики всей гурьбой ушли в Тибур, и в Городе некому стало играть даже при жертвоприношениях. (6) Сенат, беспокоясь о соблюдении обрядов, отправил в Тибур послов сделать все возможное для возвращения этих людей римлянам. (7) Тибуртинцы охотно обещали им это и сперва, созвав флейтщиков в курию, убеждали их возвратиться в Рим, но уговорами ничего не добились и прибегли к уловке, приноровленной к привычкам самих этих людей. (8) В праздничный день тибуртинцы приглашают флейтщиков в свои дома под предлогом устройства пира с музыкой, опаивают их до полного бесчувствия вином, к которому этот род людей обычно имеет пристрастие, (9) грузят спящих на телеги и привозят в Рим. И лишь тогда пришли в себя флейтщики, когда, еще не стряхнувши хмель, пробудились от утреннего света в оставленных на форуме повозках. (10) Тут сбежался народ, и упросили их остаться, пообещав, что три дня в году они будут разгуливать по Городу разряженные, распевая песни и с вольными шутками, как это ныне в обычае, а тем, кто игрой на флейте сопровождал жертвоприношения, возвратили право пировать в храме[100]. Вот что произошло между двумя большими войнами.

31. (1) Консулы распределили меж собою военные области: Юнию по жребию досталось воевать против самнитов, Эмилию – начать войну в Этрурии. (2) В самнитской Клувии стоял отряд римских воинов; не имея возможности захватить их силой, самниты голодом вынудили отряд сдаться и после безобразно жестокого бичевания умертвили, невзирая на сдачу. (3) Возмущенный этой жестокостью, Юний счел взятие Клувии делом первостепенной важности и за один день осады одолел городские укрепления и перебил всех взрослых мужчин. (4) Оттуда он с победою повел войско к Бовиану; это была столица самнитских пентров, богатейший город, в котором хватало и оружия, и защитников. (5) Римляне овладели городом, движимые надеждой на добычу, ибо особенной ненависти к жителям у них не было. Так что с противником обошлись не так уж жестоко, зато добра увезли оттуда едва ли не больше, чем случалось добыть во всем Самнии; вся она была великодушно отдана воинам.

(6) Когда уже не осталось ни воинства, ни лагеря, ни городских укреплений, способных сопротивляться мощи римского оружия, всех самнитских предводителей заботили лишь поиски места для засады, чтобы при удобном случае внезапно поймать и окружить римских воинов, если им как-нибудь позволят разбрестись за добычею. (7) Перебежчики из сельских жителей и некоторые пленники, попавшиеся кто случайно, а кто и нарочно, сообщали консулу согласные меж собою да к тому же и верные сведения об огромном стаде скота, согнанном в непроходимую чащу лесистого ущелья; это побудило консула для захвата добычи направить туда налегке свои легионы. (8) Огромное самнитское войско тайно устроило на их пути засаду, и, увидев, что римляне углубились в ущелье, враги вдруг выскочили из чащи и напали на них врасплох с шумом и криком. (9) Поначалу, пока римляне вооружались и сносили поклажу в середину, они были в смятении от внезапности нападения, но потом когда, освободясь от ноши, каждый поспешил под знамена, то в знакомых рядах и по старому воинскому навыку уже без всяких приказов сам собою выстроился боевой порядок. (10) Консул примчался туда, где драться было особенно опасно, спешился и стал призывать Юпитера, Марса и других богов в свидетели, что в это место он зашел, ища не славы для себя, а добычи для воинов, (11) и что его не в чем упрекнуть, кроме как в чрезмерном желании отнять у врага богатство и отдать его своим воинам; если не доблесть воинов, восклицал он, то ничто не спасет теперь его от позора. (12) Нужно только изо всех сил всем вместе, дружно ударить на врага, ведь в бою его уже разбили, из лагеря изгнали, города его захватили; этот враг на хитрости и засады возлагает последнюю свою надежду и прибегает к помощи ущелья, а не оружия. (13) Но разве есть такая местность, чтоб ее не одолела римская доблесть? Он напоминал о фрегеллской и сорской[101] крепостях и всех тех местах, где римляне добились успеха, несмотря на невыгоду своего положения. (14) Воодушевленные этими речами, воины, не обращая внимания на препятствия, бросились на стоящий перед ними вражеский строй. Пока карабкались вверх по склону, им пришлось туго, (15) но, как только передовые отряды заняли наверху площадку и воины почуяли, что стоят на ровном месте, тут уже пришла пора испугаться укрывавшимся прежде в засаде, и они бежали врассыпную, теряя оружие, в те самые укрытия, где только что прятались. (16) Но в местах, подысканных нарочно на погибель неприятелю, они оказались сами пойманы в собственную ловушку. Так что очень немногие сумели спастись бегством, около двадцати тысяч их перебили, и победившие римляне разбрелись в разные стороны на поиски добычи – того самого стада, что было оставлено на их пути.

32. (1) Пока это происходит в Самнии, в Этрурии за оружие взялись уже все племена, кроме арретинов, и осадою Сутрия, как бы ворот Этрурии, положили начало великой войне. (2) Один из консулов, Эмилий, прибыл туда с войском, чтобы снять осаду с союзников. При появлении римлян жители Сутрия, не скупясь, доставляли продовольствие в лагерь перед городом. (3) Первый день этруски провели раздумывая, торопить им войну или затягивать, и поскольку вожди предпочли спешные действия осторожным, то на другой день с восходом солнца был выставлен знак к бою и вооруженное войско вышло на битву. (4) Узнав об этом, консул тотчас передал воинам дощечку с распоряжением завтракать и, подкрепившись пищей, вооружаться. (5) Воины повиновались. Увидев их вооруженными и готовыми к бою, консул приказал вынести за вал знамена и выстроил войска неподалеку от неприятеля. Какое-то время обе стороны стояли, напряженно ожидая, чтобы противник первым издал клич и начал сражение, (6) и миновал уже полдень, а ни с одной стороны не было еще пущено ни одной стрелы. Тогда, чтоб не уйти ни с чем, этруски издают крик и под звуки труб двигают вперед свои знамена; не заставили себя ждать и римляне. (7) Яростно сшиблись бойцы[102]: у врагов превосходство в числе, у римлян – в храбрости. (8) Битва шла с переменным успехом, многие пали с обеих сторон, и все – самые храбрые, и тогда лишь решился исход сражения, когда измотанные передовые отряды были заменены свежими силами второго ряда римского войска. (9) Этруски же, у которых передовые воины не были поддержаны свежими подкреплениями, все полегли перед знаменами и вокруг. Эта битва не имела бы равных по ничтожному числу бежавших и огромному – павших, если бы ночь не укрыла этрусков, твердо решившихся биться насмерть. (10) Так что победители опередили побежденных и положили конец сече: после захода солнца был дан знак отступить, и противники возвратились на ночь в свои лагеря. (11) После этого под Сутрием в тот год не произошло ничего примечательного, потому что во вражеском войске за одну битву были уничтожены все передовые части и остались только вспомогательные силы, едва способные охранять лагерь; (12) но и у римлян раненых было столько, что от ран уже после боя скончалось больше, чем пало на поле брани.

33. (1) Квинт Фабий, консул следующего [310 г.] года, взял на себя войну под Сутрием, товарищем Фабия стал Гай Марций Рутул. (2) Тем временем и Фабий привел из Рима пополнение, и к этрускам прибыло вызванное из дому новое войско.

(3) Уже много лет между патрицианскими должностными лицами и народными трибунами не было никаких споров и раздоров[103], когда один из семьи, которой словно бы рок назначил враждовать с трибунами и плебеями, снова затеял смуту. (4) По истечении восемнадцати месяцев, то есть по окончании срока цензорства, установленного законом Эмилия, цензора Аппия Клавдия никакой силой нельзя было заставить сложить с себя должность, хотя его товарищ, Гай Плавтий, сделал это еще до истечения срока своих полномочий. (5) Народным трибуном, взявшимся ограничить цензорство законным сроком, что было столь же любезно народу, сколь и справедливо, и черни приятно, так же как любому из знати, был Публий Семпроний.

(6) Этот Семпроний несколько раз подряд прочитал вслух Эмилиев закон[104] и воздал хвалу его создателю – диктатору Мамерку Эмилию, который сократил до полутора лет прежде пятилетний срок цензорства, ставшего при такой продолжительности господствующей властью, а затем вопросил: (7) «Скажи-ка, Аппий Клавдий, что бы ты сделал, будь ты цензором, на месте Гая Фурия и Марка Гегания?» (8) Аппий отрицал, что вопрос трибуна имеет хоть какое-то отношение к его делу, а именно если закон Эмилия и впрямь был обязателен для цензоров, в правление которых бы был принят, (9) ибо по воле народа был введен в действие после избрания их цензорами, а силу закона имеет последняя воля народа, тем не менее его и всех тех, кто были избраны цензорами после издания этого закона, он обязать ни к чему не мог.

34. (1) На эти Аппиевы увертки, никем не одобряемые, Семпроний сказал: «Квириты, перед вами потомок того знаменитого Аппия, который был избран децемвиром на год, на другой – сам провозгласил свое избрание, а на третий, хотя ни он сам и никто другой его не назначал, удержал за собою и фаски, и власть, оставаясь частным лицом, (2) и не отступился от должности, пока власть, злокозненно добытая, злонамеренно примененная, злоумышленно удержанная, не погребла его под собою[105]. (3) Это то самое семейство, квириты, чьи насилия и обиды вынудили вас покинуть отечество и занять Священную гору[106]; для защиты от него вы оградили себя и поддержкой трибунов, (4) из-за него два ваших войска сидели на Авентине, и это оно всегда противилось законам о процентах и общественных землях. (5) Именно это семейство объявило недействительными браки патрициев и плебеев[107] и закрыло плебеям доступ к курульным должностям[108]. Имя Клавдиев куда враждебней вашей свободе, чем даже имя Тарквиниев! (6) За сто лет, минувших после диктаторства Мамерка Эмилия, цензорами перебывало столько знатных и самых доблестных мужей; и что же, Аппий Клавдий, за все это время никто из них, по-твоему, не заглядывал в двенадцать таблиц? Всем было невдомек, что законную силу имеет последняя воля народа? (7) Куда там! Это как раз все знали и именно поэтому повиновались Эмилиеву, а не тому древнему закону, по которому впервые были избраны цензоры[109]; ведь Эмилиев закон народ утвердил последним по времени, а при противоречии в законах новый всегда отменяет старый. (8) Что ты, собственно, утверждаешь, Аппий? Необязательность Эмилиева закона для народа? Или же для народа он обязателен, и один ты выше закона? (9) Даже те, не знавшие узды, цензоры – Гай Фурий и Марк Геганий, благодаря которым стало ясно, какой вред может быть государству от злоупотребления такой должностью, когда разъяренные ограничением своей власти они записали в эрарии[110] Мамерка Эмилия, бывшего в то время первым на войне и в мирных делах, даже они повиновались Эмилиеву закону. (10) Сто лет чтили закон и все последующие цензоры, в том числе и Гай Плавтий, твой товарищ, избранный при тех, что и ты же, обрядах и с теми же, что у тебя, правами. (11) Разве народ избрал его не полноправным цензором? Так что же? На одного тебя, выходит, – должно быть, за твои несравненные достоинства – распространяется это особенное преимущественное право! (12) Как же нам теперь назначить кого-нибудь священным царем[111]? Он ухватится за имя „царь” и объявит, что избран полноправным царем Рима! Кто, по-твоему, удовольствуется тогда полугодовой диктатурой или междуцарствием на пять дней? Кого тогда дерзнешь назначить диктатором для вбития гвоздя или проведения Игр[112]? (13) Какими безмозглыми тупицами предстают, верно, в глазах таких людей те, кто, свершив за двадцать дней великие подвиги, слагал с себя диктатуру или отказывался от должности из-за ошибки в гаданиях при избрании! (14) Но что вспоминать о давно минувшем? Недавно, еще в этом десятилетии[113], диктатор Мений вел дознание столь нелицеприятно, что оно стало угрожать иным влиятельным людям, и, когда недруги выдвинули обвинение в его собственной причастности к преступлению, о котором он вел расследование, он сложил с себя диктатуру, чтобы как частное лицо предстать перед судом. (15) От тебя я не жду, конечно, подобного самоотречения, да не будешь ты исключением в самом властолюбивом и надменном семействе! И пусть ты не оставишь должности ни на день ранее срока, но не выходи только за его пределы! (16) Может быть, хватит Аппию еще дня или месяца цензорства? Нет, он требует для себя трех с половиной лет сверх положенного по Эмилиеву закону. „Три года,– заявляет он,– и еще шесть месяцев сверх положенного по закону Эмилия я буду исполнять должность цензора и буду исполнять ее один”. Да это похоже уже на царскую власть! (17) Может быть, ты все-таки изберешь себе нового товарища, хотя нечестиво избирать его даже на место умершего? (18) Или мало тебе, богобоязненный цензор, превратить отправление древнейшего обряда, который один был учрежден самим богом, в чью честь и совершается, из священнодействия, исполняемого знатнейшими, в рабскую службу?![114] (19) Мало тебе, что тебя и цензорства твоего ради за один год сведен под корень род, который древнее самого Города и освящен к тому же дружбою с бессмертными богами? Тебе надо еще и все государство вовлечь в такое кощунство, что от одного упоминания о нем душа содрогается. (20) Город пал[115] в то пятилетие, когда цензор Луций Папирий Курсор после смерти товарища своего, Гая Юлия, чтоб не оставить должности, добился избрания себе в товарищи Марка Корнелия Малугинского. (21) Сколь же умеренны были его притязания по сравнению с твоими, Аппий! Луций Папирий не один отправлял цензорство и не дольше положенного срока, и все ж не нашлось никого, кто бы последовал потом его примеру: все бывшие после него цензорами по смерти товарища слагали с себя должность. (22) А тебе не помеха, что срок цензорства истек, что товарищ оставил должность, не указ тебе ни закон, ни совесть! Добродетель для тебя в надменности и наглости, в презрении к богам и людям. (23) Помня о величии и святости исполнявшейся тобою должности, я не хотел бы, Аппий Клавдий, не то что действием оскорбить тебя, но даже задеть слишком резким словом; (24) и все же твое упрямство и твоя заносчивость вынудили меня произнести все только что мною сказанное. А если ты не подчинишься Эмилиеву закону, то я прикажу еще и в темницу тебя отвести (25), и, помня установление предков: „Если при избрании цензоров один не получит положенного числа голосов, выборы откладываются без провозглашения цензором другого”, – я не потерплю, чтобы ты один отправлял цензорство, когда один ты не можешь даже быть избран цензором!»

(26) После всех таких речей он приказал схватить цензора и отвести его в темницу. Шестеро трибунов одобрили действия своего товарища, но трое оказали поддержку обратившемуся к ним Аппию, и, к великому негодованию всех сословий, он стал один отправлять цензорство.

35. (1) Пока все это происходило в Риме, этруски уже начали осаду Сутрия, а навстречу консулу Фабию, ведшему войско на помощь союзникам вдоль предгорий, чтобы при случае напасть на укрепления врага, выступил построенный в боевом порядке неприятель. (2) На раскинувшейся внизу равнине хорошо видны были несчетные вражеские рати, и тогда консул, чтобы выгодным положением возместить для своих численное превосходство противника, поднял войско немного вверх по склону – место было неровное и каменистое – и тогда уже повернул знамена против неприятеля.

(3) Этруски целиком полагались на свою многочисленность и, позабыв обо всем, так поспешно и так жадно кидаются в бой, что выпускают все свои дротики, чтоб поскорее начать рукопашную, обнажают мечи и стремглав бросаются на противника. (4) Римляне, напротив, метали то стрелы, то камни, которыми их в изобилии снабжала сама местность. (5) И вышло так, что удары по щитам и шлемам привели в замешательство даже тех этрусков, кто не был ранен, и подойти для ближнего боя оказалось не так просто, (6) а для дальнего не осталось метательных орудий, и этруски остановились, открытые ударам, потому что их толком ничто не защищало, а некоторые даже начали отступать, и тогда на колеблющийся и пошатнувшийся строй, вскричав с новою силой и обнажив мечи, ринулись гастаты и принципы[116]. (7) Этот натиск этруски сдержать не могли и, повернув знамена, врассыпную бросились к лагерю. Но когда римская конница наискосок пересекла равнину и оказалась на пути беглецов, они отказались от лагеря и кинулись в горы. (8) Оттуда почти безоружная толпа, изнемогая от ран, добралась до Циминийского леса, а римляне, перебив много тысяч этрусков и захватив тридцать восемь боевых знамен, завладели еще и вражеским лагерем с богатой добычею. Потом стали думать и о преследовании врага.

36. (1) Циминийский лес в те времена был непроходимее и страшнее, чем лесистые германские ущелья во времена более к нам близкие[117], и до той поры он для всех, даже для купцов, оставался совершенно неприступен. Почти никто, кроме, пожалуй, самого вождя, не имел смелости войти в него, всем остальным слишком еще было памятно Кавдинское поражение. (2) Тогда один из бывших при консуле, его брат Марк Фабий – иные называют его Цезоном Фабием, а некоторые – Гаем Клавдием, братом по матери, – вызвался отправиться на разведку и вскоре принести надежные обо всем сведения. (3) Воспитывался он в Цере, у гостеприимцев[118], знал поэтому этрусское письмо и прекрасно владел этрусским языком. У меня есть, конечно, сколько угодно свидетельств тому, что детей римлян тогда принято было обучать этрусской грамоте, так же как теперь – греческой, (4) но этот человек, должно быть, обладал еще какими-то особыми способностями, позволившими ему дерзко обмануть врагов и незаметно смешаться с ними. Говорят, единственным его спутником был раб, воспитанный вместе с ним и сведущий в том же языке. (5) Они тронулись в путь, имея только общие сведения о местности, в которую направлялись, и об именах племенных старейшин, чтобы не обнаружить нечаянно в разговоре своей неосведомленности в общеизвестном. (6) Шли они одетые пастухами, вооруженные по-крестьянски косами и парой тяжелых копий. Но надежнее, чем знакомство с языком, вид одежды и оружия, их защищало то, что никому и в голову не могло прийти, чтобы чужак вошел в Циминийские чащобы. (7) Говорят, они добрались так до камеринских умбров. Там римлянин решился объявить, кто они такие, и, введенный в сенат[119] от имени консула, вел переговоры о союзничестве и дружбе; (8) потом он был принят как гость со всем радушием, и ему велели возвестить римлянам, что для их войска, если оно явится в эти места, будет приготовлено на тридцать дней продовольствия, а молодежь камеринских умбров при оружии будет ждать их приказаний.

(9) Когда об этом донесли консулу, он в первую стражу[120] послал вперед обоз, за обозом приказал следовать легионам, (10) а сам с конницею остался на месте и на рассвете следующего дня поскакал на неприятельские дозоры, расставленные у леса; задержав врага на достаточно долгий срок, он возвратился в лагерь и, выйдя из него с противоположной стороны, еще засветло догнал свое войско. (11) На рассвете следующего дня консул был уже на гребне Циминийского хребта, а завидев сверху богатые поля Этрурии, двинул туда свои легионы. (12) Римляне добыли уже горы всякого добра, когда навстречу им вышли наскоро собранные когорты[121] этрусских крестьян, только что созванных старейшинами этой области; порядка у них было так мало, что, желая отмстить за грабежи, они сами чуть было не стали добычею римлян. (13) Перебив их и обратив в бегство, римляне опустошили потом всю округу и возвратились в лагерь победителями и обладателями несметных богатств.

(14) Тут-то в лагерь и явились пятеро послов с двумя народными трибунами[122], чтобы от имени сената запретить Фабию переходить Циминийские горы. Довольные тем, что прибыли слишком поздно, когда уже нельзя было помешать войне, послы возвратились в Рим вестниками победы.

37. (1) Вместо того чтобы положить конец войне, этот поход консула распространил ее вширь, ведь из области у подножия Циминийского хребта, испытавшей на себе опустошительные набеги, возмущение охватило уже не только этрусские племена, но и соседних умбров. (2) Вот почему к Сутрию явилась небывало многочисленная рать, и не только лагерь был выдвинут из лесу вперед, но и само войско, горя жаждой скорейшего боя, спустилось на равнину. (3) Сначала этруски стоят строем на своих местах, оставив перед собою место для боевых порядков неприятеля; потом, видя, что римляне медлят начинать битву, подходят к валу. (4) Заметив там, что даже сторожевые дозоры ушли за укрепления, они тут же кричат своим вождям, чтобы приказывали нести им сюда из лагеря съестные припасы на весь день: на ближайшую ночь они останутся здесь при оружии, а на рассвете уже наверняка ворвутся во вражеский лагерь. (5) Только власть военачальника сдерживает столь же возбужденное римское войско. Был почти десятый час дня[123], когда консул велел воинам подкрепиться пищей и быть при оружии, в какой бы час дня и ночи ни был дан знак к битве. (6) В краткой речи, обращенной к воинам, консул возвеличивал войны с самнитами и умалял этрусские войны; нельзя и сравнить, говорил он, того неприятеля с этим, те полчища – с этими; есть к тому же и иное, тайное оружие, и в свой срок они о нем узнают, но до поры до времени это должно для всех остаться тайной. (7) Такими намеками он наводил на мысль, будто среди врагов есть измена, и это ободряло воинов, устрашенных численностью противника. Отсутствие же у этрусков укреплений придавало вымыслу консула правдоподобие.

Подкрепившись, воины уснули и, разбуженные потихоньку около времени четвертой стражи[124], взялись за оружие. (8) Обозным раздали мотыги, чтобы срывать вал и засыпать ров. Боевой порядок выстроен внутри укреплений, у ворот на выходе из лагеря поставлены отборные когорты; (9) и тогда по знаку, данному перед самым рассветом, потому что в летние ночи это время самого глубокого сна, воины, опрокинув частокол, выскочили из-за укреплений и напали на врагов, лежащих кругом на земле. Одних гибель настигла во сне, других полусонными на их ложе, а большинство – когда они шарили в поисках оружия; мало у кого было время вооружиться, (10) но и тех, кто успел, оставшихся без знамен и вождей, римляне рассеяли и преследовали спасавшихся бегством. Они бежали врассыпную, кто к лагерю, кто в леса. Более надежным убежищем оказался лес, так как лагерь, расположенный на равнине, был захвачен в тот же день. По приказу консула все золото и серебро принесли ему, а остальная добыча досталась воинам. В этот день было убито или взято в плен до шестидесяти тысяч неприятелей. (11) У некоторых писателей говорится, что это славное побоище произошло за Циминийским лесом, возле Перузии, и в Риме весьма опасались, как бы войско, запертое в таких страшных дебрях, не было уничтожено поднявшимися повсюду этрусками и умбрами. (12) Но где бы то ни было, а римляне это сражение выиграли, и вот из Перузии, Кортоны и Арретия, в ту пору едва ли не главных городов Этрурии, пришли послы просить у римлян мира и союза и добились перемирия на тридцать лет.

38. (1) Во время событий в Этрурии другой консул, Гай Марций Рутул, приступом отнял у самнитов Аллифы[125], и в его руки перешло много других крепостей и селений – разрушенных как враждебные или же в целости и сохранности. (2) В то же время Публий Корнелий, которому сенат поручил прибрежные области, привел римский флот в Кампанию, и корабельщики, высадясь у Помпей, отправились разорять Нуцерийские владения[126]. Быстро опустошив окрестные земли, откуда возвращение на корабли было безопасным, они, как это часто бывает в таких случаях, соблазнились добычей и, зайдя от побережья вглубь, возмутили против себя тамошнее население. (3) Покуда они рыскали по полям поврозь, никто не встал на их пути, хотя тут их можно было перебить всех до одного; но когда они беспечной ватагой возвращались обратно, то неподалеку от кораблей крестьяне настигли их, отняли добычу, а часть даже поубивали; перепуганная толпа уцелевших в этой резне была оттеснена к кораблям.

(4) Сколько опасений вызвал в Риме переход Квинта Фабия через Циминийский лес, столько радости принесли врагам в Самний слухи об отовсюду отрезанном и осажденном римском войске; самниты вспоминали Кавдинское ущелье как образец поражения римлян; (5) ведь безрассудство, подобное прежнему, опять завело в непроходимые чащи это племя, никак не способное остановиться в своих притязаниях, причем снова не оружье врагов, а коварная местность подстроила им ловушку. (6) И к радости уже примешивалась своего рода досада на судьбу, отнявшую у самнитов славу победы над римлянами, чтобы вручить ее этрускам. (7) Вот почему самниты поспешно набирают и вооружают войско, чтобы разбить консула Гая Марция, а если Марций станет уклоняться от сражения, они намеревались через марсов и Сабинов двинуться оттуда прямо в Этрурию. (8) Консул вышел им навстречу. Обе стороны дрались жестоко, и исход сражения не был ясен, но, несмотря на примерно равные потери, поражение молва приписала все же римлянам, так как они потеряли нескольких всадников и военных трибунов, а также одного легата[127] и – что особенно важно – был ранен сам консул.

(9) Слухи, как водится, все еще преувеличили, и чрезвычайно встревоженные отцы постановили назначить диктатора. Всем было совершенно ясно, что назначат Папирия Курсора, считавшегося в то время непревзойденным в ратном деле. (10) Однако нельзя было рассчитывать ни на то, что вестник невредимым проберется сквозь вражеское окружение до Самния, ни на то, что консул Марций жив. А у другого консула, Фабия, была с Папирием личная вражда; (11) чтобы эта неприязнь не помешала общему благу, сенат решил отправить к Фабию посланцев из числа бывших консулов, (12) и, действуя не только от имени государства, но и собственным влиянием, они должны были склонить его ради отечества забыть все счеты. (13) Когда отправленные к Фабию посланцы передали ему постановления сената и сопроводили это соответствующими поручению увещеваниями, консул, не поднимая глаз и не говоря ни слова, удалился, оставив посланцев в неизвестности насчет своих намерений. (14) Потом, в ночной тишине, как велит обычай, он объявил Луция Папирия диктатором[128]. Хотя посланные благодарили его за блистательную победу над собою, он хранил упорное молчание и отпустил их, не сказав в ответ ни слова о своем поступке, так что видно было, сколь тяжкую муку превозмогал его великий дух.

(15) Папирий объявил начальником конницы Гая Юния Бубулька; но, когда закон о своей власти он предложил на утверждение курий[129], дурное знамение вынудило не доверяться этому дню, потому что при голосовании первой оказалась Фавцийская курия, а с этой курией были связаны уже два несчастия – падение Города и Кавдинский мир, ибо в тот и другой год при подаче голосов именно она была первой[130]. (16) Лициний Макр считает, что ее следовало опасаться еще из-за одного несчастия – поражения у Кремеры[131].

39. (1) На другой день диктатор заново устроил птицегадания, провел закон и, двинувшись с легионами, недавно набранными во время тревоги из-за перехода римских войск через Циминийский лес, дошел до Лонгулы[132], (2) принял от Марция старое войско и вывел свои силы для боя, который противник, казалось, готов был принять. Однако ночь уже спустилась на построенные и вооруженные войска, а ни одна из сторон не начинала сражения. (3) Некоторое время противники спокойно стояли лагерем неподалеку друг от друга: в своих силах не было сомнения, но и на вражеские не приходилось смотреть свысока. (4) Поскольку и умбрскому войску было дано сражение по всем правилам, враги были в основном не перебиты, а обращены в бегство, так как не выдержали яростного начала боя[133].

(5) А тем временем у Вадимонского озера этруски, набрав войско с соблюдением священного закона[134], согласно которому каждый избирает себе напарника, начали сражение такими полчищами и с такой вместе с тем отвагой, как никогда и нигде прежде. (6) Бой был настолько жестоким, что никто даже не стал метать дротики: бились сразу мечами, и при таком жарком начале воины еще больше ожесточались в течение битвы, так как исход ее долго был не ясен. Словом, казалось, что бой идет не с этрусками, многократно терпевшими поражения, а с каким-то неведомым племенем. (7) Обе стороны даже не помышляют о бегстве: падают передовые бойцы, и чтобы знамена не лишились защитников, из второго ряда образуется первый; (8) потом вызывают воинов из самых последних резервов; наконец, положение стало настолько тяжелым и опасным что римские всадники спешились и через горы оружия и трупов проложили себе путь к первым рядам пехотинцев. И, словно свежее войско посреди утомленных битвою, они внесли смятение в ряды этрусков. (9) За их натиском последовали и остальные, как ни были они обескровлены, и прорвали вражеский строй. (10) Тут только начало ослабевать упорство этрусков и некоторые манипулы отступили, и стоило кому-то показать спину, как следом и остальные обратились в бегство. (11) В этот день впервые сокрушилась мощь этрусков, издревле процветавших в благоденствии; в битве они потеряли лучшие силы, а лагерь в тот же день был взят приступом и разграблен.

40. (1) Сразу после этого вели войну [308 г.] столь же опасную и столь же славную и успешную – против самнитов, которые среди прочих военных приготовлений позаботились и о том, чтобы их строй сверкал новым великолепным оружием. (2) Было у них два войска: у одного щиты с золотой насечкой, у другого – с серебряной; а щиты были такие: верхняя часть, защищающая грудь и плечи, пошире, и верх ровный, книзу же, чтоб не мешать двигаться, щит суживался в виде клина. (3) Грудь у самнитов прикрывал панцирь, левую голень – поножи; шлемы с гребнями должны были сделать рост воинов более внушительным. У «золотых» воинов туники были разноцветные, а у «серебряных» – из белоснежного льна. У этих последних были серебряные ножны и серебряные перевязи, а у первых то и другое – золотое, и попоны на конях расшиты золотом. Одним отвели правое крыло, другим – левое. (4) Это блестящее вооружение было уже знакомо римлянам, да и вожди внушили им, что воину своим видом надлежит устрашать противника и полагаться не на золотые и серебряные украшения, а на железо самих мечей и собственное мужество; (5) а это все, мол, больше походит на добычу, а не на оружие: оно сверкает перед битвой, но безобразно среди крови и увечий; (6) доблесть – вот украшенье бойца, все прочее приходит с победой, и богатый противник – всего лишь награда победителю, будь сам победитель хоть нищим.

(7) Подбодрив воинов такими речами, Курсор ведет их в бой. Сам он стал на правом крыле, а на левом поставил вождем начальника конницы. (8) Враги с самого начала схватки дрались упорно, но диктатор с начальником конницы не менее рьяно состязались в том, чтоб на своем крыле возвестить начало победе. (9) Случилось так, что Юний первым потеснил врагов: своим левым крылом – их правый, то есть воинов, обреченных по самнитскому обычаю подземным богам и отличавшихся поэтому белоснежным одеянием и сверкающим серебром оружием. Бросаясь на них, Юний все повторял, что обрекает их Орку[135], и, смешав их ряды, заметно потеснил весь строй. (10) Едва увидел это диктатор, как воскликнул: «Неужто с левого крыла придет к нам победа? Неужто на правом воины диктатора станут плестись в хвосте чужого натиска вместо того, чтобы своими руками вырвать у врага победу?!» (11) Он вдохнул силы в воинов, и вот уже всадники не уступают доблестью пехоте, а рвение легатов – усердию вождей. (12) Справа Марк Валерий, слева Публий Деций – оба консуляры[136] – выезжают на коннице, стоящей на правом и левом крыле, призывают с ними вместе стяжать свою долю славы и мчатся на противоположное вражеское крыло. (13) При этой новой опасности, в придачу к прежней, когда конница с двух сторон окружила войско и римские легионы, к ужасу врагов, снова издали боевой клич и ринулись вперед, самниты обратились в бегство. (14) Поле стало уже покрываться грудами тел и великолепным оружием, а перепуганные самниты поначалу укрылись в своем лагере, но потом не удержали и его, и до наступления ночи он был взят, разграблен и спален огнем.

(15) Согласно постановлению сената, диктатор справил триумф, и главным его украшением явилось захваченное оружие. (16) Оно оказалось столь великолепным, что щиты с золотой насечкой раздали для украшения форума владельцам меняльных лавок. Отсюда, говорят, берет начало обычай эдилов украшать форум, когда по нему провозят крытые повозки с изображениями богов[137]. (17) Такое применение к вящей славе своих богов нашли римляне для великолепного вражеского вооружения; а кампанцы, при их спеси и ненависти к самнитам, обрядили в эти доспехи гладиаторов, дававших представления на пиршествах, и прозвали их «самнитами»[138].

(18) В тот же год консул Фабий одержал несомненную и легкую победу над остатками этрусского войска возле Перузии, которая и сама тоже нарушила договор о перемирии[139]. (19) Он захватил бы и самый город – одержавши победу, он уже приблизился к его стенам, – но навстречу ему вышли посланцы жителей, чтобы сдать город победителю. (20) Поставив в Перузии отряд охраны и отправив впереди себя этрусских послов с просьбой к римскому сенату о мире, консул, торжествуя победу, еще более блистательную, чем даже у диктатора, с триумфом вступил в Город. (21) Надо сказать, что и честь победы над самнитами присудили главным образом не диктатору, а легатам Публию Децию и Марку Валерию, и на ближайших выборах при полном единодушии народ провозгласил одного консулом, а другого претором.

41. (1) За славное покорение Этрурии Фабий и на следующий год получил консульство[140], а Деций стал его товарищем; Валерий в четвертый раз был избран претором. (2) Консулы разделили меж собою военные области: Этрурия досталась Децию, самниты – Фабию. (3) Фабий направился к Алфатерской Нуцерии, с презрением отклонил просьбы жителей о мире, которым они в свое время пренебрегли, и осадою вынудил их к сдаче. (4) Самнитам было дано сражение, и без особых усилий враг был разбит; не стоило бы и упоминать об этой битве, если бы в ней римляне не дрались впервые с марсами[141]. Пелигны, отложившиеся от Рима вслед за марсами, претерпели ту же участь.

(5) Другому консулу, Децию, тоже сопутствовало военное счастье. Угрозами он заставил тарквинийцев снабдить войско продовольствием и просить перемирия на сорок лет. (6) Взявши приступом несколько крепостей вольсинийцев, он разрушил несколько, чтобы лишить неприятеля укрытий, и, пройдя войною по всем вражеским землям, внушил такой страх перед собою, что все этрусское племя молило консула о союзном договоре. (7) Этого, впрочем, они не добились, но перемирие на год было им даровано. От неприятеля потребовали годовое жалованье для римского войска и по паре туник на каждого воина: это и была плата за перемирие.

(8) Спокойствие, воцарившееся было в Этрурии, нарушила неожиданная измена умбров. Этот народ не испытал на себе связанных с войной бедствий, если не считать того, что по их полям проходили войска. (9) Призвав к оружию всю свою молодежь и склонив к восстанию значительную часть этрусков, они собрали рать столь несметную, что похвалялись пойти осаждать Рим, оставив в Этрурии у себя за спиной Деция с его войском. Вот как заносились они и к тому же с презрением говорили о римлянах. (10) Как только консулу Децию донесли об этой их затее, он большими переходами поспешил из Этрурии к Городу и расположился во владениях Пупинии[142], внимательно следя за известиями о неприятеле. (11) В Риме тоже не сочли безделицей войну с умбрами, а угроза осады внушила опасения тем, кому при галльском нашествии пришлось самим испытать, сколь беззащитен их родной Город. (12) Вот почему к консулу Фабию отправили послов велеть ему при затишье в войне с самнитами спешно вести легионы в Умбрию. (13) Консул повиновался и большими переходами добрался до Мевании[143], где в это время сосредоточились силы умбров. (14) Неожиданное появление консула, который, по убеждению умбров, был занят самнитской войною в далеких от них пределах, так их напугало, что одни почли за лучшее отступить к укрепленным городам, другие – и вовсе отказаться от войны, (15) и только одна-единственная община – сами умбры зовут ее Материна – не только удержала других при оружии, но и повела без промедления на битву. (16) Они напали на Фабия, когда тот обносил лагерь валом. Видя, как умбры беспорядочно кидаются на укрепления, консул отозвал воинов от работ и построил их, насколько это было возможно в таких обстоятельствах и таком месте. Подбодрив воинов похвалою, которую они заслужили своими подвигами кто в Этрурии, кто в Самнии, он призывает их покончить с этим жалким довеском к этрусской войне и примерно наказать нечестивые языки за угрозы осадить Город. (17) Воины слушали все это с таким воодушевлением, что речь вождя была прервана дружным криком, вырвавшимся у них из груди. Еще до приказа, по звуку труб и рожков, они всей гурьбою мчатся на врага. (18) Но нападают они так, словно перед ними вовсе не воины с оружием в руках. Дивное дело! Сперва они начинают отнимать знамена у знаменосцев, затем волокут самих знаменосцев к консулам и перетаскивают вооруженных воинов из их рядов в свои, а если где и схватываются в противоборстве, то дерутся больше щитами, чем мечами, и враги падают от ударов щитами в плечи. (19) В плен было взято больше, чем убито, и над полем битвы разносился один-единственный приказ: сложить оружие! (20 Так в ходе самого боя сдались главные зачинщики войны, а назавтра и в следующие дни сдаются и остальные племена умбров. С жителями Окрикулы по частному поручительству заключили дружественный союз.

42. (1) Победив в войне, возложенной по жребию на другого[144], Фабий возвратился в свой Самний. (2) И как народ в предыдущем году за столь успешное ведение дел продлил его консульство, так теперь и сенат оставил за ним на следующий [306 г.] год высшую военную власть при консулах Аппии Клавдии и Луции Волумнии, невзирая на сильное противодействие Аппия[145].

(3) В некоторых летописях я читаю, что Аппий добивался консульства, еще будучи цензором, а народный трибун Луций Фурий воспрепятствовал его участию в выборах вплоть до сложения цензорства. (4) Поскольку новую войну против саллентинов поручили сотоварищу Аппия, он, сделавшись консулом, остался в Риме, чтобы искусным ведением внутренних дел увеличить свое влияние, раз уж военная слава все равно доставалась другим.

(5) Волумнию не пришлось жалеть о своем назначении. Он дал много удачных сражений, а несколько вражеских городов взял приступом. Щедро раздавая добычу, он соединял с лаской свою тороватость, и без того любезную народу, и от того в войске его разгорелась жажда трудов и опасностей.

(6) Проконсул[146] Квинт Фабий под городом Аллифами дал сражение войску самнитов. Исход битвы был несомненен: враг бежал и был загнан в лагерь. И не удержать бы самнитам и лагеря, если бы день не клонился уже к закату. Однако еще до наступления темноты самнитский лагерь окружили и, чтоб никто не мог улизнуть, на ночь поставили стражей. (7) На другой день, едва рассвело, началась сдача. Было поставлено условие, чтобы сдавшиеся самниты вышли из лагеря в одних туниках, и всех их прогнали под ярмом. (8) Для союзников самнитов никаких условий не было, и около семи тысяч отправили под венки[147]. Те, кто объявил себя герниками[148], содержались под стражей отдельно. (9) Фабий отправил всех их в Рим к сенату, и, расследовав, по набору ли или по собственной воле они сражались на стороне самнитов против римлян, их раздали латинским племенам под стражу, (10) а новые консулы Публий Корнелий Арвила и Квинт Марций Тремул (ибо они уже были избраны) получили приказ снова доложить сенату об этом деле. (11) Герники возмутились. Жители Анагнии созвали на совет все племена в цирк под названием «Морской», и все герники, кроме алетринцев, ферентинцев и веруланцев, объявили войну римскому народу.

43. (1) А в Самнии, так как Фабий оттуда ушел, тоже начались новые волнения. Были захвачены Калация и Сора[149] вместе со стоявшими там для охраны римскими воинами, и, взятые в плен, они подверглись гнусным истязаниям. (2) Так что Публия Корнелия с войском послали туда, а Марцию поручили новых противников, так как анагнинцам и другим герникам была объявлена война. (3) Поначалу неприятель сумел завладеть всеми тропами, по которым могли сообщаться лагери консулов, так что даже гонцу налегке не удавалось там проскользнуть, (4) и несколько дней кряду консулы были обо всем в полном неведении, лишь гадая о положении товарища. Это так встревожило Рим, что вся молодежь была приведена к присяге и на случай каких-нибудь неожиданностей набрали два полных войска. (5) Однако война с герниками ничуть не стоила ни возникших теперь опасений, ни прежней славы этого племени. (6) Герники ни разу не осмелились хоть на что-то достойное упоминания, и, лишившись за несколько дней трех лагерей, (7) они получили на 30 дней перемирие для отправки своих послов в Рим к сенату. Это стоило им полугодового жалованья для римского войска, продовольствия на тот же срок и выдачи по тунике на воина. Сенат отослал послов назад к Марцию: постановлением сената ему было поручено решить участь этого племени, и он принял его безоговорочную сдачу.

(8) А в Самнии другой консул, несмотря на превосходство в силе, оказался в затруднении из-за неудачного места. Противник перерезал все дороги и захватил проходы в лесных чащах, чтобы сделать невозможным подвоз продовольствия; и вместе с тем консулу не удавалось вызвать врага на бой, хотя каждый день он выстраивал воинов в боевом порядке. (9) Было совершенно ясно, что самниты не выдержат сражения, а римляне – затягивания войны. (10) Приближение Марция, поспешившего после покорения герников на помощь товарищу, лишало самнитов возможности и дальше откладывать битву. (11) Они ведь хорошо знали, что не могут противостоять даже одному римскому войску, и понимали, что допусти они соединение двух войск, и придется оставить всякую надежду на победу. Поэтому они сами нападают на Марция, приближающегося с войском, построенным в походном порядке. (12) Римляне быстро сложили поклажу в середину и, насколько это возможно в такой спешке, построились в боевом порядке. Сперва крик, донесшийся до стана, затем показавшееся вдали облако пыли всколыхнули лагерь второго консула; (13) немедленно отдав приказ браться за оружие, консул тотчас вывел из лагеря построенное для боя войско и сбоку напал на неприятеля, занятого другою битвой. (14) Он кричал воинам, что нет ничего позорней, как, не добившись чести победы в собственной войне, дать другому войску завладеть уже второй победой. (15) Разорвав строй там, где ударил на него, консул прорубился сквозь тесные ряды врагов, устремился в оставленный без защитников неприятельский лагерь, захватил его и поджег. (16) Когда это пламя увидели воины Марция, а потом, оглянувшись, и их противники, повсеместно началось бегство самнитов. Но отовсюду грозила им гибель, и негде было искать спасения и убежища.

(17) Уже тридцать тысяч вражеских воинов было убито, консулы уже дали знак отходить и, соединив вместе свои силы, поздравляли друг друга с победой, как вдруг невдалеке показались новые, набранные на подмогу неприятельские когорты, и сызнова начали рубиться. (18) Победители двинулись на них, не дожидаясь консульского приказа и знака начинать сражение, с криками, что они хорошенько проучат самнитских новобранцев. (19) Консулы были снисходительны к горячности пехотинцев, ибо отлично понимали, что неприятельские новобранцы среди разбитых наголову опытных бойцов не в силах будут даже оказать сопротивление. (20) И они не ошиблись: все самнитские полки, и старые и новые, бросились бежать к ближним горам. Туда же поднялось за ними и римское войско, и негде было укрыться побежденным: их сбрасывали даже с занятых ими холмов; и вот уже все в один голос молят о мире. (21) Тогда от них потребовали продовольствия на три месяца, годовое жалованье войску и по тунике на воина, а потом отправили к сенату ходатаев о мире.

(22) Корнелий остался в Самнии, а Марций возвратился в Город справлять триумф над герниками. На форуме ему решили поставить конную статую, которую и воздвигли перед храмом Кастора[150]. (23) Трем народам из племени герников – алетринцам, веруланцам и ферентинцам – были возвращены их законы, ибо они предпочли их римскому гражданству, и дозволены были браки между собой[151], чем какое-то время из всех герников располагали они одни. (24) Анагнинцам и всем тем, кто поднял оружие против римлян, дано было гражданство без права голосования: право собирать совет и заключать браки было у них отнято и запрещено иметь магистратов, кроме как для соблюдения обрядов.

(25) В том же году цензор Гай Юний Бубульк заложил храм Спасения[152], о котором он дал обет, когда был консулом и воевал с самнитами. Вместе с товарищем Марком Валерием Максимом они построили на казенный счет дороги через поля. (26) Кроме того, в тот год возобновили договор с карфагенянами[153], а послов их, прибывших с этой целью, щедро одарили.

44. (1) В этом же году [305 г.] Публий Корнелий Сципион был диктатором, а Публий Деций Мус его начальником конницы. (2) Они провели консульские выборы, для чего и были назначены, потому что оба консула не могли отлучиться от сражавшихся легионов. (3) Консулами стали Луций Постумий и Тиберий Минуций. Пизон[154] помещает их после Квинта Фабия и Публия Деция, изъяв два года, в которые, как мы сказали, консулами были Клавдий с Волумнием и Корнелий с Марцием. (4) По недосмотру ли он опустил в своей летописи эти пары консулов или сознательно, считая, что их не было, это остается неясным.

(5) В том же году самниты совершали набеги на Сателлатское Поле в кампанских владениях, (6) и потому оба консула были посланы в Самний, но в разные стороны: Постумий на Тиферн, а Минуций на Бовиан. Первым сражение дал Постумий под Тиферном. (7) Одни сообщают, что самниты были несомненно разбиты и двадцать тысяч взято в плен. (8) Другие, что противники оставили поле битвы, когда Марс никому не дал перевеса, и Постумий, прикинувшись устрашенным, потихоньку увел свои легионы в горы. Враг последовал за ним и в двух милях от римских укреплений тоже разбил лагерь. (9) Консул, делая вид, что искал место для своего стана, безопасное и снабженное всем необходимым – а таким оно и было, – возвел кругом лагеря укрепление, снабдил его запасами всего, что нужно, (10) и, оставив сильную охрану, в третью стражу налегке повел легионы кратчайшим путем (11) к сотоварищу, который тоже стоял лагерем перед неприятельским войском. Там по подсказке Постумия Минуций начинает бой с противником, и, когда уже большую часть дня с переменным успехом шла битва, на утомленное вражеское войско внезапно нападает Постумий с его свежими легионами. (12) Так что враги, у которых от ран и усталости и бежать-то не было сил, все были перебиты. Захватив двадцать одно знамя, римляне поспешили оттуда к лагерю Постумия. (13) Там два победоносных войска напали на врага, уже смущенного вестью о поражении, разбили его и обратили в бегство; захватили двадцать шесть знамен, самнитского военачальника Статия Геллия вкупе еще со многими и оба вражеских лагеря. (14) На другой день начали осаду города Бовиана, и вскоре он тоже оказался в руках римлян, а консулы за свои подвиги с великой славою отпраздновали триумф.

(15) Некоторые утверждают, что тяжело раненного консула Минуция отнесли в лагерь, где он скончался, а Марк Фульвий, ставший вместо него консулом, был послан к войску Минуция и захватил Бовиан. (16) В этом году у самнитов отбили Copy, Арпин и Цезеннию; на Капитолии воздвигли и освятили огромное изваяние Геркулеса[155].

45. (1) При консулах Публии Сульпиции Саверрионе и Публии Семпронионе Софе [304 г.] самниты отправили в Рим для переговоров о мире своих послов, чтобы добиваться то ли конца войне, то ли ее отсрочки. (2) На их униженные просьбы был дан ответ: если бы самниты не просили так часто мира, готовясь тем временем к войне, можно было бы вести подобные переговоры; но, коль скоро до сих пор слова оставались без последствий, приходится верить только делам. (3) Скоро консул Публий Семпроний будет с войском в Самнии, и его не обманешь, к войне или к миру склонны самниты; выяснив все, он обо всем доложит сенату, и, когда он двинется из Самния обратно, послы пусть идут за ним следом. (4) В тот год на пути через Самний римские легионы встретили лишь мирных жителей, охотно снабжавших их продовольствием, так что старинный договор[156] с самнитами все-таки возобновили.

(5) Тогда римляне пошли войною против эквов – давних своих недругов, которые, впрочем, уже многие годы ничем не беспокоили римлян[157], при всей своей ненадежности прикидываясь замиренными. Дело в том, что до разгрома герников эквы вместе с ними посылали самнитам подкрепление[158], (6) а после покорения герников почти все племя перешло на сторону врагов Рима и не скрывало этого принятого всем миром решения. Но когда после заключения в Риме договора с самнитами фециалы явились к эквам требовать возмещения, (7) эквы упорно стояли на том, что, грозя войной, их силой пытаются заставить принять римское гражданство, а сколь это желанно, учит пример герников: ведь все кто мог, предпочли собственные законы римскому гражданству, (8) для тех же, у кого не будет выбора, принудительное гражданство обернется наказанием. Все это открыто говорилось на сходках, и потому римский народ приказал объявить эквам войну. (9) Оба консула отправились в новый поход и расположились лагерем в четырех милях от вражеского стана.

(10) Уже долгие годы эквы не вели войн самостоятельно. Их войско, походившее на ополчение, в котором не было толком ни вождей, ни военных порядков, было в смятении. (11) Одним казалось, надо выходить на бой, другим – защищать лагерь, многих тревожило разорение, грозящее полям, а следом и разрушение городов, оставленных под слабой охраною. (12) И вот когда среди многих высказанных мнений услышали, что пусть, мол, каждый оставит попечение об общих делах и займется своими собственными (13) и пусть с первою стражей уходят кто куда из лагеря, чтобы свезти в города все свое добро и защищать городские стены, то все с полным единодушием приняли это решение.

(14) Когда враги уже разбрелись по своим имениям, римляне на рассвете вынесли знамена и построились в боевом порядке, но никто не вышел им навстречу, и они поспешили к вражескому лагерю. (15) Не видя и там дозоров перед воротами и ни единой души на валу, не слыша обычного в лагере гомона, они остановились, пораженные странной тишиной и опасаясь засады. (16) Когда же перешли через вал и обнаружили в лагере полное безлюдие, бросились вдогонку за врагом. Следы меж тем вели во все стороны, как всегда бывает, если разбегаются кто куда, но поначалу это сбило римлян с толку. (17) Узнав же от лазутчиков о замыслах противника, римляне пошли войною на города эквов, осаждая их один за другим, и за пятьдесят дней взяли приступом тридцать один город, разрушив и спалив большую их часть и почти истребив племя эквов. (18) Над эквами справили триумф. Их погибель послужила уроком марруцинам, марсам, пелигнам и френтанам, которые отправили в Рим ходатаев просить о мире и дружественном союзе. С этими народами, по их просьбе, был заключен договор.

46. (1) Курульным эдилом в тот год был писец Гней Флавий, сын Гнея. Как сын вольноотпущенника он имел низкое происхождение, но был хитроумен и красноречив. (2) В иных из летописей я обнаруживаю о нем такой рассказ. Флавий состоял при эдилах и видел, что по трибам его выдвигают на эдильскую должность, но на голосование его имя не ставится, так как он писец; тогда он отложил дощечку и дал клятву никогда больше не служить писцом[159]. (3) Лициний Макр утверждал, что Флавий оставил эту службу несколько ранее, еще до того, как стал трибуном и одним из триумвиров – один раз в «ночном» триумвирате[160], другой – в триумвирате, ведавшем поселениями. (4) Но все так или иначе сходятся на том, что он упорно боролся против знати, презиравшей его за низкое происхождение. (5) Он обнародовал гражданское право[161], которое понтифики держали у себя под замком, и расставил по форуму белые доски с фастами[162], чтобы народ знал, по каким дням можно вести тяжбы. (6) Несмотря на озлобление знати, он освятил на Вулкановом поле храм Согласия[163], и по единодушной воле народа заставил великого понтифика Корнелия Брабата произнести слова, которые за ним повторял Флавий, меж тем, как обычай предков запрещал освящать храмы всем, кроме консулов и полководцев. (7) И только тогда по воле сената народу был предложен на утверждение закон, запрещавший освящать храм без приказа сената или большинства трибунов[164].

(8) Хочу упомянуть еще об одном случае, хотя сам по себе он не столь уж значителен. Дело в том, что он показывает, какой свободой располагал народ в своем противостоянии заносчивой знати.

(9) Как-то раз, когда Флавий пришел навестить больного товарища по должности, сидевшие там знатные юноши сговорились и не поднялись ему навстречу. Тогда Флавий велел принести ему курульное кресло и со своего почетного места поглядывал на терзаемых досадою недругов. (10) Впрочем, эдилом Флавия избрала рыночная клика, набравшая силу в цензорство Аппия Клавдия, который впервые осквернил сенат внесением в список вольноотпущенников; (11) а потом, когда никто не признал такой список действительным, и в курии Аппий не добился искомого влияния, то, распределив городской сброд по всем трибам, он сумел подкупить и форум и Марсово поле[165]. (12) Знать встретила избрание Флавия с таким негодованием, что многие поснимали золотые кольца и бляхи. (13) С этих пор граждане разделились на две партии: народ здравомыслящий, чтивший и уважавший все добропорядочное, тянул в одну сторону, а рыночная клика – в другую. (14) Так и шло, пока Квинт Фабий и Публий Деций не стали цензорами, и ради общего согласия, как, впрочем, и ради того, чтобы выборы не попали в руки черни, Фабий выделил всю рыночную толпу и объединил ее в четыре трибы, назвав их «городскими». (15) Говорят это было встречено с такою благодарностью, что за примирение сословий Фабий заслужил прозвище Максим[166], которого не дали ему столькие военные победы. Он же, как сообщают, учредил торжественный выезд всадников в квинктильские иды[167].

КНИГА X

1. (1) При консулах Луции Генуции и Сервии Корнелии [303—302 гг.] внешних войн по сути не было. Вывели поселения в Copy и Альбу, что в земле эквов, было набрано шесть тысяч поселенцев; (2) Сора находилась во владениях вольсков, но была захвачена самнитами, и туда отправили четыре тысячи человек. (3) В том же году жителям Арпина и Требулы даровано было гражданство[1]. Фрузинатов лишили трети их земельных владений за то, что они, как обнаружилось, подстрекали герников к мятежу; по постановлению сената консулы провели дознание, и зачинщиков этого заговора высекли розгами и обезглавили топором.

(4) Впрочем, чтобы консулам не пришлось провести весь год без войны, был предпринят небольшой поход в Умбрию, откуда сообщали о разбойниках, из какой-то пещеры делавших набеги на поля. (5) Строем, со знаменами, римляне углубились в пещеру, но в потемках многие были изранены, главным образом побиты камнями. Наконец нашли другой выход – пещера была сквозная, – завалили отверстие бревнами и подожгли. (6) От дыма и жара там погибли две тысячи вооруженных разбойников; под конец они бросались в самое пламя, лишь бы вырваться наружу[2].

(7) При консулах Марке Ливии Дентре и Марке Эмилии возобновилась война с эквами. Эквы были недовольны поселением, возведенным, словно крепость, в их владениях, и начали его упорную осаду[3]. Однако поселенцы своими силами прогнали их прочь. (8) И все-таки в Риме это вызвало сильный страх: слишком невероятным казалось, чтобы эквы при столь жалком своем положении поднялись на войну, полагаясь только на собственные силы. Поэтому их мятеж вынудил назначить диктатора – Гая Юния Бубулька. (9) Отправясь с начальником конницы Марком Титинием в поход, он в первой же схватке одолел эквов и на восьмой день с триумфом возвратился в Город, где и освятил уже как диктатор храм Спасения; будучи консулом, он дал обет его построить, а заложил, будучи цензором[4].

2. (1) В том же году [302 г.] греческие корабли под началом Клеонима Лакедемонского высадились на италийском побережье и захватили саллентинский город Фурии[5]. (2) Высланный против этого врага консул Эмилий в первом же бою обратил неприятеля в бегство и загнал обратно на корабли. Фурии были возвращены прежним обитателям, и на землях саллентинов воцарился мир. (3) Впрочем, в некоторых летописях сказано, будто к саллентинам послан был диктатор Юний Бубульк, а Клеоним покинул Италию еще до столкновения с римлянами. (4) Он обогнул затем Брундизийский мыс и подгоняемый ветром плыл, держась подальше от побережий Адриатики. И поскольку слева ему грозил непричальный италийский берег, а справа иллирийцы, либурны, истры – племена дикие, немало знаменитые морским разбоем, то он плыл все дальше, до самых венетийских берегов. (5) Здесь, отправив несколько человек на разведку местности, он узнал, что лежащий перед ним берег – только узкая полоска земли, за которой – лагуны, заливаемые морскими волнами, дальше видна равнина[6], за нею холмы и, наконец, (6) устье очень глубокой реки, куда можно отвести корабли на безопасную стоянку (это была река Медуак). Тогда Клеоним отдал приказ ввести корабли в устье и подниматься вверх по реке. (7) Но для самых крупных судов русло оказалось мелким, и тогда толпа его воинов, перебравшись на суда полегче, достигла густо населенных мест, где по берегу стояли три рыбацкие села патавийцев. (8) Высадясь здесь и оставив при судах малочисленную охрану, они стали нападать на селения, жечь дома, угонять людей и скот и, увлекшись грабежами, уходить все дальше от кораблей. (9) Когда весть об этом достигла Патавия, его жители – а соседство галлов приучило их всегда быть начеку – разделили свою молодежь на два отряда. Один двинулся туда, где, по слухам, рыскали поврозь грабители, а другой, чтобы с ними не столкнуться, кружным путем отправился к корабельной стоянке – а была она в четырнадцати милях от города. (10) Перебивши часовых, патавийцы бросились к малым кораблям, и напуганным корабельщикам пришлось отвести суда к другому берегу. Столь же успешна была битва и на суше с разбредшимися по округе грабителями, а когда греки бросились назад к кораблям, на их пути уже стояли венеты. (11) Так враги были окружены и перебиты; а захваченные в плен сообщили, что за три мили от них стоят большие суда и сам царь Клеоним. (12) Тогда пленных отдали под стражу в соседнее селение, а вооруженные патавийцы погрузились на речные плоскодонные суда, приспособленные для мелководья, и на те, что отняли у неприятеля, подошли поближе и со всех сторон напали на неповоротливые корабли греков, для которых неведомые воды были страшней противника, (13) а бегство в открытое море желанней отпора. Их они преследовали до устья реки, там сожгли несколько вражеских судов, посаженных со страху на мель и так захваченных, и возвратились домой с победою. (14) Клеоним, у которого осталась едва пятая часть кораблей, ушел, нигде не добившись на Адриатике никакого успеха. Живы еще многие патавийцы[7], видевшие своими глазами лаконские ростры и доспехи, выставленные в древнем храме Юноны. (15) В память той корабельной битвы ежегодно в этот день на реке, текущей через город, устраивается праздничное состязание корабельщиков.

3. (1) В том же году в Риме по прошению вестинцев с ними был заключен дружественный договор. Вслед за тем, однако, отовсюду надвинулась опасность. (2) Приходили известия, что восстала Этрурия, возбужденная мятежом арретинцев, которые взялись за оружие, чтобы изгнать могущественный род Цильниев[8] из зависти к их богатству. В то же самое время и марсы силой встали за свою землю, куда римляне вывели поселение Карсеолы с четырьмя тысячами поселенцев[9]. (3) Ввиду таких смут диктатором был назначен Марк Валерий Максим, а в начальники конницы он избрал себе Марка Эмилия Павла. (4) Это мне кажется более правдоподобным, чем то, что Квинт Фабий, в его годы и при его заслугах, оказался в подчинении у Валерия; впрочем, скорее всего ошибка произошла из-за прозвища «Максим»[10].

(5) Отправившись с войском в поход, диктатор за одно сражение разгромил марсов; потом, загнав их в укрепленные города, всего за несколько дней захватил Милионию, Плестину, Фресилию и, отняв у марсов часть их владений, возобновил с ними договор.

(6) После того пошли войной на этрусков; и тут когда диктатор направился в Рим для повторных птицегаданий[11], начальник конницы, выйдя из лагеря на поиски продовольствия, вдруг оказался окружен скрывшимся в засаде неприятелем. Потеряв несколько знамен, средь позорной резни и бегства он был загнан обратно в лагерь. (7) На поведение Фабия такое смятение совсем не похоже – и не только потому, что свое прозвище он подтвердил, что ни говори, прежде всего военными подвигами, (8) но еще и потому, что суровый урок, преподанный Папирием[12], так запал ему в память, что никакая сила не могла уже заставить его вступить в бой без приказа диктатора.

4. (1) Весть об этом поражении вызвала в Риме переполох, не сообразный размерам бедствия. (2) Суды закрыты, стража у ворот, по всем улицам дозоры, на стенах оружие, стрелы и камни – как будто от войска не осталось ни души. (3) Диктатор, призвав к присяге всю молодежь, отправился к войску и против ожидания нашел там спокойствие и порядок, водворенные стараниями начальника конницы: (4) лагерь перенесен в более безопасное место, когорты, лишившиеся знамен, оставлены за валом без шатров[13], а войско жаждет боя, чтоб скорее смыть позор. (5) Так что диктатор тут же перенес лагерь в окрестности Рузеллы[14]. Следом туда же двинулся и неприятель. (6) Хотя после недавнего успеха враги полагались на свои силы даже в открытом бою, однако и тут они снова прибегают к хитрости, однажды принесшей им удачу[15].

(7) Неподалеку от римского лагеря были полуразрушенные хижины деревни, сожженной при опустошении полей. Там укрылись вооруженные воины, а вперед, на самом виду у римской охраны во главе с легатом Гнеем Фульвием, погнали скот. (8) Когда же никто из римлян не поддался на соблазн, то один из пастухов, подойдя под самые укрепления, закричал остальным, не решавшимся гнать скот от развалин деревни к лагерю: что, мол, мешкать, когда можно преспокойно пройти прямиком сквозь римский лагерь. (9) Когда какие-то церийцы перевели эти слова легату, то по всем воинским отрядам прокатилось возмущение, но без приказа никто не смел тронуться с места. Легат приказывает знающим язык прислушаться, похожа ли речь пастухов на деревенскую или скорей на городскую. (10) Получив ответ, что и речь, и осанка, и внешность для пастухов чересчур благородна, легат объявляет: «Тогда ступайте и скажите им: пусть раскроют свои тщетные хитрости; римлянам все известно, и обманом их теперь победить не легче, чем оружием». (11) Когда те услышали это и передали засевшим в засаде, все вдруг разом встали из укрытий и на виду у всех вышли со знаменами в открытое поле. (12) Легат видит, что его отряду не сдержать столь большого войска, и тотчас шлет к диктатору за помощью, а сам тем временем сдерживает напор врагов.

5. (1) Получив это известие, диктатор приказывает выносить знамена и, вооружась, следовать за ним. Не успел он приказать, как все было готово: (2) воины мгновенно расхватывают знамена и оружие, и стоило немалого труда не дать им броситься вперед. Не одна досада на недавнее поражение гнала их на врага, но и доносившиеся издалека все более яростные крики разгоравшейся битвы. (3) Они торопят друг друга, подбодряют знаменосцев идти поскорее, – но диктатор, чем большую видит поспешность, тем настойчивей сдерживает воинов и велит им замедлить шаг. (4) Этруски, напротив того, сразу вышли на битву всеми силами. Гонец за гонцом доносят диктатору, что все этрусские легионы уже в бою и нашим не выдержать; да и сам он, глядя с возвышения, понял, в какой опасности оказался отряд легата. (5) И все же, положась на то, что легат и дальше продержится, и на то еще, что сам он поблизости, чтобы выручить, диктатор хочет измотать врага как можно больше, чтобы со свежими силами напасть на обессиленных.

(6) Как ни медленно продвигаются римляне, но уже оставалось мало места для разбега – особенно коннице. Впереди, чтобы враг не заподозрил какой-нибудь тайной хитрости, двигались знамена легионов, однако дальше между пешими рядами диктатор оставил промежутки, достаточно широкие, чтобы пропустить конницу.

(7) И вот разом войско издает клич, а всадники, отдав поводья, несутся на врагов, не построившихся против конного натиска и от неожиданности пораженных испугом. (8) Поздняя пришла помощь к полуокруженным воинам легата, зато теперь им дали полный покой: свежие силы вступили в схватку, и была она недолгой и несомненной. (9) Обращенные в бегство, враги спешат назад в лагерь, не могут устоять перед напором римлян, забиваются в дальний угол лагеря; (10) бегущие застревают в узких воротах, многие взбираются на вал и насыпь, то ли чтобы защищаться с возвышенного места, то ли чтобы перелезть и убежать. (11) Случайно в одном месте плохо утоптанная насыпь под тяжестью теснившихся на ней воинов вдруг обрушилась в ров, и они, большинство уже безоружные, бросились прочь, крича, что сами боги открывают им путь к бегству.

(12) В этой битве вторично[16] была сломлена мощь этрусков, и диктатор, потребовав годового жалованья и двухмесячного довольствия для войска, позволил им отправить послов в Рим просить о мире. В мире им отказано, а перемирие на два года даровано. (13) Диктатор с триумфом возвратился в Город.

Некоторые, впрочем, утверждают, что Этрурия была покорена диктатором без единого примечательного сражения, – он только покончил со смутою в Арретии и примирил род Цильниев[17] с народом.

(14) Сложив диктатуру, Марк Валерий стал консулом[18]. Некоторые даже сообщают, что он получил должность заочно и не ища ее, а консульские выборы проводил интеррекс; несомненно только, что консульство он разделил с Апулеем Пансой.

6. (1) При консулах Марке Валерии и Квинте Апулее [300 г.] на границах царил мир: (2) этрусков сдерживали разгром в войне и перемирие, самниты были подавлены многочисленными из года в год поражениями и еще не тяготились новым договором[19]. И в Риме простой люд получил облегчение и успокоился оттого, что много народу ушло на новые поселения.

(3) Но тут, словно чтобы не было полного покоя, народные трибуны Квинт и Гней Огульнии начали распрю меж первых людей государства из патрициев и плебеев. (4) Во всем они выискивали повод обвинить отцов перед простым народом, а когда все попытки оказались тщетны, то взялись за дело, обещавшее увлечь уже не простонародье, (5) а самую верхушку плебеев – консулов, триумфаторов, стяжавших все почести, кроме только жречества, которое еще не стало общедоступным. (6) Трибуны предложили закон, по которому к имевшимся в то время четырем авгурам и четырем понтификам следовало (раз уж число жрецов решено было увеличить) выбрать еще четырех понтификов[20] и пятерых авгуров из плебеев. (7) Как оказалось, что в коллегии было только четыре авгура, мне не известно, – разве что двоих унесла смерть: у авгуров ведь принято, что число их должно быть нечетным, чтобы свой авгур был у каждой из трех древних триб – Рамнов, Титиев и Луцеров[21]; (8) если же авгуров нужно больше, то их число принято увеличивать одинаково во всех трибах. Так и было сделано, когда к четырем добавили пять и получилось девять, т. е. по трое на каждую трибу. (9) Однако на то, что они были из плебеев, патриции негодовали почти так же, как в свое время на общедоступность консульства. (10) Они делали вид, что это оскорбляет не столько их, сколько богов: боги, мол, сами позаботятся о том, чтобы их обряды не осквернялись, они же, дескать, заботятся лишь о том, чтоб не вспыхнула в государстве междоусобица. (11) Впрочем, борьба их была не слишком упорной: они уже свыклись с поражениями в подобных спорах и не могли не признать, что недаром противники их борются за такие должности, о которых прежде не могли и мечтать, что получили они уже все то, за что боролись без надежд на успех, – повторные консульства, цензорства и триумфы.

7. (1) О принятии и отклонении этого закона спор шел, говорят, главным образом между Аппием Клавдием и Публием Децием Мусом. (2) Оба они высказали о правах отцов и простого народа почти те же доводы, что выдвигались за и против Лициниева закона[22], когда речь шла о доступе плебеев к консульству, – (3) и тут Деций, говорят, явил в речи образ своего родителя в том виде, в каком помнили его многие из бывших на сходке: препоясанным по-габински[23] и стоящим на копье, как тогда, когда он обрек себя смерти за римский народ и воинство. (4) Ведь тогда консул Публий Деций не показался бессмертным богам жертвой менее чистой и благочестивой, чем его товарищ, пожелай Тит Манлий сделать то же самое; (5) так неужели этого же Публия Деция нельзя было должным образом избрать для свершения обрядов за римский народ?! Может быть, надо опасаться, что Дециевы молитвы хуже слышны богам, чем молитвы Аппия Клавдия? Может быть, Аппий тщательней вершит домашние обряды и благочестивее чтит богов? (6) Кто жалеет об обетах, данных на благо государству столькими плебейскими консулами, столькими плебейскими диктаторами при отправлении к войску или в разгар сражения? (7) Пусть перечислят вождей, пусть перечислят триумфы за все годы, когда войны стали вестись под началом и ауспициями плебеев: не приходится плебеям жаловаться на недостаточную свою знатность! (8) И конечно, разразись только война, сенат и народ римский ничуть не больше будут полагаться на патрицианских военачальников, чем на плебейских.

(9) «А раз все это так, – продолжал Публий Деций, – то кому из богов или людей покажется, будто мужи, которых вы почтили курульными креслами, тогою с красной полосой[24], туникой с пальмовым узором, пурпурной тогою с золотым шитьем, венцом триумфальным и венком лавровым, чьи дома вы отличили, пригвоздив к их стенам вражеские доспехи[25], – что мужи эти недостойны жреческих и авгурских знаков отличия? (10) А того, кто в облачении Всеблагого Величайшего Юпитера[26] на золотой колеснице проехал через Город и взошел на Капитолий, неужто не подобает увидеть с чашею[27] и жезлом авгурским[28], с покрытой головой[29] за совершением жертвоприношения или с Крепости следящего птичий полет?! (11) Раз все преспокойно читают в надписях под иным изображеньем о консульстве, цензорстве и триумфе, ослепнут они что ли, если добавится еще и должность авгура или понтифика? А я – да будут угодны слова мои бессмертным богам – верю: (12) благодаря народу римскому мы ныне таковы, что нам следует не только почитать жреческий сан, но на себя его принимать и во имя богов, а не только ради самих себя добиваться почета всем миром для тех, кого чтим в частной жизни.

8. (1) Но зачем говорю я так, словно никем не оспорены притязания патрициев на жречество и словно мы не владеем уже одним из высочайших жреческих санов? (2) Перед нами плебеи-децемвиры[30], им поручены священнодействия, они толкуют Сивиллины пророчества и судьбы всего народа, они служат Аполлону, блюдут и другие обряды. (3) Не было обиды патрициям от того, что коллегия дуумвиров[31], пекущихся о священных обрядах, пополнилась за счет плебеев. Тоже и теперь: трибун, муж смелый и решительный, добавил пять мест для авгуров и четыре для понтификов, чтобы назначить на них плебеев (4) и вовсе не для того, Аппий, чтобы изгнать вас с вашего места, но чтобы люди простого звания делили с вами заботы о божественном, так же как помогают они вам в делах человеческих. (5) Не подобает, Аппий, стыдиться товарища по жреческой должности, если в консульстве и цензорстве он мог бы быть тебе товарищем, если и ты можешь оказаться начальником конницы при таком диктаторе и диктатором при таком начальнике. (6) Пришлый сабинянин, пращур ваш[32] и зиждитель вашей знатности, угодно ли тебе называть его Аттием Клавсом или Аппием Клавдием, был принят как свой славными древними патрициями. Не побрезгуй и ты принятием плебеев в число жрецов! (7) За нами стоит слава наших подвигов, да к тому же все есть у нас, чем вы ни гордитесь: (8) Луций Секст первый из плебеев стал консулом[33], Гай Лициний Столон[34] – начальником конницы, Гай Марций Рутул[35] – диктатором и цензором, Квинт Публилий Филон[36] – претором, (9) От вас же мы постоянно слышали одно и то же: в ваших руках птицегадания при выборах магистратов, вы одни благородны, только вы по праву стоите во главе войска, лишь вам и дома и на войне открывается воля богов и дается их покровительство. (10) И все же до сих пор и плебеи и патриции с равным успехом подвизались на всех поприщах. И впредь так будет. Вам ведь доводилось слышать, что первые патриции не с неба спустились, они – не так ли?– были теми, кто мог назвать отца[37], то есть всего лишь свободнорожденными людьми. (11) Своим отцом я называю консула, а сын мой назовет уже консула-деда. Речь только о том, квириты, чтобы и тут добиться того, в чем нам поначалу всегда отказывают. Но патриции жаждут всего лишь спора, и не важно им, чем он закончится. (12) Полагаю, что этот закон – да будет он на благо, к удаче и счастию вашему и государства – следует, как ты и предлагаешь, утвердить!»

9. (1) Народ распоряжается созвать без промедления трибы, и все уже шло к принятию закона [299 г.], но свой запрет в тот день наложили трибуны[38]. (2) Назавтра трибуны устрашились, и закон был принят при всеобщем одобрении. Понтификами стали: поборник закона Публий Деций Мус, Публий Семпроний Соф, Гай Марций Рутул, Марк Ливий Дентер; пять авгуров избрали тоже из плебеев: Гая Генуция, Публия Эмилия Пета, Марка Минуция Феза, Гая Марция и Тита Публилия. Так число понтификов стало равным восьми, а авгуров – девяти.

(3) В этом же году Марк Валерий предложил ввести более строгие меры по закону обжалования к народу. После изгнания царей это было третье предложение[39] по данному закону, причем оно всегда исходило от одной и той же семьи. (4) По-моему, это повторялось столь часто оттого, что богатство и влияние немногих имели больший вес, чем свобода простого народа. А граждан меж тем охранял, кажется, один только Порциев закон[40], который налагал тяжкую кару на всякого, кто высек или умертвил римского гражданина; (5) Валериев закон, запрещавший и сечь и отрубать голову, если виновный обратился с обжалованием к народу, предписывал считать нарушение запрета всего лишь «дурным деянием». (6) При тогдашней совестливости такая узда, должно быть, казалась достаточно крепкою; ныне же едва ли на кого-то и впрямь подействует подобная угроза.

(7) Этот же консул вел ничем не примечательную войну с восставшими эквами, у которых от былого их благополучия только и осталось, что дерзость.

(8) Второй консул, Апулей, осадил в Умбрии город Неквин. Там была крутая возвышенность, с одной стороны даже отвесная – та самая, где теперь стоит Нарния, – и ни приступом, ни осадою взять ее было невозможно. (9) Так что дела до конца не довели, и оно перешло к новым консулам – Марку Фульвию Пету и Титу Манлию Торквату[41]. (10) Правда, консулом в тот год все центурии назвали Квинта Фабия, но он не искал тогда должности и, по словам Лициния Макра и Туберона[42], сам настоял на перенесении его избрания на время более суровых военных испытаний: (11) в такую годину он, мол, принесет государству больше пользы, чем отправляя должность в стенах Города. И его, не скрывавшего своих намерений, но и не искавшего должности, избрали курульным эдилом вместе с Луцием Папирием Курсором. (12) Однако я не могу утверждать этого наверное, потому что старейший из летописцев Пизон[43] сообщает об избрании в тот год на должности курульных эдилов Гнея Домиция Кальвина, сына Гнея, и Спурия Карвилия Максима, сына Квинта. (13) Мне кажется, такая путаница. связана с общим прозвищем, а летописцы согласовали свое дальнейшее повествование с подменою одного Максима другим,. заменив консульские выборы на эдильские.

(14) В тот год на Марсовом поле цензорами Публилием Семпронием Софой и Публилием Сульпицием Саверрионом было совершено очищение[44], причем добавили две трибы – Аниенскую и Терентинскую[45]. Такие дела делались в Риме.

10. (1) Меж тем, пока римляне попусту тратят время на осаду Неквина, двое горожан, чьи дома лепились к городской стене, прорывают подземный ход и тайком пробираются к римским сторожевым дозорам; (2) их отводят к консулам, и они обещают впустить вооруженный отряд в городские укрепления. (3) Предложением решили не пренебрегать, но и не доверяться ему безоглядно. С одним из перебежчиков (другой остался заложником) отправили через подземный ход двух лазутчиков; (4) им удалось разведать все, что нужно, и тридцать воинов во главе с перебежчиками проникли ночью в город и захватили ближайшие ворота. А когда сломали запоры, консул и римское войско, (5) не встретив сопротивления, вошли в город. Так Неквин[46] перешел во власть римского народа. Поселение, основанное там, чтобы служить защитою от умбров, по реке Нар назвали Нарнией; с огромной добычей войско возвратилось в Рим.

(6) В тот год этруски вопреки заключенному перемирию[47] готовились к войне. Но в разгар приготовлений в их пределы вторглось огромное галльское войско, и это заставило их на время отложить задуманное. (7) Затем, полагаясь на богатство, основу своего могущества, они делают попытку превратить галлов из врагов в союзники, чтобы, объединив военные силы, пойти войною на римлян. (8) Варвары не противились союзничеству, дело было за ценою. А когда и о ней сговорились, когда уже уплатили, когда этруски закончили все приготовления к войне и приказали галлам выступать следом за ними, галлы пошли на попятный: мол, уговор был о плате вовсе не за поход против римлян, (9) и все полученное получено за то, что поля этрусские не опустошали и мирных земледельцев не трогали; (10) но, если этруски так этого жаждут, они готовы воевать за одну-единственную плату: пусть им отведут часть земель, где бы они наконец могли навсегда поселиться.

(11) Много раз сходились этрусские племена совещаться об этом, но ни на что не могли решиться, и не столько из страха потерять земли, сколько из страха перед соседством с таким диким племенем. (12) Вот и вышло так, что галлы ушли восвояси, унося с собою огромные богатства, доставшиеся им без трудов и опасностей. А римляне, напуганные слухами о галльском нашествии к этрусской войне в придачу, тем поспешней заключили с народом пицентов договор по обряду.

11. (1) Консулу Титу Манлию [298 г.] выпал жребий вести войну в Этрурии. Сразу же после вступления консула во вражеские пределы, во время конных упражнений его лошадь на всем скаку упала на спину и, сброшенный наземь, он едва тут же не испустил дух; третий день после этого падения стал последним днем жизни консула. (2) Этруски увидели здесь знамение и, толкуя о том, что боги-де начали войну на их стороне, воспрянули духом; (3) а для Рима, потерявшего столь великого мужа в столь тревожное время, это было печальное известие.

По настоянию первых людей государства взамен погибшего консула избрали нового, так что сенат отказался от назначения диктатора: (4) ведь консулом все центурии объявили Марка Валерия[48], которого сенат и собирался назначить диктатором. Тогда сенат повелел консулу без промедленья отправляться к легионам в Этрурию. (5) Появление консула поубавило этрускам дерзости, и уже никто из них не осмеливался даже выйти за укрепления, но собственный страх сковал их, словно неприятельская осада. (6) Разорив поля этрусков и спалив их кров, новый консул не мог все же выманить этрусков на бой, хотя повсюду пылали и дымились не только отдельные усадьбы, но и множество целых деревень.

(7) Вопреки ожиданию война в Этрурии шла вяло; но тем временем новые союзники, пиценты, принесли известия о другой войне, которая при стольких потерях с обеих сторон недаром внушала большие опасения: самниты, дескать, берутся за оружие и намерены возобновить войну, к тому же подстрекают они и самих пицентов. (8) Пицентов отблагодарили и обратили свои домыслы от Этрурии к Самнию. (9) К тому же в Городе из-за дороговизны хлеба было неспокойно и нужда непременно дошла бы до крайности, если бы не заботы Фабия Максима (так во всяком случае пишут те, кому угодно называть его эдилом этого года), сумевшего дома в распределении хлеба, заготовке и подвозе продовольствия[49] так же показать себя, как он многократно делал это на поле брани и в походах.

(10) В этом году по неизвестной причине началось междуцарствие; интеррексами были Аппий Клавдий и следом за ним Публий Сульпиций. Последний провел консульские выборы и объявил консулами Луция Корнелия Сципиона и Гнея Фульвия[50].

(11) В начале года к новым консулам явились посланники луканцев с жалобою на самнитов: не сумев уговорами склонить луканцев к военному союзу, самниты вторглись в их земли, чтобы одной войною принудить их к другой. (12) Луканцы же куда как сыты своими прежними ошибками и преисполнены ныне решимости все вынести и все стерпеть, лишь бы не нанести снова ущерба римскому народу[51]. (13) Послы молили отцов-сенаторов принять луканцев под свое покровительство и защитить их от насилия и разбоя, чинимого самнитами; что же до них самих, то хотя их верность римлянам уже доказана самой войною с самнитами, они тем не менее готовы дать заложников.

12. (1) Сенат совещался недолго; все сошлись на том, что с луканцами следует заключить договор, а от самнитов потребовать возмещения. (2) Луканцам был дан благоприятный ответ, с ними торжественно заключили договор и послали фециалов передать самнитам приказ убираться с союзнических земель и выводить войско из луканских владений. Навстречу фециалам самниты выслали своих гонцов, и те сообщили, что фециалам не уйти невредимыми, появись они хоть в одном из советов Самния. (3) Когда о таком узнали в Риме, отцы высказались за войну с самнитами, а народ приказал начать ее[52].

Консулы поделили меж собою военные области: Сципиону досталась Этрурия, Фульвию – самниты, и оба они отправились. в разные стороны каждый на свою войну. (4) Сципион ожидал затяжной войны, похожей на прошлогоднюю, но у Волатерр путь ему преградил готовый к бою отряд. (5) Битва продолжалась большую часть дня с немалыми для обеих сторон потерями, и когда наступила ночь, не было еще ясно, в чьих руках победа. Но наутро обнаружилось, кто победитель и кто побежденный: под покровом ночи этруски покинули лагерь. (6) Римляне, построенные для битвы, видя, что противник ушел, уступив им победу, двинулись к лагерю и заняли его – без людей, зато с богатой добычею: он ведь не только служил этрускам долговременной стоянкой, но и покинут был в спешке. (7) После этого Сципион[53] отвел войска в земли фалисков и, оставив в Фалериях обоз с небольшой охраною, отправился налегке с отрядом воинов грабить вражеские владения. (8) Мечом и огнем истребляется все вокруг, и со всех сторон римляне везут добычу. После себя они оставляют врагу не только опустошенные поля, но и пепелища крепостей и поселений, только от осады городов, куда страх согнал этрусков, они воздержались.

(9) Консул Гней Фульвий под Бовианом дал в Самнии славное сражение, увенчавшееся несомненной победою. Потом он пошел приступом на сам Бовиан и захватил его, а немного спустя захватил и Ауфидену.

13. (1) В том же году во владения эквиколов вывели поселение Карсеолы[54]. (2) Консул Фульвий справил триумф над самнитами. Перед консульскими выборами прошел слух, что этруски и самниты набирают огромные войска, (3) что во всех советах открыто бранят этрусских старейшин за то, что не сумели на любых условиях вовлечь галлов в войну, и самнитских начальников попрекают тем, что против римлян пошли с войском, набранным для войны с луканцами. (4) Так что враги поднимались на войну вместе со своими союзниками и борьба с ними предстояла далеко не равная.

(5) Хотя консульства в тот год добивались прославленные мужи, но при такой опасности взоры всех обратились к Квинту Фабию, который вообще не искал должности, а, видя, к чему все идет, прямо заявил о своем отказе; (6) зачем, мол, тревожат его, старика[55], пресытившегося уже и трудами, и наградами за эти труды? Уже нет былой крепости у тела его и духа, да и самой Судьбы ему надо опасаться: как бы не показалось какому-нибудь божеству, что ее к нему благосклонность чрезмерней и постоянней, чем это возможно в делах человеческих. (7) Слава его стала вровень со славою его предков, и он рад видеть, как слава других равняется с его собственной; нет в Риме недостатка ни в почетных должностях для доблестных мужей, ни в доблестных мужах для этих должностей.

(8) Такая скромность еще больше воодушевила всех, кто столь оправданно ратовал за Фабиево избрание. Тогда в надежде, что уважение к законам охладит их пыл, Фабий велел прочесть вслух закон, по которому в течение десятилетия не разрешалось избирать консулом одно и то же лицо[56]. (9) Голос читавшего был едва слышен в поднявшемся шуме, а народные трибуны принялись заверять, что тут не будет никакого препятствия: они-де предложат народному собранию освободить Фабия от подчинения законам. (10) Фабий, однако, упорно отказывался: для чего же проводить законы, которые обходят сами их создатели? Уже не законы повелевают, а законом! (11) И тем не менее народ начал голосовать и в каждой центурии[57] голоса неизменно подавали за консула Фабия. (12) Тогда, побежденный наконец единодушием сограждан, он сказал: «Да будут угодны богам, квириты, и нынешние и грядущие дела ваши! И раз уж вы хотите, чтобы со мною все было по-вашему, то и сами окажите мне милость при выборах моего товарища. (13) Я прошу вас сделать консулом вместе со мною Публия Деция – мужа, которого мне довелось узнать при дружном исполнении нами консульства[58], мужа, достойного вас, достойного и своего родителя[59] ». Представление сочли основательным, и все остальные центурии назвали консулами Квинта Фабия и Публия Деция.

(14) В тот год многих граждан эдилы привлекли к суду за владение большими земельными угодиями, чем дозволялось законом[60]; оправдаться почти никому не удалось, и на неумеренную алчность была накинута крепкая узда.

14. (1) Пока новые консулы – Квинт Фабий Максим и Публий Деций Мус (отправлявшие должность первый в четвертый раз, а последний – в третий) [297 г.] обсуждали, (2) кто возьмет на себя самнитского противника, а кто – этрусского, какие силы понадобятся для ведения той и другой войны и кому из вождей какая из войн больше подходит, (3) из Сутрия, Непеты и Фалерий прибыли посланцы с донесением, что народы Этрурии совещаются, как бы добиться мира; и тогда военный удар всей тяжестью обрушился на Самний.

(4) Чтобы облегчить подвоз продовольствия и держать врага в неведении о направлении удара, консул Фабий, выйдя из Города, повел войско в Самний через Соран, а Деций – через владения сидицинов.

(5) Достигнув вражеских границ, оба консула отпустили свои отряды грабить поля; лазутчики меж тем разбрелись еще дальше, чем грабители, (6) так что врагам, собравшим свои силы у Тиферна в замкнутой со всех сторон долине, чтобы напасть сверху на римлян, едва они туда вступят, эта их ловушка не удалась. (7) Укрыв обоз в безопасном месте и оставив при нем небольшой отряд, Фабий предупредил воинов, что надо ждать нападения, выстроил их в каре и подвел к упомянутым засадам неприятеля. (8) Тогда самниты потеряли надежду смутить римлян внезапностью нападения, а видя, что дело оборачивается открытым противоборством, и сами предпочли схватиться с врагом, как положено – в боевом строю. Так что, надеясь не столько на себя, сколько на случай, они спускаются на ровнее место. (9) Но даже в открытом бою они представляли для римлян известную опасность, потому что сюда были стянуты все поголовно бойцы из всех самнитских племен, а, может быть, еще и потому, что в решительной схватке мужество их удесятерилось.

(10) Видя, что враги стоят стеной, Фабий приказал военным трибунам – сыну своему Максиму[61] и Марку Валерию, с которыми он выступил в первые ряды, отправиться к конникам и сказать, (11) что пришла пора коннице спасать общее дело, и пусть они сегодня приложат все силы, чтоб сохранить за собою славу непобедимого сословия; (12) в пешей битве враг стоит неколебимо, и вся надежда теперь на удар конницы. С обоими юношами он был одинаково приветлив, называл их по именам и осыпал похвалами и обещаниями. (13) И все-таки оставались опасения, что даже этой испытанной силы будет недостаточно, поэтому Фабий решил, если сила не поможет, прибегнуть к хитрости. (14) Он приказывает легату Сципиону вывести из боя гастатов[62] первого легиона и кружным путем, как можно незаметней, идти с ними к ближним горам; затем незаметно взобраться на горы и внезапно показаться в тылу у врага.

(15) Всадники под предводительством трибунов неожиданно выехали перед знамена, но среди врагов они произвели переполох не многим больший, чем среди своих. (16) Стремительному натиску конных турм[63] противостоял неколебимый строй самнитов, и нигде не удавалось ни потеснить его, ни прорвать; когда эта попытка осталась безуспешной, всадники, отступив за знамена, покинули поле боя. (17) Тут враги приободрились и не выстоять передовому отряду в столь длительном противоборстве, не заступи по приказу консула второй ряд место первого. (18) Свежие силы сдержали перешедших уже в наступление самнитов, и в это самое время знамена показались на горе и раздался боевой клич. Страх, не сообразный с опасностью, охватил самнитов, (19) а тут еще Фабий закричал, что это идет к ним его товарищ, Деций, да и сами воины зашумели в радостном возбужденье: вон, мол, второй консул, вон – его легионы! (20) И эта ошибка, столь счастливая для римлян, внушает самнитам ужас и желание спасаться бегством: ничего ведь они так не боялись, как удара по ним, измотанным в сражении, свежего, нетронутого второго войска. (21) Врагов было перебито меньше, чем обычно при такой победе, потому что в бегстве они рассыпались во все стороны; убито было три тысячи четыреста человек, взято в плен около восьмисот тридцати, военных знамен захвачено двадцать три.

15. (1) Апулийцы, конечно, не преминули бы примкнуть перед сражением к самнитам, но консул Публий Деций [296г.] стал против них лагерем у Малевента[64], заставил их вступить в бой и разбил наголову. (2) Здесь тоже было больше беглецов, чем убитых, а убито было две тысячи апулийцев. Пренебрегши подобным противником, Деций повел легионы в Самний. (3) А там оба консульских войска, рыская повсюду, за пять месяцев опустошили все и вся. (4) Сорок пять раз разбивал Деций свой лагерь в Самнии, а другой консул – восемьдесят шесть раз. (5) И не только валы и рвы оставили они за собою, но и иные, куда более приметные свидетельства опустошения и разорения окрестных земель. (6) Фабий даже захватил город Циметру, причем в плен было взято две тысячи девятьсот воинов и в сражении убито около девятисот тридцати.

(7) Вслед за этим Фабий отправился в Рим для выборов и провел их без промедления. Все центурии стали одна за другой объявлять консулом Квинта Фабия, (8) и тогда второй соискатель – Аппий Клавдий, муж суровый и властный, не столько из честолюбия, сколько ради возвращения патрициям обоих консульских мест, употребил все свои усилия и все влияние знати на то, чтобы его избрали консулом вместе с Квинтом Фабием. (9) Фабий, однако, отказывался от должности, повторяя примерно те же доводы, что и годом раньше[65]. Вся знать обступила его кресло, упрашивая вытащить консульство из плебейского болота и возвратить былое величие и консульской должности, п патрицианским родам. (10) Добившись тишины, Фабий умерил страсти, найдя слова для примирения: он, дескать, и позаботился бы об избрании обоих консулов из патрициев, если бы вместо него консулом стал кто-то другой; (11) теперь же он не намерен подавать самый дурной пример и нарушать закон, засчитывая поданные за него самого голоса. (12) Так что консулом с Аппием Клавдием стал из плебеев Луций Волумний, в паре с которым он отправлял уже предыдущее консульство[66]. Знать упрекала Фабия за уклонение от товарищества с Аппием Клавдием, видя причину этому в бесспорном превосходстве последнего в искусстве красноречия и управления делами государства.

16. (1) После выборов прежним консулам было приказано вести войну в Самнии с продлением их военных полномочий на шесть месяцев[67]. (2) Так что и в новом году при консулах Луции Волумнии и Аппии Клавдии Публий Деций, оставленный товарищем в Самнии как консул, не переставал опустошать поля и как проконсул, пока наконец не изгнал так и не давшее боя самнитское войско вон из его собственных пределов. (3) Изгнанные самниты устремились тогда в Этрурию и потребовали созыва на совет этрусских старейшин в надежде, что, подкрепив просьбы страшным зрелищем огромной толпы вооруженных воинов, они скорее добьются успеха, чем неоднократными тщетными посольствами. (4) Когда те собрались, самниты поведали, как долгие годы борются они с римлянами за свою свободу: все было испробовано, чтобы своими силами вынести столь тяжкое бремя войны; (5) прибегали даже к помощи соседей, но не в самых крайних случаях; просили и мира у римского народа не в силах вести войну, но возобновляли ее, ибо мир оказывался для подневольных горше, чем война для свободных. (6) Надежда осталась у них только на этрусков: им известно, что это самый сильный, многочисленный и богатый народ Италии; а соседи этрусков – галлы, от копья вскормленные, – по природе своей всем враждебны, римскому же народу особенно, ибо помнят с законной гордостью о пленении его и об откупе золотом. (7) Если жив в этрусках былой дух Порсены[68] и предков, тогда никаких нет препятствий тому, чтобы заставить римлян уйти со всех земель по сю сторону Тибра и бороться за жизнь, а не за непереносимое владычество их над Италией. А к услугам их самнитское войско, умелое и готовое тотчас следовать за ними хоть на приступ самого Рима.

17. (1) Пока они столь усердно выхваляли себя в Этрурии, римское вторжение испепеляло их отечество. Узнав от лазутчиков, что самнитское войско ушло, Публий Деций созвал совет и сказал: (2) «Зачем нам бродить войною от села к селу? Почему бы нам не приняться за города и крепости? Нет ведь уже войска, чтоб защищать Самний, оно покинуло свои пределы и само обрекло себя на изгнание». (3) Получив всеобщее одобрение, он повел войско на приступ сильного города Мурганции; и здесь преданность вождю и надежда на добычу побогаче, чем от разорения сел, так воспламенила воинов, что за один день они силой оружия захватили город. (4) Две тысячи сто самнитов, оказавших сопротивление, были там окружены и взяты в плен, захватили и горы другой добычи. Опасаясь, что огромный обоз будет служить помехою, Деций приказывает созвать воинов и говорит: (5) «Хватит ли с вас этой победы и этой добычи? Или хотите вы мерить ваши чаяния вашей доблестью? Все города самнитские, все богатства, скрытые в них, принадлежат вам, коль скоро столькими победами вы изгнали наконец вражьи рати из их собственной страны. (6) Так продайте все, что добыли, и пусть торговцы, привлеченные наживой, идут следом за войском. У меня вы не останетесь без нового товара: пойдемте отсюда к городу Ромулее, трудов там будет не больше, а добыча побогаче».

(7) Быстро распродав захваченное добро, воины сами торопили полководца идти к Ромулее. Там тоже обошлось без осадных сооружений и приспособлений: едва приблизили знамена к городу, как уже никто не мог отогнать римлян от стен; тотчас, кто где сумел, приставили они лестницы и ворвались в укрепления. (8) Город был взят и разграблен; около двух тысяч трехсот человек убито и шесть тысяч взято в плен, (9) а воины завладели огромной добычей, которую снова пришлось продать. Затем без всякой передышки и тем не менее с чрезвычайной поспешностью они двинулись на Ферентин. (10) Здесь, однако, и трудов, и опасностей было больше: стены города усиленно охранялись, а укрепления и природа местности делали город неприступным; но воины, привыкшие к добыче, одолели все.

(11) По некоторым летописям, слава захвата этих городов приходится в основном на долю Максима; Мурганцию, говорят, занял Деций, а Ферентин и Ромулею – Фабий. (12) А иные приписывают этот подвиг новым консулам или даже только одному – Луцию Волумнию, которому, по их словам, выпало воевать с самнитами.

18. (1) Пока все это происходило в Самнии (кто бы там ни начальствовал), в Этрурии множество племен поднялось на великую войну против римлян, зачинщиком которой был самнит по имени Геллий Эгнаций. (2) Почти все этруски согласились на войну; зараза распространилась и на соседние народы Умбрии, а галлов привлекли на помощь платою. Все эти несметные полчища стекались к самнитскому лагерю. (3) Когда о такой внезапной опасности донесли в Рим, консул Волумний со вторым и третим легионами и пятнадцатью тысячами союзников был уже на пути в Самний, так что постановлено было Аппию Клавдию, не тратя времени, отправляться в Этрурию. (4) За ним шли два римских легиона – первый и четвертый[69] – и двадцать тысяч союзников; лагерь разбили вблизи от неприятеля. (5) Этот скорый приход консула был полезен едва ли не больше, чем какие-то особо искусные или удачные военные действия в этой области под его началом, – ибо страх перед римлянами удержал некоторые из народов Этрурии, уже готовых взяться за оружие. (6) Однако сражения он одно за другим давал в неудобных местах и в неподходящее время, а это врага обнадеживало, и изо дня в день он становился все упорней, так что войско уже теряло доверие к вождю, а вождь к войску.

(7) В трех летописях я нашел письма Аппия к другому консулу, вызывающие его из Самния; и все-таки утверждать такое наверное я не решаюсь, так как из-за письма сами эти консулы римского народа, и уже не в первый раз исполнявшие должность, затеяли спор: Волумний утверждал, что был вызван Аппиевым письмом, Аппий же твердил, что письма не посылал. (8) К этому времени Волумний в Самнии захватил уже три крепости, перебив там до трех тысяч вражеских воинов и еще почти половину этого числа захватив в плен, а отправив в Луканию проконсулом Квинта Фабия с его прошлогодним войском, подавил там, к вящему удовольствию знати[70], мятеж, поднятый вожаками из плебеев и бедняков. (9) Он оставил Деция опустошать поля, а сам со своими силами поспешил к другому консулу в Этрурию. Его появление все встретили с радостью. (10) Только Аппий (то ли с законным гневом, если ничего не писал, то ли с низкой неблагодарностью, если притворялся, нуждаясь сам в помощи, – о том знает лишь одна его совесть), (11) выйдя ему навстречу и едва обменявшись приветствиями, тотчас вопросил: «Все ли в порядке, Луций Волумний? Как дела в Самнии? Что побудило тебя оставить вверенную тебе область?» (12) Волумний отвечал на это, что в Самнии дела идут успешно, а пришел он, вызванный его, Аппия, письмом; если же письмо подложно и в Этрурии в нем не нуждаются, он немедля повернет знамена и удалится. (13) «Ступай, разумеется, – сказал Аппий, – никто тебя не держит, да и куда это годится, когда сам едва справляешься со своей войной, хвастать, что пришел-де помочь другим!» «Пусть Геркулес обратит все к лучшему», – сказал Волумний, лучше пусть труды его будут напрасны, лишь бы не приключилось такой беды, чтобы одного консульского войска оказалось мало для Этрурии.

19. (1) И уже направились было консулы в разные стороны, когда легаты и трибуны из Аппиева войска обступили их со всех сторон. Одни умоляли своего начальника не пренебречь добровольною помощью товарища, о которой следовало бы просить; (2) другие – их было больше – преградили путь Волумнию, заклиная не предавать общего дела из недостойного соперничества с товарищем по должности; ведь случись теперь какое несчастье, большая вина падет не на брошенного в беде, а на бросившего: (3) так уж случилось, что и слава и позор этрусской войны ложатся на Луция Волумния. Люди спрашивать будут не об Аппиевых словах, а об участи войска; (4) пусть Аппий его отсылает – государство и войско его удерживают; пусть он только спросит, чего хотят воины. (5) С таковыми увещеваниями и заклинаниями притащили они едва не упиравшихся консулов на место сходки. Здесь говорили более пространно, но почти о том же, о чем толковали сперва в узком кругу. (6) И когда Волумний оказался при своем выигрышном положении еще и весьма речист даже рядом со своим красноречивейшим товарищем, то Аппий заметил с издевкою: (7) нужно, мол, воздать должное ему, Аппию, за то, что бессловесный и косноязычный их консул стал таким речистым, ведь в прежнее их консульство, по крайней мере в первые его месяцы, Волумний рта не смел раскрыть, теперь же произносит даже речи перед народом. (8) «Куда лучше было бы, – возразил Волумний, – если б ты у меня выучился круто действовать, а не я у тебя – красно говорить!» И затем он предложил устроить так, чтоб решить, кто из них лучший не оратор, а полководец, – ибо это для государства важнее. (9) Воевать предстоит и в Этрурии, и в Самнии – пусть же Аппий сам выберет, что ему больше по душе, а он со своим войском одинаково готов действовать хоть в Этрурии, хоть в Самнии. (10) Но воины в ответ зашумели, что обоим надо вместе взяться за этрусков. (11) Видя такое единодушие, Волумний сказал: «Если даже я неверно понял желание товарища, то о вашей воле сомнения не допущу: дайте криком знать, оставаться мне или уходить?» (12) И тут грянул такой крик, что заставил врагов покинуть лагерь. Оружие расхватали и выстроились на равнине. Тогда и Волумний тоже приказал трубить к бою и выносить из лагеря знамена. (13) Аппий, говорят, заколебался, понимая, что, вступит ли он в битву или воздержится от нее, победа все равно достанется товарищу; но потом, опасаясь, как бы и его легионы не последовали за Волумнием, уступил настояниям своих воинов и тоже подал знак к бою.

(14) Ни те ни другие не успели должным образом построиться; вождь самнитов Геллий Эгнаций с несколькими когортами отлучился за продовольствием, так что воины его бросились в бой скорей сами, чем по приказу и примеру; (15) но и в римских войсках не было единоначалия, да и времени для построения не хватило. Волумний уже начал бой, когда Аппий еще не подошел к неприятелю, поэтому войска сошлись, не выровняв рядов, (16) и словно некий жребий поменял местами привычных недругов: этруски стали против Волумния, а самниты, чуть поколебавшись без вождя, вышли навстречу Аппию. (17) Говорят, что в самый разгар сражения Аппий воздел руки к небу так, чтоб видно было в первых рядах, и взмолился: «Беллона[71] если ты даруешь ныне нам победу, я обетую тебе храм»[72]. (18) После этой молитвы, словно вдохновенный богинею, он сравнялся доблестью с товарищем, а войско его – со своим вождем. И вот уже и вожди исполняют долг полководцев и воины стараются изо всех сил, чтобы другое крыло не перехватило победу. (19) Так они опрокидывают врага и обращают в бегство, ибо трудно было ему противостоять силе, много превосходящей ту, с какою он привык иметь дело. (20) Тесня отступающих, преследуя бегущих, римляне отогнали врагов к их лагерю. Там с появлением Геллия и сабелльских когорт битва ненадолго возобновилась. Но вскоре и эти противники были рассеяны, и победители подступили к лагерю. (21) Сам Волумний повел войска к воротам, Аппий, вновь и вновь взывая к победной Беллоне, воспламенял воинов, и вот римляне через вал и рвы ворвались в лагерь. (22) Он был захвачен и разграблен; взятая там огромная добыча досталась воинам. Убито было семь тысяч девятьсот неприятельских бойцов, а две тысячи сто двадцать взято в плен.

20. (1) Пока оба консула и все силы римлян были брошены главным образом на войну с этрусками, в Самнии для опустошения римских окраинных земель поднялись новые воинства и, пройдя через весцийские земли в кампанские и фалернские поля, награбили несметную добычу. (2) Волумний шел уже большими переходами назад в Самний, потому что истекал срок военных полномочий Фабия и Деция, но известие о самнитском войске и о разграблении Кампании заставило его ради защиты союзников свернуть с пути. (3) Придя в Кален, он и сам увидел свежие следы разбоя, и каленцы поведали ему, что у врага уже столько добычи, что он еле держит походный строй, (4) а вожди их открыто говорят, что надо тотчас возвратиться в Самний и, оставив там добычу, вновь идти в поход, чтобы не вступать в бой, имея столь обремененное войско. (5) Сколь ни правдоподобно это казалось, Волумний решил разведать все получше и разослал всадников выловить грабителей, бродивших по деревням. (6) От них он дознался, что неприятель стал станом у реки Вольтурна, а оттуда в третью стражу ночи[73] двинется к Самнию. (7) Тщательно это проверив, Волумний отправился в путь и остановился на таком расстоянии от неприятеля, чтобы самому остаться незамеченным, а врага захватить врасплох при выходе из лагеря. (8) Перед самым рассветом консул приблизился к лагерю и послал людей, знающих оскский[74] язык, разведать, что там делается. Смешавшись с вражескими воинами, что в ночной суматохе было нетрудно, они узнали, что знамена с небольшой вооруженной охраною уже покинули лагерь, обоз и его охрана на выходе и что войско лишено подвижности, каждый занят своей поклажей и нигде нет ни согласия, ни достаточно ясных распоряжений. (9) Решили, что это и есть лучшее время для нападения, да и заря уже занималась. И вот, Волумний, приказав трубить к бою, наступает на вражеские войска. (10) Самниты обременены добычей, и мало кто при оружии; одни прибавили шагу, гоня перед собою скот, другие остановились, не зная, что безопасней: идти вперед или вернуться в лагерь; а покуда они колеблются, римляне нападают, и вот уже они перебрались через вал и учиняют в лагере беспорядочную резню. (11) Не только вражеское нападение привело в замешательство самнитские отряды, но вдобавок еще и бунт пленных: (12) кто не связан, тот развязывает других, а иные, расхватав оружие, притороченное к походной клади, врываются в ряды воинов и производят переполох страшней самой битвы. (13) А потом свершают подвиг еще достопамятнее: когда вождь Стай Минаций приблизился к рядам для ободрения, они75-76 нападают на него, рассеивают всадников из его свиты и, обступив его самого со всех сторон, плененного верхом на коне, тащат к римскому консулу. (14) При таком замешательстве передовые отряды самнитов возвратились назад, и битва, уже решенная, возобновилась, однако длительное сопротивление было невозможно. (15) До шести тысяч человек было убито, две с половиной взято в плен, в их числе четыре военных трибуна, захвачено тридцать боевых знамен и – что всего отраднее победителям – вызволено семь тысяч четыреста пленников и отбиты назад горы отнятого у союзников имущества. Все владельцы указом были созваны, чтобы опознать и получить назад свою собственность; добро, которому в должный срок не нашлось хозяина, раздали воинам, а воинов заставили распродать эту добычу, чтобы не было у них мысли ни о чем, кроме оружия.

21. (1) В Риме такое разорение Кампании вызвало большую тревогу; (2) и как раз тогда из Этрурии пришли вести, что после ухода оттуда Волумниева войска этруски взялись за оружие и начали призывать к восстанию и самнитского вождя Геллия Эгнация, и умбров, а галлов огромною мздой склонять к себе на свою сторону. (3) Сенат, устрашенный этими известиями, приказал закрыть суды и набрать войско из людей всякого звания: (4) к присяге привели не только свободных и молодых, но даже из пожилых составили когорты, даже из вольноотпущенников – центурии[77]; принялись совещаться о том, как защитить Город, а во главе всего дела поставили претора Публия Семпрония.

(5) Только донесение консула Луция Волумния с вестью, что разорители Кампании перебиты и рассеяны, умерило заботы сената. (6) Так что в честь консула за успешный исход войны и ради отмены закрытия судов, длившегося восемнадцать дней, было устроено благодарственное молебствие, и было это молебствие исполнено радости. (7) Тогда пошла речь о том, как защитить области, опустошенные самнитами, и решено было вывести в Весцийской и Фалернской округах два поселения, одно возле устья реки Лирис, названное Минтурны, другое – в Весцийских лесах на границе Фалернских владений, (8) где, говорят, был греческий город Синопа, который позже римские поселенцы прозвали Синуэссой. (9) Народным трибунам вменили в обязанность с одобрения всех плебеев[78] поручить претору Публию Семпронию назначить триумвиров для вывода поселений в те места. (10) Нелегко было найти охотников записываться в поселенцы, ибо ясно было, что их отправляют не землю возделывать, а чуть ли не бессменно стоять на страже во вражеской области.

(11) Но от этих забот сенату пришлось отвлечься, потому что в Этрурии воевать стало много тяжелее, и от Аппия одно за другим шли послания с напоминаниями не оставлять без внимания волнения в его области: (12) ведь уже четыре народа объединяют силы – этруски, самниты, умбры и галлы, и в двух местах им пришлось разбить свои лагеря, ибо столь громадные полчища не могли втиснуться в один. (13) Из-за этого и ради проведения выборов (сроки уже подошли) консул Волумний был отозван в Рим. Прежде чем созвать центурии для голосования, он созвал народную сходку и долго рассказывал о тягостях этрусской войны: (14) уже тогда, когда он сам вместе с товарищем вел там совместные действия, подобная война была непосильна для одного полководца и одного войска, а ведь с тех пор, говорят, добавились еще умбры и громадные полчища галлов; (15) пусть же, говорил он, каждый помнит, что в этот день избираются консулы вести войну против четырех народов. И если бы не уверенность, что народ римский единодушно изберет консулом того, кто ныне слывет бесспорно первым из всех полководцев, он бы тотчас сам назначил его диктатором.

22. (1) Ни у кого не было сомнений, что единогласное избрание предстоит Квинту Фабию; в голосовании и прерогативных, и всех первых центурий Фабий был вместе с Луцием Волумнием объявлен консулом [295 г.]. (2) Фабий произнес речь, такую же, как и двумя годами ранее[79]; но потом, уступая всеобщему единодушию, стал под конец просить себе в товарищи Публия Деция: (3) он-де будет опорой его старости. В совместном с ним цензорстве и двукратном консульстве он познал, что нет ничего надежнее для защиты общего дела, чем согласие в товарищах; и в его возрасте он едва ли уже сможет делить власть с новым человеком (4) – ведь куда проще советоваться с человеком, нрав которого уже знаешь. Консул присоединился к его речам. Он воздал Публию Децию подобающие хвалы, сказал, какое благо в военном деле – согласие консулов, и какое зло – их несогласие, (5) и напомнил, как едва не обернулась погибелью недавняя его ссора с товарищем по консульству[80]. (6) Деций с Фабием, продолжал он, живут единой душой и помыслами, словно оба рождены для ратного дела, в подвигах они – герои, а в словесных состязаниях и ухищрениях не искусники. (7) Таковы и должны быть консулы; а кто ловок и смышлен в законах и красноречии, вроде Аппия Клавдия, тех надо избирать преторами для отправления правосудия, чтоб они начальствовали в Городе и на форуме. (8) В этих прениях прошел день. Назавтра по распоряжению консула состоялись и консульские и преторские выборы. (9) Консулами стали Квинт Фабий и Публий Деций, а претором – Аппий Клавдий, все трое – заочно; а военные полномочия Луция Волумния, согласно постановлению сената и решению народа, были продлены еще на год.

23. (1) В тот год было много грозных знамений, и сенат для отвращения зла назначил двухдневное молебствие; (2) из казны были розданы вино для возлияний и смола для воскурении, и многолюдные толпы мужчин и женщин отправились возносить молитвы. (3) Молебствия эти запомнились ссорой, случившейся между матронами в святилище Скромности Патрицианской[81], что на Бычьем рынке возле круглого храма Геркулеса. (4) Матроны не допустили там к обрядам Вергинию дочь Авла за ее брак не с патрицием, ведь она была из патрицианского рода, но замужем за консулом из плебеев Луцием Волумнием. Краткий спор женские страсти превратили в яростное противоборство, (5) когда Вергиния с истинной гордостью заявила, что в храм Патрицианской Скромности она вошла и как патрицианка, и как скромница, и как жена единственного мужа, за которого ее выдали девицею, и не пристало ей стыдиться ни его самого, ни его должностей, ни его подвигов. (6) Свои гордые слова подкрепила она славным деянием. На Долгой улице, где она жила, она выгородила в своем жилище место, достаточно просторное для небольшого святилища, воздвигла там алтарь и, созвав плебейских матрон, посетовала на обиду от патрицианок и сказала: (7) «Этот алтарь я посвящаю Плебейской Скромности и призываю вас, матроны, так же состязаться меж собою в скромности, как мужи нашего государства – в доблести; (8) постарайтесь же, если это возможно, чтобы этот алтарь славился перед тем и святостью большею, и почитательницами чистейшими». (9) Алтарь этот чтился почти по тому же чину, что и первый, более древний: только матрона, признанная безупречно скромной и единобрачной, имела право приносить на нем жертвы[82]. (10) Но потом нечестивые служители сделали это богослужение общедоступным, причем не только для матрон, но для женщин всякого звания, и наконец оно пришло в упадок.

(11) В том же году курульные эдилы Гней и Квинт Огульнии привлекли к суду нескольких ростовщиков[83]; (12) их лишили имущества, и на деньги, поступившие в казну, поставили медные пороги на Капитолии и серебряные сосуды на три престола внутри храма Юпитера, а также изваяние Юпитера на колеснице четверней на вершине его храма, а возле Руминальской смоковницы[84] – изображения младенцев – основателей Города у сосцов волчицы, и, наконец, вымостили тесаным камнем дорогу от Капенских ворот до Марсова храма. (13) А плебейские эдилы Луций Элий Пет и Гай Фульвий Курв тоже на деньги, взятые пенею с осужденных скотовладельцев[85], устроили игры и посвятили в храм Цереры86-87 золотые чаши.

24. (1) Здесь вступают в пятое свое консульство Квинт Фабий и в четвертое – Публий Деций, стяжавшие в трех совместных консульствах и совместном цензорстве громкую славу (2) не столько деяниями, хоть деяния их были велики, сколько взаимным согласием. Но не дано было ему оставаться неизменным, хотя, думается, причиной было не личное их соперничество, а борьба сословий, (3) ведь если патриции добивались, чтобы Фабий без жребия получил военачальство в Этрурии, то плебеи требовали от Деция настаивать на жребии. (4) Так или иначе в сенате пошли прения, и, когда Фабий взял там верх, дело было отдано на суд народа.

Речи на собрании были недолгие, как водится среди людей военных, верящих больше делам, а не словам. (5) Фабий толковал, что нехорошо, дескать, когда один посадил дерево, а другой собирает его плоды; что это он, Фабий, прошел Циминийский лес и проложил римскому оружию путь через непроходимую чащу. (6) К чему было тревожить его в такие его годы, если намерены поручить войну другому вождю? Теперь куда как ясно, что он избрал себе противника, а не союзника в начальствовании войсками, – переходит Фабий к упрекам, – и что Децию опостылело единодушие трех их совместных консульств. (7) В конце концов, он не требует ничего, кроме отправки его на войну, раз уж он сочтен достойным быть военачальником; как подчинился он решению сената, так подчинится и воле народа. (8) Публий Деций со своей стороны жаловался на беззаконие сената: покуда была возможность, отцы что было сил старались не допустить плебеев к высшим должностям; (9) когда же доблесть сама завоевала право быть почтенною в людях всякого звания, начали изыскивать способы лишить силы не только глас народа, но даже волю случая, подчиняя то и другое власти немногих. (10) До него, Деция, все консулы получали область военных действий по жребию, а теперь вдруг сенат без жребия поручает ведение войны Фабию! (11) Если б это делалось из почтения, то у Фабия столько заслуг и перед Децием, и перед государством, что Деций сам бы рукоплескал славе Квинта Фабия, не служи только блеск его величия унижению другого. (12) Кому же невдомек, что когда тяжкую и опасную войну без жребия поручают одному из консулов, то тем самым другого консула объявляют лишним и никчемным? (13) Фабий прославлен подвигами в Этрурии – Публий Деций тоже хочет там прославиться; и если Фабий оставил там тлеющий огонь, столько раз неожиданно вспыхивавший новым пожаром, – то, может быть, именно Децию суждено его погасить? (14) Словом, из уважения к летам и достоинству товарища он готов уступить ему и почести, и награды, но когда речь идет о борьбе о опасности, он по своей воле как не уступал, так и не уступит; (15) и даже если ничего не выйдет из этого сопротивления, одного он заведомо добьется: чтобы народные полномочия были во власти народа, а не в милости сената. (16) Он молит Юпитера Всеблагого Величайшего и бессмертных богов дать ему с товарищем по консульству равный жребий, то есть равную доблесть и счастье в ведении войны. (17) И конечно, если консулами станут мужи, из коих каждый может победно вести войну с этрусками, то это и по природе справедливо, и служит добрым примером, и способствует славе римского парода. (18) Фабий же обратился к римскому народу с единственной просьбой: прежде, чем трибуны приступят к голосованию, пусть выслушают донесения претора Аппия Клавдия из Этрурии, и после этих слов покинул собрание. И тогда народ не менее единодушно, чем сенат, постановил без жребия поручить Фабию войну в Этрурии.

25. (1) Тогда почти вся молодежь сбежалась к консулу Фабию, и каждый спешил назвать себя по имени – так сильно хотелось им служить под его началом. (2) Окруженный этой толпою, Фабий сказал: «Я намерен набрать не более четырех тысяч пехотинцев и шестисот всадников; кто запишется сегодня и завтра, тех я и поведу с собою. (3) Я не о том думаю, чтобы вывести на войну многочисленное войско, а больше о том, чтобы привести всех назад с большой добычей». (4) Этим отказом от желанного обычно многолюдства внушив войску надежду и уверенность, он двинул послушное войско к крепости Ахарна[88], возле которой находился неприятель, и подошел к лагерю Аппия Клавдия. (5) В нескольких милях от лагеря навстречу ему попались дровосеки с охраной. Завидев шествующих впереди ликторов и узнав, что Фабий стал консулом, они с бурной радостью возблагодарили богов и римский народ за то, что именно Фабия послали к ним военачальником. (6) А когда, обступив со всех сторон, они приветствовали консула, тот спросил, куда они держат путь, и, услышав, что за дровами, сказал: «Быть этого не может! Разве у вас нет частокола вокруг лагеря?» (7) И когда на это ему закричали, что есть и частокол двойной, и рвы, и все равно очень страшно, Фабий произнес такие слова: «В таком случае дров у вас хватает: ступайте и выдерните частокол». (8) Те возвратились в лагерь и стали выдергивать там частокол, нагнав страху и на воинов, оставшихся в лагере, и на самого Аппия: (9) каждый объявлял другим, что это делается по приказу самого Квинта Фабия. На другой день лагерь снялся с места, а претор Аппий был отослан в Рим. (10) С этого времени римляне нигде не разбивали постоянного лагеря. Фабий считал, что воинам вредно сидеть на одном месте: переходы и перемена мест делают их подвижней и крепче. Но переходы были, конечно, такими, какие возможны, когда зима еще не кончилась.

(11) А с началом весны, оставив второй легион возле Клузия, который в древности называли Камарс, и поставив во главе лагеря пропретора[89] Луция Сципиона, сам Фабий возвратился в Рим для совещания о ведении войны, (12) – то ли по вызову от сената, то ли по собственной воле, предвидя войну более тяжелую, чем казалось по слухам; и о том и о другом есть свидетельства. (13) Некоторым хочется представить дело так, будто это претор Аппий Клавдий вызвал его в Рим, расписав и перед сенатом, и перед народом ужасы этрусской войны, что он и прежде постоянно делал в своих донесениях: мол, одного военачальника и одного войска против четырех народов будет недостаточно; (14) ударят ли враги соединенными силами на одно из войск, начнут ли вести войну в разных местах, чтобы не поспеть было одному консулу сразу всюду, – опасность одинакова. (15) Сам он оставил в Этрурии два римских легиона да с Фабием прибыли не более пяти тысяч человек пехоты и конницы. Теперь, по его мнению, консулу Публию Децию нужно при первой возможности тоже отправиться в Этрурию к товарищу, а Самний оставить Луцию Волумнию; (16) если же консул предпочтет отправиться в свою область, то в Этрурию к консулу пусть идет Волумний с войском, какое обычно бывает у консулов. (17) На большинство речь претора произвела впечатление, и только Публий Деций, говорят, заявил, что все должно остаться, как есть, пока Квинт Фабий либо сам не явится в Рим, – если это не будет во вред общему благу – либо не пришлет кого-нибудь из легатов, чтобы сенат мог доподлинно узнать, сколь опасна этрусская война, каких сил она требует и скольких предводителей.

26. (1) И вот Фабий, явившись в Рим, представ и перед сенатом и перед народом, своей сдержанностью дал понять, что он не преувеличивает и не преуменьшает опасности войны, а еще одного военачальника готов принять не из-за тревоги о себе или о государстве, но ради снисхождения к чужим страхам. (2) Но коль скоро ему придают кого-то, чтобы делить с ним тяготы войны и бремя власти, то может ли он забыть о Публии Деции, испытанном товарище стольких консульств[90]? (3) Нет никого, с кем он предпочел бы быть в паре. С Публием Децием ему всегда будет хватать воинов и никогда не будет слишком многочисленным неприятель; если же товарищ предпочтет иное, то пусть дадут ему в помощники Луция Волумния. (4) Сенат, народ и даже товарищ по консульству предоставили все на усмотрение Фабия, и когда Публий Деций заявил, что равно готов отправиться хоть в Самний, хоть в Этрурию, такая была радость и такое торжество, словно загодя праздновали победу и триумф, а не отправляли консулов на войну.

(5) У некоторых писателей мы читаем, что Фабий и Деций отправились в Этрурию тотчас по вступлении в консульство, причем ни о жребии, ни о вышеописанных спорах товарищей по должности не упоминается. (6) Зато другим мало было рассказать об этих раздорах и они добавляют, как Аппий заочно обвинял Фабия перед народом[91] и как он, претор, сопротивлялся консулу по приезде его в Рим, и еще одну ссору между консулами, когда Деций настаивал, чтобы каждый защищал ту область, которая досталась ему по жребию. (7) Достоверно обстоятельства известны лишь с того времени, когда оба консула отправились на войну.

Однако, прежде чем консулы достигли Этрурии, несметные полчища сенонских галлов, явившись к Клузию, осадили римский легион в его лагере. (8) Сципион, стоявший во главе лагеря, решил, что малочисленность его воинов следует возместить выгодным положением, и повел войско на холм между городом и лагерем. (9) Но от поспешности он не разведал толком дороги и взобрался на вершину, уже занятую неприятелем, поднявшимся с другой стороны. Так что на легион обрушился удар с тыла, и теснимые отовсюду воины оказались во вражеском кольце. (10) Судя по некоторым сочинителям, легион там и погиб, причем не спасся ни один человек, чтоб хотя бы сообщить об этом несчастье, (11) и весть о нем дошла до консулов, бывших уже недалеко от Клузия, лишь когда они завидели галльских всадников: на груди их коней болтались головы, головы торчали на пиках, а сами всадники по своему обычаю горланили победные песни. (12) А некоторые сообщают, будто это были умбры, а не галлы, и не такое уж это было для римлян поражение: просто, когда несколько воинов во главе с легатом Луцием Манлием Торкватом[92] отправились за продовольствием, они были окружены, пропретор Сципион двинулся из лагеря им на выручку, битва возобновилась и, победившие было умбры разгромлены, а пленники и добыча отбиты. (13) Все же более вероятно, что поражение нанесли галлы, а не умбры, ибо в этом году, как не раз и прежде, граждане особенно боялись нападения галлов. (14) Вот почему не только оба консула отправились на войну с четырьмя легионами и многочисленной римской конницей, с тысячей снаряженных на эту войну отборных кампанских всадников и еще с войском союзников и латинов, превышавшим по численности римское войско, (15) но и два других войска были поставлены для защиты от этрусков неподалеку от Города: одно у фалисков, другое близ Ватикана. Гней Фульвий и Луций Постумий Мегелл, оба пропреторы, получили приказ разбить в этих местах постоянные лагери.

27. (1) Перевалив Апеннины, в окрестностях Сентина консулы встретили противника. Там на расстоянии от него примерно в четыре мили разбили лагерь. (2) Враги тем временем, посовещавшись между собой, решили не смешиваться всем в одном лагере и не выходить на бой всем одновременно; (3) самниты соединились с галлами, этруски с умбрами. Назначили и день битвы: самниты и галлы должны были завязать сражение, а этруски и умбры в разгар боя напасть на римский лагерь. (4) Этим намерениям помешали, однако, три перебежчика из Клузия, пробравшиеся тайком под покровом ночи к консулу Фабию; узнав от них вражеский замысел, их одарили и отослали назад выведывать и доносить о всяком новом вражеском решении. (5) Фульвию и Постумию консулы отправляют письменный приказ двигаться с войсками из Фалискской и Ватиканской округи к Клузию, беспощадно разоряя при этом вражеские земли. (6) Слух об этих разорениях заставил этрусков поспешить из Сентинской округи на защиту своих владений. Тогда-то консулы и двинули войска, чтобы дать сражение в отсутствие этрусков. (7) Два дня, нападая, дразнили неприятеля, но за два эти дня не совершилось ничего достойного упоминания, лишь несколько человек с обеих сторон было убито: не столько победа тут решалась, сколько воины раззадоривались для настоящей битвы. На третий день все силы противников вышли на поле боя.

(8) Когда оба войска стали, готовые к битве, прянула[93] с горы лань, спасаясь от волка, и промчалась по полю меж тем и другим строем; потом звери бросились бежать в разные стороны – лань к галлам, а волк – к римлянам. Волку открыли проход сквозь ряды, лань же была заколота галлами. (9) Тогда один из римских передовых бойцов объявил: «Бегство и гибель отвратились туда, где вы видите поверженной священную тварь Дианы[94]; здесь же Марсов волк-победитель[95], целый и невредимый, напоминает нам о Марсовом племени и об основателе нашего Города[96] ».

(10) Правое крыло заняли галлы, левое – самниты. На правом крыле против самнитов Квинт Фабий поставил первый и третий легионы, на левом против галлов – Деций выстроил пятый и шестой. (11) Второй и четвертый легионы во главе с проконсулом Луцием Волумнием воевали в Самнии.

Поначалу силы в бою были точь-в-точь равными, так что, окажись тут в строю ли или в лагере этруски и умбры, там, куда бы они ударили, римлянам не миновать поражения.

28. (1) Надо сказать, что хотя ратный Марс оставался ко всем равно суровым, а Судьба не показывала, кому она даст перевес, все же на правом и на левом крыле битва шла по-разному. (2) Под началом Фабия римляне скорей отражали нападение, а не сами нападали и затягивали битву сколь можно дольше, ибо вождь их знал твердо: (3) и самниты и галлы храбры в первой схватке, и надо только выдержать этот их натиск; если же битва затянется, ярость самнитов мало-помалу ослабеет, (4) а силы галлов, совершенно не способных терпеть жару и усталость, тают на глазах: в начале битвы они сильнее мужей, в конце слабее женщин. (5) Так что он старался как мог сохранить силы воинов свежими, дожидаясь срока, когда враг обычно начинал поддаваться. (6) Но Деций, в его возрасте и при его отваге, склонный к более решительным действиям, сразу же бросил в битву все бывшие в его распоряжении силы. А когда пешая битва показалась ему слишком вялой, он бросаег в бой конницу (7) и, присоединясь к самым отчаянным отрядам юнцов, призывает цвет молодежи вместе с ним ударить на врага: двойная, мол, слава их ждет, если победа придет и с левого крыла, и благодаря коннице. (8) Дважды отразили они натиск галльской конницы, но когда во второй раз слишком оторвались от своих и сражались уже в самой гуще врагов, их устрашило небывалое еще нападение: (9) вооруженные враги, стоя на колесницах и телегах, двинулись на них под оглушительный топот копыт и грохот колес и напугали римских коней, непривычных к такому шуму. (10) Будто обезумев, рассеялась победоносная римская конница: опрометью мчась прочь, падали наземь и кони и люди. (11) Замешательство перекинулось оттуда и на сами легионы, и много передовых бойцов погибло под копытами коней и колесами телег, промчавшихся вдоль строя, а следом и галльская пехота, видя испуг противника, не давала ни вздохнуть, ни опомниться.

(12) Деций стал кричать своим, куда, мол, бежите, что сулит вам бегство? Он преграждал дорогу отступавшим и скликал рассеявшихся. Наконец, видя, что растерянных ничем не сдержать, (13) Публий Деций, воззвав по имени к своему отцу, воскликнул так: «Зачем мне отлагать долее исполненье семейного рока? Нам на роду написано приносить себя в жертву ради избавления от общей опасности. Вот и я предам на заклание в жертву Земле и богам преисподней самого себя вместе с вражьими ратями!» (14) С этими словами он приказывает понтифику Марку Ливию (которому, выходя на бой, велел неотлучно быть при себе) произносить слова, чтобы он, повторяя их, обрек себя и вражеские легионы за войско римского народа квиритов. (15) И обрекши себя теми же заклинаниями и в том же облачении, как и родитель его, Публий Деций97-98, приказал обречь себя на Везере в латинской войне, (16) он прибавил к положенным проклятиям, что будет гнать впереди себя ужас и бегство, кровь и погибель[99], гнев небесных богов и подземных и (17) обратит зловещие проклятия на знамена, оружие и доспехи врагов, а место его гибели будет местом истребления галлов и самнитов. (18) С этими проклятиями и себе и врагам он пустил коня туда, где приметил, что галлы стоят всего плотнее, и, бросившись сам на выставленные копья, встретил свою смерть.

29. (1) С этого мгновения битва перестала походить на дело рук человеческих. Потерявши вождя, что обычно ведет к смятению, римляне прекратили бегство и вознамерились начать бой сызнова. (2) Галлы же, особенно сгрудившиеся толпой возле тела консула, словно обезумев, метали свои копья и стрелы в пустоту, а иные цепенели, забыв и о битве, и о бегстве. (3) На римской же стороне понтифик Ливий, которому Деций передал своих ликторов и приказал остаться за претора, стал громко кричать, что победа – за римлянами, (4) а галлы и самниты смертью консула обречены теперь Матери Земле и богам преисподней, что Деций влечет и зовет за собою обреченное вместе с ним войско, и все у врагов исполнено безумия и ужаса. (5) Пока римляне восстанавливали боевой строй, к ним подоспели Луций Корнелий Сципион и Гай Марций, посланные товарищу на подмогу по приказу Квинта Фабия с подкреплениями из задних рядов войска. Здесь им стала известна судьба Публия Деция, побуждающая дерзать на все ради общего дела. (6) И вот, хотя галлы, выставив перед собою щиты, стояли сомкнутым строем и ясно было, что рукопашная будет нелегкой, тем не менее по приказу легатов воины подобрали копья, усеявшие землю между тем и другим войском и метнули их во вражескую «черепаху»[100]; (7) много копий вонзилось в щиты, а некоторые даже в самые тела врагов, и клин их развалился, причем повалилось много не раненых даже, а только оглушенных. Так переменчиво было на левом крыле счастье римлян.

(8) На правом же крыле Фабий, как было сказано, весь день тянул время; а потом, когда уже стало ясно, что и крики врагов, и натиск их, и удары их дротиков потеряли прежню силу, (9) он приказал начальникам конницы вести отряды в обход самнитского крыла, чтобы по знаку ударить на них сбоку всею силою; легионерам же своим Фабий приказал шаг за шагом продвигаться вперед и теснить врага. (10) Увидев, что неприятель не сопротивляется и явно измотан, он стянул все силы, какие сберегал до времени, и устремил легионы вперед, а коннице дал знак броситься на врага. (11) И самниты не выдержали натиска: мимо галльского войска, бросив в опасности союзников, они врассыпную побежали к лагерю. (12) Галлы же выстроились «черепахой» и продолжали стоять плечо к плечу. Тут Фабий, узнав о смерти товарища, приказывает отряду кампанцев – около пятисот всадников – покинуть строй и, зайдя галлам в тыл, напасть на их войско, (13) а за ними идти принципам[101] третьего легиона и, где увидят замешательство во вражеских рядах под натиском конницы, туда ударить и рубить дрогнувших противников. (14) Сам же Фабий, дав обет посвятить храм и вражеские доспехи Юпитеру Победителю[102], направился к самнитскому лагерю, куда стекались толпы охваченных страхом самнитов. (15) У самого вала те, кого оттеснила толпа соплеменников, – ведь такие полчища не могли разом протиснуться в ворота – попытались отбиваться; (16) здесь пал самнитский полководец Геллий Эгнаций. Наконец самнитов загнали за вал, и после короткой борьбы лагерь был взят, а галлов обошли с тыла. (17) Двадцать пять тысяч неприятелей было перебито в этот день, восемь тысяч попало в плен. Но победа не была бескровной: (18) из войска Деция полегло семь тысяч, а из Фабиева – тысяча семьсот. Фабий разослал людей на поиски тела товарища и, сложив в кучу вражеские доспехи и оружие, сжег[103] их в жертву Юпитеру Победителю. (19) Отыскать тело консула в тот день не удалось, так как оно было погребено под грудой поверженных галлов; но на другой день его нашли, принесли в лагерь и оплакали всем воинством. И тут, отложив все другие заботы, Фабий устроил похороны товарища со всеми почестями и хвалебными речами, какие тот заслужил по праву.

30. (1) В те же дни и в Этрурии пропретор Гней Фульвий исполнил данное ему поручение и не только учинил страшное разорение на землях неприятеля, но даже нанес ему сокрушительное поражение в битве, (2) в которой перузийцы и клузийцы потеряли более трех тысяч убитыми и лишились двадцати военных знамен. (3) А самнитское войско, спасавшееся бегством через пелигнийские земли, окружили пелигны и из пяти тысяч беглецов около тысячи было перебито.

(4) Даже если неукоснительно держаться истины, велика слава битвы, бывшей в тот день при Сентине. (5) Но у некоторых сочинителей преувеличения выходят за грань правдоподобного: они пишут, что во вражеском войске было шестьсот тысяч пехотинцев, сорок шесть тысяч всадников и две тысячи повозок, включая, конечно, силы умбров и тусков, которые, мол, тоже участвовали в битве. (6) А чтобы преувеличить и римские силы, они прибавили к вождям-консулам проконсула Луция Волумния и войско его – к консульским легионам. (7) В большинстве же летописей победа эта приписана двум консулам; а Волумний тем временем вел войну в Самнии, загнал самнитское войско на Тифернскую гору и там, не испугавшись невыгодного своего положения, сумел разбить врага и обратить его в бегство.

(8) Квинт Фабий, оставив Дециево войско охранять Этрурию, привел свои легионы в Город и справил триумф над галлами, этрусками и самнитами. (9) Воины шли следом и в грубоватых нескладных своих песенках[104] восхваляли победу Квинта Фабия и не меньше того – славную смерть Публия Деция, и, поминая об отце в похвалах сыну, равняли гибель его, консула и человека, с подвигом родителя. (10) Воинам раздали из добычи по восемьдесят два асса, дорожные плащи и туники, что по тем временам было щедрой наградою за военную службу.

31. (1) Но и после всех этих успехов все еще ни с самнитами, ни в Этрурии не было мира. Дело в том, что перузийцы после отвода консульского войска снова затеяли войну, (2) а самниты отправились на разбой частью в весцийскую и формианскую землю, частью в Эзернинскую округу и области по реке Вольтурну; (3) против них послали претора Аппия Клавдия с Дециевым войском. Во вновь восставшей Этрурии Фабий истребил четыре с половиной тысячи перузийцев и около тысячи семисот сорока захватил в плен; (4) за каждого пленного взяли выкуп – по триста десять ассов, а вся прочая добыча досталась воинам. (5) Легионы самнитов, одни из которых преследовал претор Аппий Клавдий, а другие – проконсул Луций Волумний, собрались на Стеллатском поле и все вместе расположились там возле Кайатии. Аппий и Волумний тоже соединили свои лагеря. (6) Противники бились с крайним ожесточением; одних возбуждал гнев против тех, кто вновь и вновь поднимал мятеж, а другие сражались уже за последнюю свою надежду. (7) Там пали шестнадцать тысяч триста самнитов и две тысячи семьсот попало в плен, а римское войско потеряло две тысячи семьсот воинов.

(8) На войне этот год принес удачу, но его омрачал мор и тревожные знамения. Сообщают, что земля во многих местах просела, а в войске Аппия многих поразило молнией. По всему по этому пришлось обратиться к Сивиллиным книгам. (9) В тот же год сын консула[105] Квинт Фабий Гургит взыскал по суду деньги с нескольких матрон, обвиненных перед народом в прелюбодеянии; взысканные пенею средства он употребил на постройку храма Венеры[106], того, что рядом с Цирком.

(10) Теперь впереди у нас снова самнитские войны. Уже в четырех книгах, охватывающих сорок шесть лет, начиная с консульства Марка Валерия и Авла Корнелия[107], которым первым пришлось вторгнуться в Самний, мы непрерывно ведем речь об этих войнах. (11) Пусть даже я умолчу о бедствиях и страданиях обоих народов, за долгие годы так и не сломивших эти непреклонные сердца; (12) но ведь только за минувший год самниты вместе с присоединившимися к их легионам иноплеменниками были наголову разбиты четырьмя римскими войсками и вождями: при Сентине, на землях пелигнов, у горы Тиферна и на Стеллатских полях; (13) они потеряли самого прославленного военачальника своего народа; им пришлось увидеть, как их союзники в войне – этруски, умбры, галлы – терпят ту же участь, что и они сами; (14) и уже не могли они держаться ни собственными силами, ни сторонней помощью; и все-таки они не отказались от войны. Вот как претила им свобода, которой не удалось защитить со славою, вот насколько даже поражение было для них желанней, чем упущенная победа. (15) Кому ж тогда наскучит так долго писать и читать о войнах, если сами войны не могли истощить воюющих?

32. (1) После Квинта Фабия и Публия Деция консулами были Луций Постумий Мегелл и Марк Атилий Регул [294 г.]. (2) И тому и другому было предписано вести войну в Самнии, ибо молва донесла, что враг набрал три войска, одно для возвращения в Этрурию, другое – для возобновления набегов на Кампанию, а третье – для охраны границ. (3) Недуг задержал Постумия в Риме, Атилий же немедленно отправился в путь, чтобы по решению сената подавить неприятеля в Самнии, пока он еще не вышел из своей земли. (4) И словно так было задумано, римляне столкнулись с противником в таком месте, где ни сами они не могли разорять самнитские земли, ни самниты – пройти в замиренные области союзников римского народа.

(5) Когда противники разбили друг против друга свои лагеря, самниты решились на такое, на что едва ли осмелились бы даже римляне, одержавшие столько побед, – напасть на римский лагерь. Вот до какою безрассудства доводит крайнее отчаяние! И хотя это дерзкое предприятие не достигло цели, оно оказалось все же небезуспешным. (6) Почти весь день стоял густой туман, лишивший всех способности видеть, и видно не было не только происходящего за валом, но даже встречного на близком расстоянии. (7) Положась на туман, как на укрытье для засады, самниты, при первых же утренних лучах[108], едва к тому же пробившихся сквозь туманную мглу, подходят к римским часовым, несшим у ворот свою службу не слишком прилежно. (8) Нападение было внезапным, и для сопротивления не хватило ни мужества, ни сил. С тыла, через Декуманские ворота[109] самниты ворвались в лагерь. (9) Так был захвачен квесторий и в нем убит квестор[110] Луций Опилий Панса. Тогда во всех концах лагеря раздался призыв к оружию.

33. (1) Разбуженный шумом консул приказывает двум оказавшимся рядом когортам союзников – из Лукании и Свессы – охранять преторий, сам же ведет манипулы легионов к главному проходу[111]. (2) Воины строятся, едва успев кое-как вооружиться, а врага различают не столько по виду, сколько по крику, и оценить его численность невозможно. (3) Поначалу, не понимая, какой оборот принимает дело, римляне отступили и впустили неприятеля в глубь лагеря. Но потом, когда консул воскликнул, не намерены ли они оказаться за валом и потом брать приступом собственный лагерь, (4) воины, издав боевой клич и собрав все силы, сперва остановились, а потом стали наступать и теснить врага. Нагнав страху на противника, они уже не ослабляли натиска, пока не вытеснили его за ворота и за вал. (5) Гнать и преследовать дальше они не решились, опасаясь в таких потемках попасть в засаду, и отступили снова за вал, довольные уже тем, что очистили лагерь, перебив при этом почти три сотни вражеских воинов. (6) Римляне потеряли убитыми семьсот тридцать человек из числа часовых, первыми подвергшихся нападению, и тех, кого застигли врасплох рядом с шатром квестора.

(7) Эта небезуспешная дерзость подняла дух самнитов, и они не позволяли римлянам не только переносить свой лагерь дальше, но даже запасаться продовольствием на их землях; так что за продовольствием приходилось отправляться назад в мирные окрестности Соры. (8) Когда молва о случившемся, сильно преувеличенная, достигла Рима, консул Луций Постумий, едва оправясь от недуга, покинул Город. (9) Выслав приказ воинам собраться в Соре, сам он прежде, чем выступить, освятил храм Победы, заложенный в бытность его курульным эдилом на средства, взысканные по суду[112]. (10) После таких приготовлений он направился к войску и привел его из Соры в Самний к лагерю товарища. Не надеясь выдержать натиск двух войск, самниты отступили, и тогда консулы двинулись оттуда в разные стороны, разоряя земли и города противника.

34. (1) Постумий попытался с ходу захватить Милионию, но не преуспел в этом и взял потом город лишь большим усилием, придвинув осадные навесы к городским укреплениям. (2) Но и после взятия города во всех его концах еще долго – от четвертого до восьмого часа[113] – продолжался бой с переменным успехом. Наконец римляне овладели городом; (3) самнитов было перебито три тысячи двести и захвачено четыре тысячи семьсот пленников помимо прочей добычи.

(4) Вслед за тем двинули легионы на Феритру. Но ее жители ночью ушли потихоньку из города через ворота с другой стороны со всем добром, какое могли унести и увезти с собою. (5) А консул, приблизившись к городу, подступил к стенам не раньше, чем приготовили все для приступа, словно он ожидал встретить там столь же упорное сопротивление, что и в Милионии. (6) И даже заметивши в городе пустынное безмолвие, а на башнях и стенах ни людей, ни оружия, он удержал воинов, рвавшихся на покинутые стены, опасаясь по неосторожности попасть в какую-то хитрую ловушку. (7) Двум турмам союзников из латинов он поручает объехать городские укрепления и все разведать. Всадники видят распахнутые ворота, неподалеку от них – другие, а на дороге из этих ворот – следы ночного бегства врагов. (8) Потом они осторожно подъезжают к воротам, видя, что по прямым улицам можно безопасно пройти из конца в конец города, и докладывают консулу об уходе жителей: это видно с несомненностью по безлюдью, свежим следам бегства и грудам всякого добра, оставленного повсюду в ночной суматохе. (9) Выслушав эти известия, консул повел войско вокруг города к тому месту, куда подъезжали всадники. Остановив войско неподалеку от ворот, он приказывает пяти всадникам въехать в город и, продвинувшись немного вглубь, троим остановиться на одном месте, а двум другим, если все окажется спокойно, сообщить ему, что обнаружено. (10) Возвратясь, они рассказали, что дошли до места, откуда открывается вид во все стороны, но везде и всюду обнаружили тишину и безлюдие. (11) Тогда консул без промедления ввел легковооруженные когорты в город, а остальным приказал тем временем возводить лагерные укрепления. (12) Воины, вступившие в город, взламывают двери и находят нескольких престарелых или немощных жителей, а также имущество, которое трудно было унести. (13) Это все разграбили, а от пленных узнали, что несколько близлежащих городов сговорились о добровольном бегстве; жители этого города ушли в первую стражу ночи, и в других городах, наверное, римлян встретит такое же безлюдье. (14) Сказанное пленными подтвердилось, и консул завладел покинутыми крепостями.

35. (1) Для другого консула – Марка Атилия – война была далеко не столь легкой. Он вел легионы к Луцерии, прослышав, что она осаждаема самнитами, и у луцерийских границ неприятель преградил ему путь. Ожесточение уравняло силы противников; (2) бились с переменным успехом, и явной победы не одержал никто; но для римлян последствия оказались более тяжелыми – они ведь не были привычны к поражениям, а уходя с поля боя, они ясней, чем в пылу сражения, увидели, насколько больше их собственные потери и убитыми и ранеными. (3) От этого всех в лагере охватил такой ужас, что, случись нечто подобное во время сражения, римлянам не миновать сокрушительного поражения. Ночь они провели в тревоге, ожидая вот-вот вторжения самнитов в их лагерь или на заре – рукопашной с победоносным врагом.

(4) Неприятель понес меньшие потери, но духом пал не меньше. Когда рассвело, не было у самнитов иного желания, как уйти без боя. Но дорога была только одна, и вела она как раз мимо вражеского лагеря. Когда самниты двинулись по ней, это выглядело так, будто они прямиком пошли на лагерь приступом. (5) Консул приказывает воинам браться за оружие и следом за ним выходить за вал; легатам, трибунам и начальникам союзников он указывает, кому что нужно делать. (6) Все они заверяют, что сами-то они выполнят все, что требуется, вот только воины пали духом, проведя целую ночь без сна, среди стонов раненых и умирающих. (7) Пойди враг на приступ до рассвета, воины от такого ужаса могли бы даже знамена свои покинуть. Сейчас стыд удерживает их от бегства, но в остальном они все равно что побежденные. (8) Выслушав все это, консул решил сам пойти к воинам и поговорить с ними. Везде, где он появлялся, он торопил воинов, медлящих браться за оружие, говоря: (9) к чему отступать и показывать тыл? Если не выступить на бой, враг сам вступит в лагерь, кто не хочет защищать вал, тому придется защищать свои шатры. Если драться с оружием в руках, то еще неизвестно, чья будет победа; (10) но кто сидит безоружный сложа руки и поджидает врага, того ждет либо смерть, либо рабство. (11) А бойцы на эти упреки отвечали, что вконец измотаны, обессилены и обескровлены вчерашним сражением, между тем как врагов со вчерашнего стало, кажется, еще больше.

(12) Войско самнитов тем временем приближалось. Рассмотрев их с близкого расстояния получше, объявляют, что самниты несут с собою колья, не иначе как желая осадить лагерь[114]. (13) Тут же консул закричал, что позорно и преступно терпеть такое оскорбление и бесчестие от самого ничтожного врага. (14) «Так что же,– кричал он,– неужели мы так и сядем в осаду в этом лагере, предпочтем постыдную смерть от голода доблестной, раз надо, гибели от меча? Да помогут нам боги! Что кому достойней, тот то и делай, (15) а консул Марк Атилий, даже если никто за ним не двинется, в одиночку пойдет на врага, чтоб погибнуть меж самнитских знамен, лишь бы не видеть, как римский лагерь враги окружают частоколом!» (16) Легаты и трибуны, все турмы конницы и центурионы первого ряда одобрили речь консула криками. (17) Тогда пристыженные воины мало-помалу вооружаются, мало-помалу выходят из лагеря длинной нестройной вереницею. Угрюмо, словно побежденные, идут они на врага, столь же растерянного и малодушного. (18) Вот почему едва самниты завидели римские знамена, тотчас от первого до последнего ряда пронеслось: чего боялись, то и случилось! римляне выходят из лагеря, чтобы преградить им путь! (19) нет дороги даже для бегства: либо надо погибнуть на месте, либо опрокинуть врагов и уйти по их телам.

36. (1) И самниты, сложив в середину снаряжение, заняли с оружием каждый свое место в строю.

(2) Расстояние между двумя войсками было уже очень невелико, и стояли они, ожидая, когда неприятель первым издаст клич и кинется в бой. (3) Ни у тех, ни у других не хватало духу начать сражение, и они разошлись бы в разные стороны, целыми и невредимыми, когда б не опасенье, что, стоит сделать шаг назад, и противник перейдет в наступление. Без приказа, неохотно и нерешительно, с криком неуверенным и слабым завязали воины битву, но никто не трогался с места. (4) Тогда, чтоб расшевелить воинов, римский консул бросил в бой вне строя несколько конных турм. Многих всадников сбили с коней, других рассеяли, и самниты кинулись вперед добивать упавших, а римляне защищать своих. (5) Но и это не слишком оживило сражение. Самниты, однако, бросились вперед с гораздо большим рвением и большим числом, так что кони рассеявшихся всадников в испуге потоптали своих же, пришедших на помощь. (6) И тогда началось бегство, и отсюда оно распространилось на все римское войско. И уже самниты наносили удары в спины бегущим, когда консул, выехав к воротам лагеря, поставил там заслон конницы и приказал считать неприятелем всякого, (7) кто приблизится к валу, будь то римлянин или самнит, – а сам с тою же угрозой преградил путь своим пехотинцам, в беспорядке устремившимся в лагерь. (8) «Куда спешишь, вояка?– говорил он.– Здесь тебя тоже ждут вооруженные мужи, и пока жив твой консул, ты не вступишь в лагерь иначе как победителем! Выбирай же, с кем лучше тебе драться – с неприятелем или с соотечественником!»

(9) При этих словах консула всадники, выставив копья, обступили пехотинцев, приказывая им идти назад в бой. Здесь выручила не только доблесть консула, но еще и счастливый случай, потому что самниты не наступали и была возможность вернуть на места знамена и развернуть войско от лагеря навстречу врагу. (10) Воины стали подбадривать друг друга вновь вступать в бой, центурионы отобрали знамена у знаменосцев и понесли их вперед, тем показывая своим, что враг малочислен, что ряды его расстроены и что приближается он в беспорядке. (11) Тем временем консул, воздев руки к небу, громким голосом во всеуслышанье дал обет посвятить храм Юпитеру Становителю[115], если войско римское прекратит бегство и, возобновив сражение, победит и порубит самнитские легионы. (12) Вожди, воины, конные, пешие, отовсюду что было сил старались возобновить сражение. Казалось даже, что боги склонились на римскую сторону – так легко дело приняло иной оборот, неприятель был отброшен от лагеря, а потом и оттеснен туда, где началась схватка. (13) Там на пути была куча поклажи, прежде сложенной в середину, и самнитам пришлось остановиться, а потом, чтобы не дать растащить свое имущество, окружить его кольцом вооруженных воинов. (14) Тут-то спереди ударила по ним пехота, в тыл к ним зашла конница, и они, окруженные, были перебиты или захвачены в плен. Пленников было семь тысяч восемьсот – всех нагими отправили под ярмо, а убитых, как сообщают, оказалось около четырех тысяч восьмисот. Но римлянам все же не в радость была победа. (15) Консул произвел подсчет потерь за оба дня, и объявили, что пало до семи тысяч восьмисот человек.

(16) Во время этих событий в Апулии самнитское войско попыталось занять Интерамну, римское поселение на Латинской дороге, но не смогло им овладеть. (17) Разоривши поля, самниты шли с добром, награбленным в этих местах, гоня как добычу людей, скот и пленных поселенцев, как вдруг наткнулись на консула-победителя, возвращавшегося из-под Луцерии. Тут не только лишились они своей добычи, но и собственное их войско, растянутое длинной нестройной вереницей и обремененное поклажей, было изрублено. (18) Консул объявил, что владельцам имущества надо собраться в Интерамне, опознать свое добро и получить его обратно, а сам, оставив там войско, отправился в Рим для проведения выборов. (19) Здесь заговорил он и о триумфе, но ему в этой чести отказали, ссылаясь на потери стольких тысяч воинов и на то, что он отправил пленных под ярмо, хотя условия сдачи оговорены не были[116].

37. (1) Другой консул, Постумий, не встречая в Самнии противника, перешел с войском в Этрурию и для начала опустошил округу Вольсиний, (2) а когда вольсинийцы вышли на защиту своих владений, разбил их возле собственных их стен; убито было две тысячи двести этрусков, а остальных спасла близость города. (3) Затем он перевел войско в окрестности Рузеллы, где не только разорили поля, но и крепость взяли; более двух тысяч человек захватили в плен и немного менее того перебили у стен города. (4) Однако славней и важнее этих военных действий, ведшихся в Этрурии, был мир, заключенный там в этом же году. Три самых могущественных города, столицы Этрурии – Вольсиний, Перузия в Арретий – попросили мира (5) и в обмен на поставку одежды и пропитания для войска договорились с консулом о разрешении отправить в Рим ходатаев о мире; те добились перемирия на сорок лет. Каждая из общин должна была единовременно выплатить по пятьдесят тысяч ассов.

(6) За эти подвиги консул просил у сената триумфа, скорее по вривычке, нежели в надежде на успех. (7) Он понял, что, хотя одни отказывали ему в триумфе за задержку с выходом из Города, а другие – за самовольный переход из Самния в Этрурию, но на деле одни просто были его недругами, а другие – приверженцами его сотоварища и желали утешить друга равным отказом в триумфе и второму консулу. (8) И он сказал: «Отцы-сенаторы! Я не намерен заботиться о вашем достоинстве настолько, чтобы забыть, что я консул. По праву военной власти, которой я вел войну, выигрывал сражения, покорил Самний и Этрурию, одержал победу и заключил мир, – я отпраздную свой триумф!» (9) С этими словами он покинул сенат. И тогда возник спор у народных трибунов: одни обещали наложить запрет на такой беспримерный триумф, а другие – что выступят против своих товарищей в защиту триумфатора. (10) Дело обсуждалось перед народным собранием, и туда вызвали консула. Он сказал, что консулы Марк Гораций и Луций Валерий[117], а недавно Гай Марций Рутил, отец нынешнего цензора, справили триумф не по воле сената, а по велению народа[118], (11) и прибавил, что и сам обратился бы к народу, не знай он наверное, что невольники знати – народные трибуны – наложат на закон[119] запрет; а для него выше всех приказов и есть и будет согласная воля народа и дружное его одобрение. (12) На другой день при поддержке трех и вопреки запрету семи трибунов, а также против безусловной воли сената, но при ликовании простого народа он справил триумф.

(13) Сведения об этом годе тоже плохо между собой согласованы. Клавдий пишет, будто это Постумий захватил несколько городов в Самнии, а потом был разбит в Апулии, бежал и, сам истекая кровью, вынужден был с кучкой спутников искать убежища в Луцерии; Атилий же вел войну в Этрурии и получил за нее триумф. (14) Фабий[120] пишет, что оба консула вели войну и в Самнии и под Луцерией, что войско совершило переход в Этрурию (но какой из консулов его при этом вел, не уточняет), и что под Луцерией обе стороны потеряли много убитыми; (15) именно в этом сражении дан был обет о храме Юпитеру Становителю; этот обет еще ранее дан был Ромулом, однако тогда выделен был только священный участок, то есть место, освященное для храма[121], (16) и только в этом году сенат из богобоязни повелел все-таки выстроить храм, ибо государство уже вторично было связано одним и тем же обетом[122].

38. (1) Следующий год [293 г.] примечателен консульством Луция Папирия Курсора, прославленного как отчей, так и собственной доблестью, примечателен великой войной и такой победой, какой до того дня, кроме отца его, консула Луция Папирия, никто не одерживал над самнитами.

(2) Случилось так, что самниты и на этот раз приготовились к войне столь же тщательно[123], разукрасили свое великолепное снаряжение и оружие столь же пышно и вдобавок прибегли к помощи богов, приведя воинов к присяге по некоему древнему обряду, словно это посвящение в таинство. Набор же по всему Самнию был произведен по неслыханному закону: (3) кто из юношей не явится по указу военачальников или кто самовольно удалится, тот головой обрекается Юпитеру. (4) После этого всему войску было приказано прибыть в Аквилонию. Здесь собралось до сорока тысяч воинов – все силы, какие были у Самния. (5) Там, примерно в середине лагеря, плетеными и кожаными осадными щитами оградили площадку почти по двести шагов во все стороны, а сверху покрыли полотнищами. (6) Прочитавши записи на древнем полотняном свитке, здесь совершил жертвоприношение некий жрец – Овий Пакций, человек преклонных лет, заявлявший, что такое священнодействие он позаимствовал из старинного самнитского богослужения, которое некогда отправляли их предки, замыслив тайно отбить Капую у этрусков. (7) После жертвоприношения полководец отдавал гонцу приказ вызывать самых знатных по рождению и деяниям; (8) их вводили по одному. Помимо прочих обрядовых приготовлений, способных внушить благочестивый трепет, в том закрытом со всех сторон помещении возвышались посредине алтари, повсюду лежали закланные жертвы, а вокруг стояли центурионы с обнаженными мечами. (9) Человека подводили к жертвеннику скорей как жертву, а не причастника обряда и заставляли дать священную клятву не разглашать виденное и слышанное в этом месте. (10) Потом его принуждали поклясться зловещим заклятием, обрекающим смерти его самого, его семью и род, если он не выйдет в бой за военачальниками, если убежит из строя сам или если, увидев беглеца, не убьет его на месте. (11) Поначалу некоторые отказались дать такую клятву; их обезглавили у алтарей, и тела их среди трупов жертвенных животных предостерегали остальных от отказа. (12) Связав первых среди самнитов таким заклятием, полководец назвал поименно десять из них и приказал одному за другим выбирать себе соратника, пока их не наберется шестнадцать тысяч. Этот легион, составленный из заклятой общим заклятьем знати[124], получил – по крыше того святилища – название «полотняного», ему дано было великолепное вооружение и шлемы с гребнями, чтобы воины его выделялись среди прочих. (13) Другое войско – немногим более двадцати тысяч – ни внешним обликом, ни ратной славой, ни снаряжением не уступало полотняному легиону. Вот сколько народу – все в расцвете сил – стало лагерем у Аквилонии.

39. (1) Консулы выступили из города. Первым был Спурий Карвилий: ему решено было передать легионы ветеранов, оставленные в окрестностях Интерамны Марком Атилием, консулом минувшего года. (2) С этими легионами Карвилий отправился в Самний, и, пока противники за ужасными священнодействиями обсуждали тайные свои намерения, они приступом отбили у самнитов крепость Амитерн. (3) Там было перебито около двух тысяч восьмисот человек, четыре тысячи двести семьдесят взято в плен. (4) А Папирий со вновь набранным войском – таково было постановление – захватил город Дуронию; пленных он взял меньше, чем его сотоварищ, а перебил врагов гораздо больше. И там и тут захватили большую добычу. (5) Потом консулы обошли Самний, более всего разорив Атинский округ, и Карвилий явился к Коминию, а Папирий к Аквилонии, где собрались главные силы самнитов. (6) Там до некоторых пор хотя и не воздерживались от стычек, но и не дрались, как следует: врагов дразнили, пока они стояли на месте, но, стоило им оказать сопротивление, уклонялись от боя, словом, тратили время скорей на угрозы, чем на нападение. (7) Обо всем, на что решались и от чего отказывались, даже о самой малости, доносили оттуда в другой римский лагерь, отстоявший от Папириева на двадцать миль, так что, несмотря на свое отсутствие, Карвилий участвовал во всех замыслах и больше следил за тем, когда решающий миг наступит под Аквилонией, а вовсе не у Коминия, который он сам осаждал.

(8) Луций Папирий, по всему уже готовый дать сражение, посылает к товарищу весть, что задумал назавтра, если позволят птицегадания, схватиться с врагом; (9) пусть же и он, Карвилий, всеми силами подступит к Коминию, чтобы не было у самнитов передышки для помощи Аквилонии. (10) У гонца был один день, чтобы добраться до места; ночью он возвратился с известием, что его сотоварищ одобрил этот замысел. (11) Отослав гонца, Папирий тотчас собрал войсковую сходку; он пространно говорил о войне вообще и о нынешнем снаряжении противника, в котором много показной роскоши, но мало бранной силы: (12) не гребнями ведь поражают врага, и даже разукрашенный и раззолоченный щит пронзят римские копья, и, где мечом решается дело, там строй, блистающий белизною туник, скоро окрасится кровью. (13) Золотое и серебряное самнитское войско уже разбил когда-то наголову его отец[125], и оружие то послужило больше к чести отбившего его врага-победителя, чем к спасенью тех, кто его носил. (14) Как знать, быть может, таков удел носящих это имя в его семье – быть вождями, когда надо воспрепятствовать самым отчаянным усилиям самнитов и добывать трофеи, которыми великолепно украсятся даже общественные места.

(15) Бессмертные боги несомненно помогают римлянам после того, как самниты столько раз просили договора и столько раз его нарушали; (16) если можно как-то догадываться о божественной воле, то не было еще войска для богов ненавистнее этого, ведь в нечестивом своем жертвоприношении оно запятнало себя кровью человеческих жертв вместе со скотскими и обрекло себя двойному гневу небес: им угрожают теперь и боги – свидетели договоров, торжественно заключенных с римлянами, и те проклятия, что изрекали они, присягая договор тот нарушить. Клялись они против воли, присягу свою ненавидят и разом страшатся богов, врагов и сограждан.

40. (1) Все это стало известно со слов перебежчиков, и, когда Папирий обо всем рассказал, уже и без того возмущенные воины преисполнились надежды на успех, раз тому есть и земные и небесные причины, и тотчас дружным криком стали требовать битвы. Отсрочка даже до завтра была им в тягость, они недовольны были, что придется ждать целый день и целую ночь. (2) В третью ночную стражу, уже получив от товарища послание, Папирий молча поднялся с ложа и послал пуллария совершить птицегадание[126]. (3) В лагере народ всякого звания был охвачен жаждою битвы, высшие и низшие равно рвались в бой, и вождю видно было нетерпение его воинов, а воинам – нетерпение вождя. (4) Общее это нетерпение передалось даже тем, кто вершил птицегадания, ибо пулларий, хотя куры у него не клевали, дерзнул солгать о ходе гаданий и сообщил консулу, будто они клюют в три припрыжки[127]. (5) Обрадованный консул объявляет, что птицегадания на редкость удачны, что боги сами поведут дело, и велит трубить к битве. (6) Когда он уже выходил на поле боя, перебежчик вдруг сообщает, что двадцать самнитских когорт, почти по четыреста человек каждая, двинулись к Коминию. Чтобы известить товарища, Папирий немедленно шлет гонца, а сам велит скорей выносить вперед знамена; вспомогательным отрядам он указывает, где им стоять, и каждому назначает начальника: (7) на правом крыле во главе пехоты он поставил Луция Волумния, на левом – Луция Сципиона, а во главе конницы других легатов – Гая Цедиция и Тита Требония; (8) Спурию Навтию он велит снять с мулов вьючные седла, с тремя вспомогательными когортами быстро зайти за приметный холм и в разгар боя появиться оттуда, подняв как можно больше пыли.

(9) Пока полководец отдавал эти распоряжения, между пуллариями начался спор о птицегаданиях на этот день, а спор услышали римские всадники и, решив, что этого нельзя так оставить, донесли о сомнительных гаданиях племяннику консула Спурию Папирию. (10) Этому юноше довелось родиться, прежде чем появились учения, ни в грош не ставящие богов[128], а потому он все расследовал, чтобы не осталось никакой неясности, и доложил обо всем консулу. (11) Консул сказал ему: «Доблести твоей и усердию слава и хвала! Что ж до того, кто был при гадании, то если он солгал хоть малость, на него самого и падет божье наказание; мне, однако, было сказано, что куры клевали в три припрыжки, а такое гадание для римского народа и войска исключительно благоприятно». (12) И тут же он отдал центурионам приказ поставить пуллариев в самый первый ряд. Самниты тоже вынесли знамена, следом шло выстроенное для боя войско в пышных доспехах, чтобы поразить врагов великолепным зрелищем. (13) Еще не раздался боевой клич и противники не сошлись врукопашную, когда случайно выпущенное копье пронзило пуллария и он упал перед знаменами. Консулу сообщили об этом, и он изрек: «Сами боги участвуют в битве: кто виновен, тот и поплатился жизнью». (14) При этих самых словах перед консулом громко каркнул ворон. Обрадованный таким знамением, консул объявил, что никогда еще вмешательство богов в людские дела не было столь очевидно, приказал трубить к бою и издать боевой клич.

41. (1) Битва завязалась жестокая, хотя по духу далеко не равными были противники. Римлян толкали в битву гнев и надежда, жажда борьбы и вражеской крови, а большую часть самнитов – сила необходимости и страх перед богами, и, принужденные против воли, они скорее сопротивлялись, а не нападали. (2) Приученные уже год за годом терпеть поражения от римлян, они не выдержали бы и первого римского натиска и клича, не гнездись в их душах иной, еще более сильный, страх и не удерживай он их от бегства. (3) Еще бы, ведь перед глазами у них стояли все те памятные приготовления к тайному священнодействию, и жрецы с мечами, и груды закланных вперемешку людей и животных, и алтари, забрызганные дозволенной и недозволенной кровью, и зловещие проклятия, и мрачные заклинания, грозящие погибелью роду их и семейству. Вот какие оковы препятствовали их бегству, и они стояли на месте, страшась сограждан больше, чем врагов. (4) А римляне наступали на том и другом крыле и посредине и рубили самнитов, оцепеневших в страхе пред богами и пред людьми; они сопротивлялись вяло, как бывает, когда лишь страх удерживает от бегства.

(5) Резня шла уже почти у знамен, когда сбоку появилось облако пыли, словно там двигалось огромное войско. Это со вспомогательными когортами шел Спурий Навтий (а по словам некоторых – Октавий Меций). (6) Поднять столько пыли при их малочисленности им удалось, потому что погонщики, сидя на мулах, волокли по земле густые ветки. Сперва сквозь пелену стало видно оружие и знамена, а по еще более высокому и густому столбу пыли за ними казалось, что замыкает отряд конница. (7) И не только самниты поддались на обман, но даже римляне, а консул еще подкрепил это заблуждение, закричав в первых рядах да так, чтобы слова его долетели до неприятеля, что Коминий взят и это с победою подходит его товарищ; пусть, мол, поднатужатся и одержат победу, пока другое войско не перехватило ее славу. (8) Говорил он это с коня и приказывал трибунам и центурионам открыть дорогу коннице; сам же он заранее наказал Требонию и Цедицию, как заметят, что он потрясает поднятым вверх копьем, во весь опор скакать с конницей на врага. (9) По его знаку все и произошло, как было задумано: между рядами открываются проходы, вылетает вперед конница и врывается, выставив копья, в гущу вражеских рядов: где ни ударит, там и рвет их строй. (10) Следом Волумний и Сципион теснят врага и повергают потрясенных. Тут надламывается сила державшихся страхом пред богами и людьми, и бросаются врассыпную «полотняные» когорты129-130 бегут присягавшие вместе с неприсягавшими и, кроме врага, никого уже не страшатся.

(11) Оставшиеся в живых пехотинцы были загнаны в лагерь или в Аквилонию, а знать и конница бежали в Бовиан. Конница преследует конницу, пехота – пехоту, и правое крыло спешит к самнитскому лагерю, а левое – к городу. (12) Волумний захватил лагерь немного быстрее; Сципиона же под городом ожидало более упорное сопротивление – не от мужества побежденных, а оттого, что стены лучше, чем вал, сдерживают вооруженного неприятеля; с этих стен самниты камнями отгоняли нападавших. (13) Опасаясь, что осада укрепленного города может затянуться, если дело не довести до конца, пока враг еще не опомнился от первого страха, Сципион вопрошает воинов, допустят ли они, чтобы другому крылу достался захваченный лагерь, а их – победителей – отогнали прочь от городских ворот? (14) Когда все восстали против этого, он сам, первый, подняв над головою щит, устремляется к воротам; остальные, выстроившись «черепахой», следуют за ним, врываются в город и, сбросив вниз самнитов, защищавших ворота, занимают стены. Проникнуть внутрь города при их малочисленности они не решались.

42. (1) Поначалу консул не знал об этом и намеревался отводить свое войско назад, так как солнце уже быстро клонилось к закату, а наступавшая ночь даже для победителей все делала опасным и подозрительным. (2) Но, проехав вперед, он видит справа захваченный лагерь, а слева в городе слышит разноголосый шум, в котором крики дерущихся мешаются с воплями ужаса. Это и была борьба возле ворот. (3) Подъехав ближе и разглядев на стенах своих воинов, он понял, что начало уже положено, коль скоро отчаянная дерзость кучки людей открыла путь большому делу, он приказал созвать оттянутые было к лагерю войска и ворваться в город. (4) Оказавшись в городе уже в сумерках, римляне расположились на ночлег у самых стен. (5) Ночью враг оставил крепость. В тот день у Аквилонии было перебито двадцать тысяч триста сорок самнитов, пленных захвачено три тысячи восемьсот семьдесят, военных знамен – девяносто семь. (6) Еще, между прочим, сообщают, что едва ли когда-нибудь на поле боя видели вождя в столь веселом расположении духа. То ли нрав его был таков, то ли уверенность в успехе дела. (7) Благодаря той же твердости духа он смог не отказаться от боя из-за сомнительных птицегаданий, а в разгар боя, когда обычно обетуют храмы бессмертным богам, дал такой обет: если разобьют легионы врагов, то прежде чем самому пить крепкое вино, возливать Юпитеру Победителю малую чашу медового вина[131]. Этот обет понравился богам, и они обратили птицегадания ко благу.

43. (1) Такая же удача сопровождала и другого консула у Коминия. На рассвете он подошел к стенам со всеми своими силами, окружил город кольцом, а у ворот, чтобы нигде не случилась вылазка, поставил надежное подкрепление. (2) Он уже подавал знак идти на приступ, когда от товарища явился гонец с тревожной вестью о приближении двадцати когорт; это заставило его отложить приступ и отозвать часть войск, уже построенных и готовых к нападению. (3) Консул приказал легату Децию Бруту Сцеве с первым легионом, десятью вспомогательными когортами и конницей выйти против вражеского подкрепления, (4) в любом месте преградить дорогу и задержать врага, а если потребуется, то вступить и в рукопашную, лишь бы эти войска не могли дойти до Коминия. (5) Сам же консул, отдав приказ. со всех сторон придвигать лестницы к стенам города, построил бойцов «черепахой» и подступил к воротам. Разом и ворота были взломаны, и войска со всех сторон взобрались на стены. Если и хватало самнитам мужества отражать приступы врага до того, как увидели на стенах вооруженных неприятелей, (6) то когда бой велся уже не на расстоянии, стрелами да дротиками, а лицом к лицу, врукопашную, когда римляне, с трудом взобравшись на стены снизу, где особенно велика была угроза поражения, на равной высоте бились с неравным противником, – (7) тогда самниты оставили башни и стены и, столпившись на площади, предприняли слабую попытку повернуть военную удачу в свою сторону; (8) а потом, побросав оружие, около одиннадцати тысяч четырехсот человек сдались на милость консула; убитых же было около четырех тысяч восьмисот восьмидесяти.

(9) Так было дело у Коминия, так и у Аквилонии; а между этими двумя городами, где предполагалась третья битва, с неприятелем так и не встретились. Когда до Коминия оставалось семь миль, самниты отозвали шедший туда отряд, и потому он не участвовал ни в той, ни в другой битве. (10) На заходе солнца, когда уже показались перед ним и лагерь и Аквилония, крик, донесшийся с обеих сторон, заставил самнитов остановиться; (11) потом со стороны лагеря, подожженного римлянами, вдруг широко разлилось пламя – и этот несомненный признак поражения удержал их от продвижения вперед. (12) Тут они и заночевали на голой земле, как попало и не снимая доспехов, и всю ночь провели в тревоге, и ожидая утра и страшась его. (13) На рассвете, когда они еще не решили, каким путем им идти, их заметили римские всадники, которые, преследуя самнитов, покинувших ночью крепость, увидели множество воинов, не обезопасивших себя ни валом, ни часовыми, и тотчас обратили их всех в бегство. (14) Со стен Аквилонии тоже их заметили, и когорты пехотинцев тоже начали их преследование. Пехота, однако, не смогла догнать беглецов, тогда как конница уничтожила до двухсот восьмидесяти человек, шедших в хвосте. В испуге враг побросал много оружия и восемнадцать войсковых знамен; (15) но уцелевшие благополучно, насколько это возможно при таком смятении, добрались до Бовиана.

44. (1) Удача другого войска приумножила ликование обоих римских войск; и тот и другой консулы по взаимному одобрению отдали занятые крепости воинам на разграбление, (2) и, когда в домах уже ничего не осталось, их предали огню. Так в один день сгорели Аквилония и Коминий, и консулы со своими легионами, поздравляя друг друга, объединили свои лагеря. (3) Пред лицом двух войск и Карвилий воздал каждому из своих по заслугам хвалой и дарами, и Папирий, при котором было столько схваток и в пешем бою, и при захвате лагеря, и при взятии города, пожаловал запястьями[132] и золотыми венками Спурия Навтия, Спурия Папирия, своего племянника, и четырех центурионов из манипулов первого ряда: (4) Навтия – за его появление с мулами, напугавшее противника, словно приход огромного войска, юного Папирия – за ревностное исполнение ратного долга им и конницей и за то, что самнитам крепко досталось ночью во время тайного их бегства из Аквилонии; (5) центурионам же и воинам – за то, что они первыми захватили ворота и стены Аквилонии; а всем всадникам – за их подвиги, совершенные во многих местах, были пожалованы серебряные рожки[133] и запястья.

(6) Затем держали совет, пришло ли уже время уводить из Самния оба или хотя бы одно войско; (7) но было признано за лучшее, напротив, чем больше подорваны силы самнитов, тем упорней и беспощадней продолжать войну и преследовать оставшихся, чтобы следующим консулам можно было передать окончательно покоренный Самний.

(8) Поскольку не было уже неприятельского войска, способного дать римлянам сражение, оставался только один вид войны – осада городов, чтобы разорением их дать воинству возможность обогатиться всяким добром и истребить врага, сражающегося за свои алтари и очаги. (9) И вот, отправив сенату и народу римскому донесение о своих успехах, Папирий и Карвилий ведут легионы, один – на осаду Сепина, другой – на осаду Велии.

45. (1) С великой радостью было выслушано консульское послание и в курии и в собрании, и всеобщую радость каждый усердно отпраздновал в четырехдневных молебствиях. (2) Для римского народа эта победа была не только великою, но и очень своевременной, ибо как раз тогда пришло известие о новом восстании этрусков. (3) И такая мысль приходила на ум: что если б в Самнии случилась какая неудача, как было бы тогда выдержать натиск этрусков, воодушевленных сговором самнитов и воспользовавшихся походом обоих консулов со всем римским войском в Самний, чтобы вновь восстать, пока римские силы отвлечены?

(4) Посольства от союзников, которые претор Марк Атилий ввел в сенат, жаловались на соседей-этрусков, сжигавших и разорявших их поля за отказ отложиться от римского народа (5), и умоляли отцов-сенаторов о защите от насилия и обид, чинимых врагом. Послам отвечали, что сенат позаботится, чтобы союзникам не пришлось жалеть о своей верности, и этрусков в скором времени ждет участь самнитов. (6) И все-таки этрусская война оттянулась бы надолго, если б не известие о том, что уже и фалиски, многие годы дружественные Риму, вместе с этрусками тоже взялись за оружие. (7) Народ этот жил поблизости, так что отцы сенаторы встревожились и постановили отправить фециалов с требованием возмещения; его не последовало, и тогда с одобрения сената и по воле народа фалискам объявили войну, (8) а консулам было приказано решить жребием, кому из них вести войско из Самния в Этрурию.

(9) Карвилий уже отнял у самнитов Велию, Палумбин и Геркуланум, причем Велию всего за несколько дней, а Палумбин – сразу же, как подошел к стенам. (10) При Геркулануме было даже дано сражение, шедшее с переменным успехом и с потерями большими, чем у противника; тогда, разбивши лагерь, консул запер врага за городскими укреплениями, и после осады крепость была взята. (11) В трех этих городах было взято в плен или убито около десяти тысяч человек, причем пленных было чуть больше, чем убитых. Карвилию и выпал жребий воевать в Этрурии, как того и хотелось его воинам, которым уже невмочь было терпеть холода в Самнии.

(12) У Сепина Папирий встретил сопротивление более сильного противника. Пришлось не раз биться и в строю, и в походе, и под стенами города, отражая вражеские вылазки. Это была даже не осада, а война на равных, ибо самниты не столько прятались за укреплениями, сколько сами с оружием в руках защищали стены города. (13) И все-таки консул принудил неприятеля сесть в осаду, а затем силой и хитростью взял город. (14) В захваченном городе разозленные римляне учинили необычайно жестокую резню: перебито было семь тысяч четыреста человек, а в плен взяли чуть меньше трех тысяч. Добыча, особенно богатая, оттого что самниты сосредоточили свое имущество в немногих городах, была отдана воинам.

46. (1) Все уже было покрыто снегом, и дольше оставаться без крова было невозможно, поэтому консул вывел войско из Самния. (2) По прибытии в Рим ему единодушно предоставили триумф. Он отпраздновал его, еще оставаясь в должности, с обычной в ту пору пышностью. (3) Пешие шли, а конные ехали сквозь толпу в пожалованных им уборах, видно было множество венков за спасение граждан, за захват лагеря[134] или городских стен. (4) Народ глядел на доспехи самнитов и сравнивал их с красотой и пышностью тех доспехов, которые добыл отец консула[135], – их все знали, так как ими часто украшались общественные места. Вели также некоторых знатных пленников, прославленных своими подвигами и подвигами отцов. (5) Провезли медные монеты старой чеканки[136] – два миллиона пятьсот тридцать три тысячи фунтов, – говорили, что эта медь была выручена от продажи пленных; серебра, захваченного в городах, было весом тысяча восемьсот тридцать фунтов. Всю медь и все серебро положили в казну, а воинам из этой добычи ничего не досталось. (6) Еще больше возмутило простой народ, что при этом даже на жалованье воинам взимался налог, тогда как, откажись консул от славы внести в казну деньги, вырученные за пленных, он мог бы и одарить воинов из добычи, и за военную службу выдать им жалованье. (7) Еще Папирий освятил храм Квирину. Ни у кого из древних писателей я не читал, чтобы он давал о том обет в разгар битвы, да и, право же, он не мог бы, возвести его за столь короткое время. Это был храм, о котором обет дал его отец в бытность свою диктатором[137], сын же, будучи консулом, освятил его и украсил вражескими доспехами, (8) которых было столько, что не только убрали ими храм и форум, но даже уделили часть их союзникам и соседним поселениям для украшения храмов и общественных мест. (9) После триумфа консул повел свое войско зимовать в весцийские земли, так как эта область была под ударом самнитов.

(10) Тем временем в Этрурии консул Карвилий, задумав напасть прежде всего на Троил, договорился с четырьмястами семьюдесятью богатейшими его жителями, что за огромный выкуп им позволят уйти оттуда, (11) а отпустив их, силой захватил остальное население и саму крепость. Потом он завоевал еще пять укреплений, защищенных труднодоступной местностью. (12) Там было уничтожено две тысячи четыреста неприятелей и взято в плен менее двух тысяч. А фалискам на их просьбы о мире консул дал лишь перемирие на год при условии уплаты ему ста тысяч медью старой чеканки и годового жалованья войску. (13) Покончив с этим, он ушел, чтобы справить триумф; над самнитами триумф его был не столь славен, как у товарища, однако сравнялся с ним, когда добавились победы в Этрурии. (14) Карвилий внес в казну триста восемьдесят тысяч медных монет старой чеканки, а оставшиеся деньги из своей доли добычи вложил в возведение храма Счастливого Случая[138] рядом с храмом этой богини, освященным царем Туллием. (15) Воинам из добычи он раздал по сто два медных асса и по столько же центурионам и всадникам, и эта щедрость при скупости его товарища принята была с тем большей благодарностью. (16) Покровительство консула защитило от народа консульского легата Луция Постумия: народный трибун Марк Скаптий привлек было его к суду, но от суда он ушел, как говорит молва, сделавшись легатом; так что грозить ему было легче, чем довести дело до конца.

47. (1) По прошествии года [292 г.] новые народные трибуны вступили в должность; но из-за ошибки, допущенной при их избрании, через пять дней пришлось заменить их другими. (2) В тот год цензоры Публий Корнелий Арвина и Гай Марций Рутул совершили ценз и очистительное жертвоприношение; в списки были занесены двести шестьдесят две тысячи триста двадцать один человек. Цензоры эти были двадцать шестыми после первой пары, а очищение – девятнадцатым. (3) В этом же году те, кто получил венки за подвиги на войне, впервые смотрели Римские игры, сидя в этих венках, и тогда же впервые переняли греческий обычай вручать победителям пальмовую ветвь[139]. (4) В том же году курульные эдилы, устроившие эти игры, на деньги, полученные с нескольких осужденных скотовладельцев[140], вымостили дорогу от Марсова камня до города Бовиллы.

(5) Консульские выборы вел Луций Папирий; он провозгласил консулом Квинта Фабия Гургита, сына Максима, и Деция Юния Брута Сцеву. Сам Папирий стал претором.

(6) Сколько бы радостей ни принес тот год, едва ли ее достало для утешения во время мора, косившего и горожан и сельских жителей; несчастье походило уже на небесную кару, и тогда обратились к книгам[141] – узнать, какой исход и какое избавление от этой напасти посылают боги. (7) В книгах открыли, что из Эпидавра нужно доставить в Рим Эскулапа[142]. Однако в тот год консулы были заняты войною и потому ничего не могли для этого сделать, кроме как устроить однодневное молебствие Эскулапу.

КНИГА XXI

1. (1) Нижеследующую часть моего труда я могу начать теми же словами, которые многие писатели предпосылали целым сочинениям: я приступаю к описанию самой замечательной из войн всех времен[1] – войны карфагенян под начальством Ганнибала с римским народом[2]. (2) Никогда еще не сражались между собою более могущественные государства и народы, никогда сражающиеся не стояли на более высокой ступени развития своих сил и своего могущества. Не могли они пускать в ход неведомые противникам приемы военного искусства, так как обе стороны познакомились одна с другой в Первую Пуническую войну[3]; а до какой степени было изменчиво счастье войны и непостоянен исход сражений, видно уже из того, что гибель была наиболее близка именно к тем, которые вышли победителями[4]. (3) Но ненависть, с которой они сражались, была едва ли не выше самих сил: римляне были возмущены дерзостью побежденных, по собственному почину подымавших оружие против победителей; пунийцы – надменностью и жадностью, с которой победители, по их мнению, злоупотребляли свой властью над побежденными, (4) Рассказывают даже, что когда Гамилькар[5], окончив Африканскую войну[6], собирался переправить войско в Испанию[7] и приносил по этому случаю жертву богам, то его девятилетний сын Ганнибал, по-детски ласкаясь, стал просить отца взять его с собой; тогда, говорят, Гамилькар велел ему подойти к жертвеннику и, коснувшись его рукой, произнести клятву, что он будет врагом римского народа, как только это ему дозволит возраст[8].

(5) Гордую душу Газдрубала терзала мысль о потере Сицилии и Сардинии: карфагеняне, полагал он, уж слишком поторопились в припадке малодушия отдать врагу Сицилию[9]; что же касается Сардинии, то римляне захватили ее обманом, благодаря африканским смутам, наложив сверх того еще дань на побежденных.

2. (1) Под гнетом этих тяжелых дум он в пять лет[10] окончил Африканскую войну, разразившуюся вслед за заключением мира с римлянами, а затем в течение девяти лет[11] расширял пределы пунийского владычества в Испании; (2) ясно было, что он задумал войну гораздо значительнее той, которую вел, и что, если бы он прожил дольше, пунийцы еще под знаменами Гамилькара совершили бы то нашествие на Италию, которое им суждено было осуществить при Ганнибале. (3) К счастью, смерть Гамилькара и юный возраст Ганнибала[12] принудили карфагенян отложить войну.

Промежуток между отцом и сыном занял Газдрубал, в течение приблизительно восьми лет[13] пользовавшийся верховной властью. Сначала, говорят, он понравился Гамилькару своей красотой[14], (4) но позже сделался его зятем[15], конечно, уже за другие, душевные свои свойства; располагая же в качестве его зятя влиянием Баркидов[16], очень внушительным среди воинов и простого народа, он был утвержден в верховной власти вопреки желанию первых людей государства. (5) Действуя чаще умом, чем силой, он заключал союзы гостеприимства с царьками и, пользуясь дружбой вождей, привлекал новые племена на свою сторону; такими-то средствами, а не войной и набегами, умножал он могущество Карфагена. (6) Но его миролюбие нимало не способствовало его личной безопасности. Кто-то из варваров, озлобленный казнью своего господина, убил Газдрубала на глазах у всех, а затем дал схватить себя окружающим с таким радостным лицом, как будто избежал опасности; даже когда на пытке разрывали его тело, радость превозмогала в нем боль и он сохранял такое выражение лица, что казалось, будто он смеется. (7) Вот с этим-то Газдрубалом, видя его замечательные способности возмущать племена и приводить их под свою власть, римский народ возобновил союз[17] под условием, чтобы река Ибер служила границей между областями, подвластными тому и другому народу, сагунтийцы[18] же, обитавшие посредине, сохраняли полную независимость.

3. (1) Относительно преемника Газдрубала никаких сомнений быть не могло. Тотчас после его смерти воины по собственному почину понесли молодого Ганнибала в палатку главнокомандующего и провозгласили полководцем; этот выбор был встречен громкими сочувственными возгласами всех присутствующих, и народ впоследствии одобрил его.

(2) Газдрубал пригласил Ганнибала к себе в Испанию письмом[19], когда он едва достиг зрелого возраста, и об этом был возбужден вопрос даже в сенате[20]. Баркиды домогались утвердительного его решения, желая, чтобы Ганнибал привык к военному делу и со временем унаследовал отцовское могущество; (3) но Ганнон, глава противного стана[21], сказал: «Требование Газдрубала, на мой взгляд, справедливо; однако я полагаю, что исполнять его не следует». (4) Когда же эти странные слова возбудили всеобщее удивление и все устремили свои взоры на него, он продолжал: «Газдрубал, который некогда сам предоставил отцу Ганнибала наслаждаться цветом его нежного возраста, считает себя вправе требовать той же услуги от его сына. Но нам нисколько не подобает посылать нашу молодежь, чтобы она, под видом приготовления к военному делу, служила похоти военачальников. (5) Или, быть может, мы боимся, как бы сын Гамилькара не познакомился слишком поздно с соблазном неограниченной власти, с блеском отцовского царства[22]? Боимся, как бы мы не сделались слишком поздно рабами сына того царя, который оставил наши войска в наследство своему зятю? (6) Я требую, чтобы мы удержали этого юношу здесь, чтобы он, подчиняясь законам, повинуясь должностным лицам, учился жить на разных правах с прочими; в противном случае это небольшое пламя может зажечь огромный пожар».

4. (1) Меньшинство, то есть почти вся знать, согласилось с ним; но, как это обыкновенно бывает, большая часть восторжествовала над лучшей. Итак, Ганнибал был послан в Испанию. Одним своим появлением он обратил на себя взоры всего войска. (2) Старым воинам показалось, что к ним вернулся Гамилькар, каким он был в лучшие свои годы: то же мощное слово, тот же повелительный взгляд, то же выражение, те же черты лица! Но Ганнибал вскоре достиг того, что его сходство с отцом сделалось наименее значительным из качеств, которые располагали к нему воинов. (3) Никогда еще душа одного и того же человека не была так равномерно приспособлена к обеим, столь разнородным обязанностям – повелению и повиновению; и поэтому трудно было различить, кто им более дорожил – полководец или войско. (4) Никого Газдрубал не назначал охотнее начальником отряда, которому поручалось дело, требующее отваги и стойкости; но и воины ни под чьим начальством не были более уверены в себе и более храбры. (5) Насколько он был смел, бросаясь в опасность, настолько же бывал осмотрителен в самой опасности. Не было такого труда, от которого бы он уставал телом или падал духом. (6) И зной, и мороз он переносил с равным терпением; ел и пил ровно столько, сколько требовала природа, а не ради удовольствия; выбирал время для бодрствования и сна, не обращая внимания на день и ночь – (7) покою уделял лишь те часы, которые у него оставались свободными от трудов; при том он не пользовался мягкой постелью и не требовал тишины, чтобы легче заснуть; часто видели, как он, завернувшись в военный плащ, спит на голой земле среди караульных или часовых. (8) Одеждой он ничуть не отличался от ровесников; только по вооружению да по коню его можно было узнать. Как в коннице, так и в пехоте он далеко оставлял за собою прочих; первым устремлялся в бой, последним оставлял поле сражения. (9) Но в одинаковой мере с этими высокими достоинствами обладал он и ужасными пороками. Его жестокость доходила до бесчеловечности, его вероломство превосходило даже пресловутое пунийское вероломство[23]. Он не знал ни правды, ни добродетели, не боялся богов, не соблюдал клятвы, не уважал святынь. Будучи одарен этими хорошими и дурными качествами, он в течение своей трехлетней службы под начальством Газдрубала с величайшим рвением исполнял все, присматривался ко всему, что могло развить в нем свойства великого полководца.

5. (1) Но вернемся к начатому рассказу. Со дня своего избрания полководцем Ганнибал действовал так, как будто ему назначили провинцией[24] Италию и поручили вести войну с Римом. Не желая откладывать свое предприятие, – (2) он боялся, что и сам, если будет медлить, может пасть жертвой какого-нибудь несчастного случая, подобно своему отцу, Гамилькару, и затем Газдрубалу, – он решился пойти войной на Сагунт. (3) Зная, однако, что нападением на этот город он неминуемо вызовет войну с Римом, он повел сначала свое войско в землю олькадов[25], которые жили по ту сторону Ибера, но, хоть и находились в пределах владычества карфагенян, власти их не признавали: он хотел, чтобы создалось впечатление, будто он и не думал о захвате Сагунта, но самый ход событий и вызванная покорением соседних народов необходимость объединить свои владения втянули его в войну. (4) Взяв приступом богатую Карталу, столицу олькадов, и разграбив ее, он нагнал такой страх на более мелкие племена, что они согласились платить дань и приняли карфагенское подданство. После этого он отвел свое победоносное войско с богатой добычей в Новый Карфаген[26] на зимние квартиры. (5) Там он щедро разделил между воинами добычу и заплатил им честно все жалованье за истекший год. Укрепив этим образом действий расположение к себе всего войска, как карфагенских граждан, так и союзников[27], он с наступлением весны двинулся еще дальше, в страну вакцеев[28]. Их главными городами, Германдикой и Арбокалой, он завладел силой, причем, однако, (6) Арбокала долго защищалась благодаря и мужеству и численности горожан. (7) Между тем спасшиеся бегством жители Германдики, соединившись с изгнанниками из олькадов, покоренного предыдущим летом племени, (8) побудили к восстанию карпетанов[29], и когда Ганнибал возвращался из страны вакцеев, то они напали на него недалеко от реки Тага и привели в замешательство его войско, отягченное добычей. (9) Но Ганнибал уклонился от боя, разбивши лагерь на самом берегу; когда же наступила ночь и па стоянке врага водворилась тишина, он переправился через реку вброд и вновь укрепился – таким образом, чтобы враги, в свою очередь, свободно могли пройти на левый берег: Ганнибал решил напасть на них во время переправы. (10) Всадникам своим он приказал, лишь только они завидят полчища неприятелей в воде, броситься на них, пользуясь их затруднительным положением; на берегу он расположил своих слонов, числом сорок. (11) Карпетанов со вспомогательными отрядами олькадов и вакцеев было сто тысяч – сила непобедимая, если сразиться с ней в открытом поле. (12) Они были по природе смелы, а сознание численного превосходства еще увеличивало их самоуверенность; полагая поэтому, что враг отступил пред ними из страха и что только река, разделяющая противников, замедляет победу, они подняли крик и вразброд, где кому было ближе, кинулись в быстрину, не слушаясь ничьих приказаний. (13) Вдруг с противного берега устремилась в реку несметная конная рать, и на самой середине русла произошла стычка при далеко не равных условиях: (14) пехотинец и без того едва мог стоять и даже на мелком месте насилу перебирал ногами, так что и безоружный всадник нечаянным толчком лошади мог сбить его с ног; всадник, напротив, свободно располагал и оружием, и собственным телом, сидя на коне, уверенно двигавшемся даже среди пучины, и мог поэтому поражать и далеких, и близких. (15) Многих поглотила река; других течение занесло к неприятелю, где их раздавили слоны. (16) Тем, которые вошли в воду последними, легче было вернуться к своему берегу; по, пока они из разных мест, куда занес их страх, собирались в одну кучу, Ганнибал, не дав им опомниться, выстроил свою пехоту, повел ее через реку и прогнал их с берега. Затем он пошел опустошать их поля и в течение немногих дней заставил и карпетанов подчиниться. (17) И вот уже вся земля по ту сторону Ибера была во власти карфагенян за исключением одного только Сагунта.

6. (1) С Сагунтом войны еще не было, но Ганнибал, желая создать предлог для вооруженного вмешательства, уже сеял раздоры между горожанами и соседними племенами, главным образом турдетанами[30]. (2) А так как виновник ссоры предлагал свои услуги и в качестве третейского судьи и было ясно, что ищет он не правосудия, а насилия, то сагунтийцы отправили послов в Рим просить помощи для неизбежной уже войны. (3) Консулами были тогда в Риме Публий Корнелий Сципион и Тиберий Семпроний Лонг [218 г.][31]. Они представили послов сенату и сделали доклад о положении государства; решено было направить посольство в Испанию для рассмотрения дел союзников, (4) представив послам, если они сочтут это уместным, объявить Ганнибалу, чтобы он воздерживался от нападения на Сагунт, как союзный с римским народом город, а затем переправиться в Африку, в Карфаген, и доложить там о жалобах союзников римского народа. (5) Не успели еще послы оставить Рим, как уже прибыло известие – раньше, чем кто-либо мог ожидать, – что осада Сагунта началась. (6) Тогда дело было доложено сенату вторично. Одни требовали, чтобы Испания и Африка были назначены провинциями консулам и чтобы Рим начал войну и на суше, и на море; другие – чтобы вся война была обращена против Испании и Ганнибала. (7) Но раздались и голоса, что подобное дело нельзя затевать так опрометчиво, что следует обождать, какой ответ принесут послы из Испании. (8) Это мнение показалось самым благоразумным и одержало верх; тем скорее послы Публий Валерий Флакк и Квинт Бебий Тамфил были отправлены в Сагунт к Ганнибалу. В случае, если бы Ганнибал не прекратил военных действий, они должны были оттуда проследовать в Карфаген в потребовать выдачи самого полководца для наказания за нарушение договора.

7. (1) Но пока в Риме занимались этими приготовлениями и совещаниями, Сагунт уже подвергся крайне ожесточенной осаде[32]. (2) Это был самый богатый из всех городов по ту сторону Ибера, расположенный на расстоянии приблизительно одной мили от моря. Основатели его были родом, говорят, из Закинфа[33]; к их дружине присоединились и некоторые рутулы[34] из Ардеи. (3) В скором времени город значительно разбогател, благодаря выгодной морской торговле, плодородию местности, быстрому росту населения, а также и строгости нравов; лучшее доказательство последней – верность, которую они хранили союзникам до самой гибели. (4) Ганнибал, вторгнувшись с войском в их пределы, опустошил, насколько мог, их поля и затем, разделив свои силы на три части, двинулся к самому городу. (5) Его стена одним углом выходила на долину более ровную и открытую, чем остальные окрестности; против этого угла решил он направить осадные навесы, чтобы с их помощью подвести к стене таран[35]. (6) Издали действительно местность показалась достаточно удобной, но, как только надо было пустить в ход навесы, дело пошло очень неудачно. (7) Возвышалась огромных размеров башня, да и стена ввиду ненадежности самой местности была возведена на большую против остального ее протяжения вышину; к тому же и отборные воины оказывали наиболее деятельное сопротивление именно там, откуда всего больше грозили страх и опасность. (8) На первых порах защитники ограничились тем, что стрельбою держали врага на известном расстоянии и не давали ему соорудить никакого мало-мальски надежного окопа; но со временем стрелы стали уже сверкать не только со стен и башен – у осаждаемых хватило духу делать вылазки против неприятельских караулов и осадных сооружений. (9) В этих беспорядочных стычках падало обыкновенно отнюдь не меньше карфагенян, чем сагунтийцев. (10) Когда же сам Ганнибал, неосторожно приблизившийся к стене, был тяжело ранен дротиком в бедро и упал, кругом распространилось такое смятение и такая тревога, что навесы и осадные работы едва не были брошены.

8. (1) Отказавшись пока от приступа, карфагеняне несколько дней довольствовались одной осадой города, чтобы дать ране полководца зажить. В это время сражений не происходило, но с той и с другой стороны безостановочно работали над окопами и укреплениями. (2) Поэтому, когда вновь приступили к военным действиям, борьба была еще ожесточеннее; а так как кое-где земляные работы не были возможны, осадные навесы и тараны продвинули во многих местах одновременно. На стороне пунийцев было значительное численное превосходство – (3) по достоверным сведениям, их было под оружием до полутораста тысяч, – (4) горожане же, будучи принуждены разделиться на много частей, чтобы наблюдать за всем и всюду принимать меры предосторожности, чувствовали недостаток в людях. (5) И вот тараны ударили в стены; вскоре там и сям началось разрушение; вдруг сплошные развалины одной части укреплений обнажили город – обрушились с оглушительным треском три башни подряд и вся стена между ними. (6) Пунийцы подумали было, что их падение решило взятие города; но вместо того обе стороны бросились через пролом вперед, в битву, с такой яростью, как будто стена до тех пор служила оплотом для обеих. (7) Вдобавок эта битва ничуть не походила на те беспорядочные стычки, какие обыкновенно происходят при осадах городов, когда выбор времени зависит от расчетов одной только стороны. Воины выстроились надлежащим образом в ряды среди развалин стен на узкой площади, отделяющей одну линию домов от другой, словно на открытом поле. (8) Одних воодушевляла надежда, других отчаяние; Пуниец думал, что город, собственно, уже взят и что ему остается только немного поднатужиться; сагунтийцы помнили, что стен уже не стало и что их грудь – единственный оплот беспомощной и беззащитной родины, и никто из них не отступал, чтобы оставленное ими место не было занято врагом. (9) И чем больше было ожесточение сражающихся, чем гуще их ряды, тем больше было ран: так как промежутков не было, то каждое копье попадало или в человека, или в его щит. (10) А копьем сагунтийцев была фаларика[36] с круглым сосновым древком; только близ железного наконечника древко было четырехгранным, как у дротика; эта часть обертывалась паклей и смазывалась смолой. (11) Наконечник был длиною в три фута и мог вместе со щитом пронзить и человека. Но и помимо того, фаларика была ужасным оружием даже в тех случаях, когда оставалась в щите и не касалась тела: (12) среднюю ее часть зажигали, прежде чем метать, и загоревшийся огонь разрастался в силу самого движения; таким образом воин был принужден бросать свой щит и встречать следующие удары открытою грудью.

9. (1) Исход сражения долгое время оставался неясен; вследствие этого сагунтийцы, видя неожиданный успех своего сопротивления, воспрянули духом, и Пуниец, не сумевший довершить свою победу, показался им как бы уже побежденным. (2) И вот горожане внезапно подымают крик, отгоняют врага к развалинам стен, затем, пользуясь его стесненным положением и малодушием, выбивают его оттуда и, наконец, в стремительном бегстве гонят до самого лагеря. (3) Тем временем Ганнибала извещают о прибытии римского посольства. Он посылает к морю людей и велит сказать послам, что для них доступ к нему среди мечей и копий стольких необузданных племен небезопасен, сам же он в столь опасном положении не считает возможным их принять. (4) Было, однако, ясно, что, не будучи допущены к нему, они тотчас же отправятся в Карфаген. Поэтому Ганнибал отправил к вожакам Баркидов гонцов с письмами, в которых приглашал их подготовить друзей к предстоящим событиям, чтобы противники не имели возможности сделать какие бы то ни было уступки Риму.

10. (1) По этой причине и вторая часть миссии римских послов оказалась столь же тщетной и безуспешной; вся разница состояла в том, что их все-таки приняли и выслушали. (2) Один только Ганнон выступил защитником договора, имея против себя весь сенат; (3) благодаря уважению, которым он пользовался, его речь была выслушана в глубоком молчании. Взывая к богам, посредникам и свидетелям договоров, он заклинал сенат не возбуждать вместе с сагунтийской войной войны с Римом. (4) «Я заранее предостерегал вас,– сказал он,– не посылать к войску отродья Гамилькара. Дух этого человека не находит покоя в могиле, и его беспокойство сообщается сыну; не прекратятся покушения против договоров с римлянами, пока будет в живых хоть один наследник крови и имени Барки. Но вы отправили к войскам юношу, пылающего страстным желанием завладеть царской властью[37] и видящего только одно средство к тому – разжигать одну войну за другой, чтобы постоянно окружать себя оружием и легионами. Вы дали пищу пламени, вы своей рукой запалили тот пожар, в котором вам суждено погибнуть. (5) Теперь ваши войска вопреки договору осаждают Сагунт; вскоре Карфаген будет осажден римскими легионами под предводительством тех самых богов, которые и в прошлую войну дали им наказать нарушителей договора[38]. (6) Неужели вы не знаете врага, не знаете самих себя, не знаете счастья обоих народов? Ваш бесподобный главнокомандующий не пустил в свой лагерь послов, которые от имени наших союзников пришли заступиться за наших же союзников; право народов для него, как видно, не существует. Они же, будучи изгнаны из того места, куда принято допускать даже послов врага, пришли к ним; опираясь на договор, они требуют удовлетворения. Они требуют выдачи одного только виновника, не возлагая ответственности за преступление на все наше государство. (7) Но чем мягче и сдержаннее они начинают, тем настойчивее, боюсь я, и строже будут действовать, начавши. Подумайте об Эгатских островах и об Эрике[39], подумайте о том, что вы претерпели на суше и на море в продолжение двадцати четырех лет[40]! (8) А вождем ведь был тогда не ваш молодчик, а его отец, сам Гамилькар, второй Марс[41], как эти люди его называют. Но мы поплатились за то, что вопреки договору покусились на Тарент[42], на италийский Тарент, точно так же как теперь мы покушаемся на Сагунт. (9) Боги победили людей; вопрос о том, который народ нарушил договор, – вопрос, о котором мы много спорили, – был решен исходом войны, справедливым судьею: он дал победу тем, за кем было право. (10) К Карфагену придвигает Ганнибал теперь свои осадные навесы и башни, стены Карфагена разбивает таранами; развалины Сагунта – да будут лживы мои прорицания! – обрушатся на нас. Войну, начатую с Сагунтом, придется вести с Римом. (11) Итак, спросят меня, нам следует выдать Ганнибала? Я знаю, что в отношении к нему мои слова не очень вески вследствие моей вражды с его отцом. Но ведь и смерти Гамилькара я радовался потому, что, останься он жив, мы уже теперь воевали бы с римлянами; точно так же я и этого юношу потому ненавижу столь страстно, что он, подобно фурии[43], разжег эту войну. (12) По моему мнению, его не только следует выдать как очистительную жертву за нарушение договора, но даже если бы никто не требовал, и тогда его следовало бы увезти куда-нибудь за крайние пределы земель и морей, заточить в таком месте, откуда бы ни имя его, ни весть о нем не могли дойти до нас, где бы он не имел никакой возможности тревожить наш мирный город. (13) Итак, вот мое мнение: следует тотчас же отправить посольство в Рим, чтобы выразить римскому сенату наши извинения; другое посольство должно приказать Ганнибалу отвести войско от Сагунта и затем, в удовлетворение договору, выдать его самого римлянам; наконец, я требую, чтобы третье посольство было отправлено в Сагунт для возмещения убытков жителям».

11. (1) Когда Ганнон кончил, никто не счел нужным ему отвечать; до такой степени весь сенат, за немногими исключениями, был предан Ганнибалу. Замечали только, что он говорил с еще большим раздражением, чем римский посол Валерий Флакк. (2) Затем римлянам дали такого рода ответ: войну начали сагунтийцы, а не Ганнибал и Рим поступил бы несправедливо, жертвуя ради Сагунта своим старинным союзником – Карфагеном[44].

(3) Пока римляне тратили время на отправление посольств, Ганнибал дал своим воинам, измученным и битвами, и осадными работами, несколько дней отдыха, расставив караулы для охраны навесов и других сооружений; тем временем он возбуждал в воинах то гнев против врагов, то надежду на награды и этим воспламенял их отвагу. (4) Когда же он в обращении к войску объявил, что по взятии города добыча достанется солдатам, все они до такой степени воспылали рвением, что, если бы сигнал к наступлению был дан тотчас же, никакая сила, казалось, не могла бы им противостоять. (5) Что же касается сагунтийцев, то и они приостановили военные действия, не подвергаясь нападениям и не нападая сами в продолжение нескольких дней; зато они не предавались отдыху ни днем ни ночью, пока не возвели новой стены с той стороны, где разрушенные укрепления открыли врагу доступ в город. (6) Вслед за тем им пришлось выдержать новый приступ, много ожесточеннее прежнего. Они не могли даже знать, куда им прежде всего обратиться, куда направить свои главные силы: отовсюду неслись разноголосые крики. (7) Сам Ганнибал руководил нападением с той стороны, где везли передвижную башню, превосходившую вышиной все укрепления города. Когда она была подвезена и под действием катапульт и баллист[45], расположенных по всем ее ярусам, стена опустела, (8) тогда Ганнибал, считая время удобным, послал приблизительно пятьсот африканцев с топорами разбивать нижнюю часть стены. Это не представляло особой трудности, так как камни не были прочно скреплены известью, а просто швы залеплены были глиной, как в старинных постройках. (9) Вследствие этого стена рушилась на гораздо большем пространстве, чем то, на котором она непосредственно подвергалась ударам, и через образовавшиеся проломы отряды вооруженных вступали в город. (10) Им удалось даже завладеть одним возвышением; снесши туда катапульты и баллисты, они окружили его стеной, чтобы иметь в самом городе укрепленную стоянку наподобие грозной твердыни.

И сагунтийцы, в свою очередь, соорудили внутреннюю стену для защиты той части города, которая не была еще взята. (11) Обе стороны одновременно и сражаются, и работают; но, будучи принуждены отодвигать защищаемую черту все более и более внутрь города, сагунтийцы сами с каждым днем делали его меньше и меньше. (12) В то же время недостаток во всем необходимом становился вследствие продолжительности осады все ощутительнее, а надежда на помощь извне слабела; римляне – единственный народ, на который они уповали, – были далеко, а вся земля кругом была во власти врага. (13) Все же некоторым облегчением в их удрученном положении был внезапный поход Ганнибала на оретанов и карпетанов[46]. Эти два народа, возмущенные строгостью производимого среди них набора, захватили Ганнибаловых вербовщиков и были, по-видимому, не прочь отпасть; но, пораженные быстрым нашествием Ганнибала, они отказались от своих намерений.

12. (1) А осада Сагунта велась тем временем ничуть не медленнее, так как Магарбал, сын Гимилькона, которого Ганнибал оставил начальником, действовал с такой энергией, что ни свои, ни враги не замечали отсутствия главнокомандующего. (2) Он дал врагу несколько успешных сражений и с помощью трех таранов разрушил часть стены; когда Ганнибал вернулся, он мог показать ему только что сделанный пролом. (3) Тотчас же Ганнибал повел войско против самой крепости; произошло ожесточенное сражение, в котором пало много людей с обеих сторон, но часть крепости была все-таки взята.

Тогда два человека, сагунтиец Алкон и испанец Алорк, сделали попытку примирить враждующие стороны – правда, без особой надежды на успех. (4) Алкон без ведома сагунтийцев, вообразив, что его просьбы сколько-нибудь помогут делу, ночью перешел к Ганнибалу; но, видя, что слезы никакого впечатления не производят, что Ганнибал, как и следовало ожидать от победителя, ставит ужасные условия, он, из посредника превратившись и перебежчика, остался у врага; по его мнению, тот, кто осмелился бы предлагать сагунтийцам мир на таких условиях, был бы убит ими. (5) Требования же состояли в следующем: сагунтийцы должны были дать турдетанам[47] полное удовлетворение, передать все золото и серебро врагу и, взяв с собою лишь по одной одежде на человека, покинуть город, чтобы поселиться там, где прикажет Пуниец. (6) Но между тем как Алкон утверждал, что сагунтийцы никогда не примут этих условий, Алорк заявил, что душа человека покоряется там, где все средства к сопротивлению истощены, и взялся быть истолкователем условий предлагаемого мира: он служил тогда в войске Ганнибала, но считался, согласно постановлению сагунтийцев, соединенным с ними союзом дружбы и гостеприимства[48]. (7) И вот он открыто передает свое оружие неприятельскому караулу и проходит за укрепления; по его собственному желанию его ведут к претору Сагунта, (8) Тотчас же сбежалось к нему множество людей всех сословий; но начальник, удалив толпу посторонних, привел Алорка в сенат[49]. Там он произнес такую речь.

13. (1) «Если бы ваш согражданин Алкон, отправившийся к Ганнибалу просить его о мире, исполнил свой долг и принес вам условия, которые ставит Ганнибал, то я счел бы излишним приходить к вам – не то послом Ганнибала, не то перебежчиком. (2) Но так как он по вашей ли или по своей вине остался у врагов – по своей, если его боязнь была притворной, по вашей, если у вас действительно подвергается опасности тот, кто говорит вам правду, – то я в силу старинного союза гостеприимства с вами решился отправиться к вам, чтобы вы знали, что есть еще возможность для вас – на известных условиях – спасти себя и заключить мир. (3) А что все мои слова подсказаны мне исключительно заботою о вас, а не какими бы то ни было посторонними расчетами, – доказательством да будет уже одно то, что я никогда не обращался к вам с предложениями о мире, пока вы или могли сопротивляться собственными силами, или надеялись на помощь со стороны римлян. (4) Теперь же, когда надежда на римлян оказалась тщетной, ваше оружие и ваши стены уже не служат вам защитой, я явился к вам с условиями мира невыгодного, но необходимого. (5) Но этот мир возможен только в том случае, если вы согласны выслушать его условия в сознании, что вы побеждены и что Ганнибал ставит их как победитель, если вы, памятуя, что победителю принадлежит все, согласны считать подарком то, что он оставляет вам, а не потерей то, что он у вас отнимает. (6) Итак, он отнимает у вас город, который и без того уже в его власти, будучи в значительной части разрушен и почти весь взят им; зато он оставляет вам землю, предоставляя себе указать вам место для основания нового города. Сверх того он требует, чтобы вы передали ему все золото и серебро, находящееся как в общественной казне, так и у частных лиц; (7) зато он обеспечивает вам жизнь, честь и свободу, как вашу собственную, так и ваших жен и детей, – если вы согласны оставить Сагунт без оружия, взяв по две одежды на человека[50]. (8) Таков приказ победоносного врага, таков же и совет – совет тяжкий и грустный – нашей судьбы. Я со своей стороны не теряю надежды, что Ганнибал, видя вашу покорность, несколько умерит свои требования; (9) но и теперь я полагаю, что лучше подчиниться им, чем допустить, чтобы враг по праву войны убивал вас или же перед вашими глазами поволок в рабство ваших жен и детей».

14. (1) Между тем толпа, желая слушать речь Алорка, мало-помалу окружила здание, и сенат с народом составлял уже одно сборище. Вдруг первые в городе лица, прежде чем Алорку мог быть дан ответ, отделились от сената, начали сносить на площадь все золото и серебро, как общественное, так и свое собственное, и, поспешно разведши огонь, бросили его туда, причем многие из них сами бросались в тот же огонь. (2) Но вот в то время, когда страх и смятение, распространившиеся вследствие этого отчаянного поступка по городу, еще не улеглись, раздался новый шум со стороны крепости: после долгих усилий врагов обрушилась наконец башня и когорта пунийцев, ворвавшаяся через образовавшийся пролом, дала знать полководцу, что город врагов покинут обычными караульными и часовыми. (3) Тогда Ганнибал, решившись немедленно воспользоваться этим обстоятельством, со всем своим войском напал на город. В одно мгновение Сагунт был взят; Ганнибал распорядился предавать смерти всех взрослых подряд[51]. Приказ этот был жесток, но исход дела как бы оправдал его. (4) Действительно, возможно ли было пощадить хоть одного из этих людей, которые частью, запершись со своими женами и детьми, сами подожгли дома, в которых находились, частью же бросались с оружием в руках на врага и дрались с ним до последнего дыхания.

15. (1) Город был взят с несметной добычей. Многое, правда, было испорчено нарочно самими владельцами; правда и то, что ожесточенные воины резали всех, редко различая взрослых и малолетних, и что пленники были добычею самих воинов. (2) Все же не подлежит сомнению, что при продаже ценных вещей выручили значительную сумму денег и что много дорогой утвари и тканей было послано в Карфаген.

(3) По свидетельству некоторых, Сагунт пал через восемь месяцев, считая с начала осады, затем Ганнибал удалился на зимние квартиры в Новый Карфаген, а затем, через пять месяцев после своего выступления из Карфагена, прибыл в Италию. (4) Если это так, то Публий Корнелий и Тиберий Семпроний[52] не могли быть теми консулами, к которым в начале осады были отправлены сагунтийские послы, и одновременно теми, которые сразились с Ганнибалом, один на реке Тицин, а оба, несколько времени спустя, на Требии[53]. (5) Или все эти промежутки были значительно короче, или же на первые месяцы консульства Публия Корнелия и Тиберия Семпрония приходилось не начало осады, а взятие Сагунта; (6) допустить же, что сражение на Требии произошло в год Гнея Сервилия и Гая Фламиния[54], невозможно, так как Гай Фламиний вступил в консульскую должность в Аримине, будучи избран под председательством консула Тиберия Семпрония, который явился в Рим ради консульских выборов уже после сражения на Требии, а затем, когда выборы состоялись, отправился обратно к войску на зимние квартиры[55].

16. (1) Почти одновременно с возвращением из Карфагена послов, которые доложили о преобладающем всюду враждебном настроении, было получено известие о разгроме Сагунта. (2) Тогда сенаторами овладела такая жалость о недостойно погибших союзниках, такой стыд за отсрочку помощи, такой гнев против карфагенян и вместе с тем – как будто враг стоял уже у ворот города – такой страх за благосостояние собственного отечества, что они под ошеломляющим напором стольких одновременных чувств могли только предаваться трудным думам, а не рассуждать. (3) «Никогда еще,– твердили они,– не приходилось Риму сражаться с более деятельным и воинственным противником, и никогда еще римляне не вели себя столь вяло и столь трусливо. (4) Все эти войны[56] с сардами да корсами, истрами да иллирийцами только раздражали воинов, нисколько не упражняя их в военном деле; да и война с галлами была скорее цепью беспорядочных свалок, чем войною. (5) Пуниец, напротив, – закаленный в бою неприятель, в продолжение своей двадцатитрехлетней[57] суровой службы среди испанских народов ни разу не побежденный, привыкший к своему грозному вождю. Он только что разгромил богатейший город; он уже переправляется через Ибер[58] (6) и влечет за собою столько испанских народов, поднятых им со своего места; вскоре он призовет к оружию и всегда мятежные галльские племена, и нам придется вести войну с войсками всей вселенной, вести ее в Италии и – кто знает?– не перед стенами ли Рима!»

17. (1) Провинции были назначены консулам уже заранее; теперь им предложили бросить жребий о них; Корнелию досталась Испания, Семпронию – Африка с Сицилией. (2) Определено было набрать в этом году шесть легионов[59], причем численность союзнических отрядов была предоставлена усмотрению самих консулов, и спустить в море столько кораблей, сколько окажется возможным; (3) всего же было набрано двадцать четыре тысячи римских пехотинцев, тысяча восемьсот римских всадников, сорок тысяч союзнических пехотинцев и четыре тысячи четыреста союзнических всадников; кораблей же было спущено двести двадцать квинкверем[60] и двадцать вестовых[61]; (4) затем было внесено в народное собрание предложение[62]: «Благоволите, квириты, объявить войну карфагенскому народу», – и по случаю предстоящей войны было провозглашено молебствие по всему городу; граждане просили богов дать хороший и счастливый исход предпринятой римским народом войне. (5) Войска были разделены между консулами следующим образом: Семпронию дали два легиона по четыре тысячи человек пехоты и триста всадников, и к ним шестнадцать тысяч пехотинцев и тысячу восемьсот всадников из союзников, да сто шестьдесят военных судов с двенадцатью вестовыми кораблями. (6) С такими-то сухопутными и морскими силами Тиберий Семпроний был послан в Сицилию, с тем чтобы в случае, если другой консул сумеет сам удержать пунийцев вне пределов Италии, перенести войну в Африку. (7) Корнелию дали меньше войска ввиду того, что претор Луций Манлий с значительной силой был и сам послан в Галлию; (8) в особенности флотом Корнелий был слабее. Всего ему дали шестьдесят квинкверем – в уверенности, что враг придет не морем и уже ни в каком случае не затеет войны на море, – и два римских легиона с установленным числом конницы и четырнадцать тысяч союзнических пехотинцев при тысяче шестистах всадниках. (9) Провинция Галлия получила два римских легиона с десятью тысячами союзнической пехоты и к ним тысячу союзнических и шестьдесят римских всадников, с тем же назначением – сражаться с пунийцами.

18. (1) Когда все было готово, римляне – чтобы исполнить все обычаи прежде, чем начать войну, – отправляют в Африку послов в почтенных летах: Квинта Фабия, Марка Ливия, Луция Эмилия, Гая Лициния и Квинта Бебия [218 г.][63]. Им было поручено спросить карфагенян, государством ли дано Ганнибалу полномочие осадить Сагунт, (2) и в случае, если бы они (как следовало ожидать) ответили утвердительно и стали оправдывать поступок Ганнибала, как совершенный по государственному полномочию, объявить карфагенскому народу войну. (3) Когда римские послы прибыли в Карфаген и были введены в сенат, Квинт Фабий, согласно поручению, сделал свой запрос, ничего к нему не прибавляя. В ответ один карфагенянин произнес следующую речь:

(4) «Опрометчиво, римляне, и оскорбительно поступили вы, отправляя к нам свое первое посольство[64], которому вы поручили требовать от нас выдачи Ганнибала, как человека, на собственный страх осаждающего Сагунт; впрочем, требование вашего нынешнего посольства только на словах мягче прежнего, на деле же оно еще круче. Тогда вы одного только Ганнибала обвиняли и требовали выдать только его одного; (5) теперь вы явились, чтобы всех нас заставить признаться в вине и чтобы тотчас же наложить на нас пеню, как на уличенных собственным признанием. (6) Я же позволю себе думать, что не в том суть, осаждал ли Ганнибал Сагунт по государственному полномочию или на свой страх, а в том, имел ли он на это право или нет. (7) Расследовать, что сделал наш согражданин по нашему и что – по собственному усмотрению, и наказывать его за это – дело исключительно наше; переговоры же с вами могут касаться только одного пункта: было данное действие разрешено договором или нет. (8) А если так, то я – предварительно напомнив вам, что вы сами пожелали отличать самовольные действия полководцев от тех, на которые их уполномочило государство, – укажу вам на наш договор с вами, заключенный вашим консулом Гаем Лутацием[65]; в нем ограждены права союзников того или другого народа, но права сагунтийцев не оговорены ни словом, что и понятно: они тогда еще не были вашими союзниками. (9) Но, скажете вы, в том договоре, который мы заключили с Газдрубалом, есть оговорка о сагунтийцах. Против этого я возражу лишь то, чему выучился от вас. (10) Когда ваш консул Гай Лутаций заключил с нами первый договор, вы объявили его недействительным, ввиду того что он был заключен без утверждения сенаторов и без разрешения народа; пришлось заключить новый договор на основании данных Гаю Лутацию государством полномочий. (11) Но если вас связывают только те ваши договоры, которые заключены с вашего утверждения и разрешения, то и мы не можем считать обязательным для себя договор, который заключен с Газдрубалом без нашего ведома. (12) Перестаньте поэтому ссылаться на Сагунт и на Ибер, дайте наконец вашей душе разрешиться от бремени, с которым она так давно уже ходит». (13) Тогда римлянин[66], свернув полу тоги, сказал: «Вот здесь я приношу вам войну и мир; выбирайте любое!» На эти слова он получил не менее гордый ответ: «Выбирай сам!» А когда он, распустив тогу, воскликнул: «Я даю вам войну!» – (14) присутствующие единодушно ответили, что они принимают войну и будут вести ее с такою же решимостью, с какой приняли.

19. (1) Повести дело напрямик и объявить войну немедленно показалось послу более соответствующим достоинству римского народа, чем спорить насчет обязательности договора, тем более теперь, когда Сагунта уже не стало. Опасаться этого спора он не имел причин: (2) правда, если бы дело решалось словесным спором, возможно ли было сравнивать договор Газдрубала с первым договором Лутация, тем, который впоследствии был изменен? Ведь в договоре Лутация нарочно было прибавлено, (3) что он будет действительным только в том случае, если его утвердит народ, а в договоре Газдрубала никакой такой оговорки, во-первых, не было, а кроме того, многолетнее молчание Карфагена еще при жизни Газдрубала до того скрепило его действительность, что и после смерти заключившего ни один пункт не подвергся изменению. (4) Но если даже опираться на прежний договор, то и тогда независимость сагунтийцев была достаточно обеспечена оговоркой относительно союзников того и другого народа. Там ведь не было прибавлено ни «тех, которые были таковыми к сроку заключения договора», ни «с тем, чтобы договаривающиеся государства не заключали новых союзов», (5) а при естественном праве приобретать новых союзников, кто бы мог признать справедливым обязательство никого ни за какие услуги не делать своим другом или же отказывать в своей защите тому, кому она обещана? Главное – это чтобы Рим не побуждал к отложению карфагенских союзников и не заключал союзов с теми, которые oотложились бы по собственному почину.

(6) Согласно полученному в Риме предписанию, послы из Карфагена переправились в Испанию, чтобы посетить отдельные общины и заключить с ними союзы или по крайней мере воспрепятствовать их присоединению к пунийцам. (7) Прежде всего они явились к баргузиям[67]; будучи приняты ими благосклонно – пунийское иго было им ненавистно, – римляне во многих народах по ту сторону Ибера возбудили желание, чтобы пришли для них новые времена. (8) Оттуда они обратились к вольцианам[68], но ответ этих последних, получивший в Испании широкую огласку, отбил у остальных племен охоту дружиться с римлянами. Когда народ собрался, старейшина ответил послам следующее: (9) «Не совестно ли вам, римляне, требовать от нас, чтобы мы карфагенской дружбе предпочли вашу, после того как сагунтийцы, последовавшие вашему совету, более пострадали от предательства римлян, своих союзников, чем от жестокости пунийца, своего врага? (10) Советую вам искать союзников там, где еще не знают о несчастии Сагунта; для испанских народов развалины Сагунта будут грустным, но внушительным уроком, чтобы никто не полагался на римскую верность и римскую дружбу». (11) После этого послам велено было немедленно удалиться из земли вольцианов, и они уже нигде не нашли дружелюбного приема в собраниях испанских народов. Совершив, таким образом, понапрасну путешествие по Испании, они перешли в Галлию.

20. (1) Тут им представилось странное и грозное зрелище: по обычаю своего племени, галлы явились в народное собрание вооруженными[69]. (2) Когда же послы, воздав честь славе и доблести римского народа и величию его могущества, обратились к ним с просьбою, чтобы они не дозволили Пунийцу, когда он двинется войной на Италию, проходить через их поля и города, (3) в рядах молодежи поднялся такой ропот и хохот, что властям и старейшинам с трудом удалось водворить спокойствие, (4) до такой степени показалось им глупым и наглым требование, чтобы они в угоду римлянам, боявшимся, как бы пунийцы не перенесли войну в Италию, приняли удар на себя и вместо чужих полей дали бы разграбить свои. (5) Когда негодование наконец улеглось, послам дали такой ответ: «Римляне не оказывали нам никакой услуги, карфагеняне не причиняли никакой обиды; мы не сознаем надобности поэтому подымать оружие за римлян и против пунийцев. (6) Напротив, мы слышали, что римский народ наших единоплеменников[70] изгоняет из их отечественной земли и из пределов Италии или же заставляет их платить дань и терпеть другие оскорбления». (7) Подобного рода речи были произнесены и выслушаны в собраниях остальных галльских народов; вообще послы не услышали ни одного мало-мальски дружественного и миролюбивого слова раньше, чем прибыли в Массилию[71].

(8) Здесь они убедились, что союзники все разведали усердно и честно. «Ганнибал,– говорили они,– заблаговременно настроил галлов против римлян; но он ошибается, полагая, что сам встретит среди этого дикого и неукротимого народа более ласковый прием, если только он не задобрит вождей, одного за другим, золотом, до которого эти люди действительно большие охотники».

(9) Побывав, таким образом, у народов Испании и Галлии, послы вернулись в Рим через несколько времени после отбытия консулов в провинции. Они застали весь Город в волнении по случаю ожидаемой войны; молва, что пунийцы уже перешли Ибер, держалась довольно упорно.

21. (1) Между тем Ганнибал по взятии Сагунта удалился на зимние квартиры в Новый Карфаген. Узнав там о прениях в Риме и Карфагене[72] и о постановлениях сенатов обоих народов и убедившись, что он не только оставлен полководцем, но и сделался причиною войны, (2) он отчасти разделил, отчасти распродал остатки добычи и затем, решившись не откладывать более войны, созвал своих воинов испанского происхождения. (3) «Вы и сами, полагаю я, видите, союзники, – сказал он им, – что теперь, когда все народы Испании вкушают блага мира, нам остается или прекратить военную службу и распустить войска, или же перенести войну в другие земли; (4) лишь тогда все эти племена будут пользоваться плодами не только мира, но и победы, если мы будем искать добычи и славы среди других народностей. (5) А если так, то ввиду предстоящей вам службы в далекой стране, причем даже неизвестно, когда вы увидите вновь свои дома и все то, что в них есть дорогого вашему сердцу, я даю отпуск всем тем из вас, которые пожелают навестить свою семью. (6) Приказываю вам вернуться к началу весны, чтобы с благосклонною помощью богов начать войну, сулящую нам несметную добычу и славу». (7) Почти все обрадовались позволению побывать на родине, которое полководец давал им по собственному почину: они и теперь скучали по своим и предвидели в будущем еще более долгую разлуку. (8) Отдых, которым они наслаждались в продолжение всей зимы после тех трудов, которые они перенесли, и перед теми, которые им вскоре предстояло перенести, возвратил им силы тела и бодрость духа и готовность сызнова испытать все невзгоды. К началу весны они, согласно приказу, собрались вновь.

(9) Сделав смотр всем вспомогательным войскам, Ганнибал отправился в Гадес, где он исполнил данные Геркулесу[73] обеты и дал новые – на случай благоприятного исхода своих дальнейших предприятий. (10) Затем, заботясь одинаково и о наступательной и об оборонительной войне и не желая, чтобы во время его сухопутного похода через Испанию и обе Галлии в Италию Африка оставалась беззащитной и открытой для римского нападения с острова Сицилия, он решил обеспечить ее сильными сторожевыми отрядами. (11) Взамен их он потребовал, чтобы ему выслали из Африки пополнение, состоявшее главным образом из легковооруженных метателей. Его мыслью было – заставить африканцев служить в Испании, а испанцев в Африке, с тем чтобы и те и другие, находясь вдали от своей родины, сделались лучшими воинами и обе страны более привязались одна к другой, как бы обменявшись заложниками. (12) Он послал в Африку тринадцать тысяч восемьсот пятьдесят легковооруженных пехотинцев[74], восемьсот семьдесят балеарских пращников и тысячу двести всадников разных народностей, (13) требуя, чтобы эти силы частью стояли гарнизоном в Карфагене, частью же были разделены по Африке. Вместе с тем он разослал вербовщиков по разным городам[75], велев набрать четыре тысячи отборных молодых воинов и привести их в Карфаген в качестве и защитников, и заложников одновременно.

22. (1) Но и Испанию он не оставил своими заботами, тем более что знал о поездке римских послов, предпринятой с целью возмутить против него вождей; (2) ее он назначил провинцией своему брату, ревностному Газдрубалу, дав ему войско главным образом из африканцев. Оно состояло из одиннадцати тысяч восьмисот пятидесяти африканских пехотинцев, трехсот лигурийцев и пятисот балеарцев[76]; (3) к этой пешей охране было прибавлено четыреста пятьдесят конных ливифиникийцев[77] (это был народ, происшедший из смешения пунийцев с африканцами), до тысячи восьмисот нумидийцев и мавританцев (живших на берегу Океана[78]), небольшой отряд испанских илергетов[79], всего триста всадников, и – чтобы не упустить ни одного средства сухопутной защиты – двадцать один слон. (4) Сверх того он дал ему для защиты побережья флот – полагая, вероятно, что римляне и теперь пустят в ход ту часть своих военных сил, которая уже раз доставила им победу, – всего пятьдесят квинкверем, две квадриремы и пять трирем[80]; из них, впрочем, только тридцать две квинкверемы и пять трирем были готовы к плаванию и снабжены гребцами[81].

(5) Из Гадеса он вернулся в Новый Карфаген, где зимовало войско; отсюда он повел войско мимо Онусы[82] и затем вдоль берега к реке Ибер. (6) Здесь, говорят, ему привиделся во сне юноша божественной наружности; сказав, что он посланный ему Юпитером[83] проводник в Италию, он велел Ганнибалу идти за ним без оглядки. (7) Объятый ужасом, Ганнибал повиновался и вначале не глядел ни назад, ни по сторонам; но мало-помалу, по врожденному человеку любопытству, его стала тревожить мысль, что бы это могло быть такое, на что ему запрещено оглянуться; под конец он не выдержал. (8) Тогда он увидел змея чудовищной величины, который полз за ним, сокрушая на огромном пространстве деревья и кустарники, а за змеем двигалась туча, оглашавшая воздух раскатами грома. (9) На его вопрос, что значит это чудовище и все это явление, он получил ответ, что это – опустошение Италии; вместе с тем ему было сказано, чтобы он шел дальше, не задавая вопросов и не пытаясь сорвать завесу с решений рока.

23. (1) Обрадованный этим видением Ганнибал тремя колоннами перевел свои силы через Ибер, отправив предварительно послов к галлам, жителям той местности, через которую ему предстояло вести войско, чтобы расположить их в свою пользу и разузнать об альпийских перевалах. Всего он переправил через Ибер девяносто тысяч пехотинцев и восемнадцать тысяч всадников. (2) Идя далее, он подчинил илергетов, баргузиев, авзетанов и жителей Лацетании, лежащей у подножия Пиренеев[84], и над всем этим побережьем поставил Ганнона[85], чтобы иметь в своей власти проходы между Испанией и Галлией. (3) Ганнибал дал ему для охраны этой местности тысячу пехотинцев и тысячу всадников. (4) Когда уже начался переход войска через Пиренейские горы и среди варваров распространился неложный слух о предстоящей войне с Римом, три тысячи пехотинцев из карпетанов оставили знамена Ганнибала; все знали, что их смущала не столько война, сколько далекий путь и превышающий, по их мнению, человеческие силы переход через Альпы. (5) Возвращать их уговорами или силой было небезопасно: (6) могли взволноваться и остальные воины, и без того строптивые. Поэтому, делая вид, что и карпетаны отпущены им добровольно, Ганнибал отпустил домой еще свыше семи тысяч человек, которые, как ему было известно, тяготились службой.

24. (1) А затем он, не желая, чтобы под влиянием проволочки и бездействия умы его воинов пришли в брожение, быстро переходит с остальными своими силами Пиренеи и располагается лагерем близ города Илиберриса[86]. (2) Что же касается галлов, то, хотя им и говорили, что война задумана против Италии, они все-таки всполошились, слыша, что народы по ту сторону Пиренеев покорены силой и их города заняты значительными караульными отрядами, и в страхе за собственную свободу взялись за оружие; несколько племен сошлись в Русцинон[87]. (3) Когда об этом известили Ганнибала, он, опасаясь траты времени еще более, чем войны, отправил к их царькам послов сказать им следующее: «Полководец желал бы переговорить с вами лично и поэтому просит вас либо придвинуться ближе к Илиберрису, либо дозволить ему приблизиться к Русцинону; свидание состоится легче, когда расстояние между обеими стоянками будет поменьше. (4) Он с радостью примет вас в своем лагере, но и не задумается сам отправиться к вам. В Галлию пришел он гостем, а не врагом и поэтому, если только ему дозволят это сами галлы, намерен обнажить меч не раньше, чем достигнет Италии». (5) Таковы были слова, переданные его послами; когда же галльские вожди с полной готовностью двинулись тотчас же к Илиберрису и явились в лагерь Пунийца, он окончательно задобрил их подарками и добился того, что они вполне миролюбиво пропустили войско через свои земли мимо города Русцинона.

25. (1) Едва массилийские послы успели принести в Италию одно известие, (2) что Ганнибал перешел Ибер, как вдруг, словно бы он перешел уже Альпы, возмутились бойи, подговорив к восстанию и инсубров[88]. Они сделали это не столько по старинной ненависти против римского народа, сколько негодуя по поводу недавнего основания на галльской земле колоний Плацентия и Кремоны по обе стороны реки Пад[89]. (3) Итак, они, взявшись внезапно за оружие, произвели нападение именно на те земли, которые были отведены под эти колонии, и распространили такой ужас и такое смятение, что не только толпа переселенцев, но и римские триумвиры, явившиеся для раздела земли[90], бежали в Мутину, не считая стены Плацентии достаточно надежным оплотом. Это были Гай Лутаций, Гай Сервилий и Марк Анний. (4) (Относительно Лутация не существует никаких разногласий, но вместо Анния и Сервилия в некоторых летописях названы Маний Ацилий и Гай Геренний, в других – Публий Корнелий Азина и Гай Папирий Мазон. (5) Неизвестно также, были ли они оскорблены в качестве послов, отправленных к бойям требовать удовлетворения, или же подверглись нападению в то время, когда в качестве триумвиров занимались размежеванием земли.)

(6) В Мутине[91] их осадили, но так как бойям по совершенной неопытности в осадных работах и по лености, мешавшей им заниматься делом, пришлось сидеть сложа руки, не трогая стен, (7) то они стали притворяться, будто желают завести переговоры о мире. Приглашенные галльскими вождями на свидание послы вдруг были схвачены – вопреки не только общему праву народов, но и особому обещанию, данному по этому случаю; галлы заявили, что отдадут послов лишь тогда, когда им будут возвращены их заложники[92].

(8) Узнав о случившемся с послами, претор Луций Манлий воспылал гневом[93] и – ввиду опасности, которая угрожала Мутине и ее гарнизону, – торопливо повел свое войско к этому городу. (9) Тогда дорога вела еще по местности, почти невозделанной, с обеих сторон ее окаймляли леса. Отправившись по этой дороге и не произведя разведки, Манлий попал в засаду и с трудом выбрался в открытое поле, потеряв убитыми многих из своих воинов. (10) Там он расположился лагерем, а так как галлы отчаялись в возможности напасть на него, то воины ободрились, хотя для них не было тайной, что погибло до шестисот их товарищей. (11) Затем они снова двинулись в путь; пока войско шло открытым полем, враг не показывался; (12) но лишь только они снова углубились в лес, галлы бросились на их задние отряды и среди всеобщего страха и смятения убили семьсот воинов и завладели шестью знаменами[94]. (13) Конец нападениям галлов и страху римлян наступил лишь тогда, когда войско миновало непроходимые дебри; идя дальше по открытой местности, они защищались без особого труда и достигли таким образом Таннета, местечка, лежавшего недалеко от реки Пад. (14) Там они, воздвигнув временное укрепление, оборонялись против растущего с каждым днем числа галлов благодаря припасам, которые подвозились им по реке, и содействию галльского племени бриксианов[95].

26. (1) Когда весть об этом внезапном возмущении проникла в Рим и сенат узнал, что сверх Пунической войны придется еще вести войну с галлами, (2) он велел претору Гаю Атилию идти на помощь Манлию с одним римским легионом и пятью тысячами союзников из вновь набранных консулом[96]; Атилий достиг Таннета, не встретя сопротивления, – враги заранее из страха удалились.

(3) Публий же Корнелий, набрав новый легион взамен того, который был отослан с претором, оставил Рим и на шестидесяти восьми кораблях отправился мимо этрусского берега, лигурийского и затем салувийского горного хребта[97] в Массилию. Затем он расположился лагерем у ближайшего устья Родана (4) (река эта изливается в море несколькими рукавами)[98], не будучи еще вполне убежден, что Ганнибал перешел Пиренеи. (5) Узнав, однако, что тот готовился уже переправиться через Родан, не зная, куда выйти к нему навстречу, и видя, что воины еще не оправились от морской качки, он выслал пока вперед отборный отряд в триста всадников, дав ему массилийских проводников и галльских конников из вспомогательного войска; он поручил этим всадникам разузнать обо всем и с безопасного места наблюдать за врагом.

(6) Ганнибал, действуя на одних страхом, а на других подарками, заставил все племена соблюдать спокойствие и вступил в пределы могущественного племени вольков[99]. Они живут, собственно, по обеим сторонам Родана; отчаиваясь в возможности преградить Пунийцу доступ к землям по ту сторону Родана, они решили использовать реку как укрепление: почти все перебрались они через Родан и грозною толпой занимали его левый берег (7) Остальных же приречных жителей, а также и тех из вольков, которых привязанность к своим полям удержала на правой стороне, Ганнибал подарками склонил собрать все суда, какие только можно было найти, и построить новые; да и сами они желали, чтобы войско поскорее переправилось и их родина избавилась от разорительного присутствия такого множества людей. (8) Они собрали поэтому несметное число кораблей и лодок, сделанных на скорую руку и приспособленных только для плавания по соседству; галлы, подавая пример, принялись долбить и новые челноки из цельных стволов, (9) а глядя на них, и воины, соблазненные изобилием леса и легкостью работы, торопливо вооружали какие-то безобразные корыта, чтобы перевезти себя самих и свои вещи, заботясь лишь о том, чтобы эти их изделия держались на воде и могли вмещать тяжести.

27. (1) И вот уже все было готово для переправы, а враги все еще шумели на том берегу, занимая его на всем протяжении своею конницей и пехотой. (2) Чтобы заставить их удалиться, Ганнибал велел Ганнону, сыну Бомилькара, (3) в первую ночную стражу[100] выступить с частью войска, преимущественно из испанцев, идти вверх по реке на расстояние одного дня пути, затем – на первом удобном месте – как можно заметнее переправиться и вести отряд в обход, (4) чтобы, когда будет нужно, напасть на неприятеля с тылу. Галлы, которых Ганнибал дал ему с этой целью в проводники, сказали, что на расстоянии приблизительно двадцати пяти миль[101] от стоянки карфагенян река разделяется на два рукава, образуя небольшой остров, так что то самое место, где она разделяется, вследствие большой ширины и меньшей глубины русла наиболее удобно для переправы. (5) Там-то Ганнон и велел поспешно рубить деревья и изготовлять плоты, чтобы перевезти на них людей, лошадей и грузы. Испанцы, впрочем, без всякого труда переплыли реку, бросив одежду в меха[102], прикрыв их своими небольшими щитами и ложась сами грудью на щиты; (6) остальное же войско пришлось перевезти на плотах. Разбив лагерь недалеко от реки, воины, уставшие от ночного похода и от работ по переправе, отдыхали в продолжение одного дня, причем начальник зорко следил за всем, что могло способствовать успешному исполнению его поручения. (7) На следующий день они пошли дальше и дымом костров, разведенных на верхушке холма, дали знать Ганнибалу, что они перешли реку и находятся недалеко. Тогда Ганнибал, чтобы не упустить удобного случая, дал сигнал к переправе. (8) Все уже было приготовлено заранее, для пехоты – лодки, корабли – для конницы, которая нуждалась в них для переправы одних только коней. Суда переправлялись выше по течению, чтобы разбить напор волн; благодаря этому плывущие ниже лодки были в безопасности. (9) Лошади большею частью переплавлялись вплавь, будучи привязаны ремнями к корме кораблей; исключение составляли те, которых нарочно погрузили на суда оседланными и взнузданными, чтобы они могли служить всадникам тотчас после высадки.

28. (1) Галлы между тем толпами высыпали на берег, по своему обычаю, с разноголосым воем и пением, потрясая над головой щитами и размахивая дротиками; (2) все же они испытывали некоторый страх, видя перед собою такое множество кораблей, приближающихся при грозном шуме волн, резком крике гребцов и воинов – тех, что боролись с течением реки, и тех, что с другого берега ободряли плывущих товарищей. (3) Но пока галлы не без робости глядели на подплывающую к ним с диким гулом толпу, вдруг раздался с тылу оглушительный крик: лагерь был взят Ганноном. Еще мгновение – и он сам ударил на них, и вот они были окружены ужасом с обеих сторон: здесь полчища вооруженных людей с кораблей высаживались на берег, там теснило галлов войско, появление которого они и ожидать не могли. (4) Сначала галлы пытались оказывать сопротивление и здесь и там, но были отброшены и, завидев более или менее открытый путь, прорвались и, объятые ужасом, разбежались, как попало, по своим деревням. Тогда Ганнибал спокойно перевез остальные свои силы и расположился лагерем, не обращая более внимания на галльские буйства.

(5) Относительно переправы слонов, полагаю я, предлагались различные планы; по крайней мере, источники на этот счет не согласны. По иным, слоны предварительно все были собраны на берегу; затем самый сердитый из них, будучи приведен в ярость своим провожатым, бросился за ним; провожатый бежал в воду, слон последовал за ним туда и своим примером увлек все стадо; если же животные попадали в глубокие места и теряли брод, то само течение реки относило их к другому берегу. (6) По более достоверным известиям, они были перевезены на плотах; действительно, такая мера, если бы пришлось затевать дело теперь, показалась бы более безопасной, а потому и в данном случае, когда идет речь о делах прошлого, она внушает больше доверия. (7) Плот длиною в двести футов, а шириною в пятьдесят[103] был укреплен на берегу так, чтобы он вдавался в реку; а чтобы его не унесло течением вниз, его привязали крепкими канатами к высокой части берега. Затем его, наподобие моста, покрыли землею, чтобы животные смело взошли на него, как на твердую почву. (8) К этому плоту привязали другой, одинаковой с первым ширины, а длиною в сто футов, приспособленный к переправе через реку. Тогда слонов погнали по первому плоту, как по дороге, причем самок пустили вперед; когда же они перешли на прикрепленный к нему меньший плот, тотчас же канаты, (9) которыми он был не особенно прочно соединен с первым, были развязаны и несколько легковых судов[104] потянули его к другому берегу. Высадив первых, вернулись за другими и перевезли и их. (10) Они шли совершенно бодро, пока их вели как бы по сплошному мосту; (11) но когда один плот был отвязан от другого и их вывезли на середину реки, тут они обнаружили первые признаки беспокойства. Они сплотились в одну кучу, так как крайние отступали от воды как можно дальше, и дело не обошлось без некоторого замешательства; но наконец под влиянием самого страха водворилось спокойствие. (12) Некоторые, правда, взбесились и упали в воду; но и они вследствие своей тяжести не теряли равновесия и только сбросили провожатых, а затем мало-помалу, отыскав брод, вышли на берег.

29. (1) Во время переправы слонов Ганнибал послал пятьсот нумидийских всадников по направлению к римскому лагерю разведать, где находится враг, много ли у него войска и что он замышляет. (2) С этим отрядом конницы столкнулись те триста римских всадников, которые, как я сказал выше, были посланы вверх от устья Родана. Схватились они с гораздо большим ожесточением, чем можно было ожидать от таких немногочисленных отрядов; (3) не говоря уже о ранах, даже потери убитыми были почти одинаковы с обеих сторон, и только испугу и бегству нумидийцев римляне, находившиеся в крайнем изнеможении, были обязаны победой. Победителей пало до ста шестидесяти, и притом не все римляне, а частью галлы, побежденных – более двухсот. (4) Таково было начало войны и вместе с тем – знамение ее исхода: оно предвещало, что хотя вся война и кончится благополучно для римлян, но победа будет стоить им потоков крови и последует только после долгой и чрезвычайно опасной борьбы.

(5) После такого-то исхода дела каждый отряд вернулся к своему полководцу. Сципион не знал, на что решиться, и постановил действовать сообразно с планами и начинаниями врага[105]; (6) но и Ганнибал колебался, продолжать ли ему путь в Италию или сразиться с тем римским войском, которое первое вышло к нему навстречу. Прибытие послов от бойев и их царька Магала заставило его отказаться от мысли дать сражение теперь же. Они предложили ему быть его проводниками и товарищами в опасностях, но убеждали напасть на Италию со свежим еще войском, не тратя сил в других местах. (7) Войско, напротив, хотя и боялось врага – память о первой войне не успела изгладиться, – но еще более боялось бесконечного похода и главным образом Альп; о последних воины знали только понаслышке, и они казались им, как людям несведущим, чем-то ужасным.

30. (1) Ввиду этого настроения войска Ганнибал, решившись поспешно продолжать поход в Италию, созвал воинов на сходку и различными средствами, то стыдя их, то ободряя, старался воздействовать на умы. (2) «Какой странный ужас,– сказал он, – объял внезапно ваши неустрашимые доселе сердца? Не вы ли сплошными победами ознаменовали свою долголетнюю службу и не раньше покинули Испанию, чем подчинили власти Карфагена все народы и земли между обоими морями[106]? (3) Не вы ли, негодуя на римлян за их требование, чтобы все те, кто осаждал Сагунт, были выданы им как преступники, перешли Ибер, чтобы уничтожить самое их имя и вернуть свободу земному кругу? (4) И никому из вас не казался тогда слишком долгим задуманный путь от заката солнца до его восхода; (5) теперь же, когда большая часть дороги уже за вами[107], когда вы перешли лесистые ущелья Пиренеев среди занимающих их диких народов, когда вы переправились через широкий Родан, одолев сопротивление тысяч галлов и течение самой реки, (6) когда перед вашими глазами возвышаются Альпы[108], другой склон которых именуется уже Италией, – теперь вы в изнеможении останавливаетесь у самых ворот неприятельской земли? Да что же такое Альпы, по-вашему, как не высокие горы? (7) Допустим, что они выше Пиренейского хребта; но нет, конечно, такой земли, которая бы упиралась в небо и была бы непроходимой для человеческого рода. Альпы же населены людьми, возделываются ими, рождают животных и доставляют им корм; (8) вот эти самые послы, которых вы видите, – не на крыльях же они поднялись в воздух, чтобы перелететь через Альпы. Доступны они небольшому числу людей – будут доступны и войскам. Предки этих послов были не исконными жителями Италии, а пришельцами; не раз переходили они эти самые Альпы громадными толпами с женами и детьми, как это делают переселенцы[109], и не подвергались никакой опасности. (9) Неужели же для воина, у которого ничего с собою нет, кроме оружия, могут быть непроходимые и непреодолимые места? Сколько опасностей, сколько труда перенесли вы в продолжение восьми месяцев, чтобы взять Сагунт! (10) Возможно ли. чтобы теперь, когда цель вашего похода – Рим, столица мира, какая бы то ни было местность казалась вам слишком дикой и слишком крутой и заставила вас остановиться? (11) А некогда ведь галлы завладели тем городом[110], к которому вы, пунийцы, не считаете возможным даже дойти. Выбирайте поэтому одно из двух: или сознайтесь, что вы уступаете отвагой и доблестью тому племени, которое вы столько раз в это последнее время побеждали, или же вдохновитесь решимостью признать поход конченным не раньше, чем когда вы будете стоять на той равнине, что между Тибром и стенами Рима!»[111]

31. (1) Убедившись, что его воины воодушевлены этим обращением, Ганнибал велит им отдохнуть некоторое время, а затем готовиться в путь.

(2) На следующий день он отправился вверх по берегу Родана по направлению к Центральной Галлии, не потому, чтобы это был кратчайший путь к Альпам, но полагая, что, чем дальше он отойдет от моря, тем труднее будет римлянам преградить ему путь; (3) дать же им битву он желал не раньше, как после прибытия в Италию[112]. (4) После четырех дней пути он достиг Острова[113]: это имя местности, где реки Изара и Родан, берущие начало в разных частях Альп, охватывают известную часть равнины и затем сливаются; (5) полям, лежащим между обеими реками, посредине, и дано имя Острова. Недалеко отсюда живут аллоброги[114], уже в те времена один из первых галльских народов как по могуществу, так и по славе. Тогда у них были междоусобицы: (6) два брата спорили из-за царской власти. Старшего брата, по имени Браней, правившего страной до тех пор, пытался свергнуть с престола меньший брат, окружив себя толпою молодежи, которая хотя и не имела на своей стороне права, но силой превосходила противников. (7) Присутствие Ганнибала пришлось аллоброгам как нельзя более кстати, и они поручили ему решение этого спора. Сделавшись, таким образом, третейским судьею по вопросу о царстве, Ганнибал, убедившись, что этого желают старейшины и начальники, вернул власть старшему брату. (8) За эту услугу его снабдили съестными припасами и вообще всем, в чем он нуждался, главным же образом одеждой: печально известные своими морозами Альпы заставляли заботиться о теплой одежде.

(9) Примирив споривших аллоброгов, Ганнибал направился уже к Альпам; он пошел не по прямой дороге, а повернул к востоку, в землю трикастинов; отсюда он вдоль по границе области воконциев двинулся к трикориям, нигде не встречая препятствий до самой Друенции[115]. (10) Она также принадлежит к числу альпийских потоков и из всех галльских рек представляет наиболее затруднений для переправы. (11) Водою она чрезвычайно обильна, а на судах все-таки через нее переправляться нельзя: определенных берегов она не имеет, течет в одно и то же время несколькими руслами, да и их постоянно меняет, порождая все новые пучины. По той же причине и пешему идти через нее опасно; вдобавок она катит острые каменья, которые не дают твердой ногой ступить на ее дно. (12) А тогда она разлилась еще шире вследствие дождей; поэтому переход войска сопровождался крайним замешательством, тем более что к остальным причинам присоединилась еще тревога воинов, пугавших друг друга беспричинным криком.

32. (1) Консул Публий Корнелий между тем приблизительно через три дня после того, как Ганнибал оставил берег Родана, с выстроенным в боевой порядок войском прибыл к неприятельскому лагерю, намереваясь немедленно дать сражение. (2) Когда же он увидел, что укрепления покинуты и что ему нелегко будет изгнать неприятеля, так далеко зашедшего вперед, он вернулся к морю и к своим кораблям, думая, что ему будет легче и безопаснее, переправив войско в Италию, выйти Ганнибалу навстречу, когда он будет спускаться с Альп. (3) А чтобы Испания, его провинция, не осталась без римских подкреплений, он послал туда для войны с Ганнибалом своего брата Гнея Сципиона с большею частью войска, (4) поручив ему не только защищать прежних союзников[116] и привлекать на свою сторону новых, но и изгнать Газдрубала из Испании. (5) Сам он с очень незначительными силами отправился в Геную[117], чтобы защищать Италию с помощью того войска, которое находилось в долине Пада[118].

(6) Ганнибал же, перешедши Друенцию, отправился вверх по лугам, не встречая никаких препятствий со стороны населявших эту местность галлов, пока не приблизился к Альпам. (7) Здесь, однако, воины, хотя они и были заранее подготовлены молвой, обыкновенно преувеличивающей то, о чем человек не имеет ясного понятия, все-таки были вторично поражены ужасом, видя вблизи эти громадные горы, эти ледники, почти сливающиеся с небесным сводом, эти безобразные хижины, разбросанные по скалам, эту скотину, которой стужа, казалось, даже расти не давала, этих людей, обросших волосами и одетых в лохмотья. Вся природа, как одушевленная, так и неодушевленная, казалась окоченевшей от мороза, все производило удручающее впечатление, не поддающееся описанию. (8) Вдруг, когда войско поднималось по откосу, показались горцы, занявшие господствующие посты. Если бы они устроили такую засаду в более скрытой части долины и затем внезапно бросились бы в бой, то прогнали бы неприятеля со страшным уроном. (9) Ганнибал велел войску остановиться и выслал вперед галлов разведать местность; узнав от них, что взять проход невозможно, он расположился на самой широкой ровной полосе, какую только мог найти, имея, на всем протяжении лагеря по одну руку крутизну, по другую пропасть. (10) Затем он велел тем же галлам, которые ни по языку, ни по нравам особенно не отличались от туземцев, смешаться с ними и принять участие в их разговорах. Узнав таким образом, что проход оберегается только днем, ночью же осаждающие удаляются восвояси, он с рассветом опять двинулся под занятые неприятелем высоты, как бы желая открыто и при свете дня пробиться через теснину. (11) Проведши целый день в попытках, ничего общего с его настоящими намерениями не имеющих, он снова укрепился в том же лагере, в котором войско находилось в предыдущую ночь. (12) А как только он убедился, что горцы покинули высоты, оставивши только редкие караулы, он для отвода глаз велел развести гораздо больше костров, чем этого требовало число остающихся в долине, (13) а затем, покинув обоз, конницу и основную часть пехоты и взяв с собою только самых смелых и легковооруженных, быстро прошел через теснину и занял высоты, на которых до тех пор сидели враги.

33. (1) С наступлением дня остальное войско вышло из лагеря и двинулось вперед. (2) Горцы по условленному знаку уже покинули свои крепостцы и с разных сторон приближались к прежним позициям, как вдруг заметили, что одна часть врагов заняла их твердыню и находится над их головами, а другая по тропинке переходит через теснину. (3) И то и другое представилось их взорам одновременно и произвело на горцев такое впечатление, что некоторое время они стояли на месте неподвижно; но затем, убедившись, что в ущелье царит замешательство, (4) что войско своей же собственной тревогой расстроено и более всего беснуются лошади, они решили, что стоит им хоть сколько-нибудь увеличить это смятение – и врагу не избежать гибели. И вот, одинаково привыкшие лазить как по доступным, так и по недоступным скалам, горцы с двух различных склонов стремительно спускаются на тропинку. (5) Тогда пунийцам пришлось одновременно бороться и с врагами, и с неблагоприятной местностью; каждый старался поскорее спастись от опасности, и потому пунийцы едва ли не более дрались между собою, чем с врагом. (6) Более всего подвергали войско опасности лошади. Уже один резкий крик неприятелей, раздававшийся с особенной силой в лесистой местности и повторяемый эхом гор, пугал их и приводил в замешательство; когда же в них случайно попадал камень или стрела, они приходили в бешенство и сбрасывали в пропасть и людей, и всякого рода поклажу в огромном количестве. (7) В этом ужасном положении много людей было низринуто в бездонную пропасть, так как дорога узкой полосой вела между стеной и обрывом; погибло и несколько воинов. Но особенно страдали вьючные животные: со своей поклажею они скатывались вниз, как лавина. (8) Ганнибал, хотя и был возмущен этим зрелищем, стоял, однако, неподвижно и сдерживал свой отряд, не желая увеличивать ужас и замешательство войска. (9) Когда же он увидел, что связь между обеими частями колонны прервана и что ему грозит опасность совсем потерять обоз, – а в таком случае мало было бы пользы в том, что вооруженные силы прошли бы невредимыми, – он спустился с высот и одною силой своего натиска прогнал врага, но зато и увеличил смятение своих. (10) Это смятение, впрочем, тотчас же улеглось, как только распространилась уверенность, что враг бежал и проход свободен; все войско было переведено спокойно и даже, можно сказать, при полной тишине. (11) Затем Ганнибал взял главную крепостцу[119] в этих местах и окрестные хутора и добыл в них столько хлеба и скота, что войску хватило продовольствия на три дня; а так как испуганные горцы в первое время не возобновляли нападения, а местность особенных препятствий не представляла, то он в эти три дня проделал довольно длинный путь.

34. (1) Продолжая свой поход, он прошел в другую область, довольно густо населенную, насколько это возможно в горах, земледельческим людом[120]. Здесь он едва не сделался жертвой не открытой борьбы, а тех приемов, в которых сам был мастером, – обмана и хитрости. (2) Почтенные годами представители селений приходят к Ганнибалу в качестве послов и говорят ему, что они, будучи научены спасительным примером чужих несчастий, предпочитают быть друзьями пунийцев и не желают испытать на себе их силу; (3) они обещают повиноваться его приказаниям, а пока обещают съестных припасов, проводников и – в виде поруки своей верности – заложников. (4) Ганнибал решил не доверять им слепо, но и не отвергать их предложения, чтобы они, оскорбленные его отказом, не превратились в открытых врагов; поэтому он дал им ласковый ответ, принял заложников, которых они предлагали, и воспользовался припасами, которые они сами вынесли на дорогу, но последовал за их проводниками далеко не в том порядке, в каком он провел бы свое войско через дружественно расположенную область. (5) Впереди шли слоны и конница, а сам он с лучшими отрядами пехоты замыкал шествие, заботливо оглядываясь по сторонам. (6) Едва успели они войти в тесный проход, над которым с одной стороны повисала гора, как вдруг варвары отовсюду высыпали из своих засад; и с фронта, и с тыла напали они на войско, то стреляя в него издали, то вступая в рукопашный бой, то скатывая на идущих громадные камни. (7) Главные их силы беспокоили задние ряды войска; пехота обернулась, чтобы отразить их нападение, и скоро стало ясно, что, не будь тыл войска защищен, поражение, которое они могли потерпеть в том ущелье, было бы ужасным. (8) Да и так они подверглись крайней опасности и едва не погибли. Пока Ганнибал стоял на месте, не решаясь повести в теснину пехоту, – ведь никто не оберегал ее тыла подобно тому, как он сам оберегал тыл конницы, – (9) горцы с фланга ударили на идущих, прорвали шествие как раз посередине и заняли дорогу, так что Ганнибалу пришлось провести одну ночь без конницы и без обоза.

35. (1) Но на другой день ряды врагов, занимавших среднюю между обеими частями войска позицию, стали редеть и связь была восстановлена. Таким образом, пунийцам удалось миновать это ущелье хотя и не без урона, но все же потеряв не столько людей, сколько вьючного скота. (2) Во время дальнейшего шествия горцы нападали на них уже в меньшем числе, и это были скорее разбойничьи набеги, чем битвы; собравшись, они бросались то на передние ряды, то на задние, пользуясь благоприятными условиями местности и неосторожностью пунийцев, то заходивших вперед, то отстававших. (3) Слоны очень замедляли шествие, когда их приходилось вести по узким и крутым дорогам, но зато они доставляли безопасность той части войска, в которой шли, так как враги, никогда этих животных не видавшие, боялись подходить к ним близко. (4) На девятый день достигли они альпийского перевала[121], часто пролагая себе путь по непроходимым местностям и несколько раз сбиваясь с дороги: то их обманывали проводники, то они сами, не доверяя им, выбирали путь наугад и заходили в глухие долины. (5) В продолжение двух дней они стояли лагерем на перевале; воинам, утомленным работами и битвами, было дано время отдохнуть; а несколько вьючных животных, скатившихся прежде со скал, ступая по следам войска, пришли в лагерь. (6) Воины все еще были удручены обрушившимися на них несчастьями, как вдруг, к их ужасу, в ночь заката Плеяд[122] выпал снег. (7) На рассвете лагерь был снят и войско лениво двинулось вперед по дороге, на всем протяжении занесенной снегом; у всех на лице лежал отпечаток тоски и отчаяния. (8) Тогда Ганнибал, опередив знамена, велел воинам остановиться на горном выступе, откуда можно было обозревать широкое и далекое пространство, и показал им Италию и расстилающуюся у подножия Альп равнину Пада. (9) «Теперь вы одолеваете, – сказал он им, – стены не Италии только, но и Рима[123]. Отныне все пойдет как по ровному, отлогому склону; одна или, много, две битвы отдадут в наши руки, под нашу власть крепость и столицу Италии».

(10) Отсюда войско пошло дальше в таком добром настроении, что даже враги не посмели тревожить его и ограничивались незначительными грабительскими вылазками. (11) Надобно, однако, заметить, что спуск был гораздо затруднительнее восхождения, так как альпийские долины почти повсеместно на италийской стороне короче, но зато и круче. Почти на всем своем протяжении тропинка была крута, (12) узка и скользка, так что воину трудно было не поскользнуться, а раз, хотя и слегка, поскользнувшись – удержаться на ногах. Таким образом, одни падали на других, животные – на людей.

36. (1) Но вот они дошли до скалы, где тропинка еще более суживалась, а крутизна была такой, что даже воин налегке только после долгих усилий мог бы спуститься, цепляясь руками за кусты и выступавшие там и сям корни. (2) Скала эта и раньше по природе своей была крута; теперь же вследствие недавнего обвала она уходила отвесной стеной на глубину приблизительно тысячи футов[124]. (3) Пришедшие к этому месту всадники остановились, не видя далее перед собой тропинки, и когда удивленный Ганнибал спросил, зачем эта остановка, ему сказали, что перед войском – неприступная скала. (4) Тогда он сам отправился осматривать местность и пришел к заключению, что, несмотря на большую трату времени, следует повести войско в обход по местам, где не было ни тропинки, ни следа человеческих ног. (5) Но этот путь оказался решительно невозможным. Сначала, пока старый снег был покрыт достаточно толстым слоем нового, ноги идущих легко находили себе в нем опору вследствие его рыхлости и умеренной глубины. (6) Но когда под ногами стольких людей и животных его не стало, им пришлось ступать по голому льду и жидкому месиву полурастаявшего снега. (7) Страшно было смотреть на их усилия: нога даже следа не оставляла на скользком льду и совсем не могла держаться на покатом склоне, а если кто, упав, старался подняться, опираясь на руку или колено, то и эта опора скользила, и он падал вторично. Не было кругом ни колод, ни корней, о которые они могли бы опереться ногой или рукой; в своей беспомощной борьбе они ничего вокруг себя не видели, кроме голого льда и тающего снега. (8) Животные подчас вбивали копыта даже в нижний слой; тогда они падали и, усиленно работая копытами, чтобы подняться, вовсе его пробивали, так что многие из них оставались на месте, завязнув в твердом и насквозь заледеневшем снегу, как в капкане[125].

37. (1) Убедившись наконец, что и животные, и люди только понапрасну истощают свои силы, Ганнибал опять велел разбить лагерь на перевале, с трудом расчистив для этого место: столько снегу пришлось срыть и вынести прочь. (2) На следующий день он повел воинов пробивать тропинку в скале – единственном месте, где можно было пройти. А так как для этого нужно было ломать камень, то они валят огромные деревья[126], которые росли недалеко, и складывают небывалых размеров костер. Обождав затем появления сильного и благоприятного для разведения огня ветра, они зажигают костер, а затем, когда он выгорел, заливают раскаленный камень уксусом[127], превращая его этим в рыхлую массу. (3) Потом, ломая железными орудиями растрескавшуюся от действия огня скалу, они делают ее проходимой, смягчая плавными поворотами чрезмерную ее крутизну, так что могли спуститься не только вьючные животные, но и слоны. (4) Всего у этой скалы было проведено четыре дня, причем животные едва не издохли от голода; действительно, верхние склоны гор почти везде состоят из голых скал, а если и есть какой корм, то его заносит снегом. (5) В низовьях долины напротив, есть согреваемые солнцем холмы, и ручьи, окаймляющие рощи, и вообще места, заслуживающие быть жилищем человека. (6) Здесь лошадей пустили пастись, а людям, утомленным сооружением тропы, был дан отдых. Отсюда они через три дня достигли равнины; чем дальше, тем мягче делался и климат страны, и нравы жителей.

38. (1) Таким образом, Ганнибал совершил путь в Италию, употребив – по мнению некоторых историков – пять месяцев на дорогу от Нового Карфагена до подножия Альп и пятнадцать дней на переход через Альпы. (2) Сколько было войска у Ганнибала после его прихода в Италию, относительно этого пункта источники совершенно не согласны друг с другом: самая высокая цифра – сто тысяч пехоты и двадцать тысяч конницы, самая низкая – двадцать тысяч пехоты и шесть тысяч конницы[128], (3) Более всех поверил бы я Луцию Цинцию Алименту[129], который, по его собственному признанию, был взят в плен Ганнибалом; но он не дает определенной численности пунийского войска, а прибавляет галлов и лигурийцев и говорит, (4) что вместе с ними Ганнибал привел (я думаю скорее, что эти силы соединились с Ганнибалом уже в Италии, как то и сообщают некоторые источники) восемьдесят тысяч пехоты и десять тысяч конницы; (5) сверх того, он сообщает, что Ганнибал, по его собственным словам, со времени своего перехода через Родан потерял тридцать шесть тысяч человек и несметное число лошадей и других вьючных животных[130]. Первым народом, в пределы которого Ганнибал вступил, спустившись в Италию, было полугалльское племя тавринов[131]. (6) В этом все согласны; тем более я нахожу странным, что относительно дороги, которой он перешел через Альпы, может существовать разногласие; а между тем наиболее распространено мнение, по которому Ганнибал перешел Пенинские Альпы, и отсюда этот хребет получил свое имя[132]; Целий же утверждает, что он избрал для перехода Кремонский перевал[133]. (7) Но и тот и другой путь привел бы его не к тавринам, а к горному племени салассов и отсюда к либуйским галлам[134]; (8) к тому же невероятно, чтобы эти два прохода в Галлию[135] уже тогда были доступны и, во всяком случае, долины, ведущие к Пенинским Альпам, были заняты полугерманскими народами. (9) Если же кого убеждает название, то пусть он знает, что ни седунам, ни вераграм[136], жителям этой области, ничего не известно о том, будто их горы получили свое имя от какого бы то ни было перехода пунийцев; а получили они это имя, по их словам, от бога, которого горцы называют Пенином и почитают в капище, выстроенном на главной вершине[137].

39. (1) Очень выгодным обстоятельством для открытия военных действий со стороны Ганнибала оказалась война между тавринами – первым народом, в область которого он вошел, – и инсубрами. Все же он не мог сразу дать своему войску оружие в руки, чтобы подать помощь этим последним, так как именно теперь, во время отдыха, воины наиболее страдали от последствий испытанных раньше невзгод. (2) Внезапный переход от труда к покою, от недостатка к изобилию, от грязи и вони к опрятности различным образом действовал на этих, уже свыкшихся с нечистотой и почти одичалых людей. (3) По этой-то причине консул Публий Корнелий и счел нужным, придя на судах в Пизу[138] и затем приняв от Манлия и Атилия войско, состоявшее частью из новобранцев, частью же из людей, оробевших после недавних позорных поражений, поспешить к реке Пад, что бы вступить в бой с неприятелем, не дав ему времени оправиться. (4) Но пока консул дошел до Плацентии, Ганнибал успел уже покинуть лагерь и взять силой один город тавринов, именно их столицу, так как на его предложение добровольно заключить с ним союз жители ответили отказом. (5) И ему удалось бы привлечь на свою сторону живших в равнине Пада галлов, притом не одним только страхом, но и по доброй воле, если бы внезапное прибытие консула не застигло их еще тогда, когда они выжидали удобного для отпадения времени. (6) Но и Ганнибал двинулся далее из области тавринов, полагая, что те из галлов, которые еще не знали, к которой стороне им присоединиться, последуют за тем, кто явится к ним лично. (7) И вот уже оба войска стояли почти в виду друг друга и небольшое пространство отделяло обоих предводителей, которые, не зная еще хорошенько один другого, все-таки уже успели проникнуться взаимным уважением. (8) Имя Ганнибала и до разгрома Сагунта пользовалось громадной известностью у римлян, Сципиона же Ганнибал считал замечательным человеком уже по тому одному, что он был назначен полководцем именно против него. (9) К тому же каждый из них еще умножил высокое мнение о себе противника: Сципион – тем, что, оставшись позади Ганнибала в Галлии, успел преградить ему путь, когда тот перешел в Италию, Ганнибал же – столь смело задуманным и успешно совершенным переходом через Альпы.

(10) Все же Сципион первым переправился через Пад и расположился лагерем на берегу Тицина[139]. Но прежде чем вывести воинов на поле брани, он счел нужным произнести пред ними ободряющее слово. Речь его была такова:

40. (1) «Если бы, воины, вы, кого я теперь вывожу в поле, были тем самым войском, над которым я начальствовал в Галлии, то я счел бы за лишнее обращаться к вам с речью. (2) В самом деле, какой смысл имели бы ободрительные слова, обращенные к тем всадникам, которые одержали блистательную победу над неприятельской конницей[140] на берегу Родана, или к тем легионам, с которыми я преследовал вот этого самого врага, когда он бежал передо мною, и именно тем, что отступал и уклонялся от битвы, доставил мне если не победу, то равносильное ей признание в своей слабости? (3) Но то войско было набрано для провинции Испании; под началом моего брата Гнея Сципиона[141] и под моими ауспициями[142] оно воюет там, где ему велел воевать римский сенат и народ; (4) я же, чтобы предводителем против Ганнибала и пунийцев вы имели консула, по собственной воле взял на себя эту борьбу. А новому главнокомандующему прилично сказать несколько слов своим новым воинам.

(5) Прежде всего, вы не должны оставаться в неведении относительно рода предстоящей войны и качеств противника. Ваши враги – те самые, кого вы одолели на суше и на море в первую войну, кого в продолжение двадцати лет заставляли платить дань, у кого вы отняли Сицилию и Сардинию, как награду за успешно оконченную войну. (6) Поэтому вы будете драться с подобающим победителям воодушевлением, а они – со свойственной побежденным робостью. Да и ныне они решились дать битву не от избытка мужества, а потому, что иначе нельзя; (7) или вы, быть может, думаете, что те самые, кто уклонялся от боя тогда, когда войско было еще невредимо, теперь, после того как две трети их пехоты и конницы погибло при переходе через Альпы, воодушевлены большей надеждой? (8) Но, возразите вы, их, правда, мало, зато они бодры телом и душой, и нет такой силы, которая могла бы противостоять их мощному напору. (9) Совершенно напротив! Это – признаки, едва сохранившие внешнее подобие людей, изнуренные голодом и холодом, грязью и вонью, изувеченные и обессиленные лазаньем по скалам и утесам, с отмороженными конечностями, онемевшими в снегах мышцами, окоченевшим от стужи телом, притупленным и поломанным оружием, хромыми и еле живыми лошадьми. (10) С такой-то конницей, с такой-то пехотой вам придется иметь дело; это жалкие остатки врага, а не враг. И более всего меня заботит мысль, что сражаться придется вам, а люди подумают, будто Ганнибала победили Альпы. (11) Но, быть может, так и следует: справедливо, чтобы с нарушившими договоры полководцем и народом начали и решили войну сами боги, не прибегая к помощи человека, а мы, будучи оскорблены первыми после богов, только довершили начатую и решенную ими войну.

41. (1) Никто из вас – я в этом уверен – не подумает, что я только хвастаюсь, чтобы внушить вам бодрость, а сам в душе настроен иначе. (2) Я имел возможность идти с войском в свою провинцию Испанию, куда я было и отправился; там я имел бы брата сотрудником в совете и товарищем в опасностях, сражался бы с Газдрубалом, а не с Ганнибалом и, разумеется, легче справился бы с войной. (3) И все-таки я, плывя на кораблях вдоль галльского побережья и узнав по одному только слуху о присутствии этого неприятеля, высадился, выслал вперед конницу, стал лагерем у берега Родана. (4) В конном сражении, – так как только конная часть моего войска имела счастье вступить в бой, – я разбил врага; пешие силы, которые уходили сломя голову, словно спасаясь бегством, я на суше настигнуть не мог; поэтому я вернулся к кораблям и как можно скорее, совершив такой огромный обход и по морю и по суше, пошел навстречу этому страшному неприятелю и встретил его почти у подножия Альп. (5) Как же вам кажется теперь, наткнулся ли я на врага по неосторожности, стараясь избегнуть битвы, или же, напротив, нарочно ищу столкновения, встречи с ним, вызываю и влеку его на бой? (6) Было бы любопытно убедиться на опыте, подлинно ли теперь, после двадцатилетнего промежутка, земля родила вдруг новых карфагенян или они все те же, что и прежние, которые сражались у Эгатских островов, которых вы выпустили с Эрика[143], оценив их в восемнадцать денариев за штуку; (7) подлинно ли этот Ганнибал – соперник Геркулеса в его походах[144], как он это воображает, или же данник и раб римского народа[145], унаследовавший это звание от отца. (8) Его, очевидно, преследуют тени злодейски умерщвленных сагунтийцев; а не то бы он вспомнил если не о поражении своего отечества, то по крайней мере о своей семье, об отце, о договорах, писанных рукою Гамилькара, того Гамилькара, который по приказанию вашего консула увел гарнизон с Эрика, (9) с негодованием и скорбью принял тяжкие условия, поставленные побежденным карфагенянам, покинул Сицилию и обязался уплатить дань римскому народу. (10) Поэтому я желал бы, воины, чтобы вы сражались не только с тем воодушевлением, с которым у вас вообще принято сражаться против врага, но и с особенной злобой и гневом, как будто вы видите своих же рабов, поднявших внезапно оружие против вас. (11) А ведь мы имели возможность переморить запертых на Эрике худшею среди людей казнью – голодом; имели возможность переплыть с победоносным флотом в Африку и в течение нескольких дней без всякого сопротивления уничтожить Карфаген. (12) Между тем мы вняли их мольбам, выпустили осажденных, заключили мир с побежденными, приняли их даже под свое покровительство, когда они изнемогали в Африканской войне[146]. (13) А они взамен этих благодеяний последовали за одержимым мальчишкою и идут осаждать наш родной город!

Да, как это ни горько, но вам предстоит ныне битва не за славу только, но и за существование отечества; (14) вы будете сражаться не ради обладания Сицилией и Сардинией, как некогда, но за Италию. (15) Нет за нами другого войска, которое могло бы в случае нашего поражения преградить путь неприятелю; нет других Альп, которые могли бы задержать его и дать нам время набрать новые войска. Здесь мы должны защищаться с такою стойкостью, как будто сражаемся под стенами Рима. (16) Пусть каждый из вас представит себе, что он обороняет не только себя, но и жену, и малолетних детей; пусть, не ограничиваясь этой домашнею тревогой, постоянно напоминает себе, что взоры римского сената и народа обращены на нас, (17) что от нашей силы и доблести будет зависеть судьба города Рима и римской державы».

42. (1) Таковы были слова консула к римскому войску. Ганнибал между тем счел за лучшее предпослать своей речи поучительный пример. Велев войску окружить место, на котором он готовил ему зрелище, он вывел на арену связанных пленников из горцев, приказал бросить им под ноги галльское оружие и спросил их через толмача, кто из них согласится, если его освободят от оков, сразиться с оружием в руках, с тем чтобы в случае победы получить доспехи и коня. (2) В ответ на это предложение все до единого потребовали, чтобы им дали оружие и назначили противника; когда был брошен жребий, каждый молился, чтобы судьба избрала его в бойцы, (3) и те, кому выпадал жребий, не помнили себя от радости и среди всеобщих поздравлений торопливо хватали оружие, с веселыми прыжками, как в обычае у этих племен; (4) когда же происходил бой, воодушевление было так велико – не только среди их товарищей по неволе, но и повсеместно среди зрителей, – что участь храбро умершего борца прославлялась едва ли не более, чем победа его противника[147].

43. (1) Когда несколько пар таким образом сразилось, Ганнибал, убедившись в благоприятном настроении войска, прекратил зрелище и, созвав воинов на сходку, произнес, говорят, пред ними такую речь: (2) «Если вы, воины, пожелаете отнестись к оценке вашей собственной участи с таким же воодушевлением, с каким вы только что отнеслись к чужой судьбе, представленной вам для примера, то победа наша. Знайте: неспроста было дано вам это зрелище; оно было картиной вашего положения. (3) Я думаю даже, что судьба связала вас более крепкими оковами и влечет вас с более непреодолимой силой, чем ваших пленников. (4) С востока и запада вы заключены между двух морей, не имея для бегства ни одного корабля. Впереди извивается река Пад, более широкая и более стремительная, чем даже Родан; а сзади угрожают вам Альпы, пройденные вами с трудом, когда вы еще не растратили своих сил. (5) Здесь, воины, ждет вас победа или смерть, здесь, где вы впервые встретились с врагом. Но, ставя вас перед необходимостью сражаться, судьба в то же время предлагает вам в случае победы самые высокие награды, какие только могут представить себе люди, обращаясь с молитвами к бессмертным богам. (6) Если бы мы готовились лишь Сицилию да Сардинию, отнятые у отцов наших[148], завоевать вновь своею доблестью, то и это было бы щедрым вознаграждением. Но все, что римляне добыли и собрали ценою стольких побед, все это должно перейти к вам вместе с самими владельцами. (7) Имея перед собой такую щедрую добычу, смело беритесь за оружие, и боги да благословят вас. (8) Слишком долго уже гоняли вы овец на пустынных горах Лузитании и Кельтиберии[149], не получая никакого вознаграждения за столько трудов и опасностей; (9) пора вам перейти на службу привольную и раздольную, пора потребовать богатой награды за свои труды; недаром же вы совершили такой длинный путь, через столько гор и рек, среди стольких вооруженных народов. (10) Здесь назначенный вам судьбою предел ваших трудов; здесь она, по истечении срока вашей службы, готовит вам награду по заслугам.

(11) Не думайте, чтобы победа была столь же трудной, сколь громко имя начатой войны: часто покорение презренного врага стоит потоков крови, а знаменитые народы и цари одолеваются чрезвычайно легко. (12) В данном же случае возможно ли даже сравнивать врагов с вами, если оставить в стороне пустой блеск римского имени? (13) Не буду я говорить о вашей двадцатилетней службе, ознаменованной столькими подвигами, увенчанной столькими победами. Но вы пришли сюда от Геркулесовых Столпов, от Океана, от последних пределов земли, через страны стольких диких народов Испании и Галлии: (14) а сразиться вам предстоит с новонабранным войском, в течение нынешнего же лета разбитым, побежденным и осажденным галлами, с войском, которое до сих пор еще неизвестно своему предводителю и не знает его. (15) Вот каковы войска; что же касается полководцев, то мне ли, только что не рожденному и, во всяком случае, воспитанному в палатке отца моего, знаменитого полководца, мне ли, покорителю Испании и Галлии, мне ли, победителю не только альпийских народов, но (что гораздо важнее) самих Альп, сравнивать себя с этим шестимесячным начальником[150], бежавшим от собственного войска? (16) Да ведь если сегодня же поставить перед ним римское и пунийское войска, но без их знамен, то я ручаюсь вам, он не сумеет сказать, которому войску он назначен в консулы. (17) Немало цены, воины, придаю я тому обстоятельству, что нет среди нас никого, перед глазами которого я не совершил бы множества воинских подвигов, нет никого, которому бы я не мог перечесть с указанием времени и места его доблестных дел, который не имел бы во мне зрителя и свидетеля своей удали. (18) И вот я, некогда ваш питомец, ныне же ваш предводитель, с вами, моими товарищами, тысячу раз похваленными и награжденными мною, намереваюсь выступить против людей, не знающих друг друга, друг другу незнакомых.

44. (1) Куда я ни обращаю свои взоры, все кругом меня дышит отвагой и силой. Здесь вижу я закаленных в войне пехотинцев, там – всадников благороднейших племен, одних – на взнузданных, других – на невзнузданных конях[151]; (2) здесь – наших верных и храбрых союзников, там – карфагенских граждан, влекомых в бой как любовью к отечеству, так и справедливым чувством гнева. (3) Мы начинаем войну, мы грозною ратью надвигаемся на Италию; мы потому уже должны обнаружить в сражении более смелости и стойкости, чем враг, что надежда и бодрость всегда в большей мере сопутствуют нападающему, чем отражающему нападение. (4) К тому же нас воспламеняет и подстрекает гнев за нанесенное нам возмутительное оскорбление: они ведь потребовали, чтобы им выдали для казни первым делом меня[152], предводителя, а затем и вас, осадивших Сагунт[153], и собирались, если бы нас им выдали, предать нас самым жестоким мучениям! (5) Этот кровожадный и высокомерный народ воображает, что все принадлежит ему, все должно слушаться его воли. Он считает своим правом предписывать нам, с кем нам вести войну, с кем жить в мире. Он назначает нам границы, запирает нас между гор и рек, не дозволяя переходить их, и сам первый переступает им же положенные границы. (6) „Не переходи Ибера!” – „Не буду”. – „Не трогай Сагунта!” – „Да разве Сагунт на Ибере?” – „Нужды нет; не смей двигаться с места!” – (7) „Стало быть, тебе мало того, что ты отнял у меня мои исконные провинции, Сицилию и Сардинию? Ты отнимаешь и Испанию, а если я уступлю ее тебе, грозишь перейти в Африку? Да что я говорю, «грозишь перейти»! Уже перешел!” Из двух консулов нынешнего года один отправлен в Африку, другой в Испанию. Нигде не оставлено нам ни клочка земли, кроме той, которую мы отвоюем с оружием в руках.

(8) У кого есть пристанище, кто в случае бегства может по безопасным и мирным дорогам добраться до родных полей, тому позволяется быть робким и малодушным. Вы же должны быть храбры; в вашем отчаянном положении всякий иной исход, кроме победы или смерти, для вас отрезан. Поэтому старайтесь победить; если даже счастье станет колебаться, то предпочтите смерть воинов смерти беглецов. (9) Если вы твердо запечатлели в своих сердцах эти мои слова, если вы исполнены решимости следовать им, то повторяю – победа ваша: бессмертные боги не дали человеку более сильного и победоносного оружия, чем презрение к смерти[154] ».

45. (1) Увещания эти в обоих лагерях произвели на воинов ободряющее впечатление. Римляне построили мост через Тицин и, сверх того, для защиты моста заложили крепостцу. (2) Ганнибал же, в то время как враги были заняты работой, посылает Магарбала с отрядом нумидийцев в пятьсот всадников опустошать поля союзных с римским народом племен, (3) наказав им, однако, по мере возможности щадить галлов и вести переговоры с их знатью, чтобы склонить их к отпадению. Когда мост был готов, римское войско перешло в область инсубров и расположилось лагерем в пяти милях от Виктумул[155], где стояло войско Ганнибала. (4) Тот быстро отозвал Магарбала и, ввиду предстоящего сражения полагая, что никогда не следует жалеть слов и увещеваний, способных воодушевить воинов, созвал их на сходку и сказал им в определенных словах, на какие награды им следует рассчитывать, сражаясь. (5) «Я дам вам землю, – сказал он им, – в Италии, в Африке, в Испании, где кто захочет, и освобожу от повинностей и вас самих, и ваших детей; если же кто вместо земли предпочтет деньги, я выдам ему вознаграждение деньгами. (6) Если кто из союзников пожелает сделаться гражданином Карфагена, я доставлю ему гражданские права; если же кто предпочтет вернуться домой, я позабочусь, чтобы он ни с кем из своих соотечественников не пожелал поменяться судьбою». (7) Даже рабам, последовавшим за своими господами, он обещал свободу, обязавшись отдать их господам по два невольника взамен каждого из них. (8) А чтобы все были уверены, что он исполнит свои обещания, он, схватив левой рукой ягненка, а правой камень кремень, обратился к Юпитеру и прочим богам с молитвой, чтобы они в случае, если он изменит своему слову, предали его такой же смерти, какой он предает ягненка[156], и вслед за молитвою разбил животному череп камнем. (9) При этом зрелище все, как будто сами боги поручились им за осуществление их надежд, единодушно и в один голос потребовали битвы, лишь в том одном видя отсрочку исполнения своих желаний, что их еще не повели на бой.

46. (1) Настроение римлян было далеко не такое бодрое: независимо от других причин они были испуганы недавними предзнаменованиями тревожного свойства. (2) В лагерь ворвался волк и, искусав тех, кто попался ему навстречу, невредимый ушел восвояси; а на дерево, возвышающееся над палаткой полководца, сел рой пчел[157]. (3) Совершив по поводу этих предзнаменований умилостивительные жертвоприношения, Сципион с конницею и легким отрядом метателей отправился вперед, чтобы на близком расстоянии осмотреть лагерь неприятеля и разузнать, какого рода его силы и какова их численность. Вдруг с ним встречается Ганнибал, который тоже, взяв с собой конницу, выступил вперед, чтобы исследовать окрестную местность. (4) В первое время они друг друга не видели, но затем пыль, поднимавшаяся все гуще и гуще под ногами стольких людей и лошадей, дала знать о приближении врагов. (5) Тогда оба войска остановились и стали готовиться к бою.

(5) Сципион поставил впереди метателей и галльских всадников, а римлян и лучшие силы союзников расположил в тылу; Ганнибал взял в центр тяжелую конницу, а крылья образовал из нумидийцев. (6) Но лишь поднялся воинский крик, метатели бросились бежать ко второй линии и остановились в промежутках между тыловыми отрядами. Начавшееся тогда конное сражение некоторое время велось с обеих сторон без решительного успеха; но в дальнейшем присутствие в строю пеших начало тревожить коней, и они сбросили многих всадников, другие же спешились сами, видя, что их товарищи, попав в опасное положение, теснимы неприятелем. Таким образом, сражение в значительной части шло уже пешее, (7) как вдруг нумидийцы, стоявшие по краям строя, сделали небольшой обход и показались в тылу римской конницы. Появление их испугало римлян, испуг увеличило ранение консула и опасность, ему угрожающая; последняя, однако, была устранена вмешательством его сына, который тогда был еще совсем юн. (8) (Это тот самый юноша, который позже прославился завершением этой войны и был прозван Африканским за блистательную победу над Ганнибалом и пунийцами)[158], (9) Впрочем, в беспорядочное бегство обратились в основном одни только метатели, первыми подвергшиеся нападению нумидийцев; всадники же сплотились вокруг консула и, защищая его не только оружием, но и своими телами, вернулись вместе с ним в лагерь, отступая без страха и в полном порядке.

(10) Целий приписывает рабу лигурийского происхождения подвиг спасения консула[159]. Что касается меня, то мне было бы приятнее, если бы участие его сына оказалось достоверным; в пользу этого мнения и большинство источников, и народная молва.

47. (1) Это первое сражение с Ганнибалом доказало с очевидностью, что пунийская конница лучше римской и поэтому война на открытых полях, вроде тех, что между Падом и Альпами, для римлян неблагоприятна. (2) Ввиду этого Корнелий в следующую ночь велел потихоньку собраться и, оставив Тицин, поспешил к Паду, чтобы спокойно, не подвергаясь нападению со стороны врага, перевести свое войско по мосту, наведенному им через реку, пока мост еще не разрушен. (3) И действительно, римляне достигли Плацентии раньше, чем Ганнибал получил достоверное известие о том, что они покинули Тицин; все же он захватил до шестисот отставших воинов, слишком медленно разрушавших мост на левом берегу Пада. По мосту он пройти не мог, так как, лишь только оба конца были разрушены, вся средняя часть понеслась вниз по течению.

(4) Целий утверждает, что Магон[160] с конницей и испанской пехотой немедленно переплыл через реку, а сам Ганнибал перевел остальное войско вброд несколько выше, выстроив слонов в один ряд, чтобы ослабить напор реки. Это вряд ли покажется вероятным тем, кто знаком с этой рекой[161]; (5) неправдоподобно, чтобы всадники без вреда для оружия и коней могли преодолеть столь стремительную реку, даже если допустить, что все испанцы переплыли ее на своих надутых мехах[162]; а чтобы найти брод через Пад, по которому можно было бы перевести отягченное обозом войско, следовало сделать обход, на который, полагаю я, потребовалось бы немало дней. (6) По моему мнению, гораздо более заслуживают доверия те источники, по которым Ганнибал после двухдневных поисков едва мог найти место для наведения моста через реку; по мосту были посланы вперед всадники и легкие отряды испанцев. (7) Пока Ганнибал, который задержался у реки Пад, выслушивая галльские посольства[163], переправлял тяжелую пехоту, Магон со всадниками, оставивши мост и пройдя вниз по реке на расстояние одного дня пути, достиг Плацентии, где стояли враги. (8) Несколько дней спустя Ганнибал укрепился лагерем в шести милях от Плацентии, а на следующий день, выстроив войско в виду неприятеля, предложил ему битву.

48. (1) В следующую ночь воины из галльских вспомогательных отрядов произвели в римском лагере резню, причинившую, впрочем, более тревоги, чем вреда. (2) Около двух тысяч пехотинцев и двухсот всадников, умертвив стоявших у ворот лагеря караульных[164], бежали к Ганнибалу. Пуниец принял их ласково, воспламенил их усердие, обещав им несметные награды, и в этом настроении разослал их по домам, с тем чтобы они побудили к восстанию своих соплеменников. (3) Сципион решил, что эта резня – сигнал к возмущению всех галлов, что все они, зараженные этим злодеянием, точно бешенством, поднимут оружие против него; и вот он, (4) несмотря на страдания, которые ему все еще причиняла рана, в четвертую стражу[165] следующей ночи тихо, без сигналов, снял лагерь и двинулся к Требии[166], где местность была выше и изобиловала холмами, недоступными для конницы. (5) Это движение не прошло так же незаметно, как раньше на Тицине: Ганнибал послал нумидийцев, а затем и всю остальную конницу и расстроил бы по крайней мере последние ряды уходивших, если бы нумидийцы, жадные до добычи, не свернули в пустой римский лагерь. (6) Пока они там обшаривали все углы и теряли время, не находя ничего такого, что могло бы их мало-мальски достойным образом вознаградить за эту потерю, враг ускользнул у них из рук. Увидев, что римляне уже перешли Требию и заняты размежеванием своего лагеря, они убили тех немногих отставших воинов, которых им удалось захватить по сю сторону реки. (7) А Сципион, не в силах долее переносить мучения, которые ему причиняла рана, разбередившая дорогою, и считая, сверх того, нужным обождать прибытия коллеги, об отозвании которого из Сицилии он уже слышал, стал укреплять облюбованное им место недалеко от реки, которое показалось ему наиболее безопасным для лагеря.

(8) В некотором расстоянии от него расположился лагерем Ганнибал. Насколько он радовался победе, одержанной его конницей, настолько же был озабочен недостатком продовольствия, который становился с каждым днем ощутительнее для его войска, шедшего по вражеской земле и нигде поэтому не находившего заготовленных припасов[167]; чтобы помочь беде, (9) он послал часть своего войска к местечку Кластидию[168], в котором римляне устроили чрезвычайно богатый склад хлеба. В то время как его воины готовились действовать силой, возникла надежда на измену со стороны осажденных: и действительно, за небольшую сумму – всего четыреста золотых монет – начальник сторожевого отряда Дазий из Брундизия[169] дал себя подкупить и Кластидий сдался Ганнибалу. Этот город служил пунийцам житницей все время, пока они стояли на Требии. (10) С пленными из сдавшегося гарнизона Ганнибал обошелся мягко, чтобы с самого же начала военных действий приобрести славу кроткого человека.

49. (1) Таким образом, сухопутная война остановилась на берегах Требии; тем временем флот действовал на море около Сицилии и близких к Италии островов и под начальством консула Семпрония, и до его прибытия. (2) Из двадцати квинкверем, посланных карфагенянами с тысячью воинов опустошать италийское побережье, девять пристало к Липаре, восемь – к острову Вулкана, а три были занесены волнами в пролив[170]. (3) Когда в Мессане их заметили, сиракузский царь Гиерон[171], дожидавшийся тогда в Мессане прибытия римского консула, отправил против них двенадцать кораблей, которые и захватили их, не встретив никакого сопротивления, и отвели в мессанскую гавань. (4) От пленников узнали, что независимо от посланного в Италию флота в двадцать кораблей, к которому принадлежали они сами, еще тридцать пять квинкверем плывут в Сицилию, чтобы побудить к восстанию старинных союзников[172]. (5) «Их главное назначение, – говорили пленные, – занять Лилибей[173]; но, вероятно, та же буря, которая разбросала наш флот, занесла их к Эгатским островам»[174]. (6) Царь тогда написал претору Марку Эмилию, чьею провинцией была Сицилия, письмо, в котором он сообщал ему известие в том виде, в каком его слышал, и дал совет занять Лилибей сильным караульным отрядом. (7) Тотчас же претор разослал по городам[175] легатов и трибунов с поручением призвать тамошние римские отряды к возможно большей бдительности, но прежде всего поспешил сосредоточить в Лилибее свои военные силы; зачисленным во флот союзникам был дан приказ снести на корабли готовой пищи на десять дней, (8) чтобы они могли по первому же сигналу без всякого промедления сесть на суда, а по всему побережью были разосланы часовые наблюдать с вышек за приближением неприятельского флота. (9) Благодаря этим мерам карфагеняне, хотя они и старались дать кораблям такой ход, чтобы подплыть к Лилибею до рассвета, были все-таки замечены, тем более что и луна светила всю ночь, а корабли неслись на всех парусах. (10) Тотчас с вышек был подан сигнал, в городе подняли тревогу, и суда наполнились матросами; часть воинов заняла стены и сторожевые посты у ворот, другая часть села на корабли. (11) Карфагеняне, заметив, что им придется иметь дело с людьми, приготовившимися их встретить, до восхода солнца держались в некотором отдалении от гавани, снимая тем временем паруса и, приспособляя свой флот к битве. (12) Когда же рассвело, они отступили к открытому морю, чтобы самим иметь более простора для битвы и дать врагу возможность свободно вывести свои корабли из гавани. (13) Римляне со своей стороны не уклонялись от сражения; их воодушевляло воспоминание о подвигах, совершенных ими вблизи этих мест[176], и они полагались па многочисленность и храбрость воинов.

50. (1) Итак, они выплыли в открытое море. Римляне хотели помериться силами на близком расстоянии и вступить в рукопашный бой[177]; (2) пунийцы, напротив, уклонялись от него, предпочитали действовать искусством, а не силой и сражаться корабль с кораблем, а не человек с человеком и меч с мечом. (3) Они поступали вполне разумно: насколько их флот изобиловал матросами и гребцами, настолько он уступал римскому числом воинов, так что всякий раз, когда их корабль сцеплялся с римским, число вооруженных, вступивших в схватку, было далеко не одинаково. (4) Когда это отношение было замечено, то римляне еще более ободрились л сознании своего численного превосходства, а карфагеняне, убедившись в своей сравнительной слабости, окончательно пали духом. (5) Тотчас же семь пунийских кораблей были захвачены, остальные бежали. Матросов и воинов на пленных кораблях было тысячу семьсот человек, в их числе – три знатных карфагенянина. (6) Римский флот вернулся в гавань невредимый; только один корабль оказался с пробитым бортом, но и его удалось спасти.

(7) Вслед за этим сражением, еще до распространения вести о нем среди мессанцев, прибыл в Мессану консул Тиберий Семпроний. В проливе его встретил царь Гиерон с выстроенным в боевой порядок флотом; перешедши с царского корабля на консульский, (8) он поздравил консула с благополучным прибытием его самого, войска и флота и пожелал ему счастья и успехов в Сицилии. (9) Затем он изложил ему положение дел на острове, рассказал о покушениях карфагенян, обещал быть на старости лет таким же верным союзником римского народа, каким был в молодости[178], в первую войну, и (10) обязался безвозмездно доставлять легионам и флоту хлеб и одежду. «Большая опасность,– прибавил он,– грозит Лилибею и приморским городам; есть в них люди, которым перемена правления пришлась бы по вкусу». (11) Ввиду этих обстоятельств консул решил без всякой проволочки отправиться с флотом в Лилибей; царь и царский флот отправились вместе с ним. Уже во время плавания они узнали, что под Лилибеем состоялось сражение и что неприятельские корабли частью были захвачены, частью бежали.

51. (1) В Лилибее консул отпустил Гиерона с царским флотом, оставил для охраны сицилийского побережья претора, а сам отправился к острову Мелита[179], который был занят карфагенянами. (2) При его прибытии начальник гарнизона Гамилькар, сын Гисгона, сдался ему без малого с двумя тысячами воинов, городом и всем островом. Отсюда римляне через несколько дней вернулись в Лилибей, и пленные, которых взял претор, равно как и те, которые сдались консулу, были проданы с торгов. (3) Рассудив, что с этой стороны никакая опасность Сицилии более не угрожает, консул отправился к островам Вулкана, где, по слухам, стоял пунийский флот. Но вблизи этих островов не нашли уже ни одного неприятельского воина; (4) враг отправился опустошать италийское побережье, совершил набег на окружавшие Вибон[180] поля и стал угрожать самому городу. (5) Возвращаясь в Сицилию, консул получил известие о высадке врагов в окрестностях Вибона, а также и письмо сената, гласившее, что Ганнибал перешел в Италию и что ему следует без всякого промедления спешить на помощь товарищу. (6) Под гнетом стольких одновременных забот он тотчас же посадил войско на суда и послал его по Адриатическому морю в Аримин[181], (7) поручил своему легату Сексту Помпонию охранять с двадцатью пятью военными кораблями окрестности Вибона и вообще италийское побережье, пополнил флот претора Марка Эмилия, доведя его численность до пятидесяти кораблей, а сам, упорядочив сицилийские дела, на десяти кораблях поплыл вдоль берега Италии и достиг Аримина. Застав здесь свое войско, он отправился вместе с ним к Требии, где и соединился со своим товарищем.

52. (1) И вот уже оба консула и все римские силы были выставлены против Ганнибала; этим ясно было высказано, что если не удастся защитить римское государство этими войсками, то другой надежды уже нет. (2) Все же один консул[182], проученный несчастным исходом последнего конного сражения и полученной раной, советовал ждать; напротив, другой[183], будучи свеж духом, сгорал нетерпением и не хотел даже слышать об отсрочке. (3) Галлы, населявшие в те времена всю местность между Требией и Падом, в этом споре двух могущественных народов заискивали у обеих сторон, и было ясно, что они стараются обеспечить себе милость того, кто выйдет победителем[184]. (4) Римляне относились к этому достаточно благосклонно, довольные и тем, что они не бунтуют; Пуниец, напротив, был возмущен: сами же они, твердил он, призвали его для возвращения им свободы! (5) Чтобы излить на них свой гнев и вместе с тем доставить воинам добычу, он велел отряду из двух тысяч пехотинцев и тысячи всадников – последние были большею частью нумидийцы, но были между ними и галлы – опустошать весь край сплошь до берегов Пада. (6) Тогда беспомощные галлы, до тех пор колебавшиеся, поневоле отшатнулись от обидчиков и пристали к тем, в которых они видели мстителей за причиненную им обиду; отправив послов к консулам, они просили их прийти на помощь стране, бедствующей будто бы вследствие чрезмерной преданности ее жителей римлянам. (7) Корнелий не считал время благоприятным для вооруженного вмешательства[185], да и повод ему не нравился: он не питал никакого доверия ко всему галльскому племени после недавней измены бойев[186], не говоря уже о многих других его коварных поступках, которые могли быть забыты вследствие их давности. (8) Семпроний, напротив, утверждал, что лучшим средством к удержанию союзников в верности будет защита тех из них, которые первые попросили о помощи. (9) А так как его товарищ продолжал колебаться, то он послал свою конницу, прибавив к ней тысячу пехотинцев, большею частью из метателей, за Требию защищать землю галлов. (10) Напав неожиданно на рассыпавшихся без всякого порядка неприятелей, большинство из которых к тому же было обременено добычей, они произвели между ними страшное смятение: многих они убили, а остальных преследовали до самого лагеря и сторожевых постов врага. Здесь они принуждены были отступить перед высыпавшей из лагеря толпой вооруженных, но, получив подкрепление, возобновили бой. (11) С этого времени ход битвы был разнообразен: римляне то напирали, то отступали, в конце концов успех был одинаков с обеих сторон. Все же потери, понесенные карфагенянами, были крупнее, а потому слава победы осталась за римлянами.

53. (1) Никому эта слава не казалась такой великой и такой несомненной, как самому консулу. Он был вне себя от радости, что победил именно той частью войска[187], которая под начальством другого консула была разбита. (2) «Воины,– говорил он,– вновь ободрились и воспрянули духом, и никто, кроме товарища по должности, не желает отсрочки сражений. Он один, больной душой еще более, чем телом, помня о своей ране, боится строя и оружия. Но нельзя же всем предаваться малодушию по милости одного больного человека. (3) К чему отлагать битву и напрасно терять время? Какого еще третьего консула и войска[188] дожидаемся мы? (4) А лагерь карфагенян находится в Италии, почти в виду Рима! Они нападают уже не на Сицилию и Сардинию, которую мы отняли у побежденных, не на Испанию по сю сторону Ибера – они изгоняют нас, римлян, из нашего же отечества, из земли, в которой мы родились! (5) Как застонали бы наши отцы, не раз рубившиеся под стенами Карфагена[189], если бы они могли видеть, как мы, их дети, два консула с двумя консульскими войсками, находясь в средине Италии, в ужасе прячемся в своем лагере, между тем как Пуниец поработил всю землю между Альпами и Апеннинами!» (6) Это твердил он и своему больному товарищу, сидя у его постели, и перед своей палаткой, нисколько не стесняясь присутствием воинов. Его подзадоривали и приближающиеся выборы, после которых дальнейшее ведение войны могло быть поручено новым консулам, и возможность, пользуясь болезнью товарища, присвоить всю славу себе одному. (7) При таких обстоятельствах возражения Корнелия ни к чему не вели: Семпроний велел воинам готовиться к скорой битве.

Ганнибал, понимавший, какой образ действия всего целесообразнее для врагов, собственно, не мог рассчитывать, что консулы станут действовать неосторожно и наобум; (8) все же он знал, как опрометчив и самонадеян один из них, ознакомившись с его характером заранее, по слухам, а затем и на опыте, и полагал, что удачный исход его стычки с грабителями сделал его еще самонадеяннее: ввиду этого он не терял надежды, что ему представится удобный случай дать сражение. (9) Со своей стороны он заботливо старался не пропустить такого случая именно теперь, пока воины врага были неопытны[190], пока более дельный из обоих предводителей вследствие своей раны был неспособен руководить военными действиями, (10) пока, наконец, галлы были бодры духом; он знал, что эта густая толпа последует за ним тем неохотнее, чем дальше он поведет ее из дому. (11) Итак, он надеялся, что сражение вскоре состоится, и во чтобы то ни стало желал дать его, даже если бы враги стали медлить. А когда лазутчики из галлов (они безопасней всего могли доставлять ему требуемые сведения, так как их соплеменники служили в обоих лагерях) донесли ему, что римляне готовы вступить в бой, Пуниец стал отыскивать место, удобное для засады.

54. (1) Между его лагерем и Требией протекал ручей с высокими берегами, обросшими камышом и разными кустарниками и деревьями, какие обыкновенно вырастают на невозделанной почве. Ганнибал лично осмотрел это место и убедился, что тут легко можно скрыть даже всадников. (2) Вернувшись, он сказал своему брату Магону: «Вот то место, которое тебе следует занять. Выбери по сотне человек из пехоты и конницы и явись с ними ко мне в первую стражу; теперь пора отдохнуть». (3) С этими словами он отпустил военный совет. (3) Вскоре Магон с избранными воинами явился. «Я вижу, что вы могучи, – сказал им Ганнибал, – но чтобы вы были сильны не только удалью, но и числом, каждый из вас пусть выберет из своей турмы или манипула[191] по девяти похожих на него храбрецов. Магон покажет вам место, которое вам следует занять; перед вами враги, ничего в такого рода хитростях не смыслящие». (4) В конце концов он отослал Магова с тысячью всадников и тысячью пехотинцев. На рассвете Ганнибал велит нумидийской коннице перейти Требию, подскакать к воротам непрятельского лагеря и, бросая дротиками в караульных, вызвать врага на бой, а затем, когда сражение загорится, медленным отступлением заманить его на эту сторону реки. (5) Таково было поручение, данное нумидийцам, остальным же начальникам как пехоты, так и конницы было предписано, чтобы они велели всем воинам закусить, а затем надеть оружие, оседлать коней и ждать сигнала к битве.

(6) Лишь только нумидийцы произвели тревогу, Семпроний, сгорая жаждой вступить в бой, по установленному уже заранее плану вывел в поле сначала всю конницу – на эту часть своих сил он более всего полагался, – затем шесть тысяч пехотинцев, а затем и все другие силы. (7) Было как раз время зимнего солнцеворота, шел снег[192]; местность, лежавшая между Альпами и Апеннинами, была особенно сурова от близости рек и болот. (8) К тому же люди и лошади были выведены торопливо – не было времени ни поесть, ни как-то защитить себя от холода; они и так уже зябли, а чем далее они входили в поднимавшийся из реки туман, тем сильнее пробирала их дрожь. (9) Но вот они пустились преследовать бегущих нумидийцев и вошли в воду, а она, поднявшись вследствие ночного дождя, достигала им до груди. Когда они вышли на тот берег, все до того окоченели, что едва были в состоянии держать оружие в руках; к тому же они, так как часть дня уже прошла, изнемогали от усталости в от голода.

55. (1) Все это время воины Ганнибала грелись у костров, разведенных перед палатками, натирали тело оливковым маслом, которое им разослали по манипулам, и спокойно ели. Когда был дан сигнал, что враги перешли реку, они, бодрые душой и телом, взялись за оружие и выступили в поле. (2) Балеарцев[193] и легкую пехоту (их было около восьми тысяч человек) Ганнибал поместил впереди знамен, за ними – тяжеловооруженных пехотинцев, ядро и силу своего войска; по обоим крыльям была рассыпана десятитысячная конница, на крыльях же поставлены и слоны. (3) Консул, заметив, что его конница, понесшаяся врассыпную вслед за нумидийцами, слишком неосторожно зашла вперед и встретила неожиданное сопротивление, отозвал ее обратно, дав знак к отступлению, и расставил по крыльям, взяв в центр пехоту. (4) Римлян было восемнадцать тысяч, союзников и латинов двадцать тысяч; к ним следует прибавить вспомогательные отряды ценоманов[194], единственного галльского племени, сохранившего верность римлянам. Таковы были силы сразившихся.

(5) Начали сражение балеарцы. Встретив, однако, сильный отпор со стороны легионов, легкая пехота поспешно разделилась и была разведена по крыльям. (6) Вследствие этого ее движения положение римской конницы сразу стало очень затруднительным. И без того уже трудно было держаться четырем тысячам всадников против десяти тысяч, людям уставшим против людей, большею частью еще свежих, а тут еще балеарцы засыпали их градом дротиков. (7) В довершение всего слоны, шествовавшие на краях впереди конницы, наводили ужас на воинов, но еще более пугали лошадей, притом не только своим видом, но и непривычным запахом. И вот поле на широком пространстве покрылось беглецами. (8) Римская пехота дралась не менее храбро, чем карфагенская, но была значительно слабее. Пуниец, незадолго до битвы отдыхавший, вступил в бой со свежими еще силами; римлянам, напротив, голодным, уставшим, с окоченевшими от мороза членами, всякое движение стоило труда. Все же они взяли бы одной храбростью, если бы против них стояла только пехота; (9) но здесь балеарцы, прогнав конницу, метали свои дротики им во фланги, тут слоны напирали уже на самую средину переднего строя, а там вдруг Магон с нумидийцами, мимо засады которых пехота пронеслась, ничего не подозревая, появился в тылу и привел задний ряд в неописуемое замешательство. (10) И все-таки среди всех этих бедствий, окружавших ее со всех сторон, пехота крепко держалась некоторое время; наиболее успешно отразила она вопреки всеобщему ожиданию натиск слонов. (11) Легкие пехотинцы, особо для этого отряженные, забросали их дротиками и обратили в бегство, а затем, преследуя бегущих, кололи под хвост, где у них кожа тоньше и ранить их поэтому легче.

56. (1) Заметив, что слоны в исступлении начинают уже бросаться на своих, Ганнибал велел удалить их из середины и отвести на левый край, чтобы они пришлись против вспомогательных отрядов галлов. Тут они сразу вызвали повсеместное бегство, и ужас римлян достиг пределов, когда они заметили, что их союзники разбиты. (2) Пришлось им образовать круг[195]. При таких обстоятельствах приблизительно десять тысяч, не видя другой возможности спастись, прорубились через центр африканской пехоты, укрепленной галльскими вспомогательными отрядами, нанесши врагу страшный урон. (3) Отсюда они, не будучи в состоянии вернуться в лагерь, от которого их отделяла река, и не видя из-за дождя, куда им направиться, чтобы прийти на помощь своим, прямым путем проследовали в Плацентию. (4) По их примеру было сделано много попыток пробиться в различные стороны; направившиеся к реке были либо поглощены водоворотами, или застигнуты врагами, если не решались войти в реку; (5) те, которые в беспорядочном бегстве рассыпались по равнине, последовали за отступающим отрядом и достигли Плацентии; другим страх перед врагами внушил смелость войти в реку, и они, перешедши ее, добрались до лагеря.

(6) У карфагенян слякоть и невыносимые холода погубили много людей и вьючных животных и почти всех слонов[196]. (7) Далее Требии они врага не преследовали и вернулись в лагерь до того оцепеневшими от холода, что едва радовались своей победе[197]. (8) Поэтому в ночь, когда воины, оставленные в римском лагере для его охраны, а равно и спасшиеся туда бегством и большею частью почти безоружные, на плотах переправлялись через Требию[198], карфагеняне действительно ничего не заметили среди шума, производимого дождем, (9) или же, не будучи уже в состоянии двигаться от усталости и ран, притворились, что ничего не замечают. Таким образом консул Сципион тихо и беспрепятственно привел войско в Плацентию, а оттуда через Пад в Кремону[199], чтобы зимовка двух войск не ложилась непосильной тяжестью на одну колонию[200].

57. (1) Ужас, распространившийся в Риме при известии об этом поражении, не поддается никакому описанию. «Вот-вот, думали римляне, – появятся знамена врага, приближающегося к городу Риму, (2) и нет надежды, нет помощи, нет возможности спасти от его натиска ворота и стены столицы. Когда один консул был побежден на Тицине, мы могли отозвать другого из Сицилии. Теперь оба консула, оба консульских войска разбиты; откуда взять других предводителей, другие легионы?» (3) Так рассуждали они в испуге, как вдруг вернулся консул Семпроний, Подвергаясь страшной опасности, он пробрался сквозь рассеявшуюся повсюду для грабежа неприятельскую конницу, ведомый лишь отвагою, а не расчетом и даже не надеждой обмануть бдительность врага или оказать ему сопротивление, если бы его открыли. (4) Он провел консульские выборы, что было тогда наиболее насущной потребностью[201], и затем вернулся на зимние квартиры. Консулами были избраны Гней Сервилий и Гай Фламиний.

(5) Римлянам, впрочем, даже зимовать не дали спокойно. Всюду рыскали нумидийские всадники или же – если местность была для них слишком неровной – кельтиберы и лузитанцы[202]. Римляне были, таким образом, отрезаны решительно от всякого подвоза продовольствия, не считая лишь того, что доставлялось им на кораблях по реке Пад. (6) Была недалеко от Плацентии торговая пристань, окруженная сильными укреплениями и охраняемая многочисленным гарнизоном. В надежде взять эту крепость силой Ганнибал выступил, взяв с собой конницу и легкую пехоту; а так как он в тайне видел главный залог успешности предприятия, то нападение было произведено ночью. Все же ему не удалось обмануть караульных, (7) и внезапно был поднят такой крик, что его было слышно даже в Плацентии. Таким образом, на рассвете явился консул[203] с конницей, велев легионам следовать за ним в боевом порядке. (8) Еще до их прибытия обе конницы сразились, а так как Ганнибал, получив рану, был вынужден оставить битву, то враги пали духом и караульный отряд был блестящим образом спасен. (9) Но отдых продолжался всего несколько дней. Едва дав ране зажить, Ганнибал быстро двинулся к Виктумулам[204], чтобы захватить их приступом. (10) В галльскую войну[205] это место служило римлянам житницей; затем, так как оно было укреплено, туда стали стекаться со всех сторон окрестные обитатели, принадлежавшие к различным племенам; тогда же страх перед опустошениями заставил многих крестьян поселиться там. (11) И вот эта толпа, услышав о доблестной защите крепости под Плацентией, воодушевилась мужеством, взялась за оружие и вышла навстречу Ганнибалу. (12) Войска встретились на дороге скорее в походном, чем в боевом порядке; а так как с одной стороны дралась нестройная толпа, а с другой – уверенные друг в друге вожди и войско, то тридцать пять тысяч человек были обращены в бегство сравнительно немногими. (13) На следующий день город сдался и принял в свои стены пунийский отряд. Горожанам было велено выдать оружие; они тотчас повиновались; вдруг раздался сигнал грабить город, как будто победители взяли его с боя. (14) Ни одно из бедствий, которые летописцы в подобных случаях считают достойными упоминания, не миновало жителей: все, что только могли придумать своеволие, жестокость и бесчеловечная надменность, обрушилось на этих несчастных. Таковы были зимние походы Ганнибала.

58. (1) Затем был дан воинам кратковременный отдых, (2) пока стояли невыносимые морозы; а с первыми, еще сомнительными признаками приближения весны Ганнибал оставил зимние квартиры и повел войско в страну этрусков, рассчитывая убеждением или силой привлечь и этот народ на свою сторону, подобно тому как сделал это с галлами и лигурийцами. (3) Но во время перехода через Апеннины его застигла такая страшная буря, что в сравнении с ней даже ужасы Альп показались почти ничем. Дождь и ветер хлестали пунийцев прямо в лицо и с такой силой, что они или были принуждены бросать оружие, или же, если пытались сопротивляться, сами падали наземь, пораженные силой вьюги. На первых порах они только остановились. (4) Затем, чувствуя, что ветер захватывает им дыхание и щемит грудь, они присели, повернувшись к нему спиною. (5) Вдруг над их головами застонало, заревело, раздались ужасающие раскаты грома, засверкали молнии; (6) пока они, оглушенные и ослепленные, от страха не решались двинуться с места, грянул ливень, а ветер подул еще сильнее. Тут они наконец убедились в необходимости расположиться лагерем на том самом месте, где были застигнуты непогодой. (7) Но это оказалось лишь началом новых бедствий. Нельзя было ни развернуть полотнище, ни водрузить столбы, а если и удавалось раскинуть палатку, то она не оставалась на месте; все разрывал и уносил ураган. (8) А тут еще тучи, занесенные ветром повыше холодных вершин гор, замерзли и стали сыпать градом в таком количестве, что воины, махнув рукой на все, бросились на землю, скорее погребенные под своими палатками, чем прикрытые ими; (9) за градом последовал такой сильный мороз, что, если кто в этой жалкой куче людей и животных хотел приподняться и встать, он долго не мог этого сделать, так как жилы окоченели от стужи и суставы едва могли сгибаться. (10) Наконец резкими движениями они размялись и несколько ободрились духом; кое-где были разведены огни; если кто чувствовал себя слишком слабым, то прибегал к чужой помощи. (11) В продолжение двух дней оставались они на этом месте, как бы в осаде; погибло много людей, много вьючных животных, а также и семь слонов из тех, которые уцелели после сражения на Требии.

59. (1) Спустившись с Апеннин, Ганнибал Двинулся назад, к Плацентии, и остановился в десяти милях от города; в следующий день он повел против врага двенадцать тысяч пехотинцев и пять тысяч всадников. (2) Консул Семпроний, вернувшийся уже к этому времени из Рима, не уклонился от боя; в этот день расстояние между обоими лагерями не превышало трех миль. (3) На другой день они сразились с замечательным мужеством, но с переменным счастьем. В первой стычке римляне имели решительный перевес: они не только победили в поле, но, погнав врага, преследовали его до самого лагеря, а затем произвели нападение и на самый лагерь. (4) Ганнибал, расставив немногих защитников вдоль вала и у ворот, остальным велел сплотиться вокруг него на средней площади лагеря и с напряженным вниманием ждать сигнала к вылазке. (5) В девять часов дня[206] римский полководец, видя, что воины только напрасно истощают свои силы и что все еще нет никакой надежды взять лагерь, дал знак к отступлению. (6) Узнав об этом и заметив, что бой прекратился и неприятель отступает от его лагеря, Ганнибал тотчас же из правых и левых ворот выпускает против врага конницу, а сам отборной пехотой устремляется через средние ворота. (7) Если бы время дня позволяло обоим войскам дать более продолжительный бой, то вряд ли какое-нибудь иное сражение ознаменовалось бы большим ожесточением и большим числом убитых с обеих сторон; (8) теперь же, как ни храбро дрались воины, а ночь заставила их разойтись. Таким образом, потери были меньше, чем можно было ожидать по остервенению, с каким противники бросились друг на друга; а так как обе стороны сражались с одинаковым почти успехом, то и число убитых к окончанию боя было одинаково; пало не более как по шестьсот пехотинцев и вполовину против этого числа всадников. (9) Все же потери римлян были ощутительнее, чем можно было предположить, судя по одному числу павших; было убито довольно много людей всаднического сословия[207], пять военных трибунов и три начальника союзников[208]. (10) После этого сражения Ганнибал отступил к лигурийцам, а Семпроний к Луке[209]. Лигурийцы выдали входящему в их пределы Ганнибалу двух римских квесторов, Гая Фульвия и Луция Лукреция, которых они захватили обманом, и, сверх того, двух военных трибунов и пять лиц всаднического сословия, большею частью сыновей сенаторов; это они сделали для того, чтобы он убедился в их мирном настроении и желании быть союзниками карфагенян[210].

60. (1) Пока все это происходит в Италии[211], Гней Корнелий Сципион, посланный с флотом и войском в Испанию, (2) отправился от устьев Родана и, обогнув Пиренеи, пристал в Эмпориях[212]. Высадив здесь войско, (3) он начал с леетанов[213] и мало-помалу подчинил Риму все побережье до реки Ибер, то возобновляя прежние союзы, то заключая новые. (4) Приобретя при этом славу кроткого и справедливого человека, он распространил свое влияние не только на приморские народы, но и на более дикие племена, населявшие гористую область внутри страны, и не только заключил с ними мир, но и сделал их своими союзниками и набрал среди них несколько сильных вспомогательных отрядов.

(5) Испания по сю сторону Ибера была провинцией Ганнона[214]; его Ганнибал оставил защищать эту страну. Полагая, что следует идти навстречу врагу, не дожидаясь всеобщего бунта, он остановился лагерем в виду неприятеля и вывел свое войско в поле. (6) Римский полководец также счел лучшим не откладывать сражения; зная, что ему войны с Ганноном и Газдрубалом не миновать, он предпочитал иметь дело с каждым порознь, чем с обоими вместе. (7) Сражение было не особенно напряженным; шесть тысяч неприятелей было убито, две тысячи взято в плен, сверх того, еще охрана лагеря, который также был взят, и сам полководец с несколькими вельможами[215]. (8) При этом было завоевано и местечко Циссис[216], лежавшее недалеко от лагеря; впрочем, найденная в нем добыча состояла из предметов небольшой стоимости – главным образом грубой утвари и негодных рабов. (9) Зато захваченная в лагере добыча обогатила римских воинов, так как не только побежденное войско, но и то, которое под знаменами Ганнибала служило в Италии, оставило всю свою более или менее ценную собственность по ту сторону Пиренеев, чтобы она не оказалась тяжелым бременем для несущих.

61. (1) Газдрубал, прежде чем достоверная весть об этом поражении могла дойти до него, переправился через Ибер с восемью тысячами пеших и тысячью всадников в тщетной надежде выйти навстречу римлянам при первом их появлении в стране. Узнав, что карфагеняне разбиты наголову под Циссисом и их лагерь взят, он повернул к морю. (2) Недалеко от Тарракона[217] он застиг флотских воинов[218] и моряков, бродивших отдельными шайками по полям, как это бывает обыкновенно после успеха. Пустив против них врассыпную свою конницу, он многих перебил, а остальных в крайнем замешательстве прогнал к кораблям. (3) Не решаясь, однако, более оставаться в этих местах, чтобы его не застиг Сципион, он удалился за Ибер. (4) В самом деле, Сципион, узнав о прибытии новых врагов, поспешно двинулся со своим войском против них; наказав нескольких начальников кораблей и оставив в Тарраконе небольшой отряд, он вернулся с флотом в Эмпории. (5) Не успел он удалиться, как вдруг опять появился Газдрубал, побудил к возмущению племя илергетов, которое дало было Сципиону заложников, и с их же молодежью стал опустошать поля верных римлянам союзников. (6) Но лишь только Сципион выступил с зимних квартир, он опять оставил всю область по сю сторону Ибера; Сципион же вторгся с войском в пределы илергетов, брошенных виновником их возмущения, загнал всех в их главный город Атанагр[219] и осадил. (7) Через несколько дней ему удалось снова принять в подданство илергетов[220], он велел им поставить еще больше против прежнего заложников я наказал их, сверх того, еще денежной пеней. (8) Отсюда он двинулся к авсетанам[220], которые также были союзниками пунийцев, и осадил их город. Когда же лацетаны[221] поспешили выручать соседей, Сципион ночью, недалеко от города, когда лацетаны намеревались войти в него, устроил им засаду. (9) Около двенадцати тысяч было убито; почти все потеряли оружие и, рассеявшись по полям, убежали восвояси. Да и осажденных защищала только зима, от которой осаждающие терпели много невзгод. (10) Тридцать дней продолжалась осада, и все это время глубина снега редко бывала менее четырех футов; но зато он так завалил римские осадные щиты и навесы, что им они были спасены от поджигательных снарядов, которые враги неоднократно бросали в них. (11) В конце концов, когда вождь авсетанов Амузик спасся бегством к Газдрубалу, они сдались, обязавшись уплатить двадцать талантов серебра. Римляне вторично отправились на зимние квартиры, на этот раз в Тарракон[222].

62. (1) В Риме и его окрестностях много тревожных знамений или действительно было замечено в эту зиму, или же – как это обыкновенно бывает, коль скоро умы объяты суеверным страхом, – о них только доносили часто, и рассказчикам слепо верили. (2) В числе прочих передают, будто полугодовалый ребенок свободных родителей на Овощном рынке крикнул: «Триумф!»; (3) на Бычьем рынке бык сам собою взобрался на третий этаж и бросился оттуда, испуганный тревогой, которую подняли жильцы; (4) на небе показались огненные изображения кораблей; в храм Надежды, что на Овощном рынке[223], ударила молния; в Данувии копье шевельнулось, и ворон влетел в храм Юноны[224] и сел как раз на ложе богини; (5) в окрестностях Амитерна[225] во многих местах показывались издали призраки в белой одежде, но ни с кем не повстречались; в Пицене шел каменный дождь; в Цере вещие дощечки[226] утончились; в Галлии волк выхватил у караульного меч из ножен и унес его. (6) Относительно всех прочих замечаний было определено, чтобы децемвиры справились в Сивиллиных книгах[227]; по поводу же каменного дождя в Пицене было объявлено девятидневное празднество. По истечении его приступили к другим очистительным обрядам, в которых приняли участие почти все граждане. (7) Прежде всего было произведено очищение города; богам, по определению децемвиров, заклали известное число взрослых животных; (8) в Ланувии поднесли Юноне дар из сорока фунтов золота, а замужние женщины посвятили Юноне на Авентине медную статую; в Цере, где вещие дощечки утончились, был устроен лектистерний[228] и вместе с тем молебствие Фортуне на горе Альгид[229]; (9) также и в Риме был устроен лектистерний Ювенте[230] и молебствие в храме Геркулеса для отдельных избранных, а затем для всего народа молебствие во всех храмах. (10) Гению[231] было заклано пять взрослых животных; и, сверх того, определено, чтобы претор Гай Атилий Серран произнес обеты на случай, если бы положение государства не изменилось к худшему в течение следующих десяти лет. (11) Эти обряды и обеты, совершенные и произнесенные по откровению Сивиллиных книг, в значительной степени успокоили взволнованные суеверным страхом умы.

63. (1) Фламиний, один из назначенных консулов следующего года, получив по жребию зимовавшие в Плацентии легионы, послал консулу письмо с приказом, чтобы это войско к мартовским идам[232] стояло лагерем в Аримине. (2) Он действительно намеревался вступить в должность там, в провинции, помня о своих старинных спорах с сенатом в бытность свою трибуном, а позже и консулом, когда у него сначала хотели отнять консульство, а затем триумф[233]; (3) к тому же ненависть к нему сенаторов увеличилась по случаю нового закона, предложенного народным трибуном Гаем Клавдием против воли сената и при содействии одного только Гая Фламиния из среды сенаторов, – чтобы никто из сенаторов или сыновей сенаторов не владел морским кораблем вместимостью свыше трехсот амфор[234]. (4) Эта вместимость считалась законодателем достаточной, чтобы привезти в город из деревни припасы для собственного употребления; торговля же признавалась для сенаторов безусловно позорной. Закон этот, наделавший очень иного шуму, принес Фламинию, который отстаивал его, ненависть знати, но зато любовь народа и, таким образом, вторичное консульство. (5) Ввиду этого он стал опасаться, как бы его не пожелали задержать в городе вымышленными ауспициями[235], откладыванием Латинского празднества[236] и другими помехами, которыми обыкновенно пользовались против консулов, и поэтому под предлогом поездки по частным делам тайком уехал в свою провинцию. (6) Когда об этом узнали, негодование сенаторов, и без того уже сильное, еще возросло. «Гай Фламиний,– говорили они,– ведет войну не с одним только сенатом, но и с бессмертными богами. (7) Еще прежде он, выбранный консулом при зловещих ауспициях, отказал в повиновении богам и людям, когда они отзывали его с самого поля битвы[237]; теперь он, помня о своей тогдашней непочтительности, бегством уклонился от обязанности произнести в Капитолии торжественные обеты. (8) Он не пожелал в день вступления своего в должность помолиться в храме Юпитера Всеблагого Величайшего, увидеть кругом себя собранный для совещания сенат, который его ненавидит и ему одному ненавистен, назначить день Латинского празднества и совершить на горе[238] торжественное жертвоприношение Латинскому Юпитеру; (9) не пожелал, совершив ауспиции, отправиться в Капитолий для произнесения обетов и затем в военном плаще в сопровождении ликторов уехать в провинцию[239]. Он предпочел отправиться, наподобие какого-нибудь торговца, промышляющего при войске, без знаков своего достоинства, без ликторов, украдкой, как будто удалялся в изгнание. (10) По-видимому, ему показалось более соответствующим величию своей власти вступить в должность в Аримине, чем в Риме, надеть окаймленную пурпуром тогу на каком-нибудь постоялом дворе, чем подле своих пенатов!» (11) Все решили, что его следует – честью ли или силой – вернуть и заставить сначала лично исполнить все обязанности перед богами и людьми, а затем уже отправиться к войску и в провинцию. (12) Послами (постановлено было отправить таковых) избраны были Квинт Теренций и Марк Антистий; но их слова так же мало подействовали на него, как в его первое консульство письмо сената. (13) Через несколько дней он вступил в должность; но когда он приносил жертву, теленок, раненный уже, вырвался из рук священнослужителей и обрызгал своей кровью многих из присутствовавших[240]; (14) вдали же смятения и тревоги было еще больше, так как не знали, в чем причина испуга. Многие видели в этом предзнаменование больших ужасов. (15) Затем он принял два легиона от прошлогоднего консула Семпрония и два от претора Гая Атилия[241] и повел свое войско по горным тропинкам Апеннин в Этрурию.

КНИГА XXII

1. (1) Уже приближалась весна, когда Ганнибал снялся с зимнего лагеря[1]; не раз уже тщетно пытался он перейти Апеннины, стояли невыносимые морозы, однако и медлить было очень опасно и страшно. (2) Галлы, которых раньше подстрекала надежда пограбить и нажиться, увидев, что не они расхищают чужое, а собственная их земля стала местом военных действий и отягощена зимними лагерями обеих сторон, перенесли свою ненависть с римлян на Ганнибала. (3) Галльские вожди часто старались заманить его в западню, которую устраивали с таким же легкомыслием, с каким и раскрывали, не доверяя друг другу. Ганнибал уцелел: он одевался по-разному, менял шапки, и, таким образом, не попался в ловушку[2]. (4) Сняться пораньше с зимнего лагеря побудил его все-таки страх.

В это самое время – в мартовские иды[3] – в Риме вступил в свою должность консул Гней Сервилий. (5) Он доложил сенату о положении государства и тут ненависть к Фламинию вспыхнула с новой силой. Двое консулов были избраны, говорили сенаторы, а имеется только один. (6) Разве есть у Фламиния законная власть? Разве есть у него право ауспиций? Власть должностного лица берет начало из дома – от государственных и частных пенатов[4]. Консул облекается ею и несет ее с собой после того, как он справил Латинские празднества, принес жертву на Горе[5], произнес положенные обеты на Капитолии. (7) А частный человек не имеет права ауспиций и нельзя, отправившись из Рима без них, совершить настоящие ауспиции на чужой почве[6].

(8) Становилось еще страшнее от пугающих знамений, о которых оповещали со всех сторон: в Сицилии у многих солдат загорелись дротики; в Сардинии у всадника, объезжавшего караулы на стене, вспыхнул в руке жезл; на побережье сверкало множество огней; на двух щитах выступил кровавый пот; (9) каких-то солдат убило молнией; солнечный диск на виду у всех сделался меньше; в Пренесте[7] с неба падали раскаленные камни; в Арпах[8] видели на небе щиты и солнце, сражающееся с луной; (10) в Капене[9] среди дня взошли две луны; в Цере[10] вода была смешана с кровью и даже Геркулесов источник[11] был в кровавых пятнах; в Антии[12] в корзины жнецов падали окровавленные колосья; (11) в Фалериях[13] небо словно раскололось и из огромной щели сверкнул нестерпимый свет; дощечки с предсказаниями вдруг стали тоньше[14], одна из них выпала сама собой с такой надписью: «Маворс[15] бряцает своим оружием»; (12) в это же время в Риме на статуе Марса на Аппиевой дороге[16] и на статуях волков выступил пот; в Капуе небо, казалось, охвачено было, огнем, а луна падала с дождем вместе. (13) Ввиду этого поверили и другим – не столь достопамятным – знамениям; у некоторых хозяев козы обросли длинной шерстью, курица превратилась в петуха, а петух в курицу. (14) Сведения эти доложили сенату и в курию ввели самих рассказчиков. Консул посоветовался с сенаторами, как умилостивить богов. (15) Постановлено было отвратить эти зловещие знамения принесением в жертву взрослых животных и сосунков и трехдневным молебствием богам во всех храмах; (16) а об остальном пусть децемвиры[17] справятся в Книгах, и пусть будет выполнено все, что угодно богам. (17) По указанию децемвиров постановлено было прежде всего Юпитеру поднести золотую молнию весом в пятьдесят фунтов, а Юноне и Минерве[18] вещи, сделанные из серебра; (18) Юноне Царице на Авентине[19] и Юноне Спасительнице в Ланувии[20] принести в жертву взрослых животных: матронам сложиться – пусть каждая внесет сколько может – и поднести дар Юноне Царице на Авентине и устроить лектистерний[21]; отпущенницам собрать денег – с каждой по ее средствам – и поднести дар Феронии[22]. (19) Это было исполнено, и децемвиры на форуме в Ардее[23] принесли в жертву крупных животных. В конце декабря в Риме у храма Сатурна совершили жертвоприношение и, как велено было, устроили лектистерний (ложе для богов застилали сенаторы[24]) и пиршество для народа; (20) день и ночь по городу раздавались клики в честь Сатурналий, и народ постановил считать этот день навсегда праздничным[25].

2. (1) Пока консул[26] в Риме умилостивлял богов и занят был набором солдат, Ганнибал снялся с зимних лагерей, так как до него дошел слух, что консул Фламиний уже прибыл в Арретий[27]. (2) Туда вели две дороги: одна дальняя, но более легкая, и другая, ближайшая, через болота, затопленные Арно, разлившимся более обычного. Ганнибал пошел через болота; (3) испанцев, африканцев и весь цвет своего старого войска он отправил вперед вместе с обозом, чтобы, если придется где остановиться, у них под рукой было все необходимое; за ними – в середине отряда – шли галлы, а замыкали его всадники. (4) Магон с легковооруженными нумидийцами[28] должен был заставлять солдат держать строй – особенно галлов (этот народ не умеет переносить тягот дальнего пути), если они станут разбредаться или не захотят идти дальше. (5) Передовые отряды шли за проводниками, преодолевая глубокие места реки, водовороты, трясины, солдат засасывало тиной, но они выбирались и не отставали от знамен. (6) Галлы, неспособные ни удержаться на ногах, поскользнувшись, ни выбраться из водоворота, совсем пали духом: (7) одни едва тащились от усталости; другие, отчаявшись и обессилев, валились с ног и умирали среди трупов вьючных животных. Сильнее всего страдали они от отсутствия сна, которое терпели четыре дня и три ночи. (8) Повсюду вода, нигде не найдешь сухого места, не растянешься на земле, чтобы немного соснуть. Усталые люди ненадолго ложились на груды поклажи, торчавшие из воды, (9) или на трупы вьючных животных, повсюду валявшиеся на пути. (10) У Ганнибала с самой весны с ее непостоянной, то жаркой, то холодной погодой, болели глаза; он ехал на единственном уцелевшем слоне[29], возвышавшемся над водой; (11) голова у полководца была тяжела от бодрствования, ночной сырости и болотного воздуха. Лечиться не было ни места, ни времени, и он ослеп на один глаз[30].

3. (1) Потеряв к своему прискорбию столько людей и животных, Ганнибал выбрался, наконец, из болот и разбил лагерь на первом сухом месте; через заранее высланных разведчиков он уже знал, что римское войско стоит под стенами Арретия, (2) и начал подробно осведомляться о нраве и замыслах консула, о свойствах этой местности, ее дорогах, возможностях иметь продовольствие и вообще обо всем, что следовало знать. (3) Эта местность была в Италии плодороднейшей: этрусская равнина между Фезулами[31] и Арретием изобиловала хлебом и всеми плодами земными; скота было тоже много. (4) Консул Фламиний со времен его предыдущего консульства преисполнен был дерзостью[32]: и сенат, и законы, и сами боги были ему нипочем. От природы он был человеком безрассудным и судьба питала его опрометчивость успехами на войне и в гражданской деятельности. (5) Было ясно: он станет действовать неистово и стремительно, не спрашивая совета ни у богов, ни у людей. Чтобы еще сильней подчинить этого консула власти его пороков, Пуниец начал дразнить его и выводить из себя: (6) оставив неприятеля слева, он направился к Фезулам, идя серединой Этрурии, чтобы пограбить, и чтобы консулу издали было видно, как враг опустошает страну, какие пожары устраивает, как избивает людей. (7) Фламиний, который даже, видя, что враг ведет себя тихо, не усидел бы на месте, теперь, когда у него почти на глазах грабили и разоряли союзников, счел для себя позором, что Пуниец разгуливает посреди Италии и, не встречая сопротивления, пойдет прямо на Рим. (8) В совете все уговаривали консула действовать ко благу страны и отказаться от блистательных предприятий: «Подождем сотоварища и, объединив войска, будем действовать согласно и по общему плану, а пока с помощью конницы и легковооруженных союзников будем препятствовать повсюду разбредшимся наглым грабителям». (9) Фламиний, в гневе кинувшись прочь из заседания, подал сигнал сразу и к выступлению, и к сражению. (10) «Да, конечно, мы посидим под стенами Арретия: ведь здесь наше отечество и родной дом. Выпустим из своих рук Ганнибала; и он вконец разорит Италию, все сожжет и уничтожит, подойдет к стенам Рима, а мы не раньше снимемся с места, чем сенаторы позовут Фламиния из-под Арретия, как некогда Камилла из-под Вей[33] ». Выкрикивая эти слова, он приказал поскорее взять знамена, а сам вскочил на лошадь; лошадь внезапно упала, и консул полетел через ее голову[34]. (11) Всех стоявших вокруг испугало это зловещее знамение перед началом битвы; (12) а тут еще сообщили, что знаменосец не мог, хотя и старался изо всех сил, вырвать из земли знамя. (13) Фламиний обернулся к гонцу: «Ты не от сената с письмом? Мне запрещают сражение? Ступай, скажи, пусть выкопают знамя, если выдернуть его не дает страх, сковавший им руки». (14) Войско выступило; командиры были угнетены и разногласием в совете, и двумя[35] предзнаменованиями, а толпа воинов радовалась неистовому вождю и надеялась невесть на что.

4. (1) Ганнибал обрушил все ужасы войны на область между городом Кортоной[36] и Тразименским озером: пусть Фламиний загорится гневом и кинется мстить за обиды союзников. (2) Войско уже пришло к месту, будто созданному для засады: озеро здесь подходит к самой подошве Кортонских гор[37]. Между ними и озером нет ничего, кроме очень узкой дороги, словно именно для нее тут нарочно оставлено место. Дальше открывается поле пошире, а там уже встают и холмы. (3) Ганнибал здесь разбил лагерь, но остался в нем только с африканцами и с испанцами; балеарцев[38] и прочих легковооруженных солдат он повел в обход за горами; всадников поместил у самого входа в ущелье, скрыв их за холмами; вошедших римлян встретит конница; озеро и горы заградят все.

(4) Фламиний подошел к озеру еще накануне, на закате солнца; на следующий день, едва рассвело, без предварительной разведки он прошел через теснину, и лишь когда войско стало разворачиваться на равнине, увидел перед собой врага, стоявшего напротив; засаду с тыла и сверху он не заметил. (5) Пуниец добился своего, римляне, стесненные горами и озером, были окружены вражеским войском. Ганнибал подал сигнал: напасть всему войску. (6) Солдаты сбежали вниз, как кому было ближе; для римлян это оказалось неожиданностью, тем более, что туман, поднявшийся с озера, был на равнине густ, а на горах редок, и неприятельские воины, хорошо различая друг друга, сбежали со всех холмов разом. (7) Римляне, еще не видя, что они окружены, поняли это по крикам. Бой начался с разных сторон раньше, чем солдаты успели, как следует, построиться, вооружиться и выхватить мечи.

5. (1) Консул и сам был потрясен общим смятением, но держался бесстрашно. Он восстановил, насколько это допускали время и место[39], расстроенные ряды воинов, оборачивавшихся на всякий крик, и обратился к тем, кто мог подойти и его услышать, с приказом стойко сражаться: (2) «Мы спасемся не молитвами и обетами, а доблестью и силой. Пробьемся мечом через вражеские ряды: чем меньше страха, тем меньше опасности». (3) Но в шуме и тревоге нельзя было услышать ни совета, ни приказания. Солдаты не узнавали даже своих знамен и легионов; у них едва хватало духа взяться за оружие и приготовить его к битве; оно стало для них скорей бременем, чем защитой. К тому же густой туман заставлял полагаться больше на слух, чем на зрение. (4) Люди оборачивались на стоны раненых, на крики схватившихся врукопашную, на смешанный гул голосов, грозных и испуганных. (5) Одни, убегая, наталкивались на сражающихся и присоединялись к ним; других, возвращавшихся на поле боя, увлекала за собою толпа бегущих. (6) А бежать было некуда: справа и слева горы и озеро, спереди и сзади вражеский строй – вся надежда на себя и на свой меч. (7) Каждый стал себе вождем и советчиком; сражение возобновилось – не правильное, где действуют принципы, гастаты и триарии, где передовые бьются перед знаменами, а весь строй за знаменами, где каждый знает свое место в легионе, когорте и манипуле[40]; (8) дрались, где кто оказался по воле случая или по собственному выбору – впереди или сзади, – и так были захвачены боем, что никто и не почувствовал землетрясения[41], которое сильно разрушило многие италийские города, изменило течение быстрых рек, погнало в них море, обрушило и сокрушило горы.

6. (1) Почти три часа дрались – и повсюду жестоко, но особенно вокруг консула. (2) С ним были лучшие воины, и он бесстрашно устремлялся туда, где его солдатам приходилось туго. (3) Его замечали по оружию: неприятель старался изо всех сил его захватить, а сограждане – уберечь. Его узнал всадник-инсубр, по имени Дукарий, знавший консула в лицо и крикнувший своим землякам: «Эй, вон тот самый, кто уничтожил наши легионы, кто разорил наш город[42] и наши земли: (4) принесу его в жертву Манам[43] наших сограждан, подло им погубленных». Пришпорив лошадь, он помчался в гущу врагов, снес голову оруженосцу, кинувшемуся наперерез, и пронзил копьем консула; триарии[44] помешали ему снять с убитого доспехи, прикрыв его своими щитами. (5) И тут началось почти повальное бегство: ни озеро, ни горы не были препятствием для потерявших от страха голову; люди, словно ослепнув, неслись по крутизнам и обрывам и стремглав скатывались вниз друг на друга вместе с оружием. (6) Там, где пройти было тесно, шли, где пришлось, – вброд, через болото, пока вода не доходила до плеч и до горла; некоторых безрассудный страх толкнул искать спасения вплавь; (7) решение безнадежное: плыть надо было долго, люди падали духом, их поглощала пучина, или, зря истомившись, они с трудом возвращались на отмели, где их избивала вражеская конница, вошедшая в воду. (8) Почти шесть тысяч человек из передового отряда римлян храбро прорвались через вражеский строй, вышли из ущелья и, ничего не зная о том, что происходит у них в тылу, задержались на холме; они слышали только крики и звон оружия, туман мешал им понять или догадаться, чем кончилось сражение. (9) Наконец, горячее солнце разогнало туман, и средь бела дня горы и равнины явили взору проигранное сражение и бездыханных воинов. (10) Захватив знамена, римляне кинулись бежать, стремясь ускользнуть от конницы. (11) На следующий день, видя, что им грозит еще и голод, они сдались на честное слово Магарбалу, гнавшемуся за ними ночью со всей конницей: он пообещал, если они отдадут ему оружие, отпустить их, оставив каждому что-нибудь одно из одежды. (12) Ганнибал соблюл уговор с пунийской честностью[45]: всех бросил в оковы.

7. (1) Такова была знаменитая битва у Тразименского озера[46] – одно из самых памятных бедствий народа римского. (2) Пятнадцать тысяч римлян было убито в бою; десять тысяч, рассеявшись по всей Этрурии, разными дорогами добрались до Рима; (3) две с половиной тысячи неприятелей погибли в бою и многие после от ран. Другие писатели говорят, что убитых с обеих сторон было гораздо больше[47]; (4) я ничего не хочу попусту преувеличивать – к этому весьма склонны писатели – я придерживаюсь Фабия, современника этой войны, автора весьма осведомленного[48]. (5) Ганнибал отпустил без выкупа римских союзников-латинов; римлян заковал, велел разыскивать в грудах трупов тела своих солдат и хоронить их; старательно разыскивал он тело Фламиния, чтобы предать его погребению; тела не нашли.

(6) Как только в Рим пришла весть об этом поражении, народ в страхе и смятении сбежался на форум. (7) Слухи о поражении расползались; женщины, бродя по улицам, расспрашивала встречных, какова судьба войска; многолюдная толпа, собравшаяся как на сходку, пришла на Комиций[49], к курии и взывала к должностным лицам; (8) наконец перед заходом солнца претор Марк Помпоний объявил: «Мы проиграли большое сражение». Ничего точнее от него не услыхали, но слухи шли от одного к другому, и люди пересказывали их дома: (9) консул и значительная часть войска погибли; уцелели немногие – одним удалось бежать в Этрурию, другие были перехвачены неприятелем. (10) Солдаты разбитого Фламиниева войска потерпели не больше горя, чем их родственники, терзаемые тревогой, не знавшие о судьбе близких, недоумевавшие, на что можно надеяться, чего бояться. (11) Назавтра и еще много дней у городских ворот стояло больше женщин, чем мужчин: ждали своих или вестей от них; шедших в город, особенно знакомых, окружали, расспрашивали и не отпускали, не выведав всего по порядку. (12) После расспросов выражение лиц у людей было разным: веселое или грустное, смотря по тому, что кто услышал; их провожали домой, утешая или поздравляя. У женщин радость и печаль проявились особенно бурно; (13) рассказывают, что одна, встретив вдруг в самых воротах сына, здравого и невредимого, скончалась в его объятиях; другая получила ложное известие о смерти сына[50] и печально сидела дома; увидя его, она от радости испустила дух. (14) Преторы несколько дней от восхода до заката держали сенаторов в курии, совещаясь с ними о том, с каким войском и под командой какого вождя можно сопротивляться победителям-пунийцам.

8. (1) Ничего еще не было решено, как пришло известие о другой беде: четыре тысячи всадников, отправленные консулом Сервилием своему сотоварищу под командой Гая Центения, пропретора[51], были окружены Ганнибалом в Умбрии[52], куда они повернули, услышав о сражении при Тразименском озере. (2) Слух об этом был воспринят людьми по-разному: одни, скорбевшие о великом несчастьи, считали эту потерю сравнительно малой; (3) другие же говорили, что дело не в этом: ведь, как больной человек ничтожное заболевание переносит труднее, чем здоровый тяжелую болезнь, (4) так и больное потрясенное государство не перенесет никакой новой беды, и не потому, что эта так тяжела, а потому, что нету сил поднять еще какое-то бремя. (5) Решили прибегнуть к средству, которое давно уже не применяли, потому что в том не было нужды: назначить диктатора. Это сделать мог только консул, (6) а послать к нему гонца с письмом через Италию, занятую карфагенскими войсками, было затруднительно. Поэтому – случай дотоле небывалый – народ избрал в диктаторы Квинта Фабия Максима, а в начальники конницы Марка Минуция Руфа. (7) Сенат поручил им укрепить городские стены и башни; расставить, где они сочтут нужным, караулы и сломать мосты, перекинутые через реки[53]: «Будем сражаться за Город и родные очаги, коль скоро Италию отстоять не смогли».

9. (1) Ганнибал дошел прямым путем через Умбрию до Сполетия[54]. (2) Опустошив окрестности, он осадил этот город, но был отброшен с большими потерями. Прикинув, во что обошлась неудачная попытка взять небольшой городок и какая твердыня Рим, (3) он повернул в Пиценскую область[55], изобиловавшую всеми плодами земными, богатую разной добычей, на которую жадно кидались обнищавшие воины. (4) Ганнибал стоял там лагерем несколько дней, солдаты набирались сил после зимних походов по болотам и после битвы, по исходу удачной, но трудной и утомительной. (5) Когда солдаты достаточно отдохнули, радуясь, впрочем, больше добыче и грабежу, чем покою и передышке, Ганнибал двинулся дальше. Он опустошил область претутиев, Адриатическое побережье, земли марсов, марруцинов, пелигнов[56], и ближайший округ Апулии – окрестности Арп и Луцерии[57]. (6) Консул Гней Сервилий после мелких стычек с галлами взял один незначительный город; услышав о гибели сотоварища и войска, боясь уже за стены родного Города, он направился к Риму[58]: в минуты крайней опасности надлежит ему быть там

(7) Квинт Фабий Максим, вторично ставший диктатором[59], в день своего вступления в должность созвал сенат и начал с рассуждения о божественном. Консул Фламиний, сказал он сенаторам, больше виноват в пренебрежении к обрядам и ауспициям, чем в дерзкой неосмотрительности; и надо вопросить самих разгневанных богов, как их умилостивить. (8) Фабий добился того, что разрешается только в случае зловещих предзнаменований: децемвирам велено было раскрыть Сивиллины книги[60]. (9) Децемвиры, справившись с книгами судеб, доложили сенату, что обеты Марсу, данные по случаю этой войны[61], не исполнены, как положено; нужно все сделать заново и с большим великолепием. (10) Нужно также пообещать Юпитеру Великие игры[62], а Венере Эрицинской и Уму[63] – храмы. Кроме того, нужно устроить молебствие и лектистерний, а также пообещать «священную весну»[64] на случай, если война пойдет удачно и государство останется таким же, как до войны. (11) Понимая, что Фабий будет целиком занят войной, сенат распорядился: пусть претор Марк Эмилий, с согласия коллегии понтификов, поскорее все это осуществит.

10. (1) Когда эти сенатские постановления были приняты, претор обратился к коллегии и Луций Корнелий Лентул, великий понтифик, дал совет: прежде всего посовещаться с народом о «священной весне». Без повеления народа, сказал он, обет дан быть не может. (2) Народ был запрошен в таких словах: «Желаете ли, повелеваете ли, чтобы сделано было так: Если государство римского народа квиритов на протяжении ближайших пяти лет будет сохранено невредимым в нынешних войнах, а именно в войне народа римского с карфагенским и в войнах народа римского с галлами, обитающими по сю сторону Альп, (3) то пусть тогда римский народ квиритов отдаст в дар Юпитеру все, что принесет весна в стадах свиней, овец, коз и быков, – с того дня, какой укажет сенат, и что, кроме того, не обещано другим богам. (4) Кто будет приносить жертву, пусть приносит, когда захочет и по какому захочет обряду; как бы он ее ни принес, это будет правильно. (5) Если животное, которое надлежало принести в жертву, умрет, пусть считается, что оно не было посвящено – в грех это поставлено не будет. Если кто повредит или убьет животное по неведению, виноват не будет. Если кто украдет животное, да не будет это поставлено в грех ни народу, ни обокраденному. (6) Если кто по неведению принесет жертву в несчастный день[65], считать жертву правильной. Принесена ли жертва ночью или днем, рабом или свободным, считать, что принесена она правильно. Если жертва будет принесена раньше, чем сенат и народ приказал ее принести, то да будет народ разрешен от вины». (7) Ради того же обещаны были Великие игры и на них определено триста тридцать три тысячи и триста тридцать три с третью асса[66], и сверх того триста быков Юпитеру, а многим другим богам – белые быки и другие жертвенные животные. (8) Обеты принесли по обряду, и назначено было молебствие: молились не только все горожане с женами и детьми, но и сельские жители, которых тоже не оставляла в стороне забота об общем благе. (9) Лектистерний длился три дня, устройством его были озабочены децемвиры: на виду поставили шесть лож: Юпитеру и Юноне одно, второе – Нептуну и Минерве, третье – Марсу и Венере, четвертое – Аполлону и Диане, пятое – Вулкану и Весте, шестое – Меркурию и Церере[67]. (10) Были даны обеты о храмах: Венере Эрицинской обещал храм диктатор Квинт Фабий, – согласно книгам судеб, делать это должен был тот, кому принадлежит высшая власть в государстве; о храме Уму дал обет претор Тит Отацилий.

11. (1) Покончив с тем, что касалось богов, диктатор доложил сенату о войне и о состоянии государства и спросил сенаторов, сколько, по их мнению, требуется легионов против победоносного врага. (2) Было постановлено: передать диктатору войско от консула Гнея Сервилия – пусть он наберет из граждан и союзников столько людей в пехоту и конницу, сколько сочтет нужным, и вообще пусть действует, как считает нужным для блага государства. (3) Фабий сказал, что прибавит к Сервилиеву войску два легиона. Их он набрал при посредстве начальника конницы и назначил им день для явки в Тибур[68]. (4) Указом предложено было всем жителям неукрепленных городов и местечек, не имеющих стен, переселиться в места безопасные, но прежде на пути Ганнибала сжечь свои усадьбы и уничтожить весь урожай. (5) Сам Фабий пошел по Фламиниевой дороге[69] навстречу консулу и его войску, и у Тибра около Окрикула[70] увидел издали консула, направлявшегося к нему со своей конницей. Фабий послал гонца уведомить консула, чтобы тот явился к диктатору без ликторов[71]. (6) Консул повиновался; встреча диктатора и консула показала гражданам и союзникам все величие диктатуры, за давностью почти забытое. Из Города принесли письмо: «Грузовые суда, везшие из Остии[72] в Испанию продовольствие войску, захвачены около Козы[73] пунийским флотом». (7) Консулу было приказано немедленно отправиться в Остию, посадить на суда, стоявшие под Римом или в Остии, воинов и моряков[74], преследовать неприятельский флот и охранять италийское побережье. (8) В Риме набрали великое множество людей; приводили к присяге даже отпущенников[75] призывного возраста, имевших детей. (9) Тех, кому было меньше тридцати пяти лет, посадили на корабли, остальных оставили охранять город.

12. (1) Диктатор, приняв от легата Фульвия Флакка, консульское войско, пришел через Сабинскую область к Тибуру в день, назначенный для сбора новобранцев, (2) оттуда двинулся к Пренесте и окольными дорогами вышел на Латинскую[76], очень внимательно разобравшись во всех перепутьях, он направился к неприятелю, нигде не полагаясь на судьбу, разве что при крайней необходимости. (3) В тот же день, как он близ Арпина стал лагерем в виду врага, Пуниец немедленно вывел войско в боевом порядке, предлагая сражение, (4) но в римском лагере все было спокойно и безмятежно, и он вернулся к себе, ворча, что прославленный Марсов дух у римлян угас, что война окончена и что они у всех на виду доблести. (5) В глубине души, однако, он был встревожен: ему предстоит иметь дело с полководцем, который не чета Фламинию или Семпронию, а римляне только теперь, наученные бедами, нашли вождя, равного Ганнибалу. (6) Ему вдруг стало страшно от спокойной осторожности нового диктатора. Еще не зная, сколь тот упорен, Ганнибал попытался вывести его из себя: часто переходил с лагерем с места на место, на глазах у него опустошал поля союзников; (7) двинув быстрым маршем войско, скрывался и вдруг появлялся где-нибудь на повороте дороги; прятался, рассчитывая перехватить его, когда он спустится на равнину. (8) Фабий вел войско по высотам, на небольшом расстоянии от неприятеля, не выпускал его из виду, но и не вступал в сражение. Солдат он держал в лагере и выпускал только за фуражом и за дровами, без которых не обойтись, но за ними выходили не поодиночке и не вразброд; (9) отряд конницы и легковооруженных стоял на случай внезапной тревоги наготове, так что римские солдаты могли чувствовать себя в безопасности, а неприятельским грабителям, разбредшимся кто куда, приходилось бояться всего. (10) Фабий не хотел подвергать опасности все войско и решительного сражения не давал; незначительные легкие стычки вблизи лагеря, куда можно было в любую минуту укрыться, приучали солдат, напуганных прежними поражениями, не отчаиваться в своей доблести и удачливости. (11) Не Ганнибал, однако, был главным противником Фабия в его здравых намерений, но собственный начальник конницы, который только по недостатку власти не погубил немедленно государство. (12) Был он человеком неистовым, скорым на решения, необузданным на язык; сначала в небольшом кругу, а потом открыто в толпе стал бранить Фабия, который будто бы не медлителен, а ленив, не осторожен, а трус; истолковывая доблести диктатора как пороки, он унижал высшего и превозносил себя – гнусное искусство, доставившее многим блестящий успех и потому процветающее.

13. (1) Ганнибал из области гирпинов[77] перешел в Самний, опустошил окрестности Беневента[78] и взял город Телезию[79]; он сознательно дразнил Фабия, надеясь, что может быть, возмущенного бедствиями и притеснением союзников, его удастся выманить на равнину. (2) Среди многочисленных союзников-италийцев, попавших у Тразименского озера в плен и отпущенных Ганнибалом, было три кампанских всадника, которые, соблазнившись подарками и обещаниями Ганнибала, привлекли на его сторону своих земляков. (3) Они уверяли: если он войдет с войском в Кампанию, то сразу же овладеет Капуей[80]. Дело было серьезное, а люди пустые, и Ганнибал, колеблясь, доверять ли им, или нет, все-таки направился из Самния в Кампанию, (4) Настойчиво потребовав делами подтвердить обещания, он приказал им явиться к нему с несколькими знатными горожанами и отпустил их. (5) Проводнику он велел вести себя к Казину[81]: люди, знающие эти места, уверили его: если он захватит там перевал, то римляне будут отрезаны от союзников и помогать им не смогут. (6) Но пунийскому рту трудно было сладить с латинскими именами: проводнику послышалось не «Казин», а «Казилин»[82], он свернул с верного пути и через Аллифскую, Кайатскую и Каленскую области спустился на Стеллатскую равнину[83]. (7) Увидев вокруг себя горы и реки, Ганнибал позвал проводница и спросил: где они находятся? (8) Тот ответил, что Ганнибал сегодня же остановится в Казилине. Тут ошибка выяснилась – Казин совсем в другой области – (9) Ганнибал высек проводника и распял его на страх другим, укрепил лагерь и отпустил Магарбала грабить Фалернскую область[84]. (10) Опустошили все вплоть до Синуэсских вод. Бедствие было велико, люди бежали, нумидийцы навели страх на всю округу; (11) всюду хозяйничали огонь и меч, но верность союзников не поколебалась: управляли ими справедливо, власти не превышали, а добровольное повиновение лучшим – единственная порука верности.

14. (1) Ганнибал разбил лагерь у реки Вултурн: теперь он выжигал этот чудный край; над горевшими усадьбами подымался дым, Фабий шел по хребту Массика[85], и у него в войске чуть снова не вспыхнул мятеж. (2) Солдаты несколько дней были спокойны; так как Фабий вел их скорее, чем обычно, они думали, что спешат остановить опустошение Кампании; (3) но вот они дошли до последнего перевала[86]; на глазах у них неприятель жег фалернские поля, дома жителей Синуэссы, а о сражении не было и помину. (4) И Минуций сказал: «Ужели пришли мы сюда наслаждаться приятнейшим зрелищем – смотреть, как убивают союзников и жгут их жилища! Если нам никого не стыдно, то постыдимся хотя бы граждан, которых отцы наши поселили в Синуэссе, чтобы всему этому краю была защита от самнитов. (5) А сейчас пожары устраивает не сосед-самнит, а чужеземец, пуниец, который по нашей беспечности и медлительности пришел сюда с края света! (6) Мы не сыновья наших отцов: мы выродки! Они считали для себя позором, если пунийский флот проходил мимо их земли; мы еще увидим, как тут будет полным полно нумидийцев и мавров. (7) Был осажден Сагунт[87], мы негодовали, взывали не только к людям, но к святости договоров, к богам – теперь спокойно смотрим, как Ганнибал поднимается на стены римской колонии[88]. (8) Дым от горящих усадеб и полей ест глаза, мы глохнем от крика и плача союзников, которые чаще взывают к нашей, чем к божьей помощи, а мы ведем войско, как скот, по летним пастбищам и непроходимым дорогам, прячась в лесах и за облаками. (9) Если бы Марк Фурий[89] рассчитывал взять у галлов Рим, разгуливая по горам по долам, как этот наш новый Камилл, несравненный диктатор, сысканный нами в несчастьи, – собирается отвоевать Италию у Ганнибала, Рим был бы галльским. (10) Боюсь, при такой нашей медлительности не вышло бы, что предки наши столько раз спасали Рим для Ганнибала и пунийцев. (11) Фурий, истинный муж и римлянин, в тот самый день, когда в Вейи пришло известие, что он избран диктатором по воле сената и приказу народа, спустился на равнину (хотя Яникул достаточно высок, чтобы, сидя, издали увидеть врага) и в тот же день в центре города – там, где сейчас „галльское пожарище”[90], – а на следующий день перед Габиями уничтожил галльские легионы[91]. (12) Что ж? А когда спустя много лет самниты, наши враги, у Кавдинского ущелья заставили нас пройти под ярмом[92], – как сумел тогда Луций Папирий Курсор сбросить ярмо с шеи римлян и надеть его на гордеца-самнита[93]? Разве бродя по самнийским горам? Или осаждая Луцерию[94], не давая покоя врагу-победителю? (13) И разве не быстрота обеспечила победу Гаю Лутацию, когда он, увидев неприятельский флот с грузом припасов и всяческого снаряжения, на следующий же день потопил его[95]? (14) Глупо думать, что можно победить, сидя сиднем и вознося молитвы; возьми оружие, сойди на ровное место и сражайся с врагами грудь с грудью. Римское государство возросло потому, что было отважно и отвергало робкие решения, которые трусы зовут осторожными».

(15) Слова Минуция, ораторствовавшего, словно на сходке, расходились среди трибунов и всадников; докатывались неистовые речи и до солдатских ушей, и если бы дело зависело от солдатского голосования, то, конечно, Минуция предпочли бы Фабию.

15. (1) Фабий, с равным вниманием следивший и за согражданами и за врагом, оставался непоколебим: он прекрасно знал, что его бранят не только в собственном лагере, что уже и в Риме его ославили за медлительность, но провел остаток лета, не отступая от своих замыслов. (2) Ганнибал, отчаявшись в решительном сражении, которого желал всеми силами души, уже выискивал места для зимней стоянки, ибо область, где он находился, богата была виноградом и вообще только тем, чем дарит лето и что ласкает зрение и вкус, но не тем, что поддерживает жизнь. (3) Все это Фабию сообщили разведчики. И он, прекрасно зная, что Ганнибал пойдет обратно по тем же теснинам, какими прошел в Фалернский округ, поставил небольшие отряды на горе Калликуле[96] и в Казилине (этот город, который пересекает река Вултурн, отделяет Фалернскую землю от Кампании), (4) а сам по тем же горам повел войско назад и выслал на разведку четыреста всадников – из союзников – во главе с Луцием Гостилием Манцином. (5) Манцин был из юношей, часто слушавших свирепые разглагольствования начальника конницы; сначала он прошел вперед как разведчик, выслеживая врага и не подвергая себя опасности, но, когда увидел нумидийцев, разбредшихся по деревням, а нескольких подвернувшихся и убил, (6) то увлеченный боем, забыл наставления диктатора: идти вперед, пока все спокойно, и возвращаться, не дожидаясь, пока окажешься на виду у неприятеля. (7) Нумидийцы то выезжали вперед, то скакали обратно, истомили у Манцина и лошадей и людей и завлекли его к самому их лагерю. (8) Оттуда Карфалон, командовавший всей вражеской конницей, гоня лошадей во всю прыть почти пять миль безостановочно преследовал бегущих римлян, пока не подошел к ним на перелет дротика. (9) Манцин, видя, что враг преследования не прекратит и убежать от него не удастся, ободрил солдат и вступил в бой с врагом, во всем его превосходившим. (10) Сам он и лучшие его конники были убиты; остальные, рассеявшись, бежали в Калы[97], а оттуда почти непроходимыми тропами добрались до диктатора. (11) Как раз в этот день к Фабию присоединился Минуций. Его Фабий посылал занять сильным отрядом проход через горы к морю, который выше Таррацины суживается в тесное ущелье[98], и тем не позволить Пунийцу пройти от Синуэссы Аппиевой дорогой в римскую область. (12) Соединив свои войска, диктатор и начальник конницы поставили лагерь ниже – на дороге, которой должен был пройти Ганнибал. Враги стояли в двух милях от них.

16. (1). На следующий день пунийцы всю дорогу между обоими лагерями заполнили войском. (2) Римляне держались под самым валом – место было, конечно, гораздо удобнее[99] – но карфагеняне не давали им покоя, выпуская на них конницу и легко вооруженных. Пунийцы сражались то тут, то там – то наступая, то отступая, но римское войско твердо стояло на своем месте: (3) сражение не разгоралось и шло скорее так, как хотел диктатор, а не Ганнибал; у римлян погибло двести человек, у неприятеля – восемьсот. (4) Ганнибал, казалось, попал в окружение: дорога на Казилин была закрыта; Капуя, Самний и столько богатых союзников в тылу у римлян будут подвозить им провиант, (5) а пунийцу придется зимовать в страшных лесах, среди Формийских скал[100], литернских песков[101] и болот. Ганнибал не обманывался: его били его же оружием. Ускользнуть через Казилин было невозможно – оставалось идти горами и взбираться на хребет Калликулы. (6) Чтобы римляне не напали на его войско, запертое в долине, он придумал обмануть врага устрашающим зрелищем и решил с наступлением ночи незаметно подойти к горам[102]. (7) Для осуществления хитрого плана он запасся факелами, набранными по деревням, сухими прутьями в соломой; их привязывали к рогам быков, укрощенных и неукрощенных, которых было много (тысяч около двух) среди награбленной по деревням добычи. (8) Газдрубалу велено было ночью зажечь эту сушь на рогах у животных и гнать их к горам, лучше всего к тем, где засел неприятель.

17. (1) Как только смерклось, тихонько снялись с лагеря; быков гнали далеко впереди знамен. (2) Когда подошли к горам и дорога сузилась, внезапно был дан сигнал гнать быков прямо к горам и зажечь им рога. Перепуганные сверкающим на голове огнем, мучимые болью (пламя их жгло по живому), быки словно взбесились. (3) Они понеслись в разные стороны, поджигая вокруг кусты и ветки; казалось, будто горят и леса, и горы; тряся головами, быки только раздували огонь; впечатление было такое, будто во все стороны разбегаются люди. (4) Солдаты, поставленные у входа в ущелье, видя над собой и по горным вершинам какие-то огни, решили, что они окружены, и ушли со своих постов. Идя по горному хребту, как по самой безопасной дороге, там, где меньше всего мелькало огней, они наткнулись на нескольких быков, отбившихся от стада. (5) Сначала они остановились, потрясенные видом этих диковинных существ, дышащих племенем, (6) но затем, поняв хитрую людскую выдумку и думая, что тут не без ловушки для них, кинулись в великом смятении бежать и налетели на вражеский легковооруженный отряд; ночь, сравнявшая страхи обеих сторон, заставила тех и других стоять смирно до рассвета. (7) Тем временем Ганнибал провел свое войско через ущелье, где застиг какую-то часть врагов и расположился лагерем в аллифской области[103].

18. (1) Ночная тревога была замечена Фабием, но он счел, что тут ловушка и не желая сражаться ночью, продержал своих солдат в укрепленном месте. (2) На рассвете под горой завязалось сражение; римляне, значительно превосходившие числом карфагенян, легко одолели бы этот легко вооруженный, отрезанный от своих отряд, не появись на поле боя еще и отряд испанцев, высланный Ганнибалом. (3) Привычные к горам, к беготне средь камней и скал, поджарые, быстрые, с легким оружием, они легко ускользали от врага – тяжеловооруженного, привыкшего сражаться на равнинах, неповоротливого пехотинца. (4) Сражение было неравным: в лагерь вернулись невредимыми почти все испанцы, а римляне потеряли несколько человек.

(5) Фабий снялся с лагеря, перешел горы и остановился выше Аллиф на высоком и укрытом месте. (6) Ганнибал притворился, будто идет через Самний на Рим, и вернулся, все по пути опустошив, в область пелигнов[104]; Фабий вел войско горами, двигаясь посередине между неприятелем и Римом, не отступая и не наступая. (7) От пелигнов Ганнибал повернул обратно в Апулию и пришел в Гереоний, город, покинутый жителями из страха, так как его стены частью обрушились[105]. (8) Диктатор укрепил свой лагерь в ларинских землях[106]; он был отозван в Рим для жертвоприношений; своему начальнику конницы он не только приказывал, но и увещевал его, и почти что упрашивал: (9) пусть полагается не на счастье, а на здравый смысл; пусть за образец полководца возьмет его, Фабия, а не Семпрония и Фламиния; пусть не считает, будто почти все лето потрачено зря – врага морочили и водили за нос; по мнению врачей, покой иногда гораздо полезнее движения и деятельности; (10) не так уже мало, что неприятель, одержавший столько побед, перестал побеждать, и солдаты после непрерывных поражений передохнули. Нисколько не убедив такими речами начальника конницы, Фабий отбыл в Рим.

19. (1) В начале того же самого лета в Испании тоже завязалась война на суше и на море. (2) Газдрубал к кораблям, полученным от брата оснащенными и готовыми, добавил еще десять (3) и передал Гимилькону флот в сорок кораблей. Выступив из Нового Карфагена[107], он повел войско по берегу, а корабли шли в виду земли – он был готов сразиться с врагом, откуда бы тот ни появился. (4) Гней Сципион, услышав, что враг снялся с зимовки, собирался сначала поступать так же, но потом не отважился искать встречи на суше из-за громкой молвы о новых вспомогательных войсках у врагов. Он посадил на корабли лучших солдат и повел навстречу неприятелю флот в тридцать пять судов[108].

(5) Отплыв из Тарракона[109], он на следующий день прибыл на стоянку, находившуюся в десяти милях от устья реки Ибер. Высланные оттуда вперед на разведку два массилийских судна донесли, что пунийский флот стоит в устье реки, а лагерь разбит на берегу. (6) Сципион снялся с якоря и двинулся на беспечного, ничего не подозревающего врага, рассчитывая, что тот потеряет голову со страху. В Испании по высоким местам поставлены башни, с которых и наблюдают за разбойниками, и отбиваются от них. (7) Оттуда, едва лишь заметив неприятельские суда, подали знак Газдрубалу. Тревога поднялась раньше на суше в лагере, чем на море на судах. Еще не слышно было ни плеска весел, ни окликов с кораблей, а флота, скрытого предгорьями, не было видно, как вдруг один за другим прискакали всадники от Газдрубала с приказом: (8) не разгуливать по берегу и не отдыхать в палатках, забыв на сегодня о враге и сражении, а браться за оружие и садиться поскорей на суда – римский флот уже близко от гавани. (9) Приказ выкрикивали разосланные повсюду всадники; тут же со всем войском находился и Газдрубал; всюду смятение, грохот и крик; гребцы и солдаты ринулись на суда, похожие скорее на беглецов, чем на идущих в битву. (10) Только все погрузились, как одни, отвязавши канат, закрепленный на берегу, бросаются к якорям, другие чтобы не было задержки, перерубают якорный канат[110] – все делалось в спешке; солдаты со своим оружием мешали морякам с их снастями; суета моряков мешала солдатам как следует вооружиться. (11) А Сципион не только подошел ближе, но и выстраивал суда в боевом порядке. Тут карфагеняне растерялись не столько при виде врага, готового сразиться, сколько от собственной бестолковой суеты: они едва лишь вступили в бой, как обратились всем флотом в бегство. (12) Множество судов, шедших развернутым строем, не могли, конечно, войти в реку против течения, и карфагеняне повели их к морскому берегу: одни корабли застряли на отмелях, другие вытащены были на берег; солдаты, и вооруженные и безоружные, торопливо присоединялись к своему войску, выстроившемуся по берегу. Два карфагенских корабля были взяты в первой же схватке, четыре – уничтожены[111].

20. (1) Римляне хоть и видели, что суша в руках врага и неприятельские солдаты выстроены вдоль всего берега, не медля погнались за флотом оробевших врагов; (2) все суда, которые не разбились носом о берег и не сели крепко на мель, римляне, привязав за корму, увели в открытое море; из сорока судов взято было двадцать пять. (3) Но прославлена эта победа другим: одной незначительной схватки оказалось довольно, чтобы сделать римлян хозяевами всего этого побережья. (4) Морем отбыли они к Онусе[112], где и высадились; взяв и разграбив этот город. (5) они направились далее – к Новому Карфагену[113]; (5) там, опустошив окрестности, подожгли строения, примыкавшие к городской стене и воротам. (6) Оттуда флот, тяжело нагруженный добычей, пришел в Лонгунтику, где лежало огромное количество спарта[114], собранного Газдрубалом на потребу судам; взяв себе сколько было нужно, остальное сожгли. (7) Пройдя вдоль материка, римляне направились к острову Эбус[115], (8) два дня осаждали его главный город, но, поняв, что в напрасных усилиях они только зря тратят время, (9) обратились к опустошению окрестностей, сожгли и разграбили несколько деревень, добычи набрали больше, чем на материке, и уже садились на корабли, когда с Балеарских островов пришли к Сципиону послы, прося заключить мир. (10) Оттуда Сципион повернул с флотом обратно и вернулся в ближнюю часть провинции[116], куда пришли послы от всех народов, живущих по Иберу, и от многих, населяющих самые дальние области Испании: (11) больше ста двадцати народов признали власть Рима и дали заложников. (12) Сципион, уверенный в своих солдатах, дошел до самых Кастулонских гор[117]; Газдрубал направился в Лузитанию, поближе к берегам Океана.

21. (1) Казалось, остаток лета будет спокойным, и карфагеняне этого спокойствия не нарушали, (2) но испанцы и сами – народ беспокойный и жадный до перемен, а тут еще Мандоний в Индибилис, (3) который был раньше царьком илергетов, после ухода римлян из-под Кастулона подняли своих земляков и стали грабить усадьбы мирных союзников Рима. (4) Сципион выслал против них легковооруженный отряд под командой военного трибуна: беспорядочную шайку после легкой схватки разогнали, несколько человек убили и взяли в плен, у большинства отобрали оружие, (5) но Газдрубала, направлявшегося к Океану, эта сумятица повлекла к Иберу на защиту союзников. (6) Лагерь карфагенян был на земле илергавонов[118], а римский – у Нового Классиса[119], когда неожиданное известие дало войне другой поворот. (7) Кельтиберы, которые и раньше посылали к римлянам своих старейшин и дали заложников, побужденные письмом Сципиона, вторглись в карфагенскую провинцию с мощным войском. (8) Три города они взяли приступом; в двух сражениях с Газдрубалом прекрасно бились: около пятнадцати тысяч неприятелей они перебили, захватили четыре тысячи пленных и много знамен.

22. (1) Таково было положение дел в Испании, когда Публий Сципион прибыл в провинцию[120]; сенат по истечении его консульства продлил ему власть и отправил к нему тридцать[121] военных кораблей, восемь тысяч солдат и много припасов. (2) Этот флот с огромным числом грузовых судов с великой радостью увидели издали граждане и союзники – суда бросили якорь в Тарраконской гавани. (3) Высадив солдат, Сципион отправился к брату; отныне они вели войну, согласуя свои решения и план действий. (4) Пока карфагеняне заняты были войной с келтиберами, братья не медля перешли Ибер и, нигде не увидев врага, направились к Сагунту[122]: говорили, будто там находятся заложники, взятые Ганнибалом со всей Испании, а гарнизон, охраняющий их в городской крепости, невелик. (5) Только этот залог и удерживал все народы Испании от союза с римлянами, к которому они склонялись, но не хотели оплачивать свое отпадение кровью своих детей.

(6) Эти цепи ловко, хоть и вероломно, снял с Испании один человек. Это был Абелукс, знатный испанец, проживавший в Сагунте; раньше он был на стороне карфагенян, но, когда счастье изменило Карфагену, изменил ему и он, как это обычно для варваров. (7) Считая перебежчика, не имеющего, что выдать врагу, существом жалким и презренным, он ломал голову, как побольше угодить новым союзникам. (8) Перебирая все, что было в его силах, он утвердился в мысли, что только одно сделает испанских вождей друзьями римлян: передача заложников. (9) Прекрасно зная, что их сторожа ничего не сделают без приказа своего начальника Бостара, он изыскивает хитрый подход к самому Бостару, (10) чей лагерь находился на самом берегу, за городом, преграждая дорогу римлянам. Абелукс отвел Бостара в сторону и стал, словно незнающему, рассказывать о положении дел: (11) до сего дня, говорил он, страх сдерживал испанцев; римляне были далеко; теперь римский лагерь уже за Ибером – крепкое и надежное убежище для желающих переворота; тех, кого не сдерживает страх, надо связать благодеянием и милостью. (12) Бостар удивился и стал расспрашивать, каким должен быть этот дар в обстоятельствах, столь неожиданных. (13) «Отошли заложников к их согражданам. Это обрадует и родителей их, людей знатнейших в своем отечестве, да и всех их сограждан. (14) Каждый хочет, чтобы ему верили; доверие обязывает к доверию. Я сам возьму на себя труд развезти заложников по домам и делом помогу осуществлению своего замысла; это дело, приятное само по себе, я постараюсь сделать еще приятнее». (15) Он уговорил Бостара, человека не столь проницательного, как другие пунийцы, а ночью тайком пробрался к неприятельской стоянке, где встретился с несколькими испанцами из вспомогательных отрядов и был проведен к Сципиону; (16) он изложил, зачем пришел; назначили время и место для передачи заложников, и Абелукс после обмена ручательствами вернулся в Сагунт. Следующий день он потратил, выполняя поручения Бостара по этому делу. (17) Бостар отпустил его, рассчитывая вместе выйти ночью, чтобы не попасться в руки неприятельского караула, но Абелукс, разбудив охрану заложников в условленный час, завел их, словно ничего не подозревая, в засаду, коварно им же устроенную. (18) Их провели в римский лагерь, все прочее при возвращении заложников сделали именно так, как было условлено с Бостаром и тем же порядком, как это делалось бы от имени Карфагена. (19) Но благодарность, какой удостоились римляне, была большей, чем досталась бы за то же самое карфагенянам, чья грубость и заносчивость в счастьи были известны. Их мягкость выглядела бы следствием неудач и страха. (20) Римляне дотоле испанцам неведомые, при первом знакомстве показали себя милостивыми и благородными. Абелукс, человек здравомыслящий, не зря перешел к ним. (21) Все испанцы единодушно склонялись к отпадению от Карфагена и взялись было за оружие, но наступившая зима загнала в дома и римлян и карфагенян.

23. (1) Вот что было совершено в Испании во второе лето войны с карфагенянами, когда в Италии разумная медлительность Фабия принесла римлянам передышку от бед. (2) Но насколько встревожен ею был Ганнибал, – (ведь римляне, наконец, выбрали себе полководца, который воюет, думая и рассчитывая, а не полагаясь на счастье), (3) настолько же презирали ее сограждане Фабия, что в Городе, что в войске, – и особенно, после того как в его отсутствие начальник конницы, благодаря своей лихости, выиграл сражение[123], – событие радостное, но, правду сказать, значения не имевшее. (4) Два обстоятельства еще увеличили нелюбовь к диктатору: о первом постарался коварный Пуниец: когда перебежчики показали ему усадьбу[124] диктатора, он все вокруг выжег дотла, а усадьбу Фабия приказал не трогать, чтобы это наводило на мысль о каком-то тайном сговоре; (5) вторым таким обстоятельством стал поступок самого Фабия, на первый взгляд сомнительный, так как Фабий не подождал сенатского одобрения, но впоследствии обратившийся к вящей его славе. (6) При обмене пленных вожди римский и карфагенский согласились, чтобы как было заведено в Первую Пуническую войну, та сторона, которая получит больше людей, чем вернет, заплатила бы за эту разницу – по два с половиной фунта серебра за человека. (7) Римляне получили на двести сорок семь человек больше, чем карфагеняне, а с серебром, которое следовало за них уплатить, получалась задержка – сенаторы, с которыми Фабий не посоветовался, затягивали обсуждение этого дела; (8) тогда он, послав в Рим своего сына Квинта, продал через него свое нетронутое врагом имение и погасил государственную задолженность из частных средств[125].

(9) Ганнибал стоял лагерем под стенами Гереония[126]; город этот он взял и спалил, оставив лишь несколько построек под амбары. (10) Две трети войска он отправил за провиантом, а с третьей – ее он держал наготове – остался на стоянке, чтобы и охранять лагерь, и наблюдать, не нападут ли на фуражиров.

24. (1) Римское войско стояло тогда в ларинской области, командовал им Минуций, начальник конницы, а диктатор, как уже было сказано, отбыл в Рим. (2) Лагерь, разбитый на горе[127], в месте высоком и безопасном, перенесли вниз на равнину; на совете стали обсуждать замыслы, сообразные запальчивости начальника: то ли напасть на вражеских солдат, разбредшихся по полям в поисках продовольствия, то ли напасть на их лагерь, оставленный под слабой охраной. (3) Ганнибал сразу увидел, что с переменой начальства война пойдет по-другому и что противник поведет дело дерзко, а отнюдь не обдуманно. (4) Между тем Пуниец – чему трудно даже поверить, ведь враг был рядом – отослал треть солдат за продовольствием, оставив две трети в лагере, (5) а затем передвинул лагерь поближе к врагу, мили на две от Гереония, и разбил его на холме, который виден был неприятелю: пусть знает: если на фуражиров нападут, он готов идти на помощь. (6) Еще ближе, возвышаясь над римским лагерем, располагался другой холм; его ночью бесшумно заняли нумидийцы: взять его днем было невозможно – неприятель поспел бы туда же раньше, так как ему путь был короче. (7) Нумидийцы, хотя было их мало, удерживали это место, но римляне на следующий день сбросили их вниз и сами разбили лагерь на этом холме. (8) Вал одного лагеря был близко от вала другого, и почти все пространство между ними заполнило римское войско. Из лагеря со стороны, противоположной Ганнибалу, выслали конницу и легко вооруженных солдат на фуражиров, разбредшихся по широкому полю, их обратили в бегство и перебили. (9) Ганнибал не осмелился дать сражение: так мало с ним было солдат и он вряд ли отбился бы от врага, напади тот на лагерь. (10) Теперь уже он повел войну, пользуясь уроками Фабия: оставаться на месте и не торопиться; он вернул солдат в старый лагерь под Гереонием. (11) Некоторые писатели сообщают, что было дано настоящее сражение: пунийцев при первой схватке прогнали к самому лагерю, но они внезапно сделали вылазку, и теперь страх обуял римлян. Но тут вмешался самнит Децимий Нумерий, и сражение возобновилось. (12) Децимий по родовитости и богатству был первым человеком не только в Бовиане[128], откуда он был родом, но и во всем Самнии: по приказу диктатора он привел восемь тысяч пехоты и пятьсот всадников. Когда он появился в тылу у Ганнибала, обеим сторонам показалось, что это Квинт Фабий ведет подкрепление из Рима. (13) Ганнибал, опасаясь еще какой-нибудь ловушки, увел своих солдат; римляне вместе с Самнитом в тот день отбили две небольших крепости: (14) врагов погибло шесть тысяч, а римлян пять тысяч; потери были почти одинаковы, но в Рим пришел пустой слух о большой победе и письмо с еще более пустой похвальбой начальника конницы.

25. (1) Об этих событиях очень часто толковали и в сенате, и на народных сходках. (2) Граждане радовались, и только один диктатор, не доверяя ни слухам, ни письмам, говорил, что побед он боится больше, чем поражений, (3) Тогда выступил народный трибун Марк Метилий: «Это невыносимо: диктатор мешает удачному ведению войны не только в своем присутствии, (4) но и отсутствуя. Воюя, он старательно тянет время, чтобы подольше сохранять свою должность и только самому распоряжаться и в Риме и в войске. (5) Ведь один консул убит в бою, другой отослан далеко от Италии будто бы потому, что преследует карфагенский флот[129]; (6) два претора[130] заняты Сицилией и Сардинией, хотя сейчас их там и не нужно; Марк Минуций, начальник конницы, содержится чуть ли не под стражей: только бы он в глаза не видел врагов, только бы не участвовал в войне. (7) Да, поистине, не только Самний уступлен карфагенянам, словно он за Ибером – опустошены и кампанская, и каленская, и фалернская области, а диктатор сидит в Казилине и охраняет легионами римского народа свое имение. (8) Войско желает сражаться, но и его, и начальника конницы держат в лагере, как в заключении, оружие у них отобрали, как у пленных врагов! (9) Как только ушел, наконец, оттуда диктатор, они вышли из лагеря и, словно вырвавшись на свободу, в пух и прах разбили врага. (10) Если бы в римском народе жил дух отцов, то он, Метилий, смело предложил бы лишить Квинта Фабия власти; теперь же он внесет предложение странное: уравнять в правах начальника конницы и диктатора[131], (11) но отправить Квинта Фабия к войску не раньше, чем он назначит консула на место Гая Фламиния». (12) Диктатор не выступал в народных собраниях: народ его не любил. Да и в сенате слушали не весьма благосклонно, когда он превозносил врага, объясняя поражения, понесенные за два года, глупым удальством начальников, (13) и требовал от начальника конницы отчета, почему он, вопреки приказу диктатора, начал сражение. (14) Если у него, диктатора, останется вся власть, то он скоро покажет всем, что хороший военачальник ни во что ставит счастье и целиком полагается на здравый смысл и расчет, (15) что порой больше чести, не опозорив себя[132], сохранить свое войско, чем перебить тысячи врагов. (16) Тщетны были эти слова; проведя выборы нового консула – избран был Марк Атилий Регул[133], – диктатор, не желая участвовать в спорах о власти, накануне обсуждения и голосования отбыл ночью к войску. (17) На рассвете созвано было народное собрание. Люди терпеть не могли диктатора и были расположены к начальнику конницы, но не осмеливались предложить то, что было угодно толпе, недоставало влиятельного человека, который взял бы это на себя. (18) Нашелся только один оратор, высказавшийся за предложение об уравнении власти – это был Гай Теренций Варрон, претор прошлого года. Был он происхождения не то что скромного, но просто подлого: (19) отец его был, как рассказывают, мясником, он сам разносил свой товар, и сын прислуживал ему в этом рабском занятии.

26. (1) Юноша, получив от отца нажитые этой торговлей деньги, возымел смелую надежду на более благородную участь – его привлекали государственные дела; (2) он стал ратным защитником подлого люда и чернил доброе имя порядочных: получив известность сначала в народе, он затем достиг и почетных должностей: (3) был квестором, эдилом плебейским и курульным, даже претором, в своих мечтаниях он подымался уже до консульства; (4) он хитро рассчитывал, раздувая ненависть народа к диктатору, на благоволение легкомысленной толпы; ему одному досталась вся благодарность за принятое собранием постановление[134]. (5) Все и в войске, и в Риме – и сторонники диктатора, и его противники – сочли это постановление сознательным оскорблением диктатору – все кроме самого Фабия. (6) К врагам, обвинявшим его перед толпой, он отнесся с тем же величавым спокойствием, с каким пережил и обиду от рассвирепевшего народа. (7) Уже в дороге он получил письмо от сената об уравнении власти и, прекрасно зная, что обладание властью и искусство властвовать очень между собой разнятся, вернулся к войску – не побежденный ни согражданами, ни врагами.

27. (1) Минуция счастье и народное благоволение давно уже сделали невыносимым, но теперь (2) он не знал меры своему наглому хвастовству и величался своей победой не столько над Ганнибалом, сколько над Квинтом Фабием: (3) Такого, говорил он, обретенного в бедствиях, единственного вождя, равного Ганнибалу, по приказу народа уравняли – старшего с младшим, диктатора с начальником конницы; нигде в летописях подобное не упомянуто – и это в том государстве, где начальники конницы привыкли дрожать перед розгами и топорами диктатора[135]. Вот сколько блеска в его, Минуция, судьбе и доблести! (4) Он повинуется своей судьбе, коль скоро диктатор коснеет в ленивой медлительности, осужденной богами и людьми. (5) При первой же встрече с Фабием Минуций заявил, что надо прежде всего установить, как им двоим пользоваться равной властью, (6) и предложил чередовать власть по дням или, если угодно, по большим промежуткам времени[136]; (7) в случае битвы, говорил он, надо оказаться равным врагу силами, а не только замыслами. (8) Фабий решительно не согласился: у его сотоварища[137] все будет делаться наудачу, у него, Фабия, власть не отнята, она только разделена с другим; (9) он никогда не откажется добровольно от командования своей частью войска, не будет чередоваться по дням и по времени с ним, а разделит войско и сохранит, пусть не все, но что сможет. (10) Так Фабий добился, чтобы легионы были поделены между ним и Минуцием так же, как делят их между консулами: первым и четвертым командовал Минуций, вторым и третьим – Фабий. (11) Поровну поделили и конницу, и вспомогательные отряды союзников и латинов. И лагерь начальник конницы пожелал иметь отдельный.

28. (1) Ганнибал радовался вдвойне – ведь ничто происходящее у противника от него не укрывалось: многое рассказывали перебежчики и свои разведчики; (2) он намеревался по-своему использовать ничем не сдерживаемое удальство Минуция, а тут еще от Фабия отобрана половина войска.

(3) Между лагерем Минуция и лагерем карфагенян был холм: занявший его оставит, конечно, противника на худшей позиции. (4) Ганнибал не так хотел взять этот холм без боя – хотя дело того бы стоило, – как получить возможность сразиться с Минуцием, который – Ганнибал это прекрасно знал – поспешит ему помешать. (5) Поле между лагерями на первый взгляд не годилось для засад – здесь не росло ни дерева, ни даже кустика; (6) но в действительности оно было словно предназначено укрывать засады, тем более, что в такой голой долине нечего было бояться ловушек, а в ее изгибах были глубокие расселины, в любой из которых могло поместиться двести солдат. (7) В этих укромных местах Ганнибал спрятал – сколько где могло разместиться – пять тысяч пехотинцев и конников. (8) Боясь, как бы засаду на таком ровном месте не обнаружило появление неосторожного воина или блеск оружия, он отвлек внимание неприятеля, послав на рассвете немногих воинов брать тот самый холм, о котором уже говорилось.

(9) За эту малочисленность римляне сразу же отнеслись к ним с презрением; все стали требовать, чтобы их послали согнать врага и занять холм; полководец – храбрый и глупый предводитель таких же храбрых и глупых солдат – двинул их в бой и осыпал врага пустыми угрозами. (10) Вперед он выслал легковооруженных, за ними сомкнутым строем – конников и, наконец, увидев, что к врагу подходит помощь, выступил с готовыми к бою легионами. (11) Ганнибал, заметив, что его воинам то тут, то там приходится туго и что бой разгорается, тоже послал им на подмогу отряды пехотинцев и конников: силы обеих сторон уравнялись. (12) Первыми Ганнибал сбросил с холма легковооруженных солдат, взбиравшихся на уже захваченный им холм; они заразили страхом следовавших за ними конников и добежали до знамен легионов. (13) Среди общего смятения только строй пехотинцев оставался тверд и неустрашим – казалось, начнись теперь правильное сражение, оно не будет неравным (столько духа придало им сражение, за несколько дней до этого выигранное), (14) но вдруг из засады появились пунийцы: напав с тыла и с обеих сторон, они привели римлян в такое замешательство и такой страх, что ни у кого не оставалось ни мужества сражаться, ни надежды спастись бегством.

29. (1) Фабий услышал крики перепуганных солдат и уже издали увидел в войске смятение. Он сказал: «Так и есть: судьба ухватила удальца даже быстрее, чем я боялся[138]. (2) Его уравняли с Фабием по власти; что Ганнибал и доблестнее его и удачливее, это он сам видит. Для переругивания; впрочем, еще будет время; сейчас выходите из лагеря со знаменами: заставим врага признаться, что он разбит, а граждан сознаться в своей ошибке». (3) Значительная часть солдат была убита; живые, оглядывались, куда бежать; Фабиево войско явилось на помощь, словно с неба. (4) Прежде, чем войска оказались на расстоянии, какое пролетает дротик, или на таком, когда можно уже схватиться врукопашную, Фабий удержал и своих от бегства врассыпную и врагов от яростного боя. (5) Солдаты, которые, сломав строй, рассыпались кто куда, отовсюду сбегались в стройные ряды Фабиева войска; толпы показавших тыл повернулись к врагу, построились кругом и постепенно возвращались обратно или, сбившись в кучу, неподвижно стояли. Разбитое и свежее войско соединились и повернули на врага, (6) но Ганнибал дал сигнал отступать: открыто признал, что, победив Минуция, он побежден Фабием.

(7) День с его сменами успехов и неудач склонялся к вечеру; войска возвратились в лагерь; Минуций созвал солдат и сказал: (8) «Я часто слышал, воины, что на первом месте стоит человек, который сам может подать дельный совет; на втором – тот, кто этого совета послушается; а тот, кто сам совета не даст и не подчинится другому, тот – последний дурак[139]. (9) Судьба отказала нам в первом даре, будем же хранить второй и, учась приказывать, станем повиноваться разумному. (10) Соединим же свой лагерь с Фабиевым, поставим знамена перед его палаткой, и я назову его отцом: он достоин этого имени: наш благодетель – человек высокой души; (11) вы же, воины, приветствуйте как патронов[140] тех, чья рука и чье оружие вызволили вас. Этот день оставит нам, по крайней мере, честь людей, умеющих быть благодарными».

30. (1) Тут солдаты по команде собрали свое снаряжение и строем вошли в лагерь диктатора, повергнув в изумление и его и всех окружающих. (2) Перед трибуналом[141] солдаты остановились, начальник конницы выступил вперед, назвал Фабия отцом[142], весь строй приветствовал Фабиевых солдат, стоявших вокруг, как своих патронов. (3) Минуций сказал: «К родителям моим только что приравнял я тебя, диктатор – почетнее имени в языке нет, – но им я обязан лишь собственной жизнью, тебе же спасением не только моим, но и всех этих солдат. (4) Я первый отвергаю решение народа[143], которое мне в тягость, не в честь, и – да будет это к счастью тебе и мне и этим твоим войскам, сохраненному и сохранившему – возвращаюсь под твою власть и возвращаю тебе эти легионы. (5) Прошу тебя, будь милостив, оставь мне должность начальника конницы и каждому – его место и звание». (6) Фабий и Минуций пожали друг другу руки и распустили сходку; солдаты Фабия дружески и гостеприимно приглашали к себе Минуциевых, знакомых и незнакомых, и радостным стал день, только что казавшийся таким скорбным и проклятым.

(7) Когда в Рим дошли слухи об этих событиях, подтвержденные не столько даже письмами самих полководцев, сколько письмами простых солдат из обоих войск, все стали, кто как умел, превозносить Максима до небес. (8) Такова же была его слава и у врагов – у Ганнибала и у пунийцев; они, наконец, почувствовали, что воюют в Италии и с римлянами; (9) два года[144] с презрением относились они к римлянам, воинам и полководцам: не могли поверить, что воюют с тем же народом, о котором столько страшного наслышались от своих отцов. (10) Говорят, Ганнибал, возвращаясь из сражения, сказал, что туча, долго лежавшая на горах, разразилась, наконец, бурей и ливнем[145].

31. (1) Пока все это происходило в Италии, консул Гней Сервилий с флотом в сто двадцать кораблей обогнул Сардинию с Корсикой; и тут, и там взял заложников и переправился в Африку, (2) но прежде чем высадиться на материке, опустошил остров Менигу[146], получил от жителей Церцины[147] десять талантов серебра, только бы он не жег их города и не разорял их земель, и, пристав к берегам Африки, высадил свое войско[148]. (3) Воины и моряки, опустошая окрестности, разбрелись в погоне за добычей в разные стороны, словно были на безлюдном острове; (4) беспечные, незнакомые с местностью, они попали в засаду, были окружены; многих римлян перебили; а позорно бежавших отогнали к кораблям. (5) Римляне потеряли около тысячи человек, среди павших был и квестор Тиберий Семпроний Блез; Сервилий с флотом в страхе отчалил от берега, где так много врагов, и направился в Сицилию, (6) в Лилибее он передал флот претору Титу Отацилию, чей легат Луций Цинций должен был отвести его в Рим: (7) сам Сервилий посуху прошел через Сицилию и переправился в Италию, куда его и его сотоварища Марка Атилия призывали письма Квинта Фабия: истекал шестимесячный срок его диктатуры, и они должны были принять от него войско.

(8) Почти все летописи сообщают, что Фабий диктатором вел войну с Ганнибалом, а Целий даже пишет, что это был первый диктатор, избранный на свою должность народом; (9) Целий и прочие упустили из виду, что правом назначить диктатора обладал только консул, консулом же тогда был Гней Сервилий, находившийся далеко в провинции Галлии[149]. (10) Государство, напуганное уже третьим проигранным сражением, не в силах было ждать – потому и прибегли к такому средству: народ избрал должностное лицо с диктаторской властью. (11) Но подвиги и слава Фабия были велики, и потомки, возвеличивая предка, начертали под его изображением не «с диктаторской властью», а просто «диктатор», чему легко поверили[150].

32. (1) Консул Атилий принял войско от Фабия, а Гемин Сервилий – от Минуция. Заблаговременно укрепив зимние лагеря, они провели остаток лета, воюя по способу Фабия и неизменно согласовывая свои действия. (2) Когда Ганнибал выходил за продовольствием, они появлялись то здесь, то там: отряд потреплют, одиночек перехватят; на решительное сражение, которого всякими хитростями добивался неприятель, они не шли. (3) Ганнибала голодом довели до того, что он вернулся бы в Галлию, не покажись это бегством: если консулы, их преемники, будут вести войну тем же способом, то нечего и надеяться прокормить войско в этих местах. (4) Военные действия под Гереонием зимой прекратились, и в Рим прибыли послы от Неаполя. Они внесли в курию сорок тяжеловесных золотых чаш, и сказаны были ими такие слова: (5) они знают, что казну римского народа вычерпала война, которая ведется в той же мере, за города и земли союзников, что и за главную твердыню Италии, город Рим и его власть; и поэтому неаполитанцы решили: (6) золото, оставленное им предками на украшение храмов и помощь бедствующим, по справедливости следует вручить римскому народу. (7) Если римляне считают, что неаполитанцы могут им еще чем-то помочь, то они окажут любую помощь с таким же усердием. (8) Римские сенаторы и народ порадуют их, если все, что есть у неаполитанцев, будут считать своим, и принесенный дар оценят не просто по его стоимости, а по дружеским чувствам и доброй воле тех, кто его принес. (9) Послов поблагодарили за щедрость и внимание, а чашу приняли только ту, что была всех легче.

33. (1) В эти же дни был схвачен карфагенский лазутчик, который два года таился в Риме; его отпустили, отрубив ему руки; (2) распяли двадцать пять рабов, составивших заговор на Марсовом поле; доносчику дали свободу и двадцать тысяч медных ассов. (3) К Филиппу, царю македонскому[151], отправлены были послы требовать выдачи Деметрия Фарийского[152], который, проиграв войну, бежал к нему; (4) отправили послов и к лигурийцам: как смели они помогать Ганнибалу и средствами и людьми; заодно пусть послы посмотрят на месте, что делается у бойев и инсубров[153]. (5) Отправлены были послы к Пинею, царю Иллирии[154], требовать дани, – срок уплаты уже истек, а если захочет он этот срок отложить, то взять у него заложников. (6) Хотя римляне несли на своих плечах бремя тяжкой войны, они всюду, хоть на краю земли, заботились о своих делах. (7) Людей религиозных богобоязненных тревожило, что до сих пор нет подряда на постройку храма Согласия, а ведь обет воздвигнуть его дан претором Луций Манлием еще два года назад в Галлии[155], когда там взбунтовались солдаты. (8) Заняться этим делом назначены были Марком Эмилием, городским претором[156], дуумвиры[157] Гай Пупий и Кезон Квинкций Фламинин: они и сдали с подряда постройку, а строился храм в Крепости[158].

(9) Тот же претор по решению сената написал консулам: неугодно ли им, чтобы один из них прибыл в Рим для проведения консульских выборов: он назначит день выборов, какой они укажут; (10) консулы на это ответили: им страшно оставлять войско – как бы не случилось беды. Чем отзывать одного из консулов, пусть лучше выборы проведет интеррекс[159]. (11) Сенаторы, однако, решили: лучше пусть консул назначит диктатора для проведения выборов. Назван был Луций Ветурий Филон, а он назначил начальником конницы Марка Помпония Матона; (12) назначены они были огрешно[160], и уже через четырнадцать дней им было велено отказаться от должностей. Дела перешли к интеррексу.

34. (1) Консулам власть была продлена на год: интеррексом сенаторы объявили Гая Клавдия Центона, сына Аппия, а за ним – Публия Корнелия Азину. При нем на выборах произошло большое столкновение между сенаторами и народом[161]. (2) Гай Теренций Варрон был человек без роду и племени; он подладился к плебеям нападками на знать и простонародными ухватками, а особенно расположил их к себе травлей Фабия и старанием ограничить его диктаторскую власть. Чернь старалась вытащить его в консулы, а сенаторы всячески этому противились, чтобы люди, желающие сравняться со знатью, не привыкали ее преследовать. (3) Квинт Бебий Геренний, народный трибун, родственник Гая Теренция, выступил с обвинением не только против сената, но и против авгуров: которые, утверждал он, помешали диктатору провести выборы. Возбуждая ненависть к ним, он старался расположить граждан к своему кандидату. (4) Он говорил, что знать много лет искала войны, что она привела в Италию Ганнибала и коварно затягивает войну, хотя закончить ее возможно[162]. (5) Четырех легионов хватит для успеха в решительной битве – это выяснилось после успешной битвы, данной Марком Минуцием в отсутствие Фабия; (6) и тем не менее два легиона посланы на убой, а потом выхвачены из самой бойни, чтобы мог быть назван отцом и патроном тот, кто сперва не давал римлянам побеждать и только потом не дал им потерпеть поражение. (7) И после Фабия консулы затягивали войну, пользуясь его способом. Это – сговор всей знати; войне не будет конца, пока граждане не проведут в консулы истинного плебея, то есть нового человека[163]; (8) ведь знатные плебеи уже приобщены к тем же священнодействиям, что вся знать, а народ они презирают с тех пор, как их перестали презирать сенаторы[164]. (9) Кому же не ясно, что все это проделано, лишь бы продлить междуцарствие и передать выборы в руки сенаторов? (10) Этого и хотели консулы, задерживаясь при войске, а так как диктатор был назначен против их воли, то авгуры и объявили его выборы недействительными. (11) Междуцарствие в их власти[165], но уж одно-то из консульских мест принадлежит плебеям, и народ волен отдать эту должность тому, кто предпочтет поскорей победить, а не пользоваться подольше властью.

35. (1) Народ был подогрет этими речами, и хотя искали консульства три патриция, Публий Корнелий Меренда, Луций Манлий Вольсон, Марк Эмилий Лепид, (2) и двое плебеев из знатных семейств, Гай Аттилий Серан и Марк Элий Пет, из которых один был понтификом, а другой – авгуром, тем не менее избран был единственный консул Гай Теренций. Теперь от него зависели и выборы сотоварища[166]. (3) Тогда знать, убедившаяся, что соперники Теренция оказались недостаточно сильными, уговорила Луция Эмилия Павла, который в свое время был консулом вместе с Марком Ливнем и к черни относился враждебно, – когда коллега был осужден, он и сам едва уцелел[167], – выставить свою кандидатуру; отказывался он долго и упорно. (4) На ближайшем народном собрании все прежние Варроновы соперники отступились, и не столько в товарищи, сколько в противники ему выбран был Луций Эмилий Павел. (5) Затем состоялись выборы преторов – избраны были Марк Помпоний Матон и Публий Фурий Фил: Фил должен был разбирать тяжбы между гражданами, Помпоний – между гражданами и чужеземцами; (6) дополнительно были выбраны еще два претора: Марк Клавдий Марцелл[168] для Сицилии, Луций Постумий Альбин – для Галлии. (7) Все получили назначения в свое отсутствие; никому, кроме консула Теренция, его магистратура не была внове; многих отважных и деятельных мужей обошли, считая, что в такое время следует поручать всякое дело только человеку, с ним знакомому.

36. (1) Увеличено было войско, но сколько прибавили пехоты и конницы и сколько какого рода оружия, об этом писатели говорят по-разному, и я не осмелился бы на чем-то настаивать. (2) Одни говорят, что войско пополнили десятью тысячами новобранцев; другие, что было набрано четыре новых легиона, чтобы, воюя, располагать восемью легионами; (3) в легионе увеличено было число пехотинцев и всадников; к каждому добавили по тысяче пехотинцев и по сотне всадников – всего в легионе теперь было пять тысяч пехоты и три сотни всадников; союзники выставляли вдвое больше всадников, а пехоты – столько же. (4) Ко времени битвы при Каннах войско состояло, как пишут некоторые, из восьмидесяти семи тысяч двухсот человек. (5) И, в чем все писатели сходятся, общий порыв и усердие, с каким велось дело, были беспримерны, так как диктатор уже обнадежил сограждан, показав им, что враг может быть побежден.

(6) Прежде чем новые легионы двинулись из города, децемвирам было велено справиться в Книгах[169] об устрашивших народ новых знамениях: (7) и в Риме на Авентине, и в Ариции[170] в одно и то же, как выяснилось, время шел каменный дождь, в Сабинской области на статуях выступила кровь, (8) в Цере кровь появилась в водах горячего источника – это особенно устрашало, потому что не раз повторялось[171]; в Крытом проулке[172], ведущем к Марсову полю, молнией убило несколько человек. (9) По поводу этих знамений совершены были умилостивительные жертвоприношения согласно указанию Книг. Послы из Пестума[173] пришли в Рим с золотыми чашами: их, как и неаполитов, поблагодарили, но чаш не приняли.

37. (1) В эти же дни в Остию прибыл от Гиерона флот с большим запасом продовольствия. (2) Послов представили сенату: по их словам, собственное горе и бедствия государства не огорчили бы царя Гиерона больше, чем гибель консула Гая Фламиния и его войска[174]; (3) он прекрасно знает, что величие римского народа в бедствии еще удивительнее, чем в счастии, (4) но тем не менее послал все, чем добрые и верные союзники помогают в военное время; он умоляет сенаторов не отказываться. (5) Прежде всего он подносит как доброе предзнаменование золотую статую Победы, весом в двести двадцать фунтов: пусть они ее примут, пусть держат ее у себя и пусть они вечно считают ее своей собственной. (6) Сейчас привезено тридцать тысяч модиев[175] пшеницы и двести тысяч модиев ячменя, чтобы не было нужды в продовольствии; подвезено будет еще, сколько потребуется: пусть только римляне распорядятся. (7) Царь знает, что в пехоте и коннице служат только римляне и латины, но в легко вооруженных вспомогательных отрядах он видел и чужеземцев. (8) Поэтому он отправил к ним тысячу лучников и пращников, они превосходно сражаются с балеарцами и маврами, вообще со всеми, кто владеет метательным оружием. (9) Гиерон к своим дарам прибавил еще совет: пусть претор, ведающий Сицилией, переправится с флотом в Африку: карфагеняне на себе почувствуют, что такое война, да и посылать помощь Ганнибалу будет им затруднительнее.

(10) Сенат ответил царю так: «Гиерон явил себя благородным человеком и превосходным союзником с того самого дня, как вошел в дружбу с римским народом, верность которому соблюдал, всегда и всюду помогая римскому государству. (11) Золото, принесенное несколькими другими городами, римский народ, поблагодарив, не принял; (12) но Победу и доброе предзнаменование он принимает, определяет и назначает богине место на Капитолии в храме Юпитера Всеблагого Величайшего. Освященная в этой твердыне города Рима да пребудет она неизменно благосклонной к народу римскому».

(13) Пращников, лучников и припасы передали консулам. К флоту[176], находившемуся в Сицилии под командой пропретора Тита Отацилия, прибавили двадцать пять квинкверем; претору дозволили переправиться в Африку, если это, по его мнению, ко благу государства.

38. (1) Консулы, закончив набор, подождали несколько дней, пока пришли солдаты от союзников и латинов. (2) Тогда военные трибуны привели воинов к присяге, (3) чего раньше никогда не бывало. Ведь до того времени солдаты давали лишь клятву, что по приказу консула соберутся и без приказа не разойдутся, а потом в собравшемся уже войске они – всадники по декуриям, (4) пехотинцы по центуриям – добровольно клялись друг перед другом[177] в том, что страх не заставит их ни уйти, ни бежать, что они не покинут строй, разве только чтобы взять или поискать оружие, чтобы поразить врага или спасти согражданина. (5) Этот договор, которым они сами себя добровольно связывали, и превратился в узаконенную присягу, которую давали перед трибунами.

(6) Пока войско еще не ушло из города, консул Варрон часто созывал народ на сходки и произносил перед ним яростные речи: обвинял знать в том, что она пригласила неприятеля в Италию, (7) говорил, что государству не стряхнуть войну со своей шеи, если полководцами будут Фабии, а он, Варрон, как увидит врага, так закончит войну. (8) Его сотоварищ Павел созвал народ только раз, накануне выступления из Города, и обратился к нему с речью правдивой, а не угодливой; о Варроне ничего грубого не сказал; (9) лишь удивился, как это полководец, еще не знакомый ни со своим, ни с неприятельским войском, ни с местностью, ни с природными условиями, уже сейчас, сидя в Городе, знает, (10) как будет сражаться, и даже может предсказать день битвы; (11) а он, Павел, понимая, что люди не распоряжаются событиями, но события часто подсказывают решения, не отдаст несвоевременных приказов. Он желает, чтобы действия были осторожными и разумными и привели к успеху; (12) удальство само по себе глупо, а сейчас только навлечет беду. (13) Все показывало, что Павел поспешным решениям предпочитает продуманные, сулящие безопасность. Когда он отправлялся из города, Фабий, чтобы утвердить его в этих мыслях, обратился к нему, как рассказывают, с такой речью.

39. (1) «Луций Эмилий, если бы твой сотоварищ был похож на тебя (чего я так хотел бы), или, если бы ты был похож на своего сотоварища, то мне не стоило бы сейчас с тобой говорить: (2) будь вы оба хорошими консулами, вы и без моих указаний стали бы честно действовать на благо государства; будь вы оба плохи, вы ни слов моих не услышали бы, ни советов моих не восприняли бы. (3) А сейчас я могу разглядеть, кто таков твой товарищ и кто таков ты – потому и вся речь моя только к тебе: я вижу, что ты будешь хорош и как человек и как гражданин, но это ничему не поможет, коль скоро государство хромает на другую ногу, и у дурного советника те же права, та же власть, что у доброго. (4) Ты заблуждаешься, Павел, если думаешь, что тебе придется меньше бороться с Теренцием, чем с Ганнибалом; и я не знаю, который из двух страшнее: (5) со вторым ты будешь бороться только на поле битвы, а с первым – всегда и всюду; с Ганнибалом будешь сражаться, выведя свою конницу и пехоту, Варрон-полководец обратит против тебя твоих же солдат. (6) Прочь злое предзнаменование, не хотелось бы поминать здесь Гая Фламиния, но ведь, все-таки он потерял голову, когда был уже консулом, находясь в провинции и при войске, а этот и прежде, чем стал добиваться консульства, и потом, покуда его добивался и теперь уже, ставши консулом, но не повидав еще ни войны, ни врага, все безумствовал и безумствует. (7) Какую бурю поднял он в Городе среди граждан, хвастливо грозясь будущими сражениями. Как ты думаешь, что сделает он, командуя вооруженными воинами, там, где дело немедленно следует за словом? (8) И если он сейчас же, как объявлял, даст сражение, то или я ничего не понимаю в военном деле, в природе этой войны, в праве этого врага, или какое-то новое место прославится нашим поражением больше, чем Тразименское озеро.

(9) Мне сейчас ни к чему выхваляться перед единственным слушателем, да и я скорей чересчур, презирал славу, чем сверх мер и стремился к ней, но дело обстоит так: единственный способ воевать с Ганнибалом – тот, каким воевал я: (10) тому учит не только исход событий (этот учитель глупцов), но простой расчет, который останется пока не изменятся обстоятельства. (11) Мы воюем в Италии, в родных местах на нашей земле; вокруг нас сограждане и союзники, которые помогают и будут помогать нам оружием, людьми, конями, продовольствием; (12) они доказали свою верность, когда нам пришлось плохо – время нас учит, и с каждым днем мы становимся лучше, благоразумнее, тверже, (13) Ганнибал, напротив – в чужой, во враждебной ему земле; ему все враждебно и неприязненно; он далеко от дома, от отечества, ни на земле, ни на море нет ему мира; ни один город не принял его в свои стены, нигде не видит он ничего, что мог бы назвать своим, он живет со дня на день награбленным; (14) от войска, которое перешло Ибер, осталась едва ли треть; большинство погибло от голода, а не от меча; уцелевшим едва хватает еды. (15) И ты сомневаешься, что мы одолеем его, даже сидя спокойно на месте? Он ведь с каждым днем слабеет: у него нет ни продовольствия, ни пополнения войску, ни денег. (16) Сколько времени сидит он под Гереонием, жалкой апулийской крепостью, словно под карфагенскими стенами. (17) Но я не стану хвалиться даже перед тобой своими заслугами – посмотри, как морочили его Гней Сервилий и Атилий, консулы прошлого года.

Есть один верный путь к спасению, Луций Павел, и тяжким, опасным сделают его для тебя не враги, а сограждане. (18) Твои и неприятельские солдаты будут хотеть одного и того же; Варрон, римский консул, и Ганнибал, вождь карфагенян, возжелают того же самого. Тебе придется противостоять двум вождям, и ты устоишь, если будешь равнодушен к людским толкам, если тебя не взволнуют ни пустая слава сотоварища, ни твой мнимый позор. (19) Правду, говорят, очень часто гонят, но убить ее невозможно: кто пренебрежет ложной славой, обретет истинную. (20) Пусть тебя, осторожного, называют робким; осмотрительного – неповоротливым, сведущего в военном деле – трусом; пусть лучше боится тебя умный враг, чем хвалят глупцы-сограждане. Ганнибал с презрением отнесется к тому, кто отважится на все, и побоится противника, который ничего не делает очертя голову. (21) Я не говорю тебе: „ничего не делай” – действуй, но пусть тобой руководит разум, а не удача; всегда владей собой и всем, что у тебя есть; будь всегда наготове, не упускай счастливого случая и не предоставляй такой случай врагу. (22) Тому, кто не торопится, все ясно и все понятно, поспешность неосмотрительна и слепа».

40. (1) Ответная речь консула отнюдь не была бодрой: он понимал, что слова Фабия справедливы, но легче было сказать их, чем применить на деле. (2) Диктатор едва мог вынести начальника конницы[178], а хватит ли у меня, консула, сил и влияния для борьбы с беспокойным, взбалмошным сотоварищем? (3) В первое свое консульство он разжег в народе такой пожар, что сам выскочил из него полуобгорелым. Да будет все благополучно; если же случится какая беда, то я предпочту погибнуть от вражеских дротиков, а не от ярости голосующих граждан.

(4) После этих слов Павел, как рассказывают, отбыл в сопровождении виднейших сенаторов; консула-плебея провожали его плебеи – толпа была большей, но достоинства ей не хватало. (5) По прибытии в лагерь смешали старое и новое войско, солдат разместили в двух лагерях: новый, меньший, был ближе к Ганнибалу; а в старом была большая часть войска и весь его цвет; (6) Марка Атилия, консула прошлого года, извинявшего себя старостью, отправили в Рим – Гемина Сервилия поставили начальником в меньшем лагере; под его командой находились римский легион и две тысячи союзной пехоты и конницы.

(7) Ганнибал невероятно обрадовался прибытию обоих консулов, хотя и видел, что вражеское войско увеличилось в полтора раза. (8) Награбленного продовольствия оставалось только на день, а грабить больше было негде: все хозяева свезли хлеб из своих открытых усадеб в укрепленные города; (9) хлеба оставалось – об этом узнали позже – едва на десять дней; голодные испанцы перешли бы к римлянам, если бы те стали ждать, как пойдет дело.

41. (1) Но тут сама судьба подтолкнула стремительного и бестолкового консула[179]: солдаты, стремясь захватить фуражиров, без приказа, без подготовки, начали беспорядочное сражение, окончившееся для римлян и пунийцев по-разному: (2) у врагов убито было около тысячи семисот человек, у римлян и союзников – не больше ста. Победители опрометью кинулись было в погоню, но Павел, (3) у которого в этот день была власть (консулы командовали поочередно) остановил их, боясь засады, а Варрон вопил и негодовал: «Врага выпустили из рук; если бы не прекратили сражения, война была бы кончена». (4) Ганнибала потери не очень огорчили: он считал, что пылкий и бестолковый консул, а еще больше новобранцы, только разлакомились. (5) Все происходившее у неприятеля было ему так же известно, как все в своем лагере: он знал, что римские командующие – люди разные, что между ними согласия нет и что почти две трети войска – новобранцы. (6) Время и место он счел подходящими для засады, и в следующую же ночь, приказав воинам взять с собой только оружие и оставив лагерь, полный имущества, и общественного, и частного, (7) перешел с войском через ближайшие горы, там он спрятал с левой стороны пехотинцев, с правой конников, а обоз перевел через находившуюся посредине долину: пусть римляне думают, будто хозяева лагеря бежали, займутся грабежом, тут-то он их и застигнет. (9) В лагере оставили много огней, чтобы римляне подумали, что Ганнибал, пускаясь в далекий путь, хотел огнями обмануть консулов и удержать их на месте, как он это сделал с Фабием в прошлом году[180].

42. (1) Когда рассвело, римлян удивило отсутствие караульных и необычная тишина. (2) Удостоверившись, что в лагере никого нет, солдаты кинулись к палаткам консулов и донесли: враг бежал в таком страхе, что не убрал даже палаток и не потушил огней. (3) Поднялся крик; «Пусть прикажут выступить, преследовать врага и сразу затем – грабить лагерь». (4) Один консул вел себя совсем, как простой солдат; Павел твердил, что надо быть осторожным и предусмотрительным, но, наконец, видя, что иначе ему не сдержать ни взбаламученных солдат, ни их предводителя, отправил префекта Мария Статилия с эскадроном луканцев[181] осмотреть лагерь. (5) Подъехав к воротам, Марий велел остановиться, а сам с двумя всадниками въехал в лагерь, внимательно все осмотрел и заявил, что тут несомненно какая-то западня: (6) костры в лагере не загашены с той стороны, которая обращена к неприятелю, палатки открыты, и все ценное на виду, кое-где валяется серебро, нарочно брошенное на ходу как приманка.

(7) Слова эти, сказанные, чтобы отпугнуть алчных солдат, их, напротив того распалили. Солдаты кричали, что, если не поведут их на врага полководцы, они пойдут и без них. Полководец, однако, был тут как тут: Варрон немедленно дал сигнал выступать. (8) Павел медлил и сам, а тут еще птичьи знаменья оказались неблагоприятны[182], и он велел сказать о том сотоварищу, уже выходившему из лагеря. (9) Варрон был очень раздосадован, но вспомнил недавнее поражение Фламиния[183], вспомнил и проигранное в первую Пуническую войну при консуле Клавдии морское сражение[184], и его охватил страх. (10) В этот день боги, можно сказать, отложили беду, нависшую над римлянами, хоть и не остановили ее; когда солдаты отказались было повиноваться приказу консулов о возвращении в лагерь, (11) но случилось так, что в тот самый день два раба, принадлежавшие – один формийскому всаднику, а другой сидицинскому[185], захваченные нумидийцами среди фуражиров при консулах Сервилии и Атилии[186], убежали к своим господам. Их привели к консулам, и они сообщили, что все войско Ганнибала сидит в засаде за ближними горами. (12) Пришли эти двое рабов вовремя – консулы вновь обрели власть, которую было растеряли, когда один из них, заискивая перед солдатами и злостно попустительствуя им, унизил высокое достоинство своего сана.

43. (1) Ганнибал видел, что римляне поддались безрассудству, но до крайности не дошли. Хитрости его были раскрыты, и он вернулся в лагерь ни с чем. (2) Долго там оставаться было ему нельзя: не хватило бы хлеба; не только простые воины – разноплеменной сброд, но и сам вождь метались от замысла к замыслу. (3) Ведь начался ропот, а после и во весь голос стали солдаты требовать свое жалованье, жаловаться сперва на дороговизну, а потом и на голод; пошли слухи, что наемники, преимущественно испанцы, задумали перейти к римлянам. (4) Даже сам Ганнибал, говорят, иногда подумывал бросить всю пехоту, прорваться с конницей и бежать в Галлию. (5) Такие замыслы обсуждались, и такое настроение царило в лагере, – поэтому Ганнибал решил идти в Апулию[187]: климат там жарче и хлеба жнут раньше, к тому же, чем дальше он отойдет от врага, тем труднее будет легкомысленным воинам перебегать к римлянам. (6) Выступил Ганнибал ночью, развел, как раньше, костры и оставил несколько палаток: пусть и на этот раз римляне, боясь западни, не двинутся с места[188]. (7) Тот же луканец Статилий[189], обследовав все за лагерем и по ту сторону гор, доложил, что неприятель далеко; начали строить планы преследования.

(8) Консулы, ни тот, ни другой, не изменили своим прежним мнениям, но с Варроном соглашались почти все, а с Павлом – один Сервилий, консул прошлого года. (9) Следуя мнению большинства и покорствуя судьбе, они выступили, чтобы прославить Канны поражением римлян. (10) Около этой деревни Ганнибал разбил свой лагерь, поставив его тылом к ветру волтурну[190], который несет тучи пыли с полей, иссушенных засухой. (11) Такое расположение, вообще очень хорошее, окажется особенно выгодным, когда войска станут строиться для сражения: карфагенянам ветер будет дуть в спину, а римлянам забьет глаза пылью.

44. (1) Консулы, разведав пути, преследовали карфагенян. Придя к Каннам[191] и оказавшись вблизи неприятеля, они укрепили два лагеря, оставив между ними примерно такое же расстояние, как под Гереонием[192], и разделив, как и раньше, войско. (2) Река Авфид омывала оба лагеря[193], и водоносы ходили за водой, где кому было удобно, но без столкновений не обходилось; (3) однако, из меньшего лагеря, который был поставлен за Авфидом, римлянам брать воду было свободнее, потому что там на противоположном берегу не было неприятельского поста. (4) Ганнибал надеялся, что консулы дадут ему возможность завязать сражение в месте, природой созданном для конных битв, в которых он был непобедим. Выстроив войско, он послал вперед нумидийцев, чтобы они раздразнили врага. (5) И опять в римском лагере началось волнение: солдаты готовы были возмутиться, а консулы не согласны между собой; Павел напоминал Варрону о глупом удальстве Семпрония и Фламиния, а Варрон попрекал Павла Фабием как образцом всех робких и ленивых полководцев. Варрон, призывая в свидетели богов и людей, объявлял: не его вина, если Ганнибал давностью владения уже как бы приобрел для себя Италию[194], – ведь он, Варрон, связан сотоварищем по руках и ногам: у разгневанных рвущихся в бой солдат отнимают оружие. (7) Павел отвечал: «Если с войском, безрассудно брошенным в это сражение и обреченным, случится беда, то моей вины в этом нет, а общую участь я разделю со всеми. А Варрон пусть следит, чтобы те, кто смел и скор на язык, сумели воевать и руками».

45. (1) Время шло больше в таких препирательствах, чем в совещаниях; Ганнибал, продержав большую часть дня войско в строю, вернулся в лагерь, (2) но послал нумидийцев через реку напасть на водоносов из меньшего римского лагеря. (3) Едва выйдя на берег, они с криком напали на эту нестройную толпу, погнали ее и в общей сумятице доскакали до передовых постов и почти что до самых ворот лагеря. (4) Римлян возмутило, что какой-то вспомогательный отряд уже пытается навести страх на римский лагерь, и если они тут же не перешли реку и не вступили в бой то, потому лишь, что командование в тот день принадлежало Павлу. (5) И вот, на следующий день Варрон, командовавший в свою очередь, подал, не посовещавшись с товарищем, сигнал к выступлению, выстроил войско и перевел его через реку. Павел шел с ним: он мог не одобрить его решение, но не мог отказать ему в помощи. (6) Перейдя реку, они присоединили к себе тех, кто стоял в меньшем лагере, и выстроили все римское войско в таком порядке: на правом фланге (он был ближе к реке) римская конница, а за ней пехота; (7) крайние на левом фланге – конница союзников, а за ней их пехота, в середине строя примыкавшая к легионам; на передней линии стояли копейщики и другие легковооруженные из вспомогательных войск. (8) Консулы находились на флангах: Теренций на левом, Эмилий на правом, серединой строя командовал Гемин Сервилий.

46. (1) Ганнибал на рассвете, выслав вперед балеарцев и других легковооруженных, перешел реку; переводя каждую часть, он тут же указывал ей место в строю: (2) конных испанцев и галлов поставил он ближе к реке на левом фланге против римской конницы; (3) нумидийских конников – на правом; в середине строя стояла пехота; по краям африканцы, а между ними испанцы и галлы. (4) Африканцев на вид можно было бы принять за римлян, потому что оружие у них было римское, подобранное у Требии и еще больше – у Тразименского озера, (5) У галлов и у испанцев щиты были вида почти одинакового, а мечи различные: у галлов очень длинные с закругленным клинком; у испанцев, которые в бою больше колют, чем рубят, – короткие и острые[195]. Племена эти внушали особенный ужас и огромным ростом воинов, и всем их обличьем: (6) галлы, обнаженные до пупа, испанцы в туниках ослепительной белизны, окаймленных пурпуром. Пехоты в строю было сорок тысяч, конницы – десять. (7) Левым крылом командовал Газдрубал, правым – Магарбал, центром – сам Ганнибал с братом Магоном. (8) Случайно или сознательно, но оба войска были поставлены боком к солнцу, что было очень удобно для тех и других – пунийцы стояли лицом к северу, римляне – к югу; (9) но ветер – местные жители называют его волтурном – дул римлянам прямо в лицо, неся тучи пыли, он засыпал ею глаза, мешая зрению[196].

47. (1) Поднялся крик, завязалось сражение между легковооруженными из вспомогательных войск, выбежавшими вперед, затем испанские и галльские конники, стоявшие на левом фланге, сшиблись с конниками римского правого фланга, но сражались совсем не по правилам конного боя: (2) бились лицом к лицу – обойти неприятеля было невозможно: с одной стороны река, с другой – выстроившиеся пехотинцы. (3) Противники, двигаясь только вперед, уперлись друг в друга. Лошади сбились в тесную кучу, воины стаскивали друг друга с коней. Сражение уже стало превращаться в пешее. Бились ожесточенно, но недолго – римских конников оттеснили, и они обратились в бегство. (4) К концу конного боя в сражение вступила пехота, вначале, пока ряды испанцев и галлов не были расстроены, противники и силами, и духом были друг другу равны, (5) наконец римляне после многократных усилий потеснили врагов, наступая ровным плотным[197] строем на выдвинутую вперед середину их строя, своего рода клин[198], который был недостаточно крепок, так как строй здесь был неглубок. (6) Затем, тесня и преследуя побежавших в страхе врагов, римляне разорвали середину строя[199] и ворвались в расположение неприятеля и, наконец, не встречая сопротивления, дошли до африканцев, (7) которые были поставлены на отведенных назад флангах того самого выступа в середине строя, где были испанцы и галлы. (8) Когда их потеснили, вражеская линия сначала выровнялась, а затем, прогибаясь, образовала посередине мешок, по краям которого и оказались африканцы. Когда римляне неосторожно туда бросились, африканцы двинулись с обеих сторон, окружая римлян, и заперли их с тыла[200]. (9) Теперь римляне, выигравшие без всякой пользы для себя первый бой, бросив испанцев и галлов, которых сильно побили с тыла, начали новое сражение с африканцами. (10) Оно было неравным не только потому, что окруженные сражались с окружившими, но и потому, что усталые бились со свежим и бодрым врагом.

48. (1) Уже и на левом фланге римлян, где против нумидийцев стояла союзническая конница, завязалось сражение. Сначала оно шло вяло, и враги применили пунийскую хитрость. (2) Около пятисот нумидийцев в своем обычном воинском снаряжении, но еще и с мечами, спрятанными под панцырем, прискакали как перебежчики со щитами за спиной к римлянам; (3) они вдруг соскочили с коней, бросили под ноги неприятеля щиты и дротики и были приняты в середину строя, затем их отвели в самый тыл и велели там оставаться. Они и не трогались с места, пока сражение не разгорелось и не захватило все внимание сражавшихся; (4) тогда-то, подобрав щиты, валявшиеся среди груд убитых, они напали на римский строй с тыла, разя воинов в спину и подсекая поджилки. Потери были велики, но еще больше – страх и сумятица. (5) Кое-где римляне, перепугавшись, бежали, а кое-где бились упрямо, ни на что не надеясь[201]. Карфагенским войском в той части поля, где римляне побежали, командовал Газдрубал; он вывел из строя нумидийцев, которые сражались вяло, и послал их в погоню за беглецами, а испанских и галльских конников присоединил к африканцам, которые, убивая врагов, уже утомились больше, чем от сражения[202].

49. (1) В другой части бранного поля[203] Павел, хотя и тяжело раненный в самом начале сражения камнем из пращи, (2) с плотным строем солдат не раз нападал на Ганнибала: охраняемый римскими конниками, он в нескольких местах заставил солдат вновь идти в бой; под конец конники спешились, видя, что у консула уже нет сил справляться с конем. (3) Рассказывают, что Ганнибал, узнав о приказе консула всадникам спешиться, воскликнул: «Лучше б, связав их, привел ко мне!»[204]

(4) Всадники сражались пешими; победа неприятеля была несомненной, однако побежденные предпочитали умирать, не сходя с места, но не бежать. Победители, досадуя на тех, кто мешал полной победе, стали избивать тех, кого отогнать не смогли. (5) Немногих уцелевших, усталых от боя и ран, все-таки отогнали: началось беспорядочное бегство; кто мог, вскакивал на своего коня и несся прочь. (6) Гней Лентул, военный трибун, проезжавший мимо верхом, увидел консула: он, весь в крови, сидел на камне, (7) «Луций Эмилий, – обратился к нему Лентул, – ты один неповинен в сегодняшнем поражении, и боги должны бы тебя пожалеть; пока у тебя есть еще силы, я подсажу тебя на коня и пойду, прикрывая, рядом. (8) Не омрачай этот день еще смертью консула; и так хватит слез и горя». (9) «Хвала твоей доблести, Гней Корнелий, – ответил консул, – не теряй времени, попусту сокрушаясь; его и так мало – спеши, спасайся из вражеских рук. (10) Уходи, объяви всенародно сенаторам; пусть, пока еще не подошел враг-победитель, укрепят Рим и усилят охрану; Квинту Фабию скажи, Луций Эмилий помнил его советы, пока жил, помнит и теперь, умирая. (11) Меня оставь умирать среди моих павших солдат: я не хочу второй раз из консула стать обвиняемым[205] и не хочу стать обвинителем своего коллеги, чтобы чужою виной защищать свою невиновность». (12) За этим разговором их застигла сначала толпа бегущих сограждан, а потом и врагов: не зная, что перед ними консул, они закидали его дротиками; Лентула из переделки вынес конь. Тут повсюду началось общее беспорядочное бегство.

(13) Семь тысяч римлян укрылись в меньшем лагере, десять – в большем, тысяч около двух – в самой деревне, в Каннах; здесь они сразу же были окружены Карфалоном и его конниками, так как деревня не была укреплена. (14) Второй консул не присоединившись – то ли случайно, то ли намеренно, – ни к какому отряду беглецов: с пятьюдесятью примерно всадниками добрался до Венузии205a. (15) Убито было, говорят, сорок пять тысяч пятьсот пехотинцев и две тысячи семьсот конников – граждан и союзников почти поровну[206]. (16) В числе убитых были два консульских квестора[207], Луций Атилий и Луций Фурий Бибакул, двадцать девять военных трибунов[208], несколько бывших консулов, бывших преторов и эдилов (среди них Гней Сервилий Гемин и Марк Минуций, бывший в предыдущем году [221 г.] начальником конницы, а несколько лет назад[209] – консулом); (17) убито было восемьдесят сенаторов и бывших должностных лиц, которые должны были быть включены в сенат[210]: люди эти добровольно пошли воинами в легионы. (18) Взято в плен в этом сражении было, говорят, три тысячи пехотинцев и тысяча пятьсот всадников.

50. (1) Такова была битва при Каннах, столь же знаменитая печальным исходом, как и сражение при Аллии[211], впрочем, по последствиям беда оказалась менее тяжкой из-за того, что враг замешкался, (2) но по людским потерям – и тяжелей и позорнее. (3) Бегство при Аллии предало город, но сохранило войско; под Каннами за бежавшим консулом следовало едва ли и пятьдесят всадников; войско погибшего консула почти все было истреблено.

(4) В двух лагерях оказалось множество полувооруженных солдат без военачальников, и из большего лагеря в меньшей отправили после с предложением перебраться к ним, пока враги, утомленные и сражением, и веселым пиром, спят тяжким сном; тогда все римляне единым отрядом уйдут в Канузий[212]. (5) Это предложение одни отвергали совсем: «Почему приглашающие не идут к нам, ведь и так можно присоединиться? потому, конечно, что своя жизнь им дороже чужой, а опасность велика: вокруг повсюду враги». (6) Другие и согласились бы с предложением, но им не хватало мужества. Публий Семпроний Тудитан, военный трибун, обратился к солдатам: «Вы предпочитаете, чтобы вас взял в плен жадный в жестокий враг, чтобы головы ваши оценивали, чтобы оценщики спрашивали у каждого: „Римский ты гражданин или союзник латин?” и твоим унижением, твоим позором возвышали другого[213]? (7) Конечно, нет, если в самом деле вы сограждане консула Луция Эмилия, который предпочел славную смерть позорной жизни, и тех храбрейших мужей, которые грудами полегли вместе с ним. (8) Пока не застиг нас рассвет, пока еще большие отряды врагов не преградили нам путь, пробьемся через эту беспорядочную толчею у ворот. (9) Меч и мужество пролагают пути через сомкнутые ряды неприятеля[214]. А этот слабый нестройный отряд мы раскидаем, выстроившись клином – он нам не преграда. За мной, кто хочет спастись сам и спасти отечество».

(10) После этих слов он обнажил меч, построил солдат клином и повел через самую гущу врагов; (11) нумидийцы бросали в них дротики – в правый, ничем не прикрытый бок. Солдаты переложили щиты в правую руку; около шестисот человек[215] добрались до большого лагеря и, оттуда, соединившись с другим большим отрядом, направились в Канузий, куда и пришли невредимыми. (12) Побежденные действовали так, скорее по какому-то душевному порыву, или повинуясь случайности, чем по обдуманному плану или чьему-либо приказанию.

51. (1) Все, окружавшие победителя-Ганнибала, поздравляли его и советовали после такого сражения уделить остаток дня и следующую ночь отдыху для себя самого и усталых солдат; (2) один только Магарбал, начальник конницы, считал, что так нельзя мешкать. «Пойми,– сказал он,– что это сражение значит: через пять дней ты будешь пировать на Капитолии. Следуй дальше, я с конницей поскачу вперед, пусть римляне узнают, что ты пришел, раньше, чем услышат, что ты идешь». Ганнибалу эта мысль показалась излишне заманчивой, но и чересчур великой, чтобы он сразу смог ее охватить умом. Он ответил, что хвалит рвение Магарбала, но чтобы взвесить все, нужно время. (4) «Да, конечно, – сказал Магарбал, – не все дают боги одному человеку: побеждать, Ганнибал, ты умеешь, а воспользоваться победой не умеешь[216] ». Все уверены в том, что однодневное промедление спасло и город, и всю державу.

(5) На следующий день, чуть рассвело, карфагеняне вышли на поле боя собрать добычу; даже врагу жутко было смотреть на груды трупов; (6) по всему полю лежали римляне – тысячи пехотинцев и конников, – как кого с кем соединил случай, или бой, или бегство. Из груды тел порой поднимались окровавленные солдаты, очнувшиеся от боли, в ранах, стянутых утренним холодом, – таких пунийцы приканчивали. (7) У некоторых, еще живых, были подрублены бедра или поджилки[217], – обнажив шею, они просили выпустить из них остаток крови; (8) некоторые лежали, засунув голову в разрытую землю: они, видимо, сами делали ямы и, засыпав лицо вырытой при этом землей, задыхались. (9) Взгляды всех привлек один нумидиец, вытащенный еще живым из-под мертвого римлянина; нос и уши у него были истерзаны, руки не могли владеть оружием, обезумев от ярости, он рвал зубами тело врага – так и скончался.

52. (1) Добычу собирали почти до вечера; затем Ганнибал пошел брать меньший лагерь и прежде всего отрезал его от воды, соорудив вал; осажденные, замученные трудом, отсутствием сна, ранами, сдались даже скорее, чем он надеялся, (2) на таких условиях: они выдадут оружие и коней, выкуп римлянина будет стоить триста серебряных денариев[218], союзника – двести, раба – сто; (3) по уплате они уйдут в одной одежде. Они впустили врагов в лагерь и были отданы под стражу, римляне отдельно, союзники отдельно.

(4) Пока пунийцы там тратили время, из большего лагеря около четырех тысяч пехотинцев и двухсот всадников – все, у кого хватило сил и мужества – одни строем, другие вразброд полями – безопасно прошли в Канузий; самый же лагерь был сдан врагу ранеными и трусами на тех же условиях, что и меньший[219]. (5) Добыча была огромной: все, кроме коней, людей и некоторого количества серебра (главным образом блях с конской сбруи – серебряной посуды в те времена было мало, во всяком случае в войске), Ганнибал отдал на разграбление. (6) Он велел собрать и похоронить тела своих солдат. Их было, как рассказывают, около восьми тысяч – все храбрейшие воины. Тело римского консула, как сообщают некоторые писатели, тоже нашли и похоронили. (7) Бежавших в Канузий жители только приняли в город и к себе в дома, но одна женщина, уроженка Апулии, по имени Буса, известная родом своим и богатством снабдила в дорогу хлебом, одеждой и деньгами[220]. По окончании войны сенат за эти щедроты воздал ей должные почести.

53. (1) Среди бежавших в Канузий было четыре военных трибуна: (2) из первого легиона – Фабий Максим, чей отец в прошлом году был диктатором; из второго – Луций Публиций Бибул и Публий Корнелий Сципион, из третьего – Аппий Клавдий Пульхр, бывший недавно эдилом; (3) с общего согласия главное командование было вручено ему и Публию Сципиону, хотя он и был совсем юным[221].

(4) Они в узком кругу совещались о положении дел, и там Публий Фурий Фил, сын бывшего консула, заявил: напрасно они еще на что-то надеются: (5) положение государства отчаянное, плачевное; некоторые знатные юноши – главный у них Марк Цецилий Метелл, поглядывают на море, на корабли, намереваясь покинуть Италию и убежать к какому-нибудь царю. (6) Этот новый – сверх стольких бед – жестокий удар, своей чудовищностью потряс присутствовавших. Все оцепенели, потом стали говорить, что нужно по этому поводу созвать совет, но юноша Сципион – судьбой назначенный быть вождем в этой войне – заявил, (7) что в такой беде надо действовать, а не совещаться; пусть сейчас же вооружатся и идут с ним те, кто хочет спасти государство, (8) ведь поистине вражеский лагерь там, где вынашивают такие замыслы. (9) В сопровождении нескольких человек он отправился к Метеллу и застал у него собрание юношей, о которых и было донесено. Выхватив меч и размахивая им над головами совещавшихся, Сципион воскликнул: (10) «По велению души моей я клянусь, что не брошу в беде государство народа римского и не потерплю, чтобы бросил его другой римский гражданин. (11) Если я умышленно лгу, пусть Юпитер Всеблагой Величайший погубит злой гибелью меня, мой дом, мое семейство, мое состояние. Я требую, Марк Цецилий, чтобы ты и все, кто присутствует здесь, поклялись этой же клятвой; на того, кто не поклянется, подъят мой меч». Все, перепуганные не меньше, чем если бы видели перед собой победоносного Ганнибала, поклялись и сами себя отдали под стражу Сципиону.

54. (1) Тем временем, как это происходило в Канузии, к консулу в Венузию явилось около четырех с половиной тысяч пехотинцев и всадников, которые в бегстве рассеялись по полям. (2) Венузийцы гостеприимно приняли всех бежавших, заботливо разместили их по домам, каждому всаднику подарили по тоге[222], тунике и по двадцать пять серебряных денариев, а каждому пехотинцу – по десять денариев; тех, у кого оружия не было, вооружили. (3) И в остальном городские власти и частные лица вели себя так же радушно, стараясь не допустить, чтобы женщина из Канузия не превзошла венузийцев своими благодеяниями. (4) Но Бусе становилось уже тяжело снаряжать столько людей – их было около десяти тысяч. (5) Аппий и Сципион, узнав, что второй консул цел и невредим, немедленно послали к нему сообщить, сколько с ними пехоты и конницы, и спросить, привести ли солдат в Венузию или оставаться в Канузии. (6) Варрон сам привел войско в Канузий, оно уже имело некое подобие консульского и, если не в открытом поле, то в городских стенах могло обороняться.

(7) А по дошедшим до Рима вестям выходило, что и этого не осталось, что войско – и римляне, и союзники – с обоими консулами полностью истреблено, и все силы государства исчерпаны. (8) Никогда в невредимом Городе, в римских стенах, не было столько смятения и страха. Подробно рассказывать об этом я не возьмусь – мне не достанет сил, и мое изложение будет бледнее действительности. (9) И в предыдущем году у Тразименского озера погибли консул и войско, но теперешнее бедствие было не просто очередным поражением – оно превосходило все. Ведь сообщали, что оба консула и оба консульских войска погибли, и уже нету у Рима ни лагеря, ни полководца, ни солдата; (10) что Ганнибал завладел Апулией, Самнием, да уже почти всей Италией. Нету, конечно, другого такого народа, который устоял бы под тяжестью подобного поражения. (11) Сравнишь ли с ним то поражение, которое потерпели в морской битве у Эгатских островов карфагеняне? А ведь, сломленные им, они вынуждены были уступить Сардинию и Сицилию, сделаться налогоплательщиками и данниками. Или то поражение, которое впоследствии потерпел в Африке и которым сломлен был сам Ганнибал[223]? Ни в чем эти поражения не сравнимы с каннским, разве только в одном – их перенесли с меньшим мужеством.

55. (1) Преторы Публий Фурий Фил и Марк Помпоний созвали сенат в Гостилиеву курию[224] и стали совещаться, как защитить город: (2) никто не сомневался, что Ганнибал, уничтожив войско, осадит Рим и взятием Города закончит войну – только это ему и оставалось сделать. (3) В бедствиях великих, но еще не до конца известных, трудно было принять решение, женский вопль заглушал голоса сенаторов: почти во всех домах оплакивали родных, не зная даже, кто жив, кто мертв. (4) Квинт Фабий Максим посоветовал послать по Аппиевой и Латинской дорогам легковооруженных всадников; пусть расспрашивают встречных (много будет, конечно, спасающихся в одиночку бегством) о судьбе войск и консулов; (5) и если бессмертные боги сжалились над государством и от народа римлян еще что-то осталось, – о том, где находятся войска, куда после сражения пошел Ганнибал, что он готовит, что делает и собирается делать. (6) Это следует разузнавать через деятельных юношей, а самим сенаторам (должностных лиц не хватит) надо успокоить взволнованный и перепуганный город, надо заставить женщин сидеть дома и не показываться на людях; (7) надо прекратить плач в домах, надо водворить в городе тишину; надо следить за тем, чтобы всех приходящих с любыми вестями отводили к преторам, и чтобы все по своим домам ожидали известий о судьбе близких; (8) чтобы у ворот поставили караульных, которые никого бы не выпускали из Города и всем внушали бы, что спастись негде, кроме как в Городе, пока стены целы. Когда Город успокоится, сенаторы должны возвратиться в курию и обсудить, как защищать город.

56. (1) Все согласились с этим предложением; магистраты прогнали народ с форума, сенаторы разошлись в разные стороны успокаивать народ, и тут принесли письмо от консула Гая Теренция: (2) консул Луций Эмилий и его войско погибли; он, Гай Теренций, находится в Канузии и собирает остатки разбитого войска, словно обломки от страшного кораблекрушения – с ним уже около десяти тысяч воинов, но порядка и строя еще нет; Ганнибал сидит под Каннами, оценивая пленных и прочую добычу – он ведет себя как торгаш, а не как вождь-победитель. (4) И каждая семья узнала о своем несчастье; и весь город исполнился скорби, – не справили даже ежегодного праздника в честь Цереры[225]: скорбящим не дозволено справлять его, а в то время не было женщины, которая никого не оплакивала бы. (5) Чтобы и другие празднества, общественные и частные, не были заброшены, срок оплакивания был по сенатскому постановлению ограничен тридцатью днями.

(6) Успокоив взволнованный город, сенаторы вернулись в курию, и тут из Сицилии получено было письмо от пропретора Тита Отацилия: пунийский флот опустошает владения царя Гиерона, который умоляет о помощи. (7) Тит Отацилий и собирался ее оказать, но ему донесли, что у Эгатских островов стоит в полной боевой готовности еще один флот карфагенян, (8) и пунийцы, как только узнают, что он, Отацилий, пошел защищать побережье у Сиракуз, немедленно нападут на Лилибей и на всю римскую провинцию; так что, если сенат хочет защищать царя-союзника и Сицилию, то для этого нужен флот[226].

57. (1) Прочтя письма консула и пропретора, сенаторы постановили: отправить претора Марка[227] Клавдия, командовавшего флотом в Остии, к войску в Канузий, а консулу написать: пусть передаст войско претору, а сам поскорее, как только позволят интересы государства, прибудет в Рим. (2) Люди напуганы великими бедами, а тут еще и страшные знамения: в этом году две весталки, Отилия и Флорония, были уличены в блуде: одну, по обычаю, уморили под землею у Коллинских ворот[228], другая сама покончила с собой. (3) Луция Кантилия, писца при понтификах (сейчас таких писцов называют младшими понтификами[229]), который блудил с Флоронией, по приказу великого понтифика засекли до смерти розгами в Комиции. (4) Кощунственное блудодеяние сочли, как водится, недобрым предзнаменованием, децемвирам было приказано справиться в Книгах. (5) А Квинта Фабия Пиктора[230] послали в Дельфы спросить оракула, какими молитвами и жертвами умилостивить богов и когда придет конец таким бедствиям; (6) пока что, повинуясь указаниям Книг, принесли необычные жертвы; между прочими галла и его соплеменницу, грека и гречанку закопали живыми на Бычьем Рынке, в месте, огороженном камнями; здесь и прежде уже свершались человеческие жертвоприношения[231], совершенно чуждые римским священнодействиям.

(7) Решили, что боги умилостивлены; Марк Клавдий Марцелл прислал из Остии в Рим для охраны Города полторы тысячи воинов, набранных во флот; (8) сам он, отправив вперед с военными трибунами Третий Морской легион в Теан Сидицинский и передав флот своему сотоварищу Публию Фурию Филу; через несколько дней поспешил в Канузий.

(9) По распоряжению сената был назначен диктатор – Марк Юний[232]; начальником конницы стал Тиберий Семпроний. Был объявлен набор: в солдаты брали юношей, начиная от семнадцати лет, а некоторых и моложе. Составлено было четыре легиона и отряд всадников в тысячу человек. (10) От союзников и латинов потребовали воинов в соответствии с договором. Велели заготовить разное оружие; забрали из храмов и портиков выставленные там доспехи, снятые когда-то с врагов. (11) Граждан не хватало, и необходимость заставила прибегнуть к неслыханному виду набора: восемь тысяч молодых сильных рабов расспрошены были поодиночке, хотят ли они быть солдатами – их выкупили и вооружили на государственный счет. (12) Таких солдат предпочли, хотя можно было выкупить пленных, и это обошлось бы дешевле.

58. (1) Ганнибал после блестящей победы под Каннами погрузился в заботы, приличные скорее победителю в войне, чем тому, кто еще воюет. (2) К нему привели пленных – он отделил союзников и отпустил их, напутствуя ласковыми словами и без выкупа, как делал и раньше – при Требии и Тразименском озере. Позвал он и римлян, чего прежде никогда не бывало, и по-доброму заговорил с ними: (3) его война с римлянами – не война на уничтожение: это спор о достоинстве и о власти. Предшественники его уступили римской доблести, а он старается превзойти римлян и удачливостью и доблестью. (4) Итак, он дает пленным возможность выкупиться – коннику за пятьсот серебряных денариев, пехотинцу – за триста, рабу – за сто. (5) Хотя за конника он запросил больше, чем условлено было при сдаче, но они радостно пошли на любые условия (6) и отправили в Рим к сенату десятерых выбранных ими посланцев[233]; (7) от них Ганнибал потребовал только клятвенного обещания вернуться. С ними он отправил Карфалона, знатного карфагенина: если римляне склонны к миру, он им изложит условия. (8) Когда они вышли из лагеря, один из посланцев – человек совсем не римского склада, – притворившись, будто он что-то забыл, вернулся в лагерь, чтобы тем разрешить себя от клятвы[234], и еще до ночи догнал товарищей. (9) Когда донесено было, что пленные прибудут в Рим, навстречу Карфалону был послан ликтор сказать от имени диктатора: пусть еще до ночи уйдет с римской земли.

59. (1) Диктатор представил сенату послов от пленных; их глава начал так: «Марк Юний и вы, отцы-сенаторы, мы прекрасно знаем, что никогда ни одно государство не ценило ниже, чем наше, попавших в плен. (2) Но, если мы не слишком пристрастны к себе, то никогда не попадали в руки врагов люди, которые меньше бы заслуживали бы вашего пренебрежения. (3) Ведь мы не на поле боя, струсив, сдали оружие. Нет, мы и стоя на грудах трупов, продолжали сражаться и протянули битву почти что до самой ночи – только тогда мы вернулись в лагерь; (4) остаток дня и следующую ночь усталые, израненные, мы защищали вал; (5) но на другой день, осажденные победоносным войском, отрезанные от воды, не имея никакой надежды прорваться через плотные ряды неприятеля, мы после гибели пятидесяти тысяч солдат из нашего войска не сочли грехом сохранить в живых хоть сколько-нибудь римских воинов из сражавшихся при Каннах, (6) тогда только мы договорились о выкупной цене и сдали врагу оружие, в котором все равно уже не было толку.

(7) Мы знаем, и предки откупились от галлов золотом[235], а ваши отцы, весьма несговорчивые в том, что касалось условий мира, отправили в Тарент послов выкупить пленных[236].

(8) А ведь битва при Аллии с галлами и битва при Гераклее с Пирром[237] печально прославлены не столько потерями, сколько трусливым бегством солдат. Каннские поля завалены телами римлян; мы остались живы только потому, что у врага не хватило уже ни сил, ни оружия. (9) Среди нас даже есть такие, кто не бежал с поля боя, а оставлен был охранять лагерь и вместе со сданным лагерем попал во власть неприятеля. (10) Я не завидую никому из сограждан, никому из соратников, ничьей удаче, ничьей участи; я не хочу возносить себя, принижая других, но и те, кто бросил оружие, бежал с поля боя и остановился только в Венузии или Канузии, не смеют ставить себя выше нас и хвалиться, что они-то и есть оплот отечества – если, конечно, за быстрые ноги и скорость бега не положена какая-нибудь награда[238].

(11) Используйте их, но и в них вы найдете хороших мужественных солдат, и в нас – ведь наша готовность воевать за отечество еще возрастет, когда вашим благодеянием мы будем выкуплены и возвращены на родину. (12) Вы берете в солдаты людей всякого возраста и состояния; я слышу, что вы даете оружие восьми тысячам рабов: нас не меньше, и выкупить нас обойдется не дороже, чем купить столько же рабов. А сравнивать нас с ними не буду – я этим обидел бы всех римлян. (13) И еще одно: если, отцы-сенаторы, вы, обсуждая такое дело, окажетесь к нам слишком жестоки, чего мы никак не заслужили, то подумайте, какому врагу вы нас оставите. (14) Пирру, который считал пленных своими гостями? Или варвару-пунийцу, о котором трудно решить, чего в нем больше – жестокости или жадности? (15) Если бы вы увидели своих сограждан – в цепях, в грязи, во всем безобразии, – вы, конечно были бы не меньше потрясены, чем если бы вам довелось увидеть поля под Каннами, где полегли ваши легионы. (16) И вы можете видеть наших родственников: взволнованные, в слезах стоят они в преддверии курии и ждут вашего ответа. Если они в такой тревоге и беспокойстве за нас и за тех, кого тут нет, то что же, по-вашему, чувствуют те, чья жизнь и свобода зависят от сегодняшнего решения? (17) Клянусь богами! если бы сам Ганнибал, вопреки своему обыкновению, захотел обойтись с нами кротко, а вы бы сочли, что мы недостойны быть выкупленными, то жизнь для нас потеряла бы всякую цену. (18) Возвратились когда-то в Рим пленные, отпущенные Пирром без выкупа, но они возвратились вместе с послами, первейшими людьми государства, которые были отряжены выкупить их. Вернусь ли я на родину, я, гражданин, оцененный меньше, чем в триста монет. (19) Каждый настроен по-своему, отцы-сенаторы, знаю, что жизнь моя под угрозой; но я больше боюсь за свое доброе имя: как бы не уйти нам отсюда осужденными и отвергнутыми: ведь люди не поверят, что вам стало жалко денег».

60. (1) Он кончил, и в толпе, стоявшей в Комиции, сейчас же поднялись жалобные вопли; к сенаторам простирали руки, молили вернуть сыновей, братьев, родственников. (2) Женщины, побуждаемые страхом и крайностью, смешались с толпою мужчин на форуме[239]. Сенат, удалив посторонних, занялся обсуждением дела. (3) Мнения были высказаны разные: одни считали, что пленных следует выкупить за государственный счет; другие, что казну трогать не нужно, но не надо препятствовать и выкупу на частные средства, (4) а если кому не хватает наличности, пусть возьмет в долг из казны, поставив поручителей и давши в залог имение. (5) Тогда спрошен был Тит Манлий Торкват, человек, чья старинная суровость доходила, по мнению большинства, до жестокости. (6) Он сказал: «Если бы послы только просили о выкупе тех, кто находится во власти врагов, я, никого не порицая, высказался бы кратко; (7) ведь от меня требовалось только одно: напомнить вам, чтобы вы, держась обычаев, завещанных предками, дали пример суровости, без которой, ведя войну, не обойтись. Сейчас, однако, эти люди почти хвалятся тем, что сдались неприятелю – они сочли справедливым, чтобы их ставили выше не только тех, кто взят в плен был на поле боя, но и тех, кто добрался до Венузии и Канузия, и даже выше самого консула Гая Теренция. (8) Я, отцы-сенаторы, не допущу, чтобы вам осталось неизвестным хоть что-нибудь из происшедшего там. О если бы то, что скажу сейчас вам, я говорил в Канузии в присутствии всего войска, лучшего свидетеля и доблести, и трусости любого каждого из солдат! Если бы хоть один только Публий Семпроний сейчас присутствовал здесь. Ведь, последуй эти люди за ним, они сейчас были бы солдатами в римском лагере, а не пленниками во власти врагов. Но нет, – когда враги утомленные битвой и обрадованные победой, сами почти что все вернулись в свой лагерь; оставив им свободную ночь для попытки прорваться, и семь тысяч вооруженных воинов смогли бы пробиться даже через сомкнутый строй врагов, тогда эти люди и сами не попытались сделать такую попытку, и не пожелали следовать за другим. (10) Почти целую ночь Публий Семпроний Тудитан не переставал убеждать и уговаривать их: „пока врагов вокруг лагеря мало, пока всюду тишина и покой, следуйте под покровом ночи за мною: еще до рассвета мы придем туда, где опасности нет – в города союзников“. (11) Если бы он говорил так, как на памяти наших дедов[240] военный трибун Публий Деций в Самнии[241], или так, как в Первую Пуническую войну, во времена нашей юности, Марк Кальпурний Фламма, который ведя триста добровольцев на приступ занятого врагами холма, обратился к своим со словами: „Умрем и смертью своей выручим легионы, попавшие в окружение”[242], – (12) если бы Публий Семпроний сказал то же самое, и если бы не нашлось никого желающего участвовать в таком доблестном деле, я перестал бы считать вас римлянами и мужчинами. (13) Но ведь он вам указывал путь не столько к славе, сколько к спасению – к возвращению на родину, к родителям, женам и детям. (14) Себя сберечь у вас не хватило храбрости, – что вы будете делать, если придется умирать за отечество? Вокруг вас лежали пятьдесят тысяч граждан и союзников, погибших в тот самый день. Если столько примеров доблести не взволновали вас, – вас ничто не взволнует. Если даже вид такого побоища не побудил вас не щадить вашей жизни, – вас ничто не побудит. (15) Свободные, полноправные, тоскуйте по отечеству, тоскуйте же, пока отечество у вас есть, пока вы – его граждане. А вам тосковать поздно – вы потеряли свои права, вы больше не граждане – теперь вы – рабы карфагенян. (16) За деньги вы собираетесь вернуться туда, откуда ушли негодными трусами? Публия Семпрония, вашего согражданина, велевшего вам следовать за ним с оружием в руках, вы не послушались, а Ганнибала, велевшего выдать оружие и сдать лагерь, послушались. (17) Но почему же я обвиняю их в трусости, когда мог бы обвинить в преступлении? Ведь не только сами они не послушались доброго совета; они еще попытались удержать уходивших – только обнаженные мечи храбрецов отогнали робких. Публию Семпронию пришлось пробиваться через ряды сограждан, а не врагов. (18) Таких ли граждан желает отечество? Будь и все остальные на них похожи, сегодня не оставалось бы ни одного гражданина, сражавшегося под Каннами. (19) Из семи тысяч вооруженных нашлось шестьсот храбрецов, которые отважились прорваться, которые вернулись в отечество свободными и вооруженными. И этим шестистам враги не заградили дорогу. (20) Насколько же безопасен был, по вашему мнению, путь для двух почти легионов? Сегодня, отцы-сенаторы, вы располагали бы двадцатью тысячами вооруженных в Канузии, храбрых и верных солдат. А эти люди, как они теперь могут быть добрыми и верными гражданами (храбрыми они и сами себя не называют)? (21) Разве только если кто-то поверит, что, попытавшись помешать, они помогли тем, кто шел на прорыв, что они не завидуют благополучному возвращению доблестных воинов и не сознают, что позорным рабством своим обязаны собственной трусости и никчемности. (22) Эти люди предпочли, забившись в палатки, ждать и рассвета, и неприятеля, хотя в ночной тишине можно было вырваться из окружения. Чтобы уйти из лагеря, духу им не хватило, – чтобы храбро его защищать, хватило. (23) Денно и нощно они, осажденные, защищали оружием вал, себя валом; наконец, отважно все испытав, дойдя до последней крайности, когда уже нечем было жить, когда истомленные голодом руки не держали оружия, уступили скорей своей человеческой немощи, чем вражескому оружию. (24) На рассвете неприятель подошел к валу, и раньше второго часа[243], не попробовав испытать свое счастье в сражении, сдали оружие и сдались сами. (25) Вот вам эти два дня их военной службы: когда долг требовал твердо стоять в боевом строю, они убежали в лагерь; когда следовало дать бой перед валом, они лагерь сдали – ни в строю, ни в лагере они ни на что не годны. (26) И вас выкупать? Когда надо вырваться из лагеря, вы медлите и остаетесь, когда необходимо оставаться и охранять оружием лагерь, вы и лагерь и оружие, и себя отдаете врагу. (27) По-моему, отцы-сенаторы, их так же не следует выкупать, как не следует выдавать Ганнибалу тех храбрецов, которые вырвались из лагеря, и, пройдя через гущу врагов, доблестью вернули себя отечеству».

61. (1) Манлий договорил. Большинство сенаторов имело родственников среди пленных, но исстари в Риме косо глядели на попавших в плен. (2) Испугались и выкупной суммы: нельзя было оставить казну пустой: много денег ушло на покупку и вооружение рабов, взятых в солдаты, – не хотели и обогащать Ганнибала, по слухам, в деньгах весьма нуждавшегося[244]. (3) Мрачный ответ «не выкупать пленных» добавил к старой скорби новую – утрачено столько граждан! – с рыданиями и жалобами провожали посланцев до городских ворот. (4) Один из них ушел домой, считая себя свободным от клятвы, потому что под каким-то предлогом он возвращался в лагерь. Когда об этом донесли сенату, все решили схватить его и под стражей препроводить к Ганнибалу.

(5) Рассказывают о пленных и по-другому[245]: сначала пришли десять посланцев; в сенате сомневались, впускать ли их в город; наконец решили впустить, но сенату не представлять. (6) Послы задержались дольше ожидаемого и пришло еще трое: Луций Скрибоний, Гай Кальпурний и Луций Манлий; (7) только тогда народный трибун, родственник Скрибония[246], доложил сенату о возможности выкупить пленных, и сенат решил их не выкупать. (8) Три последних посла вернулись к Ганнибалу, десять пришедших раньше остались, потому что, вернувшись будто за тем, чтобы уточнить имена пленных, они считали себя свободными от клятвы; в сенате много спорили, выдавать ли их; сторонники выдачи остались в меньшинстве, (9) но избранные вскоре цензоры[247] так опозорили оставшихся всеми видами порицаний и умаления прав, что некоторые сами покончили с собой, а другие не только всю жизнь не показывались на форуме, но прятались от общества и дневного света. (10) Всякий скорей поразится тому, как расходятся между собой рассказы писателей, чем сумеет разобраться, где правда.

Насколько каннское поражение было тяжелей предыдущих, видно хотя бы из того, что союзники, до тех пор незыблемо верные, начали колебаться – утратили веру в мощь Рима. (11) Отпали к карфагенянам ателланцы, калатийцы, гирпины, часть апулийцев, самниты, кроме пентров; все бруттийцы, луканцы; (12) кроме них, узентины и почти все греческое население побережья, Тарент, Метапонт, Кротон, Локры и почти все предальпийские галлы. (13) Но ни прежние беды, ни отпадение союзников не побудили римлян заговорить о мире – ни до прибытия консула в Рим, ни после того как его возвращение еще раз напомнило о понесенном поражении; (14) так высок в это самое время был дух народа, что все сословия вышли навстречу консулу, главному виновнику страшного поражения, и благодарили его за то, что он не отчаялся в государстве; (15) будь он вождем карфагенян, не избежать бы ему страшной казни[248].

КНИГА XXIII

1. (1) Ганнибал после битвы при Каннах, разграбив взятый лагерь, сразу же двинулся из Апулии в Самний; его звал в область гирпинов Стаций Требий, обещая передать ему Компсу[1]. (2) Требий, уроженец Компсы, принадлежал к местной знати, но ему не давали ходу приверженцы дома Мопсиев, сильного покровительством римлян. (3) Когда прошел слух о сражении при Каннах, а Требий всем твердил о прибытии Ганнибала, то Мопсии со своими сторонниками ушли из города, город без боя сдался Пунийцу; его гарнизон впустили. (4) Ганнибал оставил там и всю добычу, и обоз; часть войска он поручил Магону, которому и велел принять города этого края, отпавшие от римлян, а верные римлянам принудить к отпадению. (5) Сам он через Кампанию пошел к Нижнему морю[2], намереваясь осадить Неаполь – ему был нужен приморский город. (6) Войдя в область неаполитанцев, он расположил один отряд нумидийцев в засаде (дороги идут преимущественно ложбинами и петляют, неожиданно поворачивая), а другому велел гнать перед собой захваченную по деревням добычу и разъезжать перед городскими воротами. (7) Отряд казался малочисленным и беспорядочным; из города вынесся эскадрон всадников; нумидийцы, нарочно отступая, завлекли его в засаду, окружили и перебили бы всех, если бы вблизи в море не оказались рыбачьи лодки, на которых и спаслись те, кто умел плавать. (8) Несколько знатных юношей захватили и убили, в том числе и Гегея, начальника конницы, ожесточенно преследовавшего отступавших. (10) Осаждать город Пуниец не решился: его отпугнули стены, взять их было бы нелегко.

2. (1) Отсюда Ганнибал повернул к Капуе. Город жил счастливо и роскошно – судьба давно была к нему милостива, но все уже загнивало и простой народ считал свободой безудержное своеволие. (2) Пакувий Калавий, человек знатный и любимый народом, но наживший богатство нечистым путем, подчинил сенат себе и простому народу. (3) В год несчастного сражения при Тразименском озере [217 г.] он оказался правителем города[3] и решил: пусть народ, искони ненавидевший сенат, воспользуется случаем и отважится на великий переворот – если Ганнибал придет в эти места с победоносным войском, пусть народ перебьет сенат и передаст карфагенянам город. (4) Калавий был человеком низким, но не до конца потерянным; он предпочитал быть хозяином в городе с городским укладом управления[4], который без городского совета невозможен. Он придумал, как сохранить сенат и подчинить его себе и простому народу. (5) Созвав сенат, он предварительно заявил, что согласится отпасть от Рима только при крайней необходимости: (6) у него ведь дети от дочери Аппия Клавдия[5] и дочь свою он выдал в Риме за Марка Ливия[6]. (7) Но сейчас надвигается событие более страшное: чернь надеется, отпав от Рима, не просто убрать сенат прочь из города, нет она хочет, перебив сенаторов, вручить Ганнибалу с пунийцами город уже без сената. (8) И тут Калавий сказал сенаторам, что может спасти их, если они доверятся ему и забудут о городских несогласиях. Вне себя от страха сенаторы согласились. (9) «Я запру вас в курии[7], будто я участник в задуманном преступлении – противиться замыслу злодеев напрасно – и найду способ спасти вас. Вот вам мое слово». (10) Слово было дано: выходя из курии, Калавий велел запереть ее и, оставив в преддверии стражу, приказал никого не впускать и не выпускать без его разрешения.

3. (1) Затем он созвал на сходку народ: «Вы часто, кампанцы, мечтали о возможности наказать низкий и ненавистный сенат. (2) Она налицо, и вам не надо, как мятежникам, рискуя жизнью, брать приступом сенаторские дома, сохраняемые клиентами[8] и рабами. Все сенаторы заперты в курии, брошенные, безоружные. (3) Ничего не делайте поспешно и наобум: я предоставлю вам право вынести приговор каждому – пусть каждый получит то, чего стоит, (4) но не торопитесь дать волю своему гневу: думайте, главное, о своем благополучии и пользе. И хотя, полагаю, вы и ненавидите этих сенаторов, вы все же не захотите остаться вовсе без сената: (5) ведь у вас должен быть либо царь – само это имя внушает отвращение, – либо, как в свободном городе, – совет. Вы должны заняться сразу двумя делами: убрать старый сенат и выбрать новый. (6) Я велю вызывать каждого сенатора особо и об участи каждого посоветуюсь с вами; как вы решите, так и будет. Прежде, однако, чем казнить преступника, назначьте вместо него новым сенатором мужественного и деятельного человека». (7) Он сел, в урну бросили таблички с именами сенаторов; как только вынулось чье-то имя, Калавий приказал привести этого человека из курии. (8) Услышав имя, люди стали кричать, что это бессовестный негодяй, достойный казни. «Вижу, – сказал Пакувий, – как вы порешили о нем; назначьте же вместо бессовестного негодяя сенатором (9) хорошего и справедливого человека». Сначала все молчали, не зная, кого бы предложить, (10) но затем, когда кто-то, преодолев смущение, назвал чье-то имя, тут же поднялся шум: (11) одни кричали, что они этого человека не знают; другие попрекали его низким происхождением и бесчестящей бедностью, грязным ремеслом или постыдным промыслом. (12) Еще больше обвинений посыпалось на второго и третьего человека, предложенного в сенаторы; становилось ясно, что люди сенатором недовольны, а предложить вместо него некого; (13) не тех же, кого называли только затем, чтобы они слушали о своем позоре. Все прочие были гораздо ниже и невежественнее упомянутых первыми. (14) Люди разошлись, говоря, что легче всего терпеть знакомое зло, и распорядились освободить сенаторов.

4. (1) Так Пакувий, убедив сенаторов в том, что они обязаны жизнью больше ему, чем простому народу, стал хозяином города уже с общего согласия – браться за оружие не пришлось.

(2) Сенаторы, забыв о своем достоинстве и свободе, стали льстить людям низкого звания: первые здоровались с ними, ласково приглашали их в гости, угощали отборными кушаньями, вели их дела в суде, всегда были на стороне простого люда, (3) будучи судьями решали тяжбу так, чтобы угодить народу и расположить его к себе. (4) В сенате все шло так, словно там собрались на совещание не сенаторы, а городская чернь. Горожанам и всегда было мило жить, роскошествуя – и не только по врожденной порочности, но и потому, что вокруг – и на земле, и в море – было неиссякаемое обилие разных прелестей и приманок; теперь же угодливость знати и своеволие черни дошло до того, что всякая мера прихотям и расходам была потеряна. Уже стали презирать и законы, и должностных лиц, и сенат, (6) а после каннского поражения стали пренебрегать даже властью римлян, которую прежде все-таки уважали. (7) Отпасть еще не собирались – знатные и влиятельные кампанские семьи были в свойстве с римлянами, (8) многие служили в римских войсках. Связь была крепкой – триста знатнейших кампанских юношей-всадников, выбранных римлянами, отправлены были для охраны сицилийских городов[9].

5.(1) Родители их и родственники с трудом уговорили сограждан отправить гонцов к римскому консулу. Он еще не прибыл в Канузий; его застали в Венузии[10]; при нем было небольшое число плохо вооруженных солдат. Хорошие союзники его пожалели бы; горделивые и неверные кампанцы к нему отнеслись с презрением. (2) Пренебрежение это еще увеличилось оттого, что он, ничего не скрывая, рассказал о несчастьи римлян. (3) Когда после заявили, что сенат и народ кампанский скорбят о всякой беде римлян и пообещали все, что нужно для войны, консул ответил: (4) «Вы, кампанцы, велите требовать от вас все, что для войны нужно; вы соблюли приличие в разговоре с союзниками, но вы не учитываете нашего теперешнего положения. (5) Что осталось у нас под Каннами? Или у нас что-то есть, и мы хотим от союзников только чего-то еще? Потребуем пехотинцев? А конница у нас есть? Нет денег? Только их нет? Судьба не оставила нам ничего, что было бы можно восполнить. (6) Легионы, конница, оружие, знамена, кони, люди, деньги, продовольствие – все погибло в день боя или на следующий день, когда мы потеряли оба лагеря. (7) Вам, кампанцы, придется не помогать нам, а почти что воевать вместо нас. (8) Вспомните, как когда-то ваших перепуганных предков загнали в город враги, и они боялись не только самнитов, но даже и сидицинцев[11]. Мы приняли их под покровительство, защитили их под Сатикулой и почти сто лет[12] несли ради них бремя войны с самнитами, то побеждая, то терпя поражения. (9) Добавьте к этому: мы заключили с вами, сдавшимися, справедливый договор, сохранили ваши законы[13] и, (10) наконец, большей части кампанцев дали то, что почиталось до каннского бедствия величайшей честью – римское гражданство[14]. Кампанцы, вы должны считать приключившееся нашим общим несчастьем, думать о защите нашего общего отечества. (11) Воевать придется ведь не с этрусками или самнитами, как в прошлом, когда, потеряй мы владычество, оно оставалось бы у италийцев. Нет, Пуниец, даже не уроженец Африки[15], ведет с собой с края света, от берегов Океана, от Геркулесовых Столпов[16] солдат, не знающих ни законов, ни правил человеческого общежития, ни, пожалуй, даже человеческого языка[17]. (12) Этих людей, от природы зверски свирепых, их вождь превратил в совершенных зверей, строя мосты и плотины из человеческих тел[18], обучая – стыдно сказать – есть человеческое мясо[19], к которому и прикоснуться грешно. (13) Видеть таких людей господами, получать законы и распоряжения из Африки и Карфагена, терпеть, чтобы Италия стала провинцией нумидийцев и мавров – кому из коренных италийцев это не отвратительно? (14) Будет прекрасно, кампанцы, если ваши силы, ваша верность удержат и поднимут власть римлян, утраченную после Канн. (15) Думаю, в Кампании наберется тридцать тысяч пехоты и четыре – конницы; денег и хлеба вдосталь. Если ваше счастье равно вашей верности, то Ганнибал не почувствует себя победителем, а римляне – побежденными».

6. (1) С этими словами консул отпустил послов, которые и пошли домой. Один из них, Вибий Виррий, сказал: «Пришло время кампанцам вернуть не только землю, когда-то несправедливо отнятую римлянами[20]: они могут подчинить себе всю Италию; (2) с Ганнибалом они заключат договор на условиях, каких захотят, а когда Ганнибал, победоносно закончив войну, уйдет в Африку и переправит туда свое войско, никто не станет спорить, что владычицей Италии остается Кампания». (3) Все согласились со словами Вибия и, отчитываясь в посольстве, сказали, что по их общему мнению римскому народу пришел конец. (4) И чернь, и большая часть сената теперь только и думали, как бы отпасть от римлян; (5) старейшие сенаторы оттянули такое решение на несколько дней, но победило большинство, которое требовало отправить к Ганнибалу тех же послов, что недавно были у консула. (6) В некоторых летописях[21] я нашел, будто бы кампанцы, прежде чем сделать это и прежде чем решиться на отпадение, отправили в Рим послов требовать: если римляне хотят от них помощи, то пусть один из консулов будет кампанцем[22]. (7) Сенаторы возмутились; послам велели убраться из курии и послали ликтора, чтобы он вывел их из города и приказал им в тот же день покинуть римскую землю. (8) Так как именно того же некогда требовали латины[23] и так как не без причины Целий[24] и другие писатели ничего такого не упоминают, я побоялся счесть этот рассказ достоверным.

7. (1) Послы пришли к Ганнибалу и заключили с ним мир на таких условиях: кампанский гражданин не подвластен карфагенскому военачальнику или должностному лицу; кампанский гражданин поступает в войско и несет те или иные обязанности только добровольно; Капуя сохраняет своих должностных лиц и свои законы; (2) пусть Пуниец отдаст триста пленных римлян кампанцам: они сами выберут, кого надо, и обменяют их на кампанских всадников, которые несут военную службу в Сицилии. (3) Таковы были условия договора. А вдобавок к условленному кампанцы совершили и преступление: префектов союзных войск, как и всех римских граждан – одни были заняты военной службой, другие частными делами, – чернь захватила и будто бы для охраны заперла в бане, где от жары и пара нечем было дышать; все они умерли мучительной смертью. (4) Не допустить этого и помешать переговорам с Ганнибалом всячески старался Деций Магий, человек, который не стал самым влиятельным в городе лишь потому, что его сограждане потеряли разум. (5) Услышав, что Ганнибал посылает в Капую гарнизон, Магий, упомянув для примера о надменном господстве Пирра и жалком рабстве тарентинцев[25], сначала во всеуслышание заявил, что не надо впускать гарнизон, (6) а потом, когда гарнизон уж впустили, советовал либо выгнать его, либо, искупая мужественным и достопамятным делом свое преступное отпадение от старейших, кровно близких союзников, перебить пунийский гарнизон и вернуться к римлянам. (7) Говорилось это не тайком, и обо всем донесли Ганнибалу; он послал людей звать Магия к себе в лагерь; тот ответил резким отказом: Ганнибал не имеет права приказывать кампанскому гражданину. Пуниец, взволнованный и разгневанный, велел было схватить Магия и привести его в оковах, (8) но побоялся, как бы это насилие не повлекло за собой волнений и нечаянного мятежа. Он отправил к Марию Блоссию, кампанскому претору[26], гонца с известием, что завтра он будет в Капуе, а сам выехал с малой охраной из лагеря. (9) Марий созвал народ и распорядился: всем с женами и детьми толпой выйти навстречу Ганнибалу. Повиновались не только охотно, но с радостью: к Ганнибалу благоволили и все стремились увидеть полководца, прославленного столькими победами. (10) Деций Магий встречать не вышел, но и не остался дома – пусть не думают, будто он боится, сознавая, что неправ; он спокойно прогуливался по форуму со своим сыном и немногочисленными клиентами, а весь город ломал голову, как ему принять Пунийца. (11) Ганнибал, войдя в город, потребовал немедленно созвать сенат, но именитейшие кампанцы упросили его не заниматься в этот день серьезными делами, а радостно и спокойно отпраздновать свое прибытие. (12) Ганнибал был по природе вспыльчив, но, не желая сразу отвечать отказом, потратил немалую часть дня на осмотр города.

8. (1) Он остановился у Нинниев Целеров – Стения и Пакувия, известных знатностью и богатством. (2) Туда Пакувий Калавий, о котором уже говорилось[27], возглавлявший тех, кто тянулся к Карфагену, привел своего сына. (3) Он оторвал его от Деция Магия, с которым юноша вошел в дружбу; как и тот, он упорно стоял за союз с Римом в против договора с Карфагеном; ни город, явно к Карфагену склонявшийся, ни уважение к отцу не смогли его разубедить. (4) Отец юноши не убедил Ганнибала своими попытками оправдать сына, но смягчил своими слезами и мольбами: Ганнибал распорядился даже пригласить к обеду сына вместе с его отцом; (5) на этот пир никто из кампанцев не был приглашен, кроме хозяев и Вибеллия Тавра, знаменитого воинской доблестью. (6) Пировать начали еще засветло, но не по карфагенским и воинским обычаям. Стол был уставлен вкусными и дорогими кушаньями, как и полагается в городе и доме богатом, привыкшем к роскоши. (7) Только одного Калавиева сына напрасно уговаривали выпить хозяева, а иногда и сам Ганнибал: юноша отказывался, ссылаясь на нездоровье; отец объяснил это вполне естественным смущением сына. (8) Солнце уже почти зашло, когда Калавий вместе с сыном ушли с пира. Когда они оказались одни – в саду, который находился за домом, – сын обратился к отцу: (9) «Вот на что я решился; и римляне не только простят наше отпадение к Ганнибалу, но, мы, кампанцы, будем в большем почете, в большем уважении, чем когда-либо раньше». (10) Отец удивился: что это за решение? Юноша отбросил с плеча тогу: на боку у него висел меч. (11) «Кровью Ганнибала освящу я союз с римлянами. Я хотел, чтобы ты знал об этом заранее, если предпочитаешь уйти, пока я не приступил к этому делу».

9. (1) Старик, услыхав это, обезумел от страха: он будто уже присутствовал при исполнении того, о чем только что услышал. (2) «Сын мой,– воскликнул он,– если какие-то права связывают детей с родителями, умоляю тебя: да не видят глаза мои ни твоего ужасного преступления, ни ужасного наказания. (3) Лишь несколько часов прошло, как мы протянули Ганнибалу руки, клянясь всеми богами в верности. И руки, освященные этой клятвой, мы вооружаем против него? (4) Ты встаешь из-за дружественного стола – Ганнибал из кампанцев пригласил третьим только тебя – и этот стол заливаешь кровью хозяина? Я, отец, смог умолить Ганнибала за сына, а сына за Ганнибала умолить не могу? (5) Допустим, нет ничего святого: ни верности, ни богобоязненности, ни благочестия; пусть совершаются преступления, только бы это злодейство не принесло гибели и нам? (6) Ты один нападешь на Ганнибала? А эта толпа свободных и рабов? Не на него ли одного устремлены глаза всех? А столько рук? И у всех они отнялись перед тобой, безумец? (7) А сам Ганнибал? Его взгляда не в силах вытерпеть вооруженные войска, его трепещет народ римский. И ты не дрогнешь? Пусть никто не придет на помощь – ты не дрогнешь, если я собой заслоню Ганнибала? Ты убьешь его, но сначала ведь придется убить меня, (8) и лучше тебе испугаться этого, чем не успеть в том. Да будут же мои просьбы так же сильны пред тобой, как были они сегодня сильны за тебя». (9) Видя, что юноша плачет, старик обнял его, целовал и упрашивал бросить меч и пообещать, что ничего такого он не сделает. (19) «У меня есть долг перед отечеством, -сказал юноша, – но есть долг и перед тобой. (11) А тебя мне жаль: трижды виновен ты, трижды изменив родине – в первый раз, когда отпал от римлян, во второй раз, когда посоветовал союз с Ганнибалом, и в третий раз сегодня, когда помешал вернуть Кампанию римлянам. (12) Ты, родина, прими этот меч, с которым я ради тебя пришел во вражескую твердыню: отец выбил его у меня из рук». (13) С этими словами он перебросил меч через садовую ограду и, чтобы не навлекать подозрения, вернулся к гостям.

10. (1) На следующий день сенат, собравшись в полном составе, пригласил Ганнибала. В начале речь его была ласковая и благожелательная; он поблагодарил кампанцев за то, что они союз с ним предпочли союзу с римлянами, (2) надавал щедрых обещаний: Капуя вскоре будет главным городом всей Италии, и римляне вместе с прочими народами будут обращаться сюда за распоряжениями и законами. (3) Есть, однако, человек, не союзник и не друг Карфагену: его нельзя ни считать, ни называть кампанцем. Это – Магий Деций; он, Ганнибал, требует его выдачи; пусть в его присутствии сенату будет о нем доложено и пусть сенат примет о нем решение. (4) Все с ним согласились, хотя многие сенаторы считали, что нельзя так карать Магия, и видели, как с самого начала ограничивается свобода. (5) Выйдя из курии, Ганнибал воссел на освященном месте для должностных лиц[28] и распорядился схватить и привести к нему Деция: пусть защищается, брошенный к его ногам. (6) Магий отказался так же резко, как и раньше: ведь по условиям договора, его принуждать нельзя. (7) Ганнибал велел заковать Магия, а ликтору гнать его перед собой в лагерь. Пока Деций шел с непокрытой головой, он все время громко кричал окружавшей его толпе: «Вот, кампанцы, свобода, которой вы добились; с площади среди бела дня на ваших глазах, кампанцы, меня, ни в чем не уступающего никому из кампанцев, волокут в цепях на смерть. (8) Разве в Капуе, взятой приступом, было бы хуже? Ступайте встречать Ганнибала, украшайте город, празднуйте день его прибытия – чтобы любоваться этим триумфом над вашим согражданином». (9) Толпа стала волноваться; Магию обмотали голову, и приказано было как можно скорее вытащить его из города. Так и привели его в лагерь и сразу же посадили на корабль и отправили в Карфаген. (10) Боялись, как бы этот низкий поступок не вызвал волнений в Капуе, как бы сенат не раскаялся в выдаче именитого гражданина и не отправил посольство с требованием его отдать. Отказать в первой же просьбе значило бы обидеть новых союзников, уступить ей означало бы оставить в Капуе зачинщика мятежа и смуты. (11) Буря занесла корабль в Кирену, находившуюся тогда под властью царей[29]; Магий кинулся к статуе царя Птолемея[30]; стража отвезла его в Александрию к Птолемею. (12) Когда Магий рассказал ему, что Ганнибал заковал его, нарушая условия договора, царь распорядился снять с Магия оковы и предложил ему вернуться, куда хочет; в Рим или в Капую. (13) Магий ответил, что в Капуе ему находиться опасно, а в Риме, покуда у римлян война с кампанцами, он будет жить не гостем, а перебежчиком: нигде не хотел бы он жить, кроме как в царстве того, кого почитает своим спасителем и освободителем[31].

11. (1) В это самое время Квинт Фабий Пиктор вернулся в Рим из Дельф[32] и прочел запись ответа, в котором были поименованы боги и богини и сказано, как каким молиться: (2) «Если так сделаете, римляне, будет вам благополучие и облегчение, государство ваше преуспеет по желанию вашему, и будет на войне римскому народу победа. (3) Аполлону Пифийскому государство, благополучное и охраняемое, пошлет дары, достойные его и соразмерные с добычей, из которой вы и почтите его; чрезмерного ликования не допускайте». (4) Прочитав этот перевод греческих стихов, Фабий сказал, что, выйдя из прорицалища, он тотчас ладаном и вином совершил жертву всем богам и богиням. (5) По велению храмового жреца, он, как, увенчанный лавровым венком[33], обращался к оракулу и совершал жертвоприношения, так, увенчанный, и сел на корабль, и снял венок только в Риме; (6) он исполнил со всем благоговением и тщанием все, что было велено, и возложил венок на алтарь Аполлона. Сенат постановил незамедлительно и с усердием совершить предписанные жертвоприношения и молебствия. (7) Пока это происходило в Италии и в Риме, в Карфаген прибыл с известием о победе под Каннами Магон[34], сын Гамилькара. Брат послал его не сразу после сражения, но задержал на несколько дней – принять обратно отпавшие города бруттийцев[35]. (8) Когда его пригласили в сенат[36], он изложил, что совершено его братом в Италии: тот сразился с шестью военачальниками – из них четыре были консулами, один диктатором и один начальником конницы – и с шестью консульскими войсками; (9) врагов убито было больше двухсот тысяч, а в плен взято больше пятидесяти тысяч[37]; из четырех консулов двое были убиты, один ранен, а еще один потерял все войско и едва убежал с отрядом в пятьдесят человек[38]; (10) начальник конницы, чья власть равна консульской[39], разбит и обращен в бегство; их диктатор считается замечательным военачальником, так как в сражениях никогда не участвовал. (11) Бруттийцы, апулийцы, часть самнитов и луканцев на стороне пунийцев; Капуя, которая после поражения римлян под Каннами стала главным городом не только Кампании, но и всей Италии, предалась Ганнибалу. (12) За столько таких побед следует возблагодарить бессмертных богов.

12. (1) В подтверждение столь радостных вестей он велел высыпать перед курией золотые кольца: их груда была так велика, что мерщики, по словам некоторых писателей, их намерили три с половиной модия[40]; (2) по распространившимся слухам, однако, их было не больше модия (и это вернее). Чтобы преувеличить размеры бедствия, постигшего римлян, Магон добавил, что никто, кроме всадников и притом высшего ранга, не носит таких колец[41]. (3) А главный смысл речи был в том, что тем ближе конец войны, тем большая помощь требуется Ганнибалу: он воюет вдали от родины, на чужой земле, окружен врагами; тратится столько хлеба, столько денег; (4) в стольких сражениях уничтожены вражеские войска, но ведь каждая победа уменьшала и карфагенское войско; (5) надо послать пополнение, надо послать хлеба и денег на жалованье солдатам, так хорошо послужившим Карфагену. (6) Всех обрадовали слова Магона; Гимилькон, из партии Баркидов, решил, что сейчас как раз время подразнить Ганнона: (7) «Ну, как, Ганнон? Ты и сейчас досадуешь на войну с римлянами? Вели выдать Ганнибала; запрети среди этих успехов благодарить бессмертных богов; послушаем речи римского сенатора в карфагенском сенате». (8) «Я молчал бы сегодня, отцы-сенаторы,– сказал Ганнон,– я не хотел среди всеобщего ликования сказать слова вовсе не радостные, (9) но если сейчас я не отвечу на вопрос сенатора, досадую ли я на эту войну с римлянами, то меня сочтут либо гордецом, либо трусом (первое из этих качеств свойственно забывающему о свободе другого, второе – о собственной свободе). (10) И я отвечу Гимилькону: да, я неизменно досадую на эту войну и не перестану обвинять вашего непобедимого вождя, пока не увижу, что война кончилась на условиях, сколько-нибудь терпимых; только вновь заключенный мир успокоит меня в моей тоске о прежнем. (11) Магон только что хвастал тем, что радует Гимилькона и прочих приспешников Ганнибала; да и меня это могло бы радовать, потому что военные успехи, если мы не хотим упустить счастливого случая, обеспечат нам мир более справедливый. (12) Если же мы упускаем время, когда сможем диктовать мир, а не принимать его, то боюсь, что мы напрасно так бурно радуемся. (13) Чему же мы радуемся сейчас? Я истребил вражеское войско; пришлите мне солдат. А чего другого ты бы просил, потерпев поражение? (14) Я взял два вражеских лагеря, обильных провиантом и всякой добычей. Дайте хлеба и денег. Чего бы ты требовал, если бы взят и разграблен был твой лагерь? (15) И, чтобы не мне одному удивляться, я, ответив уже Гимилькону, имею полное право спрашивать в свой черед. Так пусть Гимилькон или Магон мне ответят: если битва при Каннах почти целиком уничтожила господство римлян и если известно, что от них готова отпасть вся Италия, (16) то, во-первых, отпал ли к нам хоть один латинский город, и во-вторых, нашелся ли в тридцати пяти трибах хоть один человек, который перебежал бы к Ганнибалу?» (17) На оба вопроса Магон ответил отрицательно. Ганнон вновь заговорил. «Врагов остается еще очень много, но хотел бы я знать, как они настроены, на что надеются?»

13. (1) Магон ответил, что ему неизвестно. «А узнать ничего нет легче, – продолжал Ганнон.– Послали римлян к Ганнибалу с предложением мира? Донесли вам, что кто-нибудь в Риме заговорил о мире?» (2) Магон и на это ответил отрицательно, а Ганнон заключил: «Война в том же положении, как и в тот день, когда Ганнибал вступил в Италию. (3) Нас, современников первой войны[42], еще много, и мы помним, какой она была пестрой, как чередовались тогда поражения и победы. Никогда, казалось, все у нас не было так благополучно на суше и на море, как до консульства Гая Лутация и Авла Постумия. (4) А в консульство Лутация и Постумия нас разгромили при Эгатских островах[43]. А если и сейчас, да хранят нас от этого боги, счастье в чем-нибудь переменится, то надеетесь ли вы побежденными получить мир, на который с вами, победителями, никто не соглашается? (5) Если кто-нибудь спросит о мире, даровать ли его врагам или принять от них, то у меня есть что сказать; а о том, чего требует Магон, я думаю так: победителям посылать все это незачем, а если нас обманывают пустой, лживой надеждой, то, по-моему, и вовсе не следует ничего посылать». (6) Речь Ганнона мало кого встревожила: его вражда с Баркидами умаляла ее силу; ликующие люди закрывали уши для всего, что нарушало их радость – они думали: вот еще немного усилий, и война окончится. (7) В сенате почти единодушно постановили пополнить войско Ганнибала отрядом в четыре тысячи нумидийцев; послать еще сорок слонов и ‹...› талантов серебра[44]. (8) Еще раньше отправили в Испанию вместе с Магоном[45] и ‹...›[46] нанять двадцать тысяч пехотинцев и четыре тысячи всадников, чтобы пополнить войска, находившиеся в Италии и Испании.

14. (1) Всем этим карфагеняне занимались, как это обычно при благополучии, лениво и кое-как; римлянам, деятельным по природе своей, сама судьба не позволяла медлить. (2) Консул выполнил все, что ему надлежало; диктатор Марк Юний Пера принес все жертвы и испросил у народа позволения сесть на коня[47]. Не довольствуясь двумя городскими легионами, которые были набраны консулами еще в начале года, добавочно набранными рабами и когортами, набранными в Пиценской и Галльской областях, диктатор решился на последнее средство, так как государство было в отчаянном положении, когда достоинство уступает пользе. (3). Он издал указ: всех совершивших уголовные преступления он освободит, а с несостоятельных должников снимет задолженность, если они пойдут к нему в солдаты. (4) Эти шесть тысяч он вооружил галльским оружием, которое вез в триумфе Гай Фламиний[48], и вышел из города с войском в двадцать пять тысяч человек. (5) Ганнибал, заняв Капую, еще раз безуспешно попытался то обещаниями, то угрозами склонить к себе неаполитанцев и отправился в Ноланскую область[49]; (6) враждебных действий он не начинал, надеясь на добровольную сдачу ноланцев, но был готов, если этих надежд они не оправдают, сделать все, чтобы им плохо пришлось. (7) Сенат и особенно главенствующие в нем оставались верны Риму; простой люд, как обычно, жадный до новизны, весь был на стороне Ганнибала – боялись, что будут опустошены поля и что много придется претерпеть и страданий, и обид, если город будет осажден – а люди, подстрекавшие к отпадению, были. (8) Сенаторов охватил страх: действовать открыто нельзя, они не смогут противостоять возбужденной толпе. Решили притворством отдалить беду: (9) притворились, будто хотят отпасть к Ганнибалу; но им не вполне ясно, на каких условиях заключать новый дружественный союз. (10) Отдалив таким образом время переговоров, они спешно послали гонцов к римскому претору Марку Клавдию Марцеллу, стоявшему с войском в Казилине[50]; объяснили ему, в каком опаснейшем положении Нола: земли ее уже захвачены Ганнибалом и пунийцами, и город вот-вот будет в их власти, если не придет помощь. (11) Сенаторы, уступая народу, пообещали отпасть от Рима в любую минуту, как только народ потребует, и тем предотвратили немедленное отпадение. (12) Марцелл одобрил ноланцев, посоветовал притворяться, дотянуть до его прихода, держать в тайне переговоры с ним и вообще надежду на помощь римлян. (13) Из Казилина он отправился в Кайятию, перешел там через Вултурн и через земли Сатикула и Требии, обогнув Свессулу, подошел через горы к Ноле[51].

15. (1) С приходом римского претора Ганнибал оставил область Нолы и спустился к морю вблизи Неаполя, жаждая захватить приморский город, куда спокойно могли бы заходить суда из Африки. (2) Однако, узнав, что в Неаполе сидит римский префект – это был Марк Юний Силан, которого призвали сами неаполитанцы, – он, бросив и Неаполь, как Нолу, отправился к Нуцерии[52]; (3) какое-то время он ее осаждал; часто ходил на приступ, часто и тщетно уговаривал сдаться то народ, то знать. Но, изголодавшись, город, все-таки сдался; жителям разрешено было уйти, но без оружия, имея на себе только что-то одно из одежды. (4) Ганнибал, который с самого начала хотел казаться милостивым ко всем италийцам, кроме римлян, пообещал награды и почетные места всем, кто останется и будет служить в его войске. (5) Но этими обещаниями никого он не удержал; все рассеялись по городам Кампании; большинство собралось в Ноле и Неаполе; у кого-то там были гостеприимцы, других туда занес случай. (6) Человек тридцать знатнейших сенаторов направились в Капую; их не приняли (за то, что в свое время они закрыли ворота перед Ганнибалом), и они нашли приют в Кумах. Нуцерия была отдана солдатам, разграблена и сожжена. (7) Марцелл оставался в Ноле по просьбам знати, хотя и не был уверен в своих силах. Он опасался простого люда, а больше всего – Луция Бантия, который был соучастником в попытке отпадения и боялся римского претора; это побуждало его выдать родной город, а в случае неудачи стать перебежчиком. (8) Был он юноша горячий и едва ли не лучший в то время всадник в союзническом войске. Его нашли под Каннами полумертвым в груде трупов; Ганнибал велел его лечить и милостиво с подарками отпустил домой. (9) В благодарность он и хотел отдать Нолу во власть Ганнибалу. Претор видел, что Бантий обеспокоев и мучим стремлением к перевороту. (10) Надо было либо остановить его карой, либо привлечь к себе благодеяниями. Марцелл предпочел заполучить мужественного и деятельного союзника, а не просто отобрать его у врага. Он радушно пригласил Бантия и заговорил с ним: (11) среди сограждан многие ему завидуют – убедиться в этом нетрудно, ведь ни один ноланец Марцеллу не рассказал, как много подвигов совершил на войне Бантий. (12) Но в римском войске доблесть не может остаться незамеченной, и от многих служивших с Бантием вместе он, Марцелл, знает, каков Бантий. Знает, сколько раз Бантий встречал лицом к лицу грозную опасность, сражаясь за достоинство и благополучие римского народа; (13) знает, что под Каннами перестал биться не раньше, чем упал, истекая кровью, и был завален людьми и лошадьми, рухнувшими на него. (14) «В добрый час, у меня ты будешь в чести и не будешь обойден наградами; общаясь со мной, ты увидишь, как это общение тебе полезно и выгодно». (15) Он подарил юноше, обрадованному этими обещаниями, превосходного коня, велел квестору отсчитать Бантию пятьсот денариев[53] и приказал ликторам пускать к нему Бантия, когда бы тот ни пришел.

16. (1) Эта ласка так растрогала неукротимого юношу, что с тех пор никто из союзников не служил Риму столь мужественно и преданно. (2) Когда Ганнибал подошел к самым воротам Нолы – он вернулся туда от Нуцерии, – ноланская чернь опять только и думала, как бы отпасть к Ганнибалу. (3) При его приближении Марцелл заперся в городе: он не побоялся бы остаться и в лагере, но не хотел, чтобы у желающих отдать город Ганнибалу – а таких было слишком много – оказался удобный к тому случай. (4) Оба войска начали строиться: римляне перед стенами Нолы, карфагеняне перед своим лагерем. С той поры между городом и лагерем происходили мелкие стычки, кончавшиеся по-разному: вожди не препятствовали выносившимся из строя удальцам, но и не давали сигнала к сражению. (5) Оба войска так день за днем и стояли, когда ноланская знать сообщила Марцеллу, (6) что между чернью и карфагенянами по ночам ведутся переговоры и там решено, как только римское войско выйдет из города, разграбить обоз и имущество воинов, запереть ворота, занять стены и, получив возможность хозяйничать в городе, впустить уже не римлян, а карфагенян. (7) Марцелл поблагодарил ноланских сенаторов и решил, прежде чем в городе взволнуются, попытать счастья в бою. (8) У трех ворот, обращенных к неприятелю, он выстроил по отряду солдат (разбил войско на три части), обоз он расположил в тылу; конюхам, торговцам при войске и солдатам послабее велел нести колья[54]. У средних ворот он поставил цвет легионов и римскую конницу, у двух других ворот – и новобранцев и легковооруженных, а также союзническую конницу. (9) Ноланцам запрещено было подходить к стенам и воротам; к обозу приставлена была охрана, чтобы его не разграбили, пока легионеры будут сражаться. Войско, выстроенное таким образом, стояло внутри ворот. (10) Ганнибал, как он это делал уже несколько дней, держал свое войско в боевом строю; сначала он удивлялся, что день проходит, а римское войско не показывается из ворот, и на стенах не видно ни одного вооруженного, (11) но потом, решив, что римлянам донесли о его переговорах и они, боясь, ничего не предпринимают, отправил часть воинов обратно в лагерь с приказом поскорее выдвинуть на передовую линию все осадные машины; он был вполне уверен, что городская чернь восстанет, как только он нападет на медлящих римлян. (12) Его воины торопливо разбегались по своим местам, и первые отряды уже подходили к стенам, как вдруг ворота раскрылись, зазвучали трубы, поднялся крик и по приказу Марцелла сначала пехота, а затем конница стремительно кинулись на врага, (13) внося расстройство и ужас в ряды находившихся в центре; меж тем легаты Публий Валерий Флакк и Гай Аврелий, поставленные у боковых ворот, напали на фланги врага. (14) Добавили крику торговцы, следовавшие за войском, конюхи и вся толпа, приставленная охранять обоз; карфагеняне презирали малочисленное римское войско, и вдруг им показалось, что перед ними огромное. (15) Я не осмелился бы утверждать, как некоторые писатели, что врагов перебито было две тысячи восемьсот человек, а римляне потеряли не больше пятисот; но была ли победа велика или нет, событие случилось в тот день великое, может быть, величайшее за всю войну – ведь избежать поражения от Ганнибала было тогда труднее, чем впоследствии его побеждать[55].

17. (1) Ганнибал, отчаявшись взять Нолу, вернулся к Ацеррам[56], а Марцелл неожиданно запер ворота, приставил к ним стражу, чтобы никто не вышел из города, и провел на форуме расследование о тех, кто вел тайные переговоры с врагами. (2) Более семидесяти человек были казнены как изменники, а имущество их конфисковано; (3) затем, вручив всю власть сенату[57] Марцелл выступил с войском и расположился лагерем над Свессулой. (4) Пуниец сначала уговаривал жителей Ацерр сдаться добровольно, но, видя, что они непреклонны, стал готовиться к осаде и приступу. (5) У жителей Ацерр было больше мужества, чем сил; отчаявшись отстоять город, видя, что его окружают валом, они, не дожидаясь, пока эта работа будет закончена, и пользуясь беспечностью сторожей, (6) пробрались в ночной тиши через не огороженные еще места и разошлись по городам Кампании, о которых было достаточно твердо известно, что они верны Риму. (7) Ганнибал, разграбив и спалив Ацерры, повел войско к Казилину: ему сообщили, что Казилин призвал римского диктатора и свежие легионы, и он побоялся, как бы не случилось чего с Капуей – слишком уж близок от нее неприятельский лагерь. (8) В Казилине о ту пору находилось пятьсот пренестинцев[58] и небольшое число римлян и латинов, которых занесла туда весть о поражении под Каннами. (9) Так как в Пренесте воинский набор еще не был закончен к назначенному сроку, то пренестинцы опоздали выйти из дому[59] и пришли в Казилин, еще до известия о поражении; там к ним присоединились другие римляне и союзники; они вышли из Казилина большой толпой, но их возвратило известие о каннской битве. (10) В Казилине они провели несколько дней; кампанцы их подозревали, а они боялись кампанцев, в свою очередь подстраивая им ловушки, и, удостоверившись, что Капуя отпала и впустила Ганнибала, перебили ночью горожан и заняли часть города по сю сторону Вултурна[60] – этой рекой разделен город; так в Казилине и оказался римский гарнизон. (11) К нему присоединилась перузинская[61] когорта – четыреста пятьдесят человек. Их привело в Казилин то же известие, что за несколько дней до этого и пренестинцев. (12) Для защиты такого небольшого города, защищенного стенами, а с одной стороны рекой, их было достаточно, и даже слишком много – хлеба не хватало.

18. (1) Когда Ганнибал был уже недалеко от Казилина, он послал вперед гетулов[62] под начальством Исалка и велел ему, если переговоры будут возможны, улещать жителей ласковыми речами: может быть, они откроют ворота и впустят воинов. Если же они будут упрямы, то начать военные действия и посмотреть, нельзя ли в каком-нибудь месте ворваться в город. (2) Подошли к стенам: в городе тихо и, по-видимому, пусто; варвар решил, что перепуганное население ушло; (3) он готовился разбивать ворота и ломать засовы, как вдруг ворота раскрылись и две стоявшие наготове когорты вынеслись с грохотом и гулом из города и начали избивать врага. (4) Первые ряды были отброшены; в бой был послан с большими и лучшими силами Магарбал, но и он не выдержал натиска когорт. (5) И вот, наконец, Ганнибал, раскинув лагерь у самых городских стен, готовился осаждать маленький город и маленький гарнизон всем войском и всеми средствами. Город был кругом обложен, и Ганнибал не давал ему покоя, но потерял какую-то часть воинов, и притом самых отважных, пораженных меткими стрелами со стен и башен. (6) Однажды он едва не отрезал от города вышедших оттуда и пытавшихся прорваться людей: двинул на них слонов[63] и загнал перепуганных обратно в город. Убитых было достаточно много, если подумать, как мало людей осталось в городе. Павших было бы еще больше, если бы ночь не прекратила сражение. (7) На следующий день все горели желанием идти на приступ, особенно после того как перед ними выставлен был золотой стенной венок[64], а сам вождь корил своих воинов, когда-то осаждавших Сагунт, за ленивую и вялую осаду крепостцы на равнине; поминал всем и каждому Канны, Тразименское озеро и Требию. (8). Потащили навесы и стали рыть подкопы; у римских союзников хватало и сил, и уменья отразить разные попытки врага. (9) Против навесов ставили оборонительные укрепления; вражеские подкопы перерезали поперечными канавами; скрыто и явно разрушали дело врагов. Ганнибалу наконец стало неловко; чтобы не подумали, будто он отказался от своих начинаний, он укрепил лагерь, оставил небольшой гарнизон и отправился на зимовку в Капую. (10) Большую часть зимы войско провело под кровлей. Солдаты давно притерпелись ко всем тяготам; хорошая жизнь была внове. (11) И вот, тех, кого не могла осилить никакая беда, погубили удобства и неумеренные наслаждения – и тем стремительнее, что с непривычки к ним жадно ринулись и в них погрузились. (12) Спать, пить, пировать с девками, ходить в бани и бездельничать вошло в привычку, и это с каждым днем незаметно подтачивало душевное и телесное здоровье. Кое-как еще держались памятью о прошлых победах. (13) Знатоки военного дела считали, что Ганнибал совершил большую ошибку не после Канн, когда он не пошел на Рим[65], а именно сейчас: тогда можно было думать, что окончательная победа только отложена, сейчас силы победить были отняты. (14) Ганнибал вышел из Капуи словно с другим войском; от прежнего порядка ничего не осталось. (15) Большинство и вернулось в обнимку с девками, а как только их поместили в палатках, когда начались походы и прочие воинские труды, им словно новобранцам, недостало ни душевных, ни телесных сил. (16) На протяжении всего лета большинство солдат покидало знамена без разрешения, и приютом дезертирам была Капуя[66].

19. (1) Зима стала мягче, и Ганнибал, выведя войско из зимнего лагеря, пошел опять к Казилину. Его не старались взять приступом, (2) но держали в осаде и довели горожан[67] и гарнизон до крайней нужды. (3) Римским лагерем командовал Тиберий Семпроний, так как диктатор отправился в Рим ради ауспиций[68]. (4) Марцелл и сам хотел подать помощь осажденным, но его задерживали и разлившийся Вултурн, и просьбы жителей Нолы и Ацерр, которые боялись кампанцев и потому страшились ухода римских гарнизонов. (5) Гракх находился вблизи Казилина[69] и, подчиняясь приказу диктатора ничего в его отсутствие не предпринимать, пребывал в полном бездействии, (6) хотя из Казилина приходили вести, от которых лопнуло бы всякое терпение: люди, не вынося голода, бросались со стен или безоружными стояли по стенам, подставляли свое обнаженное тело под стрелы и копья. (7) Гракху было тяжело: он не осмеливался вопреки приказу диктатора завязать сражение и понимал, что сражаться придется, если он попытается открыто доставить хлеб осажденным; (8) а доставить его тайком надежды нет. Свезя весь урожай с окрестных полей, он насыпал полные бочонки[70] зерна и послал сказать магистратам Казилина, чтобы они перехватили бочонки, которые приплывут к ним вниз по реке. (9) В следующую ночь все, вполне надеясь на римлян, не сводили глаз с реки: бочонки, пущенные серединой реки, приплыли. Зерно разделили между всеми поровну. (10) То же повторилось на второй и на третий день: ночью бочонки спускали на воду и ночью они приплывали, обманывая таким образом внимание караульных. (11) А потом пошли непрерывные дожди, и течением более быстрым, чем обычно, бочонки прибились к берегу, занятому врагами. Они застряли в ивняке, которым заросли берега; там их заметили и донесли о них Ганнибалу; после этого стали внимательно следить, чтобы римляне незаметно не посылали чего-нибудь по Волтурну в город. (12) Из римского лагеря стали высыпать в воду орехи[71]; они серединой реки подплывали к Казилину, их ловили плетенками. (13) Голод там наконец дошел до того, что ремни и кожу, содранную со щитов, размачивали в кипятке и пытались жевать; не отказывались ни от мышей, ни от прочих мелких животных; вырыли всю траву и все корни у подножия крепостного вала. (14) А когда враги запахали полосу травянистой земли за городской стеной, осажденные засеяли ее репой. «Неужели я буду сидеть под Казилином, пока она вырастет?» – воскликнул Ганнибал; (15) раньше он слышать не хотел о каких бы то ни было переговорах, а тут наконец согласился на переговоры о выкупе свободных. Договорились о цене: семь унций золота за каждого[72]. (16) Получив заверения, сдались. Пока золото не было целиком отсчитано, их держали в оковах, затем, согласно обещанию, отпустили. (17) Этот рассказ вернее другого, по которому будто бы вслед за уходившими послана была конница, которая их перебила. В гарнизоне Казилина было пятьсот семьдесят человек – в большинстве пренестинцы; из них меньше половины были убиты или умерли от голода; остальные со своим претором Марком Аницием (он был раньше писцом) благополучно вернулись в Пренесту. Об этом свидетельствует статуя на форуме в Пренесте: (18) она в панцире и тоге с запутанной головой; на бронзовой табличке надпись, гласящая, что Марк Аниций поставил ее по обету за воинов, стоявших гарнизоном в Казилине. Такая же надпись была под тремя статуями богов в храме Фортуны.

20. (1) Город Казилин вернули кампанцам; Ганнибал усилил его, оставив из своего войска гарнизон в семьсот человек, чтобы они и по уходе Ганнибала могли отразить нападение римлян. (2) Римский сенат постановил выдать пренестинским солдатам двойное жалованье, на пять лет освободить их от военной службы; свое, пренестинское, гражданство они не променяли на римское, предложенное им за доблесть. (3) Судьба перузинцев более темна: нет ни памятника, славящего их, ни постановления римлян. (4) В это самое время на петелийцев[73], которые единственные в Бруттии остались верны дружбе с Римом, нападали не только карфагеняне, занявшие эту область, но и остальные бруттийцы – за их инакомыслие. (5) Справиться с такой бедой петелийцы не могли и отправили в Рим посольство просить помощи. Им посоветовали самим позаботиться о себе, и они, сидя в преддверии курии, разливались в слезах и жалобах. (6) И сенат, и народ глубоко им сочувствовал; (6) сенаторы, повторно запрошенные претором Марком Эмилием, учтя все силы, которыми располагало государство, вынуждены были признать, что защищать далеких союзников они уже не в состоянии; пусть возвращаются домой – они полностью выполнили все обязательства, – а впредь пусть сами заботятся о себе, соображаясь с нынешним положением дел. (7) Послы передали этот ответ петелийцам; их сенаторов сразу охватили великий ужас и великая печаль; (8) одни предлагали бежать, кто куда может, и покинуть город; другие – присоединиться, поскольку старые союзники их покинули, к прочим бруттийцам и при их посредничестве сдаться Ганнибалу. (9) Одолели, однако, те, кто считал, что ничего не следует делать очертя голову, а надо вновь все обдумать. (10) На следующий день беспокойство несколько утихло, и лучшие люди[74] добились того, что с полей свезли весь урожай и укрепили городские стены[75].

21. (1) Почти в это же время в Рим были доставлены письма из Сицилии и Сардинии. (2) Сначала в сенате прочли письмо пропретора Тита Отацилия из Сицилии, он писал, что претор Публий Фурий пришел с флотом из Африки в Лилибей75a; сам Фурий тяжело ранен и находится между жизнью и смертью; солдаты и моряки не получили в срок ни жалованья, ни хлеба – и взять их неоткуда; (3) Отацилий убедительно просит прислать поскорее и деньги, и хлеб, а ему – смену из новых преторов. (4) Почти то же самое о жалованьи и хлебе писал из Сардинии пропретор Авл Корнелий Маммула. Обоим ответили: взять неоткуда, пусть сами позаботятся о своем флоте и войске. (5) Тит Отацилий отправил послов к Гиерону, искреннему другу римского народа[76], и получил от него столько серебра, сколько нужно было для выплаты жалованья, и хлеба на шесть месяцев; Корнелия в Сардинии любезно снабдили союзные города. (6) В Риме денег было мало, и по предложению народного трибуна Марка Минуция назначили, чтобы ведать денежными делами, коллегию из трех человек: Луция Эмилия Папа, бывшего консула и бывшего цензора, Марка Атилия Регула, который дважды был консулом, и Луция Скрибония Либона, который в тот год был народным трибуном. (7) Выбраны были дуумвиры: Марк и Гай Атилии – они освятили храм Согласия, который обещал построить претор Луций Манлий[77]; выбраны были три понтифика: Квинт Цецилий Метелл, Квинт Фабий Максим и Квинт Фульвий Флакк, они заняли места умершего Публия Скантия и павших в сражении при Каннах консула Луция Эмилия Павла и Квинта Элия Пета.

22. (1) Когда сенаторы пополнили, насколько это было в человеческих силах, все прочие потери, причиненные непрерывными поражениями, (2) тогда они наконец оглянулись на себя и увидели, как опустела курия и как мало их собирается на совещания; (3) после цензоров Луция Эмилия и Гая Фламиния список сената не составлялся, а за эти пять лет погибло столько сенаторов – и в несчастных сражениях, и от разных случаев. (4) Так как диктатор после утраты Казилина уже отправился к войску[78], то по общему требованию о положении в сенате доложил претор Марк Эмилий. (5) Спурий Карвилий[79] в длинной речи пожаловался на то, что не хватает не только сенаторов – мало и таких граждан, из которых можно было бы выбирать в сенаторы[80]; он настоятельно советовал и для пополнения сената, и для более тесного единения с латинами дать – по выбору римских сенаторов – двум сенаторам из каждого латинского города римское гражданство и из них выбирать на опустевшие в римском сенате места. (6) Сенаторы выслушали это предложение с возмущением – не меньшим, чем когда-то требование самих латинов[81]. В курии стоял гул негодования, (7) особенно возмущался Тит Манлий: есть, говорил он, и сейчас потомок того же рода, к какому принадлежал и тот консул, что на Капитолии грозился убить собственной своей рукой латина, которого увидит в курии[82]. (8) Квинт Фабий Максим заметил, что никогда еще в сенате не вели разговоров, которые были бы так не ко времени: союзники волнуются, их верность сомнительна, а им брошены слова, которые еще больше их растревожат. (9) Опрометчивые слова одного человека следует заглушить общим молчанием; и вообще, если когда-нибудь в курии зайдет речь о чем-нибудь сокровенном, тайном, то это должно скрыть, утаить, забыть, считать не сказанным. Так покончили с этим делом. (10) Постановили назначить диктатора для составления списка сената, поставив на эту должность старейшего из живших тогда бывших цензоров, и вызвать консула Гая Теренция, чтобы он провозгласил диктатора. (11) Оставив в Апулии войско, он, идя большими переходами, прибыл в Рим и, как было заведено, в ближайшую же ночь, по сенатскому постановлению, провозгласил Марка Бутеона диктатором без начальника конницы на шесть месяцев[83].

23. (1) Диктатор, поднявшись с ликторами на ростры[84], заявил: он не одобряет ни того, что сейчас сразу два диктатора – такого никогда прежде не бывало; ни того, что при диктаторе нет начальника конницы; ни того, что цензорские полномочия вручены одному человеку, да еще во второй раз; (2) ни того, что диктатору, выбранному не для ведения военных действий, дана власть на шесть месяцев. (3) Беспредельной власти, которая сейчас понадобилась, он сам положит предел: он не исключит из сената никого из зачисленных в сенат цензорами Гаем Фламинием и Луцием Эмилием, (4) но распорядится только переписать их список и прочитать его. Нельзя ведь, чтобы один человек[85] произвольно судил о добром имени сенатора и его честных нравах: он заместит умерших, отдавая предпочтение не человеку перед человеком, а сословию перед сословием. (5) Прочитали список старого сената; на места умерших диктатор назначил в порядке очередности тех, кто после цензоров Луция Эмилия и Гая Фламиния занимал курульные должности, (6) но еще не был в сенате, затем бывших эдилов[86], народных трибунов и квесторов, а из тех, кто должностным лицом еще не был, привезших домой снятые с врага доспехи или получивших гражданский венок[87]. (7) Когда при громком одобрении присутствовавших было выбрано в сенат сто семьдесят семь человек, диктатор сразу же снял с себя свое звание, сошел с ростр частным лицом, отпустил ликторов (8) и затерялся в толпе людей, занятых частными делами. Он нарочно тянул время, не хотел никаких проводов, но это промедление не повлияло на отношение к нему: густая толпа сопровождала его до самого дома. (9) Консул следующей ночью отбыл к войску, не уведомив сенат о своем отъезде, чтобы его не задержали для проведения выборов.

24. (1) На следующий день, посовещавшись с претором Марком Помпонием, сенат написал диктатору[88]: если он считает это полезным для государства, то пусть прибудет на выборы консулов вместе с начальником конницы и претором Марком Марцеллом; (2) от них сенаторы узнают о состоянии государства и примут соответственно решения. Все приглашенные прибыли, оставив легатов командовать войсками. (3) Диктатор сказал о себе скупо и скромно[89], уступив почти всю славу Тиберию Семпронию Гракху, и назначил выборы; в консулы выбрали отсутствовавшего Луция Постумия (в третий раз[90]) – он находился тогда в своей провинции Галлии – и Семпрония Гракха, который был тогда начальником конницы и курульным эдилом; (4) в преторы были выбраны: Марк Валерий Левин (вторично), Аппий Клавдий Пульхр, Квинт Фульвий Флакк, Квинт Муций Сцевола. (5) Диктатор по выборе магистратов вернулся в Теан[91] к войску, в зимний лагерь. Начальника конницы он оставил в Риме, чтобы тот, вступив через несколько дней в новую должность, обсудил с сенаторами, как набрать и снарядить войско на будущий год. (6) Этим и были преимущественно заняты, когда сообщили о новой беде (в этом году беды по воле судьбы шли непрерывный чередой): Луций Постумий, намеченный в консулы, погиб вместе с войском в огромном лесу, (7) через который собирался его провести. (Галлы называли этот лес Литанским[92]). Деревья в этом лесу, стоявшие справа и слева вдоль дороги, галлы подрубили так, чтобы они, если их не трогать, спокойно стояли бы, но валились, стоило их чуть толкнуть. (8) У Постумия было два римских легиона, а рекрутов-союзников с Верхнего моря[93] он набрал столько, что во вражескую землю ввел двадцать пять тысяч войска. (9) Галлы окружили опушку леса, а когда войско вошло в теснину[94], они навалились на крайние подрубленные деревья, и без того едва стоявшие, деревья рушились с обеих сторон дороги, погребая под собой людей и лошадей; спаслось человек десять. (10) Большинство погибло под стволами и обломившимися ветвями, остальную толпу, перепуганную этой неожиданной ловушкой, перебили вооруженные галлы, обложившие теснину. В плен попали очень немногие устремившиеся к мосту через реку: их перехватили враги, еще раньше занявшие этот мост. (11) Постумий пал, сражаясь из последних сил, только бы не попасть в плен. Бойи[95] с торжеством внесли его доспехи в храм, наиболее у них почитаемый: (12) с отрубленной головы счистили все мясо и по обычаю своему обделали череп в золото: из него, как из священного сосуда, совершали по праздникам возлияния и пили, как из чаши, жрецы и предстоятели храма. (13) Победу галлы одержали большую и добыча была немалой: хотя животных по большей части задавило павшими деревьями, зато по всему пути разбитого, но не рассеявшегося в беспорядочном бегстве войска находили валявшиеся вещи.

25. (1) Известие об этом поражении так напугало Город, что лавки много дней оставались запертыми, и никто, словно в глухую ночь, не показывался на улицах. (2) Сенат поручил эдилам обойти город, распорядиться открыть лавки и уничтожить эти признаки всеобщей скорби. Тиберий Семпроний[96], созвав сенат, утешал и уговаривал сенаторов: (3) Канны, говорил он, их не сломили; зачем же падать духом от меньших бедствий? (4) Только бы в войне с карфагенянами, с Ганнибалом, все шло благополучно; он надеется, что так и будет; а войну с галлами пока можно спокойно отложить; отомстить им за коварство во власти богов и народа римского; подумаем о Ганнибале и о войсках, которые ведут войну с ним. (5) Семпроний первым сообщил, сколько было в войске диктатора пехоты и конницы, сколько граждан и союзников; затем Марцелл сказал, сколько войска у него. (6) Расспросили людей сведущих, какое войско было у консула Гая Теренция в Апулии; не видели, откуда набрать консульские войска, достаточно сильные для такой войны. Поэтому войну с галлами, несмотря на справедливое негодование, решили в этом году не начинать. (7) Войско диктатора было отдано консулу. Солдат, которые бежали после Канн и находились в войске Марцелла, переправили служить в Сицилию, пока в Италии будет продолжаться война; (8) туда же из войска диктатора перебросили слабосильных, не ограничив время их службы заранее установленным сроком, но только узаконенным числом походов. (9) Два городских легиона были назначены второму консулу, который заместит Луция Постумия; он будет избран, как только благополучно закончатся ауспиции; (10) спешно вызвали из Сицилии два легиона – из них консул, получавший городские легионы мог взять столько солдат, сколько ему потребуется. Консулу Гаю Теренцию решили продлить командование на год и не уменьшать его войско, защищавшее Апулию.

26. (1) Пока всем этим были заняты в Италии, в Испании война велась не менее деятельно и до той поры более удачно для римлян. (2) Публий и Гней Сципионы поделили между собой командование: Гней воевал на суше, Публий – на море. Газдрубал, вождь карфагенян[97], не доверял ни своему флоту, ни своим сухопутным силам; он держался вдали от неприятеля, защищаемый расстоянием и самой местностью, и поджидал подкрепления из Африки, о котором давно и много просил (четыре тысячи пехоты и пятьсот конников). (3) Надежды его ожили: он подвинул лагерь ближе к врагу и велел флоту снарядиться и приготовиться к охране островов и побережья (4) В самый разгар этого переустройства Газдрубал был потрясен известием об измене капитанов кораблей. Их сурово упрекали за то, что они трусливо бросили у Ибера флот[98], и после этого они уже никогда не отличались верностью ни вождю карфагенян, ни Карфагену. (5) Эти перебежчики возмутили племя тартесиев; подстрекаемые ими, отпали несколько городов, а один даже был взят приступом.

(6) Войну повели уже не с римлянами, а с этим племенем. Газдрубал, войдя с войском наготове в неприятельскую область, решил напасть на Халба, знатного вождя тартесиев, который с сильным войском стоял лагерем у стен города, взятого за несколько дней до того. (7) Газдрубал отправил вперед легковооруженных, которые выманили бы врага, а часть конницы послал грабить окрестности и хватать разбредшихся по полям. (8) В лагере началось замешательство, а в полях избиение бежавших; но когда они отовсюду разными дорогами вернулись наконец в лагерь, то вдруг воспрянули духом. У них хватило мужества не только защищать укрепления, но и вызвать на бой неприятеля. (9) Они вынеслись из лагеря, приплясывая по своему обычаю, и эта внезапная смелость поразила ужасом врага, еще недавно их дразнившего. (10) Газдрубал повел свое войско на очень крутой холм над рекой, защищавшей этот холм, и собрал туда и легковооруженных, которые были посланы вперед, и разбредшихся всадников. Не считая верной защитой ни холм, ни реку, он укрепил лагерь валом и рвом. (11) Страх охватил обе стороны, но все же было несколько схваток; нумидийский конник уступал испанскому, а мавр, метавший копье, воину с легким щитом, противники были одинаково быстры, но испанцы сильнее телом и духом.

27. (1) Всадники, разъезжавшие взад-вперед перед лагерем карфагенян, не могли их выманить, осада же лагеря была делом трудным. (2) Тартесии взяли приступом город Аскуя[99], куда Газдрубал, вступая в пределы врагов, свез хлеб и остальной провиант, и завладели всей окрестностью; удерживать воинов в строю или в лагере было уже невозможно. (3) Когда Газдрубал увидел эту распущенность, обычную при удаче, он приказал своим воинам нападать на беспорядочно разбредшихся врагов, спустился с холма и повел на их лагерь выстроившееся войско. (4) Об этом сообщили вестники, впопыхах прибежавшие со сторожевых постов и вышек; велено было готовиться к бою. (5) Похватав оружие, испанцы кинулись в бой в беспорядке, не построившись, без приказа, без сигнала. Передовые уже схватились врукопашную; одни бежали толпами, другие еще не вышли из лагеря. (6) Такая дерзость сама по себе вначале перепугала противника, но затем, когда они врассыпную напали на плотный строй, то из-за малочисленности оказались почти беззащитны: искали глазами друг друга и отовсюду теснимые сбились в круг, (7) прижимаясь человек к человеку, касаясь оружием оружия. Их так стеснили, что они едва могли действовать оружием, окружили и допоздна избивали. (8) Вырвались немногие, они бежали в леса и горы. Лагерь покинули в таком же ужасе. На следующий день сдалось все племя.

(9) Но мир соблюдался недолго; внезапно из Карфагена пришел приказ Газдрубалу немедленно вести войско в Италию. Когда слух об этом прошел по Испании, почти все испанцы перекинулись к римлянам[100]. (10) Газдрубал тотчас же написал в Карфаген; известие о его отъезде принесло большой вред: если он действительно двинется с места, то не успеет перейти Ибер, как вся Испания будет римской. (11) У него нет ни войска, ни вождя, которого он оставил бы вместо себя, а у римлян здесь такие полководцы[101], что и он едва ли смог бы устоять даже при равенстве сил. (12) Если в Карфагене хоть сколько-нибудь думают об Испании, то пусть пришлют ему преемника с сильным войском; и если даже все пройдет хорошо, то хлопот тому все-таки хватит.

28. (1) Письмо это сначала очень взволновало сенат карфагенян, но так как все думы их были только об Италии, то ничего из решенного о Газдрубале и его войске не изменили; (2) Гимилькона послали с набранным, как положено, войском и увеличенным флотом удерживать Испанию и охранять ее с моря и суши. (3) Переправившись с пехотой и моряками, он укрепил лагерь, вытащил корабли на сушу, обвел их валом, а сам с отборной конницей быстро, как только мог, осторожно пробрался через земли открыто враждебных и втайне неверных народов и прибыл к Газдрубалу. (4) Изложив ему решения и поручения сената, он в свою очередь был наставлен им, как надо воевать в Испании, и вернулся в лагерь целым и невредимым: благодаря своей быстроте он ускользал раньше, чем враждебные ему племена успевали сговориться. (5) Газдрубал, прежде чем сняться с лагеря, потребовал денег ото всех покорных ему народов: он прекрасно знал, что Ганнибалу не раз приходилось платить за право пройти, (6) а помогали ему не иначе, как за деньги; без денег он не добрался бы до Альп. Быстро истребовав деньги, Газдрубал пошел к Иберу.

(7) Когда римлянам сообщили о решениях карфагенян и о том, что Газдрубал двинулся в путь, оба полководца все бросили и приготовились, соединив свои войска, идти ему навстречу и остановить его. (8) Ганнибал один замучил Италию, а если к нему присоединится Газдрубал с испанским войском, то римскому государству придет конец. (9) Встревоженные, полные забот, они стянули войска к Иберу и, перейдя реку, долго совещались, поставить ли лагерь рядом с лагерем Газдрубала или просто задерживать его, нападая на карфагенских союзников. (10) Решили осадить город, названный по соседней реке Иберой, самый богатый в то время и в той области. (11) Узнав об этом, Газдрубал вместо помощи союзникам сам тоже пошел на город, недавно сдавшийся римлянам. (12) Римляне бросили начатую осаду и повернули на самого Газдрубала.

29. (1) Несколько дней расстояние между лагерями было в пять миль; не обходилось без легких схваток, но настоящего сражения не было. (2) И вот, словно сговорившись, в один и тот же день обе стороны дали сигнал к битве и всем войском вышли на равнину. (3) Римское войско стояло в три ряда[102]; застрельщики частью между передовыми, частью – позади знамен, конники окружали фланги. (4) У Газдрубала середина строя была крепка испанцами; на правом фланге он поставил пунийцев, на левом – африканцев и вспомогательные отряды наемников, пунийской пехоте придал из конницы нумидийцев, а остальную конницу – африканцам на флангах. (5) Не все нумидийцы были помещены на правом фланге, но только конники с двумя лошадьми как опытные наездники в пылу ожесточенной битвы привычно перепрыгивали в полном вооружении с усталой лошади на свежую: так ловки они сами и так выучены их лошади.

(6) Выстроенные таким образом войска стояли одно против другого, и на обеих сторонах надежды полководцев были почти одинаковы: войска ни численностью, ни составом своим не уступали одно другому, но настроение у воинов было очень разное. (7) Предводители римлян, хотя и сражавшихся вдали от отечества, легко убедили своих, что сражаются они за Италию и за Рим: солдаты, понимая, что их возвращение домой зависит от исхода битвы, твердо решили победить или умереть. (8) В другом войске такой решимости не было: большинство в нем были испанцы, которые предпочитали поражение в Испании победе, после которой их поволокут в Италию. (9) При первом же столкновении, едва успели метнуть копья, как солдаты в середине Газдрубалова строя стали отступать, а когда римляне стремительно на них кинулись, повернулись и побежали. На флангах сражались решительнее. (10) Римлян теснили с одной стороны пунийцы, с другой – африканцы; приходилось, словно попав в окружение, отбиваться на две стороны, (11) но когда между неприятельскими флангами оказалось все римское войско, у него хватило сил удержать их разъединенными. (12) Теперь шли как бы два разных сражения; в обоих римляне, которые, разгромив середину вражеского строя превосходили противника в численностью, и мужеством, одержали несомненную победу. (13) Людей было убито множество[103]; если бы испанцы, едва вступив в сражение, не кинулись врассыпную, то мало кто уцелел бы из всего войска. (14) Конница и вовсе не вступала в битву: когда мавры и нумидийцы увидели, что середина строя не выдерживает натиска, они побежали, оставив фланги неприкрытыми и угоняя с собою слонов. (15) Газдрубал, медливший до самого конца сражения, бежал сопровождаемый немногими. Лагерь его римляне взяли и разграбили. (16) Если среди испанцев и были какие-то колебания, то победа соединила Испанию с Римом. Газдрубалу нечего было и думать о походе в Италию; небезопасно было и оставаться в Испании. (17) Когда это из писем Сципионов стало известно в Риме, то все обрадовались не столько победе, сколько тому, что Газдрубал не сможет прийти в Италию[104].

30. (1) Пока все это происходило в Испании, в Бруттии Гимильконом, префектом Ганнибала, после нескольких месяцев осады была взята Петелия[105]. (2) Пунийцам эта победа стоила многих убитых и раненых, и никакая сила не одолела бы осажденных, но голод их победил. (3) Съеден был весь хлеб, все животные, вплоть до не употребляемых в пищу; под конец жили, питаясь травой, кореньями, молодой корой, сорванными листьями, ели кожу (4) и сдались только, когда уже не было сил стоять на стенах и держать оружие. (5) Взяв Петелию, Пуниец повел войско к Консенции[106]; город защищался не так упорно и сдался через несколько дней. (6) Почти теми же днями войско бруттийцев окружило Кротон[107], греческий город, когда-то богатый, многолюдный, с большим войском, а тогда, после многих и тяжких бедствий, насчитывавший меньше двух тысяч граждан. (7) Защищать город было некому, и враги легко им овладели; горожане удержали лишь крепость, куда некоторым удалось бежать среди суматохи и резни при взятии города. (8) И локрийцы[108], преданные своей знатью, отпали к бруттийцам и пунийцам. (9) В этой области только жители Регия[109] остались независимы и верны римлянам; (10) в Сицилии началось такое же шатание умов, и даже не весь дом Гиерона устоял: (11) Гелон, старший в семье, не подумал ни о престарелом отце, ни о союзе с римлянами и сразу после Канн перекинулся к пунийцам[110]. (12) Он поднял бы против римлян Сицилию, если бы его, вооружавшего толпу и уговаривавшего союзников, не похитила смерть, и до того вовремя, что тут заподозрили руку отца. (13) Такие события, по-разному кончавшиеся, происходили в этом [216 г.] году в Италии, в Африке, в Сицилии, в Испании. В конце года Квинт Фабий Максим попросил у сената разрешения освятить храм Венеры Эрицинской, который он построил по обету, который дал, когда был диктатором[111]. (14) Сенат постановил: пусть Тиберий Семпроний, будущий консул, по вступлении в должность предложит народу назначить Квинта Фабия дуумвиром для освящения храма. (15) Трое сыновей Марка Эмилия Лепида, бывшего консулом и авгуром, – Луций, Марк и Квинт – устроили погребальные игры в честь отца и вывели на форум двадцать две пары гладиаторов[112]. (16) Курульные эдилы, Гай Леторий и Тиберий Семпроний Гракх, назначенный в консулы и бывший одновременно эдилом и начальником конницы, дали Римские игры, длившиеся три дня. (17) Плебейские игры112a, данные эдилами Марком Аврелием Коттой и Марком Клавдием Марцеллом, повторены были три раза.

(18) В конце третьего года войны с Карфагеном консул Тиберий Семпроний в мартовские иды вступил в свою должность [215 г.]. Преторы Квинт Фульвий Флакк (бывший консул[113] и бывший цензор) и Марк Валерий Левин получили по жребию: первый – суды по делам граждан, второй – по делам чужестранцев. По жребию получили в управление: Аппий Клавдий Пульхр – Сицилию, Квинт Муций Сцевола – Сардинию. (19) Народ дал Марку Марцеллу проконсульскую власть, так как после каннского поражения он единственный из римских полководцев удачно воевал в Италии.

31. (1) Сенат, в первый день года заседавший на Капитолии[114], постановил установить на этот год двойной налог, половину взысканий немедленно, (2) чтобы уплатить жалованье и имеющемуся налицо войску, исключая солдат, участвовавших в каннском сражении. (3) О войсках постановлено было, чтобы консул Тиберий Семпроний назначил двум городским легионам день для сбора в Калах; оттуда эти легионы должны быть отведены в Клавдиев лагерь над Свессулой, (4) а стоявшие там легионы (в основном из солдат, сражавшихся под Каннами претор Аппий Клавдий Пульхр должен перебросить в Сицилию; находившиеся же в Сицилии должны быть переправлены в Рим. (5) К войску, которому назначили день собраться в Калах, послан был Марк Клавдий Марцелл. Ему же велено было отвести в Клавдиев лагерь городские легионы. Аппий Клавдий отправил своего легата Тиберия Мецилия Кротона (6) принять старое войско и отвести его в Сицилию.

(7) Сначала люди молча ожидали, что консул назначит выборы своего коллеги, но затем, когда увидели, что Марцелл, которого как раз и хотели выбрать на этот год консулом, потому что он превосходно воевал, будучи претором, словно нарочно отослан, в курии начался ропот. (8) Консул понял, в чем дело, и обратился к сенаторам: «Отцы-сенаторы, в интересах государства было и то, чтобы Марк Клавдий отправился в Кампанию сменить войска, и то, чтобы день выборов был установлен не раньше, чем он вернется, исполнив порученное ему дело; и вы имели консулом человека, какого требует время и какого вы особенно хотели». (9) О выборах до возвращения Марцелла перестали говорить. Тем временем выбрали двух дуумвиров – Квинта Фабия Максима и Тита Отацилия Красса, которые должны были освятить храмы: Отацилий – Ума, Фабий – Венеры Эрицинской; оба храма на Капитолии и разделены только рвом[115]. (10) Предложено было народу дать тремстам всадникам-кампанцам, которые верно отслужили свой срок в Сицилии и прибыли в Рим, римское гражданство и считать их кумскими горожанами с того дня, как кампанский народ изменил Риму[116]. (11) Это предложение было внесено потому, что они говорили, будто сами не знают, кто они: старое отечество ими покинуто, а там, куда они возвратились, их еще не приняли. (12) По возвращении Марцелла от войска назначили выборы консула на место Луция Постумия. (13) Единодушно был выбран Марцелл, немедленно вступивший в должность. Так как при этом прогремел гром, призвали авгуров, и те объявили, что он выбран огрешно[117]; сенаторы всюду твердили, что впервые оба консула плебеи и богам это неугодно. Марцелл отказался от должности, на его место консулом в третий раз выбран был Квинт Фабий Максим.

(15) В этом году горело море; в Синуэссе корова отелилась жеребенком; в Ланувии в храме Юноны Спасительницы из статуй сочилась кровь, вокруг ее храма шел каменный дождь. Состоялось, как положено, девятидневное молебствие в отвращение злого знамения; остальные знамения тоже были заботливо отвращены.

32. (1) Консулы поделили между собой войска: Фабию досталось войско, стоявшее в Теане, которым прежде командовал диктатор Марк Юний; Семпронию – находившиеся там рабы-добровольцы[118] и двадцать пять тысяч союзников. (2) Претору Марку Валерию – легионы, возвращаемые из Сицилии. Марк Клавдий был отправлен с проконсульскими полномочиями к войску, которое стояло над Свессулой, чтобы охранять Нолу. Преторы отбыли в Сицилию и Сардинию. (3) Консулы постановили: пусть сенаторы и те, кто имеет право высказываться в сенате[119], будучи приглашены в сенат, собираются у Капенских ворот[120]. (4) Преторы-судьи заседали у общественного пруда[121]; туда велено было представлять поручительства о явке[122] и там в этом году шел суд.

(5) Магон, брат Ганнибала[123], собирался переправить в Италию двенадцать тысяч пехотинцев, полторы тысячи всадников, двадцать слонов и тысячу талантов серебра под охраной шестидесяти военных судов, (6) когда в Карфаген пришло известие: в Испании плохо – почти все народы этой провинции отпали к Риму. (7) Были люди, желавшие, чтобы Магон бросил думать об Италии и повернул в Испанию, когда блеснула внезапная надежда вернуть Сардинию: (8) римского войска там мало, старый претор Авл Корнелий, хорошо знавший провинцию, отбыл, а нового еще ждут; (9) сарды устали под длительной властью римлян[124]; распоряжались в прошлом году жестоко и своекорыстно; люди замучены тяжелым налогом и несправедливым хлебным побором. Нет только вождя, за которым они бы пошли. (10) Знатные сарды отправили тайное посольство с этими сведениями; особенно старался Гампсикора, самый богатый и влиятельный. (11) Эти сведения и тревожили, и обнадеживали: Магона с его флотом и войском отправили в Испанию, (12) а ведать Сардинией поставили Газдрубала и дали ему почти столько же войска, сколько Магону.

(13) В Риме консулы, покончив с тем, что надо было сделать в Городе, собирались на войну. (14) Семпроний назначил день для сбора войск в Свессе; Квинт Фабий, посовещавшись с сенатом, распорядился: до июня всем свезти хлеб с полей в укрепленные города; (15) у тех, кто не привезет, он опустошит поля, рабов продаст на торгах, усадьбы сожжет. Преторам, избранным для ведения дел в суде, пришлось принять участие и в войне[125]. (16) Претора Валерия решили послать в Апулию, чтобы принять войско от Теренция; с легионами, которые прибудут из Сицилии, охранять эту область, а войско Теренция отправить в Тарент с кем-нибудь из легатов; (17) Валерию же дать двадцать пять судов для охраны побережья между Брундизием и Тарентом. (18) Столько же кораблей назначено было городскому претору Квинту Фульвию, чтобы охранять побережье близ Города. (19) Проконсулу Гаю Теренцию поручен набор новобранцев в Пиценской области и охрана тех мест. (20) Тит Отацилий Красс освятил храм Ума на Капитолии и отправлен в Сицилию командовать флотом.

33. (1) За этой борьбой сильнейших на земле народов следили все племена и цари, (2) и особенно Филипп, царь македонский: его царство было ближайшим к Италии, отделяло его от нее только Ионийское море. (3) Услышав о переходе Ганнибала через Альпы, Филипп обрадовался войне между римлянами и карфагенянами, но пока было неизвестно, на чьей стороне перевес, он колебался, кому желать победы. (4) Когда в третьем сражении карфагеняне в третий раз оказались победителями[126], Филипп склонился к тем, кому счастье благоприятствовало, и отправил послов к Ганнибалу. Миновав охраняемые римским флотом Брундизий и Тарент они высадились у храма Юноны Лацинии[127], (5) оттуда через Апулию направились в Капую, но на пути наткнулись на римский гарнизон и были отведены к претору Валерию Левину, стоявшему лагерем подле Луцерии[128]. (6) Ксенофан, глава посольства, смело заявил, что он послан царем Филиппом заключить дружественный союз с римским народом: у него поручения к консулам, сенату и римскому народу. (7) Старые союзники отпадали одни за другими; претор очень обрадовался новому союзнику, славному царю, и дружелюбно принял врагов, как гостей, (8) дал им провожатых, заботливо рассказал, какой дорогой идти, какие места, леса и ущелья во власти римлян и какие – врагов. (9) Ксенофан прошел среди римских гарнизонов в Кампанию и оттуда ближайшей дорогой прибыл к Ганнибалу и заключил с ним дружественный союз на таких условиях: (10) царь Филипп переправится в Италию с флотом как можно большим (полагали, что он сможет снарядить двести кораблей) и будет опустошать морское побережье, на его долю выпадет война на суше и на море; (11) по окончании войны вся Италия и самый Рим будут принадлежать Карфагену и Ганнибалу, и вся добыча достанется Ганнибалу; (12) окончательно покорив Италию, они отплывут в Грецию и поведут войну, с кем укажет царь; государства на материке и острова, принадлежащие к Македонии, будут принадлежать Филиппу и войдут в его царство.

34. (1) На таких примерно условиях заключен был союз между пунийским вождем и македонскими послами; (2) вместе с ними к царю для утверждения им договора отправлены были послами Гисгон, Бостар и Магон. Они пришли к храму Юноны Лацинии, где стоял на причале спрятанный корабль, (3) но, когда они вышли в открытое море, их заметил римский флот, охранявший берега Калабрии. (4) Валерий Флакк послал вдогонку легкие суда с приказом захватить этот корабль; царские послы сначала пытались убежать, но, видя, что преследователи превосходят их скоростью, сдались римлянам. (5) Их привели к префекту флота, который спросил, кто они, откуда и куда держат путь. Ксенофан, счастливо сочинивший уже одну лживую выдумку, заявил: он послан Филиппом к римлянам, к Марку Валерию он добрался единственной безопасной дорогой, пройти через Кампанию он не смог, так как она вся в кольце неприятельских отрядов. (6) Пунийская одежда и все обличье Ганнибаловых послов внушали подозрение; их стали расспрашивать, речь их выдала. (7) Их, до смерти напуганных, разъединили, нашли письма от Ганнибала к Филиппу и договор между царем македонян и вождем карфагенян. (8) Хорошо с ними ознакомившись, сочли наилучшим поскорее отвезти пленников и их спутников в Рим, к сенату и консулам, где бы те ни находились. (9) Выбрали пять самых быстрых кораблей и командиру их, Луцию Валерию Антиату, велели рассадить послов по всем кораблям, держать их под стражей и следить, чтобы они не разговаривали друг с другом и не делились бы замыслами.

(10) В это же время вернулся из Сардинии Авл Корнелий Маммула и доложил, в каком состоянии остров: все только и думают о войне и отпадении; (11) Квинт Муций, прибывший ему на смену, слег от тяжелого климата и плохой воды – (12) болезнь не опасная, но продолжительная, и он долго не сможет командовать войском; тамошнего войска вполне достаточно для охраны мирной провинции, но мало для войны, которая, по-видимому, вот-вот начнется. (13) Сенат постановил, что Квинту Фульвию Флакку надлежит набрать пять тысяч пехоты и четыреста всадников, переправить этот легион как можно скорее в Сардинию (14) и послать туда, по своему выбору, человека, облеченного полнотой власти, который будет ведать Сардинией до выздоровления Муция. (15) Отправили Тита Манлия Торквата[129], дважды консула и цензора; в консульство свое он и покорил Сардинию. (16) Почти в это самое время из Карфагена отправили в Сардинию флот под начальством Газдрубала, прозванного Плешивым. (17) Флот, потрепанный жестокой бурей, прибило к Балеарским островам; там поломаны были не только снасти, но и расшатало самые корпуса судов; корабли вытащили на берег и стали их чинить; заняты были этим долго.

35. (1) Воевали в Италии после Канн вяло: силы одной стороны были сломлены, другая ослабела духом. (2) Кампанцы решили действовать самостоятельно и подчинить себе Кумы; сначала они убеждали их отпасть от Рима, но втуне и тогда приготовились действовать хитростью. (3) У всех кампанцев было заведено ежегодно приносить сообща жертву в Гамах[130]. Куманцев уведомили, что туда прибудет кампанский сенат, и пригласили туда же сенат куманцев посовещаться о том, чтобы иметь общих друзей и врагов; (4) там, сказали им, будет вооруженная охрана на случай какой-нибудь опасности от римлян или пунийцев. Куманцы подозревали ловушку, но прийти не отказались, рассчитывая скрыть собственный хитрый умысел. (5) Тем временем римский консул Тиберий Семпроний в Синуэссе в назначенный для сбора день сделал смотр войску, принес за него жертву и, перейдя реку Вултурн, стал лагерем около Литерна[131]. (6) Свободного времени было много и Семпроний часто солдат заставлял упражняться, чтобы новобранцы – в большинстве добровольцы из рабов – привыкли ходить под знаменами и знать свое место в строю. (7) Полководец был особенно озабочен (того же он требовал от легатов и трибунов) тем, чтобы никакие попреки позорным прошлым не поселяли вражды в солдатской среде; старый солдат и новобранец, свободный и раб-доброволец пусть знают – сейчас они уравнены между собой; (8) все, кому римский народ вверил оружие свое и знамена пусть считают себя достаточно почтенными и благородными. Этого потребовали и требуют обстоятельства. (9) Эти наставления одинаково строго соблюдались и начальниками, и воинами, и такое единодушие вскоре спаяло всех так, что почти забылось, из какого звания кто стал солдатом. (10) Гракх был занят этим, когда послы из Кум сообщили ему, какое от кампанцев посольство пришло к ним за несколько дней до того и как они кампанцам ответили: (11) через три дня праздник – не только весь сенат будет там, но и лагерь кампанского войска. (12) Гракх велел куманцам свезти весь урожай с полей в город и оставаться в его стенах; сам он накануне установленного у кампанцев жертвоприношения двинулся к Кумам. (13) Гамы отстоят от них на три мили. Множество кампанцев, как и было условлено, там собралось; неподалеку разбил лагерь Марий Алфий, медикс тутикус (это главное должностное лицо у кампанцев), с войском в четырнадцать тысяч человек. (14) Он был больше занят подготовкой к жертвоприношению и задуманной ловушке, чем укреплением лагеря и вообще каким-либо воинским делом. (15) Жертвоприношение совершали ночью; все заканчивалось до полуночи. (16) Гракх счел, что это как раз подходящее время устроить засаду; он поставил у ворот охрану, чтобы никто не выдал его планов, собрал около десятого часа солдат, велел им привести себя в порядок и немного поспать, (17) а, как только стемнеет, по данному знаку строиться. Около первой стражи он построил их, выступил в полном молчании и подошел к Гамам глухой ночью; (18) лагерь после ночного священнодействия не охранялся – Гракх ворвался в него через все ворота, перебил и спавших, и безоружных, возвращавшихся после жертвоприношения. (19) В этой ночной суматохе было перебито больше двух тысяч человек, убит и сам Марий Алфий, в плен взято ‹...› тысяч человек[132] и тридцать четыре военных знамени.

36. (1) Гракх потерял меньше ста солдат, овладел неприятельским лагерем и быстро вернулся в Кумы, опасаясь Ганнибала, стоявшего лагерем над Капуей на Тифатах. (2) Предусмотрительность оправдала себя: как только в Капую пришло известие об этом поражении, Ганнибал, решив, что победители, новобранцы из рабов, (3) безудержно ликуя, грабят побежденных и собирают добычу, спешно прошел мимо Капуи к Гамам; встреченных им бежавших кампанцев он приказал с охраной сопроводить в Капую, а для раненых дать повозки. (4) В Гамах он нашел пустой лагерь: только следы недавней бойни и повсюду лежавшие трупы союзников. (5) Некоторые советовали ему сразу же идти на Кумы и осадить город. (6) Этого же очень хотел и сам Ганнибал: овладеть Неаполем он не смог, а были бы у него Кумы, был бы приморский город. Он, однако, вернулся в свой лагерь на Тифатах[133], потому что солдаты второпях ничего не захватили с собой, кроме оружия. Кампанцы, не давая покоя, упрашивали его, и он на следующий день вернулся к Кумам со всем снаряжением для осады, (7) полностью опустошил окрестности Кум и расположился лагерем в миле от города. (8) Гракх не двинулся с места: не то чтобы он был так уверен в своем войске, но считал бессовестным оставить в такой беде союзников, взывавших к нему и римскому народу и к их обещаниям. (9) Консул Фабий, стоявший лагерем под Казилином, тоже не решился переправить войско через реку Вултурн: сначала он повторял ауспиции, а потом приносил искупительные жертвы по поводу страшных знамений, о которых ему непрерывно сообщали (по словам гаруспиков, отвратить беду было трудно).

37. (1) По этим причинам Фабий задерживался; Семпроний находился в осаде; по городу били из катапульт. (2) Против огромной деревянной башни, подвезенной к городу, римский консул воздвиг на стене башню, более высокую: под нее подложены были мощные опоры, да и сама по себе стена была высока. (3) Оттуда воины, защищавшие городские стены, бросали сначала камни, колья и прочее; (4) увидев же, что осаждающие придвинули башню вплотную к стене, они забросали ее пылающими факелами и зажгли. (5) Толпа солдат, испугавшись пожара, стремительно кинулась из башни, римляне же, вырвавшись одновременно из двух городских ворот, опрокинули стоянки врагов и прогнали их в лагерь. В тот день карфагеняне напоминали скорее осажденных, чем осаждающих; (6) с тысячу триста их перебили, пятьдесят девять попали живыми в плен – их застигли врасплох: беспечные, ничем не занятые, они слонялись вокруг города и своих постов, даже не думая о том, что враг может сделать вылазку. (7) Гракх, пока враг еще не опомнился от страха и неожиданности, велел дать знак к отступлению и впустил своих в город. (8) На следующий день Ганнибал выстроил свое войско между лагерем и городскими стенами, полагая, что консул, обрадованный удачной битвой, захочет сразиться в открытом бою. (9) Видя, что в городе все остаются на привычных постах и не собираются ничего делать очертя голову, он вернулся, ничего не достигши, к Тифатам.

(10) В те же самые дни, когда с Кум снята была осада, в Лукании под Грументом[134] у Тиберия Семпрония, прозванного Долговязым, удачно закончилось сражение с карфагеняном Ганноном: (11) убито было больше двух тысяч врагов, а своих погибло лишь двести восемьдесят; знамен взято до сорока одного[135]. Ганнон, выгнанный из Лукании, вернулся обратно в Бруттий. (12) У гирпинов[136] три города – Верцеллий, Весцеллий и Сицилин, – отпавшие от римлян, были взяты назад претором Марком Валерием; виновников отпадения обезглавили. (13) Больше пяти тысяч пленных продали с торгов, остальную добычу оставили солдатам; войско увели обратно в Луцерию.

38. (1) Пока все это происходит в Лукании и у гирпинов, пять кораблей, на которых везли в Рим захваченных в плен послов – македонян и карфагенян, – вошли из Верхнего моря в Нижнее[137], обогнув почти все италийское побережье. (2) Когда на парусах они шли мимо Кум, Гракх, не зная в точности, враги это или союзники, выслал им навстречу свои суда. (3) Когда из взаимных расспросов узнали, что консул в Кумах, суда пристали в Кумах, пленных привели к консулу и отдали ему письма. (4) Консул, прочитав письма Филиппа и Ганнибала, запечатал их и отправил сушей в сенат; послов приказал довезти морем. (5) Послы и письма оказались в Риме почти в один и тот же день; слова допрашиваемых совпали с письмами. Сенаторы сначала очень встревожились, увидев, что на них, с трудом выдерживающих войну с Карфагеном, надвигается трудная война с Македонией. (6) Духом, однако, они не пали: сразу же стали обсуждать, как им начать войну самим и не пустить врага в Италию. (7) Пленных велено было посадить в тюрьму, их провожатых продать с торгов; к флоту в двадцать пять кораблей, которым командовал префект Публий Валерий Флакк, решили добавить еще двадцать пять. (8) Корабли снарядили и спустили на воду, добавили еще пять – те, на которых привезли пленных послов, – и тридцать кораблей отбыло из Остии в Тарент; (9) Публию Валерию велено было посадить на корабли солдат Варрона, которыми командовал в Таренте легат Луций Апустий, и флотом в пятьдесят пять[138] кораблей не только охранять берег Италии, но и разведать насчет войны с Македонией. (10) Если замыслы Филиппа действительно таковы, как это следует из письма и рассказов послов, (11) то пусть Публий Валерий напишет об этом претору Марку Валерию, а тот, передав командование войском легату Луцию Апустию, отбудет в Тарент к флоту, сразу же переправится в Македонию и постарается удержать Филиппа в его царстве. (12) На содержание флота и на войну с Македонией были назначены деньги, посланные Аппию Клавдию в Сицилию для возвращения их царю Гиерону[139], Луций Антистий, легат, отвез их в Тарент. (13) Тогда же Гиерон прислал двести тысяч модиев пшеницы и сто тысяч ячменя.

39. (1) В Риме были заняты этими приготовлениями, а один из захваченных кораблей, направленных в Рим[140], по дороге ускользнул и вернулся к Филиппу; потому и узнали, что послы с письмами захвачены. (2) Царь, не зная, как договорились его послы с Ганнибалом и что они ему сообщили бы, отправил второе посольство с теми же поручениями. (3) Отправлены были к Ганнибалу Гераклит, прозванный Темным[141], беотиец Критон и Сосифей из Магнесии. Они благополучно выполнили поручение и принесли ответ. (4) Лето, однако, прошло раньше, чем царь успел что-либо предпринять и сделать; так, захват одного корабля с послами оказался весьма важным: отсрочил войну, нависшую над римлянами.

(5) Фабий принес искупительные жертвы (были страшные знамения)[142] и перешел Вултурн; теперь оба консула вели войну вокруг Капуи. (6) Города Комбультерию, Требулу и Австикулу, отпавшие к карфагенянам, Фабий взял приступом, захватил гарнизоны Ганнибала и многих кампанцев. (7) В Ноле, как и в прошлом году, сенат был на стороне римлян, а простой народ – Ганнибала. Тайно замышляли перебить знать и выдать город. (8) Чтобы к этому даже не приступали, Фабий прошел с войском между Капуей и лагерем Ганнибала на Тифатах и расположился над Свессулой в Клавдиевом лагере, оттуда он отправил пропретора[143] Марка Марцелла с войском, у него бывшим, охранять Нолу.

40. (1) В Сардинии претор Тит Манлий[144], который теперь ею управлял, вновь взялся за дела, заброшенные тяжело заболевшим претором Квинтом Муцием. (2) Манлий вытащил военные суда на берег у Карал, вооружил моряков для войны на суше и принял войско от претора: двадцать две тысячи пехоты и тысячу двести человек конницы. (3) С этой конницей и пехотой он вступил во вражескую землю и расположился лагерем неподалеку от лагеря Гампсикоры. Случилось, что Гампсикора отправился на то время к «сардам в козьих шкурах»[145], рассчитывая вооружить их молодежь и пополнить ею свое войско; начальником лагеря был его сын Гост. (4) Он, по-юношески горячий, неосмотрительно завязал сражение, был разбит и обращен в бегство. В этом сражении было убито тысячи три сардов, человек восемьсот взято в плен. (5) Остальное войско, сначала скитавшееся по полям и лесам, прослышав, куда бежал вождь, собралось в городе Корн[146], столице этой области. (6) Этой битвой и закончилась бы война в Сардинии, если бы пунийский флот, которым командовал Газдрубал, не был отброшен бурей к Балеарам – как раз тогда, когда опасались возобновления войны. (7) Манлий, услышав о появлении пунийского флота, отбыл в Каралы[147]: это дало Гампсикоре случай соединиться с карфагенянами. (8) Газдрубал, высадив войско, отослал флот назад в Карфаген. С Гампсикорой, как с проводником, он ограбил земли римских союзников и дошел бы до Карал, если бы Манлий не вышел ему навстречу с войском и не положил конец его широко разошедшемуся грабежу. (9) Лагеря находились на небольшом расстоянии один от другого; вскоре начались незначительные схватки с переменным успехом, наконец дано было настоящее сражение, длившееся четыре часа (10) потому, что благодаря пунийцам оно долго оставалось нерешенным (сарды привыкли быть битыми), но наконец, видя бегство сардов и груды их трупов вокруг, пунийцы тоже обратились в бегство. (11) Их, бегущих, римляне окружили тем флангом, который прогнал и сардов. Началась скорее резня, чем сражение. (12) Перебито было двенадцать тысяч врагов, сардов и пунийцев; в плен было взято около трех тысяч семисот человек; захвачено двадцать семь воинских знамен.

41. (1) Славной и памятной эта битва стала потому, что был захвачен командующий Газдрубал и знатные карфагеняне – Ганнон и Магон. (2) Магон из рода Барки был связан с Ганнибалом близким родством; Ганнон подстрекнул сардов к восстанию, и, несомненно, развязал всю эту войну. (3) Вожди сардов прославили эту битву своими бедствиями: сын Гампсикоры пал в бою; (4) Гампсикора, бежавший с несколькими всадниками, услышав еще и о гибели сына, покончил с собой – ночью, чтобы никто не помешал; (5) убежищем для остальных беглецов был, как и раньше, город Корн. Манлий, подойдя с победоносным войском, взял его через несколько дней. (6) Затем и остальные города, отпавшие к Гампсикоре и карфагенянам, сдались и дали заложников. Наложив на них, в соответствии с возможностями и виной каждого, дань деньгами и хлебом, Манлий вернулся с войском в Каралы. (7) Там, спустив на воду военные суда и посадив на них бывшее с ним войско, он отплыл в Рим и возвестил сенаторам, что Сардиния окончательно усмирена; деньги он передал квесторам, хлеб – эдилам, пленных – претору Квинту Фульвию.

(8) В это же время претор Тит Отацилий[148] переправился с флотом из Лилибея в Африку и разграбил карфагенскую область. Направившись в Сардинию, (9) куда, по слухам, недавно прибыл с Балеар Газдрубал, Отацилий неожиданно наткнулся на африканский флот; в открытом море завязалось незначительное сражение, и Отацилий захватил семь судов с моряками. Страх, словно буря, разбросал остальные суда.

(10) Почти в эти же дни и Бомилькар прибыл в Локры с воинами, слонами и провиантом, посланными из Карфагена для подкрепления. (11) Аппий Клавдий, желая захватить город врасплох, притворился, будто объезжает свою провинцию, стремительно переправил войско в Мессану, пользуясь и ветром, и приливом, и оттуда – в Локры. (12) Бомилькар же оттуда уже отбыл к Ганнону в Бруттий, а Локры закрыли ворота перед римлянами. После многократных попыток Аппий вернулся в Мессану, ничего не добившись.

(13) Тем же летом Марцелл совершал из Нолы, где он поставил свой гарнизон, частые набеги на земли гирпинов и самнитов; он так опустошил их огнем и мечом, что оживил у самнитов память о старых их поражениях[149].

42. (1) К Ганнибалу немедленно были отправлены послы от обоих племен; они так обратились к Пунийцу: (2) «Мы, Ганнибал, были врагами народа римского сперва сами по себе – покуда мы могли защищаться своим оружием и своими силами. Когда мы в себе разуверились, примкнули к царю Пирру[150]. (3) Покинутые им, мы поневоле приняли мир и жили мирно почти пятьдесят лет, пока ты не явился в Италию[151]. (4) Не столько доблесть твоя и удачливость, сколько твоя необыкновенная любезность и благосклонность к нашим согражданам, которых ты отпускал к нам, когда они попадали в плен[152], так нас расположили к тебе, что, покуда ты здрав и благополучен, нам не то что римляне нипочем, но, если только позволительно так говорить, даже разгневанные боги. (5) А ведь ты поистине не только здрав, благополучен, увенчан победами, но присутствуешь здесь и, пожалуй что, мог бы сам слышать, как рыдают наши жены и дети, видеть, как пылают наши дома. И все-таки этим летом нас так и столько раз разоряли, как будто при Каннах победил не Ганнибал, а Марцелл; римляне хвалятся, что сил у тебя – на один удар, и вот ты, словно потеряв жало, оцепенел. (6) Сто лет[153] вели мы войну с римским народом, и ни один чужеземный вождь, ни одно войско нам не помогали, кроме разве Пирра, который в течение двух лет скорее усиливал себя нашими солдатами, чем защищал нас своими силами. (7) Не будем хвалиться своим счастьем, но двух консулов и два консульских войска мы провели под ярмом[154], а были и еще другие дела, славные и радостные. (8) О бедствиях и тяготах того времени мы можем говорить с меньшим негодованием, чем о том, что происходит сегодня. (9) Великие диктаторы[155] с их начальниками конницы, два консула с консульскими войсками входили в наши пределы; после предварительной разведки они расставляли вспомогательные отряды и в боевом строю вели своих воинов грабить. (10) А сейчас мы – добыча одного пропретора[156] и маленького гарнизона, охраняющего Нолу; даже не отрядами, а как разбойники, рыскают они в наших пределах беспечнее, чем по римской земле. (11) И причина этому та, что ты нас не защищаешь, а вся наша молодежь, которая охраняла бы нас, будь она дома, сражается под твоими знаменами. (12) Я не узнаю ни тебя, ни твоего войска; а ведь мне известно, что тебе, столько раз разбивавшему и обращавшему в бегство римское войско, ничего не стоило бы покончить с грабителями, которые беспорядочно бродят туда-сюда по нашей земле, напрасно надеясь на добычу. (13) Они станут добычей нескольких нумидийцев, (14) а ты избавишь от римского гарнизона и нас, несчастных, и Нолу, если людей, которых ты счел достойными союзниками, ты не отвергнешь, как недостойных покровительства».

43. (1) Ганнибал на это ответил, что гирпины с самнитами и объявляют о своих бедствиях, и просят защиты, и жалуются, что заброшены и беззащитны – все разом. (2) А надо бы сначала сказать о бедствиях, затем попросить о защите и лишь наконец, ничего не добившись, жаловаться, что напрасно умоляли о помощи. (3) Войско он приведет не в область самнитов и гирпинов, чтобы не стать им, как римлянам, в тягость, но в места, прилежащие к землям римских союзников. Опустошая их, он обогатит свое войско, а от своих союзников отгонит перепуганного врага. (4) Что до войны с римлянами, то если битва при Тразименском озере славнее, чем при Требии, а битва при Каннах славнее, чем при Тразименском озере, то и каннскую битву затмит он победой большей и более славной.

(5) С этими словами и с богатыми подарками он отпустил послов, а сам, оставив на Тифатах не очень большой отряд, двинулся с остальным войском к Ноле. (6) Туда же пришел из Бруттия и Ганнон с подкреплением из Карфагена и со слонами. Разбив неподалеку лагерь, Ганнибал, дознаваясь, понял, что все совсем не похоже на то, что он слышал от союзнических послов. (7) Марцелл не давал никаких поводов говорить, будто он доверяет своему счастью и может необдуманно начать бой: он выходил за добычей после разведки с надежным прикрытием, обеспечив себе отход – все делалось осторожно и предусмотрительно, как будто бы против самого Ганнибала. (8) Узнав о приближении врага, Марцелл задержал войско в городе; ноланским сенаторам он велел делать обходы по стенам и следить за всем, что делается вокруг у врагов. (9) Когда от них к стене подошел Ганнон, для переговоров вызваны были Геренний Басс и Герий Петтий. С разрешения Марцелла они вышли, и Ганнон обратился к ним через переводчика. (10) Он превозносил доблесть и удачливость Ганнибала, унижал величие римского народа, состарившееся вместе с его силами. (11) Если бы достоинства сторон были даже равны, как некогда, все равно тем, кто сам испытал, как тяжела союзникам власть Рима и как благожелателен Ганнибал ко всем пленным италийцам, следовало бы предпочесть союз и дружбу с Карфагеном, а не с Римом. (12) Если бы оба консула со своими войсками оказались под Нолой, они так же не могли бы справиться с Ганнибалом, как прежде под Каннами; конечно же, один претор с малым числом новобранцев не может охранить Нолу. (13) Для ноланцев важней, чем для Ганнибала, возьмет ли он Нолу или она ему сдастся. Ведь он овладеет ею, как овладел Капуей и Нуцерией, а какая разница между судьбой Капуи и Нуцерии, ноланцы знают и сами: город их почти посередине между теми двумя. (14) Он, Ганнон, не хочет предрекать бед, ожидающих город, а лучше поручится: если они выдадут Марцелла с гарнизоном и Нолу, то условия, на которых они заключат дружественный союз с Ганнибалом, продиктует не кто иной, как они сами.

44. (1) Геренний Басс на это ответил: уже много[157] лет существует дружба между римским и ноланским народами, в чем до сего дня ни тот, ни другой не раскаивались. Если бы с переменой счастья надо было менять и верность, то им-то менять ее поздно: (2) разве они собирались сдаться Ганнибалу, прося римлян поставить к ним свой гарнизон. С теми, кто пришел охранять их, у них все общее: так будет и до конца.

(3) Этот разговор отнял у Ганнибала надежду на то, что Нола будет ему выдана изменой. Он обложил город кругом, чтобы напасть сразу со всех сторон. (4) Марцелл, увидя, что Ганнибал подошел к стенам, выстроил в городе войско внутри ворот и с большим шумом вынесся из города. При первом же натиске несколько воинов было отброшено и убито; к сражающимся сбежались, уравнялись силы, и началась жестокая битва; она осталась бы в числе самых достопамятных, но сражающиеся были разведены страшной бурей и ливнем. (5) В этот день схватка была небольшой и только дразнила; римляне вернулись в город, пунийцы в лагерь. У пунийцев погибло человек тридцать, смятых при первой вылазке, у римлян – пятьдесят. (6) Ливень продолжался всю ночь до третьего часа[158] следующего дня. Обе стороны хоть и жаждали битвы, оставались в своих укреплениях. На третий день Ганнибал послал часть войска пограбить ноланскую землю. (7) Марцелл, видя это, тотчас же вывел из города войско в боевом строю. Ганнибал от сражения не отказался. Между городом и лагерем была приблизительно миля. На этом пространстве – вокруг Нолы сплошная равнина – войска и встретились. (8) Крик, поднятый обеими сторонами, воротил на поле боя, уже завязавшегося, солдат из тех когорт, что ушли пограбить и находились вблизи. (9) Ноланцы добавились к римскому войску; Марцелл похвалил их, поставил как запасной отряд и велел выносить из сражения раненых, но в битву не вступать без его знака.

45. (1) Сражение не давало перевеса ни тем, ни другим, хотя вожди усердно ободряли солдат, а те сражались, не щадя себя. Марцелл велел налечь на врага, побежденного позавчера, бежавшего от Кум несколько дней назад, отброшенного им от Нолы в прошлом году; войско было другое, но командовал он же. (2) У врагов, говорил он, не все в строю; иные разбрелись и грабят, а те, кто сражается, расслаблены кампанской роскошью; они за долгую зиму растратили на выпивки и на девок все свои силы. (3) Нет у них прежней свежести, пропала та мощь и тела, и духа, что преодолела и Альпы, и Пиренеи. Остатки прежних мужей, сражаясь, с трудом держат оружие, едва держатся на ногах. (4) Капуя оказалась для Ганнибала Каннами: там истощилась воинская доблесть, там пришел конец войсковому порядку и повиновению, там заглохла старая слава, там угасла надежда на будущую. (5) Так, ругая врага, Марцелл поднимал дух своих воинов, а Ганнибал на своих накинулся с упреками, еще гораздо более тяжкими: (6) да, он узнает знамена и оружие, которые видел при Требии, Тразименском озере и в последний раз при Каннах, но в Капую на зимовку он привел одно войско, а вывел его другим. (7) Вы ли это, напрягши все силы, еле выдерживаете сражение с римским легатом[159], с одним легионом и алой? Вы, перед кем никогда не могли устоять и два консульских войска? (8) Марцелл с новобранцами и вспомогательным отрядом ноланцев уже второй раз безнаказанно будет дразнить нас? И мы не отомстим? Где тот мой солдат, который стащил с коня Гая Фламиния и снес ему голову[160]? Где тот, кто при Каннах убил Луция Павла? (9) Притупились мечи? Отнялись руки? Или какая другая напасть? Вы привычно побеждали: немногие – многих, а ныне вас много, и вы еле сдерживаете немногих. Храбрые на язык, вы хвалились, что возьмете Рим, если кто поведет вас. Так вот, я хочу испытать вашу силу и доблесть на меньшем. (10) Возьмите Нолу – этот город стоит на равнине – и ни реки, ни моря. Нагруженных добычей, взятой в таком богатом городе, я поведу вас, куда хотите, и пойду вслед за вами.

46. (1) Ни добрые, ни злые слова ничуть не укрепили дух карфагенян. (2) Их повсюду теснили; римляне становились все смелее; не только вождь ободрял их, ноланцы приветственными криками разжигали воинский пыл; пунийцы повернули вспять и были загнаны в лагерь. (3) Римские солдаты хотели взять его, но Марцелл отвел их обратно в Нолу. Их радостно поздравляла даже чернь, склонявшаяся раньше к пунийцам. (4) В этот день было перебито больше пяти тысяч врагов, в плен взято шестьсот, захвачено девятнадцать знамен и два слона; четыре слона убиты в бою; римлян убито меньше тысячи. (5) На следующий день наступило перемирие, молчаливо заключенное: обе стороны хоронили своих убитых. (6) Вражеские доспехи Марцелл сжег, принеся их в жертву Вулкану[161]. (7) Через два дня, чем-то раздраженные или рассчитывая на более легкую службу, двести семьдесят два всадника – нумидийцы с испанцами – перешли к Марцеллу; они верно и храбро послужили в эту войну римлянам. За доблесть испанцы получили после войны землю в Испании, а нумидийцы – в Африке.

(8) Ганнибал отправил от Нолы в Бруттий Ганнона с войском, с которым тот и пришел раньше, а сам расположился на зимовку лагерем в Апулии под Арпами. (9) Квинт Фабий, услышав, что Ганнибал отправился в Апулию, свез провиант из Нолы и Неаполя в лагерь, находившийся над Свессулой, укрепил и оставил гарнизон, достаточный, чтобы удержать это место в течение зимы, а сам придвинул свой лагерь поближе к Капуе и опустошал кампанскую землю огнем и мечом, (10) пока не вынудил кампанцев, хотя и не веривших уже в свои силы, выйти из ворот и расположиться лагерем перед городом на открытой равнине. (11) У них было шесть тысяч вооруженных: пехота никуда не годилась, конница была лучше, поэтому они беспокоили врага конными схватками.

(12) Среди многих знатных кампанских всадников был и Церрин Вибеллий, по прозвищу Таврея. Гражданин Капуи, он был храбрейшим в Кампании всадником. Во времена его службы у римлян один только римлянин-конник, Клавдий Азелл, был равен ему воинской славой. (13) И теперь Таврея, подъехав раз к вражеским отрядам, долго их осматривал и, когда наконец все замолкли, спросил, где Клавдий Азелл: (14) ведь они и прежде привыкли спорить, кто из них доблестней, почему бы теперь не решить этот спор мечом: с побежденного снимут тучные доспехи[162], а победителю они достанутся.

47. (1) Когда Азеллу сообщил об этом в лагере, он только спросил у консула, разрешит ли тот ему выйти на вызов врага и сражаться вне воинских рядов. (2) Получив разрешение, он сразу же взял оружие, выехал вперед, окликнул Таврею по имени и предложил сойтись, где тот пожелает. (3) Римляне вышли во множестве поглядеть на их поединок; кампанцев было полно не только на лагерном валу, но и на городских стенах. (4) Враги уже раньше свирепыми угрозами привлекли внимание к зрелищу, теперь они с боевыми копьями пришпорили коней; забавляясь на свободной площади и не раня друг друга, они будто и не собирались кончать поединка. (5) Кампанец сказал наконец римлянину: «Состязаются лошади, а не всадники. Съедем-ка с ровного места в эту рытвину, по которой проходит дорога, – там не разъедешься и поневоле пойдешь врукопашную». (6) Он еще говорил, а Клавдий уже согнал лошадь вниз. Таврея оказался грознее на словах, чем на деле: «Ну уж нет! Чтобы мерина, да в канаву...»[163], – слова эти стали потом у крестьян поговоркой. (7) Клавдий проехал всю длинную рытвину, врага нигде не встретил, выехал опять на равнину и, ругая трусливого своего противника, вернулся победителем в лагерь – его встретили громкими и радостными поздравлениями. (8) К рассказу об этом конном поединке некоторые летописи делают и добавление (а насколько достоверное, пусть сам судит всякий) о некоем чуде: когда Клавдий гнался за бежавшим к городу Тавреей, он въехал в раскрытые ворота неприятельского лагеря и на глазах у врагов, онемевших при виде такого дива, невредимым выскользнул из других.

48. (1) С той поры на стоянке все было спокойно. Консул даже отодвинул лагерь назад, чтобы кампанцы могли заняться севом. Кампанские поля он стал опустошать лишь, когда хлеба подросли настолько, что стали кормом для лошадей. Он свез этот корм в Клавдиев лагерь над Свессулой и соорудил там зимнее жилище. (2). Он приказал проконсулу Марку Клавдию оставить в Ноле гарнизон, необходимый для охраны города, остальных же солдат отправить в Рим: пусть не обременяют союзников и не заставляют тратиться государство. (3) Тиберий Гракх отвел свое войско от Кум в Луцерию в Апулии, а претора Марка Валерия отослал оттуда в Брундизий с войском, бывшим у него в Луцерии, охранять берега Саллентинской области[164] и заранее принять меры, касательно Филиппа и войны с Македонией.

(4) На исходе лета, в которое случились описываемые нами события, пришло письмо от Сципионов, Публия и Гнея, об их успехах в Испании. У них, однако, писали они, вовсе нет денег на жалованье, одежду и пропитание войску и морякам. (5) Что до жалованья, то если казна пуста, то они придумают, как раздобыть денег у испанцев; остальное все же придется прислать из Рима – иначе не удержать ни войска, ни провинции. (6) Письмо прочитано было в сенате; не было человека, который не признавал бы, что и написанное правда, и требования справедливые, но задумывались о том, какие большие приходится содержать войска, сухопутные и морские, какой флот вскоре придется строить, если подымется война с Македонией. (7) Сицилия и Сардиния, которые до войны уплачивали подать, едва кормят войско, охраняющее эти провинции; на расходы идет налог[165], (8) но налогоплательщиков стало меньше, ведь сколько войска перебито при Тразименском озере и при Каннах. Если немногочисленных уцелевших отяготить во много раз большим налогом, погибнут и они, хоть не от врагов. (9) Государство устоит, если ему дадут взаймы, своих средств устоять у него нет. (10) Пусть претор Фульвий выступит перед сходкой, расскажет народу, в какой нужде государство, и постарается убедить людей, разбогатевших на подрядах, чтобы они отсрочили платежи – послужили бы государству, которое помогло им увеличить их достояние. (11) Пусть они возьмут подряды на поставку того, что необходимо испанскому войску с тем, что, как только у государства будут деньги, им первым будет уплачен долг. (12) Это было сказано претором в народном собрании; назначил он и день, когда будет сдавать подряды на поставку одежды, хлеба и прочего, что нужно для испанского войска и моряков.

49. (1) Когда этот день пришел, взять подряд явились три общества[166] – всего девятнадцать человек. У них было два требования: (2) первое: пока они заняты этой службой государству, пусть будут освобождены от военной; второе: поскольку корабельный груз может быть уничтожен врагами или бурей, пусть государство берет на свой страх убытки. (3) Получив согласие, они взяли подряд; частные средства помогли государству. Таковы были нравы, такова была и любовь к отечеству, охватившая все сословия: (4) все подряды были великодушно взяты и честно выполнены; солдат не урезали ни в чем, словно они получали свой хлеб от богатой казны.

(5) Когда припасы от подрядчиков прибыли, город Илитургис[167], перешедший к римлянам, был осажден Газдрубалом, Магоном и Ганнибалом, сыном Бомилькара. (6) Между этими тремя лагерями врагов Сципионы, оружием пробив себе путь и перебив много неприятелей, подошли к городу союзников и подвезли хлеб, в котором те так нуждались. (7) Горожан ободрили: пусть стены свои защищают они с тем же мужеством, с каким римское войско – они это видели – воюет за них. Затем Сципионы повели свое войско брать приступом большой лагерь, где командовал Газдрубал. (8) Туда же пришли еще два карфагенских вождя, и два войска – понятно было, что предстоит решительное сражение. (9) Оно началось вылазкой из лагеря; врагов сражалось в тот день шестьдесят тысяч, римлян – тысяч шестнадцать. (10) Однако победа была несомненной: перебили больше врагов, чем было самих римлян, (11) в плен взяли больше трех тысяч, лошадей захватили немного меньше тысячи, знамен – пятьдесят девять, слонов – семь (пять было убито в сражении), завладели тремя лагерями. (12) С Илитургиса осада была снята; пунийское войско двинулось на Интибилис[168], пополнив свое войско жителями провинции, которые, как никто, жадны до войны – только была бы добыча и плата. Молодежи тогда как раз было много. (13) Произошло новое сражение, окончившееся для обеих сторон так же, как предыдущее. Врагов было убито больше тринадцати тысяч, больше двух тысяч взято в плен; захвачено два знамени и сорок девять слонов. (14) Тогда почти все народы Испании перешли к римлянам; в Испании этим летом происходили события гораздо более важные, чем в Италии.

КНИГА XXIV

1. (1) Ганнон, вернувшись из Кампании в Бруттий[1], напал с помощью бруттийцев и под их водительством на греческие города[2], которым оставаться в союзе с римлянам было тем легче, что они видели, как бруттийцы, которых они и ненавидели, и боялись, переходят на сторону карфагенян. (2) Регий был первым осажденным городом; много дней было зря под ним потеряно. Тем временем локрийцы перетаскивали в город с полей хлеб, дрова и прочее нужное в обиходе; не хотели ничего оставлять неприятелю. (3) С каждым днем изо всех ворот высыпало все больше народу, и наконец в городе оставались только те, кто был обязан поправлять стены и ворота и сносить метательные снаряды на передовые посты. (4) На эту толпу, в которой перемешались все возрасты и сословия, бродившую по полям в большинстве своем безоружной, карфагенянин Гамилькар выпустил всадников, запретив на кого-нибудь нападать: пусть, преграждая путь, не пускают в город разбежавшихся по окрестностям. (5) Сам полководец с возвышенности видел и город, и его окрестности; он велел когорте бруттийцев подойти к городским стенам, вызвать для переговоров локрийских старейшин, обещать им дружбу с Ганнибалом и уговаривать передать ему город. (6) Сначала ни одному слову бруттийцев не поверили, но, когда на холмах показались карфагеняне, а немногие, успевшие укрыться в городе, сообщили, что все остальное множество людей во власти врага, тогда, перепугавшись, локрийцы ответили Ганнону, что посоветуются с народом. (7) Сходку созвали сразу же. Людям легкомысленным хотелось переворота и новшеств; те, чьих родственников неприятель отрезал от города, чувствовали себя, как давшие заложников; (8) меньшинство молчаливо одобряло неизменную верность Риму. Общее согласие на сдачу карфагенянам; было, несомненно, кажущимся. (9) Луций Атилий, начальник гарнизона, и римские солдаты, с ним бывшие, тайком были выведены в гавань и посажены на корабли, чтобы отбыть в Регий. (10) Гамилькара и карфагенян впустили в город с условием, что сейчас же и на равных правах будет заключен союз. Обещания сдавшимся едва не были нарушены: карфагеняне обвиняли локрийцев, что они обманом выпустили римлян, (11) а локрийцы винили в этом бегстве самого Ганнона и даже послали вдогонку всадников: не задержит ли суда прилив, не прибьет ли их случайно к берегу. Преследуемых не догнали: увидели другие корабли, направлявшиеся от Мессаны в Регий: (12) на них были римские воины – гарнизон, посланный претором Клавдием занять город. (13) От Регия сразу же отошли. С локрийцами по приказу Ганнибала был заключен мир: они будут свободны, будут жить по своим законам, город будет открыт карфагенянам, гавань – во власти локрийцев; главное условие: карфагеняне локрийцам и локрийцы карфагенянам будут помогать на войне и в мире.

2. (1) Карфагеняне не тронули ни Регий, ни Локры и отплыли под ропот бруттийцев, давно назначавших эти города себе на разграбление. (2) Ни у кого не спрашиваясь, они набрали и вооружили пятнадцать тысяч молодежи и отправились осаждать Кротон, город греческий и приморский, (3) они рассчитывали, что силы их значительно увеличатся, если им удастся захватить город, хорошо укрепленный, с гаванью. (4) Тревожило их, что они не смеют не позвать на помощь себе карфагенян, чтобы не показаться плохими союзниками. Если же карфагеняне опять окажутся скорей миротворцами, чем помощниками в войне, то не бесполезной ли будет их, бруттийцев, борьба за свободу Кротона, как раньше – за свободу Локр. (5) Сочли за лучшее отправить послов к Ганнибалу и заручиться его согласием: пусть взятый Кротон принадлежит бруттийцам. (6) Ганнибал ответил, что совещаться об этом надо на месте действия, и отослал послов к Ганнону; Ганнон решительного ответа не дал. (7) Он не хотел, чтобы знаменитый и богатый город был разграблен, и надеялся, что в случае если бруттийцы осадят его, а карфагеняне покажут, что не одобряют этой осады и не помогают ей, то тем скорее кротонцы отпадут к ним. (8) Кротонцы строили планы разные и разного хотели; города Италии словно постигла одна болезнь: разногласие между чернью и знатью[3] – сенат благоволил к римлянам, простой народ тянуло к карфагенянам. (9) Об этом разногласии сообщил бруттийцам перебежчик из города. Он говорил, что главарь черни Аристомах советует сдать город; что в большом, широко раскинувшемся городе сенаторские караулы расставлены редко, а туда, где на карауле стоят люди из простого народа, проникнуть легко. (10) По совету перебежчика и по его указаниям бруттийцы обложили город; чернь впустила их, и с первого же натиска они захватили все, кроме крепости, (11) Крепость держали в своих руках оптиматы, заготовившие себе заранее убежище на такой случай; туда же бежал и Аристомах, словно он советовал передать город карфагенянам, а не бруттийцам.

3. (1) Стена, окружавшая Кротон до прихода Пирра в Италию[4], имела в окружности двенадцать миль; (2) после опустошений, произведенных тою войной, заселена была едва половина города[5]. Река[6] протекала раньше в центре города, теперь она текла по местам, мало застроенным, крепость же оказалась вдали от всякого жилья. (3) В шести милях от знаменитого города находился еще более знаменитый храм Лацинийской Юноны[7], почитаемой всеми окрестными народами. (4) Он стоял в густой роще, огражденный высокими пихтами[8]; в середине ее было роскошное пастбище, где пасся всякий скот, посвященный богине. (5) Пастуха там не было, вечером стада разных животных возвращались в хлева раздельно. Звери на них никогда не нападали, люди не обижали, (6) и поэтому доход от скота был большой. На эти деньги сделали колонну, всю из золота[9], и посвятили ее богине; храм был славен богатством, не только святостью. (7) Таким замечательным местам приписывают обычно какие-нибудь чудеса; тут шла молва, что в преддверии храма есть алтарь, пепел с которого не сдует никакой ветер[10]. (8) Крепость в Кротоне одной стороной выдается над морем, другой обращена к полям. Когда-то она была защищена только своим естественным положением, но потом ее обвели стеной с той стороны, с какой хитростью с противоположной стороны захватил ее сицилийский тиран Дионисий[11]. (9) В этой, казалось, надежной крепости и держались кротонские оптиматы, осаждаемые своим народом совместно с бруттийцами. (10) Бруттийцы наконец увидели, что своими силами им крепость не взять; необходимость вынудила их обратиться к Ганнону и умолять о помощи. (11) Он попытался склонить кротонцев к сдаче на таких условиях: они потерпят у себя колонию бруттийцев, пока обширный, обезлюдевший после войн город не застроится густо, как в старину. Речь эта подействовала на одного Аристомаха: (12) все заявили, что скорее умрут, чем смешаются с бруттийцами и усвоят чужие обряды, нравы, законы, а потом даже и язык. (13) Только Аристомах, который безуспешно советовал сдаться, не найдя случая выдать крепость, как он выдал город, бежал к Ганнону. (14) Послы-локрийцы вскоре с разрешения Ганнона вошли в крепость и убедили осажденных уйти в Локры и не доводить себя до гибели. (15) Этого локрийцы добились от Ганнибала, к которому они отправляли послов. Итак, из Кротона ушли. Кротонцев привели к морю и посадили на корабли; эта многочисленная толпа отправилась в Локры. (16) В Апулии зима для римлян и Ганнибала была беспокойной: в Луцерии зимовал консул Семпроний, недалеко от Арп – Ганнибал. Между войсками случайно или при возможности происходили легкие стычки, но римляне с каждым днем становились сильнее и осторожнее и в ловушки не попадали.

4. (1) В Сицилии все для римлян изменилось со смертью Гиерона и переходом власти к его внуку Гиерониму[12], мальчику, которому не под силу было умеренно пользоваться даже своей свободой, а не то что властью. Его возрастом и наклонностями воспользовались опекуны и друзья и столкнули его в самый омут. Говорят, Гиерон, предвидя это, хотел в глубокой старости оставить Сиракузы свободными, чтобы государство, созданное и окрепшее в добрых нравах, не погибло, став игрушкой для владыки-мальчика. (3) Этому намерению из всех сил воспротивились дочери[13], рассчитывая, что мальчик будет называться царем, править же всем будут они и мужья их, Адранодор и Зоипп, которые оставлены были главными опекунами. (4) Нелегко было старику на девяностом году жизни, день и ночь осаждаемому женскими ласками, сохранить мысли свободными и думать не о семье, а о государстве. (5) Он только оставил мальчику пятнадцать опекунов и, умирая, просил их хранить верность римскому народу, нерушимо им пятьдесят лет соблюдаемую[14], а мальчика вести по следам деда и наставлять в правилах, в которых он был воспитан. (6) Опекуны обнародовали это завещание и вывели к собравшемуся народу мальчика – ему было уже лет пятнадцать. (7) Среди народа расставили несколько человек, которые криками одобрили бы завещание, но остальные словно потеряли отца и всего боялись в осиротелом государстве. (8) Народ взял на себя последний долг: скорее любовь граждан, а не заботы родственников, сделала похороны царскими и славными. (9) Вскоре Адранодор удалил остальных опекунов, твердя, что Гиероним уже юноша и способен править; сам сложил с себя опекунские обязанности, общие у него со многими, но вполне использованные только им.

5. (1) Даже хорошему, разумному преемнику Гиерона, столь любимого сиракузянами, нелегко было бы сохранить их благосклонность. (2) Но Гиероним своими пороками заставлял тосковать по деду: (3) прежде всего он видом своим показывал, какова пропасть между ним и остальными. (4) Люди, за столько лет привыкшие к тому, что ни Гиерон, ни его сын Гелон[15] не отличались от прочих граждан одеждой или какой-то особой приметой, увидели Гиеронима в пурпурной мантии с диадемой, выезжавшего из дворца как тиран Дионисий, четверней белых коней в сопровождении вооруженной свиты. (5) Этой горделивой пышности соответствовали пренебрежение ко всем, манера свысока слушать, обидные слова, доступ, затрудненный не только чужим, но даже опекунам, новые прихоти, бесчеловечная жестокость[16]. (6) Такой ужас напал на всех, что некоторые опекуны добровольной смертью или бегством избавили себя от страха пыток. (7) Разговоры троих, единственно вхожих во дворец, – Адранодора и Зоиппа, Гиеронимовых зятьев, и некоего Фразона – не обращали на себя особого внимания юноши, (8) не их горячие споры (Фразона тянуло к римлянам, а двух других – к карфагенянам) иногда его занимали. (9) В это время составлен был заговор на жизнь царя, о чем донес некий Каллон, ровесник Гиеронима, с детства состоявший при нем на правах своего человека. (10) Доносчик мог назвать только одного из заговорщиков, Феодота, который сам ему открылся. Схваченный и переданный Адранодору на пытку, Феодот сейчас же сознался, но сообщников не выдал; (11) наконец, истерзанный муками нестерпимыми, притворясь, что побежден болью, показал, но не на соучастников, а на людей невиновных и оболгал Фразона, назвав его главой заговора: товарищи его отважились-де на такое дело, только полагаясь на столь могущественного предводителя. (12) Стеная от боли, он поминал самых гнусных приспешников царя, какие только приходили в голову. (13) Услышав имя Фразона, царь вполне уверился в правдивости доносчика. Фразона тотчас повели на казнь, а с ним и прочих – тоже невиновных. (14) Никто из заговорщиков не скрывался и не бежал, хотя пытки продолжались долго: до такой степени полагались на мужество и верность Феодота и до такой степени сам Феодот был уверен, что у него хватит сил скрыть то, что надлежит скрывать.

6. (1) Итак, когда Фразона не стало и оборвалось единственное звено, соединявшее Сиракузы с Римом, сразу началась очевидная подготовка к отпадению; (2) к Ганнибалу отправлены были послы, а от него прибыли вместе со знатным юношей Ганнибалом[17] Гиппократ и Эпикид[18], родившиеся в Карфагене, но происходившие из Сиракуз: дед их был изгнанником, а по матери они были пунийцами. (3) При их посредничестве заключен был союз между Ганнибалом и сиракузским царем; послы остались у царя – Ганнибал этого и хотел. (4) Аппий Клавдий, претор, в чьем ведении была Сицилия, узнав об этом, тотчас же отправил к Гиерониму послов заявить, что они пришли возобновить союз, который был с его дедом. Гиероним выслушал их с усмешкой и спросил, издеваясь, сколь удачна была для них битва под Каннами; (5) рассказам Ганнибаловых послов трудно поверить, он же хочет узнать правду и тогда решить, кого ему держаться. (6) Римляне ушли, сказав, что они вернутся, когда Гиероним будет их слушать серьезно; они его скорей убеждали, чем просили, опрометчиво не нарушать договора. (7) Гиероним отправил послов в Карфаген, чтобы союз с Ганнибалом был скреплен договором между народами. Договорились: по изгнании римлян из Сицилии (а это случится вскоре, если Карфаген пришлет флот и войско) река Гимера[19], которая делит остров почти пополам, будет границей между царством сиракузян и Карфагена. (8) Льстецы вскружили голову юноше: пусть помнит он не только о Гиероне, но и о царе Пирре, своем деде по матери[20]. И он отправил другое посольство: справедливо-де уступить ему всю Сицилию, а карфагенскому народу искать себе власти над Италией. (9) Этому хвастливому легкомыслию не удивлялись в юноше безумствующем и не спорили с ним, только бы отвратить его от союза с римлянами.

7. (1) Все влекло Гиеронима к стремительной гибели. Он послал вперед Гиппократа и Эпикида с двумя тысячами воинов попытаться взять города, которые занимали римские гарнизоны, (2) а сам с остальным войском (было тысяч пятнадцать пехоты и конницы) отправился в Леонтины[21]. (3) Заговорщики (все они оказались в войске) заняли свободный дом над узкой улицей, по которой царь обычно спускался к форуму. (4) Вооруженные, выстроившись, они ожидали, когда пройдет царь. Одному из них, Диномену по имени, было поручено, как царскому телохранителю, когда царь подойдет к дверям, задержать в узкой улочке под каким-либо предлогом царский отряд. (5) Сделано было, как условились. Диномен, будто распуская на ноге туго затянутый ремень, задержал толпу, свита отстала, и царю было нанесено несколько ран, прежде чем могли прийти ему на помощь. (6) Слышали тревожные крики, в Диномена, умышленно загораживающего дорогу, полетели копья, его дважды ранило, но он спасся. (7) Свита, увидя царя лежащим, разбежалась. Убийцы направились одни на форум к толпе обрадовать ее освобождением, а другие – в Сиракузы помешать намерениям Адранодора и прочих царских советников. (8) Положение было неопределенным. Аппий Клавдий, видя, что война вот-вот разразится, письменно уведомил сенат о том, (9) что Сицилия в дружбе с Ганнибалом и народом карфагенским; сам он, чтобы воспрепятствовать планам сиракузян, поставил все войска на границе провинции и царских владений[22].

(10) В конце года Квинт Фабий[23], уполномоченный сенатом, укрепил Путеолы, ставшие за время войны оживленной торговой гаванью, и поставил там гарнизон. (11) Прибыв в Рим для проведения выборов, он назначил их на первый же день, пригодный для народного собрания, и с ходу, минуя город, прибыл на Марсово поле[24]. (12) В тот день жребий голосовать первой выпал центурии младших Аниенской трибы[25], и она стала выбирать в консулы Тита Отацилия и Марка Эмилия Регилла; тогда Квинт Фабий, водворив тишину[26], произнес такую речь:

8. (1) «Если бы в Италии был мир или мы воевали бы не с таким врагом, в войне с которым любой промах поведет к гибели, то я счел бы, что человек, ставящий преграду благосклонности, с какой вы на Марсовом поле наделяете почетными должностями людей, вам угодных, забыл о вашей свободе. (2) Но в этой войне, с этим противником, ошибка любого полководца влекла для всех нас великие бедствия, и вы с такой же заботливостью, с какой вооружаетесь, идя на войну, должны выбирать консулов, спрашивая себя: „Называю ли я консула, равного военачальнику Ганнибалу?” (3) В этом году под Капуей вызов знатного кампанского всадника Вибеллия Тавреи принял Азелл Клавдий[27], знатный римский всадник. (4) Против галла, бросившего некогда вызов с моста через Аниен, предки наши выслали Тита Манлия[28], полагавшегося и на свое мужество, и на свои силы. (5) Немного лет спустя Марк Валерий вооружился и смело пошел на такой же вызов галла[29]. (6) Мы ведь хотим, чтобы наши пехота и конница были сильнее неприятельских или по крайней мере ей не уступали; поищем же военачальника, равного неприятельскому вождю. (7) Мы выберем лицо, стоящее во главе государства, но сравним того, кто неожиданно для самого себя выбран на год, и старого вождя, которого не стесняют ни срок, ни законы; он действует и распоряжается, как требует военное время; (8) у нас год оканчивается[30], а мы в разгаре приготовлений к не начатому еще делу. (9) Каких людей надлежит вам выбирать в консулы, об этом сказано достаточно; мне остается немного сказать о тех, кого одарила своей благосклонностью голосующая первой центурия. (10) Марк Эмилий Регилл, жрец Квирина[31]: мы не можем ни отозвать его от служения божеству, ни задержать в городе, не погрешив или против требований войны, или же против богов[32]. (11) Тит Отацилий женат на дочери моей сестры, и у него от нее дети, однако не столь малы ваши заслуги передо мной и моими предками, чтобы мне предпочесть частные интересы государственным. (12) Любой моряк, любой человек на корабле может править им, если море спокойно; в жестокую бурю, когда корабль несет ветром по взволнованному морю, нужен мужественный кормчий[33]. (13) Мы плывем не по спокойному морю; несколько раз в шторм чуть не потонули; посадить к рулю следует человека, хорошо проверенного. Мы, Отацилий, испытали тебя в малом; ты ничем не доказал, что тебе можно доверить большее. (14) Флот, которым ты командовал в этом году[34], мы построили ради трех целей: опустошать африканское побережье, охранять берега Италии, а главное, не допускать, чтобы Ганнибалу из Карфагена подвозили подкрепления, деньги и провиант. (15) Выбирайте в консулы Тита Отацилия, если он выполнил – не говорю все, – а хоть что-то на пользу государству. Если же, пока ты командовал флотом, Ганнибалу доставляли с родины, словно морской войны и не было, в целости и сохранности все, в чем он нуждался; (16) если в этом году на италийском побережье было тревожнее, чем на африканском, то скажи, почему именно тебя посылать нам полководцем против Ганнибала-врага? (17) Если бы ты был консулом, мы решили бы, по примеру предков наших, назначить диктатора, и тебе нечего было бы досадовать, что кого-то в римском государстве считают более, чем тебя, способным руководить военными действиями. Никто больше тебя не стремится взваливать тебе на шею ношу, под которой ты свалишься. (18) И я очень вам советую: с тем же настроением, с каким вы, уже готовые к бою, неожиданно выбирали бы двух полководцев под командованием и ауспициями которых вам предстоит (19) сражаться, поставьте сегодня консулами тех, кому будут присягать ваши дети, по чьему приказу будут они сражаться, под чьим заботливым попечением будут служить. (20) Воспоминания о Тразименском озере и Каннах печальны, но и полезны: это урок, как избегнуть подобных бедствий. Глашатай, зови снова центурию младших Аниенской трибы к голосованию».

9. (1) Тит Отацилий яростно кричал и шумел, что Фабий желает продлить свое консульство; Фабий велел ликторам подойти к Отацилию и напомнил ему, что (2) поскольку он, Фабий, минуя город, с ходу направился на Марсово поле, то перед ним несут топоры и розги[35]. (3) Тем временем центурия, голосовавшая первой, приступила к голосованию. Выбраны были в консулы Квинт Фабий Максим в четвертый и Марк Марцелл в третий раз. Остальные центурии согласно выбрали их консулами. (4) В преторы повторно избрали только Квинта Фульвия Флакка, остальные же были новые: Тит Отацилий Красс (второй раз)[36], Квинт Фабий, сын консула, бывший тогда курульным эдилом, Публий Корнелий Лентул. (5) По избрании преторов сенат постановил: Квинт Фульвий вне порядка[37] становится городским претором и он же, по отбытии консулов на войну, ведает Городом.

(6). В этом году [215 г.] дважды было сильное наводнение; Тибр залил поля, рухнуло много домов, погибло много людей и скота.

(7) На пятом году Второй Пунической войны [214 г.] вступившие в должность консулы – Квинт Фабий Максим в четвертый, а Марк Клавдий Марцелл в третий раз – особенно занимали внимание граждан; давно уже такие люди не были одновременно консулами. (8) Старики вспоминали Максима Рулла с Публием Децием, избранных для Галльской войны[38]; Папирия и Карвилия – для войны против самнитов, бруттийцев, луканцев и Тарента[39]. (9) Марцелла избрали консулом в его отсутствие: он находился при войске; Фабию, который сам проводил выборы, консульство было продолжено. (10) Военное время требовало своего, положение страны было угрожающим[40], и никому не приходило в голову искать подвоха или подозревать консула во властолюбии. (11) Его скорее хвалили за душевное величие: он знал, что государство нуждается в хорошем военачальнике, что он именно такой военачальник, больше думал об общей пользе, чем о том, что его могут за все это возненавидеть.

10. (1) В тот день, когда консулы вступили в свою должность, сенат заседал на Капитолии. (2) Прежде всего было поставлено: пусть консулы жребием или договорившись между собой решат, прежде чем отправляться на войну, кто проведет выборы цензоров. (3) Продолжено было командование всем, кто был в войске: велено оставаться Тиберию Гракху в Луцерии, где он стоял с войском из рабов-добровольцев[41]; Гаю Теренцию Варрону в Пиценской области, Марку Помпонию в Галльской. (4) Преторы прошлого года получали как пропреторы в управление: Квинт Муций – Сардинию, Марк Валерий – все побережье вплоть до Брундизия и следит, не зашевелился ли Филипп, царь Македонский. (5) Претор Публий Корнелий Лентул получил в свое ведение Сицилию; Тит Отацилий – тот самый флот, который имел в прошлом году против карфагенян.

(6) Сообщено было в этом году о многих страшных знамениях; их оказывалось тем больше, чем больше было доверчивых и богобоязненных простецов: в Ланувии, в храме Юноны Спасительницы[42], вороны свили гнезда; (7) в Апулии пальма вся в зелени вдруг вспыхнула; в Мантуе река Минция[43] разлилась кровавым болотом; в Калах шел меловой дождь, а в Риме над Бычьим рынком – кровавый; (8) на Инстейской улице[44] с такой силой прорвались подземные воды, что стоявшие там долии и большие кувшины[45] завертело словно буйным потоком; (9) молния попала в архив на Капитолии и в храм Вулкана на Марсовом поле, в сабинской земле в храм Вакуны[46] и в общественную дорогу, в Габиях – в стену и ворота. (10) Рассказывали и о других чудесах: в Пренесте дрожало копье Марса, хотя никто к нему не притрагивался; в Сицилии заговорил бык; в области марруцинов ребенок во чреве матери закричал: «Ио, триумф!»; в Сполето женщина превратилась в мужчину; в Адрии[47] видели в небе алтарь и вокруг него как бы людей в белых одеждах. (11) В Риме, в самом городе, видели на форуме рой пчел. Некоторые утверждали, что видели на Яникуле[48] вооруженные легионы; взволнованные граждане схватились за оружие, (12) но люди, бывшие на Яникуле, утверждали, что, кроме обычно работавших на земле, на Яникуле никого не было. (13) Богов умилостивили, по совету гаруспиков[49] принеся в жертву крупных животных, и объявили молебствие всем богам, которым в Риме устраивали угощение[50].

11. (1) Свершив все, что требовалось, дабы умилостивить богов, консулы доложили сенату о состоянии государства и о делах военных – где и сколько войска находится. (2) Решено было выставить восемнадцать легионов[51]: консулам – каждому по два; в Галлии, Сардинии и Сицилии разместить по два легиона; (3) двумя командует в Апулии претор Квинт Фабий; двумя добровольческими под Луцерией – Тиберий Гракх; по легиону оставить проконсулу Гаю Теренцию в Пиценской области и Марку Валерию – при флоте под Брундизием и два – для охраны города. (4) Чтобы получить такое число, следовало набрать шесть новых легионов. (5) Консулам велено было прежде всего набрать их и построить флот, дабы вместе с кораблями, стоявшими у берегов Калабрии, получить флот в сто пятьдесят военных кораблей. (6) Закончив набор и спустив на воду сто новых судов, Квинт Фабий провел выборы цензоров: выбраны были Марк Атилий Регул и Публий Фурий Фил.

(7) Все чаще стали поговаривать о том, что в Сицилии идет война. Титу Отацилию велено было отправиться туда с флотом. Так как моряков не хватало[52], то консулы по распоряжению сената издали указ: тот, кто при цензорах Луции Эмилии и Гае Фламинии[53] имел имущество (сам или его отец) на сумму от пятидесяти до ста тысяч ассов, выставляет одного моряка и дает шестимесячное его жалованье: (8) тот, у кого от ста тысяч да трехсот тысяч, – трех моряков и дает годовое их жалованье; тот, у кого от трехсот тысяч и до миллиона, – пятерых моряков; у кого больше миллиона – семерых; каждый сенатор выставляет восьмерых моряков и дает годовое их жалованье. (9) Повинуясь этому указу, хозяева моряков вооружили их и снабдили месячным запасом продовольствия; впервые римский флот был снаряжен на частные средства.

12. (1) Эта необычная подготовка напугала особенно кампанцев: как бы римляне не начали войну с осады Капуи; (2) они отправили послов к Ганнибалу с просьбой подойти с войском в Капуе: римляне набирают новое войско, чтобы осадить ее – ни один город своим отпадением так их не раздражил. (3) С великим страхом говорили об этом, и Ганнибал решил поторопиться, чтобы римляне его не предупредили: он пошел из Арп к Тифатам и расположился в прежнем лагере[54] над Капуей. (4) Оставив испанцев и нумидийцев для защиты лагеря и Капуи, он с остальным войском спустился к Авернскому озеру[55] будто бы для жертвоприношения, а на самом деле чтобы напасть на Путеолы и стоявший там гарнизон. (5) Максим, когда ему донесли, что Ганнибал вышел из Арп и возвращается обратно в Кампанию, отбыл к войску, ни днем ни ночью в пути не останавливаясь. (6) Тиберию Гракху он велел передвинуть войско от Луцерии к Беневенту; претору Квинту Фабию (сыну консула) сменить под Луцерией Гракха. (7) В Сицилию в это же время отбыло два претора: Публий Корнелий командовать войском; Тит Отацилий – морскими силами (в его же ведении было побережье). (8) Остальные разъехались по своим провинциям; те, кому командование было продолжено, получили те же области, что и в прошлом году.

13. (1) К Ганнибалу, когда он был у Авернского озера, пришли пять знатных юношей из Тарента; одни из них были взяты в плен у Тразименского озера, другие – под Каннами. Ганнибал тогда ласково отпустил их и отправил домой; такое обращение с римскими союзниками было для Пунийца обычно. (2) Юноши донесли ему, что, помня о его благодеяниях, они натолкнули значительную часть тарентинской молодежи на решение предпочесть Риму дружбу с Ганнибалом и союз с ним. (3) Их послали свои просить Ганнибала подойти с войском поближе к городу; если в Таренте увидят его знамена, его лагерь, то город незамедлительно будет передан ему во власть: простой народ во власти молодежи, а Тарент в руках простого народа. (4) Ганнибал похвалил юношей и с грудой обещаний отослал домой поторопиться с тем, что задумано; он придет вовремя; обнадежив тарентинцев, он отпустил их. (5) Его самого охватило большое желание овладеть Тарентом; он понимал, что если царь Филипп переправится в Италию, то постарается завладеть этим городом – приморским, богатым, славным и так кстати обращенным в сторону Македонии (Брундизий был у римлян).

(6) Свершив жертвоприношение, ради которого он и прибыл, и пока что опустошив до самого Мизенского мыса[56] область Кум, он вдруг повернул к Путеолам, рассчитывая уничтожить римский гарнизон: (7) там стояло шесть тысяч человек; это место сделала неприступным не только природа. Три дня простоял Пуниец, со всех сторон нападая на гарнизон, ничего не смог сделать и ушел, опустошив Неаполитанскую область скорее с досады, чем надеясь овладеть городом. (8) Появление его в соседней области взбудоражило ноланскую чернь, давно уже косившуюся на римлян и ненавидевшую свой сенат[57]. К Ганнибалу пришли послы пригласить его и обещать выдать ему город: пусть не сомневается. (9) Разрушил этот план консул Марцелл, приглашенный знатью. За один день он пришел из Кал в Свессулу, хотя его и задержала переправа через реку Вултурн. (10) Оттуда он следующей ночью ввел в Нолу шесть тысяч пехоты и пятьсот всадников, чтобы они были сенату охраной. (11) Консул стремительно занял Нолу; Ганнибал же упускал время – он уже раньше дважды неудачно пытался занять Нолу и не очень доверял ноланцам.

14. (1) В эти дни консул Квинт Фабий пытался освободить Казилин, занятый пунийским гарнизоном[58], а к Беневенту подошли, словно сговорившись, с одной стороны Ганнон из Бруттия с большим отрядом конницы и пехоты, а с другой – Тиберий Гракх от Луцерии. (2) Он вошел в город и, услышав, что Ганнон расположился лагерем у реки Калора[59], милях в трех от города, и занят грабежом, сам вышел за городскую стену и стал лагерем примерно в одной миле от врага. Там он созвал солдат. (3) Легионы его состояли в значительной части из рабов-добровольцев, которые громко не требовали свободы, но уже второй год молчаливо старались ее заслужить. Выступая из зимних лагерей, он слышал, как добровольцы тихонько перешептываются: будут ли они когда-нибудь воевать уже свободными. (4) Он написал сенату не о том, чего они хотят, но о том, что они заслужили: все время служат они доблестно и честно; чтобы стать образцом настоящего воина, им не хватает одного – свободы. (5) Ему разрешили действовать, как он сочтет нужным и полезным для государства. Накануне сражения Гракх объявил им, что пришел наконец день, когда они могут получить желанную свободу, – они его давно ждали. (6) Завтра они будут сражаться на открытой голой равнине, где бояться засад нечего, где все решит истинная доблесть. (7) Кто принесет голову врага, того он немедленно прикажет освободить; оставивший свой пост будет казнен как раб[60]. Судьба каждого в его руках. (8) Свободу дарует не только он, но и консул Марцелл и весь сенат, предоставивший ему право решения. (9) Затем он прочитал письмо консула и сенатское постановление. Поднялся дружный громкий крик: воины грозно и настоятельно требовали дать сигнал к бою. (10) Гракх, пообещав сражение на завтра, распустил сходку. (11) Солдаты обрадовались, особенно те, кто рассчитывал получить свободу за один день сражения. Остаток дня провели, готовя оружие к бою.

15. (1) На следующий день они, только протрубили трубы, первыми в полной готовности собрались у палатки командующего. По восходе солнца Гракх вывел их в боевом строю; не собирались откладывать сражения и враги. (2) У них было семнадцать тысяч пехоты (преимущественно бруттийцы и луканцы) и тысяча двести всадников, почти все мавры, а затем нумидийцы; италийцев было совсем мало. (3) Сражались упорно и долго. В течение четырех часов сражение оставалось нерешенным. Победе римлян больше всего мешало обещание свободы за голову врага: (4) храбрец, убивший врага, во-первых, терял время, отрезая голову в суматохе и беспорядке боя; а затем правая рука у него была занята этой головой и он не мог проявить себя в полной мере; воевать предоставлялось вялым трусам. (5) Военные трибуны доложили Гракху: никто не нападает на врага, стоящего на ногах, воины, будто палачи, кромсают лежащих и отрубают им головы, не мечи у них в руках – человеческие головы. Гракх немедленно приказал бросить головы и ринуться на врага: (6) доблесть солдат очевидна и замечательна; таких удальцов несомненно ждет свобода. Сражение возобновилось; на врага выпустили конницу. (7) Нумидийцы не дрогнули; у всадников и у пехотинцев завязался жаркий бой; исход сражения опять стал сомнительным. Полководцы – и римлянин и пуниец – осыпали противника бранью: римлянин корил бруттийцев и луканцев, столько раз побежденных и покоренных его предками, пуниец называл римских солдат рабами, жалкими колодниками. (8) Гракх наконец объявил: если в этот день враг не будет разбит и обращен в бегство, то нечего и надеяться на свободу.

16. (1) Слова эти воспламенили воинов: с криком, словно став другими людьми, они с такой силой ударили по врагу, что выдержать этот натиск было невозможно. (2) Сначала передовые пунийцев, а за ними и вторая линия[61] не выдержали; дрогнуло и обратилось в бегство все войско; беглецы, не помня себя от страха, бросились в лагерь; и ни в воротах, ни на валу никто не подумал сопротивляться; римляне, следовавшие за ними, возобновили сражение в кольце неприятельского вала. (3) Чем труднее было сражаться в тесноте, тем более жестокой была бойня. На помощь пришли и пленные: захватив в суматохе оружие в сбившись гурьбой, они избивали карфагенян, нападая с тыла и не давая убежать. (4) Из целого войска спаслись сам вождь и меньше двух тысяч человек (в большинстве всадники). (5) Все остальные были перебиты или взяты в плен; захвачено было тридцать восемь знамен. Победителей пало около двух тысяч; вся добыча, кроме пленных, отдана была воинам; не отдали также и скот, хозяева которого в течение тридцати дней могут явиться, чтобы опознать его. (6) Солдаты, нагруженные добычей, вернулись в лагерь, но около четырех тысяч рабов-добровольцев, которые сражались кое-как и не ворвались в лагерь одновременно с другими, боясь наказания, заняли холм недалеко от лагеря. (7) На следующий день военные трибуны свели их вниз, как раз когда Гракх собрал на солдатскую сходку. (8) Консул прежде всего наградил старых солдат сообразно их доблестному поведению и заслугам в последнем бою; (9) что же касается добровольцев, то он предпочитает сегодня всех – и достойных, и недостойных – хвалить, а не ругать; он всех объявляет свободными – да будет это к счастью и благоденствию государства. (10) В ответ поднялся громкий радостный крик: люди обнимались и поздравляли друг друга, воздевали руки к небу; желали всяческих благ римскому государству и самому Гракху, (11) Гракх прервал их: «Прежде чем вы все не получили права, сравнявшие вас с остальными гражданами благодаря мне, я не хотел разбираться, кто из вас хороший солдат, а кто трус: теперь, когда государство свое обещание выполнило, нельзя, чтобы исчезла всякая разница между доблестью и трусостью. (12) Я прикажу принести мне списки всех, кто, помня, что предстоит битва, от нее уклонился и сбежал перед самым боем, вызову каждого поодиночке и, если он клятвенно не заверит, что не явился, потому что был болен, заставлю до конца его службы есть и пить не иначе как стоя[62]. (13) Не возмущайтесь: сообразите, что легче наказать вашу трусость нельзя». (14) Затем он отдал приказ выступать. Солдаты, неся добычу и гоня перед собой скот, со смехом и шутками вошли в Беневент; (15) возвращались, будто с праздничного веселого пира, а не с поля битвы. (16) Жители Беневента толпой высыпали к воротам им навстречу: воинов обнимали, поздравляли, приглашали к себе (17) Во двориках всех домов стояло угощение: просили Гракха разрешить солдатам попировать; Гракх разрешил с оговоркой: пусть угощаются на глазах у всех, а угощение будет выставлено перед дверьми[63]. Все было вынесено. (18) Добровольцы пировали в колпаках[64] или обвив головы белой шерстью, одни лежа, другие – те, кто одновременно и ел, и прислуживал – стоя. (19) Зрелище было столь примечательно, что Гракх, вернувшись в Рим, велел изобразить это торжественное празднество на картине в храме Свободы, который отец его построил на Авентине на деньги от штрафов[65].

17. (1) Пока это происходило в Беневенте, Ганнибал, опустошив Неаполитанскую область, двинулся к Ноле. (2) Консул, узнав о его приближении, призвал пропретора Помпония с войском, стоявшем в лагере над Свессулой[66] и приготовился идти навстречу врагу и не откладывать сражения. (3) Он выпустил в ночной тишине Гая Клавдия Нерона[67] с отборной конницей через ворота, противоположные стороне, откуда должен был появиться Ганнибал, велел ему обойти врага, незаметно издали следовать за ним и кинуться на него, увидев, что сражение началось. (4) Неизвестно, почему Нерон не исполнил приказа: заблудился ли, не рассчитал ли времени. (5) Сражение началось без него; превосходство римлян было несомненно, но, так как конница своевременно не прибыла, план сражения нарушился. Марцелл не рискнул преследовать отступавших и дал своим, победившим, приказ отступать. (6) Пишут, что в этот день было все-таки убито больше двух тысяч врагов; римлян пало меньше четырехсот человек. (7) К заходу солнца вернулся Нерон, напрасно истомив за сутки людей и лошадей и не увидев даже врага. Консул накинулся на него: по его вине не отомстили как следует за Канны[68]. (8) На следующий день римляне вышли в боевом строю; карфагеняне, молчаливо признавая свое поражение, оставались в лагере. На третий день, отчаявшись овладеть Нолой (все попытки были неудачны), Ганнибал отправился к Таренту, вполне уверенный в передаче ему города.

18. (1) Делами внутренними занимались с тем же настроением, с каким воевали. (2) Цензоры никого не могли подряжать для общественных работ – казна была пуста; и они обратились к исправлению людских нравов и обличению пороков, рожденных войной: так же как в больном теле одна застарелая немощь порождает другую. (3) Сначала цензоры призвали к ответу тех, о ком говорили, что они после каннского бедствия отступились от государства[69]. Во главе их стоял Марк Цецилий Метелл[70], бывший тогда квестором. (4) Ему и прочим, виновным в том же преступлении, велено было предстать перед судом. Обелить себя они не смогли, и цензоры объявили их виновными в противогосударственных речах и в подготовке заговора с целью покинуть Италию. (5) Затем призвали бывших в плену и слишком хитроумно истолковавших свою клятву вернуться. Они действительно тайком вернулись в лагерь Ганнибала и думали, что свою клятву исполнили[71]. (6) У тех и других были отобраны казенные кони (у кого они были), а сами они исключены из триб и зачислены в эрарии[72]. (7) Цензоры не ограничились заботой об исправлении сената и всаднического сословия. Из списков лиц, годных к военной службе, извлечены были имена тех, кто, не имея законного отпуска и не будучи больным, не служил более четырех лет. (8) Их оказалось больше двух тысяч – они зачислены были в эрарии и исключены из триб. (9) К столь суровому решению цензоров сенат добавил грозное постановление: пусть все отмеченные цензорским порицанием, служат в пехоте, их отправят в Сицилию к остаткам войска, уцелевшего после Канн[73]. Для этих солдат служба кончится не раньше, чем неприятель будет изгнан из Италии.

(10) Итак, казна была пуста, но, когда цензоры перестали сдавать подряды на ремонт храмов, поставку лошадей и прочее, (11) к ним пришли подрядчики[74], обычно такие подряды бравшие, с просьбой поступать так, словно казна полна; до окончания войны денег никто не потребует. (12) Пришли хозяева рабов, отпущенных Тиберием Гракхом на свободу под Беневентом, вызванные триумвирами получить за них деньги[75], но хозяева сказали, что они возьмут эти деньги только по окончании войны. (13) Люди стремились помочь опустевшей казне, стали вносить в нее сначала сиротские, а потом вдовьи деньги. (14) Они считали, что вернее всего сохранят их, доверив государству; поэтому если что-то приготовляли или покупали для сирот и вдов, то квестор это записывал. Так же щедры оказались и воины: ни один центурион, ни один всадник не брал жалованья; (15) бравших корили и называли наемниками.

19. (1) Консул Квинт Фабий стоял лагерем под Казилином, который удерживали две тысячи кампанцев и семьсот Ганнибаловых солдат. Командовал ими Статий Метий, отправленный туда ателланцем Гнеем Магием, в тот год главой[76] всей Кампании, (2) который вооружал, не разбирая, и рабов, и чернь и рассчитывал напасть на римский лагерь, пока консул целиком занят осадой Казилина. Обмануть Фабия, однако, не удалось ни тому, ни другому. (3) Он послал к коллеге в Нолу: пока Казилин в осаде, надо выставить против кампанцев другое войско; (4) можно, конечно, оставить в Ноле небольшой гарнизон и прибыть к нему; если же его удерживает Нола и от Ганнибала опасно, пусть отзовет от Беневента проконсула Тиберия Гракха. (5) Получив это известие, Марцелл, оставив две тысячи солдат защищать Нолу, с остальным войском прибыл под Казилин; с его прибытием волнение в Кампании улеглось. (6) Теперь Казилин осаждали два консула; римские воины подходили к его стенам, не остерегаясь, и отходили назад израненные, ни в чем не успев. Фабий решил оставить Казилин: осада его была трудной и труда не стоила; между тем дела более важные настоятельно требовали заняться ими. (7) Марцелл говаривал, что знаменитым полководцам не стоит браться за что попало, но, взявшись, уже не следует отступаться; тут можно и обесславить себя. Он удержал Фабия: нельзя уходить, не завершив начатого. (8) Стали подвозить навесы[77] и разные стенобойные машины; кампанцы просили Фабия позволить им спокойно уйти в Капую. (9) Когда немногие вышли, Марцелл стал в воротах, через которые выходили; убивали всех, кто подвернется[78]: сначала оказавшихся у ворот, затем, когда ворвались в город, находившихся в городе. (10) Человек пятьдесят кампанцев, успевших выйти, кинулись к Фабию и под его охраной пришли в Капую. Пока тянулись переговоры об условиях, на которых Казилин будет сдан, город нечаянно-негаданно был взят. (11) Пленных кампанцев и оказавшихся в городе Ганнибаловых воинов отправили в Рим и заключили в тюрьму; горожан взяли под стражу, распределив по соседним городам.

20. (1) В эти самые дни, когда войско после удачных действий под Казилином ушло обратно, в Лукании Гракх послал несколько когорт, набранных в этой же местности, опустошать под началом префекта союзников неприятельскую землю. (2) Люди разбрелись в разные стороны, и Ганнон напал на них – это было ударом, ответом на тот, который ему нанесли под Беневентом. Опасаясь, что Гракх будет его преследовать, Ганнон поспешно ушел в Бруттий. (3) Марцелл вернулся обратно в Нолу; Фабий двинулся в Самний – разорять имения и силой возвращать отпавшие города. (4) Особенно опустошил он Кавдинский округ: выжжены были большие поля, угнаны люди и скот, (5) взяты города Компультерия, Телезия, Компса, а также Фугифулы и Орбитаний у луканцев; Бланда в Апулии и Эки осаждены. (6) В этих городах было убито и взято в плен двадцать пять тысяч человек и захвачено триста семьдесят перебежчиков. Консул отправил их в Рим; их высекли в Комиции и затем сбросили всех со скалы[79]. (7) Все это заняло у Квинта Фабия несколько дней. Болезнь удерживала Марцелла в Ноле и мешала ему заняться войной. (8) Пропретор Квинт Фабий, ведавший Луцерией и ее окрестностями, взял в эти дни город Акука[80] и укрепил лагерь под Арданеями[81].

(9) Пока римляне были заняты в разных местах этими делами, Ганнибал уже подошел к Таренту. (10) Этот поход был сущим бедствием для всех, через чьи владения пролегала дорога; солдаты присмирели только в окрестностях Тарента: с дороги не сходили и не чинили насилий. Дело было, конечно, не в том, что вождь укротил солдат, да и себя: Ганнибал хотел расположить к себе тарентинцев. (11) Когда он подошел ближе к городу, то в городе при виде войска вопреки его расчетам ничто и не шевельнулось; он стал лагерем примерно в одной миле от города. (12) Дня за три до того, как Ганнибал подошел к городу, пропретор Марк Валерий, командовавший флотом у Брундизия, отправил в Тарент Марка Ливия, (13) который быстро набрал отряд молодежи и расставил людей у всех ворот и по стенам, где это требовалось; днем и ночью зорко следил он за караулами и не давал ни врагам, ни сомнительным союзникам возможности что-то предпринять. (14) Ганнибал зря потратил несколько дней: никто из приходивших к Авернскому озеру[82] ни сам не явился и не прислал ни вестника, ни письма; (15) видя, что он положился на пустые обещания, Ганнибал снялся с лагеря, в землях тарентинцев он ничего не тронул. Хотя эта притворная благожелательность оказалась бесполезной, он все-таки надеялся пошатнуть их верность. Прибыв в Салапию[83], он свез хлеб с полей Метапонта и Гераклеи[84] – лето уже подходило к концу, и место для зимнего лагеря ему понравилось – (16) он разослал нумидийцев и мавров по Саллентинскому округу[85] и апулийским пастбищам, чтобы пограбить. Угнали табун лошадей (прочая добыча была невелика); тысячи четыре коней были розданы всадникам, чтобы они их объездили.

21. (1) В Сицилии началась война, и ею нельзя было пренебречь; со смертью тирана[86] в Сиракузах появились вожди деятельные; обстоятельства и настроения не изменились. Консулу Марку Марцеллу было поручено ведать этой провинцией. (2) Сразу же после убийства Гиеронима солдаты в Леонтинах подняли мятеж и свирепо орали, что поминки по царю следует справить кровью заговорщиков. (3) Потом частые упоминания о восстановленной свободе (сладкое для слуха слово)[87] и надежда на щедрые раздачи из царской казны и на службу под началом лучших командиров. Раскрыты были мерзостные преступления тирана и еще более мерзостные его похождения; резко изменилось отношение к царю, недавно еще так любимому: люди спокойно оставили его тело валяться без погребения.

(4) Прочие заговорщики остались, чтобы удержать в руках войско, а Феодот и Сосис мчались на царских лошадях во весь опор в Сиракузы захватить ничего не подозревавших царских приспешников. (5) Предупредили их, однако, не только слухи (ничто в этих случаях не распространяется так быстро), пришел с этим известием какой-то царский раб. (6) Адранодор поставил солдат на Острове[88], в крепости и во всех подходящих и доступных ему местах. (7) Феодот и Сосис въехали в Сиракузы через Гексапил[89], когда солнце уже садилось; показывая диадему и окровавленную одежду царя, проехали через Тиху[90], призывая народ взяться за оружие и освободить себя; собираться велели в Ахрадине[91]. (8) Люди выбегали на улицы, стояли у своих домов, смотрели из окон и с крыш и спрашивали, что случилось. (9) Все было освещено огнями, нестройный гул стоял в воздухе; вооруженные люди собирались по открытым местам: у кого оружия не было, снимали со стен в храме Зевса Олимпийского[92] захваченное у иллирийцев и галлов снаряжение, подаренное римским народом Гиерону и принесенное им в храм; (10) молились Зевсу: да будет милостив к тем, кто взял святое оружие на защиту родины, божьих храмов и свободы. (11) Эти люди присоединились к караулам, расставленным командирами по городу. На Острове Адранодор поставил к общественным амбарам стражу; (12) место это, огороженное тесаным камнем, укрепленное, словно крепость, охраняла молодежь, для этого и назначенная; в Ахрадину послали сказать, что хлебом и амбарами распоряжается сенат[93].

22. (1) С рассветом весь народ – и вооруженные, и безоружные – собрался в Ахрадину к зданию сената, и там перед жертвенником Согласия[94], стоявшим на этом месте, один из первых людей города по имени Полиэн обратился к народу с речью, трезвой и благородной: (2) люди по опыту узнали, как гнусно и отвратительно рабство, и восстали против этого зла; какие бедствия несет раздор между гражданами, о том сиракузяне скорее слышали от отцов, чем видели сами. (3) Смело схватились они за оружие – он хвалит их за это и похвалит еще больше, если они будут браться за него только в крайнем случае. (4) Сейчас хорошо бы отправить послов к Адранодору и возвестить ему: он подчинен сенату и народу, пусть откроет порота Острова и сдаст командование. (5) Если попечение о чужом царстве он хочет целиком присвоить себе, то, по его, Полиэна, мнению, свободу следует оберегать от Адранодора внимательнее, чем от Гиеронима. (6) После этой речи отправлены были послы. Теперь начал заседать сенат, который оставался государственным советом, как и при Гиероне, после смерти которого его, однако, ни разу не созывали и ни о чем с ним не совещались. (7) Адранодора встревожило единодушие граждан: у него отобрали командование и над другими частями города, и даже над Островом, самой его укрепленной частью, – ему изменили, его предали. (8) Жена его Дамарата, дочь Гиерона, надменная, как царица, и тщеславная, как все женщины, уговаривала мужа, повторяя ему слова тирана Дионисия: (9) нельзя отказываться от власти, пока ты на коне, можно – когда тащат за ноги[95]. Достаточно мгновения, чтобы лишиться великого счастья, а улучить тот миг трудно. (10) Пусть попросит у послов времени подумать, воспользуется этой отсрочкой, вызовет из Леонтин солдат; пообещает им царские деньги – все будет в его власти. (11) Адранодор не отверг женина совета, но не сразу воспользовался им: сейчас уступив, он-де затем спокойно соберет силы. (12) Он велел объявить послам, что подчиняется сенату и народу.

(13) На рассвете следующего дня Адранодор открыл ворота Острова и явился на площадь Ахрадины. Там он у жертвенника Согласия, где накануне держал речь Полиэн, прежде всего попросил простить ему его опоздание; он запер ворота, ибо считал, (14) что участь государства будет и его участью, и держал мечи наготове, не зная, чем кончатся убийства: удовлетворятся ли свободные граждане смертью одного тирана или перебьют его родственников, дворцовую прислугу – всех, кто ответил бы за чужую вину. (15) Видя, что люди, освободившие отечество, заботятся о его благе и хотят сохранить свободу, он и себя, и все, доверенное его заботе, не колеблясь отдал отечеству, так как доверителя сгубило его собственное безумие. (16) Обратившись затем к убийцам тирана, Феодоту и Сосису[96], он сказал: (17) «Памятное дело вы совершили: но, поверьте мне, слава ваша еще не в зените, и велика опасность вконец погубить свободное государство, если не позаботитесь о мире и согласии».

23. (1) Сказав это, Адранодор положил к их ногам и ключи от городских ворот, и царские деньги. В тот день весело разошлись с собрания; люди вместе с женами и детьми по всем храмам молились богам; на следующий день состоялись выборы преторов[97]. (2) Первым выбрали Адранодора; остальные выбранные почти все были убийцами тирана; двое, Сопатр и Диномен, были избраны заочно. (3) Услышав о том, что делается в Сиракузах, они перевезли из Леонтин находившиеся там царские деньги и в Сиракузах передали их специально учрежденным квесторам; (4) деньги, хранившиеся на Острове, были перенесены в Ахрадину; часть крепкой стены, отгородившей Остров от остального города, с общего согласия сломана. Последовали и другие меры, свидетельствовавшие о свободолюбии граждан. (5) Гиппократ и Эпикид[98], услышав про смерть тирана, хотели ее скрыть, и Гиппократ даже убил принесшего это известие. Покинутые солдатами, они вернулись в Сиракузы, которые при тогдашних обстоятельствах казались им самым надежным убежищем. (6) Там они и жили; никто не подозревал, что они только ищут случая учинить переворот. (7) Они обратились сначала к преторам, а через них и к сенату: Ганнибал отправлял их к Гиерониму, своему другу и союзнику; они повиновались приказанию того, кто был поставлен главным. (8) Они хотят вернуться к Ганнибалу, но дорога небезопасна, так как по всей Сицилии бродят римляне; пусть им дадут какую-нибудь охрану, которая проводит их в Италию, в Локры; за эту малую услугу велика им будет благодарность от Ганнибала. (9) Просьбу их легко удовлетворили: сенат хотел поскорее избавиться от царских полководцев, воинов опытных, сведущих в военном деле, а при этом дерзких и нищих. Пришлось, однако, начинать без тщательной подготовки: дело не терпело отсрочки. (10) Тем временем военная молодежь, привыкшая иметь дело с солдатами, распространяла то среди товарищей, то среди перебежчиков, служивших ранее в римском флоте, то даже среди самой низкой черни обвинения против оптиматов[99] и сената, (11) которые стараются под видом возобновления союза подчинить Сиракузы римлянам, а затем их сторонники и немногочисленные виновники возобновленного союза будут главенствовать.

24. (1) Падкая на такие речи толпа, с каждым днем стекавшаяся в Сиракузы, подавала надежду на переворот не только Эпикиду, но и Адранодору, (2) который устал от жениных уговоров: сейчас, пока свобода внове, пока ничто еще не перебродило и не устоялось, как раз время захватить власть: солдаты, отъевшиеся на царские деньги, слоняются без дела; командиры, присланные Ганнибалом и знакомые солдатам, помогут довершить начатое.

Фемист[100], женатый на дочери Гелона, доверчиво рассказал некоему Аристону, трагическому актеру, от которого привык ничего не скрывать, об одном деле, в которое вовлек его Адранодор. (3) Аристон был благородного происхождения, его состояние было честно нажито; актерское ремесло не считается у греков зазорным[101]. Решив, что долг перед отечеством важнее долга дружбы, он отправился с доносом к преторам. (4) Те собрали точные сведения и поняли, что их ждет; посовещавшись со старейшинами и с их согласия, они поставили в дверях сената солдат; Адранодора и Фемиста, входивших в сенат, убили. (5) Не знавших, в чем дело, возмутила такая жестокость. Когда наконец водворилось молчание, в сенат привели доносчика, (6) который все изложил по порядку: заговор был составлен еще на свадьбе Гармонии, дочери Гелона, выходившей за Фемиста; (7) солдатам из вспомогательных испанских и африканских отрядов поручено было перебить преторов и других важных лиц; их имущество должно было стать добычей убийц; (8) отряд наемников, привыкших к распоряжениям Адранодора, готов был занять Остров, и каждому определено, что он обязан делать, – весь заговор и его вооруженные участники воочию предстали перед слушателями в рассказе доносчика. (9) Сенаторы сочли совершенное убийство столь же законным, как и убийство Гиеронима, перед сенатом пестрая толпа, не знавшая, в чем дело, орала и грозила, Но тела заговорщиков, лежавшие в преддверии курии, устрашили крикунов своим видом; молча пошли они на сходку вслед за людьми, головы не потерявшими. (10) Сенат и преторы поручили Сопатру[102] выступить с речью.

25. (1) Он, как при обвинении подсудимых, начал с рассказа об их жизни и показал, что во всех преступлениях и кощунствах, совершенных после смерти Гиерона, виновны Адранодор и Фемист. (2) Что мог сделать по своей воле Гиероним, мальчик, еще не достигший возмужалости? Царствовали его опекуны и наставники, на него навлекая ненависть; они должны были погибнуть раньше Гиеронима и уж, конечно, вместе с Гиеронимом. (3) Повинны смерти и обречены ей замышлявшие после смерти тирана новые преступления. Сначала они не таились: Адранодор, заперши ворота Острова, с важностью объявил себя наследником царства, которому был только слугой. (4) Солдаты, находившиеся на Острове, изменили ему; на него ополчились все граждане, овладевшие Ахрадиной; после явных напрасных попыток получить царскую власть Адранодор обратился к тайным козням. (5) Ни благодеяния, ни оказанный ему почет на него не подействовали – освободители отечества выбрали в преторы того, кто злоумышлял против свободы. (6) Мечты о царской власти внушали заговорщикам жены-царевны: один был женат на дочери Гиерона, другой – на дочери Гелона. (7) При этих словах со всех сторон раздались крики: пусть ни одна не останется к живых, пусть погибнет весь царский род. (8) Такова толпа: она или рабски пресмыкается, или заносчиво властвует. Сна не умеет жить жизнью свободных, которые не унижаются и не кичатся[103]. (9) И почти всегда находятся люди, чтобы угодливо распалять безмерно жестокие, жадные до казней и кровавой резни души. (10) Так и в тот раз предложение преторов перебить все царское отродье приняли едва ли не раньше, чем оно было внесено. (11) Посланные преторами убили Дамарату, дочь Гиерона, и Гармонию, дочь Гелона, – жен Адранодора и Фемиста.

26. (1) Гераклия была дочерью Гиерона и женой Зоиппа[104], которого Гиероним отправил послом к царю Птолемею[105] и который добровольно обрек себя на ссылку. (2) Она, зная, что за ней придут, убежала в домовое святилище под защиту пенатов; с ней были и две ее дочери-девушки. (3) В лохмотьях с распущенными волосами, она вместе с дочерьми – заклиная то именем богов, то памятью Гиерона, отца, то Гелона, брата, – молила не распространять на невинных ненависть к Гиерониму. (4) Став царем, он отправил в ссылку ее мужа – вот его благодеяние; а судьба ее ни при жизни Гиеронима, ни после его смерти не была такой, как судьба ее сестры. (5) Если бы замыслы Адранодора удались, сестра стала бы царицей, а она осталась бы обыкновенной прислужницей. (6) Если бы кто-либо сообщил Зоиппу, что Гиероним убит и Сиракузы свободны, то он, конечно, сейчас же сел бы на корабль и вернулся на родину. (7) Как обманчива судьба[106]! В освобожденном отечестве жена его и дети отстаивают свою жизнь, а мешают ли они свободе и законам? (8) Кому угрожает опасность от одинокой женщины, почти вдовы, от девушек-сирот? (9) Бояться нечего, но ненавистны все, кто царского рода; пусть же отошлют их далеко от Сицилии и Сиракуз – отправят в Александрию[107] жену к мужу, дочерей к отцу. (10) Люди оставались глухи... (11) Увидя, что кто-то уже схватился за меч, мать стала умолять не за себя, а за дочерей; даже у разъяренных врагов опускаются руки перед такой юностью; пусть, мстя тиранам, не повторят они их преступлении. (12) Ее оттащили от алтаря и перерезали ей горло; кинулись на девушек, забрызганных кровью матери; обезумев от горя и страха, они, как помешанные, выбежали из молельни; если бы проход был свободен, они всполошили бы весь город. (13) Но и здесь, хотя дом был невелик, они не раз невредимо ускользали от стольких вооруженных мужчин, из их сильных рук. (14) Наконец, израненные, залив все кровью, они рухнули бездыханными. Их участь, горькая сама по себе, вызвала еще большую жалость, потому что вскоре явился гонец и сказал: «Не убивать их – передумали и пожалели». (15) Жалость породила гнев: зачем так спешили с казнью, что не было времени ни успокоиться, ни изменить своего решения. (16) Толпа роптала, требовала избрать преторов на места Адранодора и Фемиста (оба они занимали такую должность). Предстоящее собрание было не по душе преторам.

27. (1) Назначен был день выборов. Никто не ожидал, что кто-то в крайних рядах назовет Эпикида, а кто-то – Гиппократа. Кричали все больше и больше; единодушие толпы было несомненно. (2) Участие в собрании принимали не только граждане, но и солдатская толпа, в которую затесалось много перебежчиков, желавших переворота. (3) Преторы сначала затягивали дело, но уступили единодушному желанию граждан и, боясь мятежа, провозгласили выбранных преторами. (4) Те сначала не раскрывали своих желаний, но были раздосадованы и успехом переговоров о десятидневном перемирии (просить его отправили послов к Аппию Клавдию)[108], и отправкой новых послов, чтобы возобновить прежний союз. (5) У Мургантии[109] стояло сто римских кораблей: ждали, чем кончатся волнения после убийства тиранов и куда заведет сиракузян новая и непривычная им свобода.

(6) В эти дни к Марцеллу, прибывшему в Сицилию, Аппий отправил послов-сиракузян. Марцелл счел подходящими условия предложенного мира и сам отправил послов в Сиракузы, которые лично переговорили бы о возобновлении союза, (7) но там было тревожно и неспокойно. Услышав, что карфагенский флот стоит у Пахина[110], Гиппократ и Эпикид воспрянули духом и стали – то перед наемниками, то перед перебежчиками – выкрикивать обвинения: Сиракузы-де выдают римлянам. (8) Так как Аппий, желая придать духа своим сторонникам, действительно поставил корабли у самого входа в гавань, то этим пустым обвинениям давали все больше и больше веры, (9) и толпа с гамом и шумом сбегалась к пристани помешать высадке римлян.

28. (1) Среди этой смуты созвали народное собрание: ораторы тянули одни в одну сторону, другие в другую; и вот-вот разразилось бы восстание, когда Аполлонид, один из первых людей в городе, произнес речь, полезную в сложившихся обстоятельствах: (2) «Никогда государство не было так близко ни к благополучию, ни к гибели. (3) Если все единодушно склонятся либо к римлянам, либо к карфагенянам, то не будет государства счастливее и сильнее; (4) если же вас поволокут одни сюда, другие туда, то война между римлянами и карфагенянами не будет такой жестокой, как война между самими сиракузянами: в одних и тех же стенах у каждой той или другой стороны будет свое вооруженное войско и свои полководцы. (5) Приложим все силы к тому, чтобы достичь единодушия: с кем союз выгоднее – это не так важно и совещаться долго не стоит. (6) Последуем, однако, в выборе союзников примеру Гиерона, а не Гиеронима, предпочтем дружбу, выдержавшую пятидесятилетнее испытание[111], друзьям, пока неизвестным, а в прошлом неверным. (7) Учтем еще обстоятельство немаловажное: отказаться от мира с карфагенянами не значит, что с ними сейчас же начнется война; с римлянами надо сейчас же или заключить мир, или идти на них войной». (8) Речь эта оказалась тем убедительнее, что не была внушена ни алчностью, ни личным пристрастием. Преторам и выборным от сената велено было собраться на военный совет и совещаться вместе с центурионами и предводителями вспомогательных войск. (9) Часто и сильно спорили, и так как причины воевать с римлянами не было, то решили заключить с ними мир и отправить послов подтвердить это решение.

29. (1) Прошло несколько дней, как из Леонтин явились послы просить об охране их земли. Посольство пришлось как нельзя более кстати: можно было избавиться от беспорядочной и мятежной толпы и услать ее вождей. (2) Претору Гиппократу было велено взять с собой перебежчиков; с ним пошло много наемников из вспомогательных войск, из которых составился отряд в четыре тысячи человек. (3) Походу этому радовались и отправившие, и отправленные: те потому, что представлялся случай совершить переворот; эти, думая, что убрали из города всякое отребье. Облегчение было кратковременным – припадки возвращающейся болезни особенно тяжелы. (4) Гиппократ стал опустошать земли, пограничные с римской провинцией, сначала совершая свои набеги тайком. Когда же Аппий послал солдат для охраны союзнических владений, Гиппократ со всеми своими силами напал на римский лагерь, находившийся напротив; убитых было много. (5) Когда Марцеллу об этом донесли, он тотчас же отправил в Сиракузы послов сказать, что мирный договор будет нарушаться и поводов к войне всегда хватит, пока Гиппократа и Эпикида не удалят прочь не только от Сиракуз, но и от Сицилии вообще. (6) Эпикид, то ли боясь, как бы его не обвинили вместо отсутствовавшего брата, то ли упустив случай развязать войну, сам отправился в Леонтины (достаточно, по его мнению, против римлян настроенные) (7) и начал возмущать их против сиракузян: вот, мол, какой мир заключили они с римлянами, все народы, бывшие под властью царей, – теперь их подданные, своей свободы им мало – им надо царствовать и господствовать. (8) Следует им сообщить: леонтинцы тоже по справедливости считают себя свободными – и потому, что на их земле был убит тиран, и потому, что тут впервые прозвучал призыв к свободе. И все, покинув царских вождей, отправились в Сиракузы; (9) следует либо оговорить это в условиях договора, либо на договор этот не соглашаться. (10) Толпу убедили быстро; послам сиракузян, которые жаловались на то, что римские солдаты перебиты на стоянке, и требовали, чтобы Гиппократ и Эпикид уходили в Локры и вообще, куда им угодно, только бы прочь из Сицилии, свирепо ответили, (11) что леонтинцы не поручали сиракузянам заключать мир с римлянами, а чужие договоры их ни к чему не обязывают. (12) Сиракузяне донесли римлянам: Леонтины не желают повиноваться; договор не будет нарушен, если римляне начнут с ними войну, в которой и Сиракузы будут участвовать, но с условием: пусть по мирному договору Леонтины будут подчинены Сиракузам.

30. (1) Марцелл со всем войском отправился к Леонтинам, предложив Аппию напасть с другой стороны; он воспользовался настроением солдат, негодовавших на то, что товарищи их. перебиты на стоянке во время переговоров об условиях мира. Город был взят с ходу. (2) Гиппократ и Эпикид, видя, что стены захвачены, а городские ворота разломаны, укрылись с малым отрядом в крепости, а ночью тайком убежали в Гербез[112].

(3) Сиракузяне выступили отрядом в восемь тысяч человек; у реки Милы на них наткнулся гонец, сообщивший, что город[113] взят; в остальном в его рассказе вымысел и правда были перемешаны: (4) убивали-де без разбора и воинов, и горожан; в живых, он полагает, не осталось ни одного взрослого, город разграблен; имущество людей состоятельных роздано. (5) Услышав такие страхи, отряд остановился, всех охватила тревога, и командиры – это были Сосис и Диномен[114] – стали совещаться, что им делать. (6) Ложная весть, устрашившая их, не выглядела пустой выдумкой, ведь действительно около двух тысяч перебежчиков были избиты розгами и обезглавлены. (7) Но из леонтинцев после взятия города не обидели никого ни из воинов, ни из граждан, им возвратили все их добро, кроме расхищенного в первые суматошные минуты по взятии города. (8) Но солдат, твердивших те же жалобы на вероломное убийство их товарищей, невозможно было заставить ни вернуться в Леонтины, ни дожидаться более верных известий, никуда не уходя. (9) Преторы видели, что солдаты вот-вот перестанут им повиноваться, но скоро образумятся, стоит лишь убрать застрельщиков. (10) Они повели войско в Мегары[115], а сами с немногими всадниками отправились в Гербез, надеясь, что среди общего переполоха город будет им выдан, (11) Замысел не удался; решили действовать силой и стали лагерем у Мегары, рассчитывая осаждать Гербез всем войском. (12) Гиппократ и Эпикид, видя, что надеяться не на что, приняли решение не столь безопасное, как казалось сперва, но единственно возможное: вручить свою судьбу в руки воинов, к ним привыкших и негодовавших на убийство товарищей, о котором дошла к ним молва. Они пошли навстречу войску. (13) В его первых рядах случайно оказались шестьсот критян, служивших под их командой при Гиерониме и помнивших благодеяние Ганнибала: взятых в плен после битвы у Тразименского озера (они служили в римских вспомогательных отрядах), он их отпустил. (14) Узнав критян по их знаменам и оружию[116], Гиппократ и Эпикид протянули к ним ветви маслины и другие знаки мольбы[117] и стали просить принять их, а приняв, не выдавать сиракузянам, которые и самих критян выдадут на казнь римскому народу.

31. (1) Им дружно прокричали: пусть не падают духом – и пообещали разделить их судьбу. (2) Между тем знаменосцы – а за ними и все войско – остановились, но почему – военачальники еще не знали. По рядам прошел говор, что Гиппократ и Эпикид находятся здесь, и все войско зашумело, явно довольное их прибытием. Преторы во весь опор понеслись к передним рядам. (3) Что это, спрашивают они, за обычай у критян, откуда такое своеволие – вести беседы с неприятелем, без приказа преторов принимать их в свои ряды? Гиппократа велели схватить и заковать. (4) В ответ подняли крик сначала критяне, затем его подхватили другие; преторам стало ясно: если они будут настаивать, им придется плохо. (5) Встревоженные, не зная, как быть, они велели войску вернуться назад в Мегары и отправили гонцов в Сиракузы известить о положении дел.

(6) Гиппократ, видя, что воины склонны ко всякого рода подозрениям, воспользовался хитростью – послал каких-то критян сторожить на дороге и затем прочитал солдатам будто бы перехваченное письмо: «Сиракузские преторы консулу Марцеллу». За обычным приветствием далее говорилось, что совершенно правильно он поступил, никого в Леонтинах не пощадив. (8) Но все солдаты-наемники друг друга стоят, и в Сиракузах покоя не будет, пока какие-нибудь чужеземцы из вспомогательных отрядов останутся там или в сиракузском войске. (9) Поэтому пусть он постарается захватить тех, что вместе с сиракузскими преторами стоят лагерем под Мегарами; казнив их, он наконец освободит Сиракузы. (10) Когда это письмо было прочитано, все с таким криком схватились за оружие, что напуганные преторы в суматохе верхом ускакали в Сиракузы. (11) Даже их бегство не прекратило мятежа; на сиракузских воинов напали и не пощадили бы их, если бы Эпикид и Гиппократ не воспрепятствовали неистовству толпы (12) – не из милосердия или по человечности, а чтобы сохранить для себя надежду на возвращение, чтобы солдаты были верны им и оказались заложниками; (13) наконец, чтобы такой заслугой и таким залогом обеспечить себе расположение родных и друзей этих солдат. (14) Зная, что толпа легкомысленна и ненадежна, они нашли какого-то воина, из тех, что были осаждены в Леонтинах, и поручили ему привезти в Сиракузы известие, совпадающее с ложными вестями, полученными у Милы; пусть рассказывает о том, что вряд ли было, но выдает себя за очевидца и рассказом своим распаляет людской гнев.

32. (1) Этому человеку поверила не только чернь: рассказчика привели в сенат и рассказ его взволновал сенаторов. Они, люди основательные, открыто заявляли: очень хорошо, что римляне показали в Леонтинах свою жадность и жестокость. Если они вступят в Сиракузы, они поведут себя так же или еще хуже, потому что здесь есть чем поживиться. (2) Единодушно решили запереть ворота и охранять город; не все, однако, боялись или ненавидели одних и тех же; военным и значительной части простого народа римляне были ненавистны, (3) преторы и немногие оптиматы хотя и были встревожены ложным известием, но перед близкой, надвинувшейся бедой держали себя более осторожно. (4) Гиппократ и Эпикид стояли у Гексапила и через солдатских родственников вели тайные переговоры о том, чтобы им открыли ворота и позволили защищать общее отечество от римлян. (5) Они уже входили через Гексапил (растворены были лишь одни ворота), когда вмешались преторы: сначала пугали своей властью и грозили, затем отговаривали веским словом и, наконец, видя, что все впустую, стали, забыв преторское достоинство, упрашивать, чтобы не отдавали отечество в руки бывших приспешников тирана и нынешних развратителей войска. (6) Возбужденная толпа оставалась глухой к уговорам. Действуя силой изнутри и снаружи, взломали все шесть ворот и впустили войско. (7) Преторы и сиракузская молодежь бежали в Ахрадину. Неприятельское войско увеличилось: в него вошли наемники, перебежчики и остатки царского войска в Сиракузах. (8) Ахрадину взяли с первого же натиска, преторов убили, кроме тех, кто убежал в первой суматохе. Ночь положила конец убийствам. (9) На следующий день рабов позвали надевать колпаки[118], сидевших в тюрьме выпустили, и вся эта разношерстная толпа выбрала в преторы Гиппократа и Эпикида. Сиракузы, которым на краткий миг блеснула было свобода, вернулись в старое рабство.

33. (1) Когда римлянам сообщили об этом, римский лагерь сразу же передвинули от Леонтин к Сиракузам. (2) Послы от Аппия, отправленные к сиракузянам морем, были на квинквереме; шедшая впереди нее квадрирема была захвачена при входе в гавань; послам едва удалось ускользнуть. (3) Заброшены были права не только мирного, но и военного времени, а между тем римское войско стало лагерем у Олимпия (это храм Юпитера[119]) в полутора милях от города. (4) Оттуда решили послать послов; Гиппократ и Эпикид, не желая впускать их в город, вышли вместе со своими им навстречу. (5) Римлянин заявил: они не воевать пришли к сиракузянам, они несут им помощь и поддержку – и тем, кто бежал к ним, ускользнув от жестокой резни, и тем, кто задавлен страхом и терпит рабство, которое хуже не только изгнания, но и самой смерти. (6) Римляне не оставят неотмщенным гнусное убийство союзников. Итак, если те, кто бежал к ним, получат возможность вернуться на родину; если будут выданы виновники убийства; если свобода и законность у сиракузян будут восстановлены, то незачем браться за оружие. Если все пойдет не так и кто-то станет чинить препятствия, римляне на того ополчатся. (7) Эпикид ответил: если бы послы имели дело к нему, то он бы и дал им ответ. Когда Сиракузы будут во власти тех, к кому послы приходили, тогда пусть и возвращаются. (8) А если римляне начнут войну, то увидят на деле: осаждать Леонтины и Сиракузы – совсем не одно и то же. Оставив послов, он запер ворота.

(9) Сиракузы были осаждены с моря и с суши: с суши – от Гексапила, с моря – от Ахрадины, стену которой омывает море. Римляне, взявшие Леонтины с первого же приступа, были уверены, что они где-нибудь да войдут в этот большой, широко раскинувшийся город, к стенам которого они подвели разные осадные орудия.

34. (1) Осада, начатая с таким рвением, увенчалась бы успехом, если бы не один человек, который жил в те времена в Сиракузах. (2) Это был Архимед, несравненный наблюдатель неба и звезд и еще более удивительный создатель разного рода военных орудий, которыми он легко, словно играючи, уничтожал плоды тяжких трудов неприятеля. (3) На стене, шедшей по холмам разной высоты, по большей части высоким и труднодоступным, но кое-где понижающимся и в ложбинах переходимых, он в подходящих местах разместил разные машины. (4) Стену Ахрадины, которую, как сказано, омывает море, Марцелл осаждал с шестьюдесятью квинкверемами[120]. (5) Лучники, пращники и копейщики (чьи копья непривычной рукой трудно было метнуть назад), легковооруженные с остальных кораблей ранили без промаха стоявших на стене. (6) Для полета стрел и копий нужен простор, и поэтому корабли держали вдали от стен; прочие квинкверемы ставили по две вплотную, борт к борту (весла с этой стороны убирали[121]), и они шли, как один корабль, на веслах, оставленных с другого борта; (7) на этом двойном корабле ставили башни в несколько этажей и стенобитные машины. (8) Чтобы бороться с такими кораблями, Архимед разместил по стенам машины, которые метали в суда, стоящие поодаль, камни огромной тяжести; стоявшие поближе он осыпал дождем более мелких; (9) чтобы поражать врага, не подвергая себя опасности, он пробил всю стену сверху донизу[122] множеством отверстий шириною в локоть[123]; через эти отверстия сиракузяне, оставаясь невидимыми неприятелю, стреляли из луков и небольших скорпионов[124]. (10) Некоторые корабли подходили ближе, чтобы оказаться вне обстрела камнями; им на палубу подъемным рычагом, укреплявшимся над стеной[125], бросали железную лапу на крепкой цепи; захватив нос корабля, лапа вздымалась вверх с помощью очень тяжелого свинцового противовеса – и вот: корабль стоит стоймя с задранным носом; (11) внезапно цель отпускали, и корабль с перепуганными моряками, падая как со стены, с такой силой ударялся о воду, что даже если он падал не перевертываясь, все равно заливался водой.

(12) Итак, взять город с моря не удалось; оставалась одна надежда – бросить все силы на осаду с суши. (13) Но и с этой стороны город был оснащен всеми видами метательных машин – благодаря долголетним затратам и заботам Гиерона, равно как несравненному искусству Архимеда. (14) Сама природа помогала обороняющимся: скала, на которой лежат основания стен, в значительной части наклонена и на врага обрушивались камни не только посланные машиной, но и скатывавшиеся от собственной тяжести; (15) поэтому подойти к стене было трудно, а взбираться опасно. (16) Посоветовавшись, решили: так как любая попытка была в посмеяние для врага, от них отказаться, держать город в осаде и препятствовать подвозу продовольствия с суши и с моря.

35. (1) Пока что Марцелл с третьей приблизительно частью войска отправился возвращать города, отпавшие в эту смуту к Карфагену. Гелор[126] и Гербез сдались добровольно, (2) Мегары он взял приступом, разграбил и разрушил, к великому ужасу жителей остальных городов, и особенно сиракузян. (3) В это же примерно время Гимилькон, который в свое время долго стоял с флотом у мыса Пахин, высадился у Гераклеи Миносовой[127]; у него было двадцать пять тысяч пехоты, три тысячи всадников и двенадцать слонов; отнюдь не такими силами располагал он ранее, стоя с флотом у Пахина. (4) Но после того как Сиракузы были захвачены Гиппократом, Гимилькон отправился в Карфаген, где, опираясь на поддержку послов Гиппократа и на письмо Ганнибала (который утверждал, что пришло время к вящей славе Карфагена вернуть Сицилию) (5) и пользуясь также собственным влиянием и присутствием, легко добился решения переправить в Сицилию как можно больше войска – и пешего, и конного. (6) Прибыв в Гераклею, он в несколько дней взял назад Агригент[128]; остальные города, бывшие на стороне карфагенян, загорелись надеждой выгнать римлян из Сицилии; осажденные сиракузяне воспрянули духом. (7) Решив, что для защиты города достаточно части войска, они разделили между собой воинские обязанности: Эпикид стал начальником городской охраны, Гиппократу вместе с Гимильконом досталась война против римского консула. (8) С десятью тысячами пехоты и пятью сотнями всадников он ночью прошел между караульными постами и стал лагерем около города Акрилл. (9) Тут и застиг их Марцелл, возвращавшийся от Агригента, уже занятого карфагенянами. Хотя он и торопился туда, но предупредить неприятеля ему не удалось. Он никак не думал встретить в этом месте и в это время сиракузское войско. (10) но все-таки, опасаясь Гимилькона и карфагенян (войска у них было значительно больше), шел очень осторожно, держа войско готовым к бою.

36. (1) Вышло так, что предосторожности для встречи с карфагенянами пригодились против сицилийцев. Марцелл застал их за разбивкой лагеря, беспорядочно разбредшихся, в большинстве безоружных. Он окружил их пехоту; после небольшой схватки всадники вместе с Гиппократом укрылись в Акрах[129].

(2) Эта битва помешала сицилийцам отпасть от римлян, Марцелл вернулся под Сиракузы, а несколько дней спустя Гимилькон соединился с Гиппократом и стал лагерем возле реки Анап[130], милях в восьми от города. (3) Почти в это же время карфагенский флот в пятьдесят пять военных кораблей под командой Бомилькара вошел в большую гавань Сиракуз. (4) У римлян был флот в тридцать квинкверем, и у Панорма[131] высадился один легион. Война, казалось, перекинулась сюда из Италии: внимание обоих народов сосредоточилось на Сицилии. (5) Римский легион, высадившийся у Панорма и направлявшийся к Сиракузам, Гимилькон уверенно считал своей добычей, но ошибся дорогой. Он повел своих воинов серединой острова; (6) легион же, сопровождаемый флотом, шел прибрежной полосой к Аппию Клавдию, который вышел навстречу и дошел до Пахина с частью своего войска[132]. (7) Под Сиракузами карфагеняне не задержались: Бомилькар не очень полагался на свой флот, который был, по крайней мере, вдвое меньше римского, а потому он считал промедление бесполезным и только отягощающим бедственное положение союзников; он вышел на парусах в открытое море и прибыл в Африку. (8) Гимилькон преследовал Марцелла до Сиракуз, напрасно ожидая случая вступить в бой, пока еще к Марцеллу не подошли подкрепления. (9) Случая не представлялось; римляне спокойно стояли под Сиракузами в своих укреплениях. Гимилькон не хотел сидеть сложа руки и только глядеть, как осаждают союзников; он снялся с лагеря, чтобы направиться с войском туда, где надеялись отпасть от Рима, где его присутствие придаст духу сторонникам карфагенян. (10) Первой взял он Мургантию[133]; жители выдали римский гарнизон; в этом городе было много пшеницы и всякого продовольствия, свезенного туда для римлян.

37. (1) Узнав об этом, осмелели и другие города: римские гарнизоны или выгоняли из крепостей, или, выманив обманом, избивали. (2) Энна[134] расположена на высоком месте, обрывистом со всех сторон. (3) Место было неприступным, в крепости стоял сильный гарнизон под командой Луция Пинария, человека дальновидного, обойти которого вряд ли бы удалось: он полагался больше на себя, чем на верность сицилийцев. Обстоятельства заставили его остерегаться всего – он только и слышал, что об отпадении городов, изменах, погибших гарнизонах. (4) И днем, и ночью все у него было наготове: охрана бодрствовала, солдаты не снимали оружия и не оставляли своих постов. (5) Старейшины Энны, уже сговорившиеся с Гимильконом о выдаче гарнизона, поняли, что обмануть римлянина случая нет, и решили действовать в открытую: (6) городом и крепостью распоряжаются они, если, конечно, они союзники и свободные люди, а не рабы под стражей у римлян. (7) Они считают справедливым, чтобы ключи от городских ворот были возвращены им; настоящих союзников связывает больше всего взаимное доверие: римский народ и сенат будут благодарны, если жители Энны останутся их друзьями по доброй воле, а не по принуждению. (8) Римлянин ответил, что командиром гарнизона поставил его военачальник, от которого он получил и ключи от городских ворот, и приказ охранять крепость; тут ничего не зависит ни от его желания, ни от желания жителей Энны. (9) Оставить порученный пост считается у римлян уголовным преступлением: отцы освятили такой закон, убивая за эту вину собственных детей[135]. Консул Марцелл недалеко; пусть отправят к нему послов: от него все зависит. (10) Старейшины ответили, что послов не отправят и если слова будут бессильны, то они клянутся найти способ обрести свободу. (11) Если они затрудняются посылать к консулу, сказал Пинарий, то пусть соберут сходку – он хочет знать, исходит ли требование от немногих или от всего города. Сходку назначили на следующий день.

38. (1) Вернувшись после этого разговора в крепость, он, созвав войско, сказал: «Я думаю, воины, вы слышали, каким образом сицилийцы в эти самые дни предательски перебили римские гарнизоны. (2) Вы не попали в эту ловушку, во-первых, милостью богов, а во-вторых, благодаря своей собственной доблести – вы ни днем ни ночью не оставляли своих постов, бодрствовали и не снимали оружия. О, если бы и в дальнейшем могли мы не претерпеть и не совершить ничего ужасного! (3) Нас старались обмануть незаметно; благодаря нашей предусмотрительности это не удалось. Теперь от нас открыто требуют вернуть ключи от ворот; как только мы их отдадим, Энна сейчас же будет в руках карфагенян и мы будем перерезаны еще бесславнее, чем гарнизон в Мургантии. (4) Я с трудом выговорил себе одну ночь, чтобы посовещаться с вами, въявь показать вам надвинувшуюся опасность: на рассвете они соберутся, обвинят меня и возбудят против вас народ. (5) Завтра Энна будет залита или вашей кровью, или кровью ее граждан. Захваченным врасплох надеяться нечего, захватившим нечего бояться, победа будет за тем, кто первым выхватит меч. (6) Все вы вооружитесь и внимательно ожидайте моего знака. Я, пока у вас еще не все готово, разговорами и перебранками буду тянуть время. (7) Когда я тогой подам знак, с громким криком сбегайтесь ко мне, бросайтесь на эту толпу, валите всех и смотрите, чтобы не уцелел никто из тех, кто опасен своей силой или лукавством. (8) Мать Церера и Прозерпина и вы, прочие боги, вышние и подземные[136], вы, которые обитаете в этом городе, в этих священных озерах и рощах, будьте к нам милостивы и благосклонны, если мы приняли свое решение, чтобы не попасть в ловушку, а не затем, чтобы кого-то в нее заманить. (9) Я бы и еще уговаривал вас, воины, если бы вам предстояло сражение с вооруженными, но вы будете избивать, пока вам не надоест, безоружных и беспечных. Лагерь консула поблизости: нечего бояться ни Гимилькона, ни карфагенян».

39. (1) Пинарий отпустил воинов, чтобы они подкрепились пищей и отдохнули. На следующий день их расставили кого куда: одни закрывали выходы, преграждая путь к ним; наибольшая часть, привычная к зрелищу народных собраний, стояла над театром и вокруг него[137]. (2) Магистраты вывели к народу римского военачальника: он говорил, что дело, о котором идет речь, относится к праву и власти консула, а не начальника гарнизона; он повторил почти все, что сказал накануне. (3) Сначала только некоторые спокойно требовали отдать ключи, но затем, так как Пинарий медлил и тянул время, все в один голос стали свирепо угрожать; они и покончили бы с ним, когда префект подал условный знак. (4) Из воинов, державшихся наготове, одни с криком сбежали сверху в тыл собранию, другие плотно перекрыли выходы из переполненного театра. Началось избиение горожан, запертых внутри. (5) Падали не только от меча, но и пытаясь бежать; люди валились друг на друга, в кучу: здоровые на раненых, живые на мертвых. (6) Словно в захваченном городе бежали одни сюда, другие туда: всюду убегающие, всюду убийцы. Гнев у солдат не утихал; они избивали безоружную толпу, словно одушевленные опасностью, в пылу грозного сражения. (7) Так удержали римляне Энну – то ли злодеянием, то ли преступлением, без которого было не обойтись.

Марцелл не осудил воинов и отдал им Энну на разграбление, рассчитывая, что перепуганные сицилийцы перестанут выдавать римские гарнизоны. (8) Но вот едва ли не за день обошел всю Сицилию рассказ о беде, постигшей город, находившийся в центре острова, славный своей природной неприступностью и весь освященный следами похищенной некогда Прозерпины[138]. (9) Решили, что гнусной резней осквернены жилища не только людей, но и богов. И тут даже города, до тех пор сомневавшиеся, отпали к пунийцам. (10) Гиппократ вернулся в Мургантию, Гимилькон – в Агригент: призванные изменниками, они напрасно придвинули было свои войска к Энне. (11) Марцелл возвратился в Леонтины, свез хлеб и остальной провиант в лагеря, оставил там небольшой гарнизон и отправился к осаждаемым Сиракузам. (12) Оттуда он послал Аппия Клавдия в Рим искать консульства; Тита Клавдия Криспина назначил командиром флота и старого лагеря[139]; (13) сам расположился зимним лагерем в пяти милях от Гексапила (это место называют Львом)139a, укрепил лагерь и отстроил его. Это происходило в Сицилии до начала зимы.

40. (1) Тем же летом началась война с царем Филиппом, которой уже давно ожидали. (2) К претору[140] Марку Валерию, командиру флота в Брундизии, ведавшему всем калабрийским побережьем[141], пришли послы из Орика[142] и сообщили ему, что Филипп пытался сначала захватить Аполлонию[143], подошел к ней по реке, ведя против течения сто двадцать бирем[144]; (3) потом, так как дело оказалось труднее, чем он надеялся, он незаметно ночью придвинул войско к Орику; город этот, лежавший на равнине, не имевший ни стен, ни войска, он захватил с ходу. (4) Рассказывая об этом, послы умоляли подать им помощь и ни с моря, ни с суши не подпускать явного врага римлян к приморским городам: он стремится овладеть ими, чтобы оттуда угрожать Италии. (5) Марк Валерий, оставив в лагере две тысячи солдат под командованием Публия Валерия, сам посадил солдат не только на военные корабли (которые не могли вместить всех), но и на грузовые суда; с этим флотом, вполне готовым и снаряженным, уже на следующий день подошел к Орику. (6) Город этот с незначительным гарнизоном, который царь[145], уходя, оставил, Валерий взял после легкой схватки. (7) Туда пришли из Аполлонии послы с сообщением, что город осажден, так как горожане не хотят отпасть от Рима; им не устоять против македонской силы без помощи римлян. (8) Валерий пообещал выполнить их желание – посадив две тысячи отборных солдат на военные корабли, он отправил их под начальством префекта союзников Квинта Невия Кристы, мужа смелого и в военном деле опытного. (9) Высадив солдат и отправив суда назад к остальному флоту в Орик, откуда он прибыл, Валерий повел солдат подальше от реки дорогой, где не было царского войска, и ночью вошел в город совсем незаметно для неприятеля. (10) Следующий день провели спокойно; префект устроил смотр молодежи и войску Аполлонии. Он воодушевил их, а от разведчиков узнал, сколь беспечно и нерадиво ведет себя неприятель. (11) В ночной тишине, не поднимая тревоги, он выступил из города и вошел в неприятельский лагерь, открытый, настолько не охранявшийся, что появление тысячного неприятельского отряда заметили только, когда он оказался в самом лагере; если бы не начали избивать врага, то дошли бы до царской палатки. (12) Избиение воинов, находившихся у городских ворот, разбудило неприятеля: всех охватил такой страх и ужас, что стали хватать любое подвернувшееся под руку оружие, но даже не пытались прогнать врага из лагеря. (13) Даже сам царь спросонок кинулся бежать полуголый; в таком виде, какой не пристал бы и простому солдату, не то что царю, добежал он до судов на реке, за ним неслась и прочая толпа. (14) Немного меньше трех тысяч человек было схвачено или убито в лагере; гораздо больше взято в плен, чем убито; лагерь разграблен. (15) Катапульты, баллисты[146] и прочие машины, стоявшие наготове для осады города, жители Аполлонии привезли к себе в город для защиты стен на случай войны; все в лагере оставлено было в добычу римлянам. (16) Когда об этом сообщили в Орик, Марк Валерий тотчас же повел флот к устью реки, чтобы царь не смог бежать морем. (17) Филипп, видя, что он не сможет дать сражение ни на суше, ни на море, вытащил суда на сушу, сжег их и отправился посуху в Македонию с войском, в значительной части обезоруженным и обобранным. Римский флот с Марком Валерием зимовал в Орике.

41. (1) В том же году война в Испании шла с переменным успехом. Римляне еще не перешли через Ибер, когда Магон и Газдрубал разбили огромное войско испанцев. (2) Дальняя Испания отпала бы от римлян если бы Публий Корнелий не перевел быстро войско через Ибер и не явился как раз вовремя колебавшимся союзникам. (3) Римляне сначала стояли у Белой Крепости[147] – место, известное тем, что здесь был убит великий Гамилькар. (4) Сюда в укрепленное место заранее свезли припасы. Вокруг все кишело врагами; неприятельская конница безнаказанно налетела на отряд римлян – около двух тысяч медливших или разбредшихся в разные стороны было убито. Римляне отошли поближе к местам замиренным, укрепили лагерь и стали под горой Победы[148]. (5) Туда подошли Сципион со всем войском и Газдрубал, сын Гискона, третий полководец, со всеми силами, каких требовала война; он расположился за рекой против римского лагеря. (6) Публий Сципион с легковооруженными воинами незаметно вышел осмотреть окрестность, но провести врагов ему не удалось, и его убили бы на открытой равнине, если бы он не успел занять соседний холм. Его окружили, но от осады его освободил подошедший брат. (7) Кастулон[149], известный сильный испанский город, тесно связанный с Карфагеном – Ганнибалова жена[150] была родом оттуда, – отпал к римлянам. (8) Карфагеняне осадили Илитургис[151]: там стоял римский гарнизон – и, видимо, хотели голодом принудить город к сдаче. (9) Гней Сципион вышел налегке подать помощь гарнизону и союзникам. Он прошел между двумя лагерями, перебил много врагов и вошел в город. На следующий день после такой же счастливой вылазки он дал сражение; (10) в двух боях было убито больше двенадцати тысяч человек, больше тысячи взято в плен, захвачено тридцать шесть знамен. Карфагеняне оставили Илитургис и осадили Бигерру[152], город, союзный Риму. Осада была снята без боя при одном появлении Сципиона.

42. (1) Карфагеняне передвинули лагерь к Мунде[153], и римляне тотчас же пошли следом. (2) Здесь почти четыре часа шло регулярное сражение; римляне уже одерживали полную победу, когда прозвучал сигнал к отступлению: Гнея Сципиона ранило в бедро копьем, и воинов, стоявших вокруг, охватил страх, не оказалась бы рана смертельной. (3) Не случись этой задержки, карфагенский лагерь был бы взят в тот же день: не только воинов, но и слонов прогнали до самого вала и на валу убили тридцать девять слонов. (4) В этом сражении, говорят, убито было до двенадцати тысяч человек, около трех тысяч взято в плен и захвачено пятьдесят семь знамен. Карфагеняне отошли к городу Авринге[154]; (5) римляне следовали за ними, не давая им опомниться от страха. Сципиона на носилках опять вынесли на передовую; он дал сражение, победа была несомненно, но убитых врагов оказалось вдвое меньше, чем раньше: меньше осталось людей, которые еще могли сражаться. (6) Но – племя это создано для непрерывной войны – Ганнибал послал Магона набрать солдат; он быстро пополнил войско и, чтобы испытать храбрость солдат, сразу по свежим следам повел их в бой. (7) Большинство солдат, столько раз побитых за несколько дней, сражались не лучше прежнего; таким же был и исход сражения: убито было (больше восьми тысяч человек, в плен взято немногим меньше тысячи, захвачено пятьдесят восемь знамен. (8) С врагов (это были преимущественно галлы[155]) сняли доспехи и украшения – золотых ожерелий и браслетов было множество. Убиты в этом сражении были два известных галльских вождя, Мениапт и Висмар. Захвачено было восемь слонов, три убито.

(9) Дела в Испании шли так хорошо, что римлянам наконец стало совестно. Сагунт, из-за которого началась война, уже восьмой год под неприятельской властью[156]. (10) Карфагенский гарнизон оттуда выгнали и город вернули его коренным обитателям – тем, кого еще пощадила война. (11) Турдетанов, вовлекших сагунтийцев в войну с Карфагеном[157], покорили, продали с торгов и разрушили их город.

43. (1) Так шли дела в Испании в консульство Квинта Фабия и Марка Клавдия. (2) В Риме вступили в должность новые народные трибуны, и народный трибун Марк Метелл назначил день, когда цензоры Публий Фурий и Марк Атилий должны были явиться на суд народа: (3) у него, квестора, в прошлом году отобрали лошадь, исключили его из трибы и записали в эрарии за то, что после Канн[158] он составлял заговор, чтобы покинуть Италию. Девять трибунов вмешались: нельзя-де отдавать под суд, пока они в должности. (4) Завершить перепись очистительным жертвоприношением помешала смерть Публия Фурия. Марк Атилий отказался от должности[159].

(5) Выборы консулов провел консул Квинт Фабий Максим. Консулами избраны (оба заочно): Квинт Фабий Максим, сын консула, и Тиберий Семпроний Гракх – вторично; (6) преторами – Публий Семпроний Тудитан и Гней Фульвий Центимал, которые были тогда курульными эдилами, а также Марк Атилий и Марк Эмилий Лепид. (7) В том же году, как передают, впервые были даны курульными эдилами сценические игры, продолжавшиеся четыре дня. (8) Эдил Тудитан был тот самый, кто после поражения при Каннах среди всеобщей растерянности и страха провел свой отряд через расположение неприятеля[160].

(9) По окончании выборов по предложению Квинта Фабия новые консулы приглашены были в Рим для вступления в должность, совещания с сенатом о войне, распределения своих и преторских провинций, а также войск – кому какими командовать [213 г.].

44. (1) Провинции и войска были распределены так: воевать, с Ганнибалом поручено консулам; одним войском командует Семпроний, другим – консул Фабий, в каждом по два легиона. (2) Судебные обязанности Марка Эмилия, претора по делам чужеземцев, передаются городскому претору Марку Атилию, его коллеге, а Эмилий ведает Луцерией и получает два легиона, которыми командовал консул Квинт Фабий в бытность свою претором. (3) Публий Семпроний ведает Аримином[161], Гней Фульвий – Свессулой[162]; тот и другой получают по два легиона. Фульвий берет себе городские легионы; Тудитан принимает войско от Марка Помпония – (4) им продолжена их власть. Марку Клавдию поручена Сицилия – до границ Гиероновых владений; пропретору Публию Лентулу – прежняя провинция, Титу Отацилию – флот. (5) Свежего войска не получил никто; Марку Валерию поручаются Греция и Македония, флот и войско, какие у него и были; Квинту Муцию – его прежнее войско (это было два легиона) и Сардиния; Гаю Теренцию оставлен легион, которым он уже командовал, а также поручен Пицен. (6) Велено было набрать два городских легиона и двадцать тысяч союзников. Этим полководцам и этим войскам поручено было защищать государство в войнах – уже начатых и еще ожидаемых.

(7) Консулы, набрав два городских легиона и пополнив остальные, до своего выступления из Города принесли умилостивительные жертвы по случаю предзнаменований, о которых им сообщили: (8) в городскую стену и ворота в Кайете[163], а в Ариции даже в храм Юпитера ударила молния. Были разные случаи обманов зрения и слуха, которым поверили: в Тарацине на реке увидели флот, которого там никогда не бывало; в храме Юпитера Вицилинского (он в области Компсы[164]) слышали стук оружия; в Амитерне потекла кровавая река. (9) Принеся по указанию понтификов искупительные жертвы, консулы отбыли: Семпроний – в Луканию, в Апулию – Фабий. Отец, легат сына, прибыл к нему в лагерь к Свессуле. (10) Сын вышел навстречу; ликторы из почтения к величию отца шли молча[165], старик проехал мимо одиннадцати, когда консул обратил на это внимание крайнего ликтора, тот выкрикнул приказание слезть с лошади. Спрыгнув, старик обратился к сыну: «Я испытывал тебя – вполне ли ты сознаёшь, что ты консул»[166].

45. (1) В этот лагерь ночью тайком пришел с тремя рабами Дазий Альтиний, арпиец, и обещал выдать Арпы[167], если ему будет за то награда. (2) Фабий донес об этом совету; одни считали, что перебежчика надо высечь и казнить: он двуличен и враг обеим сторонам: он, будучи верен тому, чья удача, после каннского поражения перешел к Ганнибалу и перетянул к нему Арпы, (3) а теперь, когда вопреки его надеждам и молитвам дела римлян идут в гору, он обещает новое предательство тем, кто был им уже предан; у него всегда на уме одно, а на языке другое – неверный союзник, ничтожный враг, пусть станет он третьим примером для перебежчиков после перебежавших из Фалерий[168] и от Пирра[169]. (4) Фабий, отец консула, возразил: эти люди забыли, в какое время живут, и в самый разгар войны, словно в мирную пору, рассуждают о чем угодно, (5) а надо действовать и думать о том, как удержать союзников, если это возможно, от измены римскому народу, а не определять, на каких условиях принимать тех, кто одумается и пожелает вернуться к старым союзникам. (6) Если можно уйти от римлян, а вернуться к ним нельзя, то, несомненно, в Италии вскоре не останется римских союзников и все свяжут себя договорами с Карфагеном. (7) Он, конечно, не из тех, кто думает, что Альтинию можно хоть на сколько-нибудь доверять, (8) но советует избрать решение среднее: не считать его сейчас ни врагом, ни союзником, на время войны держать поблизости от лагеря в каком-нибудь верном Риму городе и не спускать с него глаз, а после войны решить, наказать ли его за прежнюю измену или помиловать за нынешнее возвращение. (9) С Фабием согласились и Альтиния отправили вместе со спутниками и послами в Калы, оставив ему большую сумму золота, которую он принес с собой. (10) В Калах он днем ходил под стражей, но без оков, на ночь его запирали. (11) В Арпах его хватились и стали разыскивать сначала домашние, затем по всему городу пошли тревожные слухи об исчезновении первого лица в городе. Испугавшись возможного переворота, тотчас же отправили к Ганнибалу послов. (12) Карфагенянин остался спокоен: он и сам давно подозревал в Альтинии человека двуличного и воспользовался случаем завладеть состоянием столь богатого человека и распродать его. (13) Притом он желал, чтобы люди верили, будто им владеет гнев, а не алчность, – и приправил алчность жестокостью: (14) жену Альтиния и его детей привели в лагерь, он допросил их сначала о его бегстве, затем о том, сколько золота и серебра оставлено дома; обо всем разузнал – и живыми сжег их.

46. (1) Фабий из Свессулы направился в Арпы и решил осадить город. Он стал лагерем в пяти милях, рассмотрел город, его местоположение и стены вблизи и решил идти приступом там, где стена особенно прочна и где поэтому город почти не охраняют. (2) Приготовив все, что требуется при осаде, он выбрал из всего войска цвет центурионов и отдал их и еще шестьсот солдат под команду трибунов, людей мужественных. Такого отряда, казалось, вполне достаточно. Фабий приказал в четвертую стражу поднести к этому месту лестницы. (3) Ворота здесь были низкие и тесные; малолюдная дорога шла через пустынную часть города. Фабий приказал перебраться по лестницам через стену и отодвинуть или сбить засовы с внутренней стороны. Когда они займут эту часть города, рожком будет подан знак, подойдет и остальное войско. Все у него уже будет наготове. (4) Приказания были быстро выполнены, и то, что мешало работе, помогло обману. С полуночи пошел дождь, заставивший охрану и караульных бросить свои посты и спрятаться в помещении; (5) шум нарастающей бури мешал услышать треск ломаемых ворот: равномерный и однообразный, он усыпил значительную часть врагов. (6) Захватив ворота, расставили горнистов по улице на равном расстоянии друг от друга; музыкой вызвали консула. Все было сделано, как задумано; консул выстроил войско и незадолго до рассвета через разбитые ворота вошел в город.

47. (1) Неприятель наконец встрепенулся; дождь утих, светало. (2) В городе стоял отряд Ганнибала – пять тысяч человек, – а сами арпийцы вооружили три тысячи своих людей. Карфагеняне, боясь, как бы за их спиной не зародилась измена, поставили арпийцев впереди. (3) Сражались сначала в темноте, в тесных улицах, но наконец римляне заняли ближайшие к воротам и улицы, и крыши. Попасть в них сверху стало невозможно, и между знакомыми арпийцами и римлянами завязалась беседа. (4) Римляне спрашивали, чего желают арпийцы, (5) за какие вины римлян и за какие заслуги карфагенян они, италийцы, сражаются с римлянами, своими старыми союзниками, и защищают чужеземцев и варваров, почему хотят сделать Италию подневольной данницей Африки? (6) Арпийцы оправдывались: они ничего не ведают, знать продала их карфагенянам; несколько человек угнетают народ. (7) В разговор вступало все больше людей, и наконец сами арпийцы привели к Фабию своего претора. Поклявшись в верности перед стоявшими впереди знаменами, арпийцы обратили оружие против карфагенян. (8) Испанцы (их было немного меньше тысячи), уговорившись с консулом только об одном: он выпустит карфагенский гарнизон, не причинив ему никакого зла, – перешли к консулу. (9) Перед карфагенянами распахнули ворота, их выпустили, как было обещано, и они спокойно пришли в Салапию к Ганнибалу. (10) Арпы вернулись к римлянам: никто из арпийцев никаких бед не претерпел, кроме старинного изменника, нового перебежчика[170]. (11) Испанцам велено было выдать двойную порцию довольствия; государство очень часто обращалось к их верности и доблести.

(12) Пока один консул находился в Апулии, а другой[171] в Лукании, сто двенадцать знатных кампанских всадников с разрешения магистратов и под предлогом грабежа вражеских поместий вышли из Капуи и направились в римский лагерь, стоявший над Свессулой. Караульным они сказали, что хотят переговорить с претором. (13) Начальником лагеря был Гней Фульвий; услышав об их желании, он велел привести из них десять человек безоружных. Услышав их требование, – а просили они только о том, чтобы по взятии Капуи им вернули их имущество, – честно договорился с ними. (14) Семпроний Тудитан, другой претор, взял город Атрин; пленных было больше семи тысяч человек, много медных и серебряных денег.

(15) В Риме день и две ночи хозяйничал ужасный пожар; на всем пространстве между Соляными складами, воротами Карменты, Эквимелием, Яремной улицей и храмами Фортуны и Матери Матуты не уцелело ни одного здания[172], огонь широко разлился и за воротами и уничтожил много храмов[173] и частных домов.

48. (1) В Испании в этом году все обстояло благополучно: Публий и Гней Корнелии вернули многих старых союзников, приобрели новых и надеялись на удачу в Африке. (2) Царствовал в Нумидии Сифак[174]; внезапно он рассорился с карфагенянами; (3) римляне отправили к нему послами трех центурионов заключить дружественный союз и пообещать, если он и впредь будет донимать карфагенян войной, то со временем сенат и народ римский постараются хорошо отблагодарить его. (4) Варвару это посольство было приятно; поговорив с послами, как вести войну, и послушав старых солдат, сравнив порядок и дисциплину, он понял, как много есть в военном деле ему неизвестного. (5) Он попросил вести себя с ним, как с добрым и верным союзником: пусть двое вернутся с донесением к своему начальнику, один же останется у него учителем военного искусства. Воевать пешими нумидийцы не умеют, они хороши только в конном бою; (6) предки их искони воевали, не сходя с лошадей. Потомки их так и приучены. У неприятеля по милости Марса-пехотинца пехота есть, и если он, Сифак, желает сравняться силами с неприятелем, то и ему надо обзавестись пешим войском. (7) Царство его густо заселено, но он не знает, как вооружить и обучить своих людей, эту случайно собравшуюся огромную беспорядочную толпу. (8) Послы ответили, что они готовы исполнить его желание, и получили заверение, что Сифак немедленно отправит обратно оставшегося, если римские командиры не одобрят его пребывания у Сифака. (9) Оставшегося у царя звали Квинтом Статорием. Царь с двумя римлянами отправил в Испанию послами двух выбранных им нумидийцев заключить союз с римскими вождями. (10) Послам он поручил немедленно переманить нумидийцев (они служили у карфагенян во вспомогательных отрядах) к римлянам. (11) Статорий набрал у царя из многочисленной молодежи отряд пехотинцев; научил их строиться на римский манер, бежать вслед за знаменами, соблюдать строй, выполнять воинские работы и маневры. (12) В скором времени царь мог полагаться на пехоту не меньше, чем на конницу, и на какой-то равнине в настоящем сражении с карфагенянами разбил их. (13) Прибытие царских послов очень усилило влияние римлян в Испании: прослышав о приходе послов, к римлянам перешли многие нумидийцы. Так завязалась у римлян дружба с Сифаком.

Карфагеняне, узнав об этой дружбе, немедленно послали сообщить о ней Гале, царю мезулиев, обитающих в другом конце Нумидии[175].

49. (1) У Галы был сын Масинисса, ему шел восемнадцатый год[176], и по задаткам его было ясно, что он оставит после себя царство более богатым и обширным, чем оно было, когда он его принял. (2) Сифак, союзник римлян, (твердили послы Гале) стал, благодаря этому союзу, грозой африканских царей и народов, (3) и Гале выгоднее присоединиться к карфагенянам поскорее, раньше, чем Сифак переправится в Испанию или римляне – в Африку. Ведь можно разделаться с Сифаком, который от договора с римлянами не имеет пока ничего, кроме имени; (4) Галу легко убедили выставить войско; сын его рвался на войну; соединившись с карфагенскими легионами, он в большом сражении победил Сифака. Говорят, в этом сражении было убито тридцать тысяч человек. (5) Сифак с несколькими всадниками бежал с поля битвы к маврусиям – это нумидийское племя живет на самом берегу Океана, напротив Гадеса. Варвары, прослышав о Сифаке, отовсюду к нему стекались; вскоре он вооружил огромное войско, с которым и переправился в Испанию, отделенную от Африки узким проливом. (6) Прибыл и Масинисса с победившим врага войском; он сам, без всякой помощи от карфагенян, вел войну с Сифаком и добыл великую себе славу.

(7) В Испании не произошло ничего достопамятного; только римские военачальники призвали к себе юношей-кельтиберов, пообещав платить им такое же жалованье, за какое они договорились с карфагенянами, (8) и послали больше трехсот знатнейших испанцев в Италию отговорить соплеменников, служивших у Ганнибала, от службы в его вспомогательных войсках. Это единственное, что стоит отметить в испанских событиях того года, – ведь прежде у римлян в лагере не бывало никаких наемных воинов.

КНИГА XXV

1. (1) Пока в Африке и Испании такие события, Ганнибал, ничего не предпринимая, провел лето в Саллентинском округе;[1] он надеялся, что Тарент будет ему выдан; пока что к нему перешло несколько небольших городов из числа саллентинских. (2) В это самое время из двенадцати бруттийских племен, отпавших в прошлом году к карфагенянам, консентинцы и тавриане[2] вернулись к Риму. (3) Перешло бы и больше, если бы Тит Помпоний, уроженец Вей, префект союзников, неоднократно и счастливо грабивший землю бруттийцев, не вообразил себя настоящим военачальником: он собрал наспех кое-какое войско и повел его сражаться с Ганноном. (4) Огромную, но беспорядочную толпу селян и рабов частью перебили, частью взяли в плен. Наименьшей потерей был сам префект, оказавшийся тоже в плену, – виновник бессмысленной битвы, в прошлом откупщик, знаток всех хитрых уловок, неверный, вредный как в государстве, так и в товариществе откупщиков[3]. (5) У консула Семпрония в Лукании было много незначительных сражений, не стоящих упоминания; он взял несколько малозначительных луканских городов.

(6) Война все тянулась; победы чередовались поражениями – менялось не столько положение дел, сколько души людей. Богобоязненность овладела Городом, но молились главным образом чужеземным богам, будто вдруг то ли боги, то ли люди стали другими. (7) От римских обрядов отрекались не тайком, не в своих четырех стенах, а публично: даже на форуме и в Капитолии толпа женщин молилась и приносила жертвы не по отеческому обычаю. (8) Умы людей оказались в плену у жрецов и прорицателей[4], число которых увеличивалось от того, что толпы селян, обнищавших, запуганных, забросивших свои поля из-за долгой войны, были согнаны бедствиями в Город, а легкая нажива на людских заблуждениях стала как будто дозволенным ремеслом. (9) Порядочные люди сначала негодовали втихомолку, наконец стали жаловаться открыто, и дело дошло до сената. (10) Сенат сильно пожурил эдилов и триумвиров по уголовным делам[5] за попустительство, но когда те попытались прогнать с форума толпу и разбить посуду, применявшуюся при жертвоприношениях, их чуть не прибили. (11) Зло явно набрало силу, и младшим должностным лицам его было не одолеть. Сенат поручил Марку Эмилию, городскому претору[6], избавить народ от этих суеверий. (12) Он прочитал на сходке сенатское постановление и издал указ: у кого есть книги предсказаний, молитвословий и подробное описание, как совершать жертвоприношения, пусть принесут к нему все эти книги и записи до апрельских календ[7]; и никто пусть не смеет совершать на общественном и освященном месте жертвоприношения по новому или чужеземному обряду.

2. (1) В этом году [213 г.] умерло много государственных жрецов: Луций Корнелий Лентул, главный понтифик, Гай Папирий, сын Гая, Массон, понтифик, Публиций Фурий Фил, авгур, Гай Пацирий, сын Луция, Массон, децемвир священнодействий. (2) На место Лентула поставлен был Марк Корнелий Цетег, на место Папирия – Гней Сервилий Цепион, авгуром был назначен Луций Квинций Фламиний, децемвиром священнодействий – Луций Корнелий Лентул.

(3) Приближалось время избрания консулов, но так как отвлекать консулов от военных действий не хотели, то консул Тиберий Семпроний назначил для проведения консульских выборов диктатора Гая Клавдия Центона, а тот назначил Квинта Фульвия Флакка начальником конницы. (4) Диктатор тут же провел выборы, объявил консулами Квинта Фульвия Флакка, начальника конницы, и Аппия Клавдия Пульхра, который в бытность претором ведал Сицилией. (5) Затем избраны были преторы: Гней Фульвий Флакк, Гай Клавдий Нерон, Марк Юний Силан, Публий Корнелий Сулла. По окончании выборов диктатор сложил с себя свою должность. (6) Курульным эдилом в этом году был, вместе с Марком Корнелием Цетегом, Публий Корнелий Сципион, получивший впоследствии прозвище Африканского. Против его кандидатуры возражали народные трибуны, ссылаясь на то, что он не достиг еще установленного для эдила возраста[8]. (7) «Если все квириты желают сделать меня эдилом, то лет мне достаточно», – возразил Сципион. При голосовании по трибам народ проявил такое расположение к Сципиону, что трибуны сразу отказались от своего замысла. (8) Эдилы были очень щедры:[9] Римские игры были отпразднованы по тем временам роскошно и длились один день, а в каждом квартале[10] выдано было по <...> конгия[11] оливкового масла. (9) Плебейские эдилы Луций Вилий Таппул и Марк Фунданий Фундул обвинили перед народом в разврате нескольких матрон; некоторых из них осудили и сослали. (10) Плебейские игры длились два дня; по случаю их устроен был пир Юпитеру.

3. (1) Квинт Фульвий Флакк вступил в консульскую должность в третий раз; Аппий Клавдий – в первый [212 г.]. (2) Обязанности преторов были распределены жеребьевкой: тяжбы между гражданами и между гражданами и чужеземцами разбирает Публий Корнелий Сулла (раньше эти обязанности выполняли два человека[12]). Гней Фульвий Флакк ведает Апулией, Гай Клавдий Нерон – Свессулой[13], Марк Юлий Силан – Этрурией. (3) Консулы ведут войну с Ганнибалом, каждый командует двумя легионами: один принимает их от Квинта Фабия, консула прошлого года, другой – от Фульвия Центимала. (4) Претор Фульвий Флакк командует легионами, которые в Луцерии были под командованием претора Эмилия, а Нерон Клавдий – теми, что стояли в Пицене под командованием Гая Теренция[14]. Пополнение в свои легионы пусть набирают сами. Марк Юний в Этрурии получил городские легионы прошлого года. (5) Тиберию Семпронию Гракху и Публию Семпронию Тудитану продлили срок управления Луканией и Галией и командования их прежними войсками, (6) также и Лентулу, который ведал старыми римскими владениями в Сицилии, Марку Марцеллу продлили управление Сиракузами и прежними владениями царя Гиерона, Тит Отацилий по-прежнему командует флотом, Грецией по-прежнему занят Марк Валерий, Сардинией – Квинт Муций Сцевола, Испанией – Публий и Гней Корнелии. (7) Консулы добавили к войску два городских легиона; всего легионов в этом году было двадцать три.

(8) Консулам, производившим воинский набор, мешал Марк Постумий, уроженец Пирг[15], который едва не вызвал большие беспорядки. (9) Постумий был откупщиком, и уже много лет не было в государстве человека, равного ему по лукавству и алчности, кроме Тита Помпония из Вей, который неосторожно грабил поля в Лукании и был в предыдущем году пойман отрядом карфагенян, которым командовал Ганнон. (10) Эти люди, поскольку гибель груза, отправленного войску и затонувшего в бурю, ложилась долгом на государство[16], выдумывали кораблекрушения, которых не было; даже действительные, о которых они докладывали, были подстроенными, а не случайными. (11) Старые разбитые суда нагружали малым количеством дешевого товара, выводили эти суда в открытое море, моряков пересаживали в приготовленные заранее лодки, топили суда и лживо заявляли о множестве погибших товаров. (12) Претору прошлого года Марку Эмилию донесли об обмане, он доложил о нем сенату, но сенат никакого решения не вынес, так как сенаторы не хотели в такое время задевать сословие откупщиков. (13) Народ строже осудил обман; Спурий и Луций Карвилий, народные трибуны, были возмущены таким отвратительным бесстыдством и присудили Марка Постумия к штрафу в двести тысяч ассов. (14) В день суда народа собралось столько, что на Капитолии было тесно. (15) Дело было подробно изложено; оставалась единственная надежда: может быть, народный трибун Гней Сервилий Каска, приходившийся родственником Постумию, еще до голосования триб воспользуется своим правом вмешательства. (16) Пригласили свидетелей, трибуны раздвинули народ; принесли жребии, чтобы определить, где голосовать латинам[17]. (17) Тем временем откупщики требовали от Каски, чтобы он запретил голосовать в тот же день; (18) народ негодовал. Каске, который случайно сидел первым на углу трибуны, было и страшно, и стыдно. Помощи от него было мало, и откупщики, надеясь произвести беспорядки, пошли клином, раздвигая топпу и перебраниваясь с народом и трибунами. Недалеко было и до рукопашной, когда консул Фульвий крикнул трибунам: «Вы что, не видите, что с вами не считаются и дело идет к мятежу, если вы немедленно не распустите собрание».

4. (1) Собрание распустили, созван был сенат, и консулу доложили о беспорядках, учиненных дерзким насилием откупщиков. (2) Марк Фурий Камилл, говорили консулы, изгнание которого должно было повлечь за собой разрушение Города, претерпел суд неблагодарных граждан;[18] (3) еще раньше децемвиры, по чьим законам мы живем до сего дня[19], а после них многие первые люди в государстве терпеливо перенесли народный суд, (4) а вот Постумий, уроженец Пирг, лишил римский народ права голоса, разогнал народное собрание, отказался считаться с народными трибунами, восстал на римский народ, занял на форуме место, с которого можно было помешать трибунам обратиться к римскому народу, помешать созвать трибы на голосование. (5) От кровопролитной свалки, сказано было дальше, удержало народ только терпение должностных лиц, которые – чтобы только не дать повод к кровопролитию – до времени уступили, стерпев, чтобы и сами они были побеждены дерзостью нескольких безумцев, и римский народ, и его собрание, (6) которому подсудимый намеревался помешать силой оружия. (7) Хорошие граждане приняли слова консулов, как того требовала гнусность преступления; сенат решил, что была применена сила против государства и подан опасный пример. (8) Народные трибуны Карвилии оставили дело о штрафе и назначили день суда над Постумием, виновным в уголовном преступлении; если он не представит поручителей, служителю велено было арестовать его и препроводить в тюрьму. (9) Постумий поручителей представил, но сам не явился. Трибуны обратились к плебейскому собранию, и оно постановило так: если Марк Постумий до майских календ не появится, не придет по вызову в суд и не оправдается, то считать его изгнанным, имущество его распродать, а самого лишить воды и огня[20]. (10) Некоторым зачинщикам беспорядков велено было явиться в суд по обвинению в уголовном преступлении и представить поручителей. (11) Сначала посадили в тюрьму тех, кто не дал поручителей, а затем и тех, кто мог дать; чтобы избежать этой опасности, многие отправились в изгнание.

5. (1) Так кончилось дело с откупщиками, обманывавшими государство, защищавшими свои преступления. (2) Состоялись выборы главного понтифика; председательствовал новый понтифик[21] Марк Корнелий Цетег. (3) Этого звания горячо добивались трое: Квинт Фульвий Флакк, консул, который уже был консулом дважды, а также цензором; Тит Манлий Торкват, тоже известный двумя консульствами и цензурой, и, наконец, Публий Лициний Красс, еще только собиравшийся стать курульным эдилом. (4) Почтенных старцев победил юноша. До него в течение ста двадцати лет не было ни одного главного понтифика – кроме Публия Корнелия Калуссы, – который не занимал бы курульной должности.

(5) Консулы с трудом набрали воинов: не хватало молодежи, чтобы составить новые городские легионы и пополнить старые. (6) Сенат велел консулам продолжать набор и назначить две комиссии триумвиров. Им надлежало обойти одной в пределах, другой – за пределами пятидесяти миль от Города сельские округа, рынки, торговые городки[22] и, освидетельствовав всех свободнорожденных, (7) отправить на военную службу всех, кто в силах носить оружие, хотя бы они и не достигли еще положенного возраста. (8) Народным трибунам было поручено, если им это угодно, обратиться к народу с предложением, чтобы новобранцам, принесшим присягу, когда им еще не было семнадцати лет, жалованье начислять точно так же, как если бы им уже исполнилось семнадцать лет или больше. (9) Две комиссии триумвиров, назначенные по сенатскому постановлению, занялись поисками свободнорожденных по деревням.

(10) Из Сицилии пришло письмо Марка Марцелла о требованиях солдат, воевавших под командой Публия Лентула; его прочли в сенате. Это были воины, уцелевшие после разгрома войска под Каннами и, как сказано было раньше, сосланные в Сицилию; вернуться в Италию им было разрешено только по окончании войны с Ганнибалом.

6. (1) Они с разрешения Лентула отправили к Марцеллу в его зимний лагерь послов – лучших из числа всадников, центурионов и пехотинцев. Когда им было разрешено говорить, один из них обратился к Марцеллу: (2) «Мы явились бы к тебе, консулу, Марцелл[23], еще в Италии, когда сенат вынес постановление – пусть справедливое, но для нас, конечно, горькое. Мы надеялись, однако, что в провинции, где после смерти царей[24] начались волнения, нас пошлют на трудную войну с сицилийцами и карфагенянами, (3) и наша кровь и раны примирят с нами сенат, как то было – на памяти отцов наших – с солдатами, которые были взяты Пирром в плен под Гераклеей и потом сражались против него же[25]. (4) За какую вину нашу, отцы-сенаторы, вы разгневались на нас и гневаетесь сейчас? (5) Когда я вижу тебя, Марцелл, мне кажется, я вижу обоих консулов и весь сенат. (6) Будь ты консулом под Каннами, судьба государства и наша сложилась бы лучше. Позволь, прошу тебя, прежде чем я начну жаловаться на наше положение, обелить себя от вины, которую на нас возлагают. Если не гнев богов, если не судьба, по неколебимому закону которой вершится все в делах человеческих, были причиной разгрома под Каннами, то кто виноват в нашей гибели? Чья здесь вина? Воинов? Полководцев? (7) Я, солдат, ничего не скажу о своем полководце: мне ведь известно: сенат благодарил его за то, что он не отчаялся в судьбе государства, и ему, бежавшему с поля сражения под Каннами, командование тем не менее продлевалось из года в год[26]. (8) Остальные уцелевшие после Канн были у нас военными трибунами; мы слышали, они ищут должностей, исполняют их и ведают провинциями. (9) Вы снисходительны к себе и своим детям, отцы-сенаторы, и свирепствуете только над нами – мы, конечно, люди ничтожные. Консулу и знатнейшим мужам в государстве не было зазорно обратиться в бегство, когда надеяться уже было не на что. А вы послали воинов на верную смерть. (10) От Аллии бежало почти все войско;[27] в Кавдинском ущелье[28] войско сдало оружие врагу, даже не попытавшись вступить в бой; не буду говорить о других постыдных поражениях. (11) И, однако, позорной кары этим войскам не придумывали; больше того – войско, бежавшее от Аллии в Вейи, взяло назад Рим[29]. (12) А кавдинские легионы, вернувшиеся в Рим без оружия, были вооружены и отправлены в Самний; того самого врага, который радовался их бесчестью, они прогнали под ярмом[30]. (13) Можно ли обвинить сражавшихся под Каннами в трусливом бегстве, если там полегло больше пятидесяти тысяч человек, если консул бежал с семьюдесятью всадниками, а кто уцелел, тот уцелел потому, что неприятель устал убивать. (14) Пленным отказали в выкупе, и люди нас хвалили за то, что мы сохранили себя для государства, за то, что пришли в Венузию, сохраняя вид, приличествующий войску. (15) Мы сейчас в худшем положении, чем пленные в старые времена. Вернувшегося из плена понижали в чине, переводили в другой лагерь, стоявший в худшем месте, меняли род войск[31], но, если он был усерден по службе и отличался на войне, ему возвращали все, что отняли. (16) Никого не ссылали, никого не лишали надежды на продолжение службы, они сражались с врагом, смывая свое бесчестие. (17) Нас, которых можно упрекнуть только в том, что мы уцелели под Каннами, отослали подальше от родины, от Италии, и подальше от неприятеля; (18) мы стареем в изгнании, у нас нет ни надежды, ни возможности смыть свой позор, умилостивить разгневанных граждан, умереть славной смертью. (19) Мы не просим вернуть нам доброе имя и наградить за храбрость, мы просим только: испытайте нас, дайте нам показать себя; мы просим трудов и опасностей, хотим нести обязанности мужей и воинов. (20) Уже второй год в Сицилии идет жестокая война: одни города осаждают карфагеняне, другие – римляне, сражаются и пехота, и конница; под Сиракузами идет война и на суше, и на море; (21) крики сражающихся и лязг оружия мы слышим – и сидим вялые, опустившиеся, словно нет у нас рук взять оружие. Сколько раз консул Тиберий Семпроний шел в бой с легионами из рабов: вознаграждением за службу были для них и свобода, и права граждан[32]. (22) Считайте нас хоть рабами, купленными, чтобы послать на эту войну; позвольте нам сражаться и обрести свободу в бою. Испытай нас, хочешь на море, хочешь на суше, хочешь в строю, хочешь при осаде города. (23) Мы настоятельно просим: пошлите нас на самое трудное и опасное дело, чтобы возможно скорее сделано было то, что следовало сделать под Каннами, ведь сколько мы прожили после Канн – все под знаком позора».

7. (1) При этих словах послы упали к ногам Марцелла. Марцелл сказал, что решить их судьбу не в его власти; он напишет обо всем сенату и поступит согласно его решению. (2) Письмо его было передано новым консулам[33] и прочтено ими в сенате; сенаторы, посовещавшись, решили так: (3) нет основания поручить государство воинам, покинувшим в бою своих товарищей. (4) Если проконсул Марк Клавдий думает иначе, пусть поступает так, как считает, по совести своей, полезным для государства, лишь бы каждый из этих воинов делал свое дело, не получал бы наград за доблесть и не был бы привезен в Италию, пока неприятель находится на италийской земле[34].

(5) По решению сената и народа состоялись выборы;[35] выбрали пять человек наблюдать за ремонтом стен и башен и две комиссии по три человека в каждой: (6) одна – для розыска святынь и переписи вкладов, другая – для наблюдения за ремонтом храмов Фортуны и Матери Матуты по сю сторону Карментальских ворот и за храмом Надежды по ту их сторону (в прошлом году в этих храмах был пожар)[36]

(7) Были ужасные бури; на Альбанской горе два дня подряд шел дождь из камней; во многие здания попала молния: в два храма на Капитолии, во многих местах лагеря над Свессулой, причем убило двух караульных; (8) в Кумах молния ударила в стену и в несколько башен и разрушила их. В Реате[37] видели огромный летающий камень, а солнце, более красное, чем обычно, казалось кровавым. (9) По поводу этих знамений устроено было однодневное молебствие; несколько дней консулы занимались священнодействиями; девять дней уделено было жертвоприношениям.

(10) Ганнибал давно надеялся, а римляне подозревали, что тарентинцы хотят отпасть. Случайность поторопила их. (11) В Риме уже долго жил под видом посла тарентинец Филеас. Это был человек беспокойный, не терпевший безделья, которое, по его мнению, затянулось и его старило. Он сумел познакомиться с заложниками из Тарента и Фурий37a, которых содержали в Атрии свободы[38] под охраной не очень строгой: (12) ни самим заложникам, ни городам, их давшим, не было выгоды обманывать римлян. (13) Часто разговаривая с заложниками, Филеас уговорил их бежать; как только стемнело, он вывел их – храмовые служки и стражи были подкуплены – и сам повел по дороге, никому не известной. (14) Весть о побеге разнеслась по городу с рассветом; за беглецами послали погоню, которая настигла их под Таррациной[39]. Всех захватили и приволокли обратно. На площади их с одобрения народа высекли розгами и сбросили со скалы[40].

8. (1) Жестокость этого наказания возмутила жителей в двух славнейших греческих городах Италии – и всех вместе, и каждого по отдельности: (2) у многих были подло умерщвлены или родственники, или друзья. (3) Такую потерю пережили и тринадцать знатнейших юношей-тарентинцев, составивших заговор, во главе которого стали Никон и Филемен. (4) Прежде чем что-нибудь предпринять, решили поговорить с Ганнибалом, (5) ночью вышли из города, будто бы на охоту, и направились к нему; неподалеку от лагеря около дороги остальные спрятались в лесу, а Никон и Филемен дошли до караульных постов, были схвачены и отправлены к Ганнибалу – этого они и хотели. (6) Они рассказали ему о своих замыслах и намерениях. Ганнибал оказался щедр на похвалы и обещания; он велел им уверить горожан, что они выходили из города за добычей: пусть они гонят в город скот карфагенян, который выпустили пастись, и никакой помехи им не будет. (7) Добычу оглядели – и в другой раз и дальше их смелым вылазкам почти перестали удивляться.

(8) При вторичном свидании с Ганнибалом клятвенно утверждены были условия договора: тарентинцы свободны, они сохраняют свои законы и все свое имущество; против своей воли они не будут платить пунийцам никакой дани, не примут никакой гарнизон; дома, занятые римлянами, и их гарнизон будут выданы карфагенянам[41]. (9) Сговорились; у Филемена вошло в привычку по ночам выходить из города и под утро возвращаться домой. Он был страстный охотник; уходил с собаками и с полным охотничьим снаряжением; (10) пойманную или припасенную для него неприятелем дичь он дарил или префекту, или охране, стоявшей у ворот. Думали, что он разгуливает по ночам из страха перед неприятелем, (11) и настолько привыкли к этому, что стоило ему свистнуть, как ворота по этому знаку открывались в любое время ночи. Ганнибал решил, что пора действовать. (12) Он стоял в трех днях пути от Тарента. Боясь, как бы не показалось странным, что он так долго стоит лагерем на одном и том же месте, Ганнибал притворился больным. (13) Римскому гарнизону в Таренте перестало казаться подозрительным это затянувшееся безделье.

9. (1) Ганнибал решил идти на Тарент; он отобрал десять тысяч проворных легковооруженных пехотинцев и всадников, которых считал наиболее пригодными для предстоящего похода. Он выступил в четвертую стражу ночи, (2) выслав вперед нумидийцев – всадников восемьдесят, и велел им рассыпаться по дорогам и тщательно обследовать, не спрятался ли где кто-нибудь и не наблюдает ли издали за его отрядом. (3) Обогнавших отряд было приказано тащить назад, встречных убивать – пусть окрестные жители сочтут их не войском, а разбойничьей шайкой. Сам он быстро повел свой отряд и стал лагерем милях в пятнадцати от Тарента. (4) Он и тут не сказал ни слова о том, куда они идут, а только созвал воинов и велел идти по дороге, никуда не сворачивать и не выходить из строя, а самое главное, внимательно слушать приказания и ничего не делать без распоряжения командиров; он своевременно объявит, что он намерен делать. (5) Почти в это же время в Тарент дошел слух, что нумидийцы[42] разграбили несколько деревень; ужас охватил окрестных жителей, даже дальних. (6) Эти известия ничуть не встревожили римского префекта, и он только приказал, чтобы часть всадников выступила завтра с рассветом, чтобы положить конец грабежам. (7) Ни о чем другом он не позаботился, более того – набег нумидийцев, казалось, говорил о том, что Ганнибал с войском не снялся с лагеря.

(8) Ганнибал двинулся глубокой ночью; проводником был Филемен, по обыкновению нагруженный добычей; остальные изменники ждали, как и было условлено, (9) что Филемен, внося дичь, проведет вооруженных знакомой ему калиткой; Ганнибал же войдет с другой стороны, через Теменитидские ворота. Они обращены на восток – в сторону суши; в этой части города много гробниц[43]. (10) Подойдя к воротам, Ганнибал, как было условлено, зажег огонь; в ответ блеснул свет – знак, поданный Никоном, – (11) затем с обеих сторон он погас. Ганнибал в тишине подходил к воротам; неожиданно появившийся Никон перебил сонных стражей в их постелях и открыл ворота. (12) Ганнибал вошел с отрядом пехоты и велел всадникам не въезжать: пусть, когда потребуется, им будет где развернуться. (13) Филемен подошел к калитке, которой обычно входил в город; знакомый голос и обычный сигнал разбудили караульного. (14) Филемен сказал, что он убил огромного зверя; впереди его двое юношей несли дикого кабана, сам он шел без ноши, он выхватил рогатину и пронзил караульного, который, ничего не подозревая, изумлялся величине зверя. (15) Вошли человек тридцать вооруженных, они перебили весь караул, взломали ближайшие ворота, туда стремительно ворвался вооруженный отряд, затем они проследовали на форум, где и присоединились к Ганнибалу. (16) Там он разделил двухтысячный отряд галлов на три части и разослал их по городу; к каждой из них он прибавил проводниками двух тарентинцев и приказал занять самые людные улицы, (17) а когда поднимется тревога, убивать встречных римлян; горожан не трогать. Юношам-тарентинцам он велел, если они увидят издали кого-нибудь из своих, сказать ему, чтобы молчал и не беспокоился.

10. (1) Уже поднялись тревога и крик, обычные в захваченном городе, но никто толком не знал, что случилось: (2) тарентинцы думали, что пришли римляне и собираются разграбить город; римляне – что горожане вероломно восстали. (3) Префект, разбуженный тревогой, бежал в гавань и на лодке кружным путем добрался до крепости. (4) В заблуждение вводила труба, звуки которой доносились из театра. Труба была римская, изменники запаслись ею в своих целях; но грек трубил неумело, и было не понятно, кто и кому подает сигналы. (5) Когда рассвело, римляне разглядели пунийское и галльское оружие, а греки увидели тела римлян то здесь, то там: стало ясно – город взят Ганнибалом. (6) Когда стало совсем светло, римляне, оставшиеся в живых, бежали в крепость. Постепенно шум улегся, и Ганнибал велел созвать тарентинцев – пусть придут без оружия. (7) Пришли все, кроме тех, кто последовал за римлянами в крепость, чтобы разделить с ними любую участь. (8) Ганнибал обратился к тарентинцам с благосклонной речью, напомнил им, как поступил он с их земляками, взятыми в плен у Тразименского озера и под Каннами, (9) обрушился на римлян, властителей высокомерных. Он велел всем, вернувшись домой, написать на дверях свое имя;[44] дома, где этой надписи не будет, он распорядится немедленно разграбить; того, кто напишет свое имя на доме, где стоит римлянин (римляне занимали пустые дома), он будет считать врагом. (10) Собрание было распущено; помеченные двери позволили различать дома друзей от вражеских; воины по данному знаку бросились в разные стороны грабить римские обиталища. Добыча была немалой.

11. (1) На следующий день Ганнибал повел солдат на осаду крепости. Он видел, что она расположена как бы на полуострове, море омывает значительную часть, а от города отгорожена очень высокими скалами, стеной и огромным рвом – взять ее невозможно было ни приступом, ни осадными машинами. (2) Ганнибал не хотел задерживаться, охраняя тарентинцев, – у него были дела поважнее, – а чтобы римляне, сидевшие в крепости, не напали вдруг на беспомощных тарентинцев, он распорядился отгородить город от крепости валом. (3) Втайне он надеялся, что если римляне станут препятствовать этой работе, то завяжется схватка, разгорится бой – многих убьют, гарнизон будет ослаблен, и тарентинцы смогут защищать себя сами. (4) Работа была уже начата, как вдруг ворота распахнулись и римляне кинулись на сооружавших вал. Охранявшие их солдаты позволили себя оттеснить, чтобы успех раззадорил римлян, и они кинулись в погоню за многочисленным отрядом далеко ушедших карфагенян. (5) Тут по данному сигналу отовсюду появились пунийцы, которых Ганнибал держал наготове. Римляне не выдержали натиска, но бежать врассыпную было невозможно: мешали теснота самого места, начатые работы, устройства и инструменты. (6) Многие прыгали в ров, бежавших погибло больше, чем сражавшихся. (7) Никто теперь не мешал начатой работе: проведен был огромный ров, за ним поднимался вал; в нескольких шагах от него Ганнибал готовился поставить еще стену, чтобы тарентинцы могли и без его помощи защищаться от римлян. (8) Он оставил все-таки небольшой гарнизон: пусть солдаты помогают складывать стену. Сам он отправился с остальным войском к реке Галез – она протекает в пяти милях от города, и там расположился лагерем[45]. (9) Откуда он вернулся посмотреть, как идет работа, – шла она гораздо быстрее, чем он рассчитывал, и у него возникла даже надежда взять крепость – она стоит не на высоком месте, где само местоположение было бы защитой, а на равнине[46], и от города ее отделяет только стена и ров. (10) Осаду начали, используя разные машины, когда из Метапонта к римлянам пришло подкрепление; они воспрянули духом и ночью неожиданно напали на вражеские сооружения: одни сожгли, другие раскидали. Так закончилась попытка Ганнибала взять крепость приступом. Оставалась надежда на осаду, (11) но и она была шаткой: крепость находилась на полуострове, над самым входом в гавань, – для римлян море открыто, но если в город нельзя будет доставлять продовольствие морем, то бедствовать придется осаждающим, а не осажденным. (12) Ганнибал созвал тарентинских старейшин, изложил им, в каком трудном сейчас положении находится город. Нечего и думать, пока на море хозяйничают римляне, взять укрепленную крепость приступом или осадой; (13) а вот если бы у тарентинцев были суда и они мешали бы подвозу продовольствия, то римляне сразу бы вышли из крепости или сдались бы. (14) Тарентинцы согласились, но решили: пусть подавший совет поможет его осуществлению; (15) можно, конечно, пригнать карфагенские суда из Сицилии, но суда тарентинцев заперты в гавани – маленьком заливе, выход из которого охраняется римлянами. Как смогут они выйти в открытое море? (16) «Выйдут, – сказал Ганнибал, – многие затруднения, созданные природой, распутывает разум. Город ваш стоит на равнине; во все стороны расходятся ровные и достаточно широкие дороги. (17) По той, которая проведена через центр города к морю, я перевезу на телегах не очень большие суда, и море, где сейчас хозяйничает неприятель, будет в вашей власти; мы осадим крепость и с моря, и с суши и вскорости возьмем ее, или покинутую врагами, или даже с врагами вместе». (18) Речь эта внушила не только надежду, но и восхищение полководцем. Сейчас же приволокли отовсюду множество телег, связали их вместе, подвели машины вытаскивать суда, вымостили дорогу, чтобы телеги шли легче и не так трудно было везти груз. (19) Потом собрали людей и мулов, взялись за дело усердно: через несколько дней готовый снаряженный флот обошел крепость и стал на якорь у самого входа в гавань. (20) Таково было положение дел в Таренте, когда Ганнибал вернулся в свой зимний лагерь. Произошло ли отпадение Тарента в этом году или годом раньше, об этом пишут по-разному[47]. Большинство писателей, более близких к этим событиям по времени, относят его к этому году.

12. (1) Консулов и преторов задержали в Риме до пятого дня перед майскими календами[48] Латинские празднества[49]. (2) В этот день, совершив жертвоприношение на Альбанской горе[50], все отправились в свои провинции. Римляне вдруг стали богобоязненны – из-за стихов, сложенных Марцием, славным прорицателем. (3) Когда в предыдущем году по постановлению сената такие книги разыскивали и розыском ведал городской претор Марк Эмилий[51], предсказания Марция попали в его руки. (4) Он тут же передал их новому претору, Сулле. Правдивость одного из этих стихотворений подтверждали случавшиеся события, а это заставило верить и предсказанному на будущее. (5) В первом стихотворении предсказано было поражение под Каннами в таких примерно словах: «От реки, потомок троянцев[52], Канны беги, да не заставят тебя чужеземцы схватиться с ними на Диомедовой равнине. (6) Но ты не поверишь мне, пока не зальешь кровью равнину и не унесет река много тысяч твоих убитых с плодоносной земли в море великое; рыбам, птицам и зверям, населяющим земли, в снедь будет плоть твоя: так изрек мне Юпитер». (7) Сражавшиеся в тех местах знали и равнину Диомеда-аргивянина[53], и реку Канну и помнили самое поражение. (8) Прочли второе стихотворение, темное не только потому, что будущее менее ясно, чем прошедшее, но и потому, что путаней было его изложение:[54] (9) «Если желаете, римляне, изгнать врага, эту чуму, издалека пришедшую, надо, думаю, посвятить Аполлону игры; да повторяются они ежегодно, Аполлону приятные. Когда народ на эти игры отчислит часть из казны, и пусть каждый внесет за себя и своих; (10) игры будет устраивать тот претор, который разбирает тяжбы народа и плебеев; децемвиры совершат жертвоприношения по греческому обряду. Если все правильно исполните, в радости всегда пребудете и дела ваши поправятся, ибо расточит врагов ваших тот бог, который в мире содержит ваши поля». (11) На истолкование этого стихотворения ушел целый день. На следующий день сенат постановил: пусть децемвиры справятся в Книгах[55] об Аполлоновых играх и богослужении. Когда они о том справились и доложили (12) сенату, постановлено было совершать игры в честь Аполлона, а на устройство их выдать претору двенадцать тысяч ассов и двух волов. (13) Издано было и другое постановление: пусть децемвиры принесут в жертву по греческому обряду – Аполлону быка с вызолоченными рогами и двух белых коз с вызолоченными рогами[56], Латоне корову с вызолоченными рогами[57]. (14) Претор, собираясь устроить игры в Большом цирке, издал указ, чтобы народ во время этих игр делал посильный взнос Аполлону. (15) Таково происхождение этих игр в честь Аполлона, обетованных и учрежденных ради победы, а не ради здоровья, так думает большинство. Зрители в венках[58] молились и приносили обеты, матроны взывали к богам; народ угощался под открытым небом, двери были настежь[59], и день этот отметили разными молебствиями.

13. (1) Ганнибал находился под Тарентом, оба консула были в Самнии и собирались осаждать Капую. Голодала не только Капуя (при всякой затянувшейся осаде голод – бедствие обычное), но и вся Кампания: римские войска помешали им посеять хлеб. (2) К Ганнибалу отправили послов и умоляли его свезти из окрестных мест хлеб в Капую, пока консулы со своими легионами не вошли в их земли и не расставили по всем дорогам свои заставы. (3) Ганнибал велел Ганнону перейти с войском из Бруттия в Кампанию и щедро обеспечить кампанцев хлебом. (4) Ганнон выступил из Бруттия с войском и, стараясь не наткнуться на консулов, находившихся в Самнии, расположился лагерем на какой-то высотке вблизи Беневента, в трех милях от города, (5) и приказал окрестным союзникам свезти нынешний урожай в лагерь; для сопровождения обоза была предоставлена вооруженная стража. (6) В Капую он послал сказать, в какой день им явиться за хлебом; пусть соберут по окрестностям всякого рода телеги и вьючных животных. (7) Кампанцы повели себя как обычно – лениво и небрежно; прислали телег четыреста и очень мало вьючных животных. Ганнон их выбранил: голод побуждает к действию даже бессловесных животных, а они сидят себе сложа руки, – назначил приехать за пшеницей в другой день, снарядившись получше. (8) Когда обо всем этом узнали в Беневенте, жители города тотчас же отправили десять послов к консулам – римский лагерь был под Бовианом[60]. (9) Консулы, узнав о том, что было под Капуей, уговорились, что один из них поведет войско в Кампанию, и Фульвий, которому выпало ведать этой провинцией, вступил ночью в Беневент. (10) Тут он узнал, что Ганнон, находившийся поблизости, отправился с частью войска за продовольствием; его квестор выдал хлеб кампанцам; прибыло две тысячи телег и с ними толпа, безоружная и беспорядочная; все суетятся, все перепуганы, в военный лагерь затесались окрестные жители: лагерь утерял вид военного лагеря, порядка в нем уже нет. (11) Хорошенько все разузнав, консул объявил воинам: они выступят этой ночью и нападут на карфагенский лагерь. (12) Всю поклажу и весь обоз оставили в Беневенте, незадолго до рассвета подошли к лагерю и внушили врагам такой ужас, что, будь их лагерь на ровном месте, его взяли бы с ходу. (13) Карфагенян защищали укрепления и само место: подъем всюду был крут и тяжел. (14) На рассвете разгорелся жестокий бой; пунийцы не только защищали вал, но, занимая позицию более удобную, сталкивали врагов, карабкавшихся по крутизне.

14. (1) Все одолевает стойкая доблесть: кое-где добрались до вала и рвов, но дело было опасное – многих ранило и убило. (2) Консул созвал легатов и военных трибунов: надо отказаться от дерзкого начинания, безопаснее отвести сегодня войско в Беневент, а на следующий день поставить свой лагерь рядом с лагерем врага, вплотную к нему так, чтобы ни кампанцам не выйти, ни Ганнону войти. (3) Он обеспечит успех, вызвав коллегу с войском; они поведут военные действия только в этих местах. Уже трубили сигнал к отступлению; но эти планы полководца провалили солдаты, пренебрежительным криком отвергшие столь малодушный приказ. (4) Ближе всех к врагу оказалась когорта пелигнов[61]; ее префект Вибий Аккай схватил знамя и перебросил его через вражеский вал:[62] (5) «Будь я проклят и моя когорта со мной вместе, если неприятель овладеет этим знаменем». Он перемахнул через ров и ворвался в лагерь. (6) Пелигны сражались уже в неприятельском лагере, а Валерий Флакк, военный трибун третьего легиона, корил римлян за трусость: честь взятия лагеря они уступают союзникам. (7) Тит Педаний, первый центурион, выхватил знамя у знаменосца: «Это знамя и этот центурион будут в неприятельском лагере; кто не хочет, чтобы враг завладел знаменем, следуй за мной». Он перескочил ров первым, за ним – его манипул, потом и весь легион. (8) Консул, видя, как воины перебираются через вал, передумал звать их обратно; он уговаривал их показать, как мужественно ведут себя в грозную решительную минуту и римский легион, и союзническая когорта. (9) Осыпаемые стрелами воины действовали каждый на свой страх – кто в удобном, а кто и в неудобном месте; они опрокинули врага и бегом ворвались в лагерь. Многие были ранены, но даже обессилевшие, истекавшие кровью старались добраться до лагеря и умереть уже там. (10) Лагерь был взят стремительно, словно стоял он на ровном месте и не был сильно укреплен; внутри его все смешалось: была бойня, а не сражение. (11) Больше шести тысяч врагов было убито, больше семи тысяч взято в плен; взяты фуражиры-кампанцы, все телеги, все мулы и все снаряжение; огромной была и прочая добыча (Ганнон свозил в лагерь все, что награбил, проходя по полям римских союзников). (12) Уничтожив вражеский лагерь, римляне вернулись в Беневент; там оба консула – так как и Аппий Клавдий прибыл в Беневент через несколько дней – продали и поделили добычу. (13) Награждены были те, кто помог взять лагерь, прежде всего пелигн Аккай и Тит Педаний, первый центурион третьего легиона. (14) Ганнон из Коминия Окрита[63], куда пришло известие о разгроме лагеря, вернулся в Бруттий с несколькими фуражирами, случайно при нем оказавшимися; вернее сказать, бежал, а не вернулся спокойно.

15. (1) Кампанцы, услышав о беде своей и своих союзников, отправили к Ганнибалу послов сказать ему: оба консула под Беневентом, откуда до Капуи один день пути[64] – война у городских стен и ворот; если он не поспешит, Капуя окажется в руках врагов скорее, чем Арпы[65]. (2) Не только тарентинская крепость, но и весь Тарент не стоит Капуи; Ганнибал считал ее равной Карфагену – ради того нельзя бросить ее и отдать, беспомощную и беззащитную, римлянам. (3) Ганнибал обещал заняться Кампанией, а пока что отправил туда легатов и две тысячи всадников-кампанцев, чтобы защитить кампанские земли от опустошения.

(4) У римлян было много хлопот, но о гарнизоне, запертом в тарентинской крепости, они не забывали. Легата Гая Сервилия претор Публий Корнелий по распоряжению сената послал в Этрурию закупить пшеницы; с несколькими нагруженными кораблями он пробрался через неприятельскую охрану и вошел в тарентинскую гавань. (5) Положение изменилось: раньше горожане часто уговаривали воинов, почти утративших надежду, сдаться; теперь воины советовали сдаться горожанам: тарентинский гарнизон значительно усилился с приходом войска из Метапонта. (6) Жители Метапонта, вдруг избавленные от страха, который удерживал их от измены, перешли к Ганнибалу.

(7) Так же поступили жители побережья и Фурий; их побудила к этому не столько измена Тарента и Метапонта, с жителями которых они, уроженцы Ахайи, кровно связаны, сколько гнев на римлян, которые недавно перебили фурийских заложников[66]. (8) Их друзья и родственники писали и отправляли гонцов к Ганнону и Магону[67], стоявшим поблизости в Бруттии: если они с войском подойдут к их городу, то они им его сдадут. (9) Марк Атиний командовал в Фуриях небольшим гарнизоном; неприятель полагал, что его легко вызвать на безрассудную схватку: он полагается не на воинов – их у него очень мало, – а на фурийскую молодежь, которую он на такой случай разбил на сотни[68] и старательно вооружил. (10) Вожди карфагенян, войдя в земли Фурий, разделили войско: Ганнон с готовым к бою отрядом направился к городу, а Магон с конницей стал возле холмов, за которыми легко было укрыться в засаде. (11) Атиний, которому разведчики сообщили только об отряде пехоты, вывел свое войско в боевом строю; он ничего не знал об измене горожан и о вражеской засаде. (12) Пехота сражалась лениво; немного римлян билось на передовой; фурийцы скорей выжидали, чем кончится бой, а не помогали сражавшимся. Карфагеняне нарочно отступали, завлекая неосторожного врага к холмам, за которыми засели их всадники. (13) Подошли к холмам; с криком выскочили всадники и сразу обратили в бегство беспорядочную толпу фурийцев, недостаточно преданных той стороне, на которой сражались. (14) Римляне, хотя их окружали и напирали на них – тут – пехотинцы, там – всадники, бились долго, но наконец и они повернули и побежали к городу. (15) Толпа изменников распахнула ворота перед отрядом земляков, но, увидев, что римляне несутся врассыпную к городу, завопила: карфагеняне наседают, вместе с римлянами и неприятель ворвется в город, если спешно не запереть ворота. Римлян бросили на волю убийц; Атиния, впрочем, с несколькими солдатами впустили. (16) Горожане некоторое время спорили: одни считали, что надо блюсти верность, другие – что надо уступить обстоятельствам и сдать город победителям. (17) Как обычно, верх взяли злая судьба и ее наветы; Атиния и его солдат отвели к морю и кораблям, скорее заботясь о нем самом за его мягкое и справедливое правление, чем из уважения к римлянам. Карфагенян впустили в город.

(18) Консулы повели войско из Беневента в Кампанию, не только чтобы вытоптать еще не выколосившиеся хлеба, (19) но и чтобы прославить себя и свое консульство взятием Капуи, богатейшего города, и смыть с власти римлян великий позор: третий год[69] безнаказанной остается измена столь недалекого города. (20) Чтобы не оставлять Беневент без гарнизона, если Ганнибал пойдет на помощь Капуе и союзникам (не сомневались, что так он и сделает), консулы распорядились: пусть Тиберий Гракх с конницей и легковооруженными воинами идет в Беневент, а легионам, остающимся в Лукании и удерживающим ее в повиновении, назначит командира.

16. (1) Гракх, прежде чем двинуться из Лукании[70], приносил жертву и получил мрачное предзнаменование: жертвоприношение было закончено, (2) но из скрытного места выползли две змеи и обгрызли печень; их увидели, но они вдруг исчезли с глаз. (3) По совету гаруспиков жертвоприношение повторили; с внутренностей не спускали глаз, но и во второй и в третий раз змеи подползли, поели печени и уползли; никто их не тронул. (4) Гаруспики предупреждали: знамение относится к полководцу; надо остерегаться скрытых людей и замыслов, но никакая осмотрительность не могла уберечь от неотвратимой судьбы.

(5) Луканец Флав возглавлял ту часть своих соплеменников, которые держались римлян, тогда как другая отпала к Ганнибалу; уже второй год он был в должности – его сторонники сделали его претором[71], (6) как вдруг изменились его желания, он стал заискивать перед Ганнибалом, но перейти к нему и перетянуть на его сторону Луканию показалось ему мало: надо было скрепить союз с Карфагеном кровью римского полководца[72], к тому же и своего гостеприимца. (7) Он тайком явился к Магону, хозяйничавшему в Бруттии; Магон заверил Флава: если он предаст ему римского военачальника, луканцы станут друзьями Карфагена и свободные будут жить по своим законам. (8) Флав провел карфагенянина к тому месту, куда он обещал привести Гракха с немногими воинами; пусть Магон спрячет там вооруженных пехотинцев и всадников – в этом укрепленном месте их могло скрыться очень много. (9) Место хорошенько со всех сторон осмотрели и назначили день, когда выполнят свой замысел. Флав явился к римскому полководцу и заявил: он начал большое дело, но завершить его можно только с помощью самого Гракха; (10) он убедил преторов всех народов, перешедших к карфагенянам, вернуться к Риму и возобновить с ним дружеские отношения. После поражения при Каннах Риму, казалось, пришел конец, но римляне растут и крепнут, а Ганнибал сник – скоро он исчезнет. (11) Римляне простят старое преступление: их легко упросить – (12) нет народа более милостивого и незлобивого. Сколько раз прощали они их восставших предков! (13) Такие речи они хотели бы услышать от самого Гракха и пожатием рук закрепить союз, о котором они и сообщат землякам. (14) Место для переговоров уединенное, оно недалеко от римского лагеря, и там в немногих словах можно изложить суть дела: вся Лукания будет верной союзницей Рима. (15) Гракх не подозревал ни измены, ни вероломства; убежденный правдоподобной речью, он с ликторами и турмой[73] всадников очертя голову устремился в ловушку. (16) Враги появились вдруг, среди них Флав – измена была несомненна: со всех сторон в Гракха и всадников летели дротики. (17) Гракх соскочил с коня, приказал соскочить остальным и обратился к ним: судьба оставила им только одно – доблестно умереть. (18) Что еще остается маленькой кучке людей, окруженных целой толпой в ложбине, затерявшейся среди гор и лесов? Только смерть. (19) Что же? Их перережут, как скотину, и они не отомстят за себя? Не терпеть и ожидать конца, а кинуться в гневе на врагов, действовать и дерзать: облитые кровью неприятеля, они падут среди груд умирающих врагов. (20) Где перебежчик и предатель-луканец? Кто погонит его перед собой в преисподнюю, тот и прославлен, и утешен. (21) Обмотав левую руку плащом, – римляне не взяли с собой щитов, – он ринулся на врагов. (22) Бой был жарким – казалось, сражающихся гораздо больше. На римлянах не было панцирей, они находились в ложбине, и их забрасывали дротиками стоявшие над ложбиной враги. (23) Охрану Гракха перебили; карфагеняне старались взять его живым, но среди врагов он различил своего гостеприимца-луканца и с таким неистовством кинулся на вражеский строй, что уберечь его можно было, только погубив много своих. (24) Магон отправил тотчас же его тело к Ганнибалу и распорядился положить перед трибуналом[74] вместе с захваченными фасками. (25) Если эта молва верна, то Гракх погиб в Лукании на Старой, как ее называют, равнине.

17. (1) Некоторые настаивают, что Гракх был убит в земле беневентанцев около реки Калор. Он вышел из лагеря с ликторами и тремя рабами и направился к реке выкупаться; в прибрежном лозняке случайно засели враги; (2) на Гракха, голого и безоружного, напали; он отбивался камнями, которые катила река, но был убит. (3) Некоторые пишут, что по совету гаруспиков он отошел на полмили от лагеря, чтобы на месте неоскверненном принести жертву и отвратить злые предзнаменования, о которых уже говорилось[75], но его окружили две турмы нумидийцев, случайно там засевших. По правде говоря, неизвестно, где и какой смертью погиб этот прославленный муж. (4) О погребении Гракха молва идет разная: одни говорят, что его похоронили в римском лагере свои, другие – что Ганнибал (эта версия распространеннее). Перед карфагенским лагерем сложили костер, вооруженное войско церемониальным маршем обошло его вокруг;[76] (5) испанцы, по их обычаю, шли в воинском танце на три счета, бряцая оружием и дергаясь телом. Похороны устроил сам Ганнибал – со всеми почестями и подобающими словами.

(6) Так пишут те, кто считает, что это произошло в Лукании. А другие так: Гракха убили возле реки Калор, (7) враги взяли только его голову и отнесли ее Ганнибалу, который велел Карфалону сейчас же отвезти ее в римский лагерь, квестору Гнею Корнелию. Корнелий похоронил Гракха в лагере, на похоронах присутствовали все войско и жители Беневента.

18. (1) Консулы вошли в Кампанию, и их солдаты начали грабить и разорять то здесь, то там; но вылазка капуанцев и конница Магона навели на консулов такой страх и трепет, что они созвали разбредшихся солдат, кое-как построили их, но были обращены в бегство и потеряли больше полутора тысяч солдат. (2) Кампанцы и от природы горделивы, а этот успех придал им духу, и они стали дразнить римлян, часто на них нападая, но одно неосторожное и необдуманное сражение сделало консулов внимательнее и осторожнее. (3) Одним придало духу, а других укротило одно незначительное происшествие; на войне, впрочем, любая мелочь порой может много значить. (4) У Тита Квинкция Криспина[77] был гостеприимец и закадычный приятель – кампанец Бадий. Дружба их еще более окрепла, когда Бадий, заболев, лежал у Криспина (дело было до отпадения Кампании) и за ним ухаживали, не жалея ни сил, ни денег. (5) Этот вот Бадий подошел к дозорным, стоявшим у ворот, и попросил вызвать Криспина. Криспин решил, что Бадий хочет поговорить с ним как друг и приятель – (6) раздор между государствами не уничтожал связей между частными лицами: о них помнили, – и сделал несколько шагов ему навстречу. «Я вызываю тебя на поединок, Криспин, – закричал Бадий, – сядем на лошадей, удалим посторонних и поглядим, кто лучше в бою». (7) Криспин ответил: у них обоих есть враги, в схватке с которыми они и покажут свою доблесть; он же, если доведется встретиться в бою, уклонится от этой встречи, не желая запятнать руку кровью друга; затем повернулся и пошел прочь. (8) Кампанец неистовствовал: достойной его бранью он осыпал невиновного, упрекая Криспина в изнеженности и трусости, крича, что Криспин притворяется, будто хочет пощадить его, Бадия, который во всем Криспина превосходит. (9) Если разрыв дружеских отношений между государствами не влечет за собой и крушения дружбы между частными лицами, то он, кампанец Бадий, Титу Квинкцию, римлянину, пред двумя войсками отказывает в гостеприимстве. (10) Между ними нет ничего общего, никакой связи нет у врага с врагом, разорителем его родины и очага, домашнего и государственного. Если Криспин – мужчина, пусть выходит. (11) Криспин долго не отзывался, но товарищи-конники заставили его: нельзя позволить кампанцу безнаказанно оскорблять римлян. (12) Криспин только испросил у командиров разрешения выйти из строя и сразиться с врагом, его вызывающим. Получив разрешение, он вооружился, сел на лошадь и вызвал Бадия, окликнув его по имени. (13) Кампанец не замедлил ответить, враги столкнулись. Криспин ранил Бадия в левое плечо, попав копьем повыше щита, соскочил с лошади и собирался добить раненого, лежавшего на земле, (14) но Бадий успел убежать к своим, бросив и щит, и лошадь. (15) Криспин вернулся, взяв и коня, и оружие; потрясая своим окровавленным копьем, он показывал добычу. Воины славили и поздравляли Криспина; его привели к консулам, которые похвалили его и щедро одарили.

19. (1) Ганнибал двинулся от Беневента к Капуе; через три дня по своем прибытии он вывел войско в боевом строю. (2) Недавно и без него кампанцы сразились удачно – он не сомневался, что римляне не устоят перед ним и его войском, одержавшим столько побед. (3) Начался бой; римлянам приходилось худо: их осыпала дротиками неприятельская конница. Но вот наконец дан знак всадникам броситься на врага. (4) Шло конное сражение, когда вдали увидели войско Семпрония, которым командовал квестор Гней Корнелий[78]. Обе стороны испугались: не новый ли враг подошел? (5) Словно сговорившись, дали сигнал к отступлению и вернулись в лагерь; победа была одинаково возможна для обеих сторон, но римляне, когда на них налетела конница, потеряли больше людей. (6) Чтобы увести Ганнибала от Капуи, консулы следующей же ночью отправились – Фульвий в землю Кум, Клавдий в Луканию. (7) На следующий день, когда Ганнибалу доложили, что в римском лагере нет ни души, а оба войска пошли в разные стороны, (8) и он, сначала поколебавшись, за кем гнаться, решил преследовать Аппия, который, поводив врага, где хотел, другим путем вернулся к Капуе.

(9) Ганнибалу все-таки в этих местах повезло. Среди первых центурионов выделялся и ростом, и мужеством некий Марк Центений, по прозвищу Пенула. (10) Он уже отбыл срок службы и при посредстве претора Публия Корнелия Суллы доложил сенату о своем замысле: он просит дать ему пять тысяч солдат, (11) он хорошо знает и врага, и эту местность, свершит нечто важное, а уловками, которыми неприятель пользовался против наших войск, он воспользуется против изобретателя. (12) Бестолковому обещанию бестолково поверили: знание и опыт от военачальника и простого солдата требуются разные. (13) Ему дали не пять тысяч солдат, а восемь – половина граждан, половина союзников. По дороге он набрал по окрестностям добровольцев и пришел с войском, почти вдвое увеличившимся, в Луканию, где Ганнибал остановился после напрасной погони за Клавдием. (14) Сомнений и быть не могло: прославленный вождь Ганнибал – и простой центурион; войско, состарившееся в победах, – и новобранцы, беспорядочная, кое-как вооруженная толпа. (15) Обе стороны оглядели одна другую, выстроились и решительно пошли в бой. Войска, во всем неравные, сражались, однако, больше двух часов; пока командир держался, надежда не покидала римлян. (16) Наконец он, оберегая свое доброе имя, страшась будущего позора – если он уцелеет в поражении, которое навлек своей дерзкой неосмотрительностью, – бросился в гущу врагов и погиб под их мечами. (17) И даже бежать было некуда – дороги были всюду перекрыты конными заставами: из всего многочисленного отряда спаслась едва тысяча; остальные погибли так ли, иначе ли.

20. (1) Консулы опять энергично готовились к осаде Капуи; все необходимое сносили и заготовляли: (2) в Казилин свезли хлеб; в устье Вултурна, где сейчас стоит город, в небольшой крепости и в Путеолах[79] (которые уже раньше укрепил Фабий Максим) разместили еще подмогу, чтобы быть хозяевами на прибрежной морской полосе и на реке. (3) В эти две приморские крепости свезли из Остии хлеб, недавно присланный из Сардинии и закупленный в Этрурии претором Марком Юнием, чтобы зимой у войска припасов было вдоволь. (4) После поражения в Лукании добровольцы, верно служившие в войске при Гракхе, оставили службу после его смерти, словно уже не связанные никакими обязательствами79a.

(5) Ганнибал не забывал о Капуе, не собирался в такую критическую минуту бросить союзников, но, разгромив одного безрассудно яростного римского вождя, он поджидал случая расправиться также и с другим – да и с его войском. (6) Послы из Апулии донесли Ганнибалу, что претор Гней Фульвий, осаждая отпавшие от римлян апулийские города, действовал энергично и осмотрительно, но от слишком большого успеха и сам претор, и его воины, перегруженные добычей, обленились и распустились: от порядка в войске не осталось и следа. (7) Ганнибал и раньше не раз и совсем недавно мог увидеть, каким становится войско у неумелого военачальника. Он направился в Апулию.

21. (1) Около Гердонии[80] находились римские легионы и претор Фульвий. Пришло известие о приближении неприятеля; воины не ринулись без приказа в бой только потому, что были уверены: они смогут сделать это, когда захотят. (2) Следующей ночью Ганнибал слышал в римском лагере беспорядочные свирепые крики мятежных солдат, требующих вести их в бой. (3) Он не сомневался в победе: три тысячи легковооруженных воинов разместил в поместьях среди лесов и кустарников, с тем чтобы по данному знаку они выскочили из укрытий. (4) Магону и почти двухтысячному отряду всадников велел засесть по дорогам, по которым, как он думает, кинутся беглецы. Распорядившись всем ночью, на рассвете он вывел войско в боевом строю. (5) Фульвий, увлекаемый не столько собственными надеждами, сколько безотчетным порывом воинов, не заставил себя ожидать. Вышли из лагеря и построились кое-как: солдаты по своей прихоти выбегали вперед, становились, где им хотелось, по прихоти или из страха покидали свое место. (6) Первый легион и левое крыло стали впереди, и строй вытянулся в длину[81]. (7) Трибуны кричали, что при таком построении войско не может ни напасть, ни отбить нападение и неприятель прорвет его в любом месте, но солдаты не внимали добрым советам – просто пропускали их мимо ушей. (8) А перед ними стоял совсем иной вождь – Ганнибал, и совсем иное войско, и совсем по-иному построенное. И римляне не выдержали даже первого натиска и крика карфагенян; (9) командир, бестолковый и опрометчивый, как Центений, но не столь сильный духом, видя, что его солдаты дрогнули и струсили, поймал коня и бежал, сопровождаемый сотнями двумя всадников; солдаты, отброшенные назад и окруженные с флангов и тыла, были почти все перебиты: из восемнадцати тысяч человек спаслось не более двух тысяч; лагерем завладели враги.

22. (1) Когда до Рима дошла весть об этом – втором подряд – поражении, – городом овладели и скорбь, и страх; но консулы, которым принадлежало высшее командование, до сих пор воевали удачно, и это умерило тревогу. (2) К консулам отправили двух послов, Гая Летория и Марка Метилия[82], с письмом: пусть постараются собрать остатки двух войск, (3) чтобы солдаты с отчаяния и страха не сдались врагу, как это случилось после Канн, и пусть разыскивают разбежавшихся добровольцев. (4) Публий Корнелий, которому был поручен и набор новобранцев, объявил по сельским округам и рынкам[83], чтобы разыскивали добровольцев и возвращали их под знамена. Все было исполнено с великим старанием.

(5) Консул Аппий Клавдий велел Дециму Юнию, командиру флота, стоявшего в устье Вултурна, и Марку Аврелию Котте, распоряжавшемуся в Путеолах, чтобы они отправляли в лагерь сразу же корабли, что будут приходить из Этрурии и Сардинии, (6) а сам вернулся под Капую и застал другого консула, Квинта Фульвия, занятым вывозом из Казилина всего нужного для осады Капуи. (7) Оба осадили город и отозвали претора Клавдия Нерона из-под Свессулы из Клавдиева лагеря. (8) Нерон оставил там небольшой отряд, чтобы удерживать занятое место, и со всем остальным войском спустился к Капуе. Три полководца стояли теперь около Капуи, и три войска с трех разных сторон обводили город рвом и валом, возводили через небольшие промежутки укрепления и (9) то тут, то там столь успешно бились с кампанцами, старавшимися помешать их работе, что те не выходили больше из города. (10) Прежде, однако, чем эти работы были закончены, они отправили к Ганнибалу послов с жалобами: он-де бросил Капую, почти отдал ее римлянам; его заклинали прийти на помощь им, не просто осажденным, а отрезанным от мира. (11) Публий Корнелий, претор, написал консулам:[84] пусть, прежде чем закончатся осадные работы, кампанцам, тем, кто захочет, будет дана возможность выйти из города со всем своим скарбом – (12) те, кто выйдет до мартовских ид[85], не лишатся свободы и сохранят имущество; те, кто останется в городе или уйдет из него после этого числа, будет считаться врагом. (13) Это предложение было объявлено кампанцам, но они им пренебрегли и стали осыпать римлян оскорблениями и угрозами. (14) Ганнибал отвел от Гердонии свои войска, надеясь силой или хитростью взять тарентинскую крепость; ему не повезло, и он направился к Брундизию, рассчитывая, что город ему выдадут. (15) Он зря терял там время, когда к нему пришли кампанские послы с жалобами и мольбами; Ганнибал гордо ответил, что он и раньше заставлял осаждающих убираться прочь и сейчас с его приходом консулам придется плохо. (16) Обнадеженные послы пошли в Капую, но едва пробрались в город, который уже был опоясан двойным рвом и валом.

23. (1) Когда осадные работы под Капуей шли полным ходом, осада Сиракуз завершилась. Сильно и доблестно было войско и его вождь, но им помогла еще измена в городе. (2) В начале весны Марцелл колебался, идти ли ему к Агригенту и сражаться с Гимильконом[86] и Гиппократом[87] или осадить Сиракузы; (3) он понимал, что город расположен так, что его не взять ни приступом с суши или моря, ни принудить к сдаче голодом: карфагеняне подвозили съестное почти беспрепятственно. (4) Марцелл, однако, решил не оставлять попыток овладеть городом. Среди сиракузян, бежавших к римлянам, когда город только собирался изменить Риму, находилось несколько знатных человек, которым новые порядки были несносны. Марцелл предложил им переговорить со своими единомышленниками, проверить их настроение и клятвенно обещал им, что, если Сиракузы сдадутся, жителиих останутся свободными и будут жить по своим законам. (5) Вести переговоры было трудно – подозреваемых было много, а глаз не спускали с них все: не прошло бы что-нибудь незамеченным. (6) Раб какого-то изгнанника, впущенный в город как перебежчик, после встречи кое с кем устроил эти переговоры. Нескольких человек в рыбачьей лодке, прикрыв сетями, перевезли в римский лагерь[88] для переговоров с перебежчиками; потом их же еще раз, и других, и третьих – набралось восемьдесят человек. (7) Все было договорено о выдаче города с перебежчиками, когда к Эпикиду с доносом явился некий Аттал, обиженный выказанным ему недоверием. Заговорщиков пытали и казнили. (8) После этого провала вдруг появилась надежда: некоего Дамиппа, лакедемонянина, посланного сиракузянами к царю Филиппу, захватили римские моряки. (9) Эпикиду было крайне важно его выкупить; Марцелл отказом не отвечал: римляне хотели войти в дружбу с этолийцами[89], а лакедемоняне были с ними в союзе. (10) Для переговоров о выкупе выбрали место, удобное обеим сторонам (оно находилось как раз посредине между ними), около Трогильской гавани возле башни, именуемой Галеагрой[90]. (11) Туда часто приходили, и какой-то римлянин, разглядывая вблизи стены башни, пересчитал кирпичи, из которых она была сложена, и, высчитав длину каждого, установил приблизительную высоту стены. (12) Она оказалась значительно ниже, чем думал он и все остальные; взобраться на нее можно было по лестницам не очень высоким; об этом он и доложил Марцеллу. (13) Такими сведениями нельзя было пренебрегать. Подступиться к этому месту было невозможно: его строго охраняли. Приходилось ждать счастливого случая.

(14) Какой-то перебежчик сообщил: наступает праздник Дианы[91], который справляют три дня; в осажденном городе недостает то того, то другого, но вино будет литься рекой, и Эпикид предоставил его и велел городским старейшинам раздавать его по трибам91a. (15) Узнав об этом, Марцелл поговорил с несколькими военными трибунами; для смелой и трудной попытки выбрали подходящих людей – центурионов и солдат, лестницы приготовили и спрятали; солдатам велели поесть и отдохнуть: выйдут они ночью. (16) Выбрали время, когда люди, целый день евшие и пившие, спали непробудным сном. Солдатам одного манипула велено было взять лестницы, около тысячи человек, идя гуськом, тихо подошли к указанному месту, (17) без суеты и шума передовые взобрались на стену, за ними пошли другие; их мужество воодушевило и трусов.

24. (1) Уже тысяча воинов заняла часть стены; поднялись по лестницам и подошедшие остальные; подан был знак от Гексапила, к которому подошли среди полного безлюдья; (2) солдаты пировали в башнях, спали пьяные, продолжали пить еще не совсем нагрузившиеся. Немногих застали и убили в спальнях.

(3) Около Гексапила[92] есть небольшая дверь: ее стали изо всех сил ломать, а со стены, как и было условлено, подали сигнал трубой; и вот повсюду уже не тайком, а в открытую стали действовать силой. (4) Дошли до Эпипол[93], места, которое охранял сильный отряд: притворяться уже было не к чему, надо было пугать. И перепугали.

(5) Как только услышали звуки труб и крики римлян, занявших стены и часть города, караульные решили, что все кончено и город взят целиком, одни бежали по стенам, другие прыгали со стен или падали под напором перепуганной толпы. (6) Большинство не знало, однако, сколь велико бедствие: все они были не протрезвившиеся, сонные, да и вообще в большом и разбросанном городе вести из одной части плохо доходят до всех остальных. (7) На рассвете, когда Гексапил был взломан, Марцелл со всем войском вошел в город: разбуженные им жители торопились взять оружие и, насколько возможно, помочь городу, уже почти занятому. (8) Эпикид от Острова, который сиракузяне называют Насос[94], быстро шел с отрядом. Он не сомневался, что несколько неприятельских солдат перелезли через стену, караульщики – ротозеи и он этих солдат быстро прогонит. (9) Навстречу бежала перепуганная толпа; Эпикид твердил, что их рассказы страшнее, чем действительность, и рассказчики только увеличивают общий беспорядок, но, когда увидел, что вокруг Эпипол полно вооруженных солдат, повернул в Ахрадину и только подразнил неприятеля, метнув в него несколько дротиков. (10) Он боялся не столько огромного неприятельского войска, сколько измены, которой благоприятствует случай: не нашел бы он ворота в Ахрадину и на Остров запертыми в суматохе; (11) Марцелл поднялся на стену, и с высоты его глазам открылся город, пожалуй, красивейший по тем временам; говорят, он заплакал[95], и радуясь окончанию столь важной военной операции, и скорбя о городе и его старинной славе. (12) Вспоминался потопленный афинский флот, два огромных войска, уничтоженных вместе с их славными вождями[96], столько таких трудных войн с карфагенянами, (13) столько могущественных тиранов[97] и царей, и особенно Гиерон, недавно царствовавший, и все, что даровала ему судьба и личная доблесть; он прославлен своими благодеяниями римскому народу. (14) Все предстало пред его умственным взором, и тут же мелькнула мысль – сейчас все это вспыхнет и превратится в пепел, и прежде чем ввести войска в Ахрадину, он отправил сиракузян, находившихся, как было сказано, в римских войсках, ласково уговорить и убедить противника сдать город.

25. (1) Ворота и стены Ахрадины охраняли перебежчики, которым нечего было надеяться на пощаду при заключении мира; они никому не позволяли ни подходить к стенам, ни заговаривать с кем бы то ни было. (2) Марцелл после первой же неудачной попытки отступил к Евриалу[98]: это холм на окраине города, противоположной морю, над дорогой, ведущей в поля и в глубь острова: отсюда очень удобно принимать подвозимое продовольствие. (3) Начальствовал над этим укрепленным местом назначенный Эпикидом аргосец Филодем. Марцелл отправил к нему Сосиса, одного из тираноубийц[99], который в длинной, хитро составленной речи сообщил Марцеллу, что Филодему требуется время, чтобы подумать. (4) Филодем тянул с ответом, откладывая его со дня на день в расчете на то, что тем временем подойдут с войском Гиппократ с Гимильконом. Филодем не сомневался, что если он впустит их в крепость, то они уничтожат римское войско, запертое в городских стенах. (5) Марцелл, видя, что Евриал не взять и ему его не сдадут, расположился лагерем между Неаполем и Тихой[100] – это названия частей города, которые сами по себе являются городами. Он боялся густо населенных районов: солдаты, жадные до добычи, разбегутся и ему их не удержать. (6) Из Тихи и Неаполя к нему пришли в одежде умоляющих[101] послы, прося не допускать убийств и поджогов. (7) Они именно просили, а не требовали, и Марцелл, посоветовавшись, с общего согласия приказал воинам: свободных не обижать; остальное будет им добычей. (8) Лагерь огородили;[102] у ворот, открывавшихся на улицы, Марцелл расставил сильные сторожевые посты, чтобы, когда солдаты разбегутся, неприятель не ворвался в лагерь. (9) Воины по сигналу разбежались по городу: ломали двери, всюду грохот, ужас и смятение; убивать не убивали, но грабеж прекратился только тогда, когда все накопленное за долгую благополучную жизнь было расхватано. (10) Филодем, утративший всякую надежду на помощь, заручившись обещанием, что его не тронут и он спокойно вернется к Эпикиду, вывел свой отряд и сдал холм[103] римлянам.

(11) Пока все были заняты этим холмом, Бомилькар бурной ночью, когда волна не позволяла римскому флоту стоять в море на якоре, вышел из сиракузской гавани с тридцатью пятью кораблями на парусах в открытое море, оставив Эпикиду и сиракузянам пятьдесят пять кораблей. (12) Объяснив карфагенянам, в какой опасности Сиракузы, он через несколько дней вернулся с сотней судов; говорят, Эпикид щедро одарил его из сокровищницы Гиерона[104].

26. (1) Взяв Евриал и поставив там гарнизон, Марцелл избавился от одной тревоги: многочисленное неприятельское войско, впущенное с тыла в крепость, не сможет ринуться на его воинов, сидящих взаперти в городских стенах. (2) Он расположил вокруг Ахрадины в подходящих местах три стоянки, рассчитывая, что голод заставит осажденных сдаться. (3) Несколько дней на передовых постах обеих сторон стояло затишье, как вдруг прибыли Гиппократ и Гимилькон, собиравшиеся со всех сторон напасть на римлян. (4) Гиппократ укрепил свой лагерь около большой гавани[105] и дал знак сидевшим в Ахрадине – напал на старый римский лагерь, которым командовал Криспин[106]. Эпикид напал на стоянки Марцелла, а карфагенский флот пристал к берегу между городом и римским лагерем: Марцелл не сможет подать помощь Криспину. (5) Действительной опасности было меньше, чем тревоги: Криспин не только отбросил Гиппократа от укреплений, но заставил его бежать сломя голову, а Марцелл прогнал Эпикида в город. (6) Приняли на будущее все меры, чтобы обезопасить себя от неожиданного нападения. (7) А тут на оба войска пришла новая беда: чума, – стало не до войны. Осенняя непогода, нездоровая местность, жара, за городом еще более нестерпимая, чем в городе, истомила почти всех в обоих лагерях. (8) Первоначально нездоровое место и непогода вызывали болезнь и смерть; потом само лечение и соприкосновение с больными разнесло заразу[107]. Заболевшие или умирали, заброшенные и покинутые, или же уносили с собою тех, кто их лечил и за ними ухаживал, пораженные тою же страшной болезнью. (9) Каждый день похороны и смерть, днем и ночью повсюду рыдания. (10) В конце концов люди до того привыкли к этому бедствию, что не только не провожали умерших, как подобает, слезами и воплями, но не выносили трупов и не хоронили их: бездыханные тела валялись перед глазами ожидавших той же участи. (11) Мертвые умерщвляли больных, больные здоровых – страхом, заразой, тлетворным запахом. Бывало, предпочитали смерть от меча: поодиночке врывались во вражеские стоянки. (12) Болезнь поражала больше карфагенян, чем римлян: римляне, долго осаждая Сиракузы, привыкли к здешней воде и климату. (13) Сицилийцы, находившиеся в неприятельском войске, увидев, что зараза распространяется (местность была нездоровой), разбрелись по своим городам, которые были поближе. (14) Карфагенянам приюта нигде не было: погибли все до единого, погибли и Гимилькон с Гиппократом. (15) Марцелл, видя, с какой силой обрушивается болезнь, увел в город свое обессилевшее войско и дал ему передохнуть и пожить в домах. Много, однако, римских солдат от чумы погибло.

27. (1) После гибели сухопутного пунийского войска воины, служившие раньше у Гиппократа <...>[108] заняли два небольших города, недоступных по своему местоположению и вдобавок еще укрепленных: один лежал в трех милях от Сиракуз, другой – в пятнадцати. Они сносили туда съестные припасы из своих городов и призывали к себе подмогу. (2) Тем временем Бомилькар, вторично явившийся в Карфаген вместе с флотом, так рассказал о судьбе союзников и судьбе их, что карфагеняне вознадеялись не только помочь союзникам и спасти их, но и захватить римлян в как-никак захваченном ими городе. (3) Он посоветовал снарядить как можно больше грузовых судов, нагрузить их всяким грузом и увеличить флот, состоявший под его командой. (4) Из Карфагена он вышел со ста тридцатью военными судами с семью сотнями грузовых и с попутным ветром переправлялся в Сицилию, но те же ветры помешали ему обогнуть мыс Пахин[109]. (5) Молва разнесла весть о прибытии Бомилькара; он медлил; и сиракузяне, и римляне переходили от страха к надежде. (6) Эпикид испугался: если ветры, уже много дней дувшие с солнечного восхода, не утихнут, то карфагенский флот вернется в Африку. (7) Он передал Ахрадину вождям наемников, а сам отплыл к Бомилькару, (8) который держал свой флот обращенным в сторону Африки. Он опасался морского сражения не потому, что не равны были силы или у римлян было больше кораблей – больше их было у карфагенян, – но ветры были для римлян благоприятнее. Эпикид, однако, настоял: пусть испытает судьбу в морской битве.

(9) Марцелл заметил, что со всего острова созвано сицилийское войско и что подходит карфагенский флот с большим грузом. Не желая быть запертым с моря и суши во вражеском городе, он решил, хотя флот у него был меньше карфагенского, не допустить высадки Бомилькара в Сиракузах. (10) Два враждебных флота стояли около Пахина: они сразятся сразу, как только настанет затишье и суда смогут выйти в открытое море. (11) Как только юго-восточный ветер[110], свирепствовавший несколько дней, утих, Бомилькар первый снялся с якоря, решив поскорее обойти мыс и выйти в открытое море. (12) Он увидел римский флот, который направлялся к нему, и, неизвестно чего испугавшись, вышел на парусах в открытое море, миновал Сицилию, держа курс на Тарент, и отправил в Гераклею[111] гонцов с приказом вернуться грузовым судам в Африку. (13) Эпикид, лишившись такой поддержки и не желая оставаться в осажденном городе, большая часть которого была уже взята, отплыл в Агригент, не рассчитывая оттуда на что-либо повлиять и решив выжидать, чем все кончится.

28. (1) В сицилийском войске стало известно, что Эпикид покинул Сиракузы, (2) а карфагеняне бросили остров и вторично предали его римлянам. Сицилийцы переговорили с осажденными об условиях, на коих будет сдан город, и отправили послов к Марцеллу. (3) Желания эти почти совпадали с желаниями римлян: царские владения, где бы они ни находились, останутся за римлянами; сицилийцы сохраняют свою свободу, свои законы и все прочее. Пригласили на совещание тех, кому Эпикид поручил все дела; (4) их тоже отправили к Марцеллу, как и представителей сицилийского войска, требовавших, чтобы участь осажденных и в осаде не бывших была одинакова и чтобы ни те, ни другие ничего особого себе не выговаривали. (5) Их впустили повидаться с родственниками и друзьями, и они рассказали о договоре с Марцеллом. У них появилась надежда на благополучный исход: префектов Эпикида – Поликлета, Филистиона и Эпикида, прозванного Синдоном, – убили и созвали народное собрание. (6) Там говорили, что в нужде, на которую они обычно шепотом друг другу жаловались, да и в других бедствиях, нечего обвинять судьбу: от них самих зависело, как долго еще им терпеть. (7) Римляне осадили Сиракузы, сжалившись над сиракузянами, а не по ненависти к ним. Услышав, что Эпикид и Гиппократ, приспешники Ганнибала и Гиеронима, все захватили в свои руки, они начали войну и осадили город, желая захватить жестоких его тиранов. (8) Гиппократ убит, Эпикид выгнан из Сиракуз, а ставленники его перебиты; на острове не осталось клочка земли во власти карфагенян, господство на море они потеряли. Отчего же римлянам не желать, чтобы Сиракузы были благополучными, как при жизни Гиерона, верного друга римскому народу. (9) Итак, ни городу, ни его насильникам не грозит никакая опасность, кроме как от себя самих; если они упустят случай примириться с римлянами – другого, столь же удобного, больше не будет, и если очевидно, что освобождение от неистовства тиранов <... >[112].

29. (1) Речь выслушали и вполне ее одобрили, но решили, прежде чем послов, выбрать преторов, из которых и отправили к Марцеллу посольство. (2) Его глава начал так: «Не мы, сиракузяне, первыми изменили вам, но Гиероним, преступник перед вами и перед нами. (3) Когда после убийства тирана наступило затишье, не сиракузяне, а царские прихвостни, Гиппократ и Эпикид, сбили нас с толку, то застращивая нас, то обманывая. Всякий скажет, что, когда мы были свободны, мы всегда жили в мире с вами. (4) И сейчас, когда убиты те, под чьим гнетом жили Сиракузы, когда мы наконец вздохнули свободно, мы тотчас же сложили оружие, сдались, сдали вам город и его укрепления: мы понесем участь, какую вы нам назначите. (5) Боги, Марцелл, даровали тебе славу завоевателя самого славного и прекрасного греческого города; все памятные деяния наши на суше и на море делают более блестящим твой триумф. (6) Хочешь ли ты, чтобы только рассказывали, какой город ты взял? Или чтобы даже потомки могли видеть его? Его, который будет показывать каждому прибывшему с моря ли, с суши ли; тут – трофеи, взятые нами у афинян и карфагенян[113], там – твои, взятые у нас. Невредимыми ли передашь ты Сиракузы под покровительство рода Марцеллов? (7) Помните не только о Гиерониме, но и о Гиероне: Гиерон был гораздо дольше вашим другом, чем Гиероним врагом; благодеяния Гиерона вы чувствовали на деле; безумства Гиеронима привели его к собственной гибели».

(8) От римлян ничто не угрожало, но в Сиракузах началась более страшная междоусобная война. Перебежчики решили, что их выдают римлянам, и тем самым запугали вспомогательные отряды наемников: (9) те, схватившись за оружие, сначала изрубили преторов, а затем, разбежавшись по Сиракузам, в неистовстве стали убивать случайных встречных и расхищать все, что попадало под руку. (10) Не желая оставаться без командиров, они выбрали троих начальствовать в Ахрадине и троих на острове. Когда волнение наконец утихло и они стали разузнавать, чем кончились переговоры с римлянами, то стало выясняться, что на деле положение наемников и перебежчиков различно.

30. (1) В это время вернулись от Марцелла послы и сказали: подозрения наемников напрасны: у римлян нет никакой причины их наказывать. (2) Среди троих начальников в Ахрадине был испанец Мерик. В свите послов находился один из солдат вспомогательного испанского отряда[114], отправленный специально к Мерику. Он, застав Мерика одного, сначала изложил ему, в каком положении оставил он Испанию, откуда недавно прибыл, – вся она покорена римлянами. (3) Мерик может – если сочтет дело стоящим – стать главой своих единоплеменников в римском ли войске или вернувшись на родину – как пожелает. А если он предпочитает оставаться в осаде, то чего ж ему ждать – обложенному и с моря и с суши?

(4) Мерик был взволнован и решил отправить к Марцеллу – среди послов – своего брата, которого тот же испанец тайком от других провел к Марцеллу; заручившись обещанием безопасности и составив план действий, вернулся тот в Ахрадину. (5) Мерик, боясь возбудить в ком-либо подозрение, заявил, что ему не нравится это хождение послов взад-вперед, нечего ни посылать, ни принимать кого бы то ни было. Чтобы караулы лучше несли свою службу, нужно опасные места распределить между всеми и пусть каждый отвечает за свой участок. (6) Все согласились. Мерику достался участок от источника Аретузы[115] до входа в большую гавань – он сообщил об этом римлянам. (7) Марцелл посадил воинов на грузовую баржу и велел ночью подтащить ее к Ахрадине[116], а воинам – высадиться недалеко от ворот, поблизости от источника Аретузы. (8) На исходе ночи все было сделано; Мерик, как было уговорено, впустил солдат, и Марцелл на рассвете со всем своим войском бросился на Ахрадину – (9) не только ее защитники, но и отряды, стоявшие на Острове, покинув свои посты, устремились отражать натиск римлян. (10) В этой сумятице легкие суденышки, заранее снаряженные, подошли кружным путем к Острову; воины высадились и неожиданно напали на немногочисленные вражеские сторожевые посты и незатворенные ворота, которыми выбегали воины. После небольшой схватки взяли Остров, покинутый бежавшей в страхе охраной. (11) У перебежчиков вовсе не было ни стойкости, ни желания оставаться на месте; не очень-то доверяя и своим, они в разгар битвы бежали. (12) Видя, что Остров взят, что одна из частей Ахрадины захвачена и Мерик со своим отрядом присоединился к римлянам, Марцелл велел бить отбой, чтобы не разграбили царских сокровищ, молвой сильно преувеличенных.

31. (1) Бушевавших солдат укротили, а перебежчикам, находившимся в Ахрадине, дали спокойно уйти. (2) Сиракузяне наконец спокойно вздохнули, раскрыли ворота Ахрадины (3) и отправили к Марцеллу послов просить об одном: сохранить жизнь им и их детям. (4) Марцелл собрал свой совет, пригласив туда также тех сиракузян, которых восстание изгнало из родного города и которые были среди римских войск[117]. Там он и ответил послам. Благодеяний, сказал он, которые Гиерон пятьдесят лет оказывал римлянам, было не больше, чем злодеяний, совершенных за последние годы теми, кто захватил власть в Сиракузах. Но на них и обрушися груз их вины: за нарушение договоров сами они наказали себя более жестоко, чем того хотели бы римляне. (5) Третий год осаждает он, Марцелл, Сиракузы не затем, чтобы поработить: он не хочет, чтобы вожди перебежчиков захватили город и держали его под гнетом. (6) Что могли поделать сиракузяне? Пример тому дали их соотечественники, бывшие в римских отрядах, или испанец Мерик, передавший свой отряд, да и сами они, сиракузяне, когда приняли свое, хоть и запоздалое, но мужественное решение. (7) А римляне под стенами их города вынесли столько трудов и опасностей на суше и на море, что не такой уж наградой были им Сиракузы. (8) Потом он послал квестора[118] с отрядом на Остров принять и сторожить царские деньги. Город отдали на разграбление солдатам; в домах тех, кто был в римском войске, поставили охрану. (9) Было явлено много примеров отвратительной жадности, гнусного неистовства. А среди всей суматохи, какую только может породить во взятом городе страх, среди солдат, бегавших повсюду и грабивших, Архимед, как рассказывают, был занят только фигурами, которые он чертил на песке. Какой-то солдат, не зная, кто это, убил его[119]. (10) Марцелл очень был огорчен, позаботился о похоронах, разыскал родственников Архимеда и в память о нем обеспечил им жизнь в покое и уважении[120].

(11) Так были взяты Сиракузы;[121] добычи в городе оказалось столько, сколько вряд ли бы нашлось тогда в Карфагене, хотя силами он и не уступал Риму.

(12) За несколько дней до взятия Сиракуз Тит Отацилий с восемьюдесятью квинкверемами переправился из Лилибея в Утику[122] и, войдя до рассвета в гавань, захватил баржи с грузом зерна. (13) Высадившись, он разорил окрестности Утики, а всякого рода добычу погрузил на суда (14) и на третий день после отплытия из Лилибея[123] вернулся обратно со ста тридцатью баржами, нагруженными хлебом. Хлеб этот он немедленно отправил в Сиракузы. Не прибудь он так вовремя, и победители и побежденные погибли бы от голода.

32. (1) Тем же летом в Испании римские военачальники, покинув зимние лагеря, соединили свои силы. Это произошло после того, как в течение двух лет[124] ничего достопамятного сделано не было, а война велась не столько оружием, сколько сговорами и переговорами[125]. (2) Теперь был созван совет, и мнения всех сошлись: если до сих пор только и делали, что сдерживали Ганнибала, стремившегося в Италию, то теперь пришло время делать все, чтобы война в Испании была доведена до конца. (3) Полагали, что силы для того есть: той зимой призвано было в армию двадцать тысяч кельтиберов. (4) Неприятельских войск было три: Газдрубал, сын Гисгона, и Магон соединили свои войска и стояли от римлян на расстоянии, пожалуй, пятидневного пути. (5) Ближе находился сын Гамилькара – Газдрубал, полководец, давно воевавший в Испании; его войско стояло вблизи города Амторгис[126]. Его первого и хотели разбить римские военачальники: (6) надеялись, что сил для этого хватит с избытком. Беспокоило одно – как бы Газдрубал-второй и Магон, перепуганные его бегством, не ушли в непроходимые горные леса и не затянули бы войну. (7) Решили: самое лучшее разделить силы и вести войну всем войском, находившимся в Испании. Войско поделили так: (8) Публий Корнелий поведет против Магона и Газдрубала две трети войска римского и союзнического; Гней Корнелий возьмет оставшуюся треть и еще кельтиберов и сражается с Газдрубалом Баркой. (9) Оба вождя выступили вместе; кельтиберов отправили вперед к городу Амторгис, а сами расположились лагерем в виду неприятеля, от которого их отделяла река[127]. (10) Гней Сципион там и стал со своим упомянутым выше войском; Публий Сципион отправился туда, куда было назначено.

33. (1) Газдрубал проведал, как малочисленно собственное войско римлян в лагере, римлян, которым оставалось надеяться на вспомогательные отряды кельтиберов. (2) Он по опыту знал все вероломство варваров и особенно тех племен, с которыми столько лет воевал. (3) Устные сношения были легки, так как оба лагеря были полны испанцев. Тайно ему удалось за большие деньги договориться с вождями кельтиберов о том, чтобы они увели свои войска от римлян. (4) Они даже не видели в том ужасного преступления: они ведь не поднимают руку на римлян, а платят им – и не меньше, чем достало бы и за войну, – только за то, чтобы они не воевали. А ведь не только мир, но и удовольствие вернуться домой, свидеться со своими, увидеть свое добро – все это радовало всех. (5) Еще легче, чем вождей, было убедить толпу. Нечего было бояться, что малочисленные римляне задержат их силой. (6) Пусть римским вождям это служит уроком на будущее: нельзя настолько полагаться на вспомогательные отряды чужеземцев, чтобы не иметь в своем лагере превосходящих собственных сил. (7) Кельтиберы вдруг собрались и стали уходить. На все расспросы и уговоры римлян остаться они отвечали: их призывают домой местные распри. (8) Ни силой, ни просьбами нельзя было удержать союзников, и Сципион, понимая, что без них он слабее неприятеля, а с братом ему соединиться не удастся, принял единственное и очевидное спасительное решение: отступить возможно дальше и прежде всего стараться не вступать в сражение на равнине с врагом, который, перебравшись через реку, шел по пятам удалявшихся.

34. (1) В эти же дни Публия Сципиона тревожил такой же страх, опасность большая и от нового врага. (2) Молодой Масинисса[128] (которого впоследствии дружба с римлянами сделала славным и могущественным) в те времена был союзником карфагенян. (3) Он двинулся со своей нумидийской конницей навстречу Публию Сципиону и затем ни днем ни ночью не давал римлянам ни отдыху, ни сроку: (4) он не только захватывал солдат, далеко ушедших за дровами и фуражом, но носился вокруг лагеря, часто врывался в линию сторожевых постов и учинял невероятный беспорядок. (5) Часто его ночной налет приводил в трепет находившихся в лагере; римлянам приходилось быть всегда настороже – и в лагере, и за его воротами, загнанные в лагерь, они были отрезаны от всего жизненно необходимого. (6) Это была почти настоящая осада, и грозила она стать еще страшнее, если карфагеняне соединятся с Индибилисом, который, как слышно было, подходил с семью с половиной тысячами свессетанов[129], чтобы соединиться с пунийцами. (7) Сципион был осторожным и предусмотрительным вождем, но, вынужденный обстоятельствами, он принял небезопасное решение: ночью выступить навстречу Индибилису и в любом месте, где они встретятся, начать сражение. (8) Охранять лагерь он оставил небольшой гарнизон под начальством легата Тиберия Фонтея, а сам выступил в полночь и начал сражение с неприятелем, шедшим навстречу. (9) Сражались на ходу, а не выстроившись к бою; римляне одолевали в этой беспорядочной схватке. Вдруг нумидийская конница, от которой, думалось Сципиону, ему удалось ускользнуть, окружила с флангов перепуганных римлян, завязалось новое сражение – с нумидийцами, а в это время появился третий враг – карфагенские вожди, напавшие с тыла на сражавшихся. (10) Римлянам приходилось биться и с теми, и с другими – на кого броситься в первую очередь, где, сомкнувшись, пойти на прорыв? (11) Сципион сражался, ободрял солдат, появлялся там, где им приходилось худо, когда тяжелое копье пробило ему правый бок. Враги, построившись клином, шли на римлян, столпившихся вокруг своего вождя; карфагеняне, увидев, что Сципион мертвым свалился с лошади, радостно завопили, оповещая все войско о гибели римского полководца. (12) Известие это быстро облетело всех: враги ощутили себя несомненными победителями, римляне – побежденными. (13) Вождя не стало, и строй распался, воины кинулись бежать; прорваться между нумидийцами и легковооруженными вспомогательными отрядами оказалось нетрудно, но ускользнуть от многочисленных всадников и пехотинцев, бежавших так же быстро, как и лошади, было вряд ли возможно. (14) Бежавших погибло, пожалуй, больше, чем пало на поле брани, да никто бы и не остался в живых, если бы не темнело так быстро и не наступила ночь.

35. (1) Карфагенские вожди не сидели сложа руки: им везло и они сразу же после битвы, не дав солдатам даже передохнуть, торопливо, ускоренными переходами, помчались к Газдрубалу, сыну Гамилькара. Они не сомневались, что, соединив свои силы, успешно окончат войну. (2) По их прибытии солдаты и полководцы, радуясь победе, стали поздравлять друг друга: убит такой полководец, уничтожено все его войско и такая же, несомненно, победа ждет их впереди.

(3) До римлян не дошли еще вести о постигшем их несчастье, но в лагере стояла скорбная тишина: все, как это бывает, предчувствовали наивысшую беду. (4) Полководец129a видел и сам: союзники его покинули, неприятельское войско сильно увеличилось – надеяться не на что. Римляне разбиты, об этом можно было догадываться, и здравый смысл такую догадку поддерживал. Ведь только закончив эту войну, Газдрубал и Магон могли подвести сюда без сражения свои войска. (5) Разве брат[130] не остановил бы их или не пошел за ними следом? (6) А если он не смог помешать неприятелю соединиться, то разве сам он не соединился бы с братом?

(7) Встревоженный, обеспокоенный, он полагал, что единственный путь к спасению – уйти отсюда как можно дальше. Ночью – неприятель ничего не подозревал и не беспокоился – римляне вышли из лагеря и прошли довольно далеко.

(8) Когда на рассвете карфагеняне поняли, что враги ушли, они выслали вперед нумидийцев, сами самым быстрым ходом кинулись в погоню. Нумидийцы настигли уходивших еще до наступления ночи: нападая то с тыла, то с флангов, они заставили уходивших остановиться и защищаться.

(9) Сципион ободрял своих: пусть идут и на ходу сражаются, пока это еще возможно, пока их еще не настигла пехота.

36. (1) Некоторое время, то нападая, то отбиваясь, римляне слегка продвигались вперед; наступила ночь, Сципион велел прекратить сражение. (2) Он собрал своих и повел их на какой-то холм – место, недостаточно безопасное, тем более для изрядно потрепанного отряда, но все-таки на окружающей равнине некая высотка. (3) Пехотинцев заслонил обоз и конница, их окружившая, и они без труда отбрасывали налетавших нумидийцев. (4) Но когда подошли три вражеских полководца с тремя своими войсками в полном составе, стало ясно: на неукрепленном холме римлянам не отбиться. (5) Полководец оглядывался и соображал, как обвести холм валом, но на холме не росло ни кустика – нельзя нарубить даже хвороста, а земля так тверда, что нечего и думать нарезать дерну или выкопать ров. (6) Холм был и не крутой и не обрывистый, подняться по его пологим склонам врагу легко. (7) Все-таки, чтобы создать какое-нибудь подобие вала, использовали вьючные седла с привязанными к ним вьюками: из них сложили некое заграждение, а где седел не хватило, там нагромоздили всякие тюки с поклажей, доведя все сооружения до обычной высоты возводимого вала.. (8) Когда пришли сюда войска неприятелей, они без труда поднялись на холм, но необычное укрепление поразило их диковинным видом, и они остановились. (9) Со всех сторон раздавались начальственные окрики: что же они стоят перед этим игрушечным сооружением? Женщины и дети перед ним не задержались бы; почему они не растащат и не разбросают его? За этими вьюками прячутся вражеские солдаты, это наши пленные. (10) Так презрительно бранились вражеские военачальники. Нелегко, однако, было перепрыгивать через эти груды, разрубать связанные вместе вьюки, заваленные вдобавок еще какой-нибудь поклажей. (11) Разбросав баграми поклажу, враги расчистили себе дорогу, и лагерь был взят. (12) Многочисленные победители бросились на немногочисленных ошалевших солдат, но большинство убежало в соседние леса и пришло в лагерь Публия Сципиона, которым командовал его легат Тиберий Фонтей. (13) Одни говорят, что Гней Сципион при первом же вражеском налете был убит на холме; другие – что он и еще несколько человек укрылись в башне по соседству с лагерем; ее со всех сторон подожгли, и, когда сгорели двери, выломать которые не удавалось никакими силами, все схваченные в башне вместе с вождем были убиты. (14) Гней Сципион был убит на восьмом году[131] после прибытия своего в Испанию, через двадцать девять дней после смерти брата. О смерти их сильно скорбели в Риме и не меньше – по всей Испании: граждан печалила потеря войска и провинции и беда, постигшая всех. Испания горько оплакивала Сципионов, особенно Гнея: он дольше управлял страной, первый завоевал любовь населения, первый показал, как справедливы и воздержаны римляне.

37. (1) С гибелью войска, казалось, утрачена и вся Испания, но все спас один человек[132]. (2) В войске служил некий Луций Марций, сын Септимия, римский всадник, молодой человек, энергичный, мужеством и дарованием возвысившийся над тем сословием, в котором он родился. (3) К тому же он получил хорошую выучку в войске Гнея Сципиона, под началом которого он прослужил много лет и у которого научился воинскому искусству. (4) Марций, собрав разбежавшихся было воинов и каких-то людей из городских гарнизонов, составил внушительное войско, с которым и присоединился к войску Тиберия Фонтея, Публиева легата. (5) Но среди солдат простой римский всадник пользовался большим влиянием и уважением. Когда они укрепили лагерь по сю сторону Ибера, они захотели на воинском собрании избрать себе предводителя[133], (6) то все солдаты, чередуясь между собой и в охране вала и в караулах, единогласно выбрали Луция Марция. (7) Теперь все время – а его было мало – он занят был укреплением лагеря и подвозом припасов: воины выполняли все приказания бодро, не падая духом.

(8) Пришло известие о приближении Газдрубала, сына Гисгона, который перешел Ибер, чтобы покончить с войной. Когда римские солдаты увидели знак к битве, выставленный их новым предводителем, (9) они вспомнили, какие полководцы еще недавно водили их в бой и с какими силами выходили они на поле битвы. Все вдруг разрыдались: стали биться головой оземь, одни, воздев руки к небу, корили богов, другие, распростершись на земле, взывали, называя по именам, каждый к своему полководцу. (10) Невозможно было остановить этот поток жалоб, хотя центурионы и успокаивали своих воинов, и сам Марций и утешал, и журил их: они умеют только, как женщины, без толку плакать, а следовало бы воспрянуть духом, защитить себя и государство, отомстить за своих убитых вождей. (11) Внезапно услышали крики и звук трубы: неприятель оказался почти у самого вала – внезапно скорбь переплавилась в гнев, воины расхватали оружие и в неистовстве, не помня себя, кинулись к воротам и набросилась на беспечно и нестройно подходивших пунийцев. (12) Они, такого не ожидая, оторопели от страха и от удивления – откуда вдруг столько врагов, ведь все войско было почти уничтожено; откуда такая дерзость, такая уверенность в себе у разбитых и обращенных в бегство; что это за новый вождь объявился – ведь оба Сципиона убиты; кто распоряжается лагерем; кто подал сигнал к битве? (13) Невозможно было это предвидеть, и карфагеняне, недоумевающие, потрясенные, отступили, а затем, отброшенные сильным ударом, повернули вспять и побежали. (14) Произошло бы или страшное избиение обратившихся в бегство или бессмысленная, опасная погоня, но Марций поспешно дал знак к отступлению, он преградил путь передовым, кое-кого удержал сам и остановил и вернул в лагерь возбужденных солдат, все еще жаждавших крови и убийства. (15) Карфагеняне сначала в страхе кинулись прочь от вала, но, видя, что их никто не преследует, сочли, что это от страха. Тогда они с прежней презрительностью медленным шагом вернулись в лагерь.

(16) Столь же небрежно лагерь и охранялся: враг был рядом, но представлялось, что это – жалкие остатки двух армий, уничтоженных несколько дней назад. (17) Поэтому пунийцы во всем были одинаково небрежны. Марций это разведал, и у него созрел замысел, с первого взгляда скорее дерзкий, чем отважный: (18) напасть на вражеский лагерь. Он решил, что легче взять лагерь одного Газдрубала, чем защитить свой от трех армий и троих вождей, буде они снова соединятся. (19) В случае успеха он поправит бедственное положение римлян, а если его одолеют, то по крайней мере перестанут презирать того, кто первый взялся за оружие.

38. (1) Чтобы внезапность дела, и страх ночи, и замысел, не отвечающий нынешнему положению римлян, не вызвали замешательства, он созвал солдат и обратился к ним со словами ободрения и увещания: (2) «Мой долг по отношению к нашим полководцам, живым и мертвым, наша общая участь, воины, убедят каждого из вас, что власть, врученная вами мне, велика, но и тяжела и мучительна. (3) Ведь в такое время, когда, не притупи тревога мою печаль, вряд ли я настолько владел бы собою, чтобы найти какое-нибудь утешение для больной души. А я вынужден – это так тяжело, когда ты в скорби, – думать один за всех вас. (4) И даже тогда, когда нужно думать, как сохранить для отечества остатки двух армий, невозможно отвлечь свои мысли от неотвязной печали. (5) Горестная память о Сципионах жива: оба Сципиона не дают мне покоя (6) среди всех моих тревог и забот, они будят и насылают бессонницу, – и я не допущу, чтобы они и воины их, ваши товарищи, восемь лет[134] не знавшие в этих землях поражения, и чтобы государство наше остались неотмщенными. (7) Они велят мне следовать их правилам; при их жизни я беспрекословно повиновался их власти; после их смерти я стараюсь представить себе, что и когда сделали бы они, и считаю за лучшее следовать им. (8) И я хотел бы, воины, чтобы не воплями и рыданиями провожали вы их, будто мертвых: они живут и жива слава их подвигов. Всякий раз, как вспомните их, представьте себе, будто они перед вами – ободряют вас, подают знак к сражению и ведут вас в бой. (9) Таким предстал перед вами их образ – и вы дали сражение, и доказали врагам: Сципионы были не единственные римляне. (10) Народ, чью силу и доблесть не сокрушило каннское поражение, устоит под самыми жестокими ударами судьбы. (11) А теперь, после того, как вы по своей воле отважились на трудное дело, хочется испытать, на что вы отважитесь по приказу вождя. Вчера, когда вы врассыпную преследовали ошеломленного врага, давая отбой, я хотел не сломить вашу отвагу, но сохранить ее для лучшего случая и большей славы: (12) вы, подготовившись, нападете на беспечных, вооруженные – на безоружных и даже на сонных. Я, воины, не полагаюсь безрассудно на такую возможность: мой замысел подсказан самими обстоятельствами. (13) Если кто-нибудь спросит, как вы защитили лагерь – немногие от многих, побежденные от победителей, вы, конечно, ответите: именно потому, что все это внушало вам страх, вы укрепили лагерь и сами были наготове. (14) Всегда так бывает: люди перестают остерегаться, когда судьба будто бы устранила все, что внушает страх; и ты нерадив и неосторожен. (15) Меньше всего сейчас боятся враги, что мы, сами окруженные и осажденные, нападем на их лагерь. Так отважимся же на то, во что невозможно поверить, но тем оно будет легче, чем выглядит. (16) После полуночи я тихо, в молчании, выведу вас. (17) Я разведал, что у них нет порядка в смене караулов, а посты размещены как попало. Первым же криком в воротах, первым же натиском вы возьмете лагерь. Тогда среди еще сонных, перепуганных неожиданной тревогой, безоружных, захваченных прямо в постелях, произведете вы то избиение, от которого я удержал вас вчера, чем вы и были недовольны. (18) Замысел мой покажется дерзким, но в обстоятельствах трудных, когда надеяться почти не на что, отчаяннейшие решения всего правильнее. Если ты чуть помедлишь и упустишь счастливый случай, он тут же пролетит, а упущенного не наверстаешь. (19) Одно войско стоит рядом, два – неподалеку; напав сейчас, мы можем еще на что-то надеяться; вы уже проверили силы и свои, и неприятельские. (20) Если мы отложим наше решение на один день, если, прослышав о вчерашней вылазке, враги перестанут нас презирать, то есть опасность, что вражеские полководцы соединят все свои силы и нам придется выдержать бой с тремя войсками, с тремя вождями. Гней Сципион не выдержал этого, а с ним было невредимое войско. Полководцы наши погибли, разделив свои силы, (21) и врага можно одолеть, если разделить его войско и нападать на отдельные отряды. Другой возможности вести войну нет. Подождем этой ночи: она нам благоприятна. (22) Да помогут нам боги! Ступайте, подкрепите свои силы, чтобы вломиться во вражеский лагерь с тем же мужеством, с каким вы защищали свой». (23) Воины выслушали новый замысел нового предводителя, особенно радуясь тому, что он так дерзок. Остаток дня разбирали оружие и подкрепляли телесные силы; большую часть ночи спали и перед рассветом выступили.

39. (1) В шести милях за ближайшим карфагенским лагерем стояло другое их войско, между ними в лесной чаще была ложбина. Почти в середине этого леса Марций с пунийским умением[135] спрятал когорту римской пехоты и при ней всадников. (2) Заняв таким образом середину дороги, Марций в полной тишине повел свой отряд на ближний лагерь врага. Перед воротами не было караульных, на валу не стояла охрана; римляне проникли во вражеский лагерь будто в собственный – сопротивления не встретили. (3) Тут затрубили трубы и поднялся крик: кто рубил полусонных врагов, кто поджигал хижины, крытые сухой соломой, кто стал в воротах, чтобы помешать бегству неприятеля. (4) Враги потеряли голову от этих криков, резни, пожаров: ничего не слыша и не соображая, они, безоружные, натыкались на отряды вооруженных воинов; (5) мчались к воротам – дорога преграждена, – и они прыгали с вала. (6) Ускользнувшие кинулись к другому лагерю; их окружили когорта и всадники, сидевшие в засаде, и перебили всех до одного. (7) Если кому и удалось бы спастись, то предупредить своих о несчастье он бы не смог: захватив один лагерь, римляне перебежали в другой. (8) А там – в отдалении от противника – на рассвете многие разбрелись за фуражом, за дровами, за добычей. Небрежение дошло до полной распущенности: лежало оружие близ постов; безоружные солдаты сидели на земле, лежали, разгуливали у ворот и вала. (9) С ними, спокойными и беспечными, начали бой римляне, разгоряченные недавним сражением, разъяренные победой. Напрасно пытались сопротивляться в воротах: при первом же крике в суматохе сбежались со всего лагеря. (10) Завязалась жестокая схватка, и длилась бы она долго, если бы карфагеняне не заметили, что щиты у римлян в крови – римляне, очевидно, уже одержали победу в каком-то сражении. Страх охватил карфагенян; в ужасе все кинулись бежать. (11) Бежали врассыпную, куда только вела дорога; некоторых перебили; лагерь был брошен. Под водительством Марция за один день и одну ночь взяли два лагеря.

(12) Клавдий[136] (тот, что перевел Ацилиеву летопись[137] с греческого языка на латинский) пишет, что врагов убито было около тридцати семи тысяч, а взято в плен около тысячи восьмисот тридцати человек. (13) Добыча была огромной: между прочим, взяли серебряный щит весом в тридцать семь фунтов с изображением Газдрубала Барки, (14) Валерий Антиат[138] пишет, что взят был только лагерь Магона, а врагов убито семь тысяч; в другом сражении, сделав вылазку, сражались с Газдрубалом: убито десять тысяч, в плен взято четыре тысячи триста тридцать человек. (15) Пизон[139] пишет, что, когда Магон врассыпную преследовал отступающих наших, сидевшие в засаде римляне убили пять тысяч человек.

(16) Все прославляют имя вождя Марция, к поистине славным подвигам, им совершенным, добавляют всякие чудеса.

(17) Так, он будто бы беседовал с окружавшими его воинами, и они с ужасом увидели, как его голова объята пламенем, а сам он этого не чувствовал. Памятником его победы над пунийцами до пожара на Капитолии[140] был в храме щит с изображением Газдрубала – щит этот называли Марциевым. (18) В Испании наступило длительное затишье: обе стороны после стольких побед и поражений медлили, не отваживаясь на решительные действия.

40. (1) Пока это происходило в Испании, Марцелл в завоеванных Сиракузах и в остальной Сицилии все устраивал честно и доброжелательно, к вящей славе своей и римского народа. Он отвез в Рим украшавшие город статуи и картины, которыми изобиловали Сиракузы. (2) Они были добычей, захваченной у врага, были взяты по праву войны. Однако отсюда пошло и восхищение работами греческих искусников, и распространившаяся распущенность, с какой стали грабить святилища, как и прочие здания. Эта распущенность впоследствии обратилась и против римских богов, и того самого храма, который впервые был изумительно украшен Марцеллом. (3) Чужестранцы чаще всего посещали храмы у Капенских ворот, освященные Марцеллом[141], ради их замечательных украшений – из них сохранилась лишь очень малая часть[142].

(4) К Марцеллу приходили посольства почти ото всех городов Сицилии; просьбы их были разными, как и их положение: тех, которые до взятия Сиракуз не отпали или возобновили старый союз, принимали как верных союзников, так с ними и обращались; тем, кто сдался из страха после того, как Сиракузы были взяты, победитель диктовал законы как побежденным. (5) А война не вовсе утихла: под Агригентом против римлян остались Эпикид и Ганнон, уцелевшие в предыдущих сражениях; к ним присоединился и третий вождь, посланный Ганнибалом в замену Гиппократа: уроженец Гиппакры[143], ливифиникиец родом[144] – земляки звали его Муттином, человек деятельный и хорошо изучивший у Ганнибала военное дело. (6) Эпикид и Ганнон дали ему в подмогу нумидийцев, и он, бродя с ними по полям и вовремя приходя на помощь тому, кто в ней нуждался, поддерживал в союзниках чувство верности. (7) Вскоре вся Сицилия заговорила о нем; сторонники карфагенян возлагали на него самые большие надежды. (8) Теперь карфагенский полководец и сиракузянин, запертые в Агригенте[145], осмелились выйти за городские стены (с Муттином они не посоветовались, но на него полагались) и стали лагерем у реки Гимера. (9) Марцеллу донесли об этом; он тотчас вышел с войском и милях в четырех от неприятеля остановился, выжидая, что тот будет делать и покажется ли. (10) Муттин, однако, не позволил, медлительно размышляя, выбирать место и время: он перешел реку и ринулся, наводя страх и все опрокидывая, на вражеские передовые посты. (11) На следующий день произошло почти правильное сражение, и он загнал врага в укрепления. Но Муттину пришлось вернуться: в лагере восстали нумидийцы и почти триста человек их ушло в Гераклею Миносову. Он отправился успокаивать и возвращать их. Говорят, он настоятельно уговаривал обоих вождей не завязывать сражения, пока он не вернется. (12) Его слушали с досадой, и особенно Ганнон, которому уже давно не давала покоя слава Муттина: ему, карфагенскому полководцу, посланному сенатом и народом, будет указывать какое-то африканское отродье. (13) Он заставил Эпикида, который не торопился, перейти реку и готовиться к бою: если поджидать Муттина и они выиграют сражение, то вся слава, конечно, достанется Муттину.

41. (1) Марцелл считал, что недостойно его, побеждавшего на суше и на море, сумевшего отбросить от Нолы гордого победой под Каннами Ганнибала, теперь отступить перед врагом. Он велел воинам спешно вооружаться и выносить знамена; (2) он выстраивал войско, когда к нему на всем скаку подлетело из вражеского лагеря десять нумидийцев, которые сообщили: во-первых, триста их земляков не успокоились после мятежа и ушли в Гераклею; (3) во-вторых, их предводителя накануне самого сражения из зависти к его славе куда-то услали и они участия в битве принимать не будут. (4) Нумидийцы – народ неверный, но тут обещание свое они сдержали. Римляне воспрянули духом: быстро пронеслась по рядам весть: конница – а ее римляне больше всего боялись – ушла от карфагенян. (5) И карфагеняне были напуганы: не говоря уже о том, что нумидийская конница была их главной опорой, страшила мысль, как бы она не напала на них самих. (6) Сражались недолго: первый же натиск решил все: нумидийцы спокойно стояли на флангах, а когда увидели своих бегущими, постепенно к ним присоединились. (7) Увидев, что все в страхе кинулись в Агригент, и боясь оказаться в осаде, они разбрелись по соседним городам. Убитых было много тысяч, в плен взяли <…>[146] человек и восемь слонов. Это было последнее сражение, данное Марцеллом в Сицилии. Он победителем вернулся в Сиракузы.

(8) Год уже подходил к концу; сенат в Риме постановил, чтобы претор Публий Корнелий написал в Капую консулам: (9) Ганнибал далеко, никаких важных военных действий под Капуей нет; не угодно ли одному из них вернуться в Рим на выборы магистратов. (10) Получив письмо, консулы уговорились: пусть Клавдий займется выборами, а Фульвий останется под Капуей. (11) В консулы были избраны Гней Фульвий Центимал[147] и Публий Сульпиций Гальба, сын Сервия, не занимавший до того ни одной курульной должности. (12) Преторами избраны были Луций Корнелий Лентул, Марк Корнелий Цетег, Гай Сульпиций, Гай Кальпурний Пизон. (13) Пизону достались судебные дела в Городе;[148] Сульпицию – Сицилия, Цетегу – Апулия, Лентулу – Сардиния. Консулам было на год продлено командование.

КНИГА XXVI

1. (1) Консулы Гней Фульвий Центимал и Публий Сульпиций Гальба, вступив в должность в мартовские иды [211 г.], созвали на Капитолии[1] сенат для совещания с сенаторами о положении государства, о ведении войны, о провинциях и войске. (2) Консулам прошлого года, Квинту Фульвию и Аппию Клавдию, продлили командование войсками, которые у них были, и вдобавок велели держать Капую в осаде, пока она не будет взята. (3) Это особенно заботило римлян – не из-за гнева, пусть самого справедливого. Думалось, что славный и сильный город, (4) который, отложившись от Рима, увлек за собой еще несколько, и теперь, буде он покорится вновь, так же склонит других к уважительному признанию прежней власти[2]. (5) Преторам прошлого года продлили командование: Марку Юнию – в Этрурии и Публию Семпронию – в Галлии, оставив им по два легиона, какие у них были.

(6) Продлили командование Марцеллу, чтобы он проконсулом закончил войну в Сицилии с тем же войском, какое у него было; (7) если потребуется ему пополнение, пусть возьмет его из легионов, которыми командовал в Сицилии пропретор Публий Корнелий, (8) только пусть не берет никого из тех, кому сенат отказал в отставке и запретил возвращаться на родину до конца войны[3]. (9) Гаю Сульпицию, которому выпало ведать Сицилией, даны были два легиона, которыми до того командовал Публий Корнелий, а пополнение – из войска Гнея Фульвия, позорно разбитого и обращенного в бегство в прошлом году в Апулии[4]. (10) Его солдатам сенат определил такой же срок службы, что и сражавшимся под Каннами. И тем, и другим к вящему их позору запрещено было зимовать по городам и разбивать зимний лагерь ближе чем в десяти милях от какого бы то ни было города. (11) Луцию Корнелию в Сардинии даны были два легиона, которыми раньше командовал Квинт Муций; если потребуется пополнение, пусть консулы объявят набор. (12) Тит Отацилий и Марк Валерий[5] пусть охраняют побережья Сицилии и Греции сухопутным войском и флотом: Грецию – пятьдесят кораблей и один легион; Сицилию – сто кораблей и два легиона. В этом году на суше и на море воевали у римлян двадцать три легиона[6].

2. (1) В начале этого года сенат, получив письмо от Луция Марция, высоко оценил совершенное им[7]. Но на письме Марций надписал «пропретор сенату», хотя эта власть ему не была дана ни волей народа, ни постановлением сената. Это смутило многих сенаторов: (2) избрание начальника войска, комиции вместе с ауспициями в лагере, в провинциях в отсутствие должностных лиц, переданные неосмотрительным солдатам, – все это плохой пример. (3) По мнению некоторых, об этом деле следовало доложить сенату; предпочли, однако, отложить обсуждение до отбытия всадников, привезших письмо от Марция. (4) А пока решили написать, что сенат позаботится о продовольствии и одежде для войска. На письме не написали «пропретору Луцию Марцию», чтобы не предрешать исход будущего обсуждения. (5) Всадников отослали, и сразу же консулы поставили дело на рассмотрение. С общего согласия решено было договориться с народными трибунами, чтобы те при первом удобном случае спросили народ, кого послать в Испанию командующим к войску, которым прежде командовал Гней Сципион. (6) С трибунами договорились; все, однако, были заняты другим спором. (7) Гней Семпроний Блез[8], назначив день, вызвал в суд Гнея Фульвия и на сходках поносил его за потерю войска в Апулии; многие, говорил он, военачальники по легкомыслию и незнанию заводили войско в места гиблые, (8) но до Гнея Фульвия никто так не развращал свои легионы, прежде чем погубить их; можно сказать, его войско погибло, еще не увидев врага, и побеждено оно было не Ганнибалом, а собственным полководцем. (9) Никто, голосуя за него, не представлял себе, кому вверяет он власть, кому войско. (10) В чем разница между Тиберием Семпронием[9] и Гнеем Фульвием? Тиберий Семпроний, получив войско, составленное из рабов, выучкой и строгостью быстро превратил людей без роду и племени в солдат, опору союзникам и грозу врагам[10]. Кумы[11], Беневент[12] и другие города они вернули римскому народу, вырвав их из пасти Ганнибала. (11) Гней Фульвий, имея войско римских квиритов[13], людей благородного происхождения, воспитанных как свободные, заразил их пороками рабов: свирепые и распущенные среди союзников, малодушные и трусливые перед врагом, они не смогли выдержать не то что нападения пунийцев, а одного их крика; (12) неудивительно, что солдаты не устояли в бою, видя, как их командир кинулся бежать первым; (13) гораздо удивительнее, что нашлись и среди них такие, которые пали, сражаясь, что не все поддались, как Гней Фульвий, страху и смятению: Гай Фламиний, Луций Павел, Луций Постумий Гней и Публий Сципионы[14] предпочли умереть в строю и не покинуть войско, попавшее в окружение. (14) Гней Фульвий вернулся в Рим с известием о гибели войска чуть ли не один-одинешенек. Какой позор! Воины, бежавшие под Каннами с поля боя, вывезены в Сицилию, и их отпустят, только когда неприятель уйдет из Италии; такова же, по декрету сената, участь легионов Гнея Фульвия, (15) а сам Гней Фульвий, покинувший сражение, начатое по его легкомыслию, остается безнаказанным и проведет старость по харчевням и непотребным домам, где проводил и молодость, а его солдаты, чья вина только в том, что они уподобились своему предводителю, почти что сосланы; они несут воинскую службу и лишены чести воина. Неодинакова в Риме свобода для бедного и богатого, для должностного лица и частного человека.

3. (1) Обвиняемый сваливал вину на солдат: они неистово рвались в бой; он вывел их в бой не тогда, когда им хотелось (день клонился к вечеру), а на следующий день; построил он их в боевом порядке вовремя и в удобном месте. Убоялись ли они прославленного врага или не выдержали его натиска, но все кинулись врассыпную, (2) и толпа увлекла его, как это было с Варроном под Каннами[15] и со многими военачальниками. (3) Да и какая польза государству, останься он один на поле боя? Разве что его смерть могла избавить государство от будущих бедствий. (4) Не был он заведен нехваткой продовольствия в места трудные, не вел он свое войско неизвестной дорогой и не попал с ним в засаду: побежден он в бою, открыто. Сердца его воинов и врагов не в его власти: каждого человека делает смелым или трусливым его природа.

(5) Дважды выступал обвинитель и требовал пени;[16] в третий раз привлекли свидетелей – Фульвия позорили всячески, и очень многие под клятвой показывали, что начало смятению и бегству положил претор: (6) покинутые им воины бежали, решив, что командир испугался не зря. Собрание пылало гневом, потребовали даже казни Фульвия. (7) Тут возник новый спор: Фульвий заявил, что с него дважды требовали денег, а в третий раз требуют уже жизнь, и обратился к народным трибунам. (8) Те ответили, что не препятствуют своему сотоварищу, обвинителю, – да это и разрешено ему обычаем предков. Он волен действовать, как предпочтет – по закону или согласно обычаю, – пока не добьется казни виновного или денежного взыскания[17]. (9) Семпроний[18] заявил, что он обвиняет Фульвия в тягчайшем преступлении, и потребовал от городского претора, Гая Кальпурния, назначить день для народного собрания[19]. (10) Подсудимый попытался найти другой выход: не может ли прибыть на суд его брат Квинт Фульвий (он был славен своими подвигами[20], и надеялись, что он вот-вот возьмет Капую). Фульвий писал и просил об этом, жалобно умоляя за брата; сенаторы запретили ему, во имя государственных интересов, оставлять Капую. Когда наступил день комиций, Гней Фульвий ушел в изгнание – в Тарквинии. Народ признал[21] эту ссылку законным наказанием.

4. (1) Война тем временем всей силой обрушилась на Капую. Ее, однако, не брали приступом, а держали в осаде – рабы и простой народ не выдерживали голода, и нельзя было сквозь цепь сторожевых постов послать вестников к Ганнибалу. (2) Нашелся нумидиец, который заявил, что врагам не попадется и письма доставит. Он действительно отправился ночью, пройдя посередине римского лагеря. У кампанцев затеплилась надежда, и они, пока еще были силы, стали отовсюду делать вылазки: (3) хотя многие конные сражения кончались для них почти благополучно, пехоту одолевали. Но римлян не столь радовали победы, сколь огорчали поражения от врага, кругом осажденного и почти обессилевшего. (4) Наконец придумали, как при нехватке сил помочь делу сообразительностью.

Из всех легионов выбрали юношей сильных, легких и быстрых, им выдали круглые щиты, меньше размером, чем у всадников, и по семь дротиков длиной в четыре фута[22], с железными наконечниками, как на копьях у легковооруженных[23]. (5) Всадники приучили этих юношей вскакивать сзади них на лошадь и быстро по сигналу соскакивать. (6) Ежедневно упражняясь, юноши привыкли смело прыгать; они и выступили против кампанских всадников, выстроившихся на равнине, лежащей между лагерем и городской стеной. (7) Когда дошло до метанья дротиков, легковооруженные по данному сигналу спрыгнули с лошадей. Всадники внезапно превращаются в пехотинцев, нападают на вражескую конницу (8) и осыпают ее градом дротиков; метали не целясь, но ранили много людей и лошадей, а главное – напугали неприятеля неожиданным и необычайным приемом. На смятенных врагов бросались всадники: бегство и избиение продолжались до самых ворот; (9) римская конница с тех пор всегда оставалась победительницей. (10) Решено было иметь легковооруженных в легионах; говорят, совет объединять действия пехоты и конницы подал центурион Квинт Навий, за что военачальник и отличил его.

5. (1) В таком положении были дела под Капуей. Ганнибал разрывался: надо было взять Тарентскую крепость и нельзя было упустить Капую. (2) Но Капуя значила больше; на нее обращены были взоры всех союзников и врагов: ее судьба должна была стать примером, каковы бы ни были в свое время последствия ее отпадения от римлян.

(3) Ганнибал, оставив большую часть обоза и все тяжеловооруженное войско в Бруттии, направился в Кампанию с отборной пехотой и конницей, способной идти ускоренным маршем. За стремительно двигавшимся Ганнибалом шло тридцать три слона. (4) Он остановился в укромной долине за Тифатами[24], горой, нависшей над Капуей; завладел крепостцой Галатией[25], выгнав ее гарнизон, и обратился на осаждавших Капую. (5) Предварительно он сообщил в Капую, чтобы капуанцы в то самое время, когда он нападет на римский лагерь, открыли все ворота и дружно высыпали на врага. Страх он навел великий. (6) С одной стороны он повел нападение сам, а с другой – высыпала вся кампанская конница с пехотой и с ними пунийский гарнизон, которым командовали Бостар и Ганнон. (7) Римляне, чтобы в сумятице не кинуться всем в одну сторону и не остаться где-нибудь без прикрытия, (8) разделили войско так: Аппий Клавдий против кампанцев; Квинт Фульвий против Ганнибала; Гай Нерон, пропретор, с конницей шести легионов – вдоль дороги на Свессулу[26], легат Гай Фульвий Флакк с союзнической конницей – по реке Вултурн[27].

(9) Сражение началось не только с обычного громкого клича и беспорядочного гула; вдобавок к мужским голосам, конскому ржанью и лязгу оружия толпа трусливых кампанцев, разместившихся по стенам, гремя медью, словно при лунном затмении[28] в ночной тишине, подняла такой крик, что отвлеклись от боя даже сражающиеся. (10) Аппий легко отбросил кампанцев от вала; тяжелей приходилось Фульвию, на которого наступал Ганнибал с пунийцами. (11) Шестой легион отступил; когорта испанцев[29] с тремя слонами дошла до самого вала и прорвала римский строй в середине; они надеялись ворваться в римский лагерь, но боялись, как бы не оказаться отрезанными от своих. (12) Фульвий, видя, что легион в страхе и лагерь в опасности, уговаривает Квинта Навия и других старших центурионов напасть на вражескую когорту, сражающуюся под валом. (13) Минута, говорит он, решающая: если дать врагам свободно пройти, они ворвутся в лагерь, и это будет им легче, чем прорвать плотный строй войска: надо их перебить под валом. (14) Это – дело недолгое: врагов немного, от своих они отрезаны; римляне испугались, что их строй прорван: вот пусть и обратят его на неприятеля с обеих сторон, чтобы он оказался в тисках. (15) Навий, услышав речь вождя, выхватил знамя[30] у знаменосца второго манипула гастатов и устремился на врагов, грозя бросить знамя в их середину, если воины сейчас же не пойдут за ним в бой. (16) Он был огромного роста в сверкающих доспехах; высоко поднятое знамя обращало на него глаза сограждан и врагов. (17) Когда он дошел до испанских знамен, в него со всех сторон полетели копья и чуть не весь вражеский строй кинулся на него, но ни толпа врагов, ни град дротиков не смогли остановить его ярость.

6. (1) И легат Марк Атилий со знаменем первого манипула принцепсов того же легиона двинулся на испанскую когорту. Начальники лагеря легаты Луций Порций Лицин и Тит Попилий упорно бились перед валом и убили слонов, уже взбиравшихся на вал. (2) Тушами слонов завалило ров: вот и мост или насыпь для перехода врагу. На трупах слонов завязалась жестокая свалка. (3) От одной стороны римского лагеря кампанцы и карфагенский гарнизон были отогнаны; бились у самых ворот Капуи, выходящих к Вултурну;[31] (4) врывавшихся римлян сдерживали не столько воины с их оружием, сколько метательные машины, поставленные над воротами и своими снарядами не подпускавшие к ним. (5) Приостановила натиск римлян и рана Аппия Клавдия: он, стоя перед знаменами, одобрял воинов, когда копье попало ему в грудь под левое плечо. Очень много врагов перебили перед воротами; остальных перепуганных загнали в город. (6) Ганнибал, видя гибель испанской когорты и упорство, с каким защищают лагерь, оставил осаду и стал отходить с пехотой, прикрывая ее с тыла конницей. (7) Легионеры рвались преследовать врага, но Флакк велел бить отбой – довольно того, что и кампанцам от Ганнибала помощи было мало, и Ганнибал это сам почувствовал.

(8) Убито было в тот день, по словам описывающих эту битву, восемь тысяч у Ганнибала, три у кампанцев; у карфагенян отнято пятнадцать знамен; у кампанцев – восемнадцать. (9) У других писателей я вычитал, что битва эта вовсе не была такой трудной, что больше было пустого страха, чем воинского пыла, когда в римский лагерь неожиданно ворвались со слонами испанцы и нумидийцы (10) и слоны прошли по лагерю, с шумом опрокидывая палатки, а испуганные мулы и лошади, оборвав привязи, разбежались. (11) Суматоха еще усилилась обманом: Ганнибал подослал людей, знавших латинскую речь и одетых по-италийски, чтобы они именем консулов объявляли: лагерь-де взят, пусть каждый солдат позаботится о себе и бежит в соседние горы. (12) Обман, правда, быстро распознали; врагов перебили много; слонов выгнали огнем из лагеря.

(13) Это сражение, как бы ни началось оно, как бы ни кончилось, было последним перед сдачей Капуи. Медикс тутикус кампанцев[32] этого года, Сеппий Лесий, вышел из простого и бедного народа. (14) Его мать когда-то просила гаруспика истолковать знамение, посланное ее сыну. Тот ответил, что главная власть в Капуе еще перейдет к этому мальчику. (15) Мать, как рассказывают, и внимания не обратила на эти слова: «Да, конец кампанцам, если высшая власть перейдет к моему сыну». Шутка обернулась правдой. (16) Кампанцы были измучены войной и голодом; надежды выстоять не было; те, кому рождение давало право на высокий пост, от него отказывались. (17) Лесий, скорбя, что первые люди Капуи ей изменили, принял, последний из всех кампанцев, высшую должность в городе.

7. (1) Ганнибал, видя, что он не может ни вызвать римлян на сражение, ни прорваться через их лагерь к Капуе, (2) и боясь, как бы новые консулы не отрезали его от обоза, решил отказаться от тщетных замыслов и сняться с лагеря. (3) Раздумывая, куда бы идти, он вдруг решил двинуться к Риму, где голова всей войны. Это было его всегдашним желанием, но он упустил случай после битвы при Каннах – на него за то многие негодовали, да он и сам в том каялся[33]. (4) При неожиданном переполохе, пожалуй, удастся занять какую-то часть города, (5) а если Рим окажется в опасности, то оба римских военачальника или один из них тотчас оставят Капую; если они разделят войско, то оба станут слабее и будут содействовать удаче его или кампанцев. (6) Беспокоило его одно: как бы кампанцы не сдались сразу же после его ухода. Он прельстил подарками готового на все нумидийца: пусть тот под видом перебежчика войдет в римский лагерь и – с другой его стороны – тайком проберется с письмом в Капую. (7) Письмо было полно уговоров: он ушел-де на благо им, он отвлечет римское войско и его военачальников от осады Капуи на защиту Рима, (8) пусть не падают духом, потерпят еще несколько дней – и римляне снимут осаду. (9) Затем Ганнибал приказал подвести суда, захваченные на реке Вултурн, к маленькому укреплению, которое он выстроил еще раньше защиты ради[34]. (10) Когда ему сообщили: судов столько, что он может переправиться в одну ночь со всем войском, он запасся продовольствием на десять дней и переправил еще до рассвета свои легионы, с ночи стоявшие на берегу.

8. (1) Обо всем этом Фульвий Флакк узнал еще заранее от перебежчиков и написал сенату. Люди были настроены по-разному: каждый смотря по своему характеру. (2) Все были встревожены, сенат созвали немедленно, Публий Корнелий, по прозвищу Азина[35], забыв о Капуе и обо всем на свете, стал сзывать на защиту Города все войска, находившиеся в Италии. (3) Фабий Максим считал позором оставить Капую, пугаться угроз Ганнибала, гонять туда-сюда войска по его указке. (4) Ганнибал, победитель при Каннах, не осмелился идти к Городу, а когда его прогнали от Капуи, он исполнился надежды взять Рим. (5) Не осаждать Рим он идет, а вызволять осажденную Капую. Рим защитят с войском, в нем находящимся, Юпитер, свидетель нарушения договора Ганнибалом, и другие боги. (6) Эти противоположные мнения победило мнение Публия Валерия Флакка[36], отвергшего крайности. Памятуя и о Риме и о Капуе, он написал военачальникам, находившимся под Капуей, какой гарнизон охраняет Рим; они знают сами, сколько сил у Ганнибала и сколько войска нужно для осады Капуи. (7) Поэтому если часть войска с военачальником во главе можно отправить в Рим, причем осада Капуи не ослабеет, (8) то пусть Клавдий и Фульвий договорятся между собой, кому осаждать Капую, а кому идти к Риму и не допустить осады родного города.

(9) Это сенатское постановление было доставлено проконсулу Фульвию в Капую: сотоварищу его, страдавшему от раны, пришлось вернуться в Рим. Отобрав из трех войск тысяч пятнадцать пехотинцев, он перевел их, а также тысячу всадников через Вултурн. (10) Удостоверившись, что Ганнибал пойдет по Латинской дороге, он заранее предупредил граждан Сетии, Коры и Ланувия, расположенных при Аппиевой дороге: (11) пусть заготовят продовольствие и у себя в городах и подвезут его к дороге из отдаленных сел, пусть стянут в города гарнизоны, чтобы каждый город мог рассчитывать на свои силы.

9. (1) Ганнибал, перейдя Вултурн, в тот же день стал лагерем недалеко от реки. (2) На другой день, миновав Калы, он прошел в область сидицинов: один день грабил ее и опустошал, а затем пошел через области Свессы, Аллиф и Казина по Латинской дороге[37]. Под Казином Ганнибал постоял два дня, опустошив всю округу, (3) минуя Интерамну и Аквин[38], пришел в область фрегелланцев[39] к реке Лирис[40], где увидел сломанный ими мост, чтобы замедлить продвижение Ганнибала. (4) И Фульвию пришлось задержаться у Вултурна: суда Ганнибал сжег, а плоты, чтобы переправить войско, Фульвий соорудил с трудом – едва хватило леса[41]. (5) После переправы на плотах оставшийся путь был для Фульвия уже легок: не только в городах, но и вдоль дороги были заботливо сложены съестные припасы; солдаты шли бодро, уговаривая друг друга прибавить шагу: идут ведь защищать родной город.

(6) Гонец из Фрегелл шел днем и ночью, вести, принесенные им, ужаснули Рим. Их разнесли по городу, добавляя к услышанному пустые выдумки, которые еще сильнее переполошили всех. (7) Женский плач слышался не только из домов; женщины высыпали на улицы, бегали из храма в храм, обметали распущенными волосами алтари[42] и, (8) стоя на коленях, воздевая руки к небу, молили богов вырвать Город из вражеских рук, избавить от насилия матерей-римлянок и маленьких детей. (9) Сенаторы находились на форуме: каждый из должностных лиц мог в любую минуту к ним обратиться: одни получали распоряжения и отправлялись исполнять свои обязанности, другие спрашивали, нет ли какого-нибудь поручения. В крепости, на Капитолии, по стенам, вокруг города, даже на Альбанской горе и в Эфуле[43], в крепости, ставят охрану. (10) Среди всей этой тревоги доносят: проконсул Квинт Фульвий выступил с войском из Капуи. Дабы власть его не была умалена по прибытии в город, сенат постановил приравнять власть Квинта Фульвия к консульской. (11) Ганнибал в отместку за разрушение моста жестоко опустошил область Фрегелл и через области фрузинатов, ферентинцев и анагнийцев[44] дошел до Лабиканских земель[45]. (12) Оттуда он направился через гору Альгид к Тускулу. Город его не принял, и он спустился вниз правее, в сторону Габий, затем пошел в Пупинию[46] и стал лагерем в восьми милях от Рима. (13) Чем ближе подходил неприятель, тем больше беженцев гибло от рук нумидийцев, шедших впереди, тем больше брали в плен людей всякого звания и возраста.

10. (1) Среди этого смятения Фульвий Флакк вошел с войском в Рим через Капенские ворота[47], направился через центр Города и Карины[48] к Эсквилину и расположился лагерем между Эсквилинскими и Коллинскими воротами[49]. Плебейские эдилы доставили туда продовольствие; консулы и сенаторы прибыли в лагерь, (2) где совещались о важнейших государственных делах. Постановлено было, что консулы ставят свои лагери около Коллинских и Эсквилинских ворот;[50] городской претор Гай Кальпурний начальствует в Капитолии и крепости, сенат в полном составе собирается на форуме: вдруг понадобится что-то немедленно обсудить. (3) Тем временем Ганнибал подошел к реке Аниену и стал в трех милях от Города. Расположившись лагерем, он с двумя тысячами всадников проехал до Коллинских ворот и до самого храма Геркулеса[51]. Он разглядывал совсем вблизи стены и расположение Города (4) с такой дерзкой беспечностью, что Флакк не выдержал и выслал всадников с приказом отогнать врага назад в его лагерь. (5) Когда сражение завязалось, консулы приказали, чтобы нумидийцы-перебежчики, стоявшие тогда на Авентине числом до тысячи двухсот человек, прошли через город на Эсквилин; (6) сочтено было, что никто лучше них не сумеет драться среди лощин, огородных изгородей, гробниц и дорог, идущих оврагами. Люди, увидев из крепости и с Капитолия, как конные нумидийцы спускаются по Публициеву взвозу[52], закричали, что Авентин взят. (7) Началось смятение, беготня; не будь сразу за Городом карфагенского лагеря, перепуганная толпа высыпала бы из Рима, а теперь, укрываясь в домах и постройках, люди стали бросать камни и дротики в проходящих сограждан, принимая их за врагов. (8) Успокоить смятение и объяснить ошибку было невозможно: улицы были переполнены стадами скота и селянами, которых неожиданная, страшная беда гнала в Город. (9) Конное сражение было счастливо; врага отбили. И поскольку то тут, то там по пустякам возникала зряшная тревога и приходилось людей успокаивать, постановлено было, чтобы все бывшие диктаторы, консулы и цензоры получили военную власть на время, пока враг не отойдет от городских стен. (10) Остаток дня и следующая ночь были тревожны, но пустые тревоги были рассеяны.

11. (1) На следующий день, перейдя Аниен, Ганнибал вывел в боевом строю все войско; Флакк и консулы от сражения не уклонились. (2) Оба войска приготовились к битве – наградой победителю был бы Рим, – как вдруг хлынул ливень с градом; солдаты, чуть не побросав оружие, укрылись в лагере, но вовсе не из страха перед врагом. (3) И на другой день войска, выстроившиеся на том же месте, заставила разойтись такая же буря, но стоило солдатам укрыться в лагере, наступала удивительно ясная и тихая погода. (4) Карфагеняне сочли это знамением; слышали будто бы и слова Ганнибала: никак-де не овладеть ему Римом: то ума не достанет, то счастья. (5) Надежду Ганнибала умалили еще два обстоятельства: одно неважное, другое важное. Важное состояло в том, что, пока сам он сидит с войском под стенами Рима, в Испанию отправилось пополнение римскому войску; неважное – в том, (6) что, как узнал он от какого-то пленного, поле, где он стоит лагерем, только что продано, да еще без всякой скидки. (7) Выходит, в Риме нашелся покупатель на землю, которую он, Ганнибал, захватил, которой владеет. Он так возмутился, что тотчас же вызвал глашатая и велел ему объявить: продаются лавки менял, расположенные вокруг римского форума.

(8) Расстроенный всем этим, Ганнибал стал лагерем у речки Тутия[53] в шести милях[54] от Города, а оттуда отправился в рощу Феронии[55], к храму, славному в те времена своим богатством. (9) Жители Капены и соседи их приносили туда первинки урожая и другие дары, смотря по средствам. Храм был богато украшен золотом и серебром. Все это тогда было разграблено; после ухода Ганнибала там нашли только груды медных обломков; солдаты набросали их[56], убоявшись богов. (10) О разграблении этого храма все пишут с уверенностью. А Целий рассказывает, что Ганнибал еще по пути к Риму свернул к храму от Эрета, к которому шел от Реаты, Кутилий и Амитерна[57]. (11) Сначала57a, из Кампании он прошел в Самний, оттуда к пелигнам; затем, миновав Сульмон, к марруцинам; оттуда через область Альбы[58] к марсам; отсюда в Амитерн и деревню Форулы. (12) И нет тут ошибки – путь, проделанный таким вождем и таким войском, не мог в людской памяти исказиться за столь короткое время. Так и шел Ганнибал – это несомненно; (13) вся разница в том: шел ли он этим путем к Риму или возвращался от Рима в Кампанию[59].

12. (1) Римляне осаждали Капую с большим упорством, чем Ганнибал защищал ее. (2) Он направился через Самний, Апулию и Луканию в область бруттийцев, к проливу и Регию, и шел с такой быстротой, что почти захватил врасплох беспечных горожан. (3) Капую в эти дни осаждали с обычным усердием, но все же капуанцы почувствовали, что прибыл Флакк; удивились, почему тут же не вернулся и Ганнибал. (4) Потом при переговорах они поняли, что брошены и покинуты, что пунийцы потеряли надежду удержать Капую. (5) А тут еще по постановлению сената был объявлен врагам проконсульский указ: кампанец, который до определенного дня перейдет к римлянам, останется безнаказанным. (6) Перешедших не было: людей удерживала не верность, а страх: отпав от римлян, капуанцы совершили такие преступления, простить которые было невозможно. (7) Никто не переходил к врагам по собственному решению; не придумали и выхода, спасительного для всех. (8) Знать отмахнулась от города; собрать сенат было невозможно; (9) высшую должность занимал человек, чести этим себе не прибавивший, а достоинство должности унизивший[60]. Никто из знатных не показывался ни на форуме, ни в другом общественном месте; запершись дома, ждали со дня на день гибели родного города и своего конца.

(10) Все заботы легли на Бостара и Ганнона, начальников пунийского гарнизона. Они, однако, были больше встревожены судьбой не союзников, а своей собственной. (11) В письмах к Ганнибалу они укоряли его не то что свободно, а резко: он не только вручил врагам Капую, но предал их обоих и весь гарнизон на пытку и мучения; (12) сам ушел в Бруттий – отвернулся от Капуи, не пожелал глядеть, как ее берут у него на глазах; подступом к Риму не сумел отвлечь римлян от осады Капуи. (13) Римляне постояннее во вражде, чем карфагеняне в дружбе. Если он вернется в Капую и все военные действия сосредоточит вокруг нее, то и они, пунийцы, как и кампанцы, будут готовы к вылазке. (14) Не затем они перешли Альпы, чтобы воевать с Регием или Тарентом: карфагенское войско должно быть там, где римские легионы. Под Каннами, у Тразименского озера, все шло хорошо, потому что схватывались с врагом, испытывали судьбу.

(15) Такое письмо было вручено нумидийцам, пообещавшим за плату его доставить. Под видом перебежчиков они пришли к Флакку в лагерь, чтобы, улучив удобную минуту, оттуда уйти. В Капуе уже давно был голод, и переход их к римлянам никому не показался подозрительным. (16) Но вдруг в лагерь приходит женщина-кампанка, подружка одного из перебежчиков, и заявляет римскому военачальнику, что нумидийцы перешли к нему с хитрым умыслом, у них с собой письма для Ганнибала; (17) один из них ей проговорился, и она его может изобличить. Его привели; сначала он утверждал, что не знает этой женщины; наконец, видя, что его готовятся пытать, сознался и отдал письмо. (18) Вдобавок выяснилось, что и другие нумидийцы под видом перебежчиков бродят по римскому лагерю. (19) Их захватили больше семидесяти, вместе с вновь прибывшими, высекли и, отрубив руки[61], прогнали в Капую.

13. (1) Это тяжкое зрелище сломило мужество кампанцев. Народ сбежался к курии и вынудил Лесия созвать сенат. Знать давно уже не участвовала в обсуждении государственных дел, и Лесий при народе пригрозил: если они не явятся в сенат, люди придут к ним домой и вытащат силой. (2) Испугавшись, они пришли в полном составе. Разговор шел об отправке послов к римскому военачальнику. Спросили мнение Вибия Виррия, виновника отпадения от римлян[62]. (3) Он отвечал, что те, кто говорит о послах, о мире и о сдаче, забывают о том, как бы поступили они сами с римлянами, окажись те в их власти, да и о том, что придется претерпеть им самим. (4) «Вы думаете,– сказал он,– сдаться на тех же условиях, что и в прежние времена, когда мы просили помощи против самнитов[63] и всецело отдавались в их власть? (5) Вы забыли, в каком положении были римляне, когда мы отпали от них? Как мы издевались над римским гарнизоном и замучили его? Его ведь можно было выпустить![64] (6) Сколько раз мы тревожили осаждающих вылазками, нападали на их лагерь, призывали против них Ганнибала? Совсем недавно мы отправили его отсюда осаждать Рим. (7) Вспомните все, чтомы от них претерпели, – вы увидите, на что вам надеяться. В Италии враг-чужеземец, и враг этот не кто-нибудь, а Ганнибал, все в огне войны, а они, забыв обо всем, забыв о самом Ганнибале, послали обоих консулов и два консульских войска осаждать Капую. (8) Второй год держат они нас в осаде и морят голодом, сами вместе с нами терпят тяжкие лишения и великие опасности: их часто избивали около рва и вала, их почти выгоняли из лагеря.

(9) Нечего об этом: извечная и обыкновенная судьба осажденного города – терпеть лишения и опасности. А вот свидетельства смертельной ненависти и гнева: (10) Ганнибал с огромной пехотой и конницей напал на их лагерь и овладел частью его: даже в такой опасности не сняли они осаду. Он перешел Вултурн и выжег Калийскую область; такое бедствие союзников не отвлекло их. (11) Он повел войско на сам Город; они и внимания не обратили на нависшую угрозу. Он переправился через Аниен[65] и стал лагерем в трех милях от Города, подошел, наконец, к самым городским стенам и воротам: да он же Рим возьмет, если они не оставят Капую, – они не оставили. (12) Дикие звери, ослепленные бешенством, забудут о нем и кинутся на помощь своим, если ты подойдешь к их логову и их детенышам. (13) Осажденный Рим, жены и дети, чей плач был, пожалуй, слышен здесь, алтари, домашний очаг, оскверненные храмы богов и могилы предков не помешали римлянам осаждать Капую: так неистово домогаются они казни для нас; так жаждут наглотаться нашей крови. (14) Они правы; мы, пожалуй, поступили бы так же, улыбнись нам судьба. Бессмертные боги судили иначе. Я готов к смерти, но, пока я свободен, пока я сам себе владыка, я избегну мучений и позора, которые готовит враг, и умру достойной и даже легкой смертью. (15) Я не увижу Аппия Клавдия и Квинта Фульвия, у которых голова кружится от небывалой победы; меня не протащат в оковах всем напоказ по Риму в триумфальном шествии[66]: не спустят в тюрьму[67], не привяжут к столбу, не истерзают розгами; я не подставлю шею под римский топор. Я не увижу родной город в огне и развалинах; не увижу, как поволокут насиловать наших матерей, девушек и благородных отроков. (16) Альбу[68], откуда они сами родом, они уничтожили до основания, чтобы и памяти не оставить о своем происхождении. И они пощадят Капую? Да мы им ненавистнее Карфагена. (17) Так вот: тех из вас, кто решил умереть раньше, чем увидеть столько горького горя, я приглашаю на обед. (18) Угостимся, выпьем; всех, начиная с меня, обойдет кубок, и этот напиток избавит тело от мучений, душу от обид, глаза и уши от горьких и недостойных речей и зрелищ – от всего, что ждет побежденных. Во дворе ждут те, кто положит наши бездыханные трупы на большой костер: (19) мы умрем смертью, достойной свободных людей. Сами враги изумятся нашей доблести, а Ганнибал поймет, каких мужественных союзников он покинул и предал».

14. (1) С этой речью Виррия многие были согласны; меньше оказалось мужественных людей, готовых осуществить то, что сами одобрили. (2) Большинство сенаторов, рассчитывавших на милосердие римлян, не раз испытанное в войнах, понадеялись, что снизойдут и к ним: Капую решили сдать и с этим и отправили послов к римлянам. (3) К Вибию Виррию пошло примерно двадцать семь сенаторов; отобедали, постарались заглушить вином мысли о нависшей беде и приняли яд. (4) Встали, обменялись рукопожатием, перед смертью в последний раз обнялись, плача над собой и над родным городом. Одни остались, чтобы телам их сгореть на общем костре, другие разошлись по домам. (5) Яд на сытых и пьяных действовал медленно; большинство прожили целую ночь и часть наступившего дня, но все же умерли раньше, чем отворились перед врагами ворота.

(6) На следующий день Юпитеровы ворота[69], находившиеся против римского лагеря, по приказу проконсула были открыты и через них вошел один легион и две алы конников[70] во главе с легатом Гаем Фульвием. (7) Он прежде всего распорядился снести к нему все оружие, какое было в Капуе, расставил у всех ворот караулы, чтобы никто не мог ни войти, ни выйти, захватил пунийский гарнизон и приказал кампанским сенаторам идти в лагерь к римским военачальникам. (8) Когда они пришли туда, всех их немедленно заковали в цепи и велели перечислить квесторам золото и серебро, какое имели. Золота было две тысячи семьдесят фунтов[71], серебра – тридцать одна тысяча двести. (9) Сенаторов, известных как главных зачинщиков отложения от римлян, отправили под стражу: двадцать пять – в Калы; двадцать восемь – в Теан.

15. (1) О каре для кампанских сенаторов Фульвий и Клавдий никак не могли договориться: можно было уговорить Клавдия, Фульвий был неумолим. (2) Аппий предоставил решение римскому сенату, (3) тем более что сенаторы имеют-де власть и могут порасспросить, не совещались ли кампанцы с какими-нибудь латинскими союзниками и не пользовались ли их помощью в ходе войны. (4) Фульвий решительно воспротивился: это-де недопустимо; нельзя беспокоить пустыми подозрениями верных союзников и судить о них по доносам; доносчику ведь безразлично, что сказать, что сделать. Он, Фульвий, не дозволит подобного допроса и прекратит его. (5) Аппий не сомневался, что его сотоварищ, столь крутой в речах, в деле столь важном станет ждать писем из Рима. (6) Фульвий как раз и боялся, что они ему помешают; он распустил военный совет и приказал военным трибунам и префектам союзников объявить двум тысячам всадников: после полуночи быть наготове.

(7) С этой конницей он отправился в Теан, на рассвете въехал в городские ворота и направился к форуму. Люди сбежались при появлении всадников; Фульвий позвал сидицинского магистрата[72] и велел привести кампанцев, сидевших в тюрьме. (8) Всех вывели, высекли розгами и отрубили головы[73]. Затем Фульвий понесся в Калы. Он уже восседал там на трибунале[74], а выведенных кампанцев привязывали к столбу, когда из Рима примчался всадник и вручил Фульвию письмо от претора Гая Кальпурния и сенатское постановление. (9) От трибунала и по всему собранию пошел ропот: дело о кампанцах откладывается, передается сенату для нового рассмотрения. Фульвий, полагая, что так оно и есть, спрятал, даже не распечатав, полученное письмо за пазуху и через глашатая приказал ликтору делать, что велит закон. Так были казнены и находившиеся в Калах. (10) Тогда прочитаны были письмо и сенатское постановление – слишком поздно; Фульвий изо всех сил торопился с казнью, боясь, как бы ему не помешали.

(11) Фульвий уже поднимался с кресла, когда кампанец Таврея Вибеллий, пробравшись через толпу, обратился к нему по имени. Удивленный Флакк снова сел: (12) «Вели и меня убить: сможешь потом хвалиться, что убил человека гораздо более мужественного, чем ты». (13) Флакк воскликнул, что тот не в своем уме, что сенатское постановление запрещает это, хоть бы он, Флакк, и хотел этого. (14) Тут Таврея сказал: «Мое отечество захвачено, родных и друзей я потерял, собственной рукой убил жену и детей, чтобы их не опозорили, и мне не дано даже умереть так, как мои сограждане. Пусть доблесть освободит меня от этой ненавистной жизни». (15) Мечом, который он прятал под одеждой, он поразил себя в грудь и, мертвый, упал к ногам военачальника.

16. (1) В том, что касалось казни кампанцев, и во многом другом Флакк действовал по собственному усмотрению. Некоторые поэтому рассказывают, что Аппий Клавдий умер перед самой сдачей Капуи[75]. (2) Рассказывают также, что этот самый Таврея не своей волей оказался в Калах и погиб не от собственной руки. Как и других, его привязали к столбу – среди общего шума не слышно было его криков, и Флакк приказал всем замолчать. (3) Тогда Таврея и сказал слова, приведенные выше: его, мужа доблестного, убьет человек, стоящий неизмеримо ниже его. Тут глашатай по приказу проконсула прокричал: «Ликтор, добавь розог доблестному мужу и казни его первым». (4) Некоторые писатели сообщают, что сенатское постановление было прочтено до казни, но в нем были слова «если он сочтет нужным[76], пусть передаст все дело сенату». Слова эти были истолкованы так: ему, Фульвию, предоставлено-де судить, что полезнее государству.

(5) Фульвий вернулся из Кал в Капую; Ателла и Калатия[77] сдались. Там тоже виновники отпадения были наказаны. (6) Итак, человек семьдесят виднейших сенаторов[78] были убиты; около трехсот знатных кампанцев посажены в тюрьму; остальных разослали под стражу по разным городам союзников-латинов, и они так или иначе погибли. Прочие кампанские граждане во множестве были проданы в рабство. (7) Оставалось решить[79], что делать с городом и его землями. Некоторые считали, что могущественный и близкий враждебный город должен быть уничтожен. Победила забота о насущной выгоде: земля была наиболее плодородной в Италии, город сохранили как пристанище для земледельцев. (8) Чтобы он был людным, оставили в нем множество отпущенников – ремесленников и мелких торговцев; все земли, все общественные постройки отошли к римскому народу. (9) Жить в Капуе и заселять ее было разрешено, но город был городом только по имени: не было в нем ни гражданства, ни сената, ни народного собрания, ни должностных лиц[80]. (10) Без общественного совета, без всякой власти население, ничем не связанное, не могло и объединиться; для судопроизводства сюда из Рима ежегодно присылали префекта[81]. (11) Так распорядились Капуей – в соответствии с замыслом, всесторонне похвальным: строго и быстро наказали главных виновников, граждан расселили по разным местам без надежды на возвращение, (12) не жгли и не рушили в злобе ни в чем не повинные постройки и стены. Так и выгоду соблюли, и союзникам показали видимость снисходительности, ведь в целости и сохранности оставлен был знаменитейший и богатейший город, разрушение которого оплакивали бы все кампанцы и их соседи. (13) А врагам пришлось убедиться, как умеют римляне карать неверных союзников и сколь бессилен Ганнибал защитить тех, кто ему доверился.

17. (1) Покончив с делами, касавшимися Капуи, римские сенаторы постановили: дать Гаю Нерону шесть тысяч пехотинцев и триста всадников, которых он сам выберет из тех двух легионов, что были у него под Капуей; столько же пехотинцев и восемьсот всадников из союзников-латинов. (2) Нерон посадил это войско на корабли в Путеолах и перевез в Испанию. Прибыв в Тарракон, он высадил солдат, вытащил суда на сушу и, желая увеличить свои силы, вооружил моряков. (3) По дороге к реке Ибер он принял войско от Тиберия Фонтея и Луция Марция[82] и продолжал идти в сторону неприятеля. (4) Газдрубал, сын Гамилькара, стоял лагерем у Черных Камней; это место находится в земле авзетанов между городами Илитургисом[83] и Ментиссой[84]. Нерон занял горный проход.

(5) Газдрубалу приходилось туго, и он отправил посла для переговоров о мире, обещая, если его выпустят, вывести из Испании все свое войско. (6) Римлянин этому обрадовался, и Газдрубал попросил уделить следующий день личным переговорам об условиях сдачи городских крепостей и о сроке вывода гарнизонов, чтобы пунийцам спокойно уйти со своим имуществом. (7) Этого он добился, и сразу же, как стемнело, и потом целую ночь тяжелые части Газдрубалова войска стали выбираться из ущелья какими только могли дорогами. (8) Весьма следили, чтобы за эту ночь не ушло много людей – пусть тишина обманывает врага, – (9) да и уходить по узким тропинкам малому отряду было легче. На следующий день стороны сошлись для переговоров; потратили целый день на пустые разговоры и пустые записи и отложили все на завтра. (10) И следующая ночь дала возможность выпустить еще солдат; дел же и на другой день не закончили. (11) Так прошло некоторое время: днем открыто обсуждали условия, а ночью тайком выпускали из карфагенского лагеря солдат. А когда большая часть войска ушла, Газдрубал уже не придерживался условий, которые недавно сам же добровольно предложил. (12) Все трудней становилось договориться – у пунийцев страх убывал, беззастенчивость возрастала. Уже почти вся пехота ушла из ущелья, когда как-то на рассвете ущелье заволокло густым туманом. Тут Газдрубал послал к Нерону с просьбой отложить переговоры на завтра: у карфагенян-де это заповедный день, запретный для любых важных дел. (13) Обмана и тут не заподозрили: согласились на отсрочку, и Газдрубал, выйдя из лагеря с конницей и слонами, спокойно ушел. (14) Часу в четвертом туман рассеялся, и римляне увидели пустой вражеский лагерь. (15) Тут только Клавдий понял, что карфагеняне его провели[85], и бросился преследовать противника. Он готов был сразиться, но неприятель уклонялся от битвы; (16) происходили только незначительные схватки между замыкающим отрядом пунийцев и передовым – римлян.

18. (1) Пока что испанские народы, отпавшие после поражения, не возвращались к римлянам, хотя и новые не отпадали. (2) И в Риме после взятия Капуи и сенат и народ больше заботила уже Испания, чем Италия; полагали, что надо увеличить там войско и послать туда командующего[86]. (3) Кого же послать? Понятно было только одно: выбор человека, который займет место двух полководцев, погибших в один месяц[87], не должен быть опрометчив. (4) Одни называли одного, другие другого, и наконец решили: пусть народ сам выберет проконсула[88] для Испании. Консулы назначили день собрания. (5) Сначала ждали, что считающие себя достойными такой власти объявят свои имена. Ожидание оказалось напрасным; лишь ожила скорбь о понесенном поражении и тоска по погибшим полководцам. (6) Народ, скорбный и растерянный, собрался, однако, в назначенный день на Марсовом поле; обернувшись к должностным, оглядывали первых людей государства, посматривавших друг на друга. Возроптали: до того плохо, так безнадежно – никто ведь не решается принять власть над Испанией. (7) И вдруг Публий Корнелий, сын Публия Корнелия, погибшего в Испании, юноша лет двадцати четырех[89], объявил, что он притязает на эту должность, и стал на возвышение, чтобы его было видно. (8) Взоры всех обратились к нему, и тут же все громким приветственным кликом предвозвестили удачу и счастье в высокой должности. (9) Приказано было голосовать; и не просто центурии все до единого человека – повелели вручить Публию Сципиону власть и командование в Испании. (10) Когда же все было покончено и буря восторгов улеглась, вдруг все стихло и люди погрузились в молчаливое раздумье: ужели расположение потемнило разум? (11) Особенно беспокоила юность Сципиона, некоторых пугала судьба его дома: оставляя обе скорбящие семьи[90], он отправляется в Испанию, где между могилами отца и дяди предстоит ему воевать.

19. (1) Сципион понял, почему люди, так восторженно его избравшие, встревожены и обеспокоены. Он созвал народ и с таким воодушевлением говорил и о своем возрасте, и о врученной ему власти, и о предстоящей войне, (2) что остывшее расположение вспыхнуло с новой силой; он внушил людям более верную надежду, чем та, какую обычно внушает вера в человеческое обещание, или доверие к своему избраннику, или разумное убеждение, подсказанное достигнутым успехом. (3) Сципион был человеком удивительным не только по своим истинным достоинствам, но и по умению, с каким он с юности выставлял их напоказ. (4) Он убедил толпу, что действует, повинуясь сновидениям и ниспосланным с неба знамениям[91], возможно, он сам был во власти суеверия, будто немедленно выполняются приказания и советы, данные оракулом. (5) Он подготовлял людей к этой вере с того самого времени, как началась его политическая деятельность: когда он облекся в тогу взрослого, не проходило дня, чтобы он не пошел на Капитолий и не посидел в храме в одиночестве и безмолвии[92]. Без этого он не брался ни за какое дело, ни общественное, ни частное. (6) Всю жизнь хранил он этот обычай, с умыслом или невольно внушая людям веру в свое божественное происхождение. (7) Потому-то и разошелся о нем тот же слух, что когда-то об Александре Великом[93] (россказней о них обоих ходило достаточно): Сципион-де был зачат от огромного змея и в спальне его матери очень часто видели призрак этого чудища, стремительно исчезавший при появлении людей[94]. (8) Сципион никогда не рассеивал веры в это диво: не отрицая его и открыто на нем не настаивая, он ловко укреплял веру в него. (9) Множество таких рассказов – и правдивых и вымышленных – породило чрезмерное восхищение этим юношей: разделяя его, государство и вручило незрелому юнцу такое трудное дело и такую власть.

(10) В Испании к тем силам, что остались от прибывших с Гаем Нероном из Путеол, добавилось десять тысяч пехотинцев и тысяча всадников. Марк Юний Силан, пропретор, назначен был Сципиону в помощники. (11) Сципион с тридцатью кораблями – все квинкверемы – отбыл из устья Тибра, миновал этрусское побережье, Альпы и Галльский залив, обогнул Пиренейский мыс и высадил войско в Эмпориях;[95] это греческий город: его населяли уроженцы Фокеи. (12) Оттуда, повелев флоту следовать за ним, он сушей направился в Тарракон, куда при известии о прибытии Сципиона стеклись посольства из всей провинции. (13) В Тарраконе вытащили корабли на берег, и Сципион отправил обратно четыре триремы массилийцев, которые по долгу вежливости сопровождали его от самой Массилии[96]. (14) Послы беспокоились, ведь столько всего случилось. Но Сципион отвечал им с большим достоинством, с полной уверенностью в себе; у него не вырвалось ни одного оскорбительного слова – во всем, что он говорил, ощущалось не только величие, но и доверие.

20. (1) Выступив из Тарракона, Сципион посетил города союзников и зимний лагерь[97]. Он похвалил солдат: потерпев поражение в двух почти одновременных битвах, (2) они не позволили врагу воспользоваться плодами своих успехов, не пустили его за Ибер и честно оберегали союзников. (3) Марция он держал при себе и оказывал ему большой почет, явно не боясь, что кто-то затмит его славу. (4) Силан сменил Нерона; в зимний лагерь пришли новобранцы. Сципион быстро управился с неотложными делами, побывал всюду, где нужно, и отбыл в Тарракон. (5) Среди врагов Сципион был не менее славен, чем среди сограждан и союзников, – в этом было какое-то предчувствие будущего. Он внушал страх тем более сильный, чем менее разум мог его одолеть. (6) Карфагеняне разбили зимние лагеря в местах разных: Газдрубал, сын Гисгона, на океанском побережье около Гадеса; Магон в глубине страны за Кастулонскими горами; Газдрубал, сын Гамилькара, близ Ибера, около Сагунта[98].

(7) В конце того лета, когда взята была Капуя, а Сципион прибыл в Испанию, карфагенский флот из Сицилии был отправлен в Тарент, чтобы не допустить подвоза припасов римскому гарнизону, сидевшему в Тарентской крепости. (8) Всякий доступ к крепости с моря был закрыт. Но осада затягивалась, и союзникам карфагенян пришлось с продовольствием туже, чем их противнику. (9) Хотя побережье было спокойно, гавани были открыты, пунийский флот нес сторожевую службу, все-таки не было возможности подвозить горожанам больше хлеба, чем потреблял его сам флот с пестрой, разноязычной толпой моряков. (10) Малочисленный же гарнизон крепости мог просуществовать на своих запасах и без подвоза, а тарентинцам и флоту не хватало даже того, что подвозили. (11) Наконец флот отпустили с большей радостью, чем встречали;[99] съестное не слишком подешевело: с удалением морской охраны стало невозможно подвозить хлеб.

21. (1) На исходе того же лета Марк Марцелл из Сицилии, своей провинции, прибыл в Рим; Гай Кальпурний, претор, созвал сенаторов выслушать Марцелла в храм Беллоны[100]. (2) Там Марцелл рассказал обо всем им содеянном, слегка пожаловался на судьбу, не столько свою, сколько солдат: с провинцией все улажено и устроено, а вывести войско ему не позволили; и он попросил разрешения войти в Город с триумфом. Разрешения он не получил. (3) Многоречиво рассуждали, что непристойнее: отказать ли в триумфе присутствующему здесь сейчас полководцу, за чьи успехи, когда он отсутствовал, государство назначало молебствия и благодарило богов, (4) или же предоставить триумф как бы за завершение войны тому, кто получил приказание передать войско преемнику (а это значит, что война в провинции не окончена), – и не пришло сюда войско, свидетель того, заслужен триумф или не заслужен. Приняли решение среднее: разрешить овацию[101]. (5) Народные трибуны по повелению сената доложили народу, что Марк Марцелл на день овации сохраняет полноту власти. (6) Накануне вступления в Город Марцелл справил триумф на Альбанской горе[102]; потом с овацией вошел в Город с огромной добычей: (7) перед ним несли изображение взятых им Сиракуз[103], катапульты, баллисты и разное оружие; драгоценности, накопившиеся за годы долгого мира и царственного изобилия: (8) множество серебряных и бронзовых изделий, прочую дорогую утварь и одежду и много знаменитых статуй, которыми Сиракузы были украшены как немногие из греческих городов. (9) В знак победы над карфагенянами вели восемь слонов, и еще одно замечательное зрелище – в золотых венцах шествовали сиракузянин Сосис и Мерик, испанец: (10) один ночью ввел римлян в Сиракузы, другой предал Остров с находившимся там гарнизоном[104]. (11) Им обоим дано было римское гражданство и по пятьсот югеров земли[105]: Сосис – в Сиракузском округе из земель царских или принадлежавших врагам римского народа и дом в Сиракузах, какой он захочет из имущества покаранных по праву войны; (12) Мерику и испанцам, которые перешли вместе с ним к римлянам, приказано было дать в Сицилии город с его землей – из числа тех, что отпали от римлян. (13) Марку Корнелию[106] поручено было выбрать город и землю по своему усмотрению и выделить там четыреста югеров Беллигену[107], уговорившему Мерика перейти к римлянам.

(14) После отъезда Марцелла из Сицилии там высадилось восемь тысяч пехотинцев-карфагенян и три тысячи всадников-нумидийцев. От римлян отпали города Мургантия[108] и Эргетий, а вслед за ними Гибла, Мацелла[109] и некоторые другие, не столь известные, (15) нумидийцы во главе с Муттином разбрелись по всей Сицилии и стали жечь усадьбы союзников римского народа. (16) А римское войско, раздраженное и тем, что военачальник не вывез их из провинции[110], и тем, что им было запрещено зимовать по городам, не усердствовало в службе. Мятеж готов был вот-вот вспыхнуть – не хватало зачинщика; (17) в этом трудном положении претор Марк Корнелий сумел утихомирить солдат, то утешая, то браня их; отпавшие города вернул под власть римлян, а из них Мургантию отдал испанцам – тем, которым по решению сената должно было предоставить город и землю.

22. (1) Обоим консулам, ведавшим Апулией, велено было бросить жребий: кому ведать Апулией, а кому – Македонией (Ганнибал и карфагеняне уже не так пугали). Сульпиций получил Македонию, где сменил Левина. (2) Фульвия вызвали в Рим для выборов консулов. Центурия младших Вотуриевой трибы, голосовавшая первой[111], выбрала консулами Тита Манлия Торквата Младшего и Тита Отацилия. (3) Манлий находился тут же; поздравить его собралась целая толпа, нельзя было усомниться в единодушии ее выбора. Большая толпа окружила трибунал консула; (4) он попросил выслушать несколько слов и приказал вернуть центурию, голосовавшую первой. (5) Все напряженно ожидали, чего он потребует; Манлий отговаривался болезнью глаз: (6) бессовестен кормчий или военачальник, сказал он, который требует, чтобы ему вручили и жизнь и судьбу людей, а сам глядит на все чужими глазами. (7) Поэтому он приказывает центурии младших Вотуриевой трибы голосовать вновь и помнить при выборе консулов о войне в Италии и о нынешнем положении государства: (8) в ушах еще стоят крики врагов, потрясавшие стены Рима несколько месяцев назад. Вся центурия закричала, что она своего решения не переменит и назовет консулами тех же самых людей. (9) «Ни я, – воскликнул Торкват, – став консулом, не перенесу ваших нравов, ни вы – моей власти. Голосуйте вновь и помните, что карфагеняне в Италии, а вождем у них Ганнибал». (10) На центурию подействовали и авторитет Манлия, и стоявший кругом шум почтительного изумления. Она обратилась к консулу с просьбой пригласить центурию старших Вотуриевой трибы: (11) желательно поговорить со старшими по возрасту и выбрать консулов по их указанию. Пригласили старших: им было дано время секретно переговорить в «овчарне»[112]. (12) Старшие сказали: поговорим о троих – Квинте Фабии и Марке Марцелле, уже осыпанных почестями, и Марке Валерии; если нужен новый военачальник в войне с карфагенянами, то он превосходно воевал и на суше, и на море с царем Филиппом. (13) Держали совет о всех троих; потом старших распустили, а младшие приступили к голосованию: консулами выбрали в их отсутствие Марка Клавдия[113], славного тогда покорителя Сицилии, и Марка Валерия. Все центурии голосовали так, как первая.

(14) Пусть теперь издеваются над поклонниками старины:[114] я не думаю, чтобы в государстве мудрецов, которое философы выдумали, никогда не видев его в действительности[115], правители могли быть достойнее и равнодушнее к власти, народ – спокойнее и благоразумнее. (15) Желание центурии младших посоветоваться со старшими о том, кому вручить власть, кажется почти невероятным – столь мало ценится в наше время даже отеческое суждение.

23. (1) Затем состоялись выборы преторов: выбраны были Публий Манлий Вольсон, Луций Манлий Ацидин, Гай Леторий и Луций Цинций Алимент[116]. (2) По окончании выборов (так совпало) пришла весть о том, что в Сицилии скончался Тит Отацилий, которого народ в его отсутствие, как казалось, дал бы Публию Манлию в сотоварищи, если бы не был нарушен ход выборов. (3) Игры в честь Аполлона[117] справлялись в прошлом году, и, по предложению претора Кальпурния, сенат постановил справить их и в этом и справлять во веки веков.

(4) В том же году сообщили о нескольких чудесных знамениях: в статую Победы, что возвышалась над храмом Согласия[118], ударила молния, статуя свалилась, но фигурки Победы по краю кровли удержали ее от падения. (5) В Анагнии и Фрегеллах молния попала в стену и городские ворота; в Субертанском форуме целый день текли ручьи крови; в Эрете шел каменный дождь, а в Реате ожеребилась самка мула. (6) В искупление принесены в жертву крупные животные, назначено однодневное молебствие и предписано совершать девять дней жертвоприношения. (7) В этот год умерло несколько жрецов и были поставлены новые: на место децемвира Эмилия Нумидийского – Марк Эмилий Лепид; на место понтифика Марка Помпония Матона – Гай Ливий; на место авгура Спурия Карвилия Максима – Марк Сервилий. (8) Понтифик Тит Отацилий Красс умер в конце года, поэтому на его место пока никого не назначили. Гай Клавдий, фламин Зевса, неверно объяснил знамение при жертвоприношении и ушел из фламинов.

24. (1) Марк Валерий Левин, разузнавши в беседах с глазу на глаз образ мыслей этолийских старейшин, к назначенному дню прибыл прямо на их совет со снаряженным флотом[119]. (2) Он рассказал о сдаче Сиракуз и Капуи, чтобы этим показать, как успешно идут дела в Италии и Сицилии, и добавил, (3) что римляне, следуя обычаю, завещанному им предками, уважают союзников: некоторым из них они предоставили право гражданства, уравняв их тем самым с собою, другие чувствуют себя столь благополучно в своем положении, что предпочитают оставаться союзниками. (4) Этолийцы же будут в тем большем почете, что они первыми из заморских народов вошли в дружбу с римлянами; (5) с Филиппа и македонян, трудных соседей, он уже сбил спесь, сломив их силу, он не только заставил их уйти из городов, отнятых у этолийцев, – сама Македония сейчас под угрозой; (6) акарнанцев, отторгнутых к досаде этолийцев от их союза, он заставит признать условия старого договора: они будут в подчинении у этолийцев.

(7) Эти слова и обещания римского военачальника подкрепили своим авторитетом Скопад, тогдашний военачальник этолийцев, и Доримах, глава их. Они превозносили мощь и достоинство римского народа с меньшей сдержанностью и с большей верой; (8) ими двигала надежда овладеть Акарнанией. Подписаны были условия, на которых этолийцы вошли в дружбу и союз с народом римским; (9) было добавлено, что, если им угодно, они могут на таких же условиях заключить дружественный союз с элейцами, лакедемонянами, с Атталом, Плевратом и Скердиледом (Аттал был царем в Азии, а те двое – во Фракии и Иллирии[120]); (10) этолийцы должны тотчас же начать войну с Филиппом на суше; римляне пришлют им в помощь не меньше двадцати пяти квинкверем. (11) От границ Этолии и до Коркиры земля и здания городов[121], их стены и пашни пусть принадлежат этолийцам, а вся остальная добыча – римскому народу; римляне постараются отдать Акарнанию этолийцам; (12) этолийцы могут помириться с Филиппом при условии его отказа от военных действий против римлян, их союзников и подданных; (13) точно так же римский народ заключит договор с царем, но чтобы у царя не было права воевать с этолийцами и их союзниками. (14) Копии этого договора были положены два года спустя этолийцами в Олимпии, римлянами – в Капитолии в подтверждение святости договора. (15) Промедлили потому, что этолийских послов задержали в Риме; это, однако, не помешало ведению дела. Этолийцы сразу начали войну с Филиппом: Левин взял приступом Закинф, кроме его крепости, – это маленький остров около Этолии с единственным городом того же имени – и отдал этолийцам Эниады и Насос, отобранные у акарнанцев, (16) а потом вернулся в Коркиру, решив, что Филипп целиком занят предстоящей войной и ему не до Италии, карфагенян и договоренности с Ганнибалом.

25. (1) Филипп зимовал в Пелле; туда ему донесли об отпадении этолийцев[122]. (2) Он собирался ранней весной двинуться с войском в Грецию, но, чтобы обезопасить Македонию с тыла – от беспокойных иллирийцев и соседних им городов, неожиданно вторгся в земли Орика и Аполлонии:[123] ее горожане выступили против него, но он жестоко напугал их и загнал обратно в город. (3) Опустошив соседние Иллирику земли, так же стремительно повернул в Пелагонию[124] и взял Синтию, город Дарданов[125], где готовилось вторжение в Македонию. (4) Быстро покончив с этим и помня о войне с этолийцами (а она неизбежно повлечет войну с Римом), он спустился в Фессалию через Пелагонию, Линк и Боттиею[126] – (5) он надеялся поднять фессалийцев против этолийцев, – оставил в фессалийском ущелье Персея с четырьмя тысячами воинов, чтобы преградить вход этолийцам, (6) а сам, отложив пока дела более важные, повел войско через Македонию во Фракию и к медам[127]. (7) Племя это постоянно вторгалось в Македонию, лишь только узнавало, что царь воюет где-то на стороне и защищать его земли некому. (8) Надо было сломить их силу – и царь стал опустошать их область и осадил их столицу и крепость Иамфорину.

(9) Скопад, узнав, что царь воюет во Фракии, вооружил всю этолийскую молодежь и собирался воевать с акарнанцами. (10) Акарнанцы понимали, что силы у них неравны, они потеряли Эниады и Нас, им грозит война с римлянами – но в гневе, не раздумывая, они начали войну. (11) Жен, детей и стариков старше шестидесяти лет они отправили по соседству в Эпир; мужчины от пятнадцати до шестидесяти лет поклялись друг другу вернуться домой только с победой; (12) а бежавшего с поля боя да не примет никто: ни в городе, ни в доме, ни за столом, ни у очага. Соплеменников обязали к этому страшной клятвой, к гостеприимцам-иноплеменникам воззвали, заклиная их всем святым; (13) к эпирцам обратились с мольбой: всех акарнанцев, павших на поле боя, похоронить в общей могиле и на могильном холме поставить надпись: (14) «Здесь лежат акарнанцы, принявшие смерть, сражаясь за родину против этолийцев, злодеев и насильников». (15) Полные одушевления, расположились они на границе, преграждая дорогу врагу. Они сообщили Филиппу, в сколь опасном они положении, и принудили его прекратить войну, которую он вел: Иамфорина уже сдалась, и Филиппу вообще везло. (16) До этолийцев дошел слух о клятве акарнанцев, и они не торопились выступить; услышав о прибытии Филиппа, ушли в глубь страны. (17) И Филипп, хоть и двигался большими переходами, спеша на защиту акарнанцев, не пошел дальше Дия[128]. Оттуда он, услыхав об уходе этолийцев из Акарнании, и сам ушел в Пеллу.

26. (1) Левин ранней весной отбыл с кораблями из Коркиры, обогнул мыс Левкату и, прибыв в Навпакт, объявил: он пойдет на Антикиру, пусть Скопад и этолийцы приготовятся и будут там. (2) Антикира находится в Локриде, слева от входа в Коринфский залив;[129] (3) сушей идти недалеко; недолго и плыть от Навпакта. Почти что на третий день начали осаду и с суши, и с моря; осажденным приходилось особенно трудно со стороны моря: тут осаду вели римляне, а у них на кораблях стояли всякие машины – и метательные и прочие. Через несколько дней город сдался и был отдан этолийцам, добыча, как было условленно, – римлянам. (4) Тем временем Левина письмом известили, что он в отсутствие свое избран консулом и на смену ему приедет Публий Сульпиций. Левин, однако, долго проболел, так что в Рим прибыл гораздо позже, чем ждали.

(5) Марк Марцелл, в мартовские иды вступив в должность консула [210 г.], в тот же день по обычаю созвал сенат, но объявил, что в отсутствие сотоварища он ничего не предпримет ни в гражданских, ни в военных делах, ни в распределении провинций. (6) Он знает, что сейчас по пригородным виллам его недоброжелателей живет много сицилийцев, он им не препятствует разглашать по всему Риму о его преступлениях, выдуманных врагами. Он бы и сам представил сицилийцев сенату, (7) если бы они не притворялись, будто им боязно говорить о консуле в отсутствие его сотоварища. Тот прибудет – и он, Марцелл, тут же – до всяких других обсуждений – приведет сицилийцев в сенат. (8) Марк Корнелий, сказал он, почти что набор произвел по всей Сицилии[130], чтобы как можно больше людей пришло в Рим жаловаться на Марцелла, желая принизить заслуги Марцелла, он наводнил-де Город лживыми донесениями о мнимой войне в Сицилии. (9) Снискав в этот день славу человека уравновешенного, консул отпустил сенаторов – казалось, до прибытия второго консула все дела будут приостановлены.

(10) При бездействии, как водится, пошли в народе разные толки, послышались жалобы: война чересчур затянулась, пригородные поля, где прошел со своим войском Ганнибал, опустошены, Италия истощена воинскими наборами; почти ежегодно гибнут войска, (11) в консулы выбрали людей воинственных, слишком горячих и рьяных: они способны возбудить войну среди общего мира и покоя, а уж в военное время они не дадут государству вздохнуть.

27. (1) Этим разговорам положил конец ночной пожар, вспыхнувший накануне Квинкватрии[131] во многих местах вокруг форума. (2) Одновременно загорелись семь лавок (позднее их было пять) и те лавки менял, что теперь называются «Новыми»[132]. (3) Затем занялись частные постройки (базилик тогда еще не было[133]); занялись и темница, и рыбный рынок, и Царский атрий[134]. (4) Храм Весты едва отстояли – особенно старались тринадцать рабов, они были выкуплены на государственный счет и отпущены на свободу. (5) Пожар продолжался всю ночь и следующий день; никто не сомневался, что это поджог: огонь ведь вспыхнул одновременно во многих – и разных – местах. (6) Консул, по решению сената созвав народ, объявил, что тот, кто назовет поджигателей, будет награжден: свободный – деньгами, раб – свободой. (7) Эта награда побудила раба кампанцев Калавиев (звали его Ман) донести на своих господ и еще пятерых знатных кампанских юношей, чьих родителей казнил Квинт Фульвий; они-де наделают еще бед, если их не заберут. (8) Их забрали и самих и рабов: те сначала старались опорочить доносчика и донос: накануне-де его высекли, он сбежал, со зла и по вздорности воспользовался случаем оболгать невинных. (9) Устроили очную ставку и на форуме стали пытать пособников преступления[135]. Сознались все; и господа, и рабы-соучастники были наказаны; доносчику дали свободу и двадцать тысяч сестерций.

(10) Когда консул Левин проходил мимо Капуи, его окружила толпа кампанцев и со слезами умоляла разрешить им идти в Рим и просить сенат – ужели сенаторы не умилосердятся! – спасти их от окончательной гибели, не позволить Квинту Флакку совсем уничтожить народ кампанцев. (11) Флакк отвечал, что личной вражды к кампанцам у него никакой нет, но он ненавидит и будет ненавидеть их, пока они так относятся к римскому народу. Нету-де на земле племени, нет народа, более враждебного римлянам; (12) он поэтому и держит их взаперти в городе, а кому удается ускользнуть, тот бродит, как дикий зверь, терзает и убивает, что ни встретится; (13) одни перебежали к Ганнибалу, другие отправились поджигать Рим. Консул найдет на полусожженном форуме следы преступления кампанцев: (14) они посягнули на храм Весты, где горит вечный огонь, а во внутреннем покое хранится залог римской власти[136]. Он, Флакк, считает небезопасным пускать кампанцев в Рим. (15) Левин велел кампанцам идти с ним в Рим после того, как Флакк заставил их поклясться, что, получив ответ от сената, они на пятый же день вернутся в Капую. (16) Окруженный толпой кампанцев и сицилийцами, вышедшими ему навстречу, чтобы сопровождать его в Рим, Левин, казалось, скорбел о гибели двух знаменитейших городов[137] и вел с собой побежденных – обвинять славнейших мужей. Но сначала оба консула доложили сенату о положении государства и о распределении провинций.

28. (1) Левин рассказал о положении в Македонии, Греции, у этолийцев, акарнанцев и локридцев, о своих действиях на суше и на море: (2) Филиппа, собиравшегося воевать с этолийцами, он отогнал назад, заставил уйти в глубь царства; из Македонии можно вывести римский легион: флот и один не пустит царя в Италию. (3) Сообщив это о себе и о провинции, ему врученной, консул доложил обо всех провинциях. Сенаторы постановили: одному консулу оставаться в Италии и вести войну с Ганнибалом; другому получить флот, которым прежде командовал Тит Отацилий, и вместе с претором Луцием Цинцием ведать Сицилией; (4) им дано было два войска: одно из Этрурии, другое из Галлии, то есть четыре легиона. Два городских легиона предыдущего года отправить в Этрурию; два, которыми командовал консул Сульпиций, – в Галлию. (5) Галлию же и эти легионы поручить тому, кого назначит консул, в чьем ведении будет Италия. (6) В Этрурию был послан Гай Кальпурний, которому после претуры власть была продлена на год; Квинту Фульвию поручена Капуя и продлена на год власть; (7) велено было уменьшить войско, состоящее из граждан и союзников, из двух легионов составить один в пять тысяч пехотинцев и триста всадников, уволить солдат, служащих всех дольше; (8) союзников оставить семь тысяч пехотинцев и триста всадников и уволить старых солдат, так же учитывая годы их службы. (9) Гнею Фульвию, консулу прошлого года, оставить, ничего не меняя, и Апулию и войско, у него бывшее; власть продлить на год. Публию Сульпицию, его коллеге, велено распустить все войско, кроме моряков[138]. (10) Войско, которым в Сицилии прежде командовал Марк Корнелий, велено было также распустить, как только туда прибудет консул. (11) Луций Цинций, претор, должен держать Сицилию в повиновении с помощью солдат, сражавшихся под Каннами, – их было легиона два. (12) Столько же легионов для Сардинии дано претору Публию Манлию Вольсону; ими в прошлом году в этой же провинции командовал Луций Корнелии. (13) При наборе городских легионов консулам велено не брать никого, кто служил в войсках Марка Клавдия, Марка Валерия и Квинта Фульвия. В этом году число римских легионов не должно быть больше двадцати одного.

29. (1) Когда эти сенатские постановления были составлены, консулы, приступили к жеребьевке провинций: (2) Марцеллу выпал жребий управлять Сицилией и командовать флотом, Левину – быть в Италии и воевать с Ганнибалом. Итог жеребьевки привел сицилийцев (они стояли на виду у консулов, ожидая, чем она кончится) в такое отчаяние, словно Сиракузы были взяты вторично. Все сразу обернулись на их вопли и жалобы – о них заговорили. (3) Сицилийцы в траурной одежде ходили по домам сенаторов и заявляли: если Марцелл вернется полновластным правителем, они и все их сограждане покинут не только родные города, но вообще Сицилию. (4) Он и раньше без всякой их вины был неумолимо жесток; что он будет творить в гневе, зная, что сицилийцы приходили в Рим жаловаться на него? Лучше их острову погибнуть от огней Этны или погрузиться в море, чем быть отдану на расправу врагу.

(5) Эти жалобы сицилийцев разносились и обсуждались в разговорах сначала в домах знатных людей, вызывая то сострадание к сицилийцам, то ненависть к Марцеллу, и наконец дошли до сената. (6) От консулов потребовали переговорить с сенатом об обмене провинциями. Марцелл сказал, что если бы сицилийцы уже были выслушаны сенатом, то он, может статься, говорил бы по-другому; (7) теперь же он готов, если сотоварищ его согласится, обменяться провинциями: пусть не говорят, будто сицилийцы не могли свободно изложить свои жалобы, убоявшись того, в чьей власти скоро окажутся. (8) Но он просит избавить его от предрешающего суждения сената:[139] ведь несправедливо было бы предоставить его сотоварищу свободный выбор жребия и тем более несправедливо, даже оскорбительно передать ему жребий Марцелла.

(9) Сенаторы ничего не постановили, но дали понять, чего желают; затем сенат был распущен. Консулы сами обменялись провинциями – судьба бросила Марцелла против Ганнибала. (10) И тот, кто после всех злоключений войны первым[140] прославился выигранной битвой, тот и последним[141] из римских полководцев погиб в его славу, как раз тогда, когда военное счастье было у римлян[142].

30. (1) После обмена провинции сицилийцев привели в сенат. Они красно говорили о неизменной верности царя Гиерона римскому народу, ставя ее в заслугу своему государству. (2) Гиеронима же, говорили они, а потом тиранов Гиппократа и Эпикида все ненавидели, между прочим, и за их измену римлянам и переход к Ганнибалу. Поэтому Гиеронима и убили знатные юноши почти что с одобрения всего народа; (3) семьдесят[143] знатнейших юношей сговорились убить Эпикида и Гиппократа, но Марцелл обманул их, промедлил и не подошел в намеченное время с войском к Сиракузам; на заговорщиков донесли, и тираны всех казнили. (4) Марцелл жестоко разграбил Леонтины[144] и тем укрепил тиранию Гиппократа и Эпикида. (5) Первые в Сиракузах люди постоянно приходили к Марцеллу и обещали передать ему город, когда ему будет угодно, но он сначала пожелал взять его приступом; (6) когда же все попытки с суши и с моря оказались тщетными, он предпочел, чтобы город ему был передан медником Сосисом и испанцем Мериком, а не знатнейшими сиракузянами, которые по собственной воле неоднократно и напрасно предлагали сдать ему город. Так получил он более законный повод избивать и грабить старейших союзников римского народа. (7) Если бы не Гиероним перешел к Ганнибалу, а сиракузский народ и сенат, если бы не Гиппократ и Эпикид, тираны, утеснившие сиракузян, а сами сиракузяне по собственному решению закрыли перед Марцеллом городские ворота, (8) если бы сиракузяне воевали против римского народа с таким же озлоблением, как карфагеняне, то и тогда не смог бы Марцелл более жестоко наказать сиракузян – разве только уничтожив их город. (9) От города действительно остались только развалины городских стен, опустевшие дома, разграбленные храмы; даже сами боги были увезены, как и их украшения, – Сиракузам ничего не оставили. (10) У многих имущество отобрали;[145] прокормить себя и свою семью с клочка голой земли остатками уцелевшего было невозможно. Они просят сенаторов распорядиться: пусть, если всего вернуть невозможно, хоть доступная опознанию часть имущества будет возвращена хозяевам. (11) Когда они изложили свои жалобы, Левин приказал им уйти из храма[146], чтобы сенаторы могли обсудить их требования. (12) «Пусть останутся, – сказал Марцелл, – я отвечу при них же, (13) раз условия таковы, что мы воюем за вас, чтобы держать ответ перед побежденными, чтобы два города, взятых в этом году, обвиняли: Капуя – Фульвия, Марцелла – Сиракузы».

31. (1). Послов воротили в сенат, и Марцелл сказал: «Я не настолько забыл о величии римского народа и достоинстве власти, которою я облечен, чтобы, будучи консулом, оправдываться перед греками во взведенных на меня обвинениях. (2) Разобраться, однако, предстоит не в том, что сделал я, – защитой моим действиям право войны, – а в том, что надлежит претерпеть им. Если бы не были они врагами, то разгромил ли я Сиракузы при жизни Гиерона или сейчас, это все равно. (3) Но если они изменили римскому народу, если подняли руку на наших послов[147] и грозили им тюрьмой и смертью, если заперли городские ворота и искали защиты от нас у карфагенского войска, то можно ли возмущаться, что с врагами и поступили по-вражески. (4) Я-де не принял предложение их знати сдать мне город и предпочел вверить столь важное Мерику, испанцу, и Сосису. Вы ведь не последние среди сиракузян, коль скоро попрекаете других их простым званием. (5) Кто из вас обещал мне открыть городские ворота, кто обещал впустить в город моих солдат? Вы ненавидите, вы проклинаете тех, кто это сделал, и даже тут не можете воздержаться от брани и поношений. (6) Вот как сами вы далеки от того, чтобы когда-нибудь сделать такое. Отцы-сенаторы, самое низкое звание тех людей, которым попрекают меня, лучше всего доказывает, что я не отверг никого, кто честно старался бы ради нашего государства.

(7) Прежде чем осадить Сиракузы, я пытался заключить мир: посылал послов, сам вступал в переговоры: у них хватило бесстыдства оскорбить послов и не дать мне ответа, когда я сам подошел к городским воротам[148]. Я много потратил труда и на суше, и на море и взял Сиракузы силой оружия. (8) На свою судьбу жителям взятого города правильней было бы жаловаться Ганнибалу и побежденным карфагенянам, а не сенату народа-победителя. (9) И если бы я, отцы-сенаторы, хотел отрицать, что разграбил Сиракузы, то никогда не украсил бы Рим своей добычей[149]. У кого-то я, победитель, что-то отнял, кому-то что-то дал – по праву войны, и, как я уверен, каждому по его заслугам. (10) Утвердите вы сделанное мной, отцы-сенаторы, нет ли, это гораздо важнее для государства, чем для меня. Я свой долг выполнил, дело государства – не остудить пыл будущих военачальников отменой моих распоряжений. (11) Вы собственными ушами выслушали и меня и сицилийцев; мы вместе уйдем из храма: сенат без меня свободнее все обсудит». Сицилийцев отпустили, а Марцелл ушел на Капитолий производить воинский набор.

32. (1) Второй консул доложил сенату о желаниях сицилийцев. Спорили долго; значительная часть сенаторов согласилась с Титом Манлием Торкватом. (2) Они считали, что войну надо было вести с тиранами, врагами и сиракузян и римского народа; город – принять[150], а не брать; приняв, восстановить в нем порядок старинными законами и свободой; измученных жалким рабством – не добивать войной. (3) Погиб прекрасный знаменитый город, который оказался наградой победителю в борьбе между римским военачальником и тиранами. А был он некогда и хлебным амбаром, и казначейством для римского народа, часто в трудные времена выручал своей щедростью наше государство – и даже в эту войну с пунийцами[151]. (4) Если бы восстал из преисподней царь Гиерон, вернейший приверженец римского владычества, и увидел бы родной город, разграбленный, в развалинах, а в Риме – чуть что не при самом входе в город добычу из Сиракуз[152], какими глазами взглянули бы вы на него? (5) Все это говорилось, чтобы внушить ненависть к консулу и сострадание к сицилийцам, (6) но сенат вынес решение более мягкое: меры Марка Марцелла, предпринятые им в ходе войны и после победы, одобрить, а на будущее сенату взять на себя заботу о сиракузянах, а консулу Левину поручить помочь городу, но не в ущерб государству. (7) Двух сенаторов послали на Капитолий за консулом; вновь ввели сицилийцев и прочли сенатское постановление; милостиво обратились к послам и отпустили их. (8) Послы упали к ногам Марцелла[153], умоляя простить им слова, сказанные в надежде облегчить горькую беду; пусть примет их и Сиракузы под свою защиту как клиентов. Консул обещал сделать это, ласково поговорил с ними и отпустил их.

33. (1) Затем выступить перед сенатом дали кампанцам; речь их была жалобнее, а положение затруднительнее. (2) Отрицать, что наказание ими заслужено, они не могли: тиранов, чтобы свалить вину на них, не было. Однако кампанцы считали, что уже понесли достаточное наказание: столько сенаторов погибло от яда, столько казнено; мало уцелело знати – только те, кого сознание своей вины не толкнуло к самоубийству, и те, кого миновал гнев победителя. (3) Они просили свободы себе, своим и хотя бы доли своего имущества. С Римом многих связывало гражданство[154], старинные узы – родственные и брачные.

(4) Кампанцев удалили из храма[155]; некоторое время колебались, не пригласить ли из Капуи Квинта Фульвия Флакка (консул[156] Клавдий умер после взятия Капуи), чтобы дело разбиралось перед командующим, ведшим военные действия, – как разбиралось между Марцеллом и сицилийцами. Но, увидав в сенате Марка Атилия и Гая Фульвия, брата Флакка, его легатов[157], (5) а также Квинта Минуция и Луция Ветурия Филона, тоже легатов Клавдия, участвовавших во всех военных действиях, решили Фульвия из Капуи не отзывать и не откладывать дела кампанцев. (6) Спросили мнения Марка Атилия Регула: из бывших под Капуей он наиболее заслуживал доверия. (7) «Я,– сказал он,– присутствовал после взятия Капуи на совещании консулов; задали вопрос, нет ли среди кампанцев кого-нибудь, оказавшего услугу нашему государству. (8) Дознались, что есть две женщины: Вестия Оппия из Ателл, проживавшая в Капуе, и Пакула Клувия, когда-то промышлявшая своим телом. Одна ежедневно приносила жертвы о благоденствии и победе римского народа; другая тайком доставляла еду голодным пленным.

(9) Остальные кампанцы относятся к нам так же, как карфагеняне, и Квинт Фульвий казнил скорей самых знатных, чем самых виновных. (10) Я не считаю возможным, чтобы сенат занимался делами кампанцев, римских граждан, не будучи уполномочен на то народом. Так поступили и предки наши с отпавшими сатриканцами:[158] Марк Антистий, народный трибун, запросил сначала народ: постановит ли он, чтобы сенату предоставлено было право вынести решение о сатриканцах. (11) Итак, я полагаю, надо обратиться к народным трибунам: пусть один из них или несколько запросят народ о нашем праве вынести приговор по делу кампанцев». (12) Луций Атилий, народный трибун, по распоряжению сената запросил народ в таких словах: «Обо всех кампанцах, ателланцах, калатийцах, сабатинцах, которые, сдавшись проконсулу Квинту Фульвию, (13) отдали себя во власть народу римскому и в распоряжение; обо всех, кого они отдали вместе с собой; обо всем, что они отдали вместе с собой, будь то земля и город, божеское и человеческое, утварь и все остальное, что ими отдано, – обо всем этом спрашиваю я вас, квириты, каково желание ваше: что с этим должно быть сделано?» (14) Народ приказал так: «Что сенат, присягнув, большинством присутствующих постановит, того мы желаем и это приказываем».

34. (1) В соответствии с этим народным решением сенат прежде всего постановил вернуть имущество и свободу Оппии и Клувии;[159] если у них есть еще просьба к сенату, пусть придут в Рим. (2) О кампанцах были вынесены определения по отдельным семьям[160] – перечислять все не стоит труда. (3) Было постановлено: у одних имущество отобрать в казну, а самих с их детьми и женами продать (кроме дочерей, которые до перехода во власть Рима вышли замуж в другие города); (4) других посадить в тюрьму и отложить решение их участи: об остальных рассудить, принимая в расчет сумму их ценза, отбирать ли в казну их имущество или нет;[161] (5) захваченный скот, кроме лошадей и рабов, кроме взрослых мужчин, и вообще все движимое имущество вернуть хозяевам. (6) Всем кампанцам, ателланцам, калатийцам, сабатинцам (кроме тех, кто сам или чьи родители были на стороне врагов[162]) дали свободу, (7) но с тем, чтобы никто из них не был римским гражданином или латином и чтобы те из них, кто был в Капуе, пока длилась осада, не оставались в городе или в Кампании после определенного срока. (8) Для поселения им предоставляли место за Тибром, но не по берегу; тех же, кто на протяжении войны не был в Капуе, ни в другом, отпавшем от Рима кампанском городе, – по сю, считая от Рима, сторону реки Лирис, (9) перешедших на сторону Рима раньше, чем Ганнибал подошел к Капуе, переселили на сю сторону Вултурна, не дозволив ни строиться, ни иметь землю ближе чем в пятнадцати милях от моря[163]. (10) Выселенным за Тибр, как самим, так и потомству их, позволили приобретать землю только в области Вей, Сутрина и Непете – с тем чтобы никто из них не имел больше пятидесяти югеров. (11) Имущество всех сенаторов и должностных лиц Капуи, Ателлы и Калатии продали в Капуе; свободных людей, присужденных к продаже, отправили в Рим и продали там. (12) Изображения и бронзовые статуи, которые считали взятыми у врагов, передали коллегии понтификов: пусть решают, какие из них священные, какие – нет. (13) Кампанцев отпустили; они были удручены этими постановлениями и ушли из Рима еще в большей печали, чем пришли. И жаловались они уже не на свирепство Квинта Фульвия, а на несправедливость богов, на свою горькую судьбу.

35. (1) Отпустив кампанцев и сицилийцев, произвели воинский набор. Когда войско было набрано, занялись пополнением состава гребцов. (2) Не хватало людей, платить было нечем – казна в ту пору была пуста. (3) Консулы издали указ: пусть частные лица соответственно своему состоянию и званию выставят гребцов, как это бывало и раньше[164], выдав им жалованье и довольствие на тридцать дней. (4) Указ этот встретили таким ропотом, таким негодованием, что для мятежа недоставало только вождя. Твердили, что консулы, разорив сначала сицилийцев и кампанцев, взялись теперь и за римский простой народ: (5) плебеи истощены многолетней податью – у них нет ничего, кроме голой земли. Постройки сожгли враги; рабов-пахарей свело государство: то покупало их за гроши для военной службы, то забирало в гребцы. (6) Если у кого что-то еще и было, все ушло на жалованье гребцам и на ежегодные подати[165]. Никакой силой, никакой властью нельзя их принудить дать то, чего у них нет. Пусть продают их имущество, пусть терзают тело – последнее их достояние, выкупиться им будет не на что.

(7) Все это говорилось не тайком, а открыто, на форуме, в лицо консулам, которых окружала огромная взволнованная толпа; (8) они не могли успокоить ее ни бранью, ни уговорами. Наконец они объявили, что дают людям три дня сроку одуматься, а сами воспользовались временем, чтобы все исследовать и распутать. (9) Созванный назавтра сенат обсуждал, как пополнить состав гребцов. Много говорили о том, почему прав простой народ, отказываясь выставить гребцов, но заключали всегда одинаково: правдой ли, неправдой ли, но бремя это придется возложить на частных лиц. (10) Иначе откуда еще взять моряков, если казна пуста? А как без флота удержать Сицилию, не пустить в Италию Филиппа, как вообще охранять италийское побережье?

36. (1) Положение было трудное, что делать – было неясно, все сидели в каком-то оцепенении. (2) Тогда консул Левин сказал, что должностные лица должны подавать пример сенату, а сенат народу; этого требует более высокое их достоинство. (3) «Если,– сказал он,– ты требуешь чего-то от нижестоящего, потребуй этого прежде всего от себя и своих близких – и все легче тебя послушаются: никакой расход не будет в тягость, если увидят, что любой именитый человек берет на себя еще больший. (4) Мы хотим, чтобы у римского народа был вполне исправный флот и частные лица не отказывались выставить гребцов? Отдадим этот приказ прежде всего себе самим: (5) мы, сенаторы, завтра же отдадим в казну все наше золото, серебро и медные деньги: пусть каждый оставит лишь по кольцу себе самому, жене и детям, да буллу[166] сыну, да еще жене или дочери по унции[167] золота; (6) те, кто занимал курульные должности[168], пусть оставят себе серебряный конский убор[169] и фунт серебра на солонку и блюдо для приношения богам. (7) Остальные сенаторы оставят себе только по фунту серебра да медных денег по пяти тысяч ассов на каждого отца семейства. (8) Все прочее золото, серебро и медные деньги отнесем сейчас же триумвирам, ведающим казной[170], не дожидаясь сенатского постановления. Пусть добровольные пожертвования побудят соревноваться в помощи государству сперва всадников, а потом и остальной народ. (9) Мы, консулы, много толковали между собой – другого пути нет, с помощью богов мы и пойдем им. Будет государство цело, оно охранит и состояния частных лиц; пренебрежем государственным – не сбережем и своего».

(10) Решение было единодушным; консулов поблагодарили. (11) Сенаторы разошлись; все наперебой стали отдавать в казну золото, серебро, медь, каждый хотел видеть свое имя в официальных списках если не первым, то из первых: триумвиры не успевали принимать, а писцы записывать взносы. (12) Сенаторы были единодушны; за ними последовали всадники, за всадниками простой народ. Таким образом, без указов, без принуждения государство получило и недостающих гребцов, и деньги на жалованье им. Приготовив все нужное для войны, консулы отправились в свои провинции.

37. (1) Никогда за все время войны ни карфагеняне, ни римляне так не чувствовали, сколь переменчиво военное счастье – то страх, то надежда владели ими. (2) Так шли дела у римлян в провинциях: неудачи в Испании, удачи в Сицилии смешивали печаль с радостью. (3) В Италии тоже утрата Тарента была тяжелым ударом, но гарнизон удержал вопреки ожиданиям крепость – и это радовало. (4) Внезапный ужас вдруг охватил Рим, боялись, что Город будет осажден, но Капуя оказалась покорена спустя несколько дней, и страх сменило ликование. (5) Его умерили события за морем: Филипп в недобрый час стал врагом, но появились новые союзники: этолийцы и Аттал, царствовавший в Азии: судьба словно уже обещала римлянам господство над Востоком. (6) Карфагеняне также утратили Капую, зато взяли Тарент, хвалились, что беспрепятственно подошли к стенам Рима, (7) и досадовали, что тем и кончилось. Им было стыдно: в то самое время, когда они были у стен Рима, римское войско, не обращая на них никакого внимания, другими воротами уходило в Испанию. (8) В самой Испании тоже карфагеняне совсем было вознадеялись, что если два таких войска истреблены, вожди их[171] убиты, то и война завершена, и римляне изгнаны. Тем сильнее было их раздражение тем, что одержанная победа оказалась напрасной, а лишил их ее плодов Луций Марций, в сумятице возглавивший римлян. (9) Судьба уравновесила для обеих сторон успех и неудачу: та же надежда, тот же и страх – как будто только еще начинается война.

38. (1) Ганнибал особенно тревожился потому, что судьба Капуи, которую римляне осаждали упорнее, чем он ее защищал, отвратила от него много италийских народов. (2) Он не мог управлять всеми, разместив всюду гарнизоны – дробить войско было совсем не ко времени; вывести гарнизоны он тоже не мог, не доверяя ни обнадеженным, ни перепуганным союзникам. (3) Потеряв голову от жадности и жестокости, он решил разграбить и разорить все, что не в силах был оберечь: пусть ничто не достанется врагу. (4) План был и задуман гнусно, и осуществлен гнусно. Отшатнулись от Ганнибала не только безвинно терпевшие, но и большинство тех, кому происходящее служило только примером. (5) Да и римский консул не пренебрегал никаким случаем, если была надежда соблазнить город сдаться.

(6) В Салапии[172] начальствовали Дазий и Блатий. Дазий – друг Ганнибала; Блатий сочувствовал римлянам, но был осторожен: через тайных лазутчиков он обещал Марцеллу выдать город; однако без помощи Дазия ничего нельзя было сделать. (7) Блатий долго медлил, и наконец, не в надежде на успех, а просто не придумав ничего лучшего, пригласил Дазия; тому был противен и самый замысел, он ненавидел соперника по власти и все открыл Ганнибалу. (8) Ганнибал призвал обоих; он разбирал какое-то дело, а потом собирался начать следствие над Блатием. Посторонних удалили; обвинитель и подсудимый стояли; тут Блатий обратился к Дазию, склоняя его к измене[173], (9) тот, как о чем-то очевидном, воскликнул: вот, мол, с ним прямо на глазах Ганнибала заговаривают об измене. Ганнибалу и всем присутствующим замысел показался слишком дерзким, чтобы быть вероятным: конечно, он выдуман из зависти и ненависти к сопернику. (10) Да и выдумать такое обвинение было тем легче, что иметь свидетеля обвинитель не мог. Обоих отпустили. (11) Блатий не отказался от дерзкого замысла, покуда, твердя и настаивая, не убедил соперника, что и для них самих, и для родного их города спасенье в одном: выдать Марцеллу пунийский гарнизон – пятьсот нумидийцев. (12) Выдать без жестокой сечи было невозможно: во всем карфагенском войске нумидийская конница была лучшей. И хотя схватка была неожиданной и от лошадей в городе толку не было, нумидийцы, в суматохе вооружившись, попытались прорваться; (13) уйти они не смогли и пали, сражаясь до конца. Враги захватили живыми не больше пятидесяти человек. (14) Для Ганнибала потеря этого конного отряда была тяжелей, чем потеря Салапии. И никогда потом Пуниец не был силен своей конницей, которой долго превосходил римлян.

39. (1) В это самое время в тарентинской крепости почти голодали; и римский гарнизон, и начальник гарнизона и крепости, Марк Ливий, всю надежду возлагали на подвоз из Сицилии. Флот, кораблей в двадцать, стоял в Регии, (2) выжидая, когда безопасно можно будет пройти вдоль берегов Италии. (3) Распоряжался флотом и перевозкой припасов Децим Квинкций, человек происхождения темного, но славный многими воинскими подвигами. (4) Марцелл сначала поручил ему пять кораблей, в том числе две большие триремы; Квинкций распоряжался дельно; Марцелл добавил еще три квинкверемы. (5) В конце концов Квинкций сам потребовал от союзных Регия, Велии и Пестума[174] корабли, которые они по договору должны были дать (об этом говорилось раньше). (6) Он создал флот в двадцать судов. С этим флотом, вышедшим из Регия, и встретился милях в пятнадцати от Тарента Демократ, шедший к Саприпорту[175] с таким же числом тарентских кораблей. (7) Римлянин шел под парусами, не ожидая сражения. Под Кротоном и Сибарисом[176] он пополнил команду гребцов; большие суда у него были превосходно вооружены и снабжены всем, что положено. (8) Как раз в ту пору ветер совсем упал, враги оказались на виду один у другого; времени убрать снасти[177] и приготовиться к предстоящему бою хватило и гребцам и солдатам. (9) Редко настоящие флоты сражались с таким пылом: бились ведь за нечто большее, чем своя жизнь: (10) тарентинцы стремились отвоевать у римлян свой город, которым те владели почти сто лет[178], освободить крепость, чтобы отрезать подвоз продовольствия и, победив в морском сражении, стать хозяевами на море; (11) римляне же хотели удержать крепость и доказать, что Тарент отнят был у них не мечом и доблестью, а изменой и предательством.

(12) С обеих сторон был подан сигнал; корабли ударились носами и уже не могли расцепиться; корабль захватывали железным крюком[179], и тут уже стрел не требовалось: сражались врукопашную. (13) Носы, сцепившись, не двигались; кормы приходили в круговое движение, сообщаемое им вражескими гребцами. Корабли на узком пространстве сбились в кучу; вряд ли хоть одно копье зря упало в море; корабли шли, как пехота, в лобовую атаку, и бойцы свободно переходили с корабля на корабль. (14) Замечательна была схватка двух кораблей, возглавлявших флоты. Римским кораблем командовал сам Квинкций, а Тарентским – Никон, по прозвищу Перкон, (15) ненавистный римлянам и ненавидевший их не просто как враг, но и как один из предателей, сдавший Тарент Ганнибалу. (16) Квинкций и сражался и ободрял своих солдат, но не остерегся, и Никон пронзил его копьем, и Квинкций, как был с оружием, упал за борт перед корабельным носом. (17) Команда, потеряв вождя, растерялась, победитель-тарентинец быстро перешел на римский корабль, потеснил врагов и овладел носовой частью корабля; сбившиеся на корме римляне защищались плохо. Вдруг со стороны кормы появилась другая вражеская трирема; так с двух сторон и захватывают враги римский корабль. (18) Ужас обуял солдат, когда они увидели, что взят корабль военачальника; началось беспорядочное бегство: одни суда затонули в открытом море; другие, причалившие к берегу, вскоре стали добычей жителей Фурий и Метапонта. (19) Из грузовых судов, следовавших с провиантом, врагам достались немногие; другие, ставя паруса по ветру, ушли в открытое море.

(20) Совсем не так хорошо в те же дни шли дела у тарентинцев на суше. Около четырех тысяч человек вышли из города и разбрелись во все стороны, грабя поля. (21) Ливий, командовавший крепостью и римским гарнизоном и настороженно выжидавший счастливого случая, выслал из крепости Гая Персия, храброго солдата, во главе двух с половиной тысяч воинов. (22) Тот напал на разбредшихся повсюду людей. Долго длилась бойня; лишь немногих, опрометью бежавших, загнал Персий в городские полураскрытые ворота; и город едва не был тут же захвачен. (23) Так уравнялись успехи сторон под Тарентом: римляне победили на суше, тарентинцы – на море. И те и другие одинаково обманулись в расчетах на хлеб, который вот-вот должен был им достаться.

40. (1) Тогда же консул Левин почти уже к концу года прибыл в Сицилию; старые и новые союзники его ожидали. Левин счел нужным прекратить неурядицу и привести все дела в порядок в замиренных незадолго до того Сиракузах. (2) Затем он повел легионы на Агригент – последний оплот войны, – где засел сильный карфагенский гарнизон. Фортуна благоприятствовала замыслу Левина. (3) Командующим у карфагенян был Ганнон, но вся надежда у них была на Муттина и нумидийцев. (4) Муттин бродил по всей Сицилии, грабя римских союзников; и ни силой, ни хитростью не удавалось отрезать его от Агригента, не дать прорваться, где бы ему ни захотелось. (5) Слава Муттина затмевала славу военачальника, который возненавидел его[180]. Даже успехи были ему из-за Муттина не в радость. (6) Под конец он назначил на место Муттина своего сына, рассчитывая, что, лишенный власти, Муттин лишится и влияния на нумидийцев.

(7) Вышло совсем иное: он стал им еще дороже, потому что Ганнон его ненавидел. Не вынеся несправедливостей и обиды, Муттин тайно отправил к Левину послов – переговорить о выдаче Агригента. (8) Доверие было установлено, сговорились о порядке действий: когда нумидийцы займут ворота со стороны моря[181], прогнав или перебив караульных, они впустят в город римлян. (9) Римский отряд с гамом и топотом вступал уже в центр города, на форум, когда Ганнон решил, что это возмутились нумидийцы (такое случалось и раньше). Он отправился усмирять мятеж, (10) но издали увидел: людей что-то больше, чем нумидийцев; уловил звук слишком знакомого крика римлян – и кинулся бежать, пока еще было можно. (11) Он был выпущен через противоположные ворота к морю; с ним были Эпикид и немногочисленная охрана. По счастью, нашлось маленькое суденышко, на котором они и переправились в Африку, оставив врагам Сицилию, из-за которой столько лет сражались. (12) Оставшаяся толпа карфагенян и сицилийцев даже не пыталась сражаться, а кинулась опрометью бежать. Их перебили возле запертых ворот: уйти было некуда.

(13) Взяв город, Левин главных должностных лиц Агригента казнил; остальных продал вместе с добычей, а все деньги отослал в Рим.

(14) Весть о постигшем Агригент бедствии обошла всю Сицилию; все вдруг стало благоприятствовать римлянам: вскоре им изменнически было выдано двадцать городов; шесть взято приступом; около сорока сдалось добровольно. (15) Их правителей и старейшин консул наградил или покарал, как они того заслужили; сицилийцев принудил бросить оружие и заняться земледелием, (16) чтобы плодородный остров не только кормил свое население, но чтобы и в Риме, да и по всей Италии, жизнь стала дешевле; ведь так бывало уже много раз. Из Агафирны[182] он увел в Италию беспорядочную толпу в четыре тысячи человек; (17) это был всевозможный сброд: изгнанники, должники, много преступников, нарушивших законы своих государств. В Агафирне все они собрались случайно; но участь их была одинаковой – они кое-как перебивались, живя воровством и разбоем. (18) Левин решил, что на острове, только что замиренном, еще не набравшемся сил, опасно оставлять этих людей, всегда что-то злоумышлявших, а в Регии они пригодятся: там подыскивают шайку разбойников, чтобы опустошать Бруттий. Война в Сицилии в этом году была завершена.

41. (1) В Испании Публий Сципион в начале весны спустил суда на воду, созвал указом в Тарракон вспомогательные отряды союзников, велел флоту и грузовым судам идти в устье реки Ибер, а легионам – выступить из зимних лагерей и собраться там же. (2) Сам он с пятью тысячами союзников отправился из Тарракона к войску, придя туда, он созвал солдат и, обращаясь прежде всего к старым воинам, выдержавшим столько бедствий, начал свою речь: (3) «Ни один из предшествовавших мне командующих не имел возможности благодарить – по праву и по заслугам – своих солдат, еще не проверив, каковы они в бою; (4) я же по воле судьбы обязан, не ознакомившись еще ни с провинцией, ни с лагерем, обратиться к вам со словами благодарности: вы были верны отцу моему и дяде, живым и мертвым; (5) власть над провинцией, утраченную после такого поражения, вы своей доблестью вернули во всей полноте римскому народу и мне, их преемнику. (6) Сейчас мы, с помощью богов, постараемся не только самим остаться в Испании, но не оставить здесь ни одного пунийца; будем не то что стоять на берегу Ибера, не позволяя врагу перейти через реку, а сами через нее перейдем и пойдем войной дальше. (7) Боюсь, не покажется ли кому-либо из вас этот замысел слишком дерзким: память о недавних поражениях жива, а я слишком молод. (8) Однако никто лучше моего не помнит о неудачах в Испании: за тридцать дней погибли у меня отец и дядя; одни за другими следовали похороны в нашей семье. (9) Но если домашняя скорбь – сиротство, почти одиночество терзает сердце, то судьба родины, счастье ее и доблесть запрещают отчаиваться в исходе. Нам выпал особый жребий, чтобы во всех трудных войнах мы, оказываясь побеждены, побеждали.

(10) Оставлю старину: Порсену, галлов, самнитов; начну с Пунических войн. Сколько флотов, сколько полководцев, сколько войск потеряли мы в первую войну! Ну, а что говорить о нынешней? (11) При всех наших поражениях я либо присутствовал сам, либо, если не присутствовал, больше всех горевал сам с собой. Требия, Тразименское озеро, Канны – памятники погибшим войскам и консулам! (12) К этому – отпадение Италии, большей части Сицилии, Сардинии. К этому – тот страшный день, когда пунийский лагерь был разбит между Аниеном и стенами Рима, и почти в воротах Рима увидели мы победителя – Ганнибала. И среди этих бедствий стояла несокрушимо одна только доблесть народа римского; она подняла и воздвигла из праха все повергнутое наземь. (13) Вы, воины, под водительством и ауспициями моего отца первые преградили путь Газдрубалу, который после Канн направлялся к Альпам и в Италию; соединись он с братом, от римского народа имени бы не осталось. Ваш успех предотвратил дальнейшее бедствие. (14) Теперь по милости богов в Италии и Сицилии все хорошо и благополучно и с каждым днем лучше и радостнее. (15) В Сицилии взяты Сиракузы и Агригент;[183] со всего острова враг изгнан, провинция во власти римского народа. В Италии Арпы возвращены, Капуя взята; (16) Ганнибал в трусливом бегстве вымерял всю дорогу от Рима; загнанный в самый дальний угол Бруттия, он молит богов только о том, чтобы целым и невредимым убраться из вражеской земли. (17) В те дни, когда одно поражение следовало за другим и, кажется, сами боги помогали Ганнибалу, вы, предводимые моими отцами (да будут они уравнены в почете этим именем), поддержали в годину разрухи пошатнувшееся счастье народа римского. Так вам ли падать духом теперь, когда в Италии все радостно и благополучно? (18) То, что случилось недавно – о, если бы все миновало, не огорчив ни вас, ни меня <...>[184].

Теперь бессмертные боги, охранители римского государства, внушили всем центуриям вручить командование мне. Знамения, птицегадания и даже ночные видения предвещают радость и благополучие. (19) И душа моя, верная до сей поры вещунья, предсказывает: Испания – наша, все карфагеняне скоро будут отсюда изгнаны и с позором побегут по морям и суше. (20) Предугаданное духом подтверждено трезвым разумом: оскорбленные союзники карфагенян присылают к нам послов умолять о дружбе; трое карфагенских вождей[185] рассорились почти до разрыва, раздробили свое войско и повели его в три разные стороны. (21) Их ожидает судьба, недавно постигшая нас: союзники их покинут, как раньше покинули нас кельтиберы[186]. Они разделили войско, сделав то, что и погубило моих отца и дядю; (22) внутренние раздоры не дают им соединиться, а противостоять нам врозь они не смогут. Вы, воины, только благоволите к семье Сципионов, к потомку ваших вождей, этому побегу от срубленных деревьев. (23) Старые воины, проведите новое войско и нового вождя через Ибер, проведите их в земли, которые вы исходили, где совершили много подвигов. (24) Вы видите, что я похож на отца и на дядю лицом, его выражением и телесным складом; (25) скоро вы увидите сходство в характере, верности, доблести, и каждый из вас скажет: ожил или рожден вновь командующий Сципион».

42. (1) Этой речью он воспламенил души солдат; оставив охранять эту область Марка Силана во главе трех тысяч пехоты и трехсот всадников, сам с остальным войском – двадцатью пятью тысячами пехоты и двумя с половиной тысячами конницы[187] – перешел Ибер. (2) Так как карфагеняне увели свои войска в трех разных направлениях, то Сципиону советовали напасть на ближайшее, но он опасался, как бы все они не соединились против него: противостоять нескольким войскам он со своим, единственным, не мог и пока что решил осадить Новый Карфаген. (3) Город этот и сам по себе был богат, а враги еще оставили там все, чего требует война: было оружие, были деньги, были заложники со всей Испании. (4) Отсюда было очень удобно переправиться в Африку: гавань была достаточно вместительна для любого флота и чуть ли не единственная на испанском побережье, обращенном в сторону нашего моря. (5) Никто не знал, куда направляет войско Сципион, кроме Гая Лелия. Ему было велено плыть туда морем, размеряя ход кораблей так, чтобы войти в гавань одновременно со Сципионом, ведущим войско по суше. (6) На седьмой день после перехода через Ибер подошли к Новому Карфагену[188] сразу и с суши, и с моря;[189] лагерь разбили к северу от города;[190] с тыла лагерь был защищен валом, спереди – самой природой.

(7) Положение Нового Карфагена таково[191]. Почти в середине испанского побережья есть залив, открытый африканскому ветру и вдающийся в сушу на две с половиной мили; ширина его чуть больше тысячи двухсот шагов. (8) У входа в этот залив находится островок, защищающий гавань от всех ветров, кроме африканского; посередине залива проходит полуостров, это и есть тот холм, на котором основан город. С востока[192] и с юга он омывается морем; с запада и чуть с севера – лагуной, глубина которой меняется с приливами и отливами[193]. (9) С материком полуостров соединен перешейком шириною почти в двести пятьдесят шагов. Тут легко было бы построить укрепления, но римский военачальник вала не возвел, то ли чтобы горделиво показать врагу уверенность в себе, то ли чтобы облегчить себе отступление после многократных приступов.

43. (1) Соорудив прочие нужные ему укрепления, Сципион привел в боевой порядок флот, стоявший в гавани, как бы показывая, что город осажден и с моря. Он обозрел весь флот и отдал капитанам судов приказ: неусыпно держать ночную стражу – все и повсюду могут предпринять осажденные.

(2) Затем он вернулся в лагерь, чтобы объяснить солдатам, почему он начал войну с осады города, и внушить им надежду на взятие города; созвав сходку, он произнес такую речь:

(3) «Тот, кто думает, что вас привели сюда осаждать один только город, ошибается: он берет в расчет требуемые от вас усилия, но не то, чем они будут вознаграждены. Вам действительно предстоит осаждать стены одного города, но, взяв этот город, вы завоюете всю Испанию. (4) Здесь заложники от всех знаменитых царей и народов – они немедленно окажутся в вашей власти и тем самым передадут в вашу власть все, что подчинено сейчас карфагенянам. (5) Здесь все деньги врагов – без них они не смогут вести войну, ведь войско у них наемное; эти деньги очень пригодятся и вам, чтобы расположить к себе варваров. (6) Здесь стенобитные и метательные машины, оружие – все, потребное для войны: вы и себя снабдите, и врага оставите без снаряжения. (7) Мы овладеем прекрасным богатейшим городом и превосходной гаванью, откуда сушей и морем можно доставлять все, потребное для войны, все это пойдет нам на пользу, а враги лишатся гораздо большего. (8) Ведь здесь их твердыня, житница, казнохранилище, склад оружия – сюда стекается все. Сюда прямой путь из Африки; это единственная пристань между Пиренеями и Гадесом; (9) отсюда Африка угрожает всей Испании <...>[194].

44. (1) Магон, начальник карфагенского гарнизона, вооружил горожан[195]. Видя, что город будет осажден с моря и суши, он распределил свое войско так: (2) две тысячи горожан напротив римского лагеря; пятьсот воинов в крепости и пятьсот на восточной стороне холма[196], по которому расположен город. Остальным горожанам велел быть наготове и спешить туда, куда позовут их крики. (3) Затем он открыл ворота и выпустил солдат, которым надо было идти на дорогу, ведущую к вражескому лагерю. Римляне по приказу самого командующего ненадолго отступили, чтобы в бою быть поближе к подкреплениям. (4) Вначале силы противников были равны, но к римлянам все время подходили из лагеря свежие силы, и они не только обратили врагов в бегство, но смешались с бежавшими врассыпную, и, если бы не дан был отбой, они, вероятно, ворвались бы в город.

(5) Смятения на поле боя было все-таки меньше, чем во всем городе. Перепуганная стража бежала со своих постов; со стен караульные спрыгнули, где кому было удобно. (6) Сципион, взойдя на холм, называемый Меркуриевым[197], увидел, что во многих местах стены оставлены без защиты, и приказал, чтобы все солдаты, взяв с собой из лагеря лестницы, шли на приступ. (7) В сопровождении троих крепких юношей[198], которые заслоняли его щитами (со стен летело множество всякого рода дротиков и копий), он ободрял воинов, отдавал приказания. (8) Много мужества придавало солдатам его присутствие: Сципион своими глазами увидит, кто храбр и кто трусит. (9) Они ринулись под град дротиков; ни стены, ни вооруженные люди на них не смогли остановить взбиравшихся наперегонки. (10) Одновременно начали приступ со стороны моря. Впрочем, тут было больше сутолоки, чем настоящих усилий: (11) то приставляли лестницы, то вдруг их поспешно тащили; воины торопились высадиться на берег, где кому было удобнее, – спеша и соревнуясь, они только мешали друг другу.

45. (1) Между тем карфагенские солдаты опять заняли стены; у них было более чем достаточно дротиков, запасенных в огромном количестве. (2) Но ни люди, ни оружие – ничто не могло защитить эти стены так, как защищали себя они сами. Редкие лестницы были для них достаточно высоки, а чем выше были они, тем ненадежнее. (3) Первый солдат еще не успевал добраться доверху, как за ним уже лезли другие: лестницы подламывались под их тяжестью; у некоторых от высоты темнело в глазах, и даже с лестниц, стоявших крепко, люди валились наземь. (4) Повсюду падали люди и лестницы – враги торжествовали, ободрились и повеселели; тут дан был отбой, и у осажденных возникла надежда не только на передышку после трудного боя, но и на будущее. (5) Город не взять ни лестницами, ни осадой: укрепления надежны, и у карфагенских полководцев будет время прийти на помощь городу.

(6) Едва улеглась суматоха, как Сципион распорядился взять лестницы у раненых и утомленных и со свежими силами идти на приступ. (7) Ему донесли, что начался отлив; от тарраконских рыбаков, избороздивших всю лагуну на легких челноках и двигавшихся вброд там, где челноки садились на мель, он знал[199], что по мелководью легко подойти к городским стенам. (8) Он взял с собой пятьсот воинов; около полудня[200] начался отлив, а тут еще поднявшийся сильный северный ветер погнал воду туда же, куда она и сама отходила, и так обнажил отмели, что вода была где до пупа, а где даже чуть повыше колен. (9) Обо всем этом Сципион разузнал заранее, но объявил знамением:[201] боги-де отвели море и спустили воду в лагуне, чтобы открыть перед римлянами путь, еще никем не хоженный, и он приказал, следуя за Нептуном[202], пойти прямо через лагуну к стенам.

46. (1) Римлянам, шедшим на приступ с суши, приходилось нелегко: стены были высоки и взобравшихся осыпали дротиками справа и слева: бокам доставалось больше, чем груди. (2) А с противоположной стороны пятьсот солдат легко перешли через лагуну и взобрались на стену; там не было укреплений – считали, что лагуна и сама природа достаточно защищают город, не было ни караула, ни сторожевого поста: все силы нацелены были туда, где опасность была очевидной. (3) Римляне вошли в город без боя и возможно более быстрым шагом проследовали к воротам, где шла ожесточенная схватка. (4) Ею были целиком захвачены и зрение, и слух не только участников сражения, но и зрителей, которые ободряли сражавшихся. (5) Что город взят с тыла, осажденные поняли, только когда копья полетели с тыла и враг оказался с обеих сторон. (6) Защитники города испугались и пришли в замешательство: стены были взяты; ворота ломали изнутри и снаружи и растаскивали обломки, чтобы они не загромождали дорогу; римские солдаты ворвались в город, (7) перелезали через стены и всюду избивали горожан; те, что вошли в ворота, соблюдая строй, во главе со своими командирами прошли через середину города, до самого форума. (8) Видя, что карфагеняне убегают – одни на восточную сторону холма[203], занятую гарнизоном в пятьсот человек, а другие в крепость, где находился Магон и почти все карфагенские солдаты, прогнанные со стен, Сципион послал часть войска занять холм, а другую повел сам на крепость. (9) Холм был взят с ходу. Магон попытался защищаться, но, видя, что все захвачено врагами и ему не на что надеяться, сдал крепость и сдался сам вместе с гарнизоном. (10) Пока происходила сдача, по всему городу избивали людей, не щадя никого из встреченных взрослых. По данному сигналу избиение прекратилось; победители занялись добычей: она была огромна и разнообразна.

47. (1) Свободных людей мужского пола захвачено было около десяти тысяч. Тех из них, которые были гражданами Нового Карфагена, Сципион отпустил; он возвратил им город и все имущество, уцелевшее от войны. (2) Было взято около двух тысяч ремесленников; Сципион объявил их рабами римского народа, но обнадежил скоро освободить, если они будут усердно изготовлять все, нужное для войны. (3) Много молодых неграждан и сильных рабов он отправил на суда, чтобы пополнить число гребцов, а восемь захваченных кораблей прибавил к своему флоту. (4) Кроме многочисленных жителей в городе были испанские заложники; Сципион позаботился о них, как о детях союзников. (5) Взято было огромное военное снаряжение: сто двадцать очень больших катапульт и меньших двести восемьдесят одна, двадцать три больших баллисты и пятьдесят две меньших; (6) очень много больших и малых скорпионов[204], множество мечей и метательного оружия; семьдесят четыре знамени. (7) Сципиону принесли груду золота и серебра: двести семьдесят шесть золотых чаш (каждая весом почти в фунт); серебра в слитках и монете восемнадцать тысяч триста фунтов, большое количество серебряной посуды. (8) Все это квестор Гай Фламиний пересчитал и взвесил. Захватили четыреста тысяч модиев пшеницы и двести семьдесят тысяч модиев ячменя, (9) отбили у врагов шестьдесят три грузовых судна, некоторые были нагружены зерном, оружием, бронзой и еще железом, холстом, спартом[205] и разным судостроительным материалом. (10) По сравнению со всем этим богатством Новый Карфаген сам по себе стоил малого.

48. (1) В тот день Сципион приказал Гаю Лелию и морякам охранять город, (2) а сам отвел легионы в лагерь, пусть отдохнут солдаты, которые за один такой день выполнили труды целой войны: ведь они и сражались в строю, и с таким трудом при такой опасности брали город, и, взяв город, сражались в невыгодных условиях с укрывшимися в крепости. (3) На следующий день созвал он солдат и моряков. Прежде всего он воздал хвалу и принес благодарность бессмертным богам, которые за один день не только сделали его хозяином богатейшего из всех городов Испании, но и еще до того собрали в нем богатства всей Испании и Африки, чтобы ничего не осталось врагам, а все было сохранено для него и его войска. (4) Затем он похвалил воинов за мужество: их не испугали ни вылазка врагов, ни высота стен, ни незнакомое им дно лагуны, ни укрепление на высоком холме, ни хорошо защищенная крепость: они сокрушили и преодолели все преграды. (5) И хотя каждому солдату обязан он всем, но получить «стенной венок» удостоится тот, кто первым взошел на стену: пусть объявится тот, кто считает себя достойным этого почетного дара. (6) Объявились двое: Квинт Требеллий, центурион четвертого легиона, и моряк Секст Дигитий. Они ожесточенно спорили, (7) но еще больше волновались те, кто представлял сторону каждого: моряков поддерживал Гай Лелий, начальник флота, легионеров – Марк Семпроний Тудитан. (8) Немногого недоставало для мятежа, но Сципион заявил, что он назначает трех третейских судей, которые, разобрав дело и выслушав свидетелей, решат, кто из них первым взошел на стену. (9) От обеих сторон приглашены были Гай Лелий и Марк Семпроний, третьим был Публий Корнелий Кавдин, человек сторонний. Сципион велел им во всем разобраться. (10) Волнение росло – от показаний отстранены были достойнейшие люди, не столько поддерживавшие, сколько умерявшие притязания сторон. (11) Тогда Гай Лелий оставил совещание и, подойдя к Сципиону, сидевшему на трибунале, объяснил, что стороны при разбирательстве ведут себя бесчинно – скоро дойдет до рукопашной, а если даже обойдется без драки, то все равно будет дан самый гнусный пример – ведь ложью и клятвопреступлением добиваются награды за доблесть. (12) Тут стоят легионеры, там – моряки; те и другие готовы поклясться всеми богами в истинности того, что им не столько известно, сколько желанно. Они навлекают проклятие клятвопреступления не только на себя самих, но на орлов и знамена: они кощунствуют. (13) Он, Гай Лелий, говорит это Сципиону с ведома и согласия Публия Корнелия и Марка Семпрония. Сципион, поблагодарив Лелия, созвал солдат и провозгласил: он удостоверился – Квинт Требеллий и Секст Дигитий одновременно взошли на стену, и он обоих награждает за доблесть «стенным венком». (14) Затем он наградил остальных солдат соответственно заслугам каждого. Наивысших похвал удостоился Гай Лелий, начальник флота, – Сципион приравнял его к себе и даровал золотой венок и тридцать быков.

49. (1) Сципион велел позвать заложников-испанцев. Досада берет называть их число: у одних писателей я нахожу, что их было около трехсот[206], у других – три тысячи семьсот двадцать четыре; такое же разногласие и в остальном. (2) Один пишет, что карфагенского гарнизона было десять тысяч, другой – семь, третий[207] – не больше двух тысяч; в плен взято, согласно одному[208], десять тысяч, согласно другому, больше двадцати пяти. (3) Силен[209], греческий писатель, говорит, что захватили около шестидесяти больших и малых «скорпионов»; Валерий Антиат[210] – шесть тысяч больших и тринадцать тысяч малых: предела его вымыслам нет. (4) Даже в именах полководцев есть расхождения: большинство считает начальником флота Лелия, но некоторые – Марка Юния Силана. (5) Начальника карфагенского гарнизона, сдавшегося римлянам, Валерий Антиат называет Арином, а другие писатели – Магоном. (6) Различно число захваченных кораблей, различны суммы захваченных денег и слитков золота и серебра. Если надо с кем-то соглашаться, то правдоподобнее средние числа.

(7) Созвав заложников, Сципион прежде всего успокоил их: (8) они теперь во власти римского народа, который предпочитает не устрашать, а благодетельствовать и привязывать к себе чужие народы доверием и союзами, а не держать их в прискорбном рабстве. (9) Узнав имена их городов, он подсчитал, сколько у него пленных, какого они племени, и послал к ним домой: пусть приходят за своими[211]. (10) Если тут же случались послы какого-нибудь народа, он тут же возвращал им их земляков; остальных поручил заботливому попечению квестора Гая Фламиния. (11) Между тем из толпы заложников выступила знатная женщина, супруга Мандония, брата Индибилиса, царька илергетов; плача, пала она к ногам Сципиона и заклинала его:[212] пусть он внушит их охране, что с женщинами надо обращаться почтительнее и внимательнее. (12) Сципион ответил, что у них отныне ни в чем не будет недостатка. «Для нас это неважно, – сказала женщина, – чего не довольно в такой судьбе! Моему достоинству женщины ничто не угрожает: я боюсь за этих молодых девушек». (13) Около нее толпились дочери Индибилиса и другие столь же знатные девушки; все в расцвете юности и красоты; все они почитали, как мать, жену Мандония. (14) «Ни я, ни народ римский,– ответил Сципион,– не допустим, чтобы оскорблено было то, что где-либо почитается святыней. (15) Я еще внимательнее отнесусь к вам, уважая ваше достоинство и мужество: и в беде не забыли о чести свободной женщины». (16) Он поручил охрану их человеку безупречному и посоветовал ему вести себя с этими женщинами так же уважительно, как с женами и дочерьми гостя.

50. (1) Солдаты привели к Сципиону пленницу: зрелую девушку такой редкой красоты, что, куда бы она ни шла, все на нее оборачивались. (2) Сципион расспросил о ее родине и родителях и, между прочим, узнал, что она просватана за кельтиберского знатного юношу Аллуция. (3) Он тут же пригласил и ее родителей и жениха и, узнав, что юноша без ума влюблен в свою невесту, обратился не к родителям, а к нему с речью, тщательно обдуманной: (4) «Я говорю с тобой, как юноша с юношей, – не будем стесняться друг друга. Когда наши солдаты привели ко мне твою взятую в плен невесту и я узнал, что она тебе по сердцу – (5) этому поверишь, взглянув на нее, – то, не будь я поглощен делами государства и можно бы мне было насладиться радостями юной, брачной и законной любви и дать себе волю, я пожелал бы твою невесту со всем пылом влюбленного, – но сейчас я, насколько могу, только покровительствую твоей любви. (6) С невестой твоей обращались у меня так же почтительно, как обращались бы в доме ее родителей или у твоего тестя. Я соблюдал ее для тебя, чтобы нетронутой вручить ее тебе как дар, достойный меня и тебя. (7) И за этот подарок я выговариваю себе только одно: будь другом римскому народу. Если ты считаешь меня хорошим человеком, – эти народы еще раньше признали такими моего отца и дядю, – то знай, в римском государстве много похожих на меня, (8) и нет сегодня на земле ни одного народа, которого ты бы меньше хотел иметь врагом и дружбы которого больше желал бы себе и своим».

(9) Юноша, робея и радуясь, взял правую руку Сципиона и молил всех богов воздать ему, ибо у него нет возможности отблагодарить его, как он хотел бы за все им содеянное. Пригласили родителей и родственников девушки; (10) они принесли с собой для выкупа немало золота, а ее отдавали даром. (11) Тогда они стали просить Сципиона принять это золото в дар; их благодарность за это, утверждали они, будет не меньшей, чем за возвращение девушки нетронутою. (12) Сципион согласился на их настойчивые просьбы, велел положить себе к ногам это золото и пригласил Аллуция: «Сверх приданого, которое ты получишь от тестя, вот тебе мой свадебный подарок» – и велел взять золото. (13) Юноша, обрадованный и дарами и почетом, вернулся домой и неустанно восхвалял землякам Сципиона: с неба, говорил он, явился богоподобный юноша, побеждающий все не только оружием, но и добротой и благодеяниями. (14) Набрав воинов среди своих клиентов, он с отборной конницей в тысячу четыреста человек вернулся через несколько дней к Сципиону.

51. (1) Сципион держал при себе Лелия, пока, пользуясь его советами, распоряжался пленными, заложниками и добычей. (2) Все уладив, он дал ему квинкверему[213], посадил на нее пленных – Магона и человек пятнадцать карфагенских сенаторов, взятых в плен вместе с ним, – и послал Лелия вестником победы в Рим. (3) Сам он задержался в Карфагене на несколько дней и провел их, упражняя в военном искусстве и воинов, и моряков. (4) В первый день легионеры в полном вооружении пробежали четыре мили; на второй – получили приказ: сидя у палаток, почистить и привести в порядок свое оружие; на третий – биться деревянными мечами, разыгрывая настоящее сражение, и метать друг в друга тупые дротики; на четвертый – им дали отдых; на пятый – опять бег с оружием. (5) Такое чередование труда и отдыха соблюдалось, пока стояли в Новом Карфагене. (6) Гребцы и моряки, выйдя в тихую погоду в открытое море, проверяли подвижность своих судов в примерных морских сражениях. (7) Эти упражнения на суше и на море, за городом, укрепляли тело и поддерживали воинский дух. В городе было шумно: ремесленники, запертые в городской мастерской, изготовляли различное оружие. (8) Сципион одинаково внимательно наблюдал за всем: он бывал на судах и в доках, бегал вместе с легионерами, следил за работами в мастерских, оружейных складах и доках, где огромное множество работников трудилось, состязаясь друг с другом. (9) Когда начало приготовлениям было положено, а поврежденные стены восстановлены, Сципион, оставив гарнизон охранять город, сам отправился в Тарракон. (10) По дороге к нему обращалось много посольств; одним он давал ответ и отпускал тут же; других отсылал в Тарракон, куда велел собраться и новым, и старым союзникам. Собрались почти все живущие по сю сторону Ибера; много людей собралось и из дальней провинции.

(11) Карфагенские вожди старательно подавляли слухи о взятии Нового Карфагена, а когда стало ясно, что город взят и этого уже никак не скрыть, они постарались речами умалить значение случившегося.

КНИГА XXVII

1. (1) Таково было положение дел в Испании; в Италии консулу Марцеллу изменой сдана была Салапия;[1] Марморею и Мелес[2] взяли с боя у самнитов. (2) Около трех тысяч воинов Ганнибала, оставленных для защиты города, перебили; добычу (а была она немалой) отдали войску. Кроме того, там были найдены двести сорок тысяч модиев пшеницы и сто десять тысяч модиев[3] ячменя. (3) Скорбеть пришлось, впрочем, больше, чем радоваться: через несколько дней узнали о тяжелом поражении под Гердонией[4]. (4) Проконсул Гней Фульвий, рассчитывая отвоевать Гердонию, отпавшую от римлян после каннского поражения, поставил лагерь под городом в ненадежном месте и не позаботился о сторожевых постах. (5) Небрежность была у него врожденной, а тут он еще и решил, что доверие к Пунийцу пошатнулось в Гердонии, когда там прослышали, что Ганнибал, потеряв Салапию, ушел в Бруттий. (6) Обо всем этом тайно донесли из Гердонии Ганнибалу; эти вести внушили ему и заботу о том, чтобы удержать союзный город, и надежду застать врасплох беспечного врага. С войском налегке он, опередив молву, большими переходами подошел к Гердонии, а чтобы внушить врагу еще больший страх, стал перед городом, выстроив войско. (7) Римлянин, равный ему смелостью, но разумением и силами неравный, стремительно вывел из лагеря войско и начал сражение: (8) пятый легион и левое крыло[5] лихо кинулись в бой. Ганнибал распорядился: когда взгляды и внимание всех будут устремлены на схватку пехотинцев, пусть по данному им знаку часть всадников окружит вражеский лагерь, а другая – зайдет в тыл уже дрогнувшему противнику. (9) Сам он глумился над Гнеем Фульвием, чей тезка претор Гней Фульвий был разбит им два года назад в этих самых местах:[6] говорил, что исход сражения будет таким же. (10) Надежда не обманула его. Правда, хотя в рукопашном бою с пехотинцами пало много римлян, ряды солдат со знаменами стояли все-таки твердо; (11) но шумное появление всадников в тылу и вражеские крики со стороны римского лагеря привели в смятение сначала шестой легион (он стоял на второй линии, и нумидийцы сразу расстроили его ряды) – за ним пятый, и, наконец, воины, стоявшие у первых знамен, повернули назад. (12) Часть кинулась бежать врассыпную; часть была перебита на поле битвы; пал и Гней Фульвий и с ним одиннадцать военных трибунов. (13) Кто может точно сказать, сколько тысяч римлян и союзников пало в этом сражении, коль скоро у одних писателей я читаю о тринадцати тысячах, у других – всего о семи? Победитель овладел лагерем и добычей. (14) Гердонию, которая собиралась, как он узнал, перейти к римлянам и, если он уйдет, верности ему не хранить, он сжег, всех жителей переселил в Метапонт и Фурии[7], а старейшин города, уличенных в тайных переговорах с Фульвием, казнил. (15) Римляне, уцелевшие после такого поражения, кое-как вооруженные, разными дорогами пробрались в Самний к консулу Марцеллу[8].

2. (1) Марцелла вовсе не испугало столь тяжкое поражение: он написал в Рим сенату о гибели военачальника и войска под Гердонией (2) и добавил, что он – тот самый Марцелл, который после Каннского сражения побил Ганнибала, опьяненного победой, – идет на него и не даст ему долго радоваться. (3) Но в Риме была великая печаль, скорбели о том, что случилось, и боялись будущего. (4) Перейдя из Самния в Луканию[9], консул расположился лагерем под Нумистроном на равнине на виду у Ганнибала; Пуниец занимал холм. (5) Марцелл еще раз дал понять, что уверен в себе: первый вывел из лагеря войско, готовое к бою; Ганнибал, видя, как из ворот выходят солдаты со знаменами, не уклонился от сражения: свой правый фланг он поднял на холм; римляне левым прижались к городу. (6) Римляне ввели в бой первый легион и правое крыло, а Ганнибал – воинов-испанцев и балеарских пращников, а в ходе сражения еще и слонов. Бились долго, никто не имел перевеса. (7) Сражение продолжалось с третьего часа[10] до ночи – первые ряды устали биться. Первый легион заменили третьим, правое крыло левым; у врагов тоже свежие бойцы сменили в сражении усталых солдат; (8) затухавшая битва с появлением новых сил разгорелась вновь; ночь развела сражавшихся; победителей не было.

(9) На следующий день римляне с восхода солнца и далеко за полдень стояли в строю; никакой враг не показывался. Спокойно собрали доспехи с врагов, снесли в одно место трупы своих и сожгли их. (10) Следующей ночью Ганнибал бесшумно снялся с лагеря и ушел в Апулию[11]. С рассветом Марцелл обнаружил бегство врага; раненых оставил он в Нумистроне с немногочисленной охраной, начальником которой назначил военного трибуна Луция Фурия Пурпуриона, и пошел по следам врага. Настиг он его под Венузией[12]. (11) В течение нескольких дней перед передовыми постами шли беспорядочные стычки пеших и конных – почти все они кончались благоприятно для римлян. (12) Оттуда войска пошли по Апулии; примечательных сражений не было: Ганнибал снимался с лагеря ночью, искал места для засад: Марцелл шел за ним только днем и только после разведки.

3. (1) Тем временем в Капуе, пока Флакк, распродавая имущество знати и занимаясь сдачей в аренду отобранных государством земель[13] (арендную плату вносили зерном), тянул время и подыскивал повод для новых жестокостей против кампанцев, втайне набирал силу преступный замысел, который и был раскрыт по доносу. (2) Флакк выселил солдат из домов – он рассчитывал сдать эти дома вместе с землею в аренду и притом боялся, чтобы и его солдат, как Ганнибаловых, не изнежила городская жизнь с ее удовольствиями. Поэтому он их заставил выстроить себе у городских стен и ворот жилье на военный лад. (3) Соорудили жилища из плетенок и досок, кое-какие сплели из тростника и все покрыли соломой: все годное в пищу огню было собрано словно нарочно. (4) Сто семьдесят кампанцев во главе с братьями Блоссиями и сговорились поджечь все это сразу – в одну ночь, в один час. (5) Донесли об этом некоторые рабы из дома Блоссиев[14]; по приказу проконсула городские ворота вдруг заперли, по данному знаку сбежались вооруженные солдаты; всех виновных схватили; следствие велось энергично; осужденных казнили; рабы-доносчики получили свободу и по десять тысяч ассов каждый.

(6) Жители Нуцерии и Ацерр[15] жаловались, что им негде жить: Ацерры частью сожжены, Нуцерия разрушена. Фульвий отослал их к сенату в Рим. (7) Жителям Ацерр разрешено было вновь отстроить сгоревшие дома; нуцерийцам было велено переселиться в Ателлу[16], как они того и хотели; ателланцам – в Калатию. (8) Среди множества важных дел – и удачных и неудачных, – занимавших умы, не забыли и о Тарентской крепости[17]. (9) Марк Огульний и Публий Аквилий были отправлены в Этрурию закупить хлеб для отправки в Тарент; тысяча солдат из городского войска (половина римлян, половина союзников) посланы были туда отвезти хлеб и усилить гарнизон.

4. (1) Кончалось лето; подходило время консульских выборов. Сенат встревожило письмо Марцелла: не в интересах государства дать сейчас Ганнибалу передышку, теснимый Марцеллом, он отступает и отказывается от сражения. (2) Опасались и отозвать Марцелла в разгар военных действий, и остаться на год без консулов. (3) Сочли за лучшее отозвать из Сицилии консула Валерия, хотя он и был вне пределов Италии. (4) По велению сената городской претор Луций Манлий отправил ему письмо, приложив к нему и письмо консула Марка Марцелла; чтобы Валерию было понятно, почему его, а не его сотоварища отзывают сенаторы из провинции.

(5) Почти в это же время прибыли послы от царя Сифака и рассказали, как удачно он воевал с карфагенянами. (6) Они утверждали, что для их царя нет народа ненавистнее карфагенян и милее римлян; он уже посылал послов в Испанию к римским военачальникам, Гнею и Публию Корнелиям;[18] теперь он пожелал испросить дружбу Рима как бы у самых ее истоков. (7) Сенат не только дал милостивый ответ послам, но и отправил к царю своих послов с подарками: Луция Генуция, Публия Петелия и Публия Попилия; (8) в подарок повезли: пурпурные тогу и тунику; кресло, отделанное слоновой костью, и золотую чашу весом в пять фунтов. (9) Послам было велено посетить и других африканских царьков, им тоже отправлены были подарки: тоги с пурпурной каймой и золотые чаши весом в три фунта. (10) И в Александрию к царям Птолемею и Клеопатре[19] отправлены были послами Марк Атилий и Маний Ацилий: напомнить о старой дружбе и возобновить ее; в подарок посланы были: царю пурпурные тога и туника, кресло, отделанное слоновой костью; царице – расшитый плащ и пурпурная накидка.

(11) В то лето из соседних городов и селений часто приходили известия о знамениях: в Тускуле родился ягненок с выменем, полным молока; молния ударила в крышу Юпитерова храма, и ее почти целиком снесло; (12) почти в те же дни в Анагнии[20] молния ударила в землю перед воротами и земля горела день и ночь, хотя ничего, что могло бы гореть, тут не было; при скрещении дорог у Анагнии, в роще Дианы, птицы покинули свои гнезда; (13) в Таррацине[21], недалеко от гавани, из моря выпрыгивали, словно играющие рыбы, змеи удивительной величины; (14) в Тарквиниях[22] родился поросенок с человеческим лицом; в окрестностях Капены, возле рощи Феронии[23], с четырех статуй, словно обильный пот, текла днем и ночью кровь. (15) Для отвращения этих знамений по указанию понтификов в жертву богам принесли крупных животных; назначен был день для молебствия в Риме перед парадными ложами богов и другой день для молебствия – у рощи Феронии в Капенской области.

5. (1) Консул Марк Валерий, вызванный письмом, поручил провинцию и войско претору Луцию Цинцию[24], а Марка Валерия Мессалу послал с несколькими кораблями в Африку – пограбить и разведать, что делает и что готовит народ карфагенский. (2) Сам консул благополучно прибыл в Рим с десятью кораблями и сразу же созвал сенат, (3) где и рассказал обо всем, что сделал: почти шестьдесят лет в Сицилии шла война – и на суше, и на море, часто римляне терпели тяжкие поражения; он, Валерий, покончив с войной, замирил провинцию. Ни одного карфагенянина в Сицилии нет, (4) все сицилийцы – на острове: те, кого страх принудил бежать, возвращены в свои города, к своим землям; они пашут и сеют, (5) заброшенную землю опять возделывают; урожая будет хватать и на самих земледельцев, и на то, чтобы поддерживать хлебом – и в мирное, и в военное время – римский народ. После того сенату представлены были (6) Муттин и люди, сослужившие службу народу римскому;[25] им, как в свое время обещано было консулом, оказали почести. (7) Муттин даже получил от сената по предложению народных трибунов достоинство римского гражданина.

(8) Пока все это происходило в Риме, Марк Валерий Мессала с пятьюдесятью кораблями, подойдя перед рассветом к берегам Африки, неожиданно высадился в окрестностях Утики[26], (9) опустошил их на широком пространстве, захватил много людей и разной добычи и на тринадцатый день после своего отплытия вернулся в Лилибей[27]. (10) Пленных допросили и обо всем, что узнали, сообщили, расписав по порядку, консулу Левину – пусть знает, как обстоят дела в Африке: (11) пять тысяч нумидийцев во главе с Масиниссой, сыном Галы, юношей горячим, находятся в Карфагене; по всей Африке набирают наемников, чтобы переправить их в Испанию к Газдрубалу, (12) который с возможно большим войском переправится в Италию на соединение с Ганнибалом; от этого, по мнению карфагенян, зависит победа. (13) Кроме того, карфагеняне, чтобы вернуть Сицилию, готовят огромный флот, который, надо думать, скоро туда направится.

(14) Сведения эти, прочитанные консулом, так взволновали сенат, что было решено: консулу выборов не ждать; назначить для проведения их диктатора, а самому тотчас же возвращаться в свою провинцию. (15) Его, однако, удерживали споры: консул говорил, что уже в Сицилии он назначит диктатором Марка Валерия Мессалу, который тогда командовал флотом; сенаторы утверждали, что диктатора можно назначить только в римских пределах, то есть в Италии. (16) Марк Лукреций, народный трибун, запросил мнения сенаторов, и сенат постановил: пусть консул, прежде чем покинуть город, спросит народ[28], кого угодно назначить диктатором, и кого народ прикажет, того и назначит диктатором; если консул не пожелает, тогда трибуны изложат все народу[29]. (17) Консул отказался спрашивать народ о деле, решение которого целиком в его власти, и запретил спрашивать и претору; спросили народные трибуны; народ постановил назначить диктатором Квинта Фульвия, бывшего тогда под Капуей. (18) Консул ночью, накануне того дня, когда должно было состояться народное собрание, тайно отбыл в Сицилию; покинутые им сенаторы решили писать Марку Клавдию: пусть придет на помощь государству, которому его сотоварищ изменил, и назначит диктатором того, кого прикажет народ. (19) Итак, консул Марк Клавдий назначил диктатором Квинта Фульвия, и согласно тому же решению народа[30] диктатор Квинт Фульвий назначил Публия Лициния Красса, верховного понтифика, начальником конницы.

6. (1) Диктатор прибыл в Рим, отправил Гая Семпрония Блеза, бывшего под Капуей его легатом, к войску в Этрурию на место претора Гая Кальпурния, которого вызвал письмом и которому поручил командование войском под Капуей. (2) Сам он назначил выборы на ближайший день, но они не состоялись: помешал спор диктатора с трибунами. (3) Центурия младших трибы Галерии, которой выпал жребий голосовать первой[31], выбрала в консулы Квинта Фульвия и Квинта Фабия; остальные трибы не возражали бы, но тут вмешались народные трибуны, Гай и Луций Аррении: (4) продлевать пребывание в должности не вполне согласно с гражданскими нравами; выбирать консулом того, кто сам председательствует на выборах, – это и вовсе худой пример. (5) Если диктатор согласится, чтобы за него голосовали, они прервут выборы; по поводу любых других претендентов они чинить препятствий не будут. (6) Диктатор защищал выборы, ссылаясь на мнение сената, решение народа, на старые примеры: (7) так, в консульство Гнея Сервилия, когда Гай Фламиний, другой консул, пал у Тразименского озера, народ по предложению сената постановил, что, пока в Италии идет война, он имеет право вновь избирать бывших консулов – кого и сколько раз пожелает[32]. (8) Фульвий добавил еще примеры; один из старых времен: Луций Постумий Мегелл, интеррекс, председательствуя на выборах, был сам выбран консулом[33] и с ним вместе Гай Юний Бубульк; а другой – совсем свежий: Квинт Фабий никогда не согласился бы на продление своих консульских полномочий, не будь это ко всеобщему благу. (9) После долгих словесных схваток диктатор и трибуны согласились наконец на том, что послушаются сената. (10) Сенаторы решили, что в такое время, как сейчас, государственными делами следует ведать испытанным боевым военачальникам, на отсрочку выборов они не согласны. (11) Трибуны уступили, выборы состоялись, в консулы были избраны: в пятый раз Квинт Фабий и в четвертый – Квинт Фульвий Флакк. (12) В преторы были выбраны Луций Ветурий Филон, Тит Квинктий Криспин, Гай Гостилий Тубул и Гай Аврункулей. По окончании выборов Квинт Фульвий сложил с себя диктаторские полномочия.

(13) В конце этого лета карфагенский флот в сорок кораблей под начальством Гамилькара подошел к Сардинии и опустошал ольвийские земли; когда же там появился со своим войском претор Публий Манлий Вольсон, (14) флот обогнул остров, разорил область Карал[34] и вернулся в Африку с разной добычей.

(15) В том же году умерли несколько жрецов, которые были замещены: Гай Сервилий назначен понтификом вместо Тита Отацилия Красса; Тиберий Семпроний Лонг, сын Тиберия, – авгуром вместо Тита Отацилия Красса; (16) децемвиром вместо Тиберия Семпрония Лонга, сына Гая, поставлен Тиберий Семпроний Лонг, сын Тиберия. Умерли Марк Марций, царь священнодействий[35], и Марк Эмилий Пап, главный курион[36], но в том году на их место никого не назначили.

(17) Цензорами этого года были Луций Ветурий Филон и Публий Лициний Красс, верховный понтифик. Красс Лициний не был до своего цензорства ни консулом, ни претором; цензором он стал прямо из эдильского звания. (18) Эти цензоры, однако, не составили список сената и вообще ничего не сделали; смерть прервала цензорство Луция Ветурия, и тогда Лициний сам отказался от должности[37]. (19) Курульные эдилы – Луций Ветурий и Публий Лициний Вар – справили однодневные Римские игры. Плебейские эдилы – Квинт Катий и Луций Порций Лицин – поставили в храм Цереры[38] бронзовые статуи, сделанные на деньги от штрафов, и справили игры, по тогдашним временам великолепные.

7. (1) В конце этого года на тридцать четвертый день по отплытии из Тарракона[39] прибыл в Рим легат Сципиона Гай Лелий; он вошел в Город, ведя за собой строем пленных;[40] сбежался народ. (2) На следующий день он доложил сенату: Новый Карфаген[41], главный город Испании, взят за один день; отпавшие от Рима города вновь перешли на его сторону, заключен союз с новыми. (3) От пленных узнали почти то же самое, что было известно из писем Марка Валерия Мессалы; сенаторов очень встревожил переход Газдрубала в Италию: страна с трудом выдерживала натиск и одного Ганнибала. (4) В народном собрании Лелий рассказал то же самое. Сенат назначил день благодарственного молебна за успехи Сципиона и велел Лелию как можно скорее возвращаться со своими кораблями[42] в Испанию. (5) Я отнес, как и многие, к этому году взятие Нового Карфагена, хотя и знаю, что некоторые упоминают его под следующим[43], (6) но мне кажется невероятным, чтобы Сципион провел целый год в полном бездействии.

(7) В мартовские иды, когда вступили в должность консулы Квинт Фабий Максим (избранный в пятый раз) и Квинт Фульвий Флакк (в четвертый), им обоим провинцией назначена была Италия, но власть их была разделена: Фабий должен был воевать под Тарентом, Фульвий – в Лукании и Бруттии [209 г.]. (8) Марку Клавдию продлили власть на год; преторы жеребьевкой разделили между собою обязанности: Гай Гостилий Тубул стал городским претором, Луций Ветурий Филон получил в ведение дела иностранцев и Галлию;[44] Тит Квинций Криспин – Капую, Гай Аврункулей – Сардинию.

(9) Войско было так разделено по провинциям: Фульвий получает два легиона, бывших у Марка Валерия Левина в Сицилии; Квинт Фабий – находившиеся в Этрурии под командой Гая Кальпурния; войско, стоявшее в Городе, отправляется в Этрурию; (10) Гай Кальпурний остается в этой провинции и ведает там войском; Тит Квинкций получает Капую и войско, что было у Квинта Фульвия. (11) Гай Гостилий[45] получает от пропретора Гая Летория его провинцию и войско, стоящее в Аримине; Марку Марцеллу оставлены легионы, с которыми он воевал, будучи консулом. (12) Марку Валерию и Луцию Цинцию (им продлили командование в Сицилии) дано войско, сражавшееся под Каннами, и приказано пополнить его уцелевшими солдатами из легионов Гнея Фульвия[46]. (13) Они были разысканы и отправлены консулами в Сицилию; они служили здесь, отмеченные таким же позором, как и солдаты, сражавшиеся под Каннами, и бывшие солдаты претора Гнея Фульвия, которых разгневавшийся на них за такое же бегство сенат тоже отправил туда. (14) Гаю Аврункулею оставлены в Сардинии те легионы, с которыми Публий Вольсон удерживал эту провинцию. (15) Публию Сульпицию велено с тем же легионом[47] и тем же флотом удерживать Македонию; власть ему продлили на год. Тридцать квинкверем приказано отправить из Сицилии под Тарент к консулу Квинту Фабию; (16) остальной флот сенату угодно отправить в Африку за добычей, с тем чтобы Марк Валерий Левин им командовал сам или послал бы Луция Цинция либо Марка Валерия Мессалу – как захочет. (17) В Испании все остается без перемен; Сципиону и Силану власть продлили не на год, а до тех пор, пока их не отзовет сенат[48]. Так распределены были на этот год войска и провинции.

8. (1) Среди дел более важных происходили и выборы главного куриона[49] на место умершего Марка Эмилия; вспыхнул старинный спор. (2) Патриции утверждали, что Гай Мамилий Ателл, единственный из плебеев, добивавшийся этого звания, не имеет на него права: до сих пор курионами были только патриции. (3) Спросили трибунов; те передали дело сенату, а сенат предоставил решение народу: и главным курионом впервые стал плебей – Гай Мамилий Ателл. (4) Верховный понтифик Публий Лициний возвел Гая Валерия Флакка в сан Юпитерова фламина, хотя тот вовсе этого не хотел; децемвиром священнодействий на место умершего Квинта Муция Сцеволы поставили Гая Летория. (5) Я охотно умолчал бы о том, почему Гая Флакка принудили стать фламином[50], если бы после этого его прежде дурная слава не обратилась в добрую. Юность его была беспутной и разгульной. Публиций Лициний, верховный понтифик, назначил Гая Флакка фламином, хотя родной брат, Луций Флакк, и остальные родственники терпеть его не могли за пороки. (6) Но, целиком погрузившись в священные обряды и службы, он вдруг совершенно переменился: среди всей молодежи никто, по мнению первых сенаторов, родственников и посторонних, не стоил больших похвал. (7) Это общее признание внушило ему оправданную уверенность в себе, и он восстановил давно забытое из-за недостойных предшественников право фламина присутствовать в сенате. (8) Он вошел в курию; претор Луций Лициний его вывел. Флакк обратился к народным трибунам; он требовал права, исстари принадлежавшего его сану: получая этот сан, фламин получал и претексту, и курульное кресло[51]. (9) Претор считал, что право утверждается не устарелыми примерами из летописей, но установившимся к последнему времени обыкновением. Никогда на памяти отцов и дедов ни один Юпитеров фламин этим правом не воспользовался. (10) Трибуны решили, что фламины забыли о нем по своей беспечности, в ущерб себе, но не своему сану; они с полного согласия сената и народа ввели фламина в сенат – сам претор не противился, – но все считали, что Флакк получил эту честь скорее за святость своей жизни, чем по праву своего сана.

(11) Консулы, прежде чем отправиться в провинции, набрали два городских легиона, чтобы пополнять ими, где потребуется, войско. (12) Прежнее городское войско консул Фульвий поручил брату Гаю Фульвию Флакку, своему легату, отвести в Этрурию, а легионы, стоявшие в Этрурии, перевести в Рим.

(13) Также и консул Фабий велел своему сыну Квинту Максиму отвести в Сицилию к проконсулу Марку Валерию собранные остатки Фульвиева войска (их было около четырех тысяч трехсот четырех человек), а от него взять два легиона и тридцать квинкверем. (14) Отбытие этих легионов ничуть не уменьшило ни по существу, ни с виду войско, защищавшее провинцию. (15) Ведь, кроме двух своих превосходно пополненных старых легионов, претор располагал также множеством нумидийцев, пеших и конных, а также набрал сицилийцев, опытных воинов, служивших прежде у Эпикида[52] или у пунийцев. (16) Вспомогательные отряды из иноземцев он добавил к каждому из двух римских легионов, и у него как бы осталось два войска: одно он поручил Луцию Цинцию для охраны той части острова, где было царство Гиерона;[53] (17) с другим сам охранял остальную часть острова (разделены они были прежней границей между римлянами и пунийцами[54]); разделил он и флот, состоявший из семидесяти кораблей, – так, чтобы охранялось все побережье. (18) Валерий сам с конницей Муттина разъезжал по всей провинции, отмечал, какие поля возделаны, какие заброшены, хвалил или распекал хозяев. (19) Благодаря этим заботам он смог и послать хлеб в Рим, и переправить его в Катину[55] для снабжения войска, которое должно было стоять летом под Тарентом.

9. (1) Впрочем, перевод воинов, в большинстве латинов, и союзников в Сицилию чуть не стал причиной большой смуты – так большие события часто зависят от мелочей. (2) Среди латинов и союзников – в их собраниях – поднялся ропот: десять лет воинских наборов и денежных поборов исчерпали их силы; почти каждый год они несут в кровопролитных сражениях большие потери: (3) одни гибнут, другие мрут от болезней; латин или союзник у римлян в войске погибнет скорее, чем пленный у Ганнибала: враг отпускает его домой без выкупа, а римляне шлют из Италии скорее в ссылку, чем на службу. (4) Восьмой год старятся солдаты, сражавшиеся под Каннами, и умрут они раньше, чем враг уйдет из Италии, – он сейчас силен, как никогда. (5) Если старые солдаты не вернутся домой, а новых опять наберут, то скоро у союзников не останется людей. Пока не дошло до полного обезлюдения и полной нищеты, откажем римлянам в том, в чем им скоро откажут сами обстоятельства. (6) Если римляне увидят согласие союзников, они подумают о мире с карфагенянами; иначе, пока жив Ганнибал, будет в Италии и война.

Вот о чем говорили союзники на своих собраниях. (7) У римского народа было тогда тридцать колоний[56]; из них двенадцать (ото всех в Риме находились посольства) отказали консулам и в солдатах, и в деньгах. Это были Ардея, Непета, Сутрий, Альба, Карсиолы, Сора, Свесса, Цирцеи, Сетия, Калы, Нарния, Интерамна[57]. (8) Консулы, потрясенные неожиданностью, желая отклонить союзников от столь ужасного решения и думая больше успеть упреками и угрозами, чем лаской, заявили: союзники осмелились сказать консулам то, (9) что они, консулы, и не подумают повторить в сенате – это ведь не отказ от воинских обязанностей, а просто отпадение от Рима. (10) Пусть скорее вернутся в свои колонии и посоветуются с земляками, как будто они на такое безбожное дело еще не отважились, а только ведут о нем разговоры; пусть напомнят им, что они не кампанцы и не тарентинцы, но римляне; (11) из Рима они происходят, из Рима отправили их в колонии на завоеванные земли – да разрастется дерево, которого они отводки; если они еще чтут свое старое отечество, если помнят о нем, то ведь они обязаны Риму тем, чем обязаны дети родителям. (12) Пусть рассудят все сызнова: их нынешнее безрассудное поведение – это измена римской державе, обеспеченное торжество Ганнибала.

(13) Консулы долго тратили слова на подобные разговоры, на послов это ничуть не подействовало: им нечего, сказали они, сообщать землякам, не о чем вновь совещаться в своем совете: нет в их краю ни солдат, ни денег. (14) Консулы, видя их упорство, доложили обо всем сенату; сенаторов охватил великий страх; многие считали, что державе пришел конец: так же, мол, поступят и остальные колонии, так же – союзники: все согласились выдать Рим Ганнибалу.

10. (1) Консулы уговаривали и утешали сенат: другие колонии, говорили они, будут верны Риму и своему долгу, а если к забывшим об этом долге отправить послов, которые будут их не просить, а распекать, то им станет стыдно перед Римом. (2) Сенат разрешил поступить и действовать так, как они сочтут нужным для государства, но сначала велел разведать о настроении в других колониях; вызвали их послов и спросили, подготовлено ли условленное число солдат[58]. (3) Марк Секстилий, фрегелланец[59], от имени восемнадцати колоний ответил: подготовлено, а если потребуется больше, то выставят и больше, (4) и вообще усердно выполнят все требования и желания римского народа – средств у них много, а доброй воли и того больше.

(5) Консулы сказали, что не могут ограничиться похвалой только от себя – этого мало за такую заслугу: пусть в сенате от всех сенаторов услышат послы слова благодарности, и консулы привели их в сенат. (6) Сенаторы почтили их, как только могли, особым постановлением и поручили консулам представить послов и народу, напомнить о многих славных деяниях, совершенных на благо наше и наших предков, и рассказать о недавней их помощи государству.

(7) Пусть и сейчас, спустя столько веков, будут поименованы эти колонии, чтобы умолчание не лишило их заслуженной славы: это были Сигния, Норба, Сатикула, Фрегеллы, Луцерия, Венузия, Брундизий, Адрия, Фирм, Аримин; (8) на другом море: Понтии, Пестум и Коза[60], (9) а внутри страны – Беневент, Эзерния, Сполетий, Плацентия и Кремона[61]. Римская держава устояла с их помощью; благодарность была воздана им в сенате и перед народом. (10) О двенадцати других колониях, которые отказались повиноваться, сенат запретил упоминать и не велел консулам ни отпускать их послов, ни удерживать их в Риме, ни к ним обращаться. Это молчаливое порицание сочли наиболее отвечающим достоинству римского народа.

(11) Консулы готовили все необходимое для войны; решено было взять из священного казначейства[62] золото от двадцатины[63], которое там сохранялось на крайний случай. Взято было золота около четырех тысяч фунтов. (12) По пятьсот фунтов дали каждому консулу, проконсулам Марку Марцеллу и Публицию Сульпицию, а также претору Луцию Ветурию, получившему по жребию в управление Галлию. (13) Консулу Фабию добавлено было сто фунтов золота для отправки в Тарентскую крепость. Остаток золота был употреблен, чтобы, уплатив чистыми деньгами, сдать подряд[64] на изготовление одежды для войска, сражавшегося в Испании со славой для себя и для своего военачальника.

11. (1). Решено было, прежде чем консулы покинут Рим, умилостивить богов, пославших страшные знамения. (2) На Альбанской горе молния ударила в статую Юпитера, в дерево подле храма, а в Остии в источник[65]; в Капуе – в ограду и храм Фортуны; в Синуэссе[66] – в городскую стену и ворота. (3) Все это было поражено молнией. Некоторые писатели сообщают, что вода в Альбанском озере стала красной, как кровь[67], а в Риме в приделе храма Счастливого Случая фигурка из венца Фортуны[68] вдруг сама упала ей на руку; (4) достоверно известно, что в Приверне[69] заговорил бык и коршун влетел в харчевню на людной площади; в Синуэссе родился ребенок – ни мальчик, ни девочка, (5) таких обычно зовут андрогинами (составные слова греческому языку свойственнее, чем латинскому); шел молочный дождь, и родился мальчик со слоновьей головой. (6) Эти знамения отвратили жертвами крупных животных, молебствием перед всеми ложами богов и общим однодневным. Было велено претору Гаю Гостилию дать обет и устроить игры в честь Аполлона[70], как устраивали их по обету и в прошлые годы.

(7) Консул Квинт Фульвий в эти дни председательствовал на выборах цензоров[71]. В цензоры были выбраны Марк Корнелий Цетег и Публий Семпроний Тудитан; оба они еще консулами не были. (8) Эти цензоры сдали в аренду землю Капуи; они сначала запросили об этом народ, и он вынес постановление. (9) Составление списка сената задержано было спором о том, кого записать первым; списком занимался Семпроний, (10) но Корнелий утверждал, что надо держаться обычая предков и первым в сенате ставить того, кто первый из ныне живущих сенаторов был в свое время цензором. Таковым оказался Тит Манлий Торкват. (11) Семпроний ответил, что боги, жребием назначая, кому из двоих заняться списком сенаторов, предоставляют ему право свободного выбора. Вот он и поступит по собственному усмотрению: выберет Квинта Фабия Максима, кому даже Ганнибал присудил бы первенство в римском государстве. (12) Спорили долго; Корнелий уступил, и Семпроний записал первым сенатором консула Квинта Фабия Максима. Составлен был новый список сенаторов; восемь сенаторов были исключены, в их числе Марк Цецилий Метелл, обесславивший себя после Каннской битвы[72] предложением покинуть Италию. (13) За то же самое цензорскому порицанию подвергались и некоторые всадники, их, правда, было совсем мало. (14) Но у всех, кто при Каннах служил в коннице и потом оказался в Сицилии (а их было много), отобрали лошадей. Горечь наказания увеличило продление срока службы; прежние походы, проделанные на лошадях, полученных от государства, этим всадникам не засчитывались – десять походов они должны проделать на собственных лошадях. (15) Цензоры обнаружили большое число лиц, которым следовало служить во всадниках; тех из них, кому в начале этой войны было семнадцать лет, а они не явились на службу, перевели в эрарии[73]. (16) Еще отдали с подряда постройку сгоревших вокруг форума зданий: семи лавок, мясного рынка и Царского атрия[74].

12. (1) Сделав все, что было нужно в Риме, консулы отправились на войну. (2) Первым – Фульвий под Капую; через несколько дней – Фабий. Он в разговоре с Фульвием и в письме к Марцеллу заклинал их задерживать жестокими боями Ганнибала, пока сам Фабий будет осаждать Тарент. (3) Когда этот город отнимут у врага, ему, отовсюду теснимому, нигде не будет пристанища; не на кого будет положиться, незачем будет задерживаться в Италии. (4) Фабий послал в Регий приказ начальнику гарнизона, оставленного Левином против бруттийцев (там было восемь тысяч человек, переправленных, как сказано, из Сицилии, преимущественно из Агафирны, и привыкших жить грабежом;[75] (5) к ним вдобавок перебежчики из Бруттия, готовые на все – и по своей храбрости, и по необходимости): (6) пусть сначала опустошат окрестности и затем осадят Кавлонию[76]. Приказ выполнили не только с рвением, но и с жадностью: ограбив и прогнав земледельцев, стали усердно осаждать Кавлонию. (7) Марцелла подстрекало и письмо консула, да и сам он считал, что из всех римских военачальников он единственный достойный противник Ганнибалу. Как только стало достаточно корма для лошадей, он выступил из зимнего лагеря и под Канузием[77] встретился с Ганнибалом, (8) который старался склонить канузийцев к отпадению, но, услышав о приближении Марцелла, снялся с лагеря: в этой открытой местности засаду устроить негде – он стал отступать в леса. (9) Марцелл преследовал его по пятам; ставил свой лагерь рядом с его лагерем, окончив лагерные работы, тут же выводил готовые к бою легионы. Ганнибал, посылая небольшие отряды всадников, пехотинцев и лучников, завязывал незначительные схватки; он не считал нужным дать решительное сражение и все-таки был вынужден его дать.

(10) Он выступил ночью; Марцелл настиг его на широкой открытой равнине и не дал поставить лагерь, нападая со всех сторон и мешая работам. Войска в полном составе были брошены в бой; сражение шло почти до ночи и кончилось ничем. Быстро, еще до ночи, укрепили лагеря, поставив их недалеко один от другого. (11) На другой день Марцелл на рассвете вывел войско; Ганнибал от сражения не отказался; в длинной речи уговаривал он солдат сломить гордого врага: пусть вспомнят наконец Тразименское озеро и Канны; (12) он ведь наседает на них, не дает спокойно пройти, расположиться лагерем, отдохнуть, оглянуться; каждый день, только взошло солнце, и римляне уже тут. (13) Если после одного сражения враг уйдет, обливаясь кровью, он станет воевать с меньшим пылом.

Разгоряченные этими уговорами, наскучив дерзостью врагов, не дававших и дня передышки, карфагеняне рьяно кинулись в бой. (14) Сражались уже больше двух часов: у римлян правое крыло и отборный отряд[78] дрогнули. Марцелл вывел на передовую линию восемнадцатый легион. (15) Но тут одни в страхе начали отступать, другие сменить их не торопились; смятение уже стало общим; и вот – страх сильнее стыда – солдаты бегут. (16) В сражении и во время бегства пало до двух тысяч семисот граждан и союзников, четыре римских центуриона и два военных трибуна: Марк Лициний и Марк Гельвий. (17) Четыре знамени были потеряны крылом, с которого началось бегство, и два – легионом, сменившим отступавших союзников.

13. (1) Марцелл по возвращении в лагерь обратился к солдатам со словами, такими суровыми и горькими, что гнев их начальника показался им страшнее вчерашнего злосчастного сражения, которое они вели целый день. (2) «Благодарю богов, – сказал Марцелл, – что враг не захватил лагерь, когда вы, перетрусив, кинулись за его укрепления: вы, конечно, бросили бы его с перепугу – так же, как проиграли сражение. (3) Почему вашими душами овладел такой ужас, почему вы забыли, кто вы и кто ваш противник? Не его ли прошлым летом вы побеждали, преследовали и доводили до крайности? (4) Последнее время вы гнали его день и ночь, утомляли мелкими стычками; вчера не позволили ни уйти, ни стать лагерем. (5) Не буду говорить о том, чем вы можете гордиться, а скажу вам о том, чего вы должны стыдиться, в чем каяться: вчера вы сражались на равных и с тем прекратили бой. (6) Что нового случилось сегодня, днем или ночью? Ваших войск убыло или вражеских прибыло? Я, кажется, говорю не с моим войском и не с римскими солдатами: тела да оружие только и остались от вас. (7) Был бы у вас тот же дух, разве увидел бы враг ваши спины, разве отнял бы знамена у какого-нибудь манипула или когорты[79]? До сих пор он хвалился, что вырезает римские легионы; сегодня он впервые обратил их в бегство – этой честью украсили его вы».

(8) Поднялся крик; пусть полководец простит им этот день, пусть испытает, как ему угодно, дух своих солдат. «Испытаю, солдаты, и завтра поведу вас в бой; победителей я прощу скорее, чем побежденных». (9) Бросившим свои знамена он распорядился выдать ячменя;[80] центурионов манипулов, бросивших знамена, заставил стоять в стороне, с мечами наголо и без поясов; всему войску, пехоте и всадникам, приказал завтра быть наготове.

(10) Марцелл распустил собравшихся; солдаты согласились, что корил он их справедливо; в этот день в римском войске, кроме военачальника, не было человека, который не хотел бы вернуть его расположения – смертью или блестящей победой. Назавтра все было, как и приказано, в полном порядке. (11) Марцелл похвалил солдат, объявил, что на передовую линию он выведет тех, кто, бросив знамена, первыми обратились в бегство. (12) «Бейтесь до конца все и каждый, одержите победу: пусть о сегодняшней победе в Риме узнают раньше, чем о вчерашнем бегстве». (13) Затем он приказал подкрепиться пищей, чтобы не ослабеть, если сражение затянется. Сделано и сказано было все, что воодушевляет солдат; они идут в бой.

14. (1) Ганнибал, извещенный об этом, воскликнул: «Ну и противник! Он не может перенести ни удачи, ни неудачи! Победив, он свирепствует над побежденными; потерпев поражение, он снова бросается в бой». (2) Ганнибал велел играть сигнал и вывел свое войско. Сражались с обеих сторон яростнее, чем накануне: пунийцы старались сохранить вчерашнюю славу, римляне – смыть свой позор. (3) Левое крыло римлян и когорты, бросившие свои знамена, сражались на передовой линии; восемнадцатый легион стоял на правом крыле; (4) флангами командовали легаты Луций Корнелий Лентул и Гай Клавдий Нерон; Марцелл держал середину строя, ободряя солдат и словами, и своим присутствием. (5) У Ганнибала на передовой стояли испанцы – главная сила его войска. (6) Сражение шло уже долго, но никто не имел перевеса, и Ганнибал приказал вывести вперед слонов: не напугают ли они противника и не приведут ли его в замешательство. (7) Сначала слоны действительно смешали ряды римлян: одних потоптали, другие в страхе разбежались, обнажив линию обороны. (8) Это пошло бы и дальше, если бы военный трибун Гай Децим Флав, схватив знамя первого манипула гастатов, не приказал всем идти за ним; приведши их туда, где столпились животные и беспорядок был наибольшим, он приказал забросать слонов дротиками. (9) Все дротики попали в цель – и не мудрено: кидали с близкого расстояния в таких громадин, да еще сгрудившихся вместе. Не все слоны, правда, были ранены, но те, в чьих спинах засели дротики, кинувшись бежать, увлекли за собою и невредимых – животные эти с норовом. (10) Тут уже не один только манипул, но каждый, кто только мог попасть в бегущих слонов, стал кидать в них дротики. Огромные животные кинулись на своих и убили их больше, чем врагов: животное, охваченное страхом, не слушается сидящего на нем вожака. (11) На карфагенян, уже смятых пробежавшими слонами, наступала римская пехота; краткий бой – и враг бежит врассыпную. (12) Марцелл вдогонку послал конницу; гонимых страхом преследовали, пока наконец не загнали в лагерь. (13) Ко всему еще в самых воротах лагеря рухнули два слона; и солдатам пришлось лезть в лагерь через ров и вал; тут-то и началось избиение: убито было около восьми тысяч человек и пять слонов. (14) И римлянам эта победа недешево стоила, тысячу семьсот легионеров (из двух легионов), больше тысячи трехсот союзников потеряли убитыми; раненых – и граждан, и союзников – было очень много. (15) Ганнибал в следующую ночь ушел; Марцеллу хотелось его преследовать, но большое число раненых удержало на месте.

15. (1) Разведчики, посланные вслед за неприятелем, донесли на следующий день, что Ганнибал двинулся в область бруттийцев[81].

(2) Почти в те же самые дни выдав Ганнибаловы гарнизоны, стоявшие по их городам, консулу Квинту Фульвию сдались и гирпины, и луканцы, и жители Вольцей[82]; консул принял их милостиво и только пожурил за старую ошибку. (3) Это и бруттийцам внушило надежду на такую же милость; от них к консулу пришли двое братьев, знатнейших в своем племени, Вибий и Пакций, и просили принять их на тех же условиях, на каких сдались луканцы[83].

(4) Консул Квинт Фабий взял приступом город Мандурию[84] области салентийцев: захвачено было до трех тысяч человек и много разной добычи. Оттуда он направился к Таренту и расположился лагерем у самого входа в гавань[85]. (5) Часть кораблей, с которыми Левин сопровождал груз продовольствия, имела на борту стенобитные машины и все потребное для осады; другая часть – метательные машины, камни и всякое другое оружие – так оборудованы были и грузовые суда, не только гребные[86]. (6) Из моряков – одни должны были подкатывать к стенам машины и приставлять лестницы, другие издали – с кораблей – поражать защитников стен. (7) Эти корабли были снаряжены так, чтобы осадить город со стороны открытого моря. А море было свободно – Филипп собирался напасть на этолийцев, и потому карфагенский флот был отправлен к Коркире. (8) В Бруттии отряд, осаждавший Кавлонию, узнав о приближении Ганнибала, отошел на возвышенность, на которой можно было удержаться только в первой сумятице атак.

(9) Осаждавшему Тарент Фабию помог в его важном деле случай, по существу не стоящий упоминания. Ганнибал оставил в Таренте отряд бруттийцев; начальник этого отряда смертельно влюбился в женщину, брат которой служил в войске консула Фабия. (10) Из письма сестры брат узнал о ее новой связи с чужестранцем – богатым и очень уважаемым земляками человеком – и возымел надежду с помощью сестры повлиять на ее любовника. О своих надеждах он доложил консулу. (11) Консул не счел это бреднями и велел воину пробраться под видом перебежчика в Тарент; при посредстве сестры подружился он с командиром, исподволь разузнал, как тот настроен, и, убедившись в его легкомыслии, уговорил – не без помощи женских ласк – предать римлянам участок стены, охраняемый его отрядом. (12) Сговорившись, как действовать и когда начинать, воин прокрался между караульными постами и, выбравшись из города, доложил консулу о том, что им сделано и что надо сделать.

(13) Фабий в первую стражу[87] подал знак бывшим в крепости и охранявшим гавань, а сам, обогнув гавань, незаметно устроил засаду с восточной стороны города. (14) Затем трубы зазвучали одновременно и с крепости, и от гавани, и с кораблей, приплывших со стороны открытого моря. Крик и тревога поднялись, как и было задумано там, где никакой опасности не было. (15) Своим солдатам консул велел стоять молча. Тарентинцами с этой стороны командовал Демократ, тот, что прежде был начальником флота[88]. Видя, что вокруг все спокойно, а в городе такой шум и такие крики, словно враги уже там, (16) он, испугавшись, как бы, покуда он медлит, консул не пошел бы на приступ, сам повел свой отряд к крепости, откуда доносился ужасающий шум. (17) Фабий, рассчитав по времени и догадываясь по молчанию (оттуда, где недавно кричали и призывали к оружию, не слышно было ни звука), что охрана выведена, приказал приставить лестницы к стенам там, где, по сообщению солдата, стояла когорта бруттийцев, которых он склонил к измене. (18) Как только захватили стену – бруттийцы помогали солдатам, – стали перелезать в город; затем взломали соседние ворота и в них вошел большой отряд римлян. (19) С громким криком перед самым рассветом они прошли на форум, не встретив ни одного вооруженного, но все, кто сражался около крепости и гавани, сбежавшись, набросились на них.

16. (1) Сражение у входа на форум было скорее горячим, чем упорным: ни храбростью, ни вооружением, ни воинским искусством, ни силой и бодростью не равны были римлянам тарентинцы. (2) Только бросили они свои дротики – до рукопашной еще и не дошло, – как разошлись знакомыми улицами по домам своим и своих друзей. (3) Двое из их командиров, Никон и Демократ, пали, мужественно сражаясь; Филемена[89], когда-то подавшего совет предаться Ганнибалу, вынес из боя конь, (4) вскоре коня обнаружили без всадника блуждающим по городу; тело нигде не нашли; все решили, что Филемен бросился с коня в открытый колодец. (5) Карфалон, начальник пунийского гарнизона, когда он, безоружный, шел к консулу напомнить об узах гостеприимства, связывавших их отцов, был убит встречным солдатом. (6) Убивали повсюду, не разбирая вооруженных и безоружных, карфагенян и тарентинцев. Там и сям перебили много бруттийцев – по ошибке ли, по застарелой ли к ним ненависти или чтобы прекратить разговоры, будто Тарент взят не войной, но изменой. (7) Кончив убивать, разбежались по городу грабить. Взято было, как рассказывают, тридцать тысяч рабов, множество серебряных изделий и монет, восемьдесят три тысячи[90] фунтов золота; статуи и картины, почти равные тем, что украшали Сиракузы. (8) Фабий тут оказался великодушнее Марцелла;[91] отвечая писцу на вопрос, что делать с огромными статуями (то были боги, представленные в виде сражающихся, каждый в своем обличье), он велел оставить тарентинцам их разгневанных богов. (9) Стену, отделявшую город от крепости, разрушили и место расчистили.

Пока все это происходило в Таренте, осаждавшие Кавлонию[92] сдались Ганнибалу. (10) Услышав об осаде Тарента, он быстро дневными и ночными переходами повел туда войско, торопясь подать помощь, как вдруг услышал, что город взят. «И у римлян,– сказал он,– есть свой Ганнибал: хитростью мы взяли Тарент и такою же хитростью его у нас отобрали». (11) Он не повернул обратно, боясь, что это покажется бегством, и разбил лагерь там, где остановился, милях в пяти от города. Через несколько дней он ушел в Метапонт. (12) Оттуда он послал двух метапонтийцев в Тарент к Фабию с письмом от правителей города: пусть консул пообещает не наказывать их за старое, если они выдадут ему Метапонт и пунийский гарнизон. (13) Фабий всему поверил, назначил день, когда он придет в Метапонт, и написал правителям города письмо, которое и было передано Ганнибалу. (14) А тот, радуясь удачному обману – вот ведь и сам Фабий попался в ловушку, – устроил под Метапонтом засаду. (15) Но Фабий, прежде чем выйти из Тарента, обратился к птицегаданиям; птицы и в первый, и во второй раз не одобрили его решения;[93] и при жертвоприношении, когда он спрашивал совет у богов, гаруспик сказал: надо остерегаться вражеских козней, а также засады. (16) Фабий не пришел в назначенный день, и метапонтийцы опять послали к нему с просьбой не медлить; гонцов вдруг схватили; боясь строгого допроса, они рассказали о засаде.

17. (1) Сципион провел зиму в Испании, завязывая дружбу с варварами – одаривал, возвращал заложников и пленных. (2) В начале лета, когда в Италии происходили описанные события, пришел к нему славный испанский вождь Эдескон[94]. Его жена и дети находились у римлян, но и помимо этого его влекла та же, как будто случайная перемена в настроениях, которая отвратила всю Испанию от пунийцев и склонила их к римской власти. (3) Потому же Индибилис и Мандоний, бесспорно первейшие люди во всей Испании, вместе с отрядом своих земляков оставили Газдрубала; они поднялись на вершины, нависшие над его лагерем, и оттуда по гребням гор, не навлекая на себя никакой опасности, пришли к римлянам. (4) Газдрубал видел, что вражеское войско все время пополняется и усиливается, а его армия тает и будет таять, если он не отважится сейчас же сразиться с врагом. (5) Сципион желал этого сражения еще больше: его окрылял прежний успех и он хотел сразиться с Газдрубалом, пока другие войска еще не подошли. (6) И все же – на случай, если бы пришлось сражаться с несколькими полководцами, Сципион увеличил свои силы таким способом: во флоте, он видел, не было никакой нужды – у берегов Испании не было пунийских судов, – он велел своим пристать у Тарракона и присоединил моряков к сухопутному войску. (7) Оружия хватало: много было захвачено в Карфагене, а по взятии города его делали многочисленные мастера, которых держали взаперти по их мастерским.

(8) В начале весны Сципион с войском покинул Тарракон (Лелий уже вернулся из Рима, а без него он не хотел предпринимать ничего важного) и двинулся на врага. (9) Он шел по замиренной стране, и, когда вступал в чью-нибудь область, его встречали и сопровождали союзники. Индибилис и Мандоний вышли навстречу со своими войсками; (10) от имени обоих заговорил Индибилис, не глупо и опрометчиво, как варвар, но с благородной важностью: переход к римлянам он скорей извинял необходимостью, чем хвалился, будто они только и выжидали первого удобного случая; (11) он знает, что слово «перебежчик» отвратительно старым союзникам и подозрительно новым, он понимает это обычное чувство, если вызвано оно понятной тем и другим причиной для ненависти, а не пустым словом. (12) Он вспомнил о заслугах, оказанных карфагенским военачальникам; об их скупости и высокомерии, об обидах, нанесенных ему и его землякам. (13) Поэтому до сих пор они только телом принадлежали пунийцам; душой они давно уже там, где – они верят – чтут людское право и божеский закон. К богам с молитвой прибегают те, кто уже не может выносить людского насилия и обид; (14) а он просит Сципиона не считать их переход ни изменой, ни заслугой: с нынешнего дня он узнает на опыте, каковы они, и оценит их помощь.

(15) Римлянин ответил: он так и поступит; он не будет считать перебежчиками тех, кто не счел нужным блюсти союз, не скрепленный ничем святым. (16) Индибилису и Мандонию привели их жен и детей; от радости оба заплакали. (17) Этот день они провели у Сципиона; на следующий, поклявшись в верности заключенному союзу, они были посланы за своими войсками. Потом они состояли при римском лагере, покуда римляне с их помощью не настигли врагов.

18. (1) Ближайшее из карфагенских войск – Газдрубалово – стояло под городом Бекула[95]; перед лагерем были конные посты. (2) На них и напали легковооруженные и передовые – с ходу, не разбив даже лагеря, и высказали такое презрение к врагу, что настроение обоих войск обнаружилось сразу. (3) Всадников, ошалевших от страха, загнали в их лагерь, куда едва не вошли со знаменами римляне. (4) Раздразнивши себя и врагов, они в тот же день поставили лагерь. (5) Ночью Газдрубал отвел свое войско на холм, вершина которого была ровной и гладкой; сзади протекала река, а спереди и вокруг край холма окаймлялся отвесным обрывом. (6) Пониже находилась другая ровная площадка, но взобраться туда было не легче. (7) На эту нижнюю площадку Газдрубал на другой день, видя врагов перед своим лагерем, спустил нумидийских всадников, легковооруженных балеарцев и африканцев. (8) Сципион, объехав ряды солдат под знаменами, указал на врагов, стоявших на виду: они заняли холм, уже не надеясь на успех в бою на равнине; они полагаются не на мужество, не на оружие, а на неприступность самого места, но стены Нового Карфагена, на которые взошел римский солдат, были выше; (9) ни холмы, ни крепость, ни даже море – не препятствие римскому оружию. На высотах закреплялись враги, им же придется в случае бегства скакать по крутым склонам. (10) Но он, Сципион, закроет врагам и этот путь к бегству. Сципион взял две когорты: одну поставил у входа в долину, по которой протекала река, а другую там, где дорога, петляя по холму, спускалась из города к полям. (11) Сам он повел воинов (тех самых, что накануне прогнали неприятельские караулы) к нижнему выступу холма, где стояли легковооруженные карфагеняне. Шли сначала по неровной, каменистой дороге – только дорога их и задерживала, – потом, когда подошли ближе, в римлян полетели дротики, камни и прочее. (12) Они в ответ стали бросать камни, которыми усеяна была дорога, – почти все они годились для этого дела. Камни кидали не только солдаты, но и замешавшаяся между ними обозная прислуга. (13) Хотя подъем был труден и воины под градом дротиков и камней едва шли, на площадку они взошли первыми – сказалось врожденное упорство и привычка брать стены. (14) Как только они заняли небольшое, но ровное место, где можно было твердо стоять на ногах, они прогнали противника, который был подвижен и хорош в стычках, но уклонялся от настоящего боя, поражал неприятеля с безопасного расстояния, но не выдерживал рукопашной. Римляне перебили многих, а остальных отогнали к войску, стоявшему наверху.

(15) Сципион приказал победителям подниматься и нападать на середину вражеского строя; остальное войско он разделил между собой и Лелием, велел ему обойти холм справа и найти более легкий подъем, а сам быстро обошел холм слева и напал на врага с фланга. (16) Неприятельский строй дрогнул: карфагеняне хотели развернуть фланги навстречу раздающимся отовсюду крикам. (17) При этом замешательстве поднялся на площадку и Лелий; карфагеняне стали отступать, испугавшись нападения с тыла; первые ряды разорвались в середине строя, открывая путь римлянам. (18) Если бы карфагеняне, занимая столь опасное место, стояли твердо, а впереди строя выставили слонов, римляне никогда бы не взобрались наверх. (19) Кругом убийство; Сципион бросил свой левый фланг на вражеский правый, оказавшийся неприкрытым. (20) Бежать было некуда; на дорогах и справа, и слева стояли римские караулы; ворота лагеря после бегства военачальника и прочих командиров заперли; взволновались слоны – испуганные, они страшнее врагов. Перебито было около восьми тысяч человек.

19. (1) Газдрубал до сражения забрал из лагеря казну, отправил слонов вперед, а сам, подбирая на пути встречных беглецов, перешел реку Таг и направился к Пиренеям. (2) Сципион, овладев неприятельским лагерем, предоставил всю добычу, кроме свободных людей, солдатам. Пленных оказалось десять тысяч пехотинцев и две тысячи всадников. Всех испанцев он отпустил домой без выкупа, африканцев велел квестору продать. (3) Толпа испанцев – и сдавшихся ранее, и взятых накануне – окружила Сципиона и дружно провозгласила его царем. (4) Сципион приказал глашатаю водворить тишину и сказал, что для него звание императора, данное ему солдатами, самое почетное; а царское звание, столь уважаемое у других народов, в Риме ненавистно[96]. (5) Пусть про себя думают, что у него душа царственная – если они считают это признаком душевного величия, – но не произносят вслух этого слова. (6) Даже варвары почувствовали душевное величие человека, презиравшего титул, перед которым немеют зачарованные люди. (7) Испанским царькам и старейшинам розданы были подарки; Индибилису Сципион велел выбрать из множества захваченных лошадей триста, каких он захочет.

(8) Когда квестор по приказу военачальника распродавал африканцев, один из них – юноша редкой красоты – сказал ему, что он царского рода; квестор отправил его к Сципиону.

(9) Тот стал расспрашивать юношу, кто он, откуда и почему, еще мальчик, оказался на войне. Юноша рассказал, что он нумидиец, земляки зовут его Массивой; после смерти отца он остался сиротой и был воспитан Галой, дедом с материнской стороны, нумидийским царем; в Испанию прибыл вместе с дядею Масиниссой, приведшим недавно конницу в помощь карфагенянам. (10) Масинисса запрещал ему вмешиваться в бой – молод еще, – но в день сражения он, тайком от дяди, взял оружие, сел на коня и вышел в строй; лошадь споткнулась, он полетел кувырком и оказался в плену. (11) Сципион приказал стеречь нумидийца и продолжал заниматься своими делами; вернувшись к себе, он позвал юношу и спросил, хочет ли тот вернуться к Масиниссе. (12) Тот, плача от радости, сказал, что очень хочет; Сципион подарил мальчику золотое кольцо, тунику с широкой каймой, испанский плащ с золотой застежкой, лошадь в полной сбруе и отпустил его, приказав своим всадникам сопровождать его до того места, до какого он захочет.

20. (1) Потом стали совещаться, как вести войну дальше; некоторые советовали сразу же идти и преследовать Газдрубала. (2) Сципион считал, что тут есть некоторая опасность: как бы не объединились с этим Газдрубалом Магон и другой Газдрубал[97]. Сципион оставил только отряд в Пиренеях и провел остаток лета, заключая союзы с испанскими племенами. (3) Через несколько дней после сражения при Бекуле, когда Сципион, возвращаясь в Тарракон, вышел из Кастулонского леса[98], Газдрубал, сын Гисгона, и Магон явились из Дальней Испании[99] к Газдрубалу – с помощью они опоздали – сражение было проиграно, но пришли как раз вовремя, чтобы обдумать, как быть дальше. (4) Они сравнивали настроение испанцев в провинциях каждого из них. Один из Газдрубалов, сын Гисгона, считал, что карфагенянам остались верны только племена на океанском побережье и близ Гадеса, куда не дошел еще слух о римлянах. (5) Другой Газдрубал и Магон были согласны в том, что Сципион своими благодеяниями покорил и отдельных людей, и целые племена; отпадениям не будет конца, пока всех испанских солдат не отправят на край Испании или не уведут в Галлию. (6) Поэтому Газдрубалу следовало бы идти в Италию, даже если бы карфагенский сенат тому и противился, – ведь там идет решающая война, от исхода которой зависит все – и кстати: он уведет испанцев подальше от Испании и Сципионовой славы. (7) Войско Газдрубала по вине перебежчиков и после неудачного сражения уменьшилось – надо пополнить его солдатами-испанцами. Магон пусть передаст войско Газдрубалу, сыну Гисгона, а сам с большими деньгами переправляется на Балеары и набирает наемников. (8) Газдрубал, сын Гисгона, пусть уходит в глубь Лузитании[100] и в сражения с римлянами не вступает; Масиниссе надо пополнить число всадников до трех тысяч – дать лучших во всей коннице: пусть разъезжает по Ближней Испании, помогает союзникам, грабит вражеские города и поля. Приняв эти решения, военачальники разъехались осуществлять их. Вот что происходило к этому году [209 г.] в Испании[101].

(9) В Риме слава Сципиона росла с каждым днем. Взятие Тарента, правда, скорее хитростью, чем оружием, прославило Фабия; о Фульвии начали забывать. (10) О Марцелле пошли плохие толки: он, мало того что проиграл первое сражение, еще и увел в разгар лета своих солдат отдыхать в Венузию, а Ганнибал в это время разгуливает по Италии. (11) Марцеллу врагом был народный трибун Гай Публиций Бибул; после первого неудачного сражения он неустанно перед народом чернил Клавдия, сумел разжечь ненависть к нему и добивался, чтобы у него отняли командование. (12) Близкие Клавдия настояли на том, чтобы он получил возможность, оставив в Венузии легата, явиться в Рим, обелить себя и не допустить, чтобы его лишили командования в его отсутствие. (13) Случилось так, что к тому же времени, когда Марцеллу предстояло оправдываться, в Рим для ведения выборов прибыл консул Квинт Фульвий.

21. (1) При огромном стечении плебеев и всех сословий во Фламиниевом цирке[102] обсуждался вопрос о командовании Марцелла. (2) Народный трибун обвинял не только Марцелла, но и всю знать: они хитрят, медлят, а Ганнибал живет в Италии, как в своей провинции, десятый год – дольше, чем в Карфагене[103]. (3) Вот во что обошлось римскому народу продление командования Марцеллу, войско его дважды разбито и отдыхает, раскинув летний лагерь в домах Венузии. (4) Марцелл, лишь напомнив все им сделанное, показал, как бессмысленна речь трибуна; о лишении командования не только не было и речи, но на следующий день все центурии дружно избрали Марцелла консулом; (5) в сотоварищи ему был дан Тит Квинкций Криспин, бывший тогда претором. На следующий день выбраны были преторы: Лициний Красс Богач, верховный понтифик; Публий Лициний Вар, Секст Юлий Цезарь и Квинт Клавдий Фламин.

(6) В самый день выборов Рим был взволнован отпадением Этрурии. Гай Кальпурний, получивший, как пропретор, эту провинцию, писал, что зачинщиками отпадения были арретинцы. (7) Тотчас же был отправлен туда Марцелл: пусть ознакомится с положением дела; если оно стоит того, то воюет не в Апулии, а в Этрурии. Этруски, испугавшись, утихли.

(8) От тарентинцев пришли послы просить мира с сохранением свободы и их законов. Сенат предложил им прийти, когда консул Фабий прибудет в Рим.

(9) В том же году были устроены игры – и Римские, и Плебейские – по одному дню. Курульными эдилами были Луций Корнелий Кавдин и Сервий Сульпиций Гальба; плебейскими – Гай Сервилий и Квинт Цецилий Метелл. (10) О Сервилии говорили, что он не имел права быть ни народным трибуном раньше, ни эдилом теперь, так как его отец, который был в свое время триумвиром для распределения земли и уже десять лет считался убитым бойями под Мутиной, как выяснилось, жив и во власти врагов[104].

22. (1) В одиннадцатый год войны с Карфагеном [208 г.] консулами стали Марк Марцелл в пятый раз (считая и консульство, которое он не отправлял, так как был избран огрешно[105]) и Тит Квинкций Криспин. (2) Провинцией тому и другому назначена была Италия; войска двух прошлогодних консулов и третье, которое стояло в Венузии, где им командовал Марцелл, распределялись так: пусть консулы выберут себе по войску, какое захотят, а третье будет передано тому, кто получит Тарент и Саллентинскую область[106]. (3) Остальные назначения были такие: Публий Лициний Вар – городской претор; Публий Лициний Красс, верховный понтифик, – претор по делам чужеземцев и выполняет поручения сената. Секст Юлий Цезарь получил Сицилию; Квинт Клавдий Фламин – Тарент. (4) На год продлили командование Квинту Фульвию Флакку; он получил один легион и провинцию Капую, которая раньше была у претора Тита Квинкция; продлили полномочия Гаю Гостилию Тубулу (он должен был как пропретор сменить Гая Гальпурния в Этрурии и принять два его легиона) (5) и Луцию Ветурию Филону (за ним как пропретором оставалась провинция Галлия и те же самые два легиона, которыми он командовал, будучи претором). (6) Такое же решение о продлении власти предложено было сенатом и принято народом о Гае Аврункулее; он находился в Сардинии с двумя легионами; для защиты провинции ему добавили пятьдесят кораблей, присланных из Испании Сципионом. (7) Публию Сципиону и Марку Силану вручены еще на год их провинции и войска в Испании; из восьмидесяти кораблей Сципиона[107], которые он взял с собой из Италии или отобрал у карфагенян, пятьдесят велено было переправить в Сардинию, (8) поскольку ходили слухи, что в этом году в Новом Карфагене готовят большой флот и рассчитывают с помощью двухсот кораблей высадиться на всех берегах Италии, Сицилии и Сардинии. (9) В Сицилии все устроили так: Секст Цезарь получил войско, сражавшееся под Каннами; Марку Валерию Левину – ему тоже продлили командование на год – к семидесяти кораблям, бывшим в Сицилии, добавили тридцать, стоявших в прошлом году под Тарентом; с этим флотом из ста кораблей он может, если сочтет нужным, пограбить африканское побережье. (10) И Публию Сульпицию продлили командование на год; ему оставили тот же флот и ту же провинцию – Македонию и Грецию. Два городских легиона, стоявшие в Риме, остались там же. (11) Консулам позволено было набрать солдат, сколько нужно. В этом году римское государство защищал двадцать один легион. (12) Публию Лицинию Вару поручено было починить тридцать старых военных кораблей, стоявших в Остии, посадить моряков и на них, и на двадцать новых и с этим флотом охранять ближайшее к Риму побережье;[108] (13) Гаю Кальпурнию велено не выводить из Арретия войско, пока не прибудет преемник; Тубулу – бдительно следить, чтобы не было новых заговоров.

23. (1) Преторы отправились в свои провинции; консулов задерживала забота о богах: сообщали о знамениях, замолить которые было нелегко. (2) Из Кампании сообщали, что в Капуе молния попала в храмы Фортуны и Марса и в несколько гробниц; в Кумах – суеверие в мелочах видит волю богов – мыши изгрызли золото в храме Юпитера; в Казине огромный рой пчел сел на форуме; (3) в Остии молния попала в стену и городские ворота; в Цере коршун влетел в храм Юпитера; в Вольсиниях озеро окрасилось кровью. (4) Назначено было однодневное молебствие, несколько дней приносили в жертву крупных животных, но богов не умилостивили; зловещие предвестия обратились на консулов[109], государство не пострадало.

(5) Игры в честь Аполлона[110] в консульство Квинта Фульвия и Аппия Клавдия [212 г.] состоялись впервые, справил их городской претор Публий Корнелий Сулла; потом их справляли уже все подряд городские преторы, но обет справить их давался на один только год, и дня не назначали. (6) В этот год тяжкое моровое поветрие постигло и Город, и окрестности; смертей, правда, было не так уж много, но болели долго. (7) Во всем Городе на перекрестках молились о прекращении бедствия; городскому претору Публию Лицинию Вару велено было предложить народу закон: справлять эти игры во веки веков и в установленный день[111]. Он первый и справил их в третий день до квинктильских нон. День этот с той поры остается праздничным.

24. (1) И слухи об арретийцах с каждым днем становились тревожней, и беспокойство сенаторов усиливалось. Гаю Гостилию написали, чтобы он немедленно взял заложников у арретийцев. За заложниками – принять их и привести в Рим – послан был с военной властью Гай Теренций Варрон. (2) Как только он прибыл, Гостилий ввел в город легион, стоявший лагерем у ворот, расставил, где нужно, военные караулы, созвал на форум сенаторов и приказал дать заложников. (3) Когда сенаторы попросили двух дней отсрочки, Гостилий ответил: пусть сейчас же представят заложников сами, иначе завтра он заберет у сенаторов всех детей. Военным трибунам, префектам союзников и центурионам он велел охранять ворота, чтобы никто ночью не вышел из города. (4) Приказ выполнили кое-как; пока стражу еще не выставили у ворот, семеро виднейших сенаторов еще до ночи выскользнули вместе с детьми из города. (5) Когда на рассвете следующего дня стали созывать сенат, их не оказалось. Их имущество было распродано. У остальных сенаторов взяли сто двадцать заложников – собственных их детей. Они были переданы Гаю Теренцию, чтобы везти их в Рим. (6) А он в донесении сенату представил положение в Этрурии более опасным, чем раньше. Словно опасались мятежа, готового разразиться; Гай Теренций получил приказ ввести один из двух городских легионов в Арретий и держать его там как гарнизон; (7) Гай Гостилий пусть обходит с остальным войском весь край и пресекает всякую возможность переворота. (8) Гай Теренций, войдя с войском в Арретий, потребовал у должностных лиц городские ключи; ему ответили, что они затерялись; решив, что их скорей нарочно спрятали, он приказал изготовить другие ключи ко всем воротам и сделал все, чтобы стать в городе хозяином; (9) он настоятельно предостерегал Гостилия, чтобы тот не надеялся на спокойствие в Этрурии, если не будет принимать все меры предосторожности.

25. (1) О тарентинцах в сенате шел большой спор. Фабий, тут же присутствовавший, защищал покоренных им, но остальные были настроены враждебно и приравнивали их к кампанцам: преступники одинаковые. (2) Сенат по предложению Мания Ацилия постановил: в городе стоять гарнизону, тарентинцам никуда из города не выходить;[112] дело их рассмотреть, когда в Италии станет спокойнее. (3) Не менее горячо спорили о Марке Ливии, коменданте Тарентской крепости: одни требовали сенатского порицания за то, что из-за его беспечности[113] город был выдан врагам; (4) другие – награды ему: пять лет продержался он в крепости; Тарент возвращен благодаря ему, и только ему. (5) Враги крайностей говорили, что такое порицание – дело цензоров, а не сената. Того же мнения был и Фабий, добавивший, что Тарент возвращен, конечно, благодаря Ливию, о чем без конца твердят в сенате его друзья; не мог бы он быть возвращен, не будь раньше потерян.

(6) Консул Тит Квинкций Криспин отбыл с подкреплением к бывшему войску Квинта Фульвия Флакка в Луканию. (7) Марцелл не мог уехать, пока не выполнит обязательных обрядов: еще в Галльскую войну он при Кластидии дал обет поставить храм Чести и Доблести;[114] (8) но понтифики воспрепятствовали освящению этого храма, ибо нельзя двум божествам быть в одном помещении: если туда попадет молния или случится какое-то знамение, трудно будет его искупить – непонятно будет, какому богу приносить жертву; (9) да и нельзя двум божествам (кроме некоторых) приносить одну жертву. Спешно построили еще отдельный храм Доблести, и все-таки эти храмы сам Марцелл не посвятил[115]. (10) Только после этого он отправился с пополнением к войску, которое год назад оставил в Венузии.

(11) Криспин в Бруттии попытался осадить Локры[116] (Тарент принес Фабию слишком уж большую славу) и вытребовал из Сицилии разные метательные и стенобойные машины. Оттуда же вызваны были и корабли, чтобы напасть на город со стороны моря. (12) Осаду, однако, пришлось бросить: Ганнибал подошел с войском к Лацинию[117], а Криспин хотел соединиться с Марцеллом, который, по слухам, уже вышел из Венузии. (13) Он вернулся в Апулию, и консулы разбили два лагеря между Венузией и Бантией[118], меньше чем в трех милях друг от друга. (14) И Ганнибал вернулся в эти края, как только война была отведена от Локр. Консулы, оба – люди горячие, почти ежедневно выстраивали войско для битвы в уверенности, что война будет завершена, если враг вступит в сражение с объединенными консульскими войсками.

26. (1) Ганнибал, в прошлом году дважды сражавшийся с Марцеллом, побивший его и побитый им, не надеялся и не боялся попусту, понимая, что соединившихся консулов ему не одолеть. (2) Он целиком занялся своими хитростями и стал подыскивать место для засады. (3) Пока что происходили незначительные схватки с переменным успехом; консулы, думая, что так может протянуться все лето, все-таки решили, что можно продолжать осаду Локр, и предписали Луцию Цинцию переправиться с флотом из Сицилии под Локры. (4) А для осады с суши велели вести туда часть войска, стоявшего гарнизоном в Таренте. (5) Кое-кто из фурийцев уведомил об этом Ганнибала, и он послал занять дорогу к Таренту. Там, под холмом, на котором стояла Петелия[119], он поставил в укрытии три тысячи всадников и две тысячи пехоты. (6) Римляне, не выславшие вперед разведчиков, наткнулись на них: около двух тысяч было убито; около полутора тысяч взято в плен живыми; бежавшие рассеялись по лесам и полям и вернулись в Тарент.

(7) Между римским и пунийским лагерем был лесистый холм[120], которого сначала никто не занял: римляне не знали, какова сторона, обращенная к врагу; Ганнибал считал, что он удобнее для засады, чем для лагеря. (8) Посланные туда ночью конные нумидийские отряды спрятались в чаще леса; днем оттуда никто не показывался, чтобы издали не увидели вооруженного. (9) В римском лагере[121] ворчали: надо занять этот холм и укрепиться на нем: если его займет Ганнибал, враг будет прямо на нашей шее. (10) Это задело Марцелла. «Не пойти ли нам самим с конниками на разведку?– обратился он к сотоварищу.– Увидим все своими глазами, тогда и решим, как лучше». (11) Криспин согласился, и они отправились вдвоем, взяв с собой двести двадцать всадников, из них сорок фрегелланцев, остальные этруски[122]. (12) Сопровождали их военные трибуны Марк Марцелл, сын консула, и Авл Манлий, а также два префекта союзников – Луций Аррений и Маний Авлий. (13) Некоторые писатели передают, что консул Марцелл в этот день совершал жертвоприношение: у первой овцы печень оказалась без головки, у второй все было на месте, головка печени выглядела даже увеличенной, (14) и гаруспику не понравилось, что вслед за внутренностями неполными и безобразными[123] появились уж слишком благоприятные.

27. (1) Консул Марцелл страстно хотел сразиться с Ганнибалом и считал, что их лагеря слишком далеки один от другого. (2) Выйдя за вал, он распорядился, чтобы солдаты были наготове; если холм, который они осмотрят, окажется подходящим, то пусть собирают все снаряжение и поднимаются.

(3) Перед лагерем была небольшая равнина; от нее на холм вела со всех сторон открытая взгляду дорога. Нумидиец-лазутчик, стороживший отнюдь не в надежде на что-то важное, а просто на случай, если кто-то из римских солдат в поисках дров или корма для лошадей забредет слишком далеко от своего лагеря, подал знак: пусть все сразу выскакивают из своих укрытий. (4) Нумидийцам следовало встретить врага на пути к вершине, но не раньше, чем другие обойдут римлян с тыла и отрежут им дорогу назад. Тут-то они с громким криком со всех сторон и кинулись на врага. (5) Консулы оказались во впадине, откуда не могли выбраться ни на вершину, занятую врагом, ни к себе в лагерь: они были окружены. Схватка длилась бы дольше, если бы бегство этрусков не напутало всех остальных. (6) Покинутые этрусками фрегелланцы продолжали биться, пока рядом с ними и подбодряя их сражались еще невредимые консулы, (7) но, когда увидели, что оба консула ранены, что Марцелл, пронзенный копьем, умирая, падает с лошади, тогда немногие уцелевшие обратились в бегство – с Криспином, в которого попали два дротика, и Марцеллом-младшим, тоже раненным. (8) Погиб военный трибун Авл Манлий, один из префектов союзников[124] – Маний Авлий был убит, а другой – Луций Аррений – взят в плен; из консульских ликторов пятеро попали в руки врагов; остальные либо были убиты, либо бежали с консулом; (9) сорок три всадника погибли либо в бою, либо во время бегства; восемнадцать попали живыми в плен. (10) В лагере уже поднялась тревога, собирались идти на помощь консулам, когда увидели, что к лагерю направляются раненые: консул, сын другого консула и горсточка уцелевших в этой злосчастной вылазке. (11) Смерть Марцелла вообще плачевна, но особенно потому, что, вопреки возрасту – ему было за шестьдесят – и большому опыту военачальника, он так неосмотрительно подверг смертельной опасности себя с сотоварищем и почти что все государство[125].

(12) Я долго ходил бы вокруг да около, если бы захотел разобраться в разноречивых сведениях писателей о смерти Марцелла. (13) Не говоря о других, Целий трояко рассказывает об этом событии: сначала следуя народной молве, потом – написанной надгробной речи Марцелла-сына, участника всего дела; наконец – его, Целия, собственным разысканиям и заключениям. (14) При всех различиях большинство согласны в том, что Марцелл вышел из лагеря ознакомиться с местом, и все – что попал в ловушку.

28. (1) Ганнибал считал, что враг сильно напуган смертью одного консула и ранением другого; пользуясь случаем, он сейчас же перенес лагерь на холм, где сражались. Там он нашел и похоронил тело Марцелла[126]. (2) Криспин, напуганный и смертью сотоварища, и своей раной, ушел в тишине следующей ночи и разбил лагерь, как только оказался в горах на месте высоком и со всех сторон защищенном. (3) Оба вождя размышляли: один – как подстроить ловушку, другой – как ее избежать. (4) Ганнибал снял с мертвого Марцелла его кольцо; Криспин, боясь, что он поможет Ганнибалу в его хитростях, разослал по соседним городам гонцов с известием: консул Марцелл убит, кольцо его в руках врага, пусть не верят никаким письмам, сочиненным от имени Марцелла. (5) Незадолго до того, как консульский гонец пришел в Салапию, туда доставлено было письмо Ганнибала, сочиненное от имени Марцелла: он следующей ночью прибудет в Салапию;[127] пусть гарнизонные солдаты будут наготове, вдруг потребуется их помощь. (6) Горожане почувствовали обман: Ганнибал зол на них не только за отпадение, но и за то, что они перебили его всадников, он ищет случая их наказать. (7) Отослали обратно гонца (это был римский перебежчик), чтобы без лишнего наблюдателя воины делали что хотят, расположили караулы горожан в подходящих местах на городской стене и по городу. (8) С особым тщанием расставили стражу и часовых; у ворот, через которые, как считали, войдет враг, поставили лучших воинов гарнизона.

(9) Ганнибал подошел к городу около четвертой стражи; впереди были перебежчики, вооруженные по-римски. Они подходят к воротам, говорят все по-латыни, будят стражу и приказывают отворить ворота – «консул прибыл». (10) Стража, словно спросонок, толчется, торопится, старается открыть ворота. Их закрывала опущенная решетка[128], одни приподнимали ее рычагами, другие тащили канатами вверх – на такую высоту, чтобы под нею можно было пройти не сгибаясь. (11) Как только проход открылся, перебежчики ринулись через ворота; вошло их около шестисот, тут канат отпустили, и решетка с грохотом упала. (12) Перебежчики входят как в мирный город, беспечно неся оружие за плечами; часть салапинцев нападает на них, а другая со стен и надвратной башни камнями, кольями, дротиками отгоняет оставшегося снаружи врага.

(13) Так ушел от Салапии Ганнибал, попавший в свою же ловушку; он направился к Локрам – освобождать их от осады, которую Луций Цинций вел неотступно, пользуясь доставленными из Сицилии осадными и метательными машинами. (14) Магон уже не рассчитывал удержать и защитить этот город, когда с известием о смерти Марцелла мелькнул ему первый проблеск надежды. (15) Затем явился гонец: Ганнибал отправил вперед нумидийскую конницу, а сам ускоренным маршем идет вслед с пехотой. (16) Магон[129], которому со сторожевой башни подали знак, что нумидийцы близко, сам вдруг открыл ворота и яростно устремился на врага. Сначала бой, слишком неожиданный, шел с переменным успехом, (17) но когда появились еще и нумидийцы, то римлян охватил такой страх, что они кинулись к морю и своим кораблям, бросив свои орудия и машины, которыми разбивали стены. Так приход Ганнибала освободил от осады Локры.

29. (1) Криспин, узнав, что Ганнибал пошел в Бруттий, велел военному трибуну Марку Марцеллу привести из Венузии войско, которым прежде командовал второй консул, (2) а сам со своими легионами отправился в Капую. Тяжело раненный, он едва вытерпел дорожную тряску, написал в Рим о смерти коллеги и о своем тяжелом состоянии: (3) явиться в Рим на выборы он не может, так как не перенесет дороги; очень беспокоится, как бы Ганнибал не повернул из Бруттия к Таренту; пусть пришлют к нему легатов, людей разумных, с которыми он хотел бы поговорить о государственных делах.

(4) Письмо прочитали – смерть одного консула весьма опечалила сенат; очень напугала болезнь другого. Квинта Фабия-сына послали в Венузию к войску, а к консулу направили трех легатов: Секста Юлия Цезаря, Луция Лициния Поллиона и Луция Цинция Алимента, только что вернувшегося из Сицилии. (5) Им поручено было сказать консулу: раз он сам не может прибыть в Рим на выборы, то пусть он на римской земле назначит диктатора для проведения выборов. (6) Если консул отправился в Тарент, то пусть претор Квинт Клавдий отведет легионы туда, где он сможет защищать возможно больше союзнических городов.

(7) Тем же летом Марк Валерий[130] с сотней кораблей отбыл из Сицилии в Африку, высадился у города Клупеи[131] и опустошил много земель, не встретив почти никакого вооруженного сопротивления. Неожиданно услышав о приближении пунийского флота, грабившие быстро сели на корабли. (8) У пунийцев было восемьдесят три корабля; римляне разбили врага недалеко от Клупеи: восемнадцать кораблей были захвачены; остальные обращены в бегство; в Лилибей[132] вернулись с большой добычей, захваченной и на суше, и на кораблях.

(9) Тем же летом Филипп пришел на помощь ахейцам, которые его о том умоляли[133]. Лакедемонский тиран Маханид донимал их на границах, этолийцы опустошали их земли, переправив свое войско через пролив между Навпактом и Патрами (местные жители называют его Рионом[134]). (10) Поговаривали, что и Аттал, царь Азии, которого этолийцы на своем последнем собрании выбрали на высшую в их народе должность, намерен переправиться в Европу.

30. (1) Поэтому когда Филипп высадился в Греции у города Ламия[135], этолийцы под водительством Пиррия, выбранного ими на этот год в преторы[136] вместе с отсутствовавшим Атталом, выступили против него. (2) С ними были вспомогательные войска от Аттала и около тысячи римских моряков, присланных Публием Сульпицием. Над Пиррием и его войском Филипп дважды одержал победу, истребив в каждой из этих битв около тысячи противников. (3) Перепуганные этолийцы укрылись за стенами Ламии; Филипп повел свое войско назад к Фаларе[137], расположенной у Малийского залива, когда-то эти места были густо населены – гавань там превосходная, вокруг безопасные стоянки для кораблей и много других удобств на море и на суше. (4) Туда пришли послы от египетского царя Птолемея, от родосцев, афинян и хиосцев, чтобы прекратить войну между Филиппом и этолийцами; этолийцы пригласили миротворцем и соседа Аминандра, царя афаманов[138]. (5) Все они, правда, не столько беспокоились об этолийцах – народе, чересчур грубом для греков, – сколько боялись, что вмешательство царя Филиппа в дела Греции грозит ее свободе. (6) Разговоры об условиях мира отложили до собрания ахейцев, для него были назначены место и день, а пока добились перемирия на тридцать дней. (7) Оттуда царь направился через Фессалию и Беотию в Халкиду на Евбее, чтобы не допустить высадки Аттала, который, по слухам, собирался туда с флотом. (8) Оставив в Евбее гарнизон на случай, если там появится Аттал, он с небольшим числом всадников и легковооруженных пехотинцев прибыл в Аргос. (9) Тут народ поручил ему устройство игр в честь Геры и Немейских игр[139], ибо македонские цари, по их словам, ведут свое происхождение из этого города[140]. С игр в честь Геры он отправился прямо в Эгий[141] на собрание союзников, задолго до того назначенное.

(10) Говорили о том, как покончить с этолийской войной, – хотели, чтобы ни у римлян, ни у Аттала не было повода вступить в Грецию. (11) Все эти планы этолийцы расстроили, едва истек срок перемирия и они узнали, что Аттал прибыл в Эгину[142], а римский флот стоит у Навпакта. (12) Приглашенные на совет ахейцев, где присутствовали и посольства, которые вели в Фаларе переговоры о мире, этолийцы сначала стали жаловаться на некоторые мелкие нарушения перемирия, (13) а в конце концов объявили, что война не кончится, если ахейцы не вернут мессенцам Пилос, римлянам – Атинтанию, а Скердиледу и Плеврату – ардиеев[143]. (14) Филипп счел неслыханным делом, что побежденные ему, победителю, диктуют условия мира. Он сказал, что и раньше слушал разговоры о мире и заключил перемирие, отнюдь не надеясь, что этолийцы успокоятся, но для того, чтобы все союзники были свидетелями: он искал мира, а этолийцы – повода к войне. (15) Филипп распустил совет, не добившись мира; оставил четыре тысячи воинов защищать ахейцев, а у них взял пять военных кораблей, (16) рассчитывая добавить их к карфагенскому флоту и кораблям, идущим из Вифинии[144] от царя Прусия; он решил в морском сражении разбить римлян, давно уже господствовавших у этого побережья. (17) Сам он с этого собрания вернулся в Аргос: приближалось время Немейских игр, при праздновании которых он хотел присутствовать.

31. (1) Царь был занят подготовкой игр и дал себе на эти праздничные дни передышку от военных забот, а Публий Сульпиций, выйдя с флотом из Навпакта, пристал между Сикионом и Коринфом и опустошил эту плодороднейшую область[145]. (2) Слух об этом заставил Филиппа покинуть игры; он стремительно выступил с конницей, приказав пехоте идти вслед; римлян, ничего такого не ожидавших и разбредшихся с тяжелой добычей по равнине, он прогнал к судам. (3) Римский флот вернулся в Навпакт, не успев порадоваться добыче; прошел слух о победе, пусть и незначительной, но над римлянами. (4) Праздники провели в великой радости особенно потому, что Филипп, угождая народу, снял царский убор с головы, скинул пурпурный плащ и вообще всю царскую одежду и обликом сравнялся со всеми – для свободных граждан нет ничего приятнее. (5) Такое поведение Филиппа позволило бы надеяться на свободу, если бы не его невыносимый безобразный разгул. Днем и ночью с одним или двумя спутниками бродил он по городу, заходя в дома женатых людей (6) как частное лицо, чтобы, не привлекая к себе большого внимания, дать волю своей распущенности; и свободу, пустым призраком которой он поманил других, обратил в свой произвол. (7) Не все, однако, можно было купить или выпросить – были и преступления и насилия: мужьям и родителям становилось опасно сдерживать неуместной строгостью царский разгул. (8) А Филипп еще отнял у главы ахейцев Арата[146] его жену Поликратию и увез в Македонию, обещая на ней жениться.

(9) Закончив среди этих гнусностей Немейские игры, он спустя несколько дней отправился к Димам[147], рассчитывая выгнать гарнизон этолийцев, который позвали и приняли в свой город элейцы[148]. (10) Киклиад (ахейский главнокомандующий[149]) и ахейцы встретили царя недалеко от Дим: элейцев, не ладивших с остальными ахейцами, они ненавидели и этолийцам были враждебны, считая, что те подняли на них римлян. (11) Следуя от Дим с объединенным войском, Филипп и ахейцы перешли реку Ларис, которая разделяет области Элеи и Дим.

32. (1) Войдя в область врага, они в первый день опустошали ее, а на второй – в боевом строю подошли к городу, послав вперед конницу: гарцуя перед воротами, конники вызывали этолийцев, охотников до вылазок. (2) Ни царь, ни ахейцы не знали, что Сульпиций переправился с пятнадцатью кораблями из Навпакта в Киллену, высадил четыре тысячи вооруженных воинов и в ночной тишине незаметно вошел в Элиду149a. (3) Поэтому они от неожиданности перепугались, когда увидели меж этолийцев и элейцев римское оружие и знамена. (4) Царь сначала хотел увести обратно свои войска, но между этолийцами и траллами (это иллирийское племя) уже завязалось сражение, и царь, видя, как теснят его солдат, бросился с конницей на римскую когорту. (5) Лошадь, пронзенная копьем, упала, и царь свалился через ее голову – завязалась яростная битва; римляне наседали на царя, свои его защищали. (6) Мужественно бился он сам; ему, пешему, пришлось отбиваться от всадников. Бой был уже неравен; вокруг царя пали многие, многие были ранены; наконец он, выхваченный из боя своими воинами, ускакал на другом коне.

(7) В этот день он разбил лагерь в пяти милях от города элейцев. На следующий день он повел все войско к ближайшей элидской крепостце – она зовется Пирг[150], – где, по слухам, собралось множество сельских жителей, пригнавших туда из боязни грабежа и свой скот. (8) Эту беспорядочную и безоружную толпу он захватил, пока люди еще не опомнились от страха; добыча вознаградила за позор под Элидой. (9) Когда царь делил добычу и пленных (людей было четыре тысячи, а всякого скота до двадцати тысяч голов), явился гонец из Македонии: какой-то Аэроп, сообщил он, подкупив начальника крепости и гарнизона, взял город Лихнид[151], захватил несколько селений дассаретиев[152] – и подстрекает дарданов[153]. (10) Филипп бросил ахейско-этолийскую войну, оставил для защиты союзников две тысячи пятьсот разного рода воинов под началом Мениппа и Полифанта, (11) а сам из Дим через Ахайю, Беотию и Евбею пришел через десять дней в Деметриаду[154] в Фессалии.

33. (1) Там его встретили другие гонцы: смута, сказали они, ширится; дарданы бродят по всей Македонии, уже захватили Орестиду[155] и спустились в Долину аргеста[156]; среди варваров всюду ходит молва, что царь убит. (2) В схватке с разорителями полей под Сикионом[157] конь понес его прямо на дерево, и один рог с его шлема обломился о сук. (3) Какой-то этолиец рог подобрал и принес в Этолию к Скердиледу; тот узнал украшение с царского шлема; оттого и пошла молва о смерти царя. (4) После ухода Филиппа из Ахайи Сульпиций[158] направился с флотом к Эгине и соединился с Атталом. (5) Ахейцы одержали победу над этолийцами и элейцами недалеко от Мессены[159]. Царь Аттал и Сульпиций перезимовали на Эгине.

(6) В конце этого года консул Тит Квинкций назначил Тита Манлия Торквата диктатором проводить выборы. Сам консул умер от раны; одни передают, что в Таренте, другие в Кампании. (7) Никогда ничего подобного не случалось: ни одного памятного сражения не было, а консулы оба убиты, государство осиротело. Диктатор Манлий назначил начальником конницы Гая Сервилия, курульного эдила. (8) Сенат в первое же заседание велел диктатору устроить Великие игры: в консульство Гая Фламиния и Гнея Сервилия [217 г.] городской претор Марк Эмилий справлял их и дал обет справить в следующие пять лет[160]. Диктатор справил игры и дал обет справить их в следующий срок. (9) Поскольку оба консульских войска стояли рядом с врагом, не имея командующих, сенат и народ отложили другие дела и занялись выборами консулов – таких, чтобы сумели уберечься от всяких пунийских козней. (10) Всю эту войну полководцы страдали от своей поспешности и горячности; (11) а в этом году, горя желанием сразиться, неожиданно попали в ловушку, (12) но бессмертные боги, сжалившись над римским народом, пощадили безвинное войско, за свою опрометчивость поплатились жизнью только сами консулы.

34. (1) Сенаторы искали, кого выбрать в консулы: среди прочих особенно выделялся Гай Клавдий Нерон – ему и подыскивали сотоварища. (2) Считалось, что он человек превосходный, но более пылок и скор, чем требуется в такое время и против такого врага, как Ганнибал: (3) рядом с таким консулом должен стоять и его сдерживать разумный и осмотрительный человек. Был Марк Ливий, уже давно по окончании консульства осужденный народом[161]. (4) Он так тяжело переживал эту обиду, что удалился в деревню и много лет не показывался ни в Риме, ни вообще на людях. (5) Почти на восьмом году после его осуждения консулы Марк Клавдий Марцелл и Марк Валерий Левин заставили его вернуться в Город; был он в худой одежде, длинноволос, с запущенной бородой; и лицо, и весь его вид говорили, что он хорошо помнит обиду. (6) Цензоры Луций Ветурий и Публий Лициний заставили его остричься, сбрить бороду, одеться как следует, прийти в сенат и принять участие в жизни государства, (7) но он и тогда выражал согласие либо одним словом, либо молча присоединяясь к тем, с чьим мнением был согласен. Так продолжалось, пока его не заставило встать и высказаться дело о добром имени Марка Ливия Маната[162], его родственника. (8) Тут все повернулись к человеку, столь долго молчавшему, – о нем заговорили. Решили, что он несправедливо обижен народом, и это принесло большой вред: так долго в такой тяжелой войне не пользовались ни советом, ни службой такого человека. (9) Гаю Нерону нельзя было дать в сотоварищи ни Квинта Фабия, ни Марка Валерия Левина: не дозволено, чтобы оба консула были патрициями; (10) по той же причине нельзя и Тита Манлия, да он уже и отказался от консульства и, конечно, откажется вторично, а консулы Марк Ливий и Гай Клавдий очень подойдут друг другу.

(11) Народ не отверг предложенного сенатом, (12) и только один человек, а именно тот, кому предложена была эта честь, был не согласен и обвинял сограждан в легкомыслии: его не пожалели, когда он ходил в одежде отверженного, а теперь, против его воли, предлагают ему белую тогу кандидата, смешивая почет с наказанием. (13) Если они считают его честным человеком, то почему осудили, как бесчестного преступника? Если они признали его виновным, то почему, сочтя его первое консульство своей ошибкой, вверяют ему второе?

(14) Сенаторы корили его за эти речи и жалобы и напоминали о Марке Фурии[163], которого вызвали из ссылки и он восстановил родной город на его прежнем месте: как строгость отца, так и строгость родины смягчишь, терпеливо ее перенося. (15) Стараниями всех Марк Ливий и Гай Клавдий были избраны в консулы.

35. (1) Через два дня были выборы преторов: в преторы были выбраны Луций Порций Лицин, Гай Мамилий, Гай и Авл Гостилии Катоны. По окончании выборов, отпраздновав игры, диктатор и начальник конницы сложили свои полномочия. (2) Гай Теренций Варрон был отправлен в Этрурию в звании пропретора, с тем чтобы Гай Гостилий оттуда пошел в Тарент к войску, которым прежде командовал консул Тит Квинкций; (3) Луций Манлий[164] должен был отправиться послом за море и посмотреть, что там делается; в Олимпии в этом году будут как раз Олимпийские игры, на которые собирается множество греков[165]. (4) Если ему удастся спокойно пройти через вражеские земли, пусть явится на эти игры, чтобы уведомить сицилийцев, бежавших во время войны в Грецию, и тарентинских граждан, высланных Ганнибалом, о том, что они могут возвращаться домой и что римский народ возвращает им все имущество, какое было у них до войны.

(5) Наступающий год грозил, казалось, множеством опасностей: консулов государство лишилось, граждане упрашивали вновь избранных поскорее приступить к жеребьевке провинций, заранее, еще до вступления в должность, узнать, кто чем будет ведать и против кого воевать. (6) По почину Квинта Фабия Максима сенат постарался примирить новых консулов друг с другом. (7) Их взаимная неприязнь была всем известна; Ливия же несчастье ожесточило, ему казалось, что его презирают. (8) Он был более неуступчивым и говорил, что незачем мириться, что он будет действовать осмотрительней, чтобы его неудачи не возвеличили сотоварища-недруга. (9) Сенат, однако, своим авторитетом заставил их отложить всякую вражду и заняться делами государства в полном единодушии.

(10) Провинции их не соприкасались, как бывало прежде, – воевать им назначено было в противоположных концах Италии: одному – против Ганнибала в Бруттии и Лукании, другому в Галлии против Газдрубала, который, по слухам, уже подходил к Альпам. (11) Получивший по жребию Галлию должен был выбрать, какое захочет из двух войск: стоявшее в Галлии или стоявшее в Этрурии, а к выбранному добавить городское. (12) Ведающий Бруттием наберет новые городские легионы, а себе возьмет войско одного из консулов прошлого года; (13) оставшееся консульское войско возьмет проконсул Квинт Фульвий, власть которому продлевалась еще на год. (14) Гаю Гостилию, которому раньше сменили Этрурию на Тарент, теперь сменили Тарент на Капую и дали один легион, которым в прошлом году командовал Фульвий.

36. (1) С каждым днем росла тревога: Газдрубал идет в Италию. Из Массилии[166] прибыли гонцы с вестью о том, что Газдрубал уже в Галлии и (2) галлы возбуждены разговорами о том, что у него с собой много золота и он набирает наемников. (3) Когда массилийцы возвращались домой, с ними отправлены были послами из Рима Секст Антистий и Марк Рета; пусть посмотрят, как обстоят дела. Послы донесли, что их люди с помощью массилийцев, связанных с галльскими старейшинами, все разузнали: (4) Газдрубал с огромным войском в эту весну перейдет через Альпы; сейчас его задерживает только то, что зимой Альпы непроходимы.

(5) На место Марка Марцелла авгуром избран был Публий Элий Пет; на место Марка Марция, царя для священнодействий, умершего два года назад, был поставлен Корнелий Долабелла. (6) В этот же год цензорами Публием Семпронием Тудитаном и Марком Корнелием Цетегом был совершен обряд очищения[167]. (7) Произведена перепись граждан – сто тридцать семь тысяч сто восемь человек – гораздо меньше, чем до войны[168]. (8) Передают, что в этом году, впервые после прихода Ганнибала в Италию, навели крышу над Комицием[169] и курульные эдилы Квинт Метелл и Гай Сервилий справили Римские игры; (9) двухдневные Плебейские игры были устроены плебейскими эдилами Гаем Мамилием и Марком Цецилием Метеллом; они же поставили три статуи в храме Цереры; по случаю игр был устроен пир Юпитеру[170].

(10) Потом в должность вступили консулы Гай Клавдий Нерон и вторично Марк Ливий [207 г.]. Так как провинции им уже были назначены, они распорядились жеребьевкой для преторов: (11) Гай Гостилий стал городским претором. Ему же поручено было вести и дела иностранцев, трое остальных отправлялись в назначенные им жребием провинции:[171] Авл Гостилий – в Сардинию, Гай Мамилий – в Сицилию, Луций Порций – в Галлию. (12) Легионы – всего двадцать три – были распределены по провинциям: по два – каждому консулу; четыре – в Испанию; по два – трем преторам (в Сицилию, Сардинию и Галлию); (13) два – Гаю Теренцию в Этрурию; два – Квинту Фульвию в Бруттий, два – Квинту Клавдию – под Тарент и в Саллентинскую область;[172] один – Гаю Гостилию Тубулу в Капую; (14) два городских предстояло набрать. Для первых четырех легионов[173] трибунов назначил народ; для остальных – консулы.

37. (1) Прежде чем консулы отбыли, назначено было девятидневное молебствие, ибо в Вейях с неба дождем падали камни; (2) за известием об этом знамении, как водится, посыпались и другие: в Минтурнах[174] молния попала в храм Юпитера и рощу Марики;[175] в Атолле[176] – в городскую стену и ворота; (3) жители Минтурн сообщили о более страшном знамении: под городскими воротами тек ручей крови; в Капуе волк ночью вбежал в ворота города и растерзал часового. (4) Беду отвратили: принесли в жертву крупных животных, назначили по указанию понтификов день для всенародных молебствий. Повторено было девятидневное молебствие, так как на Армилюстре[177], по рассказам очевидцев, шел каменный дождь. (5) Умы избавились от суеверного страха, но их опять взволновало известие – во Фрузиноне родился ребенок ростом с четырехлетнего, но удивительна была не его величина, а то, что, как в Синуэссе два года тому назад, нельзя было определить, мальчик это или девочка. (6) Гаруспики, вызванные из Этрурии, сказали, что это гнусное и мерзкое чудище: его надо удалить из Римской области и, не давая ему касаться земли, утопить в морской бездне. Его положили живым в сундук, уплыли далеко в море и бросили в воду. (7) Понтифики распорядились, чтобы девушки – три группы по девять человек – обошли город с пением гимна. В то время как они разучивали в храме Юпитера Становителя этот гимн, сочиненный поэтом Ливием[178], молния попала в храм Юноны Царицы на Авентине. (8) Гаруспики сказали, что это знамение касается матрон и богиню надо умилостивить даром. (9) Курульные эдилы созвали на Капитолий матрон, живших в Риме и на расстоянии десяти миль от него; они выбрали двадцать пять женщин, которым каждая должна была принести взнос из своего приданого. (10) На эти деньги изготовили золотую лохань, которую и отнесли на Авентин; жертву матроны принесли в чистоте и благочестии.

(11) Сразу же децемвиры назначили день для другой службы той же богине; порядок ее был таков: от храма Аполлона через Карментальские ворота провели в Город двух белых коров; (12) за ними несли две статуи Юноны Царицы, сделанные из кипарисового дерева, затем, распевая гимн в честь богини, шли двадцать семь девиц в длинных одеждах. (13) Гимн этот, может быть, и отвечал грубым нравам того времени; сейчас он резал бы ухо;[179] за девицами следовали децемвиры в лавровых венках и претекстах. (14) От ворот по Яремной улице[180] прошли на форум. На форуме процессия остановилась, и поющие девушки, взявшись за веревку, пошли, отбивая такт ногами. (15) От форума по Этрусской улице и по Велабру[181] через Бычий рынок подошли к Публициеву взвозу[182] и прямо к храму Юноны Царицы. Децемвиры принесли двух животных в жертву и внесли кипарисовые статуи в храм.

38. (1) Умилостивив богов, консулы произвели набор так строго и внимательно, как никогда, по воспоминаниям старожилов. (2) Война становилась вдвое страшней – на Италию шел новый враг; молодежи, годной к военной службе, становилось меньше. (3) Консулы потребовали солдат даже от приморских поселенцев, чье освобождение от военной службы считалось нерушимым. Когда те стали отказываться, консулы назначили им день, чтобы явиться в сенат и доложить, на каком основании они освобождены. (4) В этот день в сенат явились жители Остии, Альсия, Антия, Анксура, Минтурн, Синуэссы, а с Верхнего Моря[183] – жители Сены. (5) Каждый город предъявил свои права, но признаны они были, пока враг в Италии, только за Остией и Антием; и даже в этих городах молодежь присягнула, что, пока враг в Италии, никто не проведет больше тридцати ночей вне стен своего города.

(6) Все думали, что консулам надлежит сейчас же отправиться на войну и встретить Газдрубала уже при его спуске с Альп, чтобы он не поднял предальпийских галлов и Этрурию, готовую к перевороту; (7) да и Ганнибалу следовало причинить побольше хлопот, чтобы помешать ему выбраться из Бруттия и двинуться навстречу брату. Ливий, однако, медлил, не слишком полагаясь на войска своих провинций; (8) его сотоварищу, говорил он, предоставлен выбор из двух превосходных консульских войск и третьего, которым командовал в Таренте Квинт Клавдий[184]. И Ливий напомнил о возвращении в строй отпущенных-добровольцев[185]. (9) Сенат предоставил консулам полную свободу и набирать пополнение, из кого захотят, и выбирать себе войско, и обмениваться войсками, и уводить их из провинций туда, куда потребуется для блага государства. (10) Консулы приняли это решение в полном согласии. А добровольцы эти были зачислены в девятнадцатый и двадцатый легионы. (11) Превосходную подмогу, по словам некоторых писателей, послал из Испании Марку Ливию Публий Сципион; восемь тысяч испанцев и галлов, две тысячи легионеров, тысячу конников – нумидийцев и испанцев; (12) они прибыли морем под начальством Марка Лукреция. Гай Мамилий прислал из Сицилии до трех тысяч пращников и лучников.

39. (1) Тревога в Риме возросла после письма претора Луция Порция из Галлии; (2) Газдрубал, сообщил он, снялся с зимнего лагеря и уже переходит Альпы: восемь тысяч вооруженных лигурийцев[186] готовы присоединиться к нему в Италии. Надо послать кого-нибудь, чтобы начать против них войну и тем их отвлечь; сам Луций продвинется вперед, сколько сможет, – войско у него слабое.

(3) Это письмо заставило консулов быстро закончить набор и отправиться к своим войскам раньше, чем они предполагали: надо каждому из них в своей провинции сдерживать неприятеля, чтобы не допустить соединения вражеских сил. (4) Тут им очень помог сам Ганнибал: вспоминая, как истощил он свое войско пятимесячной борьбой с людьми и природой, перебираясь то через Родан, то через Альпы, (5) он не рассчитывал и не ожидал, что брат переправится так легко и быстро, и потому задержался в зимних лагерях. (6) Для Газдрубала все, однако, было легче и удобнее, чем думал он сам и другие. Арверны и прочие галльские и альпийские племена не только дружественно приняли его, но и пошли вместе с ним на войну. (7) Он вел войско местами, когда-то непроходимыми, через которые уже проложил дорогу его брат; за двенадцать лет племена, живущие в Альпах, навидались, как переходят через их горы, и к Газдрубалу были настроены более миролюбиво[187]. (8) Раньше они ни с кем не знались, им было непривычно видеть у себя чужеземца, и поначалу, не зная, куда идет Пуниец, они думали, что он хочет овладеть их скалами и укреплениями, их скотом и людьми. (9) Теперь, когда всем известно, что Италия двенадцатый год в огне, они хорошо знают, что Альпы – это просто дорога и что два могущественных города, отделенные друг от друга большими пространствами суши и моря, борются за власть и богатство. (10) Вот почему путь через Альпы был Газдрубалу открыт. (11) И все же он не сумел воспользоваться быстротой своего перехода; он промедлил под Плацентией, пока попусту осаждал ее, вместо того чтобы брать приступом. (12) Он решил, что ничего не стоит взять город, расположенный на равнине, а разорив такую знаменитую колонию, он наведет ужас и на остальные. (13) Он навредил этой осадой не только себе; Ганнибал, услышав о появлении в Италии Газдрубала, которого не ждал так рано, стал быстро сниматься с зимнего лагеря, но остановился. Он вспомнил и о том, какой затяжной бывает осада, и о том, как сам он после победы при Требии тщетно пытался взять эту колонию[188].

40. (1) Консулы пошли из Рима в две разные стороны, словно на две разные войны. Люди вспоминали о бедствиях, которые принес Италии приход Ганнибала; (2) беспокоились и о том, какие боги будут столь милостивы к Городу и государству, что помогут победить сразу в двух местах. Пока что, думали они, поражения уравновешивались удачами, и так тянулось время. (3) Когда в Италии у Тразименского озера и при Каннах едва не пало римское государство, оно воспряло вновь благодаря удачным войнам в Испании. (4) Затем, когда в Испании одно за другим последовали два поражения, погибли два превосходных военачальника[189] и были почти уничтожены два войска, государство пошатнулось, но успехи в Италии и Сицилии поддержали его. (5) Одна из войн шла на самом краю земли – при таких расстояниях дышалось легче. (6) Теперь в самой Италии две войны, два знаменитых полководца окружили Рим: вся грозная опасность, вся тяжесть войны сосредоточилась тут – в одном и том же месте: тот, кто одолеет первым, через несколько дней соединит свои силы с другим. (7) Со страхом вспоминали и прошлый год, омраченный похоронами обоих консулов[190].

Новых консулов, отбывавших в разные стороны к своим войскам, проводили в тревоге и беспокойстве. (8) Передают, что Марк Ливий отправлялся на войну все еще в гневе на своих сограждан, и, когда Квинт Фабий убеждал его вступать в бой, только хорошо ознакомившись с врагом, он ответил: увидит врага и будет с ним биться. (9) Его спросили, к чему так торопиться: «Я либо прославлюсь победой над врагом, либо порадуюсь беде сограждан: они того заслужили, хотя чести это мне не прибавит».

(10) В то время, когда Клавдий еще не прибыл в свою провинцию, Ганнибал вел войско в саллентинские земли вдоль границы <...>[191], не выстроив его в боевом порядке, и Гай Гостилий Тубул, напав на него со своими когортами, шедшими налегке, учинил страшное побоище; (11) около четырех тысяч человек было убито, взято девять знамен. Квинт Клавдий, услышав про врага, снялся с зимних лагерей, которые находились по разным городам Саллентинской области. (12) Чтобы не вступать в бой сразу с двумя вражескими войсками, Ганнибал, снявшись ночью с лагеря, отправился из тарентинских земель в Бруттий. (13) Клавдий[192] с войском повернул назад в Саллентинскую область: Гостилий, направляясь в Капую, встретился с консулом Клавдием под Венузией. (14) Там из обоих войск отобрали консулу для войны с Ганнибалом сорок тысяч пехотинцев, две тысячи пятьсот всадников; остальное войско было приказано Гостилию вести в Капую и передать проконсулу Квинту Фульвию.

41. (1) Ганнибал, стянув отовсюду свое войско, которое находилось либо в зимних лагерях, либо стояло гарнизонами в Бруттии, пришел в Луканию к Грументу[193], надеясь вернуть города, которые из страха отпали к римлянам. (2) Туда же из Венузии, разведав пути, отправился консул и разбил лагерь милях в полутора от врага. (3) Вал пунийского лагеря почти соприкасался со стенами Грумента: отстоял от них шагов на полтораста. (4) Между римским и пунийским лагерем лежала равнина; с левого крыла карфагенян и с правого римлян поднимались голые холмы, не внушавшие подозрения ни тем, ни другим: леса на них не росло, удобного места для засады не было. (5) На середине равнины между солдатами, покидавшими свои посты, происходили незначительные схватки. Ясно было, что римляне хотят одного – не дать врагу уйти; Ганнибал, желая отсюда выбраться, вывел все войско как в сражение. (6) Тогда консул воспользовался хитростью в духе врага – тем более что ловушки на таких голых холмах бояться не приходилось, – он распорядился, чтобы пять когорт и пять манипулов ночью перевалили через их вершины и засели на противоположных склонах. Он послал с ними военного трибуна Тиберия Клавдия Азелла и префекта союзников Публия Клавдия, (7) назначив время, когда им выскочить из засады и кинуться на врага, (8) а сам на рассвете вывел все войско, пехоту и конницу в боевом строю. Вскоре и Ганнибал подал сигнал к бою; в лагере поднялся шум – это солдаты с криком расхватывали оружие; затем всадники и пехота наперерыв кинулись из лагеря и, рассеявшись по равнине, устремились на врага. (9) Консул, увидев, что они идут в беспорядке, приказал Гаю Аврункулею, военному трибуну третьего легиона, выпустить легионную конницу и ударить на врагов всей силой. (10) Они, словно скот, беспорядочно разбрелись по всей равнине – можно перебить их и смять раньше, чем они смогут построиться.

42. (1) Ганнибал еще не выступил из лагеря, как услышал крики сражающихся. Суматоха заставила его быстро повести войско на врага. (2) Первые ряды ужаснула конница, но в бой уже вступили первый легион и правое крыло союзников;[194] карфагеняне дрались в беспорядке с кем попало – с пехотинцами или всадниками. (3) Сражение разгоралось: пришла подмога, все больше воинов стремилось в бой; среди смятения и страха Ганнибал все-таки построил бы свое войско – (4) а это под силу только опытному вождю и закаленному войску, – не испугайся карфагеняне, что римские когорты и манипулы, с криком сбегавшие в тыл с холмов, отрежут их от лагеря. (5) Не помня себя от страха, они побежали кто куда; убитых было мало: лагерь был рядом и бежать было недалеко. (6) Всадники, правда, наседали сзади, а с флангов наступали когорты, легко сбегавшие с голых холмов. (7) Убито было все же больше восьми тысяч человек, в плен взято больше семисот, отнято девять знамен; четыре слона убиты, два захвачены (в этом неожиданном и беспорядочном сражении от них не было никакой пользы). У победителей пало около пятисот римлян и союзников.

(8) Следующий день Ганнибал провел в бездействии. Римляне вышли в боевом строю; консул, видя, что противник не выходит, распорядился снять доспехи с убитых врагов, а тела своих снести в одно место и похоронить. (9) Затем несколько дней подряд он так напирал на ворота вражеского лагеря, что казалось, вот-вот туда ворвется. (10) Тогда Ганнибал в третью стражу[195] направился в Апулию, оставив в обращенной к врагу части лагеря много костров и палаток и несколько нумидийцев: пусть мелькают на валу и в воротах. (11) Когда римское войско подошло к валу, нумидийцы, нарочно показываясь на валу и у ворот, какое-то время обманывали врага, а затем ускакали вслед за своими. (12) Лагерь затих, нигде не было видно и тех нескольких человек, что на рассвете сновали туда-сюда; консул послал вперед двух конных разведчиков и, убедившись в полной безопасности, велел войти в лагерь. (13) Он задержался, пока солдаты искали добычу, затем велел бить отбой и увел свое войско задолго до ночи. (14) На следующий день, выступив на рассвете, идя ускоренным маршем по следам врага, вдогонку за молвой о нем, он настиг его недалеко от Венузии. (15) Там в беспорядочной битве больше двух тысяч пунийцев было убито. Затем Ганнибал, чтобы избежать сражения, ночными переходами по горам дошел до Метапонта. (16) Оттуда он послал Ганнона, командовавшего тамошним гарнизоном, и несколько человек с ним в Бруттий набрать новое войско; сам он, присоединив солдат Ганнона к своему войску, вернулся в Венузию прежней дорогой и двинулся дальше к Канузию. (17) Нерон не терял его след и направился к Метапонту, а Квинта Фульвия отправил в Луканию, чтобы не оставлять этот край без защиты.

43. (1) Тем временем Газдрубал оставил осаду Плацентии; четверо галлов и двое нумидийцев с письмом от него к Ганнибалу, двигаясь по вражеской стране, вымерили в длину чуть ли не всю Италию. (2) Нагоняя Ганнибала, отступавшего к Метапонту, они заблудились, попали под Тарент, были захвачены в полях римскими фуражирами и приведены к пропретору Квинту Клавдию. (3) Сначала они старались запутать его уклончивыми ответами, но угроза пыток заставила их сказать правду: они несут Ганнибалу письмо от Газдрубала. (4) Вместе с нераспечатанным этим письмом пленные были переданы военному трибуну Луцию Вергинию, чтобы он препроводил их к консулу Клавдию; (5) для охраны с ним посланы были две турмы самнитов.

Пришли к консулу[196]; переводчик прочитал письма; пленных допросили. (6) И тогда Клавдий понял: сейчас не такое время, чтобы вести войну по заготовленным предписаниям – каждому со своим войском в своей области, против врага, указанного сенатом. (7) Надо отважиться на что-либо неожиданное, что вначале не меньше напугает сограждан, чем неприятеля, а благополучно завершенное, обратит великий страх в великую радость. (8) Он отправил в Рим сенату письмо Газдрубала и с ним свое, разъясняющее сенаторам, что он намерен предпринять: так как Газдрубал пишет брату, что встретит его в Умбрии[197], (9) то пусть сенат вызовет легион из Капуи в Рим, произведет в Риме воинский набор, а городское войско отправит в Нарнию[198] против врага. (10) Так написал консул сенату. В Ларинскую область, в земли марруцинов, френтанов, претутиев[199], через которые должно было пройти войско, посланы были гонцы с распоряжением, чтобы все жители городов и селений вынесли на дорогу съестные припасы для солдат, привели лошадей и других животных, чтобы на телегах подвозить усталых. (11) Консул выбрал лучших солдат из всего войска – из граждан и из союзников – шесть тысяч пехоты и тысячу всадников; объявил, что собирается взять в Лукании ближайший город с пунийским гарнизоном и пусть все будут готовы выступить. (12) Выйдя ночью, он повернул к Пицену[200].

Консул как можно скорее, большими переходами, вел войско к своему сотоварищу; начальником лагеря оставил он Квинта Катия.

44. (1) Рим был в таком же страхе и смятении, как и два года назад, когда пунийцы поставили лагерь перед стенами и воротами Города:[201] не знали, хвалить ли или бранить консула за этот дерзкий поход. Ясно было, что о нем будут судить по его исходу – хоть это и несправедливо, – (2) а пока что лагерь оставлен рядом с Ганнибалом без начальника, с войском, откуда взяты лучшие солдаты, его цвет и сила; консул идет как будто в Луканию, а на самом деле в Пицен и Галлию; (3) лагерь брошен; охраняет его только неведение Ганнибала, который не знает, что консул ушел с частью войска. (4) А что будет, когда это обнаружится и Ганнибал решит или со всем своим войском гнаться за Нероном и его шеститысячным отрядом, или напасть на лагерь, оставленный в добычу врагу – без сил, без командования, без ауспиций[202]. (5) Пугали прежние поражения и гибель обоих консулов в прошлом году. Ведь тогда в Италии было только одно вражеское войско и только один вражеский полководец, а сейчас две войны в Италии, два огромных пунийских войска и, можно сказать, два Ганнибала. (6) Ведь Газдрубал – сын того же отца Гамилькара и такой же неутомимый вождь: у него опыт многолетней войны в Испании, он прославлен двойной победой и уничтожением двух войск, которыми предводительствовали знаменитые военачальники. (7) Он даже превзошел Ганнибала: как быстро он пришел из Испании, как ловко возбудил и призвал к оружию галльские племена! (8) Он набрал это войско в тех самых местах, где большая часть солдат Ганнибала погибла от голода и холода самой жалкой смертью! (9) Люди, сведущие в испанских делах, добавляли, что своего будущего противника, полководца Гая Нерона, Газдрубал уже знает – случайно захваченный когда-то Нероном в лесном ущелье Газдрубал ускользнул, обманув его, как мальчишку, притворными переговорами о перемирии[203]. (10) Силы врага преувеличивали, свои – преуменьшали: страх все истолковывает в худшую сторону.

45. (1) Нерон, находясь от врага на расстоянии, позволявшем спокойно раскрыть свои планы, обратился к солдатам с краткой речью: (2) ни один военачальник, сказал он, не принимал решения, казалось бы, столь неосмотрительного, а на самом деле столь правильного: он ведет их к верной победе. (3) Его сотоварищ не выйдет на войну, пока сенат не ублаготворит его: пока не даст ему вволю конницы и пехоты, притом снаряженных лучше, чем если бы ему надо бы идти на самого Ганнибала. Если они присоединятся к этому войску со своими, пусть малыми, силами, то тем самым они и решат все дело. (4) Когда враги услышат уже в бою – а он постарается, чтобы не услыхали раньше, – что и другой консул тоже тут и еще одно войско, – победа станет уже несомненной. (5) От слуха может зависеть исход войны: любая малость может обнадежить или напугать, а после победы почти вся слава достанется им. (6) Добавленное напоследок всегда кажется самым важным. Они и сами видят, сколько людей сбегается к ним, с какой любовью и восхищением на них смотрят.

(7) И впрямь солдаты шли сквозь ряды мужчин и женщин, сбежавшихся с полей; их восхваляли, молились за них, приносили обеты; называли оплотом государства, заступниками Рима и римской державы; в их руках спасение и свобода и сограждан и потомков. (8) Люди молили всех богов и богинь: да пошлют они войску благополучный путь, счастливое сражение, скорую победу над врагом, и клялись исполнить свои обеты. (9) Сейчас в тревоге они провожают солдат; да выйдут с радостью они через несколько дней навстречу им, победителям. (10) Каждый приглашал их к себе, просил взять именно у него то, что нужно для людей и животных, давалось от чистого сердца и в избытке[204]. (11) Солдаты не уступали в скромности: брали только самое необходимое, не задерживались, не выходили из рядов, не останавливались поесть, шли днем и ночью, едва давая себе необходимый отдых. (12) Консул послал гонцов к сотоварищу известить о своем приходе и спросить, желает ли он увидеться с ним открыто или втайне, днем или ночью, расположиться в одном лагере или в разных. Решено было – ночью и тайно.

46. (1) Консул Ливий объявил распоряжение по лагерю:[205] пусть каждый трибун примет к себе трибуна, центурион центуриона, всадник всадника, пехотинец пехотинца. (2) Не надо расширять лагерь: пусть враг не догадывается о приходе второго консула, да и не так уж трудно будет стесниться всем в этих палатках, ведь солдаты Клавдия в поход ничего не брали с собой, кроме оружия. (3) Его войско в пути росло:[206] добровольцами хотели идти старые, уже отслужившие свой срок солдаты; рвалась и молодежь, но он брал только тех, кто телосложением и силой годился для военной службы. (4) Лагерь Ливия располагался у Сены[207], шагах в пятистах от Газдрубала. Подошедший туда Нерон укрылся в горах, чтобы войти в лагерь только ночью. (5) Вошли они тихо, солдат развели по палаткам сотоварищи, которые приняли их радостно и гостеприимно.

На следующий день держали совет, на котором присутствовал и претор Луций Порций Лицин. (6) Лагерь его примыкал к консульскому; раньше до прибытия консулов он водил свое войско по горам, останавливался в узких ущельях, преграждал путь врагу, мороча его всякими военными хитростями. А теперь он присутствовал на совете. (7) Большинство склонялось к тому, чтобы отложить сражение: пусть солдаты, усталые с дороги и невыспавшиеся, отдохнут несколько дней; за это время можно и лучше познакомиться с врагом. (8) Нерон не только убеждал, но просил и умолял не разрушать промедлением его план, успех которого зависит от быстроты: (9) Ганнибал сейчас словно в спячке, но она не затянется; пока что он еще не напал на Неронов лагерь, оставленный без командира, и не пошел преследовать самого Нерона. Покуда он не двинулся, можно уничтожить армию Газдрубала и вернуться в Апулию. (10) Предлагающий помедлить предает Ганнибалу не только этот лагерь, он открывает Ганнибалу путь в Галлию и возможность спокойно соединиться с Газдрубалом там, где ему заблагорассудится. (11) Дадим сейчас же сигнал к битве, выведем в боевом порядке войско, воспользуемся заблуждением врагов – тех, что не здесь, и тех, что здесь, – покуда одни не знают, что римлян мало, а другие – что сила и численность римлян возросли. (12) Совет кончен, выставлен сигнал к битве, и тут же войско вышло в боевом строю.

47. (1) А враги уже стояли перед своим лагерем, готовые к бою. Но битва не начиналась – Газдрубал с несколькими всадниками выехал к передовым постам; он заметил в войске врага старые щиты, каких раньше не видел, как и отощавших коней; само войско выглядело многочисленнее обычного. (2) Догадываясь в чем дело, он поспешил дать отбой; он послал лазутчиков к реке, откуда брали воду, – там могли бы они захватить каких-нибудь римских солдат или хоть разглядеть, не видно ли среди них загорелых, как только что из похода. (3) Он велел объехать вражеский лагерь на большом расстоянии и высмотреть, не расширен ли он в какой-нибудь части, прислушаться, трубят ли знак один раз или дважды[208]. (4) Все было доложено по порядку: лагерь ничуть не расширился (что и вводило врагов в заблуждение); лагерей собственно было два, как и до прихода второго консула: один – Марка Ливия, другой – Луция Порция, но укреплений не раздвинули, палаток не прибавилось. (5) Старого вождя, привыкшего к войне с римлянами, встревожило то, что в преторском лагере сигнал прозвучал один раз, в консульском – дважды. Конечно, в лагере оба консула, каким же образом второй консул мог отвести сюда войско, сдерживавшее Ганнибала? Газдрубала мучило беспокойство. (6) Он никак не мог представить себе истинного положения вещей: что Ганнибал одурачен и даже не знает, где полководец и где войско, поставившее лагерь напротив него. (7) Конечно, думал Газдрубал, брат потерпел поражение, и немалое, – он не решился преследовать консула; Газдрубал очень боялся, что пришел на помощь слишком поздно, когда уже все потеряно: судьба и в Италии улыбается римлянам, как в Испании. (8) Иногда он думал, что его письмо не дошло, что оно было перехвачено и консул поторопился обрушиться на Ганнибала.

Измученный тревогой, он приказал погасить огни и в первую стражу по условному знаку молча собрать все снаряжение и выступить из лагеря. (9) В ночной спешке и суматохе сбежали проводники, за которыми плохо присматривали; один притаился в укромном месте, заранее высмотренном, другой по известным ему бродам перебрался через реку Метавр[209]. Войско, покинутое проводниками, сначала бродило по полям; многие солдаты, истомленные бодрствованием, улеглись где попало; при знаменах остались немногие. (10) Газдрубал велел, как только дорога станет видна, выйти на берег реки; он недалеко продвинулся, идя вдоль изгибов прихотливо извивающейся реки, которую собирался перейти, как только рассвет покажет, где это можно сделать. (11) Чем дальше, однако, отходил он от моря, тем круче становились берега, сжимавшие реку; он не мог найти брода, потерял день и дал врагу время нагнать его.

48. (1) Нерон прибыл сначала со всей своей конницей, за ним следовал Порций с легковооруженными. (2) Они со всех сторон тревожили усталого врага. Газдрубал прекратил отступление, похожее больше на бегство, и уже собирался ставить лагерь на холме над рекой. (3) Тем временем подошел Ливий со всей пехотой, снаряженной и готовой не только к походу, но и к немедленной битве. (4) Когда все соединились и строй был установлен, Клавдий стал на правом фланге, Ливий на левом, претор посередине[210]. (5) Газдрубал увидел, что надо сражаться; он бросил укреплять лагерь, перед знаменами поставил слонов, а вокруг них на левом фланге, против Клавдия, – галлов; он не то чтобы доверял им, но рассчитывал, что римляне их испугаются. (6) Сам он стал против Марка Ливия на правом крыле с испанцами – на них, своих старых солдат, он особенно надеялся; (7) лигурийцы поставлены были сзади, за слонами:[211] строй был вытянут в сторону, но не глубоко; галлов прикрывал высокий холм. (8) Фланг, где стояли испанцы, вступил в бой с левым флангом римлян; вне сражения оставалось все войско, стоявшее справа: холм перед ним не позволял напасть на него ни прямо, ни с флангов.

(9) Между Ливием и Газдрубалом[212] шел жестокий бой: с обеих сторон гибли люди. (10) Там были оба военачальника, там была большая часть римской пехоты и конницы. Там же были испанцы – старые солдаты, умеющие воевать с римлянами, и лигурийцы – племя, закаленное в войнах. Туда же пустили слонов: при первом натиске они смешали передние ряды римлян, заставив их отступить. (11) Бой разгорался, громче стали крики, и уже нельзя было управлять слонами, они метались между двумя войсками, как бы не понимая, чьи же они, – так носятся суда без кормила. (12) Тут Клавдий закричал солдатам: «Зачем же мы так спешили, зачем отшагали такую дорогу?» Попытавшись подняться на холм (13) и увидев, что с этой стороны подобраться к врагу невозможно, он взял с правого фланга несколько праздно стоявших когорт, (14) обвел их кругом с тыла[213] и неожиданно, не только для врага, но даже и для своих, напал на правый вражеский фланг с такой стремительностью, что едва их успели заметить сбоку, как они уже оказались в тылу неприятеля. (15) Со всех сторон: спереди, с флангов, с тылу – избивали теперь испанцев и лигурийцев, дошли уже до галлов. (16) Тут драться почти не пришлось: большая часть галлов ночью разбрелась по полю и повалилась спать, а те, что не спали, были на месте; усталые с дороги и не выспавшиеся, они едва держали на плечах оружие (галлы не переносят усталости). (17) Был уже полдень; они задыхались от жары и жажды; их во множестве убивали и брали в плен.

49. (1) Большинство слонов перебили не враги, а сами их вожаки; у каждого из них были долото и молоток; когда слоны приходили в неистовство и начинали кидаться на своих, вожак между ушей, как раз в том месте, где шея соединяется с головой, ставил долото и бил по нему изо всех сил. (2) Это самый быстрый способ умертвить громадного зверя, когда с ним уже нет сладу. Газдрубал первым ввел его в употребление. Вождь этот запомнится людям многими деяниями, особенно этой битвой. (3) Он поддерживал и ободрял своих воинов, идя вместе с ними навстречу опасности; на усталых и измученных воздействовал он то просьбами, то укорами, возвращал беглецов, возобновлял сражение, уже утихавшее. (4) И наконец, когда судьба уже несомненно склонилась к римлянам, он, не желая пережить своих солдат, шедших за ним, прославленным полководцем, пришпорил коня и понесся на римскую когорту и здесь, сражаясь, встретил конец, достойный своего отца Гамилькара и брата Ганнибала[214].

(5) Никогда за всю войну не было в одном сражении убито столько людей: карфагеняне расплатились за победу под Каннами гибелью полководца и войска. (6) Убито было пятьдесят шесть тысяч врагов, в плен взято пять тысяч четыреста человек, захвачено много всякой добычи, золота и серебра. (7) Освобождено было больше четырех тысяч пленных римских граждан – утешение в потерях этого сражения. Победа была отнюдь не бескровной: погибло около восьми тысяч римлян и союзников[215]. (8) Победители так пресытились кровавой бойней, что, когда на следующий день консулу Ливию доложили, что цизальпинские галлы и лигурийцы, не участвовавшие в сражении или спасшиеся бегством, уходят беспорядочной толпой без предводителя, без знамен и что можно, послав один конный отряд, перебить их всех, (9) тот ответил: «Пусть останется хоть один человек, чтобы рассказывать о нашей доблести и поражении врага»[216].

50. (1) В следующую же ночь после битвы Нерон двинулся обратно в Апулию; идя еще скорее, чем шел сюда, он на шестой день вернулся к своему лагерю и к стоявшему рядом врагу. (2) Встречавших его на пути было мало, потому что гонца вперед не посылали, но люди не помнили себя от радости. (3) А что до тревоги, в какой был Рим, не зная об исходе сражения, и радости при известии о победе – этого ни рассказать, ни описать. (4) После того как узнали о походе консула Клавдия, сенаторы, не пропуская ни дня, с восхода и до заката, сидели в курии, а народ толпился на форуме. (5) Матроны, которые сами помочь ничем не могли, обратились к молитвам и ходили от храма к храму, беспокоя богов моленьями и принося обеты.

(6) И вот в Город, взволнованный и встревоженный, дошли сначала смутные слухи: говорили, что двое всадников из Нарнии[217] прибыли прямо с поля битвы в лагерь, загораживавший путь в Умбрию[218], с известием о том, что враг уничтожен. (7) Слушали с недоверием – известие было очень важным и радостным, трудно было и понять всю важность случившегося, и поверить такому счастью; мешала сама быстрота известия: битва ведь произошла два дня назад. (8) Затем пришло письмо, посланное из лагеря Луцием Манлием Ацидином, об этих всадниках из Нарнии. (9) Это письмо пронесли через форум, к трибуналу претора; оно заставило сенаторов выйти из курии, к дверям которой сбежалось столько народа, началось такое смятение и свалка, что войти в курию гонец не смог: его тащили, расспрашивали, кричали, пусть письмо прочтут сначала с ростр, а потом уже в сенате. (10) Наконец должностные лица угомонили толпу; с людьми поделились радостью – народ не мог опомниться. (11) Письмо прочли сначала в сенате, затем в народном собрании; каждый воспринял известие по-своему: одни доверчиво и радостно, другие не верили и ждали консулов или их послов.

51. (1) И вот наконец пришла весть о приближении послов. Люди всех возрастов кинулись им навстречу; каждый хотел первым наглядеться и наслушаться. (2) Улицы были забиты народом до самого Мульвиева моста[219]. (3) Послы – Луций Ветурий Филон, Публий Лициний Вар, Квинт Цецилий Метелл – пришли на форум, сопровождаемые пестрой толпой: все их расспрашивали о происшедшем – обращались и к ним, и к их спутникам. (4) Каждый, услышав, что вражеская армия вместе с вождем погибла, а римские легионы целы и консулы живы, делился своей радостью с другими. (5) Послы с трудом добрались до курии, еле удалось отогнать толпу, чтобы не смешивались с сенаторами и в сенате прочли письмо. Оттуда послов провели к народу. (6) Луций Ветурий прочел письмо, потом обо всем рассказал подробнее под одобрительные возгласы, а то и громкие крики собрания – люди не могли сдержать своего ликования. (7) Одни пошли в храмы благодарить богов, другие домой сообщить женам и детям такую радостную весть[220].

(8) Сенат назначил трехдневное молебствие, ибо консулы Марк Ливий и Гай Клавдий уничтожили вражеское войско с его предводителем и сохранили свое. Об этом молебствии претор Гай Гостилий объявил собравшемуся народу; на молебствие стеклась толпа мужчин и женщин. (9) Целых три дня народ не выходил из храмов: матроны, одетые как можно богаче, вместе с детьми благодарили богов так, словно война уже окончена и бояться нечего. (10) Эта победа изменила положение дел в государстве: люди стали, как в мирное время, заключать сделки, продавать, покупать, давать взаймы, уплачивать долги.

(11) Консул Гай Клавдий, вернувшись в лагерь, велел бросить перед вражескими постами голову Газдрубала (он ее тщательно сохранил и привез с собой), показать пленных африканцев в оковах, а двоих развязать и отправить к Ганнибалу рассказать о том, что произошло. (12) Ганнибал, удрученный и семейным горем, и бедой государства, говорят, воскликнул: «Узнаю злой рок Карфагена»[221]. (13) Он снялся с лагеря; союзнические войска стянул в дальний угол Италии, в Бруттий: без этого он не мог их сберечь; туда же он перевел всех жителей Метапонта, выселенных из своих домов, и тех луканцев, которые находились под его властью.

КНИГА XXVIII

1. (1) Из-за перехода Газдрубала через Альпы[1] основная тяжесть войны легла на Италию, и в Испании стало, казалось, легче, но вдруг там вспыхнула снова война такая же, как раньше[2]. (2) Римляне и пунийцы в Испании располагались так: Газдрубал, сын Гисгона, отошел к самому Океану и Гадесу;[3] (3) во власти Сципиона и римлян было побережье Нашего моря[4] и почти вся Восточная Испания. (4) Ганнон, прибывший вместо Газдрубала Баркида из Африки с новым войском[5], соединился с Магоном и в глубине страны, вдали от обоих морей, – в Кельтиберии[6] – быстро набрал и вооружил многолюдное войско. (5) Сципион послал против него Марка Силана[7] с пехотой (самое большее в десять тысяч человек) и пятьсот всадников. (6) Силан шел большими переходами по неудобным дорогам через темные лесистые ущелья, каких много в Испании, и все же сумел предупредить не только известия о своем появлении, но даже слухи о нем и подошел к врагу. Проводниками ему служили перебежчики-кельтиберы. (7) Они же, когда до врагов оставалось миль десять, сообщили, что по двум сторонам дороги находятся два лагеря: слева стоят кельтиберы – только что набранное войско численностью более девяти тысяч, – а справа пунийцы. (8) Их лагерь надежно защищен караулами и часовыми – правильной военной охраной. У кельтиберов – варваров и новобранцев – все делается как попало: они у себя дома и бояться им нечего. (9) Силан решил сначала напасть именно на них. Чтобы его не заметили с карфагенских постов, он взял, сколько мог, влево и, послав вперед разведчиков, быстро двинулся на врага.

2. (1) Он был милях в трех, но никто из врагов его не заметил – кругом бугры и заросшие кустарником холмы. (2) Солдатам он велел расположиться в скрывавшей их глубокой лощине и поесть; тем временем вернулись разведчики и подтвердили слова перебежчиков. (3) Римляне свалили свои вещи в груду, взяли оружие и правильным строем пошли на врага. Они были в одной миле от неприятеля, когда их увидели и сразу засуетились; Магон прискакал из своего лагеря при первой же тревоге.

(4) У кельтиберов было четыре тысячи тяжеловооруженных и двести всадников, то есть полный легион, – эту главную силу войска Магон вывел вперед, легковооруженных оставил в резерве. (5) Едва солдаты вышли за вал, как римляне пустили в них дротики; (6) испанцы пригнулись, закрывшись щитами, затем распрямились, чтобы метнуть свои. Римляне, как обычно, приняли дротики на сомкнутые щиты, затем сошлись грудь грудью с врагом и стали биться мечами. (7) Кельтиберам, привыкшим в бою перебегать с места на место, трудно пришлось на неровном поле, и проворство их оказалось бесполезным, а римлянам, приученным сражаться не сходя с места, бугры не мешали; (8) правда, впадины и кусты не позволяли держать строй – биться приходилось или один на один, или попарно. (9) Бежать отсюда кельтиберам было трудно, и римляне могли резать их, словно связанных. (10) А когда почти все тяжеловооруженные были убиты, началось истребление уже отчаявшихся легковооруженных и карфагенян, что пришли было на подмогу из другого лагеря. (11) Магон, а с ним две – не более – тысячи пехотинцев и вся конница скрылись с поля боя, едва началось сражение; Ганнон, второй военачальник, вместе с теми, что пришли, когда сражение было уже проиграно, живым был взят в плен. (12) А бежавшие вместе с Магоном – почти вся конница и остатки старой пехоты – на десятый день прибыли под Гадес к Газдрубалу;[8] новобранцы-кельтиберы рассеялись по ближайшим лесам, а оттуда разошлись по домам.

(13) Эта победа пришлась весьма кстати – она положила конец не столько войне, уже возгоревшейся, сколько той, что началась бы, если бы карфагенянам попустили, призвав кельтиберов, втянуть в войну и другие племена. (14) Силана Сципион сердечно поблагодарил; у него появилась надежда разом закончить войну, если только он сам не затянет все по собственной медлительности. Для того он и направился с войском в Дальнюю Испанию против Газдрубала. (15) Пуниец стоял тогда лагерем в Бетике[9], удерживая союзников в повиновении. Внезапно он сразу снялся с лагеря и начал отступать к Океану, к Гадесу – это было похоже на бегство. (16) Газдрубал счел, что, пока вся армия при нем, у римлян всегда найдется предлог на него напасть, и поэтому, прежде чем переправиться в Гадес, распределил свое войско по разным городам: стены пусть защищают солдат, а солдаты оружием – стены.

3. (1) Сципион, видя, что война расползлась повсюду и придется брать города по одному, счел это дело чересчур долгим, хотя не таким уж трудным, и повернул назад. (2) Но чтобы не оставлять эту область врагу, он послал своего брата Луция Сципиона с десятью тысячами пехоты и тысячью конницы осаждать богатейший в тех местах город: варвары называли его Оронгий[10]. (3) Он находится в области бастетанского племени месессов[11]; земля там плодородная; местные жители добывают и серебро. Из этой крепости Газдрубал делал набеги на жителей внутренних областей.

(4) Луций Сципион расположился лагерем возле города, до начала осадных работ он послал к городским воротам людей разузнать настроение горожан и посоветовать им испробовать лучше римскую дружбу, чем римскую силу. (5) Дружелюбного ответа он не получил; Сципион обвел город рвом и двойным валом и разделил свое войско на три части, с тем чтобы пока одна занята осадой, другие две отдыхали. (6) На приступ пошла первая часть, завязалась жестокая битва, которая шла с переменным успехом; трудно было под градом дротиков подойти к стенам и поднести лестницы. (7) А тех, кто успел приставить лестницы к стенам, сбрасывали вниз заготовленными для этого вилами или подцепляли железным захватом[12], чтобы втащить на стену. (8) Сципион понял, что малочисленность нападающих уравнивает силы, а положение врагов лучше уже потому, что они на стене; он отвел первую часть своего войска и с обеими остававшимися пошел на приступ. (9) Это внушило такой ужас осажденным, уже уставшим от битвы с одной частью Сципионова войска, что они тут же бежали со стен, а воины пунийского гарнизона, испугавшись, что город предан, оставили свои посты и сгрудились все вместе. (10) Горожан обуял страх: если неприятель войдет в город, убивать будут всех без разбора – пунийцев ли, испанцев ли. (11) И вот ворота вдруг распахнулись – из города хлынула толпа людей, державших перед собой щиты, чтобы прикрыться от дротиков, и поднявших правую руку в знак того, что меч брошен. (12) Трудно сказать почему – то ли их издали не рассмотрели, то ли заподозрили какую-то хитрость, – но на перебежчиков кинулись, словно на вражеский строй, и всех перебили, а римляне вошли в открытые ими ворота. (13) Другие ворота рубили и ломали топорами и мотыгами; конники, как им было приказано, мчались занять форум; (14) к ним подошла подмога – отряд триариев[13], – и легионеры разбрелись по остальным частям города. Город не грабили, встречных не убивали – разве тех, кто защищался с оружием в руках. (15) Всех карфагенян и около трехсот горожан (тех, кто запер ворота) взяли под стражу; остальным горожанам отдали город, вернули имущество. (16) При взятии города погибло около двух тысяч врагов, римлян – не более девяноста.

4. (1) Победа порадовала и тех, кто брал город, и военачальника, и все остальное войско. Возвращение победителей было поразительным зрелищем – солдаты гнали перед собой огромную толпу пленных. (2) Сципион одобрил действия брата[14], не поскупившись на похвалы: взятие Оронгия он приравнял к собственному подвигу – взятию Нового Карфагена. (3) Приближалась зима; нельзя было ни идти на Гадес, ни преследовать войско Газдрубала, разбросанное по всей провинции, и Сципион все свое войско увел назад – в Ближнюю Испанию[15]. (4) Разместив по зимним лагерям свои легионы, он отправил в Рим своего брата, Луция Сципиона, с Ганноном, неприятельским полководцем, и другими знатными пленниками, а сам отбыл в Тарракон.

(5) В этом же году римский флот под начальством проконсула Марка Валерия Левина переправился из Сицилии в Африку и произвел большие опустошения в землях Утики и Карфагена. На границе карфагенских владений, под самыми стенами Утики, взяли богатую добычу. (6) Возвращаясь в Сицилию, встретили карфагенский флот: семьдесят военных кораблей. Семнадцать из них были захвачены, четыре потоплены, остальные рассеяны и обращены в бегство. (7) Римляне вернулись в Лилибей[16] победителями на суше и на море, с обильной и разнообразной добычей. На море стало спокойно, неприятельские корабли были отогнаны; в Рим подвезено много зерна.

5. (1) В начале того же лета, в какое произошли описанные события[17], проконсул Публий Сульпиций и царь Аттал, перезимовав, как было сказано[18], на Эгине, переправились на Лемнос[19] вместе с объединенным флотом: у римлян было двадцать пять квинкверем, у царя – тридцать пять. (2) Филипп, чтобы никакой враг ни на суше, ни на море не мог его захватить врасплох, спустился к морю в Деметриаду[20], а войску назначил день для сбора в Ларисе. (3) Прослышав о прибытии царя в Деметриаду, туда сошлись и посольства от его союзников. (4) Дело было в том, что этолийцы, которым придал духу и союз с Римом, и приход Аттала, стали грабить соседей. (5) И не только акарнаняне, беотийцы, евбейцы были в великом страхе, но и ахейцы. Ведь кроме этолийцев, с которыми они воевали, ахейцам грозил еще и лакедемонский тиран Маханид[21], расположившийся лагерем недалеко от аргосских границ. (6) Все посольства, напоминая о бедах, какие кому грозят – с суши ли, с моря ли, умоляли царя о помощи. (7) Из собственного царства Филиппа тоже шли тревожные вести: поднялись Скердилед и Плеврат[22] и фракийцы, особенно меды[23], готовы были напасть на пограничные области Македонии, как только увидят, что царь поглощен внешней войной. (8) Из Беотии, из внутренней Греции сообщали, что этолийцы перегородили валом и рвом Фермопильское ущелье[24] в самом узком его месте, чтобы не дать Филиппу прийти на помощь к союзным городам.

(9) Столь беспокойная обстановка могла бы встревожить даже ленивого полководца. Филипп отпустил посольства, пообещавши всем им помочь, насколько позволят время и обстоятельства, (10) а пока сделал самое необходимое – отправил гарнизон в город Пепарет[25], откуда пришло известие, что все окрестности опустошены Атталом, прибывшим с флотом от Лемноса. (11) Полифанта Филипп послал с небольшим отрядом в Беотию; Мениппа, еще одного из своих военачальников, – в Халкиду25a с тысячью пелтастов (пелта – это щит вроде кетры), (12) к которым добавил пятьсот агриан[26], чтобы охранять остров повсеместно. Сам он отправился в Скотусу[27] и распорядился переправить туда из Ларисы македонское войско. (13) Там был он извещен о том, что в Гераклее соберется совет этолийцев и туда прибудет царь Аттал – поговорить о войне в целом. (14) Филипп тут же с войском большими переходами отправился в Гераклею[28], чтобы своим внезапным появлением разогнать это совещание. (15) Он прибыл, когда оно было уже распущено; разорил (особенно у энианцев по берегам залива[29]) поля, где уже почти поспел урожай, и отвел войска обратно в Скотусу. Оставив там все войско, он с царской когортой[30] удалился в Деметриаду. (16) В Фокиду, на Евбею и Пепарет он отправил людей, чтобы они выбрали там высоты, подходящие для сигнальных огней. (17) Сам он поставил сторожевую вышку на вершине Тизея[31] – очень высокой горы, чтобы по далеким огням сразу узнавать, где и что затевает враг.

(18) Римский командующий и царь Аттал переправились от Пепарета в Никею[32], откуда направили флот к Орею[33] – городу на Евбее: если от Деметриадского залива направляться к Халкиде и Еврипу, то по левую сторону это первый город на берегу Евбеи. (19) Аттал и Сульпиций условились, что римляне нападут на город с моря, а царское войско – с суши.

6. (1) Осаду города начали спустя четыре дня после прибытия флота – это время ушло на тайные переговоры с Платором, которому город был вверен Филиппом. (2) В городе было две крепости, одна возвышалась над морем, другая находилась посреди города; от нее к морю шел подземный ход, подводивший к пятиярусной башне – превосходному укреплению. (3) Возле нее сначала и завязалась жесточайшая битва; башня была снабжена всяким метательным оружием, а на кораблях стояли осадные и стенобойные машины. (4) Пока общее внимание было отвлечено боем, Платор впустил римлян в ворота приморской крепости, которая мгновенно была занята; горожане, оттесненные к центру города, устремились к другой крепости, (5) но и там (перед воротами) уже стояли солдаты. Беззащитных людей избивали и брали в плен. (6) Воины македонского гарнизона столпились под стенами крепости, не обращаясь в безоглядное бегство и не начиная настоящий бой. (7) Платор, испросив для них у Сульпиция эту милость, посадил их на корабли и высадил близ Деметрия во Фтиотиде[34], а сам ушел к Атталу.

(8) Сульпиций, окрыленный столь легким успехом в Орее, отбыл с победоносным флотом к Халкиде, но тут все вышло не так, как он надеялся. Море здесь образует узкий пролив, (9) где есть место, которое с первого взгляда представляется двойной гаванью с двумя входами – трудно, однако, найти стоянку опаснее. (10) На нее с обоих берегов с очень высоких гор обрушиваются внезапные бурные ветры; в самом Еврипе прилив и отлив бывают не по семь раз в день и не в определенное время[35], как о том рассказывают. Нет, с переменчивостью ветра вода устремляется то туда, то сюда, бурля, словно поток, скатывающийся с крутой горы. И кораблям нет покоя ни днем ни ночью. (11) Итак, стоянка эта для флота опасна, а город неприступен – он превосходно защищен морем, а с суши сильным гарнизоном, но главное, верностью военачальников и старейшин (в Орее на нее нельзя было положиться). (12) Сульпиций, действовавший сначала наудачу, тут одумался: он увидел все трудности и, не теряя зря времени, сразу отказался от своего замысла и отплыл в Локриду, к Кину – это торговая гавань Опунта[36] – города, расположенного в одной миле от моря.

7. (1) Филиппа из Орея предупреждали сигнальными огнями, но по вине изменника Платора зажгли их с опозданием; пристать к острову при неравенстве морских сил было трудно: в тот раз промедление все и погубило. (2) На помощь Халкиде он двинулся по первому же сигналу; Халкида, расположенная на том же острове, отделена от материка столь узким проливом, что через него переброшен мост, и подойти к городу посуху легче, чем с моря. (3) Филипп отправился из Деметриады в Скотусу, выйдя оттуда после полуночи, он оттеснил и разбил этолийский отряд, засевший в Фермопилах, загнал перепуганного неприятеля в Гераклею, а сам явился в Элатию[37], в Фокиду, пройдя за один день больше шестидесяти миль[38]. (4) Почти в тот же день царь Аттал захватил и разграбил город Опунт;[39] Сульпиций уступил ему эту добычу, потому что несколько дней назад римские солдаты разграбили Орей, где солдатам царя ничего не досталось. (5) Римский флот вернулся в Орей, и Аттал, не зная о приближении Филиппа, терял время, вымогая деньги у городской знати, (6) Появление Филиппа было столь неожиданно, что, если бы какие-то критяне, случайно забредшие далеко от города в поисках фуража, не увидели неприятеля издали, Аттал был бы захвачен. (7) Безоружные, растерянные, его воины опрометью кинулись к морю, и когда корабли уже отчаливали, появился Филипп, напугавший моряков даже с суши. (8) Он возвратился в Опунт, обвиняя богов и людей, такая удача ушла у него почти что из рук. (9) В гневе накинулся он на жителей Опунта: могли бы, кажется, до его прихода продержаться в осаде, а они, чуть завидев врага, сдались, можно сказать, добровольно.

Уладив все опунтские дела, Филипп отправился к Тронию[40]. (10) Аттал сначала вернулся в Орей, но, услышав, что вифинский царь Прусий вторгся в его владения, бросил римлян и войну с этолийцами и переправился в Азию. (11) Сульпиций отвел флот к Эгине, откуда отправился в начале весны: Филипп столь же легко, как Аттал Опунт, занял Троний. (12) В этом городе жили беженцы из Фив Фтиотийских[41]; город их в свое время был взят Филиппом; они отдались под покровительство этолийцев, которые и поселили их в Тронии, обезлюдевшем и опустевшем после первой войны с тем же Филиппом. (13) Возвратив себе, таким образом, Троний, Филипп взял Титроний и Друмии, маленькие и незначительные города Дориды. Оттуда он прибыл в Элатию, где, как им велено было, ожидали его послы Птолемея и родосцев[42]. (14) Когда там начались переговоры об окончании этолийской войны (послы недавно присутствовали на совещании римлян и этолийцев в Гераклее[43]), стало известно, что Маханид собрался напасть на элейцев, готовящихся к Олимпийским играм[44]. (15) Филипп решил предотвратить это нападение. Он отпустил послов, благожелательно ответив им, что не он виноват в этой войне и он немедленно согласится на мир, если условия будут справедливы и почетны. (16) С легким отрядом Филипп прошел через Беотию в Мегару, затем – к Коринфу, откуда двинулся, запасшись продовольствием, к Фенею и Флиунту. (17) И только придя в Герею[45], он узнал, что Маханид, испуганный слухами о его прибытии, бежал обратно в Лакедемон. Филипп отправился на совет ахейцев в Эгий[46], рассчитывая там и застать карфагенский флот, который он вызвал, чтобы располагать хоть какой-нибудь силой на море. (18) Однако за несколько дней до того карфагенские корабли уплыли к Оксеям[47] и оттуда направились к гаваням акарнанян, так как, по слухам, Аттал и римляне вышли из Орея. Карфагеняне опасались, как бы те не пошли на них и не перехватили их, войдя в Рион[48] (так называется узкий вход в Коринфский залив).

8. (1) Филипп был печален и угнетен: как бы стремительно он ни шел, он никуда не поспевал вовремя – судьба издевалась над его быстротой, выхватывая все из-под рук. (2) На совете, однако, он, пряча свою досаду и призывая богов и людей в свидетели, горделиво заявил: стоило врагу забряцать где-то оружием, как он уже был тут как тут, (3) и трудно определить, он ли смелей воевал или поспешнее удирали враги; прямо из его рук выскользнули под Опунтом Аттал, на Халкиде Сульпиций, а совсем на днях Маханид. (4) Но бегство не всегда оборачивается удачей, а войну, в которой побеждаешь при первой же встрече с врагом, нельзя считать трудной, (5) и вот что важнее всего: враги признают его превосходство; вскоре он, несомненно, одержит победу, ведь неприятель и не рассчитывает победить.

(6) Союзники радостно слушали царя. Затем он вернул ахейцам Герею и Трифилию[49], но Алиферу – мегалополитанцам[50], которые убедительно доказали, что раньше она находилась на их территории. (7) Получив от ахейцев три квадриремы и столько же бирем, он отплыл к Антикире[51]. (8) Оттуда с семью квинкверемами и больше чем с двадцатью барками (он еще раньше отправил их в Коринфский залив, чтобы соединить с карфагенским флотом) он отправился к этолийским Эрифрам[52] и высадился около Евпалия. (9) Этолийцев провести не удалось: сколько было людей в селах и в соседних крепостцах Потидании и Аполлонии[53], все бежали в леса и горы. (10) Угнать с собой скот они в спешке не смогли: его захватили и погрузили на суда. С этой и прочей добычей царь отправил Никия, претора ахейцев, в Эгий и устремился в Коринф, оттуда он отправил пехоту сушей через Беотию, (11) а сам из Кенхрей[54], плывя вдоль берегов Аттики, мимо Суния[55], прибыл в Халкиду, пробравшись почти что среди вражеских кораблей. (12) Он похвалил халкидцев за их доблесть и верность: их не поколебали ни страх, ни надежда; пусть же и дальше останутся они стойкими союзниками, если не хотят участи опунтийцев или орейцев. (13) Из Халкиды он отплыл в Орей и тем из его старейшин, кто по взятии города предпочел бегство, препоручил управление городом и его охрану, а сам с Евбеи отправился в Деметриаду, откуда он начинал свой поход на помощь союзникам. (14) В Кассандрии[56] он начал строительство сотни военных кораблей, для чего нанял много судовых рабочих. В Греции все успокоилось – ведь Аттал отбыл, а помощь бедствовавшим союзникам была оказана вовремя, и Филипп вернулся в свое царство, намереваясь начать войну с дарданами[57].

9. (1) В конце лета, когда все это происходило в Греции, Квинт Фабий, сын Максима, посланный в Рим консулом Марком Ливием, доложил сенату, что, по мнению консула, защитить Галлию вполне может и Луций Порций со своими легионами[58], самому же консулу можно оттуда уйти и увести консульское войско. (2) Сенаторы велели вернуться в Город не только Марку Ливию, но и второму консулу Гаю Клавдию. (3) Только Марку Ливию приказано было привести назад свое войско, а Нероновым легионам остаться в провинции для противодействия Ганнибалу. (4) Консулы обменялись письмами и решили, что как в делах государственных были они единодушны, так же и в Город прибудут хоть и с противоположных сторон, но одновременно. (5) Первому, кто прибудет в Пренесту, велено было ждать сотоварища. Вышло так, что в Пренесту прибыли оба в один и тот же день. Оттуда они отправили распоряжение: пусть сенат через три дня соберется в полном составе в храме Беллоны[59]. (6) Они подошли к Риму в сопровождении высыпавшей навстречу толпы. Собравшиеся вокруг не только приветствовали их: каждый хотел коснуться победоносной десницы консулов; одни их поздравляли, другие благодарили за спасение государства. (7) В сенате, по обычаю всех командующих, они доложили о своих действиях и предложили за решительное и счастливое ведение дел воздать почести бессмертным богам, а для себя попросили разрешения войти в Город с триумфом. (8) Сенаторы ответили, что они считают справедливым так и постановить: да будет воздано должное сначала богам, а потом и консулам. (9) От имени обоих назначили молебствие, обоим – триумф. Консулы сошлись на том, что, поскольку войну вели они в полном единодушии, не надо им и раздельного триумфа; (10) а так как битва была в провинции Марка Ливия, и в день сражения ауспиции совершал он[60], и войско его приведено в Рим, Нерон же свое привести не мог, то пусть Марк Ливий въезжает в город четверней и в сопровождении солдат, а Гай Клавдий – верхом и без войск.

(11) Этот совместный триумф прибавил славы обоим, но особенно тому, кто заслугой опережал сотоварища, а почетом ему уступал. (12) Этот вот всадник, говорили вокруг, за шесть дней пронесся вдоль всей Италии с войском и вступил в сражение с Газдрубалом в Галлии, а Ганнибал в это время думал, что он рядом, в Апулии, стоит лагерем. (13) Так, один консул в двух областях Италии противостоял двум военачальникам: одному – своим опытом, другому – своей отвагой. (14) Достаточно было имени Нерона, чтобы Ганнибал сидел у себя в лагере. А Газдрубал? Стоило появиться Нерону, и Газдрубал был уничтожен. (15) Пусть другой консул впрягает в свою торжественную колесницу сколько ему угодно лошадей; настоящий триумфатор – Нерон, въезжающий верхом в город. Войди он хоть пешком, он будет жить в людской памяти своей славой, которую стяжал в этой войне и которой пренебрег в этом триумфе. (16) Так говорили зрители, провожая Нерона до Капитолия.

Денег консулы внесли в государственную казну три миллиона сестерциев и восемьдесят тысяч ассов. (17) Солдатам Марк Ливий роздал по пятьдесят шесть ассов каждому; Нерон пообещал дать своим по стольку же, когда он вернется к войску. (18) Заметили, что в этот день солдаты сочинили больше шуточных стихов[61] на Нерона, чем на своего консула. (19) Всадники восхваляли легатов Луция Ветурия и Квинта Цецилия и уговаривали народ выбрать их консулами на следующий год. (20) Это предварительное суждение всадников сделали еще более веским консулы, рассказавшие на следующий день на сходке, сколь мужественными и верными помощниками были им эти два легата.

10. (1) Приближались выборы консулов; сенату угодно было провести их под председательством диктатора; консул Гай Клавдий назначил диктатором своего сотоварища Марка Ливия, а Ливий – начальником конницы Квинта Цецилия. (2) Консулами были выбраны Луций Ветурий и Квинт Цецилий – тот самый, что был начальником конницы. (3) Затем выбрали преторов: Гая Сервилия, Марка Цецилия Метелла, Тиберия Клавдия Азелла и Квинта Мамилия Туррина, который тогда был плебейским эдилом. (4) По окончании выборов диктатор, сложив с себя звание и распустив свою армию, отправился по постановлению сената в Этрурию расследовать, (5) какие города этрусков и умбров собирались перед самым прибытием консула отпасть от римлян и примкнуть к приближавшемуся Газдрубалу, кто помог ему провиантом, средствами, кто пошел к нему в армию. (6) Вот что происходило в этом году [207 г.] на войне и дома.

(7) Римские игры были трижды повторены полностью курульными эдилами, Гнеем Сервилием Цепионом и Сервием Корнелием Лентулом; Плебейские игры были полностью повторены один раз плебейскими эдилами Марком Помпонием Матоном и Квинтом Мамилием Туррином.

(8) На тринадцатом году Пунической войны [206 г.] обоим консулам, Луцию Ветурию Филону и Квинту Цецилию Метеллу, велено было воевать с Ганнибалом в Бруттии. (9) Преторы получили по жребию: Марк Цецилий Метелл – тяжбы между гражданами, Квинт Мамилий – тяжбы с иностранцами, Гай Сервилий – Сицилию, Тиберий Клавдий – Сардинию. (10) Войска распределили так: одному из консулов – войско Гая Клавдия, консула прошлого года, другому – войско пропретора Квинта Клавдия: в обоих было по два легиона. (11) В Этрурии Марк Ливий, проконсул, командование которому было продлено на год, получил от пропретора Гая Теренция два легиона рабов-добровольцев. (12) Постановили, что Квинт Мамилий передаст свои обязанности в суде сотоварищу, а сам с войском, которым прежде командовал пропретор Луций Порций[62], пойдет опустошать земли галлов, отпавших с приближением Газдрубала к пунийцам. (13) Гаю Сервилию поручено было с двумя каннскими легионами оберегать Сицилию, как то раньше делал Гай Мамилий. (14) Из Сардинии привезли войско, давно там стоявшее, которым прежде командовал Авл Гостилий, туда направился Тиберий Клавдий с новым легионом, который набрали консулы. (15) Квинту Клавдию поручен был Тарент; Гаю Гостилию – Капуя; тому и другому командование было продлено на год. (16) Проконсулу Марку Валерию, охранявшему сицилийское побережье, велено было передать Гаю Сервилию тридцать кораблей, а с остальными вернуться в Рим.

11. (1) В войне наступал перелом, люди не знали покоя и во всех событиях, счастливых и несчастных, видели волю богов. Сообщали о множестве знамений. (2) В Тарацине молния попала в храм Юпитера, а в Сатрике – в храм Матери Матуты[63]; сатриканцев еще сильней напугали две змеи, вползшие в храм Юпитера через храмовые ворота; из Антия сообщили, что жнецы видели кровь на колосьях;[64] (3) в Цере родился двухголовый поросенок и обоеполый ягненок; рассказывали, что в Альбе видели два солнца, в Фрегеллах ночью вдруг стало светло; (4) под Римом заговорил бык, во Фламиниевом цирке на алтаре Нептуна выступил обильный пот, и молния попала в храмы Цереры, Спасения и Квирина. (5) Консулам велено было умилостивить богов – принести в жертву крупных животных и устроить однодневное молебствие. Так по сенатскому постановлению и было сделано. (6) Больше, чем всеми знамениями – и сообщенными со стороны, и увиденными в Риме, – люди были напуганы тем, что в храме Весты угас огонь; по приказу понтифика Публия Лициния весталку, которая в ту ночь должна была смотреть за огнем, высекли плетью. (7) И хотя никаких предзнаменований от богов не было и случилось это по человеческой небрежности, все же богов умилостивили принесением в жертву крупных животных и молебствием у храма Весты.

(8) Сенат предложил консулам, прежде чем отправиться на войну, уговорить народ вернуться к земле. По милости богов война далеко от Рима и Лация, и в деревне можно жить спокойно: не пристало заботиться о вспашке полей в Сицилии больше, чем в Италии. (9) Народу, однако, приходилось трудно: свободных земледельцев взяла война, рабов не хватало, скот был разграблен, усадьбы разрушены или сожжены. Многие, однако, полагаясь на слова консулов, вернулись к земле. (10) А началось все это с жалоб послов Плацентии и Кремоны: галлы, их соседи, сказали они, опустошают своими набегами их область, многие из поселенцев разбежались, города обезлюдели, область запустела. (11) Претору Мамилию поручено было оберегать колонии от врагов; консулы по распоряжению сената издали указ: пусть жители Кремоны и Плацентии возвращаются к предписанному сроку домой. Сами консулы в начале весны отправились на войну.

(12) Консул Квинт Цецилий получил войско от Гая Нерона; Луций Ветурий – от пропретора Квинта Клавдия, а для пополнения набрал новых воинов. (13) Консулы, ведя войско к Консенции[65], опустошали по дороге окрестности; на солдат, нагруженных добычей, налетели в узком ущелье бруттийцы и нумидийцы-копейщики. (14) В опасности оказалась не только добыча, но и сами солдаты; шума, однако, вышло больше, чем дела; добыча была отправлена вперед, и легионы вышли в целости и сохранности в места обжитые. (15) Оттуда отправились в земли луканцев, и все их племя без боя вернулось под власть римского народа.

12. (1) С Ганнибалом в этом году не воевали. Он ничего не предпринимал: свежо было горе, постигшее и карфагенское государство, и его самого; римляне не тревожили его, пока он был тих. Такую силу предполагали в одном этом вожде, хотя все вокруг него рушилось. (2) Не знаю, был ли он удивительнее в счастии или несчастии: (3) тринадцать лет с переменным успехом воевал он на вражеской земле, так далеко от родины. Не сограждане составляли его войско – сброд разноязычный и разноплеменный, люди разных законов и разных обычаев, разного обличия, по-разному одетые, по-разному вооруженные, с разными обрядами и разными святынями, (4) даже боги у них были едва ли не разные. Он сумел так связать этих людей в одно целое, что они мирно уживались друг с другом и не возмущались против вождя, (5) хотя во вражеской стране часто не было ни денег для выплаты жалованья, ни продовольствия. А ведь к скольким страшным последствиям привели пунийских вождей и солдат такие нехватки во время предыдущей войны. (6) Теперь, когда после гибели Газдрубала и его войска исчезла всякая надежда на победу, когда вся Италия была потеряна и оставался для них один лишь угол в ней – Бруттий, – в лагере не было никаких волнений! Это ли не удивительно! (7) И вдобавок ко всему войско должно было кормиться тем, что есть в Бруттии, но, засей хоть весь Бруттий, хлеба на такое войско не хватило бы. (8) А тут много молодежи ушло с земли на войну, чтобы, сообразно укоренившемуся у бруттийцев дурному обычаю, воюя, жить грабежом. (9) Из Карфагена не присылали ничего; там беспокоились об одном: как удержать Испанию. Словно в Италии все было гладко!

(10) В Испании дела шли отчасти так же, как в Италии, отчасти совсем по-другому. Так же, потому что карфагеняне, разбитые, потерявшие вождя, были оттеснены к самому Океану; (11) по-другому, потому что Испания по самой природе тамошних мест и людей более пригодна для возобновления войн, чем Италия или любая другая страна. (12) Испания стала первой римской провинцией на материке и она же последней из всех была окончательно замирена только в наше время под водительством и при ауспициях Августа Цезаря[66]. (13) А тогда Газдрубал, сын Гисгона, полководец самый великий, самый прославленный (не считая потомков Барки), вышел из Гадеса, рассчитывая при поддержке Магона, сына Гамилькара, возобновить войну, и набрал в Лузитании и Бетике около пятидесяти тысяч пехотинцев и четыре тысячи пятьсот всадников. (14) Это число конницы указывают почти все авторы, но насчет пехоты некоторые пишут, что Газдрубал привел к городу Сильпия[67] семьдесят тысяч человек. (15) Там на открытой равнине расположились два пунийских вождя, намеренные от сражения не уклоняться.

13. (1) Сципион, до которого дошли слухи об их многолюдном войске, понял, что его римских легионов не хватит, чтобы уравнять силы, и ему надо хотя бы для виду выставить вспомогательные отряды варваров, (2) не давая им, однако, такого перевеса, чтобы возможная их измена (наподобие той, что в свое время погубила его отца и дядю) могла возыметь решающее значение. (3) Он отправил Силана к Кулху, владевшему двадцатью восемью городами, за всадниками и пехотинцами, которых Кулх обещал набрать зимой, (4) а сам из Тарракона направился в Кастулон[68], по пути присоединяя к войску небольшие вспомогательные отряды союзников, живших при дороге. (5) Силан привел в Кастулон три тысячи пехотинцев и пятьсот всадников. Затем Сципион дошел до города Бекулы[69] со всем войском – пешим и конным, из граждан и союзников: всего с сорока пятью тысячами человек.

(6) Они ставили лагерь, когда Магон и Масинисса напали на них со всей своей конницей[70] и смяли бы работавших, если бы всадники, спрятанные Сципионом за холмом, очень для этого пригодившимся, не налетели неожиданно и не отогнали врагов. (7) Самые быстрые, оказавшиеся около вала и бросившиеся на работавших, рассеялись, едва началось сражение. С остальными, выступившими со знаменами правильным строем, битва шла долго и с переменным успехом. (8) Сначала сражались легковооруженные когорты с передовых постов, потом, когда на помощь уставшим пришли солдаты, оторванные от работ, и большим отрядом со свежими силами ринулись в бой, карфагеняне и нумидийцы стали отступать; (9) отходили сначала по турмам, не спеша, не боясь, соблюдая строй, но, когда римляне стали сильнее теснить задние ряды, они, не в силах выдержать этот натиск, кинулись врассыпную. (10) Сражение это заметно воодушевило римлян, враг приуныл, но тем не менее в ближайшие дни не прекращались схватки между всадниками и легковооруженными.

14. (1) Противники проверили на этих легких стычках свои силы; Газдрубал первый вывел свое войско в боевом строю, за ним вышли и римляне. (2) Каждое войско стояло в полной боевой готовности перед своим лагерем; никто не начинал сражения; день клонился к вечеру; пунийцы первыми, а за ними и римляне увели свое войско в лагерь. (3) Это повторялось несколько дней; всегда Карфагенянин первым выводил из лагеря войско, первым уводил воинов, уставших стоять; никто ни из одного лагеря не выезжал вперед, ни из одного лагеря не метнули дротика, не подали голоса. (4) Центр у Сципиона занимали римляне, на обоих флангах стояли испанцы; у Газдрубала – в центре карфагеняне вперемешку с африканцами; перед строем, прикрывая фланги, стояли слоны, издали казавшиеся укреплениями.

(5) В обоих лагерях говорили: в бой пойдут в том же порядке, в каком построились сейчас в лагере; центр римской армии столкнется с центром карфагенской – одинаковы и мужество, и оружие у обоих сторон. (6) Сципион, узнав про это общее твердое убеждение, нарочно на день сражения все изменил. (7) Вечером он распорядился по лагерю: людям еще до рассвета поесть, задать коням корм, вооружиться самим, оседлать и взнуздать коней. (8) Только рассвело, как он бросил всю конницу и легковооруженных на карфагенские посты и сразу вслед за ними выступил со своими тяжелыми легионами. (9) Вопреки ожиданиям – своим и врагов – римляне оказались на флангах, а в середине строя – союзники. (10) Газдрубала разбудили крики конников; выскочив из палатки, он увидел своих солдат, в страхе мечущихся около лагеря, сверкающие знамена легионов вдали, неприятеля по всей равнине; он тотчас же бросил свою конницу на вражескую, (11) а сам с отрядом пехотинцев выступил из лагеря, нисколько не изменив обычного строя.

(12) Конная битва долго шла с переменным успехом, да иначе и не могло быть: конники, теснимые неприятелем, – то римляне, то карфагеняне – отходили под защиту пехоты. (13) Когда расстояние между двумя войсками было не больше пятисот шагов, подан был знак отбоя: ряды легионеров расступились, открыв проход, – вся конница и легковооруженные отошли под прикрытие, их Сципион поставил, разделив на две части, за обоими флангами как подкрепление. (14) Пришло время начинать сражение; он велел испанцам, составлявшим середину строя, идти на врага замедленным шагом, (15) а сам с правого фланга, которым командовал, послал гонца к Силану и Марцию с приказанием растянуть их фланг влево, как сам он растягивает свой вправо, (16) и ввести в бой легковооруженных пехотинцев и всадников раньше, чем произойдет столкновение в центре. (17) Растянув таким образом фланги, их командиры быстро двинулись на врага – каждый во главе трех пехотных когорт, трех отрядов конницы и – вдобавок – копейщиков; остальное войско следовало за ними по косой. (18) В середине строя образовался прогиб – там медленно продвигались отряды испанцев. (19) На флангах уже бились, а цвет неприятельской армии – карфагенские ветераны и африканцы не подошли еще на перелет дротика и не решались кинуться на помощь тем, кто сражался на флангах, чтобы не открыть врагу, идущему прямо на них, путь через середину строя. (20) Флангам врага приходилось нелегко: всадники, легковооруженные и копейщики нападали с боков, когорты – лобовым ударом, чтобы отрезать фланги от остального войска.

15. (1) Битва становилась неравной – тем более что противником римских воинов и латинов оказалась толпа балеарцев и испанских новобранцев. (2) А день все длился – солдаты Газдрубала начали уставать; утренний переполох не дал им собраться с силами: строиться пришлось не поевши, наспех. (3) Сципион старательно замедлял ход сражения: пехота на флангах бросилась на врага только в седьмом часу, (4) а до середины строя дело дошло позже: полуденный зной, бездействие в строю под оружием, голод и жажда истомили вражеских солдат еще до боя. Так они и стояли, опершись о щиты. (5) А тут еще слоны, испуганные беспорядочным сражением конницы, копейщиков и легковооруженных, убежали с флангов в середку. (6) Враги, уставшие духом и телом, стали отступать, сохраняя, однако, строй, – так отходит по приказу вождя ничуть не пострадавшее войско. (7) Однако когда победители, поняв, что сражение выиграно, стали нападать со всех сторон, отступающие, уже не в силах сдержать этот напор, бросились врассыпную. (8) Напрасно Газдрубал, преграждая им путь, кричал: пусть опомнятся, за спиной у них холмы и они спокойно за ними укроются. (9) Те, что оказывались ближе к римлянам, падали один за другим, и страх пересилил все остальное. (10) Знаменосцы остановились было у подножия холмов и стали звать воинов в строй, так как римляне медлили подняться на холм; но потом, увидев быстро взбиравшихся римлян, враги возобновили бегство и в страхе забились в лагерь.

(11) Римляне были недалеко от вала и взяли бы лагерь с ходу, если бы после сильного зноя, какой бывает, когда солнце печет посреди тяжелых дождевых туч, не хлынул такой ливень, что победители едва успели укрыться у себя в лагере. Некоторые, страшась богов, полагали, что в этот день нельзя больше ничего предпринимать. (12) Карфагенян, усталых, обессиленных ранами, дождливая ночь звала отдохнуть и поспать, (13) но страх перед опасностью не давал передышки: они ожидали вражеского приступа на рассвете и наваливали на вал камни, набранные по соседним долинам, не полагаясь уже на оружие и рассчитывая отсидеться в лагере. (14) Измена союзников заставила их предпочесть бегство. Первым перекинулся к римлянам вместе с большим отрядом единомышленников турдетанский[71] царек Аттен; (15) затем начальнику двух городов сдали и укрепления и гарнизоны. (16) И чтобы начавшаяся измена не распространялась дальше, Газдрубал снялся с лагеря в тиши следующей ночи.

16. (1) Когда часовые с караулов донесли Сципиону, что враги оставили лагерь, он, выслав вперед конницу, отдал приказ выступать. (2) Римляне шли так быстро, что, двинувшись прямо по следам неприятеля, они бы его несомненно настигли, но проводники сказали Сципиону, что есть другой, более короткий путь к реке Бетис и можно напасть на карфагенян, когда те будут переправляться через нее. (3) Отрезанный от переправы, Газдрубал повернул к Океану;[72] отсюда его солдаты уже шли вразброд, как при бегстве. Так ему удалось сохранить некоторый разрыв между собой и римскими легионами. (4) Но римские конники и легковооруженные, нападая то сбоку, то с тыла, беспокоили и задерживали уходивших. Часто происходили стычки то с конницей, (5) то со вспомогательными отрядами пехоты – тем временем подоспели легионы. Тут уже не сражение началось, а бойня: (6) людей резали, словно скот, пока сам вождь не бросился первый бежать к соседним холмам; с ним спаслось и около шести тысяч полувооруженных солдат; остальные были либо перебиты, либо взяты в плен. (7) Карфагеняне укрепили лагерь, поспешно разбитый на очень высоком холме, и без труда отбили неприятеля, напрасно старавшегося подняться по крутому склону. (8) Но нельзя было вынести больше нескольких дней в осаде на голом и пустом месте; воины стали перебегать к неприятелю. Наконец сам вождь, вызвавши корабли – море было поблизости, – ночью бежал в Гадес, бросив свое войско.

(9) Сципион, услышав о бегстве Газдрубала, оставил Силана с десятью тысячами пехоты и тысячью конницы осаждать лагерь, (10) а сам с остальным войском через семьдесят дней[73] вернулся в Тарракон, по дороге разбираясь в делах царьков и городов, чтобы можно было награждать их действительно по заслугам. (11) После его ухода Масинисса тайно свиделся с Силаном, после того он с несколькими соплеменниками отплыл в Африку: хотел, чтобы и народ согласился с новыми его планами. (12) Причины этой внезапной перемены тогда не были ясны, но его неизменная до глубокой старости[74] верность Риму свидетельствует о том, что действовал он очень обдуманно. (13) Магон, которому Газдрубал вернул корабли, отплыл в Гадес; остальное войско, брошенное своими вождями, частью перекинулось к неприятелю, частью рассеялось по ближайшим городам; отряда, заметного численностью или силами, нигде не составилось.

(14) Таким образом, под водительством и ауспициями Сципиона карфагеняне были изгнаны из Испании на четырнадцатом году[75] после начала войны, на пятом – после того, как Сципион принял эту провинцию и войско. (15) Вскоре Силан, доложив, что война окончена, возвратился в Тарракон к Сципиону.

17. (1) Сципион отправил в Рим брата Луция со многими знатными пленниками и вестью о том, что Испания вновь покорена. (2) Радостная толпа превозносила этот подвиг, и только один человек – тот, кто его совершил, – не удовлетворенный своей славой и своей деятельностью, считал покорение Испании делом ничтожным по сравнению с тем, на что надеялась его великая душа. (3) Он уже созерцал славу, во всей полноте осенявшую его, покорителя Африки и великого Карфагена.

(4) Он решил, что ему надо все подготовить и обеспечить себе расположение царей и племен. Для начала задумал он испытать царя Сифака. (5) Это был царь масесулиев[76]. Они обитают по соседству с маврами, прямо напротив той части Испании, где находится Новый Карфаген. (6) В то время Сифак был с карфагенянами в союзе. (7) Полагая, что у этого царя святость договоров не в большем почете, чем вообще у варваров, чья верность зависит от удачливости союзника, Сципион послал к Сифаку для переговоров Гая Лелия с подарками. (8) Варвар им обрадовался, и так как римлянам тогда всюду везло, а у карфагенян в Италии дела были плохи, в Испании же никаких дел не было, он согласился войти в дружбу с римлянами, но заявил, что скрепит ее клятвой только при личном свидании с их вождем. (9) Лелий, получив от царя только заверения, что Сципиону будет обеспечена безопасность, вернулся в Тарракон. (10) Сципиону, думавшему о покорении Африки, Сифак был очень нужен: он владел богатейшим краем, знал карфагенян по своему боевому опыту, а царство его отделено было от Испании только узким проливом. (11) Сципион решил, что стоит отважиться на эту опасную поездку, иначе он ничего бы не добился; чтобы охранять Испанию, он в Тарраконе оставил Луция Марция, а в Новом Карфагене Марка Силана, быстро пришедшего туда с войском из Тарракона. (12) Вместе с Гаем Лелием он отбыл из Нового Карфагена с двумя квинкверемами; море было спокойно, шли большей частью на веслах, иногда с легким попутным ветром, и прибыли в Африку. (13) По случайности в этот же самый день Газдрубал, выгнанный из Испании, вошел с семью триремами в ту же гавань и бросил здесь якорь. (14) Он заметил две несомненно вражеские квинкверемы; пока они были еще в открытом море, пунийцы, воспользовавшись численным превосходством, могли бы их захватить, но только зря подняли переполох: солдаты и моряки хватали оружие, готовили корабли к бою, но все это оказалось ни к чему: (15) усилившийся ветер привел квинкверемы в гавань раньше, чем карфагеняне успели поднять якоря. (16) Тем все и кончилось – затевать бой в царской гавани никто не посмел. Первым высадился Газдрубал, потом Сципион и Лелий – они шли к царю.

18. (1) Сифаку это зрелище показалось великолепным (да оно и было таким): вожди двух могущественнейших в то время народов пришли к нему в один и тот же день искать его дружбы. (2) Он пригласил обоих и, так как судьбе было угодно свести их под одним кровом, у одного очага, попытался втянуть их в разговор, которым разрешилась бы их вражда. (3) Сципион заявил, что у него нет никакой личной ненависти к Пунийцу, чтобы о ней говорить, а вести с неприятелем переговоры о делах государственных он без повеления сената не может. (4) Тогда царь стал уговаривать Сципиона хотя бы отобедать у него вместе с другим гостем, чтобы не показалось, что кто-то не допущен к столу. Сципион согласился; (5) они вместе обедали у царя – Сципион и Газдрубал – и даже возлежали на одном ложе, как того хотелось царю. (6) Так обходителен был Сципион, так непринужденно вел беседу, что расположил к себе не только Сифака, варвара, не знакомого с римской воспитанностью, но и злейшего своего врага; (7) Газдрубал говорил, что при личной встрече Сципион еще сильней изумил его, чем на поле боя. (8) Пуниец не сомневался, что Сифак и его царство уже склонены под власть римлян – Сципион так умел располагать к себе людей! (9) И карфагенянам надо размышлять не о том, почему они потеряли Испанию, а о том, как им удержать Африку. (10) Ведь не путешествия ради, не для прогулки по прелестному побережью бросает прославленный полководец римлян только что покоренную им провинцию, бросает войска, переправляется с двумя кораблями в Африку, землю вражескую, вверяет свою жизнь царю, чья верность еще не испытана, – нет, он делает это, потому что лелеет надежду покорить Африку. (11) Сципион ведь и раньше об этом подумывал и открыто роптал, что он не воюет в Африке, как Ганнибал в Италии.

(12) Сципион заключил договор с Сифаком и отплыл из Африки; его швыряло из стороны в сторону в открытом море бурными ветрами, но на четвертый день он прибыл в гавань Нового Карфагена.

19. (1) Испанию больше не беспокоила Пуническая война, однако было ясно, что жители некоторых городов, сознавая свою вину, сохраняли спокойствие скорее из страха, чем из верности. И самыми крупными из них и самыми виноватыми были города Илитургис и Кастулон[77]. (2) Кастулон был в союзе с римлянами в пору их благополучия; когда же войско обоих Сципионов было уничтожено и полководцы убиты, оба города перекинулись к карфагенянам; жители Илитургиса добавили к измене и преступление: они перебили римлян, которые после поражения укрылись у них. (3) Жестоко наказать эти города сразу по прибытии Сципиона, когда Испания еще колебалась, было бы справедливо, но неблагоразумно; (4) теперь, когда все уже успокоилось, настало время карать. Сципион послал Луция Марция с третью войска из Тарракона осаждать Кастулон, а сам с остальным войском после пятидневного пути подошел к Илитургису. (5) Ворота были на запоре; все было подготовлено для борьбы с осаждающими. Объявлять войну не пришлось – горожане и сами знали, чего заслужили.

(6) Сципион обратился к солдатам. Испанцы, сказал он, заперли перед вами ворота и тем показали, что им есть чего бояться; сражаться с ними будут ожесточеннее, чем с карфагенянами; (7) мы на карфагенян не в гневе и сражаемся с ними за власть и славу; илитургийцев же наказываем за вероломство, жестокость и злодейство. (8) Пришло время отомстить за гнусное избиение наших соратников, за ловушку, в которую они попали, занесенные сюда бегством. Пусть останется в веках суровый пример, чтобы никто никогда не осмелился обидеть римского гражданина или воина, даже униженного судьбой.

(9) Солдат воодушевила речь полководца; роздали лестницы выбранным из каждого манипула; войско разделили – половиной командовал теперь легат Лелий; на приступ пошли сразу с двух сторон. (10) А горожан призывал к стойкой защите их города не какой-нибудь полководец, не несколько предводителей. Собственный страх, порожденный сознанием их вины. (11) Они помнили и напоминали друг дугу: враг хочет не победы себе, а наказания им. Там, где смерть ожидает каждого, важно только одно – как погибнуть: в бою ли, где противники в равных условиях, а победитель и побежденный могут поменяться судьбой, (12) или же после боя – в сожженном и разрушенном городе в цепях, под плетьми, среди унижений и мук, на глазах захваченных неприятелем жен и детей.

(13) Поэтому сражались не только взрослые мужчины; с ними были и женщины и дети, с неженской, недетской силой и смелостью они подавали оружие сражающимся, подносили камни укрепляющим стены. (14) Под угрозой была не только свобода, мысль о которой воспламеняет мужественные сердца, – каждый представлял себе и жестокие пытки, и позорную смерть. (15) И люди сражались с таким жаром, что солдат, покоривших всю Испанию, не раз отгоняла от стен молодежь одного города в этом бою, мало почетном для римлян. (16) Сципион испугался: попытки его безуспешны; неприятель крепнет духом, а его солдаты теряют мужество, и он решил, что ему самому надо принять участие в этих опасных попытках; выбранив своих малодушных солдат, он велел принести лестницы: другие пусть медлят – он поднимется сам. (17) Подвергаясь немалой опасности[78], он подошел к стене – тут среди солдат, испугавшихся за своего полководца, поднялся крик: к стенам повсюду стали приставлять лестницы; Лелий пошел на приступ с другой стороны. (18) Горожане были сломлены, их бойцы сброшены вниз, стены заняты победителями; в этом переполохе взята была и крепость – причем как раз с той стороны, где выглядела неприступной.

20. (1) У римлян во вспомогательных отрядах были перебежчики-африканцы; они видели, что горожане охраняют те участки стены, которым явно грозит опасность, (2) а римляне подходят к стене там, где могли напасть; самая же высокая часть города, прикрываемая очень высокой скалой, совершенно не укреплена, и ее никто не защищает. (3) Худощавые и привычно проворные, они, захватив с собой железные костыли, взбирались по скале, цепляясь за все ее выступы; (4) где она очень крута и гладка, там через небольшие промежутки вбивали костыли, которые служили ступеньками. Передние, подтягивая рукой идущих сзади, последние, поддерживая идущих впереди, взошли на вершину. (5) Оттуда они с криком сбежали в город, уже взятый римлянами. (6) Город явно осаждали гнев и ненависть: никого не брали в плен, никто и не вспоминал о добыче, хотя все было настежь; убивали подряд всех: вооруженных и безоружных, женщин и мужчин; жестокий гнев не угашали даже младенцы. (7) Поджигали дома, разрушали то, что не горело; уничтожить следы города, стереть даже память о нем – вот чего хотелось римлянам.

(8) Оттуда Сципион повел войско к Кастулону; этот город защищали собравшиеся там испанцы и остатки разбитого и рассеянного карфагенского войска. (9) Слух о разгроме Илитургиса обогнал Сципиона; ужас и отчаяние охватили кастулонцев. (10) Различие интересов, забота только о себе, пренебрежение к соседу, тайные подозрения, а потом и открытые разногласия привели к разрыву между карфагенянами и испанцами. (11) Испанцами предводительствовал Кердубел, открыто советовавший сдаться; начальником пунийских вспомогательных отрядов был Гимилькон; Кердубел, тайно заручившись словом Сципиона, выдал их и весь город римлянам. (12) Эта победа была не такой кровавой: и вина кастулонцев была не столь велика, и добровольная сдача смягчила гнев победителей.

21. (1) После того Сципион послал Марция покорить и подчинить власти Рима не до конца еще укрощенных варваров, а сам вернулся в Новый Карфаген, чтобы исполнить обет, данный богам, и устроить в память отца и дяди гладиаторские игры. (2) Гладиаторы были не такие, каких обычно набирают ланисты[79]: не купленные на рынке рабы и не те свободные, что торгуют своей кровью. (3) Вступали в поединок по доброй воле, и платы здесь не полагалось. Одних послали царьки – явить пример доблести, присущей их племени; (4) другие вызвались сами из расположения к вождю; третьих ревность или противоборство побуждали вызвать соперника или не отказаться от вызова. (5) Те, кто не мог или не хотел мирно покончить спорное дело, уговаривались решить его мечом: победитель получит то, о чем спорили. (6) Корбис и Орсуя, двоюродные братья, люди не из простых, а известные и знатные, оба притязали на главенство в городе Ибисе и объявили, что будут биться. (7) Корбис был старше; отец Орсуи только что был главой города – он получил это главенство от старшего брата после его смерти.

(8) Сципион хотел разобраться в их деле и успокоить разгневанных, но оба ответили, что уже отказали в посредничестве своим родичам; никто из богов и людей, кроме Марса, их не рассудит. (9) Старший был сильнее, младший – цветущий юноша; оба предпочитали умереть, лишь бы не подчиниться другому. Разнять одержимых было невозможно; удручающее зрелище показало собравшемуся войску, как пагубна жажда власти. (10) Старший, опытный и увертливый, легко одолел глупого юнца. После гладиаторских поединков даны были погребальные игры, какие можно было дать на деньги провинции и с лагерным оснащением.

22. (1) Между тем легаты делали свое дело: Марций перешел реку Бетис (местные жители называют ее Кертис[80]), два богатых города сдались ему без боя. (2) Город Астапа[81] всегда держал сторону Карфагена, но раздражало римлян не это – война к чему не принудит, – а какая-то особенная ненависть его жителей к Риму. (3) Не так этот город был расположен, не так укреплен, чтобы его защищенность поощряла жителей к дерзости, но прирожденная склонность к разбою побуждала их делать набеги на соседей – союзников Рима; ловить бродящих солдат, войсковую обслугу, купцов. (4) Дороги тут были опасными; даже большой обоз горожане, устроив засаду, окружили и перебили.

(5) Войско готовилось осаждать город; горожане, сознавая свои преступления и боясь сдаться такому грозному врагу, но не надеясь ни на свое оружие, ни на свои стены, решили поступить страшно, по-дикарски: (6) отвели на форуме место, снесли туда самое ценное имущество, посадили на эту кучу жен и детей, накидали вокруг дров и вязанок хвороста; (7) затем отдали приказ пятидесяти вооруженным юношам: пусть они, пока исход битвы не ясен, охраняют здесь это имущество и тех, кто им дороже имущества. (8) Если же поймут, что враг выигрывает, что город будет вот-вот взят, то пусть знают, что все, кого они сейчас видят идущими в битву, встретят смерть в бою, (9) а их заклинают всеми богами, вышними и подземными, помнить о свободе, которой сегодня славной ли смертью, позорным ли рабством будет положен конец, и ничего не оставить свирепству врага. (10) Меч и огонь – в их руках, так пусть лучше дружеские и верные руки истребят то, что обречено гибели, пусть ничто не достанется врагу на глумление. (11) Увещевания завершались грозным проклятием тем, кого надежда или малодушие отвратят от принятого решения.

Распахнули ворота и с громким криком стремительно строем вынеслись из города. (12) Против ворот не было выставлено надежных караулов, ведь никому и в голову не приходило, что горожане осмелятся выйти из своих стен; врага встретили несколько конных отрядов и легковооруженные воины, спешно вызванные из лагеря. (13) Сражение шло беспорядочно, но лихим и яростным было нападение; всадники, первыми встретившие неприятеля, были отброшены. Это испугало легковооруженных; сражение докатилось до самого вала, если бы легионы, сила и цвет войска, быстро не выровняли строй. (14) Началось смятение: враг в слепом неистовстве кидался навстречу смерти; старые солдаты стойко сопротивлялись безумному натиску: убивая передних, они остановили напор неприятеля. (15) Чуть позже римляне попытались перейти в наступление, но, видя, что никто не отступает, что каждый из врагов решил умереть на том месте, где стоит, они раздвинули строй (при их многочисленности это было нетрудно), обогнули фланги врага и, окружив, перебили всех до единого.

23. (1) Но здесь в пылу сражения и по праву войны убивали разъяренных врагов, только что наладивших, а теперь оказывавших вооруженное сопротивление; (2) ужасной была другая бойня – в городе. Тут свои же сограждане избивали безоружных и беззащитных женщин и детей; в пылающий костер бросали часто еще живых; потоки крови гасили пробивающееся пламя. Наконец, устав от этого горестного избиения, юноши сами, как были, с оружием, бросились прямо в пламя. (3) Тут как раз появились победители-римляне. Увидав столь страшное зрелище, они сначала остолбенели, (4) но вот в груде прочих вещей блеснуло золото и серебро; по природной человеческой жадности солдаты хотели выхватить его из огня; одних охватило пламя, других опалило жаром костра; отойти было некуда – сзади напирала огромная толпа. (5) Так огнем и мечом истреблен был город Астапа, и римляне ничем не поживились. Остальные города этого края в страхе сдались Марцию, и он привел победоносное войско назад в Карфаген к Сципиону.

(6) В эти же дни пришли перебежчики из Гадеса: они обещали, что предадут римлянам город, а также карфагенский гарнизон с его начальником и с флотом. (7) Магон после бегства задержался в Гадесе, привел туда корабли, находившиеся в Океане, и с помощью Ганнона, тамошнего начальника, набрал на африканском побережье, и по ближайшим местам Испании значительные отряды вспомогательных войск. (8) Договоренность с перебежчиками была скреплена клятвами, и Марций с когортами легковооруженных, а Лелий с семью триремами и одной квинкверемой были отправлены вести, действуя сообща, морскую и сухопутную войну.

24. (1) Сципион опасно заболел; молва преувеличила опасность (каждый к тому, что услышал, что-то еще добавлял по свойственной людям страсти намеренно раздувать слухи) – взволновалась вся провинция, и особенно ее дальние области. (2) Сколько бедствий, умри Сципион, пережила бы Испания, если от пустых разговоров поднялась такая буря. (3) Союзники не сохранили верности, войско забыло о долге. Мандоний и Индибилис, уже мнившие себя по изгнании карфагенян царями Испании, обманулись в своих надеждах. (4) Однако они подняли лацетанов[82], своих сторонников, и кельтиберскую молодежь и – как враги – опустошили земли свессетанов и седетанов[83], римских союзников.

(5) Другой мятеж – гражданский – возник в римском лагере под Сукроном[84]. Там находилось восемь тысяч солдат, охранявших племена, живущие по сю сторону Ибера. (6) Волнения начались еще раньше, чем до солдат дошли смутные слухи о болезни Сципиона. Длительное безделье, как водится, породило распущенность; солдатам, привыкшим во вражеской стране жить, не стесняя себя, жизнь без войны показалась скудной. (7) Сначала разговоры велись втихомолку: если в провинции идет война, то что же им делать среди замиренных племен? А если война окончена и провинция покорена, почему их не отправляют в Италию? (8) Жалованья требовали с наглостью, не подобающей воинам; караульные громко ругали трибунов, обходивших посты; некоторые ночью выходили пограбить мирных соседей, а под конец и днем открыто покидали лагерь без отпуска. (9) Не военный порядок, не правила, не распоряжения начальства – все вершили солдатская прихоть и произвол. (10) Облик римского лагеря все-таки сохранялся, хотя лишь в одном: солдаты, рассчитывая, что трибуны заразятся безумием и станут их соучастниками в неповиновении и мятеже, не препятствовали им творить суд на главной площади лагеря, спрашивали у них пароль и шли, как положено, в караул. (11) Отняв у командиров власть, они, сами распоряжаясь, сохраняли видимость послушания.

(12) Мятеж разразился, когда трибуны стали укорять солдат за происходившее и попытались им воспротивиться; солдаты поняли, что трибуны заодно с ними не будут, (13) и выгнали их сначала с главной площади, а вскоре и вовсе из лагеря. С общего согласия солдаты вручили власть зачинщикам мятежа простым солдатам Гаю Альбию из Кал и Гаю Атрию, умбрийцу. (14) А те, не довольствуясь отличиями трибунского звания, дерзнули присвоить себе знаки высшей власти: фаски и топоры; им не пришло в голову, что розги и топоры, которые несли перед ними на страх другим, грозят им самим – их головам и спинам. (15) Понапрасну поверив в смерть Сципиона, они в ослеплении не сомневались, что, как только молва о ней разнесется по всей Испании, вспыхнет война. (16) При таком смятении, считали они, можно и требовать от союзников денег, и грабить ближайшие города – в общем беспорядке, когда всякий готов на всякое, им все сойдет с рук.

25. (1) Ждали, вот-вот придут свежие вести не только о смерти, но даже о похоронах Сципиона. Никто, однако, не появлялся, пустые слухи затихали; стали доискиваться, кто пустил их первый. (2) Все отрекались – каждый хотел показать, что ничего такого он не выдумывал, а только попусту поверил другим; главари мятежа сами убрали знаки своей призрачной власти и с ужасом думали о настоящей, законной, которая им грозит. (3) Мятеж загасал: верные люди приносили известия сначала о том, что Сципион жив, потом, что он даже здоров, и тут семь военных трибунов прибыли от самого Сципиона. (4) Солдаты сначала встретили их враждебно, потом успокоились, видя, как ласково разговаривают трибуны со знакомыми им воинами. (5) Трибуны сначала обходили палатки, а затем на главной площади лагеря, видя, как солдаты беседуют, собравшись в кружки, обратились к ним, не столько обвиняя их, сколько расспрашивая, в чем причина их внезапного гнева и возмущения. (6) Из толпы стали кричать, что жалованье не выплачивается в срок, что именно их доблестью после гибели обоих войск и обоих военачальников, после преступления илитургийцев[85] спасена честь римского имени, удержана провинция их доблестью, но илитургийцы наказаны, но нету того, кто отблагодарил бы солдат. (7) На эти жалобы им ответили, что просьба их справедлива и будет доложена Сципиону; что трибуны рады, коль скоро не произошло худшего и непоправимого; что по милости богов и Публий Сципион, и государство могут их отблагодарить.

(8) Сципион привык к войне, но с мятежом дела еще не имел: он беспокоился, как бы не перешло войско меру в прегрешениях, а он – в наказаниях. (9) Сейчас он решил действовать, как и вначале, мягко; разослав сборщиков по городам, платившим дань, он подал солдатам надежду на близкую выплату жалованья. (10) Вскоре объявлено было и распоряжение: явиться за жалованьем в Карфаген: всем вместе или порознь – как хотят. (11) Мятеж угасал уже сам по себе, конец ему положен был тем, что испанцы, собравшиеся было воевать, успокоились: Мандоний и Индибилис, получивши известие, что Сципион жив, отказались от своего замысла и вернулись домой. (12) Никто – ни граждане, ни чужеземцы – не поддержал бы теперь безумную затею мятежников. (13) Они перебрали всякие возможности и решили, что самое верное – отдаться на волю Сципиона; он, конечно, разгневан, но не надо отчаиваться в его милосердии: он прощал даже врагам, с которыми воевал. (14) Ну а от их мятежа никому вреда не было; крови не пролито, жестокостей не совершено – нельзя их жестоко наказывать: люди, оправдывая себя, бывают удивительно красноречивы. (15) Солдаты колебались, как им идти за жалованьем: отдельными когортами или все вместе. Решили идти всем вместе – так будет безопаснее.

26. (1) Как раз в те дни, когда они это обсуждали, шел совет в Новом Карфагене: (2) спорили, наказать ли только главарей мятежа (их было не больше тридцати пяти) или за подавшую гнусный пример измену – это ведь больше чем мятеж – покарать многих. (3) Победило решение более мягкое: ограничиться наказанием главных виновников, остальным хватит порицания. (4) Совет распустили – собран он был будто бы для того, чтобы обсудить, как быть с Мандонием и Индибилисом. Войску, стоявшему в Новом Карфагене, велено было выступить с запасом продовольствия на несколько дней; (5) семь трибунов, которые раньше приходили в Сукрон успокаивать мятежников, теперь были посланы навстречу мятежному войску, им сообщили имена (каждому по пять имен) главных зачинщиков, (6) которых следовало через надежных людей ласково пригласить в гости, напоить допьяна и уснувших связать.

(7) Мятежники были уже недалеко от Нового Карфагена, когда от встречных услышали, что на следующий день все войско во главе с Марком Силаном отправляется в область лацетанов[86]. Это известие не только избавило их от страха, тайно жившего в их сердцах, но и чрезвычайно обрадовало: Сципион, думалось им, остался один, и не они, а он окажется в их власти. (8) Солнце уже садилось, когда они, войдя в город, увидели другое войско, готовящееся выступить в дорогу. (9) Их встретили нарочно составленной речью: они пришли кстати и обрадуют командующего своим приходом, так как другое войско вот-вот уйдет; пусть они пока подкрепятся и отдохнут. (10) По приказу трибунов надежные люди пригласили в гости главарей мятежа и без всякого шума схватили и связали их. (11) Перед рассветом стал выезжать обоз войска, будто бы отправляющегося в путь; войско двинулось на рассвете, но у ворот было задержано, и ко всем воротам направлены были часовые, чтобы никто не мог выйти из города.

(12) Солдат, пришедших накануне, созвали на сходку; они сбежались на форум к трибуналу[87] с видом наглым, рассчитывая еще припугнуть выкриками. (13) Командующий взошел на трибунал, и тут же вооруженные солдаты, отозванные от ворот, подойдя сзади, окружили безоружную толпу. (14) Вся наглость исчезла; мятежники признавались потом: ничто так их не испугало, как здоровый цвет лица Сципиона (они-то думали, он истомлен болезнью) и выражение его лица: они не помнили, чтобы оно бывало таким даже перед боем.

(15) Сципион сидел молча, пока не возвестили, что главари мятежа приведены на форум и все приготовлено.

27. (1) Глашатай велел всем замолчать, и Сципион начал: «Никогда я не думал, что не буду знать, как обратиться к моему войску; (2) я, правда, больше действовал, а не упражнялся в речах, но, живя почти с детства среди солдат, я хорошо освоился с воинским духом. (3) Не могу придумать, как говорить с вами, не нахожу слов, не знаю, каким именем я должен вас называть. (4) Граждане? Вы изменили своему отечеству. Воины? Вы отвергли власть и ауспиции начальника; вы попрали святость присяги. Враги? Узнаю фигуры, лица, одежду, весь облик моих сограждан; вижу дела, слова, замыслы, настроения врагов. (5) Вы хотели того же, чего илергеты и лацетаны, надеялись на то, на что и они. Но они пошли за Индибилисом и Мандонием, за людьми царственного достоинства, а вы вручили власть и право ауспиций умбрийцу Атрию и Альбию из Кал. (6) Скажите, что не все вы этого хотели, что обезумели и бушевали немногие, и я охотно тому поверю: если бы все войско было виновно, какие потребовались бы искупительные жертвы!

(7) Я неохотно касаюсь этих ран, но излечить их можно, только ощупав. Карфагеняне изгнаны из Испании, и нигде по всей провинции, думал я, (8) не найти человека, которому жизнь моя была бы ненавистна: я вел себя не только с союзниками, но и с врагами не так, чтобы меня ненавидели. (9) И вот в моем лагере – как ошибался я в своих мыслях! – слух о моей смерти принимают с удовольствием: ее ждут не дождутся. (10) Не думаю, чтобы это злое чувство испытывали все, – если бы я поверил, что все мое войско желало моей смерти, я тут же на глазах у вас умер бы: зачем жить мне, если мои сограждане и солдаты меня ненавидят? (11) Всякая толпа, однако, похожа на море: оно неподвижно, но его могут всколыхнуть и легкий ветерок, и ураган; так и у вас: то все было спокойно на сердце, а то вдруг буря – виноваты во всем те, с кого началось это безумие, вы им заразились и потеряли разум. (12) По-моему, вы и сегодня не понимаете, до чего дошли вы в своем безумии, как виноваты передо мной, перед родиной, перед своими родителями и детьми, перед богами, свидетелями вашей присяги, перед воинским обычаем и военным порядком предков, перед величием высшей власти.

(13) Не говорю о себе: вы вовсе не жаждали моей смерти и только по легкомыслию на нее рассчитывали; да наконец нечего удивляться, что солдатам надоело быть под командованием такого человека, как я. Но в чем провинилась перед вами отчизна, что вы согласились предать ее, действуя заодно с Индибилисом и Мандонием? (14) Чем виноват римский народ, что от трибунов, избранных народным голосованием, вы отобрали власть, отдали ее частным лицам? Мало этого: римское войско отдало фаски своего командующего людям, у которых никогда не было даже раба, которым командовать. (15) В палатке военачальника расположились Альбий и Атрий; сигналы трубили от них; о пароле справлялись у них. Они сидели на трибунале Публия Сципиона, им прислуживал ликтор; перед ними раздвигали толпу, несли фаски и топоры. (16) Каменный дождь, молнию, что-нибудь поразившую, рождение странных зверенышей вы считаете зловещими предзнаменованиями. Так вот оно – злое предзнаменование, которое не отвратить никакими жертвами, никакими молебствиями – только кровью тех, кто дерзнул на подобное преступление.

28. (1) И вот, хотя всякое преступление безрасчетно, мне все же хотелось бы знать, в чем был замысел вашего безбожного злодеяния? На что вы рассчитывали? (2) Когда-то один легион был отправлен охранять Регий; солдаты перебили городскую знать и десять лет хозяйничали в богатом городе[88]. (3) За это преступление весь легион – четыре тысячи человек – был обезглавлен на римском форуме[89]. (4) А предводителем их был не умбриец Атрий (имя зловещее!)[90], не то солдат, не то торговец при войске, а Деций Вибеллий, военный трибун, и они не объединились с врагами римского народа – с Пирром или самнитами и луканцами. (5) Вы сговаривались с Индибилисом и Мандонием и собирались идти воевать вместе с ними. (6) Кампанцы[91] думали, что они вечно будут жить в Капуе, отнятой ими у старых ее обитателей, этрусков; мамертинцы – в Мессане[92], в Сицилии; тот легион – в Регии, но никто из них не собирался тревожить войной ни римский народ, ни союзников римского народа. (7) Или собираетесь вы поселиться в Сукроне? Да если бы я, полководец, замиривши провинцию, уехал отсюда, оставив вас здесь, вам пришлось бы взывать и к богам, и к людям, – вам не было бы возврата к вашим женам и детям. (8) Вы, правда, выбросили из сердец ваших память и о них, и об отчизне, и обо мне; я хочу проследить, как дошли вы до вашего преступного решения, не вполне же безумного. (9) Я жив, цело войско, с которым я в один день взял Новый Карфаген, с которым наголову разбил и прогнал из Испании четыре карфагенских войска с их предводителями[93], – и вы, восемь тысяч человек, – все вы стоите, конечно, меньше, чем Альбий и Атрий, которым вы подчинились, – или вы надеялись вырвать у римского народа Испанию, его провинцию? (10) Чтоя? Вы обидели меня только тем, что сразу поверили, будто я умер. (11) А если бы я умирал, разве со мною погибало бы и государство, разве со мной предстояло бы рухнуть могуществу римского народа? Да не попустит всемогущий Юпитер, чтобы город, который воля богов создала вечным[94], оказался таким же бренным, как это мое смертное тело. (12) Фламиний, Павел, Гракх, Постумий Альбин, Марк Марцелл, Тит Квинкций Криспин, Гней Фульвий, мои Сципионы, пусть все эти славные полководцы погибли в одной войне, но римский народ есть и будет, а умрут еще тысячи: одни от меча, другие от болезни, – но разве со мною похоронили бы и государство? (13) Вы сами здесь, в Испании, когда оба полководца – мой отец и дядя – были убиты, поручили Септиму Марцию вести вас против недавних победителей – карфагенян. Но зачем я это говорю, разве Испания осталась бы без вождя? (14) Разве нету Марка Силана, присланного в Испанию и облеченного теми же правами и той же властью, что я? Разве нету легатов – моего брата Луция Сципиона и Гая Лелия, – которые постояли бы за величие римской державы? (15) Можно ли сравнить войско с войском, вождей с вождями – и по достоинству, и по делу, которому они служат? И будь вы сильнее, вы подняли бы оружие против отчизны, против сограждан? Захотели бы, чтобы Италией распоряжалась Африка, а Карфаген – Городом римлян? Чем обидела вас отчизна?

29. (1) Кориолана некогда несправедливый суд и горестная ссылка заставили пойти на отчизну[95], но верность семье не позволила совершить преступление против родины. (2) Что вам не давало покоя? Печаль? Гнев? По болезни военачальника жалованье на несколько дней задержали – достаточная причина, чтобы объявить войну отчизне, чтобы изменить римскому народу и присоединиться к илергетам, чтобы надругаться над всем – божеским и человеческим? (3) Да, воины, вы действительно обезумели, моя телесная болезнь была не сильнее той, что овладела вашими умами. (4) Страшно представить себе, о чем думали люди, на что надеялись, чего хотели? Да будет все это, если возможно, смыто забвением, а если невозможно – покрыто молчанием.

(5) Моя речь, конечно, показалась вам горькой и страшной. Понимаете ли, насколько ваши дела страшней моих слов? И по-вашему, мне следует терпеливо снести все, что вы натворили, а вам не следует вынести даже рассказа об этом? (6) Хватит, однако, упреков. Забудьте их также легко, как забуду я. (7) Вы все, кающиеся в своих ошибках, наказаны достаточно, но Альбий из Кал, Атрий-умбриец и другие зачинщики мятежа смоют кровью свое преступление. (8) А вас, если вы образумились, зрелище их казни не огорчит, а даже обрадует: ни с кем не поступили они так жестоко, так по-вражески, как с вами».

(9) Едва он договорил, как внесли приготовленные орудия казни: страшно было смотреть, страшно слушать. (10) Войско, окружавшее сходку, ударило мечами в щиты; глашатай назвал имена осужденных решением совещания. (11) Их нагими вытащили на середину и показали все орудия казни: осужденных привязали к столбу, высекли розгами и обезглавили топорами. Присутствовавшие окаменели от страха: не только не раздалось голоса против жестокости казни; не было слышно ни вздоха. (12) Тела убрали, место очистили; военные трибуны поименно выкликали солдат: те повторяли за Сципионом слова присяги и получали свое жалованье. Таков был конец и исход мятежа в Сукроне.

30. (1) В это время Ганнон, префект[96] Магона, отправленный из Гадеса с небольшим отрядом африканцев, дошел до реки Бетис и, соблазняя испанцев платой, набрал и вооружил четыре тысячи юношей. (2) Его выгнал из лагеря Луций Марций; в суматохе схватки Ганнон потерял большинство солдат, а некоторые погибли при бегстве, когда конница преследовала рассеявшихся; сам Ганнон с несколькими людьми бежал.

(3) Пока это происходило на реке Бетис, Лелий прошел с флотом через пролив в Океан и пристал у Картеи. Это город на берегу Океана, там, где сразу за узким проходом открывается море[97]. (4) Гадес, как мы уже говорили, римляне рассчитывали взять без боя:[98] это обещали люди, приходившие из города в римский лагерь, но Магон, вовремя узнав об измене, схватил предателей и поручил претору[99] Адгербалу отвезти их в Карфаген. (5) Адгербал посадил заговорщиков на квинкверему и отправил ее вперед (она идет медленнее триремы), а сам с восемью триремами шел за ней на небольшом расстоянии. (6) Квинкверема уже входила в пролив, когда Лелий, тоже на квинквереме, выходил с семью триремами из картейской гавани; он сразу напал на Адгербала и его триремы, правильно рассчитывая, что квинкверема, схваченная в проливе быстрым течением, не сможет повернуть вспять. (7) Пунийца эта неожиданная встреча привела на короткий миг в замешательство, плыть ли за квинкверемой или повернуть на врага. (8) Это промедление лишило его возможности уйти от сражения. Расстояние между врагами уже сократилось до перелета дротика. Римляне нападали со всех сторон, а волны мешали управлять кораблями. Настоящей морской битвы не было: ничто не зависело от воли людей, их искусства, их замысла. (9) Все было во власти природы пролива: гребцы на кораблях противников напрасно боролись с течением; убегающий корабль поворачивало водоворотом назад и несло на победителей; преследователя, попавшего против течения, обращало вспять, как беглеца. (10) Корабль, который старался пробить носом вражеский корабль, внезапно оказывался повернут в сторону и сам получал удар; другой, было подставившийся неприятелю, вдруг круто поворачивался к нему носом.

(11) Сражением между триремами управлял случай, и никто не получил перевеса, но квинкверема римлян, то ли более тяжелая и устойчивая, то ли лучше управляемая более многочисленными гребцами, легче проводившими ее сквозь водовороты, потопила две триремы, а у третьей, проносясь мимо, снесла все весла. (12) Она догнала бы и уничтожила и остальные триремы, но Адгербал поднял паруса и увел оставшиеся пять кораблей в Африку.

31. (1) Лелий вернулся в Картею победителем и тут услышал о том, что произошло в Гадесе: измена раскрыта, заговорщики отправлены в Карфаген; надежды рухнули. (2) Он послал гонца к Луцию Марцию: нечего зря терять время, сидя под Гадесом, надо вернуться к Сципиону. Через несколько дней оба вернулись в Новый Карфаген. (3) С их отбытием Магон, которого угнетал страх перед нападением с моря и суши, вздохнул свободно, а услышав о восстании илергетов, даже вознадеялся возвратить Карфагену Испанию. (4) Он послал к карфагенскому сенату гонцов, чтобы те, всячески преувеличив важность и мятежа легионеров в лагере римлян, и отпадения их союзников, просили бы прислать подмогу, чтобы с нею можно было восстановить завещанную отцами власть над Испанией.

(5) Мандоний и Индибилис, вернувшись в свои владения, сидели до поры тихо и ждали, чем кончится дело о мятеже: если римским гражданам отпустят вину, то, верно, отпустят и им. (6) Когда же разошлась молва о жестокой казни, оба царька решили, что за свою вину и они понесут такое же наказание. (7) Они вновь призвали к оружию своих соплеменников, объединились с прежними союзниками и с пехотой в двадцать тысяч человек и двумя с половиной тысячами всадников вступили в область седетанов[100], где стояли лагерем раньше, в начале восстания.

32. (1) Сципион выплатил жалованье всем подряд – и виноватым, и невиновным, милостиво глядел на всех, со всеми милостиво разговаривал и легко вновь завоевал сердца солдат. (2) Прежде чем двинуться из Нового Карфагена, он созвал сходку и обрушился на вероломство восставших царьков. (3) Он идет наказать это преступление, заявил Сципион, на душе у него легко, и настроение совсем иное, чем было еще недавно, когда он старался образумить своих сограждан. (4) Тогда он словно вонзил меч в собственное сердце: он плакал и стонал, когда тридцать человек своей жизнью искупили легкомыслие или вину восьми тысяч[101]. Теперь он идет бить илергетов. (5) Они уроженцы не его страны и ничем с ним не связаны; узы дружбы, его с ними соединявшие, они сами разорвали своим преступлением.

(6) «А в своем войске, – не говоря о том, что оно состоит только из граждан, союзников и латинов, – я не вижу (это меня особенно трогает) ни одного солдата, которого бы не привел из Италии либо мой дядя Гней Сципион (он был первым римлянином, пришедшим в эту провинцию), либо мой отец, консул, либо я сам. (7) Все вы привыкли к имени Сципионов, к их ауспициям, и я хотел бы привести вас на родину, на триумф, вами заслуженный. И вы поддержите меня при выборах в консулы, как если бы дело шло о почести, общей для нас.

(8) Что касается нынешнего похода, то считать его войной – значит не помнить, что свершено вами раньше. Магон, сбежавший с несколькими кораблями за край земли, на остров, омываемый Океаном[102], тревожит меня, ей-ей, больше: (9) он карфагенский военачальник, а с ним – пусть и малое – пунийское войско. А тут – разбойники и главари разбойников; опустошить землю соседей, сжечь их дома, угнать их скот – на это у них сил хватает, но правильное сражение и боевой строй не для них: они будут биться, рассчитывая больше на проворство в бегстве, чем на свое оружие. (10) Я решил подавить илергетов прежде, чем удалюсь из Испании, не потому, что они опасны и там всегда может вспыхнуть война. (11) Прежде всего, нельзя оставить безнаказанным такое преступное отпадение; нельзя, чтобы говорили, будто в провинции, замиренной благодаря доблести и удаче, оставлен враг. (12) Итак, с помощью богов пойдем не то чтобы вести войну (сражаться мы будем не с равным противником), а наказывать негодяев».

33. (1) Закончив эту речь, Сципион приказал солдатам готовиться к завтрашнему выступлению; через десять дней он дошел до реки Ибер, и на четвертый день после перехода через реку расположился лагерем на виду у врага. (2) Перед лагерем была поляна, окруженная горами. В эту долину Сципион, желая раззадорить варваров, велел пригнать скот, у них же по большей части и угнанный, а в помощь погонщикам послал копейщиков. (3) Битва началась с их вылазок, (4) и Сципион велел Лелию ударить на врага с конницей, притаившейся пока за отрогом горы – отрог этот был очень кстати. Ничто не задержало сражения. Испанцы бросились к скоту, замеченному издали, копейщики бросились на испанцев, занятых добычей: (5) сначала они навели страх дротиками; затем бросили это легкое оружие, которым скорее дразнят врага, чем решают битву, обнажили мечи и схватились с неприятелем врукопашную. Исход сражения пехотинцев оставался сомнительным, пока не подоспели конники: (6) они не только смяли идущего на них врага; некоторые, обогнув холм, окружили испанцев; убито было больше, чем обычно бывает в легких схватках.

(7) Поражение не уменьшило мужества варваров, а только распалило их гнев. Не желая казаться побитыми, они на следующий день с рассветом вышли в боевом строю. (8) Узкая, как было сказано, долина не могла вместить все войско; вся конница и около двух третей пехоты приготовились к бою; остальная пехота стояла на склоне холма. (9) Сципион решил, что такое место ему выгодно; во-первых, римлянин будет сражаться в тесноте, пожалуй, лучше, чем испанец; во-вторых, неприятелю придется развертывать все свои силы там, где они разместиться не смогут. И Сципион принял новое решение: (10) ему не удастся в такой теснине поставить конницу за флангами, а испанцам их конница, поставленная в долине вместе с пехотой, будет бесполезна. (11) Он приказал Лелию провести всадников по холмам как можно незаметнее, окружить долину и не вмешиваться в сражение пехотинцев. (12) Сам он всю пехоту обратил на врага, впереди поставил четыре когорты: развернуть строй шире он не мог.

(13) Сражение Сципион начал незамедлительно, чтобы испанцы в пылу боя не заметили всадников, шедших через холмы. Враги поняли, что обойдены, только услышав сзади шум конной битвы. (14) Шло два разных сражения: вдоль всей равнины бились пехота с пехотой и конница с конницей.

(15) У испанцев ни пеший не мог помочь конному, ни конный пешему: пехотинцы, легкомысленно завязавшие бой на равнине, полагаясь на конницу, гибли; всадники были окружены и не могли устоять ни против напиравшей спереди римской пехоты – испанская вся полегла, ни против конницы, теснившей их с тыла. Они долго отбивались, не слезая с коней, которых поставили в круг, и были все до одного перебиты. Из испанских всадников и пехотинцев, сражавшихся в этой долине, в живых не осталось ни одного. (16) Третья часть пехоты, стоявшая на холме и спокойно наблюдавшая за битвой, но в ней не участвовавшая, бежала: было для этого и место, и время. Среди бежавших были и сами царьки, в суматохе заблаговременно выскользнувшие из окружения.

34. (1) В тот же день взяли испанский лагерь, кроме прочей добычи там было захвачено около трех тысяч человек. (2) Римлян и союзников пало в этом сражении около тысячи двухсот человек, раненых было больше трех тысяч. Победа стоила бы меньшей крови, если бы сражались на месте более открытом, откуда легко было бы бежать.

(3) Индибилис забросил свои военные планы и решил, что самое верное в его бедственном положении – обратиться к уже испытанному великодушию Сципиона и его честности. (4) Он отправил к нему своего брата Мандония, который, припав к коленям Сципиона, обвинил во всем роковое безумие времени: словно какая-то чумная зараза лишила рассудка не только илергетов и лацетанов, но и римских солдат в их лагере. (5) И для него, Мандония, и для его брата, и для их племени все сейчас зависит от Сципиона: захочет он, и они возвратят ему жизнь, от него, Публия Сципиона, и полученную;[103] или же, дважды им спасенные, навек посвятят жизнь ему одному. (6) Раньше, не зная, сколь Сципион великодушен, они в своем деле полагались лишь на себя, теперь вся их надежда на милосердие победителя.

(7) У римлян было старинным правилом: народ, с которым не было ни скрепленного договором союза, ни дружбы на равных условиях, считать сдавшимся и замиренным, только когда он выдаст все божеское и человеческое, пришлет заложников, отдаст оружие и когда по его городам поставят римские гарнизоны. (8) Сципион, осыпав упреками присутствующего Мандония и отсутствующего Индибилиса, сказал, что они погубили себя – и поделом – своим злодеянием, но останутся жить по его и народа римского милости; (9) он не отнимет у них оружия и не потребует заложников – ведь он не из тех, кто боится восстания, пусть себе владеют оружием и будут спокойны. (10) Не над невинными заложниками будет при случае он свирепствовать, но над самими виновниками отпадения; он будет наказывать не безоружного, а вооруженного врага. А тем, кто на себе испытал превратность судьбы, он предлагает выбор: благосклонность римлян или их гнев. (11) Сципион отпустил Мандония, потребовав только денег, чтобы выплатить солдатам жалованье; (12) сам же, отправив Марция в Дальнюю Испанию и пославши Силана назад в Тарракон, задержался на несколько дней, пока илергеты отсчитали потребованную от них сумму, а затем с легковооруженным войском последовал за Марцием, который приближался уже к Океану.

35. (1) Переговоры с Масиниссой, давно уже начатые, откладывались по разным причинам: нумидиец хотел увидеться с самим Сципионом и скрепить договоренность рукопожатием; вот почему Сципиону потребовался такой долгий кружной путь. (2) Масинисса, находясь в Гадесе и узнав от Марция о приближении Сципиона, стал жаловаться, что лошади на острове[104] портятся, им недостает самого необходимого, они не наедаются досыта и другим животным из-за них не хватает корма, а конница его от безделья становится никуда не годной. (3) Жалобы эти побудили Магона отпустить Масиниссу на материк: пусть пограбит ближайшие испанские земли. (4) Переправившись, Масинисса послал вперед трех нумидийских вождей договориться о месте и времени переговоров с тем, чтобы Сципион двоих оставил при себе как заложников. Третьего Сципион отпустил привести Масиниссу, куда указано; он и Масинисса с немногими сопровождающими прибыли для переговоров. (5) Нумидиец и раньше, слушая о подвигах Сципиона, изумлялся ему; он создал в душе своей его образ, прекрасный и величественный; (6) при виде его он почувствовал почтение еще большее: величавость была у Сципиона прирожденной, отпущенные волосы ему шли; щегольства в нем не было – облик его был обликом мужа и воина. (7) Он был в расцвете сил; перенесенная болезнь словно обновила его и вернула ему юность во всей ее полноте и блеске.

(8) Нумидиец был сначала ошеломлен, а затем стал благодарить за своего племянника[105], говоря, что еще с того времени искал он случая, какого по милости бессмертных богов и не упустил. (9) Он хочет служить Сципиону и римскому народу и помогать ему так ревностно, как еще ни один иноземец; (10) он хотел этого и раньше, но в Испании, чужой, незнакомой ему стороне, он ничего не мог; другое дело, когда он окажется у себя на родине, где рассчитывает унаследовать отцовское царство. (11) Если римляне пошлют Сципиона военачальником в Африку, он надеется, что Карфагену скоро придет конец. (12) Сципион рад был и видеть его и слышать: он знал, что нумидийцы Масиниссы – главная сила всей вражеской конницы, и видел, что у юноши душа нараспашку. Был заключен союз, и Сципион отправился обратно в Тарракон; (13) Масинисса с разрешения римлян опустошил соседние земли, чтобы его отлучка на материк не казалась бессмысленной, и вернулся в Гадес.

36. (1) Магон отчаялся в испанских делах, утратив надежды, поданные ему сначала мятежом в римском лагере, потом отпадением Индибилиса, и собирался переправиться в Африку, когда от карфагенского сената пришел приказ перебросить в Италию флот, стоявший у Гадеса, (2) и, набрав как можно больше галльской и лигурийской молодежи, соединиться с Ганнибалом: нельзя допустить, чтобы война, начатая так стремительно и так успешно, кончилась ничем. (3) Магону доставили деньги из Карфагена, и сам он истребовал от гадитанцев сколько мог: он ограбил не только их казну, но и храмы[106], заставил всех частных лиц выдать золото и серебро.

(4) Магон шел вдоль берегов Испании; высадив недалеко от Нового Карфагена солдат и разграбив окрестные поля, он подвел флот к городу. (5) Солдаты просидели день на судах, а ночью были высажены на берег, и Магон повел их к той стороне стены, овладев которой римляне в свое время взяли город[107]. Он рассчитывал, что городской гарнизон слаб и что среди горожан найдутся люди, которые, надеясь на переворот, начнут действовать. (6) Между тем прибежали перепуганные гонцы с известием: враг тут, поля грабят, сельские жители бегут; (7) днем видели флот, и, конечно, он стал перед городом не без причин. Вооруженные люди стояли наготове за воротами, обращенными к открытому морю и к лагуне[108].

(8) Когда вражеские солдаты вперемешку с матросами нестройной толпой подошли к стене, шумом возмещая нехватку сил, ворота внезапно раскрылись и оттуда с криком выбежали римляне. (9) Враги дрогнули при первом же столкновении и от первых же дротиков побежали; их преследовали до самого берега, многих убили. (10) Если бы стоявшие у берега корабли не приняли перетрусивших беглецов, никто бы не уцелел в сражении и бегстве. (11) В себя не пришли и на кораблях: чтобы римляне не ворвались на суда вместе с бежавшими, стали убирать лестницы[109], рубить концы и якорные канаты[110], только бы не задержаться с отплытием. (12) Многие плывшие к кораблям, не разбирая в темноте, куда стремиться, чего избегать, погибли жалкой смертью. (13) На следующий день Магон с флотом бежал назад к Океану; между стеной и берегом перебито было около восьмисот человек и найдено около двух тысяч щитов, мечей и другого оружия.

37. (1) Магон возвратился к Гадесу, но туда его не впустили; тогда он, поставив свой флот у Кимбии (это место недалеко от Гадеса), послал в город гонцов: (2) почему перед ним, союзником и другом, ворота закрыты? Горожане оправдывались тем, что сделано это было из страха перед толпой, раздраженной грабежами, которые учинили солдаты, сошедшие с кораблей. Магон выманил гадитанских суфетов[111] (высшее должностное лицо у пунийцев) и квестора для переговоров и велел их жестоко бичевать и распять. (3) Потом с кораблями направился он к Питиусе[112], острову, отстоящему от материка миль на сто; тогда его населяли пунийцы. (4) Флот встретили гостеприимно и не только щедро снабдили продовольствием, но и пополнили войско Магона вооруженной молодежью. Ободренный Магон отплыл к Балеарским островам – расстояние тут около пятидесяти миль[113]. (5) Балеарских островов два: один больше, он богаче оружьем, мужами;[114] есть там и гавань, где Магон рассчитывал спокойно перезимовать: осень уже подходила к концу. (6) Флот, однако, встретили так враждебно, словно обитатели острова были римляне. Праща и сейчас – главное метательное оружие балеарцев, а тогда они другого и не знали; зато в обращении с этим оружием они превосходят все другие народы. (7) На приближающийся к острову флот посыпался такой густой град камней, что Магон не осмелился войти в гавань и повернул в открытое море (8) к меньшему из Балеарских островов: он плодороден, но мужами и оружием не так силен. (9) Пунийцы, высадившись, стали лагерем повыше гавани, в безопасном месте; городом овладели без сопротивления; Магон набрал две тысячи вспомогательного войска и отправил его в Карфаген; корабли вытащили зимовать на сушу. (10) А гадитанцы, как только Магон отошел от их берегов, сдались римлянам.

38. (1) Вот что было свершено в Испании под командованием Публия Сципиона и при его ауспициях. Он передал провинцию Луцию Лентулу и Луцию Манлию Ацидину[115], а сам с десятью кораблями вернулся в Рим. (2) Сенат принял его вне города в храме Беллоны; Сципион поведал, сколько дано им сражений, сколько городов отнял он у врага, какие племена подчинил римскому народу. (3) Он отправился в Испанию сражаться с четырьмя военачальниками[116], имея против себя четыре победоносных войска, сейчас он не оставил на испанской земле ни одного карфагенянина. (4) За все, им свершенное, он надеется получить триумф, но не домогается его, поскольку известно, что до сего дня ни один человек, не занимавший еще должностей, триумфа не получал. (5) По окончании сенатского заседания Сципион вошел в Город;[117] он внес в казну четырнадцать тысяч триста сорок два фунта серебра в слитках и очень много серебряных денег.

(6) Выборы консулов проводил Луций Ветурий Филон. Все центурии при общем одобрении провозгласили консулом Публия Сципиона. В сотоварищи был ему дан Публий Лициний Красс, главный понтифик. (7) Передают, что за всю войну на выборы не собиралось столько народа. (8) Приходили отовсюду не только подать голос, но и посмотреть на Сципиона; толпа стекалась и к его дому, и на Капитолий, когда он приносил в жертву сотню быков, обещанных Юпитеру в Испании. (9) Все были уверены, что как Гай Лутаций окончил прошлую войну с Карфагеном, так и Публиций Сципион покончит с нынешней, (10) и как выгнал он карфагенян из всей Испании, так выгонит их из Италии; ему прочили командование в Африке, словно с войной в Италии уже было покончено. (11) В преторы были выбраны два плебейских эдила – Спурий Лукреций и Гней Октавий – и два частных лица – Гней Сервилий Цепион и Луций Эмилий Пап. (12) На четырнадцатом году войны с Карфагеном [205 г.] в консульскую должность вступили Публий Корнелий Сципион и Публий Лициний Красс. Консулам назначены были провинции: Красс уступил Сципиону Сицилию без жеребьевки, так как его, главного понтифика, удерживало в Италии попечение о священнодействиях. Красс получил область бруттийцев. (13) Жеребьевкой распределены были обязанности между преторами; городская претура досталась Сервилию; Аримин (так называли Галлию[118]) – Спурию Лукрецию; Сицилия – Луцию Эмилию; Гнею Октавию – Сардиния.

(14) На Капитолии[119] собрался сенат. Публий Сципион доложил о делах; сенат постановил: игры, которые Сципион обещал дать во время солдатского мятежа в Испании, пусть дает из тех денег, которые он сам внес в казну.

39. (1) Сципион представил сенату послов из Сагунта. Самый старший из них начал так: «Мы претерпели тягчайшие бедствия, отцы-сенаторы, лишь бы до конца сохранить вам верность. О своих бедах мы не скорбим: ведь столько доброго сделали нам и вы, и ваши военачальники. (2) Ради нас вы начали эту войну и, начав, упорно ведете ее уже четырнадцатый год; вы нередко и сами оказывались на краю гибели, и карфагенян подвергали такой же опасности. (3) В Италии шла жесточайшая война с таким противником, как Ганнибал, и вы все же отправили в Испанию войско и консула, словно затем, чтобы подобрать обломки нашего кораблекрушения. (4) Публий и Гней Корнелии с того дня, как прибыли в Испанию, не упускали возможности сделать что-нибудь нам на пользу, а нашим врагам во вред. (5) Прежде всего они возвратили нам наш город;[120] по всей Испании они разослали гонцов разыскивать наших сограждан, распроданных в рабство, и возвратили им свободу. (6) Мы готовы были поверить, что злоключениям нашим конец, что вот оно, желанное счастье, когда Публий и Гней Сципионы, ваши военачальники, погибли на горе нам, едва ли не больше, чем вам.

(7) Из дальних мест вернулись мы на старое пепелище, казалось, лишь для того, чтобы еще раз увидеть гибель родного города и погибнуть с ним вместе. (8) Чтобы покончить с нами, не требовалось ни карфагенского полководца, ни карфагенского войска – нас истребили бы турдулы[121], застарелые наши враги, виновники первого разрушения нашего города. (9) И вдруг – нечаянно-негаданно – вы послали к нам Публия Сципиона, которого мы – счастливейшие из всех сагунтинцев – теперь видим консулом. Мы расскажем нашим согражданам, что видели его – нашу надежду, нашу силу, наше спасение. (10) Он взял в Испании много вражеских городов и всегда из захваченных там людей выбирал сагунтинцев и возвращал их на родину. (11) Турдетанов, а это такие враги, что, останься они в полной силе, Сагунту бы не уцелеть, он так укротил, что не только нам, но – не во вред будет сказано – и потомкам нашим они уже не страшны. (12) Разрушен город тех, кому в угоду был разрушен Ганнибалом Сагунт; их земля платит нам подать, и не столько доходы нас радуют, сколько отмщение.

(13) Принести благодарность за эти благодеяния, а больших мы не могли бы ни ждать, ни желать от бессмертных богов, и послал нас сенат и народ Сагунта. (14) Мы посланы также поздравить вас: в эти годы вы так воевали в Испании и Италии, что покорили Испанию не только до Ибера, но до самого Океана, до края света, а в Италии ничего не оставили пунийцам, кроме пространства, обведенного валом их лагеря. (15) Нам велено не только поблагодарить Юпитера Всеблагого Величайшего – хранителя Капитолийской крепости, но и (16) с вашего разрешения поднести ему в дар золотой венец за победу. Итак, если вам угодно, утвердите и закрепите своей властью все доброе, что сделали нам ваши военачальники».

(17) Сенат ответил сагунтинским послам: и разрушение, и восстановление Сагунта будет для всех народов примером обоюдной союзнической верности; (18) римские военачальники действовали правильно и в соответствии с волей сената: восстановили Сагунт, выкупили из рабства граждан Сагунта; все их благодеяния одобрены сенатом; принести дар на Капитолий разрешается. (19) Велено было предоставить послам помещение и содержание: каждого одарили не меньше чем десятью тысячами ассов[122]. (20) Сенату были представлены и другие посольства: их выслушали. (21) Сагунтинцы попросили разрешения посмотреть Италию – в той мере, в какой это безопасно. Им дали проводников и написали городам, пусть радушно примут испанцев. (22) Потом сенату было доложено о состоянии государства, о наборе войск, о распределении провинций[123].

40. (1) Пошел слух о том, что Африка без жеребьевки дается Публию Сципиону как новая провинция. Он и сам, не довольствуясь умеренной славой, говорил, что провозглашен консулом не для того, чтобы просто вести войну, но для того, чтобы ее закончить, (2) а это возможно, только если он переправится с войском в Африку, и буде сенат воспротивится тому, он обратится к народу. Этот замысел отнюдь не понравился влиятельнейшим сенаторам, но почти все они из страха ли или по расчету лишь тихо ворчали. (3) Попросили высказаться Фабия Максима.

«Я знаю,– сказал он,– многим из вас, отцы-сенаторы, кажется, что речь идет о деле, уже решенном, и нечего подавать свое мнение о провинции Африке, как будто о ней и слова еще не сказано. (4) Но, прежде всего, я не знаю, как это Африка закреплена за нашим мужественным и решительным консулом, ведь ни сенат не постановил быть ей на нынешний год провинцией, ни народ о том не распорядился[124]. (5) А если и закреплена, то не прав, я думаю, консул, который словно в насмешку предлагает сенату решить уже решенное, а не сенатор, который подает в свой черед мнение о рассматриваемом деле.

(6) Я не согласен, что надо торопиться с переправой в Африку, хотя и уверен, что подвергнусь упрекам двоякого рода. (7) Во-первых, в свойственной мне медлительности – пусть люди молодые называют ее трусостью и леностью, но не жалеть же о том, что доныне советы других всегда выглядели привлекательней, а мои оказывались полезней. (8) Во-вторых, в том, что я умаляю со дня на день растущую славу мужественнейшего консула и завидую ему. (9) Если от этого подозрения меня не спасает ни прожитая мною жизнь, ни мои нравы, ни диктатура и пять консульств[125], ни великая слава, приобретенная на войне и в гражданской жизни, слава, которой теперь не ищу, скорее пресыщен, то, может быть, от него избавит меня мой возраст. Могу ли я соперничать с человеком, который моложе даже моего сына? (10) В пору моей диктатуры, когда я, еще полный сил, находился в центре великих событий, никто ни в сенате, ни в народе не услышал от меня возражений против того, чтобы поносивший меня начальник конницы был неслыханным постановлением уравнен со мною во власти[126]. (11) Я предпочитал добиться своего делом, а не словами, чтобы он, чужим суждением поставленный со мной наравне, сам признался в моем превосходстве. (12) Мне ли, прошедшему весь путь государственных должностей, соперничать и состязаться с цветущим юношей! (13) Для чего? Для того чтобы мне, уставшему жить, не то что вести дела, поручили Африку, если ему в этом откажут? Моя слава при мне: с нею мне и жить, с нею и умереть. (14) Я не позволил Ганнибалу победить, чтобы смогли победить его вы, кто теперь полон сил.

41. (1) Прости меня, Публий Корнелий: людская молва никогда не была мне дороже государства, не дороже его благополучия и твоя слава. (2) Если бы в Италии не шла война или если бы враг был так ничтожен, что победой над ним не прославишься, то еще было бы можно, пожалуй, подумать, что человек, задерживающий тебя в Италии, хотя бы и ко благу государства, намерен отнять у тебя возможность прославиться. (3) Но Ганнибал со своим войском, целым и невредимым, четырнадцатый год держит Италию в осаде – не покажется ли жалкой тебе твоя слава, если этого врага, пролившего столько крови, заставившего нас пролить столько слез, ты, консул, не выгонишь из Италии, не завершишь войну и не будешь чтим так же, как Гай Лутаций, завершивший первую войну[127] с Карфагеном? (4) Разве Гамилькар как вождь был страшнее Ганнибала? Разве та война была страшней этой, разве та победа была славнее и значительнее, чем будет эта, – только бы одержать ее в твое консульство! (5) Разве прогнать Гамилькара из Дрепана и с Эрика[128] важнее, чем вытеснить пунийцев и Ганнибала из Италии? (6) И хотя ты больше дорожишь славой, которая у тебя есть, чем той, на которую только надеешься, что тебя больше прославит: вызволение ли Испании или Италии из войны?

(7) Ганнибал еще не в таком положении, чтобы можно было поверить, что предпочитающий другую войну руководствуется презрением, а не страхом. (8) А если ты снаряжаешься на войну с Ганнибалом, зачем тебе такой кружной путь: переправляться в Африку, рассчитывать, что он последует туда за тобой? Почему тебе не идти напрямик: туда, где Ганнибал сейчас, если уж ты стремишься к великой славе завершителя войны с Карфагеном? (9) Это естественно – сперва защитить свое, потом завоевывать чужое. Да будет мир в Италии раньше, чем война в Африке, и пусть страх сначала отпустит нас – потом пойдем устрашать других. (10) Если обе войны можно вести под твоим водительством и при твоих ауспициях, победи Ганнибала здесь, а там бери Карфаген; если вторая из этих побед и достанется новым консулам, то первая будет не только славней и значительнее. Именно она вызовет и поход на Карфаген.

(11) Не говорю здесь о том, что казне не под силу прокормить два разных войска: одно в Италии, другое в Африке; (12) а также о том, что нам ничего не останется на содержание флота и мы не сможем обеспечить себя продовольствием. Но кто же обманывается, кто же не видит надвигающейся опасности? Публий Лициний будет воевать в Италии, Публий Сципион – в Африке. (13) Ладно, а если – да сохранят нас все боги, страшно даже сказать, но ведь то, что однажды случилось, может опять случиться – Ганнибал победителем двинется к Городу, что ж нам тогда вызывать тебя, консула, из Африки, как Квинта Фульвия из Капуи[129]? (14) А можно ли положиться на военное счастье в Африке? Суди на примере твоих отца и дяди, погибших вместе с войсками за какие-нибудь тридцать дней. (15) И это – в стране, где за несколько лет они великими подвигами на суше и на море прославили на чужбине и римский народ, и вашу семью. (16) Мне не хватило бы дня, пожелай я исчислить царей и полководцев, неосмотрительно вступивших на беду себе и своим войскам во вражескую землю. (17) Афиняне, люди благоразумные, бросили свою войну в Аттике и по совету юноши[130], тоже деятельного и знатного, отправили в Сицилию большой флот и в одной морской битве навек надломили свое цветущее государство.

42. (1) Я привел здесь пример из истории другого народа, и очень давний. Но послушаемся урока, преподанного нам этой самой Африкой и столь превратной судьбой Марка Атилия[131]. (2) Смотри, Публий Корнелий, как бы тебе, когда ты с открытого моря увидишь Африку, не показалась Испания детской игрой и забавой[132]! (3) Разве не так? Ты плыл по замиренному морю вдоль берегов Италии и Галлии; остановился с флотом в Эмпориях[133], союзном городе; высадил там солдат и повел их по безопасным местам к Тарракону, к союзникам и друзьям римского народа; (4) из Тарракона путь шел через сторожевые стоянки римлян; у Ибера стояли войска твоего отца и дяди, разъяренные бедствием – гибелью того и другого вождей. (5) С ними был известный Луций Марций, начальник, выбранный солдатами в спешке и на время[134], но, будь он украшен знатностью рода и облечен законной властью, ни в чем не уступил бы он славным военачальникам. Новый Карфаген взят был совсем без труда – ни одно из трех пунийских войск не защищало союзников. (6) Что до остального, то я не умаляю сделанного тобой, но все это несравнимо с войной в Африке, где нет ни гавани, открытой для наших судов, ни замиренной области, ни союзного города, ни дружественного царя; нигде нету такого места, чтобы обосноваться и оттуда уже начинать военные действия. (7) Куда ни посмотришь, все неприязненно и враждебно.

Можешь ли ты довериться Сифаку и нумидийцам? Однажды поверил и хватит! Неосмотрительность не всегда удачлива; а люди коварные соблюдают слово в делах маловажных, чтобы нарушить при удобном случае и за хорошую плату. (8) Твоего отца и дядю убили враги – после того как их обманули союзники-кельтиберы. И тебе самому Магон и Газдрубал, неприятельские вожди, были не так опасны, как друзья Индибилис и Мандоний. (9) Ты и нумидийцам доверишься, узнав, что свои солдаты способны поднять мятеж? И Сифак, и Масинисса в Африке предпочитают собственную власть карфагенской, но владычество карфагенян они предпочтут всякому другому. (10) Сейчас они соперничают друг с другом и готовы грызться за любой пустяк – внешний враг далеко, и бояться нечего, – но покажи им римское оружие и чужеземное войско, все кинутся тушить пожар, всем угрожающий. (11) И те же самые карфагеняне защищали Испанию иначе, чем будут защищать стены родного города, храмы богов, алтари и домашние очаги; ведь тогда идущего в бой будет провожать полная тревоги жена, прибегут маленькие дети.

(12) А если карфагеняне, вполне доверяющие и единодушию Африки, и союзным царям, и своим стенам, увидят, что ни тебя, ни твоего войска в Италии нет? Не отправят ли они сами в Италию новое войско из Африки, (13) не прикажут ли Магону, который со своим флотом покинул Балеары и уже плывет вдоль лигурийских берегов, идти на соединение с Ганнибалом? (14) Не переживем ли мы тот же ужас, какой переживали недавно, когда Газдрубал переправился в Италию? Ты собираешься не только Карфаген, но и всю Африку держать в осаде своим войском, а Газдрубала ты упустил, и он перешел в Италию? (15) Ты скажешь, он был тобою разбит; тем более – ради тебя, не только ради государства, – я предпочел бы, чтобы разбитому врагу не было дороги в Италию. Позволь нам все, что удалось тебе сделать на благо римского государства, приписать твоим замыслам, а все неудачи объяснить превратностями военного счастья. (16) Чем ты лучше и чем храбрее, тем сильней захотят Город и вся Италия удержать при себе такого защитника. Ты не можешь сам не признать, что где Ганнибал, там и главный очаг и оплот войны; потому ты и объявляешь, что переправа в Африку нужна тебе, чтобы этим увлечь туда Ганнибала? (17) Здесь ли, там ли, но дело ты будешь иметь с Ганнибалом. Так где же ты будешь сильнее: в одиночку в Африке или здесь с соединенными войсками твоими и твоего сотоварища? Разве недавний пример консулов Клавдия и Ливия не убеждает тебя в пользе такого соединения? (18) А где сильней Ганнибал? Здесь ли, в отдаленнейшем углу Бруттия, откуда давно и тщетно шлет он на родину просьбы о подмоге, или там, где рядом расположенный Карфаген и вся союзная Африка помогут ему и людьми, и оружием? (19) И зачем желать решительного сражения там, где сил у тебя будет вдвое меньше, а у врага много больше, чем в Италии, почему не воевать здесь, где против одного войска будут два и враг истомлен долгой и тяжелой войной?

(20) Подумай, как несхоже твое решение с решением твоего отца! Он, консул, отправился было в Испанию, но вернулся в Италию, чтобы преградить дорогу Ганнибалу, спускавшемуся с Альп;[135] ты, когда Ганнибал в Италии, готов Италию покинуть, (21) и не потому, что это принесет пользу государству, а потому, что это, ты думаешь, прославит и возвеличит тебя. Как в тот раз, когда ты, военачальник народа римского, без его решения, без постановления сената оставил провинцию, свое войско и вверил двум кораблям судьбу и величие государства, подвергавшегося вместе с тобою опасности. (22) Я полагаю, что Публий Корнелий выбран в консулы ради государства и ради нас, а не ради его самого и что войско набрано для того, чтобы сохранять Италию и Город, а не переправляться в те страны, куда захочется царски высокомерным консулам по их произволу».

43. (1) И речь, заранее приготовленная на этот случай, и влияние Фабия, и давно утвердившееся убеждение в его благоразумии подействовали на многих сенаторов, особенно на старейших; большинство одобряло проницательность старца, а не дерзкие намерения горячего юноши. Тут Сципион, говорят, начал так:

(2) «Квинт Фабий в начале своей речи, отцы-сенаторы, сам упомянул, что его можно заподозрить в зависти и недоброжелательстве. (3) Я-то не осмелился бы возвести подобное обвинение на такого мужа, но оно названо и не вполне опровергнуто – несовершенство ли речи тому виной или суть дела. (4) Квинт Фабий, желая снять с себя обвинение в зависти, так превознес свои должности, славу своих подвигов, словно мне угрожает соперничество человека ничтожного, а не возвышающегося над всеми (не скрываю, что и я стремлюсь к этому), который не хочет, чтобы меня с ним равняли. (5) Фабий изобразил себя старцем, все уже совершившим, а меня юнцом, не достигшим возраста его сына. Но разве срок человеческой жизни ставит предел жажде славы, разве самая великая слава не та, что живет в памяти потомков? (6) Мне известно, что великим людям случается сравнивать себя не только с современниками, но и со знаменитыми мужами всех времен. (7) Я отнюдь не скрываю, Фабий, что хочу не только прославиться, как ты; я хочу – не гневайся – большей славы. (8) Не надо желать, чтобы граждан не хуже нас (тебя ли, меня ли) больше не появлялось, – ведь это значило бы хотеть вреда не только тому, кому ты завидуешь, но и государству, и, можно сказать, чуть ли не всему роду людскому.

(9) Фабий напомнил о том, какой опасности я было подвергся, переправившись в Африку: он, видимо, обеспокоен не только судьбой государства и войска, но и моей собственной. (10) Откуда эта неожиданная забота? Когда мой отец и дядя были убиты, когда оба их войска почти полностью были истреблены, когда мы потеряли Испанию и четыре войска пунийцев с их четырьмя вождями силой оружия держали всю ее в страхе, (11) когда искали командующего и, кроме меня, никого не нашли (никто не осмелился притязать на эту должность[136]), когда меня, двадцатичетырехлетнего юношу, римский народ облек военной властью – (12) тогда почему никто не вспоминал о моем возрасте, мощи врагов, трудностях войны, недавней гибели моих отца и дяди? (13) Разве мы сейчас в Африке потерпели поражение, да еще и большее, чем тогда в Испании? Разве сейчас в Африке больше войск, и предводителей у них больше, и они лучше, чем тогда в Испании? Разве мой возраст был тогда более зрелым, чтобы вести войну? (14) Или воевать с карфагенянами удобней в Испании, чем в Африке?

А теперь, после того как четыре пунийских войска разбиты наголову, после того как столько городов захвачено силой или подчинено страхом, после того как все – вплоть до Океана – укрощены: столько царьков, столько диких племен; (15) после того как вся Испания возвращена нам и полностью замирена – теперь легко принижать совершенное мною. (16) И ей-ей, если я вернусь из Африки победителем, будет столь же легко представить ничтожными те же самые трудности и опасности, какие сейчас, чтобы удержать меня, изображены преувеличенно грозными. (17) Фабий говорит, что к Африке не подойти, что там нет ни одной доступной гавани. Он вспоминает о Марке Атилии, который в Африке был взят в плен. Да разве он сразу как высадился, так и потерпел поражение? Фабий забыл, что для этого же злосчастного военачальника гавани в Африке были открыты, что первый год он воевал превосходно и карфагенские-то полководцы[137], если уж говорить о них, его так и не победили. (18) Так что этим примером меня ты не напугаешь. Если бы в эту войну, а не в предыдущую, если бы ныне, а не сорок лет назад[138] мы потерпели это поражение, то меньше ли было бы смысла переправляться мне в Африку после пленения Регула, чем в Испанию после гибели Сципионов? (19) Или Ксантипп, лакедемонянин[139], родился на счастье Карфагену, а я не на счастье своей родине? Такого я не потерплю, и моя уверенность возрастает, когда я вижу, как много значит доблесть одного-единственного человека. (20) Да, надо еще послушать и про афинян, легкомысленно переправившихся в Сицилию, забыв о войне у себя на родине. (21) А почему, раз уж есть время на греческие россказни, не вспомнишь ты о сиракузском царе Агафокле? Когда Сицилия исстрадалась от долгой войны с Карфагеном, он переправился в ту самую Африку и перенес войну туда, откуда он пришла[140].

44. (1) Нужно ли на старых и чужеземных примерах доказывать, как важно напугать врага и, отвратив от себя опасность, привести его на край гибели? (2) Ганнибал – пример очевидный и очень убедительный. Совсем не одно и то же опустошать чужие пределы или видеть, как по твоей земле с огнем и мечом идет враг: у нападающего всегда больше воодушевления, чем у обороняющегося. (3) Притом неизвестное больше страшит: силу и слабость врага лучше разглядишь вблизи, когда вступишь в его пределы. (4) Ганнибал не надеялся, что к нему в Италии перейдет столько городов и племен, сколько их перешло после каннского бедствия; в Африке у карфагенян все еще неустойчивее: они – неверные союзники, суровые и высокомерные господа. (5) Мы, даже покинутые союзниками, устояли благодаря собственным своим силам и римскому войску: у карфагенян нету граждан в их войске, у них оплачиваемые наемники – африканцы и нумидийцы, верность их легковесна, мысли переменчивы. (6) Если только здесь нас ничто не задержит, то вы услышите сразу о том, что я в Африке, Африка в огне войны, Ганнибал уходит отсюда, Карфаген осажден. Ждите из Африки вестей более радостных и частых, чем получали вы из Испании. (7) В этих моих надеждах порукой мне счастье народа римского, оскорбленные врагом боги – свидетели договоров, цари Сифак и Масинисса, на чью верность я полагаться буду, но сумею обезопасить себя от вероломства.

(8) Многое, что сейчас издали неразличимо, откроет война. Муж и вождь не упускает счастливого случая и подчиняет его своим замыслам. (9) Ты, Фабий, назначил мне равного противника – Ганнибала; только скорее я повлеку его за собой, а не он здесь удержит меня. Я заставлю его сражаться в его стране, и наградой за победу будет Карфаген, а не полуразрушенные крепости бруттийцев. (10) Ты боишься, как бы, пока я переправляюсь, высаживаюсь с войском в Африке, иду к Карфагену, государство не понесло какого-нибудь ущерба. Ты, Квинт Фабий, сумел этого добиться, когда Ганнибал победителем носился по всей Италии. (11) Так не оскорбительно ли полагать, будто сейчас, когда Ганнибал поколеблен и почти сломлен, не сумеет добиться того же консул Публий Лициний, человек мужественный, не участвовавший в жеребьевке о далекой провинции, потому что он как великий понтифик должен присутствовать при вверенных ему священнодействиях.

(12) Если и вправду мое предложение ничуть не ускорит окончания войны, то все же достоинство римского народа, славного у чужеземных царей и племен, требует показать, что у нас хватает духа не только защищать Италию, но и вторгнуться в Африку. (13) Нельзя, чтобы разнеслась молва, будто ни один римский военачальник не осмелился на то, на что осмелился Ганнибал. Ведь в Первую Пуническую войну, когда воевали за обладание Сицилией, наши войска и флот столько раз нападали на Африку, а сейчас, когда сражаются за Италию, в Африке покой. (14) Так пусть наконец отдохнет измученная Италия, пусть огонь и меч опустошают теперь Африку; (15) пусть лучше римский лагерь воздвигнется у врат Карфагена, а не мы вновь увидим с наших стен неприятельский вал; пусть теперь очагом войны станет Африка, пусть она увидит пораженных ужасом беженцев, опустошенные поля, отпавших союзников – все бедствия войны, которые четырнадцать лет обрушивались на нас.

(16) О делах государственных, о предстоящей войне и о провинциях, о которых идет спор, уже достаточно сказано. (17) Эта речь была бы длинной и незанимательной для вас, если бы я захотел, подобно Фабию, принижавшему мои испанские подвиги, посмеяться над его славой, а собственную превознести. Я ни того ни другого не сделаю, отцы-сенаторы, и если ничем иным, то скромностью и сдержанностью языка одолею я, юноша, старца. Я и жил, и действовал, спокойно и молчаливо довольствуясь мнением, которое вы обо мне сами составили».

45. (1) Сципиона слушали с беспокойством. До всех уже дошла молва: если он не получит командование в Африке, то сразу же обратится к народу. (2) Квинт Фульвий, в прошлом четырежды консул и цензор, потребовал от консула, чтобы тот открыто сказал в сенате, позволит ли он сенату принять решение о провинциях и будет ли это решение соблюдать или обратится к народу. (3) Сципион ответил, что будет действовать, как потребует того благо государства. Тогда Фульвий сказал: (4) «Я задал вопрос, зная, как ты ответишь и что сделаешь; ведь ты ясно даешь понять, что не совета спрашиваешь у сената, а только выведываешь его мнение, и если мы сейчас же не назначим тебе провинцию, какую ты хочешь, то у тебя уже заготовлен проект закона». (5) «И поэтому,– заключил он,– я отказываюсь высказать свое мнение, и прошу вас, народные трибуны, прийти мне на помощь, ибо, если сенат и поддержит меня, консул не будет считаться с его решением».

(6) Начался спор: консул утверждал, что трибуны не имеют права прибегать к вмешательству для поддержки сенатора, отказывающегося высказать в свой черед свое мнение. (7) Трибуны решили так: «Если консул позволит сенату принять решение о провинциях, то мы желаем, чтобы консул этому решению подчинился, и не допустим, чтобы он обратился к народу; а если не позволит, то мы придем на помощь сенатору, который откажется высказать свое мнение о рассматриваемом деле[141] ». (8) Консул попросил дать ему день для переговоров с коллегой. На следующий день сенату позволено было решить вопрос о провинциях. Провинции распределили так: одному консулу – Сицилия и тридцать военных кораблей, которые были у Гая Сервилия в прошлом году;[142] ему также разрешено было переправиться в Африку, если, по его мнению, этого потребует благо государства; (9) другому консулу – Бруттий и война с Ганнибалом, а войско, какое он выберет <...>[143]. Луций Ветурий и Квинт Цецилий пусть решат жребием или договорятся, кому из них воевать в Бруттии во главе двух легионов, оставленных консулом; получившему эту провинцию командование будет продлено на год. (10) И остальным (кроме консулов и преторов), кто будет распоряжаться войсками и провинциями, командование продлено, (11) Квинту Цецилию по жребию выпало вести в Бруттии вместе с консулом войну против Ганнибала.

(12) Затем Сципион справил игры при большом стечении зрителей – люди к нему были расположены. Отправлены были в Дельфы послами Марк Помпоний Матон и Квинт Катий с дарами из добычи, взятой у Газдрубала. Они повезли туда золотой венец весом в двести фунтов и серебряные изображения трофеев весом в тысячу фунтов[144].

(13) Сципион не получил разрешения произвести воинский набор, да и не очень на этом настаивал: ему позволили набрать добровольцев. (14) Он заявил, что государство ничего не истратит на будущий флот: союзники дадут ему все, что нужно для постройки и снаряжения кораблей. (15) Первыми пообещали по своим возможностям помочь консулу города Этрурии: Цере – дать хлеб и всякое продовольствие для моряков; Популония[145] – железо; Тарквиния – холст на паруса; Волатерры – корабельный лес и хлеб; (16) Арретий – три тысячи щитов и столько же шлемов, копья, галльские дротики, длинные копья – всего пятьдесят тысяч предметов, каждого вида оружия поровну, – а также топоры, заступы, косы, корзины, ручные мельницы, (17) сколько этого нужно для сорока военных судов; сто двадцать тысяч модиев пшеницы и дорожных денег десятникам и гребцам. (18) Перузия, Клузий и Рузеллы пообещали корабельный сосновый лес и много хлеба. Сосны брали из общественных лесов. (19) Города Умбрии и, кроме того, Нурсия, Реата, Амитерн[146] и вся земля сабинская пообещали солдат; многие марсы, пелигны и марруцины[147] пошли добровольцами во флот. (20) Камерин[148], равноправный по договору с Римом, прислал когорту в шестьсот вооруженных. (21) Тридцать кораблей были начаты постройкой (двадцать квинкверем, десять квадрирем): Сципион так торопил рабочих, что на сорок пятый день после доставки леса суда, полностью снаряженные, были спущены на воду.

46. (1) Сципион отправился в Сицилию с тридцатью военными кораблями; с ним было около семи тысяч добровольцев, (2) Публий Лициний прибыл в Бруттий; из двух консульских армий, там находившихся, он выбрал ту, которой прежде командовал консул Луций Ветурий. (3) Метеллу Лициний предоставил легионы, которыми тот командовал и раньше, понимая, что ему будет легче начальствовать над теми, кто привык к его власти. (4) Преторы отбыли в свои провинции. Так как денег на войну не хватало, то квесторам велено было продать в Кампании земли между «греческим рвом» и морем;[149] (5) было разрешено принимать доносы о том, какая земля принадлежала раньше кампанским гражданам: она становилась собственностью римского народа; в награду доносчику давали десятую часть суммы, в которую был оценен указанный им участок. (6) Гнею Сервилию, городскому претору, поручено было следить, чтобы кампанские граждане селились там, где им сенатским постановлением разрешено, и наказывать поселившихся в другом месте.

(7) Тем же летом Магон, сын Гамилькара, перезимовав на меньшем из Балеарских островов, набрал там молодых солдат и переправился в Италию, имея около тридцати военных и много грузовых кораблей, двенадцать тысяч пехоты и почти две тысячи конницы. (8) Внезапно напав, он взял Геную[150] (морское побережье вовсе не охранялось) и пристал к берегам альпийских лигурийцев, надеясь поднять там мятеж. (9) Ингавны (это лигурийское племя)151-152 тогда как раз вели войну с горными эпантериями[153]. (10) Пуниец сложил свою добычу в Савоне[154], городе в Альпах, оставил там для охраны десять кораблей, остальные отправил в Карфаген охранять побережье (шла молва, что Сципион готовится к переправе), (11) а сам, заключив союз с ингавнами, дружбы которых добивался, решил воевать с горцами. Войско его увеличивалось со дня на день, слава росла, и галлы стекались к нему отовсюду. (12) Сенаторы, узнавшие об этом из письма Спурия Лукреция[155], очень встревожились: что ж было радоваться два года назад гибели Газдрубала и его войска, если вновь надвигается такая же страшная война – не все ли равно, что военачальник другой! (13) Марку Ливию, проконсулу, велено было двинуть из Этрурии к Аримину войско добровольцев из рабов, а Гнею Сервилию поручено, если он сочтет это полезным для государства, взять из Города два городских легиона, поставив командовать ими, кого захочет. Марк Валерий Левин отвел их в Арретий.

(14) В те же дни около восьмидесяти грузовых карфагенских судов было захвачено Гнеем Октавием близ Сардинии, его провинции. Целий пишет, что они везли хлеб и провиант Ганнибалу; а Валерий[156] – что суда направлялись в Карфаген с добычей из Этрурии и с пленными лигурийцами и горцами. (15) В Бруттии в этом году не произошло ничего примечательного. Чума равно свирепствовала среди римлян и карфагенян, только карфагенское войско страдало еще и от голода. (16) Ганнибал провел это лето возле храма Юноны Лацинии; он поставил и посвятил алтарь с большой надписью на греческом и пунийском языках, перечислявшей его подвиги[157].

КНИГА XXIX

1. (1) Прибыв в Сицилию, Сципион распределил своих добровольцев по сотням. (2) Триста человек, полных сил, в расцвете юности, он оставил при себе, но оружия им не дал; юноши недоумевали, к чему они предназначены, почему их не зачисляют в сотни и оставляют безоружными. (3) Затем он отобрал из сицилийской молодежи, наиболее знатной и богатой, триста всадников, чтобы вместе с ними переправиться в Африку, и назначил день, когда они должны были явиться верхом и в полном вооружении. (4) Не только их самих, но и родителей их и родственников угнетала мысль об этой службе вдали от дома, трудной, сулившей многие опасности и на суше, и на море. (5) В назначенный день все явились, предъявили и своих коней, и оружие. Тут Сципион сказал: ему сообщили, что кое-кто из сицилийских всадников напуган предстоящим трудным и тягостным походом; (6) он предпочитает, чтобы люди, так настроенные, сказали об этом сейчас, а не жаловались бы потом, не оказались бы никуда не годными солдатами; пусть выскажутся прямо – он милостиво их выслушает.

(7) Кто-то наконец осмелился и сказал: будь его воля, он не пошел бы воевать. (8) Тогда Сципион ответил ему: «Ты не притворялся, юноша, и потому я дам тебе человека, который тебя заменит: ты ему передашь оружие, коня и прочее воинское снаряжение, возьмешь его сейчас же к себе домой и выучишь обращаться с оружием и конем». (9) Условие было радостно принято, а Сципион поручил ему одного из трехсот человек, которых держал при себе безоружными. Когда остальные увидели, как этот всадник освободился с согласия полководца от военной службы, все стали отказываться от службы и просить себе замену. (10) Таким образом, триста сицилийцев заменены были римскими всадниками, не стоившими казне никаких затрат; их обучение и тренировка лежали на сицилийцах – по приказу военачальника уклонившиеся от этого должны были идти на войну сами[1]. (11) Говорят, получился превосходный отряд конников, хорошо послуживший государству во многих сражениях.

(12) Делая смотр легионам, Сципион выбрал из солдат старых служак, прежде всего тех, кто воевал под командой Марцелла[2]. (13) Он считал, что они вообще хорошо обучены и, длительно осаждая Сиракузы, приобрели большой опыт в осадном деле; замышлял же он ни больше ни меньше как разрушение Карфагена. (14) Он разместил войско по городам, потребовал от сицилийцев хлеба (взятого с собой из Италии не тронул), починил старые суда и отправил на них Лелия в Африку за добычей; новые суда, спешно построенные из свежего леса, вытащил на берег в Панорме: пусть перезимуют на суше.

(15) Приготовив все к войне, Сципион отбыл в Сиракузы, еще не успокоившиеся после войны и ее тревог. (16) Греки требовали назад свое имущество, которое какие-то италики отобрали во время войны силой и силой удерживали, хотя сенат оставил его за прежними владельцами[3]. (17) Сципион считал самым главным соблюдение государственных обещаний: он указом вернул сиракузянам их имущество, а у тех, кто упорствовал, присвоенное отбиралось по судебным решениям. (18) Это расположило к Сципиону не только владельцев, но и все население Сицилии: в войне Сципиону деятельно помогали. (19) Тем же летом в Испании вспыхнула большая война: начал ее илергет Индибилис[4], и только потому, что, восхищаясь Сципионом, он стал презирать остальных военачальников. (20) Он думал: у римлян остался один-единственный полководец – остальные убиты Ганнибалом; римлянам больше некого было послать в Испанию, когда старшие Сципионы погибли, а когда война в Италии стала тяжелее, его вызвали туда против Ганнибала. (21) Нынешние римские командиры в Испании – командиры только по имени; старое войско отсюда уведено; вокруг одни трусы, беспорядочная толпа новобранцев. (22) Другого такого случая освободить Испанию не будет. (23) До сего дня испанцы служили или карфагенянам, или римлянам, иногда тем и другим разом; (24) карфагенян прогнали римляне; испанцы, если объединятся, прогонят римлян; Испания навеки избавится от всякого иноземного владычества и будет жить по отеческим обычаям и заветам. (25) Такими и подобными речами он воодушевил не только соплеменников, но и соседствующих с ними авсетанов[5] и другие народы, обитающие поблизости. (26) За несколько дней тридцать тысяч пехоты и около четырех тысяч конницы собралось в область седетанов[6], как то и было назначено.

2. (1) Римские военачальники Луций Лентул и Луций Манлий Ацидин[7], чтобы война, первоначально пренебрегаемая, не разгорелась, соединили свои войска, прошли с ними, никого не тревожа, (2) через вражескую землю авсетанов так, словно она была замирена, дошли до стоянки врагов и расположились лагерем в трех милях от их лагеря. (3) Сначала через послов тщетно уговаривали неприятеля сложить оружие; затем, когда на римских фуражиров внезапно напали испанские всадники, конница с римской стоянки кинулась на них, завязалась схватка, исход которой ничем не был примечателен.

(4) На следующий день с восходом солнца все испанцы, вооруженные и готовые к бою, выстроились примерно в миле от римского лагеря. (5) В центре стояли авсетаны, на правом крыле – илергеты, на левом – мелкие испанские племена; между центром и флангами были оставлены довольно широкие промежутки, чтобы, когда придет пора, пустить по ним конницу. (6) Римляне построили войско по-своему, но в подражание врагам оставили между легионами широкие проходы для конницы. (7) Лентул, решив, что использовать свою конницу сможет тот, кто первым выпустит ее на разорванный промежутками строй врага, (8) велел военному трибуну Сервию Корнелию ввести в бой конницу и пустить ее по этим открытым проходам. (9) Пешее сражение началось не слишком удачно; Лентул промедлил было, но, увидя, что дрогнул двенадцатый легион, стоявший на левом фланге против илергетов, повел на передовую ему в подкрепление тринадцатый легион, стоявший в запасе. (10) Силы уравновесились; Лентул направился к Луцию Манлию (тот находился в первых рядах, ободрял воинов, распоряжался подкреплениями, когда требовалось) сказать ему, (11) что левый фланг в безопасности и что он уже послал Корнелия Сервия обрушить на врага бурю конной атаки.

(12) Не успел он сказать это, как римские всадники, ворвавшись в середину врагов, расстроили ряды пехоты и отрезали дорогу испанским всадникам. (13) Конной битвы не получилось; испанцы спешились. Видя, что ряды противника смяты, что испанцы со своими знаменами бестолково мечутся туда-сюда, военачальники римлян ободряют своих солдат, заклинают их кинуться на растерявшегося врага и не позволить ему восстановить строй. (14) Варвары не выдержали бы такого неистового натиска, если бы царек Индибилис сам вместе со спешившимися всадниками не бросился наперерез первым рядам пехоты. (15) Там завязалась краткая ожесточенная схватка; тяжело раненный царь упорно бился, пока его не пригвоздило к земле копье; окружавшие его пали под градом дротиков. Тогда началось беспорядочное бегство. (16) Многих перебили: всадники не успели сесть на лошадей, а римляне яростно напали на перепуганных врагов и не прекратили преследование, пока не выбили их из лагеря. (17) Убито было испанцев в тот день тринадцать тысяч, около тысячи восьмисот взято в плен; римлян и союзников пало немногим больше двухсот – главным образом на левом фланге. (18) Испанцы, выгнанные из лагеря или бежавшие с поля битвы, сначала рассеялись по стране, а затем вернулись каждый в свой город.

3. (1) Мандоний созвал совет; оплакивали свое поражение, бранили зачинщиков войны и решили отправить послов – выдать оружие и сдаться. (2) Послы сваливали вину на зачинщика войны Индибилиса и прочих вождей, большинство которых пало в бою, говорили о выдаче оружия и условиях сдачи. (3) Им было отвечено: они могут сдаться, если выдадут живыми Мандония и других виновников войны; в противном случае римляне поведут войско в земли илергетов и авсетанов, а потом и других народов. (4) Вот что сказано было послам и что они передали собранию. Мандоний и остальные главари были схвачены и выданы на казнь. (5) Народам Испании был дарован мир; потребованы: годовая дань в двойном размере, шестимесячный запас зерна, плащи и тоги для войска; почти от тридцати народов взяты были заложники.

(6) Мятеж испанцев, быстро вспыхнувший и быстро подавленный, не вызвал больших волнений в стране, и теперь военная гроза повернула на Африку. (7) Лелий ночью пристал к Гиппону Регию[8] и на рассвете, построив солдат и моряков, повел их грабить окрестности. (8) Беспечные мирные жители очень пострадали; перетрусившие вестники смертельно напугали Карфаген: римский флот во главе со Сципионом прибыл (раньше говорили, что он уже переправился в Сицилию). (9) Никто не мог установить ни числа увиденных кораблей, ни величины отряда, грабившего поля, но все от страха преувеличивали. И сначала ужас, потом уныние овладели душами: (10) вот как изменилась судьба: еще недавно победоносное войско карфагенян стояло у стен Рима; столько вражеских войск было уничтожено; все народы Италии по принуждению или добровольно им подчинились. (11) Но военное счастье повернулось, они увидят опустошение Африки и Карфаген в осаде. А чтобы выдержать это, нет у них таких сил, как у римлян. (12) На той стороне – римский простой народ, латинская молодежь; столько римских войск было перебито – и неизменно встает на смену новая густая поросль. (13) А карфагенский простой народ, и городской, и сельский, не воинствен; войско у них наемное из африканцев, это люди неверные, они смотрят туда, куда ветер дует – где выгоднее. (14) Сифак после переговоров со Сципионом охладел, Масинисса открыто отпал – это злейший враг. (15) Надеяться не на что, ждать помощи неоткуда. Магон не поднимает восстания в Галлии и не соединяется с Ганнибалом, да и сам Ганнибал стареет, и слава его уже блекнет.

4. (1) Таковы были новости; карфагеняне оплакивали свою судьбу, но страшный час заставил их поразмыслить о том, как защититься от настигнувшей их опасности. (2) Решили быстро провести набор воинов в городе и по селам, нанять в помощь африканцев, укрепить город, свезти туда продовольствие, приготовить оружие и метательные машины, снарядить суда и послать к Гиппону против римского флота. (3) Пока они этим были заняты, приходит известие: не Сципион, а Лелий переправился в Африку во главе отряда, с которым только и можно, что совершать набеги на села; главная тяжесть войны все еще приходится на Сицилию. (4) В Карфагене вздохнули; послали к Сифаку и другим царькам посольства закрепить старые союзы. Послали и к Филиппу обещать ему двести талантов серебра[9], если он переправится в Сицилию или Италию; (5) послали и к своим военачальникам в Италию; пусть, стращая Сципиона, как могут, удерживают его в Италии; (6) к Магону послали не только послов, но и двадцать пять военных кораблей, шесть тысяч пехоты, восемьсот всадников, семь слонов и сверх того много денег для найма солдат; пусть, полагаясь на эти силы, подойдет он к городу римлян и соединится с Ганнибалом.

(7) В Карфагене были заняты этими приготовлениями, когда к Лелию, свозившему огромную добычу, взятую у безоружного и беззащитного населения, явился с несколькими всадниками Масинисса, возбужденный слухами о римском флоте[10]. (8) Он сожалел о медлительности Сципиона: тот до сих пор не переправился в Африку, а карфагеняне сейчас не помнят себя от страха, Сифак занят войной с соседями, и можно не сомневаться, что (Масинисса прекрасно знает), если ему дать время уладить свои дела, как он хочет, верным Риму он не останется. (9) Пусть Лелий уговаривает и торопит Сципиона; Масинисса, правда, изгнан из своего царства, но приведет к римлянам конницу и пехоту, которые чего-то стоят. А самому Лелию нечего задерживаться в Африке: Масинисса думает, что от Карфагена отчалил флот, сталкиваться с которым в отсутствие Сципиона опасно.

5. (1) Затем Масинисса отбыл, а Лелий на следующий день снялся с лагеря и отплыл из Гиппона со своими кораблями, полными добычи. Он вернулся в Сицилию и пересказал Сципиону все, что поручил ему Масинисса.

(2) В те же примерно дни корабли, посланные из Карфагена Магону, пристали между лигурийцами альбингавнами[11] и Генуей. (3) Случайно Магон стоял с флотом в тех местах; услышав от гонцов требование выставить как можно больше войска, он тут же собрал на совет галлов и лигурийцев (и тех и других там было великое множество). (4) Он объявил, что послан вернуть им свободу; ему, как они сами видят, родина прислала подмогу, но от них зависит, с какими силами, с каким войском поведет он войну. (5) Одно римское войско находится в Галлии, другое в Этрурии; он уверен, что Спурий Лукреций соединится с Марком Ливием; надо вооружить тысячи людей, чтобы противостоять двум военачальникам и двум римским войскам[12].

(6) Галлы сказали, что это самое большое их желание, но один римский лагерь расположен на их земле, а другой – по соседству в Этрурии, тоже почти рядом с ними, и если они станут открыто помогать Пунийцу, то сразу же вражеские войска с двух сторон вторгнутся в их пределы, и поэтому от галлов Магон может требовать только такую помощь, какую они смогут подать тайно. (7) Лигурийцам проще: римские лагеря далеко от их области, их городов; им и вооружать молодежь, и вступать в войну, сообразуясь со своими возможностями.

Лигурийцы не ответили отказом, но попросили два месяца, чтобы набрать войско. (8) Магон тем временем разослал по земле галлов вербовщиков и нанимал воинов; галльские племена тайно посылали ему всякого рода припасы. (9) Марк Ливий перевел из Этрурии в Галлию свое войско добровольцев[13] и соединился с Лукрецием, готовясь идти на Магона, если тот двинется к Риму. А если Пуниец будет тихо сидеть в своем углу у подножия Альп, то и он, Марк Ливий, находясь в той же области, будет охранять Италию, стоя под Аримином.

6. (1) Лелий вернулся из Африки; уговоры Масиниссы не давали покоя Сципиону; солдатам, видевшим, как выгружают со всех кораблей добычу, тоже не терпелось переправиться в Африку. Но с более важными замыслами пришлось пока подождать и подумать о меньшем: как взять Локры. Этот город передался пунийцам еще тогда, когда стала отпадать к ним Италия[14]. (2) Надежду на взятие города подал незначительный случай. В Бруттии вели не настоящую войну, а разбойничали. Начали нумидийцы, их примеру последовали бруттийцы – не столько потому, что были заодно с карфагенянами, сколько повинуясь собственной природе; (3) в конце концов этим заразились и римляне, насколько разрешало начальство, они тоже стали делать набеги на вражескую территорию. (4) Однажды римляне захватили и отвели в Регий каких-то локрийцев, вышедших из города. В числе пленных случайно оказались мастера, которых карфагеняне нанимали работать в локрийской крепости. (5) Их узнали знатные локрийцы, бежавшие в Регий, когда враждебная партия передала Локры Ганнибалу. (6) Отвечая на вопросы, обычные в устах людей, давно покинувших родину, пленные рассказали, что делается в городе, и обнадежили изгнанников: если мастеров выкупят и отпустят, они отплатят передачей крепости: они в ней живут и карфагеняне им во всем доверяют. (7) Изгнанные из Локр томились тоской по родине и горели желанием отомстить врагам; мастеров они тотчас же выкупили и отпустили. (8) Заранее был составлен план действий, договорились о знаках, за которыми надлежало следить издали, и локрийцы отправились в Сиракузы к Сципиону, у которого жили такие же изгнанники. Консулы доложили об обещаниях пленных. Он подумал, что, пожалуй, можно надеяться на успех, и (9) велел военным трибунам Марку Сергию и Публию Матиену привести под Локры из Регия три тысячи солдат; пропретору Квинту Племинию*14a* предписали принять участие в этих действиях.

. (10) Из Регия вышли, взяв с собой лестницы столь же высокие, как стены Локр, в полночь с условленного места дали знак[15] мастерам-изменникам; (11) те были наготове, спустили вниз сделанные для этого случая лестницы и помогли людям, взбиравшимся в разных местах на стену. Пунийский караул безмятежно спал; напали внезапно: никто и не вскрикнул; (12) услышали сначала хрип умирающих, затем поднялась суматоха: вскочившие не понимали спросонок, что случилось. Наконец сообразили, стали будить друг друга; звать к оружию: враг в крепости, караульных убивают. (13) Римлянам пришлось бы плохо – силы были неравные, – если бы находившиеся вне крепости не подняли крик; разобрать, откуда кричали, было нельзя; в ночной суматохе каждый пустяк преувеличенно страшен. (14) Карфагеняне в страхе, словно крепость уже занята врагами, бросили сражение и бежали в другую крепость – их было две, одна неподалеку от другой. (15) Горожане удерживали город, которому предстояло стать наградой победителям. Около одной и другой крепости происходили ежедневно легкие стычки. (16) Квинт Племиний начальствовал над римским отрядом, Гамилькар – над пунийским гарнизоном; на подмогу были вызваны отряды, стоявшие по соседству; (17) наконец туда двинулся сам Ганнибал; римляне не устояли бы, если бы на их сторону не склонилось множество локрийцев, раздраженных высокомерием и жадностью карфагенян.

7. (1) Сципиону доложили, что дела в Локрах плохи: приближается сам Ганнибал. (2) Сципион тревожился за римский гарнизон – вызволить его из Локр было не так-то легко. Оставив своего брата Луция Сципиона с гарнизоном в Мессане, он с первым отливом вышел в море. (3) Ганнибал от реки Булота (она недалеко от Локр) отправил гонца к своим: пусть они на рассвете начнут жестокую битву с римлянами и локрийцами; пока все будут отвлечены этой схваткой, он сам неожиданно нападет с тыла на город. (4) Увидев на рассвете, что сражение началось, он не пожелал запереться в крепости, где его солдатам негде было бы повернуться, к тому же он не взял с собой лестниц, чтобы взбираться на стены. (5) Солдатские вещи свалили в груду; недалеко от стен выстроилось на страх врагам карфагенское войско; Ганнибал с нумидийскими всадниками объезжает вокруг города, высматривая, откуда лучше начать приступ; тем временем готовят лестницы. (6) Когда он подъехал к стене, стрелою скорпиона был убит оказавшийся рядом солдат. Испуганный этим случаем, Ганнибал велел подать знак к отступлению и укрепить лагерь на расстоянии, недосягаемом для метательных снарядов. (7) Римский флот прибыл из Мессаны к Локрам, когда уже вечерело; все высадились и до захода солнца вошли в город. (8) На следующий день карфагеняне из крепости начали битву, и Ганнибал с лестницами и всем, что нужно для приступа, уже подходил к стенам, как вдруг – такого он никак не ожидал – раскрываются ворота и из них вырываются римляне. (9) Карфагенян застигли врасплох; убито было человек до двухсот; Ганнибал, узнав о присутствии консула, отступил; ночью он снялся с лагеря, послав гонца к оставшимся в крепости: пусть позаботятся о себе сами. (10) Находившиеся в крепости подожгли занимаемые ими здания, чтобы суматоха задержала римлян, и догнали своих еще до ночи – их уход походил на бегство.

8. (1) Сципион, видя, что враги покинули и крепость, и лагерь, созвал локрийцев и разбранил их за измену. (2) Виновников ее он казнил, а имущество их отдал вождям противной партии за непоколебимую верность Риму; (3) локрийцам заявил, что их городу он ничего не даст и ничего не отнимет; пусть отправят посольство в Рим: на тех условиях, какие сенат сочтет справедливыми, они и будут жить; (4) он же твердо знает: хотя они и виноваты перед римским народом, но житься им будет лучше под властью разгневанных римлян, чем дружественных карфагенян. (5) Для охраны города он оставил своего легата Племиния и отряд, взявший крепость, а сам с войском, с которым пришел, вернулся в Мессану.

(6) Карфагеняне обращались с локрийцами, изменившими Риму, высокомерно и жестоко, но не слишком большие обиды от них еще можно было сносить спокойно и даже добродушно. (7) Племиний же настолько превзошел Гамилькара, начальника карфагенского гарнизона, а римские гарнизонные солдаты настолько превзошли карфагенских преступностью и корыстолюбием, что казалось, будто соперничали они не в умении воевать, а в порочности. (8) И начальник, и солдаты вытворяли все, на что толкает бедняка ненависть к богачу: сами горожане, их дети и жены претерпевали неописуемые надругательства. (9) Жадность не остановилась перед святотатством: были ограблены не только другие храмы, но и от века неприкосновенная сокровищница Прозерпины[16]. Рассказывают, правда, что некогда она была расхищена Пирром, но во искупление своего страшного святотатства он внес в нее как вклад всю свою добычу[17]. (10) В тот раз с царских кораблей, потерпевших крушение, ничего не выбросило на землю в целости и сохранности, кроме денег богини, которые пытались увезти. (11) Теперь эти же деньги навели другую беду на всех причастных к осквернению храма: пораженные безумием, яростно, как на врагов, они кинулись друг на друга – вождь на вождя и солдат на солдата.

9. (1) Общее командование в Локрах принадлежало Племинию; часть солдат – та, которую сам он привел из Регия, – подчинялась прямо ему; над другой начальствовали трибуны. (2) Солдат Племиния украл из дома одного горожанина серебряный кубок; он удирал, его преследовали владельцы, и вдруг он наткнулся на Сергия и Матиена, военных трибунов. (3) У солдата по приказу трибунов отняли кубок; поднялся крик, заспорили, между солдатами Племиния и солдатами трибунов началась свалка, каждый бежал помочь своим; людей все прибывало, сумятица росла. (4) Племиниевых солдат побили, они сбежались к нему, показывали свои кровавые раны, негодующе вопили и донесли легату, что в перебранке поносили и его самого. Племиний, пылая гневом, выскочил из дома, вызвал трибунов, велел их раздеть и приготовить розги. (5) Пока с них стаскивали одежду – а они сопротивлялись и взывали к своим солдатам, – время шло; вдруг солдаты, разъяренные недавней победой, сбежались со всех сторон, словно по призыву «к оружию», на врага. (6) Увидев следы розог на телах трибунов, они, уже не помня себя от ярости, забыв не только об уважении к высокому званию[18] легата, но и о простой человечности, жестоко побили сначала его ликторов, а затем кинулись на него самого, (7) отбили его у охраны, истязали по-вражески, отрезали нос и уши и бросили истекающего кровью. (8) Об этом сообщили в Мессану, и Сципион через несколько дней прибыл на гексере[19] в Локры выслушать Племиния и трибунов. Племиния он оправдал и оставил на прежнем месте, трибунов признал виновными, велел заковать и отправить в Рим к сенату; сам вернулся в Мессану, а оттуда в Сиракузы. (9) Племиний вне себя от гнева решил, что Сципион слишком невнимательно и легкомысленно отнесся к его обиде: (10) оценить ее, может, конечно, лишь тот, кто почувствовал всю ее горечь. Он приказал привести к себе трибунов, истерзал их всеми пытками, какие только можно придумать, и, не насытившись наказанием живых, бросил тела непогребенными[20]. (11) Так же жестоко обошелся он и со знатными локрийцами, которые, как он прослышал, ездили к Сципиону жаловаться на его притеснения. (12) И раньше Племиний, развратник и корыстолюбец, обижал союзников, но теперь, раздраженный, он разошелся вовсю, бесславя и делая ненавистным не только себя, но и полководца.

10. (1) Уже подходило время выборов, когда от консула Лициния доставили в Рим письмо: он и войско его поражены тяжелой болезнью и им бы не выдержать, если бы та же напасть не постигла и врагов, которым, пожалуй, пришлось еще хуже. (2) И вот он не может прибыть на выборы; если сенаторы не против, он назначит Квинта Цецилия Метелла диктатором для проведения выборов. Войско Квинта Цецилия следует распустить: (3) сейчас оно бесполезно – Ганнибал уже устроился на зимовку, а в римском лагере болезнь свирепствует так, что если не распустить поскорее солдат, то в живых никого не останется. Сенаторы разрешили консулу делать все, что он, согласно с его совестью, считает полезным для государства.

(4) Граждане в это время внезапно исполнились благочестия. В Сивиллиных книгах (к которым обратились из-за того, что в этом году слишком часто шел каменный дождь) нашли предсказание:[21] (5) когда бы какой бы чужеземец-враг ни вступил на италийскую землю, его изгонят и победят, если привезут из Пессинунта в Рим Идейскую Матерь[22]. (6) Это предсказание, обнаруженное децемвирами, особенно взволновало сенаторов, ибо послы, отправленные с дарами в Дельфы[23], донесли, что внутренности жертвы Аполлону Пифийскому, которую принесли они сами, были благоприятны, и оракул возвестил: народ римский ждет победа гораздо большая, чем та, что дала возможность сделать это подношение. (7) И эти надежды подкрепляла мысль: Сципион действительно провидец: он вытребовал себе Африку, значит, знал, что войне конец. (8) И вот, чтобы скорее пришла победа, предвещаемая всеми знамениями и оракулами, римляне раздумывают, каким же образом перевезти богиню в Рим.

11. (1) Ни один город в Азии еще не был тогда союзником римского народа; вспомнили, однако, что когда-то из Греции, с которой еще не было никаких союзнических связей, призвали Эскулапа[24] исцелить римский народ; (2) теперь же по причине общей войны с Филиппом завязалась дружба с царем Атталом; Аттал сделает для римского народа, что сможет. (3) Назначили к нему посольство: Марка Валерия Левина, бывшего дважды консулом и воевавшего в Греции;[25] Марка Цецилия Метелла, претория; Сервия Сульпиция Гальбу, эдилиция, и двух квесториев – Гнея Тремеллия Флакка и Марка Валерия Фальтона. (4) Постановили дать им пять квинкверем.

(5) Послы по дороге в Азию высадились в Дельфах вопросить оракула: выполнят ли они поручение, с которым их послали из дому, осуществятся ли их и римского народа надежды? (6) Им, как рассказывают, было отвечено: с помощью царя Аттала они получат желаемое, а когда привезут богиню в Рим, пусть позаботятся, чтобы ее принял лучший человек Рима. (7) Послы пришли к Пергам к царю. Он ласково встретил их, проводил во Фригию в Пессинунт, вручил им священный камень[26], который местные жители считали Матерью богов, и распорядился отвезти его в Рим. (8) Отправленный вперед Марк Валерий Фальтон сообщил, что богиню везут и надо найти лучшего в городе человека, который бы ее должным образом принял.

(9) Квинта Цецилия Метелла консул, находясь в Бруттии, назначил диктатором для проведения выборов, войско Квинта Метелла было распущено; начальником конницы стал Луций Ветурий Филон. (10) Выборы провел диктатор. Консулами выбраны были Марк Корнелий Цетег и Публий Семпроний Тудитан, который находился в своей провинции в Галлии и был избран заочно. (11) Затем были выбраны преторы: Тиберий Клавдий Нерон, Марк Марций Ралла, Луций Скрибоний Либон, Марк Помпоний Матон. По окончании выборов диктатор сложил с себя полномочия.

(12) Римские игры шли три дня, Плебейские – семь. Курульными эдилами были Гней и Луций Корнелий Лентулы. Луций получил провинцию Испанию: был он выбран в свое отсутствие; отсутствуя, отправлял свою должность. (13) Тиберий Клавдий Азелл и Марк Юний Пенн были плебейскими эдилами. В этом году у Капенских ворот Марк Марцелл посвятил храм Доблести[27] – обет возвести его дал в свое первое консульство его отец – семнадцать лет назад в Галлии у Кластидия.

(14) В этом году умер жрец Марса Марк Эмилий Регилл.

12. (1) В это двухлетие о Греции забыли. Поэтому Филипп принудил этолийцев[28], брошенных римлянами, на которых только они и полагались, просить мира и заключить его на условиях, ему угодных. (2) Не поторопись он как можно скорее покончить с этим делом, воюй он еще с этолийцами, он был бы захвачен врасплох преемником Сульпиция проконсулом Публием Семпронием, прибывшим с десятью тысячами пехоты, тысячью всадников и тридцатью пятью военными кораблями – это немалая сила для помощи союзникам. (3) Едва заключили мир, как царю сообщили, что римляне в Диррахии[29], что парфины и другие соседние племена восстали, надеясь на перемены, а Дималл[30] осажден. (4) Римляне отвернулись от этолян, на помощь которым были посланы, раздосадованные тем, что вопреки договору[31], без согласования с ними, те заключили мир с царем. (5) Филипп, боясь еще больших волнений среди окрестных племен и в городах, направился большими переходами к Аполлонии[32], куда еще раньше ушел и Семпроний, отправив Летория, легата, с частью войска и пятнадцатью кораблями в Этолию посмотреть, что там делается, и, если удастся, нарушить мир. (6) Филипп, опустошив аполлонийские земли, подошел к городу. Это давало римлянам повод начать войну, (7) но они остались спокойны и лишь охраняли городские стены: Филипп не был уверен, что ему хватит сил, чтобы взять город; он очень хотел заключить и с римлянами, как с этолянами, мир или по крайней мере перемирие и вернулся в свое царство, не раздражая римлян новой битвой.

(8) В это же время эпироты, утомленные долгой войной, разузнав о желаниях римлян, отправили к Филиппу посольство об общем мире. (9) Послы утверждали, что он будет, конечно, заключен, если царь прибудет для переговоров с римским военачальником Публием Семпронием. (10) Согласие прибыть в Эпир получили легко: сам Филипп хотел мира. (11) Есть в Эпире город Фойника;[33] там царь вел переговоры сначала с Аэропом, Дердой и Филиппом, преторами эпирцев, а потом встретился с Публием Семпронием. (12) При разговоре присутствовали Аминандр, царь афаманов[34], и другие должностные лица эпирцев и акарнанцев. Первым говорил Филипп-претор: он попросил и царя, и римского военачальника окончить войну, даровать эту милость эпирцам. (13) Публий Семпроний изложил условия мира: область парфинов, Дималл, Баргулл и Эвгений[35] отходят к римлянам, Атинтания[36] – к Македонии, если царь пошлет в Рим послов и добьется этого от сената. (14) Мирный договор на таких условиях подписали со стороны царя Филиппа: вифинский царь Прусия, ахейцы, фессалийцы, акарнане, эпирцы; со стороны римлян: жители Илиона[37], царь Аттал, Плеврат[38], Набис, лакедемонский тиран[39], элейцы, мессенцы, афиняне. (15) Договор этот был составлен и подписан, а на два месяца – пока послы доставят его в Рим и народ утвердит условия – заключено было перемирие. (16) Все трибы утвердили условия, так как война переносилась в Африку, и хотели избавиться сейчас от всех других войн. Публий Семпроний, заключив мир, отбыл в Рим, чтобы вступить в должность консула.

13. (1) В консульство Марка Корнелия и Публия Семпрония [204 г.] (это был пятнадцатый год войны с Карфагеном) провинции распределили так: Корнелию – Этрурия со старым войском; Семпронию – Бруттий с предписанием набрать два новых легиона; (2) Марку Марцию досталась городская претура; Луцию Семпронию Либону – судебные дела иностранцев, ему же и Галлия; Марку Помпонию Матону – Сицилия; Тиберию Клавдию Нерону – Сардиния. (3) Публию Сципиону на год продлено было командование тем же войском и флотом, которыми он и командовал; то же – Публию Лицинию, командовавшему двумя легионами в Бруттии, где он должен был оставаться, пока консул будет считать это полезным для государства; (4) Марку Ливию и Спурию Лукрецию было продлено командование двумя легионами, с которыми они защищали Галлию от Магона; (5) Гнею Октавию велено было передать Сардинию и легион Тиберию Клавдию, а самому охранять с сорока военными кораблями морское побережье в пределах, указанных сенатом; Марку Помпонию, претору, досталось каннское войско – два легиона; (6) пропреторы получили: Тит Квинкций[40] – Тарент, Гай Гостилий Тубул – Капую со старыми гарнизонами. (7) Народу предложено было решить, кому вручить Испанию и каких двух проконсулов туда послать. Все трибы назначили тех же проконсулов – Луция Корнелия Лентула и Луция Манлия Ацидина – в те же провинции, что и в прошлом году[41]. (8) Консулы решили произвести набор в новые бруттийские легионы и в остальные войска для их пополнения (так было приказано сенатом).

14. (1) Африку открыто никому провинцией не назначили (сенаторы, думаю, молчали, чтобы карфагеняне не проведали заранее), но Рим напряженно ждал и надеялся: в этом году воевать будут в Африке, войне с Карфагеном приходит конец. (2) Люди были во власти суеверий: знамениям охотно верили и сообщали о них. (3) Рассказов ходило много: видели два солнца; ночью вдруг стало светло; в Сетии видели полосу огня по всему небу – от востока до запада; в Таррацине молния ударила в городские ворота; в Анагнии – и в ворота, и во многих местах в стену; в Ланувии[42], в храме Юноны Спасительницы, слышен был шум и страшный треск. (4) Чтобы отвратить страшные предзнаменования, назначили однодневное молебствие, а так как прошел каменный дождь, то и девятидневное жертвоприношение.

(5) А тут еще надо было обсудить, как принять Идейскую Матерь; Марк Валерий, один из послов, отправленный вперед, возвестил, что она вот-вот будет в Италии; и тут же – свежее известие: она уже в Таррацине. (6) Сенаторы ломали голову: кто этот лучший человек в Риме? (7) Всякий предпочел бы это имя любой власти, всем почестям от сената или народа. (8) Решили, что лучший человек во всем Городе – Публий Сципион, сын Гнея, павшего в Испании, юноша, еще даже не квестор[43]. (9) Какие его достоинства побудили сенат принять это решение? Я охотно передал бы потомству мнения писателей, близких по времени тем событиям, но не хочу прерывать повествование собственными догадками о том, что осталось скрытым в глубине древности.

(10) Публию Корнелию было приказано идти вместе со всеми матронами навстречу богине, принять ее, снести на землю и передать матронам. (11) Когда корабль подошел к устью Тибра, Корнелий, как было приказано, вышел на другом корабле в море, принял от жрецов богиню и вынес ее на сушу. (12) Ее приняли первые матроны города; среди них была знаменитая Клавдия Квинта[44]. До того о ней говорили разное, но такое служение богине прославило в потомстве ее целомудрие. (13) Богиню несли на руках посменно; весь город высыпал навстречу; перед дверями домов, мимо которых ее несли, стояли кадильницы с ладаном; молились, чтобы она вошла в Рим охотно и была милостива к нему. Ее поместили в храме Победы[45] на Палатине накануне апрельских ид[46]; день этот стал праздником. (14) Множество людей несли на Палатин дары; богине был устроен лектистерний и игры; их назвали Мегалесийскими[47].

15. (1) В сенате рассуждали о пополнении легионов в провинциях; некоторые сенаторы заметили: то, что во времена смутные кое-как переносили, теперь, когда наконец милостью богов бояться нечего, уже нестерпимо. (2) Слушатели насторожились; двенадцать латинских колоний, продолжал оратор, отказавшихся в консульство Квинта Фабия и Квинта Фульвия выставить солдат[48], шестой год освобождены от набора, словно в благодарность, (3) а добрых и послушных союзников за их верную службу римскому народу обескровливают ежегодными наборами.

(4) Эти слова не столько напомнили сенаторам о деле, почти позабытом, сколько вызвали их раздражение. (5) Не пожелав выслушать сначала доклад консулов, они велели им вызвать в Рим должностных лиц и по десять именитых людей[49] из Непете, Сутрия, Ардеи, Кал, Альбы, Карсиол, Соры, Свессы, Сетии, Цирцей, Нарнии, Интерамны – об их колониях шла речь, – (6) им приказали удвоить самое большое число пехотинцев, какое они давали с тех пор, как враги вступили в Италию, и дать сто двадцать всадников; (7) если где не хватает всадников, можно вместо одного всадника – трех пехотинцев; всадников и пехотинцев выбирать из наиболее зажиточных горожан; они будут отправлены из Италии туда, где потребуется пополнение. (8) Если какая колония ответит отказом, задержать ее должностных лиц и послов и не принимать их в сенате, если они о том попросят, пока все требования не будут выполнены; (9) кроме того, велено было взимать с этих колоний ежегодную дань из расчета один асс с каждой тысячи оцененного имущества; оценку производить по правилам, установленным римскими цензорами (10) и таким же, как и для римского народа:[50] податные списки, скрепив их клятвой, пусть доставляют в Рим цензоры колоний до выхода из должности[51].

(11) Когда по сенатскому постановлению магистраты и именитые люди этих колоний прибыли в Рим и консулы потребовали от них солдат и дани, то все наперерыв стали отказываться: им невозможно дать столько солдат; (12) с великим трудом можно выставить даже число, указанное в договоре;[52] они просят принять их в сенате и будут умолять сенаторов; (13) они не совершили ничего, заслуживающего смерти, но если им предстоит погибнуть, они все равно, невзирая ни на свою вину, ни на гнев римского народа, не в силах выставить больше солдат.

(14) Консулы велели послам оставаться в Риме, а должностным лицам идти домой и произвести набор; если указанное число солдат не будет приведено в Рим, никто из них не будет принят в сенате. (15) Надежда умолить сенат рухнула, а набор в этих двенадцати колониях произвели без труда: в солдаты давно никого не брали и подросло много молодежи, годной к военной службе.

16. (1) О другом деле, тоже давно забытом и умалчиваемом, напомнил Марк Валерий Левин: следует наконец вернуть деньги, собранные частными лицами в консульство его и Марка Клавдия;[53] (2) нечего удивляться, если он особенно озабочен этим государственным долгом: не говоря о том, что дело касается его лично как консула того года, когда происходил сбор, но он и посоветовал его произвести, так как казна была пуста и простой народ был не в силах платить налог[54]. (3) Сенаторы выслушали напоминание благосклонно; консулам велено было сделать доклад и разложить выплату на три срока: первую в их консульстве, следующие – через два и через четыре года.

(4) Потом все дела заслонены были одной заботой – бедствиями локрийцев: о них до этого дня ничего не знали; теперь, когда пришли послы, о них заговорили все. (5) Люди были возмущены не столько преступлениями Племиния, сколько снисходительностью и невниманием Сципиона. (6) Десять локрийских послов в скорбной одежде, протягивая, по греческому обычаю умоляющих, шерстяные повязки и масличные ветви[55], плача и стеная, простерлись перед консулами, восседавшими в Комиции на трибунале. (7) На вопрос консулов локрийцы ответили: от легата Квинта Племиния и от римских солдат они претерпели такое, чего римский народ не допустил бы и по отношению к карфагенянам; они просят принять их в сенате, перед ним оплачут они свои горести.

17. (1) Сенат принял послов, и старейший из них сказал: «Я знаю, ваше отношение к нашей жалобе будет зависеть главным образом от того, хорошо ли вы знаете, как были выданы Локры Ганнибалу и как по изгнании Ганнибалова отряда они вернулись под вашу власть. (2) Ведь если совет нашего города совершенно неповинен в отпадении, а вернулись мы под вашу власть не только по нашему желанию, но и доблестно вам помогая, то вас особенно должны возмущать обиды, чинимые вашим легатом и воинами добрым и верным союзникам. (3) Я думаю, о причинах того и другого нашего отпадения[56] стоит поговорить в иное время ввиду двух обстоятельств: (4) во-первых, разговор этот должен вестись в присутствии Публия Сципиона, бравшего Локры: он свидетель всех наших дел, дурных и хороших; а во-вторых, каковы бы мы ни были, мы не должны терпеть то, что терпим.

(5) Мы не станем скрывать, отцы-сенаторы: от карфагенского гарнизона, стоявшего у нас в крепости, от начальника гарнизона Гамилькара, от нумидийцев и африканцев мы претерпели много обид и оскорблений, но что они по сравнению с тем, что мы терпим сегодня! (6) Не прогневайтесь, отцы-сенаторы, на мои слова – не хотел бы я их говорить, – но сейчас для всех людей на земле решается вопрос, вы или карфагеняне будете владыками мира. (7) И если судить о власти римлян и карфагенян по бедствиям, какие мы, локрийцы, претерпели от них и какие терпим сейчас от вашего гарнизона, то не найдется человека, который не предпочтет их господство вашему. (8) Посмотрите, однако, как относятся к вам локрийцы: хотя от карфагенян видели мы гораздо меньше обид, мы прибегаем все-таки к военачальнику вашему; хотя и враг не обходился бы с нами так, как ваш гарнизон, мы обращаемся со своими жалобами к вам – и только к вам. (9) Если вы не сжалитесь над нашим гибельным положением, отцы-сенаторы, то даже бессмертные боги нам не помогут!

(10) Квинта Племиния, легата, прислали с отрядом взять Локры у карфагенян, и с тем же отрядом он в Локрах остался. (11) В этом вашем легате – непереносимые бедствия развязывают нам язык – нету, отцы-сенаторы, ничего от человека, кроме общего облика, ничего от римского гражданина – только одежда и звук латинской речи. (12) Это чума, чудовище, вроде тех сказочных чудовищ[57], что некогда засели на гибель морякам в проливе, отделяющем нас от Сицилии. (13) И если бы только он сам донимал ваших союзников преступной жадностью и развращенностью, мы терпеливо наполняли бы эту бездонную яму, (14) но сейчас всех ваших центурионов и солдат он сделал Племиниями – так ему хочется всех без различия видеть бесстыдными и бессовестными: (15) все тащат, воруют, бьют, наносят раны, убивают, бесчестят женщин, девушек, благородных отроков, вырывая их из родительских объятий; (16) ежедневно берут наш город приступом, ежедневно он отдается на разграбление; днем и ночью повсюду слышны рыдания женщин и детей – их похищают, их увозят. (17) Зная все, о чем мы рассказали, удивишься, как мы все это терпим и как они не пресытятся такими злодействами. Я не могу описать здесь все, что каждый из нас претерпел, да и вам незачем это слушать, скажу кратко: (18) я утверждаю[58], нет в Локрах дома, нет человека, которого бы не обидели, нету такого рода злодейства, похоти, алчности, которым бы пренебрегли. (19) Трудно решить, что же все-таки ужаснее: когда город взят врагом или когда он находится во власти преступного тирана. (20) Все, что терпят взятые города, мы претерпели и еще больше претерпеваем, отцы-сенаторы, все, что позволяют себе жесточайшие и ненасытнейшие тираны-притеснители, испытали мы на себе, на наших детях и женах.

18. (1) Об одном мы, люди глубоко благочестивые, особенно скорбим: выслушайте нас, отцы-сенаторы, очистите от греха свое государство. (2) Мы видим, сколь благоговейно вы чтите своих богов и принимаете к себе чужестранных. (3) У нас есть святилище Прозерпины; о святости этого храма, думаю, вы кое-что слышали в войну с Пирром[59], (4) который, возвращаясь из Сицилии, проходил с флотом мимо Локр. Он среди прочих бесчинств, какие у нас натворил, мстя за нашу верность вам, ограбил сокровищницу Прозерпины, никем до того дня не тронутую. Деньги он погрузил на корабли, а сам отправился сушей. (5) Что же случилось, отцы-сенаторы? Флот на следующий день разбило жестокой бурей, и все те суда, на которых были деньги богини, выбросило на наш берег. (6) Это несчастье вразумило царя: боги есть, и он, гордец, распорядился снести в сокровищницу Прозерпины все взятые деньги. И все-таки после этого не было ему никогда и ни в чем удачи; он был выгнан из Италии и погиб бесславной смертью, безрассудно вторгшись ночью в Аргос[60]. (7) Хотя ваш легат и военные трибуны слышали и эти рассказы, и множество других – их приводили в доказательство того, как сильна наша богиня (в этом по опыту убедились и мы, и предки наши), – но внушить им страх божий нечего было и думать. (8) Ничто не помешало этим святотатцам наложить руку на сокровищницу богини и осквернить этой страшной добычей себя самих, свои дома и ваших солдат. (9) И мы заклинаем вас: во имя своего достоинства и чести, пока вы не искупите их преступления, отцы-сенаторы, ничего не предпринимайте ни в Италии, ни в Африке: как бы не пришлось платить за их преступление не только их кровью, но и бедствием всей страны.

(10) Гнев богини, отцы-сенаторы, уже карает ваших солдат и военачальников: не раз сражались они между собой; одними командовал Племиний, другими – два военных трибуна. (11) С карфагенянами бились они не яростнее, чем друг с другом; Ганнибал, воспользовавшись этим безумием, вернул бы себе Локры, не призови мы Сципиона. (12) Вы, может, скажете: безумствуют оскверненные святотатством солдаты, а сами начальники не наказаны: богиня не явила на них своей силы. Вот тут-то как раз она и показала ее: (13) трибуны были выпороты легатом[61], затем легат попал в засаду, устроенную трибунами: его истерзали, отрезали нос и уши и оставили истекать кровью. (14) Легат, оправившись от ран, заковал трибунов, высек их, замучил всякими пытками, каким подвергают рабов, и запретил хоронить мертвых. (15) Так наказала богиня ограбивших ее храм, и она не перестанет насылать на них всяческое безумие, пока священные деньги не будут вложены в ее сокровищницу. (16) Когда-то[62] предки наши во время тяжкой войны с Кротоном собрались перенести эти деньги в город – ведь храм вне городских стен. Ночью услышали из святилища голос: „Не трогайте ничего: богиня защитит свой храм”. (17) Так как перемещать сокровища было запрещено, решили обнести храм стеной. Вывели ее довольно высоко, и вдруг она обвалилась.

(18) И сейчас, и тогда, и в других случаях богиня охраняла свою обитель, свой храм и налагала на осквернителей его тяжкое наказание; за наши же обиды не может и не смог бы отомстить никто, кроме вас, отцы-сенаторы. (19) К вам, к вашей совести обращаемся мы, умоляющие. Для нас нет разницы, оставите ли вы Локры под этим легатом, под его властью, или выдадите их на казнь разгневанному Ганнибалу и карфагенянам. Мы не требуем, чтобы нам тут же поверили – в отсутствие легата, не разобрав дела. (20) Пусть явится, пусть сам выслушает нас, пусть оправдается. Если есть преступление, которое человек может совершить над людьми и которое он упустил совершить над нами, то мы согласны претерпеть все еще раз, если только сумеем выдержать, а он пусть будет освобожден от вины перед богами и перед людьми».

19. (1) Послы кончили свою речь; Квинт Фабий спросил, обращались ли они со своими жалобами к Публию Сципиону. Да, ответили они, к нему отправили посольство, но он был занят подготовкой к войне – то ли переправился уже в Африку, то ли собирался на днях переправиться. (2) Да они и поняли, как благосклонен к легату Сципион: разобрав дело о ссоре между ним и трибунами, он заковал трибунов, а легата, столь же, если не больше, виновного, оставил в должности.

(3) Послам приказали выйти из храма[63], и старейшие сенаторы в своих речах стали жестоко нападать не только на Племиния, но и на Сципиона. Суровее всех обвинял его Квинт Фабий: Сципион рожден погубить порядок и повиновение в войске; (4) ведь в Испании больше солдат погибло в мятеже, чем на войне; по обычаю чужеземных царей, он и снисходителен к распущенности солдат, и свирепствует над ними. (5) Речь свою Фабий заключил предложением, как и вся речь, суровым: легата Племиния доставить в Рим скованным; пусть защищается в цепях; если жалобы локрийцев справедливы, казнить его в тюрьме, а имущество конфисковать; (6) Публия Сципиона, оставившего провинцию без повеления сената, вызвать в Рим; обсудить дело с народными трибунами и предложить народу лишить его командования; (7) локрийцам перед лицом сената ответить: ни сенат, ни римский народ не виноваты в их бедствиях; провозгласить их честными людьми, союзниками и друзьями, вернуть им похищенных детей, жен и все прочее, разыскать деньги, украденные из сокровищницы Прозерпины, и вложить туда вдвое больше; (8) принести искупительную жертву, но сначала справиться у понтификов: так как священную сокровищницу потревожили, открыли и ограбили, то каким богам и какие искупительные жертвы следует принести; (9) всех солдат, бывших в Локрах, перевезти в Сицилию; в Локрах поставить четыре когорты латинских союзников.

(10) Опросить в этот же день всех сенаторов не удалось; страсти разгорелись: одни были за Сципиона, другие против. (11) Толковали не только о преступлениях Племиния и бедах локрийцев, но и о том, что сам Сципион ведет себя не по-римски и даже не по-военному: разгуливает в греческом плаще и сандалиях по гимнасию, занимается упражнениями и книжонками[64], (12) и весь его штаб, такой же изнеженный и ленивый, наслаждается прелестями Сиракуз; (13) Карфаген и Ганнибал выпали из их памяти; все войско испорчено своеволием – таким оно было в Сукроне в Испании[65], таково оно сейчас в Локрах – оно страшней для союзников, чем для врага.

20. (1) Некоторые обвинения были справедливы, в некоторых к правде была примешана ложь, и они казались правдоподобными. (2) Победило, однако, предложение Квинта Метелла[66]: соглашаясь в остальном с Максимом[67], он разошелся в том, что касалось Сципиона. Ни с чем же не сообразно: совсем недавно государство отправило его, юного, единственным полководцем отвоевывать Испанию; Испанию у врагов отбили; его выбрали консулом, лелея надежду, что он закончит войну, выманит Ганнибала из Италии и покорит Африку. (3) И вдруг его, словно Квинта Племиния, не разобрав дела, почти как преступника, вызывают из провинции. Локрийцы, жалуясь на безобразия, у них творимые, говорили, что творились они в отсутствие Сципиона, и его можно только упрекнуть в излишней доверчивости и снисходительности к легату. (4) Он, Квинт Метелл, предлагает: претору Марку Помпонию в ближайшие три дня отбыть в Сицилию, провинцию, полученную им по жребию; консулам выбрать из сенаторов десять человек, кого захотят, и отправить их с претором, двумя народными трибунами и эдилом – с этим советом претор расследует дело: (5) если обиды, на которые жаловались локрийцы, чинились по приказу и по воле Публия Сципиона, то пусть ему повелят покинуть провинцию; (6) если Публий Сципион уже переправился в Африку, (7) то народные трибуны с эдилом и двумя послами, которых претор найдет наиболее подходящими, отправятся в Африку: трибуны и эдил, чтобы оттуда вернуть Сципиона, а легаты, чтобы командовать войском, пока не прибудет новый военачальник. (8) Ну а если Марк Помпоний и десять послов установят, что все происходило без ведома и желания Сципиона, то пусть Сципион остается с войском и ведет войну, как предполагал ее вести.

(9) После того как это сенатское постановление было принято, обратились к народным трибунам: пусть договорятся между собой или бросят жребий, кому из них вдвоем отправиться с претором и послами; (10) коллегию понтификов спросили о том, как искупить святотатство, совершенное в храме Прозерпины в Локрах. (11) Народными трибунами, которые отправились с претором и десятью послами, были Марк Клавдий Марцелл и Марк Цинций Алимент; им дали еще плебейского эдила:[68] если Сципион в Сицилии не подчинится распоряжению претора или уже переправится в Африку, пусть трибуны прикажут эдилу схватить его и вернут назад, пользуясь правом своей священной власти. Решено было отправиться сначала в Локры, потом в Мессану.

21. (1) Молва о Племинии ходит двоякая. Одни рассказывают, будто, услышав о происшедшем в Риме, он отправился в изгнание[69] в Неаполь, случайно попался на глаза Квинту Метеллу, одному из послов, и был насильно препровожден им в Регий; (2) по словам других, сам Сципион послал своего легата с тридцатью знатными всадниками заковать Племиния и других виновников мятежа. (3) Все они то ли еще по приказу Сципиона, то ли уже по приказу претора отданы были под стражу жителям Регия.

(4) Претор и послы, отбывшие в Локры, прежде всего занялись умилостивлением богини: они разыскали у Племиния и у солдат все священные деньги и вложили их вместе с теми, которые привезли, обратно в сокровищницу, совершили также искупительные обряды. (5) Затем претор созвал всех солдат, велел выйти строем из города и расположиться лагерем в поле. Суровый приказ грозил наказанием солдату, который останется в городе или унесет чужое с собой; локрийцам разрешено было забирать вещи, какие они признают своими, и требовать их, если они их не обнаружат. (6) Но прежде всего было велено немедленно вернуть локрийцам их жен и детей; ослушавшиеся будут тяжко наказаны.

(7) Затем претор созвал всех локрийцев на сход и сказал, что римский народ и сенат возвращают им свободу и все их законы; если кто хочет обвинить Племиния или кого другого, пусть вместе с ним едет в Регий; (8) если локрийцы хотят от имени города жаловаться на Сципиона, по приказу или с согласия которого творились в Локрах преступления против богов и людей, пусть отправляют послов в Мессану; там он вместе со своим советом расследует дело. (9) Локрийцы поблагодарили претора, послов, сенат и римский народ; обвинять Племиния они придут. (10) Сципиона, правда, их беды беспокоили мало, но это такой человек, какого они предпочли бы иметь другом, а не врагом; и они твердо знают, что столько бесчинств творилось не по его приказу и не с его согласия; (11) то ли он чересчур доверял Племинию, а им не верил, то ли иные люди по природе своей таковы, что сами грешить не хотят, а наказывать других за преступления у них не хватит духу.

И у претора, и у его совета свалилась с плеч немалая тяжесть: дела Сципиона не надо расследовать. (12) Племиния и еще тридцать два человека они осудили[70] и в цепях отправили в Рим; (13) сами же отправились к Сципиону, чтобы собственными глазами посмотреть, насколько правдивы разговоры о праздной жизни военачальника и о распущенности его солдат, а об увиденном доложить в Рим.

22. (1) Пока посланцы сената шли к Сиракузам, Сципион приготовился к защите – не словами, а делом. Он собрал все войско, привел в готовность флот, словно в тот день предстояло сразиться с карфагенянами на суше и на море. (2) Когда претор и его советники прибыли, он любезно их принял, а на следующий день устроил учения войску и показал в гавани примерное морское сражение; (3) затем претора и послов повели осмотреть арсеналы, склады и разное военное снаряжение. (4) Все – по отдельности и в целом – восхитило посольство; было твердо решено: или этот предводитель с этим войском одолеют карфагенян, или никто. (5) Пусть переправляется в Африку – да благоприятствуют ему боги и да осуществится поскорее надежда, зародившаяся в тот день, когда все центурии, выбирая консулов, первым назвали его. (6) Все отбыли в таком радостном настроении, словно в Риме им предстояло возвестить о победе, а не о безукоризненной подготовке войска и флота.

(7) Племиний и взятые с ним по тому же делу были в Риме сразу посажены в тюрьму. Когда трибуны в первый раз вывели их к народу, люди, захваченные рассказом о страданиях локрийцев, не почувствовали к ним никакой жалости; (8) но потом их выводили к народу несколько раз, и ненависть стала слабеть, гнев утихать: сами увечья Племиния и память об отсутствующем Сципионе внушали людям сочувствие. (9) Племиний, однако, умер в тюрьме раньше[71], чем состоялся суд. (10) Клодий Лицин[72] в третьей книге своей «Римской истории» рассказывает, что этот Племиний во время игр, дававшихся по обету Сципионом Африканским в его второе консульство[73], хотел с помощью подкупленных людей устроить в Городе в нескольких местах пожары и, воспользовавшись случаем, взломать в тюрьме дверь и бежать; злодейский замысел был раскрыт, и по сенатскому постановлению Племиния отправили в Туллианум[74].

(11) О Сципионе говорили только в сенате, где все послы и трибуны, превознося и флот, и войско, и вождя, добились от сената, чтобы Сципиону было позволено переправиться в Африку как можно скорее, а из солдат, стоявших в Сицилии, по своему выбору одних взять в Африку, других оставить охранять провинцию.

23. (1) Пока все это происходило в Риме, карфагеняне прожили тревожную зиму: каждое известие, переданное со сторожевых вышек, расставленных по всем мысам, пугало их. (2) Очень важен для них был союз с Сифаком; по их мнению, на него главным образом рассчитывал Сципион, собираясь в Африку. (3) Газдрубала, сына Гисгона, связывали с царем не только узы гостеприимства (я уже рассказывал, как случайность свела в его доме Сципиона и Газдрубала, одновременно отправившихся к нему из Испании), заходил разговор и о будущем свойстве: о женитьбе царя на дочери Газдрубала[75]. (4) Чтобы покончить с этим делом и назначить срок свадьбы – девушка была возраста брачного, – приехал Газдрубал: видя, что царь пылает страстью (нумидийцы более других варваров преданы Венере[76]), он вызвал из Карфагена девушку и торопил со свадьбой. (5) Меж поздравлений и пожеланий к семейному союзу был добавлен и союз между царем и карфагенянами; с обеих сторон было обещано и клятвенно подтверждено: враги и друзья у них будут одни и те же.

(6) Газдрубал, помнивший, что и Сципион тоже заключил союз с царем, знал, насколько лживы и неверны варвары; боясь, что женитьба не удержит Сифака, если Сципион появится в Африке, (7) он заставил нумидийца, еще пылавшего любовью (тут пошли в ход и ласковые уговоры молодой), отправить послов в Сицилию к Сципиону: пусть тот не полагается на его прежние обещания и не переправляется в Африку: (8) он, Сифак, связан брачными узами с карфагенянкой, дочерью Газдрубала, которого Сципион видел в гостях у царя, связан союзом с карфагенским народом. (9) Вот чего он желает: пусть римляне воюют с карфагенянами вдали от Африки, как воевали прежде; Сифак не хочет быть втянут в их спор, не хочет, присоединившись к одной из сторон, нарушить договор с другой. (10) Если Сципион станет упорствовать и подступит с войском к Карфагену, Сифак будет вынужден сражаться за Африку, за землю, где он родился, за отчизну своей жены, за ее отца и ее дом.

24. (1) Послы, отправленные с этим поручением к Сципиону, застали его в Сиракузах. (2) И хотя надежда Сципиона на главную поддержку в будущих военных действиях в Африке рухнула, он, не желая, чтобы пошли о том толки, быстро выпроводил послов обратно в Африку с письмом к царю, (3) в котором настоятельно уговаривал его не рвать уз гостеприимства и не нарушать заключенного им союза с римским народом, не пренебрегать правом, верностью, рукопожатием, не оскорблять обманом богов – свидетелей и судей их договора. (4) Скрыть прибытие нумидийцев он не мог – они ходили по городу, их видели у командующего[77]. Если не говорить, зачем они приходили, то есть опасность, что правда сама выйдет наружу именно потому, что ее скрывают, а солдат охватит страх: не пришлось бы одновременно воевать и с царем, и с карфагенянами. Сципион решил скрыть истину и отвлечь умы вымыслом, (5) созвал солдат на сходку и заявил: нечего больше медлить – союзные цари настаивают на скорейшей переправе; Масинисса еще раньше являлся к Лелию и жаловался, что римляне медлят, упуская время; (6) сейчас Сифак прислал посольство: и он удивлен, почему они так задерживаются; он просит переправить наконец войско в Африку, а если их намерения изменились, уведомить его, чтобы ему самому позаботиться о себе и своем царстве. (7) Так как все уже готово и медлить недопустимо, то Сципион решил: отведя флот в Лилибей, собрать туда же всю пехоту и конницу и, как только настанет хорошая погода, переправиться с помощью благосклонных богов в Африку.

(8) Сципион написал Марку Помпонию[78], прося его прибыть в Лилибей и совместно обсудить, с какими легионами и с каким числом солдат переправиться ему в Африку. (9) По всему морскому побережью он разослал приказ отводить все грузовые суда в Лилибей. (10) Сколько солдат и кораблей ни было в Сицилии, все собрались в Лилибее (такому множеству людей было тесно в городе, а стольким судам – в гавани). (11) Все горели желанием переправиться в Африку; казалось, люди идут не на войну, а за верной наградой после победы. Еще остававшиеся в живых участники Каннской битвы считали, что, честно послужив государству под командой именно Сципиона, они положат конец своему позорному положению в армии[79]. (12) Сципион не относился к ним с пренебрежением: он-то знал, что сражение при Каннах проиграно не по их трусости и что в римском войске больше нет таких старых солдат, опытных не только в разных видах сражения, но и в осаде городов. (13) Каннские легионы были пятый и шестой; объявив о своем намерении переправить их в Африку, Сципион осмотрел каждого солдата, оставил в Сицилии тех, которых нашел негодными, и заменил их взятыми из Италии. (14) Легионы были пополнены так, чтобы в каждом было шесть тысяч двести пехотинцев и триста всадников[80]. Из союзников-латинов он тоже взял тех пехотинцев и всадников, какие были под Каннами.

25. (1) О числе солдат, перевезенных в Африку, писатели очень спорят: (2) у одних я нахожу, что посажены были на суда десять тысяч пехотинцев, две тысячи двести всадников; у других – шестнадцать тысяч пехотинцев и тысяча шестьсот всадников; у третьих – больше чем вдвое: тридцать пять тысяч пехотинцев и всадников. (3) Некоторые числа не называют, и я вместе с ними предпочитаю остаться в сомнении. Целий, не давая точного числа, изображает римское войско неизмеримо огромным; (4) по его словам, от крика солдат птицы падали на землю[81], а на суда взошло столько людей, что, казалось, ни в Сицилии, ни в Италии никого не осталось.

(5) Посадить солдат на корабли в порядке и без суматохи позаботился сам Сципион; моряков Гай Лелий, префект флота, посадил еще раньше и не позволил сходить на сушу, (6) погрузкой продовольствия ведал претор Марк Помпоний; взято было на сорок пять дней пищи, вареной – на пятнадцать дней.

(7) Когда люди уже были на кораблях, Сципион распорядился объехать на лодках все суда и передать, чтобы с каждого корабля к нему прибыли на форум за приказаниями капитан, кормчий и два солдата. (8) Когда все собрались, он прежде всего спросил: хватит ли воды, взятой для людей и животных на тот же срок, что и продовольствия. (9) Ему ответили: на судах запасено воды на сорок пять дней; тогда он приказал солдатам соблюдать порядок и тишину, слушаться моряков, не ссориться с ними и дать им возможность спокойно выполнять свою службу; (10) грузовые суда на правом фланге будут под охраной двадцати военных кораблей, которыми командуют он и Луций Сципион[82], на левом – стольких же военных кораблей под командой Гая Лелия, префекта флота, и Марка Порция Катона, тогда квестора[83]. (11) На каждом военном корабле по одному фонарю, на грузовых – по два, на корабле командующего ночью горят три – как отличительный знак. (12) Сципион велел кормчим править к Эмпориям[84]. Это очень плодородная, всем изобилующая область; варвары там люди трусоватые, как и обычно в областях богатых; их можно одолеть прежде, чем к ним подоспеет помощь из Карфагена. (13) Отдав эти распоряжения, Сципион велел вернуться на суда и на следующий день с помощью богов по поданному знаку сниматься с якоря.

26. (1) Много римских флотов выходило из Сицилии – больше того, из той же гавани, – однако не только в этой войне (в которой почти все суда пока что выходили только пограбить), но даже и в предыдущей ни одно отплытие флота не производило такого впечатления. (2) Хотя если сравнивать величину флотов, то и в те времена бывало[85], что переправлялись по два консула с двумя войсками и во флотах бывало почти по стольку же военных кораблей, сколько на сей раз Сципион переправил грузовых. (3) Ибо, кроме сорока военных судов, с ним было еще около четырехсот грузовых, на которые он и посадил войско. (4) Но ведь и сама вторая война с Карфагеном представлялась римлянам более грозной, чем первая. Ведь воевали в Италии, ведь огромны были людские потери столь многих армий, вожди которых тоже были убиты. (5) И потому Сципион, полководец прославленный и своими подвигами, и – не меньше – своей удивительной удачливостью, привлекал к себе внимание всех. (6) Притом ни один полководец за всю войну не дерзнул и помыслить о такой переправе, а он объявил, что предпринимает ее, чтобы перенести войну в Африку и закончить ее там. (7) В гавани собрались поглядеть на редкое зрелище не только все жители Лилибея, но и посольства со всей Сицилии, как явившиеся из почтения проводить Сципиона, так и следовавшие за Марком Помпонием, претором, который ведал провинцией. (8) Пришли проводить соратников легионеры, остававшиеся в Сицилии. И не только флот являл собой зрелище для смотревших с берега, но и весь заполненный толпой берег – для отплывающих.

27. (1) Когда рассвело, Сципион со своего корабля, приказав глашатаю водворить молчание, возгласил: «Боги и богини, населяющие море и сушу, к вам обращаюсь с молитвой: да будет все, что под моим командованием совершено, свершается (2) и свершится, ко благу моему, римского народа и плебса, союзников и латинов, которые на земле, на море, на реках властью и ауспициями народа римского и моими, (3) будьте им благими помощниками, возвеличьте добрым успехом, верните домой здравыми и невредимыми, победителями, победившими злых врагов, украшенными трофеями, нагруженными добычей и справляющими со мною триумф, дайте возможность отомстить недругам и неприятелям; (4) даруйте мне и народу римскому показать нашу силу на карфагенском народе, который замышляет против государства нашего».

(5) После этой молитвы он бросил в море, по обычаю, сырые внутренности жертвенного животного[86] и велел дать трубный сигнал к отплытию. (6) Дул попутный, довольно сильный ветер; земля скоро скрылась из виду; после полудня все так заволокло туманом, что суда едва не сталкивались; ветер стал затихать. (7) Ночью стоял такой же туман; с восходом солнца рассеялся, и сильнее стал ветер. Уже различима была земля. (8) Кормчий вскоре сказал Сципиону, что Африка не дальше чем в пяти милях; он узнает мыс Меркурия[87], если Сципион велит править туда, то скоро весь флот будет в гавани. (9) Сципион, увидев землю, помолился: да видит он Африку ко благу государства и своему; приказал поднять паруса и пристать ниже[88]. (10) Ветер был попутный, но в тумане, поднявшемся почти в то же время, что и накануне, земли не было видно, а ветер, обессиленный туманом, сник. (11) Ночью уже ничего нельзя было различить; бросили якоря, чтобы суда не столкнулись и не налетели на берег. (12) Когда рассвело, поднявшимся ветром туман развеяло и открылось все африканское побережье. Сципион спросил, какой поблизости мыс: услышав, что этот мыс называется Прекрасный[89], он воскликнул: «Доброе предзнаменование; правьте к нему». (13) Флот устремился туда; все войско высадилось.

Плавание было благополучным и бестревожным – так сообщают многие греческие и латинские писатели, на которых я полагаюсь. (14) У одного только Целия все иначе: мало того, что корабли чуть не потонули; войско испытало все, чем грозит море и небо; наконец, буря унесла флот от Африки к острову Эгимур[90]; (15) оттуда, с трудом взяв верное направление, на лодках, так как корабли почти затонули, безоружные солдаты, словно потерпевшие кораблекрушение, в полном беспорядке, не дожидаясь приказа военачальника, выбрались на землю[91].

28. (1) Римляне, высадившись, разбили лагерь на ближайших холмах. (2) Появление флота, а затем шумная высадка солдат привели в ужас не только прибрежных селян: страх докатился и до городов. (3) Все дороги были забиты беспорядочными толпами людей; селяне гнали перед собой скот, казалось, они собрались вдруг покинуть Африку. (4) В города они вносили с собой страх еще больший, чем испытывали сами; смятение в Карфагене было, как во взятом городе. (5) После консульства Марка Атилия Регула и Луция Манлия [256 г.] карфагеняне около пятидесяти лет[92] не видели ни одного римского войска – только суда, с которых высаживались пограбить селян. (6) Захватив все, что случайно попадалось под руку, солдаты всегда возвращались на корабли раньше, чем селян собирала тревога; тем в большем страхе сбегались они сейчас в город. (7) И, право слово, не было в Карфагене ни сильного войска, ни вождя, чтобы выставить его против римлян; Газдрубал, сын Гисгона, был первым человеком в государстве по родовитости, по своей славе, по богатству, а тогда уже и по свойству с царем, (8) но все помнили, что он в нескольких сражениях был разбит и выгнан из Испании этим самым Сципионом: карфагенского вождя нельзя было и сравнить с римским так же, как его наспех набранное войско с войском римлян. (9) Поэтому в городе, словно Сципион уже шел на приступ, раздался клич: «К оружию»; ворота были быстро заперты, на стенах расставили вооруженных караульных, выставили вооруженные посты; в эту ночь бодрствовали. (10) На следующий день пятьсот всадников, высланных на побережье разведать, что делается у моря, и помешать высадке солдат, наткнулись на римские посты. (11) Сципион, отослав флот в Утику, занял ближайшие к морю холмы, часть всадников он расставил в удобных местах, а другую отправил в поля за добычей.

29. (1) Они и начали битву с карфагенской конницей; в самом сражении убили немногих; гораздо больше пало во время бегства; тогда был убит и начальник конного отряда Ганнон, знатный юноша. (2) Сципион не только опустошил окружающие поля, но и взял ближайший, довольно богатый африканский город. (3) Добычу тотчас же погрузили на грузовые суда и отправили в Сицилию – захвачено было восемь тысяч пленных, свободных и рабов. (4) Но самым радостным событием для римлян в начале этой кампании было прибытие Масиниссы, явившегося, по словам некоторых писателей, всего с двумя сотнями всадников, а по мнению большинства, с двухтысячной конницей. (5) А так как он был самым выдающимся среди современных ему царей и очень помог римлянам, то, кажется, стоит отвлечься и рассказать о превратностях его судьбы, о том, как он потерял и как вернул отцовское царство[93].

(6) Он воевал в Испании на стороне карфагенян, когда умер его отец (имя ему было Гала). Царство перешло к Эзалку, брату царя, – таков обычай нумидийцев. Эзалк был очень стар, (7) вскоре умер, власть перешла к старшему из его сыновей, Калуссе. Другой сын был еще совсем мальчик. Калусса стал правителем по законам своего племени, а не благодаря своему влиянию или силе. (8) И вот появился некий Мазетул, по крови не вовсе чужой царскому дому, но из семьи, царям всегда враждебной и с переменной удачей оспаривающей их власть. (9) Он поднял своих земляков – вражда с царской семьей поднимала его в их глазах; открыто поставив лагерь, он начал войну и заставил Калуссу сражаться за свою власть. (10) В этой битве пал Калусса и с ним много именитых людей. Весь народ мезулиев[94] оказался во власти Мазетула. (11) Царем, однако, он себя не назвал, а удовольствовался скромным именем опекуна мальчика Лакумаза, единственного уцелевшего отпрыска царского дома. Его он провозгласил царем. (12) Женился он на знатной карфагенянке, племяннице Ганнибала, недавней жене царя Эзалка, надеялся на союз с Карфагеном; (13) к Сифаку он отправил посольство, чтобы восстановить старый договор о гостеприимстве: так он старался обеспечить себе помощь против Масиниссы.

30. (1) Масинисса, услышав о смерти дяди, а затем об убийстве двоюродного брата, переправился из Испании в Мавританию; царем мавров в то время был Бага. (2) Смиренно и униженно Масинисса выпросил у него отряд в четыре тысячи человек для охраны в пути; в военной помощи царь ему отказал. (3) С этими людьми он дошел до границ своего царства, заранее уведомив о себе друзей своих и отцовых; к нему явились пятьсот нумидийцев. (4) Мавров он, как и было условлено, отослал к царю, хотя людей к нему собралось гораздо меньше, чем он надеялся, и слишком мало для его отважного замысла. (5) Решив, что, действуя, он скорей соберет силы для какого-нибудь начинания, отправился он к Тапсу[95] навстречу юному царю Лакумазу, который ехал к Сифаку. (6) Лакумаз вместе с перепуганной свитой укрылся в городе; Масинисса город взял с ходу; людей из царского войска, перешедших к нему, принял; сопротивлявшихся перебил; однако большинство воинов и сам юноша ускользнули в сумятице и добрались к Сифаку, к которому и направлялись. (7) Слух об этом скромном успехе в самом начале войны расположил нумидийцев к Масиниссе; отовсюду, из деревень и с полей, стекались к нему старые воины Галы и внушали юноше, что он должен вернуть себе отцовское царство. (8) Солдат у Мазетула было значительно больше: войско, с которым он разбил Калуссу, то есть кто перешел к нему после убийства царя, и очень большое подкрепление, которое привел к нему от Сифака молодой Лакумаз. (9) У Мазетула было пятнадцать тысяч пехоты и десять тысяч конницы, с которыми он и выступил против Масиниссы, отнюдь не имевшего столько конницы и пехоты. Победили, однако, и доблесть старых воинов, и искусство вождя, учившегося у римлян и у карфагенян; (10) юный царь с опекуном и жалким отрядом масесулиев бежал к карфагенянам.

Итак, Масинисса вернул себе отцово царство, но, понимая, что ему предстоит еще борьба с Сифаком, отнюдь не менее трудная, решил помириться с двоюродным братом. (11) Он отправил послов обнадежить юношу: если тот доверится Масиниссе, то будет у него в такой же чести, в какой был у Галы Эзалк; (12) а Мазетулу пообещать не только безнаказанность: ему честно вернут все имущество. Оба, предпочитая изгнанию скромную участь у себя на родине, присоединились к Масиниссе, хотя карфагеняне всячески старались этому помешать.

31. (1) Газдрубал во время этих событий случайно оказался у Сифака; он убедил нумидийца, что тот очень ошибается, думая, будто для него безразлично, Лакумазу ли принадлежит царство мезулиев или Масиниссе, (2) и полагая, что Масинисса удовлетворится тем же, чем его отец Гала или дядя Эзалк: нет, таких задатков, такого ума ни у кого в этом народе еще не было; (3) в Испании часто и союзники и враги были свидетелями редкого мужества Масиниссы. Если Сифак и карфагеняне не загасят этот занявшийся огонь, то они вскоре сгорят в пожаре, который уже ничто не потушит. (4) А пока он еще не окреп и залечивает трудно затягивающиеся раны своего государства. Настаивая, подстрекая, Газдрубал убеждал Сифака двинуть свои войска к границе мезулиев (5) и расположиться лагерем, словно в своих несомненных владениях, в тех самых землях, из-за которых он некогда спорил с Галой и даже сражался с ним. Если кто-нибудь ему, Сифаку, помешает, что, собственно, и нужно, то он будет воевать, (6) если, испугавшись, противник эту область уступит, то Сифаку надо идти в глубину его царства: тогда мезулии либо подчинятся ему без борьбы, либо ее не выдержат.

(7) Возбужденный такими речами, Сифак начал войну с Масиниссой. В первом сражении он наголову разбил мезулиев; Масинисса с несколькими всадниками бежал с поля битвы на гору (местные жители называют ее Белл[96]). (8) Несколько семейств со своими шатрами[97] и своим скотом (это все их имущество) последовали за царем; остальные мезулии подчинились Сифаку. (9) Гора, которую заняли изгнанники, была богата водой и пастбищами, на которых досыта наедался скот, обильно снабжавший людей молоком и мясом, их привычной едой. (10) Из своего убежища они сначала тайком, по ночам, а потом открыто стали выходить на разбой и опустошать окрестности; чаще всего устраивали пожары на карфагенской земле: и добычи там было больше, чем у нумидийцев, и разбойничать было безопаснее. (11) Они уже так разохотились, что добычу свою доставляли к морю и продавали купцам, для того и приводившим сюда свои корабли. Карфагенян, убитых и взятых в плен, часто бывало больше, чем в ином сражении. (12) Карфагеняне жаловались Сифаку и убеждали его покончить с этими последними вспышками войны. Сифак и сам был крайне раздражен, но ему казалось не царским делом преследовать разбойника, скитающегося в горах.

32. (1) Выбран был для этого дела Букар, один из царских военачальников, человек горячий и неутомимый, ему были даны четыре тысячи пехоты и две – всадников и обещана огромная награда, если он принесет голову Масиниссы или (это, конечно, была бы несказанная радость) возьмет его живым. (2) Неожиданно напав на беспечно бродивших людей Масиниссы, Букар отрезал стада скота и толпы людей от их вооруженных защитников, а самого Масиниссу с несколькими спутниками загнал на вершину горы. (3) Считая войну почти законченной, он отослал к царю не только отбитый скот и пленных, но и войско, слишком большое, по его мнению, для того, что оставалось сделать. (4) С пятью, не более, сотнями пехотинцев и двумя сотнями конников он стал преследовать Масиниссу, спустившегося с горы, загнал его в узкую лощину (здесь перебили много мезулиев) и запер ее с обоих концов. (5) Масинисса с пятьюдесятью, самое большее, всадниками ускользнул по петлявшим крутым тропинкам, которых не знали преследователи. (6) Букар, однако, шел по его следам, застиг его на широкой равнине около города Клупеи[98], окружил и перебил всех всадников, кроме четверых, но раненого Масиниссу в суматохе упустил прямо из рук. (7) Беглецы были на виду; конный отряд, рассеявшись по широкой равнине, преследовал пятерых врагов; кое-кто устремлялся им наперерез. (8) Широкая река[99] приняла беглецов, которые в страхе перед худшим, не раздумывая, бросились с лошадьми в воду; бурный поток подхватил их, понес вбок. (9) Двое на виду у преследователей поглощены были водоворотом; Масинисса, которого сочли погибшим, и еще два всадника выбрались из воды на другом берегу в кустарнике. Тут пришел конец преследованию – Букар не отважился кинуться вплавь, да и считал, что преследовать уже некого. (10) Он вернулся к царю с ложным известием о гибели Масиниссы; в Карфагене бурно ликовали; по всей Африке шли толки о смерти Масиниссы, к которой люди относились по-разному.

(11) Масинисса несколько дней в укромной пещере залечивал травами свою рану, двое всадников, оставшиеся при нем, разбоем поддерживали его жизнь. (12) Как только рана зарубцевалась и он смог выносить дорожную тряску, он возобновил дерзкие попытки вернуть свое царство; по пути он набрал не больше сорока всадников, но, когда он явился к мезулиям, уже не скрывая своего имени, (13) его встретили с прежней любовью и внезапной радостью: того, кто считался погибшим, они увидели целым и невредимым; за несколько дней около него собралось шесть тысяч вооруженных пехотинцев и четыре – всадников. (14) Он не только овладел отцовским царством, но и стал опустошать земли карфагенских союзников, масесулиев, подданных Сифака. Раздраженный Сифак начал войну, и Масинисса засел между Циртой[100] и Гиппоном[101], среди гор, – для военных действий место удобное.

33. (1) Сифак решил, что столь важное дело нельзя доверять военачальникам; он послал часть войска во главе со своим сыном (его звали Вермина), поручив юноше обойти врага и напасть на него с тыла, пока внимание Масиниссы будет отвлечено самим царем. (2) Вермина выступил ночью, чтобы напасть незамеченным; Сифак снялся с лагеря днем и вел войско открытой дорогой, как военачальник, готовый вступить в бой. (3) Когда, по времени судя, посланные в обход уже дошли до намеченного места, Сифак, двигаясь по пологому склону, повел свой строй вверх к расположению противника, рассчитывая и на численный перевес, и на засаду в тылу врага. (4) Масинисса, полагаясь на удобную для боя местность, тоже вывел своих воинов. Бой был жестоким, и долго никто не имел перевеса: Масиниссе помогали и сама местность, и храбрость его воинов; Сифаку-численное превосходство его войска, (5) разделенного на две части, одна из которых теснила противника спереди, другая его окружила. Победа Сифака была несомненной; путь врагу и вперед и назад был отрезан. (6) Пехотинцев и всадников Масиниссы перебили или взяли в плен; около двухсот всадников, столпившихся вокруг него, Масинисса разделил на три отряда и велел прорываться, бежать порознь и собраться в указанном месте. (7) Сам он прошел по намеченной им дороге, не тронутый стрелами и дротиками врагов; два отряда застряли; один в страхе сдался врагам; другой упорно отбивался, был засыпан дротиками и полег на месте боя. (8) Масинисса, петляя то туда, то сюда, измучил Вермину, шедшего за ним по пятам: отчаявшись его поймать, Вермина отказался от утомительного преследования. Масинисса с шестьюдесятью всадниками прибыл к Малому Сирту[102]. (9) В тех местах – между карфагенскими Эмпориями и землей гарамантов[103], – гордый своей опять и опять возобновляемой борьбой за отцовское царство, провел Масинисса все время до прибытия Гая Лелия и римского флота. (10) Это заставляет думать, что и после этого прибыл он к Сципиону с конным отрядом скорее немногочисленным: большой отряд подобает царю, малый – изгнаннику.

34. (1) Карфагеняне, потеряв отряд конницы вместе с его начальником, набрали новый и поставили во главе его Ганнона, Гамилькарова сына[104]. (2) Газдрубала и Сифака неоднократно вызывали письмами, посылали гонцов и, наконец, послов. Газдрубалу приказывают защитить родной город, находящийся почти что в осаде; Сифака умоляют прийти на помощь Карфагену и всей Африке.

(3) Сципион перенес лагерь с побережья, где простоял несколько дней вместе с флотом, и расположился под Утикой в миле от города. (4) Ганнон, получивший конницу, которая даже защитить селян от грабежей была не в силах, не то чтобы донимать неприятеля, занялся прежде всего дополнительной вербовкой всадников. (5) Он не пренебрегал и людьми других племен, но нанимал главным образом нумидийцев, лучших конников Африки. (6) У него набралось уже около четырех тысяч конницы, с которой он и занял город Салека[105], милях в пятнадцати от римского лагеря.

(7) Когда Сципиону доложили об этом, он воскликнул: «Конники летом в домах! Да сколько б их ни было, только бы вождь был такой!» (8) Поняв, что надо быть тем решительнее, чем ленивее враг, он выслал вперед Масиниссу с его конницей, велев ему гарцевать перед городскими воротами, выманивая врагов на бой; когда все они высыпят из города и он не сможет уже без труда выдерживать их натиск, пусть потихоньку отступает: Сципион вовремя вступит в сражение. (9) Выждав, пока пройдет время, достаточное, по его мнению, чтобы выманить врагов из города, Сципион, прячась за холмами, очень кстати оказавшимися по обеим сторонам извилистой дороги, подошел незаметно. (10) Масинисса, как и было условлено, разыгрывая то храбреца, то труса, то гарцевал у самых ворот, то, словно испугавшись, поворачивал назад, соблазняя осмелевшего врага неосмотрительно ринуться в погоню. (11) Не все еще вышли из ворот, и начальник выбивался из сил, заставляя одних, сонных и пьяных, взяться за оружие и взнуздать лошадей и не позволяя другим вразброд, беспорядочной толпой устремиться через все ворота из города. (12) Смело выехавших первыми встретил Масинисса; вскоре из ворот повалила толпа; силы противников стали равными, наконец в бой вступила вся конница, и сдерживать ее уже было нельзя. (13) Масинисса не обратился в бегство; отступая постепенно, он принимал на себя натиск врага, пока не завлек его к холмам, скрывавшим римскую конницу. (14) Всадники, отдохнувшие на свежих лошадях, окружили Ганнона и африканцев, уставших от боя и погони; Масинисса, быстро повернув лошадей, вмешался в сражение. (15) Около тысячи людей из передового отряда – отступать им было трудно – вместе со своим начальником Ганноном были отрезаны от своих и перебиты; (16) остальные, устрашенные смертью вождя, бежали в беспорядке; победители тридцать миль гнались за ними; захватили в плен или убили около двух тысяч всадников. (17) В точности известно, что среди них было не меньше двухсот карфагенян, в том числе очень именитых и богатых.

35. (1) Случайно в этот же день вернулись с провиантом суда, отвозившие добычу в Сицилию: словно предчувствовали, что пришли за новой добычей. (2) Не все писатели сообщают, что два карфагенских вождя, носившие одно и то же имя, были убиты в двух конных сражениях, боясь, думаю, как бы ненароком дважды не рассказать об одном и том же;[106] Целий и Валерий говорят даже, что Ганнон был взят в плен[107]. (3) Сципион щедро одарил, соответственно заслугам каждого, всадников и их начальство, прежде всего Масиниссу; (4) оставил в Салеке сильный гарнизон и выступил с остальным войском; он не только разорил по дороге поля, но и захватил даже некоторые города и деревни. (5) Ужас охватил население. На седьмой день Сципион вернулся в лагерь с множеством пленных, со стадами скота и прочей добычей; во второй раз он отправил суда с грузом награбленного. (6) Теперь, оставив походы и незначительные набеги, Сципион обратил все силы на осаду Утики, рассчитывая по взятии города превратить его в опорный пункт для дальнейших действий. (7) Он направил моряков туда, где город омывается морем, а пехоту туда, где почти над самыми городскими стенами поднимается холм. (8) Осадные и метательные машины были привезены заранее из Сицилии вместе с продовольствием; над изготовлением новых трудились в арсенале многочисленные искусные мастера, только этим и занятые.

(9) У жителей Утики, оказавшихся в осаде, вся надежда была на карфагенян, а у карфагенян на Газдрубала, если ему удастся расшевелить Сифака. Тоскливое ожидание помощи не торопило помощников. (10) Газдрубал при самой усиленной вербовке набрал около тридцати тысяч пехоты и трех тысяч конницы, но не решился до прихода Сифака поставить лагерь вблизи неприятеля. (11) Сифак, быстро снявшись с лагеря под Карфагеном, расположился недалеко от Утики и римских укреплений; с ним было пятьдесят тысяч пехоты и десять тысяч конницы. (12) Прибытие обоих оказало свое действие на Сципиона: после почти сорокадневной осады и многих безуспешных попыток взять город, все испробовав, он ушел, ничего не добившись. (13) Зима уже наступала; он расположил зимний лагерь на мысу, который узкой горной цепью соединен с материком и далеко выдается в море[108]. (14) Лагерь и стоянка для флота были укреплены и обведены одним валом; лагерь легионов находился посередине перешейка; на северной стороне находились вытащенные на сушу суда и стоянка моряков; в южной долине, спускающейся к другому берегу, стояла конница. (15) Вот что было до конца осени совершено в Африке.

36. (1) Кроме хлеба, награбленного по всем окрестным полям, а также доставленного из Италии и Сицилии, Гней Октавий, пропретор, привез еще очень много зерна из Сардинии, от претора Тиберия Клавдия, этой провинцией управлявшего. (2) Засыпали все амбары и пришлось строить еще новые. Не хватало одежды для войска; Октавию было поручено обсудить с претором, нельзя ли заготовить одежду в его провинции и прислать ее. (3) За дело принялись усердно: вскоре прислали тысячу двести тог и двенадцать тысяч туник.

(4) Тем же летом, когда все это происходило в Африке, консул Публий Семпроний, ведавший Бруттием, в Кротонской области натолкнулся на Ганнибала. (5) Римлян отбросили; в этой скорей беспорядочной схватке, чем настоящей битве, у консула погибло около тысячи двухсот солдат. (6) Римляне в замешательстве вернулись в лагерь; напасть на него неприятель не решился. В следующую тихую ночь консул снялся с лагеря, предварительно послав гонца к проконсулу Публию Лицинию с приказом привести свои легионы. (7) Оба военачальника, объединив свои войска, пошли на Ганнибала и немедленно начали сражение: консулу придавали уверенность удвоенные силы, а Пунийцу – недавняя победа. (8) Семпроний вывел свои легионы на передовую линию; легионы Публия Лициния стояли в запасе. Консул в начале битвы дал обет построить храм Фортуне Примигении[109], если он в этот день разобьет врага; молитва его исполнилась. (9) Карфагеняне были разбиты наголову: убито было больше четырех тысяч; взято в плен немного меньше трехсот, захвачено сорок лошадей и одиннадцать знамен. Потрясенный этим поражением, Ганнибал отвел войско в Кротон.

(10) В это же время консул Марк Корнелий на другом конце Италии удержал в повиновении Этрурию, которая в надежде на перемены перекинулась было к Магону. Корнелий внушал страх не столько оружием, сколько судебными преследованиями. (11) Он вел расследование вполне беспристрастно; сначала многие знатные этруски, договаривавшиеся с Магоном лично или через послов об отпадении своих народов, предстали перед судом и были осуждены. (12) Потом те, кто сознавал свою вину, добровольно ушли в изгнание и были осуждены заочно: себя они спасли, оставив казне имущество – свидетельство их вины[110].

37. (1) Пока консулы в разных концах страны были заняты такими делами, в Риме цензоры Марк Ливий и Гай Клавдий огласили списки сената. Принцепсом сената вторично был избран Квинт Фабий Максим. Семь сенаторов, не занимавших еще курульных кресел, получили цензорские замечания. (2) Цензоры неукоснительно и добросовестно следили за состоянием зданий; сдали с подряда устройство улицы, которая должна была идти от Бычьего рынка мимо зрительских мест к храму Венеры[111], а также постройку храма Великой Матери[112] на Палатине; (3) ими был установлен также новый налог на добычу соли; соль в Риме и по всей Италии шла по шестой доле асса;[113] цензоры отдали на откуп продажу соли – в Риме по той же цене, а на рынках и в городках[114] по более высокой, смотря по месту. (4) Люди были уверены, что эту доходную статью выдумал цензор в отместку народу, несправедливо когда-то его осудившему, и что самая высокая цена была установлена для триб, когда-то постаравшихся его осудить[115]. Поэтому Ливий и получил прозвище Салинатор. (5) Очистительная жертва за народ была принесена позже, чем обычно, потому что цензоры послали по провинциям узнать, сколько в каком войске римских солдат. (6) Вместе с ними насчитано было двести четырнадцать тысяч человек[116]. Жертву принес Гай Клавдий Нерон. (7) Затем в двенадцати колониях их цензоры произвели перепись жителей и оценку их имущества (чего никогда раньше не было): сколько солдат может колония выставить, сколько у нее денег[117]. Все было занесено в государственные книги. (8) Затем начали перепись всадников и оценку их имущества. Оказалось, что у обоих цензоров лошади от государства. Когда дошли до трибы Поллии, к которой был приписан цензор Марк Ливий, глашатай смешался и замолчал. (9) «Называй Марка Ливия!» – крикнул Нерон, то ли не забывший старой вражды, то ли в припадке неуместной строгости. Марку Ливию, как осужденному народом, велено было продать лошадь[118]. (10) Точно так же Марк Ливий, когда дошли до Арниенской трибы и до имени его коллеги, велел тому продать лошадь[119] и привел два основания своему приказу: во-первых, тот лжесвидетельствовал против него[120]; а во-вторых, примирился с ним притворно. (11) Столь же безобразная перебранка, одинаково ронявшая достоинство обоих, пришлась на конец их цензуры. (12) Гай Клавдий, поклявшись, что он действует согласно законам, отправился в государственное казначейство[121]; в список оставленных им в эрариях он вставил имя своего коллеги. (13) Затем в казначейство пришел и Марк Ливий и, за исключением Мециевой трибы, которая его не осудила, а по осуждении не выбирала его ни в консулы, ни в цензоры, оставил в эрариях[122] весь римский народ – тридцать четыре трибы, – (14) ибо они, по его словам, невинного осудили, а осужденного избрали в консулы и в цензоры и не могут отрицать, что провинились – либо один раз при вынесении приговора, либо дважды при выборах. (15) Среди граждан из этих тридцати четырех триб в эрариях окажется и Гай Клавдий, и найдись только в прошлом пример человека, оставленного в эрариях дважды, он, Марк Ливий, и еще раз отметил бы этим клеймом Гая Клавдия, особо включив его имя в список. (16) Постыдно такое состязание цензоров в стараниях позорить друг друга[123], но порицание народа за непостоянство приличествует цензору и достойно суровости тех времен.

(17) Цензоров невзлюбили; Гней Бебий, народный трибун, решив воспользоваться этим, чтобы усилить свое влияние, вызвал обоих на суд народа. Сенат, однако, не согласился на это, чтобы на будущее не ставить цензоров в зависимость от прихотливой благосклонности народа.

38. (1) Тем же летом в Бруттии консул штурмом взял Клампетию[124]. Консентия, Пандосия и другие незначительные города сдались добровольно. (2) Так как уже приближалось время выборов, решили вызвать Корнелия из Этрурии, где все было тихо. (3) Он провозгласил консулами Гнея Сервилия Цепиона и Гая Сервилия Гемина. (4) Затем выбрали преторов: Публия Корнелия Лентула, Публия Квинтилия Вара, Авла Элия Пета и Публия Виллия Таппула; двое последних были выбраны в преторы, состоя плебейскими эдилами. (5) По окончании выборов консул вернулся к своему войску в Этрурию.

(6) В том же году умерло несколько жрецов и были выбраны новые: на место Марка Эмилия Регилла, фламина Марса, умершего в прошлом году, Тиберий Ветурий Филон;[125] (7) на место авгура и децемвира Марка Помпония Матона[126] децемвиром Марк Аврелий Котта, авгуром Тиберий Семпроний Гракх, совсем еще юный, – в те времена такое очень редко случалось при замещении жреческих должностей[127]. (8) В том же году курульными эдилами Гаем Ливием и Марком Сервилием Гемином была поставлена на Капитолии позолоченная четверня и даны Римские игры, длившиеся два дня. Эдилами Публием Элием и Публием Виллием были даны Плебейские игры, длившиеся тоже два дня, и по случаю игр устроено угощение Юпитеру.

КНИГА XXX

1. (1) Консулы Гней Сервилий [Цепион] и Гай Сервилий [Гемин][1] (это был шестнадцатый год [203 г.] войны с Карфагеном) доложили сенату о состоянии государства, о войне и о провинциях. (2) Сенаторы постановили: пусть консулы договорятся между собой или бросят жребий, кому идти в Бруттий против Ганнибала, кому в Этрурию и Лигурию;[2] (3) получивший Бруттий примет войско от Публия Семпрония; Публий Семпроний, чья власть продлевается на год, как проконсул сменит Публия Лициния[3], (4) а тот вернется в Рим. Лициний на войне показал себя хорошо, и не было в то время человека, которого природа и судьба так осыпали бы своими дарами: (5) он был знатен и богат; на редкость красив и силен, слыл красноречивейшим оратором, умел вести защиту в суде, говорить перед сенатом и перед народом, убеждать и разубеждать слушателей. Он был лучшим знатоком священного права. (6) А когда был консулом, приобрел и воинскую славу[4]. Решение об Этрурии и Лигурии было таким же, как и о Бруттии; (7) Марку Корнелию командование продлили, ему велено было передать войско новому консулу, а самому отправиться в Галлию и управлять ею с теми легионами, которые в прошлом году были у претора Луция Скрибония. (8) Потом поделили по жребию провинции: Цепиону достался Бруттий, Гемину – Этрурия. (9) Преторы бросили жребий о своих обязанностях: Пету Элию[5] достались судебные дела в Городе; Публию Лентулу – Сардиния; Публию Виллию – Сицилия; Квинтилию Вару – Аримин с двумя легионами, которыми прежде командовал Спурий Лукреций. (10) Лукрецию власть была продлена, с тем чтобы он отстроил Геную[6], разрушенную пунийцем Магоном. Публию Сципиону власть продлили не на определенный срок, но до окончания войны в Африке. (11) Постановили совершить молебствие по случаю его переправы в Африку: пусть это дело послужит на благо народу римскому, самому полководцу и его войску.

2. (1) В Сицилии набрано было три тысячи солдат – ведь отборное войско, стоявшее в этой провинции, было перевезено в Африку; побережье Сицилии решили охранять с сорока кораблями на случай появления здесь вражеского флота из Африки. (2) Тринадцать новых кораблей привел в Сицилию Виллий; прочие – старые, остававшиеся в Сицилии, – были приведены в порядок. (3) Командовать этим флотом поставлен был Марк Помпоний – ему, претору прошлого года[7], власть была продлена; он посадил на суда новобранцев, прибывших из Италии. (4) Столько же кораблей и такую же власть решено было дать Гнею Октавию, тоже претору прошлого года7a, для охраны сардинского побережья. Претору Лентулу велено было предоставить для этих судов две тысячи солдат. (5) Побережье Италии тоже нельзя было оставлять беззащитным (ведь неясно было, куда пошлют свой флот карфагеняне) – здесь охрана поручена была Марку Марцию, тоже претору прошлого года, и с тем же числом кораблей. (6) По постановлению сената консулами набрано было три тысячи солдат для этого флота и два городских легиона на всякий непредвиденный случай. (7) Испания со своим войском была оставлена прежним командирам – Луцию Лентулу и Луцию Манлию Ацидину. Римляне в этом году вели войну, имея двадцать легионов и сто шестьдесят военных кораблей[8].

(8) Преторам было велено отправляться в свои провинции. Консулам приказали до отъезда из Города устроить Великие игры – в свое время Тит Манлий Торкват дал обет[9] справить их, если через четыре года в государстве все будет столь же благополучно.

(9) Людей волновали новые знамения, о которых сообщали из многих мест: поверили, что вороны не только расклевали золото на Капитолии, но и съели его; (10) мыши в Антии погрызли золотой венок; на поля вокруг Капуи опустилась туча саранчи, неизвестно откуда взявшейся; (11) в Реате родился жеребенок о пяти ногах; в Анагнии по небу то там то сям мелькали огни[10], потом вспыхнул огромный факел; (12) в Фрузиноне солнце опоясало узкое кольцо[11], которое затем оказалось внутри круга большего, чем солнце; под Арпином осела земля и на ровном месте сделался огромный провал. (13) У одного из консулов при жертвоприношении печень первого закланного животного оказалась без головки[12]. Для отвращения страшных предзнаменований крупные животные принесены были в жертву богам, которых указала коллегия понтификов.

3. (1) Выполнив все это, консулы и преторы отправились в свои провинции, но каждого заботила только Африка, словно она досталась ему: то ли все понимали, что там решается судьба войны и государства, то ли хотели расположить к себе Сципиона, на которого были устремлены взоры всей Италии. (2) Не только из Сардинии, как уже было сказано[13], но из Испании и Сицилии к нему слали одежду и хлеб; из Сицилии еще и оружие и всякого рода припасы. (3) Сципион всю зиму не прекращал военных действий, дел хватало повсюду; он осаждал Утику, наблюдал за лагерем Газдрубала; (4) карфагеняне спустили на воду свои корабли; приготовили целый флот – перехватывать все доставляемое Сципиону.

А Сципион между тем не оставлял мыслей о примирении с Сифаком, любовный пыл которого мог уже и поостыть: он был уже давно женат[14]. (5) Но от Сифака приносили условия мира с Карфагеном: пусть римляне уйдут из Африки, пунийцы из Италии; а если война продолжится, то нечего и надеяться, что он, Сифак, оставит карфагенян. (6) Я думаю, все велось через послов, – так говорят и большинство писателей[15], Сифак сам не приходил в римский лагерь для переговоров, как утверждает Валерий Антиат. (7) Сперва римский командующий не хотел и слышать такого, но потом – чтобы дать своим воинам удобный повод наведываться в неприятельский лагерь – он стал менее резок в своих отказах, подавая тем самым надежду, что более частые встречи помогут уладить дело.

(8) Зимний лагерь карфагенян был целиком выстроен из дерева, кое-как собранного в окрестностях[16]. (9) Нумидийцы жили в хижинах из тростника, крытых циновками, беспорядочно разбросанных, где кто хотел; некоторые даже за рвом и валом. (10) Об этом донесли Сципиону, и он решил при случае поджечь вражеский лагерь.

4. (1) Вместе с послами, которых Сципион отправлял к Сифаку, он стал посылать старших центурионов, людей испытанной доблести и осмотрительности. (2) Пока послы вели переговоры, они, одетые рабами-конюхами, бродили по лагерю, высматривая все входы и выходы, общее расположение лагеря и размещение его частей: где стоят карфагеняне и где нумидийцы, каково расстояние между лагерем Газдрубала и царским; (3) они разузнавали, как расставляют караулы и сторожевые посты, когда лучше было бы устроить засаду: ночью или днем. Послы к Сифаку ездили часто, и центурионов Сципион нарочно посылал то одних, то других, чтобы многим было во вражеском лагере все знакомо.

(4) Когда переговоры внушили наконец Сифаку, а через него и карфагенянам надежду на мир, римские послы заявили, что Сципион им запретил возвращаться без твердого ответа; (5) поэтому, если Сифак уже все решил сам, пусть сообщит о своем решении, а если ему нужно еще посоветоваться с Газдрубалом и карфагенянами, пусть советуется: сейчас как раз время или заключать мир, или воевать по-настоящему. (6) Пока Сифак совещался с Газдрубалом, а Газдрубал с карфагенянами, у разведчиков было время все высмотреть, а у Сципиона приготовить что нужно для задуманного им дела. (7) Среди разговоров о мире обнадеженные нумидийцы и карфагеняне по обычной своей беспечности решили, что остерегаться им нечего. (8) Пришел от них наконец и ответ. Так как римляне, казалось, очень хотели мира, то в нем предложены были кое-какие новые неприемлемые условия. Это было на руку Сципиону, который хотел сорвать перемирие. (9) Он сказал царскому послу, что доложит обо всем своему совету, а на другой день ответил: как он ни противился, мир отвергли все; больше нету надежды на мир; разве только Сифак оставит карфагенян и будет с римлянами.

(10) Таким образом Сципион прервал перемирие и мог, не нарушая слова, продолжать начатое. Спустив корабли на воду (было начало весны), он погрузил на них стенобитные и метательные машины, будто готовясь напасть на Утику с моря; (11) послал две тысячи солдат занять холм над Утикой, которым владел раньше. Он хотел и отвлечь внимание врагов от своих приготовлений (12), и обезопасить себя от вылазок из города: отправляясь к лагерям Сифака и Газдрубала, он оставлял в своем только небольшой отряд.

5. (1) Приготовив все, Сципион созвал совет и велел лазутчикам сообщить о том, что они узнали; выслушал и Масиниссу, которому известно было все, что делается у врагов, и, наконец, сам рассказал о том, что задумывал на ближайшую ночь. (2) Военным трибунам он приказал по окончании совета, как только прозвучит труба, выводить легионы. (3) Как и было приказано, под вечер войско стало выходить из лагеря, около первой стражи построилось и в полночь, идя обычным шагом, подошло к вражескому лагерю; пути было семь миль. (4) Сципион поручил Лелию часть[17] своего войска и Масиниссу с его нумидийцами и распорядился напасть на лагерь Сифака и поджечь его. (5) Он заклинает Лелия и Масиниссу, каждого особо: ночью легко потерять осторожность – пусть они будут тем более внимательными и осмотрительными. (6) Сам он нападет на Газдрубала и карфагенский лагерь, но не раньше, чем увидит огонь в царском лагере.

(7) Все пошло быстро: едва занялись ближайшие хижины, как огонь перекинулся на соседние, охватил их и разошелся по всему лагерю. (8) Ночной пожар, конечно, вызвал большое смятение, но никто не подумал, что это поджог; люди, не взяв оружия, разбежались тушить огонь и наткнулись на вооруженных врагов. (9) Масинисса, превосходно знавший царский лагерь, расставил нумидийцев у самых выходов. (10) Многие прямо в постелях, полусонные, были застигнуты пламенем; многие бросились бежать очертя голову и в давке были затоптаны в узких воротах лагеря.

6. (1) Зарево над нумидийским лагерем первыми из карфагенян увидели караульные, а затем и другие воины, разбуженные ночной тревогой; они тоже решили, что у нумидийцев пожар возник сам собой. (2) Никто не понял, в чем дело, не догадался, что доносящийся крик поднят убиваемыми и ранеными, а не просто перепуганными среди ночи. (3) Карфагеняне, совсем не думая о врагах, выбегали без оружия из своего лагеря – из всех ворот, какие кому были ближе. Они несли с собой только то, что могло понадобиться для борьбы с огнем. Тут они и натыкались на римское войско. (4) Их всех перебили – не только из ненависти к врагу, но чтобы не осталось никого, кто известил бы своих. Сципион сейчас же бросился к воротам, в этой суматохе не охранявшимся; (5) подожжены были ближайшие строения, сначала во многих местах вспыхнули отдельные огни, затем они слились в один огненный поток, поглотивший все. (6) Полуобгорелые люди и животные кинулись бежать сломя голову и завалили своими трупами дорогу к выходу; кто не сгорел, был убит: два лагеря были уничтожены в одну ночь. (7) Оба вождя, однако, и (из стольких тысяч!) только две тысячи пехотинцев и пятьсот всадников[18] спаслись бегством, растеряв часть оружия, почти все и раненные и обожженные. (8) Перебито было и погибло в огне около сорока тысяч человек, пленено больше пяти тысяч, в том числе много знатных карфагенян, одиннадцать сенаторов; (9) знамен было захвачено сто семьдесят четыре; нумидийских коней больше двух тысяч семисот, слонов шесть, а погибло и сгорело их восемь. Огромное количество захваченного оружия Сципион сжег, посвятив Вулкану[19].

7. (1) Газдрубал с немногими сопровождающими прибыл в ближайший город африканцев[20]; туда же следом за вождем собрались все, кто уцелел. Опасаясь, что его выдадут Сципиону, Газдрубал ушел; (2) вскоре явились римляне: ворота перед ними были распахнуты; жителей ничем не обидели, так как они сдались добровольно. Еще два города были взяты и разграблены один за другим; всю взятую там добычу и все, что удалось в горевшем лагере выхватить из огня, отдали солдатам. (3) Сифак расположился милях в восьми оттуда в укрепленном месте; Газдрубал поспешил в Карфаген, чтобы там в страхе не приняли какое-нибудь малодушное решение. (4) В городе все были напуганы новым поражением и сперва даже уверились, что Сципион, бросив Утику, сразу пойдет осаждать Карфаген. (5) Суфеты[21] – они облечены как бы консульской властью – созвали сенат. (6) Обсуждали три предложения: одно – отправить к Сципиону послов просить мира; другое – вызвать Ганнибала спасать отечество; третье, достойное римской непоколебимости в несчастье, – (7) пополнить армию и убедить Сифака не прекращать войны. Так как Газдрубал находился тут же и вся партия Баркидов хотела войны, это предложение победило.

(8) Начался воинский набор в городе и по селам, отправили послов к Сифаку, который и сам готовился к войне не щадя средств; его опять убедила жена, но теперь уже не ласками, какими улещают влюбленного: (9) обливаясь горькими слезами, она умоляла Сифака не бросать ее отца и отечества, не допустить Карфагену погибнуть в таком же пожаре, какой уничтожил лагерь. (10) Послы очень кстати принесли обнадеживающие известия: они встретили под городом Оббой четыре тысячи кельтиберов, отборных молодых воинов, нанятых вербовщиками в Испании; на днях прибудет и Газдрубал с войском отнюдь не ничтожным. (11) Сифак не только благосклонно ответил послам; он показал им множество нумидийцев, сошедшихся в город, которым как раз в эти дни раздавал оружие и лошадей; он уверял, что с ним пойдет вся молодежь его царства. (12) Он знает, что не в бою разбит, а осилен пожаром; знает, что на войне побежден тот, кто побежден оружием. (13) Так ответил он послам. Через несколько дней войска Сифака и Газдрубала вновь соединились. Всего солдат у них было около тридцати тысяч[22].

8. (1) Сципион, словно война с Сифаком и Карфагеном была окончена, обратил все старания на осаду Утики. Он как раз подводил к городу стенобойные машины, когда его известили, что война опять началась. (2) Он оставил под Утикой небольшие отряды солдат и моряков – пусть думают, что осада продолжается, – а сам с отборным войском двинулся на врага[23]. (3) Сначала он расположился на холме, отстоявшем мили на четыре от царского лагеря, а на другой день с конницей спустился к Великополью[24] – так называют равнину у подножия этого холма. Он нападал на вражеские посты, тревожа врага мелкими схватками. (4) Следующие два дня прошли в беспорядочных вылазках с обеих сторон: ничего, достойного упоминания, не произошло; на четвертый день началось настоящее сражение.

(5) Сципион поставил на передовой гастатов, за ними принципов, в резерве триариев;[25] на правом фланге италийскую конницу, на левом – нумидийцев и Масиниссу. (6) Сифак и Газдрубал выставили против италийской конницы нумидийцев, против Масиниссы карфагенян; в центре против легионов с их знаменами – кельтиберов. (7) Выстроившись, вступили в бой. При первом же столкновении и нумидийцы и карфагеняне, стоявшие на обоих флангах, были отброшены: нумидийцы, в большинстве набранные по деревням, не смогли устоять перед римской конницей, а карфагенские солдаты, тоже новобранцы, – перед Масиниссой, всегда грозным, а сейчас еще разгоряченным недавней победой.

(8) Лишившиеся прикрытия с флангов кельтиберы держались стойко: на бегство в незнакомом месте рассчитывать им было нечего и нечего было надеяться на прощение от Сципиона: он столько сделал для них и для их племени, а они явились в Африку и нанялись против него воевать. (9) Окруженные со всех сторон врагами, они падали один за другим, мужественно принимая смерть. Все были заняты ими, так что у Сифака и Газдрубала было время убежать. Ночь опустилась на победителей, уставших от резни, длившейся дольше, чем битва.

9. (1) На следующий день Сципион отправил Лелия и Масиниссу со всей конницей, римской и нумидийской, и с легковооруженными пехотинцами в погоню за Сифаком и Газдрубалом[26]. (2) Сам он с основной частью войска двинулся на окрестные города, подвластные Карфагену, и подчинил их Риму – то обнадеживая, то запугивая, то действуя силой.

(3) Ужас обуял Карфаген: Сципион с войском вот-вот покорит всю округу и быстрее, чем ждут, подойдет к Карфагену. (4) Поправляли стены, выводили оборонительные сооружения, и каждый привозил с полей для себя припасы на случай долгой осады. (5) О мире заговаривали редко, чаще о том, что надо отправить послов к Ганнибалу, чтобы вызвать его сюда. (6) Большинство предлагало[27] отправить флот, предназначавшийся для перехвата грузовых кораблей, под Утику, чтобы там уничтожить стоявшие на якоре и неохраняемые суда, а может быть, и лагерь моряков[28], оставленный с малым гарнизоном. (7) Почти все склонялись к этому замыслу, но все-таки решили послать за Ганнибалом. Ведь если даже флот превосходно справится со своим делом и облегчит участь осажденной Утики, (8) то для защиты самого Карфагена все равно остается только один вождь – Ганнибал и только его войско. (9) На следующий день были спущены на воду корабли, а послы отправились к Ганнибалу; все делалось стремительно – судьба подхлестывала, – и каждый считал, что малейшее промедление сделает его изменником общему делу.

(10) Медленно следовало за Сципионом войско, нагруженное добычей из многих городов; Сципион отослал пленных и прочую добычу в свой старый лагерь под Утикой; по пути в Карфаген он занял Тунету[29], брошенную бежавшей охраной; (11) она отстоит от Карфагена миль на пятнадцать, укреплена природой и трудом людей; (12) ее видно из Карфагена, а из нее открывается широкий вид на этот город и на окружающее его море.

10. (1) Римляне были заняты там возведением вала, когда заметили, что вражеский флот направляется из Карфагена в Утику. (2) Работы оставлены, объявлен поход, легионы быстро строятся: нельзя допустить, чтобы был уничтожен флот, корабли которого, обращенные к суше и участвующие в осаде, совершенно не готовы к морскому сражению. (3) И как могли противостоять флоту, подвижному, хорошо оснащенному и вооруженному, корабли с метательными и стенобойными машинами, превращенные в грузовые суда или подведенные к стенам так близко, что с них туда можно было подняться, как с насыпи или с моста. (4) Придя в Утику, Сципион поставил, против принятого в морских битвах обыкновения, боеспособные военные корабли[30] у самой суши, в последнем ряду, (5) а перед врагом выстроил словно стену, четыре ряда грузовых; и чтобы во время сражения эти ряды не расстроились, он, перекидывая с корабля на корабль мачты с реями, связал все вместе крепкими канатами, а сверху устроил из досок настил, (6) по которому можно было ходить вдоль всего ряда судов. Под этими мостиками оставлены были проходы для сторожевых судов; они могли и пройти к врагу, и скрыться в безопасное место. (7) Все это было сделано наскоро – время не ждало, – на грузовых судах разместили с тысячу отборных солдат и приготовили огромный запас метательного оружия, чтобы его хватило на длительный бой. (8) Приготовившись таким образом, стали ждать врага.

Карфагеняне, поторопись они, при общем беспорядке и замешательстве все бы разрушили первым же ударом. (9) Но угнетенные поражениями на суше и теперь даже морю (где были сильнее) не доверявшие, они медленно плыли весь день и лишь под вечер пристали в гавани, которую африканцы называют Рузукмоной[31]. (10) На следующий день перед солнечным восходом карфагеняне выстроили свой флот как бы для правильного морского сражения, рассчитывая, – что римляне пойдут на них. (11) Так они простояли долго и наконец, видя, что враг не шевелится, напали на грузовые корабли.

(12) Началось нечто совсем не похожее на морское сражение и скорее напоминавшее нападение кораблей на городские стены. Грузовые суда были несколько выше; (13) карфагеняне с военных кораблей зря посылали вверх свои стрелы и дротики; более тяжелое оружие, с силой пущенное сверху, с грузовых судов, поражало вернее. (14) Сторожевые корабли и другие легкие суда, проходившие под настилом, разбивались при первом же столкновении с большими военными кораблями. (15) Впрочем, оказываясь среди вражеского флота, они мешали и римским солдатам, которые, боясь попасть в своих, не бросали дротиков.

(16) В конце концов карфагеняне стали зацеплять римские корабли железными крючьями, насаженными на шесты. (17) Невозможно было перерубить ни эти крюки, ни цепи, к которым их прикрепляли, чтобы забросить. И каждый военный корабль, отходя назад, тащил за собой на крюке грузовой. (18) Видно было, как лопаются канаты, соединявшие между собой грузовые суда, как один корабль порой тащил целую связку. (19) Мостки над первым рядом судов были сломаны, и солдатам едва удалось перепрыгнуть на второй ряд. (20) Почти шестьдесят грузовых судов, зацепленных за корму, доставили в Карфаген – удача не стоила ликования, ею вызванного, но была тем приятнее, что среди беспрерывных горьких поражений блеснула вдруг карфагенянам эта нечаянная радость. (21) Ясно было и другое: римскому флоту пришел бы конец, если бы командиры карфагенских кораблей не промешкали и не поспел бы вовремя Сципион.

11. (1) Почти в эти же дни Лелий и Масинисса после пятнадцатидневного перехода прибыли в Нумидию; мезулии с радостью предоставили отцовское царство Масиниссе, как царю, давно желанному. (2) Все гарнизоны Сифака и все их начальники были выгнаны; сам он остался при своем старом царстве, отнюдь не собираясь на том успокоиться. (3) Его, больного любовью, подстрекали жена и тесть; воинов и коней было вдоволь, и силы царства, накопленные за многие годы процветания, внушили бы самонадеянность и не такому необузданному варвару. (4) Сифак собрал всех своих подданных, годных к военной службе, раздал им коней и оружие, распределил их так, как научился когда-то[32] у римских центурионов – всадников по турмам, а пехотинцев по когортам, – (5) и двинулся на врага с войском не меньшим, чем прежнее, хотя новонабранным и плохо обученным.

(6) Он поставил лагерь поблизости от неприятельского; сперва лишь по нескольку конных разведчиков отдалялись от своих постов, высматривая врага с безопасного расстояния; их отгоняли дротиками, и они возвращались к своим; затем начались вылазки уже с обеих сторон – досада разжигала отогнанных, к ним присоединялись все новые всадники. (7) И вот возбужденная конница уже рвется в бой; надежда собирает своих к побеждающим, гнев – к оттесненным.

(8) Сражение начали немногие, но скоро боевой пыл охватил и вовлек в сражение всю конницу обоих враждующих сторон. Пока сражались только конники, трудно было выдерживать натиск масесулиев, большие отряды которых Сифак бросал в бой; (9) но, когда римские пехотинцы, пройдя через раздвинувшиеся ряды своей конницы, выстроились перед вражеской, устрашенные варвары сначала ослабили натиск, (10) затем остановились, сбитые с толку этим новым способом вести бой, и в конце концов стали отступать не только перед пехотой, но и перед конницей, осмелевшей потому, что пехота ей помогла. (11) Уже подходили под знаменами легионеры, и масесулии не выдержали не то что первого столкновения, но даже самого вида их оружия и знамен, то ли напомнившего им о прежних поражениях, то ли вселившего в них неодолимый страх.

12. (1) Тогда перед вражескими отрядами появился Сифак – разъезжая у всех на виду, он рассчитывал устыдить бегущих и остановить их, но лошадь под ним была тяжело ранена; он упал и был взят в плен. (2) Живого потащили его к Лелию – для всех, и особенно для Масиниссы, зрелище радостное.

(3) В Цирте[33] – столице Сифака – после битвы собралось много спасшихся бегством. (4) Ведь в этой битве перебили меньше врагов, чем обычно бывает при таких победах, так как бой вела только конница. (5) Убитых было не более пяти тысяч и вполовину меньше пленных, взятых в лагере, куда кинулись люди, потрясенные утратой царя. (6) Масинисса сказал, что для него сейчас не было бы ничего радостнее, чем посетить, одержав победу, отцовское, наконец возвращенное царство, но сейчас не время для передышки – удачи, как поражения, задержек не терпят. (7) Если Лелий разрешит ему прийти в Цирту первым – со своей конницей и с пленным Сифаком в цепях, – то он на всех наведет такой страх, что никто и не подумает о сопротивлении; Лелий может не спеша следовать за ним. (8) Лелий согласился; Масинисса, первым прибывший к Цирте, приказал созвать для переговоров городскую знать. О судьбе царя в городе не знали, и ни рассказом о том, что произошло, ни угрозами, ни уговорами Масинисса не мог ничего добиться – тогда он вывел царя в цепях. (9) Зрелище всех ужаснуло, поднялся плач; некоторые в страхе ушли со стен, другие, рассчитывая на милость победителя, открыли ему ворота. (10) Масинисса расставил караулы у всех ворот, а где было нужно, еще и у стен, чтобы закрыть врагам все пути к бегству, а сам поскакал занять царский дворец.

(11) На самом пороге прихожей к нему кинулась Софониба[34], жена Сифака, дочь карфагенянина Газдрубала. Увидев Масиниссу в толпе вооруженных и признав в нем царя – как по оружию, так и по манере держаться, – она упала к его ногам: (12) «Боги, твоя доблесть и счастье даровали тебе полную власть над нами, но если пленница смеет умолять того, кто властен над ее жизнью и смертью, если я смею касаться твоих колен и твоей победившей десницы, (13) то заклинаю тебя царским достоинством, которое еще недавно облекало нас, именем народа нумидийского, к которому принадлежите вы оба – и ты и Сифак, наконец, божествами этого царского дворца, (14) пусть они тебя примут при знамениях более благоприятных, чем те, с какими они провожали отсюда Сифака. Смилуйся над умоляющей: реши сам по своему усмотрению судьбу твоей пленницы, но не допусти ее оказаться во власти надменного и жестокого римлянина. (15) Будь я только женою Сифака, я и то предпочла бы положиться на честность нумидийца, своего земляка, а не чужака-иностранца. (16) Чем страшны римляне карфагенянке, дочери Газдрубала, ты знаешь. Если иначе нельзя, молю и заклинаю тебя: освободи меня смертью от власти римлян».

(17) Она была в расцвете юности, на редкость красива; в ее просьбах, когда она, то обнимая колени Масиниссы, то беря за руку, молила не выдавать ее римлянину, звучало столько ласки, (18) что душу победителя переполнило не только сострадание – нумидийцы покорны богине любви[35], – пленница пленила победителя. Подав ей правую руку, Масинисса пообещал исполнить все ее просьбы и ушел во дворец. (19) Тут он начал сам с собой обсуждать, как ему исполнить свои обещания. Ничего он придумать не мог, и любовь подсказала ему решение опрометчивое и бесстыдное: (20) он вдруг велит немедленно, в этот же самый день, готовиться к свадьбе, чтобы ни Лелий, ни сам Сципион не смогли распорядиться Софонибой как пленницей – она уже будет женой Масиниссы. (21) Когда свадьбу справили, явился Лелий; он был так раздосадован, что собирался отправить Софонибу прямо с брачного ложа к Сципиону вместе с Сифаком и прочими пленными. (22) Мольбами Масинисса добился, чтобы решение о том, с кем из двух царей должна разделить судьбу Софониба, было отложено и предоставлено Сципиону. Отослав Сифака и пленных, Лелий с помощью Масиниссы овладел остальными нумидийскими городами, где держались еще царские гарнизоны.

13. (1) Когда разнеслась весть, что Сифака ведут в лагерь, сбежалась поглазеть, как на триумфальное шествие, целая толпа. (2) Впереди в цепях шел он сам, за ним следовали знатные нумидийцы. И тогда все, кто как мог, стали превозносить Сифака и его прославленный народ, возвышая тем самым и собственную победу: (3) вот он, тот царь, которого так возвеличили оба народа, могущественнейшие на земле, карфагенянский и римский; (4) некогда Сципион, предводитель римлян, ища его дружбы[36], отправился с двумя квинкверемами в Африку, оставив и войско, и свою провинцию Испанию. (5) Газдрубал, предводитель карфагенян, не только сам явился к нему в его царство, но и выдал за него замуж свою дочь. Было время, когда в его власти оказались и карфагенский вождь, и римский[37]. (6) И как обе стороны, принося жертвы, молили бессмертных умилосердиться, так обе искали и его дружбы. (7) Он был настолько могуществен, что Масиниссе, изгнанному из своего царства, приходилось, чтобы уцелеть, распускать слух о собственной смерти, скрываться, жить, как лесной зверь, добычей[38].

(8) Так толковали вокруг; царя провели в палатку Сципиона. Судьба Сифака, былая и нынешняя, воспоминание о его союзе с Римом и его дружеском гостеприимстве взволновали Сципиона. (9) И, вспомнив о том же, Сифак решился заговорить с победителем. Что ему было нужно, спросил Сципион, почему он не только отвернулся от римлян, но и начал, никем не принуждаемый, войну с ними? (10) Сифак не оправдывался: он виноват, он поступил как безумец, но еще раньше, чем поднял оружие против римского народа: этим его безумие завершилось – не началось; (11) разум его помутился тогда, когда, забыв об узах гостеприимства и о договоре меж государствами, он ввел в свой дом женщину-карфагенянку. (12) Дворец его сгорел от пламени брачных факелов; эта фурия, эта чума ласкала и улещивала его и не успокоилась, пока не лишила его разума, не отвратила от друзей, пока своими руками не дала ему оружие против гостя и друга. (13) Его, погибшего, сломленного, утешает лишь то, что теперь эта чума и фурия пришла в дом самого ненавистного ему человека. (14) Масинисса не разумнее Сифака и также необуздан, а по молодости своей он и неосторожнее: женившись на ней, он поступил еще глупее и опрометчивее, чем сам Сифак[39].

14. (1) Слова эти были подсказаны не только ненавистью к врагу, но и ревностью любящего, который знает, что любимая у соперника. Сципиона они очень встревожили[40]. (2) Все подтверждало упреки Сифака: Масинисса справил свою свадьбу только что не в разгар сражения; не подождал Лелия, не посоветовался с ним; эта головокружительная спешка – в один и тот же день он и увидел пленницу, и женился на ней, и принес свадебную жертву домашним богам своего врага. (3) Все это казалось Сципиону тем более отвратительным, что сам он в Испании, тоже юноша, не дал себя прельстить ни одной из красивых пленниц[41].

В таком раздумье Сципиона застали Лелий с Масиниссой[42]. Обоих принял он одинаково приветливо, удостоил похвал перед военным советом. (4) А потом он отвел Масиниссу в сторону и сказал: «Я думаю, Масинисса, что еще в Испании, при первой встрече, ты увидел во мне что-то доброе и потому вошел со мною в дружбу; в Африке все свои надежды связал со мной; (5) но среди всех моих хороших свойств, которые побудили тебя искать моего расположения, ни одним я так не горжусь, как умением владеть собой и не поддаваться страсти. (6) Я бы хотел, Масинисса, чтобы ты к своим превосходным качествам добавил и это. В нашем возрасте, поверь мне, страсть к наслаждениям опаснее вооруженного врага. (7) Тот, кто ее укротил, одержал большую победу и заслуживает большего уважения, чем мы, победившие Сифака. (8) Ты действовал в мое отсутствие энергично и мужественно – я с удовольствием об этом вспоминаю и хорошо помню. Об остальном ты подумай сам: я не хочу, чтобы ты краснел от моих слов. По милости богов, покровителей Рима, Сифак побежден и взят в плен. (9) Значит, он сам, его жена, его царство, земля, города, население его страны, все, что принадлежало Сифаку, – добыча римского народа. (10) И царя, и его жену, если бы даже не была она карфагенянкой, если бы даже не знали мы, что отец ее вражеский военачальник, следует отправить в Рим: пусть сенат и народ римский решат, как будет угодно, судьбу той, о которой говорят, что она отвратила от нас царя-союзника и заставила его безрассудно взяться за оружие. (11) Победи себя: смотри, сделав много хорошего, не погуби все одной оплошностью; не лиши себя заслуженной благодарности, провинившись по легкомыслию».

15. (1) Масинисса слушал; лицо его заливала краска, глаза были полны слез; он сказал, что всегда будет во власти военачальника, и попросил отнестись по возможности снисходительно к связывающему его опрометчивому обещанию – (2) ведь он дал Софонибе слово не передавать ее ни в чью власть. В смятении ушел он от Сципиона к себе; (3) выпроводив свидетелей, долго сидел, вздыхал и стенал – это слышали стоявшие вокруг палатки – (4) и наконец с глубоким стенаньем кликнул верного раба, хранившего яд (цари всегда держат яд при себе, ведь судьба превратна), и велел ему отнести Софонибе отравленный кубок[43] (5) и сказать: «Масинисса рад бы исполнить первое обещание, которое дал ей как муж жене, но те, кто властен над ним, этого не позволят, и он исполняет второе свое обещание: она не попадет живой в руки римлян. (6) Пусть сама примет решение, помня, что она дочь карфагенского вождя и была женой двух царей».

Слуга передал эти слова и яд Софонибе. (7) «Я с благодарностью, – сказала она, – приму этот свадебный подарок, если муж не смог дать жене ничего лучшего; но все же скажи ему, что легче было бы мне умирать, не выйди я замуж на краю гибели». (8) Твердо произнесла она эти слова, взяла кубок и, не дрогнув, выпила.

(9) Сципиону сообщили об этом; боясь, как бы неистовый юноша в отчаянии не решился на худшее, он пригласил Масиниссу и то утешал его, то сочувственно упрекал: (10) безрассудством искупая свое безрассудство, без нужды обрек он себя на худшую скорбь. (11) На следующий день, чтобы отвлечь юношу от мучивших его мыслей, Сципион, взойдя на трибунал, велел созвать сходку, впервые назвал Масиниссу царем, превознес его похвалами и даровал ему золотой венок, золотую чашу, курульное кресло, жезл из слоновой кости, расшитую тогу и тунику с узором из пальмовых ветвей[44]. (12) Сципион почтил юношу и речью: нету в Риме отличия выше триумфа, ни один римский триумфатор не был облачен так роскошно, и римский народ из всех чужестранцев одного Масиниссу считает достойным такого убора. (13) Затем, восхвалив и Лелия, тоже наградил его золотым венком. Награждены были все воины и в соответствии с заслугами каждого. (14) Эти почести несколько рассеяли скорбь царя, и он воспрянул, надеясь вскорости овладеть всей Нумидией: Сифак уже не был ему помехой.

16. (1) Сципион, отослав Лелия с Сифаком и прочими пленными в Рим (с ними отправились и послы Масиниссы), вернулся под Тунету, вновь поставил там лагерь и закончил начатые укрепления. (2) Карфагенянам удачные действия флота доставили радость краткую и обманчивую. Но, потрясенные известием о пленении Сифака, на которого надеялись, пожалуй, больше, чем на Газдрубала с его войском, (3) они, не слушая уже никого из сторонников войны, отправили просить мира тридцать знатнейших старейшин, составлявших высший совет, который был главной силой в сенате44a. (4) Принятые в римском лагере послы явились к командующему и пали ниц перед ним, думаю, по обычаю их родной страны. (5) Речь их была под стать этой низкой лести; они не оправдывали себя, а всю вину сваливали на Ганнибала и на его сторонников, начавших войну. (6) Послы просили смилостивиться над их государством, которое дважды чуть не было погублено безумием граждан; пусть оно еще раз будет сохранено милостью врага. (7) Римский народ желает властвовать над побежденными, говорили они, а не губить их; пусть распоряжается как ему угодно: они готовы послушно повиноваться.

(8) Сципион ответил: он пришел в Африку, надеясь – и счастливый исход войны укрепляет его в этой надежде, – что вернется домой с победой, а не с договором о мире; (9) но, хотя победа почти у него в руках, от мира он не отказывается: пусть все народы знают: римляне и начинают войну, и оканчивают ее, руководствуясь правом. (10) И он поставил такие условия мира: вернуть пленных, перебежчиков и беглых рабов; вывести войска из Италии и Галлии[45], на Испанию не притязать; уйти со всех островов между Италией и Африкой; (11) отдать военные корабли, оставив себе только двадцать, доставить пятьсот тысяч модиев пшеницы и триста тысяч модиев ячменя. (12) О сумме денег, которую потребовал Сципион, я нашел различные сведения: одни писатели называют пять тысяч талантов, другие – пять тысяч фунтов серебра; третьи – жалованье для солдат в двойном размере. (13) «Дается вам три дня на размышление,– сказал Сципион,– согласны ли вы на такие условия? Если согласны, заключайте со мной перемирие и отправляйте в Рим послов к сенату». (14) С тем он и отпустил карфагенян. В Карфагене не отвергли условий мира – там решили тянуть время, ожидая прибытия Ганнибала. (15). Одних послов отправили к Сципиону заключить перемирие; других – в Рим просить мира; для вида они вели с собою немногих пленных, перебежчиков и беглых рабов, чтобы легче было добиться мира.

17. (1) Задолго до этого Лелий прибыл в Рим с Сифаком и знатными пленными из нумидийцев; обо всем, что было им совершено в Африке, он рассказал по порядку сенаторам; велика была общая радость, велики были и надежды на будущее. (2) Сенаторы, посовещавшись, решили отправить царя в Альбу[46] под стражу, а Лелия задержать, пока не придут карфагенские послы. (3) Объявлено было четырехдневное молебствие. Претор Публий Элий отпустил сенаторов и, созвав сходку, поднялся на ростры с Гаем Лелием. (4) Когда народ услышал, что карфагенское войско разбито, что побежден и взят в плен знаменитый царь, что победоносное войско римлян прошло через всю Нумидию, (5) люди не смогли сдержать своей радости и толпа, как водится, разразилась ликующими возгласами. (6) Претор тут же распорядился, чтобы храмовые сторожа держали по всему городу храмы открытыми, чтобы народ смог за день обойти их и возблагодарить богов.

(7) На следующий день сенату представили послов Масиниссы: они сначала поздравили сенат с успехами Сципиона в Африке, (8) затем изъявили свою благодарность за то, что он не только провозгласил, но и сделал Масиниссу царем, вернув ему отцовское царство, где он после свержения Сифака будет с соизволения сената царствовать в мире и спокойствии; (9) потом – за то, что в собрании Сципион похвалил Масиниссу и наградил его великолепными дарами; Масинисса старался и впредь будет стараться быть их достойным. (10) Он просит, чтобы сенат утвердил за ним и царское звание, и все благодеяния и дары Сципиона (11); и, если это не тягостно для сената, есть у Масиниссы еще одна просьба: отослать домой пленных нумидийцев, которых держат в Риме под стражей: это очень поднимет его в глазах соплеменников.

(12) Послам ответили: сенат со своей стороны тоже поздравляет Масиниссу с успехами в Африке. Сципион правильно и хорошо поступил, провозгласив его царем и сделав все остальное, что пришлось по сердцу Масиниссе. (13) Определили, какие дары послать Масиниссе: два пурпурных плаща с золотой застежкой каждый и тунику с широкой пурпурной каймой, двух боевых коней с убором, вооружение для двух всадников с панцирем и консульскую походную палатку. (14) Претору велено было отослать эти дары царю. Из послов каждый получил в дар не менее пяти тысяч ассов, каждому из сопровождающих дали по тысяче; послам – по две одежды, сопровождающим – по одной, как и нумидийцам, которых выпустили на свободу и вернули царю. Послам отвели жилье, предоставили места в цирке и содержание от казны.

18. (1) Тем же летом, когда все это произошло в Африке и было обсуждено в Риме, претор Публий Квинктилий Вар и проконсул Марк Корнелий в области инсубров сразились с карфагенянином Магоном[47]. (2) Легионы претора стояли на передовой линии; Корнелий держал свои в засаде, сам он выехал верхом на передовую; на обоих флангах претор и проконсул уговаривали солдат ударить всей силой на врага. (3) Дело не подвигалось; тогда Квинктилий сказал Корнелию: «Ты видишь, сражение выдыхается, враг против ожидания держится – он уже не чувствует страха и вот-вот обнаглеет. (4) Налететь бы на них всадникам, сбить их, смешать их ряды. Либо ты бейся на передовой, а я введу в бой конницу, либо я буду впереди, а ты устреми на врага конницу твоих четырех легионов».

(5) Проконсул предоставил этот выбор претору. Квинктилий вместе с сыном Марком, юношей пылким, направился к всадникам, велел им сесть на коней и броситься на врага. (6) Крики легионеров еще увеличили сумятицу в конной схватке; вражеский строй не выдержал бы, но Магон при первом же натиске конницы ввел в бой слонов. (7) Кони испугались их рева, вида и запаха – на помощь конницы уже нечего было рассчитывать. В гуще боя римский всадник с копьем и мечом сильнее противника, но, когда перепуганный конь уносил его прочь, нумидийцы издали попадали в него без промаха. (8) Множество пехотинцев двенадцатого легиона было перебито; оставшиеся, повинуясь долгу, держались, напрягая последние силы. (9) Они не выстояли бы, если бы тринадцатый легион, выведенный из засады на передовую, не вступил в этот трудный бой. На свежий легион Магон двинул галлов, бывших в резерве. (10) Их быстро рассеяли; первые ряды одиннадцатого легиона сомкнулись и пошли на слонов, уже расстроивших ряды пехотинцев. (11) Все дротики, брошенные в слонов, сбившихся в кучу, попали в цель; слоны повернули на своих; четыре тяжело раненных упали. (12) Только тут строй врагов дрогнул. Увидев, что слоны повернули, римские конники устремились на врага, чтобы усилить его страх и смятение. Все же, пока Магон стоял впереди строя, карфагеняне отступали медленно в боевом порядке, не переставая сражаться, но, когда он упал с пробитым бедром (13) и его, истекающего кровью, вынесли из битвы, все сразу кинулись бежать.

В этот день врагов убито было тысяч до пяти; взято двадцать два знамени. (14) И для римлян победа не была бескровной: претор потерял из своего войска две тысячи триста человек; больше всего – из двенадцатого легиона, погибли и два военных трибуна этого легиона, Марк Косконий и Марк Мевий; (15) в тринадцатом легионе, вступившем в битву уже под конец, пал военный трибун Гай Гельвидий, старавшийся восстановить бой; двадцать два знатных всадника вместе с несколькими центурионами растоптаны были слонами. Сражение продолжалось бы, если бы рана Магона не заставила врагов уступить победу римлянам.

19. (1) Магон снялся с места в следующую ночь, двигаясь быстро, насколько ему позволяла рана, он вышел к морю в области лигурийцев ингавнов[48]. (2) Там к нему и явились карфагенские послы, за несколько дней до того причалившие в Галльском заливе[49], с приказом: немедленно переправиться в Африку и ему, (3) и брату его Ганнибалу – к тому тоже отправлены были послы с таким же приказом, – положение карфагенян не таково, чтобы удерживать военной силой Галлию и Италию.

(4) Магон, побуждаемый не только приказом сената и опасностью, грозящей отечеству, но и страхом, как бы победоносный враг не воспользовался его медлительностью и лигурийцы, видя, что карфагеняне оставляют Италию, не поторопились бы перейти к тем, в чьей власти они скоро окажутся. (5) Надеясь, что ему будет легче перенести качку, чем тряску в дороге, и что на корабле лечить его будет удобнее, он посадил на суда свое войско и отплыл, но, едва обогнув Сардинию, умер от раны[50]. Несколько карфагенских кораблей, отнесенных в открытое море, были захвачены римлянами, чей флот стоял у Сардинии. (6) Вот что происходило на суше и на море в приальпийской части Италии.

Консул Гай Сервилий не совершил ничего примечательного ни в Этрурии, ни в Галлии – он дошел до этих пределов. (7) Он освободил своего отца, Гая Сервилия, и Гая Лутация [Катула] из шестнадцатилетнего рабства у бойев[51], которые захватили их в плен у деревни Таннета. Он вернулся в Рим – (8) по одну его сторону шел отец, по другую – Катул; это прославило Сервилия скорее как сына, чем как консула. (9) Народу было предложено не вменять Гаю Сервилию в вину, что по неведению он при живом отце, занимавшем курульную должность, стал народным трибуном и плебейским эдилом, а это запрещено законом[52]. Предложение прошло, и он вернулся в свою провинцию.

(10) Консулу Гнею Сервилию, бывшему в Бруттии, покорились, видя, что война с карфагенянами подходит к концу, Консентия, Авфуг, Берги, Безидии, Окрикул, Лимфей, Аргентан, Клампетия[53] и много других незначительных городов. (11) Консул сразился с Ганнибалом в Кротонской области. История этой битвы темна; Валерий Антиат говорит, что убито было врагов пять тысяч; это или бесстыдная выдумка, или ошибка, по небрежности не замеченная. (12) Больше Ганнибалом в Италии ничего сделано не было; к нему пришли карфагенские послы – почти в те же дни, что и к Магону, – звать его в Африку.

20. (1) Рассказывают, что, когда послы объявили ему, с чем пришли, он выслушал их, скрежеща зубами, стеная и едва удерживаясь от слез: (2) «Уже без хитростей, уже открыто отзывают меня те, кто давно уже силился меня отсюда убрать, отказывая в деньгах и солдатах. (3) Победил Ганнибала не римский народ, столько раз мною битый и обращенный в бегство, а карфагенский сенат своей злобной завистью. (4) Сципион не так будет превозносить себя и радоваться моему бесславному уходу, как Ганнон[54], который не смог ничего со мной сделать, кроме как погубив Карфаген, только бы погрести под его развалинами мой дом».

(5) Ганнибал все предвидел заранее и приготовил флот. Бесполезную толпу воинов он под видом гарнизонов разослал по тем немногим городам Бруттия, которые еще держались его, побуждаемые скорей страхом, чем верностью. Лучших солдат он взял с собой в Африку. (6) Много солдат-италиков отказалось туда за ним следовать и укрылось в храме Юноны Лацинии[55], который до того дня был неприкосновенен; их подло перебили в самом храме. (7) Редко изгнанник покидал родину в такой печали, в какой, как рассказывают, Ганнибал оставлял землю врагов; он часто оглядывался на берега Италии, обвиняя богов и людей, проклиная себя и собственную свою голову (8) за то, что после победы при Каннах он не повел на Рим своих воинов, залитых кровью врага. Сципион, консул, не видевший в Италии ни одного врага-пунийца, осмеливается идти на Карфаген, (9) а у него, Ганнибала, перебившего сто тысяч римских солдат при Тразименском озере и под Каннами, опустились руки под Казилином, Кумами, Нолой. Так обвиняя и жалуясь, покинул Италию Ганнибал после стольких лет.

21. (1) В Рим одновременно пришли донесения об отбытии Магона и Ганнибала. Эту двойную радость умаляло поведение военачальников, то ли по робости, то ли по бессилию не задержавших вопреки приказу сената врага. (2) Беспокоила мысль об исходе войны, вся тяжесть которой ложилась на одно войско и одного полководца. (3) В те же самые дни прибыли послы из Сагунта; они привели с собою захваченных с деньгами карфагенян, которые прибыли в Испанию нанимать солдат. (4) В преддверии сената послы выложили двести пятьдесят фунтов золота, восемьсот серебра. (5) Карфагенян заключили в тюрьму, а золото и серебро вернули послам с благодарностью; их сверх того одарили и предоставили им корабли, чтобы вернуться в Испанию.

(6) Старики в сенате заметили, что люди к благу менее чувствительны, чем к беде; они помнят, какой все испытывали ужас, когда Ганнибал вступил в Италию. Сколько это принесло бед, сколько горя! (7) Вражеский лагерь виден был со стен Рима; каких только обетов не давали граждане и государство! сколько раз на совещаниях восклицали, простирая руки к небу: (8) «Настанет ли день, когда мы увидим, что неприятеля в Италии уже нет и она процветает в мире!» (9) Послали нам боги это счастье на шестнадцатом только году войны, и пока не нашлось человека, который предложил бы возблагодарить богов! Люди не благодарят за милость, оказываемую сейчас, – где уж помнить о прежних! (10) Со всех сторон тогда раздались голоса: пусть доложит об этом претор Публий Элий. Постановлено было совершить пятидневное молебствие всем богам и принести в жертву сто двадцать быков.

(11) Лелий и послы Масиниссы уже были отпущены, когда карфагенских послов, прибывших с предложением мира, увидели в Путеолах, откуда они собирались пешком идти в Рим: решили вернуть Гая Лелия[56], чтобы он присутствовал на переговорах о мире. (12) Квинт Фульвий Гиллон, легат Сципиона, привел карфагенян в Рим. Входить в Город им запретили, поселили их в Общественной вилле, а сенат принял их в храме Беллоны[57].

22. (1) Послы сказали почти то же самое, что говорили Сципиону: виноват в этой войне один Ганнибал; карфагенское правительство ни при чем; (2) он перешел не только Альпы, но даже Ибер без приказания сената; он самовольно начал войну с римлянами и еще до того с сагунтинцами; (3) а сенат и народ карфагенский до сего дня не нарушили договор с Римом. Беспристрастно судящему это очевидно. (4) Ну, а им поручено только одно: просить мира на тех же условиях, на которых он был некогда заключен с Гаем Лутацием[58]. (5) Когда же претор по обычаю предложил сенаторам расспросить послов, о чем им будет угодно, и старики, участвовавшие в заключении прежнего договора, стали задавать им вопросы – кто о чем, – то послы отвечали, что по возрасту своему, а они действительно почти все были молоды, они этого не помнят. (6) С мест стали кричать, что послов выбрали с обычным пунийским лукавством: они просят мира на старых условиях – а на каких, сами не помнят.

23. (1) Послов удалили из курии[59], сенаторов пригласили высказываться. Марк Ливий считал:[60] надо призвать консула Гая Сервилия, находившегося неподалеку от Рима, и обсуждать вопрос о мире при нем; (2) нельзя представить себе более важный вопрос, и недостойно народа римского заниматься им в отсутствие одного или даже обоих консулов. (3) Квинт Метелл, бывший три года назад консулом и диктатором, полагал: Публий Сципион, уничтожая войска врага, опустошая его земли, довел карфагенян до того, что они пришли умолять о мире; (4) никто вернее не разглядит, с каким расчетом просят они о мире, чем тот, кто стоит уже у ворот Карфагена; согласиться на мир или отвергнуть его надо только по совету Сципиона. (5) Марк Валерий Левин, бывший дважды консулом[61], доказывал, что карфагеняне прислали не послов, а лазутчиков; их надо выслать из Италии и под стражей препроводить к кораблям, а Сципиону написать, чтобы он не прекращал военных действий. (6) Лелий и Фульвий добавили: Сципион считал, что на мирный договор можно надеяться в том только случае, если Ганнибала и Магона не будут отзывать из Италии; (7) ведь в ожидании этих вождей с их войсками карфагеняне прикинутся кем угодно, чтобы потом, позабыв о богах, позабыв о только что заключенном договоре, вести войну. (8) Эти слова побудили согласиться с Левином. Послов отослали, не заключив мир, можно сказать, без ответа[62].

24. (1) В эти же дни консул Гней Сервилий, не сомневаясь, что это его должна благодарить Италия за восстановленный мир и покой, отправился преследовать Ганнибала, словно именно он его выгнал. Он отбыл в Сицилию, рассчитывая переправиться оттуда в Африку. (2) Когда в Риме пошли толки об этом, сенаторы сначала решили: пусть претор[63] напишет консулу, что сенат предлагает ему вернуться в Италию; (3) претор сказал, что консул не обратит внимания на его письмо. Тогда был назначен диктатор Публий Сульпиций[64], который именем высшей власти и отозвал консула в Италию. (4) Остаток года диктатор вместе с Марком Сервилием[65], начальником конницы, объезжал города, отпавшие во время войны, и выяснял причины отпадения каждого.

(5) Во время перемирия претор Публий Лентул переправил из Сардинии в Африку под охраной двадцати военных судов сто грузовых с провиантом: море было спокойно, враг не показывался. (6) Не так повезло Гнею Октавию, отплывшему из Сицилии с двумястами грузовых и тридцатью военными кораблями. (7) Африка уже виднелась – все шло благополучно, – как вдруг ветер сначала стих, а потом задул с юго-запада и разметал суда в разные стороны. (8) Сам Октавий с военными судами добрался до Аполлонова мыса[66]: гребцы с великим трудом преодолевали волну, относившую их вспять. (9) Большую часть грузовых кораблей отнесло к Эгимуру – это остров милях в тридцати[67] от Карфагена у входа в залив, на котором стоит этот город, а остальные к Горячим Водам[68], прямо напротив города. (10) Это было видно из Карфагена. Со всего города люди сбежались на форум; должностные лица созвали сенат; народ в преддверии курии вопил, что нечего выпускать из рук такую добычу. (11) Некоторые возражали: просили ведь мира, сейчас перемирие – срок его не истек, – сенат и народ, можно сказать, перемешались и сообща решили: пусть Газдрубал со своим флотом в пятьдесят кораблей переправится к Эгимуру и соберет римские суда, рассеянные по гаваням и побережью. (12) Брошенные моряками, они были на канатах приведены в Карфаген, сначала от Эгимура, потом от Горячих Вод.

25. (1) Послы еще не вернулись из Рима, неизвестно было решение сената: воевать или заключать мир. (2) Сципион, глубоко оскорбленный тем, что просившие мира и перемирия сами же погубили надежду на мир и нарушили перемирие, тут же отправил послов в Карфаген: Луция Бебия, Луция Сергия и Луция Фабия. (3) Там сбежавшаяся толпа чуть не избила их; послы, понимая, что обратный путь будет для них опасен, попросили должностных лиц, которые спасли их от расправы, послать суда для их охраны. (4) Им были даны две триремы, которые, дойдя до реки Баграды[69], откуда уже виден был римский лагерь, вернулись в Карфаген. (5) Карфагенский флот стоял под Утикой; оттуда вышли три квадриремы – был ли на то тайный приказ из Карфагена или Газдрубал, командовавший флотом, самовольно осмелился на этот гнусный поступок и правительство было ни при чем, – но на римскую квинкверему, огибавшую мыс, внезапно напали с открытого моря. (6) Ударить носом быстро ускользавшую квадрирему вражеские корабли не смогли, как и вспрыгнуть на нее: она была выше их корабля (7) и защищалась превосходно, пока не кончились дротики. Когда их израсходовали, осталось одно – поскорей достичь берега, куда из лагеря толпой высыпали солдаты. (8) Гребцы налегли изо всех сил на весла, и люди благополучно высадились, потеряв только корабль. (9) Таким образом, преступления, несомненно нарушавшие перемирие, следовали одно за другим, когда прибыли из Рима с карфагенскими послами Лелий и Фульвий. (10) Сципион сказал им, что карфагеняне нарушили не только перемирие, но и право народов, защищающее послов, он, однако, не сделает ничего недостойного римских обычаев и собственных его правил. С этими словами он отпустил послов и стал готовиться к войне.

(11) Когда Ганнибаловы корабли подходили к берегу, одному из моряков велено было влезть на мачту и поглядеть, куда они подплывают; (12) тот крикнул, что корабль обращен носом к разбитой гробнице. Ганнибала смутило злое предзнаменование; он приказал рулевому править мимо; пристал в Лептисе[70], где и высадилось войско.

26. (1) Вот что в этом году происходило в Африке; дальнейшие события приходятся на год, когда консулами стали Марк Сервилий Гемин, который был начальником конницы, и Тиберий Клавдий Нерон [202 г.]. (2) Впрочем, в конце предыдущего года послы союзных греческих городов жаловались, что царские гарнизоны опустошают их области и что послов, отправившихся в Македонию требовать возмещения за убытки, царь Филипп не принял. (3) Тогда же послы сообщили: говорят, будто четыре тысячи солдат под командой Сопатра переправились в Африку на помощь карфагенянам; с ними отправлена и большая сумма денег. (4) Сенат постановил отправить к царю послов и объявить ему, что он поступает вопреки договору. Послами были Гай Теренций Варрон, Гай Мамилий и Марк Аврелий; они отбыли на трех квинкверемах[71].

(5) Год этот [203 г.] отмечен страшным пожаром (Публициев взвоз[72] выгорел дотла) и наводнениями, но и дешевизной хлеба, ведь наступивший мир открыл всю Италию для торговли, (6) да еще из Испании прислано было очень много зерна. Курульные эдилы Марк Валерий Фальтон и Марк Фабий Бутеон распределяли его кварталам по четыре асса за модий.

(7) В этом же году скончался Квинт Фабий Максим – в глубокой старости, если только и вправду он шестьдесят два года был авгуром, как утверждают некоторые писатели. (8) Он, конечно, был достоин своего славного прозвища[73], хотя носил его не первым в своем роду. Почестями он превзошел отца[74], с дедом[75] сравнялся. Дед его, Рулл, прославился многими победами в крупных сражениях; Фабий воевал только с одним врагом – но это был Ганнибал! (9) Фабия считали скорее осторожным, чем смелым; можно спорить, был ли он медлителен по характеру своему или того требовало тогдашнее положение на войне. Несомненно одно: «спас государство один человек промедленьем»[76], как говорит Энний. (10) Авгуром вместо него стал его сын[77] Квинт Фабий Максим, а понтификом вместо него (он совмещал две жреческие должности) Сервий Сульпиций Гальба.

(11) Римские игры продолжались один день; Плебейские трижды были повторены эдилами Марком Секстием Сабином и Гнеем Тремеллием Флакком. Оба стали преторами и вместе с ними и Гай Ливий Салинатор и Гай Аврелий Котта. (12) Выборы в этом году проводил то ли консул Гней Сервилий, то ли назначенный им диктатор Публий Сульпиций (если консул задержался в Этрурии по распоряжению сената и вел следствие о заговоре этрусской знати) – пишут об этом по-разному.

27. (1) В начале следующего года [202 г.] Марк Сервилий и Тиберий Клавдий созвали сенат в Капитолии и доложили о распределении провинций. (2) Они предложили бросить жребий об Италии и Африке. Африку хотели получить оба. Ни назначения, ни отказа не получил ни тот, ни другой: тут особенно постарался Квинт Метелл[78]. (3) Консулам было велено снестись с народными трибунами и спросить народ, кому он поручает вести войну в Африке. Все трибы назвали Публия Сципиона. (4) Тем не менее консулы – таково было решение сената – бросили жребий об Африке, (5) она досталась Тиберию Клавдию: ему дали флот в пятьдесят судов (одни квинкверемы) – пусть переправляется в Африку и пользуется там такой же властью, как Сципион[79]. Марк Сервилий получил Этрурию. (6) В той же провинции продлена была власть и Гаю Сервилию – на случай, если сенат пожелает, чтобы консул оставался близ Города.

(7) Претор Марк Секстий получил по жребию Галлию, с тем чтобы Публий Квинктилий Вар передал ему провинцию и два легиона; Гай Ливий получил Бруттий с двумя легионами, которыми в прошлом году командовал проконсул Публий Семпроний. (8) Гней Тремеллий получил Сицилию с двумя легионами от Тита Виллия Таппула, претора прошлого года. Виллий, в пропреторском звании, должен был охранять побережье Сицилии с двадцатью военными кораблями и тысячью солдат. (9) На остальных двадцати судах Марк Помпоний должен был привезти в Рим полторы тысячи солдат. Гай Аврелий Котта получал городскую претуру. Остальным продлена была власть в провинциях и командование войсками. (10) В этом году только шестнадцать легионов[80] защищали державу. (11) Сенат постановил: чтобы боги были милостивы ко всякому начинанию и деянию, пусть консулы, прежде чем отправиться на войну, устроят игры и совершат жертвоприношение. В свое время – при консулах Марке Клавдии Марцелле и Тите Квинкции [208 г.] – диктатор Марк Манлий дал обет сделать это, если положение государства в течение ближайших пяти лет не ухудшится. (12) Четырехдневные игры отпраздновали в цирке; обещанные жертвы были принесены.

28. (1) Тем временем с каждым днем возрастала и надежда, и тревога: люди не знали, радоваться ли, что Ганнибал на семнадцатом году войны ушел из Италии, оставив римскому народу право владеть ею[81] или тревожиться, что он переправился в Африку с невредимым войском; (2) война идет в другом месте, но она столь же опасна; недавно скончавшийся Квинт Фабий это предвидел и не зря повторял, что Ганнибал в своей стране будет страшней, чем в чужой. (3) И Сципиону предстоит иметь дело не с Сифаком, необузданным варварским царем, чьи войска обучал полувоин-полуторгаш Статорий[82], не с Газдрубалом, тестем царя, только и знавшим, что обращаться в бегство, не с войском из селян, наскоро набранным и кое-как вооруженным, (4) но именно с Ганнибалом, родившимся чуть ли не в походной палатке отца – доблестного полководца. Ведь Ганнибал вырос и воспитан был в войске, уже в отрочестве стал солдатом, в ранней юности – главнокомандующим; состарился победителем: (5) Испания, Галлия, вся Италия – от Альп до пролива – полны славой его великих подвигов. Его войско проделало с ним все походы, закалено в трудностях, которые, кажется, человеку и не перенести, многажды обагрено римской кровью, нагружено доспехами, снятыми не только с солдат, но и с полководцев. (6) Сципион еще встретит в бою многих, кто своей рукой убивал и преторов, и военачальников, и римских консулов, кто был украшен венками за взятие стен или вала[83], кто бродил по захваченным римским лагерям, римским городам. (7) Если сосчитать фаски всех ныне здравствующих должностных лиц римского народа, то их столько не наберется, сколько было бы у Ганнибала, захоти он, чтобы перед ним несли фаски убитых им римских военачальников.

(8) Волнуемые этими страхами, люди сами себя запугивали. Видевшие своими глазами войну в разных концах Италии мало надеялись на близкое ее окончание; все напряженно следили за Ганнибалом и Сципионом, изготовившимися к последней схватке. (9) Чем она была ближе, тем больше тревожились даже те, кто во всем полагался на Сципиона и надеялся на победу. (10) В таком же беспокойстве были и карфагеняне: то, думая о Ганнибале и его великих подвигах, раскаивались они, что просили мира; (11) то, вспоминая, что дважды были разбиты[84], что Сифак был взят в плен, что их выгнали из Испании, выгнали из Италии, что все это сделал своей доблестью и разумением один Сципион, они приходили в ужас: на их погибель он послан судьбой.

29. (1) Ганнибал уже прибыл в Гадрумет[85] и дал солдатам отдохнуть несколько дней от морской качки. Встревоженный пугающими известиями о том, что окрестности Карфагена заняты римлянами, он большими переходами направился к Заме[86]. (2) Зама отстоит от Карфагена на пять дней пути; лазутчики, посланные вперед, были схвачены римскими караулами и приведены к Сципиону; он передал их военному трибуну и велел провести их по всему лагерю: пусть без страха смотрят все, что захотят. (3) Спросив, достаточно ли они все обследовали, он отослал их назад к Ганнибалу.

(4) Ганнибала не обрадовало ни одно из доставленных ими известий – ведь ему донесли и о том, что в этот самый день прибыл Масинисса с пехотой в шесть тысяч человек и конницей в четыре, а больше всего его поразила самоуверенность врага, конечно, небезосновательная. (5) И хотя сам он и начал войну, хотя именно его появление сорвало перемирие и уничтожило надежду на договор, все-таки рассудив, что непобежденный, прося о мире, может добиться лучших условий, чем побежденный, Ганнибал послал гонца к Сципиону с просьбой о встрече для переговоров. (6) Действовал ли он по собственной воле или по решению правительства? Не могу утверждать ни того, ни другого. (7) Валерий Антиат сообщает, что Ганнибал был разбит Сципионом в первом же сражении, что убитых было двенадцать тысяч, а взятых в плен тысяча семьсот, что сам Ганнибал и с ним еще десять человек отправились послами в лагерь к Сципиону.

(8) Так или иначе, Сципион от переговоров не отказался; оба, как и было уговорено, продвинули лагеря вперед, ближе к месту их встреч. (9) Сципион разбил лагерь вблизи города Нараггары[87]: место удобное, тем более что вода находилась не дальше чем перелет дротика. (10) Ганнибал занял холм в четырех милях оттуда; место надежное и удобное во всех отношениях, только за водой надо было идти далеко. Посередине между лагерями и выбрали место, отовсюду просматриваемое: не было бы засады.

30. (1) Солдат оставили на одинаковом расстоянии; сопровождаемые только переводчиками, встретились два полководца, величайших не только среди современников, но равных любому из прославленных царей и военачальников всех времен и народов. (2) Некоторое время они молчали, глядя друг на друга едва ли не с восхищением. И Ганнибал начал:

(3) «Видно, так уж положила судьба: первым пошел я войною на римский народ, много раз почти что держал победу в руках и вот добровольно пришел просить мира. Я рад, что мне суждено просить его именно у тебя, Сципион. (4) И тебе прибавит немало славы то, что сам Ганнибал, которому боги даровали столько побед над римскими военачальниками, смирился перед тобой и ты положил конец этой войне, отмеченной больше вашими поражениями, чем нашими. (5) И вот насмешка судьбы: я взялся за оружие в бытность твоего отца консулом, сражался впервые в жизни с ним и теперь безоружный прихожу к его сыну просить мира. (6) Лучше бы отцов наших вразумили боги, чтобы довольствовались вы Италией, а мы Африкой. (7) Сицилия и Сардиния не стоят потери стольких флотов, стольких солдат, стольких превосходных военачальников. Но прошлое легче порицать, чем исправить. (8) Мы так возжелали чужого, что пришлось защищать свое; ведь нам довелось воевать не только в Италии – вам не только в Африке. Вам случилось увидеть неприятельские знамена почти у ворот и под стенами Рима – мы в Карфагене слышим гул римского лагеря. (9) Сбылось наше худшее опасение, ваше главное чаяние; в добрый для римлян час зашла речь о мире. Для нас, полководцев, это дело особенно важное, ведь то, о чем мы договоримся, утвердят оба наших государства. Дело только за нашей готовностью к спокойным переговорам. (10) Мой возраст – а я возвращаюсь на родину стариком, покинув ее еще мальчиком, – научил меня и в счастье и в беде полагаться на разум, а не на судьбу. (11) Я боюсь твоей молодости и неизменной удачливости – они делают человека слишком неустрашимым, чтобы он мог рассуждать спокойно. Тот, кого судьба никогда не обманывала, нелегко принимает в расчет ее непостоянство[88]. (12) Ты сейчас таков, каким был я у Тразименского озера и под Каннами. Ты, едва воин возрастом, уже командовал войском, и судьба была всегда благосклонна к самым дерзким твоим начинаниям. (13) Ты отомстил за смерть отца и дяди; горькая судьба твоего дома дала тебе случай показать твою доблесть и верность сыновнему долгу, ты вернул утраченную Испанию: выгнал оттуда четыре карфагенских войска; (14) став консулом, ты переправился в Африку, когда у остальных не хватало духу защитить Италию; уничтожил два войска; в один и тот же час захватил и сжег два лагеря; взял в плен Сифака, царя могущественного; взял столько городов в его царстве, столько в нашей державе; заставил меня уйти из Италии, где я распоряжался шестнадцать лет. (15) Ты можешь победу предпочитать миру. Мне знакомы эти высокие порывы гордого духа; от них мало толку. И мне когда-то улыбалась судьба. (16) Если бы боги даровали людям способность здраво рассуждать в счастье и обдумывать не только то, что случилось, но и то, что может случиться! Не вспоминай других: моего примера достаточно, чтобы остеречь от превратностей судьбы. (17) Еще недавно[89] мой лагерь стоял между Аниеном и вашим городом; приведя войска к стенам Рима, я только что не взошел на них, и вот видишь ты меня здесь: потерявший двух братьев[90], людей мужественных, прекрасных военачальников, я у стен почти осажденного родного моего города умоляю тебя избавить его от тех же опасностей, какими некогда сам устрашал ваш.

(18) Счастью следует доверять всего меньше, когда оно всего больше. У тебя все хорошо; мы в опасности. Ты можешь предложить мир, для тебя славный и выгодный; мы просим только необходимого. (19) Лучше, надежнее верный мир, чем мечты о победе: он в твоих руках, она же – в руках богов. Не искушай судьбу: многолетнее счастье может изменить в один час. (20) Представь себе свои силы и силу судьбы, превратность военной удачи: и у тебя и у нас железо, и у тебя и у нас люди – на исход войны никогда нельзя положиться заранее. (21) Ты, даровав мир, уже сможешь стяжать себе славу, выигранное сражение прибавит к ней меньше, чем проигранное от нее отнимет. И успехи твои, и надежды – все может рухнуть разом, отвернись на миг от тебя судьба. (22) Заключить мир – целиком в твоей власти, Публий Корнелий, а победа зависит от счастья, какое пошлют тебе боги. (23) Некогда Марк Атилий[91] вот здесь же, на этой самой земле, мог бы стать редким примером удачливости и доблести, согласись он, победитель, даровать отцам нашим мир, о котором они просили. Но он не поставил предела своему счастью, своевольную судьбу не сдержал – и, высоко вознесшись, упал тем позорней.

(24) Условия мира предписывает не тот, кто просит о нем, а тот, кто его дает, но, может быть, мы достойны сами определить себе кару. (25) Мы не возражаем, если земли, за которые мы воевали, будут вашими: Сицилия, Сардиния, Испания, острова, сколько их есть между Италией и Африкой. (26) Африкой карфагеняне ограничатся, а вас, коль скоро воля богов такова, мы готовы видеть правителями державы, распространившейся далеко за пределы вашей земли. (27) Не отрицаю: мы только что не вполне искренне просили о мире, не вполне честно ждали его, поэтому нет у вас веры в пунийскую честность. Знай, Сципион, что для честного соблюдения мирного договора вовсе не безразлично, через кого этот мир был испрошен. (28) Ваши сенаторы, как я слышу, отказались говорить о мире с нашим посольством, сочтя послов людьми незначительными. (29) Я, Ганнибал, прошу мира; я не просил бы его, если бы не считал полезным, и по этой же самой причине я буду его соблюдать. (30) Взявшись вести войну, я, пока боги не позавидовали мне, вел ее так, что никто не был мной недоволен. И я постараюсь, чтобы никто не досадовал на мир, заключенный мною».

31. (1) На это римский полководец ответил примерно так: «От меня, Ганнибал, не укрылось, что именно в расчете на твое прибытие карфагеняне не соблюли перемирие и погубили надежду на мир. (2) И ты, конечно, отпираться не станешь: из прежних условий мира ты исключил все, кроме только того, что и так уже давно зависит только от нас. (3) Ты, конечно, желаешь, чтобы твои сограждане ощутили, какое бремя ты снял с их плеч, но моя забота – иная: не допустить, чтобы вероломство было вознаграждено исключением из договора условий, уже было согласованных. (4) И прежних условий вы не достойны, а хотите даже выгадать на недобросовестности! Не наши отцы начали войну ради Сицилии, не мы – ради Испании: в тот раз опасность угрожала нашим союзникам – мамертинцам[92], а на сей раз гибель Сагунта призвала нас – справедливо и честно – к оружию. (5) Вы всегда зачинщики: ты и сам это признаешь, и боги тому свидетели. Они в прошлый раз нам позволили, и в этот позволят – уже позволяют закончить войну в соответствии с божеским и человеческим правом.

(6) Что до меня, то я помню, как слаб человек и могущественна судьба; я знаю: все, что мы делаем, зависит от тысячи случаев. (7) И я признал бы себя гордецом и насильником, если бы до моей переправы в Африку ты покидал Италию добровольно и, посадив свое войско на корабли, пришел бы ко мне, чтобы предложить мне мир, а я бы от тебя презрительно отвернулся. (8) А теперь, когда я, несмотря на все твои уловки и увертки, чуть не силой вытащил тебя в Африку, меня ничто ни к чему не обязывает. (9) И если к прежним условиям, на которых можно было, как тогда казалось, договориться о мире, теперь добавить какую-нибудь пеню за грузовые суда, захваченные во время перемирия, и за оскорбление послов, то у меня будет о чем доложить совету. Ну а если даже и те условия кажутся вам тяжелыми, готовьтесь к войне, ибо вы не в силах переносить мир».

(10) Итак, ничего не решив о мире, вожди разошлись и заявили своим, что все слова потрачены зря: все решится оружием, а там, что боги пошлют.

32. (1) Вернувшись каждый в свой лагерь, оба объявляют солдатам: надо приготовить оружие и собраться с духом для последней битвы: те, на чьей стороне будет счастье, станут не на день – навек победителями; (2) прежде чем наступит завтрашняя ночь, они узнают, Рим или Карфаген будет давать законы народам. Не Африка или Италия будет наградою победы, но целый мир. Столь же велика и опасность для тех, кому в битве не повезет. (3) И римлянам нет прибежища в этой чужой, незнакомой стране, и Карфаген, исчерпав последние силы, сразу окажется на краю гибели.

(4) Назавтра[93] в решающее сражение вступили два славнейших вождя двух самых могущественных народов, два храбрейших войска, готовые в этот день либо достичь высшей славы, либо погубить свою прежнюю. (5) Люди и надеялись, и боялись, оглядываясь то на свое, то на вражеское войско, взвешивали свои силы скорее на глаз, чем по зрелом размышлении, то радуясь, то печалясь. Начальники уговаривали и ободряли солдат, напоминали о том, что самим им не приходило в голову. (6) Пуниец перечислил все, что совершено его воинами на италийской земле за шестнадцать лет: сколько военачальников убито, сколько уничтожено вражеских войск; он подходил к некоторым солдатам, отличившимся в каком-нибудь памятном сражении, и рассказывал об их подвигах. (7) Сципион говорил об Испании, о недавних боях в Африке, о врагах, которые, по собственным их признаниям, так напуганы, что не смогли удержаться от просьб о мире, но так по природе своей вероломны, что не смогли ничего соблюсти. (8) И о переговорах своих с Ганнибалом, которые велись тайно, он рассказывал, что и как хотел. (9) Он объявлял, что те неблагоприятные знамения, при которых отцы нынешних карфагенян сражались у Эгатских островов[94], боги вновь явили сейчас карфагенскому войску, готовящемуся к битве. (10) Конец войне и ее тяготам, говорил он, близок; добыча карфагенская в их руках; вот-вот вернутся они домой – в отечество, к родителям, детям, женам, богам-пенатам! (11) Сципион выпрямился; лицо его было так радостно, будто победа уже одержана. Затем он построил войско: впереди гастаты, за ними принцепсы, а в последнем ряду – триарии.

33. (1) Когорты он выстроил не в одну сплошную линию, но так, чтобы между манипулами оставались широкие промежутки, по которым неприятельские слоны могли бы пройти, не расстраивая боевого порядка: (2) Лелия, своего бывшего легата, а в этом году квестора (по сенатскому постановлению даже без жеребьевки), он поместил с италийской конницей на левом фланге; на правом врагу противостояли. Масинисса и нумидийцы. (3) В проходах между манипулами он поставил копейщиков (тогдашних легковооруженных), приказав им при нападении слонов либо укрыться за выстроенными рядами солдат, либо разбежаться направо-налево, оставив слонам открытой дорогу, где они попадут под дротики с двух сторон.

(4) Ганнибал, рассчитывая внушить страх, впереди поставил слонов: было их восемьдесят – раньше он столько никогда не выводил в бой; (5) за ними поставлены были вспомогательные отряды лигурийцев и галлов вместе с балеарцами и маврами; во втором ряду стояли карфагеняне, африканцы и легион македонян[95]. (6) Через небольшой промежуток выстроился резерв: солдаты-италийцы, преимущественно бруттии, которых Ганнибал, уходя из Италии, силой заставил следовать за ним. (7) Фланги он усилил конницей: правый – карфагенской, левый – нумидийской.

(8) По-разному надо было говорить с этим множеством солдат, разного обличья, разноязычных и разноплеменных, по-разному одетых и вооруженных, ожидавших от войны разного. (9) Наемникам обещали дать надбавку уже сейчас и увеличить плату, насколько позволит добыча; в галлах разжигали их врожденную ненависть к римлянам; лигурийцев обещали свести с суровых гор на плодородные долины Италии; (10) мавров и нумидийцев пугали Масиниссой, который будет правителем взбалмошным и необузданным – ведь у всех были свои надежды и свои опасения. (11) Карфагенянам напоминали о стенах родного города, о домашнем очаге, о могилах предков, о детях, родителях и трепещущих женах; о гибели и рабстве или власти над миром – другого выбора нет.

(12) Ганнибал держал речь перед карфагенянами, вожди разных племен обращались к своим землякам и к иноплеменным воинам – многое говорилось через переводчиков. Вдруг от римлян раздались звуки труб и рогов. (13) Тут поднялся такой крик, что слоны повернули на своих – на мавров и нумидийцев, стоявших на левом фланге. Они не устояли, и Масинисса, добавив им страху, лишил этот вражеский фланг поддержки конников. (14) Нескольких слонов удалось погнать на врага. Идя сквозь ряды копейщиков, израненные, они крушили все вокруг. (15) Копейщики отскочили к манипулам, чтобы не быть растоптанными, дали дорогу слонам и с обеих сторон кидали в них свои копья с передовой, солдаты, не переставая, метали в слонов дротики, (16) пока животные наконец не были прогнаны римлянами, повернули на своих и не обратили в бегство карфагенских всадников, стоявших на правом фланге. Лелий, видя, что враг дрогнул, добавил ему еще страху.

34. (1) У пунийцев на обоих флангах уже не было конницы, когда вступила в бой их пехота, уже не равная римской силами и упавшая духом. К этому добавим еще некоторые, казалось бы, мелочи, незначительные для повествования, но очень важные на поле боя: у римлян крик единогласный и потому более громкий и страшный – у врагов разноголосые восклицания множества разноязычных племен; (2) римляне в битве малоподвижны, они обрушиваются на врага всей тяжестью своего тела и своего оружия – их противник больше полагался на быстрые перебежки. (3) С первого же натиска римляне сдвинули вражеский строй, затем, проталкиваясь плечом и щитом, наступая на теснимого ими противника, продвинулись далеко вперед, словно никто им и не сопротивлялся; (4) задние ряды, почувствовав наконец, что враг сломлен, стали давить на передние, усиливая тем самым напор.

(5) Африканцы и карфагеняне, занимавшие вторую линию, не помогали своим отступавшим союзникам, более того, и сами начали отходить, испугавшись, как бы римляне, перебив на передовой упорно сопротивлявшихся, не добрались до них. (6) Тогда сражавшиеся на первой линии вдруг повернулись лицом к своим: одни пытались найти прибежище во второй линии, а другие, поняв, что их сначала оставили без помощи, а теперь отгоняют, стали избивать своих, не принимавших их к себе. (7) Шли как бы два перемешанных между собой сражения: карфагенянам приходилось биться одновременно с неприятелем и со своими. (8) Тем не менее они не пустили в свой строй людей перепуганных и разгневанных, но, сомкнув ряды, отбросили их на фланги и вообще подальше от битвы, чтобы солдаты растерявшиеся, раненые и бежавшие не привели в замешательство еще невредимый строй.

(9) Место, где только что стояли вспомогательные силы, было так завалено трупами и оружием, что пройти тут было, пожалуй, трудней, чем сквозь сомкнутые ряды неприятеля. (10) Гастаты в строю шли первыми, преследуя врага, пробираясь, кто как мог, через горы тел и оружия, через лужи крови – ряды их расстроились, соединения перемешались. Заколебались и ряды принципов, ведь впереди себя они видели рассыпавшийся строй. (11) Сципион, заметив это, велел тут же подать трубой сигнал гастатам: пусть отойдут назад. Раненых отправили в тыл, принципов и триариев развели по флангам, чтобы надежнее защитить и укрепить середину строя, где стали гастаты. (12) Тут-то и началось совсем новое сражение: теперь бились между собой противники настоящие, равные друг другу и родом оружия, и военным опытом, и славой своих подвигов; их воодушевляли одинаковые надежды, им грозила одинаковая опасность. (13) Но римляне превосходили врага и численностью, и уверенностью в себе: они уже обратили в бегство конницу и слонов, оттеснили передовую линию и сражались уже на второй.

35. (1) Лелий и Масинисса далеко отогнали всадников, а затем вернулись и налетели на вражеский строй с тыла. Это нападение довершило разгром врага. (2) Многих окружили и убили в бою; беспорядочно убегавших по открытой равнине перебили овладевшие ею всадники. (3) В этот день было убито больше двадцати тысяч карфагенян и их союзников, почти столько же взято в плен; с ними захвачено сто тридцать два знамени и одиннадцать слонов. Победителей погибло около полутора тысяч.

(4) Ганнибал, выбравшись с несколькими всадниками из этой свалки, укрылся в Гадрумете; он покинул поле сражения лишь после того, как все возможное было испытано и до боя, и после боя. (5) И сам Сципион, и все знатоки военного дела воздали ему должное за исключительное умение, с каким он в тот день построил свое войско: (6) впереди он поставил слонов, чтобы внезапное нападение этих неодолимо сильных животных расстроило боевой порядок римской армии, на который больше всего и рассчитывали римляне; (7) вспомогательные отряды он поставил впереди карфагенян, чтобы этот разноплеменный сброд, эти наемники, не знающие верности, удерживаемые только корыстью, лишены были возможности бежать; (8) они должны были принять на себя первый неистовый натиск римлян, утомить их и хотя бы притупить их оружие о свои тела; (9) дальше поставлены были карфагеняне и африканцы – на них Ганнибал возлагал всю надежду: вступив со свежими силами в бой, они могли одержать верх над противником, равным по силе, но уже усталым и израненным; за ними на некотором расстоянии стояли италийцы, отодвинутые Ганнибалом как можно дальше – неизвестно было, друзья они или враги. (10) Таков был последний образец воинского искусства Ганнибала. Из Гадрумета Ганнибал удалился, его вызвали в Карфаген, и он после тридцатишестилетнего отсутствия возвратился в город, который покинул еще отроком. (11) В сенате он сказал, что проиграл не сражение, а всю войну. Остается одно – добиваться мира, другой надежды на спасение нет.

36. (1) Сципион тотчас же после боя занял вражеский лагерь, разграбил его и вернулся с несметной добычей к морю; (2) он получил известие, что Публий Лентул95a с пятьюдесятью военными кораблями и сотней грузовых судов с разными припасами прибыл в Утику и (3) решил со всех сторон грозить Карфагену, уже и так напуганному. Послав Лелия в Рим с известием о победе, Сципион велел Гнею Октавию вести к Карфагену легионы посуху, а сам, присоединив к своему старому флоту новый, Лентулов, направился туда же из Утики по морю. (4) Когда флот приблизился к гавани, его встретил карфагенский корабль, украшенный шерстяными повязками и масличными ветвями. На нем плыли десять первых людей Карфагена, посланные по настоянию Ганнибала просить мира. (5) Когда они приблизились к корме Сципионова корабля, они стали, протягивая жезлы умоляющих, взывать к справедливости и милосердию Сципиона. (6) Им ответили только одно – чтобы они явились в Тунет[96]: туда Сципион перенесет свой лагерь. Сам он проплыл немного вперед, рассматривая расположение Карфагена – не потому, что сейчас это было нужно, а скорей чтобы еще припугнуть врага. Затем он вернулся в Утику и отозвал туда же Октавия.

(7) Когда они шли к Тунету, получено было известие, что Вермина, сын Сифака[97], идет на помощь карфагенянам; конницы у него больше, чем пехоты. (8) Часть римского войска со всею конницей в первый день Сатурналий[98] без труда рассеяла нумидийцев. Бежать им оказалось некуда: со всех сторон их окружили всадники, перебили пятнадцать тысяч, взяли в плен тысячу двести, захватили полторы тысячи нумидийских коней и семьдесят два знамени. Сам царек и с ним несколько человек бежали. (9) Лагерь был вновь поставлен под Тунетом на том же месте, и к Сципиону пришли тридцать карфагенских послов.

Разговор их – под гнетом судьбы – стал еще более жалким, но выслушали их, не слишком жалея, так как помнили их недавнее вероломство. (10) И все-таки на совете, хотя справедливый гнев побуждал всех требовать разрушения Карфагена, стали размышлять о том, как это будет трудно и насколько затянется осада такого укрепленного и сильного города. (11) Да и сам Сципион с тревогой ожидал своего преемника:[99] как бы не достались тому плоды чужого труда и слава завершения тяжелой войны. Так общее мнение склонилось к миру.

37. (1) На следующий день опять пригласили послов, сурово отчитали их за вероломство: пусть же наконец несчастья научат их верить в богов и чтить святость клятв[100]. Изложили условия мира: (2) они будут жить по своим законам, владеть теми же городами и теми же землями[101], какими владели до войны; римляне с этого дня перестанут опустошать их владения; (3) перебежчиков, беглых рабов и всех пленных они выдадут римлянам, как и военные корабли, за исключением десяти трирем; отдадут прирученных слонов[102] и приручать больше не будут, (4) вести войну ни в Африке, ни за пределами Африки не будут без разрешения римского народа; Масиниссе вернут все ему принадлежавшее и заключат с ним союз; (5) до возвращения из Рима послов будут доставлять хлеб и выплачивать жалованье вспомогательным войскам римлян; уплатят десять тысяч талантов серебра[103], равномерно разложенных на пятьдесят лет; (6) дадут сотню заложников по выбору Сципиона не моложе четырнадцати лет и не старше тридцати. Перемирие Сципион карфагенянам даст, если захваченные в прежнее перемирие грузовые суда будут возвращены со всем своим грузом. А иначе ни на перемирие, ни на мир надеяться карфагенянам нечего.

(7) Когда послы, вернувшись домой, изложили эти условия собранию, Гисгон[104] поднялся на трибуну и стал отговаривать от мира, а толпа беспокойная, хоть и не воинственная к нему прислушивалась. (8) Ганнибал, возмущенный тем, что в такое время говорят и слушают подобные речи, своей рукой стащил Гисгона с трибуны: это зрелище, в свободном государстве непривычное, вызвало ропот народа; городская свобода смутила человека военного, и он сказал: (9) «Я ушел от вас девятилетним мальчиком и вернулся через тридцать шесть лет; военному делу сызмальства учила меня судьба – и моя собственная, и наша общая, и, кажется, выучила хорошо; гражданским порядкам, законам и обычаям должны научить меня вы». (10) Извинив себя неведением, он пространно объяснил, сколь необходим мир, притом не такой уж и несправедливый[105].

(11) Главное затруднение было в том, что на кораблях, захваченных во время перемирия, совсем не осталось груза. Установить, куда он делся, было нелегко: обвиняемые в расхищении были противниками мира. (12) Решено было вернуть суда и разыскать хотя бы моряков; оценку пропавшего груза предоставить Сципиону, а карфагенянам расплатиться деньгами. (13) Некоторые, однако, пишут[106], что Ганнибал с поля боя направился к морю, где стоял наготове корабль, на котором он сразу же отплыл к царю Антиоху. Сципион потребовал прежде всего выдачи Ганнибала; ему ответили, что Ганнибала в Африке нет.

38. (1) После того как послы вернулись к Сципиону, квесторам велено было, сверившись с записями в книгах, сообщить, какие были на судах казенные грузы, а частным владельцам заявить о грузах, принадлежавших им. (2) За все это римляне потребовали двадцать пять тысяч фунтов серебра; перемирие дано было карфагенянам на три месяца; (3) на время перемирия им не дозволялось отправлять послов никуда, кроме Рима, а любых послов, прибывающих в Карфаген, не дозволялось отпускать, прежде чем римский военачальник будет уведомлен, откуда пришли эти послы и с какими просьбами. (4) С карфагенскими послами в Рим отправлены были Луций Ветурий Филон, Марк Марций Ралла и Луций Сципион, брат полководца[107]. (5) В эти дни подвоз продовольствия из Силиции и Сардинии до того сбил цену на зерно, что купцам приходилось, расплачиваясь с моряками за перевозку, просто оставлять им свой товар.

(6) При первом известии о том, что карфагеняне возобновили враждебные действия, в Риме встревожились; Тиберию Клавдию тогда велено было поскорее отплыть в Сицилию, а оттуда переправиться в Африку; Марку Сервилию, другому консулу, оставаться в Городе, пока не узнают, каково положение дел в Африке. (7) Ни с подготовкой флота к отплытию, ни с отъездом Тиберий Клавдий не торопился: сенаторы ведь предоставили Сципиону, а не консулу предписывать условия мира.

(8) Знамения, случившиеся как раз когда пошли слухи о возобновлении войны, были пугающими: в Кумах солнечный диск на глазах убывал и шел каменный дождь; близ Велитр в земле образовались огромные расщелины и деревья провалились в бездну; (9) в Ариции форум и лавки, его окружавшие, а в Фрузиноне и городская стена в разных местах, и ворота были поражены молнией; над Палатином прошел каменный дождь; это знамение, по обычаю предков, искупили девятидневным молебствием; в остальных случаях принесли в жертву крупных животных. (10) Знамением был сочтен и непривычный подъем воды в Тибре: река поднялась так, что игры в честь Аполлона пришлось перенести из цирка, который был затоплен, за Коллинские ворота к храму Венеры Эрицины[108]. (11) Однако в самый день игр небо вдруг прояснилось; торжественное шествие, направившееся было к Коллинским воротам, вернули назад и повели в цирк, откуда, как сообщили, вода сошла. (12) Народ обрадовался – игры, возвращенные на их обычное место, были особенно торжественными.

39. (1) Консул Клавдий наконец отбыл с флотом из Города; между Козой и Лоретой[109] его застигла и очень напугала жестокая буря. (2) Добравшись до Популония[110], он остановился и подождал, пока буря отбушевала и успокоилась, переправился на остров Ильва[111], с Ильвы на Корсику, а с Корсики в Сардинию. Когда он огибал Безумные горы[112], налетела буря еще свирепее, а место там более опасное, и разбросала флот во все стороны. (3) Многие суда потеряли оснастку и дали течь, некоторые разбились. С этим так сильно пострадавшим флотом Клавдий направился в Каралы[113]. Суда вытащили на сушу, а пока их чинили, наступила зима; год кончался; полномочия Тиберия Клавдия продлены не были, и он, уже частным человеком, привел флот назад в Рим. (4) Марк Сервилий, чтобы его не вернули для выборов в Город, назначил диктатором Гая Сервилия Гемина, а сам отправился в свою провинцию. Диктатор назначил Публия Элия Пета начальником конницы. (5) Выборы никак не удавалось провести в назначенный день: всякий раз мешала непогода. И вот накануне мартовских ид, когда старые должностные лица ушли, а новые на их место еще не были избраны, государство оказалось без курульных должностных лиц.

(6) Тит Манлий Торкват, понтифик, умер в этом году; его заместил Гай Сульпиций Гальба. Курульные эдилы Луций Лициний Лукулл и Квинт Фульвий трижды повторяли Римские игры. (7) Писцы и рассыльные, состоявшие на службе у эдила, тайком утащили деньги из государственной казны и были по доносу уличены и осуждены; тень пала и на эдила Лукулла. (8) Публий Элий Туберон и Луций Леторий, огрешно выбранные в плебейские эдилы, отказались от должности, хотя успели до того устроить игры и угощение Юпитеру по случаю игр; в Капитолии они поставили три статуи, сделанные на штрафные деньги. Игры в честь Цереры[114] устроили по постановлению сената диктатор и начальник конницы.

40. (1) Когда послы римские и карфагенские прибыли из Африки в Рим, сенат собрался в храме Беллоны. (2) Луций Ветурий Филон[115] рассказал о сражении с Ганнибалом, последнем для карфагенян, и о том, что войне, и тяжелой и горестной, приходит конец. Сенаторов охватила великая радость, (3) Филон рассказал также, что разбит и Вермина, сын Сифака, – прибавка, пусть незначительная, к великой победе. Филону велели выйти к собравшемуся народу и поделиться с ним радостью. (4) Все храмы в Городе открыты были для благодарения, и было предписано свершить трехдневное молебствие.

Послам Карфагена и царя Филиппа, которые тоже прибыли и просили, чтобы их допустили к сенату, диктатор по приказу сената ответил, что их представят сенату новые консулы. (5) Выборы прошли: консулами были избраны Гней Корнелий Лентул и Публий Элий Пет; преторами Марк Юний Пенн, которому выпала по жребию городская претура; Марк Валерий Фальтон, которому выпал Бруттий; Марк Фабий Бутеон, получивший Сардинию, и Публий Элий Туберон, получивший Сицилию. (6) Провинции консулам решено было не назначать, пока не будут выслушаны послы царя Филиппа и карфагенские: предвидели, что одна война кончится – начнется другая.

(7) Консул Гней Лентул горел желанием получить Африку: если продлится война, то победа будет легкой; если войне конец, то славен будет консул, при котором великая война завершилась. (8) Он заявил, что не потерпит никаких обсуждений и действий, пока не получит Африку как провинцию по декрету сената. Сотоварищ его, человек разумный и рассудительный, не стал пререкаться с ним, понимая, что оспаривать славу Сципиона не только несправедливо, но и не под силу Лентулу. (9) Народные трибуны Квинт Минуций Ферм и Маний Ацилий Глабрион говорили, что Гней Корнелий повторяет прошлогоднюю неудачную попытку Тиберия Клавдия[116]. (10) Тогда по решению сената обратились к народу с вопросом, кому желает он вручить главное командование в Африке, и все тридцать пять триб вручили это командование Сципиону. (11) На сей раз после многочисленных заседаний в сенате и народных собраний дело кончилось тем, что решение предоставлено было сенату. (12) Сенаторы, дав, согласно уговору[117], клятву, постановили: пусть консулы договорятся между собой или бросят жребий, кому оставаться в Италии, а кому командовать флотом в пятьдесят судов. Получивший флот пусть отплывает в Сицилию; (13) если мир с карфагенянами заключить не удастся, пусть переправится в Африку, пусть консул ведет войну на море, а Сципион, обладая той же полнотой власти, что и раньше, – на суше. (14) Если об условиях мира договорятся, то народные трибуны спросят у народа, доверяет ли он заключать мир Публию Сципиону или же консулу и кому надлежит перевозить из Африки победоносное войско, если в том будет потребность. (15) Если народ повелит Публию Сципиону и заключить мир, и перевезти войско, то консул пусть не переправляется из Сицилии в Африку, (16) а другой консул, которому выпала Италия, пусть примет два легиона от претора Марка Секстия.

41. (1) Сципиону продлено было командование всеми войсками в Африке; претору Марку Валерию Фальтону в Бруттии были даны два легиона, которыми в прошлом году командовал Гай Ливий; (2) претор Публий Элий получил два легиона в Сицилии от Гнея Тремелия; Марк Фабий в Сардинии – один легион, которым прежде располагал пропретор Публий Лентул. (3) Марку Сервилию, консулу прошлого года, оставлены были его два легиона и продлена власть в Этрурии.

(4) Что до Испании, то уже несколько лет[118] там находятся Луций Корнелий Лентул и Луций Манлий Ацидин; пусть консулы переговорят с трибунами и те, если им угодно, спросят у народа, кому он велит распоряжаться в Испании. (5) Пусть получивший власть наберет себе из двух войск солдат-римлян, чтобы составить из них один легион, и союзников-латинян, чтобы составить из них пятнадцать когорт; старых солдат пусть отвезут в Италию Луций Корнелий и Луций Манлий[119]. (6) Консулу поручено было сенатом составить флот в пятьдесят кораблей, выбрав по своему желанию суда из флотов Гнея Октавия, находившегося в Африке, и Публиция Виллия, охранявшего сицилийское побережье; (7) у Публия Сципиона останутся сорок военных кораблей; если ему угодно, чтобы ими командовал Гней Октавий, то за Октавием останется на этот год пропреторская власть; (8) если же Сципион поставит над ними начальником Лелия, то Октавий вернется в Рим и приведет корабли, консулу не нужные. Постановлено было дать десять кораблей Марку Фабию в Сардинию. (9) Консулам было велено набрать два городских легиона. В этом году у государства было четырнадцать легионов[120] и сто военных кораблей.

42. (1) Затем занялись послами Филиппа и карфагенян. Сначала сенат принял македонян. (2) Пестра была их речь. То они оправдывались – ведь из Рима к царю отправлены были послы жаловаться на ограбление земель римских союзников, то нападали сами, обвиняя союзников римского народа (3) и с особенным ожесточением Марка Аврелия, одного из трех направленных к ним послов[121]. Он, говорилось в речи, задержался близ македонских границ и, набрав воинов, беспокоил македонян вопреки договору набегами и часто вступал в настоящие сражения с их начальниками. (4) Притом к той же речи требовали они вернуть им тех македонян (и предводителя их, Сопатра), которые служили у Ганнибала в наемниках, были взяты в плен и сидели в тюрьме[122].

(5) Отвечал, возражая македонянам, Марк Фурий, для того и отправленный в Рим Аврелием из Македонии. Аврелия, объяснил он, оставили, чтобы союзники римского народа, уставшие от обид и набегов, не отпали к царю; Аврелий не выходил за пределы союзнических земель, (6) но вторгавшихся туда грабителей не оставлял безнаказанными; Сопатр, человек высокопоставленный и родственник царя, совсем недавно был послан в Африку в помощь Ганнибалу и карфагенянам с четырехтысячным отрядом македонян[123] и с деньгами. (7) Македонян стали расспрашивать об этих делах, они запутались в объяснениях и получили ответ вполне недвусмысленный. Царь, сказали им, хочет войны и скоро ее получит, если будет вести себя по-прежнему. (8) Двояко нарушил он договор: обижал союзников римского народа, беспокоя их своими набегами; помогал врагам Рима деньгами и солдатами. (9) И Публий Сципион поступает правильно, сочтя врагами римского народа бившихся против него и заковав их и по взятии в плен. (10) И Марку Аврелию сенат благодарен за его хорошую службу государству: он защищал союзников римского народа оружием, коль скоро право и договор оказались бессильны.

(11) Македонян отпустили с этим суровым ответом, затем пригласили карфагенских послов. Сенаторы обратили внимание на их возраст и звание – это были первейшие в государстве люди, – и каждый подумал, что только теперь начинаются настоящие переговоры о мире. (12) Среди послов выделялся Газдрубал, которого прозвали в народе Козликом[124]: он всегда стоял за мир и был противником всего стана Баркидов. (13) Тем убедительнее звучало его утверждение: не государство, а честолюбие немногих виною войны. (14) Речь свою он разнообразил: то оправдывался, отводя обвинения, то признавал некоторые из них – ведь, отрицая очевидное, нечего было бы рассчитывать на снисхождение, – то даже уговаривал отцов-сенаторов не превозноситься в счастии – (15) ведь если бы карфагеняне послушались его с Ганноном[125] и не упустили бы времени, то сами предлагали бы условия мира, о каких сейчас просят: редко даруются людям сразу и счастье, и здравый смысл. (16) Римский народ потому и непобедим, что в счастии он остается трезвым и рассудительным: было бы удивительно, будь это иначе. (17) Люди, непривычные к удачам, ликуя, теряют голову; римскому народу победы привычны, почти что прискучили, да и вообще римляне расширили свою державу не столько победами, сколько милостивым отношением к побежденным. (18) Остальные послы взывали скорее к жалости: они напоминали о том, с какой высоты величия низвергнуты карфагеняне; их оружию подвластен был чуть не весь мир, теперь у них нет ничего, кроме города; (19) запертые в его стенах, они ничем больше не распоряжаются ни на суше, ни на море: даже сам город, даже родной дом останутся им, только если римский народ не будет настолько жесток, чтобы их разрушить. (20) Сенаторы были, казалось, тронуты; рассказывают, что какой-то сенатор, негодуя на карфагенян за их вероломство, спросил, какими богами поклянутся они, заключая мир, если тех, которыми прежде клялись, вскоре обманули. (21) «Все теми же, – сказал в ответ Газдрубал, – которые так сурово карают нарушителей договора».

43. (1) Все склонялись к миру, но консул Гней Лентул, получавший командование флотом, вмешался и воспротивился сенату. (2) Тогда народные трибуны Маний Ацилий и Квинт Минуций обратились к народу: угодно ли ему, повелевает ли он, чтобы сенат постановил заключить мир с Карфагеном; и кому именно повелевает он заключить мир и вывезти войско из Африки? (3) На вопрос о мире все трибы ответили утвердительно и повелели, чтобы мир заключил Сципион и чтобы он же вывез войско из Африки. (4) Основываясь на этом, римский сенат постановил, чтобы Публий Сципион, переговорив со своими десятью легатами, заключил мир с народом карфагенским на условиях, какие найдет нужными. (5) Карфагеняне поблагодарили сенаторов и попросили разрешения войти в город и поговорить со своими согражданами, которые находились в плену под стражей; (6) некоторые из них, сказали послы, люди знатные, им родственники и друзья; к некоторым у них поручения от родных. (7) Согласие было дано, и тогда карфагеняне попросили дозволения выкупить, кого они захотят. Им велели назвать этих людей; они назвали около двухсот имен, и сенат постановил: (8) пусть римские послы отвезут в Африку к Сципиону двести пленных, по выбору карфагенян, и скажут ему: если о мире договорятся, пусть он отдаст их без выкупа карфагенянам.

(9) Фециалам[126] велено было отправиться в Африку для заключения договора. По их просьбе сенат издал такое постановление: пусть каждый фециал возьмет с собой кременной нож и священную ветвь, пусть римский претор повелит фециалам заключить договор, а они пусть потребуют у претора пучки священной травы. Эту траву для фециалов обычно берут в крепости.

(10) С тем карфагенян отпустили из Рима; прибыв в Африку, они явились к Сципиону и заключили мир на перечисленных выше условиях, уже упомянутых: (11) карфагеняне выдали военные корабли, слонов, перебежчиков, беглых рабов; вернули четыре тысячи пленных, среди которых был сенатор Квинт Теренций Куллеон[127]. (12) Корабли Сципион велел отвести в открытое море и сжечь; некоторые передают, что всякого рода весельных кораблей там было пятьсот. Зрелище этого неожиданного пожара потрясло пунийцев, как потряс бы пожар самого Карфагена[128]. (13) С перебежчиками поступили суровее, чем с беглыми рабами: союзники-латины были обезглавлены, римляне распяты.

44. (1) Предыдущий мир с карфагенянами был заключен за сорок лет до того при консулах Квинте Лутации и Авле Минуции. (2) А война началась двадцать три года спустя при консулах Публии Корнелии и Тиберии Семпронии и окончилась на семнадцатом году при консулах Гнее Корнелии и Публии Элии Пете. (3) Как рассказывают, Сципион впоследствии часто говорил, что сначала Тиберий Клавдий, а потом Гней Корнелий в погоне за собственной славой помешали ему закончить войну разрушением Карфагена.

(4) Карфагену, истощенному войной, трудно было сделать первый денежный взнос; в карфагенском сенате скорбели и плакали. Ганнибал, рассказывают, рассмеялся, (5) и Газдрубал Козлик упрекнул его: он смеется над общим горем, а сам ведь и виноват в этих слезах. (6) «Если бы, – ответил Ганнибал, – взгляд, различающий выражение лица, мог проникнуть и в душу, то вам стало бы ясно, что этот смех, за который вы меня укоряете, идет от сердца не радостного, а почти обезумевшего от бед. Пусть он не ко времени, но все-таки лучше, чем ваши глупые и гнусные слезы. (7) Плакать следовало, когда у нас отобрали оружие, сожгли корабли, запретили воевать с внешними врагами – тогда нас и ранили насмерть. Не думайте, что это о вашем спокойствии позаботились римляне. (8) Долго пребывать в покое ни одно большое государство не может, и если нет внешнего врага, оно найдет внутреннего: так, очень сильным людям бояться, кажется, некого, но собственная сила их тяготит. (9) А мы лишь в той мере чувствуем общее бедствие, в какой оно касается наших частных дел, и больнее всего нам денежные потери. (10) Когда с побежденного Карфагена совлекали доспехи, когда вы увидели, что среди стольких африканских племен только он, единственный, безоружен и гол, никто не застонал, (11) а теперь, когда каждому приходится из частных средств вносить свою долю в уплату наложенной на нас дани, вы рыдаете, как на всенародных похоронах. Боюсь, скоро и вы поймете, чего сегодня плакали над самой малой из ваших бед!» Таковы были слова Ганнибала к карфагенянам.

(12) Сципион, созвав всех на сходку, объявил, что дарует Масиниссе вдобавок к его отцовскому царству город Цирту[129] и прочие города и земли, принадлежавшие Сифаку и перешедшие к римлянам. (13) Гнею Октавию он велел отвести флот в Сицилию и передать его Гнею Корнелию, а карфагенским послам отправиться в Рим, чтобы решением сената и народа утверждены были условия мира, предложенные Сципионом в согласии с его десятью легатами.

45. (1) Мир и на суше, и на море был установлен; Сципион посадил солдат на корабли и переправился в Сицилию, в Лилибей. (2) Отсюда он отправил большую часть солдат морем, а сам направился в Рим; он шел по Италии;[130] страна радовалась миру не меньше, чем победе: высыпали приветствовать его жители городов; толпы селян запрудили дорогу. В Город он въехал с триумфом, еще не виданным. (3) В казну внес он сто тридцать три тысячи фунтов серебра. Солдатам дал из добычи каждому по четыреста ассов. (4) Сифака незадолго до Сципионова триумфа перевели из Альбы в Тибур, смерть избавила его от глазеющей толпы. Сама эта смерть, правда, не прошла незамеченной: его похоронили на государственный счет[131]. (5) Полибий, писатель, которым нельзя пренебречь[132], однако, пишет, что Сифака вели в триумфальном шествии. За триумфатором следовал Квинт Теренций Куллеон в колпаке отпущенника[133] – до конца жизни чтил он человека, возвратившего ему свободу. (6) Мне осталось неясным, как Сципион получил прозвище Африканского: дано ли оно солдатами, к нему привязанными, народом, его любившим, или же льстецами из ближайшего окружения вроде тех, что на памяти наших отцов прозвали Суллу Счастливым, а Помпея Великим. (7) Достоверно известно, что Сципион, первым полководцем, получил свое прозвище, произведенное от имени покоренного им народа; потом, следуя этому образцу, люди, чьим победам далеко было до Сципионовых, оставили потомкам пышные надписи к своим изображениям[134] и громкие прозвища.

КНИГА XXXI

1. (1) Завершив рассказ о Пунической войне, я испытываю такое же облегчение, как если бы сам разделил ее труды и опасности. (2) Конечно, тому, кто дерзко замыслил поведать обо всех деяниях римлян, не подобало бы жаловаться на усталость, окончив лишь часть предпринятого, но едва вспомню, что шестьдесят три года (3) от Первой Пунической войны до исхода Второй (4) заняли у меня столько же книг, сколько четыреста восемьдесят восемь лет от основания Города до консульства Аппия Клавдия, начавшего первую войну с Карфагеном[1], (5) я начинаю чувствовать себя подобно человеку, вступившему в море, – после первых шагов по прибрежной отмели разверзается под ногами пучина, уходит куда-то дно, и едва ли не разрастается труд, на первых порах, казалось, сокращавшийся по мере продвижения вперед.

(6) Пуническая война окончилась миром, но вслед за нею тотчас началась Македонская. (7) Она не могла сравниться с предшествующей ни по опасности, ни по доблести вражеского вождя, ни по мужественному упорству солдат, но сулила едва ли не больше славы, ибо велась против народа, издавна знаменитого, (8) знавшего некогда великих царей[2], силою оружия покорившего часть Европы и еще большую – Азии[3]. Боевые действия против Филиппа начинались еще за десять лет до того, но уже три года как были прерваны[4], поскольку этолийцы[5], сначала вызвавшие ту войну, сами же привели ее к мирному исходу. (9) Филипп, однако, постоянно нарушал мирный договор и с ними, и с другими нашими союзниками в этих землях, (10) а недавно даже посылал Ганнибалу и карфагенянам войска и деньги[6]. Тем заслужил он ненависть римлян, и, когда пунический мир развязал им наконец руки, они отозвались на просьбы афинян и снова поднялись на войну с Филиппом, который тем временем опустошил владения Афин, а жителей запер в стенах их города.

2. (1) Около того же времени прибыли в Рим послы и от царя Аттала и от родосцев[7], известившие сенат, что Филипп подстрекает к войне и города Азии. (2) Послам ответили, что азиатскими делами сенат займется особо. Обо всех соображениях, касавшихся войны с Македонией, сообщили консулам[8], которые находились в ту пору в своих провинциях. (3) Тем временем к египетскому царю Птолемею отправили трех послов, Гая Клавдия Нерона, Марка Эмилия Лепида и Публия Семпрония Тудитана, дабы известить его о победе над Ганнибалом и пунийцами, поблагодарить за верность, (4) сохраненную в дни, когда от Рима отступились даже соседние с ним союзные города, и просить – на случай, если Филипп своими беззаконными действиями доведет до войны, – дабы царь Египта по-прежнему сохранил расположение к римскому народу[9].

(5) Примерно тогда же находившийся в Галлии консул Публий Элий узнал, что перед его приездом в провинцию бойи[10] неоднократно вторгались на территорию союзных племен; (6) чтобы положить конец таким набегам, он спешно набрал два легиона и, присоединив к ним четыре когорты из своего войска, приказал префекту союзников[11] Гаю Ампию поспешить в земли бойев через ту часть Умбрии, что называют Сапинской трибой[12], сам же повел свое войско по горам более прямым путем. (7) Вступив в пределы бойев, Ампий стал разрушать и истреблять все вокруг, действуя на первых порах весьма успешно и не подвергаясь опасности. Он довольно удачно расположил лагерь неподалеку от Мутильской крепости[13] и отправил солдат на поля снимать уже созревшие к тому времени хлеба, но не разведал как следует местность и не выставил караулы, (8) которые в случае нападения могли бы защитить занятых жатвой безоружных солдат. Внезапно появившиеся галлы окружили их, даже те воины, что были вооружены, перепугались не меньше прочих, и все обратились в бегство. (9) Галлы перерезали почти семь тысяч человек, разбредшихся по хлебным полям, и в числе их погиб сам префект Гай Ампий. Остальные, гонимые страхом, сбежались в лагерь. (10) Настоящего командира у них не было, солдаты посовещались между собой и следующей ночью, побросав почти все имущество, лесными дебрями добрались до стоянки консула. (11) Не совершив в своей провинции ничего достойного упоминания, кроме опустошений в землях бойев да союза с лигурийцами-ингавнами[14], Элий воротился в Рим.

3. (1) На первом же созванном им весьма многолюдном заседании сената все единодушно отказались обсуждать что бы то ни было, пока не разберут жалобы союзников и не решат, как поступить с Филиппом; сенат тут же этим занялся, (2) постановив, чтобы консул Публий Элий послал подходящего человека, облеченного властью, и обязал бы этого нового командующего переправиться в Македонию, приняв от Гнея Октавия возвращавшийся из Сицилии флот[15]. (3) Послан был пропретор Марк Валерий Левин. Он принял возле Вибоны от Гнея Октавия тридцать восемь кораблей и направился в Македонию, (4) где к нему явился легат Марк Аврелий[16], рассказавший, сколь велики войско и флот, подготовленные Филиппом, (5) как сам царь и его посланные объезжают не только города на материке, но даже и острова, как собирают они людей в свою армию, (6) и добавил, что война эта будет стоить Риму огромных усилий, а потому действовать надо немедленно: в противном случае царь может решиться на то же, на что в свое время с несравненно меньшими силами решился Пирр[17]. Левин посоветовал Аврелию написать обо всем консулам и сенату.

4. (1) В конце того же года сенат принял постановление относительно земельных участков ветеранам[18], проделавшим со Сципионом африканскую кампанию, – и тем, которыми командовал он сам, и всем остальным, кто входил в его войско: пусть городской претор[19] Марк Юний назначит, (2) если сочтет это нужным, десять человек[20], да перемерят они отошедшие во владение римского народа земли в Самнии и Апулии[21] и раздадут их ветеранам. (3) В комиссию вошли Публий Сервилий, Квинт Цецилий Метелл, Гай и Марк Сервилий по прозвищу Гемины, Луций и Авл Гостилии Катоны, Публий Виллий Таппул, Марк Фульвий Флакк, Публий Элий Пет, Тит Квинкций Фламинин.

(4) В те же дни в народном собрании, созванном консулом Публием Элием, консулами на следующий год были избраны Публий Сульпиций Гальба и Гай Аврелий Котта, а преторами – Квинт Минуций Руф, Луций Фурий Пурпуреон, Квинт Фульвий Гиллон, Гай Сергий Плавт. (5) Курульные эдилы[22] Луций Валерий Флакк и Луций Квинкций Фламинин устроили Римские игры[23], с театральными представлениями, пышные и богатые. (6) Продолжались они два дня. Те же эдилы распределили среди граждан множество зерна, привезенного из Африки Публием Сципионом, по четыре асса за меру, заслужив честной и справедливой раздачей всеобщую благодарность. Состоялись и Плебейские игры[24], повторенные в общей сложности трижды плебейскими эдилами Луцием Апустием Фуллоном и Квинтом Минуцием Руфом, которого потом из эдилов выбрали сразу в преторы[25]. По случаю игр был устроен также пир Юпитеру[26].

5. (1) На пятьсот пятьдесят первом году[27] от основания Города в консульство Публия Сульпиция Гальбы и Гая Аврелия [200 г.] спустя лишь несколько месяцев после того, как дарован был мир карфагенянам, началась война с царем Филиппом. (2) В мартовские иды, то есть в день, когда в те времена консулы приступали к исполнению своих обязанностей[28], (3) сенат прежде всех других дел по предложению Публия Сульпиция постановил: да почтят консулы тех богов, каких определят сами, особо обильными жертвоприношениями и да обратятся к богам с такою молитвою: (4) «Все, что, вступая в новую войну, задумали на благо своего государства сенат и народ Рима, пусть завершится удачно и счастливо для римского народа, его союзников и латинов»;[29] было постановлено также, что по окончании священных обрядов и молебствий консулы обсудят с сенатом состояние дел в государстве и распределение провинций. (5) Римляне склонялись к войне, и раздражение их еще усилили весьма кстати пришедшие письма легата Аврелия и пропретора Валерия Левина, а также новое посольство афинян. (6) Послы рассказали, что царь уже приближается к их границам и, если римляне не придут им на помощь, захватит вскоре не только принадлежащие Афинам поля и земли, но и сам город. (7) Письма Валерия и Аврелия прочитали, а послов афинских выслушали лишь после того, как консулы сообщили, что все обряды совершены в строгом соответствии с обычаем, что боги, по словам гаруспиков[30], благосклонно приняли обращенные к ним мольбы, что внутренности жертвенных животных благоприятны и предвещают расширение границ, победу и триумф[31]. (8) Сенат постановил выразить союзникам благодарность за верность Риму, которую они сохранили, несмотря на опасности и угрозу осады; (9) что же до помощи, то ответ будет дан после того, как пройдет жеребьевка провинций и консул, получивший в управление Македонию, обратится к народу с предложением объявить войну царю македонян Филиппу[32].

6. (1) Македония досталась по жребию Публию Сульпицию; он и предоставил народу рассмотреть и одобрить предложенный закон об объявлении войны Филиппу и подвластным ему македонянам, поскольку они нарушили договор и напали на союзников Рима; другой консул, Аврелий, получил в управление Италию. (2) Потом бросали жребий преторы. Гаю Сергию Плавту досталась городская претура. Квинту Фульвию Гиллону – Сицилия, Квинту Минуцию Руфу – замирение бруттийцев, Луцию Фульвию Пурпуреону – Галлия. (3) Предложенный закон о войне с Македонией был сначала отклонен в народном собрании почти всеми центуриями[33] отчасти потому, что люди, измученные бесконечной тяжелейшей войной, не могли даже и помыслить о новых тяготах и опасностях, (4) отчасти же потому, что народный трибун Квинт Бебий пошел по издавна проторенному трибунами пути[34] и обвинил сенаторов в том, что они затевают одну войну за другой, дабы народ никогда не мог насладиться миром. (5) Отцы-сенаторы, однако, смириться не захотели: в заседании сената они осыпали трибуна язвительными упреками и все наперебой побуждали консулов снова созвать комиции, снова поставить предложенный закон на голосование, (6) осудить народ за нерадение его и растолковать, сколько вреда и бесчестья принесет государству отсрочка этой войны.

7. (1) Консул созвал граждан на Марсово поле на народное собрание и, перед тем как центурии пошли голосовать, обратился к сходке[35] со следующей речью: (2) «Сдается мне, квириты[36], что не приходится вам выбирать между войной и миром, ибо Филипп такого выбора вам не оставил, и на суше и на море он уже начал готовить большую, тяжкую войну, а решать приходится только одно: посылать ли легионы в Македонию или встречать врага здесь, на италийской земле. (3) Может быть, до недавних пор вам не доводилось испытать, какова тут разница, но в последнюю Пуническую войну вы познали ее на опыте. Нет сомнения: приди мы на помощь жителям Сагунта, когда они оказались в осаде и умоляли нас о помощи, столь же решительно и быстро, как наши предки в свое время выступили на поддержку мамертинцев[37], мы избавились бы от бедствий, которые сами же промедлением своим себе на горе навлекли на Италию, и война отбушевала бы в Испании. (4) Бесспорно и то, что, вовремя послав в Македонию Левина во главе флота, угрожавшего тут же развернуть боевые действия у морских ее берегов, мы принудили остаться на месте того же Филиппа, когда он в письмах и через послов договорился уже с Ганнибалом и готов был перенести войну в Италию[38]. (5) Теперь Ганнибал изгнан, карфагеняне разбиты – так почему же мы медлим сделать то самое, на что решились, когда враг стоял на нашей земле? (6) Примиримся с падением Афин, как примирились мы когда-то с падением Сагунта, и выкажем тем царю всю нашу слабость, (7) и не через пять месяцев, что понадобились тогда Ганнибалу, а через пять дней всего Филипп, отплыв из Коринфа[39], появится в Италии. (8) Вы скажете, что никак нельзя равнять Филиппа с Ганнибалом, а македонян с карфагенянами. Пусть так. Но уж с Пирром-то во всяком случае равнять его можно. Да что я говорю: равнять! Этот явно превосходит того, да и народ македонский несравненно сильнее. (9) Эпир всегда был и до сего дня остается ничтожным придатком Македонии, а в руках у Филиппа весь Пелопоннес, под его властью Аргос, гордый не только древней своей славой, но и тем, что там нашел конец Пирр[40]. (10) Сравните ту пору с нынешней: во времена Пирра Италия процветала – не в пример тому, что сейчас; не растрачены были наши силы, готовые к бою стояли полководцы и армии, которых нынче поглотила Пуническая война, но и с ними сумел Пирр справиться, победителем подошел почти к самым стенам Рима[41]. (11) На помощь ему тогда поднялись не только жители Тарента и с ними прибрежные области, что зовутся Великой Грецией, – это можно понять, у них и прозвание то же, и язык общий, – но от нас отпали еще и луканцы, бруттийцы, самниты. (12) Что ж вы думаете – теперь, едва Филипп появится в Италии, они останутся спокойны и сохранят нам верность? Были они верны нам при Ганнибале? Ни разу народы эти не упустили случая предать нас – разве что не было вождя, к кому перебежать. (13) Если бы не решились вы переправиться в Африку, Ганнибал и карфагеняне и сегодня стояли бы в Италии. Пусть же война обрушится не на Италию, а на Македонию, пусть лежат опустошенные огнем и мечом не наши, а ее города и нивы. (14) Мы знаем по опыту, что наше оружие сильнее, что боевые действия удачнее, когда разворачиваются не на родной земле, а за ее пределами. Идите же, да сопутствуют вам боги, голосуйте и прикажите начать войну, которую в своем постановлении предлагают сенаторы. (15) Не я, консул, жду от вас такого решения, а воистину сами боги бессмертные: совершая жертвоприношения, я молил их даровать этой войне исход благоприятный для меня, для сената, для вас, для союзников и латинов, для флотов и войск наших, и они знамениями своими возвестили, что все завершится удачно и счастливо».

8. (1) После этой речи центурии отправлены были голосовать и повелели сенату объявить войну. (2) Консулы по постановлению сената назначили трехдневные молебствия; народ, решив начать войну против царя Филиппа, возносил теперь во всех храмах моления[42] о ниспослании ей благополучного исхода. (3) Консул Сульпиций запросил жрецов-фециалов[43], будут ли они объявлять войну самому Филиппу или достаточно объявить ее в одной из македонских крепостей, ближе других расположенной к границе. Фециалы сказали, что оба способа законны. (4) Сенат разрешил консулу выбрать среди фециалов посла, который отправился бы к царю объявить войну, (5) после чего сенаторы занялись распределением войск между консулами и преторами. Консулам приказали набрать каждому по два легиона, старые же распустить. (6) Сульпицию, которому выпало на долю вести новую, сулившую много славы войну, разрешили набрать сколько сможет добровольцев среди воинов Сципиона, вернувшихся из Африки, – брать же кого-либо из них в новое войско против их воли запретили[44]. (7) Консулов обязали предоставить преторам Луцию Фурию Пурпуреону и Квинту Минуцию Руфу по пять тысяч союзников-латинов каждому, дабы силами их один удерживал Галлию, а другой – Бруттий. (8) Квинт Фульвий Гиллон сам должен был набрать себе пять тысяч воинов – союзников и латинов – среди солдат, входивших ранее в войско консула Публия Элия, но отслуживших срок меньший, чем другие, и с ними оборонять Сицилию. (9) Марку Валерию Фальтону, который в предыдущем году как претор ведал Кампанской провинцией, продлили власть на год, и теперь уже как пропретор он должен был отправиться в Сардинию (10) и набрать в находившихся там войсках еще пять тысяч союзников-латинов из тех, что проделали меньше боевых кампаний, нежели их товарищи. (11) Консулы тоже получили приказ набрать два городских легиона[45], дабы в случае необходимости двинуться с ними против тех народов Италии, что во время Пунической войны вступили в союз с врагом и затаили злобу против римлян. В наступавшем году в распоряжении государства было, таким образом, шесть легионов римских граждан.

9. (1) В разгар подготовки к войне прибыли в Рим послы царя Птолемея и сообщили, что афиняне просят у него помощи против Филиппа. (2) «Хотя вы и мы в равной мере союзники Афин, – продолжали послы, – царь не намерен посылать в Грецию ни войско, ни флот ни для нападения, ни ради обороны, без согласия римского народа. (3) Буде народ Рима пожелает сам защищать своих союзников, царь останется в своих пределах; а предпочтут римляне хранить мир, царь и тут спорить не станет и сам пошлет войско, которое без труда защитит Афины от Филиппа». (4) Ответ гласил: сенат благодарит царя Птолемея, но народ Рима привык сам защищать своих союзников. Если римлянам в ходе предстоящей войны понадобится помощь, они обратятся к царю Птолемею, ибо хорошо знают, сколь сильна его держава – надежный оплот и верный союзник римского государства. (5) Послы, согласно особому решению сената, были одарены – каждый получил по пять тысяч ассов.

Покуда консулы набирали легионы и готовились к войне, граждане Рима – обычно являвшие пример благочестия, накануне же новых войн тем паче – (6) позаботились об исполнении всех необходимых обрядов. А так как моления были уже вознесены и богослужения во всех храмах совершены, то, дабы не упустить ничего из принятого в таких случаях, решили обязать консула, получившего в управление Македонию, обещать Юпитеру дары и игры в его честь. (7) Великий понтифик[46] Лициний, однако, объявил, что не должно давать обет от имени государства, не установив заранее, какие деньги для этого следует тотчас же отложить, дабы их с другими не смешивать и не расходовать на войну, – иначе-де невозможно будет обет исполнить, как положено по священным обрядам[47]. (8) К таким словам да и к человеку, что произнес их, нельзя было не прислушаться. Все же консулу поручили обратиться к коллегии понтификов и спросить, можно ли исполнять обет, если заранее не установлено, сколько именно денег на то предназначено. Понтифики ответили, что можно и это даже лучше, чем назначать сумму заранее. (9) В соответствии с таким их решением консул вслед за великим понтификом произнес слова обета, какой обычно давали на следующие пять лет[48], (10) с той, однако, разницей, что денег на игры и на дары он обещал столько, сколько ко времени исполнения обета[49] установит сенат. В Риме до той поры восемь раз по обету давали Великие игры, но всегда говорилось, сколько денег на них жертвуется; то было впервые, что сумма пожертвования осталась неназванной.

10. (1) Когда все помыслы были уже обращены на войну с Македонией, внезапно произошли события, которых меньше всего можно было ожидать: против Рима начался мятеж в Галлии[50]. (2) Инсубры, ценоманы и бойи подняли целинов, ильватов и другие лигурийские племена, во главе их стал карфагенянин Гамилькар, оставшийся в этих местах после разгрома армии Газдрубала, и галлы обрушились на Плацентию[51]. (3) Они разграбили город, в ярости сожгли большую его часть, так что среди обгорелых развалин ютились едва две тысячи человек, оставшихся в живых, а затем переправились через Пад, дабы разграбить также и Кремону. (4) Но весть о гибели соседнего города опередила их; колонисты успели запереть ворота, расставили на стенах караулы, рассчитывая, что так они принудят галлов по крайней мере отказаться от приступа и начать осаду, сами же послали гонцов к римскому претору. (5) Во главе провинции стоял в ту пору Луций Фурий Пурпуреон. По решению сената он еще раньше распустил находившуюся здесь армию, оставив себе лишь пять тысяч союзников и латинов и разбил лагерь неподалеку, в окрестностях Аримина[52]. Он тотчас написал сенату, в каком смятении провинция: (6) из двух колоний, уцелевших в самые тяжкие времена Пунической войны, одна захвачена врагом и разграблена, другая в осаде, (7) он же не в силах прийти на помощь терпящим бедствие, если не хочет обречь на убой свои пять тысяч союзников, выставив их против сорокатысячного войска галлов, и так воодушевленных разгромом римской колонии.

11. (1) Выслушав письмо, сенаторы отдали распоряжение консулу Гаю Аврелию тотчас же отправить в Аримин войско, которое, согласно более раннему постановлению, должно было в назначенный день собраться в Этрурии. (2) Если не нанесет то ущерба государственным интересам, говорилось далее в распоряжении сената, пусть консул сам выступит на подавление мятежных галлов; (3) если же нет – пусть напишет претору, чтобы тот по прибытии легионов Аврелия отослал на их место в Этрурию свои пять тысяч союзников, а сам, возглавив новоприбывших, шел бы освобождать колонии от осады. (4) Сенат постановил также направить послов в Африку – сначала в Карфаген, затем их же в Нумидию к Масиниссе[53]. (5) Карфагенянам послы должны были объявить, что Гамилькар, гражданин их города, придя в Галлию с армией Газдрубала или, может быть, позже, с армией Магона[54], – в точности неизвестно, – остался здесь и в нарушение договора продолжает боевые действия, (6) подстрекает галлов и лигурийцев к войне против римского народа, так что, если карфагеняне дорожат миром, им следует вызвать Гамилькара к себе и выдать его римлянам. (7) Кроме того, послам велено было сказать карфагенянам, что Риму до сих пор возвращены не все перебежчики и что многие из них, как стало известно римскому сенату, открыто расхаживают по улицам Карфагена; перебежчиков надлежит разыскать, взять под стражу и во исполнение мирного договора передать победителям. Вот что поручил сенат сказать карфагенянам. (8) Масиниссу же приказано было поздравить с тем, что он не только восстановил царство отца в прежних пределах, но еще и увеличил его, прибавив к былым владениям самые цветущие земли Сифака[55]. (9) Послам поручили также сообщить Масиниссе, что Рим вступил в войну с царем Филиппом, который и в прежнее время помогал карфагенянам, несправедливо притеснял союзников римлян, так что в самый разгар войны в Италии сенату пришлось посылать флоты и войска в Грецию, тем самым надолго задержав их высадку в Африке; (10) под конец послам надлежало попросить Масиниссу поддержать римлян в предстоящей войне и прислать свою конницу. (11) Послам вручили для передачи Масиниссе богатые дары: золотые и серебряные сосуды, (12) пурпурную тогу, тунику, расшитую золотыми пальмовыми ветвями, а также жезл слоновой кости, окаймленную тогу и курульное кресло[56]. Послам велено было обещать Масиниссе, что и впредь, буде захочет он укрепить свою власть либо расширить границы владений, римский народ, памятуя о заслугах его, охотно окажет ему помощь. (13) В те же дни в сенат явились и послы от Вермины, сына Сифака; они толковали о молодости своего повелителя, о его заблуждении и всю вину за случившееся возлагали на карфагенян. (14) Масинисса тоже, говорили они, стал другом римлян, сначала быв их врагом, вот и Вермина отныне приложит все силы, дабы ни Масинисса, ни кто иной не превзошли его в выполнении долга перед римским народом. Послы просили сенат признать Вермину царем, союзником и другом Рима. (15) Ответ послам Вермины был дан такой: без всякой причины Сифак, отец Вермины, из союзника и друга римского народа сделался вдруг его врагом; сам Вермина с ранней юности сражался против римлян. (16) Так что и теперь, прежде чем признают его царем, союзником и другом, надлежит ему испросить мир у римского народа. А звания друзей и союзников римляне дают в виде особой чести и лишь тем царям, чьи заслуги пред Римом велики и значительны. (17) В Африку прибудут вскорости римские послы, сенат поручит им передать Вермине условия мира; захочет он что-либо в этих условиях устранить или изменить, что-либо к ним добавить, пусть снова обратится к сенату. (18) Вот с какими поручениями отправились послами в Африку Гай Теренций Варрон, Спурий Лукреций и Гней Октавий – каждый на особой квинквереме[57].

12. (1) В сенате прочитано было письмо Квинта Минуция – претора, ведавшего Бруттием. «Ночью в Локрах,– писал он,– из сокровищницы храма Прозерпины похищены деньги; никаких следов, которые помогли бы найти злоумышленников, нет». (2) Сенаторы пришли в негодование: совсем недавно так много шуму наделало преступление Племиния[58]; выходит, постигшая его кара так и не послужила никому острасткой, святотатства продолжаются и продолжаются. (3) Сенат поручил консулу Гаю Аврелию написать в Бруттий претору письмо такого содержания: «Сенату угодно, чтобы следствие по делу об ограблении сокровищницы велось так же, как три года назад вел подобное дело претор Марк Помпоний[59]; (4) деньги, какие найдут, возвратить в храм; недостачу, случись таковая, восполнить; для очищения оскверненного храма, если претор сочтет это необходимым, провести искупительные обряды, как были они установлены в прошлый раз понтификами». (5) Святотатство это надлежало искупить тем более, что в те же примерно дни во многих местах явлены были знамения. В Лукании, как сообщали, пылало небо; в Приверне при безветренной и ясной погоде целый день стояло в небе багровое солнце; (6) в Ланувии в храме Юноны Спасительницы[60] внезапно послышался среди ночи оглушительный грохот; все чаще то животные, то женщины приносили зловещий мерзкий плод: в Сабинской области явился на свет младенец непонятного пола, не мужского и не женского; отыскали и еще одного двуполого, дожившего уже до шестнадцати лет. (7) Во Фрузиноне родился ягненок со свиной головой, в Синуэссе – поросенок с человечьей; в Лукании на общественном поле – жеребенок о пяти ногах. (8) Безобразные эти создания казались гнусными порождениями запутавшейся природы. Наибольшее отвращение вызывали полумужчины-полуженщины, их приказали тотчас же вывезти в море, как поступили уже однажды с такими чудищами незадолго до того, в консульство Гая Клавдия и Марка Ливия[61]. (9) Децемвирам, однако же, повелели справиться об этих знамениях в Книгах[62]. По книгам выходило: следует исполнить те же обряды, какие исполнялись и прежде, да, кроме того, сказали децемвиры, надо, чтобы три хора по девяти дев прошли по всему городу, распевая священный гимн, и была бы дарами умилостивлена Юнона Царица[63]. (10) Консул Гай Корнелий следил, чтобы все это было исполнено в точности, как повелели жрецы-децемвиры. В прошлый раз пели гимн, сложенный Ливием[64], на сей раз гимн сложил Публий Лициний Тегула.

13. (1) После того как были завершены все очистительные обряды, – ибо даже и в Локрах Квинт Минуций разыскал святотатцев, и из их имущества возместил храму похищенное, – и консулы собрались было уже отправиться по своим провинциям, (2) как многие частные граждане обратились в сенат, напоминая, что на этот именно год приходится третья выплата в погашение займа, который они в свое время в консульство Марка Валерия и Марка Клавдия [210 г.] предоставили государству[65], (3) консулы же отказали им, объявив, что платить не из чего – казны едва достанет на снаряжение судов и войск, необходимых для новой войны. (4) Сенат не остался глух к сетованиям жалобщиков. «Государство,– говорили они,– ведет войны беспрестанно, одну за другой, и деньги, что дали мы на одну, расходуются на следующую; вот и выходит, что деньги у нас все равно как отобрали в казну, – мы помогли государству, а с нами поступают как с теми, кто навредил». (5) Требования граждан были законны, однако денег на выплату долга у государства не было, (6) и тогда сенаторы приняли решение, как бы среднее между справедливым и выгодным: поскольку большинство сетовало на то, что кругом распродается земля, им же крайняя нужда в деньгах на покупку ее, сенат постановил предоставить им участки из общественной земли в пределах пятидесяти миль от Рима; (7) а консулам такие участки оценить и взять за пользование по ассу с югера[66]; (8) когда же государство сможет выплатить долг, то, если кто предпочтет деньги, пусть возвратит участок. (9) Граждане с радостью согласились на такие условия. Участки эти прозвали «третья доля», потому что розданы они были в погашение третьей части займа.

14. (1) Вскоре затем Публий Сульпиций принес обеты на Капитолии и выступил из Рима, окруженный ликторами[67], одетыми в походные плащи. (2) Прибыв в Брундизий[68], он распределил по легионам ветеранов африканской армии, изъявивших желание продолжать службу, выбрал корабли из тех, что были под началом Гнея Корнелия, вышел в море и на следующий день высадился в Македонии. (3) Тут предстали перед ним афинские послы, умоляя вызволить их город из осады. В Афины немедленно отправлен был Клавдий Центон с тысячей воинов на двадцати боевых кораблях. (4) Царь Филипп, занятый в это время военными действиями под Абидосом[69], сам осадой Афин не руководил. Он уже сразился на море с родосцами и царем Атталом, в обеих битвах потерпел поражение, (5) однако по-прежнему был преисполнен веры в свои силы, как оттого, что вообще отличался самонадеянностью, так и оттого, что заключил союз с царем Сирии Антиохом, – узнав о смерти царя Птолемея[70], оба они стали готовиться к нападению на Египет и уже успели поделить его между собой.

(6) Афиняне навлекли на себя войну с Филиппом – без достойной причины и не понимая, что от былого величия у них не оставалось уже ничего, кроме заносчивости. (7) Началось с того, что в дни Элевсинских мистерий двое юношей-акарнанцев[71] вошли вместе с толпой в храм Цереры[72], не будучи приобщены к таинствам и не зная, что непосвященным находиться здесь запрещено. (8) Речи их и вопросы, которые они задавали, звучали для посвященных нелепо и сразу же их выдали. Юношей привели к предстателям храма и, хотя всем было ясно, что вошли они в святилище ненароком, их убили, будто виновных в неслыханном святотатстве. (9) О таком поступке, столь же бессовестном, сколь враждебном, акарнанцы доложили Филиппу, добились от него помощи и согласия, что они пойдут на афинян войной. (10) Пылая негодованием, они огнем и мечом опустошили земли Аттики и воротились к себе, нагруженные добычей. Тогда с обеих сторон приняты были постановления о войне, и она началась – настоящая, по всем правилам. (11) Тем временем царь Аттал и родосцы, преследуя отступавшего в свои пределы Филиппа, высадились на Эгине[73]. Отсюда Аттал направился в Пирей[74], дабы подтвердить и возобновить союзный договор с Афинами. (12) Весь город вышел ему навстречу – граждане с женами и детьми, жрецы в облачении, даже боги, казалось, сошли со своих подножий, чтобы его приветствовать[75].

15. (1) Народ тут же собрали на сходку, дабы царь мог перед всеми рассказать о своих намерениях. Вскоре, однако, догадались, что приличнее будет царю поведать о своих намерениях письменно, (2) нежели краснеть, исчисляя прилюдно свои благодеяния под возгласы одобрения и изъявления неумеренной лести, на которую всегда столь щедра толпа. (3) В письме, обращенном к собранию и там же прочитанном, царь поминал сначала о том, что сделал он для Афин, затем об успехах своих в борьбе с Филиппом (4) и под конец призывал афинян вступить в войну тотчас же, покуда и сам он, и родосцы, и даже римляне на их стороне: если упустите время, писал он, (5) потом будет поздно. Затем выступили родосские послы. Благодеяние, только что оказанное родосцами городу, было еще у всех свежо в памяти – четыре недавно захваченных македонянами афинских боевых корабля они отбили и вернули афинянам[76]. По всем этим причинам афиняне с великим единодушием решили начать войну с Филиппом. (6) Сперва царь Аттал, а затем и родосцы удостоились чрезвычайных почестей: с этого времени впервые упоминается триба, учрежденная сверх прежних десяти и названная Атталовой[77]; народ Родоса получил золотой венок за доблесть (7) и право афинского гражданства – так же как прежде предоставили родосцы право своего гражданства афинянам. (8) После всего этого царь Аттал вернулся к своему флоту на Эгину, а родосцы отплыли с Эгины на Кию[78] и оттуда домой, посетив другие острова и приняв в свой союз их все, кроме Андроса, Пароса и Китна[79], ибо там стояли македонские гарнизоны. (9) Аттал же на Эгине пребывал в полном бездействии, – он отправил гонцов с вестями в Этолию[80] и ожидал оттуда ответного посольства. (10) Этолийцы, однако, были весьма довольны тем, что, худо ли хорошо ли, сумели заключить мир с Филиппом, и теперь вовсе не жаждали вступить в войну на стороне Аттала. Если бы в те дни Аттал и родосцы не дали Филиппу передышки, они сумели бы собственными силами освободить Грецию и стяжали бы себе тем великую славу. (11) Но они допустили его переправиться через Геллеспонт, расположиться во Фракии и собраться с силами и тем затянули дело, уступив всю славу римлянам, которым и суждено было вести эту войну и завершить ее победой.

16. (1) Филипп действовал, напротив того, решительно и уверенно, как подобает царю. Он, хоть и не совладал с такими врагами, как Аттал и родосцы, ничуть не испуганный даже надвигавшейся войной с римлянами, (2) отправил одного из своих полководцев, некоего Филокла, с двумя тысячами пеших и с двумя сотнями конных опустошать землю афинян, (3) флот же передал Гераклиду, дабы он двигался к Маронее, сам же с двумя тысячами легковооруженных пехотинцев да с двумя сотнями всадников вступил во владения этого города. (4) Маронею Филипп захватил с первого приступа, потом долго и упорно осаждал Энос[81] и наконец овладел им тоже, благодаря изменнику Каллимеду, префекту города, поставленному здесь Птолемеем. Одно за другим взял Филипп укрепления Кипселу, Дориск и Серрей. (5) Оттуда он продвинулся к Херсонесу и принял под свою руку по доброй воле сдавшиеся ему Элеунт и Алопеконнес. Сдались ему также Каллиполь, Мадит и еще несколько небольших крепостей. (6) Лишь жители Абидоса закрыли перед царем ворота[82], не приняли его послов, и тут Филиппу пришлось остановиться. Долго длилась осада, и город выстоял бы, но Аттал и родосцы от него отступились: (7) Аттал послал для обороны Абидоса всего-навсего триста воинов, а родосцы – одну-единственную квадрирему из того флота, что стоял у Тенедоса[83]. (8) После уже, когда жители были вконец измучены осадой, Аттал переправился на материк, подошел к городу да так и не оказал настоящей помощи ни с суши, ни с моря, лишь возбудив у абидосцев напрасные надежды.

17. (1) Жители Абидоса сначала расставили на стенах боевые машины и тем не только преградили врагу доступ с суши, но и кораблям неприятельским уже невозможно стало оставаться в гавани. (2) Когда же все-таки внешние стены оказались проломлены, а подкопы дошли уже и до наспех сооруженных внутренних стен, абидосцы отправили к царю послов договариваться об условиях сдачи. (3) Они хотели договориться так, чтобы родосским кораблям со всеми, кто на них находился, и воинам, которых прислал Аттал, позволено было беспрепятственно покинуть Абидос, им же самим пусть царь разрешит уйти из города в одной лишь одежде. (4) Филипп отказался обсуждать условия, потребовал, чтобы Абидос сдался на милость победителя; и послы воротились с этим ответом. Жители пришли в негодование и отчаяние, вскоре обратившееся в ярость. (5) Безумие, некогда владевшее сагунтинцами, охватило теперь и их. Женщин велено было запереть в храме Дианы[84]; свободнорожденных мальчиков, дев и даже младенцев с кормилицами – в гимнасии[85], (6) на площадь снести все золото и серебро, а на стоявшие в гавани корабли, один – родосский, другой – из Кизика[86], свалить всю дорогую одежду; призвать жрецов, привести жертвенных животных, расставить среди площади алтари. (7) Выбраны были люди, которым приказали не сводить глаз с проломов в стенах, где граждане города бились с неприятелем, и едва лишь граждане эти будут убиты, тотчас перерезать всех женщин и детей, сбросить в море сложенное на кораблях золото, серебро и дорогие одеяния и, где только удастся, (8) запалить общественные здания и дома жителей. (9) Предводимые жрецами, распевавшими свои мрачные и страшные гимны, приносят абидосцы клятву свершить до конца все эти злодейства, а те, кому возраст позволяет носить оружие, клянутся либо возвратиться с победой, либо умереть. (10) Верные своей клятве богам, сражались они столь отважно, что царь испугался их яростного упорства и остановил битву, не дожидаясь наступления ночи. (11) Старейшины города, которым поручено было исполнить самое жестокое из задуманных злодеяний, увидев, что из боя вернулась лишь кучка израненных, измученных бойцов, решили поручить жрецам с первыми лучами солнца, надевши на головы священные повязки, отправиться к Филиппу, дабы сдать город.

18. (1) Город еще не был сдан, когда Марк Эмилий, самый молодой из трех послов, что были ранее отправлены в Александрию[87], услыхал об осаде Абидоса; с согласия сотоварищей отправился он к Филиппу и потребовал ответа – зачем тот пошел войною против Аттала и жителей Родоса, (2) а теперь к тому же еще и осадил Абидос? Царь ответил, что Аттал и жители Родоса давно уже докучают ему своими нападениями. «Ну а абидосцы, – спросил Эмилий, – что же, и они напали на тебя первыми?» (3) Человеку, не привыкшему выслушивать правду, такой вопрос, обращенный к царю, показался недопустимо дерзким. «Возраст твой и красота,– сказал он,– а более всего твоя принадлежность к римскому племени делают тебя слишком дерзким. (4) Я желаю прежде всего, чтобы вы помнили о договоре и жили со мной в мире. Если же вздумаете испытывать мое терпение и попытаетесь пойти на меня войною, я сумею дать вам урок, и вы на поле брани убедитесь, что мощь македонского царства и слава его ни в чем не уступают римским». (5) С этими словами Филипп отпустил посла[88]. Он принял все золото и серебро, которое в Абидосе было кучами свалено на улицах, пленных, однако ему не досталось ни одного человека, (6) ибо осажденные пришли в неистовство, посчитав, будто предали павших, и, осыпая упреками, называя клятвопреступниками и самих себя, а более всего жрецов, что сами же ранее клятвенно обрекли их на смерть, а теперь хотят живыми отдать в руки врага, (7) бросились убивать жен своих и детей, а потом в каком-то восторге стали истреблять самих себя на улицах города. Пораженный таким их безумием, царь приказал своим воинам остановиться и объявил абидосцам, что дает им три дня, чтобы предать себя смерти. (8) За этот срок побежденные свершили над собой более злодеяний, чем свершил бы самый свирепый победитель, и ни один не попал в плен, если не считать тех, кто либо был в оковах, либо по другим причинам лишен возможности отнять у себя жизнь. (9) Оставив в Абидосе гарнизон, Филипп возвратился в свои пределы. Подобно тому как некогда гибель Сагунта склонила помыслы Ганнибала к войне против римлян, так и гибель Абидоса внушила сходные намерения Филиппу. Прискакавшие гонцы доложили ему, что консул уже вступил в Эпир и расположил на зиму сухопутные войска в Аполлонии, а морские – на Коркире[89].

19. (1) Тем временем послы, что находились в Африке, получили наконец ответ относительно Гамилькара, который по-прежнему стоял во главе войска галлов. «То немногое, что мы могли сделать, – доложили карфагеняне, – мы сделали, объявив Гамилькара изгнанником и отобрав в казну его имущество. (2) Перебежчики же и дезертиры – все, которых удалось разыскать, – переданы римлянам, а для завершения этого дела в Рим в скором времени отбудет посольство – оно и даст сенату необходимые объяснения». Карфагеняне добавляли, что они к тому же отправили двести тысяч модиев пшеницы в Рим и столько же – в Македонию для стоящего там войска. (3) Затем римские послы явились к царю Нумидии. Передав ему дары и выполнив все, им порученное, они приняли от Масиниссы тысячу нумидийских конников из тех двух тысяч, что он им предлагал. (4) Масинисса сам наблюдал, как конница грузилась на корабли, и отправил с нею в Македонию сверх двухсот тысяч модиев[90] пшеницы еще двести тысяч модиев ячменя. Выполнили послы и третье свое дело. (5) Вермина выехал им навстречу к границе своих владений и согласился, чтобы римляне сами составили мирный договор, ибо он готов принять все их условия, (6) а любой мир с Римом будет для него благ и справедлив. Послы вручили Вермине условия мира и велели ему отправить для их утверждения посольство в Рим.

20. (1) Примерно в это же время Луций Корнелий Лентул вернулся из Испании, где был проконсулом. (2) Он доложил сенату обо всех делах, доблестно и счастливо завершенных им за многие годы[91] пребывания в провинции, и просил разрешения вступить в город триумфатором; (3) сенат постановил, что по делам своим он заслуживает триумфа, но таковая награда до сей поры ни разу еще не присуждалась командующему, который не был бы при этом ни диктатором, ни консулом, ни претором; (4) Лентул же ведал Испанией не как консул или претор, но был всего лишь наместником с консульской властью[92]. (5) Тогда решено было, чтобы Лентул вступил в город с овацией[93]. Народный трибун Тиберий Семпроний Лонг воспротивился этому решению, сказавши, что и такого обыкновения не было и ни одного подобного примера не найти. (6) Сенаторы, однако, были единодушны, трибун наконец отступился, и Лентул с овацией вступил в город. (7) В провинции он захватил и в Рим доставил сорок три тысячи фунтов серебра да золота две тысячи четыреста пятьдесят фунтов, а кроме того, роздал из добычи каждому воину по сто двадцать ассов.

21. (1) К этому времени войско консула Аврелия завершило переход из Арреция[94] в Аримин, а пять тысяч союзников-латинов спустились из Галлии в Этрурию. Галлы все еще осаждали Кремону; (2) претор Луций Фурий Пурпуреон выступил против них; он двигался большими переходами и, выйдя к Кремоне, расположился в полутора милях от неприятеля. (3) Если бы он не побоялся напасть на вражеский лагерь прямо с похода, то мог бы одержать славную победу, (4) ибо галлы разбрелись по окрестным полям и в лагере оставалась лишь ничтожная охрана. Фурий Пурпуреон, однако, на это не решился, ибо шел к Кремоне стремительно и теперь опасался, что воины слишком утомлены. (5) Заслышав крики своих, галлы побросали захваченную добычу и кинулись в лагерь. На следующий день они выступили строем навстречу римлянам; Луций Фурий готов был принять бой, (6) но галлы надвигались бегом, и полководцу почти не оставалось места, где развернуть войска. (7) Ополчение союзников делилось на две алы – правую и левую[95]; Луций Фурий поставил правую на переднем крае, а позади, в резерве, – два готовых прийти им на помощь римских легиона; (8) правой алой он приказал командовать Марку Фурию, одним легионом – Марку Цецилию, а конниками – Луцию Валерию Флакку; все трое были у него легатами. Еще двух легатов, Гая Летория и Публия Титиния, претор оставил при себе, (9) дабы держать под наблюдением все поле боя и сразу же ответить, буде противник предпримет неожиданный маневр. (10) Поначалу галлы все скопом кинулись на стоявшую перед ними правую алу, понадеявшись смять ее и уничтожить; (11) когда это не получилось, они стали обходить отряд с флангов, стремясь окружить его, и думали легко достичь этого, поскольку числом гораздо превосходили римлян. (12) Угадав их замысел, претор приказал растянуть боевую линию сколь возможно более, выведя два легиона из запаса, он поставил их справа и слева от отряда, что бился на переднем крае, и дал обет построить храм Юпитеру, коли дарует ему победу в этом бою[96]. (13) Луцию Валерию он велит пустить на один из флангов противника всадников обоих легионов, на другой – союзную конницу и пресекает замысел галлов окружить строй римлян; (14) сам же, видя, сколь широко оттянул противник свои фланги и тем ослабил середину строя, приказывает бросить в бой когорты и прорвать вражескую линию. (15) Римская конница опрокинула врага на флангах, пехота – в центре, множество галлов было убито, и они наконец врассыпную побежали к лагерю. (16) Конники устремились следом, подоспели и пошли на приступ легионеры. (17) Не более чем шести тысячам человек удалось спастись бегством, убито или взято в плен было тридцать пять тысяч, захвачено семьдесят боевых знамен и более двухсот галльских повозок, доверху нагруженных добычей. (18) В битве этой пал карфагенский полководец Гамилькар[97] и трое галльских вождей; вызволены из плена и возвращены в свой город почти две тысячи свободных граждан Плацентии.

22. (1) Победа была велика, и в Риме узнали о ней с радостью. (2) Когда донесение доставили в столицу, решено было три дня кряду возносить благодарственные моления богам. Погибло до двух тысяч римлян и союзников – более всего из правой алы – той, что приняла на себя первый и самый мощный натиск врага. (3) Хотя претор один почти завершил войну, консул Гай Аврелий, окончив дела в Риме, выступил в Галлию и принял здесь от претора командование победоносным войском.

(4) Другой консул[98] прибыл в свою провинцию к концу осени и расположился на зиму неподалеку от Аполлонии. (5) Из флота, укрытого на Коркире, он, как уже было сказано, вывел двадцать римских трирем, отправил их под командованием Гая Клавдия в Афины[99], союзники, совсем было отчаявшиеся, воспряли духом, завидев входящие в Пирей корабли. (6) Никто отныне не тревожил их на суше, не разорял их поля, проходя привычным путем из Коринфа через Мегару, да и на море не видно стало разбойных кораблей из Халкиды[100], что бесчинствовали до той поры не только в открытых водах, (7) но нападали и на прибрежные владения афинян, – теперь они не смели более заплывать за мыс Суний и тем более – выходить из Еврипского пролива в открытое море[101]. (8) К тому же на помощь афинянам прибыли три квадриремы с Родоса и в Аттике стояли три беспалубных корабля, готовые прикрыть владения города с моря. Клавдий счел, что для обороны Афин и принадлежавших городу земель этих сил хватит, ему же судьба указует путь к более славным деяниям.

23. (1) Халкидские изгнанники, из тех, что покинули родину, спасаясь от насилий со стороны царских воинов, сообщили Клавдию, что Халкидой можно овладеть без боя: (2) македоняне, по их словам, разбрелись по окрестностям, вовсе не опасаясь нападения, ибо полагали, что противник находится далеко от города, сами же граждане Халкиды, положась на македонский гарнизон, ничего для защиты города не делали. (3) Клавдий решился последовать этим советам и, выйдя из Пирея, так быстро доплыл до Суния, что мог бы в тот же день войти в Евбейский пролив. Не желая, однако, огибать мыс и тем обнаружить свое присутствие, он приказал остановиться; (4) лишь с наступлением темноты корабли Клавдия подняли якоря и перед рассветом незаметно подошли к Халкиде со стороны самой малолюдной части города, так что нескольких солдат оказалось довольно, чтобы захватить ближайшую башню, а, поднявшись по лестницам, – также и ту часть стены, где часовые либо спали, либо их вовсе не было. (5) Продвинувшись далее к тесно застроенным кварталам, они перебили часовых, взломали ворота и впустили в город остальных воинов. (6) Солдаты разбегаются по улицам, поджигают дома вокруг главной площади, смятение охватывает город. (7) Пламя перекидывается на царские хранилища зерна, гибнут в огне склады оружия, где хранилось и множество осадных машин, воины убивают без разбора и тех, кто ищет спасения в бегстве, и тех, кто пытается сопротивляться. (8) Ни одного человека, способного носить оружие, в городе не осталось – все либо бежали, либо были убиты; погиб и сам командир акарнанец Сопатр. Всю добычу снесли на главную площадь и потом погрузили на корабли. (9) Родосцы разбили ворота тюрьмы, выпустили тех, кого запер здесь Филипп, полагавший, что уж из этой-то темницы никто их освободить не сможет. (10) Разбив статуи царя или отбив у них головы, моряки собрались по сигналу на корабли и двинулись обратно в Пирей, откуда так недавно отплыли. (11) Если бы римлянам достало сил удержать Халкиду, не отказываясь в то же время от обороны Афин, царь с самого начала войны лишился бы и этой области, и Еврипа, что могло бы решить дело, ибо как фермопильское ущелье запирает Грецию с суши, так и Еврипский пролив есть ключ к ней с моря.

24. (1) Филипп в это время находился в Деметриаде[102], где застало его известие о гибели союзного города. Поздно было идти на помощь тем, кто уже потерпел поражение, но отомстить – почти то же, что помочь, и царь жаждал мести. (2) Тотчас пустился он в путь с пятью тысячами легковооруженных воинов и тремя сотнями всадников, стремясь как можно быстрей добраться до Халкиды, ибо не сомневался, что сумеет разгромить там римлян. (3) Вступив в Халкиду, царь увидал, что все напрасно: дымящиеся развалины предстали его взору, и зрелище полуразрушенного союзного города преисполнило его сердце горечью. Оставив небольшой отряд хоронить тела павших в бою, царь все с той же стремительностью переправился по наплавному мосту через Еврип и беотийскими землями повел войско на Афины, решив, что если начнет дело так же, как римляне начали его под Халкидой, то и исход будет подобным. (4) Так бы оно и вышло, если бы не один дозорный, из тех, кого греки называют гемеродромами (вестники, которые за один день пробегают огромное расстояние[103]). Он увидел со своей вышки идущее строем царское войско, обогнал его и среди ночи явился в Афины. (5) Тот же сон, та же беззаботность, что накануне предали Халкиду в руки ничтожного по числу противника, царили и здесь. (6) Тревожное известие разбудило афинского претора[104] и Диоксиппа, командира вспомогательного отряда наемников; те собрали воинов на главную площадь и приказали протрубить с крепости сигнал, дабы известить всех о приближении врага. (7) Жители отовсюду бросаются к воротам, поднимаются на стены. Еще не рассвело, когда Филипп несколько часов спустя подошел к городу. Он видит повсюду огни, слышит крики обеспокоенной толпы, (8) останавливает своих воинов и приказывает расположиться тут же, на глазах горожан; теперь он решил действовать открытой силой, ибо прятаться было уже бессмысленно. (9) Македоняне подошли со стороны Дипилона[105]. Ворота эти больше и шире остальных и образуют как бы устье города, перед ними и за ними тянутся широкие, как дороги, улицы, так что жители могут двигаться к воротам строем уже от главной площади; зато и противнику хватает места, чтобы развернуть пехоту и конницу, одна из дорог тянется от стен почти на милю вплоть до гимнасия Академии[106]. (10) Граждане вынесли к Дипилону свои знамена и стали в воротах единым строем с отрядом Диоксиппа и с воинами гарнизона, которым командовал Аттал. (11) Увидевши это, Филипп решил, что афиняне у него в руках, что сейчас он перебьет их и утолит наконец свою злобу против этого города, из всех городов Греции самого ему ненавистного. Он обратился к своим воинам с краткой речью: пусть воины сражаются, не спуская с него глаз, (12) пусть знают, что там, где царь, там место знаменам, там биться передовому строю. И он пришпорил коня. Не только гнев, но и жажда славы влекли его в бой, (13) ибо на стены тем временем высыпала огромная толпа посмотреть, полагал он, как станет сражаться знаменитый полководец. (14) С кучкой всадников Филипп несколько опередил строй и пробился в самую гущу боя, вселяя ужас в сердца неприятелей и бодрость в сердца своих. (15) С расстояния или в рукопашной он ранит то одного, то другого, гонит врагов к воротам, в тесноте македоняне разят насмерть охваченных страхом горожан. Сами они почти не пострадали, (16) так как с надвратных башен никто, опасаясь попасть в своих, не решался метать дроты в гущу сражающихся, где сплелись защитники и нападающие. (17) В стенах города, однако, афиняне держались стойко; Филипп велел протрубить отступление и разбил лагерь у Киносарга[107], в ограде, окружавшей храм Геракла, гимнасий и священную рощу. (18) И Киносарг, и Ликей[108], и все священное и прекрасное в окрестностях города было сожжено, здания и даже гробницы разрушены; ни божеские, ни человеческие законы не спасли их от неистовой ярости воинов Филиппа.

25. (1) На следующий день ворота города поначалу стояли запертыми, но вдруг распахнулись, дабы пропустить гарнизон, прибывший с Эгины от царя Аттала, и римлян из Пирея, отчего Филиппу пришлось перенести лагерь почти на три мили от города. (2) Оттуда он двинулся к Элевсину, рассчитывая внезапным приступом захватить храм и крепость, которая над ним высится и его ограждает. Однако, увидев, что караулы настороже и из Пирея на помощь городу движутся корабли, Филипп, миновав Мегару, неожиданно свернул на Коринф, но, узнавши, что в Аргосе собрался совет Ахейского союза[109], направился туда и явился прямо на заседание, чего ахейцы никак не ожидали. (3) Совещались же они о том, как действовать против лакедемонского тирана Набиса[110]; ведь после того, как ахейцы передали командование войском Киклиаду – полководцу, несравнимому с предшественником его Филопеменом[111], а союзные войска пришли в расстройство, Набис снова начал войну, опустошая поля вдоль границы, а вскоре навел ужас и на города. (4) Ахейцы договаривались, какой город сколько сможет выставить воинов против этого врага, и тут-то Филипп объявил, что берется избавить их от забот и сам займется Набисом и его лакедемонянами. (5) Царь обещал не только положить конец опустошительным набегам Набиса на земли союзных городов, но тотчас же ввести войска в область лакедемонян, перенеся войну со всеми ее ужасами в их же пределы. (6) Когда собравшиеся восторженно встретили эту речь, Филипп продолжал: «По справедливости, однако, не следует мне, охраняя ваши владения, оставить без защиты свои. (7) Так что, если по нраву вам то, что я предлагаю, готовьте столько воинов, сколько нужно для обороны Орея, Халкиды и Коринфа[112], дабы мог я повести свои войска против Набиса и лакедемонян, уверенный, что тыл мой огражден». (8) Ахейцы тотчас же догадались, что означают столь щедрые обещания и предложение поддержать их в борьбе против лакедемонян: Филипп замыслил вывести ахейских юношей из Пелопоннеса и, держа их как заложников, втянуть ахейцев в войну против римлян. (9) Претор ахейцев Киклиад, однако, не счел нужным говорить об этом и лишь напомнил, что по уставу Ахейского союза собрания его имеют право рассматривать только те дела, ради которых были созваны; (10) намека оказалось достаточно, – после того как принято было решение о подготовке войск для борьбы с Набисом, Киклиад, хоть и слыл дотоле приспешником царя, закрыл заседание, где ахейцы неожиданно выказали столько упорства и независимости. (11) Филипп понял, что хитро замышленные планы его рухнули, и, набрав некоторое число добровольцев, вернулся в Коринф, а оттуда в Аттику.

26. (1) В те самые дни, когда Филипп находился в Ахайе, префект[113] его на Евбее Филокл отплыл с острова с двумя тысячами фракийцев и македонян, намереваясь пограбить в афинских владениях. Неподалеку от Элевсина он перешел поросшие лесом горы Киферона, (2) отправил часть своих воинов опустошать поля афинян, сам же с остальными спрятался в засаде, (3) рассчитывая внезапно напасть на врагов, если те выйдут из Элевсинской крепости и, рассеявшись по полям, станут преследовать его воинов. (4) Афиняне, однако, разгадали его хитрость – тогда Филокл вернул своих воинов с полей, построил их и повел на Элевсин, надеясь захватить крепость, но и тут ничего не добился; вынужденный отступить с большими потерями, он в конце концов присоединился к Филиппу, который возвращался из Ахайи. (5) Теперь сам царь попытался взять Элевсинскую крепость, из Пирея подоспели корабли римлян, которые высадили в крепость свой гарнизон и тем принудили Филиппа отказаться от своего намерения. (6) Тогда царь разделил свою армию, часть ее во главе с Филоклом отправил к Афинам, сам же с другой частью двинулся на Пирей, думая, что, пока Филокл будет стоять под стенами города и держать жителей под угрозой приступа, он сумеет захватить Пирей, обороняемый лишь малочисленным гарнизоном. (7) Пирей, однако, защищали те же люди, с которыми Филиппу уже пришлось иметь дело под Элевсином, так что и на этот раз попытка его оказалась не более успешной. (8) Он отступил, неожиданно двинул войско на Афины, но в узком проходе между полуобвалившимися стенами, которые соединяют Афины с Пиреем[114], на него кинулись из города пешие и конные воины и снова заставили отступить. (9) Отказавшись от осады Афин, Филипп снова поделил войско с Филоклом и принялся опустошать окружающие земли. Если во время прошлого набега он разрушал гробницы, то теперь, (10), дабы ничто не осталось целым и не оскверненным, приказал разрушать и жечь храмы богов, которых почитали в разбросанных здесь селениях. (11) Сама земля Аттики, славная красотой своих храмов, обилием мрамора, изукрашенная творениями одареннейших мастеров, разжигала бешеную страсть к разрушению. (12) Но царю показалось мало разрушить храмы, мало свалить на землю статуи, он велел раздробить и камни, дабы даже они не лежали в развалинах целыми. (13) Когда все это кончилось – не столько оттого, что насытилась ярость, сколько оттого, что нечего было больше разрушать, – Филипп покинул вражеские пределы и ушел в Беотию, так и не совершив в Греции ничего, достойного сохраниться в памяти людей.

27. (1) Тем временем консул Сульпиций[115], стоявший лагерем у реки Апса между Аполлонией и Диррахием, вызвал к себе своего легата Луция Апустия и отправил его с частью войска опустошать вражеские земли. (2) Разграбив окраины Македонии и с первого же приступа захватив крепости Корраг, Герруний и Оргесс, Апустий подошел к Антипатрии, городу, лежащему в тесном ущелье. (3) Сначала он вызвал старейшин города для переговоров и пытался убедить их довериться слову римского полководца – перейти на сторону римлян. Они же рассудили, что город их велик, местоположение его выгодно, а стены высоки, и отвергли предложение Апустия; (4) тогда Апустий взял Антипатрию приступом, мужчин, способных носить оружие, перебил, добычу всю отдал солдатам, стены разрушил, а город сжег. (5) Напуганная судьбой Антипатрии, без боя сдалась римлянам Кодриона – изрядный городок, хорошо укрепленный и обеспеченный всем необходимым. (6) Оставив там гарнизон, Апустий подошел к Книду и взял это поселение, примечательное не само по себе, а лишь своим именем – тем же, каким зовется славный город, что находится в Азии. Когда легат с немалой добычей возвращался к консулу, при переправе через реку на него налетел префект царя Филиппа по имени Атенагор и стал теснить замыкавших колонну воинов. (7) Заслышав шум и крики, Апустий поскакал к месту стычки, развернул колонну, воинам приказал свалить их поклажу в одну кучу, выровнял строй и тем изменил ход боя. Воины царя оказались не в силах выдержать натиск римлян, много их было перебито, еще больше взято в плен. (8) Воротившись, легат передал консулу войско, не понесшее никаких потерь, сам же тотчас отправился к флоту.

28. (1) После столь удачного начала войны в римский лагерь стали являться царьки и вожди племен, граничивших с Македонией, – сначала с предложением помощи Плеврат, сын Скердиледа[116], потом царь афаманов[117] и Аминандр, а также дарданец Батон, сын Лонгара, (2) который в свое время и сам вел войну против Деметрия, отца Филиппа. Консул ответил, что использует силы, предложенные Дарданами и Плевратом, лишь только войдет в Македонию; (3) Аминандру он поручил добиваться вступления этолийцев в войну[118]. Вскоре прибыли послы и от царя Аттала; им консул сказал, чтобы царь оставался на своей зимней стоянке на Эгине и дожидался там прибытия римского флота, а соединившись с ним, продолжал теснить Филиппа с моря. (4) К жителям Родоса также были отправлены послы, дабы и их побудить принять участие в войне. Филипп тем временем воротился в Македонию и не менее усиленно готовился к войне. (5) Часть войска дал он своему сыну Персею, поручив занять ущелье близ Пелагонии[119], а так как сын был еще слишком молод, приставил к нему своих друзей руководить действиями мальчика. (6) Царь также разрушил Скиат и Пепарет[120], два немаловажных города, для того лишь, чтобы они не стали добычею римского флота и тем не умножили богатства и удачи противника. К этолийцам Филипп отправил послов, дабы переменчивый этот народ не переметнулся, едва явятся римляне, на их сторону.

29. (1) В заранее назначенный день в Этолии должен был собраться совет городов, который у них называется Панэтолиум[121]. Царские послы торопились поспеть к этому дню, туда же как легат консула прибыл Луций Фурий Пурпуреон[122]; (2) явились на собрание и послы афинян. Первыми выслушали македонян, ставших союзниками совсем недавно. (3) Те сказали, что условия, при которых был заключен договор[123], нисколько не изменились, а значит, и им нечего к нему прибавить – этолийцы-де сами поняли, что от союза с римлянами ничего доброго ждать не приходится, заключили мир с Филиппом и теперь должны его соблюдать. (4) «Впрочем, – продолжал один из послов, – может быть, бессовестность римлян или, мягче сказать, их неверность вам больше по душе? В Риме ведь вашим послам прямо сказали: „Зачем вы, этолийцы, обращаетесь к нам, раз на мир с Филиппом вы нашего разрешения не просили?” (5) И вот теперь те же римляне требуют, чтобы вы с ними вместе воевали против Филиппа. Прежде они делали вид, будто напали на Филиппа из-за вас и ради вас, ныне же запрещают вам жить с ним в мире. (6) В первый раз они пришли в Сицилию, дабы оказать помощь Мессане, во второй – дабы возвратить свободу Сиракузам, подпавшим под власть карфагенян. (7) Теперь они хозяйничают и в Мессане, и в Сиракузах, да и во всей Сицилии; топором и розгой превратили они ее в провинцию[124], заставили платить Риму подати. (8) Неужто вы думаете, что римляне созывают сицилийцев на совет в Сиракузах, Мессане или Лилибее так же, как вас сзывают на совет в Навпакте вами же избранные должностные лица – во исполнение ваших же законов, дабы свободно решать, кто вам друг, а кто враг, с кем заключить мир, кому объявить войну? Там совет ведет римский претор (9) и, подчиненные его власти, сходятся посланцы городов; с высокого помоста, вознесенный над ними, окруженный ликторами, вершит он суд и расправу; их собственным спинам грозят розги, шее – топор, и по жребию каждый год присылают к ним нового повелителя. (10) И удивляться тут нечему, если и города Италии – Регий, Тарент, Капуя[125] и те, что некогда были рядом с Римом и чьи развалины вобрал он в свои пределы, – все подчинены одной и той же гнетущей власти. (11) По-прежнему стоит на своем месте Капуя, но стоит как мрачная гробница в память кампанского народа, сорванного с родной земли и обреченного на изгнание; загубленный город, без сената, без народа, без должностных лиц; подобный мерзкому чудовищу, являет он тем, кто жил здесь прежде, зрелище намного ужаснее, нежели лежал бы в руинах. (12) Безумно надеяться, что люди, отделенные от нас языком, обычаями, законами более, чем морями и землями, захватив здешние края, оставят хоть что-нибудь, как было прежде. (13) Вам кажется, будто власть Филиппа чем-то стесняет вашу свободу; Филипп, однако ж, как ни справедлив гнев его противу вас, ничего сегодня от вас не хочет, кроме мира, ничего не требует, кроме того, чтобы вы честно его хранили. (14) Что ж, привадьте к греческой земле чужие легионы, наденьте себе на шею ярмо; признав римлян своими хозяевами, напрасно станете вы после искать дружбы Филиппа. (15) Этолийцы, акарнанцы, македоняне говорят все на одном языке, сегодня они повздорили и разошлись, завтра – вновь объединились, но с чужаками, с варварами всякий грек был и будет в вечной войне, ибо не что-либо изменчивое и временное, а непреложный закон природы заставляет их питать взаимную вражду. (16) Я кончаю, как начал: здесь, на этом самом месте, все вы, члены этого совета, три года назад[126] утвердили договор с тем же Филиппом вопреки тем же римлянам; они и тогда его не одобряли, а ныне жаждут расстроить мир, скрепленный нашим договором и клятвой. И коль скоро судьба ничего не изменила, то и вам, я считаю, менять тут нечего».

30. (1) После македонян, с согласия и по настоянию римлян, ввели афинян, которые столь много претерпели от жестокости и варварства царя и по справедливости имели причины выступить против него. (2) Горько сетовали они на содеянное Филиппом, разорившим и опустошившим их земли. «Не на то пеняем мы, – сказали они еще, – что обошлись с нами как враги с врагами, ибо война есть война; (3) законы ее разрешают выжигать поля, рушить дома, угонять людей и скот, и претерпеть все это – скорее беда, нежели бесчестье. (4) Мы на то пеняем, что человек, называющий римлян чужаками и варварами, сам попрал законы божеские и человеческие. Разоряя страну, сначала кощунственно поднялся он против подземных властителей, а потом посмел поднять руку и на богов небесных! (5) В афинских пределах разрушены все гробницы, все памятники умершим; останки предков наших выброшены из могил и лежат, разбросанные по земле. (6) Некогда высились храмы среди тех скромных хижин, маленьких крепостей и селений, что были колыбелью Афин. Всегда чтили у нас эти святыни и даже после, когда все стали жить единым городом[127], предки наши не предали их запустению. (7) Теперь по приказу Филиппа взяты они в огненное кольцо, а от изваяний богов остались одни лишь обломки, обгорелые и бесформенные. (8) Вот, что сделал Филипп с Аттикой, с прекрасным и некогда цветущим краем. И то же будет, если не остановите его, с Этолией, да и со всей Грецией. (9) И сам город наш подвергся бы той же участи, если бы римляне не пришли нам на помощь. Нечестивец грозит обиталищам богов, охраняющих город, – храму Минервы, защитницы крепости, храму Цереры в Элевсине, Юпитера и Минервы в Пирее[128]. (10) Но мы силой оружия отбили натиск Филиппа, и тогда, поняв, что не добраться ему до наших храмов, в злобе своей обрушился он на святыни, единственною защитой коих и была их святость. (11) Вот и молим мы вас, этолийцы, заклинаем: сжальтесь над афинянами, идите войной на царя Филиппа, да поведут вас боги бессмертные и римляне, коих сильнее одни лишь боги».

31. (1) Тогда римский посол сказал так: «Сначала македоняне, а после афиняне нарушили задуманный ход моей речи. (2) Ведь, посетив множество союзных нам городов, дабы узнать о несправедливостях и бедах, учиненных там Филиппом, готовился я обвинять, но послы македонян обвинили здесь римлян и тем вынуждают меня защищаться; (3) ну а после того, что рассказали вам афиняне о царевых преступлениях и кощунствах, оскорбивших богов небесных и богов преисподней, найду ли я или другой кто найдет ли, что прибавить к словам их? (4) Подумайте и о том, что жители Киоса и Абидоса, Самоса и Ларисы, Эноса, Маронеи, Тасоса, Пароса, мессенцы в той самой Ахайе[129], где мы с вами сейчас пребываем, сообщают о подобных же преступлениях, лишь более гнусных и ужасных, ибо к погублению городов этих Филипп имел более средств. (5) Что же до дел, которые царский посол поставил в вину нам, римлянам, то признаюсь, что одно оправдание им есть – слава. Он попрекал нас тем, что произошло в Регии, в Капуе, в Сиракузах. (6) В войне против Пирра легион, который жители Регия сами попросили для своей защиты, преступно поработил город, ему препорученный, вместо того чтобы его охранять. (7) Но разве одобрили мы подобное беззаконие? Разве не вернули мы силой преступный легион под свою власть? Разве не покарали его, заставив гибелью многих воинов искупить измену союзникам? Разве не возвратили жителям Регия их город, их земли, все их достояние, не восстановили законы их и не даровали свободу? (8) Сиракузы стонали под игом тиранов, и к вящему унижению города – тиранов-чужеземцев[130]. После почти трехлетней осады неприступной крепости, когда истощились силы наши на суше и на море, когда сами сиракузяне уже предпочитали оказаться в рабстве у тиранов, лишь бы избавиться от тягот войны, мы все же взяли город, и победа наша возвратила ему свободу[131]. (9) Не стану отрицать, что Сицилия – одна из наших провинций, что многие города ее, вступившие в союз с карфагенянами и вместе с ними воевавшие против нас, теперь платят нам налоги и подати; я не только не отрицаю этого, но, напротив, хочу, чтобы вы и все народы знали: участь каждого зависит от заслуг его перед Римом.

(10) Стоит ли нам каяться в том, что мы покарали кампанцев, если даже сами они на нас не могут сетовать? Ради них мы чуть ли не семьдесят лет воевали с самнитами, претерпевая не раз тяжкие поражения; (11) мы пошли на союз с ними, потом даровали им право брака и родства с нами[132] и, наконец, римское гражданство. (12) Но когда настали тяжкие времена, они первые из всех народов Италии переметнулись на сторону врага, бесчеловечно истребили солдат нашего гарнизона, а после того как мы осадили их, возмутились и наслали Ганнибала на Рим. (13) И если бы даже следа не осталось от их городов, не осталось бы в живых ни одного жителя, то и тогда мог ли кто негодовать, мог ли сказать, что с ними обошлись незаслуженно жестоко? (14) Совесть терзала их за все преступления, многие добровольно лишили себя жизни; и таких было гораздо больше, нежели казненных нами. (15) Остальным же, чей город и поля мы, как уверяли здесь, захватили, мы предоставили земли и назначили места, где жить, и сам город оставили стоять невредимым; вы посмотрите теперь на Капую – можно ли поверить, что город этот был осажден и взят приступом? Да что там Капуя, когда и Карфагену, взятому нами с боя, дарованы мир и свобода! (16) Если и есть для нас опасность, то скорее в том, что, слишком милостиво обходясь с побежденными, мы сами как бы побуждаем их подняться против нас и попытать счастье в войне. (17) Вот что могу я сказать в оправдание римлян; а теперь – вот что в осуждение Филиппа. Вы живете неподалеку от Македонии и Филиппа знаете лучше нас – кровью самых близких родных запятнал он дворец свой, на нем кровь друзей и близких, а похоть его еще гнуснее его жестокости. (18) Что до вас, этолийцы, то в войну с Филиппом мы вступили для вашего же спасения, вы же у нас за спиной заключили с ним мир. (19) Вы, может быть, скажете, будто поддались страху, видя нас занятыми Пунической войной, и оттого подчинились силе царя; мы и вправду, страдая под тяжестью других, более важных забот, не стали продолжать войну, но ту, от которой откупились вы сами. (20) Ныне же покончивши милостью богов с Карфагеном, мы всеми нашими силами вступаем в Македонию, и вы можете снова стать друзьями нашими и союзниками, разве что предпочтете погибнуть с Филиппом, нежели победить с Римом».

32. (1) Как скоро речь Фурия склонила умы на сторону римлян, Дамокрит, претор этолийцев, который, как говорили, был подкуплен Филиппом, не стал выступать ни за тех, ни за этих, (2) а лишь заметил, что в решении столь важных дел особенно пагубна торопливость. «Раскаяться легко,– продолжал он,– да только поздно и проку в том нет, если скоропалительное решение уже принято, а переменить или поправить его нельзя. (3) Правильное решение созреет со временем, а пока что можно договориться так: законом действительно предусмотрено, чтобы касательно мира и войны постановления принимались на собраниях общеэтолийском и пилейском[133], (4) однако не будет никакого нарушения, если теперь мы поручим претору созвать общее собрание, когда он сочтет, что пришла пора выбирать между войной и миром, а решения, там принятые, можно будет счесть приравненными к решениям этолийского и пилейского собраний и имеющими такую же законную силу».

И послов отпустили, не давши ответа, а Дамокрит почел, будто, так сказавши, сослужил согражданам своим великую службу, ибо теперь они могли выжидать – кому будет счастье, за тех и встанут. Вот каково дело было в собрании этолийцев.

33. (1) Филипп усиленно готовился к войне на суше и на море. Суда свои он стягивал к Деметриаде, в Фессалию. (2) Ожидая, что Аттал и римляне с флотом двинутся весной от Эгины, он, как и в предыдущие годы, командование судами и войсками на побережье поручил Гераклиду, (3) сам же занялся подготовкой сухопутного войска. Филипп уверен, что лишил римлян двух сильнейших союзников: с одной стороны – этолийцев, с другой – дарданов, ибо тем и другим нарочно для того посланный сын его Персей перекрыл дорогу, заняв ущелье близ Пелагонии. (4) Что же до консула, то он в это время уже не готовился к войне, а вел ее: он шел с войском через земли дассаретиев[134], продовольствие, что скопилось у него в зимних лагерях, вез с собой и не расходовал, ибо окрестные поля давали достаточно, чтобы прокормить солдат. (5) Города и селения сдавались ему, какие по своей воле, а какие от страха; некоторые были взяты приступом, другие стояли безлюдные, ибо жившие здесь варвары бежали в ближние горы. (6) Консул некоторое время стоял лагерем возле Линка[135], недалеко от реки Бев, и отсюда разослал фуражиров добыть зерна по амбарам дассаретиев. Филипп хорошо видел отчаяние и ужас жителей области; но не знал толком, куда направился консул, и послал отряд конников выяснить, по какому пути намерен двигаться враг. (7) В такой же неизвестности пребывал и консул. Знал, что царь покинул зимние квартиры, а куда идет, не ведал и тоже послал конников на разведку. (8) Оба отряда, выйдя с разных сторон, долго блуждали по стране дассаретиев и наконец оказались на одной дороге. И те и другие, заслышав голоса, звон оружия и ржание коней, конечно, поняли, что враг близко. Еще не видя друг друга, они изготовились и, едва сблизились, тотчас кинулись в бой. (9) Числом и храбростью были они равны, ибо оба отряда состояли из отборных воинов, и несколько часов кряду бились на равных. Кони и воины утомились наконец, и противники разошлись, – ни одна сторона не добилась победы. (10) Македонян погибло сорок и тридцать пять римлян. И воротились они – одни к своему царю, другие к своему консулу, – так ничего и не разведавши о расположении вражеского лагеря; (11) про это узнали от перебежчиков, чье предательство и легкомыслие во всех войнах помогают одной стороне раскрывать тайны другой.

34. (1) Филипп решил позаботиться о погребении всадников, погибших в этой схватке, полагая тем возбудить преданность своих солдат и готовность их рисковать за него жизнью; (2) для того приказал он перенести тела в лагерь, дабы все видели, с какою пышностью их хоронят. (3) Нет ничего более непостоянного и непредсказуемого, нежели настроения толпы. Зрелище похорон должно было пробудить в солдатах боевой пыл и готовность не щадить своей жизни, а наместо того преисполнило их страха и уныния. (4) До сего времени приходилось им видеть лишь раны от копий или стрел, изредка – от пик, да и воевать привыкли они только с греками и иллирийцами; теперь, увидев трупы, изуродованные испанскими мечами[136], руки, отсеченные одним ударом вместе с плечом, отрубленные головы, вывалившиеся кишки и многое другое, столь же страшное и отвратительное, (5) воины Филиппа ужаснулись тому, с какими людьми, с каким оружием придется им иметь дело. Перепуган был и сам царь, ибо еще не доводилось ему воевать с римлянами по-настоящему. (6) Дабы усилить свою армию, тотчас отозвал он сына с войском, стоящим в ущельях Пелагонии, открыв тем Плеврату и дарданам дорогу в Македонию, (7) а сам с двадцатью тысячами пехоты и четырьмя тысячами конников двинулся путем, указанным перебежчиками, и стал немногим более чем в тысяче шагов от римского войска неподалеку от Атака на вершине холма, окружив его глубоким рвом. (8) Поглядел царь вниз на римский лагерь и, как говорят, изумился, увидев, сколь правильно он расположен и весь целиком, и внутри каждой части, сколь ровны ряды палаток и как проложены улицы, и сказал, что никогда не увидеть такого у варваров. (9) Два дня консул и царь наблюдали друг за другом и удерживали своих воинов в стенах лагеря; на третий – консул построил войско и вывел на поле боя.

35. (1) Царь побоялся подвергнуть опасности все войско сразу и выслал сперва лишь четыреста траллов (я говорил уже прежде, что траллы – народ иллирийский[137]) да три сотни критских пехотинцев, придав им столько же конников под началом одного из своих царедворцев – Афинагора, дабы тревожили они римскую конницу. (2) Римляне же, чья линия отстояла от врага немногим более чем на пятьсот шагов, выслали вперед застрельщиков и две неполных алы всадников, чтобы сравнять с вражеским число конников и пехоты. (3) Воины царя ожидали боя, к какому привыкли: чтобы всадники то наступали, то, метнувши дротики, поворачивали назад, чтобы иллирийцы стремительными внезапными атаками теснили противника, чтобы критяне забрасывали стрелами врага, наступающего рассеянным строем. (4) Римляне, однако разрушили эти ожидания: натиск их был не яростный, но ровный и упорный, (5) ибо все делали всё – застрельщики, метнувши дроты, бились мечами, а конники, ворвавшись в строй врагов, останавливали коней и дрались кто с седла, кто спрыгнув на землю и смешавшись с пешими. (6) Так что противостоять римлянам не могли ни Филипповы всадники, не приученные к упорному бою, ни пешие его воины, полуголые, в бою привыкшие без всякого порядка перебегать с места на место. Когда столкнулись они с римскими застрельщиками, вооруженными легким круглым щитом и коротким мечом, а потому готовыми и защищаться, и нападать, (7) они вовсе не стали драться, но положились только на скорость бега и укрылись в стенах лагеря.

36. (1) Дав своим лишь один день передышки, Филипп приготовил к бою конницу и легковооруженных и ночью поставил в весьма удобном для нападения месте – между двумя лагерями – заставу из легких пехотинцев, каких в Греции зовут пелтастами[138]. Атенагору же с его конниками повелел, (2) если битва пойдет в открытую и с успехом, воспользоваться удачей, если же нет – отходить понемногу, чтобы заманить противника в приготовленную ловушку. (3) Конники Атенагора в самом деле отступили, но командиры когорты легких пехотинцев не дождались сигнала, бросились на противника раньше времени и упустили победу. Римляне одолели врага в открытом бою, ловушки избежали и воротились в свой лагерь победителями.

(4) На другой день консул спустился на равнину, где выстроил все свое войско к бою, а перед первой линией поставил несколько слонов, из тех, что захвачены были в Пуническую войну; теперь впервые римляне использовали в бою этих животных. (5) Видя, что противник отсиживается за валами, консул расположил солдат кого на холмах, кого у самого частокола, и они стали всячески поносить македонян за трусость. Однако вызвать их на бой так и не удалось, ставить же лагерь в столь близком соседстве от врага было невозможно: на солдат, разбредшихся по полям за продовольствием, тотчас набросились бы неприятельские конники. (6) Потому консул перенес лагерь на расстояние примерно в восемь миль от противника и стал в месте, называемом Оттолоб. (7) Вскоре римляне вышли на окрестные поля на фуражировку; Филипп же сперва удерживал своих в ограде лагеря, чтобы еще возросла у римлян беспечность, а у его воинов жажда боя. (8) А когда увидел, что римские солдаты широко разбрелись по полям, быстро выдвинул на середину равнины всю свою конницу и тех пеших критян, что были особенно скоры на ногу и могли сравняться в беге с конями, так что все занятые фуражировкой оказались отрезанными от своего лагеря. (9) Тут Филипп, разделив свое войско, отправил часть преследовать рассыпавшихся по полю фуражиров и приказал не оставлять в живых ни одного человека, сам же с остальными воинами занял дороги, ведшие в римский лагерь, преградив римлянам все пути к спасению. (10) Страх и смерть царили в полях, и никому не дано было добраться до своих, чтобы известить о беде, ибо бежавшие наталкивались на царские заставы (11), и большинство убито было не теми, что за ними гнались, а теми, что подстерегали их на путях к лагерю. Наконец некоторым удалось проскользнуть меж вражеских застав – перепуганные, прибежали они в лагерь, где не столько растолковали ясно, что случилось, сколько лишь посеяли тревогу.

37. (1) Консул разослал конников во все стороны, где только можно было помочь гибнущим, сам же во главе построенных квадратом легионов выступил из лагеря. (2) Из тех, кого послал он на помощь фуражирам, некоторые блуждали по полям, ибо слышали крики то тут, то там и не знали, куда направиться, другие же тотчас столкнулись с врагами (3) и ввязались в сражение сразу в нескольких местах. Самый жаркий бой разгорелся там, где находился царь: с ним было столько пеших и конных, что получился как бы настоящий боевой строй, да к тому же они заняли главную дорогу к лагерю, и больше всего римлян устремилось сюда. (4) Преимущество было на стороне македонян – присутствие царя подогревало их воинский пыл, а критяне из вспомогательных войск неожиданно поражали стрелами римлян, действуя строем против рассыпавшихся и разрозненных воинов. (5) Если бы македоняне не так увлеклись преследованием, они наверное завершили бы славной победой не только это сражение, но и всю войну; (6) но чересчур далеко их завела жажда крови. Они неожиданно натолкнулись на ведомые трибунами римские когорты; (7) завидев своих, повернули на врага и побежавшие было римские конники; в мгновение ока изменился весь ход битвы – преследователи оказались преследуемыми. (8) Немало македонян продолжали биться грудь в грудь, многих смерть настигла во время бегства; не всех изрубили мечами – иные, ища спасения, устремились в болота и тонули вместе с конями в глубоких топях. (9) Оказался в опасности и сам царь: под ним ранили коня, тот упал вместе со всадником, и царя чуть было не затоптали. (10) Спас его конник, что соскочил на землю, поднял растерявшегося царя и посадил на своего коня. Пешим солдат этот не мог поспеть за своими, и его изрубили мечами римляне, поспешившие к месту, где упал царь. (11) Филипп в страхе бросился прочь. Конь кое-как дорогами и бездорожьем вынес его из болот, и царь наконец добрался до своего лагеря; там уже и не чаяли увидеть его живым и здоровым. (12) Две сотни македонских всадников погибли в этом деле, около сотни попали в плен; восемьдесят лошадей в богатой сбруе привели в римский лагерь; туда же снесли и снятые с врагов доспехи.

38. (1) Нашлись люди, утверждавшие, будто в тот день царь действовал опрометчиво, а консул нерешительно: Филиппу-де следовало просто сидеть и ждать – ведь он знал, что все окрестные поля уже разорены и римляне доедают последний хлеб; (2) консулу же, коль скоро разгромил он македонскую конницу, обратил в бегство легкую пехоту и чуть было не захватил в плен самого царя, надо было напасть на македонян в их собственном лагере (3) – исполненные страха и смятения, они бы и сопротивляться не стали, и так кончилась бы война. Сказать такое легко, а сделать много труднее, как оно обычно и бывает. (4) Если бы консул двинул против Филиппа всю свою армию и пехотинцев тоже, то, может быть, перепуганные македоняне, ища спасения за валами, побежали бы в лагерь и римляне сумели бы одолеть укрепления и выгнать царя из лагеря; (5) но ведь там стояла нетронутой вся македонская пехота, у ворот были заставы и часовые. Вот и не вышло ли бы то же самое, что незадолго перед тем у царя, когда бросил он своих воинов врассыпную преследовать отступавших конников? (6) Даже и сам замысел Филиппа напасть на рассыпавшихся по полям и занятых фуражировкой солдат не в чем было бы упрекнуть, если бы царь сумел вовремя остановиться. (7) Еще понятнее, что он отважился дать решающий бой – ходили слухи, будто Плеврат и дарданы с огромным войском перешли границы своих земель и уже вторглись в Македонию; (8) а позволить окружить себя со всех сторон Филипп не мог, он понимал, что в таком случае римляне, сидя на месте, окажутся победителями. (9) В конце концов Филипп решил, что после двух неудачных конных сражений оставаться в том же лагере гораздо опаснее, чем попытаться обмануть бдительность врага и уйти из этих мест. На закате солнца он послал к консулу вестника просить о перемирии, дабы предать земле погибших конников, (10) и тем ввел римлян в заблуждение, сам же после второй стражи, разложив по всему лагерю костры, снялся с места.

39. (1) Консул принимал ванну, когда ему доложили о приходе вестника и о том, с какою просьбою он пришел; (2) консул приказал ответить, что лишь на следующее утро будет у него время начать переговоры. Филиппу только того и надо было – за ночь и за первые часы следующего дня войско могло уйти достаточно далеко; царь двинулся через горы по тропам, недоступным тяжело вооруженным римлянам. (3) На рассвете консул дал согласие на перемирие – с тем отослал он Филиппова вестника, и тогда лишь заметил, что царский лагерь пуст. Не зная, какими путями идти в погоню, он провел еще несколько дней в лагере и запасся за то время продовольствием. (4) Затем двинулся к Стуберре, приказавши свезти туда из Пелагонии весь хлеб нового урожая, что стоял еще на полях, оттуда он подошел к Плуинне, так все еще и не напавши на след македонян. (5) Филипп же поначалу разбил лагерь у Бруания, но вскоре ушел оттуда и, пройдя напрямик по бездорожью, нежданно обрушился на противника, приведши его в полное смятение. Выступив из Плуинны, римляне затем стали лагерем у реки Осфага, (6) а царь укрепился невдалеке тоже на берегу реки, что зовется у местных жителей Эригон. (7) Удостоверившись, что римляне двинутся к Эордее[139], царь опередил их и занял ущелья, дабы помешать римлянам пройти. (8) Македоняне где насыпали валы, где рыли рвы, где громоздили вместо стен груды камней либо валили деревья, смотря по местности и по тому, что попадалось под руку; (9) наконец они сочли, что достаточно укрепились, хоть и наспех, и что теперь путь, и без того трудный, стал благодаря их усилиям вовсе непроходимым. (10) Однако же местность вокруг была покрыта лесом, и оттого македоняне не могли сражаться так, как они только и умеют, – стеной, выставив над щитами свои длиннейшие копья[140], ибо свободного пространства, которое для этого надобно, здесь не было. (11) Длинные ветви деревьев тянулись со всех сторон, так что и фракийцы никак не могли размахнуться своими огромными мечами. (12) Один только отряд критян мог принести пользу, да и то стрелы их, столь опасные в конном бою, где ранят и вырвавшегося вперед всадника, и коня его, отскакивали от римских щитов, не оставлявших открытого места, куда целиться. (13) Увидевши, что стрелы ничего не дают, критяне принялись собирать камни, валявшиеся повсюду в долине, и метать их. Однако и камни ударялись о щиты с грохотом, но без толка, и лишь слегка задержали наступавших. (14) Под градом камней одни из них построились черепахой[141] и пробились сквозь строй врагов, другие же обошли гору, потом вырвались на гребень (15) и кинулись на македонских часовых; стоявшие в караулах воины перепутались, бежать через завалы не могли и во множестве гибли на месте.

40. (1) Ущелье преодолели легче, нежели ожидали, и консул вступил в Эордею, откуда, опустошив поля, воротился в Элимею[142]; оттуда двинулся он в Орестиду и подошел к городку Келетру, лежащему на полуострове. Стены этого городка омывает озеро, (2) и подойти к нему по суше можно одной только дорогой – через узкий перешеек. Уверенные в его неприступности, жители закрыли ворота и отказались сдаться, (3) но тут увидели: вражеские знамена движутся к стенам города, солдаты черепахой подошли уже к воротам, перешеек забит римлянами; тогда испугались они и сдались на милость победителя. (4) От Келетра Сульпиций пошел в Дассаретию и приступом взял город Пелий – увел рабов, захватил добычу, а свободных отпустил без выкупа и город им возвратил, оставивши в нем сильный гарнизон, (5) ибо расположение его было удобно для набегов на Македонию. (6) И консул, прошедши через вражескую страну, отвел войско в места уже замиренные, к Аполлонии, откуда война и началась.

(7) Филиппа то и дело беспокоили набегами этолийцы, афаманы, дарданы и многие другие племена, что внезапно и отовсюду поднялись против него. (8) Дарданы уходили уже из Македонии, когда Филипп послал им вслед Атенагора с легкой пехотой и с большею частью конницы, приказав неотступно наседать с тыла на отходивших, перемалывать замыкающие отряды и тем ослабить это племя настолько, чтобы не было им впредь повадно выходить с войском из дому. (9) Претор этолийцев Дамокрит, тот самый, что прежде убеждал не торопиться с объявлением войны, теперь в том же самом совете стал пылко призывать к войне, (10) ибо узнал о конном сражении у Оттолоба, о вторжении дарданов и Плеврата с иллирийцами в Македонию, а в довершение всего – о том, что римский флот подошел к Орею и Македония не только вся окружена вражескими племенами, но вот-вот будет заперта и с моря.

41. (1) По всем этим причинам Дамокрит и этолийцы вновь присоединились к римлянам и вместе с царем афаманов Аминандром двинулись на осаду Керкиния. (2) Жители заперли ворота, но в городе стоял македонский гарнизон, а потому непонятно, сделали они это по своей воле или их заставили силой. (3) Через несколько дней город был взят и сожжен; тех же, кто уцелел после всеобщего избиения – и рабов, и свободных, – отправили вместе с добычей. (4) Испугавшись подобной участи, те, кто возделывает земли по берегам Бебийских болот, покинули свои города и укрылись в горах. (5) Добыча здесь оказалось небогатой, и этолийцы ушли в Перребию[143]. Там они взяли с бою Киретии, страшно разорив это поселение, жители же Малойи сдались добровольно, и их приняли в число союзников. (6) Из Перребии Аминандр затеял идти под Гомфы – город этот лежит неподалеку от Афамании, и потому он надеялся завладеть им без больших хлопот. (7) Влекомые жаждой добычи, этолийцы устремились в плодородные долины Фессалии, и Аминандр последовал за ними, хотя и не одобрял ни само это нападение, ни грабительские вылазки, где каждый действовал на свой страх и риск, ни то, что лагерем располагались как попало и где придется, не строя настоящих укреплений. (8) Он опасался, что такое небрежение погубит и его самого, и его отряд, и потому, когда увидел, что этолийцы ставят лагерь перед городом Фаркадоном в открытом поле, (9) отвел своих примерно на милю – на небольшой холм и, немного укрепив его, оказался в безопасности. (10) Этолийцы, занимаясь грабежом, и не вспоминали, что идет война и они находятся на вражеской земле: кто почти без оружия бродил по полям, кто спал либо пьянствовал в лагере, не позаботившись даже выставить караулы. Нежданное появление Филиппа застало их врасплох. (11) Извещенные о приближении врага первыми беглецами, что, дрожа от страха, возвращались с полей в лагерь, Дамокрит и другие вожди пришли в смятение, ибо было около полудня и почти все солдаты, наевшись, спали беспробудно. (12) Тут все стали будить друг друга, одним приказывали взяться за оружие, иных посылали за теми, кто грабил поля. Суматоха поднялась такая, что из всадников многие забыли свои мечи и большинство даже не надели панцирей. (13) Кое-как собрали впопыхах один отряд в шестьсот человек, считая вместе и всадников и пеших, и вывели против конников Филиппа, превосходивших Дамокритовых воинов и числом, и храбростью, и оружием. (14) Этолийцы оказались разбиты с первого же удара, они и не пытались толком драться, тотчас обратились в постыдное бегство и устремились обратно в лагерь; многие были убиты, других уводили в плен – Филипповы конники отбивали их от толпы бегущих и брали в кольцо.

42. (1) Возле самого лагеря Филипп велел трубить отбой, ибо кони и люди его утомились – не столько, правда, от битвы, сколько от перехода, долгого и очень уж поспешно пройденного. (2) Царь отправил несколько конных турм и попеременно с ними некоторые манипулы легковооруженных воинов за водой и продовольствием, расставил посты (3) и стал ожидать, пока подойдет пехота, – она шла строем и из-за тяжелого снаряжения отстала. (4) Когда пехота пришла, Филипп и ей повелел поставить тут же прямо перед собой знамена и оружие и наскоро подкрепиться едой; из каждого отряда не больше чем по два-три человека посылал он за водой, остальных же конников и легковооруженных построил тем временем в боевой порядок на случай, если противник что-нибудь предпримет. (5) Рассыпавшиеся по полям этолийцы толпою воротились в лагерь и вознамерились было защищать его: расставили вооруженных воинов у ворот и по валам и из-за укреплений свирепо и гордо посматривали на неподвижно стоявшего противника. (6) Но когда двинулись вперед боевые знамена Филиппа и македонский строй вплотную подошел к валу, этолийцы тотчас же покинули все посты и через задние ворота кинулись к холму, где укрепились афаманы; и когда бежали в страхе и беспорядке, то многие попали в плен, а других изрубили. (7) Все это и грабеж лагеря продолжалось целый день, и Филипп, который сперва был уверен, что до темноты сможет выбить из лагеря и афаманов, расположился на ночь на равнине перед их холмом, решив напасть на врага с рассветом. (8) Но этолийцы, гонимые все тем же страхом, что заставил их бросить собственный лагерь, ночью бежали врассыпную и отсюда. Тут весьма полезен оказался им Аминандр; под его командованием афаманы, которые хорошо знали эти места, провели беглецов горными тропами, неведомыми преследователям, в Этолию. (9) Лишь немногие, те, что заблудились в беспорядочном бегстве, попали под удары македонских конников, которых Филипп на заре, увидев, что на холме никого нет, послал в погоню.

43. (1) В те же примерно дни царский начальник Атенагор подстерег дарданов, когда возвращались они в свои земли, и расстроил те их отряды, что шли последними. (2) Дарданы поворотились лицом к врагу, выровняли ряды, и бой пошел уже по-настоящему, не принося победы ни той, ни другой стороне. Когда же дарданы двинулись дальше, царская конница и легковооруженные воины бросились за ними и неотвязно преследовали их, ибо те не имели такого рода войск, вооружены были слишком тяжело, да к тому же и сама местность благоприятствовала македонянам. (3) Убиты у дарданов оказались считанные воины, раненых же было много, но ни одного не взяли враги в плен, так как они из рядов зря не выходят, но держат строй и в бою, и в отступлении.

(4) Так Филипп удачными походами укротил два племени и поправил свои дела, пострадавшие в ходе войны с римлянами; добился он этого доблестью, а не только благодаря удаче. Вскоре затем помог ему и счастливый случай, еще уменьшивший число его врагов этолийцев. (5) Дело в том, что один из самых видных и знатных этолийцев по имени Скопад[144] прислан был царем Птолемеем в Этолию с грудой золота, с помощью которого набрал здесь для царя шесть тысяч пехотинцев и пятьсот конников и увел их в Египет. (6) У этолийцев не осталось бы вообще молодежи, способной носить оружие, если бы Дамокрит не удержал хоть часть юношей, порицая их поведение и то напоминая о готовой вот-вот разразиться войне, то говоря об обезлюдении, угрожающем их родине. (7) Впрочем, неясно, старался ли он так ради своего народа или же по злобе к Скопаду, который недостаточно почтил его подарками.

44. (1) Так разворачивались тем летом [200 г.] военные действия римлян и Филиппа на суше. На море же флот, отплывший в начале лета с Коркиры под командованием легата Луция Апустия, обогнул Малею и соединился с флотом царя Аттала у мыса Скиллея[145] в землях гермионян. (2) Афиняне, чья ненависть к Филиппу долгое время сдерживалась одним лишь страхом, теперь, завидя близкую помощь, дали своей ярости волю. (3) В городе всегда хватало краснобаев, готовых мутить простой народ; люди эти пожинают успех у толпы во всех свободных городах, а уж тем более в Афинах, славных красноречием. (4) Они-то и предложили неожиданно закон, который народ тотчас и одобрил; в законе предписывалось все статуи Филиппа, все его изображения с подписями под ними, а также изображения его предков мужского и женского пола снять и уничтожить, а праздники и жертвоприношения в его честь и в честь его предков, равно как должности ведавших ими жрецов, отменить. (5) И места, где было что-либо возведено или выбито в надписях в честь Филиппа, считать проклятыми и в тех местах никогда не воздвигать и не освящать ничего из предназначенного законами божескими и человеческими стоять в местах чистых и неоскверненных. (6) Жрецам же к каждой молитве за афинский народ, за его союзников, за войско и флот присовокуплять проклятия Филиппу, его детям, его царству, его войску, сухопутному и морскому, (7) всему племени македонскому и имени его. И еще прибавлено было, что также и в будущем, если кто предложит что-нибудь в порицание Филиппу, то все это афинский народ примет и утвердит; (8) если же кто предложит или сделает что-нибудь в оправдание или в прославление Филиппа, то дозволяется такого убить, и убийство будет считаться законным. В последней статье говорилось: все, что некогда утверждено было законом против Писистратидов[146], равно применимо и к Филиппу. (9) Вот как афиняне словом произнесенным и словом писаным – единственным оружием, им доступным, – вели войну против Филиппа.

45. (1) Аттал и римляне сначала отправились из Гермионы в Пирей; (2) там они провели несколько дней, пресытившись постановлениями афинян, равно неумеренными и в почестях, воздаваемых союзникам, и в изъявлениях гнева против врага, после чего наконец отплыли из Пирея к Андросу. (3) Они стали в гавани, называемой Гаврий, и послали к жителям узнать, не согласятся ли они сдать свой город по доброй воле и тем спасти от разрушения. (4) Граждане отвечали, что в крепости стоит македонский гарнизон и оттого они не властны поступать по собственному усмотрению; тогда союзники расположились на виду у жителей, расставили орудия, употребляемые для взятия городов, и Аттал с Апустием с двух сторон двинулись к стенам. (5) Тут греки устрашились, ибо впервые видели знамена и оружие римлян и сколь стремительно приближаются воины к крепостным стенам. (6) И тут же сбежались в крепость, а Аттал и римляне захватили город. Крепость же продержалась всего два дня, и то оттого, что местоположение было выгодно, а не благодаря храбрости защитников; на третий день жители и солдаты гарнизона сдали город и крепость, договорившись, что им будет позволено, не взяв с собой ничего, в одной лишь одежде переправиться в Делий Беотийский[147]. (7) Город и крепость римляне уступили царю Атталу, себе же взяли добычу да изваяния, украшавшие улицы и площади. Аттал, чтобы не оказаться властителем вконец обезлюдевшего острова, уговорил кое-кого из македонян и почти всех андросцев остаться. (8) Позже и большая часть тех, кто по условиям перемирия переселился в Делий, тоже дали себя убедить и воротились на Андрос, ибо чем сильнее тосковали они по отечеству, тем охотнее верили обещаньям царя.

(9) С Андроса римляне с Атталом переправились к Китну, потеряли там несколько дней на осаду города и, убедившись, что он едва ли стоит потраченных усилий, поплыли дальше. (10) В Прасиях, уже в Аттике, к римскому флоту присоединились на двадцати легких судах иссеяне[148]; их послали разорять поля жителей Кариста, а в ожидании возвращения иссеян остальной флот стоял в Гересте, достославном порту Евбеи. (11) Наконец распустили все паруса и двинулись в открытое море, проплыли мимо Скироса, а там прибыли на остров Икос, где пришлось простоять несколько дней из-за сильного северного ветра. (12) Когда море успокоилось, направились к Скиату, городу, недавно разграбленному и разрушенному Филиппом. (13) Солдаты рассыпались по полям и вскоре вернулись на корабли с зерном и кое-какой другой едой, но без настоящей добычи – греки того не стоили, да у них и так все было разграблено. (14) От Скиата направились к Кассандрии[149] и сначала остановились у Мендея – селения, служившего этому городу гаванью; но когда флот обогнул мыс и уже подходил под самые стены, внезапно налетела страшная буря, людей накрывало волнами, растеряв снасти, все устремились на берег. (15) Буря эта была, однако, лишь предвестием бед, что обрушились на воинов на суше: когда разметанные по морю корабли снова стянулись в одно место, а солдаты высадились и приступили к городу, оказалось, что у Филиппа здесь стоит сильный гарнизон; наступавших отбили с большими для них потерями, после чего им оставалось лишь отказаться от неудачной затеи и двинуться к мысу Канастрею[150] на Палленском полуострове. Потом обогнули Торонский мыс и подошли к Аканту. (16) Здесь сначала опустошили поля, потом овладели городом и разграбили его. Дальше плыть не стали – корабли и без того были перегружены добычей – и двинулись обратно тем же путем, сначала в Скиат, а оттуда на Евбею.

46. (1) Там Аттал и Апустий оставили весь свой флот, кроме десяти быстроходных судов, на которых отправились в Малийский залив[151], чтобы начать с этолийцами переговоры о дальнейшем ходе войны. (2) Для переговоров с царем и римским легатом этолийцы направили в Гераклею посольство[152], поставив во главе его некоего Пиррия. (3) Он потребовал у Аттала тысячу воинов на основании ранее заключенного между ними союзного договора, утверждая, что именно таков должен был быть вклад царя в войну против Филиппа. (4) Аттал отказал, ибо, заявил он, когда Филипп под Пергамом жег дома и храмы, этолийцы ведь не послали свои войска грабить Македонию, не попытались создать угрозу собственным землям Филиппа, заставить его уйти и тем избавить Пергам от дальнейших опустошений. (5) Римляне же надавали этолийцам самых разных обещаний, и те отправились восвояси, обретя не столько помощь, сколько надежду. Апустий и Аттал вернулись на Евбею, где стоял флот.

(6) Затем они решили попытаться захватить Орей. Город этот был крепок и стенами, и гарнизоном, оставленным здесь с тех пор, как однажды уже было на него нападение. К Атталу и римлянам присоединились освободившиеся после взятия Андроса двадцать родосских кораблей – все палубные – под началом Агесимброта. (7) Их отправили к Зеласию, мысу, весьма удачно расположенному на побережье Фтиотиды[153] повыше Деметриады, дабы они стали там на стоянку; мыс этот расположен очень удобно, чтобы оттуда следить, не двинутся ли из Деметриады суда македонян. (8) Судами этими командовал царский префект Гераклид[154], державший там флот, не столько замышляя самостоятельные действия, сколько в расчете на то, что оплошность врага предоставит ему удобный случай выступить. (9) Римляне и Аттал напали на Орей с двух сторон: римляне со стороны прибрежной крепости, Аттал же со стороны долины, что пролегает между двумя крепостями и со стороны которой город обведен еще и стеной. (10) Различной была местность, и действовали они по-разному: римляне придвигали к крепости черепахи[155] и крытые навесы, расшатывали стены таранами, Аттал же использовал баллисты, катапульты и другие устройства, способные метать дроты и огромные камни, вел подкопы и вообще пускал в ход все, что оказалось полезным при первой осаде. (11) Однако македонский гарнизон не только превосходил численностью тот, что защищал крепости и город ранее[156], но и сражался с необычной храбростью, ибо воины помнили, как сурово карал царь за прежние промахи, помнили его угрозы и посулы. Дело затягивалось, рассчитывать на приступ уже не приходилось, а лишь на долгую осаду, на орудия и подкопы, и Апустий решил тем временем попытать счастья в другом месте. (12) Он оставил перед городом столько солдат, сколько надо было, чтобы довести дело до конца, а сам с остальными переправился к ближайшему городу на материке – к Ларисе, не знаменитому городу Фессалии, а к другой Ларисе, которая зовется Кремастой[157]; город удалось захватить неожиданно, удержалась одна лишь крепость. (13) Аттал занял также Птелей – жители его ничего не опасались, ибо были твердо убеждены, что противник занят осадой другого города. (14) Между тем осадные работы вокруг Орея были уже закончены; солдаты запертого в городе гарнизона, несши караул дни и ночи, совсем обессилели, да и раненых было много. (15) Часть стены, расшатанная таранами, рухнула в нескольких местах, и римляне ночью ворвались через пролом в ту крепость, что над гаванью. (16) С нее они на рассвете дали сигнал Атталу, и он тоже ворвался в город, благо стены с его стороны большею частью лежали в развалинах. Гарнизон и жители бежали во вторую крепость, а через два дня сдались. Город достался царю, пленные – римлянам.

47. (1) Приближалось осеннее равноденствие, когда залив на Евбее, который зовется Койла[158], становится особенно опасен для мореплавателей. Союзники поспешили покинуть эти края до наступления бурь и воротились в Пирей, откуда и начинали свой поход. (2) Апустий оставил там тридцать кораблей, а сам, обогнув мыс Малею, двинулся морем к берегам Керкиры. Аттал же остался на месте, чтобы принять участие в таинствах Цереры[159], а после, отпустив домой Агесимброта и родосцев, отбыл в Азию. (3) Вот так тем летом на суше и на море воевали против Филиппа и его союзников консул Сульпиций, его легат Апустий, а также помощники их – царь Аттал и родосцы. (4) Второй консул Гай Аврелий[160] прибыл в свою провинцию и застал войну оконченной. Досадуя, что претор Фурий сумел без него победоносно завершить войну, (5) он отправил его в Этрурию, а сам пошел с легионами по вражеским землям, грабил их, и добычи досталось ему много, да мало славы. (6) А Луций Фурий решил, что делать ему в Этрурии больше нечего и что сейчас самая пора добиваться Галльского триумфа, пока консула, полного злобы и завистливого стремления помешать ему, нет в Риме. (7) Фурий явился в город, когда никто того не ждал, собрал сенат в храме Беллоны[161], рассказал о своих победах и стал требовать, чтобы ему позволили вступить в город триумфатором.

48. (1) Многие сенаторы готовы были согласиться, одни считали его победы великими, другие же просто из дружеского расположения. (2) Но старейшие из них не соглашались, ибо, говорили они, Фурий не своим войском командовал да и провинцию свою покинул, лишь бы урвать себе поскорее триумф, – такого до сего времени в Риме не бывало.

(3) Особенно бывшие консулы[162] настаивали на том, что претор вполне мог подождать возвращения консула. (4) Фурию, по их словам, следовало расположиться лагерем в окрестностях колонии[163], защита ее была бы обеспечена, а сам он без боя и без опасности спокойно дождался бы возвращения Аврелия. Теперь же чего не сделал претор, то должен сделать сенат; (5) когда Аврелий и Фурий перед сенаторами изложат каждый свои доводы, тогда и можно будет принять решение. (6) Многие сенаторы полагали, что принимать во внимание следует все-таки только сами действия претора, да то, совершены ли они во время его пребывания в должности и под его ауспициями[164]. (7) Если из двух колоний, призванных преграждать путь мятежным галлам, одна оказалась сожжена и разграблена, а пожар – словно с кровли на кровлю – был готов перекинуться на вторую, лежащую совсем близко, то что же и должен был делать претор? (8) А если ему запрещалось делать что бы то ни было без разрешения консула, то либо ошибся сенат, предоставивший претору войско (ведь, если считали сенаторы, что войну лучше было вести силами консульского, а не преторского войска, можно было особым решением поручить ее консулу, а не претору), (9) либо неправильно действовал консул, который, приказав перевести войско из Этрурии в Галлию и зная, что без него никаких действий предпринимать нельзя, сам тем не менее так и не появился под Аримином. (10) Война не терпит проволочек и отлагательств, не ждет, пока командующие разберутся в положении, бой принимаешь не когда хочешь, а когда враг его начал. (11) Рассматривать теперь надо сам бой и его исход: враги истреблены или обращены в бегство, лагерь противника взят и разграблен, одна колония вызволена из осады, в другую возвращены жители, захваченные было галлами в плен, одним ударом положен конец войне. (12) Не только люди счастливы этой победой, но и богам бессмертным три дня возносились молебствия – не за то ведь, что опрометчиво и дурно защищал претор Луций Фурий интересы Города и народа, а за то, наверное, что вел он войну счастливо и завершил успешно. Воевать с галлами, видно, самой судьбой назначено роду Фуриев[165].

49. (1) Такими речами Фурий и его друзья добились того, что всеобщее расположение к претору, находившемуся тут же, возобладало над уважением к консулу, который находился в отсутствии, и с согласия большинства Луцию Фурию был присужден триумф. (2) Не сложивши еще своей должности, претор Луций Фурий справил триумф в честь победы над галлами. Он внес в казну триста двадцать тысяч ассов медной монетою и сто тысяч пятьсот серебряных монет[166]. (3) Перед колесницей его не вели пленных, не несли трофеи и не шли воины. Казалось, все оставил себе консул, – все, кроме победы.

(4) Затем Публий Корнелий Сципион устроил игры по обету, данному еще в бытность его консулом в Африке, обставив их со всяческим великолепием. (5) Было также принято постановление, по которому его воины получали за каждый год боевой службы в Испании или в Африке по два югера земли[167], ведать же раздачей этих наделов поручили децемвирам. (6) Потом назначили триумвиров, дабы пополнили население Венузийской колонии[168], сильно поредевшее от войны с Ганнибалом; ими стали Гай Теренций Варрон, Тит Квинкций Фламинин и Публий Корнелий Сципион, сын Гнея, которые и внесли новых поселенцев в списки колонистов Венузии.

(7) В том же году Гай Корнелий Цетег, управлявший в качестве проконсула Испанией, разбил в землях седетанов большое вражеское войско. В этом бою, как говорят, было убито пятнадцать тысяч испанцев и взято семьдесят восемь боевых знамен.

(8) Консул Гай Аврелий, покинув свою провинцию и прибыв в Рим для проведения выборов, вопреки ожиданиям поставил в вину сенаторам не то, что они приняли решение о триумфе, не дождавшись его, консула, возвращения в Город, (9) а то лишь, что триумф присудили, не выслушав никого, кроме самого будущего триумфатора, – даже тех, кто, как и он, участвовал в войне. (10) Предки наши установили, сказал Аврелий, чтобы легаты, трибуны, центурионы, да и даже простые воины, проходили в триумфе, как бы свидетельствуя в глазах римского народа о подвигах полководца, удостоенного столь высокой чести. (11) А в этот раз из всего войска, что билось с галлами, сенат не расспросил не то что ни одного воина, но даже ни одного обозника, дабы убедиться, правду ли говорит претор или нет. Затем консул назначил день и провел выборы; консулами были избраны Луций Корнелий Лентул и Публий Виллий Таппул; преторами же затем стали Луций Квинкций Фламинин, Луций Валерий Флакк; Луций Виллий Таппул и Гней Бебий Тамфил.

50. (1) В том [200 г.] году зерно было очень дешево; в великом изобилии его привезли из Африки, и курульные эдилы Марк Клавдий Марцелл и Секст Элий Пет продавали его народу по два асса за модий. (2) Эти же должностные лица провели весьма пышные Римские игры, которые длились один день и были повторены; те же эдилы поставили в эрарии[169] на деньги от штрафов пять бронзовых статуй. (3) Трижды полностью повторяли Плебейские игры плебейские эдилы Луций Теренций Массилиец и Гней Бебий Тамфил, уже избранный в преторы на следующий год. (4) В том году были еще даны на форуме погребальные игры по случаю смерти Марка Валерия Левина, и длились они четыре дня, а устроены были сыновьями его Публием и Марком; ими был показан и гладиаторский бой, в котором участвовали двадцать пять пар. (5) Марк Аврелий Котта, один из децемвиров, ведавших жертвоприношениями, умер, и на место его стал Маний Ацилий Глабрион.

(6) По случайному совпадению ни один ни другой из курульных эдилов, выбранных в том году, не смог сразу вступить в должность: один, Гай Корнелий Цетег, ведал провинцией Испанией и был избран в эдилы заочно, (7) второй же, Гай Валерий Флакк, хотя и присутствовал при избрании, не мог принести присягу в верности законам, ибо был фламином Юпитера[170], вступить же в должность нельзя никому, кто в течение пяти дней после избрания не принес такую присягу. (8) Флакк просил, чтобы его освободили от присяги, и сенат постановил: буде эдил представит на благоусмотрение консулов кого-либо, кто принес бы клятву вместо него, и буде консулы его представление одобрят, то пусть договорятся с народными трибунами, и все дело будет доложено народу. (9) Принести присягу за брата согласился Луций Валерий Флакк, избранный в преторы на следующий год. Трибуны доложили обо всем на плебейской сходке, и было постановлено признать его присягу, как если бы присягал сам эдил. (10) Приняли плебеи постановление[171] и о другом эдиле: трибуны предложили послать в Испанию к войску двух человек с правом военного командования – одного дабы дать возможность Гаю Корнелию вернуться в Рим и вступить в должность эдила, (11) другого – на смену Луцию Манлию Ацидину, находившемуся в провинции уже много лет; плебеи постановили, чтобы в Испанию отправились Гней Корнелий Лентул[172] и Луций Стертиний с проконсульскими полномочиями.

КНИГА XXXII

1. (1) Консулы и преторы, вступившие в должность в мартовские иды[1], жребием поделили между собою провинции. (2) Луцию Лентулу досталась Италия, Публию Виллию – Македония, а из преторов Луцию Квинкцию – городская претура, Гнею Бебию – Аримин[2], Луцию Валерию – Сицилия, Луцию Виллию – Сардиния. (3) Консулу Лентулу было предписано провести набор новых легионов, а Виллию – принять войско от Публия Сульпиция; для пополнения ему разрешили самому набрать столько воинов, сколько он сочтет нужным. (4) Было решено, что легионы, которыми до тех пор командовал Гай Аврелий, останутся за претором Бебием, пока не прибудет новый консул со свежим войском; (5) когда же он явится в Галлию, все отслужившие воины пусть будут распущены по домам, за исключением пяти тысяч союзников; таких сил вполне достаточно, чтобы защищать провинцию Аримин. (6) Продлена была власть преторам истекшего года: Гаю Сергию[3] – чтобы тот позаботился о наделении землей воинов, которые отслужили по многу лет в Испании, Сицилии и Сардинии; (7) Квинту Минуцию – чтобы именно он завершил расследование о заговорах у бруттийцев[4], которое он, будучи претором, вел со всей справедливостью и усердием; (8) изобличенных святотатцев, которые прежде, закованные, препровождены были в Рим, теперь надлежало ему отправить в Локры для казни; ему же предстояло позаботиться о возвращении в храм Прозерпины всего, что было оттуда украдено, а равно и об искупительных жертвоприношениях. (9) Латинские празднества по решению понтификов были повторены, поскольку ардейские послы жаловались в сенате, будто во время торжеств на Альбанской горе они не получили положенного им жертвенного мяса[5].

(10) Из Свессы[6] сообщили, что молния поразила участок городской стены и двое ворот – по ту и другую сторону от него. Формийские и остийские послы доносили, что то же самое произошло в их городах с храмами Юпитера; то же случилось и в Велитерне с храмами Аполлона и Санга[7], а в святилище Геркулеса выросли волосы[8]; (11) из Бруттия пропретор Квинт Минуций писал, что там родился пятиногий жеребенок и три трехногих цыпленка. (12) Тогда же из Македонии от проконсула Публия Сульпиция пришло письмо, в котором среди прочего сообщалось, что на корме военного корабля выросло лавровое дерево. (13) В связи с первыми знамениями сенат велел консулам принести многочисленные жертвы, угодные богам, по поводу же последнего предзнаменования в сенат призвали гаруспиков, и по их совету были назначены всенародные однодневные молебствия, а в храмах перед ложами всех богов совершены были жертвоприношения[9].

2. (1) В этот год карфагеняне впервые доставили в Рим то серебро, которое обязались присылать в уплату дани[10]. (2) Поскольку квесторы для проверки переплавили его и при этом обнаружилась убыль четверти веса, серебро было объявлено недостаточно чистым[11]. Тогда карфагеняне заняли у Рима денег и ими восполнили недовесок серебра. (3) Затем они обратились в сенат с просьбой о возвращении своих заложников, и сто из них были возвращены, а относительно других даны заверения, что они вернутся, если карфагеняне будут соблюдать договор. (4) Послы просили также перевести оставшихся заложников из Норбы, где жизнь крайне неудобна, куда-нибудь в другое место, и сенат разрешил им переселиться в Сигнию и Ферентин. (5) Гадесцы тоже просили снизойти к ним и не посылать в Гадес префекта, хоть это и было предусмотрено их соглашением с Луцием Марцием Септимом, когда они переходили под римское покровительство[12]. Их просьба также была удовлетворена. (6) Послы из Нарнии[13] жаловались на то, что у них не хватает колонистов и что, воспользовавшись этим, к ним прибились какие-то чужаки. Для разрешения этого дела консулу Луцию Корнелию велено было назначить триумвиров. (7) Назначены были Публий и Секст Элии (прозвание у обоих было то же самое: Пет) и Гней Корнелий Лентул. Нарнийцам позволили увеличить число колонистов, но жители Козы[14], просившие о том же, получили отказ.

3. (1) Когда были закончены неотложные дела в самом Риме, консулы отбыли к своим провинциям. (2) Публий Виллий, приехав в Македонию, застал там солдатский мятеж, вспыхнувший еще до того и не подавленный сразу с должной решительностью. (3) Это были две тысячи воинов, отправленные после поражения Ганнибала из Африки в Сицилию, а оттуда примерно через год – в Македонию, как бы по собственной воле[15]. Сами они утверждали, что никогда не изъявляли такого желания, что военные трибуны посадили их на корабли вопреки протестам; (4) как бы то ни было, срок их службы – принудительной или добровольной – уже все равно истек: должен же хоть когда-нибудь наступить ей конец! (5) Они твердили, что уже долгие годы не видели Италии, что, сражаясь в Сицилии, Африке и Македонии, успели состариться; что они измучены всяческими работами, обессилели от бесчисленных ран! (6) Консул сказал, что сама причина, по которой они требуют отставки, была бы вполне основательна, если бы они просили о ней скромно, – но мятежу оправданий нет, чем бы он ни был вызван. (7) Итак, если они согласны оставаться в строю и повиноваться приказам, он готов обратиться к сенату по поводу их отставки – кротостью они легче добьются желаемого, нежели упрямством.

4. (1) Тем временем Филипп[16] всеми средствами осаждал Тавмаки, возводя насыпи и строя плетеные навесы. Он уже намеревался подвести к стене таран, (2) но ему помешало внезапное прибытие этолийцев под водительством Архидама. Пройдя в город между македонскими заставами, они принялись ежедневно и еженощно совершать бесконечные вылазки, нападая то на караулы македонян, то на осадные их сооружения. Сама местность была им в помощь. (3) Человек, идущий к Тавмакам горной областью через Ламию, со стороны Пил и Малийского залива, видит этот город на высоте, нависающим над тою частью Фессалии, что зовется Лощиной[17]. (4) И когда ты, проходя по каменистым уступам, по заросшим труднопроходимым местам, по дорогам, что вьются, послушные изгибам рек, подойдешь к этому городу, перед тобою внезапно, будто бескрайнее море, откроется во всю ширь равнина, такая, что не видно конца расстилающимся внизу просторам. (5) Из-за этого чуда город и назван Тавмаки[18]. И защищен он не только возвышенным положением, но и тем, что скала, на которой стоит он, со всех сторон круто обрывается вниз. (6) Трудности осады, даже успех которой никак не вознаграждал бы столь великих трудов и опасностей, заставили Филиппа отказаться от своего намерения. (7) Кроме того, уже приближалась зима – царь отступил от города и повел войска в Македонию на зимние квартиры.

5. (1) Покуда другие отдыхали душой и телом, сколь бы краткой ни была передышка, (2) Филиппа не оставляли заботы: чем меньше держали его в напряжении битвы и переходы, тем больше он думал об общем исходе войны; его страшил не только противник, теснивший и с суши, и с моря, (3) но и настроения союзников, а подчас даже соотечественников: союзники могли отвернуться от него в надежде на дружбу римлян, и среди самих македонян назревала смута. (4) Поэтому он отправил в Ахайю послов, чтобы привести ахейцев к присяге (ибо они условились ежегодно приносить клятву верности Филиппу[19]), и при этом вернуть им Орхомен, Герею и Трифилию, отнятую у элейцев, (5) а мегалополитанцам – Алиферу[20], так как они утверждали, что Алифера никогда не относилась к Трифилии, но должна быть возвращена им, поскольку входила в число городов, которые по решению аркадцев приняли участие в основании Мегалополя. (6) Так Филипп укрепил союз с ахейцами, (7) а поскольку он понял, что ненависть к нему македонян имела главной причиной дружбу его с Гераклидом, то обвинил этого человека во множестве преступлений и бросил в тюрьму, к великой радости соотечественников. (8) Филипп приступил к обучению македонян и наемников, готовясь к войне так тщательно, как, пожалуй, никогда раньше. (9) В начале весны он, отдав все вспомогательные силы союзников и все легковооруженные отряды в распоряжение Атенагора, отправил их через Эпир в Хаонию, чтобы занять ущелье, находящееся близ Антигонии[21] (греки называют его Стэны). (10) Сам же царь выступил несколькими днями позже во главе тяжеловооруженного войска; разведав характер местности, он счел за лучшее укрепиться выше реки Аой. (11) Она течет между горами, одну из которых местные жители называют Мероп, а другую Аснай, по узкой впадине, где можно пройти лишь по неудобной тропе по-над берегом. Царь приказал Атенагору закрепиться со своими легковооруженными отрядами на горе Аснай, а сам разбил лагерь на Меропе. (12) Там, где скалы были отвесны, он оставлял лишь немногочисленные караулы, а менее надежные места укреплял где рвами, где валом, а где башнями. (13) Кроме того, в подходящих местах было установлено множество метательных машин, чтобы держать противника на большом расстоянии. Царский шатер Филипп поставил на самом заметном возвышении, перед валом, рассчитывая своей уверенностью внушить ужас врагам и надежду своим.

6. (1) От эпирца Харопа консул узнал о том, какие теснины занял царь со своим войском. Сам он, перезимовав на Коркире, с приходом весны поспешил переправиться на континент и двинулся на врага. (2) Когда до царского лагеря оставалось около пяти миль, Виллий оставил легионы в укрепленном месте, а сам с легким отрядом отправился вперед, чтобы осмотреть местность. На следующий день он созвал военный совет, чтобы обсудить две возможности: (3) либо попробовать прорваться через занятое врагом ущелье (несмотря на то, что огромные трудности и опасность такого предприятия были очевидны), либо идти с войском в обход той дорогой, по которой годом раньше вторгся в Македонию Сульпиций[22]. (4) Совет длился уже много дней, когда к Виллию прибыл гонец с известием о том, что избранный консулом Тит Квинкций получил по жребию провинцию Македонию и, спешно двинувшись в путь, уже переправился на Коркиру[23].

(5) Валерий Антиат[24] пишет, будто Виллий тут же вступил в ущелье и, поскольку идти напрямик было невозможно – царь перекрыл весь проход, – прошел долиной реки Аой; (6) поспешно соорудив мост, он переправился на тот берег, где находился царский лагерь, и завязал бой; царь был разбит и обращен в бегство, а его лагерь разграблен; (7) в этом сражении погибло двенадцать тысяч врагов, в плен попали две тысячи двести; было захвачено сто тридцать два знамени и двести тридцать лошадей, а во время битвы дан был обет возвести в случае успешного исхода дела храм Юпитеру. (8) Однако другие писатели, как греческие, так и латинские, по крайней мере те, чьи летописи я читал, утверждают, что Виллий не совершил ничего, достойного упоминания, и что следующий консул Тит Квинкций принял у него командование еще до начала военных действий.

7. (1) Пока все это происходило в Македонии[25], другой консул, Луций Лентул, задержался в Риме, и провел выборы цензоров. (2) Этой должности домогались в тот год [199 г.] многие знаменитые мужи, но избраны были Публий Корнелий Сципион Африканский и Публий Элий Пет. (3) В полном согласии между собой они без единого замечания[26] утвердили список сенаторов, сдали на откуп торговые пошлины в Капуе и Путеолах, а также учредили таможню в Кастрах, где теперь город[27]. Туда же они вывели триста поселенцев (такое число их установил сенат) и продали капуанские земли под горой Тифатой.

(4) Примерно в это же время Луций Манлий Ацидин вернулся из Испании[28]. Он добивался у сената разрешения вступить в Рим с овацией, но народный трибун Публий Порций Лека воспротивился этому, и он вошел в город как частное лицо; в казну им было внесено тысяча двести фунтов серебра и примерно тридцать фунтов золота.

(5) В этом же году Гней Бебий Тамфил, приняв от консула предыдущего года Гая Аврелия провинцию Галлию, опрометчиво вторгся в пределы галлов-инсубров и попал там в окружение почти со всей армией. Погибло свыше шести тысяч семисот воинов. (6) Вот сколь ужасное поражение довелось испытать в войне, которая уже перестала было внушать опасения. (7) Это событие вынудило консула Луция Лентула поспешно выступить из Города. Прибыв в охваченную смятением провинцию и приняв командование над перепуганным войском, он всячески разбранил опозорившегося претора и приказал ему оставить провинцию и убираться в Рим. (8) Но и сам консул не совершил ничего, достойного упоминания, поскольку был отозван в Рим, чтобы провести выборы. Этому старались помешать народные трибуны Марк Фульвий и Маний Курий, не желавшие, (9) чтобы Тит Квинкций Фламинин домогался консульской должности сразу после квестуры[29]. (10) Они говорили, что знать уже гнушается эдильской и преторской должностями; знатные не желают подниматься по ступеням почестей шаг за шагом, постепенно доказывая таким образом свою пригодность, но рвутся прямо к консульству, перескакивая через должности и шагая от подножия прямо к вершине. (11) На Марсовом поле[30] спор не был решен, и дело перешло в сенат. Сенаторы сочли, что народ вправе предложить любую должность своему избраннику, если тот имеет на нее законное право[31]. (12) Трибуны подчинились суждению сената. Консулами были избраны Секст Элий Пет и Тит Квинкций Фламинин. (13) Затем состоялись выборы преторов. Избраны были Луций Корнелий Мерула, Марк Клавдий Марцелл, Марк Порций Катон и Гай Гельвий. Катон и Гельвий были плебейскими эдилами: они справили Плебейские игры, по случаю которых был дан пир Юпитеру[32]. (14) А курульные эдилы Гай Валерий Флакк – тот, что был фламином Юпитера, – и Гай Корнелий Цетег с великой роскошью провели Римские игры[33]. (15) В этом же году умерли понтифики Сервий и Гай Сульпиции Гальбы – их заместили дополнительно избранные понтифики Марк Эмилий Лепид и Гней Корнелий Сципион.

8. (1) Секст Элий Пет и Тит Квинкций Фламинин, вступив в должность, собрали сенат на Капитолии[34]. Сенаторы постановили, чтобы консулы поделили между собой провинции Македонию и Италию либо по взаимному соглашению, либо жеребьевкой; (2) тому из них, кто получил бы Македонию, предстояло набрать для пополнения легионов три тысячи пехотинцев и триста всадников среди римлян, а сверх того пять тысяч пехотинцев и пятьсот конников среди союзников и латинов. (3) Второму же консулу предстояло набрать целиком новое войско. Консулу предыдущего года Луцию Лентулу продлили власть и запретили покидать провинцию или уводить оттуда старое войско, прежде чем прибудет новый консул с новыми легионами. (4) Консулы поделили провинции жеребьевкой: Элию выпала Италия, Квинкцию – Македония. (5) Среди преторов Луцию Корнелию Меруле досталась городская претура, Марку Клавдию – Сицилия, Марку Порцию – Сардиния, Гельвию – Галлия. (6) Потом начался набор. Речь шла не только о войсках консулов, предписано было провести набор и преторам: (7) Марцеллу для Сицилии предстояло набрать четыре тысячи пехотинцев и триста всадников из латинских союзников, Катону – для Сардинии две тысячи пехотинцев и двести всадников – (8) с тем, чтобы оба этих претора, прибыв в свои провинции, распустили старослужащих пехотинцев и всадников.

(9) Затем консулы представили сенату послов царя Аттала. Те расписывали, как царь служит римскому делу и на суше, и на море – и флотом своим, и всеми боевыми силами; как он вплоть до сего дня ревностно и беспрекословно выполнял все, что бы ни приказывали ему римские консулы. (10) Но, продолжали послы, он опасается, что отныне препятствием в этом будет ему царь Антиох, который вторгся в царство Аттала, оставшееся без защиты как на море, так и на суше. (11) Поэтому царь Аттал просит отцов-сенаторов послать ему помощь для обороны царства, если они хотят использовать его флот и его силы в македонской войне. Если же они на это не согласны, пусть разрешат ему возвратиться с флотом и прочими силами для защиты своих владений. (12) Послам было велено ответить вот что: сенат благодарен царю Атталу за помощь, которую тот оказал римским военачальникам как флотом, так и иными средствами, (13) однако римляне не собираются посылать Атталу подкрепления против Антиоха, союзника и друга народа римского; не станут и задерживать войска самого Аттала долее, чем царь сочтет это полезным для себя; (14) римский народ неизменно исходит в чужих делах из чужих решений, и тот, кто хочет своими средствами оказать военную помощь римлянам, властен определять, когда ему начать это дело и когда окончить. (15) А к Антиоху сенат отправил послов, дабы возвестить, что римский народ пользуется услугами Аттала, его кораблей и воинов, в борьбе против общего их врага Филиппа; (16) Антиох окажет услугу сенату, если оставит в покое царство Аттала и прекратит войну: ведь справедливо, чтобы союзные и дружественные римскому народу цари между собою тоже сохраняли бы мир.

9. (1) Консул Тит Квинкций, набирая солдат, брал в свое войско предпочтительно тех, кто уже воевал в Испании или Африке, показал свою доблесть и заслужил награду. Квинкций торопился в провинцию, но был задержан в Риме знамениями, требовавшими умилостивительных обрядов. (2) В Вейях молния ударила в общественную дорогу, площадь и в храм Юпитера Ланувийского, в Ардее поразила храм Геркулеса, в Капуе – стены, башни и храм, который называется Белым. В Арреции видели пламя на небе. (3) В Велитрах земля на площади трех югеров[35] просела в громадную яму. Сообщали, что в Свессе Аврункской родился ягненок с двумя головами, а в Синуэссе – поросенок с человечьей головой. (4) По случаю этих знамений было проведено однодневное молебствие. Уделив внимание священным делам и умилостивив богов, консулы отправились в провинции. (5) Элий вместе с претором Гельвием прибыл в Галлию и передал тому полученное от Луция Лентула войско, которое должен был распустить. Сам же Элий намеревался вести войну силами новых легионов, приведенных им с собой. Ничего достопамятного он, впрочем, не совершил.

(6) Второй консул Тит Квинкций, отплыв из Брундизия раньше, чем это обычно делали консулы, переправился на Коркиру[36], имея при себе восемь тысяч пехоты и восемьсот всадников. (7) Оттуда он на квинквереме приплыл к эпирскому берегу и большими переходами поспешил в римский лагерь. (8) Отослав Виллия, он промедлил там несколько дней, ожидая прибытия войска с Коркиры. Затем он собрал совет, чтобы решить, пытаться ли ему силой проложить себе дорогу прямо через вражеский лагерь (9) или же отказаться от столь многотрудного и опасного предприятия, а идти вместо этого через страну дассаретиев и через Линк и вторгнуться в Македонию безопасной окольной дорогой. (10) Консул выбрал бы второе, но опасался, что, удалившись от моря, он выпустит противника из рук: ведь если царь, как и прежде, предпочтет скрыться в пустошах и лесах, лето опять будет потрачено впустую. (11) Итак, было решено, что бы ни случилось, наступать на врага именно здесь, в этом столь неудобном месте. Однако, сколь ни был он тверд в своих намерениях, ему не виделось никакого способа их осуществить.

10. (1) Сорок дней прошло, но римляне продолжали стоять в виду неприятеля, ничего не предпринимая. Тогда у Филиппа зародилась надежда, что с помощью эпирцев удастся завязать переговоры о мире. (2) На совещании для этого были избраны претор Павсаний и начальник конницы Александр[37], которые свели консула и царя для переговоров в том месте, где река Аой всего теснее зажата между отвесными берегами. (3) Суть требований консула сводилась к следующему: царь должен вывести свои гарнизоны из соседних городов, а кроме того, возместить ущерб за разоренные поля и города. Об остальном же пусть будет решено по справедливости. (4) Филипп ответил, что города находятся в разном положении: он готов освободить те из них, которые захватил сам, но не откажется от законного наследственного владения землями, что достались ему от предков; (5) если же те города, с которыми он воевал, жалуются на причиненный войной ущерб, то он согласен на третейский суд – пусть они для этого выберут любой из народов, находящихся в мире с обеими сторонами. (6) Консул сказал, что здесь нет нужды ни в посреднике, ни в судье: ведь виноват, как всякому очевидно, тот, кто взялся за оружие первым: на Филиппа никто не нападал – он первым прибег к силе. (7) Далее, когда речь зашла о том, какие города следует освободить, консул назвал первым делом все фессалийские. Тут царь в негодовании воскликнул: «Да ты и побежденному не предъявил бы мне более суровых условий, Тит Квинкций!» (8) – и с тем ушел прочь с переговоров. Стороны едва удержались от того, чтобы тут же не пустить в ход хотя бы дротики: ведь их разделяла река. (9) На следующий день начались вылазки и многочисленные мелкие стычки между караулами – сначала на равнине, предоставлявшей для этого достаточно места; (10) но затем, когда царские воины стали отходить на скалистые кручи, римляне в пылу схватки проследовали и туда. (11) На их стороне были воинский порядок и выучка, боевое снаряжение, надежно прикрывавшее тело; на стороне противника – сама местность, а также катапульты и баллисты, расставленные почти на всех скалах, словно на стенах. (12) С обеих сторон было много раненых, были даже убитые, словно в настоящем сражении. Битва прервалась с наступлением ночи.

11. (1) Вот как обстояли дела, когда к консулу был приведен некий пастух, посланный эпирским вождем Харопом. (2) Он рассказал, что всегда пасет скот в ущелье, которое теперь занято царским лагерем, и знает в тех горах каждый уступ, каждую тропку. (3) Если консул захочет отрядить с ним несколько человек, он проведет их удобной и не слишком опасной дорогой прямо над головами врагов. (4) Выслушав пастуха, консул послал к Харопу спросить, можно ли, по его мнению, довериться простому селянину в деле такой важности. Хароп велел ответить, пускай доверится, но себя во власть ему не вверяет. (5) Консул, хоть и желал верить обещанию, долго не мог отважиться; радость в его душе мешалась со страхом. Наконец, положившись на слова Харопа, он решился попытать счастье. (6) Чтобы враги не заподозрили его намерений, Квинкций в течение двух следующих дней непрерывно беспокоил их, обложив войсками со всех сторон и заменяя уставших бойцов свежими. (7) Затем он передал военному трибуну четыре тысячи отборных пехотинцев и триста всадников. Конницу было приказано вести до тех пор, пока это позволит местность; если она окажется непроходимой для всадников, то коней придется оставить где-нибудь на поляне. Пехоте было велено идти той дорогой, какую укажет проводник. (8) Оказавшись, как тот обещал, над головою противника, они должны будут подать знак дымом, а лишь только по ответному знаку поймут, что битва внизу началась, поднять крик. (9) Консул приказал двигаться по ночам (ночи как раз были лунные), а дневное время использовать для еды и отдыха. Проводнику он надавал самых заманчивых обещаний, если тот сдержит слово, однако передал его трибуну связанным. (10) Когда этот отряд двинулся в путь, римляне с удвоенным упорством стали со всех сторон наседать на врага, захватывая заставы.

12. (1) Между тем, на третий день дымом был подан знак, что римский отряд достиг той вершины, к которой стремился, и удерживает ее. Тогда-то консул, разделив свои силы на три части, сам с отборным войском двинулся серединой долины, а левый и правый фланги бросил против лагеря. Македоняне столь же решительно выступили навстречу противнику, (2) и, пока они сражались вне своих укреплений, покинутых в пылу битвы, римские воины имели очевидное преимущество благодаря своей доблести, опыту и вооружению. (3) Но после того, как царские воины, потеряв многих убитыми и ранеными, отошли в укрепленные или защищенные природой места, положение переменилось – теперь в опасности были римляне: безрассудно наступая, они оказались на невыгодных позициях, в теснинах, из которых обратной дороги не было. (4) И они дорого поплатились бы за свою отчаянную дерзость, не раздайся в тылу у противника внезапный крик. Тотчас же там завязался бой, и от неожиданности и страха царские воины совсем потеряли голову. (5) Часть из них обратились в бегство, а те, которые остались в строю (не из-за готовности драться, а скорей потому, что ущелье и так было запружено беглецами), оказались окружены римлянами и с переднего края, и с тыла. (6) Все войско врага могло быть уничтожено, если бы победители стали преследовать бегущих: (7) но конницу сдерживали теснины и неровности местности, а пехоту – тяжесть собственного вооружения. (8) Сам царь сначала опрометью пустился в бегство, но через пять миль сообразил, что в таких неудобных местах противник все равно не сможет его преследовать (как оно в действительности и получилось). Филипп остановился на каком-то холме и разослал своих людей повсюду – по горам и долинам, – чтобы собрать разбредшихся воинов. (9) Выяснилось, что в его войске погибло не более двух тысяч человек, а все остальное полчище, словно по поданному им знаку, собралось воедино и сомкнутым строем двинулось в Фессалию. (10) Римляне, пока это было возможно, преследовали их, убивая и снимая доспехи с убитых. Разорили они и царский лагерь, который, даже оставленный защитниками, был все-таки труднодоступен. Эту ночь римляне провели в своем лагере.

13. (1) На другой день консул двинулся за неприятелем по тому ущелью, где река петляет между теснинами. (2) В первый день преследования царь прибыл в Пирров лагерь – так называется местность в Трифилии, в землях Молоттиды. На следующий день он поспешил к горам Линкон[38] – подобный переход казался бы непосильным для войска, но страх подхлестывал. (3) Эти горы находятся в Эпире, разделяя Македонию и Фессалию: склон, обращенный к Фессалии, смотрит на восток, северный обращен к Македонии. Горы там поросли густым лесом, на самых высоких местах – луга и непересыхающие источники. (4) Стоя там лагерем несколько дней, Филипп колебался, возвратиться ли ему сразу в свое царство или сначала отправиться в Фессалию. (5) Наконец он решил спуститься с армией в Фессалию и кратчайшей дорогой двинулся на Трикку, а затем быстро прошел через другие города, попадавшиеся ему по пути[39]. (6) Он угонял с собой всех, способных передвигаться, а города сжигал. Жителям разрешено было взять из имущества столько, сколько они могли с собой унести, – остальное становилось добычей солдат. (7) И враг не мог причинить более страшного зла, чем фессалийцам довелось претерпеть от союзников. (8) Даже Филиппу было горько делать такое, но земля эта скоро должна была достаться его врагам, он хотел забрать оттуда по крайней мере самих людей, что раньше были его союзниками. (9) Так были опустошены города Факий, Иресии, Евгидрий, Эретрия, Палефарсал. Но когда Филипп подошел к Ферам, город закрыл перед ним ворота, и, поскольку осада отняла бы время, которого у царя не было, он отказался от этой затеи и ушел в Македонию. Ведь ко всему еще разнеслась молва о приближении этолийцев, (10) которые, прослышав о битве на реке Аой, тотчас разорили окрестности Сперхий и так называемой Макры Комы[40]. Оттуда они перешли в Фессалию[41] и с первого же натиска овладели Кименами и Ангеями, (11) но были отброшены от Метрополя горожанами, собравшимися для защиты стен, пока этолийцы опустошали поля. Затем этолийцы подошли к Каллифере, где горожане предприняли такую же вылазку: (12) когда горожан отогнали под защиту стен, этолийцы удовольствовались этой победой и ушли, поскольку не надеялись овладеть городом. После этого они захватили и разорили деревни Тевма и Келафара; (13) этолийцам сдались Ахарры, (14) в Ксиниях подобный же страх заставил жителей бежать, бросив свои дома. Снявшись с насиженных мест и двигаясь в беспорядке, они наткнулись на караульный отряд, который был послан к Тавмакам[42], чтобы обезопасить заготовку продовольствия. Нестройная многолюдная толпа безоружных и небоеспособных была перерезана вооруженными солдатами. Покинутые Ксинии были разграблены. Затем этолийцы взяли Киферы, удобную крепость, господствовавшую над Долопией. (15) Все это было проделано этолийцами внезапно, в течение нескольких дней. Но и Аминандр с афаманами, прослышав об удачном для римлян сражении, не сидели сложа руки.

14. (1) Впрочем, Аминандр, не слишком доверяя собственным воинам, попросил консула о небольшом подкреплении. Он направился к Гомфам, но сначала взял приступом Феку – город, расположенный между Гомфами и тем узким ущельем, что отделяет Фессалию от Афамании. (2) Затем он подступил к Гомфам: их жители в течение нескольких дней всеми силами защищали свой город, и только когда к его стенам были уже приставлены лестницы, страх принудил их к сдаче. (3) Падение Гомфов повергло фессалийцев в великий ужас. После этого сдались Аргенты, Фериний, Тимар, Лигины, Стримон, Лампс и с ними другие безвестные крепости. (4) Итак, македонская опасность была устранена, но чужой победой воспользовались к своей выгоде афаманы и этолийцы: теперь Фессалию опустошали уже целых три войска, так что невозможно было понять, где враг, где союзник. (5) А консул двинулся в земли Эпира, поскольку бегство врага открыло ему дорогу через ущелье. Он хорошо понимал, чью сторону держали эпирцы, за исключением их предводителя Харопа. (6) В том, как усердно эпирцы выполняют приказы, консулу виделось их стремление загладить свою вину; считая, что надо судить о них по нынешним, а не прошлым поступкам, он завоевал их расположение на будущее уже тем, как легко простил их. (7) Затем он отправил гонцов на Коркиру с приказанием, чтобы грузовые суда плыли в Амбракийский залив, а сам небольшими переходами двинулся вперед и на четвертый день разбил лагерь на горе Керкетий. Туда он вызвал Аминандра с его вспомогательным войском, (8) нуждаясь не столько в военной силе, сколько в проводниках в Фессалию. Того же ради приняты были во вспомогательные части и многочисленные добровольцы из эпирцев.

15. (1) Первым фессалийским городом, на который он напал, была Фалория. Ее гарнизон состоял из двух тысяч македонян, которые поначалу оказали ожесточенное сопротивление, используя как стены, так и оружие. (2) Но консул продолжал осаду, не прерывая ее ни днем, ни ночью, поскольку был уверен, что если первый же город не устоит перед римской мощью, то это сразу скажется на настроениях остальных фессалийцев. И ему удалось преодолеть упорство македонян. (3) Когда пала Фалория, явились посланцы от Метрополя и Киерия, извещая о сдаче этих городов и моля о прощении, которое им и даровали. Фалория же была подожжена и разграблена. (4) Затем консул пошел к Эгинию[43], но убедился, что благодаря своему неприступному положению этот город может оставаться в безопасности даже с небольшим гарнизоном. Тогда, метнув лишь несколько дротиков в сторону ближайшей заставы, Квинкций повернул с войском в окрестности Гомфов. (5) К тому времени как римляне спустились в доля Фессалии, у них уже вышли все припасы, поскольку консул не велел трогать поля эпирцев. Разузнав сначала, где стоят грузовые суда, в Левкаде или в Амбракийском заливе, он стал посылать по очереди когорты в Амбракию за продовольствием[44]. (6) Из Гомфов к Амбракии есть путь, но он столь же краток, сколь тернист и труден. И вот, поскольку с моря к тому времени было подвезено продовольствие, через несколько дней в лагере стало всего в избытке. (7) Затем консул пошел к Атраку, расположенному примерно в десяти милях от Ларисы[45], что стоит над рекой Пеней. (8) Жители ее ведут происхождение из Перребии. (9) Фессалийцы не слишком испугались первого появления римлян. Что касается Филиппа, то сам он не решался вступить в Фессалию и, разбив лагерь в Темпейской долине[46], от случая к случаю посылал подмогу туда, где появлялся враг.

16. (1) В то же примерно время, когда консул впервые стал лагерем напротив Филиппа, в эпирском ущелье[47], (2) брат консула Луций Квинкций, которому сенат поручил заботиться о флоте и морском побережье, с двумя квинкверемами прибыл на Коркиру. Узнав, что флот уже покинул остров, (3) он решил тотчас плыть к Саме. Отослав Ливия, своего предшественника[48], он (4) медленно поплыл оттуда к Малее, таща за собой суда с продовольствием. (5) У Малеи он приказал остальным следовать за ним, поспешая, как смогут, а сам с тремя легкими квинкверемами, обогнав их, ушел к Пирею. Там он принял корабли, оставленные легатом Луцием Апустием для защиты Афин. (6) Тогда же из Азии[49] пришли два флота: один – царя Аттала (там было двадцать четыре квинкверемы), а другой – родосский во главе с Агесимбротом – из двадцати крытых судов. (7) Эти флоты, соединившись у острова Андрос, через узкий пролив переплыли оттуда на Евбею. (8) Первым делом они опустошили поля каристийцев[50], но затем, когда выяснилось, что Карист усилен подоспевшим из Халкиды гарнизоном, двинулись к Эретрии. (9) Туда же, узнав о прибытии царя Аттала, поплыл и Луций Квинкций с пирейскими кораблями; отбывая, он оставил приказ, чтобы прибывающие корабли его флота немедленно отправлялись на Евбею. (10) Осада Эретрии пошла полным ходом: ведь корабли трех соединившихся флотов несли на себе всевозможные метательные орудия и осадные машины, а вокруг было вдоволь древесины для новых сооружений. (11) Сперва горожане бдительно охраняли стены, но потом, измучившись и потеряв многих ранеными, решили сдаться, когда осадные машины противника разрушили часть стены. (12) Однако гарнизон состоял из македонян, которых жители боялись не меньше, чем римлян, а царский префект Филокл прислал из Халкиды весть, что вскорости подоспеет, если они еще продержатся. (13) И так, колеблясь между страхом и надеждой, эретрийцы тянули время дольше, чем хотели и чем могли. (14) Но потом, узнав, что Филокл разбит и в страхе бежал в Халкиду, они тотчас отправили к Атталу послов умолять о прощении и заступничестве. (15) В надежде на заключение мира горожане стали небрежнее выполнять воинские обязанности – вооруженные караулы они выставили лишь там, где обрушилась часть стены, а другие ее участки оставлены были без охраны. И вот Квинкций, ночью приставив лестницы там, где этого меньше всего ожидали, приступом захватил город. (16) Все горожане, с женами и детьми, бежали в крепость и затем сдались. (17) Золота и серебра захвачено было не очень много, но изваяний, картин древней работы и всяких украшений такого же рода – больше, чем можно было ожидать исходя из размеров города и скромности прочих его богатств.

17. (1) Затем Луций Квинкций с союзниками вернулся к Каристу, все население которого бежало в крепость, покинув город еще прежде, чем войска начали высадку с кораблей. (2) Оттуда к римлянам явились послы с просьбой о покровительстве. Горожанам были тотчас обещаны жизнь и свобода, а македонянам разрешили уйти, если они заплатят по триста нуммов[51] за каждого и сдадут оружие. (3) Выкупившись за эту цену, они безоружными ушли в Беотию. А морские силы, овладевшие в течение нескольких дней двумя знаменитыми городами Евбеи, обогнули Суний, мыс аттической земли, и направились к Кенхреям[52], торговой гавани коринфян.

(4) Консул тем временем[53] вел осаду Атрака, которая превзошла все ожидания своей длительностью и ожесточенностью. Враги оказали сопротивление там, где Тит Квинкций меньше всего этого ожидал. (5) Он был уверен, что самое трудное – это разрушить стену, а уж если его воинам откроется путь в город, то останется только догонять и избивать врагов, как обычно бывает при взятии городов. (6) Но случилось иначе: когда часть стены была разрушена таранами и через проломы в город ворвались солдаты, то оказалось, что борьбу опять пришлось начинать как бы заново. (7) В гарнизоне было много македонян, отборных воинов, которые делом славы своей считали защищать город оружием и доблестью, а не только стенами. (8) Завидев перелезающих через развалины римлян, они встретили их глубоким, во много рядов, строем и, напав на врагов среди развалин, затруднявших отступление, отбросили их. (9) Консул с горечью воспринял эту неудачу: постыдная для римлян, она, как считал он, не просто задерживала осаду одного города, но влияла и на судьбу всей войны, зависящую подчас от ничтожнейших обстоятельств. (10) Итак, расчистив завалы, убрав обломки полуразрушенной стены, он двинул на врага высоченную башню в несколько этажей, несшую в себе множество воинов, и стал посылать под ее прикрытием когорту за когортой: (11) в боевом строю под знаменами, сменяя друг друга, они должны были приложить все старания, чтобы силой пробиться сквозь клин македонян, который те сами именуют фалангой. (12) Однако пролом в стене оказался чересчур узким, а неприятельское вооружение и способ сражаться – более подходящими. (13) Когда македоняне, сомкнувшись, выставили вперед копья необычайной длины и, плотно сдвинув щиты, образовали подобие «черепахи»[54], римляне тщетно кидали в них дротики, а когда обнажили мечи, (14) то не смогли ни сойтись врукопашную, ни перерубить копья врага; если же и удавалось обрубить или сломать какое-нибудь копье, то обломленное древко, само острое, как бы заполняло брешь в частоколе невредимых копий. (15) Вдобавок нетронутая часть стены надежно защищала македонян с обоих флангов. Римлянам не хватало места ни для отступления, ни для атаки, а ведь именно из-за этого обычно нарушается стройность рядов. (16) И еще одно случайное обстоятельство воодушевило противника: земля, насыпанная римлянами для подтаскивания башни, была недостаточно уплотнена, (17) и одно колесо, увязши в глубокой колее, сильно накренило всю башню; врагам показалось, что она падает, а стоявшие на ней воины потеряли голову от страха.

18. (1) Поскольку сравнение двух боевых выучек, двух видов вооружения было явно не в пользу римлян, консул совсем не желал продолжать это состязание. (2) К тому же он полагал, что раз нет твердой надежды овладеть городом, то и зимовать вдали от моря, в местах, опустошенных бедствиями войны, не имеет смысла. (3) Осада была прекращена. Поскольку на всем акарнанском и этолийском побережье не нашлось гавани, способной принять сразу все грузовые суда, подвозившие припасы войску, и предоставить зимние квартиры для легионов, (4) консул счел наиболее подходящей Антикиру[55]. Этот фокидский город, лежащий у Коринфского залива, (5) находился недалеко от Фессалии и занятых неприятелем областей, а с противоположной стороны лишь ничтожной полоской моря отделен был от Пелопоннеса; сзади располагались Этолия и Акарнания, а по бокам – Локрида и Беотия[56]. (6) Вступив в Фокиду, консул с первого натиска без боя овладел Фанотеей. Немного времени отняла и осада Антикиры. Затем были взяты Амбрис и Гиамполь, (7) но Давлиду, стоявшую на высоком холме, захватить не удавалось: не помогали ни лестницы, ни осадные приспособления. (8) Тогда осаждающие принялись донимать защитников города дротиками, потом, выманив их на вылазки и то отступая, то преследуя, то затевая легкие безрезультатные стычки, они добились того, что враги исполнились презрения. Они стали вести себя небрежно, и римляне в конце концов ворвались в ворота на плечах отступающих. (9) Прочие же безвестные крепостцы Фокиды были взяты скорее благодаря наведенному на всех страху, нежели силой оружия. Однако Элатея[57] закрыла ворота, и только силой представлялось возможным принудить жителей этого города принять в свои стены римского полководца или его войско.

19. (1) Пока консул осаждал Элатею, у него появилась надежда на большее: отвратив от союза с царем, склонить ахейское племя к дружбе с римлянами. (2) Ахейцы изгнали Киклиада[58], возглавлявшего приверженцев Филиппа; претором стал Аристен, стремившийся связать свой народ с римлянами. (3) Римский флот вместе с Атталом и родосцами стоял в Кенхреях; все вместе они готовились к осаде Коринфа. (4) Поэтому они почли за лучшее, прежде чем браться за дело, отрядить к ахейцам послов, обещая воссоединить Коринф с древним Ахейским союзом, если ахейцы покинут царя и перейдут на сторону римлян. (5) Послов к ахейцам, по предложению консула, отправили его брат Луций Квинкций, Аттал, родосцы и афиняне. (6) Совещание с ними было назначено в Сикионе, однако для ахейцев принять решение было совсем не просто. Они боялись лакедемонянина Набиса, врага опасного и неотступного; боялись и римского оружия; (7) македонянам они были обязаны многими благодеяниями, как давнишними, так и недавними, но к самому царю относились с подозрением из-за его жестокости и вероломства: (8) они полагали, что о Филиппе не следует судить исходя из того, что он делает в угоду обстоятельствам, ибо после войны его господство станет еще более тяжким.

(9) Они не только не знали, как должен каждый из них говорить в сенате собственного города или на собраниях всего союза, (10) но даже сами с собой не могли рассудить, чего хотят, что предпочитают. Вот этим-то совершенно растерявшимся людям и были представлены послы. (11) Им дали говорить, первым выступил римский посланец Луций Кальпурний, затем послы царя Аттала, после них – родосцы. (12) Потом слово получили послы Филиппа; последними были выслушаны афиняне, чтобы они могли опровергнуть доводы македонян. Афиняне и обрушились на царя с самыми ожесточенными нападками, ибо никто другой не претерпел от него стольких и столь страшных бед. (13) Таким образом, этот день прошел в нескончаемых посольских речах; с закатом солнца собрание было распущено.

20. (1) На следующий день собрался совет. Когда должностные лица через глашатая, как принято у греков, предложили желающим высказываться, никто не вышел, чтобы говорить. Долго царило молчание, все посматривали друг на друга. (2) Да и немудрено: они и сами с собой так долго обдумывали все сложности и противоречия дела, что их умы как будто оцепенели, а тут еще их совсем сбили с толку: целый день перед ними произносили речи – обе стороны старались их убедить, без конца толкуя о трудностях, связанных и с тем, и с другим решением. (3) Наконец заговорил претор ахейцев Аристен[59]: «Где же, о ахейцы, те душевные порывы, которые на пирушках или просто в тесном кругу доводили вас чуть что не до кулаков, стоило лишь кому-нибудь упомянуть Филиппа и римлян? (4) А теперь, на совете, созванном специально по этому делу, выслушав послов обеих сторон, вы онемели, хотя должностные лица докладывают вам о деле, а глашатай призывает высказываться! (5) Если уж не заботит вас общее благо, так неужели хотя бы пристрастие, склоняющее вас к той или другой стороне, не выжмет из вас ни слова? (6) И ведь нет среди вас такого глупца, который не мог бы понять, что сейчас, пока мы еще ничего не решили, каждому предоставляется случай высказать и разъяснить свои пожелания и предпочтения. Но как только решение будет принято, каждому придется отстаивать его правильность и полезность, пусть даже раньше оно ему и не нравилось». (7) Но и это преторское увещание не только никого не подвигло высказаться – многолюдная, собранная из столь многих городов сходка не ответила ни малейшим шумом или ропотом.

21. (1) Тогда вновь заговорил претор Аристен: «Не скудны вы разумом, вожди ахейские, – не больше, чем даром речи, просто никто не хочет на свой страх подать совет в общем деле. Будь я частным лицом, возможно, и я промолчал бы. Но теперь мне, претору, ясно видно, что следовало или вовсе не назначать совещание с послами, или уж не отпускать их отсюда без ответа. (2) Но как я могу что-либо отвечать без вашего решения? И поскольку никто из вас, приглашенных на этот совет, не хочет или не дерзает высказаться ни в чью пользу, давайте вместо ваших мнений оценим выслушанные вчера речи послов, (3) как если бы это были не своекорыстные требования, а советы, внушенные заботой о нашей выгоде. (4) Римляне, родосцы и Аттал ищут дружбы и союза с нами и считают, что нам следовало бы помочь им в войне, которую они ведут против Филиппа. (5) Царь же напоминает о союзе и клятве, которую мы ему принесли, и то требует, чтобы мы стояли на его стороне, а то говорит, что удовольствуется нашим отказом от участия в войне. (6) Неужто никто не задумался, отчего это тот, кто еще не стал союзником, требует большего, чем тот, кто им уже является? Тут, ахейцы, дело не в скромности Филиппа и не в бесстыдстве римлян: (7) самоуверенность просителей и растет, и убывает сообразно с их успехами. О Филиппе нам не напоминает ничто, кроме его посла, а римский флот стоит в Кенхреях, выставляя напоказ добычу от евбейских городов; мы видим, как консул и его легионы свободно разгуливают по Фокиде и Локриде, и нас разделяет лишь ничтожная полоска моря. (8) Удивительно ли, что посол Филиппа Клеомедонт не слишком настойчиво требует от нас браться за оружие и воевать с римлянами во имя царя? (9) Если бы на основании того же договора и клятвы, святостью которой он нас теперь заклинает, мы бы у него попросили, чтобы Филипп защитил нас от Набиса с лакедемонянами, и от римлян, то он не нашел бы не только гарнизона нам для защиты, но даже слов для ответа. (10) Клянусь, ничуть не больше помог нам тот же Филипп в прошлом году; обещая начать войну против Набиса, он старался выманить нашу молодежь отсюда на Евбею, (11) но, убедившись, что мы ни отряда не посылаем, ни в войну с римлянами ввязываться не хотим, он забыл о том союзе, на который сейчас ссылается, и предоставил Набису с лакедемонянами заниматься разбоем и грабежами. (12) И мне кажется, в речи Клеомедонта не сходятся концы с концами. Он умалял опасность войны с римлянами, утверждая, что ее исход будет таким же, как в предыдущей войне, которую те вели с Филиппом. (13) Так почему же царь издалека просит нашей помощи вместо того, чтобы здесь, на месте, защищать нас, своих давних союзников, сразу и от Набиса, и от римлян? Да что говорить про нас! Ведь царь стерпел взятие Эретрии и Кариста! Снес падение стольких городов Фессалии! Отдал Фокиду и Локриду! (14) А теперь мирится с осадой Элатеи! Почему он ушел из эпирских ущелий? Принуждение ли, страх ли или собственная воля выгнали его из тех неприступных твердынь над рекою Аой? Почему удалился он в глубь своего царства, покинув занятое им ущелье? (15) Если по своей воле оставил Филипп стольких союзников на разграбленье врагам, кто посмеет отрицать, что и союзники могут руководствоваться собственной выгодой? Если из страха, то пусть он и нам простит нашу боязливость. (16) Если же он отступил, побежденный оружием, то неужто, Клеомедонт, мы, ахейцы, сдержим римский натиск, которого не сдержали вы, македоняне? Ты пытаешься убедить нас, будто у римлян в нынешней войне сил и средств не больше, чем раньше, – взглянем, однако, на существо дела: (17) тогда они оказывали этолийцам помощь флотом, а ни полководец в консульском звании, ни консульское войско в боях не участвовали[60]; из союзников Филиппа лишь приморские города пребывали в смятении и страхе, а внутренние области были настолько ограждены от римского оружия, что этолийцы тщетно просили у римлян помощи, когда Филипп опустошал их земли. (18) Однако теперь римляне покончили с Пунической войной, от которой на протяжении шестнадцати лет страдало, можно сказать, самое чрево Италии: и вот уже они не просто посылают помощь воюющим этолийцам, но, сами начав войну, нападают на Македонию сразу и с суши, и с моря. (19) Уже третий консул ведет эту войну с полным напряжением сил. Сульпиций, столкнувшись с царем в самой Македонии, разбил его и обратил в бегство, а богатейшую часть его царства опустошил. (20) Ныне Квинкций выгнал царя из собственного его лагеря – а ведь в руках Филиппа находились эпирские теснины, и он был уверен в их неприступности, в своих укреплениях и войске. Но царь бежал в Фессалию, а консул, преследуя его, захватил царские заставы и союзные ему города почти что у него на глазах.

(21) Допустим, все ложь, что здесь говорил афинский посол о жестокости, алчности и любострастии царя; допустим, нас не касаются преступления, совершенные царем против горних и подземных богов в Аттике, – (22) все это не сравнится с тем, что претерпели жители отдаленных от нас Кеоса и Абидоса. Давайте, если хотите, забудем и о наших собственных ранах, (23) об убийствах и грабежах, учиненных царем в Мессене – в сердце Пелопоннеса, о гостеприимце царя в Кипариссии Харителе, убитом прямо на пиру, вопреки всем божеским и людским правам[61] и обычаям, об Аратах из Сикиона, отце и сыне, умерщвленных царем. А ведь он несчастного старца отцом величал! (24) У сына же похоти ради увез жену в Македонию![62] Не будем вспоминать прочие надругательства над девами и матронами. (25) Допустим, что мы имеем дело и не с Филиппом, чьей жестокости вы так боитесь, что все онемели. Ведь какая еще может быть причина для молчанья у созванных на совет? Предположим теперь, что мы обсуждаем свои дела с Антигоном, кротчайшим и справедливейшим царем, оказавшим нам всем множество услуг[63]: неужто он потребовал бы от нас делать невыполнимое?

(26) Пелопоннес есть полуостров, лишь узким перешейком Истма[64] связанный с континентом; ни для чего он не открыт и не удобен в такой степени, как для морской войны. (27) Если сто крытых судов, да пятьдесят более легких открытых, да тридцать исских ладей начнут разорять приморские области и нападать на беззащитные города побережья, то мы, понятно, спасемся в городах, лежащих внутри страны, – как будто война, проникшая вглубь, не сжигает уже наши недра! (28) Когда Набис с лакедемонянами будет теснить нас с суши, а римский флот с моря, – откуда тогда взывать мне к союзнической помощи царя и македонской защите? Может быть, мы сами, своими силами будем оборонять осажденные города от римского врага? То-то мы хорошо отстояли Димы в прошлой войне[65]! (29) Разве мало мы видим чужих несчастий, чтобы умножать их еще и своим примером? (30) Римляне по своей воле ищут нашей дружбы – не вздумайте пренебречь тем, чего вам самим следует желать и к чему всеми силами нужно стремиться. (31) Уж не думается ли вам, что они от страха прибегают к союзу с вами, что, застигнутые в чужой стране, желают укрыться под сенью вашего покровительства, дабы их принимали в ваших гаванях и снабжали вашим продовольствием? (32) В их распоряжении море; в какие бы земли они ни приходили, все тотчас подчиняется их власти: того, о чем они просят, им по плечу добиться и силой. Только из сострадания они не позволяют вам совершить непоправимое. (33) Ибо то, что Клеомедонт представлял вам как умеренный и самый безопасный путь – оставаться в бездействии и не браться за оружие, – это в действительности не средний и вообще не путь. (34) Не говоря уж о том, что нам все равно нужно либо принять, либо отвергнуть союз с римлянами – чем, как не добычей победителя, станем мы, не заручившись нигде надежной поддержкой и ожидая исхода дела, рассчитывая присоединить свое решение к решению судьбы? (35) Не пренебрегайте тем, что вам предложили по доброй воле, но о чем следовало молить всех богов. Сегодня вам позволено сделать выбор, но не всегда это будет так. Не часто и не долго будет у вас такая возможность. (36) Уже давно вы более хотите, чем смеете освободить себя от Филиппа. А теперь вам не нужно терпеть ни трудов, ни опасностей: те, кто вернет вам свободу, приплыли из-за моря с большим флотом и войском. (37) Если вы отвергнете этих союзников, значит, вы лишились рассудка, ибо не миновать вам встретиться с римлянами, если не как с соратниками, то как с врагами».

22. (1) После речи претора поднялся шум. Одни ее одобряли, другие сурово бранили одобряющих, (2) и уже не только отдельные люди, но и целые города спорили между собой; должностные лица союза – их называют «дамиурги» и избирают числом десять человек[66] – тоже вступили в перепалку ничуть не менее горячую, чем толпа. (3) Пятеро говорили, что они внесут предложение о союзе с римлянами и поставят его на голосование; пятеро других утверждали, что закон запрещает должностным лицам ставить на голосование, а собранию принимать решение против союза с Филиппом. Так в перебранках прошел еще один день. (4) Последний, третий, день остался собранию для принятия законного решения. К этому времени страсти накалились до того, что отцы с трудом удерживались от расправы над сыновьями. (5) У пелленца Писия был сын дамиург по имени Мемнон, из тех, что противились принятию решения и опросу мнений. (6) Писий долго умолял сына, чтобы тот позволил ахейцам позаботиться об общем благе и своим упрямством не толкал к гибели целый народ. (7) Когда мольбы не подействовали, он поклялся, что будет считать его не сыном, а врагом и убьет собственной рукой. (8) Этим отец добился того, что на следующий день сын присоединился к тем, кто стоял за голосование. Поскольку они оказались в большинстве, а почти все города не колеблясь одобряли предложение и открыто заявляли, какое решение они примут, (9) то жители Дим, мегалополитанцы и некоторые из аргосцев, прежде чем было принято решение, поднялись и покинули собрание, чему никто не удивился и не попенял. (10) Дело в том, что мегалополитанцы еще на памяти их дедов[67] были изгнаны с родины лакедемонянами; вернул же их обратно Антигон. Димы были недавно захвачены и разграблены римским войском, а Филипп приказал выкупить их жителей, где бы они ни томились в рабстве, и вернул им не только свободу, но и родину. (11) Аргосцы же помимо того, что верили, будто от них ведут свой род македонские цари, в большинстве своем к тому же были связаны с Филиппом узами гостеприимства и семейной дружбы. (12) Потому-то все они и покинули собрание, которое склонялось к решению о союзе с римлянами. Поскольку на них лежал долг за столь великие и недавние благодеяния, им простили этот уход.

23. (1) Остальные общины ахейцев, когда началось голосование, срочным декретом утвердили союз с Атталом и родосцами. (2) Союз с римлянами не мог быть утвержден без согласия народа римского[68], и его отложили до того времени, когда появится возможность отправить послов в Рим. (3) Пока что постановили отрядить трех послов к Луцию Квинкцию, а все ахейское войско двинуть к Коринфу, поскольку Квинкций, захватив Кенхреи, осаждал уже и сам город[69].

(4) Ахейцы расположились лагерем подле тех ворот, что ведут к Сикиону; римляне осаждали часть города, обращенную к Кенхреям; Аттал перевел войско через Истм и вел осаду со стороны Лехея – гавани у другого моря[70]. Сперва они вели дело медленно, надеясь, что внутри города начнется распря между горожанами и царским гарнизоном. (5) Но там, напротив, все были одушевлены единым порывом: македоняне защищали Коринф так, будто это была и их родина, а коринфяне принимали власть начальника гарнизона Андросфена, словно он был их согражданином, избранным на должность голосованием. (6) Поэтому союзникам оставалось надеяться на силу, на оружие, на осадные сооружения. Со всех сторон к стенам были подведены насыпи, хотя подходить туда было нелегко. (7) С той стороны, откуда вели осаду римляне, таран разрушил часть стены; поскольку это место оказалось не защищенным укреплениями, македоняне бросились туда, чтобы оборонить его оружием, – между ними и римлянами вспыхнула ожесточенная битва. (8) И сначала благодаря численному перевесу они с легкостью отбросили римлян, но затем, когда подоспели подкрепления от ахейцев и Аттала, силы сторон сравнялись, и стало ясно, что союзники легко оттеснят отсюда македонян и греков. (9) Там было великое множество италийских перебежчиков; частью из войска Ганнибала – они пошли за Филиппом, страшась наказания от римлян, – частью же из моряков: те, что недавно бежали из флота и перешли к врагу в надежде на более почетный род службы[71]. В случае победы римлян им не оставалось надежды на спасение, но отчаяние воспламеняло в них скорее ярость, чем храбрость. (10). Напротив Сикиона есть выдающийся в море мыс, это мыс Юноны, которую называют Акрея[72]. Расстояние оттуда до Коринфа – почти семь миль[73]. (11) Царский префект Филокл привел туда через Беотию тысячу пятьсот воинов. Наготове были посланные из Коринфа ладьи, которые, приняв это войско, перевезли его в Лехей. (12) Аттал предложил сжечь осадные сооружения и немедленно прекратить осаду; упорнее настаивал на своем замысле Квинкций, но и он, увидев царские передовые части перед всеми воротами, понял, что не сможет выдержать натиск врага в случае вылазки, и согласился с предложением Аттала. (13) Итак, предприятие оказалось тщетным: отпустив ахейцев, союзники вернулись на корабли. Аттал отправился в Пирей, а римляне – на Коркиру.

24. (1) Пока флот был занят всем этим[74], консул разбил лагерь в Фокиде у Элатеи. Сперва он попытался решить дело, вступив в переговоры со старейшинами элатейцев, (2) и лишь когда получил ответ, что от них ничего не зависит и что царские воины многочисленнее и сильней горожан, он напал на город сразу со всех сторон, с оружием и осадными приспособлениями. (3) К стене подведен был таран – когда с ужасным шумом и грохотом рухнула стена между двумя башнями, римская когорта немедленно ринулась в открывшийся проход. (4) Покинув свои посты, македоняне из всех частей города бросились к тому месту, где наступал неприятель. (5) Римляне тем временем перелезали через обрушившуюся стену, а к другим приставляли лестницы. И пока взоры и внимание защитников были обращены в одну сторону, во многих местах вооруженные воины, вскарабкавшись по лестницам, захватили стену и перебрались в город. (6) Услыхав шум, враги в страхе покинули место, которое обороняли сомкнутым строем, и все бежали в крепость. За ними туда последовала толпа безоружных. (7) Так консул овладел городом. Разграбив его, он послал в крепость вестников, которые обещали царским воинам жизнь, если те согласятся уйти безоружными, а элатейцам свободу. Соглашение было заключено, и консул через несколько дней занял крепость.

25. (1) В остальном же, с прибытием в Ахайю царского префекта Филокла не только Коринф был освобожден от осады, но и Аргос ему предался. Зачинщиками тут выступили некоторые из знати, разузнав сперва настроения черни. (2) У аргосцев был обычай, чтобы в первый день народных собраний преторы возглашали имена Юпитера, Аполлона и Геракла как бы для доброго предзнаменования. Позднее закон добавил к этому перечню имя царя Филиппа. (3) Но коль скоро уже был заключен союз с римлянами, глашатай на сей раз его не помянул. (4) Из-за этого в толпе сначала поднялся ропот, а потом стали выкрикивать имя Филиппа и требовать узаконенной почести. Наконец царское имя было возглашено при всеобщем одобрении. (5) Полагаясь на это изъявление чувств, Филокла призвали в город – ночью он захватил холм, над ним господствующий (эту крепость называют Лариса), и расположил там гарнизон. На рассвете он в полной боевой готовности начал спускаться к форуму, который находится у подножия крепости. Навстречу ему вышел отряд, построенный к сражению. (6) То был недавно поставленный ахейский гарнизон – около пятисот юношей из всех городов. Командовал им Энесидем из Дим. (7) Царский префект послал к ним вестника с повелением уйти из города: ведь сил у них не хватит даже на одних горожан, сочувствующих македонянам, а ведь к ним присоединились и сами македоняне, против коих не устояли даже римляне под Коринфом. Сначала этот приказ не стронул с места ни командира, ни воинов, (8) но вскоре они увидели, как с другой стороны приближается большой отряд вооруженных аргосцев. Однако было ясно, что, даже понимая неизбежность гибели, они приняли бы любую участь, будь предводитель их более упрям. (9) Но чтобы вместе с городом не был потерян и цвет ахейского юношества, Энесидем договорился с Филоклом, что им будет разрешено уйти. Сам же он не ушел, а с немногими преданными ему людьми[75] остался с оружием в руках там, где стоял. (10) Филокл послал узнать, чего он хочет. Тот стоял недвижимо, выставив перед собой щит. Ему вверена оборона города, и он умрет с оружием в руках – таков был ответ. Тогда фракийцы по приказу префекта, метнув свои копья, убили всех. (11) Итак, даже после заключения союза между ахейцами и римлянами два знаменитейших города, Аргос и Коринф, оставались во власти царя. (12). Вот какие деяния совершили этим летом римляне в Греции на суше и на море.

26. (1) В Галлии консул Секст Элий не совершил ничего, достойного упоминания. (2) У него в провинции находились две армии – одну он, вопреки предписанию, не распускал (раньше ею командовал проконсул Луций Корнелий, но сам консул поставил во главе ее претора Гая Гельвия); вторую же привел в провинцию Элий[76]. (3) Почти весь год он побуждал кремонцев и плацентийцев вернуться в колонии, откуда они разбежались из-за бедствий войны.

(4) Если Галлия в тот год вопреки ожиданиям оставалась спокойна, то около Города чуть не вспыхнул мятеж рабов. (5) Карфагенских заложников содержали под стражей в Сетии[77]. Поскольку то были дети знатных людей, вместе с ними там было множество рабов. (6) Их число увеличивалось еще и оттого, что сами сетийцы скупили немало рабов того же племени из добычи недавней африканской войны. (7) Они составили заговор, и сперва отправили кого-то из своих к тем, которые находились в полях вокруг Сетии, а затем в округу Норбы и Цирцей – подстрекать рабов. Когда все уже было готово, они решили напасть на народ, как только тот отвлечется на зрелище во время игр, которые должны были состояться в Сетии в скором времени. (8) Думая внезапным мятежом и резней захватить Сетию, они намеревались затем овладеть Норбой и Цирцеями[78]. Об этом чудовищном замысле донесли в Рим, городскому претору Луцию Корнелию Лентулу[79]: (9) затемно к нему явились двое рабов и по порядку изложили все, что произошло и что было замыслено. (10) Приказав сторожить их в его доме, претор собрал сенат и поведал о том, что узнал от доносчиков. Получив приказ расследовать и подавить этот заговор, (11) он отправился в путь с пятью легатами. Всех, кого встречал по дороге, он заставлял принести присягу и с оружием следовать за ним. (12) И с этим наскоро собранным войском он прибыл в Сетию, имея при себе две тысячи человек, из которых никто не знал, куда он направляется. (13) Там зачинщики заговора были немедленно схвачены, а рабы бросились бежать из города. Затем по полям были разосланы люди выслеживать беглецов. (14) Вот какую великую службу сослужили два раба-доносчика и один свободный. Сенаторы повелели даровать ему сто тысяч тяжелых ассов, а рабам по двадцать пять тысяч и свободу; а цену их господам выплатили из казны. (15) Через некоторое время было получено известие, что рабы из прежних участников того же заговора собираются занять Пренесту[80]. (16) Отправившись туда, претор Луций Корнелий казнил почти пятьсот человек, виновных в этом замысле. Граждане опасались, что все подстроено пунийскими заложниками и пленными. (17) Поэтому в Риме по всем кварталам выставили охрану, а проверять караулы было приказано младшим должностным лицам; триумвиры тюремной каменоломни[81] получили приказ усилить охрану; (18) претор разослал по латинским городам письмо, чтобы заложники содержались под стражей в частных домах и им бы не дозволяли появляться в общественных местах, а пленники имели бы на себе оковы не легче десяти фунтов и содержались бы под стражей непременно в городских тюрьмах.

27. (1) В том же году [198 г.] послы от царя Аттала возложили на Капитолии золотой венок в двести сорок шесть фунтов и принесли сенату благодарность, так как Антиох, уважая заступничество римских послов, вывел войско из пределов царства Аттала.

(2) Этим же летом к войску, которое было в Греции, было послано от царя Масиниссы двести всадников, десять слонов и двести тысяч модиев[82] пшеницы. С Сицилии и Сардинии также было послано много продовольствия и одежды для войска. (3) Сицилией управлял Марк Марцелл, Сардинией – Марк Порций Катон, муж благочестивый и беспорочный, но выказавший сугубую суровость в пресечении ростовщичества: (4) ростовщики с острова были изгнаны, а расходы, которые обычно несли союзники на содержание преторов, сокращены или отменены.

(5) Консул Секст Элий, вернувшись из Галлии в Рим для проведения выборов, объявил консулами Гая Корнелия Цетега и Квинта Минуция Руфа. (6). Через два дня состоялись выборы преторов: в тот год впервые было избрано шесть преторов, ибо число провинций росло и держава расширялась[83]. (7) Выбраны же были следующие: Луций Манлий Вольсон, Гай Семпроний Тудитан, Марк Сергий Сил, Марк Гельвий, Марк Минуций Руф, Луций Атилий. Из них Семпроний и Гельвий были перед тем плебейскими эдилами. (8) Курульными эдилами выбрали Квинта Минуция Терма и Тиберия Семпрония Лонга. Римские игры в этом году повторялись четырежды.

28. (1) В консульство Гая Корнелия и Квинта Минуция [197 г.] прежде всего был рассмотрен вопрос о консульских и преторских провинциях. Сперва было покончено дело с преторами, поскольку здесь смогли обойтись жеребьевкой[84]. (2) Городские судебные дела достались Сергию, дела чужеземцев – Минуцию. Сардиния выпала Атилию, Сицилия – Манлию, Ближняя Испания – Семпронию, а Дальняя – Гельвию. (3) Но когда консулы приготовились метать жребий об Италии и Македонии, этому воспротивились народные трибуны Луций Оппий и Квинт Фульвий; они говорили, что Македония – провинция далекая (4) и до того дня ничто не оказывалось такой помехой войне, как отозвание прежнего консула, когда он только-только приступал к делу и как раз начинал вести боевые действия. (5) Ведь уже четвертый год, как объявлена война Македонии, но Сульпиций потратил большую часть года на поиски царя и его войска; Виллий был отозван, не доведя ничего до конца, как раз когда столкнулся с врагом; (6) Квинкция большую часть года удерживали в Риме священные обязанности[85], и тем не менее он взялся за дело так, что наверняка мог бы довести войну до конца, появись он в провинции раньше или наступи зима позже. (7) И теперь, придя на зимние квартиры, он, говорят, так усердно готовится к войне, что, по всей видимости, завершит ее ближайшим летом, если ему не помешает преемник. (8) Подобными речами народные трибуны добились того, что консулы заявили о своей готовности предоставить решение сенату, если то же самое сделают и трибуны. Поскольку и та и другая сторона согласились на свободное обсуждение, сенаторы постановили отдать провинцию Италию обоим консулам, (9) а Титу Квинкцию продлить власть до прибытия преемника, назначенного сенатом; каждому консулу было назначено по два легиона, с тем чтобы они вели войну с предальпийскими галлами, отложившимися от римского народа. (10) Квинкцию в Македонию решили послать подкрепления: шесть тысяч пехоты, триста всадников, три тысячи моряков. (11) Начальствование над флотом было поручено тому же Луцию Квинкцию Фламинину, который им и прежде командовал. Преторам в обе Испании было назначено по восемь тысяч пехоты из числа союзников и латинов, а также по четыреста конников, чтобы отпустить оттуда старослужащих воинов; преторам было также приказано разграничить дальнюю и ближнюю провинции; (12) в Македонию дополнительно назначили легатами Публия Сульпиция и Публия Виллия, которые в прежние годы были в этой провинции консулами.

29. (1) Прежде чем консулы и преторы отправились бы в провинции, следовало искупить знамения, поскольку в Риме молния поразила храмы Вулкана и Суммана[86], а во Фрегеллах – стену и ворота; во Фрузиноне посреди ночи воссиял свет; (2) в Эфуле родился двухголовый ягненок о пяти ногах; в Формиях два волка вошли в город и растерзали несколько прохожих, а в Риме волк проник не просто в город, но даже на Капитолий.

(3) Народный трибун Гай Атиний внес предложение о выводе пяти колоний на морское побережье: двух в устья рек Вултурна и Литерна, одной в Путеолы, одной в Салернскую крепость; (4) к ним был добавлен Буксент[87]. В каждую колонию было приказано отправить по триста семей. Триумвирами, которым предстояло заниматься выведением колоний, были назначены Марк Сервилий Гемин, Квинт Минуций Терм и Тиберий Семпроний Лонг с полномочиями на три года.

(5) Когда был произведен набор и завершены другие дела, божественные и человеческие, в которых обязаны участвовать оба консула[88], они отправились в Галлию. (6) Корнелий двинулся прямой дорогой[89] на инсубров, которые, объединившись с ценоманами, пребывали в боевой готовности. Квинт Минуций, отклонившись влево, пошел по Италии к Нижнему морю[90]; выведя войско к Генуе, он начал войну с лигурийцами. (7) Два лигурийских города, Кластидий и Литубий, а также две общины того же племени, Келаты и Кердекиаты, сдались ему. Таким образом, вся страна по сю сторону Пада, за исключением галльских бойев и лигурийских ильватов, оказалась под властью римлян[91]. (8) Говорили, что сдалось пятнадцать городов с населением двадцать тысяч человек. Затем консул повел легионы в землю бойев.

30. (1) Незадолго до этого войско бойев перешло Пад и соединилось с инсубрами и ценоманами, (2) поскольку они сочли, что раз консулы будут действовать, соединив легионы, то и им следует объединить силы. (3) Когда же пришла весть, что один из консулов сжигает поля бойев, немедленно пошли распри: бойи требовали, чтобы все помогали попавшим в беду, а инсубры отказывались оставить свою землю. (4) Итак, силы разделились: в то время как бойи поспешили на защиту своих полей, инсубры с ценоманами остались на берегу реки Минций. (5) Консул Корнелий разбил лагерь на той же реке, двумя милями ниже по течению. (6) Отправив оттуда посланцев в селения ценоманов и в Бриксию[92], главный город этого племени, он узнал, что молодежь вооружилась, не получив одобрение старейшин, и что ценоманы присоединились к мятежу инсубров не по решению общины. (7) Тогда консул вызвал к себе вождей и начал убеждать их и настаивать, чтобы ценоманы отложились от инсубров и, подняв знамена, либо вернулись домой, либо перешли на сторону римлян. (8) Но этого добиться он и не смог; консулу были лишь даны заверения в том, что во время сражения ценоманы или будут бездействовать, или, если представится случай, помогут римлянам.

(9) Инсубры не знали об этом уговоре, но как-то почувствовали, что их союзники ненадежны. Поэтому, когда стали выстраиваться к бою, инсубры решили не поручать ценоманам ни того, ни другого крыла, чтобы их коварство, буде они отступят, не погубило всего дела, и расположили их в запасе, за своими боевыми порядками. (10) Перед сражением консул дал обет, что возведет храм Юноне Спасительнице[93], если в этот день враги будут разбиты и обращены в бегство. Тут воины подняли крик, что они порадеют о выполнении консульского обета – и ударили на врага. (11) Инсубры не выдержали первого же столкновения. Некоторые утверждают, что и ценоманы в разгар сражения вдруг напали на инсубров с тыла, удвоив смятение. В окружении было перебито тридцать пять тысяч врагов, а две с половиной тысячи захвачено живыми, (12) среди них вождь пунийцев Гамилькар[94], который послужил причиной этой войны. Было взято сто тридцать боевых знамен и свыше двухсот повозок. (13) Многие галльские города, которые последовали за инсубрами в их мятеже, сдались римлянам.

31. (1) Консул Минуций сперва обошел все пределы бойев, сея кругом разорение, но затем, когда их войско, покинув инсубров, вернулось для защиты родных очагов, он вернулся в лагерь, намереваясь встретиться с врагом в открытом сражении. (2) Бойи также готовы были бы драться, если бы весть о разгроме инсубров не сломила их дух. Бросив лагерь и полководца, бойи рассыпались по селениям; каждый теперь собирался защищать свое имущество, а это заставляло и противника изменить способ ведения войны. (3) Отчаявшись решить дело одним сражением, консул вновь начал разорять поля, жечь дома и захватывать поселки. (4) В эти же дни был сожжен Кластидий. Оттуда Минуций повел легионы к лигурийцам-ильватам, которые одни еще не покорились. (5) Но, услышав, что инсубры разбиты в сражении, а бойи так напуганы, что не отважились на решительное сражение, – сдалось и это племя. (6) Письма от обоих консулов о счастливом исходе дел в Галлии пришли в Рим почти одновременно. Городской претор Марк Сергий прочитал их сначала в сенате, а потом, с одобрения отцов-сенаторов, – народу. Были назначены четырехдневные молебствия.

32. (1) К этому времени уже наступила зима[95]. Когда Тит Квинкций, захватив Элатею[96], расположился на зимних квартирах в Фокиде и Локриде, возникла распря в Опунте[97]. (2) Одна сторона призывала этолийцев, которые были ближе, другая – римлян. (3) Этолийцы подоспели первыми, однако состоятельные горожане, закрыв перед ними ворота и послав вестника к римскому полководцу, удерживали город до его прибытия. (4) Но городская крепость охранялась царским гарнизоном, и ни угрозы опунтцев, ни величие римского командующего не могли заставить его уйти оттуда. (5) С осадой крепости дело замедлилось, поскольку от царя прибыл посланец с просьбой назначить место и время для переговоров. (6) Квинкций, хотя и неохотно, согласился на предложение царя, и не то чтобы он не желал выглядеть человеком, который сам – где силой оружия, где переговорами – довел до конца войну; (7) но ведь он еще даже не знал, будет ли прислан на смену ему один из новых консулов, или же ему будут продлены полномочия (добиваться чего всеми силами он поручил своим друзьям и близким). (8) Однако такие переговоры казались ему выгодными, поскольку давали возможность повернуть дело и к войне (если он останется командующим), и к миру (если будет отозван). (9) Было выбрано место на берегу Малийского залива возле Никеи. Царь прибыл туда от Деметриады с пятью ладьями и одним военным кораблем. (10) С ним были знатные македоняне и ахейский изгнанник, знаменитый Киклиад. (11) С римским командующим были царь Аминандр, Дионисодор, посланник Аттала, Агесимброт, начальник родосского флота, Феней, вождь этолийцев, и двое ахейцев, Аристен и Ксенофонт. (12) Вместе с ними римлянин вышел к самой кромке берега, в то время как царь появился на носу стоявшего на якоре судна. (13) «Удобнее было бы, – сказал Квинкций, – если бы ты сошел на землю. Тогда бы мы и говорили, и слушали друг друга, стоя лицом к лицу». Царь отказался это сделать. «Да кого же ты боишься?» – спросил Квинкций, (14) на что тот с царским высокомерием ответил: «Я-то никого не боюсь, разве что бессмертных богов. Но не всем я доверяю из тех, кого вижу вокруг тебя, и менее всего этолийцам». – (15) «Переговоры с врагом равно опасны для всех, если стороны друг другу не доверяют», – сказал римлянин. (16) «Однако, Квинкций, коль свершится клятвопреступление, то неравной наградой за вероломство будут Филипп и Феней, – произнес царь.– Ведь македонянам подыскать на мое место царя было бы труднее, чем этолийцам другого претора».

33. (1) Затем наступило молчание, ибо римлянин считал, что первым следует говорить просившему о переговорах, а царь – что первое слово принадлежит тому, кто диктует условия мира, а не тому, кто их принимает. (2) Тогда заговорил римлянин: его речь, сказал он, будет проста, он ведь лишь перечислит те условия, без которых мирный договор невозможен. (3) Царь должен вывести гарнизоны из всех греческих городов; выдать союзникам римского народа пленных и перебежчиков; возвратить римлянам те области Иллирика, которые царь захватил после заключения Эпирского мира[98]; (4) вернуть царю Египта Птолемею города, захваченные после смерти Птолемея Филопатора[99]. Таковы условия его собственные и римского народа, однако справедливо будет выслушать также и требования союзников. (5) Посол царя Аттала просил вернуть корабли и пленных, захваченных в морской битве у Хиоса, а также восстановить в целости Никефорий[100] и храм Венеры, которые Филипп разграбил и разорил. (6) Родосцы требовали назад Перею – это область на суше напротив Родоса, издревле находившаяся под их властью[101]; еще они настаивали на выводе гарнизонов из Иаса, Баргилий, Еврома, а на Геллеспонте из Сеста и Абидоса; (7) кроме того, они хотели, чтобы византийцам был на прежних правах возвращен Перинф и чтобы были освобождены все торговые города и гавани Азии. (8) Ахейцы требовали назад Коринф и Аргос; претор этолийцев Феней настаивал на том же, на чем и римляне: чтобы была освобождена Греция, а этолийцам возвращены города, некогда подчинявшиеся их законам и власти[102]. (9) Тут его речь подхватил знатный этолиец Александр, слывший среди них краснобаем. (10) Он заявил, что уже давно молчит, но не потому, чтобы полагал эти переговоры ведущими к чему бы то ни было, а лишь из нежелания прерывать кого-нибудь из союзников; Филипп ведь никогда ни о мире честно не договаривался, ни войн по-настоящему доблестно не ведет. (11) При переговорах он строит козни и ловчит, а на войне не встречается с врагом в открытом поле и не бьется лицом к лицу, но, убегая, жжет и грабит города, а, побежденный, истребляет добычу победителей. (12) Нет, не таковы были древние цари македонские, у них было в обычае воевать в строю, города же по возможности щадить, чтобы держава македонян становилась богаче. (13) Что толку уничтожать то, из-за чего и ведется война? Ведь тот, кто это делает, не оставляет себе самому ничего, кроме самой войны. (14) В прошлом году Филипп разорил больше союзнических фессалийских городов, чем все враги, когда-либо бывшие у Фессалии. (15) Да и у этолийцев он больше отнял, когда был их союзником, чем когда воевал с ними. Он захватил Лисимахию[103], выгнав оттуда претора и этолийский гарнизон. (16) И подвластный ему город Киос[104] он тоже разграбил и разорил дочиста. Столь же вероломно захватил он Фивы Фтиотийские[105], Эхин, Ларису, Фарсал.

34. (1) Распаленный речью Александра, Филипп приказал передвинуть корабль поближе к берегу, чтобы его было слышно. (2) Когда начал он говорить, особенно нападая на этолийцев, его резко прервал Феней, заявивший, что дело не в речах: следует либо побеждать в войне, либо подчиняться более сильному. (3) «Ну, это-то ясно и слепому», – ответил Филипп, труня над Фенеевыми больными глазами, – от природы он был насмешливее, чем это пристало царю, и не упускал случая позабавиться даже в серьезном деле. (4) Затем он с негодованием заговорил о том, что этолийцы, как и римляне, требуют, чтобы он ушел из Греции, а сами даже не могут сказать, каковы ее, Греции, границы. Ибо даже в самой Этолии земли агреев, аподотов и амфилохийцев, составляющие ее очень большую часть, не принадлежат к Греции[106]. (5) «Вот этолийцы жалуются, – продолжил Филипп, – что я не стал щадить их союзников. Справедливо ли это, если у них самих древний обычай, разрешавший молодежи воевать (правда, без согласия государства) против собственных их союзников, приобрел силу закона? Разве не случается сплошь и рядом, что в каком-нибудь сражении обе воюющие стороны пользуются помощью этолийских отрядов? (6) И Киос я не захватил, но лишь помог Прусию[107], своему союзнику и другу, в его осаде. И Лисимахию я от фракийцев спас, но навязанная мне нынешняя война отвлекла меня от защиты этого города, и теперь им владеют фракийцы. (7) Таков мой ответ этолийцам. Атталу же и родосцам я по справедливости ничего не должен: ведь это их вожди начали войну, а не я. (8) Впрочем, из уважения к римлянам я верну родосцам Перею, а Атталу – корабли с пленными, какие удастся разыскать. (9) А что касается требований о восстановлении Никефория и храма Венеры, то ответ у меня один: (10) поскольку нету другого способа восстановить срубленный лес или рощу, то расходы и заботу о посадках я уж возьму на себя, коль скоро царям вздумалось договариваться и о таких вещах». (11) А в конце речи он обрушился на ахейцев: начав с Антигона, он затем перечислил и свои заслуги перед их племенем, велел прочитать их о нем постановления, в которых собраны были все божеские и человеческие почести. (12) Наконец был прочтен их самый последний декрет, в котором объявлялось об отложении от царя. Резко порицая ахейцев за клятвопреступление, (13) он все же обещал вернуть им Аргос, а относительно Коринфа, сказал он, ему предстоит рассудить с римским командующим, а заодно и узнать, должен ли, по мнению римлян, он, Филипп, уйти из тех городов, которые захватил сам и которыми владеет по праву войны, или даже из тех, которые получил от своих предков.

35. (1) Ахейцы и этолийцы приготовились ответить на это, но поскольку солнце уже заходило, переговоры были отложены на следующий день, и Филипп вернулся на стоянку, с которой приплыл, а римляне и союзники – в лагерь. (2) На другой день Квинкций в условленное время прибыл к Никее, ибо именно это место было ими оговорено. Но в течение нескольких часов не появлялся ни сам Филипп, ни вестник от него. Когда уже совсем отчаялись его дождаться, внезапно появились корабли. (3) Царь объяснил, что ему были предъявлены столь суровые и постыдные условия, что он не знал, как быть, и потратил на обдумывание целый день. (4) Однако все сочли, что он умышленно затянул дело до вечера, чтобы у ахейцев и этолийцев не оставалось времени для ответа. (5) Это мнение укрепил и сам царь, попросив, чтобы ему было дозволено переговорить с самим римским командующим без посторонних: чем тратить время в препирательствах, лучше как-нибудь завершить дело. (6) Сперва предложения не приняли, дабы не казалось, что союзники устранены от переговоров. (7) Но поскольку Филипп продолжал настаивать, то остальные по общему решению удалились, а римский командующий с военным трибуном Аппием Клавдием подошел к кромке берега. (8) Царь с теми двумя, кто сопровождал его накануне, сошел на землю. Там они некоторое время беседовали с глазу на глаз. Что Филипп сообщил об этом разговоре своим – неизвестно; (9) Квинкций же доложил союзникам, что царь уступает римлянам все побережье Иллирика, возвращает перебежчиков и пленных, какие найдутся; Атталу – корабли и захваченных с ними моряков; (10) родосцам он вернет область, называемую Переей, но Иаса и Баргилий не уступит; (11) этолийцам возвратит Фарсал и Ларису, но Фив не отдаст; ахейцам же уступит не только Аргос, но и Коринф. (12) Такое решение царя о том, что именно он уступит, а что нет, не понравилось союзникам. При этих условиях они больше потеряли бы, чем выиграли. (13) Союзники считали, что причины войн не будут устранены, пока царь не уберет из Греции все гарнизоны.

36. (1) Так, перебивая друг друга, восклицали все союзники, и крики их донеслись даже до Филиппа, стоявшего в отдалении. (2) Тогда он попросил у Квинкция отложить все на следующий день: завтра он уже наверняка либо сам убедит остальных, либо даст убедить себя. Для переговоров был выбран берег у Трония[108]. (3) Все сошлись туда вовремя. Филипп сначала принялся умолять и Квинкция, и всех присутствующих не лишать себя надежды на мир, (4) а затем попросил дать ему время, чтобы он мог отправить послов в Рим, к сенату: он примет мирный договор или на условиях, о которых шла речь, или на любых других, какие предложит сенат. (5) Остальным это отнюдь не понравилось: они усмотрели здесь лишь стремление промедлить и выиграть время для стягивания сил. (6) Но Квинкций возразил, что такое сомнение было бы справедливо, будь теперь лето и время военных действий, а сейчас стоит зима, и они ничего не теряют, назначив срок для отправки послов; (7) притом сенату все равно предстояло бы рассматривать и утверждать любой договор, который они заключили бы с царем, а тут можно выяснить мнение сената, пока зима и так предоставляет необходимый для этого перерыв в войне.

(8) С этим согласились и остальные предводители союзников. Было объявлено перемирие на два месяца; союзники решили, что каждый из них сам отправит послов к сенату для разъяснений, чтобы коварный царь не ввел сенат в заблуждение. (9) К соглашению о перемирии было сделано добавление, что царские гарнизоны должны уйти из Фокиды и Локриды немедленно. (10) Сам Квинкций для придания посольству веса отрядил вместе с союзническими послами афаманского царя Аминандра, а также Квинта Фабия (он был сыном сестры жены Квинкция), Квинта Фульвия и Аппия Клавдия.

37. (1) По прибытии в Рим первыми были заслушаны послы союзников, а не царя. Почти вся речь их была посвящена нападкам на Филиппа, (2) но более всего они произвели впечатление на сенат, объясняя расположение суши и моря в этой области, (3) дабы для всех сделалось очевидным, что Греция не может быть свободна, покуда царь удерживает Деметриаду в Фессалии, Халкиду на Евбее, Коринф в Ахайе; (4) сам Филипп более всерьез, чем в шутку, называет их оковами Греции. (5) Затем впустили посланцев царя. Когда они было завели длинную речь, их прервали коротким вопросом, собирается ли Филипп уйти из этих трех городов; тут они заявили, что по поводу этих именно городов у них нет полномочий, – тем речь и закончилась. Так царские представители отосланы были без соглашения о мире, а Квинкцию была предоставлена свобода действий в вопросах мира и войны. (6) Сам же он, вполне убедившись, что сенату война не прискучила, отказался в дальнейшем от переговоров с Филиппом и объявил, что примет только такое посольство, которое возвестит о готовности царя уйти из всей Греции. Квинкций жаждал не мира, но победы.

38. (1) Царь, понимая, что спор придется решать оружием и что ему надлежит отовсюду стягивать силы, всего более беспокоился за удаленные от него ахейские города, причем за Аргос больше, чем за Коринф. (2) И он почел за благо передать их лакедемонскому тирану Набису как бы на сохранение, с тем, чтобы в случае царской победы тот вернул их, в противном же случае оставил себе. Царь написал Филоклу, который начальствовал над Коринфом и Аргосом, чтобы тот договорился с тираном. (3) Помимо того что и сама эта передача являлась подарком, Филокл добавил, что царь готов соединить браком своих дочерей с сыновьями Набиса в залог его будущей дружбы с тираном. (4) Сначала тот отказывался взять город иначе, как по приглашению самих аргосцев, если они решат призвать его на помощь. (5) Но затем, когда он узнал, что горожане на многолюдной сходке не только отвергли, но и прокляли имя тирана, это показалось ему подходящим поводом для того, чтобы их обобрать. Он велел Филоклу передать ему город, когда тот пожелает. (6) Ночью тиран тайно от всех был впущен в Аргос; на рассвете он овладел всеми господствующими позициями и запер ворота. (7) Лишь немногим из числа знати в первый миг замешательства удалось выскользнуть из города. В их отсутствие имущество их было разграблено. У оставшихся же отняли золото и серебро, а также потребовали от них очень больших денег. (8) Те, кто незамедлительно выплатил требуемое, были отпущены без глумления и истязаний; заподозренные же в утайке или сокрытии чего-либо, подвергались, подобно рабам, истязаниям и пыткам. (9) Собрав затем сходку, Набис обнародовал два законопредложения: одно об отпущении долгов, а другое – о подушном перераспределении земли. Тем, кто жаждал мятежей, были вручены сразу два факела, чтобы распалять чернь против знати[109].

39. (1) Овладев городом аргосцев, тиран мгновенно забыл, от кого и на каких условиях принял город, – (2) отрядив послов в Элатею к Квинкцию, и к Атталу, зимовавшему на Эгине, он оповестил их, что Аргос в его власти, и если Квинкций прибудет туда на переговоры, они, несомненно, обо всем договорятся. (3) Квинкций, чтобы лишить Филиппа и этой опоры, обещал приехать и послал к Атталу, чтобы тот, отплыв с Эгины, встретился с ним в Сикионе. (4) Сам же он, покинув Антикиру, с десятью квинкверемами, которые в эти самые дни привел с зимней стоянки на Коркире его брат Луций Квинкций, прибыл в Сикион. (5) Аттал был уже там. Он убедил Квинкция не ходить в самый Аргос, ибо следует тирану идти к римскому полководцу, а не наоборот. (6) Недалеко от города было место под названием Микеника: сговорились встретиться там. (7) Квинкций явился с братом и несколькими военными трибунами, Аттал – с царской свитой, ахейский претор Никострат – с немногими воинами. (8) Тиран ждал их там со всем своим войском. Вооруженный, в окружении вооруженных же спутников, он вышел почти на середину поля, разделявшего стороны; безоружный Квинкций вышел с братом и двумя военными трибунами. Аттала, тоже безоружного, обступили претор ахейцев и один из придворных. (9) Тиран начал свою речь с извинений, что он прибыл на переговоры вооруженным, в сопровождении вооруженной свиты, а римский командующий и царь, как он видит, безоружны: он, Набис, не их-де боится, но аргосских изгнанников. (10) Затем, когда зашла речь об условиях дружбы, римлянин потребовал двух вещей: (11) во-первых, прекратить войну с ахейцами и, во-вторых, послать ему вспомогательные части против Филиппа. Помощь он послать обещал, а с ахейцами вместо мира было заключено перемирие впредь до окончания войны с Филиппом.

40. (1) По почину царя Аттала возник спор об Аргосе: он утверждал, что тиран силой удерживает город, преданный в его руки коварством Филокла. Тот возражал, что сами аргосцы позвали его для защиты. Царь потребовал собрать сходку аргосцев, чтобы выяснить это, – тиран не возражал. (2) Но, настаивал царь, сходка должна быть свободной, она призвана без вмешательства лакедемонян решить, чего хотят аргосцы, а для этого следует вывести из города гарнизон. (3) Тиран отказался вывести войска. Спор кончился безрезультатно. (4) В итоге переговоров тиран дал римлянам шестьсот критян; между ахейским претором Никостратом и лакедемонским тираном было заключено перемирие на четыре месяца.

(5) Оттуда Квинкций отправился к Коринфу и подошел к воротам с критской когортой, дабы показать начальнику города Филоклу, что тиран отложился от Филиппа. (6) Филокл и сам вышел на переговоры к римскому командующему, и когда тот стал побуждать его немедленно уйти, передав им город, ответил словами, из которых не следовало, что он отказывается, но скорее, что хочет отложить это дело. (7) Из Коринфа Квинкций переплыл в Антикиру и оттуда послал брата разузнать, как настроены акарнанцы. (8) Аттал же из Аргоса приплыл в Сикион[110]. (9) Там государство прибавило к прежде оказанным царю почестям новые, а царь, помимо того, что он некогда выкупил для сикионцев за огромные деньги священное Аполлоново поле, и на сей раз не обошел союзный и дружественный город своей щедростью, подарив ему десять талантов серебра и десять тысяч медимнов пшеницы. С тем он вернулся в Кенхреи к кораблям.

(10) А Набис, оставив в Аргосе сильный гарнизон, вернулся в Лакедемон. Если сам он обирал мужчин, то для ограбления женщин он послал в Аргос свою жену. (11) Приглашая к себе то одну, то другую знатную женщину, то нескольких, связанных между собой родством, она увещеваниями и лестью, а когда и угрозами отобрала у них не только золото, но в конце концов даже одежду и все женские украшения.

КНИГА XXXIII

1. (1) Вот что произошло зимой. А с началом весны Квинкций вызвал Аттала в Элатию и, желая подчинить своей власти племя беотийцев, которые все еще колебались в нерешительности, двинулся через Фокиду: лагерь он разбил в пятидесяти милях от Фив, главного города Беотии. (2) Оттуда он на следующий день двинулся к городу с одним манипулом[1]. С ним был Аттал и посольства, во множестве прибывавшие отовсюду. Гастатам[2] легиона (их было две тысячи) он приказал следовать за собой на расстоянии мили. (3) Почти на половине дороги его встретил претор беотийцев Антифил, а горожане со стен глядели на приближение римского командующего с царем. (4) Им казалось, что вооруженных воинов при них немного – ведь гастатов, следовавших позади, не было видно из-за изгибов дороги, петляющей по долинам. (5) Уже приблизившись к городу, Квинкций замедлил свой ход, как будто приветствуя вышедшую ему навстречу толпу. На самом же деле он задержался, чтобы подоспели гастаты. (6) А горожане, которые толпою шли перед ликтором, заметили следовавшую позади колонну воинов не прежде, чем подошли к отведенному для командующего дому. (7) Тут все оцепенели, как будто город коварством претора Антифила был предан неприятелю и будет им взят. Стало ясно, что собрание беотийцев, назначенное на следующий день, не сможет принять независимого решения. (8) Но они скрыли печаль, которую обнаруживать было бы и бесполезно, и небезопасно.

2. (1) На собрании первым стал говорить Аттал. Начав с заслуг своих предков и перечислив собственные заслуги как перед всей Грецией вообще, так и в особенности перед беотийцами, он вдруг запнулся и рухнул навзничь. (2) Аттал был слишком стар и дряхл, чтобы выдержать усилие, потребное для произнесения речи. (3) У него отнялись ноги, и пока его относили домой, собрание ненадолго прервалось. (4) Затем говорил ахейский претор Аристен, выслушанный с тем большим вниманием, что он внушал беотийцам то же самое, что уже внушил ахейцам[3]. (5) Сам Квинкций добавил немного, он превозносил в своей речи более римскую честность, нежели силу оружия или мощь державы. (6) Потом Дикеарх из Платей[4] внес и прочитал предложение о союзе с римлянами. Поскольку противоречить никто не осмелился, все беотийские общины, проголосовав, постановили принять это предложение и ввести его в силу. (7) После роспуска собрания Квинкций задержался в Фивах ровно настолько, насколько того требовало происшедшее с Атталом несчастье. (8) Когда стало видно, что сейчас болезнь не угрожает жизни, но лишь расслабила тело, он оставил его для необходимого лечения, а сам вернулся в Элатию. (9) Таким образом, беотийцы, как раньше ахейцы, были вовлечены в союз, а Квинкций, обезопасив и замирив свой тыл, обратил все помыслы на Филиппа и на то, как завершить войну.

3. (1) Ранней весной, когда послы вернулись из Рима, ни о чем не договорившись, Филипп объявил набор по всем городам царства. Но молодых людей сильно недоставало, (2) так как беспрерывные войны истребили уже многие поколения македонян. (3) Даже в царствование самого Филиппа очень многие пали в морских войнах против родосцев и Аттала, в сухопутных – против римлян. (4) Итак, он стал записывать в войско новобранцев шестнадцати лет; под знамена были призваны и дослужившие до отставки ветераны, сохранившие хоть немного сил. (5) Пополнив таким образом войско, царь после весеннего равноденствия стянул силы к Дию[5]. Там он разбил постоянный лагерь и поджидал врага, ежедневно упражняя воинов. (6) А Квинкций, примерно в те же дни покинув Элатию, миновал Троний и Скарфею и прибыл к Фермопилам. (7) Там, в Гераклее, он застал собрание этолийцев, совещавшихся, с какими силами сопровождать на войну римского командующего. (8) Узнав, чторешили союзники, Квинкций на третий день перебрался из Гераклеи в Ксинии и, расположив лагерь на границе меж энианами и фессалийцами, стал поджидать вспомогательные этолийские войска. (9) Этолийцы не замешкались: шестьсот пехотинцев и четыреста всадников пришли под командованием Фенея. Чтобы не вызывать недоумения задержкой, Квинкций тут же снялся с лагеря. (10) По переходе во Фтиотиду к нему присоединились пятьсот гортинцев с Крита под водительством Киданта и триста аполлонийцев, все одинаково вооруженные[6], а через некоторое время – Аминандр с тысячей двумястами афаманскими пехотинцами.

(11) Узнав о выступлении римлян из Элатии, Филипп почувствовал, что решительная битва близка, и счел нужным подбодрить воинов; (12) в своей речи он сначала долго распространялся о доблестях предков, о военной славе македонян и лишь потом перешел к тому, что внушало тогда наибольший страх, но могло пробудить и некоторую надежду.

4. (1) Да, сказал он, македоняне потерпели поражение в теснинах у реки Аой – но ведь македонская фаланга трижды опрокидывала римлян под Атраком[7]. (2) Да и в том, что не удержали эпирского ущелья, виноваты были сначала те, кто плохо стоял на страже, (3) а затем, во время самого сражения, легковооруженные воины и наемники. Фаланга же македонян и тогда выстояла, и всегда будет непобедима на ровной местности и в правильном сражении.

(4) Теперь в фаланге было собрано шестнадцать тысяч воинов, вся боевая мощь Македонского царства, а кроме них – две тысячи воинов с легкими щитами (их называют пелтастами); фракийцев и иллирийцев (это их племя именуется траллы) было поровну – по две тысячи, (5) да еще почти полторы тысячи разноплеменных наемников, да две тысячи конницы. С такими вот силами царь поджидал врага. (6) У римлян было примерно столько же, и лишь в коннице они имели перевес благодаря приходу этолийцев.

5. (1) Когда Квинкций придвинул свой лагерь к Фтиотийским Фивам[8], он понадеялся, что глава общины Тимон предаст город. Квинкций подошел к стенам с несколькими легковооруженными и всадниками. (2) Но надежда оказалась настолько тщетной, что римляне даже были вынуждены вступить в бой с совершившими вылазку горожанами, и дело бы кончилось скверно, не подоспей из лагеря срочно вызванные пехотинцы и всадники. (3) Когда из этой опрометчивой затеи ничего не вышло, Квинкций отказался пока от дальнейших попыток взять город. (4) Он был достаточно осведомлен о том, что царь уже в Фессалии, но не знал еще, куда он направился. И вот, разослав воинов по полям, он приказал рубить лес и готовить жерди для частокола.

(5) Македоняне и греки тоже ставили частоколы, но их жерди не были удобны для переноски и не обеспечивали прочности самого укрепления: (6) деревья они срубали слишком большие и слишком ветвистые, так что нести их вместе с оружием воины не могли. Когда же этим частоколом обносили лагерь, то разрушить такую изгородь было очень легко. (7) Дело в том, что редко расставленные стволы больших деревьев возвышались над прочими, а за многочисленные и крепкие сучья было удобно браться прямо руками, (8) так что двое, много трое, юношей, напрягшись, могли вытащить один ствол, и вот уже в частоколе, как распахнувшиеся ворота, зияла дыра, которую нечем было тут же закрыть.

(9) Римляне же срубают легкие жерди, по большей части раздваивающиеся, с тремя-четырьмя, не более, ветками, чтобы воину удобно было, повесив оружие за спину, нести их сразу по нескольку. (10) Римляне так тесно вбивают колья и переплетают ветки, что невозможно разобрать, где какого ствола ветка. (11) Концы веток настолько заострены и так между собою перепутаны, что не остается места протиснуть руку (12) и не за что ухватиться, не за что потянуть. Переплетенные ветви крепко держат друг друга, и даже если вдруг удастся вытащить одну жердь, то откроется лишь небольшой просвет и заменить вынутую жердь будет совсем легко[9].

6. (1) На другой день Квинкций снялся с места; воины несли колья с собой, чтобы разбить лагерь в любом месте. (2) Пройденный путь был невелик, и, остановившись примерно в шести милях от Фер, командующий послал разведать, в какой части Фессалии находится неприятель и что он затевает. Царь был около Ларисы. (3) Он уже знал, что римляне от Фив двинулись к Ферам. Горя желанием как можно скорее решить дело боем, Филипп и сам пошел на врага. Он разбил лагерь в четырех милях от Фер.

(4) Назавтра легковооруженные отряды обеих сторон отправились занять холмы, господствующие над городом. Они заметили друг друга, находясь на равном расстоянии от возвышенности, которой должны были овладеть. (5) Оба отряда остановились и послали каждый в свой лагерь гонцов с известием, что вопреки ожиданиям наткнулись на неприятеля и спрашивают, что предпринять. В ожидании ответа они бездействовали (6) и были в тот день отозваны в свои лагери, так и не начав битвы. На следующий день вокруг тех же холмов произошло конное сражение, в котором царская конница была обращена в бегство и отогнана в лагерь, не в малой мере благодаря этолийцам. (7) Обеим сторонам сильно мешало поле, густо заросшее деревьями, и сады, какие бывают в пригородах, а также дороги, огороженные плетнями и кое-где прегражденные. (8) Поэтому и тот и другой полководец решили уйти из этой местности, и оба, словно по уговору, двинулись к Скотусе[10]: Филипп надеялся пополнить там запасы провианта, а римлянин – прийти первым и оставить неприятеля без продовольствия. (9) Целый день оба войска шли, не видя друг друга за разделявшей их цепью холмов. (10) Римляне разбили лагерь у Эретрии во Фтиотиде, а Филипп – над рекой Онхестом. (11) Даже на другой день, когда Филипп стал лагерем у так называемого Меламбия, в скотусских землях, а Квинкций – у Фетидия в фарсальской земле, ни те ни другие твердо не знали, где находится неприятель. (12) На третий день сперва хлынул ливень, а затем сгустился туман и стало темно – римляне из страха перед засадами остались в лагере.

7. (1) Филипп, торопившийся в путь, (2) не убоялся туч, спустившихся на землю после дождя: он приказал поднять знамена. Однако густой мрак и туман настолько затмили свет дня, что знаменосцы не видели дороги, а воины – знамен. Войско двигалось по неизвестно чьим крикам, словно заблудившееся ночью, походный строй смешался. (3) Перевалив через холмы, которые называются Киноскефалы[11], македоняне разбили лагерь и выставили сильную охрану из пехотинцев и всадников. (4) Хотя римлянин оставался в том же лагере у Фетидия, он все-таки послал десять турм конницы и тысячу пехотинцев на разведку, наказав им стеречься засады, какую в ненастный день легко устроить даже на открытом месте[12]. (5) Когда этот отряд наткнулся на занявшего холмы неприятеля, обе стороны застыли на месте, испугавшись друг друга, а потом послали гонцов в свои лагеря к полководцам и, когда прошло первое потрясение от неожиданности, не стали долее уклоняться от битвы. (6) Она завязалась сначала между немногими вырвавшимися вперед дозорами, потом сражавшихся стало больше – на помощь оттесненным стали приходить подкрепления. Римляне оказались малочисленней, они слали к командующему гонцов одного за другим, сообщая, что их одолевают. (7) Квинкций спешно двинул на выручку пятьсот всадников и две тысячи пехоты, по большей части этолийцев, под началом двух военных трибунов. Это поправило ухудшившееся было положение римлян, (8) и вот уже с переменой счастья македоняне принялись, терпя неудачу, через гонцов просить у царя подкреплений. Но так как он из-за павшего на землю тумана совсем не ожидал сражения в этот день, немалая часть солдат и союзников разосланы были за продовольствием. Некоторое время Филипп в страхе не ведал, на что решиться. (9) Но гонцы продолжали настаивать, а туман на горной гряде между тем уж рассеялся, и стало видно, что македоняне оттеснены на самый высокий из окружающих холмов, (10) где их защищают скорее выгоды местоположения, чем оружие. И тогда наконец Филипп решился послать навстречу опасности все свои силы, лишь бы не жертвовать теми, кто остался без защиты. (11) Он послал туда предводителя наемников Афинагора со всеми вспомогательными частями, кроме фракийских, а также с македонской и фессалийской конницей. (12) С их появлением римляне были согнаны с гряды и остановились не раньше, чем достигли равнины. (13) Главная заслуга в предотвращении повального бегства принадлежала этолийским конникам. В те времена это была лучшая конница в Греции, но в пехоте этолийцы уступали своим соседям.

8. (1) Все новые и новые гонцы возвращались к царю из сражения с преувеличенно радостными известиями, крича, что римляне в страхе бегут; и в конце концов это побудило царя выстроить к бою все войска, (2) хоть он и не желал этого, хоть и медлил, твердя, что все делается опрометчиво, что ему не нравится ни место, ни время сражения. (3) Так же поступил и римский военачальник, подвигнутый более неизбежностью битвы, чем удачным стечением обстоятельств. Правое крыло он оставил в запасе, выстроив слонов впереди знамен, а сам c левым крылом, включавшим все легковооруженные отряды, двинулся на врага. (4) При этом он ободрял воинов, напоминая, что они будут биться с теми самыми македонянами, которых, преодолев суровость природы, отбросили и разбили в эпирских ущельях, окруженных горами и реками, (5) с теми, которых еще раньше победили под водительством Публия Сульпиция, когда те заняли проход в Эордею[13]. Македонское царство держится одной только славой – не мощью, но теперь и слава эта померкла.

(6) Как раз в это время римляне добрались до своих, которые стояли в глубине долины, – с появлением войска и полководца они возобновили битву и, перейдя в наступление, обратили врага вспять. (7) А Филипп с пелтастами[14] и правым крылом пехоты – лучшей частью македонского войска, которую называют фалангой, – чуть не бегом приближался к неприятелю; (8) Никанору, одному из своих приближенных, он приказал следовать прямо за ним с остальными силами.

(9) Вначале, взойдя на кряж, царь нашел там оружие (его было немного) и тела врагов, он увидел, что тут была битва, что римляне отсюда отброшены и теперь сражение идет возле неприятельского лагеря; Филипп воспрял было от охватившей его радости, (10) но вскоре, когда страх перекинулся на его воинов и они побежали, он встревожился. На миг у него возникло сомнение, не вернуть ли войско в лагерь. (11) Однако противник приближался, истребляя бегущих, и спасти их можно было, лишь придя им на помощь; да и для самого царя отступление не было бы безопасным. (12) Вынужденный вступить в решающую схватку, когда часть его сил еще не подоспела, царь расположил конницу и легковооруженные отряды на правом фланге; (13) пелтастам и македонской фаланге он приказал отложить копья, длина которых стала помехой, и сражаться мечами. (14) А чтобы строй труднее было прорвать, царь снял половину воинов с переднего края и удвоил число рядов так, чтобы построение сделалось скорее глубоким, чем развернутым вширь. При этом он приказал сдвинуть ряды, чтобы воин соприкасался с воином, оружие с оружием.

9. (1) Квинкций принял в свой строй тех, кто был до этого в деле, пропустив их между знаменами и боевыми порядками, и тотчас трубач подал знак к сражению. (2) Рассказывают, что битва началась таким криком, какой редко случается услышать: оба войска издали клич одновременно, и не только те, кто был в строю, но даже оставленные в запасе и те, кто как раз вступил в бой. (3) На правом фланге местность благоприятствовала царю: он занимал высоты и в сражении одерживал верх. На левом фланге наступило полное замешательство, когда стала приближаться та часть фаланги, которая была в хвосте. (4) Середина строя (она была смещена к правому флангу) оставалась только зрителем битвы, словно не имевшей к ней отношения. (5) Подоспевшая фаланга, выстроенная скорей для похода, чем для сражения, едва вышла на кряж. (6) Квинкций и направил удар именно против фаланги, не выстроившейся еще к бою, хоть видел, что на правом фланге римляне отступали. Вперед он пустил слонов, рассчитывая, что, если побежит часть врагов, она увлечет за собой и остальных. (7) Расчет оказался верен: напуганные животными македоняне сразу же повернули назад. (8) Остальные устремились за ними; тут один из военных трибунов, действуя сообразно обстоятельствам, оставил в строю столько воинов, сколько требовалось для верной победы, а сам с двадцатью знаменами[15] совершил быстрый обход и зашел в тыл правому крылу врага. (9) Никакой строй не сохранит порядок от замешательства, подвергшись удару с тыла, но тут неизбежное смятение усугублялось еще и тем, (10) что тяжелая и неуклюжая македонская фаланга не могла развернуться, да этого и не допустили бы те римляне, которые только что отступали от ее лобового удара, а тут принялись наседать на врага, перепуганного нападением с другой стороны[16]. (11) К тому же теперь против македонян была и сама местность, ибо, гоня неприятеля вниз по склону[17], они тем самым отдали кряж противнику, зашедшему с тыла. Недолгое время македонян избивали с двух сторон, а потом они почти все, побросав оружие, пустились в бегство.

10. (1) Филипп с немногими пехотинцами и конниками сперва поднялся на самый высокий холм, чтобы взглянуть, какая судьба постигла его левое крыло, (2) но затем, увидев там повальное бегство, а на всех высотах – сверкание римских знамен[18] и оружия, он и сам покинул поле битвы. (3) Квинкций теснил отступающих, как вдруг заметил, что македоняне поднимают копья; не понимая их намерений, он несколько придержал воинов, озадаченный необычным зрелищем. (4) Затем, сообразив, что такой у македонян способ сдаваться в плен, он решил дать пощаду побежденным. (5) Но воины не поняли ни того, что враги сдаются, ни того, что именно хочет командующий, – они набросились на противника; после первых убитых остальные бежали врассыпную. (6) Царь потеряв голову умчался к Темпейской долине. Там он остановился на день в Гонне, чтобы собрать уцелевших после сражения. Римляне победителями ворвались во вражеский лагерь, рассчитывая на добычу, но обнаружили, что большая ее часть уже разграблена этолийцами. (7) В тот день было перебито восемь тысяч врагов, а пять тысяч взято в плен. Победители потеряли около семисот человек. (8) Если верить Валерию[19], безмерно преувеличивающему все на свете числа, то врагов в тот день пало сорок тысяч, а в плен взято (здесь вымысел более скромный) пять тысяч семьсот человек да двести сорок девять знамен. (9) Клавдий[20] также пишет о гибели у неприятеля тридцати двух тысяч и пленении четырех тысяч трехсот человек. (10) Мы же здесь не то чтобы предпочли самое меньшее число, но последовали за Полибием, писателем, который надежен во всем, что касается римской истории вообще и в особенности тех ее событий, которые развертывались в Греции[21].

11. (1) А Филипп собрал беглецов, что, разбросанные превратностями битвы, шли по его следам, и отступил в Македонию. В Ларису он послал гонцов с приказом сжечь царские архивы, чтобы они не попали в руки врага. (2) Квинкций же, часть пленных и добычи продав, а часть предоставив воинам, двинулся в Ларису, не зная толком, куда ушел царь и что у него на уме. (3) Туда прибыл царский гонец. Предлогом к этому была просьба о перемирии, необходимом для погребения павших в битве. На самом же деле царь просил дозволения отправить к нему послов. (4) Римлянин согласился и на то, и на другое; мало того, он передал царю, что велит ему не унывать. Более всего это задело этолийцев, которые уже начали беспокоиться, жалуясь, что победа изменила командующего: (5) до битвы он имел за правило делиться с союзниками всем, и большим, и малым, – а сейчас их отстранили от любых совещаний, и он решает все сам, по собственному разумению. (6) Вот он уже ищет дружеских отношений с Филиппом; пусть все тяготы и невзгоды войны вынесли на себе этолийцы, выгоды и плоды мира римлянин присвоит себе[22]. (7) Они и в самом деле были уже не в прежней чести, но не знали, почему ими пренебрегают, и были уверены, будто Квинкций, муж неподкупный, алчет царских даров. (8) А он по заслугам сердился на этолийцев и за их ненасытную жадность к добыче, и за надменность, с которой они приписывали себе славу победителей, (9) и за вздорную похвальбу, оскорблявшую всеобщий слух; кроме того, он считал, что в случае устранения Филиппа и крушения македонского могущества этолийцы сделаются хозяевами Греции. (10) По этим-то причинам он и вел потихоньку к тому, чтобы их ценность и вес в глазах прочих падали.

12. (1) С неприятелем было заключено перемирие на пятнадцать дней, а с самим царем назначены переговоры. Перед их началом Квинкций собрал союзников на совещание (2) и предложил им высказываться об условиях мира. Афаманский царь Аминандр кратко выразил свое мнение: нужен такой договор, чтобы Греция даже в отсутствие римлян была в силах отстаивать и мир, и свою свободу. (3) Еще более суровым было суждение этолийцев: в краткой речи они воздали скупую хвалу справедливости и последовательности римского полководца, который с теми советуется об условиях мира, кого называл союзниками во время войны; (4) однако, сказано было дальше, он кругом обманывается, если думает, что можно достичь прочного мира для римлян или свободы для Греции, пока Филипп не убит или не лишен царства. А ведь сделать и то и другое легко – стоит лишь воспользоваться удачей. (5) На это Квинкций отвечал, что этолийцы забывают и римский обычай, и свои собственные суждения: (6) сами же они на всех предшествующих советах и переговорах всегда рассуждали об условиях мира, а не о войне на уничтожение; (7) а римляне издревле склонны щадить побежденных: недавно они согласились на мир даже с Ганнибалом и карфагенянами, явив тем выдающийся пример кротости. (8) Но даже если оставить в стороне карфагенян, – сколько раз союзники шли на переговоры с самим Филиппом, ни разу речь не шла о том, чтобы ему отречься от престола. Ужель они станут неумолимы только оттого, что он проиграл битву? (9) С вооруженным врагом надобно быть безжалостным, но с побежденным всего важнее великодушие. (10) Македонские цари представляют собой угрозу свободе греков; но если уничтожить их царство, их народ, то в Македонию, в Грецию хлынут племена дикие и неукротимые – фракийцы, иллирийцы, галлы. (11) Как бы союзники, заботясь об устранении ближайшей угрозы, не открыли дверь для несчастий куда как страшнейших! (12) Тут его прервал Феней, претор этолийцев. Он ручался, что Филипп немедленно возобновит войну, если сейчас удастся ему ускользнуть. (13) «Перестаньте раздорить там, где надлежит совещаться!– отрезал Квинкций.– Мир будет заключен на таких условиях, что он не сможет вновь начать войну».

13. (1) На другой день после совета царь прибыл на место переговоров в ущелье, ведущее к Темпейской долине[23], (2) и на третий день состоялась его встреча с собравшимися в большом числе римлянами и союзниками. (3) Филипп весьма благоразумно решил, что лучше ему по собственной воле отказаться от того, без чего мира все равно не добиться, чем уступать после долгих препирательств, – (4) он заявил, что отдает все, чего требовали от него римляне, все, чего добивались союзники на прошлых переговорах, а в остальном доверяется сенату. (5) Казалось, этим своим ходом он заставил замолчать даже самых лютых недругов, однако среди всеобщего молчания подал голос этолиец Феней: (6) «Так что же, Филипп, вернешь ли ты наконец Фарсал, и Ларису Кремасту, и Эхин, и Фтиотийские Фивы?» (7) Филипп отвечал, что союзники могут занять их незамедлительно. Тут между римским военачальником и этолийцами возник спор из-за Фив: (8) Квинкций утверждал, что они принадлежат римскому народу по праву войны: ведь когда, еще не начавши враждебных действий, он подошел к городу с войском, предлагая дружбу, они, имея полную возможность отложиться от царя, предпочли союз с ним союзу с римлянами[24]. (9) Феней же говорил, что справедливость требует вернуть этолийцам то, чем они владели до войны, хотя бы за их помощь в этой войне; (10) да и в первом соглашении[25] было оговорено, что вся военная добыча и все, что можно унести или увезти, достанется римлянам, а земля и захваченные города – этолийцам. (11) «Вы сами, – возразил ему Квинкций, – нарушили условия того договора, когда без нас заключили мир с Филиппом. (12) Но даже если бы тот договор оставался в силе, данное условие касалось лишь захваченных городов, а общины Фессалии перешли под нашу власть добровольно»[26]. (13) С его словами согласились все союзники, этолийцам же они причинили непреходящую обиду и вскоре стали для них даже причиной войны и вызванных ею великих бедствий[27].

(14) С Филиппом было договорено, что он даст в заложники своего сына Деметрия и некоторых из числа друзей, а также выплатит двести талантов; относительно всего прочего ему предстояло отправить в Рим послов, для чего заключалось перемирие на четыре месяца. (15) Было решено, что, если сенат отвергнет мирные предложения, заложники и деньги будут Филиппу возвращены. Говорят, что самая важная причина, побудившая римского полководца спешить с заключением мира, крылась в Антиохе: стало известно, что тот готовит войну и собирается переправляться в Европу.

14. (1) Тогда же, а как передают некоторые, даже в тот самый день, ахейцы в правильном сражении разбили под Коринфом царского полководца Андросфена. (2) Собираясь использовать этот город как оплот в борьбе против греческих городов, (3) царь захватил в заложники его старейшин – он вызвал их к себе, будто бы для переговоров о том, сколько конников могли бы выставить для войны коринфяне. (4) Помимо уже находившихся там пятисот македонян и еще восьмисот разноплеменных воинов из всех родов вспомогательных войск, Филипп послал туда тысячу македонян, да тысячу двести иллирийцев и фракийцев, да восемьсот критян (эти сражались в обоих станах). (5) К ним добавили тысячу беотийцев, фессалийцев и акарнанцев (все со щитами) и еще семьдесят юношей из числа самих коринфян, так что в общей сложности получалось шесть тысяч воинов. Все это внушало Андросфену уверенность в исходе сражения. (6) Претор ахейцев Никострат с двумя тысячами пехоты и сотней конников находился в Сикионе, но, видя превосходство противника и в численности, и в родах войск, не покидал стен. (7) Царские пехотинцы и конники во множестве рыскали по округе, грабя земли Пеллены, Флиунта и Клеон. (8) Затем они перешли в пределы сикионцев, попрекая врагов трусостью. Грабили они также и все ахейское побережье, плавая вокруг него на кораблях. (9) При этом враги распыляли силы и, как всегда бывает при излишней самонадеянности, вели себя беспечно. И вот Никострат вознадеялся напасть на них неожиданно (10) и разослал по окрестным городам гонцов оповестить тайно, какие силы от каждой общины и когда должны собраться в Апелавр – это место в Стимфальской земле[28]. (11) Когда в условленный день все было готово, он выступил оттуда и стремительным броском через пределы Флиунта прибыл ночью в Клеоны, причем никто не догадывался о его замысле. (12) А было у него пять тысяч пехоты, из них <...> легковооруженных, и триста конников. С этим войском он стал выжидать, послав лазутчиков следить за передвижением неприятеля.

15. (1) Ничего не подозревавший Андросфен оставил Коринф и поставил свой лагерь у Немеи, реки, протекающей между землями Коринфа и Сикиона. (2) Там он разделил войско пополам: одну половину отпустил, а другую разбил на три части и приказал ей вместе со всей конницей двинуться в разные стороны для одновременного грабежа пелленских, сикионских и флиунтских полей. (3) И вот эти три отряда разошлись в разные стороны. Как только это стало известно Никострату в Клеонах, он тотчас выслал сильный отряд наемников, чтобы занять ущелье, ведущее в коринфскую землю. (4) А сам он поставил перед знаменами конницу, которой предстояло идти впереди, и двинулся прямиком за нею с двойным отрядом. (5) Одну его часть составляли легковооруженные наемники, другую тяжеловооруженные пехотинцы[29] – главная сила в войсках этих племен. (6) И пехота, и конница находились уже недалеко от неприятельского лагеря; тут некоторые из фракийцев напали на врагов, рассеявшихся и разбредшихся по полям. Весь лагерь мгновенно был охвачен страхом. (7) Испугался и Андросфен: ему случалось видеть неприятеля, лишь когда тот разрозненными небольшими отрядами появлялся на холмах перед Сикионом, не осмеливаясь спуститься строем в открытое поле. И уж во всяком случае полководец никогда не поверил бы, что противник появится со стороны Клеон. (8) Он велел трубой созывать в лагерь разбредшихся воинов, а оставшимся приказал спешно разобрать оружие. Выведя этот неполный строй за ворота лагеря, он выстроил его к бою на высоком берегу реки. (9) Поскольку остальные не смогли ни собраться, ни построиться, то и эти не сумели выдержать первого же натиска. (10) В наибольшем числе явились к знаменам македоняне, и благодаря им исход боя долго оставался неясен. (11) Но затем из-за повального бегства всех прочих македоняне остались в одиночестве; когда их с разных сторон стали теснить уже два неприятельских отряда (легковооруженные с фланга, а щитоносцы с пелтастами в лоб), то и они, видя, что дело плохо, (12) сперва начали шаг за шагом отступать, а затем не выдержали натиска и обратились в бегство. Побросав оружие, не надеясь более удержать лагерь, они устремились к Коринфу. (13) Преследовать их Никострат отрядил наемников, а конницу и вспомогательные фракийские части наслал на тех, которые грабили Сикионские поля. Там тоже произошло великое избиение, едва ли не большее, чем в самом сражении. (14) Между тем разорители пелленских и флиунтских полей нестройной толпой возвращались в лагерь. Некоторые из них, ни о чем не догадываясь, подошли к неприятельским караулам, будто к своим, (15) а другие, заметив там суету и заподозрив неладное, разбежались. Этих, блуждавших по полям окружили тамошние поселяне. (16) В тот день неприятель потерял тысячу пятьсот человек убитыми и триста попали в плен. Вся Ахайя была избавлена от великого страха.

16. (1) Еще до битвы у Киноскефал Луций Квинкций вызвал на Коркиру видных людей из Акарнании[30], которая одна во всей Греции оставалась в союзе с македонянами. Там он положил некоторое начало возмущению. (2) Но два обстоятельства удерживали акарнанцев в дружбе с царем; первое – это отличающая их племя верность; второе – вражда к этолийцам, смешанная со страхом. (3) В Левкаде должно было состояться собрание. Туда съехались акарнанцы не из всех городов, да и собравшиеся не были едины. Но двое видных людей и должностное лицо добились того, что было принято частное постановление о союзе с римлянами. (4) Все, кто тогда отсутствовал, восприняли это враждебно. При общем негодовании посланцы Филиппа, видные акарнанцы Андрокл и Эхедем, (5) добились не только отмены постановления о союзе с римлянами, но и довели дело до того, что собрание осудило за предательство обоих его виновников – видных людей Архелая и Бианора, а претора Зевксида, внесшего предложение, отрешило от должности. (6) Будучи осуждены, они отважились на предприятие опасное, но принесшее им успех. Хотя друзья уговаривали их уступить обстоятельствам и бежать к римлянам на Коркиру, (7) они все же решили предстать перед народом и либо тем самым смягчить его гнев, либо принять свою судьбу. (8) Когда они появились на многолюдном собрании, вначале поднялся ропот и гул изумления, а затем воцарилась тишина – тут оказало себя как уважение к их прежнему достоинству, так и жалость к нынешней их злосчастной доле. (9) Им позволили говорить, и они начали весьма смиренно. Но дальше, когда они по ходу речи дошли до предъявленных им обвинений и стали их опровергать, их слова обрели ту уверенность, какую дает сознание невиновности. (10) В конце концов они настолько осмелели, что принялись корить и бранить сограждан за несправедливость по отношению к ним. Их речь так поразила собрание, что оно большинством голосов отменило все принятые против них решения, но тем не менее сочло нужным вернуться к союзу с Филиппом и отвергнуть дружбу с римлянами.

17. (1) Это и постановлено было в Левкаде. Она была главным городом Акарнании, и туда собирались на совет все общины. (2) Итак, когда легат Фламинин[31] на Коркире узнал о внезапной этой перемене, он тотчас прибыл к Левкаде и бросил якорь у так называемого Герея. (3) Оттуда он со всевозможными осадными приспособлениями и орудиями для взятия городов подступил к стенам, рассчитывая первым же устрашением сломить дух защитников. (4) Но не увидев склонности к замирению, легат принялся готовить навесы и башни; к городским стенам был подведен таран.

(5) Акарнания вся целиком расположена между Этолией и Эпиром, будучи обращена к западу и Сицилийскому морю[32]. (6) Левкадия[33] теперь являет собой остров, отделенный от Акарнании мелководным проливом, делом человеческих рук. Тогда же это был полуостров, узким перешейком связанный с западной частью Акарнании. (7) Длина перешейка составляла около пятисот футов, а ширина – не более ста двадцати. В этих теснинах и расположена Левкадия, она лепится к горе[34], обращенной на восток, к Акарнании. (8) Нижняя часть города на плоском месте, она лежит у моря, отделяющего Левкадию от Акарнании. Так что город уязвим и с суши, и с моря: тамошнее мелководье напоминает скорее лужу, чем море, а ровное место удобно для осадных работ. (9) Итак, подкопанные и расшатанные таранами стены рухнули сразу в нескольких местах. Но сколь открыт был для приступа сам город, столь же неприступен дух его защитников. (10) Днем и ночью они не покладая рук чинили поврежденные стены, заделывали проходы, открывавшиеся там, где стена обрушилась, храбро вступали в битву: скорее они защищали стены, чем стены – их. (11) Эта осада продлилась бы дольше, чем рассчитывали римляне, если бы какие-то жившие в Левкаде италийцы-изгнанники не впустили воинов в город со стороны крепости. (12) Оттуда, сверху, они с громким шумом ринулись вниз – левкадяне, выстроившись на форуме, завязали с ними правильное сражение и какое-то время выдерживали их натиск, (13) но римляне между тем захватили стены, приставив к ним множество лестниц, и прошли в город через развалины и каменные завалы. (14) И вот уже сам легат с большим отрядом обошел неприятеля с тыла. Часть врагов была перебита в окружении, а часть, бросив оружие, сдалась победителю. (15) Через несколько дней, когда разнеслась весть о битве при Киноскефалах, все акарнанские общины подчинились власти легата.

18. (1) В те же дни, когда военное счастье повсюду склонялось в ту же самую сторону, также и родосцы пожелали отвоевать у Филиппа Перею – расположенную на материке область, которая принадлежала их предкам. (2) Для этого ими послан был претор Павсистрат, который привел восемьсот ахейских пехотинцев и почти тысячу девятьсот воинов, собранных из различных вспомогательных войск. (3) В этом отряде были галлы, писветы, нисветы, тамианы и ареи из Африки[35], а также лаодикейцы из Азии. (4) С ними Павсистрат овладел Тендебом, городом в Стратоникейской области[36], очень выгодно расположенным. Царские воины, находившиеся в Тере, даже того не заметили. (5) А вызванное сюда ради этого дела подкрепление (тысяча ахейских пехотинцев и сотня всадников под командованием Теоксена) подоспело вовремя. (6) Царский префект Динократ, желая вернуть крепость, сначала передвинул свой лагерь к самому Тендебу, а затем – к другой крепости (тоже в Стратоникейской области), которая называется Астрагон. (7) Вызвав к себе воинов всех гарнизонов, разбросанных по самым разным местам, а также – из самой Стратоникеи – вспомогательный отряд фессалийцев, префект двинулся к Алабандам[37], где находился неприятель. (8) Не уклонялись от битвы и родосцы. Поставив лагеря по соседству друг с другом, стороны стали строиться к сражению. (9) Динократ расположил на правом крыле пятьсот македонян, на левом – агрианов[38], а в центре – сводный отряд из гарнизонов разных крепостей, состоявший по большей части из карийцев. Фланги он усилил конницей и вспомогательными отрядами критян и фракийцев. (10) У родосцев правое крыло составляли ахейцы, левое – пехотный отряд из отборных наемников, в центре же стояли вспомогательные части, собранные из множества племен; (11) конница и все легковооруженные были расположены на флангах[39].

(12) Оба войска весь день простояли друг против друга на берегах речки, быстрой, но тогда обмелевшей, и вернулись в лагерь, пустив лишь по нескольку дротиков. Назавтра обе армии выстроились точно так же. Тут и произошло сражение, оказавшееся более упорным, чем можно было ожидать, исходя из числа бойцов. (13) Ведь с каждой стороны в нем участвовало не больше чем по три тысячи пехоты и примерно по сотне всадников. (14) Впрочем, не только численность и вооружение были у противников одинаковы: с равным воодушевлением, с равным упованием ринулись в бой и те и другие. Ахейцы, первыми перейдя через речку, напали на агрианов, (15) а затем и все войско преодолело ее чуть ли не бегом. Сначала битва долго шла с переменным успехом. (16) Затем ахейцы, пользуясь численным превосходством (их была тысяча человек), отогнали противостоявших им четыреста воинов. Левое крыло врага было тем самым смято, и все устремились на правый фланг. (17) До тех пор пока македоняне сохраняли сомкнутый строй своей фаланги, они стояли неколебимо, (18) но когда левое крыло обнажилось и они попытались развернуть свои копья против неприятеля, наступавшего с фланга, ряды их тотчас нарушились. Сначала между македонянами произошло смятение, потом они стали покидать поле боя и наконец, побросав оружие, все кинулись в безоглядное бегство. (19) Беглецы бросились к Баргилиям[40], туда же бежал и Динократ. Родосцы преследовали врага до темноты и вернулись в лагерь.

Совершенно ясно, что победители смогли бы без боя захватить и Стратоникею, устремись они к ней немедленно. (20) Однако они упустили эту возможность, тратя время на овладение крепостями и деревнями Переи. (21) Между тем к гарнизону Стратоникеи вернулось мужество, а вскорости туда вступил Динократ с уцелевшими в сражении силами. (22) После этого уже ни осадой, ни приступом ничего добиться не удалось, и вернули город только позднее при помощи Антиоха[41]. Описанные события в Фессалии, в Ахайе и в Азии произошли почти одновременно.

19. (1) Преисполнившись презрения к поколебленному Македонскому царству[42], дарданы перешли границу и опустошали северные его области. (2) Казалось, что весь мир ополчился на Филиппа, что сама судьба повсеместно преследует и его, и македонян. (3) И тем не менее царь, услыхав об этом, решил, что уступить владения в самой Македонии будет горше смерти. Проведя по городам поспешный набор, он затем с шестью тысячами пехоты и пятьюстами всадниками внезапно напал на неприятеля у Стобов в Пеонии[43]. (4) Множество врагов было перебито в сражении, но еще больше – по полям, куда они разбрелись, алкая добычи. А те, что могли искать спасения в бегстве, даже не попытавши удачи в битве, воротились в свои пределы. (5) Одним этим походом, успешным не в пример прочим недавним его предприятиям, Филипп возвратил македонянам уверенность в себе и вернулся в Фессалонику[44].

(6) В свое время Пуническая война закончилась как раз вовремя, чтобы не пришлось одновременно воевать и с Филиппом; но еще удачнее вышло, что Филипп был уже побежден к тому моменту, как в Сирии начал войну Антиох. (7) Во-первых, врагов и вообще легче одолевать поодиночке, чем когда они соберут силы воедино, а во-вторых, в то время грозно поднялась на войну еще и Испания.

(8) Предыдущим летом Антиох завладел всеми городами Келесирии[45], отняв их из-под власти Птолемея, и ушел зимовать в Антиохию. Но зима прошла у него не менее напряженно, чем лето: (9) он собрал всю боевую мощь своего царства, подготовил к войне неисчислимые силы, как сухопутные, так и морские, и с наступлением весны [197 г.] выслал вперед себя сухим путем двух своих сыновей, Ардия и Митридата, (10) приказав им с войском дожидаться его в Сардах, а сам двинулся во главе флота из ста крытых кораблей и двухсот более легких судов, керкир и челнов, (11) чтобы попытаться захватить прибрежные города Киликии, Ликии и Карии[46], находившиеся под властью Птолемея, и в то же время помочь сухопутным войском и флотом Филиппу, тогда еще не побежденному.

20. (1) Много выдающихся подвигов на суше и на море совершили родосцы во имя верности римскому народу, ради общего дела греков. (2) Но лучше всего они себя показали, когда, не убоявшись громады грозящей войны, отрядили к царю послов с требованием не заплывать далее Хелидония – это киликийский мыс, получивший известность благодаря древнему договору афинян с царями персов[47]. (3) Родосцы заявили, что если Антиох не удержит свой флот и войско на этом рубеже, то они выступят против него, причем не из какой-нибудь ненависти, но чтобы он не соединялся с Филиппом и не стал помехою римлянам в их деле освобождения Греции. (4) Антиох тогда осаждал Коракесий[48]. Он уже захватил Зефирий, Солы, Афродисиаду, Корик, а затем, миновав Анемурий (это тоже мыс в Киликии[49]), овладел Селинунтом. (5) И когда все эти, да и другие прибрежные крепости без боя покорились его власти, кто из страха, а кто добровольно, Коракесий вопреки ожиданиям запер ворота и задерживал его. (6) Там и были выслушаны родосские послы. Хотя посольство такого рода могло рассердить царя, (7) он сдержал гнев и ответил, что намерен отправить на Родос послов: ему угодно возобновить старинные договоренности, что некогда упрочили его собственные и предков его отношения с родосцами, и внушить родосцам, чтобы те не боялись прихода царя – никакого вреда им не причинят, никакое коварство не грозит им, также как и их союзникам. (8) Доказательством тому, что он не собирается разорвать дружбу с римлянами, служит его недавнее к ним посольство, их учтивый ответ ему и постановление сената[50]. (9) А по случайности как раз в это именно время вернулись из Рима послы Антиоха, которых там благосклонно выслушали и отпустили, как того требовали обстоятельства, – ведь исход войны против Филиппа оставался еще неясен. (10) Когда царские послы излагали все это на сходке родосцев, прибыл вестник с сообщением о победе при Киноскефалах. Получив эту весть, родосцы решили, что раз нет нужды далее бояться Филиппа, то не стоит и выступать с флотом против Антиоха. (11) Однако они не оставили заботы о свободе союзных с Птолемеем общин, коим грозила война со стороны Антиоха. (12) Одним они помогли подкреплениями, другим – проницательными советами и предупреждением об умыслах врага. Родосцам и обязаны своей свободой кавнийцы, миндийцы, галикарнасцы, самосцы[51]. (13) Не стоит здесь прослеживать все приключившееся в этих местах – у меня едва достает сил даже на то, что имеет непосредственное касательство к войне, которую вели сами римляне.

21. (1) Тем временем царь Аттал, больным привезенный из Фив в Пергам, скончался на семьдесят втором году жизни, процарствовав сорок четыре года. (2) Судьба не дала этому мужу ничего, что позволяло бы надеяться на царствование, кроме богатств; но он, распорядившись ими и осмотрительно, и с блеском, добился того, чтобы сначала сам он, а потом и другие увидели в нем достойного царя. (3) Он принял это звание после того, как одним ударом разгромил галлов, племя, внушавшее тогда всей Азии трепет внезапным своим появлением[52], и всегда стремился поставить свой дух вровень с величием царского имени. (4) Подданными правил он с высшей справедливостью, союзникам выказывал редкостную верность, был кроток с женой и детьми (из них выжили четверо), (5) нежен и щедр к друзьям. Царство он оставил столь прочное и крепкое, что его потомки до третьего колена владели им[53].

(6) Таково было положение дел в Азии, Греции и Македонии, однако, едва закончилась война с Филиппом и пока еще не был заключен прочный мир, началась великая война в Дальней Испании. (7) Этой провинцией управлял Марк Гельвий – его-то письмо и известило сенат о том, что два царька, Кульха и Луксиний, взялись за оружие. (8) Кульху поддержали семнадцать городов, Луксиния – сильные города Кармон и Балдон; на побережье к мятежу соседей готовы были присоединиться малакины, сексетаны и вся Бетурия[54], а также прочие, не обнаружившие еще своих намерений. (9) Письмо это было прочитано претором Марком Сергием, в чье ведение входили тяжбы между гражданами и иноземцами[55]. Сенаторы постановили, что по проведении преторских выборов тот новоизбранный, кому достанется управлять Испанией, в ближайшее время доложит сенату об испанской войне.

22. (1) Тогда же консулы прибыли в Рим и собрали в храме Беллоны заседание сената[56], испрашивая для себя триумф за удачно проведенную войну. (2) Народные трибуны Гай Атиний и Гай Афраний со своей стороны потребовали, чтобы вопрос о триумфе каждого из консулов решался отдельно: они, мол, не потерпят общего для обоих решения, чтобы не была присуждена равная почесть за неравные заслуги. (3) Квинт Минуций твердил, что они оба получили по жребию провинцию Италию и что он с коллегой вели дела в полном согласии и по общему замыслу; (4) Гай Корнелий присовокупил, что бойи, ополчившись против него, собирались перейти Пад, чтобы помочь инсубрам и ценоманам, но когда его коллега стал разорять их села и поля, вынуждены были вернуться для защиты собственных владений. (5) Трибуны признали выдающиеся военные заслуги Гая Корнелия и заявили, что скорее можно усомниться в почестях, оказываемых бессмертным богам, чем в триумфе для него. (6) И все же ни он, ни кто-либо другой из граждан не обладают таким весом и таким влиянием, чтобы, испросив заслуженного триумфа для себя, даровать ту же почесть своему сотоварищу, бесстыдно добивающемуся ее без всяких оснований. (7) Квинт Минуций, сказали они, дал в Лигурии лишь несколько малозначительных мелких сражений, не заслуживающих упоминания, а в Галлии потерял множество воинов; (8) упомянуты даже были военные трибуны четвертого легиона Тит Ювентий и Гней Лигурий, которые в проигранном сражении пали вместе со многими другими храбрыми мужами из граждан и из союзников. (9) Сдались Минуцию лишь несколько городов и сел, да и то притворно – на время и без какого бы то ни было залога[57]. (10) Препирательства между консулами и трибунами длились два дня, и наконец консулы, уступая настойчивости трибунов, доложили порознь, каждый о своем деле поврозь.

23. (1) Гаю Корнелию триумф присужден был при общем согласии. Благосклонность к нему еще возросла благодаря плацентийцам и кремонцам, (2) которые благодарили его, напоминая, что это он вызволил их из осады, а многих даже из рабства, поскольку они были захвачены врагом. (3) Но когда попытался доложить о себе Квинт Минуций, выяснилось, что весь сенат настроен против него. Тогда он заявил, что по праву консульской власти и по примеру многих знаменитых мужей справит триумф на Альбанской горе[58]. (4) Гай Корнелий, не слагая с себя власти, справил триумф над инсубрами и ценоманами: несли множество важных знамен, на захваченных у врага повозках везли множество галльских доспехов, (5) перед триумфальной колесницей провели знатных галлов, среди которых, как пишут некоторые, был также и пунийский полководец Гамилькар[59]. (6) Но главное внимание привлекла толпа кремонских и плацентийских посланцев, которые в колпаках отпущенников следовали за колесницей[60]. (7) В этом триумфе было пронесено двести тридцать семь тысяч пятьсот медных ассов и семьдесят девять тысяч серебряных денариев[61]. Воинам роздали по семьдесят медных ассов, всадникам и центурионам – вдвое больше[62]. (8) Консул Квинт Минуций справил триумф над лигурийцами и галлами-бойями на Альбанской горе. Этот триумф, хоть и был менее почетен – и по месту своего проведения и по славе военных подвигов, а также потому, что расходы на него, как все знали, не были оплачены из казны, – тем не менее примерно сравнялся с триумфом коллеги числом знамен, колесниц и доспехов. (9) Да и денежные суммы были почти равны: тут пронесли двести пятьдесят четыре тысячи медных ассов и пятьдесят три тысячи двести серебряных денариев, а воинам, центурионам, всадникам Минуций роздал по стольку же, что и его сотоварищ.

24. (1) После триумфа были проведены выборы консулов. Избраны были Луций Фурий Пурпуреон и Марк Клавдий Марцелл[63]. (2) На следующий день преторами были назначены Квинт Фабий Бутеон, Тиберий Семпроний Лонг, Квинт Минуций Терм, Маний Ацилий Глабрион, Луций Апустий Фуллон и Гай Лелий.

(3) Почти на исходе года пришло письмо от Тита Квинкция, сообщавшего, что он сразился с царем Филиппом в Фессалии, что вражеское войско разбито и обращено в бегство[64]. (4) Сперва это письмо было прочитано в сенате претором Сергием, а затем, по решению сената, – и в народном собрании. По случаю успешного хода дел были назначены пятидневные молебствия. (5) Вскоре прибыли послы и от Тита Квинкция, и от царя Филиппа. Македоняне были препровождены за город, в общественное здание на Марсовом поле[65], где им было предоставлено помещение и содержание. Сенат принял их в храме Беллоны; (6) обсуждение было немногословным, поскольку македоняне заявили, что царь согласится с любым мнением сената. (7) По обычаю предков было выбрано десять послов, которым предстояло решить, какие условия мира предпишет Филиппу полководец Тит Квинкций. Кроме того, предусматривалось, что в числе послов будут Публий Сульпиций и Публий Виллий, которые в свое время как консулы были командующими в Македонии[66].

(8) В этот же день посланцы из Козы просили увеличить число поселенцев в их городе[67]. (9) Велено было дополнительно внести в списки тысячу человек, при условии, что среди них не окажется никого из тех, кто перекинулся к врагам после консульства Публия Корнелия и Тиберия Семпрония[68].

25. (1) Курульные эдилы Публий Корнелий Сципион и Гней Манлий Вульсон устроили в тот год [218 г.] Римские игры, цирковые и сценические[69]. Они были проведены более пышно и встречены публикой более радостно, чем когда-либо раньше, благодаря счастливому исходу войны. Все представления повторялись трижды. (2) Плебейские игры повторялись семь раз; устроили их Маний Ацилий Глабрион и Гай Лелий, (3) они же на средства от денежных пеней поставили три медных статуи Церере, Либеру и Либере[70].

(4) Когда зашла речь о полномочиях новых консулов, Луция Фурия и Марка Клавдия Марцелла, сенат решил обоим назначить Италию, но они потребовали, чтобы в жеребьевку была включена и Македония. (5) Особенно жаждал получить провинцию Марцелл. Твердя, что царь согласился на мир лишь для отвода глаз и немедленно возобновит войну, стоит только убрать оттуда войска, он заронил в сенаторов сомнение. (6) И пожалуй, консул добился бы желаемого, если бы народные трибуны Квинт Марций Ралла и Гай Антиний Лабеон не пригрозили правом запрета, если сперва не запросят народ, желает ли он, повелевает ли он, чтобы был мир с царем Филиппом. (7) Этот запрос к народу был сделан на Капитолии. Все тридцать пять триб ответили утвердительно. (8) Повсеместная радость по поводу замирения с Македонией была тем больше, что прибыло печальное известие из Испании. (9) Было обнародовано письмо, сообщавшее, что проконсул Гай Семпроний Тудитан потерпел поражение в Ближней Испании, что его войско разбито и обращено в бегство, что много знаменитых мужей пало в бою, а сам Тудитан, с тяжелым ранением вынесенный из схватки, вскоре скончался.

(10) Было решено обоим консулам назначить провинцией Италию с теми легионами, которые ранее были у предыдущих консулов; кроме того, предписывалось набрать четыре новых легиона, два для Города и два для отсылки по усмотрению сената. (11) А Тит Квинкций Фламинин получил приказ с его прежним войском оставаться в провинции; власть же ему, как сочли сенаторы, была по существу продлена уже прежде[71] и новых постановлений не требовалось.

26. (1) Затем по жребию получили свои провинции преторы. Луцию Апустию Фуллону достались судебные дела в Городе, Манию Ацилию Глабриону тяжбы между гражданами и иностранцами, (2) Квинту Фабию Бутеону – Дальняя Испания, Квинту Минуцию Терму – Ближняя, Гаю Лелию – Сицилия, Тиберию Семпронию Лонгу – Сардиния. (3) Было предусмотрено, чтобы консулы отдали по одному, на их выбор, из четырех новонабранных легионов, (4) а также по четыре тысячи пехоты и по триста конников из числа союзников и латинов Квинту Фабию Бутеону и Квинту Минуцию, которым достались провинции Испании. Им приказано было как можно скорее отправиться к месту назначения. (5) Пять лет назад эта война – одновременно с Пунической – уже было закончилась, но вот возобновилась.

(6) Прежде чем названные преторы выступили на войну – можно сказать новую, ибо тогда испанцы впервые взялись за оружие сами, без всякого пунийского войска или полководца, – или прежде чем сами консулы двинулись из Города, им было предписано искупить по обычаю те предзнаменования, о которых стало известно. (7) Публий Виллий, римский всадник, направлявшийся в Сабинию, был, как и его конь, убит молнией; в Капенской области молния ударила в храм Феронии[72]; (8) в храме Юноны Монеты[73] воспламенились наконечники двух копий; (9) в Эсквилинские ворота проник волк, который, пробежав через самую многолюдную часть Города на форум, а затем по Тускской улице и Цермалу, почти беспрепятственно ушел через Капенские ворота[74]. Эти знамения были искуплены жертвоприношениями крупных животных.

27. (1) В те же дни Гней Корнелий Блазион[75], управлявший Ближней Испанией до Гая Семпрония Тудитана, вступил в Город с овацией, которая ему была предоставлена постановлением сената. (2) Перед ним несли тысячу пятьсот пятнадцать фунтов золота, двадцать тысяч – серебра, чеканного серебра тридцать четыре тысячи пятьсот сорок денариев. (3) Луций Стертиний[76] из Дальней Испании, даже не прося о триумфе, внес в казну пятьдесят тысяч фунтов серебра (4) и из добычи возвел две арки на Бычьем форуме перед храмами Фортуны и Матери Матуты[77], а еще одну – в Большом цирке; на арках он поставил золоченые статуи. (5) Вот что произошло зимой.

Тем временем Тит Квинкций зимовал в Элатее, и союзники постоянно обращались к нему с просьбами, а беотийцы требовали вернуть им тех из их соплеменников, которые воевали на стороне Филиппа. (6) Фламинин легко согласился на это, не потому чтобы счел требование справедливым, но чтобы снискать расположение к римлянам в греческих городах, так как поведение царя Антиоха стало уже подозрительным. (7) Как только эти люди были возвращены, сразу стало ясно, что никакой благодарности добиться от беотийцев не удалось: ибо, во-первых, они отправили к Филиппу послов с изъявлением ему признательности за возвращенных соотечественников, как будто эта услуга была оказана им самим, а не Квинкцию и римлянам[78]. (8) Во-вторых, на ближайших выборах, обойдя Зевксиппа, Писистрата и прочих сторонников союза с римлянами, беотархом[79] избрали некоего Брахилла – (9) по той единственной причине, что он в свое время был начальником беотийцев, воевавших на стороне царя. (10) Приверженцы римлян восприняли это назначение болезненно, но особое беспокойство оно внушало на будущее: если уж такое происходит при стоящем у ворот римском войске, (11) то что же будет, когда римляне уйдут в Италию, а Филипп, находящийся по соседству, станет подбадривать своих сторонников и угрожать тем, кто против него?

28. (1) И вот они решили устранить царского споспешника Брахилла, пользуясь тем, что римское войско пока еще рядом. (2) Было выбрано время, когда он пьяный возвращался домой после торжественного обеда в сопровождении женоподобных мужей, которые для забавы гостей участвовали в этом людном пиршестве. (3) Шестеро вооруженных людей (трое италийцев, трое этолийцев) окружили его и убили[80]. Сопровождающие разбежались, крича о помощи; по всему городу бегали люди с факелами; убийцы ускользнули через ближайшие ворота. (4) На рассвете в театре собралась сходка такая многолюдная, будто ее назначили заранее либо объявили через глашатая. (5) Вслух все утверждали, что префект убит собственной свитой и теми распутниками, но в душе считали, что это дело Зевксиппа. (6) Было решено схватить и допросить тех, кто тогда был при Брахилле. (7) Пока шел допрос, в собрание явился Зевксипп: уверенный в себе, он хотел быть вне подозрений. Он сказал, что заблуждаются те люди, которые связывают столь страшное убийство с теми полумужчинами. (8) В обоснование такого мнения Зевксипп привел много разных убедительных доводов, и кое-кто поверил, что, будь его совесть нечиста, он ни за что не явился бы перед народом и не заговорил бы об этом злодеянии – ведь ничто его не заставляло. (9) Но другие не сомневались, что Зевксипп, бесстыдно идя навстречу опасности, пытается этим отвратить подозрение от себя. Вскоре невиновные свидетели были подвергнуты пытке и, хотя сами они ничего не знали, но следуя общему мнению, указали на Зевксиппа и Писистрата; ничего, что позволяло бы видеть, откуда им это известно, они не добавили. (10) И все же Зевксипп с неким Стратонидом бежал ночью в Танагру, боясь скорей собственной совести[81], чем показаний людей, ни о чем не знающих. (11) Писистрат же, презрев эти показания, остался в Фивах. У Зевксиппа был раб, который служил посредником и помощником во всем этом деле. Такого свидетеля Писистрат боялся и этою самой боязнью довел его до доноса. Писистрат написал Зевксиппу, что надо уничтожить раба, который так много знает; (12) он, мол, годится на то, чтобы делать дело, а не на то, чтобы его скрывать. Гонец имел распоряжение поскорей передать письмо Зевксиппу, (13) но поскольку не мог встретиться с ним немедленно, то вручил послание этому самому рабу, которого считал самым верным у господина, добавив, что письмо от Писистрата по делу, близко касающемуся Зевксиппа. (14) Раб заверил, что немедленно передаст послание, а сам, мучимый совестью, вскрыл его и прочел – тут же в страхе бежал он в Фивы и донес обо всем властям. Зевксиппа встревожило бегство раба, и он перебрался в Антедон, полагая его более безопасным местом для изгнанника[82]. (15) Что же касается Писистрата и остальных, то они были допрошены под пыткой и казнены.

29. (1) Это убийство привело в бешенство как фиванцев, так и всех беотийцев: они воспылали смертельной ненавистью к римлянам, будучи уверены, что знатный беотиец Зевксипп не решился бы на это без ведома римского командующего. Для мятежа у них не было ни сил, ни предводителя – (2) и они обратились к разбою, который был ближе всего к войне. (3) На некоторых солдат нападали по постоялым дворам, на других – когда они во время зимовок разъезжали по разным надобностям. На кого-то устраивались засады в потаенных местах прямо у дорог, иных хитростью заманивали в заброшенные пристанища и убивали там. (4) В конце концов эти преступления стали совершаться уже не только из ненависти, но и просто из жажды наживы, поскольку, занимаясь торговлей, отпускные солдаты имели с собой в кошельках[83] много денег. (5) Когда стали недосчитываться людей, сперва понемногу, а затем со дня на день все в большем числе, то Беотия приобрела дурную славу, и солдаты стали бояться выходить из лагеря – это было еще страшнее, чем в неприятельской стране. (6) Тогда Квинкций разослал по городам легатов для расследования этого разбоя. Было установлено, что больше всего убийств произошло вокруг Копаидского озера[84]: там вырыли из ила и вытащили из болота трупы, к которым были привязаны камни или амфоры, чтобы тянуть их на дно. Раскрылось множество преступлений, совершенных в Акрефии и Коронее. (7) Квинкций распорядился выдать ему виновных и потребовал с беотийцев пятьсот талантов – по числу убитых воинов. (8) Ни то ни другое выполнено не было: города ограничились словесными извинениями, отговариваясь тем, что ничто не было сделано с одобрения государства. Тогда полководец отрядил послов в Афины и в Ахайю, чтобы заверить союзников в том, что война против беотийцев, которую он начинает, будет законной и справедливой[85]; (9) он послал Аппия Клавдия с частью войска против Акрефии, а сам во главе другой части осадил Коронею после того, как оба войска, выступившие из Элатеи разными дорогами, по пути опустошили поля. Все вокруг было охвачено повальным бегством – (10) потрясенные этим бедствием, беотийцы отрядили послов. Когда их не допустили в лагерь, явились ахейцы и афиняне. (11) Более веской оказалась просьба ахейцев, которые постановили, что они, если не удастся добиться мира для беотийцев, будут воевать вместе с ними. (12) У тех же ахейцев беотийцы получили возможность прийти и переговорить с командующим. Тот приказал им выдать виновников и собрать в качестве пени тридцать талантов. На этих условиях был заключен мир и снята осада.

30. (1) Через несколько дней прибыли из Рима десять послов, и по их представлению Филиппу дарован был мир на следующих условиях: (2) все греческие города как в Европе, так и в Азии должны быть свободными и пользоваться собственными законами; из тех городов, которые находились под властью Филиппа, он должен вывести свои гарнизоны, а сами города передать римлянам до Истмийских игр. (3) Также должен он вывести войска из азиатских городов: Эврома, Педиасов, Баргилий, Иаса, Мирины, Абидоса, Фасоса и Перинфа – все они тоже должны были стать свободными. (4) О решении сената и десяти легатов касательно свободы для хиосцев Квинкций должен написать вифинскому царю Прусию[86]. (5) Филиппу вменялось в обязанность вернуть римлянам пленных и перебежчиков, а также выдать все крытые корабли, кроме пяти, да еще царского корабля, приводимого в движение шестнадцатью рядами весел и такого громадного, что он еле поворачивался. (6) Царю предписывалось иметь не более пяти тысяч воинов и ни одного слона; без разрешения сената он не имел права вести войну за пределами Македонии[87]. (7) Римскому народу он обязывался выплатить тысячу талантов – половину суммы немедленно, а половину с рассрочкой на десять лет. (8) Валерий Антиат передает, что на царя была наложена дань по четыре тысячи фунтов серебра в течение десяти лет, – Клавдий же утверждает, что по четыре тысячи двести фунтов в течение тридцати лет, да еще двадцать тысяч фунтов немедленно. (9) Он же пишет, что в дополнительном специальном условии оговаривался запрет воевать с Эвменом, сыном Аттала, – новым в то время царем. (10) Для обеспечения этого были взяты заложники, и среди них сын Филиппа Деметрий. Валерий Антиат добавляет, что отсутствовавшему Атталу заочно был подарен остров Эгина и все слоны[88], а (11) родосцам – Стратоникея и другие города Карии, принадлежавшие ранее Филиппу, афинянам были отданы Парос, Имброс, Делос и Скирос.

31. (1) Все города Греции одобрили эти условия мира, одни только этолийцы исподтишка, шепотом порицали решение десяти легатов: (2) это, мол, пустые слова, приукрашенные видимостью свободы. Почему это одни города передаются римлянам и не поименованы в договоре, а другие, поименованные, получают свободу и римлянам не передаются? (3) Или свободными делаются только те города, что в Азии (они лучше защищены от опасности самою своей отдаленностью), а вот те, что в Греции, – те попросту переходят из рук в руки, не будучи даже поименованы в договоре, как Коринф, Халкида, Орей, Эретрия, Деметриада? (4) Обвинения эти не вовсе были безосновательны[89]. И в самом деле существовали сомнения относительно Коринфа, Халкиды и Деметриады, поскольку все остальные города Греции и Азии были освобождены безоговорочно тем сенатским постановлением, с которым десять легатов отправились из Рима; (5) относительно же этих трех городов послам велено было, сообразуясь с тем, чего требовало тогдашнее положение дел, принять решение, полезное для государства и согласное с их совестью. (6) А они не сомневались, что царь Антиох переправится в Европу, как только сочтет достаточными свои силы; послы не желали, чтобы города, столь подходящие для захвата, оставались бы беззащитными.

(7) Из Элатии Квинкций прибыл с десятью послами в Антикиру, а оттуда в Коринф. Там они днями напролет совещались о свободе Греции. (8) Квинкций постоянно твердил, что освобождена должна быть вся Греция, если только они хотят, чтобы этолийцы попридержали язык, чтобы римляне пользовались всеобщей любовью и величайшим почетом, (9) чтобы все поверили: да, римляне пересекли море во имя греческой свободы, а не для присвоения той власти, которая раньше принадлежала Филиппу. (10) Другие ничего не возражали относительно свободы городов, но настаивали на том, что тем и самим спокойнее будет на некоторое время остаться под защитой римского гарнизона, чем получить в хозяева Антиоха на место Филиппа. (11) Наконец было решено Коринф возвратить ахейцам, с тем, однако, что в Акрокоринфе[90] останется гарнизон; Халкиду и Деметриаду постановили удерживать, пока не пройдет тревога по поводу Антиоха.

32. (1) Наступило время Истмийских игр[91]. На них и раньше всегда собиралось множество людей как из-за присущей этому народу страсти к зрелищам, которая гонит их смотреть всякого рода состязания, будь то в искусствах, в силе или в проворности, (2) так и из-за выгод местоположения: ведь там близко друг к другу подходят два разных моря, что дает людям возможность приобретать все на свете товары. Благодаря этому игры сделались торжищем Азии и Греции. (3) Но в тот момент люди из всех краев собрались туда не только по своим обычным делам – им не терпелось узнать будущее положение Греции, ее судьбу. Все они не только размышляли наедине с собой о намерениях римлян, но и бурно их обсуждали: едва ли хоть кто-нибудь из них верил, что те совсем уйдут из Греции. (4) И вот все расселись в ожидании зрелища. На середину арены, откуда принято торжественной песнью подавать знак к открытию игр, выступил глашатай, по обычаю сопровождаемый трубачом. Звуком трубы призвав к тишине, он провозгласил следующее: (5) «Римский сенат и командующий Тит Квинкций, по одолении царя Филиппа и македонян, объявляют свободными, освобожденными от податей и живущими по своим законам всех коринфян, фокейцев, локридцев, остров Евбею, магнесийцев, фессалийцев, перребов и фтиотийских ахейцев»[92]. (6) Он перечислил все народы, прежде подвластные царю Филиппу. Когда отзвучала речь глашатая, всех охватил такой восторг, какого человек вообще не в силах вынести. (7) Каждый едва мог поверить, что он не ослышался – все переглядывались, дивясь, будто на сонный морок, и переспрашивали соседей, поскольку каждый не верил своим ушам как раз в том, что относилось прямо к нему. (8) Вновь позвали глашатая, ибо каждый желал не только слышать, но и видеть вестника своей свободы. Он еще раз провозгласил то же самое. (9) Когда в этой радостной вести уже невозможно стало сомневаться, поднялся крик и рукоплескания, повторявшиеся множество раз[93], чтобы всем стало ясно, что народу свобода дороже всех благ на свете! (10) Состязания после этого были недолгими и прошли кое-как, ибо никто не следил за ними ни душою, ни взором – настолько одна радость возобладала надо всеми прочими удовольствиями.

33. (1) По окончании игр все чуть не бегом бросились к римскому командующему – (2) целая толпа рвалась подойти к одному человеку, дотронуться рукой, бросить венок или ленту. Дело едва не дошло до беды, (3) но Квинкцию было тридцать три года, и его силы поддерживала не только присущая юному возрасту крепость, но и радость от столь великой славы, плоды которой он теперь пожинал. (4) Но ликование на этом не иссякло, оно длилось много дней, изливаясь в благодарственных рассуждениях и речах: (5) есть ли в мире другой такой народ, что на собственный счет, своими силами и на свой страх ведет войны во имя свободы других, (6) и это не для жителей сопредельных земель, не для близких соседей, не для обитателей того же материка – (7) нет, они даже пересекают моря, да не будет во всем мире держав неправедных, да торжествует повсюду право, божеский и людской закон! Единственным словом глашатая освобождены разом все города Греции и Азии! Даже надеяться на такое мог лишь дерзновенный ум, а уж довести до дела – тут потребны небывалая доблесть и небывалое счастье.

34. (1) По окончании Истмийских игр Квинкций и десять легатов выслушали посольства от царей и племен. (2) Первыми были приглашены послы царя Антиоха. Они повели почти те же самые не внушавшие доверия речи, что и в свое время в Риме[94], (3) но тогда Филипп был силен, а исход войны неясен – теперь же им прямо, без околичностей было заявлено, что Антиох должен очистить азийские города, принадлежавшие прежде царям Филиппу или Птолемею, не трогать свободных городов и ни один не тревожить вооруженными набегами; повсюду все греческие города да пребудут в мире и свободе. (4) Но главным было предупреждение, что ни сам он, ни его войска не должны переправляться в Европу. (5) После ухода царских послов был созван совет городов и народов. Он проходил тем быстрее, что постановления десяти послов объявлялись каждой общине поименно. (6) Македонскому племени орестов[95] за то, что они первыми отложились от царя, были возвращены их законы; магнесийцев, перребов и долопов тоже провозгласили свободными. (7) Фессалийскому народу, помимо свободы, была отдана также область фтиотийских ахейцев, за исключением Фтиотийских Фив и Фарсала. Этолийцев, которые притязали на Фарсал и Левкаду, ссылаясь на договор, отослали к сенату. (8) Но фокейцев и локридцев, отданных им прежде, за ними и утвердили. (9) Коринф, Трифилия и Герея (сам этот город – в Пелопоннесе) отданы были ахейцам. (10) Орей и Эретрию десять легатов отдавали царю Эвмену, сыну Аттала, но Квинкций не соглашался, и только это оставлено было на усмотрение сената, который предоставил этим общинам свободу, присоединив к ним еще Карист. (11) Плеврату были отданы лихнидяне и парфины95a, оба эти иллирийских народа прежде были подвластны Филиппу. Аминандру велели удерживать крепости, которые он отнял у Филиппа во время войны.

35. (1) Когда собрание было распущено, десять послов, разделивши обязанности между собой, разошлись каждый в свой округ, чтобы там освобождать города: (2) Публий Лентул – в Баргилии, Луций Стертиний – в Гефестию, Фасос и города Фракии[96], Публий Виллий и Луций Теренций – к царю Антиоху, а Гней Корнелий – к Филиппу. (3) Отдав последние распоряжения насчет мелких дел, Корнелий спросил, готов ли тот преклонить слух к совету не только полезному, но и спасительному. (4) Царь заверил, что будет признателен, если тот присоветует что-нибудь подходящее. (5) И тогда Корнелий принялся настоятельно убеждать царя в том, что теперь, добившись мира, он должен был бы отрядить в Рим послов с просьбой о союзе и дружбе: (6) ведь если Антиох предпримет враждебные действия, то сложится впечатление, будто Филипп старается только выждать и улучить момент для возобновления войны. (7) Эта встреча с Филиппом состоялась в Темпейской долине, в Фессалии[97]. Получив обещание немедленно отправить посольство, (8) Корнелий явился в Фермопилы, где в определенные сроки собирается многолюдное собрание греков, называемое Пилейским[98]. (9) Там он главным образом увещевал этолийцев хранить постоянство и верность дружбе с римским народом. (10) Некоторые из этолийских старейшин мягко сетовали на то, что отношение римлян к их племени после победы уже не такое, как во время войны; (11) другие открыто пускались в обвинения, браня римлян, которые-де без этолийцев не только не победили б Филиппа, но даже не смогли бы переправиться в Грецию. (12) Римлянин уклонился от возражений, чтобы дело не кончилось перепалкой, и заявил, что они, этолийцы, добьются справедливости, если пошлют в Рим. Итак, с его одобрения назначаются послы. Вот так закончилась война с Филиппом.

36. (1) Пока в Греции, Македонии и Азии происходили все эти события, вся Этрурия подверглась было опасности из-за заговора рабов. (2) Для его расследования и подавления был послан с одним из двух городских легионов Маний Ацилий Глабрион, претор, ведавший разбором судебных дел между гражданами и чужестранцами[99] <...> Тех рабов, которые уже собрались в шайку, он разгромил в бою, (3) многих взял в плен. Вожаков заговора он после бичевания распял на крестах, а остальных вернул господам.

(4) Консулы отправились к провинциям. Марцелл вступил в пределы бойев; когда его воины, утомленные целодневным переходом, разбивали лагерь на каком-то холме, на них напал с большим войском некий Королам, бойский царек, и перебил до трех тысяч человек; (5) в этом беспорядочном сражении пали и некоторые знаменитые мужи – префекты союзников[100] Тит Семпроний Гракх и Марк Юний Силан, а также военные трибуны второго легиона Марк Огульний и Публий Клавдий. (6) Однако лагерь, который успели хорошо укрепить, был удержан римлянами – врагам, хоть они и были воодушевлены удачной битвой, так и не удалось взять его приступом. (7) Несколько дней затем консул оставался в том же лагере, врачуя раненых и давая воинам оправиться от потрясения. (8) А бойи, народ нетерпеливый, неспособный переносить скуку ожидания, разбрелись кто куда по своим крепостям и селениям. (9) Тогда Марцелл, быстро перейдя Пад, повел легионы в область города Кома[101], где поставили лагерь инсубры, которые и тамошних жителей призвали к оружию. Распаленные недавней победой бойев, галлы навязали римлянам сражение прямо на переходе и сперва ударили на них с такой силой, что передовые порядки римлян дрогнули. (10) Заметив это, Марцелл испугался, как бы они разом не обратились в бегство, – он выдвинул вперед когорту марсов[102] и бросил на врага все турмы латинской конницы. (11) Первый, а затем второй ее удар обуздали бешеный натиск неприятеля, а тем временем остальное римское войско сплотило строй и перешло в решительное наступление. (12) Галлы не выдержали удара, но показали спину и кинулись врассыпную. (13) Валерий Антиат пишет, что в этом сражении было перебито свыше сорока тысяч человек, захвачено восемьдесят семь боевых знамен, семьсот тридцать две повозки и множество золотых ожерелий, из которых, как пишет Клавдий, одно, очень тяжелое, было принесено в дар храму Юпитера Капитолийского. (14) В тот же день захвачен и разграблен был лагерь галлов, а несколько дней спустя – и город Ком. После этого к консулу перешли двадцать восемь крепостей. (15) Писатели, правда, расходятся в том, куда сначала консул двинул войско – на бойев или на инсубров: то ли удачное сражение позволило забыть несчастливое, то ли победа у Кома была омрачена поражением в земле бойев.

37. (1) Пока эти дела шли с переменным успехом, второй консул Луций Фурий Пурпуреон пришел в страну бойев, в Сапинскую трибу[103]. (2) Уже на подходе к лагерю Мутилу ему стало тревожно, как бы бойи и лигурийцы не окружили его одновременно, – и он увел войско той же дорогой, какой и привел; сделав большой крюк, он пришел к сотоварищу по открытой и потому безопасной местности. (3) Затем они, соединив свои силы, первым делом прошли по области бойев, разграбив все вплоть до города Фельсины. (4) Сам город и окрестные крепости сдались, как и почти все бойи, кроме молодежи, ведшей войну ради добычи, – она тогда ушла в непроходимые леса. (5) Затем римское войско двинулось в земли лигурийцев, а бойи глухими ущельями – за ним по пятам, рассчитывая напасть врасплох, когда римляне будут думать, что те далеко, и оттого утратят бдительность. (6) Но римлян они не догнали и, внезапно переправившись на кораблях через Пад, опустошили земли левов и либуев[104]. На возвратном пути через дальние пределы лигурийцев они, отягченные найденной в полях добычей, наткнулись на двигавшееся войско римлян. (7) Сражение завязалось быстрее и было ожесточеннее, чем если бы время и место для него были выбраны заранее и солдаты успели б собраться с духом. (8) Тут стало видно, с какой силой гнев распаляет людские души: римляне устремились в битву, жаждая скорей крови, нежели победы, – и вот из врагов едва ли уцелел хоть один, кто принес бы своим известие о поражении. (9) Когда в Рим прибыло письмо консулов, где рассказывалось об этом, было постановлено устроить трехдневное молебствие. Вскоре консул Марцелл сам приехал в Рим, и сенаторы при общем согласии назначили ему триумф за победу над инсубрами и жителями Кома. (10) Он справил его, находясь еще в должности. Сотоварищу же он позволил надеяться на триумф над бойями, поскольку собственное сражение с ними он проиграл, а предпринятое консулами сообща было выиграно. (11) На захваченных колесницах было провезено много вражеских доспехов, немало боевых знамен, триста двадцать тысяч медных ассов, двести тридцать четыре тысячи серебряных денариев. (12) Пехотинцам роздали по восемьдесят медных монет, а всадникам и центурионам – втрое больше.

38. (1) В том же году царь Антиох, зимовавший в Эфесе, попытался вернуть города Азии под свою власть на прежних условиях. (2) Он видел, что многие из них легко склонятся под ярмо, – одни потому, что расположены на равнине, другие потому, что не могли положиться на свои стены, свое оружие, свою молодежь. (3) Смирна и Лампсак получали свободу – если бы Антиох уступил им в том, к чему они стремились, то появлялась опасность, как бы за ними не последовали другие города: за Смирной – в Эолиде и Ионии, за Лампсаком – на Геллеспонте[105]. (4) Итак, сам он отправил из Эфеса войско для осады Смирны, а те силы, что были у него в Абидосе, он, оставив там лишь небольшой гарнизон, послал для осады Лампсака. (5) Но царь не только пугал города военной силой; через своих послов он, то мягко увещевая, то укоряя их за легкомыслие и упрямство, внушал им надежду на скорое достижение их целей: (6) надо только, чтобы и сами они, и все прочие осознавали, что получили свободу из рук царя, а не урвали, воспользовавшись случаем. (7) На это отвечали, что Антиох не должен ни удивляться, ни гневаться тому, что вознадеявшиеся получить свободу беспокоятся, если она откладывается. (8) Сам он с началом весны покинул Эфес и двинул флот к Геллеспонту, а сухопутным силам приказал переправиться от Абидоса к Херсонесу[106]. (9) Войско соединилось с флотом у херсонесского города Мадита. Горожане заперли ворота, и царь поставил воинов вокруг стен, а когда он стал придвигать осадные орудия, город сдался. Убоявшись того же, сдались также жители Сеста и других городов Херсонеса. (10) Оттуда царь со всеми своими морскими и сухопутными силами двинулся к Лисимахии. Он нашел ее обезлюдевшей и почти целиком лежащей в развалинах – (11) за несколько лет до этого ее захватили, разграбили и подожгли фракийцы. Антиохом овладело желание возродить этот знаменитый и удобно расположенный город. (12) Итак, он взялся за все сразу: начал восстанавливать дома и стены, выкупать из рабства лисимахийцев, приглашать и собирать других, рассеявшихся по Геллеспонту и Херсонесу, (13) а также набирать новых поселенцев, привлекая их надеждой на всяческие блага, и вообще всеми способами увеличивал население города. (14) Вместе с тем, дабы избавить людей от страха перед фракийцами, царь с половиною сухопутных сил выступил для опустошения ближайших областей Фракии. Другую же часть войска и всех моряков он оставил восстанавливать город.

39. (1) Тем временем Луций Корнелий, посланный сенатом улаживать распри между царями Антиохом и Птолемеем, остановился в Селимбрии. (2) А некоторые из десяти римских послов отправились в Лисимахию: Публий Лентул – из Баргилий и еще Публий Виллий с Луцием Теренцием – с Фасоса. Туда же прибыл Луций Корнелий из Селимбрии, а через несколько дней – и Антиох из Фракии. (3) Сначала он встретился с послами, затем радушно и гостеприимно пригласил их к себе. Но лишь только речь зашла о требованиях, касающихся тогдашнего положения Азии, появилось раздражение. (4) Римляне не стали скрывать, что сенату не нравятся все действия царя после отплытия флота из Сирии; кроме того, они считали, что справедливость требует вернуть Птолемею все города, которыми он владел раньше. (5) Ведь что касается тех городов, которые принадлежали Филиппу и которые Антиох захватил, воспользовавшись войною Филиппа с Римом, то невозможно терпеть, (6) чтобы Антиох пожинал плоды долголетней войны, стоившей римлянам стольких перенесенных трудов, стольких преодоленных опасностей на суше и на море. (7) Но, положим, его появление в Азии может быть оставлено римлянами без внимания, как будто оно не имеет к ним отношения, что из того? Ведь он со всеми морскими и сухопутными силами уже переправился в Европу, и можно ли это не счесть за открытое объявление войны римлянам? Он-то будет отрицать все, даже если станет переправляться в Италию, но вот римляне не станут дожидаться, когда у него и на это достанет сил.

40. (1) На эти слова Антиох ответил: дивно ему, что римляне столь усердно обсуждают, как следовало поступить царю Антиоху или где ему – на суше ли, на море ли – нужно было остановиться, а не задумываются о том, (2) что Азия не касается римлян и незачем им дознаваться, чем занят там Антиох, как Антиоху нет дела до того, чем занят в Италии народ римский. (3) Что же до Птолемея и жалоб по поводу отнятых у него городов, то у Антиоха с ним дружба: они договариваются о том, чтобы вскорости породниться[107]. (4) Он не ищет разжиться на несчастьях Филиппа и не собирается переправляться в Европу против римлян – но то, что было некогда царством Лисимаха, он считает своим, ибо после поражения и гибели этого царя все, ему принадлежавшее, по праву войны перешло к Селевку[108]. (5) Предки Антиоха были заняты другими заботами, и поэтому некоторые из этих владений захватил сначала Птолемей[109], а потом и Филипп[110] – оба они присвоили себе чужое[111]. А кому же, как не Лисимаху, принадлежали Херсонес и те фракийские окрестности, что вокруг Лисимахии? (6) Антиох и явился туда, чтобы воспользоваться давним правом и заново основать Лисимахию, разоренную нападением фракийцев, дабы его сын Селевк сел здесь царствовать.

41. (1) В подобных спорах прошло несколько дней, а тут распространился неведомо кем принесенный слух о смерти царя Птолемея, и оттого переговоры так и не завершились ничем. (2) Ни та, ни другая сторона не показала вида, что до нее этот слух дошел: Луций Корнелий, которому было поручено посольство к обоим царям, Антиоху и Птолемею, хотел улучить хоть немного времени для свидания с Птолемеем (3) и прибыть в Египет раньше, чем обозначатся какие-нибудь перемены при новом царе; Антиох же считал, что Египет будет принадлежать ему, если он захватит его немедленно. (4) Итак, отпустив римлян и оставив своего сына Селевка с сухопутными войсками отстраивать Лисимахию, как и было задумано, (5) Антиох со всем флотом отплыл к Эфесу. К Квинкцию были отряжены послы, дабы уверить его, что царь намерен добиваться новых условий союзного договора. А сам царь между тем вдоль побережья Азии прибыл в Ликию. В Патарах ему стало известно, что Птолемей жив, и он оставил намерение плыть в Египет, (6) но тем не менее отправился к Кипру. Когда он обогнул мыс Хелидоний, случился мятеж гребцов, ненадолго задержавший его в Памфилии, около реки Евримедонта. (7) Оттуда Антиох поплыл к устью реки Сара, но налетевшая страшная буря едва не потопила его со всем флотом. Многие корабли были разбиты, многие выброшены на берег, многие проглочены морем, так что с них никто не добрался до земли. (8) Там погибло множество людей, и не только безвестные толпы гребцов и воинов, но даже некоторые из видных друзей царя. (9) Не могло быть и речи о походе на Кипр, и, собрав то, что осталось после кораблекрушения, царь вернулся в Селевкию с меньшими силами, чем выступил из нее. Уже надвигалась зима, и потому он велел вытащить там корабли на сушу, а сам отправился на зимовку в Антиохию. В таком положении были дела царей.

42. (1) В тот год в Риме впервые были избраны триумвиры-эпулоны[112]: Гай Лициний Лукулл, народный трибун, который и внес предложение учредить эту должность, Публий Манлий и Публий Порций Лека. Этим триумвирам было дано право носить окаймленную тогу, подобно понтификам. (2) У городских квесторов[113] Квинта Фабия Лабеона и Луция Аврелия в том году был большой спор со всеми жрецами. (3) Нужны были деньги, поскольку было решено выплатить частным лицам последнюю долю средств, предоставленных ими для войны[114]. (4) Квесторы стали требовать у авгуров и понтификов налог, который не был уплачен ими в годы войны[115]. Тщетно взывали жрецы к народным трибунам – с них было взыскано за все годы, что они не платили. (5) В тот же год [196 г.] умерло двое понтификов, и на их место были избраны новые – консул Марк Марцелл на место Гая Семпрония Тудитана, погибшего претором в Испании, и Луций Валерий Флакк на место Марка Корнелия Цетега. (6) Почти что юношей умер и авгур Квинт Фабий Максим, еще не занимавший никакой государственной должности, – его место авгура в тот год оставалось не занятым.

(7) Затем консул Марк Марцелл провел выборы консулов. Были избраны Луций Валерий Флакк и Марк Порций Катон. Потом были выбраны преторами: Гней Манлий Вульсон, Аппий Клавдий Нерон, Публий Порций Лека, Гай Фабриций Лусцин, Гай Атиний Лабеон и Публий Манлий.

(8) В тот год курульные эдилы Марк Фульвий Нобилиор и Гай Фламиний распределили среди народа десять сотен тысяч мер пшеницы по два медных асса за меру. Ее привезли в Рим сицилийцы, чтобы оказать этим честь Гаю Фламинию и его отцу. (9) А Фламиний разделил благодарность со своим сотоварищем. Римские игры были проведены с блеском и повторялись целиком три раза. (10) Плебейские эдилы Гней Домиций Агенобарб и Гай Скрибоний Курион привлекли к суду народа многих откупщиков общественных пастбищ, трое из них были осуждены; на сумму уплаченных ими пеней построили святилище на острове Фавна[116]. (11) Два дня справлялись Плебейские игры, и по этому случаю был устроен пир.

43. (1) Консулы Луций Валерий Флакк и Марк Порций Катон в мартовские иды, в день их вступления в должность, доложили сенату о провинциях. (2) Отцы-сенаторы постановили, что коль скоро в Испании разгорается большая война, требующая и полководца-консула, и консульское войско, то пусть консулы либо по договоренности, либо жеребьевкой поделят между собой провинции Ближнюю Испанию и Италию. (3) Тот, кому достанется Испания, должен был взять с собой два легиона, пятнадцать тысяч латинских союзников и восемьсот конников, а также двадцать военных кораблей. (4) Другому консулу надлежит набрать два легиона – этих сил хватит, чтобы удерживать Галлию, поскольку воинский дух инсубров и бойев был сломлен в минувшем году. (5) По жребию Катону досталась Испания, Валерию – Италия. Затем жеребьевкой распределили провинции преторы: Гай Фабриций Лусции получил городскую претуру, Гай Атиний Лабеон – суд между гражданами и чужеземцами, Гней Манлий Вульсон – Сицилию, Аппий Клавдий Нерон – Дальнюю Испанию, Публий Порций Лека – Пизу, чтобы находиться в тылу у лигурийцев. Публий Манлий был послан в Ближнюю Испанию помощником консула. (6) Титу Квинкцию продлили власть еще на год и предоставили два легиона, ибо поведение Антиоха, этолийцев и даже лакедемонского тирана Набиса внушало опасения. В случае, если бы понадобилось эти легионы пополнить, консулам велено было провести набор и отправить набранных в Македонию. (7) Аппию Клавдию дозволено было набрать две тысячи пехоты и двести новых конников в дополнение к легиону, что был у Квинта Фабия. (8) Столько же пехоты и конницы было разрешено набрать Публию Манлию для Ближней Испании; ему дали легион – тот, что был под водительством претора Квинта Минуция. (9) Публию Порцию Леке, которому предстояло отправиться в Этрурию, в окрестности Пизы, было передано из галльской армии десять тысяч пехоты и пятьсот конников. В Сардинии власть была продлена Титу Семпронию Лонгу.

44. (1) Когда провинции были так распределены, консулам велено было, до того как они покинут город, справить в соответствии с решением понтификов священную весну[117]. (2) Обет о том дал претор Авл Корнелий Маммула по решению сената и повелению народа в консульство Гнея Сервилия и Гая Фламиния [217 г.], (3) исполнен он был двадцать один год спустя. В те же дни Гай Клавдий Пульхр, сын Аппия, был избран авгуром на место умершего в минувшем году Квинта Фабия Максима и посвящен в должность.

(4) Все и повсюду уже удивлялись тому, что войной, которую начала Испания, пренебрегают, но тут как раз пришло письмо от Квинта Минуция об успешном сражении с испанскими вождями Бударом и Бесадином под городом Турдой. Двенадцать тысяч врагов было перебито, Будар попал в плен, а остальные рассеялись и бежали. (5) Это письмо успокоило насчет Испании, откуда ждали тяжелой войны. Теперь все заботы сосредоточились на царе Антиохе, особенно после возвращения в Рим десяти послов. (6) Они сначала рассказали о переговорах с Филиппом и об условиях заключенного мира, а потом объявили, что угроза ничуть не меньшей войны исходит от Антиоха: (7) с огромным флотом и отменным сухопутным войском переправился он в Европу, и не отвлеки его пустая надежда вторгнуться в Египет, зародившаяся от еще более пустого слуха, скоро в Греции разразилась бы война. Не собираются уняться и этолийцы, племя, беспокойное по природе и разгневанное на римлян. (8) А в недрах Греции вырастает еще одно великое зло – Набис. Этот, пока лишь лакедемонский, тиран вскоре, если ему попустить, станет всегреческим и сравнится алчностью и жестокостью со всеми печально знаменитыми тиранами. (9) Стоит только ему завладеть Аргосом, этим ключом к Пелопоннесу, – и тогда, с уходом в Италию римских войск, окажется, что тщетным было освобождение Греции от Филиппа. Ведь царь, не говоря уж о прочем, был далеко, а вместо него господином Греции станет тиран, находящийся рядом.

45. (1) Все это говорилось наиболее уважаемыми людьми, которые к тому же исследовали все сами; (2) выслушав их, сенаторы сочли дела, связанные с Антиохом, более важными, но менее неотложными. Коль скоро царь пока удалился в Сирию, какова бы тому ни была причина, следует подумать о тиране. (3) Долго спорили, достаточно ли причин, чтобы объявить ему войну, или все, что касается Набиса Лакедемонского, следует оставить на усмотрение Тита Квинкция, (4) дабы он сделал, что сочтет отвечающим благу государства. На этом и согласились, полагая, что спешка или отсрочка тут не так уж важны для общего положения дел в государстве. (5) Важнее дознаться, как поведут себя Ганнибал и карфагеняне в случае войны с Антиохом.

(6) Люди из стана противников Ганнибала без конца писали своим высокопоставленным римским покровителям, каждый своему, будто Ганнибал шлет к Антиоху гонцов и письма, а к нему от царя тайно приезжали послы; (7) как некоторых диких зверей не укротить никаким искусством, так дух этого мужа неукротим и неусмиряем. Он недоволен тем, что в мирное время государство слабеет, от безделья впадает в спячку и проснуться может только от звона оружия. (8) Все это выглядело правдоподобным, и люди помнили о минувшей войне, которую он не только один вел, но и один разжег. Да еще и недавним своим поступком он восстановил против себя многих могущественных людей.

46. (1) В те времена в Карфагене господствовало сословие судей[118]; они были тем сильнее, что их должность была пожизненной – в ней те же самые люди оставались бессменно. (2) Имущество, доброе имя, сама жизнь каждого – все было в их власти. Если кто задевал кого-нибудь одного из их сословия, против него ополчались все; при враждебности судей на такого сразу находился и обвинитель. (3) И вот в обстановке необузданного владычества этих людей, пользовавшихся своими чрезмерными возможностями отнюдь не как подобает гражданам, Ганнибал был избран претором[119]. (4) Он велел позвать к нему квестора, но тот пренебрег приказом, держа сторону противников Ганнибала, а кроме того, после квестуры он должен был перейти во всесильное сословие судей и потому надмевался в силу будущего могущества. (5) Сочтя это возмутительным, Ганнибал послал вестового, чтобы квестора схватить, а когда того привели на сходку, произнес обвинение не столько ему, сколько всем судьям, пред высокомерием и властью коих бессильны законы и должностные лица. (6) Заметив, что его речь слушают благосклонно и что надменность судей представляется опасной также и для свободы простых людей, он тотчас предложил и провел закон о том, (7) чтобы судьи выбирались на один год и никто не мог оставаться судьей два срока подряд. Насколько Ганнибал снискал этим расположение простого народа, настолько же уязвил он большую часть знати. (8) И еще в другом деле он, стараясь на общее благо, вызвал к себе вражду. Некоторая часть государственных сборов растрачивалась по нерадению, а еще часть присваивали и делили между собой некоторые знатные и облеченные властью люди. (9) Не хватало денег даже на ежегодную дань римлянам, и стало ясно, что частным лицам угрожает новый тяжкий налог[120].

47. (1) Ганнибал сначала разузнал, какие существуют пошлины в гаванях и на суше, чего ради они взимаются, какая их часть уходит на покрытие обычных государственных нужд и сколько расхищается казнокрадами. (2) Затем он объявил на сходке, что по взыскании недостающих сумм государство окажется достаточно состоятельным, чтобы платить дань римлянам, не прибегая к налогу на частных лиц, и сдержал обещание.

(3) Вот тогда-то люди, столько лет кормившиеся казнокрадством, взъярились, как будто у них отняли свое, а не наворованное, и принялись натравливать на Ганнибала римлян, которые и сами искали повода дать волю своей ненависти. (4) Публий Сципион Африканский долго сопротивлялся: он считал, что не подобает народу римскому подписываться под обвинениями[121], исходящими от ненавистников Ганнибала, унижать государство вмешательством в распрю у карфагенян. (5) Достойно ли, не довольствуясь тем, что Ганнибал побежден на войне, уподобляться доносчикам, подкреплять присягой напраслину, приносить жалобы? (6) И все-таки верх одержали те, кто настоял, чтобы в Карфаген были отправлены послы с извещением тамошнему сенату о сговоре Ганнибала с царем Антиохом и об их замысле разжечь войну. (7) Послов было трое – Гней Сервилий, Марк Клавдий Марцелл и Квинт Теренций Куллеон. Прибыв в Карфаген, они по наущению недругов Ганнибала велели на расспросы о цели приезда отвечать, (8) что явились они для разрешения спора карфагенян с нумидийским царем Масиниссой. (9) Все в это поверили – один только Ганнибал не дал себя обмануть и понял, что римлянам нужен он: условием мира для карфагенян будет продолжение непримиримой войны против него одного. (10) Итак, он решил покориться обстоятельствам и своей судьбе. Заранее приготовив все для бегства, он провел день на форуме, дабы отвести возможные подозрения, а с наступлением сумерек вышел в том же парадном платье к городским воротам в сопровождении двух спутников, не догадывавшихся о его намерениях.

48. (1) Кони были наготове в назначенном месте. Ночью Ганнибал пересек Бизакий (так карфагеняне называют некую область)[122] и на следующий день прибыл в свой приморский замок, что между Ациллой и Тапсом. (2) Там его ждал заранее снаряженный корабль с гребцами. Так покинул Ганнибал Африку, сокрушаясь больше об участи своего отечества, чем о собственной. (3) В тот же день он приплыл на остров Керкину[123]. Там в гавани стояло несколько финикийских грузовых кораблей с товарами. Когда он сошел с корабля, все сбежались его приветствовать; любопытствующим он велел сказать, что отряжен посланником в Тир. (4) Его, однако, взяло опасение, как бы ночью какой-нибудь из этих кораблей не снялся с якоря и в Тапсе или Гадрумете не стало бы известно, что Ганнибала видели на Керкине. Тогда он приказал готовить жертвоприношение и велел пригласить корабельщиков и купцов, (5) а паруса с реями снять, чтобы на берегу устроить для пирующих тень, – ведь лето было в разгаре. (6) Пир в тот день дан был со всем великолепием, какое дозволяли средства и время, – он был многолюдным, пили много и до глубокой ночи. (7) Улучив момент, чтобы не быть замеченным кем-нибудь в гавани, Ганнибал вывел корабль в море. (8) Остальные пробудились ото сна лишь на другой день в тяжелом похмелье. Было уже поздно, да к тому же несколько часов они потеряли, возвращая оснастку на корабли, размещая и прилаживая ее.

(9) А в Карфагене перед домом Ганнибала собралось множество людей, привыкших его посещать. (10) Когда стало известно, что хозяина дома нет, на форуме собралась толпа людей, разыскивавших главу государства. Одни предполагали, что он бежал, как то и было на самом деле, (11) другие – что он убит из-за происков римлян, и это особенно возмущало толпу. На лицах людей выражались самые несходные чувства, как и бывает, когда государство расколото разногласиями, а граждане сочувствуют кто одной стороне, кто другой. Наконец пришла весть, что Ганнибала видели на Керкине.

49. (1) Римские послы изложили все в карфагенском сенате. Римским отцам-сенаторам достоверно известно, сказали они, что и в прошлом Филипп начал войну против римлян, подвигнутый к тому прежде всего Ганнибалом, (2) и ныне тот же Ганнибал шлет гонцов и письма к Антиоху и этолийцам – он замышляет подтолкнуть Карфаген к мятежу; а куда он сейчас бежал, как не к царю Антиоху? Не угомонится он, пока не втянет в войну весь мир. (3) И это не должно сойти ему с рук, если только карфагеняне хотят, чтобы римский народ поверил, что они ни к чему подобному не причастны, а Ганнибал действовал без их ведома и без согласия государства. (4) Карфагеняне ответили, что сделают все, что ни сочли бы правильным римляне.

(5) Ганнибал же благополучно добрался до Тира – там, у основателей Карфагена[124], он был принят как прославленный соотечественник, со всеми возможными почестями. Оттуда через несколько дней он отплыл в Антиохию, (6) где узнал, что царь уже двинулся в Азию. Ганнибал встретился с его сыном, справлявшим обычайное празднество с играми в Дафне[125], и был им обласкан, но, не мешкая, поплыл дальше. (7) Царя он нагнал в Эфесе. Тот все еще колебался и не мог отважиться на войну с Римом – прибытие Ганнибала сыграло немалую роль в принятии им окончательного решения.

(8) В это же время и этолийцы разочаровались в союзе с римлянами – их послы стали на основании прежнего договора требовать Фарсал, Левкаду и некоторые другие города, а сенат опять отослал их к Титу Квинкцию.

КНИГА XXXIV

1. (1) Среди забот, что принесли римлянам великие войны – и те, что недавно закончились, и те, что вот-вот грозили начаться, – возникло дело, о котором и упоминать бы не стоило, если бы не вызвало оно бурные споры. (2) Народные трибуны Марк Фунданий и Луций Валерий предложили отменить Оппиев закон. (3) Этот закон провел народный трибун Гай Оппий в консульство Квинта Фабия и Тиберия Семпрония [215 г.][1], в самый разгар Пунической войны; закон запрещал римским женщинам иметь больше полуунции[2] золота, носить окрашенную в разные цвета одежду, ездить в повозках по Риму и по другим городам или вокруг них на расстоянии мили, кроме как при государственных священнодействиях. (4) Народные трибуны Марк и Публий Юнии Бруты защищали Оппиев закон и сказали, что никогда не допустят его отмены. Многие видные граждане выступили за Оппиев закон, многие – против него. На Капитолии чуть не каждый день собиралась толпа; все римляне тоже разделились на сторонников и противников Оппиева закона, (5) женщин же не могли удержать дома ни увещания старших, ни помышления о приличиях, ни власть мужа: они заполняли все улицы и все подходы к форуму, умоляли граждан, которые спускались на форум, согласиться, чтобы теперь, когда республика цветет и люди день ото дня богатеют, женщинам возвратили украшения, которые они прежде носили. (6) Толпы женщин росли с каждым днем, так как приходили женщины из окрестных городков и селений. (7) Уже хватало у них дерзости надоедать своими просьбами консулам, преторам и другим должностным лицам; самым неумолимым оказался один из консулов – Марк Порций Катон; выступив на защиту закона, который предлагали отменить, он заговорил так:

2. (1) «Если бы каждый из нас, квириты, твердо вознамерился сохранить в своем доме порядок и почитание главы семьи, то не пришлось бы нам и разговаривать с женщинами. (2) Но раз допустили мы у себя в доме такое, раз свобода наша оказалась в плену у безрассудных женщин и они дерзнули прийти сюда, на форум, дабы попусту трепать и унижать ее, значит, не хватило у нас духа справиться с каждой по отдельности и приходится справляться со всеми вместе. (3) До сих пор, когда я слышал о заговоре женщин на каком-то острове, где они лишили жизни всех мужчин, мне казалось, что это всего лишь сказка, придуманная для развлечения[3]. (4) Но ведь дозволять – что мужчинам, что женщинам – собираться, советоваться, договариваться, устраивать тайные сборища действительно чревато величайшей опасностью. И сейчас я даже затрудняюсь решить, что опаснее – эта история сама по себе или же тот дурной пример, который она подает. (5) Первое – забота наша, консулов и других должностных лиц; второе же, квириты, больше касается вас: ибо именно вы должны подать свой голос и решить, полезно или нет для государства то, что вам предлагают. (6) Женщины затеяли бунт, может быть, сами, а может быть, и по вашему почину, Марк Фунданий и Луций Валерий; без сомнения, в том вина должностных лиц; судить не берусь, ваша, трибуны, или – и даже еще в большей мере – консулов. (7) Ваша, трибуны, если вы возмутили женщин, чтобы поднять очередную смуту[4]; наша, если ныне раскол в обществе, вызванный женщинами, вынудит нас принимать новые законы, как вынудила некогда сецессия плебеев[5]. (8) Скажу правду: не без краски в лице пробирался я только что сквозь толпу женщин сюда, на форум. Глубокое уважение, которое я испытываю к некоторым достойным и честным женщинам, скорее удержало меня, а не почтение ко всему их полу. Мне не хотелось, чтобы казалось, будто к ним обращено консульское осуждение; если бы не это опасение, я сказал бы им так: (9) „Что это за нравы – бегать по городу, толпиться на улицах и обращаться к чужим мужьям? Каждая из вас разве не могла с теми же просьбами обратиться к собственному мужу у себя дома? (10) Неужто вы действительно думаете, что выглядите лучше, привлекательнее, когда обращаетесь к чужим, а не к своим и на народе, а не дома? Если бы держались вы в границах скромности, как оно подобает матронам, так и думать не стали бы, даже дома, о том, какие законы принимать, а какие отвергать”. (11) Предки наши не дозволяли женщинам решать какие-либо дела, даже и частные, без особого на то разрешения[6]; они установили, что женщина находится во власти отца, братьев, мужа. Мы же попущением богов терпим, что женщины руководят государством, приходят на форум, появляются на сходках и в народных собраниях. (12) Ведь, что они сейчас делают на улицах и площадях, как не убеждают всех поддержать предложение трибунов, как не настаивают на отмене Оппиева закона. (13) И не надейтесь, что они сами положат предел своей распущенности; обуздайте же их безрассудную природу, их неукротимые страсти. (14) Сделайте это и имейте в виду, что требования Оппиева закона – самое малое из того бремени, которое налагают на женщин наши нравы, установления нашего права и которое они хоть как-то снесут своей нетерпеливой душой. В любом деле стремятся они к свободе, а если говорить правду – к распущенности.

3. (1) Если восторжествуют они сейчас, то на что не покусятся после? Просмотрите законы – ими наши предки старались обуздать своеволие женщин и подчинить их мужьям, а вам все равно едва удается удержать их в повиновении даже связанных такими узами. Что я говорю? (2) Если допустите вы, чтобы они устраняли одно за другим эти установления и во всем до конца сравнялись с мужьями, неужто думаете, что сможете их выносить? (3) Едва станут они вровень с вами, как тотчас окажутся выше вас. Но, скажут мне, они требуют лишь не принимать новых мер, направленных против них, просят не о том, чтобы привести в расстройство законы, а чтобы положить конец беззаконию. (4) Остерегайтесь им поверить. Они хотят заставить вас отменить закон, вами принятый, за который вы голосовали; закон, который после опыта стольких лет вы признали полезным; они хотят, чтобы, отменивши один закон, вы тем самым ослабили и другие. (5) Нету такого закона, который был бы хорош для всех. Одно важно: чтобы он был впрок большинству и полезен в целом. Если каждому, кому что не нравится в законе, дозволить ниспровергать его и рушить, к чему тогда собираться всем и утверждать закон, дабы тут же отменил его тот, против кого он направлен? (6) А еще я все-таки хотел бы знать: ради чего в конце концов матроны в тревоге высыпали на улицы и только что не являются на форум и на сходки? (7) Пришли они просить выкупить их отцов, мужей, сыновей, братьев из плена у Ганнибала[7]? Те скорбные времена миновали, и давайте верить, что никогда они не вернутся! Однако даже и тогда вы остались глухи к благочестивым их мольбам. (8) Но коли не тревога за близких, не благочестивый семейный долг движет ими, так, может быть, в честь богов собрались они толпой? Быть может, они хотят встретить вступающую в Рим Идейскую Матерь[8] из Пессинунта Фригийского? Каким предлогом, более или менее благозвучным, прикрывается этот мятеж женщин? (9) Мне ответят: „Мы хотим блистать золотом и пурпуром, мы хотим разъезжать по городу в повозках в дни празднеств и чтобы везли нас как триумфаторов, одержавших победу над законом, отвергших его, поправших ваши решения. Да не будет больше предела тратам нашим и нашей развратной роскоши”.

4. (1) Вы не раз слышали от меня сетования на расточительность женщин, на расточительность мужчин, не только простых граждан, а даже и должностных лиц, – (2) два порока, враждебных один другому, равно подтачивают наше государство – скаредность и расточительность; словно чума сгубили они все великие державы. (3) Чем лучше и отраднее складывается судьба нашего государства, чем шире раздвигает оно свои пределы – а ведь мы уже в Греции и в Азии входим в обильные, полные соблазнов края, овладеваем сокровищами царей, – тем в больший ужас приводит меня мысль о том, что, может статься, не богатства эти начнут служить нам, а мы – им. (4) Вот привезли мы статуи из Сиракуз, а ведь это беда для Города, поверьте мне[9]. Как это ни удручает, но все чаще слышу я о людях, которые восхищаются разными художествами из Коринфа и из Афин, превозносят их и так, и эдак, а над глиняными богами, что стоят на крышах римских храмов[10], смеются. (5) Ну а по мне эти благосклонные к нашему Городу боги много лучше, и они, надеюсь, не перестанут благоволить к нам, если оставим их на прежних местах. (6) Отцы наши помнили еще, как Пирр через посла своего, Кинея[11], пытался соблазнить дарами не только мужчин римских, но и женщин. В ту пору не было еще Оппиева закона, дабы положить предел женской роскоши, однако ни одна не согласилась принять дары Пирра. Почему отказались они, как вы думаете? (7) По той же причине, по какой наши предки не принимали никаких законов против роскоши: коли нет роскоши, нечего и пресекать. (8) Прежде чем искать лекарство, надо узнать, какова болезнь; так же и со страстями – когда они родились, лишь тогда начинают принимать законы, призванные их обуздать. (9) Что вызвало к жизни Лициниев закон о пятистах югерах[12]? Жадность владельцев, которые только и мечтали расширить свои поля. Отчего принят был Цинциев закон о подарках и вознаграждениях[13]? Оттого, что плебеи уже и так платили сенату налоги к подати. (10) Так что же удивительного, что сенат не видел необходимости ни в Оппиевом законе, ни в любом другом, призванном ограничить женщин в тратах? Ведь в те времена женщины сами упорно отвергали золото и пурпур, хотя бы им их и предлагали. (11) А если б Киней в наши дни обходил со своими дарами Город, немало встретил бы он таких женщин, что с радостью приняли бы их. (12) Для некоторых страстей я не могу даже найти причину или разумные основания. Если тебе не дозволено то, что дозволено другой, может, и в самом деле есть повод испытывать унижение или гнев; но если все вы будете выглядеть одинаково, то какая же из вас может опасаться, что на нее не так посмотрят? (13) Стыдно казаться скупой или нищей, но ведь закон избавляет вас и от того и от другого – он запрещает иметь то, чего у вас и так нет. (14) „Вот как раз с таким равенством я и не желаю мириться, – говорит богачка.– Почему мне не позволяют привлечь к себе взоры обилием золота и пурпура? Почему бедности разрешено прятаться под сенью закона, и многие делают вид, будто имеют то, чего на самом деле у них нет; ведь, если бы не закон, все увидели бы их нищету”. (15) Ужель хотите вы, квириты, чтобы жены ваши похвалялись одна перед другой роскошью? Чтобы богачки старались добыть украшения, другим недоступные, а те, что победнее, выбивались из сил, чтобы не подвергнуться презрению за эту свою бедность. (16) И конечно, как только женщины начнут стыдиться того, что вовсе не стыдно, они перестанут стыдиться того, чего должно стыдиться и в самом деле. Та, что сможет, будет на свои деньги покупать украшения, та, что не сможет, станет требовать денег у мужа. (17) Горе и тому, кто уступит просьбам, и тому, кто останется непреклонным, ибо непреклонный вскоре увидит, как жена его берет у другого то, в чем отказал ей он. (18) Сегодня женщины при всех пристают с просьбами к чужим мужьям и, что еще хуже, требуют нового закона, нового голосования и даже ловко добиваются кое у кого поддержки. А ты доступен мольбам в том, что касается тебя, твоего достояния, твоих детей? Не будет закон ограничивать траты твоей жены – тебе самому нипочем их не ограничить. (19) И не надейтесь, квириты, что вернутся прежние времена, как до Оппиева закона. И дурного человека спокойнее ни в чем не обвинять, нежели потом оправдывать; и роскошь, которую никто не ограничивал, не была столь страшна, как будет она теперь, когда, подобно дикому зверю, посадили ее на цепь, раздразнили, а после спустили с цепи. Итак, Оппиев закон, говорю я, ни в коем случае не должен быть отменен. Что бы вы ни решили, да помогут вам боги».

5. (1) После этого те народные трибуны, что были против затеи своих сотоварищей, поддержали в кратких речах доводы Катона; тогда Луций Валерий выступил в защиту своего предложения и сказал так: «Если бы одни лишь простые граждане выступали здесь в защиту моего предложения или против него, я счел бы, что сказанного достаточно и стал бы молча ждать исхода вашего голосования; (2) но коль скоро предложение мое отверг достойнейший муж, консул Марк Порций, да к тому же счел нужным не только положиться на влияние своего имени – каковое и само по себе могло бы решить дело, даже если бы он хранил молчание, – но и напасть на предложение мое в длинной и умелой речи, я вынужден кратко ответить. (3) К тому же консул потратил больше слов на суровое осуждение матрон, чем на доводы против моего предложения, и даже усомнился в том, что ради дела, столь ему противного, матроны собрались по собственному почину, а не по моему наущению. (4) Я буду защищать свое предложение, а не себя, ибо против меня консул говорил предостаточно, а про суть дела гораздо меньше. (5) Когда в дни мира и процветания государства матроны умоляют вас отменить закон, принятый против них в суровые времена, консул называет это сговором, мятежом и даже расколом общества. (6) Консул произносит страшные слова, преувеличивает опасность; я знаю (как, впрочем, знаю и многое другое) и все мы знаем, как ни мягка душа Марка Катона, сколь грозен, а иной раз свиреп бывает он в своих речах. (7) Неужто так ново, что женщины вышли на улицы, если речь идет о деле, которое прямо их касается? Разве впервые видим мы их на людях? (8) Я призову в свидетельство против тебя, Катон, твои же „Начала”[14]. Посмотри, сколько раз женщины так поступали и всегда ради общего блага. Еще в царствование Ромула, когда сабиняне овладели уже Капитолием, завязали сражение за форум и бой шел уже там, разве не женщины остановили кровопролитие? Не они разве бросились между сражающимися?[15] Да что говорить! (9) После изгнания царей, когда легионы вольсков во главе с Марцием Кориоланом стали лагерем у пятого камня от Рима, не женщины разве отвели эту лавину, грозившую обрушиться на Город?[16] А когда Рим взяли галлы, не женщины ли с общего согласия принесли свое золото, которым и откупился город от варваров?[17] (10) Во время последней войны (чтобы не возвращаться к временам, столь от нас отдаленным), когда случилась нужда в деньгах, разве не пришли вдовы и не пополнили своими сбережениями государственную казну?[18] А когда исход войны был неясен, и новые боги призваны были нам на помощь, кто как не женщины Рима отправились на берег моря, дабы встретить Идейскую Матерь? (11) Ты скажешь – это совсем разные вещи; я вовсе и не равняю их. Я хочу лишь снять с женщин обвинение в опасных новшествах. (12) Никого не удивляло, что в деле, равно волнующем всех, и мужчин и женщин, принимают они живое участие; чему же удивляться теперь, когда дело прямо касается женщин? И потом: в чем провинились они? (13) Не слишком ли изысканный у нас слух – господам не противно выслушивать жалобы рабов, а мы, слыша просьбы честных женщин, тотчас впадаем в негодование?

6. (1) Теперь перейдем к сути дела. В речи своей консул говорит как бы о двух вещах: с одной стороны, он считает недостойным вообще отменять какой бы то ни было закон, с другой – особенно рьяно восстает против отмены именно этого закона, (2) призванного ограничивать страсть женщин к роскоши. Вроде и в защиту вообще законов произнес консул свою речь, и вроде этот закон, что направлен против роскоши, ему по сердцу и нравится своей суровостью. (3) Поэтому, если не сумею я показать, что и в одном, и в другом отношении есть тут неладное, то вы рискуете не во всем разобраться и впасть в ошибку. (4) Есть законы, которые принимают не на какое-то время, а навечно, дабы польза от них была постоянной; я признаю, что ни один из них отменять не следует, разве что сама жизнь осудит его или положение дел в государстве сделает этот закон бесполезным. (5) Но есть законы, отвечающие потребностям только определенного времени, – законы, так сказать, смертные, – вот их-то, на мой взгляд, следует менять, если время их миновало. (6) Нередко война заставляет отвергнуть законы, принятые в мирное время, и наоборот, когда царит мир, следует отказываться от законов военного времени подобно тому, как по-разному приходится управлять кораблем в ясную погоду и в бурю. (7) Итак, законы по самой своей природе бывают двух видов. К какому из них отнесем мы тот, что предлагаю я отменить? Разве то древний закон, что установлен еще царями и родился чуть ли не вместе с Городом? (8) Или он из тех, что возникли немногим позже и были записаны на Двенадцати таблицах коллегией децемвиров, созданной для составления законов? Быть может, это закон, каким наши предки охраняли честь женщин, и мы должны чтить его, дабы не отменить вместе с ним стыдливость и священную чистоту нравов? (9) Да кто же не знает, что закон этот вовсе не древний и принят всего двадцать лет назад в консульство Квинта Фабия и Тиберия Семпрония? Ведь и без него наши женщины столько лет хранили чистейшие нравы, – так не безрассудно ли опасаться, что теперь, если отменим его, они предадутся соблазнам роскоши? (10) Конечно, будь этот закон древним, будь он принят с единственной целью обуздать страсти, можно было бы бояться, что, отменив его, мы их пробудим. Но ведь принят-то он был по обстоятельствам совсем иного времени: (11) Ганнибал одержал тогда победу при Каннах и стоял в Италии; в руках его были уже Тарент[19], Арпы, Капуя, (12) казалось, вот-вот двинет он войско на Рим; отпали от нас союзники; не стало ни воинов для пополнения легионов, ни граждан союзных городов для службы во флоте; опустела казна; мы покупали у хозяев рабов и раздавали им оружие, с тем чтобы те получили за них деньги лишь по окончании войны[20]; (13) откупщики тогда сами вызвались предоставить государству деньги, хлеб и все прочее необходимое для войны; каждый в соответствии со своим разрядом поставляли мы рабов, чтобы служили они гребцами во флоте и содержали их на свой счет[21]; (14) все мы по примеру сенаторов отдавали государству сколько у кого было золота и серебра; вдовы и сироты несли свои деньги в казну; был установлен предел хранимому дома – будь то вещи из золота или серебра, будь то чеканная монета, серебряная или медная[22]. (15) Ужели в такое время помыслы женщин были так заняты роскошью и украшениями, что понадобился Оппиев закон, дабы обуздать их? Разве нам неизвестно, что, напротив того, глубокая всеобщая скорбь не позволила матронам вовремя принести жертвы Церере[23] и сенат ограничил время траура тридцатью днями? (16) Кто же не видит, что лишь горести и нищета государства, когда каждый должен был отдать последнее на общие нужды, породили этот закон? И потому сохранять его следует, конечно, лишь до тех пор, пока сохраняются обстоятельства, его породившие. (17) Если бы все решения сената или народного собрания, принятые тогда по условиям времени, стали бы мы сохранять навечно, то чего ради возвращаем мы гражданам деньги, которые они дали в долг государству? Зачем сдаем подряды за наличные деньги? Почему не покупаем рабов, чтобы они сражались в войске? (18) Почему граждане не поставляют больше гребцов, как поставляли тогда?

7. (1) Сейчас все сословия в государстве, все и каждый чувствуют, как счастливо изменилась судьба государства, и только одни наши жены не могут наслаждаться плодами мира и спокойствия. (2) Мы, мужчины, отправляя должности, государственные и жреческие, облачаемся в тоги с пурпурной каймой, дети наши носят тоги, окаймленные пурпуром[24], мы дозволяем носить окаймленные тоги должностным лицам колоний и муниципиев[25] да и здесь, в Городе, самым малым из начальствующих людей, старшинам городских околотков[26]; (3) не только живые наряжаются, но даже и мертвых на костре покрывают пурпуром[27]. Так ужели одним только женщинам запретим мы носить пурпур? Выходит, тебе, муж, можно коня покрывать пурпурным чепраком, а матери твоих детей[28] ты не позволишь иметь пурпурную накидку! Что же, даже лошадь у тебя будет наряднее жены? (4) Конечно, пурпур истирается, снашивается, и я могу еще признать, то можно на него поскупиться, хоть оно и несправедливо. Но ведь золоту сносу нет, разве что при обработке потрется, так к чему же такое скряжничество[29]? Золото – оно скорее защита и помощь и гражданину каждому, и государству, вы по себе то знаете. (5) Консул здесь говорил, будто женщины не будут друг с другом соперничать, если ни у одной золота нет. Но сколько же, клянусь богами, рождается в их сердцах боли и негодования, (6) когда они видят, что женам наших союзников-латинов оставлено право носить украшения, а им это запрещено; когда видят, как те, блистая золотом и пурпуром, разъезжают по Городу в пышных повозках, а наши жены за ними идут пешком, будто не Рим владыка державы, а города-союзники. (7) Такое зрелище может ранить и мужское сердце. Что же говорить о женщинах, которых и обычно-то волнуют всякие мелочи? (8) Государственные и жреческие должности, триумфы, гражданские и военные отличия, награды за храбрость, добыча, захваченная у врага, – всего этого женщины лишены. (9) Украшения, уборы, наряды – вот чем могут они отличаться, вот что составляет их утешение и славу и что предки наши называли их царством[30]. (10) Чем же еще жертвовать им в дни скорби, как не золотом и пурпуром? И чем украсить себя, когда исчезла причина скорби? На общественных празднествах, во время молебствий чем могут они отличиться, как не редкостными уборами? (11) Когда отмените Оппиев закон, разве не волен ты будешь сам запретить жене своей надевать любое из украшений, что ныне запрещены законом? Ваши дочери, ваши жены, даже сестры не по-прежнему ли останутся в вашей власти?[31] (12) Пока ты жив, ни одна не выйдет из-под твоей руки, и не они ли сами ненавидят свободу, какую дает им вдовство или сиротство; (13) да и в том, что касается их уборов, они предпочитают подчиняться скорее тебе, чем закону. Твой же долг не в рабстве держать их, а под рукой и опекой; и вам же любезнее, когда называют вас отцами и супругами, а не господами. (14) Консул тут дурно говорил о женщинах, сказал, будто это мятеж, раскол. Опасно, дескать, – того и гляди захватят наши жены, как некогда разгневанные плебеи, Священную гору или Авентин! Женщины слабы, они должны будут подчиниться вашему решению, каково бы оно ни было; но чем больше у нас власти над ними, тем более умеренной должна она быть».

8. (1) После того как все было сказано за и против закона[32], на следующий день еще больше женщин, чем прежде, высыпали на улицы Города; (2) всей толпой кинулись они к дому Брутов, которые препятствовали принятию предложения других трибунов, и до тех пор их упрашивали, пока не вынудили отказаться от их намерений. (3) Тогда стало ясно, что Оппиев закон будет отменен голосованием во всех трибах; так оно и случилось спустя двадцать лет после его принятия.

(4) А после того как отменили Оппиев закон, консул Марк Порций тотчас отправился с двадцатью пятью кораблями, из которых пять снарядили союзники, в гавань Луны[33]. (5) Туда же велел он собраться войскам и разослал по всему побережью приказ дать корабли, а когда они прибыли, вышел из Луны и велел всем следовать за ним в гавань Пирены, откуда он двинется на врага со всем флотом. (6) Проплыв вдоль гористых берегов Лигурии и оставив позади Галльский залив, все собрались в назначенный день. Оттуда направились к Роде и выбили из этой крепости испанский гарнизон, что находился там. (7) От Роды поплыли дальше в Эмпории при попутном ветре. Там консул приказал сойти на сушу всем войскам, кроме моряков, набранных по союзным городам.

9. (1) Уже тогда Эмпории представляли собой два города, разделенных стеной. В одном жили греки, переселившиеся из Фокеи, как и массилийцы, в другом – испанцы. (2) Греческий город выдавался в море и был окружен стеной протяженностью менее четырехсот шагов; испанский же город, более отдаленный от моря, окружала сплошная стена длиною в три мили. (3) Римские колонисты (третий род жителей Эмпории) поселены здесь были божественным Цезарем после его победы над сыновьями Помпея[34]. Ныне все они слились в единое целое, после того как все жители того города, сначала испанцы, а потом и греки, получили права римских граждан[35]. (4) А в те времена можно было подивиться, как обеспечивали свою безопасность те, кто был открыт с одной стороны морю, а с другой – испанцам, племени свирепому и воинственному. Охраняло их то, что обычно составляет защиту слабых – строжайшая бдительность, поддерживаемая страхом в окружении более сильных. (5) Часть стены, обращенная к полям, была очень хорошо укреплена, и в ней были только одни ворота, которые всегда охранял кто-либо из должностных лиц. (6) Каждую ночь треть граждан проводила на стенах; дозор и обходы делали не просто по обычаю или потому, что так полагалось, а с таким тщанием, как если бы враг стоял у ворот. (7) Ни одного испанца в городе не принимали, и сами жители не выходили за стены без важного на то повода. (8) Со стороны моря, однако, все выходы были открыты. Через ворота, которые вели в испанский город, греки ходили только сразу по многу человек, и это обычно была та треть граждан, что несли стражу на стенах прошлой ночью. (9) Ходили же они туда потому, что испанцы, мало сведущие в мореплавании, и с охотой покупали привозимое на чужих кораблях, и рады были продавать плоды своих полей. Ради этой взаимной выгоды испанцы и открыли грекам вход в свой город. (10) Греки и оттого еще не слишком опасались, что жили как бы под сенью дружбы с римлянами. Дружбу эту они хранили столь же истово, как и превосходившие их могуществом массилийцы. И в тот раз греки приняли консула и его войско со всем гостеприимством и радушием. (11) Катон пробыл у них несколько дней, пока разузнал, где находится противник и сколько у него войска. Не желая терять время в бездействии, он использовал его для обучения солдат. (12) Стояло как раз то время года, когда испанцы собирают зерно в риги; Катон запретил подрядчикам закупать хлеб для войска и отослал их обратно в Рим, сказавши: «Война сама себя кормит». (13) Выступив из Эмпории, опустошает он вражеские поля, жжет урожай, все вокруг преисполняет ужасом и обращает в бегство.

10. (1) В это же время Марк Гельвий[36] уходил из Дальней Испании с войском в шесть тысяч человек, что дал ему для охраны претор Аппий Клавдий. Возле Илитургиса[37] на Гельвия набросились кельтиберы, и войско у них было огромное. (2) Валерий Анциат пишет, что было их двадцать тысяч; из них двенадцать тысяч перебили, взяли Илитургис и всех взрослых мужского пола поубивали. (3) Потом Гельвий прибыл в лагерь Катона, и так как та область была уже вся очищена от врагов, он отослал свои войска обратно в Дальнюю Испанию, сам же отправился в Рим и вступил в город с овацией за подвиги, столь счастливо им свершенные. (4) Гельвий внес в казну четырнадцать тысяч семьсот тридцать два фунта сырого серебра, чеканной монеты семнадцать тысяч двадцать три денария и сто девятнадцать тысяч четыреста тридцать девять оскских[38] серебряных монет. (5) Но в триумфе сенат ему отказал из-за того, что воевал он под чужими ауспициями[39] и в провинции другого военачальника. В Рим же он возвратился с опозданием на два года, ибо, передав провинцию своему преемнику Квинту Минуцию[40], оставался в том краю еще и весь следующий год из-за долгой и тяжкой болезни. (6) Поэтому и вышло так, что овация его произошла лишь за два месяца до триумфа его преемника Квинта Минуция, (7) который также внес в государственную казну тридцать четыре тысячи восемьсот фунтов серебра, семьдесят три тысячи денариев чеканного серебра и оскского серебра двести семьдесят восемь тысяч монет.

11. (1) В Испании тем временем консул стоял лагерем неподалеку от Эмпорий. (2) В лагерь явились три посла от Билистага, царька илергетов[41], один из них был его сыном; они стали жаловаться, что их крепости осаждены, и говорили, что вся надежда у них на римлян, а без их помощи невозможно-де им выстоять, (3) и сказали, что им хватит трех тысяч человек и противник всенепременно отступит, увидевши такое им подкрепление. Консул отвечал, что горько ему узнать, в какой опасности Билистаг, и слышать сетования послов его; (4) но сам он стоит перед многочисленным вражеским войском и со дня на день ожидает битвы, а потому никак не может делить силы свои и тем их ослабить. (5) При таких словах консула послы бросились к ногам его и заклинали, рыдая, не оставить их в крайней опасности, в каковой пребывают. К кому идти им просить помощи, если римляне отказывают. (6) Нет у них других союзников и нет никакой надежды нигде на земле. (7) Они могли бы спастись, если бы захотели нарушить верность союзу с римлянами, и вступили бы в сговор с другими племенами. Но и самые страшные угрозы не поколебали их, ибо надеялись они, что римляне помогут им и поддержат. (8) И вот нет у них поддержки, консул отказывается помочь; богов и людей призывают они в свидетели, что против воли своей, дабы избежать участи, постигшей сагунтинцев, придется им изменить Риму, ибо если уж суждено им погибнуть, так лучше не в одиночку, а вместе с другими народами и племенами Испании.

12. (1) В тот день консул отослал их от себя без ответа; но ночью стали его одолевать сомнения. (2) Бросить на произвол судьбы союзников он не хотел, а ослабить свою армию не решался, ибо тогда пришлось бы отсрочить сражение или начать его с риском проиграть. (3) Наконец решил он ни в коем случае не уменьшать войско, чтобы не было над ним угрозы уронить честь римского оружия, а союзникам вместо помощи подать надежду, (4) ибо знал, как часто, а на войне особенно, видимость имеет такую же силу, что и самое действие; кто поверил, что помощь будет, все равно что получил ее и тем сохранил в душе надежду, веру в победу и отвагу. (5) На другой день консул ответил послам, что хоть и опасается, уступив союзникам часть своего войска, ослабить его, все же больше заботит его опасность, нависшая над ними, чем над ним самим. (6) И приказал объявить, чтобы треть солдат из каждой когорты спешно готовила пищу, какую обычно берут с собою на корабли, а кораблям быть готовыми на третий день. (7) Двух послов консул отправил рассказать об этих приготовлениях Билистагу и илергетам, сына же царька ласковым обращением и подарками задержал при себе. (8) Послы отправились лишь после того, как сами увидели, что солдаты погрузились на суда; и принесши эту весть за достоверную, не только убедили своих, но и среди противников широко разошелся слух, что римские подкрепления приближаются.

13. (1) Показавши сделанное послам, консул приказал воротить солдат на сушу. (2) Приближалось время года, удобное для военных действий, и он разбил лагерь, годный и для зимовки, в трех милях от Эмпорий. Отсюда консул выводил солдат грабить вражеские поля то в одну сторону, то в другую, в лагере же оставлял каждый раз небольшую охрану. (3) Они выступали перед рассветом, чтобы успеть уйти как можно дальше от лагеря и застать врага врасплох. То было наукой новым солдатам, да и пленных они захватывали немало, так что по прошествии времени испанцы вовсе уж перестали выходить за крепостные стены. (4) Так консул узнал, чего стоят его солдаты и чего ждать от противника, и только тогда приказал он созвать трибунов, префектов[42], всех конников и центурионов и сказал так: (5) «Настало время, которого вы ждали, теперь вы можете показать свою доблесть. До сего дня вы не столько воевали как солдаты, сколько грабили, (6) но вот пришла пора помериться силами с врагом и в настоящем сражении; теперь сможете вы не опустошать поля, а и захватывать богатства городов. (7) В те времена, когда в Испании стояли войска карфагенян во главе с их военачальниками, а у римлян здесь вовсе не было войска, отцы наши сумели все же настоять, что границей римских владений станет река Ибер[43]. (8) Сейчас в Испании два наших претора, консул и три войска, о карфагенянах в этих провинциях уже почти десять лет и слуху нет, мы же утратили власть даже и по сю сторону Ибера. (9) Вам предстоит вернуть ее оружием и доблестью вашей, вновь надеть ярмо, которое сбросили было с себя здешние племена, хоть и не воевали против нас как положено, а лишь поднимали при случае бунты да мятежи». (10) Такими словами возбудил он до крайности боевой дух воинов и сказал, что тою же ночью поведет их на вражеский лагерь, а пока пусть позаботятся они о нуждах телесных.

14. (1) Среди ночи консул совершил ауспиции и выступил, дабы занять заранее выбранное место прежде, чем противник догадается о его замысле. Он завел войска в тыл испанского лагеря и с первыми лучами солнца, выстроив их в боевом порядке, послал три когорты к валам. (2) Варвары, в изумлении увидевши римское войско у себя за спиной, схватились за оружие. (3) А консул обратился к своим: «Теперь, воины, больше не на что вам надеяться, как только на свою доблесть, я нарочно вас так и поставил. (4) Между нами и нашим лагерем – враги, позади – вражья земля. Остался лишь самый славный, а потому и самый безопасный путь. Спасение – в одной лишь вашей доблести». (5) После этой краткой речи консул приказал трем когортам отступать и притворным бегством выманить варваров из лагеря. Так и вышло. Испанцы, увидевши, что римляне испугались и бегут, высыпали из ворот и заполнили все пространство между своим лагерем и когортами римлян. (6) В суматохе они стали строиться, римляне же были уже построены в образцовом порядке, и консул двинул их на варваров прежде, чем те успели приготовиться к сражению. Сначала он с обоих флангов бросил в бой конников. Справа, однако, они были отброшены и, отступая в беспорядке, перепугали свою же пехоту. (7) Консул это заметил и тотчас приказал двум отборным когортам обойти противника справа и появиться у него за спиной, не дожидаясь, пока столкнутся между собою пешие строи. (8) Страх охватил испанцев, и ход битвы, едва было не нарушенный замешательством римской конницы, был восстановлен. Но все же на правом фланге и среди конников, и среди пехотинцев все настолько смешалось, что консулу пришлось собственной рукой останавливать некоторых и поворачивать на врага. (9) Так шло сражение, обе стороны лишь метали дроты, и исход его оставался пока неясным. На правом фланге, где уже началось было смятение и бегство, римляне держались с великим трудом. (10) На левом же фланге и в центре они теснили варваров, и те непрестанно с ужасом оглядывались на когорты, наседавшие на них с тылу. (11) Наконец испанцы истощили дроты, копья и стрелы и взялись за мечи. Тут бой как бы начался снова. Больше не метали копья вслепую, раня противника случайно и с расстояния, бились упорно, не отступая ни на пядь, и каждый надеялся только на свою доблесть и на свою силу.

15. (1) Консул бросил в бой запасные когорты со второй линии и тем воспламенил ослабевших было своих. (2) На первой линии встали свежие когорты, они забросали изнуренного противника новыми дротами, прорвали его строй клином, а затем рассеяли варваров и обратили их в бегство; те врассыпную бросились в свой лагерь. (3) Видя их бегство, Катон возвращается ко второму легиону, оставленному в запасе, приказывает вынести вперед знамена и сколь можно стремительнее идти на неприятельский лагерь. (4) Если консул замечал, что кто-либо из солдат в боевом пылу вырвался вперед, он наезжал на такого конем, ударял копьем и приказывал трибунам и центурионам также наказать его. (5) И вот уже идет бой за лагерь испанцев, они стараются удержаться, пустивши в ход камни, бревна, окованные с концов железом, все виды метательного оружия. Появился новый легион – и еще отважнее кидаются в бой нападающие, еще яростнее отстаивают вал испанцы. (6) Консул стал высматривать слабое место, где бы обрушиться на лагерь. Он заметил, что у левых ворот защитников мало, и тотчас направил туда гастатов и принципов[44] второго легиона. (7) Те, кто охранял ворота, не выдержали бурного натиска, остальные же испанцы, видя, что враг прорвался за вал, побросали знамена и оружие и устремились из лагеря. (8) Многие были убиты в воротах, где толпа запрудила узкий проход. (9) Солдаты второго легиона наседали на них с тыла, остальные принялись грабить лагерь. Валерий Анциат пишет, что погибло в тот день более сорока тысяч испанцев; но сам Катон, который отнюдь не имел привычки умалять свои подвиги, говорит, что множество врагов было убито, а числа не называет.

16. (1) Три дела совершил консул в тот день, весьма достославных, по общему мнению. Первое – он послал войско в обход прочь от своих кораблей и от своего лагеря и перенес сражение в гущу врагов, не оставив воинам иной надежды, кроме как на свою доблесть. (2) Второе – он завел когорты врагу в тыл. И третье – пока остальное его войско преследовало испанцев, он стремительно повел второй легион в боевом строю, под знаменами, к воротам неприятельского лагеря. (3) Так что ничто не было упущено ради победы. Консул приказал играть отбой, и солдаты, нагруженные добычей, вернулись в лагерь; ночью он дал им несколько часов отдыха, а потом послал разорять поля. (4) Разорены поля оказались тем больше, что враги и сами потоптали их, когда бежали накануне врассыпную; так что испанцы, жившие в Эмпориях, сдались не только оттого, что проиграли битву, но и оттого, что лишились урожая. (5) Сдались и люди из других племен, что искали спасения в Эмпориях. Консул был к ним благосклонен: велел угостить их вином, накормил и отпустил по домам. (6) И тотчас же снял лагерь и отправился дальше. На пути то и дело встречал он посланцев от городов, которые сдавались ему, (7) и когда пришел в Тарракон, вся Испания до Ибера оказалась покоренной; в дар консулу варвары возвратили всех пленных – и римлян, и союзников-латинов, что оказались в плену по самым разным причинам. (8) Потом пошли слухи, будто консул намерен идти с войском в Турдетанию[45], нашлись болтуны, что уверяли даже, будто он уже двинулся туда через непроходимые горы. (9) Поверив пустым слухам, которые шли непонятно откуда, семь укрепленных поселений племени бергистанов[46] восстали, но высланное консулом войско тотчас вернуло их под власть римлян, так что не было и сражения, о котором стоило бы упоминать. (10) Однако, едва лишь консул вернулся в Тарракон и еще даже не выступил далее, они восстали снова и снова были покорены, но на этот раз с ними обошлись не столь снисходительно: всех продали в рабство, дабы неповадно было столь часто нарушать мир.

17. (1) Тем временем претор Публий Манлий[47], приняв от своего предшественника Квинта Минуция[48] испытанное в боях войско и присоединив к нему столь же закаленную армию, служившую под началом Аппия Клавдия Нерона[49] в Дальней Испании, двинулся в Турдетанию. (2) Из всех испанцев турдетаны считаются народом наименее воинственным. Однако их было много, и, надеясь на это, они выступили навстречу римлянам; (3) удар римской конницы тотчас привел их в смятение, а пешее сражение даже не заслуживает этого названия, ибо опытные закаленные солдаты хорошо знали врага и сразу же решили исход битвы. (4) Но и эта победа не положила конец войне. Турдулы[50] призвали десять тысяч наемников-кельтиберов, дабы продолжить войну чужими руками. (5) Между тем консул, встревоженный восстанием бергистанов и понимая, что другие племена, едва лишь представится случай, тотчас последуют их примеру, велел отобрать оружие у всех испанцев по сю сторону Ибера. (6) Свирепый род этот не мыслил жизни без оружия, и так удручились, что многие покончили с собой. (7) О том известили консула; тогда призвал он старейшин всех племен и сказал так: «Не нам, а вам более было бы пользы, если бы прекратились ваши мятежи, ибо до сего дня принесли они не столько бед римскому войску, сколько зла испанцам. (8) Одним лишь способом, полагаю, можно от них оберечься – сделать так, чтобы не смогли вы более бунтовать. (9) Я желаю достичь того самыми мягкими средствами; помогите же мне, вашему совету я последую охотнее, чем любому другому». (10) Старейшины хранили молчание, и консул сказал, что дает им несколько дней на размышление. (11) Он призвал их во второй раз, они снова молчали. Тогда консул приказал в один день снести стены всех поселений; в те же места, которые не сразу подчинились, отправился сам и всюду, где останавливался, принимал под свою руку окрестных жителей. (12) Только Сегестика, многолюдный и богатый город, не сдалась, и пришлось брать ее с помощью осадных орудий.

18. (1) Катону труднее было бороться с варварами, чем тем, кто явился в Испанию первыми: в ту пору испанцы, измученные и озлобленные владычеством карфагенян, охотно переходили на сторону римлян; (2) Катон же пришел как будто лишить испанцев свободы, к коей уже привыкли, и вернуть их в рабство[51]. Оттого он всюду и заставал смуту – одни взялись уже за оружие, других мятежники брали в осаду, принуждая к измене, и если бы консул не оказал им вовремя помощь, держаться бы долее не смогли. (3) Но такою силой духа и ума отличался консул, что успевал сам заботиться и о важных делах, и о мелких, что не только обдумывал он и приказывал, (4) как поступать, а большей частью сам все и делал. Первым он подчинился суровым требованиям, которыми обуздал других; (5) в неприхотливости, бодрости и трудах соперничал он с последним солдатом, и возвышался над войском только своим положением и властью, ему данной.

19. (1) Турдетаны, как уже было сказано, призвали наемников-кельтиберов, и претору Публию Манлию вести войну здесь было гораздо труднее. Письма его заставили консула двинуться со своими легионами в Турдетанию. (2) Турдетаны и кельтиберы стояли отдельными лагерями, и когда консул прибыл, римляне тотчас стали затевать легкие стычки с караулами турдетанов и, хоть и было оно подчас нерасчетливо, всегда выходили победителями; (3) затем консул послал военных трибунов к кельтиберам, чтобы начать переговоры, и предложил им на выбор три условия. (4) Первое – перейти на сторону римлян за плату вдвое выше той, о которой договорено было у них с турдетанами; (5) второе – разойтись по домам, и тогда не будет вменено им в вину, что они помогали врагам римлян; (6) третье – если все же захотят они продолжать войну, пусть сами назначат время и место, дабы решить дело оружием. Кельтиберы попросили день на размышление; (7) но на их совещание проникли турдетаны, и стало оно таким беспорядочным и шумным, что ничего решить не сумели. (8) Римляне так и не знали, в войне они или в мире с кельтиберами; продолжали брать, как в мирные времена, съестные припасы в усадьбах и поселениях врагов, заходили иногда по десять человек в их укрепления и жилища, словно был какой-то договор о торговле. (9) Видя, что никак не удается вызвать противника на бой, консул послал сначала несколько легковооруженных когорт грабить их поля в тех местах, которых война еще не коснулась; (10) затем, узнавши, что кельтиберы оставили свою поклажу и обозы в Сагунтии[52], отправился брать этот город. Но кельтиберы и на это никак не ответили. Тогда консул роздал жалованье[53] не только своим, но и воинам претора, завел все войско в преторский лагерь, а сам с семью когортами возвратился на берег Ибера.

20. (1) С таким малым числом воинов захватил он несколько городов; на его сторону перешли седетаны, авсетаны и свессетаны[54]. (2) Лацетаны же, обитавшие в местах лесистых и бездорожных, не слагали оружия отчасти по природной своей дикости, отчасти, помня о том, как нападали они на союзников римлян и опустошали их земли, пока консул и его солдаты сражались в Турдетании. (3) Потому и повел Катон на селение лацетанов не только когорты римлян, но и молодых солдат из союзников, которые рвались отомстить лацетанам. (4) Поселение их было протяженным в длину, а в ширину не слишком; остановясь примерно в четырехстах шагах, (5) консул оставил на том месте несколько отборных когорт и приказал не двигаться с места, пока он сам не явится к ним; с остальными же воинами двинулся он в обход к дальнему концу поселения. Вспомогательное войско его большей частью состояло из молодых свессетанов. Им и велел он первыми броситься на стены. (6) Когда лацетаны узнали воинов-свессетанов, вспомнили они, сколько раз безнаказанно разоряли их поля, сколько раз били их и обращали в бегство, и тогда, открыв внезапно ворота, всем скопом обрушились на свессетанов. (7) Трудно было свессетанам слышать их боевые кличи, еще труднее – выдерживать их бешеный натиск. (8) Консул, убедившись, что дело идет, как он и предвидел, промчался под стенами к когортам, что оставил неподалеку, и быстро повел их на город; город был тих и безлюден, ибо все в ярости бросились преследовать свессетанов; (9) консул вошел с когортами в город и успел овладеть им прежде, чем лацетаны вернулись. Ничего у них не осталось, кроме оружия, и вскоре они сдались.

21. (1) Отсюда победитель тотчас повел войско против укреплений Бергия. Там угнездились разбойники и совершали набеги на замиренные земли провинции. (2) К консулу явился вождь бергистанов и стал оправдываться: ни он-де, ни люди его племени не хозяева больше у себя в городке, ибо приняли разбойников, а теперь те и распоряжаются. (3) Консул велел ему возвратиться домой, придумать что-либо, если спросят, куда ходил, (4) и сказал, что сам подойдет и станет под стенами; разбойники бросятся их защищать, пусть вождь со своими людьми тем временем захватит городскую крепость. (5) Как он приказал, так и сделали. Разбойники оказались между римлянами, что штурмовали стены, и варварами, что овладели крепостью, и страх сковал их. Тем, кто брал крепость, и их родственникам консул после победы сохранил свободу и достояние, (6) прочих же бергистанов приказал квестору продать в рабство, а разбойников казнить. (7) Замирив провинцию, Катон обложил немалым налогом железные и серебряные рудники, и после того провинция стала богатеть день ото дня. (8) В благодарность богам за все, что свершил консул в Испании, сенат назначил трехдневные молебствия.

22. (1) Тем же летом другой консул, Луций Валерий Флакк, в Галлии сразился с войском бойев и одолел их в битве близ Литанского леса[55]. (2) Восемь тысяч галлов, как пишут, остались на поле боя; прочие же не стали больше воевать и разбрелись по своим домам и полям. (3) Конец лета консул провел на берегах Пада возле Плацентии и Кремоны и восстановил в этих городах все, что было разрушено во время войны[56].

(4) Вот как обстояли дела в Италии и в Испании. В Греции же Тит Квинкций провел зиму так, что, исключая этолийцев – ибо они не могли ни надеяться на плоды победы, ни пребывать сколько-нибудь долгое время в спокойствии, – все радовались почету, которым теперь была окружена Греция, наслаждались миром и свободой, восхищались умеренностью, справедливостью и терпимостью, проявленными римским полководцем после победы, (5) как ранее восхищались доблестью его в пору войны. И тут Квинкций получил постановление сената, которым объявлялась война царю лакедемонян Набису. (6) Прочитавши письмо, Квинкций распорядился, чтобы в Коринфе в назначенный день собрались послы от всех союзных городов. И виднейшие граждане их съехались отовсюду; Квинкций, чтобы не дать этолийцам уклониться, сказал так: (7) «Римляне и греки вместе вели войну против Филиппа, не только сплотившись в едином порыве, но имея – и те, и другие – свои особые причины. (8) Филипп нарушил договор о дружбе с римлянами, то помогая их врагам карфагенянам, (9) то нападая на римских союзников; с вами же поступал он так, что, даже забудь мы о собственных обидах, ваши обиды стали бы для нас законной причиной поднять оружие против Филиппа. Сегодня дело решаете вы. (10) Скажите, хотите ли оставить Аргос во власти Набиса, который, как вы знаете, захватил его, (11) или считаете справедливым освободить город, столь знаменитый и столь древний, расположенный в сердце Греции, вернуть ему свободу, чтобы жил он так же вольно, как другие города Пелопоннеса и Греции? (12) Как видите, все теперь в ваших руках; римлян касается только одно: если хоть один город останется в рабстве, неполной будет их слава освободителей Греции. (13) Впрочем, если не тревожит вас участь жителей Аргоса, не заботит, какой пример и какая опасность кроются тут, не пугает зло, что подобно чуме охватит все и вся, мы признаем справедливым любое ваше решение. Об этом и хотел я знать ваше мнение, сделаю же я то, что решите вы большинством голосов».

23. (1) После речи римского полководца стали по очереди высказываться другие. (2) Посланец афинян сколько мог живо описал благодарность своих сограждан, он превозносил благодеяния римлян, сказал, что по просьбе афинян римляне помогли им против Филиппа, (3) а теперь вот не пришлось даже и просить, они сами предлагают избавить греков от тирании Набиса. Посланец горячо негодовал на тех, кто в клеветнических речах преуменьшает заслуги римлян, подозревает их в дурных замыслах на будущее, (4) вместо того чтобы благодарить за прошлое. Упреки эти явно обращены были к этолийцам. (5) Тогда Александр, один из первых граждан Этолии, сначала с яростью напал на афинян, сказавши, что прежде были они самыми первыми и самыми ревностными сторонниками свободы, а после изменили общему делу и принялись льстить римлянам во имя собственной выгоды; потом стал он жаловаться, (6) что ахейцы, воевавшие сперва на стороне Филиппа, покинули его, когда звезда его стала закатываться, и теперь вернули себе Коринф и пытаются захватить даже Аргос. (7) Этолийцы-де первые стали врагами Филиппа, всегда были стойкими союзниками римлян, договор с которыми предусматривал, что после победы над Филиппом отвоеванные у него города и селения достанутся этолийцам[57], и вот теперь у них пытаются обманом отнять Эхин и Фарсал. (8) Римлян тоже обвинил он в коварстве: они-де обольстили греков ложным призраком свободы, а сами держат гарнизоны в Халкиде и в Деметриаде, хотя, когда Филипп медлил вывести свои войска из этих городов, повторяли не раз, (9) что «Греция не будет свободной, пока Деметриада, Халкида и Коринф остаются во власти чужеземцев», (10) ныне же хотят оставить войска свои в Греции будто бы для того, чтобы защищать нас от Набиса и освободить Аргос. (11) Пусть уводят свои легионы в Италию. Этолийцы обещают, что Набис уведет войско из Аргоса либо добровольно, как мы с ним договоримся, либо уступая силе оружия и подчиняясь единодушному решению всей Греции.

24. (1) Это хвастовство вызвало гнев Аристена, претора ахейцев. (2) «Боги, покровители Аргоса,– воскликнул он,– Юпитер Всеблагой Величайший, Юнона Царица[58], попустите ли, чтобы город этот стал добычей, за которую спорят лакедемонский тиран и разбойники-этолийцы? Чтобы подвергся он в нашем союзе участи еще более тяжкой, чем под властью Набиса? (3) Море, что лежит между нами и этими разбойниками, Тит Квинкций, не спасет нас. Что станется с нами, если укрепятся они посредине Пелопоннеса? Греческий у них лишь язык, а людской только образ, (4) нравами же и обычаями они свирепее, чем любые варвары, да что там – чем дикие звери! Оттого заклинаем вас, римляне: освободите Аргос от Набиса и устройте дела Греции так, чтобы остаться ей мирной, избавленной от разбойников-этолийцев». (5) Римский военачальник, видя, что все греки яростно нападают на этолийцев, сказал: «Я бы ответил вам, но вижу, сколь сильна ненависть ваша, и потому полагаю важнее ее смягчить, нежели возбуждать еще более». (6) И прибавил, что удовлетворен суждением, какое имеют греки о римлянах и об этолийцах, но сейчас хотел бы знать только одно – решат ли они воевать против Набиса, если откажется он вернуть Аргос ахеянам. (7) Все решили воевать, и тогда Квинкций призвал в меру сил каждого города выставить вспомогательное войско. К этолийцам он тоже отправил посла, не слишком надеясь добиться желаемого, а дабы открыли свои намерения, что и случилось.

25. (1) Квинкций послал военных трибунов за войском, что стояло в Элатии. (2) А посланцам Антиоха, которые в те же дни явились договариваться о союзе, ответил, что не может принять никакого решения в отсутствие десяти легатов, а потому посланцам надлежит отправиться в Рим и обратиться к сенату. (3) Войска прибыли из Элатии[59], и Квинкций повел их на Аргос. Претор Аристен с десятью тысячами воинов-ахейцев и с тысячей конников встретил его в окрестностях Клеон[60], и оба войска, соединившись, стали лагерем неподалеку. (4) На другой день спустились в долину у Аргоса и стали лагерем в четырех милях от города. (5) Гарнизоном лаконцев командовал Пифагор, зять тирана и брат его жены[61]. При приближении римлян укрепил он сильными отрядами обе крепости (ибо в Аргосе их две) и прочие места, которые либо были для того удобны, либо облегчали врагам вторжение в город. (6) Все эти приготовления, однако, не могли заглушить страх, который внушало приближение римлян. К опасности, что надвигалась извне, прибавился еще и мятеж внутри города. (7) Был в городе некий Дамокл из Аргоса, юноша более храбрый, нежели благоразумный; он сговорился с несколькими верными людьми, связав их клятвою, что они изгонят лаконцев из Аргоса. Желая увеличить число заговорщиков, он доверился людям не слишком надежным, (8) и однажды, когда разговаривал он со своими сторонниками, к нему пришел стражник с приказом Пифагора явиться к нему. Дамокл понял, что замысел его раскрыт, и призвал заговорщиков, что были здесь, взяться с ним вместе за оружие, (9) ибо это лучше, чем умереть под пыткой. В сопровождении нескольких человек пошел он к форуму, крича, что всякий, кто хочет спасти государство, пусть следует за ним, ибо он – вождь их и восстановитель свободы. (10) Но никто, разумеется, за ним не пошел, ибо видели, что сил у него мало и надежды на удачу никакой. (11) Лакедемоняне окружили кричавшего Дамокла и его сторонников и убили. (12) После схвачены были и другие; многих казнили, а немногих бросили в тюрьму. Следующей ночью немало горожан спустились со стен с помощью веревок и укрылись в лагере римлян.

26. (1) Беглецы говорили, что, если бы римское войско стояло у самых ворот города, (2) восстание Дамокла могло бы оказаться успешным, и даже сейчас, придвинь римляне лагерь под стены, аргосцы не станут сидеть сложа руки. Квинкций выслал легкую пехоту и конников; они обошли Киларабид (гимнасий, расположенный меньше чем в трех милях от города) (3) и стали биться с лакедемонянами, которые устремились бегом из ворот им навстречу: вскоре лакедемонян загнали обратно в город, и римский полководец стал лагерем на том самом месте, где только что шел бой. (4) Выждав день, дабы посмотреть, не будет ли в стенах вражеского города какого волнения, он убедился, что город подавлен страхом, и созвал совет, чтобы решить, брать ли Аргос. (5) Все греческие военачальники, кроме Аристена, считали, что город надо взять, ибо он был единственной причиной войны. (6) Квинкций не разделял их чувств и, с заметным одобрением выслушав Аристена, который выступил против общего мнения, (7) прибавил даже, что раз война начата была ради избавления аргосцев от тирана, то что же может быть более опрометчивым, чем осаждать Аргос, забыв о главном враге? (8) Сам же Квинкций намерен идти на Лакедемон, против тирана, ибо Лакедемон и Набис – корень войны. Распустив совет, Квинкций послал легковооруженных солдат за фуражом. Все созревшее зерно, какое было на окрестных полях, они сжали и свезли, недозревшее вытоптали и попортили, чтобы не досталось врагу. (9) Потом Квинкций двинулся в поход, перешел через гору Парфений[62], оставил позади Тегею и на третий день разбил лагерь при Кариях, где, прежде чем вступить в земли противника, стал ожидать подкреплений от союзников. (10) Пришли полторы тысячи македонян от Филиппа и четыреста фессалийских всадников. Теперь вспомогательных войск у Квинкция было достаточно, и он ждал только обозов с припасами, которые приказано было поставить соседним городам. (11) Сошлись и великие морские силы. Уже из Левкады прибыл с сорока кораблями Луций Квинкций, уже прислали восемнадцать палубных судов родосцы, уже стоял у Кикладских островов[63] царь Эвмен с десятью палубными судами, тридцатью легкими и множеством других меньшего размера. (12) В надежде вновь обрести отечество стеклись во множестве в римский лагерь и сами лакедемоняне, ранее покинувшие город из-за притеснений тиранов. (13) Их было немало, уже несколько поколений страдало от тиранов, которые сменялись в Лакедемоне; (14) во главе изгнанников стоял Агесиполид, которому царское достоинство принадлежало по праву рождения[64]. Еще ребенком был он изгнан тираном Ликургом после смерти Клеомена, первого тирана Лакедемона[65].

27. (1) И с суши, и с моря грозили тирану столь великие силы, (2) что, сравни он их честно со своими, тотчас лишился бы всякой надежды; но он не желал отказаться от войны. На Крите набрал он еще тысячу самых крепких юношей и присоединил к той тысяче критян, что в то время были уже в его армии. Еще были у него под оружием три тысячи наемников и десять тысяч соотечественников, включая в их число и жителей укрепленных поселений. Набис окружил город рвами и валами, (3) а граждан жестокими наказаниями держал в страхе, дабы предотвратить любую попытку мятежа, ибо не мог надеяться, что люди желают удачи тирану. (4) Некоторые граждане города были ему подозрительны, потому он собрал войска свои на равнине, (5) что зовется Дромос, потом созвал лакедемонян, без оружия, окружил их своими вооруженными стражниками (6) и сказал: «В такие времена следует мне быть настороже, те же, кто по нынешним обстоятельствам подпали под подозрение, сами должны желать, чтобы не дали им злоумышлять, ибо, злоумыслив, понесут кару. (7) И оттого желаю я взять некоторых из вас под стражу, покуда не минет гроза; а как отбросим врагов (каковые и не так уж мне опасны, если только сумею уберечься от внутренней измены), то возвращу им тотчас свободу». (8) Тут же велел он выкликать имена примерно восьмидесяти юношей из лучших и самых известных семей и каждого, когда отзывался, приказывал отправить в тюрьму. Следующей ночью все они были убиты. (9) Потом кое-кого из илотов (тех, что издавна живут в укрепленных поселениях, обрабатывая землю[66]) обвинил в стремлении перейти к врагу; их провели по улицам, избивая плетьми, и умертвили. Страх вселился в сердца людей, и не стали они стремиться к каким-либо переменам. (10) Тиран же держал своих солдат за городскими стенами: начать бой он не смел, видя, сколь неравны силы, а оставить город опасался, понимая, какие колебания и неуверенность владеют жителями.

28. (1) Окончив приготовления, Квинкций покинул стоянку и на другой день прибыл в Селласию[67], на той стороне реки Энунт, в то место, где, как рассказывают, Антигон, царь Македонии, бился с Клеоменом, тираном Лакедемона. (2) Узнавши, что спуск труден и дороги узки, Квинкций предпочел небольшой обход по горам, послав вперед людей прокладывать дорогу, достаточно широкую и с которой было бы хорошо видно во все стороны. Он дошел до Еврота, который течет почти под стенами города[68]. (3) На римлян, когда размечали они место для лагеря, и на самого Квинкция, который ушел вперед с конниками и легковооруженными, напали вспомогательные отряды тирана; страх и смятение овладели римлянами; они такого не ожидали, ибо во все время похода никого ни разу не встретили и земли, по каким шли, казались совсем мирными. (4) Не полагаясь на собственные силы, конники звали на помощь легковооруженных, те звали конников, и оттого росло общее смятение. Но появились легионы, (5) и едва шедшие впереди когорты вступили в бой, враги, охваченные ужасом, тотчас укрылись за стенами. (6) Римляне же отошли от стен так, чтобы не долетали до них дроты, и стояли некоторое время в правильном строю; но никто на них не вышел, и тогда возвратились в лагерь. (7) На другой день Квинкций опять повел свои войска строем вдоль реки, мимо города, мимо горы Менелай. Впереди шагали легионные когорты, легковооруженные и конники замыкали строй. (8) Набис в стенах города поставил в боевой готовности своих наемников (на них он возлагал все надежды) с намерением напасть на римлян с тыла. (9) И как только прошли последние ряды, наемники вылетели из города через несколько ворот разом – с тем же неистовством, что и накануне. (10) Легковооруженных и конников, что замыкали колонны, вел Аппий Клавдий; предвидя, что может случиться, и не желая быть застигнутым врасплох, он приуготовил своих, и они сразу же повернули против врага знамена и развернули весь строй. (11) Так сошлись два строя, началась настоящая битва и длилась немалое время. Наконец войска Набиса не устояли. Они не бежали бы в таком смятении и беспорядке, если бы не насели на них ахейцы, хорошо знавшие здешние места. Ахейцы устроили великую резню, у многих отняли оружие, когда те в бегстве своем рассеялись по окрестности. Квинкций стал лагерем недалеко от Амикл[69], (12) опустошил эти пригородные места, что радовали взор и привлекали множество горожан, а увидевши, что никто не показывается из ворот, перенес лагерь на берег Еврота. Оттуда разорял он долину у подножия Тайгета и поля, которые тянутся вплоть до моря.

29. (1) Примерно в то же время Луций Квинкций[70] вновь занял многие приморские города; какие сдались по доброй воле, какие от страха, а какие взяты были силой. (2) Затем Луций удостоверился, что Гитий[71] – место сбора всех морских сил лакедемонян, и, зная, сколь близко от моря стоят лагерем римляне, решил напасть на город всеми римскими войсками. (3) Гитий был тогда городом крепким, жили там и свои граждане, и чужестранцы, и хватало всего, что надобно для войны. (4) Так что дело предстояло нелегкое, но, к счастью для Квинкция, подошли на помощь царь Эвмен и флот родосцев, оказавшиеся весьма кстати. (5) Воины трех союзных флотов сошлись во множестве и в несколько дней подготовили все, что надо для осады города, укрепленного и с суши, и с моря. (6) Придвинулись к стенам черепахи[72], воины вели подкопы, и таран уже сотрясал стены. Вскоре под частыми ударами обрушилась одна башня, а за нею и часть стены. (7) Римляне кинулись в пролом, другие в это же время пытались ворваться в город со стороны порта, там, где не так круто, и тем отвлекали врагов от пролома. (8) Цель была близка, да римляне ослабили натиск, понадеявшись, что город сдастся, но того не случилось. (9) Власть в Гитии делили меж собою Дексагорид и Горгоп. Дексагорид послал сказать римскому полководцу, что готов сдать город; (10) и было уже договорено, когда это сделать и как, но тут Горгоп убил предателя. При одном военачальнике защита города усилилась. И взять его становилось много труднее, но тут явился Тит Квинкций с четырьмя тысячами отборных солдат. (11) И когда показался он во главе войска на гребне холма неподалеку от крепостных стен, а со стороны своих осадных сооружений стал наседать Луций Квинкций, действуя и с суши, и с моря, (12) Горгоп, потерявши всякую надежду, сделал то, за что покарал смертью Дексагорида, – сдал город, (13) договорившись, что ему разрешат вывести воинов, которыми защищал его. (14) Еще до падения Гития Пифагор, которому тиран доверил защищать Аргос, передал командование Тимократу из Пеллены, а сам с тысячью наемников и двумя тысячами аргосцев ушел в Лакедемон, к Набису.

30. (1) Нежданный приход римского флота и сдача приморских городов напугали Набиса, (2) но потом упорное сопротивление Гития затеплило в нем некоторую надежду; когда же услышал он, что и этот город сдался римлянам, не осталось у него больше надежд, ибо оказался окружен на суше (3) и совсем отрезан от моря. Тогда Набис решил уступить судьбе и послал в римский лагерь разузнать, примут ли от него послов. (4) И когда сговорились, явился к римскому командующему Пифагор с одной только просьбой – чтобы встретился Квинкций с тираном. (5) Квинкций собрал совет, и все сказали – пусть встретится, и назначен был день и место. (6) Квинкций и Набис – каждый с небольшим отрядом – сошлись на холмах посреди равнины. Солдат своих оставили тот и другой в таком месте, чтобы их видеть, а сами сошли вниз – Набис с телохранителями, (7) а Квинкций со своим братом, с царем Эвменом, с родосцем Сосилом, с Аристеном, вождем ахейцев, и с несколькими военными трибунами.

31. (1) Тирану предоставили выбор, первым ли говорить или слушать, что ему скажут; он предпочел говорить и сказал так: «Если бы мог угадать я, Тит Квинкций и вы все, здесь присутствующие, почему объявили вы мне войну, почему воюете против меня, я стал бы в молчании ожидать, как решится моя участь. (2) Но не могу заставить душу свою отказаться от всякой попытки узнать перед смертью, за что предстоит мне погибнуть. (3) Клянусь богами, походи вы на карфагенян, которые, как рассказывают, ни во что не ставят святость союзов, тогда, конечно, не дивился бы я, видя, что вам ничего не стоит вести себя так со мною. (4) Но я смотрю на вас, я вижу перед собою римлян, тех, для кого верность договорам с другими народами – самое святое из всех божественных дел, а верность союзникам – самое святое из дел человеческих. (5) Я смотрю на себя и льщусь надеждой, что я (если говорить об обстоятельствах государственных) – тот, кто вместе с другими лакедемонянами издавна связан с вами договором[73], а по-человечески – тот, кто сам связан с вами дружбой и союзом, а недавно и возобновил их, когда воевали против Филиппа. (6) Но не нарушил ли я дружбу и союз, не подорвал ли я их, держа под своею властью Аргос? (7) Что тут сказать? На суть ли дела сослаться или на обстоятельства? Если по сути, то мне есть два оправдания: сами аргосцы меня призвали, сами сдали мне город, и я принял его под свою власть, а не захватил: и было это тогда, когда аргосцы держали руку Филиппа и не были вашими союзниками. (8) Что же до обстоятельств, то и они в мою пользу: ведь я уже владел Аргосом, когда заключил с вами договор, и вы потребовали прислать вам воинов, а вывести войско из этого города не требовали. (9) И, конечно, в споре об Аргосе справедливость на моей стороне, ибо не ваш принял я под власть город, а вражеский, по желанию граждан, (10) а не принудив их силой; и сделал то с вашего согласия, ибо по условиям договора вы оставили Аргос мне. (11) Кроме прочего, тяготеет надо мной имя тирана и молва о делах, тиранам свойственных, – что призываю рабов к свободе, а неимущих наделяю землей. (12) Что до имени тирана, могу сказать: кто бы ни называл меня так, я-то остался таким, каким был, когда сам ты, Тит Квинкций, заключал со мною союз. (13) И помнится, тогда называли вы меня царем, а теперь вот зовете тираном[74]. Если стал я властвовать по-другому, то должен ответить за непостоянство свое, а если та же власть стала зваться у вас по-другому, то уж за ваше непостоянство надлежит ответить вам. (14) А что давал я рабам свободу, дабы увеличить число граждан, и оделял бедняков землею, могу и тут сослаться на время, и буду прав. (15) Ведь делал я это тогда, когда вы заключили со мной союз и приняли от меня войско против Филиппа. (16) Но даже если бы и сейчас делал я то же, то не стал бы спрашивать, что тут для вас оскорбительного и чем нарушил я дружбу с вами, а сказал бы лишь, что следую обычаям и установлениям наших предков. (17) Не судите о том, что делается в Лакедемоне, по вашим обычаям и законам. Не сравнивайте по отдельности то одно, то другое. У вас по цензу набирают конников, по цензу – пехотинцев, и считаете правильным, что, кто богаче, тот и командует, а простой народ подчиняется[75]. (18) Наш же законодатель[76], напротив, не хотел, чтобы государство стало достоянием немногих, тех, что у вас зовутся сенатом, не хотел, чтобы одно или другое сословие первенствовало в государстве; он стремился уравнять людей в достоянии и в положении и тем дать отечеству больше защитников. Слишком много сказал я и говорил долее, чем принято было у отцов наших[77]. Можно сказать и короче: после того как заключил с вами союз, я ничего не сделал такого, дабы раскаиваться вам, что приняли меня в друзья».

32. (1) Римский полководец отвечал на это так: «Не с тобой вовсе заключили римляне договор о дружбе и союзе, (2) а с Пелопом, истинным и законным царем лакедемонян[78]; права его, как и власть, тираны захватили силой и удерживали за собой, ибо мы заняты были войнами то с карфагенянами, то с галлами, то с другими народами. Тем же воспользовался и ты совсем недавно, во время Македонской войны. (3) Разве подобает тому, кто вел войну с Филиппом за свободу Греции, вести дружбу с тираном, да еще с самым жестоким и самым свирепым к своим согражданам, какой когда-либо существовал? (4) Даже если бы ты не захватил коварным обманом Аргос, не удерживал бы его и дальше, нам все равно надлежало, раз уж освобождаем мы всю Грецию, восстановить старинную свободу и законы Лакедемона, на которые ссылаешься ты, словно второй Ликург. (5) Как! Мы заставили Филиппа вывести войска из Иаса и из Баргилий, и если позволим тебе попирать Аргос и Лакедемон, два достославных города, некогда светочи Греции, то навек запятнаем свою славу освободителей Греции! (6) Но аргосцы, скажешь ты, были в сговоре с Филиппом. Не заботься о наших обидах. Да к тому же мы знаем, что повинны тут два или три человека, а не весь город; (7) и, клянусь богами, не по решению народа призвали в город тебя и твоих солдат и открыли вам ворота крепости! (8) Вот фессалийцы, фокейцы и жители Локр – те с общего согласия присоединились к Филиппу, это нам известно; однако и их мы освободили, как и всю остальную Грецию. Как же, по-твоему, должны мы поступить с Аргосом, где собрание граждан ни в чем не повинно? (9) Ты говорил здесь – вменяют тебе в преступление, что призывал рабов к свободе и раздавал земли неимущим. Провинность немалая, спору нет. Но чего стоит она в сравнении с неслыханными злодеяниями, что вершите ты и твои приспешники каждый день? (10) Вот созовем мы свободные собрания граждан, будь то в Аргосе, будь то в Лакедемоне, услышишь тогда, какие преступления вершит самая наглая из тираний. (11) Я уж не говорю обо всех прежних жестокостях; а какую резню устроил зять твой Пифагор в Аргосе почти на моих глазах! Сколько крови пролил ты сам, когда я уж почти вступил на землю лакедемонян! (12) Ты приказал бы хоть привести сюда, пусть в цепях, тех, кого схватили на сходке, кому в присутствии сограждан обещал ты, что пребудут хоть и в тюрьме, да в безопасности; несчастные родители, что оплакивают их как умерших, пусть утешатся, увидевши, что они живы. (13) А если и так, скажешь ты, вам-то, римляне, что за дело? И такое посмеешь ты молвить освободителям Греции? Воинам, которые пересекли море, бились на море и на суше, чтобы возвратить вам свободу? (14) Все равно, скажешь ты, я-то сам дружбу с вами ведь не нарушил, на наш союз не посягнул. Сколько раз доказывать тебе, что именно это-то ты и сделал? Не стану говорить о многом, скажу лишь об одном, о главном. (15) Какими деяниями кладут конец дружбе? Не тем ли, что нападают на союзников наших как на врагов? Не тем ли, что вступают в союз с нашими врагами? (16) Ты сделал и то, и другое. Союзник Рима, ты посмел силой оружия покорить себе другого союзника Рима – город Мессену[79], принятый в число друзей наших на таких же правах, что и Лакедемон[80]. (17) С Филиппом же, врагом нашим, не только заключил ты союз, но – о боги! – вступил в родство через префекта его Филокла. (18) Словно неприятель, ведущий с нами войну, заполонил ты море вокруг Малеи пиратскими кораблями. Римских граждан убил ты и захватил в плен не больше ли, чем сам царь Филипп? (19) Кораблям, что везут нашим воинам продовольствие, способнее теперь проходить даже у берегов Македонии, нежели мимо Малеи. (20) И нечего тебе взывать к верности дружбе и союзу! Не пытайся говорить как простой человек, говори истинным своим языком – языком тирана и врага римлян».

33. (1) Тогда Аристен принялся уговаривать и молить Набиса, чтобы тот спасал свою жизнь и достояние, покуда еще не поздно. (2) По именам называл он тиранов соседних городов, что по доброй воле сложили с себя власть, восстановили свободу сограждан и потом жили до старости в мире и даже в почете. (3) Пока говорили да слушали, приблизилась ночь и положила конец собранию. На другой день Набис сказал, что раз римлянам так угодно, он уходит из Аргоса, выводит свой гарнизон и намерен также вернуть пленных и перебежчиков. (4) Если же римляне захотят еще чего-либо, пусть письменно изложат свои требования, чтобы мог он обсудить их с друзьями. (5) Тирану дали время посоветоваться со своими; Квинкций тоже собрал совет, на который допущены были самые видные граждане союзных городов. (6) Большинство твердо стояло за то, чтобы продолжить войну и покончить с тираном, иначе свобода Греции всегда будет в опасности; (7) разумнее было не начинать войну против Набиса, нежели теперь прекращать уже начатую; (8) ведь он укрепит тогда свое владычество, и получится, будто сам римский народ вручил ему неправую власть; а это поощрит многих других в стремлении отнять свободу у сограждан. (9) Однако Квинкций мыслями своими склонялся к миру. Он видел, что враг заперся за стенами, и значит, придется осаждать город, а осада будет долгой и неизвестно еще чем кончится. (10) Лакедемон не Гитий, который даже и брать не пришлось, ибо он сдался сам, но город весьма могущественный, и много у него оружия и защитников. (11) Одна надежда, что, когда приблизится римское войско, начнутся распри между самими сторонниками Набиса или жители поднимутся против него. А тогда никто и не станет сражаться, едва увидят знамена когорт почти уже в воротах Лакедемона. (12) К тому же легат Виллий объявил ведь, возвращаясь от Антиоха, что мир, заключенный им с этим царем, ненадежен и Антиох уже переправил в Европу гораздо более сухопутных и морских сил, нежели раньше. (13) Если армия занята будет осадой Лакедемона, какие войска выставит он, Квинкций, против столь могущественного царя? (14) Так говорил консул вслух, про себя же опасался, что новый консул получит по жребию в управление провинцию Грецию и придется тогда почти уже добытую славу победителя уступить преемнику.

34. (1) Доводы его, однако, нисколько не убедили союзников; тогда Квинкций притворился, будто согласен с ними и тем сумел добиться, что они согласились с ним. (2) «Ну, ладно!– сказал он.– Раз вы так хотите, давайте осадим Лакедемон. Но не надо обманываться на этот счет: осаждать город – дело весьма долгое, так что зачастую осаждающие теряют терпение прежде, чем осажденные. Придется вам, значит, приготовиться зиму провести под стенами Лакедемона. (3) Если бы долгое это дело сулило нам одни лишь опасности да труды, кои и души ваши и тела готовы выдержать, я сам призывал бы вас к осаде; (4) но ведь потребуются еще и большие расходы; чтобы осаждать столь огромный город, нужны и осадные сооружения, и метательные устройства, да и немало понадобится обозов с продовольствием и для ваших воинов, и для наших, чтобы сыты были всю зиму. (5) Так что следует все предусмотреть, дабы после не стали вы колебаться или не отреклись бы позорно от начатого. По-моему, следует каждому из вас написать в свой город и узнать, что там думают и сколько войска могут выставить. (6) У меня вспомогательных войск хватает даже с избытком, только чем мы многочисленнее, тем больше нам всего нужно. Во вражеской стране вокруг нас – голая земля, а зима уже близко, и трудно будет доставлять припасы, да и привозить их придется издалека». (7) Такая речь тотчас заставила каждого живо вообразить, как встретят у него в городе предложение начать осаду: равнодушие, злоречие и зависть тех, кто остается дома, к тем, кто идет на войну; (8) свобода мнений, из-за которой трудно достичь единодушия; скудость городской казны да хитрости, на которые пускаются люди, когда приходится отдавать деньги на общие нужды. (9) И тогда они отказались от прежнего своего мнения и решили: пусть полководец сам выбирает путь, какой сочтет наиболее выгодным для римского народа и его союзников.

35. (1) Квинкций, посоветовавшись только со своими легатами и трибунами, составил условия, (2) на которых мог бы быть заключен мир с тираном. Условия были такие: между Набисом, с одной стороны, и римлянами, царем Эвменом и родосцами – с другой, устанавливается перемирие на шесть месяцев; Тит Квинкций и Набис пошлют в Рим послов, дабы договор был скреплен властью сената; (3) начнется перемирие с того дня, когда эти условия в письменном виде будут вручены Набису; из Аргоса и из всех других городов в его землях Набис за первые десять дней выведет свои гарнизоны и передаст эти города римлянам безоружными и свободными; (4) Набис не уведет с собою ни единого раба, будь то рабы царские, либо государственные, либо простых граждан; а если какие уже уведены, возвратит их, как положено, господам[81]; (5) Набис вернет приморским городам корабли, которые у них отнял, себе же оставит лишь два легких судна не более чем с шестнадцатью гребцами каждое; (6) всем упомянутым союзникам римского народа Набис возвратит пленных и перебежчиков, а мессенцам к тому же и имущество, какое отыщется и узнано будет владельцами; (7) к людям, изгнанным из Лакедемона, отправит Набис их детей и жен, тех, что пожелают вновь соединиться со своими мужьями, не принуждая ни одну разделять с супругом изгнание; (8) Набис вернет все добро тем солдатам-наемникам, которые либо вернулись домой, либо перешли к римлянам; (9) ни один город острова Крита не сохранит Набис под своей властью, и те, которыми владеет на острове, возвратит римлянам; ни с кем из критян и ни с каким другим народом не вступит Набис в союз и не будет вести войну; (10) из всех городов, какие он возвратил и какие сами отдались под власть и покровительство римского народа, Набис выведет все свои гарнизоны; и никакого ущерба не будут чинить тем городам ни сам Набис, ни его люди; (11) ни одного поселения, ни одной крепости не станет строить Набис ни на своей земле, ни на чьей-либо; а дабы не усомнились римляне, что выполнит Набис эти условия, даст он пятерых заложников по выбору римского полководца – и в их числе собственного сына – и уплатит сто талантов серебра сейчас, а по пятьдесят талантов будет платить каждый год восемь лет подряд.

36. (1) Условия записали, Квинкций перенес лагерь ближе к Лакедемону и послал условия в город. (2) Некоторые из них не слишком пришлись тирану по нраву. Он, однако, не ждал, что вовсе не упомянут о возвращении изгнанников и весьма тому обрадовался; более же всего оскорбился Набис тем, что лишали его кораблей и приморских городов. (3) Он и вправду стал чрезвычайно богат благодаря морю, ибо его пиратские корабли бесчинствовали по всему побережью Малеи. Да и солдат набирал он отличных из юношей тех приморских городов. (4) Хоть и обсуждал Набис условия со своими друзьями тайно, вскоре все о них узнали, ибо приспешники царские столь же мало способны блюсти тайну своего государя, сколь мало надежны и во всем остальном. (5) Советчики Набиса хулили не все условия, а каждый порицал лишь то, которое было ему не в прибыль. Кто женился на супругах изгнанников или завладел их имуществом, тот кричал против возвращения жен и имуществ, ибо, говорил, то не возмещение изгнанникам, а грабеж нам. (6) Рабы, освобожденные было тираном, теряли не только свободу – взорам их предстояло рабство еще более ужасное, нежели прежнее, когда окажутся вновь во власти разгневанных своих господ. (7) Наемники тосковали, что с заключением мира лишатся наград за службу, а домой возвратиться не смогут, ибо ненависть их сограждан к пособникам тирана равна была ненависти к нему самому.

37. (1) Поначалу ропот шел лишь по дружеским кружкам, но вскоре недовольные устремились к оружию. (2) По доносившемуся гулу толпы тиран решил, что народ уже достаточно накален, и приказал созвать сходку. (3) Там он рассказал, что велено было римлянами, коварно прибавляя от себя кое-что, сулившее жителям еще более тягот и еще сильнее приводившее их в негодование. На каждое требование толпа отвечала криком – то общим, то в какой-нибудь части сходки. Тут Набис и спросил, чего они от него хотят, что ему отвечать и как действовать. (4) И все почти закричали в один голос: «Ничего не отвечай! Будем воевать!» И как в обычае у толпы, каждый желал ему бодрости духа и добрых надежд и твердили, что фортуна помогает смелым. (5) Тиран и сам от их воплей одушевился и стал хвалиться, что Антиох и этолийцы придут на помощь, да, впрочем, у него и без них хватит войска, чтобы выдержать осаду. (6) О мире больше не было и речи; все разбежались по местам, назначенным каждому заранее. Некоторые тотчас сделали вылазку и стали бросать в римлян дротики, так что у тех не осталось больше сомнений в том, что воевать придется. (7) Потом четыре дня шли легкие стычки, которые ничего не дали. (8) На пятый же день начался бой почти настоящий. Лакедемонян загнали обратно за стены и так напугали, что некоторые из римских воинов, когда преследовали беглецов, смогли ворваться, не встретив сопротивления, в город, там, где в стенах образовались проломы.

38. (1) И тогда Квинкций, уверившись, что враги, исполненные страха, больше не решатся на вылазки, понял, что пришло время ему приняться за осаду. Пославши людей за кораблями союзников, что стояли у Гития, сам он тем временем вместе с военными трибунами стал объезжать стены, дабы рассмотреть расположение города. (2) Некогда Спарта вовсе не имела стен, их возвели лишь недавно тираны в местах открытых и ровных, а на труднодоступных и возвышенных вместо укреплений расставили караулы. (3) Осмотрев все, Квинкций рассудил, что следует взять город в кольцо, и окружил его всеми своими силами – было же их у него, считая и римлян, и союзников, пехоту и конницу, наземные войска и моряков, до пятидесяти тысяч человек. (4) Одни тащили лестницы, другие – факелы и все прочее, нужное не только для осады города, но и чтобы навести на осажденных страх; Квинкций приказал кинуться на стены с громкими криками сразу со всех сторон, дабы лакедемоняне, с ужасом видя опасность отовсюду, не знали, куда броситься сначала и куда бежать на помощь. (5) Лучших своих воинов разделил он на три отряда: первый пошел на город со стороны храма Аполлона, второй – со стороны храма Диктинны[82], а третий – из местности, называемой Гептагонии; во всех этих местах город открыт и лишен стен. (6) Великий ужас отовсюду надвигался на Лакедемон, то тут, то там слышались внезапные крики, со всех сторон шли тревожные вести; все же поначалу тиран и сам кидался туда, где было всего опаснее, и посылал своих военачальников; (7) но под конец, видя, что страх сделался всеобщим, впал в оцепенение и не мог больше ни говорить, ни слушать. Не только не в силах был он принимать решения, но даже, казалось, совсем потерял рассудок.

39. (1) В узких проходах, в трех разных местах против трех отрядов римлян стояли лакедемоняне поначалу твердо; но бой разгорался и мало-помалу стал неравным. (2) Лакедемоняне бросали дроты, но римляне легко защищались от них своими большими щитами, и дроты либо не доставали воинов, либо задевали лишь слегка; (3) а проходы были узки, и слишком тесны, так что негде было разбежаться, чтобы бросить дротик с силою; даже двигаться свободно не удавалось и устоять при метании было трудно. (4) Брошенные без разбега дроты тел не достигали и лишь немногие воткнулись в щиты. (5) Некоторые из римлян были, правда, ранены дротами, которые бросали воины, стоявшие выше; когда же римляне продвинулись дальше, то стали бросать на них с крыш домов уже не только дроты, но и черепицу. (6) Воины Квинкция такой напасти не ожидали, однако подняли щиты над головами, сошлись плотно и тем самым не оставили места, куда могли попасть дроты, что метали издали и вслепую, – даже вблизи не найти было места, куда воткнуть копье; и вот под защитой такой «черепахи» стали двигаться вперед. (7) Сначала шли медленно и с трудом, ибо улицы были узки и полны толпою своих и врагов, но, тесня противника, достигли улиц более просторных, и тут уж лакедемонянам невозможно стало держаться против римской силы и натиска. (8) Они повернули назад и врассыпную устремились к тем частям города, что лежат выше. Набис счел, что город уже взят, и, весь дрожа, искал, куда бы спрятаться. (9) Римляне и в самом деле взяли бы Лакедемон, но тут Пифагор, который и вообще действовал смело, как того требует долг полководца, один из всех догадался, как спасти город. Он приказал поджечь дома, что возле стен. (10) Раздували пожар с тем тщанием, с каким обычно тушат, и оттого дома загорались вмиг; (11) на римлян обрушились крыши, осколки черепицы, горящие балки; вихри пламени понеслись по улицам, а в тучах дыма опасность казалась страшнее. (12) Те римляне, что бросились было в бой, отхлынули от стен; те же, что ворвались уже внутрь, когда пожар поднялся позади их, испугались, что будут отрезаны от своих, и поторопились выбежать обратно. (13) Увидев, что происходит, Квинкций велел трубить отбой, и римлянам пришлось отойти от города, который они почти уже захватили, и воротиться в лагерь.

40. (1) Квинкций больше надежд возлагал на то, чтобы напугать врагов, чем на положение дел. Поэтому и следующие три дня он старался все время их тревожить: то затевал стычки, то строил сооружения в разных местах, чтобы закрыть неприятелю пути к бегству. (2) Действия эти испугали тирана, и он вновь[83] послал Пифагора к римскому полководцу. Поначалу Квинкций не пожелал вовсе его слушать и приказал покинуть лагерь; но Пифагор принялся молить его самыми униженными словами, даже встал на колени и наконец добился-таки, что его выслушали. (3) Сперва всё говорил он, что как римляне решат, так оно и будет. (4) Когда же слова эти не возымели действия, ибо сочли их пустыми и ненужными, сказал, что, как и записано в условиях, переданных несколькими днями ранее, Набис согласен заключить мир, уплатить деньги и выдать заложников.

(5) Тиран был еще в осаде, а вести, которые непрестанно приходили в Аргос, исполнили жителей мужества, (6) и они, предводительствуемые неким Архиппом, изгнали спартанцев из города. Пифагор увел с собою лучших воинов, оставленных же в крепости было мало, и аргосцы их попросту презрели. (7) Тимократу из Пеллены, так как пользовался он своею властию милосердно, сохранили жизнь и отпустили под честное слово. Квинкций заключил мир с тираном, отпустил Эвмена и родосцев, а брата своего Луция Квинкция отправил обратно к флоту; после чего прибыл в Аргос, где встречен был с радостью.

41. (1) В радости жители Аргоса на день прибытия римского полководца и его войска назначили Немейские игры[84] – самые что ни на есть торжественные, которые прежде не проводились по причине военных бед; во главе же Игр поставили самого Квинкция. (2) Еще многое довершало их радость: возвращались из Лакедемона сограждане, которых увел туда сначала Набис, а недавно Пифагор; (3) возвращались и те, кто бежал из города, когда Пифагор раскрыл заговор[85] и стал убивать участников его; радовались они и тому, что с ними римляне, которые ради них же взялись за оружие, избавили от тирана и после долгого рабства[86] вернули свободу, – в самый день Немейских игр раздался голос глашатая: отныне аргосцы свободны. (4) Радовались и ахейцы – тому, что восстановили Аргос в Ахейском союзе; правда, и горечь тут примешалась оттого, что Лакедемон остался под игом тирана. (5) И одни этолийцы на своих собраниях всячески поносили за то римлян и говорили: «С Филиппом воевали до тех пор, пока не покинул он все города Греции, а Лакедемон вот оставили под властью тирана. (6) Законный царь, который бился под римскими знаменами, и славные граждане города осуждены провести остаток дней своих в ссылке; (7) выходит, что римский народ – пособник всевластного Набиса». Из Аргоса Квинкций увел войско обратно в Элатию, откуда в свое время выступил на войну против спартанцев.

(8) Некоторые утверждают[87], будто тиран вел войну вовсе не из стен Лакедемона, (9) но стоял лагерем напротив римлян; и будто, понадеявшись напрасно на помощь этолийцев и прождавши долго, вынужден был наконец вступить в бой, ибо римляне стали нападать на обозы, что везли ему припасы; и будто был он побежден в том бою, лагерь же его взят, а уж затем пришлось ему просить мира, после того, как потерял пятнадцать тысяч человек убитыми и более четырех тысяч пленными.

42. (1) Около того же времени доставлены были в Рим письма: от Тита Квинкция обо всем, что произошло под Лакедемоном, и из Испании от консула Марка Порция. Сенат постановил провести трехдневные молебствия[88] в честь обоих военачальников. (2) В провинции консула Луция Валерия после разгрома бойев у Литанского леса воцарилось спокойствие, (3) и он явился в Рим, дабы провести выборы, после которых объявил консулами Публия Корнелия Сципиона Африканского во второй раз и Тиберия Семпрония Лонга. Отцы обоих были консулами в первый год Второй Пунической войны. (4) Потом провели выборы преторов: избрали Публия Корнелия Сципиона и двух Гнеев Корнелиев – Меренду и Блазиона, а также Гнея Домиция Агенобарба, Секста Дигития и Тита Ювенция Тальну. После выборов консул вернулся в свою провинцию.

(5) В том же году ферентинцы попытались добиться новых прав для тех латинов, что приписаны к римским колониям: чтобы считались они римскими гражданами. (6) Те из них, кто записался в колонисты в Путеолы, Салерн и Буксент, стали и о себе утверждать, будто они римские граждане; но сенат рассудил, что это не так[89].

43. (1) В начале того года [194 г.], когда консулами были Публий Сципион Африканский во второй раз и Тиберий Семпроний Лонг, в Рим прибыли послы тирана Набиса. (2) Сенат принял их вне города, в храме Аполлона. Они просили сенат утвердить мир, что заключил Тит Квинкций, и того достигли.

(3) Потом сенат занялся распределением провинций; почти все сенаторы придерживались мнения, что, коль скоро война в Испании и в Македонии кончена, оба консула должны получить в управление Италию. (4) Сципион же представил мнение, что в Италии достаточно одного консула, а другому следует отдать Македонию. «В скором времени предстоит нам тяжкая война с Антиохом, – сказал он.– Если Антиох по собственному почину переправился уже в Европу, подумайте, чего не сделает он, (5) подстрекаемый этолийцами – а они нам враги, тут сомневаться не приходится, – да еще и Ганнибалом, чья воинская слава держится на победах над римской армией». (6) Пока обсуждали, какую провинцию какому консулу дать в управление, преторы бросили жребий. (7) Гнею Домицию досталось ведать судебными делами в Городе, а Титу Ювенцию – тяжбами между гражданами и иноземцами; Дальняя Испания выпала Публию Корнелию, Ближняя Испания – Сексту Дигитию; два же Гнея Корнелия получили: Блазион – Сицилию, а Меренда – Сардинию. Посылать новую армию в Македонию не сочли нужным. (8) Напротив того, решили, что войска, которые там стоят, Квинкций возвратит в Италию и распустит; и Марк Порций Катон тоже распустит войско, что стоит в Испании. (9) Оба консула получили в управление Италию, и сенат поручил им набрать два городских легиона, дабы у республики после предписанного роспуска войск стало всего восемь легионов.

44. (1) Священная весна справлялась в предыдущем году[90] [195 г.] в консульство Марка Порция и Луция Валерия, (2) но понтифик Публий Лициний доложил сначала у себя в коллегии, а потом от ее имени в сенате, что справлена она тогда была в нарушение священных установлений[91]; сенаторы, следуя мнению понтификов, постановили справить ее заново. И еще постановили провести обещанные вместе с нею Великие игры, отпустив на них столько денег, сколько положено издавна[92]. (3) В Священную весну следовало принести в жертву весь приплод скота, что народился между мартовскими и майскими календами, в консульство Публия Корнелия Сципиона и Тиберия Семпрония Лонга[93].

(4) Потом провели выборы цензоров; цензорами стали Секст Элий Пет и Гай Корнелий Цетег. Как и их предшественники, они выбрали первоприсутствующим сената консула Публия Сципиона[94]. Из списка сенаторов вычеркнули они всего только троих, из которых ни один не отправлял курульной должности. (5) Великую благодарность всего сенатского сословия снискали цензоры, велев курульным эдилам дать сенаторам отдельные от народа места на Римских играх; прежде сенаторам приходилось на играх смешиваться с толпою. Общественных коней отняли[95] лишь у немногих всадников; и ни одно сословие не пострадало от суровости цензоров. По их приказанию подновили и расширили Атрий Свободы и Государственную виллу[96].

(6) Священная весна и игры справлены были по обету, который дал некогда консул Сервий Сульпиций Гальба[97]. Пока все заняты были зрелищем, (7) Квинт Племиний, находившийся в тюрьме за преступления и святотатства[98], совершенные в Локрах, подговорил нескольких человек, чтобы внезапно, среди ночи подожгли Рим в разных местах и в Городе, встревоженном ночным смятением, сломали бы двери его темницы. (8) Но заговор раскрыт был предательством сообщников Племиния; и доложили о том сенату. Племиния спустили в нижнюю тюрьму[99], и там принял он смерть.

45. (1) В тот год выведены были колонии римских граждан в Путеолы, в Вольтурн и Литерн по триста человек в каждой. (2) И еще в Салерн и в Буксент. Выводили колонии назначенные для того триумвиры: Тит Семпроний Лонг, бывший в то время и консулом, Марк Сервилий и Квинт Минуций Терм. Распределили землю, что принадлежала ранее кампанцам[100]. (3) Другие триумвиры – Децим Юний Брут, Марк Бебий Тамфил и Марк Гельвий вывели колонию римских граждан на Сипонтские земли, что принадлежали прежде арпийцам. Равно вывели колонии римских граждан в Темпсу и в Кротон. (4) Темпсанские земли отобраны были у бруттийцев, которые некогда изгнали с тех земель греков. Кротоном владели греки. (5) Колонию туда выводили триумвиры Гней Октавий, Луций Эмилий Павел и Гай Леторий, а в Темпсу – Луций Корнелий Мерула, Квинт <...> и Гай Салоний.

(6) И множество знамений видано было в тот год, а о других получены известия. На форуме, на Комиции, на Капитолии видели капли крови; (7) не раз шли земляные дожди; голова Вулкана пылала пламенем. Воды реки Нар[101] потекли молоком; в Аримине в семьях свободных людей явились на свет дети без глаз и носов; а в Пиценских землях родился ребенок без рук и без ног. (8) Понтифики постановили во искупление этих знамений провести обряды очищения; а когда жители Адрии[102] сообщили, что у них шел дождь из камней, решили провести девятидневные молебствия с жертвоприношениями.

46. (1) В Галлии проконсул Луций Валерий Флакк возле Медиолана[103] дал сражение галлам-инсубрам, а также бойям, которых вождь их Дорулат перевел через Пад, дабы подстрекнуть к восстанию инсубров; и в сражении том убито было врагов десять тысяч. (2) В эти же дни сотоварищ Флакка Марк Порций Катон отпраздновал испанский триумф. В триумфе несли двадцать пять тысяч фунтов серебра в слитках, сто двадцать три тысячи серебряных денариев[104], пятьсот сорок фунтов оскского серебра[105] и тысячу четыреста фунтов золота. (3) Катон велел раздать из добычи каждому пешему воину по двести семьдесят ассов, а каждому конному – в три раза больше.

(4) Консул Тиберий Семпроний возвратился в свою провинцию и сначала повел легионы на земли бойев; Бойориг, царь бойев, и два его брата подняли все племя и разбили лагерь на равнине, готовые к сражению, если римляне перейдут границы их владений. (5) Узнавши, сколь многочисленны враги и сколь уверены они в победе, консул поспешил послать гонца к сотоварищу, дабы тот, буде не видит к тому препятствий, шел к нему сколь возможно быстрее; сам же, сказал, станет нарочно медлить, ожидая его прихода. (6) По той же причине, по какой консул медлил, галлы, осмелев, спешили дать сражение. Они хотели покончить дело, пока не соединились оба войска. (7) И однако же, целых два дня только стояли, готовясь биться, если римляне выйдут из своего лагеря; на третий же день они двинулись, дошли до самых римских валов и бросились на лагерь сразу со всех сторон. (8) Тогда консул велел своим воинам взяться за оружие; когда же вооружились, задержал несколько, чтобы еще возросла слепая спесь врагов, а сам бы он мог за это время распределить легионы и когорты по воротам, через какие каждой выходить. (9) Два легиона получили приказ идти из двух главных ворот, (10) но там такое множество собралось галлов, что никак не могли выйти. И бились долго в сильной тесноте не только мечами, но и щитами, и врукопашную: (11) римляне – дабы вырваться из лагеря, галлы – дабы ворваться в лагерь или же хоть не выпустить римлян. (12) И долго напрасно усиливались, но наконец Квинт Викторий, центурион первого пила[106] второго легиона, и Гай Атиний, военный трибун четвертого, сделали то, что часто помогает в тяжком бою: вырвали из рук знаменосцев боевые знамена и бросили в самую гущу врагов. (13) И первыми, дабы вернуть знамена, устремились из ворот воины второго легиона.

47. (1) И они бились уже по ту сторону валов, а четвертый легион все еще оставался в воротах; тут услыхали сильный шум с другого конца лагеря. (2) Галлы ворвались через квесторские ворота[107]; не менее двухсот солдат убили, квестора Луция Постумия, прозванного Тимпаном, да еще Марка Атиния и Публия Семпрония, которые командовали союзниками; все они стойко бились с врагом. (3) Этой частью лагеря галлы владели недолго: воины отборной когорты[108], посланной консулом защищать квесторские ворота, перебили одних; тех, кто уже вошел, выгнали и не дали войти новым. (4) Почти в то же время четвертый легион вместе с двумя отборными когортами вырвался из лагеря. Так что у лагеря шли сразу три битвы, в трех разных местах; невнятные крики доходили до слуха воинов и оттого рассеянно бились, ибо тревожились о товарищах своих, коих судьбу не ведали. (5) Так шло до полудня – и сила равная с обеих сторон и надежда на победу. Но галлы, телом слабые и изнеженные, не вынесли столь долгий ратный труд, жару и более всего жажду и бежали; на тех же, что оставались, римляне напали яростно, расстроили ряды врагов и загнали обратно в их лагерь; (6) Консул велел трубить отбой, и воины послушались почти все. Но некоторые, разгорячившись в битве, понадеялись захватить вражеский лагерь и гнались за беглецами до самых их валов. (7) Увидевши, что римлян немного, галлы всей толпой высыпали из лагеря и римлян разбили, так что кого не укротил приказ консула, тех укротил страх и вернулись обратно в лагерь. И римлянам, и галлам доставалось попеременно то бежать, то торжествовать победу. (8) Все же галлы потеряли почти одиннадцать тысяч человек, а римляне – пять тысяч. И галлы отошли в глубь своей страны.

48. (1) Консул повел свои легионы к Плацентии. Некоторые пишут, что, соединившись с сотоварищем, опустошили они земли бойев и лигурийцев до самых тех мест, где леса и болота преградили им путь; другие же утверждают, что Сципион не сделал вовсе ничего достойного упоминания и воротился в Рим проводить выборы.

(2) В том же году Тит Квинкций привел свою армию на зимние квартиры обратно в Элатию и всю зиму творил суд, дабы исправить беззакония, кои насаждены были в городах правлением Филиппа и его префектов, ибо, стремясь придать больше сил своим сторонникам, ущемляли они права и свободу других. (3) С началом весны Тит Квинкций явился в Коринф, где по его указу назначен был съезд городов Греции, и обратился с речью к посланцам их, обступившим его будто на сходке. (4) Начавши с тех римлян, что первыми вступили в дружбу с народами Греции, сказав после о полководцах, которые командовали до него в Македонии, остановился он на делах, что совершил здесь сам. (5) Слушали Квинкция с особенным одобрением, но недовольны остались тем, что сказал он о Набисе. Сочли, что освободителю Греции никак не уместно (6) оставлять один из самых главных городов ее во власти свирепого тирана, столь же ненавистного согражданам, сколь опасного соседям.

49. (1) Квинкций знал об этих настроениях и сказал так: «Признаюсь, что слушать не стал бы я о мире с тираном, кабы была уверенность, что не погубим Лакедемон; (2) но так как справиться с Набисом можно только, похоронив его под развалинами великого города, то и рассудил я, что довольно будет оставить все как есть, ибо тиран ослаблен сейчас настолько, что обиды соседям своим не нанесет; (3) если же прибегнем к более сильным средствам, не погибнуть бы городу от самих стараний спасти его свободу». Окончив речь о прошлых делах, (4) Квинкций прибавил, что намерен со всем войском воротиться в Италию; (5) не пройдет и десяти дней, как услышат греки об уходе римского войска из Деметриады и из Халкиды; сейчас на глазах ахейцев возвращает он им Акрокоринф; и пусть все увидят, кто привык лгать – римляне или этолийцы; (6) они ведь упрекают греков, что те слепо доверили свободу свою римскому народу, сменили-де иго македонян на иго римлян. (7) Но ни делам этолийцев, ни речам их никогда нельзя было давать веры, сказал Квинкций. И посоветовал гражданам других городов ценить друзей не по словам их, а по делам и распознавать получше, кому должно доверять, а кого опасаться. (8) И свободой своей да пользуются греки в меру, ибо, разумно ограниченная, она целительна для каждого гражданина и для всего государства, но излишек свободы приводит к распущенности и необдуманности поступков, что нетерпимо для других и гибельно для тех, кто ей предается; (9) да озаботятся греки согласием между городами, между первыми гражданами и сословиями и между всеми гражданами в каждом городе: если все будут жить согласно, тщетными окажутся против них усилия царей и тиранов; (10) а несогласие и мятежи благоприятствуют злоумышленникам, ибо в городских смутах сторона, которая потерпит поражение, предпочтет скорее прибегнуть к помощи чужеземцев, нежели уступить согражданам. (11) Да хранят греки сами и да оберегают своим попечением свободу, что добыта для них чужим оружием, возвращена им чужой верностью; пусть народ римский знает, что вручил свободу достойным и не пропали напрасно благочестивые труды его.

50. (1) Услыша отеческие его наставления, прослезились радостно все, даже и сам Квинкций. (2) И ропот одобрения слышался то и дело, и призывали друг друга сложить слова его в памяти своей и в сердце подобно словам оракула. (3) А когда умолкли, сказал Квинкций, чтобы за два месяца отыскали римских граждан, которые у них в рабстве, и отослали бы к нему в Фессалию, ибо позор обрушится на их головы, если в освобожденной стране освободители останутся в рабстве. (4) И громко благодарили все Квинкция еще и за то, что побуждает их исполнить долг столь священный и непреложный. (5) В Греции в самом деле весьма много было римлян, что попали в плен во время Пунической войны, и, как никто из своих их не выкупил, то Ганнибал их продал. (6) Сколь велико было число пленных, можно судить по рассказу Полибия: он пишет, что содержание их обошлось ахейцам в сто талантов; выкуп же за каждого установлен был в пятьсот денариев. Так что, если расчесть, выходит, что было их в Ахайе тысяча двести человек, (7) а из того можно вывесть, какое число было во всей Греции.

(8) Собрание не разошлось еще, когда увидели, что гарнизон, здесь стоявший, спускается с Акрокоринфа, шагает прямо к воротам и покидает город. (9) Полководец последовал за своими воинами, а все шли за ним и громко славили спасителя и освободителя; и распростившись с провожавшими, возвратился Квинкций в Элатию по той же дороге, по какой пришел. (10) В Элатии он приказал легату Аппию Клавдию вести все войско через Фессалию и Эпир в Орик[109] и там ожидать его. Ибо именно из Орика решил Квинкций переправлять войско в Италию. (11) И написал тотчас брату Луцию Квинкцию, который был его легатом и командовал флотом, собрать в Орике со всех концов Греции суда для перевозки воинов.

51. (1) Сам же Квинкций отправился в Халкиду, вывел гарнизоны не только оттуда, но и из Орея и из Эретрии, а после того созвал посланцев от всех городов Евбеи; (2) он напомнил, каково было им, когда пришел он, и каково теперь, когда уходит, и с тем отпустил посланцев. (3) Потом Квинкций отправился в Деметриаду и вывел оттуда гарнизон; а провожали их так же, как было то в Коринфе и в Халкиде. И продолжал путь к Фессалии, (4) где предстояло не только освобождать города, но также беспорядок и безвластие заменить разумным правлением. (5) Причиной же беспорядков были не одни лишь пороки времени или насилия царские и произвол, но происходили они также и от беспокойного нрава народа; от самых истоков своих и до наших дней ни одно народное собрание, ни одну сходку, ни какой-либо совет не умели люди эти провести без распрей и смуты. (6) Квинкций поставил судей и сенат, отобравши по состоянию имущества каждого, и тем сделал властными в городах таких граждан, кои более других стремились сохранять мир и спокойствие.

52. (1) Устроивши так дела в Фессалии, пришел Квинкций через Эпир в Орик, чтобы плыть оттуда в Италию. (2) В Орике все его войско погрузилось на суда, и поплыли в Брундизий; а из Брундизия шли через всю Италию до самого Рима словно бы на триумфе: впереди везли добычу, какую отняли у врагов, и вереница повозок не короче была колонны солдат. (3) Когда дошли до ворот Рима, сенат встретил Квинкция вне города; сенаторы выслушали отчет о делах его и поспешили присудить ему триумф, столь заслуженный. (4) Триумф длился три дня. В первый день несли оружие, дроты, бронзовые и мраморные изваяния – и больше их было отнятых у Филиппа, нежели взятых у городских общин; во второй день несли золото и серебро, обработанное, сырое и в монетах. (5) Было там сорок три тысячи фунтов серебра в слитках[110] и двести семьдесят тысяч фунтов обработанного; множество сосудов всяких, больше всего чеканных, некоторые весьма тонкой работы, а также несчетно предметов из бронзы, с великим искусством сделанных, и десять серебряных щитов. (6) Серебряных монет было восемьдесят четыре тысячи аттических, что зовутся там тетрадрахмами[111], каждая весом почти в три денария. (7) Золота было весом до трех тысяч семисот четырнадцати фунтов, я уж не говорю о щите целиком литого золота, да еще четыре тысячи пятьсот четырнадцать Филипповых золотых монет; (8) на третий день пронесли полученные в дар от греческих городов золотые венки числом сто четырнадцать. (9) Провели и животных, предназначенных в жертву. Перед колесницей триумфатора шли пленники и заложники из самых знатных родов, в их числе и Деметрий, сын царя Филиппа, и Армен Лакедемонянин, сын тирана Набиса. (10) Под конец въехал в город сам Квинкций; за колесницей его шагали солдаты в великом множестве, ибо он привел из Греции все свое войско. (11) И роздано было каждому пешему воину по двести пятьдесят ассов, каждому центуриону – вдвое больше и втрое – каждому всаднику. (12) И еще то отличало триумф Квинкция, что шли там римляне, вызволенные из рабства, все с обритыми головами[112].

53. (1) В конце того года [194 г.] народный трибун Квинт Элий Туберон по сенатскому постановлению предложил народу закон, который и был одобрен: «Да выведены будут две латинских колонии, одна – в земли бруттийцев, другая – в земли фурийские[113] ». (2) И для того назначили триумвиров, давши им власть на три года. Триумвирами стали для выведения колоний в землю бруттийцев Квинт Невий, Марк Минуций Руф, Марк Фурий Крассипед; для выведения колоний в земли фурийские – Авл Манлий, Квинт Элий и Луций Апустий. Гней Домиций, городской претор, созвал два народных собрания на Капитолии, где и утвердили тех триумвиров для обеих колоний.

(3) В том же году посвятили богам несколько храмов: Юноне Матуте[114] – на Овощном рынке, по обету консула Гая Корнелия, данному за четыре года пред тем, во время войны с галлами; освятил же он храм будучи уже цензором; (4) храм Фавну эдилы Гай Скрибоний и Гней Домиций построили за два года пред тем на серебро, добытое от штрафов; и Гней Домиций освятил его, будучи уже городским претором; (5) храм Фортуне Примигении[115] на Квиринальском холме посвятил Квинт Марций Ралла, дуумвир, нарочно для того назначенный; (6) а обет дал консул Публий Семпроний Соф за десять лет пред тем, во время Пунической войны; он же, будучи уже цензором, сдал подряд на строительство этого храма[116]; (7) дуумвир Гней Сервилий посвятил на Острове храм в честь Юпитера, а обет же дал за шесть лет пред тем, во время войны против галлов, Луций Фурий Пурпуреон, в ту пору претор; он же сдал подряд на строительство уже как консул[117]. Таково было свершенное в том году[118].

54. (1) Публий Сципион возвратился из своей провинции Галлии для избрания новых консулов. Состоялись консульские выборы; консулами стали Луций Корнелий Мерула и Квинт Минуций Терм. (2) На следующий день стали преторами Луций Корнелий Сципион, Марк Фульвий Нобилиор, Гай Скрибоний, Марк Валерий Мессала, Луций Порций Лицин и Гай Фламиний. (3) Курульные эдилы Авл Атилий Серран и Луций Скрибоний Либон устроили тогда в первый раз на Мегалесийских играх[119] сценические представления. (4) Римские игры, данные этими же эдилами, сенаторы впервые смотрели, сидя на отделенных от народа местах[120], и оттого, как при всякой новизне, пошли разные толки. Одни говорили: (5) наконец-де цензоры воздали должное высшему сословию, давно бы так; другие, напротив, толковали: что-де умножает славу сената, то ведь отнимается от достоинства народа, и таковые разделения по неравенству сословий вредят согласию их и стесняют свободу; (6) пятьсот пятьдесят восемь лет смотрели римляне игры все сообща, и какая же причина, что ныне сенаторы не желают оставаться среди народа (7) и богатый брезгует бедным соседом? О такой новизне в старину не слыхивали, и не бывало столь спесивых сенаторов ни у одного народа. (8) И наконец, как рассказывают, сам Сципион Африканский[121] раскаялся в том, что он же и придумал, будучи консулом. Забвение древних порядков никогда не заслуживает одобрения; люди всегда предпочтут сохранить все, как было в древности, разве что собственный опыт заставит от того отказаться.

55. (1) В начале консульства Луция Корнелия и Квинта Минуция [193 г.] столь часто возвещали о землетрясениях, что люди устали не только от них самих, но и от дней и обрядов очищения, которые проводились всякий раз. (2) Консулы же только и делали, что приносили искупительные жертвы, а сенат не собирали и управлением государством вовсе не могли заниматься. (3) Наконец велели децемвирам справиться в Книгах и по ответу их устроили трехдневные молебствия. (4) И надевши венки, возносили моления у всех изображений богов, и велено было, чтобы и в семьях каждый молил богов. По постановлению сената консулы приказали: буде в день, что объявлен священным ради искупления прошедшего землетрясения, придет весть о новом, никто не смел бы ту весть оглашать. (5) Потом метали жребий об управлении провинциями сперва консулы, а после преторы. (6) Галлия досталась Корнелию, а лигурийцы – Минуцию. Что же до преторов, то Гай Скрибоний получил городскую претуру, а Марк Валерий – суды по делам иноземцев; Луцию Корнелию выпала Сицилия, Луцию Порцию – Сардиния, Гаю Фламинию – Ближняя Испания, а Марку Фульвию – Дальняя.

56. (1) На тот год консулы не ожидали никакой войны, но доставлено было письмо от Марка Цинция, префекта в Пизе; (2) он писал, что по селениям лигурийцев прошли сходки, заговор охватил все племя, и двадцать тысяч лигурийцев с оружием в руках обрушились на земли Луны и опустошили их, после же вторглись в пизанские пределы и разорили все побережье. (3) Тогда консул Минуций (ибо он ведал Лигурийской провинцией) поднялся на ростры и от имени сенаторов объявил, что два легиона, (4) набранные в прошлом году в Городе, должны собраться в Арреции не позже чем через десять дней; он же, Минуций, наберет два городских легиона им на замену. (5) И еще приказал явиться на Капитолий союзникам и латинам, а также должностным лицам и послам городов, которые должны были поставлять воинов[122]. (6) И велел им поднять пятнадцать тысяч пеших и пятьсот конников по числу молодых мужчин в каждом городе[123]. (7) И сказал, чтобы с Капитолия прямо шли к воротам и отправлялись бы, нимало не медля, домой, дабы тотчас же приступить к набору. (8) А Фульвию и Фламинию[124] поручили набрать в Риме для пополнения войск по три тысячи пеших воинов и по сотне конников каждому, да пять тысяч пеших и двести конников из союзников – латинов; этим же преторам приказано было, как придут в свои провинции, распустить по домам прежних воинов. (9) Но воины городских легионов принялись наперебой жаловаться народным трибунам: кто – что отслужил уж свой срок, кто – что недужит, и по этим причинам они-де освобождены должны быть от службы. Конец тем жалобам положило письмо Тиберия Семпрония; (10) он писал, что десять тысяч лигуров вступили на землю Плацентии, резней и пожарами дошли до стен колонии и до берегов Пада; (11) и бойи тоже не сегодня-завтра восстанут. Тогда сенат постановил: народным трибунам причины, что будут приводить, дабы не идти на войну, в уважение не брать и признать то мятежом. (12) И еще добавлено было, чтобы союзники-латины, кои служили в армии Публия Корнелия и Тиберия Семпрония и коих те консулы отпустили, явились в Этрурию в тот день и в то место, какое указал в своем распоряжении консул Луций Корнелий; ему же приказано было набирать в городах и селениях, какие пройдет, направляясь в свою провинцию, воинов столько, сколько сочтет нужным, их вооружать и вести с собой, домой же отпускать, лишь кого и когда он захочет.

57. (1) Окончивши набор, консулы отправились по своим провинциям; тогда Тит Квинкций предложил сенату рассмотреть и, если ему будет угодно, утвердить постановления, что принял он вместе с десятью легатами в Греции[125]; (2) он добавил, что сделать это сенаторам будет легче, если выслушают они послов, прибывших со всех концов Греции, от многих городов Азии и от царей. (3) Гай Скрибоний, городской претор, ввел их в сенат, и каждый получил весьма благоприятный ответ. (4) Антиоха же дело, как требовавшее больше времени, дабы его обсудить, передали рассмотреть десяти легатам, из коих некоторые бывали у царя в Азии или в Лисимахии. (5) А Титу Квинкцию велели собрать потом тех легатов, с ними вместе выслушать посланцев Антиоха и ответить им, как того требуют достоинство и польза римского народа. (6) Главными в царском посольстве были Менипп и Гегесианакт. Менипп стал говорить первым: не видит он, какая трудность в их деле, ибо прибыли они затем лишь, чтобы просить о дружбе и заключить союз с римским народом. (7) А в дружбу вступать меж собой могут города и цари только тремя путями. Первый – когда победители предписывали условия побежденным; тогда кто силою оружия одержал верх, тот и получает все, а потом и по своим законам и по своему благоусмотрению решает, что покоренным вернуть, а что себе оставить. (8) Второй – когда силы оказались равны, и стороны заключают на равных договор о мире и дружбе, соглашаются, кому что вернуть и какие требования удовлетворить; если же какое владение или имущество пострадало от войны, то улаживают дело либо по древним установлениям, либо исходя из взаимной выгоды. (9) И третий – когда те, кто прежде никогда не враждовали и сошлись, дабы заключить союз и вступить в дружбу; тут никто своих условий не устанавливает и чужих не принимает, ибо нет ни победителей, ни побежденных. (10) Так-то и обстоит дело с Антиохом, и царь никак не поймет, с чего бы это римляне сочли себя вправе давать ему свои условия, указывать, которые города Азии должны стать свободными, а которые будут платить подати, да еще – в какие будет закрыт доступ и для войска царского и для самого царя. (11) Так можно говорить об условиях мира с Филиппом, ибо Филипп – враг, но не так должно говорить о союзе с Антиохом, ибо Антиох римлянам друг.

58. (1) На это Квинкций ответил: «Если вам угодно делить, какие есть союзы да дружбы, то и я хочу предложить два условия; если же царь их не примет, то передайте ему, что он вступить в дружбу с римским народом не сможет. (2) Первое: царь требует, чтобы не вмешивались мы вовсе, когда речь идет о городах Азии; тогда и сам он пусть не вмешивается в дела Европы. (3) Второе: если не останется царь в пределах Азии, а переправится в Европу, римляне сочтут себя вправе продолжать дружбу, что вели до сей поры с городами в Азии, а также еще и с другими азийскими городами вступать в дружбу». (4) От таких слов вознегодовал Гегесианакт: ему, мол, и слышать в поношенье, как закрывают Антиоху доступ в города Фракии и Херсонеса, (5) коими прадед его Селевк, победив и убив в бою царя Лисимаха, с честью овладел и передал наследникам и кои Антиоху пришлось потом либо отбивать у фракийцев, что и совершил он столь же достохвально, либо заселять снова, призвавши назад земледельцев в те города, которые были покинуты жителями, как и сама Лисимахия; те же, что лежали в развалинах или были сожжены, он отстроил заново с великими для себя затратами. (6) Так приобрел и так вернул себе Антиох эти владения. И разве изгнать его оттуда все равно, что запретить римлянам входить в Азию? (7) Ведь они-то никогда не имели в Азии никаких владений! Всей душой стремится царь к дружбе с римлянами, но на условиях славных, а не низких. (8) На то Квинкций: «Если уж начали мы рассуждать о достойном и славном (а ведь только об этом, или прежде всего об этом, и подобает рассуждать первому в мире народу и столь могущественному царю), (9) то скажите, что же достойнее – добиваться свободы для всех греческих городов, где бы ни находились они, или стремиться ввергнуть их в рабство и обложить данью? (10) Антиох думает, будто слава его в том, чтобы поработить города, коими прадед его овладел лишь по праву войны, дед же и отец вообще никогда не считали своими наследственными владениями; (11) ну, а римский народ будет, как прежде, с постоянством и верностью стоять за свободу греков. (12) Народ наш освободил уже Грецию от Филиппа, и так же точно желает он освободить в Азии города греков от Антиоха. (13) Не для того выводили греки свои колонии в Эолиду и Ионию, чтобы быть у царя в рабстве, но для того, чтобы древнейшее племя греческое множилось и распространялось по всей земле».

59. (1) Гегесианакт не знал, что и сказать; не мог он того оспорить, что, кто дает свободу, похвальнее поступает, нежели кто обращает в рабство; и пристойный предлог для притязаний Антиоха тоже сыскать не сумел. Тогда Публий Сульпиций, старший годами из всех легатов, сказал: (2) «Что тут хитрить? Квинкций ясно, кажется, предложил два условия, вот и выбирайте одно, а нет – так и говорить о дружбе не стоит». (3) «Мы, – ответил Менипп, – не хотим и не можем обсуждать условия, коими уменьшится царство Антиоха».

(4) На другой день Квинкций привел в сенат всех посланцев из Греции и из Азии, дабы знали они, что думает римский народ и каковы намерения Антиоха касательно греческих городов. И в сенате сказал так: да объявят они согражданам своим, что римский народ, (5) столь же доблестно и верно, как отстоял их свободу от Филиппа, отстоит ее и от Антиоха, если не уйдет царь тотчас из Европы. (6) Тут Менипп принялся заклинать Квинкция и отцов-сенаторов: да не спешат принимать решение, которым нарушено будет равновесие в мире, (7) пусть дадут время поразмыслить и себе, и царю; Антиох-де выслушает их условия и придумает, как быть, либо уступит, дабы сохранить мир. Так и отложили все дело. (8) А к Антиоху послали тех, кто побывал уже у него в Лисимахии: Публия Сульпиция, Публия Виллия и Публия Элия[126].

60. (1) Посланцы отправились; но тут римские послы, вернувшись из Карфагена, принесли весть: Антиох готовится к войне и того не скрывает; Ганнибал же помогает царю; и еще сказали, что следует быть наготове, ибо тогда же могут вновь начать войну и пунийцы. (2) Ганнибал бежал из отечества к Антиоху, про то я уже рассказывал, и был у царя в великой чести по той лишь причине, что не сыскать ему было другого человека, чьи советы были бы столь полезны в войне; войну же против римлян Антиох замышлял с давних пор. (3) А совет Ганнибала всегда был один: войну вести в Италии, (4) ибо, когда придут враги-чужеземцы, Италия-де сама поставит им и припасы, и воинов. Если же не в Италии воевать, а в других землях, то римляне обрушатся на противника всей силой италийской и всеми своими воинами, и тогда не сравняется с ними ни один царь, ни один народ. (5) Себе же требовал Ганнибал сто палубных кораблей, десять тысяч пеших воинов и тысячу конников. С тем флотом мыслил он отправиться в Африку, ибо сильно надеялся, что сможет и карфагенян подвигнуть взяться вновь за оружие. (6) Если же те промедлят, он, Ганнибал, поднимет войну против римлян где-либо в Италии. Царю же следует со всем остальным войском переправиться в Европу и стоять где-нибудь в Греции; в Италию не плыть, но под угрозой римлян держать, этого будет довольно, ибо видимостью и слухами в войне можно многое сделать.

61. (1) Ганнибал заставил царя на то согласиться, но желал также расположить в свою пользу умы сограждан; писать же им не посмел, ибо опасался, что письмо перехватят и все узнают. (2) В Эфесе свел он знакомство с неким тирийцем по имени Аристон, а что тот был весьма ловок, Ганнибал испытал уже ранее в делах не столь важных. Он задарил Аристона, много чего посулил, да без согласия царя, и уговорил поехать в Карфаген; (3) его научили, что сказать и кому, Ганнибал дал ему тайные знаки, по которым узнают, от кого он послан. (4) Аристон приехал в Карфаген и не успел еще оповестить друзей Ганнибала, как враги Ганнибала о нем узнали. (5) И стали все говорить об Аристоне в кружках и на пирушках. (6) А после и прямо в сенате кто-то сказал, что ничего не выгадали, изгнав Ганнибала, ибо он и в отсутствие плетет заговоры, сеет смятение в умах и нарушает спокойствие; (7) и что прибыл некий тириец Аристон от Ганнибала и царя Антиоха, и кое-кто каждый день с ним совещается и заваривает тайно смуту, скоро варево их вырвется наружу на погибель всем. (8) И закричали все: призвать-де Аристона да спросить, для чего приехал, а буде откажется отвечать, отослать в Рим с легатами, ибо и без того дорого обошлось нам безрассудство одного человека; частные лица могут делать ошибки на собственный страх, (9) государство же должно быть чисто не только от вины, но и от молвы о ней. (10) Аристона призвали, и он пытался себя оправдать – стоял на том, что никому не принес-де никаких писем; (11) а зачем приехал, не нашел, что ответить, и вовсе смутился, когда его уличили в том, что беседовал только с теми, кто в дружбе с Баркидами[127]. (12) Началась перепалка. Одни кричали, что лазутчик он, вязать его надобно и взять под стражу, другие твердили, что подымать шум нет никакой причины; (13) опасный пример – хватать ни за что чужеземца, ведь так же станут поступать и с карфагенянами, которые часто ездят по делам в Тир и в другие торговые города. Так и было в тот день отложено дело. (14) Аристон же, попав к пунийцам, по-пунийски и поступил: как стемнело, вывесил исписанные дощечки в самом людном месте города – над входом в дом, где заседали каждый день должностные лица; сам же после полуночи сел на корабль да и сбежал. (15) На другой день пришли суфеты[128] занять места свои и начать суд, увидали дощечки, сорвали и прочитали. И вот что там было написано: «Аристон частных поручений не имел ни к кому, а лишь государственное – ко всем старцам» (так называли в Карфагене сенат). (16) Выходило, что дело касается всех, и оттого не стали так уж упорно вести розыск об отдельных лицах. В Рим все же отправили послов, дабы доложить консулу и сенату о случившемся, а заодно и пожаловаться на обиды, чинимые карфагенянам Масиниссою.

62. (1) Масинисса, заметивший, что карфагеняне много потеряли в глазах римлян и между собой не ладят – сенат не доверяет первым людям города из-за переговоров их с Аристоном, народ из-за того же не доверяет сенату, – (2) решил, что ему представляется случай отомстить карфагенянам. Опустошив их берега, он обложил данью некоторые города, что платили прежде карфагенянам. (3) Край тот зовется Эмпории[129] и лежит на побережье Малого Сирта, и земля там весьма плодородна. Город только один – Лептис, который платил карфагенянам дань по одному таланту в день. (4) Масинисса разорил всю страну, а частью ее как бы даже и завладел. Так она оказалась разорена, что сомнительно стало, ему ли, карфагенянам ли она принадлежит. (5) Узнавши, что карфагеняне отправили в Рим послов, чтобы очиститься от подозрений и пожаловаться на него, Масинисса и сам отправил послов в Рим, дабы постарались усилить подозрения римлян и оспорить права карфагенян на подать. (6) Масиниссовы послы, когда выслушали рассказ о чужеземце-тирийце, прежде всего постарались внушить сенаторам опасение, как бы не пришлось Риму воевать сразу и с Антиохом, и с Карфагеном. (7) Особенно подозрительно было то, что, схватив Аристона и решив отправить его в Рим, сенат Карфагена не озаботился взять под стражу ни его самого, ни его корабль. (8) А как пошла речь о земельных владениях, то между послами Масиниссы и карфагенянами возникла распря. (9) Карфагеняне уверяли, что границы у них все по праву; Публий Сципион, говорили они, после своей победы установил границы карфагенских владений, (10) и та земля, о которой идет спор, в тех границах и была[130]; Масинисса и сам их признал, когда гнался он за неким Афтиром, бежавшим из царства Масиниссы и бродившим с отрядом своих нумидийцев вокруг Кирены, сам же и просил карфагенян разрешить ему пройти по той земле – считал, значит, без всякого спору, что принадлежит она Карфагену. (11) Нумидийцы же доказывали: неправда, будто Сципион провел так границы, а если уж судить по праву да по справедливости, то во всей Африке не сыскать и одного поля, что было бы собственной карфагенской землей. (12) Они ведь пришли издалека и выпросили кусок земли, только чтобы построить город[131]; определяли же размер участка так: разрезали шкуру одного быка на ремни и сколько теми ремнями можно было окружить[132], столько им земли и дали. И все, кроме Бурсы[133], первого их поселения, взято не по праву, а силою. (13) Что ж до земли, о которой спор, не могут карфагеняне доказать, ни что принадлежала она им всегда – т.е. с тех пор, как захватили они ее во владение, – ни даже сколько-нибудь долгое время. По обстоятельствам отходила эта земля то к ним, то к царю нумидийцев, и овладевал ею всякий раз тот, кто мог осилить другого оружием. (14) Пусть же сенаторы дозволят остаться этой земле, какой была она прежде, – до того, как карфагеняне стали врагами римлян, а царь нумидийцев их союзником и другом, и да согласятся римляне, чтобы владел ею тот, кто может ее удержать. (15) Сенат счел нужным ответить и тем и другим, что отправит в Африку послов, дабы рассудили карфагенский народ с нумидийским царем на месте и в их присутствии. (16) Посланы были Публий Сципион Африканский и Гай Корнелий Цетег и еще Марк Минуций Руф, а они, рассмотрев дело и выслушав спорящих, не сочли правыми или виноватыми ни тех, ни других и оставили все как было. (17) Решили они так сами или был им наказ, неведомо; а ведомо то, что римлянам в ту пору на руку была распря между карфагенянами и нумидийцами. (18) Коли не так, Сципион и сам бы, своею волею мог положить ей конец, ибо и дело знал, и много почтения заслужил, и заслуги имел перед одной и другой стороной.

КНИГА XXXV

1. (1) В начале того года, когда произошли все эти события, Секст Дигитий, претор в Ближней Испании, вел скорее многочисленные, чем достойные быть упомянутыми битвы с теми племенами, что во множестве восстали после отбытия Марка Катона[1]. (2) Сражения эти были по большей части столь неуспешны, что своему преемнику претор передал едва ли половину из тех воинов, что получил сам. (3) Все испанцы, несомненно, воспряли бы духом, не одержи другой претор, Публий Корнелий Сципион, сын Гнея, многих побед за Ибером. Это так напугало испанцев, что ему сдалось не менее пятидесяти городов. (4) Вот чего добился Сципион, будучи претором. Он же, уже пропретором[2], напал на лузитанцев, (5) когда те, опустошив дальнюю провинцию, с огромной добычей возвращались домой. Он перехватил их на дороге: сражение шло с третьего до восьмого часа дня, а исход битвы еще оставался неясен; числом воинов Сципион уступал врагам, зато превосходил их во всем прочем: (6) его армия сомкнутым строем напала на длинную, обремененную стадом скота колонну, и его свежие бойцы противостояли воинам, измотанным дальней дорогой. (7) Ведь враги тронулись в путь в третью стражу, а к этому ночному переходу добавились еще три дневных часа, и после этих трудов без всякой передышки пришлось им сражаться. (8) В начале сражения у лузитанцев сохранялась еще какая-то сила тела и духа – сперва они смяли римлян. Но затем бой мало-помалу выровнялся. В этот решающий миг пропретор дал обет устроить в честь Юпитера игры[3], если разобьет и уничтожит врага. (9) Наконец римляне перешли в решительное наступление, и лузитанцы дрогнули, а потом и просто показали спину. (10) Преследуя беглецов, победители перебили до двенадцати тысяч человек, а пятьсот сорок, почти что одних только конников, взяли в плен. Было захвачено сто тридцать четыре знамени. Римское войско недосчиталось семидесяти трех человек. (11) Битва произошла близ города Илипы[4]; туда и отвел Публий Корнелий победоносное войско, нагруженное добычей. Вся она была разложена перед городом, (12) чтобы каждый хозяин мог опознать свое имущество. Невостребованное отдали квестору для продажи, а вырученные деньги были распределены между воинами.

2. (1) Вот что происходило в Испании, пока претор Гай Фламиний[5] еще и не выступил из Рима. (2) Но благодаря стараниям его собственным и его друзей повсюду больше говорили о неудачах, чем о победах. (3) Ссылаясь на то, что в провинции возгорелась большая война, а находятся там только жалкие остатки армии Секста Дигития, да и те, мол, в панике помышляют только о бегстве, Фламиний требовал себе один из городских легионов[6], (4) с тем чтобы, добавив к нему воинов, набранных им самим на основании сенатского постановления, выбрать из общего их числа шесть тысяч двести пехотинцев и триста всадников: (5) с этим-де легионом он и будет вести войну, коль скоро на войско Секста Дигития надежды мало. (6) Старейшие сенаторы возражали, что негоже сенату принимать постановления, основываясь на слухах, безосновательно распускаемых частными лицами в угоду лицам должностным, – полагаться следует только на то, что пишут из провинции преторы или возвещают легаты, (7) а если в Испании неспокойно, то пусть претор проводит спешный набор вне пределов Италии. Сенат решил, что набирать этих солдат надо в самой Испании. (8) Валерий Антиат пишет, что и в Сицилию приплывал Гай Фламиний ради набора воинов; оттуда-де он направился было в Испанию, но бурей был унесен к Африке, где привел к присяге солдат, отбившихся в свое время от войск Публия Африканского, (9) а к этим наборам, произведенным в двух провинциях, добавил и третий, в Испании[7].

3. (1) А в Италии столь же быстро разгоралась война с лигурийцами. Пиза была осаждена сорокатысячным войском, в которое что ни день вливались новые толпы, привлеченные слухами о войне и надеждой на добычу. (2) Консул Минуций прибыл в Арреций в тот день, который назначил воинам для сбора[8]. Оттуда он, выстроив войско четырехугольником, тронулся к Пизе, и, поскольку неприятель разбил лагерь за рекой, не далее чем в миле от города, консул вошел прямо в город, несомненно спасши его своим прибытием. (3) На другой день он и сам переправился через реку и поставил свой лагерь примерно в полумиле от противника. Обосновавшись там, он мелкими стычками оберегал земли союзников от набегов. (4) Однако на сражение он не отваживался: армия его была набрана заново, из людей разного происхождения, и воины еще не освоились друг с другом. (5) Кичась своим численным превосходством, лигурийцы не раз выстраивались для решающей битвы и, располагая избытком воинов, рассылали повсюду отряды грабить окраины. (6) Собрав очень много скота и добычи, они приготовили охрану, чтобы сопровождать это все к своим городам и селам.

4. (1) Пока лигурийская война сосредоточилась вокруг Пизы, другой консул, Луций Корнелий Мерула, провел свое войско по дальним окраинам лигурийской области в землю бойев, где война велась совсем по-другому: (2) тут консул выстраивал войско к сражению, а враги уклонялись от боя. Не встречая сопротивления, римляне разбредались для грабежа; бойи позволяли безнаказанно грабить свое имущество, предпочитая не ввязываться из-за него в сражение. (3) Достаточно опустошив все огнем и мечом, консул покинул вражескую землю и двинулся к Мутине[9]. Войско шло беспечно, словно в замиренной стране. (4) Увидев, что неприятель уходит из их пределов, бойи украдкой тронулись следом, подыскивая место для засады. Ночью они обошли римский лагерь и заняли теснину, по которой должно было проходить римское войско. (5) Но им не удалось скрыть своих приготовлений, и консул, имевший обыкновение сниматься с лагеря еще затемно, на этот раз дождался рассвета, чтобы избежать ночного переполоха при внезапном сражении. Двинувшись в путь поутру, он тем не менее отправил на разведку конный отряд. (6) Получив сведения о численности и расположении неприятеля, Корнелий велел солдатам сложить вместе всю их поклажу, а триариям[10] приказал возвести вокруг вал. Остальное войско он выстроил в боевой порядок и двинулся на врага. (7) Так же поступили и галлы, убедившись, что их хитрость раскрыта и что предстоит биться в открытом и честном сражении, где победа будет на стороне истинной доблести.

5. (1) Битва началась около второго часа. В первых рядах сражались союзники – левое крыло и отборный отряд[11] – под командой двух легатов из бывших консулов: Марка Марцелла и Тиберия Семпрония[12], консула минувшего года. (2) А нынешний консул находился то у передовых знамен, то при легионах, стоявших в запасе, – он следил, чтобы они в жажде боя не рванулись вперед прежде, чем подадут знак. (3) По его приказу военные трибуны Квинт и Публий Минуции вывели конницу этих легионов из ее обычного места в строю на открытое место, откуда она по знаку консула должна была ринуться на врага. (4) Когда он отдавал эти распоряжения, гонец от Тита Семпрония Лонга принес весть о том, что союзники из отборного отряда не выдержали натиска галлов, большинство их перебито, (5) а уцелевшие растеряли боевой пыл, одни от усталости, другие от страха. Пусть-де консул, если сочтет это нужным, отправит на выручку один из двух легионов, пока не случилось позора. (6) Был послан второй легион, а остатки отборного отряда отведены. С приходом свежих сил битва возобновилась. Легион наступал, тесно сомкнув ряды: левое крыло было из боя выведено, а правое выдвинуто вперед. (7) Нещадно палящее солнце томило галлов, чьи тела совсем не переносят жары, но в плотном строю, опираясь друг на друга или на свои щиты, они еще сдерживали натиск римлян. (8) Заметив это, консул приказал Гаю Ливию Салинатору, командовавшему союзнической конницей[13], ударить по ним, разгорячивши коней, а легионной коннице – стоять наготове. (9) Конники, налетев, сперва потеснили и смяли, а потом и рассеяли ряды галлов, но до бегства дело не дошло – (10) воспрепятствовали вожди, которые древками били испугавшихся в спины, понуждая вернуться в строй, этого, однако, не допускали конники, уже разъезжавшие среди них. (11) Консул заклинал воинов приложить последнее усилие – победа уже почти в их руках: пусть они наступают, пока враг в смятении и трепете. Если же они позволят им восстановить ряды, то битву придется начинать заново и исход ее будет неясен. (12) Знаменосцам он приказал нести знамена вперед, и вот всеобщим усилием противник был наконец отброшен. Когда враги обратили тылы и повсюду началось повальное бегство, вдогонку была пущена легионная конница. (13) В тот день было перебито четырнадцать тысяч бойев, живыми взяты тысяча девятьсот два человека, из них конников семьсот двадцать один с тремя их предводителями, боевых знамен – двести двенадцать; повозок – шестьдесят три. (14) Не без крови далась римлянам эта победа: пало свыше пяти тысяч солдат – римлян и союзников, двадцать три центуриона, четыре префекта союзников и военные трибуны второго легиона Марк Генуций, Квинт и Марк Марции.

6. (1) Письма от обоих консулов прибыли почти одновременно. Луций Корнелий сообщал о сражении с бойями под Мутиной, а Квинт Минуций писал из-под Пизы, что (2) хотя проведение выборов и входит в его обязанности, однако положение в Лигурии столь неустойчиво, что его уход погубил бы союзников и повредил государству. (3) Так что, если отцы-сенаторы сочтут это нужным, пусть пошлют к его сотоварищу, чья война уже, можно сказать, окончена, и повелят ему вернуться в Рим к выборам. (4) Если же тот станет отказываться от дела, которое по жребию досталось другому, то он, Минуций, выполнит любое распоряжение сената. И все-таки пусть еще и еще раз подумают, не предпочтительнее ли для государства прибегнуть к междуцарствию[14], чем допустить, чтобы консул оставил провинцию в таком положении. (5) Сенат поручил Гаю Скрибонию отправить двух посланцев из сенаторского сословия к консулу Луцию Корнелию, (6) с тем чтобы доставить ему письмо его сотоварища к сенату и сообщить, что если Корнелий не намерен явиться в Рим и провести выборы должностных лиц, то сенат готов скорей согласиться на междуцарствие, чем отзывать Квинта Минуция в разгар войны. (7) Посланцы принесли ответ, что консул собирается приехать для избрания должностных лиц.

(8) В сенате был спор по поводу письма Луция Корнелия, сообщавшего об удачном сражении с бойями, (9) так как легат Марк Клавдий[15] частным порядком написал очень многим сенаторам, что за хороший исход дела надо благодарить счастье народа римского и доблесть воинов, а вот консулу обязаны римляне большими потерями и тем, что неприятельское войско, (10) которое вполне можно было уничтожить, сумело уйти. Потери, писал он, были чересчур велики оттого, что оставленные в запасе с запозданием явились на смену уже обессиленным; а враги ушли прямо из рук потому, что легионной коннице слишком поздно подали знак и не разрешили преследовать пустившихся в бегство.

7. (1) Было решено не принимать по этому делу опрометчивых решений, а отложить обсуждение, пока сенат не соберется в более полном составе. (2) Да и другая забота была насущнее: граждане изнемогали от ростовщичества. Хотя один за другим принимались законы, ограничивавшие ссудный процент[16] и тем обуздывавшие алчность, беззаконие нашло для себя лазейку, долговые обязательства переписывались так, чтобы кредиторами значились в них союзники, на которых эти законы не распространялись[17]: таким образом, свободно устанавливаемый процент разорял должников. (3) Ища способа сдержать ростовщичество, назначили день (это был день приближавшегося праздника Фералий[18]), после которого союзники, что захотят ссужать римских граждан деньгами, должны будут заявлять об этом, а суд о взыскании денег, данных взаймы после этого срока, будет вестись по тем законам, по каким пожелает должник. (4) После того как эти заявления обнаружили множество долговых сделок, заключенных мошеннически, народный трибун Марк Семпроний с одобренья сената представил собранию народа свое предложение, (5) и собрание постановило[19], что отныне союзники и латины будут подчинены тем же законам о долговых обязательствах, что и римские граждане[20]. Вот что произошло в Италии – дома и на войне.

(6) Испанская война оказалась не такой уж и страшной, а слухи о ней – преувеличенными. (7) Гай Фламиний захватил в Ближней Испании оретанский город Инлукию[21], а затем отвел войско на зимние квартиры. В течение зимы произошло несколько сражений, не стоящих даже упоминания, – скорее с разбойниками, чем с неприятелем. И все-таки шли они с переменным успехом, и в них гибли воины. (8) Больших успехов добился Марк Фульвий[22]; под городом Толетом он вступил в открытый бой с вакцеями, веттонами и кельтиберами[23]. Войско этих племен он разгромил и обратил в бегство, а царя Гилерна взял в плен.

8. (1) Так шли дела в Испании, а между тем уже приближался день выборов. И консул Луций Корнелий, оставив при войске легата Марка Клавдия, прибыл в Рим. (2) В сенате он обстоятельно рассказал о своих действиях и о положении в своей провинции. (3) Он попенял отцам-сенаторам за то, что бессмертным богам не были оказаны почести, а ведь война, и немалая, была счастливо завершена одной-единственной битвой. Затем консул потребовал, чтобы принято было решение о молебствии и триумфе. (4) Однако, прежде чем было внесено о том предложение, Квинт Метелл, бывший консул и бывший диктатор[24], заявил, что одновременно с письмом консула к сенату большинство сенаторов получило также письмо и от Марка Клавдия Марцелла, и письма друг другу противоречат. (5) Тем самым обсуждение всего дела откладывается, как требующее присутствия авторов обоих писем. Ведь и он, Метелл, ожидал, что консул, осведомленный о каком-то ему враждебном письме своего легата, собравшись в Рим, возьмет и его с собою. (6) Тем более что даже уместнее было бы передать войско Титу Семпронию, который облечен властью, а не легату[25]. (7) Ну а теперь дело выглядит так, будто здесь умышленно отстранен от участия в разбирательстве тот, кто мог бы и сам повторить им написанное и обосновать сказанное перед всеми, а скажи он что-то облыжно, мог бы и быть оспорен, – так в конце концов правда и выяснилась бы до конца. (8) Итак, заключил Метелл, он считает, что покуда не следует выполнять ни одного из требований консула.

(9) Но Корнелий продолжал так же упорно настаивать, что следует принять решение о молебствии и позволить ему вступить в Город с триумфом. Однако тут народные трибуны Марк и Гай Титинии заявили, что буде сенат и примет об этом деле решение, они воспользуются своим правом вмешательства.

9. (1) Цензорами были избранные в минувшем году Секст Элий Пет и Гай Корнелий Цетег[26]. (2) Корнелий принес очистительную жертву[27]; граждан при переписи оказалось сто сорок три тысячи семьсот четыре[28]. В тот год было половодье, и Тибр затопил низкие места в Городе. (3) Около Флументанских ворот некоторые строения обрушились. В Целимонтанские ворота[29] ударила молния, как и в стену по обе их стороны. (4) В Ариции, Ланувии и на Авентине прошли каменные дожди. Из Капуи сообщали, что огромный рой ос прилетел на форум и сел в храме Марса; осы были с тщанием собраны и преданы огню. (5) Децемвирам по случаю этих знамений велено было обратиться к Книгам. Объявили девятидневные жертвоприношения и молебствия, Город был очищен подобающими обрядами. (6) В те же дни, по прошествии двух лет после обетования, Марк Порций Катон посвятил храмик Деве Победе около храма Победы[30].

(7) В тот год триумвиры Авл Манлий Вольсон, Луций Апустий Фуллон и Квинт Элий Туберон, который и внес о том предложение, вывели латинскую колонию во Френтинскую крепость[31]. (8) Туда явились три тысячи пехотинцев и триста конников – для столь обширных земель число это было скромным. (9) Дать смогли бы по тридцать югеров на пехотинца и по шестьдесят на конника. Но по почину Апустия третья часть земли была исключена из раздела с тем, чтобы впоследствии туда можно было приписать новых колонистов, которые изъявили бы такое желание. В итоге пехотинцы получили по двадцать, а конники по сорок югеров.

10. (1) Год [193 г.] уже заканчивался. Как никогда ранее разгорелись страсти при консульских выборах. (2) Среди соискателей должности были многие могущественные люди – патриции и плебеи[32]: Публий Корнелий Сципион, сын Гнея, недавно оставивший после больших побед провинцию Испанию[33]; Луций Квинкций Фламинин, что начальствовал над флотом в Греции; Гней Манлий Вольсон – (3) это патриции, а плебеи – Гай Лелий, Гней Домиций, Гай Ливий Салинатор, Маний Ацилий[34]. (4) Но все взоры были устремлены на Квинкция и Корнелия: оба патриция притязали на одно и то же место, за каждого говорила его недавняя воинская слава, (5) и наконец, главное: соперничество разжигалось братьями соискателей – двумя знаменитейшими полководцами своего времени[35]. Публий Сципион стяжал большую славу – но ей сопутствовала и большая зависть. Слава Квинкция была более свежей – ведь он справлял триумф в том же году[36]. (6) К тому же Сципион уже десятый год был постоянно у всех на глазах, а пресыщаясь великим человеком, люди уже не так чтят его. После победы над Ганнибалом Сципион был еще раз консулом, а также цензором[37]. (7) У Квинкция же все почести были новыми и совсем недавними, что располагало к нему народ: после своего триумфа он еще ничего не просил у народа и ничего еще не получал. (8) Квинкций говорил, что просит за родного, а не двоюродного брата, за легата и помощника в войне: ведь сам он командовал на суше, а брат его – на море. (9) Своими доводами он добился того, что его кандидат получил предпочтение. Его сопернику не помогли ни хлопоты брата, Сципиона Африканского, ни усилия всего рода Корнелиев, ни то, что выборы проводил консул Корнелий, ни даже предваряющее суждение сената[38], который некогда объявил нынешнего соискателя лучшим из граждан, достойным принять Идейскую Матерь, прибывшую в Город из Пессинунта[39]. (10) Консулами были избраны Луций Квинкций и Гней Домиций Агенобарб: настолько же бессилен оказался Сципион Африканский и при избрании консула-плебея, хоть и поддерживал Гая Лелия. (11) На другой день были избраны преторы: Луций Скрибоний Либон, Марк Фульвий Центумал, Авл Атилий Серран, Марк Бебий Тамфил, Луций Валерий Таппон и Квинт Салоний Сарра. В том году примечательным было эдильство Марка Эмилия Лепида и Луция Эмилия Павла. (12) Они осудили многих скотопромышленников[40] и на взысканные с них деньги поставили вызолоченные щиты на кровле храма Юпитера. Построили они и два портика: один за воротами Трех Близнецов, присоединив к нему склады на Тибре, а другой – от Фонтинальских ворот к алтарю Марса, так, чтобы через него ходили на Марсово поле.

11. (1) В Лигурии долго не происходило ничего достопамятного, но к концу года [193 г.] положение дел дважды оказывалось очень опасным. (2) Первый раз, когда консульский лагерь был осажден и едва удалось отразить приступ, а второй – в скором времени, когда колонна римлян двигалась по узкому ущелью, а у выхода из него засело лигурийское войско. (3) Найдя проход перекрытым, консул решил возвращаться, но и с другой стороны выход из ущелья был занят неприятелем. Кавдинское поражение не только что приходило на память, но, можно сказать, представало перед мысленным взором[41]. (4) В консульском войске был вспомогательный отряд нумидийских конников – около восьмисот человек; их начальник обещал консулу, что его люди прорвутся с любой из двух сторон, пусть только он скажет, где больше деревень: (5) тогда он нападет на них и прежде всего запалит дома, чтобы лигурийцы в страхе покинули занятое ими ущелье и кинулись на защиту своих семей. (6) Консул похвалил его и обещал наградить. Нумидийцы вскочили на лошадей и стали объезжать вражеские караулы, никого не трогая. (7) На первый взгляд нет зрелища более жалкого: и кони, и всадники низкорослы и тощи, притом всадники не подпоясаны и безоружны (при каждом лишь дротик), (8) кони не взнузданы, и сам их бег безобразен – вытянутая вперед голова на негнущейся шее. Чтобы выглядеть еще более жалкими, всадники нарочно сваливались с коней, устраивая шутовское представление. (9) И вот уже почти все караульные, которые сперва были напряжены и готовились отразить нападение, расселись безоружные, глядя на это зрелище. (10) Нумидийцы то подскакивали поближе, то отскакивали, но мало-помалу приблизились к ущелью, делая вид, будто не справляются с управлением и лошади несут их помимо воли. Но вдруг, пришпорив коней, они промчались прямо через караулы врагов и (11), вырвавшись на более открытое место, стали поджигать подряд все дома вдоль дороги. Потом они подожгли ближайшую деревню, истребляя все огнем и мечом. (12) Лигурийцы сначала заметили дым, затем услышали крики заметавшихся в страхе людей, и, наконец, вид бегущих стариков и детей привел вражеский лагерь в смятение. (13) И тут лигурийцы без рассуждений, без приказаний устремились каждый на защиту своего имущества. В мгновение ока лагерь их опустел, и вызволенный из осады консул мог продолжать свой путь.

12. (1) Но ни бойи, ни испанцы, с которыми шла война в этот год [193 г.], не были столь враждебны римлянам, как племя этолийцев[42]. (2) После вывода войск из Греции они сначала надеялись, что оставшейся без господина Европой[43] овладеет Антиох, да и Филипп с Набисом не останутся безучастны. (3) Но убедившись, что нигде ничего такого не происходит, они решили возбудить беспокойство и смуту, чтобы от промедления замыслы их не погибли, и созвали собрание в Навпакте[44]. (4) Там их претор Фоант жаловался на несправедливость римлян и злосчастное положение Этолии: из всех племен и общин Греции этолийцы-де, как никто другой, обойдены наградой за ту победу, которую сами и добыли. (5) Он требовал отправить послов к царям, чтобы разузнать их настроения и подвигнуть – каждого особым подходом – на войну с римлянами. (6) Дамокрит послан был к Набису, Никандр[45] – к Филиппу, брат претора Дикеарх – к Антиоху. (7) Тирану Лакедемона Дамокрит говорил, что с потерей приморских городов[46] тирания того ослабела: ведь оттуда он получал воинов, корабли, моряков. Теперь, запертый в своих стенах, вынужден он взирать на то, как ахейцы хозяйничают в Пелопоннесе. (8) Никогда не представится ему случай вернуть свои владения, если он упустит нынешний шанс. Никакого римского войска в Греции сейчас нет, а захват Гития или других приморских лаконских городов римляне не сочтут достаточным поводом, чтобы вернуть в Грецию свои легионы. (9) Все это говорилось для того, чтобы распалить дух тирана, – этолийцы рассчитывали, что, когда Антиох переправится в Грецию, Набис, сознавая, что его дружба с римлянами все равно разрушена нападением на их союзников, вынужден будет соединиться с царем. (10) Подобными же речами Никандр подстрекал Филиппа – здесь возможностей для красноречия было еще больше: ведь с большей высоты низвергнут был царь, чем тиран, и больше у него было отнято. (11) В ход шли и древняя слава царей македонских, и победоносные походы этого племени по всему миру. Да и предлагаемый замысел, дескать, безопасен от начала до конца: (12) ведь он, Никандр, советует Филиппу не торопиться, как раньше, не начинать войну, прежде чем Антиох переправится в Грецию с войском, (13) а Филипп и без него выдерживал войну и с римлянами, и с этолийцами, – насколько же больше сил для противостояния римлянам будет у него теперь, с присоединением Антиоха, при поддержке союзников-этолийцев, которые в прошлый раз были ему врагами поопаснее римлян! (14) Посол добавил несколько слов и о военачальнике Ганнибале, прирожденном враге римлян, перебившем их полководцев и воинов больше, чем осталось в живых. Вот что говорил Филиппу Никандр.

(15) Иначе вел разговор Дикеарх с Антиохом: прежде всего он заявил, что лишь добыча от Филиппа досталась римлянам – победа же над ним добыта этолийцами. Не кто иной, как он, пустил римлян в Грецию, дал им силу для победы. (16) Потом Дикеарх перечислил, сколько они для войны предоставят Антиоху пехоты и конницы, какие места для стоянок его сухопутного войска, какие гавани для его флота. (17) Затем посол принялся беззастенчиво лгать про Филиппа и Набиса: они, мол, оба готовы восстать и ухватятся за любую возможность вернуть утраченное. (18) Так этолийцы по всему миру разжигали войну против римлян.

13. (1) И тем не менее на царей эти уговоры либо совсем не подействовали, либо подействовали с запозданием, а вот Набис тотчас же разослал по всем приморским селениям своих людей, чтобы сеять там смуту. Одних из старейшин он приманил на свою сторону дарами, тех, кто упорствовал в верности римлянам, он убил. (2) Тит Квинкций вверил всю прибрежную Лаконику попечению ахейцев. (3) Они сразу отрядили к тирану послов – напомнить о союзе с римлянами и предостеречь от нарушений мира, которого сам он так домогался. В Гитий, уже осажденный тираном, они послали подмогу, а в Рим – вестников, дабы сообщить о случившемся.

(4) Этой зимой в финикийском городе Рафии царь Антиох выдал свою дочь замуж за Птолемея, царя Египта[47]. Затем он вернулся в Антиохию, пошел Киликией, перевалил через Таврские горы и уже на исходе зимы прибыл в Эфес. (5) Своего сына Антиоха царь отправил в Сирию стеречь окраины государства, чтобы никто не напал с тыла, воспользовавшись его отсутствием, а сам с наступлением весны двинул все свои сухопутные силы против писидийцев, живущих вокруг Силы. (6) Тем временем римские послы Публий Сульпиций и Публий Виллий, которые, как сказано выше[48], были отправлены к Антиоху, получили распоряжение посетить Эвмена и прибыли в Элею, а оттуда в Пергам, где стоял его царский дворец[49]. (7) Эвмен жаждал войны с Антиохом, считая, что в случае мира опасно будет иметь соседом царя, настолько более сильного, чем он сам. Если же начнется война, Антиох окажется так же бессилен против римлян, как прежде Филипп: (8) они его или совсем уничтожат, или, если побежденному будет дарован мир, многое из отнятого у Антиоха перейдет к Эвмену, который в дальнейшем сможет легко защищаться от него и без всякой помощи римлян. (9) Даже если случится какая-нибудь беда, лучше уж претерпеть любую судьбу вместе с союзниками-римлянами, чем одному, либо склониться под власть Антиоха, либо, отвергнув ее, быть принужденным силой оружия. (10) Так, пуская в ход все свое влияние и все доводы, он подстрекал римлян к войне.

14. (1) Заболевший Сульпиций остался в Пергаме, а Виллий, узнав, что царь занят войною в Писидии, прибыл в Эфес. (2) Проведя там несколько дней, он старался почаще видеться с оказавшимся там в те же дни Ганнибалом[50], (3) чтобы выяснить его настроения и по возможности внушить, что со стороны римлян ему не грозит никакая опасность. (4) Беседы эти не привели ни к чему, но так уж вышло само собой, что из-за них – как будто римлянин только этого и добивался – царь стал меньше ценить Ганнибала и относиться к нему с большим подозрением.

(5) Клавдий, следуя греческой истории Ацилия[51], передает, что в этом посольстве был Публий Африканский и что он-то в Эфесе и беседовал с Ганнибалом. Клавдий даже приводит один из их разговоров. (6) Сципион, по его словам, спросил, кого считает Ганнибал величайшим полководцем, (7) а тот отвечал, что Александра, царя македонян, ибо тот малыми силами разбил бесчисленные войска и дошел до отдаленнейших стран, коих человек никогда не чаял увидеть. (8) Спрошенный затем, кого бы поставил он на второе место, Ганнибал назвал Пирра, (9) который первым всех научил разбивать лагерь[52], к тому же никто столь искусно, как Пирр, не использовал местность и не расставлял караулы; вдобавок он обладал таким даром располагать к себе людей, что италийские племена предпочли власть иноземного царя верховенству римского народа, столь давнему в этой стране. (10) Наконец, когда римлянин спросил, кого Ганнибал считает третьим, тот, не колеблясь, назвал себя. (11) Тут Сципион, усмехнувшись, бросил: «А что бы ты говорил, если бы победил меня?» Ганнибал будто бы сказал: «Тогда был бы я впереди Александра, впереди Пирра, впереди всех остальных полководцев». (12) Этот замысловатый, пунийски хитрый ответ и неожиданный род лести тронули Сципиона, ибо выделили его из всего сонма полководцев как несравненного[53].

15. (1) Виллий двинулся из Эфеса в Апамею[54]. Туда же прибыл и Антиох, услыхав о приезде римских послов. (2) Между ними в Апамее шли почти такие же споры, как в Риме между Квинкцием и царскими послами[55]. Но переговоры прервались, когда пришло известие о смерти царского сына Антиоха, посланного только что в Сирию, как я рассказал чуть выше. (3) Великая скорбь охватила царский дворец, велика была и тоска по умершем юноше, который успел показать себя так, что уже было ясно: проживи он дольше, в нем проявились бы черты великого и праведного царя. (4) Всем он был мил и любезен, но тем подозрительней была его смерть; толковали о том, что отец, считая такого сына опасным наследником, угрозой для своей старости, извел его ядом при посредстве неких евнухов, которых цари и держат для услужения в подобных злодействах. (5) Называли и другую причину этого тайного преступления: своему сыну Селевку царь даровал Лисимахию, а для Антиоха у него не нашлось подобного места, куда бы он мог отправить его от себя подальше в почетную ссылку. (6) Тем не менее царский дворец на несколько дней принял личину великой скорби, а римский посол, чтобы не попадаться на глаза в неподходящее время, уехал в Пергам. Царь же, оставив начатую было войну, вернулся в Эфес. (7) Там он, покуда дворец был заперт на время скорби, уединился с неким Миннионом, старейшиной царских друзей, обсуждая с ним тайные замыслы. (8) Миннион оценивал силы царя, исходя из событий в Сирии и Азии, не желая и знать о том, что делается во внешнем мире. Он был уверен, что Антиоху обеспечено превосходство не только при обсуждении дела (ибо все требования римлян несправедливы), но и в будущей войне. (9) Царь избегал переговоров с послами – он то ли чувствовал уже, что проигрывает в споре, то ли пребывал в растерянности от недавней утраты. Однако Миннион убедил его вызвать послов из Пергама, пообещавши, что сам будет говорить все, чего потребует положение дел.

16. (1) Сульпиций уже выздоровел, так что в Эфес прибыли оба посла[56]. Миннион извинился за царя, в чье отсутствие начались переговоры. (2) Тут Миннион произнес заранее приготовленную речь: «Вижу я, римляне, что освобождение греческих городов для вас только благовидный предлог и дела ваши не сходятся с вашими речами. Одно право вы устанавливаете для Антиоха, а сами пользуетесь другим. Как же так? Разве (3) жители Смирны или Лампсака более греки, чем неаполитанцы или регийцы, с которых вы взимаете дань и требуете корабли на основании договора? (4) А почему каждый год шлете вы в Сиракузы и другие греческие города Сицилии претора, облеченного властью, с розгами и топорами? Ответ у вас будет, разумеется, только один: это вы предписали такие условия им, покоренным силой оружия. (5) Но тогда принимайте и от Антиоха точно такое же объяснение по поводу жителей Смирны, Лампсака и городов Ионии или Эолиды. (6) Их, побежденных в войне его предками, обложенных данью и податью, царь возвращает теперь в прежнее состояние. Итак, я бы хотел, чтобы на все это был дан ответ, если, конечно, вы ищете справедливости, а не повода к войне»[57].

(7) Сульпиций на это ответил: «Поскольку Антиоху больше нечего было сказать в свою пользу, он, видимо, сам говорить постыдился, а такое произнести предоставил первому же попавшемуся. (8) Да что же есть сходного в положении тех городов, которые ты друг с другом сравнил? Ведь с того самого времени, как Регий, Неаполь, Тарент попали под нашу власть, мы всегда требуем от их жителей того, что положено по договору, на основании одного и того же постоянного и неизменного права, которым мы пользовались всегда и действие которого ни разу не прерывалось. (9) Возьмешься ли ты утверждать, что, как поименованные здесь города, которые никогда ни сами, ни при чьем-то посредстве не меняли ничего в договоре, (10) так и города Азии, раз попав под власть Антиоховых предков, подобным же образом, постоянно и неизменно, оставались всегда владением вашего царства? Разве не побывали некоторые из них под властью Филиппа или Птолемея, а другие разве не пользовались в течение многих лет свободой, которую никто не оспаривал? (11) Что же, существует ли право требовать их возвращения в рабство столько поколений спустя? И только потому, что когда-то они подчинились, вынужденные неблагоприятными обстоятельствами? (12) Но ведь это все равно что признать, будто Греция не освобождена нами от Филиппа и потомки его могут снова требовать для себя и Коринф, и Халкиду, и Деметриаду, и все фессалийское племя![58] (13) Впрочем, к чему говорить от имени городов – не лучше ли и для нас, и для царя узнать их собственное мнение?»

17. (1) Тут он велел призвать посольства от городов, которые уже загодя были приготовлены и научены Эвменом, полагавшим, что сколько бы ни убыло сил у Антиоха, настолько же усилится его, Эвменово, царство. (2) Допущенные в большом числе, они принялись излагать то свои жалобы, то притязания и, мешая справедливое с несправедливым, превратили обсуждение в препирательство. В конце концов, ничего не уступив и ничего не добившись, римские послы возвратились в Город в той же полной неопределенности, в какой приходили на переговоры.

(3) Отослав их, царь держал совет о войне против римлян. Там все высказывались один воинственнее другого, (4) ибо чем кто враждебнее говорил о римлянах, тем большую он рассчитывал снискать милость. Некоторые поносили высокомерие тех, кто предъявлял царю свои требования: они-де навязывают условия Антиоху, величайшему из царей Азии, словно какому-нибудь побежденному Набису. (5) Да и Набису, мол, была оставлена власть над родным городом и Лакедемоном – (6) что же ужасного в том, чтобы Смирна и Лампсак выполняли повеления Антиоха? (7) Другие говорили, что для столь великого царя эти города слишком незначительны, чтобы оказаться достаточным основанием для войны. Но неправое господство всегда начинается с требования о чем-нибудь малом, ведь когда персы требовали у лакедемонян воды и земли[59], никто и не думал, будто им не хватает комка земли и глотка воды! (8) И римляне делают такого же рода пробу, требуя двух городов. А когда другие города увидят, что с двух из них снято ярмо, они тут же перекинутся на сторону народа-освободителя. (9) Даже если свобода не предпочтительнее неволи, все же упование на перемены милее всякого незыблемого порядка вещей.

18. (1) На совете присутствовал акарнанец Александр. Некогда он был другом Филиппа, а недавно, оставив его, прибег под покровительство более пышного Антиохова двора. (2) Хорошо зная Грецию и будучи знаком с римлянами, он вошел в такую дружбу с царем, что присутствовал даже на тайных совещаниях. (3) Заговорил он так, словно обсуждался вопрос, где и по какому замыслу вести войну, а не о том, вести ли ее вообще. Победа, утверждал он, обеспечена, если царь переправится в Европу и выберет для войны какую-нибудь часть Греции. (4) Этолийцев, живущих в самом сердце Греции, Антиох найдет-де уже вооружившимися; будучи застрельщиками войны, они готовы ко всем ее тяготам. (5) Ну а что до обоих, так сказать, флангов Греции, то Набис со стороны Пелопоннеса начнет поднимать все и вся, стремясь вернуть себе Аргос и прибрежные города, откуда римляне его выгнали, замкнув тем самым лакедемонян в их стенах; (6) а со стороны Македонии Филипп схватится за оружие, лишь только заслышит звук боевой трубы. Уж он-то, Александр, знает дух, знает чувства этого человека. Ему известно, что в этой груди бурлит такая ярость, какая бывает у диких зверей, когда их держат в клетке или на цепи! (7) Он, Александр, помнит даже, как много раз во время войны Филипп заклинал всех богов даровать ему в помощники Антиоха, и если теперь его молитва сбудется, он возобновит войну без малейшего колебания. (8) Только не следует медлить и отступать: победа зависит от того, заняты ли заранее выгодные позиции, обеспечены ли союзники. Да и Ганнибала следует не мешкая послать в Африку, чтобы отвлечь туда римские силы[60].

19. (1) Ганнибала на совет не позвали – из-за бесед с Виллием он стал казаться царю подозрительным и после них не был взыскан ни одной почестью. Сначала Ганнибал, промолчав, снес обиду, (2) но затем решил, что лучше узнать причину внезапного отчуждения и очиститься от подозрений. Выбрав подходящий момент, он напрямик спросил, на что царь гневается, и, выслушав ответ, сказал: (3) «Когда, Антиох, я был еще малым ребенком, мой отец Гамилькар как-то во время жертвоприношения подвел меня к алтарю и заставил поклясться, что никогда не буду я другом римского народа. (4) Под знаком этой клятвы я воевал тридцать шесть лет[61], она же изгнала меня из отечества во время мира, она привела беглецом в твой царский дворец, и если ты обманешь мою надежду, я, ведомый все тою же клятвой, разузнавая, где еще есть военные силы, где есть оружие, по всему свету стану искать и найду врагов римлянам. (5) Так что если твоим приближенным любо множить перед тобою мои вины, пусть они поищут для этого другой повод. (6) Я ненавижу римлян и ненавистен им! Свидетелями правдивости моих слов да будут мой отец Гамилькар и боги. Итак, если ты размышляешь о войне с Римом, Ганнибал будет среди первых твоих друзей, но если что-то тебя вынуждает к миру, на это ищи себе другого советчика». (7) Такая речь не только тронула царя, но и примирила его с Ганнибалом. Совет закончился тем, что решили вести войну.

20. (1) А в Риме, хоть и толковали об Антиохе как о враге, но все же готовились к предстоящей войне только мысленно, а не на деле. Обоим консулам[62] провинцией назначена была Италия, (2) с тем чтобы они уговорились между собой или бросили жребий, кто из них будет проводить выборы в этом году [192 г.]. (3) Консул, который будет свободен от этой обязанности, должен был быть готов при необходимости вести легионы за пределы Италии. (4) Ему дозволялось набрать два новых легиона, а из латинских союзников – двадцать тысяч пехоты и восемьсот всадников. (5) Другому консулу предоставлялись два легиона, которыми раньше располагал консул минувшего года Луций Корнелий, с ними пятнадцать тысяч пеших и пятьсот конных латинских союзников из того же самого войска. (6) Квинту Минуцию была продлена власть и оставлено войско, которое было у него в Лигурии. Для пополнения ему разрешалось набрать четыре тысячи пехотинцев и сто пятьдесят конников из римлян, а от союзников потребовать пять тысяч пехоты и двести пятьдесят конников. (7) Гнею Домицию досталось командование вне Италии, где укажет сенат, а Луцию Квинкцию – Галлия и проведение выборов. (8) Затем жеребьевкой разделили полномочия преторы: Марк Фульвий Центумал стал городским претором, Луций Скрибоний Либон – претором по делам чужеземцев, Луцию Валерию Таппону досталась Сицилия, Квинту Салонию Сарре – Сардиния, Марку Бебию Тамфилу – Ближняя Испания, Авлу Атилию Серрану – Дальняя. (9) Но последним двум провинции были переменены, сперва сенатским решением, а затем и постановлением народа: (10) Атилию были назначены флот и Македония, Бебию – Бруттий[63]; (11) а в Испаниях была продлена власть Фламинию и Фульвию. Бебию Тамфилу в Бруттий были даны два легиона, которые в минувшем году были городскими; для него же было истребовано от союзников пятнадцать тысяч пехотинцев и пятьсот конников. (12) Атилий получил приказ изготовить тридцать квинкверем и освидетельствовать старые корабли на верфях, дабы отобрать из них годные; предписывалось ему и набрать моряков. Консулам было велено передать ему две тысячи союзников и латинов, да еще тысячу римлян-пехотинцев. (13) Говорилось, что два эти претора и два войска, сухопутное и морское, снаряжаются против Набиса, открыто напавшего на союзников римского народа[64].

(14) А в остальном все дожидались возвращения направленных к Антиоху послов, и до их прибытия сенат запретил консулу Гнею Домицию отлучаться из города[65].

21. (1) Преторам Фульвию и Скрибонию, ведавшим судебными делами в Риме, было поручено подготовить, помимо Атилиева флота, сто квинкверем. (2) Прежде чем консул и преторы отбыли к своим провинциям, состоялись молебствия во искупление знамений: (3) из Пицена сообщили, что коза в одном помете принесла шесть козлят; в Арретии родился однорукий мальчик; (4) в Амитерне прошел земляной дождь; в Формиях молния ударила в ворота и в стену; и самое устрашающее – бык консула Гнея Домиция молвил человечьим голосом: «Рим, стерегись». (5) По поводу прочих знамений и были совершены молебствия, быка же гаруспики велели заботливо беречь и кормить.

Гораздо свирепей, чем в прошлый раз, на город обрушился Тибр, снеся два моста и много зданий, особенно у Флументанских ворот. (6) На Югарий[66] с Капитолия свалилась огромная скала, задавившая многих; то ли дожди ее подточили, то ли пошатнуло землетрясение, слишком слабое, чтобы его кто-нибудь почувствовал. Повсюду затопляло поля и уносило скот, обрушивались строения.

(7) Прежде чем консул Луций Квинкций прибыл в провинцию, Квинт Минуций в Пизанской земле сразился с лигурийцами; девять тысяч врагов он перебил, а остальных смял и отогнал в их лагерь, (8) за который до ночи шел ожесточенный бой. (9) Ночью лигурийцы тайком снялись с места, и на рассвете римляне вошли в обезлюдевший лагерь. Добычи там было найдено мало, потому что все награбленное в полях враги тут же отсылали домой.

(10) Минуций, не дав лигурийцам никакой передышки, из Пизанской земли двинулся в их собственную и опустошил огнем и мечом их крепости и селения. (11) Там-то римские воины и поживились той этрусской добычей, которую отослали домой грабители.

22. (1) Примерно тогда же в Рим вернулись послы от царей[67]. (2) Ничто в их сообщениях не говорило об уже назревшей войне, разве что с лакедемонским тираном, о котором и ахейские послы сообщали, что он в нарушение договора напал на лаконское приморье. Для защиты союзников в Грецию был послан претор Атилий с флотом, (3) а обоим консулам разрешили отбыть к провинциям, коль скоро прямой угрозы со стороны Антиоха нет. Домиций пошел на бойев кратчайшим путем, со стороны Аримина, а Квинкций – через земли лигурийцев. (4) Два консульских войска с разных сторон принялись на огромном пространстве разорять вражеские земли. Сперва к консулам перебежали немногие конники с их начальниками, потом совет в полном составе[68] и наконец все те, кто обладал хоть каким-нибудь состоянием или положением, – всего до полутора тысяч человек.

(5) Удачно в том году [192 г.] шли дела и в обеих Испаниях, ибо Гай Фламиний при помощи осадных навесов захватил укрепленный и богатый город Ликарб, взяв живым знатного вождя Конрибилона, (6) а проконсул Марк Фульвий[69] дал два удачных сражения двум вражеским армиям и занял два испанских города – Весцелию и Гелону, а также много крепостей; другие подчинились ему добровольно. (7) Тогда он двинулся в земли оретанов[70] и, овладев там двумя городами, Нолибой и Кузибисом, пошел к реке Таг. (8) Был там город Толет, небольшой, но хорошо защищенный своим местоположением. Когда Фульвий его осадил, на подмогу горожанам пришло большое войско веттонов. Он успешно сразился с ними и, разбив веттонов, довел до конца осаду Толета и взял город[71].

23. (1) Впрочем, отцов-сенаторов в ту пору заботили не столько войны, которые уже шли, сколько ожидание еще не начавшейся войны с Антиохом. (2) Хотя через послов римляне обо всем беспрестанно разузнавали, тем не менее разнеслись неведомо от кого пошедшие темные слухи, в которых к правде было примешано много лжи. (3) Среди прочего говорили, что, как только Антиох прибудет в Этолию, он тотчас двинет флот против Сицилии. (4) И сенат, хотя послал уже в Грецию претора Атилия с флотом, (5) но поскольку для поддержания в союзниках должного духа требуются не только войска, но и люди, снискавшие уважение своими делами, теперь отправил послам в Грецию Тита Квинкция, Гнея Октавия, Гнея Сервилия и Публия Виллия. Марку Бебию сенатом было предписано вести легионы из Бруттия к Таренту и Брундизию, (6) чтобы оттуда переправиться в Македонию, если того потребуют обстоятельства. Претору Марку Фульвию сенат предписал послать флот в двадцать кораблей для охраны сицилийского побережья во главе с командующим, облеченным властью; (7) флот повел Луций Оппий Салинатор, который в минувшем году был плебейским эдилом. Тот же Фульвий должен был написать своему сотоварищу Луцию Валерию, (8) что есть опасность переброски из Этолии в Сицилию флота царя Антиоха, а потому сенату угодно, чтобы претор Валерий в добавление к имеющемуся у него войску спешно набрал еще до двенадцати тысяч пеших воинов и четырехсот конников – для охраны морского берега, обращенного к Греции. (9) Этот набор претор провел не только на самой Сицилии, но и на окрестных островах. Все приморские города, глядящие на Грецию, он укрепил гарнизонами.

(10) Новую пищу для слухов дал приезд Аттала, брата Эвмена, который сообщил, что царь Антиох с войском пересек Геллеспонт, а этолийцы ведут приготовления, с тем чтобы к его прибытию оказаться во всеоружии. (11) И отсутствующему Эвмену, и присутствующему Атталу была выражена благодарность; Атталу предоставили помещение и содержание, вручили дары: двух коней, два полных набора оружия и снаряжения конника, серебряных сосудов весом в сто фунтов и золотых в двадцать.

24. (1) Один за другим появлялись гонцы с известиями о приближающейся войне. Было решено, что при таких обстоятельствах важно как можно скорее избрать консулов. (2) Сенат принял постановление поручить претору Марку Фульвию немедленно письмом уведомить консула[72] о том, что сенат желает его возвращения в Рим, а провинция и войско пусть будут переданы легатам, и пусть сам консул еще с дороги письменно объявит о предстоящих консульских выборах. (3) Консул повиновался письму и, послав вперед гонца с объявлением, явился в Рим. (4) В этом году соперничество соискателей опять было очень напряженным, поскольку на одно место притязали трое патрициев: Публий Корнелий Сципион, сын Гнея, потерпевший неудачу в минувшем году, Луций Корнелий Сципион и Гней Манлий Вольсон. (5) Консульскую должность дали Публию Сципиону, дабы всем было ясно, что столь достойному мужу почесть можно отсрочить, но отказать в ней нельзя. Из плебеев ему в коллеги придали Мания Ацилия Глабриона. (6) На следующий день преторами избрали Луция Эмилия Павла, Марка Эмилия Лепида, Марка Юния Брута, Авла Корнелия Маммулу, Гая Ливия и Луция Оппия – тот и другой имели прозвание Салинатор. Оппий был тем же самым, кто повел на Сицилию флот из двадцати кораблей[73]. (7) Между тем, пока новые должностные лица жребием делили между собой провинции, Марк Бебий получил приказ переправиться со всеми войсками из Брундизия в Эпир и держать войско в окрестностях Аполлонии. (8) А городскому претору Марку Фульвию было поручено изготовить пятьдесят новых квинкверем[74].

25. (1) Так римский народ готовился встретить любые действия Антиоха. (2) А Набис уже не откладывал войну, но всеми силами осаждал Гитий. И, гневаясь на ахейцев за то, что они послали осажденным подмогу, опустошал их поля. (3) Однако ахейцы отважились на войну не раньше, чем из Рима вернулись послы с известием о воле сената. (4) По их возвращении они созвали собрание в Сикионе и отправили послов к Титу Квинкцию попросить у него совета. (5) На собрании все высказались за немедленную войну, но дело затягивалось, потому что от Тита Квинкция доставлено было письмо, в котором он предлагал дождаться претора и римского флота. (6) Некоторые из старейшин оставались при прежнем мнении, другие считали, что следует воспользоваться советом того, к кому сами за ним обратились, но большинство ожидало, пока выскажется Филопемен. (7) Он тогда был претором[75] и превосходил всех людей своего времени и рассудительностью, и влиянием. Вначале он напомнил, что у этолийцев существует справедливое установление, согласно которому претор не должен высказываться по вопросу объявления войны. Затем он предложил собравшимся в первую очередь самим заявить свои пожелания, (8) а уж он, претор, со всей добросовестностью и тщанием им последует и, насколько это зависит от человеческого разумения, приложит все силы, чтобы они не пожалели о своем выборе – будь то мир или война. (9) Эта речь сильней разожгла воинственный пыл, чем если бы Филопемен откровенно показал, как он жаждет взяться за дело. (10) Итак, при всеобщем единодушии принято было решение о войне, а претору предоставлена свобода выбирать время и способ ее ведения. (11) Не только Квинкций советовал, но и сам Филопемен считал нужным дождаться римского флота, который охранял бы Гитий со стороны моря. (12) Однако он опасался, что отлагательств дело не терпит: можно было лишиться не только Гития, но и гарнизона, посланного туда для защиты города. Поэтому он спустил на воду ахейские корабли.

26. (1) Тиран тоже собрал небольшой флот, чтобы перехватывать помощь осажденным с моря. Там было три крупных корабля, лодки и легкие суденышки, а старый флот был в соответствии с договором передан римлянам. (2) Чтобы испытать на ходу эти новые корабли и чтобы все было в полной боевой готовности, Набис каждый день выводил их в открытое море, упражнял гребцов и воинов в морских сражениях. Он связывал судьбу осады с пресечением помощи городу со стороны моря.

(3) Насколько претор ахейцев ни опытом, ни дарованием не уступал никому из знаменитых полководцев в искусстве сухопутной войны, настолько же несведущ был он в морском деле. (4) Житель Аркадии, родом из мест, далеких от моря, он мало знаком был со всем чужестранным, разве что воевал на Крите начальником вспомогательных войск. (5) Была у него старая квадрирема, захваченная лет восемьдесят тому, когда на ней из Навпакта в Коринф плыла Никея, жена Кратера[76]. (6) Так как судно это было некогда знаменито в царском флоте, прельщенный этой славой Филопемен велел привести корабль из Эгия. Хотя тот уже прогнил и прохудился от ветхости, (7) его поставили во главе флота, и на нем находился командовавший флотом Тисон из Патр. Навстречу ему двинулись от Гития лаконские суда, (8) и при первом же столкновении с новым крепким кораблем старый, и без того пропускавший по всем швам воду, тотчас же развалился. Все, кто были на борту, попали в плен. (9) С потерей предводительского корабля остальной флот обратился в бегство, сколько хватало весел. Сам Филопемен бежал на легком дозорном судне и остановился не раньше, чем прибыл в Патры. (10) Но неудача отнюдь не сломила дух этого воинственного мужа, побывавшего во многих переделках, – напротив, проиграв в морской войне, в которой он был несведущ, он тем больше надежды возлагал на то, в чем знал толк. Филопемен утверждал, что тирану недолго ликовать.

27. (1) Одушевленный успехом, Набис, уверился, (2) что опасность с моря больше ему не грозит, и захотел, правильно расположив заставы, перекрыть и сухопутные подходы к городу. Он увел треть войска от осажденного Гития и разбил лагерь у Плей. (3) Это место господствует и над Левками, и над Акриями, где, как он ожидал, должно было пройти неприятельское войско. В тамошнем лагере лишь у немногих воинов были палатки, у остального же множества воинов – хижины, сплетенные из тростника и крытые листьями, которые давали разве что тень. (4) Не показавшись еще неприятелю, Филопемен решил напасть на него врасплох, воспользовавшись уловкой, какой от него не ожидали. (5) Он собрал малые суда в незаметной бухте в аргосской земле. Там на них он погрузил легких пехотинцев с небольшими щитами, пращами, дротиками и прочим оружием. (6) Проплыв оттуда вдоль берега до ближайшего к вражескому лагерю мыса, он вышел на сушу, а ночью известными ему тропами добрался до Плей. Стража спала – ведь вокруг все казалось спокойным. Филопемен запалил хижины со всех сторон лагеря. (7) Многих пламя пожрало раньше, чем они почуяли приближение врага. Но даже и заметившие не смогли ничего поделать. (8) Все было истреблено огнем и мечом: лишь немногие спаслись и бежали в главный лагерь под Гитием. (9) Так разгромив врагов, Филопемен первым делом отправился в Лаконскую землю грабить Триполис, наиболее близкий к мегалополитанским пределам. (10) Угнав оттуда великое множество скота и людей, он отступил раньше, чем тиран смог послать от Гития отряд для защиты полей. (11) Затем Филопемен перевел войско в Тегею и, созвав там собрание ахейцев и союзников[77], на котором присутствовали также вожди эпирцев и акарнанцев, объявил о своем решении идти на Лакедемон. (12) Его воины, сказал он, достаточно оправились после позорного поражения на море, а враги, напротив, растеряны. По его мнению, только так можно отвлечь их от осады Гития. (13) Вступив во вражескую землю, он разбил лагерь у Карий. В тот же день Гитий был взят приступом, но Филопемен, не зная об этом, снялся с лагеря и двинулся к Барносфену, – это гора в десяти милях от Лакедемона. (14) Взяв Гитий, Набис с войском выступил оттуда налегке и, быстро пройдя мимо Лакедемона, занял так называемый Пирров лагерь[78]. Он не сомневался, что ахейцы попытаются захватить его. Оттуда Набис выступил навстречу противнику. (15) Войско Филопемена, прошедшее по теснине, растянулось чуть ли не на пять миль. Замыкающими шли конница и большая часть вспомогательных войск, ибо он думал, что тиран с наемниками, на которых тот больше всего полагался, нападет на него с тыла. (16) Сразу две неожиданности поразили Филопемена: во-первых, место, куда он шел, уже оказалось занятым; во-вторых, он увидел, что враг столкнулся с его передовым отрядом, да еще там, где дорога шла по пересеченной местности и двигаться вперед без легковооруженного заслона представлялось невозможным.

28. (1) Но Филопемен был особенно ловок и искушен в умении вести войско и выбирать нужное место. Именно в этом изощрил он свой ум и способности, упражняя их не только на войне, но и в мирное время. (2) Где бы ни приходилось ему путешествовать, он всякий раз, как попадался ему трудный проход в горах, тщательно и со всех сторон осматривал местность. Когда шел он один, то рассуждал сам с собой, а когда бывал со спутниками, то спрашивал у них, (3) какое решение следовало бы принять, появись в этом месте враг, напади он спереди, либо с фланга – того ли, другого ли, – либо с тыла; рассматривалась возможность встретить врага, идущего правильным строем или нестройной гурьбой, что годится только для перехода. (4) Обдумывая или расспрашивая, определял он, какое место занял бы он сам, какое понадобилось бы ему число воинов и, главное, какое вооружение, где поставил бы он обоз, где сложил бы свое снаряжение, куда отвел бы толпу невооруженных[79], (5) какую оставил бы для них охрану; идти ли и дальше тою дорогой, какой собирался, или лучше отойти тою, которой пришел; (6) какое место выбрать для лагеря, какую площадь обвести укреплениями; откуда удобней брать воду и где много корма и дров; какой дорогой всего безопасней идти на другой день по снятии лагеря и как выстроить войско для перехода. (7) Настолько он с молодых лет изощрял свой ум подобными заботами и размышлениями, что для него в этом деле не могло быть неожиданностей[80]. (8) А в тот раз он первым делом выстроил боевой порядок, затем выслал вперед вспомогательные части критян и конные отряды так называемых тарентинцев[81], имевших при себе по два коня, сам же, приказав коннице следовать за собой, занял утес над рекой, чтобы был доступ к воде. (9) Там он расположил обоз и толпу слуг, а вокруг поставил воинов и возвел лагерь, какой дозволяли условия местности; разбивать палатки на каменистом неровном склоне было трудно. (10) Неприятель стоял в полумиле. Обе стороны брали воду из одной и той же речки под охраной легковооруженных[82], и лишь ночь воспрепятствовала сражению, какое обычно случается при соседстве двух лагерей.

(11) На следующий день стало очевидно, что сражения из-за водоносов у речки не избежать. Ночью в скрытой от вражеского глаза долине Филопемен расположил столько легковооруженных воинов, сколько их там можно было спрятать.

29. (1) С рассветом легковооруженные критяне и конники-«тарентинцы» завязали бой над речкой. (2) Критянами командовал их земляк Телемнаст, конницей – мегалополитанец Ликорт[83]. У противника охрана водоносов также была поручена вспомогательным критским частям и таким же конникам-«тарентинцам». Какое-то время сражались на равных, ведь с обеих сторон бились солдаты тех же родов войск и с таким же вооружением. (3) Но битва продолжалась, и отряды тирана стали одерживать верх как благодаря численному перевесу, так и оттого, что Филопемен приказал командирам[84], оказав некоторое сопротивление, обратиться в бегство и завлечь неприятеля в засаду. Пустившись изо всех сил преследовать беглецов через котловину, многие из врагов получили ранения или погибли, прежде чем углядели затаившегося противника. (4) Легковооруженные, затаившиеся по всей ширине долины, были рассажены так, что свои легко пробежали сквозь разрывы в их боевых порядках. (5) А потом они сами, невредимые и полные сил, стройными рядами поднялись из засады и напали на врагов, потерявших строй, рассеявшихся, да еще обессиленных и израненных. (6) Победа была несомненной: воины тирана тотчас показали спину и бросились в лагерь ничуть не менее резво, чем сами преследовали беглецов. (7) В этом бегстве многие были убиты и захвачены в плен. Да и в лагере началась бы паника, не прикажи Филопемен трубить отбой: он опасался не столько врага, сколько той пересеченной местности, по которой двигаться дальше было бы опрометчиво.

(8) Видя, чем кончилась битва, и зная нрав Набиса, Филопемен догадывался, в каком тот должен быть страхе, и под видом перебежчика подослал к нему одного воина из вспомогательных частей. (9) А он и донес, будто ему доподлинно известно, что ахейцы решили на следующий день идти к реке Евроту, протекающей у самых стен Лакедемона[85]. Они-де хотят перерезать дорогу в город, дабы ни тиран, захоти он, не смог бы туда вернуться, (10) ни подвоза из города в лагерь не было, а заодно чтобы подстрекнуть нестойкие души к отпадению от тирана. (11) Перебежчик не столько убедил Набиса, сколько дал перепуганному тирану благовидный предлог к оставлению лагеря. (12) На другой день тот велел Пифагору со вспомогательными отрядами и конницей нести охрану перед валом, а сам вывел цвет войска из лагеря словно для боя и приказал не мешкая идти к городу.

30. (1) Увидев отряд, спешно уводимый по узкой дороге под гору, Филопемен бросил всю конницу и критские части на вражеский заслон, выставленный перед лагерем. (2) Заметив приближающегося неприятеля и поняв, что свои покинули их, лакедемоняне сперва попытались отойти в лагерь. (3) Но затем, когда на них двинулись развернутым строем все ахейцы, они испугались, что будут захвачены вместе с самим лагерем, и решили последовать за отрядом своих, который уже успел отойти достаточно далеко. (4) Ахейские легкие пехотинцы тотчас же ворвались в лагерь и разграбили его, остальное войско пустилось преследовать неприятеля. А дорога была такая, что пеший отряд, даже не опасающийся врага, прошел бы по ней с трудом. (5) А уж когда в тылу завязался бой, когда страшный вопль ужаса замыкающих донесся до передовых частей, то все, побросав оружие, бросились врассыпную по лесам, обступавшим дорогу. (6) В мгновение ока путь оказался завален грудой оружия, особенно копьями: они валились по большей части остриями назад и загородили проход наподобие частокола[86]. (7) Филопемен приказал вспомогательным отрядам всеми силами продолжать преследование – ведь врагам, особенно конникам, труднее было бежать. Сам он повел тяжелую пехоту более широкой дорогой к реке Евроту. (8) Разбив там под вечер лагерь, он стал дожидаться легковооруженных, оставленных для преследования неприятеля. Они прибыли в первую стражу с известием, что тиран и немногие его приближенные добрались до города, а остальные лакедемоняне, безоружные, разбрелись по всему ущелью. Филопемен велел новоприбывшим отдыхать. (9) Сам же выбрал из множества воинов тех, что прибыли в лагерь первыми и успели уже подкрепить свои силы пищей и кратким отдыхом; их, вооруженных одними только мечами, он немедленно вывел из лагеря и поставил при дорогах, идущих от двух городских ворот – одна к Фарам, другая же к Барносфену. Он был уверен, что именно этими путями будут возвращаться скрывшиеся после бегства враги. (10) И он не обманулся в своих расчетах, ибо лакедемоняне прятались по лесным тропинкам в глубине чащи, покуда еще не померк свет дня, а с наступлением вечера, завидев огни вражеского лагеря, боковыми дорожками потянулись прочь от него. (11) Миновав эти огни и полагая себя в безопасности, они спускались на большие дороги. Там-то и перехватывал их засевший неприятель: перебито и захвачено было столь много, что не больше четверти всего войска избегло такой участи. (12) Заперши тирана в городе, Филопемен затем около тридцати дней провел, разоряя поля лаконцев. Он вернулся восвояси, ослабив и почти сломив мощь тирана. (13) По славе ратных подвигов ахейцы приравнивали Филопемена к римскому командующему и даже ставили его выше в том, что касается лаконской войны[87].

31. (1) Пока ахейцы воевали с тираном, римские послы объезжали союзные города в опасении, что часть из них под воздействием этолийцев отдала свою благосклонность Антиоху. (2) Меньше всего усилий они потратили на ахейцев, которые были враждебны Набису, а потому сочтены достаточно надежными и во всем прочем. (3) Прежде всего послы прибыли в Афины, оттуда в Халкиду, оттуда в Фессалию и, обратившись с речью к многолюдному собранию фессалийцев, направились дальше в Деметриаду. Там было назначено собрание магнесийцев[88], (4) а с ними следовало говорить осторожнее, все обдумывая, ибо часть их знати, изменив римлянам, полностью перешла на сторону Антиоха и этолийцев. (5) Ведь когда разнеслась весть о том, что Филиппу возвращают его сына-заложника и прощают наложенную на него дань[89], то среди прочих безосновательных слухов возник и такой: будто римляне собираются также вернуть ему Деметриаду. (6) Эврилох, глава магнесийцев, и некоторые из его приверженцев предпочитали, чтобы все было повергнуто в смятение приходом этолийцев и Антиоха. (7) Выступать против этих смутьянов следовало так, чтобы, развеяв пустые их страхи, не лишить надежды и не оттолкнуть Филиппа, который во всех отношениях значил больше, чем магнесийцы. (8) Вот почему послы ограничились напоминанием о том, что вся Греция обязана своей свободой благодеянию римлян, а этот город в особенности: (9) ведь там не только стоял македонский гарнизон, но и был построен царский дворец, чтобы жители всегда могли созерцать своего властителя. (10) Так что толку было освобождать их, если в Филиппов дворец этолийцы приведут Антиоха и вместо старого, знакомого им царя появится новый, еще неведомый.

(11) Высшее должностное лицо магнесийцев называется магнетархом. Тогда им был Эврилох. Опираясь на эту свою власть, он заявил, что и он, и магнесийцы должны открыто сказать, что распространился слух о возвращении Деметриады Филиппу. (12) Для предотвращения этого магнесийцам надо испробовать все и на все отважиться. Увлеченный страстностью собственной речи, он по опрометчивости зашел слишком далеко, утверждая, что и теперь Деметриада лишь по видимости свободна, на самом же деле все вершится по мановению римлян. (13) При этих словах по толпе прошел разноречивый ропот: одни выражали согласие, другие негодовали, как он осмелился сказать подобное. Квинкций же воспылал таким гневом, что, простирая руки к небу, призвал богов в свидетели неблагодарности и вероломства магнесийцев. (14) Все были напуганы этим восклицанием, а один из старейшин, Зенон, пользовавшийся большим влиянием, которое заслужил как своей безукоризненно прожитой жизнью, так и неколебимой приверженностью римлянам, (15) со слезами на глазах стал упрашивать Квинкция и послов, чтобы они не вменяли в вину всему городу безумие одного человека. Пусть каждый сходит с ума лишь себе на погибель! Магнесийцы-де обязаны Титу Квинкцию и народу римскому не просто свободой, но всем тем, что свято и дорого для людей. (16) И у бессмертных богов никто не осмелился бы просить того, что дали римляне магнесийцам. Даже лишившись рассудка, они скорей станут терзать собственное тело, чем посягнут на дружбу с римлянами!

32. (1) За его речью последовали мольбы толпы. Эврилох тайно бежал из собрания к городским воротам, а оттуда прямиком к этолийцам. (2) Ведь теперь с каждым днем этолийцы все откровеннее выказывали свое отступничество. Почти в то же самое время Фоант, глава этолийцев[90] которого посылали они к Антиоху, вернулся оттуда и привез с собой царского посла Мениппа. (3) Еще раньше чем выступить перед собранием, они прожужжали всем уши рассказами о сухопутных и морских силах царя: (4) прибудет, говорили они, великое множество пехоты и конницы, а из Индии востребованы слоны. Но главное, чем они собирались потрясти душу толпы, – это золото, которого обещали привезти столько, что хватило бы купить и самих римлян. (5) Было ясно, как подействует эта речь на собрание – ведь римским послам доносили и о приезде, и о всех действиях Мениппа с Фоантом. (6) И хотя дело это было почти безнадежное, все же Квинкций нашел полезным, чтобы на собрании присутствовали какие-нибудь союзнические послы, которые напомнили бы этолийцам о договоре с римлянами, дерзнули бы возвысить свободный голос против царского посла. (7) Наиболее подходящими для этого сочли афинян вследствие значимости этого города и его давней дружбы с этолийцами[91]. Квинкций обратился к ним с просьбой отрядить послов на Всеэтолийское собрание.

(8) Первым на нем говорил Фоант, который доложил о своем посольстве. Затем слово было дано Мениппу. Он заявил: если бы Антиох смог вмешаться, пока дело Филиппа еще не было проиграно, это было бы самым лучшим для всех, кто живет в Греции и в Азии. (9) Каждый тогда владел бы своим и не подчинилось бы все власти и мановению римлян. (10) «Но и сейчас,– продолжал он,– стоит вам неуклонно довести до конца свои начинания – и Антиох с помощью богов и при поддержке союзников-этолийцев сможет вернуть Греции ее былое, пошатнувшееся ныне достоинство. (11) А оно заключается в свободе, опирающейся на свои силы, а не зависящей от чужой милости». (12) Вслед за царским посольством возможность высказаться была предоставлена афинянам. Избегая всякого упоминания о царе, они говорили этолийцам об их союзе с римлянами[92] и о заслугах Тита Квинкция перед всей Грецией, (13) советуя не разрушать достигнутого самонадеянными и чересчур скороспелыми решениями. Пылкие и дерзостные замыслы хороши лишь на первый взгляд: осуществление их мучительно, а результаты печальны. Римские послы, и среди них Тит Квинкций, находятся неподалеку. (14) Лучше, пока еще не поздно, в переговорах обсудить спорные вопросы, чем снаряжать Азию и Европу на пагубную войну!

33. (1) Охочая до новшеств толпа вся была на стороне Антиоха и стояла за то, чтобы не допускать римлян в собрание. Однако старейшие среди знати добились для них разрешения высказаться. (2) Когда афиняне сообщили Квинкцию об этом постановлении, он решил отправиться в Этолию; (3) либо ему удастся как-то поправить дело, либо все люди станут свидетелями тому, что виновники войны – этолийцы, а римляне за оружие возьмутся по праву и почти что по принуждению.

(4) Прибыв в собрание, Квинкций начал свою речь от истоков этолийско-римского союза. Он перечислил, сколько раз другая сторона нарушала условия договора. Несколько слов сказал он и о правовом положении тех городов, о которых шел спор. (5) И если этолийцы считают, что справедливость на их стороне, то не лучше ли было бы им отрядить послов в Рим, (6) чтобы решить дело либо третейским судом, либо обратившись к сенату? Но стравливая римский народ с Антиохом, а себе отводя роль ланисты[93], этолийцы накличут великое потрясение на весь род человеческий и погибель на Грецию. Но никто так скоро не почувствует на себе ужасы этой войны, как ее подстрекатели. (7) Все это римлянин будто напророчил, но все понапрасну.

За ним говорили Фоант и другие люди того же толка; выслушанные при всеобщем одобрении, они добились того, (8) что тут же безотлагательно, не дождавшись и отъезда римлян, решено было пригласить Антиоха, чтобы освободить Грецию и рассудить этолийцев с римлянами. (9) К высокомернейшему постановлению Дамокрит, этолийский претор, добавил еще и оскорбление от себя: когда Квинкций потребовал само это постановление, тот, не смущаясь достоинством столь великого мужа, (10) заявил, что должен теперь обратиться к другим, более насущным делам, а постановление и ответ Квинкций вскоре получит в Италии на берегах Тибра[94], где этолийцы поставят свой лагерь. (11) Вот какое безумие овладело тогда этолийским племенем, вот в каком исступлении пребывали его должностные лица.

34. (1) Квинкций с послами вернулись в Коринф. Затем, поскольку каждое <...> Антиоха <...> сами этолийцы ничего не предприняли и, казалось, сложа руки ждали прихода царя[95]. (2) После отбытия римлян они больше не созывали общеэтолийское собрание, но через апоклетов (так они называют особый совет, состоящий из выбранных лиц), совещались о том, как распространить по Греции смуту. (3) Всем было ясно, что в любом городе знать и лучшие люди держатся союза с римлянами и довольны существующим положением, а к переворотам стремится толпа и все те, кто недоволен состоянием своих дел. (4) Решение, принятое этолийцами, было не просто дерзким, но даже бесстыдным как по сути, так и чаяниям – захватить Деметриаду, Халкиду и Лакедемон[96]. (5) В эти города были направлены видные люди: Фоант – в Халкиду, Алексамен – в Лакедемон, Диокл – в Деметриаду. (6) Последнему содействовал изгнанник Эврилох (как и почему он бежал, рассказано выше[97]), ведь иной надежды вернуться в отечество у него не было. (7) Наущенные письмами Эврилоха, его близкие, друзья и соумышленники вывели на многолюдную сходку его жену и детей в скорбной одежде, с масличными ветвями в руках[98] – они заклинали всех вместе и каждого по отдельности не попустить безвинному и неосужденному состариться в ссылке. (8) В простых людях пробуждено было сострадание, в негодяях и недовольных – надежда на новую смуту, затеваемую этолийцами. Итак, рассуждая каждый по-своему, горожане повелели вызвать Эврилоха домой. (9) После этих приготовлений Диокл со всем конным войском (он был тогда начальником конницы), будто бы провожая домой воспользовавшегося его гостеприимством изгнанника, проделал в течение дня и ночи огромный путь и, оказавшись в шести милях от Деметриады, на рассвете ушел вперед с тремя отборными турмами[99], а остальной коннице велел двигаться следом. (10) Подойдя к городским воротам, он приказал всем спешиться и вести коней под уздцы, а строй сломать, чтобы походить скорее на свиту начальника, чем на передовой отряд войска. (11) Оставив одну турму у ворот, чтобы не оказаться отрезанным от подтягивающейся сзади конницы, Диокл за руку проводил Эврилоха домой. Они шли посреди города через форум под приветственные возгласы множества встречных. (12) Вскоре весь город наполнился конниками, которые стали занимать нужные им места. Тут разосланные по домам убийцы уничтожили главных из тех, кто держался другой стороны. Так Деметриада оказалась в руках этолийцев.

35. (1) В Лакедемоне надо было не город брать силой, но хитростью захватить тирана, (2) которого римляне уже лишили приморских городов, а ахейцы попросту заперли в стенах Лакедемона. Тот, кто взялся убить его, стяжал бы великую благодарность лакедемонян. (3) Повод отправить туда людей имелся – ведь Набис, восставший по наущению этолийцев, теперь сам докучал им просьбами о подкреплениях. (4) Алексамену была дана тысяча пехотинцев и тридцать отборных конников из молодежи. Этих последних претор Дамокрит в уже упомянутом тайном совете этолийского племени напутствовал так: (5) пусть они не думают, будто отправляются на войну с ахейцами или вообще на какое-то дело, доступное их предположениям. Чего бы от них не потребовал вдруг, сообразуясь с обстановкой, Алексамен, они должны беспрекословно выполнить все, и даже если дело покажется им неожиданным, безрассудным, дерзким, им следует все воспринять так, как если бы они точно знали, что для одного этого и посланы туда из дому.

(6) С так подготовленными людьми Алексамен явился к тирану и тотчас его обнадежил: (7) Антиох, мол, уже переправился в Европу; скоро он будет в Греции, скоро заполонит и сушу, и море оружьем своим и мужами[100]. Римлянам предстоит убедиться, что они имеют дело не с Филиппом: невозможно сосчитать, сколько тут пехоты, конницы, кораблей; а строй слонов обеспечит победу в войне одним своим видом. (8) Этолийцы готовы со всей армией явиться в Лакедемон, как только потребуется, но пока что они хотят показать все свои силы прибывающему царю. (9) Да и Набису не следует допускать, чтобы его воины коснели в безделье, сидя по домам, – пусть он выводит их за город и устраивает им смотры в полной выкладке, укрепляя этим их дух и упражняя тело; (10) ведь привычка облегчает труды, а обходительность и доброжелательство полководца способны их превратить даже в удовольствие.

После этого они часто стали выводить войско на поле перед городом, к реке Евроту. (11) Телохранители тирана всегда находились в гуще рядов, а сам он много с тремя всадниками, среди которых обычно был и Алексамен, разъезжал перед строем, осматривая его от одного фланга до другого. (12) На правом крыле стояли этолийцы: и те, что уже раньше служили у тирана во вспомогательных частях, и прибывшая с Алексаменом тысяча воинов. (13) Во время этих смотров Алексамен взял себе за привычку то находиться среди немногочисленных спутников Набиса, вместе с ним объезжавших строй, и давать по ходу дела советы, то (14) скакать на правый фланг к своим и вскоре возвращаться к тирану, словно отдав необходимые распоряжения. (15) Но в тот день, который Алексамен назначил для исполнения замысла, он немного поездил верхами с тираном, а потом ускакал к своим и так обратился к тем конникам, что с ним вместе посланы были в Лакедемон: (16) «Теперь – к делу. Тому самому, что вам приказано выполнить твердой рукой под моим водительством. (17) Мужайтесь – дух ваш и тело должны быть готовы. Смотрите, что буду делать я, и пусть ни один не останется в стороне. А кто промедлит или поступит по-своему, не по-моему, тот пусть знает – возврата домой[101] ему нет!» Ужас объял всех. Они вспомнили, с какими напутствиями их снаряжали в дорогу. (18) Тиран направлялся к ним от левого фланга. Тут Алексамен приказывает конникам опустить копья и не спускать глаз со своего предводителя. И сам он собирается с духом, пришедшим было в смятение от мыслей о предстоящем. Но тот уже рядом – Алексамен кидается на него и, пронзив коня, сбрасывает тирана на землю; (19) конники колют лежащего. Много ударов пришлось на панцирь, пока наконец они добрались до неприкрытых частей тела. Тиран испустил дух, прежде чем из середины строя к нему подоспели на выручку.

36. (1) Алексамен, пришпорив коня и ведя за собою всех этолийцев, помчался захватывать царский дворец. (2) Телохранители, на чьих глазах это все разыгралось, сперва оцепенели от страха; (3) затем, увидев, что этолийский отряд удаляется, они сбежались к брошенному телу тирана, превратившись из охранителей его жизни и отмстителей смерти в простую толпу зевак. (4) Никто бы не шевельнулся, если бы тут же была объявлена сходка, куда, отложивши оружие, явилась бы вся толпа и где была бы произнесена подходящая к случаю речь, а потом многочисленные этолийцы держались бы вместе вооруженным отрядом, не причиняя никому вреда. (5) Но, как и должно было быть, вероломные злоумышленники все сделали себе на скорейшую гибель. (6) Их предводитель, запершись в царском дворце, день и ночь потратил, обшаривая сокровищницы тирана; этолийцы принялись грабить, словно захваченный, город, освободителями которого они и хотели выглядеть. (7) Гнусное поведение и высокомерие этолийцев побудили лакедемонян собраться на сходку. Одни говорили, что нужно, изгнав врага, воспользоваться случаем и вернуть себе свободу, похищенную у них в тот самый миг, когда, казалось, она восстанавливается. Другие предлагали для вида воспользоваться кем-нибудь из царского рода, чтобы возглавить движение. (8) Лаконик[102], мальчик такого происхождения, воспитывался вместе с детьми тирана. И вот горожане сажают его на коня и, взявшись за оружие, избивают этолийцев, рыщущих по городу. (9) Потом они нападают на дворец и там приканчивают Алексамена, сопротивлявшегося с горсткой своих. Этолийцы, что собрались у Халкиойка (это медный храм Минервы[103]), были перебиты. (10) Немногие, бросив оружие, бежали – частью в Тегею, частью – в Мегалополь. Там они были захвачены властями и проданы с торгов[104].

37. (1) Прослышав об убийстве тирана, Филопемен отправился в Лакедемон. Найдя город в полнейшем смятении и ужасе, (2) он созвал знатных горожан и, произнеся речь, какую следовало бы держать Алексамену, присоединил лакедемонян к Ахейскому союзу. (3) Это удалось ему тем легче, что почти тогда же к Гитию пришел и Авл Атилий с двадцатью четырьмя квинкверемами.

(4) В эти же дни Фоант действовал вокруг Халкиды. Он снесся с Эвтимидом, знатным мужем, который изгнан был из Халкиды сторонниками союза с Римом, вошедшими в силу после прибытия Тита Квинкция и послов; (5) Фоанту помогал также и Геродор, купец из Киоса, очень богатый, а потому могущественный и в Халкиде. Приверженцы Эвтимида были готовы выдать город Фоанту, но ему отнюдь не сопутствовала та же удача, что позволила этолийцам через Эврилоха овладеть Деметриадой. (6) Эвтимид из Афин, где он предпочел поселиться, отправился сначала в Фивы, а оттуда в Салганеи, Геродор же – в Троний. (7) Неподалеку оттуда, на Малийском заливе, Фоант держал две тысячи пехотинцев, двести конников и до тридцати легких грузовых судов. Геродору было приказано на этих судах с шестьюстами пехотинцами переправиться на остров Аталанту, (8) чтобы оттуда плыть дальше к Халкиде, как только узнает, что сухопутные силы уже подходят к Авлиде[105] и Еврипу. (9) А сам Фоант, двигаясь по большей части ночью, быстро, как мог, вел остальное войско к Халкиде.

38. (1) Высшая власть в Халкиде принадлежала после изгнания Эвтимида Микитиону и Ксеноклиду. Сами ли они заподозрили неладное, или им донесли о заговоре, но только, сначала охваченные страхом, они не надеялись ни на что, кроме бегства. (2) Однако позже, когда страх унялся, стало понятно, что преданным, брошенным на произвол судеб останется и отечество, и союз с римлянами. И вот они придумали выход.

(3) В это время в Эретрии как раз справлялось ежегодное священнодействие в честь Дианы Амаринфской[106], праздновать которое сходятся как тамошние жители, так и каристийцы. (4) Туда-то и послали Микитион и Ксеноклид, умоляя эретрийцев и каристийцев как уроженцев того же острова сжалиться над их долей и вспомнить о союзе с римлянами. Да не попустят они стать Халкиде этолийской – ведь, захватив город, они овладеют и Евбеей. Суровыми господами были македоняне – еще невыносимее будут этолийцы. (5) Уважение к римлянам побудило города действовать – (6) ведь они успели уже изведать как доблесть римлян на войне, так и их справедливость и благожелательность после победы. Итак, оба города вооружили и отправили в поход весь цвет своей молодежи. (7) Халкидцы препоручили им охрану городских стен, а сами всем войском переправились через Еврип и разбили лагерь у Салганей[107]. (8) Оттуда к этолийцам отряжен был сначала гонец, а затем и послы спросить, что же халкидцы сказали или сделали такого, чтобы этолийцы, союзники их и друзья, пошли брать приступом их город. (9) Фоант, предводитель этолийцев, ответил, что не брать город идут они, но освобождать его от римлян; (10) сейчас, дескать, халкидцы закованы в цепи, пусть более блестящие, но и более тяжкие, чем в те времена, когда у них в крепости стоял македонский гарнизон. Но халкидцы возражали, говоря, что никем они не порабощены и в защите ничьей не нуждаются. (11) Так переговорив, они разошлись; послы вернулись к своим, а Фоант с этолийцами – восвояси, поскольку все надежды они возлагали на неожиданность нападения, (12) а к правильной войне и осаде города, укрепленного с суши и с моря, были совсем не готовы. (13) Эвтимид, услышав, что его соотечественники разбили лагерь у Салганей, а этолийцы уходят, и сам возвратился из Фив в Афины. (14) Геродор же несколько дней провел в напряженном ожидании на Аталанте; так и не дождавшись условленного знака, он послал дозорное судно узнать, в чем причина задержки. Убедившись, что союзники отказываются от предприятия, он отправился назад, в Троний, откуда и прибыл.

39. (1) Квинкций, тоже услыхав о случившемся, двинулся с кораблями из Коринфа и в халкидском Еврипе повстречался с царем Эвменом[108]. (2) Было решено, что пятьсот воинов Эвмена остаются в Халкиде для защиты города, а сам царь направляется в Афины. (3) Квинкций продолжал путь в Деметриаду: он рассчитывал на то, что пример освобожденной Халкиды побудит и магнесийцев к восстановлению союза с римлянами. (4) И вот, желая обеспечить какую-то поддержку своим сторонникам, он написал претору фессалийцев[109] Энному, чтобы тот вооружал молодежь, а в Деметриаду Квинкций послал вперед себя Виллия разузнать, какие там настроения. Он собирался приступить к делу только в том случае, если хоть часть горожан склоняется к соблюдению прежнего союза. (5) Виллий прибыл на квинквереме ко входу в гавань. Когда туда высыпал весь народ магнесийцев, он спросил, чего им хочется больше: чтобы он пришел к ним как друг или же как враг. (6) Магнетарх Эврилох отвечал, что Виллий прибыл к друзьям, но лучше бы он не входил в гавань, а позволил бы магнесийцам жить в согласии и свободе и не возбуждал бы толпу под видом переговоров. (7) Далее речи перешли в препирательство: римлянин бранил магнесийцев за неблагодарность, пророчил им неминуемые бедствия, а толпа роптала, обвиняя то сенат, то Квинкция. Так, ничего не добившись, Виллий вернулся к Квинкцию, который послал гонца к претору[110] – сказать, чтобы тот уводил войско домой. (8) А сам Квинкций вернулся с кораблями в Коринф.

40. (1) Греческие дела, переплетшиеся с римскими, отклонили в сторону мой рассказ, и не потому что описание их стоило бы труда само по себе, а потому что это они послужили причиной войны с Антиохом.

(2) После того как были избраны консулы на будущий год [191 г.] (ибо именно с этого места я отклонился в сторону), консулы Луций Квинкций и Гней Домиций отправились к провинциям: первый против лигурийцев, второй против бойев. (3) Бойи были замирены, и даже все их сенаторы вместе с детьми и начальники с конницей – всего до полутора тысяч человек – сдались консулу. (4) Другой консул во многих местах разорил лигурийские земли и овладел несколькими крепостями. Оттуда не только вывезена была разного рода добыча и пленники, но были также возвращены некоторые римские граждане и союзники, находившиеся во власти врага[111].

(5) В том же самом году по сенатскому решению и по постановлению народа была выведена колония в Вибону[112]. Отправилось туда три тысячи семьсот пехотинцев и триста конников. (6) Вывели ее триумвиры Квинт Невий, Марк Минуций и Марк Фурий Крассипед. Пехотинцам дали по пятнадцать югеров земли на каждого, а конникам – вдвое. До раздела земля эта принадлежала бруттийцам; бруттийцы ее отобрали у греков.

(7) Тогда же в Риме случились два очень пугающих бедствия; одно было долгим, но менее тяжким: тридцать восемь дней колебалась земля. Столько же дней, тревожных и полных страха, оставались приостановленными все дела. По этому поводу были проведены трехдневные молебствия. (8) Второе несчастье принесло уже не только пустые страхи, но настоящее несчастье для многих: это был пожар, начавшийся с Бычьего рынка, – в течение дня и ночи пылали все здания, обращенные к Тибру. Сгорели все лавки с товарами, стоившими больших денег.

41. (1) Год уже подходил к концу; со дня на день настойчивей делались слухи о войне с Антиохом и росла озабоченность сенаторов. (2) Они уже рассуждали о том, какие провинции дать должностным лицам будущего года, чтобы те могли лучше подготовиться. (3) Решили одному из консулов поручить Италию, а другому, что сенат сочтет нужным (все знали, что это война с Антиохом). (4) Тот, кому выпал бы этот жребий, должен был получить четыре тысячи пехоты и триста конников из римских граждан, а также шесть тысяч пехоты и четыреста конников из латинов-союзников. (5) Набрать их поручено было консулу Луцию Квинкцию[113], чтобы без всякой заминки новый консул мог бы тут же отправиться, куда укажет ему сенат. (6) О преторских провинциях также принято было решение: при жеребьевке первому выпадала городская претура и вместе с нею и разбор дел между гражданами и иноземцами; второму – Бруттий; третьему – флот, чтобы плыть, куда укажет сенат; четвертому – Сицилия, пятому – Сардиния, шестому – Дальняя Испания[114]. (7) Помимо этого, консулу Луцию Квинкцию поручено было набрать два новых легиона из римских граждан и еще двадцать тысяч пехоты и восемьсот всадников из союзников и латинов. Это войско предназначалось претору, который будет действовать против бруттийцев.

(8) В этот год [192 г.] на Капитолии были посвящены два храма Юпитеру: один – выстроенный по обету Луция Фурия Пурпуреона[115], тогда претора на галльской войне, другой – по его же обету, который он дал уже будучи консулом. Посвятил их дуумвир Квинт Марций Ралла.

(9) В том же году было вынесено много суровых приговоров ростовщикам[116]. Частных лиц обвиняли курульные эдилы Марк Тукций и Публий Юний Брут. (10) На деньги от пеней, взысканных с осужденных, Капитолий был украшен позолоченными квадригами, а в святилище Юпитера над кровлей выставлено двенадцать позолоченных щитов. Те же эдилы возвели портик в Дровяниках за Тройными воротами[117].

42. (1) Напряженно готовились к новой войне римляне – не отставал и Антиох. (2) Три только города задерживали его: Смирна, Александрия Троадская и Лампсак[118]. Он пока что не мог ни взять их силой, ни склонить к дружескому соглашению. Но не хотел он и оставлять их в своем тылу, переправляясь в Европу. Удерживали его также размышления о Ганнибале. (3) Сначала царь затянул дело с отправкой беспалубных судов, которые он собирался послать с Ганнибалом в Африку; (4) потом начались обсуждения: а стоит ли вообще его посылать? Особенно постарался тут этолиец Фоант, который, ввергнув в смуту всю Грецию, докладывал о том, что захвачена Деметриада. (5) И подобно тому как грекам он сочинял про царя небылицы, преувеличивая его мощь, и тем многих воодушевил, так же точно теперь пустыми речами обнадеживал он самого царя: все, мол, призывают его в своих молитвах, люди сбегутся-де на берег, чтобы высматривать приближение царского флота; (6) Фоант же осмелился отговаривать царя от уже почти что им принятого решения о Ганнибале: не стоит отделять никакой части от царского флота, (7) а уж если корабли будут отправлены, то пусть ими командует кто угодно, только не Ганнибал. (8) Он изгнанник. Он пуниец. Его судьба и нрав могут менять его замыслы тысячу раз на дню. (9) И даже сама воинская его слава, которая всех влечет к нему, как к невесте приданое, для царского полководца избыточна. Царь – вот кто должен быть на виду у всех – единственный вождь, единственный повелитель! (10) Загуби Ганнибал доверенный ему флот или войско, урон будет точно таков же, как если бы ими командовал любой другой. Но удайся ему что-нибудь, и вся слава достанется Ганнибалу – не Антиоху. (11) Если же в этой великой войне удастся одолеть римлян, то есть ли надежда, что Ганнибал согласится жить под властью царя, что подчинится одному человеку, – он, который, можно сказать, и собственному отечеству не подчинился? (12) Не для того он с молодых лет воспитывал в своей душе надежду властвовать над всем миром, чтобы в старости терпеть над собой господина. (13) Царь не нуждается в Ганнибале как полководце – его можно использовать как спутника и советника. (14) Умеренная выгода от его великого дара не будет ни обременительна, ни бесполезна: а когда требуют слишком многого, это тягостно и для дающего, и для получающего.

43. (1) Никто так не склонен к зависти, как те, чье дарование не отвечает их происхождению и положению, ибо они ненавидят доблесть и одаренность в других. (2) Тотчас же решение об отправке Ганнибала, единственное полезное из принятых царем в начале войны, было отменено[119]. Отпадение от римлян Деметриады, перекинувшейся к этолийцам, прибавило спеси царю, и он постановил не откладывать более вторжения в Грецию. (3) Прежде чем отчалить, он сошел на берег в Илионе, чтобы принести жертву Минерве[120]. Вернувшись к флоту, он выступил в поход, имея сорок крытых кораблей и шестьдесят беспалубных. За ним следовало двести грузовых судов со всякого рода припасами и прочим снаряжением для войны. (4) Сначала царь прибыл на остров Имброс, оттуда переправился на Скиат. Собрав там рассеявшиеся в открытом море корабли, он достиг материка и причалил сперва в Птелее[121]. (5) Там его встречал магнетарх Эврилох и магнесийская знать из Деметриады. Обрадовавшись этой многолюдной встрече, царь на другой день ввел корабли в городскую гавань, а войско расположил неподалеку. (6) У него было десять тысяч пехоты, пятьсот всадников и шесть слонов – сил этих не хватило бы даже для завоевания одной беззащитной Греции, тем менее достало бы их для войны с римлянами.

(7) Когда пришла весть о высадке Антиоха в Деметриаде, этолийцы, созвав собрание, постановили призвать царя. (8) А тот, уже зная, что такое решение будет принято, покинул Деметриаду и двинулся к Фаларам, что в Малийском заливе. (9) Приняв там от этолийцев их постановление, он прибыл в Ламию, где толпа с великим одушевлением встретила его криками, рукоплесканиями и прочими знаками, какими чернь выражает бьющий через край восторг.

44. (1) Антиох явился в собрание. Претор Феней и другие старейшины с трудом водворили тишину, и царь начал говорить. (2) Он попросил извинения за то, что прибыл с куда меньшими силами, чем все надеялись и рассчитывали. (3) Это, сказал он, должно служить лучшим знаком его великого благорасположения к этолийцам – ведь он, даже не успев достаточно подготовиться, не дождавшись поры мореплавания[122], без колебаний явился по первому зову их послов. Он, продолжал Антиох, был уверен, что, стоит ему показаться на глаза этолийцам, как они тотчас увидят в нем единственного своего защитника. (4) Впрочем, он сполна осуществит и надежды тех, кто пока выглядит обманувшимся в своих ожиданиях. (5) Лишь только придет пора мореплавания, он заполнит всю Грецию оружьем, мужами[123], конями, а все побережье – своими флотами. (6) Он не постоит ни за расходами, ни за трудами, будет идти навстречу опасности, пока не сбросит с их шеи римского ярма и не дарует истинную свободу Греции, а главенствующее в ней положение – этолийцам. (7) Вместе с войсками из Азии прибудет множество всяких припасов, а пока этолийцы должны снабдить его воинов достаточным количеством зерна и всем прочим по умеренным ценам.

45. (1) Произнеся это при великом одобрении присутствующих, царь удалился. (2) После его ухода начался спор между двумя этолийскими вождями, Фенеем и Фоантом. (3) Феней считал, что Антиохом надо воспользоваться не как предводителем в войне, а скорее как миротворцем и третейским судьей в споре этолийцев с римским народом. (4) Сам приход царя и его величие возымеют большее действие на римлян, внушат им большее почтенье, чем сила оружия. Многое из того, чего не добиться вооруженной борьбой, люди уступают добровольно – только бы не воевать. (5) А Фоант возражал: не к миру Феней стремится, он хочет только расстроить приготовления к войне, чтобы от пресыщения разговорами напор царя растерял свою мощь и римляне выиграли время для собирания сил. (6) Столько посольств отправивши в Рим, столько раз обсуждая дела с самим Квинкцием, этолийцы достаточно убедились, что от римлян справедливости не добиться. Да разве молили бы они о помощи Антиоха, останься у них хоть какая-нибудь надежда! (7) Эта помощь пришла быстрее, чем все ожидали, но не следует расхолаживаться; напротив того, нужно молить царя, чтобы он, хотя сам (что всего важнее) пришел к ним заступником Греции, еще вызвал бы также свои сухопутные и морские силы. (8) Будучи вооружен, царь чего-то добьется. Безоружный, он ничего не поделает с римлянами, не защитит не только что этолийцев, но даже и самого себя!

(9) Это мнение одержало верх. Собрание решило объявить царя главнокомандующим и отрядило к нему тридцать вождей, чтобы он с ними совещался в случае необходимости.

46. (1) Итак, собрание было распущено, и толпа разошлась по своим городам. На другой день царь держал совет с этолийскими апоклетами[124] о том, откуда ему начинать войну. (2) Решено было первым делом напасть на Халкиду, чью стойкость недавно тщетно испытывали этолийцы[125]: для этого дела нужнее была быстрота, чем большие усилия и приготовления. (3) Итак, царь двинулся через Фокиду с той тысячей пехотинцев, что шла за ним от Деметриады. А предводители этолийцев выступили другой дорогой с немногими молодыми воинами и, встретившись у Херонеи с царем, последовали за ним на десяти палубных судах. (4) Поставив лагерь у Салганей, царь вместе с этолийскими вождями на кораблях переправился через Еврип. Когда он ступил на берег неподалеку от гавани, халкидские должностные лица и знать вышли за городские ворота. По нескольку человек от каждой стороны встретились для переговоров. (5) Этолийцы с жаром уговаривали халкидцев, не изменяя дружбе с римлянами, принять и царя в свои друзья и союзники: (6) ведь он переправился в Европу не для разжигания войны, а ради освобождения Греции – освобождения не на словах, не притворного, какое принесли с собой римляне, а на деле. (7) Ничто-де не принесет греческим городам такой пользы, как установление дружбы с обеими державами: тогда от несправедливости, причиненной любою из них, греков обезопасит верность и подмога другой. (8) Но если халкидцы не примут царя, то пусть знают, что ждет их в ближайшем будущем: римская помощь далеко, а враждебный Антиох у ворот, и противостоять ему собственными силами они не в состоянии.

(9) Отвечая на это, Микитион, один из халкидских начальников, сказал, что он удивлен: кого это собрался освобождать Антиох, оставив свое царство и переправившись в Европу; (10) ведь он, Микитион, не знает в Греции ни одного города, который имел бы римский гарнизон в своих стенах, или платил бы дань, или, связанный неравноправным договором, вынужден был бы против воли терпеть его условия. (11) Вот и халкидцы не нуждаются ни в спасителе их свободы – ибо они свободны, ни в заступнике – ибо, облагодетельствованные римским народом, они наслаждаются миром, как и свободой. (12) А от дружбы с царем они не отказываются и с самими этолийцами тоже – так пусть те для начала поступят по-дружески: покинут остров и удалятся. (13) Ведь халкидцы решили твердо: их в свои стены не принимать и даже никакого союза не заключать, иначе как с одобрения римлян.

47. (1) Когда этот ответ был передан царю на корабль, где тот находился, Антиох решил пока что вернуться в Деметриаду – не столько при нем было войск, чтобы сделать что-нибудь. (2) Там царь стал советоваться с этолийцами, как действовать дальше, коль скоро первое начинание сорвалось. Было решено испытать беотийцев, ахейцев и афаманского царя Аминандра. (3) И Антиоху, и этолийцам казалось, будто беотийское племя отвратилось от римлян еще со времен смерти Брахилла и последовавших за нею событий[126]; (4) они были также уверены, что ахейский вождь Филопемен ненавидит Квинкция[127] и сам ему ненавистен из-за соперничества в Лаконской войне. (5) А жена Аминандра, Апама, была дочерью некоего мегалополитанца Александра, который мнил себя потомком Александра Великого[128], почему и нарек двух своих сыновей Филиппом и Александром, а дочь – Апамой. (6) Просватанную за царя сестру сопровождал в Афаманию ее старший брат Филипп. (7) Этого легкомысленного человека этолийцы с Антиохом распалили надеждой на македонский престол: он-де выкажет свое истинно царское происхождение, привлечет Аминандра и афаманов на Антиохову сторону. (8) И это пустословие, эти вздорные обещания подействовали не только на Филиппа, но даже на Аминандра[129].

48. (1) В Ахайе послы Антиоха и этолийцев были в присутствии Тита Квинкция представлены собранию в Эгии. (2) Первым выслушали Антиохова посланца. Суесловный, как все, кто кормится от царских щедрот, он наполнил моря и земли праздным звуком своих речей. (3) Он говорил, что в Европу через Геллеспонт переправляются бессчетные толпы конников, частью латников (их называют катафрактами[130]), а частью – наездников-лучников, от которых невозможно укрыться, – ведь они, даже спасаясь бегством, отстреливаясь на скаку, без промаха поражают противника. (4) Помянув эти конные полчища, и сами способные опрокинуть соединенное войско хоть всей Европы, царский посол добавил к ним и многочисленную пехоту. (5) Тут он принялся стращать ахейцев неслыханными именами племен, называя дахов, мидийцев, элимеев, кадусиев[131]. (6) Что же касается царского флота, какого никакие гавани Греции и вместить-то не смогут, то правое его крыло образуют сидонцы и тирцы, левое же – арадяне и памфилийские сидяне, а с этими народами никому и никогда не сравняться ни в морском деле, ни в доблести. (7) А уж о богатствах Антиоха и всяком военном снаряжении излишне, мол, и говорить: ахейцы сами знают, сколь изобильны золотом были от века царства Азии. Итак, продолжал посол, римлянам предстоит иметь дело не с Ганнибалом и не с Филиппом (ведь первый был главою одного только города, а второй царствовал лишь в Македонии), но с великим царем всей Азии и части Европы. (8) И хотя царь явился от самых дальних пределов Востока ради того, чтобы освободить Грецию, ни одно из его требований не понуждает ахейцев нарушить их верность римлянам – старым союзникам и друзьям. (9) Антиох не просит их браться вместе с ним за оружие и воевать против римлян – пусть только не берут ничью сторону. Им как общим друзьям пристало желать мира для тех и других, а не вмешиваться в войну. (10) Примерно о том же просил и этолийский посол Архидам: пускай-де ахейцы пребывают в бездействии – это самое простое и самое безопасное; оставаясь зрителями войны, они будут ожидать развязки чужих судеб, нисколько не искушая собственной. (11) Затем невоздержанность языка повлекла Архидама дальше, и он стал бранить то римлян вообще, то прямо Квинкция. (12) Он твердил о неблагодарности, попрекал их тем, что не только победа над Филиппом куплена-де этолийской доблестью, но даже спасение самого Квинкция и его войска – дело этолийцев. (13) Где и когда исполнял этот римлянин свои обязанности полководца? Его и в строю-то можно было увидеть, только когда он гадал по птицам, закалывал жертву и возглашал обеты, наподобие жалкого жреца-прорицателя, а сам Архидам тем временем вместо него подставлял свое тело вражеским стрелам[132].

49. (1) На это Квинкций заметил, что Архидам больше думает о тех, в чьем присутствии он говорит, чем о тех, к кому обращается. (2) Ахейцам-то хорошо известно, что грозны этолийцы лишь на словах, а не в деле, больше на сходках, чем в боевом строю. (3) Так что не об ахейцах печется теперь Архидам – он знает, что им этолийцы и без того хорошо знакомы. Выхваляется он перед царскими послами, а через них – перед отсутствующим царем. (4) Если кто-нибудь раньше не смог понять, что же свело друг с другом Антиоха и этолийцев, то теперь ему это станет ясно из посольских речей: они по очереди лгут и бахвалятся мощью, которой у них нет, воодушевляя друг друга пустой надеждой и сами от этого воодушевляясь. (5) «Этолийцы, – говорил Квинкций, – рассказывают, будто они победили Филиппа, доблестью своею защитили римлян, а также, как вы только что слышали, что за ними пойдете и вы, и прочие города и народы; царь же, со своей стороны, чванится полчищами пехотинцев и конников, и уже моря не видно от его кораблей, (6) но все это очень похоже на тот обед, каким потчевал меня в Халкиде мой гостеприимец, хороший человек и радушный хозяин. Он обходительно принимал нас в разгар лета, а когда мы подивились, откуда у него в это время года такое изобилие разнообразной дичи, (7) он, улыбнувшись и не хвастаясь, как наши нынешние противники, объяснил, что все, казавшееся нам мясом различных диких зверей, изготовлено из домашней свинины с помощью разных приправ»[133]. (8) Это же самое, продолжал Квинкций, можно сказать о военных силах царя, которыми здесь только что бахвалились. Нам говорили о разных родах войск, поминали неслыханные имена различных племен – всех этих дахов, мидийцев, кадусиев, элимеев. Да это же всё сирийцы, а значит, душою скорее рабы, чем воины. (9) «А если бы мог я, ахейцы, въявь показать вам, как метался великий царь то туда, то сюда – из Деметриады то в Ламию на собрание этолийцев, то в Халкиду, – (10) вы бы увидели, что в царском лагере едва наберется каких-то неполных два легиона; увидели бы, как царь чуть ли не с протянутою рукой выклянчивает у этолийцев продовольствие, (11) чтобы выдать воинам хлебное довольствие; как он попрошайничает, как обещает лихву, моля ссудить ему денег для выплаты жалованья; как стоит у ворот Халкиды, а его туда не пускают; как возвращается в Этолию, повидав лишь Авлиду и Еврип. Зря доверился Антиох этолийцам, а этолийцы – царскому тщеславию. (12) Тем меньше у вас оснований вдаваться в обман – положитесь на проверенную и испытанную дружбу римлян. (13) А то, что тут выдают вам за наилучшее – не ввязываться в войну, – это самое невыгодное для вас. Ведь именно так вы, не стяжав благодарности и не явив достоинства, станете только наградой для победителя».

50. (1) Такой ответ Квинкция своим противникам был найден очень удачным, и его речь встретила благосклонность друзей. (2) Без споров и без сомнений ахейцы постановили, что у их племени и враги, и союзники те же самые, что и у римлян; было решено объявить войну и Антиоху, и этолийцам. (3) Кроме того, ахейцы тотчас послали подкрепления, куда посоветовал Квинкций; пятьсот воинов в Халкиду и пятьсот – в Пирей. (4) Дело в том, что в Афинах чуть не дошло до мятежа, когда некоторые в надежде на воздаяние принялись переманивать на сторону Антиоха продажную чернь, – в конце концов те, кто поддерживал римлян, призвали Квинкция, и по обвинению некоего Леонта зачинщик смуты Аполлодор был осужден и изгнан.

(5) Так что и от ахейцев посольство привезло царю неутешительный ответ. Беотийцы же не ответили наверняка: вот, мол, когда Антиох придет к ним в Беотию, тогда они и подумают, что им делать.

(6) Узнав, что ахейцы и царь Эвмен отправили подкрепления в Халкиду, Антиох решил поторопиться, чтобы упредить их и по возможности перехватить на подходе. (7) И вот он посылает Мениппа примерно с тремя тысячами воинов и Поликсенида со всем флотом, а сам трогается в путь через несколько дней, ведя шесть тысяч своих и еще тех, не слишком многочисленных, этолийцев, которых можно было собрать в Ламии. (8) Пятьсот ахейцев и скромное подкрепление от царя Эвмена под предводительством халкидца Ксеноклида прошли еще не занятыми дорогами и, благополучно переправившись через Еврип, прибыли в Халкиду. (9) Когда же подошли римские воины, числом тоже около пятисот, оказалось, что Менипп уже поставил лагерь перед Салганеями, у Гермея – там, где переправа из Беотии на остров Евбею. (10) С римлянами был Микитион, посланный из Халкиды к Квинкцию с просьбой об этом самом подкреплении. (11) Убедившись, что проход занят неприятелем, он отказался идти к Авлиде и поворотил к Делию, чтобы переправиться на Евбею оттуда[134].

51. (1) Делий – это храм Аполлона, нависающий над морем. От Танагры он отстоит на пять миль, а от него до евбейского берега меньше четырех миль по морю. (2) Здешнее капище и священная роща при нем пользовались той неприкосновенностью и тем заветным правом, коими обладают храмы, называемые у греков «убежищами»[135]. К тому же война еще не была объявлена, и не было слышно, чтобы уже обнажились мечи и пролилась кровь. (3) Так что воины нимало не беспокоились – одни осматривали храм и рощу, другие без оружия бродили по берегу, а большинство рассыпалось по окрестным полям в поисках дров и продовольствия. (4) Вдруг Менипп, напав на рассеявшихся, перебил их, а около пятидесяти захватил живыми. Лишь очень немногим удалось бежать, среди них и Микитиону, подобранному небольшим грузовым судном. (5) Это происшествие не только огорчило Квинкция и римлян, понесших чувствительную потерю, но и утвердило их в праве начать войну с Антиохом. (6) Царь, приведши войско к Авлиде, снова отправил в Халкиду посланцев – частью из своих людей, частью из этолийцев; они говорили то же самое, что и прежде, но на сей раз уже с более внушительными угрозами. Антиох без труда добился, чтобы перед ним открылись городские ворота – Микитион и Ксеноклид тщетно пытались этому воспрепятствовать. (7) Те, кто держал сторону римлян, с приходом царя покинули город. Ахейские и Эвменовы воины держались в Салганеях, а немногочисленные римляне усиливали крепостцу в Еврипе, чтобы сторожить переправу. (8) Салганеи были осаждены Мениппом, а еврипская крепость – самим царем. Первыми сдали свое укрепление ахейцы и Эвменовы воины, выговорив себе право беспрепятственно уйти. Римляне обороняли Еврип с большим упорством, (9) но в конце концов и они, запертые и с суши, и, с моря, видя, как подвозятся стенобитные орудия и приспособления, не снесли осады. (10) Когда главный город Евбеи пал, прочие города острова тем более не посмели оказать царю неповиновение. Получив в свою власть такой большой остров и столько нужных городов, Антиох считал, что война началась для него удачно.

КНИГА XXXVI

1. (1) В консульскую должность вступили Публий Корнелий Сципион, сын Гнея, и Маний Ацилий Глабрион [191 г.][1]. (2) Сенаторы повелели им, прежде чем обсуждать вопрос о провинциях, позаботиться о делах божественных – принести в жертву взрослых животных во всех храмах, в которых большую часть года ставятся угощенья богам[2], и молиться о том, чтобы помыслы сената о новой войне споспешествовали благополучному ее завершенью, счастливому для сената и народа римского. (3) Все жертвоприношения были благоприятны, уже при первых явлены были хорошие знамения. Гаруспики истолковали их так, что этой войной раздвинуты будут пределы римские, грядет победа и триумф. (4) Когда об этом было возвещено, сенаторы, освободив душу от сомнений, постановили запросить народ, (5) желает ли, повелевает ли он начать войну с царем Антиохом и всеми его приверженцами; и если народ повелит, то пусть консулы, коли им будет угодно, доложат обо всем этом деле сенату. (6) Запрос сделан был Публием Корнелием. Тогда сенат повелел консулам бросить жребий о провинциях Италии и Греции[3]. Тот, кому досталась бы Греция, должен был получить не только воинов, каких по распоряжению сената набрал или вытребовал для этой провинции, будучи консулом, Луций Квинкций[4], (7) сверх того, он принимал войско, что в минувшем году переправил в Македонию по решению сената претор Марк Бебий[5]. (8) Наконец, ему дозволялось при необходимости еще принять – уже вне пределов Италии – вспомогательные войска от союзников, но численностью не более пяти тысяч. Консула предыдущего года Луция Квинкция было решено назначить легатом[6] на эту войну.

(9) Другой консул – тот, кому выпала бы Италия, получал приказание воевать против бойев с любым из двух войск, оставленных предыдущими консулами, второе же отослать в Рим, с тем чтобы оно составило городские легионы, находящиеся в распоряжении сената.

2. (1) Эти решения принимались, когда еще неизвестно было, кому какая достанется провинция, и лишь затем консулам дозволено было метать жребий. Ацилию выпала Греция, Корнелию – Италия. (2) После жеребьевки состоялось сенатское постановление: о том, что ныне повелел народ римский быть войне с царем Антиохом и иже под рукою его; того ради пусть консулы объявят молебствия, а консулу Манию Ацилию надлежит обетовать десятидневные Великие игры Юпитеру и дары всем богам. (3) Этот обет консул и произнес, повторяя вслед за великим понтификом Публием Лицинием такие слова: «Если война, каковую народ повелел вести против Антиоха царя, завершится, как того хочет сенат и народ римский, (4) тогда для тебя, Юпитер, Великие игры в продолжение десяти дней справит римский народ, и всем богам принесены будут дары из средств, назначенных для того сенатом. (5) Кто, где и когда ни устроил бы эти игры, да будут они даны, а дары принесены по всем правилам». Затем оба консула распорядились о двухдневных молебствиях.

(6) Сразу после того как консулы поделили между собою провинции, метали жребий и преторы. Марку Юнию Бруту достались обоего рода судебные разбирательства, Авлу Корнелию Маммуле выпал Бруттий, Марку Эмилию Лепиду – Сицилия, Луцию Оппию Салинатору – Сардиния, Гаю Ливию Салинатору – флот, Луцию Эмилию Павлу – Испания Дальняя[7]. (7) Войска им назначены были так: Авлу Корнелию достались молодые воины, набранные в минувшем году консулом Луцием Квинкцием по сенатскому постановлению[8]. С ними ему велено было охранять все побережье в округе Тарента и Брундизия. (8) Луцию Эмилию Павлу в Дальнюю Испанию, помимо того войска, которое ему предстояло принять от проконсула Марка Фульвия, решено было дать три тысячи новобранцев и триста конников, с тем чтобы две трети из них составляли латины-союзники, а одну – римские граждане. (9) Такое же пополнение отправлено было и в Ближнюю Испанию к Гаю Фламинию[9], чья власть продлевалась. (10) Марк Эмилий Лепид получил приказание принять и провинцию, и войско от Луция Валерия, которого он сменял, (11) а Луция Валерия, буде покажется нужным, оставить в провинции как пропретора, самоё же провинцию[10] разделить, так чтобы одна ее часть простиралась бы от Агригента до Пахина, другая же – от Пахина до Тиндарея, каковую приморскую область сторожить Луцию Валерию с двадцатью военными кораблями. (12) Тому же претору было поручено, взыскав с сицилийцев две хлебных десятины[11], озаботиться отправкой зерна к морю и доставкой его в Грецию. (13) Точно так же две десятины поручено было собрать Луцию Оппию на Сардинии; оттуда, однако, хлеб предлагалось отправить не в Грецию, а в Рим. (14) Гай Ливий, претор, которому досталось командование флотом, получил приказание подготовить тридцать судов и тотчас плыть в Грецию, а там принять корабли от Атилия[12]. (15) Находившиеся на верфях старые корабли было велено починить и оснастить претору Марку Юнию; экипаж для этого флота ему предстояло набрать из отпущенников.

3. (1) В Африку, к карфагенянам и в Нумидию, было послано по трое легатов, чтобы просить о хлебе для отправки в Грецию; римский народ был готов за него заплатить. (2) Государство настолько озабочено было военными приготовлениями и сборами, что консул Публий Корнелий приказал, (3) чтобы никто из сенаторов, а также из тех, кому разрешено подавать голос в сенате[13], или из младших должностных лиц, отлучаясь из города Рима, не удалялся настолько, чтобы оттуда нельзя было в тот же день воротиться; кроме того, запрещалось отсутствовать одновременно более чем пяти сенаторам.

(4) Со всем рвением готовя флот, претор Гай Ливий мало-помалу втянулся в распрю с жителями приморских колоний. (5) Дело было в том, что когда он стал принудительно набирать их во флот, они обратились с жалобой к народным трибунам. Трибуны переслали их к сенату, а тот при полном единодушии постановил, что никакого освобождения от морской службы этим колонистам не полагается. (6) Об освобождении тягались с претором Остия, Фрегены, Новая Крепость, Пирги, Антий, Таррацина, Минтурны и Синуэсса.

(7) Затем консул Маний Ацилий по решению сената запросил коллегию фециалов, следует ли объявлять войну самому царю Антиоху или достаточно возвестить о том какому-нибудь гарнизону; (8) далее, нужно ли этолийцам объявить войну отдельно и полагается ли предварительно расторгнуть с ними союз и дружбу[14]. (9) Фециалы ответствовали, что они уже ранее, когда с ними совещались насчет Филиппа[15], вынесли решение, что нет никакой разницы, самому ли царю объявить войну или какому-нибудь гарнизону; (10) дружеские отношения с этолийцами, по мнению фециалов, были уже прерваны; ведь к ним столько раз являлись послы с требованиями об удовлетворении, но получили отказ. (11) Этолийцы сами объявили себе войну, силой захватив союзный римлянам город Деметриаду, осадив с суши и с моря Халкиду, (12) приведя в Европу царя Антиоха для войны с римским народом[16].

(13) Когда все уже было достаточно подготовлено, консул Маний Ацилий приказал, чтобы те воины, каких набрал Луций Квинкций, а также собранные им латинские союзники, коим предстояло идти с консулом в провинцию, а равно и военные трибуны первого и третьего легионов[17], – чтобы все они в майские иды собрались в Брундизий. (14) Сам же он в военном плаще отбыл из города за пять дней до майских нон. В те же дни отбыли к провинциям и преторы.

4. (1) Тогда же в Рим прибыли и послы от двух царей, Филиппа и Птолемея Египетского[18]. Филипп обещал военную помощь, деньги и продовольствие; (2) Птолемей прислал тысячу фунтов золота и двадцать тысяч фунтов серебра. (3) Этих даров не приняли; обоим царям выразили признательность. И тот и другой обещали прибыть со всеми их силами в Этолию и участвовать в войне; Птолемею передали, что в этом нет нужды, (4) послам же Филиппа ответили, что он окажет услугу сенату и народу римскому, если присоединится к консулу Манию Ацилию. (5) Прибыли также послы от карфагенян и от царя Масиниссы. Карфагеняне обещали доставить войску пятьсот тысяч модиев пшеницы и пятьсот тысяч – ячменя, причем половину этого – в Рим; (6) они просили, чтобы римляне приняли это от них как дар. За свой счет они готовы были снарядить и флот, (7) а также выплатить сразу всю дань, которую должны были выплачивать много лет в рассрочку[19]. (8) Послы Масиниссы сообщили, что царь собирается отправить войску в Греции пятьсот тысяч модиев пшеницы и триста тысяч – ячменя, а в Рим – триста тысяч модиев пшеницы и двести пятьдесят тысяч – ячменя; наконец, консулу Ацилию – двадцать слонов. (9) Относительно зерна и тем и другим был дан ответ, что римский народ воспользуется им только за плату. По поводу флота карфагенян просили не беспокоиться, разве что какие-то корабли они задолжали по условиям договора[20]. По поводу денег им тоже ответили, что римляне не примут ничего раньше срока.

5. (1) Покуда все это происходило в Риме[21], Антиох, находясь на зимних [192/191 гг.] квартирах в Халкиде, не хотел терять времени даром: он и сам рассылал послов возбуждать города, и к нему прибывали посольства. Так, явились к нему, с единодушного одобрения всего племени, послы от эпирцев, а также элейцы с Пелопоннеса. (2) Элейцы просили помощи против ахейцев: когда те объявляли войну Антиоху, элейцы-де были против, почему и уверены, что их город подвергнется вооруженному нападению. (3) Им была послана тысяча пехотинцев во главе с Эвфаном Критянином. Но вот эпирские послы отнюдь не были столь же откровенны и прямодушны. Им хотелось войти в милость к царю и вместе обезопасить себя от недовольства римлян. (4) Поэтому они просили царя, чтобы он не втягивал их, не подумавши, в свое предприятие[22], ибо их побережье глядит на Италию и они, прикрывая собою всех греков, первыми примут на себя римский натиск. (5) Но если бы сам он со своими сухопутными и морскими силами стал на защиту Эпира, то все эпирцы с ликованием приняли бы его в своих городах и гаванях. Если же он сделать это не в силах, они просят его не ввергать их, нагих и безоружных, в войну с римлянами. (6) Ясно было, что у эпирских послов цель двойная: полагая более вероятным, что царь будет держаться в стороне от Эпира, они хотели в глазах римских войск выглядеть ни во что не замешанными, в то же время снискав милость и у царя своей готовностью принять его, если он придет. (7) Ну а приди он на самом деле, у эпирцев оставалась бы надежда добиться от римлян прощения, ведь их помощь была далеко, а царские силы – под боком. (8) Царь не нашелся, что отвечать на столь хитро сплетенные речи, и обещал отправить к ним послов для обсуждения дел, равно касающихся и их, и его.

6. (1) А сам царь отправился в Беотию; видимой причиной гнева беотийцев против римлян было то, о чем я рассказывал раньше[23], а именно: гибель Брахилла и война, начатая Квинкцием против Коронеи из-за убийства римских солдат. (2) В действительности же все дело было в том, что строгий порядок, коим некогда славилось это племя, уже в течение многих поколений подтачивался как в общественной, так и в частной жизни, и положение многих стало столь неустойчиво, что потрясения были неизбежны[24]. (3) Антиох прибыл в Фивы, где был встречен сошедшимися отовсюду беотийскими старейшинами. Хотя он уже совершил нападение на римский отряд у Делия[25] и под Халкидой, положив тем самым нешуточное и недвусмысленное начало войне, тем не менее на народном собрании в Фивах он произнес ту же речь, что и на первых переговорах под Халкидой, (4) и – через послов своих – на сходке ахейцев[26]: он, мол, просит об установлении дружбы с ним, а не об объявлении войны римлянам. Ему никого не удалось обмануть насчет своих намерений, (5) и все же принято было такое решение, в котором за мягкостью слов скрывалось расположение к царю и неприязнь к римлянам.

(6) Склонив на свою сторону и этот народ, Антиох вернулся в Халкиду. Затем, разослав наперед письма, приглашавшие этолийских старейшин собраться в Деметриаде, чтобы обсудить с ними наиважнейшие дела, он и сам прибыл туда на корабле в назначенный для совещания день. (7) Участвовали в совещании также и Аминандр, вызванный для совета из Афамании, и пуниец Ганнибал, которого давно уже не приглашали[27]. (8) Говорили о фессалийцах, чьи намерения всем присутствующим представлялось необходимым выяснить. (9) Мнения разделились лишь в том, что одни настаивали на немедленных действиях, а другие предлагали отсрочку до начала весны – ведь половина зимы уже почти что прошла, одни предлагали отправить только послов, (10) а другие считали нужным идти со всеми войсками, чтобы припугнуть, если понадобится, колеблющихся.

7. (1) Все обсуждение сосредоточилось было на этом одном, но Ганнибал, прямо спрошенный о его мнении, обратил мысли царя и всех присутствующих к судьбам войны в целом. Вот что он сказал[28]: (2) «Даже если бы меня стали приглашать на совет с того времени, как мы переправились в Грецию, то я и при обсуждении вопросов о Евбее, об ахейцах, о Беотии высказал бы то же самое мнение, что и сегодня, когда речь идет о Фессалии. (3) Я считаю, что прежде всего следует любыми средствами вовлечь в военный союз Филиппа и македонян. (4) Ибо в том, что касается Евбеи, беотийцев, фессалийцев, никаких сомнений и нет: как все, у кого мало сил, они заискивают всегда у тех, кто сейчас с ними рядом; такие и на совете высказываются несмело, и потом с той же радостью испрашивают себе пощаду. (5) Лишь только завидев в Греции римское войско, они вновь прибегнут под сень привычной им власти, и никто им даже не попеняет за то, что, пока римляне были далеко, они не посмели противостоять тебе и твоему войску. (6) Насколько ж важнее и безотлагательнее привлечь на нашу сторону Филиппа, нежели их! Во-первых, если он уж ввяжется в это дело, обратной дороги ему не будет; во-вторых, он приведет с собою такие силы, которые могут быть не только подспорьем в войне, но которые недавно и без посторонней помощи выдерживали римский натиск. (7) Если эта сила присоединится к нам, то – не во вред будь сказано – разве можно будет усомниться в успехе, видя, как те, с чьею помощью римляне взяли верх над Филиппом[29], теперь сами на них ополчились: (8) ведь всем известно, что этолийцы победили Филиппа, а теперь они заодно с ним станут воевать против римлян. (9) Плечом к плечу с нами станет и Аминандр с афаманским племенем, которое сыграло вторую после этолийцев роль в этой войне. (10) Тогда Филипп вынес на своих плечах всю тяжесть борьбы, ты же оставался в стороне. А теперь вы оба, могущественнейшие цари Азии и Европы, пойдете войною против одного народа, который – чтобы не говорить мне о своем переменчивом счастье – еще во времена отцов наших уступал даже одному лишь царю эпирцев (которому разве сравниться с вами двумя?).

(11) Итак, что сообщает мне веру в возможность присоединения к нам Филиппа? Во-первых, общая выгода – прочнейшая скрепа любого союза; во-вторых, ваши уверения, этолийцы. (12) Это же ваш посол Фоант, повторяя все, что привык говорить, когда вызывал Антиоха в Грецию, прежде всего утверждал, что Филипп ропщет и тяготится тем рабством, какое навязали ему под видом мира. (13) По крайней мере, Фоант сравнивал в своих речах разгневанного царя с диким зверем, посаженным на цепь или запертым в клетку и жаждущим разбить замки[30]. Если его чувства действительно таковы, так освободим же его от оков, сломаем же запоры, дадим возможность столь долго сдерживаемому гневу обрушиться на общего врага! (14) Если же наше посольство ни на что его не подвигнет, то давайте, коль невозможно присоединить его к себе, так по крайности обезопасим себя от того, чтобы он переметнулся к нашим врагам. (15) Твой сын Селевк находится в Лисимахии. Если с тем войском, какое есть у него, он вторгнется через Фракию в ближайшие пределы Македонии и станет разорять их, то с легкостью отвлечет Филиппа от оказания помощи римлянам, заставив оборонять его собственные владения. (16) Теперь ты знаешь, что думаю я о Филиппе. Что же касается моих суждений о войне в целом, то я не скрывал их от тебя с самого начала. Если бы ты тогда меня выслушал, то римляне узнавали бы сейчас не о взятии евбейской Халкиды, не об осаде еврипской крепости – война сейчас полыхала бы в Этрурии, а также на побережье Лигурии и Предальпийской Галлии. Мало того, римляне услышали бы, что в Италии находится Ганнибал, а страшнее этого для них нет ничего. (17) Я и сейчас считаю, что тебе нужно вызвать все морские и сухопутные силы; за флотом должны следовать грузовые корабли с продовольствием, ибо если нас слишком мало здесь для войны, то для скудных запасов съестного, напротив того, чересчур много. (18) Когда ты стянешь все свои силы, раздели флот на части. Одну поставь у Коркиры, дабы у римлян не было там свободной и надежной переправы; (19) другую переведи к италийскому побережью, туда, где оно обращено к Сардинии и Африке, сам же со всеми сухопутными силами ступай в буллидские земли[31]: (20) оттуда ты будешь господствовать над Грецией и покажешь римлянам, что ты собрался переправляться в Италию, и, если потребуется, действительно туда переправишься. Это советую тебе я, который если не понаторел в войнах вообще, то уж во всяком случае на собственных удачах и промахах научился воевать с римлянами. (21) То, что я тебе присоветовал, обещает верный и скорый успех. Боги же да благословят то решение, которое тебе покажется наилучшим».

8. (1) Вот какова была примерно речь Ганнибала. Присутствовавшие ее похвалили, но ей не вняли. Ни один из советов Ганнибаловых не был выполнен, разве что царь послал Поликсенида вызвать из Азии флот и военные силы. (2) В Ларису на собрание фессалийцев отправлены были послы, а этолийцам и Аминандру назначили день для сбора войск в Ферах. Туда же со своими силами без промедления прибыл и царь. (3) Ожидая там Аминандра и этолийцев, он послал мегалополитанца Филиппа[32] с двумя тысячами человек к Киноскефалам, где в свое время произошло решающее сражение с Филиппом-царем, – собирать кости македонян. (4) То ли это и придумал сам Филипп Мегалополитанец, желавший снискать себе расположение македонского племени и внушить неприязнь к царю, оставившему воинов непогребенными, а может быть, это решение, по видимости великодушное, а на самом деле суетное, было внушено Антиоху тщеславием, которое свойственно царям. (5) Рассеянные по полю кости были снесены в одно место, и из них был насыпан холм. У македонян это не вызвало благодарности, а царя Филиппа привело в бешенство. (6) До этого он только-только собрался вверить себя судьбе, но теперь послал к пропретору Марку Бебию, извещая его о нападении Антиоха на Фессалию: пусть-де пропретор, если тот сочтет нужным, снимается с зимних квартир, а он, Филипп, выйдет к нему навстречу, чтобы держать совет о дальнейшем.

9. (1) Антиох уже стоял лагерем подле Фер[33], где к нему присоединились этолийцы и Аминандр; прибывшие из Ларисы послы спрашивали его, за какие проступки или речи фессалийцев идет он на них войной. (2) Они просили царя отвести назад войско и, если он чем-нибудь недоволен, разобраться с ними через послов. (3) Одновременно в Феры было послано подкрепление из пятисот воинов под командой Гипполоха – этот отряд не смог пройти в город, поскольку все подходы были уже перекрыты царскими воинами, и отступил в Скотусу. (4) Послам же ларисцев царь кротко ответил, что вступил в Фессалию не ради войны, но во имя сохранения и упрочения свободы фессалийцев. (5) То же самое говорил человек, которого царь уполномочил иметь дело с ферейцами. Не дав ему никакого ответа, те сами отрядили послом к царю начальствовавшего у них Павсания. (6) Он заявил примерно то же, что в сходных обстоятельствах говорили за халкидян на переговорах у Еврипского пролива[34]; кое в чем он был даже более резок. (7) Царь на это велел им хорошенько подумать, как бы в самое ближайшее время не пришлось им раскаяться в своей чрезмерной предусмотрительности и излишней осторожности насчет будущего. С этим он отослал Павсания. (8) Когда о посольстве узнали в Ферах, там без колебаний решили претерпеть ради верности римлянам все, какую бы участь ни принесла горожанам война. (9) Таким образом, и они всеми силами принялись готовиться к обороне города, и царь сразу со всех сторон подступил к его стенам. Он достаточно понимал (в этом не могло быть сомнений), (10) что от того, как сложится судьба этого города, первым подвергшегося его нападению, зависит будущее отношение к нему всего фессалийского племени: станут они царя презирать или же бояться. Поэтому Антиох всеми средствами старался внушить страх осажденным. (11) Первый натиск те выдержали стойко, но затем, когда многие защитники пали или были ранены, стало распространяться уныние. (12) Укоряя горожан, предводители вновь их призвали к упорству, и так как сил уже не хватало, те оставили внешнюю стену и отступили во внутреннюю часть города, окруженную не столь длинной стеной. Но в конце концов невзгоды сломили их, и, опасаясь, что, если город будет взят приступом, победители не пощадят никого, ферейцы сдались. (13) Пока общий страх еще не улегся, царь не мешкая послал четыре тысячи воинов на Скотусу. Там город сдался незамедлительно: подействовал свежий пример ферейцев, (14) которые сначала упорно сопротивлялись, но в конце концов все равно покорились своему несчастью. Вместе с самим городом сдался и Гипполох с отрядом ларисцев. (15) Все они были невредимы отпущены царем, который считал это очень важным, чтобы снискать расположение ларисцев.

10. (1) На десятый день после прихода в Феры, покончив свои дела, Антиох со всем войском двинулся к Кранону[35] и взял его с ходу. (2) Затем он захватил Киерий, Метрополь и окружающие их крепости. Таким образом, вся эта область, за исключением Атрака и Гиртона, оказалась в его власти. (3) Тогда царь решил идти на Ларису, полагая, что горожане не станут уж очень упорствовать: на них должны были подействовать либо страх, внушенный захватом других городов, либо благодеяние царя, отпустившего ларисский отряд, либо, наконец, пример стольких покорившихся общин. (4) Для пущего устрашения Антиох велел поставить впереди слонов и четырехугольным строем двинулся к городу. Большинство ларисцев пребывало в растерянности и колебаниях: верх брал то страх перед неприятелем, который был рядом, то верность далеким союзникам.

(5) В эти же дни Аминандр с отрядом афаманской молодежи захватил Пеллиней[36], а Менипп с тремя тысячами этолийской пехоты и двумя сотнями всадников, вторгшись в Перребию[37], приступом взял Маллойю и Киретии, а также разорил земли Триполиса. (6) Стремительно разделавшись со всем этим, они вернулись к царю под Ларису: он позвал их посоветоваться, что следует предпринять в отношении этого города. (7) Мнения на совете были высказаны самые разные. Одни считали, что следует применить силу и не откладывая подвести к стенам осадные сооружения и устройства сразу со всех сторон: город лежит на равнине, и к нему легко подойти откуда угодно. (8) Другие же говорили о том, что город этот хорошо защищен (нечего и сравнивать его с Ферами), и напоминали о том, что зима – время мало подходящее для всякого военного предприятия, но менее всего благоприятствующее осаде и взятию городов. (9) Царь колебался между надеждой и опасениями, когда в него вдохнули уверенность фарсальские послы, как раз тут и явившиеся, чтобы сдать свой город.

(10) Меж тем Марк Бебий, встретившись в Дассаретии[38] с царем Филиппом, по общему их уговору послал Аппия Клавдия[39] для защиты Ларисы. Тот прошел скорым ходом через Македонию к горному хребту, возвышающемуся над Гонном[40]. (11) Этот город отстоит от Ларисы на двадцать миль, располагаясь при самом входе в Темпейское ущелье. Поставив там лагерь, более обширный, чем это требовалось для его сил, и разжегши костров больше, чем было бы достаточно для собственных нужд, он рассчитано создал у врага впечатление, что в лагере находится все римское войско вместе с царем Филиппом. (12) И вот Антиох, всего лишь день пробыв под Ларисой, вернулся в Деметриаду, объясняя своим, что все дело в приходе зимы. Этолийцы же и афаманы вернулись к себе. (13) Хотя Аппий и видел, что осада снята, и та цель, ради которой его послали, выполнена, он тем не менее спустился в Ларису, дабы ободрить союзников на будущее. (14) Ларисцы ликовали вдвойне, неприятель покинул их пределы, а в город вступил римский гарнизон.

11. (1) Из Деметриады царь уехал в Халкиду и там влюбился в халкидскую девушку, дочь Клеоптолема[41]. Сначала он слал к ее отцу сватов, а потом и сам стал являться к нему, надоедая открытыми домогательствами, (2) при том что отец не хотел связываться с человеком несоизмеримо высшего звания. Добившись в конце концов своего, Антиох отпраздновал свадьбу, словно в мирное время. На остаток зимы царь забыл об обоих великих своих замыслах: и о войне с Римом, и об освобождении Греции. Не заботясь более ни о чем, он проводил время в попойках и утехах, сопутствующих вину, а также в сне, настигавшем его скорей от усталости, нежели от пресыщения. (3) Та же изнеженность охватила и всех царских военачальников, стоявших на зимних квартирах повсюду, но главным образом в Беотии. В конце концов в праздность впали и воины: никто из них не брал в руки оружия, не выходил на заставы или в караулы (4) и вообще не делал ничего, что предписывают воинские обязанности и долг. (5) Итак, когда в начале весны[42] Антиох через Фокиду прибыл в Херонею, куда должны были отовсюду собраться его войска, он тут же понял, что воины зимовали в условиях ничуть не более строгих, чем их командующий. (6) Оттуда царь послал Александра с войском в Акарнанию, а македонянина Мениппа – в Страт в Этолии. Сам же он, свершив в Дельфах жертвоприношение Аполлону, отправился в Навпакт. (7) Оттуда после совещания с этолийскими старейшинами он двинулся по дороге, идущей в Страт[43] мимо Калидона и Лисимахии, навстречу своим войскам, шедшим вдоль Малийского залива. (8) Там знатный акарнанец Мнасилох, подкупленный огромными дарами, не только склонил на сторону царя все племя, но и убедил в своей правоте претора Клита, в чьих руках находилась высшая власть. (9) Только Левкадии[44], главный город Акарнании, нелегко было склонить в измене: горожане опасались римского флота, как того, которым командовал Атилий, так и находившегося у Кефаллении. Зная это, Мнасилох взял их хитростью. (10) На сходке он заявил, что необходимо охранять внутренние области Акарнании и что всем способным носить оружие надо выступить в Медион и Тирей, чтобы Антиох или этолийцы не смогли захватить эти города. (11) Нашлись и такие, кто утверждал, что нет никаких оснований без толку суетиться и вполне достаточно гарнизона в пятьсот человек. Заполучив эту молодежь, Мнасилох расположил триста человек в Медионе и двести в Тирее в качестве гарнизона; он делал это, чтобы они, попав в руки царя, оказались заложниками.

12. (1) В те же дни царские послы явились в Медион. Выслушав их в собрании, горожане стали совещаться о том, как ответить царю. Одни считали, что нужно остаться в союзе с римлянами, (2) другие – что не следует пренебрегать царской дружбой. Самым умеренным показалось и потому было принято суждение Клита; решено было отправить к царю послов (3) с просьбой позволить медионянам посовещаться о таком важном деле в собрании акарнанцев. (4) В это посольство с умыслом включили Мнасилоха и его приверженцев. Они тайно известили царя, что пора вести войско, а сами продолжали тянуть время. (5) Так что, лишь только успели послы выйти из города, как Антиох уже был в медионских пределах и вскоре появился у ворот. Те, кто не знал об измене, в ужасе и смятении принялись звать молодежь к оружию, но Клит с Мнасилохом уже ввели царя в город. (6) И вот даже те, кто был против Антиоха, подгоняемые страхом, явились встречать его бок о бок с теми, кто пришел по доброй воле. Царь своей кроткой речью утешил напуганных, так что еще несколько акарнанских общин переметнулись на его сторону в уповании на прославленную царскую снисходительность. (7) Из Медиона он пошел в Тирей, выслав вперед все того же Мнасилоха и послов. Однако обнаружившийся в Медионе обман сделал тирейцев осторожнее, хотя и не боязливее. (8) Их ответ был совершенно недвусмыслен: без согласия римских полководцев они не станут заключать никакого нового союза. Заперши ворота, горожане выставили на стенах караулы. (9) Очень кстати прибыл в Левкаду Гней Октавий, посланный Квинкцием укрепить мужество акарнанцев. От Авла Постумия, которого легат Атилий[45] поставил управлять Кефалленией, Октавий получил отряд воинов и несколько кораблей. (10) Он обнадежил союзников, уверив их в том, что консул Маний Ацилий с легионами уже переплыл море и в Фессалии стоят лагерем римляне. (11) Коль скоро время года благоприятствовало мореплаванью, слух этот выглядел вполне достоверно, – царь отступил от Тирея и, оставив гарнизоны в Медионе и некоторых других крепостях Акарнании, через этолийские и фокидские города вернулся в Халкиду.

13. (1) Еще зимой Марк Бебий и царь Филипп, встретившись в Дассаретии, послали Аппия Клавдия в Фессалию, чтобы вызволить Ларису из осады. (2) Но тогда погода не благоприятствовала ведению войны, так что сами они вернулись на зимние квартиры и лишь теперь, с наступлением весны, соединив силы, спустились в Фессалию. (3) Антиох тогда был в Акарнании. По приходе Филипп напал на Маллойю в Перребии, а Бебий на Факий[46]. Захватив его первым же натиском, он затем с такой же быстротой занял Фест. (4) Уйдя оттуда в Атрак, он овладел потом Киретиями и Эритием. Поставив в отвоеванных городах гарнизоны, он опять присоединился к Филиппу, осаждавшему Маллойю. (5) При подходе римского войска горожане сдались, то ли опасаясь столь внушительных сил, то ли обретя надежду на снисхождение. Оба войска одной колонной двинулись отбивать города, захваченные афаманами, (6) а именно: Эгиний, Эрикиний, Гомфы, Силану, Трикку, Мелибею, Фалорию[47]. (7) Затем они осадили Пеллиней, который оборонял Филипп Мегалополитанец с пятьюстами пехотинцами и сорока конниками. Прежде чем идти на приступ, союзники послали к нему, советуя не доводить дело до последней крайности. (8) Тот заносчиво ответил, что готов предать себя в руки либо римлян, либо фессалийцев, но под власть Филиппа-царя он не склонится. (9) Убедившись в неизбежности приступа, Бебий остался под Пеллинеем, а царь решил отправиться к Лимнею, ибо тогда появилась возможность захватить его.

14. (1) Примерно в те же дни море пересек консул Маний Ацилий с двадцатью тысячами пехоты, двумя тысячами конницы и пятнадцатью слонами[48]. Приказав военным трибунам вести сухопутное войско в Ларису, сам он с конницей прибыл к Филиппу под Лимней. (2) С появлением консула город немедленно сдался вместе с царским гарнизоном и афаманами. (3) От Лимнея консул пошел к Пеллинею. Там первыми сдались афаманы, а затем и Филипп Мегалополитанец. (4) Когда тот покидал крепость, с ним случайно столкнулся царь Филипп, который приказал издевки ради отдать ему царские почести, сам же, подойдя, глумливо назвал его братом, отнюдь не к украшению своего достоинства[49]. (5) Препровожденный затем к консулу, Филипп Мегалополитанец взят был под стражу и невдолге отправлен в оковах в Рим. Все прочие афаманы и гарнизонные воины царя Антиоха из сдавшихся в те дни городов отданы были Филиппу-царю – а было их до четырех тысяч. (6) Консул двинулся в Ларису, с тем чтобы держать там совет о войне в целом. По пути его встретили послы от Киерия и Метрополя, спешившие к нему, чтобы сдать свои города. (7) Филипп весьма милостиво обошелся с афаманскими пленными, надеясь через них привлечь на свою сторону все племя. И вот, отпустив сначала пленных по их городам, он вслед за тем двинул туда и войско в надежде овладеть Афаманией. (8) Пленники эти оказали большое влияние на своих соотечественников, восхваляя кротость и щедрость царя по отношению к ним. (9) Своим царским достоинством Аминандр мог бы еще удерживать некоторых в повиновении, пока оставался среди соплеменников, но вместе с женой и детьми он покинул свое царство и скрылся в Амбракию. Аминандр боялся, что будет выдан царю Филиппу, давнишнему своему врагу, и римлянам, справедливо гневавшимся тогда на него за предательство. Так вся Афамания перешла во власть Филиппа.

(10) Консул провел несколько дней в Ларисе, главным образом чтобы отдохнули кони, измученные морским путешествием и последующими переходами. Когда краткий отдых восстановил силы войска, он двинулся в Кранон. (11) С его приближением сдались Фарсал, Скотуса, Феры и находившиеся в них Антиоховы гарнизоны. Спросив пленных, кто хочет остаться с ним, консул передал тысячу добровольцев Филиппу, а остальных отпустил безоружными в Деметриаду. (12) Потом он занял Проерну[50] и соседние с нею крепости. Затем консул двинулся дальше к Малийскому заливу. Когда он приблизился к ущельям, над которыми расположены Тавмаки, вся тамошняя молодежь, вооружившись, оставила город, засела в лесах и на тропах и сверху обрушилась на римскую колонну. (13) Консул сперва послал к ним вестников, которые, подойдя поближе, пытались отговорить их от такого безумия. Видя, однако, что они упорствуют в своей затее, консул послал в обход трибуна с солдатами двух манипулов[51]. Таким образом он отрезал вооруженным врагам дорогу в город, а сам город, оставшийся незащищенным, занял. (14) Когда в захваченном городе поднялся крик, все те, кто укрывался в засаде, кинулись из леса к городу и были перебиты. (15) На другой день консул от Тавмаков пошел к реке Сперхею и опустошил там поля гипатцев.

15. (1) В продолжение этих событий Антиох находился в Халкиде. Уже тогда он понимал, что не добился в Греции ничего, если не считать приятной халкидской зимовки и бесславной женитьбы. (2) Тут его гнев за пустые обещания этолийцев обратился на Фоанта, Ганнибала же он стал чтить уже не просто как умного человека, но чуть ли не как пророка, предвидевшего все случившееся. Не желая, однако, чтобы его безрассудно начатое предприятие еще и провалилось из-за его же медлительности, царь послал в Этолию гонцов с приказом всей молодежи собраться в Ламию. (3) Сам он повел туда примерно десять тысяч пехоты и пятьсот конников из тех пополнений, что прибыли позже из Азии. (4) Но воинов собралось заметно меньше, чем когда-либо ранее; знатные люди прибыли лишь с немногочисленными клиентами[52]. Они утверждали, что приложили ревностные усилия, чтоб набрать в своих городах как можно больше воинов, (5) но ничем не могли подействовать на уклоняющихся от военной службы – ни влиянием, ни угождением, ни даже властью. Таким образом, союзники не выставили тех сил, обещанием которых они же его и вызвали, а собственные Антиоховы войска мешкали в Азии. Оставленный всеми, царь укрылся в Фермопильском ущелье. (6) Здесь горный хребет разделяет Грецию посередине, подобно тому как Италия рассечена Апеннинскими горами[53]. (7) Перед Фермопильским ущельем – к северу от него – находятся Эпир, Перребия, Магнесия, Фессалия, Фтиотийская Ахайя и Малийский залив; (8) по сю сторону прохода – к югу – расположены большая часть Этолии, Акарнания, Фокида с Локридой и Беотия с прилегающим к ней островом Евбеей; здесь же наподобие мыса выступает область Аттика и расположенный за нею Пелопоннес. (9) Этот хребет начинается у Левкаты[54] и моря – того что на западе, – и тянется через Этолию к другому морю, что на востоке. Он являет собою такую преграду из каменистых склонов, перемежающихся скалистыми кручами, что не только войску, но даже и тем, кто идет налегке, трудно найти тропинку, чтобы преодолеть его. (10) Лежащие на востоке горы называются Эта. Наиболее высокая их часть – Каллидром, и тут, в долине, спускающейся к Малийскому заливу, есть проход шириною не более шестидесяти шагов. (11) Это единственная военная дорога, по которой, если никто тому не препятствует, можно перевести войско. (12) Оттого-то это место и называют Пилами[55] или – по бьющим в самом ущелье горячим ключам – Фермопилами. Гибель лакедемонян, противостоявших здесь персам, гораздо более прославила его, чем сама битва.

16. (1) Отнюдь не столь образцовым было мужество у Антиоха, когда он, разбив лагерь по сю сторону прохода, располагал над ущельем укрепления и перегораживал его двойным валом и рвом, а где нужно было – еще и стеной, (2) благо камни валялись повсюду во множестве. (3) Будучи совершенно уверен, что римскому войску здесь никогда не прорваться, царь отправил часть этолийцев (всего-то собралось их четыре тысячи) к Гераклее[56], чтобы они заняли этот город, лежащий перед самым входом в ущелье, и стояли там гарнизоном, (4) а часть – в Гипату. Он не сомневался, что консул нападет на Гераклею, и многие уже доносили царю, что консул разоряет округу Гипаты. (5) А консул, разграбив сперва Гипатскую, а затем и Гераклейскую область (и тут и там этолийцы тщетно пытались помочь горожанам), стал лагерем в самом ущелье, возле горячих ключей и как раз напротив царя. Оба же этолийских отряда заперлись в Гераклее.

(6) Пока Антиох не завидел противника, ему казалось, что все достаточно укреплено и надежно охраняется, но теперь его охватил страх, как бы римляне не нашли каких-нибудь тропок и не перебрались бы через нависающие скалы: (7) ведь по рассказам, именно так персы обошли некогда лакедемонян, а те же римляне недавно – Филиппа[57]. (8) Итак, царь послал в Гераклею гонца к этолийцам: пусть-де они помогут ему в этой войне уж хотя бы тем, что займут вершины окрестных гор и будут сторожить, чтобы римляне нигде не могли пройти. (9) Когда гонца выслушали, среди этолийцев начались распри. Одни считали, что нужно подчиниться приказу царя и идти, (10) другие – что надо высидеть в Гераклее, ожидая, к кому повернется фортуна: тогда, если царь будет побежден консулом, у них наготове будут свежие силы для помощи ближайшим своим городам, а если Антиох одолеет, то они пустятся преследовать бегущих врассыпную римлян. (11) И те и другие не только остались при своем намерении, но и осуществили его: две тысячи этолийцев остались в Гераклее, а две другие, разделившись на три части, овладели Каллидромом, Родунтией и Тихиунтом – таковы названия горных вершин.

17. (1) Увидев, что самые высокие места заняты этолийцами, консул послал против их укреплений своих легатов из бывших консулов – Марка Порция Катона и Луция Валерия Флакка[58] – с двумя тысячами отборных пехотинцев: Флакка – на Родунтию и Тихиунт, Катона – на Каллидром. (2) Сам же, прежде чем двинуть свои силы против неприятеля, собрал воинов на сходку и обратился к ним с краткой речью: «Воины! Я вижу, что во всех званиях большинство среди вас составляют те, кто сражался в этой же самой провинции под водительством и ауспициями Тита Квинкция. (3) В Македонской войне ущелье на реке Аой было неприступнее здешнего. (4) В самом деле, ведь перед нами ворота – это проход, единственный на всем протяжении от моря до моря и как бы открытый самой природой в сплошной преграде[59]. В той войне вражеские укрепления были и расположены выгоднее, и возведены основательнее, и неприятельское войско тогда было многочисленнее, и сами воины гораздо лучше. (5) Солдатами были там македоняне, фракийцы и иллирийцы – неустрашимейшие племена, – а здесь сирийцы и азиатские греки, ничтожнейшие людишки, прирожденные рабы. (6) И царь был воинственнейший, с юных лет упражнявший себя в частых войнах с соседями: фракийцами, иллирийцами и всеми окрестными племенами. А этот царь? Умолчу уж обо всей остальной его жизни, (7) скажу лишь, что, переправившись из Азии в Европу, дабы развязать войну против римского народа, он за все время зимовки не сделал ничего достопамятного – вот разве, влюбившись, жену себе взял – из частного дома и низкого звания: род ее неизвестен даже среди незнатных. (8) И вот сей молодой супруг, откормившись на брачных пирах, выступил на битву. Основной его силой и главной надеждой были этолийцы, племя вздорное и неблагодарное, в чем вы убедились прежде, а Антиох убеждается ныне. (9) Ведь они и явились к нему в недостаточном числе, и в лагере остаться не смогли, и постоянно пребывают во внутренних распрях. Настаивая на защите Гипаты и Гераклеи, они не отстояли ни той, ни другой, но бежали в горы, а часть заперлась в Гераклее. (10) Сам царь признает, что ни разу он не отважился не только сразиться в открытом поле, но даже расположить там лагерь. Бросив всю ту область, насчет которой он похвалялся, будто бы отнял ее и у нас, и у Филиппа, он засел между скалами, так что лагерь его разбит даже не у входа в ущелье, где, как рассказывают, стояли некогда лакедемоняне, (11) а отодвинут глубоко внутрь него. Разве этим он не показал свою трусость? Разве это не то же самое, что прятаться от осады, запершись в городских стенах? (12) Но не защитят Антиоха теснины, как и этолийцев вершины, что ими заняты. Мы обо всем позаботились: сделано и предусмотрено достаточно, чтобы в бою вам не противостояло ничего, кроме неприятеля. (13) Вам надлежит помнить, что воюете вы не только за свободу Греции, хотя и это было бы великой честью, – вы освобождаете от этолийцев и Антиоха страну, ранее освобожденную от Филиппа. Вашей наградой станет не только то, что находится в царском лагере, (14) в добычу достанется и все снаряжение, которое там со дня на день ожидают из Эфеса. А затем римскому господству откроются Азия, Сирия и все богатейшие царства, простирающиеся вплоть до восхода солнца. (15) А после что нам помешает от Гадеса до Красного моря раздвинуть границы римской державы вплоть до Океана, что окаймляет земной круг? И весь род людской станет чтить имя римское вслед за именами богов! (16) Да будут души ваши достойны подобной награды, чтобы завтра с божественной помощью мы славно сразились в решительной битве!»[60]

18. (1) Разойдясь со сходки, воины, прежде чем позаботиться о нуждах телесных, подготовили доспехи и вооружение. На рассвете консул подал сигнал к битве и поставил войско плотным строем с нешироким передним краем, приспосабливаясь к условиям ущелья. (2) Когда завидел царь неприятельские знамена, он и сам вывел свои войска. Перед валом в первой линии он разместил часть легковооруженных, дальше, словно в усиление самих укреплений, расположился цвет войска, вооруженный по-македонски, – их называют сариссофорами[61]. (3) Слева от них, у самой подошвы горы, стояли метатели дротиков, лучники, пращники, чтобы с более высокого места поражать врагов в неприкрытые щитами бока. (4) Справа же от македонян, у самого края укреплений, откуда до самого моря простираются болота, непроходимые из-за топей, Антиох поставил слонов с опытными погонщиками, за ними конницу, а дальше, через короткий промежуток, вторую линию и там все остальные силы. (5) Сперва натиск римлян, подступавших со всех сторон, удерживали македоняне, выставленные перед валом, – немалым подспорьем были им те, кто сверху поливал ливнем камней, стрел и дротиков.(6) Но затем, по мере того как напор противника нарастал и становился неудержимым, македоняне были вытеснены со своих позиций: отведя свои боевые порядки, они отступили в лагерь. Там, став на валу, они протянули вперед свои копья и образовали нечто вроде дополнительного укрепления. (7) Высота вала была такова, что стоявшие на нем могли поражать врага сверху, а благодаря длине копий удерживать его внизу и на расстоянии. (8) Многие очертя голову кидались на вал, но были пронзены. И несомненно, римляне отступили бы, ничего не добившись, или понесли бы тяжелые потери, если бы на холме, господствовавшем над лагерем, не появился Марк Порций, который, напав врасплох на спавших этолийцев, сбросил их с Каллидромского гребня и большую часть перебил[62].

19. (1) Отнюдь не столь успешны были действия Флакка у Тихиунта и Родунтии – его попытки подступиться к укреплениям оказались тщетны. (2) Когда из царского лагеря македоняне и другие, что были там, завидели вдали показавшуюся толпу или же колонну, различимую сперва лишь по туче пыли, они решили, что это идут на помощь этолийцы, которые приметили завязавшийся вдалеке бой. (3) Но затем, когда те приблизились настолько, что стали видны знамена и вооружение, македоняне обнаружили свою ошибку. Всех разом охватил такой страх, что они бежали, побросав оружие.

(4) Впрочем, преследователям мешали и укрепления, и узость долины, по которой предстояло догонять неприятеля, а более всего то, что его строй замыкали слоны, обойти которых пехоте было трудно, а коннице и вовсе невозможно, ибо лошади пугались и начиналась сумятица, худшая, чем во время сражения. (5) Какое-то время ушло и на разграбление лагеря. Тем не менее в тот день преследование продолжалось до Скарфеи. (6) На этом пути многих уничтожили, многих пленили. Перебив не только людей и лошадей, но и слонов, которых захватить было невозможно, римляне вернулись в лагерь. (7) На него в тот день как раз во время сражения напали этолийцы, занимавшие Гераклею, но эта весьма дерзкая попытка окончилась безуспешно.

(8) После полуночи консул отправил в преследование конницу, а на рассвете двинул вперед и легионы. (9) Царь несколько опережал его, ибо остановил свое безоглядное бегство не ранее, чем достиг Элатии. Собрав тех, кто уцелел после битвы и бегства, он с небольшим отрядом кое-как вооруженных воинов удалился в Халкиду. (10) Римская конница не настигла в Элатии самого царя, но зато она уничтожила значительную часть его войска: и тех, кто отстал, выбившись из сил, и тех, кто сбился с пути, как бывает при беспорядочном бегстве без проводников по неведомым тропам. (11) Из всего войска уцелело не более пятисот человек – тех, что были вокруг царя. Да и из десяти тысяч воинов, которых царь, как писали мы[63], следуя Полибию, перевез с собой в Грецию, остались в живых лишь немногие. (12) Но еще внушительнее окажется успех, если мы поверим Валерию Антиату, который пишет, что царское войско насчитывало шестьдесят тысяч, из коих погибло сорок, а захвачены были пять тысяч человек и двести тридцать знамен. Римлян же пало сто пятьдесят в самой битве и еще не более пятидесяти при защите от нападения этолийцев.

20. (1) Когда консул вел свое войско через Фокиду и через Беотию, жители городов, участвовавших в отпадении от Рима, сознавая свою вину, встречали его перед воротами с масличными ветвями в руках: они боялись, что их будут считать врагами и подвергнут разграблению. (2) Однако войско день за днем двигалось, не причиняя никому никакого ущерба, словно по замиренной стране, пока не дошло до земель города Коронеи. (3) Там гнев консула вызвала статуя царя Антиоха, поставленная в святилище Минервы Итонской[64]: воинам было дозволено опустошить поля вокруг храма. Но затем консул подумал, что бесчестно было бы обрушиваться на одну коронейскую землю, при том что статуя поставлена по согласному решению всех беотийцев. (4) Воинов тотчас отозвали, и грабеж прекратился. Беотийцам лишь выразили словесное порицание за их неблагодарность по отношению к римлянам, облагодетельствовавшим их столь великодушно и столь недавно.

(5) Как раз во время сражения в Фермопилах десять царских кораблей под командой Исидора причаливали в Малийском заливе, у Трония. Когда туда с вестью о поражении прибыл израненный акарнанец Александр, они в страхе устремились к евбейскому Кенею[65]. (6) Там Александр скончался и был погребен. Три прибывших из Азии корабля, которые стояли в той же гавани, получив известие о гибели войска, возвратились в Эфес, Исидор же от Кенея поплыл к Деметриаде на случай, если бегство приведет царя туда.

(7) В те же дни префект римского флота Авл Атилий застиг в море царские корабли, шедшие с большим грузом припасов и уже миновавшие пролив у острова Андрос. (8) Одни корабли он потопил, другие захватил, а те, что были в хвосте, сами поворотили в Азию. Вернувшись с вереницей плененных судов в Пирей, Атилий распределил большое количество продовольствия между афинянами и другими союзниками, какие были у римлян в том крае.

21. (1) Антиох, покинувший Халкиду перед самым приходом консула, прибыл сперва на Тенос и переправился оттуда в Эфес. (2) Консул, явившись к Халкиде, нашел открытыми ворота, а царский военачальник Аристотель с его приближением покинул город. (3) Да и прочие евбейские города сдались без боя. Через несколько дней, когда все они были замирены, причем не пострадал ни один, войско вернулось к Фермопилам, умеренностью своею после победы заслужив похвалу большую, чем самою победой. (4) Оттуда консул послал в Рим Марка Катона, дабы через неложного свидетеля сенат и народ римский узнали о происшедшем. (5) Катон из Креусы (это торговая гавань феспийцев в самом отдаленном углу Коринфского залива) добрался до ахейских Патр, оттуда вдоль этолийского и акарнанского берегов он приплыл к Коркире и так переправился в италийский Гидрунт. (6) На пятый день скорого хода он сухим путем прибыл в Рим. Затемно вступив в Город, он прямо от ворот поспешил к претору Марку Юнию. (7) На рассвете был созван сенат. Луций Корнелий Сципион, отряженный консулом несколькими днями раньше Катона[66], по прибытии узнал, что тот его упредил и уже находится в сенате. Сципион вошел туда как раз в то время, когда Катон докладывал о происшедшем. (8) Затем по распоряжению сената оба посланца были представлены сходке, где изложили события в Этолии так же, как и в сенате. (9) Было назначено трехдневное молебствие, а претору велено принести сорок взрослых животных в жертву богам, каким сочтет нужным.

(10) В те же дни в Город с овацией вступил Марк Фульвий Нобилиор[67], что отправился за два года до того в Испанию претором. (11) Перед ним несли сто тридцать тысяч серебряных денариев, а помимо чеканных денег еще двенадцать тысяч фунтов серебра и сто двадцать семь фунтов золота.

22. (1) От Фермопил консул Ацилий отрядил посольство в Гераклею: может быть, хоть теперь этолийцы, убедившись в ненадежности царя, раскаются и, сдав Гераклею, подумают, как исхлопотать у сената прощение за безумие свое или свою ошибку. (2) Ведь и другие греческие города отложились в эту войну от римлян, коим были много чем обязаны; доверившись царю, они пренебрегли своим долгом, но после его бегства не стали усугублять вину упрямством и были вновь взяты под покровительство. (3) Правда, этолийцы не просто шли за царем, но вызвали его сами и были в этой войне зачинщиками, а не просто его союзниками, – все же если они найдут в себе силы раскаяться, то даже их можно будет пощадить. (4) Однако никакого примирительного ответа на эти обращения не последовало. Становилось ясно, что дело придется решать оружием и что теперь, после победы над царем, предстоит новая война, этолийская. Консул перенес лагерь из Фермопил к Гераклее и в тот же день верхом объехал со всех сторон стены города, чтобы разведать его расположение.

(5) Гераклея лежит у подошвы горы Эты. Сам город раскинулся на равнине, но его крепость стоит на высоком месте, и со всех сторон ее – крутые обрывы. (6) Высмотрев все, что ему было нужно, консул решил напасть на город сразу в четырех местах. (7) Со стороны реки Асоп, где расположен гимнасий, он поручил осаду и приступ Луцию Валерию; предместье за пределами стен, населенное едва ли не гуще, чем сам город, он поручил Тиберию Семпронию Лонгу; (8) со стороны Малийского залива, где подход был очень нелегок, консул поставил Марка Бебия, а со стороны другой речки, называемой Мелас, напротив храма Дианы[68], – Аппия Клавдия. (9) Усилиями этих мужей через несколько дней были готовы башни, тараны и все прочее снаряжение, потребное для взятия городов. (10) Хотя гераклейская земля и болотиста, вся она изобилует высокими деревьями, пригодными для любых сооружений, а кроме того, коль скоро этолийцы бежали под защиту стен, (11) в предместьях остались заброшенные дома, из которых для разных нужд можно было брать не только балки и доски, но также кирпич, щебень и разной величины камни.

23. (1) Итак, римляне полагались скорей на осадные сооружения, чем на силу оружия. Этолийцы, напротив того, защищали себя именно оружием: (2) когда таран начинал бить в стену, они не пытались, как это обычно делают, отклонять его удары, захватывая острие петлей, – многочисленным отрядом они с оружием в руках предприняли вылазку, причем некоторые несли также и огонь, чтобы поджечь вал. (3) В городской стене и так были устроенные для вылазок ходы с потайными воротами, и новые проделывались при восстановлении разрушенных стен, чтобы больше было возможностей то тут, то там вылазками тревожить врага. (4) В первые дни, когда этолийцы еще не растратили силы, они повторяли этот маневр часто и неустанно, но чем дальше, тем реже и все более вяло. Многое обессиливало этолийцев, но особенно недостаток сна: (5) ведь римляне при избытке воинов могли в караулах сменять друг друга, а враги из-за своей малочисленности вынуждены были нести тяготы и днем, и ночью. (6) Двадцать четыре дня битва не прекращалась ни на миг, защитники города отбивали врага сразу со всех четырех сторон. (7) Когда консулу стало ясно, что этолийцы выбились из сил – об этом свидетельствовали и продолжительность осады, и сообщения перебежчиков, – он придумал следующее: (8) в полночь велел протрубить отступление и тут же увел всех воинов из-под стен и до третьего часа дня оставил их отдыхать в лагере. (9) Затем приступ возобновился и шел до полуночи, а потом снова был прерван до третьего часа дня. (10) Причиной перерывов этолийцы сочли то же самое изнеможение, какое охватило и их. Как только у римлян звучала труба к отбою, защитники города, словно знак относился и к ним, самочинно покидали свои посты и не появлялись на стенах с оружием в руках ранее третьего часа дня.

24. (1) Но вот консул Ацилий, давши отбой в полночь, в четвертую стражу с трех сторон со всеми силами вновь устремился на приступ, (2) а с четвертой стороны он поставил Тиберия Семпрония, приказав ему держать воинов наготове в ожидании знака. Консул не сомневался, что в ночной суматохе враги бросятся туда, откуда слышны будут крики. (3) Многие этолийцы, сморенные усталостью и недосыпом, с трудом пробуждались от сна, другие, что в это время бодрствовали, в темноте бросились на шум начавшейся битвы. (4) Из римлян одни старались перелезть через развалины обрушившейся стены, другие – взобраться по лестницам, и этолийцы отовсюду сбегались на помощь защитникам. (5) Тот участок, где дома стояли вне города, никто не атаковал и не оборонял, но осаждавшие там затаились, напряженно ожидая сигнала, а из защитников не было никого. (6) Уже начало светать, когда консул дал знак, и римляне вошли в город, перебравшись через полуразрушенные стены, а к устоявшим приставив лестницы. Тут сразу поднялся крик, показывавший, что город взят. Этолийцы, оставивши караулы, отовсюду кинулись в крепость. (7) А победители с разрешения консула принялись грабить город. Воины не столько охвачены были гневом или ненавистью, сколько хотели хоть где-нибудь извлечь выгоду из победы: ведь столько раз приходилось им себя сдерживать, освобождая города из-под власти неприятеля. (8) Примерно в полдень консул собрал солдат и, разделивши их на две части, одну велел вести вокруг подножья горы на скалу, которая по высоте равна крепости, но словно отрезана от нее межлежащей долиной; (9) вершины двух гор настолько близки друг к другу, что с соседней горы можно было метать дротики в крепость. А сам консул с другой половиной воинов намеревался подняться к крепости со стороны города и только ожидал сигнала от тех, кто должен был взобраться на скалу с тыла. (10) Когда те, оказавшись там, издали боевой клич, а затем со стороны города началось наступление римлян, тогда находившиеся в крепости этолийцы не выдержали: их дух был сломлен уже раньше, и вдобавок ничто в крепости к длительной осаде не было подготовлено. (11) Женщины, дети и прочее небоеспособное население – все собрались в крепость, которая такую толпу даже вместить не могла, а тем более защищать. Поэтому при первом же натиске они сложили оружие и сдались. (12) Среди прочих выдан римлянам был и Дамокрит, один из предводителей этолийцев, который в свое время на запрос Тита Квинкция об этолийском декрете, приглашавшем Антиоха, сказал, что ответ даст в Италии, когда этолийцы станут там лагерем[69]. Из-за такой заносчивости его выдача доставила победителям особую радость.

25. (1) Пока римляне воевали под Гераклеей, Филипп, как было условлено, осаждал Ламию. Когда консул возвращался из Беотии, македонский царь встретился с ним подле Фермопил, дабы принести поздравления и ему, и народу римскому, а также извиниться, что по болезни не принял участия в войне. (2) Оттуда они одновременно тронулись в разные стороны для осады городов, (3) отстоящих друг от друга примерно на семь миль. Так как Ламия расположена на холме и вид из нее открывается прямо на область Эты, то расстояние между городами выглядит совсем небольшим, а разглядеть можно все. (4) День и ночь римляне и македоняне, словно соревнуясь, усердствовали в осадных и ратных трудах, но македонянам приходилось туже, ибо если римляне строили насыпь, подвижные навесы и прочие наземные сооружения, то те вели подкоп и в трудных местах натыкались на породу, непреодолимую для железных заступов. (5) Так как дело не двигалось, царь вступил в переговоры со старейшинами, пытаясь убедить их сдать город. (6) Он не сомневался, что если сначала падет Гераклея, то ламийцы сдадутся скорее римлянам, чем ему, и консул не упустит случая снятием осады снискать себе благодарность. (7) И предчувствие не обмануло царя: лишь только Гераклея была захвачена, оттуда прибыл гонец с указанием воздержаться от приступа: справедливей, мол, будет, чтобы плодами победы воспользовались римские воины, сражавшиеся с этолийцами лицом к лицу[70]. (8) Итак, македоняне отступили от Ламии, и ее жители избежали тех несчастий, что выпали на долю соседнего города[71].

26. (1) За несколько дней до взятия Гераклеи этолийцы, собравши совет в Гипате, отправили к Антиоху послов; (2) среди них был, как и прежде, послан Фоант. Они имели поручение требовать от царя сперва, чтобы он, вновь собрав сухопутные и морские силы, переправился в Грецию, (3) а уж если его удерживают какие-нибудь дела, чтобы прислал денег и подкреплений; ведь готовность помочь союзникам – это дело не только верности и достоинства царского, но безопасности царства: (4) разве нужно ему, чтобы римляне, устранив с пути этолийское племя, могли, ни о чем больше не беспокоясь, со всеми силами переправиться в Азию? (5) Эти доводы были справедливы, и тем сильнее подействовали они на царя. Итак, деньги, необходимые для военных нужд, он тут же вручил послам, а насчет сухопутных и морских подкреплений заверил их, что пришлет. (6) Фоанта, единственного из послов, он удержал при себе, тот и сам отнюдь не противился, чтобы при царе все время был человек, который будет следить за исполнением его обещаний.

27. (1) Однако падение Гераклеи сломило наконец боевой дух этолийцев, (2) и через несколько дней после того, как в Азию отправилось посольство, дабы побудить царя к возобновлению войны, они сами отказались от воинственных замыслов и отрядили к консулу послов с просьбой о мире. (3) Когда они начали говорить, тот прервал их, сказав, что занят делами более важными, послы же пусть возвратятся в Гипату; он дарует им десятидневное перемирие и отправляет с ними Луция Валерия Флакка, которому они смогут изложить то, что собирались обсудить с консулом, а также все, что еще пожелают. (4) Когда послы прибыли в Гипату, старейшины в присутствии Флакка собрали совет, где расспрашивали его, как им вести себя перед консулом. (5) Они хотели начать с рассказа о давности союзнических отношений и о заслугах своих перед римским народом, но Флакк велел им не касаться того, что ими самими нарушено и разорвано; (6) им-де больше поможет признание собственной вины и речь умоляющая, и только: всю надежду могут они возлагать не на разбор их дела, но на милосердие народа римского. (7) А он, Флакк, готов поддержать их, когда они явятся с мольбами и к консулу, и в Рим к сенату – и туда ведь надо будет отправить послов. (8) Путь к спасению, все согласились, – один: вверить себя доброй воле римлян. Так этолийцы и римлян свяжут необходимостью не обижать молящих о милости, и сами останутся властными в своих действиях, буде судьба предоставит им что-нибудь лучшее.

28. (1) Когда этолийцы прибыли к консулу, глава посольства Феней произнес длинную и цветистую речь, дабы смягчить гнев победителя, а закончил словами о том, что этолийцы вверяют себя и все свое имущество народу римскому. (2) Услышав такое, консул сказал: «Еще и еще раз подумайте, этолийцы, сдаетесь ли вы на таких условиях». Тогда Феней предъявил декрет, в котором велеречиво было написано то же самое. (3) «Раз вы предаетесь нам на этих условиях, – заявил тогда консул, – я требую, чтобы вы незамедлительно выдали мне Дикеарха, вашего гражданина, Менеста, эпирца, – того, что, вступив с гарнизоном в Навпакт, склонил город к измене, – и Аминандра с афаманскими старейшинами, по чьему совету вы отложились от нас»[72]. (4) Римлянин еще продолжал говорить, когда его перебил Феней: «Мы не в рабство себя предаем, но вверяем твоей доброй воле. Я уверен, что лишь по неведению ты взялся помыкать нами – это не в обычаях греков»[73]. (5) На это консул возразил: «Клянусь, меня не слишком заботит, чтоименно этолийцы считают сообразным с греческими обычаями, – сам-то я по римскому обычаю отдаю повеление тем, кто только что сдался мне по собственному желанию, а еще раньше был побежден вооруженной силой. (6) Итак, если то, чтоя велю, не будет тотчас исполнено, то я прикажу заковать вас в цепи». Он велел принести оковы, ликторы обступили послов. Тут пыл Фенея и других этолийцев поутих: они наконец поняли, в каком положении находятся. (7) Феней заявил: мол, сам он и присутствующие этолийцы сознают, что надобно делать, как им велят, но для решения об этом следует собрать совет этолийцев; для этого он просит десятидневное перемирие. (8) Так как за этолийцев ходатайствовал Флакк, перемирие им даровали, и посольство вернулось в Гипату. Там на совете избранных, которых называют апоклетами, Феней изложил и то, чего потребовали от них, и то, что с ними чуть не случилось. (9) Вожди оплакали судьбу своего народа, но тем не менее решили, что необходимо подчиниться победителю и созвать этолийцев из всех городов на совет.

29. (1) Но когда весь народ, собравшись, выслушал то же самое, жестокость возмутительного приказа настолько озлобила души, что, даже если бы тогда царил мир, этот взрыв гнева толкнул бы этолийцев к войне. (2) К возмущению народа добавились и затруднительное положение тех, кто получил римский приказ (в конце концов, как они могли выдать царя Аминандра?), (3) и внезапно забрезжившие надежды, ибо в это самое время от царя Антиоха прибыл Никандр, распаливший толпу вздорными посулами: мол, и на суше, и на море идут приготовления к великой войне. (4) Возвращаясь в Этолию по завершении своего посольства, Никандр на двенадцатый день прибыл на корабле в Фалары, что на Малийском заливе. (5) Оттуда, отвезя деньги в Ламию, он со своими спутниками двинулся налегке в Гипату, разузнав тропинки. Шел он в сумерках, держась посередине между македонским и римским лагерями, но наткнулся на македонский караул и был отведен к царю. Тот в это время возлежал на пиру, еще не закончившемся. (6) Извещенный обо всем, Филипп держал себя так, словно явился гость, а не враг. Никандр приглашен был возлечь и принять участие в пире. (7) Затем, отпустив остальных, царь задержал одного Никандра, сказав, чтобы тот его не боялся. (8) Он корил этолийцев за их дурные решения, которые оборачиваются всегда против них же, – ведь это они привели в Грецию сперва римлян, а потом Антиоха. (9) Но Филипп готов забыть прошлое, которое легче порицать, нежели исправить, и не станет действовать во вред этолийцам в их бедственном положении. (10) Этолийцам также следует наконец отказаться от их старой в нему вражды; сам же Никандр пусть помнит тот день, когда царь сохранил ему жизнь. (11) Итак, Никандру была дана охрана, чтобы проводить его до безопасного места, и он прибыл в Гипату, как раз когда там обсуждался мир с римлянами.

30. (1) Маний Ацилий распродал или отдал воинам гераклейскую добычу. Узнав, что в Гипате решение о мире не было принято и что этолийцы собрались в Навпакт, дабы там принять на себя все неистовство войны, (2) он выслал вперед Аппия Клавдия с четырьмя тысячами воинов, чтобы захватить хребет в том месте, где перебраться через горы было трудно. (3) Сам же консул, взойдя на Эту, принес жертву Геркулесу в том месте, которое называется Пира[74], потому что там было сожжено смертное тело этого бога. Оттуда он выступил со всем войском, и оставшуюся часть пути колонна прошла почти налегке; (4) но когда прибыли к Кораку (это самая высокая гора между Каллиполем и Навпактом), много вьючных животных из обоза сорвалось там вместе с поклажей в пропасть, да и люди выбились из сил. (5) Видно было, с каким никчемным противником приходится иметь дело: ведь у столь труднодоступного прохода не было выставлено никакого заслона, чтобы заградить путь. (6) Хоть войско и было измучено, консул спустился к Навпакту. Около крепости он поставил свое укрепление, а остальные части города обложил, разделив свои войска сообразно расположению стен. Эта осада потребовала не меньше орудий и трудов, чем гераклейская.

31. (1) В это же время в Пелопоннесе ахейцы приступили к осаде Мессены, отказавшейся присоединиться к их союзу. (2) Мессена и Элида находились вне Ахейского союза и сочувствовали этолийцам, (3) но элейцы[75] после бегства Антиоха из Греции дали ахейским послам осторожный ответ: мол, после ухода царского гарнизона они подумают, что им предпринять; (4) а вот мессенцы[76], отпустив послов без ответа, начали войну. (5) Но когда увидели, что вражеское войско заполонило все вокруг, выжигая повсюду поля, а близ города ставится лагерь, они отрядили послов в Халкиду, к Титу Квинкцию, освободителю, сообщить, что мессенцы готовы открыть ворота и сдать город римлянам, но не ахейцам. (6) Выслушав послов, Квинкций тотчас послал из Мегалополя к ахейскому претору Диофану[77], требуя немедленно отвести войско от Мессены и явиться к нему. (7) Диофан подчинился приказу и, сняв осаду, во главе колонны двинулся налегке навстречу Квинкцию, с которым соединился у Андании, маленького городка между Мегалополем и Мессеной. (8) Там он изложил причины осады, а Квинкций мягко попенял ему, что он взялся за такое дело, не испросив одобрения[78]. Римлянин приказал распустить войско и не нарушать мир, заключенный для всеобщего блага. (9) Мессенцам же он предписал вернуть своих изгнанников и присоединиться к Ахейскому союзу. А если они на что хотят пожаловаться или чего опасаются на будущее, то пусть приходят к нему в Коринф. (10) Диофану Квинкций велел незамедлительно устроить ему встречу с ахейским советом. Там римлянин посетовал на коварный захват Закинфа[79] и потребовал вернуть его Риму. (11) Остров этот прежде принадлежал Филиппу, македонскому царю; тот отдал его Аминандру как плату за разрешение провести войско через Афаманию в верхнюю область Этолии[80], каковой поход сломил боевой дух этолийцев и побудил их просить мира. (12) Аминандр поставил во главе острова Филиппа Мегалополитанца. Позднее, присоединившись к Антиоху в его войне против римлян, он отозвал этого Филиппа к войску, а вместо него отправил агригентца Гиерокла.

32. (1) После того как Антиох бежал от Фермопил, а Филипп изгнал Аминандра из Афамании, Гиерокл самочинно послал гонцов к ахейскому претору Диофану и, договорившись о цене, передал остров ахейцам. (2) Римляне же считали, что по справедливости это должна была быть их военная добыча: ведь не для Диофана, не ради ахейцев бились при Фермопилах консул Маний Ацилий и римские легионы. (3) В ответ Диофан то оправдывался за себя и свое племя, то рассуждал о правовой стороне дела. (4) Иные ахейцы свидетельствовали, что они и с самого начала возражали против этой затеи, и теперь осуждают упрямство претора. По их настоянию было решено, что это дело будет передано на усмотрение Тита Квинкция. (5) Квинкций был крут с прекословящими, но отходчив, когда ему уступали. Смягчившись лицом и голосом, он сказал: «Если я сочту, что ахейцам полезно обладать этим островом, я походатайствую перед сенатом и народом римским, чтобы вам было дозволено владеть им. (6) Поглядите, однако, на черепаху: втянувшись в свой панцирь, она защищена от любых ударов, но если высунет наружу какую-нибудь часть тела, то, обнажив ее, сделается слабой и уязвимой[81]; точно так же и вам, ахейцы, окруженным со всех сторон морем, (7) нетрудно объединить, а объединив, защищать все то, что в пределах Пелопоннеса. (8) Но как только вы, жаждая приобрести больше, выйдете, то все ваше, что будет снаружи, окажется обнажено и открыто любым ударам». (9) Весь совет согласился с этим, и Диофан не смел долее настаивать – Закинф был передан римлянам.

33. (1) В это же время царь Филипп спросил у отправлявшегося к Навпакту консула, хочет ли тот, чтобы он занял тем временем города, отложившиеся от союза с римлянами. (2) Получив разрешение, он двинул войска на Деметриаду, отлично зная, какое там сейчас царит смятение. (3) Антиох ее кинул, на этолийцев нельзя было положиться – отчаявшись во всем, горожане день и ночь ждали прихода врага: или Филиппа или римлян, которых боялись тем больше, чем справедливее те на них гневались. (4) Там находилась беспорядочная толпа царских воинов; некоторые из них были оставлены раньше в качестве гарнизона, но большинство составляли те, по преимуществу безоружные, кто бежал сюда позднее, после поражения. У них недоставало ни сил, ни духа, чтобы выдерживать осаду. (5) Так что, когда Филипп выслал вперед гонцов, подавших им надежду на прощение, они ответили, что город открывает царю ворота. (6) Как только он появился, некоторые из видных людей удалились из города, Эврилох[82] же покончил с собой. Воины Антиоха, согласно условиям, были препровождены через Македонию и Фракию в Лисимахию под македонской охраной, чтобы им никто не причинил вреда. (7) В Деметриаде было и несколько кораблей, над которыми начальствовал Исидор[83]. Они также были отпущены вместе со своим начальником. Затем Филипп занял Долопию, Аперантию и некоторые города Перребии.

34. (1) Пока Филипп вершил все это, Тит Квинкций, приняв Закинф от Ахейского союза, переправился к Навпакту, который находился в осаде уже два месяца и был почти на краю гибели. (2) Дело шло к тому, что если он будет взят силой, то придет конец всему этолийскому племени. (3) Квинкций справедливо гневался на этолийцев, помня, что они единственные пытались умалить его славу освободителя Греции и пренебрегли его веским мнением, когда он, заранее предрекая им то, что и случилось потом, пытался отвратить их от безумной затеи. (4) Однако он видел свой главный долг в том, чтобы ни один из народов освобожденной им Греции не был совершенно искоренен. И вот он стал прогуливаться вокруг городских стен, так чтобы этолийцам было легко заметить его. (5) Его сразу узнали стоявшие в караулах, и по всем боевым порядкам разнеслась весть, что здесь Квинкций. Люди отовсюду сбежались на стены, каждый протягивал руки, все в один голос, называя его по имени, громко умоляли Квинкция о помощи и спасении. (6) Но он, хоть и тронутый их криками, тем не менее знаком показал, что это не в его силах; Однако, явившись затем к консулу, он сказал: (7) «То ли ты, Маний Ацилий, не ведаешь, что происходит, то ли знаешь, да не понимаешь, как близко это касается важнейших государственных дел». (8) Консул, взволновавшись, спросил: «Что ж ты не скажешь, в чем дело?» Тогда Квинкций заговорил: «Неужто не видишь, что после победы над Антиохом все твое время уходит на осаду двух городов, тогда как год твоих полномочий почти что истек, – (9) между тем Филипп, не видавши ни войска, ни даже знамен неприятельских, уже подчинил себе не только города, но и целые области – Афаманию, Перребию, Аперантию, Долопию. Ты и твои воины не получили плодом своей победы еще и двух городов, а Филипп – уже столько греческих племен! А ведь нам важно не столько умалить власть и мощь этолийцев, сколько не дать Филиппу усилиться сверх меры».

35. (1) Консул согласился с этим, но ему было стыдно снимать осаду, не добившись цели. (2) Тогда дело было поручено Квинкцию. Он вновь пришел к тому участку стены, с которого незадолго пред тем взывали к нему этолийцы. Когда его с того же места еще настойчивее принялись умолять сжалиться над этолийским народом, он велел, чтобы кто-нибудь вышел к нему. (3) Тотчас из города появились сам Феней и другие видные люди. Они бросились в ноги Квинкцию, и он молвил: «Ваше злосчастье побуждает меня смягчить и свой гнев, и свою речь. (4) Случилось то, о чем я вас предупреждал, и вам не остается даже того утешения, какое дает сознание незаслуженности происшедшего. Однако я, будто каким-то роком предназначенный лелеять Грецию, не перестану благодетельствовать даже и неблагодарным. (5) Посылайте своих поверенных к консулу, пусть они попросят перемирия на такой срок, который позволил бы вам отправить послов в Рим, дабы представить ваше дело сенату. Я же буду ходатаем и защитником вашим перед консулом». (6) Они сделали так, как предложил Квинкций, и консул не отверг их посольства. Было заключено перемирие до того дня, когда посольство сможет принести ответ из Рима. Осада была снята, а войско послано в Фокиду.

(7) Консул вместе с Титом Квинкцием отправились в Эгий на совет ахейцев. Там шел разговор об элейцах и о возвращении лакедемонских изгнанников. Ни о том, ни о другом не договорились, ибо дело изгнанников хотели оставить нерешенным ахейцы, чтобы самим снискать благодарность, элейцы же предпочитали вступить в Ахейский союз сами, а не при посредстве римлян. (8) К консулу явились эпирские послы. Было очевидно, что эпирцы остались в дружбе с римлянами не из искренней верности – и все же Антиоху они не дали ни одного солдата. Их обвиняли в том, что они помогали ему деньгами, а что слали к царю послов[84], от того и сами не отпирались. (9) Так что когда эпирцы начали просить, чтобы им было разрешено оставаться в своем прежнем положении друзей, консул ответил, что он еще не знает, числить ли их среди враждебных или замиренных племен. (10) Судьею, мол, в этом деле будет сенат; их дело он целиком передает в Рим, для чего и дарует им перемирие на девяносто дней. (11) Отосланные в Рим, эпирцы обратились к сенату. Вместо того чтобы оправдываться в предъявляемых им обвинениях, они принялись перечислять те враждебные действия, которых не совершили, хоть и могли. Но на это им был дан ответ, из которого следовало, что прощения они добились, но правоты своей не доказали. (12) Примерно в это же время сенату были представлены и послы царя Филиппа, поздравлявшие с победой. Когда они попросили дозволения совершить на Капитолии жертвоприношение и принести в храм Юпитера Всеблагого Величайшего золотой дар, сенат им это позволил[85]. (13) Они возложили в храме золотой венок весом в сто фунтов. Царским послам был не только дан благосклонный ответ, но и возвращен для препровождения к отцу сын Филиппа Деметрий, находившийся в Риме заложником[86]. (14) Вот как закончилась война, которую вел с царем Антиохом в Греции консул Маний Ацилий.

36. (1) Второй консул, Публий Корнелий Сципион, получивший при жеребьевке провинцию Галлию, должен был отправиться на войну с бойями, но прежде потребовал, чтобы сенат предоставил ему деньги на устроение игр, обет о которых он дал в решающий миг сражения[87] когда в должности претора воевал в Испании. (2) Это требование сочли неслыханным и несправедливым и потому постановили: игры, которые он обетовал сам, не снесшись с сенатом, пусть он сам и проводит на деньги от военной добычи[88], если у него из них что-то для этой цели отложено, либо из собственных средств. Публий Корнелий устроил игры, длившиеся десять дней. (3) Примерно в это же время был посвящен храм Великой Идейской Матери – богине, которую тот же самый Публий Корнелий сопровождал от моря до Палатина, когда ее привезли из Азии при консулах Публии Корнелии Сципионе, что позднее прозван был Африканским, и Публии Лицинии[89]. (4) Подряд на возведение храма по решению сената сдали с торгов цензоры Марк Ливий и Гай Клавдий в консульство Марка Корнелия и Публия Семпрония; тринадцать лет спустя его и посвятил Марк Юний Брут. По этому случаю были даны игры, названные Мегалесиями, (5) во время которых, как пишет Валерий Антиат, впервые были показаны сценические представления[90]. Дуумвир Гай Лициний Лукулл посвятил также храм Ювенты[91] в Большом цирке. (6) Его за шестнадцать лет до того обетовал консул Марк Ливий в день, когда уничтожил Газдрубала и его войско[92]. Он же, будучи уже цензором, в консульство Марка Корнелия и Публия Семпрония сдал подряд на строительство храма. (7) По этому случаю также были проведены игры, и все это сделано было с благочестивым усердием, тем большим, что надвигалась новая война с Антиохом[93].

37. (1) В начале того же года, когда все это происходило, – в то именно время, когда Маний Ацилий уже отправился на войну, а консул Публий Корнелий все еще оставался в Риме, (2) два домашних быка в Каринах, как передают, взобрались по лестнице на крышу дома. Гаруспики приказали сжечь их живьем, а пепел бросить в Тибр. (3) Получено было известие, что в Таррацине и Амитерне несколько раз шел каменный дождь; в Минтурнах молния ударила в храм Юпитера и в лавки вокруг форума. В Вольтурне два корабля были в устье реки поражены молнией и сгорели. (4) Децемвиры, как постановил сенат, обратились к Сивиллиным книгам по поводу этих знамений и объявили, что следует учредить пост в честь Цереры и блюсти его раз в пять лет, (5) а кроме того, устроить девятидневные жертвоприношения и однодневное молебствие; пусть молящиеся будут в венках[94] и пусть консул Публий Корнелий принесет в жертву тех животных и тем богам, каким укажут децемвиры. (6) Когда боги были умилостивлены – и надлежащим исполнением обетов, и закланием животных во искупление знамений, – консул отбыл в провинцию и там приказал проконсулу Гнею Домицию распустить войско и возвращаться в Рим. Сам же он повел легионы в землю бойев[95].

38. (1) Примерно в это же время лигурийцы, набрав войско и связав его священным законом[96], ночью внезапно напали на лагерь проконсула Квинта Минуция. (2) Вплоть до рассвета Минуций держал воинов в лагере готовыми к бою, следя, чтобы враги не перебрались где-нибудь через вал. (3) Когда стало светать, он предпринял вылазку разом из двух ворот. Но лигурийцы не были опрокинуты с первого натиска, как он рассчитывал: еще более двух часов исход битвы оставался неясен. (4) Но из ворот выходили отряд за отрядом, свежие силы вступали в бой, сменяя уставших, и в конце концов лигурийцы, измученные еще и бессонницей, обратились в бегство. Было перерезано больше четырех тысяч врагов, у римлян же и союзников погибло менее трехсот человек.

(5) Примерно через два месяца консул Публий Корнелий успешно сразился с бойями в открытом бою. (6) Валерий Антиат пишет, что у неприятеля перебито было двадцать восемь тысяч, а захвачено три тысячи четыреста человек, сто двадцать четыре знамени, тысяча двести тридцать коней, двести сорок семь повозок. А у победителей пало тысяча четыреста восемьдесят четыре человека. (7) Хотя приводимые этим писателем числа не вызывают доверия, ибо никому не превзойти его в преувеличениях, тем не менее очевидно, что победа была великая: ведь и вражеский лагерь был взят, и бойи сдались сразу же после сражения, и молебствие назначено было сенатом по случаю этой победы, и принесение в жертву взрослых животных.

39. (1) В те же дни прибывший из Дальней Испании Марк Фульвий Нобилиор вступил с овацией[97] в Город. (2) Он привез двенадцать тысяч фунтов серебра, сто тридцать тысяч серебряных денариев[98] и сто двадцать семь фунтов золота.

(3) Консул Публий Корнелий получил от племени бойев заложников и отобрал у них почти половину земли, чтобы римский народ, если пожелает, мог вывести туда колонии. (4) Затем, отбывая в Рим в твердой надежде на триумф, он распустил войско с наказом быть в Риме к определенному дню. (5) На другой день по прибытии он созвал сенат в храме Беллоны и, доложив о содеянном, попросил дозволения вступить в Город с триумфом. (6) Народный трибун Публий Семпроний Блез заявил, что, не отказывая Сципиону в триумфе, следует с этой почестью повременить: всегда, мол, лигурийские войны были связаны с галльскими; эти соседящие племена постоянно помогают друг другу. (7) Если Публий Сципион, разгромив в сражении бойев, отправится с победоносным войском в землю лигурийцев[99] или пошлет часть своих сил Квинту Минуцию, третий год ведущему там войну без видимых результатов, то с лигурийской войной можно будет покончить. (8) Ныне для празднования триумфа уведены воины, которые могли сослужить государству славную службу; они могут сделать это еще и теперь, если сенат, отложив триумф, вернет ту возможность, что была упущена из-за спешки с этим триумфом. (9) Пусть прикажут консулу возвратиться с легионами в провинцию и приложить усилия к покорению лигурийцев. Если их не подчинить господству и власти народа римского, то не успокоятся и бойи. Как мир, так и война возможны лишь с обоими племенами сразу. (10) А спустя несколько месяцев после победы над лигурийцами, уже проконсулом Публий Корнелий вернется с триумфом, по примеру многих, кто не праздновал его во время отправления должности.

40. (1) На это консул заявил, что жребий не предоставил ему лигурийской провинции, что он с лигурийцами не воевал и не просит за них триумфа: (2) он уверен, что Квинт Минуций вскоре их победит, заслуженно потребует для себя триумфа и получит его, – (3) а он, Корнелий, просит о триумфе над галлами-бойями, которых победил в сражении и выгнал из лагеря, которые всем племенем сдались ему через два дня после битвы, от которых он взял заложников как ручательство за будущий мир. (4) Но всего важнее в конце концов то, что те тысячи галлов, которых он перебил в сражении, – это больше, чем бойи выставляли когда-либо раньше против римского полководца. (5) Из пятидесяти тысяч человек более половины убито[100], много тысяч пленено – у бойев остались в живых лишь старики да дети. (6) Итак, стоит ли удивляться тому, что победоносное войско, не оставив в провинции ни одного врага, пришло в Рим, дабы справить триумф консула? (7) Если сенат хочет воспользоваться службой этих воинов и в другой провинции, то как раз самый лучший способ вдохнуть в них решимость идти на новые опасности и труды – это выдать им не мешкая вознаграждение за прошлые опасности, за прошлые труды. Неужели лучше отослать их, отблагодарив не делом, а надеждой, притом уже раз обманутой? (8) Ну а что до него, Корнелия, то он насытился славой на всю свою жизнь в тот день, когда сенат счел его наилучшим из мужей и послал принять Идейскую Матерь. (9) Надписи только об этом даже без упоминания о консульстве и триумфе уже хватило бы, чтобы маска Публия Сципиона Назики была достаточно почтенна и чтима[101].

(10) Сенат не только единодушно дал согласие на триумф, но своим влиянием заставил и народного трибуна отказаться от противодействия. (11) Консул Публий Корнелий справил триумф над бойями. В триумфальном шествии он провез на галльских повозках оружие, знамена и доспехи целого племени, а также бронзовые галльские сосуды; он провел знатных пленников и с ними табун захваченных коней. (12) Золотых ожерелий он пронес тысячу четыреста семьдесят одно, золота – двести сорок семь фунтов, серебра же как в слитках, так и в виде галльских сосудов, искусно и своеобычно сработанных, – две тысячи триста сорок фунтов, и еще двести тридцать четыре тысячи денариев[102]. (13) Воинам, следовавшим за его колесницей, консул раздал по сто двадцать пять ассов, центурионам – вдвое больше, а конникам – втрое. (14) На другой день, созвав сходку, консул поведал собравшимся о своих подвигах и о несправедливости со стороны народного трибуна, пытавшегося впутать его в чужую войну, чтобы лишить плодов им одержанной победы. Солдат он уволил от службы и распустил их.

41. (1) Пока в Италии происходили эти события[103], Антиох, находясь в Эфесе, не беспокоился о римской войне, не допуская, что римляне переправятся в Азию. Эту уверенность поддерживала в нем и большая часть его друзей, то ли по заблуждению, то ли из лести. (2) Один только Ганнибал, чье влияние на царя было в то время наибольшим, твердил, что он скорее дивится, почему римлян нет в Азии до сих пор, чем сомневается в их решимости туда прийти: (3) от Греции до Азии ближе, чем до Греции от Италии, а Антиох – более важный противник, чем этолийцы, и оружие римлян на море ничуть не слабей, чем на суше. (4) И раньше-де стоял флот у Малеи, а недавно он, Ганнибал, узнал, что из Италии прибыли новые корабли и новый командующий, чтобы вести войну[104]. (5) Так что пусть Антиох не тешит себя пустой надеждой на мир. В Азии и за самоё Азию вскоре придется ему биться с римлянами и на суше, и на море: либо он отнимет власть у тех, кто жаждет покорить весь земной круг, либо сам лишится царства.

(6) Сочли, что Ганнибал один верно предвидит будущее и честно предупреждает о нем. Итак, царь сам с теми судами, что были подготовлены и оснащены, двинулся к Херсонесу[105], чтобы укрепить гарнизонами эти места на случай, если римляне пришли бы по суше. (7) Поликсениду он приказал оснастить и спустить на воду остальной флот, а дозорные корабли разослал по островам для тщательной разведки.

42. (1) Гай Ливий, начальствовавший римским флотом, с пятьюдесятью палубными судами отправился из Рима в Неаполь, куда по его распоряжению, согласному с договором, должны были прибыть открытые корабли от союзных городов этого побережья. (2) Оттуда поплыл он в Сицилию через пролив, минуя Мессану: приняв по пути шесть посланных на подмогу пунийских судов, он истребовал полагавшиеся корабли и от регийцев с локрийцами, и от других союзников того же разряда. После очистительных жертвоприношений, которые были совершены у Лациния, флот вышел в открытое море[106]. (3) Достигнув Греции, Ливий в первом же городе – в Коркире[107] – осведомился о том, как идет война (ведь еще не вся Греция была замирена) и где находится римский флот. (4) Услышав, что и консул, и царь – на стоянках у Фермопил, а флот – в Пирее[108], решил, что все заставляет его спешить, и тотчас двинулся дальше, чтобы обогнуть Пелопоннес.

(5) По пути он разорил Саму[109] и Закинф, которые приняли сторону этолийцев, потом поплыл к Малее, а от нее при попутном ветре через несколько дней прибыл в Пирей на соединение со старым флотом. (6) У Скиллея[110] его встретил царь Эвмен с тремя кораблями. Перед этим царь долго пробыл на Эгине, не зная, что предпринять: вернуться ли для защиты своего царства (ведь он слыхал, что Антиох в Эфесе готовил морские и сухопутные силы) или ни в коем случае не отделяться от римлян, на которых он только и надеялся. (7) В Пирее Авл Атилий передал преемнику двадцать пять палубных кораблей, сам же отправился в Рим. (8) А Ливий, собрав восемьдесят одно судно и еще много более легких – открытых с рострами[111] или сторожевых без ростр, – переправился к Делосу.

43. (1) Это было примерно в то время, когда консул Ацилий осаждал Навпакт[112]. Ливий задержался у Делоса из-за противных ветров – вообще, это место среди Кикладских островов и разделяющих их проливов, то широких, то более узких, очень подвержено ветрам. (2) Когда Поликсениду с расставленных в разных местах сторожевых судов дали знать, что римский флот стоит у Делоса, он послал гонцов к царю. (3) Тот, бросив все, чем был занят у Геллеспонта, и взяв с собой корабли, снабженные таранами, со всей возможной поспешностью вернулся в Эфес. Там он сразу собрал совет, чтобы решить, не следует ли попытать удачи в морском бою. (4) Поликсенид утверждал, что медлить нельзя и что следует дать сражение раньше, чем с римлянами соединятся флот Эвмена и родосские корабли. (5) А до того царский флот будет разве чуть-чуть уступать римскому в численности, зато превосходить его во всем прочем: и в быстроходности кораблей, и в разнообразии всяких приспособлений. (6) Римские суда ведь и так неповоротливы, потому что неумело сработаны, а тут они, направляясь во вражескую страну, еще и отягощены припасами. (7) Напротив того, царские корабли, действуя среди дружественных земель, не будут иметь на борту ничего, кроме воинов и оружия. Кроме того, им сильно поможет знакомство со здешним морем, землями и ветрами, тогда как врагам будет мешать незнание всего этого. (8) На всех подействовал этот совет, поданный тем человеком, который должен был и осуществить его. Два дня ушло на приготовления. На третий день сто кораблей, из коих было семьдесят палубных, а остальные – открытые, и все небольшого размера, вышли в море и поплыли к Фокее[113]. (9) Там царь узнал, что римский флот уже приближается. Сам он, не намереваясь участвовать в морском сражении, удалился в Магнесию, что у Сипила, собирать сухопутные силы. (10) А флот поспешил к Киссунту, гавани эритрейцев, как будто там было удобнее. (11) Как только утих северный ветер, столько дней удерживавший римлян, они от Делоса пошли на Фаны, хиосскую гавань, обращенную к Эгейскому морю, а оттуда, обогнув остров, подошли к городу и, загрузившись припасами, поплыли к Фокее. (12) Эвмен же, отправившийся в Элею к своему флоту, через несколько дней вернулся оттуда к римлянам в Фокею, как раз когда они готовились и оснащались к морской битве; при нем было двадцать четыре палубных корабля и чуть больше открытых. (13) Флот численностью в сто пять палубных судов и почти пятьдесят открытых двинулся вперед. Сначала боковой северный ветер прижимал его к суше, заставляя суда идти узкой цепочкой, чуть что не по одному друг за другом, но позже, когда ветер немного ослаб, они попытались переправиться в Корикскую гавань[114], что выше Киссунта.

44. (1) Когда Поликсениду донесли о приближении неприятеля, он обрадовался случаю завязать бой. Левое крыло он повел в открытое море сам, а правое приказал капитанам кораблей растянуть до суши. К сражению он двинулся правильной линией. (2) Увидев это, римлянин стал убирать паруса и класть мачты; пока складывали снасти, он ожидал подхода других кораблей. (3) Когда их стало почти тридцать в ряду, он поставил передние паруса[115] и отошел в открытое море, чтобы пристроить к ним левое крыло, а судам, следовавшим позади, приказал развертывать строй ближе к суше, обращая носы против правого вражеского крыла. (4) Эвмен шел в хвосте, однако, когда началась суматоха со складыванием снастей, он, сколько мог, прибавил ходу своим кораблям, и вот они уже были у всех на виду.

(5) Перед римским флотом плыли два пунийских судна, а им навстречу – три царских. (6) Так как силы были неравны, два царских корабля зажали один пунийский с обеих сторон и сперва обломали ему по бортам весла, а потом вражеские воины перескочили на корабль и овладели им, перебив или сбросив в воду его защитников. (7) Другой корабль сражался один на один, но когда пунийцы увидели, что второй захвачен, они повернули назад, к остальному флоту, чтобы не оказаться отрезанными с трех сторон сразу. (8) Ливий в ярости устремил на врагов преторский корабль. К нему понеслись те два судна, которые только что окружили одно пунийское и намеревались теперь повторить маневр. Ливий приказал с обоих бортов опустить весла в воду, чтобы удерживать корабль неподвижно, а подошедшие вражеские суда захватывать железными лапами. (9) Превратив так морское сражение в сухопутное, он призвал воинов помнить о римской доблести и не считать мужами этих царских рабов. И если перед тем два корабля победили и пленили один, то еще легче теперь один справился с двумя. (10) Вот уже оба флота столкнулись по всему фронту, корабли перемешались, и повсюду началась битва. (11) Эвмен подоспел последним, когда сражение уже началось. Заметив, что Ливий смял левое крыло неприятеля, сам он обрушился на правое, где бой шел с переменным успехом.

45. (1) Довольно скоро на левом фланге началось бегство. Когда Поликсенид увидел, что доблестью его воины несомненно уступают неприятельским, он поднял передние паруса и бросился бежать. Вскоре его примеру последовали и те, кто близ берега сражался с Эвменом. (2) Римляне с Эвменом, покуда хватало сил у гребцов, упорно преследовали врага в надежде догнать хотя бы шедших в хвосте. (3) Но вражеские корабли шли налегке, а римские и Эвменовы были отягощены припасами и уступали в скорости. Убедившись в тщетности своих стараний, римляне наконец отступились, после того как тринадцать судов с воинами и гребцами они захватили, а десять потопили. (4) Римский флот потерял один пунийский корабль, который в начале сражения был стиснут двумя неприятельскими. Поликсенид прекратил бегство не раньше, чем оказался в Эфесской гавани. (5) Римляне в тот день остались там, откуда ушел царский флот. Назавтра они начали преследование неприятеля. Примерно на полпути их повстречали двадцать пять родосских палубных кораблей во главе с начальником флота Павсистратом. (6) Соединившись с ними, римляне достигли Эфеса и, выстроившись в боевую линию, стали у входа в гавань, вынудив врагов молчаливо признать себя побежденными. Родосцы и Эвмен были отпущены по домам, (7) а римляне отправились к Хиосу. Проплыв сперва мимо Финикунта, гавани в эритрейской земле, они ночью бросили якорь, а на следующий день переправились к острову и в самый город. Там они провели несколько дней, чтобы дать отдых гребцам, и отплыли в Фокею. (8) Оставив там четыре квинкверемы для охраны города, флот прибыл к Канам[116]. Поскольку приближалась зима, корабли вытащили на берег и обвели рвом и валом.

(9) В конце года были проведены выборы. Поскольку все глядели на Сципиона Африканского, консулами для окончания войны с Антиохом избрали Луция Корнелия Сципиона и Гая Лелия[117]. На другой день в преторы были выбраны Марк Тукций, Луций Аврункулей, Гней Фульвий, Луций Эмилий, Публий Юний и Гай Атиний Лабеон.

КНИГА XXXVII

1. (1) После того как консулами стали Луций Корнелий Сципион и Гай Лелий, сенат, совершив религиозные церемонии, занялся в первую очередь этолийцами. На этом настаивали, ссылаясь на краткость срока дарованного перемирия, их послы, которых поддержал Тит Квинкций, вернувшийся тогда в Рим из Греции. (2) Этолийцы – как люди, надеющиеся больше на милость сената, чем на рассмотрение дела, – держались смиренно, стараясь уравновесить старыми заслугами новые злодеяния. (3) Присутствуя на заседании сената, они были измучены сыпавшимися на них отовсюду вопросами сенаторов, которые добивались от них признанья вины, а не оправданий; когда послам велено было покинуть курию, (4) они возбуждали гнев, не жалость, но негодовали на них не как на врагов, а как на народ необузданный и неуживчивый. (5) Прения длились несколько дней, но им так и не даровали мира и не отказали в нем. Этолийцам предложено было на выбор: либо они полностью отдадут себя на благоусмотрение сената, либо выплатят тысячу талантов и будут иметь тех же друзей и тех же врагов, что и римляне[1]. (6) Когда послы пытались вызнать, до какой степени сенат будет властен над ними[2], они не получили ясного ответа. В тот же день их выслали из города и предписали покинуть Италию в течение пятнадцати дней, а мир так и не был заключен.

(7) Затем взялись за распределение консульских провинций. Оба консула желали получить Грецию. Лелий в сенате пользовался большим влиянием. И когда консулам предложили поделить провинции жеребьевкой или по уговору, он сказал, что достойнее будет вверить свою судьбу отцам-сенаторам, нежели жребию. (8) Сципион ответил, что он подумает о том, как ему следует поступить. Переговорив с братом наедине и получив от него указание смело довериться сенату, он объявил сотоварищу, что согласен на его предложение. (9) Таких случаев еще не бывало, а если и были в прошлом такие примеры, то воспоминание о них изгладилось за давностью лет. Сенат был охвачен возбуждением от этой новости, все ожидали упорной борьбы. И тут Публий Сципион Африканский объявил, что если провинция Греция будет выделена его брату Луцию Сципиону, то сам он пойдет к нему легатом. (10) Эта речь, выслушанная с большим одобрением, решила исход состязания. Всем хотелось испытать, кому от кого будет больше пользы: царю Антиоху от Ганнибала, побежденного Сципионом, или консулу и римским легионам от Ганнибалова победителя – Сципиона. Почти единодушно Греция была отдана Сципиону, а Италия – Лелию.

2. (1) Затем по жребию поделили между собой провинции и преторы. Луцию Аврункулею досталась городская претура, Гнею Фульвию – судебные дела между гражданами и чужеземцами, Луцию Эмилию Региллу – флот, Публию Юнию Бруту – Этрурия, Марку Тукцию – Апулия и Бруттий, Гаю Атинию – Сицилия. (2) Далее было решено, что консулу, получившему Грецию, кроме войска Мания Ацилия (это были два легиона[3]) предстоит принять дополнительно три тысячи пехотинцев и сто конников из римских граждан, (3) а из латинских союзников пять тысяч пехоты и двести конников. К этому было присовокуплено, чтобы по прибытии в провинцию консул вел войско в Азию, если сочтет это полезным для государства. Второму консулу предназначалось заново набранное войско: (4) два римских легиона, а также пятнадцать тысяч пехоты и шестьсот всадников из числа латинских союзников. (5) Из Лигурии Квинт Минуций написал, что провинция уже замирена, а все лигурийское племя сдалось. Ему велено было перевести войско в страну бойев и вверить его проконсулу Публию Корнелию, занятому выселением бойев с тех земель, какие он отобрал у них как у побежденных в войне[4]. (6) Два городских легиона, набранные в минувшем году[5], а также пятнадцать тысяч пехоты и шестьсот всадников из союзников и латинов были отданы Марку Тукцию, чтобы удерживать с ними Апулию и Бруттий. (7) Авлу Корнелию[6], претору предшествующего года, находившемуся тогда с войском в Бруттии, было приказано, коль скоро консул сочтет это нужным, перевести легионы в Этолию и вручить их Манию Ацилию, буде тот захочет там остаться. (8) Если же Ацилий предпочтет воротиться в Рим, то пусть Авл Корнелий остается при этом войске в Этолии. Гай Атиний Лабеон пусть примет от Марка Эмилия провинцию Сицилию[7] с войском и дополнительно, если захочет, наберет в той же провинции две тысячи пеших воинов и сто конников. (9) Публию Юнию Бруту для войны с тусками предстояло набрать новое войско: один римский легион, а также из союзников и латинов десять тысяч пехоты и четыреста конников. (10) Получивший командование на море Луций Эмилий должен был принять двадцать военных кораблей с моряками от претора минувшего года Марка Юния и сам набрать еще тысячу моряков и две тысячи пеших; с этими кораблями и войском приказано было двинуться в Азию и принять флот у Гая Ливия. (11) Тем, кто ведал обеими Испаниями и Сардинией, на год была продлена власть и оставлены прежние войска. (12) От Сицилии и Сардинии потребовали, как и в минувшем году, по две хлебных десятины[8]; все сицилийское зерно велено было отвезти в Этолию к войску, а из Сардинии – часть зерна в Рим, а часть в Этолию вместе с сицилийским.

3. (1) Было решено, что до отбытия консулов в их провинции нужно при посредстве понтификов совершить искупительные обряды по случаю знамений. (2) В Риме молния ударила в храм Юноны Луцины[9], так что были повреждены конек кровли и дверные створки; в Путеолах стена и ворота во многих местах были поражены молнией, и два человека погибли. (3) В Нурсии при ясной погоде началась гроза; там тоже погибло двое свободнорожденных. Тускуланцы сообщили, что у них шел земляной дождь, а реатинцы – что в их землях самка мула ожеребилась. (4) По искуплении этих знамений были повторены Латинские празднества из-за того, что жители Лаврента не получили положенной им доли жертвенного мяса[10]. (5) По поводу всего этого было назначено еще и молебствие тем богам, каких указали децемвиры, справившись в Книгах. (6) Десять свободнорожденных юношей и десять девушек, все дети живых отцов и матерей, участвовали в этом священнодействии, а ночью децемвиры принесли богам в жертву молодых животных, еще сосунков. (7) Перед тем как выступить из Города, Публий Корнелий Сципион Африканский поставил на Капитолии, у начала подъема, арку с семью позолоченными статуями и двумя конями, а перед аркой – два мраморных бассейна.

(8) В эти же дни сорок три знатных этолийца – среди них Дамокрит с братом – были отправлены Манием Ацилием в Рим под охраною двух когорт и заключены в Лавтумии[11]. Затем консул Луций Корнелий приказал этим когортам вернуться к войску. (9) Прибыли послы от египетских царей – Птолемея и Клеопатры – с поздравлениями по случаю изгнания Манием Ацилием царя Антиоха из Греции и с увещеваниями переправить войско в Азию[12]: (10) ведь не только вся Азия, но даже и Сирия объяты страхом. Египетские цари будут готовы присоединиться к любому решению сената. (11) Царям была выражена благодарность, а послам велено было дать по четыре тысячи ассов каждому.

4. (1) Переделав все дела в Риме, консул Луций Корнелий объявил перед сходкой, что приказывает как тем, кого набрал для пополнения сам, так и тем, кто находится в Бруттии с пропретором Авлом Корнелием, – собраться к квинтильским идам[13] в Брундизий. (2) Он назначил трех легатов – Секста Дигития, Луция Апустия и Гая Фабриция Лусцина, чтобы они со всего побережья собрали корабли в Брундизий. И вот, когда все уже было готово, он тронулся из Города, облаченный в военный плащ. (3) До пяти тысяч добровольцев, как римляне, так и союзники, – те, что отслужили свое под командой Публия Африканского, явились к консулу, когда тот выходил из Рима, и записались в его войско[14]. (4) В те самые дни, когда консул отправлялся на войну, во время Аполлоновых игр[15], в пятый день до квинтильских ид, средь бела дня, при ясном небе затмился свет – это луна прошла перед кругом солнца[16]. (5) В это же время выступил в поход и Луций Эмилий Регилл, которому досталось командование флотом. А Луцию Аврункулею сенат поручил изготовить тридцать квинкверем и двадцать трирем, ибо ходили слухи, будто после морского сражения Антиох значительно увеличил флот[17].

(6) Этолийские послы, вернувшись из Рима, не привезли никакой надежды на мир. И хотя все их побережье, обращенное к Пелопоннесу, было разграблено ахейцами, (7) этолийцы думали более о грозящей опасности, чем о понесенном ущербе. Чтобы перерезать римлянам дорогу, этолийцы захватили гору Корак[18], – они были уверены, что те с началом весны вернутся для осады Навпакта[19]. (8) Ацилий знал, что именно этого от него ждут, и потому счел за лучшее предпринять дело неожиданное – напасть на Ламию[20]. (9) Ведь ламийцы еще царем Филиппом были доведены почти до гибели, а сейчас их можно было захватить врасплох именно потому, что они ничего такого не опасались. (10) Выступив из Элатеи, он сначала стал лагерем во вражеской земле у реки Сперхея; оттуда он тронулся ночью и с рассветом напал на городские стены, окружив их со всех сторон.

5. (1) Начались сильный страх и смятение, обычные при внезапной тревоге. И тем не менее со стойкостью, какой никто не ждал от людей, внезапно подвергшихся подобной опасности, мужчины держали упорную оборону, женщины носили на стену всякие метательные орудия и камни; так они целый день защищали город, хотя римляне уже во многих местах приставили к стенам лестницы. (2) Около полудня Ацилий подал знак к отступлению и увел своих воинов в лагерь. Когда люди освежили силы едой и отдыхом, он перед закрытием военного совета объявил, что уже до рассвета все должны быть вооружены и готовы к бою, а уж теперь он не отведет воинов в лагерь, пока город не будет взят. (3) Римляне напали с разных сторон в тот же час, что и накануне, и поскольку у горожан уже недоставало и сил, и дротиков, и прежде всего мужества, то Ацилий за несколько часов захватил город. Тамошнюю добычу он частью распродал, а частью роздал и созвал совет, чтобы решить, как быть дальше. (4) Все согласились на том, что, поскольку этолийцы заняли проход через Корак, к Навпакту идти не стоит. Тем не менее Ацилий не желал, чтобы лето прошло бесплодно и чтобы этолийцы чувствовали себя так, словно из-за его медлительности они добились того самого мира, которого не смогли выпросить у сената. Он решил взять Амфиссу[21] (5) и повел туда войско из Гераклеи через Эту. Поставив лагерь под стенами города, он начал дело не с его окружения, как в Ламии, но с осадных работ: во многих местах были подведены тараны, и хотя стены сотрясались под их ударами, горожане даже не пробовали ни придумать, ни изготовить ничего годного против подобных устройств: (6) вся их надежда была на оружие и отвагу. Частыми вылазками они приводили в замешательство не только неприятельские караулы, но и тех, кто находился на земляных работах и при осадных устройствах.

6. (1) Тем не менее стена обрушилась уже во многих местах, как вдруг пришла весть о том, что преемник Ацилия высадился с войском в Аполлонии и идет через Эпир и Фессалию. (2) При консуле[22] было тринадцать тысяч пехоты и пятьсот конников, он уже достиг Малийского залива и отправил в Гипату гонцов с приказанием сдать город. Там ответили, что ничего не станут предпринимать иначе как по общему решению этолийцев. Чтобы не задерживаться на осаду Гипаты, покуда еще не взята Амфисса, консул с войском пошел на Амфиссу, выслав вперед своего брата Сципиона Африканского. (3) Перед их приходом жители покинули город, почти совсем к тому времени лишившийся стен, и все, как вооруженные, так и безоружные, укрылись за стенами городской крепости, считавшейся неприступной.

(4) Консул поставил лагерь в шести милях оттуда. К нему прибыли афинские послы просить за этолийцев. Сперва они встретились с Публием Сципионом, шедшим, как уже говорилось, впереди войска, а затем явились и к консулу[23]. (5) Более мягкий ответ они получили от Публия Африканского, который искал случая достойно прекратить Этолийскую войну, ибо взор его обращен был на Азию и царя Антиоха. Итак, он велел афинянам увещевать не только римлян, но и этолийцев, чтобы они мир предпочли войне. (6) По совету афинян из Гипаты быстро прибыло многочисленное этолийское посольство; сперва обратилось оно к Публию Африканскому, чья речь перед этолийцами еще укрепила их надежду на мир. Он напомнил им, что под его покровительство отдались многие племена, сперва в Испании, а затем в Африке, и повсюду оставил он больше памятников своей кротости и доброты, чем воинской доблести. (7) Уже казалось, что дело улажено, – но тут подоспел консул, а он дал тот самый ответ, с каким они в свое время были отправлены из сената[24]. Этолийцев ответ этот потряс так, словно они его впервые услышали: им стало ясно, что ни афинское посольство, ни снисходительный ответ Публия Африканского ничего не улучшили в их судьбе. Послы сказали, что хотят доложить об этом своим.

7. (1) Послы возвратились в Гипату, но решиться ни на что не могли: ведь тысячу талантов взять было неоткуда, а сдаться на милость победителя они опасались, боясь телесных мучений. (2) В конце концов тем же послам приказано было вернуться к консулу и Публию Африканскому, чтобы просить их: если они действительно хотят даровать этолийцам мир, а не просто дразнят несчастных несбыточною надеждой, то пусть либо скостят сумму выкупа, либо пообещают гражданам неприкосновенность. (3) Но консул был неумолим – и это посольство также вернулось ни с чем. (4) За ним последовали афиняне, они нашли этолийцев сломленными таким количеством отказов и попусту причитающими над участью своего народа. Глава афинского посольства Эхедем вновь вдохнул в них надежду, предложив просить о шестимесячном перемирии для того, чтобы отправить послов в Рим: (5) отсрочка ничего не добавит к их нынешним несчастьям, которые и так безмерны, а за это время может произойти многое, что облегчит их теперешнее положение. (6) По совету Эхедема были посланы все те же люди; сначала они встретились с Публием Сципионом, а через него испросили у консула перемирие на такой срок, какой им был нужен. (7) Маний Ацилий снял осаду Амфиссы, передал консулу войско и покинул провинцию, консул же от Амфиссы вернулся в Фессалию, дабы через Македонию и Фракию идти в Азию.

(8) Тогда Публий Африканский сказал брату: «Путь, на который ступаешь ты, Луций Сципион, одобряю и я. (9) Но все в этом деле зависит от доброй воли Филиппа. Если тот верен нашей власти, то подготовит нам путь и снабдит продовольствием и всем остальным, что кормит и поддерживает войско в далеком походе. Но если он отступится от нас, ни один шаг через Фракию не будет для тебя безопасным. Итак, прежде следовало бы разузнать, что у царя на уме. (10) Лучше всего это выяснится, если посланный найдет его не готовящим ничего заранее». (11) Выбор пал на Тиберия Семпрония Гракха[25], самого горячего среди римских юношей того времени. Мчась с неимоверной быстротой и меняя лошадей, он за три дня покрыл расстояние от Амфиссы до Пеллы[26]. (12) Он застал царя на пиру уже много выпившим. Сама душевная эта расслабленность сняла подозрение в том, что царь замышляет какой-то мятеж. (13) Кроме того, гостя приняли ласково, а на следующий день он убедился в том, что продовольствие для войска тщательно приготовлено, на реках сооружены мосты, а дороги в труднопроходимых местах укреплены. (14) С такими вестями Гракх с той же быстротой помчался обратно и встретил консула в Тавмаках. Оттуда войско, довольное тем, что надежды верны и сбываются, прибыло в Македонию на все готовое. (15) Царь и принял, и проводил их по-царски. В нем были заметны и ловкость, и благородство, что располагало к нему Публия Африканского, мужа, достойного во всех отношениях и умевшего ценить ненавязчивое радушие. (16) Филипп проводил их не только через Македонию, но и через Фракию, снабдив всем необходимым. Так они прибыли к Геллеспонту.

8. (1) После морской битвы при Корике Антиох провел все свободное зимнее время за приготовлениями к сухопутной и морской войне. С особым усердием он отстраивал флот, чтобы не лишиться всех преимуществ на море. (2) Царь задумывался о том, что над ним одержали верх даже в отсутствие родосского флота, а второй раз родосцы не запоздают, если же в борьбе примут участие и эти силы, то ему потребуется гораздо большее количество кораблей, дабы сравняться с неприятельским флотом и силой, и численностью. (3) Итак, он послал Ганнибала в Сирию собирать корабли у финикийцев, а Поликсениду велел, поскольку тот оказался столь неудачлив в ведении войны, тем старательнее чинить старые суда и готовить новые. (4) Сам царь зимовал во Фригии, отовсюду собирая подкрепления. Посылал он даже и в Галлогрецию[27]; в те времена ее жители были гораздо воинственнее – в них еще не угас галльский дух, не забылось еще их происхождение. (5) Своего сына Селевка царь оставил в Эолиде, чтобы он с войском удерживал прибрежные города, на которые нападали с разных сторон – от Пергама Эвмен, а от Фокеи и Эритр римляне. (6) Римский флот, как уже было сказано, зимовал в Канах[28]. Примерно в середине зимы туда прибыл царь Эвмен с двумя тысячами пеших и пятьюстами конниками. (7) Он сказал, что немало добычи можно захватить во вражеских землях вокруг Тиатиры, и убедил Ливия дать ему пять тысяч воинов. Те были посланы и за несколько дней доставили оттуда огромную добычу.

9. (1) Между тем в Фокее начался мятеж, ибо какие-то люди склоняли чернь на сторону Антиоха. (2) Зимовка кораблей была для горожан тяжким бременем, равно как и дань: от горожан потребовали пятьсот тог и пятьсот туник; (3) страдали они и от нехватки продовольствия, из-за которой город покинули и корабли, и римский гарнизон. Тогда-то и осмелели те, кто на сходках призывал чернь взять сторону Антиоха. (4) Сенат и оптиматы[29] считали, что следует твердо держаться союза с римлянами, но зачинщики мятежа больше преуспели. (5) Чем сильней запоздали родосцы прошлым летом, тем раньше – на весеннее равноденствие – они послали корабли в этот раз, командовал же тридцатью шестью судами все тот же начальник флота Павсистрат. (6) А Ливий с тридцатью собственными кораблями и семью квадриремами, которые привел с собой царь Эвмен, уже отправился из Кан к Геллеспонту, дабы подготовить там все необходимое для переправы войска, которое должно было подойти. (7) Сначала Ливий привел флот в гавань, называемую Ахейской[30], оттуда двинулся к Илиону и, принеся жертву Минерве[31], благосклонно выслушал посольства, пришедшие от соседей – из Элеунта, Дардана, Ретея – и передавшие свои города под покровительство римлян. (8) Оттуда он доплыл до входа в Геллеспонт и, оставив десять кораблей на стоянке против Абидоса, переправился с остальным флотом в Европу для осады Сеста. (9) Воины уже приблизились с оружием к его стенам, когда из ворот вышли исступленные галлы[32] в торжественных одеждах; они сказали, что, служа Матери богов, по ее приказу умоляют римлян не трогать стен и самого города. (10) Никому из них не было причинено вреда. Вскоре показались в полном составе сенат и должностные лица, объявившие о сдаче города. (11) Затем флот переправился к Абидосу. Римляне сперва вступили в переговоры, чтобы узнать, как настроены горожане, но, не встретив готовности решить дело миром, начали подготовку к осаде.

10. (1) Так шли дела на Геллеспонте. Тем временем начальник Антиохова флота Поликсенид, сам изгнанник-родосец, узнал, что с его родины отплыл флот соотечественников (2) и что начальник родосского флота Павсистрат, держа речь перед сходкой, говорил о нем презрительно и свысока; Поликсенид, уязвленный ревностью, дни и ночи думал только о том, как бы делом опровергнуть бахвальство соперника. (3) Он посылает к Павсистрату человека, им обоим знакомого, сказать, что Поликсенид, если ему позволят, может оказать большую услугу и Павсистрату, и отечеству, а за это хочет, чтобы Павсистрат добился его возвращения. (4) Когда тот в изумлении стал расспрашивать, каким образом это могло бы произойти, посредник взял с него слово либо действовать вместе, либо сохранить разговор в тайне. (5) Далее он сказал, что Поликсенид готов выдать Павсистрату весь царский флот или большую его часть; а цена за эту услугу одна – право вернуться в отечество. (6) Предложение было столь захватывающим, что Павсистрат не решался ни поверить сказанному, ни пренебречь им. Он отправился к Панорму, что в амосских владениях[33], и задержался там, чтобы проверить это дело. (7) Стали посылать туда и сюда гонцов, и Павсистрат обрел уверенность лишь после того, как Поликсенид в присутствии его гонца собственноручно написал, что исполнит обещанное, запечатал письмо своей печатью и отправил.

(8) Павсистрат уверился в том, что таким залогом предатель связал себя окончательно: ни один человек, живший под властью царя, не стал бы давать такие улики против самого себя, да еще и засвидетельствованные собственноручно. (9) Затем составлен был замысел мнимого предательства. Поликсенид обещал оставить все военные приготовления; у флота не будет в достатке ни гребцов, ни моряков; (10) некоторые суда он вытащит на берег будто бы для починки, другие отпустит в соседние гавани и лишь несколько станет держать в открытом море у входа в Эфесскую гавань, чтобы, если потребуется, выставить их для сражения. (11) Услышав, что Поликсенид намерен оставить флот непригодным для боя, Павсистрат немедленно последовал его примеру: часть кораблей он отправил в Галикарнасс за продовольствием, часть в город Самос[34], а сам остался в Панорме, чтоб быть готовым, когда предатель сделает ему знак нападать. (12) Поликсенид еще усугублял его заблуждение притворными действиями: вытащив на берег некоторые корабли, он стал чинить причалы, будто бы собираясь убрать и другие; гребцов с зимних квартир он не увел в Эфес, но тайно собрал в Магнесии[35].

11. (1) Случайно на Самосе был задержан какой-то воин Антиоха, прибывший туда по частному делу; принятый за соглядатая, он был отправлен в Панорм к начальнику флота. (2) Когда тот спросил, что делается в Эфесе, этот человек, то ли от страха, то ли предавая своих, открыл ему все: (3) что в гавани стоит в полной готовности флот, что все гребцы посланы в Магнесию, что лишь очень немногие суда вытащены на берег и с них убраны снасти; что никогда еще флот не готовился к войне с большим тщанием. (4) Но Павсистрат выслушал это с недоверием – душа его была ослеплена заблуждением и пустой надеждой.

Когда все приготовления были завершены, Поликсенид ночью вызвал гребцов из Магнесии, тайком спустил на воду суда, находившиеся на берегу. Дневным временем он не воспользовался – не столько из-за приготовлений, сколько для того, чтобы отправление флота прошло незамеченным. (5) Тронувшись после захода солнца с семьюдесятью палубными судами, он при встречном ветре еще до рассвета прибыл в гавань Пигелы[36]. Там он все по той же причине переждал день, а ночью переправился на ближайшее побережье Самоса. (6) Некоему Никандру, начальнику пиратов, он велел с пятью палубными кораблями идти к Палинуру и оттуда провести воинов напрямик по полям к Панорму, в тыл неприятеля. А тем временем сам Поликсенид разделил свой флот, чтобы с той и другой стороны удерживать вход в гавань, и устремился к Панорму. (7) Павсистрат сперва немного растерялся от неожиданности, но вскоре этот старый воин взял себя в руки, – сочтя, что врага удобнее будет сдерживать с суши, чем с моря, он двумя отрядами повел воинов к мысам, (8) которые, вдаваясь в море наподобие рогов, образуют бухту. Он намеревался оттеснить неприятеля, с двух сторон забросав его дротиками. Но показавшийся с суши Никандр заставил его вдруг сменить замысел: всем приказано было взойти на корабли. (9) Тогда-то и возникла ужасная суматоха – и среди воинов, и среди матросов. Увидев себя окруженными сразу и с суши, и с моря, все в страхе бросились на корабли. (10) Павсистрат видел только один путь к спасению: попробовать силой пробиться из гавани и вырваться в открытое море. Убедившись, что все взошли на борт, командующий приказал остальным следовать за собой и, налегая на весла, понесся к выходу из гавани. (11) Когда его корабль уже миновал проход, он был окружен тремя квинкверемами во главе с Поликсенидом. Корабль, пронзенный рострами, стал тонуть; его защитники были засыпаны дротиками. Среди них погиб и храбро сражавшийся Павсистрат. (12) Из прочих судов одни были застигнуты уже вне гавани, другие еще внутри, а некоторые захвачены были Никандром при самом отплытии. (13) Лишь пять родосских кораблей с двумя косскими спаслись. Они проложили себе дорогу среди стеснившихся кораблей, распугивая их сверканием пламени: к носу каждого корабля спереди было приделано по два багра, а на них стояли железные жаровни, на которых полыхал огонь[37]. (14) Недалеко от Самоса спасшиеся родосские корабли встретились с триремами из Эритр, шедшими на помощь родосцам, – и те повернули в сторону Геллеспонта, к римлянам. (15) Тогда же Селевком была взята выданная предателями Фокея – караульные оставили открытыми одни из ворот. От страха перешли на его сторону также Кима и некоторые другие города этого побережья.

12. (1) Пока все это происходило в Эолиде, Абидос в течение нескольких дней выдерживал осаду. Стены охранял царский гарнизон. (2) Когда уже все измучились, его начальник позволил, чтобы должностные лица города вступили с Ливием в переговоры об условиях сдачи. Все задерживалось из-за того, что никак не могли договориться, с оружием или без будут отпущены царские воины. (3) Пока о том спорили, явился гонец с вестью о гибели родосского флота. (4) Дело было выпущено из рук: опасаясь, как бы Поликсенид, одушевленный таким успехом, не напал на флот в Канах, Ливий немедленно снял с Абидоса осаду и с Геллеспонта охрану, а также увел корабли, вытащенные на берег в Канах. Эвмен тоже ушел в Элею. (5) Ливий со всем флотом, к которому присоединились две митиленские триремы, двинулся к Фокее. Узнав, что она занята сильным царским гарнизоном, а невдалеке стоит лагерем Селевк, Ливий опустошил побережье, (6) спешно погрузил добычу, особенно пленных, на корабли и, дождавшись Эвмена, который следовал за ним с флотом, сразу пустился к Самосу. (7) Родосцы, получив первые вести о поражении, были охвачены сразу и страхом, и глубокой скорбью: ведь, кроме погибших судов и воинов, они потеряли весь цвет, всю силу своей молодежи. (8) Многие знатные люди отправились в тот поход, завороженные, помимо прочего, самой личностью Павсистрата, который заслуженно пользовался среди своих величайшим уважением. Но скорбь обернулась гневом, стоило им узнать, что их взяли обманом и, самое главное, обманул их согражданин. (9) Они тотчас же снарядили десять кораблей, а несколько дней спустя – еще десять; во главе их всех был поставлен Эвдам. Этот далеко уступал Павсистрату воинскими доблестями, но родосцы сочли, что он будет более осторожным командующим уж хотя бы по недостатку храбрости. (10) Римляне и царь Эвмен сначала поставили флот у Эритр. Переночевав там, они на другой день достигли мыса Корик. (11) Затем, спеша переправиться к ближайшему самосскому берегу и не дождавшись восхода солнца, по которому кормчие могли бы увидеть состояние неба, они, не разобравшись в погоде, вышли в море. (12) На половине пути ветер, сменившись, задул с севера, на море поднялось волнение, и корабли расшвыряло.

13. (1) А Поликсенид, догадавшись, что враги устремятся к Самосу на соединение с родосским флотом, отплыл из Эфеса и сначала остановился у Мионнеса[38]. Оттуда он переправился к острову, называемому Макрис; здесь он рассчитывал при прохождении неприятельского флота нападать на выбившиеся из строя корабли или, если посчастливится, на идущие позади. (2) Завидев флот врага, рассеянный бурей, он сначала решил, что настал момент для удара, но ветер крепчал, буря становилась все сильнее, и приблизиться к противнику стало невозможно. (3) Убедившись в этом, Поликсенид переправился к острову Эфалии, чтобы назавтра напасть на корабли, которые из открытого моря будут стремиться к Самосу. (4) Ничтожная часть римлян достигла опустевшей самосской гавани с первыми сумерками, а остальной флот всю ночь боролся с бурей в открытом море и добрался до гавани лишь наутро. (5) Узнав там от поселян, что вражеские корабли стоят у Эфалии, римляне стали совещаться, следует ли завязать сражение немедленно или надо дождаться родосского флота. (6) Решив отсрочить битву, они вернулись к Корику, откуда и пришли. Поликсенид также возвратился в Эфес, тщетно простояв у Эфалии. Тогда, убедившись, что море свободно от неприятеля, римские корабли пришли к Самосу. (7) Туда же через несколько дней прибыл и родосский флот. Чтобы всем стало ясно, что за ним только и была задержка, они тотчас двинулись на Эфес с целью либо завязать морское сражение, либо, если неприятель уклонится от битвы, заставить его обнаружить свой страх, что могло бы сильно повлиять на настроение в городах. (8) Перед входом в гавань они развернулись и стали боевым строем. Но никто им навстречу не выступил, и тогда флот разделился: часть его стала на якорь в открытом море, у входа в бухту, а с других кораблей воины высадились на сушу. (9) Они на большом пространстве опустошили поля, собрали огромную добычу, но когда приблизились к городским стенам, против них предпринял вылазку Андроник Македонянин, состоявший в гарнизоне Эфеса; он отнял у них большую часть добычи и гнал их вплоть до моря и кораблей. (10) На другой день римляне устроили на полпути к городу засады и двинулись туда строем, дабы выманить Македонянина за пределы стен. Но тот, заподозрив неладное, удержался от вылазки, и они вернулись на корабли. (11) Так как неприятель избегал сражения и на суше, и на море, флот вернулся на Самос, откуда пришел. Оттуда претор послал две союзнические италийские и две родосские триремы во главе с родосцем Эпикратом для охраны Кефалленского пролива. Лакедемонянин Гибрист, разбойничая с кефалленийской молодежью, сделал его небезопасным, (12) и море оказалось закрытым для подвоза из Италии.

14. (1) В Пирее Эпикрат встретился с Луцием Эмилием Региллом, который шел принимать командование над флотом[39]. (2) Тот, узнав о поражении родосцев, поспешил в Азию, а поскольку при нем были лишь две квинкверемы, взял с собою и Эпикрата с его четырьмя кораблями. За ним последовали также открытые корабли афинян. Эгейским морем Эмилий переправился на Хиос. (3) Туда же глубокой ночью прибыл от Самоса родосец Тимасикрат с двумя квадриремами. Препровожденный к Эмилию, он сказал, что послан сюда для охраны, так как царские корабли, приплывавшие от Геллеспонта и Абидоса, своими частыми нападениями сделали эту часть побережья небезопасной для грузовых судов. Когда Эмилий плыл от Хиоса к Самосу, ему повстречались высланные за ним Ливием две родосские квадриремы и царь Эвмен еще с двумя. (4) Прибыв на Самос, Эмилий принял от Ливия флот, совершил по обычаю жертвоприношение и созвал совет. Первым было спрошено мнение Гая Ливия. Он сказал: никто не в состоянии подать лучший совет, чем тот, кто советует другому поступить так, как на его месте поступил бы сам; (5) он, Ливий, собирался всем флотом приплыть к Эфесу, ведя с собой грузовые суда, наполненные для устойчивости песком, и затопить их во входе в гавань. (6) Перекрыть этот вход было тем легче, что он наподобие реки длинен, узок и мелок. Таким образом, неприятель лишится доступа к морю, и флот его станет бесполезен.

15. (1) Это предложение никому не понравилось. «А что же дальше?– спросил царь Эвмен.– Ну, будут затоплены корабли и закрыт выход в море, – высвободится ли римский флот? Уйдет ли он помогать союзникам? Наводить страх на врагов? Или придется им, несмотря ни на что, всем флотом стоять вокруг гавани? (2) Можно ли сомневаться, что, уйди только римляне, враги извлекут затопленные тяжести и освободят проход, затратив меньше труда, чем ушло бы на его перекрытие? А если понадобится все же остаться на месте, что пользы запирать гавань? (3) Все выйдет наоборот: враги проведут спокойное лето. Ведь гавань будет в безопасности, а в их руках богатейший город, и Азия поставляет им все необходимое. А римляне, оставшиеся в открытом море, уязвимые для волн и бурь, нуждающиеся во всем, так и будут без срока стоять в карауле? (4) Ничего они сделать не смогут и скорей сами окажутся связаны по рукам и ногам, нежели свяжут противника».

(5) Эвдам, начальник родосского флота, скорее дал понять, как ему не нравится высказанное мнение, чем предложил что-нибудь сам. (6) Родосец Эпикрат посоветовал оставить пока Эфес и послать часть кораблей в Ликию[40], чтобы присоединить к союзникам Патары, главный город ликийцев. (7) Это принесло бы, сказал он, двойную пользу: во-первых, родосцы, по замирении земель, что напротив острова, смогли бы сосредоточить все силы на одной войне – против Антиоха; (8) во-вторых, собираемый в Киликии флот мог бы быть отрезан от Поликсенида. Это мнение встретило большую поддержку, (9) тем не менее решено было, чтобы Регилл весь флот отправил к Эфесскому порту, дабы навести страх на врагов.

16. (1) Гай Ливий с двумя римскими квинкверемами, четырьмя квадриремами с Родоса и двумя открытыми смирнскими кораблями был послан в Ликию, имея поручение зайти на Родос и обсудить с родосцами все дела. (2) Города, через которые пролег его путь, – Милет, Минд, Галикарнас, Книд, Кос[41] – старательно выполняли приказы. (3) Прибыв на Родос, Ливий сразу же изложил гражданам то, с чем был послан, и спросил их совета. Родосцы одобрили все предложения, а к уже имевшемуся у него флоту добавили три квадриремы, и он отплыл к Патарам. (4) Сперва попутный ветер понес их к самому городу; они надеялись достичь чего-то, напугав горожан внезапным прибытием. Но затем ветер стал меняться и море угрожающе взволновалось. Римлянам в конце концов удалось на веслах добраться до суши, (5) но в окрестностях города не нашлось места для безопасной стоянки, а бросить якорь в открытом море у входа в гавань тоже было нельзя из-за буйствовавшей стихии и приближавшейся ночи. (6) Проплыв мимо стен, они устремились к Финикунту – гавани, расположенной на расстоянии менее двух миль оттуда и предоставлявшей кораблям надежное убежище от неистовства моря. (7) Но здесь, над бухтой, нависали высокие скалы, а ими быстро завладели горожане, присоединив к себе воинов царского гарнизона. (8) Несмотря на крутизну и неприступность склонов, Ливий выслал против неприятеля вспомогательный отряд иссейцев[42] и легковооруженных юношей из Смирны. (9) Пока дело ограничивалось метанием дротиков и незначительными вылазками против отдельных отрядов, а настоящая битва еще не завязывалась, они выдерживали натиск. (10) Но затем из города стало прибывать все больше народа, и вскоре уже высыпало все население. Тут Ливий испугался, как бы вспомогательные отряды не попали в окружение и опасность с берега не стала бы грозить кораблям. (11) Тогда он бросил в бой не только солдат, но даже моряков и толпу гребцов, велев им вооружиться кто чем может. (12) Но и после этого битва шла с переменным успехом, в этом беспорядочном сражении пало не только немало воинов, но и Луций Апустий. В конце концов ликийцы все-таки были разбиты, обращены в бегство и отброшены в город, а римляне, заплатившие за эту победу немалой кровью, вернулись на корабли. (13) Затем они отправились в Тельмесский залив, омывающий одной стороной Карию, а другой – Ликию. Тут союзники решили отказаться от дальнейших действий против Патар; родосцы были отпущены домой, (14) а Ливий, проплыв вдоль берега Азии, переправился в Грецию, чтобы посовещаться со Сципионами, пребывавшими тогда близ Фессалии, и вернуться в Италию.

17. (1) О том, что боевые действия в Ликии прекращены, а Ливий отбыл в Италию, Эмилий узнал на Самосе, куда вернулся, ничего не добившись, после того как был от Эфеса отброшен бурей. (2) Сочтя постыдной бесплодную пробу сил у Патар, он решил двинуться туда всем флотом и всю свою мощь употребить для взятия города. (3) Миновав Милет и остальные города побережья, находившиеся в руках союзников, римляне высадились в Иасе[43], что в Баргилийском заливе. Город охранял царский гарнизон, и римляне, действуя как враги, разорили окрестные поля. (4) Затем к горожанам отправлены были посланцы, чтобы в ходе переговоров выяснить настроения старейшин и должностных лиц. Когда те ответили, что от них ничего не зависит, Эмилий повел римлян на город. (5) При римлянах были изгнанники из Иаса; они, собравшись в немалом числе, стали молить родосцев, чтоб те не попустили погибнуть неповинному городу, соседнему им и родственному. Изгнанники говорили, что пострадали единственно за свою верность римлянам, (6) и теперь то же насилие царского гарнизона, которое вынудило их бежать, сковывает волю тех, кто остался в городе. А все жители Иаса едины в своем стремлении не быть рабами царя. (7) Родосцы, тронутые их мольбами, заручились и поддержкой царя Эвмена; они то напоминали ему о своих давних связях с Иасом, то сокрушались о судьбе города, захваченного Антиоховым гарнизоном. Вместе они добились снятия осады. (8) Римляне двинулись дальше вдоль азиатского берега и, замирив остальные города, добрались до Лорим – гавани, что напротив Родоса. (9) Там сперва среди трибунов начались тайные разговоры, вскоре достигшие ушей самого Эмилия; флот, говорили, уведен от Эфеса, от той самой войны, для которой он был предназначен, и вот неприятель оставлен в тылу свободным безнаказанно нападать на союзные города, которых так много поблизости от него. (10) Эти разговоры обеспокоили Эмилия; призвав к себе родосцев, он расспросил их, сможет ли весь его флот уместиться в Патарской гавани. Получив ответ, что не сможет, он воспользовался им как предлогом и, бросив поход, вернулся с кораблями на Самос.

18. (1) В это же время Селевк, сын Антиоха, всю зиму продержавший войско в Эолиде, то помогая союзникам, (2) то разоряя тех, кого не смог вовлечь в союз, решил вторгнуться в пределы Эвменова царства, ибо тот находился далеко от дома, тревожа вместе с римлянами и родосцами ликийское побережье. (3) Первым делом он подступил с войском к Элее, затем, оставив попытку овладеть городом, разорил поля как вражеские, и двинулся на Пергам, главный город и оплот царства. (4) Сначала Аттал[44] расположил перед городом заставы и вылазками своей конницы и легкой пехоты более докучал врагу, нежели сдерживал его. (5) Наконец, убедившись, что силы ни в чем не равны, Аттал затворился внутри стен, и началась осада.

(6) Примерно в это же время выступил из Апамеи и Антиох. С большим войском, собранным из разных племен, он обосновался сперва в Сардах[45], а затем недалеко от лагеря Селевка, близ устья реки Каик. (7) Наибольший страх наводили четыре тысячи галльских наемников. Добавив к ним немногочисленных <...>, царь послал этих воинов опустошать тут и там пергамские земли. (8) Когда весть об этом достигла Самоса, Эвмен первым делом устремился в Элею со своим флотом – ведь война пришла в его собственный дом. Затем он, имея под рукой конницу и легкую пехоту, под их охраной достиг Пергама раньше, чем враги успели о чем-нибудь узнать и что-либо предпринять. (9) Там снова начались вылазки, переходившие в короткие стычки, но Эвмен, несомненно, уклонялся от решающего сражения. Через несколько дней в Элею приплыли с Самоса римский и родосский флоты, чтобы помочь царю. (10) Антиоху доложили, что они высадили войско в Элее и что в одной гавани собралось столько кораблей; примерно тогда же он услыхал, что консул с войском уже в Македонии и готовит все необходимое для перехода через Геллеспонт. (11) Царь решил, что пора, прежде чем на него навалятся разом и с суши, и с моря, начинать мирные переговоры. Он стал лагерем на каком-то холме напротив Элеи, (12) оставил там всю пехоту, а с конницей (было ее у него шесть тысяч) спустился на равнину под самые стены Элеи и послал к Эмилию гонца передать, что хочет поговорить с ним о мире[46].

19. (1) Эмилий пригласил из Пергама Эвмена, вызвал родосцев и держал совещание. Родосцы мира не отвергали, но Эвмен утверждал, что недостойно при таких обстоятельствах вести переговоры о мире, они ничему не положат конец. (2) «Как можем мы,– говорил он,– с достоинством принять какие-то якобы условия мира, будучи заперты в стенах и осаждены? Да и кто сочтет действительным такой мир, который мы заключим без консула, без согласия сената, без решения народа римского?[47] (3) Положим, ты заключишь мир, – спрашивается, вернешься ли ты немедленно в Италию, уведя флот и войско? Или ты все-таки будешь ждать, что решит о том консул, что постановит сенат, что повелит народ? (4) И выйдет так, что ты останешься в Азии, но военные действия прекратишь, а войска, отведенные по зимним квартирам, опять будут изнурять союзников, требуя продовольствия, (5) а затем, если таково будет желание власть имущих, нам придется заново начинать ту войну, которую мы с помощью богов можем закончить и до зимы, – надо только не упустить эту возможность из-за собственного промедления». (6) Это мнение одержало верх, и Антиоху ответили, что до прихода консула никаких мирных переговоров быть не может. (7) Потерпев неудачу в попытках завязать переговоры о мире, Антиох разорил сперва земли элейцев, затем пергамцев и, оставив в тех местах своего сына Селевка, двинулся со враждебными намерениями в богатую адрамиттейскую землю, именуемую Фивской равниной[48] и прославленную в песнях Гомера. (8) Ни в каком ином месте Азии царские воины не собирали столько добычи. Туда же, в Адрамиттей, прибыли на кораблях Эмилий и Эвмен, чтобы защитить город.

20. (1) Примерно на этих же днях в Элею из Ахайи прибыли тысяча пехотинцев и сто конников; во главе всех этих сил стоял Диофан[49]. Ночью их после высадки с кораблей посланцы Аттала проводили в Пергам. (2) Это все были испытанные в боях старые воины, а их предводитель – ученик Филопемена[50], в то время знаменитейшего из греческих полководцев. Два дня они отвели на отдых для людей и лошадей, но заодно и осмотрели вражеские караулы, определив время и место их смены. (3) Царские солдаты стояли почти у подножья холма, на котором расположен город; таким образом, все, что находилось у них в тылу, было открыто для их грабежей. (4) После того как однажды горожане, поддавшись страху, заперлись в стенах, никто из них не решался выйти из города даже для того, чтобы издалека копьями или дротиками тревожить неприятельские караулы. Поэтому царские воины прониклись презрением к ним, а там и беспечностью. Даже кони у большой части врагов были расседланы и разнузданы. (5) Лишь немногие оставались в строю при оружии, а остальные разбредались и рассеивались по всей равнине: одни по молодости лет предавались всяким игривым забавам, другие пировали в тени, а некоторые даже укладывались поспать. (6) Понаблюдав за всем этим с высоты пергамских стен, Диофан приказал своим людям вооружиться и собраться к городским воротам, сам же он, явившись к Атталу, сказал ему, что хочет попробовать напасть на вражеские заставы. (7) Аттал без охоты разрешил это, зная, что сотне всадников предстоит биться с шестьюстами, тысяче пехотинцев – с четырьмя тысячами. Выйдя за ворота, Диофан остановился невдалеке от неприятельских караулов, в ожидании удобного случая. (8) Жителям Пергама эта затея казалась скорее безумием, чем удалью, да и враги, едва обратив на них внимание и заметив, что они стоят неподвижно, не изменили своей обычной беспечности, насмехаясь еще и над малочисленностью отряда. (9) Диофан на какое-то время дал своим людям постоять спокойно, словно вывел их лишь поглядеть. (10) Заметив, что враги, оставивши строй, разбрелись, он приказал пехоте следовать за собой как можно быстрее, а сам со своими конниками под громкий боевой клич и пеших и конных во весь опор понесся на неприятельскую заставу. (11) Это испугало не только людей, но и коней, которые оборвали привязи и вызвали в своем же стане смятение и беспорядок. (12) Лишь немногие кони стояли спокойно, но конники и их не могли без труда оседлать, взнуздать, да и сесть на них, ибо ахейская конница навела страх куда больший, чем можно было ожидать по ее численности. (13) Пехоте же ахейской, наступавшей в строю и готовой к бою, противостояли воины разрозненные, беспечные и чуть ли не полусонные. (14) Повсюду началась резня, враги пустились бежать по равнине. Диофан преследовал разбежавшихся, пока считал это безопасным, а затем с великим почетом для ахейского племени (ведь с пергамских стен за битвой наблюдали не только мужчины, но даже женщины) вернулся к защите города.

21. (1) На другой день на царских заставах был наведен порядок; правильно расставленные, они находились теперь на пятьсот футов дальше от города. Ахейцы почти в то же самое время, что накануне, вышли на то же самое место. (2) Много часов обе стороны напряженно стояли в ожидании натиска, как будто вот-вот все начнется. А незадолго перед закатом, когда настала пора возвращаться в лагерь, царские войска собрались под знамена и тронулись в путь строем, пригодным скорей для похода, чем для сражения. (3) Пока они были в пределах видимости, Диофан не трогался с места, но затем с таким же напором, как накануне, он с тыла обрушился на уходящих, вновь посеяв такой страх и смятение, что, пока избивали шедших в хвосте, никто не посмел остановиться и дать отпор. Перепуганные, едва соблюдая военный строй, враги отступили в лагерь. (4) Такая отвага ахейцев заставила Селевка увести войско из Пергамских земель.

Услыхав, что римляне прибыли для защиты Адрамиттея, Антиох решил оставить этот город в покое. Разорив поля, он затем взял штурмом Перею, колонию митиленцев[51]. (5) С первого приступа были захвачены Коттон, Корилен, Афродисиада и Принне. (6) Оттуда он через Тиатиру вернулся в Сарды. А Селевк, оставаясь на побережье, в одних вселял ужас, а для других был защитником. Римский же флот вместе с Эвменом и родосцами пошел сперва в Митилену, а затем обратно в Элею, откуда и прибыл. (7) Затем они, направляясь в Фокею, пристали к острову, который называется Вакховым (напротив города фокейцев) и, как враги, разграбили там храмы и статуи, которыми был богато украшен остров и которых они до тех пор не трогали. Затем, переправившись к самому городу, (8) они распределили между собой отдельные участки стены и пошли на приступ в уверенности, что город удастся взять без осадных сооружений – силой оружия и с помощью лестниц. Но когда в город вошел посланный туда Антиохом гарнизон из трех тысяч вооруженных воинов, (9) приступ немедленно был оставлен и флот вернулся на остров без всяких успехов – разве только поля вокруг вражеского города остались разорены.

22. (1) Тогда и решили, что Эвмену следует вернуться домой и приготовить для консула и войска все, чего потребует переправа через Геллеспонт. Римский и родосский флоты должны были возвращаться к Самосу и там стоять, не позволяя Поликсениду вырваться из Эфеса. Итак, царь вернулся в Элею, а римляне и родосцы – на Самос. (2) Там умер Марк Эмилий, брат претора.

После торжественных похорон родосцы со своими тринадцатью кораблями, одной косской квинкверемой и еще одной книдской отправились на Родос, чтобы стоять там на страже в ожидании царского флота, который, по слухам, плыл из Сирии[52]. (3) За два дня до того, как от Самоса прибыл с флотом Эвдам, тринадцать судов во главе с Памфилидом были посланы с Родоса против того же сирийского флота. Взяв с собою четыре корабля, охранявших Карию, родосцы вызволили из осады Дедалы и некоторые другие укрепления Переи[53], подвергшиеся нападению царских войск. Было решено, что Эвдам выступает немедленно. (4) К тому флоту, который уже был при нем, добавили еще шесть открытых судов. (5) Отплыв со всей возможной поспешностью, он нагнал родосские корабли, которые успели достичь гавани, называемой Мегиста. Оттуда они единым строем добрались до Фаселиды[54], где и решили, что лучше всего поджидать противника здесь.

23. (1) Фаселида расположена на границе Ликии и Памфилии. Она вдается далеко в море и первой видна морякам, плывущим из Киликии на Родос, да и от нее корабли видны издалека. Потому это место и было выбрано, чтобы встречать здесь вражеский флот. (2) Но случилось непредвиденное: из-за нездоровой местности и времени года (была середина лета) и от ужасных испарений начали распространяться повальные болезни, особенно среди гребцов. (3) В страхе перед этим мором они снялись с места, и когда, проплыв мимо Памфилийского залива, причалили у реки Евримедонт, то узнали от жителей Аспенда[55], что неприятель у Сиды. (4) Царский флот двигался очень медленно, ибо стояла неблагоприятная пора этесий, которая будто нарочно установлена для западных ветров[56].

У родосцев было тридцать две квадриремы[57] и четыре триремы, (5) царский флот состоял из тридцати семи крупных судов – среди них было три гептеры и четыре гексеры[58]. Кроме этого, имелось десять трирем. Они тоже получили с какой-то дозорной башни известие о близости противника. (6) На рассвете следующего дня оба флота вышли из гаваней. Обе стороны считали этот день подходящим для сражения. И после того как родосцы обогнули мыс, вдающийся в море у Сиды, они вдруг были замечены врагами и сами увидели их. (7) Левым царским крылом, развернутым в сторону открытого моря, командовал Ганнибал, правым – Аполлоний, один из царедворцев. Их корабли уже были выстроены в боевой ряд. (8) Родосцы двигались длинной вереницей; первым шел преторский корабль Эвдама, замыкал строй Хариклит, а серединой командовал Памфилид. (9) Увидев, что вражеский ряд выстроен и готов к бою, Эвдам вышел в открытое море и приказал кораблям, следовавшим за ним, раздвинуться и выровнять строй к бою. (10) Поначалу эта команда привела к некоторому замешательству, ибо корабль командующего недостаточно далеко вышел в море, чтобы все корабли имели возможность выстроиться в ряд в сторону берега, а сам Эвдам, слишком уж торопясь, устремился навстречу Ганнибалу всего с пятью кораблями. Остальные за ним не последовали, так как имели приказ развертываться в ряд. (11) Прижатым к берегу замыкавшим не хватало места. Пока эти корабли наталкивались друг на друга, на правом фланге уже началась схватка с Ганнибалом.

24. (1) Но как раз в этот миг всякий страх у родосцев пропал – сказалось как превосходство их судов, так и опыт в морских делах. (2) Ведь всякий корабль, быстро выплывавший в открытое море, освобождал место у берега для тех, которые двигались следом[59]; сталкиваясь с вражеским кораблем, он тараном либо пробивал ему носовую часть, либо ломал весла, либо, проскользнув через неприятельский ряд, нападал со стороны кормы. (3) Особенный страх навело потопление[60] царской гептеры – для этого понадобился всего один удар куда меньшего по размерам родосского корабля. И вот уже правое крыло противника обращалось в безоглядное бегство. (4) Однако Эвдама, имевшего превосходство во всем, кроме числа кораблей, теснил в открытом море Ганнибал, и окружил бы, не взвейся на преторском корабле сигнал, каким принято собирать воедино рассеявшийся флот. Все суда, одержавшие верх на правом крыле[61], устремились на подмогу к своим. (5) Тогда Ганнибал и все находившиеся при нем корабли бежали; родосцы не могли их преследовать, ибо многие гребцы были больны и оттого быстро уставали. (6) Когда флот остановился в открытом море и все для подкрепления сил принялись за еду, Эвдам заметил, что враги тянут на канатах за беспалубными кораблями разбитые и изуродованные суда и что лишь немногим более двадцати кораблей уходят неповрежденными. С мостика преторского корабля он потребовал тишины и сказал: «Встаньте и бросьте взгляд на великолепное зрелище!» (7) Люди поднялись и, увидев смятение и бегство врагов, почти в один голос закричали, что нужно пуститься в преследование. (8) Корабль самого Эвдама был поврежден многими ударами, Памфилиду же и Хариклиту он приказал гнаться за врагом, пока не почувствуют опасность. (9) Преследование продолжалось некоторое время, но после того как Ганнибал приблизился к суше, родосцы, опасаясь, как бы их ветром не прибило к вражескому берегу, вернулись к Эвдаму; с трудом дотащили они до Фаселиды захваченную гептеру, поврежденную в самом начале битвы. (10) Оттуда они вернулись на Родос, не столько радуясь победе, сколько обвиняя друг друга в том, что не использовали возможность потопить или захватить весь неприятельский флот. (11) А Ганнибал был так потрясен этой одной неудачей, что не решился плыть мимо Ликии, даже притом что хотел как можно скорее соединиться со старым царским флотом. (12) Чтобы он так и не сумел этого сделать, родосцы послали Хариклита с двадцатью таранными кораблями к Патарам и гавани Мегисте. (13) Эвдаму же с семью крупными кораблями из флота, которым он командовал, было велено возвратиться к римлянам на Самос и там употребить всю силу своих советов, все влияние, каким он обладает, чтобы побудить римлян к захвату Патар.

25. (1) Появление сперва вестника победы, а затем и самих родосцев очень обрадовало римлян. (2) Стало ясно, что, получи родосцы свободу рук[62], они сумели бы обезопасить все море в этих местах. Но выступление Антиоха из Сард и страх за судьбу прибрежных городов не позволили римлянам снять охрану с Ионии и Эолиды. (3) К тому флоту, что стоял у Патар, они отправили Памфилида с четырьмя палубными кораблями. (4) Антиох не только стянул воедино гарнизоны из окрестных общин, он отправил к вифинскому царю Прусию послов с письмом, в котором осуждал переход римлян в Азию: (5) они-де явились, дабы уничтожить все царства, дабы во всем круге земном не осталось навек никакой власти, кроме римской; (6) Филипп и Набис уже побеждены, третьим на очереди он, Антиох. И так как вслед за подавлением каждого та же участь постигает его соседа, то скоро она, как пожар, охватит одного за другим всех. (7) Следующей жертвой после него, Антиоха, станет Вифиния, ибо Эвмен уже отдал себя в добровольное рабство. (8) Все это взволновало Прусия, и от подозрений такого рода его избавили только письма консула Сципиона и особенно его брата Публия Африканского. Тот, напоминая Прусию, что у римского народа всегда было в обычае всевозможными почестями возвышать достоинство союзных ему царей, а также приводя примеры собственных действий, побудил Прусия искать его дружбы. (9) Он, Сципион, ведь и сам оставил царями тех царьков, что в Испании принял под покровительство; Масиниссу он не только утвердил в отеческом царстве, но и в царстве Сифака, которым тот прежде был изгнан; (10) и теперь Масинисса не только богатейший из всех царей в Африке, но и во всем мире ни одному царю не уступает ни величием, ни мощью. (11) Даже Филиппу и Набису, врагам, которые были побеждены в войне Титом Квинкцием, несмотря ни на что, оставили их царства. (12) Филиппу в прошлом году была даже прощена дань и возвращен из заложников сын; с согласия римских полководцев он даже вернул себе некоторые города за пределами Македонии. Да и Набис пребывал бы в таком же почете, не погуби его собственное безумие и этолийское вероломство. (13) Но особенно укрепился дух царя Прусия после того, как к нему из Рима послом прибыл Гай Ливий, прежде командовавший флотом в должности претора. (14) Он убедил царя, что как надежды на победу у римлян верней, чем у Антиоха, так и дружба с ними будет неразрывней и крепче[63].

26. (1) Разочаровавшись в возможности союза с Прусием, Антиох выступил из Сард в Эфес, чтобы осмотреть флот, который уже несколько месяцев стоял там в полном снаряжении и готовности. (2) И не то чтобы Антиох когда-либо был удачлив именно в морских предприятиях, не то чтобы он возлагал на них особые упования как раз в эту пору, но он понимал, что не сможет устоять с сухопутными силами против римского войска и двух его предводителей Сципионов. (3) Но все же обстоятельства теперь складывались так, что у него появились основания для надежд: он слыхал, что большая часть родосского флота стоит возле Патар, а царь Эвмен со всеми своими кораблями отправился к Геллеспонту, навстречу консулу. (4) Ободряло Антиоха также истребление родосского флота, учиненное у Самоса в обманом подстроенных обстоятельствах. (5) Исходя из всего этого, он послал Поликсенида с флотом, чтобы тот попытал счастья в каком-либо морском сражении, а сам повел войска к Нотию. Это колофонский городок, возвышающийся над морем и отстоящий от старого Колофона примерно на две мили[64]. (6) Во-первых, он хотел подчинить своей власти сам город, который располагался столь близко от Эфеса, что никакое сухопутное или морское предприятие эфесцев не могло укрыться от глаз колофонцев, а через них становилось тотчас известно и римлянам; (7) во-вторых, царь был уверен, что римляне, как только услышат об осаде, двинут от Самоса флот на подмогу союзному городу. Тут-то у Поликсенида и появился бы случай завязать сражение. (8) Итак, он подступил к городу и начал осадные работы: с обеих сторон равно протянул укрепления до самого моря; с двух концов приставил к стене осадные навесы и насыпи; под защитой черепах[65] подвел тараны. (9) Потрясенные этой бедой, колофонцы отправили посланцев на Самос к Луцию Эмилию, взывая о заступничестве к претору и народу римскому. (10) Эмилий на Самосе тяготился бездействием; кроме того, он полагал, что Поликсенид, дважды уклонявшийся от битв, на сей раз примет вызов. (11) И наконец, Эмилий считал оскорбительным для себя, что, в то время как флот Эвмена помогает консулу переправлять легионы в Азию, он будет привязан к осажденному Колофону, оказывая ему помощь, из которой еще неизвестно, что выйдет. (12) Родосец Эвдам, удержавший Эмилия на Самосе, когда тот рвался к Геллеспонту, настойчиво внушал ему при поддержке всех остальных, (13) что гораздо почетнее вызволить из засады союзников или повторно разгромить однажды уже побежденный флот и тем самым окончательно вырвать у врага господство на море, нежели, уйдя на Геллеспонт, где хватает и Эвменова флота, покинуть свое собственное место в войне, бросая союзников и отдавая Антиоху Азию со всеми морями и землями.

27. (1) Поскольку у римлян на Самосе вышли уже все запасы, они отправились за продовольствием, собираясь идти к Хиосу, который служил им житницей и на который везли свой груз все суда, отправлявшиеся из Италии. (2) Когда римляне обогнули Самос, доплыв от города до противоположной северной стороны этого острова, обращенной к Хиосу и Эритрам, и уже собирались переправиться, претор получил письмо о том, что на Хиос из Италии доставлено огромное количество продовольствия, но корабли, которые везли вино, задержаны бурей. (3) Одновременно ему донесли, что теосцы радушно предложили царскому флоту продовольствие и пообещали пять тысяч сосудов вина. Эмилий с полпути сразу повернул флот к Теосу[66], собираясь либо с их согласия воспользоваться провиантом, приготовленным для врага, либо с ними самими обойтись как с врагами. (4) Когда корабли повернули к берегу, у Мионнеса замечено было около пятнадцати кораблей. Решив сначала, что они из царского флота, претор велел их догнать; но затем оказалось, что это пиратские легкие корабли. (5) Разорив побережье Хиоса, они возвращались со всевозможной добычей, но, завидев в открытом море флот, обратились в бегство. Их корабли превосходили в быстроходности римские, будучи более легкими и умело изготовленными; вдобавок они находились ближе к суше. (6) Итак, прежде чем флот приблизился, пираты бежали к Мионнесу, но претор гнался за ними, надеясь, что ему удастся выманить корабли из гавани. Однако место это было ему незнакомо. (7) Мионнес – это мыс между Теосом и Самосом. Он представляет собою холм с широким основанием, суживающийся к острой вершине наподобие меты[67]. Со стороны суши туда можно пройти по узким тропам, а с моря его окружают подмытые волнами скалы, так что в некоторых местах нависающие камни возвышаются над водой сильнее, чем стоящие на якоре корабли. (8) Римские суда не решались подплыть, дабы не оказаться под ударом стоявших по скалам пиратов. День был потерян. (9) Лишь к ночи они отказались от тщетного замысла и назавтра добрались до Теоса. Оставив корабли в гавани, находившейся позади города (жители называют ее Герестик), претор отправил воинов для опустошения городских окрестностей.

28. (1) Теосцы, видя, что их поля разоряют, отправили к римскому полководцу посланцев с повязками умоляющих и масличными ветвями. (2) Когда они принялись уверять, будто их община неповинна перед римлянами ни словом ни делом, Эмилий заявил, что они помогали вражескому флоту продовольствием, и сказал, сколько именно вина обещано ими Поликсениду. Если они все это передадут римскому флоту, он велит воинам прекратить грабеж, если нет – будет считать их врагами. (3) Когда послы вернулись с таким суровым ответом, должностные лица созвали народ на сходку, дабы посоветоваться, что делать. (4) И так случилось, что в этот день Поликсенид с царским флотом отплыл из Колофона. Ему стало известно, что римляне покинули Самос, гнали до Мионнеса пиратов и теперь, поставив корабли в гавани Герестик, грабят земли теосцев. (5) Сам он бросил якорь напротив Мионнеса, в скрытой от глаз бухте, на острове, который моряки называют Макрис. (6) Оттуда он с близкого расстояния разведал, как ведет себя противник. Сначала он вознамерился было уничтожить римский флот тем же способом, каким на Самосе уничтожил родосский, то есть заняв узкий выход из гавани. Характер места был тот же: (7) два сходящихся мыса так запирали гавань, что из нее едва могли выплыть два корабля разом. (8) Поликсенид решил ночью занять проход, выставить по десять кораблей у мысов, чтобы они с двух сторон нападали сбоку на выплывающие суда, а с остального флота высадить воинов на берег, как он это сделал в Панорме, и напасть на врага сразу и с суши и с моря. (9) И его замысел удался бы, но тут теосцы пообещали выполнить требования римлян, и те сочли более удобным перевести флот в городскую гавань для погрузки продовольствия на корабли. (10) Передают, что и родосец Эвдам указал на недостаток другой гавани, при входе в которую как-то столкнулись и поломали весла два корабля. (11) Между прочим перевести флот побудила претора и опасность, грозившая с суши, ибо недалеко оттуда находился лагерь Антиоха.

29. (1) Флот передвинулся к городу; ни о чем не подозревая, воины и моряки вышли на берег, дабы поделить между кораблями продовольствие и особенно вино. (2) Но вот около полудня к претору привели какого-то поселянина, сообщившего, что у острова Макрис уже второй день стоит флот, а несколько раньше видели какие-то двигающиеся корабли, будто собиравшиеся отплыть. (3) Потрясенный этой неожиданностью, претор велел трубачам дать знак к возвращению для тех, кто разбрелся по полям. В город он послал трибунов, чтобы собирать воинов и моряков на корабли. (4) Началось смятение, какое бывает при внезапном пожаре или при взятии крепости. Одни бежали в город, разыскивая своих подчиненных, другие из города бегом возвращались на корабли. Слышались крики, которых было не разобрать из-за рева труб; одни приказы противоречили другим. И все же люди собрались к судам. (5) В неразберихе одни не могли найти своих кораблей, другие же, и найдя, не могли взобраться на борт. Паника на море и на суше достигла бы угрожающих размеров, если бы Эмилий, распорядившись, кому что делать, первым не двинулся на преторском корабле в открытое море из бухты. Поспешавших за ним он перехватывал и выстраивал в линию, ставя каждого на его место. (6) Эвдам также отвел родосский флот от берега, чтобы и посадка проходила без суеты, и всякий корабль по мере готовности сразу же отплывал. (7) Таким образом, первые корабли развернулись под присмотром претора, а в конце колонны оказались родосцы, и весь этот строй двинулся в открытое море, словно уже видя царский флот. Они были между Мионнесом и мысом Корик, когда заприметили противника. (8) Царские корабли шли длинной вереницей попарно. Они тоже развернулись в боевой ряд, при этом левое крыло его было сильно растянуто в расчете охватить и зайти в тыл правому крылу римлян. (9) А те не в состоянии были растянуть строй так, чтобы сравняться с противником, уже почти обходившим их справа. Заметив это от хвоста колонны, Эвдам погнал свои корабли во всю силу – а родосцы далеко превосходили быстроходностью остальной флот – и, выровняв положение на фланге, направил собственный корабль против преторского, где находился Поликсенид.

30. (1) И вот уже сразу повсюду вступили в сражение все корабли. Со стороны римлян сражались восемьдесят кораблей, из коих двадцать два были родосскими. (2) Неприятельский флот состоял из восьмидесяти девяти судов. У них были самые крупные корабли – три гексеры и две гептеры. Крепостью судов и доблестью воинов римляне сильно превосходили врага, а скоростью хода, искусством кормчих и опытностью гребцов уступали родосцам. (3) И все же наибольший страх внушали врагам те суда, что несли перед собою огонь. То единственное, что у Панорма спасло их из окружения, теперь послужило главнейшим средством для добывания победы. (4) Ибо царские корабли в страхе перед надвигавшимся на них огнем уклонялись от столкновения носами, отчего не могли поражать неприятеля своими таранами и подставляли под удары бока; (5) если же кто и шел на столкновение, то на него тут же перекидывался огонь, так что они больше опасались пожара, чем сражения. (6) Но, как и всегда на войне, важней всего оказалась воинская доблесть, – прорвав вражеский строй в середине, римляне развернулись и напали с тыла на царские суда, сражавшиеся с родосцами. В мгновение ока были окружены и стали идти ко дну Антиоховы корабли и в середине, и на левом крыле. (7) Нетронутое еще правое крыло было перепугано более гибелью товарищей, чем опасностью для себя. Наконец, увидев, что другие суда окружены, а преторский корабль Поликсенида, оставив союзников на произвол судьбы, поднимает паруса, они поспешно подняли малые передние паруса и устремились в бегство. Ветер как раз благоприятствовал тем, кто плыл в Эфес. В этой битве царский флот потерял сорок два корабля, из них тринадцать были захвачены и попали в руки врагов, (8) а остальные сгорели или пошли ко дну. (9) У римлян два корабля пришли в негодность, и еще несколько получили пробоины.

Одно родосское судно было захвачено врагом благодаря достопримечательной случайности: оно пробило тараном сидонский корабль, якорь которого от удара выпал и зацепился изогнутым зубцом за нос другого корабля, словно железной лапой. (10) Тут родосцы засуетились, пытаясь оторваться от врага, но натянувшийся якорный канат, запутавшись в веслах, снес их с одного борта. Ставший вдруг беспомощным корабль был захвачен тем самым судном, которое он поразил. Вот как происходило в основных чертах морское сражение у Мионнеса.

31. (1) Антиох был перепуган этим поражением. Считая, что он не сможет защищать свои отдаленные владения, лишившись господства на море, царь приказал вывести гарнизон из Лисимахии, рассудив, что там он может быть перебит римлянами. Как показало время, этого делать не следовало. (2) Дело в том, что Лисимахия была в состоянии не только отразить первый натиск римлян, но и выдержать осаду в течение целой зимы, да еще вконец измотать осаждающих – можно было бы тянуть время, а между тем искать случая, чтобы заключить мир. (3) Но после поражения на море царь не ограничился сдачей врагу Лисимахии – он также снял осаду с Колофона и отступил в Сарды. (4) Оттуда он послал в Каппадокию к Ариарату[68] с просьбой о подкреплениях. Стремясь собрать войско побольше, он рассылал гонцов, куда только мог, и уже с одной только мыслью – решить все в открытом бою.

(5) После морской победы Эмилий Регилл пошел с флотом к Эфесу. Выстроив корабли перед гаванью, он тем самым как бы заставил врага окончательно признать, что тот уступает господство на море. Затем префект двинулся к Хиосу, куда держал путь от Самоса еще до морского сражения. (6) Починив там корабли, поврежденные в бою, он отправил Луция Эмилия Скавра с тридцатью судами к Геллеспонту, чтобы помочь в переправе войска, а родосцам, почтив их частью добычи и украсив их корабли морскими трофеями[69], велел возвращаться домой. (7) Но родосцы с присущей им неутомимостью решили сперва перевезти войско консула; лишь сослуживши и эту службу, они наконец вернулись на Родос. А римский флот от Хиоса переправился к Фокее. (8) Этот город расположен на дальнем краю морского залива и вытянут в длину. Его окружают стены в две с половиной мили длиной, боковые стены идут на сужение как бы клином. У горожан это место называется Ламптер[70]. (9) Здесь ширина – тысяча двести шагов, и отсюда в море почти что по середине залива тянется коса длиной в милю, деля его, точно чертой, пополам. Доходя до узкого входа в залив, она образует две (по ту и другую сторону от себя) безопаснейших гавани. (10) Та, что южнее, именуется Навстатмон, ибо вмещает огромное число кораблей; другая находится у самого Ламптера.

32. (1) Когда римский флот занял эти надежные гавани, претор решил, что, прежде чем приступать к стенам с лестницами или осадными приспособлениями, следует отправить посланцев, дабы вызнать настроения старейшин и должностных лиц. Найдя их непоколебимыми, он начал приступ сразу в двух местах. (2) Одна из частей города была застроена неплотно. Много места в ней занимали храмы богов. Подведя в этом месте таран, претор начал расшатывать стены и башни. (3) Затем, когда для защиты этого участка сбежалась толпа горожан, таран был подведен и к другой части стен, (4) и вот уже здесь и там стали рушиться стены. Когда они обвалились, римские воины рванулись вперед прямо через груды развалин, (5) а другие продолжали взбираться на стены по лестницам. Однако горожане защищались с невиданным упорством. Ясно было, что основные надежды они возлагали не на стены, а на оружие и доблесть. (6) Опасность, угрожавшая солдатам, заставила претора остеречься, не позволить им, забывшим об осторожности, броситься под яростные удары людей, обезумевших от отчаяния. И он велел трубить отступление. (7) Но даже по окончании битвы горожане не предавались отдыху, но все сошлись отовсюду для укрепления стен и сооружения завалов там, где все лежало в развалинах. (8) К ним, поглощенным этим занятием, явился от претора Квинт Антоний. Попеняв им за упрямство, он дал понять, что римляне не меньше их озабочены тем, чтобы не продолжать бой до гибели города; (9) если они захотят отказаться от своего безумства, то у них будет возможность сдаться на тех же условиях, на которых ранее они отдали себя под покровительство Гая Ливия[71]. (10) Услышав это, горожане вытребовали себе пять дней на размышление и попытались тем временем выяснить, можно ли надеяться на помощь от Антиоха. Лишь после того, как отряженные к царю послы принесли известие, что никакой помощи от него не будет, горожане открыли ворота, получив сперва заверения в отказе от враждебности. (11) Когда знамена были внесены в город и претор объявил о своем желании пощадить сдавшихся, со всех сторон поднялся крик, что это постыдно: фокейцы, эти вечно вероломные союзники[72], эти вечно непримиримые враги, не должны избежать наказания! (12) По этому крику, словно по знаку претора, воины рассыпались по городу и принялись грабить. Сперва Эмилий протестовал и отговаривал их, твердя, что разорять можно не сдавшиеся, но лишь захваченные города, да и там решение должен принимать полководец, а не солдаты. (13) Но убедившись, что ярость и алчность сильнее приказа, он, разослав глашатаев по городу, повелел всем свободным гражданам сойтись к нему на форум, дабы не подвергнуться насилию. И во всем, что зависело от самого претора, он сдержал слово: (14) фокейцам были возвращены город, поля и собственные законы. Поскольку уже приближалась зима, он выбрал фокейскую гавань для стоянки флота.

33. (1) Примерно в это же время консул[73], миновавший уже пределы эносцев и маронейцев, получил известие о поражении царского флота у Мионнеса и об уходе гарнизона из Лисимахии. (2) Последнее обрадовало его гораздо больше, чем победа на море, особенно когда римляне прибыли на место и их принял город, переполненный всякого рода припасами, будто специально подготовленными к приходу войска. А ведь римляне именно здесь ожидали для себя крайней нужды и тягот, считая, что город придется осаждать. (3) Войско на несколько дней остановилось, давая возможность подтянуться обозам и больным: множество их, измученных недугом и долгой дорогой, было оставлено по крепостям всей Фракии. (4) Когда все подошли, римляне снова тронулись в путь через Херсонес и достигли Геллеспонта. Заботами царя Эвмена там все было приготовлено для переправы, и она прошла так, словно все побережье было замирено: никто им не препятствовал, каждый корабль стоял на страже в отведенном месте и не было никакой суеты. (5) Конечно, это воодушевило римлян: они считали, что переход в Азию дастся им в тяжелых боях, и вот неприятель сам уступил переправы. (6) Затем войско некоторое время стояло лагерем у Геллеспонта, ибо на время похода пришелся праздник выноса священных щитов[74]. (7) На эти же дни Публию Сципиону пришлось отлучиться от войска – он был жрецом-салием, и праздничное священнодействие прямо касалось его. Отлучка Публия Сципиона тоже стала одной из причин задержки – он должен был догнать войско.

34. (1) Случилось так, что в эти же дни в лагерь явился посол Антиоха византиец Гераклид с разговором о мире. (2) Большую надежду на достижимость мира внушила Антиоху задержка и медлительность римлян – ведь он-то предполагал, что, достигнув Азии, они сразу же двинутся скорым ходом к царскому лагерю. (3) Гераклид решил, прежде чем к консулу, обратиться к Публию Сципиону, да так и поручил ему царь. Антиох и надеялся всего больше на Публия: великодушный и пресыщенный славой, этот муж был вполне доступен мольбам – (4) всем народам было известно, каков он был победителем и в Испании, и потом в Африке, но главное: его сын был в плену у царя. (5) О месте, времени и обстоятельствах его пленения, как и о многом другом, писатели повествуют по-разному. Одни рассказывают, как в начале войны, направляясь морем из Халкиды в Орей, он был окружен царскими кораблями; (6) другие утверждают, будто это случилось уже после перехода в Азию, когда он с отрядом конников-фрегелланцев[75] был послан в разведку к царскому лагерю, но оттуда навстречу им вылетела конница, и римляне начали отступать; Сципион в этой суматохе свалился с коня и был вместе с двумя другими конниками схвачен и доставлен к царю. (7) Доподлинно известно только, что если бы даже у Антиоха был мир с римским народом и узы личного гостеприимства связывали бы его со Сципионами, то и тогда юноша не мог бы быть окружен большей лаской и заботой, чем те, каких он удостоился. (8) Именно поэтому посол дождался возвращения Публия Сципиона, а когда тот прибыл, явился к консулу и попросил выслушать то, что ему поручено передать.

35. (1) Созванный по этому случаю многолюдный совет внимал речи посла. (2) Тот сказал: уже и прежде как той, так и другой стороной отряжались мирные посольства, но тщетно. А теперь его обнадеживает именно то обстоятельство, что его предшественники ничего не добились: ведь в прошлом предметом спора была Смирна, Лампсак, Александрия Троадская, а в Европе Лисимахия. (3) Но из этих городов Лисимахию царь уже уступил, дабы не говорили, что у него есть владенья в Европе, а те города, что находятся в Азии, он тоже готов отдать, да и все прочие, какие римляне захотят, поскольку те их поддерживали, избавить от власти царя. (4) Кроме того, царь выплатит римскому народу половину его военных расходов. (5) Таковы были условия мира, остальная же речь сводилась к тому, что римляне, памятуя, каковы суть пути человеческие, должны бы и свою судьбу не испытывать, и чужую не отягчать. Да ограничат они Европой свою державу, которая и так необъятна. (6) Ведь присоединять часть за частью было им легче, чем теперь удерживать все вместе. (7) Если же они хотят заполучить себе еще и какую-то часть Азии, то царь ради мира и согласия пожертвует своею умеренностью в угоду римской алчности – лишь бы граница была четко определена.

Но что послу казалось достаточным для достижения мира, того римлянам было мало: (8) по их мнению, справедливость требовала, чтобы царь сполна оплатил все военные расходы – (9) ведь и война началась по его вине; недостаточным казался и уход царских гарнизонов только из Ионии и Эолиды: (10) подобно тому как Греция была освобождена целиком, азийские города тоже надо освободить все. А это возможно лишь в том случае, если Антиох откажется от обладания Азией по сю сторону Таврских гор.

36. (1) Поняв, что никакой справедливости на совете ему не добиться, посол попытался, как ему и велено было, частным разговором расположить к себе Публия Сципиона. (2) Прежде всего Гераклид сообщил, что царь готов вернуть ему сына без выкупа. Затем, не зная ни Сципионова нрава, ни римских обычаев, посулил ему груду золота и участие в управлении всем царством, кроме разве царского звания – лишь бы через Сципиона ему удалось добиться мира. (3) Но тот ответил: «Самое удивительное не то, что ты не знаешь ни римлян вообще, ни меня, к которому послан, – а то, что не осведомлен ты и об обстоятельствах, в которых находится пославший тебя. (4) Надо было удерживать Лисимахию, чтобы нам не пройти в Херсонес, или же оборонять Геллеспонт, чтобы мы не переправились в Азию. Вот тогда вы могли бы просить о мире, поскольку противник был бы еще не уверен в исходе войны. (5) Но теперь, когда вы попустили нам перейти в Азию и приняли от нас не только узду, но даже ярмо, какой может быть у нас разговор на равных? Вам остается терпеть нашу власть. (6) Я же из щедро предложенных мне царских даров приму самый лучший – сына. Что до остальных, то молю богов не допустить до того, чтобы мое имущество в них нуждалось. (7) Дух же мой никогда не взалкает их! Царь почувствует ту признательность, которую я испытываю к нему за великий дар, поднесенный мне, но только если он согласен принять частную благодарность за частное благодеяние. Но как государственный муж я ничего от него не приму и не дам ничего. (8) Все, что я мог бы ему сейчас подарить – это добрый совет; ступай и передай ему мои слова: пусть он откажется от войны и соглашается на любые условия мира»[76]. (9) Но Антиох не внял ничему. Он решил, что раз ему диктуют условия, как если бы он уже был побежден, то ничего худшего война ему не принесет. Итак, в сложившихся обстоятельствах всякое упоминание о мире было оставлено. Царь всецело сосредоточился на подготовке к войне.

37. (1) Когда все было готово для осуществления задуманного, консул снялся со стоянки и прибыл сперва в Дардан, а затем в Ретей. И там и здесь горожане высыпали навстречу ему. (2) Оттуда он двинулся к Илиону и, став лагерем на равнине, лежащей под стенами, вступил в город и крепость. (3) Он принес жертву Минерве, защитнице крепости. Жители Илиона всячески – делом и словом – напоминали о том, что римляне ведут род от них, а римляне со своей стороны радовались встрече со своей родиной[77]. Выступив оттуда, они после шести переходов вышли к устью реки Каика. (4) Туда же явился и царь Эвмен. Сначала он пытался увести флот с Геллеспонта на зимовку в Элею; но встречный ветер так и не дал ему, несмотря на многодневные попытки, преодолеть мыс Лектон[78] и заставил высадиться на сушу в ближайшем удобном месте. Отсюда Эвмен с небольшими силами поспешил в римский лагерь, чтобы не опоздать к началу военных действий. (5) Из лагеря он был отправлен в Пергам за продовольствием, а передав привезенное зерно тем, кому велел консул, вернулся в тот же лагерь. Ведь решено было, заготовив съестное на много дней, двинуться на неприятеля до того, как наступит зима.

(6) Царский лагерь располагался у Тиатиры. Когда Антиох, находясь там, узнал, что Публий Сципион заболел и отправлен в Элею, он отрядил послов, чтобы вернуть ему сына. (7) Этот дар был приятен не только отцовскому сердцу – радость была целительна и для тела. (8) Насытившись наконец сыновними объятиями, Сципион сказал: «Передайте царю, что я благодарю его, но отплатить пока могу только советом: пусть не выводит войско для битвы, пока не услышит, что я возвратился в лагерь». (9) И хотя время от времени в душе царя и возгоралась надежда на победу (ведь у него было шестьдесят тысяч пехоты и более двенадцати тысяч конницы), он все-таки внял совету столь великого мужа, на чье заступничество рассчитывал он в переменчивых превратностях войны. Антиох отступил и, перейдя реку Фригий, стал лагерем у Магнесии, что у Сипила[79]. (10) Желая протянуть время, он, чтобы обезопасить от римлян свои укрепления, провел ров глубиной в шесть локтей и шириной в двенадцать, (11) насыпав по внешнему обводу двойной вал, а на внутренней же его кромке поставив стену со множеством башен, с которой легко было бы помешать врагу перейти ров.

38. (1) Считая, что царь находится у Тиатиры, консул, двигаясь без стоянок, на пятый день спустился на Гирканскую равнину. (2) Узнав, что Антиох ушел, он двинулся по его следам и стал лагерем по сю сторону Фригия, в четырех милях от неприятеля. (3) Там около тысячи конников, перейдя поток беспорядочной толпой, напали на римские заставы. В большинстве это были галлогреки, а также дахи[80] и приданные им конные лучники из других племен. (4) Сначала они привели в замешательство неподготовленных римлян, но затем, по мере того как сражение продолжалось и число римлян все возрастало (ведь подать помощь из очень близкого лагеря было легко, а царские воины уже утомились и уступали более многочисленному противнику), они попытались было отступить вдоль берега реки, но еще прежде, чем вошли в реку, были во множестве перебиты наседавшим сзади неприятелем. (5) Следующие два дня прошли спокойно, и никто не пытался перейти реку. На третий же день римляне все разом перешли на другой берег и разбили лагерь в двух с половиной милях от противника. (6) Пока они размечали место и строили укрепления, приблизились три тысячи отборных царских конников и пехотинцев. Они причинили немалый страх и смятение, (7) ибо римские сторожевые отряды уступали по численности неприятелю. И все же они своими силами, не отвлекая ни одного солдата от работы по укреплению лагеря, сначала остановили противника и вели бой на равных, а затем, когда сражение стало разгораться, отогнали врагов, сотню убив и примерно сотню взяв в плен. (8) Четыре последующих дня оба войска стояли в боевом строю перед своими валами. На пятый день римляне выдвинулись на середину равнины. (9) Антиох не двигал своих знамен, так что его задние ряды отстояли от вала меньше чем на тысячу футов.

39. (1) Убедившись, что сражение оттягивается, консул на другой день созвал совет, дабы обсудить, что ему следует делать, если Антиох не даст вовлечь себя в бой. (2) Ведь наступает зима. Предстоит либо держать воинов в палатках, либо уйти на зимние квартиры и тогда уже отложить войну до лета. (3) Никогда ни одного врага римляне так не презирали, как Антиоха. Со всех сторон в один голос стали кричать, чтобы консул тотчас вел их, (4) чтобы он воспользовался боевым пылом воинов, готовых, если враг не выйдет на бой, прорваться в его лагерь через рвы, через вал, как будто им предстоит не сразиться с великим множеством врагов, а зарезать такое же количество скота. (5) Гней Домиций был послан разведать, каким путем и с какой стороны лучше подойти к вражескому валу. На другой день после того, как он обо всем четко доложил, было решено перенести лагерь поближе. На третий день знамена были вынесены на середину равнины, и войско стало строиться в боевой порядок. (6) Антиох счел, что нельзя долее уклоняться от сражения, ибо отсрочка подрывает дух своих и питает надежду врагов. Он сам вывел войско из лагеря и отошел от него достаточно далеко, чтобы его готовность сражаться была всем видна.

(7) Римский строй был единообразен по составу воинов и видам вооружения. В него входили два римских легиона и два – союзников-латинов[81], каждый из пяти тысяч четырехсот человек[82]. (8) Римляне стояли в середине строя, латины – с его флангов. Впереди стояли отряды гастатов, за ними – принципы, а замыкающими триарии[83]. (9) За пределами этого как бы правильного строя, продолжая его, консул расположил справа вспомогательные отряды Эвмена вперемешку с ахейскими легковооруженными[84], всего примерно три тысячи пехотинцев. За ними он поставил около трех тысяч конников, из коих восемьсот было Эвменовых, а все остальные – римские. (10) На самом краю консул расположил траллов[85] и критян – и тех и других было по пятисот. (11) Левое крыло не нуждалось в таких подкреплениях, ибо с этой стороны естественным рубежом служила река с отвесными берегами; тем не менее и там поставлены были четыре турмы конницы. (12) Таковы были силы римлян. Кроме того, к ним присоединилось две тысячи македонских и фракийских добровольцев. Эти были оставлены для охраны лагеря. (13) В резерве, за триариями, находилось шестнадцать слонов: помимо того что они очевидным образом не устояли бы против царских слонов, коих было пятьдесят четыре, африканские слоны и вообще не могут сравниться с индийскими даже при равной численности – последние далеко превосходят их и размерами, и боевым духом.

40. (1) Царский строй был гораздо пестрее из-за множества племен и различий в вооружении и видах вспомогательных частей. Шестнадцать тысяч были вооружены по македонскому образцу, такие воины называются фалангиты[86]. (2) Это была середина строя. Царь разбил их по переднему краю на десять частей, расположив таким образом, что в каждом промежутке стояло по два слона. В глубину это построение достигало тридцати двух рядов. (3) Это был цвет царского войска. Вид его и вообще-то внушал трепет, но особенный ужас наводили слоны, громадами возвышавшиеся среди воинов. (4) Они и сами были чудовищны, но впечатление еще усиливалось от налобной брони с султанами и расположенных на спинах башен, в каждой из которых, помимо вожатого, стояло по четыре воина. (5) Справа от фаланги царь расположил тысячу пятьсот галлогреческих пехотинцев, а к ним присоединил три тысячи закованных в броню всадников, называемых катафрактами[87]. К этим была добавлена ала из примерно тысячи всадников, которая зовется агема[88]. (6) То были отборные мужи из мидийцев и смешанная конница от разных племен этой же области. К ним примыкал отряд слонов, стоявший в запасе. (7) На этой же стороне, образуя несколько вытянутый фланг, стояла царская когорта, ее воины звались среброщитными – по вооружению. (8) Далее стояли дахи, тысяча двести конных лучников, затем три тысячи легковооруженных, пополам критяне и траллы, к ним примыкали две с половиной тысячи мисийских лучников. (9) Край этого фланга замыкали вперемешку четыре тысячи киртийских пращников и элимейских лучников[89]. (10) С левого края к фаланге примыкали полторы тысячи галлогреческих пехотинцев и две тысячи каппадокийцев одинакового с ними вооружения, присланные царем Ариаратом. (11) Дальше стояли две тысячи семьсот человек из вспомогательных войск всех видов, три тысячи конников-катафрактов и тысяча других конников; затем царская ала, где броня на людях и лошадях легче обычной, но все прочее, как у остальной конницы; это были по преимуществу сирийцы, смешанные с фригийцами и лидийцами. (12) Перед этой конницей располагались серпоносные колесницы и верблюды, называемые дромадерами. На них восседали арабские лучники с узкими и длинными, в четыре локтя, мечами, чтобы поражать противника с лошади. (13) Дальше стояло еще множество воинов – столько же, сколько и на правом фланге: сперва тарентинцы[90], затем две с половиной тысячи галлогреческих всадников, потом тысяча неокритян[91], полторы тысячи карийцев и киликийцев в таком же вооружении, столько же траллов и четыре тысячи легковооруженных (14) из числа писидийцев, памфилийцев и ликийцев. Наконец, вспомогательные части киртийцев и элимеев, такие же как те, что расположились на правом фланге. В отдалении стояли шестнадцать слонов.

41. (1) Сам царь находился на правом крыле. Во главе левого фланга он поставил своего сына Селевка и племянника Антипатра. Центр он вверил троим: Минниону, Зевксиду и начальнику слонов Филиппу.

(2) Утренний туман, поднявшись вверх с наступлением дня, навис тучами – сгустился мрак. Влага, принесенная южным ветром, пропитала все, будто прошел дождь. (3) Это ничуть не препятствовало римлянам, но оказалось вредоносным для царских воинов. Ведь и полутьма не мешала римлянам в их нешироком строю видеть все во все стороны, и влага мечам и копьям совсем не вредила, а вооружение было почти все тяжелым. (4) Что же касается царских воинов, то они при столь растянутом построении даже из середины строя не могли рассмотреть своих флангов, не говоря уж о том, чтобы разглядеть от края до края, а влага размягчала луки, пращи и ремни копий. (5) Наконец, серпоносные колесницы[92], которыми Антиох рассчитывал опрокинуть неприятельский строй, навели страх на собственное его войско. (6) А оснащены они были так: у каждой по ту и другую стороны дышла от ваги торчали выдвинутые на десять локтей острия наподобие рогов. (7) Они пронзали все, что попадалось на пути. На концах ваги закреплены были по два длинных серпа, один наравне с нею, а другой, нижний, – с наклоном к земле: первый предназначен был резать все, что сбоку, а второй – доставать до упавших и подбиравшихся снизу. И на осях колес с обеих сторон было по два серпа разнонаправленных, таким же способом укрепленных. (8) Вот так были снаряжены эти колесницы, запрягаемые четверней. Как говорилось выше, царь поставил их на переднем крае, ведь, если бы они стояли среди рядов или сзади, их пришлось бы гнать через строй своих. (9) Все это видел Эвмен, который знал, насколько в бою этот род оружия бывает опасен для самих его обладателей, если противник, не начиная правильного сражения, станет пугать коней. И вот Эвмен приказал критским лучникам, пращникам и метателям дротиков вместе с несколькими турмами конницы выдвинуться вперед, причем не сомкнутым строем, но рассыпавшись как можно шире – и разом со всех сторон пустить свои стрелы и дротики. (10) Словно буря обрушилась вдруг на коней. Израненные летящими отовсюду стрелами и перепуганные нестройными воплями, они, будто разнуздавшись, помчались куда попало, не разбирая дороги. (11) Но и легковооруженные воины, и ловкие пращники, и быстроногие критяне мгновенно увернулись от них, а конники, с криком бросившиеся вослед колесницам, добавили страху коням и верблюдам, которые тоже были испуганы, а тут еще крик был громко подхвачен многолюдной толпой.

(12) Так колесницы были прогнаны с поля между двумя стоявшими друг против друга войсками. И только по удалении их, ставших никчемным посмешищем, с обеих сторон дан был знак к правильному сражению и противники бросились друг на друга.

42. (1) Впрочем, бездельное приключение вскоре оказалось причиной настоящего поражения – испуг и смятение распространились от колесниц и на стоявшие близко вспомогательные отряды, которые и разбежались, лишившись прикрытия, подставив под удар все остальные войска вплоть до конников-катафрактов. (2) А когда римская конница напала на них, никем не поддерживаемых, то они не выдержали даже и первого ее натиска: часть их бежала, а прочих настигли из-за тяжести их облачения и оружия. (3) Тут все левое крыло оказалось опрокинуто, а после того, как смяты были и вспомогательные отряды, стоявшие между конницей и так называемыми фалангитами, смятение перекинулось и на середину строя. (4) Ряды фаланги нарушились, а использовать длиннейшие копья, которые именуются у македонян сариссами[93], стало невозможным из-за того, что противника загораживали свои. Легионы напали на замешавшихся, забрасывая их дротиками и копьями. (5) Даже слоны, расставленные через определенные промежутки, не напугали римских воинов, которые еще в африканских войнах научились и тому, как уклоняться от этих чудовищ, и тому, как поражать их сбоку копьем или, подобравшись поближе, перерубать мечом сухожилия. (6) Уже почти вся середина строя врагов была сокрушена лобовым ударом, а вспомогательные отряды, обойденные с тыла, подвергались истреблению – и тут римляне узнали, что на другом фланге их солдаты бегут, а почти что от самого лагеря стали слышны крики поддавшихся страху. (7) А дело было так: Антиох, находясь на правом крыле, заметил, что там у римлян нет никого в запасе, кроме четырех турм конницы – река представлялась надежной защитой. Однако, когда эти конники захотели соединиться со своими, берег оказался без прикрытия. Сюда-то и ударил Антиох, используя вспомогательные части и тяжелую конницу. (8) Удар был не только лобовым, римлян уже теснили и сбоку – ведь фланг оказался обойден у реки. Сперва обратились в бегство всадники, а затем и ближайшие к ним пехотинцы. Все они опрометью бросились к лагерю.

43. (1) Лагерем командовал военный трибун Марк Эмилий, сын Марка Лепида, в недалеком будущем великий понтифик[94]. (2) Увидев, что римляне бегут, он со всем отрядом охраны кинулся им навстречу, требуя, чтобы они сначала остановились, а затем возвращались в бой. Эмилий бранил их за трусость и позорное бегство, (3) затем пригрозил им гибелью, если они в ослеплении не подчинятся приказу, и наконец дал своим знак убивать тех, кто бежит впереди, а следующих за ними, грозя оружием и нанося раны, поворачивать на врага. (4) Тут больший страх одержал верх над меньшим – зажатые с обеих сторон, бежавшие сначала остановились, а потом сами вернулись в сражение; и Эмилий со своим отрядом (при нем было две тысячи храбрецов) смело заступил дорогу неудержимо наступавшему царю.

(5) Аттал, брат Эвмена, сражавшийся на правом крыле и первым же натиском опрокинувший левый фланг неприятеля, заметил бегство солдат на другом крыле и замешательство вокруг римского лагеря. С двумя сотнями всадников и он поспешил на выручку, успев как раз вовремя. (6) Когда Антиох убедился, что те, кого он видел лишь со спины, возобновляют сражение, что к ним от лагеря и из войска приближаются массы неприятеля, он поворотил коня и пустился в бегство. (7) Таким образом, победив на обоих флангах, через груды трупов, наваленные в середине поля (где пали царские отборные воины, которых удерживали от бегства и храбрость, и тяжесть вооружения), римляне шли дальше – грабить вражеский лагерь. (8) Вперед всех Эвменова конница, а за ней и другие конники по всему полю преследовали неприятеля, убивая тех замешкавшихся, которых удавалось догнать. (9) Но еще губительнее для бегущих, смешавшихся с колесницами, слонами, верблюдами, оказалась их собственная толпа – в беспорядке и давке, словно слепые, они наталкивались друг на друга и гибли под ногами страшилищ. (10) Ужасное избиение, еще большее, чем в бою, произошло также и в лагере: дело в том, что отряд, оставленный для его защиты, пополнился бежавшими с поля битвы в начале сражения и, положившись на их многочисленность, оказал упорное сопротивление перед валом. (11) Так что римляне, рассчитывавшие захватить лагерь с первого натиска, были остановлены и в воротах, и у вала, а когда наконец туда прорвались, разъяренные, учинили жесточайшую резню.

44. (1) Рассказывают, что в тот день было перебито до пятидесяти тысяч пехотинцев и три тысячи всадников, живыми захвачены тысяча четыреста человек и пятнадцать слонов с погонщиками. (2) У римлян было немало раненых, погибло не более трехсот пехотинцев, двадцать четыре всадника и еще двадцать пять человек из войска Эвмена.

(3) В тот день победители разграбили вражеский лагерь и с большою добычей вернулись в свой. На следующий день снимали доспехи с убитых и собирали пленных. (4) Послы из Тиатиры и Магнесии у Сипила пришли сдать эти города. (5) Антиох бежал с несколькими сопровождавшими, но многих еще подобрал по пути и с небольшим отрядом вооруженных к середине ночи добрался до Сард. (6) Оттуда, узнав, что его сын Селевк и некоторые из друзей отправились в Апамею, он и сам в четвертую стражу с женой и дочерью поспешил туда же. (7) Охрана Сард была поручена Ксенону, а над Лидией поставлен Тимон. Но ни горожане, ни воины, что были в крепости, не обратили на них внимания и в полном согласии отправили послов к консулу.

45. (1) Примерно тогда же от Тралл, и от Магнесии, что на Меандре, и от Эфеса пришли послы, чтобы сдать города. (2) Поликсенид, узнав о битве, оставил Эфес и доплыл с флотом до Ликийских Патар. Опасаясь дозора родосских кораблей, стоявших тогда у Мегисты, он высадился на берег и с немногими спутниками пешком отправился в Сирию. (3) Города Азии вверяли себя милости консула и владычеству народа римского. Консул был уже в Сардах. Туда же из Элатии прибыл и Публий Сципион, как только он почувствовал себя в силах перенести тяготы путешествия.

(4) Примерно тогда же посланец от Антиоха через Публия Сципиона обратился к консулу и получил у него для царя разрешение прислать уполномоченных на переговоры. (5) Через несколько дней явились Зевксид, бывший наместник Лидии, и Антипатр, сын его брата. (6) Прежде всего они встретились с Эвменом, которого из-за давней вражды считали главным противником мира. Найдя, что он настроен более мягко, чем думали и сами они, и Антиох, послы затем обратились к Публию Сципиону, а при его посредничестве и к консулу. (7) По их просьбе совет собрался в полном составе, дабы выслушать то, что послам было поручено объявить. Начал Зевксид: «Мы не столько сами имеем что-то сказать, сколько спрашиваем у вас, римляне, чем именно можем мы искупить ошибку царя и исходатайствовать у победителей мир и прощение. (8) Ведь вы всегда великодушно снисходили к поверженным царям и народам. Насколько же великодушнее, насколько милостивее подобает вам вести себя после этой победы, сделавшей вас властителями земного круга. (9) С кем из смертных вам теперь враждовать? Подобно богам, пристало вам оберегать и миловать род людской». (10) Каков будет ответ, решили еще до прихода послов. (11) Отвечать поручили Публию Африканскому. Передают, что речь свою он повел так: «Из находящегося во власти бессмертных богов мы, римляне, имеем то, что даровано ими. (12) Но дух, зависящий от нашего разума, был и пребывает в нас неизменным при любых обстоятельствах. Его не укрепляет удача и не ослабляет несчастье. В свидетели этого я бы дал вам вашего же Ганнибала, если бы не мог привести в пример вас самих: (13) после того, как мы переправились через Геллеспонт, вы завязали переговоры о мире. Еще не видали мы вашего войска, еще Марс не склонился ни в ту, ни в другую сторону и исход войны был неясен, а мы уже, ведя с вами переговоры как равные с равными, предъявили те самые условия, которые выставляем теперь, когда обращаемся к вам как победители к побежденным: (14) оставьте в покое Европу, очистите все азиатские земли по сю сторону Тавра; для возмещения военных расходов выплатите пятнадцать тысяч евбейских талантов[95], пятьсот немедленно, а две с половиной тысячи – после одобрения мирного договора сенатом и народом римским, а затем по тысяче талантов в течение двенадцати лет. (15) Эвмену тоже вы должны возместить четыреста талантов и недоимку зерна из задолженности его отцу. (16) По заключении договора вы в обеспечение его исполнения выдадите нам в качестве заклада по нашему выбору двадцать заложников. Но никогда не будем мы до конца уверены в мире, пока в стане тех, кто заключает его с римским народом, находится Ганнибал. Его мы требуем в первую очередь[96]. (17) Выдадите вы также этолийца Фоанта, зачинщика этолийской войны, который подстрекал вас надеждой на этолийцев, а их надеждой на вас – и всех против нас; в придачу к нему мы требуем и акарнанца Мнасилоха[97] и халкидцев Филона и Эвбулида. (18) Царь заключает мир, находясь в худшем положении потому, что заключает его позже, чем мог бы. Если он и теперь будет мешкать, пусть знает, что величие царей труднее низвести с горних высот до среднего уровня, нежели от него низвергнуть в ничтожество». (19) Царь отряжал послов с поручением соглашаться на любые условия мира. Итак, было решено, что послам надо отправиться в Рим. Консул распределил войско по зимним квартирам в Магнесии, что на Меандре, в Траллах и Эфесе. (20) Через несколько дней в Эфес к консулу были приведены заложники от царя, а также послы, которым предстояла дорога в Рим. (21) Эвмен также отправился в Рим одновременно с послами. За ними последовали посольства от всех народов Азии.

46. (1) Пока все это происходило в Азии, около этого же времени в Рим из провинций возвратились, надеясь на триумф, два проконсула: Квинт Минуций из Лигурии, а Маний Ацилий из Этолии. (2) После того как оба они доложили о своих деяниях, Минуцию в триумфе было отказано, Ацилию же без споров его присудили за победы над царем Антиохом и этолийцами, и он триумфатором въехал в Город. (3) Перед ним пронесли двести тридцать воинских знамен, три тысячи фунтов серебра в слитках, чеканного серебра сто тринадцать тысяч аттических тетрадрахм, двести сорок девять тысяч кистофоров[98], много тяжелых серебряных чеканных сосудов. (4) Пронес он также серебряную царскую утварь и роскошную одежду, сорок пять золотых венцов, поднесенных союзными городами, и другую всякого рода добычу[99]. Наконец, он провел тридцать шесть знатных пленников – этолийцев и царских командующих[100]. (5) За несколько дней до триумфа этолийский полководец Дамокрит ночью бежал из тюрьмы. Настигнутый стражей на берегу Тибра, он успел заколоться мечом, прежде чем его схватили. (6) Недоставало на триумфе лишь воинов, которые шли бы за колесницей, – в остальном же он был великолепен и как зрелище, и как прославление подвигов.

(7) Радостный этот триумф омрачен был печальным известием из Испании: там, в стране бастетанов, в неудачном сражении с лузитанами у города Ликона погибли шесть тысяч римлян из войска проконсула Луция Эмилия; (8) остальные в страхе отступили под защиту вала, но отстоять лагерь тоже не сумели и в конце концов скорым шагом, как беглецы, уведены были в замиренную область. (9) Вот что сообщали из Испании. Что же касается Галлии, то претор Луций Аврункулей представил сенату послов от плацентийцев и кремонцев. (10) Они жаловались на недостаток колонистов – ведь одних унесли превратности войны, других болезнь, некоторые покинули колонии, не желая жить рядом с галлами. Сенат постановил, чтобы консул Гай Лелий, если сочтет нужным, набрал шесть тысяч семейств для распределения по этим колониям, и чтобы претор Луций Аврункулей назначил триумвиров для наделения этих колонистов землей. (11) Были назначены Марк Атилий Серран, Луций Валерий Флакк, сын Публия, и Луций Валерий Таппон, сын Луция.

47. (1) Немного спустя, когда подошло время для консульских выборов, из Галлии в Рим вернулся консул Гай Лелий. (2) Он не только набрал, как в его отсутствие постановлено было сенатом, поселенцев в Кремону и Плацентию, но и решил, что две новых колонии должны быть выведены в земли, ранее принадлежавшие бойям. Он сделал об этом доклад, и сенаторы по его предложению так и постановили.

(3) Тогда-то и пришло в Рим письмо от претора Луция Эмилия о морском сражении у Мионнеса[101] и о том, что консул Луций Сципион перевел войско в Азию. (4) По случаю морской победы было назначено однодневное молебствие, а на следующий день – еще одно – по случаю того, что римское войско впервые поставило лагерь в Азии, – за успех и счастливое завершение начатого дела. (5) Консулу было велено при каждом молебствии приносить в жертву по двадцати взрослых животных.

(6) Затем состоялись выборы консулов. Соперничество было острым: Марк Эмилий Лепид добивался этой должности вопреки неблагоприятному для него всеобщему мнению, что ради этого домогательства он и покинул провинцию Сицилию, не получив на то согласия сената. (7) С ним состязались Марк Фульвий Нобилиор, Гней Манлий Вольсон, Марк Валерий Мессала. Консулом был избран один только Фульвий, поскольку другие соискатели не набрали нужного числа голосов от центурий. И тогда Фульвий на следующий день объявил, что его сотоварищем станет Гней Манлий, а Лепид потерпел поражение[102]. Мессала же вообще не мог ни на что рассчитывать. (8) Затем были избраны преторы – два Квинта Фабия, Лабеон и Пиктор (Пиктор в том же году стал фламином Квирина[103]), Марк Семпроний Тудитан, Спурий Постумий Альбин, Луций Плавций Гипсей и Луций Бебий Дивит.

48. (1) Валерий Антиат пишет, что в консульство Марка Фульвия Нобилиора и Гнея Манлия Вольсона по Риму разнесся слух, воспринятый почти что за верное, (2) будто консул Луций Сципион вместе с Публием Африканским были вызваны Антиохом под предлогом переговоров о передаче им юного Сципиона[104] и захвачены сами, (3) будто бы после пленения полководцев царь тотчас же двинулся на римский лагерь, овладев которым, уничтожил все римское войско. (4) Говорили также, что и этолийцы по этой причине воспряли духом и отказались выполнять приказы, а их полководцы отправились в Македонию, Дарданию и Фракию набирать наемников. (5) Добавляли, что обо всем этом уже отправлено в Рим сообщение через Авла Теренция Варрона и Марка Клавдия Лепида, посланных из Этолии пропретором Авлом Корнелием. (6) К этим выдумкам приплетали еще и рассказ, будто этолийские послы были спрошены в сенате среди прочего и о том, откуда они узнали о пленении Антиохом римских командующих в Азии и о гибели войска, (7) а этолийцы якобы ответили, что их известили собственные послы, находившиеся при консуле. Поскольку никто другой из писателей не сообщает об этих слухах, я считаю, что нет оснований ни верить рассказу о них, ни умолчать о нем как о вздорном.

49. (1) Сенату были представлены этолийские послы. Несмотря на то что и ход их дела, и тяжелое положение должны были побуждать их к признанию собственной вины или хотя бы ошибки, к смиренным мольбам о прощении, (2) начали они с перечисления своих благодеяний народу римскому. Чуть ли не с упреком напоминая о своей доблести в войне против Филиппа, они оскорбляли слух заносчивыми речами, (3) а твердя про старое и забытое, довели дело до того, что на ум сенаторам стали приходить воспоминания и о злодеяниях этого племени, куда более многочисленных, нежели его заслуги. Взыскуя милосердия, они вызвали гнев и ненависть. (4) Когда один из сенаторов спросил их, вверяют ли они или не вверяют решение своей судьбы римскому народу, а другой – готовы ли они иметь тех же, что и римляне, союзников и врагов, послы не дали им никакого ответа и получили приказание покинуть храм[105]. (5) Тут почти все сенаторы стали кричать, что этолийцы и посейчас заодно с Антиохом, что единственной этой надеждой и живо еще их высокомерие, что надо продолжать войну с этими явными врагами и укротить их буйный дух. (6) Распалило всех еще и то, что, испрашивая у римлян мира, этолийцы тогда же затевали войну в Долопии и Афамании. (7) По предложению Мания Ацилия, победителя Антиоха и этолийцев, было принято сенатское постановление, коим предписывалось этолийцам в тот же день уехать из Города и в пятнадцатидневный срок покинуть Италию. (8) Сопровождать их с охраной послали Авла Теренция Варрона, и было объявлено, что если в дальнейшем от этолийцев в Рим будут приходить посольства, то, если они заранее не заручатся согласием полководца, управляющего этой провинцией, и не будет в сопровождение им придан римский легат, с ними будут поступать как с врагами. С тем этолийцев и отослали.

50. (1) Затем консулы доложили о провинциях. Решено было, что они бросят жребий относительно Этолии и Азии, (2) и тот, кому достанется Азия, (3) должен будет получить войско от Луция Сципиона, а в дополнение к нему четыре тысячи пехоты и двести всадников из римлян, а из числа союзников и латинов восемь тысяч пехоты и четыреста всадников. Этими силами предполагалось вести войну с Антиохом. (4) Другому консулу назначено было войско, находившееся в Этолии. В качестве пополнения ему разрешалось набрать такое же число граждан и союзников, что и сотоварищу. (5) Этот же консул получал наказ оснастить и взять с собой те корабли, что были построены в минувшем году[106], и не только с этолийцами воевать, но и переправиться на остров Кефаллению[107]. (6) Ему же предписывалось прибыть в Рим к выборам, если будет возможность сделать это без ущерба для государственных дел. (7) Ведь помимо должностных лиц, сменяемых ежегодно, в этом году предстояло право избрать также и цензоров. В случае задержки по какому-то делу пусть уведомит сенат, что поспеть ко времени выборов он не может. (8) Этолия по жребию выпала Марку Фульвию, Азия – Гнею Манлию. Затем жребий стали метать преторы. Спурию Постумию Альбину досталась городская претура и судебные дела иноземцев, Марку Семпронию Тудитану – Сицилия, Квинту Фабию Пиктору, фламину Квирина, – Сардиния, Квинту Фабию Лабеону – флот, Луцию Плавцию Гипсею – Ближняя Испания, а Луцию Бебию Дивиту – Дальняя Испания. (9) Для Сицилии был предназначен один легион и находившийся в этой провинции флот; новый претор должен был потребовать с сицилийцев две хлебных десятины[108] и одну послать в Азию, а другую в Этолию. (10) То же самое велено было взыскать с сардинцев, а полученное зерно отправить туда же, куда и сицилийское. (11) Луцию Бебию для Испании даны были в подкрепление тысяча римских пехотинцев и пятьсот конников, а также шесть тысяч латинской пехоты и двести всадников. (12) Плавцию Гипсею для Ближней Испании была дана тысяча римских пехотинцев и две тысячи из союзников и латинов, а также еще двести конников. Вместе с этими пополнениями обе Испании должны были иметь по одному легиону. (13) Из должностных лиц минувшего года полномочия еще на год были продлены Гаю Лелию с его войском, а равно пропретору Публию Юнию в Этрурии с тем войском, что находилось в провинции, и пропретору Марку Тукцию в Бруттии и в Апулии.

51. (1) До того как преторы отправились по провинциям, между великим понтификом Публием Лицинием и фламином Квирина Квинтом Фабием Пиктором возник такой же спор, как на памяти их отцов между Луцием Метеллом и Постумием Альбином[109]. (2) Этот последний, будучи консулом, отправлялся со своим сотоварищем Гаем Лутацием в Сицилию к флоту, а великий понтифик Метелл удержал его в городе ради богопочитания. (3) А на этот раз Публий Лициний не отпустил претора, собиравшегося на Сардинию. Борьба шла с большим упорством и в сенате, и в народном собрании: (4) обе стороны отдавали приказания, взимали заклады, назначали пени, взывали к трибунам и обращались к народу. (5) В конце концов требования богопочитания одержали верх, и фламину было приказано подчиниться решению понтифика, но по велению народа пеню с него сняли[110]. (6) В ярости из-за того, что у него отнята провинция[111], претор попытался отказаться от должности, но сенаторы своим влиянием удержали его от этого и постановили поручить ему суд по делам иноземцев. (7) Так как число воинов, подлежавших призыву, было невелико, набор занял немного дней, после чего консулы и преторы отправились по провинциям.

(8) Потом появились и разошлись какие-то случайные слухи о событиях в Азии, неведомо кем принесенные, а еще через несколько дней в Рим прибыли надежные гонцы с письмом от командующего. (9) Весть была принята радостно и не столько как облегчение после недавнего страха – ведь царя перестали бояться уже после поражения, понесенного им в Этолии, сколько из-за старинной его славы – ведь когда римляне вступали в эту войну, он представлялся опасным врагом как из-за собственных его сил, так и потому, что в военных делах его наставлял Ганнибал. (10) Тем не менее, несмотря ни на что, в уже принятое решение об отправке консула в Азию не было внесено никаких исправлений и назначенные ему военные силы тоже не были сокращены из-за опасений, как бы не пришлось теперь воевать с галлами[112].

52. (1) Вскоре в Рим прибыли: легат Луция Сципиона Марк Аврелий Котта с послами от Антиоха, царь Эвмен и родосцы. (2) О случившемся в Азии Котта доложил сначала в сенате, а затем, по приказу сенаторов, и перед народом на сходке. Было объявлено трехдневное молебствие и назначены к закланию сорок взрослых животных. (3) Потом сенату, первым из всех, был представлен Эвмен. Он кратко изъявил свою благодарность отцам-сенаторам за то, что они вызволили его с братом из осады и спасли их царство от Антиоховых козней; он также поздравил римлян с тем, что они столь успешно завершили войну на суше и море, (4) что разгромили, обратили в бегство и выгнали из собственного лагеря царя Антиоха, что изгнали его сперва из Европы, а потом и из тех азиатских земель, что по сю сторону Таврских гор. (5) Далее он заявил, что предпочитает, чтобы о заслугах его римляне узнали от собственных полководцев и легатов, а не из его напоминаний. (6) Все отнеслись к его словам с одобрением, но настаивали, чтобы он сам, оставив скромность, сказал, какую награду от сената и народа римского он счел бы справедливой, – сенат же поступит со всей возможной предупредительностью и щедростью и не пожалеет усилий, чтобы воздать царю должное. (7) На это Эвмен ответил: когда бы выбирать награду предложили ему другие, то он, будь у него возможность посоветоваться с римским сенатом, охотно воспользовался бы помощью этого высочайшего собрания, дабы избегнуть опасности предстать неумеренно алчущим либо нескромно просящим. (8) Но случилось, что именно сенат и собирается одарить его – так пусть же сам сенат и решает, как отблагодарить и его, и его братьев. (9) Эта речь отнюдь не остановила отцов-сенаторов в их настояниях, чтобы он говорил. Некоторое время продолжалось это состязание между великодушием и скромностью, каждая сторона отдавала решение другой с уступчивостью столь же обоюдной, сколь и непреклонной. Затем Эвмен покинул храм[113]. (10) Сенат же оставался при своем мнении, считая, что было бы нелепо, если царь приехал, не зная, к чему он стремится, на что рассчитывает; ведь сам он лучше других знает, что выгоднее для его царства, да и с Азией знаком он гораздо лучше, чем сенат. Итак, было решено снова позвать Эвмена и понудить его высказаться о своих чувствах и желаниях.

53. (1) Претор вернул царя в храм. Ему предложили говорить, и он начал так: «Отцы-сенаторы, я бы упорствовал в своем молчании, если бы не знал, что вскоре вы пригласите посольство родосцев, а уж когда оно будет выслушано, мне необходимо станет высказаться. (2) Эта речь будет для меня тем труднее, что в их требованиях вам не увидится ничего такого, что было бы направлено против меня или даже имело бы отношение к ним самим. (3) Они будут ходатайствовать за греческие города и скажут, что те должны быть освобождены. Но нет никаких сомнений, что, коль скоро они своего добьются, от нас окажутся отторгнуты не только те города, которые будут освобождены, но также и наши исконные данники[114], (4) а у родосцев появятся по имени просто союзники, обязанные им великим благодеянием, на деле же подданные, зависящие от их власти. (5) И если попустят это боги, родосцы будут домогаться такого могущества, делая при этом вид, будто все это к ним не относится. Они скажут лишь, что такой образ действия достоин вас и соответствует вашим прошлым деяниям. (6) Вам следует быть осмотрительными, чтобы такими речами вас не ввели в заблуждение и чтобы некоторые из ваших союзников не оказались несправедливо утеснены, а другие вознесены сверх меры; больше того: чтобы те, кто поднял оружие против вас, не очутились в лучших условиях, нежели ваши союзники и друзья. (7) Что до меня, то в иных обстоятельствах я предпочел бы выглядеть скорей человеком, поступающимся своими правами в пользу другого, чем слишком упрямо настаивающим на них. Но вот в соревновании за вашу дружбу, за благорасположение к вам, за почести, от вас исходящие, я не в силах хладнокровно снести поражение. Это величайшее наследие, полученное мною от отца, который первым из всех[115], кто живет в Азии и Греции, вошел в дружбу с вами (8) и до последнего своего часа сохранял ее с неизменной и незыблемой верностью. (9) Но не только душой он был предан и верен, но и участвовал во всех войнах, которые вы вели в Греции, и сухопутных и морских; поддерживал вас всякого рода припасами так, что никто из ваших союзников не мог с ним сравниться хотя бы отчасти; (10) наконец, он прямо на сходке, где убеждал беотийцев вступить в союз с вами, рухнул без чувств и вскоре скончался[116]. (11) Следуя по его стопам, я так и не смог ничего прибавить к той доброй воле и усердию, с какими почитал вас он, – так это и осталось непревзойденным. (12) Но и сама судьба, и обстоятельства, и Антиох, и война в Азии позволили мне превзойти отца в делах, в заслугах и в затрате усилий. (13) Антиох, царивший над Азией и над частью Европы, предлагал мне в жены свою дочь, тотчас вернул отложившиеся от нас города, давал твердые заверения расширить в будущем наше царство[117], если я вместе с ним объявлю вам войну. (14) Я не стану похваляться тем, что никоим образом не погрешил против вас; скажу лучше о том, что достойно давнишней дружбы нашего дома с вами. (15) Сухопутными и морскими силами я помог вашим полководцам так, что со мной не мог сравниться никто из ваших союзников; я обеспечил подвоз припасов на суше и на море; где бы ни происходили морские сражения, во всех я участвовал; я не жалел трудов, не боялся опасностей. (16) Мне довелось претерпеть самое страшное, что бывает на войне, – осаду; я был заперт в Пергаме, и жизнь моя, и судьба царства висели на волоске. (17) А затем, когда меня вызволили из осады, главный город – оплот моего государства – был обложен Антиохом с одной стороны и Селевком – с другой, и тем не менее я, бросив свои дела, со всем флотом устремился к Геллеспонту, навстречу вашему консулу Луцию Сципиону, дабы помочь ему переправить войско. (18) После того как ваше войско ступило на землю Азии, я ни разу не оставил консула. Никто из римских воинов не находился в вашем лагере неотлучнее меня и моих братьев; ни единый поход, ни единая конная битва не обошлись без меня. (19) Я участвовал в них, сражаясь в строю, и твердо стоял там, где хотел меня видеть консул. Я, отцы-сенаторы, не спрошу: кто же может сравниться со мною услугами, оказанными вам в этой войне? (20) Я не посмел бы сравнивать себя ни с одним из народов и царей, какие у вас в почете. (21) Масинисса был вам врагом, прежде чем стать союзником. Оставалось ли его царство нетронутым? Мог ли он помочь вам своими войсками? Нет! Сосланный, изгнанный, потерявший все свое войско, бежал он в ваш лагерь с одною лишь турмой конницы. (22) И тем не менее вы не только возвратили ему отчее царство, но и добавили к нему богатейшую часть царства Сифакова, вы сделали его могущественнейшим среди африканских царей за то, что он преданно и ревностно воевал вместе с вами в Африке против Сифака и карфагенян. (23) Так какой же награды, каких почестей от вас должны бы удостоиться мы, никогда не бывшие вам врагами, а всегда только союзниками? (24) Отец, я, братья мои воевали за вас с оружием в руках, на земле и на море, не только в Азии, но даже и вдалеке от дома – в Пелопоннесе, в Беотии, в Этолии, против Филиппа, Антиоха, этолийцев. (25) Кто-нибудь может спросить: так чего же ты требуешь? Скажу, раз уж вы велите, а мне следует подчиняться. Отцы-сенаторы! Если римляне изгнали Антиоха за Таврские горы, имея в виду самим забрать эти земли, я не пожелал бы никаких других насельников и соседей, (26) ни при каких иных обстоятельствах будущность моего царства не видится мне более надежной и прочной. (27) Однако если вы намерены оттуда уйти и вывести свое войско, то осмелюсь сказать, что среди ваших союзников нет никого, кто оказался бы более достоин владеть добытым вами в войне, нежели я. (28) Да, конечно, великое дело – даровать свободу порабощенным городам. Если они не предпринимали против вас враждебных действий, я согласен – пусть будут свободны. Но если они держали сторону Антиоха, то не достойнее ли вашей мудрости и справедливости было бы уважить заслуженных ваших союзников, а не врагов?»

54. (1) Речь царя понравилась сенаторам, не было сомнений, что они выполнят все его просьбы с охотой и щедростью. (2) Поскольку один из родосцев еще не прибыл, то пока для краткого слова приглашены были послы Смирны. Ее граждане удостоились заслуженных ими похвал за то, что предпочли вытерпеть самые крайние лишения, но не сдаться царю Антиоху. Затем приняты были сенаторами родосцы. (3) Старшина их посольства напомнил о том, как начиналась дружба родосцев с римским народом, каковы их заслуги в войне сначала против Филиппа, а потом и против Антиоха. (4) Далее он сказал: «Во всей нашей речи, отцы-сенаторы, нет ничего, что было, бы так же трудно для нас, так же мучительно, как наш вынужденный спор с Эвменом. (5) Ведь с ним, единственным из царей, мы связаны узами гостеприимства, некоторые из нас частным образом, а весь наш город по договору, как государство, и это особенно нас обязывает. (6) Впрочем, отцы-сенаторы, и разобщает нас с ним отнюдь не наш норов, но сама природа вещей, эта могущественнейшая сила: ведь мы, будучи сами свободными, радеем о свободе других, цари же всех хотят видеть своими рабами, всех желают подчинить своей власти. (7) Но как бы то ни было, почтение наше к царю стесняет нас больше, чем сам по себе этот спор – затруднительный для нас, да и вам сулящий нелегкие размышления. (8) Если бы не существовало другого способа почтить союзного и дружественного царя, отличившегося в той самой войне, о награде за которую и идет речь, кроме как отдав ему в рабство свободные города, тогда перед вами стоял бы мучительный выбор: (9) либо отпустить дружественного царя без награды, либо отступить от ваших обычаев и, поработив столько городов, повредить своей славе, что добыта в войне с Филиппом. (10) Но судьба несет вам великолепное избавление. Нет надобности умалять ни своей дружеской благодарности, ни собственной славы. Дело в том, что благословением богов победа ваша принесла богатств не меньше, чем славы, и со своим, можно сказать, долгом вы легко расплатитесь. (11) Ведь в вашей власти и Ликаония, и обе Фригии[118], и вся Писидия, и Херсонес, и все земли, прилегающие к Европе. (12) Любая из них, будучи подарена царю, может увеличить царство Эвмена, а если они ему будут подарены все, это уравняет его с величайшими царями. (13) Итак, у вас есть возможность и обогатить военными наградами своих союзников, и не отступиться от ваших обычаев. Вспомните, что вы провозгласили, воюя сначала с Филиппом, а теперь с Антиохом. (14) Ныне от вас хотят и ждут того самого, что вы сделали после победы над Филиппом, и не столько потому, что такое уже раз произошло, сколько оттого, что это вам подобает. Разным народам разные причины кажутся уважительными и достаточными для применения оружия: (15) одни хотят овладеть полями, другие деревнями, третьи городами, четвертые гаванью и полоской морского побережья. Вы не алкали этого и тогда, когда ничего подобного не имели, – не можете взалкать и теперь, когда в вашей власти весь круг земной. (16) Во имя достоинства, ради славы сражались вы пред всем родом людским, который уже давно чтит ваше имя и вашу власть вслед за именем и властью бессмертных богов. Но то, чего трудно было достичь, что нелегко было приобрести, едва ли не трудней сохранить. (17) Вы взялись защищать от поработителей-царей свободу древнейшего племени, знаменитого славой своих деяний, общепризнанной образованностью и ученостью. Вам подобает и впредь оказывать постоянное покровительство всему народу, вверившемуся вам и принятому под ваше отеческое попечение[119]. (18) Ведь города, расположенные на исконных землях, – не более греческие, чем их колонии, выведенные некогда оттуда в Азию: ведь с переменой земли не изменились ни род, ни нравы. (19) Каждый из наших городов отваживается почтительно соревноваться со своими отцами и основателями[120] в любом благородном искусстве и добродетели. (20) Многие из вас бывали в городах Греции, бывали в городах Азии; мы ни в чем не менее греки, разве что находимся подальше от вас. (21) Если унаследованная природа может быть побеждена природным духом почвы, то массилийцы уже давно должны были одичать среди обитающих вокруг них в таком количестве неукрощенных племен, и тем не менее нам известно, что они пользуются у вас таким почетом, таким заслуженным уважением, как если бы жили в самом сердце Греции. (22) Ведь они сохранили не только звучание своей речи, одежду и внешность, но прежде всего нравы, законы и природные свойства души, чистые и не пострадавшие от соприкосновения с соседями. (23) Пределом вашей державе служат теперь Таврские горы, и никакие земли по сю сторону этого рубежа не должны казаться вам далекими. Куда добралось ваше оружие, туда да придет ваше право[121]. (24) Пусть варвары имеют царей: для них всегда приказы господина заменяли закон – им это только на радость. А у греков душа такая же, как у вас, только судьба другая. (25) Когда-то была и у них державная власть, основанная на их силе; теперь они хотят, чтобы державная власть навсегда оставалась у тех, кто сейчас обладает ею. Им достаточно того, что их свободу защищает ваше оружие, коль скоро их собственное не может. (26) Нам могут возразить, что некоторые города держали сторону Антиоха. Да, и другие, еще раньше, держались Филиппа, а тарентинцы – Пирра. Можно было бы перечислять и другие народы, но упомяну только Карфаген: он свободен и живет по собственным законам. (27) Видите, отцы-сенаторы, сколь ко многому обязывает вас ваш собственный опыт. Вы поставили заслон своему справедливому гневу – так соберитесь же с духом и поставьте заслон Эвменовой алчности. (28) В этой и во всех других войнах, какие вели вы в здешних краях, мы помогали вам с тою храбростью и с той преданностью, судить о которых оставляем вам. Теперь, достигнув мира, мы даем свой совет, и если вы примете его, то все люди сочтут, что вы больше прославили себя тем, как воспользовались своей победой, нежели тем, как ее одержали». Все нашли эту речь соответствующей римскому величию[122].

55. (1) За родосцами вызвали послов Антиоха. По общему обыкновению умоляющих о пощаде, они признали царя неправым, но заклинали отцов-сенаторов, чтобы те, принимая решение, помнили более о собственном милосердии, чем о царской вине, за которую он уже заплатил полной мерой, и даже сверх того. (2) Наконец они попросили, чтобы сенат своим решением одобрил мирный договор на тех условиях, какие предложил им командующий Луций Сципион. (3) И сенат счел, что этот договор должен быть одобрен, а через несколько дней его утвердил народ. Договор был заключен на Капитолии с главой посольства Антипатром, сыном брата царя Антиоха.

(4) Потом были выслушаны и другие посольства из Азии. Всем им было сказано, что сенат по обычаю предков отправит десять легатов, дабы рассмотреть и решить все азиатские дела. (5) Тем не менее общая основа будущего устройства была определена: земли по сю сторону Таврских гор, входившие в пределы Антиохова царства, должны были достаться Эвмену, исключая Ликию и Карию вплоть до реки Меандр, – эти области предназначались родосцам. (6) Другим городам Азии, что были ранее данниками Аттала, предстояло платить дань Эвмену, а бывшие данники Антиоха получали свободу и независимость. (7) В число десяти легатов были выбраны следующие: Квинт Минуций Руф, Луций Фурий Пурпуреон, Квинт Минуций Терм, Аппий Клавдий Нерон, Гней Корнелий Мерула, Марк Юний Брут, Луций Аврункулей, Луций Эмилий Павел, Публий Корнелий Лентул, Публий Элий Туберон.

56. (1) Этим мужам была предоставлена полная свобода решений во всем, что потребует разбора на месте. По главным же вопросам сенат вынес такое определение: (2) всю Ликаонию, обе Фригии и Мисию, отнятую царем Прусием, он вернул Эвмену. Ему же достались страна милиев[123], и Лидия с Ионией, кроме тех городов, что были свободными ко времени сражения с Антиохом, (3) то есть Магнесия у Сипила, Кария, что зовется Гидрела[124], и принадлежащая ее жителям область, обращенная к Фригии, (4) затем крепости и деревни вдоль Меандра, и города (за исключением тех, что были свободными до войны), а еще Тельмесс и Лагерь тельмессцев, кроме земли, ранее принадлежавшей Птолемею Тельмесскому. Все вышеназванное решено было отдать царю Эвмену. (5) Родосцам отдали Ликию, за изъятием все того же Тельмесса, Лагеря тельмесцев, а также земель Птолемея Тельмесского[125], который был выведен из-под власти как Эвмена, так и родосцев. (6) Кроме того, им была отдана часть Карии, расположенная ближе всего к острову Родосу по ту сторону Меандра; а еще города, деревни, крепости и поля, прилежащие к Писидии, за исключением тех городов, что были свободными накануне сражения с царем Антиохом в Азии.

(7) Поблагодарив за все это, родосцы заговорили о Солах[126], городе в Киликии: жители этого города, как и они, происходят из Аргоса, и благодаря такому родству родосцы-де их почитают как братьев; вот и просят они об особенном одолжении: вызволить эту общину из царского рабства. (8) Были приглашены послы Антиоха, но объяснение с ними ничего не дало: Антипатр ссылался на договор и, не соглашаясь, твердил, что не Солы нужны родосцам, но Киликия, и что они таким образом переходят через Таврский хребет. (9) Родосцев снова позвали в сенат, где им изложили настояния царского посла и добавили, что если родосцы считают это делом чести своего государства, то сенат приложит все средства, чтобы сломить упрямство послов. (10) Но родосцы, выразив признательность, с еще большим жаром, чем раньше, сказали, что готовы скорей уступить заносчивости Антипатра, нежели дать повод для срыва мирного соглашения. Итак, с Солами все осталось как было.

57. (1) В те же дни, когда это происходило, прибыли массилийские послы. Они сообщили, что претор Луций Бебий, отправившийся в Испанию, был окружен лигурийцами; (2) большая часть его спутников была перебита, а сам он, израненный, без ликторов, с немногими уцелевшими бежал в Массилию и через три дня умер. (3) Выслушав это известие, сенат постановил, чтобы пропретор Этрурии Публий Юний Брут, передав провинцию и войско одному из легатов по собственному усмотрению, отбыл в Дальнюю Испанию, которая и назначалась ему провинцией. (4) Это сенатское постановление и письмо были отправлены в Этрурию претором Спурием Постумием, и пропретор Публий Юний отправился в Испанию. (5) В этой же провинции незадолго до появления преемника сразился с лузитанами Луций Эмилий Павел, который позже с великой славой победил царя Персея[127]. В минувшем году он вел войну неудачно[128], а теперь наскоро собрал войско и сошелся с врагом в открытом бою. (6) Противник был смят и опрокинут, восемнадцать тысяч воинов было перебито, две тысячи триста взяли в плен, а лагерь разграбили. Слух об этой победе, разошедшись, несколько разрядил обстановку в Испании.

(7) В том же году за три дня до январских календ триумвиры Луций Валерий Флакк, Марк Атилий Серран и Луций Валерий Таппон в соответствии с сенатским постановлением вывели в Бононию колонию латинского права[129]. (8) Переселилось три тысячи человек; конникам было дано по семьдесят югеров, остальным поселенцам – по пятьдесят. Земля эта была отнята у галльского племени бойев; галлы же некогда вытеснили с нее тусков.

(9) В этом году цензорской должности домогались многие знаменитые мужи. Само по себе соискательство этой должности как будто и не подавало повода к столь упорному состязанию, но возбудило иную, гораздо более напряженную распрю. (10) Итак, соискателями были Тит Квинкций Фламинин; Публий Корнелий Сципион, сын Гнея; Луций Валерий Флакк; Марк Порций Катон; Марк Клавдий Марцелл и Маний Ацилий Глабрион, победивший Антиоха при Фермопилах, а также этолийцев. (11) Он-то и пользовался наибольшим расположением народа, ибо, раздав много подарков[130], он привязал к себе немалую часть горожан. (12) Так как очень многие знатные люди болезненно отнеслись к тому, что новый человек[131] настолько опередил их, народные трибуны Публий Семпроний Гракх и Гай Семпроний Рутул вызвали его в суд. Обвинение гласило, что во время триумфа он не показал, а потом и не отдал в казну часть царских богатств и добычи, захваченной им в Антиоховом лагере[132]. (13) Показания легатов и военных трибунов были разноречивы. Среди свидетелей наибольшее внимание привлекал к себе Марк Катон. Однако вес его в этом деле, несмотря на влияние, какое он заслужил примерной жизнью, умалялся тем, что и сам он был в числе соискателей. (14) Как свидетель он показал, что не заметил во время триумфа тех золотых и серебряных сосудов, которые видел среди добычи после взятия царского лагеря. (15) В конце концов Глабрион заявил, что, раз против него с преступным лжесвидетельством выступил его соперник, такой же новый человек, как и он сам, тогда как знатные люди молча держат свое раздражение при себе, он, Глабрион, отказывается от соискательства. Говорилось это главным образом для разжигания ненависти к Катону.

58. (1) Предложено было взыскать с обвиняемого стотысячную пеню; это обсуждалось дважды, на третий же раз, поскольку ответчик отказался от соискательства, народ не стал и голосовать по поводу пени, так что трибуны оставили это дело[133]. (2) Цензорами были избраны Тит Квинкций Фламинин и Марк Клавдий Марцелл.

(3) В эти дни сенат собрался за городом, в храме Аполлона, дабы выслушать Луция Эмилия Регилла, который со своим флотом одержал победу над начальником Антиохова флота. Когда тот доложил обо всем им сделанном, о том, сколь велик был вражеский флот, который он одолел, сколько судов он потопил или захватил, сенаторы единодушно присудили ему морской триумф, который был справлен в февральские календы. (4) В этом триумфе было пронесено сорок девять золотых венцов, денег же столько, что не сравнить с триумфом над царем – тридцать две тысячи двести аттических тетрадрахм и сто тридцать две тысячи кистофоров. (5) Затем по решению сената были устроены молебствия по случаю успеха Луция Эмилия Павла в Испании[134].

(6) Вскоре после того в Город прибыл Луций Сципион, который хотел получить прозвание Азиатского, чтобы почестью этой сравниться с братом. (7) И в сенате, и на сходке он поведал о своих подвигах. Нашлись такие, кто утверждал, будто эта война больше наделала шуму, чем потребовала трудов, – ведь она решилась одним сражением, и цветок славы за эту победу был уже сорван при Фермопилах. (8) Но, говоря по правде, у Фермопил воевали скорей с этолийцами, чем с царем. Большую ли часть своих сил бросил в ту битву Антиох? А чтобы воевать в Азии, он и войска собрал со всей Азии – вплоть до самых дальних пределов Востока.

59. (1) Так что вполне основательным было принятое решение оказать величайшие возможные почести бессмертным богам, которые даровали блистательную победу и даже сделали ее такой легкой; и полководцу заслуженно присужден был триумф. (2) Он справил его во вставном месяце, накануне мартовских календ[135]. Как зрелище этот триумф был великолепнее, чем тот, что когда-то справлен был его братом Публием Африканским, но если вспомнить все обстоятельства той войны, оценить степень опасности и напряжение борьбы, то нынешний триумф не шел с тем ни в какое сравнение; тем менее мог бы соперничать теперешний командующий с тогдашним, а Антиох – с Ганнибалом. (3) В шествии пронесены были двести двадцать четыре боевых знамени, сто тридцать четыре изображения городов[136], тысяча двести тридцать один слоновый бивень, двести тридцать четыре золотых венца, (4) сто тридцать семь тысяч четыреста двадцать фунтов серебра, двести двадцать четыре тысячи аттических тетрадрахм, триста двадцать одна тысяча кистофоров, сто сорок тысяч золотых Филипповых монет, (5) сосудов серебряных чеканной работы – общим весом в тысячу четыреста двадцать один фунт и золотых – в тысячу двадцать три фунта. Перед колесницей триумфатора вели царских полководцев, начальников и вельмож – всего тридцать два человека. (6) Воинам роздано было по двадцать пять денариев, центурионам же – вдвое больше, а всадникам – втрое[137]. После триумфа им выплатили воинское жалованье и выдали паек – все в двойном размере; и после сражения в Азии он заплатил им вдвое. Этот свой триумф Луций Сципион справил примерно через год по истечении срока консульской должности.

60. (1) Почти в то же самое время в Азию прибыл консул Гней Манлий, а к флоту – претор Квинт Фабий Лабеон. (2) Но у консула было достаточно оснований, чтобы начать войну против галлов, а на море после победы над Антиохом царил мир, так что Фабию пришлось поразмыслить, чем бы ему заняться, дабы не оказалось, что преторский год он провел праздно. Наилучшим он счел отправиться к острову Криту. (3) Кидонийцы тогда вели войну против гортинцев и кноссцев, и распространился слух, что по всему острову в рабстве содержатся многие из числа пленных римлян и италийцев. (4) Фабий с флотом вышел из Эфеса и, как только достиг критских берегов, разослал по всем городам гонцов с требованием прекратить войну, разыскать в каждом городе и области находящихся там пленных и вернуть их ему, а заодно и отрядить к нему послов для обсуждения дел, касающихся равно критян и римлян. (5) Но на критян это не возымело действия. Никто из них, кроме гортинцев, пленных не возвратил. Валерий Антиат пишет, (6) что, угрожая войной, по всему острову удалось собрать четыре тысячи пленных и что за это Фабий, хотя ничего другого и не совершил, вытребовал от сената морской триумф. (7) С Крита Фабий вернулся в Эфес и, послав оттуда три корабля к фракийскому побережью, потребовал вывести Антиоховы гарнизоны из Эноса и Маронеи[138], дабы города эти были свободными.

КНИГА XXXVIII

1. (1) В Азии шла война, но не было спокойно и в Этолии[1]; там начались волнения, вначале среди племени афаманов. (2) Афаманией[2] в ту пору управляли наместники царя Филиппа, своим высокомерием и беззакониями заставившие с сожалением вспоминать о прежнем царе Аминандре, (3) который жил изгнанником в Этолии. Из писем своих приверженцев Аминандр узнал о положении дел в Афамании, и у него появилась надежда вернуть себе престол. (4) Посланцы из Афамании возвратились в Аргитею, столицу области, и передали знатным людям племени ответ Аминандра: он готов вернуться, если будет уверен в поддержке соотечественников. Буде это действительно так, он воспользуется вооруженной помощью этолийцев и вступит в Афаманию с войском. Затем Аминандр вел переговоры с этолийским советом избранников[3] и с претором союза Никандром. (5) Убедившись, что его соплеменники полностью готовы, Аминандр тотчас же сообщил им день, когда войдет в Афаманию с войском. (6) Вначале участников заговора против македонского владычества было четверо. Каждый из них присоединил к заговору по шесть человек; опасаясь, что и так число участников слишком мало, ибо немногочисленность их подходила скорее для сохранения замысла в тайне, чем для приведения его в исполнение, они еще удвоили число посвященных. (7) Теперь заговорщиков стало пятьдесят два, и они поделились на четыре части: одни отправились в Гераклею, другие в Тетрафилию, где прежде обыкновенно хранилась царская казна, третьи в Тевдорию, четвертые в Аргитею. (8) Они уговорились между собой, что сначала, не предпринимая никаких действий, станут просто держаться на городской площади, будто приехали по своим делам, а в назначенный день одновременно призовут народ изгнать из крепостей македонские гарнизоны. (9) Когда этот день настал, и Аминандр с тысячей этолийцев уже находился в пределах Афамании, македонские гарнизоны, как заговорщики и условливались, были изгнаны сразу из крепостей четырех городов, а во все остальные разосланы были послания с призывом освободиться от разнузданного произвола Филиппа и восстановить законного царя в отеческом царстве. (10) Македоняне были изгнаны отовсюду. Начальнику гарнизона в городке Тейе, Ксенону, удалось перехватить письмо и занять крепость, после чего он еще несколько дней оказывал сопротивление осаждавшим, (11) но вскоре сдался и он Аминандру, в чьей власти оказалась вся Афамания, кроме Атенея, крепостцы возле самой македонской границы.

2. (1) Узнав об отпадении Афамании, Филипп выступил с шеститысячным войском и очень быстро пришел в Гомфы[4]. (2) Оставив там большую часть воинов, которые не выдержали бы столь трудного перехода, он с двумя тысячами вошел в Атеней, единственную крепостцу, которую его гарнизону удалось удержать. (3) Отсюда царь попытался занять ближайшие поселения, но, легко убедившись, что все они, кроме Атенея, держат сторону неприятеля, вернулся в Гомфы и уже со всем войском вступил в Афаманию. (4) Филипп выслал вперед Ксенона с тысячей пехотинцев, приказав ему овладеть Этолией, выгодно расположенной близ Аргитеи. (5) Получив донесение о том, что Этолия в его руках, сам царь расположился лагерем невдалеке от храма Зевса Акрейского[5]. Там он на день задержался из-за ненастья, а на следующий решил двинуться к Аргитее. (6) Во время перехода на господствующих над дорогой холмах сразу же стали появляться то там, то сям афаманы. Завидев их, передовые остановились. Страх и тревога пробежали по всему строю, (7) и каждый представил себе, что с ним будет, если колонну сбросят в ущелье, тянувшееся под скалистым краем дороги. (8) Царь устремился было вперед, чтобы быстро выбраться из теснины, рассчитывая, что войско последует за ним, но общее смятение было таким, что ему пришлось отозвать передовых и возвращаться прежней дорогой. Вначале афаманы просто следовали за войском в некотором отдалении, (9) но после того, как к ним присоединились этолийцы, афаманы оставили их для преследования колонны с тыла, а сами окружили ее с флангов, (10) а некоторые, пройдя более коротким путем по известным им тропам, заняли проходы. Это привело македонян в такое смятение, что они в беспорядочном бегстве, забыв о строе, теряя вооружение и солдат, переправились наконец на другой берег. (11) На этом преследование прекратилось. Дальнейший путь войска до Гомфов и от Гомфов назад в Македонию был безопасным. (12) Тем временем афаманы и этолийцы стянули все силы в Этопию против закрепившегося там Ксенона с его тысячей македонян. (13) Решив, что их позиция слаба, македоняне, рассредоточившись, отошли из Этопии вверх, на крутую скалу, но афаманы нашли пути, с разных сторон ведшие на нее, и выбили македонян оттуда. (14) Рассеявшись по бездорожью и не зная проходов среди незнакомых гор, они не могли найти пути к бегству и были частью взяты в плен, частью перебиты. В панике македоняне падали с круч, разбивались насмерть и лишь немногие смогли с Ксеноном вернуться к Филиппу. Убитых похоронили потом, во время перемирия.

3. (1) Вернув себе царство, Аминандр отправил послов и к сенату в Рим, и в Азию к Сципионам, которые после решительного сражения с Антиохом находились в Эфесе. (2) Аминандр просил мира, оправдывался, что прибегнул к помощи этолийцев, дабы возвратить себе отцовское царство, и возлагал всю вину на Филиппа.

(3) Этолийцы из Афамании направились в Амфилохию и с согласия большей части жителей вернули под свою власть всю эту область, (4) некогда входившую в состав Этолийского союза. Ободренные успехом, они двинулись в Аперантию, которая тоже в значительной части сдалась им без боя. Долопы[6] никогда не были под властью этолийцев, но подчинялись Филиппу; (5) они собрались было дать этолийцам отпор, но, получив известие о том, что Амфилохия воссоединилась с Этолийским союзом, что Филипп поспешно отступил из Афамании, а гарнизон его истреблен, сами отложились от царя и перешли на сторону этолийцев. (6) Окружив свои земли этими новоприобретенными областями, этолийцы полагали, что теперь они уже со всех сторон надежно защищены от македонян, как вдруг до них дошел слух о том, что Антиох потерпел от римлян поражение в Азии. Вскоре послы этолийцев возвратились из Рима – без надежды на мир[7] и с известием, что консул Фульвий со своим войском уже переправился через море[8]. (7) Сильно встревоженные этим, этолийцы сначала обратились к посредничеству Родоса и Афин[9] в надежде, что благодаря влиянию этих государств их собственные просьбы, недавно отвергнутые, будут благосклоннее выслушаны сенатом. А затем, чтобы в последний раз попытать удачу, (8) они послали в Рим знатнейших людей своего племени, спохватившись обо всем том лишь тогда, когда неприятель был почти что в виду.

(9) Марк Фульвий уже переправил войско в Аполлонию и советовался с эпирской знатью, куда направить первый удар[10]. Эпирцы считали, что начать следует с осады Амбракии[11], тогда уже вошедшей в Этолийский союз: (10) если этолийцы выступят на ее защиту, то лежащие вокруг Амбракии поля станут удобным местом боя; если же они откажутся от сражения, то осада будет нетрудной: (11) близ города достаточно древесины для устройства насыпей и прочих сооружений, возле самых городских стен протекает судоходная река Аретонт, по которой удобно будет доставлять все необходимое, и, наконец, стоит лето, так что замысел легче исполнить. Этими доводами они убедили Фульвия вести войско через Эпир.

4. (1) По прибытии на место консул пришел к выводу, что осада будет трудной. Амбракия расположена у подножия скалистого холма, (2) который местные жители называют Перрантом. С запада городская стена выходит на чистое поле и омывается рекой, с востока город защищен стоящей на холме крепостью. (3) Река Аретонт берет начало в Афамании и впадает в морской залив, названный по лежащему вблизи него городу Амбракийским. (4) Кроме того, что с одной стороны город защищен рекой, а с другой холмами, он еще окружен прочной стеной протяженностью более четырех миль. (5) Фульвий расположил два лагеря на небольшом расстоянии друг от друга с той стороны, где за стеной начинается поле, и еще один лагерь поставил на высоком месте напротив крепости. (6) Он собирался соединить эти лагеря валом и рвом так, чтобы нельзя было ни осажденным выйти из города, ни впустить подкрепление в город. Еще при первых слухах об осаде Амбракии этолийцы по приказу претора Никандра собрались в Страте. (7) Вначале они задумали всем войском идти в Амбракию, чтобы помешать осаде; потом, убедившись, что осадные сооружения окружают уже значительную часть города, а за рекой на равнине расположились лагерем эпирцы, решили разделить свои силы. (8) Эвполем направился к Амбракии с тысячей легковооруженных воинов и вошел в город, пройдя через укрепления там, где римляне еще не успели их соединить. (9) Командовавший остальной частью войска Никандр сперва решил ночью напасть на лагерь эпирцев, отделенный рекой от римлян, которые из-за этого не могли бы быстро прийти на помощь; (10) но потом, опасаясь, что римляне как-то узнают об этом и обратный путь для него будет небезопасен, он передумал и повернул в сторону Акарнании, чтобы опустошать эту область.

5. (1) Когда город был полностью окружен укреплениями и осадные устройства, придвигаемые к стенам, были готовы, консул отдал приказание ломать стену сразу в пяти местах. (2) Три таких устройства он придвинул к стенам на равном расстоянии друг от друга напротив здания, называемого Пирреем[12], так как там, на ровном поле, к стене легче было приблизиться; одну он поставил напротив святилища Эскулапа, одну против крепости. (3) Тараны стали бить в стены, а шесты с серпами[13] обламывали их зубцы. Видя это и слыша устрашающий грохот осадных машин, горожане вначале перепугались, (4) но потом, убедившись, что стены, сверх всякого чаяния, стоят твердо, стали подъемными рычагами сваливать на тараны чушки свинца, каменные глыбы и дубовые бревна. Они зацепляли шесты железными крючьями и, перетягивая их к себе, обламывали серпы. (5) Кроме того, осажденные сами наводили страх вылазками – ночью они нападали на стражу осадных машин, а днем на заставы.

(6) Так обстояли дела под Амбракией, когда этолийцы, оставив опустошение Акарнании, возвратились в Страт. Претор Никандр, понадеявшись снять осаду решительными действиями, приказал некоему Никодаму с пятью сотнями этолийцев войти в Амбракию. (7) Он назначил определенный срок и даже час для одновременного ночного удара: из города предполагалось напасть на осадные сооружения у стены, что напротив Пиррея, а сам он должен был навести ужас на римский лагерь. Никандр рассчитывал, что благодаря суматохе и ночному времени, усиливающему страх, действуя сразу с двух сторон, он сумеет совершить нечто славное, что надолго останется в памяти потомков. (8) И вот Никодам глубокой ночью проникает в город через соединительный вал[14], незаметно миновав одни караулы и с боем пройдя через другие. Это придало осажденным надежды и решимости. Как только настала условленная ночь, Никодам внезапно напал на осадные машины. (9) Его смелая попытка не имела, однако, особенных последствий, так как никакой поддержки с наружной стороны вала он не получил: (10) этолийский претор то ли побоялся вступить в бой, то ли счел более важным оказать помощь недавно возвратившимся в союз амфилохийцам, которые тем временем подверглись жестокому натиску войск Филиппова сына, Персея, посланного вернуть македонянам Долопию и Амфилохию.

6. (1) Как уже было сказано, возле Пиррея в трех местах были осадные сооружения римлян. Этолийцы напали на них – на все три одновременно, но с разной силой и вооружением: (2) одни с пылающими факелами, другие с паклей, смолой и зажигательными стрелами, так что весь строй их сверкал огнями. (3) При первом их натиске погибли многие караульные; потом крики и шум донеслись до лагеря, солдаты по сигналу консула схватились за оружие и выступили сразу из всех ворот. (4) Бились огнем и мечом; в двух местах этолийцы, только попытавшись завязать сражение и ничего не добившись, отошли. Ожесточенная битва завязалась лишь в одном месте. (5) Здесь Эвполем и Никодам, два военачальника, напавшие с разных сторон, поднимали дух воинов, напоминая им, что по уговору вот-вот подойдет Никандр и ударит на неприятеля с тыла. (6) Эта уверенность некоторое время поддерживала сражавшихся, но, не получая условленных сигналов и видя, как неприятель все прибывает и прибывает, они поняли, что покинуты, и ослабили натиск. (7) В конце концов они прекратили бой и, обратившиеся в бегство, были отогнаны в город; в ходе боя этолийцам удалось поджечь часть осадных сооружений и перебить значительно больше врагов, чем потеряли убитыми сами. А ведь если бой велся бы так, как было условлено, то этолийцы, несомненно, захватили бы осадные сооружения по крайней мере в одном месте и уничтожили бы множество неприятельских солдат. (8) После этого неудачного ночного сражения амбракийцы и бывшие в городе этолийцы, чувствуя себя пострадавшими от предательства, на все остальное время потеряли охоту идти навстречу опасности. (9) На вылазки они уже не решались, на вражеские заставы не нападали и сражались только из укрытий, распределившись по стенам и башням.

7. (1) Персей, услышав о появлении этолийцев, тотчас снял осаду с обложенного было его войсками города и возвратился в Македонию, успев только опустошить поля амфилохийцев. (2) Но этолийцы и сами ушли из Амфилохии, заслышав, что их собственные прибрежные земли подвергаются разграблению. Иллирийский царь Плеврат[15] с шестьюдесятью легкими судами вошел в Коринфский залив и, присоединив к себе ахейские суда, стоявшие в Патрах, принялся опустошать побережья Этолии. (3) Но против него выслали тысячу этолийцев, которые неотступно следовали за флотом, и всякий раз, как кораблям приходилось огибать излучину берега, проходили прямым путем по тропам и не давали иллирийцам высадиться. (4) Тем временем римлянам под Амбракией удалось снести часть городских стен, разбивая их таранами сразу во многих местах, однако проникнуть в город они не могли, (5) ибо жители вместо разрушенных стен успевали быстро возвести новые, да и стоявшие на развалинах вооруженные воины заменяли собой укрепления. (6) Поэтому консул, видя, что, действуя силой в открытую, он не может добиться успеха, решил вести подкоп; выбранное место он заранее прикрыл осадными навесами, скрывавшими действия римских солдат. А те работали денно и нощно, роя ход под землей и вынося землю наверх, и некоторое время подкоп оставался незамеченным. (7) Горожане обнаружили его по внезапно поднявшейся куче и, испугавшись, что стены уже подкопаны и в город проделан ход, стали по свою сторону стен вести ров напротив того места, что было прикрыто навесами. (8) На той глубине, где должен был быть пол подземного хода, они прекратили работу и стали прислушиваться под стеною то там, то сям, стараясь расслышать, где же копают. (9) От того места, где они этот шум услышали, они повели ход напрямик к подкопу и без труда, мгновенно вышли к подрытой и снизу подпертой стойками городской стене. (10) Проложив дорогу в подземный ход, осажденные стали биться с римлянами, сперва теми самыми заступами и другими орудиями, которыми рыли землю, потом к ним быстро спустились вооруженные воины, так что там в глубине завязалось настоящее сражение, хотя с поверхности и невидимое. Бой был жарким, пока не догадались перегораживать подземный ход то в одном, то в другом месте волосяными матами и поспешно поставленными воротами[16]. (11) Тогда осаждаемые придумали новую хитрость, не требовавшую большого труда: взяв бочку, они высверлили в ее дне отверстие, достаточное для того, чтобы укрепить в нем небольшую трубку, изготовили железную трубку и железную же крышку для бочки, которую во многих местах просверлили, а затем, наполнив эту бочку птичьим пухом, поставили ее так, чтобы она открывалась в подземный ход. (12) Из дырок в крышке торчали длинные копья, называемые сариссами, которые не позволяли неприятелю к ней приблизиться. Потом высекли искру, подожгли пух и раздули огонь кузнечным мехом, приставленным к концу трубки. (13) Подземный ход был заполнен удушливым дымом и едкой вонючей гарью от горящего пуха, оставаться там не мог уже, пожалуй, никто.

8. (1) Пока так шли дела под Амбракией[17], в римский лагерь для переговоров с консулом пришли облеченные широкими полномочиями послы этолийцев Феней и Дамотел. Причиной их приезда было то, что этолийский претор, видя, что Амбракия еле выдерживает вражеский натиск, (2) на побережье одно за другим обрушиваются нападения неприятельского флота, македоняне со своей стороны опустошают Амфилохию и Долопию, прекрасно понимая, что этолийское войско не в силах вести войну сразу на трех направлениях, созвал вождей Этолийского союза, чтобы совместно решить, как действовать дальше. (3) Все сошлись на том, что нужно просить мира, на равных или, на худой конец, на терпимых условиях: союз вступал в войну, полагаясь на поддержку Антиоха, (4) но теперь, когда царь потерпел поражение и на суше, и на море и оттеснен почти за пределы земного круга, за хребты Тавра17a, разве остается еще хоть какая-нибудь надежда на победу? Ничего тут не придумаешь, другого выбора судьба не оставила, (5) так пусть же Феней и Дамотел ведут переговоры так, как сочтут полезным для Этолийского государства и как велит им долг. (6) С таким поручением послов и снарядили; прибыв в лагерь, они стали умолять консула пощадить город и пожалеть бывших союзников, ныне доведенных, можно сказать, до безумия бедами и несчастьями (чтобы не говорить – обидами); (7) ведь их вина в войне с Антиохом не больше, чем прежние их заслуги в войне с Филиппом: если тогда их не так уж щедро отблагодарили, то и теперь не стоит воздавать им слишком сурово. На эти речи консул ответил, что этолийцы часто просят о мире, но ни разу не были искренни. Пусть, прося мира, возьмут в пример Антиоха, которого сами же втянули в войну: (8) он уступил римлянам не только те несколько городов, ради свободы которых война началась, но так же все богатейшие земли Азии по сю сторону Тавра. (9) Разговоры этолийцев о мире, продолжал консул, он не станет слушать, прежде чем этолийцы не сложат оружия (10) и передадут его победителям, выдадут всех коней, а затем выплатят римскому народу тысячу талантов серебра, из которых половину они, если хотят получить мир, отсчитают немедленно. К договору будет прибавлено, что они должны считать друзей Рима своими друзьями, а его врагов – своими врагами.

9. (1) На это послы не дали никакого ответа, ибо условия были тяжелы, а послы хорошо знали необузданный и переменчивый нрав своих соплеменников; так и не решив дела, они возвратились домой, намереваясь еще раз все как следует обсудить с претором и должностными лицами. (2) Но послов встретили криками и бранью за то, что затягивают переговоры, когда им было приказано возвратиться с мирным договором, каков бы он ни был. Послы снова отправились под Амбракию, но по дороге попали в засаду к акарнанцам, с которыми тогда воевали этолийцы, были захвачены, доставлены в Тиррей, где взяты под стражу. (3) Из-за этого заключение мирного договора отодвинулось, к консулу же тем временем прибыли послы Афин и Родоса, чтобы ходатайствовать за этолийцев, (4) а затем в римский лагерь, получив гарантии неприкосновенности, приехал и афаманский царь Аминандр, обеспокоенный судьбой не столько этолийцев, сколько города Амбракии, где так долго прожил в изгнании. (5) Лишь от них консул узнал, что случилось с Фенеем и Дамотелом, и приказал доставить этолийских послов из Тиррея в лагерь. По их прибытии переговоры о мире наконец начались. (6) Аминандр очень решительно взялся за то, что считал своим долгом, и принялся склонять амбракийцев к сдаче. (7) Он подходил к стенам, переговаривался с предводителями осажденных, но, поняв, что так ничего не добьется, в конце концов прошел, с согласия консула, в город и там советами и мольбами убедил жителей сдаться. (8) Гай Валерий, единоутробный брат консула и сын Марка Валерия Левина[18], заключившего некогда с этолийцами первый договор о дружбе, оказал им немалую поддержку. (9) Амбракийцы открыли ворота, договорившись сначала о том, что римляне выпустят из города вспомогательный отряд этолийцев, не причинив им вреда. Затем консул назвал этолийскому посольству условия договора: они должны выплатить пятьсот евбейских талантов[19], из них двести немедленно, а остальные триста равными взносами в течение шести лет; пленные и перебежчики должны быть возвращены римлянам; (10) Этолийский союз не должен принимать в свой состав города, которые после высадки Тита Квинкция в Грецию были взяты римлянами или добровольно заключили с ними договоры о дружбе[20]; наконец, (11) на остров Кефаллению[21] договор не распространялся. Хотя эти условия были значительно более легкими, чем те, на какие могли этолийцы рассчитывать, послы все-таки попросили разрешения сообщить их собранию, что им и было позволено. (12) Краткие прения вызвало только тяжелое для этолийцев решение о городах, входивших некогда в их союз, а теперь как бы отрываемых от их тела. Тем не менее собрание единодушно постановило принять мир на таких условиях. (13) Амбракийцы поднесли консулу золотой венок весом в сто пятьдесят фунтов. Из города вывезли все изваяния, бронзовые и мраморные, а также картины – тех и других в Амбракии было больше, чем в любом другом городе этой области, так как здесь когда-то был царский дворец Пирра. (14) Все прочее было оставлено римлянами в неприкосновенности[22].

10. (1) Из Амбракии консул двинулся с войском в срединные области Этолии и поставил лагерь возле Аргоса Амфилохийского, расположенного в двадцати двух милях от Амбракии. Туда наконец прибыли послы этолийцев к консулу, удивлявшемуся, что они заставляют себя ждать. (2) Тогда консул узнал о том, что этолийское собрание одобрило условия договора, и приказал послам отправляться к сенату в Рим, позволив также родосцам и афинянам следовать вместе с этолийцами в качестве ходатаев за них. Сопровождать посольства консул поручил своему брату, Гаю Валерию, а сам переправился на Кефаллению. (3) Прибывшие в Рим послы обнаружили, что влиятельнейшие сенаторы предубеждены против них жалобами Филиппа, который всеми способами, и через своих послов, и в письмах, обвинял этолийцев в том, что они отняли у него Долопию, Амфилохию и Афаманию, прогнали его гарнизоны, а в довершение всего изгнали из Амфилохии его сына Персея. (4) Поэтому просьбы этолийцев сенат слушать не стал, а родосцев и афинян выслушали в молчании. Рассказывают, что афинский посол Леонт, сын Гикесия, все-таки подействовал на сенат своим красноречием. (5) Он воспользовался известным сравнением народа с морем – спокойным, но волнуемым ветрами, и сказал, что народ этолийский, пока сохранял верность союзу с Римом, был спокоен, как свойственно нраву этого племени (6), но после того, как начали дуть со стороны Азии Фоант и Дикеарх, а из Европы Менест и Дамокрит, тут-то поднялась та самая буря, которая и прибила этолийцев к царю Антиоху, словно к опасной скале[23].

11. (1) После долгих волнений этолийцам наконец удалось договориться об условиях мира. Они гласили[24]: (2) «Этолийский народ признает высшую власть и верховенство римского народа и обязуется впредь добросовестно исполнять это обещание; этолийцы не должны пропускать через свою территорию каких-либо войск, идущих против союзников и друзей римского народа, и не будут оказывать ему никакой поддержки; этолийский народ должен считать врагов римского народа своими врагами (3) и быть готов при необходимости воевать с ними; (4) Этолийский союз обязуется выдать римлянам и их союзникам всех перебежчиков, беглых рабов и пленных, за исключением тех случаев, когда пленный уже возвращался домой и вновь попал в плен, а также исключая пленных из тех народов, которые были врагами Рима, когда этолийцы воевали на стороне римлян. (5) Пленные, которые будут обнаружены в течение ста дней по подписании договора, должны без всякого обмана быть переданы должностным лицам Коркиры[25], а остальные возвращаться по мере их обнаружения. (6) Этолийский союз должен дать сорок заложников – по усмотрению консула – не моложе двенадцати и не старше сорока лет; при этом заложником не может стать претор, начальник конницы, общественный писец (7) или тот, кто уже был у римлян заложником; на Кефаллению условия данного мирного договора не распространяются». (8) Размер денежного обложения и условия выплаты были оставлены такими же, как было договорено с консулом. Этолийцам предоставлялось право по желанию платить вместо серебра золотом из расчета за десять серебряных монет одну золотую. (9) Этолийцы не должны пытаться вернуть себе те города, области и народы, которые некогда принадлежали их союзу, а в консульство Тита Квинкция и Гнея Домиция[26] или позже подпали под власть римского народа, покоренные ли оружием или добровольно; Эниады[27] вместе с городом и землями должны принадлежать акарнанцам. На таких условиях был заключен договор с этолийцами.

12. (1) Тем же летом, больше того, почти в те же самые дни, когда консул Марк Фульвий был занят всем этим в Этолии, другой консул, Гней Манлий, воевал в Галлогреции – к рассказу об этой войне я и перейду. (2) Консул прибыл в Эфес в начале весны и принял командование у Луция Сципиона; совершив обряд очищения войска[28], он произнес речь перед солдатами. (3) В ней он воздал хвалу их доблести за то, что они завершили – одной битвой – войну с Антиохом, и поощрял их к новой войне – с галлами, (4) которые и Антиоху помогали военной силой, и сами столь необузданны, что Антиоха, может статься, незачем было оттеснять за Таврские горы, если оставить несломленной силу галлов. В конце речи консул вкратце рассказал о себе, правдиво и скромно. (5) Солдаты выслушали эту речь с радостью, часто выражая свое одобрение, ибо полагали, что галлы составляли лишь часть Антиохова войска и после того, как царь потерпел поражение, не будут сами по себе серьезным противником. (6) Эвмена при войске не было – он тогда находился в Риме[29] – не ко времени, как считал консул, – ведь пергамский царь хорошо знал и эти места и тамошних жителей и желал, чтобы мощь галлов была сломлена. (7) Поэтому консул вызвал из Пергама Эвменова брата, Аттала, и призвал выступить на войну вместе с собой. Аттал дал обещание, и Фульвий отправил его домой для приготовлений. (8) Через несколько дней, когда консул двинулся из Эфеса к Магнесии, Аттал присоединился к нему с тысячей пехотинцев и пятью сотнями конников. Брату Афинею он приказал следовать за собой с остальным войском, а охрану Пергама поручил тем, кого считал верными брату и царствующему дому. (9) Консул похвалил юношу; пройдя со всем войском к Меандру, он поставил лагерь на берегу, потому что не нашел брода и для переправы надо было собрать корабли. (10) Переправившись через Меандр, они пришли к Гиеракоме.

13. (1) Там находится почитаемый храм Аполлона и оракул; говорят, что там прорицатели дают предсказания в изящных стихах. (2) Оттуда за два дневных перехода войско достигло реки Гарпаса[30]. Туда пришли послы от Алабанд и просили консула убеждением или силой вернуть под прежнюю власть жителей крепостцы, недавно от них отложившейся. (3) Туда же явился и Афиней, брат Эвмена и Аттала, с критянином Левсом и македонянином Коррагом. Они привели с собой тысячу пехотинцев из разных племен и триста конников. (4) Консул послал военного трибуна с небольшим отрядом, и тот с боя взял крепостцу, возвратив ее Алабандам. Сам же консул, нигде не уклоняясь с пути, пришел к Антиохии-на-Меандре, где и расположился лагерем. (5) Истоки реки Меандр зарождаются в Келенах. Город Келены некогда был столицей Фригии. Потом жители старых Келен переселились на новое место неподалеку от прежнего; новый город назвали Апамеей в честь Апамы, сестры царя Селевка[31]. (6) Невдалеке от истоков Меандра берет начало его приток Марсий. По преданию именно в Келенах Марсий состязался с Аполлоном в игре на флейте[32]. (7) Меандр вытекает из возвышающейся над городом крепости Келен, протекает через центр города, затем течет через Карию и Ионию и впадает в морской залив между Приеной и Милетом. (8) В расположенный под Антиохией римский лагерь прибыл Селевк, сын Антиоха, и привез хлеб для войска, поставлявшийся согласно договору со Сципионом[33]. (9) Селевк затеял было спор касательно припасов для вспомогательных войск Аттала, утверждая, что Антиох обещался снабжать продовольствием только римских солдат. (10) Но консул твердо пресек эти разговоры, послав к войску трибуна с приказом, чтобы римские солдаты не принимали привезенного хлеба, прежде чем не получат его войска Аттала. (11) Затем римское войско направилось к городу, называемому Гордиутихи, а оттуда в три перехода достигло Таб[34]. Город Табы расположен в Писидии, а именно в той ее части, которая ближе к Памфилийскому морю. Жителям этого края давно не доводилось вести войн, и потому войско Таб было настроено воинственно. (12) Их конница внезапно напала из города на колонну римлян, и при первом натиске им удалось внести в римский строй немалое смятение; вскоре, однако, неравенство сил (и в числе, и в доблести воинов) стало очевидным. Оттесненные в город, жители Таб запросили прощения за свой промах, изъявляя готовность сдаться. (13) Консул потребовал двадцать пять талантов серебра и десять тысяч медимнов[35] пшеницы и на этих условиях принял их сдачу.

14. (1) Через два дня войско вышло к реке Касу; двигаясь дальше, римляне, подойдя к Эризе, взяли этот город первым же натиском, (2) а затем достигли Табусия, крепости, возвышающейся у Инда. Река эта названа так потому, что близ нее слон сбросил на землю своего вожатого-индийца[36]. (3) Войско было уже недалеко от Кибиры[37], но никакого посольства от тамошнего тирана Моагета, человека вероломного и неприятного, не было. (4) Чтобы вызнать его намерения, консул послал Гая Гельвия с четырьмя тысячами пехоты и пятью сотнями конников. Когда они уже вступали походным строем в пределы владений тирана, навстречу им вышли послы, передавшие, что тиран готов повиноваться любым приказаниям; (5) они просили, чтобы отряд мирно входил в их область, чтобы солдат удерживали от грабежей. Послы принесли с собою и золотой венок в пятнадцать талантов весом. (6) Гельвий обещал послам, что не тронет полей, а самих их направил к консулу. (7) Когда они повторили перед консулом свою просьбу, тот им ответил: «Мы, римляне, не получали от тирана каких-либо знаков благорасположения, и всем известно, что сам он таков, что нам надобно думать скорей о его наказании, чем о дружбе с ним». (8) Смущенные этими словами, послы просили консула лишь о том, чтобы он принял венок и дал тирану возможность явиться к нему и дать объяснения. (9) С позволения консула на следующий день в лагерь прибыл тиран. Его одежда и сопровождение были почти такими же, как у любого состоятельного человека, а речь приниженная и пресекающаяся; он старался преуменьшить свои богатства, жалуясь на бедность подвластных ему городов. (10) А под его властью находились, кроме Кибиры, Силлей и, как его называют, город под Лимной. С них-то он и пообещал, как будто совсем отчаявшись и оставляя нищими и себя самого, и своих подданных, собрать двадцать пять талантов. (11) «Право же, дальше эти насмешки терпеть нельзя, – прервал его консул.– Мало того, что ты не краснел, обманывая нас через послов: ты и сам, присутствуя здесь, продолжаешь упорствовать в том же бесстыдстве. (12) Двадцать пять талантов истощат твою тиранию? Так знай: если в три дня ты не выплатишь пятьсот талантов, жди опустошения полей и осады города». (13) Напуганный такой угрозой, тиран все равно продолжал упрямо твердить о своей мнимой бедности. (14) Не брезгая ни пустыми отговорками, ни мольбами и притворными слезами, ему удалось снизить сумму до ста талантов. К этому прибавили десять тысяч медимнов хлеба. Все было взыскано в шесть дней.

15. (1) От Кибиры войско двигалось по области города Синды[38]; переправившись через реку Кавларис, римляне стали лагерем. (2) На следующий день они двигались мимо Каралитийского болота и остановились подле Мадампра. Когда войско двинулось дальше, жители ближайшего города, Лага, в страхе бежали. (3) Безлюдный и полный всякого добра город был разграблен. Оттуда они прошли к источникам реки Лисиса, а на следующий день вышли к реке Кобулату. (4) В это время термесцы взяли город Изонду и уже осаждали городскую крепость. Не имея иной надежды, осажденные отправили послов к консулу и умоляли о помощи: (5) они-де вместе с женами и детьми заперты в крепости и со дня на день ожидают смерти либо от меча, либо от голода. Консулу представился желанный повод свернуть по пути в Памфилию. (6) Подойдя к Изонде, он снял с нее осаду и даровал мир термесцам, получив от них пятьдесят талантов серебра; договоры о мире были заключены также с Аспендом[39] и прочими городами Памфилии. (7) На возвратном пути из Памфилии консул в первый день поставил лагерь при реке Тавре, а на следующий день подле места, называемого Деревянной деревней[40]. Двигаясь оттуда без остановок, они пришли к городу Кормасам. (8) Ближайший к этому городу – Дарса; ее консул нашел брошенной в страхе жителями и полной всяческого добра. Когда они шли дальше мимо болот, к консулу явились послы от Лисинои, чтобы сдать город на его милость. (9) Оттуда войско пришло в Сагаласские земли[41], тучные и изобильно рождающие всякого рода плоды. Живут здесь писидийцы, лучшие воины тех мест. Эта их слава, а также плодородие полей, многолюдье и в особенности местоположение Сагаласса, города хорошо укрепленного, придавали духу его обитателям. (10) Не встретив на границе области посольства, консул приказал опустошать поля. Упорство жителей было сломлено лишь тогда, когда они увидели, что их имущество свозят и скот угоняют. (11) Прислав посольство, они испросили мира, заключив договор на условиях выплаты пятидесяти талантов и поставки двадцати тысяч медимнов пшеницы и двадцати ячменя. (12) Оттуда войско консула двинулось к Ротринским источникам и прибыло в Акоридову (так ее называют) деревню, возле которой и был поставлен лагерь. На следующий день туда же пришел из Апамеи Селевк[42]. (13) Больных и ненужную часть обоза консул отослал в Апамею; он получил от Селевка проводников и в тот же день пришел в Метрополитанские земли, а через день – к Диниям, городу, расположенному во Фригии. (14) Оттуда он прибыл в Синнады[43]; все окрестные городки были кинуты бежавшими в страхе жителями. Войско, отягченное доставшейся там добычей, за целый день едва смогло пройти пять миль и прибыло в Бевд, называемый Старым. (15) Следующая дневная стоянка была близ Анабур, на другой день у источников Аландра, на третий день лагерь разбит был подле Аббасия. Там войско стояло несколько дней, ибо оно подошло к области толостобогиев[44].

16. (1) Галлы[45], огромное людское множество, то ли из-за недостатка земли, то ли в надежде на добычу – ведь они полагали, что ни один народ из тех, через чьи земли они намеревались пройти, не сравнится с ними в ратном деле, – выступили в поход под предводительством Бренна и пришли в Дарданию[46]. (2) Там среди них начались раздоры, и около двадцати тысяч человек, возглавленные царьками Лонорием и Лутарием, отложились от Бренна и повернули в сторону Фракии. (3) С теми, кто оказывал сопротивление, галлы вели бои, а просивших мира облагали данью. Так они пришли в Византий и некоторое время владели побережьем Пропонтиды, взимая дань с окрестных городов. (4) Не издалека прослышали они о плодородии земли в Азии, и ими овладело желание туда переправиться. Обманом захватив Лисимахию, они силой оружия завладели всем Херсонесом и подошли к Геллеспонту. (5) Видя оттуда Азию, отделенную от них лишь узким проливом, они распалились еще сильнее и послали гонцов с просьбой о переправе к Антипатру, начальнику того берега. Эти переговоры шли медленнее, чем того галлам хотелось, и это породило новую распрю среди их вождей. (6) Лонорий вернулся с большей частью людей обратно в Византий, а Лутарий отобрал у македонян – соглядатаев Антипатра, подосланных к нему под видом посольства, – два палубных корабля и три легких, на которых и начал переправлять войско. Переправа шла денно и нощно, так что заняла она всего несколько дней. (7) Недолгое время спустя Лонорию тоже удалось с помощью вифинского царя Никомеда переправить свое войско из Византия. (8) Затем галлы соединились вновь и помогли Никомеду в войне с Зибетом, владевшим частью Вифинии[47]. (9) Главным образом благодаря их помощи Зибет и был побежден, а вся Вифиния перешла во владение Никомеда. Из Вифинии галлы отправились дальше в глубь Азии. Их было двадцать тысяч человек, но воинов среди них не более десяти тысяч. (10) И тем не менее такой ужас внушили они всем народам, живущим по сю сторону Тавра, что даже те из них, до кого галлы и не дошли, в том числе самые отдаленные, с равной готовностью подчинились их власти. (11) В конце концов галлы разделили свои владения в Азии на три части, ибо вторгшихся племен было три: толостобогии, трокмы и тектосаги; каждое из них стало взимать дань с доставшейся ему части. (12) Трокмы получили побережье Геллеспонта, толостобогии Эолиду и Ионию, тектосагам достались срединные области Азии. Они собирали дань со всей Азии по сю сторону Тавра, (13) а сами осели по обоим берегам Галиса47a. Вот какой страх наводило их имя, и ведь когда молодежь подросла, их стало еще больше; так что в конце концов даже сирийские цари не отказывались платить им дань. (14) Первым из царей Азии, кто решился не платить галлам дань, был Аттал, отец царя Эвмена. Неожиданно для всех его смелому начинанию сопутствовала удача, и ему удалось одержать победу в открытом бою[48]. Но и этим не сломил он в галлах дух властолюбия. Они оставались такими же сильными вплоть до войны Антиоха с римлянами. Даже после изгнания Антиоха галлы сильно надеялись, что так как они поселились вдали от моря, то римское войско до них и не доберется.

17. (1) С этим неприятелем, столь грозным для всех жителей того края, и предстояло теперь воевать. Посему консул, созвав солдат, обратился к ним с такой примерно речью: (2) «Воины! Мне хорошо известно, что воинской славой галлы превосходят все остальные народы Азии. (3) Здесь среди самых миролюбивых людей осело это дикое племя, прошедшее в войнах едва ли не весь круг земной. Они высокого росту; их длинные, крашенные в рыжий цвет волосы, огромные щиты, непомерно длинные мечи, (4) к тому еще их боевые песни перед началом сражения, громкие выкрики, пляски, (5) ужасный звук оружия, который получается от того, что они по обычаю особым образом стучат в щиты, – все это у них именно затем, чтобы внушить страх. Но пусть боятся этого те, кому это внове – греки, фригийцы, карийцы, – римлянам, привыкшим к неистовству галлов, известно и их пустое бахвальство. (6) Лишь один раз когда-то, впервые столкнувшись при Аллии с галлами, бежали от них наши предки[49], а с той поры вот уже двести лет римляне бьют их, заставляя бежать, словно перепуганный скот; и побед над галлами мы одержали едва ли не больше, чем над остальными народами по всему кругу земному. Теперь-то уже мы знаем по опыту, (7) что в пылу слепой ярости они растрачивают все силы при первом натиске, а если уж ты его выдержишь, то, утомленные, истекают потом, и оружие валится у них из рук. Они сникают, лишь только утихнет первый порыв ярости; зной, пыль и жажда валят их, обессиленных, наземь и без твоего удара. (8) Не только войска наши мерялись силами с их войсками, но и в единоборстве Тит Манлий и Марк Валерий показали, насколько римская доблесть сильней галльского бешенства. (9) Ведь Марк Манлий в одиночку справился с целой вереницей взбиравшихся на Капитолий галлов, столкнув их с горы[50]. Притом наши предки имели дело с настоящими галлами, рожденными на своей земле, а эти уж выродились, смешавшись с другими народами, и впрямь стали галлогреками, как их называют. (10) Так же и у растений, и у животных семья хранит природную силу потомства, а небо, почва, под которыми возрастают они, изменяют ее. (11) Македоняне, основавшие в Египте Александрию, основавшие Селевкию и Вавилонию и другие рассеянные по всему свету колонии, выродились в сирийцев, парфян, египтян; (12) массилийцы, расположившись в земле галлов, переняли немало туземных обычаев[51]; а что осталось у тарентинцев от пресловутой суровости образа жизни спартанцев? (13) Живое лучше хранит породу там, откуда оно происходит, а будучи пересажено на чужую почву, питаемо ею, изменяет свою природу и вырождается. Так что на самом деле вы будете бить фригийцев, лишь отягченных галльским оружием[52], так же, как вы побили их, побежденных победителей, в войске Антиоха. (14) Мне приходится больше опасаться того, что мы стяжаем малую славу, чем того, что война будет слишком тяжелой. (15) Царь Аттал часто разбивал их и обращал в бегство. Не думайте, что только со зверьми так бывает, что, пойманные в лесу, они сохраняют свою дикость лишь поначалу, а затем, получая пищу из рук человека, постепенно становятся ручными: не иначе обстоит дело и с дикими народами. (16) Неужто вы полагаете, что галлы остались такими же, каковы были их отцы и деды? Изгнанные недостатком земли со своей родины, они покинули ее и, ведя войны с воинственнейшими народами, прошли через труднопроходимое побережье Иллирии, Пеонию и Фракию и наконец захватили эту землю. (17) Их, закаленных столькими невзгодами, приняла и кормит земля, изобилующая всевозможными плодами. При таком плодородии почвы, ласковости неба и миролюбии соседей вся та дикость, какую они принесли с собой, смягчилась. (18) Поверьте мне, даже вам, потомкам Марса, надо прежде всего остерегаться и избегать прелестей Азии, потому что эти иноземные удовольствия – опаснейший враг всякой твердости духа: столь заразительно соприкосновение с нравами и порядками здешних жителей. (19) На наше счастье, галлы, потеряв былую силу, пользуются, однако, среди греков прежней славой, той самой, с которой когда-то они пришли, (20) а потому и вы, победив их, стяжаете себе у союзников такую же воинскую славу, как если бы вы одержали победу над галлами, сохраняющими исконную доблесть».

18. (1) Распустив сходку и отправив послов к Эпосогнату, единственному из галльских царьков, кто Эвмену остался другом и отказал Антиоху в помощи против римлян, консул снялся с лагеря. В первый день войско вышло к реке Аландру, а на следующий день пришло в деревню под названием Тискон. (2) Туда пришло посольство от жителей Ороанд[53], прося мира; им было приказано выплатить двести талантов и позволено вернуться обратно, чтобы сообщить это условие. (3) Оттуда консул повел войско к Плите, а затем поставил лагерь близ Алиатт. Туда возвратились послы, отправленные к Эпосогнату, вместе с посольством от него самого. Его посланцы умоляли не воевать с тектосагами: Эпосогнат сам отправится к ним и договорится, чтобы они приняли условия римлян. (4) Консул удовлетворил просьбу царька и повел войско через землю, называемую Аксилос[54]. Она называется так недаром: в ней не найдется не только что дров, но даже терновника или какого-либо другого топлива; вместо дров жители используют бычий навоз. (5) Римляне стояли лагерем близ Кубалла, крепостцы в Галлогреции, как вдруг послышался громкий шум и показалась вражеская конница, которая, напав неожиданно, смогла не только расстроить выставленные караулы, но даже нанести кое-какой урон. (6) Когда шум донесся до лагеря, римская конница, внезапно высыпав сразу изо всех ворот, обратила галлов в беспорядочное бегство и перебила немало бежавших. (7) Дальше консул приказал идти плотно сомкнутым строем, предварительно разведав дорогу, так как увидел, что войско уже вступило во вражескую страну. Двигаясь большими переходами, войско вышло к реке Сангарию[55]. Ее нельзя было перейти вброд, и консул приказал строить мост. (8) Сангарий течет с горы Адорея через Фригию, а затем близ Вифинии принимает в себя Тимбр; затем, удвоив свои воды, протекает он по Вифинии и впадает в Пропонтиду. Эта река известна, однако, не столько своим полноводьем, столько редкостным изобилием рыбы, добываемой в ней местными жителями. (9) Перейдя по построенному мосту реку, войско пошло вдоль берега. В пути им неожиданно повстречались шедшие из Пессинунта жрецы Великой матери богов[56] в своем убранстве, в исступлении прорицавшие, что богиня дает римлянам дорогу войны и власть над этим краем. (10) Консул сказал, что принимает это знамение, и поставил лагерь в том самом месте. (11) На следующий день войско подошло к Гордию. Этот город хоть и невелик, но все-таки многолюднее, чем обычно бывают такие торжища в срединных местностях, и туда съезжается больше купцов. (12) Из Гордия почти одинаково близко до трех морей: до Геллеспонта, до Синопы и до противоположного побережья, населяемого приморскими киликийцами. Кроме того, в этих местах соприкасаются между собой пределы многих больших племен, взаимовыгодная их торговля сосредоточилась именно в этом месте. (13) Войдя в Гордий, римляне обнаружили, что жители бежали, но оставили множество всяческого добра. (14) Войско стояло в городе, когда туда прибыли послы от Эпосогната и сообщили, что тот посетил галльских царьков, но поездка была неудачна; (15) галлы во множестве покидают равнинные селения и поля и с женами и детьми, взяв с собой весь скот и все имущество, которое могут увезти, устремляются к горе Олимпу[57], где их защищало бы не только оружие, но сама местность.

19. (1) Позже послы от жителей Ороанд доставили более достоверные сведения: племя толостобогиев заняло гору Олимп, тектосаги направились в другую сторону и завладели горой, которую называют Магабой; (2) трокмы решили оставить жен и детей у тектосагов, а воинов послать на помощь толостобогиям. В ту пору царьками у трех племен были Ортиагонт, Комболомар и Гавлот. (3) Замысел предпринимаемой ими войны был в главном таков: занимая самые высокие горы этого края и свозя туда запасы всего необходимого, достаточные, чтобы не пополнять их долгое время, они рассчитывали утомить противника долгим бездействием. (4) Они полагали, что римляне не отважатся подступить к ним по таким крутым и труднопроходимым местам, а если попытаются это сделать, то остановить и сбросить их сможет и малый отряд, а стоя в бездействии у подножия холодных гор, они не вынесут стужи и голода. (5) Хотя галлов защищала сама высота этих гор, они укрепили те вершины, на которых расположились, рвом и другими сооружениями, (6) а о метательных снарядах даже не позаботились, считая, что гористая местность сама доставит им вдоволь камней.

20. (1) Консул, предвидя, что бой предстоит не ближний, что нападать надо будет издали, приказал приготовить гораздо больший, чем обычно, запас метательных копий, дротиков, стрел, пуль[58] и небольших камней, годных для метания из пращи. (2) После этого он приказал выступить к горе Олимпу и стал лагерем милях в пяти от нее. (3) На следующий день, когда консул вместе с Атталом в сопровождении конного отряда в четыреста человек подъехал ближе к горе, чтобы осмотреть ее и разведать местоположение галльского лагеря, оттуда вылетел конный отряд числом вдвое больше, чем у римлян, и обратил их в бегство; римляне потеряли несколько человек убитыми и немного больше ранеными. (4) На третий день Фульвий, взяв с собой всю конницу, отправился осматривать местность и, так как неприятель не решился на вылазку, без помех объехал гору кругом. Консул заметил, что с южной стороны горы был – до какой-то высоты – подъем по холмам; (5) с севера гора круто обрывалась почти отвесными скалами. Вверх было лишь три пути: один посредине горы – там, где можно было идти по земле; другие два подъема – с юго-востока и северо-запада – были трудны. А в остальном гора отовсюду была неприступна. Разведав это, консул в тот же день поставил лагерь у самого подножья горы. (6) На другой день он совершил жертвоприношение и уже с первого раза получил благие предзнаменования; тогда, разделив войско на три части, он повел его на врага. (7) Сам он шел с основными силами – там, где подъем был наиболее легок; своему брату, Луцию Манлию, он велел продвигаться с юго-восточной стороны, насколько это окажется возможным. (8) Ему приказано было, если путь преградят опасные кручи, не пытаться преодолеть их во что бы то ни стало и не тратить силы на невозможное, а повернуть наискось по склону и соединиться с отрядом консула. (9) Гаю Гельвию с третьим отрядом поручено было незаметно обойти гору понизу и подниматься с северо-запада. Вспомогательное войско Аттала тоже было разделено на три части; все три отряда были одинаковой численности. Самому Атталу консул приказал следовать вместе с собой. (10) Конницу и боевых слонов Фульвий оставил внизу, на ближайшей к горам равнине. Начальникам велено было внимательно следить за ходом всего дела, чтобы они были готовы подать помощь там, где это понадобится.

21. (1) Галлы, уверенные в том, что прохода на гору нет ни с какой стороны, кроме южной, решили заградить вооруженной силой и этот путь. Они послали четырехтысячное примерно войско занять холм, возвышающийся над самой дорогой меньше чем в миле от стана; холм должен был превратиться в своего рода крепостцу. (2) Увидев это, римляне приготовились к битве. На некотором расстоянии перед знаменами шли легковооруженные воины и присланные Атталом критские лучники и пращники, а также траллы и фракийцы. (3) Пешие части шли медленно – дорога была крута; они держали перед собой щиты не так, как для схватки грудь с грудью, а так, чтобы защищаться лишь от метательного оружия. (4) Таким оружием, преодолевавшим расстояние между противниками, и завязали сражение. Поначалу бились на равных; галлам помогала природа местности, а римлянам обилие и разнообразие метательного снаряда. Через некоторое время, однако, стало очевидно, что силы не равны. Щиты у галлов были длинны, но слишком узки для их телосложения и к тому же плоские, а потому защищали плохо. (5) Вскоре у галлов не осталось иного оружия, кроме коротких мечей, пригодных только для ближнего боя. (6) Подходящих камней галлы не запасли, и поэтому им пришлось кидать, торопливо хватая, те, что попадались им под руку. Непривычные к такому бою, они метали их неумело, не стараясь усилить бросок и не зная приемов, облегчающих это. (7) Они не были достаточно осмотрительны, так что метательные копья, пули и стрелы поражали их отовсюду; ослепленные яростью, как и страхом, и действовавшие наобум, они дали втянуть себя в битву такого рода, для какого совсем не годились. (8) В самом деле, они привыкли к ближнему бою, где на удар можно ответить ударом, ранением на ранение, – это разжигает их ярость и воспламеняет дух. А здесь, где противник, издалека наносящий им раны легким метательным оружием, скрыт от глаз, их слепое неистовство не находит выхода, и, подобно пронзенным зверям, они в исступлении кидаются на своих же. (9) Галлы идут в бой нагими, но в иных случаях никогда не обнажаются, и оттого на их бледных дюжих телах видна была любая рана. Да и крови из таких тел вытекало много. Из-за того, что раны были на виду, они зияли еще отвратительнее, а запекшаяся кровь была заметнее на белой коже. (10) Но открытые раны не устрашают галлов: напротив того, когда задета лишь мякоть и рана скорей широка, нежели глубока, они лишь рады тому, что воинская слава их возросла; (11) зато если засевшее глубоко в небольшой с виду ране острие стрелы или мелкий осколок терзает плоть и, несмотря на попытки его извлечь, никак не выходит, галлы в бешенстве бросаются наземь от стыда, что причина их мучительной боли столь ничтожна. И в тот раз тоже то и дело с кем-то случалось такое. (12) А некоторые кидались на неприятельские ряды и, приблизившись, тотчас протыкались копьями и умерщвлялись мечами легковооруженных. (13) Этот род войск вооружен круглыми щитами в три фута в поперечнике и копьями для дальнего боя, носимыми в правой руке; каждый воин опоясан испанским мечом; если приходится идти врукопашную, то копье перекладывают в левую руку, а в правую берут меч. (14) Вскоре немногие остававшиеся в живых галлы, видя, что побеждены легковооруженными, а следом за теми уже надвигаются манипулы легиона, обратились в беспорядочное бегство и отступили обратно в лагерь, где все уже трепетало от страха, ибо там находились только женщины, дети и все, кто не мог носить оружие. (15) Римляне заняли холмы, оставленные побежденным врагом.

22. (1) В это же время Луций Манлий и Гай Гельвий, поднимаясь по склонам холмов, пока это было возможно, дошли до непроходимых мест, а затем повернули на ту сторону горы, по которой только и можно было продвигаться вверх, (2) и оба, будто условившись заранее, стали, соблюдая некоторое расстояние, двигаться следом за строем консула. Сначала это вышло как-то само собой, но оказалось, что того и требуют сами обстоятельства: (3) ведь в такой ненадежной местности запасные отряды часто бывали очень полезны – когда передовой отряд оказывался отброшен, запасной прикрывал его и свежими силами замещал в бою. (4) После того как легионеры первой линии достигли холмов, занятых легковооруженными, консул приказал солдатам остановиться и сделать кратковременный привал. Тут же, указывая на лежавшие повсюду вокруг тела галлов, он сказал: (5) «Если легковооруженные солдаты дали такое сражение, то чего должно ожидать от самих легионов, от главных сил, от храбрейших воинов? Вы призваны взять вражеский стан, в котором сейчас трепещет от страха загнанный туда легковооруженными неприятель». (6) Все же консул приказал идти вперед легковооруженным; во время привала не теряли времени даром, а собирали по холмам дротики, делая себе необходимый запас для предстоящей битвы. (7) Римляне уже приближались к лагерю, и галльские воины, не слишком полагаясь на свои укрепления, стали, образовав собой живую стену. Тут-то на них и обрушился град метательных орудий всякого рода, так что, чем больше их было и чем гуще они стояли, тем чаще оружие римлян находило цель. Галлов мгновенно оттеснили внутрь укреплений, и они оставили только надежные отряды у самых ворот. (8) В набитый людьми галльский лагерь полетели тучи метательных снарядов, и многие были ранены, судя по крику женщин и детей, мешавшемуся с плачем. (9) Воины, шедшие перед легионным знаменем, метали дротики в галльские заставы, закрывавшие путь к воротам. Эти метательные копья не наносили ран галлам, но зато пробивали щиты насквозь, и у весьма многих галлов щиты оказались сколоты вместе[59] так, что разнять их было нельзя. Галлы не смогли дольше выдерживать натиск римлян.

23. (1) Ворота лагеря были уже распахнуты, но, прежде чем туда ворвались победители, галлы высыпали из лагеря и разбежались во все стороны. Ослепленные страхом, они неслись по дорогам и по бездорожью, ни кручи, ни скалы не останавливали бегущих: их не страшило ничто, кроме неприятеля. (2) Потому-то очень многие из них погибли, сорвавшись с большой высоты: кто в безоглядном беге, кто – обессилевши от усталости. Консул, овладев галльским лагерем, удержал солдат от его разграбления и захвата добычи – он приказал им, в меру сил и возможностей каждого, преследовать разбежавшихся и добавлять им страху. (3) Тем временем подоспел и отряд Луция Манлия; его солдатам консул тоже не позволил входить в лагерь и с ходу послал их преследовать галлов. Вскоре и сам он отправился следом, поручив стеречь пленных военным трибунам. Консул считал, что с этой войною покончено – осталось лишь перебить или взять в плен как можно больше сокрушенных страхом врагов. (4) Уже после того, как консул ушел, прибыл с третьим отрядом Гай Гельвий. А он не сумел удержать своих от разграбления лагеря, и добычу несправедливость судьбы предоставила тем, кто в бою не участвовал. Конники долго стояли на месте, не зная, как идет бой и что римляне одержали победу; (5) но потом и они бросились убивать и захватывать тех из галлов, что рассеялись в бегстве внизу у подножия гор, так что их можно было настигнуть верхом. (6) Сосчитать убитых было непросто, потому что преследование и избиение шло на большом пространстве по всем извилинам гор и долин; (7) многие, пробираясь по непролазным скалам, свалились в глубокие пропасти, другие убиты были в лесах и колючих зарослях. (8) Клавдий, который пишет, что на горе Олимпе было два сражения, сообщает, что убитых было до сорока тысяч; Валерий Антиат, вообще-то склонный преувеличивать числа, говорит, что их было не больше десяти тысяч. (9) Число пленных, несомненно, дошло до сорока тысяч[60], ибо галлы привели с собой множество людей всякого рода и возраста, которые на ходу походили скорей на переселяющийся народ, чем на войско. (10) Консул сжег захваченное оружие, свалив его в одну груду, а остальную добычу приказал снести и сложить: часть ее была распродана в пользу казны, а другую разделили между солдатами[61], заботясь о строжайшем соблюдении справедливости. (11) Кроме того, была созвана сходка, на которой консул воздал хвалу всему войску, и каждый в отдельности был награжден сообразно своим заслугам; более всех отличен был Аттал, и все горячо одобрили это, ибо видели как необыкновенную доблесть этого юноши и усердие, проявленное им во всех трудах и опасностях, так и его скромность.

24. (1) Предстояла еще война с тектосагами. Консул приказал двинуться против них, и войско в три дневных перехода пришло в Анкиру, город, славный в тех местах. Вражеское войско находилось от него в десяти милях с небольшим. (2) Когда римляне стояли там лагерем, одной пленницей совершен был достопамятный подвиг. Среди многих других под стражей содержалась и жена царька Ортиагонта[62], отличавшаяся необыкновенной красотой. Центурион, начальник стражи, был сластолюбив и жаден к добыче. (3) Сперва он пытался ее дух склонить к добровольному любодеянию, но, увидя, что она содрогается при мысли об этом, причинил насилие телу, волею судьбы оказавшемуся в рабстве. (4) Потом, желая смягчить низость поступка, он подал женщине надежду на возвращение домой, но даже и это не так, как делают любящие, а за мзду. Условившись о цене, он, опасаясь иметь сообщника из своих, позволил ей послать одного из пленников по собственному ее выбору, чтобы известить домашних, (5) а в следующую ночь на назначенное им подле реки место должны были прийти за нею с золотом ее слуги, не более двух. (6) Каким-то образом среди пленников, препорученных тому же караулу, оказался и раб этой женщины. С наступлением ночи центурион проводил этого посланца за передовые заставы. (7) Следующей ночью в назначенном месте встретились двое слуг этой женщины и центурион с пленницей. (8) Когда ему стали показывать принесенное золото – аттический талант весом, так и было условлено, – женщина на своем языке приказала им обнажить мечи и заколоть центуриона, занятого взвешиванием. (9) Отсеченную голову убитого она обернула своей одеждой и принесла с собою к мужу, Ортиагонту, спасшемуся с Олимпа бегством. И прежде чем обнять мужа, она бросила к его ногам голову центуриона. (10) Изумленному мужу, спросившему, чья это голова и что за поступок, отнюдь не женский, она совершила, она поведала и о своем бесчестье, и о том, как отомстила за причиненное насилие. Рассказывают, что вся остальная жизнь ее также отличалась целомудрием и достоинством, так что честь добродетельной женщины, отмщенную столь славным образом, она сохранила незапятнанной до конца своих дней[63].

25. (1) В лагерь, стоявший в Анкире, к консулу прибыли посланцы от тектосагов и просили не идти на них с войском, прежде чем он переговорит с их царями: для них любые условия мира предпочтительней войны. (2) Переговоры назначили на следующий день в месте, расположенном, как представлялось, примерно посередине между галльским лагерем и Анкирой. (3) Консул под охраной пятисот конников появился там вовремя, но, не встретив там никого из галлов, вернулся в лагерь. Туда еще раз явились те же посланцы и принесли извинения за своих царей, (4) которые якобы не могут прибыть из-за дел, связанных с богопочитанием, а вместо них придут знатнейшие люди племени, через которых тоже можно будет вести переговоры. (5) Консул сказал, что и он тогда тоже пошлет вместо себя Аттала. На эту встречу сошлись представители обеих сторон. В качестве охраны Аттал привел с собой триста конников. Выли обсуждены условия мира, (6) но так как в отсутствие галльских вождей дело не могло быть завершено, договорились, что на следующий день цари встретятся с консулом на том же месте. (7) Затевая обман, галлы имели целью, во-первых, протянуть время, пока они не переправят через реку Галис в безопасное место свое имущество, а с ним своих жен и детей, во-вторых, заманить в засаду самого консула, не догадывавшегося об их коварном замысле. (8) Для этого они отобрали из всех конников тысячу самых отважных, и злое дело им удалось бы, если б судьба не вступилась в защиту права народов, которое вознамерились было нарушить. (9) Римским фуражирам и дровосекам было приказано отправиться в ту сторону, где должны были состояться переговоры. Трибуны полагали, что так будет для них безопаснее, потому что в этом случае охрана консула служила бы и заставой, прикрывающей этих солдат. (10) Тем не менее они выставили ближе к лагерю еще и другую, свою, заставу из шестисот конников. (11) Так как Аттал утверждал, что должны явиться сами цари, и переговоры можно было бы завершить, консул отправился из лагеря с той же охраной из конников, что и в прошлый раз, и, пройдя около пяти миль, находился уже невдалеке от условленного места, как вдруг увидел, что на его отряд во весь опор мчатся галльские конники с явно враждебными намерениями. (12) Консул приказал отряду остановиться, снарядиться к бою и быть наготове. Он принял сражение, и вначале его всадники бились стойко, не отступали; потом, теснимые превосходящим врагом, постепенно начали отходить, не нарушая, однако, строя; (13) наконец, видя, что больше опасности в промедлении, чем защиты в сохранении строя, они смешали ряды и обратились в бегство. Тогда галлы стали на них наседать, следовать и рубить беспорядочно бегущих. Многие пали бы, если бы им на помощь не подоспели шестьсот конников, составлявшие караул фуражиров. (14) Издалека заслышав испуганные крики своих сотоварищей, они, приготовив к бою оружие и коней, со свежими силами вступили в битву, исход которой, казалось, был уж решен. (15) И вот счастье внезапно переменилось, и страх перекинулся с побежденных на победителей. Галлы обратились в бегство при первом натиске, к месту боя с полей поспешили фуражиры; повсюду галлы наталкивались на противника, так что и бегство оказалось для них нелегким и небезопасным – их, усталых, преследовали римляне на свежих конях. (16) Поэтому спастись бегством удалось немногим; несравненно большее число врагов заплатило жизнью за то, что переговоры были вероломно сорваны; в плен никого не взяли. На следующий день римляне, пылая гневом, дошли со всеми своими силами до врага.

26. (1) Стремясь ничего не упустить, консул потратил два дня на то, чтобы самому осмотреть гору[64]. На третий день, совершив ауспиции и жертвоприношение, он вывел войско, разделив его на четыре части. Две из них должны были двигаться посередине горы, (2) две другие по ее сторонам, чтобы напасть на противника с флангов. (3) Главные силы врагов – тектосаги и трокмы – стояли у них в середине строя; их было пятьдесят тысяч. Конница на каменистых скалах воевать не могла, поэтому десять тысяч конников галлы спешили и расположили на правом фланге. (4) На левом их фланге стояли каппадокийцы Ариарата и вспомогательные войска Морзия[65] – около четырех тысяч человек. Консул, как и на горе Олимпе, в первой линии поставил легковооруженных; он распорядился о том, чтобы у них под рукой было такое же, как в прошлый раз, множество разнообразного метательного снаряда. (5) Сошедшись, войска обеих сторон действовали так же, как и в предыдущей битве, только римляне были воодушевлены победой, а враги их совсем пали духом, (6) ибо они хоть и не сами были побеждены, но беду соплеменников полагали своей. Поэтому бой, начавшись так же, как предыдущий, имел и тот же исход. (7) Пущенные римлянами легкие стрелы и дротики, словно туча, накрыли строй галлов. И никто из них не осмеливался полностью открыть себя, выйти из своего ряда, или подставить под удар неприкрытое тело, а чем плотнее стояли галлы, тем больше они получали ран, как если бы римляне стреляли в цель. (8) Консул решил, что галлам, чьи ряды и так уж смешались, теперь стоит только увидеть знамена легионов, как они сразу же обратятся в бегство. Он отдал приказ легковооруженным, а с ними и прочим отрядам вспомогательных войск отступить, пройдя между манипулами, а затем двинул весь строй вперед.

27. (1) Галлов пугала мысль о поражении толостобогиев, мучили застрявшие в телах неприятельские стрелы, они изнемогли от стояния и ран, так что не вынесли даже первого натиска и крика римских воинов. (2) Галлы побежали в сторону своего лагеря, но только немногие укрылись в его стенах: большинство свернуло или направо, или налево, смотря по тому, куда кого заносил порыв бегства. (3) Победители били неприятеля, преследуя его по пятам, но у лагеря их остановила жажда добычи. Преследование никто не продолжал. (4) На флангах галлы держались дольше, потому что противник туда подоспел позднее, однако и там они так же не выдержали тех же стрел и прочих метательных снарядов. (5) Солдат, ворвавшихся в галльский лагерь, консул не мог удержать от разграбления и поэтому тех, что действовали на флангах, он послал преследовать неприятеля. (6) Они достаточно долго гнались за бегущими галлами, но перебито было не более восьми тысяч – ведь никакого сражения так и не было. Остальные ушли за реку Галис. (7) Той ночью во вражеском лагере осталось много римских солдат; другие вернулись с консулом в свой. На следующий день консул сделал подсчет пленникам и добыче. Добра было столько, сколько могло скопить племя, отличающееся ненасытной алчностью, за те многие годы, пока оно силой оружия удерживало господство над всеми землями по сю сторону Тавра. (8) Галлы, разбежавшиеся в разные стороны во время своего беспорядочного отступления, собрались в одно место; многие – раненые или безоружные. Лишившись всего имущества, они отправили к консулу посланцев с мольбами о мире. (9) Манлий приказал им идти в Эфес, а сам, спеша покинуть холодную горную область близ Тавра, привел победоносное войско назад, на побережье, чтобы разбить зимний лагерь, – была уже середина осени.

28. (1) Между тем как в Азии происходили эти события, в прочих провинциях было спокойно. В Риме[66] цензоры Тит Квинкций Фламинин и Марк Клавдий Марцелл огласили сенатские списки. (2) В третий раз открывались они именем Публия Сципиона Африканского[67]. Исключены же из списков были всего только четверо, причем никто из них не занимал ранее курульных должностей[68]. Цензорский смотр всаднического сословия был тоже достаточно снисходителен. (3) Были отданы на откуп укрепление склона Капитолия над Эквимелием и мощение дороги, идущей от Капенских ворот к храму Марса[69]. (4) Кампанцы спросили в сенате о том, где им проходить перепись; постановлено было, что в Риме[70]. В тот год было очень сильное половодье; Тибр двенадцать раз заливал Марсово поле и все низины города.

(5) После того как консул Гней Манлий окончил в Азии войну с галлами, другой консул, Марк Фульвий, по усмирении этолийцев переправился на Кефаллению[71]. Он разослал посланников по городам острова, чтобы осведомиться, что они предпочитают: сдаться римлянам или попытать счастье в войне? (6) Страх был слишком силен, чтобы кто-нибудь отказался сдаться. Тогда консул потребовал от них заложников; их число зависело от сил каждого города. Небогатые города <...>[72], а Крании, Палы и Сама дали по двадцать заложников. (7) Кефалленийцам нежданно блеснула надежда на мир, как вдруг невесть почему отступился от остальных один город, а именно Сама. (8) Ее жители говорили, что опасаются, как бы римляне, видя удобство местоположения города, не принудили их переселиться. Впрочем, о том, сами ли они выдумали себе этот страх, пробудив пустыми опасениями дремавшее зло, или же они действительно получили известие о каких-то разговорах у римлян, ничего толком не известно. (9) Единственное, о чем можно сказать с уверенностью, так это что они, уже давши заложников, вдруг замкнули ворота, и что даже мольбы сыновей и сограждан – а консул послал заложников к городской стене, пытаясь хоть к ним возбудить сострадание, – не возымели действия. (10) Убедившись, что горожане не оставляют своих намерений, консул начал осаду. Из-под Амбракии был перевезен сюда весь запас использованных там метательных и других устройств. (11) Неустанным трудом солдат необходимые работы вскоре были окончены, и тараны стали расшатывать стену в двух местах.

29. (1) Горожане тоже пустили в ход против осадных устройств и солдат все возможные средства, но прежде всего два таких: (2) во-первых, со своей стороны разрушаемой стены они всякий раз возводили еще одну, так что за разбитой оказывалась новая надежная; во-вторых, они делали внезапные вылазки то против осадных сооружений, то против застав неприятеля, выходя из таких схваток почти всегда победителями. (3) Для защиты от них нашлось одно средство, не слишком мудреное: вызвали сотню пращников из Эгия, Патр и Дим. (4) Там принято с детства упражняться с пращой, пуская в открытое море круглой галькой, что вперемешку с песком покрывает обыкновенно морской берег. (5) Поэтому дальностью броска они превосходят балеарских пращников[73] и при этом бьют и верней, и сильней. (6) Дело в том, что у них петля пращи не из одного ремня, как у балеарцев и прочих, а тройная, для жесткости прошитая во многих местах, чтобы во время метания пуля не перекатывалась, как то бывает, когда ремень слаб, но крепко удерживалась петлей при размахе, а при броске вылетала как пущенная тетивой. (7) Привыкши издалека пускать камни так, чтобы они пролетали через небольшое кольцо, они попадали не то что в голову неприятельского солдата, но в то место лица, куда метили. (8) Эти пращники сдерживали осажденных в их вылазках, прежде столь частых и дерзких, так что горожане даже взмолились со стен к ахейцам[74], чтобы они ненадолго отошли и спокойно бы просто посмотрели, как жители Самы покажут себя против римских застав. (9) Сама выдерживала осаду четыре месяца. Осажденные, которых и так было немного, всякий день теряли кого-нибудь, да и те, кто оставался в строю, ослабели и телом, и духом. (10) И вот римляне ночью проникли в город через крепость Кинеатиду, преодолев отделяющую ее от города стену, и дошли до городской площади; сам город спускается к морю и обращен на запад. (11) Узнав, что неприятель захватил часть города, его жители с женами и детьми укрылись в другой – большей – крепости. Оттуда они на следующий день объявили о сдаче и по разграблении города все были проданы в рабство.

30. (1) После того как в Кефаллении был водворен мир, консул, поставив гарнизон в Саме, переправился в Пелопоннес, куда его уже давно приглашали, особенно эгийцы и лакедемоняне. (2) Собрания Ахейского союза всегда с его основания устраивались в Эгии, то ли чтобы оказать почет жителям города, то ли ради удобства его положения. (3) В этом году [189 г.] Филопемен впервые попытался нарушить заведенный порядок. Он собирался предложить закон о том, чтобы собрания проводились поочередно во всех городах Ахейского союза. (4) Перед самым прибытием консула Филопемен, занимавший тогда должность претора[75], назначил собрание в Аргосе, невзирая на то, что дамиурги городов, то есть высшие их должностные лица[76], созывали его в Эгии. (5) Когда стало ясно, что почти все соберутся в Аргос, туда же явился и консул, хоть он и поддерживал эгийцев. В ходе прений мнения склонились к предложению претора; убедившись в этом, консул отказался от своих намерений. (6) После этого ему пришлось заниматься распрями лакедемонян[77]. В Лакедемоне в ту пору было тревожно, и главной причиной беспокойства были изгнанники из этого государства. Многие из них жили в приморских крепостях лаконского побережья, целиком отнятого у лакедемонян. (7) Недовольные таким положением, лакедемоняне стремились приобрести какой-нибудь выход к морю на тот случай, если придется отправлять посольства в Рим или еще куда-нибудь, а также чтобы получить одновременно и торговую гавань, и место для хранения необходимых ввозных товаров. Потому-то они, напав внезапно ночью, захватили прибрежную деревню под названием Лас. (8) Ее обитатели и проживавшие там изгнанники сперва были смятенны нападением врасплох, но потом, собравшись вместе перед рассветом, с легкостью выбили лакедемонян. (9) Тем не менее ужас охватил всю приморскую область, и к ахейцам сообща были отправлены послы от жителей всех крепостей и деревень и от поселившихся там изгнанников.

31. (1) Филопемен, с самого начала изгнанникам покровительствовавший и всегда побуждавший ахейцев к ослаблению влияния Лакедемона, назначил заседание, чтобы принять послов и выслушать их жалобы, и сам представил все дело на решение собрания. (2) В итоге было постановлено, что, коль скоро Тит Квинкций и римляне передали крепости и деревни на побережье Лаконии под защиту и под опеку Ахейского союза, а лакедемоняне, которые по договору должны были отказаться от них, совершили нападение на деревню Лас, где произошло кровопролитие, лакедемоняне должны выдать ахейцам зачинщиков и их сообщников; в противном же случае договор будет считаться нарушенным. (3) В Лакедемон немедленно направили послов с требованием выдачи этих людей. Оно показалось лакедемонянам высокомерным и возмутительным, и будь Спарта прежней, они, без сомнения, тотчас взялись бы за оружие. (4) Но больше всего тревожил их страх, как бы, подчинившись раз первому же требованию, не вдели бы они свою шею в ярмо, а Филопемен не сделал бы то, что давно уже замышлял, – не передал бы Лакедемон изгнанникам. (5) Обезумевшие от гнева спартанцы убили тридцать человек из тех, с кем – так ли, иначе ли – связывали свои замыслы Филопемен и изгнанники, и приняли решение отказаться от союза с ахейцами и немедленно отправить посольство на Кефаллению к консулу Марку Фульвию, с тем чтобы отдать Лакедемон римлянам. Послам поручалось просить консула (6) явиться в Пелопоннес и принять город Лакедемон под покровительство и власть народа римского.

32. (1) Как только послы известили об этом решении ахейцев, Лакедемону по единогласному решению всех городов, входивших в Ахейский союз, была объявлена война. Зима[78] помешала начать ее немедленно, (2) однако небольшие – скорее разбойничьи, чем военные – опустошительные набеги на неприятельские пределы ахейцами предпринимались – и не только с суши, но и с моря на кораблях. (3) Эта смута привела консула в Пелопоннес. По его распоряжению в Элиде было созвано собрание, на которое для разбора дела пригласили лакедемонян. (4) Там и состоялись не только что прения, но и ожесточенные пререкания, причем консул, заметно стараясь приобрести благоволение обеих сторон, давал двусмысленные ответы и положил конец обсуждению, предписав тем и другим воздерживаться от военных действий, пока не отправят послов в Рим к сенату. (5) Послы в Рим отправлены были с обеих сторон, а также от лакедемонских изгнанников, по уговору с ахейцами присоединившихся к их посольству. (6) Во главе ахейского посольства стояли Диофан и Ликорт, оба уроженцы Мегалополя. Во взглядах на положение дел они расходились, и потому сказанные ими там речи тоже никак не сходились одна с другой. (7) Диофан отдавал решение всех дел на усмотрение сената: никто лучше сенаторов не сумеет уладить споры между ахейцами и лакедемонянами. (8) Ликорт, действуя по указаниям Филопемена, настаивал на том, чтобы ахейцам было позволено действовать так, как они решили в соответствии с договором и собственными законами, дабы сохранилась нетронутой и свобода, которую утвердили сами же римляне. (9) Хотя в то время ахейский народ был у римлян в большом уважении, сенат все же решил ничего не изменять в положении Лакедемона. Впрочем, ответ из Рима оказался таким запутанным, что и ахейцы могли из него понять, что против Лакедемона им все позволено, (10) и лакедемоняне могли толковать его так, что не со всеми притязаниями ахейцев сенат согласился. Ахейцы высокомерно злоупотребили представившейся им возможностью. Филопемен был избран на высшую должность еще на один год[79].

33. (1) В начале весны он приказал войску прибыть в пределы Лакедемона и поставил там лагерь, (2) а затем отправил посольство с требованием выдать зачинщиков измены. Послы обещали, что, если это будет исполнено и город обретет мир, этим людям без рассмотрения дела в суде никакого вреда причинено не будет. (3) Среди общего молчания те, чьей выдачи требовал Филопемен, названные поименно и получившие заверения в неприкосновенности до суда, объявили, что придут сами; остальные в страхе безмолвствовали. (4) Вместе с обвиненными отправились в путь и другие знатные люди: и чтобы защищать их в суде как частных граждан, и потому, что полагали их дело небезразличным для государства. (5) Никогда до тех пор ахейцы не решались приводить с собою в пределы Лакедемона изгнанников из этой страны, считая, что ничем другим так не повредят себе в мнении ее граждан. В тот раз изгнанники пришли вместе с ахейским войском – в первых его рядах. (6) Они выбежали толпой навстречу лакедемонянам, шедшим к воротам лагеря, принялись их поносить и задирать, а потом самые буйные, распалясь гневом в начавшейся перебранке, на них напали. (7) Те стали призывать богов в свидетели данного послами слова, и тут претор[80] вместе с послами защитил лакедемонян, оттеснив толпу и остановив тех, кто уже начал было вязать их. (8) Между тем беспокойство усиливалось, толпа все прибывала: сначала ахейцы просто сбежались, привлеченные зрелищем; (9) потом изгнанники стали громко кричать о том, что они претерпели, призывая на помощь и вместе с тем умоляя не упускать такую возможность – другой-де не будет. «Из-за этих людей,– восклицали они,– договор, освященный на Капитолии, в Олимпии и на Афинском Акрополе потерял силу! (10) Пока мы не связаны новым договором, надо покарать преступников!» Толпа была возбуждена этими выкриками, и когда кто-то закричал: «Бейте!» – в лакедемонян полетели камни. Так погибло семнадцать человек, которых успели связать в суматохе[81]. (11) Шестьдесят три человека были ограждены претором от насилия – не из желания оставить им жизнь, а потому, что ему не хотелось, чтобы были убиты они без суда. На следующий день они были схвачены и предоставлены разъяренной толпе: им ненадолго дали слово, но почти не слушали и, вынеся приговор, предали всех казни.

34. (1) Устрашив таким образом лакедемонян, ахейцы приказали, во-первых, чтобы стены города были срыты; во-вторых, чтобы все иноземные наемники, служившие во вспомогательных войсках у тиранов, покинули пределы Лаконии; (2) далее, чтобы освобожденные тиранами рабы (а их было великое множество[82]) также удалились к определенному сроку, а тех из них, кто останется, ахейцы вправе будут захватывать, уводить, продавать; (3) наконец, чтобы законы и установления Ликурговы[83] были отменены и вместо них приняты были ахейские: тогда лакедемоняне с ахейцами составят единое целое и легче будет во всем добиваться согласия. (4) Спокойней всего лакедемоняне смирились со сносом стен[84], тяжелее всего – с возвращением изгнанников. (5) На собрании Ахейского союза в Тегее было принято решение о восстановлении их в правах; (6) кроме того, получив известие о том, что иноземные наемники распущены, а приписанные к лакедемонянам (так ахейцы называли отпущенных на волю тиранами) покинули город и разбрелись по округе, собрание постановило, чтобы претор, прежде чем распустить войско, пошел туда с легковооруженными воинами схватывать такого рода людей и продавать как военную добычу. (7) Много их было схвачено и затем продано. На эти деньги в Мегалополе по решению ахейцев был восстановлен портик, разрушенный лакедемонянами. (8) Бельбинская область[85], противоправно захваченная спартанскими тиранами, была возвращена Мегалополю, как постановлено было ахейцами еще в царствование Филиппа, сына Аминта[86]. (9) Обессиленная этими мерами, Спарта надолго подпала под власть ахейцев. Ни одна из них не была, однако, столь пагубной, как отмена законов Ликурга, соблюдавшихся в течение восьмисот лет[87].

35. (1) С собрания, на котором в его присутствии шел спор между ахейцами и лакедемонянами, консул Марк Фульвий отправился в Рим для проведения выборов, так как близился конец года. Консулами были избраны Марк Валерий Мессала и Гай Ливий Салинатор; Фульвий добился того, что его противник Марк Эмилий Лепид, в этом году вновь добивавшийся консулата[88], не получил его. (2) Затем были избраны преторы: Квинт Марций Филипп, Марк Клавдий Марцелл, Гай Стертиний, Гай Атиний, Публий Клавдий Пульхр и Луций Манлий Ацидин. (3) По окончании комиций было принято решение о возвращении Марка Фульвия в провинцию к войску – ему и его коллеге Гнею Манлию власть продлевалась на год. (4) В том же году [189 г.] по решению децемвиров Публием Корнелием[89] в храме Геркулеса было поставлено изваяние этого бога, а на Капитолии – позолоченная шестерка коней в упряжке с надписью о том, что их посвятил консул[90]. (5) На деньги, взысканные с хлеботорговцев, осужденных за утайку запасов зерна, курульные эдилы Публий Клавдий Пульхр и Сервий Сульпиций Гальба поставили двенадцать позолоченных щитов. (6) Также и плебейский эдил Квинт Фульвий Флакк поставил две позолоченные статуи по осуждении лишь одного обвиняемого. Его коллега Авл Цецилий (они действовали порознь) не осудил никого[91]. Римские игры были повторены трижды, Плебейские – пять раз.

(7) В мартовские иды[92] вступили в консульскую должность Марк Валерий Мессала и Гай Ливий Салинатор – с сенатом они держали совет о делах государственных, о провинциях и о войсках. (8) Касательно Этолии и Азии были оставлены в силе прежние постановления; по решению сената одному консулу поручалась Пиза и область лигурийцев, другому Галлия. (9) Им было велено распределить между собою провинции, либо по уговору, либо по жребию, и набрать по два легиона: кроме того, оба консула должны были получить от латинов-союзников по пятнадцать тысяч пеших и тысячу двести конников. Мессале досталась область лигурийцев, Салинатору – Галлия. (10) Затем жребий метали преторы: городская претура досталась Марку Клавдию; суды по делам иноземцев – Публию Клавдию; Сицилия – Квинту Марцию; Гай Стертиний получил Сардинию, Луций Манлий – Испанию Ближнюю, Гай Атиний – Дальнюю.

36. (1) О войсках решено было следующее: находившиеся в Галлии под командованием Гая Лелия легионы перевести в Бруттий к пропретору Марку Тукцию, (2) войско, стоявшее в Сицилии, распустить, а бывший там флот приказать пропретору Марку Семпронию вернуть в Рим. (3) В обеих Испаниях было решено оставить по легиону, которые там и были, а в пополнение к ним обоим преторам велено было получить у союзников по три тысячи пехотинцев и по двести конников и переправить с собой. (4) До отправления новых должностных лиц в свои провинции состоялось, по требованию коллегии децемвиров, трехдневное молебствие на всех перепутьях – причиною было то, что днем, примерно между третьим и четвертым часом, сделалось темно[93]. Было также назначено девятидневное жертвоприношение, так как сообщили, что на Авентине выпал каменный дождь.

(5) Кампанцы, которым, согласно постановлению сената, в предыдущем году было предписано проходить перепись в Риме[94] (раньше было неясно, где они должны были ее проходить), подали просьбы о том, чтобы им было позволено жениться на римских гражданках, (6) а тем, что прежде успели жениться на таковых, позволили бы иметь их женами; а также о том, чтобы дети, уже родившиеся у них, считались бы их законными детьми и наследниками[95]. Обе просьбы были удовлетворены. (7) Народный трибун Гай Валерий Таппон предложил закон о том, чтобы жители таких городов (муниципиев[96]), как Формий и Фунды, а также и Арпин получили право голосования, ибо ранее они имели римское гражданство без этого права. (8) Четверо народных трибунов опротестовали было это предложение как внесенное без сенатского одобрения, но, получив разъяснение, что народ – не сенат – властен наделять, кого захочет, правом голосования, отказались от своих намерений. (9) Было предложено, чтобы формийцы и жители Фунд голосовали в Эмилиевой трибе, а Арпина – в Корнелиевой; тогда же жители этих городов, согласно Валериеву закону, впервые прошли ценз в составе названных триб. (10) Цензор Марк Клавдий Марцелл, которому жеребьевка дала преимущество перед Титом Квинкцием, совершил по окончании ценза очистительное жертвоприношение. Цензорской переписью учтено было двести пятьдесят тысяч триста восемнадцать римских граждан[97]. По окончании жертвоприношения консулы отправились в провинции.

37. (1) Той зимой, когда все это происходило в Риме, к стоявшему в Азии на зимней стоянке Гнею Манлию, вначале консулу, затем проконсулу, прибывали посольства со всех сторон, от всех государств и племен, живших по сю сторону Тавра: (2) насколько для римлян победа над царем Антиохом была славней и блистательней победы над галлами, настолько радостнее для союзников была победа над галлами, нежели над Антиохом. (3) Легче было вынести рабство у царя, чем свирепость диких варваров, каждодневный страх, неизвестность, куда же теперь понесет их, грабителей, будто очередной бурей. (4) Поэтому союзники, получившие по изгнании Антиоха свободу, а по усмирении галлов мир, являлись не только с поздравлениями, но и приносили в дар золотые венки – кто какие, смотря по возможностям. (5) Явились также посольства от Антиоха и от самих галлов, чтобы установить условия мирного договора, а также послы от царя Каппадокии Ариарата, просившие прощения за то, что он поддерживал Антиоха вспомогательными войсками, и предлагавшие искупить свою вину деньгами. (6) Ариарату велено было выплатить шестьсот талантов серебра; галлам ответили, что условия договора им будут определены по прибытии царя Эвмена. Посольства других государств были отпущены с благосклонными ответами и ушли еще более довольными, чем пришли. (7) Послам Антиоха было приказано везти в Памфилию деньги и хлеб, как это следовало из договора с Луцием Сципионом; туда, сказал консул, придет и он с войском. (8) В начале весны консул, совершив обряд очищения войска, тронулся в путь и на восьмой день прибыл в Апамею. Там войско стояло три дня, а еще через три дневных перехода от Апамеи оно достигло Памфилии, куда люди царя должны были привезти деньги и хлеб. (9) Полученные от них две тысячи пятьсот талантов серебра затем были перевезены в Апамею, а хлеб разделен в войске. Затем консул повел войско к Перге, городу, где стоял единственный в тех местах царский гарнизон. (10) При приближении римлян навстречу вышел начальник гарнизона и попросил тридцать дней сроку для того, чтобы получить у царя Антиоха указания о сдаче города. (11) Консул согласился, и в условленный день гарнизон покинул город. Из Перги Гней Манлий отправил своего брата Луция Манлия с четырьмя тысячами солдат в Ороанду, чтобы взыскать остаток тех денег, что причитались римлянам по договору[98], а сам, узнавши о том, что царь Эвмен с десятью легатами прибыл из Рима в Эфес, вернулся с войском в Апамею; послам Антиоха он приказал следовать за ним.

38. (1) Там в соответствии с решением десяти легатов[99] составлен был мирный договор с Антиохом в таких примерно словах: (2) «Царь Антиох заключает дружественный союз с римским народом на следующих условиях: царь обязуется не допускать прохода через территорию его царства и подвластных ему владений каких-либо войск, направляющихся против римского народа или его союзников, не предоставлять таким войскам продовольствия и не поддерживать их каким-либо иным образом; (3) со своей стороны римляне и их союзники берут на себя такое же обязательство в отношении Антиоха и подвластных ему народов. Антиох не имеет права вести войну с жителями островов и права переходить в Европу. (4) Он должен оставить города, области, селения и крепости по сю сторону горы Тавра вплоть до реки Галиса и от долины Тавра вплоть до того кряжа, что поворачивает к Ликаонии[100]. (5) Царь обязуется не уносить из оставляемых им городов, областей и крепостей ничего, кроме оружия, а если что будет унесено, вернуть на прежнее место. (6) Царь Антиох обязуется не принимать к себе ни воинов, ни кого-либо другого из царства Эвмена. Те жители городов, отошедших от Антиохова царства, которые в настоящее время находятся при царе Антиохе или его владениях, все должны к определенному сроку возвратиться в Апамею; (7) находящиеся у римлян или их союзников имеют право уйти или остаться – по своему усмотрению. Царь должен возвратить римлянам с их союзниками всех рабов – и беглых, и захваченных на войне, а также свободных – как захваченных в плен, так и перебежчиков. (8) Царь обязуется передать римлянам всех боевых слонов и не приобретать новых. Кроме того, царь Антиох должен передать им боевые корабли со всем оснащением и впредь не иметь больше десяти палубных кораблей и <...>[101] легких, не более чем тридцативесельных, и ни корабля (пусть хоть с одним рядом весел) для войны, какую он затеял бы сам. (9) Корабли царя Антиоха не должны плавать дальше мыса Каликадна и мыса Сарпедония, кроме кораблей, доставляющих деньги для выплаты, или послов, или заложников. (10) Антиох не имеет права набирать наемных воинов из тех народов, что подвластны народу римскому, не должен он принимать к себе и добровольцев. (11) Дома и постройки родосцев и их союзников, находящиеся в пределах царства Антиоха, пусть принадлежат им на тех же условиях, что и до войны; (12) денежные долги могут быть взысканы; если что-то похищено, владелец имеет право разыскивать и опознавать свою вещь, требовать ее возвращения. Если какие-либо города из тех, что подлежат передаче, удерживаются теми, кому их вручил Антиох, то пусть и оттуда выводит он свои гарнизоны и озаботится тем, чтобы города эти были переданы надлежащим образом. (13) Царь Антиох обязуется выплатить двенадцать тысяч аттических талантов достаточно чистого серебра равными взносами в течение двенадцати лет[102] (талант должен весить не менее восьмидесяти римских фунтов) и пятьсот пятьдесят тысяч модиев пшеницы. (14) Царю Эвмену он должен выплатить триста пятьдесят талантов в течение пяти лет и сто двадцать семь талантов в возмещение за продовольствие согласно произведенной оценке[103]. (15) Царь Антиох должен дать римлянам двадцать заложников не моложе восемнадцати и не старше сорока пяти лет, сменяя их каждые три года. (16) Если кто-либо из союзников римского народа сам пойдет на Антиоха войной, то за царем остается право отражать силу силой, но он не должен подчинять себе никаких городов – ни захватывая их по праву войны, ни заключая с ними дружественные союзы. (17) Споры между сторонами должны решаться в судебном порядке или же войной, если то решат обе стороны». (18) В том же договоре записан был пункт о выдаче пунийца Ганнибала, этолийца Фоанта, акарнанца Мнасилоха и халкидцев Эвбулида и Филона[104], а также оговорена была возможность вносить впоследствии в договор любые прибавления и изменения, а также отменить какую угодно статью договора без того, чтобы он утратил законную силу[105].

39. (1) Консул присягнул на верность этому договору; чтобы привести к присяге царя, к нему отправлены были Квинт Минуций Терм и Луций Манлий, который как раз тогда вернулся из Ороанд. (2) Квинту Фабию Лабеону, начальствовавшему флотом[106], консул послал письменный приказ не медля идти в Патары, чтобы изрубить или сжечь стоящие там царские корабли. (3) Прибыв из Эфеса, Фабий топорами или огнем уничтожил пятьдесят палубных кораблей. Во время того же похода Фабий взял город Тельмесс, жители которого были устрашены внезапным прибытием флота. (4) Из Ликии он двинулся через острова прямо в Грецию; остававшаяся в Эфесе часть флота получила приказ следовать туда же. В Афинах Фабий пробыл несколько дней, ожидая пока в Пирей не прибудут корабли из Эфеса, а оттуда привел весь флот обратно в Италию.

(5) Среди прочего, что следовало принять от Антиоха, были и боевые слоны; их Гней Манлий, получив, передал Эвмену, а затем исследовал дела городов, где от перемены образа правления многое запуталось и пришло в беспорядок. (6) Тогда же царь Ариарат был принят в дружественный союз с римлянами, и половина суммы, какую он должен был выплатить, была ему прощена заступничеством Эвмена, за которого Ариарат в те дни помолвил свою дочь. (7) Разобравшись в делах городов, десять легатов определили положение каждого из них. Бывшие данники Антиоха, принявшие сторону римлян, получили освобождение от повинностей; (8) всем городам, державшим сторону Антиоха, а также бывшим данникам Аттала, приказано было платить дань Эвмену. Кроме того, особо упомянуты были колофоняне, проживавшие в Нотии[107], жители Ким и Миласы – все они получили освобождение от повинностей; (9) клазоменцы, сверх того, получили еще и остров Дримуссу в дар; милетцам была возвращена область, называемая ими Священной; (10) к Илиону римляне присоединили Ретей и Гергит, не за какие-то недавние заслуги, а в память о своем происхождении. По той же причине были освобождены и дарданцы[108]. (11) Хиосцы, жители Смирны и эритрейцы за необыкновенную верность, проявленную в той войне, были одарены землей, а их заслуги отмечены особенной похвалой. (12) Фокейцам были возвращены земли, какими они до войны владели; кроме того, им было позволено жить по их старинным законам. (13) Было подтверждено предыдущее постановление, предоставлявшее родосцам Ликию и Карию вплоть до реки Меандра, кроме Тельмесса. (14) Царь Эвмен получил в Европе Херсонес, Лисимахию и все те укрепления, деревни и области, которыми прежде владел Антиох, (15) а в Азии обе Фригии (одна расположена на Геллеспонте, другую называют Великой) и вернул себе Мисию[109], некогда отнятую царем Прусием; (16) он получил также Ликаонию, Милиаду, Лидию и особо города Траллы, Эфес и Тельмесс. (17) О Памфилии возник спор между Эвменом и послами Антиоха, так как она лежит отчасти по эту, отчасти по ту сторону Тавра[110], и это дело было полностью передано на рассмотрение сенату.

40. (1) Когда об этих договорах и постановлениях было объявлено, Манлий с десятью легатами и со всем войском направился к Геллеспонту. Царькам галлов было приказано явиться туда же. Консул сообщил им условия, на каких они должны соблюдать мир с Эвменом[111], (2) и потребовал, чтобы они оставили обычай бродить по стране вооруженными и не выходили за пределы своей области. (3) Затем, собрав корабли со всего побережья и прибавив к ним флот Эвмена, доставленный из Элеи братом царя Афинеем, Манлий переправил все силы в Европу. (4) Затем войско, тяжело нагруженное всякого рода добычей, малыми переходами двинулось по Херсонесу. В Лисимахии консул сделал остановку, чтобы дать отдохнуть лошадям и мулам, а потом со свежими силами вступить во Фракию, дорога по которой слыла опасной. (5) Войско выступило из Лисимахии – она стоит на берегу реки, которую называют Мелас, – и на следующий день пришло в Кипселы. (6) За Кипселами дорога сужалась и около десяти миль шла лесистой тесниной по неровным каменистым местам. Из-за трудности перехода консул разделил войско на две части и приказал одной идти впереди, а другой замыкать колонну в большом отдалении; между ними он расположил обоз – там были телеги с казной и прочей ценной добычей. (7) Когда войско в таком порядке двинулось через лес, фракийцы из четырех племен – астии, кены, мадуатены и корелы, – числом не более десяти тысяч, засели по обеим сторонам дороги в ее самом узком месте. (8) Некоторые думали, что это случилось не без козней царя македонян Филиппа, который знал, что римляне будут возвращаться не какой-то другой дорогой, а через Фракию, знал и о том, сколько денег они с собой везут. (9) Полководец, обеспокоенный ненадежностью этих мест, находился в передовом отряде. Фракийцы не двинулись с места, пока вооруженные воины не прошли мимо них; (10) убедившись, что передовой отряд миновал проход, а замыкающий еще далеко, они напали на обоз и перебили караульных. Одни принимаются грабить то, что лежит на телегах, другие уводят навьюченных мулов. (11) Потом, когда крик оттуда донесся сперва до солдат, двигавшихся позади и уже вошедших в лес, а потом до передовых, солдаты с обеих сторон сбежались к середине колонны, и сразу во многих местах завязалось беспорядочное сражение. (12) Фракийцев губили сама обременявшая их добыча и оставленные свободными ради грабежа руки, так что их резали безоружными. Римлян выдавала фракийцам ненадежная местность: варвары то нападали на них, проходя по известным им тропам, то укрывались, затаившись в лощинах. (13) Даже сами телеги и увязанная поклажа, брошенные по воле случая то тут, то там, оказываются в битве помехой то тем, то другим. Здесь падает убитым грабитель, там – защитник от грабежа. (14) Военное счастье оказывается переменчиво в зависимости от удобства или неудобства местности, от боевого духа сражающихся и от численности – ведь иным приходится биться с превосходящими, иным с меньшими, чем у них, силами. Обе стороны несут большие потери. (15) И вот уже надвигалась ночь, как вдруг фракийцы ушли с поля битвы, и не потому, что бежали от ран или смерти, а оттого, что захваченной добычи для них было довольно[112].

41. (1) Передовой отряд римского войска, выйдя из лесу, стал лагерем на открытом месте близ храма Бендиды[113]. Другая часть осталась посредине леса сторожить обоз, окружив его двойным валом. (2) На следующий день задержавшиеся, разведав дорогу, прежде чем двинуться через лес, соединились с передовыми. (3) В том сражении, которое шло там и сям почти по всему ущелью, пала часть обозной прислуги и немало солдат, а наибольшей потерей была гибель Квинта Минуция Терма, воина храброго и решительного. (4) В этот день войско достигло реки Гебра; оттуда оно прошло через земли Эноса мимо храма Аполлона Зеринфского[114], как его называют тамошние жители. (5) Возле места, называемого Темпирами, дорога снова шла через теснину, такую же, как оставшаяся позади, и по такой же скалистой неровной местности. Но никакого леса кругом не было, не было и укрытия для засады. (6) Травсы, другое фракийское племя, тоже собрались возле дороги, рассчитывая на добычу, но в безлесных долинах те, кто пытался устроить засаду на узком проходе, были видны издалека. Поэтому среди римлян уже не было ни такого страха, ни такого смятения, как в прошлый раз: ведь хоть место было и неудобно, они могли биться в правильном и открытом сражении. (7) Они подступают к врагу тесно сомкнутым строем и нападают на него с боевым криком. Выбив фракийцев с места, они затем обращают их в бегство; начинается побоище, ибо теперь теснины не дают убежать им самим. (8) Одержав победу, римляне расположились лагерем возле Салы, селения маронейцев[115]. На другой день дорога была свободна, и войско пришло к Приатийскому полю, где стояло три дня, запасаясь хлебом. Его частью подвезли со своих полей сами маронейцы, частью доставили с римских кораблей, груженных всякого рода припасами и следовавших за войском. (9) От стоянки был день пути до Аполлонии; (10) оттуда через земли Абдер пришли в Неаполь[116]. Вся эта часть пути, пролегавшая через греческие колонии, была спокойной. Дорога дальше проходила по внутренним областям Фракии; денно и нощно приходилось римлянам если не сражаться, то ожидать нападения, пока они не достигли Македонии. (11) Это же войско прошло в свое время по той же дороге под командованием Сципиона[117], но тогда фракийцы тревожили их меньше. Причина тому была только одна: тогда при римлянах было меньше добычи, желанной варварам. (12) Впрочем, как пишет Клавдий, и в тот раз фракийцы, числом до пятнадцати тысяч, тоже напали на отряд нумидийца Муттина, шедший впереди походной колонны для обследования местности. Отряд этот состоял из четырехсот нумидийских конников, при нем было и несколько слонов; (13) тогда сын Муттина со ста пятьюдесятью отборными конниками прорвался сквозь гущу врагов, а потом, когда Муттин, поставив слонов в середине, а конников на флангах, вступил в схватку и нападением с тыла навел страх на фракийцев, (14) которые были сметены конницей, налетевшей, подобно буре, и даже не подошли к строю пехотинцев. (15) Гней Манлий привел войско через Македонию в Фессалию. Оттуда через Эпир оно пришло в Аполлонию. В те времена еще не отваживались пересекать море зимой, и консул зимовал в Аполлонии.

42. (1) В самом конце года [188 г.] консул Марк Валерий прибыл из Лигурии в Рим для выборов новых должностных лиц. В провинции он не совершил ничего примечательного, что оправдывало бы его запоздание против принятого срока. (2) Выборы консулов состоялись двенадцатого дня до мартовских календ; избраны были Марк Эмилий Лепид и Гай Фламиний. (3) На следующий день избраны были преторы: Аппий Клавдий Пульхр, (4) Сервий Сульпиций Гальба, Квинт Теренций Куллеон, Луций Теренций Массалиот, Квинт Фульвий Флакк и Марк Фурий Крассипед. (5) По окончании выборов консул представил на решение сената вопрос о том, какие провинции дать преторам. Сенат постановил, что двое преторов останутся для отправления суда в Риме, двое получат назначение вне Италии, а именно в Сицилию и в Сардинию, а двое в ее пределах – в Тарент и в Галлию[118]. (6) Преторам тотчас велено было до вступления в должность распределить между собой поручения по жребию. Сервию Сульпицию досталась городская претура, Квинту Теренцию – судебные дела с иноземцами, Луций Теренций получил Сицилию, Квинт Фульвий – Сардинию, Аппий Клавдий – Тарент, Марк Фурий – Галлию.

(7) В том году Луций Минуций Миртил и Луций Манлий, обвиненные в избиении карфагенских послов, были распоряжением городского претора Марка Клавдия выданы через фециалов этим послам и увезены в Карфаген[119].

(8) В Лигурии, по слухам, шла, день ото дня разгораясь, большая война. Поэтому сенат, когда новые консулы доложили ему о положении в провинциях и в государстве, обоим назначил провинцией Лигурийскую область. (9) Этому решению воспротивился консул Лепид. «Недостойно,– сказал он,– запирать обоих консулов в долины Лигурии, (10) между тем как Марк Фульвий и Гней Манлий уже в продолжение двух лет царствуют, один в Европе, другой в Азии, как бы заступив места Филиппа и Антиоха. Если сенату угодно держать там войска, то не лучше ли их отдать под начальство консулам, нежели частным лицам[120]? (11) Те оба рыскают, грозя войною народам, которым война не была объявлена, и продают мир за деньги[121]. А если уж нужно провинции те занимать войсками, то как преемником Мания Ацилия был консул Луций Сципион, а преемниками Луция Сципиона Марк Фульвий и Гней Манлий, (12) так их преемниками должны быть консулы Гай Ливий и Марк Валерий. Теперь, по крайней мере по окончании войны с этолийцами, когда Азия уже отнята у Антиоха, галлы побеждены, должно либо послать консулов к консульским войскам, либо отозвать легионы оттуда и наконец вернуть государству». (13) Выслушав это, сенат остался при своем мнении, чтобы Лигурия была провинцией обоим консулам, но относительно Манлия и Фульвия было определено, чтобы они оставили свои провинции, вывели оттуда войска и возвратились в Рим.

43. (1) Марк Фульвий и консул Марк Эмилий враждовали друг с другом, и ко всему Эмилий считал, что избрание его в консулы было задержано на два года стараниями Марка Фульвия[122]. (2) Поэтому, чтобы возбудить против него ненависть, консул привел в сенат амбракийских послов, снабдив их готовыми обвинениями. Они жаловались, что, хоть соблюдали мир, исполняли все повеления прежних консулов и точно так же готовы были повиноваться и Марку Фульвию, (3) против них была начата война, сначала опустошены были их поля, и, страшась разграбления города и резни в его стенах, вынуждены были они запереть ворота. (4) Тогда, говорили они, город был осажден и взят приступом, а на жителях ради примера показали все ужасы войны: убийства, пожары, разрушение и разграбление города; жены и дети горожан уведены в рабство, имущество отнято, (5) и, что им особенно тяжело, храмы по всему городу лишились украшений; изваяния богов – вернее сказать, сами боги – сорваны с мест и унесены. Амбракийцам остались лишь голые стены и пустые подножья, чтобы почитать их, чтобы взывать к ним и коленопреклоненно молить их о милости. (6) Когда амбракийцы излагали эти свои жалобы, консул, как было условлено, задавал им вопросы, как будто бы заставляя их говорить больше, чем они сами хотели бы. (7) Все это произвело впечатление на сенаторов, но другой консул, Гай Фламиний, взял на себя защиту Марка Фульвия. Амбракийцы, сказал он, выбрали старый истоптанный путь. (8) Точно также обвинили когда-то сиракузяне Марка Марцелла, кампанцы Квинта Фульвия[123]. Почему бы не допустить, чтобы так и Тит Квинкций обвинен был царем Филиппом, а Маний Ацилий и Луций Сципион Антиохом, Гней Манлий галлами, да и сам Марк Фульвий – этолийцами и жителями Кефаллении? (9) «Амбракия, – продолжал Гай Фламиний, – была осаждена и взята; статуи и украшения вывезены оттуда, случилось и прочее – все, что обыкновенно бывает с городами, взятыми силой. Или вы, отцы-сенаторы, думаете, что я откажусь от всего этого за Марка Фульвия или что сам Марк Фульвий станет это опровергать? (10) Не за эти ли подвиги он будет требовать от вас триумфа? Разве не изображение взятой им Амбракии, разве не изваяния, те самые, за похищение которых его обвиняют, не прочую добычу, взятую в этом городе, понесут перед его колесницей? Разве не это прибьет он у входа в свой дом? (11) Ничто не отделяет амбракийцев от этолийцев. И дело их, по сути, одно и то же.

(12) А потому пускай сотоварищ мой либо придержит свою вражду до другого дела, либо, если уж ему хочется поупражнять ее непременно в этом, пусть задержит своих амбракийцев до прибытия Марка Фульвия; (13) я же не допущу, чтобы в отсутствие Марка Фульвия было вынесено какое-либо постановление ни относительно амбракийцев, ни относительно этолийцев».

44. (1) Эмилий сетовал на ловкость и коварство своего противника как на что-то общеизвестное и утверждал, что тот будет тянуть время, чтобы не появляться в Рим в консульство своего врага, и на спор между консулами потрачено было два дня. (2) Казалось, что в присутствии Фламиния ничего решено быть не может. (3) Воспользовались случаем, когда Фламиний вдруг заболел и не явился в сенат, тут по предложению Эмилия сенат постановил, чтобы амбракийцам вернули все их имущество, (4) чтобы они пользовались свободой и собственными законами, а пошлины, какие захотят, могли бы взимать и на суше, и на море при условии, что от них будут освобождены римляне и латины-союзники. (5) Что же до жалобы на похищение изваяний и всяких украшений из святилищ и храмов, то решено было по возвращении Марка Фульвия в Рим доложить об этом коллегии понтификов, чтобы все было сделано в соответствии с их мнением. (6) Консул и этим не удовольствовался и потом, воспользовавшись малолюдьем в сенате, добавил к принятому еще одно постановление – о том, что Амбракию нельзя считать городом, который взят приступом[124].

(7) Потом, по решению децемвиров, происходило трехдневное молебствие о здравии народа, так как в городе и в селениях свирепствовало моровое поветрие. (8) После этого состоялись Латинские празднества. Совершив положенные обряды и священнодействия, консулы завершили набор (тот и другой предпочли новобранцев) и отправились в провинцию, а всех старых солдат распустили.

(9) По отбытии консулов в Рим явился проконсул Гней Манлий. Претор Сервий Сульпиций собрал для него сенат в храме Беллоны, и Манлий, сам, доложив о совершенных им подвигах, потребовал воздать за них почести бессмертным богам, а ему позволить вступить в город с триумфом. Этому, однако, воспротивилось большинство из состоявших при нем десяти легатов, и особенно Луций Фурий Пурпуреон и Луций Эмилий Павел.

45. (1) Они говорили, что были приданы Гнею Манлию[125] как легаты для заключения мира с царем Антиохом и для окончательного определения условий союзного договора, предварительно установленных Луцием Сципионом, (2) а Гней Манлий прилагал все силы к тому, чтобы преступить этот мир, и буде даст ему Антиох такую возможность, захватить его хитростью[126]. Но тот прознал о коварном замысле и, хоть и часто его зазывали на переговоры, сумел не только не встретиться с консулом, но даже не попасться ему на глаза. (3) Когда Манлий загорелся желанием перейти Тавр, все легаты едва умолили его не испытывать предсказание Сивиллы[127], чьи стихи сулят поражение тому, кто перейдет роковой рубеж. И все-таки он, пододвинув войско, поставил лагерь почти на самой вершине хребта у раздела вод. (4) Не находя там никакого повода к войне, потому что царские гарнизоны оставались спокойными, он и повернул войско против галлогреков: (5) начал с этим народом войну без суждения сената, без повеленья народа[128]. Кто и когда дерзал поступать так самовольно? Войны с Антиохом, Филиппом, Ганнибалом и карфагенянами велись совсем недавно. (6) О каждой из них запрашивали сенат, и народ приказывал быть войне. Тогда сперва через послов требовали удовлетворения, а потом уже посылали тех, кто объявлял войну[129]. (7) «Но что же из этого, – продолжали легаты, – сделано тобою, Гней Манлий, чтобы могли мы считать твои действия войной римского государства, народа римского, а не твоим частным разбойничьим предприятием? (8) Да, но ты, этим-то довольный, прямым ли путем повел свое войско на тех, кого выбрал себе во враги? (9) Или шел ты по всем извилинам всяких дорог, останавливаясь у распутий, и куда бы ни повернул со своими воинами Аттал, брат Эвмена, туда же следовал за ним ты, наемный консул с римским войском? И не обошел ли ты вслед за Атталом все углы и закоулки Писидии, Ликаонии, Фригии, собирая деньги с тиранов и начальников заброшенных крепостей? А тебе что за дело было до Ороанд? А до других городов, столь же невиновных? (10) А как вел ты войну, ту самую, за которую просишь триумфа? В подходящем ли месте давал ты сражение, в удобное ли для тебя время? (11) Ты действительно вправе требовать, чтобы бессмертным богам были возданы почести: ведь они, во-первых, не захотели, чтобы войско платило за безрассудного полководца, начинавшего войну вопреки всему праву народов; во-вторых, они дали нам не настоящих врагов, а каких-то животных.

46. (1) Не думайте, что только имя смешанное у галлогреков: намного раньше смешение испортило тела их и души. (2) Будь они те самые галлы, с которыми в Италии сражались тысячу раз и с разным исходом, то, при таком нашем-то полководце, вряд ли из битвы вернулся живым хоть единственный вестник! (3) Дважды сражался сей вождь с галлогреками, дважды он начинал бой в невыгодном месте, выстраивал войско в долине, почти у ног неприятелей, которые сверху могли бы и дротиков не бросать: просто, бросившись вниз нагишом, они собственными телам могли нас задавить. (4) И что же? Велико счастье народа римского, громко и грозно звучит его имя. Враги римлян и были, словно громом, оглушены недавним поражением Ганнибала, Филиппа и Антиоха. Такие рослые силачи обращены были в бегство только пращами и стрелами – мечи не обагрились в этой войне кровью галлов. (5) Стаей птиц разлетелись они при первом же свисте стрел. (6) Но мы-то все те же самые, клянусь, получили урок от судьбы, показавшей нам, что случилось бы, столкнись мы с настоящим врагом: ведь на обратном пути, наткнувшись на жалких фракийских разбойников, мы были разбиты, обращены в бегство и потеряли обоз. (7) Погиб – среди многих храбрых мужей – Квинт Минуций Терм, и это было гораздо большей потерей, чем мы понесли бы от гибели Гнея Манлия, чье недомыслие и стоило нам этого поражения. (8) Войско, возвращавшееся с добычей, отнятой у царя Антиоха, было раздроблено на три части – передовые тут, замыкающие там, а обоз еще где-то – и провело целую ночь, укрывшись в терновниках, среди логовищ диких зверей. (9) И за такие-то подвиги требуют триумфа? Предположим, что ты бы не потерпел во Фракии позорного поражения; над какими врагами ты тогда мог бы требовать триумфа? Над теми, я полагаю, каких указал бы тебе сенат и римский народ. (10) Так присужден был триумф вот этому Луцию Сципиону, так вон тому Манию Ацилию за победу над царем Антиохом, так несколько ранее Титу Квинкцию за победу над царем Филиппом, так Публию Африканскому за победу над Ганнибалом, над карфагенянами и Сифаком. (11) И даже после того, как сенат уже принимал решение о войне, приходилось еще спрашивать о мелочах: кому ее объявлять? Объявлять ли ее непременно самим царям или же достаточно объявить ее какому-либо их гарнизону[130]? Так хотите ли вы, чтобы весь этот порядок был нарушен и искажен, чтобы упразднены были права фециалов, чтобы и фециалов никаких больше не было? (12) Можно (не во гнев богам будь сказано) пренебречь обрядами богопочитания, можно забыть о богах в сердце своем, но неужто и у сената можно не спрашивать мнения о войне? (13) И народ не запрашивать, желает ли, повелевает ли он вести войну с галлами? (14) Но вот только что консулы хотели получить Грецию и Азию, а вы настаивали на том, чтобы провинцией дать им Лигурию, и они ведь послушались. (15) Поэтому, счастливо окончив войну, они с полным основанием будут просить почестей триумфа у вас, по чьей воле вели ее».

47. (1) Такова была речь Фурия и Эмилия. Ответ Манлия, как говорят, был примерно таков: «Отцы-сенаторы! До сих пор тем, кто просил триумфа, обычно противились народные трибуны. (2) Я благодарен им за то, что они, ради меня ли, по значительности ли совершенного мною, не только молчанием дали согласие на требуемую мною почесть, но, по-видимому, готовы были в случае надобности и доложить об этом в сенате. (3) Однако моими противниками – видно, так угодно было богам – стали люди из числа десяти легатов, а этот совет некогда придан был нашими предками полководцам для того, чтобы распорядиться плодами победы и прославить ее. (4) Луций Фурий и Луций Эмилий не дают мне подняться на триумфальную колесницу, тащат с моей головы почетный венок – они, кого я собирался призвать в свидетели совершенного мною, буде трибуны воспротивились бы моему триумфу. (5) Ничьей славе я, право же, не завидую, хочу только напомнить, отцы-сенаторы, что недавно вы своим влиянием удержали народных трибунов, людей храбрых и деятельных, которые хотели воспрепятствовать триумфу Квинта Фабия Лабеона[131]. Он получил триумф, хотя недоброжелатели его попрекали не тем, что он вел несправедливую войну, (6) но тем, что вообще врага в глаза не видал[132]. Я же, столько раз сразившийся в открытом бою с сотней тысяч воинственнейших врагов, больше сорока тысяч[133] их захвативший в плен или перебивший, взявший приступом два их лагеря, оставивший всю страну по сю сторону Тавра замиренной, более спокойной, чем ныне Италия, не только обманом лишаюсь триумфа, (7) но и вынужден сам защищаться перед вами, отцы-сенаторы, от обвинений, возведенных на меня моими легатами. (8) Их обвинение, как вы ведь заметили, было двояким: они сказали, что и вести войну с галлами мне не следовало, и вел я ее опрометчиво и неблагоразумно. „Галлы не были нам врагами, это ты пошел на них, замиренных и готовых повиноваться”. (9) Не собираюсь я требовать от вас, отцы-сенаторы, чтобы вы думали, будто все, что вы знаете о свирепости галльского племени и его жесточайшей ненависти ко всему римскому, относится и к тем галлам, что поселились в Азии. (10) Забудьте о худой славе всего их племени, о своей нелюбви к ним – судите о них по делам их. Если бы только присутствовали здесь царь Эвмен и все города Азии! Тогда вам бы пришлось выслушивать не столько мои жалобы, сколько их обвинения. (11) Так разошлите послов по всем городам Азии и спросите, какое из двух рабств было тяжелее: то ли, от которого они освободились, когда Антиох был отогнан за Тавр, или то, от которого их избавило покорение галлов. (12) Они бы исчислили вам, сколько раз опустошали их земли, сколько раз угоняли добычу, рассказали бы, что возможность выкупа пленных им почти не представлялась, а до них доходили слухи о человеческих жертвоприношениях, о заклании их детей. (13) Знайте, что ваши союзники платили дань галлам и, освобожденные вами от власти царя, платили бы ее и поныне, не положи я этому конца.

48. (1) Чем дальше был бы отогнан Антиох, тем необузданнее господствовали бы галлы в Азии, и всеми землями, сколько их есть по сю сторону Тавра, вы увеличили бы галльские владения, а не собственные. (2) „Пусть это так, – возразят нам, – но некогда галлы разграбили даже Дельфы[134] – общий оракул всего рода людского, средоточье земного круга, и даже за это римский народ не объявил им войну и не начал ее”. (3) Но я считал, что есть какая-то разница между тою порою, когда Греция и Азия еще не знали вашего права и вашей власти, (4) когда вас не заботило происходящее там, и нынешним временем, когда гору Тавр установили пределом для римской власти, когда вы даете городам свободу и жалуете им освобождение от повинностей, когда земли одних расширяете, других наказываете отъятием части владений, на некоторые налагаете дань, увеличиваете и сокращаете царства, дарите, отнимаете – считаете своим делом печься о том, чтобы они пользовались миром и на море, и на суше. (5) Неужто, не выведи Антиох гарнизонов, спокойно сидевших в своих крепостях, вы не считали бы Азию освобожденной, а если бы войска галлов так и бродили то здесь, то там, то все считали бы действительными ваши пожалования царю Эвмену, считали бы существующей свободу, предоставленную городам? (6) Но что это я так забочусь о доказательствах? Разве я не нашел, а сделал галлов врагами? (7) Я взываю к тебе, Луций Сципион, – став преемником твоей власти, я молил бессмертных богов, чтобы они дали мне унаследовать твою доблесть вместе с удачей. Взываю я и к тебе, Публий Сципион: состоя легатом при брате-консуле, ты по величию своему был сотоварищем и в его глазах, и в глазах войска. Так известно ли вам, что в войске Антиоха были легионы галлов[135]? (8) Видели ли вы их в его строю, на том и другом флангах – ведь они-то, казалось, и были главной силой всего войска[136]? Сражались ли вы с ними, как с признанными врагами? Убивали ли их? Снимали с них боевые доспехи? (9) С Антиохом же, говорят мне, не с галлами, и сенат решил, и народ повелел вести войну. А ведь тем самым они, я полагаю, решили и повелели вести войну и со всеми, находившимися на его стороне. (10) Кроме Антиоха, с которым Сципион пришел к соглашению о мире и с которым (именно с ним) поручили вы составить и заключить союзнический договор, все те, кто поднимал оружие против нас на стороне этого царя, оставались врагами[137]. (11) И хотя в таком положении оказались прежде всего галлы, а также некоторые царьки и тираны, я тем не менее и с некоторыми из них договорился о мире, заставив их, согласно с достоинством вашей власти, искупить свои прегрешения, да и сердца галлов постарался я испытать: усиливаясь, нельзя смягчить их прирожденную дикость. (12) Лишь после этого, видя, что они неукротимы и непримиримы, я счел необходимым усмирить их силой оружия.

(13) Теперь, сняв с себя обвинение в том, что начал войну, я должен дать отчет в том, как я вел ее. И тут я был бы уверен в успехе моего дела, даже если пришлось бы его защищать не перед римским, а перед карфагенским сенатом, где, как говорят, распинают на кресте полководцев за плохой замысел военных действий, если даже исход их и был хорошим[138]. (14) Но я ведь не там, а в таком государстве, где потому-то и призывают богов при начале и завершении всякого дела, что ничьей хуле не дано умалить уже одобренного богами, и где среди торжественных слов постановления о благодарственном молебствии или о триумфе есть и такие: (15) „За то, что хорошо и счастливо вел государственные дела”. Если бы здесь я даже и не хотел, если бы чванством считал гордиться собственной доблестью, а только за счастье мое и войска, мне вверенного, за дарованную нам победу над таким народом, да еще без всяких людских потерь, – (16) если бы вот за это потребовал я воздать надлежащие почести бессмертным богам и позволить мне взойти с триумфом на Капитолий, с которого я и отправлялся в поход, произнеся положенные обеты, то неужели вы отказали бы в этом мне и – со мною – бессмертным богам?

49. (1) Я, говорят мне, сражался в невыгодном для того месте. Так скажи мне, где оно, более выгодное, в котором я мог бы сражаться! Враги уже овладели горой и держались там в укрепленном месте; разумеется, должен я был подойти к врагу, если хотел его победить. (2) Ну а будь у них в этом месте город, укройся они за его стенами? Разумеется, нужно было б идти на приступ. А при Фермопилах разве в удобной местности сражался Маний Ацилий с царем Антиохом? (3) А Филиппа, занявшего горные вершины над рекою Аой, разве не так же точно сбросил с них Тит Квинкций? Да, уж до сих пор не могу я понять, каким они воображают себе или каким хотят вам представить врага! (4) Если выродившимся, расслабленным прелестями Азии, то что же опасного было напасть на него, хоть бы и при неблагоприятных условиях? Если же он внушает страх и свирепостью, и телесной силой, то почему вы отказываете в триумфе за такую победу? (5) Отцы-сенаторы, зависть слепа, и умеет лишь унижать доблести и умалять награды за них. (6) Прошу вас, отцы-сенаторы, извинить меня, если бы я был чересчур многословен в своей речи; не страсть к самохвальству тому причиной, но необходимость защищаться от обвинений. (7) Да и в моей ли власти было во Фракии раздвинуть теснины, разгладить кручи, а дикие леса обратить в ухоженные рощи? Как я мог предотвратить засаду фракийских разбойников в никому, кроме них, не известных дебрях, (8) устеречь от них все узлы из обоза, всех мулов и лошадей из такой длинной колонны; мог ли я сделать, чтобы никто не был ранен и чтобы не умер от раны Квинт Минуций Терм, храбрый и решительный воин? (9) Они привязались к этому случаю, к злополучной гибели такого доблестного согражданина. (10) А о том, что в лесистой теснине, в местности неудобной и незнакомой, где вдруг напал на нас враг, оба отряда воинов – передовой и замыкающий, – действуя сразу с обеих сторон, окружили войско варваров, застрявшее в нашем обозе, о том, что многие тысячи их в тот самый день, (11) а еще много больше несколько дней спустя было перебито и взято в плен[139], забыли? Неужели не понимают они, что если умолчат о том сами, то вы об этом узнаете, когда свидетелем моей речи будет все войско? (12) Да не обнажай я вовсе меча в Азии, не встречайся я там с неприятелем, я и тут как проконсул заслужил бы триумф в двух сражениях, выигранных во Фракии. Но уже достаточно сказано. (13) А за то, что я утомил вас речью более многословной, чем мне бы хотелось, прошу прощения вашего, отцы-сенаторы, и хотел бы его от вас получить[140] ».

50. (1) В этот день обвинения одержали бы верх над защитой, не затянись прения допоздна. Сенаторы расходились с заседания в таком расположении духа, что, казалось, намерены были отказать в триумфе. (2) На другой день родные и друзья Гнея Манлия сделали все, что могли, и возобладало влияние старейших сенаторов, (3) утверждавших, что никто не вспомнит такого примера, чтобы полководец, который, победив врагов, завершил порученную ему войну и привел войско обратно, вступил бы в Город без триумфальной колесницы и без лаврового венка, как частный человек, ничем не отмеченный. Такие чувства восторжествовали над злобой, и большинство высказалось за триумф.

(4) А потом все разговоры об этом споре были оставлены и забыты – все заслонила начавшаяся борьба с более великим и более славным мужем. (5) Публия Сципиона Африканского, как рассказывает Валерий Антиат, потребовали в суд два Квинта Петилия. Об этом толковали кто как – каждый в меру своего ума и душевного склада. (6) Одни порицали не народных трибунов, но государство в целом за то, что оно могло допустить такое. (7) Два величайших города всей земли, говорили они, почти в то же самое время оказались неблагодарны к своим вождям, и Рим – неблагодарнее; Карфаген, будучи побежден, отправил в изгнание побежденного Ганнибала, а здесь победоносный Рим изгоняет победителя Сципиона Африканского. (8) Другие на это возражали: «Ни один отдельный гражданин не должен стоять так высоко, чтобы его нельзя было, согласно законам, призвать к ответу. Ничто так не отвечает равенству и свободе, как возможность привлекать к суду любого, и даже самое могущественное лицо. (9) Что же (не говоря уже о высшей должности в государстве) можно было б без страха кому бы то ни было поручить, если бы не нужно было отчитываться в своих действиях? Кто не может сносить равенства перед законом, к тому можно применить силу, и это не несправедливо». (10) Таковы были споры и толки, а между тем подошел день, назначенный для суда. Никого и никогда прежде, даже того же Сципиона в бытность его консулом или цензором, не сопровождала на форум более многочисленная толпа всякого рода людей, чем провожавшая в тот день подсудимого. (11) Когда ему велено было ответить на обвинение, он, даже не упомянув о нем, начал речь о своих деяниях, столь блистательную, что стало ясно: никого и никогда не хвалили лучше и справедливее. (12) Ибо говорил он с тем же умом, с той же силой духа, с какими он все совершил, и слушали его с неослабным вниманием, ведь это была защитительная речь, а не простое похвальное слово.

51. (1) Народные трибуны, чтобы правдоподобнее выглядели внезапные обвинения, вспомнили и о старых – насчет роскоши зимней стоянки в Сиракузах[141], напомнили и о мятеже в Локрах[142], вспыхнувшем из-за Племиния; подозрениями – не доказательствами – обосновывали они обвинение во взяточничестве[143]. (2) «Сын его, взятый в плен,– говорили они,– был возвращен ему без выкупа, да и во всем прочем Антиох чтил Сципиона так, будто бы в его только власти были и мир, и война с Римом. (3) В провинции был он для консула не легатом, а диктатором, и если он туда и отправился, то лишь затем, чтобы Греции, Азии, всем восточным царям и народам внушить то, в чем в Испании, Галлии, Сицилии и Африке уж давно уверились: (4) что один человек – и глава, и опора владычества римского, что Сципион осеняет собой государство, владычествующее над всем земным кругом, что мановенье его может заменить и постановления сената, и повеленья народа». Человека безупречного обвинители порочили, как могли. (5) Речи продлились до ночи, и день суда был отложен. (6) Когда он настал, трибуны с рассветом расселись на рострах[144]. Обвиняемый, вызванный в суд, с большой толпой друзей и клиентов прошел посреди собрания и подошел к рострам. В наступившей тишине он сказал: (7) «Народные трибуны и вы, квириты! Ныне годовщина того дня, когда я счастливо и благополучно в открытом бою сразился в Африке с Ганнибалом и карфагенянами. (8) А потому справедливо было бы оставить на сегодня все тяжбы и ссоры. Я отсюда сейчас же иду на Капитолий поклониться Юпитеру Всеблагому Величайшему, Юноне, Минерве и прочим богам, охраняющим Капитолий и крепость, (9) и возблагодарю их за то, что они мне и в этот день, и многократно в других случаях давали разум и силы достойно служить государству. (10) И вы, квириты, те, кому это не в тягость, пойдите также со мною и молите богов, чтобы и впредь были у вас вожди, подобные мне. Но молите их об этом, лишь если правда, (11) что оказывавшиеся вами мне с семнадцати лет и до старости почести всегда опережали мой возраст, а я своими подвигами превосходил ваши почести». (12) От ростр он отправился на Капитолий. Вслед за Сципионом отвернулось от обвинителей и пошло за ним все собрание, так что наконец даже писцы и посыльные оставили трибунов. С ними не осталось никого, кроме рабов-служителей и глашатая, который с ростр выкликал обвиняемого. (13) Сципион, сопровождаемый римским народом, обошел все храмы не только на Капитолии, но и по всему Городу. (14) Этот день – благодаря народному сочувствию и заслуженному признанию величия Сципиона – стал для него едва ли не более славным, нежели тот, когда он вступил в город, справляя триумф над царем Сифаком и карфагенянами[145].

52. (1) Великолепный тот день воссиял для Сципиона последним. Предвидя в будущем силу зависти и борьбу с трибунами, он, когда день был надолго отсрочен, удалился в свое литернское имение с твердым намерением в суд не являться. (2) Слишком гордый – и от природы, и от привычки к большим успехам, – он знал, что не сможет мириться с положением подсудимого и смиренно выслушивать судей. (3) Когда наступил день суда, и он туда не явился и его стали вызывать, Луций Сципион оправдывал его неявку болезнью. (4) Трибуны, потребовавшие Публия в суд, этого извинения не принимали и обвиняли его в том, что он не явился на суд от той же надменности, с какой оставил суд, народных трибунов и народное собрание и совершил триумф над самим римским народом в сопровождении тех, (5) кого он лишил права и свободы изречь над собой приговор, влача их за собой, будто пленных, и увел в этот день собрание от народных трибунов на Капитолий[146]. «Итак, – говорили они, обращаясь к народу, – вот вам расплата за безрассудство! (6) Под его водительством, по его указанию вы нас оставили, а теперь он самих вас покинул. (7) С каждым днем мы слабеем духом: за тем же человеком, за которым семнадцатью годами раньше[147], когда он имел и войско, и флот, мы посмели послать в Сицилию народных трибунов с эдилом – схватить его и привезти в Рим, а ныне за тем же человеком, теперь уже частным лицом, не дерзнем послать, чтобы его вытащили из усадьбы и заставили говорить в суде». (8) Коллегия народных трибунов, к которой воззвал Луций Сципион, постановила так: «Если подсудимый извиняет себя болезнью, то мы решаем уважить эту причину, и пусть сотоварищи наши назначат ему другой срок». (9) В то время был народным трибуном Тиберий Семпроний Гракх[148], у которого были ссоры с Публием Сципионом. Когда он запретил приписать свое имя к постановлению сотоварищей, все ожидали, что его предложение будет еще суровее, но он решил так: (10) «Раз Луций Сципион извиняет неявку брата болезнью, то и нам надо счесть это объяснение удовлетворительным. Я не допущу, чтобы кто-либо обвинял Публия Сципиона до его возвращения в Рим; и даже тогда я, если он обратится ко мне за помощью, освобожу его от явки в суд[149]. (11) Своими деяниями, почестями, полученными от римского народа, Публий Сципион, с согласия богов и людей, вознесен так высоко, что зазорно ему стоять подсудимым под рострами и слушать попреки юнцов, а для народа римского это было б еще постыднее».

53. (1) К этому своему решению он добавил негодующую речь: «Неужели, трибуны, у нас под ногами будет стоять Сципион, покоритель Африки? (2) Для того ли четырех знаменитейших пунийских полководцев разбил он в Испании, четыре их войска обратил в бегство? Затем ли он взял в плен Сифака, покончил с Ганнибалом, Карфаген сделал нашим данником? (3) Затем ли отбросил Антиоха (ведь и эту славу разделяет он с братом Луцием Сципионом) за Тавр, чтобы стать жертвой каких-то двух Петилиев? (4) А вы, трибуны, домогаетесь славы победителей Публия Сципиона Африканского? Неужели никакие заслуги славного мужа, никакие почести, оказанные ему вами, квириты, не обеспечат ему безопасного, можно сказать священного, убежища, где бы он мог провести свою старость если и не в почете, то хоть в покое, без оскорблений?» (5) Решение и присоединенная к нему речь Семпрония Гракха подействовали не только на всех присутствующих, но даже и на самих обвинителей; они сказали, что поразмыслят о том, чего требуют от них их право и долг. (6) Потом, когда народное собрание было распущено, началось заседание сената. Тут все сенаторское сословие, особенно бывшие консулы и старейшины, рассыпались в благодарностях Тиберию Гракху за то, что он поставил общее выше личной вражды. (7) Петилиев всячески порицали за то, что они хотели блеснуть, очерняя других, ища себе славного триумфа за победу над Сципионом. С той поры о Сципионе больше не говорили. (8) Он провел конец жизни в Литерне, не скучая по Городу. Умирая в деревне, он, как рассказывают, велел там же похоронить его и воздвигнуть там памятник, не желая себе похорон в неблагодарном отечестве[150]. (9) Достойный памяти муж! Он более знаменит своими военными подвигами, чем какими-нибудь делами на мирном поприще. Притом первая половина его жизни была славней, чем вторая, потому что всю молодость свою он провел в войнах, а с наступлением старости слава его подвигов увяла, пищи же для ума не представилось. (10) Чем, в сравнении с его первым консульством, было второе, даже если добавить к нему цензуру? Что значила служба легатом в Азии, и бесполезная из-за нездоровья, и омраченная несчастным приключением с его сыном[151], а после возвращения необходимостью либо явиться в суд, либо, избегая его, оставить заодно и отечество? (11) Но главная слава завершителя Пунической войны, самой значительной и самой опасной из всех, что вели римляне, принадлежит ему одному.

54. (1) Со смертью Сципиона Африканского его недоброжелатели сделались смелее. Главой их был Марк Порций Катон, и при жизни Сципиона привыкший злословить его величие. (2) Предполагают, что по его наущению Петилии еще при жизни Сципиона взялись за дело, а после его смерти обнародовали законопроект, (3) гласивший следующее: «Желаете ли, повелеваете ли вы, квириты, чтобы дело о деньгах, захваченных, увезенных, взысканных с царя Антиоха, а также с подвластных ему, и о том, какая часть этих денег не была сдана в государственную казну[152], (4) представлено было сенату городским претором Сервием Сульпицием, чтобы он сделал запрос, кому из нынешних преторов желает сенат поручить расследование этого дела?» (5) Сначала этому предложению воспротивились Квинт и Луций Муммии[153], считавшие справедливым, чтобы сам сенат, как это прежде всегда и делалось, вел следствие о не внесенных в казну суммах. (6) Петилии же порицали знать и сетовали на засилье Сципионов в сенате. Бывший консул Луций Фурий Пурпуреон, в недавнем прошлом один из десяти легатов в Азии, (7) нападая на своего недруга Гнея Манлия, говорил, что запрос надо расширить – речь должна идти о деньгах, полученных не только от Антиоха, но и от других царей и народов. (8) Луций Сципион тоже взял слово, как было ясно, не столько из-за запроса, против которого собирался говорить, сколько ради самозащиты. Он жаловался на то, что о подобном запросе и следствии заговорили только после смерти его храбрейшего и прославленнейшего брата, Публия Сципиона Африканского. (9) Мало, сказал он, было недругам лишить Публия Африканского надгробного похвального слова перед рострами, они уже и обвинение на него возводят. (10) Даже карфагеняне удовольствовались ссылкой Ганнибала, а римский народ не может насытиться даже смертью Сципиона, если не будет поругана сама слава погребенного полководца и в придачу не будет принесен в жертву ненависти его брат. (11) Потом в защиту предложения говорил Марк Катон (его речь «О деньгах царя Антиоха» сохранилась[154]), который своим влиянием удержал трибунов Муммиев от противодействия предложению, (12) и когда те отказались от вмешательства, все трибуны проголосовали за предложение.

55. (1) Затем Сервий Сульпиций доложил дело сенату и спросил, кого же отцам-сенаторам угодно будет назначить для ведения следствия, предусмотренного Петилиевым законом, и они назвали Квинта Теренция Куллеона. (2) Этого претора некоторые считают таким другом семейству Корнелиев, что те, по чьему свидетельству Публий Сципион умер и похоронен был в Риме (ведь есть и такое предание), рассказывают, как Куллеон шел перед гробом в вольноотпущенническом колпаке, как некогда шел за Публиевым триумфом, а у Капенских ворот угощал медовым вином провожавших тело[155] – в память о том, что в числе других пленных в Африке был освобожден из вражеских рук Сципионом; (3) но по другим известиям, Куллеон был таким недругом Сципионам, что за свою нескрываемую враждебность он и был их противниками выбран вести это следствие. (4) Во всяком случае, у этого претора, то ли слишком благосклонного, то ли неблагосклонного, Луций Сципион немедленно сделался подсудимым. Тут же была подана и принята жалоба на его легатов (5) Авла и Луция Гостилиев[156] Катонов и квестора Гая Фурия Акулеона, а также чтобы показать, что все опорочили себя соучастием в казнокрадстве, также на двух писцов и одного служителя[157]. Луций Гостилий, писцы и служитель были оправданы еще до суда над Сципионом, а Сципион, легат Авл Гостилий и Гай Фурий были осуждены: (6) за то, чтобы дать Антиоху более выгодный мир, Сципион-де получил на шесть тысяч фунтов золота, четыреста восемьдесят фунтов серебра больше, чем сдал в государственную казну; (7) Авл Гостилий – восемьдесят фунтов золота, четыреста три фунта серебра; квестор Фурий – сто тридцать фунтов золота и двести фунтов серебра. (8) Эти сведения о золоте и серебре я нашел у Валерия Антиата[158]. В том, что касается Луция Сципиона, я предпочел бы предположить скорее описку переписчика в количестве золота и серебра, чем лживую выдумку писателя, (9) ибо гораздо правдоподобнее, чтобы число фунтов серебра было больше, чем золота, и что пеня определена скорее в четыре миллиона сестерциев, чем в двадцать четыре; (10) это тем вероятнее, что, как передают[159], и от самого Публия Сципиона в сенате потребовали отчета именно в первой сумме: (11) он приказал брату Луцию принести расчетную книгу и на глазах сенаторов разорвал ее собственными руками, негодуя на то, что от него, (12) внесшего в казну двести миллионов, требуют отчета в четырех[160]. (13) С той же самоуверенностью, как рассказывают, он потребовал ключи, когда квесторы не смели вопреки закону взять денег из казначейства, и сказал, что казначейство он отопрет, так как благодаря ему его и стали запирать.

56. (1) Много других противоречивых преданий сохранилось, в особенности о конце жизни Сципиона, о суде над ним, о смерти, погребении и надгробии, так что я не знаю, какой молве, каким сочинениям следовать. (2) Относительно обвинителя нету согласия: одни пишут, что Сципиона привлек к суду Марк Невий[161], другие – что Петилии. Так же расходятся между собой сообщения и о дне, когда он был привлечен к суду, и о годе смерти, о месте, где умер и где погребен[162]. (3) Одни говорят, что в Риме, другие – что в Литерне: и тут и там показывают его надгробие и статую. В Литерне было его надгробие с поставленной на нем статуей[163]; ее, разбитую бурей, недавно мы сами видели. (4) В Риме за Капенскими воротами на надгробии Сципионов тоже стоят три статуи: две из них, как говорят, Публия и Луция Сципионов, а третья поэта Квинта Энния. (5) И не только между писателями есть разногласия, но и между самими речами Публия Сципиона и Тиберия Гракха[164] (если только речи, известные под их именами, действительно им принадлежат). (6) В заголовке речи Публия Сципиона названо имя народного трибуна Марка Невия, но в самой речи имя обвинителя не упоминается: он называет его то плутом, то пустомелей. (7) Да и в речи Гракха совсем не упоминается ни о Петилиях как об обвинителях Публия Африканского, ни о его вызове в суд. (8) Понадобилось бы сочинить совершенно другой рассказ, если б искать согласия с речью Гракха: пришлось бы следовать тем писателям, какие передают, что, когда Луций Сципион был обвинен и осужден за полученные от царя деньги, Публий Африканский находился в Этрурии в звании легата[165]; (9) после того как туда дошел слух о несчастье, постигшем брата, он, сложив с себя полномочия, помчался в Рим. Узнав, что брата ведут в темницу, он от ворот устремился прямо к форуму, оттолкнул служителя от брата, а когда трибуны пытались его удержать, он и тут применил силу, следуя скорее братскому долгу, чем законам. (10) Ведь именно на это и жалуется сам Гракх, говоря, что частный человек попрал власть трибунов, и в конце речи он, обещая Луцию Сципиону свою помощь, прибавляет: пусть уж лучше народный трибун, а не частное лицо восторжествует над трибунской властью и государством. (11) Но, резко порицая Публия Африканского за этот единственный разнузданный и противоправный поступок, Гракх упрекнул его за измену себе самому и воздал ему хвалы за прежнюю умеренность и воздержность, собрав ее образцы в этой же речи. (12) Он говорил, что Сципион некогда попенял народу, который захотел было сделать его бессрочным консулом и диктатором[166]; что не дал поставить ему статуи на Комиции, у ростр, в курии, на Капитолии и в святилище Юпитера; (13) что не допустил принять постановление, предписывающее, чтобы его изваяние в облачении триумфатора выносилось из храма Юпитера Всеблагого Величайшего[167].

57. (1) Такое перечисление, даже и при похвале, свидетельствовало бы о необычайном величии духа, не приемлющего почестей, у чрезмерных для гражданина, но ведь это – признание недруга, и к тому же при порицании. (2) Женою этого Гракха стала, в чем все согласны, младшая из двух дочерей Сципиона[168] (ведь старшая – в чем нет сомнений – была выдана отцом за Публия Корнелия Назику[169]). (3) Неясно только, состоялись ли помолвка и бракосочетание младшей после смерти отца, или правы те, кто думает по-другому. По их рассказам, Гракх, когда Луция Сципиона вели в темницу и никто из прочих трибунов не хотел за него заступиться, (4) поклявшись в том, что его вражда со Сципионами остается такою же, как была, и он ничего не делает ради снискания себе благодарности, заявил, что не потерпит, чтобы в ту же темницу, куда на его глазах Публий Сципион Африканский вел некогда вражеских царей и полководцев, теперь вели бы его брата! (5) Случилось, что сенаторы в тот день обедали на Капитолии[170]; все они поднялись и просили Публия Сципиона тут же, во время пиршества, сговорить дочь свою за Гракха. (6) Таким вот образом во время общественного празднества и был совершен сговор по всем правилам, а вернувшись домой, Сципион сказал жене Эмилии, что сговорил младшую дочь. (7) Та, негодуя, как свойственно женщине, на то, что муж с ней даже не посоветовался об их общей дочери, прибавила к сказанному, что хоть бы даже за Тиберия Гракха он дочь отдавал, и то и тогда не должен был этого делать, не спросивши мнения матери. (8) Сципион, обрадовавшись такому согласию их суждений, ответил, что за Гракха-то дочь и сговорена. Все это следовало изложить, повествуя о столь великом муже, каково бы ни было разнообразие мнений и рассказов в письменных памятниках.

58. (1) По окончании разбора дела в суде претором Квинтом Теренцием Гостилий и Фурий были осуждены и в тот же день представили городским квесторам поручителей. (2) Сципион же утверждал, что все деньги, какие он получил, – в казне, а у него ничего нет, принадлежавшего государству, и его повели было в темницу. (3) Тут Публий Сципион Назика воззвал к народным трибунам и произнес речь, воздающую справедливые почести славным подвигам не только рода Корнелиев вообще, но и в особенности своего семейства: (4) «Отцами у нас с Публием Африканским и Луцием Сципионом, которого уводят в темницу, были Гней и Публий Сципионы, знаменитейшие мужи. (5) Оба они за несколько лет, сражаясь со многими карфагенскими и испанскими полководцами и войсками, прославили в Испании имя народа римского, и не только воюя, (6) но и показав тамошним племенам образец римской умеренности и верности, а под конец оба приняли смерть за отечество на поле брани. (7) Их потомкам как будто достаточно было бы только хранить их славу, но Публий Африканский славу предков своих превзошел – и настолько, что внушил людям веру в то, что не людской он породы, но божественного происхождения. (8) Что же касается до Луция Сципиона, о котором идет речь, то не будем здесь говорить о том, что совершено им в Испании или в Африке, где был он легатом у брата, но ведь, когда он стал консулом, сенат счел, что достоин он получить без жеребьевки провинцию Азию и ведение войны с царем Антиохом, да и брат почтил его тем, что сам, бывши два раза консулом, цензором, триумфатором, отправился с ним в Азию просто легатом[171]. (9) А чтобы величие и блеск такого легата не затмили там славы консула, как нарочно, случилось, что в тот самый день, когда Луций Сципион при Магнесии победил Антиоха в открытом бою, Публий Сципион был болен и находился в Элее на расстоянии нескольких дней пути. (10) И войско Антиоха было тогда не меньше, чем у Ганнибала, с которым пришлось в свое время сражаться в Африке, а среди многих других военачальников Антиоха был и сам Ганнибал[172], тот, что был полководцем всю ту Пуническую войну. Что касается самой войны с Антиохом, то она ведена была так, что никто и ни в чем не мог бы даже судьбу упрекнуть. Повод для обвинения, однако, отыскан – мир; говорят, Луций Сципион его продал. (11) Но здесь обвинение затрагивает и десятерых легатов, по чьему совету мир и был заключен. (12) Хотя некоторые из десяти легатов выступили обвинителями Гнея Манлия, но они своим обвинением не могли не только доказать вины, но даже замедлить его триумфа.

59. (1) Но, правда, говорят, что против Сципиона сами условия мира, подозрительно выгодные для Антиоха, которому царство было оставлено в целости, так что после поражения он владеет всем, чем владел до войны; (2) из огромного количества золота и серебра, которое было у него, ничего не было внесено в казну, все, мол, в частных руках. (3) Как же так? Разве не у всех на виду в триумфальном шествии Луция Сципиона пронесено было золота и серебра больше, чем в десяти других триумфах, вместе взятых? (4) Ну а что мне сказать о границах царства? Антиох владел всею Азией и прилегающей к ней частью Европы. (5) Всем известно, как велика та страна, что простирается от горы Тавра до самого Эгейского моря, сколько городов и племен обнимает она. (6) Эта страна, которая тянется в длину больше чем на тридцать дней пути, а в ширину – между двумя морями – на десять дней, была отнята у Антиоха до самых вершин Таврского хребта, (7) и он прогнан в самый дальний угол круга земного. Что еще можно было б отнять у него, если бы мир ему был дан даром? Побежденному Филиппу оставлена была Македония, Набису – Лакедемон, и этого не ставили в вину Квинкцию – ведь у него не было брата Публия Африканского, слава которого должна была бы помочь Луцию Сципиону, но зависть к которому повредила. (8) Согласно приговору, в дом Луция Сципиона было принесено столько золота и серебра, сколько нельзя выручить, если продать все его имущество. Так где же оно, это царское золото? Где столь огромное наследие царское? (9) В доме, не разоренном издержками, должна бы быть груда новоприобретенных богатств. Но чего нельзя будет выручить от продажи имущества, то враги Луция Сципиона, конечно, постараются выместить на теле Сципиона мучительством и поруганием. (10) Они постараются, чтобы прославленный муж был брошен в узилище вместе с ночными ворами и разбойниками, чтобы он испустил дух в темном подземелье, чтобы потом его голый труп был выброшен перед темницей! (11) Не столько семейству Корнелиев придется за это краснеть, сколько городу Риму».

60. (1) В ответ претор Теренций прочел Петилиево предложение, сенатское определение и вынесенный судом приговор Луцию Сципиону. (2) Он сказал, что если не будет внесена в казну сумма, означенная в приговоре, то ему, претору, ничего больше не остается, как приказать схватить осужденного и отвести его в темницу. (3) Народные трибуны удалились для совещания; немного спустя Гай Фанний объявил решение свое и своих сотоварищей, кроме Гракха: «Трибуны не препятствуют претору воспользоваться своей властью». (4) А решение Тиберия Гракха было таким: «Я не препятствую претору взыскать присужденную судом сумму от продажи имущества Луция Сципиона, (5) но не допущу, чтобы в темнице в оковах вместе с врагами римского народа находился Луций Сципион, который победил богатейшего в мире царя, распространил владычество народа римского до крайних пределов земли, (6) обязал царя Эвмена, родосцев и многие города Азии благодеяниями народа римского, провел в триумфе и заключил в темницу весьма многих неприятельских полководцев. Я приказываю отпустить его». (7) Это решение было выслушано с таким одобрением, и с такой радостью увидел народ Сципиона отпущенным, что трудно было понять, как сам приговор был вынесен в этом же государстве. (8) Затем претор послал квесторов, чтобы они взяли от имени государства имущество Луция Сципиона. И тут не только не оказалось никакого следа царских денег, но и вообще не удалось выручить даже суммы, к уплате которой он был присужден. (9) Для Луция Сципиона родственники, друзья и клиенты собрали так много денег, что, прими он их, то стал бы гораздо богаче, чем был до постигшего его несчастья. (10) Он не взял ничего. Необходимое для жизни выкупили ему его ближайшие родственники. Вся, какая была, неприязнь к Сципионам обратилась на претора, его совет и обвинителей.

КНИГА XXXIX

1. Пока в Риме происходили вышеописанные события, если только они и впрямь относятся к этому году [187 г. до н.э.][1], оба консула вели войну против лигуров[2]. (2) Этот противник словно нарочно был создан для того, чтобы римляне в промежутках между крупными войнами не утеряли боевой выучки, ибо ни один театр военных действий так не оттачивал римскую доблесть, как этот. (3) Ведь Малая Азия с ее роскошными городами, щедрыми дарами земли и моря, трусливыми воинами и богатыми царями, не столько закаляла римское войско, сколько баловала его легкой добычей. (4) Особенно это относится к войску Гнея Манлия, где распущенность достигла недопустимых пределов[3]: не случайно во Фракии оно было наголову разбито[4], как только столкнулось с чуть более трудными дорогами и лучше обученным неприятелем. (5) А в Лигурии были все условия для настоящей закалки: суровая горная местность, где с боем приходилось брать каждую высоту и выбивать неприятеля с занятых им позиций; (6) узкие тропы с вражескими засадами, легковооруженный и подвижный противник, постоянно тревоживший римлян внезапными нападениями; необходимость штурмовать, с тяжелыми потерями, неприступные укрепления; бедная, неплодородная страна, приучавшая воинов к суровым лишениям и не сулившая богатой добычи. (7) Неудивительно, что за войском не шли маркитанты, а в хвосте походной колонны не тянулся длинной вереницей обоз. Здесь было только оружие и воины, привыкшие на оружие полагаться. (8) Причин и поводов к войне было более чем достаточно, так как лигуры, теснимые бедностью, постоянно разоряли окрестные территории, но еще ни разу не удавалось дать им настоящий отпор[5].

2. Консул Гай Фламиний в нескольких сражениях разбил фриниатских лигуров[6] на их территории, принудил к капитуляции и к сдаче оружия. (2) Поскольку сдачу оружия они всячески затягивали, он принял к ним карательные меры, в ответ на что они начали покидать свои деревни и стекаться на гору Авгин. Фламиний тотчас последовал за ними. (3) Фриниаты бросились в отчаянное бегство: большей частью безоружные, они сумели, карабкаясь по отвесным кручам, забраться на такую высоту, что стали недосягаемы, и благодаря этому ушли за Апеннины. Оставшиеся в лагере были подвергнуты осаде и уничтожены, (4) после чего легионы двинулись за Апеннины. Окруженные на высокой горе, фриниаты пытались сопротивляться, но вскоре сдались на милость победителей. Им учинили строжайший обыск и изъяли оставшееся оружие. (5) Затем военные действия были перенесены на апуанских лигуров[7], которые так часто опустошали окрестности Пизы и Бононии, что тамошние земли было невозможно возделывать. (6) Усмирив также и апуанов, консул обеспечил мирную жизнь их соседям. Обезопасив от вражеских набегов провинцию и не желая развращать свое войско праздностью, Гай Фламиний построил дорогу от Бононии до Арреция[8]. (7) Другой консул, Марк Эмилий, разорил и сжег поля и деревни лигуров, и на равнине и в горных долинах, тогда как сами лигуры отсиживались на вершинах двух гор: Баллисты и Свисмонтия[9]. (8) Затем, поведя наступление на укрывавшихся в горах, он измотал противника легкими стычками, вынудил его, спустившись, построиться в боевой порядок, и наголову разбил в регулярном сражении, в котором еще и дал обет построить Диане храм[10]. (9) Покорив все племена по сю сторону Апеннин, Эмилий перенес военные действия за хребет, и все тамошние племена, включая фриниатских лигуров, сумевшие скрыться от Гая Фламиния, он подчинил, и принудив к сдаче оружия, заставил спуститься с гор и поселиться на равнине. (10) Усмирив лигуров, Эмилий повел войско в Галльскую область и построил дорогу от Плацентии до Аримина, так чтобы она смыкалась с Фламиниевой[11]. (11) В последнем своем генеральном сражении, проведенном в Лигурии, он дал обет построить храм Юноне Царице[12]. Таковы были события этого года в Лигурии.

3. В Галлии царил мир, но претор Марк Фурий, стремясь создать видимость, будто вовлечен в военные действия, отобрал у невинных ценоманов оружие. (2) Представители ценоманов отправились в Рим с жалобой к сенату; тот отослал их к консулу Эмилию, уполномочив его рассмотреть жалобу и вынести решение. В яростном споре с претором ценоманы[13] доказали свою правоту, (3) а Фурию было приказано вернуть им оружие и покинуть провинцию. (4) Затем в Рим явились и были приняты сенатом послы от союзных латинских городов, жаловавшиеся на то, что очень многие их граждане переселились в Рим и там внесены в списки римских граждан[14]. (5) Сенат поручил претору Квинту Теренцию Куллеону выявить таких лиц и выслать из Рима тех, кто начиная с цензорства Гая Клавдия и Марка Ливия [204—203 гг. до н.э.], сам или его отец[15], попал в списки римских граждан, уже имея, согласно показаниям союзников, гражданство у себя на родине. (6) В итоге этого расследования были возвращены к себе на родину двенадцать тысяч латинских граждан: таков уже тогда был наплыв иммигрантов в столицу[16].

4. Еще до возвращения консулов в Рим, из Этолии вернулся проконсул Марк Фульвий. (2) Сенату, собравшемуся в храме Аполлона, он отчитался о своей деятельности в Этолии и на Кефаллении[17] и просил сенаторов, если им будет угодно, ввиду успешного исполнения им своей должности, назначить жертвы бессмертным богам и дать ему разрешение на триумф. (3) Плебейский трибун Марк Абурий заявил, что наложит вето на данное сенатское постановление, если оно будет принято в отсутствие консула Марка Эмилия. (4) У консула на этот счет имеются возражения, и отправляясь в провинцию, он поручил трибуну[18] задержать сенатские прения до его возвращения. Фульвию придется лишь подождать, а сенату присутствие консула не помешает вынести решение, какое он сочтет нужным. (5) На это Фульвий ответил, что Марк Эмилий просто питает к нему черную зависть и в пылу соперничества пытается присвоить себе поистине царские полномочия, чего, однако, ему никто не позволит: (6) недопустимо, чтобы консул в свое отсутствие запрещал воздавать почести бессмертным богам и задерживал законный, заслуженный триумф; (7) чтобы полководец, совершивший блистательные деяния, и победоносное войско с добычей и пленниками перед городскими воротами терпеливо ждали, пока в Рим не соизволит вернуться консул, который именно потому и не спешит возвращаться. (8) При откровенной вражде между ними как можно ждать беспристрастного мнения от консула, который по-воровски, при неполном составе сената, провел и сдал на хранение в казначейство постановление, гласящее, что (9) нет свидетельств о взятии Амбракии штурмом[19], хотя ее осаждали с применением насыпного вала и подвижных навесов, а когда осадные сооружения сжег неприятель, они были построены заново, хотя вокруг стен, и поверх земли и в подкопах, шли яростные бои в течение пятнадцати дней, (10) хотя с самого утра, когда солдаты ворвались в город, до заката шло, с переменным успехом, сражение, где было перебито свыше трех тысяч врагов[20]? (11) Что за клеветническую историю рассказал он понтификам[21] о разграбленных по взятии города храмах бессмертных богов? (12) Если Рим было дозволено украсить добычей из Сиракуз и других захваченных городов, то почему Амбракия должна быть единственным городом, на который не распространяются законы войны? (13) Он умоляет сенаторов и просит трибуна не делать его посмешищем на радость врагу.

5. Сенаторы, окружив трибуна со всех сторон, стали его уговаривать, но решила дело речь его коллеги Тиберия Гракха. (2) Любое должностное лицо, сказал он, не должно поддаваться неприязни к кому-либо, но для трибуна служить орудием чужой неприязни вдвойне позорно и недостойно трибунской власти и священных законов, ее охраняющих. (3) Любить или ненавидеть, одобрять или порицать следует, руководствуясь только собственным мнением, но не по чужому приказу, следуя чужой прихоти, вступая с консулом в сговор, будучи плебейским трибуном. (4) Пусть он помнит личное поручение Марка Эмилия, но не забывает, что трибуном его сделал римский народ, и сделал не для рабского прислуживания консулу, а для того, чтобы отстаивать права и свободы граждан. (5) Он даже не понимает, что оставит потомкам пример того, как из двух трибунов-коллег один отказывается от своей личной вражды ради государственных интересов, а другой раздувает ссору, да еще не из своих личных побуждений, а по поручению другого лица. (6) Когда трибун, пристыженный этими аргументами, покинул сенатское заседание, то по докладу претора Сервия Сульпиция Марку Фульвию был назначен триумф. (7) В ответном слове Фульвий поблагодарил сенаторов и добавил, что он в день взятия Амбракии дал обет устроить Великие игры в честь Юпитера Благого Всевышнего. На эту цель города ему преподнесли сто фунтов золота, (8) и он просит, чтобы от денег, которые будут нести в триумфе и которые после триумфа он собирается сдать в казну[22], ему разрешили отделить это золото. (9) Сенат повелел обратиться к коллегии понтификов с запросом, правильным ли будет все это золото истратить на игры. (10) Понтифики ответили, что с точки зрения религии не имеет значения, какая на игры будет затрачена сумма, и тогда сенат удовлетворил просьбу Фульвия, при условии, что общая сумма расходов не превысит восьмидесяти тысяч сестерциев[23].

(11) Празднование триумфа Фульвий намечал на январь, но узнав, что консул Марк Эмилий, извещенный письмом плебейского трибуна Марка Абурия об отказе использовать право вето, (12) лично направляется в Рим, чтобы помешать триумфу, и только болезнь задерживает его в пути, испугался, что триумф будет стоить ему большей борьбы, чем победа в войне, и перенес его на более ранний срок. (13) Триумф над Этолией и Кефалленией состоялся за десять дней до январских календ. (14) Перед колесницей триумфатора несли сто золотых венков, каждый весом в двенадцать фунтов, восемьдесять три тысячи фунтов серебра, двести сорок три фунта золота, (15) сто восемнадцать тысяч аттических тетрадрахм, двенадцать тысяч четыреста двадцать два филипповых золотых, семьсот восемьдесять пять бронзовых статуй, двести тридцать мраморных статуй, везли груды оружия и вражеских доспехов, (16) катапульты, баллисты и другие метательные орудия; число полководцев, проведенных в процессии (либо этолийцев и кефалленян, либо царских военачальников, оставленных в Греции Антиохом), было не меньше двадцати семи. (17) В тот же день, еще до въезда в город, во Фламиниевом цирке триумфатор раздал боевые награды своим трибунам, префектам, всадникам, центурионам, из числа как римских граждан, так и союзников[24]. Солдатам он из добычи раздал по двадцать пять денариев каждому, центурионам вдвое больше, всадникам втрое.

6. Приближалось время консульских выборов. Так как Марк Эмилий, который должен был проводить их, с приездом запаздывал, в Рим прибыл Гай Фламиний. Под его руководством были избраны консулами Спурий Постумий Альбин и Квинт Марций Филипп. (2) Затем были выбраны преторы: Тит Мений, Публий Корнелий Сулла, Гай Кальпурний Пизон, Марк Лициний Лукулл, Гай Аврелий Скавр, Луций Квинкций Криспин[25]. (3) В конце года, уже после магистратских комиций, за три дня до мартовских нон, Гней Манлий Вульсон справил триумф над малоазийскими галлами. (4) Отсрочка триумфа объяснялась тем, что он хотел ускользнуть от привлечения к ответственности по Петиллиеву закону[26] в претуру Квинта Теренция Куллеона и избежать скандального процесса, в котором был осужден Луций Сципион, (5) тем более что к Манлию судьи были настроены еще враждебнее, чем к Сципиону, ибо тот держал войско в строгой дисциплине, а про этого говорили, что став преемником Сципиона, он превратил его армию в распущенный сброд. (6) Слухи о распущенности солдат Манлия в далекой провинции с очевидностью подтверждало их поведение в столице, на глазах сограждан. (7) Именно это азиатское воинство впервые познакомило Рим с чужеземной роскошью, понавезя с собой пиршественные ложа с бронзовыми накладками, дорогие накидки и покрывала, ковры и салфетки, столовое серебро чеканной работы, столики из драгоценных пород дерева. (8) Именно тогда повелось приглашать на обеды танцовщиц и кифаристок, шутов и пантомимов, да и сами обеды стали готовить с большими затратами и стараниями. (9) Именно тогда стали платить огромные деньги за поваров, которые до этого считались самыми бесполезными и дешевыми рабами, и поварский труд из обычной услуги возвели в ранг настоящего искусства. Но это было только начало, лишь зародыш будущей порчи нравов[27].

7. В триумфе Гнея Манлия несли двести золотых венков, каждый весом в двенадцать фунтов, двести двадцать тысяч фунтов серебра, две тысячи сто три фунта золота, сто двадцать семь тысяч аттических тетрадрахм, двести пятьдесят кистофоров, шестнадцать тысяч триста двадцать филипповых золотых, (2) на повозках везли груды галльского оружия и доспехов, а перед колесницей триумфатора было проведено пятьдесят два вражеских полководца. Солдатам было роздано по сорок два денария каждому, центурионам вдвое больше, всадникам втрое, и кроме того, пехотинцам было выплачено двойное жалованье. (3) За колесницей триумфатора шли награжденные боевыми наградами военные всех рангов. Из насмешливых песенок, которые солдаты распевали о триумфаторе, было видно, что адресованы они безвольному командиру, заискивающему перед солдатами, и что блеск триумфу придает не столько народная любовь, сколько расположение солдат к победителю. (4) Но и народное благоволение сумели завоевать друзья Манлия: (5) их стараниями сенат постановил, чтобы из денег, пронесенных в триумфе, народу возместили ту часть военных налогов, которая до сих пор оставалась невозмещенной. Квесторы, произведя добросовестный и точный подсчет, выплатили гражданам по двадцать пять с половиной ассов на тысячу[28]. (6) Тогда же из обеих Испаний прибыли двое военных трибунов с письмами от наместников этих провинций Гая Атиния и Луция Манлия[29]. (7) В письмах сообщалось, что кельтиберы и лузитаны вновь подняли оружие и разоряют земли римских союзников. Сенат поручил решение этого вопроса новоизбранным магистратам. (8) На Римских играх, проводившихся в том году Публием Корнелием Цетегом и Авлом Постумием Альбином, плохо укрепленная мачта в Цирке рухнула на статую богини Поллентии[30], сбросив ее на землю. (9) Встревоженные этим знамением сенаторы постановили продлить игры на один день и вместо поверженной статуи воздвигнуть две новых, причем одну позолоченную. (10) Были устроены также Плебейские игры, продолжительностью в один день, эдилами Гаем Семпронием Блезом и Марком Фурием Луском.

8. В наступившем году [186 г. до н.э.] консулы Спурий Постумий Альбин и Квинт Марций Филипп были отвлечены от армии, военных действий и управления провинциями необходимостью подавления заговора внутри государства. (2) Преторы распределили между собою провинции так: Тит Мений получил судопроизводство между гражданами, Марк Лициний Лукулл – судопроизводство между гражданами и иностранцами, Гай Аврелий Скавр – Сардинию, Публий Корнелий Сулла – Сицилию, Луций Квинкций Криспин – Испанию Ближнюю, Гай Кальпурний Пизон – Испанию Дальнюю. (3) Консулам же было поручено расследование тайного заговора. Началось все с того, что в Этрурии объявился низкого происхождения грек, несведущий ни в одной их благородных наук, с которыми познакомил нас, для совершенствования тела и духа, просвещеннейший из народов. Это был жрец и прорицатель, (4) не из тех, кто во всеуслышание проповедует свою веру, и набирая себе платных учеников, пятнает людские умы заблуждениями, но руководитель тайных ночных обрядов[31]. (5) Сперва в эти таинства были посвящены лишь немногие, но затем, наряду с мужчинами, к ним были допущены женщины, а чтобы привлечь еще больше желающих, обряды стали сопровождать хмельными застольями. (6) После того, как вино подогрело страсти, а ночное смешение женщин с мужчинами и подростков со взрослыми окончательно подавило чувство стыдливости, стал набирать силу всевозможный разврат, ибо каждый имел под рукой возможность удовлетворить тот порок, к которому больше всего склонялся. (7) Но дело не ограничилось растлением женщин и благородных юношей: из этой кузницы порока стали распространяться лжесвидетельства, подделка печатей и завещаний, клеветнические доносы, (8) оттуда же – отравления и убийства внутри семьи, не оставлявшие подчас даже останков для погребения. Много творилось подлогов, но еще больше насилий, причем последние долго удавалось скрывать, так как крики насилуемых и убиваемых, звавших на помощь, заглушались воплями и завываниями, грохотом барабанов и звоном литавр.

9. Из Этрурии это тлетворное зло, словно заразная болезнь, просочилось и в Рим. Поначалу, огромность столицы, дававшая простор и безнаказанность такого рода проделкам, помогала скрывать их, но слух о происходящем все же дошел до консула Постумия вот при каких обстоятельствах. (2) Публий Эбутий, чей отец служил в коннице[32], осиротел в раннем детстве, а после смерти опекунов[33] рос и воспитывался под присмотром своей матери Дуронии и отчима Тита Семпрония Рутила. (3) Мать была целиком предана новому мужу, а отчим, пользуясь положением опекуна, так бессовестно обкрадывал мальчика, что потом бы не смог отчитаться[34], и потому искал способа погубить пасынка или превратить его в забитое, покорное существо, средство к чему нашел в Вакханалиях. (4) И вот, мать заявила мальчику, что дала во время его болезни обет, как только он выздоровеет, посвятить его в Вакховы таинства, и теперь, когда боги вняли ее мольбе, она желает обет свой исполнить. Для этого он должен в течение десяти дней блюсти целомудрие, а на десятый день, когда он поужинает и чисто вымоется[35], она его отведет в святилище. (5) Там же жила известная всей округе куртизанка, вольноотпущенница по имени Гиспала Фецения. Благородство ее души не соответствовало ремеслу, к которому ее приучили еще маленькой девочкой, но и получив свободу, она продолжала зарабатывать тем же. (6) Близкая соседка Эбутия, она вступила с ним в связь, не вредившую, впрочем, его доброму имени и имуществу, так как она полюбила его сама, первая с ним искала знакомства, а поскольку родные его были скупы, охотно ему помогала деньгами. (7) Привязанность ее к юноше была столь велика, что после смерти своего патрона, когда над ней уже не было ничьей опеки, она сама у трибунов и претора попросила опекуна и составила завещание, назначив Эбутия своим единственным наследником[36].

10. При таких доказательствах любви с ее стороны у них не было друг от друга секретов, и вот однажды юноша в шутливом тоне велит своей подруге не удивляться, если несколько ночей он будет спать без нее: (2) чтобы исполнить обет, данный за его выздоровление, он хочет приобщиться к таинствам Вакха. Услыхав об этом, Гиспала пришла в волнение и вскричала: «Да сохранят нас от этого боги! Лучше обоим нам умереть, чем тебе это сделать». И она стала призывать проклятия на голову тех, кто внушил ему это намерение. (3) Изумленный такими речами и такой горячностью, юноша велит ей не бросаться проклятиями: ведь это приказание дала ему, с согласия отчима, мать. (4) На это она сказала: «Значит, твой отчим (потому что, наверное, несправедливо винить твою мать) спешит погубить твою честь, доброе имя, надежды на будущее и самую жизнь». (5) Удивленный еще больше, юноша требует объяснить, наконец, в чем дело. Тогда, заклиная богов и богинь простить ей, что побуждаемая любовью, она разглашает то, о чем подобает молчать, Гиспала рассказала, что, еще в бытность свою служанкой, она, сопровождая свою госпожу, бывала в этом святилище, но, получив свободу, больше не приближалась к нему. (6) Она знает, что это – кузница всех пороков и преступлений, и ни для кого не секрет, что два последних года туда принимают новичков не старше двадцати лет. (7) Как только новичка туда вводят, его, словно жертвенное животное, передают в руки жрецам, а те ведут его в некое помещение, оглашаемое завываниями и пением, звоном литавр и грохотом барабанов, так чтобы ни единый крик насилуемого не вырывался наружу. (8) Она просит и умоляет его хорошенько подумать, прежде чем ввязываться туда, где ему придется претерпевать, а затем и совершать всевозможные виды насилий. (9) И она отпустила юношу не раньше, чем он дал ей слово воздержаться от этих обрядов.

11. Когда он пришел домой и мать стала ему объяснять, как он должен готовиться к посвящению сегодня, и как – в последующие дни, он объявил, что ничего этого делать не будет и что он вообще раздумал принимать посвящение. (2) При разговоре присутствовал отчим. Мать тут же завопила, что мальчишка, видите ли, не может потерпеть, чтобы не спать со своей Гиспалой каких-нибудь десять ночей, что эта змея так опоила его приворотными зельями, что он уже ни мать, ни отчима, ни богов ни во что не ставит. С криками и бранью мать и отчим выгнали Эбутия с четырьмя его слугами из дому. (3) Юноша нашел прибежище у своей тетки Эбутии и рассказал, за что мать его выгнала из дому, а на другой день, по ее совету, он отправился к консулу Постумию и с глазу на глаз все ему рассказал. (4) Консул его отпустил, приказав снова явиться через три дня, а сам расспросил Сульпицию, свою почтенную тещу, знает ли она пожилую Эбутию с Авентина. (5) Когда та ответила, что знает ее как честную женщину строгих правил, он сказал, что должен обсудить с ней важное дело, и велел Сульпиции ее пригласить. (6) Получив приглашение, Эбутия приходит к Сульпиции, а консул чуть позже, войдя как бы невзначай, заводит разговор об Эбутии, ее племяннике. (7) Та горько заплакала, сетуя на судьбу юноши, который, будучи ограблен теми, от кого меньше всего можно было этого ждать, находится теперь у нее в доме, после того, как мать его выгнала за то, что добропорядочный юноша (да простят ее боги) отказался быть посвященным в грязные, какими их считают, мистерии.

12. Сочтя, что знает теперь достаточно об Эбутии, и что свидетельство это заслуживает доверия, консул, отпустив Эбутию, просит свою тещу послать за соседкой Эбутии по Авентину, вольноотпущенницей Гиспалой, которую там все хорошо знают: ее он тоже хочет кое о чем расспросить. (2) Когда посыльный явился к Гиспале, та сильно встревожилась, что ее приглашают, неизвестно зачем, к столь знатной и столь уважаемой женщине, а когда, прийдя к ней, в прихожей увидела ликторов, консульскую свиту и самого консула, то от страха едва не лишилась чувств. (3) Когда ее отвели во внутренние покои, консул, в присутствии тещи, заявил, что если она готова честно ответить на ряд вопросов, то может ничего не бояться, (порукой тому слово столь почтенной госпожи, как Сульпиция, и его собственное), (4) но она должна ему рассказать обо всем, что обычно творится в роще Стимулы[37] при ночных Вакханалиях. (5) Вопрос привел Гиспалу в такой ужас, и ее начала бить такая нервная дрожь, что она долго не могла выговорить ни слова. (6) Наконец, собравшись с силами, она сказала, что будучи совсем молодой девчонкой, вместе со своей госпожой приняла посвящение в таинства, но с тех пор, как ее отпустили на волю, вот уже несколько лет, она ничего не знает о том, что там происходит. (7) Консул похвалил уже то, что она не отрицает факт своего посвящения в таинства: но пусть так же честно расскажет и остальное. (8) Гиспала возразила, что больше ничего не знает, на что консул предостерег ее, что в случае разоблачения она не может рассчитывать на прощение или даже награду, какую получила бы при добровольном признании, потому что ему уже все известно со слов человека, узнавшего обо всем от нее.

13. Полагая, и вполне справедливо, что ее тайну выдал Эбутий, Гиспала бросилась Сульпиции в ноги, (2) умоляя не принимать слишком всерьез, а уж тем более как улику в серьезнейшем преступлении, разговор вольноотпущенницы со своим любовником: она ему рассказала все это просто, чтобы его попугать, а не потому, что действительно что-то знает. (3) Тут Постумий разгневался не на шутку, сказав, что она, видно, воображает, будто забавляется со своим любовником, а не разговаривает в доме весьма знатной женщины с самим консулом. Сульпиция стала успокаивать дрожащую Гиспалу и упрашивать зятя смягчиться. (4) Прийдя наконец в себя, и кляня вероломство Эбутия, который так отплатил ей за все, что она для него сделала, (5) та объяснила, что очень боится гнева богов, чьи таинства разглашает непосвященным, но куда больше страшится гнева людей, которые ее, как доносчицу, растерзают собственными руками. (6) Поэтому она просит Сульпицию и молит консула отослать ее куда-нибудь за пределы Италии, где остаток жизни она смогла бы провести в безопасности. (7) Консул велел ей успокоиться, сказав, что он лично примет меры к тому, чтобы она могла безопасно жить в Риме. (8) Тогда Гиспала рассказала о происхождении этих таинств. Сначала это было чисто женское таинство, куда ни один мужчина не допускался. В году было три установленных дня, когда, еще засветло, совершалось посвящение в Вакховы таинства, причем жрицами выбирали почтенных замужних женщин. (9) Но когда жрицей стала Пакулла Анния, уроженка Кампании, то она, якобы по внушению свыше, изменила заведенный порядок, впервые допустив к обрядам мужчин и посвятив в таинства своих сыновей Миния и Геренния Церриниев, сами обряды перенеся на ночное время, и вместо трех дней в году справляя их пять раз в течение месяца. (10) С тех пор, как состав вакхантов стал смешанным, а к смешению полов прибавилась и разнузданность ночных оргий, там уже нет недостатка ни в каких пороках и гнусностях. Больше мерзостей мужчины творят с мужчинами, нежели с женщинами. (11) Тех, кто противится насилию или уклоняется от насилия над другими, закалают как жертвенных животных. Верхом благочестия у них считается готовность к любому кощунству. (12) Мужчины, словно безумные, во время обряда раскачиваются всем телом и выкрикивают пророчества, а замужние женщины, одетые словно вакханки, с распущенными волосами, с пылающими факелами устремляются к Тибру, окунают факелы в воду, и так как те начинены горючей серой с известью, вынимают столь же ярко горящими. (13) Про тех, кого, привязав к театральной машине[38], сбросили в подземные бездны, они говорят, что те взяты богами. Этими жертвами становятся те, кто отказался или вступить в их сообщество, или участвовать в преступлениях, или подвергаться насилию. (14) Они составляют огромное множество, почти равное населению Рима[39], и среди них есть даже члены знатных фамилий, и мужчины и женщины. Последние два года стало правилом, чтобы в таинства посвящали лиц моложе двадцати лет, ибо таких легче увлечь на путь разврата и преступлений.

14. Кончив давать показания, Гиспала снова бросилась в ноги консулу, умоляя отослать ее куда-нибудь из столицы. (2) Консул обращается к своей теще с просьбой освободить в доме помещение, куда Гиспала могла бы переселиться. Ей отвели комнатку на втором этаже, причем лестницу ведущую на улицу перегородили, так что попасть туда теперь можно было только изнутри дома. (3) Все пожитки Фецении немедля перенесли туда, и туда же было велено перебраться ее прислуге, а Эбутию было приказано поселиться в доме одного из клиентов консула[40]. Теперь, когда оба свидетеля оказались у него в руках, Постумий обо всем по порядку докладывает сенату, рассказав сначала о поступившем к нему доносе, а затем об итогах проведенного им дознания. (4) Сенаторы сильно встревожились, опасаясь как за судьбу государства, которое могло пострадать от заговора и ночных сборищ, так и за судьбу своих близких и родственников, которые могли быть в заговор вовлечены. (5) Сенат вынес консулу благодарность за то, что он тщательно и без лишней огласки провел предварительное дознание. (6) Затем, наделив консулов чрезвычайными полномочиями, сенат поручил им расследовать дело о Вакханалиях и ночных таинствах. Им было поручено позаботиться о безопасности Эбутия и Фецении, а также наградами привлечь новых доносчиков. (7) Жрецов этих таинств, будь то женщины или мужчины, было велено разыскивать не только в Риме, но по всем городкам и местам сельских ярмарок[41], и предавать в руки консулам. В столице был оглашен и по Италии разослан эдикт, (8) запрещающий участникам Вакханалий устраивать сходки и собрания для отправления этих таинств, а главное, привлечь к ответственности тех, кто использовал эти собрания и обряды в безнравственных и развратных целях. (9) Таковы были меры, предпринятые сенатом. Консулы поручили курульным эдилам разыскать всех жрецов этого культа, и арестовав, держать под стражей для последующего допроса. Плебейским эдилам было поручено следить за тем, чтобы эти обряды нигде не совершались при свете дня. (10) Уголовным триумвирам[42] было приказано расставить по городу караулы и не допускать в ночное время недозволенных сборищ, а для предотвращения поджогов в помощь им были приданы квинквевиры, ответственные за безопасность построек каждый в своем квартале по эту сторону Тибра.

15. Разослав магистратов с этими поручениями, оба консула созвали народ и поднялись на Ростры. После официальной молитвы[43], какую магистрат произносит, прежде чем обратиться с речью к народу, слово взял консул Постумий, сказавший: (2) «Квириты, еще ни в одном народном собрании эта официальная молитва богам не была настолько уместной и даже необходимой. Она должна вам напомнить, что именно этих богов ваши предки завещали чтить обрядами, жертвами и молитвами, (3) а не тех, которые, словно фурии[44] своими бичами, толкают на преступления и разврат умы, ослепленные порочными, чужеземными суевериями. (4) Я, право, колеблюсь, о чем умолчать в своей речи, а что изложить обстоятельно и подробно: если от вас утаить часть правды, то боюсь, вы отнесетесь к ней пренебрежительно; а если всю правду открыть до конца, то боюсь, что ум ваш помутится от страха. (5) Сколько бы ни сказал я, этого вам покажется мало в сравнении с опасностью, нам грозящей, но я постараюсь сказать достаточно, чтобы побудить вас к самозащите. (6) Что повсюду в Италии, а теперь уже и во многих местах нашей столицы справляются таинства Вакха, не сомневаюсь, вы знаете не только из слухов, но по шуму и завываниям, ночью оглашающим город, (7) но я также уверен, что никто из вас не знает, в чем заключаются Вакханалии. Одни полагают, что это – некая форма культа, другие в них видят дозволенные игры и увеселения, но все уверены, что участвуют в них немногие. (8) Что до числа их участников, то вы сразу придете в ужас, если я скажу, что оно составляет уже многие тысячи, если я не добавлю при этом, что эти люди представляют собой. (9) Так вот, их большую часть составляют женщины, которые и положили начало этому злу. Затем, это – напоминающие женщин мужчины, совращаемые и совратители, исступленные и неистовые, обезумевшие от ночных оргий и попоек, шума и криков. (10) Сейчас преступное сообщество бессильно, но оно набирает силу с устрашающей быстротой, и численность его растет со дня на день. (11) Ваши предки не разрешали даже благонамеренным гражданам[45] самовольных, неорганизованных сходок, кроме трех случаев: когда знамя, водруженное на городской цитадели[46], созывало граждан с оружием в руках для проведения за городом центуриатных комиций; когда трибуны назначали сходку плебеев; и когда кто-то из магистратов в законном порядке созывал народную сходку. И всюду, где собиралась толпа, считалось необходимым присутствие законного ее председателя. (12) Как после этого вы должны относиться к сборищам, которые проводятся по ночам и в которых женщины участвуют вместе с мужчинами? (13) Если бы вы знали, в каком возрасте мужчин посвящают в эти мистерии, то вы бы не только жалели их, но и стыдились за них. Неужели, квириты, вы полагаете, что, дав такую клятву, юноши могут служить в вашем войске? (14) Им ли, прошедшим школу разврата, вы захотите доверить оружие? Неужели, покрытые своим и чужим позором, на поле брани они будут отстаивать честь ваших жен и детей?

16. Было не так страшно, если бы они запятнали себя только развратом (это был бы только их личный позор), но свой разум и руки удерживали бы от обмана и преступлений. (2) Однако никогда еще в нашем отечестве не возрастала столь опасная язва, затрагивающая столь многих людей и породившая столь многие злодеяния. Знайте, что за последние несколько лет не было преступления или обмана, источником которому не служили бы Вакханалии. (3) Но еще не все преступные цели заговора раскрыты. Пока недостаточно сильное для борьбы с государством, преступное сообщество до сих пор покушалось лишь на отдельных лиц. Но зло ползком подкрадывается и растет с каждым днем. Сейчас оно уже слишком велико, чтобы нападать на отдельных граждан, и грозит уже государству в целом. (4) И если вы не примете мер, квириты, то этому собранию, законно созванному консулом при свете дня, будет противопоставлено другое, ночное. Сейчас заговорщики, будучи разобщенными, боятся вас, объединенных собранием. Но как только вы разойдетесь по своим домам и по селам, они соберутся на свое заседание, и сделают все для вашей гибели и своего спасения. Тогда для вас, разобщенных, они, будучи сплочены, станут опасны. (5) Поэтому каждый из вас пусть пожелает, чтобы все его близкие оказались честными гражданами. А если кто-то из них безумием или похотью оказался втянут в эту трясину, то вы должны от него отречься, как от опасного преступника из числа самых отъявленных негодяев. (6) Я не уверен, квириты, что среди вас самих нет оступившихся. Ведь ничто внешне так не обманчиво, как ложное суеверие. (7) Когда преступления оправдывают религией, закрадывается опасение, что, карая людские заблуждения, мы можем нарушить связанные с ними права богов. Но от сомнений такого рода вас избавляют бесчисленные декреты понтификов, постановления сената, ответы гаруспиков[47]. (8) Сколько уже раз во времена ваших отцов и дедов магистратам поручалось запретить иноземные ритуалы, изгнать с Форума, Цирка и вообще из столицы бродячих жрецов и гадателей, разыскать и сжечь книги мнимых пророчеств, отменить все жертвоприношения, не соответствующие римским обычаям. (9) Ведь они, хорошо разбираясь в праве божественном и людском, полагали, что нет ничего пагубнее для благочестия, чем совершать обряды не по обычаю предков, а на манер иноземцев[48]. (10) Я счел нужным предупредить вас об этом, чтобы суеверие не тревожило вас, когда вы увидите, как мы разрушаем места проведения Вакханалий и разгоняем эти нечестивые сборища. (11) Все, что мы сделаем, будет совершено с изволения и с помощью бессмертных богов, которые, негодуя на то, что их именем прикрывались злодеяния и разврат, теперь эту гнусность разоблачили, не для того, чтобы оставить ее безнаказанной, но чтобы со всею строгостью покарать. (12) Сенат наделил меня и моего коллегу чрезвычайными полномочиями для расследования этого дела. Мы энергично выполним то, что предписано нам, и младшим магистратам мы уже поручили организовать ночное патрулирование столицы. (13) Но было бы правильно, чтобы и вы, как того требует долг, ревностно выполняли, каждый на своем месте, приказы, которые вам будут даны, и пресекали тайные планы мятежников устроить волнения и беспорядки».

17. Затем консулы приказали огласить тексты сенатских постановлений и пообещали награду каждому, кто сумеет схватить и привести к ним хотя бы одного заговорщика, или, по крайней мере, сообщит его имя. (2) Если поименованный попытается бежать, то ему будет назначен день для судебного разбирательства, и если на вызов глашатая в тот день он не отзовется, то будет осужден и приговорен заочно. Тем заговорщикам, кто находится вне Италии, срок будет продлен, чтобы они могли лично явиться в суд и защищаться от обвинений. (3) Далее консулы издали указ, запрещающий что-либо продавать и покупать с целью бегства, а также запрещающий предоставлять беглецам убежище, укрывать их и оказывать им какую-либо поддержку. (4) После того как собрание было распущено, весь Рим охватила настоящая паника. Тревога не ограничилась стенами столицы и ближайшими к Риму окрестностями, но по всей Италии распространились испуг и оцепенение из-за писем, которыми жители Рима извещали своих друзей о сенатском решении, народном собрании и постановлении консулов. (5) В первую же ночь после народного собрания, в котором был разоблачен заговор, многие преступники пытались бежать, но благодаря постам, размещенным у всех ворот триумвирами, были задержаны и доставлены под конвоем. На многих поступили доносы, причем некоторые из них, и женщины и мужчины, совершили самоубийство. (6) Утверждали, что свыше семи тысяч лиц обоего пола было вовлечено в заговор. Возглавляли тайное общество, как стало известно, двое Атиниев, Марк и Гай, оба из числа римских плебеев, а также Луций Опитерний, уроженец Фалерий, и кампанец Миний Церриний. (7) Они-то и были зачинщиками всех преступлений и гнусностей, верховными жрецами и основателями мистерий. Их постарались арестовать в первую очередь, и когда их доставили к консулам, они сразу сознались и дали полные показания.

18. Тем не менее, число сбежавших из столицы было так велико, что многие потеряли право на иск и лишились права на собственность[49], а потому сенат предложил преторам Титу Мению и Марку Лицинию на месяц отложить рассмотрение дел[50], покуда консулы не закончат расследование. (2) Это же отсутствие обвиняемых, поскольку те, на кого поступили доносы, не отвечали на вызов глашатая в Риме, и их невозможно было там разыскать, заставило консулов разъезжать по местам сельских ярмарок, чтобы разыскивать и судить их на месте. (3) Участников Вакханалий, которые лишь приняли посвящение в таинства и повторили вслед за жрецом клятву готовности к злодеяниям и разврату, но не успели совершить ни над собой, ни над другими ни одного из проступков, к которому их эта клятва обязывала, – таких консулы оставляли под стражей. (4) Тех же, кто обесчестил себя развратом и убийствами, запятнал лжесвидетельством, подделкой печатей, подлогом завещаний и другого рода мошенничеством, консулы предавали смерти. (5) Казнено было больше, чем приговорено к заключению, причем и тех и других оказалось великое множество. (6) Женщин, осужденных на смерть, передавали их родственникам или опекунам, чтобы те казнили их приватно[51]; если же не находилось подходящего исполнителя казни, то их казнили публично. (7) Затем консулам было поручено уничтожить капища Вакха сначала в Риме, а потом и всюду в Италии, за исключением тех, где имелся старинный алтарь или культовая статуя этого божества[52]. (8) Наконец, был принят сенатский указ, запрещающий впредь отправлять таинства Вакха где-либо в Риме или в Италии. Кто считает для себя этот культ обязательным и не может от него отречься, не совершив святотатственного греха, тот должен заявить об этом городскому претору, который, в свою очередь, обязан поставить в известность сенат. (9) Если сенат, в присутствии не менее сотни сенаторов, разрешит таковой обряд, то пусть отправляет его при условии, что участвовать в священнодействиях будет не более пяти человек, что они не будут иметь общей кассы, руководителей священнодействий или жреца[53].

19. За этим сенатским постановлением последовало другое, связанное с ним, и принятое по докладу консула Квинта Марция, касательно дальнейшей участи лиц, использованных консулами в качестве осведомителей. Решено было, что сенат займется этим вопросом как только, закончив расследование, Спурий Постумий вернется в Рим. (2) Кампанца Миния Церриния сенат решил отправить в Ардею и там держать под строжайшим надзором местных властей, чтобы не только исключить возможность побега, но и не дать ему покончить с собой[54]. (3) Спустя некоторое время в Рим возвратился Спурий Постумий. По его докладу о награде, причитающейся Публию Эбутию и Гиспале Фецении за заслуги в раскрытии Вакханалий, (4) сенат постановил, чтобы обоим городские квесторы выплатили из казны по сто тысяч ассов[55], чтобы консул договорился с трибунами, дабы те при первой возможности предложили собранию плебса освободить Эбутия от воинской службы, и не заставлять против воли служить ни в пехоте, ни в коннице, если цензор назначит ему коня за казенный счет[56], (5) чтобы Фецении Гиспале было предоставлено право свободно распоряжаться своим имуществом[57], искать мужа за пределами своего рода[58], выбирать себе опекуна, как если бы ей разрешил это своим завещанием муж[59], выйти замуж за человека свободнорожденного, без ущерба репутации и бесчестия для него[60], (6) чтобы консулы и преторы, нынешние и будущие, оградили эту женщину от оскорблений и обеспечили ей личную безопасность. Такова воля сената, и так он считает нужным. (7) Все эти предложения были представлены на утверждение плебса и выполнены в соответствии с указом сената. Что касается прочих осведомителей, то консулам разрешено было не привлекать их к ответственности и выдать им денежные награды.

20. Тем временем Квинт Марций, закончив расследование в своем округе, уже готовился выехать в назначенную ему провинцией Лигурию, получив в дополнение к своему войску три тысячи пехотинцев и сто пятьдесят конников из числа римлян, а также пять тысяч пехотинцев и двести конников из латинов. (2) Та же провинция, с такими же военными силами была назначена его коллеге. Они приняли под свою команду войска, которыми командовали консулы предыдущего года Гай Фламиний и Марк Эмилий. (3) Кроме того, сенат им предписал набрать новых два легиона, и они потребовали от латинских союзников выставить двадцать тысяч пехотинцев и восемьсот всадников, а также призвали три тысячи пехотинцев и двести всадников из числа римлян. (4) Все эти силы, за исключением легионов, решено было направить на пополнение испанской армии. Будучи заняты судебным расследованием, Титу Мению консулы поручили руководство набором. (5) Квинт Марций, первым закончив свое расследование, тотчас выступил на войну против апуанских лигуров. (6) Преследуя их, и углубившись в труднодоступные ущелья, всегда служившие им укрытием и убежищем, он попал в заранее подготовленное окружение в самой невыгодной для себя позиции. (7) Римляне потеряли четыре тысячи воинов, а врагу досталось три знамени второго легиона, одиннадцать знамен латинских союзников, и груды оружия, которое солдаты побросали, поскольку оно отягощало их, когда они спасались бегством по лесным тропам. (8) Они продолжали бежать даже после того, как лигуры прекратили преследование. (9) Консул, едва унеся ноги с вражеской территории, распустил войско по союзным владениям, чтобы скрыть истинные размеры потерь. (10) Но он так и не смог изгладить память о своем поражении, потому что урочище, откуда его прогнали лигуры, впоследствии получило название «Марциево».

21. Еще до того, как новости из Лигурии стали известны в Риме, из Испании пришло донесение, радостное, и вместе с тем, огорчительное. (2) Гай Атиний, два года назад уехавший пропретором в эту провинцию, дал лузитанам решительное сражение близ города Асты[61]. Около шести тысяч врагов было убито, остальные рассеяны, обращены в бегство и из лагеря выбиты. (3) Затем он повел легионы на приступ города Асты, и взял ее почти с той же легкостью, что и вражеский лагерь, но во время осады неосторожно приблизился к крепостной стене и получил смертельную рану, от которой спустя несколько дней скончался. (4) Когда письмо о смерти пропретора было прочитано, сенат счел нужным отправить гонца с поручением догнать в гавани Луны претора Гая Кальпурния и объявить, что сенат советует ему ускорить отъезд в провинцию, чтобы та не оставалась без контроля со стороны наместника. (5) На четвертый день гонец прибыл в Луну, но Кальпурний отбыл оттуда несколькими днями раньше. (6) В Ближней Испании шли тоже бои: Луций Манлий Ацидин, прибывший в провинцию одновременно с Гаем Атинием, дал генеральное сражение кельтиберам. (7) Исход битвы остался неясным, не считая того, что с наступлением ночи кельтиберы сменили позицию, позволив римлянам похоронить своих и снять с вражеских трупов доспехи. (8) Спустя несколько дней кельтиберы, получив сильное подкрепление, сами вызвали римлян на бой близ города Калагурра[62]. (9) Остается неясным, почему с большими силами они проявили меньшую стойкость,Љтолько сражение они проиграли, потеряв до двенадцати тысяч убитыми, свыше двух тысяч пленными, и отдав римлянам лагерь. (10) Если бы преемник Луция Манлия своим приездом не помешал развить наступление, то кельтиберы были бы покорены. Но новые преторы отвели войска в зимний лагерь.

22. В то время, как из Испании были получены эти вести, два дня подряд праздновались Таврийские игры[63], устроенные по случаю дурных предзнаменований. За ними последовали десятидневные пышные игры, обещанные Марком Фульвием еще во время Этолийской войны[64]. (2) Множество актеров из Греции съехалось на игры, чтобы оказать Фульвию честь. Тогда же римляне впервые увидели, кроме актеров, еще и борцовские состязания, а также травлю львов и пантер. Словом, зрелища были устроены почти с тем же размахом и блеском, что и в нынешний век. (3) Затем совершались девятидневные жертвоприношения, потому что в Пицене три дня шел каменный дождь, и многие уверяли, что небесный огонь легким прикосновением опалил их одежды. (4) Кроме того, указом понтификов было назначено однодневное молебствие из-за молнии, ударившей в храм богини Опы[65] на Капитолии. Консулы принесли в жертву взрослых животных и совершили обряд очищения города. (5) И из Умбрии примерно тогда же была получена весть, что там обнаружили двенадцатилетнего гермафродита. Устрашенные этой зловещей приметой, они приказали вывезти урода за пределы римских владений и как можно скорее убить[66]. (6) В том же году заальпийские галлы мирно, без грабежей, перешли через горы в область венетов[67] и обосновались в окрестностях нынешней Аквилеи с намерением там построить свой город. (7) Встревоженные этим, римляне отправили за Альпы послов и выяснили, что переселенцы ушли из родных мест самовольно, и соплеменникам неизвестна цель их прихода в Италию[68]. (8) Тогда же, на деньги, собранные азиатскими царями и городами, Луций Сципион представил публике десятидневные игры, устроить которые поклялся еще во время войны с Антиохом. (9) После своего осуждения и распродажи имущества, он, согласно Валерию Антиату, был отправлен с особой миссией в Азию[69], чтобы уладить конфликт между царями Эвменом и Антиохом. (10) Именно тогда для него были собраны деньги и съехались актеры со всех концов Азии, но лишь после посольства он доложил сенату о намерении устроить обетные игры, о которых дотоле хранил молчание.

23. Так как конец года уже приближался, Квинт Марций готовился заочно сложить с себя должность, а Спурий Постумий, закончив тщательное и беспристрастное расследование дела о Вакханалиях, взял на себя руководство выборами. (2) Консулами были выбраны Аппий Клавдий Пульхр и Марк Семпроний Тудитан. На следующий день преторами были выбраны Публий Корнелий Цетег, Авл Постумий Альбин, Гай Афраний Стеллион, Гай Атилий Серран, Луций Постумий Темпсан, Марк Клавдий Марцелл. (3) В конце года, так как консул Спурий Постумий доложил, что, объезжая в ходе расследования оба побережья Италии, он нашел опустевшими две колонии, Сипонт на Верхнем и Буксент на Нижнем море[70], (4) для записи туда колонистов, по указу сената, городской претор Тит Мений назначил комиссию триумвиров в составе Луция Скрибония Либона, Марка Тукция, Гнея Бебия Тамфила. (5) Назревавшая к тому времени[71] война с Персеем, царем Македонии, была вызвана не теми причинами, как обычно считают, и сам Персей вовсе к ней не стремился. Решено воевать было его предшественником Филиппом, и если бы смерть ему не помешала, то он сам бы начал эту войну. (6) Из всех условий мира, которые Филипп обязался соблюдать после поражения в войне с Римом, больше всего его раздражало то, что сенат запретил ему карать македонские города, отложившиеся в ходе войны, (7) хотя он не терял на это надежды, тем более что Квинкций в тексте договора оставил этот вопрос нерешенным. (8) Кроме того, после поражения царя Антиоха при Фермопилах, когда союзные армии разделились, и консул Ацилий двинулся осаждать Гераклею[72], а Филипп осадил Ламию, (9) после взятия Гераклеи Филиппу было приказано отвести войско от Ламии, и город сдался римлянам, что Филипп воспринял как жестокое оскорбление. (10) Гнев царя отчасти смягчило то, что консул, спеша на осаду Навпакта, где укрылись после своего поражения этолийцы, разрешил Филиппу двинуть войска на афаманского царя Аминандра, и города Фессалии, захваченные этолийцами, присоединить к своему царству. (11) Он без особого труда изгнал из Афамании Аминандра и захватил несколько городов. (12) Он покорил также сильно укрепленный, стратегически важный город Деметриаду и племя магнетов[73]. (13) Затем и некоторые фракийские города, охваченные смутой из-за ссор их вождей и злоупотребления непривычной свободой, он взял под контроль, примкнув к более слабой из враждующих партий[74].

24. Все эти успехи временно примирили царя с римлянами, но, пользуясь миром, он все равно продолжал подготовку к войне. (2) Он резко поднял доходы казны тем, что повысил налоги на урожай и пошлины на ввозимые морем товары, возобновил работы на заброшенных рудниках и начал разработку множества новых. (3) Чтобы восстановить численность населения, поредевшего в предыдущих войнах, он заставлял своих подданных вступать в брак и обзаводиться детьми, (4) а в качестве дополнительной меры стал фракийцев массами переселять в Македонию, и таким образом, используя передышку от войн, неустанно и настойчиво наращивал свои силы. (5) А вскоре нашлись и новые причины к недовольству и раздражению царя против римлян. (6) Фессалийцы и перребы[75] направили в Рим посольство с жалобой на то, что Филипп завладел их городами, а послы царя Эвмена протестовали против захвата им городов Фракии и насильственного переселения их жителей в Македонию. (7) Сенат сочувственно выслушал эти жалобы, дав ясно понять, что не оставит их без внимания. Особенно встревожили сенаторов притязания Филиппа на Энос и Маронею (участь фессалийцев их беспокоила куда меньше). (8) Прибыли в Рим и послы афаманов с жалобой не на отторжение части их территории, не на нарушение их границ, но на полный захват Афамании войсками Филиппа, (9) а беженцы из Маронеи, изгнанные за сопротивление македонскому гарнизону, сообщали, что Филипп захватил уже не только их город, но даже и Энос[76]. (10) Явились с оправданиями и послы от Филиппа. Они утверждали, что на все свои действия царь получил разрешение от римских военачальников, (11) что города фессалийцев, перребов, магнетов, а также афаманы во главе с Аминандром были на стороне этолийцев, (12) что после изгнания царя Антиоха консул, занятый покорением городов Этолии, послал Филиппа, чтобы тот вернул себе спорные города, и теперь они принадлежат ему по праву войны. (13) Сенат, не желая выносить решение против царя заочно, отправил полномочными представителями Квинта Цецилия Метелла, Марка Бебия Тамфила и Тиберия Семпрония[77], чтобы те решили спорные вопросы на месте. (14) Ко времени их приезда посольствам городов, желающих судиться с Филиппом, назначено было собраться в Темпейской долине Фессалии.

25. Когда каждый занял свое место в собрании, римские послы – как третейские судьи, фессалийцы, перребы и афаманы – явно как обвинители, а Филипп – чтобы выслушать обвинения, как подсудимый, (2) главы делегаций произнесли речи, кто в более, кто в менее резком тоне, в зависимости от своего расположения или ненависти к Филиппу. (3) Спор разгорелся о статусе Филиппополя, Трикки, Фалории, Эвримен и прилегающих городов. (4) Можно ли считать их принадлежащими фессалийцам, хотя этолийцы силой их захватили и аннексировали, – потому что, как известно, именно у этолийцев Филипп отнял их[78], – или они изначально были этолийскими городами? (5) Ведь Ацилий уступил их царю при условии, что они действительно принадлежат этолийцам, и что они вступили в Этолийскую лигу добровольно, а не вследствие принуждения силой. (6) Такой же спор возник по поводу городов Перребии и Магнезии, так как этолийцы, не упускавшие случая захватить все, что можно, вопрос, что кому принадлежит, запутали до полной неразберихи. (7) Дело осложнялось еще и жалобами фессалийцев, что даже если города будут им возвращены, то Филипп отдаст их разграбленными и опустевшими. (8) Ведь он, не говоря уже о погибших на войне, увел в Македонию и держит на рабских работах пятьсот знатнейших фессалийских юношей, а города, которые царь был вынужден возвратить, он постарался привести в полную непригодность. (9) Так, Фивы Фтиотийские были у фессалийцев единственным прибыльным и богатым портовым городом, но Филипп, оснастив там ряд торговых судов, заставил их плавать, минуя Фивы, в Деметриаду и перенес всю морскую торговлю туда. (10) Даже над их послами он позволяет себе насилие, хотя те находятся под защитой международного права: так, на фессалийских послов, направлявшихся к Титу Квинкцию, он организовал нападение из засады[79]. (11) Словом, фессалийцы теперь настолько запуганы, что никто из них даже пикнуть не смеет ни у себя в городе, ни в общефессалийском собрании. Ведь римляне, защитники их свободы, находятся далеко, зато у них под боком жестокий тиран, не дающий им пользоваться благодеяниями римлян. Если у них отнято право свободно высказываться, то что остается от их свободы? (12) Даже сейчас, под защитой римских послов, они прибегают не столько к связным речам, сколько к жалобным стонам. Если римляне не примут мер, чтобы пресечь самоуправство Филиппа и избавить от страха греческие государства, ближайшие к Македонии, то не стоило и его побеждать, и им возвращать свободу. (13) А если он откажется повиноваться, то его, как строптивого коня, надо обуздать строгой уздой. (14) В столь резких выражениях говорили ораторы, выступавшие под конец, тогда как предыдущие высказывались мягче, заискивающим тоном упрашивая царя (15) простить им речи в защиту своей свободы, оставить суровость владыки и господина, приучать себя к роли союзника и друга, брать пример с римского народа, который предпочитает приобретать себе союзников скорее расположением, нежели страхом. (16) После фессалийцев выступили перребы, утверждая, что Гоннокондил, переименованный Филиппом в Олимпиаду, принадлежит к Перребии, и требуя его возвращения. Те же претензии были выдвинуты касательно Маллеи и Эрикиния. (17) Афаманы требовали вернуть им независимость и отдать укрепленные пункты Афиней и Петней[80].

26. Филипп, чтобы выглядеть не столь подсудимым, сколь обвинителем, сам начал с жалоб, говоря, что фессалийцы вооруженным насилием захватили принадлежащую ему Менелаиду в Долопии[81], что те же фессалийцы вместе с перребами завладели пиерийским городом Петрой. (2) Даже Ксинии, явно принадлежащие этолийцам, они силой включили в Фессалийский союз, и вопреки всякому праву распространили свою юрисдикцию на Парахелоиду, составляющую часть Афамании. (3) Что касается брошенных ему обвинений в нападении на послов или в запустении одних и процветании других гаваней, то последнее просто абсурдно: (4) он не может отвечать за то, что купцы и судовладельцы один порт предпочитают другому. Но и предыдущее противоречит его репутации. (5) Уже столько лет отправляются то к римским военачальникам, то к сенату посольства с жалобами и обвинениями против него, но когда и кого из них он оскорбил хоть бы словом? (6) Говорят о засаде, однажды устроенной послам, отправлявшимся к Квинкцию, но умалчивают об итогах этой засады. Такие обвинения исходят только от тех, кто возводит ложные обвинения, но не может их ничем подкрепить. (7) Фессалийцы, явно не зная меры, злоупотребляют благоволением римского народа, после продолжительной жажды будто опившись чистой свободой. (8) Словно рабы, внезапно и неожиданно для себя отпущенные на волю, они теперь упражняют язык и глотку, осыпая нападками и бранью своих бывших господ. (9) Затем, в приступе гнева, он воскликнул, что солнце закатилось для него еще не навеки. Это угрожающее высказывание приняли на свой счет не только фессалийцы, но даже и римляне. (10) Когда ропот негодования, вызванный этими словами, наконец, стих, царь ответил представителям перребов и афаманов, что с городами, на которые те претендуют, дело обстоит точно таким же образом. (11) Консул Ацилий и римляне отдали их ему, когда эти города были во власти врага. (12) Если они желают отобрать свой же подарок, то он сознает, что придется им уступить. Но этим они нанесут оскорбление лучшему и более верному другу в угоду бесполезным, ненадежным союзникам. (13) Ведь ни о каких благодеяниях люди не забывают так скоро, как о дарованной им свободе, особенно люди, склонные злоупотреблять ею и тем самым ее терять. (14) Выслушав стороны, римские уполномоченные объявили свое решение: македонские гарнизоны должны быть выведены из оспариваемых городов, и Македония должна остаться в прежних границах[82]. Что касается остальных жалоб, возводимых друг на друга обеими сторонами, то будет назначено особое судебное разбирательство для разрешения конфликтов между этими племенами и македонцами.

27. Жестоко оскорбив царя этим приговором, римские уполномоченные отправились в Фессалонику, чтобы рассмотреть вопрос о статусе городов Фракии. (2) Там послы Эвмена заявили, что если римляне намерены сделать города Энос и Маронею свободными, то единственное, о чем они имеют смелость просить: чтобы свобода эта действительно соблюдалась, и чтобы римляне никому не давали посягнуть на милость, ими дарованную. (3) Но если они полагают, что вопрос о фракийских городах не имеет большого значения, то было бы справедливо, чтобы бывшие владения Антиоха, как награда войны, достались, вместо Филиппа, Эвмену, (4) либо за помощь оказанную римскому народу Атталом, его отцом, в войне с этим самым Филиппом, либо за его собственные заслуги, ибо Эвмен делил с римлянами все опасности и тяготы морской и сухопутной войны с Антиохом. (5) Кроме того, в пользу Эвмена говорит и решение предыдущих десяти римских уполномоченных[83], которые, присудив ему Херсонес и Лисимахию, тем самым, очевидно, отдали ему также Маронею и Энос, потому что в силу географической близости те составляют, некоторым образом, приложение к основному, большему дару. (6) Что касается Филиппа, то за какие заслуги перед римским народом, по какому суверенному праву разместил он гарнизоны в этих городах, столь удаленных от границ Македонии? Пусть римляне вызовут представителей Маронеи, и те сами подробно расскажут о положении дел в названных городах. (7) Маронейские представители, когда их вызвали, рассказали, что царский гарнизон, в отличие от других городов, в Маронее размещен в целом ряде жилых кварталов, и что в городе полным полно македонцев. (8) Поэтому сторонники Филиппа безраздельно господствуют в городе. Только им позволено выступать в городском совете и народном собрании, и они закрепили за собой и своими друзьями все ключевые должности. (9) Добропочтенные же граждане[84], которым небезразлична демократия и законность, вынуждены или проводить жизнь в изгнании, или будучи лишены власти, повинуясь черни, молчать. (10) Вкратце коснувшись и вопроса о законных границах, они заявили, что Квинт Фабий Лабеон, находясь в их краях, назначил границей Филиппу старую царскую дорогу, ведущую к Парорее во Фракии, в некотором удалении от моря, но Филипп впоследствии построил новую, с таким рассчетом, чтобы охватить, с ее помощью, города и земли принадлежащие маронейцам[85].

28. Отвечая, Филипп избрал совершенно другую тактику, чем до этого, в споре с фессалийцами и перребами. «Я хочу, – заявил он римским уполномоченным, – судиться не с маронейцами, не с Эвменом, но с вами, так как давно уже убедился, что справедливого решения от вас не дождаться. (2) Я считал себя вправе привести к покорности македонские города, восставшие против меня во время приостановки военных действий[86], – не потому что окраинные захолустные эти городки представляют для меня уж очень большую ценность, но чтобы преподать урок остальным македонцам. И что же? Я получил отказ. (3) В ходе Этолийской войны атаковав, по приказу консула Мания Ацилия, Ламию, когда, после долгих и утомительных осадных работ и сражений я, наконец, взошел на стены и город был готов пасть, консул мне велел прекратить осаду и отвести от городских стен войска. (4) В качестве компенсации за эту несправедливость, мне позволили отвоевать несколько местечек в Фессалии, Перребии и Афамании, – скорее укрепленных пунктов, чем городов, – но даже их, Квинт Цецилий, вы у меня отняли несколько дней назад. (5) Только что послы Эвмена здесь утверждали, как факт не подлежащий сомнению, что у него гораздо больше, чем у меня, прав на наследие Антиоха, но я, видят боги, сужу об этом иначе. Если бы не победа римлян над Антиохом, больше того, если бы не сама эта война, Эвмен бы вовсе лишился царства, так что не он вам, а вы ему оказали услугу. (6) Моему же царству до такой степени ничто не грозило, что когда Антиох пытался заручиться моей поддержкой, обещая три тысячи талантов[87], пятьдесят палубных кораблей и греческие города, которыми я владел раньше, (7) я отверг его предложения и порвал отношения с ним еще до того, как с войском в Греции высадился Маний Ацилий. Согласованно с этим консулом я вел все военные действия, какие он поручал мне, (8) а его преемнику Луцию Сципиону, когда тот решил свою армию вести к Геллеспонту по суше, я не только предоставил проход по своим владениям, но и чинил для него дороги, строил мосты, подвозил провиант, (9) причем не только на территории Македонии, но даже на пути через Фракию, где требовалось обеспечить еще и безопасность от варваров. (10) За такое проявление моей доброй воли по отношению к вам, чтобы не называть его добросовестной службой, как, римляне, было бы правильно поступить: щедро вознаградить меня, заметно расширив границы моего царства, или отобрать у меня, как вы теперь это делаете, всё чем я владел, или по своему праву, или по вашей милости? (11) Македонские города, составляющие, как вы же сами признали, неотъемлемую часть моего царства, мне возвращать явно не собираются. Эвмен явился сюда, чтобы меня ограбить, как он ограбил до этого Антиоха, и в оправдание наглых своих притязаний ссылается на решение десяти римских уполномоченных, хотя именно это решение его же опровергает. (12) Ведь там в предельно точных и ясных выражениях записано, что Эвмену передаются Херсонес и Лисимахия. Есть ли там хоть одно упоминание об Эносе, Маронее и городах Фракии?[88] Неужто то, о чем он не осмелился даже просить их, он получит от вас, словно добившись от них? (13) Я хочу, наконец, выяснить ваше ко мне отношение. Если вы решили меня преследовать, как врага, то продолжайте и дальше действовать так же, как начали. (14) Но если вы еще сохраняете хоть сколько-нибудь уважения к царю, носящему звание друга и союзника римлян, то не сочтите меня заслуживающим столь великой несправедливости».

29. Речь царя произвела на римских уполномоченных впечатление, поэтому приговор их был неопределенным и даже двусмысленным. Если спорные города действительно были даны Эвмену решением десяти римских уполномоченных, то пусть остается в силе это решение. (2) Если Филипп захватил их силой оружия, то пусть по праву победителя ими владеет. Если же не подтверждается ни то, ни другое, то вопрос этот должен решаться сенатом, а пока, до окончательного его разрешения, Филипп должен вывести из спорных городов свои гарнизоны. (3) Приговор этот и оттолкнул Филиппа от римлян, так что Персей, начиная войну, не имел для нее каких-то новых обоснований, и войну эту можно рассматривать как дело, завещанное ему отцом. А пока в Риме не подозревали о предстоящей войне с Македонией. (4) Проконсул Луций Манлий вернулся, тем временем, из Испании. У сената, собравшегося в храме Беллоны, он просил разрешения справить триумф. Военные его успехи делали это требование законным, но вся предшествующая практика была против него. (5) Ведь по обычаям предков полководец, вернувшийся обратно без армии, мог претендовать на триумф лишь в том случае, если провинцию свою оставил преемнику совершенно покорной и умиротворенной. Манлию, однако, предоставили меньшую форму триумфа, разрешив войти в столицу с овацией. (6) В его процессии несли пятьдесят два золотых венка, сто тридцать два фунта золота и шестнадцать тысяч триста фунтов серебра, (7) а кроме того, он доложил сенату, что еще десять тысяч фунтов серебра и восемьдесят фунтов золота везет с собой его квестор Квинт Фабий, и что эти деньги он тоже внесет в казну. (8) Тот год был отмечен большими волнениями рабов в Апулии[89]. Претор Луций Постумий, управлявший тогда Тарентом, (9) провел самое тщательное расследование о пастухах, сбившихся в бандитские шайки, которые разбоями сделали небезопасными дороги и казенные пастбища. До семи тысяч человек он приговорил к смерти, причем многие сумели бежать, но многие были подвергнуты казни. (10) Консулы, которых долго задерживало в столице проведение воинского набора, отправились, наконец, каждый в свою провинцию.

30. В том же году, едва наступила весна, управлявшие Испанией преторы Гай Кальпурний и Луций Квинкций вывели с зимних стоянок войска, и соединив свои силы в Бетурии, двинулись к неприятельскому лагерю в Карпетанию, намереваясь действовать сплоченно и согласованно. (2) Недалеко от городов Дипон и Толет римские фуражиры наткнулись на неприятельских, и так как с обеих сторон подходили на помощь своим все новые подкрепления, обе армии оказались полностью вовлечены в бой. (3) Его беспорядочный характер и знакомая местность давали серьезное преимущество неприятелю, а потому обе римские армии были разбиты и отброшены в лагерь. Враг не стал преследовать деморализованного противника. (4) Опасаясь, что лагерь на следующий день подвергнется нападению, римские военачальники скрытно, ближайшей ночью[90] увели уцелевшее войско из лагеря. (5) На рассвете испанцы, построившись в боевой порядок, подошли к валу, и к удивлению обнаружив, что лагерь пуст, разграбили то, что римляне бросили в ночной суматохе, после чего вернулись в свой лагерь и несколько дней провели там. (6) В сражении и последующем бегстве пало до пяти тысяч римлян и их союзников. Вооружившись снятыми с них доспехами, неприятель двинулся к реке Таг. (7) Между тем, римские военачальники спешно стягивали из союзных испанских городов подкрепления, и используя передышку, всеми силами старались восстановить боевой дух своей армии, сломленный неудачным сражением. (8) Когда они убедились, что численность армии восстановлена, а солдаты, желая смыть прежний позор, стали искать с неприятелем встречи, они выступили в поход и разбили лагерь в двенадцати милях от реки Таг. (9) В третью ночную стражу они снялись с лагеря и к рассвету в полной боеготовности вышли на берег Taгa. (10) За рекой на холме находился вражеский лагерь. В двух местах, где река была проходима вброд, Кальпурний во главе правой колонны, а Квинкций во главе левой немедленно начали переправу, тогда как противник оставался в бездействии, будучи поражен внезапным их появлением и размышляя, как лучше по ним ударить, пользуясь суматохой, неизбежной при переправе. (11) Римляне, тем временем, успели переправить даже обоз и стянуть его под прикрытие. Видя, что враг начинает атаку, и не имея пространства, чтобы разбить укрепленный лагерь, они построились в боевую линию. (12) Центр ее заняли самые отборные части армии: пятый легион Кальпурния и восьмой легион Квинкция. До самого неприятельского лагеря простиралось открытое поле, так что засады можно было не опасаться.

31. Испанцы, увидя на своем берегу реки две римских колонны, решили вовлечь их в сражение, прежде чем те успеют выстроиться единым фронтом, а потому толпой высыпали из лагеря и бегом устремились в битву. (2) Битва сначала шла с большим пылом, потому что и испанцы были воодушевлены недавней победой, и в римлянах была свежа память о непривычном для них позоре. (3) Особенно яростно в середине римского строя бились два самых доблестных легиона, и враги, не видя иного способа сдвинуть их с места, построились плотно сомкнутым клином и превосходящими силами начали их теснить. (4) Понимая, что легионы держатся из последних сил, претор Кальпурний, чтобы их поддержать и ободрить, послал к ним своих легатов, по одному на каждый из легионов, Тита Квинктилия Вара и Луция Ювенция Тальну. (5) Он велел объявить солдатам, что только их храбрость поможет выиграть битву и сохранить за Римом Испанию, а если они покинут свою позицию, то ни один воин не увидит даже другого берега Taгa, не говоря о возврате в Италию. (6) Сам же он, с конницей двух легионов, сделал обходное движение и ударил во фланг неприятельскому клину, теснившему римский центр. (7) Квинкций, с союзнической кавалерией, атаковал другой фланг. Но гораздо храбрее сражались кавалеристы Кальпурния и, в первую очередь, возглавлявший их претор. (8) Он первым врезался в гущу врагов, и так далеко в нее углубился, что трудно было различить, на чьей стороне он сражается. (9) Выдающаяся отвага претора воспламенила всадников, а от них воодушевление передалось пехоте. Старшие центурионы, видя претора среди вражеского оружия, устыдились. Каждый от себя лично стал подбодрять знаменосцев, приказывал им нести знамя вперед, а воинов – неотступно следовать за знаменами. (10) Римляне снова издали боевой клич и бросились в наступление, словно с высокого места под гору. Словно бурный поток они смяли и опрокинули оробевшего неприятеля: теперь ничто не могло их остановить, охваченных пылом атаки. (11) Конница гнала бегущих до самого лагеря и, смешавшись с толпой врагов, прорвалась внутрь укреплений, но охранявшие лагерь испанцы дрались так отчаянно, что римским конникам пришлось спешиться и биться в качестве пехотинцев. (12) Они продолжали драться, когда пятый легион подоспел к ним на помощь, а затем, как только смогли, и остальные войска. (13) Испанцев избивали на всем пространстве их лагеря. Спаслось бегством не более четырех тысяч людей. Из них три тысячи, сохранивших оружие, заняли близлежащую высоту. Остальные, наполовину вооруженные, рассеялись по окрестностям. (14) Испанцев насчитывалось больше тридцати пяти тысяч, из которых только эта небольшая часть пережила битву. Захвачено было сто тридцать два знамени. (15) Из числа римлян и их союзников пало чуть более шестисот человек, и около ста пятьдесяти погибло из вспомогательных испанских частей. (16) Если бы не потеря пяти военных трибунов и нескольких римских конников, победа для римлян оказалась бы вовсе бескровной. Победители, не имея места для постройки своих укреплений, расположились на привал в неприятельском лагере. (17) На другой день, перед торжественным строем, Гай Кальпурний поблагодарил всадников и наградил их фалерами[91], сказав, что только благодаря их мужеству враг был разбит, а вражеский лагерь захвачен. (18) Другой претор, Квинкций, наградил своих всадников пряжками и цепочками. Получили награды и центурионы в обеих армиях, особенно те, кто был поставлен сражаться в центре.

32. Покончив с воинским набором и остальными делами, удерживавшими их в Риме, консулы с войсками отправились в Лигурию, назначенную им провинцией. (2) Семпроний из города Пизы выступил против апуанских лигуров. Опустошив их поля и предав огню их деревни и крепости, он очистил от неприятеля предгорья Апеннин до реки Макра и гавани Луна. (3) Враги заняли горный хребет, где издавна жили их предки, но и оттуда, несмотря на труднодоступную местность, были разбиты и изгнаны. (4) Успехом и храбростью с ним сравнялся коллега его, Аппий Клавдий. Он разбил в нескольких сражениях лигуров-ингавнов[92], захватил шесть их городов и много тысяч их жителей, а зачинщиков войны, числом сорок три, обезглавил. (5) Приближалось время консульских выборов. Проводить их выпал жребий Семпронию, но Клавдий прибыл в Рим даже раньше, чем он, чтобы помочь в соискании консульства своему брату Публию Клавдию. (6) Соперниками последнего были патриции Луций Эмилий, Квинт Фабий и Сервий Сульпиций Гальба, опытные соискатели, считавшие, что имеют тем большее право на консульство, что в нем один раз им уже было отказано. (7) Борьба между четырьмя кандидатами обещала быть тем более острой, что в консулы мог быть выбран только один патриций[93]. (8) Из плебеев соискателями выступали не менее популярные лица: Луций Порций, Квинт Теренций Куллеон и Гней Бебий Тамфил, которые, потерпев неудачу на прежних выборах, тоже надеялись в этот раз добиться заветной цели. (9) Их всех кандидатов Клавдий был единственным новичком. Победу единодушно прочили Квинту Фабию Лабеону и Луцию Порцию Лицину. (10) Но консул Клавдий, без сопровождения ликторов, носился, агитируя за своего брата, по всему Форуму, невзирая на протесты соперников и большей части сенаторов. (11) Те напоминали ему, что он, в первую очередь, должен быть консулом римлян, а не братом Публия Клавдия. Почему бы ему не занять место перед трибуналом в качестве третейского судьи либо молчаливого наблюдателя выборов[94]? Но ничто не могло укротить его пыла. (12) Выборы то и дело нарушались также горячими спорами плебейских трибунов, часть из которых боролась против консула, а часть выступала в его поддержку, пока, наконец, не победила настойчивость Аппия, который, оттеснив Фабия, провел в консулы своего брата. (13) Публий Клавдий Пульхр оказался избранным в консулы к удивлению для себя и вопреки общему ожиданию. Луций Порций Лицин легко одержал победу на выборах, потому что добивался поддержки плебеев не насилием, как Клавдий, а более сдержанно. (14) Преторами на следующий день были выбраны Гай Децимий Флав, Публий Семпроний Лонг, Публий Корнелий Цетег, Квинт Невий Матон, Гай Семпроний Блез, Авл Теренций Варрон. Таковы основные события, мирные и военные, в год, когда консулами были Аппий Клавдий и Марк Семпроний [185 г. до н.э.].

33. В начале следующего года, после того, как легаты Квинт Цецилий, Марк Бебий и Тиберий Семпроний, посланные уладить разногласия между Филиппом, Эвменом и фессалийскими городами, доложили сенату об итогах своей поездки, консулы Публий Клавдий и Луций Порций (2) пригласили в сенат делегации от этих двух царей и от городов. (3) Обе стороны лишь повторили те аргументы, к которым они прибегли перед легатами еще в Греции. Сенат решил послать в Македонию и Грецию новых уполномоченных, во главе с Аппием Клавдием, чтобы проверить, возвращены ли фессалийцам и перребам их города. (4) Им же было поручено проследить, чтобы из Эноса и Маронеи были выведены македонские гарнизоны, и вообще, чтобы все фракийское побережье было очищено от военного присутствия Филиппа и македонцев. (5) Приказано им было также посетить и Пелопоннес, который прежнее римское посольство оставило в еще менее определенном состоянии, чем если бы оно вовсе не приезжало туда, потому что послов, среди прочего, не удостоили даже ответа, и вопреки их просьбам, не выслушали в общеахейском собрании. (6) Когда Квинт Цецилий[95] в резких выражениях пожаловался на это сенату, а вместе с ним выступили и лакедемонские представители, сетуя на разрушение стен своего города, увод в Ахайю и продажу в рабство своего населения[96], (7) отмену законов Ликурга, главной опоры своего государства, ахейцы стали оправдываться, главным образом, в том, что не допустили к своему собранию римских послов, ссылаясь на закон[97], разрешающий созывать общеахейское собрание не иначе, как по вопросу войны и мира, либо в случае прибытия послов от сената с посланием или письменным поручением. (8) Чтобы лишить их на будущее таких оправданий, сенат указал им, что они обязаны обеспечить римским послам в любое время прием в общеахейском собрании, подобно тому как ахейских послов по первой же их просьбе принимают в сенате.

34. После того, как посольства разъехались и Филипп узнал от своих представителей, что фракийские города придется отдать, а гарнизоны придется оттуда вывести, он, прийдя от этого в ярость, решил выместить гнев на жителях Маронеи[98]. (2) Ономасту, наместнику приморского округа Фракии, он приказал перебить руководителей антимакедонской партии в Маронее. Тот, при содействии некоего Кассандра, одного из придворных Филиппа, постоянно проживавшего в Маронее, ночью ввел туда фракийский отряд, который, словно взяв город штурмом, учинил там настоящую бойню. (3) Когда же римские легаты[99] заявили царю протест по поводу столь жестокого обращения с невинными маронейцами, столь оскорбительного по отношению к достоинству Рима, ибо, как врагов, избивали людей, которым сенат счел нужным вернуть свободу, Филипп категорически отклонил обвинения, заявив, что ни он, ни его люди никак не замешаны в происшедшем. (4) Причина конфликта – столкновение городских партий, при котором часть маронейцев склоняла город на его сторону, а другая часть агитировала в пользу царя Эвмена, и римские представители могут в этом легко убедиться, если расспросят самих маронейцев. (5) Предлагая это, Филипп был совершенно уверен, что маронейцы, запуганные недавней резней, и пикнуть против него не посмеют. (6) Аппий возразил, что не стоит расследовать дело и без того вполне очевидное. Если царь хочет действительно оправдаться, то пусть пошлет в Рим Ономаста с Кассандром, как главных подозреваемых, с тем чтобы сенат их мог допросить. (7) Слова эти так поразили царя, что краска с его лица сбежала. Затем, собравшись, наконец, с духом, он отвечал, что Кассандра, как очевидца событий, он обещает послать, если им так угодно. (8) Но какое отношение к случившемуся может иметь Ономаст, который не был ни в Маронее, ни даже в ее окрестностях? (9) Ономаста царь хотел уберечь от опасности, потому что ценил его, как своего ближайшего друга, но его же, как свидетеля, еще больше страшился, так как с ним часто бывал откровенен и использовал его, как тайного порученца, для многих дел такого же рода. (10) Кассандр же, чтобы заставить его замолчать, был, как полагают, отравлен людьми Филиппа, посланными сопровождать его через Эпир по направлению к морю.

35. Римские легаты покинули место переговоров, не скрывая своего недовольства достигнутым результатом, (2) да и Филипп сознавал столь же ясно, что предстоящий разрыв неизбежен. Но будучи к войне еще не вполне готовым, и желая выиграть время, он решил послать в Рим своего младшего сына Деметрия, чтобы оправдаться от предъявленных ему обвинений и смягчить недовольство сената. (3) Филипп не сомневался, что несмотря на свою юность, Деметрий, который, еще будучи заложником в Риме, успел проявить истинно царский характер, сумеет добиться определенных успехов. (4) Тем временем, под предлогом оказания помощи византийцам, а в действительности, желая навести страх на фракийских царьков, Филипп выступил в поход против последних, полностью разгромил их в одной-единственной битве, и взяв в плен их предводителя Амадока, возвратился домой. Заодно он отправил послов к варварам, обитавшим по берегам Истра[100], побуждая их совершить набег на Италию. (5) В Пелопоннесе уже готовились к прибытию римских легатов, которым было поручено из Македонии ехать в Ахайю, и, чтобы заранее выработать против них согласованную позицию, претор Ликорт[101] созвал общеахейское совещание. (6) Предметом дискуссии стала политика Лакедемона. Из бывших врагов лакедемонцы превратились в доносчиков, и есть основания думать, что теперь, побежденные, они станут еще опаснее, чем прежде, в качестве вооруженного неприятеля. Пока шла война, ахейцы получали поддержку от Рима, а теперь те же римляне благоволят скорее к Лакедемону, (7) особенно после того, как Арей и Алкивиад, изгнанники[102], восстановленные в правах благодаря заступничеству ахейцев, отправились в Рим с миссией против ахейцев, которым они столько обязаны, и произнесли против них такую враждебную речь, словно ахейцы изгнали их, а не вернули на родину. (8) Все собравшиеся подняли негодущий крик, требуя рассмотреть персональный вопрос об Арее с Алкивиадом, и поскольку собрание руководствовалось скорее гневом, чем разумом, тут же приговорили обоих к смерти. Спустя несколько дней прибыла римская делегация.

36. Для ее приема в аркадском городе Клитор был созван общеахейский совет. Еще до начала дискуссии ахейцы сильно встревожились, чувствуя, сколь неравными для них будут переговоры, (2) потому что Арея и Алкивиада, приговоренных к смерти на предыдущем собрании, они заметили среди римских уполномоченных, но никто из них не посмел даже пикнуть. (3) Аппий изложил, сколь недоволен сенат всем, на что жаловались сенату лакедемонцы: во-первых, избиением в Компасии делегатов, по приглашению Филопемена явившихся, чтобы защититься от обвинений[103], (4) а во-вторых, тем, что не довольствуясь насилием над людьми, ахейцы перешли всякую меру жестокости, разрушив стены знаменитого города, уничтожив его обычаи, восходящие к незапамятной древности, и упразднив прославленные законы Ликурга. (5) После того, как Аппий завершил свою речь, Ликорт, и как претор, и как сторонник Филопемена, инициатора всего, что случилось в Лакедемоне, ответил: (6) «Нам труднее оправдываться перед тобой, Аппий Клавдий, чем до этого в Риме перед сенатом. (7) Тогда мы отбивались от обвинений лакедемонцев[104], а теперь обвинителем выступаешь ты сам, и перед тобой же мы должны защищаться. (8) Но даже столь неравные условия мы принимаем, в надежде, что ты выслушаешь нас объективно, как подобает судье, отбросив пристрастность, с которой только что выступал. Поскольку ты только что повторил жалобы лакедемонцев, высказанные ими сначала здесь, перед Квинтом Цецилием[105] а затем в Риме, ответ мой, я полагаю, должен быть адресован, хотя и в твоем присутствии, но не столько тебе, сколько им. (9) Вы нас обвиняете в избиении делегатов, по приглашению Филопемена явившихся для произнесения оправдательной речи. Но я полагаю, что обвинять в этом нас не можете не только вы, римляне, но даже другие в вашем присутствии. Ведь вами же одобренный договор запрещал лакедемонцам посягать на приморские города. (10) Когда, взявшись за оружие, ночным нападением они захватили запретные для них города, если бы Тит Квинкций со своей армией еще находился в Пелопоннесе, подвергшиеся насилию искали бы защиты, разумеется, у него. (11) Но так как вы были в недосягаемости, к кому же еще им оставалось прибегнуть, как не к нам, вашим союзникам, приходившим, как они уже видели, на помощь Гифею и на равных основаниях с вами осаждавшим Лакедемон[106]? (12) Итак, вместо вас мы предприняли войну, справедливую и законную во всех отношениях. Если другие восхищены этой войной, и даже лакедемонцы не могут ее порицать, если сами боги ее одобрили, даровав нам победу, с какой стати мы должны отвечать за то, что сделано было по законам войны? Впрочем, важнейшие из перечисленных обвинений нам даже не предъявляют. (13) Нас обвиняют лишь в том, что мы призвали к суду людей, подстрекавших толпу взять оружие, захвативших и разграбивших приморские города, истребивших самых видных тамошних граждан. (14) Но в том, что, прийдя к нам в лагерь, они были убиты, повинны лишь вы, Арей и Алкивиад, вы, которые – видят боги! – обвиняете в этом нас. (15) Как и другие лакедемонцы-изгнанники, эти двое были тогда в числе наших союзников. Выбрав приморские города местом жительства, они считали, что захват этих городов направлен, главным образом, против них, и в отместку напали на виновников своей ссылки, возмущенные тем, что даже в изгнании им не дают провести старость в покое. (16) Итак, не ахейцы, но лакедемонцы убили лакедемонцев, и я вправе даже не вдаваться в вопрос, по заслугам те убиты, или вопреки справедливости[107].

37. „Однако вы, ахейцы, не можете отрицать, что именно вы упразднили старинные законы Ликурга и разрушили стены Лакедемона”. (2) Но как одни и те же люди могут выдвигать два таких обвинения, если учесть, что стены эти были построены не Ликургом, но воздвигнуты всего несколько лет назад, как раз для того, чтобы подорвать законы Ликурга[108]? (3) Лишь недавно тираны их возвели как оплот и убежище для себя, а вовсе не в интересах города, и если бы Ликург сегодня воскрес из мертвых, он бы порадовался разрушению стен и сказал бы, что узнает свою прежнюю Спарту. (4) Не Филопемен, не ахейцы, а вы сами, лакедемонцы, своими руками должны были уничтожить следы тирании. (5) Ведь они – словно рубцы вашего позорного рабства: прожив почти восемь столетий без стен[109], вы были свободным, а временами еще и самым могущественным в Греции государством, но как только оказались заперты в стенах, то словно связанные колодками, в течение сотни лет влачили жалкое рабство. (6) Что же касается отмены законов, то я полагаю, что древние законы у лакедемонцев отняли их собственные тираны. (7) Мы же не только не отнимали у них законов, которых они не имели, но дали им наши собственные законы, и оказали великую услугу их городу, когда его приняли в наш совет и включили в состав нашей конфедерации, дав сплотиться со всеми народами Пелопоннеса в единое целое. (8) Вот если бы, живя по одним законам, мы им навязали другие, лишь тогда, я считаю, у них были бы основания сетовать на неравенство и даже негодовать. (9) Я сознаю, Аппий Клавдий, что речь, до сих пор мною произнесенную, нельзя назвать речью, какую союзник обращает к союзнику, или речью достойной нации свободных людей: так препираются рабы перед своим господином. (10) Но если не пустыми были слова глашатая, которыми вы объявили свободу из греков в первую очередь для ахейцев, если еще действителен связывающий нас договор, если условия союзничества и дружбы имеют равную силу для обеих сторон, то почему я не спрашиваю вас, римляне, что вы сделали с захваченной Капуей[110], а вы требуете от нас отчета в том, что мы, ахейцы, сделали с побежденным Лакедемоном? (11) Допустим, несколько лакедемонцев было нами убито. Ну и что? Разве вы не рубили головы капуанским сенаторам? (12) Мы разрушили стены. А вы отобрали у капуанцев не только стены, но лишили их даже города и земельных владений. (13) Ты скажешь, что договор равноправен только по форме, а в действительности у ахейцев есть лишь призрачная свобода, верховная же власть остается за Римом. Я сознаю это, Аппий, и не протестую, раз этого не позволено. Но все же я вас умоляю, какова бы ни была разница между римлянами и ахейцами, не приравнивайте нас, ваших союзников, к нашим общим врагам, и уж тем более не ставьте их в лучшее положение. (15) Мы сами поставили их вровень с собой, дав им наши законы и приняв в нашу конфедерацию. Но побежденным мало того, что достаточно победителям, и враги требуют больше, чем имеют даже союзники. (16) Тот договор, что был скреплен клятвой, что был высечен в камне на вечную память как священный и нерушимый, они готовятся отменить, тем самым сделав нас святотатцами. (17) Мы чтим вас, римляне, и если вам угодно, даже страшимся, но еще больше мы чтим и страшимся бессмертных богов». (18) Большинство собравшихся встретило эту речь с одобрением, находя, что оратор говорил как подобает высшему магистрату, так что ясно было, что римляне неизбежно потеряют авторитет, если проявят уступчивость. (19) Тогда Аппий сказал, что хотя ахейцы вольны поступать как угодно, он очень рекомендует им искать расположения римлян, иначе их скоро принудят к этому вопреки их желанию. (20) Слова эти вызвали негодующий ропот, но ахейцы не решились отвергнуть требования римлян. (21) Они лишь попросили, чтобы римляне сами произвели в пользу Лакедемона все изменения, какие им будет угодно, и не навлекали на ахейцев греха святотатства, заставляя их отменить то, в чем они дали клятву. Отменен было лишь недавний приговор Арею и Алкивиаду.

38. В Риме, в самом начале года, при распределении провинций между консулами и преторами, Лигурия, как единственная область охваченная войной, была назначена консулам. (2) Преторы распределили между собою провинции так: Гай Децимий Флав получил судопроизводство между гражданами, Публий Корнелий Цетег – судопроизводство между гражданами и иностранцами, (3) Гай Семпроний Блез – Сицилию, Квинт Невий Матон – Сардинию и следствие по делу об отравлениях, Авл Теренций Варрон – Испанию Ближнюю, Публий Семпроний Лонг – Испанию Дальнюю. (4) Из двух последних провинций примерно тогда же вернулись легаты Луций Ювентий Тальна и Тит Квинктилий Вар. (5) Разъяснив сенату, сколь трудной была война в Испании, теперь уже завершенная, они потребовали, по случаю столь большого успеха, воздать почести бессмертным богам, а кроме того, разрешить преторам вывести войска из Испании[111]. (6) Назначено было двухдневное общегосударственное молебствие; что касается вывода войск, то к этому вопросу решено было вернуться позднее, при распределении легионов между консулами и преторами. (7) Спустя несколько дней консулам были назначены для войны в Лигурии по два легиона, которыми ранее командовали Аппий Клавдий и Марк Семпроний. (8) Из-за испанских же войск разгорелся яростный спор между новыми преторами и друзьями Кальпурния и Квинкция, еще не вернувшихся из Испании. (9) Каждая из сторон опиралась на поддержку плебейских трибунов и одного из двух консулов. Одна сторона заявляла, что использует вето[112], если сенат решит отозвать войска; другая грозила, в случае наложения вето, блокировать сенатские решения по всем остальным вопросам. (10) Давление отсутствующих в конце концов было преодолено, и сенат постановил, чтобы новые преторы набрали четыре тысячи пехотинцев и триста всадников из числа римлян, пять тысяч пехотинцев и пятьсот всадников из числа латинских союзников, в качестве сил, которые они могут взять с собою в Испанию. (11) Когда эти четыре тысячи они распределят там по легионам, оставив в каждом легионе не более пяти тысяч пехотинцев и трехсот всадников, они должны распустить тех, кто свой срок уже отслужил, и тех, кто проявил особую доблесть в боях под командой Кальпурния и Квинкция.

39. Едва утих этот спор, как разгорелся другой, из-за смерти претора Гая Децимия. (2) Занять его место желали Гней Сициний и Луций Пупий, эдилы предыдущего года, Гай Валерий, один из фламинов Юпитера, и Квинт Фульвий Флакк, причем последний, уже назначенный курульным эдилом, официально не вправе был выступать кандидатом[113], но добивался претуры с особенным рвением, и борьба шла, главным образом, между ним и фламином. (3) Поначалу казалось, что их шансы равны, но когда перевес оказался на стороне Фульвия, часть плебейских трибунов заявила протест против его выдвижения, (4) потому, что сразу две должности, в особенности курульные, не может занять и отправлять одно и то же лицо[114]. Другая часть трибунов считала, что сделать для него исключение из законов будет лишь справедливо, чтобы народ мог осуществить свое право выбрать в преторы того кандидата, какого захочет[115]. (5) Консул Луций Порций сначала хотел не вносить его имя в кандидатские списки, (6) но потом, чтобы заручиться поддержкой сената, созвал внеочередное его заседание и сказал, что предлагает решить этот вопрос им самим, потому что вопиющей несправедливостью, к тому же беспрецедентной для свободного государства, было бы домогаться претуры тому, кто уже назначен курульным эдилом, и если не будет со стороны сенаторов возражений, то он намерен руководить выборами в соответствии с требованиями закона. (7) Сенат постановил, чтобы Луций Порций, консул, добился от Квинта Фульвия обещания не препятствовать законному порядку проведения довыборов претора на место Квинта Децимия. (8) Когда консул, выполняя сенатский указ, вступил с ним в переговоры, Флакк пообещал не делать ничего, что было бы его недостойно. Сенаторам, этот уклончивый ответ готовым истолковать в желательном для них смысле, он внушил надежду, что подчинится указу сената. (9) Но в день выборов он с еще большей энергией стал винить консула и сенат, что те хотят его лишить расположения римлян, и разжигают к нему ненависть за стремление занять сразу две должности, как будто не ясно, что как только его изберут претором, он тут же откажется от эдилитета. (10) Консул, видя, что он упорствует еще больше, а народ к нему относится все благосклоннее, прервал выборы и созвал сенатское заседание. Сенат в полном составе постановил, что поскольку авторитет сената ничего не значит для Флакка, дело следует передать на решение самому народу. (11) Собрание было созвано, и консул изложил суть дела народу, но и тогда Флакк не отступился от своих намерений. В своей речи он горячо стал благодарить римский народ за то, что с таким усердием, при каждой возможности изъявить свою волю, тот хочет его сделать претором, (12) и он, со своей стороны, обещает оправдать доверие своих избирателей. Настойчивость соискателя, выраженная такой речью, разожгла народную любовь к нему до такой степени, что без сомнения он оказался бы выбран в преторы, если бы консул захотел внести его в кандидатские списки. (13) Между трибунами вновь разгорелся яростный спор, между собою, и между ними и консулом, пока на заседании сената, созванном консулом, не было решено, (14) что поскольку упрямство Квинта Флакка и злостное противоборство сторон мешает в соответствии с законом провести довыборы претора, то сенат считает, что достаточно уже выбранных преторов. (15) Оба вида судопроизводства пусть возьмет на себя Публий Корнелий[116], и пусть он же проведет Аполлоновы игры.

40. После того как сенат благоразумно и твердо положил конец затянувшимся выборам, начались другие, тем более бурные, что речь шла о более высокой должности, и соискатели были многочисленнее и влиятельнее. (2) Цензорства в ожесточенной борьбе добивались от патрициев – Луций Валерий Флакк, Публий и Луций Сципионы[117], Гней Манлий Вульсон, Луций Фурий Пурпуреон, (3) от плебеев – Марк Порций Катон, Марк Фульвий Нобилиор, Тиберий Семпроний Лонг, Марк Семпроний Тудитан. Но всех кандидатов из знатнейших патрицианских и плебейских родов далеко опережал Марк Порций. (4) Он отличался такой силой воли и интеллекта, что, в каком бы сословии ни родился, похоже, он непременно добился бы процветания и богатства. Он одинаково безупречно вел и свои личные, и государственные дела, будучи искушен и в политике, и в сельском хозяйстве. (5) На вершину почестей одних возносит знание права, других – красноречие, третьих – военные подвиги, но этого человека разносторонная одаренность делала одинаково способным к любому виду карьеры, и чем бы ни занимался он, казалось, что именно для этого занятия он рожден. (6) Он был на редкость бесстрашным воином, и во многих боях проявил личную храбрость, но он же, достигнув высоких постов, зарекомендовал себя превосходным командующим. В мирное время, если кто обращался к нему за юридической консультацией, он показывал себя крупным законоведом, а если он вел дело в суде, то и блестящим оратором. (7) При этом он не был оратором, чья слава гремела только при жизни, и красноречие которого не запечатлено ни в одном памятнике; напротив, его красноречие до сих пор процветает и бодрствует, увековеченное в произведениях самых различных жанров. (8) Сохранилось много его речей, как обвинительных, в защиту себя и других, так и оправдательных, потому что он доводил до изнеможения своих противников, не только обвиняя, но даже отбиваясь от обвинений. (9) Слишком много исков и преследовало его, и было возбуждено им, так что трудно сказать, кто проявил больше энергии: то ли знать, пытавшаяся его обуздать, то ли он, стараясь причинить хлопоты знати[118]. (10) Надо признать, он отличался тяжелым нравом, был слишком откровенен и резок в речах, но зато недоступен для лести и подкупа, нелицеприятен и исключительно честен. (11) Скромный в быту, закаленный в трудах и опасностях, он обладал железной крепостью тела и духа, сломить которые не смогла даже всесильная старость, (12) если в свои восемьдесят шесть лет он защищал себя в судебном процессе, и даже издал свою речь, а в возрасте девяноста произнес обвинительную речь против Сервия Гальбы[119].

41. Таков был кандидат на звание цензора, и знать в этот раз, как и в течение всей его жизни, пыталась его раздавить. За исключением Луция Флакка, коллеги Катона по консульству, все кандидаты сплотились, чтобы не допустить его к этой должности, (2) не столько оттого, что сами стремились к ней, и не оттого, что их возмущала перспектива увидеть цензором «человека нового»[120], сколько опасаясь, что цензура его будет суровой и опасной для репутации многих, потому что едва ли не каждый успел его оскорбить, и он горел желанием отплатить каждому. (3) Даже будучи кандидатом, он усвоил угрожающий тон, обвиняя своих противников в том, что они пытаются не допустить его к должности, потому что боятся независимой и строгой цензуры. (4) Одновременно он агитировал за Луция Валерия, полагая, что только с таким коллегой он сможет искоренить теперешние пороки и вернуть старинную чистоту нравов. Речи эти вызывали всеобщий энтузиазм, и народ, несмотря на сопротивление знати, не только выбрал Марка Порция в цензоры, но и дал ему в коллеги Луция Валерия Флакка. (5) Сразу по окончании цензорских выборов консулы и преторы отправились в свои провинции, за исключением Квинта Невия, которого задержали с отъездом в Сардинию, на целых четыре месяца, расследования по искам об отравлении, большую часть которых ему пришлось проводить не в столице, а в муниципиях и местах сельских сходов, ибо такой порядок был сочтен более подходящим. (6) Если верить Валерию Антиату, он приговорил к смерти почти две тысячи человек. Претор же Луций Постумий, управлявший Тарентом, подавил широко разветвленный заговор пастухов[121] и тщательно завершил расследование дела о Вакханалиях. (7) Множество заговорщиков, которые либо не явились в Рим по вызову в суд, либо бежали, обманув своих поручителей, и теперь скрывались в этой части Италии, частично он изобличил и казнил, а частично арестовал и отослал в Рим, к сенату. Там их всех Публий Корнелий бросил в темницу.

42. В Дальней Испании, после того, как в последней войне лузитаны были разбиты, обстановка сохранялась спокойной. В Ближней Испании Авл Теренций завоевал, с помощью подвижных навесов и осадных сооружений, Корбион, город свессетанов[122], а его жителей продал в рабство, после чего и в Ближней Испании зимой сохранялось спокойствие. (2) Прежние преторы, Гай Кальпурний Пизон и Луций Квинкций, вернулись в Рим. Тому и другому сенат почти единодушно назначил триумф. (3) Кальпурний первым справил триумф над лузитанами и кельтиберами, причем в процессии было пронесено восемьдесят три золотых венка и двенадцать тысяч фунтов серебра. (4) Спустя несколько дней отпраздновал триумф над теми же племенами и Луций Квинкций Криспин. Золота и серебра в этом триумфе было пронесено столько же. (5) Цензоры Марк Порций и Луций Валерий пересмотрели состав сената, чего многие ждали со страхом. Семерых они исключили, в том числе консуляра Луция Квинкция Фламинина, выдающегося своей знатностью и послужным списком[123]. (6) Говорят, исстари было заведено, чтобы цензоры при именах лиц, исключенных из сената, письменно указывали причину их удаления. Сохранилось немало суровых речей Катона против тех, кого он удалил из сената или исключил из сословия всадников[124], (7) но самая резкая из них адресована Луцию Квинкцию, и если бы Катон ее произнес, как обвинитель, до исключения, а не после, в качестве цензора, то сохранить Луцию место в сенате не смог бы даже брат его, Тит Квинкций, если бы он был тогда цензором. (8) Среди прочего, он обвинил его в том, что посулив большие подарки, Квинкций привез с собой, в провинцию Галлию, пунийца Филиппа, игравшего при нем роль дорогой содержанки. (9) Мальчишка, чтобы продать подороже свои услуги, капризным и избалованным тоном не раз упрекал консула в том, что тот увез его из Рима в самый канун гладиаторских игр. (10) Однажды, когда они были на пиру и уже захмелели, в разгар застолья консулу доложили, что прибыл, вместе со своими детьми, знатный перебежчик из племени бойев, и желает увидеться с ним, чтобы лично от него получить гарантии своей безопасности. (11) Введенный в палатку, галл через переводчика обратился к Квинкцию с речью. Но тот, перебив гостя, спросил своего любимца: «Раз тебе не хватает гладиаторских игр, хочешь увидеть, как умрет этот галл?» (12) Стоило мальчику, принявшему это за шутку, кивнуть, как консул обнаженным мечом, висевшим над его ложем, ударил галла, продолжавшего речь, прямо по голове, и когда тот обратился в бегство, призывая на помощь римский народ и присутствующих, вторым ударом консул вогнал меч ему в бок.

43. Валерий Антиат, как если бы он не читал речи Катона, и пересказывал дело по непроверенным слухам, передает другой эпизод, но схожий похотью и жестокостью[125]. (2) Как он утверждает, в Плацентии консул пригласил на пир известную гетеру, в которую был влюблен до беспамятства. Там, похваляясь своими подвигами, он, среди прочего, рассказал своей гостье, как строго он ведет дознание по уголовным делам, и сколько осужденных у него в темнице ждет исполнения смертного приговора. (3) Подружка, забравшись к нему на колени, сказала, что ни разу не видела, как рубят голову людям, и что она очень это хочет увидеть. Учтивый любовник тут же велел притащить одного из этих несчастных, и топором отрубил ему голову. (4) Обстояло ли дело так, как оно описано в обвинительной речи цензора, или так, как его пересказывает Валерий[126], в любом случае было совершено ужасное и жестокое преступление. На пиру, где принято совершать богам возлияния, и произносить гостям пожелания всего наилучшего, был убит, как жертвенное животное, человек, кровью которого был забрызган обеденный стол, на потеху любовнице, сидящей у консула на коленях! (5) В конце речи Катон предлагает Квинкцию, если тот не согласен с этим и прочими обвинениями, доказать свою невиновность в суде[127], но если он признается, то неужто он полагает, что кто-то будет горевать о его бесчестье, после того как, опьяненный вином и похотью, он развлекался на пиру пролитием человеческой крови?

44. При пересмотре всаднического сословия из него был исключен Луций Сципион Азиатик[128]. При проведении налоговой переписи цензоры были беспощадны и суровы ко всем сословиям. (2) Женские украшения, наряды, и экипажи стоимостью свыше пятнадцати тысяч ассов, (3) а также рабов моложе двадцати лет, купленных, начиная с последнего ценза, за десять и более тысяч ассов, оценщикам было приказано при составлении описи оценивать в десятикратном размере, с тем чтобы эти предметы роскоши обложить налогом в три асса на тысячу[129]. (4) Воду из государственных водопроводов, расхищаемую частными лицами для своих домов и полей[130], цензоры вернули в систему общего водопользования, а частные постройки, примыкающие к государственным зданиям или возведенные на государственной земле, приказали снести в течение тридцати дней. (5) На казенные деньги, ассигнованные специально для этой цели, они сдали подряд на строительные работы: облицовку камнем водосборных бассейнов, очистку, где нужно, старых канализационных стоков и постройку новых, в районе Авентина и в других местах, где их еще не имелось. (6) Кроме того, за свой счет Флакк соорудил насыпную дамбу у Нептуновых Вод, чтобы она использовалась как общественная дорога, и вымостил дорогу, ведущую к Формиям[131], (7) а Катон для государственных нужд купил Мениев и Титиев атрии близ тюрьмы, а также четыре торговых лавки, и на их месте воздвиг базилику, получившую впоследствии имя Порциевой[132]. Государственные налоги они сдали на откуп за необычно высокую сумму, а подряд на строительные работы для государства оплатили, наоборот, по самым низким расценкам. (8) Когда же сенат, уступая просьбам и причитаниям откупщиков, распорядился отменить эти сделки и назначить новые торги, цензоры специальным эдиктом отстранили тех, кто хотел увильнуть от заключенных контрактов, и провели новые торги на тех же условиях, и даже дешевле. (9) Это цензорство стало заметным событием из-за конфликтов, им порожденных, и Марку Порцию, чьей суровости их приписывали, оно создало много врагов до конца его жизни. (10) В том же году были выведены две колонии: Потентия в Пицен и Пизавр в Галльскую область. Каждому колонисту досталось по шесть югеров земли. Разделом земли и обустройством обеих колоний руководили одни и те же триумвиры: Квинт Фабий Лабеон, Марк Фульвий Флакк и Квинт Фульвий Нобилиор[133]. Консулы этого года ни дома, ни на войне не совершили ничего примечательного.

45. На следующий год [183 г. до н.э.] консулами были избраны Марк Клавдий Марцелл и Квинт Фабий Лабеон. В мартовские иды, при вступлении в должность, Марк Клавдий и Квинт Фабий созвали сенат для распределения провинций, своих и преторских. (2) Преторами были избраны Гай Валерий, фламин Юпитера, домогавшийся претуры еще в прошлом году, Спурий Постумий Альбин, Публий Корнелий Сизенна, Луций Пупий, Луций Юлий и Гней Сициний. (3) Консулам провинцией дали Лигурию с войсками, до этого бывшими под командой Публия Клавдия и Луция Порция. (4) Обе Испании со своими войсками были изъяты из жеребьевки и оставлены за преторами предыдущего года. Преторам было приказано провести жеребьевку так, чтобы фламину Юпитера досталась одна из двух судебных должностей в Риме[134], и он получил судопроизводство между гражданами и иностранцами. (5) Сизенне Корнелию досталось судопроизводство между римскими гражданами, Спурию Постумию – Сицилия, Луцию Пупию – Апулия, Луцию Юлию – Галлия, Гнею Сицинию – Сардиния. Луцию Юлию было приказано поторопиться с отъездом. (6) Как уже было сказано, заальпийские галлы до сих пор неизвестными горными тропами проникли в Италию и начали строить город в окрестностях нынешней Аквилеи[135]. (7) Претору поручили остановить это строительство, по возможности, не прибегая к войне. Если же потребуется применение силы, претор должен об этом информировать консулов, и один из них должен двинуться с легионами против галлов. (8) В конце предыдущего года состоялись довыборы авгура. Авгуром на место, освободившееся со смертью Гнея Корнелия Лентула, был выбран Спурий Постумий Альбин.

46. В начале этого года скончался верховный понтифик Публий Лициний Красс. На место его кооптировали Марка Семпрония Тудитана, а верховным понтификом избрали Гая Сервилия Гемина. (2) По случаю похорон Публия Лициния народу устроили раздачу мяса и бои с участием ста двадцати гладиаторов, трехдневные погребальные игры, а после игр – праздничный пир всем желающим. (3) По всему Форуму приготовили пиршественные ложа, но внезапная гроза с порывистым ветром заставила большинство людей растянуть, для укрытия от дождя, палатки. (4) Когда совсем просветлело, эти палатки убрали, и в случившемся народ усмотрел исполнение старинных пророчеств, предсказывавших, что однажды на форуме будет разбит палаточный лагерь[136]. (5) Только народ успокоился от тревоги, связанной с этим знамением, как за ним последовало другое: два дня подряд шел кровавый дождь над священным участком Вулкана[137]. Чтобы отвратить беду, которую сулило это знамение, децемвирами было назначено общегосударственное молебствие. (6) Прежде чем консулы отправились в свои провинции[138], они представили сенату заморские посольства, в невиданном количестве съехавшиеся в Рим. (7) С тех пор как граничащие с Македонией племена облетела молва, что римляне очень внимательно выслушивают жалобы на Филиппа и многим эти жалобы уже приносили успех, (8) города, племена и даже отдельные частные лица (Филипп для всех был неудобным соседом) съехались в Рим, в надежде добиться возмещения своего ущерба, или, по крайней мере, чтобы изложить свои притязания. (9) Царь Эвмен также прислал посольство, во главе с братом своим Афинеем, с жалобой на то, что Филипп не выводит гарнизоны из городов Фракии, и посылает в Вифинию войска на помощь воюющему с ним Прусию.

47. Отвечать на жалобы был должен Деметрий, в то время совсем еще юноша[139]. Нелегко ему было держать в памяти все детали обвинений и ответы на них, так как они были не только весьма многочисленны, но и в большинстве своем касались пустяковых вопросов: (2) пограничных конфликтов, увода людей и угона скота, судебного произвола, запугивания или подкупа судей. (3) Видя, что юноша не может дать ясный ответ, и что они не могут от него получить исчерпывающую информацию, сенаторы, сочувствуя его затруднительному положению, приказали спросить у Деметрия, снабдил ли Филипп его письменными инструкциями. (4) Когда юноша подтвердил это, сенаторы сочли наилучшим непосредственно ознакомиться с доводами царя по каждому пункту. Они приказали тотчас доставить свиток, и разрешили Деметрию зачитывать ответы прямо по ней. (5) Там были сжатые ответы на каждое обвинение, а именно, что одни действия царь предпринял по решению римских уполномоченных, а другие их решения если он и не выполнил, то лишь по вине тех, кто его обвиняет. (6) Ответы перемежались протестами по поводу несправедливости этих решений, нечестности, с какой велась дискуссия перед Цецилием, и необоснованности нападок, сыпавшихся на него отовсюду. (7) Сенат эти признаки раздражения взял на заметку, но юноше, смиренно приносившему извинения за провинность отца и впредь обещавшему точно исполнять волю сената, решено было дать следующий ответ: (8) Сенат считает в высшей степени похвальным и правильным, что Филипп, каково бы ни было его поведение, представил оправдания римлянам, прислав к ним своего сына Деметрия. (9) Сенат готов простить прошлое и закрыть глаза на проступки Филиппа, а относительно будущего считает возможным положиться на честное слово Деметрия, (10) ибо хотя физически он был возвращен отцу, сердце его осталось заложником в Риме, и сенат знает, что насколько это позволяет его лояльность к отцу, римскому народу Деметрий искренне предан. (11) Из уважения к юноше сенат отправит в Македонию новых уполномоченных, чтобы проверить соблюдение обязательств и исправить возможные нарушения, не наказывая за них. Сенат еще раз напоминает Филиппу, что только благодаря своему сыну Деметрию тот получает от римского народа прощение.

48. Эти почести, оказанные юному принцу, чтобы повысить его престиж, тотчас возбудили к нему всеобщую зависть, а вскоре и погубили его. (2) Затем сенат принял послов из Лакедемона. Обсуждалось множество мелких конфликтов, но по-настоящему важными были только следующие вопросы: смогут ли вернуться на родину те, кого ахейцы приговорили к изгнанию, (3) заслуженно или нет были убиты лакедемонцы, которых ахейцы убили в Компасии, останется ли Лакедемон в Ахейской конфедерации, или вернет себе прежний статус единственного самостоятельного государства в Пелопоннесе. (4) Сенат постановил вернуть изгнанников, и приговоры, вынесенные им отменить, Лакедемон оставить в Ахейской конфедерации, а само это постановление спартанцам и ахейцам письменно зафиксировать и подписать. (5) В Македонию уполномоченным был отправлен Квинт Марций, и ему заодно было поручено проверить положение дел на Пелопоннесе, ибо там еще тлели следы старых раздоров, и Мессена отложилась от Ахейской конфедерации. (6) Я не стану излагать причины и ход этой войны, ибо с самого начала решил касаться иноземной истории лишь в той мере, в какой она связана с историей римской[140].

49. А вот исход войны заслуживает рассказа, так как ахейцы одержали над Мессеной победу, но потеряли претора Филопемена, когда он, спеша занять Корону[141], к которой приближались враги, с небольшим кавалерийским отрядом в узком ущелье попал в окружение. (2) Говорят, с помощью фракийцев и критян он мог бы бежать, но стыд помешал ему бросить при этом конницу, состоявшую из цвета аристократии, которую лично он незадолго перед тем отбирал. (3) Прикрывая свой аръергард, он отбивал неприятельские атаки, чтобы дать шанс своим всадникам прорваться узким ущельем, когда конь его внезапно споткнулся, и от удара о землю, да еще от тяжести коня, его придавившего, он едва не погиб там же, на месте, (4) так как был уже в семидесятилетнем возрасте и потерял много сил от долгой болезни, от которой недавно начал лишь поправляться. (5) Лежащего, его окружили враги и пленили, но опознав, из уважения к нему и памятуя о его великих заслугах, бережно подняли, как своего собственного главнокомандующего, дали ему подкрепиться, и из глухого ущелья вынесли на дорогу, едва веря сами себе от неожиданной радости. (6) Часть их немедля отправила в Мессену гонцов сообщить, что война окончена, и что в город ведут пленным Филопемена. (7) Новость эта казалась настолько невероятной, что на вестника смотрели едва ли не как на помешанного, но прибывавшие, один за другим, гонцы рассказывали ту же историю, так что ей, наконец, поверили, (8) и еще не успев убедиться, что пленник приближается к городу, все население города, свободные и рабы, даже дети и женщины, высыпали на дорогу, чтобы посмотреть на него. Толпа запрудила ворота, ибо каждый считал, что, не увидев все собственными глазами, чужим рассказам он едва ли поверит. (9) Охранявшие Филопемена с великим трудом, расталкивая встречных, смогли протиснуться в городские ворота, но столь же густая толпа преграждала остальную дорогу, (10) и так как большей части людей ничего не было видно, они бросились в театр, находившийся недалеко от дороги, и в один голос стали требовать, чтобы его привели туда и показали народу. (11) Представители власти и виднейшие граждане города, опасаясь, что сострадание, вызванное видом этого великого мужа, может вызвать волнения, ибо одни могут устыдиться, сравнив прежнее его величие с его нынешним положением, а других может тронуть память о его великих свершениях, выставили его так, чтобы было видно издалека, (12) но затем поспешно увели его прочь, а претор Динократ стал собравшихся уверять, что властям нужно немедленно допросить пленника по важнейшим вопросам, касающимся войны. Доставив оттуда пленника в курию, и созвав сенат, стали решать, что делать с ним дальше[142].

50. Близился вечер, а участники совещания не могли договориться не только о прочих вопросах, но даже о том, где этой ночью безопаснее сторожить пленника. (2) Их приводило в оцепенение величие этого человека и занимаемое им положение, так что они не смели ни держать его у себя дома под стражей, ни доверить его охрану кому-либо из частных лиц. (3) Наконец, кто-то напомнил о государственном казначействе, представлявшем собой подземелье со стенами из массивных каменных блоков. Туда пленника и опустили в цепях, а огромный камень, которым закрывалась темница, был сверху опущен при помощи полиспаста. (4) Повеселев оттого, что охрану доверили не людям, а скорее надежному помещению, они стали теперь дожидаться утра. (5) На следующий день все население города, помня прежние заслуги Филопемена перед их родиной, стало склоняться к тому, что его надо помиловать, и что именно через него, как через посредника, они смогут найти выход из своих бед. (6) Но зачинщики отпадения, которым подконтрольно было правительство, собрались на тайное совещание и единодушно решили его казнить. Оставались, правда, сомнения, сделать это сразу, или позднее, (7) но победили сторонники немедленных действий, и отправили палача, чтобы казнить узника ядом. Беря в руки чашу с отравой, он, говорят, ничего не сказал, и только спросил, цел ли Ликорт, второй ахейский военачальник, и спасена ли ахейская конница. (8) Узнав, что они невредимы, он сказал: «Ну, тогда все в порядке», и спокойно выпив чашу до дна, вскоре скончался. (9) Недолго пришлось радоваться авторам этого злодеяния: Мессена потерпела в войне поражение, и по требованию ахейцев преступников пришлось выдать. Останки Филопемена были им тоже возвращены, и всем Ахейским союзом его похоронили с величайшими почестями, включая подобающие лишь божеству. (10) И греческие и латинские историки воздают этому мужу такую дань уважения, что некоторые из них, как примету этого года, отмечают, что в том году скончались три выдающихся полководца: Филопемен, Ганнибал и Публий Сципион Африканский. (11) Вот до какой степени они его поставили вровень с двумя величайшими полководцами двух могущественнейших в мире народов[143].

51. К царю Прусию, внушавшему римлянам беспокойство и тем, что он предоставил убежище Ганнибалу после бегства царя Антиоха[144], и тем, что он начал войну против Эвмена, прибыл послом Тит Квинкций Фламинин. (2) Там, то ли Фламинин, наряду с прочим, упрекнул Прусия, что тот укрывает заклятого врага римлян, подтолкнувшего к войне с римским народом сперва свою родину, а после ее крушения, и царя Антиоха, (3) то ли сам Прусий, чтобы угодить Фламинину, решил убить или выдать ему Ганнибала, но после первой же беседы с римским легатом были посланы воины, чтобы оцепить резиденцию Ганнибала. (4) Зная, сколь непримирима к нему ненависть римлян, и отнюдь не доверяя честному слову царей, – а в непостоянстве Прусия он к тому же и убедился – Ганнибал давно был готов к такому концу своей жизни, и страшился приезда Фламинина, как рокового. (5) На случай любой опасности, откуда бы она ни последовала, чтобы всегда иметь наготове путь к бегству, он заранее устроил у себя в доме семь выходов, в том числе несколько потайных, чтобы не быть окруженным стражей. (6) Но от тяжкой власти царей не скроется ничего, что она хотела бы разузнать, и стража окружила дом отовсюду, так что оттуда никто бы не сумел вырваться. (7) Когда сообщили, что царские воины уже ворвались в переднюю, Ганнибал пытался бежать отдаленнейшим черным ходом, через который можно было выйти незаметней всего, (8) но видя, что и там перекрыли дорогу бегущие к нему воины, и что расставленные караулы отрезали все пути к бегству, он потребовал давно заготовленный на такой случай яд. (9) «Избавим,– сказал он,– римский народ от многолетней тревоги, если ждать смерти старика[145] им кажется слишком долгим. (10) Не принесет Фламинину большой славы победа над безоружным врагом, ставшим жертвой предательства. Зато хотя бы сегодняшний день ясно покажет, насколько изменились римские нравы. (11) Предки нынешних римлян предупредили царя Пирра, вооруженного неприятеля, вторгшегося с войском в Италию, чтобы тот поостерегся отравы. А эти отправляют послом бывшего консула, чтобы посоветовать Прусию кощунственно убить своего гостя». (12) Изрыгая проклятия на царство и на голову Прусия, и взывая к богам гостеприимства, как к свидетелям этого святотатства, он выпил чашу с отравой. Таков был конец Ганнибаловой жизни.

52. Смерть Сципиона Полибий с Рутилием[146] также относят к этому году [183 г. до н.э.]. Но я не согласен ни с ними, ни с Валерием Антиатом[147], с первыми – оттого что, по моим сведениям, в цензорство Марка Порция и Луция Валерия [184—183 гг. до н.э.] цензор Луций Валерий был сам избран председательствующим сената, тогда как два предыдущих цензорских срока эту должность занимал Африкан[148], (2) при жизни которого никто не мог занять его место, если только он не был исключен из сената, но об этом не упоминает никто из историков[149]. (3) Мнение же Валерия Антиата опровергается тем, что был плебейский трибун Марк Невий, против которого Публий Африкан произнес речь, до сих пор сохранившуюся[150]. (4) Как явствует из магистратских списков, этот Невий был плебейским трибуном в консульство Публия Клавдия и Луция Порция [184 г. до н.э.], но вступил в должность при консулах Аппии Клавдии и Марке Семпронии [185 г. до н.э.] за четыре дня до декабрьских ид. (5) Эту дату отделяют три месяца до мартовских ид[151], когда в должность вступили консулы Публий Клавдий и Луций Порций. (6) Отсюда ясно, что Сципион был еще жив, пока трибуном был Невий, который мог инициировать процесс отрешения его от должности, но умер Сципион еще до того, как Луций Валерий и Марк Порций сделались цензорами[152]. (7) Смерть трех мужей, величайших каждый в своем народе, конечно, заслуживает сопоставления, но не столько хронологическим совпадением, сколько тем, что все трое нашли кончину, недостаточно соответствующую их прижизненной славе. (8) Никто из них не скончался у себя на родине и не был там погребен. Ганнибал и Филопемен нашли смерть от яда, Ганнибал – как изгнанник, преданный принявшим его хозяином, Филопемен – как пленник, брошенный в оковы и заключенный в темницу. Сципион же, хотя не был ни изгнан, ни осужден приговором, был привлечен к суду, и отказавшись туда явиться, вопреки официальному вызову, обрек себя не только на пожизненную, но даже и на посмертную ссылку.

53. Пока в Пелопоннесе происходили события[153], рассказывая о которых, я на время прервался, в Македонию вернулся Деметрий вместе с посольством, итоги которого оценивались по-разному. (2) Простой македонский народ, опасавшийся предстоящей войны против римлян, восторженно встретил Деметрия, как вестника мира, и уверенно прочил его Филиппу в наследники. (3) «Хотя возрастом Деметрий моложе Персея, он рожден Филиппом от законной супруги, тогда как его старший брат рожден от наложницы. Последний, как рожденный от проститутки, даже внешне не напоминает Филиппа, а последний удивительно похож на отца[154]. (4) К тому же Персей не пользуется расположением римлян, а Деметрию римляне хотят передать отцовский престол». (5) Таковы были суждения и речи толпы. Итак, Персея терзала постоянная мысль, что одного первородства ему едва ли будет достаточно для того, чтобы унаследовать царство, так как в остальных отношениях Деметрий его превосходит, (6) да и Филипп, понимая, что едва ли от него будет зависеть, к кому перейдет его царство, досадовал, видя, что его младший сын приобретает слишком большое влияние[155]. (7) Он был оскорблен тем, что македонцы постоянно толпятся вокруг Деметрия, и негодовал оттого, что еще при его жизни возникает второй царский двор. (8) Да и сам юноша начинал мнить о себе слишком много, получив от сената с лестными отзывами уступки, в которых было отказано его отцу. (9) Всякое упоминание о нем в устах римлян повышало его престиж среди остальных македонцев, но в той же мере усиливало неприязнь к нему не только брата, но даже отца. (10) Особенно эта неприязнь возросла после прибытия новых римских легатов[156], которые потребовали от Филиппа удалиться из Фракии, вывести оттуда свои гарнизоны и выполнить остальные требования, вытекавшие из решения прежних легатов, и новых распоряжений сената. (11) Все это вызывало у него горечь и злобу, особенно когда он видел, что его сын общается с римскими послами чаще чем с ним, но он подчинялся требованиям римлян, чтобы не дать им повода к немедленному началу войны. (12) Считая нужным отвлечь их от своих истинных планов, он повел свое войско вглубь Фракии, против одрисов, дентелетов и бессов[157]. (13) Город Филиппополь, брошенный населением, бежавшим вместе с семьями в окрестные горы, он захватил, а равнинных варваров, разорив их поля, он заставил капитулировать. (14) Оставив в Филиппополе свой гарнизон, который вскоре прогнали одрисы, он решил основать город в Девриопе, (15) одном из округов Пеонии, близ реки Эригон, которая из Иллирии протекает через Пеонию и впадает в реку Аксий, недалеко от древнего города Стобы[158]. Новый город он приказал назвать Персеидой, в честь своего старшего сына.

54. Пока в Македонии происходили эти события, консулы выехали в свои провинции. (2) Марцелл послал к проконсулу Луцию Порцию гонца с приказом двинуть легионы к новому городу галлов[159]. (3) К моменту прибытия консула галлы изъявили ему покорность. Среди них было двенадцать тысяч вооруженных, в основном, оружием, отнятым у местных крестьян. (4) К негодованию галлов, у них это оружие отобрали, равно как и вещи, привезенные с собой и награбленные у местного населения. Тогда они отправили послов с жалобой в Рим. (5) Представленные сенату претором Гаем Валерием, те рассказали, что избыток населения в Галлии, нехватка земли и обнищание заставило их перейти Альпы в поисках места жительства, и когда они нашли незаселенную территорию, то заняли ее, никому не причиняя ущерба. (6) Они даже начали строить там город, из чего явственно следует, что они пришли не для захвата какого-либо города или деревни. Недавно Марк Клавдий прислал к ним гонца, под угрозой войны требуя от них полной капитуляции. (7) Предпочитая превратностям войны надежный, хоть и не слишком почетный мир, они отдались скорее под покровительство римского народа, чем в его полную власть. (8) Спустя несколько дней, получив приказ удалиться из своего города и обжитой ими территории, они уже собирались мирно отправиться в путь, чтобы искать себе новое место жительства, но тут у них отобрали сначала оружие, а затем всю их собственность, включая носильные вещи и скот. (9) Они умоляют сенат и римский народ не поступать с мирными людьми, изъявившими, к тому же, покорность, суровее, чем с активно действующим противником. (10) На эти жалобы сенат велел дать следующий ответ. Галлы совершили проступок, вторгшись в Италию и затеяв строительство города на не принадлежащей им территории, без разрешения римского магистрата, управляющего данной провинцией, но грабить изъявивших покорность сенат считает тоже недопустимым. (11) Сенат вместе с ними отправит к консулу специальных уполномоченных, которые, если галлы вернутся в страну, из которой пришли, распорядятся вернуть им имущество, и которые затем переправятся через Альпы, и потребуют от галльских племен прекратить такого рода переселения. (12) Альпы образуют почти непреодолимый пограничный рубеж, и с теми, кто снова сумеет преодолеть их, обойдутся не лучше, чем с теми, кто это сделал впервые. (13) В качестве уполномоченных были отправлены Луций Фурий Пурпуреон, Квинт Минуций и Луций Манлий Ацидин. Галлы, после того, как им вернули все их имущество, за вычетом награбленного, ушли из Италии.

55. Римским послам заальпийские племена дали вполне благоприятный ответ. Старейшины их даже упрекнули в излишней мягкости римский народ (2) за то, что людей, без разрешения соплеменников вторгшихся в пределы римской державы и на чужой территории начавших себе строить город, он отпустил безнаказанно, вместо того, чтобы строго наказать их за дерзость. (3) Что касается возврата провинившимся их имущества, есть опасения, что подобная снисходительность многих даже поощрит к повторению таких действий. (4) Послам оказали радушный прием, одарили подарками и проводили до самой границы. Консул Марк Клавдий, изгнав из своей провинции галлов, начал готовить войну на территории Истрии[160], послав предварительно письмо к сенату с просьбой разрешить ему переправить туда легионы. (5) Сенат такое согласие дал[161]. В это время решался вопрос о выведении колонии в Аквилею, и было неясно, будет ли она латинской колонией, или поселением римских граждан. В итоге сенат принял решение, что в колонию будут отправлены переселенцы-латины. (6) Триумвирами по обустройству колонии были выбраны Публий Сципион Назика, Гай Фламиний и Луций Манлий Ацидин. (7) Мутина и Парма в этом году были тоже колонизованы переселенцами из числа римских граждан. По две тысячи человек было поселено в каждой колонии, на территории, недавно принадлежавшей бойям, а еще раньше этрускам. В Парме переселенцы получили по восемь югеров каждый, а в Мутине – по пять. (8) Руководили обустройством колоний триумвиры Марк Эмилий Лепид, Тит Эбутий Кар и Луций Квинкций Криспин. (9) Была также выведена колония римских граждан в Сатурнию[162], на территорию калетранов, триумвирами Квинтом Фабием Лабеоном, Гаем Афранием Стеллионом и Тиберием Семпронием Гракхом, причем переселенцы получили по десять югеров земли.

56. В том же году [183 г. до н.э.] проконсул Авл Теренций недалеко от реки Ибер в области авсетанов[163] разбил кельтиберов в ряде удачных сражений, и взял штурмом несколько укрепленных их городов. (2) В Дальней Испании этот год прошел мирно, так как проконсул Публий Семпроний долго болел, а лузитаны, никем не провоцируемые, оставались, к счастью, спокойны. (3) В Лигурии консул Квинт Фабий тоже не совершил ничего примечательного. Марк Марцелл, которого отозвали из Истрии, вернулся, распустив войско, в Рим для проведения выборов. (4) Под его руководством консулами были выбраны Гней Бебий Тамфил и Луций Эмилий Павел. Последний был курульным эдилом вместе с Марком Эмилием Лепидом, но консулом стал позже него на целых пять лет, притом что сам Лепид прошел в консулы лишь с третьей попытки. (5) Преторами были избраны Квинт Фульвий Флакк, Марк Валерий Левин, Публий Манлий вторично, Марк Огульний Галл, Луций Цецилий Дентр и Гай Теренций Истра. (6) В конце года было проведено общегосударственное молебствие по случаю зловещих предзнаменований, ибо все были уверены, что два дня подряд над священным участком богини Конкордии шел кровавый дождь, и было сообщено, что недалеко от Сицилии из морской пучины возник новый остров. (7) Валерий Антиат утверждает, что именно в этом году покончил с собой Ганнибал[164], и что послами для этой цели к Прусию были отправлены, помимо Тита Квинкция Фламинина, чье имя обычно связывают с этой историей, также Луций Сципион Азиатский и Публий Сципион Назика.

КНИГА XL

1. (1) В начале следующего года [182 г.] консулы и преторы жеребьевкой распределили между собой обязанности. Консулам, впрочем, нечего было и назначать, кроме только Лигурии. Городская претура выпала Марку Огульнию Галлу, судебные дела с чужеземцами – Марку Валерию. (2) Ближняя Испания досталась Квинту Фульвию Флакку, Дальняя – Публию Манлию, Луций Цецилий Дентр получил Сицилию, Гай Теренций Истра – Сардинию. Консулам было приказано заняться набором войска. (3) Квинт Фабий еще прежде написал из Лигурии, что апуаны склонны к восстанию и можно опасаться нападения на Пизанскую область. (4) Об Испаниях было известно, что в Ближней тоже идет война и там сражаются с кельтиберами, а в Дальней из-за долгой болезни претора порядок в войсках расстроен бездействием и распутством. (5) Потому-то и было решено набрать новые войска: четыре легиона для действий в Лигурии, в каждом по пять тысяч двести пехотинцев и по триста конников; к легионам добавлены были пятнадцать тысяч пехоты и восемьсот конников из латинских союзников – это и должно было составить два консульских войска. (6) Кроме того, было приказано набрать семь тысяч пехотинцев и четыреста конников из латинских союзников и послать их в Галлию Марку Марцеллу, которому после консульства власть была продлена. (7) Для обеих Испаний приказано было набрать четыре тысячи пехотинцев и двести всадников из римских граждан, а также семь тысяч пехотинцев и триста конников из союзников. (8) Квинту Фабию Лабеону было оставлено его войско в Лигурии, а власть тоже была продлена на год.

2. (1) Весна в тот год была бурная. Накануне Парилий[1] около полудня поднялась страшная буря и причинила большой ущерб храмам и прочим зданиям. Буря эта повалила бронзовые статуи на Капитолии, (2) а дверь храма Луны, что на Авентине, сорвала, унесла и привалила к задней стене храма Цереры[2]. В Большом цирке она опрокинула другие статуи вместе с колоннами, на которых они стояли, (3) а с нескольких храмов сорвала и разметала кровлю. Такая буря была сочтена знамением, и гаруспики приказали принести очистительные жертвы. (4) Заодно были принесены жертвы и по другим поводам: пришло известие, что в Реате родился трехногий мул, а из Формий сообщили, что молния ударила в храм Аполлона в Кайете[3]. По случаю этих знамений были принесены в жертву двадцать взрослых животных и устроено однодневное молебствие.

(5) В эти дни из письма пропретора Авла Теренция стало известно, что в Дальней Испании умер Публий Семпроний, болевший уже более года. Поэтому преторам было приказано поторопиться с отъездом в Испанию.

(6) Затем сенат принял заморские посольства, сначала от царей Эвмена и Фарнака[4], а затем от родосцев, жаловавшихся на разгром Синопы. (7) В это же время прибыли послы Филиппа, а также ахейцев и лакедемонян. Сенат ответил им, предварительно выслушав Марция, который был послан ознакомиться с обстановкой в Греции и Македонии[5]. (8) Царям Азии и родосцам был дан ответ, что сенат направит послов, чтобы ознакомиться с их делами.

3. (1) Насчет же Филиппа беспокойство после Марциевой речи усилилось, ибо доложено было, что Филипп хоть и выполняет распоряжения сената, но видно, что делать это он будет не долее, чем сочтет нужным. (2) Было ясно, что он собирается возобновить войну, и все, что он тогда делал и говорил, вело к этому. (3) Почти всех граждан приморских городов он уже переселил с семьями в область, которая ныне зовется Эматией, а прежде называлась Пеонией[6], (4) города же передал для заселения фракийцам и другим варварам, полагая, что люди из этих племен будут надежнее в войне с Римом. (5) Эта мера вызвала небывалый ропот по всей Македонии, и только немногие из оставлявших вместе с женами и детьми свои очаги сносили горе молча: у прочих ненависть побеждала страх, и из отправляющихся в дорогу толп слышны были проклятья царю. (6) От этого он почти обезумел и стал подозревать всех и вся, (7) а в конце концов открыто стал говорить, что окажется в безопасности, только если и дети тех, кого он казнил, будут взяты под стражу один за одним и перебиты[7].

4. (1) Такая жестокость, и без того отвратительная, предстала еще более гнусной из-за горькой участи одного семейства. (2) Еще за много лет до того Филипп казнил Геродика, знатного фессалийца, а впоследствии умертвил и его зятьев. Остались вдовствующие дочери, у которых было по малолетнему сыну. (3) Звали этих женщин Феоксена и Архо. Феоксена отвергла замужество, хотя многие к ней и сватались, (4) Архо же вышла за некоего Порида, знатного мужа из племени энианов[8], и, родив от него нескольких детей, умерла, оставив их еще малыми. (5) Тогда Феоксена, чтобы вырастить детей сестры, сама вышла за Порида и стала заботиться обо всех детях, как о собственных. (6) Узнавши о царском приказе взять под стражу детей казненных, она, сочтя, что они станут жертвой надругательств не только царя, но и стражей, решилась на страшное дело и осмелилась даже сказать, (7) что лучше она своей рукою лишит их жизни, чем допустит, чтобы они попали во власть Филиппа. (8) От таких слов Порид пришел в ужас и сказал, что переправит детей в Афины к надежным людям, своим гостеприимцам, и что он сам будет сопровождать их в бегстве. (9) Они отправляются из Фессалоники в Энею[9] на ежегодное торжественное жертвоприношение в честь Энея, основателя города[10]. (10) Проведя день за праздничным пиром, они после полуночи, когда все уснули, поднимаются на приготовленный Поридом корабль, будто бы собираясь вернуться в Фессалонику; на самом же деле задумано было переправиться на Евбею. (11) Однако тщетно пытались они преодолеть встречный ветер, и рассвет застиг их невдалеке от берега. Охранявшие гавань царские люди выслали быстроходный легкий корабль, чтобы возвратить их судно, строго приказав без него не возвращаться. (12) Преследователи уже приближались, и Порид то изо всех сил воодушевлял гребцов и матросов, то, простирая руки к небу, молил богов о помощи. (13) Между тем безжалостная женщина, вернувшись к задуманному, разводит в чаше яд и вынимает мечи. Поставив их на виду, она сказала: «Только смерть – наша избавительница. (14) Вот дороги к смерти; кому какая ближе, по той и бегите от царского произвола. Давайте, юноши мои, сначала старшие: берите клинки либо глотайте из чаши, если медленная смерть вам угоднее». Феоксена была полна решимости выполнить свой замысел, а враги уже были рядом. (15) И дети предали себя смерти. Еще полуживыми их сбросили с корабля; а мать, обнявши мужа – своего спутника в смерти, сама бросилась в море. Опустевший корабль достался царским служителям[11].

5. (1) Жестокость содеянного еще сильней разожгла пламя ненависти к царю,– теперь уже всюду проклинали его самого и детей его. И проклятия эти вскоре услышаны были богами, обратив свирепость царя на собственное его потомство. (2) Было так: Персей, видя, что его брат Деметрий все больше снискивает расположение и уважение македонян и милость римлян, решил, что только преступление сохранит ему надежду на царство, и на это направил все свои помыслы. (3) Однако, с бабьей своей душой, он не полагал себя самого достаточно сильным, чтобы осуществить свой замысел, и стал неясными речами поодиночке испытывать отцовских друзей. (4) Поначалу некоторые из них делали вид, что с возмущением отвергают такие происки, поскольку связывали с Деметрием больше надежд. (5) Но потом, видя растущую со дня на день ненависть Филиппа к римлянам, которой Персей способствовал, а Деметрий изо всех сил противился, друзья отца, предчувствуя неизбежную гибель юноши, оставлявшего без внимания козни брата, решают помогать неминуемому будущему и поддерживать сильнейшую сторону, а потому присоединяются к Персею. (6) Отложивши на время осуществление прочих замыслов, пока что они начинают всячески настраивать царя против римлян, всеми силами подталкивать его к войне, к которой он и сам уже склонялся душою. (7) При этом они, чтобы Деметрий представлялся царю все более подозрительным, нарочно переводили разговоры на то, что делается у римлян; одни осмеивали нравы их и обычаи, другие – их деяния, третьи – облик самого города, еще не украшенного ни общественными, ни частными зданиями, четвертые – какого-нибудь видного римлянина. (8) А неосторожный юноша как по любви своей к римлянам[12], так и из соперничества с братом старался все это защитить и тем делал себя подозрительным для отца и уязвимым для доносов. (9) Поэтому отец не посвящал Деметрия ни в какие свои намерения относительно Рима, а, целиком оборотившись к Персею, днем и ночью вынашивал с ним все свои замыслы. (10) Случилось так, что в это время возвратились люди, которых царь посылал к бастарнам[13] за помощью, и они привели с собою оттуда знатных юношей, некоторых даже царского рода, и один из них обещал свою сестру в жены сыну Филиппа. Союз с этим народом вдохнул в царя уверенность. (11) И тогда Персей сказал: «Что в том пользы? Не столько защиты обещает нам помощь извне, сколько опасности – внутренняя измена. (12) Пусть не предатель, но лазутчик несомненно находится среди нас. Подержав его заложником в Риме, римляне нам вернули его тело, но душу его оставили у себя. (13) К нему прикованы взоры почти всех македонян, уверенных, что только поставленный римлянами царь будет ими править». (14) Такие речи тревожили больной ум старика, и он впитывал их душою, хотя не показывал этого.

6. (1) Тут как раз пришло время войскового смотра, который происходит по такому обряду: голову разрубленной надвое собаки вместе с передней частью туловища кладут по правую сторону дороги, а заднюю часть с внутренностями – по левую. (2) Между половинами жертвенного животного проводят вооруженное войско. Впереди несут прославленное оружие всех македонских царей от самого начала царства. (3) Далее следует сам царь с детьми, за ним – царский отряд и телохранители, а замыкает шествие остальное войско.

(4) Бок о бок с Филиппом шли молодые люди – его сыновья: Персей, которому шел уже тридцатый год, и Деметрий, пятью годами моложе. Первый был в полной силе юности, второй в ее цвету, и они являли бы собой достойное потомство счастливого отца, будь тот в здравом уме. (5) На смотрах был обычай: после священнодействия войско перестраивалось и, разделившись надвое, сходилось, изображая битву. (6) Царевичи были назначены командующими в этом потешном сражении. Однако дело вышло нешуточное: отряды схватились так, как будто бились за царство, и много ранений было нанесено палками[14], так что для настоящего боя недоставало только мечей. (7) Половина войска, которой командовал Деметрий, намного превзошла другую. Хотя Персей сокрушался о поражении, его рассудительные друзья были довольны, говоря, что этот случай еще будет поводом обвинить Деметрия.

7. (1) В тот же день каждый из братьев устроил свой пир для бывших с ним в потешном сражении товарищей, поскольку на приглашение Деметрия к совместному пиру Персей ответил отказом. (2) Богатое угощение по случаю праздника и свойственное молодости веселье склонили обоих братьев к обильной выпивке. (3) На пирах вспоминали подробности потешной битвы, вышучивали противников и даже командующих. (4) Один из сотрапезников Персея, посланный подслушивать, что говорят у Деметрия, неосторожно попался на глаза его молодым людям, как раз вышедшим из триклиния, был ими схвачен и избит. (5) Не знавший об этом Деметрий сказал: «Почему бы нам не продолжить пир у брата? Если гнев его после сражения еще не прошел, попробуем унять его нашим простодушием и веселостью». (6) Идти изъявили желание все, кроме молодых людей, которые опасались быть наказанными за избиение соглядатая; поскольку же Деметрий и их потащил с собой, они спрятали под одеждой оружие, чтобы при случае защититься. (7) Но в междоусобице нету тайн: оба дома были полны соглядатаев и предателей. К Персею поспешил доносчик с известием, что с Деметрием идут четверо вооруженных юношей. (8) Хотя было ясно, в чем дело – Персей уже знал, что эти молодые люди избили его сотрапезника,– но, чтобы очернить брата, он приказал запереть двери и стал из верхних окон гнать криком гуляк от дверей, словно они явились его убить. (9) Наткнувшись на запертую дверь, разгоряченный вином Деметрий громко закричал от обиды и, ни о чем не подозревая, вернулся к себе на пир.

8. (1) На следующий день, как только появилась возможность обратиться к отцу, Персей с взволнованным выражением лица вошел во дворец и молча встал поодаль от Филиппа, но у него на виду. (2) Когда отец спросил его: «Как здоровье?» – и осведомился, чем он расстроен, Персей ответил: «Радуйся хотя бы тому, что я жив. Уже не тайными кознями грозит мне брат. Ночью он приходил с вооруженными людьми меня убить, и лишь стены и запертая дверь спасли меня от его ярости». (3) Внушив отцу страх, смешанный с изумлением, Персей добавил: «Если ты захочешь меня выслушать, я могу представить доказательства». (4) Филипп сказал, что он, конечно же, выслушает его, и приказал тут же вызвать Деметрия. Кроме того, он пригласил двух своих друзей и советников, Лисимаха и Ономаста, непричастных к соперничеству молодых людей, потому что теперь они редко бывали во дворце. (5) В ожидании друзей Филипп прохаживался, погруженный в глубокое раздумье, а Персей стоял поодаль. (6) Когда было доложено, что все пришли, Филипп удалился с друзьями во внутренние покои, сопровождаемый двумя телохранителями. Каждому из сыновей Филипп разрешил взять с собой трех безоружных сопровождающих. (7) Заняв свое место, Филипп начал речь:

«Вот сижу я, несчастнейший отец, судьею меж двух сыновей – обвинителем и обвиняемым в деле о братоубийстве, чтобы, к моему позору, обнаружить среди родных детей либо клеветника, либо преступника. (8) Уже и раньше страшился я этой надвигавшейся бури, когда видел вовсе не братские выражения ваших лиц, когда слышал некоторые ваши речи. (9) Но иногда я все же надеялся, что злоба ваша угаснет и вы освободитесь от подозрений. Ведь даже народы, сложив оружие, договариваются между собой, и недруги мирятся. (10) Когда-нибудь, думалось мне, вы вспомните о вашем родстве, о том, как дружны вы были в детстве, о тех наставлениях, наконец, что я давал вам, да, боюсь, не в глухие ли уши пел! (11) Сколько раз приводил я вам примеры вражды между братьями и рассказывал о страшных ее последствиях, когда братья безвозвратно губили себя, свое потомство, свои дома и царства[15]. (12) Приводил и другие примеры – отрадные: согласное сотрудничество двух лакедемонских царей, благотворное на протяжении веков как для них самих, так и для их отчизны. (13) И это же самое государство погибло, когда вошло в обычаи каждому из них добиваться тиранической власти. (14) А вот братья Эвмен и Аттал, начав со столь малого, что их царями-то назвать было стыдно, не чем иным, как братским единодушием привели свое царство к тому, что оно сравнялось в моим, с Антиоховым, да и с любым теперешним царством[16]. (15) Не обходил примерами я и римлян, рассказывая вам о том, что видел и слышал: о воевавших со мной Тите и Луции Квинкциях, о победивших Антиоха Публии и Луции Сципионах, об отце их и дяде, постоянно единодушных в жизни и соединенных друг с другом и смертью. (16) Но, видно, мои рассказы о злодеяниях и злосчастье одних, о здравомыслии и благоденствии других не смогли вас образумить и отвратить от безумных раздоров. (17) Еще живу я, еще дышу, а вы уже, питая нечестивые надежды и стремления, распределили наследство. (18) Вы хотите, чтобы я жил лишь до тех пор, когда я, пережив одного из вас, оставлю другого бесспорным царем. Ни брата, ни отца терпеть вы не можете. Нет для вас ничего дорогого, ничего святого. Вместо всего – ненасытная жажда одной только царской власти. (19) Говорите ж, оскорбляйте отцовский слух, соперничайте в обвинениях, вы, готовые соперничать уже и оружием. Говорите открыто хоть правду, если вы на это способны, хоть ложь, если она вам угоднее. (20) Ныне я слушаю вас, а впредь буду глух к тайным наговорам друг на друга». Когда он произнес все это, кипя от гнева, у всех на глазах навернулись слезы, и долго стояло горестное молчание.

9. (1) Тогда заговорил Персей: «Что ж, выходит, надо было отворить ночью дверь, впустить вооруженных гостей и подставить им горло, раз только совершенному деянию есть вера, и я, жертва злодеяния, поставлен на одну доску с разбойником и заговорщиком! (2) Не зря люди говорят, отец, что у тебя только один сын – Деметрий, а меня называют ублюдком, рожденным от наложницы. (3) Будь я дорог тебе как сын, ты разгневался бы не на того, кто жалуется на раскрытый заговор, а на того, кто этот заговор замыслил. (4) И не ценил бы ты тогда мою жизнь так дешево, что тебя не взволновала ни миновавшая меня опасность, ни будущая, грозящая мне, если этот заговор останется не покаран. (5) Так что, если бы необходимо было умереть молча, я бы и молчал, моля богов только об одном: чтобы начавшееся с меня злодеяние на мне и кончилось, чтобы сквозь мое тело меч не вошел бы в тебя. (6) Но поскольку природой устроено так, что попавший в беду человек зовет на помощь людей, которых никогда не видал, то дозволено так же и мне позвать на помощь, когда я увидел направленное на меня оружие. Представь, отец, что среди ночи ты слышишь, как я тебя заклинаю святым для меня отчим именем, (7) спешишь, пробужденный, ко мне на помощь, и застаешь в моей передней в этот неурочный час Деметрия с вооруженными людьми! Что я тогда в страхе сказал бы тебе, на то жалуюсь и наутро.

(8) Брат, давно уже мы живем друг с другом не как сотрапезники на пирах. Любой ценою желаешь ты царствовать. Но твоей надежде мешает мой возраст, мешает право народов, мешает древний македонский обычай, мешает, наконец, и воля отца. (9) Преодолеть все это ты можешь, только пролив мою кровь. Ты идешь на все, пробуешь все. До сих пор твоему злодейству препятствовали то моя осторожность, то случай. (10) Вчера на смотре, в ученье, потешном бою ты устроил едва ли не смертельную схватку, и меня спасло от гибели только то, что я стерпел поражение своих. (11) После жестокой схватки, а будто бы братских забав, ты хотел затащить меня на твой пир. И ты, отец, поверишь, что я пировал бы среди безоружных? Я, к кому в гости они явились вооруженными? Поверишь, что мне ночью не грозили мечи, если днем на твоих глазах меня едва не убили палками?

(12) Почему же, брат, ты пришел ко мне этой ночью? Почему – враждебный к разгневанному? Почему – с вооруженными людьми? Я не доверился тебе – сотрапезнику; неужели я принял бы тебя, явившегося с мечами? (13) Отец, если бы двери мои были растворены, не жалобы мои слушал бы ты, а похороны мои готовил сейчас! Я не готовлю дело, как обвинитель, не собираю сомнительные доводы. (14) Так что же? Разве смеет сам он отрицать, что явился к моей двери с толпою или что у них было оружие? Я назову имена, вызови их! Правда, осмелившиеся на такое могут решиться на все; но отпираться они не посмеют. (15) Если бы их, схваченных у меня в доме, я доставил к тебе вместе с оружием, у тебя были бы несомненные улики; считай же сознавшихся за пойманных с поличным.

10. (1) Проклинай же, отец, стремление к власти, взывай к фуриям, мстящим за братоубийство! Но дабы твои проклятия не оказались слепыми, разбери, различи заговорщика от его жертвы и порази виновного. (2) Кто собирался убить брата, на того пусть и гневаются отеческие боги, а кто должен был погибнуть от братнина злодеяния, пусть тому будут прибежищем состраданье и справедливость отца. (3) К чему еще прибегнуть мне, которому ни твое выстроенное на торжественный смотр войско, ни военные игры, ни дом, ни пир, ни ночь, природой назначенная для отдыха,– ничто не сулит безопасности? (4) Отправься я, приглашенный, к брату – смерть, впусти я к себе сотрапезником брата – смерть. (5) Ни в гостях, ни дома не избежать мне опасности. Куда же деться? Только богов, только тебя, отец, я всегда почитал. У римлян не могу я искать убежища: они желают мне гибели, потому что я скорблю о причиненных тебе обидах и возмущен, что у тебя отнято столько городов, столько народов, а недавно еще и приморье Фракии. Пока я и ты живы, римляне не надеются овладеть Македонией. (6) Но если меня унесет в могилу злодеяние брата, а тебя – старость, чего они, впрочем, могут и не дожидаться, то они знают: и македонский царь, и его царство будут принадлежать им[17]. Я-то думал, что если римляне оставили тебе что-нибудь вне Македонии, то по крайней мере там мне найдется убежище. (7) Скажут, что и в Македонии мне найдется защита. Но ты видел вчера, как бросались на меня воины. Чего им не хватало, кроме оружия? Чего недоставало днем, то сотрапезники брата достали ночью. (8) Что говорить о большей части знатных людей, у которых все надежды на почести и на успех связаны с римлянами и еще с тем, кто может всего добиться у римлян?! Его, право слово, предпочитают не только мне, старшему брату, но едва ли и не тебе, царю и отцу! (9) Ведь это благодаря ему римский сенат простил тебе провинности[18], это он и теперь защищает тебя от римского оружия, считая удобным, что твоя старость находится в должниках и даже заложниках у его молодости. (10) За него римляне, за него все города, освободившиеся от твоей власти, за него македоняне, радующиеся миру, обеспеченному властью Рима. А я? Кроме тебя, отец, на кого еще я могу надеяться, где укрыться?

11. (1) Как ты полагаешь, отец, к чему клонит Тит Квинкций в том недавнем письме[19], где он тебе пишет, что ты правильно поступил, послав Деметрия в Рим, и призывает, чтобы ты его снова туда отправил, на этот раз с еще большим числом послов и знатных македонян? (2) Теперь Тит Квинкций – вдохновитель всех замыслов Деметрия и его учитель. От тебя, отца, Деметрий отрекся – ты для него замещен теперь Квинкцием. С ним он и раньше плел свои тайные заговоры. (3) Теперь, когда Тит Квинкций велел тебе послать с Деметрием больше знатных македонян, они ищут исполнителей. А ведь те, что простодушными и неиспорченными отправляются отсюда в Рим, полагая, что царь их – Филипп, возвращаются оттуда отравленными римским зельем. (4) Один Деметрий для них – всё, его они называют царем при живом отце. А попробуй я возмутиться, как тут же услышу о жажде царствовать – и не только от посторонних, но и от тебя, отец. (5) Так вот, если это – открытое обвинение, то я его не признаю. Может быть, я кого-нибудь оттесняю, чтобы занять его место? Только один человек впереди меня – мой отец, и, молю богов, пусть так будет подольше! (6) Если я его переживу (а думаю я лишь о том, как мне заслужить, чтобы он желал этого сам), я царство приму по наследству, будь на то его воля. (7) Жаждет царства, злодейски жаждет, тот, кто спешит преступить закон старшинства и природы, нарушить македонский обычай и право народов. Он думает: „Помеха мне старший брат, которому и по праву, и по воле отца принадлежит царство. (8) Пусть будет устранен! Не я первый получу царство через братоубийство. Оставшись один, старый отец больше будет бояться за себя, чем помышлять об отмщении за убийство. Римляне будут рады, они одобрят злодеяние и защитят меня”. (9) Эти надежды, отец, еще не твердые, но уже не пустые. (10) Вот что: ты можешь отвратить от меня угрозу, наказав тех, кто взялся за оружие, чтобы убить меня; если ж они преуспеют в преступном замысле, ты уж не сможешь отомстить за мою смерть».

12. (1) Когда Персей кончил говорить, все присутствующие устремили взгляды на Деметрия, ожидая его ответа. (2) Наступило долгое молчание, и всем стало ясно, что говорить он не может: лицо его заливали слезы. Но он справился с волнением и, когда ему приказали говорить, начал так:

(3) «Обвинитель уже использовал все те средства, какие принадлежали до сих пор обвиняемым. Его поддельные слезы, пролитые ради чужой гибели, сделали мои настоящие слезы подозрительными. (4) С тех пор как я возвратился из Рима, Персей денно и нощно тайно готовит со своими людьми заговоры, а заговорщиком, явным разбойником и убийцей хочет представить меня. (5) Он запугивает тебя якобы грозящей ему опасностью, чтобы при твоем посредстве погубить невиновного брата. Затем он и говорит, что нету ему на свете прибежища, чтобы не оставить мне последней надежды даже и на твою помощь. (6) Мое положение человека затравленного, одинокого, беспомощного он усугубляет ненавистной благосклонностью ко мне чужеземцев – скорее пагубной, чем полезной. Злонамеренность Персея видна уже из того, что ночное происшествие, цену которому ты, отец, сейчас узнаешь, он дополняет нападками на весь мой образ жизни. (7) И это беспочвенное обвинение моих надежд, желаний, замыслов он подкрепляет этим ночным, им же выдуманным событием! (8) А ведь он и о том позаботился, чтобы обвинение представлялось не заранее подготовленным, а внезапно возникшим в замешательстве этой ночи. (9) Однако, Персей, если я предал отца и царство, если я вошел в сговор с римлянами и другими врагами отца, то следовало не ждать этой ночи, чтобы сочинять о ней небылицы, а еще до того обвинить меня в предательстве. (10) А если само по себе твое обвинение ничего не стоит и в нем обнаружилась скорей твоя ненависть ко мне, чем моя вина, то и сегодня о ночном происшествии следовало бы либо вовсе не говорить, либо отложить его обсуждение до другого раза, (11) чтобы стало наконец ясно, я ли против тебя злоумышляю или ты, охваченный небывалой ненавистью, расставляешь мне западни. (12) Попробую же я, насколько возможно среди общего смятения, распутать то, что ты перемешал, и выяснить, чей же это был заговор этой ночью: мой или твой?

(13) Персей хочет представить дело так, будто я составил заговор с целью его убить для того, разумеется, чтобы, устранив старшего брата, которому должно достаться царство по праву народов, по обычаю македонян и даже по твоему, отцовскому, как он говорит, решению, я, младший брат, занял бы место убитого. (14) Но при чем здесь тогда другая часть произнесенной им речи о том, что я почитаю римлян и что надежда на царство возникла у меня из-за уверенности в их поддержке? (15) Ведь если бы я считал, что римляне обладают такой властью, что могут поставить царем Македонии кого хотят, и полагался бы только на их доброе ко мне отношение, то зачем бы понадобилось мне братоубийство? (16) Чтобы носить диадему, обагренную кровью брата? Чтобы меня прокляли и возненавидели те самые римляне, которые, если и полюбили меня, то именно за мою подлинную ли, напускную ли порядочность? (17) Уж не полагаешь ли ты, Персей, что Тит Квинкций, чьему знаку или совету я будто бы повинуюсь, тот самый Квинкций, который сам так братски живет со своим братом, может быть вдохновителем затеянного мной братоубийства? (18) С одной стороны, Персей говорит, что в мою пользу не только расположение римлян, но и мнение македонян и согласие чуть не всех богов и людей, так что он даже не надеется быть мне равным в соперничестве. (19) И тут же, с другой стороны, он объявляет, будто я настолько ему уступаю во всех отношениях, что прибегаю к злодейству как к последней надежде. (20) Не хочешь ли расследования на таком условии: „Кто из двоих боится, как бы другой не показался более достойным царства, того пусть сочтут замышлявшим братоубийство”?

13. (1) Однако же проследим по порядку весь ход его так ли, иначе ли выдуманного обвинения. Многими способами, говорит он, я на него покушался – и все в один день. (2) Я хотел-де убить его среди дня после смотра, в потешном бою – убить (да помилуют боги!) прямо в день очистительного обряда! Хотел убить, пригласив на обед,– надо думать, ядом. Хотел, когда со мной пошли в гости вооруженные люди, зарезать брата. (3) Ты видишь, отец, какое было выбрано время для братоубийства: игрище, пир, гульба. А какой день? Священный день очищения войска, когда все проходили между половинами жертвенного животного, когда перед войском несли оружие всех былых македонских царей и только мы двое следовали верхом, тебя, отец, прикрывая с боков, а за нами следовало македонское войско. (4) Может быть, в прошлом я и допускал поступки, требовавшие искупления, но неужели я, очищенный от них священным обрядом, устремляя взгляд на положенное по обе стороны шествия жертвенное животное, мог перебирать в уме братоубийство, отраву, мечи, приготовленные для пирушки? А будь это так, то какими еще священнодействиями очистил бы я потом свою душу, замаранную всеми возможными преступлениями?

(5) Но Персей, ослепленный жаждою обвинения, хочет все выставить подозрительным и все перемешивает без разбора. (6) Ведь если я хотел отравить тебя за обедом, то что было бы нелепее, чем упорством в сражении и дракой рассердить тебя так, чтобы ты из-за этого, как и следовало ждать, отказался от приглашения на обед? (7) А уж если ты рассердился и не пошел, то что было делать мне: стараться ли тебя успокоить, чтобы поискать другой случай употребить все равно уже приготовленный яд, (8) или метнуться к другому замыслу и попытаться в тот же самый день, придя будто бы на пирушку, пустить в ход мечи? (9) Ведь если бы я только подумал, что это из страха смерти уклонился ты от обеда, то неужели я бы не догадался, что из-за того же страха ты и к себе на пирушку меня не пустишь?!

14. (1) Мне нечего стыдиться, отец, если в праздничный день, среди сверстников я выпил больше обычного. (2) Ведь подумай только, с какой радостью, среди какого веселья справлял я вчерашний пир, с ликованием, может быть, и неуместным, потому что в военной игре наша сторона оказалась отнюдь не слабее! (3) Это уж теперь несчастье и страх легко прогнали похмелье, а ведь если бы не это, мы, заговорщики, спали бы до сих пор непробудным сном! (4) Персей, если я собирался приступом взять твой дом и убить тебя, то разве не умерил бы я на один день свои возлияния, разве не удержал бы от вина моих воинов? (5) А чтобы не один я защищался с чрезмерным простосердечием, этот мой вовсе не зложелательный и не подозрительный брат говорит: „Знаю одно, обвиняю в одном: ко мне пришли в гости с оружием”. (6) Но если я спрошу, откуда ты это узнал, то тебе придется признать либо то, что мой дом полон твоих соглядатаев, либо то, что мои люди так открыто вооружались, что все это видели. (7) И вот, чтобы не показаться ни заранее все разведавшим, ни сейчас выдумывающим обвинения, Персей предлагает тебе, отец, спросить у названных им людей, было ли у них с собою оружие, чтобы, как в деле неясном, считать признавшихся уличенными. (8) Но почему, брат, не предлагаешь ты спросить, для того ли, чтобы тебя убить, взяли они оружие, по моему ли приказу, с моего ли ведома? Потому что ты хочешь представить все дело не так как следует из их признаний и как видно на самом деле. „Мы вооружились для защиты”,– говорят они. (9) Правильно они поступили или неправильно, они все объяснят сами, но не смешивай это дело с моим, оно не имеет к нему отношения! Или, например, объясни, собирались ли мы напасть на тебя открыто или тайно? Если открыто, то почему оружие было не у всех? (10) Почему только у тех, кто избил твоего лазутчика? (11) Если же тайно, то каков был у нас замысел? Чтобы, когда я, гость, уйду после пира, они вчетвером остались, чтобы напасть на тебя сонного? Но как они спрятались бы? Они вам чужие, они у меня на службе, они подозрительней всех, потому что уже участвовали в драке! Как они, умертвив тебя, ускользнули бы сами? Да мог ли быть взят с четырьмя мечами твой дом?

15. (1) Персей, почему бы тебе не бросить ночные небылицы и не перейти к тому, что тебя мучит, сжигает ненавистью? (2) „Почему откуда-то вдруг пошел разговор о твоем воцарении, Деметрий? Почему кому-то вдруг стало казаться, что ты более достоин наследовать отцовской удаче, чем я? Почему мою надежду на царство, такую твердую без тебя, ты делаешь сомнительною и шаткой?” – (3) так думает Персей, хоть и не говорит, это и делает его моим врагом, моим обвинителем, это наполняет твой дом и царство доносами и подозрениями. (4) Я же, отец, ни теперь не могу надеяться на твое царство, ни в будущем не должен притязать на него, потому что я младший, потому что ты хочешь предпочесть старшего и потому что не хотел я и не хочу показаться недостойным ни тебя, отец, ни всех македонян: (5) ведь недостойно добиваться царства своими пороками, а не скромностью, заставляющей уступать тому, кому принадлежат все права.

Брат, ты попрекаешь меня римлянами, превращая в вину то, что должно служить моей славе. (6) Я не просил отдавать меня в Рим заложником и отправлять меня в Рим послом. Ты, отец, отправил меня – я повиновался. Оба раза я старался не посрамить ни тебя, ни твое царство, ни македонский народ. (7) Стало быть, отец, ты виною тому, что я подружился с римлянами. Пока у них мир с тобой, до тех пор они и мне рады; если ж начнется война, то я, столь небесполезный заложник и посол отца, сразу стану злейшим их врагом. (8) И сегодня я не рассчитываю на благосклонность римлян – лишь бы она мне не повредила. Эта благосклонность возникла не во время войны, и не для войны она предназначена: я был залогом мира, я был послом для поддержания мира. Ни то, ни другое нельзя мне поставить ни в вину, ни в заслугу. (9) Если я допустил какое нечестие по отношению к тебе, отец, если какое злодейство против брата, то безропотно приму любое наказание. Но если я невиновен, то молю, чтобы меня, которого не смогло погубить обвинение, не испепелила ненависть.

(10) Не впервые брат обвиняет меня; но впервые – открыто и незаслуженно. Если бы отец сам на меня разгневался, то тебе, как старшему брату, следовало бы просить за младшего, добиваться снисхождения к ошибке молодости. Но там, где место прибежищу,– я вижу погибель. (11) Еще не проспавшийся после ночного пира, я схвачен для ответа по обвинению в братоубийстве. Я принужден сам говорить за себя, без защитников, без покровителей. (12) Если бы надо было защищать другого, я попросил бы время для размышления и сочинения речи, хотя опасался бы только за славу моего дарования! Не зная, зачем призван, я услышал твой гневный приказ отвечать на обвинения брата. (13) У него речь была заранее приготовлена и обдумана,– у меня же, чтобы понять, о чем говорится, было только то время, пока меня обвиняли. (14) Что мне было делать: слушать обвинителя или обдумывать защиту? Пораженный внезапной бедой, я едва мог понять, что на меня обрушилось; и уж подавно не мог сообразить, как защититься. (15) Какая осталась мне надежда, кроме той, что судит меня отец? Отец, если я в любви твоей и побежден братом, то, обвиняемый, в милосердии твоем побежден быть не должен. (16) Ведь я прошу, чтобы ты сберег меня – ради меня самого и ради тебя, а брат требует, чтобы ты убил меня для его спокойствия. Как ты полагаешь, что он сделает со мной, когда ты передашь ему царство, если уже теперь он хотел бы ублаготворить себя моей кровью?!»[20]

16. (1) Слезы сдавили Деметрию горло и прервали его речь. Отослав сыновей, Филипп недолго посовещался с друзьями и объявил, (2) что дело их он рассудит не по словам и не по кратком размышлении, но разобравшись в образе жизни каждого и сопоставив их слова и дела в большом и в малом. (3) Всем стало ясно, что обвинение прошлой ночи легко опровергнуто, но подозрительной остается чрезмерная близость Деметрия к римлянам. Так еще при жизни Филиппа были посеяны семена македонской войны, которую римлянам предстояло вести с Персеем.

(4) Оба консула отправились в Лигурию, которая в тот год была единственной консульской провинцией, и так как их действия там были успешны, назначено было однодневное благодарственное молебствие. (5) Около двух тысяч лигурийцев подошли к самой границе провинции Галлия, где находился лагерь Марцелла, с просьбой, чтобы их приняли под покровительство[21]. Марцелл, приказав лигурийцам ждать на месте, письмом запросил приказаний у сената. (6) Сенат повелел претору Марку Огульнию написать Марцеллу, что правильнее будет, если не сенат, а консулы, которые ведают этой провинцией, решат, что отвечает интересам государства; все же нежелательно, если лигурийцы будут приняты не как сдавшиеся в плен, а у сдавшихся в плен следует отобрать оружие. Таким образом, лигурийцев сенат почел нужным передать в распоряжение консула.

(7) В это же время преторы прибыли в Испанию: Публий Манлий – в Дальнюю, которой он управлял также и в прошлую свою претуру[22], а Квинт Фульвий Флакк – в Ближнюю, где он принял войско от Теренция. А в Дальней Испании в это время из-за смерти проконсула Публия Семпрония[23] командующего не было. (8) На Фульвия Флакка, осаждавшего испанский город Урбикну, напали кельтиберы; в нескольких жестоких сражениях были убиты и ранены многие римские воины. Но верх взяло упорство Фульвия, потому что никакая сила не могла заставить его прекратить осаду; (9) утомленные непрестанными стычками, кельтиберы отступили. Лишенный их поддержки, город через несколько дней был захвачен и разграблен; добычу претор всю отдал воинам. Кроме того, что Фульвий взял эту крепость, (10) а Публий Манлий только собрал воедино рассредоточенное войско, не произошло ничего примечательного, и они отвели войска на зимовку. (11) Таковы были события в Испании в это лето. Теренций же по возвращении из этой провинции вошел в Рим с овацией: пронесено было девять тысяч триста двадцать фунтов серебра, восемьдесят два фунта золота, а также шестьдесят семь золотых венков.

17. (1) В этом же году римские посредники разбирали на месте спор о землях между городом Карфагена и царем Масиниссой[24]. (2) Эти земли захватил у карфагенян отец Масиниссы Гала. Галу изгнал оттуда Сифак, впоследствии он ради своего тестя Газдрубала передал эти земли в дар карфагенянам (3), но в том же году карфагенян оттуда изгнал Масинисса. Это дело обсуждалось перед римлянами с не меньшим пылом, чем на поле брани. (4) Карфагеняне твердили, что искони это были земли их предков, а затем прямо переданы им Сифаком. Масинисса заявлял, что он вернул себе входившую в отцовское царство землю и обладает ею по праву народов и по существу дела и по нынешнему владению преимущество на его стороне. (5) Единственно, чего он опасается в этом споре, это скромности римлян, которые будут бояться, что покажутся угождающими дружественному царю и союзнику против общих своих и его врагов. Римские послы, не пересматривая ничьих владельческих прав, дело передали на новое рассмотрение сенату в Рим[25].

(6) В Лигурии в этот год больше ничего не произошло. Лигурийцы отступили в неприступные ущелья, а затем, распустив войско, разошлись по своим деревням и крепостям. (7) Консулы также хотели распустить войско и запросили мнение сената на этот счет. Сенат приказал одному из них, распустив войско, прибыть в Рим для проведения выборов, а другому – зимовать с легионами в Пизе. (8) Ходили слухи, что заальпийские галлы вооружают свою молодежь, но не было известно, на какую область Италии обрушатся их орды. Консулы решили, что проводить выборы отправится Гней Бебий, потому что его брат Марк Бебий сам добивался консульства.

18. (1) Состоялись выборы консулов: избраны были Публий Корнелий Лентул[26] и Марк Бебий Тамфил. (2) Потом были избраны преторы: два Квинта Фабия – Максим и Бутеон, Тиберий Клавдий Нерон, Квинт Петилий Спурин, Марк Пинарий Руска и Луций Дуроний. (3) После вступления в должность обязанности по жребию распределились между ними так: консулам выпала Лигурия, из преторов Квинту Петилию достались дела городские, а Квинту Фабию Максиму – дела с иноземцами, Квинту Фабию Бутеону – Галлия, Тиберию Клавдию Нерону – Сицилия, Марку Пинарию – Сардиния, Луцию Дуронию – Апулия. (4) Ему поручили также управиться с истрийцами, потому что из Тарента и Брундизия сообщали, что на тамошнем побережье разбойничают с заморских кораблей. Также и массилийцы жаловались на корабли лигурийцев. (5) Затем были распределены войска. Консулам было выделено четыре легиона по пять тысяч двести римских пехотинцев и триста всадников в каждом, а также пятнадцать тысяч пехотинцев и восемьсот конников из союзников и латинов. (6) В Испаниях прежним преторам была продлена власть и оставлены их войска. Кроме того, им было дано подкрепление в три тысячи пехотинцев и двести конников из римских граждан да шесть тысяч пехотинцев и триста конников из латинов-союзников. (7) Не остались без внимания и морские дела. Консулам было приказано назначить дуумвиров[27], которые укомплектовали бы двадцать спущенных на воду кораблей моряками из римских граждан – бывших рабов[28], и только начальниками должны были быть свободнорожденные. (8) Дуумвиры получили по десять кораблей и разделили между собою морской берег так: один охранял его от мыса Минервы вправо до Массилии, а другой – влево до Бария[29].

19. (1) Много зловещих предзнаменований было в тот год в Риме, и о многих сообщали из других мест. (2) На священном участке Вулкана и Согласия[30] прошел кровавый дождь; понтифики сообщили, что дрогнули копья в храме Марса[31], в Ланувии статуя Юноны Спасительницы[32] источала слезы. (3) Мор был по всей Италии – в полях, городках, торжищах; в самом Риме – такой, что едва хватало потребного для похорон. (4) Обеспокоенные этими предзнаменованиями и бедствиями, сенаторы постановили, чтобы консулы принесли в жертву богам, каким сочтут нужным, взрослых животных, а децемвиры обратились к Сивиллиным книгам. (5) Согласно постановлению децемвиров было назначено однодневное молебствие перед ложами всех богов. По их же указанию сенат предписал и консулы распорядились, чтобы по всей Италии были проведены трехдневные молебствия и праздники. (6) А мор был такой силы, что когда из-за отпадения корсиканцев и мятежа илийцев[33] в Сардинии было решено набрать восемь тысяч пехотинцев и триста конников из латинских союзников, чтобы претор Марк Пинарий переправился с ними в Сардинию, (7) то консулы доложили о стольких умерших и о стольких больных, что набрать нужное число воинов не удалось. (8) Претору было приказано добрать недостающих воинов у проконсула Гнея Бебия, зимовавшего в Пизе, а потом переправиться в Сардинию.

(9) Претору Луцию Дуронию, которому досталась Апулия, было дополнительно поручено следствие о вакханалиях. Некоторые сохранившиеся семена этого давнего зла дали всходы еще в предыдущем году, (10) а начатое претором Луцием Пупием расследование не было доведено до конца[34]. Отцы-сенаторы приказали новому претору искоренить это зло, чтобы оно еще раз не расползлось. (11) Также по решению сената консулы представили народному собранию закон о предвыборных злоупотреблениях[35].

20. (1) Затем консулы представили сенату посольства – сначала от царей Эвмена, Ариарата Каппадокийского, а также Фарнака Понтийского. Им было отвечено лишь, что сенат отправит послов разобрать их споры и принять решение. (2) Затем были приняты послы от лакедемонских изгнанников и послы ахейцев. Изгнанников обнадежили, пообещав, что сенат напишет ахейцам, чтобы их восстановили в правах. Ахейцы, к удовлетворению сенаторов, сообщили, что Мессена взята и там наведен порядок. (3) И от Филиппа, царя Македонии, прибыли два посла, Филокл и Апеллес, без какой-то особой просьбы к сенату, а больше чтобы разузнать о тех римлянах (и прежде всего о Тите Квинкции), в разговорах с которыми насчет царства и против брата обвинял Деметрия Персей. (4) Царь послал их как людей умеренных и не предубежденных в пользу того или другого из братьев, однако на самом деле и они были помощниками и участниками Персеевых происков.

(5) Поначалу Деметрий, плохо осведомленный о своем положении и знавший только о внезапно обнаружившихся кознях брата, сохранял хоть слабую надежду умилостивить отца. Но потом, видя, что отец склоняет слух только к брату, он стал все меньше доверять и отцу. (6) Теперь он был осторожен во всех словах и поступках, чтобы не усугубить ничьих подозрений, и особенно избегал любого упоминания о римлянах и соприкосновения с ними, так что и не хотел, чтобы они писали ему,– он понимал, что обвинение в такой переписке особенно ожесточает отца.

21. (1) Между тем Филипп, чтобы войско не коснело в бездействии, а римляне не подозревали, что он затевает войну против них, решил пойти походом на медов, назначив сборным местом Стобы в Пеонии. (2) Его одолело желание взойти на вершину горы Гем, потому что он верил общей молве, что оттуда видны сразу и Понт, и Адриатическое море, и река Истр, и Альпы. Охватить все это одним взглядом, думал он, будет важно для задуманной войны с Римом. (3) Когда он стал расспрашивать людей, знакомых с местностью, о дороге на Гем, то все в один голос заявили, что войску пути туда совсем нет, (4) а взойти можно только нескольким людям – налегке, и то с величайшим трудом. (5) Тогда Филипп, желая задобрить младшего сына, которого решил с собою не брать, обратился к нему по-родственному и спросил у него сначала, следует ли при таких трудностях упорствовать в начатом или отступиться? Если упорствовать, продолжал Филипп, то он не может забыть, как когда-то Антигон[36], попав в жестокую бурю со всем семейством на одном корабле, будто бы сказал сыновьям, чтобы они и сами запомнили, и своим потомкам наказали не подвергаться опасности всей семьей. (6) Памятуя об этом, он не подвергнет сразу двух сыновей всем случайностям опасного пути! И так как он берет с собою старшего сына, то младшего пошлет назад в Македонию для защиты царства и в залог надежды на будущее. (7) Но Деметрию было ясно, что его отсылают, дабы он не присутствовал на совете, когда Филипп и Персей, имея перед глазами всю местность, будут решать, как повести войско к Адриатическому морю и Италии, и обсудят замысел будущей войны. (8) Пришлось не только повиноваться отцу, но и согласиться с ним, чтобы не вызвать подозрения, что он повинуется против воли.

(9) Для безопасности пути Деметрия в Македонию Дидас, правитель Пеонии, один из царских военачальников, должен был его сопровождать с небольшой охраною. (10) Этот Дидас был одним из многих друзей царя, которые с тех пор, как всем стало очевидно, кому быть наследником при столь явном расположении царя к Персею, вошли в заговор против его брата. (11) Теперь же Персей приказал Дидасу любой ценой вкрасться в доверие к Деметрию, чтобы узнать все его тайные помыслы и скрытые чувства. Так и отправился Деметрий с охраной, с которой было опасней, чем в одиночку.

22. (1) Филипп пересек страну медов, затем пустыню между нею и Гемом, и на седьмой день подошел к подножию гор. Задержавшись там на один день, чтобы выбрать себе спутников, на следующий день он выступил в дорогу. (2) Сначала по невысоким холмам путь был не слишком труден. По мере подъема они углублялись в чащу и в непролазные места, (3) а дальше было так темно, что из-за частых стволов и переплетенных ветвей едва можно было видеть небо. (4) Когда они приближались к вершине, то (редкость для высокогорных мест) все окутано было настолько густым туманом, что идти было трудно, почти как ночью. Только на третий день они поднялись на вершину. (5) Потом, спустившись, они ни в чем не стали оспаривать общей молвы, и, я думаю, это не потому, что с одной вершины они действительно смогли увидать столь дальние моря, горы и реки[37], а скорее для того, чтобы тщетное предприятие не стало посмешищем. (6) Все были измучены, и особенно сам отягощенный летами царь. (7) Принеся на вершине на двух алтарях жертвы Юпитеру и Солнцу, Филипп за два дня спустился оттуда, куда восходил три дня; больше всего теперь опасался он ночных холодов, подобных зимним, несмотря на восход Сириуса[38].

(8) Претерпев за эти дни немало трудностей, Филипп обнаружил, что и в лагере не легче, потому что со всех сторон была пустыня и все голодали. (9) Тогда, дав своим спутникам лишь один день отдыха, Филипп быстро прошел в область дентелетов[39] – это было похоже на бегство. (10) Дентелеты были союзниками, но из-за отсутствия припасов македоняне разорили их страну, словно вражескую: (11) сначала повсюду разграблены были усадьбы, а потом и некоторые деревни, к немалому стыду царя, до которого доносились крики союзников, напрасно взывавших к богам – покровителям союза и к нему самому. (12) Свезя от них хлеб, Филипп возвратился в страну медов[40] и подступил к городу Петре. (13) Сам он расположился со стороны равнины, а Персея с небольшим отрядом послал в обход, чтобы он напал на город с возвышенности. (14) Горожане, видя грозящую отовсюду опасность, дали заложников и пока что сдались. Но после того, как войско ушло, горожане, позабыв о заложниках, покинули город и бежали в горные укрепления. (15) Филипп вернулся в Македонию с войском, понапрасну измученным всяческими трудами. Его подозрения относительно младшего сына усилились стараниями коварного Дидаса.

23. (1) Дидас, посланный, как уже было сказано, сопровождать Деметрия в Македонию, воспользовался простодушием неосторожного юноши, не без основания гневавшегося на своих родных. Дидас во всем с ним соглашался, возмущался, сам предлагал ему помощь во всем, пока наконец под клятвой в верности не выведал его тайну. (2) Деметрий замышлял бегство к римлянам; и правитель Пеонии показался ему посланным богами в помощники, потому что через его провинцию Деметрий надеялся ускользнуть, не подвергаясь опасности. (3) О его замысле тут же доложено было брату, а тот велел уведомить и отца, (4) в лагерь при Петре послали письмо,– Геродор, первый друг Деметрия, был взят под стражу, а за самим Деметрием учредили тайный надзор. (5) Это сделало мучительным возвращение царя в Македонию. Он был разгневан уже и обнаружившимися проступками, однако решил дождаться людей, посланных в Рим для тщательного, как он думал, расследования. (6) В таких душевных мучениях он пребывал несколько месяцев, пока не прибыли его послы, заранее – еще в Македонии – обдумавшие, что они сообщат из Рима. (7) Среди прочей клеветы царю было передано подложное письмо, скрепленное поддельной печатью Тита Квинкция[41]. (8) В письме содержалась просьба Деметрия на тот случай, если увлеченный жаждой власти юноша уже сделал какой-то неверный шаг: никаких-де умыслов против кого-то из родственников у царевича нет, да и он, Тит Квинкций совсем не тот человек, чтобы стать вдохновителем какого-нибудь нечестивого замысла[42]. Это письмо придало достоверности Персеевым обвинениям. Геродора тут же стали пытать, долго мучили, но он ни в чем не признался и умер под пыткой.

24. (1) Персей повторно обвинил Деметрия перед отцом, на этот раз в подготовке к бегству через Пеонию и в подкупе лиц, избранных им в сопровождающие. Особую роль во всем этом сыграло подложное письмо Тита Квинкция. (2) Никакого приговора по этому делу, однако, не огласили, а решено было убить Деметрия тайно – в заботе совсем не о нем, а о том, чтобы казнь его не обнаружила замыслы Филиппа против римлян. (3) В то время как сам Филипп отправился из Фессалоники в Деметриаду, Деметрия с тем же Дидасом он послал в Астреи, что в Пеонии, а Персея в Амфиполь – взять заложников у фракийцев. (4) Рассказывают, что Дидасу при отъезде Филипп приказал убить Деметрия. (5) По приглашению Дидаса Деметрий прибыл из Астрея в Гераклею на праздник по случаю жертвоприношения, то ли действительно там справлявшегося, то ли устроенного нарочно. По рассказам, на том пиру Деметрию дали яд. (6) Выпив кубок, он сразу это почувствовал. Вскоре начались боли, Деметрий оставил пир и ушел в свою спальню, где в страшных мучениях сетовал на жестокость отца, братоубийство Персея и коварство Дидаса. (7) Тогда к нему впустили неких Тирса из Стуберры и Александра из Берои, которые задушили Деметрия, обмотав ему голову и шею покрывалом. (8) Так был безвинно убит этот юноша, чьи враги не удовлетворились каким-нибудь одним способом умерщвления.

25. (1) Пока в Македонии происходили эти события, Луций Эмилий Павел, которому после консульства была продлена власть, ранней весной отправился в область лигурийцев-ингавнов. (2) Как только он разбил лагерь во вражеских землях, к нему под видом просьбы о мире, а на деле для разведки явились послы. (3) Когда Павел отказал им, сказав, что мир заключит, только если они сдадутся, послы ответили, что они согласны, но им необходимо время, чтобы убедить невежественных соплеменников. (4) Им было дано для этого перемирие на десять дней, причем лигурийцы попросили еще о том, чтобы римляне не ходили за ближние горы для заготовки корма и дров: там-де их, лигурийские, пашни. (5) Выговорив такое условие, ингавны собрали все свои силы за этими самыми горами, от которых они отвели неприятеля, и внезапно огромной толпой ринулись сразу ко всем воротам римского лагеря. (6) Целый день продолжался их натиск, так что у римлян не было ни времени вывести войска, ни места, где их развернуть. (7) Римляне защитили лагерь, сгрудившись в воротах, скорей заграждая путь неприятелю, чем сражаясь. Когда с заходом солнца враг отступил, Луций Эмилий послал двух конников с письмом к проконсулу Гнею Бебию в Пизу, чтобы тот как можно скорее пришел на помощь ему, осажденному во время перемирия. (8) Но Бебий уже успел передать войско претору Марку Пинарию, отправлявшемуся в Сардинию. Поэтому Бебий написал сенату, что Луций Эмилий осажден лигурийцами, (9) и Марку Клавдию Марцеллу, ведавшему ближайшей провинцией, чтобы он, если сочтет возможным, пришел из Галлии с войском в Лигурию и освободил Луция Эмилия от осады. (10) Но было поздно. На следующий день лигурийцы вновь подступили к лагерю. Эмилий, хоть и знал, что они придут, и имел время вывести войско в поле, тем не менее остался за частоколом, дожидаясь Бебиева войска из Пизы.

26. (1) Письмо Бебия вызвало в Риме смятение, (2) тем большее, что через несколько дней Марцелл, передав войско Фабию и вернувшись в Рим, уничтожил всякую надежду на переброску войска из Галлии[43] в страну лигурийцев, потому что в Галлии уже шла война с истрийцами, сопротивлявшимися постройке колонии Аквилеи. (3) Туда отправился Фабий, и он не мог бросить начатую войну. (4) Оставалась одна запоздалая надежда на помощь – если сами консулы поспешат в провинцию. Этого решительно требовали все сенаторы, (5) но консулы отказывались выступать, не набравши войска, а набор задерживался, говорили они, не по их нерадивости, а из-за моровой болезни. (6) Однако они не могли противиться общему мнению сената и вынуждены были облечься в военные плащи; набранным воинам назначили день, в который те должны были явиться в Пизу, а консулам разрешили по дороге забирать в войско всякого встречного. (7) Преторам Квинту Петилию и Квинту Фабию было приказано: Петилию – спешно набрать два легиона из римских граждан[44] и привести к присяге всех, кому меньше пятидесяти лет; Фабию – вытребовать у латинских союзников пятнадцать тысяч пехотинцев и восемьсот всадников. (8) Корабельными дуумвирами были избраны Гай Матиен и Гай Лукреций, для них были снаряжены суда, и Матиену, чья область простиралась до Галльского залива, было приказано как можно скорее вести флот к побережью Лигурии, если можно еще помочь Луцию Эмилию и его войску.

27. (1) Эмилий, ниоткуда не видя помощи, подумал, что гонцы его перехвачены, и решил, больше не медля, сам попытать военного счастья. (2) Еще прежде, чем подошел неприятель, который теперь вел осаду ленивее и небрежнее, он выстроил войско у четырех ворот, чтобы по условному знаку сделать вылазку сразу со всех сторон. (3) К четырем отборным отрядам[45] Эмилий добавил еще два, поставил над ними легата Марка Валерия и приказал броситься на вылазку из передних ворот лагеря[46]. (4) У правых ворот он выстроил гастатов, а за ними принципов[47] первого легиона; командовали ими войсковые трибуны Марк Сервилий и Луций Сульпиций. (5) Третий легион был точно так же построен у левых ворот, (6) только впереди здесь были построены принципы, а гастаты позади; командовали здесь войсковые трибуны Секст Юлий Цезарь и Луций Аврелий Котта. (7) Легат Квинт Фульвий Флакк с правым крылом[48] стал у задних ворот. Две когорты и триарии двух легионов были оставлены для охраны лагеря. (8) Сам полководец обошел все ворота, обращаясь к воинам и разжигая их гнев. (9) Он то обвинял в коварстве неприятеля, который, попросив мира и получив перемирие, тут же вопреки праву народов осадил римский лагерь, (10) то своих воинов корил великим позором – ведь лигурийцы, скорее разбойники, чем настоящие враги, осаждают римское войско. (11) «Если вы спасетесь благодаря чужой помощи, а не собственной доблести, то как вы сможете смотреть в глаза не только тем воинам, что победили Ганнибала, Филиппа, Антиоха, величайших царей и полководцев нашего времени, (12) но даже тем воинам, которые этих самых лигурийцев столько раз гнали и били, как скот, по непроходимым местам? (13) Чего не смели испанцы, галлы, македоняне и пунийцы, того достигли лигурийцы: они у нашего частокола, они нас обложили, осадили, штурмуют! А ведь когда мы недавно прочесывали дальние ущелья, то едва находили их, спрятавшихся и затаившихся!» (14) Ответом на эти слова был дружный крик, что это не вина воинов,– просто не было приказа о вылазке. (15) Пусть Эмилий даст знак: и он сразу поймет, что теми же остались и римляне, и лигурийцы!

28. (1) У лигурийцев было два лагеря перед горами. (2) В первые дни лигурийцы строем выходили из них с восходом солнца, но теперь они брались за оружие не иначе, как наевшись досыта и напившись вина, а шли врассыпную и беспорядочно, уверенные, что противник не выйдет из-за вала. (3) И вот раздался громовой крик всех, кто был в лагере, в том числе слуг и обозных, и одновременно из всех ворот на подступающую толпу лигурийцев ринулись римляне. (4) Это было так неожиданно для лигурийцев, что они смешались, как будто попав в засаду. (5) Недолго длилось какое-то подобие битвы, а затем началось повальное бегство и избиение бегущих. Конникам был дан сигнал пуститься вскачь, чтобы никто не ускользнул. Все лигурийцы были загнаны в страхе и бегстве в оба лагеря, а затем выбиты и из лагерей. (6) В этот день было убито свыше пятнадцати тысяч лигурийцев, захвачено две тысячи триста. Через три дня весь народ лигурийцев-ингавнов дал заложников и сдался римлянам. (7) Все кормчие и моряки разбойничьих судов были разысканы и брошены в тюрьму; тридцать два таких корабля захватил на лигурийском берегу и дуумвир Гай Матиен. (8) Чтобы возвестить об этом в Рим, с письмом сенату были посланы Луций Аврелий Котта и Гай Сульпиций Галл. Кроме того, они просили, чтобы Луцию Эмилию, как исполнившему свои обязанности, было позволено покинуть Лигурию и распустить войско[49]. (9) Сенат разрешил и то и другое, а также назначил трехдневное молебствие всем богам. Претору Петилию было приказано распустить городские легионы, претору Фабию – отменить набор союзников и латинов, (10) а городскому претору – написать консулам, что сенат считает уместным, как можно скорей распустить воинов, спешно набранных во время тревоги.

29. (1) В этом году [181 г.] на этрусские земли, когда-то завоеванные у тарквинийцев, была выведена колония Грависки[50], (2) по пять югеров земли на поселенца. Вывели колонию триумвиры Гай Кальпурний Пизон, Публий Клавдий Пульхр и Гай Теренций Истра. Год запомнился засухой и неурожаем: передают, что дождя не было шесть месяцев подряд.

(3) В том же году на поле писца Луция Петилия у подножья Яникула пахарями были найдены два каменных ящика, каждый около восьми футов в длину и четырех в ширину, с прикрепленными свинцом крышками. (4) На каждом ящике была надпись латинскими и греческими буквами: на одном – что в нем погребен римский царь Нума Помпилий, сын Помпона, на другом – что в нем находятся книги Нумы Помпилия. (5) Когда хозяин поля, по совету друзей, открыл ящики, то первый, на котором значилось имя царя, оказался пустым, в нем не было никаких следов человеческих останков и вообще ничего – за столько лет все истлело; (6) в другом же ящике в двух обмотанных вощеной бечевкой связках содержалось по семь книг, не только целых, но на вид совсем новых. (7) Семь книг были латинскими, и в них говорилось о праве понтификов[51], а семь – греческими, о науке мудрости того времени[52]. (8) Валерий Антиат добавляет, что книги те были пифагорейскими, но это лишь правдоподобная выдумка в подкрепление ходячему мнению, будто Нума был учеником Пифагора[53]. (9) Первыми прочитали эти книги друзья хозяина, присутствовавшие при находке, потом читавших стало все больше, о книгах пошли слухи, и тогда городской претор Квинт Петилий сам пожелал их прочесть и забрал их у Луция Петилия,– (10) они не были чужими друг другу, потому что Квинт Петилий, еще будучи квестором, ввел Луция Петилия в декурию писцов[54]. (11) Просмотрев эти книги, он обнаружил, что многое в них подрывает основы богопочитания, и сказал Луцию Петилию, что намерен бросить эти книги в огонь, но предоставляет ему возможность вытребовать эти книги по суду или иными средствами[55],– причем нимало не изменит своего доброго к нему расположения. (12) Писец обратился к народным трибунам, от трибунов дело перешло в сенат. Претор сказал, что готов поклясться: читать и сохранять эти книги не следует. (13) Сенат почел такое обещание претора достаточным; книги же постановил сжечь в скорейшее время на Комиции, а хозяину[56] их выплатить столько, сколько скажут претор Квинт Петилий и большая часть народных трибунов. Денег писец не принял. (14) Служители при жертвоприношениях[57] развели костер на Комиции, и на глазах у народа книги были сожжены[58].

30. (1) В Ближней Испании в это лето началась большая война[59]. Кельтиберы собрали до тридцати пяти тысяч человек, чего раньше почти никогда не бывало. (2) Провинцией этой ведал Квинт Фульвий Флакк. Узнав, что кельтиберы вооружают молодежь, он начал собирать, сколько мог, вспомогательные силы от союзников, но все же по численности войска далеко уступал неприятелю. (3) В начале весны он повел войско в Карпетанию и поставил лагерь у крепости Эбуры, а в самом городе оставил небольшую охрану. Через несколько дней кельтиберы стали лагерем у подножья холма, почти что в двух милях от римлян. (4) Когда римский претор узнал об их появлении, он послал своего брата Марка Фульвия с двумя турмами[60] союзнической конницы на разведку, приказав ему подойти как можно ближе к вражескому валу, чтобы узнать, как велик лагерь, (5) но боя не принимать, и если он увидит выступающую из лагеря вражескую конницу, то уйти. Марк Фульвий выполнил приказание. Несколько дней не предпринималось никаких действий, лишь те же две турмы показывались, а потом отходили, когда вражеская конница высыпала из лагеря. (6) Наконец кельтиберы, выйдя из лагеря почти со всеми пешими и конными силами, выстроились в боевом порядке на полпути между двух лагерей. (7) Поле было ровное, пригодное для сражения; там и стояли испанцы, ожидая неприятеля, но римляне не выходили из лагеря. В течение четырех дней кельтиберы сохраняли правильный строй на том же месте, а римляне не трогались. (8) Тогда кельтиберы, поскольку сражения не предвиделось, отошли отдыхать в свой лагерь, и только их всадники выезжали к заставам, чтобы быть наготове, если враг придет в движение. (9) Фураж и дрова оба войска заготовляли позади своих лагерей, не мешая друг другу.

31. (1) Когда же римский претор решил, что после стольких дней бездействия кельтиберы уверены, что первым он ничего не предпримет, он приказал Луцию Ацилию с левым крылом вспомогательных войск и шестью тысячами набранных в провинции воинов обойти гору в тылу неприятеля и, (2) услышав крик, ударить по его лагерю. Чтобы остаться незамеченным, отряд выступил ночью.

(3) На рассвете Флакк послал префекта союзников[61] Гая Скрибония с отборной конницей левого крыла к неприятельскому валу. (4) Когда кельтиберы увидели вблизи необычно много неприятельских всадников, то вся их конница высыпала из лагеря, пехоте был дан сигнал выступать вслед. (5) Скрибоний, как было приказано, едва заслышав шум наступающей на него конницы, повернул коней назад к лагерю. (6) Неприятель бросился в погоню, впереди всадники, за ними пешие, уверенно собираясь идти на приступ. Они были уже в полумиле, (7) когда Флакк, решив, что враги достаточно оторвались от своих укреплений, стремительно с трех сторон выводит выстроенное в лагере войско, которое поднимает крик не только для возбуждения боевого духа, но и для того, чтобы его услышали засевшие на горе. (8) Те, как было приказано, тотчас бегом бросились вниз на вражий лагерь, где осталось не более пяти тысяч человек вооруженной охраны, (9) устрашенной и своей малочисленностью, и множеством врагов, и внезапностью нападения. Поэтому лагерь был взят почти без боя; ту его часть, что была лучше видна с поля битвы, Ацилий поджег.

32. (1) Замыкавшие строй кельтиберы первыми увидали огонь, и по всему их войску разлетелась весть, что лагерь захвачен и вовсю горит. Это усилило в кельтиберах страх, а римлянам прибавило духа. (2) Уже доносились победные крики римских воинов, уже виднелся пылающий неприятельский лагерь. (3) Но кельтиберы недолго пребывали в замешательстве: поскольку им в случае поражения некуда было укрыться и надежда на спасение была только в бою, они с еще большим упорством возобновили битву. (4) Середину их строя ожесточенно теснил пятый легион, но они уверенно ударили по левому крылу, видя, что римляне выстроили там местные, их же племени, вспомогательные войска. (5) Уже казалось, что левое крыло римлян будет отброшено, когда на помощь подоспел седьмой легион. В это же время, в разгар битвы к римлянам подошло охранение, оставленное в Эбуре, а с тыла кельтиберов теснил Ацилий. (6) Долго избивали римляне кельтиберов, зажатых посередине, оставшиеся в живых разбежались во все стороны. Посланные за ними в двух направлениях всадники перебили их множество. В этот день было убито до двадцати трех тысяч врагов, взято в плен четыре тысячи семьсот, захвачено более пятисот коней и восемьдесят восемь знамен. (7) Это была великая, но и для римлян не бескровная победа: их пало из двух легионов немногим более двухсот человек, латинских союзников – восемьсот тридцать, а из чужеземных вспомогательных войск – почти две тысячи четыреста. (8) Претор с победоносным войском вернулся в лагерь, Ацилию же было приказано оставаться в захваченном стане. На следующий день были собраны доспехи убитых врагов и на общей сходке награждены самые доблестные воины.

33. (1) Затем раненых перевезли в город Эбуру[62], и легионы отправились через Карпетанию на Контребию. (2) Осажденный, этот город обратился за помощью к кельтиберам, но те задержались с приходом, не потому, что медлили, а потому, что, выйдя из родных мест, были остановлены непроходимыми от ливней дорогами и разлившимися реками. Отчаявшись в помощи от своих, город сдался. (3) Ужасная погода заставила и Флакка ввести все войско в город. (4) Кельтиберы выступили в поход, обо всем этом еще не зная, и когда они, переждав дожди, преодолели реки и подошли к Контребии и не увидели римского лагеря возле стен, то решили, что неприятель либо перенес лагерь на другую сторону, либо отошел, и беспорядочной толпой подступили к городу. (5) Римляне сделали вылазку из двух ворот и, ударив, рассеяли нестройно идущих. (6) Сопротивляться и принять бой кельтиберам помешало то, что они шли не единым плотным строем под знаменами, но это же оказалось спасительным при бегстве: (7) они рассыпались по всему полю, а не были окружены в сомкнутом строю. Тем не менее было убито до двенадцати тысяч, а взято в плен более пяти тысяч человек, захвачено четыреста коней и шестьдесят два знамени. (8) А те из беглецов, кто поодиночке возвращался домой, рассказом о сдаче Контребии и о своем разгроме вернули с дороги еще одно шедшее туда кельтиберское войско; воины тут же разошлись по своим деревням и крепостям. (9) Флакк выступил из Контребии и опустошительным походом повел легионы через Кельтиберию. Он взял много крепостей, пока большая часть кельтиберов не покорилась.

34. (1) Таковы были события этого года в Ближней Испании. В Дальней Испании претор Публий Манлий дал несколько успешных сражений лузитанам.

(2) В том же году [181 г.] была выведена на галльские земли латинская колония Аквилея. Три тысячи пехотинцев получили по пятьдесят югеров земли, центурионы – по сто, конники – по сто сорок югеров[63]. (3) Вывели колонию триумвиры Публий Корнелий Сципион Назика, Гай Фламиний и Луций Манлий Ацидин[64]. (4) Два храма были посвящены в этот год. Один – Венеры Эрицинской у Коллинских ворот – был посвящен консулом Луцием Порцием Лицином, сыном Луция, а обетован он был консулом Луцием Порцием в Лигурийскую войну[65]. Другой храм – Благочестия на Овощном рынке – (5) посвятил дуумвир Маний Ацилий Глабрион, поместивший там золоченую – впервые в Италии – статую своего отца Глабриона, (6) того самого, что и обетовал этот храм в день победы над царем Антиохом у Фермопил[66] и сдал, по решению сената, подряд на его возведение.

(7) В те же дни, когда были посвящены эти храмы, проконсул Луций Эмилий Павел справил триумф за победу над лигурийцами ингавнами. (8) Он пронес двадцать пять золотых венков, а больше в этом триумфе ни золота, ни серебра не несли. Многие пленные вожди лигурийцев были проведены перед триумфальной колесницей. Солдатам роздано было по триста ассов. (9) Славу этого триумфа умножили лигурийские послы, просившие вечного мира и уверявшие, что лигурийский народ твердо решил никогда больше не браться за оружие, разве только по приказу римского народа. (10) По поручению сената претор Квинт Фабий ответил лигурийцам, что речь эта для них не нова, но пусть будет нов для них ее смысл, и пусть он впрямь отвечает речи. (11) Пускай они идут к консулам и выполняют их требования. Никому, кроме консулов, сенат не поверит, что лигурийцы искренне и честно договариваются о мире. В Лигурии было тихо.

(12) На Корсике произошло сражение с корсиканцами, и претор Марк Пинарий в бою перебил их до двух тысяч. Корсиканцам пришлось дать заложников и сто тысяч фунтов воска[67]. (13) С Корсики войско переправилось в Сардинию, где успешно сражалось с илийцами, племенем, и поныне не полностью усмиренным[68]. (14) Карфагенянам в тот год были возвращены сто заложников[69], и римский народ даровал им мир от своего имени и от имени царя Масиниссы, с вооруженным отрядом завладевшего спорной землею[70].

35. (1) Консулам их провинция не доставила много хлопот. Отозванный в Рим для проведения выборов Марк Бебий объявил консулами Авла Постумия Альбина Луска и Гая Кальпурния Пизона. (2) В преторы были выбраны Тиберий Семпроний Гракх, Луций Постумий Альбин, Публий Корнелий Маммула, Тиберий Минуций Молликул, Авл Гостилий Манцин и Гай Мений. В мартовские иды все они вступили в должность.

(3) В начале этого года, в который консулами были Авл Постумий Альбин и Гай Кальпурний Пизон, консул Авл Постумий представил сенату прибывших из Ближней Испании от Квинта Фульвия Флакка легата Луция Минуция и двух войсковых трибунов, Тита Мения и Луция Теренция Массилиота. (4) Рассказав о двух успешных сражениях, сдаче кельтиберов и покорении провинции, они заявили, что на этот год им не нужно ни обычного жалованья, ни хлеба для войска. (5) Просят же они сенат о том, чтобы за их удачу были возданы почести бессмертным богам, (6) и о том, чтобы Квинту Фульвию, заканчивающему свой срок пребывания в провинции, разрешено было вывести оттуда войско, мужественно служившее и ему, и многим преторам до него. Это не только должно, но и необходимо: (7) воины так упорствуют, что невозможно их долее удерживать в провинции, и если их не отпустят, то они уйдут самовольно, а если кто попробует удержать их любой ценой, то вспыхнет мятеж.

(8) Обоим консулам сенат назначил провинцией Лигурию. После этого бросили жребий преторы. Авлу Гостилию досталась городская претура, а Тиберию Минуцию – дела с чужеземцами. Публию Корнелию выпала Сицилия, Гаю Мению – Сардиния. (9) Дальняя Испания досталась Луцию Постумию, а Ближняя – Тиберию Семпронию, (10) которому предстояло сменить Квинта Фульвия Флакка. Не желая, чтобы провинция осталась без опытного войска, Семпроний сказал следующее:

«Ответь мне, Луций Минуций, считаешь ли ты, сообщая о покорении провинции, что кельтиберы будут верны своему слову, так что эту провинцию можно занимать и без войска? (11) Если же не можешь ручаться за верность варваров и считаешь, что в Ближней Испании нельзя обойтись без войска, то скажи: советуешь ли ты сенату послать в Испанию пополнение, чтобы отпустить только тех солдат, которые отслужили свой срок, (12) а оставшихся старых воинов смешать с новобранцами? или советуешь, выведя старые легионы целиком, набрать и послать новые, хотя пренебрежение к новичкам может побудить к восстанию даже более мирных варваров? (13) Дикую, мятежную провинцию легче усмирить на словах, чем на деле. Как я понял, сдались и покорились только те немногие города, которых понуждало к этому соседство наших зимних лагерей, а более отдаленные так и не сложили оружия. (14) А раз так, я заранее заявляю, отцы-сенаторы, что буду управлять провинцией с тем войском, которое находится там сейчас. Если же Флакк выведет легионы, то я выберу для зимовки замиренные области, но не подставлю неопытных воинов под удары лютого врага».

36. (1) Легат отвечал, что никто не в состоянии угадать, что замышляют или замыслят кельтиберы, (2) поэтому нельзя не признать, что к варварам, даже усмиренным, но еще непривычным к покорности, следует послать войско. (3) А новое или старое войско – это пусть решает тот, кто может знать, надежен ли мир с кельтиберами, и берется успокоить воинов, оставляя их в провинции. (4) Если же судить о намерениях воинов по их разговорам и выкрикам на созываемых Фульвием сходках, то они открыто собираются либо удержать его в провинции, либо отправиться с ним в Италию.

(5) Прения между претором и легатом были прерваны заявлением консулов, что, прежде чем решать вопрос о войске претора, следует обеспечить потребности их провинций[71]. (6) Консулы получили целиком новое войско: по два римских легиона с конницей и обычное количество латинских союзников, пятнадцать тысяч пехотинцев и восемьсот конников. (7) С этим войском им было поручено начать войну против лигурийцев-апуанов. Публию Корнелию и Марку Бебию была продлена власть и приказано распоряжаться провинцией до прибытия консулов, после чего распустить свое войско и вернуться в Рим. (8) Затем был решен вопрос о войске Тиберия Семпрония: консулам предписано было набрать для него новый легион в пять тысяч двести пехотинцев и четыреста всадников, кроме этого – еще тысячу римских пехотинцев и пятьсот всадников, (9) а также семь тысяч пехотинцев и триста конников из латинских союзников; (10) и с таким войском Тиберию Семпронию идти в Ближнюю Испанию. А Квинту Фульвию разрешили забрать с собой тех воинов, римских граждан или союзников, которые прибыли в Испанию до консульства Спурия Постумия и Квинта Марция[72], а также, если сочтет нужным,– тех воинов, которые у него отличились в двух сражениях с кельтиберами; но с тем чтобы с учетом пополнения в Ближней Испании остались два полных римских легиона, то есть десять тысяч четыреста пехотинцев и шестьсот конников, (11) а также двенадцать тысяч пехотинцев и шестьсот всадников из латинских союзников. (12) Кроме того, были назначены благодарственные молебствия за его успешное служение отечеству. Остальные преторы были также разосланы по провинциям, (13) а Квинту Фабию Бутеону в Галлии власть была продлена. Было решено держать в этот год восемь легионов, помимо войска, ожидавшего в Лигурии увольнения, (14) но даже такое войско с трудом набиралось из-за морового поветрия, которое вот уже третий год опустошало Рим, а также Италию[73].

37. (1) Умер претор Тиберий Минуций, а вскоре – консул Гай Кальпурний и многие другие видные мужи всех сословий. Наконец это бедствие достигло таких размеров, что его сочли знамением. (2) Великому понтифику Гаю Сервилию приказали постараться смягчить гнев богов, децемвирам – обратиться к Сивиллиным книгам, а консулу – торжественно обещать Аполлону, Эскулапу и Здоровью[74] дары и поставить им золоченые статуи, что он и исполнил. (3) Децемвиры объявили в Риме, а также по всем городкам и торжищам двухдневное молебствие о здравии народа; в нем, украсившись венками и с лавровыми ветвями в руках, участвовали все старше двенадцати лет. (4) Стали даже подозревать злой человеческий умысел. По решению сената было начато расследование об отравительстве в Городе и на десять миль вокруг, порученное претору Гаю Клавдию, избранному на место Тиберия Минуция, а в рыночных городках и торжищах за десятым милевым камнем – Гаю Мению, прежде чем он отправится в свою провинцию Сардинию.

Наиболее подозрительной была смерть консула Пизона. (5) Говорили, что его извела жена, Кварта Гостилия. (6) Когда же сын ее Квинт Фульвий Флакк[75] был объявлен консулом вместо умершего отчима, его смерть стала казаться еще ужаснее. Находились свидетели, которые рассказывали, что после того, как на выборах объявлены консулами были Альбин и Пизон, а Флакк потерпел неудачу, мать его попрекнула тем, что вот уже в третий раз ему отказывают в консульстве, и добавила, чтобы он готовился к новому соискательству: не пройдет и двух месяцев, как она добьется, чтобы он стал консулом. (7) Было и много других свидетельств по этому делу, но именно эти слова, подтвердившиеся на деле, стали главной причиной ее осуждения.

(8) Из-за того, что в начале этой весны, пока новых консулов задерживал в Риме набор войска, один из них умер и пришлось выбирать другого взамен, все сдвинулось в этом году на более поздние сроки. (9) Между тем Публий Корнелий и Марк Бебий, которые в свое консульство не совершили ничего примечательного, вторглись в область лигурийцев-апуанов.

38. (1) Застигнутые врасплох лигурийцы, не ожидавшие, что война начнется до прибытия новых консулов в провинцию, сдались числом до двенадцати тысяч человек. (2) Посоветовавшись в письмах с сенатом, Корнелий и Бебий постановили переселить их с гор в поля – подальше от дома, чтобы у них не было надежды на возвращение, и этим единственным действенным способом положить конец Лигурийской войне. (3) В Самнии было общественное поле римского народа, ранее принадлежавшее жителям Таврасии[76]. Решив переселить сюда лигурийцев-апуанов, Корнелий и Бебий приказали им спуститься с гор с женами, детьми и всем имуществом. (4) Лигурийцы несколько раз через послов просили, чтобы их не принуждали покидать родные места и могилы предков, обещая выдать оружие и заложников. (5) Но, ничего не добившись и не имея сил воевать, они подчинились приказу. (6) Их переселили за общественный счет, числом до сорока тысяч свободных с женщинами и детьми. Им было выдано сто пятьдесят тысяч сестерциев серебром[77] на обзаведение на новом месте. (7) Межевание и раздел земли взяли на себя те же Корнелий и Бебий[78]. Однако по их просьбе сенат направил к ним совет из пяти человек, с согласия которого они и действовали. (8) Когда по завершении дел Корнелий и Бебий привели отслужившее свой срок войско в Рим, то сенат назначил им триумф. (9) Они первые справили триумф, не участвуя ни в какой войне[79]. Только жертвенные животные шли перед триумфальной колесницей, потому что в этом их триумфе не было ничего захваченного, что можно было б нести или вести, либо раздать воинам.

39. (1) В том же году [180 г.] в Испании проконсул[80] Фульвий Флакк, поскольку его преемник запаздывал с прибытием, вывел войско с зимовки и начал опустошать дальние области Кельтиберии[81], которые так и не заявили о сдаче. (2) Этим он больше раздражил варваров, чем их запугал, и они, тайно собрав войска, засели вокруг Манлиева урочища[82], которого не могло миновать римское войско. (3) Между тем Гракх уже поручил своему сотоварищу Луцию Постумию Альбину, отправлявшемуся в Дальнюю Испанию, передать Квинту Фульвию, чтобы тот отвел войско в Тарракон: (4) там-де он хочет отпустить старых воинов, распределить пополнение и навести порядок в войске. Срок для этого был указан самый малый. (5) Когда это новое обстоятельство заставило Флакка оставить начатые им действия и поспешно вывести войско из Кельтиберии, засевшие при дороге варвары, не зная настоящей тому причины, а полагая, что Флакк просто испугался, узнав об их отпадении и тайно собранном ими войске, утвердились в своей самонадеянности. (6) И когда римское войско на рассвете вошло в урочище, на него сразу с обеих сторон вдруг напали враги. (7) Увидя это, Флакк через центурионов приказал всем остановиться – каждому на своем месте – и приготовить оружие, чем успокоил смутившихся было воинов. (8) Собрав в одном месте поклажу и вьючных животных, Флакк где сам, где через легатов и войсковых трибунов без всякой суматохи выстроил солдат, как того требовало время и место. (9) Он напомнил им, что перед ними дважды сдавшийся враг, у которого прибавилось только коварства и вероломства, но не доблести и мужества. Благодаря врагу их скромное возвращение на родину обернется славным и достопамятным: они придут в Рим с обагренными вражеской кровью мечами и окровавленными вражескими доспехами для триумфа. Говорить дольше не было времени: враги подступали, и по краям уже начиналось сражение. (10) Затем строй сошелся со строем.

40. (1) Повсюду шел жестокий бой, но с разным успехом. Славно бились легионы, не хуже их оба крыла[83], но местные вспомогательные отряды были подавлены точно так же вооруженными, но в остальном намного превосходившими их кельтиберами, чей натиск они не могли сдержать. (2) Кельтиберы, почувствовав, что в правильном строю они не могут сражаться с легионами на равных, ударили на них клином: (3) в таком роде боя они столь сильны, что повсюду, куда обращали свой натиск, их невозможно было сдержать. Тут даже легионы пришли в беспорядок, строй был почти прорван. (4) Когда Флакк заметил замешательство, он подскакал к легионным конникам и воскликнул: «Если вы ничем не поможете, то с этим войском все будет кончено!» Конники со всех сторон закричали, что ж он не скажет, чего от них хочет, они тут же все выполнят. Тогда он сказал: (5) «Сдвойте турмы, всадники двух легионов, и пустите коней на вражеский клин, который теснит наших. Натиск будет мощнее, если коней вы пустите, бросив поводья. (6) Известно, что римские всадники часто делали это с великой славой». (7) Они повиновались приказу и, бросив поводья, промчались вперед и назад, круша врагов и переломав все свои копья. (8) Когда клин, в котором состояла вся их надежда, рассыпался, кельтиберы дрогнули и почти перестали биться, высматривая, куда бежать. (9) А конники латинских союзников, увидев столь славные действия римской конницы и воспламенившись чужой доблестью, без всякого приказания пустили коней на смешавшегося неприятеля. (10) Тут уж, понятно, все кельтиберы обратились в бегство, а римский полководец, глядя на опрокинутого врага, обетовал храм Всаднической Фортуне[84] и игры Юпитеру Всеблагому Величайшему. (11) Рассыпавшихся по всему урочищу кельтиберов везде настигала смерть. Передают, что в этот день было убито семнадцать тысяч человек, захвачено более трех тысяч семисот пленных и семьдесят знамен, а коней около шестисот. (12) В этот день победоносное войско осталось в своем лагере[85]. Победа далась не без потерь: (13) погибли четыреста семьдесят два римских воина, союзников и латинов – тысяча девятнадцать, а также три тысячи воинов вспомогательных войск.

Так победоносное войско, возродив былую свою славу, прибыло в Тарракон. (14) Навстречу приближавшемуся Фульвию вышел претор Тиберий Семпроний, прибывший двумя днями раньше, и поздравил его с достойным завершением дел, вверенных ему государством. В полном согласии они договорились о том, каких воинов отпустить, а каких оставить. (15) После этого Фульвий, посадив уволенных воинов на корабли, отправился в Рим, а Семпроний повел легионы в Кельтиберию.

41. (1) Консулы с двух сторон вторглись в Лигурию. (2) Постумий с первым и третьим легионами осадил горы Баллисту и Летум[86], перекрыл узкие горные проходы, прервал подвоз припасов к лигурийцам и, лишив их всего необходимого, покорил. (3) Фульвий со вторым и четвертым легионами напал со стороны Пизы на лигурийцев-апуанов, которые жили вокруг Пизы на реке Макре. Когда они сдались, он посадил их – числом до семи тысяч человек – на корабли и отправил вдоль берега Этрусского моря[87] в Неаполь. (4) Оттуда их перевели в Самний, где им выделили землю среди соплеменников[88]. (5) У горных лигурийцев Авл Постумий рубил виноградники и жег хлеб, пока все эти бедствия не принудили их покориться и сдать оружие. (6) После этого Постумий отправился на кораблях осматривать берега лигурийцев-ингавнов и интемелиев[89].

(7) До прибытия этих консулов войском в Пизе командовали другой Авл Постумий (8) и брат Квинта Фульвия Марк Фульвий Нобилиор[90], который был войсковым трибуном второго легиона и в месяцы своего командования[91] распустил легион, под присягой обязав центурионов вернуть в казну деньги за невыслуженный срок[92]. (9) Когда об этом известили Авла Постумия, отлучившегося в Плацентию, то он с легковооруженными конниками погнался за отпущенными воинами и тех, кого смог догнать, наказав, привел в Пизу, а об остальных уведомил консула, (10) по чьему докладу сенат постановил выслать Марка Фульвия[93] в Испанию за Новый Карфаген с письмом от консула Публию Манлию в Дальнюю Испанию; воинам же было приказано вернуться в строй. (11) Было решено в знак позора назначить легиону на этот год лишь полугодовое жалованье. А тех воинов, что не возвратились в войско, консулу велено было продать – и самих, и все их имущество.

42. (1) В этом же году [180 г.] Луций Дуроний, прошлогодний претор, с десятью кораблями вернулся из Иллирика в Брундизий. Оставив корабли в гавани, он явился в Рим и, отчитываясь в своих делах, прямо обвинил иллирийского царя Гентия[94] в морском разбое: (2) все суда, которые опустошали берега Верхнего моря, были из его царства. По этому поводу он, Дуроний, отправлял к царю послов, но их к нему не допустили. (3) От Гентия тоже прибыли в Рим послы, объясняя, что как раз в то время, когда явились к ним римские послы, царь был болен и находился в дальних областях царства (4) и что Гентий просит сенат не верить ложным обвинениям, которые на него возводят его враги. Дуроний еще прибавил, что в царстве Гентия причинено много обид римским гражданам и латинским союзникам, а также, говорят, на Коркире[95] задерживают римских граждан. (5) Было постановлено вернуть их в Рим, претору Гаю Клавдию провести расследование, а до того царю Гентию и его послам ответа не давать.

(6) Среди многих других, погубленных мором этого года, были и несколько жрецов. Умер понтифик Луций Валерий Флакк, а на его место был избран[96] Квинт Фабий Лабеон. (7) Умер и триумвир эпулон[97] Публий Манлий, который недавно вернулся из Дальней Испании. Квинт Фульвий, сын Марка, еще несовершеннолетний, был избран триумвиром на его место. (8) Относительно избрания царя-жреца[98] вместо Гнея Корнелия Долабеллы возник спор между великим понтификом Гаем Сервилием и корабельным дуумвиром Луцием Корнелием Долабеллой, которому понтифик приказал отказаться от должности для посвящения в сан[99]. (9) Когда дуумвир не согласился, понтифик наказал его пенею; тяжба продолжалась и перед народным собранием, к которому обратился дуумвир[100]. (10) Уже многие трибы, призванные к голосованию, высказались за то, чтобы дуумвир подчинился понтифику и тогда был бы освобожден от пени, но тут собрание было прервано небесным знамением. По этой причине понтификам было запрещено посвящать Долабеллу. (11) Они посвятили вместо него Публия Клелия Сикула, который был вторым в списке намеченных[101]. В конце года умер и великий понтифик Гай Сервилий Гемин, бывший также децемвиром священнодействий. Вместо него в понтифики коллегия избрала Квинта Фульвия Флакка[102], (12) а великим понтификом и стал Марк Эмилий Лепид, хотя этого места добивались многие известные мужи. Децемвиром священнодействий на место того же Гая Сервилия Гемина был избран Квинт Марций Филипп. (13) Умер и авгур Спурий Постумий Альбин; на его место авгуры избрали Публия Сципиона, сына Сципиона Африканского.

В этом году было удовлетворено прошение жителей Кум: им разрешили говорить в собраниях по-латински и по-латински же делать объявления через глашатая на торгах[103].

43. (1) Пизанцам, обещавшим выделить землю для выведения латинской колонии, сенат выразил благодарность. Для вывода колонии были избраны триумвиры Квинт Фабий Бутеон и Марк и Публий Попилии Ленаты. (2) От претора Гая Мения, которому досталась Сардиния, а потом дополнительное поручение вести следствие об отравлениях далее десяти миль от Рима, (3) получено было письмо, что он уже осудил три тысячи человек, а следствие все разрастается из-за новых доносов, так что он должен либо бросить следствие, либо отказаться от провинции.

(4) Окруженный великой славой своих деяний, Квинт Фульвий Флакк возвратился из Испании в Рим. Пока он перед триумфом стоял за пределами города, его избрали консулом вместе с Луцием Манлием Ацидином[104]. (5) Через несколько дней он вошел в Город с триумфальным шествием во главе воинов, которых привел с собой. (6) В триумфе он пронес сто двадцать четыре золотых венка и, кроме того, тридцать один фунт золота, <...> фунтов серебра в слитках и сто семьдесят три тысячи двести оскских серебряных монет[105]. (7) Из добычи Фульвий выдал воинам по пятьдесят денариев, центурионам – вдвое больше, конникам – втрое; из такого же расчета – и латинским союзникам, а также выплатил всем двойное годовое жалованье.

44. (1) В этом году народным трибуном Луцием Виллием был впервые предложен закон о возрасте, потребном, чтобы искать и занимать государственные должности[106], от чего семейство его получило прозвание Анналиев. (2) Впервые за много лет избраны были четыре претора – на основании Бебиева закона, предписывавшего избирать попеременно то шестерых, то четверых преторов[107]. Ими стали Гней Корнелий Сципион, Гай Валерий Левин и Квинт и Публий Муции Сцеволы, сыновья Квинта.

(3) Консулам Квинту Фульвию и Луцию Манлию была назначена та же провинция, что и их предшественникам, с таким же числом воинов – пехоты и конников, граждан и союзников. (4) В обеих Испаниях Тиберию Семпронию и Луцию Постумию была продлена власть с теми войсками, что у них были, (5) а консулам было предписано набрать пополнение – до трех тысяч римских пехотинцев и до трехсот всадников, а также до пяти тысяч пехотинцев и четырехсот конников из латинских союзников. (6) Публий Муций Сцевола получил по жребию городскую претуру, а также следствие об отравлениях в Риме и на десять миль вокруг. (7) Гнею Корнелию Сципиону достались дела с чужеземцами, Квинту Муцию Сцеволе – Сицилия, Гаю Валерию Левину – Сардиния.

(8) Консул Квинт Фульвий заявил, что, прежде чем приступить к исполнению своих обязанностей, он желает освободить себя и государство от обязательств перед богами, выполнив данные им обеты. (9) В последнем своем сражении с кельтиберами он обещал устроить игры Юпитеру Всеблагому Величайшему и построить храм Всаднической Фортуны, а деньги на это были собраны для него испанцами[108]. (10) Игры были назначены, а также было решено избрать дуумвиров, чтобы они сдали подряд на строительство храма. На игры сенат ограничил расходы, чтобы они не превышали средств, определенных Фульвию Нобилиору[109], устраивавшему игры после Этолийской войны, (11) и чтобы устроитель не требовал, не принуждал, не принимал и не делал ничего вопреки постановлению сената об играх, принятому в консульство Луция Эмилия и Гнея Бебия[110]. (12) Сенат принял это постановление из-за расточительных трат на игры эдила Тиберия Семпрония, которые оказались в тягость не только Италии и латинским союзникам, но и заморским провинциям[111].

45. (1) Зима в тот год была суровой, с обильными снегопадами и частыми бурями. Затянувшаяся дольше обычного, она погубила все чувствительные к холодам деревья. (2) Внезапно наступившая ночь и страшная буря прервали Латинские празднества на Альбанской горе[112] – по постановлению понтификов они были повторены заново. (3) Та же буря опрокинула несколько статуй на Капитолии и во многих местах повредила строения молниями: храм Юпитера в Таррацине, Белый храм[113] и Римские ворота в Капуе; кое-где со стен были сбиты зубцы. (4) Вдобавок к этим знамениям из Реаты сообщили о рождении трехногого мула[114]. (5) Децемвиры, которым из-за всего этого было приказано обратиться к Сивиллиным книгам, объявили, каким богам сколько жертв надобно принести, а также назначили однодневное молебствие. (6) Затем были устроены обетованные консулом Квинтом Фульвием игры, проходившие с большой пышностью десять дней.

После этого состоялись выборы цензоров. Избраны были Марк Эмилий Лепид, великий понтифик, и Марк Фульвий Нобилиор, справивший триумф за победу над этолийцами. (7) Эти знатные мужи враждовали друг с другом, что часто приводило к яростным стычкам в сенате и перед народом[115]. (8) По завершении выборов, согласно древнему обычаю, цензоры воссели в курульные кресла на Марсовом поле у храма Марса, когда к ним неожиданно подошли виднейшие сенаторы, сопровождаемые толпой граждан, и бывший среди них Квинт Цецилий Метелл[116] произнес такую речь:

46. (1) «Мы не забылись, цензоры,– знаем: вы только что поставлены всем римским народом для надзора за нашими нравами и вы нас должны поучать и исправлять, а не мы вас. (2) И все-таки стоит сказать вам: есть в вас одно, что претит всем добрым людям, во всяком случае заставляет желать перемены. (3) Всматриваясь в каждого из вас порознь, мы не могли б никого из сограждан предпочесть вам, Марк Эмилий и Марк Фульвий, если бы нас вновь призвали к голосованию. (4) Но глядя на вас обоих, мы не можем не опасаться, что вы – неудачная пара и что государству будет не столько пользы от того, что вы нам угодны, сколько вреда от того, что вы не угодны друг другу. (5) Вот уже многие годы жестокая ваша вражда тяготит вас самих, но существует опасность, что с этого дня она станет тягостней нам и отечеству, нежели вам. (6) О причинах нашего страха много можно было бы сказать, если бы непримиримая ярость не помрачала ваш разум. (7) Все мы просим, чтобы сегодня же, здесь, в этом храме, вы положили конец вашим раздорам, чтобы вы позволили нам примирить вас и соединить узами дружбы – вас, и без того уже соединенных нашим голосованием. (8) Просим вас единодушно и единомысленно пересмотреть состав сената и всаднического сословия, провести перепись граждан, устроить искупительное жертвоприношение. И как почти во всех молитвах вы произносите слова: (9) „Да обернется это счастьем и удачей для меня и моего сотоварища!” – так на самом деле, от души, желайте этого и добейтесь, чтобы люди поверили, что вы действительно желаете того, о чем просите богов. (10) В городе, на срединной площади которого сошлись в бою Тит Таций и Ромул, они же потом и согласно царствовали[117]. (11) Не только раздорам – и войнам тоже бывает конец, и злейшие враги часто становятся верными союзниками, а иногда и согражданами. После разрушения Альбы ее жители были переведены в Рим, латинам и сабинянам было дано гражданство[118]. (12) Недаром ведь говорится, и справедливые эти слова вошли в пословицу: дружба должна быть бессмертной, смертной – вражда». (13) Раздались возгласы одобрения, затем все голоса просивших о том же слились воедино и заключили прервавшуюся речь. (14) Тогда Эмилий стал жаловаться, среди прочего, на то, что Марк Фульвий дважды лишил его верного консульства. Фульвий же сетовал, что Эмилий вечно его преследует и даже тягался с ним под залог[119], чтобы опозорить. Однако каждый из них заявил, что если другой желает того же, то он покорится воле стольких лучших граждан. (15) И по общему настоянию они подали друг другу руки в знак того, что полагают вражде конец и предел. Затем под общие возгласы одобрения они были приведены на Капитолий. Сенат высоко оценил и одобрил участие лучших граждан в этом деле и уступчивость цензоров. (16) Затем цензоры потребовали выделить им деньги на общественные работы, и сенат назначил им весь доход от налогов за этот год[120].

47. (1) В этом же году в Испании пропреторы Луций Постумий Альбин и Тиберий Семпроний Гракх договорились между собою так: Альбин отправится на вакцеев[121] через Лузитанию, а оттуда вернется в Кельтиберию; если там случится большая война, Гракх пройдет в самые дальние края Кельтиберии. (2) Сначала Гракх внезапным ночным приступом овладел городом Мундою. Затем, взяв заложников и оставив в городе охранение, он принялся жечь поля и осаждать крепости, пока не пришел к другому, сильно укрепленному городу, который кельтиберы называют Кертима. (3) Когда он уже придвинул к стенам осадные орудия, из города явились послы, со старинной прямотой сказавшие, что воевали бы, если бы имели силы; (4) поэтому они просят пропустить их в стан кельтиберов, чтобы призвать их на помощь – а если они не добьются помощи, то сами решат, что им делать. Гракх пропустил их, и они отправились, а через несколько дней привели с собой десять других послов. (5) Время было около полудня. Первым делом послы попросили претора только о том, чтобы он приказал дать им пить. Выпив по первой чаше, они попросили еще, к большой потехе стоявших вокруг римлян, дивившихся такой их простоте и невежеству. (6) Потом старейший из них сказал: «Наше племя послало нас разузнать, на что же в конце концов ты надеешься, что идешь на нас с оружием». (7) На это Гракх ответил, что пришел, полагаясь на свое превосходное войско, и они могут сами, если хотят, увидеть это войско, чтобы рассказать о нем своим достовернее. (8) И Гракх приказал войсковым трибунам, чтобы те велели всему войску, и пешим, и конным, облачиться в доспехи и пройти перед ними в полном вооружении. После этого зрелища послы были отпущены. Своим рассказом они отпугнули соплеменников от помощи осажденному городу. (9) Тщетно поднимали горожане по ночам огни на башнях, что было условным знаком. Потеряв надежду на помощь, они сдались. (10) С горожан было взыскано два миллиона четыреста тысяч сестерциев. Кроме того, сорок наиболее знатных всадников были взяты римлянами, хотя на словах не в заложники – ведь им приказали нести военную службу,– но по сути дела как залог верности.

48. (1) Отсюда Гракх повел войско к городу Алке, где был лагерь кельтиберов, от которых приходили послы. (2) В течение нескольких дней он напускал на дозоры легковооруженных воинов, вступавших с ними в незначительные стычки, а чтобы выманить кельтиберов из их укреплений, со дня на день увеличивал эти отряды. (3) Добившись своего, Гракх приказал начальникам вспомогательных войск завязать сражение и вдруг, как бы уступая превосходству противника, поворотиться и в беспорядке бежать к лагерю. Сам же он внутри лагеря выстроил войско у всех ворот. (4) Прошло немного времени, и он увидел убегающий, как было условлено, свой отряд, а за ним – беспорядочно преследующих варваров. (5) Для того и стоял его строй за частоколом; и теперь, задержавшись настолько, чтобы дать своим легко вбежать в лагерь, Гракх с кличем выпустил войско сразу из всех ворот. Враги не выдержали внезапного натиска. (6) Выйдя на приступ чужого лагеря, они и своего не смогли защитить,– внезапно опрокинутые, обращенные в бегство, напуганные, они вскоре были загнаны в лагерь, а потом выбиты и из него. (7) В этот день было убито девять тысяч врагов, а захвачено в плен триста двадцать, коней – сто двенадцать, военных знамен – тридцать семь. В римском войске погибло сто девять воинов.

49. (1) После этого сражения Гракх повел легионы опустошать Кельтиберию. Он шел, повсюду все забирая, угоняя скот, и племена покорялись ему,– какие по доброй воле, какие из страха. За несколько дней ему сдались сто три города, и он захватил огромную добычу. (2) Затем он повернул назад, откуда пришел, к Алке, и начал приступ. (3) Сперва горожане выдерживали натиск, но когда в ход пошло не только оружие, но и осадные машины, они, не чувствуя себя защищенными в городе, ушли в городскую крепость; (4) и наконец, прислав оттуда послов, они со всем своим добром отдались под власть римлян. Оттуда была вывезена большая добыча. В плен попали многие знатные испанцы, среди них два сына и дочь Турра. (5) Он был царьком этих племен, наиболее могущественным из всех испанцев. Услышав о поражении, он сначала дослал в лагерь Гракха своих людей, испросивших ему безопасность, а потом явился и сам. (6) Первым делом он спросил у Гракха, сохранят ли жизнь ему и его детям. Когда претор ответил утвердительно, он спросил, будет ли ему позволено воевать вместе с римлянами. (7) Когда Гракх разрешил и это, Турр сказал: «Тогда я буду воевать вместе с вами против бывших моих союзников, потому что они не сочли нужным прийти мне на помощь». С этих пор следовал он за римлянами, и его мужество и верность часто им были на пользу.

50. (1) После этого, напуганные вестями о поражениях окрестных народов, жители Эргавики, города славного и могущественного, тоже открыли ворота римлянам. (2) Некоторые писатели утверждают, что эта сдача крепостей была хитростью испанцев: из какой области Гракх ни выводил бы войска, там сразу же поднималось восстание, и ему, говорят, потом пришлось выдержать большое сражение с кельтиберами близ горы Хавн, когда они бились в правильном строю с рассвета до полудня, и с обеих сторон полегло много воинов. (3) В этот день римляне ничего не добились; что они не были разбиты, можно судить только по тому, что на следующий день они делали набеги на кельтиберов, не покидавших лагеря, (4) и весь день снимали с убитых доспехи. На третий день вновь состоялось еще более жаркое сражение, и лишь тогда кельтиберы были наголову разбиты, а их лагерь взят и разграблен. (5) В тот день было убито двадцать две тысячи врагов, захвачено более трехсот человек и примерно столько же коней, а также семьдесят два знамени. На этом война закончилась, и кельтиберы заключили настоящий мир, без прежнего своего вероломства. (6) Тем же летом, как пишут, Луций Постумий в Дальней Испании дважды успешно сразился с вакцеями, убив до тридцати пяти тысяч врагов и взяв их лагерь. Но это скорее вымысел: он слишком поздно прибыл в провинцию, чтобы успеть принять участие в боевых действиях в это лето.

51. (1) Верные своему слову, цензоры в добром согласии составили новый список сената. Первоприсутствующим в сенате стал сам цензор Марк Эмилий Лепид[122], великий понтифик. Трое были исключены из сената; несколько человек, не включенных его сотоварищем в список, Лепид все же оставил в сенате[123]. (2) На предоставленные цензорам и распределенные между ними деньги они сделали следующее. Лепид соорудил дамбу у города Таррацины, чем не снискал благодарности, потому что у него там было имение и общественные средства оказались потраченными на частные нужды. (3) Он сдал подряды на строительство театра и проскения у храма Аполлона[124], а также на побелку храма Юпитера на Капитолии и колонн вокруг него. От этих колонн он убрал неудачно расположенные статуи, которые загораживали вид, а также снял с колонн прибитые к ним щиты и разного рода знамена. (4) Марк Фульвий сдал больше подрядов и с большей пользой. Так, на Тибре он заложил пристань и опоры моста[125], на которых через несколько лет цензоры Публий Сципион Африканский и Луций Муммий стали возводить своды. (5) Позади новых меняльных лавок Фульвий соорудил базилику[126] и рыбный рынок, окруженный лавками, которые он продал в частное пользование. Еще он стал строить портик за Тройными воротами, (6) и другой портик – за верфями, и еще у святилища Геркулеса, и позади храма Надежды близ Тибра, и у храма Аполлона Целителя[127]. (7) У цензоров были и общие средства, на которые они начали строительство водопровода на арках; но строительству воспрепятствовал Марк Лициний Красс, который не позволил вести работы на своей земле. (8) Эти же цензоры ввели много пошлин в гавани и налогов. Они позаботились о том, чтобы многие небольшие общественные святилища, занятые частными лицами, вновь стали общественными и были открыты для народа. (9) Они изменили порядок голосования, распределив трибы по кварталам соответственно сословиям, положению и промыслам граждан[128].

52. (1) Кроме того, один из цензоров, Марк Эмилий, испросил у сената деньги на устройство игр при освящении храмов Царицы Юноны и Дианы, которые он обетовал построить восемь лет назад, во время Лигурийской войны[129]. (2) Ему было выделено двадцать тысяч ассов. (3) Лепид посвятил оба храма в Фламиниевом цирке, а потом там же в цирке устроил сценические представления, трехдневные после освящения храма Юноны и двухдневные – Дианы. (4) Он же посвятил храм Морских Ларов[130] на Марсовом поле, который был обетован за одиннадцать лет до того Луцием Эмилием Региллом в морском сражении с флотоводцами царя Антиоха[131]. (5) Над дверями храма прикрепили доску со следующей надписью: «Ради прекращенья великой войны, ради покоренья царей, ради установления мира битва сия, предпринятая Луцием Эмилием, сыном Марка Эмилия <...>[132] При его ауспициях, его водительстве, его власти, его удаче корабли царя Антиоха, прежде непобедимые, были между Эфесом, Самосом и Хиосом (6) разбиты, разметаны, обращены в бегство пред очами самого Антиоха, всего его войска, конницы и слонов. Там же в тот самый день захвачены были сорок два военных корабля со всеми моряками. После каковой битвы царь Антиох и его царство <...>[133] В память об этом Луций Эмилий обетовал храм Морским Ларам». (7) Подобная доска прибита и над дверьми храма Юпитера на Капитолии.

53. (1) Отправившись в Лигурию через два дня после оглашения списка сената, консул Квинт Фульвий, преодолев непроходимые горы Баллисты и ущелья, в правильном строю сразился с неприятелем, (2) одержал победу и в тот же день захватил его лагерь. Три тысячи двести врагов и вся эта область Лигурии сдались ему. (3) Консул переселил сдавшихся на равнины, а в горах выставил караулы. Скоро пришло и письмо от него к сенату. По случаю этих деяний назначено было трехдневное молебствие. (4) Преторы принесли в жертву сорок взрослых животных. Другой консул, Луций Манлий, не совершил в Лигурии ничего достойного упоминания. (5) Заальпийские галлы числом три тысячи проникли в Италию и, ни на кого не нападая, просили консулов и сенат выделить им земли, чтобы мирно жить под властью народа римского. (6) Сенат приказал галлам покинуть Италию, а консулу Квинту Фульвию – расследовать дело и наказать предводителей и зачинщиков перехода их через Альпы.

54. (1) В этом же году[134] умер Филипп, царь македонян, сломленный старостью и потерей сына. (2) Он проводил зиму в Деметриаде, удрученный тоской по сыну и раскаиваясь в своей жестокости. (3) Тревожил его и другой сын, который и себе, и другим казался уже несомненным царем; беспокоили одинокая старость, обращенные на него взоры всех, когда одни только и ждали, пока он умрет, а другие даже и не ждали. (4) Мучения Филиппа усиливались; их делил с ним Антигон, сын Эхекрата, носивший имя своего дяди по отцу, который когда-то был опекуном Филиппа. Тот Антигон был муж царского величия, прославившийся знаменитой битвой против Клеомена Лакедемонского[135]. (5) Греки называли его Опекуном[136], чтобы тем отличать его от других царей. (6) Сын брата его Эхекрата – Антигон единственный среди близких друзей сохранил верность Филиппу, и эта верность сделала Персея его злейшим врагом. (7) Антигон сознавал, какая опасность будет ему грозить, если Персей станет царем, и, поняв, что царь нетверд духом, слыша порою его стенанья по сыну, (8) он то выслушивал Филиппа, то сам бередил память царя, заводя речь о содеянном безрассудно и встречая его сетования своими. И хоть истина, как водится, выказывала себя понемногу, Антигон не жалел усилий поскорей вывести все наружу.

(9) Наиболее подозрительные из вероятных пособников злодеяния были Апеллес и Филокл, посланные в Рим и привезшие оттуда губительное для Деметрия письмо от имени Фламинина.

55. (1) Во дворце все говорили, что письмо это не настоящее, а подделанное писцом, и печать на нем подложная. (2) Впрочем, пока что дело было более подозрительным, чем явным: но тут Антигон случайно повстречал Ксиха[137], схватил его и привел во дворец. Оставив его страже, Антигон прошел к Филиппу и сказал ему: (3) «Из многих твоих слов я заключил, что ты дорого дашь, чтобы узнать правду о твоих сыновьях и о том, кто кого преследовал кознями и обманом. (4) Единственный человек, способный распутать этот узел, Ксих, сейчас в твоей власти. Прикажи призвать во дворец этого случайно встреченного и доставленного сюда человека». (5) Когда Ксиха привели, он начал отпираться, но так нетвердо, что стоило ему слегка пригрозить, чтобы он с готовностью выложил все. При виде палача и бичей он и не выдержал и открыл весь замысел злодеяния послов и свою в нем помощь. (6) Сразу же были посланы люди схватить послов; Филокла тотчас застигли, Апеллес же, посланный раньше в погоню за неким Хереем, услыхав о доносе Ксиха, переправился в Италию. (7) О Филокле не известно ничего достоверного: одни говорят, что поначалу он дерзко отпирался, но, когда приведен был Ксих, перестал, другие же утверждают, что он продолжал отпираться и под пыткою. (8) Филипп стал горевать пуще прежнего; и отцовское горе было ему тем тяжелее, что другой сын остался жить.

56. (1) Персей, будучи извещен, что все обнаружилось, был уже слишком силен, чтобы спасаться бегством; (2) тем не менее он старался держаться поодаль, чтобы, пока Филипп жив, уберечься от вспышки его гнева. А Филиппу, который уже упустил надежду схватить Персея, чтобы его казнить, осталось стараться, чтобы тот в своей безнаказанности не смог воспользоваться еще и наградой за злодеяние. (3) Итак, царь призвал Антигона, которому обязан был благодарностью уже за раскрытие братоубийства. Филипп считал, что македонянам не придется ни стыдиться, ни сожалеть, если Антигон станет царем,– тем более что свежа еще слава его дяди. И Филипп сказал: (4) «Поскольку, Антигон, я в злосчастье своем дошел уже до того, что ужасная для родителя утрата последнего сына должна быть мне желанной, я хочу передать тебе царство, которое принял от твоего славного дяди сохраненным и даже приумноженным его честной опекой. (5) Одного тебя я сейчас считаю достойным царства. А если бы никого не осталось, то я предпочел бы, чтобы оно лучше погибло и расточилось, чем досталось Персею как награда за коварство и преступление. (6) Я буду считать, что Деметрий исторгнут из преисподней и возвращен мне, если оставлю на его месте тебя, кто один оплакал смерть невиновного и злосчастную мою ошибку». (7) После этого разговора Филипп не переставал окружать Антигона всеми почестями. Когда Персей отлучился во Фракию, Филипп отправился по городам Македонии объявлять их правителям о своих видах на Антигона; и если б ему суждено было жить подольше, то он, несомненно, передал бы Антигону власть. (8) Но, отправившись из Деметриады в Фессалонику, Филипп надолго там задержался, а переехав оттуда в Амфиполь, тяжело заболел. (9) Но страдал он больше душою, чем телом,– снедаемый беспокойством, он потерял сон; неотступная тень безвинно убитого сына не давала ему покоя, и умер он, страшно проклиная другого[138]. (10) И все-таки Антигон еще мог бы устремиться к власти, если б он был здесь же[139] или если бы сразу было объявлено о смерти царя. (11) Но врач Каллиген, ведавший лечением царя, не стал ждать его смерти, при первых признаках безнадежного положения он, по уговору, тотчас дал знать о том Персею, послав гонцов, для которых заранее расставлены были кони, а до его прибытия скрывал смерть царя от всех посторонних.

57. (1) Таким образом, никто ни о чем не подозревал, а Персей всех застал врасплох и овладел преступно полученным царством.

(2) Смерть Филиппа была римлянам очень кстати, потому что они получили время для подготовки к войне. Ибо уже через несколько дней племя бастарнов[140], давно побуждаемое к войне, оставив свои жилища, огромным полчищем пехоты и конницы переправилось через Истр. (3) Спеша сообщить об этом царю, вперед отправились Антигон[141] и Коттон. Коттон был знатный бастарн, а Антигон – один из царских людей, которого часто посылали вместе с Коттоном для возбуждения бастарнов. Недалеко от Амфиполя до них дошел слух, а вскоре и точные известия о смерти царя. Это спутало все замыслы, (4) ибо было условлено, что Филипп предоставит бастарнам проход через Фракию и припасы на дорогу: для этого он подарками ублажал местных правителей, ручаясь, что бастарны проследуют мирно. (5) Племя дарданов[142] предполагалось истребить, а на их землях поселиться бастарнам. (6) Этим достигалась бы двойная выгода: вечно враждебное Македонии (а в тяжелые времена и грозное) племя дарданов погибло бы, бастарны же после того, как они оставят в Дардании жен и детей, могли быть отправлены опустошать Италию. (7) Путь к Адриатическому морю и Италии лежит через область скордисков[143]; другим путем войско провести невозможно. Скордиски должны были легко пропустить бастарнов: они были близки друг другу языком и нравами[144]; да они и сами присоединились бы к походу, узнав, что бастарны идут грабить богатейший народ. Такой замысел сулил успех при любом исходе. (8) Если бастарнов перебьют римляне, то утешением будет избавление от дарданов, а также все добро бастарнов и безраздельное владение Дарданией. (9) Если же дела пойдут успешно, то римляне будут заняты войной с бастарнами, а Македония возвратит себе то, что утратила в Греции. Таковы были замыслы Филиппа.

58. (1) Бастарны мирно вошли во Фракию. Затем, по уходе Коттона и Антигона и еще позже, прослышав о смерти Филиппа, фракийцы стали несговорчивы в торге, да и бастарны не могли удовлетвориться покупкой припасов, так что их невозможно было удержать в строю, чтобы они не сходили с дороги в сторону. (2) С этого начались взаимные обиды, которые, умножаясь, привели к войне. Наконец фракийцы, будучи не в состоянии сдержать превосходящего силой и численностью неприятеля, оставили равнинные селения и отступили на гору огромной высоты, которую называют Донука[145]. (3) И как когда-то галлов, грабивших Дельфы[146], говорят, уничтожила буря, так и бастарнов, когда они стали было взбираться к вершине, застигла такая же буря. (4) На них обрушился ливень, затем частый град с мощными раскатами грома и ослепляющими молниями, (5) которые, казалось, целили прямо в людей, и не только простые воины, но и вожди, пораженные, падали на землю. (6) В стремительном бегстве неосторожные бастарны срывались и падали с высочайших скал, и хотя их преследовали фракийцы, сами бастарны говорили, что виною их бегства боги и что небо обрушивается на них[147]. (7) Когда они, рассеянные бурей, растеряв половину оружия, словно после кораблекрушения, вернулись в лагерь, то стали держать совет, что делать дальше. Тут начались разногласия: одни считали, что следует отступить, другие – войти в Дарданию. (8) Около тридцати тысяч человек, предводимые Клондиком, пошли вперед; остальные вернулись к Аполлонии и Месемврии[148], откуда и вышли. (9) Завладев царством, Персей приказал убить Антигона[149] и, пока укреплял свое положение, отправил в Рим послов для возобновления существовавшей при отце дружбы и с просьбой к сенату признать его царем. Таковы были события этого года в Македонии.

59. (1) Один из консулов, Квинт Фульвий, справил триумф над лигурийцами; но известно, что этот триумф был дан больше в знак благосклонности к нему, чем соответственно величию подвигов. (2) Было пронесено много вражеского оружия, но денег не было совсем. Однако Фульвий роздал воинам по триста ассов, вдвое больше – центурионам и втрое – всадникам. (3) Больше в этом триумфе не было ничего замечательного, за исключением того, что по случайности он состоялся в тот же день, что и в прошлом году, когда Фульвий справлял триумф после своей претуры. (4) После триумфа Фульвий устроил выборы, на которых консулами были избраны Марк Юний Брут и Авл Манлий Вольсон. (5) Выборы преторов после избрания троих[150] были прерваны из-за непогоды. На следующий день, за четыре дня до мартовских ид, были избраны оставшиеся трое преторов – Марк Титиний Курв, Тиберий Клавдий Нерон и Тит Фонтей Капитон. (6) Из-за зловещих предзнаменований курульные эдилы Гней Сервилий Цепион и Аппий Клавдий Центон повторили Римские игры. (7) В самом деле, произошло землетрясение; в общественных святилищах, где был устроен лектистерний, боги, возлежавшие на ложах, отвернулись от подношений, (8) блюдо с яствами перед Юпитером упало со стола, а мыши погрызли оливки, предназначенные богам, что было также сочтено знамением. Для искупления этого не было предпринято ничего, кроме повторения игр.

КНИГА XLI

1. (1) <...> Эпулон[1] вооружил истрийцев, при отце его живших мирно, чем очень угодил молодежи, жаждавшей грабежей. Консул[2] держал совещание об истрийской войне – одни считали, что начинать ее надо немедленно, покуда враги еще не смогли стянуть свои силы; другие – что следует сначала снестись с сенатом[3]. Верх одержали сторонники безотлагательных действий. (2) Консул, выступив из Аквилеи, стал лагерем близ Тимавского озера, что возле моря. Туда же корабельный дуумвир Гай Фурий привел десять военных судов. (3) Эти дуумвиры в свое время были учреждены для защиты от кораблей иллирийцев. С двадцатью кораблями они должны были охранять Верхнее море[4]; направо от Анконы и до Тарента побережье оборонял Луций Корнелий, (4) налево и до Аквилеи – Гай Фурий. Эти корабли вместе с грузовыми, полными продовольствия, отправили в ближайшую истрийскую гавань; за ними по берегу последовал с легионами консул и поставил лагерь в пяти милях от моря. (5) Вскоре в гавани появился многолюдный торговый городок, и оттуда в лагерь все подвозили. Для безопасности подвоза лагерь со всех сторон окружили сторожевыми заставами: (6) со стороны, обращенной к Истрии, расположилась стоянка спешно набранной Плацентийской когорты; для охраны местности между морем и лагерем, а заодно для прикрытия пути к реке за водой войсковому трибуну второго легиона Марку Эбутию приказано было отвести туда два манипула; а войсковые трибуны (7) Тит и Гай Элии отвели на дорогу, ведущую к Аквилее, третий легион для охраны заготовителей продовольствия и доставщиков дров. (8) В этой же стороне, почти в миле располагался лагерь галлов[5]: их было не более трех тысяч, и возглавлял их царек Катмел.

2. (1) Как только римляне передвинули лагерь к Тимавскому озеру, истрийцы укрылись за холмом (2) и оттуда боковыми тропинками незаметно следовали за ними, готовые ко всякой случайности; ничто ни на суше, ни на море не ускользало от их внимания. (3) И когда они поняли, что посты перед лагерем слабые, а прибрежная площадь, переполненная безоружной толпой торгующих, не защищена ни с суши, ни с моря, они ударили сразу на две стоянки – на плацентийскую когорту и на манипулы второго легиона. (4) Утренний туман скрыл их предприятие; когда солнце начало пригревать, мгла стала рассеиваться, и неверный утренний свет, как обычно, представляющий взгляду все преувеличенно, сбил с толку римлян, принявших вражеские отряды за несметное войско. (5) Перепуганные этим воины с обеих стоянок в смятении кинулись бежать в лагерь и нагнали там гораздо больше страха, чем испытали сами. (6) Ни объяснить, от чего они бежали, ни толково ответить на расспросы они не могли; от ворот слышался шум, как будто бы там не было застав, чтобы сдержать нападение; натыкаясь в сумраке друг на друга, воины заподозрили, что неприятель проник уже внутрь лагеря. (7) Слышен был только крик звавших к морю. Этот зов случайно и необдуманно брошенный кем-то одним, был тотчас подхвачен всеми. (8) Поэтому сперва немногие, будто повинуясь приказу, бросились к морю – меньшая часть с оружием, с ними и безоружные, дальше – больше, и наконец почти все, и сам консул, пытавшийся остановить бегущих – властью, влиянием, мольбами, – все напрасно. (9) Остался один Марк Лициний Страбон, войсковой трибун третьего легиона с тремя отрядами, брошенный остальными. Вторгшись в пустой лагерь, не встретив на своем пути ни одной живой души, истрийцы застигли трибуна перед преторской палаткой, строившего и ободрявшего своих воинов. (10) Схватка была более жестокой, чем можно было ждать от столь немногих сопротивляющихся, и закончилась не раньше, чем погибли и сам трибун, и все, кто с ним были. (11) Опрокинув палатку и разграбив все, что там было, враги добрались и до квесторской палатки, форума и квинтанской улицы[6]. (12) У квестора они нашли все приготовленным и расставленным к пиру, а ложа застланными. Царек, возлегши, принялся за еду и питье. (13) К нему присоединились и прочие, забыв об оружии и о врагах; чем изысканнее и непривычней была еда, тем жадней набивали они животы пищей и вином.

3. (1) Отнюдь не тем же заняты были тогда римляне: и на суше, и на море в трепете моряки снимают палатки и тащат выгруженные припасы на корабли. (2) Напуганные солдаты бросаются в лодках в море; моряки, боясь, что суда переполнятся, сдерживают толпу, другие отгоняют корабли в открытое море; (3) в давке между моряками и солдатами вспыхивает ссора, потом драка, с ранеными и даже убитыми, пока по приказу консула флот не отводят подальше в море. (4) Консул начинает отделять безоружных от вооруженных. В огромной толпе он едва находит тысячу двести вооруженных воинов и немногих всадников с конями, остальное было позорным скопищем то ли торговцев, то ли обслуги – готовой добычею для врагов, если бы только те сами помнили о войне.

(5) Только тогда был отправлен гонец, чтобы вернуть третий легион и галльский сторожевой отряд; тогда же отовсюду стали стекаться римляне, чтобы отбить лагерь и смыть позор. (6) Войсковые трибуны третьего легиона велят бросить запасенные корм и дрова и приказывают центурионам, чтобы на вьючных животных, освободив их от поклажи, посадили по двое старших летами солдат, конникам же – каждому посадить за седло по одному молодому пехотинцу. (7) Блистательной будет слава их третьего легиона, если своей доблестью они отобьют лагерь, потерянный трусостью солдат из второго; а отбить его легко, если врасплох ударить на занятых грабежом варваров; они взяли лагерь – значит, он может быть взят. (8) С великим одушевлением выслушали воины эту речь. Знаменосцы спешат вперед, и латники не отстают от них. Первыми, однако, достигли вала консул и войско, двигавшееся от моря. (9) Первый трибун второго легиона Луций Атий не только ободрял воинов, но и объяснял им, (10) что если бы победители – истрийцы – думали бы о том, чтобы, захватив лагерь, тем же оружием его удержать, то прежде всего погнали бы выбитого оттуда врага до самого моря, а потом, конечно, выставили бы перед валом караулы: но похоже на то, что они сейчас, перепившись, спят.

4. (1) С этими словами он приказывает своему знаменосцу Авлу Бекулону, мужу замечательной храбрости, броситься вперед со своим знаменем. (2) Тот ответил, что, если за ним последуют, он ускорит дело; затем, усилившись, он перебросил знамя через вал[7] и первым ворвался в ворота. (3) С другой стороны подоспели с конницей войсковые трибуны третьего легиона Тит и Гай Элии; вслед за ними и те, что по двое сидели на вьючных животных, а там и консул со всем войском. (4) Немногим из истрийцев умеренность в выпивке позволила помыслить о бегстве, остальным смерть продлила сон; римляне вернули себе все в целости и сохранности, кроме разве выпитого и съеденного врагами. (5) Даже больные воины, оставленные в лагере, поняв, что в лагере снова свои, схватились за оружие и учинили большую резню. (6) Особенно отличился тогда конник Гай Попилий, по прозвищу Сабелл. Раненный в ногу, он остался в лагере, а теперь больше всех истребил врагов. (7) До восьми тысяч истрийцев было убито, пленных не брали, потому что гнев и ярость не позволяли думать о добыче. Однако истринский царек, пьяный после пира, был второпях посажен своими людьми на коня и бежал. (8) Из победителей погибло двести тридцать семь человек, – больше во время утреннего бегства, чем при возвращении лагеря.

5. (1) Между тем по случайности аквилейцы Гней и Луций Гавиллии Новеллы, прибыв с припасами и ни о чем не подозревая, едва не попали в захваченный неприятелем римский лагерь. (2) Когда они, бросив обоз, бежали назад в Аквилею, то посеяли страх и смятение не только что в Аквилее, но через несколько дней и в самом Риме; (3) ведь они сообщили, будто не только солдаты бежали и лагерь взят (что было правдой), но и войско разбито, и всему конец. (4) Поэтому, как всегда при смятении, был объявлен спешный воинский набор и в Риме, и по всей Италии. Набраны были два легиона римских граждан, латинским союзникам приказали поставить десять тысяч пехоты и пятьсот конников. (5) Консул Марк Юний получил приказ перейти в Галлию и от каждой общины в этой провинции требовать воинов сколько возможно. (6) Тут же постановили, чтобы по приказу претора Тиберия Клавдия Нерона[8] в Пизу собрались четвертый легион и пять тысяч латинских союзников, а также двести пятьдесят конников, чтобы охранять эту провинцию во время отсутствия консула; (7) претору Марку Титинию велено было собрать в Аримине первый легион и столько же пехотинцев и всадников из числа союзников-латинов. (8) Нерон, облачившись в военный плащ, отбыл в провинцию, в Пизу; Гай Титиний, произведя набор в Риме, отправил в Аримин военного трибуна Луция Кассия командовать легионом. (9) Консул Марк Юний, перейдя из Лигурии в провинцию Галлию и приказав галльским общинам поставить вспомогательные войска, а колониям – воинов, прибыл в Аквилею. (10) Там, удостоверившись, что войско цело, он отправил в Рим письмо, чтобы там не беспокоились, а сам, отпустив войско, собираемое в Галлии, отправился к своему сотоварищу. (11) Рим от неожиданности ликовал: набор был прекращен, воины освобождены от присяги, а войско, пострадавшее в Аримине от морового поветрия, распустили по домам. (12) Когда истрийцы, чье войско находилось неподалеку от консульского лагеря, услыхали, что с новым войском приближается второй консул, они рассеялись по своим городам, кто куда. Консулы же отвели легионы на зиму в Аквилею.

6. (1) Когда тревога по поводу истрийской войны наконец утихла, сенат постановил, чтобы консулы договорились, кому из них возвратиться в Рим для проведения выборов. (2) На сходках народные трибуны Авл Лициний Нерва и Гай Папирий Турд бранили отсутствующего Манлия и обнародовали свое предложение, чтобы Манлий после мартовских ид – а консулам уже продлили на год их пребыванье в провинциях – (3) сложил с себя власть, с тем чтобы он сразу же смог предстать перед судом; однако сотоварищ его Квинт Элий воспротивился этому предложению и после бурных прений настоял на его отклонении[9].

(4) В эти дни вернулись из Испании в Рим Тиберий Семпроний Гракх и Луций Постумий Альбин[10]; претор Марк Титиний созвал сенат в храме Беллоны, чтобы они поведали о своих делах, потребовали заслуженных почестей и воздали хвалу бессмертным богам.

(5) В это же время возмутилась и Сардиния, о чем стало известно из писем претора Тита Эбутия, доставленных в сенат его сыном: (6) илийцы[11], присоединив к себе вспомогательные войска баларов, вторглись в замиренную провинцию, а слабое войско, от мора совсем поредевшее, не могло оказать им сопротивление. (7) То же самое сообщали послы сардов, умоляя сенат оказать помощь хотя бы их городам, ибо поля уже погибли. И это сообщение, и все прочее, относящееся к Сардинии, отложили для новых должностных лиц.

(8) К состраданию взывало и посольство ликийцев, жаловавшееся на жестокость родосцев, которым их отдал Луций Корнелий Сципион[12]. (9) Раньше, говорили ликийцы, были они под царем Антиохом, но рабство у царя в сравнении с нынешним их положением видится им прекрасной свободой. И не только государство их ныне задавлено, но и каждый из них в настоящем рабстве. (10) Их жен и детей истязают, свирепствуют над телом, бичуют, и, что совсем недостойно, позорят их и бесчестят родосцы; открыто творят гнусности лишь для того, чтобы утвердиться в присвоенном праве, чтобы ликийцы не сомневались: между ними и купленными за деньги рабами разницы нет никакой. (11) Возмущенный сенат передал ликийцам такое послание для родосцев: сенату не угодно, чтобы ликийцы отданы были в рабство родосцам, и вообще те, кто рожден свободным, не должен быть ничьим рабом; ликийцы должны состоять под рукою и под опекой родосцев на таких же условиях, как союзные государства под верховенством Рима.

7. (1) Затем справлены были подряд два триумфа за победы в Испании. (2) Сначала Семпроний Гракх справил триумф за победу над кельтиберами и их союзниками, а на другой день Луций Постумий – за победу над лузитанами и окрестными испанцами[13]. Тиберий Гракх пронес в шествии сорок тысяч фунтов серебра, Альбин – двадцать тысяч фунтов серебра. (3) Оба раздали солдатам по двадцать пять денариев, вдвое – центурионам и втрое – всадникам; союзники получили столько же, сколько римляне.

(4) В эти же дни из Истрии в Рим прибыл для проведения выборов и консул Марк Юний. (5) Народные трибуны Папирий и Лициний, утомив его в сенате расспросами о том, что произошло в Истрии, повели его и на сходку. (6) Консул отвечал, что провел в этой провинции не больше одиннадцати дней, а о случившемся там без него он знает, как и они, по слухам; (7) тогда трибуны стали допытываться: а отчего ж не явился в Рим именно Манлий, чтобы дать римскому народу ответ, почему это он из Галлии, провинции, полученной им по жребию, перешел в Истрию? (8) И когда же постановил сенат, когда повелел народ римский вести там войну? Да, он, конечно, хоть и начал эту войну по собственному почину, но вел-то ее разумно и храбро. (9) Куда там! Нельзя даже и сказать, преступней ли начата им эта война или ведена безрассудней. Истрийцы захватили врасплох две римских стоянки, взяли римский лагерь и перебили пеших и конных воинов, оставшихся там, (10) а прочие, без оружия, нестройной толпой, с консулом впереди, бросились к морю и кораблям. Придется Манлию отчитываться за все уже частным лицом, раз он не пожелал сделать этого, будучи консулом[14].

8. (1) Потом прошли выборы. В консулы избраны были Гай Клавдий Пульхр и Тиберий Семпроний Гракх. На другой день были выбраны преторы Публий Элий Туберон вторично, Гай Квинкций Фламинин, Гай Нумизий, Луций Муммий, Гней Корнелий Сципион, Гай Валерий Левин. (2) Туберону досталась городская претура, Квинкцию – судебные дела с чужеземцами, Нумизию – Сицилия, Муммию – Сардиния; Сардиния, однако, ввиду важности там предстоявшей войны, была вверена консулу. (3) Галлию, разделенную на две провинции, получили Сципион и Левин.

(4) В мартовские иды, в день вступления Семпрония и Клавдия в должность, в сенате только упомянули о провинциях Истрии и Сардинии и врагах, затевавших войны в обеих. (5) Лишь на другой день явились в сенат послы сардов, чье дело было отложено в ожидании смены должностных лиц, и Луций Минуций Терм, бывший легат консула Манлия в Истрии. От них сенат узнал, сколь грозная война предстоит в этих провинциях.

(6) Сенат взволновало и посольство союзников-латинов[15], уже докучавшее и цензорам, и прежним консулам, но наконец допущенное в сенат. (7) Суть жалоб состояла в том, что их сограждане, прошедшие перепись в Риме, во множестве переселились в Рим[16], и если это и впредь позволят, то не пройдет и нескольких переписей, как их опустевшие города и поля не смогут поставить в Рим ни единого воина. (8) Самниты и пелигны тоже жаловались, что от них четыре тысячи семей переселились в Фрегеллы[17], а при наборе тем не менее послаблений не было ни тем, ни другим. (9) При перемене гражданства отдельными лицами обман был двух видов. Закон[18] разрешал союзникам-латинам получать римское гражданство, если дома они оставляли потомство. Злоупотребляя этим законом, одни наносили вред союзническим городам, другие – народу римскому. (10) Ведь, не желая оставлять детей в своем городе, они их передавали во власть[19] каким-нибудь римлянам, с тем чтобы, отпускаемые на волю, эти дети становились римскими гражданами. А те, у кого не было потомства, чтобы оставить его в родном городе и стать, таким образом, римскими гражданами, усыновляли кого-нибудь[20]. (11) Ну а впоследствии перестали заботиться даже о видимости соблюдения правил, и все без разбора (и без закона, и без потомства) стали переходить в римское гражданство посредством переселения или записи в ценз. (12) Послы просили впредь не допускать этого и приказать бывшим их согражданам вернуться в союзнические города, а на будущее издать закон, запрещающий усыновлять или отчуждать детей ради перемены гражданства; если же кто получил римское гражданство таким путем, то чтобы гражданином он не считался. Сенат удовлетворил их просьбы.

9. (1) Затем приняли решение о провинциях Сардинии и Истрии, где шла война. (2) Для Сардинии велено было набрать два легиона по пять тысяч двести пехотинцев и по триста конников в каждом; а также тысячу двести пехотинцев и шестьсот конников из числа союзников-латинов и десять квинкверем, если консул пожелает их вывести в море. (3) Столько же пехотинцев и всадников определено было выслать в Истрию. Консулам велели послать к Марку Титинию в Испанию один легион с тремястами всадниками и от союзников пять тысяч пехотинцев и двести пятьдесят всадников. (4) Прежде чем бросить жребий, кому какая достанется провинция, огласили предзнаменования: (5) в Крустуминской земле упал с неба камень в Марсово озеро; в окрестностях Рима родился мальчик без рук, без ног и видели четвероногую змею; на главной площади Капуи многие здания поразила молния; в Путеолах от молнии сгорели два корабля. (6) Пока обо всем этом сообщили, в самый Рим через Коллинские ворота средь бела дня вбежал волк и, преследуемый шумной толпой, выбежал через Эсквилинские. (7) По поводу этих предзнаменований консулы принесли в жертву взрослых животных и в течение одного дня во всех храмах[21] шло молебствие. (8) Совершив жертвоприношения согласно обычаям, консулы бросили жребий: Клавдию выпала Истрия, Семпронию – Сардиния.

(9) Затем Клавдий по постановлению сената провел закон о союзниках и издал указ о том, что все союзники-латины, которые (сами или их предки) прошли перепись у союзников-латинов в цензорство Марка Клавдия и Тита Квинкция или позднее, должны возвратиться каждый в свой город до ноябрьских календ[22]. (10) Следствие о тех, кто ослушается и не вернется, было поручено претору Луцию Муммию. (11) К закону и консульскому указу добавлено было сенатское постановление: пусть всякий диктатор, консул, интеррекс[23], цензор, претор – нынешний или будущий, – перед которым кто-то будет отпускать кого-то на волю или возбуждать иск о чьем-то восстановлении в правах свободного человека, требует от отпускающего на волю клятвенного заверения в том, что это делается не с целью перемены гражданства; а без такой клятвы отпущенье на волю не будет иметь силы[24]. (12) Все это предусмотрено было на будущее, и в соответствии с указом консула Гая Клавдия даны были приказания <...>[25] поручено было Муммию.

10. (1) Пока все это происходило в Риме, Марк Юний и Авл Манлий, консулы минувшего года, перезимовав в Аквилее, в начале весны привели войско в землю истрийцев; (2) и началось повсеместное опустошенье полей, так что скорей боль и негодование при виде растаскиваемого имущества подвигли истрийцев на бой, чем надежда выстоять с недостаточными силами против двух консульских войск. (3) Поспешно собранное из сбежавшейся молодежи всех их племен войско в первом же натиске билось яростно, но не упорно. (4) Около четырех тысяч погибло, а остальные, бросив поле битвы, разбежались по своим общинам. Оттуда они послали в лагерь римлян сначала послов с просьбой о мире, а потом и заложников согласно приказу. (5) Когда об этом стало известно в Риме из письма проконсулов, консул Гай Клавдий испугался, как бы в таких обстоятельствах не отняли у него провинцию, да и войско[26]. Поэтому он, не произнесши обетов, не облачив по-военному ликторов, никого не уведомив, кроме своего сотоварища, ночью стремглав помчался в свою провинцию, и его поведение там было еще безрассуднее, чем при отбытии. (6) Он, созвав сходку, выбранил Авла Манлия за бегство из лагеря – воины слушали недружелюбно, потому что это они тогда побежали первыми, – тут консул стал порочить и Марка Юния, разделившего-де позор со своим сотоварищем, и кончил тем, что обоим велел покинуть провинцию. (7) Проконсулы на это ответили, что будут слушаться консула, когда тот, следуя обычаям предков, выступит из Рима, произнесши сперва должные обеты в Капитолии, сопровождаемый ликторами в воинских плащах[27]. (8) Клавдий разъярился и потребовал позвать к себе Манлиева проквестора с оковами, угрожая отослать Юния с Манлием в Рим закованными. (9) Но и проквестор пренебрег приказанием консула: обступившее их войско, приверженное к своим полководцам и враждебное консулу, поощряло неповиновение. (10) В конце концов консул, измучившись насмешками всякого, да еще и глумлением толпы, вернулся в Аквилею на том же корабле, на каком и приплыл. (11) Оттуда он написал сотоварищу и попросил его приказать новым воинам, набранным для похода в Истрию, чтобы они собрались в Аквилее и чтобы ничто не задерживало его в Риме, когда он произнесет обеты и облачится в военный плащ. (12) Тот выполнил все, как было попрошено, – срок для сбора войск был назначен самый короткий. Клавдий и сам почти что догнал собственное письмо. (13) Произнесши на созванной им сходке речь о поведении Манлия и Юния и пробыв в Риме не более трех дней, он, облачив ликторов по-военному и принеся в Капитолии обеты, устремился в провинцию так же быстро, как в первый раз.

11. (1) За несколько дней до этого Юний и Манлий со всеми своими силами осадили город Несаттий[28], куда укрылись предводители истрийцев и сам царек Эпулон. (2) Клавдий, приведя туда два новых легиона, отослал старое войско с его вождями и сам обложил этот город, а для осадных работ расставил навесы; (3) реку, протекавшую вдоль городских стен, которая для приступа была помехой, а для истрийцев источником воды, он повернул в новое русло, затратив на это много дней. (4) Отведенная вода ужаснула варваров как чудо. Но даже и теперь, не мысля о мире, они занялись избиением жен и детей, и, чтобы враги воочию видели это кровавое злодеяние, открыто убивали их на стене и сбрасывали вниз. (5) Под рыдания женщин и детей, среди этой нечестивой резни, воины, перебравшись через стену, ворвались в город. (6) Когда по отчаянным крикам бегущих царь понял, что город взят, он пронзил себе грудь мечом, чтобы не попасть в плен живым; остальные были захвачены или перебиты. (7) Затем были взяты приступом и разрушены еще два города, Мутила и Фаверия. (8) Добычи от бедного народа оказалось больше, чем ждали, и всю ее отдали воинам. Пять тысяч шестьсот тридцать два человека были проданы в рабство, зачинщики войны высечены розгами и обезглавлены. (9) С разрушением трех городов и смертью царя вся Истрия была замирена; все окрестные племена, прислав отовсюду заложников, отдались под руку римлян.

(10) Под конец Истрийской войны стали подумывать о войне лигурийцы.

12. (1) Проконсул Тиберий Клавдий, претор минувшего года, стоял в Пизе с одним легионом. (2) Узнав из его письма о замыслах лигурийцев, сенат постановил переслать это письмо Гаю Клавдию, (3) поскольку другой консул уже переправился в Сардинию, и добавил указ: так как Истрия уже покорена, то пусть он, если сочтет нужным, переведет войско в Лигурию. (4) В то же время по письму консула о делах, совершенных им в Истрии, было назначено двухдневное молебствие.

И другому консулу, Тиберию Семпронию, в Сардинии сопутствовала удача. (5) Он вступил с войском в землю сардинских илийцев: на помощь илийцам поспешили большие силы баларов: с обоими племенами консул сразился в открытом бою. Враг был разбит, обращен в бегство, выбит из лагеря, двенадцать тысяч воинов потерял убитыми. (6) На другой день консул приказал сложить в кучу собранное оружие, посвятить его Вулкану[29] и сжечь. Победоносное войско он отвел на зимовку в союзные города.

(7) Гай Клавдий, получив донесение Тиберия Клавдия и постановление сената, перевел легионы из Истрии в Лигурию. (8) Спустившись с гор на равнины, враги поставили лагерь на берегу реки Скультенны[30]. Здесь и произошло сражение. Пятнадцать тысяч были перебиты, более семисот захвачены в плен в бою или в лагере, который тоже был взят, захвачено было и пятьдесят одно воинское знамя. (9) Уцелевшие лигурийцы разбежались в горы кто куда; никто не поднял оружия против консула, опустошавшего равнины. (10) Клавдий, победивший в один год два народа, замиривший в одно консульство две провинции (что бывает редко), возвратился в Рим.

13. (1) В этом году сообщали о таких знамениях: в Крустуминской области птица, называемая санквалий[31], разбила клювом священный камень; (2) в Кампании заговорила корова; в Сиракузах на медную корову вскочил заблудившийся деревенский бык и обрызгал ее семенем. (3) В крустуминской области на месте происшествия было совершено однодневное молебствие, в Кампании корову поставили на общественное довольствие, сиракузское знамение замаливали перед богами, каких указали гаруспики. (4) В этом году умер понтифик Марк Клавдий Марцелл, бывший консул и бывший цензор[32]. Заменой ему в коллегии понтификов стал сын, Марк Марцелл. Тогда же в Луну были выведены поселенцы – две тысячи римских граждан. (5) Вывели эту колонию триумвиры Публий Элий, Марк Эмилий Лепид и Гней Сициний; каждый поселенец получил пятьдесят один с половиной югер земли, отнятой у лигурийцев; до лигурийцев эта земля принадлежала этрускам.

(6) Консул Гай Клавдий явился в Город; после того как он поведал сенату о своих успехах в Истрии и у лигурийцев, сенат по его просьбе назначил ему триумф. Консул отпраздновал победу одновременно над двумя народами. (7) Он пронес в триумфальной процессии триста семь тысяч денариев и восемьдесят пять тысяч семьсот два викториата[33]. Каждому воину выдали по пятнадцать денариев, центурионам вдвое, а конникам – втрое. (8) Союзникам дали вдвое меньше, чем римским гражданам, поэтому они следовали за колесницей молча, давая почувствовать свое недовольство[34].

14. (1) Пока справляли триумф, сами лигурийцы, поняв, что не только консульское войско отведено в Рим, (2) но и пизанский легион распущен Тиберием Клавдием, осмелели, тайно собрали войско, боковыми дорогами перешли через горы и спустились на равнину, опустошив по дороге земли Мутины, и внезапным ударом взяли саму колонию. (3) Когда известие об этом пришло в Рим, сенат приказал консулу Гаю Клавдию как можно скорей провести выборы должностных лиц на следующий год, а потом вернуться в провинцию и отбить колонию у врагов. Итак, по решению сената были проведены выборы. (4) В консулы выбрали Гнея Корнелия Сципиона Гиспалла и Квинта Петилия Спурина. (5) Затем были избраны преторы: Луций Попилий Ленат, Публий Лициний Красс, Марк Корнелий Сципион, Луций Папирий Мазон, Марк Абурий, Луций Аквилий Галл. (6) Консулу Гаю Клавдию продлили на год власть над провинцией Галлией и, чтобы истрийцы не последовали лигурийскому примеру, ему приказали послать в Истрию латинских союзников, выведенных было из провинции ради триумфа.

(7) Когда консулы Гней Корнелий и Квинт Петилий в день вступления в должность приносили по обычаю в жертву быков, в жертве Квинта Петилия на печени не оказалось головки[35]. Доложив об этом сенату, он получил приказ продолжать жертвоприношения до благоприятных предзнаменований[36]. (8) На запрос о провинциях сенат назначил консулам Пизу и Лигурию[37]; (9) кто получит Пизу, тому следовало в назначенный срок вернуться в Рим для выборов должностных лиц. (10) Далее в постановлении говорилось, чтобы каждый консул набрал по два новых легиона и по триста всадников; латинским союзникам было приказано поставить десять тысяч пехотинцев и шестьсот всадников. (11) Тиберию Клавдию власть была продлена на время до прибытия в провинцию консула.

15. (1) Пока в сенате шло обсуждение, Гней Корнелий, вызванный посыльным, вышел из здания и вскоре вернулся в смущении; он рассказал сенаторам, что у полуторагодовалого бычка, принесенного им в жертву, растеклась печень. (2) Услыхав о том от служителя, он-де, не поверив ему, приказал вылить воду из горшка, где варились внутренности, и увидел, что все остальное цело, а печень полностью истреблена непонятной порчей. (3) Отцы-сенаторы были напуганы этим предзнаменованием, а тут и другой консул обеспокоил всех, сообщив, что боги отвергли еще трех быков после того, у которого на печени не оказалось головки. (4) Сенат приказал приносить в жертву взрослых животных до тех пор, пока боги их примут. Боги приняли жертвы благосклонно, кроме Салюты[38], которая отвергла жертву Петилия. Затем консулы и преторы по жребию распределили провинции. (5) Пиза досталась Гнею Корнелию, Лигурия – Квинту Петилию, Луций Папирий Мазон получил городскую претуру, Марк Абурий – судебные дела с чужеземцами, Марк Корнелий Сципион Малугинский – Дальнюю Испанию, Луций Аквилий Галл – Сицилию. (6) Два претора просили не посылать их в провинции. Марк Попилий отказывался от Сардинии: ее, говорил он, замирял Гракх, в помощники которому сенатом был дан претор Гай Эбутий, (7) а ведь никогда не следует прерывать ход дел, для успеха которых важна сама их непрерывность: (8) из-за передачи власти и неопытности преемника, который еще должен сперва освоиться, часто упускают хорошую возможность действовать. (9) Доводы Попилия были признаны убедительными. Публий Лициний Красс, которому досталась Ближняя Испания, отговаривался тем, что должен совершить положенные жертвоприношения[39]. (10) Ему было велено либо отправляться, либо перед сходкой поклясться, что обязанность совершить жертвоприношения задерживает его в Городе. Когда Публий Лициний получил такое распоряжение, то и Марк Корнелий потребовал принять от него такую же клятву, чтобы ему не идти в Дальнюю Испанию. (11) Оба претора принесли клятву в тех же самых словах. Проконсулам Марку Титинию и Титу Фонтею велено было оставаться в Испании с прежней властью; в подкрепление им решили послать три тысячи римских граждан с двумястами всадниками и пять тысяч латинских союзников с тремястами всадниками.

16. (1) Латинские празднества справляли за три дня до майских нон. При одном из жертвоприношений данувийский магистрат не помолился за римский народ квиритов – обряд был нарушен[40]. (2) Извещенный об этом сенат в свою очередь обратился к понтификам; и они, так как празднества были проведены не по чину, приняли решение повторить их с тем, чтобы весь скот для жертв доставили ланувийцы, виновники этого повторения. (3) Богобоязненность усугубилась еще и тем, что консул Гней Корнелий, возвращаясь с Альбанской горы, упал, и часть тела у него отнялась; он отправился на Куманские воды[41], но болезнь шла все хуже, и в Кумах он умер. (4) Оттуда уже мертвым он был доставлен в Рим и торжественно похоронен. (5) Он был и понтификом. Консулу Квинту Петилию было велено, как только позволят ауспиции, созвать народное собрание, чтобы избрать себе сотоварища вместо умершего и объявить о Латинских празднествах. Он назначил собрание на третий день до секстильских нон, Латинские же празднества на третий день до секстильских ид[42]. (6) А богобоязненные души озабочены были еще и новыми знамениями: в Тускуле на небе показался факел, в Габиях молния ударила в храм Аполлона и во многие частные нежилые строения, а в Грависках – в стену и ворота. Сенаторы приказали принести жертвы, какие назначат понтифики.

(7) Пока консулам мешали сначала заботы об умилостивлении богов, потом одному смерть другого, и выборы, и повторение Латинских празднеств, Гай Клавдий подвел войско к Мутине, захваченной лигурийцами в минувшем году. (8) Не прошло и трех дней с начала осады, как он возвратил поселенцам отнятый у врагов город. Восемь тысяч лигурийцев полегли в стенах города; в Рим были тотчас посланы письма, в которых Клавдий не только описывал происшедшее, но и хвалился тем, что благодаря его доблести и удаче у народа римского не осталось ни одного врага по сю сторону Альп и что земли завоевано столько, что ее хватит для подушного раздела между многими тысячами людей.

17. (1) В это же время Тиберий Семпроний в Сардинии после многих успешных сражений покорил сардов. (2) Пятнадцать тысяч врагов было убито, все отложившиеся племена сардов опять подчинились. С прежних данников взыскали двойную подать, остальные расплатились хлебом[43]. (3) После замирения провинции со всего острова собрали двести тридцать заложников, а в Рим отправили послов сообщить об этом и просить сенат воздать почести бессмертным богам за все совершенное под водительством и при ауспициях Тиберия Семпрония, а самому ему позволить оставить провинцию и взять с собой войско[44]. (4) Выслушав послов в храме Аполлона, сенат назначил двухдневное молебствие, приказал консулам принести в жертву сорок взрослых животных, а Тиберию Семпронию повелел остаться с войском в провинции проконсулом еще на год.

(5) Назначенные на третий день до секстильских нон выборы консула вместо скончавшегося были в тот самый день завершены. (6) Консул Квинт Петилий объявил своим сотоварищем Гая Валерия Левина, выбранного с тем, чтобы он сразу же вступил в должность. Сам Квинт Петилий давно уже рвался в свою провинцию, а тут как раз кстати приспела весть о восстании лигурийцев: в секстильские ноны он отбыл из Рима, облачившись в военный плащ <...>[45]. Выслушав известия о мятеже, сенат приказал третьему легиону отправиться к проконсулу Гаю Клавдию в Галлию, (7) а корабельным дуумвирам – в Пизу, чтобы они, плавая вдоль лигурийского побережья, отвращали опасность с моря. (8) В той же Пизе консул Петилий велел собраться и войску, назначив для этого день. (9) Проконсул Гай Клавдий также, услышав о лигурийском восстании, кроме тех сил, что были при нем в Парме, привел к границам Лигурии войско из наскоро набранных воинов.

18. (1) К прибытию Клавдия враги, помня, как недавно при встрече с ним потерпели они поражение у реки Скультенны[46], решились защищаться против несчастливо испытанной силы не столько оружием, сколько условиями местности, и засели на горах Лете и Баллисте, окружив подступы к ним стеной. (2) Задержавшиеся в полях были застигнуты римлянами, и около полутора тысяч врагов погибло; (3) остальные держались в горах, но, даже напуганные, не изменили своей природной жестокости и свирепствовали над захваченной в Мутине добычей. Пленников гнусно терзали и убивали, в святилищах зверски забивали скот вместо жертвоприношений по чину. (4) Насытившись убийством живых существ, принялись и за неживые вещи – стали бить об стену всякого рода посуду, по большей части не для украшения предназначенную, а для повседневного употребления[47].

(5) Консул Квинт Петилий, опасаясь, как бы война не закончилась без него, в письме к Гаю Клавдию попросил его явиться к нему с войском в Галлию, он будет ждать его в Макри Кампи[48]. (6) Получив письмо, Клавдий выступил из Лигурии и в назначенном месте передал войско консулу. Туда же через несколько дней прибыл второй консул, Гай Валерий. (7) Разделив войско, консулы, прежде чем разойтись, вместе произвели смотр и очистительные жертвоприношения. Потом бросили жребий, кому куда отправиться, потому что не хотели нападать на врагов с одной и той же стороны. (8) Известно, что Валерий бросал жребий по свершении ауспиций, находясь на освященном участке[49], с Петилием же, как впоследствии объясняли авгуры, вышла ошибка, жребий брошен был в урну не на освященном участке и урна была туда принесена, а должен был сам Петилий оставаться снаружи. (9) Потом они разошлись; Петилий разбил лагерь против горного кряжа, связывающего горы Баллисту и Лет[50]. (10) Рассказывают, что, ободряя воинов на сходке, он, забыв о двусмысленности произносимого слова, сказал, что в тот же день возьмет Лет. (11) Подступ к горам он начал сразу с двух сторон. Часть войска, предводимая им самим, продвигалась стремительно, другую же часть враги потеснили; консул, чтобы поправить дело, примчался на коне и удержал своих от бегства; но слишком неосторожно разъезжая перед строем, он был пронзен дротиком и пал. (12) Однако враги не заметили гибели вождя, а немногие из своих, которые заметили, тщательно спрятали его тело, понимая, что от этого зависит победа. (13) Остальная толпа пехотинцев и конников, опрокинув врага, заняла горы и без полководца. Около пяти тысяч лигурийцев было убито: из римского войска погибло пятьдесят два воина. (14) Мало того, что дурное предзнаменование столь явно сбылось, – один пулларий[51] говорил, что ауспиции были проведены небезупречно и что консул об этом знал. (15) Гай Валерий, услышав <...>[52].

(16) Опытные в божеском и человеческом праве люди считали, что если оба консула этого года погибли, один от болезни, другой на поле боя, то консул-заместитель[53] не может проводить выборы <...>[54].

19. (1) По сю сторону Апеннин жили гарулы, лапицины и гергаты. За Апеннинами (по эту сторону реки Аудены) – фриниаты[55]. Публий Муций вел войну с племенами, опустошившими Луну и Пизу; он привел их в повиновение и отнял у них оружие. (2) По случаю этих успешных действий в Галлии и Лигурии под водительством и ауспициями консулов, сенат назначил трехдневное благодарственное молебствие и приказал принести в жертву сорок животных.

(3) И галльская и лигурийская смуты, вспыхнувшие в начале этого года, были подавлены быстро и без особых усилий; (4) наступало время подумать о Македонской войне, так как Персей возбуждал ссоры между дарданами и бастарнами[56]. И послы, отправленные в Македонию посмотреть, что там делается[57], уже возвратились в Рим с сообщением, что в Дардании идет война. (5) Тогда же прибыли послы и от царя Персея[58], уверявшие, что бастарнов туда он не звал и не по его наущению они там что-то делают. (6) Сенат не оправдал царя, но и не обвинил, а только велел напомнить ему, чтобы он очень и очень старался не выглядеть нарушителем священного договора, который был заключен между ним и римлянами[59]. (7) А дарданы, когда они поняли, что с их земли бастарны, вопреки ожиданиям, не только что не уходят, но, пользуясь поддержкой окрестных фракийцев и скордисков, становятся день ото дня все опаснее, то решились попробовать свои силы и, вооружившись, собрались отовсюду к городу, ближайшему к лагерю бастарнов. (8) Стояла зима, – они выбрали это время, чтобы фракийцы и скордиски возвратились домой. Как только это случилось и дарданы поняли, что бастарны теперь одни, то разделили войско на две части: одна устремилась на врагов в открытую, а другая должна была напасть на них с тыла, обойдя непроходимые горы. (9) Но не успели они совершить этот обход, как произошла битва; побежденные дарданы были загнаны в город, находившийся милях в двенадцати от стана бастарнов. (10) Город тотчас был осажден победителями, которые не сомневались, что на следующий же день враги либо сдадутся от страха, либо не устоят перед силой. (11) Между тем другой отряд дарданов, совершивший обход, не подозревая о поражении своих, занял лагерь бастарнов, оставленный без прикрытия <...>[60].

20. (1) <...> Антиох[61] правил суд, сидя на римский лад в кресле из слоновой кости, и разбирал все споры, вплоть до мельчайших. (2) И настолько переменчив он был в своем образе жизни, что ни сам о себе, ни другие о нем не могли понять, что он за человек. (3) С друзьями он не заговаривал, а едва знакомым дружески улыбался; несообразными щедротами он выставлял на смех и себя, и других: людям, весьма почтенным, полным самоуважения, дарил, как детям, игрушки и сласти, а других, ничего от него не ждавших, делал богачами. (4) Поэтому иным казалось, что он не знает и сам, чего хочет, иным – что он просто шутник, а иным – что он впрямь не в своем уме. (5) Однако в двух важных и достойнейших делах дух его был поистине царственным – в дарах городам и в почитании богов. (6) Мегалополитанцам в Аркадии он пообещал окружить их город стеной и на большую ее часть дал денег; в Тегее решил построить великолепный мраморный театр; (7) в Кизике[62] в пританее – общественном здании, где на государственный счет кормятся удостоенные такой чести, – он обставил один стол золотой посудой; родосцам он подарил не диво какое-нибудь, а самые разные вещи, в которых они нуждались. (8) О его щедрости к богам свидетельствует храм Юпитера Олимпийского в Афинах, хоть и недостроенный, но единственный на земле достойный этого бога[63]; (9) и Делос он разукрасил замечательными алтарями и множеством изваяний, и в Антиохии возвел великолепный храм Юпитера Капитолийского, не только с наборным вызолоченным потолком, но и стенами, сплошь обитыми золоченым листом. Он обещал и другое многое во многих местах и не завершил только по краткости царствования[64]. (10) Также и пышностью зрелищ всякого рода он превзошел всех прежних царей; иные устраивались по местным обычаям и со множеством греческих искусников[65], (11) но гладиаторские игры стал он устраивать по римскому образцу – сперва скорее к ужасу, чем к наслаждению непривычных зрителей, (12) но потом, частым повторением (и не только с ранениями, но и без пощады) добился того, что это зрелище стало привычным и приятным, и многих юношей приохотило к военному делу. (13) Поэтому если сначала он за большие деньги выписывал обученных гладиаторов из Рима, то потом <...>[66] Сципиону – судебные дела с чужеземцами.

21. (1) Претору Марку Атилию при жеребьевке досталась провинция Сардиния, (2) но ему велено было переправиться на Корсику с новым, набранным консулами легионом из пяти тысяч пехотинцев и трехсот всадников. Пока он вел там войну, Корнелию66a была продлена власть, чтобы он тем временем управлял Сардинией. (3) Гнею Сервилию Цепиону для Дальней Испании и Публию Фурию Филону для Ближней было выделено три тысячи римских пехотинцев, сто пятьдесят всадников и от латинских союзников пять тысяч пехотинцев и триста всадников. Сицилия назначена была Луцию Клавдию – без подкреплений. (4) Сверх того консулам велено было набрать два легиона с полным числом пехотинцев и конников и потребовать от союзников десять тысяч пехоты и шестьсот конников. (5) Набор оказался для консулов тем труднее, что мор, в прошлом году свирепствовавший над скотом, в этот год перекинулся на людей. Захворавшие редко переживали седьмой день; пережившие болели еще очень долго, страдая от четырехдневной лихорадки. (6) Особенно много умирало рабов, непогребенные их тела лежали в грудах по всем дорогам: всего потребного для похорон не хватало и для свободных. Трупы разлагались, не тронутые ни собаками, ни коршунами; (7) известно, что ни в том, ни в предыдущем году при гибели такого множества людей и скота никто не видел ни одного коршуна. (8) От моровой язвы погибли государственные жрецы: понтифик Гней Сервилий Цепион, отец претора, и Тиберий Семпроний Лонг, сын Тиберия, децемвир священнодействий, и авгур Публий Элий Пет, и Тиберий Семпроний Гракх, и верховный курион[67] Гай Ателл Мамилий, и понтифик Марк Семпроний Тудитан. (9) Преемниками их стали: понтифики Гай Сульпиций Гальба <...> вместо Тудитана, авгуры Тит Ветурий Гракх Семпрониан[68] вместо Гракха, Квинт Элий Пет вместо Элия, децемвир священнодействий Гай Семпроний Лонг, верховный курион Гай Скрибоний[69]. (10) Так как мор не прекращался, сенат постановил, чтобы децемвиры обратились к Сивиллиным книгам. (11) По их постановлению назначено было однодневное молебствие, и народ на площади повторял вслед за Квинтом Марцием Филиппом[70] обет провести двухдневное празднество и молебствие, если моровое поветрие отступится от Римской земли. (12) В области Вей родился двухголовый мальчик, а в Синуэссе – однорукий; в Ауксиме родилась девочка с зубами; при ясном небе над храмом Сатурна на римском форуме появилась радуга и засверкали сразу три солнца, (13) и в ту же ночь по небу пролетали многочисленные огни; ланувийцы и жители Цер утверждали, что в их городах появлялся змей с гребнем и в желтых пятнах; и доподлинно было известно, что в Кампании заговорил бык.

22. (1) В июньские ноны из Африки вернулись послы[71], которые, посетив сначала царя Масиниссу, побывали и в Карфагене; впрочем, о карфагенских делах они гораздо точнее узнали от Масиниссы, чем от самих карфагенян. (2) Они утверждали, что туда от царя Персея явились послы, и ночью в храме Эскулапа[72] были приняты тамошним сенатом. (3) Из Карфагена в Македонию тоже послали послов, это и царь утверждал, и сами карфагеняне не так уж настойчиво отрицали. Сенат постановил, что в Македонию тоже надо отправить послов. Послали троих: Гая Лелия, Марка Валерия Мессалу и Секста Дигития.

(4) Тем временем Персей[73], выступив с войском, полностью подчинил своей власти все племя долопов[74], которые не все повиновались ему и предпочитали в сомнительных случаях советоваться с римлянами. (5) После этого, перейдя через Эгейские горы, он, смущаемый страхом богов, направился к оракулу в Дельфы. Внезапно появившись в самой средине Греции, он не только нагнал страх на соседние города, но даже в Азию к царю Эвмену понеслись тревожные вести. (6) Проведя в Дельфах не более трех дней, он вернулся в свое царство, через Фтиотидскую Ахайю и Фессалию, не причинив никакого вреда тем, через чьи земли шел. (7) Он не только старался расположить к себе государства, через которые собирался идти, но рассылал и послов, и письма, – прося позабыть о прежних распрях с его отцом: не такая уж это была вражда, чтобы по смерти Филиппа невозможно и не должно было о ней забыть: (8) с ним, Персеем, у них теперь все пойдет по-новому и должна быть прочная дружба. Особенно искал он пути к примирению с ахейским народом.

23. (1) Во всей Греции только этот народ и Афинское государство так далеко зашли в гневе, что закрыли свои границы для македонян[75]. (2) Поэтому Македония стала пристанищем беглых рабов из Ахайи, так как, закрыв границы, ахейцы и сами не осмеливались вступать в пределы Македонии. (3) Когда Персей это понял, то, схвативши всех беглых, послал письмо <...>[76]. Ну а о том, чтобы и на будущее прекратить это бегство рабов, ахейцы должны позаботиться сами. (4) Когда претор Ксенарх[77], сам искавший личного расположения царя, прочитал им письмо, которое показалось вполне дружелюбным и сдержанным большинству, а особенно тем, кто неожиданно вознадеялся вернуть своих беглых, – (5) тогда Калликрат, один из тех, кто видел спасение собственного народа в нерушимости договора с римлянами, сказал:

(6) «Ахейцы, кому-то из вас происходящее может показаться мелким или не слишком значительным, я же считаю, что важнейшее и серьезнейшее событие не только происходит, но уже произошло. Ведь мы закрыли границы для македонских царей и самих македонян, и постановление это остается в силе для того, (7) естественно, чтобы не допускать к нам ни послов, ни вестников от царей, которые могли бы смутить душу в иных из нас. А сейчас мы в каком-то смысле слушаем на нашем собрании, хоть и заочно, речь самого царя и, коль богам угодно, одобряем его. (8) И хотя даже дикие звери, остерегаясь ловушки, обычно бегут от пищи, подложенной для приманки, мы в слепоте своей бросаемся за призраком малейшей уступки и в надежде возвратить ничего не стоящих ничтожных рабов терпим посягательства на собственную свободу! (9) Кто же не видит, что изыскиваются пути к союзу с царем, и этот союз нарушит наш договор с римским народом – основу всего нашего благополучия? Неужели еще не всем ясно, что римлянам придется воевать с Персеем и то, чего ждали при жизни Филиппа и что его смерть задержала, произойдет теперь уже без него? (10) Как вы знаете, у Филиппа было два сына, Деметрий и Персей. Деметрий значительно превосходил брата знатностью материнского рода, доблестью, дарованиями, большой любовью соотечественников. (11) Но так как Филипп назначил царство наградой за ненависть к римлянам, он убил Деметрия лишь за то, что тот положил начало дружбе с римлянами, Персея же сделал царем, потому что знал: Персей жаждет войны с римлянами еще сильнее, чем царства. (12) Что ж он и делал после смерти отца, как не готовил войну? Прежде всего всем на страх он наслал бастарнов на Дарданию, и если бы бастарны там обосновались, Греция получила бы новых соседей, худших, чем галлы для Азии[78]. (13) Утратив эту надежду, он, однако, не отказался от намерения воевать: более того, по правде говоря, он уже начал войну. Военной силой он подчинил долопов и не выслушал их, желавших обратиться к посредничеству народа римского. Затем, перейдя через Эту, чтобы вдруг объявиться в самой середине Греции, он спускается в Дельфы. (14) С какой же целью, по-вашему, был выбран им столь необычный путь? Потом пересек он Фессалию, и если ни одному из ненавистных ему народов он не причинил вреда, то тем больше пугает меня его замысел. (15) Оттуда он, видите ли, прислал нам письмо, как подарок, и велит подумать о том, как нам впредь обойтись без таких подарков, (16) то есть о том, чтобы уничтожить постановление, ограждающее Пелопоннес от македонян. И что же дальше? Снова царские послы, снова дружба с нашими вождями, потом видим мы македонское войско и вот уже сам он переправляется из Дельф (широк ли залив?[79]) на Пелопоннес: чтобы мы смешались с македонянами, вооружающимися против римлян! (17) Я полагаю, что не следует принимать никаких новых решений, но все оставить, как есть, до тех пор, пока не выяснится со всей очевидностью, напрасен ли, обоснован ли наш страх. (18) Если мир между македонянами и Римом останется не нарушенным, то мы тоже будем и дружить с ними, и торговать, но теперь рассуждать об этом, по-моему, и опасно, и преждевременно».

24. (1) Возражал Калликрату Архонт, брат претора Ксенарха. «Трудно, – сказал он, – говорить после Калликрата – и мне, и всем, кто с ним не согласен, (2) ведь, защищая союз с римлянами, уверяя, что на союз этот покушаются и нападают, хоть никто и не покушается, и не нападает, он добился того, что теперь покажется, будто бы всякий, кто с ним не согласен, говорит против римского народа. (3) И главное – все-то он знает, сообщает нам обо всем, что делалось скрытно, словно не здесь, с нами, он был, а то ли из римского сената пришел, то ли присутствовал при тайных беседах царей. (4) Он вещает даже о том, что ждало бы нас, если б Филипп не умер; он знает, почему Персей стал царским наследником, что готовят македоняне, о чем размышляют римляне. (5) Мы же, которые знать не знаем, из-за чего и как погиб Деметрий или что стал бы делать Филипп, останься он жив, должны, принимая решения, считаться лишь с тем, что делается открыто. (6) Мы знаем, что, получив царство, Персей послал в Рим послов, что римский народ признал Персея царем, что римские послы приходили к царю и были благосклонно им приняты. (7) Все это, как я считаю, признаки мира, а не войны; и не могут обидеться римляне, если в мирное время мы последуем их примеру в делах мира, как следовали за ними во время войны. Не понимаю я, почему это мы одни должны вести непримиримую войну против Македонского царства. (8) Может быть, мы ближе всех к Македонии? Или слабее всех, как долопы, которых Персей только что покорил? Так ведь, напротив того, из-за нашей силы, милости богов и достаточной отдаленности мы находимся в безопасности. (9) Но будь мы даже убоги, как фессалийцы и этолийцы, разве не больше мы имеем доверия и веса у римлян, чьими союзниками и друзьями были всегда, нежели этолийцы, только что бывшие их врагами? (10) Пусть у нас будут такие же отношения с македонянами, как у этолийцев, фессалийцев, эпирцев, у всей Греции, наконец! Почему только для нас это проклятое лишение человеческого права? (11) Филипп, правда, кое-что сделал, от чего мы и приняли это постановление против него, воевавшего тогда с нами; но чем же Персей, новый царь, нас ничем не обидевший, старающийся благодеяниями стереть память об отцовской вражде, заслужил, чтобы одни мы были его врагами? (12) Впрочем, как мог я заметить, столь велики были заслуги прежних македонских царей перед нами, что обиды от одного Филиппа, если они и случались, должны уж во всяком случае по его смерти изгладиться из нашей памяти[80]. (13) Ведь, когда римский флот стоял в Кенхреях, а консул с войском в Элатии, мы три дня держали совет, следовать ли нам за римлянами или за Филиппом[81]. (14) Близость римлян не пугала нас и не повлияла на наши суждения, но было и обстоятельство, которое заставило нас думать так долго, – старинное наше согласие с македонянами, давние и немалые заслуги их царей перед нами. (15) Пусть же это помнится и поныне: не обязательно мы друзья, но и не обязательно враги. Не будем же, Калликрат, притворяться, будто речь о том, чего нет: никто не добивается нового союза или нового договора, которым мы легкомысленно связали бы себя; (16) но пусть наши отношения друг к другу позволят нам и брать по праву, и давать по праву, чтобы закрытием своих границ и себя не отсекать от македонян, и рабов лишить возможности бежать. Разве это противоречит договору с римлянами? (17) Почему маленькое и ясное дело мы превращаем в большое и подозрительное? Зачем поднимаем пустую тревогу? (18) Чего ради, сами выслуживаясь перед римлянами, сеем подозрения и ненависть против других? Если будет война, тогда – и Персей в том не сомневается – мы последуем за римлянами. В мирное же время хотелось бы в нашей вражде перерыва, если уж не конца». (19) Кто одобрил письмо царя, те одобрили и эту речь; но знать возмущалась тем, что Персей даже не счел дело заслуживающим посольства и может добиться своего несколькими строками письма; ее негодование все же заставило отложить решение. (20) Послы от царя пришли уже позже, во время собрания в Мегалополе, но стараниями тех, кто боялся обидеть римлян, не были выслушаны.

25. (1) Тем временем безумие этолийцев обратило их к самоистреблению: жестокая междоусобица с непрекращающимися убийствами, казалось, погубит все племя. (2) Утомившись, враждующие стороны наконец обе отправили в Рим послов и сами стали было договариваться между собой о восстановлении согласия; однако эта попытка, прерванная новым злодеянием, лишь разбудила старые страсти. (3) Когда гипатским изгнанникам, державшим сторону Проксена, обещано было возвращенье в отечество и глава их города Эвполем[82] пообещал им неприкосновенность, (4) то эти восемьдесят знатных граждан, встречать которых среди множества прочих вышел даже сам Эвполем, после приветствий и рукопожатий были убиты при входе в городские ворота – тщетно взывали они к богам – свидетелям клятвы. Междоусобная война из-за этого возгорелась вновь с еще большим ожесточением. (5) Сенат прислал Гая Валерия Левина, Аппия Клавдия Пульхра, Гая Меммия, Марка Попилия и Луция Канулея. (6) В Дельфах послы от враждующих сторон вели перед ними яростный спор; Проксен, казалось, одерживал верх – и по существу дела и красноречием, – но через несколько дней был отравлен женой, Ортобулой; осужденная за убийство, она удалилась в изгнание.

(7) То же неистовство терзало и критян. Лишь с прибытием легата Квинта Минуция, присланного с десятью кораблями для прекращения междоусобицы, появилась надежда на мир. Но перемирие длилось всего шесть месяцев, а затем война возгорелась с еще большим ожесточением. (8) Тем временем и ликийцы тревожили родосцев набегами. Но не стоит подробно рассказывать, где и как велись междоусобные войны среди иноземцев – для меня достаточно тяжел и предпринятый труд подробно рассказать о деяниях народа римского[83].

26. (1) Кельтиберы в Испании, покоренные оружием и сдавшиеся Тиберию Гракху[84], соблюдали мир, пока провинцией правил претор Марк Титиний. С прибытием Аппия Клавдия[85] они восстали и начали войну внезапным нападением на римский лагерь. (2) Рассветало, когда караульные на валах и стража в воротах, увидев издалека приближающегося врага, кликнули клич к оружию; (3) Аппий Клавдий, выставив знак к битве[86], немногими словами подбодрил воинов и вывел войско сразу из трех ворот. Сначала битва с заграждавшими выходы кельтиберами шла на равных, потому что в узких проходах не все римляне могли вступить в бой: (4) затем, нажимая, подталкивая передних, римляне вырвались за пределы вала, чтобы развернуть строй и не дать врагам окружить их с флангов, а потом и ударили столь стремительно, что кельтиберы не выдержали их натиска. (5) Не прошло и часа, как уже кельтиберов удалось отразить; около пятнадцати тысяч были убиты или взяты в плен; захвачено было тридцать два знамени. В тот же день взятием вражеского лагеря война была завершена, уцелевшие в битве враги, рассеявшиеся по своим городам, потом спокойно покорствовали римлянам.

27. (1) Избранные в этом году цензоры Квинт Фульвий Флакк и Авл Постумий Альбин огласили список сената. Первоприсутствующим вновь стал Марк Эмилий Лепид, верховный понтифик. (2) Девятерых из сената исключили. Особым порицанием были отмечены86a Марк Корнелий Малугинский, который два года назад был претором в Испании[87], претор Луций Корнелий Сципион, ведавший тогда разбором судебных дел с чужеземцами[88], и Гней Фульвий, родной брат цензора и даже, по словам Валерия Антиата, совладелец его имущества[89]. (3) Произнесши на Капитолии положенные обеты, консулы отправились в свои провинции. Одному из них – Марку Эмилию[90] – сенат поручил подавить в Венетской области мятеж патавийцев, чьи распри даже по словам собственных их послов, уже разгорелись в междоусобную войну. (4) Послы, отправленные в Этолию для подавления подобного же мятежа, доложили, что с буйством этого народа справиться невозможно. Патавийцам прибытие консула пошло на пользу; так как других дел в провинции у консула не было, он возвратился в Рим.

(5) Цензоры впервые сдали подряд на мощение улиц в Городе[91], а за городом – на укрепление дорожных обочин крупным песком; во многих местах они соорудили мосты[92]; они построили сцену, чтобы предоставлять ее преторам и эдилам[93]. (6) В цирке[94] они устроили загородки, поставили шары для отсчета кругов, проезжаемых по арене, <...> и меты, и железные клетки, через которые впускают диких зверей <...> для празднеств на Альбанской горе. (7) Они позаботились также о том, чтобы вымостить булыжником склон Капитолийского холма и портики от храма Сатурна на Капитолий, и до места сбора сенаторов, а оттуда до курии. (8) И за Тройными воротами они вымостили камнем рынок, обвели его частоколом, позаботились отстроить Эмилиев портик[95] и сделали ступеньки от Тибра к рынку. (9) А с внутренней стороны этих же ворот замостили булыжником портик, ведущий на Авентин, и построили <...> от храма Венеры. (10) Эти же цензоры сдали подряд на возведение стен в Калатии и Ауксиме[96]; продав там общественные земли, на вырученные деньги они в том и другом городе обстроили лавками главную площадь. (11) Один из цензоров, Фульвий Флакк (поскольку другой, Постумий, отказался строить что бы то ни было без приказа сената и народа римского), на деньги из отведенных обоим сдал подряд на возведение храма Юпитера в Пизавре, на устройство водопроводов в Фундах и в Потентии и на мощение булыжником улицы в Пизавре; (12) в Синуэссе он распорядился построить также магалии[97], обвести их стенами и отвести от них трубы к городским стокам; <...> форум же обстроить портиками и лавками и возвести три крытых перехода[98]. (13) Все это жители колоний приняли от одного цензора с большой благодарностью. В надзоре за нравами цензоры тоже были усердны и строги. У многих отобрали коня[99].

28. (1) На исходе года однодневным молебствием была воздана благодарность богам за успешные действия в Испании под водительством и при ауспициях проконсула Аппия Клавдия; в жертву было принесено двадцать взрослых животных. (2) А на другой день состоялось молебствие в храме Цереры, Либера и Либеры по случаю полученного из Сабинской земли известия о сильнейшем землетрясении, разрушившем много построек. (3) Когда Аппий Клавдий вернулся из Испании в Рим, сенат постановил, чтобы он вступил в город с овацией. (4) Уже приближались выборы консулов – из-за большого числа соискателей борьба была напряженной, в консулы были избраны Луций Постумий Альбин и Марк Попилий Ленат. (5) Затем выбрали преторов – ими стали: Нумерий Фабий Бутеон, Гай Матиен, Гай Цицерей, Марк Крассипед вторично, Авл Атилий Серран вторично, Гай Клувий Саксула вторично[100]. (6) После выборов Аппий Клавдий Центон за победу над кельтиберами был удостоен овации; он внес в казну десять тысяч фунтов серебра и пять тысяч золота. (7) Фламином Юпитера был провозглашен Гней Корнелий.

(8) В этом же году в храме Матери Матуты[101] была укреплена доска с такой надписью: «Под водительством и при ауспициях консула Тиберия Семпрония Гракха легион и войско народа римского покорили Сардинию. В этой провинции было убито или взято в плен более восьмидесяти тысяч врагов[102]. (9) Счастливейшим образом завершив государственные дела[103], освободив союзников и восстановив подати, он доставил войско домой в целости и невредимости с богатейшей добычей и во второй раз вступил в Город триумфатором. Всего этого ради он принес эту надпись Юпитеру в дар». (10) Доска имела форму острова Сардиния, и на ней нарисованы были картины сражений.

(11) В этом году несколько раз устраивались гладиаторские сражения, в большинстве скромные; но одно было, по сравнению с остальными, приметным: Тит Фламинин по случаю смерти отца давал погребальные игры, продолжавшиеся – вместе с раздачей народу мяса, пиром и сценическими представлениями – четыре дня. Такие игры, в которых за три дня сразились четыре гладиатора, по тем временам[104] считалось вершиной щедрости[105].

КНИГА XLII

1. (1) Консулы Луций Постумий Альбин и Марк Попилий Ленат прежде всего сделали в сенате доклад о провинциях и об армиях. (2) Сенат назначил им обоим провинцию Лигурию, чтобы они набрали для этой области новые легионы – каждый по два, и по десять тысяч пехотинцев, и по шестьсот всадников из союзников латинян, а также три тысячи пехотинцев и двести всадников из римлян для пополнения войск, находившихся в Испании. (3) Кроме того, сенат приказал набрать полторы тысячи пехотинцев и сто всадников из римских граждан, чтобы претор, которому достанется провинция Сардиния, переправился с этим войском на остров Корсику и вел там войну; (4) пока же Сардинией должен был управлять прежний претор Марк Атилий. (5) Затем преторы по жребию разделили между собой провинции: Авл Атилий Серран получил городскую претуру, Гай Клавдий Саксула – судопроизводство между гражданами и иностранцами, Нумерий Фабий Бутеон – Ближнюю Испанию, Марк Матиен[1] – Дальнюю Испанию, Марк Фурий Крассипед – Сицилию, Гай Цицерей – Сардинию. (6) До отъезда должностных лиц в провинции сенат повелел консулу Луцию Постумию отправиться в Кампанию для разграничения владений частных лиц и государственных земель, так как было известно, что собственники, понемногу отодвигая межи на своих участках, завладели огромным количеством земли[2]. (7) Консул был зол на пренестинцев: незадолго до этого он приезжал к ним как частное лицо для совершения жертвоприношений в храме Фортуны[3] – и тогда ни город, ни его жители не оказали ему никаких почестей. Поэтому теперь, прежде чем выехать из Рима, он послал в Пренесту письмо, требуя, чтобы должностные лица вышли ему навстречу, отвели на средства города квартиру, где бы он мог остановиться, и держали наготове вьючных животных на случай его отъезда. (8) До сих пор еще никто и никогда не был в тягость союзникам и не вводил их ни в какие издержки[4]. (9) Для того и снабжали должностных лиц мулами, палатками и другим необходимым военным снаряжением, чтобы они не требовали ничего этого от союзников. (10) Они имели частные гостеприимные союзы[5], поддерживали их радушно и щедро, и дома их в Риме были всегда открыты для приезжих друзей, у которых они обыкновенно останавливались сами. (11) Только послы, спешно отправляемые куда-либо, требовали для себя по одному мулу у городов, через которые пролегал их путь. Никаких других расходов на римских должностных лиц союзники не несли. (12) Итак, консулу при исполнении своих обязанностей не следовало вымещать свой – хотя бы и справедливый – гнев, и молчание слишком скромных или боязливых пренестинцев дало с этой поры римским должностным лицам право, точно пример Постумия был одобрен, предъявлять к союзникам все более и более тяжелые требования.

2. (1) В начале этого года послы, отправленные в Этолию и Македонию[6], донесли, что им не удалось встретиться с царем Персеем, так как одни придворные заверяли, что царя нет, другие – что он болен; причем и то и другое было ложью. (2) Зато вполне очевидным было, что он готовится к войне и не намерен долее откладывать её. В Этолии в любой день готово начаться восстание, и они, послы, не в силах обуздать зачинщиков его своим авторитетом. (3) В ожидании войны с македонянами сенат постановил до начала ее принести умилостивительные жертвы по случаю знамений и испросить милости у тех богов, которые будут указаны в книге судеб. (4) Говорили, будто в Ланувии на небе видели изображение огромного флота, в Приверне из земли выросла темная шерсть, в Вейентской области, близ Ремонта, шел каменный дождь, (5) тучи саранчи покрыли собой весь Помптинский округ[7]; на полях Галльской области повсюду, где проходили плугом, из-под вывороченных глыб появлялись рыбы. (6) По случаю этих знамений обратились к книгам судеб, и децемвиры объявили, каким богам какие жертвы надлежит принести, а также предписали совершить два молебствия – одно для отвращения знамений, (7) а другое, обещанное еще в предыдущем году, за избавление римского народа от чумы, и установить в эти дни праздники. Жертвоприношения совершили согласно с письменными указаниями жрецов.

3. (1) В том же году лишился крыши храм Юноны Лацинийской[8]. Цензор Квинт Фульвий Флакк сооружал храм Фортуны – покровительницы всадников, обещанный им во время кельтиберской[9] войны, когда он был претором в Испании, и ревностно старался, чтобы в Риме не было более роскошного и обширного храма. (2) Рассудив, что мраморные плиты чрезвычайно украсят крышу этого храма, он отправился в Бруттий и наполовину снял крышу храма Юноны Лацинийской, полагая что этого хватит для покрытия возводимой постройки. (3) Приготовлены были и корабли, чтобы на них уложить и увезти эти плиты, а союзники из уважения к власти цензора боялись воспрепятствовать святотатству. (4) Цензор возвратился в Рим, плиты сгрузили с кораблей и стали переносить к храму. (5) Скрыть, откуда они взяты, было невозможно, хотя об этом все умалчивали. В курии поднялся ропот; со всех сторон требовали, чтобы консулы доложили об этом деле в сенате. Когда же цензор был приглашен и явился в курию, все сенаторы, вместе и поодиночке, с еще большим ожесточением стали поносить его в лицо: (6) кричали, что ему мало было осквернить священнейший храм той страны, который не тронули ни Пирр, ни Ганнибал[10], он снял с него крышу и этим обезобразил и почти разрушил его. (7) Верхушка храма сорвана, крыша снята, и он открыт дождям, которые сгноят его. Цензора избирают для надзора за чистотою нравов. Ему по обычаю предков поручают свидетельствовать ремонт зданий для общественных священнодействий и наблюдать за охраною их, а он (8) рыщет по городам римских союзников, разрушая храмы и срывая крыши со священных зданий. Сотвори он такое с частными домами союзников – это могло бы показаться возмутительным, но, разоряя храмы бессмертных богов, (9) он навлекает проклятие на римский народ, возводя один храм из обломков другого – как будто не везде одни и те же бессмертные боги, как будто следует почитать и украшать храмы одних богов вещами, награбленными из храмов других богов. (10) Еще до доклада всем было ясно мнение сенаторов, а после рассмотрения дела все единодушно решили, что следует отвезти эти плиты назад, водрузить их на храм и принести искупительные жертвы Юноне. (11) Все религиозные обряды были исполнены в точности, плиты же, по донесению подрядчиков, взявшихся перевезти их обратно, остались на площади храма, так как ни один мастер не мог изыскать способа водворить их на прежнее место.

4. (1) Один из преторов, отправившихся в свои провинции, Нумерий Фабий, умер в Массилии, на пути в Ближнюю Испанию. (2) Получив от массилийских послов известие о его смерти, сенат постановил, чтобы Публий Фурий и Гней Сервилий, ожидавшие себе преемников, бросили между собой жребий, кому из них должна быть продлена власть и кто должен остаться правителем Ближней Испании. (3) Жребий выпал так удачно, что в провинции должен был остаться тот самый Публий Фурий, под управлением которого она находилась и раньше.

Так как значительная часть лигурийских и галльских земель, после войны отошедших во власть римлян, оставалась незанятой, то сенат постановил разделить эти земли между отдельными лицами. (4) Городской претор Авл Атилий выбрал для этого дела децемвиров: Марка Эмилия Лепида, Гая Кассия, Тита Эбутия Парра, Гая Тремеллия, Публия Корнелия Цетега, Квинта и Луция Апулеев, Марка Цецилия, Гая Салония и Гая Мунация. При разделе римские граждане получили по десять югеров, союзники римлян – по три.

(5) В то же время, когда происходили эти события, в Рим приехали послы из Этолии с целью донести о раздорах и мятежах, происходивших в их стране, и фессалийские послы – с известием о положении дел в Македонии.

5. (1) Персей, занятый мыслями о войне, задуманной еще при жизни отца, старался привлечь к себе не только все племена, но и отдельные общины Греции: с этой целью он отправлял повсюду посольства и больше сулил, чем оказывал услуг. (2) Тем не менее он успел многих склонить на свою сторону и пользовался гораздо большим расположением, чем Эвмен, (3) хотя последнему за его благодеяния и услуги были обязаны почти все государства и очень многие влиятельные лица Греции; притом, будучи царем, он вел себя так, что подвластные ему города не пожелали бы поменяться своим положением ни с каким свободным государством. (4) О Персее, напротив, ходили слухи, будто после смерти отца он своими руками убил жену; Апеллеса, который некогда привел в исполнение его злодейский умысел – погубить брата и находился в изгнании вследствие преследований Филиппа, желавшего наказать его за это, он вызвал к себе, суля щедрые награды за исполнение такого важного дела, и тайно умертвил. (5) Несмотря на то что Персей опозорил себя многими преступлениями как у себя на родине, так и вне своего государства, несмотря на то что за ним не знали никаких заслуг, все-таки большинство греческих государств отдавало ему предпочтение перед Эвменом, который свято чтил узы родства, был справедлив как по отношению к своим подданным, так и ко всем людям: (6) то ли они привыкли к славе и величию македонских царей и презирали недавно возникшее царство[11], то ли жаждали перемен, то ли не хотели вмешательства римлян в свои дела. (7) Между тем не только в Этолии, но и в Фессалии огромные долги породили мятежи, и зло это, как зараза, проникло и в соседнюю Перребию. (8) Получив известие о том, что фессалийцы уже взялись за оружие, сенат направил Аппия Клавдия[12] послом разобрать дело и успокоить волнения. (9) Наказав главарей обеих враждующих партий, он облегчил долговые обязательства, отягощенные непомерными процентами, добившись согласия от значительной части заимодавцев, а уплату действительного долга разложил на десять лет. (10) Тот же Аппий и тем же способом уладил дела и в Перребии. Жалобы этолийцев были рассмотрены Марком Марцеллом[13] примерно тогда же в Дельфах. Эти жалобы были изложены с той же непримиримой ненавистью, какая и привела этолийцев к междоусобной войне. (11) Когда Марцелл понял, что обе стороны ведут борьбу с безоглядной дерзостью, то не пожелал своим приговором помочь или помешать ни одной из них; он упросил обе стороны воздержаться от войны и прекратить раздоры, предав забвению прошлое. (12) Примирение они закрепили, обменявшись заложниками. Содержать заложников согласились в Коринфе.

6. (1) Из Дельф, после окончания этолийского собрания, Марцелл направился в Пелопоннес, где назначил собрание ахейцев[14]. (2) Здесь, отозвавшись с большой похвалой об ахейском народе за точное исполнение старинного постановления, запрещавшего македонским царям переступать границы Ахайи[15], он тем самым обнаружил ненависть римлян к Персею. (3) И чтобы эта ненависть скорее проявилась, царь Эвмен явился в Рим с запиской о приготовлениях македонского царя к войне, составленной на основе собранных сведений. (4) В это же время к царю направили пятерых послов для ознакомления с положением дел в Македонии. Им же было повелено заехать в Александрию для возобновления дружбы с Птолемеем[16]. (5) Этими послами были: Гай Валерий, Гай Лутаций Церкон, Квинт Бебий Сулька, Марк Корнелий Маммула, Марк Цецилий Дентр. (6) Тогда же в Рим прибыли послы от царя Антиоха[17] с Аполлонием во главе. Явившись в сенат, он, ссылаясь на многие уважительные причины, прежде всего извинился за царя, который прислал дань позже установленного срока; (7) теперь он-де сам доставил все деньги сполна и просил о снисхождении к царю за опоздание; (8) кроме того, он привез подарок – золотые сосуды весом в пятьсот фунтов. Антиох просил, чтобы римский народ возобновил с ним дружественный союз, заключенный когда-то с его отцом, и отдал ему приказания, какие следует давать доброму и верному союзнику – царю, – он обещает не уклоняться ни от какой обязанности. (9) Ведь когда он жил в Риме, сенат сделал ему столько добра, римская молодежь обращалась с ним так предупредительно, что среди всех сословий он чувствовал себя скорее царем, чем заложником. (10) Послам был дан благосклонный ответ, и городской претор Авл Атилий получил приказ возобновить с Антиохом союз, заключенный в свое время его отцом. (11) Привезенную дань приняли городские квесторы, а золотые сосуды – цензоры, которым поручили разместить их в храмах по своему усмотрению. Послу отправили в подарок сто тысяч ассов[18], отвели бесплатное помещение для жилья и постановили выплачивать ему содержание, пока он будет в Италии. (12) Римские послы, бывшие в Сирии, донесли сенату о том, что Аполлоний в величайшем почете у царя и очень расположен к римскому народу.

7. (1) В провинциях в этом году произошло следующее. На Корсике претор Гай Цицерей дал решающее сражение; семь тысяч корсиканцев были убиты, более тысячи семисот взяты в плен. Во время этой битвы претор дал обет построить храм Юноне Монете[19]. (2) Затем по просьбе корсиканцев с ними был заключен мир и было взыскано двести тысяч фунтов воска. С покоренной Корсики Цицерей переправился в Сардинию.

(3) А в земле лигурийцев произошло сражение в Стателлатской области[20], у города Кариста. Сюда стеклось огромное войско лигурийцев. (4) Сначала, до появления консула Марка Попилия, они держались за стенами; потом, увидя, что римляне намерены приступить к осаде, вышли из ворот и построились в боевом порядке. (5) Консул, который только этого и добивался, угрожая осадой, не замедлил принять бой. Сражение продолжалось более трех часов, и ни одна сторона не имела преимущества. (6) Консул, видя, что отряды неприятеля везде твердо стоят на месте, приказал всадникам сесть на коней и разом с трех сторон, подняв как можно больше шума, броситься на врага. (7) Значительная часть всадников прорвала центр лигурийского войска и пробилась до задних рядов. Это навело великий ужас на лигурийцев. (8) Рассыпавшись, они бежали во все стороны, и лишь немногие – назад в город, так как главным образом с той стороны и шли на них всадники. Многие лигурийцы погибли в упорной битве, множество изрублено было во время бегства. (9) Пишут, что десять тысяч человек были убиты, более семисот взяты в плен и захвачено восемьдесят два знамени. (10) Немало крови стоила эта победа и римлянам: они потеряли убитыми свыше трех тысяч воинов, ибо, когда оба войска стояли неколебимо, с каждой стороны пали передовые бойцы.

8. (1) Разбежавшись после битвы в разные стороны, лигурийцы собрались вместе и, видя, что гораздо больше граждан они потеряли, чем сохранили, – ибо всего их было не больше десяти тысяч человек, – сдались без всяких условий; (2) надеясь, однако, что консул будет с ними не более жесток, чем его предшественники. Но тот отобрал у них все оружие, разрушил город, (3) самих и имущество их продал и отправил в Рим донесение о своих деяниях. (4) Когда претор Авл Атилий огласил в курии это послание (второй консул, Постумий, отсутствовал, занятый обследованием Кампании), поступок Попилия всем сенаторам показался бесчеловечным. (5) Говорили, что с предельной жестокостью всячески истерзаны и уничтожены стателлаты – единственное лигурийское племя, которое никогда не обнажало оружия против римлян и ныне тоже не нападало, но подверглось нападению и сдалось на милость римского народа; (6) что столько тысяч безвинных людей, взывавших о милосердии к народу римскому, проданы консулом, подавшим наихудший пример, чтобы впредь никто никогда не осмелился сдаться; теперь они рассеяны повсюду и находятся в рабстве у тех, кто на самом деле был некогда врагом римлян и едва замирен. (7) Вследствие этого сенат решил, чтобы консул Марк Попилий, вернув покупателям деньги, возвратил лигурийцам свободу и насколько возможно позаботился вернуть им имущество, какое удастся выкупить; (8) также следует вернуть им оружие, и как можно скорее. Консул не должен покидать провинцию до тех пор, пока не водворит сдавшихся лигурийцев на прежнее место жительства. Победа бывает славна тем, что одолевают противника, а не жестокостью против побежденных.

9. (1) Необузданный нрав консула, который он обнаружил в обращении с лигурийцами, сказался и в неповиновении сенату. (2) Тотчас отправил он легионы на зимние квартиры в Пизу и возвратился в Рим, рассерженный на отцов, враждебный претору. Немедленно созвав сенат в храм Беллоны, консул долго осыпал упреками претора, (3) которому-де следовало бы доложить сенату о почестях бессмертным богам за успешные военные действия, а он-де провел сенатское постановление против консула и в пользу врагов; тем самым претор отдал лигурийцам его победу и почти что приказал выдать им консула. (4) За это он налагает на претора денежный штраф, а от отцов-сенаторов требует, чтобы они распорядились отменить принятое против него решение и при нем постановили – прежде всего возблагодарить богов, а затем – дабы выказать ему хоть (5) некоторое уважение – произвести то молебствие, о котором им следовало распорядиться еще до его прибытия на основании донесения о счастливом исходе военных действий. (6) Несколько сенаторов обрушились на него с речами не менее резкими, чем те, что звучали в отсутствие консула, и он, ничего не добившись, возвратился в провинцию.

(7) Второй консул, Постумий, провел все лето, будучи занят размежеванием земель[21], и, не заглянув даже в свою провинцию, вернулся в Рим для выборных комиций. (8) Консулами он объявил Гая Попилия Лената и Публия Элия Лигура[22]. После этого в преторы были избраны Гай Лициний Красс, Марк Юний Пенн, Спурий Лукреций, Спурий Клувий, Гней Сициний и Гай Меммий вторично[23].

10. (1) В этом году было совершено очистительное жертвоприношение. Цензорами были Квинт Фульвий Флакк и Авл Постумий Альбин, жертву принес Постумий. (2) Переписаны были двести шестьдесят девять тысяч пятнадцать римских граждан[24] – (3) немного меньше, чем в прошлый раз, потому что консул Луций Постумий объявил в народном собрании, чтобы латинские союзники, которым на основании эдикта Гая Клавдия надлежало вернуться в свои общины, проходили перепись не в Риме, а у себя на родине. (4) Цензоры работали дружно и с пользой для государства. Все лица, исключенные из сената и лишенные коней, были причислены к разряду эрариев[25] и переведены в низшие трибы; замечание, сделанное одним цензором какому-либо гражданину, всегда признавалось и другим. (5) Фульвий освятил храм Фортуны – покровительницы всадников, который он дал обет построить шесть лет назад, будучи проконсулом в Испании, во время войны с кельтиберами, и устроил по этому поводу четырехдневные театральные представления и однодневные игры в цирке.

(6) В этом же году умер Луций Корнелий Лентул, децемвир совершения священнодействий. На его место был избран Авл Постумий Альбин. (7) В Апулию с моря нанесло внезапно такие тучи саранчи, что все поля покрылись слоем насекомых. (8) Для уничтожения этого бича хлебов в Апулию был послан предназначенный в преторы Гней Сициний, облеченный на этот случай военной властью; согнав множество людей на сбор саранчи, он потратил на это дело немало времени.

(9) Начало следующего года, когда консулами стали Гай Попилий и Публий Элий, ознаменовалось продолжением прошлогодних споров. (10) Отцы-сенаторы хотели, чтобы по делу лигурийцев был снова сделан доклад и возобновлено постановление сената, на это согласился и Элий. Но Попилий ходатайствовал за брата и перед своим товарищем, и перед сенатом, открыто заявляя, что он выступит с протестом на это постановление, если оно состоится. (11) Товарища он запугал, но отцы, негодуя уже на обоих консулов, тем упорнее настаивали на своем. Поэтому-то, когда речь шла о распределении провинций и оба консула ввиду угрозы войны с Персеем желали получить Македонию, сенат назначил им обоим провинцию Лигурию, (12) отказавшись принимать решение о Македонии до тех пор, пока не будет сделан доклад о деле Марка Попилия. На их требование дозволить набрать новые войска или пополнить старые им было отказано и в том, и в другом. (13) Отказ получили также преторы Марк Юний и Спурий Лукреций, которые просили подкреплений для Ближней и Дальней Испании. (14) Гай Лициний Красс получил по жребию городскую претуру, Гней Сициний – судебные дела с иноземцами, Гай Меммий – Сицилию, Спурий Клувий – Сардинию. (15) Консулы, рассерженные за все на сенат, назначили на ближайший срок Латинские празднества и объявили, что они уезжают в свою провинцию и не будут заниматься никакими государственными делами, кроме тех, которые касаются управления провинциями[26].

11. (1) Валерий Антиат повествует, что при этих консулах в Рим явился послом Аттал, брат царя Эвмена[27], с целью обвинить пред римлянами Персея и рассказать о его военных приготовлениях. Большая же часть анналистов, причем пользующихся большим доверием, сообщают, что приезжал сам Эвмен. (2) Итак, когда Эвмен прибыл в Рим, то его приняли с таким почетом, какой римляне сочли нужным оказать не только его заслугам, но и собственным благодеяниям, во множестве ему оказанным. Введенный в сенат, (3) царь объяснил причину своего появления в Риме, во-первых, желанием не только увидеть богов и людей, даровавших ему по милости своей такое положение, выше которого он и желать даже не смеет, но и самому лично побудить сенат принять меры против замыслов Персея. (4) Начав с замыслов Филиппа, он рассказал об убийстве Деметрия, противника войны с Римом, и о том, как Филипп подстрекнул к переселению бастарнов, надеясь с их помощью переправиться в Италию[28]. (5) Смерть застигла его за этими замыслами, царство он оставил тому, кого знал как злейшего врага римлян. Персей, таким образом, получил эту войну вместе с царской властью как отцовское наследство и ныне, когда она приблизилась, лелеет и взращивает ее всеми помыслами. (6) Кроме того, он располагает многими молодыми воинами, рожденными во время долгого мира, богатствами своего царства, цветущим возрастом. Крепкий и сильный физически, он закалил свой дух и приобрел навык и опыт в войне. (7) С детства сопровождая отца по воинским лагерям, он привык сражаться не только с соседями, но даже с римлянами, и отец часто посылал его в разные походы. (8) Воцарившись же сам, он с удивительной удачливостью достиг того, чего Филипп, испытавший все средства, не мог добиться ни силой, ни хитростью: (9) к мощи его присоединилось влияние, которое обычно приобретается в течение долгого времени и за многие важные заслуги.

12. (1) Все государства Греции и Азии преклоняются пред величием Персея. Нельзя толком понять, в силу каких заслуг или какой щедрости все оказывают ему такое уважение; (2) невозможно с уверенностью сказать, получается ли так из-за какого-то особого его счастья или, в чем он сам боится сознаться, такую популярность доставляет ему всеобщая ненависть к римлянам. (3) Он пользуется большим влиянием среди царей; он женился на дочери Селевка, руки которой он не просил, а ему предложили; сестру свою отдал замуж за Прусия, настойчиво его об этом просившего; (4) обе свадьбы праздновались при стечении множества посольств с поздравлениями и дарами, как будто они справлялись под ауспициями знатнейших народов. (5) Если Филипп, обхаживая беотийский народ, никак не мог добиться от него письменного соглашения о дружбе, (6) то теперь договор беотийцев с Персеем высечен на камне в трех местах: в Фивах, в священнейшем и известнейшем храме Делоса и в Дельфах. И даже в собрании ахейцев дело дошло до того, что ему открыли бы свободный доступ в эту область, если бы этому не помешали некоторые лица, напомнившие о мощи римлян[29]. (7) Между тем ему, Эвмену, они не воздают должных почестей по нерадению и небрежности или по вражде, хотя трудно решить, оказал ли он больше услуг отдельным лицам или всему ахейскому народу. И кто не знает, что этолийцы во время внутренних мятежей просили помощи у Персея, а не у римлян? (8) Македонянин опирается на эти союзы и дружеские связи, но дома у себя имеет такую военную силу, что не нуждается в посторонней помощи. Он набрал тридцать тысяч пехотинцев и пять тысяч всадников и заготовил хлеба на десять лет, чтобы не трогать в поисках продовольствия ни своих, ни чужих полей. (9) Денег у него столько, что, помимо ежегодных доходов с царских копей[30], он запасся жалованьем – тоже на десять лет – не только для македонской армии, но и для десяти тысяч наемников. (10) В свои арсеналы он собрал столько оружия, что его хватит на три таких войска, а в находящейся под боком Фракии имеет неисчерпаемый источник молодых солдат на случай, если ими обеднеет Македония.

13. (1) Остальная часть речи Эвмена представляла увещевание: «Я передаю вам, сенаторы, – сказал он, – не сомнительные слухи, которым я верю, желая из вражды к царю, чтобы обвинения против него оказались истинными, но сведения, исследованные и проверенные, как если бы посланный вами лазутчиком я докладывал вам о том, что видел собственными глазами. (2) Не для того, покинув царство мое, вами возвеличенное и расширенное, пересек я широкое море, чтобы доставить вам ложные слухи и через это потерять ваше доверие. (3) Я наблюдал, как славнейшие государства Азии и Греции все откровеннее с каждым днем обнаруживают свои настроения и вскоре, если позволить им, дойдут до такого предела, что потеряют возможность раскаяться. (4) Я наблюдал, как Персей, не довольствуясь Македонским царством, одни области подчиняет своей власти силой оружия, другие старается привлечь к себе благодеяниями и лаской, если не в состоянии поработить их силой. (5) Я видел, сколь в неравном положении находятся стороны: он готовит вам войну или, по-моему, даже не готовит, а почти что ведет ее, а вы предоставляете ему мир и безнаказанность. Вашего союзника и друга Абрупола[31] он изгнал из его собственного царства; (6) он убил иллирийца Арфетавра[32], тоже союзника и друга вашего, проведав, что тот что-то вам написал; (7) он постарается стереть с лица земли фиванских правителей Эверсу и Калликрата за то, что на собрании беотийцев они слишком свободно высказывались против него и обещали донести вам о переговорах; (8) он послал, в нарушение договора, вспомогательный отряд византийцам; он пошел войной на Долопию; вторгся с войсками в Фессалию и Дориду, чтобы в междоусобной распре худшие граждане с его помощью одолели лучших[33]; (9) в Фессалии и Перребии он произвел страшные смуты и волнения, подав надежду на отмену долговых обязательств, дабы с помощью преданных ему должников стеснить оптиматов. (10) После того как вы спокойно и терпеливо позволили ему проделать все это, он, видя, что вы уступили ему Грецию, пребывает в уверенности, что никто не выступит против него с оружием, пока он не переправится в Италию. (11) Насколько это безопасно и почетно для вас – смотрите сами. Я же счел для себя истинным позором допустить, чтобы Персей прибыл в Италию воевать раньше, чем я, ваш союзник, явлюсь предупредить вас, чтобы вы были осторожны. (12) Теперь я исполнил свой священный долг и как бы очистил и облегчил свою совесть; что еще остается мне делать, как не молить богов и богинь, чтобы вы позаботились о собственном государстве и о нас, ваших друзьях и союзниках, от вас зависящих?»

14. (1) Речь эта произвела сильное впечатление на сенаторов. Впрочем, в то время никто ничего не мог знать о том, что происходит, кроме того, что царь Эвмен присутствовал в сенате: такой тайной были окружены заседания курии. Лишь по окончании войны стало известно, что говорил царь и что ему ответили.

(2) Несколько дней спустя в сенат были допущены послы царя Персея. Впрочем, так как Эвмен успел овладеть не только вниманием, но и сочувствием слушателей, все оправдания и мольбы послов не имели успеха; (3) к тому же отцов раздражила чрезмерная заносчивость Гарпала, главы посольства. Он заявил, что царь желает и добивается, чтобы его оправданиям верили, ибо он не сделал и не сказал ничего враждебного Риму; (4) однако если царь увидит, что римляне упорно ищут предлог для войны, то будет храбро защищаться. Военное счастье может оказаться на той и другой стороне, и неизвестно, какой исход будет иметь борьба.

(5) Для всех городов Греции и Азии было небезразлично, как выступят в сенате послы Персея и Эвмен. Они считали, что его появление непременно возымеет какое-нибудь действие, и потому многие государства под разными предлогами заранее направляли в Рим своих послов. (6) Явилось туда и посольство родосцев во главе с Сатиром[34], несомненно опасавшемся, как бы Эвмен не присоединил к обвинениям против Персея и наветы на их государство. (7) Поэтому он всеми способами через своих покровителей и друзей добивался возможности объясниться с Эвменом в сенате. (8) Это ему не удалось, и тогда он в самых резких выражениях стал обвинять царя в том, что он будто бы побудил ликийцев к войне с родосцами и что его правление еще тягостнее для народов Азии, чем правление Антиоха. (9) Речь эта имела успех и была приятна народам Азии, так сильна была уже в них привязанность к Персею, но вызвала недовольство сената и не принесла пользы ни Сатиру, ни его отечеству. (10) Что же касается Эвмена, то заговоры врагов, направленные против него, снискали тому лишь расположение римлян[35]. Царю были оказаны всевозможные почести и поднесены почетнейшие дары, в их числе курульное кресло и жезл из слоновой кости.

15. (1) Когда посольства были отпущены, Гарпал с величайшей поспешностью возвратился в Македонию и сообщил своему царю, что пока римляне к войне еще не готовятся, (2) но так враждебно настроены, что не замедлят ее начать. Персей, по мнению которого это так и должно было случиться, сам желал войны, полагая, что он теперь достиг высшей степени своего могущества. (3) Больше всего он был зол на Эвмена; и, начиная войну, хотел, чтобы первой жертвой ее был именно он, он нанял для этого дела убийц – критянина Эвандра, вождя вспомогательных войск, и трех македонян, привыкших исполнять подобные поручения; их он снабдил письмами к знакомой ему Праксо – женщине, известной в Дельфах своим богатством и влиянием. (4) Было достоверно известно, что Эвмен посетит Дельфы для совершения жертвоприношений в храме Аполлона. Опередив царя, убийцы вместе с Эвандром бродили по окрестностям Дельф, высматривая лишь место, удобное для исполнения их замысла. (5) По дороге от Кирры к храму, не доходя до места, занятого постройками, была изгородь вдоль ограды, шедшей слева от тропы, которая едва отступала от стены и была пригодна только для одиночных пешеходов. Справа от этой тропинки земля обвалилась на довольно значительную глубину, и образовался большой обрыв. (6) Заговорщики засели позади ограды, на сооруженных ими ступеньках, чтобы с них, как со стены, бросать дротики в проходящего мимо. (7) Царь шел от моря. Сначала его окружала густая толпа друзей и телохранителей, потом, по мере сужения тропинки, окружавшая его свита начала постепенно редеть. (8) Когда достигли того места, где нужно было пробираться по одному, первым по тропинке двинулся глава этолийского союза Панталеонт, с которым царь вел беседу. (9) В это время подстерегавшие их македоняне вскочили и обрушили вниз два огромных камня, один из которых ударил царя по голове, другой – по плечу. (10) Оглушенный ударом Эвмен скатился с тропинки вниз по склону и был забросан еще градом камней. Вся свита, включая толпу друзей и телохранителей, при виде его падения разбежалась. Панталеонт, напротив, бесстрашно остался на месте, чтобы защищать царя.

16. (1) Имея полную возможность, обогнув немного ограду, быстро спуститься вниз и покончить с раненым царем, убийцы, однако, бросились на гору Парнас, словно дело было сделано; при этом они так спешили, что убили одного своего товарища, который с трудом следовал по крутым и непроходимым тропинкам, замедляя их бегство; они боялись, что он попадется и выдаст их. (2) Между тем к неподвижно лежащему царю сбежались сначала друзья, затем телохранители и рабы; (3) его подняли – он был оглушен ударом и бесчувствен, однако по теплоте тела и слабому дыханию, сохранившемуся в груди, поняли, что он жив; на спасение же было мало надежды – почти никакой. (4) Некоторые телохранители бросились в погоню за убийцами, добрались до горы Парнаса, без толку истратив силы, и возвратились назад, ничего не добившись. (5) Как необдуманно, так и смело приступили македоняне к исполнению гнусного замысла, но также безрассудно и малодушно бросили начатое. (6) Царь пришел в себя, и на другой день друзья перенесли его на корабль. Затем его отвезли в Коринф, а из Коринфа, перетащив корабли через Истмийский перешеек, переправили на Эгину. (7) Там царя лечили в глубокой тайне, не допуская к нему ни одного человека, так что в Азии разнесся слух о его смерти. (8) Этому известию поверил даже Аттал – причем гораздо скорее, чем допускала братская любовь. С женой брата и с начальником крепости он говорил уже как несомненный наследник престола. (9) Впоследствии все это не осталось в тайне от Эвмена. Хотя царь решил оставить обиду без внимания и перенести ее молча, но при первой же встрече с братом не удержался и упрекнул его в том, что он слишком уж поторопился искать руки его супруги[36]. Молва о смерти Эвмена дошла и до Рима.

17. (1) Примерно в то же время из Греции возвратился Гай Валерий, который ездил туда послом, чтобы исследовать обстановку в этой стране и разведать намерения царя Персея[37]; все рассказы его вполне совпадали с теми обвинениями, которые предъявлял Эвмен. (2) Он привез с собою из Дельф Праксо, дом которой служил пристанищем для убийц, и брундизийца Луция Раммия, от которого узнали следующее. (3) Раммий был виднейшим гражданином Брундизия; он дружески принимал у себя и римских полководцев, и римских послов, и знаменитых людей из других народов, особенно же – царей. (4) По этому поводу у него завязалось заочное знакомство с Персеем. Получив письмо, в котором царь подавал ему надежду на тесную дружбу и связанное с нею блестящее положение, он отправился в Македонию, сделался вскоре его ближайшим другом и стал получать приглашения на тайные совещания – чаще, чем хотелось ему самому. (5) Зная, что у Раммия обыкновенно останавливались вожди и послы римские, царь стал настойчиво просить его отравить тех из них, которых он ему назовет, и обещал щедро наградить его за это. (6) Он, мол, знает, что приготовление яда сопряжено с большими трудностями и опасностями, что о нем обычно знают многие, успех притом не всегда обеспечен, так как неизвестно, дано ли действительно верное средство для достижения цели и достаточно ли безопасное, чтобы его скрыть; (7) но он, Персей, даст такой яд, который нельзя обнаружить ни по каким признакам ни во время, ни после принятия. (8) Раммий, боясь в случае отказа первым испытать этот яд на себе, обещал все выполнить и уехал. Но до возвращения в Брундизий он решил встретиться с легатом Гаем Валерием, который, по слухам, находился близ Халкиды; (9) дав показания Валерию прежде всех, он по его приказанию с ним вместе явился в Рим и, допущенный в сенат, рассказал обо всем происшедшем.

18. (1) Этот рассказ в совокупности с донесением Эвмена ускорил признание Персея врагом; ведь теперь римляне убедились, что македонянин не только готовится к настоящей войне, как подобает царю, но пользуется всеми тайными средствами злодеев и отравителей. (2) Организация военных действий была отложена до новых консулов, но сенат тут же постановил, чтобы претор Гней Сициний, ведавший разбором судебных дел между гражданами и иноземцами, набрал солдат, (3) привел их в Брундизий и в ближайшее же время переправил в Аполлонию, город Эпира, занять прибрежные города, куда консул, которому достанется провинция Македония, мог безопасно пристать к берегу и спокойно высадить войско. (4) Опасная и тяжкая болезнь задержала Эвмена на острове Эгине, но едва оправившись, он возвратился в Пергам и весьма энергично принялся за подготовку к войне, побуждаемый к этому как старинной враждой к Персею, так и недавним его покушением. (5) Из Рима к нему прибыли послы с поздравлением по случаю спасения от великой опасности.

(6) Итак, Македонская война была отложена на год, и все преторы уже разъехались по своим провинциям; только Марк Юний и Спурий Лукреций, которым достались обе Испании, докучали сенату одними и теми же постоянными просьбами, пока не добились разрешения пополнить свои войска. Им приказали призвать три тысячи пехотинцев и сто пятьдесят всадников в римские легионы (7) и потребовать от союзников пять тысяч пехотинцев и триста всадников для союзного войска. В Испанию это пополнение переправили уже новые преторы.

19. (1) В этом году значительная часть Кампанского поля, в разных местах и без разбора захваченного было частными лицами, вновь отошла в казну после проверки, проведенной консулом Постумием. Народный трибун Марк Лукреций предложил закон о том, чтобы цензоры сдали Кампанское поле в аренду; (2) эта мера не проводилась в течение многих лет с самого покорения Кампании, так что алчность частных владельцев могла разгуляться на ничейной земле[38].

(3) Уже приняв решение о войне, но еще не объявив ее, сенат выжидал, кто из царей будет искать дружбы с римлянами, а кто – с Персеем. В это время в Рим явились послы Ариарата, привезшие с собой мальчика, сына царя. (4) Они сказали, что Ариарат отправил в Рим своего сына на воспитание, чтобы мальчик уже с детства привыкал к римским нравам и римлянам. (5) Царь просит, чтобы римляне не только соблаговолили вверить его сына попечению частных лиц, друзей царя, но чтобы о нем заботилось и было опекуном само государство. (6) Ходатайство это доставило удовольствие сенаторам, и они постановили, чтобы претор Гней Сициний нанял хорошо отделанный дом, в котором могли бы поселиться сын царя и его свита. Была удовлетворена также просьба посольства фракийских племен – медов, кепнатов и астов[39], добивавшихся союза и дружбы с Римом, и каждому послу их вручили дары стоимостью в две тысячи ассов. (7) Римляне были особенно рады вступить в союз с этими народами, так как Фракия находилась в тылу Македонии. А чтобы одновременно разузнать все, что делается в Азии и на островах, туда отправили послов: Тиберия Клавдия Нерона и Марка Децимия. (8) Им было приказано посетить Крит и Родос, чтобы возобновить дружественный союз и разведать, не смутил ли царь Персей римских союзников.

20. (1) В ожидании новой войны в Риме все граждане были настроены тревожно, поэтому, когда однажды грозовой ночью молния расколола сверху донизу ростральную колонну, воздвигнутую на Капитолии во время Первой Пунической войны в честь победы консула Марка Эмилия[40], чьим товарищем был Сервий Фульвий, этот случай сочли знамением, и о нем доложено было в сенате. (2) Отцы-сенаторы приказали обратиться за советом к гаруспикам, а децемвирам велели справиться в Сивиллиных книгах. (3) Децемвиры объявили, что над городом нужно совершить обряд очищения, назначить молебствие о помиловании и отвращении бедствий, принести в жертву богам крупных животных – как в Риме, на Капитолии, так и в Кампании, на мысе Минервы; кроме того, в ближайшем будущем надлежит устроить десятидневные игры в честь всеблагого и всемогущего Юпитера. Все это было в точности исполнено. (4) Гаруспики истолковали, что это доброе предзнаменование, предвещающее расширение пределов государства и гибель врагов, потому что колонна, разбитая ударом молнии, была сделана из добычи, отнятой у неприятеля. (5) Произошли и другие знамения, увеличившие религиозный страх римлян. Сообщили, что в Сатурнии три дня над городом шел кровавый дождь; в Калатии, по рассказам, родился трехногий осел и одним ударом молнии убило быка вместе с пятью коровами; в Ауксиме выпал земляной дождь. (6) По поводу этих чудесных явлений тоже были совершены религиозные обряды и устроено однодневное общественное молебствие и празднество.

21. (1) Консулы все еще не отбыли в свою провинцию[41], так как не повиновались сенату, требовавшему от них доклада о деле Марка Попилия, а сенат твердо решил не выносить никаких постановлений до того, как о нем будет доложено. (2) Ненависть к Попилию еще более усилилась из-за его донесения, извещавшего, что проконсул вторично сразился с лигурийским племенем, стателлатами, и истребил шесть тысяч человек. Вследствие этой несправедливой войны и другие племена Лигурии тоже взялись за оружие. (3) Тогда в сенате стали корить как отсутствующего Попилия, который, нарушая божеский и человеческий законы, пошел войной на сдавшихся и побудил к восстанию замиренные племена, так и консулов, не желавших ехать на место назначения. (4) Черпая решимость в единодушии отцов, народные трибуны Марк Марций Сермон и Квинт Марций Сцилла заявили, что они подвергнут консулов денежному штрафу, если те не отправятся в провинцию, и прочитали в сенате проект закона о сдавшихся лигурийцах, который они собирались обнародовать. (5) В нем предписывалось, чтобы сенат, принеся клятву[42], назначил человека, который расследует, кому из сдавшихся стателлатов не возвратили свободу до ближайших секстильских календ[43], и накажет того, кто злонамеренно продал их в рабство. Затем с одобрения сената этот законопроект был обнародован. (6) Прежде чем консулы выехали из Рима, Гай Цицерей, претор предыдущего года, был принят сенатом в храме Беллоны. (7) Описывая свои подвиги на Корсике[44], он просил назначить ему триумф и наконец, как к этому времени вошло уже в обыкновение делать без соизволения государства, справил его на Альбанской горе[45]. (8) Предложение Марция о лигурийцах было единодушно одобрено и принято народным собранием. На основании этого постановления претор Гай Лициний спросил сенат, кому тот желает поручить следствие, назначенное законом. Отцы приказали вести расследование ему самому.

22. (1) Только тогда консулы отправились в свою провинцию и приняли войско от Марка Попилия. (2) Сам же Попилий не решался возвратиться в Рим; зная нерасположение к себе сената и еще большую ненависть народа, он боялся отвечать перед судом того самого претора, который сделал в сенате запрос о назначенном против него, Попилия, следствии. (3) Однако эти попытки уклониться от суда предупредили народные трибуны, внесшие еще одно предложение: чтобы в случае неявки Попилия в Рим к ноябрьским идам[46] Гай Лициний заочно рассмотрел его дело и вынес приговор. (4) Принужденный этим новым законом Попилий вернулся в Рим, явился в сенат, встреченный страшной ненавистью. (5) После гневных выступлений многих сенаторов принято было постановление, обязывающее преторов Гая Лициния и Гнея Сициния позаботиться о возвращении свободы тем лигурийцам, которые не были врагами Рима со времени консульства Квинта Фульвия и Луция Манлия[47], а консула Гая Попилия – о предоставлении им земель за рекой Падом. (6) Это постановление сената вернуло свободу многим тысячам людей; их перевели за Пад и наделили землей. (7) Марк Попилий согласно закону Марция[48] дважды защищался на суде перед Гаем Лицинием; на третий раз претор, из уважения к отсутствующему консулу и уступая мольбам семьи Попилиев, назначил подсудимому явку на мартовские иды, то есть на тот день, когда в должность вступали новые магистраты; тогда, сделавшись частным лицом, Лициний уже не мог бы творить суд. (8) Так с помощью хитрой уловки был обойден закон об ответе за дело лигурийцев.

23. (1) В это время в Риме находились карфагенские послы и Гулусса, сын царя Масиниссы. Между ними происходили горячие споры в сенате. (2) Карфагеняне жаловались, что Масинисса захватил не только ту область, по поводу которой недавно приезжали из Рима уполномоченные[49], чтобы исследовать дело на месте, кроме нее, он в течение двух последующих лет захватил вооруженной силой более семидесяти городов и крепостей на карфагенской земле. Ему, говорили они, легко творить такие дела – у него руки свободны, (3) а карфагеняне, связанные договором, должны молчать; (4) им запрещено вести военные действия вне собственных их пределов[50], и хотя они знают, что, выгоняя нумидийцев из отнятых областей, будут воевать на своей земле, все же боятся нарушить недвусмысленный пункт договора, ясно запрещающий им вести войну с союзниками народа римского[51]. (5) Долее терпеть этого надменного, жестокого и жадного соседа карфагеняне уже не в силах. Поэтому они посланы сюда умолять римский сенат, чтобы он соизволил исполнить хоть одну их просьбу из трех: (6) пусть римляне либо по совести рассудят, что принадлежит царю, а что – карфагенскому народу, либо пусть они позволят карфагенянам защищаться и вести войну справедливую и законную в ответ на беззаконное применение силы, либо в крайнем случае, если дружба для римлян имеет большее значение, чем справедливость, пусть раз навсегда определят, что из чужого добра им угодно подарить Масиниссе. (7) Римляне, конечно, отдадут сравнительно немного и будут знать, что дали, сам же царь не признает никаких границ, кроме тех, которые укажет его произвол. (8) А если все эти просьбы будут отвергнуты, если после мира, дарованного Публием Сципионом, карфагеняне в чем-нибудь провинились, то пусть лучше накажет их сам сенат. (9) Они предпочтут быть рабами римлян и спокойно жить под их властью, чем пользоваться свободой и терпеть обиды от Масиниссы. (10) В конце концов лучше им сразу погибнуть, чем влачить жизнь, подчиняясь произволу жестокого палача. Закончив речь, со слезами на глазах послы пали ниц и, распростершись на земле, возбудили не только сострадание к себе, но еще более – негодование против царя.

24. (1) Сенат повелел, чтобы Гулусса ответил на эти речи или, если ему угодно, сперва объяснил цель своего приезда в Рим. (2) Тот заявил, что ему трудно обсуждать те дела, по поводу которых он не получал никаких указаний отца, а отцу трудно было дать ему поручения, потому что карфагеняне скрыли, о чем они собираются хлопотать и вообще свое намерение ехать в Рим. (3) Несколько ночей их знатнейшие граждане устраивали тайные совещания в храме Эскулапа[52] и там решили отправить послов в Рим с секретными поручениями. (4) По этой причине отец и направил его сюда умолять сенат, чтобы тот не доверял наветам их общих врагов, которые ненавидят царя по одной лишь причине – из-за его непоколебимой верности народу римскому. (5) Выслушав обе стороны и обсудив жалобы карфагенян, сенат повелел дать следующий ответ: (6) Гулусса, по определению сената, должен немедленно отправиться в Нумидию и возвестить отцу, чтобы тот как можно скорее направил в сенат послов по поводу карфагенских жалоб и пригласил бы самих карфагенян явиться в Рим для разбора дела. (7) Римляне всегда заботились и будут заботиться о чести Масиниссы, но не могут ради дружбы жертвовать справедливостью. (8) Они хотят, чтобы обе стороны владели тем, что каждой принадлежит, и не намерены устанавливать новые границы, наоборот, сохранять старые. (9) Не для того оставили они город и земли побежденным карфагенянам, чтобы среди мира несправедливо отобрать то, что не было отнято по праву войны. (10) С таким ответом были отпущены князь и карфагеняне. По обычаю римляне вручили им дары[53], радушно оказав при этом и другие подобающие гостям почести.

25. (1) В то же примерно время в Рим возвратились послы Гней Сервилий Цепион, Аппий Клавдий Центон и Тит Анний Луск, которые ездили в Македонию, чтобы потребовать от царя возмещения[54] и объявить ему о прекращении дружбы с ним. (2) Они по порядку рассказали обо всем увиденном и услышанном, чем еще больше ожесточили и без того враждебно настроенный по отношению к Персею сенат. Во всех городах Македонии, говорили они, энергично готовятся к войне; (3) явившись к царю, они несколько дней не могли добиться возможности встретиться с ним; когда, потеряв надежду на свидание, они двинулись в обратный путь, тогда лишь их вернули с дороги и допустили к царю; (4) сущность их речи заключалась в следующем: Филипп заключил, а сам Персей после смерти отца возобновил договор, в силу которого ему определенно запрещают воевать вне пределов своей страны и нападать на союзников римского народа; (5) затем послы по порядку изложили все известные и несомненные нарушения, о которых недавно в их присутствии докладывал в сенате Эвмен; (6) в заключение упомянули о том, что в Самофракии на протяжении многих дней царь тайно совещался с посольствами от государств Азии; (7) наконец, заявили, что сенат за такое нарушение прав считает вполне справедливым потребовать от него удовлетворения за эти обиды и чтобы римлянам и их союзникам вернули все то, чем царь завладел в нарушение законного договора. (8) Царь[55] же сначала разгневался и отвечал на эти требования сурово, укоряя римлян за алчность и гордость; говорил, что одни послы за другими являются к нему, чтобы следить за каждым его словом и поступком, ибо римляне полагают, что все слова и дела свои он обязан делать сообразно с их волей и приказаниями. (9) Долго и много еще он кричал, а потом приказал им явиться на следующий день, заявив, что желает дать им письменный ответ. (10) И действительно, он вручил им послание такого содержания: союз, заключенный с его отцом, не имеет к нему никакого отношения; он возобновил его не потому, что одобрял, а потому, что в начале своего правления должен был соглашаться на все; (11) если римляне желают заключить с ним новый договор, то сначала нужно договориться об условиях; если они придут к мысли о заключении равноправного союза, то и сам он подумает, что ему делать, и они, очевидно, позаботятся о благе своего государства. (12) Вручив это письмо, царь поспешно вышел, а за ним и все стали расходиться из царского дворца. Тогда послы объявили о прекращении с ним дружбы и союза. При этих словах он в ярости остановился и громко приказал им покинуть пределы своего царства в три дня. (13) С тем они и удалились, причем ни во время их пребывания при дворе, ни при отбытии им не выказали ни малейшего знака любезности или гостеприимства.

Затем были выслушаны послы фессалийцев и этолийцев. (14) Желая поскорее узнать, каких вождей будет иметь государство в следующем году, сенат решил написать консулам, чтобы один из них, который может, прибыл в Рим для выборов должностных лиц.

26. (1) Консулы в этом году не совершили никаких важных для государства дел, достойных упоминания. Признано было за лучшее в интересах государства смирить и успокоить лигурийцев.

(2) В то время как ожидали войны с Македонией, послы Иссы возбудили подозрение против иллирийского царя Гентия: во-первых, они жаловались, что он опустошил их область, во-вторых, сообщили, что иллирийский и македонский цари живут очень дружно и сообща готовятся к войне против римлян (3) и что под видом послов, по совету Персея, в Рим засланы иллирийские шпионы с целью разузнать все, что делается в Риме. (4) Иллирийцев призвали в сенат; когда те заявили, что они царские послы, направленные сюда, чтобы защищать царя от обвинений, какие на него станут возводить иссейцы, то им задали вопрос, (5) почему в таком случае они не явились к должностному лицу, чтобы получить по установившемуся обычаю стол и квартиру от государства, почему вообще не поставили никого в известность о своем прибытии и о цели приезда? Иллирийцы затруднились с объяснением и получили приказ покинуть курию. (6) Римляне не сочли нужным дать им ответ как настоящим послам, так как они не добивались приема в сенате; постановили также направить послов к царю, дабы представить ему жалобы иссейцев и заявить, что, поскольку он решается обижать римских союзников, сенат считает его действия несправедливыми. (7) С этим поручением были посланы Авл Теренций Варрон, Гай Плеторий и Гай Цицерей.

К этому же времени возвратились послы из Азии, посетившие союзных царей, и сообщили, что с Эвменом они встретились на Эгине, с Антиохом – в Сирии, с Птолемеем – в Александрии; (8) всех этих царей старались побудить к восстанию посольства Персея, но все они остались верными и преданными Риму и обещали исполнить все повеления римского народа. Посетили они и союзные государства, показавшиеся им достаточно верными; только родосцы колеблются и проникнуты замыслами Персея. (9) Явились также родосские послы с целью оправдать себя от всех обвинений, какие, как они знали, возводили на их государство. Сенат, однако, пожелал, чтобы они были допущены в курию только после того, как вступят в должность новые консулы.

27. (1) Постановили также не откладывать приготовлений к войне. Претор Гай Лициний получил распоряжение починить годные еще к употреблению старые пентеры, поставленные на римские верфи, и снарядить пятьдесят кораблей. (2) Если для полного числа ему не хватит нескольких кораблей, то он должен написать письмо в Сицилию своему товарищу Гаю Меммию с просьбой исправить и оснастить имеющиеся в Сицилии корабли, чтобы в самом непродолжительном времени их можно было перевести в Брундизий. (3) Кроме того, претору Гаю Лицинию приказали набрать для двадцати пяти кораблей моряков из римских граждан-вольноотпущенников[56], а Гнею Сицинию – потребовать у союзников такого же числа моряков для остальных двадцати пяти судов. Тот же претор Сициний должен был набрать восемь тысяч пехотинцев и четыреста всадников[57] у союзников латинского племени. (4) Принять эти войска в Брундизии и направить их в Македонию поручили Авлу Атилию Серрану, претору предыдущего года. (5) А чтобы претор Гней Сициний имел под рукой войско, готовое к переправе, претор Гай Лициний написал по поручению сената консулу Гаю Попилию, чтобы тот приказал второму легиону, старейшему из всех, бывших в Лигурии, а также четырем тысячам пехотинцев и двумстам всадникам из союзников латинского племени явиться к февральским идам в Брундизий. (6) С этим флотом и с этим войском претору Гнею Сицинию велено было занять Македонию до прибытия преемника; для этого ему продлили власть на год. Все эти распоряжения сената были в точности выполнены. (7) Тридцать восемь пентер были спущены на воду, Луцию Порцию Лицину поручили отвести их в Брундизий; двенадцать кораблей были присланы из Сицилии. (8) Закупать хлеб для флота и армии в Апулию и Калабрию направили трех легатов – Секста Дигиция, Тита Ювенция и Марка Цецилия. Когда претор Гней Сициний, выступивший из Рима, одевшись в военный плащ, прибыл в Брундизий, там все уже было готово.

28. (1) Консул Гай Попилий вернулся в Рим почти в конце года – значительно позже срока, назначенного ему сенатом, который полагал, что при угрозе такой серьезной войны положение государства требует скорейшего избрания новых должностных лиц. (2) Поэтому, когда консул докладывал в храме Беллоны о своих действиях в Лигурии, отцы-сенаторы слушали его неблагосклонно. (3) Во время его речи часто раздавались неодобрительные возгласы, слышались вопросы, почему не возвратил он свободу лигурийцам, которой они лишились по вине его брата. (4) Комиции для выбора консулов состоялись в назначенный ранее срок – за двенадцать дней до мартовских календ[58]. (5) В консулы были избраны Публий Лициний Красс и Гай Кассий Лонгин. На следующий день были назначены преторы – Гай Сульпиций Гальба, Луций Фурий Фил, Луций Канулей Дивит, Гай Лукреций Галл, Гай Каниний Ребил, Луций Виллий Аннал. (6) Этим преторам определили следующие провинции: две юрисдикции в Риме, Испанию, Сицилию и Сардинию, одному – провинцию без жребия, назначаемую по воле сената[59]. (7) Новоизбранным консулам сенат повелел, чтобы в день вступления их в должность они должны были принести с соблюдением всех обрядов в жертву крупных животных и помолиться о благополучном исходе той войны, которую намерен вести римский народ. (8) В тот же день сенат постановил, чтобы консул Гай Попилий дал обет устроить десятидневные игры в честь всеблагого и всемогущего Юпитера и разослать по всем ложам дары[60], если в течение десяти лет Римское государство пребудет в том же благополучном состоянии. (9) В соответствии с этим решением консул дал в Капитолии обет устроить игры и принести дары, стоимость которых определит сенат в присутствии не менее ста пятидесяти членов. Попилий дал этот обет, повторяя слова за верховным понтификом Лепидом.

(10) В этом году умерли государственные жрецы Луций Эмилий Пап – децемвир для совершения священнодействий и Квинт Фульвий Флакк – понтифик, бывший в предыдущем году цензором. (11) Этот Флакк погиб позорной смертью[61]. Ему сообщили, что из двух сыновей его, служивших в Иллирии, один умер, а другой опасно и тяжело болен. (12) Горе и страх одновременно овладели отцом; рабы, вошедшие утром в спальню хозяина, нашли его висящим в петле. Ходил слух, будто он после цензорства был не вполне в своем уме. В народе говорили, что его лишила рассудка Юнона Лациния, разгневанная на него за ограбление храма[62]. (13) На место Эмилия выбрали в децемвиры Марка Валерия Мессалу, а понтификом вместо Фульвия был поставлен совсем молодой человек – Гней Домиций Агенобарб.

29. (1) В консульство Публия Лициния и Гая Кассия не только город Рим и Италия, но все цари и все государства Европы и Азии сосредоточили свои помыслы и заботы на войне между македонянами и римлянами. (2) Эвмена побуждала к участию в этой войне не только старинная вражда с Персеем, но и охватившая его злоба за то, что он вследствие преступности царя едва не был убит в Дельфах как жертвенное животное[63]. (3) Вифинский царь Прусий решил держаться в стороне и спокойно ожидать исхода войны; он рассуждал, что римляне не могут считать себя вправе требовать, чтобы он поднял оружие против брата своей жены, а Персей в случае победы простит его, поддавшись уговорам сестры[64]. (4) Ариарат, царь Каппадокии, и сам по себе обещал римлянам помощь, и вдобавок, породнившись с Эвменом, он стал во всем действовать заодно с ним, касалось ли это войны или мира[65]. (5) Антиох мечтал о захвате Египетского царства, с пренебрежением относясь к малолетнему царю и его неспособным опекунам[66]; он полагал, что распря из-за Келесирии[67] даст ему повод к войне, (6) которую можно будет вести беспрепятственно, так как в это время римляне будут заняты войной с Македонией; впрочем, он усердно обещал им всяческую военную помощь – и сенату через своих послов, и римским послам – самолично. (7) За малолетнего Птолемея правили опекуны; они готовились воевать с Антиохом из-за Келесирии и одновременно обещали римлянам все, что потребуется для Македонской войны. (8) Масинисса помогал римлянам хлебом и собирался отправить на войну сына своего Мисагена со вспомогательным войском и со слонами. Он подготовил себя ко всякому исходу дела: (9) если победят римляне, то положение его останется прежним, не придется стремиться к большему, ибо римляне не позволят ему расправиться с Карфагеном; (10) если же могущество римлян, покровительствующих карфагенянам, будет сломлено, то ему достанется вся Африка[68]. (11) Гентий, царь иллирийцев, только возбудил подозрения римлян, но не решил окончательно, к кому присоединиться; казалось, что он примкнет к той или иной стороне скорее по увлечению, чем по расчету[69]. (12) Фракиец Котис[70], царь одрисов, тайно держал сторону македонян.

30. (1) Такие намерения насчет войны были у царей. А у свободных племен и народов почти повсеместно чернь, как водится, сочувствовала худшему делу и склонялась на сторону царя и македонян; симпатии же виднейших граждан явно разделились. (2) Одна их часть так преклонялась перед римлянами, что этим особенным расположением подрывала свой собственный авторитет; (3) немногих из этих людей подкупала справедливость римской власти, большинство же рассчитывало, оказав римлянам значительные услуги, приобрести впоследствии влияние в своих государствах. (4) Другая часть почтенных людей заискивала перед царем; некоторые страдали от долгов и, отчаявшись поправить свои дела при старом порядке, сломя голову стремились к нововведениям, другие подчинялись своей непостоянной природе, ибо ветер народной благосклонности дул в сторону Персея. (5) Третья часть состояла из самых благородных и благоразумных людей[71]; если бы их поставили перед необходимостью выбрать лучшего властителя, они предпочли бы подчиниться скорее римлянам, чем царю; (6) а если бы они имели возможность распоряжаться своей судьбой, то не пожелали бы, чтобы могущество одной стороны возросло за счет другой, а предпочли бы, чтобы силы обеих оставались неистощенными и чтобы благодаря их равенству сохранялся мир; тогда государства, оказавшиеся между ними, попали бы в наилучшие условия; каждый из противников всегда бы защищал слабого от насилия соперника. (7) Рассуждая так, молча наблюдали они со стороны за борьбой сторонников двух других партий.

(8) В день вступления в должность консулы по постановлению сената принесли в жертву крупных животных во всех храмах, где большую часть года обычно совершаются лектистернии и, убедившись по знамениям, что бессмертные боги вняли их мольбам, возвестили сенату, что жертвы принесены с соблюдением всех обрядов и моления по случаю войны завершены. (9) Гаруспики объяснили приметы так: если начинается новое дело, то с ним надо спешить – знамения предвещают победу, триумф, расширение границ. (10) Для блага и счастья Римского государства отцы повелели консулам возможно скорее войти к народу в центуриатские комиции[72] с такого рода предложением: так как царь Персей, сын Филиппа, царь македонян, в нарушение договора, заключенного с отцом его и возобновленного лично им после его смерти, начал войну с союзниками римского народа, опустошил их поля и захватил их города, (11) так как он задумал к тому же войну против римского народа и для этой цели приготовил оружие, войско и снарядил флот, то в случае, если он не даст удовлетворения за эти провинности, следует объявить ему войну[73]. Такого рода предложение было представлено народу.

31. (1) Затем сенат постановил, чтобы консулы по взаимному соглашению или по жребию разделили между собой провинции Италию и Македонию. Тот, кому достанется Македония, должен начать войну с Персеем и его сторонниками, если они не дадут удовлетворения народу римскому. (2) Сенат решил также, что следует набрать четыре новых легиона, по два на каждого консула. Провинции Македонии было оказано предпочтение в том, что если легионы одного консула составлялись по старому обыкновению из пяти тысяч двухсот пехотинцев каждый, то для македонских было приказано набрать по шесть тысяч пехотинцев[74]; число всадников осталось одинаковым для всех легионов – триста человек. (3) Увеличили также число воинов в союзническом войске для одного консула: в Македонию ему предстояло переправить шестнадцать тысяч пехотинцев и восемьсот всадников, не считая тех шестисот, которые уже были переправлены туда Гнеем Сицинием. (4) Для Италии нашли достаточным двенадцать тысяч пехотинцев и шестьсот всадников из союзников. И еще одно преимущество было дано провинции Македонии: консул ее по желанию мог призвать на службу ветеранов – центурионов и воинов не старше пятидесяти лет. (5) В связи с Македонской войной ввели также новшество, касавшееся военных трибунов: по постановлению сената консулы вошли к народу с предложением, чтобы в этом году военные трибуны не избирались народным голосованием, но назначались по усмотрению и выбору консулов и преторов[75]. Между преторами власть разделена была так: (6) тот, кому по жребию достанется место, назначаемое сенатом, (7) должен был отправиться в Брундизий к флоту; там ему следовало произвести смотр морякам, распустить непригодных к службе и пополнить недостающее число вольноотпущенниками и озаботиться тем, чтобы две трети всех моряков состояли из римских граждан и одна треть – из союзников. (8) Определили, что хлеб для флота и для легионов будет подвозиться из Сицилии и Сардинии; преторам, которым достанутся эти провинции, постановили поручить потребовать от сардов и сицилийцев хлебную десятину[76], которую надлежит доставить к войску, стоящему в Македонии. (9) Сицилию по жребию получил Гай Каниний Ребил, Сардинию – Луций Фурий Фил, Испанию – Луций Канулей, судопроизводство в городе – Гай Сульпиций Гальба, судопроизводство между иноземцами – Луций Виллий Аннал. Гаю Лукрецию Галлу выпал жребий ехать к месту, назначенному сенатом.

32. (1) Консулы больше подзадоривали друг друга, чем действительно спорили о провинции. Кассий говорил, что хочет получить Македонию и без жеребьевки, потому что товарищ его не может метать жребий, не преступая клятвы. (2) Ведь Лициний, еще в бытность свою претором[77], не желая ехать в провинцию, поклялся в народном собрании, что должен в определенном месте и в определенные дни совершать жертвоприношения, которые в его отсутствие не могут быть совершены надлежащим образом. Но и в отсутствие консула они также не могут совершаться, как и в отсутствие претора, (3) если только сенат не сочтет нужным отдать предпочтение тому, чего желает Лициний, став консулом, перед тем, в чем он клялся, будучи претором. Что до него, Кассия, то он подчинится воле сената. (4) Обратились к отцам, и те, считая высокомерием отказывать в провинции тому, кому народ не отказал в консульской должности, приказали консулам бросить жребий. Публию Лицинию досталась Македония, Гаю Кассию – Италия. (5) Затем разделили по жребию легионы: первому и третьему выпало переправиться в Македонию, второму и четвертому – оставаться в Италии.

(6) Набор консулы провели с гораздо большим старанием, чем обычно.

Лициний помимо новобранцев набирал также старых воинов и центурионов, и многие записывались добровольно, потому что видели, как разбогатели те воины, что служили в Первую Македонскую войну и во время войны с Антиохом в Азии. (7) Но когда военные трибуны, призывавшие центурионов, стали записывать всех подряд без учета старых заслуг, двадцать три призванных центуриона, командовавшие прежде центурией примипилов[78], обратились за помощью к народным трибунам. Двое из трибунов, Марк Фульвий Нобилиор и Марк Клавдий Марцелл, предлагали отдать это дело на решение консулам, (8) ибо расследовать его должны те, кому поручено и набирать войско, и вести войну, остальные говорили, что раз к ним апеллировали, то они сами разберут это дело и, если обнаружат какое-либо нарушение права, окажут согражданам помощь.

33. (1) Разбирательство происходило перед скамьями народных трибунов. Туда явились и бывший консул Марк Попилий, защитник центурионов, и сами центурионы, и консул Лициний. (2) Ввиду требования последнего разбирать дело в народном собрании созвали народ. Марк Попилий, бывший консулом два года назад, привел такие доводы в защиту центурионов: (3) эти воины совершили положенное число походов, тела их истомлены годами и беспрерывными тяготами, однако они не отказываются с прежним усердием послужить государству. Они только умоляют, чтобы их не назначали на места более низкие, чем те, на которых они служили во время прошлых походов. (4) Консул Публий Лициний приказал огласить постановления сената – сначала то, в котором сенат повелел объявить Персею войну, потом то, в котором предписывалось призывать на эту войну как можно больше старых центурионов, не освобождая от службы никого моложе пятидесяти лет. (5) Затем консул попросил, чтобы в начале новой войны, которую придется вести с таким могущественным царем и в такой близости от Италии, (6) военным трибунам не мешали производить набор, а консулам не препятствовали назначать каждого воина на тот или другой пост сообразно с интересами государства. Если же по этому поводу возникнет какое-нибудь сомнение, то пусть обращаются к сенату.

34. (1) После того как консул сказал, что хотел, Спурий Лигустин, один из числа центурионов, апеллировавших к народным трибунам, попросил у консула и у трибунов разрешения сказать народу несколько слов. (2) Все согласились, и он, как передают, говорил так: «Я, квириты, Спурий Лигустин, принадлежу к Крустуминской трибе[79], а родом сабинянин. Отец оставил мне югер земли[80] и маленькую хижину, где я родился, вырос и живу до сих пор. (3) Как только я достиг совершеннолетия, отец женил меня на дочери своего брата[81], которая принесла с собой благородство характера и целомудрие и родила мне столько детей, сколько было бы вполне достаточно даже для богатого дома. (4) У нас шесть сыновей и две дочери, обе уже замужние. Четыре сына достигли совершеннолетия, двое еще мальчики[82]. (5) На военную службу я был призван впервые в консульство Публия Сульпиция и Гая Аврелия[83]. В войске, направленном в Македонию, два года воевал я простым солдатом против царя Филиппа. На третий год Тит Квинкций Фламинин назначил меня за доблесть центурионом десятого манипула гастатов[84]. (6) После победы над Филиппом и македонянами нас привезли обратно в Италию и распустили по домам, но я тотчас добровольцем отправился с консулом Марком Порцием в Испанию[85]. (7) Из всех нынешних полководцев лучше всех умел он заметить и оценить доблесть – это известно всем, кто за долгую службу хорошо узнал и его, и других вождей. Этот главнокомандующий удостоил меня звания центуриона первой центурии первого манипула гастатов. (8) В третий раз я вступил, снова добровольцем, в войско, посланное против этолийцев и царя Антиоха[86]. Маний Ацилий назначил меня первым центурионом первой центурии. (9) Прогнали мы Антиоха, покорили этолийцев и возвратились в Италию; после этого дважды служил я в легионах, остававшихся под знаменами только один год. Затем дважды сражался в Испании – один раз при Квинте Фульвии Флакке, другой раз – при преторе Тиберии Семпронии Гракхе[87]. (10) Флакк привез меня в Рим в числе тех, кого за доблесть взял с собой из провинции для празднования триумфа. Тиберий Гракх сам позвал меня в свое войско. (11) За несколько лет я четыре раза был центурионом примипилов, получил от полководцев тридцать четыре награды за храбрость и шесть „гражданских” венков. Двадцать два года нес я военную службу, и мне больше пятидесяти лет. (12) И если бы даже не отслужил я положенного срока, если бы не полагался мне отдых по возрасту, и тогда, Публий Лициний, следовало бы освободить меня от службы потому, что вместо себя я имею возможность выставить четырех воинов. (13) Пусть сказанное мною оправдает меня в ваших глазах, что до меня, то сам я никогда не откажусь служить, если военачальник, набирающий войско, сочтет меня подходящим воином. (14) И пусть военные трибуны своей властью определят, какого звания я достоин; я же постараюсь, чтобы никто в войске не превзошел меня доблестью; так я поступал всегда, свидетели тому – мои полководцы и товарищи по службе. (15) И вы, соратники, в молодости никогда не оспаривали решений должностных лиц и сената и теперь, несмотря на ваше право апелляции, следует не выходить из повиновения сенату и консулам и считать почетным всякий пост, на котором вы будете защищать государство».

35. (1) Когда он закончил, консул Публий Лициний не поскупился на похвалы и из народного собрания отвел его в сенат. (2) Там ему от имени сената тоже выразили благодарность, а военные трибуны назначили его за доблесть центурионом примипилов первого легиона. Остальные центурионы, отказавшись от апелляции, покорно подчинились призыву.

(3) Чтобы должностные лица могли поскорее отбыть в провинции, Латинские празднества устроили в июньские календы[88]; по окончании их претор Гай Лукреций, отправив вперед все необходимое для флота, выступил в Брундизий. (4) Претору Гаю Сульпицию Гальбе поручили сформировать помимо войск, собираемых консулами, четыре городских легиона с установленным количеством пехотинцев и всадников и выбрать четырех военных трибунов из числа сенаторов, чтобы командовать ими; (5) ему же велели потребовать от латинских союзников пятнадцать тысяч пехотинцев и тысячу двести всадников; это войско предполагали использовать по усмотрению сената. (6) По просьбе консула Публия Лициния к его войску, составленному из граждан и союзников, были добавлены иноземные вспомогательные отряды: две тысячи лигурийцев, критские стрелки (неизвестно, сколько их прислали критяне, когда у них потребовали вспомогательных войск), нумидийские всадники и слоны. (7) С этой целью к Масиниссе и в Карфаген направили послов – Луция Постумия Альбина, Квинта Теренция Куллеона и Гая Абурия. Распорядились, чтобы и на Крит отправились три посла – Авл Постумий Альбин, Гай Децимий и Авл Лициний Нерва.

36. (1) В это же время в Рим прибыли послы царя Персея. Так как постановлением сената и велением народа их царю и всем македонянам уже объявили войну, то их не признали возможным впустить в город. (2) Принятые сенатом в храме Беллоны, они держали такую речь: царь Персей удивляется, зачем это в Македонию переправлены римские войска. (3) Если по просьбе царя сенат отзовет их назад, то царь даст любое угодное сенату удовлетворение за обиды, причиненные, если верить жалобам римлян, их союзникам. (4) В сенате присутствовал Спурий Карвилий, специально ради этого случая присланный из Греции Гнеем Сицинием. Он стал уличать послов в том, что македоняне взяли приступом Перребию и захватили несколько фессалийских городов[89] и говорил вообще о замыслах и приготовлениях царя. Когда от послов потребовали ответа, (5) они начали заминаться, ссылаясь на отсутствие дополнительных полномочий. Тогда им велели передать царю, что скоро в Македонию прибудет консул Публий Лициний с войском; (6) если царь намерен дать римлянам удовлетворение, пусть направляет послов к нему; в Рим же посылать их нет более нужды; для всех его посланцев путь через Италию будет закрыт. (7) С таким ответом отпустили послов. Публию Лицинию поручили распорядиться, чтобы в течение одиннадцати дней они покинули Италию; велели также, чтобы он послал Спурия Карвилия наблюдать за ними, пока те не сядут на корабль[90]. (8) Такие события произошли в Риме еще до отъезда консулов в свои провинции. Между тем претор Гней Сициний, посланный еще до истечения срока своих полномочий к войску и флоту в Брундизий, переправив в Эпир пять тысяч пехотинцев и триста всадников[91], разбил лагерь у Нимфея, в Аполлониатской области[92]. (9) Отсюда он отрядил трибунов с двумя тысячами солдат занять крепостцы дассаретов и иллирийцев, которые сами просили поставить у них гарнизоны, желая обезопасить себя от внезапного нападения соседей-македонян.

37. (1) Спустя несколько дней в Грецию были направлены в качестве послов Квинт Марций, Авл Атилий, Публий и Сервий Корнелии Лентулы и Луций Децимий. Они привезли с собой на остров Коркиру тысячу солдат-пехотинцев и там разделили между собою и воинов, и области, которые им следовало посетить. (2) Луция Децимия послали к иллирийскому царю Гентию с поручением склонить его к невмешательству или даже к военному союзу, если окажется, что царь дорожит дружбой с римским народом[93]. (3) Лентулов послали на Кефаллению, чтобы оттуда они переправились в Пелопоннес и до зимы побывали во всех государствах, лежащих на западном берегу. (4) Марцию и Атилию назначили путь по Эпиру, Этолии и Фессалии; затем они должны были познакомиться с обстановкой в Беотии и на Евбее и наконец тоже переправиться в Пелопоннес, где у них была назначена встреча с Лентулами. (5) Послы еще не разъехались с Коркиры, когда им доставили письмо Персея, в котором царь спрашивал, по какой причине римляне переправляют в Грецию свои войска и занимают греческие города. (6) Письменно ответить ему на это не сочли нужным, но сказали царскому гонцу, доставившему послание, что римляне поступают так ради защиты самих городов. (7) Лентулы, посещая города Пелопоннеса, уговаривали различные общины оказывать Риму помощь в войне с Персеем с той же готовностью и добросовестностью, с какой помогали они римлянам сначала во время войны с Филиппом, а потом – с Антиохом. Их выступления возбудили ропот на собраниях. (8) Ахейцы негодовали, что римляне сравнивают их с элейцами и мессенцами; но ведь они, ахейцы, с самого начала Македонской войны делали для римлян все[94] и были врагами македонян и во время войны с Филиппом, а мессенцы и элейцы воевали против римлян на стороне Антиоха, (9) да и теперь, включенные в Ахейский союз, жалуются, что отданы победителям-ахейцам как бы в награду за войну.

38. (1) Марций и Атилий явились в Гитаны, город Эпира, находящийся на расстоянии десяти тысяч шагов от моря. Выслушанные с большим сочувствием в собрании эпирцев, они отрядили четыреста местных юношей в область орестов[95] защищать ее от македонян. (2) Оттуда они двинулись дальше – в Этолию и задержались там на несколько дней, пока этолийцы выбирали, кем заместить умершего претора, а когда претором избрали Ликиска[96], чья приверженность римлянам была хорошо известна, Марций с Атилием перебрались в Фессалию. Туда прибыли послы акарнанцев и беотийские изгнанники. (3) Акарнанским послам велели передать своим согражданам, что им представляется случай искупить враждебные действия против римского народа, которые они, соблазнившись посулами царей, совершили сначала во время войны с Филиппом, а потом – с Антиохом[97]; (4) если, несмотря на свои дурные поступки, они добились милости римского народа, то, оказав ему услуги, добьются и его щедрости. (5) Беотийцам поставили в упрек союз, заключенный с Персеем. Когда изгнанники стали взваливать вину на Исмения, главу другой партии, и сказали, что некоторые государства были вовлечены в это дело невзирая на их несогласие, Марций ответил, что все это скоро выяснится: римляне каждому государству дадут возможность самостоятельно решать свою судьбу[98]. (6) Собрание фессалийцев состоялось в Ларисе[99]. Здесь они получили удобный случай выразить римлянам признательность за дарованную свободу, а послы имели возможность поблагодарить фессалийское племя за деятельную помощь, оказанную сначала во время войны с Филиппом, а поздней – с Антиохом. (7) Это обоюдное упоминание заслуг побудило толпу решить все вопросы в смысле, желательном для римлян. (8) После этого собрания прибыли послы от царя Персея, надеявшегося главным образом на частные дружеские отношения с Марцием, унаследованные от своего отца. Начав с упоминания об этой тесной дружбе, македонские послы стали просить римлянина, чтобы он предоставил царю возможность встретиться с ним для переговоров. (9) На это Марций ответил, что и сам он слышал от отца о дружбе и гостеприимстве, связывавших его с Филиппом, хорошо помня об этих добрых отношениях, он взял на себя обязанности посла. (10) Если бы он был вполне здоров, то не стал бы откладывать переговоров; да и теперь при первой возможности он явится к реке Пенею – к переправе, что по дороге из Гомолия в Дий[100], – отправив предварительно людей сообщить царю об этом.

39. (1) Персей возвратился из Дия во внутренние области своего царства, удовольствовавшись слабым проблеском надежды на то, что Марций, по собственному признанию, взял на себя посольство ради него. А через несколько дней все сошлись в условленном месте. (2) Царя окружала большая свита, состоявшая из его друзей и телохранителей. Римские послы явились со столь же внушительным сопровождением, так как за ними следовали и многие граждане Ларисы, и собравшиеся в этот город посольства других городов, которые желали подробно рассказать дома обо всем, что им доведется услышать. (3) Всех одолевало свойственное человеческой природе любопытство, желание увидеть встречу знаменитого царя и послов первейшего на земле народа. (4) Остановились на виду друг у друга, разделенные рекой. Пока вестники с обеих сторон ходили для переговоров, кому переходить на другой берег, возникла непродолжительная заминка. Те считали, что известное предпочтение надо оказать величию царской власти, эти – отстаивали преимущество славного имени римского народа, тем более что переговоров добивался Персей. (5) Тогда Марций подтолкнул колебавшихся македонян шуткой. «Пусть младший, – сказал он, – перейдет к старшему, сын – к отцу»; дело было в том, что сам Марций имел прозвание Филипп[101]. (6) Царь легко согласился с таким доводом. Затем возникло другое затруднение по вопросу, сколько человек могут перейти вместе с ним. Царь находил справедливым, чтобы ему дозволено было бы переправиться со всей свитой; послы настаивали, чтобы он либо явился с тремя спутниками, либо, если собирается переводить такую большую свиту, представил заложников, дабы при переговорах не было допущено никакого коварства. (7) Царь дал в заложники Гиппия и Пантавха, знатнейших своих друзей, которых раньше отправлял послами к Марцию. Заложников потребовали не столько ради обеспечения безопасности, сколько с целью показать союзникам, что встреча царя с послами происходит далеко не на равных. (8) Затем обе стороны приветствовали друг друга – не как враги, но как любезные друзья – и сели на поставленные кресла.

40. (1) После непродолжительного молчания Марций заговорил: «Я думаю, ты ждешь, чтобы мы ответили на твое письмо, присланное на Коркиру, в котором ты спрашиваешь, зачем это мы, послы, прибыли с воинами и рассылаем гарнизоны по отдельным городам. (2) Этот твой вопрос я не решаюсь оставить без ответа, чтобы не вызвать обвинения в высокомерии, но затрудняюсь и отвечать на него по правде из опасения, что она покажется тебе слишком горькой; (3) но так как лицо, нарушающее договор, должно быть наказано или словами, или оружием, то я, предпочитая, чтобы война с тобой была поручена кому-либо другому, а не мне, что бы там ни было, возьму на себя труд выразить тебе как другу на словах всю горечь правды, подобно тому как врачи для сохранения жизни употребляют сильные средства. (4) С тех пор как ты вступил на престол, по мнению сената, ты сделал лишь одно, что должен был сделать, – отправил послов в Рим для возобновления договора;[102] но в то же время сенат находит, что было бы лучше не возобновлять его, чем, возобновивши, нарушать. (5) Ты изгнал из царства Абрупола, союзника и друга римского народа; ты дал у себя убежище убийцам Арфетавра[103], желая этим самым, чтобы не сказать более, выразить свою радость по поводу убийства, а между тем они убили самого верного из всех иллирийских князей; (6) далее, ты, вопреки договору, прошел с войском через Фессалию и Малийские владения[104] в Дельфы, византийцам выслал вспомогательные войска также вопреки договору[105], с беотийцами, нашими союзниками[106], ты заключил отдельный, скрепленный клятвой договор, что также не было позволено; (7) что касается фиванских послов Эверсы и Калликрата[107], которые хотели прийти к нам, то, вместо того чтобы обвинять, я лучше спрошу, кто убил их. А в Этолии кем, как не твоими приверженцами, затеяна была междоусобная война и избиты знатные граждане? (8) Ты сам ограбил долопов[108]. Далее, я не хочу говорить, кого обвиняет царь Эвмен в том, что он, на возвратном пути из Рима в свое царство чуть не был умерщвлен в Дельфах на священном месте, пред алтарем, подобно жертвенному животному. (9) О каких твоих тайных злодеяниях говорит брундизийский друг[109], тебе, я наверное знаю, сообщено письменно из Рима и рассказано твоими послами. (10) Одним только способом ты мог бы избежать того, чтобы я не говорил этого, – не спрашивая, по какой причине переправлены войска в Македонию или почему мы посылаем гарнизоны в города наших союзников. Но так как ты спрашиваешь, то молчание наше было бы более оскорбительно, чем правдивый ответ. (11) Со своей стороны я, во имя дружбы наших отцов, готов благожелательно выслушать твою речь и желаю, чтобы ты своим ответом дал мне хотя какое-нибудь основание защищать тебя пред сенатом».

41. (1) На это царь отвечал: «Дело мое было бы право, если бы оно разбиралось справедливыми судьями; но мне предстоит вести его пред лицом обвинителей, которые в то же время являются и судьями. (2) Из всех обвинений, выставленных против меня, одни такого рода, что я, пожалуй, могу гордиться ими, в других я, не краснея, сознаюсь, третьи – как голословно предъявленные – могут быть опровергнуты голословным же отрицанием. (3) И действительно, если бы я ныне на основании ваших законов предстал пред вами в качестве подсудимого, то в чем именно могли бы упрекнуть меня брундизийский доносчик или Эвмен без того, чтобы не оказаться при этом скорее клеветниками, чем справедливыми обвинителями? (4) Разумеется, ни Эвмен, неприятный столь многим по своим общественным и частным сношениям, ни в ком другом не имел врага, как только во мне, ни я не мог найти более подходящего помощника для преступных услуг, чем Раммия, которого я никогда до того времени не видал и вряд ли хотел увидеть. (5) Я обязан также дать отчет о фиванских послах, которые, как известно, погибли во время кораблекрушения, и об умерщвлении Арфетавра, причем в последнем случае меня обвиняют лишь в том, что его убийцы ушли в изгнание в мое государство. (6) Против несправедливости такого обвинения я готов не протестовать лишь в том случае, если и вы признаете себя подстрекателями к преступлениям, за которые осуждены все изгнанники, какие только нашли себе убежище в Италии или в Риме. (7) Если же вы и все другие народы не согласитесь с этим, то и я присоединюсь к прочим. Да и в самом деле, что за польза отправлять кого-нибудь в изгнание, раз изгнанник нигде не найдет убежища? (8) Несмотря на это, лишь только вы напомнили мне о пребывании в Македонии убийц Арфетавра, я велел отыскать их и удалить из царства, навсегда воспретив им вступать в мои владения. (9) И это ставится мне в упрек, как подсудимому, который должен оправдываться; другие же обвинения, выставленные против меня как царя, а также обвинения в нарушении существующего между нами договора требуют еще разъяснения. (10) Именно, если в договоре сказано, что мне не разрешается защищать себя и государство даже в том случае, если кто-либо нападет на меня, то я должен сознаться в нарушении договора, так как я с оружием в руках защищался против Абрупола, союзника римского народа; (11) если же такая защита разрешена была договором и если международным правом установлено отражать вооруженное нападение оружием, то что же наконец мне следовало делать, когда Абрупол опустошил границы моего государства до Амфиполя, увел в плен большое число свободных людей и невольников и угнал много тысяч голов скота? (12) Неужели я должен был сидеть сложа руки и терпеть, пока он с оружием в руках вторгнется в Пеллу и в мой дворец? Но, возразят мне, я вел с ними законную войну, только не следовало побеждать его и затем не подобало ему подвергаться и участи, какая обыкновенно выпадает на долю побежденных. Если испытал эту участь я, подвергшийся нападению, то как может жаловаться на это виновник войны? (13) Равным образом я не буду оправдываться и в том, римляне, что оружием наказал долопов, так как если я поступил и не по заслугам их, то все же по праву: будучи отданы моему отцу по вашему решению, они принадлежали моему государству и находились в моей власти. (14) А если бы мне и следовало оправдываться в этом, то ни вы, ни союзники, ни даже те, которые вообще не одобряют жестоких и несправедливых мер, хотя бы относительно невольников, не могут считать, что моя жестокость с долопами превысила справедливость, так как они до такой степени бесчеловечно убили Эвфранора, поставленного мною начальником над ними, что самая смерть была для него наиболее легким из страданий.

42. (1) А так как я оттуда двинулся далее, чтобы побывать в Ларисе, Антронах и Птелеоне, то, находясь вблизи Дельф, отправился в этот город с намерением принести жертву и выполнить давно уже данные обеты. (2) Чтобы усилить обвинение против меня, прибавляют, что я явился туда с войском; разумеется, для того чтобы овладевать городами и вводить гарнизоны в кремли, как я теперь жалуюсь на такой образ действий с вашей стороны. (3) Созовите на совет те греческие государства, через которые я шел, и если кто-нибудь из них пожалуется на какую-либо несправедливость со стороны какого-нибудь моего воина, то я не стану протестовать против предположения, будто я, под предлогом жертвоприношения, имел другое намерение. (4) Далее, мы послали подкрепления этолийцам и византийцам, а с беотийцами заключили дружественный союз. Как бы то ни было, но об этом я не только сообщал через моих послов, но даже неоднократно получал за подобные поступки прощение от вашего сената, где моими судьями были некоторые и не такие справедливые люди, как ты, Квинт Марций, в котором я встретил унаследованного от отца друга и знакомого. (5) Но в это время не прибыл еще в Рим обвинитель Эвмен, с целью своею клеветою и извращением истины бросить тень подозрения и возбудить ненависть против меня, а также попытаться убедить вас в том, что, пока будет существовать Македония, Греция не может пользоваться дарованной вами свободой. (6) Явление это будет повторяться: вскоре найдется кто-нибудь такой, кто станет доказывать, что напрасно оттеснили Антиоха по ту сторону горного хребта Тавра и что гораздо опаснее Антиоха оказался для Азии Эвмен; ваши союзники не могут успокоиться, пока столица его находится в Пергаме; это кремль, сооруженный над столицами соседних государств. (7) Я уверен, Квинт Марций и Авл Атилий, что поставленное вами мне на вид или сказанное мною в свое оправдание будет понято соответственно настроению слушателей, и не столько важно то, что и с каким намерением я сделал, сколько то, как вы посмотрите на все случившееся. (8) Я сознаю, что заведомо я ни в чем не провинился, а если и погрешил в чем-либо по необдуманности, то все это легко можно исправить и загладить теперь, после ваших указаний. (9) По крайней мере я не совершил ничего непоправимого и вообще ничего такого, за что следовало бы мстить мне войною, или без основания распространена между народами слава о вашей снисходительности и вашей серьезности, если вы беретесь за оружие и идете войной против союзных царей из-за таких причин, которые едва ли заслуживают жалобы и обвинения».

43. (1) Речь эта была выслушана с одобрением, и Марций предложил направить в Рим послов. Так как признавал необходимость испробовать все до единого средства, не упуская ни малейшей надежды на благоприятный исход дела, конец беседы прошел в обсуждении того, каким образом обеспечить послам безопасность в пути. (2) Было очевидно, что для этой цели необходимо просить перемирия, и хотя Марций желал этого и, затевая переговоры, только этого и добивался, на просьбу царя он согласился с трудом и лишь в виде большого одолжения. (3) А ведь римляне тогда не подготовились еще как следует к войне, не было у них под рукой ничего – ни войска, ни полководца, тогда как Персей был полностью снаряжен и подготовлен и, если бы не ослепила его ни на чем не основанная надежда на мир, при полной своей боевой готовности легко мог бы открыть военные действия в удобное для себя и неблагоприятное для противника время.

(4) После этих переговоров, заручившись обещанием, что состоится перемирие, римские послы тотчас направились в Беотию. (5) Там уже начались волнения, так как некоторые из союзных народов, едва услышав о намерении римских послов выяснить, каким отдельным городам не нравилось заключение союза с царем, отказались от участия в общем собрании беотийцев. (6) Еще в пути римлян перехватили сначала херонейские, потом фиванские послы, утверждавшие, что их города не принимали участия в собрании, на котором был заключен тот союз с царем. Римляне, не дав никакого ответа на месте, предложили им следовать за собой в Халкиду. (7) Раздоры иного рода породили большое напряжение в Фивах. Партия беотийцев, потерпевшая неудачу на собрании на выборах беотарха[110], мстя за нанесенную обиду, собрала большую толпу народа и вынесла постановление – не принимать беотархов в города. (8) Все изгнанники удалились в Феспии, где их приняли без колебания; затем, с переменой общего настроения, их снова призвали в Фивы, и там они издали постановление о том, что двенадцать человек, которые, будучи частными лицами, созвали народное собрание, должны быть наказаны изгнанием. (9) После этого новый претор, а именно Исмений, человек знатный и влиятельный, провел постановление, заочно приговаривавшее их к смертной казни. Осужденные бежали в Халкиду; оттуда они направились к римлянам в Ларису и здесь выставили Исмения главным виновником союза, заключенного с Персеем. Из этого спора возникла борьба партий. (10) В конце концов к римлянам явились представители обеих сторон, а также изгнанники и обвинители Исмения и сам Исмений.

44. (1) По прибытии послов в Халкиду власти отдельных городов, вынося свои самостоятельные постановления, один за другим, к великому удовольствию римлян, уничтожили союз с царем и стали присоединяться к Риму. Исмений считал справедливым отдать под покровительство римлян весь беотийский народ[111]. (2) Когда из-за этого началась драка, изгнанники и сторонники их чуть не прикончили его, так что он спасся лишь бегством на трибунал римских послов[112]. (3) И сами Фивы, главный город Беотии, были раздираемы смутой – одни тянули город к царю, другие – на сторону римлян. (4) Там собралось также множество коронейцев и галиартийцев, чтобы отстаивать постановление о союзе с царем, но благодаря твердости влиятельных граждан, которые говорили о могуществе и счастье Римского государства[113], напоминая о поражениях Филиппа и Антиоха, толпа в конце концов сдалась и вынесла решение отказаться от союза с царем; граждан, призывавших заключить дружбу с римлянами, направили послами в Халкиду с наказом дать удовлетворение римским послам и препоручить государство их защите. (5) Марций и Атилий с удовольствием выслушали фиванцев и посоветовали как им, так и другим городам, каждому от себя, отправить в Рим послов для возобновления дружественного союза. (6) Но прежде всего они предложили возвратить изгнанников и своим собственным постановлением осудили тех, кто добивался союза с царем[114]. Так, развалив Беотийский союз, к чему они главным образом и стремились, и вызвав в Халкиду Сервия Корнелия, послы отправились в Пелопоннес. (7) Ради них состоялось собрание ахейцев в Аргосе. Обе стороны легко пришли к соглашению. Там римляне потребовали от ахейцев только одного – предоставить им тысячу солдат. (8) Этот отряд был отправлен для защиты Халкиды[115] на время, пока римское войско переправится в Грецию. Закончив все дела в Греции, Марций и Атилий в начале зимы возвратились в Рим.

45. (1) Примерно в то же время из Рима отправилось посольство в Азию и на ближайшие острова[116]. (2) Послов было трое – Тиберий Клавдий, Спурий Постумий и Марк Юний. Посещая союзников – город за городом, они уговаривали их принять участие в войне против Персея на стороне римлян. И чем значительнее было государство, тем настойчивей добивались они его содействия, полагая, что меньшие государства последуют примеру более могущественных. (3) Наиболее влиятельными во всех отношениях союзниками считались родосцы, ибо, располагая флотом в сорок кораблей, снаряженных по совету Гегесилоха, они могли оказать существенную помощь не только одним своим благорасположением, но и военными силами. (4) Этот Гегесилох занимал у них высшую должность, именуемую притания[117], и частыми своими речами убедил родосцев оставить надежду на покровительство царя, неосновательность которого они не раз испытали, и сохранить союз с римлянами – единственно надежный на всей земле благодаря могуществу и постоянству римского народа. (5) Близится, говорил он, война с Персеем; римляне пожелают, чтобы был снаряжен флот – такой же, какой они видели недавно во время войны с Антиохом, и раньше, когда воевали с Филиппом[118]. (6) Родосцы будут поставлены в затруднительное положение, если флот придется готовить наспех, перед отправкой; не лучше ли теперь же взяться за починку судов и обеспечение их моряками. И делать это надо тем усердней, что есть возможность, доказав свою верность на деле, опровергнуть обвинения, предъявленные Эвменом. (7) Побужденные этими речами родосцы показали прибывшим римским послам флот из сорока вооруженных и оснащенных кораблей, дав понять, что не нуждаются в уговорах. (8) Таким образом, и это посольство много способствовало доброжелательному настроению умов в азиатских государствах. Один лишь Децимий[119] вернулся в Рим без всякого успеха, да еще опозоренный подозрением в том, что принимал деньги от иллирийских князей.

46. (1) Персей, вернувшись после встречи с римлянами в Македонию, направил в Рим послов, чтобы продолжить переговоры об условиях мира, начатые с Марцием. Послы с письмами были посланы также в Византий и на Родос[120]. (2) Все письма имели одинаковое содержание: царь сообщал, что имел объяснение с римскими послами; все, что он выслушал и что сказал сам, было изложено так, что создалось впечатление будто вся выгода прений была на его стороне. (3) Родосцам послы добавили еще и то, что Персей уверен в сохранении мира, так как царь отправил депутацию в Рим по совету Марция и Атилия. Если же римляне, вопреки договору, будут по-прежнему вести дело к войне, то родосцам следует употребить все свое влияние и все усилия для восстановления мира; (4) а если эти их старания окажутся тщетными, то следует позаботиться о том, чтобы господство и власть над всем светом не достались одному только народу. Это важно для всех и в особенности для самих родосцев, которые среди прочих народов выдаются и достоинством своим, и силой; эти их преимущества сменятся рабской покорностью, если всем придется почитать одних только римлян. (5) Письмо царя и речи послов были выслушаны весьма благосклонно, но не произвели никакой перемены в настроении умов; влияние лучшей части граждан усиливалось. (6) Согласно с решением народного собрания македонянам дали такой ответ: родосцы желают мира, но если начнется война, то пусть царь не надеется на них и не добивается от них ничего такого, что нарушило бы давнишнюю дружбу их с римлянами, основанную на многих важных взаимных услугах в годы войны и в мирное время. (7) На обратном пути с Родоса царские послы наведались также в беотийские города Фивы[121], Коронею и Галиарт, полагая, что решение порвать союз с царем и присоединиться к римлянам навязано им против воли. (8) Фиванцы остались непоколебимыми, хоть и обижались на римлян за осуждение их вождей и за возвращение изгнанников. (9) Коронейцы и галиартийцы по какой-то врожденной приязни к царям отправили в Македонию послов с просьбой прислать войска, которые могли бы защитить их от чрезмерного высокомерия фиванцев. (10) Царь ответил этому посольству, что в настоящее время выполнить просьбу не может из-за перемирия, заключенного с римлянами; зато он дает им совет: защищаться от оскорблений фиванцев собственными силами, но так, чтобы не дать римлянам предлога обрушить на них свой гнев.

47. (1) Марций и Атилий по возвращении в Рим, докладывая на Капитолии об исполнении возложенного на них поручения, главным образом хвастались тем, что провели царя, заключив перемирие и подав ложную надежду на мир. (2) Ведь так как у римлян ничего не было готово, говорили они, царь, полностью снаряженный для войны, мог захватить все выгодные стратегические позиции раньше, чем переправится в Грецию римское войско. (3) Благодаря же установленному сроку перемирия война пойдет на равных: противник начнет ее с теми же силами, что имеет сейчас, а римляне же обеспечат себя наилучшим образом во всех отношениях. Так же ловко, по их словам, разрушили они и союз беотийцев, дабы в дальнейшем те не могли сообща присоединиться к Македонии. (4) Большая часть сената одобрила принятые меры, сочтя их весьма благоразумными, но старые сенаторы, помнившие прежние обычаи, говорили, что в поступке этих послов не узнают образа действий римлян[122]. (5) Предки вели войны, не прибегая ни к засадам, ни к ночным вылазкам, ни к притворному бегству и неожиданному нападению на беспечного врага; не гордились они и коварством в большей степени, нежели истинной доблестью. У них был обычай сначала объявлять войну, а уж потом вести ее; иногда даже заранее назначали сражение и определяли место и время, где намеревались биться[123]. (6) С такой же честностью известили они царя Пирра о враче, замышлявшем покушение на его жизнь[124], и по той же причине выдали фалискам связанного изменника, предавшего детей[125]; (7) так велела поступать истинно римская добросовестность, столь отличная от вероломства пунийцев и хитрости греков, у которых более похвальным считалось обмануть врага, чем одолеть силой. (8) Иногда обманом можно добиться большего, чем доблестью, – но лишь на недолгое время; навсегда же покорится лишь тот, кто вынужден будет признать, что его одолели не ловкостью и не случайно, но в честной и справедливой войне, где бьются лицом к лицу. (9) Таково было мнение старейших сенаторов, которым не слишком нравилась эта новая, чересчур изворотливая мудрость; однако та часть сената, которая заботилась больше о полезном, чем честном, добилась того, что прежнее посольство Марция было одобрено и он был снова послан в Грецию с <...>[126] квинкверемами, получив указание действовать во всех случаях так, как сочтет нужным для вящей пользы государства. (10) Также и Атилия направили в Фессалию с поручением занять Ларису, боялись, как бы по окончании перемирия Персей не завладел столицей Фессалии, введя в нее войска. (11) Для приведения в исполнение этого предприятия Атилию велели вытребовать у Гнея Сициния две тысячи пехотинцев. (12) Кроме того, Публию Лентулу, возвратившемуся из Ахайи, дали триста воинов италийского племени, чтобы он, пребывая в Фивах, постарался удержать в своей власти Беотию.

48. (1) Хотя, судя по этим приготовлениям, общее мнение было в пользу войны, решили допустить в сенат царских послов. (2) Они изложили почти то же самое, что сказал на переговорах царь. Очень старательно, но весьма неправдоподобно – ведь дело было ясным – опровергали они обвинение в покушении на жизнь Эвмена; далее шли просьбы. (3) Но не в таком расположении духа внимали им слушатели, чтобы можно было что-то объяснить им или ожидать перемены во мнении. Послам объявили, что Рим должны они покинуть немедленно, а Италию – в течение тридцати дней[127]. (4) Консулу Публию Лицинию, которому досталась провинция Македония, предписали назначить сбор войска на ближайший возможный день. (5) Претор Гай Лукреций, получивший командование над флотом, отплыл от города с сорока квинкверемами[128], тогда как остальные починенные корабли решено было оставить близ Города для самых разных целей. (6) На одной квинквереме претор выслал вперед своего брата Марка Лукреция, приказав ему забрать у союзников корабли, поставляемые по договору, и присоединиться к флоту у Кефаллении. (7) Получив от регийцев одну трирему, от локрийцев – две, от жителей Урии – четыре[129], держась вдоль берегов Италии, Марк Лукреций обогнул крайний мыс Калабрии и по Ионическому морю переправился в Диррахий. (8) В тех краях он обнаружил десяток легких судов, принадлежащих жителям Диррахии, двенадцать – жителям Иссы и пятьдесят четыре – царю Гентию; делая вид, будто он считает, что эти корабли приготовлены для римлян, увел их с собой, в три дня добрался до Коркиры, а оттуда двинулся прямо на Кефаллению. (9) Претор же Гай Лукреций отплыл из Неаполя и, переправившись через пролив[130], достиг Кефаллении на пятый день. (10) Здесь флот стал на якорь, ожидая, пока переправятся сухопутные войска и пока нагонят его транспортные суда, отставшие от эскадры и рассеявшиеся по морскому простору.

49. (1) Это были те самые дни, когда консул Публий Лициний, произнеся предварительно обеты на Капитолии и облачившись в военный плащ, выступил из Рима. (2) Пышно и торжественно справляются всегда эти проводы, особенно же обращают на себя всеобщее внимание, когда граждане провожают консула, идущего на великого, прославленного доблестью или могуществом врага. (3) Зрителей привлекает не только чувство долга, но и жажда зрелища, желание увидеть своего полководца, в чье распоряжение отдали они высшую заботу о государстве. (4) Им приходят на ум превратности войны, мысли о неопределенности ее исхода и переменчивости военного счастья; (5) они вспоминают удачи и неудачи, рассуждают о том, какие поражения случаются часто из-за неопытности и опрометчивости полководцев и, напротив, какой успех приносят благоразумие и храбрость. (6) Но кто из смертных может знать, насколько разумен и удачлив посланный на войну консул? Увидят ли вскоре граждане, как восходит он во главе победоносного войска с триумфом на Капитолий, к тем самым богам, которых он покидает теперь, или им придется уступить радость победы врагам?[131] (7) Величие царя Персея, на которого шли войной, было у всех на устах благодаря военной славе македонского народа, благодаря отцу его Филиппу, чья известность основывалась не только на многих успешных деяниях, но и на том, что он воевал с Римом; наконец, имя самого Персея, с тех пор как он принял царство, постоянно поминалось в связи с ожидаемой войной. (8) С такими мыслями люди всех сословий провожали выступающего в поход консула. (9) Его сопровождали два военных трибуна из бывших консулов – Гай Клавдий и Квинт Муций[132], а также трое знатных молодых людей – Публий Лентул и два Манлия Ацидина: один был сыном Марка Манлия, другой – Луция Манлия. (10) Вместе с ними консул отправился к войску в Брундизий, а затем, переправившись со всеми силами к Нимфею, что в области аполлониатов, разбил лагерь[133].

50. (1) Несколькими днями раньше, после того как возвратившиеся из Рима послы отняли надежду на мир, Персей собрал военный совет, на котором возник довольно продолжительный спор, так как высказаны были различные мнения. (2) Одни признавали необходимым даже платить дань, если ее потребуют, или римляне наложат пеню, уступить даже часть земель, если вздумают положить такое взыскание; в общем, ради мира царь должен подчиниться любым условиям, ни от чего не отказываясь, ибо недопустимо подвергать столь великой опасности и себя и царство. (3) Лишь бы осталась бесспорной власть его над Македонией, а там с течением дней и лет могут наступить большие перемены, и, может быть, при новых обстоятельствах ему удастся не только вернуть утраченное, но и стать грозным для тех, кто ныне угрожает ему. (4) Однако подавляющее большинство совета было настроено крайне воинственно. Стоит царю уступить хоть немного, утверждали они, и тогда шаг за шагом придется отдать все царство. (5) Ведь римляне не нуждаются ни в деньгах, ни в землях, зато им ведомо, что все установления человеческие, а особенно великие державы и царства, подвержены многим случайностям. (6) Поэтому, сломив могущество карфагенян, они посадили им на шею весьма сильного соседа-царя[134]; Антиоха и его потомство они оттеснили за хребет Тавра; (7) остается одно Македонское царство, близко подходящее своими границами к владениям римлян и способное, по всей видимости, возбудить в своих царях прежнее мужество, если счастье римского народа изменит ему хоть раз. (8) Пока еще власть всецело в его руках, он должен хорошенько подумать и решить, желает ли он, делая одну уступку за другой, потерять все свое могущество, лишиться державы и, выпросив у римлян Самофракию[135] или какой-нибудь другой остров, состариться там в презрении и бедности в качестве частного лица (9) или с оружием в руках предпочитает встать на защиту своего достоинства и счастья, чтобы либо, как подобает храброму мужу, энергично перенести любую беду, какую ему принесет превратность военной удачи, либо одержать победу и освободить весь мир от владычества римлян. (10) Не такое уж чудо выгнать римлян из Греции, если из Италии изгнан был Ганнибал. И решительно непонятно, как это вяжется одно с другим – всеми силами бороться с братом, незаконно домогавшимся царства, и уступить то же самое – честно полученное – царство чужеземцам. (11) В конце концов люди судят о войне и мире, руководствуясь общепринятым мнением: нет ничего позорнее, чем уступить державу без боя, и нет ничего славнее, чем подвергнуть себя какой угодно участи ради достоинства и величия.

51. (1) Этот совет заседал в Пелле, в старинном дворце македонских царей. «Да помогут нам боги, – сказал Персей, – если таково ваше мнение, будем воевать». Разослав во все стороны приказы военачальникам, он стянул всю армию к небольшому македонскому городку Цитию. (2) Сам же, принеся с царской щедростью сотню крупных животных в жертву Минерве, называемой Алкидемой[136], отправился в Цитий вместе с царедворцами и с отрядом телохранителей. Там уже собрались все македонские войска и вспомогательные силы иноземцев. (3) Царь разбил лагерь перед городом и выстроил на равнине всех воинов, общее число которых достигало сорока трех тысяч. Почти половину их составляли фалангиты[137], (4) командовал ими Гиппий из Береи; далее из числа всех щитоносцев были отобраны две тысячи воинов, отличавшихся силой и цветущим возрастом, – такой отряд сами македоняне называют агемой[138], – во главе которых стояли Леоннат и Фразипп Евлиестов[139]. (5) Остальными щитоносцами числом в три тысячи предводительствовал Антифил из Эдессы. Пеоны из Парории и Парстримонии, соседних с Фракией мест, и агрианы[140] с присоединением к ним обитателей Фракии также составили отряд приблизительно в 3000 человек. (6) Их вооружил и собрал пеониец Дидас из Пеонии, убивший юного Деметрия[141]. (7) Были там и двести вооруженных галлов[142], начальствовал над ними Асклепиодот из Гераклеи, что в Синтии; три тысячи вольных фракийцев имели своего предводителя. Примерно столько же критян следовало за своими полководцами – Сузом из Фалазарны и Силлом из Гноса. (8) Лакедемонянин Леонид возглавлял пятьсот воинов из Греции, набранных из разных народностей. Рассказывали, что сам он – царского рода и осужден многочисленным собранием ахеян за то, что у него найдены были письма его к Персею. (9) Этолийцами и беотийцами, которых всех вместе было не более пятисот, командовал Ликон из Ахайи. Все эти смешанные вспомогательные войска, набранные из стольких народов и племен, составляли приблизительно двенадцать тысяч воинов. Всадников же со всей Македонии царь собрал три тысячи. (10) Явился в лагерь и Котис, сын Севта, царь племени одрисов[143], с тысячью отборных всадников и с таким же примерно числом пехотинцев. (11) В целом численность всего войска достигала тридцати девяти тысяч пехотинцев и четырех тысяч всадников. Точно известно, что после того войска, которое переправил в Азию Великий Александр, ни один македонский царь никогда не располагал таким сильным войском[144].

52. (1) Шел двадцать шестой год, с тех пор как Филиппу по его просьбе дарован был мир. (2) Все это время македоняне спокойно рождали детей, большая часть которых достигла теперь воинского возраста, а благодаря нетрудным, скорей закаляющим, чем изнуряющим, стычкам с соседями-фракийцами молодые воины пребывали в постоянной боевой готовности. (3) Давние же замыслы сначала Филиппа, а потом Персея о войне с Римом привели к тому, что все у них было устроено и подготовлено. (4) Выстроенное Персеем войско некоторое время передвигалось, но не как при воинских упражнениях, а так, чтобы только не показалось, что воины просто стоят в доспехах; затем в том же полном вооружении солдаты созваны были на собрание. (5) Царь стал на трибунале[145], а по бокам от него стали двое сыновей, из которых старший, Филипп, приходился ему братом по рождению и сыном лишь по усыновлению, а младший, по имени Александр, был родным сыном[146]. (6) Царь призвал ратников к войне; (7) он припомнил обиды, причиненные римлянами отцу его и ему самому, напомнил, что Филипп, возмущенный их недостойными поступками, решился возобновить войну, но погиб во время приготовлений к ней; что римляне одновременно направили посольство к нему, Персею, и послали солдат занять греческие города. (8) С помощью мнимых переговоров, под видом восстановления мира, протянули они зиму, чтобы выиграть время для подготовки: теперь сюда идет консул с двумя римскими легионами, в каждом из которых по шесть тысяч пехотинцев и по триста конников, и почти с такой же многочисленной союзной пехотой и конницей. (9) С присоединением вспомогательных отрядов царей Эвмена и Масиниссы получится не более двадцати семи тысяч пехотинцев и двух тысяч конников. (10) Познакомившись с силами противника, пусть сами они обратят внимание на свое войско и увидят, насколько превосходит оно – и числом, и уменьем – вражеских новобранцев, наскоро набранных для этой войны; ведь македоняне, с детства обученные военному делу, закалялись и совершенствовались во многих сражениях. (11) В римских вспомогательных войсках служат лидийцы, фригийцы[147] и нумидийцы, а в македонских – фракийцы и галлы, самые воинственные народы. Римляне пользуются тем оружием, какое приобретает сам для себя каждый бедный воин[148], а македоняне получают оружие из царских арсеналов, изготовлялось оно многие годы стараниями Филиппа и на его средства. (12) Римляне должны издалека подвозить провиант, подвергаясь всем случайностям на море, у него же, царя, не считая дохода от рудников, припасено и денег, и хлеба на десять лет[149]. (13) Македоняне в избытке имеют все, о чем надлежало позаботиться их царям и что могла дать им милость богов; (14) им бы еще отвагу, которой обладали их предки, покорившие всю Европу, переправившиеся в Азию, с оружием в руках открывшие неведомые до того времени страны; и побеждать они перестали только тогда, когда до самого Красного моря[150], преградившего им путь, покорять уже стало некого. (15) А сейчас, свидетели боги, речь идет не об удаленных странах Индии, но об обладании самой Македонией. С его, Персея, отцом римляне воевали под благовидным предлогом освобождения Греции, (16) а теперь открыто стремятся поработить Македонию, чтобы не соседствовал с Римским государством царь и чтобы ни один прославившийся войнами народ не носил оружия. Ведь если македоняне пожелают избежать войны и подчиниться римским приказам, то им придется выдать надменным деспотам оружие, а заодно – царя и царство.

53. (1) В продолжение всей речи довольно часто слышались одобрительные восклицания, а при последних словах послышался ропот, в котором смешались негодование, угрозы и призывы к царю быть мужественным; требовали, чтобы он кончил говорить и поскорее отдал им приказ готовиться в путь; (2) ведь есть уже слух, что римляне снялись с лагеря и двинулись от Нимфея. Распустив собрание, царь удалился, чтобы принять посольства македонских городов. (3) Они пришли с обещанием предоставить на военные нужды деньги и хлеб в соответствии со своими достатками. (4) Всех их поблагодарили, но помощь не была принята: сказали, что хватает царских запасов. Попросили у них только подводы для перевозки метательных орудий и метательных снарядов, заготовленных в огромном количестве, а также прочего военного снаряжения.

(5) Затем царь со всем войском выступил в Эордею[151], где и расположился лагерем у так называемого Бегорритского озера, а на другой день прошел в Элимею, к реке Галиакмону[152]. (6) Отсюда, перевалив через Камбунийские горы, по узкому ущелью он спустился к Азору, Пифею и Долихию, которые у местных жителей называются Триполь. (7) Эти три города несколько медлили со сдачей, так как заложники их уже были отданы жителям Ларисы, но, устрашившись прямой опасности, сдались победителю. (8) Царь обошелся с ними милостиво, нисколько не сомневаясь, что примеру их последуют и перребы; в самом деле, едва подступив к их городу[153], он занял его без малейшего препятствия со стороны населения. (9) Но город Киретию ему пришлось брать приступом, причем в первый день Персей был даже отбит после жаркой схватки у городских ворот и лишь на другой день, подступив всеми силами, заставил горожан сдаться до наступления ночи.

54. (1) Близлежащий город Милы[154] был так хорошо укреплен, что надежда на неприступность защитных сооружений придавала его обитателям особую отвагу, и они, не довольствуясь тем, что заперли перед царем ворота, позволили себе дерзко бранить царя и македонян. (2) Это разъярило врагов, пошедших на приступ, а осажденных, не рассчитывавших на пощаду, воодушевило к обороне. (3) Три дня с равной храбростью одни нападали, другие защищались. Но македоняне благодаря своей многочисленности легко могли и сменяться в бою, а горожане, день и ночь без отдыха защищавшие стены, теряли силы и от ран, и от бессонных ночей, и от непрерывных ратных трудов. (4) На четвертый день, когда нападающие приставили со всех сторон к стенам лестницы и начали штурмовать ворота со все большей и большей яростью, горожане, прогнанные со стен, бросились защищать ворота и сделали внезапную вылазку. (5) Этот порыв был вызван скорее слепой яростью, чем действительной уверенностью в своих силах, – изнуренные и малочисленные бойцы, не выдержав натиска свежих сил штурмующих, обратились вспять и во время бегства впустили неприятеля в распахнутые ворота. (6) Так город был взят и разграблен, а свободные граждане, уцелевшие от резни, были проданы в рабство. Разрушив большую часть города и опустошив его огнем, Персей двинулся дальше к Фаланне[155], а оттуда на следующий день проследовал к Гиртону. (7) Узнав здесь, что Тит Минуций Руф и фессалийский претор Гиппия вошли в город с гарнизоном, он прошел мимо без всякой попытки напасть на него и, объявившись внезапно у Элатии и Гонна, занял их, воспользовавшись растерянностью горожан. (8) Оба города, и главное Гонн, расположены в ущелье, по которому идет путь в Темпейскую долину. Поэтому царь оставил в Гонне усиленный гарнизон из пехоты и конницы и вдобавок укрепил его тройным рвом и валом. (9) Сам же, достигнув Сикурия, решил дожидаться здесь приближения неприятеля; тут же войску был дан приказ добывать хлеб в смежных неприятельских владениях. (10) Надо сказать, что Сикурий расположен у подножия горы Оссы, южный склон которой обращен к Фессалийской долине, а противоположный – к Македонии и Магнезии. (11) Это благоприятное местоположение соединяется со здоровым климатом и обилием пресной воды, поступающей из многочисленных окрестных родников.

55. (1) В эти же дни римский консул Лициний, направлявшийся с войском в Фессалию, шел сначала удобным путем через Эпир, (2) а затем, когда перешел в Афаманию, область гористую и почти бездорожную, небольшими переходами с трудом добрался до Гомф. (3) И если бы в то время, когда консул вел недавно набранное войско и люди, и лошади его были сильно измучены, Персей бы загородил ему путь со свежим войском, готовым к битве, в удобном месте и в удобную минуту, то римлянам пришлось бы понести большие потери, чего не отрицают и они сами. (4) Зато, беспрепятственно добравшись до Гомф, они преисполнились радости по случаю перехода через опасное ущелье и, кроме того, прониклись презрением к врагу, не умеющему использовать свои преимущества. (5) Совершив надлежащим образом жертвоприношения и распределив между воинами хлеб, консул задержался здесь на несколько дней, чтобы дать отдых вьючным животным и людям, а когда узнал, что македоняне в беспорядке бродят по всем уголкам Фессалии, опустошая поля союзников, то повел достаточно уже отдохнувшую армию к Ларисе. (6) На расстоянии примерно трех миль от Триполя, известного под именем Скеа[156], он разбил лагерь на берегу Пенея. (7) В то же самое время Эвмен на кораблях прибыл в Халкиду вместе с братьями Атталом и Афинеем, еще один брат его, Филетер, был оставлен в Пергаме для защиты государства. Из Халкиды Эвмен и Аттал явились к консулу с четырьмя тысячами пехотинцев и тысячью всадников, (8) оставив в Халкиде две тысячи пехотинцев во главе с Афинеем. Сюда же на помощь римлянам сошлись и другие вспомогательные войска от самых разных народов Греции, большая часть которых уже предана забвению по причине их малочисленности. (9) Аполлонийцы прислали триста конников и сто пехотинцев. Этолийских конников было тоже не более одной алы[157] – столько их явилось от всего племени; (10) не более трехсот всадников прислали в римский лагерь фессалийцы[158], от которых ожидали вначале всей конницы. Ахеяне прислали до тысячи пятисот молодых людей, преимущественно в критском вооружении[159].

56. (1) Около того же времени претор Гай Лукреций, под начальством которого находился флот, стоявший у Кефаллении, приказал брату своему Марку Лукрецию вести флот в обход мыса Малеи к Халкиде, а сам на триере направился в Коринфский залив с целью предупредить события в Беотии. (2) Вследствие слабого здоровья претора плавание его совершалось весьма медленно. (3) Марк Лукреций тем временем прибыл в Халкиду и, услышав здесь, что Публий Лентул осаждает Галиарт[160], направил туда гонца, который от имени претора приказал ему снять осаду. (4) Легат Лентул, затеявший это дело при содействии части беотийского отряда, стоявшего за римлян, отошел от стен. (5) Одну осаду сняли для того, чтобы на том же месте начать другую, новую, ибо Марк Лукреций тотчас окружил Галиарт десятью тысячами моряков, прибавив к ним две тысячи воинов царя Эвмена, находившихся под началом Афинея. Когда они приготовились уже идти на приступ, прибыл из Креузы[161] претор. (6) Почти в то же время подошли к Халкиде и корабли союзников: две пунийские квинкверемы, две триеры из Гераклеи Понтийской, четыре – из Халкедона, столько же – с Самоса и, наконец, пять родосских квадрирем. (7) Но так как на море не было никаких военных действий, претор отпустил эти корабли назад к союзникам. После захвата Алопы Фтиотийской[162] и штурма Ларисы, именуемой Кермасте, подошел на судах к Халкиде и Квинт Марций.

(8) Так обстояли дела в Беотии, а тем временем царь Персей, чей лагерь, как было сказано раньше, находился тогда под Сикурием, собрав хлеб со всех окрестных селений, (9) послал воинов опустошать Ферейскую область, рассчитывая, что ему удастся захватить римлян врасплох, когда они слишком далеко удалятся от лагеря, чтобы помочь союзным городам. (10) Заметив, однако, что набеги его нисколько не волнуют противника[163], всю награбленную добычу, кроме людей, – а состояла она большей частью из всякого рода скота – он разделил между воинами на угощение.

57. (1) Затем одновременно консул и царь держали совет, с чего начинать военные действия. (2) Допущенное римлянами опустошение Ферейской области ободрило царское войско, и поэтому македоняне думали, что теперь надо немедленно двинуться на лагерь врага, не давая ему времени на размышление. (3) Со своей стороны и римляне полагали, что медлительность позорит их в глазах союзников, которые сильно негодовали на то, что не была оказана помощь ферейцам. (4) Когда они обсуждали, что предпринять, – а в совете этом принимали участие также Эвмен и Аттал, – прибыл встревоженный гонец и доложил о приближении большого неприятельского отряда. Военный совет тотчас же был распущен и дан приказ взяться за оружие. (5) Тут же распорядились, чтобы из вспомогательного войска пергамского царя выступили вперед сто всадников и столько же пеших стрелков. (6) В четвертом примерно часу дня Персей, находившийся на расстоянии немногим более тысячи шагов от римского лагеря, приказал пехоте остановиться, а сам двинулся вперед с конницей и легковооруженными отрядами; вместе с ним шли перед строем Котис и предводители остальных вспомогательных войск. (7) Менее пятисот шагов отделяли их от римского лагеря, когда они увидели вражеских всадников в составе двух, преимущественно галльских, отрядов[164], предводительствуемых Кассигнатом, и около ста пятидесяти легковооруженных мисийцев и критян. (8) Царь остановился в нерешительности, не зная, какова численность противника. Затем из передового отряда он выслал вперед по две турмы фракийцев и македонян вместе с двумя критскими и фракийскими когортами. (9) В этой стычке не было победителя – силы сторон были одинаковы, и ни та, ни другая не получила подкреплений. Люди Эвмена потеряли тридцать человек, в их числе пал галльский вождь – Кассигнат. На этот раз Персей отступил со своим войском назад в Сикурий. (10) Но на следующий день в тот же час царь привел свое войско на то же самое место, но за ним следовали подводы с водой; дело в том, что на протяжении двенадцати тысяч шагов дорога была безводной и очень пыльной, и было ясно, что, если сражение начнется при первой же встрече с неприятелем, во время битвы придется сильно страдать от жажды. (11) Так как римляне сохраняли спокойствие и даже отозвали аванпостных часовых, то и царские войска возвратились в свой лагерь. То же самое проделывали македоняне несколько дней подряд, надеясь, что римская конница атакует арьергард отступающих; (12) если бы удалось завлечь их подальше от лагеря и завязать бой, то македоняне, имея преимущество в коннице и легковооруженных войсках, в любом месте легко развернули бы против них весь строй.

58. (1) Когда этот замысел не удался, царь перенес лагерь ближе к неприятелю, на расстояние пяти тысяч шагов, и укрепил его. (2) С рассветом, выстроив в боевом порядке пехоту в обычном месте, он двинул на вражеский лагерь всю конницу и легковооруженных воинов. (3) Появление облака пыли, непривычно большого и близкого, вызвало тревогу в римском лагере. И сначала едва поверили рассказу гонца, так как в предыдущие дни противник ни разу не появлялся раньше четвертого часа дня, а тут солнце только всходило. (4) Потом, когда крики и бегущие от ворот люди рассеяли все сомнения, поднялась страшная суматоха. Трибуны, префекты и центурионы бросились к консульскому шатру, а каждый воин – к своей палатке. (5) На расстоянии менее пятисот шагов от вала Персей выстроил своих людей у подножья холма, носившего называние Каллиник. (6) На левом фланге стал царь Котис во главе всех своих соотечественников; между рядами конников поставлены были разделявшие их легковооруженные. На правом фланге располагалась македонская конница, между турмами[165] которой разместились критяне, (7) главное же начальство над конницей и всем смешанным отрядом принадлежало Менону из Антигонии. (8) Сразу за обоими флангами стояли царские всадники и пестрые отряды отборных вспомогательных войск от разных народов; над ними были поставлены Патрокл из Антигонии и Дидас, наместник Пеонии. (9) В центре всего строя находился царь, окруженный так называемой агемой и священными алами всадников[166]. (10) Перед собой он поместил пращников и стрелков – два отряда по четыреста человек в каждом; они были подчинены Иону из Фессалоники и Артемону из Долопии. Таково было расположение царских войск. (11) Консул выстроил в боевом порядке пехоту внутри лагеря, а конницу и легковооруженных выдвинул наружу – они выстроились перед валом. (12) На правом фланге Гай Лициний Красс, брат консула, командовал всей италийской конницей и расставленными между ее рядами застрельщиками; на левом Марк Валерий Левин начальствовал над союзнической конницей и легковооруженными воинами греческих городов; (13) центром командовал Квинт Муций с отборными всадниками из сверхкомплектных[167]; перед их знаменами выстроились двести галльских всадников и триста киртиев[168] из вспомогательных войск Эвмена. (14) Четыреста конных фессалийцев помещались за левым флангом, на некотором расстоянии от него. Царь Эвмен и Аттал со всеми своими силами располагались в тылу, между арьергардом боевого строя и валом.

59. (1) Выстроенные именно таким образом боевые линии противников, почти равные по числу конников и легковооруженных, вступили в сражение после того, как пращники и стрелки завязали бой. (2) Прежде всех фракийцы, словно дикие звери, долго томившиеся в клетках, с такой яростью и с таким громким воплем ринулись на правый фланг, где стояла конница италийцев, что народ этот, бесстрашный по природе и закаленный в битвах, пришел в смятение; (3) <...> пешие воины мечами[169] отражали удары копий, подрезали коням жилы на ногах, пропарывали им животы. (4) Персей, бросившись в центр боевой линии, при первом же натиске заставил греков отступить. В то время как противник сильно теснил их с тылу, фессалийская конница, стоявшая в запасе чуть позади левого крыла и смотревшая сначала на битву со стороны, теперь, при дурном обороте событий, принесла самую большую помощь. (5) Отходя постепенно в полном порядке и соединившись со вспомогательным войском Эвмена, она вместе с ним дала возможность безопасно отступить рассыпавшимся в беспорядочном бегстве союзникам, а когда враг ослабил свой натиск, то рискнула даже выступать вперед и, принимая бегущих, спасла множество воинов. (6) А царские войска, сами широко рассеявшиеся в преследовании, не осмеливались вступать в бой с этими сплоченными, стройно выступающими бойцами. (7) Одержав победу в конном сражении, царь был того мнения, что немного не доставало до полного окончания войны, если бы его чуть поддержали; как раз в то время, как он воодушевлял своих солдат, подоспела фаланга, которую по собственному почину поспешно привели Гиппий и Леоннат, узнавшие об удачной кавалерийской атаке и пожелавшие присоединиться к смелому предприятию. (8) Пока царь колебался между надеждой и страхом перед столь рискованным шагом, критянин Эвандр, с чьей помощью в свое время совершено было в Дельфах покушение на Эвмена[170], завидев идущую стройными рядами пехоту, (9) бросился к царю и настойчиво стал убеждать, что нельзя, возгордившись одной удачей, опрометчиво, без нужды рисковать всей войной; (10) если-де царь, удовольствовавшись достигнутым успехом, прекратит сегодня же сражение, то он или получит возможность заключить мир на почетных условиях, или, если предпочтет продолжить войну, приобретет много союзников, которые присоединятся к тому, на чьей стороне окажется счастье. (11) Персей в душе сам склонялся к такому решению и потому, похвалив Эвандра, приказал повернуть знамена и пешему войску вернуться в лагерь, а конникам дать сигнал к отступлению.

60. (1) В этот день римляне потеряли двести всадников и не менее двух тысяч пехотинцев; около шестисот человек попали в плен. У царя погибли двадцать конников и сорок пехотинцев. (2) По возвращении победителей в лагерь наступило общее ликование, но особенно бросалась в глаза необузданная радость фракийцев, которые вернулись, распевая песни и неся насаженные на копья вражеские головы. (3) Римляне же не только пришли в уныние, проигравши битву, но и со страхом ждали, не нападет ли неприятель внезапно на лагерь. Эвмен советовал консулу перенести лагерь за Пеней, чтобы река служила защитой, пока растерянные воины не соберутся с духом. (4) Консул переживал, считая позорным сознаться в трусости; подчинившись, однако, здравому смыслу, он переправил войско в ночной тишине и укрепился на другом берегу. (5) Царь, явившийся назавтра, чтобы вызвать врага на бой, обнаружил, что римский лагерь стоит за рекой в безопасном месте; тут он понял, что совершил ошибку, отказавшись вчера от преследования побежденных, но еще гораздо больший промах – проведя в полном бездействии ночь; (6) ведь если бы он пустил в дело только легковооруженных воинов, не беспокоя прочих, то и тогда во время общей суматохи при переправе противника через реку можно было бы истребить большую часть его войска. (7) Что до римлян, то, обеспечив безопасность лагеря, они избавились от страха перед непосредственной угрозой, но сокрушались по поводу понесенных потерь, а главным образом – потеря славы особенно мучила их. (8) На военном совете перед консулом все выгораживали себя и сваливали вину на этолийцев; утверждая, что именно они положили начало бегству и смятению (9) и что их страх заразил союзников-греков. Пятерых знатных этолийцев, которые, как говорили, были замечены в числе первых беглецов, отправили в Рим[171]. (10) Фессалийцев же похвалили перед собранием, а предводителей их даже наградили за доблесть.

61. (1) К царю сносили добычу, доставшуюся от павших врагов. (2) Из нее он одаривал одних красивым оружием, других – конями, а некоторых и пленниками. Щитов оказалось свыше тысячи пятисот, лат и панцирей свыше тысячи, а шлемов, мечей и метательного оружия всякого рода – еще того больше. (3) К этим обильным и блистательным дарам царь присоединил слова, обращенные к собравшемуся войску. (4) «Вы видите, – сказал он, – что исход войны предрешен. Вы разбили лучшую часть неприятельского войска – римскую конницу, непобедимостью которой они хвастались. (5) Ведь всадники у них – это цвет знатнейшего юношества, а сословие всадников служит у них питомником сената; и те из них, которые приняты в число сенаторов, назначаются потом консулами и главнокомандующими: вот чьи доспехи мы только что разделили между вами[172]. (6) Не менее значительна и победа ваша над пешими легионами, которые ускользнули от вас, бежав среди ночи, во время переправы кидаясь в смятении в реку и усеивая ее трупами, как потерпевшие кораблекрушение. (7) Нам, преследующим побежденных, легче будет переправиться через Пеней, чем это было для них при общей суматохе. Перейдя реку, мы тотчас же нападем на лагерь, который взяли бы уже сегодня, не обратись они в бегство; (8) а если неприятель пожелает решить дело битвой, можете надеяться, что сражение с пехотой кончится так же, как закончился конный бой».

(9) Торжествующие победители, неся на плечах оружие, снятое с убитых врагов, и слыша похвалу своим подвигам, в происшедшем видели надежду на будущий успех; (10) также пехотинцы, особенно из македонской фаланги, воспламененные чужой славой, желали, чтобы им предоставилась возможность послужить царскому делу и отвоевать у врага подобную же славу. (11) Распустив собрание, на другой день Персей, снявшись с места, поставил лагерь у Мопсела. Этот холм возвышается перед Темпейской долиной, на полпути между Ларисой и Гонном.

62. (1) Римляне, не удаляясь от берега Пенея, перенесли лагерь в более надежное место. (2) Сюда прибыл нумидиец Мисаген с тысячью всадников, таким же числом пехотинцев и еще с двадцатью двумя слонами. (3) В эти дни царь держал совет об общем положении дел, и, так как победный пыл уже угас, некоторые из его друзей осмелились высказать мнение, что лучше использовать успех для достижения почетного мира, чем увлекаться пустой надеждой, ведущей к непоправимой беде. (4) Благоразумный и истинно счастливый человек проявляет умеренность в удаче и не слишком доверяет блеску сегодняшнего успеха. (5) Ему советовали отправить к консулу послов, чтобы возобновить договор на тех же условиях, на каких отец его Филипп получил мир от победителя Тита Квинкция[173]. (6) Нельзя кончить войну блистательнее, чем после столь памятной битвы, и ничто не дает более твердой надежды на длительный мир, чем неудачное для римлян сражение, которое сделает их уступчивее на переговорах. (7) А если они и теперь с врожденным упрямством отвергнут справедливые предложения, то боги и люди станут свидетелями как умеренности Персея, так и непреклонной гордыни римлян. (8) Царь в душе никогда не был против таких советов. Поэтому большинством голосов предложение было одобрено, и к консулу отправили послов. (9) Тот выслушал их в присутствии многочисленного совета. (10) Они просили мира, обещая, что Персей выплатит римлянам такую же дань, какую обязался платить по договору Филипп, и что он немедленно отдаст им города, земли и области, уступленные Филиппом. (11) Так говорили послы. После их ухода состоялось совещание, и победу в совете одержала римская настойчивость. Таков был тогда обычай – в несчастье показывать вид счастливого, а в счастье – быть умеренным[174]. (12) Постановили ответить, что мир будет дан в том случае, если царь предоставит сенату право решить все по своему усмотрению: и все дело в целом, и собственную судьбу, и участь всей Македонии[175]. (13) Когда послы передали такой ответ, то людей, не знакомых с римскими обычаями, поразило это упрямство; большинство не желало больше слышать упоминаний о мире; говорили, что римляне вскоре сами будут выпрашивать то, что отвергают ныне. (14) Но Персей боялся именно этой надменности, происходящей от уверенности в своих силах, и поэтому не переставал искушать консула, увеличивая предложенную цену в надежде золотом купить мир. (15) Когда же тот ни в чем не изменил своего первого ответа, царь, отчаявшись в мире, возвратился назад в Сикурий, чтобы снова попытать счастье в войне.

63. (1) Слух о конном сражении распространился по Греции и обнаружил скрытые желания греков. С радостью приняли это известие не только сторонники македонян, но и многие люди, которым следовало бы благодарить римлян за щедрые благодеяния, а также иные из тех, кто испытал на себе насилие и высокомерие Персея; (2) и не было тому иной причины, кроме неуместного расположения, которое толпа выказывает даже на праздничных состязаниях, сочувствуя худшей и слабейшей стороне[176].

(3) В Беотии в это время претор Лукреций с величайшей настойчивостью осаждал Галиарт. И хотя осажденные не имели подкреплений извне, кроме отряда коронейских юношей, вошедших в город в начале осады, и не надеялись на помощь, однако продолжали сопротивляться в одиночку, полагаясь более на мужество, чем на силу. (4) Часто совершали они вылазки против осадных сооружений и старались пригнуть к земле подведенный к стенам таран, заваливая его то большими камнями[177], то свинцовой гирей, или в том месте, где не успевали отвратить его удар, спешно строили новую стену вместо старой, быстро перетаскивая камни из свежих развалин. (5) Так как осада продвигалась медленно, претор приказал раздать по манипулам лестницы, чтобы приступить к стенам широким кольцом; полагая, что у него хватит людей, тем более что с одной стороны город окружен болотом[178], так что идти здесь на приступ было и бесполезно и невозможно. (6) Сам он поставил две тысячи отборных воинов с той стороны, где рухнули две башни и стена между ними; здесь он собирался попробовать перебраться через развалины, отвлекая тем самым на себя силы горожан, а в это время солдаты при помощи лестниц могли бы взойти где-нибудь на оставшиеся без защитников стены. (7) Горожане деятельно готовились отразить нападение. На участок, покрытый развалинами, они накидали связки сухого хвороста и, став здесь с горящими факелами, угрожали поджечь эти груды; отгородившись огнем от врага, они получили бы время для сооружения внутренней стены. (8) Замыслу их помешала случайность: внезапно хлынул такой ливень, что даже сушняк поджечь стало нелегко, а загоревшиеся было связки гасли. (9) Вследствие этого не только открылся проход через дымящийся, разбросанный фашинник, но, так как все устремились на защиту одного места, то на многих участках римляне одновременно с помощью лестниц овладели стенами. (10) При первом смятении, поднявшемся после захвата города, повсюду перебиты были без разбору попадавшиеся под руку старики и дети, а вооруженные мужчины бежали в крепость. На другой день, когда никакой надежды уже не осталось, они сдались и были проданы в рабство. (11) А было их около двух с половиной тысяч человек. Украшения города – изваяния и картины – и всю ценную добычу снесли на корабли. Сам город разрушили до основания[179]. (12) Затем войско было отведено к Фивам. Заняв этот город без всякого сопротивления, претор передал его изгнанникам и сторонникам римлян, семьи же тех, кто держался другой стороны или сочувствовал царю и македонянам, он продал в рабство. Совершив такие дела в Беотии, претор возвратился к морю и кораблям.

64. (1) Пока в Беотии происходили эти события, Персей в течение нескольких дней оставался в лагере под Сикурием. (2) Там он услышал, что римляне поспешно свозят с окрестных полей сжатый хлеб, а затем каждый воин у своей палатки серпом отрезает колосья, (3) чтобы чище вымолотить зерно, так что весь лагерь у них завален огромными кучами соломы. Решив, что случай благоприятствует поджогу, царь приказал подготовить факелы, сосновые ветки и зажигательные стрелы, обмотанные паклей, пропитанной смолой. Выступил он в полночь, намереваясь совершить внезапное нападение на рассвете. (4) Но напрасно. Передовые посты римлян были застигнуты врасплох – но поднятый ими шум и переполох привлекли внимание остальных, и подан был сигнал браться за оружие. (5) Тотчас выставили солдат на валу и у ворот. Тогда Персей тут же повернул свое войско назад, приказав, чтобы теперь впереди шел обоз, а за ним – пехота со своими знаменами; сам же он во главе конницы и легковооруженных задержался, чтобы следовать в хвосте строя, предполагая – как это и вышло, – что неприятель пустится в погоню с целью напасть с тылу на арьергард. (6) Произошла короткая стычка, главным образом между легковооруженными и римскими передовыми отрядами; конница и пехота Персея возвратились в лагерь в полном порядке.

(7) Сжав окрестные посевы, римляне передвинули лагерь в нетронутые поля вокруг города Краннона. Расположились они здесь беспечно, рассчитывая на удаленность неприятельской позиции и трудность безводного пути от Сикурия к Краннону, (8) как вдруг однажды на рассвете на соседних холмах показались царская конница и легковооруженные пехотинцы, вызвав большой переполох. Накануне в полдень они выступили от Сикурия, а перед рассветом покинули свое войско на ближайшей равнине. (9) Некоторое время Персей стоял на холмах, надеясь выманить римлян на конное сражение. А когда те не сдвинулись с места, послал к пехоте верхового гонца с приказом поворачивать знамена к Сикурию и вскоре последовал за нею сам. (10) Римская конница следовала за ним, слегка поотстав, готовая напасть в любом месте, где расстроится или растянется вражеский тыл, но, убедившись, что противник отступает сомкнутым строем, соблюдая полный порядок, тоже повернула назад в лагерь.

65. (1) Затем царь, недовольный длинными переходами, перенес лагерь к Мопселу, а римляне, сжав хлеб под Кранноном, перебрались в Фаланнейскую область. (2) Узнав тогда от перебежчика, что римляне жнут хлеб, разбредясь по полям и без всякой вооруженной охраны, царь с тысячью всадников и двумя тысячами фракийцев и критян выступил в путь, прошел его вольным строем, спеша изо всех сил, и неожиданно напал на них. (3) Было захвачено не менее тысячи запряженных, большей частью нагруженных телег и около шестисот человек. (4) Отрядив триста критян для охраны добычи и для доставки ее в лагерь, (5) царь отозвал конников и остальных пехотинцев, рассеявшихся повсюду, убивая врагов, и повел их к находившемуся поблизости отряду, надеясь расправиться с ним без особых усилий. (6) Этим отрядом командовал военный трибун Луций Помпей. Когда солдаты его растерялись при внезапном появлении врага, он отвел их на соседний холм и, уступая противнику в числе и силе, решил обороняться, используя выгоды местности. (7) Там он поставил солдат кольцом, чтобы сомкнутые щиты защищали их от ударов стрел и копий, а Персей, окружив холм бойцами, приказал одной части своих воинов попытаться взойти на него с разных сторон и завязать рукопашный бой, а другой – метать копья издали. (8) В обоих случаях римлянам грозила большая опасность: сохраняя тесно сомкнутый строй, они не могли отражать тех, которые старались взобраться на холм, бросаясь же вперед, расстраивали ряды и раскрывались перед стрелами и копьями. (9) Наибольшие потери причиняли им стрелометы[180] – новый вид метательного оружия, изобретенного именно в эту войну: острие длиной в две ладони насаживалось на древко длиной в пол-локтя и толщиной в палец; (10) вокруг него располагались три коротких перовидных выступа, как это бывает на стрелах; оружие в середине имело два разных по длине ремня; сильно закруживши это висевшее на ремне копье, пращник пускал его – и оно летело стремительно, словно ядро. (11) Когда часть римских воинов была изранена как этими, так и другими снарядами, а прочие от усталости едва держали оружие, царь стал настойчиво предлагать им сдаться, обещая пощадить, а то и наградить. Никто не польстился на эти предложения, все решили умереть, как вдруг неожиданно блеснула им надежда. (12) Дело в том, что некоторые фуражиры, спасшиеся бегством в лагерь, сообщили консулу об осаде отряда, и тот, встревоженный тем, что столько граждан попало в беду – в отряде было около восьмисот человек, и все они были римские граждане, – выступил из лагеря с конницей и легкой пехотой (как раз прибыли новые вспомогательные силы: нумидийские конники и пехотинцы, а также слоны), распорядившись, чтобы военные трибуны вели следом легионы. (13) Укрепив легкую пехоту добавленными к ней застрельщиками, консул двинулся к холму впереди войска. (14) Его с боков прикрывали Эвмен, Аттал и нумидийский царевич Мисаген.

66. (1) Лишь только осажденные на холме римляне увидели передовые знамена своего войска, они после полного отчаяния воспрянули духом. (2) Что до Персея, то, во-первых, ему следовало бы удовольствоваться случайным успехом, убийством и захватом некоторого числа фуражиров, не тратя времени на осаду заставы, (3) а затем, раз уж эта попытка была так или иначе сделана и поскольку он знал, что не имеет под рукой основных своих сил, то он должен был, пока мог, удалиться до столкновения. А он, гордый успехом, и сам остался на месте, дожидаясь приближения неприятеля, и спешно послал гонца, чтобы вызвать фалангу; (4) поднятая поспешно и гораздо позднее, чем того требовала ситуация, расстроив свои ряды при поспешном и быстром движении, она должна была наткнуться на вполне готовое к бою войско. Консул, прибывший на место первым, тотчас завязал сражение. (5) Сначала македоняне сопротивлялись, потом, уступая врагу во всех отношениях, потеряв триста пехотинцев и двадцать четыре лучших всадника из так называемого священного отряда[181], в числе которых пал и начальник отряда Антимах, они попытались отступить. (6) Однако обратный путь их по своей беспорядочной торопливости оказался еще более неудачным, чем сама битва. Фаланга, поднятая встревоженным гонцом и торопливо следовавшая за предводителями, сначала наткнулась в ущелье на отряд, ведший пленников, и застряла среди повозок, груженных зерном. (7) Фаланга и обоз стесняли друг друга, никто не ждал, пока строй как-нибудь упорядочится, но вооруженные солдаты сталкивали повозки в пропасть – иначе и нельзя было расчистить дорогу, – а вьючный скот, осыпаемый ударами, бесился среди толпы. (8) Едва выбравшись из беспорядочной толпы пленных, воины фаланги столкнулись с царским отрядом и охваченными страхом всадниками. Крики беглецов, приказывавших поворачивать знамена вспять, вызвали смятение, какое бывает при полном разгроме, и если бы противник, продолжая преследование, осмелился вступить в ущелье, то македоняне могли бы потерпеть страшное поражение. (9) Но консул, забрав с холма свой отряд, удовольствовался скромным успехом и отвел войско в лагерь. Есть, однако, писатели, утверждающие, что в этот день произошло большое сражение: пишут, что там полегли восемь тысяч вражеских воинов, в их числе царские полководцы Сопатр и Антипатр, две тысячи восемьсот человек попали в плен и было захвачено двадцать семь боевых знамен. (10) И победителям эта битва стоила также немалых потерь: консульская армия потеряла якобы свыше четырех тысяч трехсот воинов и пять знамен потеряно на левом фланге.

67. (1) Этот день поднял дух римлян, царя же поверг в уныние, так что, задержавшись на несколько дней у Мопсела, главным образом чтобы позаботиться о погребении павших воинов, и оставив достаточно сильный гарнизон в Гонне, он отвел войско назад в Македонию. (2) Одного из своих префектов, некоего Тимофея, он оставил с небольшим отрядом у Филы, наказав ему попытаться подчинить своей власти соседей-магнесийцев. (3) По возвращении в Пеллу царь разместил войско по зимним лагерям, а сам вместе с Котисом отправился в Фессалонику. (4) Туда пришло известие о том, что фракийский царек Автлесбий и префект Эвмена Корраг[182] вторглись во владения Котиса и захватили область под названием Марена. (5) Тогда царь решил отпустить Котиса для защиты его царства, снабдив его на дорогу богатыми подарками. Конникам его он заплатил двести талантов, то есть полугодовое жалованье, хотя сначала намеревался выдать им годовую плату[183].

(6) Узнав об уходе Персея, консул передвинул свой лагерь к Гонну, надеясь по возможности овладеть этим городом. Эта крепость, расположенная в ущелье перед самой Темпейской долиной, надежнейшим образом прикрывала Македонию и обеспечивала македонянам удобный доступ в Фессалию. (7) Так как благодаря местоположению и сильному гарнизону город оказался неприступным, консул бросил начатое предприятие и направился окольными путями в Перребию. С ходу захватив и разграбив Маллойю, завладев Трехградьем и другими областями Перребии, он возвратился к Ларисе. (8) Отсюда он отпустил Аттала и Эвмена домой, Мисагену и его нумидийцам назначил зимние квартиры в ближайших фессалийских городах, а часть войска распределил по всей Фессалии таким образом, что все отряды пользовались удобным зимним постоем и одновременно защищали города. (9) Легата Квинта Муция[184] с двумя тысячами солдат он послал занять Амбракию; распустил всех греческих союзников, кроме ахейцев; явившись с частью войска во Фтиотийскую Ахайю[185], разрушил до основания опустевший Птелей, жители которого разбежались, и принял под свою власть с согласия жителей Антроны. (10) Затем консул двинул войско на Ларису. Город был покинут, весь народ укрылся в крепости, которую и начали штурмовать римляне. (11) Первыми испугались и ушли из крепости македоняне – царский гарнизон, и тотчас же сдались покинутые ими горожане. Затем консул стал прикидывать, напасть ли ему теперь на Деметриаду или ознакомиться сначала с положением дел в Беотии, (12) куда призывали его фиванцы, теснимые коронейцами. Сообразуясь с их просьбами, а также с тем, что область эта благоприятнее для зимовки, чем Магнесия, он повел войско в Беотию.

КНИГА XLIII

1. (1) В то самое лето, когда произошли упомянутые события в Фессалии, легат <...>[1], по приказу консула посланный в Иллирию, взял с бою два богатых города. (2) Один из них – Керемию[2] – он принудил к сдаче силой оружия; но при этом сохранил за жителями все их имущество[3], чтобы молва о таком милосердии привлекла к нему также и граждан хорошо укрепленного Карнунта[4]. (3) Когда же не удалось ни склонить этот город к сдаче, ни доконать осадою, он, чтобы не казалось, будто воины его дважды трудились понапрасну, отдал им на разграбление тот город, который вначале оставил нетронутым.

(4) Другой консул, Гай Кассий, не совершив ничего примечательного в полученной по жребию Галлии[5], затеял из пустого тщеславия повести легионы в Македонию через Иллирию. (5) Об этом его выступлении сенат узнал от аквилейских послов, которые, жалуясь, что их новооснованная колония[6] слаба и недостаточно защищена от враждебных племен истрийцев и иллирийцев, (6) просили, чтобы сенат позаботился о ее укреплении, а на вопрос, не хотят ли они, чтобы это дело было поручено Гаю Кассию, (7) ответили, что Кассий как раз в Аквилее собрал все свое воинство и двинулся через Иллирию в Македонию. Сперва это показалось невероятным, и каждому пришло в голову, что, может быть, началась война с карнами[7] или с истрийцами. (8) Аквилейцы отвечали, что ничего больше не знают и не решаются утверждать, но только воинам выдано было продовольствия на тридцать дней и были сысканы и уведены с собою проводники, знающие пути из Италии в Македонию. (9) Разумеется, сенат возмущен был самоуправством консула, решившегося на такое, чтобы оставить свою провинцию и перейти в чужую, повести войско по новому и опасному пути[8] среди чуждых племен, открывая тем самым доступ в Италию многим народам[9]. (10) В многолюдном заседании постановлено было, чтобы претор Гай Сульпиций назначил троих сенаторов легатами, чтобы они, отправившись в тот же день, со всею возможной поспешностью нагнали консула Кассия, где бы он ни был, (11) и объявили ему, чтобы он ни с каким племенем не затевал войны[10] иначе как по решению сената. (12) Посланцами отправились Марк Корнелий Цетег, Марк Фульвий и Публий Марций Рекс. Страх за консула и за войско оттеснил в ту пору заботу об укреплении Аквилеи.

2. (1) Затем перед сенатом предстали послы нескольких племен из обеих Испаний; (2) сетуя на алчность и высокомерие римских должностных лиц[11], они на коленях молили сенат не позволять грабить и мучить союзников злее, чем врагов. (3) Жаловались они и на другие бесчинства, но денежные вымогательства были очевидны. Поэтому Луцию Канулею, претору, получившему по жребию Испанию[12], поручено было озаботиться тем, чтобы для каждого, от кого испанцы требовали возвращения денег, было назначено по пять судей[13] из сенаторского сословия и чтобы испанцам была предоставлена возможность самим выбрать заступников. (4) Призвав послов в курию, им огласили постановление сената и велели назвать заступников. (5) Они назвали четверых: Марка Порция Катона, Публия Корнелия Сципиона, сына Гнея, Луция Эмилия Павла, сына Луция[14], и Гая Сульпиция Галла. (6) Сначала судьи занялись делом Марка Титиния, бывшего претором в Ближней Испании в консульство Авла Манлия и Марка Юния[15]. Дважды дело откладывалось, на третий раз ответчик был оправдан. Тем временем между послами двух провинций возникли разногласия: (7) народы Ближней Испании выбрали заступниками Марка Катона и Сципиона, а Дальней – Луция Павла и Галла Сульпиция. (8) Жителями Ближней Испании был привлечен к суду Публий Фурий Фил[16], а Дальней – Марк Матиен[17]: (9) один был претором три года назад в консульство Спурия Постумия и Квинта Муция [174 г.], а другой – два года назад, в консульство Луция Постумия и Марка Попилия [173 г.]. (10) Оба были обвинены в тягчайших преступлениях, но получили отсрочку; а когда наступил срок нового слушания, то избежали осуждения тем, что удалились в изгнание: Фурий в Пренесту, Матиен – в Тибур[18]. (11) Ходили слухи, что сами заступники и препятствуют осуждению столь знатных и влиятельных людей. Таковое подозрение усугубил своим поведением претор Канулей, который бросил порученное ему дело, занялся набором войска, а затем внезапно отбыл в провинцию, опасаясь, как бы испанцы еще кого-нибудь не потребовали к ответу. (12) Итак, предав прошлое молчаливому забвению, на будущее сенат постановил удовлетворить требования испанцев: чтобы римские должностные лица не распоряжались ценами на хлеб и не принуждали жителей продавать урочную двадцатую часть урожая за сколько вздумается[19] и чтобы в их города не назначались заведующие сбором налогов.

3. (1) И другое посольство новоявленного племени прибыло из Испании: (2) объявив, что рождены они от римских воинов и испанских женщин, брак с коими не был законен[20], более четырех тысяч человек просили дать им город для жительства. (3) Сенат постановил, чтобы они доложили Луцию Канулею свои имена и имена своих вольноотпущенников, если таковые имеются, и чтобы они вывели поселение в Картею[21], что возле Океана. (4) А тем из картейцев, которые пожелают остаться дома, дозволить записаться в поселенцы с правом на земельный надел. Поселение постановлено числить латинской и именовать вольноотпущеннической колонией[22].

(5) Тогда же из Африки прибыли царевич Гулусса, сын Масиниссы, послом от отца, и карфагеняне[23]. (6) Первым был принят в сенате Гулусса, объявивший, что поставлено отцом его для войны с Македонией, а если желательно еще чего-нибудь, то родитель его и это исполнит из благодарности к римскому народу. А еще он остерегал отцов-сенаторов, чтобы опасались коварства карфагенян, (7) ибо те решили снарядить большой флот[24] будто бы для римлян и против македонян; но когда этот флот будет снаряжен и оснащен, то уж они сами смогут выбирать, кому сделаться союзниками, а кому – врагами <...>[25].

4. (1) <...> ворвавшись в лагерь и потрясая отрубленными головами[26], они повергли всех в такой ужас, что, если бы тотчас подступило войско, лагерь мог бы быть взят. (2) Но и без того началось повальное бегство, а иные предлагали даже снарядить посольство, дабы выпросить мир. Прослышав об этом, весьма многие города постановили тут же и сдаться, (3) ради собственного оправдания взваливая вину на тех двух безумцев, которые уже сами стяжали себе наказание. (4) Помиловав их, претор без промедления двинулся к прочим общинам и мирно прошел со своим войском среди всеобщего покорства через край, еще недавно полыхавший великой смутой. (5) Подобная мягкость, благодаря которой претор без кровопролития укротил одно из самых свирепых племен, была тем приятнее народу и сенату, чем с большей жестокостью и алчностью вели войну в Греции консул Лициний и претор Лукреций. (6) На Лукреция народные трибуны постоянно нападали на сходках, но его оправдывали отсутствием по государственной надобности. Однако в ту пору настолько плохо было известно даже происходившее совсем рядом, что в действительности он как раз тогда находился в своем антийском имении и на добытые войною средства[27] проводил воду в Антий из реки Лорацины[28]. (7) Передают, что он сдал подряд на эти работы за сто тридцать тысяч ассов; и еще он украсил картинами все из той же добычи храм Эскулапа[29].

(8) Ненависть и презрение были отвлечены от Лукреция и обратились на его преемника Гортензия, после того как явились послы от Абдеры[30], которые слезно жаловались у порога сената, что их город захвачен и разграблен Гортензием. (9) А причиной погибели города, по их словам, было то, что, когда претор потребовал сто тысяч денариев и пятьдесят тысяч мер пшеницы, они попросили отсрочки, чтобы отправить послов к консулу Гостилию и в Рим. (10) Не успели послы прибыть к консулу, как услышали, что город их захвачен, виднейшие граждане обезглавлены, а прочие проданы в рабство. (11) Сенат признал таковые действия возмутительными и постановил об абдерцах то же самое, что годом раньше о коронейцах[31], – претору Квинту Мению[32] было велено объявить это перед сходкой. (12) А для восстановления свободы абдерцев были отправлены двое легатов: Гай Семпроний Блез и Секст Юлий Цезарь; (13) им поручено было объявить консулу Гостилию и претору Гортензию решение сената: война с абдерцами начата незаконно и справедливость требует разыскать всех проданных в рабство и вернуть им свободу.

5. (1) Тогда же в сенат были поданы жалобы на Гая Кассия, который в прошедшем году был консулом, а теперь – военным трибуном в Македонии[33] при Авле Гостилии; явились также послы галльского царя Цинцибила. (2) Царский брат произнес речь в сенате, жалуясь, что Гай Кассий разорил земли союзных царю альпийских народов и увел оттуда в рабство многие тысячи людей. (3) К тому же времени подоспели послы карнов, истрийцев и иапидов[34], сообщившие, что консул Кассий сначала потребовал от них проводников – показать войскам дорогу в Македонию – (4) и ушел было с миром, словно бы для войны в другом месте, но вдруг, вернувшись с полдороги, вторгся в их пределы как враг и повсюду резал, грабил и жег, а они, дескать, до сей поры так и не знают, по какой такой причине консул обошелся с ними, словно с врагами. (5) И галльскому царьку (через брата), и этим народам было отвечено, что об обжалуемых действиях сенат заранее не знал и, если такое случилось, отнюдь этого не одобряет; но что несправедливо было бы без суда и защиты вынести приговор человеку консульского звания[35], отсутствующему по государственной надобности. (6) А вот когда Гай Кассий вернется из Македонии, то, если они пожелают обвинять его в лицо, сенат разберется в деле и позаботится об их удовлетворении. (7) Сенат почел за лучшее не только дать ответ этим племенам, но даже направить послов – двоих к царю за Альпы, троих к вышеназванным народам, дабы всех оповестить о решении отцов-сенаторов. (8) А еще постановили отправить послам подарки по две тысячи ассов, а двум братьям-царям особенные: два золотых ожерелья весом по пять фунтов, пять серебряных сосудов по двадцать фунтов, двух коней в нарядной сбруе и с конюхами, снаряжение конника, плащи и одежду для провожатых – как свободных, так и рабов. (9) Все это было отослано; а кроме того, по просьбе послов им разрешено было купить и вывезти из Италии по десять коней. (10) Через Альпы вместе с галлами отправились послами Гай Лелий и Марк Эмилий Лепид[36], к прочим народам – Гай Сициний, Публий Корнелий Блазион и Тит Меммий.

6. (1) Тут в Рим разом съехались послы многих государств Греции и Азии. (2) Первыми были допущены в сенат афиняне. Они объявили, что послали консулу Публию Лицинию и претору Гаю Лукрецию все корабли и войска, какие имели, (3) а те, не воспользовавшись присланным, потребовали сто тысяч мер хлеба; они и это выполнили, дабы не нарушить обязательств, хотя земля их под пашней малоплодородна и даже своих земледельцев кормят они привозным хлебом; и все прочее, что прикажут, они тоже готовы доставить. (4) Милетяне, не упоминая о каких-нибудь прежних поставках, изъявили полную готовность предоставить для войны все, чего ни пожелает сенат. (5) Алабандяне сообщили, что воздвигли храм Городу Риму[37] и учредили в честь этого божества ежегодные игры, (6) а еще что привезли золотой венок весом в пятьдесят фунтов, дабы возложить его на Капитолии в дар Юпитеру Всеблагому и Величайшему, и привезли также триста всаднических щитов, которые готовы передать кому будет велено; и они просят дозволения поместить свой дар на Капитолии и совершить подобающее жертвоприношение. (7) О том же просили и жители Лампсака, привезшие венок весом в восемьдесят фунтов (8) и напомнившие при этом, что они отступились от Персея, как только римское войско вошло в Македонию, хотя и находились под властью Персея, а прежде – Филиппа[38]. (9) За это и за свою неизменную помощь римским военачальникам они просят лишь об одном – принять их в дружбу к народу римскому и, если с Персеем будет заключен мир, оговорить, чтобы они не попали вновь под власть царя. (10) Всем послам был дан любезный ответ, а лампсакцев претору Квинту Мению приказано было внести в список союзников. Всем было роздано в подарок по две тысячи ассов, алабандянам же велели отвезти щиты консулу Авлу Гостилию в Македонию.

(11) Тогда же прибыли из Африки послы и от карфагенян, и от царя Масиниссы. Послы карфагенян сообщили, что они свезли к морю миллион мер[39] пшеницы и пятьсот тысяч мер ячменя, чтобы все это доставить, куда прикажет сенат; (12) они сознают, что этот обязательный взнос меньше того, чего заслуживает римский народ и что сами они хотели бы дать, но ведь прежде, когда дела у обоих народов шли хорошо, они много раз исполняли союзнический долг благодарно и честно. (13) И послы Масиниссы пообещали такое же количество зерна, тысячу двести конников, а также двенадцать слонов[40], а если нужно что-то еще, пусть сенат приказывает – царь с равным удовольствием предоставит и это, и то, что уже пообещал. (14) И царю, и карфагенянам была выражена благодарность, а обещанное попросили отправить в Македонию к консулу Гостилию. Послам выдали в подарок по две тысячи ассов.

7. (1) Послы критян доложили, что они послали в Македонию столько лучников, сколько потребовал консул Публий Лициний, (2) но на заданный вопрос они признались, не отпираясь, что у Персея[41] воюет больше их лучников, чем у римлян. Поэтому им было объявлено: (3) если критяне твердо и на деле решат предпочесть дружбу римского народа дружбе Персея, (4) то и римский сенат ответит им как надежным союзникам, а пока пусть передадут своим, что сенату угодно, чтобы критяне постарались поскорей отозвать домой тех своих воинов, что воюют в отрядах Персея.

(5) Отпустив с этим ответом критян, в сенат призвали халкидян, которые уже самим своим появлением – глава их посольства Микитион[42] с отнявшимися ногами внесен был на носилках – (6) обнаружили, что речь идет о деле неотложной важности, раз уж в таком недуге человек не хотел или не мог уволиться от этого поручения. (7) Он и начал с того, что на нем места живого уже не осталось, только язык еще при нем и цел, дабы возопить о несчастьях отечества; итак, он перечислил сперва, какие услуги были оказаны его государством римским полководцам и войскам как встарь, так и во время войны с Персеем, (8) а затем рассказал, как высокомерно, жестоко и алчно обошелся с его согражданами римский претор Гай Лукреций и за ним еще того хуже Луций Гортензий; (9) настолько твердо халкидяне убеждены, что лучше претерпеть все и даже худшее, чем сейчас, нежели нарушить верность, настолько же они уверены в том, что перед Лукрецием и Гортензием безопаснее закрыть ворота, чем впустить их в город. (10) Те, кто их не принял – Эматия, Амфиполь, Маронея, Энос, остались невредимы, а они приняли, и у них Гай Лукреций разграбил все храмовое убранство, вывез на кораблях в Антий святотатственную свою добычу, угнал в рабство свободных жителей, и тем самым достояние союзников римского народа расхищено и продолжает изо дня в день расхищаться. (11) Ведь по почину Гая Лукреция Гортензий тоже зимой и летом размещает к ним на постой своих моряков, и жилища халкидян ломятся от этих толп, среди которых вынуждены обретаться их жены и дети, а ведь тем нипочем хоть сказать что угодно, хоть сделать.

8. (1) Было постановлено вызвать Лукреция в сенат, чтобы он сам изложил дело и оправдался. (2) Но когда он явился, ему пришлось выслушать в глаза гораздо больше, чем говорилось в его отсутствие, и обвинители появились грозней и сильнее – два народных трибуна, Маний Ювентий Тальна и Гней Авфидий. (3) Они не только разбранили его в сенате, но еще притащили силой на народную сходку, где после всяческих поношений и назначили ему день суда. (4) Халкидянам претор Квинт Мений по приказу сената ответил, что заслуги их перед римским народом, как прежние, так и в нынешней войне, известны сенату, который не сомневается в правдивости их речей, и за то им должная благодарность. (5) А что творилось и творится преторами Гаем Лукрецием и Луцием Гортензием, на которых они жалуются, так творилось это и творится отнюдь не по воле сената, чего не может не понимать всякий, (6) кто знает, что римский народ начал войну с Персеем, а прежде с его отцом Филиппом за свободу Греции[43], а не затем, чтобы римские военачальники притесняли союзников и друзей. (7) Сенат даст халкидянам письма к претору Луцию Гортензию о том, что сенат недоволен действиями, на которые они жалуются; а если кто из свободных попал в рабство, то пусть претор тотчас позаботится разыскать их и вернуть им свободу; а из моряков на постой определять должно только начальников. (8) Так отписано было Гортензию по веленью сената. Послам было выдано в подарок по две тысячи ассов, а для Микитиона на казенный счет нанята повозка, чтобы с удобствами доставить его в Брундизий. (9) Когда настал день суда, трибуны обвинили Гая Лукреция перед народом и приговорили его к штрафу в миллион ассов; (10) и в народном собрании все тридцать пять триб признали его виновным[44].

9. (1) У лигурийцев в тот год не произошло ничего достопамятного: ни враги не брались за оружие, ни консул не ходил на них с войском. (2) И удостоверившись, что мир на этот год обеспечен, консул к шестидесятому дню своего пребывания в провинции отпустил воинов двух римских легионов, (3) досрочно отвел войска латинских союзников зимовать в Луну и Пизу, а сам с конницею объехал многие города провинции Галлии.

(4) Войны не было нигде, кроме как в Македонии; однако подозрение внушал Гентий, царь иллирийцев[45]. (5) Поэтому сенат постановил послать из Брундизия восемь оснащенных кораблей на Иссу к легату Гаю Фурию[46], который начальствовал над этим островом, имея лишь два местных корабля; (6) с кораблями были посланы две тысячи воинов[47], набранных претором Марком Рецием[48] по решению сената в той части Италии, что обращена к Иллирии. А консул Гостилий, чтобы обеспечить безопасность поселенцев на границах с Иллирией, отрядил туда Аппия Клавдия с четырьмя тысячами пехоты. (7) Клавдий, которому этого показалось мало, испросил у союзников вспомогательные войска, вооружил до восьми тысяч человек самого разного рода и, пройдя весь этот край, остановился у дассаретского города Лихнида[49].

10. (1) Неподалеку оттуда был город Ускана, находившийся в землях и под властью Персея[50]. Жителей там было десять тысяч, а охраны – только небольшой критский отряд. (2) Оттуда Клавдия тайно извещали, что если он подведет войско поближе, то найдутся люди, готовые предать ему город, и что дело стоит труда: не только себе и друзьям, но и воинам он добудет добычи вдосталь. (3) Ослепленный надеждой и алчностью, он никого из приходивших не задержал, не взял заложников, чтобы они явились порукой того, что дело будет вестись без обмана, не послал разведки и не потребовал клятвы. Выступив в условленный день из Лихнида, он стал лагерем в двенадцати милях от города, к которому шел; (4) и в четвертую стражу выступил с войском, оставив для защиты лагеря около тысячи человек. В беспорядке, растянув строй, в темноте разбредаясь, воины подошли к городу. (5) Беспечность их возросла, когда они не заметили на стенах ни одного вооруженного человека. Но стоило им подойти на расстояние полета копья, как распахиваются двое ворот, оттуда на них с громким кличем бросается войско, а со стен повсюду раздается ужасающий шум – женские вопли, звон меди, разноголосый крик беспорядочной толпы, перемешанной с рабами. (6) Все это внезапно обрушилось на римлян со всех сторон, так перепугав их, что они не смогли выдержать даже первый натиск, и больше солдат погибло в бегстве, чем в битве. Едва две тысячи человек и сам легат спаслись, добежав до лагеря. (7) Но путь до лагеря был не близок – тем легче было врагам настигать утомленных. (8) Но и в лагере Аппий даже не задержался, чтобы собрать своих рассыпавшихся в бегстве солдат, хотя это спасло бы разбредшихся по окрестностям; он тотчас повел остатки уцелевших от резни в Лихниду.

11. (1) Об этих и о других неудачных действиях в Македонии стало известно от войскового трибуна Секста Дигития, прибывшего в Рим для жертвоприношения. (2) Поэтому сенат, опасаясь и не такого еще позора, отправил в Македонию легатов Марка Фульвия Флакка и Марка Каниния Ребила, чтобы они, разузнав, доложили, что там происходит. (3) А консулу Авлу Атилию велено было назначить выборы консулов на январь и для того при первой возможности возвратиться в Город. (4) Претору же Марку Рецию было поручено указом созвать в Рим всех сенаторов со всей Италии, кроме отсутствующих по государственным надобностям; (5) а тем, которые уже были в Риме, запретить отлучаться от города далее мили[51]. Все было сделано, как повелел сенат. (6) Выборы консулов состоялись в пятый день до февральских календ. В консулы были выбраны Квинт Марций Филипп вторично[52] и Гней Сервилий Цепион. (7) Через день были избраны преторы: Гай Децимий, Марк Клавдий Марцелл[53], Гай Сульпиций Галл, Гай Марций Фигул, Сервий Корнелий Лентул, Публий Фонтей Капитон. (8) Для новоизбранных преторов были предусмотрены, кроме назначений в Городе[54], (9) Испания, Сардиния, Сицилия и флот. Из Македонии легаты вернулись в самом конце февраля. Они доложили об успехах Персея минувшим летом и о том, какой страх охватил союзников римского народа, когда столько городов подпало под власть царя. (10) Войско консула, сказали они, поредело, ибо очень многим даются отпуска в послабленье, и вину за это консул сваливает на войсковых трибунов, а те на консула. (11) Отцы-сенаторы с облегчением услыхали[55], что позор поражения, понесенного по самонадеянности Клавдия, не так уж велик: италийцев погибло совсем немного, а все больше воины из наскоро набранного подкрепления[56]. (12) Новоизбранным консулам было приказано, как только вступят в должность, доложить в сенате о Македонии; провинциями им были определены Италия и Македония.

(13) В этом году был вставной месяц, начавшийся на третий день после терминалий[57]. В течение года умерли жрецы: Луций Фламинин <...>[58] Скончались двое понтификов, Луций Фурий Фил и Гай Ливий Салинатор. Понтификами были поставлены: на место Фурия Тит Манлий Торкват, на место Ливия Марк Сервилий.

12. (1) В начале следующего года, когда новые консулы Квинт Марций и Гней Сервилий сделали в сенате запрос о провинциях, сенат постановил, чтобы они по уговору или жеребьевкой решили, кому из них достанется Италия, а кому Македония; (2) необходимые пополнения для войск в этой и другой провинции сочли нужным определить заранее, чтобы не было места лицеприятию. (3) Для Македонии сочли нужным набрать пехоты шесть тысяч[59] римлян и шесть тысяч латинских союзников, а конницы от римлян двести пятьдесят всадников и триста от союзников; (4) старослужащих же постановили уволить, чтобы в каждом римском легионе было не более шести тысяч воинов и трехсот конников. (5) Для другого консула не было твердо установлено число римских граждан, подлежащих набору для пополнения; определено было только, чтобы он составил два легиона по пять тысяч двести пехотинцев и триста конников; (6) зато латинских союзников было предусмотрено больше, чем у его товарища: десять тысяч пехотинцев и шестьсот конников. Кроме того, было приказано набрать еще четыре дополнительных легиона, чтобы располагать ими по необходимости. (7) Войсковых трибунов консулам назначать воспретили[60]; их избрал народ. Латинским союзникам велено было представить шестнадцать тысяч пехотинцев и тысячу конников – (8) такое войско решено было иметь наготове на случай, если в нем возникнет нужда.

Более всего беспокойств внушала Македония. (9) Во флот приказано было набрать тысячу моряков из римских граждан вольноотпущеннического сословия – из Италии пятьсот, столько же из Сицилии, и тот, кому достанется эта провинция, должен будет переправить их в Македонию, где бы ни находился флот. (10) В Испанию постановили отправить для пополнения три тысячи римских пехотинцев и триста всадников. Для испанских легионов тоже было определено число воинов – по пять тысяч двести пехотинцев и триста всадников в каждом. (11) От союзников тот претор, которому достанется Испания, должен будет потребовать четыре тысячи пехотинцев и триста конников.

13. (1) Мне небезызвестно, что из-за нынешнего всеобщего безразличия, заставляющего думать, будто боги вообще ничего не предвещают[61], никакое знамение не принято теперь ни оглашать для народа, ни заносить в летописи. (2) Однако же, когда пишу я о делах стародавних, душа моя каким-то образом сама преисполняется древности и некое благоговение не дозволяет мне пренебречь в летописи моей тем, что и самые рассудительные мужи почитали тогда важным для государства.

(3) Итак, из Анагнии в тот год пришли вести о двух знамениях: в небе видели огонь, а еще заговорила корова – ее стали содержать на общественный счет. В Минтурнах в те же дни небо, казалось, пылало огнем. (4) В Реате прошел каменный дождь. В Кумах, в крепости, Аполлон три дня и три ночи лил слезы. В Риме два храмовых служителя донесли: один – что в храме Фортуны многие видели змея с гребнем, (5) другой – что в храме Фортуны Примигении на Квиринальском холме[62] были явлены два различных знамения: на дворе выросла пальма, и средь бела дня шел кровавый дождь. (6) Еще два знамения не были приняты в счет: одно – потому что было явлено в частном доме, а именно: Тит Марций Фигул заявил, что у него во дворике выросла пальма; другое – потому что было явлено на чужбине[63], а именно: будто бы во Фрегеллах в доме Луция Атрея средь бела дня более двух часов горело копье, которое он купил своему сыну, воину, и ничуть не обуглилось. (7) По поводу знамений, касавшихся государства, децемвиры обратились к Сивиллиным книгам и назначили, каким богам консулы должны принести в жертву сорок взрослых животных, (8) а также указали, что следует совершить молебствие и всем должностным лицам по всем алтарям принести в жертву взрослых животных, народу же – быть в венках[64]. Все было исполнено, как повелели децемвиры.

14. (1) Затем были назначены выборы цензоров. Этой должности домогались виднейшие граждане: Гай Валерий Левин, Луций Постумий Альбин, Публий Муций Сцевола, Марк Юний Брут, а также Гай Клавдий Пульхр и Тиберий Семпроний Гракх. Этих двоих римский народ и избрал цензорами. (2) Поскольку из-за войны с Македонией воинский набор требовал больше забот, чем обычно, консулы стали обвинять перед сенатом простой народ: даже молодые-де люди уклоняются от призыва. (3) Против консулов в защиту простого народа выступили преторы Гай Сульпиций и Марк Клавдий, говоря, что набор труден, не для всяких консулов, а только для ищущих, как понравиться[65], которые не решаются брать неохочего. (4) А чтобы сенаторы в этом убедились, они, преторы, у которых меньше власти и меньше влияния, готовы, если это будет угодно сенату, набрать войско. (5) Это им и было поручено при большом одобрении сенаторов, а консулам как бы в укор. Цензоры, чтобы помочь делу, собрав народ, объявили, что при переписи они намерены добавить к обычному общегражданскому опросу для присяги еще и такое: (6) «Тебе меньше сорока шести лет, и ты по указу цензоров Гая Клавдия и Тиберия Семпрония явился к набору, но если пока ты не будешь призван, то, сколько бы раз ни был набор при этих цензорах[66], явишься ли снова?» (7) А так как ходили слухи, что многие воины македонских легионов из-за поблажек военачальников, ищущих их расположения, отсутствуют в войске по необоснованным увольнениям, цензоры приняли постановление о воинах, призванных в Македонию в консульство Публия Элия и Гая Попилия[67] и в последующие годы: (8) все те из них, кто находится в Италии, в тридцатидневный срок должны пройти цензовую перепись и вернуться в провинцию, а имена тех, кто подвластен отцу или деду, должны быть заявлены[68]. (9) А причины увольнений цензоры еще выяснят, и тем, кто окажется отпущен из попустительства до выслуги срока, велено будет вернуться в военную службу. (10) После того как преторский указ и цензорское постановление были разосланы по всем городкам и рынкам Италии, в Рим стеклось столько молодых людей, что Городу было в тягость непривычное многолюдство.

15. (1) Претором Гаем Сульпицием было набрано четыре легиона, не считая будущего пополнения, и набор был осуществлен за одиннадцать дней. (2) Затем консулы бросили жребий о провинциях. А у преторов жеребьевка прошла еще раньше – их торопили судебные дела. (3) Городская претура выпала Гаю Сульпицию, а суд по делам с иноземцами – Гаю Децимию. Испания досталась Марку Клавдию Марцеллу, Сицилия – Сервию Корнелию Лентулу, Сардиния – Публию Фонтею Капитону, флот – Гаю Марцию Фигулу. Из консулов Гней Сервилий получил Италию, Квинт Марций – Македонию. Тотчас по окончании Латинских празднеств Марций выступил из Города. (4) А Цепион обратился в сенат с запросом: какие два из новонабранных легиона взять ему с собой в Галлию? Сенат постановил, чтобы преторы Гай Сульпиций и Марк Клавдий дали консулу из набранных ими легионов, какие сочтут нужным. (5) Консул, оскорбленный тем, что вынужден подчиниться решению преторов, дождался конца заседания сената и, став перед преторским трибуналом[69], потребовал, чтобы преторы на основании решения сената определили ему два легиона. Преторы предоставили выбор на усмотрение консула.

(6) Затем цензоры составили и огласили список сенаторов. Первоприсутствующим уже в третий раз был поставлен Марк Эмилий Лепид[70]. Семь человек были из сената исключены. (7) Проводя перепись, цензоры возвращали в провинцию Македонию солдат, отлучившихся от тамошнего войска; перепись показала, сколь было их много. (8) Цензоры выясняли причины отпусков со службы, и тех, чье увольнение оказалось незаконным, они проводили к присяге так: «По совести твоей и согласно указу цензора Гая Клавдия и Тиберия Семпрония возвратишься ли ты в провинцию Македонию и сделаешь ли это безо всякого обмана?»

16. (1) К всадникам цензоры были весьма строги и суровы. У многих отобрали коней. (2) Уже этим, оскорбив всадническое сословие, они еще пуще распалили их гнев, повелев указом, чтобы никто из тех, кто при цензорах Квинте Фульвии и Авле Постумии[71] брал на откуп государственные доходы и подати, более не выступал в торгах и не участвовал в откупе сотоварищем или пайщиком. (3) Прежние откупщики, хотя и не сумели многократными жалобами добиться от сената, чтобы тот положил предел своевластию цензоров[72], зато нашли себе защитника в лице народного трибуна Публия Рутилия, который также был зол на цензоров из-за спора по частному делу. (4) Его клиенту[73], вольноотпущеннику, цензоры велели снести стену на Священной дороге[74] напротив общественных сооружений, как построенную на общественной земле. (5) Владелец воззвал к трибунам. Кроме Рутилия, из них никто не воспротивился цензорам, а те послали взять у владельца залог и перед сходкой приговорили владельца к пене[75]. (6) Отсюда и родилась вражда, и вот когда бывшие откупщики обратились к трибуну, то неожиданно он от своего только имени предложил закон, (7) согласно которому откупы государственных доходов и податей, сданные Гаем Клавдием и Тиберием Семпронием, объявлялись бы недействительными, и торги должны были быть устроены заново – так, чтобы все без изъятия имели право на откуп и наем. (8) Народный трибун назначил день, чтобы предложить этот закон собранию[76]. День настал, цензоры начали возражать[77]: речь Гракха была выслушана в молчании, Клавдию же стали мешать выкриками, и он приказал глашатаю восстановить тишину. (9) Тогда трибун, объявив, что от ведения сходки он отстранен и права его попраны, ушел с Капитолия, где происходило собрание. На следующий день начались великие нестроения. (10) Сперва трибун объявил достоянием богов имущество Тиберия Гракха[78], так как тот попрал его права, ослушавшись запрета при наложении пени и взятии залога по делу лица, обратившегося за защитой к трибуну, (11) а затем он вызвал в суд Гая Клавдия за то, что тот, отстранив его от ведения сходки, стал вести ее сам. И трибун, заявив, что обвиняет обоих цензоров в преступлении против государства[79], потребовал, чтобы городской претор Гай Сульпиций назначил день для народного собрания[80]. (12) Поскольку цензоры не возражали против того, чтобы народ как можно скорее вынес о них свой приговор, народные собрания для суда по делу о преступлении против государства были назначены на восьмой и седьмой дни до октябрьских календ[81]. (13) Цензоры сразу же поднялись в Атрий Свободы[82] и опечатали хранившиеся там дела, закрыли хранилище, распустили государственных рабов и отказались заниматься чем бы то ни было, покуда народ не вынесет им приговор.

(14) Первым рассматривалось дело Гая Клавдия, и когда из двенадцати всаднических центурий цензора осудили восемь, а затем и многие центурии первого класса, то виднейшие граждане тут же на глазах у всех, поснимавши золотые перстни, облеклись в скорбные одежды, чтобы просить защиты у простого народа. (15) Однако, как передают, общее мнение переменилось главным образом благодаря Тиберию Гракху: хотя со всех сторон из толпы и кричали, что ему, Гракху, ничто не угрожает, он торжественно поклялся, что, не дожидаясь приговора себе, последует в изгнание за сотоварищем, если тот будет осужден. (16) Тем не менее судьба обвиняемого висела на волоске: для осуждения не хватило голосов лишь восьми центурий[83]. После того как Клавдий был оправдан, народный трибун заявил, что обвинять Гракха отказывается.

17. (1) В тот год послы аквилейцев обратились к сенату с просьбой увеличить им число поселенцев, и, согласно принятому решению, было собрано еще тысяча пятьсот семейств, а для их выведения посланы были триумвиры Тит Анний Луск, Публий Деций Субулон и Марк Корнелий Цетег[84].

(2) В тот же год[85] в Грецию были посланы Гай Попилий и Гней Октавий с сенатским постановлением о том, чтобы никто не предоставлял римским должностным лицам ничего сверх предписанного сенатом. Постановление это они объявили сперва в Фивах, а потом во всех городах Пелопоннеса. (3) Для греков это был и на будущее залог избавления от тягот и бремени их разорявших расходов: ведь до сих пор каждый требовал от них чего-нибудь нового. (4) Послы были приняты на созванном ради них всеахейском собрании в Эгии и выслушаны доброжелательно[86], а затем, оставив этот отменно верный народ в великой надежде на будущее, они переправились в Этолию. (5) Там, хотя дело не дошло еще до мятежа, все полнилось подозрениями и взаимными обвинениями, (6) а потому, потребовав заложников и не доведя дела до конца[87], послы отправились в Акарнанию. (7) Акарнанцы собрались для совещания с послами в Тирее. Тут тоже шла междоусобная борьба: кое-кто из виднейших граждан требовал ввести гарнизоны в их города, чтобы обуздать тех безумцев, которые склоняют народ к македонянам; (8) другие не соглашались, чтобы мирные и союзные государства претерпели позор, какой обычно достается на долю побежденных врагов. (9) Это возражение было признано справедливым[88]. Затем послы возвратились в Ларису к проконсулу Гостилию, который и отправлял их. Октавия он оставил при себе, (10) а Попилия примерно с тысячею воинов отправил зимовать в Амбракию.

18. (1) Персей в начале зимы еще не решался выйти за пределы Македонии, страшась, как бы римляне не вторглись где-нибудь в оставленное им царство, но ко времени зимнего солнцестояния, когда глубокий снег делает горы со стороны Фессалии непреодолимыми[89], (2) он решил, что представился случай сокрушить надежды и решимость соседей, чтобы они не могли быть опасны ему, пока он воюет с римлянами, тем более что со стороны Фракии Котис и со стороны Эпира внезапно отложившийся от римлян Кефал обеспечивали ему мир на границах, а дарданов укротила недавняя война[90]. (3) Поэтому царь хорошо понимал, что единственный небезопасный рубеж Македонии – иллирийский, ибо иллирийцы и сами по себе неспокойны, и готовы пропустить римлян, но если усмирить приграничные иллирийские племена, то можно будет склонить к союзу давно уже колеблющегося царя Гентия. (4) Итак, Персей, двинувшись в поход с десятью тысячами пехоты, часть которой составляла фаланга[91], с двумя тысячами легковооруженных воинов и пятьюстами конниками, направился в Стуберру. (5) Оттуда он выступил, взяв с собою многодневный запас продовольствия и приказав везти осадное снаряжение следом, и на третий день стал лагерем под Усканой[92] – самым большим городом пенестийской области. (6) Однако прежде чем применить силу, он отправил послов разузнать о намерениях как сторожевых начальников, так и горожан. Дело в том, что в городе, помимо отряда молодых иллирийцев, был и римский гарнизон. (7) Поскольку никаких мирных предложений не последовало, Персей взял город в кольцо и начал приступ сразу со всех сторон. Хотя осаждавшие день и ночь без остановки, сменяя друг друга, одни – тащили лестницы к стенам, другие – огонь к воротам, но защитники города выдерживали столь бурный приступ, (8) надеясь, что македоняне не так уж долго смогут терпеть зимнюю стужу под открытым небом, а война с Римом не позволит царю длить осаду. (9) Однако, когда осажденные увидели, что ставят осадные навесы и возводят башни, упорство их было сломлено. Действительно, и силы были неравны, и в городе не хватало ни хлеба, ни прочих припасов, как оно и бывает при непредвиденной осаде.

(10) И вот, поскольку не было никакой возможности выстоять, были посланы от римского гарнизона Гай Карвилий из Сполетия и Гай Афраний просить Персея сперва, чтобы он отпустил их восвояси с оружием и со всем добром, а если не согласится, то чтобы он хоть поклялся сохранить им жизнь и свободу. (11) Царь был благосклонней в посулах, чем на деле: приказав им выйти со всем их добром, он первым делом отнял у них оружие, а затем и свободу. Когда римляне вышли из города, иллирийский отряд (числом пятьсот человек) и усканцы сдали город и сами сдались.

19. (1) Персей, оставив в Ускане свой гарнизон, увел в Стуберру множество сдавшихся, числом не менее собственного войска[93]. (2) Определив римлянам (а их было четыре тысячи[94]) всем, кроме военачальников, содержаться под стражею в разных городах и продав в рабство усканцев и иллирийцев, он повел свое войско в Пенестию на город Оэней, (3) который был выгодно расположен и открывал путь в земли лабеатов[95], где правил Гентий. (4) Когда войско проходило мимо многолюдной крепости под названием Драудак, один человек, хорошо знавший эти места, сказал царю, что нет никакого толку брать Оэней, (5) если не покорить также и Драудак, ибо расположен он во всех отношениях даже выгоднее. Стоило войску только приблизиться к крепости, как защитники сразу сдались.

Ободренный этой опередившей его ожидания сдачей Персей понял, какой страх внушает его войско, и благодаря этому самому страху покорил еще одиннадцать крепостей. (6) Лишь немногие пришлось брать силой, остальные сдались добровольно. Среди прочих были взяты в плен и полторы тысячи римлян, стоявших там в гарнизонах. (7) Карвилий из Сполетия принес большую пользу Персею при переговорах, всем объясняя, что с ним и его соратниками обошлись безо всякой жестокости. Затем Персей подошел к Оэнею, который иначе как правильной осадой взять было невозможно. И сил там было больше, чем в других городах, и стенами он был крепок, (8) и с одной стороны его защищала река Артат, а с другой – высокая и труднодоступная гора. (9) Это давало горожанам надежду выстоять. Персей, обведя валом город, велел с возвышенной стороны соорудить насыпь выше городских стен. (10) Пока велись эти работы, горожане часто предпринимали вылазки, оберегая свои стены и мешая работам врагов, – но многие из них погибли в разных схватках, а те, кто уцелел, от денных и нощных трудов и от ран сделались для войны бесполезны. (11) Как только насыпь сравнялась со стеной, в город ворвались воины царского отряда, звавшиеся «победителями»[96], и одновременно по лестницам начался приступ со многих сторон. (12) Все взрослые мужчины были перебиты, их жены и дети взяты в плен, остальное было отдано на разграбление воинам.

(13) Вернувшись в Стуберру победителем, Персей отряжает оттуда к Гентию послов: иллирийского изгнанника Плеврата и македонянина Адея из Береи[97]. (14) Он поручает им рассказать Гентию о своих зимних и летних успехах в войне против римлян и дарданов, а также о недавнем зимнем походе в Иллирию, и склонить царя заключить с ним и македонянами дружественный союз.

20. (1) Послы, преодолев гору Скорд[98], через пустынные места Иллирии (македоняне нарочно их опустошили, дабы затруднить дарданцам доступ в Иллирию или Македонию) с величайшим трудом добрались наконец до Скодры. Царь Гентий был в Лиссе. (2) Приглашенные туда послы изложили порученное и были выслушаны благосклонно, но не получили удовлетворительного ответа: у царя-де нет недостатка в желании воевать с римлянами, но осуществить желаемое он не может из-за крайнего недостатка в деньгах. (3) Такой ответ послы принесли в Стуберру Персею, который в то время занят был продажей пленных иллирийцев. Немедленно те же послы отправлены были обратно, а с ними Главкия, один из царских телохранителей, но о деньгах ни слова, хотя только ими одними мог быть склонен к войне неимущий варвар[99]. (4) Оттуда, разорив Анкиру[100], Персей отвел войско обратно в Пенестию и, усилив гарнизоны в Ускане и во всех крепостях вокруг нее, которые он захватил, сам удалился в Македонию.

21. (1) Над римлянами в Иллирии начальствовал легат Луций Целий. Не осмелившись двинуться с места, пока в тех краях был царь, он только после его ухода попытался в Пенестии отбить у македонян Ускану, но с большими потерями был отброшен и отступил с войском в Лихнид.

(2) Несколько дней спустя он отправил оттуда в Пенестию Марка Требеллия Фрегеллана с довольно значительным отрядом, чтобы получить заложников от тех городов, которые еще хранили дружбу и верность, (3) а потом приказал ему пройти в область парфинов[101], которые тоже в свое время обязались дать заложников. Оба народа подчинились без всяких волнений. Пенестийские конники были посланы в Аполлонию, парфинские – в Диррахий, у греков тогда чаще звавшийся Эпидамном[102]. (4) Аппий Клавдий, желая искупить свой иллирийский позор[103], взялся осаждать эпирскую крепость Фаноту и, кроме римского войска, повел с собой вспомогательный отряд из хаонов и феспротов[104] числом до шести тысяч, (5) но старания его были напрасны – город защищал Клева, оставленный там Персеем во главе сильного гарнизона.

Между тем Персей, выступив к Элимее[105] и устроив подле нее очистительное жертвоприношение и смотр войску, затем по просьбе эпирцев[106] двинулся к Страту. (6) Страт был тогда сильнейшим из городов Этолии. Он расположен над Амбракийским заливом возле реки Инах[107]. Персей выступил туда с десятью тысячами пехоты и тремястами всадниками – конницы он взял немного потому, что дороги в тех краях узкие и неторные. (7) Подойдя на третий день к горе Китию и насилу перевалив через нее по глубокому снегу, он с трудом нашел даже место для лагеря. (8) Продолжая поход более потому, что оставаться на месте было невозможно, чем потому, что дорога или погода стали лучше, он с превеликими трудностями, особенно для вьючных животных, добрался на следующий день до святилища Юпитера, именуемого Никейским[108], и разбил там лагерь. (9) Оттуда он проделал длинный путь до реки Аратф[109], где, задержанный ее глубиной, на время остановился, чтобы построить мост, по которому затем перевел войска, и еще через день пути встретился с Архидамом, влиятельным этолийцем, который был готов отдать Персею Страт.

22. (1) В этот день лагерь был разбит на границе Этолии, а назавтра войско достигло Страта. (2) Персей, разбив лагерь у реки Инах, ожидал, что сейчас изо всех ворот толпами пойдут этолийцы просить у него покровительства, однако ворота оставались заперты. Выяснилось, что той же ночью, когда он сам подступил к городу, туда впущен был римский гарнизон во главе с Гаем Попилием. (3) Знать, которая под влиянием Архидама ранее призвала Персея, затем, когда Архидам ушел встречать царя, заколебалась и позволила противникам Архидама призвать из Амбракии Гая Попилия с тысячью пехотинцев[110]. (4) Тем временем подоспел и Динарх, начальник этолийской конницы, с шестьюстами пехотинцами и сотней всадников. (5) Не было сомнения, что к Страту он шел на помощь Персею, но, видя, что удача склонилась на сторону римлян, он примкнул к тем, против кого вышел было воевать. (6) Однако Попилий, как и следовало, не слишком доверял людям со столь переменчивым нравом. Он сразу забрал в свои руки ключи от городских ворот и охрану стен, (7) а Динарха и этолийцев вместе с местными молодцами отослал в городскую крепость будто бы для ее обороны.

(8) Персей, заняв холмы, возвышавшиеся над верхней частью города, попытался было вступить в переговоры, но натолкнулся на упорное нежелание горожан, которые дротиками и стрелами даже не давали ему приблизиться. Тогда он стал лагерем в пяти милях от города за рекой Петтитаром. (9) Там был созван совет, на котором Архидам и эпирские перебежчики удерживали царя при себе, а македонские сановники, напротив того, считали, что нечего и воевать против враждебного времени года, не заготовив притом никаких припасов, (10) так что осаждающие начнут голодать раньше, чем осажденные; но самое главное, что неподалеку отсюда зимует войско врагов. Испугавшись, Персей снялся с лагеря и отступил в Аперантию[112]. (11) Благодаря большому уважению и любви, какую снискал в их племени Архидам, аперантийцы по всеобщему согласию признали власть Персея, а сам Архидам с гарнизоном в восемьсот воинов был поставлен над этим городом.

23. (1) Царь, еще раз измучив тяжелой дорогой людей и вьючных животных, вернулся в Македонию. Молва о том, что Персей движется к Страту, заставила, однако, Аппия снять осаду с Фаноты. (2) Клева с отрядом своих неутомимых молодцев преследовал его по почти непроходимым предгорьям и перебил у него около тысячи человек из тяжело двигавшегося отряда, а около двухсот взял в плен. (3) Аппий же, пробравшись через теснины, стал на несколько дней лагерем в поле, называемом Мелеонским. Между тем Клева, взяв с собою Филострата с отрядом из пятисот эпирцев, перешел в область Антигонии[113]. (4) Македоняне принялись грабить, а Филострат со своим отрядом устроил засаду в укромном месте. Когда вооруженные антигонийцы напали из города на рассеявшихся по окрестностям грабителей, то, преследуя их, они устремились в ту самую долину, где была засада: (5) здесь около тысячи человек были убиты и почти сто взято в плен. Удачно исполнив задуманное, Клева и Филострат разбили лагерь неподалеку от стоянки Аппия, чтобы предупредить нападение римского войска на их союзников. (6) Аппий, терявший без пользы время в этих местах, распустил хаонов, феспротов и прочие отряды эпирцев, а сам с италийскими войсками вернулся в Иллирию, развел их зимовать по союзным городам парфинов и отправился в Рим для жертвоприношений. (7) Персей же, отозвав из области пенестов тысячу пехотинцев и двести конников, послал их для защиты Кассандрии.

(8) От Гентия вернулись послы с прежним ответом. Персей, однако, с прежним усердием вновь и вновь слал к нему послов, ибо ясно было, какую опору он мог найти в Гентии; и тем не менее он не мог заставить себя потратиться даже ради этого дела величайшей важности.

КНИГА XLIV

1. (1) Все это произошло зимой, а с приходом весны из Рима в Брундизий прибыл Квинт Марций Филипп[1] с пятью тысячами воинов, предназначенных для пополнения македонских легионов. (2) За ним как войсковые трибуны[2] следовали Марк Попилий, муж консульского звания[3], и другие юноши, не менее высокородные. (3) Тогда же в Брундизий прибыл и претор Гай Марций Фигул[4] – ему досталось начальствовать над флотом; все вместе выступили они из Италии, на другой день достигли Коркиры, а на третий – Актия, акарнанской гавани. (4) Отсюда консул, высадившись у Амбракии, сушею направился в Фессалию, а претор, обойдя вокруг Левкаты, вошел в Коринфский залив и, оставивши корабли в Креусе, сам поспешил через Беотию в Халкиду к флоту (налегке – день пути).

(5) В это время Авл Гостилий стоял лагерем в Фессалии подле Палефарсала; он, хоть ничем на войне не отличился, но воинов отучил от распущенности и своеволия, держал их в строгости и о союзниках заботился добросовестно, защищая от всякой несправедливости. (6) Прослышав, что прибывает преемник, он сделал тщательный смотр войску и вывел его при полном параде навстречу консулу. (7) И первая их встреча прошла, как подобало достоинству обоих и званию римских граждан; да и потом, (8) поскольку проконсул остался при войске, они действовали в полном согласии.

(9) Несколько дней спустя консул держал речь перед воинством. (10) Сперва он помянул Персеевы злодеяния – братоубийство и замышленное было отцеубийство[5], преступный захват царской власти, прочие отравления и убийства, бесчестные козни против Эвмена, обиды, нанесенные римскому народу, разорение союзников вопреки договору.

А насколько все это, сказал он, противно богам, Персей сам узнает в исходе затеянной им войны, (11) ибо бессмертным любезны благочестие и верность, коими достиг своего величия римский народ. (12) Потом Квинт Марций сравнил силы римского народа, уже владеющего всем кругом земным, с силами македонян; сравнил он и войско с войском: уж как велики были полчища и Филиппа, и Антиоха, а римляне справлялись с ними силами, не большими нынешних.

2. (1) Одушевив такой речью воинов, консул принялся обсуждать дальнейший ход военных действий. На сходку явился и претор Гай Марций – он только-только прибыл из Халкиды во главе флота. (2) Решили не медлить в Фессалии и времени даром не тратить, но тотчас же сняться с лагеря и двигаться в Македонию, (3) а претору тем временем постараться и флот подвести к вражеским берегам.

(4) Отправив претора, консул приказал воинам взять с собою съестного на месяц и – на десятый день по принятии войска – снялся с лагеря, (5) а после дня пути созвал проводников и приказал, чтобы каждый из них объяснил в совете, какою дорогой намерен он вести войско; потом, удалив их, обратился к совету: какой же путь счесть за лучший? (6) Одни предпочитали идти через Пифей, другие – по Камбунийским горам, где год назад прошел консул Гостилий, а третьи – мимо Аскуридского озера[6]. (7) Путь до развилки был еще изрядный, а потому обсуждение отложили – решили стать лагерем у развилки дорог, а там посмотреть. (8) Консул повел войско в Перребию; между Азором и Долихой[7] остановились и стали опять совещаться, какой избрать путь.

(9) Тем временем Персей, проведав, что приближается неприятель, но не зная, каким путем, решил занять все проходы своими отрядами. (10) На Камбунийские горы (к перевалу, что зовут Волустанским) он отправил десять тысяч легковооруженных воинов, поставив над ними Асклепиодота; (11) к проходу у крепости над Аскуридским озером (это место зовется Лапатунт) был послан Гиппий с двадцатитысячным отрядом[8]. (12) А сам Персей с оставшимися силами сначала стал у Дия, потом начал метаться по берегу со своей легкой конницей – то к Гераклею, то к Филе и снова к Дию: казалось, он помешался – так был растерян[9].

3. (1) Между тем консул решил идти мимо Оттолоба[10], где стояли люди царя. (2) Вперед решили выслать четырехтысячный отряд, чтобы занять выгодное место; начальствовать над ним поставили Марка Клавдия и Квинта Марция, сына консула. (3) Остальное войско шло следом. Дорога, однако, была так крута, ухабиста и камениста, что передовой отряд легковооруженных, едва одолевши в два дня пятнадцать миль, стал лагерем; место, которое они выбрали, зовется Диер. (4) На следующий день они, пройдя еще семь миль, заняли высоту близ вражеского лагеря и послали консулу донесение: враг в виду; место безопасно и во всем выгодно; пусть спешит к ним, как может. (5) Консул был уже встревожен и трудностью выбранного пути, и судьбою маленького отряда, по его воле оказавшегося среди врагов; тут и явился к нему у озера Аскуриды гонец. (6) Ободрившись, консул вывел все свое войско ближе к высоте, занятой передовым отрядом, с выгодою использовав свойства местности: (7) не только вражеский лагерь, до коего было чуть больше мили, но и все пространство вкруг Дия и Филы до самого берега моря широко открывалось с такой высоты взору римлян. (8) Воины, увидавши так близко все поприще войны, и силы царские, и вражескую землю, вспыхнули душой. (9) Окрыленные, требовали они, чтобы консул вел их прямо на врага, однако тот дал им день отдыху после трудного перехода. (10) Лишь на третий день, оставив в лагере охрану, консул двинулся на врага.

4. (1) Гиппий только что отряженный царем для охраны прохода, увидев оттуда римское войско на высоте, приготовил своих воинов к битве и выступил навстречу консульскому войску. И римляне вышли на бой налегке, и враг послал в битву легковооруженных – (2) род войск, всегда готовый завязать сражение. (3) Сойдясь, тут же в спешке метнули дроты – раненых с обеих сторон было много, убитых мало. (4) Раздражившись, сошлись на другой день уже с большими силами и большей злостью. Здесь могла бы решиться судьба войны, если бы хватало места развернуть строй, однако на узком горном хребте едва хватало места стать в три ряда. (5) А потому сразились немногие, большая же часть, главным образом тяжеловооруженные, лишь наблюдала за сражением; (6) а легкая пехота даже забегала вперед по извилинам хребта и нападала с флангов на легкую пехоту противника в местах удобных и неудобных. Раненых и в тот день было больше, чем убитых, когда спустилась ночь и прервала сраженье.

(7) На третий день римский полководец не знал, что делать: оставаться долее на голом гребне горы было невозможно, а отступать – не только позорно, но и опасно – вдруг неприятель ударит ему в тыл с высоты. (8) Ничего другого не оставалось: дерзко начав, и продолжать надобно было дерзко, ведь порою дерзость оборачивается в исходе благоразумием. (9) В любом случае все зашло слишком далеко, и будь противник консула подобен древним царям македонян, римлянам не миновать бы разгрома[11]. Персей, однако, хоть крики и гул сраженья доносились до Дийского берега (миль за двенадцать), где он разъезжал со своею конницей, не подкрепил усталое войско свежими силами и, (10) что еще важнее, не бросился в сражение сам, тогда как римский полководец, будучи в преклонных годах (было ему более шестидесяти) и весьма тучен, принял на себя все ратные труды. (11) С замечательным упорством довершил он дерзкое предприятие: оставив Попилия охранять высоту, сам решился пройти нехожеными местами, Атталу с Мисагеном приказавши прикрыть передовых, которые расчищали путь, (12) а сам с легионами замыкал строй, пустивши перед собой обозы и конницу.

5. (1) Неизъяснимо труден был спуск: срывались животные, катилась вниз поклажа; и четыре мили еще не прошли, а только о том и мечтали, чтобы воротиться назад, будь это возможно. (2) Да и слоны вносили смятенье не хуже неприятеля: дойдя до нехоженых мест, они сбросили погонщиков и подняли такой рев, что всех повергли в трепет, особенно лошадей. Наконец придумали, как их перевести. (3) Несколько ниже по склону вбивали в землю на одном уровне два крепких столба, отставив один от другого чуть дальше, чем на ширину слона; (4) на поперечную балку накладывали доски по тридцати футов длиною, наподобие мостика, и присыпали землею[12]. (5) Еще ниже по склону на малом расстоянии устраивали такой же второй, затем третий мостик, и так далее у каждого обрыва. (6) С твердой земли слон ступал на мостик, но, прежде чем он доходил до края, столбы подрубали, и слон сползал до начала следующего мостика, (7) какой – держась на ногах, какой – скатываясь на заду; когда под ним вновь оказывался ровный мостик, все начиналось сначала, покуда не спустились в долину.

(8) В тот день прошли семь миль или около того, и то больше скатываясь вниз с оружием и прочим грузом, терпя всяческие мученья, так что даже консул, затеявший все это, не отрицал, что теперь враг мог бы уничтожить их всех и малой силой. (9) Ночью достигли небольшой равнины, но осматриваться и раздумывать, опасно ли оставаться в таком отовсюду замкнутом месте, не приходилось – и так уж не ждали стать снова на твердую землю. (10) Здесь пришлось провести и следующий день, ожидая Попилия с остальным войском. И эти солдаты, хоть враг не угрожал им ниоткуда, были измучены трудной местностью. (11) На третий день, соединив силы, двинулись ущельем (у тамошних жителей зовется оно Каллипевк[13]), (12) а на четвертый спустились вниз; шли по-прежнему по бездорожью, однако уже искушенные и обнадеженные: и враг ни с какой стороны не показывался, и море было уж близко, и вышли в поля между Гераклеей и Либетром[14], где поставили лагерь большей частью на высотах. (13) Тут было место пехоты, но вал охватывал и часть поля, где могла бы стать конница.

6. (1) О том, что неприятель уж тут, Персею сообщили, когда он был в купальне. В испуге, рассказывают, выскочил он из ванны и бросился вон, крича: «Разбит без битвы!» (2) И тотчас пошли чередой трусливые решенья и приказания; так, с перепугу отправил он двух своих друзей: одного в Пеллу – бросить в море хранившуюся в Факе[15] казну, другого в Фессалонику – сжечь корабли; Асклепиодота и Гиппия и бывших с ними воинов он отозвал из гарнизонов – теперь путь врагу был открыт повсюду. (3) А сам Персей, прихвативши в Дие золоченые статуи, чтобы не достались они врагу, погнал местных жителей в Пидну, (4) и если действия консула до той поры могли выглядеть безрассудными, ибо зашел он туда, откуда выйти не смог бы, решись неприятель ему воспрепятствовать, то благодаря Персею опрометчивость обернулась отвагой. (5) И впрямь, ведь римляне могли отсюда выйти двумя путями – через Темпейскую долину в Фессалию или, минуя Дий, в Македонию, однако и тут – и там стояли царские отряды. (6) И если бы царь не дрогнул при первых же признаках опасности и стойко защищался бы, то путь через Темпейскую долину для римлян был бы отрезан – ни отступить, ни продовольствия подвезти![16] (7) В самом деле, Темпейским ущельем и в мирное-то время пройти нелегко: (8) пять миль там нужно двигаться в таких теснинах, где и навьюченный осел едва проходит, а скалы обрываются так круто, что вниз смотреть – кружится голова и слабеют члены; страшен и рев глубокого Пенея, несущегося через середину долины. (9) И в таком вот месте, грозном по самой природе своей, засели было царские отряды: (10) один при входе у Гонна, другой – в неприступном Кондиле, а третий подле Лапатунта (по-местному – Харака), (11) четвертый же прямо на дороге, в самом узком месте долины, где для охраны довольно и десятка бойцов. (12) Отрежь неприятель путь – и римлянам не было бы ни подвоза, ни отступления, а лишь обратный путь через горы, откуда они только что спустились. (13) Но там, где раз удалось воровски проскользнуть, уже не удалось бы пройти на виду у врага, занявшего высоты; да и воспоминание о недавних тяготах отняло бы всякую надежду на возвращенье. (14) Ничего не оставалось бы в отчаянном этом предприятии, как только уходить через Дий в Македонию, сквозь самую гущу врага. Это тоже дорого стоило бы, если бы боги не отняли у Персея разум, (15) ведь свободного пространства меж подошвой Олимпа и морем немногим более мили; на половину его разлито устье реки Бафир, часть занимает святилище Юпитера[17] либо город; (16) оставшееся же крохотное пространство царь мог закрыть небольшим рвом с насыпью: камней и леса здесь под рукою столько, что можно возвести хоть стену с башнями. (17) Однако царь ничего не видел – внезапный страх ослепил его; он снял свои отряды, оставив все подступы открытыми для врагов, и бежал в Пидну.

7. (1) А консул, обнадеженный царской глупостью и бездеятельностью, видя в них лучшую для себя защиту, отправил в Ларису к Спурию Лукрецию[18] гонца с приказом занять все крепости при Темпейской долине, оставленные неприятелем, и направил Попилия разведать проходы вокруг Дия. (2) Уверившись, что путь открыт везде, он в два перехода дошел до Дия и приказал ставить лагерь под самыми стенами храма, дабы уберечь священное это место от всякого насилия. (3) Вступивши в город, хоть и небольшой, но пышно украшенный, в особенности изваяниями[19], и укрепленный отлично, консул с трудом мог поверить, что это великолепье брошено было без всякой причины, и опасался какого-нибудь коварства. (4) Потратив день на разведку окрестностей, он снялся с лагеря, надеясь найти в Пиерии вдоволь хлеба, и в тот же день достиг реки Митис. (5) На другой день дошел он до Агасс, и горожане сами сдались ему; а чтобы завоевать сердца и прочих македонян, он обещал гарнизона в городе не оставлять, данью город не облагать, чужих законов в нем не вводить, но удовольствовался заложниками. (6) Покинув Агассы, консул после дня пути стал лагерем у реки Аскорд; однако, чувствуя с удалением от Фессалии все большую нужду в самом необходимом, (7) консул воротился к Дию, и теперь всем было ясно, сколь плачевна была бы участь войска, окажись они отрезаны от Фессалии, – ведь даже отдаляться от нее было небезопасно.

(8) Персей, собравши воинов и полководцев своих, обрушился на начальников сторожевых отрядов и прежде всех – на Гиппия и Асклепиодота, (9) которые-де отдали римлянам ключи от Македонии. Но никто не был в том виноват больше, чем сам царь.

(10) А консул тем временем, завидев с высоты в море флот, понадеялся было, что это подвозят продовольствие, – ведь кругом была страшная дороговизна и почти что голод, – но когда он подошел, оказалось, что грузовые корабли остались в Магнесии. (11) Консул не знал, что и делать, так все оборачивалось против него и само собою без всякого усилия со стороны врага, – но тут, по счастью, пришло донесение от Спурия Лукреция: (12) все крепости над Темпейской долиной и вокруг Филы он держит в своих руках; продовольствия и прочих необходимых вещей найдено там с избытком.

8. (1) Очень обрадовавшись этому, консул повел войско от Дия к Филе, чтобы сразу и тамошний гарнизон укрепить, и воинам раздать хлеб, не тратя времени на подвоз. (2) Такое передвижение войска породило слухи, отнюдь не благоприятствовавшие делу: одни говорили, что консул отступает из страха перед врагом, ибо в Пиерии пришлось бы сражаться, (3) другие – что консул не знает, сколь превратно военное счастье, – он-де думал, что дело его подождет, и упустил то, что держал в руках и чего уж не воротить. (4) Ведь он разом и Дия не удержал, и встревожил врага – тот наконец понял, что все утраченное им по своей вине надобно отбить. (5) Узнав, что консул ушел из Дия, царь воротился туда, восстановил все разрушенное там римлянами, восстановил сбитые было зубцы на стенах, сами стены со всех сторон укрепил, а потом стал лагерем в пяти милях от города с той же стороны Элпея; он думал, что река, трудная для переправы, послужит ему защитой. (6) Элпей берет начало в долине Олимпа, летом мельчает, а зимою вздувается от дождей и образует на камнях огромные водовороты, а прорвавшись к морю, уносит с собою столько земли, что русло становится глубже, а берега – круче. (7) За этой водной преградой царь думал отсидеться до конца лета.

(8) Тем временем консул отправил из Фил в Гераклей Попилия с двумя тысячами воинов. (9) От Филы до Гераклея миль пять, и стоит он меж Дием и Темпейской долиной на скале, нависающей над рекою.

9. (1) Не подведя еще войско к стенам города, Попилий отправил к его должностным лицам гонцов: не лучше ли вам, дескать, испробовать верность и мягкосердечие римлян, нежели их силу? (2) Советы эти не возымели действия на горожан, потому что сторожевые костры в царском лагере у Элпея им были видны. Тогда пошли на приступ и с суши, и с моря, ибо флот уже подошел и стоял у берега; в ход пошло и оружие, и осадные устройства.

(3) Там, где стена была пониже, римские юноши даже цирковое развлечение обратили на пользу ратного дела. (4) В ту пору, покуда не укоренилось нынешнее расточительное обыкновение[20] заполнять цирк всевозможными зверями, еще придумывали различные зрелища, ведь забеги четверками и выступления искусных наездников длились не более часа. (5) Среди прочих выступали и юноши в боевом снаряжении, человек по шестидесяти, а в случаях особенно торжественных и больше. Они показывали боевые приемы и нечто более изысканное, походившее скорей на приемы гладиаторов. (6) Под конец своего представления они строились четырехугольником, плотно сомкнув над головами щиты; первый ряд стоял прямо, второй – пригнувшись, следующие – ниже и ниже, последние стояли на коленях; так делалась наклонная, точно скат крыши, «черепаха»[21]. (7) Потом два человека при оружии – меж ними было футов пятьдесят, – грозя друг другу, взбегали вверх по скату по сомкнутым щитам и там, передвигаясь свободно, как будто по твердой земле, то как бы отражали противника с краев «черепахи», то вступали в схватку друг с другом, сходясь посредине.

(8) Такую «черепаху» и придвинули к стене в самой низкой ее части. Воины, стоявшие на верхнем краю, оказались наравне с защитниками стены; их опрокинув, два манипула римлян перебрались в город. (9) Та «черепаха» отличалась от потешной лишь тем, что стоявшие спереди и с боков не поднимали щиты над головою, а ставили перед собой, как в бою, чтобы тело не осталось незащищенным. Потому пущенные со стены стрелы не могли никого уязвить, а те, что попадали в «черепаху», скользили по гладкой ее спине точно дождь, не причиняя вреда.

(10) Взяв Гераклей, консул перенес туда свой лагерь, собираясь как будто бы идти к Дию и оттуда, потеснив царя, в Пиерию. (11) Но он думал уже о зиме и приказал привести в порядок дороги для подвоза продовольствия из Фессалии, выбрать подходящие места для складов и устроить постоялые дворы для доставщиков.

10. (1) Персей оправился наконец-то от страха, каким был поражен, и более всего желал теперь, чтобы остались без последствий все распоряжения, отданные им в испуге, – а велел он в Пелле потопить казну и сжечь флот в Фессалонике. (2) И впрямь Андроник в Фессалонике тянул время[22], ожидая, что царь опомнится, – так оно и случилось. (3) А вот Никий в Пелле не был так осторожен: он сбросил в море то, что хранилось в Факе, (4) но промах его легко поправили – ныряльщики достали почти что все. И так стыдился царь своего страха, что велел умертвить тайно – сперва ныряльщиков, а потом и Андроника с Никием, чтобы не оставить свидетелей столь безумного приказания.

(5) Тем временем Гай Марций, явившись с флотом от Гераклея к Фессалонике и высадив своих воинов во многих местах побережья, широко опустошил поля, а кто выбежал на их защиту из города, тех несколькими успешными схватками поверг в трепет и загнал обратно. (6) Он грозил уже самому городу, как вдруг защитники его выставили метательные орудия всех возможных видов, поражая снарядами не только тех, кто, бродя вокруг, неосторожно приближался к стенам, но даже тех, кто оставался на кораблях. (7) И потому римляне отозвали своих воинов назад на корабли и, бросив затею с осадой Фессалоники, направились к Энее. Город этот лежит в пятидесяти милях от Фессалоники, напротив Пидны; земли там богатые. (8) Разоривши эти места, двинулись в Антигонию, держась берега. Высадившись тут, они произвели повсюду опустошения и немало добычи снесли с берега на корабли. (9) Потом, однако, на их рассеянные отряды напали македоняне – и пешие, и конные, – которые преследовали бежавших до самого моря, перебив около пяти сотен и в плен взявши не меньше. (10) В отчаянном этом положении, отрезанные от кораблей, римляне пришли в ярость – и от отчаянья, и от негодованья. (11) На берегу возобновилось сраженье; с кораблей им была оказана помощь. Там перебили около двухсот македонян и столько же взяли в плен.

От Антигонии флот двинулся к Палленской области[23], где сделал высадку, чтобы опустошить тамошние земли, (12) которые принадлежали городу Кассандрии. Земли были самыми богатыми на всем пути римского флота вдоль побережья. Тут римлян встретили царь Эвмен, пришедший из Элеи[24] с двадцатью крытыми кораблями, и пять таких же кораблей, присланных царем Прусием[25].

11. (1) Ободренный таким подкреплением, претор решился идти на Кассандрию. (2) Этот город был построен царем Кассандром на самом перешейке, соединяющем Палленскую область с остальной Македонией, между морями Торонским и Македонским[26]: (3) тот полуостров, где расположена Кассандрия, вдается в море не меньше, чем знаменитая гора Афон, и обращен к Магнесии двумя мысами, из коих больший зовется Посидейским, а меньший – Канастрейским[27].

(4) На Кассандрию пошли с двух сторон: у Клит, как их называют, претор провел укрепления от моря до моря, расставив и рогатки, чтобы отрезать путь врагу, а со стороны канала наступал Эвмен. (5) Труднее всего оказалось заполнить ров[28], недавно проведенный Персеем. Когда претор осведомился, почему нигде не видно куч вырытой земли, ему показали на крытые ходы[29], объяснив, что здесь стены не так толсты, как старые, а выложены только в один кирпич. (6) Тут претор и решил пробиться в город, а неприятеля обмануть – подвести к стенам лестницы совсем с другого боку и так, внеся сумятицу, отвлечь защитников города.

(7) Гарнизон Кассандрии составляли молодые горожане – немалый отряд, а кроме них – восемьсот агриан[30] и две тысячи столь же воинственных иллирийских пенестов, присланных Плевратом[31]. (8) Покуда они обороняли городские стены, а римляне всею силою к ним подступались, стены крытых ходов были пробиты в мгновенье, и брешь открыла дорогу в город. Он был бы тотчас же взят, если бы в этом месте доставало людей при оружии. (9) Когда известие о таком успехе разлетелось по войску, все радостно зашумели, готовые немедля ворваться в город кто откуда.

12. (1) Вначале неприятель изумился, не понимая, что означает этот внезапный шум. (2) Когда же Пифон с Филиппом, начальники гарнизона, узнали, что город открыт, то бросились через брешь на вылазку с отрядом агриан и иллирийцев, решив, что дело обернется на пользу тем, кто первым ее захватит, и нестройная толпа римлян, (3) которые сходились и созывались отовсюду, чтобы ворваться здесь в город, была отогнана и в беспорядке бежала; их преследовали до самого рва, и, загнанные туда, они падали, заполняя ров своими телами. До шестисот было там убито, а ранены почти что все, кто был застигнут между стеною и рвом. (4) Так погубила претора собственная его затея, и он уже больше не мог ни на что решиться. Не двигалось дело и у Эвмена, приступавшего к Кассандрии сразу с моря и с суши. (5) А поэтому оба решили, раз не удался открытый натиск, расставить под стенами осадные орудия, но прежде усилить стражу, чтобы из Македонии не явилась никакая подмога. (6) Но пока они готовили осаду, десять Персеевых легких судов, присланных из Фессалоники с отборным отрядом галлов, увидев с моря вражеские корабли, дождались ночи и, выстроившись в ряд, самым берегом подошли к городу. (7) Весть о прибытии новых сил к неприятелю заставила и римлян, и Эвмена оставить мысль об осаде. Обогнув мыс, они пристали у Тороны[32] (8) и уж готовы были напасть теперь на нее, но увидели, что город охраняется сильным отрядом, и, бросив пустую затею, двинулись к Деметриаде. Приблизившись, они увидели, что и тут на стенах полно воинов при оружии, а потому прошли мимо и причалили у Иолка с намереньем отсюда напасть на Деметриаду, опустошив прежде здешние места.

13. (1) Тем временем и консул, не желая сидеть в неприятельской земле сложа руки, отправил Марка Попилия с пятью тысячами воинов брать Мелибею. (2) Город этот лежит у подошвы горы Оссы, там, где она обращена к Фессалии; оттуда удобно угрожать Деметриаде[33]. (3) Сначала появление врага всполошило жителей, но затем, взяв себя в руки и преодолев страх, они бросились с оружием к воротам и стенам, туда, где мог подступиться враг, и тотчас его лишили надежды на успех первого натиска. (4) Тут римляне принялись готовиться к осаде и возводить надобные для того сооруженья.

Персей же, узнав, что и к Мелибее приступает войско консула, и в Иолке стоит флот, готовый напасть на Деметриаду, отправил к Мелибею военачальника своего, Эвфранора, с двухтысячным отрядом отборных бойцов. (5) Ему дан был приказ: если сумеет он оттеснить римлян от Мелибеи, пусть тогда тайком войдет в Деметриаду, прежде чем римляне передвинут туда свой лагерь от Иолка. (6) И вот, когда Эвфранор вдруг явился на высотах над Мелибеей, римляне, пораженные страхом, осадные работы оставили и все подожгли. (7) Так римляне ушли от Мелибеи. А Эвфранор, освободив от осады один город, тотчас повел своих к Деметриаде. Ночью он вошел в город, и жители тут[34] уверились, что не только стены сумеют они защитить, но даже поля от опустошения; и действительно, их вылазки против грабителей, бродивших там и сям, оказались небезуспешными – у противника были раненые. (8) Однако претор с царем объехали вокруг городских стен, присматриваясь, нельзя ли где-нибудь подступиться к ним – орудиями ли, живой ли силой. (9) Разошелся слух, будто через критянина Киданта[35] и Антимаха, начальника Деметриады, Эвмен с Персеем договариваются об условиях замирения. Во всяком случае, осада Деметриады была оставлена. (10) Эвмен отплыл к консулу и, поздравив его с успешным вступлением в македонскую державу, удалился к себе в Пергам. (11) Претор Марций Фигул, часть флота отослав на зимовку в Скиат[36], сам двинулся в Орей, что на Евбее, – из этого города, считал он, всего удобней снабжать войска – и те, что в Македонии, и те, что в Фессалии.

(12) О царе Эвмене пишут очень по-разному. Если верить Валерию Антиату[37], то он ни претору не помог флотом, хотя тот звал его, отправляя письмо за письмом, ни с консулом добром не расстался, а ушел в Азию, негодуя на то, что ему не позволили-де стоять в одном лагере с римлянами; (13) его не упросили даже оставить римлянам галльских конников, каких он привел с собой; (14) Аттал же, его брат, не только оставался с консулом, но неизменно являл ему искреннюю свою преданность и замечательное усердие.

14. (1) Покуда воевали в Македонии, из Заальпийской Галлии явились в Рим послы от местного царька по имени Балан, а какого племени был он, неведомо; они сулили помощь в войне с македонянами. (2) Отцы-сенаторы благодарили их и послали дары – ожерелье из золота в два фунта весом, золотые чаши в четыре фунта, коня в уборе и всадническое вооружение. (3) За галлами вослед явились памфилийские послы[38], внесшие в курию золотой венок – был он сделан из двадцати тысяч филиппиков[39]; послы просили дозволения посвятить его Юпитеру Всеблагому Величайшему, возложив в Юпитеровом святилище Капитолийского храма, а также принести жертву на Капитолии, что им и было позволено; (4) желанье памфилийцев возродить старинную дружбу также приняли благосклонно и выслали послам подарки – по две тысячи медных ассов каждому.

(5) Потом выслушали послов царя Прусия, а за ними родосцев. (6) Дело у тех и других было одно – о замирении с Персеем, но вели они речь по-разному. Прусий не требовал – он умолял: он-де за римлян стоял и будет стоять, покуда идет война, (7) однако, когда к нему явились Персеевы послы, он посулил быть их ходатаем перед сенатом; поэтому он просит римлян – если только лежит у них к тому душа – забыть свой гнев, а восстановление мира зачесть в заслугу и ему, Прусию. (8) Так говорили послы царя. Родосцы же надменно перечисляли заслуги свои перед Римом[40], приписывая себе главную часть его побед – во всяком случае над Антиохом, и присовокупили такие слова: (9) «Покуда римляне с македонянами жили в мире, мы вступили в дружбу с Персеем; дружбу эту разорвали мы против воли – Персей пред нами ни в чем не виновен, – но потому лишь, что римлянам угодно было вовлечь нас как союзников в войну. (10) Уж третий год страдаем мы от этой войны, и море закрыто; а ведь остров наш скуден и надо снабжать его с моря, не то там и жить будет невозможно. (11) Уже нет больше мочи терпеть, потому и отправили мы посольство к Персею в Македонию – объявить, что родосцы желают мира между Персеем и римлянами; объявить о том же явились мы и сюда. (12) И мы подумаем, что предпринять против тех, кто будет помехой прекращенью войны». (13) Не сомневаюсь: даже теперь нельзя такое читать или слушать без негодования, так что можно представить себе, каково было отцам-сенаторам[41].

15. (1) Как утверждает Клавдий[42], родосцам ответа не дали вовсе, а только прочитали решенье сената; оно гласило: народ римский велит дать свободу карийцам с ликийцами и грамоты о том отправить к ним тотчас же[43]. (2) Услыхавши это, глава посольства родосского, для чьей велеречивости дотоле и курия казалась мала, упал замертво.

(3) Другие передают, что родосцам все же ответили: народ, мол, римский еще в начале войны узнал от верных людей о переговорах родосцев с Персеем, направленных против государства римлян за их спиною[44], и если раньше было еще в том сомненье, (4) то теперь родосцы своей речью его рассеяли, как оно всегда и бывает: коварство хоронится, а под конец вдруг все равно себя выдаст! (5) Теперь, значит, родосцы за целый свет решают, войне ли быть или миру? Кивнут – и возьмемся мы за оружие, кивнут – и сложим? Так, значит, не богов уже, а родосцев призывать в свидетели договоров? (6) Неужели? Ну а если их не послушаются и войск из Македонии не отведут, – тогда что? (7) О чем подумают тут родосцы – это их дело, а уж римский народ позаботится воздать каждому городу по его заслугам в этой войне, когда победит Персея, и день этот, верится, недалек! (8) Послам, однако, выслали по две тысячи медью, но родосцы даров не приняли.

16. (1) Потом прочитали письмо консула Квинта Марция о том, как через горы прошел он в Македонию (2) и что на зиму заготовлено продовольствия, отовсюду понемногу, да от эпирцев получено двадцать тысяч мер пшеницы и десять – ячменя на том условии, что за зерно их людям заплатят в Риме. (3) Из Рима консул просил прислать одежды для воинов, а также коней около двух сотен, лучше всего нумидийских, – в тех-де местах их нету совсем. (4) Сенат решил: быть посему. Претор Гай Сульпиций[45] сдал подряд на поставку в Македонию шести тысяч тог и тридцати тысяч туник[46] и двухсот лошадей по запросу консула, а эпирским послам заплатил за зерно; он же представил сенату Онесима, сына Пифона, знатного македонянина. (5) Онесим этот всегда советовал Персею жить с римлянами в мире и убеждал держаться (пусть не всегда, но почаще) отцова, Филиппова, обыкновенья, ведь тот, мол, до последнего дня своей жизни перечитывал договор с римлянами по два раза на дню. (6) Не удержав Персея от войны, Онесим стал то так, то эдак увиливать от дел, которые не одобрял; наконец, увидев, что вызывает подозрение и даже слыша порой обвиненья в измене, Онесим перебежал к римлянам и оказался очень полезен консулу. (7) Представленный сенату, он поведал обо всем об этом, и отцы-сенаторы распорядились числить его союзником, предоставить ему жилье и бесплатное содержание и дать ему в Тарентской области двести югеров земли из общественного поля народа римского и купить ему дом в Таренте[47]. Заботу обо всем этом возложили на претора Гая Децимия[48].

(8) Ценз, проведенный в декабрьские иды, был строже, чем прежний: у многих отобрали коней и среди прочих у Публия Рутилия – того, что, будучи народным трибуном, яростно нападал на цензоров; из трибы его тоже исключили и перевели в эрарии[49]. (9) Поскольку половину денежных поступлений этого года квесторы по решению сената назначили цензорам для общественных построек, (10) Тиберий Семпроний на деньги, переданные лично ему, откупил в казну дом Публия Африканского[50], что за Старыми лавками у изваяния Вортумна, а с ним – мясные и другие ближайшие лавки (11) и озаботился сооружением базилики, которая потом стала зваться Семпрониевой[51].

17. (1) Год близился к концу – только о том и было разговоров, кто будет избран в консулы на следующий год, чтобы закончить наконец войну с македонянами. (2) Сенат постановил: Гнею Сервилию явиться как можно скорее для проведения выборов. (3) Решение сената претор Сульпиций направил к консулу, а спустя несколько дней зачитал послание консула с распоряженьем выборы назначить на день <...> и с обещанием явиться в Рим накануне этого дня. Консул и вправду поспешил, так что выборы состоялись точно в назначенный день. (4) Консулами избрали Луция Эмилия Павла повторно, на четырнадцатый год после первого его консульства, и Гая Лициния Красса. (5) На следующий день были избраны преторы – Гней Бебий Тамфил, Луций Аниций Галл, Гней Октавий, Публий Фонтей Бальб, Марк Эбутий Гельва, Гай Папирий Карбон. (6) Забота о Македонской войне торопила: (7) решили, что все новоизбранные тотчас же бросят жребий о провинциях, чтобы, как только выяснится, какому консулу досталась Македония, какому претору – флот, они тотчас стали обдумывать и готовить все для войны, а если бы дело потребовало, обсудили и в сенате. (8) Латинские празднества решили устроить тотчас по вступлении консулов в должность, как только позволят требования благочестия, чтобы не задержать консула, выступающего в Македонию. (9) Все порешилось так: консулам – Италия и Македония, а преторам, помимо двух судебных должностей в Риме, флот, и Испания, и Сицилия, и Сардиния. (10) Консулу Эмилию досталась Македония[52], Лицинию – Италия. Претору Гнею Бебию выпала городская претура, Луцию Аницию – судебные дела с иноземцами и особые поручения от сената; Гнею Октавию – флот, Публию Фонтею – Испания, Марку Эбутию – Сицилия, Гаю Папирию – Сардиния.

18. (1) Тотчас стало ясно, что Луций Эмилий будет весьма решителен в македонских делах, и не только потому, что он был искушен в воинском деле, – все видели, что денно и нощно он размышляет лишь о македонской войне. (2) Первым делом он добился того, чтобы сенат отправил в Македонию легатов – осмотреть войско и флот и доложить о нуждах сил сухопутных и морских, (3) а еще чтобы разведали они, как смогут, сколько у царя войска, что нами занято, что неприятелем, стоят ли еще римляне в горах или уже прошли все теснины и спустились на равнину, (4) и кто из наших союзников надежным кажется, кто сомнительным и перекидчивым, а кто – прямо недругом, и сколько собрали припасов, и где подвозят их по морю, а где – по суше, и что делалось этим летом на суше и на море, – ведь хорошо зная все это, можно будет уверенно принимать и дальнейшие решения. (5) Сенат поручил консулу Гнею Сервилию отправить в Македонию троих по усмотрению Эмилия. Два дня спустя отправились туда Гней Домиций Агенобарб, Авл Лициний Нерва и Луций Бебий.

(6) Пришли известия о двух каменных дождях, случившихся на исходе этого года, раз в римской земле и раз в округе Вей – оба раза совершались девятидневные священнодействия. (7) И двое жрецов умерло этим годом – фламин Марса[53] Публий Квинктилий Вар и децемвир Марк Клавдий Марцелл; его заместил Гней Октавий. (8) И в зрелищах стало больше пышности: передают, что на цирковых играх, устроенных курульными эдилами Публием Корнелием Сципионом Назикой и Публием Лентулом, вывели шестьдесят три леопарда[54] и сорок медведей, а также слонов.

19. (1) В консульство Луция Эмилия Павла и Гая Лициния в мартовские иды, в начале нового года, когда отцы-сенаторы ожидали прежде всего, что доложит им о македонских делах консул, коему досталась эта провинция, Эмилий Павел сказал, что докладывать пока нечего, ибо послы еще не вернулись; (2) впрочем, они уж в Брундизии, (3) плыли долго – их дважды сносило назад к Диррахию. А теперь он, Эмилий Павел, как только узнает все, что надобно знать, доложит сенату, и ждать осталось совсем немного. (4) А чтобы не задержаться ему с выступлением из Города, уже назначен день Латинских празднеств – канун апрельских календ[55], и оба они с Гнеем Октавием, исполнив обряд, готовы будут отправиться по первому слову сената; (5) а здесь в его отсутствие всем распорядится сотоварищ его Гай Лициний: он и подготовит, и отправит все, что надобно для войны; покуда же, сказал Эмилий Павел, послушаем иноземных послов.

(6) Первыми позвали послов из Александрии, от царей Птолемея и Клеопатры. (7) В скорбной одежде, с отпущенными бородами и волосами вступили послы в курию, держа в руках масличные ветки, и пали ниц, а речь их была еще жалостнее, чем вид. (8) В то время Антиох, царь Сирии, когда-то побывавший в Риме заложником[56], под благовидным предлогом возвращения царства старшему Птолемею (9) вел войну с его младшим братом, владевшим тогда Александрией[57], и, одолев его в морском сражении при Пелусии, спешно навел мост через Нил, переправился с войском и самой Александрии грозил осадой; вот-вот, казалось, богатейшее из царств окажется в его руках. (10) Жалуясь на это, александрийские послы молили сенат оказать помощь царству и царям, дружески расположенным к римской державе; (11) заслуги римского народа пред Антиохом, говорили они, столь велики и слово его столь веско для всех царей и народов, что стоит ему отправить послов к Антиоху и объявить, что неугодны сенату войны с царями – союзниками Рима, как он тотчас отступится от стен Александрии и уведет войско в Сирию; (12) а если промедлят римляне, то скоро явятся к ним сами Птолемей и Клеопатра, изгнанные из царства, и стыдно будет народу римскому, что ничем не помог он союзникам, когда судьба их висела на волоске. (13) Отцы-сенаторы, дрогнув сердцем, тотчас отправили послами Гая Попилия Лената, Гая Децимия и Гая Гостилия, дабы уладить дело миром[58]. (14) Велели им идти сначала к Антиоху, потом к Птолемею и объявить: кто станет препятствовать заключению мира, тот римскому народу впредь не друг и не союзник.

20. (1) Через три дня эти послы отбыли из Рима вместе с александрийцами, а в последний день Квинкватрий[59] вернулись послы из Македонии, столь долгожданные, что консулы готовы были тотчас созвать сенат, но время было позднее, и заседанье отложилось до будущего дня. (2) Послы сообщили, что войско вступило в пределы Македонии, преодолев теснины нехожеными местами, и было в том больше опасности, чем проку: (3) Пиерия, куда они держали путь, в руках царя; лагерь римлян так близко от неприятельского, что разделяет их только поток Элпея; царь сам сраженья не дает, а у наших нет сил его принудить к этому; (4) помехой военным действиям была и зима; в бездействии проедают воины хлеб, которого осталось не больше чем на шесть дней. А у македонян, говорят, тридцать тысяч человек при оружии. (5) Будь у Аппия Клавдия[60] под Лихнидом крепкое войско, он мог бы отвлечь царя, заставив его воевать на две стороны, но сейчас сам Аппий с оставшимися силами в большой опасности, и нужно либо поторопиться послать туда настоящее войско[61], либо нынешнее вывести оттуда совсем. (6) От войска, продолжали послы, отправились они к флоту и там узнали, что часть моряков погублена мором, а часть (в большинстве сицилийцы) разошлась по домам, людей на кораблях недостает, а те, что остались, ни денег не получают, ни одежды. (7) Эвмен же со своим флотом как пришел, так и ушел, словно ветром их занесло, и видно, нету постоянства в царе[62]. Но насколько ненадежен во всем Эвмен, настолько же, говорили они, замечательна преданность его брата Аттала.

21. (1) Послов выслушали, и тут Луций Эмилий сказал, что теперь настал его черед доложить о военных делах. (2) Сенат постановил, чтобы для восьми легионов консулы и народ избрали по равному числу войсковых трибунов; однако в этот год решили избирать только тех, кто уже побывал на высокой государственной должности[63]; (3) затем из всех войсковых трибунов Луцию Эмилию предстояло выбрать себе, кого он пожелает, для двух македонских легионов. Постановлено было также, что по завершении Латинских торжеств консул Луций Эмилий и претор Гней Октавий, которому достался флот, отправятся к месту службы. (4) К ним присоединили и претора Луция Аниция, ведавшего разбором дел с иноземцами: сенат распорядился, чтобы он сменил в Иллирии под Лихнидом Аппия Клавдия. (5) Набор войск возложили на Гая Лициния. Он получил приказ набрать семь тысяч римских граждан и двести всадников, (6) от союзников-латинов потребовать семь тысяч пеших и конных две сотни, (7) а Гнею Сервилию, ведавшему провинцией Галлией, написать, чтобы он набрал шестьсот конников. (8) Такое войско Лициний должен был со всей возможной поспешностью направить к сотоварищу в Македонию с тем, чтобы было там не более двух легионов по шесть тысяч пеших и по триста всадников; оставшихся распределить по гарнизонам. (9) А тех из них, кто окажется негодным к военной службе, отпустить. Союзникам велели предоставить пехоты десять тысяч человек и восемьсот конников. (10) Эти силы приданы были Аницию сверх двух легионов, которые ему велено было перевезти в Македонию; в легионах этих было по пять тысяч двести пехоты и по триста конников. И для флота набрали пять тысяч моряков. (11) Консул Лициний получил приказ держать свою область двумя легионами, а к ним добавить силы союзников – десять тысяч пеших и шестьсот конных.

22. (1) Когда сенатские постановления были приняты, Луций Эмилий, выйдя из курии, держал речь перед народом: (2) «Я, кажется, заметил, квириты, что теперь, когда жребий вверил мне провинцию Македонию, вы изъявили радости больше, чем прежде, когда я был избран консулом или вступал в должность, – (3) и все потому, что вы почитаете меня способным закончить затянувшуюся эту войну, как того требует величие народа римского. Надеюсь, благоволением богов выпал мне этот жребий – да не оставят они нас и впредь! (4) Но все это мои предчувствия и упования, и лишь одно осмеливаюсь сказать вам твердо: я не пожалею сил, чтобы оправдать возлагаемые на меня надежды. (5) Какие нужны для этого приготовления, решил сенат, а исполнять решения будет мой сотоварищ, ибо я должен отправляться немедленно – так угодно сенату, и я не медлю, а Гай Лициний, муж славный, подготовит все столь же усердно, как если бы сам шел воевать.

(6) А вы здесь не будьте легковерны и опасайтесь слухов, идущих неведомо от кого, а верьте только тому, что я сам отпишу сенату и вам, и вот почему. (7) Я заметил, что нет человека, настолько презирающего молву, чтобы не дрогнуть перед нею душой: так выходит всегда, и в этой войне – особенно. (8) Ведь нынче у нас знатоки повсюду, даже – на все воля богов! – на пирушках, и войско в Македонию они готовы вести хоть сейчас: уж они-то знают, где лагерем стать, где стражу оставить, каким проходом и в какую пору войти в македонскую землю, где склады устроить, где припасы морем подвозить и где сушею, когда с врагом схватиться и когда затаиться; (9) а уж если сделано что не так, как они рассудили, эти люди обвиняют консула, точно он перед ними ответчик. (10) Так они мешают тем, кто и вправду действует, ведь не всякий умеет с такой стойкостью вынести злобные толки, как сумел Квинт Фабий, который позволил пустословам умалить его власть, но не пожелал искать доброй славы в ущерб государству. (11) Нет, я не из тех, квириты, кто утверждает, будто полководцам нет нужды в советах. Клянусь, скорее спесивым, нежели мудрым назову я того, кто во всем уповает на собственный ум. (12) К чему я клоню? А вот к чему: прежде всего полководцев должны наставлять люди разумные, особенно сведущие и искушенные в военных науках, потом те, что участвуют в деле, знают местность, видят врага, чувствуют сроки, – словом, те, что в одном челне со всеми плывут сквозь опасности. (13) И если кто-то из вас уверен, что в этой войне может дать мне советы, полезные для государства, пусть не откажется послужить ему и отправляется со мной в Македонию. Корабль, коня, палатку, подорожные – все он от меня получит. (14) Ну а кому это в тягость, кому городская праздность милее ратных трудов, тот пусть с берега кораблем не правит. (15) В Городе довольно пищи для разговоров – пусть ею и насыщается, а нам хватит и походных советов».

(16) С этой сходки консул отправился на Альбанскую гору, совершил, как положено, жертвоприношения на Латинских празднествах (это было в канун апрельских календ[64]) и сразу оттуда выступил в Македонию вместе с претором Гнеем Октавием. (17) Консула, как передают, провожала толпа гуще обычного, и люди прямо-таки с уверенностью предрекали конец Македонской войны, и скорое возвращение консула, и великий триумф.

23. (1) Пока все это происходило в Италии, Персей наконец собрался довершить начатое было дело – скрепить союз с иллирийским царем Гентием, хоть и не хотелось ему, ибо это требовало расходов, (2) но когда увидал он, что римляне уже стоят в ущельях на подступах к Македонии и настал решительный час, то рассудил, что откладывать некуда и отправил к Гентию одного из вернейших своих друзей, Пантавха, поручив ему исполнить все, о чем прежде сговорился с Гентием другой посол, Гиппий[65]: царю иллирийцев – три сотни талантов серебром и обмен заложниками. (3) Пантавх встретил Гентия в Метеоне, у лабеатов[66], там принял от него клятву и получил заложников. Отправил и Гентий своего посла Олимпиона требовать того же от Персея; (4) с Олимпионом послал он и людей принять деньги. Кроме того, по наущению Пантавха он назначил тех, кому идти с македонянами в посольство на Родос, – это был Парменион и Морк[67]. (5) Отправляться на Родос они должны были только после того, как Персей со своей стороны даст клятву, заложников и деньги: именами обоих сразу царей можно-де будет подвигнуть Родос к войне с Римом, (6) а уж если заручиться поддержкой родосцев (безраздельно владевших в ту пору морскою славой), то не останется римлянам надежды на успех ни на суше, ни на море.

(7) Персей вышел встречать иллирийцев к Дию, где все свершилось согласно договору и в окружении всей Персеевой конницы, приведенной им из элпейского лагеря: (8) царь желал, чтобы его всадники одушевились при виде того, как освящается союзный договор его с Гентием. (9) На виду у всех обменялись и заложниками, люди Гентия отправились за деньгами в Пеллу, в царскую казну, а послам, отправлявшимся вместе с иллирийцами на Родос, приказано было садиться в Фессалонике на корабль. (10) Там в это время был Метродор, только что прибывший с Родоса; ссылаясь на Динона и Полиарата, первых людей государства, он утверждал, что родосцы к войне готовы. Этого Метродора и поставили во главе совместного с иллирийцами посольства.

24. (1) В это же время Персей обратился к Эвмену и к Антиоху с одинаковыми предложениями, подсказанными самим положением дел. Свободное государство и царская власть, сказал он, – враги по самой природе своей. (2) Римляне царей бьют поодиночке и, хуже того, натравливают друг на друга, и это подло: (3) Филиппа они подавили при пособничестве Аттала, Антиоха одолели с помощью Эвмена и не без поддержки Филиппа, отца Персеева[68]; теперь Эвмен с Прусием ополчаются против самого Персея. (4) А если падет Македонское царство, наступит черед Азии, которую римляне и так уже отчасти подчинили себе под предлогом освобождения городов, а там и до Сирии дело дойдет. (5) Римляне и так уже Прусия ставят выше Эвмена и лишают Антиоха его победной награды – Египта. (6) Так что пусть цари поразмыслят и озаботятся тем, как принудить римлян к замирению с ним, Персеем, или же – если римляне станут упорствовать в своей нечестивой войне – как царям всем вместе против них ополчиться.

(7) К Антиоху Персей обратился открыто, а к Эвмену отправил посла под предлогом выкупа пленных, но в действительности было между ними что-то более темное, так что римляне, и без того не любя и подозревая Эвмена, теперь из-за обвинений худших, хотя и ложных, стали видеть в нем предателя и почти что врага. (8) А оба царя между тем усердно состязались друг с другом в коварстве и алчности[69]. (9) Был там критянин Кидант, один из приближенных Эвмена. Он и раньше вел переговоры с людьми Персея: сначала у Амфиполя с Химаром, своим соплеменником, служившим Персею, потом подле Деметриады с Персеевыми полководцами Менекратом и Антимахом[70]. (10) А нынешний Персеев посол Герофонт еще раньше дважды побывал послом у Эвмена. (11) Переговоры эти были все тайными, и об этих посольствах шла дурная молва, но никто не знал, о чем говорилось там и было ли какое-нибудь соглашение между царями.

25. (1) Эвмен не хотел победы Персея и не собирался помогать ему в войне – не столько из-за старинной вражды их отцов, сколько из-за их собственной взаимной ненависти. (2) И так ревнивы были цари к успехам друг друга, что Эвмен не вынес бы зрелища Персеевой мощи и славы, которую доставила бы ему победа над Римом. (3) Да и Персей, как замечал Эвмен, с самого начала войны стал искать путей к замирению[71], и чем ближе была опасность, тем быстрее оставлял он помыслы о чем-то ином. (4) Римляне тоже – и сами полководцы, и сенат – не прочь были закончить эту войну, ибо, затянувшись сверх ожидания, она стала тяжела и невыгодна. (5) Убедившись, что обе стороны одинаково желают конца войны, и опасаясь, что это выйдет само собою, ибо сильные устали, а слабые трусили, Эвмен страстно захотел продать свои миротворческие услуги. (6) И он то обещал Персею отказать римлянам в помощи на суше и на море, то добиться от них мировой, и за все выговаривал мзду – за невмешательство тысячу талантов[72], за пособничество в заключении мира тысячу пятьсот. (7) И в том и в другом он выказывал готовность не только клятву дать, но и заложников.

(8) Понуждаемый страхом, Персей торопился приступить к делу и тотчас повел речь о заложниках: сошлись на том, что их примут и отправят на Крит. (9) Но когда речь зашла о деньгах, Персей заколебался: плата-де для столь славных царей – всегда срам и низость, брать ли, давать ли, но особенно брать; (10) ради мира с римлянами он от расходов-де не отказывается, но заплатит потом, когда дело сделается, а пока деньги полежат на Самофракии в храме. (11) Эвмен не видел разницы в том, где будут деньги – на Самофракии, тоже подвластной Персею, или в Пелле, и думал только о том, чтобы хоть сколько-нибудь получить в руки. (12) Так цари и ставили друг другу ловушки, но не добились ничего, кроме худой славы.

26. (1) И не только это упустил Персей из-за своей скаредности, когда, заплати он Эвмену, мог либо добыть себе через него мир, который стоило купить хоть за часть царства; либо, если бы оказался обманут, мог выставить перед римлянами Эвмена мздоимцем и навлечь на него – поделом – их вражду. (2) Нет, еще раньше готовый уже союз с Гентием провалил Персей своей скупостью. Упустил он и мощную подмогу галлов, бродивших тогда по Иллирии[73]. (3) Шло к Персею десять тысяч конников и столько же пехотинцев, быстрых, как конники, – в сражении они вскакивали на коней, потерявших всадников, и продолжали бой. (4) Договор с галлами был такой: по прибытии каждый конный получал десять золотых, пеший пять, а вождь – тысячу. (5) Персей с половиною своего войска шел из элпейского лагеря им навстречу, объявляя по окрестным селениям и городам вдоль дорог сбор продовольствия, чтобы всего было вдоволь: хлеба, вина, скота. (6) Сам он вез дары галльским начальникам – коней, конские уборы, плащи; было у него и золото, но самая малость, чтобы раздать немногим, а толпу он думал завлечь посулами. (7) Дойдя до города Алманы, Персей стал лагерем на берегу Аксия, а галльское войско уже дожидалось обещанных денег подле Десудабы, в стране медов[74]. (8) Туда Персей отправил одного из своих придворных, Антигона, с приказом: перенести лагерь к Билазоре (это в Пеонии), а начальникам всем явиться в лагерь царя. А стояли галлы в семидесяти пяти милях от царского лагеря и Аксия. (9) Антигон исполнил царское поручение и от себя сказал, сколь много всякого добра припас для них царь заботливою рукой, так что путь им лежит среди полного изобилия, и какими подарками встретит царь их старейшин – будет там и одежда, и золото, и кони. На это галлы сказали, что там видно будет, (10) и спросили, привез ли он с собой золото, чтобы сейчас же раздать, как условлено, каждому коннику и пехотинцу. (11) Ответа не последовало, и тогда Клондик[75], галльский царек, сказал Антигону: «Ступай к царю и скажи: галлы с места не сдвинутся, покуда не получат золота и заложников!»

(12) Когда царю об этом доложили, он собрал совет, но, увидев, к чему все станут склонять его, и привыкши лучше стеречь казну, чем царство, принялся твердить, что галлы и вероломны и дики, что и в прежние времена от них многие пострадали (13) и что опасно впускать в Македонию такую большую толпу – как бы не натерпеться от этих союзников больше, чем от врагов-римлян. Довольно-де будет и пяти тысяч всадников, которые будут и на войне полезны, и не так многочисленны, чтобы их бояться.

27. (1) Всем было ясно, что царь боится только платить, но никто не отваживался подать ему совет, хоть тот и просил его, и снова Антигон отправился к галлам объявить, что царю надобны только всадники, числом пять тысяч, а остальных он не держит. (2) Услышав это, варвары подняли ропот. Возмущались оставшиеся без дела: понапрасну-де снялись с места. А Клондик вновь спрашивает: есть ли у царя с собою золото хоть для тех пяти тысяч, которых он хочет? (3) Но Антигон снова пустился в околичности, и галлы, не тронув лукавого вестника, на что он и сам едва ли надеялся, воротились к Истру, опустошив по пути придорожные области Фракии. (4) А ведь стоило провести этих галлов по ущелью Перребии в Фессалию, и они бы не только поля ее опустошили до последней травинки, оставив римлян без надежды на пропитание, (5) но и города сравняли бы с землей, а Персей тем временем спокойно стоял бы у Элпея, не пуская римлян за реку, чтобы не вступились они за союзников. Да и о своих делах пришлось бы римлянам призадуматься: (6) потеряв Фессалию, они уже не могли бы ни оставаться на месте, ибо здесь кормились они, ни продвигаться вперед, ибо прямо против них был македонский лагерь. (7) Отказавшись от галлов, Персей привел в изрядное уныние своих воинов, возлагавших надежду на эту подмогу.

(8) Той же скаредностью оттолкнул Персей и царя Гентия. Это было так: отсчитав в Пелле его посланцам триста талантов, царь позволил им наложить на эти деньги свою печать, (9) десять талантов из них он отправил Пантавху с приказом тотчас вручить их Гентию, а оставшиеся деньги, меченные иллирийской печатью, поручил везти свои людям, часто останавливаясь в пути, (10) а у македонской границы остановиться и ждать гонцов от Персея. (11) Получивши ничтожную часть денег, Гентий поддался наконец непрестанным уговорам Пантавха, подбивавшего его раздразнить римлян какой-нибудь злостной выходкой, и заключил под стражу Марка Перпенну и Луция Петилия, римских послов, только что прибывших к нему. (12) Узнав об этом, Персей рассудил, что теперь Гентию войны с Римом никак уж не миновать, и распорядился воротить людей, посланных было к нему с деньгами. Он как будто имел одну заботу – чтобы римляне, победив его, получили добычу побогаче.

(13) Вернулся тогда и Герофонт от Эвмена, а о чем они говорили, осталось тайной. Но дело шло о пленных – это и сами македоняне разгласили, и Эвмен сообщил консулу во избежание подозрений.

28. (1) Когда Герофонт вернулся от Эвмена, Персей, отчаявшись, отправил к Тенедосу сорок легких судов под началом Антенора и Каллиппа, и еще пять «рыбок» впридачу[76], (2) чтобы оттуда они охраняли суда, вразброд идущие через Кикладские острова в Македонию с хлебом. (3) Выйдя из Кассандрии, суда Антенора дошли сперва до гавани, что под горою Афон[77], оттуда спокойным морем – до Тенедоса, где отпустили с миром стоящие в тамошней гавани открытые суда родосцев и начальника их Эвдама. (4) Затем, узнав, что с другой стороны острова Эвменовы таранные корабли под началом Дамия, став в устье гавани, (5) удерживают там пятьдесят грузовых судов, Антенор поспешно обогнул остров и, угрожая неприятелю, заставил его убрать корабли, а грузовые суда отправил в Македонию в сопровождении десяти легких, так, чтобы они, обеспечив грузам безопасный путь, вернулись к Тенедосу. (6) Те воротились на девятый день, когда флот уже стоял у Сигея[78]. Отсюда двинулись к Суботе – это остров между Элеей и Хиосом. (7) Так вышло, что на другой день после прибытия флота к Суботе тридцать пять судов, так называемых «коневозов», с галльской конницей на борту, отправились из Элеи к Фанам, хиосскому мысу, откуда могли добраться до Македонии. (8) Они были посланы к Атталу Эвменом. Когда с дозорной башни Антенору подали знак[79], что суда эти в море, он отчалил от берега и встретил их между Эритрским мысом и Хиосом, в самом узком месте. (9) Эвменовы флотоводцы не ждали встретить в этом море флот македонян: они думали, что это римляне, либо Аттал, либо какие-то люди Аттала, отпущенные им из римского лагеря в Пергам. (10) Когда же суда сблизились и ясно видны стали и очертанья кораблей, и мельканье весел, и загнутые носы, то стало ясно, что это враг; тут началось смятение. (11) Сопротивляться не надеялись – «коневозы» были неповоротливы, и галлы плохо переносили даже спокойное море; (12) поэтому те, кто был ближе к побережью материка, пустились вплавь к Эритрам, а другие – на всех парусах к Хиосу, а там, бросив лошадей, в беспорядке кинулись к городу[80]. (13) Но македоняне, высадившись ближе к нему и в более удобном месте, вышли наперерез бегущим галлам и перебили одних на дороге, а других – перед городскими воротами, ибо хиосцы, не разобрав, кто кого преследует, ворота заперли. (14) Примерно восемьсот галлов было убито, двести взято в плен; лошади частью погибли с затонувшими кораблями, а уцелевшим македоняне на берегу перерезали поджилки. (15) Двадцать же лошадей отменной стати Антенор велел отправить вместе с пленниками в Фессалонику на тех же десяти суденышках, что посылал и раньше; он приказал им, как только смогут, вернуться к флоту; а он подождет их у Фан[81]. У города он простоял три дня, (16) потом двинулся к Фанам и по возвращении десяти легких судов, воротившихся быстрей ожидаемого, переправился Эгейским морем на Делос.

29. (1) Тем временем римские послы[82] Гай Попилий, Гай Децимий и Гай Гостилий, отправившись от Халкиды на трех квинкверемах, прибыли на Делос, где обнаружили сорок македонских легких судов и пять Эвменовых квинкверем. (2) Все были здесь в безопасности – порукою в том была святость острова и его храма, где вперемешку отсиживались и римляне, и македоняне, и Эвменовы моряки – священная сень понуждала к перемирию. (3) Но когда появлялись в море груженые суда, то с дозорных башен подавали знак Антенору, Персееву флотоводцу, (4) и тогда он гнался за ними с частью своих судов (остальные стояли между Кикладскими островами) и всех топил или грабил, не трогая только те корабли, что шли в Македонию. Попилий помогал кому мог со своими или Эвменовыми судами, (5) но македоняне, выходившие ночью обычно на двух или трех кораблях, ускользали. (6) В это время послы македонян и иллирийцев прибыли на Родос. Внушительность их посольству придавало не только появление кораблей, бороздящих Эгейское море между Кикладами, но и само содружество царей Персея и Гентия, а также слухи о приближении немалого галльского войска, конных и пеших. (7) Тут Динон с Полиаратом, стоявшие здесь за Персея, одушевились, и послы получили не просто любезный ответ, но прямое обещание родосцев: всем своим влиянием они положат войне конец, (8) а потому и сами цари пусть в спокойствии ожидают мира[83].

30. (1) Настала весна[84], и новые полководцы явились в провинции: консул Эмилий – в Македонию, Октавий – в Орей[85], где стоял флот, Аниций – в Иллирию воевать с Гентием. (2) У этого Гентия, сына царя иллирийцев Плеврата и Эвридики, было два брата, один кровный и единоутробный, по имени Платор, а второй, Каравантий, был рожден Эвридикой от другого отца. (3) Этого Гентий опасался меньше как безродного, а Платора и двух его друзей, Эттрита и Эпикада, мужей весьма деятельных, предпочел убить, чтобы спокойнее было царствовать. (4) Ходили слухи, что он позавидовал брату, когда тот обручился с Этутою, дочерью дарданского вождя Монуна, и как бы получил себе вместе с женою все дарданское племя. Это было похоже на правду, ведь Гентий, убив брата, и впрямь женился на этой девице. (5) А избавившись от страха перед братом, Гентий стал невыносим для соплеменников, ибо природную свою необузданность усугублял пьянством. (6) Он-то, поддавшись, как уже было сказано, подстрекательствам, вступил в войну с Римом и собрал свои силы в Лиссе[86], всего пятнадцать тысяч воинов. (7) Отсюда Гентий отправил брата Каравантия с тысячью пеших и пятью десятками конных на племя кавиев[87], чтобы подчинить их силой или угрозами, а сам пошел к Бассании, городу в пяти милях от Лисса. (8) Жители Бассании были союзниками римлян. Гентий выслал людей попытать их, не передадутся ли, но те предпочли терпеть осаду. (9) Каравантия у кавиев встречали по-разному – в Дурнии приняли приветливо, в Каравандис не пустили, а когда он стал опустошать земли этого городка, люди с полей, сбежавшись, убили несколько воинов.

(10) К тому времени Аппий Клавдий, пополнив свое войско силами буллидцев[88], аполлонийцев и диррахийцев, покинул место зимовки и стоял лагерем у реки Генуса[89]; (11) узнав о договоре Персея с Гентием и возмутившись насилием иллирийского царя над римскими послами, он решительно вознамерился воевать. (12) Претор Аниций в Аполлонии, получив тем временем сведения об иллирийских делах, отправил к Аппию письмо с распоряжением ждать его у Генуса, а через три дня и сам явился в лагерь, (13) пополнив свое войско вспомогательными силами парфинов – двумя тысячами пеших и двумя сотнями конных (над пехотою начальствовал Эпикад, над конницей – Алгальс). Он готовился идти на Иллирию с главной целью освободить бассанийцев от осады. Наступление его было задержано слухами о разбое на побережье: (14) там было восемьдесят легких судов, посланных Гентием по наущенью Пантавха для разорения полей Диррахия и Аполлонии. Тогда флот у <...>[90] и сдались ему.

31. (1) Их примеру последовали и другие города этой области, чему немало способствовала неизменная мягкость и справедливость римского претора, сумевшего расположить к себе жителей. (2) Отсюда путь римлян лежал к Скодре[91]. Это было самое сердце войны – самый крепкий и неприступный город, волею Гентия ставший оплотом всего царства. (3) Скодру ограждают две реки – с востока Клавзала, с запада Барбанна, текущая из Лабеатского озера. (4) Обе, сливаясь, впадают в Ориунд[92], который, рождаясь в недрах горы Скорда, несет свои воды в Адриатику, по пути принимая множество других потоков. (5) Гора Скорд господствует над всей этой местностью: к востоку от нее простерта Дардания, к югу – Македония, а Иллирия – к западу.

(6) Но хоть положение Скодры и было неприступно, хоть и защищало ее все иллирийское племя и сам царь, римский претор решил, что успех первых его шагов будет залогом счастья всего предприятия и что внезапным натиском он сумеет добиться желаемого, а потому он выстроил войско и подступил к стенам города. (7) Если бы защитники Скодры, заперши ворота, разумно разместили силы и обороняли стены и башни над воротами, затея римлян не удалась бы – их бы отбросили. (8) Вместо этого они вышли за ворота в открытое поле и мужественно вступили в сражение, но выдержать его не смогли: (9) были отбиты, бежали толпою, более двух сотен потеряли в самих воротах и такой страх навели на своих, что Гентий тотчас отправил к претору Тевтика и Белла, старейшин племени, с просьбой о перемирии: надобно-де ему спокойно поразмыслить о положении своих дел. (10) На это Гентию дали три дня. Так как римляне стояли всего шагах в пятистах от города, Гентий сел на корабль и отправился вверх по Барбанне к Лабеатскому озеру как бы в поисках тайного места для своих дум, (11) но влекла его, как оказалось, тщетная надежда на приход брата Каравантия с многотысячным войском, (12) набранным в той земле, куда его посылали. Однако все оказалось пустым слухом, и на третий день он спустился к Скодре на том же судне, а вперед послал гонцов, прося у претора дозволения говорить с ним. Получив таковое, Гентий явился в римский лагерь. (13) Сначала он каялся в малоумии своем, потом умолял и рыдал, и наконец, припадая к коленям претора, целиком препоручил себя его воле! (14) Ему велено было мужаться, и он даже позван был на обед – с тем и вернулся к своим в город. В тот же день, отобедав с почетом у претора, (15) Гентий отдан был под стражу войсковому трибуну Гаю Кассию: царь от царя, получил он десять талантов – меньше, чем иной гладиатор[93], – и вот какая участь его постигла.

32. (1) Как только Аниций завладел Скодрой, он прежде всего приказал разыскать и привести к нему послов Петилия и Перпенну[94]. (2) Вернув им прежнее их достоинство, он немедля послал Перпенну схватить друзей царя и его семью. (3) Перпенна отправился в Метеон, город племени лабеатов, и привел оттуда жену его, Этлеву[95], с двумя царевичами, Скердиледом и Плевратом, и царева брата Каравантия. (4) Так Аниций в тридцать дней кончил иллирийскую войну и отправил того же Перпенну в Рим вестником победы. Через несколько дней вслед за ним отвезли самого царя Гентия с матерью, женой, детьми, братом и другими знатнейшими иллирийцами-вельможами. (5) Это была единственная война, которая окончилась раньше, чем в Риме услышали о ее начале.

Персей в эти дни тоже был в великом страхе: прибывал Эмилий, новый консул (и притом с великими угрозами, как слышал Персей), а с ним претор Октавий. (6) Не меньше тревожил царя римский флот и безопасность побережья. В Фессалонике начальствовали тогда Эвмен и Афинагор с небольшим отрядом в две тысячи пелтастов[96]. (7) Туда отправил Персей и Андрокла с приказом стать лагерем у самой верфи. (8) В Энею послал он Креонта из Антигонии с тысячью конников, чтобы следили за берегом и спешили помочь сельским жителям, чуть только пристанут где-нибудь вражеские суда. (9) Для защиты Пифея и Петры[97] царь отрядил пять тысяч македонян под началом Гистиея, Феогена и Мидона. (10) Отправив их, Персей стал укреплять берег Элпея, ибо русло его пересохло и река стала переходима. (11) Чтобы этой работой могло заняться все войско, женщины из соседних городов приносили в лагерь сваренную пищу, а воинам приказано было из окрестных лесов <...>[98].

33. (1) <...> наконец, консул приказал водоносам идти за ним к морю (до него было не более трехсот шагов) и рыть колодцы по всему берегу через небольшие промежутки. (2) Горы здесь были огромны, а ручьев на поверхности не было[99], и это давало надежду, что есть скрытые источники, которые по невидимым жилам стекают к морю и смешиваются с волнами. (3) Едва сверху сняли песок, как открылись ключи – брызнули мутной водицей, а потом, как божий дар, забили чистой и обильной водой. (4) Это еще прибавило консулу славы и уважения среди воинов.

Отдав приказ готовить оружие, консул с трибунами и старшими центурионами легиона[100] прошел вперед к Элпею осмотреть переходы – где легче спуститься с оружием и где удобней подняться на вражеский берег. (5) Выяснив это вполне, консул позаботился прежде всего о том, чтобы на походе все делалось точно и без суеты, по мановению и приказанию полководца, ибо знал: (6) когда выкликается один общий для всех приказ, то, недослышав, одни проявляют излишнее рвение, а другие не делают и необходимого: повсюду поднимается шум, и враг узнает обо всем раньше самих воинов. (7) Поэтому консул ввел такой порядок: войсковой трибун тайно передает приказ центуриону первого манипула, тот передает его ближайшему по порядку центуриону, тот следующему и так далее. Так все, что надо, передается от первых до последних рядов или же от последних до первых. (8) Ночным дозорным по новому уставу запрещено было брать с собой щит[101]: не в бой-де идут и оружие им ни к чему, их дело – при первом появлении врага возвратиться и поднять всех других к оружию, (9) а то поставит дозорный перед собою щит и стоит в шлеме, потом, утомившись, обопрется на копье, положит голову на край щита и стоя дремлет; врагу-то блеск его доспехов виден издали, а сам он ничего кругом не замечает. (10) Изменил консул порядок и в передовых караулах. Прежде там воины стояли весь день – при всем оружии, а конники, не разнуздывая лошадей, – и в жаркие дни после стольких часов палящего солнца слабели и люди, и кони, а враги, пусть немногочисленные, но свежие и полные сил, терзали римлян частыми вылазками. (11) Теперь было приказано сменяться в полдень: утренний караул уходил, уступая место другому, и впредь уже не случалось, чтобы враг свежими силами нападал на усталых.

34. (1) Все эти распоряжения консул объявил на войсковой сходке, а потом произнес речь, как будто перед народом в Риме: (2) на войне, сказал он, лишь полководец рассуждает и выносит решения – либо сам, либо с теми, кого позовет на совет, а уж кого не позвали, те суждений своих не выражают ни вслух, ни тайком. (3) Воину положено думать только о трех вещах – чтобы тело было крепко и гибко, оружие сподручно, а еда приготовлена на случай неожиданных приказаний; (4) о прочем за него позаботятся боги бессмертные и полководец. Не быть добру там, где воины рассуждают, а полководец, их слушая, мечется. (5) «Я, – сказал консул, – сумею дать вам случай отличиться – это мой долг полководца; а вы вперед не загадывайте, ждите приказа и тогда покажите, какие вы воины».

(6) С такими напутствиями он распустил сходку. Тут даже ветераны не стеснялись признаться, что они, словно новобранцы, впервые уразумели военный порядок. (7) Но не только эти слова явились знаком одобрения консульской речи – за ними тотчас последовали дела. (8) Теперь никто не сидел сложа руки: кто меч точил, кто чистил шлемы или нащечники, щиты и панцири, кто их примерял, пробуя, подвижны ли в доспехах члены, кто потрясал копьем, кто играл мечом, разглядывая лезвие, так что любому было ясно: (9) случись схватка – и каждый будет биться до конца, до славной победы или всем памятной смерти.

(10) Когда Персей заметил, что с прибытием консула и началом весны весь неприятельский стан загудел и зашевелился, как перед новой войной, что римский лагерь стоит теперь не у Филы, а напротив македонского – прямо на другом берегу, что консул ходит кругом, разглядывая его укрепления и явно ищет место для перехода, то <...>[102].

35. (1) Это римлян одушевило, а македонян и их царя ввергло в трепет. (2) Персей, пытаясь не допустить огласки, выслал людей навстречу Пантавху, чтобы тот не приближался к лагерю, (3) но люди Персея уже заметили нескольких мальчиков, которых вели среди иллирийских заложников, да и вообще, чем тщательней что-то скрывается, тем скорее и обнаруживается из-за вечной болтливости царских слуг.

(4) Тогда же примерно прибыли к римлянам в лагерь родосские послы с теми же мирными предложениями, что так разгневали отцов-сенаторов. В лагере военный совет выслушал их еще менее благодушно: (5) одни предлагали заковать послов в цепи, другие – выгнать их вон, не давая ответа, но консул посулил им ответ через пятнадцать дней, (6) а чтобы было ясно, во что он ставит родосцев с их миротворчеством, стал спрашивать мнение совета о порядке дальнейших военных действий. Одни, большей частью молодежь, хотели прорваться через укрепления на Элпее: (7) стоит-де ударить дружно, и македоняне не устоят, как не устояли в прошлом году, когда из стольких крепостей их повыбили[103], а были те крепости, не в пример выше, укреплены лучше и охранялись сильными гарнизонами. (8) Другие хотели, чтобы Октавий с кораблями отправился в Фессалонику разорять побережье и отвлекать царские силы: обнаружив-де врага у себя за спиною, Персей развернется, чтобы защитить внутренние области царства, а переход через Элпей где-нибудь да останется незащищенным. Но консулу казалось, что вражеского берега не взять – так он укреплен природой и людскими стараниями; (9) к тому же там всюду расставлены метательные устройства, а враг, как он слышал, копьями, дротами и прочим подобным оружием владеет не в пример искусней.

(10) Замысел консула был иной. Распустив совет, он велел подавать к себе двух перребийских купцов, Кена и Менофила, уже доказавших ему свои ум и преданность, и тайком расспросил их, каковы проходы в Перребию. (11) Купцы отвечали, что пройти там можно, но царские заставы[104] повсюду, и тут у консула появилась надежда решить дело внезапным натиском – подкрасться ночью с сильным отрядом, застигнуть врага врасплох и выбить его из ущелий: (12) ведь впотьмах он не сможет целиться и окажутся бесполезны все его дроты и стрелы, а в рукопашной схватке дело решает меч, и тут римский воин всегда выйдет победителем. (13) Взяв купцов проводниками, консул вызвал Октавия, изложил свой замысел и велел вести флот в Гераклей, а с собою взять съестного для тысячи человек на десять дней. (14) Сам консул отправил туда Публия Сципиона Назику и своего сына, Квинта Фабия Максима[105], а с ними пять тысяч отборных воинов[106] как бы для того, о чем говорилось на совете, – чтобы сесть в Гераклее на корабли и разорять побережье внутренней Македонии. (15) Но тайно Сципиону и Фабию дали знать, что на судах для них готовы съестные припасы, дабы ничто их не задерживало. Проводникам было велено распределить путь так, чтобы подойти к Пифою на третий день, в четвертую стражу.

(16) А сам консул, чтобы отвлечь внимание царя, на рассвете следующего дня затеял битву с караулами Персея в русле реки. Обе стороны сражались легким оружием, ибо прибегнуть к тяжелому тут было невозможно: (17) спуск вниз с того и другого берега – до трехсот шагов, ширина русла – чуть больше мили, а дно все в промоинах, где какой глубины. (18) В таком-то месте и шло сраженье, а царь и консул с легионами – каждый на своем берегу – наблюдали с валов. (19) Македоняне с их дротиками и стрелами сражались успешней, пока не доходило до рукопашной, а тут уж тверже и надежнее были римские воины с их щитами, круглыми или лигурийскими[107]. (20) В полдень консул приказал трубить отступление, и битва прервалась; потери обеих сторон были изрядны. (21) На другой день, с восходом солнца воины, раздраженные вчерашним, схватились снова и даже ожесточенней, но римлянам больше доставалось не от тех, с кем сражались, а от прочего македонского войска: разместившись на башнях, македоняне метали в них копья, дротики, камни и многих ранили. (22) А когда римляне приблизились к их берегу, снаряды из метательных орудий стали достигать даже задних рядов. В этот день консул отвел свое войско чуть позже и с большими потерями. (23) На третий день он воздержался от сражения и спустился в нижнюю часть лагеря, как если бы он собирался преодолеть боковую линию укреплений, идущую к морю. (24) Персей, видя <...>[108].

36. (1) Шла вторая половина лета[109]; день близился к половине. Весь путь был пройден в пыли и зное; (2) войско устало, мучилось жаждой, а к полудню жар обещал лишь усилиться, и консул решил не вести измученных людей на свежего и полного сил врага. (3) Но воины так рвались в бой, что консулу понадобилось не меньше уловок, чтобы перехитрить своих, чем врага. (4) Пока шло построение, консул торопил войсковых трибунов, сам обходил ряды, зажигая бойцов воинственными речами. (5) Окрыленные, они только и ждали знака к бою. Но время шло, жар становился нестерпимей, и понемногу гасли лица, стихали голоса; кто-то уже навалился на щит, кто-то оперся на копье. (6) Тогда консул прямо приказал старшим центурионам наметить переднюю границу лагеря и сложить тюки[110]. (7) Когда воины поняли, что происходит, иные стали радоваться в открытую: теперь, мол, не погонят их сражаться после тяжкой дороги под палящим солнцем.

(8) Полководца окружали его легаты и предводители чужеземных войск, среди них был и Аттал. Все они дружно одобряли действия консула, пока верили, что он намерен сражаться (ибо даже им консул не показал, что медлит), (9) но теперь, увидав внезапную перемену, они молчали, и лишь один Назика осмелился наставлять консула: не стоит, мол, выпускать из рук Персея, который всегда умел уйти от сражения, оставляя в дураках прежних полководцев; (10) как бы он и теперь не ушел под покровом ночи – ведь тогда придется идти за ним в глубь Македонии, что мучительно и опасно; и как бы все лето не прошло в блужданиях по тропам и ущельям Македонских гор, как это случилось с прежними полководцами[111]; (11) и он, Назика, настоятельно советует консулу двинуться на врага, пока тот стоит в чистом поле, и не упускать возможной победы. (12) Свободные речи славного юноши ничуть не задели консула.

«В тебе, Назика, – сказал он, – я вижу себя прежнего, а ты станешь похож на меня нынешнего. (13) По опыту многих войн я знаю, когда сражаться, когда выжидать. Теперь недосуг мне тебя, стоящего здесь в строю, наставлять, растолковывая, отчего нынче полезней передохнуть. Объяснений проси в другой раз, а сейчас хватит с тебя и того, что так думает старый полководец». (14) Юноша смолк. «Нет сомнения, – думал он, – консул видит какие-то препятствия к битве, мне неведомые».

37. (1) Когда Эмилий Павел убедился, что место лагеря размечено и обоз размещен, он отвел из строя сперва триариев, стоявших последними, (2) затем принципов, оставив передовых гастатов для прикрытия на случай, если враг зашевелится, а потом отвел и гастатов – неспешно, по отрядам, начав с правого крыла. (3) Так, без суеты и шума отошла пехота под прикрытием конницы и легких войск – их отозвали позже, лишь когда вывели вал и ров лицом к неприятелю. (4) Тогда и царь увел своих воинов, – хоть приготовился было сражаться безотлагательно в этот день, однако же вполне удовольствовался тем, что своим дал понять – в отсрочке сраженья виновен-де неприятель.

(5) Как только лагерь был вполне укреплен, Гай Сульпиций Галл, войсковой трибун второго легиона, претор минувшего года[112], созвал с дозволения консула воинов на сходку и объявил, (6) что грядущей ночью, между вторым и четвертым часом луна – и пусть никто не почтет это знаменьем – исчезнет с неба[113]. И это, говорил Сульпиций Галл, дело естественное, закономерное и своевременное, а потому и предузнаваемое, и предсказуемое. (7) Никто ведь не изумляется, когда луна то полным ликом сияет, то на убыли тонким рогом, ибо восход и закат светил – дело известное, и так же точно не следует принимать за чудо, что луна затмевается тенью земли. (8) Когда же ночью, накануне сентябрьских нон[114] в указанный час действительно произошло затмение, то римским воинам мудрость Галла казалась почти что божественной; (9) македоняне же усмотрели в случившемся знак недобрый, предвестье падения царства и погибели народа, в чем не разуверил их и прорицатель. Стон и вопли стояли в македонском лагере, покуда луна, из мрака вынырнув, не засияла снова.

(10) На следующий день (а оба войска так рвались сражаться, что кое-кто из окруженья царя и консула стал их корить – зачем-де разошлись без битвы) (11) царь оправдался с легкостью: неприятель первым-де удалился в лагерь, явно уходя от сражения, да и силы свои расположил он в таких местах, куда нельзя было двинуть фалангу, ибо самая малая неровность местности для нее погибель. (12) А консул, казалось, мало того что упустил накануне случай к бою и дал возможность врагу – только захоти он – ускользнуть ночью, но и теперь продолжал впустую, как всем казалось, тратить время будто бы на жертвоприношения, вместо того чтобы с рассветом, как следовало, дать знак к сраженью и выстроить войско. (13) Лишь в третьем часу священнодействие было совершено, как должно[115], и консул созвал совет; но и там иным казалось, теряет он время, собеседуя и совещаясь, когда приспело уже действовать. На эти попреки консул ответил такою речью:

38. (1) «Из всех, кто вчера так рвался в бой, один лишь этот славный юноша Публий Назика открыл мне свои мысли, и он же единственный хранил потом молчанье, как будто проникался моим мнением. (2) А из других кое-кто почел за лучшее заглазно порицать полководца, а не сказать ему все открыто. (3) Но и тебе, Публий Назика, и всем, кто мыслил так же, только про себя, я не сочту за труд поведать, почему битву я отложил, (4) ибо я не только очень далек от раскаяния во вчерашнем бездействии, но смею даже думать, что этим спас войско. А чтобы вы не считали, что это мое мнение безосновательно, прошу желающих вместе со мной рассмотреть, как много преимуществ было у нашего врага перед нами. (5) Вот первое: насколько превосходит он нас числом воинов, мы еще раз убедились вчера, увидев его развернутый строй. (6) А из нас, которых и так немного, еще четверть была оставлена охранять обозы, для чего, сами знаете, годится не кто попало. (7) Но допустим даже, что вчера мы все были бы выстроены. Пустяк ли, что мы теперь, да помогут нам боги, выйдем на битву – сегодня ли, завтра ли – из этого самого лагеря, где только что ночевали? (8) Да разве одно и то же – вести ли в сражение воина, не утомленного за этот день ни переходами, ни ратными трудами, отдохнувшего и освеженного сном в своей палатке, чтобы в бой пошел он полным сил, бодрым и телом и духом, – (9) иль выставить его против неприятеля уже усталым от долгой дороги и тяжкой ноши, в поту, с забитыми дорожной пылью ртом и глазами, с горлом, пересохшим под нещадно палящим полуденным солнцем. А враг между тем и свеж, и бодр, и нигде еще сил не тратил! (10) Да тут и ленивый и робкий победит кого угодно, даже храбрейшего! (11) А если к тому же неприятель построился спокойно, собрался с духом и в строю каждый занял положенное место, а нам нужно было строиться впопыхах и на битву идти в беспорядке?

39. (1) Но, может быть, хоть и было у нас войско без строя и порядка, зато лагерь мы укрепили и воду отыскали, оградили караулами подступ к ней и разведали все вокруг; или же у нас не было ничего своего, кроме чистого поля, где идти в бой <...>[116] (2) Предки ваши считали укрепленный лагерь гаванью при всех превратностях военной судьбы: можно и выйти оттуда на битву, и там укрыться от бранных бурь. (3) А потому, окруживши стенами свой лагерь, они и надежною стражей его укрепляли, ибо, кто победил в поле, но выбит из лагеря, все равно считается проигравшим. Лагерь победителю кров, побежденному убежище. (4) Сколько раз бывало, что войско, не добившись удачи на поле и загнанное в лагерь, улучало время и порой, и очень скоро, мощной вылазкой обращало победоносного врага в бегство! (5) Вторая наша отчизна, где вместо стен вал[117], а вместо очага и дома палатка, – вот что такое лагерь! Так нужно ли нам было бросаться в бой, не имея прибежища, куда возвратиться потом побежденными или победителями?

(6) На это мне возражают: ну а если бы неприятель, получив отсрочку на ночь, ушел? Какую чашу трудов пришлось бы испить нам, пустившись за ним снова в глубь Македонии? (7) Но я-то знаю наверное: когда б он задумал уйти, то не оставался бы здесь и построения к бою не делал. Ведь намного легче он мог уйти, покуда мы были далеко, теперь же мы сидим у него на шее, и ему не увернуться от нас ни днем, ни ночью. (8) Не это ли предел наших желаний – ударить в тыл врагу в открытом поле, когда уходит он нестройною толпою, бросив свой лагерь, стоящий на неприступном высоком берегу, окруженный валом и столькими башнями? А мы-то как бились, пытаясь подступиться к этим его укрепленьям!

Вот почему и отложена была битва со вчерашнего дня на нынешний. (9) А сражаться и сам я желаю, и, так как Элпей закрывал нам подступ к врагу, я открыл новый путь, другою дорогой, выбив неприятельские караулы из горных проходов, и теперь, покуда врага не одолею, не отступлюсь».

40. (1) Ответом консулу было молчанье: одни переменили мнение и согласились с ним, другие боялись понапрасну его раздражать – все равно ведь упущенного не вернуть. (2) Однако и в этот день ни царь, ни консул не хотели сражаться: царь – оттого, что враг перед ним теперь не был уже утомлен с дороги, не был суетлив и поспешен при построении, как накануне; консул же – оттого что в новый лагерь еще не привезли ни дров, ни корма и он отправил немалую часть солдат добывать это по окрестностям. (3) Однако судьба, всегда способная взять верх над людским замыслом, завязала сраженье сама против воли обоих. (4) Дело было так. Речка, откуда и римляне и македоняне брали воду, охраняя к ней подступ каждый со своей стороны, была чуть ближе к вражескому лагерю. У римлян там стояли две когорты – (5) марруцинская и пелигнская – и две турмы самнитских конников под водительством легата Марка Сергия Сила, (6) а другой отряд охраны под началом легата Гая Клувия поставлен был перед лагерем: там было три когорты – из Фирма, вестинская и кремонская – и две турмы всадников – плацентийская и эзернийская[118]. (7) У реки сначала все было тихо, противники друг друга не задевали, но часу в девятом мул выскользнул из рук служителей и бросился к другому берегу[119]. (8) Трое погнались за ним по колено в воде, а двое фракийцев уже тянули животное от середины реки к своему берегу; римляне их догнали, одного убили, отняли мула и воротились к своим. (9) На вражеском берегу стоял отряд охраны из восьмисот фракийцев. Сперва лишь несколько из них, не стерпев, что на глазах у них убили соплеменника, погнались через реку за убийцами, (10) за ними еще, и наконец пустились все <...>[120].

41. (1) <...> вел битву. Дух воинов возбуждало и величье власти, коей наделен был Эмилий Павел, и слава его, а всего более – годы; шел ему уж седьмой десяток, но бремя трудов и опасностей он брал на себя большое, под стать молодому. Легион консула вклинился между пелтастами[121] и фалангами и разорвал строй врага. (2) Пелтасты оказались у него с тыла, а перед ним – отряд так называемых «медных щитов». Второй легион под водительством бывшего консула Луция Альбина получил приказание идти на фалангу «белых щитов»[122] – в самую середину вражеского строя. (3) На его правое крыло, туда, где завязалась битва у реки, Эмилий Павел пустил слонов и конные отряды союзников; отсюда и началось бегство македонян. (4) Ибо, поскольку вообще людские выдумки бывают чаще хороши лишь на словах, а если попробовать их на деле, там, где надобно их применить, а не рассуждать об их применении, то они не оправдывают ожиданий; так и в тот раз вышло со «слоноборцами» – оказалось, что это только пустое слово[123]. (5) Вслед за слонами натиск произвели союзники-латины, которые смяли левое крыло македонян. (6) А посредине фаланга рассыпалась под ударом второго легиона. Главная причина победы была очевидна – битва рассредоточилась: сражались повсюду, но порознь, и фаланга заколебалась, а потом рассыпалась, ведь неодолимая сила ее – плотный и ощетиненный копьями строй[124], (7) а если нападать тут и там, вынуждая воинов поворачивать свои копья – длинные и тяжелые, а потому и малоподвижные, – то в ней начинается замешательство, и если фалангу сильно тревожить с боков или с тыла, то все разваливается, (8) как было и на этот раз, когда фаланге, уже разорванной, пришлось идти против врага, нападавшего и тут и там. Римляне не упускали случая вклиниться всюду, где только возникали промежутки во вражеском строю. (9) А если б единым строем пошли они в лоб на сомкнутую фалангу, как это вышло у пелигнов в начале сражения, когда они неосторожно столкнулись с пелтастами, то напоролись бы на копья и против силы фаланги не устояли бы.

42. (1) Всюду шло избиение пеших (кроме тех, что, бросив оружие, бежали), но конница вышла из битвы почти невредимой. (2) Возглавил бегство сам царь[125]. Прямо от Пидны он со священными отрядами конников[126] устремился в Пеллу. За ними без промедления последовал Котис и конница одрисов. (3) Другие конные отряды македонян уходили тоже без потерь, ведь победитель был занят расправой с пехотою и забыл преследовать конницу. (4) С фалангой расправлялись долго – с переднего края, с боков и с тыла. Под конец ускользнувшие от рук врага бежали, безоружные, к морю, иные даже входили в воду и тянули руки к людям на судах, умоляя их о спасении. (5) Увидев, что отовсюду с кораблей спустили лодки, несчастные решили, что это идут их подобрать (едва ли для того, чтобы убить, – скорее взять в плен, надеялись они), и в воду вошли поглубже, а кое-кто пустился вплавь навстречу лодкам. (6) Когда же с лодок их стали злобно бить, те, кто могли, поплыли назад, и там, на берегу, нашли погибель куда страшней: слоны, которых привели к берегу вожаки, топтали и давили насмерть выходивших из воды.

(7) Бесспорно, истребить столько македонян в одном сраженье не приходилось римлянам еще ни разу; убитых было тысяч двадцать; тысяч шесть из тех, кто с поля брани бежал в Пидну, сдались живыми, пять тысяч захватили из рассыпавшихся в бегстве. (8) А победитель потерял не больше сотни, и почти всё пелигнов; раненых было немногим больше. (9) А начнись сраженье пораньше – и неприятель был бы уничтожен вовсе, ведь тогда у римлян хватило бы времени преследовать врага при свете дня; теперь же надвигалась ночь, укрывшая бежавшего врага, а у римлян отбившая охоту пускаться в погоню неведомыми тропами.

43. (1) Персей бежал военной дорогою к Пиэрийскому лесу в полном окружении всадников и царской свиты. (2) Как только добрались до леса, где разбегались тропы, и стало темнеть, Персей с весьма немногими, самыми верными, свернул с дороги. (3) Всадники, оставшись без предводителя, разошлись по домам кто куда, а некоторые добрались до Пеллы даже раньше Персея, выбрав путь прямой и надежный, (4) между тем как царь мучился почти до полуночи, плутая нелегкими тропами. (5) Во дворце его встречали Эвкт и Эвлей[127], начальствовавшие над Пеллой, и царские отроки. Царь звал к себе друзей – тех, что добрались до Пеллы, спасшись из сражения, кто как мог, – звал не раз, но никто к нему не пришел. (6) Лишь трое спутников осталось у царя – критянин Эвандр, беотиец Неон и этолиец Архидам. (7) С ними он и бежал в четвертую стражу, уже боясь, что те, кто отказались прийти к нему, решатся и на большее. (8) Персея сопровождало сотен пять критян. Он направлялся в Амфиполь, но Пеллу покинул ночью, торопясь до света перебраться через Аксий в надежде, что река остановит преследовавших его римлян, ибо переправа через нее трудна.

44. (1) А консул, хоть и воротился в лагерь с победою, но радости предаться не мог, снедаемый тревогою за младшего сына. (2) Это был Публий Сципион, родной сын консула Павла и приемный внук Сципиона Африканского, впоследствии, после падения Карфагена[128], также получивший прозвище Африканского. (3) Без удержу преследуя врага, он оказался отнесенным в сторону от лагеря, а было ему в ту пору семнадцать лет, и это усугубляло тревогу отца. Он воротился много позже, и консул, увидев сына целым и невредимым, почувствовал наконец, что рад своей победе.

(4) Слух о сражении уже дошел до Амфиполя, и матери семейств стекались в храм Дианы, которая зовется Таврополой[129], умолять богиню о помощи, и тут Диодор, начальствовавший над городом, опасаясь, как бы фракийцы, которых две тысячи было в гарнизоне, не разграбили среди сумятицы город, пустился на хитрость: он нанял человека, который под видом письмоносца вручил ему послание прямо посреди рыночной площади. (5) Там говорилось, что римляне пристали у Эмафии[130] и разоряют поля вокруг; тамошние начальники просят защиты от этих грабителей. (6) Прочтя письмо, Диодор обратился к фракийцам: идите, сказал он, к Эмафии и защитите берег; покуда римляне разбрелись по полям и там рыщут, их можно перебить и поживиться изрядно. (7) Одновременно Диодор старался рассеять слух о поражении: когда бы, дескать, был он верен, беглецы из битвы уже возвращались бы один за другим. (8) Удалив под таким предлогом фракийцев и убедившись, что они переправились через Стримон, Диодор тотчас запер ворота города.

45. (1) На второй день после битвы Персей явился в Амфиполь. (2) Отсюда он отправил к Павлу послов с вестническим жезлом[131]. Меж тем Гиппий, Мидон и Пантавх, первые друзья царя, добровольно явились из Береи, куда бежали с поля брани, в лагерь консула и сдались римлянам. Их примеру готовы были последовать со страху еще и другие. (3) Консул, отправив с известием о победе в Рим своего сына, Квинта Фабия, и Луция Лентула и Квинта Метелла, дал пехотинцам поживиться добычею с убитых врагов, (4) а конникам – с окрестных земель с единственным условием – не отлучаться больше чем на две ночи. Сам консул двинулся с лагерем поближе к морю в направлении Пидны. (5) Первой сдалась Берея, за нею – Фессалоника с Пеллой, и наконец почти вся Македония покорилась в какие-нибудь два дня. (6) Только Пидна, хоть была ближе всех, не присылала послов – прийти к согласию гражданам мешала разноплеменная толпа, сбившаяся здесь после бегства с поля брани. Ворота города были не просто заперты, но даже заложены, (7) Мидона и Пантавха послали под стены города вести переговоры с начальником гарнизона Солоном[132], при его посредстве толпу воинов отпустили. Город был сдан и отдан римским солдатам на разграбление.

(8) Персей послал было за подмогой к бисалтам[133], но тщетно – так рухнула последняя надежда; тогда он вышел к собранию, ведя с собой своего сына Филиппа: (9) словами ободрения он хотел укрепить дух самих амфиполитанцев, а с ними – конников и пехотинцев, что последовали за ним или были занесены бегством с поля брани в Амфиполь. (10) Персей пытался начать речь и раз, и другой, но слезы не позволяли – он не мог выдавить из себя ни звука, а потому препоручил свой разговор с народом критянину Эвандру и покинул ораторское место[134]. (11) Но народ, который сам плакал и сокрушался при виде царя и жалостных его слез, Эвандра слушать не стал, а иные, набравшись духу, кричали из самой гущи: «Убирайтесь, нас и так уже мало – не хотим из-за вас погибнуть!» Несдержанность этих крикунов заставила Эвандра умолкнуть. (12) А царь направился домой, велел снести на корабли, что стояли на Стримоне, монеты, золото и серебро, а потом сам спустился к реке. (13) Фракийцы вверить себя кораблям[135] не решились и разошлись, как и весь воинский сброд, по домам; критяне же в надежде на мзду последовали за ним, и так как при раздачах бывало больше обид, чем благодарности, им выложили тут же на берегу пятьдесят талантов, чтобы они брали сами. (14) Когда же, расхватав деньги, они в спешке и суете грузились на корабли, то одно легкое судно, переполненное людьми, затонуло в устье реки. В тот же день беглецы достигли Галепса, на следующий – Самофракии, куда и держали путь; (15) при них, как передают, было две тысячи талантов.

46. (1) А Павел разослал по всем сдавшимся городам своих людей, чтобы они там распоряжались и чтобы побежденные в эти первые дни мира не потерпели бы никаких обид; посланцев царских он задержал у себя и, не подозревая о бегстве царя, послал в Амфиполь Публия Назику с небольшим отрядом пехотинцев и конников – (2) и Синтику[136] разорить, и не позволить царю что-нибудь предпринять. (3) Меж тем Октавий взял Мелибею и разграбил ее; а у Эгиния, брать который послан был легат Гней Аниций, при вылазке защитников города римляне потеряли двести человек – здесь не знали еще, что война окончена.

(4) Консул со всем войском покинул Пидну, назавтра был он у Пеллы и поставил лагерь в миле от города, несколько дней стоял там, со всех сторон рассматривая расположение города, и убедился, что не зря здесь обосновались цари Македонии: (5) стоит Пелла на холме, глядящем на зимний закат[137]; вокруг нее болота, непроходимые ни летом, ни зимою, – их питают разливы рек. (6) Крепость Фак возвышается, как остров среди болот, в том месте, где они подходят к городу всего ближе; стоит она на громадной насыпи, способной выдерживать тяжесть стен и не страдать от влаги болот, ее облегающих. (7) Издали кажется, что крепость соединена со стеною города, хотя на самом деле их разделяет ров с водой, а соединяет мост, так, чтобы врагу было не подступиться, а любой пленник, заточенный царем, не мог бы бежать иначе как через мост, который легче всего охранять. (8) Там, в крепости, была и царская казна – тогда, однако, пустая, если не считать трехсот талантов, которые выслали было Гентию, но придержали. (9) Покуда римляне стояли у Пеллы, к ним шли и шли посольства с поздравлениями, особенно от фессалийцев. (10) Затем пришло известие, что Персей уже на Самофракии. Консул отправился к Амфиполю и достиг его в четыре перехода. (11) Все жители Амфиполя высыпали ему навстречу, и было ясно всякому – не доброго, не справедливого царя лишил их Павел <...>[138].

КНИГА XLV

1. (1) Хоть вестники победы – Квинт Фабий, Луций Лентул и Квинт Метелл – спешили, как могли, и Рима достигли быстро, там, оказалось, уже царило ликование, предвосхищая их вести. (2) На третий день после сражения с Персеем[1], на играх в цирке, по всем рядам вдруг прокатилось: в Македонии, мол, было сраженье, и царь разбит; (3) гул голосов усилился, потом поднялись крики и рукоплесканья, как будто и вправду пришло известие о победе. (4) Должностные лица в удивлении стали искать виновника этого внезапного всплеска, но не нашли, так что оснований для радостной уверенности вроде бы и не стало, но добрая примета запала в души. (5) И когда с приходом Фабия, Лентула и Метелла весть подтвердилась, люди обрадовались и самой победе, и сбывшемуся предчувствию[2]. (6) Рассказывают и о другом порыве ликованья толпы на играх в цирке, и этому тоже, видимо, можно верить: во второй день Римских игр, за пятнадцать дней до октябрьских календ[3], явился, как рассказывают, письмоносец, сказавший, что он из Македонии, и вручил консулу Гаю Лицинию украшенное лавром письмо как раз тогда, когда тот собирался пустить четверки в забег. (7) Пустив четверки, консул взошел на свою колесницу и поехал по цирку к зрительским скамьям, высоко подняв послание с лавром, чтобы оно было видно всем. (8) Народ тотчас забыл о зрелище и сбежался в середину цирка. Консул пригласил туда отцов-сенаторов, прочитал послание и с сенаторского соизволения возгласил перед рядами народа, что сотоварищ его, Луций Эмилий, сразился с царем Персеем, (9) македонское войско разбито и рассеяно, царь с горсткой людей бежал, и все македонские города покорились народу римскому. (10) Ответом были клики и шум рукоплесканий; об играх так и забыли, почти все направились по домам с радостной вестью к женам и детям. (11) То был двенадцатый день после сраженья в Македонии.

2. (1) Назавтра сенат, собравшись в курии, решил устроить молебствие и принял постановленье о том, чтобы консул распустил всех присягнувших ему[4], кроме воинов и моряков, (2) а о воинах и моряках доложил, когда от консула Луция Эмилия явятся сами его послы, которые и отправили вперед письмоносца. (3) За шесть дней до октябрьских календ, часу во втором, эти послы вошли в Рим и двинулись к форуму, увлекая с собою громадную толпу, – повсюду им навстречу выбегали люди и шли за ними. (4) Отцы-сенаторы как раз заседали в курии, и консул представил им послов. Прибывших не отпустили, покуда они не рассказали подробно о том, сколь велики были силы царя, и пешие, и конные, и сколько тысяч из них перебито, и сколько взято в плен, (5) и сколь малыми потерями учинили врагу такое побоище, и как стремительно бежал Персей; думается, говорили послы, он кинется к Самофракии, но готов уже флот, чтобы его преследовать, и не уйти царю ни на море, ни на суше. (6) Все это послы потом изложили и перед собравшимся народом. И радость всех охватила снова, когда консул распорядился открыть все храмы города: со сходки каждый пошел благодарить богов, (7) и все храмы бессмертных заполнились толпами мужей и даже женщин[5].

(8) Сенат, вновь созванный в курии, повелел: по случаю блестящего успеха консула Луция Эмилия устроить пятидневные молебствия перед всеми ложами богов и принести в жертву взрослых животных. (9) Корабли, стоявшие на Тибре в полной оснастке и готовые, как только понадобится, идти в Македонию, постановили вытащить на берег и разместить по верфям, (10) моряков – распустить, выдав им годовое жалованье, а с ними – всех, кто присягал консулу; (11) и тех солдат, что были размещены в Коркире, Брундизии, у Верхнего моря и в ларинских землях, чтобы Гай Лициний мог с ними в нужный час прийти на помощь товарищу, – всех тоже решено было распустить. (12) Перед сходкой объявлено было о пятидневном молебствии, начинающемся за пять дней до октябрьских ид.

3. (1) Из Иллирии явились двое посланцев, Гай Лициний Нерва и Публий Деций[6]; иллирийское войско разбито, возвестили они, царь Гентий пленен, Иллирия покорилась народу римскому. (2) За эти успехи, достигнутые под водительством и при ауспициях претора Луция Аниция, сенат принял решение о трехдневном молебствии. Дни были назначены консулом – четвертый, третий и канун ноябрьских ид.

(3) Некоторые рассказывают[7], что, когда пришло известие о победе, родосских послов, до сих пор пребывавших в Риме, пригласили в сенат, словно в насмешку над их тупою надменностью. (4) Глава посольства, Агеполид, сказал, что родосцы снарядили посольство, дабы примирить Рим и Персея, (5) ибо от этой войны всей Греции были только тяготы и муки, а самим римлянам – расход и убытки: (6) но судьба народа римского распорядилась счастливо, войну закончив по-своему, а им, родосцам, предоставив случай изъявить римлянам радость по случаю их блестящей победы. Так говорил родосец.

Ответ ему был такой: нет, не о пользе Греции, не об издержках римлян пеклись родосцы, а единственно о пользе царя Персея. (7) Имей они ту заботу, о которой здесь лицемерно толкуют, посольство свое снарядили бы раньше – когда Персей, вторгшись в Фессалию, два долгих года иные греческие города осаждал, а иным угрожал. Однако в те времена родосцы не поминали о мире, (8) и лишь узнавши о том, что римляне уже одолели горы, вступили в Македонию и окружили Персея, тут же снарядили посольство, и не за иным чем-нибудь, а только за тем, чтобы спасти царя от опасности. С тем родосцев и отослали.

4. (1) Тем временем и Марк Марцелл, уже уходя из Испании, взял славный город Марколику и доставил казне десять фунтов золота и серебра на миллион сестерциев[8].

(2) А консул Эмилий Павел, как уже сказано, стоял в то время лагерем у Сир[9], в земле одомантов, куда к нему явились послы царя Персея с письмом, все трое – низкого роду. Увидев их, плачущих и жалких, Эмилий Павел, говорят, сам прослезился над участью людской, – (3) ведь тот, кому еще недавно была тесна его держава, кто воевал дарданов и иллирийцев, а бастарнов поднимал себе на помощь, теперь, лишившись и войска, и царства, забился на малый остров и может лишь умолять, но защититься не в силах, разве лишь святостью приютившего его храма. (4) Но обращение «консулу Павлу от царя Персея – привет» изгнало из сердца консула всякую жалость к этому глупцу, не понимающему своей участи. (5) А потому, хотя в прочей части Персеева письма содержались просьбы отнюдь не царственные, послов Персея без ответа и без письма отослали прочь. Понял Персей, о каком прозвании поверженному подобает забыть, (6) и отправил другое письмо, подписав его, как частное лицо, только именем, где усердно и небезуспешно просил прислать к нему кого-нибудь, с кем он мог бы поговорить о своем положении и обстоятельствах. (7) К нему послали троих – Публия Лентула, Авла Постумия Альбина и Авла Антония – и, оказалось, впустую: Персей как мог цеплялся за царское званье, а Павел склонял его вверить себя со всем добром своим справедливости и милосердию народа римского.

5. (1) Тем временем Гней Октавий с флотом пришел к Самофракии и тоже – то угрозами, то посулами – склонял царя к сдаче, и тут помогло ему одно обстоятельство, то ли случайное, то ли подстроенное. (2) Луций Атилий, знатный юноша, заметив, что народ самофракийский собрался на сходку, спросил у местных властей дозволения обратиться к народу с несколькими словами. Ему дозволили, и он заговорил:

(3) «Скажите мне, гостеприимцы-самофракийцы, взаправду ли священен ваш остров и чист от скверны весь без изъятия или нас обманули?» (4) Все подтвердили – ошибки, мол, нет, и остров, верно, священный. «Так почему же, – продолжал Атилий, – убийца осквернил его кровью царя Эвмена? И как же вы позволите кровавому разбойнику пачкать святилища ваши, – ведь первые же слова вашего обряда запрещают касаться святынь нечистыми руками?»

(5) О том, что в Дельфах Эвандр почти что убил царя Эвмена[10], говорила вся Греция. (6) А потому самофракийцы, рассудив, что корят их не без причины, и понимая, что сами они, и весь их остров, и храм всецело во власти римлян, отправили Феонда, верховного правителя своего (сами они зовут его царем) объявить Персею, что Эвандра Критского обвиняют в убийстве, (7), а у них, у самофракийцев, издревле заведено вызывать в суд того, кто, по слухам, вступил в пределы святилища с замаранными нечестьем руками; (8) если Эвандр уверен, что эти обвинения напрасны, пусть придет защитить себя перед судом, а если боится, пусть очистит храм от нечестия и сам о себе позаботится.

(9) Персей с глазу на глаз отсоветовал Эвандру являться в суд – ни дело, ни отношение к нему судей не сулят-де добра. За этими увещеваньями скрывался страх: вдруг Эвандра признают виновным, а он и выдаст зачинщика гнусного злодеяния. «Что же теперь остается, – говорил Персей, – кроме как доблестно умереть?» (10) Эвандр не отнекивался, сказал только, что яд предпочитает железу, а сам тайком стал готовить побег. Когда об этом доложено было царю, тот испугался: не пал бы гнев самофракийцев теперь на него, будто он и помог обвиняемому скрыться от кары. В страхе царь приказал умертвить Эвандра. (11) А когда бессмысленное убийство было совершено, Персей спохватился – ведь он, выходит, взял на себя грех Эвандра. Тот в Дельфах ранил Эвмена, этот убил Эвандра на Самофракии, и вот по воле одного человека два священнейших на земле храма обагрены людской кровью. (12) Дабы отвести от себя обвинение, Персей подкупил Феонда, и тот объявил народу, что Эвандр сам покончил с собой.

6. (1) Однако подобное злодеяние против последнего верного друга, испытанного в стольких бедах и преданного царем за то, что царя не предал, оттолкнуло всех от Персея. Его люди один за другим стали переходить к римлянам. (2) Персей же, оставшись почти в одиночестве, принужден был подумать о бегстве; он обращается к Ороанду, критянину, которому фракийский берег был хорошо знаком по торговым поездкам, и просит взять его на судно и свезти к Котису. (3) На одном самофракийском мысу есть гавань Деметрий[11]; там и стояло судно Ороанда. На закате туда снесли все, что необходимо в пути; снесли и деньги: сколько было можно унести тайком. (4) А в полночь царь с тремя спутниками пробрались задней дверью в сад, примыкавший к опочивальне, и, с трудом одолев ограду[12], вышли к морю. (5) Однако Ороанд, дождавшись только, чтобы на судне оказались деньги, с первыми потемками отчалил и по глади моря пустился к Криту, (6) Не обнаружив судна в гавани, Персей побродил по берегу и наконец, увидев, что светает, испугался, но не отважился вернуться в дом, где был гостем, а укрылся сбоку храма, в углу, где потемнее.

(7) На Самофракии с царем был отряд последовавших за ним царских отроков (так македоняне звали детей из знати, избранных прислуживать царю[13]); они и тут не оставляли царя, пока Гней Октавий не распорядился объявить через глашатая, что всем царским отрокам и прочим македонянам, (8) сколько их есть на Самофракии, сохранят и жизнь, и свободу, и все их добро, – что при них и что в Македонии, – если перейдут они на сторону римлян. (9) Македоняне не остались глухи к призыву и передались все; записывал их Гай Постумий, войсковой трибун. Фессалоникиец Ион[14] передал Октавию и малых детей царя, оставив при нем лишь старшего из сыновей, Филиппа. (10) Тут царь и сдался Октавию вместе с сыном, кляня судьбу и богов, почитаемых в храме: ничем-де не помогли молящему[15]. (11) Персея приказали посадить на преторский корабль, куда снесли и все оставшиеся деньги, и флот тотчас же двинулся к Амфиполю. (12) Оттуда Октавий отослал царя в лагерь консула, а вперед отправил гонца с известием: царь сдался, и его везут.

7. (1) Справедливо полагая это второю своей победой, Эмилий Павел жертвоприношением отблагодарил богов за добрую весть, созвал совет и, прочитав пред ним письмо претора, отправил Квинта Элия Туберона[16] навстречу царю, а всем прочим приказал оставаться в ставке. (2) Такой толпы еще не собирало ни одно зрелище. Когда-то на памяти отцов в римский лагерь привели плененного царя Сифака[17], но тот был только придачей к Пунийской войне, как Гентий – к войне Македонской; к тому же ни собственною славой, ни славою своего народа он равняться с Персеем не мог. (3) Персей, главное лицо этой войны, был на виду у всех не только благодаря славе своей, отца, и деда, и других, с кем он был связан кровным родством, – ложился на Персея отблеск славы Филиппа и великого Александра, давших македонянам власть над кругом земным.

(4) Персей вступил в лагерь в скорбной одежде; сопровождал его только сын – никакой другой спутник и товарищ по несчастью не мог бы сделать более жалостным его вид. Толпа сбежавшихся на это зрелище не давала ему пути, покуда консул не отправил ликторов расчистить Персею путь к ставке. (5) Консул, дав всем приказ сидеть, встал и шагнул навстречу входящему царю и подал ему руку; тот было пал ему в ноги, но консул поднял его, не дав коснуться своих колен, и ввел в палатку, приказав сесть напротив советников.

8. (1) Сперва царя стали расспрашивать, что за обида побудила его с такой отчаянною злобой пойти войною на римский народ, чем он и довел до крайности себя и царство? (2) Ответа ждали долго, но царь, глядя в землю, молчал и плакал; тут консул заговорил опять: (3) «Когда бы юношей принял ты царство, не так удивительно было бы, что ты не знаешь, каков народ римский, и в дружбе, и во вражде; (4) но ты-то делил с отцом своим и тяготы войны, какую тот вел против нас, и заботы мира, за нею последовавшего, – мира, который мы пред отцом твоим верно хранили. Так что же ты думал, предпочитая не в мире жить, но воевать против тех, кто в войне тебе доказал свою силу, а в мире – честность?»

(5) Но царь не отвечал ни на вопросы, ни на упреки, и Эмилий Павел повел речь дальше: «Впрочем, явился ли причиною случай, неизбежность или заблужденье ума человеческого, не падай духом. Снисходительность римского народа царями многими и народами испытана в трудный час, а потому ты можешь не только питать надежду, но, пожалуй, быть прямо уверен в своей безопасности».

(6) Все это консул говорил Персею по-гречески; потом продолжил и по-латыни, уже к своим:[18] «Вот вам прекрасный пример превратности людского жребия. Я говорю это прежде всего ради вас, юноши. Знайте, не должно в счастии надмеваться и не должно насильничать, полагаясь на сегодняшнюю удачу, – неведомо, что принесет нам вечер. (7) Лишь тот сможет зваться мужем, кого попутный ветер не увлечет, а встречный не сломит».

(8) На том совет и распустили, препоручив заботу о царе Квинту Элию. В тот же день Персей был удостоен приглашения к консулу и прочих почестей, какие только возможны были в его доле. Затем все войско было отпущено на зимовку.

9. (1) Амфиполь принял большую часть воинов, остальных – соседние города.

(2) Таков был конец четырехлетней войны между римлянами и Персеем, таков был конец державы, чьей славой полнились почти вся Европа и вся Азия. (3) Персей считался двадцатым царем[19] после Карана, первого царя. Царство он принял в консульство Квинта Фульвия и Луция Манлия; сенат признал его царем при Марке Юнии и Авле Манлии; правил он одиннадцать лет. (4) Македонское царство мало было ведомо вплоть до Филиппа, сына Аминты; затем его стараньями стало расти и крепнуть, однако же, обняв всю Грецию, часть Фракии и часть Иллирии, еще держалось в пределах Европы. (5) Затем македоняне хлынули в Азию и за тринадцать лет правления Александра покорили сперва почти что неизмеримые просторы персидской державы, (6) потом прошли через земли арабов и через Индию до самого края земли, омываемого Красным морем. (7) В ту пору македонская держава была всех больше на земле и всех славнее, но со смертью Александра оказалась растерзана на многие царства, ибо каждый желал властвовать, и силы ее были подорваны, однако прошло еще сто пятьдесят лет[20], считая от вершины ее судьбы, прежде чем настал конец.

10. (1) Когда молва о победе римлян достигла Азии, Антенор, стоявший с легким флотом своим у Фан[21], перебросил его к Кассандрии. (2) Узнав о том, что вражеские корабли ушли и что война в Македонии окончена, Гай Попилий, стоявший на Делосе для охраны судов, идущих в Македонию, тотчас же отпустил Атталовы корабли и продолжил путь с посольством в Египет[22], (3) желая опередить Антиоха на пути к Александрии. (4) Когда, проплывая вдоль Азии, римские послы зашли в Лоримы[23], гавань, что чуть дальше двадцати миль от Родоса, как раз напротив самого города, (5) к ним явились родосские старейшины, ибо молва о победе римлян достигла уже и этих краев, и очень просили заехать на Родос: пусть, мол, послы сами узнают, что делалось у них на острове и что теперь там творится, и в Риме доложат об этом – не по слухам, а убедившись собственными глазами, ведь речь идет о добром имени и благополучии государства. (6) Как римляне ни упирались, но пришлось им во имя блага союзников на короткое время прервать плавание. По прибытии их на Родос старейшины мольбами и уговорами затащили римлян в свое собрание. (7) Прибытие послов не успокоило, а усилило страхи родосцев: Попилий припомнил им все, что во время войны они говорили и делали против римлян – и порознь, и все вместе, (8) а нрава был он крутого, резкость речи его усугублялась угрюмостью взгляда и голосом обвинителя, (9) так что родосцы могли по суровости одного сенатора представить себе, как настроен сенат в целом, ведь личных причин для неприязни к родосцам Попилий иметь не мог.

(10) Гай Децимий в речах был умеренней: почти во всем, говорил он, о чем помянул тут Попилий, виновен не народ, а те немногие, что подстрекали чернь; (11) это они, продажные краснобаи, сочинили указы в угоду царю и снарядили те самые посольства, от которых родосцам всегда было не меньше стыда, чем досады; и если народ будет благоразумен, то за все поплатятся лишь прямые виновники.

(12) Эта речь была выслушана с большим сочувствием, ибо Децимий не только снимал груз вины с народа, но возлагал его на настоящих виновников. (13) А потому, когда старейшины стали держать ответ, народ одобрил тех, кто выразил согласье с Децимием и готовность выдать зачинщиков во искупление вины, и не одобрил тех, кто всячески пытался оспорить Попилиевы попреки. (14) Тотчас был издан указ: всякий, кто говорил или делал что-либо в пользу царю и во вред римлянам, ответит головой. Иные бежали еще перед приходом римлян, другие покончили с собой. (15) И хотя римские послы, пробыв на Родосе не более пяти дней, отправились дальше к Александрии, с их уходом ревность родосцев к исполнению указа, принятого перед лицом римлян, ничуть не ослабла, и суд они творили ревностно; такое усердие родосцам внушали в равной мере и мягкость Децимия, и жесткость Попилия.

11. (1) Тем временем Антиох оставил тщетные попытки одолеть стены Александрии. Покорив остальной Египет, он оставил в Мемфисе Птолемея Старшего, чьи притязания на царство он якобы и поддерживал своими военными силами, и ушел с войском в Сирию, чтобы затем напасть на того из братьев, который окажется победителем[24]. (2) Для Птолемея намеренье Антиоха отнюдь не было тайной, и рассудил он так: покуда младший брат устрашен осадой, можно воротиться в Александрию, если сестра поможет, а братнины друзья не воспротивятся. И он стал слать письма – сперва к сестре, (3) а потом и к брату с друзьями – и писал им, пока не договорился с ними о мире. (4) Он объяснил, что Антиох стал ему подозрителен, когда, передавши ему Египет, оставил в Пелузии сильный гарнизон. (5) Стало ясно, что ключ от Египта у Антиоха в руках и при желании он сможет в любое время вернуться туда с войском, а усобица между братьями ослабит их так, что и победивший уже не сможет противостоять Антиоху. (6) Младший брат и люди его согласились с разумными доводами старшего, да и сестра помогла – советами, а больше мольбами. (7) Так с общего согласья был установлен мир, и старший Птолемей вновь водворился в Александрии, не встретив сопротивления даже у городской толпы[25], истощенной осадой, а после голодом, – ведь и по снятии осады в Александрию из Египта не подвозили ничего.

(8) Тут бы и ликовать Антиоху, если б и вправду он войско в Египет вводил, чтобы вернуть Птолемея на царство, под каковым благовидным предлогом он и послов принимал, и рассылал во всей Азии и Греции письма, но он был так раздражен, что стал готовиться к войне против обоих братьев еще решительней и злее, чем против одного. (9) Флот он немедленно послал к Кипру, а сам пошел на Египет и к весне[26] был с войском в Келесирии. (10) Возле Риноколура явились к нему послы Птолемея: тот изъявлял благодарность за возвращенное ему отцовское царство и молил Антиоха блюсти этот дар. Лучше пусть скажет прямо, чего он хочет, но за оружие не берется, пусть по-прежнему будет союзником – не врагом. (11) Антиох на это ответил, что и флот и войско отведет не иначе как в обмен на весь Кипр, Пелузий и земли вокруг Пелузийского устья Нила. Назначил и последний срок для ответа о выполнении требований.

12. (1) Срок истек, и Антиох, отправивши нильским устьем суда к Пелузию, сам двинулся через пустыни Аравии; он был принят и жителями Мемфиса, (2) и прочими египтянами, кем добровольно, а кем из страха, затем спустился к Александрии, не утруждаясь большими переходами. (3) У Элевсина, что в четырех милях от Александрии, он перешел Нил и тут повстречал римских послов. (4) Антиох приветствовал их и протянул было руку Попилию, но тот ему подал дощечки с сенатским постановлением[27], велев сперва прочитать. (5) Прочитав, Антиох пообещал созвать друзей и с ними обдумать, как быть ему, но Попилий повел себя по обыкновенью круто: палкой, с которою шел, очертил он ноги царя и сказал: «Дай мне ответ для сената, не выходя из этого круга!» (6) Опешив от такого насилия, Антиох замешкался было с ответом, но ненадолго, и сказал: «Что почли за благо в сенате, то я и сделаю». Лишь тогда Попилий подал Антиоху руку – как союзнику и другу.

(7) Затем в назначенный день Антиох покинул пределы Египта, а римские послы своим влиянием и весом упрочили мир между Птолемеями, с великим трудом достигнутый, и отбыли на Кипр, откуда отослали Антиохов флот, уже успевший, впрочем, разбить в сражении египетские суда[28]. (8) Посольство это стяжало добрую славу у всех народов, ибо теперь, без сомненья, Египет был отнят у Антиоха и род Птолемеев был восстановлен в царстве отцов.

(9) Как прославлено было блестящей победой правление одного из консулов этого года, так бесславно прошло правление другого, ибо сделать ему ничего не пришлось. (10) Началось с того, что, объявляя легионам день сбора, сотоварищ Павла ступил на священный участок[29], не совершивши птицегаданья. О том доложили авгурам, и те решили, что день сбора объявлен неправильно. (11) Консул отправился в Галлию и стал на стоянку в Кампи Макри[30], подле гор Сицимины и Папина; в этих местах он и зазимовал вместе с союзниками-латинами; (12) римские же легионы не покидали Рима, ибо день их сбора был назначен неправильно.

(13) Разъехались по провинциям и преторы, все, кроме Гая Папирия Карбона, которому досталась Сардиния, – сенат велел ему вершить в Риме суд по делам между гражданами и иноземцами, ибо и этот жребий тоже выпал ему[31].

13. (1) А Попилий и все посольство, отряженное к Антиоху, воротилось в Рим с докладом: распри между царями улажены и Антиохово войско отведено из Египта в Сирию. (2) Потом явились посольства самих царей. Прибывшие от Антиоха говорили, что мир царю показался милее любой победы, ибо этот мир угоден сенату, и он, Антиох, повиновался приказам римских послов, как веленьям богов; затем послы поздравили римский народ с победой, (3) уверяя, что царь и сам посодействовал бы этой победе, когда бы имел на этот счет какое-нибудь приказание.

(4) Царь Птолемей и Клеопатра прислали общее посольство с благодарностями и уверениями; (5) родителям-де своим и богам бессмертным они обязаны меньше, чем сенату и народу римскому, которые спасли их от тяжких бедствий осады и возвратили им потерянное было царство отцов.

(6) Ответ сената гласил: царь Антиох был прав, повиновавшись послам; сенат и народ римский этим довольны. (7) Царям египетским ответили, что отцам-сенаторам весьма отрадно, что он хоть чем-то способствовал благу и пользе Птолемея и Клеопатры, и постарается, чтобы впредь они могли полагать вернейший залог спокойствия для их царства в покровительстве народа римского. (8) Заботу о подарках послам возложили на претора Гая Папирия. (9) Затем пришло послание из Македонии, удваивавшее радость победы; там сообщалось, что царь Персей сдался консулу.

(10) Когда посольства царей отбыли, отцы-сенаторы разобрали спор между послами Пизы и Луны: пизанцы жаловались, что римские поселенцы сгоняют их с земли, а луняне уверяли, что землю эту им отвели триумвиры[32]. (11) Сенат отправил туда квинквевиров – Квинта Фабия Бутеона, Публия Корнелия Бласиона, Тита Семпрония Муску, Луция Невия Бальба и Гая Апулея Сатурнина, – чтобы они разобрались с границами и вынесли решенье.

(12) Посольство с поздравлениями прислал и Эвмен с братьями, Атталом и Афинеем[33]. Явился и Масгаба, сын царя Масиниссы; в Путеолы, где высадился он, направили квестора Луция Манилия с деньгами, чтобы он встретил царевича и препроводил его в Рим на казенный счет. (13) Немедля по прибытии Масгаба был принят в сенате, где юноша произнес речь, слог которой был не менее приятен для слуха, чем смысл. Он перечислил, сколько пеших и конных, слонов и хлеба послал в Македонию за эти четыре года его отец, (14) но два обстоятельства, сказал он, заставляли Масиниссу краснеть: первое – что сенат просил его через послов о поставках для нужд войны, вместо того чтобы приказать, а второе – что за хлеб ему присланы были деньги. (15) Царь Масинисса, сказал царевич, помнит, что римский народ и добыл ему царство, и увеличил во много раз. А потому с него хватит и пользованья царствам, ибо право собственности, он знает, – у тех, кто ему это царство вручил. (16) А значит, римлянам по справедливости должно брать у него, Масиниссы, а не просить и не покупать за деньги того, что родится на подаренной ими самими земле, ему же, Масиниссе, и теперь и впредь довольно будет того, что римлянам не пригодится. (17) С такими порученьями от отца он, Масгаба, пустился в путь и настигнут был верховыми с известием о победе над Македонией и с отцовским приказом поздравить сенаторов и заверить их, что радость Масиниссы по этому случаю столь велика, что он и сам хотел бы явиться в Рим и принести благодарственную жертву на Капитолии Юпитеру Всеблагому и Величайшему, так пусть же сенат, если это ему не в тягость, даст на то свое дозволение.

14. (1) Царевичу ответили, что его отец вел себя, как подобает мужу достойному и благородному, который должное усугубляет доброхотным, – оттого оно и ценней, и почтенней. (2) В Пунической войне он смело и без колебаний помог народу римскому, и от него получил в знак благоволения царство; так они сквитались, но и потом, когда римляне воевали с тремя царями кряду, Масинисса оказывал им все услуги, какие мог. (3) Так не диво, что царь, связавший участь свою и царства с делами римлян, от сердца рад победе народа римского; пусть же за эту победу он воздаст благодарность богам, не покидая дома и очага, а в Риме за него это сделает сын, (4) который довольно принес поздравлений – и от своего, и от отцовского имени. А самому Масиниссе не стоит сейчас покидать свое царство и Африку – это не принесло бы пользы ни ему, ни римскому государству.

(5) На просьбу Масгабы потребовать в Рим заложником Ганнона, Гамилькарова сына, вместо <...>, было отвечено, что сенат не считает справедливым требовать у карфагенян заложников по усмотрению Масиниссы. (6) Квестору сенат повелел купить для царевича подарков на сто фунтов серебра, сопроводить его в Путеолы и содержать на казенный счет, пока он в Италии, а чтобы переправить его и всех его спутников в Африку, нанять ему два корабля. (7) Все спутники Масгабы, свободные и рабы, в дар получили одежды.

(8) Прошло немного времени, и в Рим доставили известие о другом сыне Масиниссы – о Мисагене: разбив Персея, Павел отпустил царевича с его конниками домой, но в Адриатике флот был рассеян, а Мисагена, больного, принесло к Брундизию с тремя кораблями. (9) К царевичу отправили Луция Стертиния, квестора, с такими же подарками, какие получил от римлян и брат его, наказавши проследить, чтобы гостеприимный кров <...>[34].

15. (1) Вольноотпущенники давно были расписаны по четырем городским трибам, – все, кроме тех, кто имел родного сына старше пяти лет, (2) – этим велено было пройти перепись там же, где в прошлый раз, – и тех, кто имел поместье или поместья дороже трехсот тысяч, – этим разрешено было пройти перепись <...>[35]. (3) Так как подарок этот оставался в силе, Клавдий[36] заявил, что без воли народа цензор не имеет права лишать голоса никого из граждан, а тем более целое сословие. (4) Цензор может исключить его из трибы, то есть просто перевести в другую трибу, но не может его исключить из всех тридцати пяти триб, то есть лишить гражданства и свободы; цензор может определять, где ему проходить цензовую перепись, но не исключить его из переписи. (5) Поспорив об этом, цензоры решили при всех бросить жребий в Атрии Свободы, чтобы выбрать одну из четырех городских триб и в ней дать место всем бывшим прежде рабами. Жребий пал на Эсквилинскую трибу; (6) в ней-то и приказал Тиберий Гракх пройти перепись всем вольноотпущенникам. (7) Этим цензоры снискали в сенате великое уважение: Семпронию[37] выразили благодарность за настойчивость в прекрасном его начинании, а Клавдию – за сговорчивость.

(8) В эту перепись и из сенатского сословия, и из всаднического исключено было больше лиц, чем в предыдущие[38]. При этом исключались из трибы и переводились в эрарии[39] обоими цензорами одни и те же лица: кого вычеркивал один, того не обелял и другой. (9) Однако когда они по обычаю попросили продлить себе срок на полгода, чтобы проверить починку зданий и принять работу от подрядчиков, трибун Гней Тремеллий, исключенный цензорами из сената, наложил на это запрет.

(10) В том же году Гай Цицерей освятил храм Монеты на Альбанской горе – по обету, данному пять лет назад[40]. В сан Марсова фламина посвящен был в этот год Луций Постумий Альбин[41].

16. (1) Консулы Квинт Элий и Марк Юний обратились к сенату с вопросом о провинциях; отцы-сенаторы постановили, во-первых, Испанию, составлявшую во время Македонской войны одну провинцию, вновь разделить на две, (2) а во-вторых, Иллирию и Македонию оставить по-прежнему за Луцием Павлом и Луцием Адицием, покуда сенатские легаты не сочтут, что расстроенный там войною порядок восстановлен, а вместо царской власти налажено новое управление. (3) Консулам назначили Пизу и Галлию и выделили по два легиона, в каждом по пять тысяч пеших и по четыреста конных[42]. У преторов жребии выпали так: Квинт Кассий получил городскую претуру, Маний Ювентий Тальна – дела с иноземцами, Тиберий Клавдий Нерон – Сицилию, Гней Фульвий – Ближнюю Испанию, а Дальнюю – Гай Лициний Нерва; (4) Авл Манлий Торкват – Сардинию, но к месту службы отправиться не мог, ибо постановлением сената был задержан в Риме для расследования уголовных дел[43].

(5) Потом спросили мненья отцов-сенаторов касательно знамений, о которых пришли известия. Ударом с неба было поражено святилище Пенатов в Велии и двое ворот с частью стены в Минервин; в Анагнии был земляной дождь, в Ланувии виден был в небе факел, а из Калатии с общественного поля римский гражданин Марк Валерий донес, что очаг его три дня и две ночи сочился кровью. (6) Об этом знамении децемвирам велено было справиться в Книгах особо; те назначили однодневное всенародное молебствие и принесли в жертву на форуме пятьдесят коз. На другой день состоялось молебствие пред всеми ложами богов и ради остальных знамений – в жертву принесли взрослых животных и совершили обряд очищения города.

(7) Еще отцы-сенаторы решили (и это тоже касалось почитания бессмертных), что коль скоро враги, Персей и Гентий, повержены и сдались народу римскому вместе со своими владеньями, Иллирией и Македонией, (8) то пусть к каждому ложу богов доставят дары, такие же, как некогда за победу над Антиохом при консулах Аппии Клавдии и Марке Семпронии; а проследить за этим велел преторам – Квинту Кассию и Манию Ювентию[44].

17. (1) Затем сенат постановил направить легатов – десятерых в Македонию и пятерых в Иллирию, чтобы Луций Павел и Луций Аниций, наводя там порядок, руководствовались их советами. (2) В Македонию первыми были назначены Авл Постумий Луск, Гай Клавдий (оба бывшие цензоры), Квинт Фабий Лабеон, Квинт Марций Филипп и Гай Лициний Красс, бывший сотоварищ Павла по консульству, ведавший тогда, с продленной властью, провинцией Галлией. (3) К означенным пяти присоединили Гнея Домиция Агенобарба, Сервия Корнелия Суллу, Луция Юния, Тита Нумизия Тарквинийского и Авла Теренция Варрона. (4) В Иллирию назначили Публия Элия Лига, бывшего консула, Гая Цицерея и Гнея Бебия Тамфила (он был претором в минувшем году, а Цицерей – давно[45]), а также Публия Теренция Тусцивикана и Публия Манилия.

(5) Потом, так как один из консулов должен был сменить в Галлии Гая Лициния, назначенного легатом в Македонию, отцы-сенаторы потребовали от консулов, чтобы те незамедлительно разобрались между собой с провинциями – либо сговорились, либо бросили жребий. (6) По жребию Марку Юнию досталась Пиза, но до отъезда он должен был еще представить сенату послов, отовсюду явившихся для поздравлений в Рим; Квинту Элию выпала Галлия.

(7) И хотя легатами посылали таких мужей, которые и сами не могли бы присоветовать полководцам ничего недостойного милосердия и величия народа римского, все-таки в сенате были обсуждены главные решения, чтобы легаты могли доставить из дому полководцам предварительные наметки всех распоряжений.

18. (1) Прежде всего решено было Македонии и Иллирии быть свободными, чтобы все народы видели: римское оружие не рабство свободным несет, а рабствующим – свободу, (2) и чтобы все свободные племена под опекой народа римского чувствовали себя в вечной безопасности, а подвластные царям племена знали бы, что эти цари стали мягче и справедливее из почтенья к народу римскому, и если цари их затеют войну с римским народом, то кончится это для римлян победой, а для подданных царских свободой. (3) Македонские рудники – источник огромных доходов[46] – и сельские имения[47] решено было не сдавать больше на откуп: (4) ибо где откуп, там и откупщики, а где откупщики, там либо право государства бессильно, либо союзники не располагают свободой[48]. (5) Ведь даже сами македоняне не могли извлекать из этого пользу; а уж где речь идет о поживе для управляющих, там не будет конца мятежам и смуте. (6) И наконец, чтобы никогда в общемакедонском собрании, будь такое, не мог негодный льстец черни обратить свободу, дарованную со здравой умеренностью, в пагубное своеволие, (7) решено было Македонию разделить на четыре области, каждая со своим собранием, а дань народу римскому установить в половину той, что обычно платили царям. Подобные же поручения были даны и для Иллирии. (8) Все остальное предоставлено было на усмотрение полководцев и сенатских легатов, которые, разбирая дела на местах, рассудят вернее[49].

19. (1) Среди многих послов, прибывших от царей, племен и народов, всех особенно занимал Аттал – на него все глядели, о нем все думали[50]. (2) Недавние соратники приняли его не менее благосклонно, чем был бы принят ими сам царь Эвмен. (3) Явиться в Рим Аттал имел двойное основание, с виду достойное – поздравить римлян с победой, коей он сам способствовал, и пожаловаться на мятежных галлов, все Пергамское царство поставивших под удар. (4) Но была за всем этим потаенная надежда на почести и награждения от сената, которых едва ли он мог бы сподобиться, не преступая законов благочестия. Ведь нашлись среди римлян и недобрые советчики; они дразнили Атталову алчность – (5) Аттала, мол, в Риме почитают надежным другом, а Эвмена союзником перекидчивым, не верным ни римлянам, ни Персею. (6) Так что, говорили они, еще неизвестно, какие просьбы Аттала сенату будут угоднее – за себя или против брата, настолько-де склонны все дать всё ему, а тому ничего.

(7) Аттал, оказалось, был из тех, кто с жадностью бросается на все, что ни посулит надежда; но тут нашелся у него друг, который один разумным своим увещаньем, словно уздою, сдержал порыв увлеченной души. (8) То был Стратий, лекарь, которого обеспокоенный Эвмен отправил в Рим как раз за тем, чтобы следить за братом и наставить его на верный путь, если дело пойдет к измене. (9) К этому времени Атталов слух уже был пленен и душа поддалась искушению, но Стратий сумел к нему подступиться и своевременными речами спас все дело, почти что потерянное. (10) Он объяснил, что разные царства возрастают по-разному, что их молодое царство, не имея основы в старинном могуществе, стоит согласием братьев, и хотя из них один зовется царем и носит венец, но правят братья все вместе. (11) И Аттала, среднего брата, разве не всякий считает царем? И не только потому, что воочию видит его могущество, но еще потому, что, вне всяких сомнений, скоро он воцарится, ибо Эвмен дряхл[51] и бездетен (тогда Эвмен еще не признал того сына, что царствовал после него[52]). (12) Что пользы, говорил Стратий, прилагать усилие там, где дело скоро само собою сладится? А тут еще и галльский мятеж! Справиться с ним куда как трудно, пусть даже цари согласны и единодушны, (13) а если прибавится к внешней войне и усобица, то вовсе не устоишь. Ведь не давши брату скончаться царем, он, Аттал, добьется только того, что сам себя лишит надежды на скорое воцарение. (14) И даже если бы оба эти шага – отнять или не отнять у брата царство – равно его прославили, то похвала за сохранение царства лучше, ибо поступок этот благочестив, а другой отвратителен, как убийство родича. Так о чем же тут размышлять? (15) Неужели о том, захватить ли все царство или домогаться части? Но отнять часть от царства – так обе части, разобщив силы, ослабнут и будут открыты любым обидам. А захватить все царство – и старшему придется век доживать простым человеком или уйти в изгнание – в таких летах, больному и слабому, иль даже умереть по его, Аттала, приказу? (16) Не будем вспоминать давних преданий о нечестивых братьях и об исходе их жизни! Персей – вот очевидный пример. Венец, добытый братоубийством, пришлось ему сложить к ногам врага-победителя в самофракийском храме, как будто сами боги карали его за злодеянье! (17) И если он, Аттал, до самого конца останется верен брату, то благочестие его и постоянство заслужат похвалы и тех, кто подстрекает его – не из дружбы к нему, а из злобы к Эвмену.

20. (1) Эти доводы убедили Аттала, и потому, когда его ввели в курию, он принес поздравления по случаю победы, рассказал о своих и братниных услугах Риму в этой войне, и о том, что галлы недавно отложились[53], все приведя в великое смятенье, (2) он просил к мятежникам отправить послов, которые отговорили бы их от войны, употребив и вес свой, и влиянье. (3) Изложив это, как ему было поручено, для пользы царства, Аттал попросил для себя только Энос с Маронеей[54] и, вопреки надеждам иных, не стал обвинять брата и добиваться раздела царства. С тем он и покинул курию. Нечасто случалось кому-нибудь – царю ли, простому ли человеку – снискать вниманье столь благосклонное и одобрение столь глубокое! В Городе он был удостоен всех почестей и даров, а при отъезде – почетных проводов.

(4) Среди многих посольств, прибывших из Азии и Греции, особое внимание граждан привлекли родосцы. (5) Сперва они явились в белом, как и подобало поздравителям (ибо рубище заставило бы думать, что они жалеют Персея); (6) пока родосцы ожидали на площади, консул Марк Юний запросил отцов-сенаторов, дать ли родосцам кров, стол и прием в сенате, и сенат решил, что по отношению к ним никакого права гостеприимства блюсти не следует. (7) Марк Юний вышел к родосцам, которые просили принять их в сенате: они-де принесли поздравления с победой и хотят оправдаться от обвинений, возводимых на их государство. (8) Консул ответил, что друзьям своим и союзникам римляне оказывают всяческие любезности, допуская их и в сенат, но родосцы в последней войне не заслужили того, чтобы их причислять к друзьям и союзникам[55]. (9) Выслушав это, родосцы упали ниц, взывая к консулу и ко всем, кто стоял вокруг: несправедливо, говорили они, что старые их заслуги, которым римляне сами свидетели, не могут перевесить новых обвинений, к тому же и ложных. (10) И тотчас же сменив белые одежды на рубище, родосцы пошли стучаться в двери первых граждан Рима[56], слезно моля сначала расследовать дело, а уж потом выносить приговор.

21. (1) Маний Ювентий Тальна, претор, ведавший разбором судебных дел между гражданами и чужеземцами, возбуждал народ против родосцев и предложил собранию (2) объявить родосцам войну и выбрать кого-нибудь из должностных лиц этого года, чтобы послать туда с флотом. Он надеялся, что это и будет он сам. (3) Этому воспротивились народные трибуны Марк Антоний и Марк Помпоний. (4) Впрочем, и претор, и трибуны действовали, подавая новый дурной пример. Претор по собственному почину обратился к народу с запросом, хочет ли народ, повелевает ли он объявить родосцам войну, (5) тогда как полагалось прежде спросить сенат, а уж затем с его одобренья обращались к народу[57]; он же ни сенат о том не запросил, ни консулов не уведомил. (6) И у народных трибунов принято было не налагать запрет на предложенный народу закон, покуда частные граждане[58] не обсудят его всесторонне, не выскажутся и за, и против, так что нередко народные трибуны, вовсе не собиравшиеся заявлять о запрете, прислушавшись к речам противников закона и осознав все его пороки, высказывались против него; (7) бывало и наоборот: уже решившись выступить против закона, они отступались от своего решенья под влиянием его сторонников. Но на этот раз претор и трибуны словно состязались, кто больше оплошает. (8) Трибуны, преждевременно воспротивившись поспешным действиям претора <...> до прибытия полководца <...>[59].

22. (1) <...> Виновны ли мы пред вами иль нет, еще неясно, однако наказание мы уже несем и всяческое бесчестие терпим. В прежние времена, когда являлись мы в Рим после ваших побед над карфагенянами, над Филиппом, над Антиохом, то государство ваше давало нам кров, откуда направлялись мы в курию, чтобы вас поздравить, отцы-сенаторы, а оттуда на Капитолий с дарами для ваших богов. (2) Теперь же насилу нашли мы пристанище на грязном заезжем дворе, за собственные деньги и за чертою города, как нам, словно врагам, приказали; в рубище приходим мы в вашу курию – мы, родосцы, которых недавно вы одарили и Ликиею, и Карией, которых осыпали дарами и почестями. (3) И македонянам, и иллирийцам, мы слышим, жалуете вы свободу – им, которые жили, рабствуя, покуда не затеяли войну с вами. (4) Нет, чужому счастью мы не завидуем, мы узнаем тут милосердие народа римского. А нас, родосцев, виновных единственно в том, что мы бездействовали в этой войне, хотите вы из союзников сделать врагами? (5) Вы, римляне, горды тем, что справедливы, и хвалитесь не исходом, но началом войны – никогда-де вы не беретесь за оружие без основания: (6) карфагеняне стали вам врагами, когда напали на Мессану в Сицилии, Филипп – когда напал на Афины, пытался поработить Грецию, а Ганнибалу помог деньгами и войском[60]; (7) Антиох сам на призыв ваших врагов, этолийцев, привел свой флот из Азии в Грецию и, заняв Деметриаду, Халкиду, Фермопилы, пытался лишить вас власти над вашей державой, (8) а Персей вызвал войну, напав на ваших союзников и перебив царьков и вождей племен и народов[61].

(9) А каков будет предлог нашему бедствию, если обречены мы на гибель? Я покуда не делаю различья между виной всего народа и виною сограждан наших, Динона с Полиаратом, а также тех, кого мы привели сюда, чтобы вам выдать. Но если все родосцы равно достойны кары, то какое обвиненье вы нам предъявите? (10) Что мы стали на сторону Персея и за него против вас стояли, как некогда – за вас против Антиоха с Филиппом? (11) Как помогаем мы союзникам, как усердны в войнах, спросите у Гая Ливия и Луция Эмилия Регилла, начальников вашего флота в Азии[62], – ни разу ваши корабли в бой не вступили без нас! (12) Сперва наш флот бился у Самоса, потом – в Памфилии, против Ганнибала, (13) и этою победой мы тем более гордимся, что, потеряв в несчастной битве у Самоса большую часть кораблей и цвет молодежи, даже после такого поражения мы, не дрогнув, вновь выступили навстречу царскому флоту, вышедшему из Сирии[63]. (14) Но не для похвальбы я рассказал об этом – не до того нам теперь, – нет, я хотел напомнить, сколь полезны всегда бывали родосцы своим союзникам.

23. (1) С победами над Филиппом и Антиохом мы получили от вас щедрые награды[64]. Ну а если бы нынешняя удача, доставленная вам благосклонностью богов и собственной вашей доблестью, досталась бы Персею, и мы за наградой явились бы в Македонию, к царю-победителю? Что мы могли бы ему сказать? Деньгами, что ли, или хлебом мы помогли ему? (2) На суше или на море пришли на подмогу? Какую крепость мы удерживали? Где мы сражались – сами ли иль под началом вождей Персеевых? (3) Спроси он нас, где бился за него хоть один воин родосский, где – хоть один корабль, что бы мы ответили ему? Пожалуй, нам пришлось бы защищаться пред победителем, как теперь – перед вами. (4) Вот все, чего мы добились, снаряжая мирные посольства к той и другой стороне, – и тут и там немилость, а здесь даже и обвинения и угрозы! (5) Впрочем, Персеевы упреки были бы справедливы, чего не сказать о ваших, – ведь мы, как только началась война, снарядили послов к вам, обещая все, что требуется для войны. Как и в былые войны, все было б готово для вас: корабли, и оружие, и молодежь наша. (6) Не исполнили обещания мы из-за вас – ведь вы сами почему-то пренебрегли нашей помощью[65]. А стало быть, ни в чем мы не повели себя как враги, ни в чем не отступили от долга добрых союзников – это вы нам помешали его исполнить. (7) „Что же, – спросите, – так-таки ни о каком слове или деле не сожалеете, вы, родосцы, за которое римляне могли б оскорбиться по праву? ” Здесь я уже не стану оправдывать того, что сделано было, – я не настолько безумен, однако разграничу дело государства и вину частных лиц. (8) Нет государства, в котором не бывало бы ни дурных граждан, ни неразумной толпы. (9) Даже у вас, слыхал я, бывали люди, льстившие толпе, даже у вас порою простой народ удалялся из Города, оставляя вас тем самым безвластными[66]. (10) Если такое могло случиться в государстве столь добрых нравов, то удивительно ли, что и у нас иные, домогавшиеся царской дружбы, своими советами сбивали с пути наш простой народ?[67] Да и то не слишком они преуспели, разве ослабили нашу готовность. (11) Не умолчу я и о самом тяжелом обвинении против нашего государства: послов для переговоров о мире мы снарядили и к вам, и к Персею одновременно, (12) а безумный, как мы потом узнали, болтун обратил несчастный этот замысел в совершенную глупость, ибо держался, словно ваш Гай Попилий, посланный, как рассказывают, чтобы предотвратить войну Антиоха с Птолемеем[68]. (13) Но такая спесь или глупость, как ее ни назвать, равно была явлена нами и перед вами, и перед Персеем. (14) А государства, что люди, – у каждого свой норов, да и народы – одни гневливы, другие дерзки, некоторые боязливы, иные более склонны к вину и к любовным утехам. (15) Вот, говорят, афинский народ скор, отважно пускается в любое дело, даже и непосильное, а лакедемонский народ медлителен и насилу берется даже за дело верное[69]. (16) Не стану отрицать, что вся Азия родит умы, тщеславные не в меру, и родосцы наши в речах непомерно чванливы[70], ибо мнят себя выше всех соседей, а ведь причиной тому не столько наши силы, сколько ваши о нас суждения и ваши почести. (17) Впрочем, то первое посольство вы наказали достойно, отославши его с ответом, не сулившим добра. Но если недостаточно позора мы понесли тогда, то нынешнее наше посольство жалостными своими мольбами искупит, пожалуй, с лихвою и не такую наглость, какую позволило себе прежнее. (18) Спесь – особенно на словах и особенно низших перед высшими – противна гневным, смешна разумным, но никто еще не казнил за нее смертно. (19) Куда как опасно, что родосцы с презреньем отзовутся о римлянах! Да и самих богов хулят иные наглецы, но что-то не слышим, чтобы их за это разили молнии!

24. (1) Так вот, если мы ни в чем не действовали как враги, а чванливые слова нашего посла, хоть и оскорбили ваш слух, не стоят гибели государства, то что же остается нам искупать перед вами? (2) Я слышу, отцы-сенаторы, как вы между собою как бы оцениваете ущерб и пеню определяете за наши невысказанные желанья[71]; одни полагают: раз родосцы склонялись к царю и желали его победы, наказать их войною; (3) другие считают, что, хоть такие желанья и были, не наказывать же за них войною, ибо где же видано, или обычаем заведено, в каком законе писано, – казнить того, кто желает врагу гибели, но сам для того и пальцем не шевельнет? (4) Мы, конечно же, благодарны тем, кто освобождает нас, пусть не от вины, так от кары – но сами такой предлагаем суд: если все мы разделяли желанья, в которых нас обвиняют (не будем здесь различать между делом и помыслом), пусть накажут нас всех, (5) а если одни из наших вождей держали сторону вашу, другие Персееву, то не требую, чтобы ради нас, ваших сторонников, щадили и царевых приспешников, но об одном умоляю – не дайте нам из-за них погибнуть! (6) Государство наше к этим людям питает вражду, не меньшую вашей, и зная это, многие из них либо бежали, либо с собою покончили, иные же, осужденные нами, будут выданы вам, отцы-сенаторы; (7) а прочие из родосцев ни благодарности не достойны за эту войну, ни наказанья не заслужили. Пусть многочисленные старые наши заслуги покроют нынешнюю недостачу в исполнении союзнического долга! (8) Все эти годы вы воевали с тремя царями – так пусть не перевесит бездействие наше в одной из войн всех бранных трудов, что приняли мы за вас в двух других! (9) Войны с Филиппом, с Антиохом, с Персеем пусть будут как бы тремя голосами трех судей: два – в нашу пользу, один – сомнителен; неужели он перевесит? Будь над нами судьями те цари – они бы нас осудили. Но судите-то вы, отцы-сенаторы, и о чем? О том, быть ли Родосу или исчезнуть с лица земли, (10) а вовсе не о войне – объявить ее вы можете, но вести не можете, поскольку ни один родосец не поднимет на вас оружия. (11) И если будете вы упорствовать в гневе вашем, мы лишь попросим у вас сроку, чтобы доставить домой известие об этом прискорбном посольстве; и сколько есть у нас свободных людей – и мужей, и жен – все оставят дом, очаг, алтари и со всем добром своим взойдут на корабли и прибудут в Рим[72]; (12) все золото, все серебро, что есть в казне, что есть у каждого, сложат на площади, в преддверии вашей курии, и отдадут себя в вашу власть вместе с женами и детьми, чтобы здесь всё претерпеть, что претерпеть придется, (13) да не увидят наши глаза пожар и разграбление родного города! (14) Римляне могут считать родосцев врагами, но врагами себе их сделать не могут. Ведь и мы о себе в какой-то мере способны судить, и никогда не рассудим, что мы вам враги, и зла никакого вам не причиним, что бы нам ни пришлось претерпеть»[73].

25. (1) После этой речи все родосцы снова простерлись ниц, молитвенно колебля масличные ветви. Когда их наконец подняли, они покинули курию.

Тут сенаторов стали опрашивать, каково мнение каждого. (2) Враждебней всех к родосцам были те, кто вел войну в Македонии, – консулы, преторы или легаты. А больше всех помог родосцам Марк Порций Катон; по природе суровый, на этот раз он как сенатор показал себя мягким и умеренным. (3) Не стану изображать здесь этого красноречивого мужа, пересказывая его речь, – она записана и вошла в пятую книгу «Начал»[74]. (4) А ответ, данный родосцам, составлен был так, что они и к врагам причислены не были, и в союзниках не остались.

Посольство возглавляли двое – Филократ и Астимед. (5) Решили, что часть с Филократом отправится на Родос, а часть с Астимедом останется наблюдать, что происходит в Риме, и оповещать своих. (6) Покамест же родосцам было велено к назначенному сроку убрать наместников из Ликии и Карии. Сами по себе такие вести могли бы стать причиной скорби, но для родосцев обернулись радостью, ибо избавляли от большего страха – родосцы боялись войны. (7) Поэтому они тотчас постановили отправить в Рим венок ценой в двадцать тысяч золотых и отрядили в это посольство Феодота[75], начальника над флотом. Родосцы хотели просить римлян о союзе, но только без народных постановлений и без писем, чтобы позора вышло меньше, если им откажут. (8) Начальник флота имел право вести переговоры по собственному почину, без всякого предварительного о том решения. (9) Ведь родосцы много лет[76] жили в дружбе с Римом, не связывая себя договором о союзе, потому что не хотели лишать царей надежды на их, родосцев, помощь в случае нужды, а себя – возможности пожинать плоды царской благосклонности и счастья. (10) Но теперь речь шла о том, чтобы любым путем добиваться союза, и не для того, чтобы обезопасить себя от кого-то еще, ибо родосцы никого, кроме римлян, и не боялись, а затем, чтобы не вызывать таких подозрений у самих римлян.

(11) Почти тогда же от родосцев отложились кавнийцы, а жители Милассы завладели городами Евромской области. (12) Родосцы не настолько пали духом, чтобы не понять; если римляне отнимут у них Ликию и Карию, а прочие владения либо от них отложатся и станут свободны, либо захвачены будут соседями, то им, родосцам, останется только остров маленький и бесплодный, и тогда столь многолюдного города не прокормить. (13) А потому они поспешно послали молодежь на кавнийцев, которых и вынудили покориться, хоть те и вызвали помощь из Кибиры, а жителей Милассы и Алабанды, явившихся, чтобы вместе завладеть Евромской областью, они разбили в сражении подле Ортозии[77].

26. (1) Пока все это происходило на Родосе, в Азии, в Македонии, в Риме, Луций Аниций в Иллирии, покорив, как уже было сказано, царя Гентия, разместил гарнизон в Скодре, (2) бывшей царской столице, поставив начальником над нею Габиния, а над Ризоном и Ольцинием[78] (то были важные для войны города) – Гая Лициния. (3) Вверив Иллирию этим двоим, Аниций сам с оставшимися силами двинулся в Эпир. Фанота[79] сдалась первой – все жители ее высыпали навстречу в повязках просителей[80]. (4) Оставив здесь охрану, Аниций перебрался в Молоссиду[81], взял без боя все города ее, кроме Пассарона, Текмона, Филаки и Горрея, а потом пошел на Пассарон. (5) Там заправляли Антиной и Феодот, известные благожелатели Персея и ненавистники римлян, по чьему наущению все племя отложилось от Рима[82]. (6) Сознавая собственную вину и не надеясь на прощенье, эти двое хотели быть погребены со всеми вместе под обломками отчизны. Они заперли городские ворота и призывали народ предпочесть смерть рабству. (7) Перечить столь могущественным мужам боялись, покуда наконец не заговорил некий Феодот, юноша тоже знатный; страх, внушаемый римлянами, осилил в нем робость перед властями. «Какое безумье, – сказал он, – вас побуждает всех граждан припутывать к вине двоих! (8) Я много слышал о тех, кто принял смерть за отчизну, но вот впервые нашлись и считающие справедливым, чтобы отчизна погибла за них! Почему бы не отворить нам ворота и не принять ту власть, что принята всем кругом земным?»

(9) Такими словами он убедил народ; тогда Антиной и Феодот бросились на первый же вражеский дозор, прямо под его удары, и так погибли, а город сдался римлянам. (10) Глава текмонцев Кефал был столь же упорен и запер свой город; когда погиб он, Текмон был сдан. Филака и Горрей также не вынесли напора римлян. (11) Усмирив Эпир и разведя воинов по зимним стоянкам в важнейших для войны городах, Аниций воротился в Иллирию – в Скодру, куда уже явились пять легатов из Рима, и устроил сходку, созвавши старейшин из всей провинции. (12) Там по решению своего совета он, воссевши на трибунале, объявил, что сенат и народ римский повелевают иллирийцам быть свободными; он, Луций Аниций, сам выведет гарнизоны из городов и из крепостей, городских и иных. (13) Не только свободными, но и не податными будут отныне жители Иссы и Тавлантии, а из дассаретиев – пирусты и жители Ризона и Ольциния, ибо все они отпали от Гентия еще в пору его могущества[83]. (14) Даорсам также дается свобода от податей, ибо они, оставив Каравантия[84], с оружием перешли на сторону римлян. С жителей Скодры, дассаренцев, селепитанцев и прочих иллирийцев подать взимается отныне вполовину меньше, чем при царе. (15) Затем Аниций поделил Иллирию на три части: первая – та, что выше <...>[85], вторая – владения лабеатов[86], третья – жителей Агравона, Ризона, Ольциния и их соседей. Учредив в Иллирии такой порядок, Луций Аниций отправился на зимнюю стоянку в Пассарон, что в Эпире.

27. (1) Так шли дела в Иллирии; а Павел меж тем еще до прибытия десяти легатов отправил своего сына, уже вернувшегося из Города, Квинта Фабия, опустошать Эгиний и Агассы[87]: (2) Агассы – за то, что они сдались сначала консулу Марцию и сами добились союза с Римом, а потом снова от римлян отпали к Персею; эгинийцы же провинились совсем недавно: (3) не поверив молве о победе римлян, они жестоко расправились с какими-то римскими воинами, вступившими в их город[88]. (4) А город энейцев[89] Эмилий Павел решил опустошить за то, что они упорнее всех соседей сопротивлялись с оружием в руках, и отправил туда Луция Постумия.

(5) Дело шло к осени, ее началом Эмилий Павел решил воспользоваться, чтобы объехать всю Грецию и посмотреть прославленные молвою места, не величественнее ли они на слух, чем на вид. (6) Вверив лагерь Сульпицию Галлу, Павел отправился через Фессалию в Дельфы к знаменитому оракулу. Сопровождающих при нем было немного – сын Сципион и Афиней, Эвменов брат, охраняли его с двух сторон. (7) В святилище Эмилий Павел принес Аполлону жертву, а увидев в преддверии храма столбы, что пустовали в ожидании изображений Персея, определил их по праву победителя для собственных изваяний[90].

Посетил он и храм Юпитера Трофония в Лебадее[91], (8) там осмотрел вход в пещеру, куда спускаются посетители, чтоб расспросить богов, потом принес жертву Юпитеру с Герцинной[92], почитаемым в тамошнем храме, и спустился в Халкиду взглянуть на Еврип и Евбею, громадный остров, с которого на материк перекинут мост. (9) Из Халкиды он переправился в Авлиду, расположенную в трех милях оттуда: там знаменитая гавань, где некогда стоял флот Агамемнона – тысяча кораблей[93]; там храм Дианы, где этот царь царей дочь-жертву возвел на алтарь, а сам направил бег своих судов к Трое. (10) Оттуда Эмилий прибыл в Ороп Аттический, где древний прорицатель[94] чтим как бог, где вокруг старинного храма ручьи текут и бьют ключи, придавая ему очарованье. (11) Потом он посетил Афины, где тоже все полно славою старины, но есть пища и взорам – акрополь, гавани, стены, связующие Пирей и город, верфи, памятники великих полководцев, изваяния богов и людей, разнообразные и замечательные как материалом, так и исполнением.

28. (1) Принеся жертву Минерве, охранительнице акрополя[95], он пустился дальше и на другой день был в Коринфе. (2) В ту пору, до разрушения[96], Коринф блистал: чудное зрелище являли акрополь и Истм: акрополь в стенах, вознесенный над всем, и бьющий родниками Истм, тонким перешейком разъединяющий два моря: одно на востоке, другое – на западе. Потом Эмилий Павел посетил знаменитые города – Сикион и Аргос, за ними Эпидавр, не столь богатый, (3) но славный храмом Эскулапа, стоящим в пяти милях от города; в ту пору храм был богат дарами (больные приносили их богу как плату за исцеление), теперь же – лишь остатками расхищенных даров[97]. (4) Отсюда он прибыл в Лакедемон, достопамятный не великолепием своих построек, но порядками и учреждениями, а оттуда поднялся через Мегалополь к Олимпии. (5) Там многое он счел достойным внимания, но до глубин потряс его Юпитер, представший взору как живой; а посему велел он приготовить жертву богаче обыкновенной, как если бы собирался заклать ее на Капитолии.

(6) Так обошел Павел всю Грецию, и он не делал попыток вызнать чьи-либо настроения – явные или тайные – во время Персеевой войны, – он не желал, чтобы в душах союзников поселились какие-нибудь страхи. Возвращаясь в Деметриаду, он встретил толпу этолийцев в рубищах; в ответ на его удивление и расспросы (7) ему сообщили, что Ликиск с Тисиппом[98] убили пятьсот пятьдесят их старейшин, покуда римские воины, присланные Авлом Бебием, начальником гарнизона, держали в кольце сенат; других они отправили в изгнанье, а добро убитых и изгнанных присвоили. (8) Обвиненным в содеянном Эмилий Павел велел быть в Амфиполе, сам встретился в Деметриаде с Гнеем Октавием, а когда услышал вести, что из-за моря явились десять сенатских легатов, оставил все прочее и проследовал к ним в Аполлонию. (9) Туда же навстречу ему явился из Амфиполя Персей без всякой охраны (там день пути). С Персеем Павел был ласков, но потом, явившись в лагерь к Амфиполю, сурово разбранил, как передают, Гая Сульпиция[99]; (10) во-первых, за то, что Персею позволил так далеко от него расхаживать по всей провинции, а во-вторых, за то, что воинов распустил до крайности, позволив им сдирать со стен черепицу на кровли своих зимних жилищ. Черепицу Павел приказал вернуть на место и восстановить поврежденное. (11) Персея же с Филиппом, старшим сыном, он отправил под стражу, препоручив их Авлу Постумию, а дочь Персея и младшего его сына вызвал с Самофракии в Амфиполь и принял со всем возможным уваженьем и почетом, как свободных.

29. (1) Настал тот день, когда старейшины (по десяти от каждого города) должны были явиться в Амфиполь со всеми хранившимися у них царскими письмами и деньгами – так приказал Эмилий Павел. Сам он с десятью легатами воссел на трибунале, македоняне окружили их толпою. (2) Привычные к царской власти, они, однако, затрепетали, увидев пред собою новый образ власти; кресло на трибунале, ликторы, расчищающие консулу путь в толпе, глашатай, посыльный – все непривычно было для взоров и для слуха, все могло устрашить и союзников, не то что поверженных врагов. (3) Глашатай прокричал, все стихло, и Павел по-латыни объявил решения сената и свои, принятые им вместе с его советом. Все сказанное Гней Октавий – он тоже был здесь – повторил по-гречески.

(4) Прежде всего повелели македонянам быть свободными, владеть своими городами и землями, жить по своим законам, должностных лиц избирать ежегодно; подать платить отныне народу римскому и вполовину меньше прежней, наложенной царями[100]. (5) Далее, быть Македонии отныне разделенной на четыре области: первая – земли между реками Стримоном и Нессом[101], (6) а впридачу к ним бывшие Персеевы селения, крепостцы и города по другую сторону Несса, к востоку (кроме Эноса, Маронеи и Абдеры), а также – к западу от Стримона – вся Бисалтика вместе с Гераклеей – местность, которая у них зовется Синтикой; (7) вторая область – земли между Стримоном с востока (кроме названных Синтики с Гераклеей и земли бисалтов) и Аксием с запада и к ним впридачу земля пеонийцев к востоку от Аксия; (8) третья область – земли между Аксием с востока, Пенеем с запада и горой Борою с севера и к ним впридачу та часть Пеонии, что к западу от Аксия (сюда же отходят Эдесса и Берея); (9) четвертая – за горой Борою, с одной стороны примыкающая к Иллирии, с другой – к Эпиру. Для каждой области Павел определил главный город, куда сходились бы на собрания: для первой – Амфиполь, для второй – Фессалонику, для третьей – Пеллу, а для четвертой – Пелагонию. Там повелел он созывать собрания по областям, там держать казну, там проводить выборы.

(10) Потом он объявил, что право брака и право купли-продажи земли и зданий ограничивается для жителей каждой области ее пределами. (11) Запрещалась добыча золота и серебра, разрешалась – железа и меди. Налог с добычи устанавливался теперь вдвое меньший, чем при царе. Ввоз соли был запрещен. (12) Дарданы попытались вытребовать назад Пеонию: она-де им прежде принадлежала и прилегает к их землям, – но Эмилий Павел ответил: свобода дается всем, кто жил под властью царя Персея. (13) Не отдав дарданам Пеонии, он предоставил им право покупать соль и распорядился, чтобы третья область свозила соль в пеонийские Стобы, и сам установил для нее цену. (14) Корабельный лес он запретил и самим македонцам валить, и другим давать на то разрешенье. Области, сопредельные варварам (а это были все, за исключеньем третьей), могли держать сторожевые отряды у самых границ.

30. (1) Все это было объявлено в первый день собранья и вызвало чувства весьма различные. Свобода, обретенная сверх ожиданий, ободряла, как и облегчение годовой подати, (2) но разрыв торговых связей между областями, казалось, уподобил страну живому существу, рассеченному на части, нежизнеспособные друг без друга. Так мало сами македоняне знали, сколь велика страна их, как легко ее поделить и как ее части могут довлеть себе. (3) В самом деле, первую область населяют бисалты, народ очень храбрый (они живут за Нессом и по обе стороны Стримона); здесь земля обильна плодами, недра ее богаты, а город Амфиполь хорошо закрывает все подступы к Македонии с востока. (4) Вторая область владеет многолюдными цветущими городами – Фессалоникой и Кассандрией, – а еще Палленой – землей плодородной и урожайной; и к морю тут подойти удобно – есть гавани в Тороне и в Энее, у горы Афон, и в Аканфе; они обращены весьма удачно – одни к Фессалии и к острову Евбее, а другие к Геллеспонту. (5) Области третьей принадлежат знаменитые города Эдесса, Берея, Пелла, а также земли Веттиев, воинственного племени; тут обитает и великое множество галлов и иллирийцев, неутомимых земледельцев. (6) Четвертую область населяют Эордеи, линкесты и пелагоны, к ним присоединены Атинтания, Тимфеида и Элимиотида – (7) земли холодные, трудные, неподатливые, точь-в-точь как их жители, чья грубость усугубляется соседством варваров, которые то в битвах с ними тягаются, то замиряются и заражают своими обычаями. (8) Такой раздел Македонии на части, каждая из которых себя обеспечивала средствами, показал, сколь велика она в целом.

31. (1) Провозгласив основы устройства Македонии, Эмилий Павел объявил о своем намерении дать македонянам и законы[102], а потом вызвал этолийцев. Тут больше старались дознаться, кто чью держал сторону, чем доискаться, кто прав был, кто виноват; (2) убийц от наказанья освободили, решив, что изгнанники заслужили свое изгнание, а умерщвленные – свою смерть; к наказанью присудили одного Авла Бебия за то, что римских воинов он послал помогать в расправе.

(3) Такой исход этолийского дела наполнил непомерной спесью приверженцев Рима из всех городов и племен – к их ногам повергнуты были все, кого хоть как-то коснулось подозрение в сочувствии к царю. (4) В греческих государствах было три рода вождей: одни заискивали у римской власти, другие – у царя, но те и другие, притесняя сограждан, искали могущества для себя; и лишь третьи – наперекор и тем и другим – стояли на страже свободы и закона[103]. (5) И чем больше последних любили сограждане, тем больше недолюбливали чужие. В ту пору все должности занимали и включались в посольства одни лишь сторонники римлян, вознесенные успехами Рима. (6) Они-то, во множестве явившись из Пелопоннеса, Беотии и от других союзов Греции, и наговорили сенатским легатам, (7) что царю содействовали не только те, что у всех на виду тщеславно выставляли себя друзьями и гостеприимцами Персея, – гораздо многочисленней те, что сочувствовали ему тайно: притворно радея о свободе, они в союзных собраниях всё оборачивали против римлян; (8) чтобы народы их хранили верность Риму, нужно сломить упорство его противников, а питать и укреплять влияние тех, кто имеет в виду лишь одно – власть Рима.

(9) Были названы имена, и полководец вызвал этих лиц письмами из Этолии и Акарнании, Эпира и Беотии: им надлежало последовать за полководцем в Рим и предстать там перед судом[104]; в Ахайю отправились двое легатов из десяти – Гай Клавдий и Гней Домиций, чтобы на месте огласить распоряжение и вызвать тех, кто надобен. (10) Тому было две причины: во-первых, ахейцев считали слишком самоуверенными и крепкими духом, а потому способными к ослушанию, так что могла возникнуть опасность для Калликрата и прочих доносчиков и обвинителей; (11) вторая причина, по которой легаты сами взялись за дело, заключалась в отсутствии улик: среди царских записок нашлись письма от старейшин других племен, а от ахейцев – нет.

(12) Этолийцев отпустили и вызвали акарнанцев. Тут нового ничего не сделали, лишь вывели из Акарнанского союза Левкаду[105]. (13) Потом, доискиваясь дальше, кто держал сторону царя (как частное или как должностное лицо), легаты добрались до Азии и снарядили Лабеона на Лесбос, (14) чтобы разрушить Антиссу, а ее жителей перевести в Метимну за то, что они помогли Антенору, пустив его в гавань и снабдив припасами, когда он с кораблями сновал вокруг Лесбоса. (15) Двум видным мужам – этолийцу Андронику, сыну Андроника, и фиванцу Неону – срубили головы: один вслед за отцом повернул оружие против римлян, другой склонил сограждан к союзу с Персеем.

32. (1) Покончив с этими дознаниями на стороне, вернулись к македонским делам и вновь созвали македонян в собранье, (2) где им велели избрать сенаторов (там их зовут синедрами), чтобы, пользуясь их советами, вести государственные дела[106]. (3) Потом назвали виднейших македонян, которых консул поведет перед собою в Италию вместе с их детьми, которым минуло уже пятнадцать лет. (4) Это показалось на первый взгляд жестоким, но скоро македоняне поняли – все делается ради их же свободы: ведь дело шло о царских друзьях и придворных, о полководцах, о флотских и гарнизонных начальниках, привыкших пресмыкаться перед царем, а прочими надменно повелевать. (5) Одни из них были непомерно богаты, другие, хоть состояньем с ними сравниться и не могли, но в расточительности не уступали; все они и ели, и пили, и наряжались по-царски, а гражданского духа, покорности законам и уваженья к свободе в них не было. (6) Итак, всем занимавшим должности при царе, даже бывшим послам, велено было оставить Македонию и отправляться в Италию – карой за ослушание была объявлена смерть. (7) Законы для Македонии Павел составил с таким стараньем, как будто назначались они не для врагов поверженных, а для добрых союзников. И даже долгий опыт – единственный поверщик законов – их не отверг[107].

(8) Покончив с делами важными, Павел устроил в Амфиполе зрелища, давно и тщательно приготовленные; о том он уже уведомил азийских царей и граждан через послов своих, а в греческих государствах объявлял о празднестве сам – во время путешествия своего по Греции. (9) Со всех концов круга земного сошлись в Амфиполь и мастера в потешном ремесле всех видов, и силачи, и ристатели знаменитые, и посольства с жертвенными животными[108] – словом, сделано было все, что делается обыкновенно на греческих больших играх в угоду богам и людям, (10) да так, что все дивились не только пышности, но и тонкости в устройстве зрелищ, каковой в ту пору за римлянами не знали. (11) Пиры для послов были приготовлены столь же щедро и тщательно: из уст в уста передавались Павловы слова: «Тот, кто умеет в войне победить, сумеет и пир задать, и устроить зрелища»[109].

33. (1) По окончании празднества медные щиты погрузили на корабли, а прочее оружие всех видов свалили в кучу, и полководец, (2) призвав молитвой Марса, Минерву, матерь Лую[110] и прочих бессмертных, которым по всем законам, людским и божеским, подобает посвящать доспехи с убитых врагов, сам поджег ее, за ним и стоявшие вокруг войсковые трибуны подбросили огня. (3) Знаменательно, что на этой великой встрече Европы с Азией, где собралось множество людей – кто для поздравлений, кто ради зрелищ (не говоря уже о стольких войсках, морских и сухопутных), все было в таком изобилии и так дешево, (4) что и частные лица, и города, и целые племена получили от полководца дары, по большей части такие, чтобы не только на месте съесть, но и домой свезти. (5) Не меньше сценических зрелищ, ристаний и состязаний занимала толпу собравшихся македонская добыча, выставленная для обозрения: изваянья, картины, ткани, вазы из золота и серебра, из меди и слоновой кости, сработанные дворцовыми мастерами с великой тщательностью, (6) и не только для мгновенной услады взора (такими изделиями полон был дворец в Александрии), но для каждодневной пользы[111]. (7) Богатство это погрузили на корабли, чтобы Гней Октавий его доставил в Рим.

А Павел, любезно распростившись с послами, перешел Стримон и стал лагерем в миле от Амфиполя; отсюда он выступил в Пеллу, которой и достиг на пятый день. (8) Минуя город, он дошел до места, которое зовут Пелеем, где пробыл два дня, дал Публию Назике и сыну своему, Квинту Максиму, часть войск и отправил их грабить иллирийцев, помогавших Персею в войне, с приказом дожидаться его у Орика, а сам двинулся в Эпир и за пятнадцать дневных переходов дошел до Пассарона.

34. (1) Там неподалеку был лагерь Аниция. Не желая, чтобы предстоящие действия стали причиной каких-нибудь волнений, Павел письмом сообщил Аницию, что сенат отдаст его поиску добычу с тех городов Эпира, что в свое время отложились от римлян к Персею, – (2) и разослал центурионов по городам, чтобы они объявили: мы-де явились увести свои отряды, чтобы эпирцы были свободны, как и македоняне; потом он вызвал к себе по десять старейшин от каждого города и дал им распоряженье снести все золото и серебро в казну; а затем послал когорты свои в города, (3) сперва в дальние, потом в ближние, чтобы на местах все были одновременно. (4) Трибуны и центурионы получили предписания, как действовать. Утром все золото и серебро было в казне, а в часу четвертом был подан знак к разграблению. (5) Добыча была так велика, что на всадников пришлось по четыреста денариев, на пеших – по двести[112]; сто пятьдесят тысяч пленных увели с собою. (6) Стены разграбленных городов снесли – их было числом до семидесяти. Всю добычу продали, из вырученного и выплатили воинам деньги.

(7) Павел спустился к морю у Орика, нимало не насытив, вопреки расчетам, своих солдат: те возмущались – не досталось-де им ничего от македонской добычи, будто они в Македонии и не воевали. (8) Соединившись в Орике с частью войска, которую он посылал под началом Сципиона Назики и сына Максима на иллирийцев, Павел погрузил все войско на корабли и отплыл в Италию. (9) А несколько дней спустя и Аниций, дождавшись судов, перевозивших войско, воевавшее в Македонии, отплыл в Италию, но прежде созвал в собрание остальных эпирцев и акарнанцев и приказал старейшинам, рассмотренье чьих дел он оставил сенату, следовать за ним.

(10) Покуда так шли дела в Македонии и Эпире, сенатские легаты, отправленные с Атталом, чтобы положить конец войне меж галлами и царем Эвменом, достигли Азии. (11) Зимою, на время перемирия, стороны разошлись: галлы отправились по домам, а царь, тяжело больной, – в Пергам. Начавшаяся весна пробудила галлов, и они дошли уже до Синнады, а Эвмен стянул войска к Сардам. (12) Там римляне узнали, что Соловеттий, предводитель галлов, в Синнаде, и решили идти туда, чтобы переговорить с ним[113]. Аттал отправился с римлянами, но было решено, что ему не стоит входить в галльский лагерь, чтобы переговоры не кончились ссорой.

(13) Разговор с галльским царьком вел Публий Лициний, бывший консул[114]; он доложил, что тот лишь ожесточился от просьб, обращенных к нему, и можно только дивиться, что такие цари, как Антиох и Птолемей по единому слову римских послов пошли на мир, а галлы ничего и слушать не стали.

35. (1) В Рим под стражу сперва препроводили пленных царей – Персея и Гентия с детьми, – за ними толпу прочих пленников; а македонян, которым велено было явиться в Рим, и греческих старейшин отослали последними, (2) ведь тех, кого дома не заставали, отзывали письмами даже от царских дворов, если кто-то, по слухам, был там[115]. (3) Сам Павел прибыл в Рим спустя несколько дней – он поднялся вверх по Тибру на царском корабле, столь громадном, что двигали его гребцы в шестнадцать рядов[116], украшенном македонской добычей – отменным оружием и царскими тканями. По берегам толпился народ, высыпавший встречать полководца. (4) Немногими днями позднее к берегу пристал флот Аниция и Октавия. Всем троим сенат назначил триумф и поручил претору Квинту Кассию переговорить с народными трибунами, чтобы те, согласно с волей сената, обратились к народу с предложением – сохранить за ними троими их власть в день триумфа[117].

(5) Посредственности зависть не угрожает – она поражает вершины. Триумф Аниция или Октавия не оспаривался, а Павел, с которым эти двое и сами постыдились бы равняться, стал жертвою злобной ревности. (6) Своих воинов держал он в старинной строгости, – от царских великих богатств уделил меньше, чем те было вознадеялись, ведь дай он их алчности послабление, и казна бы осталась ни с чем. (7) Все войско из Македонии в гневе на полководца вознамерилось пренебречь собранием, где должно было приниматься постановление о триумфе. (8) А личный враг Павла Сервий Сульпиций Гальба[118], который в Македонии был войсковым трибуном второго легиона, и сам и через своих воинов подбивал всех явиться на голосование (9) и отказать полководцу в триумфе – вот так, мол, они ему отомстят за властность и скаредность, а уж горожане не станут перечить. И как воинам от него денег, так и ему от них не будет почета; пусть не рассчитывает на благодарность там, где не заслужил.

36. (1) Гальба распалил солдат, и когда на Капитолии Тиберий Семпроний, народный трибун, внес предложение о триумфе и всякий мог высказаться, никто не вышел поддержать дело, и так бесспорное. (2) Тут-то вдруг и выступил Сервий Гальба и потребовал от трибунов отсрочить обсуждение до завтрашнего утра, а то ведь уже восьмой час дня и не хватит времени, чтобы разъяснить, отчего не хотят они Луцию Эмилию дать триумф, – тут-де целый день нужен. (3) Трибуны, однако, велели, чтобы Гальба, если хочет что-то сказать, говорил немедленно, и он длинной речью затянул собрание до самой ночи[119], припоминая и рассказывая, сколь тяжко было служить у Павла: трудов и опасностей хватало сверх всякой нужды, а наград и почестей не видать; (4) и если успех будет доставаться таким полководцам, то на войне служба станет еще тяжелей и мучительней, а после победы не доставит воинам ни достатка, ни почета. Македонянам, говорил он, повезло куда больше, чем римским воинам; (5) и если назавтра всем воинством явиться и отклонить предложение о триумфе, то власть имущим придется понять: не все в руках полководца и воины кое-что значат.

(6) Распаленные такими речами, воины на следующий день наполнили Капитолий такой толпой, что больше никто уже и не мог подступиться к месту голосования. (7) Когда первые трибы подали голос против триумфа[120], виднейшие сенаторы сбежались на Капитолии. «Постыдное дело, – кричали они, – отнимать триумф у Луция Павла, победителя в столь великой войне, выдавать головою полководцев наглым и алчным воинам! (8) И так уж слишком часто мы спотыкаемся, ища расположенья толпы, – что ж это будет, если мы воинов поставим господами над полководцами?» И всякий из них на свой лад поносил Гальбу.

(9) Когда страсти улеглись, Марк Сервилий, который в прошлом был и консулом и начальником конницы, стал добиваться от трибунов, чтобы они начали все сначала и дали ему возможность обратиться с речью к народу. (10) Трибуны, удалившись на совещание, уступили мнению значительнейших людей государства и сызнова приступили к делу, объявив, что призовут те же трибы к голосованию, но пусть сначала выскажется Марк Сервилий и все, кому еще угодно говорить.

37. (1) Тогда Сервилий заговорил: «Когда бы, квириты, не имели мы других оснований судить, каков полководец был Луций Эмилий, хватило бы с нас и того, что в лагере своем он имел таких вот смутьянов-воинов и такого недруга – знатного, горячего и речистого подстрекателя, – а все-таки беспорядков у него в войске не было. (2) Та самая суровость, которую они ныне клянут, тогда не давала им своевольничать: когда их держали в старинной строгости, никто смуту не сеял и не затевал мятежа.

(3) А что до Сервия Гальбы, то если уж захотелось ему вступить на новое поприще и, обвиняя Павла, показать образец своего красноречия[121], то он не должен был препятствовать триумфу, который, помимо всего прочего, самим сенатом был оценен как заслуженный. (4) Подождал бы хоть день, пока Эмилий Павел не предстал бы после триумфа частным уже человеком, – тогда и привлекал бы его к суду, как положено по законам; либо чуть позже, сам вступивши в первую свою должность[122], вызвал бы недруга в суд и обвинил бы перед лицом народа. (5) Так Павел и триумф получил бы – заслуженную награду за блестящее завершенье войны, – и наказания не избежал, если бы оказалось, что он чем-либо запятнал славу свою, и прежнюю и нынешнюю.

(6) Но Гальба, вне всяких сомнений, хотел помешать прославлению того, кому он вменить в вину или даже в упрек поставить не мог ничего. Он, Гальба, вчера требовал целый день для обвинительной речи против Луция Павла, и проговорил четыре часа, остававшиеся до ночи. (7) Да будь подсудимый сколь угодно виновен – за эти часы можно вытащить на свет все грехи его жизни! А между тем что он сказал такого, что Павел пожелал бы опровергнуть, отвечай он перед судом? (8) Составьте-ка мне кто-нибудь ненадолго тут два собрания: в одном солдат из Македонии, в другом, непредвзятом и более свободном от ненависти и пристрастия, – весь римский народ.

Пусть наш подсудимый предстанет сперва перед сходкой городскою, гражданской. (9) Что, Сервий Гальба, ты сказал бы квиритам?[123] Право же, твоя вчерашняя речь изрядно укоротилась бы: „Ты, воин, слишком строго и слишком бдительно стоял в карауле; слишком придирчивы, слишком тщательны были обходы ночных дозоров; трудов было больше прежнего – ведь сам полководец повсюду ходил и все проверял; из похода ты шел в тот же день прямо в бой[124]; (10) ты победил, но и тут он не дал передышки, а тотчас повел преследовать неприятеля. Он мог бы обогатить вас, поделивши добычу, но вместо того захотел пронести царские богатства в триумфе и положить их в казну”. (11) Конечно, все это бередит души воинов, полагающих, что полководец мало угождал их разнузданности, их алчности, – (12) однако у народа римского эта речь не имела б успеха. Не говоря уж о примерах из времени отцов, когда уступчивость полководцев оборачивалась поражениями, а суровость победами, римляне хорошо помнят Вторую Пуническую войну и все различье меж Марком Минуцием, начальником конницы, и диктатором Квинтом Фабием Максимом. (13) Словом, обвинитель и рта б не раскрыл, и Павлу защищаться было бы незачем.

(14) Перейдем к другому собранию. Теперь, пожалуй, уж не „квиритами”, а „воинами” буду я вас называть – вдруг хоть тут покраснеете вы и постыдитесь оскорблять полководца.

38. (1) Да и я, как представлю себе, что говорю пред воинами, совсем иными волнуюсь чувствами, чем обращаясь, как только что, к простому народу Города. (2) Да что ж это вы говорите, воины? Есть ли в Риме кто-нибудь, кроме Персея, кто не хотел бы торжествовать победу над Македонией? И если есть, разве не разорвали бы вы его на части своими руками – теми, которыми одолели македонян? Кто не дает вам войти в Рим в триумфе, тот и победить вам не дал бы, будь на то его воля. (3) Ошибка, воины, думать, будто триумф – честь лишь для полководца; нет, триумф – честь и для воинов, и для народа римского. (4) Не об одном только Павле идет сейчас речь.

Многим даже сенат отказывал в триумфе, но и тогда его справляли на Альбанской горе[125]. Отнять у Павла славу завершения Македонской войны так же невозможно, как у Гая Лутация – Первой Пунической, как у Публия Корнелия – Второй Пунической, как у других, кто справлял триумф после них. (5) Да и не станут Павловы заслуги от этого триумфа ни больше, ни меньше – а вот слава воинов и римского народа поколеблется: (6) как бы не подумали, что римляне завистники, не знающие благодарности к лучшим своим гражданам, как бы не показалось, что в этом они берут пример с народа афинского, который из зависти терзает своих вождей. (7) Достаточно провинились предки ваши перед Камиллом, однако оскорбили они его все-таки раньше, чем отняли благодаря ему Рим у галлов. Достаточно провинились и вы перед Публием Африканским. Он, покоритель Африки, к стыду нашему, в Литерне обрел и кров и прибежище, в Литерне показывают и его могилу![126] (8) Павел равен этим мужам славой своею – как бы не сравнять его с ними и вашей несправедливостью.

Так искореним же прежде всего эту низость, постыдную в глазах прочих народов, погибельную для нас самих! (9) Ибо кто же захочет походить на Публия Африканского или на Павла в государстве неблагодарном и столь враждебном доблестным гражданам? (10) Если же мы стряхнем с себя этот срам и речь пойдет только о славе, то разве не общей будет она для всех, кто зовется римлянином? (11) Столько было триумфов над галлами, над испанцами, над пунийцами – кто скажет, что тут торжествовали одни лишь полководцы, а не весь римский народ? Триумф справлялся не только над Пирром и над Ганнибалом, но над эпирцами и карфагенянами, торжествовали не только Маний Курий и Публий Корнелий[127], но все римляне. (12) А уж воины-то справляют его в первую очередь – ведь они сами, увенчанные лавром, украшенные наградами, которыми их почтили, проходят Римом, выкликая „Ио, триумф!”, и поют хвалу себе и полководцу. (13) Случается, что воинов не доставляют из провинции на триумф; тогда они ропщут, но все-таки не сомневаются, что в Риме заочно их тоже чествуют, – ведь их руками добыта победа. (14) А если вас, воины, кто-нибудь спросит, для чего доставили вас в Италию, а не распустили тотчас по окончании дела? Зачем вы в Рим явились все вместе под своими знаменами? Зачем медлите тут, а не расходитесь по домам? Что вы ответите? Одно: „Хотим, чтобы нас увидали в триумфе”. Так, разумеется, и должно быть – ведь вы победители.

39. (1) Недавно мы торжествовали победы над отцом Персея, Филиппом, и над Антиохом; когда триумфы справлялись, оба царствовали. А над Персеем, взятым в плен и препровожденным вместе с детьми его в Рим, триумф справлять, значит, не станем? (2) Вообразите: Луций Аниций и Гней Октавий, все в золоте и пурпуре, на колесницах въезжают на Капитолий, а Луций Павел снизу из толпы граждан как частное лицо обращается к ним: „Скажите-ка, Луций Аниций и Гней Октавий, кто более достоин, по вашему мнению, триумфа – вы или я?” Те, думаю, сойдут с колесницы и, устыдившись, отдадут ему сами все знаки почета. (3) Да и вам, квириты, разве любезнее будет видеть, как ведут в триумфе Гентия, а не Персея? Торжествовать не победу, а всего лишь прибавку к ней? (4) Увенчанные лавром, в Рим войдут и легионы иллирийские, и моряки, а македонские легионы, отвергнув свой триумф, станут любоваться чужим? Как же поступить тогда с обильной добычей, с дарами столь щедрой победы? (5) Куда, скажите, девать те доспехи, что тысячами снимали с убитых врагов? Македонянам, что ли, воротить? А статуи из золота, из мрамора, из слоновой кости, а картины, а ткани, а столько серебра чеканного, и золота, и денег царских? (6) Иль все это под покровом ночи, точно краденое, в казну снести, что ли? А где устроить зрелище из зрелищ – народу-победителю показать плененного царя, столь знаменитого, столь богатого? (7) Многие из нас помнят, как сбегались мы посмотреть на Сифака плененного – а ведь это была лишь прибавка к Пунийской войне. Неужто захваченный царь Персей с его сыновьями Филиппом и Александром (такие громкие имена!)[128] будут спрятаны от глаз римских граждан? (8) А самого Павла, дважды консула, покорителя Греции, – разве не все жаждут видеть въезжающим на колеснице в Рим? Для того мы его консулом и выбирали, чтобы он закончил войну, которая, к великому нашему стыду, тянулась четыре года. (9) Когда жребий отдал ему эту провинцию, когда выступал он из Города, мы, слушаясь вещего сердца, предрекали ему победу и триумф, – а теперь победителю в этом триумфе откажем? Да разве только у Павла – и у богов мы крадем почет, им подобающий. (10) Ибо, справляя триумф, мы отдаем долг не только людям, но и богам[129]. Для предков ваших боги и в начале всех важных дел стояли, и в конце. (11) И консул и претор, отправляясь в свою провинцию на войну в сопровождении ликторов в военных плащах, дает на Капитолии обеты богам, а воротившись с победою, снова шествует в триумфе на Капитолий и тем же богам, которым давал обеты, приносит достойные их дары. (12) Не напрасно пускают жертвенных животных перед триумфальным шествием – пусть знают боги, что полководец воздает им благодарность за успех дела всего государства. (13) Ну, уводите теперь эти жертвы, Павлом назначенные для триумфа, и закалывайте их где какую! Так, что ли? А как же пир сенаторов, который дается не в частном доме, не в неосвященном месте, а на Капитолии? Разве дается он людям в усладу, а не богам, в их честь? И по наущению Сервия Гальбы вы это отмените? (14) И перед триумфом Луция Павла ворота закроются? А Персей, царь македонян, с детьми, и толпа прочих пленников, и вся македонская добыча – все это останется во Фламиниевом цирке? А Луций Павел частным человеком пойдет от ворот домой, будто он возвращается из деревни? (15) Ты, центурион, ты, воин, не слушай болтовню Сервия Гальбы, послушай лучше, что постановил о полководце Павле сенат; слушай лучше меня, чем его. (16) Он только и умеет, что говорить, да и то все желчь и яд, а я двадцать три раза вызов бросал врагу и с ним бился, и со всех, с кем схватился, совлек доспех; все тело мое украшено рубцами от честных ран – их получил я, грудью встречая врага».

(17) Тут, как рассказывают, он распахнул одежды и показал, какую рану в какой войне получил; но случайно открылось прикровенное, и вид опухоли в паху вызвал смех у стоявших поближе. (18) А тот в ответ: «Вот и это, над чем вы смеетесь, я тоже получил, когда все дни и ночи не слезал с коня, и я не стыжусь этого, как тех рубцов, ибо верно служить отечеству – и дома, и на войне – мне это не мешало. (19). Я, старый воин, молодым показал свое тело, в которое не раз впивалось железо; пусть-ка Гальба обнажит перед вами свое – холеное и без единой царапины. (20) Трибуны, зовите трибы к голосованью, а я к вам, воины <...>[130] ».

40. (1) Всего в триумфе пронесено было захваченного золота и серебра на сто двадцать миллионов сестерциев – так сообщает Валерий Антиат, но если судить по указанному им же числу повозок и весу золота и серебра, то получается, без сомнения, больше[131]. (2) Еще столько же, по рассказам, Персей расточил – либо на войну, либо во время бегства на Самофракию, и это тем удивительней, что такие деньги накоплены были всего лишь за тридцать лет, прошедших после войны Филиппа с Римом, частью из доходов от рудников, частью из других поступлений. (3) Словом, Филипп, вступая с римлянами в войну, был в средствах весьма стеснен, Персей же, напротив, – весьма богат.

(4) Шествие замыкал сам Павел на колеснице, величественный осанкой своей и сединами. За колесницею среди прочих знатных мужей шли двое сыновей его, Квинт Максим и Публий Сципион; за ними строем двигались турмы всадников и когорты пехоты. (5) Пехотинцам выдали по сто денариев, центурионам вдвое, а всадникам втрое больше. Полагают, что Павел удвоил бы эти награды, если бы воины не воспротивились его триумфу или обрадовались бы объявленной выплате.

(6) Но не один Персей, в цепях проведенный по вражескому городу пред колесницею победителя, был в эти дни поучительным примером печальной превратности судеб людских, но и сам победитель Павел, блиставший златом и пурпуром, тоже являл собою такой же пример, (7) ибо двое сыновей его, которых он оставил себе, отдав в усыновление двух других, единственные наследники его имени, домашних священнодействий[132] и отеческого имущества, скончались: младший (ему было почти двенадцать лет) – за пять дней до триумфа, а старший, четырнадцатилетний, – через три дня после триумфа. (8) А их, еще отроков, должны были везти на колеснице вместе с отцом, чтобы они и для себя мечтали о таких же триумфах.

(9) Несколько дней спустя народный трибун Марк Антоний созвал сходку, и там Эмилий Павел по примеру других полководцев рассказывал о своих деяниях – речь его была достойна римского вождя и памяти потомков.

41. (1) «Вы знаете, квириты, сколь счастливо я послужил государству; вы знаете, какие два удара в эти дни поразили мой дом, ибо глазам вашим явилось зрелище и моего триумфа, и похорон моих детей; (2) и все же позвольте мне сопоставить мою судьбу и счастие государства так, как велит мне мой долг.

(3) Отправившись из Италии с флотом, я от Брундизия отчалил с восходом солнца и в девятом часу дня со всеми кораблями моими достиг Керкиры. На пятый день после этого в Дельфах я принес жертвы Аполлону – и за себя, и за ваших воинов и моряков. (4) Из Дельф на пятый день прибыл я в лагерь, принял там войско и кое-что изменил, устранив преграды с пути к победе, и двинулся дальше. Так как лагерь вражеский был неприступен, а вынудить царя к сраженью не удалось, я прошел ущельем у Петры[133] через сторожевые отряды врага и победил царя в открытом бою у Пидны. (5) Я отдал Македонию во власть народа римского и закончил в пятнадцать дней ту войну, что длилась четыре года стараньями трех консулов, из которых каждый оставлял преемнику груз тяжелее, чем принял сам. (6) Этот успех как бы породил и другие: все македонские города сдались, сокровища царские достались нам, а царь с детьми был схвачен в храме на Самофракии, словно сами боги отдали его в наши руки. Такое счастье мне самому казалось чрезмерным и потому подозрительным. (7) Я стал бояться опасностей на море – ведь мне предстояло переправить в Италию огромные богатства царя и перевезти туда победоносное войско. (8) Суда благополучно достигли берега, и мне больше не о чем было молить богов. И тут я в душе пожелал: коль скоро счастье, вершин достигнув, обыкновенно скатывается назад, пусть это лучше коснется моего дома, но не государства. (9) И потому я надеюсь, что счастье нашего государства искуплено моею тяжкой бедой, – ведь мой триумф, как бы в насмешку над превратностью людской судьбы, свершился между похоронами моих детей. (10) Я и Персей – мы оба ныне являем собою разительные примеры общей участи смертных: он сам пленник и видит, как перед ним ведут его детей, плененных, но невредимых, (11) а я, торжествовавший победу над ним, взошел на триумфальную колесницу прямо с похорон одного из моих сыновей, а воротившись с Капитолия, едва застал последний вздох другого. (12) И вот из немалого потомства не осталось у меня никого, кому мог бы я передать мое имя: ведь двоих сыновей я, как бы по многодетности, отдал в усыновление, и теперь они принадлежат родам Корнелиев и Фабиев, а в моем доме нет больше Павла, кроме меня, старика. Но в этом бедствии, постигшем мой дом, утешением мне да будет благополучие ваше и счастие государства».

42. (1) Столь мужественная речь всех взволновала сильнее, чем если бы он жалостно оплакивал свое сиротство.

(2) В декабрьские календы Гней Октавий справил морской триумф над царем Персеем. Тут не было ни пленников, ни вражеских доспехов. (3) Октавий раздал морякам по семидесяти пяти денариев, кормчим, бывшим на судах, – вдвое, а судоначальникам – вчетверо больше.

(4) Затем собрался сенат. Решено было, что Квинт Кассий препроводит царя Персея с сыном его Александром под стражу в Альбу[134], не лишая царя ни спутников, ни денег, ни серебра, ни домашних вещей, какие были при нем; (5) Бифиса, сына Котиса, царя фракийцев, отправили вместе с заложниками под стражу в Карсеолы, а прочих пленников, проведенных в триумфе, решили заключить в темницу[135].

(6) Спустя несколько дней явились послы от Котиса, царя фракийцев, с деньгами для выкупа царевича и остальных заложников. (7) Принятые сенатом, фракийские послы оправдывались тем, что не по доброй воле Котис служил царю, а потому что вынужден был ему дать заложников, и умоляли позволить их выкупить за любую цену, какую назначат отцы-сенаторы. (8) На это им волей сената отвечено было, что римский народ помнит о дружбе с Котисом, и с его предками, и с племенем фракийским; (9) заложники же не оправдание, а вина фракийцев, ибо они могли не бояться Персея – ни в годы мира, ни когда был он занят войною с Римом. (10) Впрочем, хоть расположенье Персея и оказалось Котису дороже дружбы народа римского, римляне не станут думать, как воздать по заслугам царю фракийцев, – достоинство превыше мести, а потому царь Котис может получить и сына и заложников. (11) Благодеянья римлян бескорыстны; пусть плата за них остается в душе тех, кто был облагодетельствован, – это лучше, чем требовать немедленную плату. Чтобы отвести заложников назад во Фракию, назначили трех послов – Тита Квинкция Фламинина, Гая Лициния Нерву и Марка Каниния Ребила; фракийцам были даны подарки – на две тысячи ассов каждому, (12) а Бифис, вызванный из Карсеол с остальными заложниками, был отправлен к отцу в сопровождении послов.

Царевы корабли, захваченные у македонян, невиданно огромные, вытащили на Марсово поле.

43. (1) У всех еще как бы перед глазами был македонский триумф, а уже в день Квириналий[136] Луций Аниций справил триумф над Гентием и иллирийцами. (2) Во всем, казалось, он был подобен триумфу Павла, но с ним сравниться не мог: и родом Аниций был ниже, и власть преторскую не сравнить с консульской. Да и все было несравнимо: ни Гентий с Персеем, ни иллирийцы с македонянами, ни добыча с добычей, ни деньги с деньгами, ни дары с дарами. (3) Словом, недавний блеск македонского триумфа затмевал Анициев, но зрителям было понятно, что сам по себе его триумф презрения никак не заслуживает. (4) Ведь за считанные дни полководец смирил иллирийцев, неукротимых равно на суше и на море, защищенных и местностью своею, и укреплениями, а царя и всю его родню взял в плен.

В триумфе Луций Аниций пронес и много военных знамен, и другую добычу, и царскую утварь, (5) золота двадцать семь фунтов, серебра – девятнадцать, денариев – тринадцать тысяч, а иллирийского серебра – сто двадцать тысяч монет[137]. (6) Пред колесницей Аниция шел царь Гентий с царицею и детьми, и Каравантий, брат царя, и некоторые знатные иллирийцы. (7) Из добычи Аниций раздал по сорок пять денариев на каждого из пехотинцев, центурионам – вдвое, а всадникам – втрое; латинским союзникам дал столько же, сколько римским гражданам, а морякам – сколько пехоте. (8) В триумфе этом воины шли веселее, и много песен пелось во славу самого полководца. По словам Антиата, иллирийская добыча дала двадцать миллионов сестерциев, не считая золота и серебра, снесенного в казну; откуда Антиат взял это – неизвестно, потому я ссылаюсь на него.

(9) Царя Гентия с детьми, супругой и братом препроводили под стражу в Сполетий, как постановил сенат, а прочих пленников оставили в Риме и бросили в темницу; но жители Сполетия не захотели сторожить царей, и тех перевели в Игувий. (10) От иллирийской добычи осталось двести двадцать легких судов; по сенатскому постановлению Квинт Кассий передал их жителям Коркиры, Аполлонии и Диррахия как добычу, отбитую у царя Гентия.

44. (1) Консулы в этом году только произвели опустошение в лигурийских землях, но на битву неприятель не вышел, и они, не совершив ничего достопамятного, воротились в Рим для проведения выборов. В первый их день избрали консулов – Марка Клавдия Марцелла и Гая Сульпиция Галла; (2) потом, на следующий день, выбрали преторов – то были Луций Юлий, Луций Апулей Сатурнин, Авл Лициний Нерва, Публий Рутилий Кальв, Публий Квинтилий Вар и Марк Фонтей. Из преторов двоим были поручены римские дела, еще двоим – обе Испании[138], а прочим Сицилия и Сардиния.

(3) В этот год вставлен был добавочный месяц: календы его шли за Терминалиями[139]. В этом году скончался авгур Гай Клавдий; на его место авгуры выбрали Тита Квинкция Фламинина. Скончался также фламин Квирина Квинт Фабий Пиктор[140].

(4) В этом году в Рим явился царь Прусий с сыном Никомедом. Вступив в пределы города с немалою свитой, он прямо от ворот проследовал на форум к трибуналу претора Квинта Кассия; (5) отовсюду сбежался народ, и Прусий сказал: «Я прибыл приветствовать богов, чья обитель в Риме, сенат и народ римский, а также поздравить их с победой над царями Персеем и Гентием, благодаря которой держава ваша раздвинула свои пределы, – ведь македоняне с иллирийцами теперь подвластны римскому народу». (6) Претор изъявил готовность предоставить царю сегодня же, если тот хочет, прием в сенате, но царь просил два дня на то, чтобы обойти и храмы богов, и город, и друзей своих, и гостеприимцев. (7) Сопровождать его отправили квестора Луция Корнелия Сципиона, который и в Капую ездил встречать царя; наняли для Прусия и дом, чтобы оказать расположение ему и сопровождающим.

(8) На третий день царь Прусий явился в сенат, поздравил римлян с победой, припомнил свои заслуги в этой войне и попросил, чтобы ему разрешили исполнить обет – принести в жертву богам десять взрослых животных здесь, в Риме, на Капитолии, и одно в Пренесте, в храме Фортуны[141], – все это он обещал бессмертным за победу народа римского; (9) а еще попросил он возобновить с ним союз и дать ему землю, которую отняли у царя Антиоха и не отдали никому, так что теперь там хозяйничают галлы. Наконец, сына своего, Никомеда, Прусий отдал под покровительство сената.

Благорасположенье всех полководцев, воевавших в Македонии, помогло царю – (10) все, что просил он, было исполнено, и только касательно земли ему сказали, что для рассмотрения этого дела отправлены будут послы, и если те земли действительно принадлежат народу римскому и никому не отданы, то Прусий будет сочтен достойнейшим этого дара; (11) но если окажется, что земли были не Антиоховы, а потому и собственностью римского народа не стали либо уже отданы галлам, то пусть Прусий простит, что не сделает римский народ ему подарка ценою попрания чьих-либо прав. (12) Ведь и мало радости в таком даре, о котором даритель знает, что может в любое время его отобрать. (13) Покровительство же над Никомедом сенат принимает. А как римский народ радеет о детях дружественных царей, тому свидетельство Птолемей, царь египетский.

(14) С тем Прусия и отпустили. Велено было сделать ему подарки на <...>[142] сестерциев и впридачу подарить серебряные вазы в пятьдесят фунтов весом. (15) Решили сделать подарки и сыну царскому, Никомеду, в ту же цену, как недавно Масгабе, сыну царя Масиниссы[143], а также постановили доставить царю животных и прочее, что надобно для жертвоприношений на казенный счет, как для римских должностных лиц, – захочет ли он совершить закланье здесь, в Риме, или в Пренесте; (16) решено было выделить ему в пользование двадцать военных кораблей из тех, что стоят в Брундизии. (17) А пока царь не добрался до пожалованного ему флота, Луцию Корнелию Сципиону неотлучно находиться при нем и содержать его с провожатыми, покуда они не отчалят.

(18) Царь, как рассказывают, был чрезвычайно рад, что римский народ столь благосклонен к нему; покупать себе подарки он не позволил, а сыну велел принять дар народа римского. (19) Так повествуют о Прусии наши писатели, Полибий же сообщает, что этот царь был недостоин своего звания[144]: римских послов встречал он обыкновенно в войлочном колпаке на бритой голове и называл себя вольноотпущенником народа римского – потому и носил эти знаки отпущеннического сословия; (20) так же и в Риме он, войдя в курию, пал ниц и приложился к порогу, отцов-сенаторов назвал своими богами-спасителями[145] и говорил еще многое, не столько к чести слушавших, сколько к собственному позору.

(21) Он пробыл в Риме не долее тридцати дней и отправился в свое царство и <...>[146] войну между Эвменом и галлами в Азии...

(Здесь обрывается текст сохранившихся книг «Истории» Тита Ливия)

ФРАГМЕНТ XСI КНИГИ

Текст приведен по изданию: Короленков А.В. Квинт Серторий: Политическая биография. – СПб.: Алетейя, 2003. – 310 с. – (Серия «Античная библиотека. Исследования»).

Перевод выполнен по изданию: Titi Livi ab urbe condita libri. Pars VI. Lipsiae, 1882.

...Однако в течение следующей ночи Серторий, бодрствуя, возвел другую башню в том же самом месте, и с первыми лучами она появилась перед пораженным врагом. В это же самое время и (та) башня города[1], которая являлась (его) главным укреплением, подрытая в основании, дала брешь и затем загорелась от брошенных в нее (горящих) факелов; тогда же, боясь огня и разрушений, контребийцы в страхе бежали прочь от стены; и как только были отправлены послы для сдачи города, вся толпа криком выразила одобрение. Та же virtus[2], с которой он атаковал тех, кто озлоблял его, сделала победителя более милосердным. Получив заложников, Серторий взыскал (с контребийцев) небольшую сумму денег и отнял у них все оружие. Перебежчиков из числа свободных он велел привести к себе живыми; беглых рабов, которых было великое множество, приказал перебить самим (горожанам). Умертвив, их сбросили со стены.

Когда Контребия была взята с большими потерями воинов после сорокачетырехдневной осады, а в ней оставлен Л(уций) Инстей с сильным гарнизоном, Серторий привел войска к реке Иберу[3]. Там рядом с городом, называющимся Кастра Элиа[4], устроив зимние квартиры, он расположился лагерем[5]; днем он созвал в городе собрание союзных общин. Он распорядился, чтобы каждое племя по всей провинции заготовило запасы оружия; осмотрев прочее вооружение воинов, которое после частых переходов и сражений пришло в негодность, велел сдать его и распределил новое через центурионов. Всадников Серторий также снабдил новым оружием и выплатил им жалование[6]. Он созвал собранных отовсюду ремесленников, чтобы использовать их в построенных общественных мастерских, подсчитав, что может быть сделано в течение нескольких дней. Итак, одновременно были приготовлены все орудия войны; в достатке оказались и материалы, заготовленные усердием городов, и мастера для каждой из работ.

Созванным затем посланцам всех племен и общин[7] Серторий выразил благодарность за то, что они, согласно его приказу, снабжали его пехоту. Он рассказал им, как защищал союзников и завоевывал вражеские города, и призвал собравшихся к продолжению войны[8], кратко разъяснив им, насколько для провинции Испании важно, чтобы его партия взяла верх[9].

Распустив затем собрание, пожелав всем (его участникам) доброго здоровья и приказав им возвращаться в свои общины, с наступлением весны Серторий отправил М(арка) Перперну с двадцатью тысячами пехотинцев и тысячью пятьюстами всадников (в земли) племени илеркаонов[10] для охраны их области со стороны побережья, дав ему указание, какими дорогами идти, чтобы защитить союзные города, которые может захватить Помпей, и чтобы напасть на войско Помпея из засады[11].

В то же время Серторий отправил приказы и Гереннулею[12], находившемуся в тех же краях[13], и в другую провинцию Л(уцию) Гиртулею, проинструктировав последнегo о том, каким образом, по его мнению, следовало бы вести войну: прежде всего защищать союзные общины[14], не вступая в сражение с Метеллом, которому Гиртулей не был равен ни авторитетом, ни войском. Сам же он не имел намерения идти против Помпея и не верил в то, что тот осмелится дать ему бой[15]. Если война продолжится, то враг, имея за спиной море и подвозя отовсюду на кораблях продовольствие[16], будет держать в своей власти обе провинции; Серторий же, истратив в короткий срок заготовленные припасы, станет испытывать нужду в самом необходимом. Перперна был поставлен начальствовать над прибрежной областью, чтобы иметь возможность оборонять ее, до сих пор нетронутую врагом, и, если представится возможность, напасть (на неприятелей) в тот момент, когда они проявят беспечность.

Сам же Серторий со своим войском решил выступить против беронов[17] и автриконов[18], которые зимой[19], когда он завоевывал города Кельтиберии, часто просили Помпея о помощи и отправляли к нему людей, показывавших путь римскому войску, и их всадники тревожили своими нападениями воинов Сертория во время осады Контребии, когда те выходили из лагеря за фуражом или продовольствием[20]. Кроме того, они даже осмеливались побуждать ареваков[21] перейти на их сторону. Составив план войны, он стал решать, против какого врага или в какую провинцию направиться прежде всего, на побережье ли, чтобы защитить илеркаонов и контестанов[22], союзные ему племена, или обратиться против Метелла в Лузитании.

Размышляя так, Серторий повел войско вдоль реки Ибер через дружественные ему области, не причиняя им какого-либо вреда. Достигнув земель бурсаонов[23], каскантинов[24] и граккуританов[25], разоряя и уничтожая все посевы, он подошел к союзному городу Калагуррису Назике[26]. Наведя мост, Серторий форсировал реку рядом с городом и расположился лагерем. На следующий день он отправил квестора М(арка) Мария к аревакам и цериндонам[27] ддя того, чтобы он набрал воинов среди этих племен и доставил оттуда хлеб в Контребию, называемую Левкадой[28], рядом с которой имелся удобный проход из (земель) беронов, в какую бы область ни вести войско. И Г(ая) Инстея, префекта конницы, отправил в Сеговию[29] и к племени ваккеев[30] для вербовки всадников, приказав ожидать его с ним в Контребии (Левкаде). Отослав их, Серторий двинулся вперед, ведя войско через земли васконов[31], и расположился лагерем на границах беронов[32]. На следующий день он выступил со всадниками, чтобы разведать дорогу, приказав пехоте двигаться в боевом порядке (quadrato agmine), и подошел к Варее[33], сильнейшему в тех краях городу. Он прибыл к ним (беронам), ожидавшим его, ночью...

notes

ПРИМЕЧАНИЯ

2. Ranke L. von. Deutsche Geschichte im Zeitalter der Reformation. Wien, s. a. S. 10.

3. Все даты, кроме специально оговоренных, – до н.э.

4. Lefevre E. Argumentation und Struktur der moralischen Geschichtschreibung der Römer am Beispiel von Livius Darstellung des Beginns des römischen Freistaates // Livius, Werk und Rezeption. München, 1983. S. 31.

5. Titus Livius, eloquentiae ac fidei praeclarus in primis (Tac. Ann. 12, 34, 3). Ниппердей в своем классическом издании Тацитовых «Анналов», комментируя это место, специально указывал, что “fides” здесь не может означать «заслуживающий доверия» и должно переводиться как «непредвзятость», «честность» (P. Cornelius Tacitus erklärt von Karl Nipperdey. 10. verbesserte Aufl. / Besorgt von Georg Andresen. B., 1904. Bd. 1—2). Толкование это было поддержано наиболее авторитетными среди позднейших издателей. В.И. Модестов переводил это слово как «добросовестный» (Сочинения Корнелия Тацита: Перевод... В.И. Модестова. СПб., 1887. Т. 2. С. 214).

6. Данте Алигьери. Ад. 28, 12.

7. О рецепциях Ливия см.: Taine H. Essai sur Tite Live. P., 1874; Rieks R. Zur Wirkung des Livius vom 16. bis 18. Jahrhundert // Livius. Werk und Rezeption. S. 367—397; Волк С.С. Исторические взгляды декабристов. М.; Л., 1958.

8. Mommsen Th. Die patricischen Claudier // Römische Forschungen. B., 1864. Bd. 1. S. 289.

9. Модестов В.И. Лекции по истории римской литературы. СПб., 1888. С. 531—535.

10. Klotz A. Titus Livius. Realencyclopaedie der klassischen Altertumswissenschaft. Stuttgart, 1926. Bd. 16, Hbd. 25. Sp. 836.

11. Утченко С.Л. Идейно-политическая борьба в Риме накануне падения республики. М., 1952. С. 109—130; Он же. Древний Рим. События. Люди. Идеи. М., 1969. С. 267—290.

12. Белинский В.Г. Сочинения Державина: Статья вторая // Поли. собр. соч. М., 1955. Т. 6. С. 613.

13. «На выбеленную доску великого понтифика ежегодно записывались имена консулов и других магистратов, а также, по дням, достойные памяти деяния, совершенные на суше и на море, в Городе и за его пределами» (Schol. Servii / Ed. P. Danielis ad Verg. Aen. I, 373).

14. «В таблицах великого понтифика значится, когда вздорожало зерно и когда затмился свет луны или солнца» (Cato Mai. ap. Aul. gell. (Hist. Rom. Reliquiae, Peter fr. 77), ср.: Cic. R. p. I [XVI], 25).

15. «В летописи указывается лишь то, что произошло в каждом году» (Sempr. Asell. ap. Aul. Gell V, 18).

16. Цицерон. О законах, 1, 6. Перевод в соответствии с конъектурой Урсина “ieiunius” вместо рукописного “iucundius”. Эта конъектура сейчас общепринята. См., впрочем, перевод В.О. Горенштейна в кн.: Цицерон. Диалоги. М., 1966. С. 90 (Литературные памятники).

17. Nissen H. Kritische Untersuchungen über die Quellen der 4. und 5. Dekade des Livius, 1863, kap. 5; Kahrstedt U. Die Annalistik von Livius. Buch 31/45. B., 1913; Peter H. Historicorum Romanorum reliquiae, Bd. I, 1914, reprint 1967. P. XXVII—XXVIII (Далее: HRR).

18. См.: Sempr. Asell. ap. Aul. Gell V, 18.

19. Из «Анналов» Валерия Антиата: «Когда царь Пирр был в земле италийской и одержал победу в двух сражениях, и римляне находились в затруднительном положении и большая часть Италии перешла на сторону царя, тогда некто Тимэхор из Амбракии, друг царя Пирра, тайно пришел к консулу Гаю Фабрицию, просил награды и обещал, если последует соглашение о награде, отравить царя ядом, сказав, что это легко сделать, потому что его сын подает на пиру чашу царю. Фабриций написал сенату об этом. Сенат отправил послов к царю и приказал ничего не сообщать о Тимэхоре, но советовать царю быть осторожнее и оберегать жизнь от козней близких людей» (HRR, fr. 21. Пер. С.И. Соболевского).

20. Из «Анналов» Клавдия Квадригария: «После этого были выбраны консулами Семпроний Гракх во второй раз и Квинт Фабий Максим, сын того, который был консулом в предшествующем году. Отец-проконсул, ехавший на лошади, встретился с сыном-консулом и не хотел сойти с лошади, потому что был его отец. Ликторы, зная, что между ними полное согласие, не посмели приказать ему сойти. Когда он подъехал близко, консул сказал: „Прикажи сойти!“ Тот ликтор, который прислуживал, сразу понял и приказал проконсулу Максиму сойти. Фабий повиновался приказанию и похвалил сына за то, что он охраняет власть, полученную им от народа» (HRR, fr. 57. Пер. С.И. Соболевского).

21. Цицерон. О законах, 1, 6; Ливий, XLV, 25; Квинтилиан, X, 1, 101.

22. См. речь императора Клавдия в «Анналах» Тацита (XI, 24) в сопоставлении с ее же эпиграфическим текстом (Corpus Inscriptionum Latinarum, XIII, 1668 [далее: CIL]).

23. Таковы, например, речи, которые держат полководцы, находясь на краю гибели в Кавдинском ущелье (IX, 1 и сл.), или монолог Софонибы, принимающей яд (XXX, 12), и многие другие.

24. Жебелев С.А. Римская империя. Пг., 1923. С. 24. Приведенные слова имеют в тексте книги следующее продолжение: «Ими он пользуется для того, чтобы высказать в них свои личные мнения и соображения». В «Истории римской литературы» М. Шанца, где суммирован весь научный материал, полученный на протяжении XIX в., речи историков прямо характеризуются как «фиктивные» (fingierte). См.: Schanz M. Geschichte der römischen Literatur bis zum Gesetzgebungswerk des Kaisers Iustinian. 3. Aufl. München, 1909. 1. Teil. S. 198.

25. Кузнецова Т.И. Римская эпическая историография // Кузнецова Т.И., Миллер Т.А. Античная эпическая историография: Геродот. Тит Ливий. М., 1984. С. 163—164.

26. Где говорится о текстах речей Катона Старшего.

27. Такое понимание исторического труда изложено Цицероном во второй книге «Об ораторе» (гл. 51—64). Убедительной иллюстрацией к нему являются завершающие строки «Жизнеописания Агриколы» Корнелия Тацита (гл. 46): «Благодаря славе, возданной его деяниям, все, что мы любили в Агриколе, все, чем восхищались в нем, остается ныне в душах людских и останется в них на бесконечные времена; ведь многих, ушедших в прошлое, забвение поглотило так, будто и не были они в свое время знамениты и могущественны. Агрикола же, раз мой рассказ воссоздал его и передал потомству, пребудет вечно».

28. Гораций. Оды, III, 30, 1.

29. Mommsen Th. Die Scipionenprozesse // Hermes. 1866. Bd. 1, H. 2. S. 165, Anm. 1—2.

30. К сходным выводам ста годами раньше приходил Тацит: «После битвы при Акции в интересах спокойствия и безопасности всю власть пришлось сосредоточить в руках одного человека» (История, I, 1, 1). О таком же свидетельстве в «Анналах» говорит тонкий и глубокий анализ их вводных глав, показывающий, насколько ясно видел Тацит монархическое содержание принципата Августа, см.: Ceauşescu P. L’image d’Auguste chez Tacite // Klio. 1974. Bd. 56. P. 183—198. До сих пор, кажется, не было отмечено, что приведенная мысль, а во многом и формулировка Тацита восходят к Цицерону, т.е. отражают восприятие событий современниками: «Состояние Республики было таким, что ею по необходимости должен был управлять и о ней заботиться только один человек» (О природе богов, I, 7. Пер. М.И. Рижского).

31. Машкин Н.А. Принципат Августа. М.; Л., 1949. С. 100 (ссылка на Эд. Майера).

32. Тацит. Анналы, XI, 25.

33. Кто была жена Ливия, не засвидетельствовано, но у историка было по крайней мере два сына – старший, умерший в детстве (Inscriptiones Latinae Selectae / Ed. H. Dessau. B., 1954, 2919), и младший, известный как автор сочинений по географии. Кроме того, была замужняя дочь: зять историка Луций Магий упоминается в «Контроверсиях» Сенеки-ритора (X, пред. 2).

34. Таков был обычный путь римского подростка из зажиточной семьи; прямых указаний относительно Ливия нет.

35. См.: Луций Анней Сенека. Нравственные письма, 100, 9; Сенека-ритор. Контроверсии, IX, 24, 14; 25, 26; Квинтилиан. Наставление в ораторском искусстве, X, 1, 39; 2, 18.

36. Taine H. Essai sur Tite Live. P., 1874. P. 1.

37. Немировский А.И. У истоков исторической мысли. Воронеж, 1979. С. 181 (ссылка на: Макробий. Сатурналии, I, II, 22).

38. См. многочисленные комментарии к этому весьма темному месту, например: Borzák St. P. Cornelius Tacitus. Stuttgart, 1968. S. 380; гораздо убедительнее в издании: P. Cornelius Tacitus erklärt von Karl Nipperdey. B., 1892. Bd. 2. Ср. также: CIL, V, 2787.

39. Koestermann E. Tacitus und die Transpadana // Athenaeum. 1965. Vol. 43. Fasc. I—II, в первую очередь: S. 167—175.

40. Сенека. Вопросы изучения природы, V, 18, 4: «Как многие говорили в народе об отце Цезаря, а Тит Ливий закрепил и в письменном виде, нельзя решить, что было лучше для государства – производить ему на свет сына или нет».

41. Dessau H. Livius und Augustus // Hermes. 1906. Bd. 41. H. 1.

42. О возвышенном / Пер. Н.А. Чистяковой. М.; Л., 1966. См. в этом издании: с. 17, 20, 21, 78—79.

43. Рассказ о сенатском заседании в день убийства Гая Калигулы у Иосифа Флавия (Иудейские древности, XIX, 1—273) целиком строится на убеждении в отчужденно утопическом характере республиканского государства. Т. Моммзен, а в наше время Д. Тимпе (Timpe D. Römische Geschichte bei Flavius Iosephus // Historia. 1960. Bd. 10, H. 4) показали, что в этой части своего повествования Иосиф использовал римский источник; Моммзен считал автором его Клувия Руфа, Тимпе – скорее Фабия Рустика. Независимо от решения этого вопроса текст показывает, что столь характерное для Тацита ощущение углубляющейся отчужденности римского государства было присуще в ту эпоху не ему одному.

44. После смерти Августа в Риме распространялось «неведение государственных дел, которые люди стали считать себе посторонними» (Тацит. История, I, 1); «...только теперь установилось это чудовищное равнодушие» (там же, III, 83).

45. Их сопоставительный анализ проведен в работе: Lefevre E. Argumentation und Structur der moralischen Geschichtsschreibung der Römer... // Livius. Werk und Rezeption / Festschrift für Erich Burk. München, 1983. S. 31—57.

46. Немировский А.И. Указ. соч. С. 184. Ср.: HRR, S. CCCVI; CCCX ff.

47. О широком распространении религиозного скептицизма в Риме той поры говорили и Цицерон в диалоге «О предвидении», и сам Ливий (XLIII, 13, 1). Царившая здесь атмосфера выразительно описана в старой работе: Буассье Г. Римская религия от времен Августа до Антонинов. М., 1914. С. 45—70.

48. Dumésil G. La réligion romaine archaique. P., 1974 (repr. 1987). P. 347 sq.; 358 sq.

49. Мнение, здесь высказанное, основано на том, что понятие это или ему близкие обнаруживаются у целого ряда народов, стоящих на ранних стадиях развития, а обозначение его в латинском языке имеет четкие и очень глубоко уходящие индоевропейские этимологии. См.: Rose H.J. Ancient Roman Religion. L., 1949; Wagenvoort H. Roman Dinamism. Oxford, 1947; Grenier A. Les religions étrusques et romaines. P., 1948. Критика взглядов на проблему “numen”, содержащихся в этих работах и принятых сегодня подавляющим большинством историков, в книге Ж. Дюмезиля об архаической римской религии (Dimesil G. Op. cit. P. 36—39) отличается, как каждый может убедиться, скорее темпераментом, чем доказательностью. Поэтому вряд ли существенно то обстоятельство, что непосредственно в латинских текстах слово “numen” фиксируется относительно поздно (впервые во II в. до н.э. у Акция, затем в «Латинском языке» Варрона, у Цицерона и т.д. – см.: Der kleine Pauly s. v.): речь идет об архаичности самого понятия, а не о времени его осознания и описания римскими авторами.

50. Praesens divus habebitur Augustus / Hor. Carm. III, 5, 2.

51. Случаи употребления слова “numen” у Ливия собраны и проанализированы в работе: Math R. Numen bei Livius // Livius. Werk and Rezeption (примеч. 45).

52. Lucil. Fragm. incert. 1 / ap. Lactantius Divin. Instil. VI, 5. (Пер. Е.Г. Рабинович). Для дальнейшего анализа существенно, что, описывая в этом фрагменте весь комплекс представлений, которые для современного сознания довольно полно воплощают понятие нравственности, – римский поэт обозначает этот комплекс словом virtus – «доблесть». Античная нравственность, другими словами, – это прежде всего доблесть, гражданская и воинская.

53. Грабарь В.Э. Первоначальное значение термина jus gentium // Учен. зап. Тартус. гос. ун-та 1964. 148. (Из научного наследия проф. В.Э. Грабаря.)

54. См., впрочем: Bayet J. Le rite du Fécial et le cornouiller magique // Mélanges d’archáologie et d’histoire de l’Ecole Française de Rome. 1935. Vol. 52.

55. Dumésil G. Fētes romaines d’été et d’automne. 2 ed. P., 1986. P. 111—112.

56. Der kleine Pauly. München, 1979. Bd. 3. s. v.

57. Токарев С.А. Ранние формы религии. М., 1964. С. 341—344; Salmond A. Mana Makes the Man // Political Language and Oratory in Traditional Society / Ed. M. Bloch. L., N.Y., 1975. P. 45—64; Элиаде М. Космос и история. М., 1987. С. 32, сл.

58. Самого слова «мана» в указанном смысле в языке римлян, разумеется, не было, и в тексте настоящей статьи оно употребляется условно, как современный научный термин; созвучие его с латинским “manes” (души умерших) случайное.

59. Ср.: «Человек становится вождем в силу своей маны, и власть его, политическая или социальная, есть его мана» (Codrington R. The Melanesians. Oxford, 1891. P. 120).

60. Храм Фортуны с выразительным эпитетом «Сего дня» (Fortunae huiusce diei) был отстроен Эмилием Павлом в середине II в. до н.э., другой, посвященный ей же, – Лутацием Катулом по обету, принесенному перед битвой при Верцеллах в 101 г. до н.э. Первое, кажется, святилище Virtus было построено Клавдием Марцеллом у Капенских ворот Рима в конце III в. до н.э.; об интересных подробностях, с ним связанных, см.: Ливий, XXVII, 25; Валерий Максим, I, 1, 8; Плутарх. Марцелл, 21, 28.

61. Первый храм Фелицитас был сооружен Луцием Лицинием Лукуллом в честь его побед в Испании в 146 г. до н.э.; для украшения его были использованы произведения искусства, захваченные около того же времени Луцием Муммием в Греции. Храмы Фелицитас сооружали в дальнейшем Сулла (на месте снесенной им Гостилиевой курии) и Цезарь (на месте снесенного им храма, воздвигнутого Суллой). Статуя Фелицитас украшала с 55 г. до н.э. театр Помпея. Храмы той же богине имелись на Марсовом поле и на Капитолии. Ни до этого времени, ни после него столь интенсивного строительства в честь Фелицитас не отмечается.

62. Слово “felicitas” происходит от корня “feo”, обнаруживаемого в таких производных, как “fecundus” («плодоносный», «обильный»), “fecunda” («беременная») и “femina” («женщина») (в Риме и в Италии, отметим, существовал культ Venus Felix), “fetus” («порождение», «плод», «урожай») и “felix” («счастливый»). Portus Felix называлась гавань в Остии, через которую в Рим доставлялось зерно. Надпись “hic habitat («здесь обитает») Felicitas” можно часто видеть на пекарнях. “Feliciter!» – возглас за едой или выпивкой.

63. Эта сторона Фелицитас весьма полно охарактеризована у Ювенала (VII, 190, сл.), где успех в жизни ставится в прямую зависимость от того, насколько человек felix, а весь этот пассаж включен в развернутое рассуждение о всевластии Фортуны (в котором опять-таки упоминается Сервий Туллий). Русский переводчик поступил совершенно правильно, передав здесь felix как «повезло».

64. Фелицитас была сопряжена в первую очередь с воинской доблестью, с талантами и успехами полководцев. Все главные храмы ее построены полководцами из военной добычи; выше мы приводили формулу, часто встречающуюся в надписях победоносных полководцев, где Фелицитас фигурирует в одном ряду с доблестью и умением лично руководить боевыми операциями.

65. Об отношениях Суллы с Фелицитас существует большая литература. См., в частности: Balsdon J.P.V.D. “Sulla Felix” // Journ. of Hellenic Studies. 1951. Vol. 41; Picard G. Ch. Les trophées romains. P., 1957. P. 168—170; и важные замечания в статьях о культе Венеры в кн.: Schilling R. Rites, cultes, dieux de Rome. P., 1979.

66. Размер земельного максимума по закону Лициния—Секстия казался столь значительным, что породил у историков нового времени сомнения в достоверности традиции. Краткое изложение этих взглядов, их критику и обоснование историчности закона см.: Заборовский Я.Ю. Очерки по истории аграрных отношений в Римской республике. Львов, 1985. С. 76—91.

67. Brunt P.A. Italian Manpower 225 B.C. – A.D. 14. Oxford, 1971. P. 28.

68. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 28. С. 368.

69. Oratorum Romanorum Fragmenta. Quartum edidit Henrica Malcovati. 1. Textus. Torino, 1976. LXXV. Fr. 230. P. 93 (далее: ORF). Так по крайней мере интерпретирует этот фрагмент П. Брант. См.: Brunt P.A. Op. cit. P. 283.

70. «Богатые люди, заняв большую часть этой неподеленной земли и вследствие давности захвата надеясь, что ее у них не отберут, стали присоединять к своим владениям соседние участки бедных, частью скупая их за деньги, частью отнимая силой, так что в конце концов в их руках вместо небольших поместий оказались целые равнины, латифундии. Для обработки полей и охраны стад они стали покупать рабов... Таким образом могущественные люди чрезвычайно богатели, а страна наполнялась рабами» (Аппиан. Гражданские войны, I, 7. Пер. В.С. Сергеева).

71. Именно его ставил в вину Катон Цензорий (по мотивам, правда, не всегда благовидным) полководцам, своим современникам – сначала Минуцию Терму, затем Луцию и Публию Корнелиям Сципионам. Исчерпывающий разбор см.: Schatzman I. The Roman General’s Authority over Booty // Historia. 1972. Bd. XXI, H. 27.

72. См.: Авл Геллий. Аттические ночи, X, 6; Саллюстий. Югурта, 31 (особенно 31, 16) и анализ проблемы в целом в статье: Wirszubski Ch. Audaces // JRS. 1961. Vol. 51.

73. Обстоятельный разбор проблемы см.: Herman G. Ritualized Friendship and the Greek City. Cambridge, 1987. В книге анализируется греческий материал, но общие положения и выводы автора характеризуют античное общество в целом. Обзор более ранней литературы см.: ВДИ. 1987. № 4. С. 164—181.

74. В ситуации, здесь представленной и относящейся к концу II в., лишь несколько резче выразились процессы, характерные и для более ранних периодов – в частности, описанных Ливием.

75. Сводка, систематизация и разбор их взглядов на данный эпизод см.: Mommsen Th. Die Scipionenprozesse // Hermes. 1866. Bd. 1, H. 2.

76. Литература, посвященная этому эпизоду, необозрима. Важнее других: Kienast D. Cato der Censor: Seine Persönlichkeit und seine Zeit Heidelberg, 1954; Schlag U. Regnum in Senatu. Stuttgart, 1968; Scullard H.H. Scipio Africanus: Soldier and Politician, 1970; Astin A.E. Cato the Censor. Oxford, 1978.

77. Всестороннему выяснению состава партий Сципиона и Катона и отношениям между ними во многом посвящена книга: Трухина Н.Н. Политика и политики «золотого века» Римской республики. М., 1986.

78. Из относительно новых работ см.: Earl D. The Moral and Political Tradition of Rome. L., 1967; Nicolet Cl. Le métier de citoyen dans la Rome républicain. P., 1976 (repr.: 1979), а также названное выше исследование Н.Н. Трухиной.

79. См.: Цицерон. Лелий, или О дружбе, 96. По поводу отклонения Лициниева законопроекта в 145 г. авторитетный современный исследователь замечает: «Причина сопротивления состояла, естественно, в том, что сенат был заинтересован в использовании авгурий (der Auguraldisziplin) в своих политических целях» (Bleicken J. Das Volkstribunat der klassischen Republik. 2. Aufl. München, 1968. S. 62, N 4). Ср. также: Штаерман Е.М. Социальные основы религии Древнего Рима. М., 1987. С. 90.

80. Корнелий Непот. Марк Порций Катон, II, 2; Плутарх. Катон Старший, 11. Точность обоих сообщений вызывала сомнения (см.: Astin A.E. Op. cit. P. 52). Они оправданы в том, что касается назначения Сципиона в Испанию на смену Катону; сама же попытка отменить консульские распоряжения 195 г. слишком хорошо согласуется со всем, что известно об отношениях обоих деятелей, и сомнений вызывать не должна.

81. Первоначально, в архаической древности, они тоже обрекались в жертву, но впоследствии, по-видимому, их должны были на каких-то условиях (на время?) удалять в изгнание, «поскольку сочтено было жестокостью убивать ни в чем не повинных мальчиков и девочек» (Павел Диакон. Эпитома Феста, 379).

82. “Sacrum” означало, как известно, не только «священный», но и «обреченный подземным богам», «проклятый»; в названии Весны Священной (Ver Sacrum) второе значение явно преобладало.

83. Например, при вычислении времени проведения Столетних игр при Августе, а впоследствии при Домициане.

84. Nitzsch K.W. Die Gracchen und ihre nächsten Vorgänger. B., 1847. S. 23—36.

85. Прежде всего в работах, упоминавшихся выше в иной связи: Toynbee A. Hannibal’s Legacy. L., 1965. Vol. 1—2; Brunt P.A. Op. cit. Chs X—XI. P. 127—155; Заборовский Я.Ю. Указ. соч. С. 33 и сл.

86. Достаточно напомнить, что по наиболее вероятным оценкам число свободных граждан Римской республики с 225 г. до н.э. и до эпохи Августа, т.е. за два века, не выросло или выросло незначительно (Brunt P.A. Op. cit. P. 131), – и это несмотря на включение в число граждан жителей городов Италии, на массовый отпуск на волю рабов, чьи потомки рано или поздно также пополняли число граждан, на то, что в отдельные периоды рост этого числа согласно цензам доходил до 58 % (как, например, в 204—159 гг.). См.: Harris W. War and Imperialism in Republican Rome 327—70 B.C. Oxford, 1986.

87. Ср.: XXVI, 49—51; XXVII, 17—20; XXVIII, 1—4. С этой точки зрения весьма примечательно поведение Сципиона при обсуждении после Замы условий мирного договора с Карфагеном и его аргументация (Аппиан. Римская история, VIII, 65).

88. Ср. признание самого Катона: ORF. Fr. 174; перевод: Трухина Н.Н. Указ. соч. С. 179.

89. О воинском таланте Лукулла и личном его участии в воинских подвигах, о его верности законам и clementia, благочестивой преданности старшим говорится в таком значительном количестве источников, что сомневаться в сообщаемых сведениях не приходится. С точки зрения соответствия его Ливиевой модели образцового римлянина важнее других: Веллей Патеркул, II, 33; Дион Кассий, 36, 16; Плутарх. Лукулл, I, 2; II, 28; Цицерон. Брут, 222.

90. Цитаты и комментарий см.: Кнабе Г.С. Историческое пространство и историческое время в культуре Древнего Рима // Культура Древнего Рима. М., 1985. Т. 2.

91. Об этом прямо говорят оба эпитоматора Валерия Максима, чьи труды дошли до нас, – Юлий Парис (IV в. н.э.) и Януарий Непотиан (IV в. н.э.).

92. Ср.: Тацит. Жизнеописание Агриколы, 1—3.

93. О популярности книги Валерия Максима говорит интенсивное использование ее позднейшими римскими авторами, необычно большое количество рукописей и, наконец, наличие эпитом, авторы которых специально рекомендуют ее в качестве пособия при составлении речей. См.: Schanz M. Geschichte der römischen Literatur. München, 1901. 2. Teil, 2. Hälfte. S. 196—201.

94. Доказательству той мысли, что, создавая свод нормативных римских доблестей, Валерий Максим крайне широко использовал Ливия, посвящена специальная работа известного знатока творчества нашего автора А. Клотца (Hermes. 1909. Bd. 44. S. 198—214).

95. См., например, описание поведения Сципиона Африканского (XXXVIII, 50 и сл.) после предъявления ему обвинения в присвоении контрибуции царя Антиоха. Источник, отраженный у Авла Геллия (IV, 18) и считающийся наиболее аутентичным (Mommsen Th. Op. cit. S. 166), содержит рассказ о сенатском заседании, в котором Сципион порвал на глазах у всех документы своей финансовой отчетности. Ливий переносит всю сцену на форум и опускает рассказ о демонстративном своеволии героя.

96. Закон (lex) в Риме на практике мог быть изменен полностью или частично и мог быть отменен, но в идеале и в принципе рассматривался как волеизъявление народа, а потому как вечный и нерушимый. Это явствовало из этимологии слова, восходившего к сакральному понятию reg (откуда rex – царь и жрец), из фиксации текста принятого закона на «вечном» материале – камне или бронзе, из существования определенного типа законов, не подлежавших отмене. В отличие от leges, принимавшихся народным собранием, edicti объявлялись претором в начале его магистратского года и содержали как положения предшествующих преторских эдиктов, так и те новые положения, которыми он собирался их дополнить и руководствоваться на протяжении своей магистратуры – «совершенно оригинальный и единственный в своем роде источник права, ни в каком другом законодательстве он больше не встречается» (Бартошек М. Римское право. М., 1989. С. 116). Наконец, disciplina maiorum или mos maiorum (нравы предков) представляли собой совокупность прецедентов; они не были обязательны, но определяли подход к каждому данному случаю, наиболее соответствовавший традициям и обычаям народа. Сжатую, ясную и точную характеристику этой структуры римского права см.: Stockton D. Cicero A. Political Biography. Oxford, 1971 (repr.: 1978). P. 22. Сочетание стабильности и изменяемости римских законов у Ливия подчеркнуто (см.: VII, 17, 12; IX, 33, 9).

97. Гегель Г.В.Ф. Философия права. М.; Л., 1934. С. 28—29.

98. Meslin M. L’Homme Romain des origines au l er siècle de notre ère. P., 1978. P. 23.

99. См., например, историю покорения латинских городов, которую Ливий завершает общей характеристикой мотивов, принципов и итогов романизации (VIII, 8—14); показателен рассказ о покорении и послевоенной организации Сиракуз (XXV, 31) и мн. др.

100. Прежде всего Элием Аристидом во второй четверти II в. н.э. См. его «Римскую речь» в целом и особенно главы 59—60; в конце империи – Рутилием Намацианом в поэме «О возвращении» (I, 63—66).

101. Это Тацит (Жизнеописание Агриколы, 21, 2; История, IV, 73—74; Анналы, XI, 24) и, что особенно примечательно, ненавидевший римскую власть отец церкви Тертуллиан (О душе, 30).

102. Такое понимание общественно-исторического мифа с теми или иными вариациями широко распространено в современной философской социологии. См. прежде всего: Durkheim E. Les formes élémentaires de la vie réligieuse. P., 1912; Buber M. Dialogisches Leben. Jerusalem, 1947; Wiener A.J. Magnificent Myth. N.Y., 1978; Галаганова С. Учение Э. Винера о мифе как средстве массовой коммуникации // Теории, школы, концепции (критические анализы): Художественная коммуникация и семиотика. М., 1986; Гуревич П.С. Социальная мифология. М., 1983.

103. Наглядной иллюстрацией к этой черте общественно-исторического мифа может служить приводимая Ливием (XLII, 34) речь пожилого крестьянина Спурия Лигустина, который, рассказав о своей крайней бедности и об усталости от двадцати двух уже проделанных боевых кампаний, тем не менее объявляет о готовности и дальше служить республике и призывает сограждан «отдать себя в распоряжение сената и консула и быть всегда там, где вы могли бы с честью защищать родину».

104. Именно с этой целью, например, Катон, будучи цензором, лишил коня Луция Сципиона, брата Корнелия Сципиона Африканского Старшего (Плутарх. Катон Старший, 18, 1).

105. Оппиев закон 215 г., Орхиев – 182 г., Фанниев – 161 г., Дидиев – 143 г., Лициниев (ок. 131 г.?), Эмилиев (ок. 115 г.?). Обсуждение очередного закона этого типа отмечается в середине 50-х годов до н.э.

106. Таков был размер участка Аквилия Регула, Цинцинната, Мания Курия (Валерий Максим, IV, 3, 5; 4, 6; 4, 7).

107. Johne K.—P., Köhn J., Weber V. Die Kolonen in Italien und den westlichen, Provinzen des Römischen Reiches. B., 1983. S. 112 ff.

108. 2 тыс. колонистов, переселенные в 183 г. до н.э. в Мутину, получили по 5 югеров, в Парме по 8 югеров, в Пизавре в 184 г. до н.э. – по 6, в Грависках в 181 г. до н.э. по 5. См.: Заборовский Я.Ю. Указ. соч. С. 97.

109. Речь идет о войне, которую вел в Азии консул Аквилий против Аристоника в 129 г. до н.э.

110. См. сообщение Тацита о взятии Кремоны в 69 г. н.э. (История, III, 34, 2). Для более ранних периодов данные неясны. См.: Brunt P.A. Op. cit. P. 125.

111. Harris W. Op. cit. P. 153.

112. Один из самых выдающихся исследователей античности в наше время М. Финли писал об историках, опирающихся на данные римского мифа: «Они внесли в науку столько от Алисы в Стране чудес, что возникает необходимость ясно высказать некоторое число очевидных истин» (Finley M.I. Empire in the Greco-Roman World // Greece and Rome. 2 Ser. 1978. Vol. XXV, № 1 P. 11).

113. Знаменитый афоризм немецкого историка Леопольда фон Ранке (1795—1886).

114. Finley M.I. Op. cit.

115. Философско-публицистическая литература последних десятилетий, именно так видящая наше время, необозрима. Ярче и точнее других работы П. Бергера; хорошее представление об общей позиции автора дает публикация, ему посвященная, в журнале «Социологические исследования» (1990. № 7. С. 119—141).

116. Kierkegaard S. Either / Or. Princeton, 1959. Vol. 1. P. 21.

117. Булгаков С.Н. Философия хозяйства. М., 1990. С. 98.

118. Бердяев Н. Кризис искусства. М., 1918. С. 4—5.

119. Гегель Г.В.Ф. Эстетика. М., 1969. Т. 2. С. 149.

120. Из беседы с Эккерманом 24 ноября 1824 г. Несколько месяцев спустя, 9 марта 1825 г., Бестужев писал Пушкину, цитируя Карамзина: «Мы не греки и не римляне, и для нас другие сказки надобны».

121. Классические характеристики и оценки обоих направлений и их соотношения см.: Norden E. Die antike Kunstprosa vom Vi. Jahrhundert vor Christi bis in die Zeit der Renaissance. Leipzig, 1898. Bd. 1—2; Wilatnowitz-Moellendorff U., von. Asianismus und Atticismus // Kleine Schriften. B., 1969. Bd. 3. S. 223 ff. См. также: Гаспаров М.Л. Цицерон и античная риторика // Цицерон. Три трактата об ораторском искусстве. М., 1972.

122. Norden E. Die römische Literatur. S. Aufl. Leipzig, 1954. S. 77 ff.

123. См. также: Тацит. Жизнеописание Агриколы, 10; Анналы, IV, 34; Сенека. О гневе, I, 20; Квинтилиан. VIII, 3; Сенека – ритор Свазории, VI, 22.

124. Schanz M. Geschichte der römischen Literatur bis zum Gesetzgebungswerk des Kaisers Justinians. München, 1899. 2. Teil, 1. Hälfte. S. 265.

1. Изложение истории Рима от первоначал, от основания города (ab urbe condita) – традиция, идущая от первых римских писателей-историков, так называемых старших анналистов. Первый из них, Фабий Пиктор (конец III – начало II. в. до н.э.), писал по-гречески, обращая свой (не дошедший до нас) труд прежде всего к неримскому читателю. Характерный для римских историков принцип летописи (изложения по годам) идет тоже от него. Заботу о художественной выразительности и «украшениях речи» Цицерон, писавший в I в. до н.э., считал «недавней».

2. Имеются в виду гражданские войны I в. до н.э.

3. Поколение Ливия было свидетелем гражданских войн 49—45 гг. до н.э., приведших к диктатуре Цезаря, и гражданских войн после убийства Цезаря, завершившихся приходом к власти Октавиана Августа и установлением принципата (27 г. до н.э.).

4. Ср. ниже VI, 1—3; VII, 6,6. Среди прочих источников Ливий, несомненно, использовал и стихотворные «Анналы» римского поэта Энния, дошедшие до нас лишь в отдельных цитатах.

5. Здесь (как нередко и при изложении конкретных событий) Ливий обращается к распространенной у римских (и вообще античных) писателей теории упадка нравов.

6. Тоже распространенная у античных авторов мысль. Ср., например, у Полибия: «От истории требуется дать людям... непреходящие уроки и наставления правдивой записью деяний и речей» (II, 56, 10—11. Пер. Ф. Мищенко).

7. Эней – герой Троянской войны, по греч. мифу – сын Анхиза и Афродиты, родственник троянского царя Приама. Рассказ о переселении Энея в Италию сохранился в исторических преданиях этрусков. В сочинениях римских писателей предание об Энее было сведено с преданием об основателе Рима Ромуле. Окончательную обработку легенда об Энее получила в «Энеиде» Вергилия. О древности существовавшего в Италии культа обожествленного Энея свидетельствуют и археологические источники (см. примеч. 12).

8. Антенор – зять Приама, один из мудрых троянских старейшин, оказавший гостеприимство Менелаю и Одиссею, когда они явились в Трою с требованием выдать Елену.

9. Пафлагония – страна в Малой Азии. Энеты – пафлагонское племя; их царь Пилемен погиб в Троянской войне от руки Менелая. После падения Трои Антенор с энетами отправился во Фракию, а оттуда в страну евганеев на северо-западном берегу Адриатики, где он основал Патавий (совр. Падуя) – родной город Тита Ливия. Североиталийское племя венетов (см. примеч. 83 к кн. V) греки отождествляли с энетами.

10. В этой области к югу от устья Тибра на расстоянии около 23 км (в трех километрах от моря) находился город Лаврент, согласно древним авторам, – резиденция Латина, царя аборигенов. Вергилий называет Латина сыном бога лесов Фавна от нимфы Марики (Энеида, VI, 47). Гесиод считал его сыном Одиссея и волшебницы Кирки (Теогония, 1013). Аборигены (аборигины) – «изначальные» исконные жители; у Ливия, как и у Страбона (География. V, 3, 2) – имя собственное.

11. Пенаты – божества-хранители, культ которых связан с обожествлением предков. Наименование их римляне производили либо от “penus” (кладовая) либо от “penitus” (внутри) (Цицерон. О природе богов, II, 68). Домашние пенаты – «отеческие» боги-покровители, хранители дома, запасов продовольствия; изображения их помещались возле очага. Общественные пенаты – это боги-хранители целостности и благополучия государства. В торжественных клятвах их называли вместе с Юпитером. Их фигурки, привезенные Энеем из Трои, сначала находились в Лавинии, а потом в Риме, в храме Весты (см: примеч. 72).

12. Лавиний находился близ совр. поселка Пратика-ди-Маре на берегу Тирренского моря. Здесь найдено культовое сооружение – героон IV в. до н.э., поставленное на месте гробницы VII в. до н.э. и надпись IV в. до н.э.: «Лару Энею» (см. примеч. 93). Видимо, культ бога-родоначальника здесь был очень древним. Сюда, в Лавиний, отправлялись, вступив в должность, римские высшие должностные лица, чтобы принести жертвы богам-прародителям.

13. Турн считался сыном Давна, мифического царя Давний (Сев. Апулия), и нимфы Венилии; рутулы – италийское племя, родственное латинам (см. также примеч. 163). См.: Вергилий. Энеида, VII, 409 ел., 791; X, 108; Овидий. Метаморфозы XIV, 518—520; Страбон, V, 3, 2.

14. Цере – этрусский город к северо-западу от Рима (примерно в 40 км от него и в нескольких километрах от моря). Древнейшие погребения здесь датируются VIII и VII вв. до н.э. О Мезенции см.: Вергилий. Энеида, VIII, 480; X, 689, 785, 800 (иная версия); Овидий. Фасты, IV, 880—890. Этруски – народ, обитавший в древности в Средней Италии между реками Арно и Тибром. Древние авторы приписывают этрускам малоазийское происхождение, но в их культуре прослеживаются и италийские корни. Сложная и своеобразная культура этрусков оказала немалое влияние на римскую. См. также примеч. 15.

15. В V книге (33, 7—10) Ливий пишет о державе этрусков, которая охватывала Северную и Центральную Италию, а также Кампанию и распространяла свое господство на острова в Тирренском море. Наивысшего могущества Этрусское государство достигает в VIII—VII вв. до н.э. Со второй половины VI в. до н.э. начинается его упадок.

16. Юпитер Родоначальник – лат. Iuppiter Indiges. Текст Ливия здесь, видимо, указывает на слияние культа Энея с более древним культом бога-родоначальника. Нумик – река в Лации, впадает в Тирренское море близ Ардеи (о ней см. ниже примеч. 163).

17. Юлии – знатный римский род (к нему, в частности, принадлежал Гай Юлий Цезарь); первое историческое лицо, относящееся к этому роду, – консул 489 г. до н.э. Гай Юлий Юл. Юлии считали своим родоначальником Юла, или Ила (чье имя связывали с Илионом), отождествлявшегося с Асканием.

18. Альба Лонга («Длинная Альба») – в 25—30 км от Рима – была, судя по раскопкам, основана на несколько десятилетий (а не столетий) раньше Рима. Население.обоих городов принадлежало к одной культуре.

19. Сильвий – от лат. silva – лес. Династия Сильвиев была придумана римскими авторами, чтобы заполнить 400-летнюю лакуну (как получалось по их расчетам) между датами падения Трои и основанием Рима.

20. «Старые латины» – Prisci Latini. Название возникло гораздо позднее, не ранее IV в. до н.э. Оно давало возможность отличать города «латинского права» (ius Latinum) от городов, издавна населенных латинами.

21. Тиберин стал богом реки Тибр. См.: Овидий. Метаморфозы, XIV, 614—616; Фасты, II, 389—390; Вергилий. Энеида, VIII, 331, 332. По другому мифу, Тиберин спас Рею Сильвию, брошенную в реку. На о-ве Тиберине (собств. Тибрском острове) в Риме ему посвящен храм. Ежегодно в декабре Тиберину приносились жертвы, в честь него 7 июля давались игры. См.: Овидий. Фасты, VI, 237—240.

22. Авентин начал заселяться очень рано (ср. ниже, гл. 6, 4; население его было преимущественно плебейским). Однако до рубежа II в. до н.э. он оставался вне городских укреплений и лишь в I в. н.э., при императоре Клавдии (т.е. после окончания труда Ливия), был включен в пределы померия.

23. Жреческая коллегия дев-весталок была, по преданию, учреждена в Риме Нумой, заимствовавшим это священнослужение из Альбы (см. ниже, гл. 20, 3).

24. Это название римляне производили от имени Румины (лат. rumis – «сосок») – древней богини вскармливания младенцев (смоковница содержит млечный сок и плод ее формой похож на женскую грудь), – а некоторые нынешние ученые – от этрусского имени, связанного с наименованием Рима (следовательно, и с именем Ромула). Руминальская смоковница стояла то ли на юго-западном углу Палатина, то ли на площади народных собраний – Комиции, куда будто бы была чудесно перенесена. См.: Овидий. Фасты. II. 411—412 (о Палатине): «Было там дерево, пень которого цел и доселе / Румина это, она Ромула фигой была» (пер. Ф. Петровского).

25. Ларенция – первоначально богиня Акка Ларенция, т.е. мать Ларов (богов-хранителей – подробней см. ниже, примеч. 93); отождествление ее с волчицей, выкормившей Ромула и Рема (которые считались ларами города Рима) привело к дальнейшей рационализации мифа (лат. lupa – «волчица», в просторечии также «потаскуха»).

26. Луперкалии (то ли от лат. lupus – «волк» и arcere – «отгонять», то ли от lupus-hircus – «волк-козел»; есть и другие предположения) – древнее римское празднество (15 февраля). В этот день приносили в жертву козлов и коз, затем юноши-патриции бегали нагими вокруг Палатина, ударяя встречных ремнями из козлиных шкур. Этот примитивный обряд был очистительным, но должен был способствовать и повышению плодородия, и защите стад от волков. Находят в нем и следы посвятительного обряда, и тотемистических верований.

27. Созвучие названий Палатина (правильнее: «Палатий») и аркадского города Паллантея (Паллантия) было, надо полагать, случайным. Название холма, видимо, одного корня с именем древнеиталийской богини пастухов Палес.

28. Римское предание о Евандре (по мнению некоторых исследователей, имеющее историческую основу) связывает происхождение Луперкалии с занесенными в Италию выходцами из Аркадии (область в Южной Греции) культом Ликейского (т.е. «Волчьего») Пана, лесного и пастушеского бога отождествленного с италийским божеством Инуем.

29. «Птичьи знамения», ауспиции (от лат. aves – «птица» и specio – «наблюдать»), по римским представлениям, помогали узнать волю богов. Задумав или предпринимая что-либо, у богов испрашивали одобрения или предостережения. Считалось, что птицы подают знак полетом (орлы, коршуны) криком (вороны, совы) или поведением при кормежке (куры). Всякое общественное дело, любое действие должностного лица требовали птицегаданий (так что при войске возили священных кур). Правом птицегадания первоначально обладали только патриции. Понятие «ауспиции» в более широком смысле могло включать в себя и любые другие знамения.

30. Разные версии гибели Рема см.: Вергилий. Энеида, I, 292; Овидий. Фасты, V, 469; Плутарх. Ромул; Тацит. Анналы, 12, 24; Флор. I, 1, 2.

31. В древней Италии несколько мест носило название Рим (Roma). По Дионисию Галикарнасскому (I, 73) и Диону Кассию (I, 4, 15), в области, где жили латины и аборигены, существовали два или три Рима. Отсюда делался вывод о том, что имя Ромул – производное от названия «Рим», а не наоборот.

32. На Палатине археологами действительно обнаружено древнейшее поселение VIII в. до н.э. Вокруг Палатина располагались холмы, в разное время присоединявшиеся к городу: Капитолий (где уже при Ромуле появились «убежище», Крепость, храм Юпитера Феретрийского), Квиринал, Эсквилин, Целий, Авентин, Яникул.

33. Рассказ о Геркулесе и Каке – воспоминание о древнем местном божестве, почитание которого сменилось культом Геркулеса (подробней см. в примеч. 37). У Ливия Как представлен в человеческом образе. По Вергилию (Энеида, VIII, 193 ел.) и Овидию (Фасты, 543—586), он – «чудовище», «полузверь», «порожденье Вулкана» (см. ниже, примеч. 124), огнедышащий великан, убивавший всех, кто проходил мимо его пещеры. По-гречески «Как» – «дурной», отсюда его непривлекательный образ. Герион – трехголовый великан, чьих быков увел Геркулес (десятый подвиг).

34. Евандру приписывали также изобретение латинского алфавита.

35. Кармента (от лат. carmen – «песнь», «пророчество») – очень древнее италийское божество, отождествленное впоследствии с пришедшей из Аркадии матерью Евандра. Почиталась как пророчица и родовспомогательница. Кроме древнего алтаря на Бычьем рынке ей был посвящен небольшой храм у Карментальских ворот у подножия Капитолия.

36. Сивиллы – легендарные пророчицы. Среди них наиболее знаменита Кумская сивилла, которой приписывали так называемые Сивиллины книги (см. примеч. 22 к кн. III).

37. Геркулес (греческий Геракл) был первым чужеземным богом, культ которого был принят в Риме. Центром его культа был Великий алтарь на Бычьем рынке близ Тибра в границах Палатина. Почитали Геркулеса «по греческому обряду»: не закутывая голову (см. примеч. 64), а увенчивая ее лавром. Возможно, у римского Геркулеса, почитавшегося купцами, были и какие-то черты финикийского Мелькарта (тоже отождествлявшегося с Гераклом). Женщины к культу у Великого алтаря не допускались. Геркулес был популярным божеством и в жертву ему годилось «все, что естся, что пьется».

38. Ликторы – прислужники, сопровождавшие высших должностных лиц. Совмещали функции телохранителей, палачей, полицейских и т.п.

39. К заимствованным у этрусков знакам царской власти относились также: переносное сиденье из слоновой кости – курульное кресло, фаски – связки розог с вставленными в них топорами, тога, окаймленная пурпуром (претекста), и скипетр, навершие которого венчал орел – птица Юпитера.

40. По Ливию (VI, 2, 2), представители 12 городов Этрурии (между реками Арно и Тибр) регулярно собирались в начале весны для решения религиозных (V, 2, 5), военных и внешнеполитических вопросов (IV, 23, 5; 61, 2; V, 17, 6; X, 133). В двенадцатиградье входили Арреций, Волатерры, Кортона, Клузий, Ветулония, Рузеллы, Вольсинии, Вульчи, Тарквинии, Фалерии, Цере, Вейи. Высшим должностным лицом союза был претор. Собрание назначало командующего войском, составленным из отрядов всех городов, входивших в союз. Видимо, таким был царь Клузия Порсена. Последние данные о союзе этрусских государств относятся к IV в. до н.э.

41. Ср. у Проперция: «Где заседает сенат в окаймленных пурпуром тогах, / Там собирался старейшин попросту, в шкурах, совет. / Сельский рожок созывал на сходку древних квиритов. / Сотня их всех на лугу и составляла сенат» (IV, I, 11—14. Пер. Л. Остроумова).

42. «Отцы» (patres) были главами «фамилий» – больших патриархальных семей, из которых состоял род. Из их числа и составлялся первоначально сенат (слова «отцы» и «сенаторы» в первых книгах Ливия часто равнозначны), а словом «патриции» (первое значение – прилагательное от слова «отец»), по Фесту, (227L.), обозначались те, «кого сейчас называют свободнорожденными». В начальных книгах Ливия слово «патриции» встречается редко, однако, постепенно это обозначение закрепилось за обособившимся сословием родовой знати. Поскольку ее политическим оплотом долгое время оставался сенат, постольку Ливий в своем сочинении, чем дальше, тем чаще употребляет слова «отцы» и «патриции» как синонимы (а переводчиками они нередко передаются единообразно как «патриции»). В переводах настоящего издания сделана попытка передать общий характер Ливиевой системы синонимов, но от точной передачи каждого синонима в каждом случае по ряду причин пришлось отказаться.

43. Это были игры в честь Конса – бога собранного и спрятанного урожая, однако конные бега дали повод связать их (неправомерно) с греческим Посейдоном и осмыслить Консуалии как игры в честь Нептуна Конного.

44. Ценинцы, крустуминцы, антемняне – жители соседних с Римом городов Ценины, Крустумерии, Антемн.

45. Сабиняне – соседи древних латинов. Их поселения на холмах Рима (Квиринале и Эсквилине) датируются VIII-началом VII в. до н.э. В легенде о похищении сабинянок отразился факт слияния двух этнических элементов в римской гражданской общине.

46. «Талассию!» – свадебный возглас. «...Римляне на свадьбах припевают: „Талассий! Талассий!” – так же, как греки „Гименей! Гименей!”» (Плутарх. Ромул, 15; ср.: Катулл, 61). Значение этого слова было неясно уже в древности.

47. Юпитер Феретрийский (предположительно: от ferre – «нести» или ferire – «бить», «поражать») почитался как воинское божество, которому посвящались «тучные доспехи», снятые с преводителя неприятельского войска римским полководцем. Храм Юпитера Феретрийского (старший в Риме) был мал, и в нем не было статуи бога – только скипетр и кремень.

48. После победы Авла Корнелия Косса над вейским царем Толумнием (IV, 20-0 дате см. примеч. 59 к кн. IV) и победы Марка Клавдия Марцелла над предводителем галлов Вирдомаром, или Бритомартом в 222 г. до н.э. (Ливий. Эпитома книги XX; Проперций, IV, 10; Плутарх. Марцелл, 7—8).

49. Легион (от legere – «набирать») – первоначально (как здесь) все набранное для войны войско. В начале Республики – половина войска, находившаяся под командованием консула (4200 пехотинцев и 300 всадников), позднее – самое крупное воинское соединение римлян.

50. Крепость (римский кремль) находилась на одной из двух вершин Капитолийского холма.

51. Миф о предательнице Тарпее, дочери Спурия Тарпея, связан с названием Тарпейской скалы (в юго-западной части Капитолия), откуда сбрасывали преступников. Чтобы усугубить вину Тарпеи, римские писатели сделали ее весталкой. Отголоски этой версии есть и у Ливия («вышла за водой для священнодействий»). Версия, представляющая Тарпею в благоприятном свете («некоторые утверждают»), принадлежит римскому историку II в. до н.э. Кальпурнию Пизону.

52. Старые ворота Палатина – северные (Мугионские) ворота первоначального города, располагавшегося на Палатине.

53. Храм Юпитера Становителя (Stator) на новой улице близ Мугионских ворот был возведен в 294 г. до н.э. По версии Ливия (X, 36, 11; 37, 15), консул этого года Марк Атилий Регул в битве с самнитами при Луцерии повторил обет Ромула, и государство, дважды обязанное одним и тем же обетом, поставило храм на освященном при Ромуле месте. Прозвище Stator кроме военного значения («останавливающий отступление») имело и политическое («блюститель стойкости государства»), отражающее другую функцию того же божества (Цицерон. Против Катилины, I, 33; Сенека. О благодеяниях, IV, 7, 2). Второй храм Юпитера Становителя в Риме (около Фламиниева цирка) был построен в 146 г. до н.э. Квинтом Цецилием Метеллом.

54. Форум – главная площадь Рима – в низине между Палатином и Капитолием. Место это было освоено при Тарквиниях (см. ниже: I, 35, примеч. 116, 146).

55. Слово «квириты» (как и имя бога Квирина) древние производили от названия города Куры или от сабинского слова curis – «копье» (ср.: Овидий. Фасты, II, 475; Плутарх. Ромул, 29, 1). Современная этимология – от co-Viri-om – «собрание, сообщество людей».

56. Древнейшая политическая система в Риме предусматривала деление всего народа на три трибы (Ливий о них не упоминает), которые назывались Титии, Рамны и Луцеры (см. след. примеч.) и 30 курий, названных, согласно Ливию, по именам сабинских женщин (впрочем, в вопросе о происхождении куриальных названий не было единодушия уже у самих древних. Ср.: Плутарх. Ромул, 20). Курии, имевшие общую землю и общие святыни и празднества, включали в себя лишь мужчин-воинов. Система курий была основой воинского набора.

57. Имена этих трех всаднических центурий (сотен) у Ливия – те же, какими, согласно традиции, назывались древнейшие римские трибы. Очевидно, каждая центурия соответствовала определенной трибе. Сами эти названия уже Варрон считал этрусскими (О латинском языке, V, 55).

58. Город Фидены был ближайшим (в 6—8 км к северу) соседом Рима.

59. Вейи находились примерно в 20 км к северо-западу от Рима. Войны Рима с Фиденами и Вейями были регулярны в конце V в. до н.э. (Для времени Ромула рассказ о них, возможно, анахронизм).

60. Рассматривая «быстрых» как телохранителей, Ливий следует историкам-анналистам. Существовала и другая традиция, отождествлявшая «быстрых» с тремя всадническими центуриями. Само прозвание «быстрых» (celeri), казалось бы ясное, некоторые античные авторы производят от имени Целера, которого они называют их предводителем и убийцей Рема.

61. Козье болото – озерцо или болото на Марсовом поле.

62. Обоготворенный Ромул, отец-основатель города (parens urbis), был отождествлен с сабинским, как считали, богом Квирином. Квирин впоследствии стал одним из наиболее чтимых в Риме богов, его культ часто объединялся с культами других богов – Януса, Марса, Юпитера.

63. Рассказ о Прокуле Юлии (которого некоторые авторы называют альбанцем) исходил, вероятно, от представителей рода Юлиев, желавших подчеркнуть древность своего рода и свое альбанское происхождение, а также ту важную роль, которую сыграли их предки в истории Рима.

64. Запрещение взирать на божество отражает римские понятия (римляне молились, закрыв голову покрывалом).

65. Пифагор – греческий философ VI в. до н.э. С 530 г. до н.э. жил и учил в греческих городах южного побережья Италии. Версия о Нуме как ученике Пифагора, зародившаяся у греческих авторов, распространилась было в Риме, но разработка вопросов хронологии заставила от нее отказаться (ср.: Цицерон. О государстве. II, 28—29).

66. Авгур – это слово обычно производят от avis – «птица», хотя авгур толковал не только «птичьи», но и другие знамения. Авгур не предсказывал будущее – он должен был определять, благоприятствуют или не благоприятствуют боги задуманным действиям. Ливий приписывает учреждение этой должности Нуме, но выше (I, 6, 4) рассказывает об авгурских наблюдениях Ромула. См. также: примеч. 29 к кн. I и примеч. 10 к кн. IV.

67. Предание рисует Нуму царем-жрецом в противоположность царю-воину Ромулу (Ср.: Цицерон. О государстве, V, 3; Плутарх. Пума, 8—22). Традиционные даты правления Нумы: 715—672 гг. до н.э.

68. Янус был богом дверей (лат. ianua – «дверь») и входов, а также богом всяческих начинаний. Его имя произносилось в молитве первым, даже прежде имени Юпитера. Святилище Януса представляло собой небольшое прямоугольное строение с двумя воротами, нечто вроде двойной арки, и имело название lanus Geminus. Говоря о том, что врата храма со времен Нумы закрывались дважды, Ливий называет год консульства Тита Манлия Торквата (235 г. до н.э. – хотя I Пуническая война закончилась в 241 г. до н.э. в консульство Авла Манлия Торквата) и время после битвы при Акции (битва – 31 г., закрытие врат храма – 29 г. до н.э.). Возможно, что ритуал ракрывания дверей святилища Януса соблюдался не всегда.

69. Создание первого римского календаря приписывалось античной традицией Ромулу (см.: Овидий. Фасты, I, 27 сл.; III, 97 сл.). Год, в соответствии с этим исчислением, состоял из 10 лунных месяцев. Реформа календаря, традиционно связываемая с именем Нумы, была проведена, видимо, веком позже, в этрусский период и под этрусским влиянием, о чем свидетельствуют названия некоторых месяцев.

70. В «присутственные» дни (dies fasti) можно было заниматься общественной деятельностью и вести судебные дела. Занятие общественными делами в «неприсутственные» (nefasti), праздничные дни осуждалось как нечестье и требовало искупления очистительной жертвой.

71. Фламины были связаны с культами отдельных богов. Ливий называет здесь только трех главных: фламина Юпитера, фламина Марса и фламина Квирина. Функции фламинов были столь же широки, сколь разнообразны были функции богов, которым они служили. Очень существенна связь всех трех богов с римской гражданской общиной. Юпитер воплощал ее могущество и власть; Марс, изначально связанный с производительными силами земли, постепенно становится в первую очередь воинским богом, Квирин воспринимается как бог народных собраний, «мирный Марс». Впрочем, главные фламины служили и некоторым другим богам, у которых своих фламинов не было. Фламины играли важнейшую роль в общественных празднествах и обрядах. О древности института фламинов свидетельствуют связанные с их должностью (особенно с должностью фламина Юпитера) многочисленные очень затруднительные ритуальные запреты и требования.

72. Культ Весты (очень архаический) был культом священного очага (ср. греч. hestia – «очаг») как домашнего, так и общегражданского. В круглом храме Весты (около древнего царского дома) не было изображений богини – только священный огонь, который поддерживали шесть жриц-весталок. В день нового года (1 марта) этот огонь заново возжигался трением. Во внутреннем святилище (закрытом для всех, кроме весталок и великого понтифика – см. прим. 75) стояли Палладий (статуя Афины, по преданию спасенная Энеем из горящей Трои и считавшаяся залогом благополучия Города) и две фигурки пенатов римского народа. Здесь же хранилось все потребное для священнодействий. Ритуально чистую «соленую муку» (и даже соль для нее) весталки готовили сами. За водой для священнодействий они ходили к священному источнику. В весталки брали девушек из лучших семей, служение их продолжалось 30 лет. Они не состояли под отеческой властью и пользовались большим уважением, но весталка, потерявшая целомудрие, каралась смертью.

73. Существовали две жреческие коллегии салиев («плясунов» – от лат. salire – «прыгать») – Палатинская и Коллинская, посвященные соответственно Марсу Градиву и Марсу Квирину. Учреждение первой приписывается Нуме, второй – Тиллу Гостилию (I, 27, 7). Язык гимнов, исполнявшихся салиями, был столь архаичен, что их понимание было затруднено уже в древности.

74. Анцилии – священные щиты особой продолговатой формы. По легенде, первый из них – залог спасения Рима – упал с небес в руки Нуме во время чумы. Чтобы спрятать его среди щитов, были изготовлены еще 11 неотличимых.

75. В историческое время понтифики составляли жреческую коллегию (с великим понтификом во главе), которой был поручен надзор за всеми общественными (и частными) богослужениями, составление календаря, ведение летописи и т.п.

76. Нума Марций, по притязаниям рода Марциев, был сыном их родоначальника Марка Марция (родственник Нумы Помпилия), мужем Помпилии, дочери Нумы, и отцом царя Анка Марция.

77. Эпитет «Элиций» (от лат. elicere – «вызывать с помощью магических действий», «заклинать») отражает почитание Юпитера как бога молнии, грома и дождя.

78. Камены (впоследствии отождествленные с Музами) и Эгерия – италийские божества водных источников.

79. Обожествление Верности (Fides), а также других важнейших добродетелей (Доблести, Благочестия, Чести, Согласия) – уникальная черта римской религии. Известный нам храм Верности был посвящен лишь в 258 или 254 г. до н.э. консулом Авлом Атилием Калатином (см.: Цицерон. О природе богов, II, 61). Божества, надзиравшие за верностью клятве, почитались в Италии с глубокой древности. Так, в 466 г. до н.э. в Риме был посвящен храм одному из них – Semo Sancus Dius Fidius (Семону Санку), – соединявшему в себе сабинского бога земли и латинского бога неба (клятвы землей и небом считались самыми священными).

80. Аргеи – 27 небольших святилищ, расположенных в древнейших районах города. Торжественная процессия обходила их дважды в год (в марте и мае) и второй обход завершался тем, что весталки сбрасывали со Свайного моста 27 соломенных кукол (которые с марта, видимо, хранились в этих святилищах). В этом архаическом очистительном обряде не все было понятно и самим римлянам.

81. Цицерон (О государстве, II, 17, 27), со ссылкой на Полибия, говорит о 37 годах царствования Ромула и 39 – Нумы.

82. Тулл Гостилий правил, по преданию, в 672—640 гг. до н.э.

83. Диктатор – высшая должность во многих латинских городах (по римским представлениям – чрезвычайная). Меттий – латинизированная форма оскского (оски – один из италийских народов) титула meddix (Альбой в последние дни ее существования управляли выборные должностные лица, а не цари, что отразилось и в самом имени персонажа).

84. По рассказам других авторов, Горации и Куриации приходились друг Другу двоюродными братьями (их матери были сестрами-близнецами из Альбы).

85. Жреческая коллегия фециалов (этот институт существовал и у других италийских народов) ведала ритуалом объявления войн (см.: I, 32, 5 и примеч. 104) и заключения договоров. В заключении договора участвовали два члена коллегии: «вербенарий», который нес с собою вырванную с корнем траву из римской крепости (олицетворение родной земли), и pater patratus (от pater+atus – «тот, кого сделали отцом»; есть и другое понимание – от patrare – «исполнять»). Передача этого термина в предлагаемом переводе – «отец-отряженный» – условная (как и в старом переводе под ред. П. Адрианова – «уполномоченный»). Он представлял городскую общину, как «отец семейства» «фамилию» (см. прим. 90). Повторения и созвучия слов характерны для языка архаических сакральноправовых формул-заклятий.

86. В соответствии с погребальным обычаем.

87. «Тяжкое преступление» – условный перевод латинского “perduellio” (от duellis – «враг», одного корня с bellum – война). К таким преступлениям против отечества причислялась и казнь римского гражданина без суда. Дуумвиры – здесь двое судей, назначаемые царем.

88. «Зловещими», посвященными подземным богам, считались деревья, которые никто никогда не сажает и которые не приносят плодов.

89. Власть внутри городской черты и вне городской черты (т.е. гражданская и военная) в Риме строго различались.

90. В Риме «отец семейства» (т.е. «фамилии» – большой патриархальной семьи) имел право жизни и смерти даже над взрослыми детьми (включая внуков, правнуков и т.д.). Оно было частью «отцовской власти», распространявшейся и на все имущество фамилии.

91. «Сестрин брус» – пример позднейшего объяснения названия, смысл которого уже был забыт. Латинское прилагательное “sororium”, видимо, происходит не от “soror” – «сестра», но от имени богини Юноны Сорории, покровительницы созревания девушек. Сам «брус» был связав с древним очистительным обрядом.

92. См.: примеч. 73.

93. Домашние, фамильные Лары, почитавшиеся наравне с Пенатами и Вестой как главные домашние божества, – обожествленные души предков и вообще покровители дома и имения. Их изображения вместе с изображениями Пенатов стояли в каждом доме у домашнего очага. Своих Ларов имела в гражданская община в целом.

94. У Дионисия Галикарнасского (I, 74, 2), следующего тут Катону, основанная на расчетах цифра: 432 года. В поэтической традиции (см.: Вергилий Энеида, f, 272) говорится о «трех полных столетиях».

95. Целийский холм лежал к югу от Эсквилина. Археологические данные не позволяют точно установить время его заселения. Варрон (О латинском языке, V, 46) приписывает его освоение Ромулу, Цицерон (О государстве, II, 33) – Анку Марцию, Тацит (Анналы, 4, 65) – Тарквинию Древнему.

96. Перечисленные здесь роды были патрицианскими, но как считают исследователи, не коренными римскими. Поэтому они в выводили себя из Альбы.

97. Место собраний сената было освящено авгурским обрядом, почему и названо “templum” (см. примеч. 114 к кн. II). Постройку Гостилиевой курии приписывают царю Туллу Гостилию также Цицерон (О государстве, П, 31) и Варрон (О латинском языке, V, 155), но видимо, она была сооружена в VI—V вв. до н.э. представителями рода Гостилиев. Не раз перестраиваясь, она просуществовала до 52 г. до н.э., когда сгорела во время беспорядков в Риме. Вскоре она была заменена новой – Юлиевой.

98. Турма – 30 всадников. Значит, всего их из альбанцев было набрано 300, т.е. столько же, сколько было в Ромуловых трех центуриях.

99. Ферония – древнеиталийская богиня; чтилась при горе Соракте, где был расположен ее храм и священная роща. У ее храма происходили многолюдные ярмарки.

100. О «священной роще» («убежище») см. выше в гл. 8, 5

101. Альбанская гора была центром культа Юпитера Латиариса, объединявшего 30 латинских племен, в том числе и римлян.

102. Гаруспики – истолкователи знамений, гадатели по внутренностям жертвенных животных и прорицатели. В Риме этой «этрусской науки» не знали и поэтому гаруспиков приглашали из Этрурии. Хотя истый римлянин Катон и удивлялся, как это гаруспики могут смотреть друг на друга без смеха, римляне постоянно обращались к ним вплоть до Ранней империи.

103. Анк Марций правил, по преданию, в 640—616 гг. до н.э. К нему возводили свое прозвище Марций Цари – одна из ветвей рода Марциев (на деле оно шло от жреческой должности Священного царя – см. II, 2, 1).

104. О жреческой коллегии фециалов см. выше, прим. 85. Версия о заимствовании специального права у племени эквиколов объясняется тем, что его название неверно производили от лат.: aeqqum colere – «чтить справедливость». Экскурсы о фециальном праве мы находим у Ливия дважды: выше (в 24-й главе) был описан ритуал заключения договора (при Тулле Гостилии), здесь описывается процедура объявления войн, введенная будто бы Анком Марцием. Другие источники приписывают все фециальное право Нуме. (Плутарх. Нума, 12). Эта процедура состояла из трех этапов: требование удовлетворения (возмещения); по истечении 30 дней – призывание богов в свидетели, и еще через три дня, после утвержденного народом решения Сената, – собственно объявление войны. Церемония объявления войны завершалась актом бросания копья в пределы противника. В начале III в. (когда расстояния до вражеских земель увеличились) участок «земли противника» был «учрежден» перед храмом Беллоны (см.: примеч. 72 к кн. X). Туда фециал и бросал копье.

105. Авентин, отделенный долиной от остальных римских холмов, до 49 г. до н.э. оставался за пределами померия (см. ниже, прим. 138). В отличие от «патрицианского» Капитолия был заселен в основном плебеями.

106. Медуллия – сабинский городок в Лации к северо-западу от Тибура.

107. Мурция – древнее римское божество, ее место в иерархии римских богов неизвестно. Святилище Мурции находилось у подножия Авентина, юго-восточная часть которого некогда будто бы называлась Мурком.

108. Яникул – единственный из холмов Рима находился на западном (правом) берегу Тибра. Вряд ли он был присоединен к Риму в столь давние времена. Возможно, он был лишь укреплен, чтобы обезопасить Свайный мост, служивший торговым нуждам.

109. Тюрьма (Carcer Mamertinus) находилась у подножия Капитолия, между храмом Согласия и Курией. Тюремное заключение в Риме не применялось как мера наказания за преступление. Аресту могли подвергаться несостоятельные должники, люди, чье пребывание на свободе было небезопасно для государства и других граждан; в тюрьме также приводились в исполнение телесные наказания и совершалась смертная казнь.

110. Месийский лес – находился, видимо, к югу от Тибра.

111. Римские авторы единодушно приписывают основание Остии Анку Марцию. Археологические данные свидетельствуют о том, что Остия была первой римской колонией, основанной в 22 км от Рима в левом устье Тибра не ранее IV в. до н.э., в целях укрепления военно-морских позиций Рима. Возможно, однако, что колония была выведена на место более раннего поселения, возникшего действительно во времена Анка Марция в связи с открытием там соляных разработок.

112. Лукумон – у этрусков правитель города. В данном случае это ложная этимология для praenomen Тарквиния – Lucius (см. I, 34, 10).

113. Демарат, по преданию, отпрыск царского рода, бежавший со своими людьми в Этрурию после свержения коринфских царей (655 г. до н.э.). Связи Коринфа с Этрурией в VII в. до н.э. засвидетельствованы археологически. Сведение воедино рассказов о Демарате, переселенце из Коринфа, и о Тарквинии, переселенце из Этрурии, – ученый домысел ранних римских историков.

114. Ср.: лат. egere – «нуждаться».

115. Понятно, что произвище «Древний» могло быть дано ему только потомками, чтобы различать двух царствовавших в Риме Тарквиниев. Не исключено, что и прозвище «Гордый» такого же происхождения.

116. Римские историки не допускали мысли об этрусском завоевании Рима, но все-таки исподволь старались бросить тень на законность царской власти Тарквиниев. Царствовал Тарквиний Древний, по преданию, в 616– 578 гг. до н.э.

117. Большой цирк (Circus Maximus), самый древний на территории Рима, был расположен в долине между Палатином и Авентином. Естественным амфитеатром служили склоны холмов. Впоследствии в низине была оборудована овальная арена.

118. Специальные места для сенаторов были отведены впервые в 194 г. до н.э., для всадников – в 67 г. до н.э.

119. Римские (Великие) игры действительно начали проводиться под этрусским влиянием и до того как стали ежегодными (видимо, не позднее 326 г.), были вотивными, т.е. давались по обету – в благодарность богам за какую-нибудь особую службу (обычно – победу).

120. Первый портик классического греческого образца был сооружен в Риме в 193 г. до н.э. М. Эмилием Лепидом. Для описываемого периода употребление этого термина – анахронизм.

121. Комиций (букв. – «сходбище») – место народных собраний в Риме. Примыкал к Форуму. Выше него (по склону холма) стояла Курия. «Ступенями» располагались места для собравшихся.

122. Непонятно, каким образом получена цифра 1800 (такое число всадников установилось после реорганизации войска, проведенной Сервием Туллием; см. I, 43, 8—9). При удвоении общего числа 600 всадников, из которых 300 были учреждены Ромулом (I, 13, 8) и 300 – Туллом Гостилием (I, 30, 3) должно было получиться 1200. Видимо, Ливий включает в исходное число и 300 «быстрых» (см. примеч. 60).

123. Речь идет не о Свайном мосте (Pons Sublicius), а о мосте через реку Аниен, построенном сабинянами.

124. Вулкан – древний италийский бог разрушительного и очистительного пламени. Вулкану служил один из 12 младших фламинов. В более поздние времена Вулкан был отождествлен с греческим Гефестом.

125. Коллация находилась в 7—8 км к востоку от Рима.

126. Более древний вариант легенды – о зачатии Сервия Туллия от пламени очага см., например, у Овидия (Фасты, VI, 631 сл.). У Цицерона (О государстве, II, 37) мы, напротив, находим (еще до Ливия) дальнейшую рационализацию мифа: «Царь не мог не заметить искры ума, уже тогда горевшей в мальчике».

127. «Сто лет» здесь фигуральное выражение, округленная дата. На самом деле, по хронологии Ливия, после смерти Ромула прошло 138 лет.

128. У Дионисия Галикарнасского (III, 73; IV, 4, 4 сл.) эти пастухи – переодетые люди сыновей Анка Марция. Весь рассказ несет на себе следы литературного происхождения (ср., например: Ксенофонт. Греческая история, VI, 4, 31; Юстин, XVI, 5, 15).

129. Строительство двухэтажных домов с выходящими на улицу окнами началось в Риме впервые при консуле 338 г. до н.э. Гае Мении. Древнейшей италийской архитектуре такой тип сооружений неизвестен.

130. Трабея – короткий пурпурный плащ, заимствованный у этрусков и составлявший у них часть царского облачения.

131. Сервий Туллий, согласно преданию, стал царем в 578 г. до н.э. и правил до 534 г. до н.э. Представления римлян об основных событиях и установлениях, связывавшихся с именем Сервия Туялия, в главных чертах историчны. Легендарные мотивы римских традиционных рассказов об этом царе, видимо, связаны с его именем. Во-первых, оно латинское (латин, царствовавший между правлениями двух этрусков), во-вторых, родовое имя «Туллий» впоследствии существовало только у плебеев, в-третьих, имя «Сервий» (ср.: лат. servus – «раб») наводило на мысль о его рабском происхождении. Из всего этого складывался образ царя-народолюбца. Борьба римских ученых историографов с этой традицией видна и по изложению Ливия, который, впрочем, сам отдал ей обильную дань. Наконец, уже после Ливия император Клавдий (41—54 гг. н.э.) отождествил Сервия Туллия с этруском Мастарной (эта версия нашла немало приверженцев среди современных исследователей).

132. Нигде раньше Ливий (в отличие от Дионисия Галикарнасского – III, 57) не упоминает о войне с Вейями при Тарквинии Древнем. Возможно, сочинение Лициния Макра, послужившее основой для описания эпохи Тарквиния Древнего, о войне с Вейями умалчивало, а для описания царствования Сервия Туллия Ливий использовал другой источник (Валерия Антиата).

133. Цензом (от лат. censere – оценивать) называлась как перепись населения, проводившаяся в целях оценки имущества граждан для урегулирования податей и военной службы, так и те критерии (размер имущества и происхождение), согласно которым граждане причислялись к тому или иному разряду. Ценз проводился раз в пять лет и завершался очистительной жертвой. Денежные оценки имущества (в ассах) в последующем изложении – очевидный анахронизм (см. примеч. 92 к кн. IV), а описание вооружения – плод ученой реконструкции римских историков.

134. Младшие возрасты – от 18 до 45 лет; старшие – от 46 до 60 лет.

135. Три удвоенные древние центурии всадников (Titles, Ramnes, Luceres) имели общее название Sex suffragia – «Шесть голосов» (в собрании по центуриям). Они набирались исключительно из патрицианских родов (в отличие от остальных 12 всаднических центурий) и имели скорее политическое, чем военное значение.

136. Древнейшее разделение на три трибы (см. прим. 56) основывалось на этническом или родовом признаке. Новые, Сервиевы трибы были территориальными. Наряду с четырьмя городскими трибами (Сукузанская, Эсквилинская, Коллинская и Палатинская), были учреждены также сельские, о которых Ливий умалчивает. Распределение центурий по трибам и появление единой имущественно-территориальной системы организации общества относится к концу III в. до н.э. Современная этимология производит слово tribus от корня tri– («треть»). Слова tribuo и tributum, в свою очередь, производятся от tribus, а не наоборот, как у Ливия.

137. Так называемые «стены Сервия» были возведены в IV в до н.э., однако, исходя из свидетельства Варрона (О латинском языке; V, 48), можно предположить, что они были построены на месте более древних стен. При раскопках были обнаружены остатки вала, сооруженного, вероятно, действительно при Сервии Туллии.

138. Померий – незастроенное пространство вдоль городской стены, отделявшее город как освященную птицегаданием, находящуюся под покровительством богов территорию от внешнего мира. Обычай окружать город померием – этрусский; вероятно, и само слово “pomerium” этрусского происхождения.

139. Диана – древнее италийское божество света и жизни, богиня луны, покровительница женщин, а также рабов и плебеев; отождествлялась с греческой Артемидой, чей знаменитый храм в Эфесе был построен в 600 г. до н.э. и служил общим святилищем для 12 союзных городов западного побережья Малой Азии. Храм Дианы был возведен Сервием Туллием на Авентине.

140. Прием политической борьбы, обычный в Риме более позднего времени.

141. Здесь имеются в виду царские дома Фив и Микен (истории Эдипа и Агамемнона, нашедшие отражение в греческих трагедиях, о которых в вспоминает Ливий).

143. Этот обычай был характерен для предвыборной борьбы времен Республики (см. также II, 54, 3; III, 47, 2).

144. Фурии отождествлялись с греческими Эриниями – богинями, мстившими за убийство родственников.

145. Приписываемое здесь Сервию намерение отказаться от власти несомненно было подсказано римским историкам последующими событиями.

146. Историчность царствования Тарквиния Гордого (традиционные даты: 534—510 гг. до н.э.) в той мере, в какой речь идет о последнем периоде господства этрусков в Риме, закончившемся их изгнанием, о постройке Капитолийского храма, строительстве Большого канала, взятии Габий и Свессы Помеции и пр. подтверждается археологическими и эпиграфическими данными. Однако общий тон рассказа о Тарквинии Гордом и большинство деталей свидетельствуют о сильном влиянии греческой литературы. Образ этого царя полностью соответствует греческой модели тирана. Его прозвание Superbus значит не просто «Гордый» или «Высокомерный», но и «Самоуправец», «Несправедливый».

147. Мамилии – знатный род из Тускула, города в Лации, примерно в 25 км к юго-востоку от Рима. Основателем Тускула считали Телегона, сына Одиссея (Улисса) и Кирки (Цирцеи). Род Мамилиев возводил свое происхождение к Мамилии, дочери Телегона, рожденной уже в Тускуле (Фест, 116L.).

148. Роща у источника Ферентины была, вероятно, наряду со святилищем Арицийской Дианы на озере Неми, местом собраний для городов – членов Латинского союза (см.: примеч. 46 к кн. II).

149. Такой род казни римляне приписывали карфагенянам (см.: Плавт. Пуниец, ст. 1025 сл.). Рассказ о Турне Гердонии, видимо, позднейший вымысел.

150. Никаких других упоминаний о смешанных воинских подразделениях (о манипуле см. ниже, примеч. 34 к кн. II) нет у римских авторов. Может быть, здесь отразилось смутное воспоминание о какой-то попытке Тарквиния Гордого искусственно объединить свою небольшую державу, или отголосок каких-то позднейших событий.

151. Вольски – народ, родственный умбрам и, возможно, иллирийцам – в конце VI в. до н.э. спустились с Апеннин и обосновались на прибрежной равнине Лация и в Кампании. В течение двухсот лет вольски оставались постоянной угрозой Риму, пока – к концу IV в. до н.э. – не были подчинены Римом и полностью романизованы.

152. Сообщение о взятии Габий (город примерно в 18 км к востоку от Рима) подтверждается археологическими данными, но все детали рассказа были разработаны под влиянием греческой литературы, видимо, еще первым поколением римских историков (III в. до н.э.).

153. Дионисий Галикарнасский (IV, 55; 63; 64) и Цицерон (О государстве, II, 46) считали Секста старшим сыном Тарквиния.

154. Герники – народ (возможно, самнитского происхождения), обитавший в Среднем Лации. Эквы – среднеиталийский народ, в V в. до н.э. – злейшие враги Рима. Покорены в конце IV в. до н.э.

155. Термин – божество границ и межевых злаков, разделявших земельные участки. Учреждение культа Термина приписывалось Нуме. По древнему закону, человеку, сдвинувшему межевой камень, грозила смертная казнь. Общественный культ Термина на Капитолии должен был служить охране и расширению границ Рима (см.: Овидий. Фасты, II, 667—684).

156. О «пометийской добыче» см.: I, 53, 3. В этой связи ниже упоминаются римские историки Фабий Пиктор и Луций Кальпурний Пизон (был консулом в 133 г. до н.э.).

157. Большой канал (Cloaca Maxima) был первоначально открытым стоком, отводившим воды с северо-восточной части Рима в Тибр. Основной целью его постройки было окончательное осушение Форума, который лишь несколькими десятилетиями раньше в результате предварительных дренажных мероприятий перестал использоваться как кладбище.

158. Вывод поселения в Сигнию (город, расположенный примерно в 55 км от Рима), датируемый 495 г. до н.э., объясняется, в первую очередь, стратегическими целями (близостью города к землям эквов и вольсков). Цирцеи – город на берегу Тирренского моря, приблизительно в 100 км от Рима. Римская колония была выведена туда в 393 г. до н.э. Так же, как и Сигния, город был стратегическим пунктом на границе с вольсками. Впрочем, вероятно, что в обоих городах и во времена Тарквиния Гордого существовали небольшие этрусско-латинские поселения.

159. Змеи считались провозвестницами смерти.

160. К «общественным» относились знамения, о которых сообщали сенату для принятия им соответствующих мер. О знамениях в «частном месте» или в чужой земле, которые не считались общественными, прорицателей запрашивали частным образом. Неясно, почему Ливий рассматривает знамение, явленное в царском доме, который обладал, бесспорно, общественным сакральным значением, как частное.

161. Луций Юний Брут – лицо, вероятно, историческое. Однако разработка его характера, а также детали рассказов о связанных с ним событиях, восходят, по-видимому, к семейным преданиям плебейского рода Юниев.

162. В Дельфах жрица (пифия) давала свои предсказания под действием одуряющих испарений, поднимавшихся из расселины скалы. У Ливия сам голос идет прямо из расселины.

163. Ардея – главный город рутулов (см. выше, примеч. 13), народа, подвергшегося сильному влиянию этрусской культуры – находилась примерно в 26 км от Рима в некотором отдалений от моря.

164. Тарквиний Коллатин – родственник Тарквиния Гордого, живший в Коллации (см.: примеч. 125), на что и указывает его прозвище.

165. Вряд ли Брут, считавшийся «тупицей», мог занимать такую должность. По Цицерону (О государстве, II, 46), Брут был частным лицом. Однако, согласно римским законам, частное лицо не имело права держать речь перед народным собранием. Видимо, поэтому римские историки, желая показать, что установление Республики произошло законным путем, облекли Брута подобающими полномочиями.

166. Триципитин – прозвище Спурия Лукреция.

167. Префектом Города называлось лицо, облеченное на время отсутствия царя (позднее – консулов) высшими полномочиями (см.: Тацит. Анналы, 6, 11).

168. Подобные записки были, возможно, чем-то вроде руководства по проведению определенных церемоний и мероприятий (таких, например, как народные собрания и религиозные обряды). Не исключено, однако, что и они придуманы римскими историками для легализации совершившегося переворота. Образцом для них могло послужить назначение должностных лиц Антонием «по запискам Юлия Цезаря» (Плутарх. Антоний, 15; Аппиан, III, 5, 16—17; Цицерон. I Фил., 16—17).

169. В первые времена Республики лица, обладавшие верховной властью, назывались преторами (лат. praetor, от praeire – «идти впереди», «предводительствовать»).

1. Речь идет об «убежище», учрежденном Ромулом (см.: I, 8, 4; ср.: 9, 5). Свободу обретали здесь бежавшие из других городов и земель рабы, а безнаказанность – те, кому в их отечестве грозила кара.

2. Ср.: Флор, I, 9, 2: «Римский народ сделал из постоянной должности годичную, из единоличной двойную, чтобы государственная власть не извращалась единовластием и долгосрочностью» (пер. М. Дашковой).

3. Внешними знаками власти, перешедшими от царей к консулам, были курульное кресло, окаймленная пурпуром тога (претекста) и 12 ликторов с фасками (см.: I, 8, 2—3 и примеч. 39 к кн. I).

4. Компетенция обоих консулов была одинакова: оба вершили суд в городе, а если вместе отправлялись в поход, то командовали армией, ежедневно сменяя друг друга (фаски были у того, кто командовал в этот день). Каждый из них мог опротестовать решение соправителя.

5. Численность сената в 300 человек сохранялась до Гая Гракха – его законом от 122 г. до н.э. число сенаторов было увеличено до 600.

6. Выражение “patres conscripti” (обращение к сенаторам) Ливий, как позднее Фест (6, 23—24L.; 36, 16 сл. L.; 304, 24 сл. L.) толкует как “patres et conscripti”, различая «отцов» (сенаторов-патрициев – по праву происхождения из знатных родов) и «записанных» в сенат позднее. Однако, по мнению некоторых исследователей, форма “pater conscriptus” в ед. ч. (Цицерон. Филиппика XIII, 28) позволяет понимать то же выражение иначе: «отцы» (т.е. «отцы семейств» – см. примеч. 42 к кн. I), «внесенные в список (сената)».

7. Царь-жрец – rex sacrorum (священный царь, царь священнодействий) или rex sacrificulus (царь-жертвователь) – не располагал реальной политической властью и не мог быть должностным лицом; в его обязанности входило принесение жертв в твердо установленные дни. Иногда царь-жрец выступал в качестве эпонима, т.е. по нему обозначали год (см.: Плиний Старший. Естественная история, XI, 186). О понтифике см.: I, 20, 5 (с. 27—28 наст. изд.) и примеч. 75 к кн. I.

8. См.: примеч. 75 к кн. I.

9. Еще у Платона софист Калликл говорит о том, что «законы установили слабосильные, а их большинство», и сделали они это «ради себя и собственной выгоды» (Горгий, 483Ь). У софистов эта мысль была связана с впервые выдвинутым ими противопоставлением «природы» (т.е. естественного закона) и «закона» (т.е. человеческих установлений). Естественное право они воспринимали как право сильного (для природы, по их учению, то, что сильнее, и есть лучшее). См.: Секст Эмпирик. Против физиков, II, 1, 54.

10. Более обстоятельно этот эпизод изложен у Плутарха (Попликола, 4—6).

11. Марсово поле (Campus Martius) – низина в излучине Тибра между Тибром и Фламиниевой дорогой – к западу от городской стены Сервия Туллия – площадью почти в 250 га. Находившееся вне городской черты, просторное Марсово поле играло очень большую роль в городской жизни Рима – здесь происходили народные собрания по центуриям, проводилась перепись населения, устраивались военные парады, молодежь занималась военными и гимнастическими упражнениями и т.п.

12. На о-ве Тиберине (insula Tiberina) был выстроен в 291 г. до н.э. храм Эскулапа (бога врачевания); отсюда и позднейшее название: Эскулапов остров (см.: Светоний. Клавдий, 25, 2).

13. Такая казнь была карой за преступление против отечества (perduellio). Ср.: I, 26, 6.

14. Ср.: Плутарх. Попликола, 6: «...Меж тем как остальные не в силах были на это смотреть, сам консул, говорят, не отвел взора в сторону, сострадание нимало не смягчило гневного и сурового выражения его лица» (пер. С. Маркиша). Сходные описания находим и у других авторов. В сжатом рассказе Ливия нередко видят иную эмоциональную окраску, но уместно вспомнить, что римский юрист начала III в. н.э., обосновывая право отца на убийство дочери, уличенной в прелюбодеянии, подчеркивает, что именно «отцовское чувство долга» внушает ему такие «решения о детях» (Дигесты, 48, 5; 23,4).

15. Виндикта – символическое прикосновение должностного лица палочкой (фестукой) к отпускаемому на волю рабу (эта процедура имела форму мнимого судебного процесса) или сама фестука. Освобожденные виндиктой, как и другими официальными способами – внесением в цензовый список или по завещанию господина, – становились римскими гражданами (в первом поколении – с урезанными правами). Виндикта применялась и в других судебных процедурах, и это слово, конечно, не могло происходить от имени Виндиция – связь была обратной.

16. Сильван – бог лесов и дикой природы; отождествлялся с греческим Паном.

17. Во времена Республики триумф назначался Сенатом по просьбе самого полководца. Необходимыми условиями для получения этой высшей награды за военные подвиги были: самостоятельное командование войсками (imperium) в должности, освященной ауспициями; победа над неприятелем (причем в сражении должно было быть убито не менее 5 тыс. врагов); присутствие войска, свидетельствовавшее о победоносном окончании войны. Триумфальная процессия проходила от Марсова поля через Триумфальные ворота, Фламиниев цирк и Большой цирк вокруг Палатина и по Священной улице на Капитолий к храму Юпитера. Триумфатор в специальном облачении, увенчанный лаврами, ехал в запряженной четверней колеснице, которую окружала толпа родственников и клиентов (см.: примеч. 41). Над его головой раб держал золотую корону и время от времени шептал ему на ухо: «Оглянись и помни, что ты – человек». Впереди везли военную добычу и вели наиболее знатных пленников. Перед колесницей шли ликторы, а за триумфатором следовало его войско с триумфальными восклицаниями и с песнями – как восхвалявшими, так и грубо осмеивавшими полководца (чтобы гордость его не была чрезмерной и не раздражала богов). Как правило, в шествии принимали участие и сенаторы. На Капитолии триумфатор совершал жертвоприношение (помимо жертвенных животных, он приносил в дар Юпитеру золотую корону и часть добычи). Завершался триумф торжественным пиром.

18. Таков был срок траура по отцу семейства.

19. Велия – один из холмов Рима. Находилась к северо-востоку от Палатина и соединяла его с Оппиевой горой (одной из двух вершин Эсквилина).

20. См. примеч. 39 к кн. I.

21. См. примеч. 50 к кн. I.

22. Вика Пота – римская богиня, уже в древности отождествлявшаяся с Викторией – богиней Победы, «аналогом» греческой Ники.

23. Публикола (Попликола) – по народной этимологии происходит от лат. populum colere – «заботиться, печься о народе».

24. См. также: X, 9, 3—6; Цицерон. О государстве, I, 62; II, 53; Об ответах гаруспиков, 16; За Милона, 7.

25. Если умирал один из членов фамилии, то весь дом находился в трауре, и никто из него не имел права участвовать в религиозных церемониях. Лишь по прошествии определенного времени после похорон совершались очистительные обряды.

26. По Плутарху (Попликола, 14), это известие было ложным (выдумкой брата Публиколы).

27. Война Рима с Порсеной – исторический факт, но традиция, которой следует Ливий, не единственная. У Тацита (История, III, 72, 1) и Плиния Старшего (Естественная История, XXXIV, 139) мы находим какие-то указания на то, что Рим был взят Порсеной. В рассказе Ливия основное внимание уделяется легендарным героям – Горацию Коклесу, Муцию Сцеволе, Клелии, воплощавшим римские добродетели: верность, постоянство, доблесть.

28. Кумы – один из первых греческих городов на территории Италии (в Кампании). Основан около 750 г. до н.э.

29. Государственная монополия на торговлю солью в Риме существовала во времена Поздней республики и на протяжении всего существования Империи. Когда она была установлена, неизвестно, но поскольку нашествие Порсены и война в Лации подвергли опасности римские соляные разработки, вполне вероятно, что сообщаемые Ливием факты достоверны.

30. Гораций Коклес (букв.: «Кривой», «Одноглазый»), по Дионисию (V, 23, 2), племянник Марка Горация Пульвилла, одного из первых римских консулов (см. о нем: II, 8, 5—8). В традицию вошел как легендарный герой, олицетворение римской доблести.

31. По Полибию (VI, 55, 1—4), Коклес утонул; по Дионисию Галикарнасскому (V, 23—35), был ранен.

32. Некоторое время спустя статуя была перенесена с Комиция (см.: примеч. 121 к кн. I) на площадь Вулкана, т.е. на посвященную Вулкану территорию, находившуюся напротив Свайного моста. Вряд ли она изображала действительно Коклеса (в Греции первая статуя в честь умершего человека была поставлена в 509 г. до н.э., а первая прижизненная – не ранее 400 г. до н.э.). Скорее это было культовое изображение, возможно, самого Вулкана.

33. Речь идет о милевых камнях. «У второго камня» – в двух милях. Строго говоря, сами камни были поставлены позднее, но таков был привычный для римлян способ обозначения расстояния на дорогах.

34. Манипул – тактическая единица в войске (две центурии).

35. Легенда о Гае Муции окончательно оформилась и закрепилась, вероятно, в начале III в. до н.э. не без влияния мифологических мотивов.

36. Прозвище Сцевола (Scaevola) народная этимология связывала с латинским словом scaeva – «левая рука» («Левша»).

37. Легенду о Клелии (с некоторыми расхождениями) рассказывают многие авторы. См., например: Вергилий. Энеида, 8, 651; Ювенал. Сатиры. 8, 265; Флор, I, 10, 7.

38. Конные статуи, как знак оказания почести, были заимствованы римлянами у греков не ранее IV в. до н.э.; поэтому статуя вряд ли изображала Клелию. Вероятно, это было изображение божества (возможно, Конной Венеры).

39. Этрусский квартал (Vicus Tuscus) – улица между Палатином и Капитолием, которая вела от Форума к Большому цирку. На этой улице была статуя этрусского бога Вортумна. Существование в Риме района, заселенного этрусками, не требует специальных объяснений, таких, как у Ливия или у Тацита (Анналы, IV, 65).

40. См. выше кн. I, 49, 9 и примеч. 147 к кн. I.

41. Клиентами (о происхождении этого слова спорят) назывались свободные, связанные специфическими отношениями с могущественным покровителем – патроном (от лат. pater – «отец»). Клиент был во многом зависим от патрона, хотя их отношения рассматривались как основанные на взаимных обязательствах: клиент и патрон не имели права свидетельствовать друг против друга в суде; клиент сопровождал патрона на войне, оказывал ему помощь при материальных затруднениях, поддерживал его в политической жизни; патрон со своей стороны должен был защищать интересы клиента. Клиенты были важной опорой политического влияния знати.

42. Версия, согласно которой род Клавдия переселился в Рим в 504 г. до н.э., судя по изложению Ливия и Плутарха (Попликола, 21), могла быть порождена стремлением объяснить, почему Клавдиева триба образовалась лишь в 495 г. до н.э. По другим данным, Клавдии переселились в Рим еще в царскую эпоху – при Ромуле (Светоний. Тиберий I, 1) или при Тарквиниях (Аппиан. История царей, фрагм. 12).

43. Аниен – река, впадающая в Тибр в 4,5 км к северу от Рима. Отграничивала Лаций от страны сабинян.

44. Аврунки (авсоны) – родственный оскам народ, живший к югу от вольсков, между реками Лирис и Вултурн. Их главным городом была Свесса. Вероятно, смешением названий городов (Свесса и Свесса Помеция) объясняется ошибка Ливия, приписавшего аврункам захват Коры и Помеции, которые взяты были вольсками.

45. «Навесы» (винеи) – передвижные кровли на столбах-кольях для защиты воинов, ведущих осадные работы под стенами. Применялись также «черепахи»: низкие и защищенные с разных сторон. Они служили для прикрытия земляных работ; более высокие и прочные – для защиты таранов. Все это покрывалось сверху еще мокрыми кожами и мокрой глиной (для защиты от огня). Римляне (во всяком случае в более позднее время) знали также подвижные и разборные осадные башни.

46. Латинский союз 30 городов – религиозно-политическое объединение народов Лация; ведущее место в нем занимали Тускул (знатный тускуланец Октавий Мамилий был зятем Тарквиния Гордого – см.: I, 49, 9) и Ариция (где находилась роща Ферентины – см. примеч. 148 к кн. I). Число входивших в союз городов менялось (так, в конце его существования, в 338 г. до н.э., их было всего 13), но название объединения сохранило именно эту цифру. Рим, вошедший в союз при Тарквинии Гордом, вероятно, отпал от него после изгнания царя, и Тускул на время вновь приобрел первенство.

47. Институт диктатуры с древнейших времен существовал в Лации повсеместно (см. примеч. 83 к кн. I). Для Рима он явился нововведением времени ранней Республики. Диктатора избирали в чрезвычайных обстоятельствах, первоначально в случае военной опасности, а позднее – и для ведения определенных внутригосударственных дел. Курульное кресло, тога-претекста и 24 ликтора с фасками были знаками его неограниченной власти. Диктатора назначал консул по постановлению сената на срок не более шести месяцев. Характерный для республиканского Рима принцип коллегиальности проявлялся в том, что новоназначенный диктатор обязан был, в свою очередь, сразу назначить «начальника конницы», чья власть все же была производной от диктаторской (см.: Цицерон. О законах, III, 9). Исполнив возложенное на него поручение, диктатор был обязан сразу же, хотя бы и до истечения шестимесячного срока, сложить свои полномочия.

48. Известно, что Квинт Сервилий (435 и 418 гг. до н.э.), Авл Постумий (431 г. до н.э.) и Публий Корнелий (408 г. до н.э.) были диктаторами, хотя и не занимали ранее консульской должности. Это ставит под сомнение сообщаемые Ливием сведения о законе об избрании диктатора.

49. Пренеста (совр. Палестрина) – город в Лации в 30 км к юго-востоку от Рима. О Фиденах см.: примеч. 58 к кн. I.

50. Поскольку выше Ливий упоминает о смерти Секста (I, 60, 2) и Аррунта (II, 6, 9) Тарквиниев, здесь речь может идти лишь о Тите Тарквинии (I, 56, 6). Согласно Дионисию Галикарнасскому (V, 61; VI, 5), в битве при Регилльском озере принимали участие Тит и Секст Тарквинии.

51. Легат (военный) – помощник полководца, исполнявший его поручения, а в случае отсутствия или смерти полководца заступавший его место. Употребление этого термина тут, видимо, анахронизм.

52. Кастор и Поллукс (греч. Полидевк), называемые также Диоскуры (у римлян – Касторы), – по греческим мифам, сыновья Леды и Зевса, братья Елены и Клитемнестры. Культ Диоскуров был усвоен римлянами очень рано (в Лавинии найдено посвящение им от VI в. до н.э.). В Риме они стали богами-покровителями всадников. Существовала легенда о том, что Диоскуры сами участвовали в битве у Регилльского озера (см., например: Цицерон. О природе богов, II, 6; Флор, I, 11, 4). Поставленный им по обету храм, часто называвшийся храмом Кастора, был посвящен в 484 г. до н.э.

53. Сатурн – один из древнейших римских богов, отождествленный (не позднее III в. до н.э.) с греческим Кроном. Храм, о котором говорит Ливий, был построен на Форуме на месте находившегося там с незапамятных времен алтаря. Праздник Сатурналий (приходился на 17 декабря, но праздновался еще три дня), согласно другим авторам, был учрежден еще Туллом Гостилием (Дионисий Галикарнасский, III, 32, 4; Макробий, I, 8, 1). Праздник рассматривался как воспоминание о веке изобилия и свободы и был очень популярен.

54. Тиран Аристодем правил Кумами (см. выше примеч. 28) в конце VI – начале V в. Около 490 г. до н.э., когда изгнанные им аристократы напали на город, был убит со всей семьей.

55. Меркурий – римский бог торговли и торговцев (лат. merx – «товар», mercare – «торговать»). Был отождествлен с греческим Гермесом. Об освящении храма, здесь лишь упомянутом, см. ниже: II, 27, 5—6 и примеч. 64—67.

56. Ср.: II, 16, 9. В сочинениях античных историков (ср. также: Геродот, III, 48), когда речь идет о выдаче заложников, их количество часто определяется числом 300, которое следует понимать как обобщенное понятие множественности, а не как конкретную цифру.

57. Договор о гостеприимстве (hospitium) – особая форма политических отношений, распространенная в античном мире, и по-видимому, воспринятая римлянами от греков. Это был договор между государством и отдельным лицом – гражданином другого государства. Государство, заключавшее договор, обязывалось оказывать дружеский прием, защиту и помощь во всех делах «гостеприимцу» (hospes) – лицу, с которым заключался этот договор (как правило, предоставляемые привилегии распространялись и на его потомков). В свою очередь, гостеприимец должен был в своем отечестве оказывать аналогичные услуги гражданам заключившего с ним договор государства.

58. Форма ссуды или займа, о которой идет речь у Ливия, называлась nexum (от лат. nectere – «связывать, обязывать»). Долговое обязательство гарантировалось личностью должника: в случае неуплаты долга с процентами суд в назначенный срок отдавал должника в полное распоряжение заимодавца до выплаты или отработки долга. Впрочем, существует и мнение, что заключение подобной сделки предполагало немедленный самозаклад, «закрепощение» должника, который обязывался работать на заимодавца до выплаты долга с процентами и назывался nexus. Хотя фактически такой должник оказывался в положении раба, он сохранял гражданские права и юридическую свободу. Nexum упоминается в Законах XII таблиц (см. примеч. 103 к кн. III). В 326 г. до н.э. законом Петелия и Папирия эта форма долговых обязательств была отменена.

59. Имеется в виду налог на военные нужды.

60. Квириты – торжественное наименование римского народа (ср.: I, 13, 5 – и примеч. 55 к кн. I). Обращение к народу (см.: II, 8, 2) было для римского гражданина единственным средством защиты от принуждения (или, точнее, безоговорочного права применять репрессивные меры) со стороны обладавших властью магистратов. Ливий называет три закона о праве обжалования (509/10, 449 и 300 гг. до н.э. – см. соотв. II, 8, 2; III, 55, 5 и X, 9, 3—6).

61. См. примеч. 151 к кн. I.

62. Эцетра – город вольсков; находился на самой границе владений вольсков, в непосредственной близости к землям эквов.

63. По Дионисию Галикарнасскому (VI, 32, 1), эта земля была поделена между римскими поселенцами.

64. Храм Меркурия был освящен 15 мая. Это был день жертвоприношения римской богине Майе, которая была по этому случаю отождествлена с греческой Майей, матерью Меркурия, а сам день был признан днем рождения Меркурия. Храм находился вне померия на Авентине над большим цирком.

65. См.: примеч. 35 к кн. IV.

66. Это была коллегия торговцев – одно из объединений по профессиональному признаку. День освящения храма стал ее ежегодным праздником.

67. Летории – плебейский род этрусского происхождения. Представители этого рода на политической арене известны лишь после 300 г. до н.э. На этом основании историчность Марка Летория ставилась под сомнение. Однако в любом случае открытие храма Меркурия и учреждение коллегии торговцев при храме свидетельствуют о возраставшей разносторонней активности плебса.

68. Трибунал – четырехугольное возвышение, на котором восседали (в курульном кресле) должностные лица при отправлении обязанностей.

69. Т.е. возможность обсудить создавшееся положение с сенаторами и произвести набор.

70. См. выше примеч. 60.

71. Действия диктатора как лица, получавшего верховную власть в чрезвычайных обстоятельствах и обладавшего неограниченными полномочиями, обжалованию перед народом не подлежали.

72. Будучи изначально латинским городом, в VII в до н.э. Велитры застраивались и развивались под этрусским влиянием, а в VI в. до н.э. перешли в руки вольсков. Источники дают три даты взятия Велитр Римом и выведения туда поселенцев, организованных в самоуправляющуюся общину (колонию): 494, 401 и 338 гг. до н.э. Это объясняется скорее всего тем, что город неоднократно захватывался вольсками.

73. Уже в древности не было единого мнения о месте добровольного изгнания («удаления») плебеев из Города в 494 г. до н.э. Одна традиция, которой следует здесь Ливий (см. также: Цицерон. О государстве, II, 58), называла в этой связи Священную гору; другая – Авентин (ее придерживался упоминаемый Ливием Пизон и сам Ливий в III, 54, 9). Версия о Священной горе могла казаться римским авторам более подходящей для рассказа о принятии «священного закона» о сакральной неприкосновенности трибунов.

74. Притча Менения Агриппы – разработка общего места, видимо, заимствованного из греческой литературы (ср.: Ксенофонт. Воспоминания о Сократе, II, 3, 18; I послание апостола Павла к коринфянам, 12, 12—27). Даже римские авторы Цицерон (Об обязанностях, III, 22) и Сенека (О гневе, II, 31, 7), цитирующие это рассуждение, не связывают его ни с именем Менения, ни с событиями 494 г.

75. Народные (плебейские) трибуны – должностные лица, представлявшие интересы плебса. Первоначально их было, по-видимому, двое (в противовес двум консулам), затем число их возросло: в 471 г. до пяти (II, 58, 1) и в 457 г. до десяти (III, 30, 7). Основным правом народного трибуна было «право помощи», осуществлявшееся посредством запрещения конкретных распоряжений или действий консула или сената. Из этого развилось право трибунского «вмешательства» (интерцессии) во все действия должностных лиц, включая других трибунов. Народные трибуны обладали сакральной неприкосновенностью (была ли она гарантирована только священной клятвой плебеев на Священной горе или специальным «священным законом»). Народные трибуны первое время не были должностными лицами всей гражданской общины, но только плебейскими, однако их права предоставляли им (и плебейским собраниям) большую роль в политической жизни общины.

76. Союзный договор 493 г. до н.э. (в 486 г. к нему присоединились герники – см.: II, 41, 1) касался вопросов военных (о взаимопомощи против этрусков, вольсков и эквов, о разделе добычи в общих войнах, о выведении общих колоний на завоеванные земли) и правовых, возникающих в отношениях между гражданами союзных городов (о смене гражданства или переезде в другой союзный город, о межобщинных браках и имущественных отношениях). Не исключая дополнительных двусторонних договоров между членами союза, этот, так называемый Кассиев, договор создавал политико-правовую организацию, сыгравшую большую роль в истории древней Италии.

77. Будучи изначально латинским городом, в конце VI в. до н.э. Антий попал под власть вольсков и в течение почти 200 лет (до 388 г. до н.э.) оставался в их руках.

78. Лонгула и Полуска – небольшие города в области Антия (древние латинские поселения, отошедшие к вольскам), видимо, были полностью разрушены и прекратили свое существование к концу V в. до н.э.

79. Кориолы – латинский город к югу от Альбанской горы. Был захвачен вольсками, но в 433 г. до н.э. взят Марцием Кориоланом. Вскоре снова попал в руки вольсков. В 446 г. до н.э. земли Кориол стали предметом пограничного спора между арицийцами и ардеянами (III, 71, 7). Плиний Старший (Естественная история, III, 69) говорит о Кориолах как о бесследно исчезнувшем городе.

80. Монету в Риме начали чеканить поздно, не ранее 289 г. до н.э. Мелкая медная монета в 1/6 часть асса называлась «секстант». Ко времени Ливия это слово, наряду с некоторыми другими (квадрант, например), употреблялось провербиально как обозначение любой мелкой монеты (ср. русск. «грош», «полушка»).

81. Помптины – жители Свессы Помеции и ее окрестностей.

82. Выведение колоний (самоуправляющихся поселений – сначала латинского, а позднее и римского права) в захваченные у неприятеля города служило укреплению позиций Рима. Ливиева датировка выведения такого поселения в Норбу (город, расположенный в труднодоступной горной местности к юго-востоку от Рима, недалеко от Помптинских болот) подтверждается и археологическими данными. Этот город долго был важным стратегическим пунктом в борьбе с вольсками. Много позднее, в период гражданских войн, Норба была полностью разрушена Суллой (82 г. до н.э.).

83. На Священную гору в 494 г. до н.э. См. выше, примеч. 73.

84. Достоверность ряда моментов в описании суда над Кориоланом подвергается сомнению (как, впрочем, и историчность самого Кориолана).

85. См. выше, примеч. 41.

86. О Великих играх см.: I, 35, 9 и примеч. 119 к кн. I.

87. Сатрик – город в Лации между Велитрами и Антием; в 346 г. до н.э. был до основания разрушен римлянами. Корбион, расположенный на восточной оконечности Альбанских гор, вошел в Латинский воюз в конце V в. до н.э. Вителлия упоминается у Ливия также в кн. V (29, 3). Лабики – город старых латинов у северного края горы Альгида, входил в Латинский союз. Требий (Толерий?) и Пед, расположенный между Тибуром и Пренестой, входили в состав как Латинского, так и Альбанского союзов.

88. Фортуна – древняя италийская богиня. Первоначально почиталась как богиня плодородия, деторождения и материнства; как богиня счастья и удачи она была отождествлена с греческой Тихой. Храм Женской Фортуны, покровительницы и защитницы женщин, был сооружен в 6—7 км от Рима на Латинской дороге. В римском предании связан с рассказом о Кориолане.

89. Союз с герниками, чьи земли находились между владениями враждебных Риму вольсков и эквов, был очень важен для Рима. Условия заключенного с ними договора, по Дионисию Галикарнасскому (VIII, 69, 2), были аналогичны условиям «Кассиева договора» (см.: примеч. 37). Это был foedus aequum – договор, формально предполагающий равноправие сторон. Как согласуется с ним сообщение об отобрании у герников большей части земли, неясно.

90. Многие детали Ливиева рассказа о Спурии Кассии, связанные с земельным законом, о борьбе Кассия и Вергиния за авторитет у римского народа и о средствах этой борьбы (предложения о раздаче гражданам вырученных за зерно денег, а союзникам – завоеванных земель), очевидно, подсказаны историей деятельности Гракхов (конец II в. до н.э.). Предшественники Ливия, чьими трудами он пользовался, нередко искали в далеком прошлом прецедентов для более близких им событий.

91. Т.е. отеческой властью, см. примеч. 90 к кн. I.

92. Речь идет о «пекулии», здесь – части отцовского имущества, выделенной сыну в пользование. Сын, подвластный отцу, по формулировке римских юристов, «не имел ничего своего».

93. Церера, богиня производительных сил земли, главное божество «плебейской триады», выступает тут как подземное божество. Подземным богам (и именно Церере) обрекались нарушители божеского и человеческого права (к которым принадлежал сын, казнимый отцом), а имущество такого преступника посвящалось Церере. См. также: примеч. 95 к кн. III.

94. Во времена царей и Ранней республики функции квестора заключались в расследовании обстоятельств уголовного преступления и установлении виновности подлежащего суду лица. Расследованием преступлении против отечества занимались дуумвиры (duoviri perduellionis) (см. примеч. 87 к кн. I).

95. Культ Земли (Tellus) принадлежит к очень древним, но ее храм на Эсквилине был возведен только в 268 г. до н.э. (Флор, I, 19, 2).

96. О диктаторе Постумии и обете, который он дал во время битвы при Регилльском озере (около 496 г. до н.э.), см. выше; II, 19—20. Храм Кастора и Поллукса (см. примеч. 52) обычно называли по имени первого из них (ср.: Цицерон. За Милона, 91). Для строительства и освящения храма, возводимого по обету умершего, избирались специальные дуумвиры (коллегия двоих).

97. В издании Б.О. Фостера принята конъектура Конвея и Уолтерса: «Фабий должен вести войско на эквов, Фурий – на вейян. В войне с вейянами ничего достопамятного не произошло, в войне же с эквами у Фабия было...» и т.д. (Ср. ниже: гл. 44, 11).

98. Ср.: Плутарх. Тиберий Гракх, 10: «Среди народных трибунов сила на стороне того, кто налагает запрет, и если даже все остальные согласны друг с другом, они ничего не достигнут, пока есть хотя бы один противящийся их суждению» (пер. С. Маркиша).

99. В следующей книге (III, 30, 7) Ливий пишет, что трибунов стало десять в 457 г. до н.э. (см. также примеч. 75 и 61 к кн. III). Появление этой цифры в описании событий 480 г. до н.э. может объясняться либо небрежностью историка, либо реминисценциями из источников, относящихся к эпохе Гракхов.

100. Т.е. на убийство консулов.

101. Турма – небольшой (около 30 человек) конный отряд.

102. «Триарии» – опытные солдаты (в построенном по манипулам войске они занимали последний из трех рядов), вступавшие в бой в случае крайней опасности. Употребление термина здесь анахронизм.

103. По Дионисию Галикарнасскому (IX, 15) и Фесту (450L.), Фабиев сопровождали четыре или пять тысяч клиентов. Возможно, что конкретные детали рассказа о подвиге Фабиев были обработаны римскими историками под влиянием греческой литературы (можно отметить сходство описания событий у реки Кремеры с рассказами о битве при Фермопилах – ср., например: Геродот, VII, 202: 300 спартанцев и 3900 союзников.

104. Так эта улица стала называться после поражения Фабиев.

105. Кремера – правый приток Тибра, впадающий в него при Фиденах.

106. Ала – отряд в 300 конников.

107. Красные Скалы (Rubra Saxa) – гористая местность недалеко от Рима, у Фламиниевой дороги. Расположение лагеря вейян свидетельствует о том, что они вели военные действия не из своего города, а из Фиден, которые находились на правом берегу Тибра прямо напротив Красных Скал.

108. См.: III, 1, 1.

109. Древнее святилище Надежды (Spes) находилось на Эсквилине (не следует путать с воздвигнутым во время I Пунической войны храмом Надежды на Овощном рынке).

110. Как правило, до середины V в. до н.э. штраф взимался скотом (овцами и быками). С 454 г. до н.э. один бык или 10 овец приравнивались к 100 ассам (асс – фунт меди). О размерах штрафа см. также: III, 31, 6; IV, 41, 10; V, 29, 7; V, 32, 9.

111. См. выше: II, 32, 5—33, 5; примеч. 74—75.

112. Перемирие продолжалось до 437 г. до н.э., т.е. 37 лет (IV, 17, 8).

113. Рассказ о заговоре сенаторов и убийстве народного трибуна более отвечает политическим нравам и внутриполитической обстановке в Риме времен поздней Республики.

114. Латинское слово templum (привычное значение «храм») может означать всякое место, освященное авгурскими обрядами. Здесь речь идет об ораторской трибуне, расположенной с южной стороны Комиция (т.е. между Комицием и Форумом). После 338 г. до н.э. там был выстроен помост, украшенный носами кораблей, захваченных консулом Гаем Мением в морском бою с жителями Антия. Это сооружение получило название «Ростры» (от лат. rostrum – «нос корабля»).

115. Консуляр – бывший консул.

116. Речь идет, разумеется, о военных трибунах (командная должность – см. примеч. 87 к кн. III).

117. Речь идет о «дупликариях», воинах, получавших двойной паек или двойное жалованье в награду за свои заслуги.

118. Первые достоверные сведения о децимации (т.е. о казни каждого десятого из солдат воинского подразделения, заслужившего наказание) относятся к 296 г. до н.э. и связаны с именем Аппия Клавдия Цека (Слепца).

119. Малочисленность сенаторов в любом случае исключала возможность их прямого влияния на решения трибутных комиций. Поэтому запрещение сенаторам присутствовать на этих собраниях было чистой формальностью и уже с 200 г. до н.э. практически не принималось во внимание.

120. Т.е. лиц, завладевших большими участками общественной земли.

121. Дионисий Галикарнасский (IX, 54) предлагает две версии кончины Аппия Клавдия: смерть от болезни или самоубийство.

122. Упоминания о городе Ценоне не встречаются больше ни в исторической, ни в географической литературе.

123. См. выше: примеч. 41.

124. Собственно, в третью стражу.

1. Антий (см. примеч. 77 к кн. II) находился приблизительно в 45 км к югу от Рима.

2. Выведение римских поселений – колоний (см. примеч. 82 к кн. II) было частью как внешней, так и внутренней политики Рима. Таким способом город предоставлял бедным гражданам возможность устроиться на новом месте и избавлялся от недовольных. Разделом земель ведала коллегия «трех» (triumviri agris dandis или coloniae deducendae), которые (по крайней мере – в более позднее время) избирались в народном собрании под председательством консула.

3. Более правдоподобно сообщение Дионисия Галикарнасского о том, что в число поселенцев были включены латины и герники (ср. примеч 76 и 89 к кн. II).

4. «Вне порядка» (extra ordine), т.е. по определению сената, тогда как обычно консулы сами распределяли между собой сферы деятельности (по жребию или по соглашению).

5. Альгид – горная цепь в Лации к юго-востоку от Рима – граница эквов, которые отсюда могли угрожать римлянам.

6. Приостановка судопроизводства (и иных общественных дел) объявлялась высшими должностными лицами с одобрения сената в случае критического положения государства (внезапной угрозы войны, серьезных беспорядков, тяжелых бедствий).

7. Перепись (ценз – см.: I, 42, 4; 44, 2) проводилась консулом, так как должности цензоров еще не существовало. Была учреждена в 443 г. до н.э. (см.: IV, 8, 2).

8. Эта формулировка из senatusconsultum ultimum, т.е. сенатского постановления о крайних мерах (ср.: Цицерон. Первая речь против Катилины, 4; За Милона, 70; За Рабирия, 20), принадлежит более позднему времени. Первое такое постановление было принято в 121 г. до н.э. и предоставило консулу Опимию свободу действий против Гая Гракха. Все известные нам подобные постановления (121, 100, 77, 63 и 49 гг. до н.э.) касались только внутриполитической борьбы в Риме.

9. Видимо, это – Публий Фурий Медуллин Фус, консул 472 г. до н.э., триумвир для раздачи наделов в колонии Антии в 467 г. до н.э. (см.: III, 1, 6).

10. Валерий Антиат – историк-анналист I в. до н.э. Уже в древности достоверность приводимых им сведений, и особенно цифр, вызывала сомнения, что заметно и в отношении к ним Ливия (который, впрочем, нередко пользовался его сочинением).

11. Необычные и непонятные природные явления рассматривались как зловещие знамения, требующие искупительного обряда для умилостивления богов и предотвращения бедствия.

12. Т.е. 1 августа. Официальный год, отсчитывавшийся от вступления консулов (или замещающих их магистратов) в должность, в разные эпохи начинался в разное время, пока в 153 г. до н.э. его началом не было установлено 1 января.

13. У Ливия неоднократно встречаются упоминания об эпидемиях в Риме (см. например: II, 34, 5; III, 32, 2; IV, 20, 9; IV, 21, 2; IV; 21, 6; IV, 25, 4; IV, 30, 8; IV, 52, 2; V, 13, 4; V, 31, 5; V, 48, 2). Симптомы болезней, правда, не названы ни разу.

14. Первоначально плебейские эдилы были помощниками народных трибунов. Эдильская должность была учреждена вместе с трибунской, но в II, 33, 2 не упомянута. В обязанности эдилов (вероятно, от aedes – «храм») входило поддержание культа Цереры и надзор за ее храмом (см. ниже, примеч. 95). Впоследствии функции плебейских эдилов расширялись, и уже ко второй половине V в. до н.э. (т.е. после децемвирата) они получили статус самостоятельного магистрата.

15. В каждой из 30 курий (см.: I, 13, 6 и примеч. 56 к кн. I) был жрец-курион, ведавший ее культами. На эту должность избирался пожизненно человек не моложе 50 лет. Во главе коллегии курионов стоял верховный курион. До 210 г. до н.э. верховным курионом мог быть только патриций.

16. О междуцарствии (interregnum) см.: I, 17, 5—10. Этот институт (под тем же названием, как подчеркивает Ливий) существовал в Риме и после упразднения царской власти, находя себе применение в случае одновременной гибели или отстранения от должности обоих консулов.

17. Т.е. 11 августа.

18. Преувеличенные цифры, возможно, свидетельствуют о том, что и здесь Ливий использовал в качестве источника труд Валерия Антиата (см. выше, примеч. 10). «Летописи» (анналы), о которых здесь идет речь, – это не свидетельства современников событий, а сочинения предшественников Ливия, историков-«анналистов», излагавших события по годам (как это делает и сам Ливий).

19. Борьба за кодификацию и обнародование законов, деятельность созданной для этого Комиссии десяти (децемвиров), сосредоточившей на время всю власть в своих руках, и, наконец, издание так называемых Законов XII таблиц составили основное содержание политической жизни Рима на протяжении последующих десяти с лишним лет. Поэтому можно предположить, что и Терентилий Гарса в действительности предлагал создать комиссию из пяти членов с консульской властью для записи законов (полномочия и прерогативы консулов под сомнение никогда не ставились).

20. Если не было соблюдено какое-нибудь из условий, необходимых для получения триумфа (см. выше, примеч. 17 к кн. II), сенат мог присудить полководцу «овацию», которая была, в сущности, менее торжественной формой триумфа. Полководец вступал в город пешком или верхом на коне, одетый в окаймленную пурпуром тогу, с миртовым венком на голове; сопровождавшая его процессия была гораздо менее пышной, чем триумфальная. У Ливия встречаются упоминания об овациях для 421 (IV, 43, 2), 410 (IV, 53,11) и 390 (V, 31, 4) гг. до н.э.

21. О знамениях см. выше примеч. 11. 70– 60-е годы V в. до н.э. были отмечены повышением сейсмической активности в Греции и Риме. Ср.: Диодор Сицилийский. 11, 63, 1—2; Фукидид. I, 128, 1, II, 27, 2.

22. Книги пророчеств (Sibyllini libri – Сивиллины книги), по преданию, приобретенные Тарквинием Гордым, представляли собой собрание стихотворных оракулов и хранились в храме Юпитера на Капитолии. К этим книгам обращались по решению сената, чтобы определить, что следует предпринять для умилостивления богов при неблагоприятных знамениях или вообще в тяжелых для государства обстоятельствах. Сивиллины книги находились в ведении жреческой коллегии хранителей и истолкователей – сначала двоих (дуумвиры по священным делам), с 367 г. до н.э. десятерых (децемвиры – см.: VI, 37, 12; 42, 2), а в 82—81 гг. до н.э. число их достигло 15 (квиндецемвиры).

23. Т.е. в преступлении, которое влечет за собой смертную казнь или потерю прав (свободы либо гражданства), иными словами, касается того, что римляне называли “caput” – букв. «голова» (отсюда и русское «уголовное»). Римский гражданин мог предупредить приговор добровольным изгнанием.

24. Людная и шумная улица Рима, проходившая на северо-восток от Форума, между холмами Виминалом и Эсквилином. Один из торговых и ремесленных центров города.

25. Детали рассказа о суде над Цезоном Квинкцием вызывали по тем или иным причинам сомнение в его достоверности.

26. Желая осудить Цезона в его отсутствие.

27. См. примеч. 41 к кн. II.

28. Следующее далее повествование о заговоре Гердония отмечено влиянием описаний заговора Катилины (63 г. до н.э.) у Цицерона и Саллюстия, некоторые детали и мотивы характерны для более поздних времен. Само событие, видимо, не вымышлено. Высказывалось предположение, что рассказ о нем может восходить к семейным преданиям рода Мамилиев (см.: III, 18, 2; 29, 6; ср. также: I, 49, 9), игравшего заметную роль в политической жизни Рима в III в. до н.э.

29. Цифра эта вряд ли заслуживает доверия.

30. Ср.: Саллюстий. Заговор Катилины, 35, 5.

31. Ср.: Саллюстий. Заговор Катилины, 26, 5.

32. Ср.: Саллюстий. Заговор Катилины, 36, 2 и 32, 1.

33. См.: примеч. 114 к кн. II.

34. Юпитер, Юнона Царица и Минерва составляли так называемую Капитолийскую троицу, почитавшуюся в Капитолийском храме.

35. См.: I, 11, 6, 12, 10.

36. Публий Валерий, сын Волеза (I, 58, 6), впоследствии прозванный Публиколой (II, 8, 1).

37. Пенаты частные – боги-хранители дома; общественные – боги-хранители государства. Так же назывались изображения этих богов – главные святыни дома и государства.

38. Тускул входил в Латинский союз и в 493 г. до н.э. подписал Кассиев договор (см. примеч. 76 к кн. II).

39. Вероятно, Ливий имеет в виду, что рабы были распяты, а свободные обезглавлены. Однако хотя провинившихся рабов в Риме действительно распинали, первые случаи казни на кресте были засвидетельствованы во время Пунических войн (возможно, в 217 г. до н.э.), т.е. были заимствованы у карфагенян.

40. Ср.: II, 16, 7; 33, 11. Четверть асса (квадрант) – в более позднее время мелкая монета.

41. Маны – боги загробного мира, связанные с душой умершего.

42. Народное собрание для принятия решений, имеющих силу закона, должно было быть созвано на освященном авгурами месте (в городе оно было постоянным, – здесь же все надо было сделать за один день).

43. Право обжалования действий должностных лиц за пределами города было предоставлено римлянам только во II в. до н.э. по одному из Порциевых законов. Римская миля – 1478,8 м.

44. Эти несчастья были истолкованы как помеха священнодействию.

45. Т.е. до обсуждения предлагаемого ими закона.

46. «Ярмо» сооружалось из двух воткнутых в землю копий, к верхним концам которых привязывалось поперек третье. Проведение под ярмом было унижающей процедурой.

47. Сомнения Ливия вряд ли основательны: сохранилась древняя надпись (Свод латинских надписей, т. XV, № 44), где упомянуты триумфы Фабия (за победу над эквами и вольсками) и Корнелия (за победу над антийцами).

48. Процедура, к которой Вольсцию советовали прибегнуть, предполагала своего рода спор перед судьей под определенный залог. Участник спора должен был поклясться в том, что он, скажем, не делал того-то. Если его удавалось уличить, он терял залог и оставался запятнанным.

49. Так как проиграв свое частное дело, он уже не мог бы защищаться от публичного обвинения в лжесвидетельстве.

50. Сравнив приведенную Ливием для 459 г. до н.э. цифру (117.319 человек) с данными на 265 г. до н.э. (292.234 человек), а также учитывая размеры ager Romanus того периода, можно отнестись к информации о результатах переписи как к достоверной.

51. По-видимому, Цезон погиб (в мятеже Гердония?).

52. Почитание деревьев – характерная черта примитивных религий. В представлениях италийпев и римлян (которые связывают с наследием индоевропейской религии) Юпитер ассоциировался с дубом – его считали духом этого дерева. Обращение посла к дубу можно сравнить с речью фециала (I, 32, 9).

53. Эрет – небольшое сабинское поселение на берегу Тибра на Соляной дороге (около 25 км от Рима).

54. Луций Квинкций Цинциннат – лицо историческое, но многие детали рассказа о нем легендарны – это один из вариантов идеального образа истинного римлянина.

55. Возможно, это – позднейшее объяснение названия. Югер – 2519 кв. м.

56. Тога – гражданская (так сказать, официальная) одежда римлянина.

57. См.: примеч. 17 к кн. II.

58. Согласно традиции, это был первый случай персонального предоставления римских гражданских прав за заслуги перед римским государством. В позднейшей юридической практике приобрел значение прецедента.

59. Ланувий – древний латинский город, расположенный примерно в 70 км от Рима, в Альбанских горах. Родина культа Юноны Спасительницы. Не утратил своего значения и во времена Империи.

60. Т.е. так и не сумели провести Терентилиев закон.

61. Увеличение числа трибунов до десяти некоторые исследователи относят к 449 г. до н.э. (т.е. ко времени после децемвирата, когда трибуны стали полноправными магистратами), а не к 457 г. до н.э., как у Ливия. См. также: примеч. 75 к кн. II.

62. Закон, предоставивший плебеям и переселенцам право застройки и возделывания земель на Авентине, был, вероятно, принят действительно в 456 г. до н.э. Введение этого закона (Lex Icilia) приписывалось традицией Луцию Ицилию, полулегендарному герою римского плебса, будущему инициатору второй сецессии плебеев (см.: III, 63, 8 сл.).

63. Солон – афинский политический деятель начала IV в. до н.э., законодатель и поэт. В греческой традиции – один из семи мудрецов. В 594 г. до н.э. – посредник между знатью и восставшим простым народом. Освободил заложенные земельные участки от бремени долгов, отменил долговую кабалу и вернул на родину проданных в рабство (выкупив их на государственный счет), демократизировал государственное устройство Афин, разделил афинских граждан на имущественные разряды. Историчность римского посольства в Афины, упоминаемого Ливием, оспаривалась.

64. И прежде всего сам закон об учреждении трибуната.

65. Ср.: Цицерон. О государстве, II, 61.

66. Так же оценивал Законы XII таблиц и Цицерон (Об ораторе, I, 193—195).

67. Утвердившееся в римской традиции противопоставление первого и второго состава децемвиров, первых десяти и последних двух таблиц законов (ср.: Цицерон. О государстве, II, 63) побудила некоторых исследователей усомниться в историчности второго децемвирата.

68. Т.е. 15 мая.

69. О залоге или даже штрафе, обеспечивавших явку сенаторов в курию, см.: Цицерон. Филиппики, I, 12; Авл Геллий, 14, 7, 10.

70. Любой сенатор имел право потребовать первоочередного рассмотрения вопроса о положении дел в государстве, независимо от того, ради обсуждения какого дела был созван Сенат.

71. Горации в рассказе Ливия об изгнании царей не упоминаются, но они упомянуты у Дионисия Галикарнасского (IV, 85).

72. См.: II, 2, 1.

73. Наименования двух борющихся «станов» («партий») – «сторонники народа» («популяры») и «сторонники лучших» («оптиматы») принадлежат политическому словарю I в. до н.э. Вообще, описывая власть децемвиров как подобную царской (III, 38, 1), Ливий, возможно, находился под влиянием красноречия Цицерона, обличавшего – в речах 63 г. до н.э. о земельном законопроекте своего современника Сервилия Рулла – характер власти совсем других (к тому же так и не назначенных) децемвиров.

74. Луций Сикций Дентат – легендарный, прозванный «Римским Ахиллесом» герой плебса, воплотивший в себе мужество и самоотверженность плебеев (ср.: Авл Геллий, II,11,1).

75. Отмеченное самим Ливием сходство между историями Вергинии и Лукреции, несомненно, литературного происхождения. Недаром Ливия здесь занимают прежде всего сюжетные параллели, атмосфера напряженности, драматургическое развитие действия, развертывание юридического спора по всем правилам популярного риторического жанра контроверсии. Эта патетическая новелла, однако, прочно вошла в историческую и даже историко-юридическую (см. примеч. 81) традицию римлян. Некоторые ее варианты показательны: у Диодора (XII,24,2) и в одном из трактатов Цицерона (О государстве, II,63; иначе: О пределах добра и зла, II,66) вместо Аппия Клавдия фигурирует «один из децемвиров»; Диодор называет Вергинию «девицей благородного происхождения».

76. «Взрослая девушка», обучавшаяся грамоте, не должна удивлять – брачным возрастом для девушки в Риме считались 12 лет. Первая школа в Риме была открыта лишь в III в. до н.э. (Карвилием, отпущенником Спурия Карвилия Максима, консула 234 г.), а до того дети обучались дома.

77. «Наложение руки» (прикосновение к плечу) – символический жест предъявления прав на человека.

78. См.: примеч. 68 к кн. II.

79. Речь идет о принципе favor libertatis («благоволение свободе»), согласно которому в спорных случаях вопрос о статусе человека должен решаться в пользу свободы (что должно было приниматься во внимание и при предварительных решениях).

80. Подвластное состояние девушки не должно было иметь отношения к вопросу об отсрочке.

81. Римские юристы позднейшего времени не сомневались в противоправности действий Аппия Клавдия (см.: Дигесты, 1, 2, 2, 24).

82. По Дионисию Галикарнасскому (XI, 36), Аппий Клавдий выдвинул против Вергиния обвинение в краже ребенка (ср.: III, 44, 9).

83. Венера – италийское божество. В Риме первоначально почиталась как богиня садов и всяческого произрастания. Позднее она была отождествлена с Афродитой, богиней красоты, любви и брака, матерью прародителя римлян Энея. Установление древнего культа Венеры Очистительницы (Venus Cloacina – от старолатинского cluere – «очищать», «чистить») приписывалось традицией Титу Тацию (Плиний. Естественная история, 15, 119).

84. Лавки, находившиеся на северной стороне Форума, сгорели в 210 г. до н.э. Они были отстроены заново около 192 г. до н.э. (Фест, 258 L.) и получили название «Новые». Ко времени Ливия они были перенесены на другое место, но память о них сохранилась в названии того района, где они находились прежде («У новых») (см.: Варрон. О латинском языке, VI, 59).

85. Это единственное упоминание о Вецилиевой горе. Вероятно – одна из вершин Альгидского массива.

86. По римскому праву отец имел власть над жизнью и смертью своих детей (см.: примеч. 90 к кн. I), но юридически допустимое их убийство могло вызвать резкое осуждение. Так, при Августе некий римский всадник, засекший до смерти своего сына, едва не стал жертвой самосуда толпы и был спасен только императорским вмешательством (Сенека. О мягкосердечии, I, 15, 1). Однако применительно к Вергинии речь идет не об отцовской каре, а об убийстве вынужденном (по римским понятиям, для свободного человека позор хуже смерти).

87. Военные трибуны – высшая в легионе (где их было шесть) командная должность. Здесь, однако, речь идет не о регулярной должности, а о выборных предводителях для войска, оставшегося (с крушением власти децемвиров) без командующего.

88. Уже древние авторы, рассказывающие о втором – как и о первом (см. примеч. 73 к кн. II) – «уходе» плебеев, расходятся в мнениях о том, куда именно они удалились. По Диодору (XII, 24) и Саллюстию (Югуртинская война, 31, 17), плебеи оба раза уходили на Авентин; по Помпонию (Дигесты, 1, 2, 2, 20 и 21) и Фесту (422L.), в первый раз на Священную гору, во второй – на Авентин. Ливий, повествуя о втором «уходе», заставляет плебеев перейти с Авентина на Священную гору.

89. Избрание (или надзор за избранием) должностных лиц не входило в компетенцию понтифика, поэтому Асконий (I в. н.э., комментатор Цицерона), упоминая этот эпизод, пояснял, что дело происходило в отсутствие каких-либо должностных лиц. Современных комментаторов смущает то обстоятельство, что в рассказе Ливия этот эпизод относится к подготовительным этапам деятельности Валерия и Горация, хотя лишь после принятия их законов трибунат стал «частью конституционной системы». В любом случае, однако, речь идет о цепи взаимосвязанных мероприятий, связанных с именами консулов-реформаторов.

90. Решения (так называемые «плебисциты» – plebiscita), принятые собранием плебеев (concilium plebis, или comitia plebis tributa), – распространялись первоначально лишь на самих плебеев и не имели законодательной силы. См. также: примеч. 92.

91. Фламиниев луг был расположен в южной части Марсова поля. На этом месте в 220 г. до н.э. цензором Гаем Фламинием был построен Фламиниев цирк, где с 216 г. до н.э. проводились Плебейские игры. Видимо, выбор римского историка, помещающего собрание плебеев на Фламиниев луг, не случаен.

92. В сущности, «плебисциты», вероятно, прошли еще через несколько стадий, прежде чем обрели окончательно статус закона. Закон Валерия и Горация 449 г. до н.э. предусматривал обязательность плебисцитов для всего народа, в случае утверждения их сенатом. Публилиев и Гортензиев законы (339 и 287 гг. до н.э.) изменили эту процедуру. Теперь сенат должен был ратифицировать предложения, выносившиеся на обсуждение комиций; иными словами, сенатом утверждался не закон, как ранее, а его проект.

93. Имеются в виду двое плебейских эдилов (первоначально – помощники трибунов).

94. Судейская коллегия (decemviri stlitibus indicandis) рассматривала, в частности, дела о свободе и о гражданстве.

95. Храм Цереры на Авентине, где она почиталась вместе с Либером и Либерой (см.: примеч. 93 к кн. II), был освящен в 493 г. до н.э. Храм стал центром плебейских интересов. Здесь обосновались плебейские эдилы. Здесь же находились их архив и казна.

96. См.: примеч. 75 к кн. II.

97. Речь идет о птицегадании.

98. Это, конечно, попытка тенденциозного истолкования закона в интересах патрициев.

99. Речь идет о предварительном третейском суде (см.: примеч. 48).

100. Собств.: viator («хожалый»?) – прислужник при народном трибуне.

101. Вся эта речь, вложенная в уста Аппию, – типичное риторическое упражнение по защите парадоксального тезиса.

102. См.: примеч. 68 к кн. II.

103. Ранее Ливий уже упоминал о предварительном обнародовании Законов (III, 34, 1—2 – первые десять таблиц и III, 37, 4 – еще две). Однако здесь он следует традиции, которая приписывала окончательное принятие и обнародование Законов XII таблиц консулам Валерию и Горацию (чьи имена связывались с проведением демократических преобразований), а не скомпрометировавшим себя децемвирам.

104. Изображения (в древнейшие времена – восковые маски) прославленных предков хранились и почитались в знатных семьях.

105. Тибур, один из древнейших городов Лация, был расположен примерно в 27 км к северо-востоку от Рима, на обоих берегах реки Аниен. В течение долгого времени Тибур принимал римских изгнанников. Был одним вз ведущих членов Латинского союза. В IV в. до н.э. совместно с пренестинцами вел против Рима многочисленные войны.

106. См.: III, 39, 3.

107. О Фламиниевом луге см.: примеч. 91. Почитание Аполлона пришло в Рим очень рано (по-видимому и через этрусков, и непосредственно от греков). Поскольку это был чужеземный культ, место для него было найдено вне померия (см.: примеч. 138 к кн. I) за Карментальскими воротами на Марсовом поле: здесь находилось древнейшее святилище. В храме, построенном тут позднее – в 431 г. до н.э. (или в расположенном неподалеку храме Беллоны – см. примеч. 71 к кн. X), впоследствии происходили те заседания сената, которые приходилось проводить за пределами померия (обычно такие заседания были нужны, чтобы принять решение о триумфе, так как полководец, притязавший на триумф, не имел права до торжества входить в город). Заседание, о котором рассказывает здесь Ливий, тоже происходило, как он считает, на традиционном месте.

108. Они были консулами в 454 г. Обращает на себя внимание кооптация патрициев в коллегию народных трибунов, куда они выбраны быть не могли.

109. Первое упоминание о квесторах как хранителях казначейства (эрария) при храме Сатурна; там хранились и знамена (как священные предметы).

110. На Латинской дороге. О милевых камнях см.: примеч. 33 к кн. II.

111. Мятежи против римской власти.

112. Грозившего им, если бы знамена остались у врага.

1. Закон Канулея (445 г. до н.э.) был реакцией плебса на запрет смешанных браков. Согласно традиции, закон, запрещающий браки между патрициями и плебеями, был записан на одной из двух добавочных таблиц, принятых второй коллегией децемвиров. См.: Цицерон. О государстве, II,63: «Ибо децемвиры, прибавив две таблицы несправедливых законов, бесчеловечным законом воспретили браки между плебеями и „отцами”, хотя обыкновенно разрешаются даже браки с иноземцами (закон этот впоследствии был отменен Канулеевым плебисцитом)» (пер. В.О. Горенштейна). Борьба плебеев за принятие Канулеева закона имела и более широкое значение: они и тут отстаивали свое достоинство римских граждан (ср.: IV, 4, 8, 12).

2. Не совсем ясно, каким «родовым правам» могли угрожать такие смешанные браки. «Родовые права» детей, рожденных в законном браке, включая право наследования, определялись только родством по отцовской линии. Сын «следовал отцу», на что и указано в речи, вложенной Ливием в уста Канулея (см.: IV, 4, 11).

3. Верругина – город в Южном Лации, расположенный на крутом холме. В предыдущих книгах не упоминалась.

4. Только патриции могли отправлять главные жреческие должности, совершать некоторые обряды, участвовать в ряде культов. У отдельных родов и фамилий были и собственные культы.

5. Судя по I, 1, 2, трибуны заводили речь о том, чтобы один из консулов мог (а не должен был) выбираться из плебеев.

6. См., например: I, 49, 8, 9.

7. См., например: I, 30, 1; I, 33, 5.

8. Раб вообще не входил в гражданскую общину; отпущенник (несвободпорожденный) получал гражданство, но урезанное: он не мог ни служить в армии, ни занимать выборных должностей.

9. Римские жрецы (понтифики) составляли роспись дням каждого года («фасты») и другие записи, куда заносились, в частности, имена должностных лиц, триумфы и важнейшие события каждого года. Записи эти не были доступны посторонним – даже роспись присутственным и неприсутственным (см.: примеч. 70 к кн. I) дням года была обнародована лишь в 304 г. до н.э. (см.: IX, 46, 5).

10. Ливий здесь следует авторам, которые приписывали Нуме учреждение этих жреческих коллегий (Дионисий Галикарнасский, II, 63; Цицерон. О государстве, II, 26). В первой книге Ливий, рассказывая о Нуме, говорит лишь об одном понтифике (I, 20, 5—6), а об авгурах вообще не упоминает. Согласно Цицерону, какие-то авгуры (очевидно, трое – по числу триб) были и до Нумы, который только к прежнему их числу прибавил еще двоих (ср.: X, 6, 6—7).

11. См.: I, 42,4; 43,13.

12. «Запятнанными» считались лица, промышляющие своим телом или сводничеством, занимающиеся сценическим ремеслом, осужденные за прелюбодеяние и т.п. Брак с ними был запрещен – в императорское время для сенаторов и членов их семейств, а в более раннее, вероятно, не только для них.

13. По римскому праву, жену вводили в дом мужа («как бы в обиталище брака»), но не мужа в дом жены. (Поэтому женщина могла выйти замуж за отсутствующего, например, по его письму, перейдя в его дом, а мужчина не мог жениться на отсутствующей) (Дигесты, 23, 2, 5).

14. В Риме дети, рожденные в законном браке, следовали положению отца, рожденные вне брака – положению матери.

15. Речь идет о двух «уходах» плебеев – в 494 и в 449 гг. до н.э.

16. Такое положение сохранялось до 300 г., когда с принятием Огульниева закона плебеям был открыт доступ в высшие жреческие коллегии и, соответственно, предоставлено право птицегадания.

17. Правом «вмешательства», т.е. запрета, обладало в Риме любое выборное должностное лицо по отношению к другому равному ему или нижестоящему. «Вмешательство» трибунов друг против друга отвечало этому принципу. Но трибунское вмешательство в дела высших магистратов, наложение запрета на решения сената, на предложения, вносимые в народные собрания и т.п. основывалось на сакральной неприкосновенности трибунов, ставившей их в особое положение (см.: примеч. 75 к кн. II), закрепленное законом Горация и Валерия 449 г. до н.э.

18. Эти трибуны отличались от консулов численностью коллегии (от трех до шести человек) и отсутствием права на триумф. С 445 по 367 г. до н.э. (пока существовала эта вновь учрежденная должность) такие трибуны избирались вместо консулов 51 раз, а консулы – 22 раза. Переходы от одних к другим объяснялись политической и военной ситуацией.

19. См.: примеч. 3 к кн. II.

20. Для птицегаданий ставился шатер с прорезанной для наблюдения за небом крышей. Любое упущение в обряде лишало силы последующие выборы. Поэтому всякое сомнение на этот счет расследовалось авгурами, которые и выносили свое решение.

21. С ардеянами (см.: примеч. 163 к кн. I) возобновлен был договор о союзе (об ардеянах как римских союзниках см.: III, 71, 1—2; об их отпадении от римлян и его причинах см.: IV, 1, 4; III, 72, 7).

22. Здесь речь, возможно, идет о так называемой «Большой летописи» («Больших анналах»), составленной на основе годичных записей жрецов-понтификов и названной так за свой объем – 80 книг (не сохранились).

23. Лициний Макр – римский историк I в. до н.э. Подробней о нем см. в заключительной статье.

24. «Полотняные книги» – часть магистратских списков, восстановленных после гибели подлинников в пожаре 390 г. до н.э. (при взятии Рима галлами).

25. Храм Юноны Монеты (Юноны Советчицы) в Крепости на Капитолии построен в 344 г. до н.э. (см.: VII, 28.). С 269 г. до н.э. при этом храме начали чеканить деньги (отсюда и слово «монета», утвердившееся в европейских языках). Вероятно, в храме находился и архив, где содержались различные официальные документы.

26. Первоначально полномочия цензоров ограничивались проведением переписи (ценза) и составлением списка граждан но разрядам. Отсюда развились и другие их функции: составление и регулярные пересмотры списков сената, надзор за нравами (с правом наказания: исключения из сословия, перемещения в другую трибу, наложения штрафа), наконец, финансово-администативная деятельность (постепенно в их ведение перешли все государственные доходы, откупы и т.д.). Цензоры – их было двое – избирались народным собранием по центуриям. Первоначально они избирались только из патрициев, но с 350 г. до н.э. эта должность стала доступна для плебеев, а с 339 г. до н.э. один из цензоров обязательно должен был быть из плебеев.

27. Об их консульстве см. выше: IV, 7, 7—10. Как правило, цензорскую должность занимали бывшие консулы.

28. Рассказ предполагает, что отца девушки не было в живых. У древних римлян (и, видимо, у других италийцев) женщины «собственного права», т.е. не состоявшие во власти отца или мужа, находились под опекой. Как правило, опекунами становились ближайшие родственники или члены рода (т.е. возможные наследники). Задачей опеки было сохранение фамильного имущества. Собственно, управление имуществом предоставлялось опекаемой, но в предусмотренных правом случаях – при заключении сделок, составлении завещания, отпуске рабов на волю и т.п. – требовалось обязательное участие (auctoritas) опекуна.

29. Опека представляла отцовскую фамилию и отцовский род. Мать же сама должна была находиться под опекой родственников своего отца (а не мужа).

30. Речь идет о плебеях Ардеи.

31. Для охраны лагеря римляне делили ночь на определенные промежутки времени, в которые сменялся караул. Ночь делилась на четыре «стражи» (vigiliae; ср. лат. vigilo – «бодрствовать») (по три часа каждая). Римляне не вели счет часов от полуночи или полудня, а делили день или ночь на 12 «часов». Таким образом, продолжительность часа не была постоянной.

32. Видимо, вольски не довели до конца строительство кругового вала вокруг Ардеи.

33. См.: III, 71—72; IV, 1, 4; IV, 11.

34. Речь идет, видимо, о Великих играх (см.: примеч. 119 к кн. I; ср. также: VI, 42,12).

35. Эта должность (praefectus annonae) была учреждена лишь при Августе в 6 г. н.э. Во времена Республики забота о продовольственном (хлебном) снабжении лежала на магистратах (эдилах) и только в исключительных случаях поручалась специально назначенным людям (ср. также: II, 27,5).

36. Древний обычай покрывать голову перед смертью известен по многим источникам. См., например: Светоний. Юлий, 82, 2; Гораций. Сатиры, II, 3, 37.

37. Рассказ о Спурии Мелии восходит, судя по каким-то сохранившимся фрагментам, к сочинениям римских историков догракховского времени, но на нем, как считают, сказались также мотивы и лексика, характерные для гракховского и послегракховского времени. На их фоне особый акцент приобретает указание на происхождение Мелия «из всаднического сословия» (которое именно со времени Гракхов стало самостоятельной политической силой).

38. О «гостеприимцах» см.: примеч. 57 к кн. II.

39. Сведения, сообщаемые Ливием о вторичном (после 458 г. до н.э.) избрании Цинцинната на должность диктатора, оспаривались исследователями.

40. Здесь неточность: сыновья Брута, о которых идет речь (ср.: II, 5, 8) приходились не сыновьями, а внуками царской сестре Тарквинии, матери Брута (см.: I, 56, 7).

41. См.: II, 41.

42. Имеются в виду Аппий Клавдий (децемвир) и Спурий Кассий (консул).

43. Т.е. зловещее, требующее умилостивить богов.

44. Ср.: II, 41, 10 и примеч. 93 к кн. II.

45. Эквимелий – пустырь в Риме, к юго-востоку от Капитолия, близ Минуциева портика. Римские авторы производят это название от имени Спурия Мелия. Варрон (О латинском языке, V, 157) связывает это название со словом aequare – «сравнивать с землей», а Цицерон (О своем доме, 101) – с aequum est – «справедливо» (наказан был Мелий).

46. «Тройные ворота» (названные так, видимо, по трехарочному проходу) в старой городской стене находились близ Тибра, напротив северной оконечности Авентина.

47. Модий – римская мера сыпучих тел (8, 754 л.)

48. Перевод здесь следует рукописной традиции. Издатели считают текст неисправным и дополняют: «...получил в награду золоченого быка и статую за Тройными воротами» (наиболее распространенная анонимная конъектура) или даже: «...быка, золотой венок и статую...», или: «...быка и золоченую статую...» (конъектура Конвея, принятая Б.О. Фостером). Эта последняя конъектура не кажется убедительной. Ср.: XXV, 12, 13: «...Аполлону быка золоченого (т.е. с вызолоченными для жертвоприношения рогами. – Ред.) и две козы белых золоченых, Латоне корову золоченую...». Статуя Минуция за Тройными воротами упоминается у Плиния Старшего (Естественная история, XVIII, 15; ср.: Дионисий Галикарнасский, XII, 4, 6).

49. Переход патриция в сословие плебеев требовал его усыновления плебеем. Необходимость в этом возникала в случае, когда патриций добивался должности народного трибуна. О Минуции как «одиннадцатом народном трибуне» пишет и Плиний (см.: пред. прим.).

50. Требониев закон – см.: III, 65, 4.

51. Ларс Толумний и был царем вейян.

52. Первые скульптурные изображения людей (а не богов), воздвигавшиеся, как правило, в память о славных деяниях того или иного лица, появились в Риме в середине V в. до н.э., так что 438 г. – правдоподобная дата для такого рода памятника. Упоминаемая Ливием скульптурная группа находилась на Форуме еще во времена Цицерона (см.: Цицерон. IX Филиппика, 4—5; ср. также: Плиний. Естественная история, 34, 23).

53. Фалиски – народ, родственный как этрускам, так и латинам (в их языке сочетались черты этрусского и латинского, специфика похоронных обрядов также свидетельствует об этническом родстве фалисков с двумя этими народами, черты сходства заметны и в культуре). Фалиски населяли местность, расположенную в окрестностях горы Соракт на юго-востоке Этрурии (главный их город – Фалерии) и были неизменными союзниками вейян в борьбе против Рима.

54. См.: примеч. 41 к кн. III.

55. Римский лагерь имел четверо ворот. По концам продольной оси (по которой проходила «преторская улица») располагались «преторские» и «декуманские» (задние) ворота. По концам «главной улицы», проходившей поперек лагеря, – «левые главные» и «правые главные».

56. Это так называемые «триарии». См.: примеч. 102 к кн. II; см. также: VIII, 8, 3—10.

57. О «тучных доспехах» см.: I, 10, 5—7 и примеч. 47 и 48 к кн. I.

58. Римский фунт – 327, 45 г.

59. В Римской исторической традиции не было единодушия, о котором пишет Ливий. Ливий относит подвиг Косса к году, когда тот был военным трибуном в коннице, а Мамерк Эмилий диктатором, т.е. к 437 г. до н.э. Валерий Максим (III, 2, 4) относит это событие к году, когда Косс (сперва военный трибун с консульской властью) стал начальником конницы при диктаторе (том же Мамерке Эмилии), т.е. к 426 г. до н.э. (если следовать хронологии Ливия). Войну этого года с вейянами Ливий считает новой (см. ниже; IV, 32, 3—4). Диодор Сицилийский, рассказывая о событиях 426 г. (XII, 80, 6—8), относит к ним и убийство римских послов Ларсом Толумнием (хотя о подвиге Косса не упоминает). Искать или не искать удвоения событий в повествовании Ливия, «консульский ранг» должностей Косса в 426 г. выглядит более подходящим для посвящения «тучных доспехов».

60. Т.е. императора Августа. «Свидетельство» высочайшего покровителя поставило Ливия в затруднительное положение (о чем выразительно свидетельствует вся эта Ливиева вставка в уже готовый текст, который в дальнейшем изложении остался нетронутым – ср.: IV, 30—32). Можно предполагать, что «свидетельство» Августа имело определенный политический смысл. Ведь в 29 г. до н.э. проконсулу Македонии Марку Лицинию Крассу было отказано в триумфе и в праве принести Юпитеру «тучные доспехи», причем основанием для отказа послужило именно отсутствие у него высшей власти (см.: Дион Кассий, 51, 24, 4).

61. Т.е. в 428 г. до н.э. Некоторые современные исследователи все же принимают эту «Августову» датировку посвящения доспехов Коссом.

62. По версии Цицерона (О своем доме, 86), Сервилий Агала был осужден народным собранием и отправился в изгнание. По Валерию Максиму (V, 3, 2), его изгнание было добровольным. Историчность народного трибуна Спурия Мелия, пытавшегося восстановить доброе имя своего тезки или родственника (убитого Сервилием Агалой – см. выше, гл. 14) подвергалась сомнению.

63. О дуумвирах по священным делам см.: примеч. 22 к кн. III.

64. Обет о постройке храма Квирива был дан в 325 г. до н.э., возведен и освящен этот храм был лишь в 293 г. до н.э. (Плиний. Естественная история, VII, 213). Однако вполне вероятно, что на этом месте находилось более древнее святилище Квирина (Плиний. Естественная история, XV, 120; Фест, 303L.). Совещания сената могли происходить в любом освященном авгурами здании. Выбор в данном случае храма Квирина может объясняться его местоположением – близостью к Квиринальским воротам и, соответственно, к театру военных действий.

65. «Общественное здание» (Villa publica) было построено в 435 г. до н.э. на Марсовом поле, недалеко от Фламиниева цирка. Впоследствии Villa publica перестраивалась, ее размеры увеличивались (194 и 34 гг. до н.э.), она стала постоянным местом проведения ценза и набора войска. Здесь же помещались авгуры во время народных собраний.

66. Об этрусском двенадцатиградье см.: примеч. 40 к кн. I. Собрания этого союза происходили у святилища Волтумны (видимо, на территории Вольсиний). В Волтумне принято видеть богиню – женский аналог бога Вортумна (Вертумна). Но существует и мнение, что это просто другая форма имени того же бога (у этрусков были мужские имена с окончанием -а). Варрон (О латинском языке, V, 46) называет Вортумна главным богом этрусков. Проперций (I в. до н.э.) говорит о вольсинийском происхождении Вертумна (Элегии, V, 2, 4) и связывая его имя с латинским “vertere” («поворачивать», «изменять»), считает его богом природного круговорота и превращений.

67. Возможно, что первоначально цензоры действительно занимали свою должность в течение пяти лет, т.е. весь период от одного ценза до другого. Однако достаточно быстро срок их деятельности был ограничен 18 месяцами. Нет необходимости приписывать ограничение этого срока определенному государственному деятелю (в данном случае – Мамерку Эмилию).

68. Эрарии – низшая категория римских граждан. Они не голосовали и не избирались на должности, не служили в легионах, и облагались не налогами по цензу, но подушной податью, устанавливаемой по произволу цензоров. Цензоры переводили граждан других категорий в эрарии в виде наказания.

69. Храм Аполлона Врачевателя был построен и посвящен в 431 г. до н.э. по случаю чумной эпидемии. Он находился на месте прежнего святилища (см.: примеч. 107 к кн. III). До времени Августа он оставался единственным в Риме храмом Аполлона.

70. Попытки борьбы со злоупотреблениями (в первую очередь – с подкупом избирателей) при соискании государственных должностей предпринимались в Риме регулярно, по крайней мере, с середины IV в. до н.э. Время, к которому Ливий относит здесь принятие такого закона, представляется слишком ранним. К тому же практика ношения кандидатами белой одежды никогда не прекращалась (само слово «кандидат», т.е. претендент на государственную должность, происходит от лат. candidus – «белый»). Впрочем, и впоследствии все попытки борьбы против злоупотреблений при выборах не только не увенчались успехом, но, напротив, косвенно способствовали развитию изощренной и сложной системы воздействия на избирателей в обход законов, грозивших нарушителям тяжелыми наказаниями.

71. Такой закон обрекал ослушников в жертву подземным богам (т.е. всякий имел право их убить).

72. См.: примеч. 119 к кн. I.

73. Ланувий, отделенный от Тускула Альбанскими горами, не мог находиться рядом с местом сражения. Диктатор Постумий – лицо историческое, но сведения о нем оформлены в рассказ с помощью сомнительных и даже недостоверных деталей; римские историки нередко поступали так при нехватке материала.

74. Тит Манлий Торкват, консул 374 г. до н.э., казнил своего сына за неповиновение на поле сражения (см.: VIII, 7, 8—22).

75. Это неточно: карфагеняне давно уже боролись с греками за Сицилию. Попытка завладеть этим островом была предпринята ими еще в 480 г. до н.э. Что касается упомянутой Ливием высадки карфагенян в Сицилии, то других сведений о ней нет. Говоря о карфагенянах как о будущих врагах римлян, Ливий имеет в виду Пунические войны, которым посвящена значительная часть его труда.

76. Этот закон (Папириев-Юлиев 430 г.) устанавливал максимальные штрафы в денежном исчислении: 20 тяжелых ассов для бедных и 3000 для богатых.

77. Вероятно, в связи с упомянутым инцидентом, для контроля над ситуацией, в Фидены были отправлены новые поселенцы из числа надежных людей. Говоря о «земле погибших на войне», Ливий, вероятно, имел в виду землю фиденян, погибших в 435 г. до н.э. при захвате города Римом.

78. О фециалах см.: I, 24, 4—9; I, 32, 5—14; примеч. 85 и 104 к кн. I.

79. Так как в компетенцию трибунов с консульской властью не входило совершение ауспиций, они не имели права назначать диктатора и праздновать триумф.

80. См.: IV, 24, 7—9.

81. Победа у Номента была одержана диктатором Сервилием (см.: IV,22,2)

82. См. выше: IV, 19, 1—5; 10, 20; см. также: примеч. 59—61.

83. Т.е. от фиденского акрополя.

84. «Общественное поле» (ager publicus) – земли, находившиеся во власти римской общины и пополнявшиеся завоеваниями. Использовались по-разному. Здесь речь идет о той их немалой части, которая попадала в распоряжение отдельных лиц. «Право заимки» позволяло занимать участки «общественного поля» всякому, кто мог обеспечить их использование (он должен был только вносить небольшую плату). Идея раздела «общественного поля» между малоимущими стала популярна во II в. до н.э.

85. Обещания, которые здесь у Ливия дают претенденты на должность трибуна с консульской властью, несут на себе отпечаток аграрного законодательства времен Поздней республики. Жалованье воинам, однако, было установлено сенатом в 406 г. до н.э. (см.: IV, 59, 11 и далее).

86. Самниты – древнеиталийские племена умбро-оскско-сабелльской ветви, включавшие гирпинов, кавдинов, караценов, пентров. Некоторые античные авторы включают в состав самнитской конфедерации френтанов и сабеллов. В V в. до н.э. началось вторжение самнитов из северных районов в западные и юго-западные области Апеннинского полуострова, где они смешивались с местным населением.

87. Капуя – крупный город в Кампании; был основан около 600 г. до н.э. предположительно – этрусками. Возможно, что его первоначальное название действительно было Вультурн. Около 440 г. Капуя была захвачена сабеллами.

88. Декурион – командир декурии – десятки всадников (три декурии составляли турму, десять турм придавались легиону).

89. Небольшой круглый щит (parma) входил в вооружение конника.

90. Собств. vexillum – это флажок, служивший знаменем соединению конников или небольшому отряду.

91. О храме Спокойствия (но за Коллинскими воротами) упоминает так же Августин (О граде Божием, IV, 16). Другими сведениями об этом культе мы не располагаем.

92. «Тяжелый», или «фунтовой», асс весом около 273 г (это «легкий» римско-оскский фунт в отличие от более позднего 327-граммового римского) – литая медная монета, выпускавшаяся не ранее третьей четверти IV в. до н.э. (т.е. примерно через 100 лет после описываемого здесь времени). А раньше платежным средством служили медные слитки (печатная и весовая медь). Позднейший асс – мелкая монета.

93. Тит Квинкций Капитолин Бородатый – консул 471, 468, 465, 446, 443 и 439 гг. до н.э.

94. Речь идет о скорой встрече на том свете.

95. Так делалось, когда всадники воевали в пешем строю (в коннице центурионов не было).

96. На грязную и изорванную, т.е. траурную.

97. Об овации см.: примеч. 20 к кн. III.

98. Во времена царей и ранней Республики квестором назывался судья (или следователь) по уголовным делам. С течением времени институт квестуры приобрел иное назначение: квесторы ведали государственной казной.

99. Отсрочка в рассмотрении дела происходила в случае, если судьями принималось решение: “non liquet” («не ясно»), т.е. обстоятельства дела недостаточно прояснялись в ходе разбирательства и появлялась необходимость в получении дополнительной информации. (Впрочем, первые достоверные сведения об этой процедуре относятся ко II в. до н.э.). О весталках см.: примеч. 23 к кн. I.

100. О Кумах см.: примеч. 28 к кн. II.

101. О Лабиках см.: примеч. 87 к кн. II.

102. Всего в этот период в Риме насчитывалась 21 триба. С 387 г. число триб постепенно увеличивалось; в 241 г. триб стало 35, и далее это число уже никогда не изменялось.

103. Видимо, Ливий имеет в виду эдилов и квесторов.

104. Ср.: III, 70, 10. См. также: Фротин, II, 8, 8.

105. Колония, выведенная в Лабики, была колонией латинского права (колонии римских граждан были в те времена только приморские), поэтому большое число поселенцев не удивляет, но наделы в таких колониях были значительно больше. Для колоний же римского права (т.е. таких, где поселенцы не переходили в латинское гражданство) было характерно малое число поселенцев и крошечные наделы. Исследователи твердо считают, что двухъюгерный надел (цифра, встречающаяся в источниках) не обеспечивал прожиточного минимума. Поэтому существует мнение, что он и не имел такой цели, а только обеспечивал переселенцу возможность записи в ценз, т.е., так сказать регистрацию его как римского гражданина. Конечно, при такой гипотезе ряд вопросов остается открытым.

106. См.: примеч. 90 и 92 к кн. III.

107. Судя по контексту, речь здесь идет о возвращении государству (для распределения между плебеями) всех земель, «захваченных у неприятеля» и находившихся во владении «знатных людей» (nobiles). И содержание, и лексика этого «предложения», как и тенденциозность рассказа, говорят о его позднем происхождении.

108. Видимо, анахронизм (первый случай продажи земельных участков засвидетельствован для 205 г. до н.э.).

109. Точнее – прапрадед.

110. Собств. «нового человека» (homo novus), т.е. человека, который своими усилиями (а не благодаря славе предков) достиг заметного места в политической жизни. В более узком смысле слова – это тот, кто первым в своем семействе достиг консульства или хотя бы других курульных должностей (в число которых должность народного трибуна отнюдь не входила).

111. Наряду с прочими природными явлениями, наводнения воспринимались как знамения.

112. Боланцы – жители Бол, древнего поселения, расположенного в Лации. Город был членом Альбанского союза (Плиний. Естественная история, III. 69), находился недалеко от Лабик и Толерия. В 389 г. до н.э. Волы были взяты Марком Фурием Камиллом (см.: VI, 2, 14) и разрушены.

113. Т.е. накрыть корзиной и завалить камнями. Ср.: I, 51, 9.

114. Ферентин – город герников в Лации; был разрушен римлянами во время II Пунической войны (218—201 гг. до н.э.). Не путать с рощей Ферентины (см. примеч. 148 к кн. I).

115. На протяжении V в. до н.э. из рода Ицилиев вышло несколько трибунов. См.: II, 58, 1; III, 63, 8.

116. Т.е. Тирренского.

117. В это время в Сицилии не было тиранов. Агригентский тиран Ферон и сиракузский Гиерон умерли без преемников соответственно в 472 и 467 гг. до н.э. Новый тиран, Дионисий, пришел к власти в Сиракузах лишь в 406—405 гг. Однако для античных историков само слово «Сицилия» связывалось с тиранией. Сообщение же о поставках хлеба из Сицилии в конце V в. (410-е годы до н.э.), видимо, достоверно: именно в этот период отношения между Сицилией, с одной стороны, и Карфагеном и Афинами, с другой, сильно обострились. Таким образом, в интересах Сицилии было поддерживать дружественные отношения с Римом или, по крайней мере, обеспечивать его нейтралитет.

118. Этрускам было выгодно обострение отношений Рима с самнитами; их интересам соответствовало также сохранение и поддержание торговли между Римом и Сицилией.

119. Точное расположение Карвента (Касвента? – ср.: Плиний. Естественная история, III, 69) неизвестно.

120. См.: примеч. 17 к кн. II.

121. См. выше примеч. 110.

122. См.: примеч. 71 и 73 к кн. I.

123. Т.е. должность военного трибуна с консульской властью.

124. См.: IV, 1, 4. О том, что Верругина тем временем переходила к вольскам, Ливий не упоминает.

125. Город Антий в конце V—IV в. до н.э. действительно не раз выступал против Рима (лишь в 338 г. он потерпел окончательное поражение и туда была выведена колония). Непонятно, однако, каким образом, например, победа при Антии могла повлечь за собой захват крепости у Фуцинского озера (см. ниже: IV, 57, 6—7 и след. примеч.). Видимо, правы те, кто считает, что речь здесь должна идти о другом городе, Антине, расположенном в 8 км от Фуцинского озера. Ошибку эту приписывают Валерию Антиату, всячески старавшемуся подчеркнуть роль его родного города и не слишком заботившемуся о достоверности изложения.

126. Фуцинское озеро – большое озеро в Центральной Италии; в XIX в. было осушено.

127. Мирный договор с вейянами на 20 лет был заключен в 426 г. до н.э. (см. выше: IV, 35, 2).

128. О фециалах см.: примеч. 85 и 105 к кн. I.

129. См. выше: IV, 17, 2.

130. Город Анксур (название вольское), или Таррацина находился в Южном Лации на Аппиевой дороге (на берегу моря).

131. Об этом сообщает и Диодор Сицилийский (XIV, 16, 5), который прямо говорит о ежегодных выплатах.

132. Серебряную монету в Риме стали чеканить с 269 г. до н.э.

133. Вблизи Ферентина и Эцетр не было обнаружено следов вольскского города Артены. Нет других сведений и об одноименном этрусском городе, расположенном между Цере и Вейями (см. ниже: 61, 11).

134. Сервием он был назван, видимо, как бывший раб (servus), а Римским, так как получил свободу от римского государства.

1. Видимо, Ливий включил в список военных трибунов 403 г. до н.э. также имена двоих цензоров: Марка Фурия Камилла и Марка Постумия Альбина (ср.: Валерий Максим, II, 9, 1, а также: Плутарх. Камилл, 2). Ниже мы сталкиваемся и с продолжением, и с молчаливым исправлением этой ошибки (ср.: 10, 1 и 14, 5, где оба раза говорится о вторичном избрании Камилла в военные трибуны – соответственно для 401 и для 398 гг. до н.э.). Видимо, речь должна была бы идти о первом и втором избрании. (Путаница может объясняться использованием разных источников или просто ошибкой, допущенной в первой главе.)

2. Рассказывая о событиях 438 г. до н. э, (IV.17.1), Ливий упоминает царствовавшего тогда в Вейях Ларса Толумния. Никаких указаний на то, что на протяжении 35 лет (т.е. к 403 г. до н.э.) там происходили какие-нибудь изменения государственного устройства, в тексте Ливия нет.

3. Эти игры происходили при святилище Волтумны, религиозном и политическом центре двенадцатиградья (см.: примеч. 66 к кн. IV). Жрец для руководства играми избирался из 12 старейшин союзных государств.

4. Настоящей причиной конфронтации Вей с остальными этрусскими государствами, видимо, было расхождение политических интересов. Вейи были расположены очень близко к Риму и вели с ним постоянные войны. Остальные этрусские города были достаточно удалены от Рима и заинтересованы в сохранении мирных отношений и в торговле с ним (в первую очередь, хлебом).

5. Строительство «зимних квартир» (hibernacula) было новшеством, связанным с десятилетней осадой Вей – первой столь затяжной войной, предпринятой Римом. Это были деревянные и каменные строения (нечто вроде казарм), предназначенные для длительного проживания (ср.: XXIII, 46, 9; XXXVII, 79, 2); в палатках же, как правило, войска размещались во время летних кампаний.

6. Представление о военных кампаниях как о сезонных (и ежегодных) имело глубокие корни в римском сознании. Оно было закреплено в соответствующих календарных праздниках. Ритуальная подготовка к предстоящему военному сезону начиналась в первый день марта (месяц Марса), когда «оружие и щиты приходят в движение» – жрецы-салии в военной пляске проходили через город, ударяя мечами о щиты (см.: примеч. 73—74 к кн. I). На 9—23 марта приходилось еще несколько церемоний подобного рода. Завершался военный сезон осенью (19 октября) «очищением оружия», которое затем припрятывалось до следующего года. Потребность воина-земледельца в какое-то время года «возвращаться, чтобы повидать родной дом и свое хозяйство» тоже представлялась естественной римскому общественному мнению. Ср. предание о римском полководце Гае Атилии Регуле, который (во время I Пунической войны!) мотивировал просьбу об отставке смертью раба, управлявшего его хозяйством, что грозило оставить без пропитания жену и детей Регула (см.: Валерий Максим, IV, 4, 6).

7. Слово «проконсульский», очевидно, относится тут не к позднейшим проконсулам, а к военным трибунам с консульской властью, которые ведь тоже выбирались «вместо консулов» (pro consulibus – см.: IV, 7, 1; 41, 10).

8. В 416 г. до н. э. (см.: IV, 48, 6).

9. Ср., например: Платон. Законы, 777.

10. Имеется в виду Троянская война.

11. См.: примеч. 45 к кн. I.

12. Об охоте как одном из средств тренировки тела и духа, воспитания физической и моральной выносливости см., например: Ксенофонт. Киропедия, I, 2, 10; Цицерон. О природе богов, II, 161; Гораций. Послания, II, 18, 49.

13. См.: II, 32, 2; 33, 3.

14. Избиение палками до смерти – один из видов казни за преступления против воинской дисциплины (обычно к этой казни присуждали за воровство в лагере, лжесвидетельство, побег и серьезные нарушения караульной службы). См.: Полибий. VI, 37, I сл.

15. Ср.: IV, 32, 2.

16. Всадники, входившие в 18 центурий, получали от государства коня и средства на его содержание, служба же всадников «с собственным конем» была проявлением их гражданского энтузиазма в моменты критического положения дел на войне.

17. Плата всадникам была втрое выше, чем пехотинцам (ср.: V, 12, 12 и примеч. 26).

18. Капенцы – жители Капен, этрусского города, имевшего тесные культурные и экономические связи с соседними Фалериями (см.: примеч. 53 к кн. IV) и с Вейями. Падение Вей ослабляло и их позиции.

19. См.: IV, 17, 11.

20. Т.е. 1 октября.

21. В действительности, видимо, в первый раз (см. выше, примеч. 1).

22. Видимо, не тождествен упомянутому выше (V, 1, 2).

23. Имеется в виду закон 448 г. до н.э. (Требониев закон), запрещавший кооптацию патрициев в народные (плебейские) трибуны (см.: III, 65, 4). Впрочем, историю, рассказанную здесь Ливием, можно рассматривать и как дублетную по отношению к III, 64—65 (если это так, то трудно определить достоверную дату Требониева закона).

24. См.: примеч. 92 к кн. IV.

25. Таким образом, первый плебей среди военных трибунов с консульской властью был братом патриция – такого же трибуна истекшего года. Они носили разные имена, т.е. принадлежали к разным родам. Возможно, они были сводными братьями или один из них был усыновлен в патрицианский род. Римское общество понемногу уже вступает на путь, приведший в конце концов к образованию «нобилитета» – знати, включившей в себя и патрицианскую, и плебейскую верхушку.

26. См. выше: 7, 5 и примеч. 17. Следует, впрочем, отметить, что Гней Корнелий был военным трибуном 401 г. до н.э., а не в 403, когда, судя по изложению Ливия, были установлены размеры жалованья, выплачиваемого всадникам.

27. Это были первые публичные лектистернии (от лат. lectus – «ложе» и sternere – «стлать»): в храмах выставлялись изображения богов на ложах, а перед ними столы с угощениями. Обращает на себя внимание, что все «угощаемые» боги были греческие или отождествленные с греческими. Все население Рима восемь дней праздновало, участвуя в культе этих богов. Обычай умилостивлять богов такими «пирами» при всенародных бедствиях прижился в Риме (ср.: VII, 2, 2 – 364 г. до н.э.; VII, 27, 1 – 399 г.; VIII, 25, 1 – 326 г. и т.д.).

28. Латона почиталась как мать Аполлона и Дианы (Артемиды).

29. Нептун (италийское водное божество, отождествленное с греческим Посейдоном) и Меркурий упомянуты вместе, видимо, как покровители морской торговли; Геркулес тоже считался покровителем торговли и к тому же был связан с сельскохозяйственными культами, так что эти боги могли умилостивляться как «кормильцы». Аполлон был богом-целителем (в 431 г. до н.э. был освящен храм, поставленный ему по обету во время чумы). Латона и Диана почитались вместе с Аполлоном.

30. Описание празднества, сопровождавшего лектистернии, заимствовано Ливием у Пизона (фрагм. 25 Р.). В нем сочетаются черты греческие и римские, как впрочем и в самом обряде. Насколько достоверны детали этого описания и случайны ли упоминания о последующих лектистерниях (см.: примеч. 27) не сопровождаются подобными описаниями, сказать трудно. Но о тяготении римлян к новым для них (хотя и не лишенным традиционных элементов) культам и обрядам Ливий не раз сообщает и в дальнейшем.

31. О гаруспиках см.: примеч. 102 к кн. I.

32. Ср.: Цицерон. О провидении, I, 100; II, 69; Плутарх. Камилл, 4.

33. О спуске вод из Альбанского озера см.: примеч. 40.

34. Тарквинии – один из древнейших городов Этрурии. Окончательно потерял независимость в III в. до н.э.

35. Ср.: III, 10, 1.

36. Должностные лица, при избрании которых были допущены какие-либо погрешности в обрядах или не были приняты во внимание дурные знамения, считались «избранными огрешно». Все совершенные ими священнодействия считались не имеющими силы. Латинские торжества (feriae Latinae) проводились на Альбанской горе и были связаны с культом Юпитера Латиариса, покровителя Латинского союза. В них участвовали все города, входившие в союз. День Латинских торжеств объявлялся римскими консулами сразу же по вступлении в консульство. Они же руководили всей церемонией (эта роль была унаследована Римом от Альбы). Здесь собирались магистраты латинских городов, приносились жертвы (главная – белый бык), все участники вкушали жертвенное мясо и молились за римский народ (игры были добавлены к ритуалу в позднейшие времена).

37. См.: примеч. 66 к кн. IV.

38. Т.е. в Северной Этрурии.

39. Прерогативные центурии – здесь, вероятно, шесть древнейших всаднических центурий (состоявших исключительно из патрициев), первыми приступавших к голосованию. В III в. до н.э., в связи с преобразованием комиции, т.е. слиянием центуриатных и трибутных комиции (между 241 и 218 г. до н.э.), подобная практика была изменена: из всех центурий первого класса избиралась одна – centuria praerogativa, – которая и получила право первого голоса. Для общих результатов голосования мнение голосующих первыми часто оказывалось решающим. Ср.: I, 43, 11.

40. О спуске воды во время Вейской войны рассказывают многие авторы. Цицерон даже замечает (О провидении, II, 69), что это было сделано не для спасения Рима, а для использования воды на пригородных полях. Некоторые исследователи считают, что спуск воды имел целью осушение заболоченных верхних полей. Сток (очень древний) для отвода воды из Альбанского озера – более 1200 м в длину и 2—3 м в высоту – сохранился.

41. В рассказах римских авторов о Марке Фурии Камилле историческая реальность, смешанная с позднейшими вымыслами, послужила материалом для создания полулегендарного образа героя-полководца, спасителя и благодетеля Рима.

42. О Великих играх см.: примеч. 119 к кн. I. Мать Матута (одного корня с maturus – «зрелый», «своевременный») – италийское божество, покровительница женщин и деторождения. В ее культе принимали участие свободные женщины, рабыни к нему не допускались. Культ Матери Матуты был очень архаичным и сопровождался не всегда понятными обрядами. Ее храм находился на Бычьем рынке близ храма Фортуны (оба они были освящены Сервием Туллием в один день). Раскопки храма подтвердили его традиционную датировку.

43. Непет – этрусский город. Во время описываемой кампании держал сторону Вей, после их падения заключил с Римом союз (Диодор Сицилийский, XIV, 98), но впоследствии снова отпал от него. В 383 или 373 г. до н.э. см.: (Ливий, VI, 21, 4; Веллей Патеркул, I, 14) он был вновь захвачен Марком Фурием Камиллом и туда было выведено поселение.

44. В окрестностях Вей археологами было обнаружено несколько подземных ходов, которые, возможно, использовались как дренажные стоки. Рассказ о взятии Вей (как и Фиден – ср.: IV, 22, 4) с помощью подкопа, таким образом, имеет под собой какие-то реальные основания, но все же должен быть отнесен к легендарным.

45. «Старик Публий Лициний» – это бывший военный трибун с консульской властью 399 г. до н.э., первый плебей на этой должности (см.: 12, 9), а его сын – такой же трибун 396 г. до н.э., избранный на эту должность по просьбе отца и вместо него (см.: 18, 1—6). Теперь он, со своей стороны, приглашает отца первым высказать свое мнение в сенате, минуя всех сенаторов-патрициев (вряд ли такое нарушение порядка было возможно). Противником старшего Лициния в сенате оказывается Аппий Клавдий (20, 5), представитель рода, всегда враждебного плебсу; Лициний возражает ему (20, 7) и одерживает верх в сенате. В результате плебс оказывается благодарным (за доставшуюся ему долю добычи) исключительно семье Лициниев, отцу и сыну (22, 2). Таким образом, на протяжении нескольких глав история двух Лициниев складывается в целую новеллу, видимо, заимствованную Ливием у Лициния Макра (см.: примеч. 23 к кн. IV).

46. Как это было принято.

47. Ср.: Плутарх. Камилл, 5, 6.

48. Ср.: Ливиево «Предисловие» ко всему труду (§ 6).

49. Описание процедуры «эвокации» («вызывания») разделено Ливием на отдельные эпизоды, включаемые в общий контекст рассказа о взятии Вей (V, 21, 3; V, 22, 4—6). Тот же рассказ мы находим у Валерия Максима (I, 8, 3) и Плутарха (Камилл, 6). Эти авторы с большим почтением относятся к рассказу о чуде, а по Плутарху, лучшим доказательством его истинности служит сама судьба Рима. Храм по обету был выстроен на Авентине в 392 г. (см.: V, 31, 3). Подробней об эвокации см.: Макробий. Сатурналии, III, 9, 6—4.

50. Культ Солнца Индигета (Родоначальника) в Риме и Италии был древним. Его святилище было в Лавинии (Плиний. Естественная история, 56). Культ этот, возможно, был связан с культом Юпитера. Колесо и колесница – традиционные атрибуты Солнца.

51. Ливий приписывает высокомерию Камилла непопулярность его триумфа. Но облачение и колесница, уподобляющие триумфатора Юпитеру, были традиционпы. Недовольны были тем, как Камилл распорядился военной добычей (ср., например: V, 25, 11).

52. Колония была выведена в 393 г. (см.: Диодор Сицилийский, XIV, 102, 4) в Цирцеи (см.: примеч. 158 к кн. I). Названное Ливием число переселенцев характерно для колоний латинского права.

53. См. ниже: V, 49, 8 и др.

54. Собств. «оптиматы»; см. об этом: примеч. 73 к кн. III.

55. Ср. дублетный вариант: V, 50, 7.

56. Речь идет о проекте закона о переселении части римского народа в Вейи (см. выше: V, 24, 7).

57. В третий раз (см. выше, примеч. 1).

58. Это мог быть Корнелий Сципион или Корнелий Косс (ср.: V, 24, 1); или Корнелий Малугинский (ср.: V, 14, 1).

59. В Риме первая общественная школа была открыта в III в. до н.э. Фалиски – народ этрусского происхождения – были ближе знакомы с греческой культурой и могли достаточно рано перенять греческую систему воспитания. Сама история о фалискском учителе явно литературного происхождения, передается многими авторами.

60. Липары (Липарские острова) – семь островов вулканического происхождения, в Тирренском море (к северо-востоку от Сицилии). Главный из них – Липара.

61. О договоре гостеприимства см.: примеч. 57 к кн. II. Рассказ о римском посольстве в Дельфы, пиратах. Тимасифее и договоре, с ним заключенном, см. также у Диодора Сицилийского (XIV, 93, 3—5), который заканчивает его сообщением об освобождении от налогов, дарованном потомкам Тимасифея, когда Липара была захвачена римлянами (252 г. до н.э.).

62. Т.е. к четвертому часу после полуночи.

63. См.: примеч. 56.

64. Т.е. на выборах народных трибунов.

65. Высказывалось предположение о том, что Вергиний и Помпоний были не народными трибунами, а военными трибунами с консульской властью (в качестве косвенного аргумента указывалось на параллели – IV, 40, 4 и V, 11, 4). Однако военные трибуны с такими именами Ливием для соответствующих годов не упомянуты.

66. В триумфальных процессиях несли изображения покоренных стран и городов. Впрочем, обычай этот, видимо, более поздний.

67. Ср.: Диодор Сицилийский, XIV, 102, 4.

68. Ливий отождествляет консула 392 г. до н.э. со знаменитым Марком Манлием Капитолийским, чье прозвище – в соответствии с традицией – объясняет спасением Капитолия (в 390 г. до н.э. – см. ниже, гл. 47). Но еще в IV, 42, 2 был упомянут Луций Манлий Капитолийский – один из военных трибунов с консульской властью 422 г. до н.э. (Может быть, прозвище это первоначально значило просто Капитолиец, т.е. живущий на Капитолии.)

69. Об овации см.: примеч. 20 к кн. III.

70. Это единственное дошедшее до нас упоминание о саппинатах. Возможно, имеются в виду жители небольшого этрусского поселения, расположенного в 4 км к югу от Вольсиний (прекратило существование как раз в 390-е годы), следы которого были обнаружены археологами.

71. Впоследствии в подобных случаях цензор, оставшийся без коллеги, отказывался от власти и избирались два новых.

72. Т.е. 1 июля.

73. См. также ниже: V, 50, 5 и примеч. 130.

74. Другие версии истории об осуждении Камилла находим у Плиния (Естественная история, 34, 13), где Камилл обвиняется квестором в растрате или хищении государственных денег) и у Диодора Сицилийского (XIV, 117, 6, где Камилл призван к суду за нечестивый, «кощунственный» триумфальный въезд в Рим на белых лошадях – эта версия перекликается с рассказом Ливия – см. выше, V, 23, 6). Ср. также: Дионисий Галикарнасский, XIII, 5, 1.

75. «Земляки», – точнее, «трибулы» (члены той же трибы). О клиентах см.: примеч. 41 к кн. II.

76. В разных источниках эта цифра колеблется в пределах от 10 до 500 тыс. ассов.

77. Лукумон – собств. не имя, а этрусское слово, обозначавшее правителя города (недаром ниже говорится о его «большой власти»).

78. Этот рассказ (встречаемый еще у Катона – фрагм. 36 Р., ср.: Юстин, 43, 3, 4), видимо, возник под влиянием эллинистической литературы. Ее же канонам, уже утвердившимся и в римской литературе, следует Ливий, предваряя рассказ о военных действиях этно-географическими экскурсами (XXXIII, 7—1; XXXIV, 1—35, 3).

79. Таким образом, следуя хронологии Ливия, первый переход галлов в Северную Италию нужно было бы отнести ко времени около 600 г. до н.э. Археологически подтверждена только миграция галлов (кельтов) в Италию после 400 г. до н.э., связанная с событиями, о которых и идет речь в V книге.

80. Названия Тускского, или Тирренского, («нижнего») моря происходят от италийского и греческого наименований этрусков, Адриатического («верхнего») – от названия Адрии (или Атрии), города, основанного, вероятно, в VI в. до н.э. близ устья реки Пад (см.: примеч. 82). Некоторые авторы (см.: Юстин, XX, 1, 9) называют Адрию греческой колонией; по археологическим данным, она была смешанным греко-этрусским поселением.

81. См.прим.40 к кн. I.

82. Пад (греч. Эридан, ныне – По) – река, пересекающая Северную Италию с запада на восток.

83. Версию Ливия о прибытии венетов в Италию см.: I, 1, 2—3. Этноним венеты (энеты, венеды) известен в разных областях Европы. От североиталийских венетов сохранилось небольшое количество коротких надписей. Язык их италийский, но некоторые детали могут указывать на какие-то связи с балтийскими языками (венедов Северной Европы принято считать славянами).

84. Вопрос об этнической принадлежности ретов не решен однозначно. Язык их, видимо, был прединдоевропейским. Он, вероятно, подвергся некоторому влиянию этрусского (реты пользовались североэтрусским письмом), что и дало античным авторам повод считать этот язык искаженным этрусским.

85. Сообщение Ливия о миграции галльских племен и о ее причинах основано на греческой литературной традиции (причем достаточно поздней, II—I вв. до н.э.) этнографических описаний.

86. Ср.: Цезарь. Записки о Галльской войне, I, 1, 1: «Галлия вся разделена на три части, из которых одну населяют белги, другую аквитаны, третью те, что на своем языке называются кельтами, а на нашем галлами». Эти последние занимали территорию между Сеной, Луарой и Рейном. Из всех античных авторов лишь Цезарь и Ливий не отождествляют вполне понятий «галлы» и «кельты», у других (ср. например: Павсаний. Описание Эллады, I, 4, 1; Страбон. IV, 189) оба названия определяют одну и ту же этническую общность.

87. Другие авторы (Плутарх. Камилл, 15; Цезарь. Записки о Галльской войне, VI, 24, 1; Аппиан. Кельтские войны, 2, 2) считают причиной переселения неплодородность галльских земель.

88. Герцинские горы (или Герцинский лес) – горные цепи, расположенные на территории Южной Германии и Чехии. В античных описаниях местоположения и протяженности этого массива есть некоторые расхождения.

89. Ливий перечисляет здесь семь основных галльских племен.

90. Трикастины – галльское племя, обитавшее на территории современного Прованса (в низовьях Роны).

91. Здесь, вероятно, подразумевается переход через Альпы, совершенный Геркулесом после того, как он угнал быков Гериона (десятый подвиг). Ср. также позднее сказание о том, как Геракл-Геркулес во время войны с Герионом стал отцом Галата, который и дал свое имя галатам-галлам (см. Диодор Сицилийский, V, 24; ср.: Тацит. История, 42). Такие сказания обязаны своим возникновением определенной тенденции в греко-римской мифографии, а именно: по мере расширения территорий, по тем или иным причинам представлявших интерес для греков или римлян, искусственно обогащались и представления о греческих и римских богах, в сферу «деятельности» которых включались новоосвоенные (или новообнаруженные) территории. Как правило, это сопровождалось «контаминацией» греко-римских богов с местными божествами.

92. Саллювии – кельтско-лигурийское племя, населявшее территорию между рекой Родан (совр. Рона) и Морскими Альпами.

93. Фокея – греческий (ионийский) город в Малой Азии. В 600 г. до н.э. фокейцы основали на лигурийском (см. примеч. 97) берегу колонию Массилию (совр. Марсель). Впоследствии Массилия превратилась в цветущий город, один из главных центров распространения эллинизма на Западе.

94. Это тот же путь, каким, согласно Ливию, шел Ганнибал (ср.: XXI, 38—39). Дурия и Тицин – притоки Пада.

95. Таким образом, по хронологии Ливия получается, что Медиолан был основан вскоре после 600 г. до н.э. В действительности г. Медиолан (совр. Милан) был основан инсубрами (одно из могущественнейших галльских племен; вопреки утверждению Ливия, инсубры не были родственны эдуям и составляли самостоятельное племенное образование) около 396 г. до н.э. на месте разрушенного ими этрусского города (который, в свою очередь, был построен этрусками не ранее 525 г. до н.э.). См.: Плиний. Естественная история. III, 3, 125.

96. См.: Полибий, II, 17 и Катулл, 67, 34. На территории, которая была захвачена галльским племенем ценоманов, находились города Бриксия и Верона, Кремона и Мантуя (см.: Страбон, V, 213).

97. Существует версия, определяющая либуев как коренное лигурийское население. Сами лигурийцы в классические времена населяли территорию между Приморскими Альпами и Апеннинами, от Массилии до Пизы. Язык этих древних племен, как считают сейчас, был прединдоевропейским.

98. Ср.: V, 34, 5, где сеноны названы в числе первых переселенцев. Противоречие объясняется, возможно, тем, что в источниках Ливия речь шла о двух волнах переселения сенонов, но, может быть, и просто неверным истолкованием текста греческого источника (ср.: Полибий, II, 17, 7). Наиболее ранние авторы, сообщающие о захвате Рима галлами: Феопомп (Плиний. Естественная история, III, 57); Гераклид (Плутарх. Камилл, 22; ср.: Полибий, II, 22, 4), говорят о галлах вообще, не уточняя названия племени. Более поздняя версия идентифицирует это племя с сенонами (см.: Диодор Сицилийский, XIV, 113, 3 сл.; Страбон V, 212; Аппиан. Кельтские войны, 11, 1). Утент (совр. Узо?) и Эзиз (совр. Эзина) – речки в Северной Италии.

99. Цизальпинская Галлия – территория Северной Италии между Апеннинами и Альпами, заселенная в V в. до н.э. кельтскими племенами (см выше: V, 34—35).

100. Версия об обращении жителей Клузия к Риму за помощью сомнительна. Ср. рассказ Диодора Сицилийского (XIV, 113, 3—7), где этот мотив отсутствует (ср. также: Дионисий Галикарнасский, XIII, 11—12).

101. Характерный риторический прием – ср.: Цицерон. Против Верреса, II, V, 6; 50; О консульских провинциях, 29; 31; 34.

102. По Дионисию Галикарнасскому (XIII, 12, (19)), были укомплектованы четыре легиона, а со вспомогательными частями римская армия (включая союзников) достигала 40 тыс. человек. Та же цифра у Плутарха (Камилл, 18, 5), который считает набранное войско численно достаточным, но необученным (большинство новобранцев впервые держало в руках оружие).

103. Имеется в виду Соляная дорога.

104. Ср. ниже: V, 39, 5. Черта, типичная для античных описаний галлов (и вообще варваров) – ср.: XXXVIII, 38, 17, 4; Полибий, II, 29, 5—6; Цезарь. Записки о Галльской войне, V, 37, 3.

105. Собств. «царек» (regulus) – так же он именуется и в V, 48, 8.

106. Битва при Аллии произошла 18 июля 390 г. до н.э. См.: VI, 1, 11. По Плутарху (Камилл, 19, 1), битва при Аллии произошла «после летнего солнцеворота, около полнолуния».

107. Аниен впадает в Тибр между Римом и Фиденами.

108. Ср. ниже: V, 40, 7. Вероятно, и здесь речь идет о фламине Квирина.

109. Ср. ниже: V, 45, 4; 54, 5, где для того же года (390 г. до н.э.) даются другие даты: 400 и 365 гг. от основания Города соответственно. Между тем, следуя хронологии самого Ливия (ср., например: IV, 7, 1), 390 г. до н.э. соответствует 364 г. от основания Города. Причины расхождения можно видеть в том, что здесь (V, 40, 1) и в V, 45, 4 даются округленные даты, а в V, 54, 5, где назван 365 г., возможно, отразились мистические представления о так называемом великом годе – периоде, число лет в котором равно числу дней в году (см.: Цензорин. О дне рождения, 19; ср. также: Августин. О граде Божием, XVIII, 54).

110. Собственно, речь идет о больших глиняных сосудах, какие употреблялись для хранения вина, масла и сыпучих продуктов.

111. Т.е. на курульных креслах (см. примеч. 39 к кн. I). Такое кресло – знак достоинства царей, а при Республике – должностных лиц, облеченных высшей властью.

112. На таких колесницах («тенсах») изображения богов перевозились во время игр из храмов в цирк.

113. Рассказ о гибели стариков-сенаторов, возможно, восходящий к семейным преданиям рода Папириев, несмотря на сознательную оговорку Ливия («некоторые передают...»), несомненно отражает определенный ритуал добровольного принесения себя в жертву (ср.: VIII, 10, 11; XXVI, 10, 9; Цицерон. О природе богов, II, 10).

114. Собств. «в передней». Выше (41, 2): «в своих домах» (буквально даже: «в середине дома»).

115. «Черепаха» – здесь боевое построение, при котором воины держат щиты над головами, а стоящие в первом ряду – перед собой.

116. Т.е. между 6 и 9 часами вечера.

117. Видимо, речь идет о соляных разработках на правом берегу Тибра, близ Остии (см.: примеч. 111 к кн. I).

118. Т.е. облачившись в тогу таким образом, что руки оставались свободными. Такой вид облачения, заимствованный у жителей г. Габии (см.: примеч. 152 к кн. I), использовался при совершении определенных религиозных обрядов (см.: например: Вергилий. Энеида, VII, 612).

119. Легенда о Фабии Дорсуоне отражает действительно существовавшую ритуальную связь родов Фабиев с Квириналом.

120. Существует мнение о недостоверности всего рассказа о возвращении Камилла в Рим в качестве диктатора и о его роли в дальнейших событиях. Куриатский закон о власти – окончательное социально-правовое утверждение полномочий должностного лица, облеченного властью. Принималось куриатными комициями (о них см. примеч. 129 к кн. IX).

121. О ней см.: I, 7, 8.

122. См. выше: V, 31, 2 и примеч. 68. Знаменитый рассказ о гусях, которые спасли Рим, возможно, позднейшего происхождения.

123. Это место (busta Gallica) находилось у подножия Капитолия (см.: XXII, 14, 11). Предложенное Ливием объяснение этого названия было не единственным у античных авторов (ср., например: Варрон. О латинском языке, V, 157).

124. По всей видимости, это этиологический миф, связанный с культом Юпитера Хлебника (см.: Валерий Максим, VII, 4, 3; Овидий. Фасты, VI, 350).

125. Диодор и Плутарх называют такую же сумму; Дионисий Галикарнасский – вдвое большую (25 талантов, т.е. 2 тыс. фунтов); Плиний (Естественная история, XXXIII, 14) сообщает, что 2 тыс. фунтов золота были найдены во время предпринятых в 52 г. до н.э. Помпеем раскопок под престолом в храме Юпитера Капитолийского.

126. Рассказ Ливия об изгнании галлов, особенно взятый в сравнении с другими источниками (ср.: Полибий, II, 18, 3; Диодор Сицилийский, XIV, 117, 7; Страбон, V, 220; Светоний. Тиберий, 3, 2), явно направлен на то, чтобы в меру возможности смягчить или затушевать понесенное римлянами унижение (выкуп) и подчеркнуть роль Камилла в спасении Города.

127. Возможно, что эти титулы приписаны Камиллу поздней обработкой предания (ср. примеч. 1 к кн. VI; уместно вспомнить также, что Гай Юлий Цезарь Октавиан принял титул «Август» в 27 г. до н.э., лишь после длительных колебаний предпочтя его титулу «Ромул»)

128. См.: примеч. 22 к кн. III.

129. Капитолийские игры устраивались не государством, а специальной коллегией «капитолийцев». Традиция о раннем происхождении этих игр устойчива, но не едина: некоторые источники (древние комментарии к Вергилию и др.) связывают их основание с Ромулом. Согласно этой версии, игры старше Капитолийского храма и сначала назывались Тарпейскими, а проводились при храме Юпитера Феретрия (см.: примеч. 47 к кн. I). Другие (Плутарх. Камилл, 5: Фест, 430 L.), как и Ливий, считают основателем игр Камилла, но связывают их с взятием Вей. Игры происходили 15 октября, включали в себя состязания в кулачном бою и в беге.

130. Ай Локутий («Говорящий Вещатель») – обожествленное олицетворение «голоса», прозвучавшего будто бы на этом месте и предупреждавшего о галльском нашествии (см. выше: V, 32, 6).

131. Ср. выше: V, 25, 9, а также: Диодор Сицилийский, XIV, 116, 8; Плутарх. Камилл, 8, 3—4.

132. Должностные лица и сенат давали «пир Юпитеру» 13 сентября в день освящения Капитолийского храма (таким образом, пир приходился на время Великих игр – см.: примеч. 119 к кн. I). В жертву приносилась белая телка. Пир «возглавляли» трое богов: Юпитер, чья статуя с накрашенным красной краской лицом располагалась на ложе (подушке), Юнона и Минерва, чьи изображения помещались на креслах. Перед ними ставились столы с едой и, видимо, звучала музыка. Впоследствии эту церемонию стали повторять 13 ноября во время Плебейских игр (см.: XXV, 2, 10).

133. Имеется в виду Палладий (см.: примеч. 72 к кн. I).

134. См.: примеч. 74 к кн. I.

135. О священнодействиях на Альбанской горе см. выше, примеч. 36. В Лавинии консулы, преторы и диктаторы по вступлении в должность совершали жертвоприношения Пенатам и Весте.

136. О померии (священной городской черте) см.: примеч. 138 к кн. I. Вне померия созывались центуриатные комиции.

137. Речь идет о «хижине Ромула» на Капитолии (см.: Витрувий, II, 1, 5). Была и вторая – на Палатине. Обе они поддерживались (даже если приходилось сгоревшую строить заново) в прежнем виде и во времена Ливия.

138. Ювента в Риме была богиней не просто юности, но «юношества» – младшего воинского возраста. Вступая в него (надевая «мужскую тогу»), молодой римлянин делал взнос в кассу Ювенты. Из текста Ливия следует, что и за святилищем Ювенты, как за святилищем Термина (ср.: I, 55, 4), было оставлено их прежнее место на территории будущего Капитолийского храма, так как птицы авгуров «не позволили» их передвигать. Действительно, Ювенту чтили в этом храме, в приделе Минервы (Дионисий Галикарнасский, III, 69, 5; Плиний. Естественная история, XXXV, 108).

1. Имеется в виду взятие Рима галлами (ср.: V, 51, 8 – «...в порабощении, поражении и выкупе...»), которое как бы завершило определенный круг римской истории; новый же начинается с повторного его основания на прежнем месте.

2. Мысль о Камилле как «втором основателе Города» настойчиво проводится в изложении Ливия (см. прежде всего: V, 49, 7).

3. Это был год (он закончился 30 июня 389 г. до н.э.), который начался при военных трибунах с консульской властью (см.: V, 36, 10—11), но затем – после взятия Рима галлами – был назначем диктатор – Марк Фурий Камилл (V, 46, 11). О военных трибунах с консульской властью см.: IV, 7, 1 и примеч. 18 к кн. IV.

4. Диктатор должен был слагать полномочия сразу по исполнении дела, ради которого он был избран, но Камилл был оставлен у власти до истечения срока должности военных трибунов, при которых город попал в руки галлов. Причиной продления полномочий Камилла Ливий называет просьбы сената в связи с борьбой вокруг проекта переселения римлян в Вейи (см.: V, 49, 8). Другой причиной могла быть невозможность возвращения власти военным трибунам, не сумевшим отстоять Рим.

5. О законах XII таблиц см.: III, 34, 1—7; 57, 10 и примеч. 103 к кн. III.

6. Законы, по преданию, изданные римскими царями, позднее (I в. до н.э.) были собраны в так называемый Папириев сборник, содержавший установления, относящиеся к сакральному праву или тесно с ним связанные. Раздел «царских законов» в современных собраниях источников по римскому праву (Fontes iuris Romani antiqui / Ed. С. G. Bruns. Ed. 7. Tubingae, 1909; Fontes Iuris Romani Anteiustiniani. Pars prima / Ed. S. Riccobono. Florentiae, 1941, p. 4—18) составлен из относящихся к этому предмету отрывков, сохранившихся у разных античных авторов, но восходящих, вероятно, к Папириеву сборнику.

7. Дебаты о том, что уставы понтификов должны быть опубликованы, продолжались еще долгое время (см.: X, 7).

8. По словам Авла Геллия (IV, 9, 5), «заповедными (dies religiosi) называются дни, отмеченные и обремененные скорбным знамением, в течение которых следует воздерживаться и от религиозных обрядов, и от каких бы то ни было новых предприятий». Уже Геллий предостерегал от того, чтобы путать эти дни с «неприсутственными» (dies nefasti) – о них см.: I, 19, 7.

9. Т.е. 18 июля.

10. О битве у Кремеры см.: II, 50, 5—11; о битве у Аллии: V, 37—38.

11. Авл Геллий (V, 17, 1—2) со ссылкой на Веррия Флакка рассказывает о поражении Сульпиция при Аллии и сообщает, что дни на другой день после календ, нон, ид называются «черными» (ater). См. также Макробий. Сатурналии, I, 16, 21—23.

12. См.: примеч. 66 к кн. IV; примеч. 40 к кн. I.

13. См.: II, 19—20; о неясности даты см.: II, 21, 3—4. По Э. Бикерману (Хронология древнего мира. М., 1975. С. 246), битва при Регилльском озере произошла около 496 г. до н.э.

14. О договорах 493 и 486 гг. до н.э. с этими народами см.: примеч. 76 к кн. II.

15. См.: примеч. 6 к кн. III.

16. Очевидно, Ливий считает началом войны с вольсками события 459 г. до н.э. (см. III, 22, 2). По поводу победы 389 г. над вольсками Диодор (XIV, 117, 3) замечает, что из-за нее вольски, «которые до этого времени казались весьма сильными, стали самым слабым из всех племен, окружающих Рим».

17. Имеются в виду войны с эквами, вольсками и этрусками (ср.: Плутарх. Камилл, 36, 1).

18. «С торгов» – sub hasta («под копьем»). Буквальный смысл этого выражения (для римлянина привычного, как для нашего современника «с молотка») выразителен. Копье при торгах втыкалось в землю как «символ законной собственности, так как полагали, что самая бесспорная собственность это та, которую захватили у врага» (Гай. Институции, IV, 16. Пер. Ф. Дыдынского). Этот «символ собственности» широко использовался в римской юридической практике и не только применительно к военной добыче.

19. Ср.: V, 50, 6—7. См. также: примеч. 131 к кн. V.

20. В июле 83 г. до н.э.

21. О фалисках см.: примеч. 53 к кн. IV.

22. Ср.: V, 50, 8 и далее.

23. Эдилы ведали, в частности, строительством в Городе.

24. Храм Марса находился вне городских стен у Капенских ворот (в Сервиевой стене) на Марсовом склоне между первым и вторым милевыми камнями Аппиевой дороги. Посвящен был 1 июня, возможно, 388 г. до н.э.

25. В рукописной традиции здесь «избрал его диктатором», но издатели обычно принимают конъектуру Мадвига, опустившего это слово (ср. выше: VI, 5,6 и ниже: VI, 7,5).

26. «Слабосильные» (собств. causarii) – уволенные по инвалидности; «старики» – воины старших возрастов (45—60 лет).

27. После поражения вольсков в 389 г.

28. См. выше: VI, 4,1.

29. Речь идет о событиях 390 г.

30. См. выше: VI, 5,6.

31. См. выше: VI,6,14 и примеч. 26.

32. Т.е. Камилл.

33. Ср. выше: 9,3.

34. В этой связи можно вспомнить о Валерии Публиколе (II, 8, 1—3) и особенно о Спурии Кассии (II, 41, 1—3).

35. Собств. – fides (буквально «вера», «доверие») – понятие многозначное (нередко переводится как «кредит»).

36. Флагом, поднятым над консульской палаткой.

37. «...Если боги и их прорицатели что-нибудь видят в будущем» – эта фраза лаконична и красива, но вряд ли уместна в устах Камилла. Размышления о том, ведомо ли будущее богам и есть ли польза от прорицаний, типична для эпохи самого Ливия, как это показывает поэзия Горация и Проперция.

38-39. Строго говоря, сенат лишь предлагал свои рекомендации по поводу начала войны, а последнее решение об этом принимало народное собрание (центуриатные комиции), которое «приказывало быть войне». – Ср. ниже: гл. 21, 3—5.

40. «Наложение руки» (см.: примеч. 77 к кн. III) как предъявление прав на власть над должником применялось обычно кредитором. Манлий здесь прибегает к нему, чтобы прервать власть кредитора, которому тут же при свидетелях выплачивает сумму долга, сам получая таким образом власть над должником.

41. Получив власть над должником, Манлий освободил его символическим актом погашения долга «при посредстве весов и меди» (удар куском меди о весы, обозначающий символическую уплату, был важным элементом ряда римских юридических процедур).

42. Собств. «пенаты».

43. Букв. «приговоренным и присужденным заимодавцу».

44. См.: примеч. 121 к кн. I.

45. Реминисценция из «Георгик» Вергилия (II, 507): «Прячет богатства ивой и сидит на закопанном злате».

46. См.: примеч. 100 к кн. III.

47. Ср.: примеч. 105 к кн. IV. Колония, видимо, была основана как латинская, но затем эти земли были включены в «римские» (ager Romanus).

48. См.: II, 41, 1—12.

49. См. IV, 13—16.

50. Ср.: Аристофан. Всадники, ст. 1127 сл. (впрочем, контекст здесь другой).

51. Ср.: Овидий. Скорбные элегии. I, 3, 1—2; «Только представлю себе той ночи печальнейший образ, / Той, что в граде была ночью последней моей» (пер. С.В. Шервинского). В оригинале у Ливия: “...noctis illius, quae... ultima... nomini Romano fuerit”; у Овидия – “illius... noctis... qua... supremum tempus in urbe fuit”.

52. Ср.: V, 47, 8.

53. Присвоив ему когномен Capitolinus (см.: V, 31, 2).

54. См.: IV, 14, 6.

55. «Доколе...» – Ливий использует знаменитое начало первой речи Цицерона против Катилины.

56. О клиентах см.: примеч. 41 к кн. II.

57. Речь идет о помощи, оказываемой плебеям народными трибунами.

58. По римскому праву, собственность (а равным образом и власть над женой) могла узакониваться давностью владения.

59. Имеются в виду народные трибуны.

60. Ср. также: VI, 14, 5: «...Манлия... отца римских плебеев». О взаимных обязанностях патрона и клиентов см.: примеч. 41 к кн. II.

61. «Уход» плебеев в дом Манлия сравнивается здесь с их уходом на Священную гору в 494 г. до н.э., но теперь средоточие опасности в сердце города (ср.: V, 47, 8).

62. См.: IV, 13, 14.

63. См.: примеч. 8 к кн. III.

64. Ср. также: Цицерон. О государстве, II, 49; Филиппики, II, 114; Валерий Максим, VI, 3, 1.

65. См.: III, 58, 1.

66. См. ниже: 10—11.

67. По рассказу Плиния Старшего (VII, 103), Манлий за 17 лет дважды получал вражеские доспехи, первый из всех, будучи всадником, он получил стенной венок, шесть гражданских, 37 даров, 23 раза был ранен. Авл Геллий (V, 6, 11, 12 и 16) сообщает, что «гражданским называется венок, который дает гражданин гражданину, которым он был спасен во время сражения... делается он из дубовых листьев», а «стенным» – венок (золотой), которым полководец награждал воина, взобравшегося первым на стену осажденного города.

68. Народное собрание названо здесь “concilium”, но это – нестрогое словоупотребление позднейшего времени. Из контекста видно, что речь здесь идет о тех же центуриатных комициях, что и выше в (20, 10), только перенесенных в другое место (тоже, разумеется, вне городской черты). Флументанские (собств. «Речные») ворота – те же, через которые выходили и к Марсову полю.

69. О суде дуумвиров см.: I, 26, 6; II, 41, 11.

70. Плутарх в биографии Камилла (гл. 36) почти дословно повторяет рассказ Ливия. Иная версия сохранилась у Авла Геллия (XVII, 21, 24), который сообщает, что в «Истории» Корнелия Непота было написано, будто Манлий, согласно древнему обычаю, был засечен до смерти.

71. См.: примеч. 25 к кн. IV. Двор (собств. officina – «мастерская») Монеты – монетный двор при храме (см.: Там же). О ее храме см. также: VII, 28, 4—6.

72. Ср.: Плутарх. Римские вопросы. 91 (Моралии 285).

73. Клавдий Квадригарий (цитируется у Авла Гелия – XVII, 2, 13) писал о Марке Манлии: «В равной мере выделялся он внешностью, делами, красноречием, достоинством, строгостью и доверием к людям... а происхождением... и мужеством он не уступал никому».

74. См.: примеч 39.

75. Т.е. совет старейшин в Велитрах.

76. См.: примеч. 4 к кн. III.

77. «Войны существуют для молодых» (iuvenibus bella data) и т.д. Речь Луция Фурия как по тематике, так и по использованной здесь лексике напоминает одну из Овидиевых «Любовных элегий» (I, 9). Сама мысль, скорее всего, общее место риторики.

78. Плутарх (Камилл, 37) утверждает, что в этот день Камилл был болен, не выходил из лагеря и даже находился в постели.

79. Поскольку Камилл не мог сам сесть на коня и его подсадили как больного (ср.: XXXI, 37, 10), можно было бы принять версию Плутарха (см. примеч. 78), речи же Фурия о том, что Камилл слишком стар, а война – дело молодых и т.п., счесть риторико-литературным общим местом.

80. Согласно традиции, тускуланцы не выступали против римлян со времени битвы при Регилльском озере в 496 г. до н.э.

81. Тога – «мирная» одежда гражданина. Ср. знаменитое полустишие Цицерона (из утраченной поэмы «О своем консульстве»): “Cedant arma togae” – «Пусть оружие уступит место тоге» (Цицерон, Об обязанностях, I, 77).

82. В оригинале здесь игра слов: hospitaliter-hostiliter.

83. Ср.: Сенека. Письма, VI, 5: «Люди лучше верят глазам, чем ушам»; Плавт. Грубиян, 490: «Больше значит один свидетель видевший, чем десять слышавших»; Гораций. Наука поэзии, 180 сл.: «То, что дошло через слух, всегда волнует слабее, / Нежели то, что зорким глазам предстает необманно / И достигает души без помощи слов посторонних» (пер. М.Л. Гаспарова).

84. См.: V, 31, 6.

85. См. выше: 1, 11 и примеч. 8—11.

86. Ср. выше: 2, 3 и примеч. 13 и 14.

87. Битва на Габийской дороге («у восьмого камня») произошла в 390 г. на следующий день после попытки галлов захватить Капитолий (см.: V, 49, 6). Всякий раз Ливий подчеркивает, что никто из врагов не вернулся домой с вестью об исходе сражения (см.: примеч. 126 к кн. V).

88. По Фесту (498L.), Тит Квинкций, диктатор, посвятил Юпитеру золотой венец весом в два и одну треть фунта и оставил в храме надпись, где говорилось, что за девять дней он взял столько же городов и еще десятый – Пренесту. О статуе, вывезенной из Пренесты, нигде более не упоминается. Цитируемая Ливием надпись, возможно, представляет собой сатурнийский стих.

89. Видимо, реминисценция из «Энеиды» Вергилия (X, 756—757): «...с обеих сторон убивали равно и валились / Мужи...»

90. Речь идет о реставрации стен, частично разрушенных во время войны с галлами.

91. Эти слова могут быть отнесены к вольскам вообще, но не специально к антийцам.

92. О Матери Матуте см.: примеч. 42 к кн. V. Культ ее был распространен в Центральной Италии.

93. Он был отцом трех Фабиев, отправленных в 391 г. до н.э. послами к галлам и нарушивших право народов, приняв участие в битве (см.: V, 35—36).

94. В кн. XXXIX (15, 1) Ливий упоминает об обычае продолжительных молебствий перед началом голосования в комициях. Плиний Младший в «Панегирике» (63, 3) говорит, что голосованию предшествует «длинное молебствие комиции, продолжительный момент, не допускающий улыбки» (пер. В.С. Соколова).

95. Для времени до 367 г. до н.э. таковыми были лишь должности консула, военного трибуна с консульской властью и диктатора (затем – также претора и курульного эдила – см.: примеч. 122 и 124).

96. Капитолийские фасты сообщают: «В течение пяти лет не был избран ни один курульный магистрат».

97. Т.е. недостаточно просто допустить плебеев в число кандидатов.

98. С 444 г. до н.э., когда согласно традиции впервые были вместо консулов избраны военные трибуны с консульской властью, до 400 г., когда на эту должность был избран плебей Лициний Кальв (см. V, 12, 9).

99. Речь идет о должности военных трибунов с консульской властью.

100. Квесторов стали избирать из плебеев в 409 г. до н.э. (IV, 54, 3).

101. Знатными считались те, кто сам или чьи предки занимали курульные должности (см.: примеч. 95). Первоначально знать включала в себя лишь патрициев (патрицианские роды), с допущением плебеев к высоким должностям появляются и знатные плебейские роды, но и новая патрицианско-плебейская знать (нобилитет) делается таким же замкнутым кругом, как старая патрицианская.

102. См.: примеч. 22 к кн. III.

103. Никакого интеррекса в это время не было, и о «междуцарствии» в строгом смысле слова говорить не приходится.

104. Согласно Капитолийским фастам, он был назначен диктатором «для успокоения возмущения и ведения государственных дел».

105. Возможно, это отец знаменитого народного трибуна. Диодор Сицилийский (XV, 57, 1) упоминает Гая Лициния среди военных трибунов с консульской властью 378 г. до н.э. Правда, Ливий его среди трибунов этого года не упоминает, но рукописное чтение гл. 31, 1 не вполне ясно, а списка военных трибунов для 376 г. Ливий вообще не дает.

106. Считалось и нормальным, и вполне почтенным назначить своим помощником «близкого родственника». Здесь речь идет о cognatio – родстве (плебея с патрицием) не по мужской линии.

107. Собств. «оптиматов» (см. примеч. 73 к кн. III).

108. Есть и другое понимание этого текста: «Подвергаясь величайшим личным опасностям и ничего не выигрывая для общего блага» (Пер. П. Адрианова, почти так же у Б.О. Фостера).

109. О его деде см.: III, 33 и далее.

110. См.: II, 16, 4—5.

111. Т.е. желающие, подобно Тарквиниям, захватить всю власть в свои руки.

112. См.: II, 11, 1.

113. См.: V, 39 и далее.

114. На Капитолии стояли статуи римских царей, на пьедесталах которых были указаны годы царствования (но они были поставлены позднее).

115. Имеется в виду предусмотренная ритуалом шапка фламина Юпитера (см.: примеч. 71 к кн. I), без которой он не мог появляться вне дома.

116. См.: примеч. 74 к кн. I.

117. Собств. penetralia – внутренние помещения храмов, куда вход был разрешен лишь немногим.

118. Т.е. как два царя-соправителя.

119. Свою экспрессивную и полную злой иронии речь Аппий у Ливия завершает сатурнийским стихом: «Хотел бы, чтоб вам боги / подали удачи».

120. Ср. выше: VI, 37, 12.

121. Клавдий Квадригарий – римский историк рубежа II и I веков до н.э. Автор «Анналов» в 23 книгах, охватывавших время от захвата Рима галлами до гражданских войн 80-х годов I в. до н.э., один из прямых предшественников Ливия.

122. Слово «претор» первоначально обозначало высших должностных лиц и этот его смысл всегда сохранялся в слове «преторий» (так называлась в военном лагере палатка главнокомандующего, будь то консул или диктатор). С 367 г. до н.э. вводится новая должность претора, «младшего товарища» консулов, к которому переходит судопроизводство (отсюда второе значение слова – ср. совр. итал. pretore – «мировой судья»). Учреждение этой должности имело и компенсаторное значение, вознаграждая патрициев за потерю исключительного права на консульство. Впрочем, с 337 г. до н.э. и преторская должность стала доступна плебеям (см.: VIII, 15, 9).

123. О Великих играх см.: примеч. 119 к кн. I.

124. О плебейских эдилах см.: примеч. 14 к кн. III. Эдилы из патрициев стали называться курульными, их должность была более почетна, но плебеи почти тут же получили доступ и к ней (см.: VII, 1, 1—6).

1. О понятии «новый человек» см.: примеч. 110 к кн. IV.

2. См.: примеч. 122 и 124 к кн. VI.

3. Где происходили выборы должностных лиц (см. примеч. 11 к кн. II).

4. См.: примеч. 6 к кн. III.

5. См.: примеч. 3 к кн. II.

6. Речь идет о Камилле, который, согласно Плутарху (Камилл, 63), умер «в столь преклонном возрасте, какого удается достигнуть немногим».

7. О первом лектистернии (399 г. до н.э.) см.: V, 13, 5—6 и примеч. 27 к кн. V. Когда был второй, у Ливия не сказано. Может быть, в 392 г. до н.э. по случаю «голода и мора» (ср.: V, 31, 5)?

8. Рассказывая об учреждении сценических игр, Ливий, возможно, использует сочинение Луция Цинция Алимента – римского историка конца III в. до н.э. Один из ранних анналистов, он, как и его предшественник Фабий Пиктор, писал по-гречески. Свидетельства о сочинениях Цинция сохранены главным образом у Феста, Авла Геллия и Макробия. См. также: VII, 3, 7 и примеч. 19.

9. Валерий Максим (II, 4, 4) пишет, что танцы этих «игрецов» (ludiones) были заимствованы из Этрурии, а этруски, пришедшие, по его мнению, из Малой Азия, заимствовали их у лидийцев и у Куретов, спутников Реи (матери Зевса – так же назывались ее жрецы), пляски которых известны по мифам о рождении и младенчестве Зевса.

10. Пляски без слов, типичные для этрусков, быстро слились с теми древними обрядами в честь Цереры и других земледельческих богов, которые всегда сопровождались криками и песнями (см.: Вергилий. Георгики, I, 343—350; Тибулл, I, 1, 23—24).

11. Фесценнинский стих, по мнению античных комментаторов и этимологов (ср.: Фест, 76L.), получил свое название либо от этрусского города Фесценнии, либо от слова fascinum, которым обозначалось колдовство (соответственно эти вирши рассматривались как оберегающие от него); тем же словом обозначался и фаллический символ, обычный для праздников плодородия.

12. Сатуры, несомненно, появились значительно позже, не ранее середины II в. (Энний, Луцилий и т.д.). Здесь речь идет, видимо, о текстах, написанных так называемым сатурнийским стихом.

13. Ливий Андроник писал более века спустя (во второй половине III в. до н.э.). Грек по происхождению (из Тарента), раб, а затем отпущенник, он положил начало ученой римской поэзии (своими переводами) и римскому театру.

14. Эксодий (греч.) – букв. «выход».

15. Ателлана – род короткой комедии, где действовали четыре маски (в разных ролях, но с постоянными характерами): обжора Макк, глупый хвастун Буффон, незадачливый старик Папп и хитрый горбун Доссен. Своим происхождением обязана, скорее всего, оскскому городу Ателле.

16. В отличие от театральных представлений греческого происхождения ателлана и в позднейшие времена сохраняла в какой-то мере черты народного праздничного действа, так что участие в ней не считалось актерским ремеслом, а значит, не позорило римского гражданина.

17. Профессиональные актеры (гистрионы) причислялись к эрариям (низшему разряду граждан – см. примеч. 68 к кн. IV).

18. Логика изложения Ливия в этой главе, видимо, такова. Ища средство для прекращения бедствия, римляне прибегли к «вбитию гвоздя» как к возобновлению старого забытого обряда. «Древний закон» поручал это дело «верховному предводителю» – больше всего подходила для этого чрезвычайная должность диктатора. Он избирался всякий раз для какого-то конкретного дела: отсюда – специальный диктатор, избиравшийся только для вбития гвоздя. Обряд приурочивался к дню посвящения храма и первый гвоздь был будто бы вбит консулом, посвящавшим храм (в первый год Республики – 509 г. до н.э.), но, рассказывая об этом событии (II, 8), Ливий о гвозде не упоминает. И Ливий, и Фест (49L.) считают, что гвоздь («годичный», по Фесту) вбивался ежегодно просто для счета лет. Прямых данных о возможном другом смысле этого заимствованного у этрусков обряда, кажется, нет. Возобновленный, он стал магическим средством для отвращения зла.

19. Некоторые современные комментаторы Ливия полагают, однако, что речь здесь идет не о Луции Цинции Алименте (см.: примеч. 8), а о некоем современнике Ливия, ближе нам неизвестном.

20. Норция – этрусская богиня судьбы.

21. Империоз (лат.) – «Самовластный», «Грозный».

22. Согласно комментарию Псевдо-Аскония к Цицерону (Против Верре-са, Слушание первое, 30), «есть два вида военных трибунов, первые это так называемые руфулы, они обычно избираются прямо в войске, вторые же, comitiati, избираются в Риме на комициях».

23. О фециальной формуле требования возмещения см.: I, 32, 6 и далее и примеч. 104 к кн. I.

24. Это выражение указывает на верховное руководство, с которым соединено было право птицегадания.

25. Плебейское собрание, принимавшее постановление, получавшее силу закона («плебисцит»), проводилось народным трибуном, не имеющим права ауспиций.

26. См.: примеч. 23 к кн. IV.

27. См.: примеч. 33 к кн. II.

28. Авл Геллий (IX, 18) донес до нас ту же историю Тита Манлия Торквата в изложении Клавдия Квадригария (см.: примеч. 121 к кн. VI). Во многом Ливий следует Клавдию, но некоторые детали меняет. Так, у Клавдия галл наг и украшен лишь ожерельем и браслетами, Ливий же одевает его в пестрое платье; Манлий надевает на себя ожерелье галла, – по Клавдию, отрубивши у трупа голову, по Ливию же, «не ругаясь над телом павшего». Но такую деталь, как окровавленное ожерелье, Ливий сохраняет, только слегка смягчив выражения.

29. Т.е. из того же рода, что Тит Манлий Капитолийский.

30. У галлов и испанцев, как сообщает Ливий в XXII книге (46, 5), щиты были почти одной и той же формы, мечи же различные и непохожие одни на другие, у галлов – весьма длинные и без острия на конце, у испанцев, привыкших скорее колоть, чем рубить при нападении на неприятеля, – короткие, а поэтому удобные и остроконечные. Впрочем, в IV в. до н.э. римляне еще не знали испанского оружия, а «испанский меч» фигурировал уже в рассказе Клавдия Квадригария (см.: примеч. 28).

31. Этот язык так запомнился римлянам, что изображение галла с высунутым языком можно было видеть «на кимврском щите Мария», выставленном на римском форуме на рубеже I в. н.э. (Цицерон. Об ораторе, II, 266).

32. Здесь Ливий дважды прибегает к гомеризмам. «Двумя ударами поразил его в живот и в пах» (“ictu ventrem atque inguina hausit”) ср.: «копьем... ранил в утробу... и внутренность медь из утробы вылила» (Гомер. Илиада, XIII, 506—508, пер. Н. Гнедича). Употребленный Ливием глагол haurio и значит «выливать». В данном тексте он не вполне уместен и поэтому мог взяться только из цитаты, заимствованной, надо думать, не из самого Гомера, а у кого-либо из римских эпиков, скорее всего, у Энния, подражавшего «Илиаде». Второй гомеризм – падение тела, «занявшего огромное пространство» (ср.: Гомер. Илиада, XVI, 776 – «величествен он на пространстве великом... лежал»).

33. Согласно Плинию Старшему (XXX, 15), у галлов был обычай сражаться, надев на себя золотые вещи.

34. Торкват (лат.) – «Ожерельный».

35. Не исключено, что об этой «смуте» упоминал Цицерон (Брут, 56): «Однажды в его (т.е. Марка Попилия) консульство, когда он в сане жреца Карменты совершал публичное жертвоприношение, его известили о бунте плебеев против сената, и он, как был, в жреческом одеянии, явился на сходку и усмирил смуту не только силой своего авторитета, но и силой речи».

36. Это так называемый Кассиев договор 493 г. до н.э. См.: II, 33, 4 и 9, а также примеч. 76 к кн. II.

37. Именно так поступили Марий при Аквах Секстиевых близ Массилии в 102 г. до н.э. (Фронтин, II, 4, 6) и Цезарь при Герговии (Цезарь. Записки о Галльской войне, VII, 45, 2), о чем Ливий мог быть хорошо осведомлен.

38. Провербиальное выражение. Ср.: Петроний. Сатирикон, 44 – «дома львы, вне дома лисицы», или: Сидоний Аполлинарий. Письма, 5, 7 – «в претории львы, на войне зайцы».

39. Приверн – город вольсков в Лации.

40. С ними число триб достигло 27.

41. См.: Тацит. Анналы, VI, 16: «Сначала двенадцатью таблицами было установлено, что никто не вправе взимать более одной унции росту...; в дальнейшем по предложению народных трибунов эту ставку снизили до половины унции». Унция – это 1/12 часть асса (фунта). Считают, что речь здесь идет о годовой ставке, в таком случае это 8 1/3% в год. Можно предположить, что народными трибунами, о которых упомянул Тацит, и были Дуилий и Менений.

42. Этот налог шел в казну на пополнение резервного фонда. Накопление от двадцатины за отпуск рабов на волю за первые полтора века (357—209 гг. н.э.) составило четыре тысячи фунтов золота (см.: XXVII, 10, 11—12).

43. Право трибунского вмешательства действовало лишь в Городе и на расстоянии не более мили от городской черты. Дальше власть консула над солдатами была абсолютной.

44. В 376 г. до н.э. Гай Лициний Столон, будучи народным трибуном, провел закон, согласно которому никто не мог иметь во владении более 500 югеров земли. Теперь, в 357 г., он сам оказался нарушителем этого закона (см.: V, 26, 5; Плутарх. Камилл, 39).

45. Подвластный сын «не имел ничего своего» (см.: примеч. 92 к кн. II), т.е. его имущество входило в отцовское. Лициний Столон, конечно, как любой «отец семейства», мог вывести сына из-под своей власти (и тем самым сделать его самостоятельным собственником), но обстоятельства позволяли увидеть в этом обход закона.

46. Ср.: IV, 33, 2 и Флор, I, 12, 7. О фуриях см.: примеч. 144 к кн. I.

47. Ср.: III, 63, 11 – (о триумфе Валерия и Горация в 449 г. до н.э.).

48. Поскольку интеррекс избирался не более, чем на пять дней, а до избрания новых консулов их сменилось девять, междуцарствие продлилось 45 дней.

49. См. выше: примеч. 3.

50. Диодор Сицилийский (XVI, 45, 8) тоже описывает эту экзекуцию, но не относит ее к 354 г. до н.э.

51. Т.е. Тита Манлия Торквата.

52. Ср.: V, 40, 10, а также Страбон (V, 220), где рассказывается, как во время галльского нашествия церийцы приняли к себе римских жрецов и весталок, вывезших с собой римские святыни.

53. Храм Аполлона на Марсовом поле был посвящен в 431 г. до н.э. (см. примеч. 107 к кн. III; 69 к кн. IV). Вероятно, он был разрушен во время нашествия галлов.

54. По закону Лициния Секстия, один из консулов должен был избираться из плебеев.

55. Лат. “mensarii” (от mensa).

56. Об этрусском двенадцатиградье см.: примеч. 40 к кн. I.

57. О цензе см.: I, 42, 5 и примеч. 133 к кн. I.

58. Этот храм (см. примеч. 24 к кн. VI) служил местом сбора для войск, которым предстояло отправляться по Аппиевой дороге.

59. Гастаты, принципы и Триарии – три возрастных разряда римских солдат. Подробнее см.: VIII, 8, 1—13.

60. Консул был ранен так называемой матарой, тяжелым галльским дротиком.

61. В это время, видимо, 1 июля.

62. Это считалось недопустимым (ср.: III, 35, 8—9).

63. Типичное для эпохи Принципата осуждение роскоши, приведшей к растлению нравов. См., например, так называемые римские оды Горация (Оды, III, 1—6), особенно: III, 6, 33—48.

64. Его отцом был знаменитый Марк Фурий Камилл.

65. Авл Геллий (IX, 11, 5), со ссылкой на «знаменитых авторов», утверждает, что то был галльский вождь, а не простой воин.

66. Типичное для римлян обращение к неизвестному божеству (чтобы не повредить делу ненадлежащим обращением).

67. У Ливия прозвище Марка Валерия – Корв (лат. corvus – «ворон»). Лишь в двух местах (гл. 32, 15 и 40, 3) он пользуется более поздней его формой – Корвин, которую мы находим и у Авла Геллия (IX, 11, 5).

68. См.: примеч. 22 к кн. III.

69. Первое у Ливия упоминание о договоре Рима с карфагенянами. Диодор Сицилийский (XVI, 69, 1) тоже говорит о нем, как о первом, но Полибий (III, 22) рассказывает о договоре, заключенном в первом году Республики (509 г. до н.э.).

70. Ср.: VI, 33, 4—5. См. также: примеч. 42 к кн. V.

71. См: примеч. 25 к кн. IV.

72. Об этом же рассказывает Овидий в «Фастах» (VI, 183—186): «Также над крепостью храм, посвященный Юноне Монете, / Был в эти дни возведен, как обещал ты, Камилл, / Прежде там Манлия дом находился, который от галлов / Капитолийского храм смело Юпитера спас» (пер. Ф.А. Петровского).

73. См.: I, 31, 1—4.

74. В Сивиллиных книгах.

75. Ливий отмечает значение самнитских войн, начинающих новый этап римской истории, связанный с борьбой за владычество – сначала над всей Италией, затем над Центральным Средиземноморьем. Война с эпирским царем Пирром – 280—275 гг. до н.э. Пунийские войны – целая эпоха от 264 по 146 г. до н.э.

76. Ливий повторяет здесь одну из мыслей своего предисловия ко всему труду (I, 4).

77. Сидицины – оскское племя, обитавшее в Кампании (главный город – Теан Сидицинский).

78. По словам Флора (I, 16, 6), Капуя некогда была одним из трех величайших городов Италии. Позднее сделать Капую столицей всей Италии предполагал Ганнибал (XXIII, 10, 2).

79. Слова «склонитесь же к нам... изъявите... свою непреложную волю» окрашены эпическим стилем и представляют собой почти цитату из Вергилия (Энеида, 12, 187), восходящую в свою очередь к гомеровскому образу (Илиада, I, 528).

80. Флор (I, 16, 3 сл.) говорит: «Кампания – область прекраснейшая не только в Италии, но и во всем мире: нигде нет более мягкого климата; здесь дважды в год расцветают цветы; нигде нет более плодородной земли... нигде нет более гостеприимного моря» (пер. М.Ф. Дашковой).

81. Т.е. богов – гарантов договора.

82. См. выше: примеч. 24.

83. По-видимому, самниты рассчитывали на то, что римляне ограничатся войной в Кампании.

84. См: VII, 29, 4—5.

85. Этрурия к этому времени была еще не вся покорена, а латины были покорены окончательно только в 340—338 гг. до н.э.

86. Валерий имеет в виду своего знаменитого предка Валерия Публиколу, одного из консулов 509 г. до н.э. (первого года Республики), и его ближайших потомков.

87. См. выше: VII, 26, 12 и примеч. 67. Прозванье Публикола осмыслялось как «Почитатель народа».

88. Ср. характеристику Тита у Тацита (История, V, 1).

89. Т.е. в 9 часов вечера.

90. Ср.: Вергилий. Энеида, II, 354: «Для побежденных спасенье одно – о спасенье не думать» (пер. С.А. Ошерова).

91. «Травяной», или «осадный», венок был очень высокой наградой – он давался за освобождение своих от вражеской осады и делался из травы (символ победы), сорванной на месте, которое было осаждено (см.: Фест, 208L.).

92. См.: IV, 37, 1—2.

93. Почва Лация могла быть названа «гиблой и бесплодной» разве в сравнении с роскошной кампанской. В V книге (54, 4) Ливий устами Камилла восхваляет плодородие почв Лация (см. также: Страбон, V, 231).

94. Т.е. командующим.

95. См.: II, 40.

96. Корв и Квинкций, стремясь не к расправе, а к примирению с взбунтовавшимися солдатами, находят исторический прецедент, чтобы оставить их безнаказанными, а именно: две плебейские сецессии (см.: примеч. 94), тем более, что во второй действовали не просто плебеи, но войско («легионеры»).

97. О священном законе см.: примеч. 71 к кн. IV.

98. Это постановление отвечало интересам должников: пока они оставались в войске, они могли, не опасаясь, выжидать, чтобы военная добыча поправила их дела.

99. Т.е. центурионом. Видимо, этот пункт не имел общего значения (вряд ли было много охотников на центурионскую должность после трибунской) и солдаты просто хотели отделаться от конкретного человека.

100. Примипиларий – центурион первой центурии первого манипула первой когорты легиона. Он один из всех центурионов входил в военный совет.

1. Он был одним из консулов 347 г. до н.э. (см.: VII, 27, 3).

2. Оружие и доспехи, захваченные у врага и приносимые в жертву кому-нибудь из богов, сжигались. Ср.: I, 37, 5 (Вулкану); X, 29, 18 (Юпитеру Победителю).

3. Луя (Мать Луя, Луя Сатурна) – очень древнее римское божество с неясными функциями. В кн. XXXXV (33, 1) Ливий рассказывает об устроенном римлянами в Греции (в 167 г. до н.э.) публичном сожжении вражеского «всякого рода оружия», открывавшемся молитвой «Марсу, Минерве, Матери Луе и другим богам, которым позволено и положено жертвовать снятое с врагов».

4. В понятие «сабелльская земля» обычно включают обширную область Средней Италии, здесь более узко – страна самнитов (см.: примеч. 86 к кн. IV), которых древние авторы нередко отождествляли с сабеллами (ср.: Страбон, V, 250).

5. См. примеч. 77 к кн. VII.

6. См. VII, 19, 4.

7. См. VII, 30, 1; 31, 6.

8. Война Александра Эпирского с италиками началась лет на десять позже.

9. Олимпиада, мать Александра Македонского, была сестрой Александра Эпирского.

10. См.: I, 24 (о договоре Тулла с альбанцами) и 53 (о договоре Тарквиния Гордого с латинами).

11. См.: II, 19, 3; 20, 13.

12. Мать Земля, как и боги Маны (боги преисподней), – хтоническое божество, принимающее мертвых.

13. См.: примеч. 102 к кн. I.

14. См.: примеч. 34 к кн. II.

15. См.: примеч. 101 к кн. II.

16. Т.е. не думая о том, что в любом случае ему грозит смерть.

17. Ср.: Вергилий. Энеида, X, 501: «Ум не знает людской себе грядущую участь».

18. Следующий далее текст (5—8) в рукописной традиции не вполне исправен, и в разных изданиях передается по-разному (неодинаков и принимаемый издателями порядок фраз). Перевод следует изданию Б.О. Фостера, который принимает здесь редакцию Конвея.

19. Т.е. занимающими место перед «пилом» («отделением» триариев).

20. Словом «вексилла» (знамя) обозначалось и стоящее под этим знаменем подразделение.

21-22. Вместе со знаменосцами, правда, получается 189 человек, но, может быть, три знаменосца трех вексилл числятся вне ряда?

23. Рорарии – молодые легковооруженные солдаты (набирались из пятого цензового класса). В бою играли роль застрельщиков.

24. Акцензы – воины, набиравшиеся из граждан, по цензу не достигших пятого класса. Вооруженные лишь пращами, они тоже должны были беспокоить неприятеля перед началом битвы.

25. Река в Кампании.

26. По словам Цицерона, гаруспики «внимательнейшим образом разглядывают головку печени, а если ее совсем не обнаружат, то прискорбнее этого, считают они, ничего быть не может» (О предвидении, II, 32, пер. М.И. Рижского). Отсутствие этой самой «головки» (или «верхнего отростка») в печени жертвенного животного оповещало Цезаря о близкой гибели (Там же, I, 119). Повреждение важной части внутренностей было таким же предвестьем.

27. Видимо, существовало обыкновение, чтобы жрец-понтифик сопровождал войско для выполнения важных обрядов.

28. См.: примеч. 64 к кн. I.

29. Беллона – богиня войны, ее кровопролитий и ужасов. Для более раннего времени не упоминается.

30. Такой способ носить тогу (обычный при совершении некоторых обрядов) обеспечивал большую свободу движений.

31. «Обрекший себя... и т.д.» – qui sese devoverit Vulcano arma vovere volet... Текст построен на аллитерациях vo—Vu—Ve и, возможно, восходит к древней ритуальной формуле.

32. О Латинских торжествах см.: примеч. 36 к кн. V.

33. Статус, полученный этими всадниками, не вполне ясен. Возможно, они уже не рассматривались как граждане Капуи. Доска в их честь была прибита в храме Кастора (и Поллукса) в Риме, а Диоскуры была покровителями римских всадников (см.: примеч. 52 и 96 к кн. II).

34. Так же, как и всадникам в Риме, им выплачивались деньги на прокорм казенного коня. Денарий – серебряная монета (ее начали чеканить гораздо позднее – с 268 г. до н.э.), номинально (по смыслу слова) – 10 ассов, но при пересчете с серебра на медь считался за 16 ассов.

35. В Лации, точнее не идентифицируется.

36. См.: II, 1, 8; примеч. 4 к кн. II.

37. См.: VII, 11, 13 и далее.

38. Ср.: Фест, 418L.: «Стура – это река на Лаврентской равнине – некоторые называют ее Астурой».

39. Этот факт отмечен в триумфальных фастах под 415 г. от основания Города.

40. Видимо, с правом голосования, т.е. полные гражданские права.

41. В Ланувии находилось почитаемое в Италии святилище Юноны Спасительницы. Отныне оно принадлежало и римлянам. На него распространилась компетенция римских понтификов (см.: примеч. 75 к кн. I), а римские консулы ежегодно совершали в Ланувии жертвоприношение. Считалась богиней-воительницей и защитницей, хотя сохраняла древнейшие черты богини плодородия. Ср.: Проперций, IV, 8, 2—14: «Некий старинный дракон охраняет издревле Ланувий, / Стоит пойти посмотреть зрелище редкое здесь: / Спуск там таится крутой в заветную темную пропасть / Дева нисходит туда (бойся подобных путей!) / В праздник голодной змеи, когда требуя яств ежегодных, / С грозным шипеньем она вьется по недрам земли. / Девы бледнеют, когда их спускают для жертвы священной, / И наудачу суют руку в змеиную пасть. / Жадно хватает змея принесенные девою яства, / Даже корзины дрожат в нежных девичьих руках. Если невинны они, обнимают родителей снова, / А земледельцы кричат: „Год урожайный идет!“ (пер. Л. Остроумова). Подробнее этот же ритуал описывается у Клавдия Элиана (О природе животных, XI, 16).

42. См.: VI, 26, 8.

43. См.: VI, 12, 6; 17, 7.

44. Тибуртинцы сражались на стороне галлов в 361 и 360 гг. до н.э., пренестинцы, возможно, в 358 г. (ср.: VII, 12, 8).

45. Речь идет о межплеменных браках.

46. Название «Ростры», встречавшееся у Ливия и раньше, для тех времен анахронистично (см.: примеч. 114 к кн. II).

47. В 340 г. до н.э.

48. В отличие от Свессы Помеции (Пометийской).

49. Отпущенных нельзя было бы пытать при следствии.

50. Подробно о казни весталки см.: Плутарх. Нума, 10; Плиний Младший. Письма, IV, 11, 4—10.

51. Это был третий триумф Корва (ср.: VII, 27, 8; 38, 3).

52. См. также: Веллей Патеркул, I, 14, 3. К этому же (334 до н.э.) году он относит и дарование «гражданства без права голоса» кампанцам (по Ливию, оно приходится на 338 г. до н.э. – ср. выше: гл. 14, 10) и части самнитов.

53. Т.е. предполагаемой ошибки.

54. Т.е. самниты и луканцы. Пест (Пестум) – город на западном побережье Лукании.

55. Мецийская триба, вероятно, получила имя от Меция, который был расположен близ Ланувия и упоминался у Ливия (VI, 2, 8), а Скаптийская – от города Скаптия, находившегося между Тибуром и Тускулом. Таким образом, число триб было доведено до 29.

56. Ливий нигде не упоминает о «вбитии гвоздя» во время сецессий, вообще же об этом обряде см.: VII, 3, 3—8 и примеч. 18 к кн. VII.

57. О Клавдии Квадригарии см.: примеч. 121 к кн. VI. Ливий сравнительно часто ссылается на этого автора.

58. Загородки (carceres), как пишет Варрон (О латинском языке, V, 153), сооружались для того, чтобы кони не выбегали на арену до подачи магистратом условного знака.

59. Т.е. 1 июля.

60. О Семоне Санке (Санге) см.: примеч. 79 к кн. I. Имущество предателя было посвящено ему как богу верности.

61. См. выше: VIII, 14, 6.

62. Ср.: Валерий Максим, VIII, 1, 7.

63. Ливий неточен, Неаполь существовал и тогда. Палеполь («Старый город») и Неаполь («Новый город»), основанные куманскими (см.: примеч. 28 к кн. II) греками, были сначала как бы сдвоенным городом. Со временем название «Палеполь» совершенно вышло из употребления.

64. Острова в Тирренском море напротив Неаполя.

65. См.: I, 32, 5—14.

66. Типичный для древнего Рима взгляд на греков.

67. Здесь, возможно, лакуна в тексте.

68. Это первый в римской истории случай пребывания консула у власти по истечении годичного срока его полномочий. Правда, в 464 г. до н.э. Тит Квинкций, консул предыдущего года, был оставлен при войске и на следующий год в качестве проконсула (т.е. «вместо консула»). См.: III, 4, 10.

69. По Фесту (474L.), для птицегаданий принято было подниматься после полуночи, чтобы ничто их не прерывало. «Тишиной» и называлось «отсутствие всякого огреха в ауспициях».

70. Интеррекс, как известно, назначался на срок до пяти дней.

71. Александрия была основана пятью годами раньше (в 331 г. до н.э.), примерно тогда же умер Александр Эпирский.

72. Описание оракула при храме Зевса в Додоне (в Эпире) см.: Геродот, II, 52—55.

73. Река Ахеронт, как сообщает Павсаний (V, 14, 2—3 и др.), действительно протекающая в Феспротиде (область в Юго-Западном Эпире), отличается медленным течением, заболоченностью, зловонным запахом и, согласно религиозно-мифологическим представлениям, связана с подземными реками.

74. Молоссы – жители внутренних областей Эпира.

75. По Страбону (VI, 254), у луканцев был демократический образ правления, но во время войны ими избирался царь.

76. Таким образом, избегая, по совету оракула, Эпирских Пандосии и Ахеронта, Александр вдруг узнает, что находится рядом с одноименными городом и рекой в Южной Италии и что ему уже угрожает неправильно понятое им предсказание. Мотив опять-таки фольклорный и, может быть, легенда порождена совпадением названий (она сохранилась у ряда авторов – см.: Юстин, XII, 2; Страбон, V, 256). Реплика воина, ругавшего реку, возможно, подсказана созвучием с греческим словом “achos” («боль»).

77. Консенция (совр. Казенца) – город в Южной Италии, столица бруттиев. По рассказу Юстина (XII, 2), фурийцы, выкупив у луканцев тело Александра, предали его погребению (Метапонт и Фурии – греческие города на берегу Тарентского залива).

78. См.: примеч. 27 к кн. V.

79. В Палеполе и Неаполе.

80. Дионисий Галикарнасский (XV, 11) пишет, что некогда палеполитанцы были друзьями и даже союзниками римлян, но затем за два поколения до описываемых событий попали под власть самнитов.

81. Авл Геллий (VI, 11, 7) приводит фразу из Клавдия Квадригария: «Они убедили сделать это одного луканского юношу, который был весьма высокороден, но роскошью и распутством расточил огромные деньги». Не исключено, что из рассказа именно об этом случае.

82. “clari magis... quam honesti” – реминисценция из Саллюстия (Югуртинская война, 8, 1).

83. Может быть, сюда же относится еще один приведенный Авлом Геллием (II, 19, 7) отрывок из Квадригария (тоже из первой книги его «Анналов»): «Когда луканцы узнали о том, что им, оказывается, лгали...»

84. У Валерия Максима (VI, 1, 9) эта история отнесена к более позднему времени (позже Кавдинского поражения 321 г. до н.э.). «Второе обретение свободы» заключалось в том, что, если в свое время была завоевана свобода народа от царской власти, то сейчас отмена долговой кабалы должна была обеспечить личную свободу любого простолюдина.

85. Курия – здание для заседаний сената.

86. Это известный закон Петелия и Папирия 326 г. до н.э.

87. Вестины – племя воинственных горцев, обитавшее в Самнии южнее границы с Пиценом.

88. Марсы, пелигны и марруцины, как и их соседи, вестины – апеннинские горцы. «Эти народности, правда, невелики, – пишет о них Страбон (V, 241), – но отличаются большой отвагой и нередко доказывали римлянам свою доблесть».

89. Пословица – ср.: Теренций. Формион, 203.

90. Он звался также Руллом (XXIV, 9, 8). Его внуком был Фабий Кунктатор, знаменитый противник Ганнибала.

91. Малочисленные города вестинов известны лишь по единичным упоминаниям.

92. Пулларий («цыплятник») смотрел в войске за священными курами. Если наблюденные им (по поведению кур) знамения были сомнительны, полководцу следовало возвратиться в Рим и повторить ауспиции на прежнем месте.

93. Рассказ о Квинте Фабии напоминает историю Тита Манлия (см. выше: VIII, 7); это два примера с одинаковым нравоучением, но второй – с благополучным концом, которому Ливий отдает предпочтение (почему и разрабатывает этот рассказ более подробно).

94. Это число, более, чем достаточное для триумфа (см.: примеч. 17 к кн. II).

95. См. выше: примеч. 2.

96. Фабию Пиктору (см.: примеч. 1 к кн. I).

97. Т.е. Манлиев правеж, казнь сына-ослушника. См.: VIII, 7, 22.

98. Будучи начальником конницы и находясь в подчинении у диктатора, Фабий вряд ли имел право ауспиций. Риторическое ли это преувеличение, просто ли речевой штамп?

99. См.: II, 1, 8.

100. На сходке войско стояло, выстроенное по манипулам, как перед битвой (ср. выше: гл. 8).

101. См.: примеч. 68 к кн. II.

102. Марк Фабий Амбуст был консулом в 360, 356 и 354 гг. до н.э.

103. Начальник конницы имел, вероятно, право созвать сенат. Ср.: XXIII, 25, 2.

104. См.: I, 26, 8.

105. Фабий поднялся на трибунал (см.: примеч. 68 к кн. II) как должностное лицо, а вниз был сведен как подчиненный диктатора и подсудимый.

106. Ср.: III, 26—29.

107. См. VI, 25, 5.

108. См. примеч. 97.

109. См II, 5, 5—8.

110. Как уже воин не подчиняется приказу центуриона...» – это место из Ливия использует Тацит в «Истории» (I, 84).

111. Просто отставить его от должности диктатор не мог (хотя сам его назначал). Сдавали должность они одновременно.

112. См.: примеч. 51 к кн. II.

113. Тускуланцы при внесении их в списки римских граждан включались в Папириеву трибу, где их стало так много, что от них зависело мнение трибы при голосовании (см.: Валерий Максим, IX, 10, 1).

114. Не более последних двух лет.

115. Впервые заключен был в 353 г. до н.э. (см.: VII, 19, 4). О его продлении см.: VIII, 2, 4 (341 г. до н.э.); о нарушении: VIII, 23, 1—9.

116. Римляне не принимали возмещения, так как хотели не возврата к прежним условиям договора, а новых условий, более жестких.

117. О римских (Великих) играх см.: примеч. 119 к кн. I. Идея избрать диктатора только для того, чтобы он подал знак выпускать четверни на играх (это была обязанность должностного лица), такого же рода, как и избрание диктатора для вбития гвоздя (см.: примеч. 18 к кн. VII), тем более, что игры тоже имели сакральное значение.

118. Ср.: Цицерон. Брут, 62: «Из-за этих похвальных слов даже наша история полна ошибок, так как в них написано многое, чего и не было: и вымышленные триумфы, и многочисленные консульства, и даже мнимое родство: например, говорится о переходе предка из патрициев в плебеи, когда люди низкого происхождения производят себя от знатного рода, носящего то же имя» (пер. И.П. Стрельниковой). Возможно, Ливий и воспользовался здесь этим рассуждением Цицерона.

119. Римские надгробия и изображения предков обычно снабжались надписями, демонстрирующими перечень должностей покойного – его карьеру (cursus honorum).

1. Тринадцать лет назад (в 334 г. до н.э.) они занимали ту же должность.

2. С ним, по словам Цицерона (О старости, 41), беседовал на философские темы известный философ-пифагореец и математик Архит из Тарента, причем будто бы присутствовал и «афинянин Платон».

3. См.: VIII, 37, 2.

4. См.: VIII, 39, 12—15.

5. Речь идет о том, кого предложить в третейские судьи.

6. Ср.: Аристотель. Политика, 1333B 39—40: «О военных упражнениях граждан нужно заботиться не ради того, чтобы они поработили тех, кто этого не заслуживает, но для того, чтобы прежде всего они сами не попали в рабство к другим...» (пер. С.А. Жебелева).

7. Луцерия – город в Северо-Западной Апулии.

8. Т.е. Адриатического.

9. Здесь не упомянут период мира (341—328 гг. до н.э.).

10. См.: примеч. 46 к кн. III.

11. Консул 328/327 г. до н.э. (см.: VIII, 22, 8). Его потомки Носили прозвище «Кавдинский» (см.: XXVI, 48, 9; XXVII, 21, 9).

12. В соответствующем месте (V, 48, 8) Ливий об этом предложении не упоминает.

13. См.: VIII, 9, 4—12.

14. Имеются в виду события 390 г. до н.э.

15. Ср.: Платон. Законы, 741A: «Даже бог не в силах противиться необходимости» (ср.: Там же. 818e). Как греческая пословица это выражение встречается в сборнике Зенобия (I, 85).

16. См.: кн. I, 24, 4—9; примеч. 85 к кн. I.

17. См.: примеч. 121 к кн. VI.

18. Вопрос о том, был ли Кавдинский мир скреплен «договором» (foedus) или «клятвенным обещанием» (sponsio), связан (как это видно из последующего изложения) с вопросом об ответственности римлян за расторжение этого мира.

19. См.: I, 24, 8. Ср.: Цицерон. О нахождении, II, 91 (как раз о Кавдин-ском договоре): «При заключении того договора, который некогда был заключен с самнитами, некий знатный юноша по повелению полководца принес в жертву свинью».

20. И все-таки Клавдий Квадригарий, тоже придерживавшийся версии о том, что договор был заключен, согласно Авлу Геллию (XVII, 2, 21), утверждал, что римляне оставили заложников.

21. Собств. paludamentum – плащ полководца, украшенный пурпуром и золотом (см.: Исидор Севильский. Этимологии, XIX, 24).

22. По рассказу Орозия (III, 15), римское войско ушло из Кавдинского ущелья «без оружия и даже без одежды, оставлено им было только самое дешевое тряпье, понемногу на каждого».

23. Не столь патетически рассказывал об этом Аппиан, согласно которому (Самнитские войны, 4), Понтий дал римлянам сколько-то вьючных животных и пищи, чтобы они могли добраться до Рима.

24. Ср.: Вергилий. Энеида, XII, 831: «Гнева такие в груди у тебя вздымаются волны».

25. См.: примеч. 6 к кн. III.

26. Широкая пурпурная полоса на тунике была знаком сенаторского достоинства, золотое кольцо – сенаторского и всаднического. Все эти знаки были сняты по случаю траура.

27. См.: II, 1, 8 и примеч. 4 к кн. II.

28. Ср.: Цицерон. Об обязанностях, III, 109.

29. По Цицерону (Об обязанностях, III, 109), трибуном вместе с Ливием был не Мелий, а Тиберий Нумиций.

30. Ливий и Мелий, видимо, тоже поручители договора, затем избранные в народные трибуны.

31. См.: примеч. 85 и 104 к кн. I.

32-33. С победой – в том случае, если бы римский народ отказался принять предложение выкупить свою армию, с миром – если бы он принял эти условия.

34. Об этом же рассказывают Плутарх (Тиберий Гракх, 7) и Авл Геллий (XVII, 21, 36). Принятием постановления о выдаче консулов и военных трибунов, заключивших мир, сенат признал договор незаконным и таким образом расторг его.

35. Ср.: VIII, 9, 4 и далее.

36. Ср.: I, 24, 4 и далее.

37. Постумий, раз его выдают самнитам, переходит в юрисдикцию самнитов и как представитель их общины, оскорбляя римского посла и фециала, вынуждает римлян на ответные действия.

38. Имеется в виду бегство Клелии. См.: II, 13, 6—11.

39. Ср.: V, 48—49.

40. Здесь Ливий, устами врага римлян, указывает на одну из характерных черт римской дипломатии.

41. Т.е. за самое важное, самое дорогое, за основы своего существования. Ср.: Цицерон. О природе богов, III, 94.

42. Ср.: Плутарх. Пирр, 34, где рассказывается, как во время битвы с Пирром в Аргосе жительницы города с крыш глядели на бой и тоже помогали сражающимся. Это характерное для античных историков общее место в описании боя внутри города.

43. Город был пощажен (см.: IX, 28).

44. Ср.: III, 27, 8.

45. Город в Апулии.

46. Тарентинцы решили вмешаться в отношения между римлянами и самнитами, так как, побеждая самнитов, римляне приближались к Таренту. См. выше: IX, 27, 3.

47. См.: примеч. 92 к кн. VIII.

48. Так как решили, что консулы действительно будут обсуждать предложение тарентинцев, а сами самниты были готовы к союзу с Тарентом.

49. У Квадригария (см.: Авл Геллий, II, 19, 8) излагается другая версия: «Когда об этом узнали близкие тех заложников, что переданы были Понтию, как мы показали выше, то их родители и родственники, распустив в знак скорби волосы, бросились на дорогу». На этом фрагмент обрывается. По смыслу можно лишь предположить, что Понтий угрожал казнью римским заложникам.

50. Может быть, именно к Луцию Корнелию относится сохраненная Авлом Геллием (I, 25, 6) фраза Квадригария: «Гай Понтий Самнит попросил у римского диктатора шесть часов для передышки».

51. См.: V, 49, 7.

52. Какие-то остатки от укреплений Френта или, как называет его Гораций (Оды, III, 4, 16), Форента сохранялись вплоть до сравнительно недавнего времени.

53. «Курсор» означает «бегун», но это прозвище, как выясняется ниже (IX, 34, 20), носил еще его дед, так что оно было наследственным.

54. Начальник вспомогательных пренестинских соединений в римском войске.

55. Следующий далее текст (IX, 17, 3 – 19, 17), по справедливому мнению исследователей и комментаторов, представляет собой юношеское упражнение в декламации, носившее чисто риторический характер. Много лет спустя оно, видимо, без изменений, было включено Ливием в его труд. К прежней декламации было лишь прибавлено несколько вводных слов (17, 1—2). Примером подобной же декламации может служить юношеский трактат Плутарха «Об удаче и доблести Александра Великого» (Моралии, 326—345 A), где разрабатывается тот же самый вопрос: какая именно сила, доблесть или удача, вознесла Александра? Ливий утверждает, что римлян вскормила их доблесть, тогда как Александр прославился благодаря Фортуне; Плутарх же высказывает противоположную точку зрения: в еще одной декламации «Об удаче римлян» (Моралии, 316 C – 326 C) он доказывает. что римляне вышли на мировую арену «по благоволению Удачи», а в декламации, посвященной Александру, говорит, что тот добился славы лишь в упорной борьбе с противодействующей ему Фортуной. Не только Ливий включал свои юношеские декламации в позднейшие сочинения. Павсаний ввел в «Описание Эллады» (I, 25; VII, 7; VIII, 49 и др.) свое риторическое рассуждение «О том, как Эллада потеряла свое величие».

56. Ср.: Цезарь. Записки о Галльской войне, VI, 30, 2: «Счастье во всем играет большую роль, особенно же в делах войны».

57. По Геродоту (I, 214), Кир царствовал 29 лет. Помпею, когда он погиб, было 58 лет; употребляя выражение longa vita («долгая жизнь»), Ливий говорит здесь прежде всего о том, что политическая карьера Помпея длилась более 40 лет.

58. Т.е. Александра.

59. Ливий имеет в виду оратора Кинея, учителя Демосфена, который, по словам Плутарха (Пирр. 19), побывав в Риме как посол Пирра, рассказывал потом, что «сенат показался ему собранием царей».

60. Дарий III, разбитый Александром при Арбеле в 331 г. до н.э.

61. См.: VIII, 24.

62. Речь идет об усвоении Александром обычаев и нравов персидских царей (эта тема развивается Ливием дальше, в § 4).

63. Имеются в виду казнь Филота Пармениона (330 г. до н.э.) и убийство Клита (328 г.), спасшего Александру жизнь в битве при Гранике (334 г.).

64. Александр, как пишет Курций (VIII, 5, 5), утверждал, что он сын Зевса и требовал, чтобы в это верили.

65. Некоторые комментаторы полагают, что этим историком был вольноотпущенник Фавста Суллы Тимаген из Александрии, который, по свидетельству Сенеки Старшего (Контроверсии, X, 5,22), был сначала приближен к Августу, потом, поссорившись в ним, сжег уже готовое сочинение о его времени, а затем занял резко антиримскую позицию (Сенека. Письма, 91, 13).

66. Ораторы Демосфен и Ликург. Правда, Демосфен произносил свои филиппики за несколько лет до разрушения Фив Александром (335 г. до н.э.).

67. Цитата из Гая Луцилия (около 168—102 гг. до н.э.), автора «Сатур», дошедших до нас в отрывках (613): «Часто римляне в сраженьях были побеждаемы, / Но ни разу – в целых войнах; ну, а это главное» (пер. М.Л. Гаспарова).

68. Рим ко времени Александра просуществовал около 13 «поколений» (по 33 с половиной года), а царствование Александра продолжалось 13 лет.

69. Ср.: Демосфен. Первая Олинфская речь, 4.

70. Приблизительно 45 тыс. воинов

71. Сариса – копье в 12 локтей (5—6 м) длиной (см.: Полибий, XVIII, 12).

72. Об этом ироническом замечании Александра Эпирского рассказывают также Квинт Курций (VIII, 1, 37 со ссылкой на Клита) и Авл Геллий (XVII, 21, 23).

73. С 264 по 241 г. до н.э.

74. Полибий (III, 22) сообщает о договоре между этими двумя государствами, заключенном в первом году Республики (509 г. до н.э.), и даже приводит его текст в переводе на греческий. Ливий о нем не упоминает, первым в его изложении (VII, 27, 2) появляется договор Рима с Карфагеном о «дружбе и союзе», заключенный в 348 г. до н.э. Диодор Сицилийский (XVI, 69, 1) прямо называет его первым.

75. В 192—188 гг. до н.э. Рим воевал с Антиохом III. Это – Сирийская война, закончившаяся битвой при Магнезии (описана Ливием в XXXVI и XXXVII кн.).

76. Во Второй Македонской войне (200—197 гг.) царь Филипп V был разбит Титом Квинкцием Фламинином в битве при Киноскефалах.

77. Персей – сын Филиппа V. Судьба этой войны (Третьей Македонской) (171—167 гг. до н.э.) была решена битвой при Пидне (168 г.). О ней см. у Ливия в кн. XLIII—XLV.

78. Намек на поражения, нанесенные парфянами Крассу в 53 и Антонию – в 36 г. до н.э.

79. Речь идет о мире, установленном Августом после Актийского триумфа. Ср.: Тибулл, I, 10, 45: «Нынче же мир да питает поля...»

80. Возможно, реминисценция из Вергилия (Энеида, IX, 754): “Sternit humi moriens” («простирается на земле умирая»). У Ливия: “Humi strati movissent”.

81. Таким образом, триб стало 31. Уфентинская (или Офентинская) триба получила название по реке Уфент или Офент (см.: Фест, 212—213L.), Фалернская – по кампанскому городу Фалерну (см.: VIII, 11, 13.).

82. О жителях Теана речь идет и несколько выше, но здесь они называются Teates, а в § 4 – Teanenses. Из контекста не вполне ясно, один или два разных города имеет в виду автор.

83. Италийские (и даже чужеземные) города часто имели полуофициальных покровителей (патронов) из высокопоставленных римлян.

84. Луций Папирий Курсор и Квинт Публилий Филон. Тот и другой были выбраны консулами в четвертый раз; по какой причине Ливий опускает здесь их имена, неясно.

85. Этим авторам следует Диодор (XIX, 72, 7—8).

86. Капитолийские фасты дают его имя полностью: Гай Фабий, сын Марка, внук Нумерия, Амбуст. Это показывает, что он был братом диктатора.

87. Легионы находились вне дома уже три года, хотя часть воинов, которые были набраны вместо убитых, служили не так долго.

88. Слово «когорта» здесь – анахронизм (организация войска по когортам относится только ко времени Мария).

89. См.: примеч. 44 к кн. II.

90. Т.е. пока консулы находились в лагере.

91. Ср.: IX, 25, 1—2.

92. В 339 г. до н.э. Публилий Филон предложил три демократических закона, которые и навлекли на него такую ненависть (см.: VIII, 12, 14—16).

93. Поселившиеся здесь греки назвали свой город Маловентом (что значит «Овечий», или, может быть, «Яблочный» город). Римляне восприняли это название как Maleventum, т.е. увидели здесь наречие «плохо» (male) и глагол «приходить» (venire), а затем, чтобы уберечь себя от дурных предзнаменований, переименовали его в Беневент (bene – «хорошо»), когда в 268 г. до н.э. основали здесь свою колонию.

94. См.: примеч. 18 к кн. VII.

95. Или «Лиренскую» (она называлась так для отличия от двух одноименных городов).

96. Это и есть знаменитая Аппиева дорога, (via Appia), которая вела из Рима в Капую, а позднее была доведена до Беневента и, наконец, до Брундизия.

97. О водопроводе подробно рассказано у Фронтина (О водопроводах, 5): «Принимается в трубы Аппиева вода на Лукулловом поле и проходит по Пренестинской дороге между седьмым и восьмым мильным столбом... длина этого водопровода от его начала и до Салин – место это находится у Тройных ворот (см.: примеч. 46 к кн. IV. – Ред.) – одиннадцать тысяч и сто девяносто шагов (около 18 км. – ред.), из них 11130 шагов вода течет под землей, а над землей по построенному в виде арок сооружению 60 шагов вблизи Капенских ворот».

98. Фронтин рассказывает иначе: Гай Плавтий, бывший цензором вместе с Аппием Клавдием, сложил с себя должность через 18 месяцев после избрания, как того требовал закон, тогда как его коллега продолжал действовать как цензор и далее (О водопроводах, 5).

99. Имеется в виду Великий алтарь. См.: 1, 7, 3—15, а также примеч. 7 к кн.I.

100. См. также: Овидий. Фасты. VI, 657—710; Плутарх. Римские вопросы, 55 (Moralia 277 E).

101. См.: IX, 28, 3; IX, 24, 1—14.

102. «Яростно сшиблись бойцы» – половина гексаметрического стиха. В какой-то мере это подражание Вергилию, который нередко начинает повествование о битве со слова concurrunt. Ср.: Вергилий. Энеида, X, 691: «Рати тирренов сошлись».

103. Последнее упомянутое у Ливия столкновение (см.: VIII, 23, 14—17) было в 326 г. до н.э.

104. Принятый в 434 г. до н.э. См.: IV, 24, 5.

105. См. III, 33 сл..

106. См. II, 32, 2; III, 50, 13; 51, 10. Семпроний напоминает слушателям о двух сецессиях плебеев.

107. См. IV, 4, 5 и далее.

108. См. примеч. 95 к кн. VI.

109. См. IV, 8, 2—7.

110. См. IV, 24, 7—8.

111. См. II, 2, 1—2.

112. См. примеч. 18 к кн. VII.

113. Ливий имеет в виду диктатуру Мения, которую он ранее сам относил к другому времени (=314 г. до н.э. – см.: IX, 26, 7 и далее). Здесь он, видимо, следует другому анналисту, чья датировка была иной (320 г., как в Капитолийских фастах).

114. Имеется в виду передача Аппием Клавдием жреческих функций при Великом алтаре государственным рабам и последовавшая за этим гибель рода Потициев. См.: IX, 29, 9—11.

115. Имеется в виду взятие Рима галлами в 390 г. до н.э.

116. См.: VIII, 8

117. Здесь Ливий, вероятно, имеет в виду германские походы Цезаря в 55 и 53 гг. и Агриппы – в 38 г. до н.э.

118. О гостеприимцах см.: примеч. 57 к кн. II.

119. Т.е. совет старейшин Камерина, города в юго-восточной Умбрии, куда вошел брат консула Фабия, пройдя через этрусские земли.

120. Т.е. вечером.

121. Здесь – просто отряды повстанцев (наскоро составленные из крестьян).

122. Трибуны были введены в число послов, чтобы они при необходимости могли отменить указания, данные сенатом, используя свои священные права. Это было очень необычно, так как полномочия трибунов не распространялись далее, чем на одну милю от Рима.

123. Т.е. примерно 6 часов пополудни.

124. Т.е. ночью, но незадолго до рассвета.

125. Выше (VIII, 25, 4) Ливий упоминает о взятии Аллиф, но не говорит о том, что они были вновь захвачены самнитами.

126. Диодор (XIX, 65, 7) тоже рассказывает, что Нуцерия, бывшая до того в союзе с Римом, перешла к самнитам.

127. См.: примеч. 51 к кн. II.

128. Ср.: VIII, 23, 15 и прим. 69 к кн. VIII.

129. Куриатные комиции (где голосование проводилось по куриям) при первых римских царях были единственной формой народного собрания. После учреждения ценза Сервием Туллием многие их функции перешли к центуриатным (см. примеч. 11 к кн. II), за куриатными осталось немногое: в частности, они утверждали в должности вновь избранных должностных лиц.

130. Порядок голосования курий всякий раз определялся жребием.

131. 477 г. (см.: II, 50, 5—11; ср.: VI, 1, 11; Овидий. Фасты, II, 195 сл.).

132. Лонгула была вольксским городом на границе Самния.

133. Текст здесь неисправен. Логической связи между § 3 и § 4 нет. В некоторых рукописях § 4 включен в § 2 после слов «готов был принять»; есть и иные варианты помещения этого предложения, возможно попавшего в текст при переписке, а первоначально представлявшего собою комментарий на полях к началу 39-й главы (примеч. перев.).

134. Священный закон предусматривает, что нарушитель обрекается в жертву богам.

135. Орк – один из богов подземного мира. Его имя обозначает также подземный мир вообще.

136. См.: примеч. 115 к кн. II.

137. Это так называемые тенсы (см.: примеч. 112 к кн. V).

138. Гладиаторские игры происходят от этрусских погребальных обычаев (в конечном счете от человеческих жертвоприношений). Высказывалось предположение, что в Рим они пришли через кампанцев. В Риме существовали с 265 г. до н.э. – сначала тоже как погребальный обычай.

139. Ср.: IX, 37, 11—12.

140. Хронологический сбой. Фабий вместе с Гаем Марцием были консулами 310 г. до н.э., на 309 г. приходится диктатура Папирия Курсора, следовательно, Фабий и Публий Деций стали консулами 308 г.

141. Первое сражение с марсами было для римлян таким же достопамятным, как и первые контакты с карфагенянами. Из Ливиевой эпохи оно ретроспективно воспринималось как предвестие потрясшей всю Италию Марсийской (или Союзнической) войны 90—88 гг. до н.э.

142. Пупиния – область к югу от Аниена недалеко от Габий.

143. Мевания – город в Южной Умбрии.

144. См.: IX, 41, 2. Войну в Этрурии должен был вести Деций.

145. Сенат, недоброжелательный к Аппию (IX, 30, 1 сл.) продлил в обход закона командование Фабию, а другую войну отдал Волумнию.

146. Проконсул – здесь лицо, за которым по окончании срока его консульства оставлена должность главнокомандующего.

147. Т.е. продали в рабство (на продаваемых в рабство пленников надевался венок).

148. Герники с 358 г. до н.э. (см.: VII, 15, 9) находились в мирных отношениях с Римом.

149. За несколько лет до того в 314 г. до н.э. римляне завладели самнитским городом Калатией (см.: IX, 28, 6) и Сорой на границе с герниками (см. IX, 24—14).

150. Ср.: Плиний. Естественная история, XXXIV, 23.

151. Т.е. межплеменные браки были признаны законными (ср.: VIII, 14, 10).

152. Храм Спасения был возведен на Квиринале – на месте древнего культа этого божества. (Ср. ниже: X, 1, 9).

153. Ср.: VII, 27, 2. В периохе (обзоре содержания) утерянной XIII книги говорится о четвертом договоре с Карфагеном.

154. Римский историк Луций Кальпурний Пизон (II в. до н.э.).

155. Ср.: IX, 29, 9. Скорее всего, там же, где находился знаменитый алтарь.

156. Вероятно, имеется в виду договор 353 г. (см.: примеч. 115 к кн. VIII).

157. С 388 г. до н.э. См.: VI, 4, 8.

158. Ср.: IX, 42, 8, где упомянуты пленные герники (об эквах, правда, не говорится).

159. Его кандидатура была снята с голосования, так как он находился на платной службе, что считалось недостойным. Ту же историю рассказывает Авл Геллий (VII, 9) со ссылкой на Пизона (чье сочинение, видимо, служило источником и Ливию).

160. «Ночной» триумвират (собств. триумвиры по уголовным делам) выполнял вспомогательную службу при магистратах, судивших по уголовным делам (в частности, следил за исполнением смертных приговоров), а также ведал ночной стражей и пожарными дозорами.

161. См.: Цицерон. Об ораторе, I, 186: «Гражданское право стало известным благодаря Гнею Флавию, впервые обнародовавшему исковые формулы, но не нашлось никого, кто бы составил из них стройный и упорядоченный свод».

162. См.: примеч. 9 к кн. IV.

163. Вулканово поле находилось у подножия Капитолия на краю форума.

164. Об освящении Флавием храма Согласия (Конкордии) см. также: Плиний. Естественная история, XXIII, 17. В Плутарховой биографии Камилла (42) рассказывается о его обещании построить храм Согласия по случаю примирения народа с сенатом (в 367 г. до н.э.). Вопрос о реальном существовании такого храма до 304 г. остается спорным.

165. Т.е. трибутные комиции, которые собирались на форуме, и центуриатные, заседавшие на Марсовом поле.

166. По-латыни Maximus (он стал зваться: Квинт Фабий Максим Руллиан).

167. Это был большой конный парад в память о помощи, оказанной римлянам богами Диоскурами (см.: примеч. 52 к кн. II) в битве у Регилльского озера (см.: II, 19—20). В параде участвовали всадники «с казенными лошадьми». Кавалькада проезжала от храма Марса через форум и мимо храма Диоскуров.

1. Они (во всяком случае, в большинстве) получили «гражданство без права голосования» (civitas sine suffragio). (Ср.: VIII, 14, 10)

2. О военных действиях в Умбрии было рассказано выше (IX, 41, 12—20). В пещере, о которой здесь идет речь, прятались отряды умбров, не подчинившихся Риму в 308 г. до н.э.

3. Ср.: § 1 наст. главы.

4. См. выше: IX, 43, 25. Плиний в «Естественной истории» (XXXV, 19) сообщает, что в это самое время (303 г. до н.э.) храм Спасения был расписан Фабием, за что он первый в своей фамилии получил прозвание Пиктор, т.е. Живописец. По Плинию, его росписи погибли в I в. н.э. при пожаре храма.

5. Саллентинцы – племя, жившее в Южной Калабрии. О саллентийских Фуриях более ничего не известно (если это вообще не ошибка в названии).

6. Страбон рассказывает об этих же местах (V, 212): «Равнина перерезана каналами и плотинами... в то время как некоторые ее части осушены и обрабатываются, через другие, напротив, можно проехать на кораблях» (пер. Г.А. Стратановского).

7. Патавий (совр. Павия) – родина Ливия, так что он не случайно говорит «живы еще многие», т.е. пишет о лаконских рострах (носах кораблей) и доспехах со слов стариков. Состязания корабельщиков видел он сам.

8. Из этого рода происходил Цильний Меценат, знаменитый друг и покровитель Горация (Оды, I, 1, 1; III, 29, 1) и Проперций (III, 9, 1) называют его потомком этрусских царей; Гораций (Сатиры, I, 6, 1—4) пишет, что, по словам самого Мецената, среди этрусков нет семьи более знатной.

9. Колония в Карсеолах была основана позднее, в 298 г. до н.э. (см. ниже: X, 13, 1).

10. Ливий полемизирует здесь с каким-то предшественником, спутавшим Марка Валерия Максима с Квинтом Фабием Руллианом (ср. также: 3, 6—8).

11. Повторные птицегадания потребовались потому, что предыдущая война с марсами и эквами с возобновлением договора уже закончилась, и война с этрусками рассматривалась как новая.

12. См.: VIII, 30—35.

13. В наказание.

14. Город в Западной Этрурии (входил в двенадцатиградье).

15. Ср. выше: 3, 6.

16. Впервые – в 309 г. до н.э. См.: IX, 39, 11.

17. См. выше: примеч. 8.

18. На 300 г. до н.э. Это было пятое консульство Марка Валерия Корва (впервые избранного на эту должность в 348 г. до н.э. – см.: VII, 26, 12). 301 г. до н.э. был годом диктатуры и консулы не избирались.

19. Который был заключен в 304 г. до н.э. См.: IX, 45, 4.

20. См.: примеч. 75 к кн. I; примеч. 10 к кн. IV.

21. См.: I, 13, 8 и примеч. 57 к кн. I.

22. О законах, предложенных Лицинием и Секстием, см.: VI, 35, 5.

23. См.: примеч. 30 к кн. VIII.

24. Т.е. знаками власти – речь идет о плебеях, которых стали избирать консулами, преторами и курульными эдилами.

25. Это отличия триумфаторов. Туника с пальмовым узором и венки украшали полководца во время его триумфа. Об обычае прибивать доспехи к стене дома см.: XXXVIII, 43, 11.

26. Триумфатора провозили по Риму в «тунике Юпитера», как говорит Ювенал (X, 38). Так же воспринималось и все его облачение, и украшения, и колесница.

27. Собств. – с капидой. По Варрону (О латинском языке, V, 121), от слова capere – «брать», так как она была снабжена ручкой. Употреблялась при обрядах.

28. Об авгурском жезле см.: I, 18, 7.

29. См.: примеч. 64 к кн. I. Плутарх в «Римских вопросах» (Моралии, 266, C-E) пишет, что «богов почитают, покрывая голову... и поэтому натягивают плащ до самых ушей» (пер. Н. В. Брагинской).

30. См.: примеч. 22 к кн. III.

31. О децемвирах (до 367 г. до н.э. дуумвирах) по священным делам см.: примеч. 22, кн. III. При расширении коллегии до десяти человек пять мест в ней предоставлялось плебеям (для чего, собственно, и понадобилось ее расширение – см.: VI, 37, 12; 42, 2).

32. См.: II, 16, 4—5.

33. См.: VII. 1, 2.

34. См.: VI, 39, 5.

35. См.: VII, 17, 6. В 356 г. до н.э. он был назначен диктатором, а в 351 г. (см.: VII, 22, 7) – избран цензором.

36. См.: VIII, 15, 9.

37. По-латыни: patrem ciere. Из двух слов оратор здесь и выводит слово «патриций». Это утверждение, влагаемое тут в уста Децию, было, видимо, широко распространено. См.: Фест, 277L (со ссылкой на Цинция): «Патрициями обычно назывались те, кого мы теперь называем свободнорожденными» (ведь несвободнорожденный в Риме юридически не имел отца); Дионисий Галикарнасский (II, 8): «...патрициями были названы только те, которые смогли указать на имена отцов». Сам Ливий (I, 8), однако, объясняет слово «патриции» иначе: это – потомство «отцов»-сенаторов, люди, которые могут гордиться предками, занимавшими высшие посты в государстве. Деций у Ливия показывает, что и с этой точки зрения плебеи могут быть не хуже патрициев.

38. Этот закон известен как Огульниев (по имени предложивших его народных трибунов – братьев Огульниев).

39. Этот закон разрешал осужденному обратиться к народу с просьбой пересмотреть решение консулов и, возможно (см.: Саллюстий. Заговор Катилины, 51, 22), разрешал замену смертной казни на изгнание. Первое предложение по этому вопросу было сделано в 507 г. до н.э. (см.: II, 8, 2), согласно традиции, знаменитым Публиколой, второе – в 499 г. (III, 55, 4—5). Внося свой закон в 300 г., Валерий Корв, согласно Ливию, подчеркивал, что он не предлагает нечто новое, а заботится об укреплении старого установления.

40. Порциев закон (как считается, 198 г. до н.э.), согласно Цицерону (За Рабирия, 12), «избавил всех римских граждан от наказания розгами».

41. Внук знаменитого Манлия Торквата от казненного им сына (см.: VIII, 7—8)

42. О Лицинии Макре см.: примеч. 23 к кн. IV. Квинт Элий Туберон – юрист и историк середины I в. до н.э.

43. Об историке Пизоне см.: примеч. 156 к кн. I; 154 к кн. IX.

44. См.: I, 44, 2.

45. Таким образом, число триб увеличилось до тридцати трех.

46. Неквин – город на границе Самния и Умбрии. Выведенная туда колония Нарния была колонией латинского права.

47. См. выше: X, 5, 12.

48. После этой войны, закончившейся без особых успехов, Марк Валерий Корв, которому было уже около 80 лет, сходит с политической арены. Как сообщают Цицерон (О старости, 60) и Плиний (Естественная история, VII, 157), он умер в возрасте ста лет в своем поместье.

49. Это первое упоминание об эдилах в связи с продовольственным (хлебным) снабжением.

50. Выборы проходили не гладко. Аппий Клавдий как интеррекс отверг избрание консула из плебеев, Гнея Фульвия, и «только народный трибун Маний Курий вынудил сенат одобрить это избрание» (см.: Цицерон. Брут, 55—56).

51. Луканцы установили дружеские отношения с римлянами в 326 г. до н.э. (см. VIII, 25, 3), но затем были вовлечены самнитами в действия против Рима (см.: VIII, 27, 10). В 317 г. до н.э. (см.: IX, 20, 9) римские войска нанесли им тяжелое поражение, о чем, вероятно, и вспоминают сейчас послы.

52. Так началась Третья Самнитская война (298—290 гг.).

53. Это Сципион по прозвищу Бородатый. О его деятельности сообщает надгробная надпись, хранящаяся в Ватиканском музее.

54. Здесь и выше (гл. 3, 2), где тоже сообщается об основании Карсеол. Здесь Ливий, видимо, следует другому (и лучшему) источнику, помещающему Карсеолы во владения эквиколов, а не марсов.

55. Вряд ли Квинт Фабий в 297 г. до н.э. был чересчур стар, так как курульным эдилом он стал в 331 г., а в 325 г., во время его знаменитого столкновения с Папирием Курсором был сравнительно молод, во всяком случае Ливий (VIII, 32, 15) называет его «юношей», а легаты, окружающие Папирии, говорят о его «молодости».

56. Это закон 342 г. (см.: VII, 42, 2), хотя и относившийся ко всем магистратурам, но постоянно нарушавшийся. К тому же Фабий не был консулом с 308 г. до н.э. и его избрание не противоречило бы закону. Высказывалось предположение о том, что эпизод этот должен быть отнесен к предыдущему выдвижению его в консулы (см. выше: X, 9, 10).

57. Голосование проводилось на Марсовом поле в специальной «загородке» (saepta) или «овчарне» (ср.: XXVI, 22, 11).

58. В 308 г. до н.э.

59. Об отце Деция, консуле 340 г. и обстоятельствах его гибели см.: VIII, 9, 1—12.

60. См.: VI, 35, 5.

61. Квинт Фабий Максим Гургит, двумя годами позже был эдилом (см.: X, 31, 9), а в 293 г. до н.э. консулом (см.: X, 47, 5).

62. См. примеч. 59 к кн. VII.

63. См. примеч. 101 к кн. II.

64. См IX, 27, 14 и примеч. 93 к кн. IX.

65. См. X, 13, 6.

66. В 307 г. (см.: IX, 42, 2).

67. В данном случае совсем необычен только полугодовой срок продления консульских полномочий после пребывания в должности. Вообще же о такой практике Ливий рассказывает не в первый раз (ср., например: IX, 42, 2—6) – так начинает утверждаться практика проконсульского командования.

68. См.: II, 9—15.

69. Здесь Ливий впервые называет легионы по номерам.

70. В латинском тексте: optimates (см.: примеч. 73 к кн. III).

71. См.: примеч. 29 к кн. VIII.

72. Храм Беллоны был посвящен двумя годами позже. Он стоял на Марсовом поле (рядом впоследствии был построен Фламиниев цирк). Находясь вне померия, он мог использоваться для встреч сената с теми, кому нельзя было войти в город (будь то иноземные послы или ожидающий триумфа победоносный полководец). Перед храмом стояла небольшая колонна – через нее фециал (при объявлении войны заморским противникам) бросал копье на «вражескую землю» (см.: примеч. 104 к кн. I). См. также: Овидий. Фасты, VI, 199—208.

73. Т. е. незадолго до рассвета.

74. Самниты говорили на оскском языке, получившем свое название по имени кампанского племени осков. Сохранилось свыше 250 надписей V в. до н.э. – I. в. н.э.

75-76. Пленные римляне.

77. В обычное время отпущенникам запрещалось служить в армии.

78. По закону Публилия 339 г. до н.э. (см.: VIII, 12, 15), постановления плебейского собрания были обязательны для всех квиритов. На этот раз такое постановление было нужно, чтобы придать особый вес решению о выводе поселений, в котором никто не хотел участвовать.

79. Ср. выше: X, 13, 6; 15, 9.

80. С Аппием Клавдием (см.: X, 18, 7—13).

81. О почитании Скромности (Pudicitia – без эпитета) «на Бычьем рынке возле Эмилиева храма Геркулеса» сообщает также Фест (282—283L), который, правда, говорит не об ее «храме» (templum у Ливия), а о статуе, причем, «по мнению некоторых, она изображает Фортуну» (храм Фортуны находился рядом).

82. Лишь единобрачным женщинам разрешалось прикасаться также к статуям Матери Матуты, чей храм находился там же, на Бычьем рынке (см.: примеч. 42 к кн. V) и Женской Фортуны (см.: примеч. 88 к кн. II).

83. Видимо, нарушивших Лициниев-Сакстиев закон – см.: VI, 35, 4.

84. См.: I, 4, 5 и примеч. 24 к кн. I.

85. Вероятно, захвативших под выпас скота больше земли, чем дозволялось Лициниевым-Секстиевым законом – см. VI, 35, 5

86-87. Ср.: примеч. 14 и 95 к кн. III.

88. Видимо, – то же, что Арна – приблизительно в 9 км на восток от Перузии на противоположном берегу Тибра.

89. Пропретором здесь назван полководец, остававшийся во главе войска на время отлучки консула в Рим.

90. Собственно, двух консульств: 308 г. до н.э. (IX, 41, 1) и 297 г. до н.э. (X, 14, 1); причем, о втором рассказывается совершенно аналогичная история (X, 13, 12).

91. Ливий здесь специально отмечает разноречие в источниках, которыми он пользовался.

92. Возможно, сын консула, погибшего в 299 г. до н.э.

93. Начиная с этого места, текст представляет собой слегка размытый сатурнийский стих: «Лань от волка в ужасе / слетела с косогора | И между двух по полю / ратей побежала... и т. д.». Видимо, Ливий близко передает какой-то поэтический источник о войне с самнитами.

94. Лань – священное животное греческой богини Артемиды, с которой отождествлялась римская Диана.

95. Волк в Риме почитался как животное, посвященное Марсу (ср.: XXII, 1, 12; Вергилий. Энеида, IX, 566; Гораций. Оды, I, 17, 9 и др.). Согласно народным представлениям, под покровительством Марса находится каждый волк.

96. Ср.: I, предисл., 7.

97-98. См.: VIII, 9.

99. В оригинале использование аллитераций (которыми Ливий вообще пользуется мастерски) придает особую значительность словам консула.

100. См.: примеч. 115 к кн. V.

101. См.: VIII, 8, 6.

102. Храм Юпитера Победителя, обещанный Квинтом Фабием Максимом Руллианом, был возведен на Палатине. См.: Овидий. Фасты, IV, 621 сл.

103. См.: примеч. 2 к кн. VIII.

104. См.: примеч. 17 к кн. II. Подобные песенки о Юлии Цезаре сохранил Светоний (Юлий, 49, 4; 51, 1).

105. Разумеется, действовал Фабий Гургит не в качестве сына консула, а как должностное лицо – курульный эдил.

106. Храм Венеры Милостивой рядом с Большим цирком, начатый постройкой в 295 г. до н.э., был первым храмом этой богини в Риме.

107. Т.е. с 343 г. до н.э.

108. Обращает на себя внимание необычное для римской прозы поэтичное описание тумана (ср.: Вергилий. Георгики, I, 441—447).

109. Декуманские (задние) ворота звались так по расположенной поблизости стоянке десятой (decima) когорты легиона.

110. Квесторий – здесь квесторский шатер, находился между преторием (консульским шатром) и декуманскими воротами.

111. «Главный проход» – собственно «главная улица», проходившая поперек лагеря перед преторием.

112. Храм Победы находился на Палатине. По-видимому, и прежде на этом месте находилось древнее ее святилище.

113. От десяти часов утра до двух часов пополудни.

114. Видимо, самниты просто шли, снявшись с лагеря, и, как обычно, несли с собой колья (для сооружения нового лагеря).

115. См.: примеч. 53 к кн. I.

116. Поскольку с самнитами не было заключено соглашение об условиях сдачи, консул мог просто продать пленных в рабство и консулу незачем было прогонять пленных под ярмом, а тем более отпускать их.

117. В 449 г. до н.э. См.: III, 63, 8.

118. В 356 г. до н.э. См.: VII, 17, 9. «Нынешний цензор» – это один из цензоров 294 г. до н.э. Гай Марций Рутил, прозванный Цензорином, сын триумфатора 356 г. до н.э.

119. Т.е. на постановление о триумфе.

120. Речь идет о римских историках Клавдии Квадригарии и Фабии Пикторе (см. примеч. 1 к кн. I; 121 к кн. VI).

121. О Ромуловом обете см.: I, 18, 6. Сервий в комментарии к «Энеиде» (III, 463) говорит, что места, выбранные авгурами для храмов, назывались «заклятыми» и были неприкосновенны. На таком месте и был на этот раз построен храм.

122. В первый раз – обетом Ромула, а теперь – обетом Атилия.

123. Как и в 309 г. до н.э. (см.: IX, 41, 1 и далее).

124. См.: Фест, 102L.: «Легион у самнитов был назван „полотняным“, потому что самниты, подходя поодиночке к окруженному льняными полотнами алтарю, давали клятву, что не отступят перед римским воином»

125. В 310 г. до н.э. См.: IX, 40, 2—17.

126. См.: примеч. 92 к кн. VIII.

127. «Клюют в три припрыжки» – условный перевод лат. “tripudium sollistimum” (букв.: полнейшее трехножье, трехшажье, а вообще – трехтактный военный танец), выражение из профессионального языка авгуров. Оно означало, что куры клюют жадно, зерно падает из клювов и подскакивает на земле. Усматривалось ли в движении птиц (либо движении зерен) какое-то подобие священного танца, или буквальный смысл слов стерся (так, tripos – «треножник» может обозначать просто «предскааание»); все выражение в целом обозначает благоприятнейшее предзнаменование.

128. Ср.: III, 20, 5. Традиция возлагать на новые учения вину за упадок благочестия сама была достаточно старой и даже не специфически римской.

129-130. См. выше: примеч. 124.

131. Ср. также: Плиний. Естественная история, XIV, 91.

132. Так называемыми армиллами. По разъяснению Феста (23L. – Сокращение Павла Диакона), эти браслеты, которые воины получали в награду от полководца, получили название от того, что в древности руку от плеча до кисти называли словом “armus”.

133. На шлемы.

134. См.: примеч. 67 к кн. VI. «Лагерным», по Геллию (V, 6, 17), называется золотой венок, жалуемый полководцем тому, кто, сражаясь, первым ворвался в лагерь врага.

135. См.: IX, 40, 16.

136. См.: примеч. 92 к кн. IV.

137. Храм Квирина (см.: примеч. 62 к кн. I) был построен на Квиринале возле старинного святилища этого бога. Обет был дан Папирием-отцом в 325 г. до н.э., а храм посвящен Папирием-сыном 17 февраля 293 г. Тогда же, по Плинию (Естественная история, VII, 213), у храма были поставлены первые в Риме солнечные часы.

138. За Тибром был храм или два храма Счастливого Случая, поставленные Сервием Туллием. Спурий Карвилий в 293 г. до н.э. поставил третий в честь победы над этрусками и самнитами.

139. Об этом обычае говорит в одной из своих самых знаменитых од Гораций (I, 1, 5: «пальма победная»). О соответствующем греческом обычае см.: Павсаний. Описание Эллады, VIII, 48, 2: «...в правую руку победителю повсюду полагается вручать ветвь финиковой пальмы».

140. Ср. выше: X, 23, 13 и примеч. 85.

141. К Сивиллиным книгам.

142. Эскулап – латинизированная форма имени греческого бога врачевания Асклепия, центром почитания которого был город Эпидавр. Храм Эскулапа в Риме был сооружен на Тибрском острове и посвящен 1 января 291 г. до н.э. Культ отправлялся по греческому образцу, жрецами были по преимуществу греки. Это было заметным новшеством в римской религиозной жизни, и храм стал очень популярен.

1. Ливий здесь имеет в виду начало Фукидидовой «Истории»: «Фукидид афинянин написал историю войны между пелопоннесцами и афинянами ‹...› Приступил он к труду своему ‹...› в той уверенности, что война эта будет великая и самая достопримечательная из всех, какие были» (пер. Ф. Мищенко – С. Жебелева в переработке М. Гаспарова).

2. Этой так называемой Второй Пунической войне 218—202 гг. до н.э. и посвящены все десять книг, составляющие настоящий том. Написание «пуническая» утвердилось в русской традиции, хотя «пунийская» (как писал, например, С. И. Ковалев) правильнее. Пунийцы (т.е. финикийцы) – карфагеняне (римляне пользовались обоими этими названиями). Карфаген (финикийск. Карт-Хадашт – «Новый город») был основан в IX в. до н.э. (на небольшом полуострове северо-восточнее совр. г. Туниса) переселенцами из Тира – одного из важнейших городов Финикии. Благодаря выгодному географическому положению стал важным торговым центром. Объединив вокруг себя финикийские города-поселения Средиземноморья и подчинив себе обширные территории в Северной Африке, Южной Испании, Сицилии и Сардинии, стал центром сильной державы.

3. 264—241 гг. до н.э. «Длилась она непрерывно двадцать четыре года, – писал о Первой Пунической войне Полибий, – и была продолжительнее, упорнее и важнее всех войн, какие известны нам в истории» (I, 63, 4 – пер. Ф. Мищенко). Ливий, широко использовавший сочинение Полибия, видимо, расходится с ним в оценке сравнительного значения Первой и Второй Пунических войн. Книги Ливия (XVI—XIX), повествовавшие о Первой, утрачены (см. их краткие изложения, так называемые периохи). Первая Пуническая война, положившая начало римским завоеваниям за пределами Апеннинского полуострова, явилась первым военным знакомством римлян и карфагенян, но вообще-то история их отношений насчитывала к тому времени несколько веков (см.: VII, 27, 2; IX, 43, 26; периоха кн. XIII; Полибий, III, 22—27). Древними были и связи этрусков с Карфагеном, политические и культурные.

4. Т.е. к римлянам. Вторая Пуническая война началась для них катастрофическими поражениями, поставившими было державу на край гибели.

5. Гамилькар Барка («Молния» – погиб в 229 г. до н.э.) – карфагенский военачальник, которого Полибий (I, 64, 6) назвал «величайшим вождем того времени по уму и отваге». Выдвинулся в конце Первой Пунической войны: в 247 г. до н.э. он был послан в Сицилию (где сосредоточивались тогда все военные действия). Там, укрепившись в труднодоступной горной местности, долго и успешно противостоял римлянам, но исход войны решился на море. Гамилькару, получившему неограниченные полномочия, пришлось вести переговоры о мире. По заключении договора он сложил с себя власть.

6. «Африканская война» началась сразу после Первой Пунической войны как мятеж солдат-наемников, служивших в карфагенском войске. Эту пеструю массу «африканцев» (берберов, мавров и др.), испанцев (иберийцев, кельтиберов), галлов, италийцев и др., чьи далекие интересы не могли совпадать, сплачивало требование немедленной выплаты обещанного им жалованья за всю войну. Когда стало ясно, что восставшие в состоянии угрожать Карфагену (он был блокирован), к ним присоединились окрестные города африканцев и даже финикийских поселенцев (как Утика). Войсковой мятеж превратился в широкое восстание, подавление которого затянулось (см. примеч. 10). Гамилькар Барка вновь получил военную власть (а войско – возможность выбирать себе командующего). Римляне содействовали карфагенянам в их борьбе с восставшими и даже отказали жителям Утики, просившим принять их в союзники, но воспользовались обстановкой для захвата Сардинии и Корсики (238 г. до н.э. – Фест, 430L.). Подробный рассказ об Африканской войне см.: Полибий, I, 65—88.

7. Испания – плодородная и богатая драгоценными и иными металлами страна, населенная различными народностями и племенами (в большинстве иберийского, кельтского и лигурийского происхождения), – уже с конца II тыс. до н.э. привлекала к себе внимание финикийцев, основывавших на южном ее побережье свои поселения. Важнейшим из них был город Гадес (ныне Кадикс) в устье Бетиса (ныне Гвадалквивир), видимо, на месте Тартесса, древнейшего из испанских государств. В борьбе с тартессцами и с греческими поселенцами финикийские города Испании около середины I тыс. до н.э. признали верховенство Карфагена. Таким образом, дальнейшая экспансия карфагенян в Испании была уже подготовлена.

8. Полибий, III, 11, 7 (этому рассказу и следует здесь Ливий); Корнелий Непот. Ганнибал, 2, 1—6; Флор, I, 22 (II, 6), 2; Ливий, XXXV, 19.

9. Первая Пуническая война и началась, и закончилась как война за господство над Сицилией (хотя в 256 г. до н.э. римлянам удалось было начать военные действия в Африке), как бы продолжавшей собой Южную Италию, уже покоренную к тому времени Римом, (см. периохи утраченных XI—XV книг Ливия). Для карфагенян Сицилия была старой сферой их интересов (ср.: IV, 298). Западная Сицилия к началу войны была уже в их руках. По мирному договору, заключенному самим Гамилькаром, Сицилия была уступлена Риму (хотя карфагеняне там не были разбиты, но лишь отрезаны римлянами от морских путей). Захват Сардинии (где к началу войны властвовали карфагеняне) и Корсики римлянами (см. примеч. 6), как и увеличение контрибуции с карфагенян, были закреплены дополнением к мирному договору.

10. Т.е. 241—237 гг. до н.э. По Полибию (I, 88, 7), однако, – «почти три тода и четыре месяца». Отсюда – расхождения в датировках на страницах пособий и справочников.

11. С 237 по 229 г. до н.э. Опираясь на свое войско, Гамилькар подчинил Карфагену воинственные племена Южной Испании по р. Бетис, а в 320 г. основал на юго-восточном побережье город Белая Крепость (или «Белый мыс» – на месте совр. Аликанте) – главный опорный пункт его господства в Южной Испании. О замыслах Гамилькара см. также: Полибий, III, 9, 6—8.

12. Ганнибалу было 17—18 лет в 229 г. до н.э., когда его отец погиб в войне с кельтиберским племенем оретанов (оретов, ориссов), которые обитали в верховьях и среднем течении Анаса (ныне р. Гвадиана) и на северном склоне Сьерра-Морены.

13. С 229 по 221 г. до н.э. «верховная власть» (собств.: imperium) Газдрубала – это власть командующего карфагенским войском в Испании (он избирался войском, полномочия его подлежали утверждению в Карфагене).

14. Ср. ниже: гл. 3, 4. Корнелий Непот (Гамилькар, 3, 2) приписывает эту версию «злоречивым ненавистникам» Гамилькара.

15. См. также: Полибий, II, 1, 9; Диодор, XXV, 10, 3 (он же сообщает и о том, что Газдрубал позднее взял в жены дочь одного из иберийских царьков. – Там же, 12); Корнелий Непот. Гамилькар, 3, 2.

16. Т.е. политической группировки родственников (и приверженцев) Гамилькара Барки. Продолжая его политику, Газдрубал расширял сферу карфагенского влияния на юге Испании. В 221 г. он основал на месте иберийского города Массии (южнее Белой Крепости, потерявшей теперь свое значение) портовый город Новый Карфаген (ныне Картахена) – административный, военный и торговый центр пунийских владений в Испании.

17. Упоминаемый здесь «союз» – это договор 241 г. о мире, дополнявшийся теперь новым условием. Это дополнительное соглашение, по Полибию (II, 13, 6; 22, 11), нужно было римлянам, занятым приготовлениями к войне с галлами в долине Пада (ныне р. По). См. ниже: примеч. 70.

18. Сагунт (ныне Мурвиедро) – иберийский город (подробней см. ниже: гл. 7, 1—3) неподалеку от моря, севернее устья Сукрона (ныне р. Хукар) и южнее Ибера. Слова Ливия о «срединном» расположении Сагунта, видимо, были не очень понятны уже в древности (показательна ошибка Аппиапа, локализовавшего этот город «посередине между Пиренеями и рекой Ибером», т.е. к северу от Ибера. – Испанские войны, 7, 1—3). Б. О. Фостер, комментируя свой перевод, подчеркивает, что и римские, и карфагенские владения были еще далеки от Ибера. У Полибия (III, 13, 7) о договоренности римлян с Газдрубалом рассказано несколько по-другому: они «устанавливали реку по имени Ибер пределом, за который не должны переступать карфагеняне с военными целями». С той или иной формулировкой этого договора уже в древности связывали вопрос об ответственности той или другой стороны за развязывание войны, что и отразилось на состоянии источников. О дискуссии в современной научной литературе см.: Кораблев И.Ш. Ганнибал. М., 1976. с. 55—59.

19. Отсюда, видимо, начинается большая (до конца гл. 4) вставка, явно прерывающая (ср. гл. 5, 1) связное повествование. Согласно ей, молодой Ганнибал был вызван Газдрубалом в Испанию из Карфагена. Отсюда иногда заключают, что после гибели Гамилькара Ганнибал на несколько лет возвращался на родину. Однако ни один из древних авторов об этом не говорит, а сам Ливий в кн. XXX дважды повторяет, что Ганнибал, покинув Карфаген еще мальчиком, вернулся туда (в самом конце войны) лишь после 36-летнего отсутствия. Что же касается предполагаемой вставки, то в ней, напротив того, не упоминается (ср.. особенно, гл. 3, 5) о пребывания мальчика-Ганнибала в Испании при отце (ср.: Корнелий Непот. Ганнибал, 3, 1; Диодор, XXV, 10, 4; Аппиан. Война с Ганнибалом, 3, 8).

20. Так Ливий, используя римскую политическую терминологию, называет карфагенский совет старейшин.

21. Ганнон – карфагенский полководец и политический деятель, враг Гамилькара и Баркидов (см.: примеч. 16), – был противником расширения заморской державы и сторонником укрепления позиций Карфагена в Африке.

22. В политическом словаре республиканского Рима (унаследованном ранней империей) слова «царь», «царская власть» были осудительными и обозначали власть, неограниченную и противную государственным установлениям. Ливий здесь заставляет карфагенянина рассуждать и ораторствовать на римский лад. Краткая «речь Ганнона» изобилует римскими риторическими штампами.

23. Пунийское вероломство вошло в поговорку в Риме задолго до Ливия (ср.: Цицерон. Об обязанностях, I,38; Саллюстий. Югуртинская война, 108, 3).

24. Опять применение римской терминологии к карфагенским делам. Территориально-административное значение термин «провинция» получил довольно поздно. Здесь он употреблен в первоначальном значении: поручение, круг обязанностей, поле действий.

25. Ср.: Полибий, III, 13, 4—7 (главный город олькадов он называет Алтеей). Считают, что олькады жили между Тагом (ныне р. Тахо) и Анасом (ныне Гвадиана).

26. См.: примеч. 16. Ливий называет этот город просто «Карфагеном» (как и Карфаген в Африке).

27. Ливий представляет себе карфагенскую армию по образцу римской.

28. Вакцеи (ваккеи) – племя (кельтского происхождения, подвергшееся сильному влиянию иберийцев), обитавшие в долине Дурия (ныне р. Дуэро). Германдика, – видимо, совр. Саламанка; Арбокала – совр. Торо. Впоследствии вакцеи играли существенную роль в борьбе кельтиберских и лузитанских народов против римлян.

29. Карпетаны – иберийское племя; главным городом их был Толет (ныне Толедо) на северном берегу Тага (р. Тахо). В битве при Таге вместе с карпетанами участвовали и другие племена (см.: гл. 5, 7; Полибий, III, 14, 3). После этой битвы вся территория к югу от Ибера, кроме Сагунта, оказалась под контролем Ганнибала.

30. По мнению Б.О. Фостера, здесь речь идет не об известном иберийском племени Юго-Западной Испании, а о другом – меньшем, – которое соседствовало с Сагунтом (ср.: XXIV, 52, 11). См. также: XXVIII, 39, 8, где оно называется турдулы; у Аппиана (Испанские войны, 10, 36—38) – торболеты.

31. Это консулы 218 г. до н.э., но осада Сагунта началась в 219 г. до н.э. Ливий здесь следует источнику, «сжимавшему» в один год события вокруг Сагунта и начала войны с Ганнибалом (по предположению Фостера, Целию Антипатру). Ниже (гл. 15) Ливий сам выправляет свою хронологию.

32. Видимо, в марте 219 г. до н.э.

33. Название Сагунта понималось древними авторами как латинизированная форма греческого Zakynthos (Закинф – так назывался маленький остров близ западного побережья Пелопоннеса); они считали сагунтийцев потомками греческих поселенцев (ср.: Страбон, III, 159; Плиний. Естественная история, XVI, 2, 16). Современные исследователи относятся к этой версии по-разному. В III в., во всяком случае, Сагунт был иберийским городом.

34. Ардея – небольшой город под Римом неподалеку от моря. По Вергилию, была столицей Турна, царя рутулов, побежденного и убитого Энеем (см. также: Ливий, I, 2, 1—4); о войне Тарквиния Гордого с рутулами см.: I, 57, 1—3. В 442 г. Ардея стала колонией латинского права (см.: IV, 7, 4; 11, 1; см. также: III, 71—72). О дальнейшей судьбе города см.: Страбон, V, 3, 5.

35. Передвижные укрытия, в которых подвешивались тараны.

36. Этот страшный метательный снаряд описан Вергилием в Энеиде (IX, 705 сл.). Три фута – 90 см.

37. Эта речь Ганнона содержит отсылку к его предыдущей речи (гл. 3, 3—6) и продолжает ту же риторическую линию, по существу, отстаивая римскую точку зрения. О стремлении к царской власти см.: примеч. 22.

38. О карфагенянах, как «нарушителях договора» перед Первой Пунической войной, Ливий говорит ниже в § 8 (см. также примеч. 42).

39. При Эгатских островах (у западного берега Сицилии) в 241 г. римляне разбили флот карфагенян, что и решило исход Первой Пунической войны. Оставляя (согласно заключенному после этой битвы мирному договору) крепость Эрик (на одноименной горе в Сицилии), Гамилькар вынужден был платить римлянам выкуп за каждого своего солдата.

40. См. выше примеч. 3.

41. Карфагеняне («эти люди» – сторонники Баркидов), конечно, не могли поминать римского бога Марса.

42. Тарент – крупнейший из греческих городов Южной Италии. В 280 г. до н.э. пригласил для борьбы с римлянами эпирского (Эпир – западная область Северной Греции) царя Пирра. Воюя с ним, римляне заключили с карфагенянами договор о взаимопомощи (279 г. до н.э.), однако карфагеняне оказались не слишком верными союзниками, а после отплытия Пирра из Италии (в 272 г. до н.э.) даже попытались завладеть Тарентом (чтобы получить опорный пункт в Италии) и ввели флот в его гавань. Но командир эпирского гарнизона, оставленного Пирром в Таренте, сдал городскую крепость римлянам, чтобы спокойно увести своих солдат. Карфагенянам осталось уверять римлян, что ради них-то и был приведен флот. Римляне, усвоив преподанный им урок, в свою очередь захватили при сходных обстоятельствах сицилийский город Мессану (Мессину), что и дало повод к проигранной карфагенянами Первой Пунической войне.

43. Фурии (отождествлялись с греческими Эриниями) – божества мести.

44. Называя себя старинными союзниками Рима (в противовес недавним – сагунтийцам), карфагеняне имеют в виду договор, заключенный, согласно традиции, в 509 г. до н.э. и возобновлявшийся несколько раз. В устах сторонников Ганнибала это, конечно, ирония.

45. Катапультами называли орудия для метания стрел и копий, а баллистами – для метания камней.

46. Об оретанах см.: примеч. 12; о карпетанах: примеч. 29.

47. См.: примеч. 30.

48. Союз гостеприимства между государством и отдельным лицом (чужеземцем) обеспечивал этому лицу дружеский прием, правовую защиту и помощь во всех делах на территории государства-«гостеприимца», а сам он в своем отечестве должен был оказывать те же услуги гражданам этого государства и при случае представлять его интересы. (Союз гостеприимства мог заключаться и между двумя частными лицами, гражданами разных государств.) Отношения гостеприимства, как правило, были наследственными.

49. Т.е. в совет города.

50. Ганнибал, предлагая свои условия, говорил об одной одежде на человека. Алорк, по мнению Б. Фостера, свободно толкует это как один комплект одежды (т.е. нижнюю и верхнюю туники) на человека.

51. Погибли, однако, не все сагунтийцы; ниже (XXIV, 42, 10) Ливий рассказывает, как римляне вернули город уцелевшим его обитателям.

52. Консулы 218 г. – ср. выше 6, 3 и примеч. 31.

53. Об этих битвах см. ниже (гл. 46 и 54—56). Тицин (ныне р. Тичино) – левый приток Пада, Требия – правый приток Пада.

54. Консулы 217 г. до н.э.

55. Приведем несколько дат, обосновываемых ясным изложением Полибия (III, 13; 17, 33): назначение Ганнибала командующим и поход против олькадов – 221 г. до н.э.; война с вакцеями и карпетанами – 220 г.; осада и падение Сагунта – 219 г. (консулы Марк Ливий Салинатор и Луций Эмилий Павел). Затем Ганнибал уводит войско на зимние квартиры, в Новый Карфаген, а после зимовки (т.е. в 218 г. до н.э.) идет на Италию.

56. Эти войны, приходящиеся на промежуток между Первой и Второй Пуническими войнами и описывались в кн. XX (см. периоху). Сардиния и Корсика были захвачены в 238 г. до н.э.; война с истрами (жителями полуострова Истрии, на севере Адриатического моря) велась в 220 г.; с иллирийцами, населявшими северо-восточные берега Адриатики, – в 229 и 219 гг.; с галлами, жившими на севере Апеннинского полуострова, – в 30-х и 225—222 гг. до н.э.

57. Это – интервал между двумя Пуническими войнами, хотя военные действия в Испании в 241 г. до н.э. еще не начались. Может быть, Ливий ведет счет лет службы войска, начиная с Африканской войны?

58. Предвосхищение событий. Это произошло, видимо, весной 218 г.

59. Шесть легионов – обычный состав римского войска в мирное время (через несколько лет их число возросло до 18, а потом и до 23). Легион насчитывал около 4 тыс. пехотинцев и 300 конников.

60. Квинкверема – пятипалубное судно.

61. Легкое судно (лат. celex, отсюда ит. «фелука»). Такого рода кораблями пользовались пираты (см.: XXXVII, 27, 4). По-гречески такое судно, за его быстроходность, называлось keles – «скакун» (Геллий, X, 25, 5).

62. Для объявления войны (как и для утверждения мирного договора) требовалось решение народного собрания.

63. Марк Ливий и Луций Эмилий (ср. примеч. 167 к кн. XXII) были консулами в 219 г. до н.э., а значит, посольство было отправлено не раньше, чем начался год следующего консульства, т.е. после середины марта 218 г. до н.э. Марк Фабий – это, видимо, будущий знаменитый полководец (диктатор 217 г. до н.э., прозванный Кунктатором); Квинт Бебий Тамфил участвовал и в посольстве 219 г. до н.э. (ср.: гл. 6, 8; 9, 3—11, 2); Гай Лициний, – возможно, бывший консул 236 г. до н.э. (и значит, живой свидетель заключения мирного договора 241 г. до н.э.).

64. 219 г. до н.э. (см. в предыд. примеч.).

65. От римлян мирные переговоры 241 г. до н.э. вел и предварительный договор заключал Гай Лутаций Катул, победитель при Эгатских островах. Уступая Риму Сицилию, возвращая всех пленных без выкупа, соглашаясь на выплату контрибуции, Карфаген, тем не менее, сохранял не только независимость, но и положение главы державы. «Когда условия эти были доставлены в Рим, народ не принял их и отправил десять граждан в Сицилию для расследования дела» (Полибий, III, 63, 1). Однако и они оставили неизменным существо дела, ограничившись увеличением контрибуции и закреплением в договоре прав Рима на мелкие острова между Сицилией и Италией. Этот окончательный договор был заключен уже консулом 241 г. до н.э. Квинтом Лутацием Церконом, братом Лутация Катула.

66. Видимо, глава посольства Квинт Фабий. (В некоторых источниках здесь назван, правда, Марк Фабий).

67. Баргузии – племя, обитавшее к северу от Ибера, – собственно, еще не попали под власть карфагенян, но со страхом ожидали этого.

68. Упоминаются только здесь.

69. Римляне некогда тоже собирались вооруженными на собрания по центуриям.

70. О войнах с галлами в долине Пада см.: примеч. 56; о разделе захваченных у них земель между римскими поселенцами см.: примеч. 89 и 233.

71. Массилия (Массалия, ныне Марсель) – греческий город, основанный на рубеже VI в. до н.э. поселенцами из Фокеи, греческого (ионийского) города, расположенного на малоазийском берегу Эгейского моря близ Смирны (ныне: Измир в Турции). Со времен римских царей Массилия была верной союзницей Рима.

72. Ливий здесь возвращается к событиям 219 г. до н.э. (см.: гл. 15, 6 и примеч. 55) и к Ганнибалу, который не мог еще знать тогда о «решениях обоих сенатов по поводу падения Сагунта» (ведь римские послы к совету карфагенян еще и не отправлялись – ср. примеч. 63).

73. В Гадесе (см. примеч. 7) был знаменитый храм Мелькарта (см.: Страбон. III, 168), которого римляне отождествляли с Геркулесом.

74. В подлиннике – caetrati (от caetra – небольшой кожаный щит) – род легковооруженных, аналогичный греческим пелтастам (от peltē – подобный же щит). О балеарских пращниках см.: примеч. 76. Приводимые здесь цифры – те же, что у Полибия (III, 33, 10), почерпнувшего их из виденной им надписи, которую Ганнибал оставил у храма Юноны (Геры) на мысе Лацинии (III, 33, 8; 56, 16). Об этом храме и этой надписи пишет и Ливий (XXIV, 3—8; XXVIII, 46, 16).

75. Т.е. по городам Африки.

76. Газдрубал, упоминаемый здесь, – младший брат Ганнибала. Лигурийцы (лигуры) в классическое время обитали между Приморскими Альпами и Апеннинами – от Массилии до Пизы, – а также (согласно Страбону, – II, 129) на каких-то «островках» неподалеку от Балеарских, жители которых славились как лучшие пращники (подробней см.: Страбон, III, 167—168).

77. Согласно Диодору (XX, 55, 4), они владели множеством приморских городов; смешанные браки привязывали их к карфагенянам.

78. На Атлантическом побережье совр. Марокко.

79. Илергеты жила в верховьях Ибера. Их города: Илерда (ныне Лерида) и Оска (ныне Уэска). Упоминаются у Страбона (III, 161) и Плиния (Естественная история, III, 21)

80. Цифры и здесь почти все из Полибия (т.е. из Ганнибаловой надписи – см. примеч. 74)

81. Квадрирема и трирема – четырех– и трехпалубное судно.

82. Предположительно – совр. Валенсия.

83. Этот же рассказ приведен и у Цицерона (О предвидении, I, 49) со ссылкой на Силена (Ганнибалов историограф, писавший по-гречески), которому «во многом следует» Целий Антипатр. Приснившееся Ганнибалу божество римляне именуют Юпитером (Силен – Зевсом?).

84. Авзетаны – народность в северо-восточной Испании (нынешней Каталонии). Их город, Авза (ныне Вико) был расположен севернее нынешней Барселоны. Лацетаны (о них ср.: примеч. 213) жили в лесах между областью илергетов (о них см. примеч. 79) и Пиренеями. О баргузиях см.: примеч. 67.

85. Ганнон, сын Бомилькара (см. гл. 27, 2) – о его дальнейшей судьбе см. ниже: гл. 60, 5 сл.

86. Войско Ганнибала насчитывало теперь, но Полибию (III, 35, 7), 50 тыс. пехоты и около 9 тыс. конницы. Илиберрис – город на одноименной реке по ту сторону Пиренеев, т.е. в Нарбонской Галлии (См.: Страбон, III, 181).

87. Русцинон (ср. совр. Тур-де-Русийон близ Перпиньяна) – город в Нарбонской Галлии в области вольков тектосагов – между Нарбоном (ныне Нарбонна) и Толосой (см. ниже, примеч. 99).

88. Бойи и инсубры – галльские племена, жившие в долине Пада (недавно покоренной римлянами).

89. Плацентия – на правом берегу Пада, Кремона – на левом. Это были так называемые латинские колонии (т.е. самоуправляющиеся города-поселения латинского права). В каждую назначено было по 6 тыс. человек.

90. Триумвиры для выведения колоний – коллегия из трех человек (избиралась обычно сенатом), отводившая поселенцам их наделы.

91. Мутина (ныне Модена) – римская колония в Предальпийской Галлии (на севере Апеннинского полуострова).

92. Заложники, видимо, были оставлены галлами у римлян перед переговорами. Двое из схваченных римских послов (Гай Сервилий и Гай Лутаций) были освобождены только через 15 лет сыном одного из них Гаем Сервилием Гемином, консулом 203 г. до н.э. (см.; XXX, 19, 6—8).

93. Где именно был тогда Манлий, источники не сообщают. Возможно, в Плацентии, где строились новые укрепления.

94. Полибий (см.: III, 40, 12—13) не упоминает об этом втором нападении галлов. Может быть, Ливий соединил здесь два рассказа об одном в том же эпизоде?

95. Таннет (ныне Таннето) – сейчас находится в 15 км от р. По. Галльское племя ценоманов (главный город Бриксия – ныне Брешия) было единственным, сохранившим верность Риму (см.: гл. 55, 4).

96. Публием Корнелием Сципионом.

97. Лигурийские (от Этрурии до Монека – ныне Монако) и Саллувийские (далее до Массилии) горы – Приморские Альпы (см.: Страбон, IV, 178; 203).

98. По Полибию (XXXIV, 10, 5), двумя; по Тимею (Там же), пятью; по Плинию (Естественная история, III, 33). тремя.

99. Вольки – кельтская народность, обитавшая в Нарбонской Галлии по рекам Родан (Рона) и Гарумна (Гаронна). Городом вольков-арекомиков был Немавз (ныне Ним), вольков-тектосагов – Толоса (ныне Тулуза).

100. Т.е. сразу по наступлении темноты.

101. Около 37 км.

102. Надувными мехами испанцы пользовались при переправах (ср.: Цезарь. Записки о гражданской войне, I, 48, 7).

103. Римский фут – приблизительно 30 см.

104. Подвижные суда, имевшие не более 30 гребцов.

105. По Полибию (III, 45, 4), Сципион «горел желанием сразиться с врагом».

106. Т.е. между Средиземным морем и Атлантическим океаном.

107. Расстояние от Нового Карфагена до Роны более чем вдвое превышает расстояние от Роны до Северной Италии (цифры см.: Полибий, III, 39).

108. Горы хорошо различимы с левого берега Роны.

109. Ср.: V, 34—35. Ливий относит начало галльского переселения к царствованию Тарквиния Древнего.

110. Речь идет о взятии Рима галлами в 390 г. до н.э. См.: V, 41 сл..

111. Т.е. на Марсовом поле, находившемся за Сервиевыми стенами.

112. В рассказе о переходе Ганнибала через Альпы в Италию Ливий следует, в основном, Полибию, который сам осмотрел эти места, предприняв «из любознательности и любопытства» путешествие через Альпы (Полибий, III, 48, 12).

113. Этот «Остров», омываемый двумя реками – Роданом и Изарой (ныне Изер) с третьей стороны «замыкается» почти недоступными горами (Полибий, III, 49, 7).

114. Согласно Полибию (III, 49, 13), племя, о котором дальше идет речь, – это не сами аллоброги, а какие-то галлы, прикрывавшие с тыла Ганнибалово войско, когда оно двигалось по земле аллоброгов.

115. «Повернул к востоку» – перевод по смыслу (у Ливия здесь стоит непонятное «налево», по мнению Б. Фостера, более уместное для описания марша после перехода через Родан – ср. выше, § 2). Названные далее племена и р. Друэнция (ныне Дюранс), как и имя Бранен (см. выше: § 6), не упоминаются у Полибия (который не любил загромождать изложение экзотическими именами), но заимствованы Ливием из общего у него с Полибием источника. Если Ганнибал действительно шел «вдоль реки» (Полибий, III, 50, 1), т.е. Изары, а далее по Драку (ее притоку) к верховьям Друэнции и перевалу через Альпы, то он проходил через земли этих племен (ср.: Ливий, V, 34, 5; Страбон, IV, 185; 203).

116. Имеются в виду греческие города на побережье у подножья Пиренеев – Эмпории и Рода, – а также дружественные Риму местные племена (например, баргузии).

117. Согласно Полибию (III, 56. 5; см. также: 49, 3—4), в Пизу (ср. также; ниже, гл. 39, 3). Некоторые комментаторы полагали, что и Пизу консул пришел из Генуи, узнав, что Плаценция в руках бойев, а римские преторы с легионами (см. след. примеч.) в Мутине и Таннете.

118. Т.е. с войсками преторов Луция Манлия и Гая Атилия (см. выше: 25, 8—26, 1).

119. Возможно, Эбуродун (совр. Эмбрюн).

120. Медуллами, занимавшими верховья Друэнции и Дурии (ныне: Дора Рипария).

121. Какого именно перевала – остается предметом спора (краткий обзор см.: Кораблев И.Ш. Ганнибал. М., 1976, с. 362, примеч. 15).

122. Т.е. в ночь на 26 октября.

123. Ср.: Полибий, III, 54, 3.

124. Ср.: Полибий, III, 54, 7.

125. Ливий следует здесь Полибию (III, 55, 5).

126. Ср., однако: Полибий, III, 55, 9: «Альпийские вершины и ближайшие к перевалам места совершенно безлесны и обнажены».

127. Ср.: Ювенал, X, 151—153: «Взята Испания им, хребет Пиренеев им пройден; / Против него выдвигает природа покрытые снегом / Альпы – он скалы дробит и уксусом горы взрывает» (пер. Д. Недовича и Ф. Петровского). О том, как скалы взрывают при помощи уксуса, рассказывает в «Естественной истории» (XXIII, 1, 57) Плиний Старший.

128. Наименьшая (и наиболее достоверная) из приводимых Ливием цифр дана Полибием (III, 56, 4), который ссылается на Ганнибалову надпись (см. выше, примеч. 74).

129. Луций Цинций Алимент (был претором в 210 г. до н.э. – см.: XXVI, 23, 1 и далее в 26-й и 27-й книгах) – римский историк-анналист, как и Квинт Фабий Пиктор (о нем см. ниже: XXII, 7, 4 и примеч. 48 к кн. XXII), современник описываемых им событий. Труды Цинция и Фабия (написанные по-гречески) до нас не дошли.

130. Ср.: Полибий, III, 60, 5: «Ганнибал, отправлявшийся в путь от переправы через Родан с 38 тысячами пехоты и восемью с лишним тысячами конницы, потерял, переходя через перевалы, почти половину войска».

131. Таврины, – по Страбону (IV, 204), лигурийское племя (см. также: Плиний. Естественная история, III), жившее в верхнем течении Пада. Имя тавринов сохранилось в названии города Турина.

132. Пенинские Альпы – Большой Сен-Бернар. Название «Пенинские» – кельтское («горы»); ср. «Апеннинскую гору» у Страбона (IV, 207). Некоторые римские авторы производили это название (по созвучию) от Poenus – «пуниец».

133. «Кремонский перевал», – видимо, Малый Сен-Бернар. Луций Целий Антипатр – римский историк-анналист II в. до н.э. (современник братьев Гракхов). Цицерон отмечал достоинства его изложения и интерес к праву (см.: О законах, I, 6; Об ораторе, II, 54; Брут, 102). Римский юрист Помпоний, однако, писал (Дигесты Юстиниана, I, 2, 2, 40): «Целий Антипатр ‹...› составил Историю, но занимался более красноречием, чем наукой права» (пер. И.С. Перетерского).

134. Салассы – соседи тавринов, кельтского или кельто-лигурийского происхождения, жили в верховьях Большой Дурии (ныне Дора Балтея). Либуи обитали, видимо, в низовьях той же долины.

135. Т.е. в Предальпийскую Галлию, куда через Альпы шел Ганнибал.

136. Ср.: Цезарь. Записки о Галльской войне, III, 1, 1; Плиний. Естественная история, III, 137.

137. Здесь были найдены монеты и приношения, а также остатки небольшого храма этого бога, видимо, идентичного с Юпитером Пенинским, известным по древним надписям.

138. Ср. выше, примеч. 117.

139. Тицин (ныне Тичино) – левый приток Пада.

140. Умышленное преувеличение: речь идет (см. выше: гл. 29, 1—4) о победе над небольшим отрядом из 500 всадников.

141. Брат Публия Корнелия Сципиона Гней был легатом, т.е. помощником консула.

142. Ауспиции («птицегадания», см. примеч. 29 к кн. I) совершались всегда от имени главнокомандующего – даже в его отсутствие.

143. См. выше: примеч. 39.

144. Геркулес, согласно мифологической традиции, перешел Альпы, возвращаясь с острова Эрифии со стадом. См.: I, 7; V, 34, 6.

145. Преувеличение: Карфаген после первой войны с Римом обязался платить только контрибуцию (которая к тому же была уже уплачена).

146. См. выше: примеч. 6.

147. Рассказ Ливия здесь очень близок к Полибиеву, но имеющиеся различия показательны. Согласно Полибию, перед карфагенским войском сразилась всего одна пара пленных, и тут же (как только остальные пленные были уведены) Ганнибал выступил перед войском. Такое поведение, на римский взгляд, должно было низводить полководца до актера, поэтому у Ливия Ганнибал сперва «прекращает зрелище», а потом уже «созывает солдат на сходку».

148. См. выше: примеч. 6 и 9.

149. В этом месте своей речи Ганнибал обращается к новонабранным испанским воинам. Лузитания – область на западе Пиренейского полуострова, кельтиберы жили в Центральной Испании.

150. «Шестимесячным», считая от вступления в должность консула (собственно, прошло уже восемь месяцев). «Бежавшим от собственного войска», – так Ганнибал истолковывает решение Публия Сципиона оставить во главе римского войска в Испании своего брата Гнея, а самому взять на себя войну в Италии (ср.: гл. 40, 3—4; 32, 3—5).

151. На взнузданных конях сражались испанцы, на невзнузданных – нумидийцы.

152. Ср. выше: гл. 6, 8.

153. Ср. выше: гл. 30, 3.

154. Ср.: Полибий, III, 63, 6; XV. 10, 7.

155. Виктумулы (см. ниже: 57, 9) находились несколько западнее впадения Тицина в Пад.

156. Обряд, сопровождающий эту клятву, – римский (ср.: I, 248 – о фециальном праве). «Камень» (кремень) символизировал молнию Юпитера. Ливий приписывает такую клятву и Ганнибалу (ради драматически эффектной сцены).

157. О рое пчел ср.: XXIV, 10, 11; XXVII, 23, 2; Тацит. Анналы, XII, 64, 1.

158. Будущему победителю Ганнибала, Публию Корнелию Сципиону Африканскому Старшему, было тогда около 17 лет (см.: Полибий, X, 3, 4).

159. Целий Антипатр (римский историк II в. до н.э.) следует здесь Фабию Пиктору (о нем выше, примеч. 129, а также примеч. 1 к кн. I), политическому противнику Сципионов. Версия, принимаемая Ливием, идет от Полибия (X, 3, 2—6), который ссылается на Лелия – друга и постоянного спутника Публия Сципиона Африканского.

160. Магон – брат Ганнибала, младший из трех сыновей Гамилькара.

161. Ливий был уроженцем долины Пада.

162. См. выше: примеч. 102.

163. Ср.: Полибий, III, 66, 6—7: «После победы все окрестные кельты... спешили предложить карфагенянам свою дружбу, снабдить их припасами и принять участие в походе».

164. Ср.: Полибий, 67, 1—4.

165. Т.е. перед рассветом.

166. Требия – правый приток Пада, течет с Апеннин по гористой и холмистой (кроме последних 10—12 км) местности. Плацентия расположена на правом берегу Требии при ее впадений в Пад.

167. Иначе у Полибия (III, 68, 8): «Кельтское население равнин, вставшее заодно с карфагенянами, снабжало их в изобилии нужным продовольствием».

168. Кластидий (ныне Кастеджо) – городок к западу от Плацентии. Здесь стоял римский гарнизон.

169. Брундизий (ныне Бриндизи) – портовый город в Калабрии (Южная Италия); с 224 г. до н.э. – колония латинского права. Дазий, видимо, только недавно получил права римского гражданина (как должностное лицо Брундизия). Золотые монеты чеканились в Риме лишь с 217 г. до н.э.

170. Переход к событиям в Сицилии возвращает Ливия к началу войны. Липара (ныне Липари) и остров Вулкана (ныне Волкано) – острова из группы Липарских (к северу от Сицилии). Пролив – Мессинский. Мессана (ныне Мессина) была важной базой римского флота.

171. Сиракузы с ближайшим окружением (Леонтины, Мегара, Тавромений) сохраняли независимость. О Гиероне см. ниже: гл. 50, 7—11 и примеч. 178.

172. Т.е. жителей Западной Сицилии, которые до окончания Первой Пунической войны состояли под властью Карфагена.

173. Лилибей (ныне Марсала) – город на одноименном мысу (западная оконечность Сицилии). Основан карфагенянами в начале IV в. до н.э.; с 241 г. до н.э. в руках римлян (по мирному договору после Первой Пунической войны).

174. Три острова у западной оконечности Сицилии (см. также: примеч. 39).

175. Имеются в виду Агригент, Панорм и другие города, занятые римлянами.

176. См. выше примеч. 39.

177. Римская тактика морского боя была разработана во время первой войны с Карфагеном. Вражеский корабль зацепляли перекидным абордажным мостиком («вороном») и римские солдаты начинали рукопашный бой. Карфагенская тактика морского боя была иной. Они таранили суда противника.

178. Гиерон правил Сиракузами в 270—215 гг. до н.э.; с 263 г. до н.э. был союзником Рима. В 218 г. до н.э. ему было почти 90 лет. Ср.: XXII, 37, 10. Житницей Рима Сицилия оставалась до времени Империи (когда ее в этом качестве заместил Египет).

179. Ныне Мальта. Была карфагенской базой на пути между Африкой и Сицилией (Наполеон, взявший Мальту в 1798 г., при сходных обстоятельствах будто бы сказал: «Мы не попали бы на этот остров, не будь на нем гарнизона, чтобы отпереть нам ворота».)

180. Вибон (Вибон-Валентия) – город на западном побережье Бруттия.

181. У Семпрония был большой флот (см. выше: гл. 17, 5); из него он дал около десятка кораблей Марку Эмилию, 25 оставил Сексту Помпонию. Для переправы войска в Аримин (ныне Римини) – приморский город северного побережья Адриатического моря (с 220 г. до н.э. связан с Римом Фламиниевой дорогой) – он отвел около 115 кораблей, прибавив к ним грузовые.

182. Сципион. Ср.: гл. 46, 7.

183. Семпроний.

184. Ср.: Полибий, III, 69, 5: «...Ганнибал увидел, что некоторые кельты, обитающие между Падом и Требией и вступившие с ним в дружественный союз, поддерживают сношения и с римлянами в том убеждении, что таким образом обезопасят себя с обеих сторон...»

185. Сципион был еще болен после ранения и кроме того предполагал (см.: Полибий, III, 70, 4) использовать наступившую зиму для обучения легионов.

186. См. выше: гл. 25.

187. Т.е. конницей. Ср.: гл. 47, 1, где говорится о победе карфагенян над конницей Сципиона.

188. Насмешка: «третьего консула» вообще не бывало.

189. Преувеличение. Из римлян у стен Карфагена побывали к тому времени только Марк Атилий Регул и его войско, потерпевшие здесь в 256 г. до н.э. поражение.

190. Ср.: Полибий, III, 70, 9—10.

191. Турмами и манипулами у римлян назывались небольшие подразделения конницы и пехоты; турма – около 30 конников; манипул – две центурии (120 человек). Ливий здесь (как и в других местах) заставляет Ганнибала пользоваться римскими терминами.

192. Ср.: Полибий, III, 72, 3. Таким образом, дата сражения у Требии (с 22 по 25 декабря 218 г. до н.э.) устанавливается довольно точно.

193. См. выше: примеч. 76.

194. Ценоманы жили к северо-востоку от Пада. Их главным городом была Бриксия (ныне Брешия). См. также: Страбон, V, 213.

195. Римлянам пришлось отбиваться с фронта, флангов и тыла (см.: XXI, 55, 9—11). Строй войска, обращенный лицом на все стороны, называемый обычно «каре» (т.е. квадратом), у римлян назывался «круг».

196. Согласно Полибию (III, 74, 10), пали все слоны, кроме одного. По Ливию, семь из уцелевших слонов пали после зимовки при первой попытке перейти через Апеннины (см. ниже: XXI, 58, 11), а один слон оставался у Ганнибала в его походе через болота к Аррецию (XXII, 2, 11).

197. По Полибию (III, 74, 10), в лагере карфагенян, напротив, царило всеобщее ликование.

198. Некоторые (особенно топографические) вопросы, связанные с битвой при Требии, неясны и подчас запутывают комментаторов. Что дает сопоставление источников? Прежде всего: изложение Ливия в §§ 1—7 достаточно близко Полибиеву (III, 74). Оба рассказывают, что, проиграв битву, римляне, не решившиеся в бурю и дождь искать брода, в боевом порядке отступили к Плацентии (в числе примерно 10 тыс.), а карфагеняне преследовали их до реки и вернулись в лагерь. Ф.Г. Мищенко, комментируя свой перевод Полибия, оставил открытым вопрос о месте битвы («по недостатку ясности в изложении автора»), но среди историков утвердилось мнение Т. Моммзена, локализовавшего ее на левом берегу, и комментаторы сочли, что римляне, спасшиеся из битвы, не решившись искать брода для возвращения в лагерь, пошли вверх по течению реки (Ливиево «прямым путем» может иметь такой смысл) и у Плацентии воспользовались предполагаемым мостом. Далее Полибий сообщает лишь о лживо-уклончивом донесении Семпрония в Рим. Ливий, умалчивая о том, пишет, что Сципион привел в Плацентию солдат, остававшихся в лагере, предварительно переправив их на плотах через реку (именно здесь появляется видимое противоречие в рассказе Ливия). По Аппиану (Ганнибалова война, 7, 28 сл.), Сципион вывел солдат (в не к Плацентии, а к Кремоне, находившейся на другом берегу Пада!) прямо из битвы. Дальше и Ливий и Аппиан сообщают о зимовке римского войска в Плацентии и Кремоне. Можно объяснять Ливиево изложение в § 8—9 неудачной контаминацией разных версий, но, так или иначе, картину битвы и отступления римлян, не прибегая к гипотезам, восстановить невозможно.

199. См.: XXI, 25, 2; примеч. 89.

200. Точнее – остатков двух войск. Легионы Семпрония зимовали в Плацентии, Корнелия – в Кремоне.

201. Нормальная процедура выборов требовала присутствия консула в Риме.

202. Кельтиберы и лузитанцы были привычней к горной местности, чем нумидийцы (ср. выше: гл. 43, 8).

203. Публий Корнелий Сципион (Семпроний в то время был в Риме – ср. ниже: гл. 59, 2).

204. Ганнибал начинал осаду этого городка еще до битвы при Тицине (см.: гл. 45, 3 и примеч. 155), но тогда события отвлекли его. Теперь он сюда вернулся.

205. Т.е. во время похода против инсубров в 223 г. до н.э.

206. Т.е. три часа пополудни (день – от восхода до заката у римлян делился на двенадцать часов, так что полдень приходился на шесть часов).

207. В 18 всаднических центурий (см.: I, 43. 8—9) входили лица из знатных родов, получавшие от государства коня (или деньги на его приобретение). Всадники составляли сплоченную корпорацию, игравшую в войске ведущую роль, – из ее рядов выходили все высшие командиры. (В самостоятельную политическую силу «всадническое сословие» превращается позднее – во II в. до н.э.).

208. Военный трибун – высшая командная должность в легионах (в легионе их было шесть); начальник (префект) союзников – в союзнических войсках.

209. Лука (ныне Лукка – город в Северной Этрурии (в 24 км к северо-востоку от Пизы).

210. Комментаторы считают, что для этой главы Ливий пользовался поздним и малодостоверным источником. События, описываемые в ней, у Полибия не упоминаются. Сообщение о марше Семпрония к Луке противоречит данным самого Ливия (ср. ниже: гл. 63, 1 – о зимовке Семпрония с войском в Плацентии; гл. 63, 15 – о том, что марш в Этрурию начат был лишь преемником Семпрония Гаем Фламинием). Ср.: Полибий, III, 73, 5; 77, 1).

211. Здесь Ливий, возвращаясь к испанским делам, продолжает рассказ, прерванный в 32-й главе (ср.: Полибий, III, 76).

212. Эмпории (ныне Ампуриас) – греческий город на северо-восточном побережье Испании (см.: XXVI, 19, 11). Эмпории всегда держали сторону римлян, которые не раз высаживали здесь отправленные в Испанию войска.

213. Леетаны – испанское племя, обитавшее на северо-восточном побережье Испании близ нынешней Барселоны (ср.: Страбон, III, 159). Возможно, идентичны с лацетанами, упоминающимися в гл. 23, 2 (ср: XXVIII, 24, 4). Другие названия: лайетаны, лалетаны, лазетаны.

214. См. выше: гл. 23, 2—3.

215. По Полибию (III, 76, 6—7), в плен были взяты сам Ганнон и царь илергетов Индибилис.

216. Циссис (Кисса) – город иберийского племени цессетанов (по Птолемею, коссетанов), расположенный севернее Ибера близ Тарракона. Ср. также: Полибий, III, 76, 5; Плиний. Естественная история, III, 21).

217. Тарракон (ныне Таррагона) – приморский город на полдороге между Ибером и Пиренеями – будущая столица Сципионов, а еще позже – Ближней (или Тарраконской) Испании, одной из испанских провинций Рима.

218. «Флотские воины» – солдаты из легионеров, служившие на кораблях (на квинквереме их было около 120, на триреме – 80—90); моряки-матросы и гребцы, набиравшиеся из союзников (отсюда их название “socii navales” – букв.: «корабельные союзники»; на квинквереме их было около 50 матросов и 300 гребцов).

219. Об илергетах см.: примеч. 79. Об их городе Атанагре других сведений нет.

220. Об авзетанах см.: примеч. 84, а также: XXIX, 1, 25; 2, 2 и 5; 3, 3; XXXIV, 20.

220. Об авзетанах см.: примеч. 84, а также: XXIX, 1, 25; 2, 2 и 5; 3, 3; XXXIV, 20.

221. См.: примеч. 213.

222. Б. Фостер, исходя из отсутствия у Полибия сведений о событиях, описанных в § 5—11, полагает, что для этой части главы Ливий воспользовался другим (чем для § 1—4) источником, полным позднейших прикрас, и неудачно соединил их.

223. Храм Надежды (Spes) на Овощном рынке был воздвигнут во время Первой Пунической войны Авлом Атилием Калатином (консулом 257 и 254 гг. до н.э.).

224. Культ Юноны Спасительницы с храмом в Ланувии (город на южном склоне Альбанской горы, примерно в 30 км к юго-востоку от Рима) был, подобно другим древнейшим культам латинов, усвоен римлянами (см.: VIII, 14, 2) и стал государственным – римские консулы совершали здесь ежегодное жертвоприношение (см.; VIII, примеч. 41). Богиня изображалась облаченной поверх одежды в козью шкуру (козья голова с рогами натягивалась на голову, образуя подобие шлема), обутой в туфли с загнутыми носами, державшей копье и щит. На «ложе богини» помещали ее статую для «угощения» (см. ниже, примеч. 228).

225. Амитерн – город в области сабинов (ср.: XXVIII, 45, 19).

226. Цере – этрусский город (примерно в 40 км от Рима), где был храм с оракулом, дававшим предсказании по «вещим дощечкам» с написанными на них словами (их вытягивал из ларца ребенок). Подобные оракулы были и в Пренесте, Фалериях и Патавии. «Утоньшение дощечек» нередко упоминается Ливием среди пугающих знамений.

227. К Сивиллиным книгам пророчеств обращались по постановлению сената, чтобы при посредстве жрецов-децемвиров узнавать, чем и как умилостивить богов. См. также: I, примеч. 36; III, примеч. 22).

228. Лектистерний – «угощение богам». Подробней см.: V, 13, 6 и примеч. 27 к кн. V.

229. Гора Альгид (540 м над уровнем моря, около 24 км от Рима) – горная гряда севернее Альбанской горы (принадлежит тому же хребту). На обращенном к Риму склоне Альгида лежал город Тускул. О культе Фортуны в этих местах сведений больше нет.

230. Юность (Ювента) была в Риме богиней возмужания и «юношеского», т.е. младшего, военного возраста (подробней см.: V, примеч. 138). Упоминание ее рядом с Геркулесом свидетельствует, однако, о том, что Ювента в это время уже сближалась в восприятии римлян с греческой Гебой (hēbē – «юность»), женой обожествленного Геракла. Умилостивление Геркулеса и Ювенты было вызвано, видимо, знамением на Бычьем рывке, где находился Великий алтарь Геркулеса (см.: I, примеч. 37).

231. Т.е. Гению (духу-покровителю) римского народа.

232. В мартовские иды (15 марта) новый консул обычно вступал в должность. Аримин (см. выше: примеч. 181) был важным опорным пунктом римлян в галльских землях на севере Апеннинского полуострова. Ср., однако, у Полибия (III, 75, 5—6): «Гней Сервилий и Гай Фламиний, избранные ‹...› консулами, стягивали силы союзников и набирали легионы в самом Раме. Жизненные припасы велели они доставлять частью в Аримин, частью в Тиррению (Этрурию)...». Притом к Аримину отправился как раз Сервилий, а Фламиний – к Аррецию (в Этрурии). См.: Полибий, III, 77, 1—2; ср. у самого Ливия: XXII, 2, 1; 3, 10.

233. Фламиний был народным трибуном в 232 г. до н.э.; тогда он, желая, как писал Цицерон (О старости, 11), «вопреки воле сената, подушно разделить земли в Пиценской и Галльской области», предложил соответствующий законопроект. В 223 г. до н.э. он, будучи консулом, выступил с сотоварищем в поход против галлов долины Пада. Сенат пытался объявить недействительными выборы, сопровождавшиеся будто бы зловещими предзнаменованиями, заставить консулов возвратиться в Рим и сложить с себя власть. Когда же Фламиний, отказавшись вернуться, победил галлов, сенат отказал было ему в триумфе (см.: Плутарх, Марцелл, 4; о триумфе см. примеч. 17 к кн. II.). Народное собрание, однако, решило иначе.

234. Т.е. грузоподъемностью 7—8 тонн (амфора – как мера объема, около 26 л). Этот (Клавдиев) закон был принят в 218 г. до н.э.

235. Отправляясь на войну, консул должен был совершить ауспиции (см. также: примеч. 29 к кн. I). Авгуры, толковавшие полет птиц, были аристократической коллегией, и Фламиний ждал от авгура помех.

236. О Латинском празднестве (Латинских празднествах) см.: примеч. 36 к кн. V. День празднества назначался самим консулом (обычно это бывало весной перед началом военной кампании), но мог откладываться из-за неблагоприятных знамений.

237. См. выше: примеч. 233.

238. На возвышавшейся (940 м от уровня моря) над Лацием Альбанской горе (см. выше: примеч. 224), где справляли Латинские празднества (см. выше: примеч. 236) и где стоял (на месте древнейшего алтаря) храм общелатинского божества, Латинского Юпитера (Iuppiter Latiaris). Капитолий – высшая точка Капитолийского холма, где стоял храм Юпитера Всеблагого Величайшего – главное святилище Рима как центра державы. См.: I, 55.

239. Военный плащ (paludamentum), олицетворяющий военную власть, надевался консулом при выступлении из Рима (в Риме он носил окаймленную пурпуром тогу). Итак, в § 7—11 в негативной форме (чего Фламиний «не пожелал») описывается весь порядок вступления консула в должность и церемоний, совершаемых им перед отбытием к войску.

240. Дурное знамение – боги дают понять, что не принимают жертву от Фламиния (Полибий ни о знамении, ни вообще о вызывающем поведении нового консула не упоминает).

241. Однако, согласно гл. 39, 3, претор Атилий передал свой легион Корнелию, а согласно гл. 61, 10, находился уже в Риме.

1. В гл. 58 предыдущей книги Ливий уже говорил о выступлении Ганнибала с зимних квартир. Здесь фраза о его предыдущей тщетной попытке перейти Апеннины, надо думать, и отсылает читателя к XXI, 58, где тоже говорится о «невыносимых морозах». Там от драматического рассказа о буре, застигшей тогда Ганнибал в горах, Ливий переходит (в XXI, 59) к повествованию о битве, которую, согласно этой версии, Ганнибал дал Семпронию у Плацентии (куда вернулся, сойдя с Апеннин), после чего отошел к лигурийцам, а Семпроний будто бы к Луке. Полибий ни о чем подобном не говорит. Ср.: примеч. 210 к кн. XXI.

2. Ср.: Полибий, III, 78, 2—4: «Он ‹...› опасался покушений на его жизнь, а потому заказал себе поддельные волосы, по виду вполне соответствующие различным возрастам и постоянно менял их, причем надевал и платье, подходящее к таким волосам. Благодаря этому он был неузнаваем...»

3. См. выше примеч. 232 к кн. XXI.

4. См.: примеч. 11 к кн. I и 37 к кн. III.

5. На Альбанской горе (около 30 км от Рима), где происходили Латинские празднества. Ср. выше: XXI, 63 7—9; см. также примеч. 36 к кн. V.

6. Об ауспициях см.: примеч. 235 к кн. XXI. Упомянутые здесь обвинения против Фламиния (сама законность консульской власти которого оспаривается) сжато повторяют сказанное в: XXI, 62, 2—11. Слова о «новой вспышке ненависти» – мотивировка такого повторения.

7. Пренеста (ныне Палестрина) – город в Лации в 37 км к востоку от Рима. Был известен храмом Фортуны с оракулом.

8. Арпы – город в Северной Апулии (неподалеку от нынешней Фоджи), к востоку от Луцерии и недалеко от Адриатического моря.

9. Капена – город в Южной Этрурии.

10. Цере – город в Южной Этрурии (см. примеч. 14 к кн. I).

11. См.: Валерий Максим. I, 6, 5. (О горячих источниках близ этого города см. также: Страбон, V, 220). О подобном знамении перед разрушением Фив Александром Македонским ср.: Диодор, XVII, 10, 4; Элиан. Пестрые рассказы, XII, 57.

12. Антий – прибрежный город в Лации примерно в 40 км к югу от Рима.

13. Фалерии – город в Южной Этрурии к северу от Рима.

14. Ср.: примеч. 226 к кн. XXI.

15. Маворс – архаическая форма имени бога войны Марса.

16. Аппиева дорога вела от Капенских ворот (в «Сервиевой стене») мимо Альбанской горы к Капуе, позднее была доведена до Беневента и дальше до Брундизия. На второй ее миле находился храм Марса (посвящен, видимо, в 388 г. до н.э.). В нем стояли статуи Марса и несколько волков.

17. См.: примеч. 227 к кн. XXI.

18. Юнона и Минерва почитались вместе с Юпитером в Капитолийском храме, где им были посвящены особые приделы. Эти три божества составляли так называемую Капитолийскую троицу. (Она восходила к этрусской троице – Тиния, Уни, Менрва, – но после изгнания Тарквиниев этрусские связи Капитолийского храма были быстро забыты).

19. Ср.: XXI, 62, 8. Культ Юноны Царицы был перенесен в Рим из Вей, храм на Авентине был выстроен для нее в 392 г. до н.э. См.: V, 21, 3; 22, 3; 23, 7; 31, 3.

20. Ср.: XXI, 62, 8. О культе Юноны Спасительницы см.: примеч. 224 к кн. XXI.

21. См.: примеч. 228 к кн. XXI.

22. Ферония (имя, видимо, этрусское; по Варрону – сабинское) – древнее италийское божество, возможно, сельскохозяйственное (ср.: XXVI, 11, 8—9), но как-то связанное с отпуском рабов на волю и с вольноотпущенниками. Почитание ее в Риме для более раннего времени неизвестно. Центром ее культа в Италия была Роща Феронии. См.: XXVI, 11, 89 и примеч. 55.

23. Ардея – город примерно в 26 км к югу от Рима (см.: примеч. 163 к кн. I; Страбон, V, 232).

24. Обычно это делали децемвиры по делам священнодействий.

25. Ежегодный праздник Сатурналий был древним и первоначально ограничивался одним днем 17 декабря, – днем посвящения храма Сатурна на форуме (предположительно рубеж VI и V вв. до н.э.). В 217 г. до н.э., о котором идет здесь речь, праздник был как бы основан заново: к нему было прибавлено «пиршество для народа» (превратившее его в веселый и вольный общенародный праздник) и, видимо, дополнительный день. Впоследствии в императорские времена продолжительность Сатурналий достигла семи дней.

26. Сервилий.

27. Арретий – город на севере-востоке Этрурии (ныне Ареццо).

28. Нумидийцы, как воины, пришедшие из Африки с Ганнибалом, тоже относились к старому войску; Магон, младший брат Ганнибала, командовал всей замыкавшей колонну конницей (см.: Полибий, III, 79, 4).

29. Ср.: примеч. 196 к кн. XXI и 1 к кн. XXII. Из Испании Ганнибалом было приведено 37 слонов (Евтропий, III, 8, 2).

30. Как пишет Корнелий Непот (4, 3), – правый.

31. Фезулы – город в северной Этрурии (ныне Фьезоле).

32. О предыдущем консульстве Фламиния см.: периоху кн. XIX; XXI, 63, 2, а также примеч. 233 к кн. XXI. Успехи, о которых упоминает здесь Ливий, это аграрный закон 232 г. до н.э. (о нем см. в том же примеч.), победа над инсубрами (223 г. до н.э.), сооружение Фламиниевой дороги от Рима через Этрурию до Аримина и возведение Фламиниева цирка (220 г. до н.э.) и др.

33. См.: V, 46, 7.

34. Цицерон (О предвидении, I, 77), рассказывая об этом, сообщает, что Фламиний и его конь упали перед статуей Юпитера Становителя.

35. Цицерон (Там же) упоминает еще один дурной знак: при ауспициях куры не стали клевать предложенного им корма.

36. Кортона (у греч. авторов: Кротон, Киртоний) – город к северу от Тразименского озера – в Восточной Этрурии на р. Кланис.

37. Интересно сравнить с Ливиевым описание места Тразименской битвы в «Паломничестве Чайльд-Гарольда» Байрона (песнь 4, строфы 62—65).

38. См.: XXI, 21, 12 и примеч. 76 к кн. XXI.

39. Эти похвалы Фламинию Ливий, возможно, заимствовал у Целия Антипатра (см. примеч. 133 к кн. XXI). У Полибия (III, 84, 6): «...Он раздумывал, как помочь себе, и совершенно отчаялся в спасении». Но в основном Ливиево описание битвы не расходится с Полибиевым.

40. Римский термин «когорта» для обозначения отряда из трех манипулов встречается у Полибия (XI, 23, 1-в рассказе о событиях 207 г. до н.э.), но правильное разделение легиона на 10 когорт по три манипула каждая относится уже к гораздо более позднему времени (к рубежу II и I вв. до н.э.). Гастаты, принципы и триарии – три возрастных разряда римских солдат. Подробнее см.: VIII, 8, 3—13.

41. Об этом землетрясении упоминается у Цицерона (О предвидении, I, 78) со ссылкой на сочинения Целия Антипатра (чьему рассказу, вероятно, и следует здесь Ливий), а также у Плиния Старшего (Естественная история, II, 200).

42. Главным городом инсубров был Медиолан (нын. Милан).

43. Маны – боги преисподней. На надгробиях писали: богам-манам такого-то (далее имя умершего).

44. Здесь триарии – просто воины-ветераны.

45. Ср.: примеч. 23 к книге XXI.

46. Как сообщает Овидий (Фасты, VI, 768), битва при Тразименском озере произошла 22 июня («за десять дней до календ»).

47. Полибий (III, 85, 5) говорит, что Ганнибал потерял всего 1500 человек, большинство из которых составляли кельты.

48. Полибий, который, как и Ливий, пользовался сочинением Фабия Пиктора (о нем см.: примеч. 129 к кн. XXI, а также примеч. 1 к кн. I), отмечал его пристрастие к римлянам и предостерегал читателей, которые, «зная, что писатель был современником описываемых событий и членом римского сената, по тому самому принимают всякое его известие за достоверное» (см.: Полибий, I, 14; III, 9, 1—5). Об участии Фабия Пиктора в событиях см. ниже: гл. 57, 5; кн. XXIII, 11, 1—6.

49. Комиций – часть форума, где происходили сходки и народные собрания по трибам. Выше него (по склону холма) располагалась курия – здание для заседаний сената.

50. Плиний Старший (Естественная история, VII, 180) относит эту историю к битве при Каннах. Сообщение Плиния повторяет Авл Геллий (III, 15, 4).

51. Подробней см.: Полибий, III, 86, 3—5 (консул Сервилий, стоявший у Аримина, «решил было соединить все свои войска с войсками товарища», но, так как «войско его было слишком тяжело», выслал вперед конников Центения, которые были частью истреблены, частью взяты в плен карфагенянами).

52. Область в Средней Италии между Этрурией и Адриатическим морем.

53. Аниен и Тибр.

54. Город в Южной Умбрии на Фламиниевой дороге.

55. Пицен – область в Средней Италии к югу от Анконы, примыкающая к Адриатическому морю.

56. Претутии жили в южной части Пицена (главный город Интерамния – ныне Терамо); Адрия (ныне Атри) – город в Южном Пицене (основан в 289 г. до н.э. как поселение на латинском праве) в 6 км от моря. Дальше к югу обитали (в ряду других племен Средней Италии) марсы (в районе Фуцинского озера), пелигны (их известные города Корфиний и Сульмон). См.: Страбон. V, 241—242; Ливий, VIII, 29, 4, примеч. 89).

57. Апулия – область на юго-востоке Италии; Арпы и Луцерия (ныне Лучера) – североапулийские города. Таким образом, после битвы при Тразименском озере Ганнибал прошел далеко к югу.

58. Сервилий, отправляясь со своим консульским войском к югу, оставил в Северной Италии войска, которые и прежде находились там, чтобы сдерживать галлов.

59. Квинт Фабий Максим Веррукоз, вскоре прозванный также Кунктатором («Медлителем»), уже назначался около 221 г. до н.э. диктатором (об этой чрезвычайной должности см.: примеч. 47 к кн. II) для проведения выборов, но диктатора-полководца не было с 249 г. до н.э.

60. См.: примеч. 227 к кн. XXI.

61. Эти обеты в предыдущей книге не упоминаются.

62. Великие (Римские) игры в честь Юпитера с IV в. до н.э. были ежегодными, но, видимо, могли (как это было принято изначально) даваться и по обету.

63. Эти обеты были даны соответственно Квинтом Фабием и претором Титом Отацилием (см.: XXII, 10, 10). Ими же в 215 г. были освящены оба храма, возведенные рядом на Капитолии (см.: XXIII, 30, 13; 31, 9; 32, 20). Храм Венеры Эрицинской (т.е. почитавшейся в Сицилии на горе Эрик, где находился ее знаменитый храм, воздвигнутый, по римскому преданию, Энеем после смерти Анхиза – Вергилий. Энеида, V, 759 сл.) был первым в Риме. Ранние изображения этой богини представляли ее в виде Победительницы. (Ср. также: XXX, 38, 10; примеч. 108 к кн. XXX). Культ Ума – или Благоразумия (Mens – по-латыни женского рода) – т.е. качества, которого не хватало Фламинию, отвечал тяге римлян к обожествлению отвлеченных понятий (ср.: Овидий. Фасты, VI, 241 сл.: «Есть и Ума божество. Ему храм посвящен, чтоб вернее / Предотвращать на войне козни твои, Карфаген ‹...› Страх всю надежду изгнал, но к Ума божеству обратился / Римский сенат и тотчас стал благосклоннее Ум» (пер. Ф. Петровского). Известно также, что богиня Благоразумия почиталась в греческих городах Южной Италии.

64. «Священная весна» – обычай, заключавшийся, согласно Фесту в сокращении Павла Диакона (519 L.), в том, что в случае крайней опасности для государства давали обет принести в жертву всех животных, которые будут рождены в течение ближайшей весны (в древности, по Фесту, обет включал в себя и человеческие жертвоприношения). Это единственный, известный из источников, пример такого обета. Он был выполнен только 21 год спустя (в 195 г. до н.э.) и, как сочли понтифики, не по правилам, так что в следующем году жертвоприношения были повторены (см.: XXXIII, 44, 1—2; XXXIV, 44, 1—3). О лектистернии ср.: примеч. 228 к кн. XXI.

65. «Несчастные», или «черные» дни (atri dies) – определенные дни месяца или года, связанные со скорбными событиями или знамениями. Они же, видимо, считались и «заповедными» (religiosi dies) – в эти дни возбранялось совершать жертвоприношения и начинать новое дело (ср.: примеч. 8 и 11 к кн. VI).

66. Видимо, речь здесь идет о «тяжелых» (фунтовых) ассах (см.: примеч. 92 к кн. IV), а не уменьшенный в весе асс, впервые выпущенный, согласно Плинию (Естественная история, XXXIII, 45), при диктаторе Квинте Фабии.

67. Ср.: примеч. 27 к кн. V.

68. Тибур (ныне Тиволи) – город в Лации на берегу р. Аниен.

69. О Фламиниевой дороге см. выше, примеч. 32.

70. Окрикул – город на юге Умбрии, примерно в 66 км от Рима.

71. Ср.: Полибий, III, 87, 8; «Диктатор – полномочный вождь, с назначением которого все должностные лица в Риме, за исключением народных трибунов, немедленно слагают с себя власть». (Должностные лица в войсках, конечно, пользовались властью, но беспрекословно подчинялись диктатору).

72. Остия – портовый город близ Рима в устье Тибра.

73. Коза (Косса) – прибрежный город в Этрурии. Сюда в 273 г. до н.э. было выведено римлянами поселение латинского права и построены укрепления для защиты побережья.

74. Консул Сервилий был отстранен Фабием от командования сухопутными войсками (см.: Полибий, III, 88, 8).

75. Эта мера была экстраординарной – обычно вольноотпущенники на военную службу не принимались. Ср.: X, 21. 4.

76. Тибур – город в Лации северо-западнее Пренесты (см. примеч. 7) и несколько ближе к Риму. О Латинской дороге см. у Страбона (V, 237—238). Она отходила от Аппиевой близ Рима, шла через Тускуланскую гору между Тускулом и Альбанской горой к Ферентину, а затем через Казин, Теан Сидицинский и Калы к Казилину, где соединялась с Аппиевой. Арпин – город в юго-восточном Лации к северу от Латинской дороги.

77. Гирпины, – по Страбону (V, 250), от самнитского «гирпус» («волк») – племя горцев, обитавшее в Южном Самнии, так что Ганнибал переходил из их области собственно не в Самний, а в область кавдинов, живших севернее. Оба племени (как и френтаны и пентры) входили в свое время в старый самнитский союз. Города гирпинов: Компса, Эклан и др.

78. Беневент – самнитский (по Плинию, даже гирпинский) город. В 268 г. до н.э. туда было выведено римлянами укрепленное поселение латинского права, чтобы держать под контролем стратегически важные дороги.

79. Телезия – самнитский город к северо-западу от Беневента. Была вновь взята Фабием в 214 г. до н.э. (см.: XXIV 20, 5). (Полибий (III, 90, 7—8) называет в этой связи не Телезию, а Венузию – видимо ошибочно).

80. Капуя – главный город Кампании. Основана этрусками в 424 г. до н.э. (согласно IV, 37, 1), захвачена самнитами (или сабеллами?); в 343 г. до н.э. признала римскую власть (VII, 37, 4); в 338 г. до н.э. ее граждане получили римское гражданство без права голосования (VIII, 14, 10). О роли и судьбе Капуи во Второй Пунической войне см. ниже: кн. XXIII—XXVI.

81. Казин – последний (считая от Рима) город Лация на латинской дороге, которая дальше идет по Кампании.

82. Казилин – город в Северной Кампании на р. Вултурн недалеко от Капуи. Конечный пункт Латинской дороги (см. выше: примеч. 76).

83. Аллифы, Кайятия и Калы – города Самния и Кампании к северу и северу-западу от Казилина. Стеллатская равнина – плодородная область в Кампании к северо-западу от Капуи и Казилина.

84. Фалернская область, знаменитая своими виноградниками, находилась в Северной Кампании между горой Массик и р. Вултурн. Синуэсса – последний по побережью город Лация на границе с Кампанией на Аппиевой дороге. Сюда в 296—295 г. до н.э. была выведена колония римских граждан для защиты Кампании от самнитов (см.: X, 21, 7).

85. Горная гряда, разделяющая Лаций и Кампанию.

86. Т.е. до западной оконечности горной гряды.

87. См.: XXI, 7—19.

88. Т.е. Синуэссы.

89. Марк Фурий Камилл (ср.: V, 46, 11 и далее).

90. Ср.: V, 48, 3, примеч. 123); V, 49, 1—5.

91. См.: V, 49, 6 и примеч. 126 к кн. V.

92. См.: IX, 4—6.

93. См.: IX, 15.

94. Этот апулийский город (ср. примеч. 57) был в руках самнитов.

95. Речь идет о битве при Эгатских островах. См. примеч. 39 к кн. XXI.

96. Калликула – горный перевал близ Кал.

97. Калы – город в Северной Кампании (ср. выше: примеч. 76 и 83).

98. Таррацина (у вольсков – Анксур. См.: IV, 59, 4) – город в Южном Лации на Аппиевой дороге (около 93 км от Капенских ворот Рима). Проход через горы, о котором идет речь, назывался Лавтулы (см.: VII, 39, 7). Но сюда Ганнибалу еще нужно было дойти (через Казилин или Синуэссу, расположенные тоже на Аппиевой дороге).

99. По Полибию (III, 92, 11), Фабий «расположился станом ‹... › над тесниною на некоем господствовавшем над нею холме».

100. Скалы над приморским городом Формиями в Южном Лации. Некоторые римские писатели отождествляли их со страшными скалами гомеровских лестригонов (ср.: Одиссея, X, 80—131).

101. Литерн – город близ устья одноименной реки, недалеко от Кум. Леса, о которых здесь упоминается, это, видимо, «Куриный лес» (Silva Gallinaria) неподалеку от Литерна – далеко тянувшийся «лес кустарниковых деревьев ‹... › в безводной и песчаной области» (Страбон, V, 243; ср.: Ювенал III, 307).

102. Ср.: Полибий, III, 93, 3 сл.; Плутарх. Фабий, 6.

103. Аллифы – город в Самнии. Ср. выше гл. 13, 6.

104. См. выше: примеч. 56.

105. Гереоний (Геруний) город в Апулии (между Ларином, Теаном Апулийским, Луцерией). По Полибию (III, 100, 1—5), Ганнибал взял этот богатый хлебом (и отнюдь не покинутый) город после кратковременной осады (ср. также у Ливия: XXII, 24, 5), а стены и большую часть жилищ оставил, чтобы использовать для хлебных складов во время зимовки (согласно Ливию, спалил), а лагерь разбил «перед городом»).

106. Ларин – город самнитского племени френтанов на р. Тиферн – близ границы Самния с Апулией (известен по речи Цицерона за Клуенция).

107. См.: примеч. 26 к кн. XXI.

108. Ср.: XXI, 22, 4.

109. См.: примеч. 217 к кн. XXI.

110. Корабль на стоянке привязывался канатом к берегу за корму, а нос его удерживался другим – якорным.

111. Согласно Полибию (III, 96, 4), карфагеняне потеряли «два корабля вместе с командою, а с четырех других – весла и воинов».

112. См.: примеч. 82 к кн. XXI.

113. Под Новым Карфагеном и произрастал в изобилии спарт (см.: Страбон, III, 160). Видимо, и Лонгунтика находилась неподалеку.

114. Спарт – эспарто, растение (Stipa tenacissima L.), волокна которого использовались для изготовления канатов и веревок, а также грубых тканей (см.: Плиний. Естественная история, XIX, 26—28).

115. Эбус (ныне Ивиса) – финикийское название большего из Питиусских островов у восточного побережья Испании.

116. Позднее (с 197 г. до н.э.) Испания была разделена на две провинции: Ближнюю (или Тарраконскую) Испанию и Дальнюю, которая включила в себя юго-западное побережье и Бетику (Южную Испанию, название – от р. Бетис, ныне Гвадалквивир).

117. Кастулон (ныне Казлона) – город племени оретанов (о них см.: примеч. 12 к кн. XXI) в верховьях Бетиса, в местах известных серебряными и свинцовыми рудниками. Был расположен на главном пути от Пиренеев к Гадесу. Проход через горы Сьерра-Морены находился к северу от города.

118. Илергавонцы, илергавоны – иберийское племя, обитавшее в Тарраконской Испании у реки Ибер (ср.: Цезарь. Гражданская война, I, 60, 2; ср. также: Плиний. Естественная история, III, 3, 3(4), 20).

119. Букв.: «Новый флот». Это место находилось, видимо, между Илердой (см.: примеч. 79 к кн. XXI) и Тарраконом (см.: примеч. 217 к кн. XXI).

120. Назначение в Испанию Публий Корнелий Сципион получил еще как консул 218 г. до н.э., но тогда для войны в Испании он оставил там легатом своего брата Гнея, а сам отправился вслед за Ганнибалом. Сейчас он возвращался в Испанию с проконсульскими полномочиями (см.: XXI, 60, 1; Полибий, III, 97, 2 сл.).

121. По Полибию, двадцать.

122. Очевидно, Сагунт так и не был разрушен полностью (ср.: XXI, 13, 6).

123. См. ниже: гл. 24.

124. Так когда-то Кориолан, приведший вражеское войско к Риму, опустошая поля, приказал оставлять нетронутыми земли патрициев, чтобы тем самым посеять вражду между ними и плебеями (см.: II, 39, 5—6).

125. Подробней см.: Плутарх. Фабий, 7.

126. См. выше: гл. 18, 7 и примеч. 105.

127. Ср.: Полибий, III, 101.

128. Бовиан – главный город самнитского племени пентров (см.: IX, 31, 4).

129. См. выше: XXII, 6, 4 (о Гае Фламинии); 11,7 (о Гнее Сервилии).

130. Тит Отацилий и Авл Корнелий Маммула.

131. В оригинале – «более умеренное». Это странное предложение фактически уничтожало различие между диктатурой и консульством (ср. ниже, примеч. 136). Ливий (или его источник – ср. примеч. 138) говорит об «уравнении в правах» (или «во власти») диктатора и начальника конницы, но нигде не называет Минуция прямо диктатором. Полибий (III, 103, 4 и 8), напротив, пишет именно о «двух диктаторах для ведения одной и той же войны, чего раньше у римлян не бывало никогда». Ср., впрочем, и у Ливия ниже, в гл. 27, 3 («нигде в летописях подобное не упомянуто») и там же в § 8 (где Фабий называет Минуция «сотоварищем» по должности). Известна и посвятительная надпись Минуция-диктатора, которую еще Моммзен связывал с описываемыми здесь событиями. Версию о двух диктаторах разделяет и ряд современных исследователей.

132. Возможно, намек на бегство Публия Сципиона в Плацентию и Кремону после поражения при Требии (ср.: XXI, 56, 8).

133. Бывший консул 227 г. до н.э.

134. Это было так называемое плебейское постановление (plebiscitum), имевшее, однако силу закона для всего народа. См.: III, 55, 3; ср. также: примеч. 90 и 92 к кн. III.

135. Ср. рассказ Ливия о том, как в 325 г. до н.э. во время войны с самнитами диктатор Папирий Курсор хотел казнить начальника конницы Фабия Максима Руллиана (кстати сказать, прадеда Фабия Кунктатора), который в отсутствие диктатора и вопреки его приказанию дал самнитам сражение и одержал победу (см.: VIII, 29, 9 и далее).

136. Так пользовались равной властью два консула, если оба участвовали в одной кампании (ср. ниже: гл. 41, 3; см. также: II, 1, 8 и примеч. 4 к кн. II). В данном случае выбор между чередованием дней командования и разделением войска был, по версии Полибия (III, 103, 7—8), предложен Фабием и сделан Минуцием.

137. См. выше: примеч. 131.

138. В рукописной традиции: «не быстрее». Перевод – по конъектуре Липсия, опирающейся на текст Плутарха (Фабий, 12), где Фабий говорит: «Клянусь Геркулесом, Минуций губит себя куда скорее, чем я предполагал, но куда медленнее, нежели он сам к этому рвался». Ливий в этой части повествования пользуется тем же источником, что и Плутарх, но Ливиево изложение более сжато.

139. Цитата из поэмы Гесиода «Работы и дни» (ст. 293 сл.).

140. Патрон (от лат. pater – «отец») – в римском обществе защитник и покровитель, чьи специфические отношения с нижестоящими подзащитными – вольноотпущенниками и клиентами (см. примеч. 41 к кн. II) – осмысливались как патриархальные («для отпущенника и сына личность отца и патрона должна быть всегда священной и чтимой». – Дигесты, 37, 15, 9, Ульпиан).

141. Трибунал – четырехугольное возвышение, на котором восседали (в курульном кресле – см. примеч. 68 к кн. II) должностные лица, при исполнении обязанностей. В лагере находился перед палаткой полководца.

142. Подобно тому, как его солдаты приветствовали Фабиевых солдат званием патронов (ср.: примеч. 140).

143. См. выше: примеч. 134.

144. От битвы при Тицине (осень 218 г.) до описываемых событий прошло около года (Фабий сложил с себя должность в середине осени 217 г. до н.э. – см. выше, гл. 32, 1), но Ливий считает годы по военным кампаниям.

145. Ср.: Плутарх. Фабий, 12.

146. Менига (Менинга – ныне Джерба) – остров в Малом Сирте (ныне залив Габес южнее г. Тунис).

147. Церцина (ныне Керкена) остров с одноименным городом в Малом Сирте.

148. Полибий (III, 96, 13) не упоминает о высадке Сервилия в Африке. Не упоминает он и о взятии Мениги, но пишет о взятии небольшого островка Коссуры (Коссира) – к востоку от Карфагена.

149. Т.е. на севере Апеннинского полуострова, поблизости от Аримина. (Ливий возвращается здесь ко времени избрания Фабия Максима в диктаторы.)

150. Тут, как отмечает Б. Фостер, Ливий вступает в полемику с общепринятой версией, которой выше следовал сам (XXII, 8, 6). Теперь он отвергает ее как версию Целия (яркий пример обыкновения древних авторов ссылаться на источник лишь при полемике). Фостер, кажется, склонен поверить аргументации Ливия, но нельзя исключить, что именно здесь мы имеем дело с позднейшим «исправлением» истории, возможно, внушенным убежденностью в том, что римляне не могли отступать от установленного порядка.

151. Филипп V (221—179 гг. до н.э.). Римлянам предстояло воевать с ним в 216—205 гг. до н.э. (Первая Македонская война) и в 200—197 гг. до н.э. (Вторая Македонская война).

152. Деметрий Фарийсквй, или Деметрий из Фароса (Фарии) – города на одноименном острове в Адриатическом море близ иллирийских берегов (не путать с Фаросом в Александрии) – был поставлен иллирийской царицей Тевтой над островом Коркирой (в Адриатическом море), но во время римско-иллирийской войны 229—228 гг. до н.э. предал его римлянам, за что был вознагражден властью над несколькими островами. В 219 г. до н.э. решил воспользоваться римско-карфагенским конфликтом и отложился от римлян, но был ими разбит и бежал в Македонию к Филиппу V.

153. Ср.: XXI, 25.

154. Посаженному римлянами на иллирийский престол в 228 г. до н.э. (после их победы над царицей Тевтой).

155. Ливий выше ничего не сообщал об этом солдатском мятеже, но, видимо, он возник в ходе событий 218 г. до н.э. (ср.: XXI, 25—26, 2). О «двух годах» ср.: примеч. 144. О посвящении храма в 216 г. до н.э. см.: XXIII, 21, 7.

156. Городской претор как «младший сотоварищ» консулов замещал их в их отсутствие.

157. Дуумвиры – здесь комиссия из двух человек, ведавшая сооружением или освящением храма, возводимого по обету должностного лица. Ср.: VII, 28, 5.

158. Т.е. в городской крепости, находившейся на одной из двух вершин Капитолийского холма (на другой стоял знаменитый храм Юпитера). Храм Согласия, составленный но обету Манлия, был посвящен в 216 г. (см.: XXIII, 21, 7). Он стоял, видимо, на восточной стороне холма выше более древнего большого храма того же божества, воздвигнутого Камиллом в 367 г. до н.э. (см.: Плутарх. Камилл, 42).

159. Интеррекс («междуцарь» – см.: I, 17, 5—6). В республиканское время выбирался (сенаторами-патрициями из своей среды) для проведения внеочередных выборов в случае гибели обоих консулов. Он правил не более пяти дней, затем назначал себе преемника и так далее, покуда консулы не будут избраны.

160. Должностные лица, при избрании которых были допущены какие-либо погрешности или не были приняты во внимание дурные знамения, считались «избранными огрешно» и не могли оставаться в должности.

161. Точнее, «между отцами и плебсом».

162. Нелепость этого обвинения видна из того, что политика Фабия вызывала острое недовольство значительной части сената.

163. «Новый человек» – тот, кто благодаря личным заслугам первым в своем семействе получил курульную должность (см.: примеч. 95 к кн. VI).

164. Собственно: «плебс» и «отцы».

165. См. выше: примеч. 159.

166. Так как он и должен был проводить эти выборы.

167. Луций Эмилий Павел был консулом в 219 г. до н.э. вместе с Марком Ливием Салинатором, который по истечении срока должности был осужден по обвинению в растрате денег из военной добычи (в войне с Деметрием Фарийским – ср. выше: примеч. 152).

168. Марцелл уже успел прославиться. В войне с галлами он, будучи консулом (в 222 г. до н.э.), одержал победу при Кластидии, убив в этом сражении предводителя галлов Вирдомара (или Бритомарта). См. периоху кн. XX, а также: Валерий Максим, III, 2, 5; Плутарх, Марцелл, 7; ср. также: I,10, 7 и примеч. 48 к кн. I.

169. Т.е. в Сивиллиных книгах.

170. Ариция – город на Аппиевой дороге (примерно в 24 км от Рима).

171. Текст оригинала в этом месте не вполне исправен. Перевод – по изданиям Б.О. Фостера и Т.А. Дори. О повторности этого знамения (ср. выше: XXII, 1, 10 и примеч. 11 к наст. книге).

172. Или «на улице с арками» (пер. Я.П. Иванухи под ред. П. Адрианова).

173. Пестум (первоначально Посейдония, ныне Пести) – город на западном побережье Лукании (см. примеч. 181). Основан в VII в. до н.э. греками из Сибариса; на рубеже IV в. до н.э. захвачен луканцами, с 273 г. до н.э. – римская колония с правом латинского гражданства. Во время Второй Пунической войны сохранял верность Риму. Ср.: XXVI, 39, 5; XXVII, 10, 8.

174. В битве при Тразименском озере (см. выше, гл. 6).

175. Модий – мера объема сыпучих тел – 8,74 л.

176. Ср. выше, гл. 31, 6.

177. Ср.: III, 20, 3. Видимо, такова же была клятва, о которой шла речь в гл. 11, 8.

178. Речь идет о Минуции Руфе.

179. Варрона.

180. См, выше: гл. 16, 6; 17, 5.

181. Лукания – область в Южной Италии между Тирренским морем в Тарентским заливом (южнее Кампании, Самния, Апулии и севернее Бруттия).

182. Римский полководец возил с собой в походы «цыплятника» со священными курами, который сообщал ему о благоприятных и неблагоприятных знамениях (по жадности, с какой куры клевали корм) (ср.: VI, 41, 8; VIII, 30, 2, а также примеч. 92 к кн. VIII).

183. См. выше, гл. 3, 11—14 и далее гл. 4—6; Цицерон. О природе богов, II, 8.

184. В 249 г. до н.э. при Дрепане (Западная Сицилия). См.: периоха кн. XIX; Цицерон. О природе богов, II, 7: «Он (Клавдий), когда выпущенные из клетки куры не стали клевать, велел бросить их в воду – пусть пьют, раз не хотят есть. Его смех, после того как флот потерпел поражение, стоил ему многих слез, а римскому народу принес великое горе».

185. Формии – приморский город в Южном Лации. Сидицины – народность в Северной Кампании (их город – Теан Сидицинский).

186. В 217 г. до н.э.

187. Согласно Полибию (III, 107 сл.) прошлогодние консулы еще командовали войсками под Гереонием, когда Ганнибал двинулся к югу и занял крепость разрушенных Канн, служившую римлянам хлебным складом. Проконсулы запросили сенат, который высказался за битву. Им, однако, было предписано выжидать, а новые консулы с добавочным войском были (только тогда) отправлены на войну, а по прибытии снялись с лагеря.

188. Ср. выше, гл. 41, 6—9. Некоторые комментаторы предполагают здесь удвоение событий – как следствие сочетания двух версий (Целия Антипатра и Валерия Антиата); другие считают все повествование в главах 40—43 сочинением Антиата.

189. Ср.: гл. 42, 4.

190. Юго-восточный ветер (сирокко).

191. Канны находились у Авфида (ныне р. Офанто) на правом его берегу близ Адриатического побережья.

192. Выше в гл. 40, 5 ничего не говорится о том, каково было расстояние между двумя римскими лагерями под Гереонием (сказано только, что меньший из них был ближе к Ганнибалу).

193. Больший лагерь, судя по всему изложению, находился на левом берегу, меньший – на правом, где происходила и битва.

194. Такой способ приобретения земли в собственность был известен римскому праву, – разумеется, при законном владении. (Так что здесь это просто метафора).

195. «Испанский» меч вошел и в вооружение римских легионеров (см.: Полибий, VI, 23, 7).

196. Ср. выше, гл. 43, 10.

197. Текст не вполне исправен. В издании Вайсенборна – Мюллера конъектура: «косым плотным строем».

198. «Клин» (coneus) – здесь выдвинутый вперед выступ в центре перед ней линии (ср.: Полибий, III, 113, 8, где это построение описано в других выражениях).

199. На месте смятого ими «клина».

200. Ср.: Полибий, III, 115, 9 сл.

201. «Перепугавшись, бежали» римляне на левом фланге (правый был почти уничтожен), а «упрямо бились» в центре.

202. Ср.: Полибий, III, 116, 7 сл.

203. Т.е. в центре (ср.: Полибий, III, 116, 1 сл.).

204. Спешившись, всадники уже теряли возможность спастись.

205. См. выше, гл. 35, 3 и примеч. 167.

205a. Венузия (ныне Веноза) – город в Апулии, в пограничной с Луканией области, поблизости от Канузия (см. ниже, примеч. 212). С 291 г. до н.э. – римская колония латинского права.

206. Другие источники дают следующие цифры римских потерь: Евтропий (III, 10, 3) – 40 тыс. пехоты и 3 тыс. конницы; Аппиан (VII, 4, 25), сам Ливий (см. ниже, гл. 59, 5; 60, 14; XXV, 6, 13) и Плутарх (Фабий, 16) – 50 тыс. чел.; Квинтилиан (VIII, 6, 26) – 60 тыс. человек, Полибий (III, 117, 4) – около 70 тыс. человек.

207. Т.е. два квестора, состоявших при том и другом консуле.

208. Всего в войске из восьми легионов (см. гл. 36, 2) их должно было быть 48 (по шести в легионе).

209. В 221 г. до н.э.

210. Т.е. уже занимавших курульные должности (т.е. должности курульных эдилов, преторов, консулов).

211. См.: V, 38.

212. Канузий – город в Апулии на правом берегу Авфида близ Адриатического моря. Подчинился римской власти в 318 г. (см.: IX, 20, 4).

213. Ср. выше, гл. 7, 5 и ниже, гл. 52, 2.

214. Здесь в латинском тексте полный гекзаметрический стих и часть следующего. Возможно, это цитата из Энния (может быть, заимствованная через Целия Антипатра).

215. По Фронтину (IV, 5, 7), за Семпронием и другим военным трибуном (Гнеем Октавием) последовали лишь 12 всадников и 50 пехотинцев.

216. Согласно Авлу Геллию (X, 24, 6—7), этот знаменитый рассказ восходит ко 2-й кн. «Истории» Целия Антипатра, который, в свою очередь, заимствовал его из «Начал» Катона. См. также: Валерий Максим, IX, 5, 4, доб. 3; Флор, I, 22 (II, 6), 19; Плутарх. Фабий 17.

217. Т.е. они были поражены сзади во время бегства. Ср.: Гораций. Оды, III, 2, 13 сл.: «И честь и радость – пасть за отечество! / А смерть равно разит и бегущего / И не щадит у тех, кто робок, / Спин и поджилок, затрепетавших» (пер. А. Семенова-Тян-Шанского).

218. Буквально (и более точно): по 300 «квадригатов» – серебряных монет с изображением квадриги, т.е. колесницы Юпитера, выпускавшихся примерно с 235 г. до н.э. и не имевших твердого курса по отношению к меди. Они предшествовали собственно денариям, выпускавшимся с 209 г. до н.э. и приравненных к 10 ассам (отсюда и название) по 1/6 римского фунта (позднее – около 130 г. до н.э. установился курс денария в 16 ассов, но название монеты осталось прежним). Квадригатами пользовались и римские союзники.

219. Полибий (III, 117, 7 сл.) сообщает другую версию: Эмилий Павел оставил в лагере около 10 тыс. солдат, которым надлежало во время битвы напасть на вражеский лагерь, но и Ганнибал оставил в лагере охрану, а после сражения пришел на помощь своим, перебив две тысячи римлян, остальных запер в их лагере и взял в плен.

220. Согласно Валерию Максиму (IV, 8, 2), она снабдила продовольствием 10 тыс. римских граждан и не обеднела.

221. Ему было около 19 лет (ср.: XXI, 46, 7 и примеч. 158 к кн. XXI).

222. Солдаты в те времена могли носить тогу, служа в гарнизоне, или на зимних квартирах.

223. Ливий имеет в виду битву при Заме 202 г. до н.э. См.: XXX, 32 сл.

224. Гостилиева курия – обычное место заседания сената. См.: I, 30, 2 и примеч. 91 к кн. I.

225. Как сообщает (со ссылкой на 5-ю кн. «Летописи» Клавдия Квадригария) Авл Геллий (V, 17, 5), сражение при Каннах произошло за четыре дня до секстильских нон (т.е. 2 августа), известный вам весенний праздник в честь Цереры (Цереалии) справлялся 12—19 апреля (Овидий, Фасты, IV, 393 сл.). Ливий, очевидно, имеет в виду какой-то другой праздник (месяц Секстилий находился под покровительством Цереры).

226. Тит Отацилий, собственно, уже имел флот (см. выше, гл. 31, 6; 37, 13); другой флот, переданный Марцеллом Фурию Филу (гл. 57, 8), вскоре появился в Лилибее (см. XXIII, 21, 2).

227. См.: XXII, 35, 6 и примеч. 168.

228. Ср.: VIII, 15, 8. Подробно о казни для весталки, нарушившей обет целомудрия, см.: Плутарх. Нума, 10; Плиний Младший. Письма. IV, 11, 4—10. Коллинские ворота (в Сервиевой стене) находились у северо-восточной оконечности Квиринала.

229. О «младших» понтификах упоминают Фест (152 L.) и Лактанций (V, 9, 12).

230. О нем см.: примеч. 129 к кн. XXI; примеч. 48 к кн. XXII.

231. О человеческих жертвоприношениях на Бычьем рынке упоминают Плиний Старший (Естественная история, XXXVIII, 2, 12) и Орозий (IV, 13).

232. Марк Юний Пера – бывший консул 230 г. до н.э. и цензор 225 г. до н.э. Начальник конницы Тиберий Семпроний Гракх до назначения был курульным эдилом 216 г. до н.э. В 215 г. он был консулом, в 214 г. проконсулом, в 213 г. консулом второй раз, в 212 г. погиб в Лукании (в дальнейшем Ливий нередко именует его Тиберием Гракхом или просто Гракхом).

233. Ср.: Цицерон. Об обязанностях, III, 113—115.

234. Ср.: XXII, 61, 4.

235. См.: V, 48, 8—9; ср., однако, далее и примеч. 126 к кн. V.

236. Во время войны Рима с Тарентом и его союзником эпирским царем Пирром (см. примеч. 42 к кн. XXI), после поражения римлян при Гераклее (на р. Сирис) в 290 г. до н.э. См. периоху кн. XIII; более подробная в сложная версия у Плутарха (Пирр, 20 сл.).

237. См. предыд. примеч.

238. Сходное отношение к «бежавшим с поля боя» проявилось в постановлении цензоров Марка Атилия Регула и Публия Фурия Фила (214 г. до н.э.) о взыскании, наложенном на солдат из остатков войска, уцелевших после каннской битвы (см.: XXIV, 18, 9).

239. Женщинам в Комиции полагалось стоять поодаль. Ср.: I, 48, 5.

240. В 343 г. до н.э.

241. См.: VII, 35—36.

242. Эта история была рассказана Ливием в кн. XVII (см. периоху). Она относится к 258 г. до н.э. Вырученные военным трибуном легионы принадлежали консулу Авлу Атилию Кайатину (или Калатину?), воевавшему тогда в Сицилии. Рассказ этот у Авла Геллия (III, 7) приведен со ссылкой на «Начала» Катона и даже с цитатой из них, где деяние малоизвестного римлянина приравнивается к прославленному подвигу лакедемонянина Леонида при Фермопилах. Но у Катона доблестный трибун именовался Квинтом Цедицием, а у Клавдия Квадригария (согласно тому же Геллию) – Лаберием.

243. Т.е. в первом же светлом часу суток.

244. Ганнибал, однако, выручил свои деньги, распродав пленных. См.: XXXIV, 50, 5—6 (со ссылкой на Полибия), где рассказывается об освобождении этих пленных из рабства в 194 г. до н.э. греческими государствами по требованию Фламинина. Ахейский союз ассигновал 100 талантов для выкупа их у господ. Всего, по Валерию Максиму (V, 2, 6), тогда было возвращено 2 тыс. пленных, но еще больше, надо думать, погибло за 22 года.

245. Следующий далее рассказ, видимо, соединяет две версии: более распространенную о десяти послах (ее Ливий придерживался до сих пор) и другую – о трех послах, – переданную Аппианом (Войны с Ганнибалом, 28, 118 сл.), который утверждает также, что Ганнибал истребил всех пленных. Соединение этих версий Б.О. Фостер предположительно возводит к современнику Катона Гаю Ацилию, писавшему по-гречески (ср.: Цицерон. Об обязанностях, III, 115).

246. Ср.: XXIII, 21, 6.

247. В 214 г. до н.э. были избраны цензоры Марк Атилий Регул и Публий Фурий Фил. См.: XXIV, 11, 6.

248. Карфагенских полководцев, по чьей вине было проиграно сражение, или вообще оказавшихся неугодными, распинали на кресте. См.: XXXVIII, 48, 13; Валерий Максим, II, 7, доб. 1.

1. Компса – город племени гирпинов в Южном Самнии в верховьях Авфида. Ср.: XXIV, 20, 5.

2. Т.е. к Тирренскому морю.

3. Букв. «в высшей должности». На оскском языке (распространенном в Самнии, Кампании, Бруттии) она называлась «медикс тутикус» (первое из этих слов означало «судья», второе – «общественный», «общенародный»). В Капуе эта должность была годичной. По лицу, занимавшему ее, обозначался год (как в Риме – по консулам). Он был верховным жрецом, верховным судьей, главнокомандующим, ведал внешними сношениями и сооружением общественных зданий. См. также: гл. 35, 13; XXIV, 19, 1.

4. Т.е. в «городе-государстве» (как его часто называют нынешние историки), с нормальным для античной гражданской общины строем управления.

5. Этот Аппий Клавдий Пульхр был в 216 г. до н.э. военным трибуном (XXII, 53, 2), затем в 215 г. претором (в Сицилии – XXIII, 30, 18), в 212 г. консулом (XXV, 2, 4; 3, 1), в 211 проконсулом (XXV, 1, 2). Он принимал участие в осаде Капуи, был сторонником более мягкого наказания для побежденных капуанцев (XXVI, 15, 1), но вскоре умер от полученной под Капуей раны (XXVI, 33, 4).

6. Марк Ливий Салинатор впоследствии прославился как один из консулов 207 г. до н.э., которые в битве при Метавре (река в Умбрии) одержали победу, ознаменовавшую поворот в ходе войны – XXVII, 45—51). (О первом консульстве 219 г. до н.э. см. примеч. 167 к кн. XXII). Его цензорство (совместное с Клавдием Нероном, коллегой по консульству 207 г.) было отмечено недостойной ссорой между недавними победителями.

7. Т.е. в здании сената.

8. О клиентах см.: примеч. 140 к кн. XXII.

9. Принадлежавшие к знатнейшим семьям и рассеянные по сицилийским городам, они оказывались фактически заложниками.

10. Сразу после битвы при Каннах (см.: XXII, 49, 14; 54, 1 и 6).

11. Напротив того, именно, помогая сидицинам, кампанцы и оказались втянутыми (в 343 г. до н.э.) в войну с самнитами – см.: VII, 29 сл.

12. «Почти сто лет» – риторическое преувеличение (в действительности 71 год, включая войну с Пирром, в которой тоже участвовали самниты).

13. Ливиева трактовка событий 343 г. до н.э. несет на себе отпечаток позднейшей ситуации 211 г. до н.э. Поэтому заключение со «сдавшимися» (ср.: XXVI, 16, 1) капуанцами «равноправного договора», сохраняющего за ними самоуправление, представлено здесь почти немыслимой милостью.

14. В 343 (или 340?) г. до н.э. римское гражданство было предоставлено «кампанским всадникам» – привилегированной части армии и общества капуанцев (см.: VIII, 11, 16 и примеч. 33 к кн. VIII) – за их верность Риму, а в 338 г. до н.э. римское гражданство без права голосования было предоставлено всем кампанцам «из уважения к их всадникам» (VIII, 14, 10). Такое, как его иногда называют, неполное гражданство предоставлялось целым гражданским общинам (впервые, видимо, Цере в первой половине IV в. до н.э.) Граждане таких общин служили в легионах и платили налоги как римские граждане, но, сохраняя самоуправление, не участвовали в политической жизни Рима. Они присчитывались к римским гражданам, но ценз проходили в своих городах, откуда их списки пересылались в Рим.

15. Карфаген был основан финикийцами, т.е. выходцами из Азии.

16. Геркулесовы Столпы – гора Кальпа на европейском и гора Абила на африканском берегах Гибралтара.

17. Ср.: Полибий. XI, 19, 4: «...Народы, не имевшие ‹...› ничего общего между собой: ни законов, ни нравов, ни языка». Ливиева фраза явно близка к Полибиевой, но отнюдь не по смыслу.

18. Флор (I, 22; II, 6; 18) рассказывает, что Ганнибал замостил трупами бурную речку Вергела. Ср.: Аппиан. Война с Ганнибалом, 28, 121.

19. Ср. рассказ Полибия (IX, 24, 6—7) о том, как незадолго до начала войны один из друзей Ганнибала предложил приучать воинов к человеческом мясу, что обеспечило бы, по его мнению, войско продовольствием. «Ганнибал, – заключает Полибий, – не мог не признать всей пригодности такого смелого предложения, хотя ни сам не мог последовать совету, не мог склонить к тому и друзей».

20. В 338 г. до н.э. См.: VIII, 11, 13—14.

21. «Летописи» (анналы) – сочинения римских историков, излагавших события по годам.

22. Ср. – Цицерон. Вторая речь о земельном законе, II, 95.

23. В 340 г. до н.э. См.: VIII, 5, 5.

24. См.: примеч. 133 к кн. XXI.

25. Речь идет о тарентинцах, призвавших в 280 г. в свой город эпирского царя Пирра с его войском. См.: примеч. 42 к кн. XXI; ср.: Плутарх. Пирр 16.

26. Блоссии – знатная кампанская фамилия. Ср.: XXVII, 3, 4; Цицерон. Вторая речь о земельном законе, 93 и др.

27. См. выше: гл. 2—4.

28. Т.е. на трибунале (см. примеч. 141 к кн. XXII).

29. Кирена – город и область (Киренаика) в Северной Африке (между заливом Большой Сирт и Египтом). Основана в 630 г. поселенцами из греческого города Феры (Кикладские острова). В IV в. до н.э. подпала под власть египетской династии Птолемеев.

30. Пролемей IV Филопатор правил в Египте в 222—205 гг. до н.э. К статуям богов, царей императоров прибегали молящие о защите.

31. Магий и умер в Египте.

32. Он был послан туда после битвы при Каннах (см.: XXII, 57, 5).

33. Лавр был священным деревом Аполлона и играл большую роль в дельфийском культе.

34. И брат Ганнибала.

35. Ср. выше: гл. 1, 4 (где речь идет о городах Самния) и XXII, 61, 11 (где перечислены все отпавшие города и области).

36. Разумеется, карфагенский.

37. Цифры преувеличенные.

38. Убиты были Фламиний (при Тразименском озере) и Эмилий Павел (при Каннах), ранен был Луций Сципион (при Тицине), бежал с небольшим отрядом Теренций Варрон. Почему-то не упомянут Семпроний, проигравший битву при Требии.

39. Начальник конницы был равен консулам по рангу, но не но власти, так как его должность при диктаторе была подчиненной. Здесь, однако, речь идет о Минуции Руфе (начальнике конницы 217 г. до н.э.), чья власть неслыханным образом была «уравнена» с властью диктатора Квинта Фабия (см.: примеч. 131 к кн. XXII).

40. По Флору (I, 22 (II, 6), 18), два модия. Модий («мера») – около 8,75 л.

41. Ср.: примеч. 26 к кн. IX.

42. В оригинале: «предыдущей Пунической», что в устах пунийца (Ганнона) звучит, казалось бы, странно. Ливий, однако, везде пользуется римскими терминами и принятыми в Риме названиями.

43. В 241 г. эта битва положила конец Первой Пунической войне.

44. Испорченное место. Числительное утрачено (предлагавшиеся конъектуры: «тысяча», «пятьсот» и т.п.).

45. Ср. ниже: гл. 32, 5 сл. Там Магон (в 215 г. до н.э., т.е. в следующем году) все еще в Карфагене, хотя и перед самым отъездом (вместо Италии в Испанию).

46. Текст, видимо, испорчен. В древнейшей рукописи (и ряде изданий) стоит: «и диктатора». Предлагавшиеся конъектуры «и Бостара», «и Карталона» (карфагенские полководцы).

47. Ср., хотя бы: Плутарх. Фабий, 4: «Фабий, назначенный диктатором ‹...› попросил у сената дозволения ездить верхом во время военных действии. Каким-то древним законом это возбранялось...» (пер. С. Маркиша). О назначении Юния Перы диктатором см.: XXII, 57, 9.

48. В 223 г. до н.э. после победы над галлами (см. примеч. 233 к кн. XXI).

49. Т.е. в область города Нолы – в Кампании, к северо-востоку от Везувия.

50. О Казилине см.: примеч. 82 к кн. XXII. Марцелл здесь оказался по пути в Канузий, куда был послан принять там командование (после каннской битвы). См.: XXII, 57, 1.

51. Кайятия – город северо-западнее Казилина (в большой излучине Вултурна). Сатикула – город в Самнии севернее Кавдинского ущелья (см.: VII, 34 сл.; IX, 21 сл.), Свессула – город в Кампании недалеко от Нолы, «Требия» (ager Trebianus) между этими двумя городами это, несомненно, Требула (ager Trebulanus) – местность, находившаяся именно здесь (ср.: Цицерон. Письма к Аттику, V, 2, 1 и др.; Плиний. Естественная история, III, 64). Соответствующая конъектура предлагалась, но издатели принимают вариант названия, сохраненный рукописной традицией (возможно, тоже древний). Окольный извилистый путь по горам был избран Марцеллом, чтобы избежать встречи с Ганнибалом.

52. Нуцерия – (ныне Ночера) город в Кампании (западнее Помпей). Подчинена Риму в 308 г. до н.э. (см.: IX, 41, 3).

53. Собств. «бигаты» – серебряные монеты с изображением Дианы, или Победы на колеснице, запряженной парой. Сейчас датируются более поздним временем. Ср.: Плиний. Естественная история, XXXIII, 13.

54. На случай, если он будет отрезан от города и придется ставить лагерь.

55. Цицерон (Брут, 3, 12) об этой битве пишет: «После пресловутого поражении у Канн римский народ впервые воспрянул духом только с победой Марцелла при Ноле, за которой удачи последовали одна за другой» (пер. И. Стрельниковой).

56. Ацерры – город в Кампании между Свессулой и Нолой.

57. Т.е. ноланскому сенату (св. выше; гл. 16, 7).

58. Солдаты из Пренесты служили в римском войске под командованием собственного претора (см. ниже: гл. 19, 17, а также 20, 2).

59. Чтобы присоединиться к войску.

60. На правом (северном) берегу реки.

61. Перузия (ныне Перуджа) – город в Этрурии к востоку от Тразименского озера. Во время войны с Ганнибалом сохраняла верность Риму (ср.: XXVIII, 45, 18).

62. Гетулы – кочевой народ берберского происхождения в северо-западной Африке.

63. Это, видимо, были слоны, только что присланные в Италию по решению карфагенского «сената» (ср. выше, гл. 13, 7).

64. Стенной венок – награда воину, первым взобравшемуся на стену осажденного города.

65. Ср.: XXII, 51, 4.

66. О роковой роли зимовки в Капуе для Ганнибала ср.: XXIII, 45, 4 (устами Марцелла) иXXIII, 45, 6 (устами Ганнибала); ср. также: Страбон, V, 251.

67. Выше (гл. 17, 10) говорилось, что горожане Казилина были перебиты.

68. Диктатор, о котором идет речь, – Марк Юний Пера (см. выше: гл. 14, 1). Тиберий Семпроний был у него начальником конницы (см. примеч. 232 к кн. XXII). Повторные ауспиции (птицегадания), если в них возникала нужда, требовали поездки полководца в Рим (ср.: VIII, 30, 2 и примеч. 92 к кн. VIII).

69. В своем лагере к востоку от города.

70. «Бочонки» – собств. «долии» – очень большие глиняные сосуды. Деревянные «долии» (бочки) были редки, но, возможно, именно они использовались как поплавки для плотов, на которых переправляли слонов. См.: Плиний. Естественная история, VIII, 16.

71. Фест (176 L.) пишет, что в древности пренестинцев звали «орешками», так как запертые Ганнибалом в Казилине, они питались орехами.

72. Это почти в четыре раза больше, чем требовали за римского союзника под Каннами (ср.: XXII, 52, 2).

73. Петелия – город в Бруттии несколько севернее Кротона. О переходе «всех бруттийцев» на сторону Ганнибала ср.: XXII, 61, 11.

74. Здесь Ливий пользуется термином «оптиматы» (см.: примеч. 73 к кн. III), называя так местную знать.

75. Осада Петелии продолжалась 11 месяцев, и только голод заставил горожан сдаться Ганнибалу (см. ниже; гл. 30, 1 сл.; Полибий, VII, 1, 3).

75a. Ср:. XXII, 56, 8, 57, 8. Лилибей (см.: примеч. 173 к кн. XXI), расположенный всего в 140 км от Африканского побережья, потом использовался как база для грабительских экспедиций. Ср.; XXIII, 41, 8 сл.; XXV, 31, 12—15; XXVII, 5, 8 сл., а также: XXIX, 26, 1.

76. См.: примеч. 178 к кн. XXI.

77. См.: XXII, 33, 7.

78. Об отъезде диктатора Юния Поры из лагеря в Рим см.: XXIII, 19, 3 (об утрате Казилина: XXIII, 19, 15—18). К моменту, о котором идет речь, диктатор уже отправился из Рима в обратный путь.

79. Спурий Карвилий Руга был консулом в 234 г. до и. а. (воевал в Корсике и Сардинии). Известен также своим разводом с женой из-за ее бездетности (упоминается у римских юристов как прецедент).

80. Ср.: XXII, 49, 17.

81. См. выше: гл. 6, 8 и примеч. 23 к кн. XXIII.

82. Тит Манлий (бывший консул 235 и 224 гг. до н.э.), говоря, что «есть и сейчас...» и т.д., имеет в виду себя, потомка консула 340 г. до н.э., чьи слова и цитирует (ср.: VIII, 5, 7).

83. Гай Теренций Варрон, разбитый при Каннах, несмотря ни на что, оставался консулом, более того, его власть вскоре была продлена и на следующий год (ср. ниже: гл. 25, 10). Марк Фабий Бутеон в 245 г. до н.э. был консулом (т.е. участвовал еще в Первой Пунической войне), в 241 г. до н.э. – цензором. Теперь – в 216 г. до н.э. – он был назначен диктатором со специальными цензорскими, по существу, – полномочиями.

84. Ростры – ораторская трибуна на Комиции (см. примеч. 49 к кн. XXII), украшенная носами вражеских кораблей, захваченных в 338 г. до н.э. (подробней см.: VIII, 13, 12; 14, 8 и 12).

85. Коллегиальность была важнейшим принципом римского правления, а должность Бутеона была единоличной.

86. Речь идет о плебейских (не о курульных) эдилах.

87. Награда для солдата, спасшего жизнь согражданину.

88. Диктатору Юнию Пере.

89. О какой своей славе мог бы говорить Юний Пера, неясно (разве что о славе своей должности).

90. Постумий был консулом в 234 и 229 гг. до н.э.

91. Теан Сидицинский – самый северный город в Кампании – был стратегически важным пунктом на пересечении дорог.

92. Литанский лес находился в Апеннинах близ Мутины и к северо-западу от Бононии (ныне Болонья).

93. Т.е. с Адриатического.

94. Перевод слова “saltus” как «теснина» (а не «лес») для данного места обоснован Ф.Г. Муром в его комментариях.

95. О племени бойев см.: V, 35, 2; XXI, 25 сл.

96. Как начальник конницы.

97. Газдрубал – брат Ганнибала (см.: XXI, 22, 2).

98. См.: XXII, 19, 11. Тартессиев Ф.Г. Мур отождествляет с турдетанами нижнего течения Бетиса.

99. Аскуя (у Птолемея – Эскуя) находилась на берегу Бетиса.

100. Явное преувеличение (как и в гл. 29, 16; 32, 6). Ср.: гл. 28, 10.

101. Т.е. оба Сципиона.

102. Ср.: VII, 23, 7 и особенно VIII, 8, 9—17.

103. По Евтропию, 25 тыс. (и 10 тыс. было взято в плен).

104. Поход Газдрубала в Италию состоялся лишь 9 лет спустя и закончился его поражением и гибелью при Метавре. См.: XXVII. 49, 4.

105. См. выше; гл. 20, 4—10 и примеч. 73, 75, Ср. также: Полибий, VII, 1,3.

106. Консенция – главный город бруттийцев (ныне Козенца).

107. Кротон – греческий город на восточном побережье Бруттия (см.: Страбон, 269). Историю осады и взятия Тарента см.: XXIV, 2 сл.

108. Локры – значительный греческий город на ионийском побережье Бруттия (в 4 км от совр. Локри и в 35 км от юго-западной оконечности Италии, мыса Гераклей – совр. Капо-Спартивенто), основанный в VII в. до н.э. После 275 г. до н.э. – в союзе с Римом. После Каннской битвы Локры оказались в числе отложившихся от Рима племен и городов (см.: XXII 61, 12).

109. Регий – город на западном побережье Южного Бруттия (почти на против Мессаны на Сицилийском берегу).

110. У Полибия (VII, 8, 9) Гелон охарактеризован как образец сыновней покорности.

111. См.: XXII, 9, 10 и примеч. 63 к кн. XXII.

112. Первый известный пример гладиаторского сражения в Риме (тоже на погребальных играх) относится к 264 г. до н.э.

112a. Это первое известное нам упоминание о Плебейских играх (216 г. до н.э.). Учреждение их предположительно относят к 220 г. до н.э. и связывают с деятельностью Гая Фламиния (тогда цензора) и строительством Фламиниева цирка, где они (опять-таки предположительно) могли происходить до перенесения в Большой. Эти игры – вторые по значению в Риме – явились в какой-то мере плебейским противовесом Великим. Устраивались они плебейскими эдилами (Великие – курульными), справлялись (в более позднее время) с 4 по 17 ноября и включали в себя торжество в честь Юпитера, цирковое шествие, сценические и цирковые игры.

113. В этой должности Квинт Фульвий Флакк охранял с флотом побережье под Римом (см. ниже: гл. 32, 18). До того (в 217 г. до н.э. – XXII, 12, 1) он в должности легата привел к диктатору Фабию Максиму консульское войско Гнея Сервилия. Но до начала войны с Ганнибалом он уже дважды был консулом (237 и 224 гг. до н.э. – воевал с галлами в долине р. По). Цензором он был избран в 231 г. до н.э., но сложил с себя должность из-за «огрешности» выборов. Во время Второй Пунической войны ему еще предстояло сыграть немалую роль.

114. Ср.: XXI, 63, 7—8. Обычным местом других заседаний сената была Гостилиева курия. См.: примеч. 224 к кн. XXII.

115. Ср. ниже: гл. 32, 20, а также: XXII, 9, 10 и 10, 10. Точное местоположение этих храмов неизвестно.

116. До своего отпадения Капуя имела статус городской общины с римским гражданством без права голосования (см. выше, примеч. 14), что, видимо, определяло и личный статус всадников, о которых идет речь. Поскольку для решения вопроса оказалось достаточным приписать их задним числом к другому (сохранившему верность Риму) городу того же статуса (Кумам) и поскольку всадники эти, располагая правами римского гражданства, должны были притом «считаться кумскими горожанами», без чего они «еще не были приняты» в Риме, можно думать, что в данном случае дело шло просто о восстановлении их в прежнем статусе.

117. См.: примеч. 160 к кн. XXII.

118. См.: XXII, 57, 11. Служа в армии, они какое-то время оставались рабами. Свобода была дана им несколько позже. См.: XXIV, 14, 4 сл. и др.

119. Т.е. лица, впервые избранные на курульные должности после недавнего составления новых списков (ср. выше, гл. 23, 9).

120. Место у Капенских ворот (см.: примеч. 16 к кн. XXII) не случайно было тогда выбрано для собраний сената. Оно находилось вне городской черты и потому было открыто полководцам, облеченным военной властью, которая при входе в город слагалась. Здесь же стоял храм Чести (см.: примеч. 141 к кн. XXV), а неподалеку храм Марса (см.: примеч. 16 к кн. XXII), у которого собиралось войско перед отправкой по Аппиевой дороге. Все это было удобно для срочных совещаний.

121. «Общественный пруд» тоже находился близ Капенских ворот. Таким образом, вся политическая и общественная жизнь на этот год, так сказать, придвигалась ближе к войску.

122. Речь идет, собственно, о клятвенных обещаниях явиться на суд, которые давались ответчиками истцам (или должниками кредиторам) и гарантировались поручителями (неявка каралась штрафом в сумме оценки предмета спора).

123. Видимо, еще не отправившийся в Испанию, куда собирался (ср. выше; гл. 13, 8).

124. Сардиния была подчинена Риму в 238 г. до н.э. (см.: примеч. 6 к кн. XXI). С 227 г. до н.э. управлялась наместником в преторском ранге.

125. См. выше: гл. 30, 18. В обычные времена таким преторам дозволялись лишь недолгие отлучки из города.

126. После каннской битвы.

127. В Южном Бруттии, на восточном его побережье. Подробней см. ниже: XXIV, 3, 3 сл.

128. Город в Апулии.

129. Тит Манлий Торкват – консул 235 и 224 до н.э., цензор 231 г. В 216 г. после каннской битвы выступил против выкупа римских пленных. См.: выше: XXII, 60, 5—27.

130. К северо-востоку от Кум (в 4—5 км).

131. Литерн – городок (в устье одноименной реки) близ Кум.

132. Слово «тысяч» – частичное восстановление, принятое в ряде изданий.

133. Тифаты – лесистые холмы к северо-востоку от Капуи (ср.: VII, 29, 6).

134. Грумент – небольшой, хорошо защищенный город в Средней Лукании.

135. Тиберий Семпроний Лонг (Longus – «Долговязый») был консулом в 218 г. до н.э. и потерпел поражение под Требией. До сих пор Ливий называл его полным именем лишь при первом упоминании (XXI, 6, 3), а дальше – без прозвища или просто Семпроний. Здесь Ливий специально называет его прозвище, чтобы различить его от консула 215 г. до н.э. Тиберия Семпрония Гракха, который в тексте вообще называется больше по прозвищу (Тиберий Гракх или просто Гракх), но иногда и Тиберием Семпронием.

136. См. выше: примеч. 1, а также примеч. 77 к кн. XXII.

137. Т.е. из Адриатического в Тирренское.

138. Публий Валерий командовал флотом, охранявшим берега Калабрии (см. выше: гл. 34, 3). К нему и были отправлены 30 кораблей. Так как пять из них (привезшие в Рим пленных послов) были взяты из его же флота, то теперь у него оказывалось, как полагает Ф.Г. Мур, 50 кораблей.

139. В предшествующем году Гиерон предоставил римлянам деньги для выплаты жалованья солдатам (см. выше: гл. 21, 5). Его преемник вскоре перешел на сторону карфагенян (см. ниже: XXIV, 6 сл.).

140. Так же понимает эту фразу А.К. Яненц (пер. под ред. П. Адрианова), но комментирует ее так: «Место не вполне понятное, так как раньше не указано Ливием, что были отправлены в Рим пленные корабли». Иное понимание (и соответственно перевод) у Ф.Г. Мура: «Один захваченный корабль по пути ускользнул к Филиппу от тех (кораблей), что посланы были в Рим» (т.е. из-под конвоя римских кораблей, везших пленных послов). Действительно, захвачен был, вместе с послами, один македонский корабль (гл. 34, 2—4), но в гл. 34, 8—9 (место, на которое ссылается Мур) ничего не говорится об отправке этого корабля в Рим. По смыслу понимание Мура кажется логичным, но оправдано ли оно грамматически?

141. Прозвище «Темный», как известно, закрепилось за знаменитым философом Гераклитом из Эфеса (рубеж VI и V вв. до н.э.). По ошибке ли, по другой ли какой-то причине приложено оно здесь к его безвестному соименнику, сказать трудно.

142. Упомянуты выше в гл. 31, 15.

143. Согласно гл. 32, 2 и 48, 2, он был наделен проконсульскими полномочиями.

144. Он был послан туда, чтобы заменить заболевшего претора (см. выше: гл. 34, 10—15 и примеч. 129).

145. Коренные жители острова, обитавшие в горах и считавшиеся у римлян неотесанными и дикими. Их меховая одежда называлась «маструка» – это была довольно длинная (до верхней части бедер), облегающая безрукавка.

146. Корн – город на западном берегу Сардинии.

147. Каралы (ныне Кальяри) – значительный портовый город на юге Сардинии. При римлянах – резиденция претора.

148. Он был, собственно, не претором, а начальником флота, облеченным военной властью (cum imperio). См. выше: гл. 32, 20. Претором в провинции Сицилии был в 215 г. до н.э. Аппий Клавдий Пульхр (см. ниже, а также примеч. 5 к кн. XXIII).

149. В Самнитских войнах (см.: кн. VII—X). Особо памятны были поражения самнитов при Свессуле (343 г. до н.э.) и Сентине (295 г. до н.э.). См.: VII, 37, 4 сл.; X, 27 сл.

150. После битвы при Гераклее (280 г. до н.э.). См.: XXII, 59, 8 и примеч. 236 к кн. XXII.

151. Пирр окончательно покинул Италию в 275 г. до н.э. после битвы при Беневенте, но война продолжалась. Покорение Италии завершилось взятием Регия в 270 г. до н.э., однако разрозненные силы самнитов какое-то время еще продолжали борьбу.

152. Ср., например: XXII, 13, 2.

153. Преувеличение – от начала Первой Самнитской войны (343 г.. до н.э.) до взятия Регия прошло 73 года.

154. В 321 г. до н.э. в Кавдинском ущелье. Консулы, о которых идет речь– Тит Ветурий Кальвин и Спурий Постумий (см.: кн. IX, 1—6).

155. Это прежде всего, конечно, Гай Папирий Курсор, диктатор 325 г. до н.э. и пять раз консул (на протяжении 326—313 гг. до н.э.). Вторая его диктатура приходится на время около 309 г. до н.э. Начальником конницы при Папирии в 325 г. до н.э. был Квинт Фабий Максим Руллиан – он также был диктатором в 315 г. до н.э. и тоже пять раз консулом (за 322—295 гг. до н.э.). Эти два знаменитых полководца были известны и ссорой между собой (в том же 325 г. до н.э.), историчность которой, впрочем, оспаривается. Подробней см.: кн. VIII—IX.

156. Здесь самнитский посол, видимо, уничижения ради именует проконсула (см. выше примеч. 143) Марцелла пропретором (как в гл. 43, 12 Ганнибал – претором). Однако в гл. 39, 8 Ливий и сам (обмолвившись?) назвал Марцелла пропретором.

157. Очевидно, со времени заключения договора после взятия Нолы римлянами в 313 г. до н.э. (см.: IX, 28, 3; Диодор, XIX, 103, 3)

158. Первым часом дня назывался первый час после рассвета.

159. Опять уничижение Марцелла. Ср. выше: 42, 12 и примеч. 156.

160. Ср.: XXII, 6, 4, где этот эпизод изложен несколько по-иному.

161. Оружие и доспехи, захваченные у врага и приносимые в жертву кому-нибудь из богов, сжигались. Ср.: I, 37, 5 (Вулкану); VIII, 1, 6 (Матери Луе); X, 29, 18 (Юпитеру Победителю). В кн.: XLV, 33, 1 Ливий рассказывает об устроенном римлянами в Греции публичном сожжении вражеского «всякого рода оружия, открывавшемся молитвой Марсу, Минерве, Матери Луе и другим богам, которым позволено и положено жертвовать снятое с врагов».

162. Вообще «тучными доспехами» называли только доспехи, снятые полководцем с убитого им в поединке вражеского командующего (ср.: I, 10, 5—7; IV, 20, 2—7 и примеч. 59 и 60 к кн. IV); здесь же словоупотребление хвастливого кампанца, видимо, просто высокопарная болтовня (речевая характеристика персонажа).

163. У Тавреи тут же меняется и речь: слово “cantherius” (греческого происхождения) – «мерин», «кляча» – принадлежит лексикону комедии и вообще низкому стилю. Реплика Тавреи, без сомнения, поговорка, уже бытовавшая, когда был придуман этот рассказ.

164. Название сохранилось в нынешнем имени Салентинского полуострова на юго-востоке Италии. Подробней см.: примеч. 141 к кн. XXIV. Ср. также: XXIV, 20, 16; XXV, 1, 1.

165. Речь идет о прямом налоге (tributum), который платили римские граждане. Ср.: IV, 60; V, 10.

166. Имеются в виду общества, объединявшие лиц, вступавших в деловые отношения с государством – так называемых публиканов (обычно под этим словом понимают откупщиков государственных доходов, но к публиканам относились и те, кто брал подряды на снабжение войска, строительство храмов и т.п.).

167. Илитургис – город в Южной Испании (в верхнем течении Бетиса). Был разрушен Сципионом Африканским в 206 г. до н.э. См.: XXVIII, 20.

168. Видимо, где-то неподалеку от Илитургиса (ср.: Фронтин, II, 3, 1)

1. Ганнон вернулся сюда от Нолы (см.: XXIII, 46, 8), куда приходил с полученным из Карфагена подкреплением и слонами (XXIII, 43, 6).

2. О событиях вокруг этих городов (о взятии Кротона и Локр бруттийцами и об их неудаче под Регием уже было кратко рассказано в кн. XXIII, 30, 6—9. Более того, подкрепление из Карфагена (см. предыд. примеч.) было направлено к Ганнону именно в Локры (XXIII, 41, 10—12), и, хотя самого Ганнона в городе не было, локрийцы не впустили подоспевших римлян в свой город. Видимо, последовательность изложения у Ливия здесь сбита (возможно, из-за использования различных версий). Ср. также: XXIII, 41, 11; XXIV, 1, 11—12.

3. В оригинале: «между плебсом и оптиматами». Ливий, рассказывая о греках, пользуется римскими терминами, называя сенатом совет города.

4. См.: примеч. 42 к кн. XXI.

5. См.: XXIII, 30, 6.

6. Река Эсар (см.: Страбон, VI, 262; Овидий. Метаморфозы, XV, 25; 54).

7. Это храм Геры (у Ливия, естественно, Юноны) на мысу Лацинии примерно в 9 км от Кротона. Здесь Ганнибал оставил свою известную надпись (см.: XXVIII, 46, 16).

8. Пихта – лат. “abies”. В отечественной переводческой практике это слово переводится как «ель», однако «Оксфордский латинский словарь» указывает для нашего места ботаническое название: «пихта европейская» (abies pectinata). Описание места, похожего на рощу Юноны, но находящегося близ Цере, есть у Вергилия (Энеида, VIII, 597—599): «Роща огромная есть возле Керита хладного тока, / По преданью отцов священная, и замыкают / Холмы отвсюду ее, опоясавши черною пихтой» (пер. С.М. Соловьева).

9. По рассказу Целия Антипатра, Ганнибал, убедившись, что колонна сплошь золотая, хотел ее увезти с собой, но внял предостережению богини, которая явилась ему во сне и пригрозила потерей второго глаза (Цицерон. О предвидении, I, 48).

10. Ср.: Плиний. Естественная история, II, 107.

11. В 389 г. до н.э. По преданию, он удерживал этот город 12 лет.

12. Гиероним был сыном Гелона (см.: XXIII, 30, 11) и внучки (скорее, чем дочери) Пирра Нереиды.

13. Демарата и Гераклия.

14. Цифра округленная (с 263 по 215 г. до н.э.). О Гиероне как о вернейшем союзнике Рима здесь Ливий говорит в третий раз. Ср.: XXI, 50, 7—9; XXII, 37, 1—10.

15. Умерший при жизни отца.

16. Ниже (гл. 25, 12) Ливий всю ответственность за поведение юного царя возлагает на его опекунов.

17. Полибий называет его «тогдашним начальником флота» (VII, 2, 3; см. также примечание Ф. Мищенко).

18. Полибий (там же) пишет о них, как о «давно сражавшихся в войсках Ганнибала». Он называет также имена послов Гиеронима: Поликлет из Кирены и Филодем из Аргоса.

19. Ныне р. Сальсо.

20. Видимо, прадеде (см. примеч. 12).

21. Леонтины – город к северо-западу от Сиракуз.

22. После Первой Пунической войны Гиерону, как верному союзнику Рима, была оставлена территория его царства на востоке Сицилии (без Мессаны) примерно четверть всего острова.

23. Квинт Фабий Кунктатор (диктатор 217 г. до н.э.) – консул этого и следующего годов (215—214 гг. до н.э.). (Всего был консулом пять раз).

24. Марсово поле, где происходили народные собрания по центуриям (на которых избирали консулов и других курульных магистратов), находилось вне городской черты. Консул, прибывший сюда, «минуя город», сохранял здесь полную военную власть. См.: примеч. 120 к кн. XXIII; ср. ниже, гл. 9, 2.

25. Центурия – здесь не воинская часть, а единица военно-политической организации римского общества (см.: I, 42, 4—43). Реформа, связавшая деление римского гражданства на центурии с распределением граждан по трибам (см.: I, 43, 12—13 и примеч. 136 к кн. I), произошла между Первой и Второй Пуническими войнами. Порядок, по которому жребием избиралась центурия, голосующая первой («прерогативная»), был установлен той же реформой (см.: примеч. 39 к кн. V). Результат ее голосования считался предзнаменованием правильного решения (Цицерон. О предвидении, I, 103).

26. Т.е. остановив выборы.

27. См.: XXIII, 46, 12—47,7.

28. См.: VII, 10, 1—14.

29. См.: VII, 26, 1—5.

30. Т.е. оканчивается годичный срок полномочий консулов.

31. Квирин – древнеиталийское (сабинское) божество, почитавшееся древнейшим населением Квиринала. Впоследствии с Квирином был отождествлен обожествленный Ромул.

32. Жрец (фламин) Квирина был одним из трех главных фламинов, чьи должности были связаны с многими ритуальными запретами и требованиями. Подробнее см.: примеч. 62 и 71 к кн. I.

33. Сравнение государства с кораблем (ср.: Гораций. Оды, I, 14) – общее место в античной и позднейшей риторике.

34. Ср.: XXIII, 41, 8—9.

35. Когда консул (или другой магистрат) входил в город, топоры вынимались из фасок в знак того, что здесь приговор консула может быть обжалован перед народом.

36. Он уже был претором в 217 г. См.: XXII, 10, 10.

37. Обычный порядок требовал, чтобы поручения распределялись между преторами по жребию или по их договоренности.

38. Консулы 295 г. до н.э. См.: X, 24, 1.

39. Консулы 272 г. до н.э.

40. В 217 г. до н.э. (после гибели Гая Фламиния при Тразименском озере) было принято специальное постановление народного собрания, узаконивающее такую практику. Ливий не вспомнил о нем ни в XXII кн., ни здесь, но рассказал лишь в: XXVII, 6, 7 сл.

41. См.: XXII, 57, 11; XXIII, 32.

42. См.: примеч. 224 к кн. XXI.

43. Мантуя – небольшой город на р. Минция (ныне Минчо), левом притоке Пада, в болотистой местности.

44. Инстейская (Инстеева?) улица – находилась неподалеку от курии и вела вверх к Латинскому холму (часть Квиринала). Ее название производят от имени собственного.

45. Долии – огромные сосуды для хранения вина, масла, зерна (ср. также: примеч. 70 к кн. XXIII); «большие кувшины» (seriae), размером поменьше, служили для той же цели.

46. Храм Вакуны – такое чтение этого места предложено Герцем и принято в издании Ф.Г. Мура (в рукописной традиции бессмысленное “vocem”). Вакуна – богиня, почитавшаяся сабинянами. Ср.: Гораций. Послания, I, 10, 49: «Это письмо диктовал у развалин я храма Вакуны» (пер. Н. Гинзбурга). Большинство издателей предпочитают однако традиционное исправление “arcem” («в кремль»), но при нем естественно было бы ожидать указания на конкретный город, а не неопределенного «в сабинской области».

47. См.: примеч. 56 к кн. XXII.

48. Яникул – холм на правом берегу Тибра – имел важное стратегическое значение, но не был жилым районом. Там были храмы, сады.

49. Гаруспики – истолкователи знамений, гадатели по внутренностям животных и прорицатели (подробней см.: примеч. 102 к кн. I).

50. См.: примеч. 228 к кн. XXI.

51. Не считая легионов в Испании, Так же в § 5 не упоминается флот для Испании.

52. Здесь имеются в виду прежде всего гребцы, которые могли быть рабами.

53. В 220 г. до н.э. См.: XXIII, 23, 5.

54. См.: XXIII, 36, 1.

55. Авернское озеро в Кампании (глубиной 65 м, в кратере потухшего вулкана) считалось входом в подземный мир. Туда, по преданиям, спускались Одиссей (см.: Страбон, V, 244) и Эней (Вергилий. Энеида, VI, 102—211), там находилась пещера с оракулом.

56. За Мизенским мысом, возвышающимся на 92 м над уровнем моря (здесь, по легенде, был похоронен Мизен – трубач Энея), открывался Неаполитанский залив.

57. См. выше: примеч. 3.

58. Ср.: XXIII, 19, 15 сл.; 20,1.

59. Калор – приток Вултурна.

60. Т.е. будет распят.

61. В латинском тексте Ливий здесь применяет к карфагенскому войску римские термины.

62. Это относилось только к обеду, так как завтракали римские воины всегда стоя.

63. Ср.: XXV, 12, 15.

64. Колпак, надевавшийся на раба при отпущении на волю, был символом свободы.

65. Т.е. на деньги, взысканные судом в виде штрафов. Ср.: X, 23,13; 33, 9.

66. Это так называемый Клавдиев (по имени Клавдия Марцелла) лагерь (см.: XXIII, 3 и др.). Помпоний, значит, к этому времени ушел из Галльской области (ср. выше: гл. 10, 3).

67. Гай Клавдий Нерон служил тогда легатом в войске консула Марцелла.

68. Поражение при Каннах было отомщено тем же Нероном и его коллегой по консульству 207 г. до н.э. Марком Ливием в битве при Метавре. См.: XXVII. 48; 49, 5.

69. В тексте Ливия здесь лакуна. Перевод по одному из восстановлений. Добавляли также: «...и хотели покинуть Италию».

70. О его плане покинуть Италию см.: XXII, 53, 5.

71. Ср.: XXII. 61, 8, другой вариант: XXII, 61, 4; XXII, 58, 8.

72. Эрарии – низшая категория римских граждан – они исключались из трибы (или переводились в другую – менее значительную), не могли избираться на должности и облагались налогом не в соответствии с цензом (т.е. с оценкой имущества), а в размере, произвольно устанавливаемом цензорами.

73. См.: XXIII, 31, 4.

74. Ср.: XXIII. 48, 9—49, 4; см. также: примеч. 166 к кн. XXIII.

75. Ср. выше: гл. 16, 15—18. Об упомянутых здесь триумвирах (комиссии троих) см.: XXIII, 21. 6.

76. Собств. meddix tuticus. См.: примеч. 3 к кн. XXIII; ср. также: XXIII, 35, 13: XXVI, 6, 13.

77. Переносные навесы с двускатными или плоскими крышами защищали осаждающих при работах и прикрывали тараны. Подробнее: примеч. 45 к кн. II. Осадное снаряжение включало и метательные орудия (катапульты, баллисты).

78. О жестокости Марцелла ср. ниже: гл. 39, 7.

79. Тарпейская скала – высокий отвесный обрыв Капитолийского холма (с юго-восточной стороны), с которого (до середины I в. н.э.) сбрасывали преступников.

80. Ближе неизвестна.

81. Ардании – то же, что Гердония (или Гердонии). Ср.: XXV, 21, 1; XXVII, 1, 3, а также примеч. 80 к кн. XXV.

82. См.: гл. 13, 1—5. Об Авернском озере см.: примеч. 55.

83. Салапия – древний город на побережье Апулии, к северу от Канн.

84. Метапонт и Гераклея – города на побережье Тарентского залива.

85. См.: XXIII, 48, 3 и примеч. 164.

86. Рассказ Ливия возвращается здесь к событиям после убийства Гиеронима (см. выше: гл. 7, 5).

87. Ср.: Цицерон. Против Верреса, V, 163; Федр, III, 7, 1.

88. Остров – древнейшая часть Сиракуз, основанных в конце VIII в. до н.э. Со всех сторон омывался морем. С северо-востока почти вплотную к нему подходила полоска суши, соединявшаяся с ним дамбой (позднее – мостом). Вместе они образовывали подобие полуострова, разделявшего между собой две гавани – Большую (к югу от острова) и Малую (к северу). На острове находились храмы Артемиды (или Аполлона – начало VI в. до н.э.) и Афины (начало V в. до н.э.). Со временем Остров стал цитаделью сиракузских тиранов. При Гиероне II был царской крепостью. Стена, отделявшая его от остального города, была сломана во время описываемых здесь событий (см.: гл. 23, 4).

89. Гексапил (греч. «Шестивратье») – северные (или северо-западные) ворота Сиракуз, ведшие к Леонтинам и Мегаре Гиблейской. Грандиозная система стен, которой принадлежал Гексапил, была сооружена в конце V—IV в. до н.э. Начало ей положил Дионисий I (см. примеч. 97 к кн. XXV), Общая протяженность стен вокруг Сиракуз достигала 27 км (больше, чем стены Александрии или чем Аврелианова стена вокруг Рима, возведенная в III в. н.э.). Но отнюдь не все пространство внутри стен было занято городом. Входящий через Гексапил попадал на Эпиполы (от греч. epipoles – «наверху») – возвышенность, господствовавшую над городом. До недавнего времени полагали, что городские кварталы Сиракуз поднимались сюда, доходя до этой, «Дионисиевой», стены. Сейчас считают, что Эпиполы населены не были, а включение их в систему городских укреплений обусловливалось их стратегическим значением. (С этим связан и пересмотр ряда других вопросов топографии древних Сиракуз – в работах Х.-П. Дрегемюллера и др.). Северной границей собственно города считают теперь древние каменоломни вдоль юго-восточного края Эпипол.

90. Тиха, названная так по храму Тихи (для римлян – Фортуны), возникает, видимо, в V в. до н.э. как предместье Ахрадины (см. след, примеч.), примыкавшее к северо-западной части ее стены (по Дрегемюллеру). Регулярная застройка – с середины IV в. до н.э. При Гиероне II – густонаселенный городской район на центральной улице, ведшей от Гексапила к центру города. Вместе с примыкавшим к ней с запада «Новым городом» (Неаполем) составляла так называемый «Внешний» (по отношению к стенам Ахрадины) город; они не имели собственных стен, но охватывались (вместе с Эпиполами) общей стеной. Оба эти района (особенно, более обширный Неаполь) были богато отстроены при Гиероне. В Неаполе был сооружен огромный алтарь Гиерона.

91. Ахрадина – центральный район Сиракуз (возникший сначала как «материковое» предместье Острова), по Плутарху (Марцелл, 18), «самая укрепленная, самая прекрасная и самая большая» часть города. Здесь была главная городская площадь.

92. Это – храм Зевса Олимпийского на рыночной площади, построенный Гиероном. (Другой больший и более древний храм того же бога находился к западу от Большой гавани (см. ниже: гл. 33, 3).

93. Скорее совет греческого типа (буле), чем сенат в римском смысле слова.

94. Этот жертвенник и здание совета стояли на рыночной площади.

95. Диодор (XIV, 8, 5) тоже цитирует это выражение Дионисия (со ссылкой на Филиста, сицилийского историка IV в. до н.э., принадлежавшего в окружению Дионисия).

96. Ср. выше: гл. 5, 10 и 21, 4.

97. Используя римскую политическую терминологию, Ливий называет так сиракузских архонтов (ср. примеч. 93).

98. Об их службе Гиерониму см. выше; гл. 7, 1.

99. Т.е. аристократов.

100. Фемист – муж Гармонии, сестры Гиеронима.

101. В отличие от Рима, где актеры были даже ограничены в правах (хотя ко временам самого Ливия некоторые из них и там пользовались к славой, и богатством, а иногда и близостью к влиятельным лицам).

102. См. выше: гл. 23, 2.

103. Общее место у античных авторов. Ср.: Цицерон. За Мурену, 35—36; Аппиан. Гражданские войны, III, 20, 76 (в речи Антония к Октавиану: «Ты недавно изучал греческую литературу и знаешь, что народ непостоянен...» и т.д. (пер. О.О. Крюгера).

104. См. выше: гл. 5, 7.

105. См.: примеч. 30 к кн. XXIII.

106. Общее место. Ср.: Цицерон. Об ораторе, III, 2, 7(почти дословно).

107. Куда ее муж при Гиерониме уехал послом и где остался изгнанником (см.: § 1 наст. главы).

108. Аппий Клавдий (см.: примеч. 5 к кн. XXIII), претор прошлого (215 до н.э.) года. По прибытии в Сицилию Марцелла (см.: ниже § 6) несколько месяцев оставался при нем, затем отправился в Рим искать консульской должности (см.: гл. 39, 12), которую получил только через год (XXV, II, 4).

109. Местонахождение такого порта неизвестно. Одноименный город во внутренней Сицилии (к востоку от Энны) упоминается ниже (гл. 36, 10; 38, 3, 39, 10).

110. Мыс Пахин – (ныне Капо-Пассеро) южная оконечность Сицилии (по морю около 60 км от Сиракуз).

111. Ср. выше: гл. 4, 5 и примеч. 14.

112. Видимо, между Сиракузами и Леонтинами, возможно на р. Мила.

113. Леонтины.

114. Сиракузские «преторы» – из числа участников заговора против Гиеронима (см.: гл. 7, 4 и 21, 4).

115. Мегары (Гиблейские) город на побережье севернее Сиракуз. Основан в конце VIII в. до н.э. (едва ли не древнейшее греческое поселение па восточном побережье Сицилии). После разрушения их Марцеллом (см, ниже: гл. 35, 2) Мегары не восстанавливались.

116. Они были лучниками.

117. Знаки мольбы о пощаде (много раз упоминаются у Ливия).

118. Т.е. стали отпускать на свободу (ср. выше: примеч. 64).

119. Расположенный к западу от Большой гавани, он был хорошо виден с Острова и с части Ахрадины. В свое время близ этого храма ставили свои лагери афиняне и карфагеняне (в других войнах).

120. Та же цифра у Полибия (VIII, 4(6), 1). Вообще, рассказывая о попытке римлян подступиться к Сиракузам с моря, Ливий (гл. 33, 9—34) следует Полибию, чье изложение (VIII, 3(5)—6(8)) подробнее и яснее.

121. Таких квинкверем, по Полибию (VIII, 4(6), 1), было восемь, т.о. четыре двойных. Установленные на них устройства он описывает как длинные лестницы с площадками наверху, закрепленные нижними концами за палубу.

122. Согласно Полибию (VIII, 7, 6), эти отверстии были проделаны только на высоте человеческого роста.

123. Ливий указывает размер пробитых отверстий, как представляется, для внутренней стороны стены. У Полибия (VIII, 7, 6) указан размер для наружной – четыре пальца (7,5 см).

124. Скорпионы, по объяснению Ф. Мищенко, – «нечто вроде самострелов или ручных камнеметательниц». Назывались они так «потому, что маленькими и тонкими жалами несли смерть» (Вегеций. Краткое изложение военного дела, IV, 12).

125. Эта огромная машина по устройству напоминала колодезный журавль. Конец его, выставленный (как стрела подъемного крана) над морем, был снабжен цепью с захватом («лапой», по выражению Ф. Мищенко), а другой, опускавшийся в крепости, – очень тяжелым противовесом, который поднимал и удерживал в воздухе подцепленный «лапой» корабль.

126. Гелор – приморский городок между Сиракузами и Пахинским мысом.

127. Гераклея Миносова – город на южном берегу Сицилии (в 25 км западное Агригента).

128. Агригент (Акрагант) – второй по значению (после Сиракуз) город Сицилии – на юго-западном побережье Сицилии в 4 км от моря. Во время Первой Пунической войны карфагеняне в 255 г. до н.э. отвоевали Акрагант у римлян (захвативших его шестью годами раньше), но после войны он вернулся к римлянам со всею Сицилией.

129. Акры – укрепленный город в 35 км западнее Сиракуз. (Местоположение упомянутых выше – в гл. 35, 8 – Акрилл точно не установлено).

130. Анап – небольшая речка, впадавшая в море в Большой гавани. Неподалеку от устья Анапа находился и римский лагерь (ср. выше; гл. 33, 3).

131. Панорм (ныне Палермо) – город на северном побережье Сицилии. К началу Первой Пунической войны был главным городом карфагенской (западной) части острова.

132. Место неясное. Ф.Г. Мур полагал, что Пахни мог быть назван здесь ошибочно вместо Пелора (мыса на северной оконечности острова), так как трудно себе представить, чтобы римский легион шел из Панорма в Сиракузы западным и южным побережьем Сицилии, т.е. более длинной дорогой и мимо занятых карфагенянами городов. Но Пелор, кажется, вообще нигде не упоминается в связи со Второй Пунической войной.

133. См. выше: примеч. 109.

134. Энна (Генна) – город в центре Сицилии; благодаря своему положению и природной защищенности – стратегически важный пункт. Известна также как центр культа Деметры и Персефоны (Цереры и Прозерпины). См. ниже: гл. 39. 8; Цицерон. Против Верреса, IV, 107 сл.

135. Ср.: VIII, 7 – о консуле 340 г. до н.э. Тите Манлии, казнившем своего сына, покинувшего строй, чтобы убить в поединке вражеского предводителя.

136. Пинарий, как это было обычно у римлян, обращается ко всем местным богам.

137. Пинарий, вероятно, говорил с орхестры.

138. Цицерон (см.: примеч. 134) рассказывает, что похищение Прозерпины и произошло в одной из рощ под Энной, в которых «круглый год цвели прекрасные цветы».

139. Ср. выше: гл. 33, 3; XXV, 26, 4.

139a. Ср.: Фукидид, VI, 97, 1, где говорится о высадке войска афинян «у так называемого Льва, что отстоит от Эпипол на шесть или семь стадиев». Римляне, таким образом, разбили свой лагерь на известном по Фукидиду месте старого афинского. «Лев», – вероятно, прибрежная скала (или силуэт скалистого берега); место лагеря – внизу под Эпиполами; расстояние до них (видимо, до ближайшего подъема) – километр с небольшим, по Фукидиду. Ливий указывает гораздо большее расстояние – около 7,5 км от Гексапила. Комментаторы считают, что Ливий спутал расстояние до Льва с расстоянием до полуострова Фапс, где некогда стали на якорь афинские корабли (у Ливия этот полуостров не упомянут). У Льва, несомненно, тоже была бухта.

140. Точнее, пропретору (ср. выше: гл. 10, 4; 20. 12).

141. Калабрией в древности назывался нынешний Саллентинский полуостров на юго-востоке Италии (Страбон, V, 282; о более узком значении см.: Там же, 277). Другие древние его названия – Мессапия и Иапигия. Название Калабрия появляется около 300 г. до н.э., в VII в. н.э. распространяется на территорию Бруттия, а затем (и поныне) остается только за ней. Брундизий – важный портовый город на Адриатическом побережье Калабрии (с 244 г. до н.э. римская колония латинского права).

142. Орик – эпирский портовый город (в Южной Иллирии – ныне территория Албании).

143. Аполлония – греческий город (основан в 588 г. до н.э.) в Южной Иллирии (примерно в 50 км севернее Орика – оба города почти напротив Брундизия). Входила в царство Пирра; позднее союзница римлян.

144. Бирема – небольшой корабль с двумя рядами весел.

145. См. выше: гл. 40, 1.

146. Из катапульт метали стрелы; при помощи баллист – камни и бревна.

147. См.: примеч. 9, 11 и 12 к кн. XXI. Гамилькар погиб не в самой Белой Крепости, а неподалеку от нее в битве (см.: Диодор, XXV, 10, 3—4).

148. Местоположение неизвестно.

149. См.: примеч. 117 к кн. XXII.

150. Имилька, если верить Силию Италику (III, 97 и 106).

151. На левом берегу Бетиса к юго-востоку от Кастулона (ср.: XXIII, 49, 5).

152. Местонахождение неизвестно.

153. Мунда (ныне Монтилла) – город близ Кордовы. Известна также как место последней битвы Цезаря с помпеянцами.

154. Видимо, то же, что Оронгис. См.: XXVIII, 3, 2.

155. Из кельтских племен, уже осевших в Испании (даже на ее юго-западе).

156. По хронологии самого Ливия, только пятый. Ср.: XXI, 7 сл.; 15, 5; XXIV, 9, 7.

157. См.: XXI, 6, 1 и примеч. 30 к кн. XXI.

158. Это происходило в Канузии. См.: XXII, 53, 5; XXIV, 18, 3 и 6; XXVII, 11, 12.

159. В случае смерти одного из цензоров, другой был обязан сложить с себя должность.

160. См.: XXII, 50, 6—10.

161. То же, что «Галльская область» в гл. 10, 3.

162. Близ которой находился известный «Клавдиев лагерь» (см. выше, гл. 17, 2; 47, 12; XXIII, 31, 3).

163. Кайета (ныне Гаэта) – городок с гаванью в Южном Лации.

164. См.: примеч. 1 к кн. XXIII. Вицилин – культовое прозвание Юпитера у гирпинов. Амитерн – сабинский город примерно в 125 км к северо-западу от Рима.

165. Т.е., не останавливая его и не приказывая спешиться перед консулом.

166. Этот распространенный рассказ мы находим у ряда авторов – у Авла Геллия (II, 2, 13 в виде большой цитаты из Анналов Клавдия Квадригария), у Валерия Максима (II, 2, 4), у Плутарха (Фабий, 24) – с некоторыми вариациями в риторико-психологической разработке темы внутренне драматичных отношений отца, наделенного высшей властью в доме, и его сына-консула, воплощающего в себе величие государства. (Правовое решение вопроса было простым: в том, что касалось государственных дел, «сын семейства» приравнивался к отцу семейства).

167. Ср.: выше, гл. 3, 16; 12, 3 и 5; XXIII, 46, 8.

168. См.: V, 27, 1—10.

169. Личный врач Пирра предложил римскому командующему отравить царя, но римлянин отверг это предложение и сообщил о нем самому Пирру. Об этом рассказывалось в утраченной кн. XIII (см. периоху, а также: Плутарх. Пирр, 21).

170. Имеется в виду Дазий (см. гл. 45).

171. Тиберий Семпроний Гракх (см. выше, гл. 44, 9).

172. В пожаре 213 г. до н.э. пострадал район вдоль реки от Авентина до Капитолийского холма, включая часть его склона (Эквимелий) и улицу (Яремную), ведущую к форуму. Упомянутые здесь храмы стояли близ Тибра (ср.: XXXIII, 27, 4) и, по преданию, были освящены царем Сервием Туллием в один день.

173. В их числе храм Надежды, один из трех на Овощном рынке (вне городской стены). Ср.: XXI, 62, 4; XXV, 7, 6.

174. Сифак был царем западных нумидийцев (масесулиев, или масесилов).

175. Мезулии (масилии, или массилы) жили в восточной Нумидии.

176. Масинисса (Массанасса) воевал в Испании против римлян до смерти Галы (в 206 г. до н.э.), затем стал их союзником. Он умер в 149 г. до н.э. в возрасте 92 лет. Очевидно, в 213 г. до н.э. (о котором здесь идет речь) ему было около 27 лет.

1. См. примеч. 164 к кн. XXIII. Этот летний лагерь Ганнибала находился в Южной Калабрии в трех днях пути от Тарента (ср. ниже, гл. 8, 12). Перед тем он стоял близ Арп в Апулии. См.: XXIV, 45, 1 сл.

2. Консенция (совр. Козенца) – главный город бруттийцев (см.: Страбон, V, 256) в верховьях Кратиса (совр. р. Крати). Тавриан (Таврин, Тавроент) – город в Южном Бруттии. По Катону (Начала, фрагмент 71), им «владели сперва аврунки, затем ахейцы, возвращавшиеся из Трои». Имя этого города сохранилось в названии горы Травиано (Тавриано).

3. Об откупщиках государственных доходов и подрядов (публиканах) и их товариществах (обществах) см. примеч. 166 к кн. XXIII. О злоупотреблениях публиканов ср. ниже, гл. 3, 8—11.

4. Ср.: IV, 30, 9—11, где о заразе «чужеземных» суеверий, внезапно распространившихся в Риме, Ливий говорит в сходных выражениях.

5. Триумвиры по уголовным делам были учреждены, согласно Ливию (см. периоху книги XI), непосредственно после 290 г. до н.э. Сначала они назначались претором, затем (с 242 г. до н.э.) выбирались народным собранием. Это были младшие магистраты, надзиравшие за тюрьмами и исполнением приговоров. Они же обеспечивали порядок ночью в городе, принимали доносы о совершенных в городе преступлениях, сами решали мелкие дела.

6. Ср., однако, XXIV, 44, 2, где рассказано, что Марк Эмилий, претор по делам чужеземцев, передал свои полномочия Марку Атилию, который и был тогда (в 213 г. до н.э.) городским претором. Это относится и к гл. 3, 12, и к гл. 12, 3.

7. Т.е. до 1 апреля.

8. Сципиону было тогда, по-видимому, 22 года, но Виллиев закон, устанавливавший минимальный возраст для каждой курульной должности, был принят лишь в 180 г. до н.э. См.: XL, 44, 1.

9. О щедротах, всегда ожидавшихся от эдилов, ср.: Цицерон. Об обязанностях, 57—60.

10. Квартал (vicus) – городской округ. На сколько «кварталов» делился Рим во времена Пунических войн, неизвестно; два века спустя (в 7 г. до н.э.) их было 265.

11. Конгий – мера жидкостей (3,275 л = 1/8 амфоры). Многие издатели предполагают утерю числительного, определяющего количество масла, дававшегося на квартал («по пятидесяти» или «по сотне» конгиев). Однако в издании Т. А. Дори (1976 г.) принято чтение: «Конгии масла были розданы по кварталам» (слово “congiarium” обозначало просто раздачу масла или вина простому народу, а позднее даже дополнительную денежную раздачу, демонстрирующую щедрость императора).

12. Во время войны число судебных дел, касающихся иноземцев, видимо, сильно уменьшилось, и поэтому функции обоих преторов могли быть совмещены в одних руках, а высвободившийся претор получал назначение в войско. Практически это было сделано уже в предыдущем году (см.: XXIV, 44, 2).

13. Этот претор направлялся сюда, конечно, не ради самой Свессулы, кампанского города между Капуей и Нолой (см.: XXIII, 14, 13 и примеч. 15 к кн. XXIII). Здесь находилась важная военная база римлян – «Клавдиев лагерь над Свессулой» (см.: XXIII, 17, 3). Ср. также: XXIII, 32, 2; 39, 8; XXIV, 46, 1; XXV, 22, 7; XXVI, 5, 8 и др.

14. У Гая Теренция Варрона был тогда лишь один легион (см.: XXIV, 44, 5).

15. Пирги – приморский город в Этрурии, служил гаванью жителям Цере.

16. См.: XXIII, 49, 2.

17. Речь идет о голосовании, утверждавшем или отменявшем наложенный народными трибунами штраф. Латины, находившиеся в день собрания в Риме, имели право голосовать, но в каждом отдельном случае при помощи жребия определялось, в какой из триб.

18. См.: V, 32, 8—9.

19. См.: III, 56—58.

20. Лишить воды и огня означало запретить совместное проживание с согражданами. Эта мера применялась против правонарушителя, добровольно удалившегося в изгнание: он терял гражданство и имущество, а в случае его самовольного возвращения любой мог безнаказанно его убить.

21. См. выше, гл. 2, 2.

22. Речь идет о тех населенных (римскими гражданами) пунктах, которые не имели статуса городов. Собственно говоря, в оригинале здесь упоминаются: pagi (паги) – сельские общины с самоуправлением (это могли быть и сельские округа и большие поселения деревенского типа); fora (форумы) – это «торжища», располагавшиеся чаще всего при больших дорогах и наделенные специальным «правом рынка», а также мелкие административные центры, «где обычно судились, обращались к народу, созывали сходки» (Фест, 74, L.); наконец, conciliabula (сходбища) – более мелкие административные центры для сельских округов, «места, куда собираются на совет» (Фест, 33, L).

23. В год (216 г. до н.э.), когда было принято постановление, о котором идет речь (ср. выше, гл. 5, 10, а также: XXIII, 25, 7; XXIV, 18, 9), Марцелл был не консулом, но претором, а люди, о которых идет речь, находились как раз в его войске.

24. Послы от солдат здесь имеют в виду события в Сицилии после смерти Гиерона и убийства Гиеронима (см.: XXIV, 4 и далее).

25. См.: Флор, I, 13 (18), 15—18.

26. Гаю Теренцию Варрону, консулу 216 г. до н.э. Ему тогда была с почетом продлена власть на год (см.: XXIII, 25, 10), в дальнейшем (см.: XXIV, 10, 3 и 44, 5—6) он командовал войском в Пицене.

27. Ср.: V, 38, 5—9.

28. Ср.: IX, 4.

29. Ср.: V, 46, 4 и далее.

30. Ср.: IX, 15, 3—7.

31. Тех, кто сражался в отрядах всадников, переводили в число пеших, а пеших – во вспомогательные отряды пращников. Ср.: Валерий Максим, II, 7, 15.

32. Ср.: XXIV, 16, 9 сл.

33. Квинт Фульвий Флакк и Аппий Клавдий (см. выше, гл. 3, 1).

34. Ср.: Плутарх. Марцелл, 13.

35. Собств. городским претором были проведены выборы.

36. Ср.: XXIV, 47, 15.

37. Реата (совр. Риети) – древний город сабинян (см.: Страбон, V, 228).

37a. Фурии (до 433 г. до н.э. Сибарис) – греческий город у Тарентского залива, основанный переселенцами из Ахайи в VIII в. до н.э. После поражения в войне с Кротоном разрушен и перенесен на новое место (рядом со старым) с новым именем. Фурии враждовали с Тарентом и южноиталийскими племенами. В 282 г. до н.э. обратились за помощью к Риму, и в город было выведено римское поселение (Страбон, VI, 263).

38....в Атрии («палате») Свободы... – В этом здании (оно, видимо, примыкало к курии) находилось служебное помещение цензоров (см.: XXXIV, 44, 5; XLIII, 16, 13) и хранился их архив. Здесь же происходила запись отпущенников в одну из городских триб (XLV, 15, 5); здесь же – еще в I в. до н.э. – допрашивали и пытали рабов (Цицерон. За Милона, 59).

39. См. примеч. 98 к кн. XXII.

40. Ср.: XXIV, 20, 6 и примеч. 79 к кн. IV.

41. Большая часть издателей предполагает утрату в тексте. Перевод по дополнению Вайсенборна.

42. Из войска Ганнибала.

43. Текст в этом месте испорчен и восстанавливается издателями на основании рассказа Полибия (VIII, 30, 5—9), которому Ливий во многом следует в этой главе.

44. Согласно Полибию (VIII, 33, 4—5), на дверях было велено написать слово «тарентинца».

45. К востоку от города.

46. По Страбону (VI, 278), место, где стояла крепость (акрополь) Тарента, было все-таки немного повыше.

47. Скорее, в 213 г. до н.э. См.: XXVII, 25, 4.

48. Т.е. до 27 апреля.

49. См. примеч. 236 к кн. XXI.

50. Ср.: XXII, 1, 6.

51. Ср. выше, примеч. 6.

52. Римляне называются здесь потомками троянцев, поскольку, по преданию, ведут свой род от Энея.

53. Диомед, сын Тидея, царь Аргоса, принимал участие в Троянской войне. На обратном пути он попал в Италию и, согласно мифологической традиции, основал там город Аргириппу, или Арпы (см.: Вергилий. Энеида, XI, 243—250), где в дальнейшем почитался как герой. Отсюда – название «Диомедова равнина» в Апулии. См. также: Страбон, V, 283 сл.

54. Текст этого второго Марциева пророчества приводится (с очень небольшими разночтениями) и Макробием (Сатурналии, I, 17, 28).

55. В Сивиллиных книгах. Согласно Макробию (там же, 27), это сделал децемвир Корнелий Руф, который поэтому и сам был прозван Сивиллой, а впоследствии из-за искажения имени стал зваться Силлой, т.е. Суллой (это другая форма того же имени), положив начало этой ветви Корнелиев. Ливий, однако, называет его Публием Корнелием Суллой, городским претором 212 г. до н.э. (см.: XXVII, 23, 5), а знаменитый диктатор I в. до н.э. Луций Корнелий Сулла считал первым носителем этого имени Публия Корнелия Суллу, который был фламином Юпитера в середине III в. до н.э.

56. Собств. «быка золоченого», как в: IV, 16, 2 (ср.: с. 981, примеч. 48). Далее соотв. – «коз золоченых», «корову золоченую». Здесь – перевод по смыслу.

57. Коз обычно приносили в жертву Диане. Можно предположить, что здесь ее имя выпало из текста, однако его нет и у Макробия (Сатурналии, I, 17, 29).

58. Как это обычно делали греки, совершая какое-либо священнодействие.

59. Ср.: XXIV, 17 и примеч. 63 к кн. XXIV.

60. Бовиан (совр. Бояно) – главный город племени пентров в Самнии. О Беневенте см. примеч. 78 к кн. XXII.

61. Пелигны – самнитское племя. См. примеч. 56 к кн. XXII.

62. Так делали, чтобы возбудить рвение воинов. Ср.: IV, 29, 3.

63. Коминий Окрит – самнитский городок (не путать с Коминием, упоминаемым в кн. X, 39—44).

64. Около 50 км.

65. Т.е. будет взята еще более быстро, чем были взяты Арпы. См.: XXIV, 46—47.

66. См. выше, гл. 7, 13 – 8, 2.

67. Этого Магона, упоминающегося и ниже, не следует путать с братом Ганнибала, покинувшим Италию после битвы при Каннах, с 215 г. до н.э. воевавшим в Испании и лишь в 205 г. до н.э. высадившимся в Генуе, чтобы погибнуть через два года.

68. Т.е. подразделил на центурии, как то и делалось при использовании необычного контингента. Ср.: VI, 2, 6; X, 21, 4.

69. С 216 г. до н.э. прошло уже более трех лет.

70. Ср. выше, гл. 1, 5.

71. Высшая должность в их гражданской общине.

72. Т.е. Семпрония Гракха.

73. Турма – небольшой отряд, как правило, из 30 конников.

74. Ливий тут, как ему свойственно, описывает жизнь карфагенского лагеря в римских понятиях (трибунал – у римлян четырехугольное насыпное возвышение перед палаткой командующего). Фаски, о которых идет речь, – захваченные карфагенянами знаки проконсульской власти Семпрония Гракха.

75. В гл. 16, 1—4.

76. Ср. ритуал римских военных похорон: «Трижды, оружьем себя опоясав, они обежали / вкруг горящих костров...» (Вергилий. Энеида, XI, 188 сл.; ср.: Лукан. Фарсалия, VIII, 734 сл.).

77. Не путать с римским полководцем того же имени, будущим консулом 208 г. до н.э. (см. ниже, гл. 26, 4, а также: XXIV, 39, 12 и не раз в кн. XXVII). История, рассказанная здесь Ливием, изложена и у Валерия Максима (V, 1, 3).

78. Гней Корнелий Лентул – будущий консул 201 г. до н.э.

79. В оригинале пропуск; текст восполняется издателями по: XXIV, 7, 10.

79a. Это бывшие добровольцы-рабы из «каннского набора» (подробней о них: примеч. 185 к кн. XXVII). Их ощущение своей связи с погибшим полководцем как прежде всего личностной – видимо, черта рабско-отпущеннического самоощущения.

80. Гердония (или Гердонии, совр. Ордона) – город в Апулии в 45 км от Канн и в 73 км от Беневента, по Минуциевой дороге («только для мулов». – Страбон, VI, 282), ведшей в Брундизий. После Каннской битвы отпала от римлян. По поводу событий, изложенных в этой главе, см. примеч. 6 к кн. XXVII; XXVII, 1, 3—14.

81. Консульское войско состояло из двух легионов и «союзников», подразделенных так: «Общее число пеших союзников обыкновенно приравнивается к римской пехоте, а союзническая конница втрое многочисленнее римской. Из них в разряд отборных <...> принимают около одной трети конницы и пятую часть пехоты. Остальных союзников они разделяют на две части, из коих одна называется правым крылом, другая – левым» (Полибий, VI, 26, 7—9). Таким образом, слово «крыло» здесь обозначает соединение союзников, примерно равное легиону. При описанном здесь построении один легион и одно «крыло» составляли первую линию, а другой легион и другое «крыло» – вторую. Такое (более древнее) построение иногда применялось вместо обычного (и более глубокого) в три линии (гастаты, принципы и триарии).

82. Послы к консулам отправлены были сенатом: Гай Леторий, бывший эдил 216 г. до н.э., и Марк Метилий, бывший народный трибун 217 г. до н.э. (ср.: XXIII, 30, 16 и XXII, 25, 3). Об «остатках двух войск» ср. выше, гл. 19, 17 и гл. 21, 10; о Публии Корнелии: гл. 19, 10.

83. Собств. “Per fora conciliabulaque”, – см. выше, примеч. 22.

84. От имени сената, как городской претор. Ср. выше, гл. 3, 2.

85. Т.е. до 15 марта.

86. Ср.: XXIV, 35, 3—10.

87. Гиппократ (XXIV, 6, 2) ушел от Энны, собственно, в Мургантию (XXIV, 39, 10), но до этого он вместе с Гимильконом воевал против Марцелла. См.: XXIV, 36, 2.

88. См.: XXIV, 39, 13. Эпикид (см. о нем: XXIV, 6, 2) ведал обороной Сиракуз (см.: XXIV, 35, 7).

89. См. ниже: XXVI, 24; примеч. 119 к кн. XXVI.

90. Трогил современные исследователи (см. примеч. 89 к кн. XXIV) отождествляют с расположенным у восточного края Эпипол (в его южной части) мысом Маццарона (отказываясь от ранее принятой локализации Трогила у северного края Эпипол). У этого мыса находился и небольшой залив – Трогильская гавань. Это отождествление основано на внимательном анализе текстов Фукидида, Ливия и Силия Италика. Однако вопрос о положении башни Галеагры («Западня») и месте, где поднялись на стену солдаты Марцелла, оказывается неясным. Одни помещают и Галеагру близ Трогильской гавани (отсюда до Гексапила было 5 км по стене); другие (считая, что римляне могли бы добраться сюда лишь морем) остаются при старой локализации Галеагры (с северной стороны Эпипол) и толкуют данное место у Ливия как неудачную контаминацию источников, а ее объясняют тем, что у Галеагры велись какие-то другие переговоры.

91. Т.е. Артемиды. Видимо, ей (или ее брату Аполлону) был посвящен древнейший (начало VI в. до н.э.) в Сиракузах (на Острове) храм в дорическом стиле. Само древнее название острова, Ортигия («Перепелиный остров» – распространенный древнегреч. топоним), может быть связано с культом Артемиды (ср.: Артемида Ортигия. – Софокл, Трахинянки, 213).

91a. Т.е. по филам, которые в греческом городе примерно соответствовали римским трибам.

92. См.: XXIV, 21, 7; 32, 5 и примеч. 89 к кн. XXIV.

93. Охрана Эпипол (см. также примеч. 89 к кн. XXIV), «обрывистой возвышенности, непосредственно господствовавшей над городом» (Фукидид, VI, 96, 1—2. Пер. Ф. Мищенко, С. Жебелева), была первой заботой сиракузян, когда их город подвергался опасности. Так, в 414 г. до н.э., когда городу угрожало афинское войско (ср. ниже, примеч. 96), ими был составлен отряд из шестисот отборных гоплитов, которые «должны были охранять Эпиполы и быстро появляться всюду, где ни понадобится» (Фукидид, VI, 96, 3). Так же и теперь, на Эпиполах (уже давно обведенных стеной) было много караульных постов.

94. См. примеч. 88 к кн. XXIV. Насос и значит остров (древнегреч., дорийский диалект). Об Ахрадине см. примеч. 91 к кн. XXIV. Ахрадина была защищена собственной стеной. Остров был соединен с Ахрадиной мостом.

95. Ср.: Плутарх. Марцелл, 19. О славе Сиракуз ср.: Цицерон. О государстве. III, 43; Против Верреса, IV, 117.

96. В 415 г. до н.э. афиняне, воспользовавшись конфликтом между сицилийскими городами, отправили туда военную экспедицию (134 военных корабля, не считая транспортных, везших войско) под командованием Никия. Первые их удачи сменились поражениями, и в 413 г. до н.э. на Сицилию была отправлена еще одна экспедиция (73 военных корабля) под командованием Демосфена. Сицилийцам, однако, удалось разъединить войска двух афинских полководцев и принудить того и другого к сдаче.

97. Дионисий Старший (единоличное правление 405—367 гг. до н.э.) и его сын Дионисий Младший (367—344 гг. до н.э.), а также Агафокл (317—289 гг. до н.э.).

98. Евриал (Евриел) – холм в западном углу Эпипол (см. примеч. 89 к кн. XXIV); здесь стояла сильнейшая из греческих крепостей с тремя рвами, с башнями и со сложной системой ходов, пробитых в скале.

99. Т.е. одного из убийц Гиеронима. См.: XXIV, 21, 4—7.

100. См. примеч. 90 к кн. XXIV.

101. Собств. с инфулами (шерстяные повязки умоляющих) и ветвями маслины. Ср. примеч. 117 к кн. XXIV.

102. Текст оригинала в этом месте испорчен. Предлагались разные восстановления (по одному из них, оградой лагерю служили глухие стены окружающих зданий). Перевод – по самому общему смыслу.

103. Т.е. Евриал.

104. Для обозначения царской сокровищницы Ливий употребляет здесь слово “gaza” – персидского происхождения, но заимствованное у греков.

105. См. примеч. 88 к кн. XXIV.

106. О нем см.: XXIV, 33, 3; 39, 12; о стоянках (заставах за пределами лагеря) Марцелла см. выше, в § 2; место, где пристал карфагенский флот «между городом и римским лагерем» (т.е. лагерем у Льва: целью было заградить путь кораблям Марцелла), не названо, но можно думать, что это была Трогильская гавань (ср. выше, гл. 23, 10).

107. Ливий, без сомнения, использует здесь описание чумы в Афинах, данное Фукидидом (II, 50—53).

108. Лакуна в тексте оригинала. Пропущенные названия городов предположительно восстанавливаются издателями и комментаторами как Бидис («маленький городок вблизи Сиракуз». – Цицерон. Против Верреса, II, 53) и Даскон (ср.: Фукидид, II, 66, 2; Диодор, XIV, 72, 3).

109. См. примеч. 110 к кн. XXIV.

110. Собств. эвр – восточный или юго-восточный ветер.

111. См. примеч. 127 к кн. XXIV.

112. Лакуна в оригинале. Издателями предполагались различные восстановления текста, связанные с возможностью (или невозможностью) восстановления прежнего положения сиракузян как союзников Рима.

113. О войне сиракузян с афинянами см. примеч. 96. С карфагенянами они воевали при Дионисии I (см.: примеч. 97) в 398—392 гг. до н.э. Война эта была начата Дионисием под лозунгом «освобождения сицилийцев» от карфагенян, которых он хотел полностью изгнать с острова. Война шла с переменным успехом и закончилась тем, что за карфагенянами осталась лишь западная часть острова (примерно четверть его территории).

114. Ср.: XXVI, 31, 13, где названо и имя этого солдата – Беллиген.

115. Аретуза – источник и ручей в северной части Острова (см.: Цицерон. Против Верреса, IV, 53). Связан с мифом о нимфе Аретузе, которая превратилась в источник, спасаясь от преследовавшего ее речного бога Алфея. Этот миф принесен был греческими поселенцами в Сицилию, где почитание Аретузы слилось с культом Артемиды, которой приписывалось и чудесное перенесение Аретузы в Сицилию (ср.: Страбон, IV, 270; Овидий, Метаморфозы, V, 573—641). В Греции, впрочем, было не менее восьми ручьев того же имени.

116. Ф.Г. Мур полагает, что Ахрадина здесь названа по ошибке, вместо Острова.

117. См. выше, гл. 23, 4; 24, 15.

118. Имеется в виду войсковой квестор, состоявший при консуле. Он, в частности, ведал походной казной.

119. Ср. рассказы Плутарха (Марцелл, 19), Цицерона (О пределах добра и зла, V, 50), Валерия Максима (VIII, 7, иноземные примеры, 7).

120. Ср. также: Цицерон. Против Верреса, IV, 131; Плиний. Естественная история, VII, 125.

121. В ряде современных источников датой падения Сиракуз назван 211 г. до н.э.

122. Утика – город в Северной Африке, в 30 с небольшим км от Карфагена. Основана финикийцами (традиционная дата – 1101 г. до н.э.; археологические свидетельства в захоронениях не старше VIII в. до н.э.). Она, собственно, и была «старым городом» по отношению к «Новому городу» Карфагену, которому подчинилась в середине IV в. до н.э. Во время Африканской войны (см. примеч. 6 к кн. XXI) присоединялась к восставшим.

123. Обращает на себя внимание быстрота возвращения (на третий день – tertio die). Плавание в одну сторону занимало около суток (ср. гл. 30, 12 и XXIX, 27), а ведь сама операция тоже требовала какого-то времени. В XXVII, 5, 8, где в очень близких выражениях (в оригинале совпадения виднее) описывается аналогичная экспедиция Марка Валерия Мессалы в 210 г. до н.э., говорится о возвращении кораблей на тринадцатый день (tertio decumo die). Впрочем, в рассказе о ней Ливий подчеркивает, что земли были опустошены «на широком пространстве» и было захвачено много людей (о добыче всякого рода упоминается в обоих случаях); да и уже нагруженных кораблей с хлебом Мессала не находил. Все же разница в длительности экспедиций заслуживает быть отмеченной.

124. Здесь Ливий, видимо, следует источнику, согласно которому поражение и гибель Сципионов приходятся на следующий год (211 до н.э.). Ср. ниже, примеч. 131.

125. С вождями испанских племен, чью поддержку наперерыв старались обеспечить себе римляне и карфагеняне.

126. Город этот ближе неизвестен. Газдрубал, сын Гамилькара (он же Газдрубал Барка, точнее Баркид) – это брат Ганнибала. «Другой Газдрубал» – это Газдрубал, сын Гисгона (что, впрочем, понятно из контекста). Действующий с ним совместно Магон – это брат Газдрубала Баркида и Ганнибала.

127. Видимо, Бетис, поскольку Илитургис (см. примеч. 167 к кн. XXIII), где вскоре попытались укрыться уцелевшие после поражения римляне (ср.: XXVIII, 19, 2), был неподалеку.

128. Ср.: XXIV, 49, 1 и примеч. 176 к кн. XXIV.

129. Свессетаны – иберийское племя, обитавшее в Северо-Восточной Испании между Ибером и Пиренеями. Их отождествляют с цессетанами, которым принадлежал город Циссис (Кисса) (ср.: XXI, 60, 7).

129a. Гней Сципион, о чьей судьбе и пойдет речь дальше.

130. Т.е. Публий Сципион, о чьей гибели см. выше: XXV, 34, 11.

131. Ср. ниже, гл. 38, 6. Видимое несовпадение с общей хронологией Ливия (ср.: XXI, 32, 3) Ф.Г. Мур объясняет расхождением между источниками, какими Ливий пользовался (см. выше, примеч. 124). Впрочем, оно может объясняться и Ливиевым отсчетом годов по военным кампаниям.

132. Ср.: Энний. Анналы, 360: «Он – один человек – промедленьями спас государство» (пер. С.А. Ошерова). Значит, Ливий говорит здесь о Марции в таких же выражениях, какими воспользовался Энний в знаменитом стихе о самом Фабии Максиме. Подобная оценка Марция и вообще повышенный интерес к фигуре незнатного полководца, видимо, были характерны для прямых предшественников Ливия – римских историков конца II – I в. до н.э., современников обострения социальной и политической борьбы в Риме.

133. Выборы полководца на войсковом собрании, вручившем Марцию всю полноту власти (в оригинале это выражено сильнее, чем в переводе), не отвечали ни порядкам, ни традиции римлян. Избрание Марция не было утверждено сенатом, одобрившим, впрочем, его действия. Ср. ниже: XXVI, 2, 1—5.

134. Ср. выше, гл. 36, 14 и примеч. 131.

135. Т.е. не уступая пунийцам в хитрости.

136. Видимо, это Клавдий Квадригарий – известный римский историк I в. до н.э. Его «Летопись» в 23 книгах (до нас не дошла) рассказывала о событиях от разрушения Рима галлами (387 г. до н.э.) до времен Суллы или даже до войны с Серторием (до 78—72 гг. до н.э.). Об использовании им «греческих книг Ацилия» см. также: XXXV, 14, 5.

137. Гай Ацилий – римский сенатор, «написавший историю по-гречески» (Цицерон. Об обязанностях, III, 115). Последнее упомянутое в сохранившихся до нас отрывках событие относится к 184 г. до н.э. В 155 г. до н.э. он был переводчиком при посетивших Рим греческих философах-послах от Афин.

138. Валерий Антиат – современник Клавдия Квадригария; написанная им «Летопись» в 75 (или больше) книгах содержала огромный фактический материал, однако приводимые им явно преувеличенные цифры сам Ливий характеризует как «бесстыдно выдуманные». См.: XXX, 19, 11. Тем не менее он постоянно обращался к сочинению Клавдия (35 прямых ссылок).

139. Пизон (Луций Кальпурний Пизон Фруги – консул 133 г. до н.э.) – автор «Летописи» в семи книгах, излагавшей события от Энея до середины II в. до н.э. (до нас не дошла). Считался лучшим судебным оратором своего времени, хотя уже Цицерон (Брут, 106) писал о его речах как о «совсем забытых», а о «Летописи» как о «написанной очень сухо». При всем том Пизон считался «серьезным автором» (Плиний. Естественная история, II, 140), и Ливий в книгах первой декады ссылался на него несколько раз.

140. По рассказу Плиния (Естественная история, XXXV, 14), этот щит висел над дверями Капитолийского храма до пожара 84 г. до н.э.

141. Храм (или храмы – ср. в § 2 и 3) Чести и Доблести (божества – прежде всего воинские) у Капенских ворот имел необычную историю. Сначала – по обету 233 г. до н.э. – здесь был построен храм Чести Квинтом Фабием Кунктатором после войны с лигурийцами. Марцелл дал обет о храме Чести и Доблести еще в 222 г. до н.э. (когда он воевал с галлами), а в 211 г. до н.э., после взятия Сиракуз, этот обет был им повторен. В 208 г. до н.э. Марцелл хотел посвятить старый храм обоим божествам. Понтифики этого не разрешили, и Марцелл, восстановив старый храм Чести, построил и новую часть храма – для Доблести. Храм был богато украшен из сиракузской добычи. Посвящен он был в 205 г. до н.э. сыном Марцелла, уже погибшего к тому времени (в 207 г. до н.э.).

142. Ко времени Августа, когда писал Ливий.

143. Гиппакра – греческое название основанного финикийцами города (совр. Бизерта) в Северной Африке (северо-западнее Утики). Другое название того же города (тоже греческое, но утвердившееся у римлян) – Гиппон Диаррит (в отличие от Гиппона Царского в Нумидии: XXIX, 32, 14 и примеч. 101 к кн. XXIX).

144. См. примеч. 77 к кн. XXI.

145. Ср. выше, § 4—5; о Гимере см. примеч. 19 к кн. XXIV.

146. По конъектуре Мадвига, шесть тысяч.

147. Гней Фульвий Центимал – консул 211 г. до н.э. (до того эдил 216 и претор 213 г. до н.э.), получил командование в Апулии, продленное затем на 210 г. до н.э. В 210 г. до н.э. он и погиб под Гердонией (см.: XXVI, 22, 1; XXVII, 1, 12). (Не путать с Гнеем Фульвием Флакком, претором 212 г. до н.э., младшим братом консула того же года.)

148. Очевидно, и обязанности претора по делам чужеземцев были возложены на городского претора, как в предыдущие два года (ср. выше, примеч. 6 и 12). Часть перечисленных здесь имен восстановлена ранними издателями Альдом и Сигонием.

1. Первое заседание сената в начале консульского года (мартовские иды) всегда проводилось на Капитолии. Ср.: XXIII, 31, 1; XXIV, 10, 1.

2. Т.е. власти Рима.

3. Речь идет о солдатах из войска, потерпевшего поражение в Каннской битве (ср.: XXIII, 25, 7; XXIV, 18, 9; XXV, 5, 10—7, 4).

4. Ср.: XXV, 21.

5. Марк Валерий Левин. В 215 г. до н.э., избранный в преторы, он получил в свое ведение сначала судебные дела иноземцев, но вскоре ему пришлось принять участие в военных действиях (см.: XXIII, 32, 5 и примеч. 125 к кн. XXIII). Он был отправлен сначала в Апулию, но после того, как римляне перехватили послов от македонского царя к Ганнибалу, – в район назревавшей Македонской войны, где с тех пор и оставался (с ежегодно продлеваемыми полномочиями), следя с флотом за ситуацией или ведя боевые действия.

6. Не считая воевавших в Испании.

7. Ср.: XXV, 37, 1—39, 18.

8. Он был народным трибуном (ср. ниже, гл. 3, 8).

9. В оригинале здесь, видимо, пропуск. Перевод по восстановлению Мадвига, принимаемому издателями.

10. Ср.: XXIII, 35, 7—9.

11. О снятии осады с Кум см.: XXIII, 35, 10—37, 9.

12. О битве при Беневенте см.: XXIV, 14—16.

13. Т.е. римских граждан. Солдат редко называли квиритами; здесь – для противопоставления рабам.

14. Гай Фламиний погиб при Тразименском озере (XXII, 7, 5), Луций Эмилий Павел – при Каннах (XXII, 49, 6; 50, 7), Луций Постумий – в Галлии (XXIII, 24, 11), а Сципионы – в Испании (XXV, 34, 11; 36, 13—14).

15. Ср.: XXII, 48, 4—5.

16. На первом и еще раз на втором слушании дела он излагал свои доводы и требовал штрафа, если обвиняемый будет уличен.

17. О подобной процедуре ср.: XXV, 3, 13 и далее.

18. Гай Семпроний Блез (см. выше, гл. 2, 7).

19. Вопрос о казни римского гражданина, обвиненного в тягчайшем преступлении, мог быть решен только на Центуриатных комициях (ср.: I, 26, 5 и далее).

20. Он был консулом в 237, 224, 212 (и впоследствии в 209) гг. до н.э. Еще до войны с Ганнибалом прославился в войнах с галлами долины Пада, а в 212 г. до н.э. захватил лагерь карфагенян под Беневентом. См.: XXV, 13, 9 и далее.

21. Проголосовав в плебейском собрании. Ср.: XXV, 4, 9.

22. Римский фут – 29,57 см.

23. Речь идет о «легких пехотинцах» (ср.: XXI, 55, 11). Они, впрочем, обычно не действовали вместе с конницей.

24. Ср.: XXIV, 12, 3.

25. Ближе неизвестна. Не путать с Калатией, отпавшей от римлян в 216 г. до н.э. (XXII, 61, 11) и возвращенной ими под свою власть лишь в 211 г. до н.э. (см. ниже, гл. 16, 5).

26. Близ Свессулы (к юго-востоку от Капуи) находился Клавдиев лагерь – важная база римлян (см.: XXIII, 17, 3 и др.).

27. Т.е. к северу от Капуи.

28. Ср.: Тацит. Анналы, I, 28, 1—2; Плутарх. Эмилий Павел, 17, 4; Плиний. Естественная история, II, 54.

29. Слово когорта означает просто «отряд».

30. См. примеч. 62 к кн. XXV.

31. Крепость (позднее город) в устье одноименной реки. Ср.: XXV, 20, 2.

32. Высшее должностное лицо кампанцев. См.: XXIII, 35, 13 и примеч. 76 к кн. XXIV.

33. См.: XXII, 51, 2—4.

34. Т.е. для охраны переправляющегося войска. Не путать с крепостью, упомянутой в гл. 6, 3 (примеч. 31).

35. Публий Корнелий Сципион Азина, бывший консул 221 г. до н.э. (ср.: XXII, 34, 1).

36. Он был консулом в 227 г. до н.э.; в 218 г. до н.э. – одним из послов, отправленных тогда под Сагунт к Ганнибалу, а потом в Карфаген (XXI, 6, 8).

37. Ганнибал, который уже блуждал в этих местах в 217 г. до н.э. (см.: XXII, 13), вышел у Казина (см. примеч. 81 к кн. XXII), к Латинской дороге (см. примеч. 76 к кн. XXII), ведшей к Риму, и пошел дальше по Лацию.

38. Интерамна (Суказинская или Лиренская – совр. Термини), расположенная при слиянии двух рек (Казин и Лирис), находилась тогда на Латинской дороге (см.: X, 16), которая впоследствии проходила севернее. При той же дороге стоял и Аквин (совр. Аквино) – примерно в 120 км от Рима.

39. Фрегеллы располагались при впадении Трера в Лирис. С 320 г. до н.э. – самнитский город (см.: IX, 12, 5). Во время Пирровой и Ганнибаловой войн сохранили верность Риму. О дальнейшей судьбе города см. в периохе LX книги.

40. Лирис – река в Средней Италии. Текла с Апеннин и впадала в Тирренское море около Минтуры (сейчас ее верхнее течение – р. Лири, а нижнее отнесено к р. Гарильяно). У Фрегелл Латинская дорога пересекала Лирис (по мосту).

41. Фульвий, двинувшись вслед за Ганнибалом к Риму, пошел другой дорогой – Аппиевой (см. выше, § 10, и примеч. 16 к кн. XXII), которая пересекала р. Вултурн у города Казилина (стоявшего на развилке дорог Аппиевой и Латинской). Нехватка древесины для плотов была естественной в Кампании – стране садов и виноградников, где леса недоставало.

42. Ср.: Полибий, IX, 6, 3. Ср. также у Ливия: III, 7, 8.

43. Эфула (Эфулы) – город в Лации на склоне Альбанской горы (примерно в 5 км от Тибура). Был виден из Рима (ср.: Гораций. Оды, III, 29, 6—8). Впрочем, сам город при Горации и Ливии, видимо, уже не существовал.

44. Фрузинон (совр. Фрозиноне – 86 км от Рима) и Ферентин (совр. Ферентине – 78 км от Рима) – города на Латинской дороге. Анагния (совр. Ананьи) – чуть севернее ее. От Анагнии до центра Рима оставалось (по Пренестинской и Лабиканской дорогам) всем 63 км.

45. Лабики – городок в 22—23 км к юго-востоку от Рима. Страбон (V, 237), писавший на рубеже нашей эры, говорит о Лабиках как о «древнем городе», который «теперь разрушен».

46. Пупиния – область между Римом и Тускулом (к востоку или юго-востоку от Рима).

47. К Капенским воротам и вела Аппиева дорога. Таким образом, Фульвий вошел в Рим с юго-восточной его стороны.

48. Карины – богатый район Рима (у подножия Эсквилинского холма, с его западной стороны). Эсквилинские ворота были расположены на южной оконечности так называемого Сервиева вала, защищавшего город с восточной стороны. Они вели к Лабиканской и Пренестинской дороге.

49. Коллинские ворота, ведшие к Номентанской дороге, находились на северной оконечности Сервиева вала.

50. Таким образом, все три лагеря были поставлены с восточной стороны Сервиева вала, т.е. с той стороны, с которой ждали нападения.

51. Точное местонахождение этого храма Геркулеса неизвестно.

52. Публициев взвоз – улица, поднимавшаяся от Большого цирка на Авентин.

53. Приток Аниена.

54. Примерно в 9 км.

55. Роща Феронии, богини, почитавшейся в Средней Италии (см. примеч. 22 к кн. XXII), находилась в Капенской области (Южная Этрурия) близ совр. Скорано.

56. В качестве приношения богине.

57. Эрет – город в Сабинской области в 27 км от Рима по Соляной дороге, ведшей к Коллинским воротам; Реата – сабинский город на той же Соляной дороге (около 74 км от Рима); Кутилии находились примерно в 13 км от Реаты, а Амитерн (тоже сабинский город) в 123 км от Рима. Таким образом, здесь (в § 10) Ливий, передавая рассказ Целия Антипатра (см. примеч. 133 к кн. XXI) о походе Ганнибала к Риму, сам как бы движется от города к городу в обратном направлении.

57a. Здесь (в § 11) Ливиев пересказ Целия меняет ход изложения с «обратного» на прямой. Ганнибал выходит из Кампании и через области горных племен (Сульмон был городом пелигнов) приходит к тому самому Амитерну, которым заканчивается перечисление городов в предыдущем параграфе.

58. Это Альба Фуцинская (102 км от Рима по Валериевой дороге). Ср.: X, 1, 1; XXX, 17, 2.

59. Собственно, Ганнибал и не возвращался в Кампанию, а быстро направился на юг Италии (см. ниже, гл. 12, 2). Итак, Ливий фактически предлагает читателю (без окончательного решения, хотя одна изложена подробно, другая сжато) две версии рассказа о походе Ганнибала на Рим. Полибий (IX, 5, 8) пишет, что он шел через Самний. Другие источники добавляют и другие расхождения в деталях. Соответственно, нет единого мнения и среди новых исследователей.

60. Сеппий Лесий (см. выше, гл. 6, 13—17).

61. Ср.: XXII, 33, 1.

62. См.: XXIII, 6, 1—3.

63. См.: VII, 30—31.

64. См.: XXIII, 7, 3. Рассказано несколько по-иному.

65. Согласно предшествующему изложению, первый свой лагерь под Римом в трех милях (около 4,5 км) от Города Ганнибал поставил, не переходя Аниен (гл. 10, 3), и лишь потом перенес его на другой берег (гл. 11, 1). Ср. также: Полибий, IX, 5, 9 и примеч. 59 к наст. книге (о разных версиях Ганнибалова маршрута при походе к Риму).

66. Во время триумфа самых важных пленников проводили в процессии перед колесницей триумфатора, а затем отводили в тюрьму и казнили.

67. Имеется в виду подземное отделение (так называемый Туллиан) Мамертинской тюрьмы, возведенной, по Ливию, при царе Анке Марции (см.: I, 33, 8 и примеч. 109 к кн. I), – круглое купольное помещение, куда спускали (через дыру в потолке) смертников.

68. Рим был основан потомками царей Альбы Лонги (см.: I, 3—6), которая впоследствии, при царе Тулле Гостилии, была разрушена римлянами. См.: I, 29.

69. В сторону горы Тифаты с храмом Юпитера.

70. Ала – здесь: подразделение союзнической конницы (500 человек).

71. Римский фунт – 327,45 г.

72. Медикс тутикус сидицинов, главным городом которых был Теан.

73. Их казнили не как военнопленных, а как римских граждан, караемых смертью за предательство, согласно законам XII таблиц (см.: Дигесты Юстиниана, XLVIII, 4, 3).

74. См. примеч. 141 к кн. XXII

75. Согласно Ливию, он умер (от раны, полученной раньше) после взятия Капуи (см. ниже, гл. 33, 4).

76. Эти слова – простая формула вежливости в распоряжении, но Фульвий Флакк предпочел понять их буквально.

77. Ателла и Калатия – кампанские города неподалеку от Капуи (первая на полдороге к Неаполю, вторая по пути к Беневенту). С 313 г. до н.э. – под властью римлян (IX, 28, 6). В 216 г. до н.э. после Каннской битвы отпали от Рима (XXII, 61, 11).

78. Включая 53 казненных в Теане и в Калах (см. выше, гл. 15, 7—9).

79. В Риме, в сенате.

80. Необходимые элементы городского строя по римским (и вообще античным) представлениям.

81. Такой префект назначался в Риме (так как кампанцы теперь не имели самоуправления). Это парадоксальным образом сближало их положение с положением полноправных римских граждан, проживавших вне Рима, и, видимо, со временем, когда отдельные права стали к ним возвращаться (ср.: XXXVIII, 28, 4; 36, 5 сл. – 189—188 гг. до н.э.), облегчило их переход к гражданскому полноправию. Вопрос о юридической квалификации статуса наказанных кампанцев неясен.

82. Ср. выше, гл. 2, 1—6, а также: XXV, 37, 2—6.

83. См.: XXIII, 49, 5 и 12; XXIV, 41, 8 и 11, а также примеч. 167 к кн. XXIII.

84. Ближе неизвестна.

85. Ср.: Фронтин. Военные хитрости, I, 5, 19.

86. Гай Клавдий Нерон был всего лишь пропретором и не мог считаться достойной заменой погибшим Луцию и Гнею Сципионам.

87. См.: XXV, 34, 11 сл.; 36, 13.

88. Т.е. полководца с консульскими полномочиями – не обязательно бывшего консула (ср.: XXIX, 13, 7). Избрание проконсула на народном собрании было, конечно, экстраординарной процедурой.

89. По Полибию (X, 6, 10), – двадцати семи. В свое время семнадцатилетним он отличился в битве при Тицине (ср.: XXI, 46, 7 сл.; примеч. 158 к кн. XXI), Ливий следует источникам, согласно которым избрание Сципиона командующим приходится на 211 г. до н.э., а взятие им Нового Карфагена на 210 г. до н.э. В кн. XXVII, 7, 5 он, однако, упоминает и о существовании другой точки зрения, согласно которой оба события должны датироваться годом позже (с чем соглашаются современные исследователи).

90. Траур в доме был препятствием для участия в религиозных церемониях (ср. примеч. 25 к кн. II). Однако в любом случае (ср. о датировках в пред. примеч., а также в примеч. 125 и 131 к кн. XXV) годичный срок траура уже прошел.

91. Ср. у Полибия (X, 2, 12 сл.): «Публий внушал своим войскам такое убеждение, будто все планы его складываются при участии божественного вдохновения...»

92. Подробнее см.: Геллий, VI (VII), 1, 6. Тогу взрослого римлянин надевал по достижении возраста «зрелости» (он не был твердо фиксирован и приходился на 14—17 лет). В соответствующий день юный римлянин посвящал домашним богам Ларам (см. примеч. 93 к кн. I) свою отроческую окаймленную тогу и надевал «мужскую» (называвшуюся также «чистой», т.е. чисто белую, без каймы). Затем родные и друзья приводили его на форум, где его записывали в соответствующую трибу как полноправного гражданина. После этого он мог участвовать в общественной жизни и начинать военную службу.

93. Ср.: Плутарх. Александр, 2, 4.

94. Ср.: Геллий, VI (VII), 1, 1—5. Изложение Геллия, более цельное и более последовательное, снабжено ссылками на биографов Сципиона: Гая Оппия и Гая Юлия Гигина. Первый из них принадлежал к окружению Цезаря, а позднее Октавиана (писал во 2-й половине I в. до н.э.). Второй был современником Ливия, отпущенником и библиотекарем Августа. Трудно сомневаться, что Ливий пользовался теми же источниками или одним из них. Змей, по римским представлениям, мог быть гением дома, а представления о чудесном рождении великого человека от домашнего божества были не чужды римлянам. Ср.: Плутарх. Ромул, 2; Овидий. Фасты, VI, 631 сл. (о Сервии Туллии).

95. В § 11 некоторые издатели предполагают лакуну после слова «Альпы». Об Эмпориях см. примеч. 212 к кн. XXI.

96. См. примеч. 71 к кн. XXI.

97. Военный сезон подходил к концу. Ср. ниже, § 6.

98. Полибий (X, 7, 5) несколько по-иному локализует эти три карфагенских войска.

99. Ср.: Полибий, IX, 9, 11 (о том, что Бомилькар с флотом и прибыл в Тарент, и ушел оттуда по просьбе тарентинцев). Ливий об отплытии Бомилькара с флотом от Сицилии к Таренту сообщал в кн. XXV, 27, 12, но там – при изложении событий предшествующего 212 г. до н.э.

100. Храм Беллоны, богини войны (см. примеч. 29 к кн. VIII), был построен по обету Аппия Клавдия (Слепца), данному в 296 г. до н.э. (X, 19, 17), на Марсовом поле. Находившийся вне городской черты, он использовался для встреч сената с теми, кому не разрешалось входить в город, будь то иноземные послы или не сложивший военную власть полководец (например, домогающийся триумфа).

101. Овация («малый триумф») предоставлялась сенатом победоносному полководцу, если основания для триумфа были недостаточными (необъявленная война, недостойный противник, бескровная победа) или если личность победителя была неугодна сенаторам, а прямой отказ невозможен. При овации полководец вступал в город верхом (а не на колеснице, как триумфатор) или даже пешком; на нем была окаймленная тога (а не одеяние триумфатора) и миртовый (а не лавровый) венок; сопровождали его флейтисты (а не трубачи); не войско следовало за ним, а сенат (и, видимо, небольшой конный эскорт); на Капитолии он приносил в жертву овцу (а не быка). От этой-то овцы древние и производили слово «овация», хотя более вероятно, что оно происходит от греческого восклицания «эвоэ!».

102. Триумф на Альбанской горе (с жертвоприношением в храме Латинского Юпитера – см. в примеч. 238 к кн. XXI) – вторая (наряду с овацией) форма «малого триумфа» (нередко они, как в данном случае, сочетались). Победоносный полководец справлял его собственной властью, консульской или проконсульской (потому-то и вне городской черты), и за собственный счет. Тем не менее он заносился в официальный список триумфов. Впервые такой триумф состоялся в 231 г. до н.э. (см.: Валерий Максим, III, 5, 5), на во времена поздней Республики этот вид триумфа уже вышел из употребления.

103. Такие изображения были характерной принадлежностью триумфа. В триумфальном шествии Луция Сципиона Азиатского (брат Публия Сципиона Африканского, консул 190 г. до н.э.) несли изображения 234 городов. См.: XXXVII, 59, 3.

104. О Мерике см.: XXV, 30, 2—8; ср. также примеч. 116 к кн. XXV. О том, как Сосис ввел римлян в город, выше не говорилось; ниже (гл. 30, 6) он назван медником. Видимо, это не тот же Сосис, который упоминается в кн. XXIV и XXV.

105. Югер – около четверти гектара.

106. Марк Корнелий Цетег – претор 221 г. до н.э. (см.: XXV, 41, 12), преемник Марцелла в Сицилии; будущий консул 204 г. до н.э.

107. Ср.: XXV, 30, 2, где он упоминается, хотя и не назван по имени.

108. О Мургентии (Мургантии – у Ливия встречаются оба написания) см. в примеч. 109 к кн. XXIV. Эргетий ближе неизвестен.

109. Гибла – название нескольких городов в Сицилии. По-видимому, здесь имеется в виду Гибла Гелейская (ср.: Фукидид, VI, 62, 5; Цицерон. Против Верреса, III, 102; Плиний. Естественная история, III, 91), совр. Патерно. Располагалась у подножья Этны (с южной стороны), на полдороге между Мургантией и Катаной. Мацелла ближе неизвестна.

110. Для участия в предполагавшемся триумфе. Конец фразы указывает на «опальную» часть войска. Ср. выше, гл. 1, 10; 2, 14.

111. Ср.: XXIV, 7, 12 и 9, 3, а также примеч. 25 к кн. XXIV.

112. Огороженное место для голосования на Марсовом поле.

113. Т.е. Марцелла.

114. Ср.: VI, 41, 8.

115. Ливий имеет в виду придумываемые философами модели идеального государства. Лучшими примерами этого жанра философской утопии могут служить «Государство» и «Законы» Платона (V—IV вв. до н.э.).

116. Получивший впоследствии известность как один из первых римских историков. Ср.: XXI, 38, 3 и примеч. 199 к кн. XXI.

117. Ср.: XXV, 12, 9—15.

118. Ср.: XXIII, 21, 7 и примеч. 77 к кн. XXIII. Субертанский форум – городок в Этрурии.

119. Ливий возвращается тут к событиям Первой Македонской войны. Рассказ о договоре пропретора Марка Валерия Левина с этолийцами он помещает среди изложения событий 211 г. до н.э., но современные справочники датируют его 212 г. до н.э. Для 212, как и для 213 г. до н.э. Ливий ограничивается указаниями на «провинцию» Левина, а изложение предшествующих событий прерывалось на 214 г. до н.э. (см. соответственно: XXV, 3, 6; XXIV, 44, 5; 40, 2). Такая фрагментарность сжатого рассказа об этом театре военных действий объясняется, видимо, его второстепенностью для Ливиева повествования, Этолия – гористая область в Западной Греции (южнее Эпира и Фессалии, севернее Коринфского залива, западнее Фокиды). Ее воинственные племена, объединенные в Этолийский союз, в III в. до н.э. стали важной политической силой в Греции. Этот союз имел общее народное собрание, совет и должностных лиц (главным из них был стратег). Упоминаемые ниже (§ 7) Скопад и Доримах были стратегами союза по нескольку раз (Скопад, в частности, в 211—210 гг. до н.э. во время похода на Антикиру – гл. 26, 1). Акарнания – прибрежная область вдоль западных рубежей Этолии.

120. Среди потенциальных союзников Этолийского союза в римско-этолийском договоре упоминались: элейцы – жители Элиды, области на северо-западном побережье Пелопоннеса, подвергшейся за несколько лет до того нападению Филиппа V Македонского; спартанцы; Аттал I, царствовавший в Пергаме (во времена Ливия – римская провинция Азия) с 241 по 197 г. до н.э.; Скердилед (Скердилаид) и его сын-соправитель Плеврат, царствовавшие в Иллирии.

121. Речь идет о разделе будущей военной добычи между этолийцами и римлянами в городах Акарнании и значительной части Эпира. Коркира (совр. Корфу) – остров (и город) у берегов Эпира.

122. Начиная войну, этоляне тем самым разорвали договор с Филиппом, заключенный ими шесть лет назад. Пелла – западнее Фессалоник, по другую сторону Аксия, выше его впадения в море.

123. См.: XXIV, 40, 3 и примеч. 143 к кн. XXIV.

124. Область на северо-западе Македонии (позднее это же название получил ее главный город, называвшийся до тех пор Гераклеей).

125. Дарданы – по Страбону (VII, 316), иллирийское племя, северные соседи Македонии (обитали в Верхней Мёзии).

126. Линк (Линкестида) – горная область в Верхней Македонии (между верхним течением Пенея и рекой Аой). Боттиея – область в Македонии. Путь Филиппа шел через Темпейскую долину (между горами Олимпом и Оссой). Персей – сын Филиппа V, в будущем последний царь Македонии.

127. Меды – фракийское племя (соседи Дарданов). Через их земли протекала р. Стримон (совр. Струма).

128. Дий – город в Македонии у подножья Олимпа; укрепленный, он господствовал над дорогой, ведшей из Фессалии в Македонию, и над дорогой, ведущей вниз через проход северо-западнее горы.

129. Ф. Г. Мур, следуя Страбону (IX, 434), различает Антикиру в Локриде и более известную одноименную гавань в Фокиде на том же северном берегу Коринфского залива (немного восточнее). Эрнст Мейер пишет, что Ливий здесь, как и Страбон в указанном месте (ср.: IX, 416 и 418), ошибочно «переносит» Антикиру в Локриду. Навпакт – важнейший портовый город Западной Локриды тоже на северном берегу Коринфского залива (западнее Антикиры). Мыс Левката на южном берегу острова Левкады (у акарнанского побережья) в древности был опасным для моряков местом. Здесь стоял храм Аполлона. Отсюда, по преданию, бросилась в море Сафо. Мимо этого места Гермес, по Гомеру, вел Одиссея в загробный мир (Одиссея, XXIV, 11).

130. Ср. выше, гл. 21, 13 и 17.

131. Квинкватрии (Квинкватры) праздновались 19 (позднее 19—23) марта. Первоначально это был праздник Марса, но потом стал восприниматься как праздник Минервы (день посвящения ее храма на Авентине) (см.: Фест, 304 сл. L.; там же о происхождении названия праздника).

132. Лавки на форуме, располагавшиеся рядами по сторонам форума, принадлежали городу и сдавались в аренду. Новые лавки были на северной стороне. См. также примеч. 84 к кн. III.

133. Базилика – тип общественного здания. На римском форуме появились в начале II в. до н.э. (ср.: XLIV, 16, 9). Использовались для всякого рода деловых операций и (в порядке исключения) для судебных заседаний,

134. Царский атрий раньше отождествляли с атрием Весты, где жили весталки; сейчас предполагают, что он был одним из помещений «Царского дома» (бывший дворец Нумы, резиденция великого понтифика). О подряде на восстановление этих разрушенных зданий см.: XXVIII, 11, 16.

135. Т.е. рабов. О знатном кампанском семействе Калавиев см.: XXIII, 2, 2 сл.; 8, 2 сл.

136. Палладий – кумир Афины, по преданию, вывезенный Энеем из Трои.

137. Капуи и Сиракуз.

138. Речь идет о войске, которым Левин располагал в Македонии. Однако один легион вместе с флотом был оставлен на следующий год его преемнику. Ср.: XXVII, 7, 15.

139. Сенатское решение об обмене провинциями (будь таковое принято) оказалось бы «предрешающим суждением» (praeiudicium), которое могло бы повредить Марцеллу при рассмотрении жалоб сицилийцев по существу (ср. ниже, гл. 30) и повлиять на оценку сенатом всего образа действий Марцелла в Сиракузах (ср. ниже, гл. 31, 10—32, 5).

140. Марцелл оказался первым римским полководцем, который сразился с Ганнибалом, не потерпев поражения (в 215 г. до н.э. у Нолы). См.: XXIII, 46, 1—7.

141....последним... – в войне с Ганнибалом.

142. Это случилось двумя годами позже – в пятое консульство Марцелла. См.: XXVII, 27.

143. Восемьдесят, согласно кн. XXV, 23, 6.

144. Ср.: XXIV, 30—32.

145. Отобранные земли становились «общественной землей» римлян, которая сдавалась в аренду (цензорами, а в порядке исключения и полководцами – ср.: XXVII, 3, 1).

146. Латинское слово templum, традиционно переводимое как храм, имело более широкий смысл, чем соответствующее русское слово, и могло обозначать всякое место, освященное авгурскими обрядами. Так можно было назвать и курию (здание для заседаний сената). Ср.: I, 30, 2.

147. Ср.: XXIV, 33, 2—3.

148. Ср.: XXIV, 33, 4—8; но Марцелл там не упомянут.

149. Ср. выше, гл. 21, 8; XXV, 40, 1—2.

150....принять... – от тех, кто, по словам сицилийских послов (см. выше: гл. 31, 5), хотел передать город римлянам. В этом случае сиракузян пришлось бы рассматривать как прежних союзников, желающих теперь восстановить свой статус, а не как побежденных врагов. Тит Манлий Торкват был «принцепсом сената» (т.е. «старшим в сенате», первым в списке) и, согласно порядку, высказывался первым. Его характеристику см.: XXII, 60, 5; ср. там же далее (§ 2—27) – речь, раскрывающую его образ мыслей.

151. Ср.: XXII, 37; XXIII, 21, 5; 38, 13.

152. Речь идет об убранстве двух храмов, сооруженных Марцеллом за городской стеной у Капенских ворот (см. примеч. 141 к кн. XXV). В 210 г. до н.э. (о котором идет здесь речь) эти храмы еще не были отстроены.

153. Ср.: Плутарх, Марцелл, 23.

154. Ср. ниже, § 10; см. примеч. 14 к кн. XXIII. О родственных отношениях между кампанской и римской знатью см. хотя бы: XXIII, 2, 6 (с относящимися сюда примечаниями).

155. См. выше, примеч. 146.

156. В то время – проконсул. О его смерти см. выше, гл. 16, 1.

157. Т.е. бывших его легатов, участвовавших в осаде Капуи.

158. Ливий рассказывает об этих событиях в кн. IX, 32, 6—10, но там ничего не рассказывается об описанной здесь процедуре и Марк Антистий даже не упоминается.

159. См. выше, гл. 33, 8.

160. Речь идет о кампанской знати.

161. Эти сохраняли статус свободных.

162. Т.е. в карфагенском войске.

163. Чтобы они не могли заниматься морской торговлей.

164. В 214 г. до н.э. Ср.: XXIV, 11, 7—9.

165. Собственно, речь здесь идет о прямом налоге с римских граждан (tributum). См. примеч. 165 к кн. XXIII, ср.: XXIII, 31, 1; 48, 8.

166. Булла – амулет (обычно в виде полого шарика), который носили на груди свободнорожденные дети.

167. Унция (как мера веса) – 1/12 фунта: у римлян = 27,29 г.

168. Т.е. должности консулов, преторов и курульных эдилов.

169. Собств. фалеры – бляхи на сбруе. Ср.: XXII, 52, 5.

170. См.: XXIII, 21, 6; ср.: XXIV, 18, 12.

171. Публий и Гней Сципионы.

172. О Салапии см. примеч. 83 к кн. XXIV. Ср. также: XXIV, 20, 15; 47, 9—10. История, рассказываемая в настоящей главе и завершающаяся в кн. XXVII, 1, 1 (с добавлением в гл. 28, 5—13 той же книги), Аппианом изложена в другой версии (Война с Ганнибалом, 45, 191 – 47, 206).

173. Ср.: Валерий Максим. III, 8, иноземные примеры, 1 (следует Ливиевой версии).

174. Регий – см. примеч. 109 к кн. XXIII. Пестум – см. примеч. 173 к кн. XXII. Велия (греч. название Элея) – город на тирренском побережье Лукании, основали высадившиеся и осевшие здесь греки (фокейцы) в VI в. до н.э. Город прославился философской школой, которая была основана Ксенофаном из Колофона. К ней принадлежали Парменид и его не менее знаменитый ученик Зенон (оба – V в. до н.э.). Ко времени Ганнибаловой войны была союзником Рима.

175. Местонахождение неизвестно.

176. Прежнее (до 443 г. до н.э.) название Фурий. Трудно сказать, почему Ливий здесь (единственный раз) им воспользовался.

177. Ср.: XXI, 49, 11.

178. Но с 272 г. до н.э., когда Тарент, взятый римлянами, перешел под их власть, прошло всего 62 года.

179. Ср.: XXX, 10, 16; XXXVI, 44, 8.

180. Ср.: XXV, 40, 12.

181. Агригент был расположен примерно в 3,5 км от моря. Ср.: Полибий, IX, 27.

182. Город на северном побережье Сицилии.

183. Это произошло в конце военной кампании этого (210 г. до н.э.) года (ср. выше, гл. 40, 1), а речь Сципиона отнесена к началу весны (ср. выше, §1—6).

184. Лакуна в оригинале.

185. Этот момент подчеркнут в кратком изложении Сципионовой речи у Полибия (X, 6, 5; ср. также: 7, 3).

186. Ср.: XXV, 33; Полибий, X, 6, 2.

187. Полибий (X, 9, 6) дает те же цифры для войска Публия Сципиона, а для отряда Марка Силана – с очень небольшим расхождением (500, а не 300 конников – там же, 6, 7).

188. В оригинале этот город назван Новым Карфагеном лишь при первом упоминании, а дальше он именует его просто Карфагеном (т.е. так же, как его метрополию).

189. Комментаторы сомневаются в возможности преодолеть это расстояние (по античным источникам, примерно 450—475 км) столь скоро.

190. По мнению Ф. Г. Мура, скорее – к востоку.

191. Ливиево описание расположения Нового Карфагена прямо или косвенно восходит к более подробному Полибиеву (X, 10), воспроизводя (как пишет Мур) и ошибки в ориентации по странам света.

192. По комментарию Мура, с юга. Для остальных стран света он дает ту же корректировку примерно на 90° по часовой стрелке (вместо юга – запад, вместо запада – север, вместо севера – восток).

193. По Муру (со ссылкой на Скалларда), – с переменой ветра, так как приливов на восточном побережье Испании нет.

194. В утраченных заключительных фразах этой речи Сципион, видимо, обещал солдатам награды за храбрость и сообщал, что явившийся ему во сне бог Нептун обещал свою помощь. Ср.: Полибий, X, 11, 6 сл.

195. Начало этой главы также утрачено. Первые четыре слова перевода восстановлены по гл. 46, 8 и по Полибию (X, 12, 2), чьему изложению явно следует здесь Ливий. У Полибия, однако, этому предшествовал еще следующий текст: «На другой день Публий, назначив Гая <лелия> начальником флота, приказал запереть город с моря с помощью кораблей, снабженных для этого всевозможными метательными снарядами; с суши он поставил около двух тысяч храбрейших солдат вместе с людьми, несшими лестницы, и в третьем часу начал приступ». («Третий час» отсчитывался от рассвета.)

196. Крепость возвышалась над северо-западной частью стены, над воротами, ведущими к мосту через узкий пролив. Восточная сторона «возвышенности, на которой расположен город» (Полибий, X, 10, 5), была собственно южной (ср. примеч. 192) – на ней располагался еще холм со святилищем Эскулапа.

197. Меркуриев холм находился восточнее города за сужением перешейка, соединявшего город с материком. Здесь был римский лагерь.

198. Ср.: Полибий, X, 13, 2.

199. Ср.: Полибий, X, 8, 1: «...Публий... во время зимней стоянки занялся собиранием подробных сведений об этом городе от людей знающих». И дальше в § 7: «Через рыбаков, работающих в тех местах, Публий дознался, что воды на всем этом пространстве мелки и переходимы вброд, что обыкновенно каждый день к вечеру здесь бывает значительный отлив».

200. Ср. примеч. 193, а также пред. примеч.

201. Ср. выше, гл. 19, 4 и 41, 18—19.

202. Ср. примеч. 194.

203. Т.е. южную (см. примеч. 196).

204. См. примеч. 124 к кн. XXIV.

205. См. примеч. 114 к кн. XXII.

206. У Полибия (X, 18, 3) – «триста человек с лишним».

207. У Полибия (X, 12, 2—3) – регулярный гарнизон – 1000 человек; вспомогательный отряд горожан – 2 тыс.

208. Согласно Полибию (X, 17, 6).

209. Силен в годы войны находился при Ганнибале и написал историю его войн (см.: Корнелий Непот. Ганнибал, 13, 3). Его сочинением широко пользовался Целий Антипатр (см.: Цицерон. О предвидении, I, 49).

210. См. примеч. 138 к кн. XXV.

211. Ср. Полибий, X, 18, 4 сл.

212. Ср. там же, § 7 сл.

213. И с ней, видимо, несколько кораблей для конвоя. Ср.: XXVII, 7, 4.

1. См.: XXVI, 38, 6 сл., а также примеч. 172 к кн. XXVI и 83 к кн. XXIV.

2. Город Мелес (правильнее: Мелы) ближе неизвестен.

3. Модий («мерка») – мера емкости (сыпучих тел) – 8,754 л.

4. См. примеч. 80 к кн. XXV. Ср.: XXV, 21, 1 сл.; 22, 14.

5. См. примеч. 81 к кн. XXV (ср. ниже, гл. 2, 6; 12, 14; 14, 3; 42, 2).

6. Ср.: XXV, 21. Сходство рассказов и совпадение имен побуждает исследователей подозревать удвоение событий и видеть дублетный вариант именно в рассказе 25-й книги о позорном поражении претора Гнея Фульвия. Однако, по мнению Ф. Г. Мура, детали суда над ним (ср.: XXVI, 2, 7—3, 10) вряд ли вымышлены, так что где-то он все-таки, видимо, был разбит.

7. См. примеч. 84 к кн. XXIV; примеч. 39 к кн. XXV.

8. Ср. выше, гл. 1, 1.

9. В Северную Луканию, где в горной области был расположен город Нумистрон (примерно в двух десятках км от Компсы (см. примеч. 1 к кн. XXIII).

10. Отсчитывая от рассвета.

11. Т.е. на северо-восток.

12. См. примеч. 205a к кн. XXII.

13. Это были земли (и здания), которые «отошли к римскому народу» (XXVI, 16, 8), т.е. стали «общественными» и сдавались в аренду. Этим и занимался сначала консул Фульвий Флакк (как завоеватель этих земель), а затем – в соответствии с обычным порядком – новоизбранные цензоры (см. ниже, гл. 11, 8).

14. Несмотря на суровые распоряжения Фульвия (XXVI, 34, 3—4) Блоссии (ср.: XXIII, 7, 8—9) владели своими рабами.

15. Кампанские города Ацерры и Нуцерия (см. примеч. 52 и 56 к кн. XXIII) были разрушены Ганнибалом в 216 г. до н.э. См.: XXIII, 15, 6 и 17, 7.

16. Ср.: XXVI, 16, 5 и примеч. 77 к кн. XXVI.

17. В тарентской крепости с 212 или 213 г. до н.э. (т.е. уже два или три года) был заперт римский гарнизон (остальная часть города была под властью и на стороне карфагенян). См.: XXV, 9—11; 15, 4 сл.

18. См.: XXIV, 48, 9.

19. Точнее, Арсиноя (дочь Птолемея III, сестра и жена Птолемея IV).

20. Анагния (совр. Ананьи) – город в Лации в 63 км на юго-запад от Рима. О знамениях в Анагнии ср.: XXVI, 23, 5; XXIX, 14, 3; XXX, 2, 11.

21. См. примеч. 98 к кн. XXII.

22. Тарквинии – город в Южной Этрурии (около 70 км от Рима).

23. См.: XXVI, 11, 8—9, а также примеч. 55 к кн. XXVI.

24. См. примеч. 116 к кн. XXVI.

25. Муттин «сослужил службу» римлянам, выдавши им Агригент. См.: XXVI, 40, 7 сл.

26. См. примеч. 122 к кн. XXV.

27. См. примеч. 75a к кн. XXIII и 123 к кн. XXV.

28. Таким образом, сенат по запросу народного трибуна (ср.: XXII, 61, 7) постановил, чтобы консул обратился к центуриатному народному собранию (каковое избирало регулярных должностных лиц, а в чрезвычайных обстоятельствах 217 г. до н.э. избрало в диктаторы Фабия Максима – ср.: XXII, 8, 6).

29. Букв.: «плебсу». Народные трибуны, не имевшие права ауспиций, могли созывать лишь собрания плебса, решение которого («плебисцит») получало, однако, силу закона (подробнее см. в примеч. 92 к кн. III). Консул Марк Валерий Левин не согласился на предложенную трибунами процедуру, поскольку назначение диктатора действительно входило в компетенцию консула.

30. Поскольку спор шел о правовых вопросах, а ни одна сторона (о консуле Левине в этой связи см. выше, § 15) не стояла на позициях строгого права, не стал на нее и сенат. По его инициативе решение народа было проведено в жизнь при посредстве второго консула Марка Клавдия Марцелла, который, судя по всему (ср. выше, гл. 2, 12; 4, 1), и не приезжал для этого в Рим. Такое нестрогое отношение к правовой стороне дела при подчеркнутом внимании к ней характерно и примечательно. (Добавим, что единственной задачей выбираемого диктатора было проведение выборов.)

31. Ср. выше: XXIV, 7, 12; 9, 3; XXVI, 22, 2—13, а также примеч. 25 к кн. XXIV.

32. Это важное постановление сената не было упомянуто Ливием в XXII книге (т.е. на своем месте).

33. В 291 г. до н.э. в третий раз.

34. Каралы – см. примеч. 147 к кн. XXIII. Ольвия (ольвийские земли в § 13) – портовый город (совр. Терранова) в северо-восточной Сардинии.

35. Царь священнодействий – жреческая должность, учрежденная после отмены царской власти для выполнения тех священнодействий, которые прежде выполнялись самими царями (II, 2, 1).

36. Главный (или верховный) курион – глава жреческой коллегии 30 курионов, каждый из которых ведал культами своей курии. Ср. примеч. 56 к кн. I.

37. Как это и полагалось в таких случаях. Ср.: XXIV, 43, 4.

38. Храм Цереры на Авентине, где она почиталась вместе с Либером и Либерой (понимавшимися первоначально как божества плодородия), был посвящен в 493 г. до н.э. Здесь и обосновались плебейские эдилы (от слова “aedes” – «храм»). Здесь же находились их архив и казна, куда поступали деньги от некоторых категорий штрафов (и конфискаций). Плебейские эдилы также устраивали Плебейские игры.

39. См. примеч. 217 к кн. XXI.

40. См.: XXVI, 51, 2. Ср. также: Полибий, X, 18, 1; 19, 8.

41. Новый Карфаген был «главным городом» пунийской части Испании.

42. Ср.: XXVI, 51, 2 и примеч. 213 к кн. XXVI.

43. Эта другая датировка (509 г. до н.э.) принята и современными исследователями, основывающимися на данных Полибия.

44. Это означает, что его дела в суде были переданы городскому претору, чтобы освободить претора по делам иностранцев для участия в военных действиях. Ср. выше, гл. 22, 3; 36, 11; а также: XXV, 3, 2 и примеч. 12 к кн. XXV.

45. Видимо, описка: Галлию, как указано выше (в § 8), получил Луций Ветурий Филон, а Гостилий – как городской претор – остался в Риме.

46. Ср. выше, гл. 1, 7—12 и примеч. 6 к наст. книге.

47. Ср.: XXVI, 28, 9 и примеч. 138 к кн. XXVI.

48. Однако ниже (гл. 22, 7) мы читаем, что через год им опять были продлены полномочия и оставлены войска.

49. См. выше, гл. 6, 15.

50. Жреческая должность, очень древняя, очень почетная и очень обременительная. Подробней см.: 1, 20, 2 и примеч. 71 к кн. I.

51. О правах Юпитерова фламина на царское курульное кресло см.: там же.

52. Один из руководителей антиримской борьбы в Сиракузах (кн. XXIV – XXV). В 210 г. до н.э. бежал с карфагенянами в Африку (XXVI, 40, 11).

53. Т.е. восточной его части.

54. Не вполне понятно. Описка: вместо «между сиракузянами и пунийцами» (ср.: XXIV, 6, 7)?

55. Катина (греч. Катана, совр. Катания) – город на западном побережье Сицилии на плодородной равнине у подножья Этны.

56. Колониями назывались города-поселения, выводимые римлянами (часто совместно с другими латинянами) в разные районы Италии. Выведение колоний в провинции началось в конце II в. до н.э. (но до конца Республики такие колонии исчислялись единицами) с разными целями – военной, торговой, землеустройства нуждающихся. Они делились на колонии римских граждан и колонии латинского права. Первые были по существу военными поселениями (в основном приморскими) и управлялись из Рима. Вторые становились самостоятельными городами – их поселенцы теряли прежнее гражданство (римское или других городов Лация) и делались гражданами вновь основываемых поселений. (Нередко такие поселения выводились в уже существовавшие города.) Латины-колонисты, как и другие латинские союзники Рима, имели юридически закрепленные связи с ним (брачные, торговые), а также открытые пути к римскому гражданству (через выборные должности в своем городе, через переселение в Рим). Говоря о 30 римских колониях, Ливий имеет в виду колонии обоих типов.

57. Упомянуты здесь Альба – Фуцинская, Интерамна – Лиренская (Суказинская). Большинство перечисленных городов были расположены в Лации. В других областях: Непета и Сутрий (оба в Южной Этрурии), Калы (в Кампании), Нарния (в Умбрии). Время их выведения – 442—298 гг. до н.э. Эти двенадцать упомянуты также в кн. XXIX, 15, 12.

58. Для каждого союзного Риму города было установлено по соглашению или договором определенное число солдат, которое он должен был выставлять.

59. Секстилий говорит от имени колоний, изъявивших готовность выставить солдат (перечислены ниже в § 7—8).

60. Коза в Этрурии, но строительство в ней было римское – судя по остаткам стен (крепость стояла высоко над морем).

61. Небезынтересен порядок перечисления: оно начинается с городов Лация (Сигния и Норба) и движется сперва от севера к югу – следуют города Самния (Фрегеллы и Сатикула) и Апулии (Луцерия и Венузия). Эти шесть городов на разном расстоянии от моря, но ориентированы первые четыре на Тирренское, последние два на Адриатическое. Затем следуют города Адриатического побережья; названы (теперь от юга к северу): Брундизий, Адрия, Фирм, Аримин; затем – с пояснением «на другом море» (до сих пор никаких пояснений не было) – Ливий переходит к городам на Тирренском море. Названы: Понтии (на острове, южнее Цирцей), Пестум (в Лукании) и Коза (в Этрурии); затем (с пояснением «внутри страны»): Беневент и Эзерния (оба в Самнии), Сполетий (в Умбрии), Плацентия и Кремона (долина Пада).

62. «Священная казна римского народа» – неприкосновенный резервный фонд, накапливавшийся из специального источника.

63. Двадцатина – здесь: пятипроцентный налог, которым облагался отпуск рабов на волю. Был введен в 357 г. до н.э. См.: VII, 16, 7. Четыре тысячи фунтов золота и накопились за прошедшие с тех пор полтора века.

64. Не прибегая к кредиту и отсрочке платежей, как пришлось сделать в 215 г. до н.э. Ср.: XXIII, 48, 10—12.

65. Возможно, общественный колодец типа помпейских. Ср. также: XXXIX, 44, 5.

66. Синуэсса – см. в примеч. 84 к кн. XXII.

67. Альбанское озеро в кратере потухшего вулкана на Альбанской горе считалось священным. Оно было знаменито также спускным устройством для регулирования уровня воды. См.: V, 15—16 и примеч. 40 к кн. V.

68. См. примеч. 117 к кн. XXII.

69. Приверн – город в Лации между Аппиевой и Латинской дорогами.

70. Ср.: XXV, 12, 11 сл. и XXVI, 23, 3, а также ниже, гл. 23, 5 сл.

71. О цензорах, избранных в прошлом году и причине избрания новых см. выше, гл. 6, 17 сл.

72. См.: XXII, 53, 5; XXIV, 43, 2 сл. и примеч. 158 к кн. XXIV.

73. Ср.: XXIV, 18, 6 и примеч. 72—73 к кн. XXIV.

74. Ср.: XXVI, 27, 2 сл.

75. Ср.: XXVI, 40, 16 сл.

76. Кавлония – греческий город на восточном побережье Бруттия (около 35 км к северо-востоку от Локр).

77. Апулийский город, в свое время оказавший гостеприимство римлянам, спасшимся после каннского поражения (см.: XXII, 50—54), и послуживший тогда сборным пунктом для уцелевшего войска (там же, 56—57). См. также примеч. 212 к кн. XXII.

78. Отборный отряд союзников, не входивший в «крыло» (см. примеч. 81 к кн. XXV) и служивший резервом.

79. Когорта союзников имела свое знамя (ср.: XXV, 14, 4). В легионах свое знамя имел манипул.

80. Вместо пшеницы. Ячменем в войске кормили вьючных животных. Ср.: Плутарх. Марцелл, 25; Светоний. Август, 24, 2.

81. Согласно Плутарху (Марцелл, 26, 4), в Кампанию.

82. Вольцен – малозначительный город на севере Лукании. Почему-то Ливий упомянул его жителей отдельно от прочих луканцев.

83. Вероятно, на условиях возвращения к прежним отношениям.

84. Мандурия – город в Калабрии к юго-востоку от Тарента (примерно в 30 км).

85. Напротив крепости.

86. Легкие и быстрые небольшие корабли.

87. Т.е. с наступлением темноты. «Охранявшие гавань» – оставленные в караулах.

88. Ср.: XXVI, 39, 6.

89. О Никоне и Филемене см.: XXV, 8, 3 сл.; 9, 8 сл.; XXVI, 39, 15.

90. Цифра, видимо, преувеличенная.

91. У Плутарха, чей рассказ о взятии Тарента очень близок к Ливиеву, то же самое сравнение между Фабием и Марцеллом оборачивается по-иному и оказывается неблагоприятным для Фабия (Плутарх. Марцелл, 22, 8). Ср., однако, у того же Плутарха: Марцелл, 21. Ср. также: Плиний. Естественная история, XXXIV, 40.

92. Ср. гл. 12, 4—5 и гл. 15, 8.

93. Т.е. куры не брали корм. По римским представлениям, птицегадание не открывало будущего, но показывало, одобряют ли боги задуманное или не одобряют.

94. Эдескон (или Эдекон) – вождь иберийского племени эдетанов. Их главным городом была Лирия (на р. Гвадалавиар), а территория прилегала к окрестностям Сагунта и позднейшей (с середины II в. до н.э.) Валенсии. Страбон (III, 163) помещает их «около реки Сукрона» (совр. Хукар) и на юг вплоть до Нового Карфагена. О переходе Эдескона к римлянам подробней см.: Полибий, X, 34, 2—35, 5. Об упомянутых в § 3 Мандонии и Индибилисе, вождях илергетов (ср. примеч. 79 к кн. XXI) см. выше: XXII, 21, 2 сл.; XXV, 36, 4 сл.; XXVI, 49, 11, и ниже: XXVIII (много раз); XXIX, 3, 1—4.

95. Бекула находилась близ р. Бетис «в окрестностях Кастулона... невдалеке от серебряных рудников» (Полибий, X, 39, 7). Газдрубал, о котором здесь речь, – сын Гамилькара, брат Ганнибала.

96. Рассказанную здесь историю Ф. Г. Мур комментирует как первый известный нам пример провозглашения римского полководца императором («повелителем» – это был почетный титул, своего рода награда полководцу от солдат) на солдатской сходке. Однако Полибий (X, 40, 4—5), рассказывая ту же историю, ничего о таком провозглашении не говорит, только сообщает, что Сципион «посоветовал называть его военачальником (strategos)». Не исключено, что у Ливия мы сталкиваемся с риторической обработкой более раннего источника.

97. О двух Газдрубалах и Магоне см.: XXV, 32, 3—8 (с примеч. 126 к кн. XXV); XXVI, 20, 6. Здесь, когда говорится просто о Газдрубале, имеется в виду сын Гамилькара. «Другим Газдрубалом» в § 2 назван сын Гисгона, а в § 5, как это понятно из контекста, сын Гамилькара.

98. Кастулонский лес – горная цепь, восточный отрог Сьерра-Морены (к северу от р. Бетис, в районе города Кастулон).

99. Дальняя Испания – впоследствии название одной из двух раздельных римских провинций в Испании (ср.: XXXII, 28, 11; XXXIII, 21, 6—9; 26, 1—2; 27, 1—5 – о событиях 198—196 гг. до н.э.). Применительно ко времени, о котором идет речь, употреблено нестрого (подразумеваются Бетика и Лузитания).

100. Лузитания – область на западе Пиренейского полуострова. Обычно отождествляется (очень приблизительно) с территорией совр. Португалии. От Бетики ее отделяла р. Анас (совр. Гвадиана). Северной границей Лузитании считалась (во времена Августа, когда она стала отдельной провинцией) р. Дурий (совр. Дуэро). Для более раннего времени Страбон склонен относить к Лузитании и северо-западную оконечность Испании (включая Галлецию – совр. Галисию). Собственно лузитанские племена обитали между реками Тагом (Тахо) и Дурием. Покорение Лузитании римлянами началось во II в. до н.э.

101. Ф. Г. Мур, опираясь на данные Полибия, датирует битву следующим, 208 до н.э., годом.

102. О Фламиниевом цирке как месте сходок, созываемых народными трибунами, ср.: Цицерон. За Сестия, 33; Письма к Аттику, I, 14, 1.

103. Ганнибал родился в Карфагене, вероятно, в 247 г. до н.э. В 237 г. Гамилькар взял его с собой в поход (ср. примеч. 11 к кн. XXI); таким образом, жизнь Ганнибала в Карфагене продолжалась во всяком случае не более 10 лет.

104. Ср.: XXI, 25, 3—7. В том, что отец Гая Сервилия жив, в Риме убедились в 203 г. до н.э., когда тому же сыну (уже в консульской должности) довелось освободить его из плена. Только тогда Сервилию-сыну понадобилось предпринимать шаги для узаконения своей деятельности в годы отцовского отсутствия. См.: XXX, 19, 6—9 и примеч. 52 к кн. XXX.

105. См. примеч. 160 к кн. XXII.

106. См. примеч. 164 к кн. XXIII и примеч. 141 к кн. XXIV.

107. Согласно Полибию (X, 17, 13), весь флот Сципиона насчитывал 53 корабля (из них 18 отобранных у карфагенян).

108. Таким образом, даже городской претор получил экстраординарное военное поручение.

109. Ср. ниже, гл. 27, 5—7 (о гибели Марцелла и ранении Тита Квинкция Криспина) и 33, 6 (о смерти Квинкция Криспина от раны). Ср.: Плутарх. Марцелл, 29: «Итак, в одном сражении погибли сразу оба консула – такое несчастье еще никогда не выпадало римлянам на долю» (пер. С. Маркиша);

110. Ср.: XXV, 12, 9—15.

111. Т.е. 5 июля (как стал называться квинктилий при Юлии Цезаре). Однако в последующие годы этот праздник продолжался с 6 по 13 июля. (Ср. также: XXVI, 23, 3 – – но тогдашнее решение, видимо, не было выполнено).

112. Такая же мера пресечения была применена к кампанцам. Ср.: XXVI, 27, 12.

113. Ср.: Полибий, VIII, 27—29. В день, когда заговорщики осуществляли свой план выдачи Тарента Ганнибалу, начальник крепости (по Полибию, Гай Ливий) был пьян.

114. Ср. примеч. 141 к кн. XXV.

115. Их посвятил его сын в 205 г. до н.э.

116. Ср.: XXIV, 1—3.

117. См.: XXIV, 3, 3—7.

118. Бантия – город на границе Апулии и Лукании (в 15—20 км юго-восточнее Венузии).

119. Петелия (см. примеч. 73 к кн. XXIII) была расположена на высоком холме и в 216 г. до н.э. карфагеняне смогли принудить ее к сдаче лишь голодом. Ср.: XXIII, 20, 4 сл.; 30, 1 сл.

120. См. выше, гл. 25, 12, а также: Плутарх. Марцелл, 29, 1.

121. Очевидно, в лагере Марцелла.

122. По Полибию (X, 32, 2), с консулами были два отряда конницы, около 30 легковооруженных и ликторы.

123. Ср.: Плутарх. Марцелл, 29. Отсутствие «головки» у печени считалось самым дурным знамением. См.: Цицерон. О предвидении, II, 32.

124. Префект союзников – командная должность в союзнических войсках, по рангу соответствовавшая военному трибуну в легионах. Назначались консулами. Подробней см.: Полибий, VI, 26, 5—7.

125. Полибий (X, 32, 7—33, 6) осуждал неосмотрительность Марцелла, который «сам навлек на себя несчастье собственным поведением, недостойным полководца», противопоставляя ему Ганнибала, который «с большой заботливостью охранял себя от напрасной беды». Ср. также: Плутарх. Марцелл, 33 (=Сопоставление, 3).

126. Ср.: Цицерон. О старости, 75; Плутарх. Марцелл, 30 (с неточностями при цитировании других авторов).

127. Ср.: XXVI, 38, 6 и 11—12 и примеч. 172 к кн. XXVI.

128. Из деревянных брусьев, обитых железом. Такие решетки не раз упоминаются у древних авторов, а вертикальные пазы для них находят в остатках городских ворот.

129. О нем см.: XXV, 16, 7 и далее.

130. Это Марк Валерий Левин (см. выше, гл. 22, 9), а не Марк Валерий Мессала (ср. гл. 7, 16).

131. Клупея (совр. Келибия), у Страбона (XVII, 834) – Аспис (и римское, и греческое названия значат «щит»), город на африканском побережье (в 85 км на восток от Карфагена).

132. См. примеч. 75a к кн. XXIII.

133. К тому же лету Ливий относит и события предыдущего (209 до н.э.) года, пропущенные в предшествующем изложении (ср. также примеч. 139). Ахейцы – это Ахейский союз, вторая (наряду с Этолийским союзом – ср. примеч. 119 к кн. XXVI) крупная политическая и военная сила того времени на территории Греции. С 281—280 г. до н.э. он, не ограничиваясь пределами собственно Ахайи (область в Северном Пелопоннесе), постепенно распространил свою власть на весь Пелопоннес (сложными всегда оставались отношения со Спартой, которая была включена в союз насильно и при возможности его покидала). Во главе Ахейского союза стоял выбираемый (на год) стратег, при котором состояла коллегия десятерых «дамиоргов». Маханид – тиран Спарты (211—207 гг. до н.э.).

134. Такое употребление этого названия характерно как раз для римских авторов. Вообще же Рионом (Рием) назывался мыс на ахейском (южном) берегу этого пролива (у входа в Коринфский залив); мыс на противоположном (локридском) его берегу назывался Антирионом. Локридский же город Навпакт и ахейский – Патры находились не прямо друг против друга, а наискосок.

135. Ламия (название сохранилось доныне) – город в Фессалии в низовье Сперхея (к северу от реки).

136. Преторами Ливий называет здесь стратегов Этолийского союза (та самая высшая должность, на которую был выбран пергамский царь Аттал – для него это было, конечно, лишь почетное звание).

137. Фалара – город на Малийском заливе (порт Ламии).

138. Афаманы – эпирское племя (иллирийского происхождения), обитавшее в горах Пинда, вдоль границы с Фессалией.

139. Праздник Геры в Аргосе справлялся с большой пышностью и сопровождался состязаниями. Немейские состязания праздновались в лесистой Немейской долине (через нее проходила дорога из Аргоса в Сикион), где в IV в. до н.э. был воздвигнут храм Зевса. Немейские игры, учрежденные в VI в. до н.э., были общегреческими, но устроителями их с середины V в. до н.э. были аргосцы. Устраивались они через два года (во второй и четвертый год олимпийского цикла, так что упомянутые здесь игры приходились на 209 г. до н.э. (ср. примеч. 133).

140. Ср.: Геродот, VIII, 137—139; Фукидид, II, 99, 2; Веллей Патеркул, I, 6, 5. Согласно версии, переданной Веллеем, Александр Великий хвалился своим происхождением по отцу от Геракла (через аргосца Карана, «мужа царского рода»), а с материнской стороны от Ахилла. Другая версия, идущая от Геродота, – явно фольклорная, – ведет род македонских царей от потомков аргосца Темена.

141. Эгий – город на южном побережье Коринфского залива был центром Ахейского союза. Здесь происходили его собрания – регулярные и чрезвычайные.

142. Эгина – остров в Сароническом заливе (между Аттикой и Арголидой). В 211 г. взят римлянами (до того принадлежал Ахейскому союзу). Публий Сульпиций продал эгинян в рабство, а остров передал этолийцам (согласно договору с ними – ср.: XXVI, 24, 11), которые и продали его Атталу.

143. О Скердиледе и Плеврате см. примеч. 120 к кн. XXVI. Пилос – здесь приморский город на западном побережье Мессении (известен по событиям 425 г. до н.э. – см.: Фукидид, IV, 3—40); Атинтания – внутренняя область в Северо-Западном Эпире, населявшие ее атинтаны были, как и афаманы, племенем иллирийского происхождения; ардиеи – иллирийское племя, обитавшее на территории совр. Югославии.

144. Вифиния – область на северо-западе Малой Азии, с запада омываемая Мраморным, с севера – Черным морем. Древнее население, видимо, – фракийские племена (как и по ту сторону Боспора). В начале III в. до н.э. здесь пришла к власти местная династия. Царь Прусий I (235—183 гг. до н.э.) в Первой Македонской войне поддерживал Филиппа.

145. Сикион – город западнее Коринфа; родина Арата – крупнейшего деятеля Ахейского союза (за время с 245 по 213 г. до н.э. 16 раз был стратегом). Местность между Коринфом и Сикионом славилась плодородием.

146. Собств. у одного из виднейших ахейцев. Это Арат-младший, сын упомянутого в предыд. примеч.

147. Димы (или Дима) – город на западе Ахайи. Один из двенадцати древнейших ее городов (Геродот, I, 145; Полибий, II, 41, 8) и один из четырех городов, которые около 280 г. до н.э., объединившись, положили начало новому Ахейскому союзу (ср. примеч. 133). См.: Полибий, II, 41, 1; Страбон, VIII, 384.

148. Элейцы – жители Элиды, города (не путать с Элеей-Велией – ср. примеч. 174 к кн. XXVI) в одноименной области, расположенной на западе Пелопоннеса.

149. В 209 г. до н.э. (ср. выше, примеч. 133) он был стратегом союза. Позднее (в 198—197 гг. до н.э.), изгнанный из Пелопоннеса, он участвовал в переговорах Филиппа с Титом Квинкцием Фламином. См.: XXXII, 32, 10; Полибий, XVIII, 1, 2; 34, 4.

149a. Город Элида находился в 22—23 км от моря. От города дорога вела к Киллене, которая служила элейцам морской гаванью.

150. Т.е. «Башня».

151. Лихнид (Лихнида) – город в Иллирии на северо-восточном берегу Лихнидского озера (совр. Охридское озеро в Югославии).

152. Иллирийское племя, обитавшее к югу от Лихнидского озера и граничившее с Македонией.

153. См. примеч. 125 к кн. XXVI.

154. Город на северном берегу Пагасейского залива. Основан Деметрием Полиоркетом около 293 г. до н.э. Был хорошо укреплен. Одна из резиденций македонских царей.

155. Орестида – область в Верхней Македонии (на границе с Эпиром) – вдоль р. Галиакмон (совр. Быстрица) в ее верхнем течении.

156. Названа так по имени северо-западного ветра – аргеста.

157. Ср. выше, гл. 31, 1 сл.

158. Ср. выше, гл. 32, 1.

159. Мессена – главный город Мессении, области на юго-западе Пелопоннеса.

160. См.: XXII, 9, 10—11; 10, 7. Но выполнен обет не был.

161. См.: XXII, 35, 3 и примеч. 167 к кн. XXII.

162. Ср. выше, гл. 25, 3 сл.

163. Ср.: V, 46, 7 и далее; VII, 1, 9.

164. Луций Манлий Ацидин – бывший городской претор 210 г. до н.э. См., выше, гл. 4, 4; XXVI, 23, 1.

165. Речь идет о 143-й Олимпиаде по традиционному счету.

166. См. примеч. 71 к кн. XXI.

167. Традиционное упоминание о ритуале, которым отмечалось окончание работы цензоров. Ср.: I, 44, 1—2 и др.

168. Десятью годами раньше (по окончании работы цензоров Гая Фламиния и Луция Эмилия Папа) объявленное число граждан превысило 270 тыс., т.е. было почти вдвое больше. См. периоху кн. XX (не сохранившейся).

169. Речь идет о тенте, защищающем от солнца зрителей игр. Позднее Цезарь для той же цели затягивал весь форум. См.: Плиний. Естественная история, XIX, 23.

170. Ср.: XXV, 2, 10. Пир Юпитеру давали и 13 сентября, в день посвящения Капитолийского храма (т.е. во время Великих игр). Подробнее см. примеч. 132 к кн. V.

171. Ср. примеч. 12 к кн. XXV.

172. См. примеч. 164 к кн. XXIII.

173. Т.е. для консульских легионов.

174. Минтурны – город в Южном Лации возле устья р. Лирис.

175. Марика – древнеиталийская богиня (или нимфа), считавшаяся супругой Фавна и матерью Латина (Вергилий. Энеида, VII, 47). По словам Плутарха (Марий, 39, 4) и Страбона (V, 233), посвященная ей роща в Минтурнах очень почиталась местными жителями.

176. См. примеч. 77 к кн. XXVI.

177. Армилюстр – открытое место на Авентинском холме, где ежегодно 19 октября справлялся праздник «очищения оружия» после военной кампании. Под звуки труб выполняли обряд, после которого оружие (как уже безопасное) можно было убрать и припрятать до весны.

178. Ливий Андроник – грек родом, раб, а потом отпущенник римского сенатора – стал первым в Риме поэтом и положил начало эпической поэзии (пользуясь старинным стихом римской народной поэзии – так называемым «сатурнийским»). Для Римских игр сочинял по греческим образцам трагедии и комедии, которые сам ставил (и сам в них играл). К нему же обратились, когда понадобился гимн Юноне (ср.: Фест, 446 сл. L).

179. Так же относились к стихам Ливия Андроника и Цицерон (Брут, 71 сл.), и Гораций (Послания, II, 1, 62; 69—73; 157 сл.), однако и в их время сочинения Андроника чтились как школьная классика.

180. Яремная улица огибала Капитолий.

181. Этрусская улица была людной и торговой – здесь продавались дорогие товары (благовония, ткани, одежда), здесь же толклись (и жили) люди сомнительной репутации. Велабр – оживленный торговый квартал между форумом и Тибром.

182. См. примеч. 52 к кн. XXVI.

183. Адриатическое море.

184. О возможности такого выбора ничего не говорится ни выше (ср. гл. 35, 12), ни ниже (ср. гл. 40, 14), а Клавдий располагал двумя легионами (ср. выше, гл. 36, 13).

185. Речь идет о разбежавшихся в 212 г. до н.э. после гибели Семпрония Гракха, под чьим началом они служили (см.: XXV, 20, 4 и примеч. 79a к кн. XXV), солдатах из «каннского набора» рабов-добровольцев (см.: XXII, 57, 11), отпущенных им на свободу в 214 г. до н.э. (XXIV, 14—16). Об их розыске и возвращении в строй было объявлено еще в том же 212 г. до н.э. (XXV, 22, 3—4), но, очевидно, несмотря на «великое старание», многие с тех пор еще оставались в бегах. Эти солдаты, начинавшие службу рабами и продолжавшие уже свободными (ср. также: XXVIII, 46, 13; XXIX, 5, 9), называются в латинском оригинале просто “volones” – в переводе их статус уточняется (как и в английском переводе Ф. Г. Мура), так как другие добровольцы именуются по-другому: “voluntarii milites” (ср.: XXVII, 46, 1; XXVIII, 45, 13; 29, 1, 1).

186. Лигурийцы обитали и на севере Апеннинского полуострова.

187. Ливий не пишет, кто именно «переходил через их горы» между походами Ганнибала и Газдрубала, но в любом случае не войска, подобные этим.

188. Ср.: XXI, 57, 6; 59. Однако никакой попытки осаждать Плацентию Ганнибал не предпринял.

189. Публий и Корнелий Сципионы.

190. См. выше, примеч. 109.

191. Текст оригинала здесь испорчен. Видимо, речь идет о территории какого-то города. По предлагавшимся конъектурам, Тарента или Урии (главный город салентинов на полпути между Тарентом и Брундизием).

192. Это не Квинт Клавдий, упоминаемый в § 11 (ср. выше, гл. 36, 13), а консул Гай Клавдий Нерон. О Гае Гостилии Тубуле (преторе 209 г. до н.э.) см. выше, гл. 36, 13; 35, 14 и 2.

193. Ср.: XXIII, 37, 10 и примеч. 134 к кн. XXIII.

194. Ср. выше, гл. 1, 7 и примеч. 5.

195. Т.е. после полуночи.

196. Гаю Клавдию Нерону.

197. Имеется в виду та часть Умбрии, которая лежит восточнее Апеннин вдоль Адриатического побережья между реками Рубиконом и Эзисом (см.: Страбон, V, 227). Ганнибал двинется ему навстречу.

198. Нарния – город в Южной Умбрии на Фламиниевой дороге в 84—85 км на север от Рима. Отправляемое сюда городское войско (два легиона) должно было обеспечить надежный заслон на дороге (видимо, у прохода через горы – ср. ниже, гл. 50, 6 и примеч. 218).

199. Области, через которые должен был бы пройти Ганнибал, идя от Апулии вдоль Адриатики к месту, назначенному ему Газдрубалом.

200. Путь, который предстояло пройти от Канузия до Сены Галльской (см. ниже, гл. 47, 4, примеч. 207), составлял около 375 км.

201. Ср.: XXVI, 9, 6 сл.

202. Римские силы, оставленные близ Канузия, были не так уж малы: видимо, около 30 тыс. солдат, включая легионы под командованием проконсула Квинта Фульвия, одного из виднейших полководцев. Резервом могли служить еще два легиона, стоявшие под Тарентом.

203. Ср.: XXVI, 17, 5—16.

204. Ср.: XXVI, 9, 5.

205. Приказ был написан на дощечке для передачи по лагерю (ср.: VII, 35, 1; IX, 32, 4). Таким способом объявлялись приказы (и пароли) ночью. Ср.: Полибий, VI, 34, 7—12.

206. Оно составляло 7 тыс. солдат, к которым и присоединялись по пути добровольцы. Войско Марка Ливия было гораздо больше.

207. Сена Галльская (совр. Синигалья, упоминалась выше, в гл. 38, 4) стояла на Адриатическом море, но не имела гавани. В 22—23 км к северо-западу от города в море впадала р. Метавр (совр. Метавро). Километрах в двух-трех за рекой стоял (тоже на море) город Фанум (собств. «святилище») Фортуны. Через него проходила (от Аримина) Фламиниева дорога, которая здесь поворачивала (по долине реки) в глубь страны и шла дальше (к Риму) по Апеннинам. Сену (как и другие прибрежные города от Анконы до Равенны) часто относят к Пицену, но Страбон (см. примеч. 197) – к Умбрии. 500 шагов (собств. полумиля) – около 750 м.

208. Вечером трубой подавался сигнал, по которому выставлялась ночная стража. Ср.: Полибий, XIV, 3, 6.

209. См. примеч. 207.

210. У Полибия (XI, 1, 5) то же расположение консульских войск, но претор (Луций Порций Лицин) не упоминается.

211. Слонов, по Полибию, было десять. По Аппиану (Война с Ганнибалом, 52, 221) – 15. Сам Газдрубал, по Полибию, стал в центре, где были слоны, и повел войско против правого крыла римлян.

212. Из чего видно, что главное командование принадлежало Ливию.

213. Т.е. обошел с тыла левое крыло римского войска. Ср.: Полибий, XI, 1, 7.

214. У Полибия (X, 2) похвальное слово Газдрубалу, заключающее рассказ о сражении, занимает целую главу. Об изобретенном Газдрубалом способе убивать слонов и его применении в битве он не упоминает.

215. Полибий (X, 3, 3) дает более скромные цифры потерь обеих сторон: для карфагенян 10 тыс. убитых; для римлян – 2 тыс.

216. Ливий не упоминает здесь о том, что в этот день (23 июня, по «Фастам» Овидия – VI, 769 сл.) консул Марк Ливий дал обет построить храм Юности, который был посвящен в 191 г. до н.э. (XXXVI, 36, 5 сл.).

217. См. примеч. 198.

218. У прохода близ Интерцизы (совр. Фурло).

219. Через Мульвиев мост шла Фламиниева дорога, ведшая к месту битвы.

220. Ср.: Гораций, Оды, IV, 4, 37—44 (пер. О. Румера): «Чем Рим обязан роду Неронову, / Метавр об этом знает: у вод его / Смерть Газдрубал нашел... Для римлян / Солнце впервые в тот день блеснуло. / Улыбке славы сумрачный Лациум / Тогда поверил: долго Италией / Пуниец шел, как пламень чащей / Как ураган Сицилийским морем».

221. Ср.: там же, 45, 65—68: «И мир услышал речь Ганнибалову: / <...> Не слать отныне мне карфагенянам / Посланцев пышных: рушатся, рушатся / Надежды! Гибель Газдрубала / Нам предвещает позор великий».

1. После проигранной им битвы при Бекуле (ср.: XXVII, 19). По Ливию, эти события приходятся на 209 г. до н.э., но Ф.Г. Мур относит их к 208 г. до н.э.

2. Пока Газдрубал Баркид шел (избегая встреч с римлянами) к Альпам, Магон отправился на Балеарские острова вербовать наемников, а Газдрубал, сын Гисгона, ушел со своим и Магоновым войском в Дальнюю Испанию. См.: XXVII, 20, 3—8. Повествуя о событиях 202 г. до н.э. (ср.: там же, гл. 22—27), Ливий вообще не упоминает об испанском театре военных действий (ср. предыд. примеч.), так что в его изложении военная передышка здесь еще и растягивается. Но сейчас, в 207 г. до н.э., Магон уже снова в Испании.

3. Ср.: XXVII, 20, 4.

4. Т.е. Средиземного моря.

5. Как это задумывалось еще девять лет назад (ср.: XXIII, 27, 12); впрочем, этот Ганнон почти тут же был взят в плен и отправлен в Рим (см. ниже, гл. 2, 11; 4, 4).

6. В северо-восточной части Центральной Испании.

7. Марк Юний Силан был назначен в 211 г. до н.э. (в ранге пропретора) в помощники Публию Сципиону (XVI, 19, 10), затем его полномочия не раз продлевались вместе со Сципионовыми (XXVI, 19, 10; XXVII, 7, 17).

8. Ср. выше, гл. 1, 2 и ниже, гл. 15.

9. Бетика (применительно ко времени, о котором здесь пишет Ливий) – южная часть Испании, долина Бетиса и Гадес с окрестностями. Позднее (во времена Августа) получила статус провинции и фиксированные границы.

10. Оронгий, возможно, тот же город, что Авринга, упомянутая в кн. XXIV (42, 5), – совр. Хаэн.

11. Месессы – небольшое племя в области бастетанов (в совр. Андалузии).

12. В виде больших щипцов с зубьями (это приспособление называлось «волком»).

13. Старшие (по возрасту) пехотинцы. Из них, в частности, составлялись резервные отряды. О их месте в строю см.: VIII, 8, 9 сл.; Полибий, III, 21, 7 сл.

14. Луция Сципиона (см. выше, гл. 3, 2).

15. Здесь: Восточная, Северо-Восточная и Центральная Испания.

16. Ср. примеч. 75a к кн. XXIII.

17. Ливий здесь отходит от строгой хронологии, включая в изложение событий 207 г. до н.э. и часть событий предыдущего года (как он делал и в кн. XXVII, 29, 9 сл. и примеч. 133 к кн. XXVII). В дальнейшем изложении Ливий следует Полибию (X, 41 сл.).

18. Ср.: XXVII, 33, 5.

19. Лемнос – остров в северной части Эгейского моря.

20. См. примеч. 154 к кн. XXVII.

21. См. примеч. 133 к кн. XXVII.

22. См. примеч. 120 к кн. XXVI.

23. См. примеч. 127 к кн. XXVI.

24. Ср. ниже, гл. 7, 3. О Фермопилах см.: Страбон, XI, 428 сл.

25. Пепарет – город на одноименном острове (совр. Скопелос) в Эгейском море (у фессалийских берегов).

25a. Халкида – важнейший город острова Евбеи, расположенный на берегу Еврипа (узкого пролива между Евбеей и беотийским берегом). Пелта – небольшой легкий круглый щит фракийских легковооруженных воинов. Кетра – небольшой кожаный щит у испанцев и африканцев.

26. Агриане – племя, обитавшее в верхнем течении Стримона (совр. р. Струма) на территории совр. Болгарии (см.: Фукидид, II, 96, 3). Служили у Филиппа в вспомогательных войсках (лучниками).

27. Скотуса – город в Фессалии примерно в 75 км от Фермопил. Лариса – главный город Фессалии.

28. Гераклея Трахинейская – город в Фессалии на левом берегу реки Сперхея близ ее впадения в Малийский залив и в 7 км к западу от Фермопил. С 280 г. до н.э. входила в Этолийский союз и служила местом его собраний.

29. Энианцы – фессалийское племя, обитавшее к западу от Малийского залива (о котором здесь идет речь) на горе Эте в верховьях Сперхея. Во времена, о которых идет речь, были зависимы от Этолийского союза.

30. Царская когорта (греч. «ила») – привилегированная часть македонской конницы, состоявшая из знатных воинов и подчиненная непосредственно царю.

31. Тизей – гора (около 600 м) в Фессалии на южной оконечности полуострова. Была видна из Деметриады через Пагасейский (Деметриадский) залив и сама была удобна для обозрения далеких окрестностей. О сложных системах сигнальных огней (своего рода «световом телеграфе»), которые были разработаны греками, подробно рассказывает Полибий (X, 43—47). Римляне же пользовались, видимо, лишь самой простой из них – «заранее условленными знаками».

32. Никея – крепость и порт в Восточной Локриде в 3—4 км к востоку от Фермопил.

33. Ср.: XXXI, 46, 6 сл.

34. Фтиотида – область в Южной Фессалии (по названию племени). Деметрий – приморский город со святилищем Деметры и удобной гаванью, находился в 3—4 км от Фив Фтиотийских (см. примеч. 41) и служил им портом. Назывался также Пирас.

35. О семикратной смене течений в Еврипе можно прочесть у Страбона (IX, 403), Плиния (Естественная история, II, 219), Цицерона (без указания на кратность. – О природе богов, III, 24), однако нерегулярность ее вошла в поговорку: «...Нет ничего здравого и несомненного ни среди вещей, ни среди суждений... все решительно катится то вверх, то вниз, точно воды Еврипа...» Платон, Федон, 90 с). В действительности настоящие приливы и отливы были регулярными (четыре раза в сутки), а нерегулярное движение воды обусловливалось ветрами.

36. По Страбону (IX, 425), в двух милях (около 3 км) от моря и в 10—11 км от Кипа.

37. Элатия – по Страбону (IX, 418), самый большой город Фокиды, господствующий над проходами, ведущими (с севера) в Фокиду и Беотию (в частности, над Фермопилами).

38. Т.е. около 90 км!

39. По договору, эта добыча должна была принадлежать римлянам (ср.: XXVI, 24, 11).

40. Троний – древний центр эпикнемидских локров, был расположен близ Никеи (примеч. 32), но в 3—4 км от моря. См.: Страбон, IX, 426.

41. Фивы Фтиотийские – древний город во Фтиотиде близ Пагасейского залива (см. примеч. 34). Входил в Этолийский союз, но в 217 г. до н.э. был захвачен Филиппом, который продал в рабство захваченных им горожан, а в городе поселил македонян и переименовал его в Филиппополь (Полибий, IX, 10, 8).

42. Ср.: XXVII, 30, 4. О хронологии ср. выше, примеч. 17.

43. Ср. выше, гл. 5, 13.

44. К играм 208 г. до н.э. Ср.: XXVII, 35, 3.

45. Герея – город в Западной Аркадии на правом берегу р. Алфея, на дороге в Олимпию. В 219—218 г. до н.э. Герея была завоевана Филиппом и с тех пор оставалась в его руках. На этот раз он пришел к Герее через города Флиунт (юго-западнее Коринфа) и Феней (дальше на запад – в Северной Аркадии).

46. См. примеч. 141 к кн. XXVII.

47. Оксеи – группа небольших островов близ устья р. Ахелоя (т.е. на юго-западной оконечности акарнанского (и этолийского) побережья). Ср.: Страбон, VIII, 351; X, 458.

48. См. примеч. 134 к кн. XXVII.

49. Трифилия – область вдоль западного побережья Пелопоннеса между реками Алфеем и Недой – холмистая песчаная местность почти без гавани. Здесь в Самике находилось очень почитаемое святилище Посейдона. Около 245 г. до н.э. была завоевана Элидой; зимой 219—218 г. до н.э. Филиппом. Фактически не была возвращена ахейцам до 199 г. до н.э. (как и Алифера мегалополитанцам). Ср.: XXXII, 5, 4. С середины II в. до н.э. была тесно связана с Элидой и считалась ее частью.

50. Алифера – город в Аркадии. Ср.: XXXII, 5, 4 и предыд. примеч.

51. См. примеч. 129 к кн. XXVI (Ф.Г. Мур связывает это сообщение с «Антикирой Локридской»).

52. По комментарию Ф.Г. Мура, морской порт озольских локридцев на северном берегу Коринфского залива, принадлежавший в то время этолийцам. Евпалий же находился севернее. О Евпалии см.: Фукидид, III, 96, 2; 102, 1; Страбон. IX, 427; X, 450.

53. Потидания упомянута Фукидидом (там же).

54. Кенхреи – восточная гавань Коринфа на Сароническом заливе (примерно в 7 км на юго-восток от Коринфа).

55. Мыс Суний – юго-восточная оконечность Аттики.

56. Кассандрия (бывшая Потидея) – город в Халкидике (тройной полуостров на северо-западе Эгейского моря). В 356 г. до н.э. завоеван Филиппом II Македонским. В 316 г. основан и отстроен заново Кассандрой. Один из важнейших городов Македонии, сильная крепость, не раз подвергавшаяся безуспешной осаде.

57. Ср.: XXVII, 32, 9; 33, 1 и примеч. 125 к кн. XXVI.

58. Галлия и Галльские земли (ager Gallicus) – не имевший определенных границ район на севере Апеннинского полуострова (иногда назывался просто Аримином, по имени главного города – см.: XXIV, 44, 3 и примеч. 161 к кн. XXIV). Ср.: XXIX, 13, 2; XXX, 1, 7. Мог назначаться консулам как «провинция», но провинцией, как административной единицей (как, скажем, Сицилия), не был.

59. См. примеч. 100 к кн. XXVI.

60. Так как консулы командовали поочередно (через день), то в день битвы власть (imperium) и ауспиции были лишь у одного из них.

61. Как того требовал старый обычай.

62. Передача одним из преторов своих судебных обязанностей коллеге (с тем чтобы самому отбыть к войску) была в годы этой войны обычной практикой (ср.: XXV, 3, 2; XXVII, 36, 11 и др.).

63. Об этом знаменитом храме древнего италийского божества см.: VI, 33, 4; VII, 27, 8.

64. Ср.: XXII, 1, 10 – тоже в Антии.

65. См.: примеч. 106 к кн. XXIII.

66. Если здесь имеется в виду окончательное подчинение северо-западных областей Испании Агриппой, то по этой отсылке к современным Титу Ливию событиям можно утверждать, что кн. XXVIII была написана (или опубликована) им после 19 г. до н.э.

67. Речь идет явно об Илипе (ср.: Полибий, XI, 20, 1), городе километрах в 15 от Гиспала (Севильи) на правом берегу Бетиса.

68. См. примеч. 117 к кн. XXII.

69. См. примеч. 95 к кн. XXVII.

70. При чтении создается впечатление, что завязавшаяся битва стала «второй битвой при Бекуле». Но, как отмечает Ф.Г. Мур, сопоставление с § 14 и с рассказом Полибия (XI, 20, 9) показывает, что никакого марша от Илипы к Бекуле (почти 200 км) не было и речь идет о битве при Илипе.

71. См. примеч. 30 к кн. XXI.

72. Газдрубал намеревался перейти р. Бетис и затем найти убежище в Гадесе. Теперь, однако, он был вынужден остаться на правом берегу реки, что значительно удлинило его дорогу.

73. Причина такой медлительности разъясняется немедленно.

74. Масинисса умер в 148 г. до н.э., т.е. прожил не менее 90 лет, из них царствовал 60.

75. Четырнадцатым годом войны был следующий, 205 г. до н.э., что видно из сопоставления с гл. 10, 8 и 38, 2. Год, когда «Сципион принял эту провинцию и войско», по Ливиевой хронологии, приходится на 211 г. до н.э., а взятие Нового Карфагена соответственно на 210, что на год «отстает» от Полибиевой хронологии, принятой сейчас исследователями. Ср. хотя бы в известном справочнике Э. Бикермана; ср. примеч. 43 и 101 к кн. XXVII.

76. Масесулии (масесилии, масесилы) – союз западно-нумидийских племен. Страбон помещает их между р. Молохаф (совр. Мулуя) и мысом Трет (совр. Бугарун). (Позднее – территория провинции Мавритании Цезарейской.) Царской резиденцией Сифака был город Сига, где, видимо и состоялась его встреча со Сципионом (ср. ниже, § 12 и далее).

77. Исследователи выражали сомнения в том, правильно ли названы здесь эти города. В частности, должна ли идти речь об Илитургисе или о другом городе с созвучным названием (ср.: Илурко у Плиния. – Естественная история, III, 9).

78. По Аппиану (Испанские войны, 32, 129), он даже был ранен.

79. Содержатели гладиаторских школ.

80. По Стефану Византийскому (156, 9), «Перкес».

81. По Плинию (Естественная история, III, 12) и древним надписям, он назывался Остиппо.

82. Мандоний и Индибилис, вожди илергетов, три года назад восстановили свой союз с римлянами, поклялись им в верности, получили подарки (XXVII, 17, 16—17; 19, 7). О лацетанах, обитавших на северо-востоке Испании (вокруг Барциноны – совр. Барселона), см. примеч. 84 и 221 к кн. XXI.

83. Эти племена жили тоже к северу от Ибера. О седетанах ср. ниже, 31, 7; XXIX, 1, 26. О свессетанах: XXV, 34, 6 (там они – враги римлян).

84. Сукрон – город в устье одноименной реки (совр. р. Хукар). Ср.: Аппиан. Гражданские войны, 110, 512; Плутарх. Серторий, 19; Помпей, 19.

85. Ср. выше, гл. 19, 1 и примеч. 77.

86. Ср. выше, гл. 24, 3—4.

87. См.: Полибий, VI, 31 (об устройстве римского лагеря): «Пространство... с обеих сторон прилегающее к палатке консула, отводится с одной стороны под площадь (греч. agora = лат. forum), с другой под квартиру квестора с находящимися при нем запасами». О трибунале ср. примеч. 74 к кн. XXV.

88. Это произошло в 280 г. до н.э. во время войны с Пирром. Легион, о котором идет речь, состоял из кампанцев и был послан в Регий по просьбе его жителей. См.: XXXI, 31, 6; периоха кн. XII; Полибий, I, 7, 7 сл.

89. В 270 г. до н.э. (периоха кн. XV). Здесь Ливий, называя число казненных, не учитывает потери легиона за десять лет. По Полибию (I, 7, 11 сл.) их было более трехсот человек.

90. Ливий производит это имя от слова “ater” – «черный», «страшный», «зловещий».

91. В 424 г. до н.э. этот этрусский тогда город был захвачен самнитами (IV, 37, 1—2), предками тех кампанцев, которые в 217 г. до н.э. были выселены Фульвием из Капуи (см.: XXVI, 16, 5—13).

92. Мамертинцы (от оскского Мамерс = Марс) – кампанские наемники, служившие у сиракузского тирана Агафокла, а после его смерти (289 г. до н.э.) захватившие сицилийский город Мессану (совр. Мессина). Римляне их, впрочем, не наказывали, напротив того, они воспользовались их просьбой о помощи (в 263 г. до н.э.) для вмешательства в сицилийские дела.

93. Двумя Газдрубалами, Ганноном (см. выше, гл. 2, 11) и Магоном (гл. 16, 13).

94. Эпитет вечный сам на века закрепился за Римом.

95. История Гнея Марция Кориолана рассказана Ливием в кн. II, 33—40.

96. Префект – здесь: просто командир отряда.

97. Древнюю Картею большинство исследователей помещает в Гибралтарской бухте (между Гибралтаром и Алхесирасом). Некоторые из древних авторов, по словам Страбона (III, 151), отождествляли ее с Тартессом. Позднее (в 171 г. до н.э.) сюда была выведена колония «латинских граждан и отпущенников» (XLIII, 3, 1—4).

98. Ср. выше, гл. 23, 6.

99. Согласно пояснению Мура, один из двух суфетов и в то же время полководец (с отсылкой для сравнения к гл. 37, 2 и к XXX, 7, 5).

100. Ср. выше, гл. 24, 4.

101. При подавлении мятежа.

102. Город Гадес располагался на острове, который со стороны, обращенной к материку, был от него отделен нешироким протоком (точнее, даже на двух островах; на меньшем и ближайшем к материку находилась древнейшая часть города). См.: Плиний. Естественная история, III, 119 сл.; Страбон, III, 169.

103. Мандоний (второй раз уже – ср.: XVII, 17, 14 сл.) дает Сципиону клятвенные обещания на случай, если он и Индибилис будут им пощажены.

104. Ср. примеч. 102.

105. Собств. братнина сына. Ср.: XXVII, 19, 8—12, где, впрочем, говорится о Массиве как о сыне сестры Масиниссы.

106. В их числе знаменитый храм Геракла (т.е. Мелькарта).

107. Подойдя к нему со стороны лагуны. Ср.: XXV, 45, 7 сл.; 46, 2.

108. Неточно: западные ворота города были обращены не к морю и не к лагуне, а к соединявшему их узкому каналу.

109. Лестницы использовались как трапы. Ср.: Александрийская война, 20, 4.

110. Ср.: XXII, 19, 10 и примеч. 110 к кн. XXII.

111. Суфеты (финикийск. «судьи») – выборные высшие должностные лица в пунийских городах. Их избирали по двое на год (как римских консулов или дуумвиров в городах Италии).

112. Питиуса (совр. Ивиса) – то же что Эбус. См. примеч. 115 к кн. XXII; Страбону III, 167.

113. Т.е. около 75 км.

114....оружьем, мужами... (armis virisque) – это словосочетание (да еще повторяемое чуть ниже, в § 12) появляется здесь, разумеется, не случайно: словами “arma virumque cano” («битвы и мужа пою») начинается «Энеида». Это – явный, даже демонстративный (тем более, что цитата не находит себе никакого логического обоснования – даже слово “arma” употреблено тут двумя авторами в разных значениях), отклик на громкую литературную новинку. Вергилий умер в 19 г. до н.э., а «Энеида» была опубликована посмертно, время же написания кн. XXVIII Ливиева труда само определяется лишь по этой цитате. Впрочем, такое, «несмысловое», пользование словосочетаниями, заимствованными у поэтов, вообще характерно для Ливия (ср. ниже, примеч. 132).

115. В издании Ф.Г. Мура здесь добавлено слово «пропреторам» (отсутствующее в большинстве рукописей, в том числе в лучших), но только чтобы уточнить в комментарии их статус. Оба они в свое время были преторами – один в 211, другой в 210 г. до н.э., но затем власть им не продлевалась. В 206 г. до н.э. они появляются в Испании, облеченные властью, т.е. в ранге и с полномочиями проконсулов (как сам Сципион в 211 г. до н.э.). На следующий год те же проконсулы в ту же провинцию назначены были по решению народа (см.: XXIX, 13, 7 и примеч. 40 к кн. XXIX). Оба они пробыли в Испании до 200 (Лентул) и 199 (Манлий) гг. до н.э. О возвращении Лентула из Испании см.: XXXI, 20.

116. Ср. выше, примеч. 93.

117. Сложив с себя власть (т.е. как частное лицо).

118. См. выше, примеч. 58.

119. Как первое заседание нового консульского года.

120. См.: XXIV, 42, 9—10.

121. См. примеч. 30 к кн. XXI и примеч. 157 к кн. XXIV.

122. О денежных дарах послам ср.: XXX, 17, 14.

123. Провинции были уже распределены (ср. выше, гл. 38, 12 сл.), но вопрос о возможности перенести войну в Африку продолжал волновать народ.

124. Народ в таких случаях мог действовать лишь по запросу сената (ср.: XXX, 27, 3; 40, 10), так что угроза Сципиона (см. § 2) вовлекала в действие и сенат.

125. В 233, 228, 215, 214 и 209 гг. до н.э.

126. Ср.: XXII, 25 и далее.

127. В 241 г. до н.э. (битвой при Эгатских островах).

128. Ср.: XXI, 10, 7 и примеч. 39 к кн. XXI. Дрепан (Дрепана, совр. Трапани) – гавань на западной оконечности Сицилии к северу от Лилибея, у подножья горы Эрик. Во время Первой Пунической войны важнейший опорный пункт карфагенян. В 242 г. до н.э. был захвачен Гаем Лутацием Катулом и использован как база для решающего сражения при Эгатских островах. См.: Полибий, I, 58—63.

129. Ср.: XXVI, 8—9.

130. Речь идет об Алкивиаде и сицилийской экспедиции 415—413 гг. до н.э. См.: Фукидид, VI, 15 и далее.

131. Ср.: XXX, 30, 23. Марк Атилий Регул – римский полководец времен Первой Пунической войны. В 256 г. до н.э. он одержал две морские победы и перенес войну в Африку, где выиграл первую битву. Карфагеняне уже просили мира, но Регул им предложил слишком жесткие условия, а вскоре сам был разбит и попал в плен. Оттуда он, по распространенному среди римских авторов рассказу, был послан врагами в Рим с предложением обменять его на пленных карфагенян, но сам же выступил в сенате против этого предложения и, верный данной перед отъездом клятве, вернулся в плен, где был замучен. См. периоху кн. XVIII; Цицерон. Об обязанностях, III, 99 сл.; Авл Геллий, VII (VI), 6; Полибий, I, 31—35.

132. Скрытая реминисценция из Теренция (Евнух, 299 сл.): «...Шуткою, игрушкою покажется / Другой тот, по сравнению с ним...» (пер. А.В. Артюшкова). В оригиналах близость наглядней: “ludus et iocus (ludum iocumque) fuisse”.

133. См. примеч. 212 к кн. XXI.

134. Ср.: XXV, 37—39.

135. Ср.: XXI, 26, 3 сл.; 31, 2.

136. Ср.: XXVI, 18.

137. Ср. выше, примеч. 131. Регул был разбит не карфагенскими полководцами, а спартанцем Ксантиппом, наемником, возглавившим карфагенское войско (см.: Полибий, I, 32 сл.).

138. Здесь явная ошибка – правильна в кн.: XXIX, 28, 5: «около пятидесяти лет».

139. См. примеч. 137.

140. В 310 г. до н.э. сицилийский тиран Агафокл высадился с войском в Африке и несколько лет воевал там с Карфагеном. См.: Юстин, 32 сл.; Диодор, XX, 3—18 и др.

141. Это решение так укрепило позиции противников Сципиона, что он не рискнул ставить вопрос на голосование народа.

142. Это было немного, по сравнению с флотом из 100 кораблей, выделенным для Сицилии в 208 г. до н.э. (с которым Валерию Левину разрешено было совершать набеги на африканское побережье). Еще 30 кораблей для Сципиона были построены (ср. ниже, § 21). Но действительно лишь 40 военных кораблей сопровождали 400 транспортных, на которых Сципион в 204 г. до н.э. переправлял свое войско в Африку. См.: XXIX, 26, 3.

143. Слово «выберет» добавлено по смыслу, но предполагают, что в тексте пропущено еще несколько слов (что-нибудь вроде «из тех двух, которые там стояли» или «из тех двух, которыми располагали консулы»).

144. В свое время (216 г. до н.э.) дельфийские жрецы порекомендовали римлянам прислать в храм дары, когда их дела поправятся. Ср.: XXIII, 11, 3.

145. Популония – портовый город на мысу напротив острова Эльба. Здесь с V в. до н.э. были разработки железной руды. См.: Диодор, V, 13, 5.

146. Сабинские города.

147. Воинственные племена горцев Средней Италии.

148. Камерин – город в Северной Умбрии. Равноправный договор не обязывал его жителей поставлять солдат.

149. «Греческий ров» близ Кум был когда-то прорыт для осушения болотистой местности. Ср.: XXII, 16, 4.

150. См. примеч. 117 к кн. XXI.

151-152. Их городом был морской порт Альбингавн (совр. Альбенга) недалеко от Савоны (см. ниже). Ср.: Страбон, IV, 201.

153. Эпантерии жили выше ингавнов – на склонах Приморских Альп.

154. Савон (совр. Савона) находился примерно в 40 км на запад от Генуи. Порт у подножья Приморских Альп. К востоку от Савоны начинались Апеннинские горы. См.: Страбон, IV, 201.

155. Ср. выше, гл. 38, 11 и 13.

156. Целий Антипатр и Валерий Антиат.

157. См.: XXIV, 3, 3—4.

1. Подобный способ формирования конницы был использован спартанским царем Агесилаем в 395 г. до н.э., когда он, находясь в Эфесе, готовился к войне с сатрапом персидского царя Тиссаферном. Ср.: Ксенофонт. Греческая история, III, 4, 15; Агесилай, I, 24.

2. В 213—211 гг. до н.э.

3. Очевидно, Левин не слишком преуспел в своем желании навести в замиренных Сиракузах порядок (ср.: XXVI, 40, 1) и покончить со злоупотреблениями (ср.: XXVI, 30, 1; 32, 6).

4. Ср.: XXVIII, 24 и далее; XXVI, 49, 11 и др.

5. Ср.: XXI, 23, 2; 61, 8, а также примеч. 84 и 220 к кн. XXI.

6. Ср.: XXVIII, 24, 4; 31, 7; см. примеч. 83 и 100 к кн. XXVIII.

7. Ср.: XXVIII, 38, 1 и примеч. 115 к кн. XXVIII; ср. также ниже, гл. 13, 7.

8. См. примеч. 101 к наст. книге. По мнению Ф.Г. Мура, это ошибка и на самом деле здесь речь идет о Гиппоне Диаррите (см. примеч. 143 к кн. XXV), более близком к Карфагену. Однако не все исследователи считают вполне убедительными аргументы в пользу этой поправки.

9. Это обещание не побудило Филиппа выполнить пожелание карфагенян. Напротив, он вскоре заключил мир с римлянами (ср. ниже, гл. 12, 14).

10. Ср. ниже: гл. 33, 9; примеч. 102 и 103.

11. Об этих местах см.: XXVIII, 46, 8 сл. Здесь речь идет скорее о Савоне (см. примеч. 154 к кн. XXVIII) или Сабатских бродах (Вада Сабата, совр. Сабата – деревня примерно в 4 км к западу от Савона) (ср.: Страбон, IV, 202; V, 216).

12. Ср.: XXVIII, 9, 1 и примеч. 58 к кн. XXVIII; XXVIII, 46, 12 сл., а также ниже, гл. 13, 4.

13. Ср.: XXVII, 38, 8—10; XXVIII, 46, 13.

14. См.: XXIII, 30, 8 – под 216 г. до н.э., и более подробно: XXIV, 1 – под 215 г. до н.э.

15. С помощью сигнальных огней. См. примеч. 31 к кн. XXVIII.

16. Т.е. Персефоны, которая была наиболее почитаемым божеством в Локрах. Ее знаменитый храм с сокровищницей стоял вне городских стен к северо-западу от города.

17. Подробнее см. ниже, гл. 18, 3—6. Об этой истории рассказывают и другие древние авторы. Ср.: Диодор, XXVII, 4, 3 (тоже в связи с рассказом о Племинии, которому уделена вся глава).

18. Племиний как легат представлял консула, его власть и достоинство.

19. Гексера (греч.) – шестипалубное судно (ср.: Полибий, I, 26, 11); редкий тип корабля. (Ливий не находит для него латинского названия, как трирема или квинкверема.)

20. Не считаясь с законами, не только человеческими, но и божескими.

21. Сходный рассказ о случайно найденном предсказании и учрежденных в связи с ним новых священнодействиях и играх в честь Аполлона ср.: XXV, 12.

22. Идейская матерь (Великая Идейская матерь богов – от названия Иды, горы в Троаде, – в северо-восточном углу Анатолийского полуострова) – называлась также Кибелой, Диндименой, Великой Фригийской богиней; греки отождествляли ее с Реей, супругой Кроноса, матерью Гестии, Деметры, Геры, Аида и Зевса. Древнейшее анатолийское женское божество. Введение ее культа в Риме во время тяжелой войны было, видимо, связано с ее троянским происхождением (римляне вели свой род от троянцев), однако оргиастический характер ее культа приходил в противоречие с римскими традиционными добродетелями. См.: Страбон, XII, 469 сл.; Овидий. Фасты, IV, 247—348 и мн. др.; Лукреций, II, 600 сл. Ко временам Поздней империи культ Идейской матери распространился по всему римскому миру.

23. Ср.: XXVIII, 45, 12.

24. Т.е. греческого бога врачевания Асклепия. Ср.: X, 57, 7; примеч. 142; периоха кн. XI; Страбон, XII, 567.

25. Ливий, кажется, считает, что в 210 г. до н.э. Марк Валерий Левин был консулом-новичком (ср.: XXVI, 22, 12); однако, согласно эпиграфическим данным, его первое консульство приходится на 220 г. до н.э. Может быть, и нет нужды предполагать (как это делает Ф.Г. Мур), что в конце 208 г. до н.э. (после гибели обоих консулов – ср.: XXVII, 33, 7) он мог недолгое время быть дополнительно избранным консулом. Эдилиций – бывший эдил; квесторий – бывший квестор.

26. Пессинунт – город в Малой Азии (на границе Фригии и Галатии), древнейший центр культа Матери богов, почитавшейся здесь в виде черного метеоритного камня (ср.: Геродиан, I, 11; Аппиан. Ганнибалова война, 56, 232 сл.). Поездку царя Аттала с римскими послами из Пергама в отстоящий от него примерно на 360 км Пессинунт Ф.Г. Мур считает маловероятной.

27. Это Марк Марцелл младший, сын знаменитого полководца. См. также примеч. 141 к кн. XXV.

28. Ср.: XXVIII, 5, 4 и далее, а также гл. 7, 14 сл. и 18.

29. Диррахий (или Эпидамн, совр. Дуррес в Албании) – важный портовый город на иллирийском побережье (основан греками в VII в. до н.э.). Морская переправа из Брундизия в Диррахий связывала Италию с Балканским полуостровом.

30. Дималл (Димала) – укрепленный иллирийский город близ Диррахия (точнее не локализуется); был взят Эмилием Павлом в войне с Деметрием Фарийским (см. примеч. 152 к кн. XXII) в 219 г. до н.э. (см.: Полибий, III, 18, 1—5). Упоминался в договоре между Филиппом и Ганнибалом (215 г. до н.э.) в числе подвластных Риму городов Иллирии (Полибий, VII, 9, 13). В том же договоре упоминалось как подвластное Риму иллирийское племя парфинов, которые «доверились покровительству» римлян еще в 229 г. до н.э. (одновременно с атинтанами, Аполлонией, Диррахием и Керкирой). Область обитания парфинов простиралась от окрестностей Диррахия до окрестностей Охридского озера (в совр. Югославии). Ср. о них также: XLIII, 23 и XLIV, 30, 13.

31. Ср.: XXVI, 24, 8—14.

32. См. примеч. 143 к кн. XXIV. Ср. также: XXVI, 25, 2.

33. Фойника (совр. Финик в Албании) – город в Северном Эпире недалеко от моря. После прекращения династии эпирских царей (около 230 г. до н.э.) – главный город Эпирского союза, во главе которого стояла коллегия из трех стратегов (у Ливия – «преторы»).

34. Афаманы – см. примеч. 138 к кн. XXVII.

35. Небольшие городки, видимо, близ Дималла.

36. Область в Северо-Западном Эпире в верховьях р. Аой. Во времена Иллирийских войн была союзником Рима, потом переходила из рук в руки. Ср.: XXVII, 30, 13; примеч. 143 к кн. XXVII.

37. Как прародители римлян, выводивших свой род из Трои. Ср. также: XXVII, 37, 1 сл.; XXVIII, 39, 10.

38. См. примеч. 143 к кн. XXVII.

39. Набис – спартанский тиран (207—192 гг. до н.э.), преемник Маханида (и последний спартанский царь из рода Еврипонтидов). Проводил уравнительную политику (см.: XXXIV, 31, 18), освобождал многих илотов, преследовал и экспроприировал знать. Внешнеполитическую ориентацию менял несколько раз. Как заметный деятель своего времени, часто упоминается в последующих книгах.

40. Тит Квинкций, более известный как Фламинин (его прозвание), получил командование в Таренте с пропреторской властью, хотя никаких выборных должностей еще не занимал (он начал свою карьеру в двадцать лет военным трибуном в войске Марцелла). В будущем (90—80-е годы II в. до н.э.) – один из крупнейших римских военных и политических деятелей.

41. Ср.: XXVIII, 38, 1 и примеч. 115 к кн. XXVIII. Формальное учреждение двух провинций в Испании относится к несколько более позднему времени (197 г. до н.э.). Однако здесь (как и в начале следующий главы) слово «провинция» употреблено в первоначальном, более широком, значении (см. примеч. 24 к кн. XXI).

42. См. примеч. 224 к кн. XXI.

43. Полное его имя было Публий Корнелий Сципион Назика. Дальнейшая его карьера была вполне рядовой для человека такого происхождения. В 191 г. до н.э. он был консулом, воевал с бойями, получил триумф (см.: XXXV, 24, 5; XXXVI, 1, 1; 40, 9). Дважды тщетно домогался должности цензора.

44. Клавдия Квинта (т.е. Пятая – в римской семье дочери, как правило, не получали личных имен, а только порядковый номер) происходила из очень знатного (но не без скандальной славы) рода (см.: Светоний. Тиберий, 1—2). О ее участии во встрече богини (как и о ее сомнительной до того репутации) Ливий пишет очень кратко и без прикрас. Ср. цветистый рассказ Овидия (Фасты, IV, 293—344) или утверждение Аппиана (Ганнибалова война, 56, 234 сл.), будто до встречи с богиней над Клавдией тяготело обвинение в распутстве, «еще не рассмотренное». Ее статуя была поставлена в храме Матери богов и, по уверениям современников императора Тиберия (потомка того же рода), дважды уцелела в огне пожара (Валерий Максим, I, 8, 11; Тацит. Анналы, II, 64, 3).

45. Этот храм, посвященный в 294 г. до н.э. (см.: X, 33, 9), дал богине лишь временный приют. 10 апреля 191 г. до н.э. – в консульство Публия Сципиона Назики (см. выше, примеч. 43) – был посвящен сооруженный для нее на Палатине же храм Великой матери богов (подробней см.: XXXVI, 36).

46. Т.е. 12 апреля. Общепринятая (ср.: Овидий. Фасты, IV, 179 сл.) дата другая – 4 апреля (т.е. накануне апрельских нон) и ряд издателей (в том числе Вайсенборн и Мюллер) вносят соответствующую конъектуру в текст Ливия.

47. Мегалесийские (от греч. прозвания богини Megale – «Великая») игры, по Ливию, впервые справлены были в 194 г. до н.э. курульными эдилами (XXXIV, 54, 3). Однако, рассказывая о справленных консулом Сципионом Назикой десятидневных играх, приуроченных им к посвящению храма Великой Матери, Ливий, ссылаясь на Валерия Антиата, вновь говорит о них как об устроенных впервые (XXXVI, 36). Мегалесийские игры включали в себя сценические представления, цирковые и другие зрелища. В первый их день эффектная процессия проходила по улицам Рима (см.: Лукреций, II, 600 и далее). Праздник Мегалесий продолжался с 4 по 12 апреля, но с самого ли начала было так, остается неясным.

48. В 209 г. до н.э. Ср.: XXVII, 9, 7—8.

49. Т.е. по двое дуумвиров-судей, дуумвиров-эдилов и квесторов, а также по 10 членов совета от каждой колонии.

50. Этой оценке должны были предшествовать данные о владельце: имя (родовое и личное), имя отца или (для отпущенников) патрона, прозвание и возраст.

51. Ср. ниже, гл. 37, 7.

52. См. примеч. 58 к кн. XXVII.

53. 210 г. до н.э. Ср.: XXVI, 36.

54. Ср.: там же, 35, 2—5.

55. Ср.: XXIV, 30, 14 и примеч. 117 к кн. XXIV. Скорбной одеждой считалась темная, рваная, грязная.

56. Первым отпадением послы локрийцев называют переход их города на сторону Ганнибала, вторым – на сторону римлян.

57. Сциллы и Харибды (Гомер. Одиссея, XII, 73 сл.).

58. Явная реминисценция из Цицерона (ср.: Против Верреса, IV, 1).

59. Ср. выше, гл. 8, 9—10, а также: Аппиан. Самнитская война, фр. 12; Диодор, XXVII, 4, 3; Валерий Максим, I, 1 (иноземные примеры, 1).

60. Ср.: Плутарх. Пирр, 34: Страбон, VIII, 376; Юстин, XXV, 5; Павсаний, II, 21, 4. Пирр был убит в Аргосе, старая женщина, наблюдавшая вместе с другими за сражением с крыши дома, убила царя брошенной в него черепицей. Местные жители говорили, что это была богиня Деметра.

61. Ср. выше, гл. 9, 4—10.

62. В VI в. до н.э. Рассказы об этой войне в подробностях легендарны. Ср.: Юстин, XX, 2—3; Страбон, VI, 261 и др.

63. Ср. примеч. 146 к кн. XXVI.

64. Видимо, частично реминисценция из Цицерона (ср.: Против Верреса, V, 86). Согласно Плутарху (Марк Катон, 3), Фабиево обвинение было поддержано квестором при Сципионе, Марком Катоном старшим, который, оставив Сицилию, приехал для этого в Рим и выступил в сенате. Следует также отметить, что римляне, высоко ценившие военные упражнения, укреплявшие тело, презирали гимнастику как занятие бездельников; таково же было их отношение к книжной культуре греков, хотя неофициальный (если можно так выразиться) интерес к ней был в некоторых кругах очень велик.

65. Ср.: XXVIII, 24, 5—16.

66. Консул 206 г. до н.э. (XXVIII, 10, 2; 8); ср. выше, гл. 10, 2; 11, 9 сл.

67. Т.е. Квинтом Фабием (ср. выше, гл. 19, 3; 5).

68. Выполнение таких поручений всегда было одной из функций плебейских эдилов как помощников народных трибунов. (Ср. примеч. 14 к кн. III). Народные трибуны, упомянутые в этой главе, – сын знаменитого Марцелла и (почти несомненно) брат Луция Цинция Алимента, претора 210 г. до н.э., известного историка (см. примеч. 129 к кн. XXI), прославившийся, впрочем, и сам проведенным им в том же 204 г. до н.э. Цинциевым законом о дарениях (см.: XXXIV, 4, 9).

69. Полибий (VI, 14, 8) называет Неаполь в числе городов, куда имели право добровольно удалиться в изгнание римские граждане, обвиненные в преступлении, караемом смертной казнью.

70. В предварительном слушании (ср. ниже, гл. 22, 7 сл.). Речь шла о преступлении, подлежащем суду народа (ср.: Полибий, VI, 14, 8).

71. Племиний был обвинен в «тяжком преступлении» против отечества (см. примеч. 87 к кн. I). Согласно процедуре, обвиняемый выводился трибунами на сходки (на форуме) три раза. На третьей сходке трибуны оглашали свое суждение и подтверждали или изменяли свое требование кары. Окончательный приговор произносился через 28 дней на народном собрании по центуриям (если дело шло о смертной казни) или по трибам (если – о штрафе). Согласно Аппиану (Ганнибалова война, 55, 231), римляне «уморили в тюрьме» Племиния и его сообщников, а имущество их передали локрийцам в возмещение убытков, нанесенных им храму Персефоны (ср.: Диодор, XXVII, 4, 7—8).

72. Клодий Лицин – младший современник Ливия (дополнительно избранный консул 4 г. до н.э.). Упоминается Светонием (О грамматиках, 20). Обращает на себя внимание необычно точная ссылка Ливия на его сочинение.

73. В 194 г. до н.э. (т.е. через восемь лет после окончания Второй Пунической войны). Та же версия у самого Ливия в кн. XXXIV, 44, 6 сл.

74. Простое упоминание о Туллиануме (подземной части Мамертинской тюрьмы на склоне Капитолийского холма) не оставляло сомнений в участи «отправленного» туда человека (ср.: XXXIV, 44, 8, где сказано прямо: «...был спущен в нижнюю темницу и умерщвлен»).

75. См.: XXVIII, 17, 16 и далее.

76. Ср.: XXX, 12, 17.

77. В бывшем дворце царя Гиерона II, где и во времена Цицерона была резиденция римского наместника (ср.: Против Верреса, IV, 118).

78. Марк Помпоний Матон в 204 г. до н.э. был претором и распоряжался «каннским войском». Именно он по поручению сената расследовал дело Племиния и обвинения против Сципиона. Теперь Сципион сам приглашает его участвовать в подготовке переправы римского войска в Африку. До претуры был одним из римских послов, отправленных в Дельфы с дарами в 205 г. до н.э. Ср.: XXVIII, 45, 12.

79. Аналогичная просьба, с которой каннские ветераны обращались к Марцеллу восемь лет назад (ср.: XXV, 6, 2—23), осталась без внимания. Теперь они рассчитывают на Сципиона, тоже бывшего участника Каннской битвы.

80. Максимальное число, известное нам для римского легиона.

81. Ср. аналогичные преувеличения Целия ниже, в гл. 27, 144 сл. Однако там, по мнению Ф.Г. Мура, Ливиева ссылка на Целия ошибочна (см. ниже, примеч. 91). Относится ли это и к данному месту?

82. Младший брат Публия Сципиона. Состоял при нем в Испании (ср.: XXVIII, 3, 2 сл.; IV, 12 сл.), а затем и в Сицилии (ср. выше, гл. 7, 2).

83. См. также: Цицерон. О старости, 10; Брут, 60. У Корнелия Непота (Катон, I, 3) – неверная дата квестуры (205 г. до н.э.); см. также выше: примеч. 64.

84. Эмпории (греч. «торговые порты») – прибрежные городки дали это имя окрестности Малого Сирта (совр. залив Габес на западном побережье Туниса) и прибрежной полосе между Сиртами Малым и Большим (совр. залив Сидра на севере Ливии). Располагались к югу от Карфагена, достаточно далеки от него (ближайший город – Малый Лептис – примерно в 150 км). Ф.Г. Мур склонен согласиться с исследователями, полагающими, что Сципион намеренно объявил ложную цель своего плавания, чтобы вести о ней, обогнав армаду, сбили с толку карфагенян.

85. В 256 г. до н.э. (Луций Манлий Вольсон и Марк Атилий Регул с флотом в 330 военных кораблей – см.: Полибий, I, 25, 7; 26, 11 и 29, 1 сл.) и в 256 г. до н.э. (Марк Эмилий Павел и Сервий Фульвий Нобилиор с флотом в 350 кораблей (там же, 36, 10 и далее); но этот флот был разбит бурей на возвратном пути).

86. Ср.: Цицерон. О природе богов, III, 51. «Наши полководцы... имели обыкновение, пускаясь в плавание по морю, приносить жертвы морским волнам» (пер. М. Рижского); ср. также: Вергилий. Энеида, V, 235—238.

87. Мыс Меркурия (греч. Гермея) – ныне мыс Рас-Адар (Бон). Ближайшая к Сицилии точка североафриканского побережья; от Карфагена – около 70 км. Ограничивает Карфагенскую бухту (совр. Тунисский залив) с востока. См.: Страбон, XVII, 832; Плиний. Естественная история, V, 23 сл.

88. Т.е. дальше по берегу (внутрь залива, не в сторону Эмпорий – ср. примеч. 84).

89. Прекрасный мыс – первоначальная форма названия у Полибия (III, 22, 5) – мыс Прекрасного бога, т.е. Аполлона. В кн. XXX (24, 8) Ливий и называет его Аполлоновым мысом. Этот мыс Рас-Сиди-Али-эль-Мекки, ограничивающий тот же залив с запада. Высадились римляне с внутренней стороны мыса недалеко от Утики, видимо, близ совр. Порто-Фарина (ср.: Аппиан. Ливийская война, 13, 20).

90. Остров Эгимур (совр. эль-Джамур или Зембра) к северо-западу от мыса Меркурия, примерно в 45 км от Карфагена.

91. Как считает Ф. Мур, вряд ли эта версия принадлежит Целию, о чем свидетельствует фрагмент из Целия, сохраненный Нонием Марцеллом (199 L).

92. Точнее, 52 года (256—204 г. до н.э.).

93. Таким образом, следующие четыре с половиной главы в самом повествовании Ливия осмыслены и мотивированы как некое отступление. Предполагали (Ф.Г. Мур), что источником ему могла здесь служить утраченная часть труда Полибия, который, в свою очередь, мог основываться на рассказах самого Масиниссы (умершего в 148 г. до н.э. в возрасте 90 лет). Ср.: Полибий, IX, 25, 4 (в другой связи): «С большими еще подробностями я слышал это от Масиниссы, который много рассказывал мне...» и т.д.

94. О мезулиях ср.: XXIV, 48, 13 (мезулы), а также примеч. 175 к кн. XXIV.

95. Комментаторы подозревают искажение названия и предостерегают от отождествления этого города с Тапсом, известным по истории Цезаря (совр. Сус в Тунисе).

96. Не поддается отождествлению.

97. Ср.: Саллюстий. Война с Югуртой, 18, 8 (напоминают перевернутый корабль с килем); 46, 5; Плиний. Естественная история, V, 22 (нумидийцы перевозят свои дома на телегах); Вергилий. Георгики, III, 341 сл.: «Часто и день, и всю ночь, и целые месяцы кряду / Стадо пасется, бродя по широкой пустыне без крова / Вовсе, – там и краев не видать у равнины! С собою / Все африканский пастух волочит: жилище, и лара, / И амиклейского пса, и оружье, и критский колчан свой» (пер. С. Шервинского).

98. И здесь подозревают искажение названия города, спутанного с более известной Клупеей (на мысе Меркурия – ср.: XXVII, 29, 7). Упоминаемое здесь место Ф.Г. Мур локализует на территории совр. Северо-Западного Туниса или Северо-Восточного Алжира.

99. Возможно, Баграда (совр. Мержерда).

100. Цирта (с III в. н.э. – Константина) – город в Нумидии, в центре области мезулиев; основана пунийцами. Захваченная Сифаком, в годы его могущества служила ему столицей.

101. Гиппон (позднее назывался Гиппон Регий, т.е. Царский – см. выше, примеч. 8) – город, основанный финикийцами еще в XII в. до н.э. в устье реки Сейбуз (в совр. Восточном Алжире). С 201 г. до н.э. (т.е. после поражения Карфагена во Второй Пунической войне) – вторая резиденция нумидийских царей (отсюда название).

102. См. выше, примеч. 84.

103. Об Эмпориях см. примеч. 84. Гараманты – североафриканское племя берберского происхождения, обитавшее во внутренних областях страны. Ср.: Геродот, IV, 174; Страбон, II, 131; XVII, 835; 838.

104. Ряд исследователей отождествляет этого Ганнона с упомянутым в гл. 29, 1 «знатным юношей», а конное сражение, закончившееся его гибелью (ниже, § 7—17), соответственно, с эпизодом, о котором кратко (и по-иному) рассказано в начале книги XXIX (ср. также гл. 35, 2).

105. Этот город упоминается только здесь и ниже, в гл. 35, 4. По Аппиану (Ливийская война, 15, 62), Сципионом взят был «большой город» Лоха.

106. Ливий называет в этой связи двух анналистов II—I вв. до н.э. Из дошедших до нас (более поздних) авторов такой же версии держатся Аппиан (там же, гл. 14) и Дион Кассий (фрагм. 57, 65 сл.). Ливий, по мнению Ф.Г. Мура, следует здесь Полибию (утраченной части его труда).

107. Согласно Аппиану и Диону Кассию, захваченный в плен Ганнон (Дион называет его сыном Газдрубала, Гисгонова сына) был обменен на мать Масиниссы.

108. Цезарь описывает (Гражданская война, II, 24) это место, тогда (и позднее) все еще называвшееся Корнелиевым лагерем. Ср. также: Плиний. Естественная история, V, 29; Полибий, XIV, 6, 7.

109. Храм этот был построен на Квиринальском холме и посвящен в 194 г. до н.э. (см.: XXXIV, 53, 5 сл.). Культ Фортуны Примигении, т.е. Первородной, принадлежал к древнейшим италийским. В самом Риме существовал еще и древний ее храм на Капитолийском холме, поставленный, по преданию, Сервием Туллием (см.: Плутарх. Об удаче римлян, 322F; Римские вопросы, 74, 106). Знаменитый ее храм с оракулом находился в Пренесте (см.: Цицерон. О предвидении, II, 85). Одну из сохранившихся надписей (стихотворную) в честь Фортуны Примигении см.: Петровский Ф.А. Латинские эпиграфические стихотворения. М., 1962. № 13.

110. Расследование по этому делу начало было еще в 206 г. до н.э. Марком Ливием Салинатором. Ср.: XXVIII, 10, 4 сл.

111. Это был храм Венеры Милостивой. См.: X, 31, 8 и примеч. 106 к кн. X.

112. Храм этот был посвящен лишь в 191 г. до н.э. См.: XXXVI, 36.

113. Шестая доля асса – собств. «секстанс» – медная монета в 1/6 часть фунтового асса, т.е. в две унции (в основе системы дробных номиналов лежала унция – двенадцатая доля асса).

114. Собств. in foris et conciliabulis. См. примеч. 22 к кн. XXV.

115. Вряд ли можно принимать эту версию всерьез – независимо от того, основывалась ли она на каких-то действительно ходивших слухах или (что более правдоподобно) придумана была для объяснения прозвища. Прозвание «Салинатор» («Солевар», или «Солеторговец») носил уже отец цензора Ливия (предполагаемый владелец, а позднее патрон первого римского поэта Ливия Андроника – ср.: XXVII, 37, 7 сл. и примеч. 178 к кн. XXVII), а цена соли в той или иной местности, видимо, зависела от тамошней цены подряда.

116. Против 137 108 человек в 208 г. до н.э. (т.е. четырьмя годами раньше). См.: XXVII, 36, 7 и примеч. 168 к кн. XXVII.

117. Ср. выше, гл. 15, 5, 10.

118. Римские всадники, входившие в 18 всаднических центурий, получали от государства деньги на покупку коня, но сам конь не принадлежал государству. См.: 1, 43, 9. Приказание цензоров продать коня означало исключение из всаднического сословия. Ср., однако: XXIV, 18, 6: «У тех и других были отобраны казенные кони...» (illis equi adempti qui publicum equom habebant).

119. Демонстративные действия цензоров друг против друга были, по существу, бессмысленны, так как коллективный принцип деятельности цензоров был особенно последовательным, и никакие действия цензора без согласия коллеги не могли иметь силы (ср., например, XLV, 15, 8).

120. В судебном процессе перед народным собранием. См.: XXVII, 34, 3 и примеч. 161 к кн. XXVII.

121. Казначейство, помещавшееся в храме Сатурна (на форуме у подножия Капитолийского холма), служило заодно и архивом, где хранились разные документы: об аренде общественной земли, счета, списки налогоплательщиков, списки заседавших в судах, решения народных собраний, сенатские постановления и пр.

122. Ср.: XXIV, 18, 6.

123. Извращавшее саму сущность цензорского надзора над нравами.

124. Клампетия – приморский город на западном побережье Бруттия. К северо-востоку от нее (в глубь страны) находилась Консентия – главный город бруттийцев, не раз переходивший из рук в руки на протяжении войны. Ср.: XXIII, 30, 5; XXV, 1, 2.

125. Параграф открывается словами о жрецах, умерших и замещенных «в том же году», но перечисление сразу же начинается с уточнения: Марк Эмилий Регилл назван «умершим в предыдущем году» (как о том и было сказано выше, в гл. 11, 14).

126. Бывший консул 231 г. до н.э., видимо, претор 216 г. до н.э. и пропретор в 215—214 гг. до н.э. (ср.: XXII, 35, 5; XXIII, 24, 1; XXIV, 10, 3). (Идентичен ли он с претором 217 г. до н.э., возвестившим римлянам о поражении при Тразименском озере (XXII, 7, 9), точно сказать нельзя.)

127. Видимо, отец знаменитых братьев Гракхов (народных трибунов 133 и 123—122 гг. до н.э.).

1. В латинском оригинале прозвания консулов здесь опущены, что было бы удивительно, если бы чуть выше их имена не были приведены полностью (см.: XXIX, 38, 3). При этом чуть ниже (в § 8) они названы уже только по прозваниям.

2. Лигурия здесь впервые добавлена к Этрурии как консульской провинции. Это связано с появлением и деятельностью Магона на Лигурийском побережье. Ср. ниже, § 10, а также: XXIX, 5.

3. Это был Публий Лициний Красс Дивит (Богач) – первый из Лициниев Крассов, получивший это дополнительное прозвание. Он уже не раз появлялся на страницах этого тома, начиная с кн. XXV, 5, 3 сл. с его первого жизненного успеха, когда он, еще молодым, был избран в великие понтифики (и занимал эту должность 30 лет); затем (до консульства!) он был избран цензором (в 210 г. до н.э. – XXVII, 6, 17). Консулом он был в 205 г. до н.э. вместе с Публием Сципионом. Сейчас, в 203 г. до н.э., он сдавал свои дела после проконсульства.

4. Точнее, приобщился воинской славы. Консульской провинцией Лициния Красса был Бруттий (жреческая должность не позволяла ему покидать Италию). Единственная известная выигранная битва, в которой он участвовал, относится к времени его проконсульства, и он играл в ней вспомогательную роль при консуле Публии Семпронии (битва под Кротоном в 204 г. до н.э. – XXIX, 36, 4—9). Строки, посвященные здесь (§ 4—6) Лицинию Крассу, похожи на надгробную речь и, по замечанию Ф.Г. Мура, были бы уместнее в кн. XXXIX, 46, где рассказывается о его великолепных похоронах (в 183 г. до н.э.), знаменитых гладиаторскими боями и пиром на форуме.

5. Об избрании Элия Пета в преторы см.: XXIX, 38, 4. Был консулом (гл. 40, 5), в 199 г. до н.э. – цензором со Сципионом Африканским (XXXII, 7, 2).

6. Ср.: XXVIII, 46, 8 и примеч. 150 к кн. XXVIII.

7. Ср. примеч. 78 к кн. XXIX.

7a. Точнее, пропретору (претором Гней Октавий был в 205 г. до н.э.). Ср.: XXVIII, 38, 11, 13; XXIX, 13, 5.

8. Включая другой флот из 40 военных кораблей. Ср. ниже, гл. 41, 7; XXIX, 26, 3.

9. Ср.: XXVII, 33, 8. Впрочем, игры были отложены еще на год (ср. гл. 27, 11).

10. Метеориты часто упоминаются среди знамений. Ср. также: Вергилий. Энеида, II, 694 и далее; Лукреций. О природе вещей, II, 206 и далее; Плиний. Естественная история, II, 96.

11. Ср.: Плиний. Там же, 98; Сенека. Изыскания о природе. I, 2, 1.

12. См. примеч. 123 к кн. XXVII.

13. См.: XXIX, 36, 1.

14. Ср.: Полибий, XIV, 1, 4.

15. Ливий в основном следует рассказу Полибия (XIV, 1).

16. Ср.: Полибий, XVI, 1, 6 сл. Ничуть не лучше в этом отношении бывали и римские зимние лагеря. Ср.: XXVII, 3, 3.

17. Согласно Полибию (XIV, IV, 2), половину войска. Вообще рассказ Полибия в этой части более подробен, чем Ливиево изложение.

18. Цифры заимствованы у Полибия (XIV, 6, 3). Число погибших и взятых в плен карфагенян в дошедшем до нас его тексте отсутствует, но после гл. V в нем лакуна, которая и объясняет этот пробел.

19. Ср.: XXIII, 46, 6 и примеч. 161 к кн. XXIII.

20. Согласно Аппиану (Ливийская война, 24, 97), это был город Аида, нигде более не упоминающийся.

21. См. примеч. 111 к кн. XXVIII.

22. То же число у Полибия (XIV, 7, 9), тоже упоминающего о нумидийцах и кельтиберских наемниках.

23. Ливий опускает Полибиево (XIV, 8, 2) упоминание о пяти днях пути; значит, поле битвы находилось примерно в 120 км к юго-западу от Утики.

24. По мнению Мура, это широкая долина в среднем течении Баграды (совр. р. Меджерда), слишком длинная, чтобы можно было точно определить место битвы. Великополье («Великие Равнины», «Великая степь») упоминается у Полибия (XVI, 7, 9; 8, 3) и у Энния (Цицерон. Об ораторе, III, 167).

25. Это обычное для римлян построение (Полибий, XIV, 8, 5). Ср. ниже, гл. 32, 11 или XXII, 5, 7.

26. Газдрубал с остатками войска бежал в Карфаген, а Сифак «в свою страну» (Полибий, XIV, 8, 14).

27. Ливий, излагающий по Полибию прения в карфагенском сенате, опускает заключительный пункт: «Вместе с тем они предлагали обсудить условия, на каких может быть заключен мир и положен конец удручающим бедствиям».

28. См.: XXIX, 35, 14 и примеч. 108 к кн. XXIX.

29. Тунета (правильнее – Тунет; совр. Тунис) – город «в том же самом заливе, что и Карфаген» (Страбон, XVII, 834).

30. Только чтобы защитить их от превосходящих сил карфагенян (см.: Полибий, XIV, 10, 7—11); недаром военные корабли Сципиона и не упоминаются в рассказе о битве (Полибиев рассказ о ней не сохранился).

31. Западнее Аполлонова мыса (внутри залива) на месте совр. Порто-Фарина.

32. Десять лет назад. Ср.: XXIV, 48, 11 сл.

33. См. примеч. 100 к кн. XXIX. Перевод § 3—5 – по изданию Вайсенборна – Мюллера. В издании Мура – излишняя, как представляется, перестановка фраз «в порядке, требуемом логикой» (конъектура Мадвига и Конвея).

34. О Софонибе уже рассказывалось в XXIX, 23, 3—10, но там она не названа по имени. Читателю оно, видимо, более привычно в новоевропейском варианте «Софонисба» (пунийское ее имя было Сафанбаал). Риторически и театрально разработанные сцены встречи незнакомых друг с другом Софонибы и Масиниссы и последовавших за нею событий далеки от рассказов, какие мы находим у греческих историков. Так, по Аппиану (Ливийская война, 10, 37 и далее), Софониба была сговорена отцом с юным Масиниссой (который воспитывался в Карфагене) еще до того, как некие «карфагеняне» из политических соображений выдали ее замуж за влюбившегося в нее Сифака – в отсутствие жениха и отца (!). И эта версия находит в дальнейшем изложении Аппиана (27, 110 и далее) достаточно сложную литературно-драматическую разработку. Более «жесткий» вариант той же версии мы находим в кратком (или сокращенном) изложении Диодора (XXVII, 7), который начинает с того, что Софониба «сожительствовала (или состояла в браке) сначала с Масиниссой, а потом с Сифаком». У Диодора она действует как карфагенская патриотка и, будучи хороша собой, добивается желаемого, но ревность и расчетливость, как и политика римлян, становятся на ее пути.

35. Ср.: XXIX, 23, 4.

36. Ср.: XXVIII, 17, 11 сл.

37. Ср.: XXVIII, 18, 1 сл.

38. Ср.: XXIX, 31, 9 сл.; 32, 11.

39. Подобные речи Сифака есть и в версиях Аппиана и Диодора; у Диодора всего одна фраза, у Аппиана речь (как и ее психологические мотивировки) близка к Ливиевой. Соответствующие главы Полибия утрачены.

40. Так как внушали сомнения в надежности Масиниссы.

41. Ср: XXVI, 49, 11 сл.; 50.

42. Только что вернувшиеся из похода по нумидийским городам (ср. выше, гл. 12, 22).

43. У Ливия действие, как и у Диодора, завершается в лагере Сципиона. У Аппиана Масинисса приезжает из лагеря в Цирту.

44. Все эти вещи (кроме чаши) были в Риме знаками отличия полководца-триумфатора (ср.: X, 7, 9), а также традиционным подарком для царей: подобные (хотя все-таки менее пышные) дары были в свое время посланы и Сифаку, и другим африканским царям. Ср.: XXVII, 4, 8—10; ср. также: XXXI, 11, 12; XLII, 14, 10.

44a. Это был совет старейшин (ср.: Полибий, X, 18, 1 – о Новом Карфагене). О тридцати послах-сенаторах см. гл. 36, 9; ср. также: Полибий, I, 87, 3.

45. Что им вскоре пришлось сделать: см. ниже, гл. 18, 1; 19, 2—5 и 12.

46. В Альбу Фуцинскую (см. примеч. 58 к кн. XXVI).

47. Рассказ об этой битве вызывает сомнения у некоторых исследователей.

48. См. примеч. 11 к кн. XXIX, а также: XXVIII, 46, 8—10 с примечаниями.

49. Ныне Генуэзский залив.

50. Это сообщение Ливия, принимаемое, кажется, большинством исследователей, не может быть подтверждено другими свидетельствами. Рассказ Полибия в этой части утрачен, а остальные источники, несмотря на разноголосицу, тяготеют к совершенно иной традиции. Согласно Аппиану (Ливийская война, 49, 211; 59, 260), Магон еще года два провел в Лигурии; согласно Зонаре (IX, 13, 10), он доплыл до Африки, но был вновь отправлен в Италию; согласно Корнелию Непоту (Ганнибал, 8, 1 сл.), Магон, как и Ганнибал, бежал из Карфагена и погиб в изгнании – то ли при кораблекрушении, то ли от рук собственных рабов. Эти рассказы выглядят несообразными, но уверенность нескольких авторов в том, что Магон не погиб, все-таки небезынтересна.

51. Ср.: XXI, 25, 3 и 13; 26, 2; XXVII, 21, 10; Полибий, III, 40, 8—13. Ср. также примеч. 91 сл. к кн. XXII и 104 к кн. XXVII.

52. Патриций не мог получать плебейские должности, не перейдя в сословие плебеев, для чего он должен был быть усыновлен плебеем. При живом отце усыновляемого процедура усыновления была одна, а после смерти отца другая, так что если Сервилий Гемин перешел в плебеи после пленения отца, то с выяснением обстоятельств его статус оказывался под сомнением. Среди исследователей, однако, высказывалось мнение, что в данном случае под вопрос ставилась законность не его перехода в плебеи (который, таким образом, рассматривается как осуществленный при участии отца), а только законность отправления им в свое время плебейских должностей, что как-то связывается с отправлением его отцом курульной (преторской – ср.: Полибий, III, 40, 9) должности и неким законом, принятым между 232 и 218 гг. до н.э. Однако поспешность визита Сервилия Гемина в Рим показывает, что сложившаяся ситуация была небезразлична и для его деятельности как консула.

53. Ср.: XXIX, 38, 1.

54. Ганнон Великий – давний противник Баркидов и враг Ганнибала. Ср.: XXI, 3, 2 сл.; 10, 2—11, 1; XXIII, 12, 6—13, 6.

55. См.: XXIV, 4, 3 сл. и примеч. 7 к кн. IV.

56. Это противоречит тому, что сказано выше, в гл. 17, 2 (взято из другого источника).

57. См. примеч. 100 к кн. XXVI.

58. Окончательный вариант договора, видимо, был согласован и подписан уже его братом и преемником в консульской должности Квинтом Лутацием Церконом (ср. примеч. 65).

59. Точнее, храм Беллоны, который сейчас служил курией, т.е. помещением, где заседал сенат.

60. Консул 219 и 207 г. до н.э., цензор 204 г. до н.э. Он назван первым из высказывавшихся, – видимо, Фабий Максим, принцепс сената, был болен или уже умер (ср. гл. 26, 7).

61. См. примеч. 25 к кн. XXIX.

62. У Полибия (XV, 2, 3, 4), напротив, без ответа отсылают римских послов карфагеняне. В источниках существуют две версии хода и срыва этих переговоров. Обе они антикарфагенские, но в них, видимо, отразилась борьба между точками зрения сторонников римского сената и сторонников Сципиона (который хотел закончить войну до истечения своих полномочий и, парадоксальным образом, больше других был готов к заключению мирного договора). Подробный разбор источников и мнений исследователей см.: Кораблев И.Ш. Ганнибал. М., 1976. С. 291—296 (автор высоко оценивает изложение Ливия).

63. Это был Элий Пет, городской претор (см. выше, гл. 1, 9), председательствовавший в сенате. Приказывать консулу он, понятно, не мог.

64. Консул 211 и 200 гг. до н.э.

65. Брат консула Гая Сервилия Гемина и сам консул следующего (201 до н.э.) года. См. ниже, гл. 26, 1; 27, 1.

66. См. примеч. 89 к кн. XXIX.

67. 30 римских миль – около 45 км. Остров Эгимур расположен на линии между Аполлоновым мысом и мысом Меркурия (значительно ближе ко второму) и смотрит в открытое море. См. также примеч. 90 к кн. XXIX.

68. Горячие Воды расположены на восточном берегу залива (в его менее широкой южной части), Карфаген и Тунет – на западной.

69. Старое русло Баграды выходило к морю на половине пути между Карфагеном и Утикой.

70. Это Малый Лептис (совр. Лемта) на западном тунисском побережье близ Малого Сирта.

71. Гай Теренций Варрон – бывший консул 216 г. до н.э., уцелевший в Каннской битве. Ателл – бывший претор, Аврелий Котта – бывший эдил (о нем см. ниже, гл. 42).

72. См. примеч. 52 к кн. XXVI.

73. Максим – «Великий», даже «Величайший». Первым получил это прозвание прадед Кунктатора. См.: IX, 46, 14—15, а также примеч. 166 к кн. IX.

74. Отцом Фабия Кунктатора современные справочники называют рано погибшего Квинта Фабия Максима Гургита, консула 265 г. до н.э., а дедом – носившего то же имя консула 292 и 276 гг. до н.э. (Ср.: X, 47, 6.) Долгое время этих двух Фабиев отождествляли (отождествлены они и в комментарии Ф.Г. Мура, который называет Фабиева отца трижды консулом).

75. О деде Фабия Кунктатора см. в предыд. примечании; однако вероятно, что и Ливий здесь под «дедом» имеет в виду Квинта Фабия Максима Рулла (или Руллиана), которого современные историки, в согласии с Плутархом (Фабий, 1), считают прадедом Кунктатора. Это был наиболее знаменитый среди его предков – пятикратный консул (322, 310, 308, 297 и 295 гг. до н.э.), цензор 304 г. до н.э., долголетний принцепс сената.

76. В Ливиевом оригинале стих Энния процитирован в форме косвенной речи, что изменяет его грамматический строй. Поэтический текст Энния сохранен Цицероном (О старости, 10; Об обязанностях, 84): «Он – один человек – промедленьями спас государство. / Выше, чем ропот толпы, он ставил общее благо. / Слава за это его чем дальше, тем больше сверкает» (пер. С. Ошерова). Ср. также: Вергилий. Энеида, VI, 246: «Максим, и ты здесь, кто нам промедленьями спас государство» (пер. С. Ошерова). Макробий приводит этот стих в длинном списке Вергилиевых цитат из Энния (Сатурналии, VI, 1, 25). См. также: Овидий. Фасты, 241 сл.: «Это случилось, чтоб мог на свет появиться ты, Максим, / И выжиданьем своим мог государство спасти» (пер. Ф. Петровского).

77. Очевидно, внук; сын Фабия Кунктатора, консул 213 г. до н.э. (см.: XXIV, 43, 5; 44, 9; 46), умер при жизни отца, который произнес надгробную речь на похоронах (см.: Цицерон. О старости, 12).

78. Ср. выше, 23, 3.

79. И это решение, и весь спор могут показаться странными, так как Сципион уже в начале года получил командование не на определенный срок, а до завершения войны (см. выше, гл. 1, 10). Это, однако, не препятствовало назначению сотоварища по командованию и каждый год находился охотник до легкой и верной (как казалось ему) славы завершителя беспримерной войны, и от него не так просто было отделаться.

80. В минувшем году войско состояло из 20 легионов (см. выше, гл. 2, 7). Самым большим оно было в 212—211 гг. до н.э. – 25 легионов (на первом году войны оно состояло лишь из шести легионов).

81. В латинском оригинале “vacuam possesionem eius” – юридический термин (тут обозначает возможность завладеть брошенным имуществом). Ливий здесь возвращается к промелькнувшему в кн. XXII (44, 6) образу Ганнибала, который «давностью владения приобрел для себя Италию» (ср. примеч. 194 к кн. XXII). Разумеется, Ганнибал в Италии никаких прав иметь не мог (кроме, разве, права войны). Ливий в обоих случаях использует юридические понятия метафорически.

82. См.: XXIV, 48, 9; 11.

83. См. примеч. 64 к кн. XXIII; Авл Геллий, V, 6, 16 сл.

84. Один раз в Великих полях (см. выше, гл. 8, 3—9), другой раз, видимо, при столкновении Ганноновой конницы с римлянами (см.: XXIX, 33, 8—17).

85. Гадрумет (совр. Сус) – город на восточном побережье Туниса (торговое поселение финикийцев) в 143 км южнее Тунета и в 30 км северо-западнее Малого Лептиса (см. выше, примеч. 70). По словам Ливия, Ганнибал дал здесь войску недолгий отдых «от морской качки». Значит ли это, что оно прибыло сюда морем от расположенного по соседству Малого Лептиса? Ф. Г. Мур полагает, что Ганнибал зимовал у Гадрумета. Но не естественнее ли предположить зимовку у Лептиса (ср. гл. 25, 11—26, 1)?

86. Видимо, Зама Регия (Царская – позднее она была одной из резиденций нумидийских царей) – 130—140 км на запад от Гадрумета. Впрочем, точно не локализуется (как и место битвы, традиционно именуемой битвой при Заме).

87. Город этот, как считают, находился на месте совр. Сиди-Юсеф (близ границы Туниса с Алжиром) на расстоянии около 80 км от Замы Царской.

88. Сентенция заимствована у Полибия (XV, 7, 1), чьему изложению следует здесь Ливий. У Полибия начало Ганнибаловой речи соответствует § 6 этой главы, а заканчивается она изложением предлагаемых Ганнибалом условий.

89. В 211 г. до н.э. Ср.: XXVI, 10, 3.

90. Газдрубала и Магона.

91. Этот предостерегающий пример, по Ливию, приводил Сципиону и Фабий Максим (ср.: XXVIII, 42, 1; ср. также ответ Сципиона, гл. 43, 17).

92. См. примеч. 92 к кн. XXVIII.

93. Не день сражения даже, а время года остается предметом споров (диапазон предлагаемых датировок – от весны до поздней осени).

94. Т.е. в завершающей битве Первой Пунической войны. См. примеч. 39 к кн. XXI.

95. Ср. гл. 26, 3; 42, 4 сл. У Полибия этот легион не упоминается среди участников битвы.

95a. О нем и Гнее Октавии ср. выше, гл. 2, 4; 24, 5; 27, 9.

96. Ср. выше, гл. 9, 10; 16, 1.

97. Ср.: XXIX, 33, 1 сл.; 8. Он все еще правил частью отцовского царства.

98. 17 декабря. Это указание поддерживает позднюю датировку битвы, но отбрасывается ее противниками как выдумка анналистов.

99. Консула Тиберия Клавдия Нерона, который так и не достиг Африки (ср. гл. 27, 1 сл.; 38 сл.; 39, 1—3; 44, 3).

100. Ливий следует здесь Полибию (XV, 17, 3; 18), но более лаконичен. Ср. также гл. 16, 10 сл. (о ранее предлагавшихся Сципионом условиях мира).

101. В Африке, как ясно сказано у Полибия (XV, 18, 1).

102. Большую часть их послали в Рим, остаток отдали Масиниссе, часть этих слонов была использована римлянами в Македонии в 200 г. до н.э. (XXXI, 36, 4).

103. Согласно Плинию (Естественная история, XXXIII, 51), по 16 тысяч фунтов серебра в год в течение 50 лет.

104. Один из сенаторов, по Полибию (XV, 19, 2 сл.), который не называет его имени.

105. Ливий здесь сжато излагает приводимые Полибием (XV, 19, 5—7) доводы Ганнибала в защиту мира.

106. Версия, противоречащая всему, что известно о деятельности Ганнибала после битвы при Заме. О бегстве Ганнибала из Карфагена в 195 г. до н.э. (в Тир и дальше в Эфес к Антиоху) см.: XXXIII, 48 сл.

107. Ветурий был консулом в 206 г. до н.э. (XXVIII, 10, 2); Марций – городским претором в 204 г. до н.э. (XXIX, 13, 2); Луций Сципион достиг консульской должности (вместе с Лелием) в 190 г. до н.э. (XXXVII, 1).

108. Храм Венеры Эрицины (ср.: XXII, 9, 10) был построен здесь (за воротами, на Соляной дороге) к 181 г. до н.э. (см.: X, 34, 4; Страбон, VI, 272). Здесь о нем упоминается только для обозначения места, куда собирались перенести игры.

109. См. примеч. 73 к кн. XXII. Лорета ближе неизвестна.

110. Популоний – город в Этрурии (совр. Пьомбино).

111. Ныне остров Эльба.

112. Горная цепь на западе Сардинии, круто обрывавшаяся в море.

113. См. примеч. 147 к кн. XXIII.

114. Культ Цереры в Риме был древним, но игры в честь Цереры здесь упоминаются едва ли не в первый раз, хотя, видимо, учреждены были раньше. Справлялись с 12 по 19 апреля.

115. Ср. выше, гл. 38, 4.

116. Ср. выше, гл. 27, 2 сл.

117. Редкая, экстраординарная процедура. Ср.: XXVI, 33, 14; XLII, 21, 5.

118. С конца 206 г. до н.э. Ср.: XXVIII, 38, 1; XXIX, 13, 7.

119. Лентул вернулся в Рим в 200 г. до н.э., Манлий – в 199 г. до н.э. Ср.: XXXI, 13, 7; XXXII, 7, 4.

120. Включая два легиона в Галльской области. Ср. выше, гл. 40, 16; 27, 7.

121. Ср. выше, 26, 4.

122. Будучи наемниками, а не настоящими противниками.

123. Ср. выше, гл. 33, 5.

124. Видимо, как миротворца.

125. Ср. выше, примеч. 54.

126. Жрецы, ведавшие объявлением войны и заключением договоров. Компетенция фециалов распространялась только на формальную процедуру, которой придавалось определенное значение (боги должны были быть свидетелями). Подробней см.: I, 24, 4 сл.; 32, 5 сл. Ср. также: Полибий, III, 25.

127. Взятый в плен в Африке. Впоследствии он два раза возвращался в Карфаген в составе посольств. Ср.: XXXIII, 47, 7 (195 г. до н.э.); XLII, 35, 7 (171 г. до н.э.).

128. Сожжение вражеских кораблей было торжественным актом – подобно сожжению вражеского оружия, посвященного в жертву богам.... пожар самого Карфагена – многозначительная реминисценция из «Энеиды» Вергилия (IV, 669 сл.).

129. См. примеч. 100 к кн. XXIX.

130. Высадившись, видимо, в Путеолах.

131. Сифак содержался под стражей в Альбе Фуцинской (ср. выше, гл. 17, 2). О похоронах Сифака на казенный счет ср.: Валерий Максим, V, 1, 1 (местом заключения там назван Тибур).

132. Полибий, XVI, 23, 5 (ср. также: Валерий Максим, VI, 2, 3; Тацит. Анналы, XII, 38). Здесь, заканчивая значительнейшую часть своего труда, которой он сам придавал особенное значение (см.: XXI, 1, 1), Ливий в первый раз называет имя Полибия, с книгами которого, видимо, не расставался на протяжении всей работы.

133. Знак обретенной свободы, но, конечно, не отпущеннического статуса.

134. К изображениям, хранившимся дома и к выставлявшимся в общественных местах.

1. Событиям указанных 63 лет (264—201 гг. до н.э.) были уделены книги XVI—XXX Ливиева труда (первые пять из них не сохранились, последующие десять, полностью посвященные Второй Пунической войне, вошли в оба тома настоящего издания); книги I—XV (последние пять из них не сохранились) охватывали собой всю предшествующую историю Рима.

2. Прежние великие цари македонян – это Филипп II (359—336), основатель могущественной державы, и Александр Македонский (336—323), его знаменитый сын и преемник. Филипп V (221—179), о котором пойдет дальше речь (по прежнему счету, принятому, в частности, Ф. Мищенко, он назывался Третьим), уже знаком нам по предыдущим книгам (начиная с кн. XXII).

3. Название Азия Ливий часто употребляет в узком смысле, обозначая им Малую Азию (ср.: XXXVIII, 39, 15; XXXVII, 45, 14), или даже (еще уже) Пергамское царство (ср.: XXVI, 24, 9) – будущую (после 133 г. до н.э.) римскую провинцию Азию. Но и там, где речь заходит об Азии как о части света, могут иметься в виду, разумеется, лишь ее области, известные римлянам.

4. Первая Македонская война, о которой идет здесь речь, началась не в 211 г. до н.э. (как можно было бы заключить из данного текста), а раньше: союз Филиппа с Ганнибалом был заключен в 215 г. до н.э. (XXIII, 63, 10—12), военные действия начались в 214 г. (XXIV, 40, 1). В 211 же году был заключен договор римлян с этолийцами (см. след. примеч.) о совместных действиях против Филиппа (XXVI, 24). Мир между Филиппом и этолийцами был заключен в 205 г. до н.э. (XXIX, 12, 1), так что слова Ливия о «трех годах назад» иногда объясняют ратификацией договора в 204 г. до н.э., но такие небольшие неточности могут объясняться и расхождением между источниками Ливиева рассказа.

5. Этолия – гористая область в Западной Греции (южнее Эпира и Фессалии, севернее Коринфского залива, западнее Фокиды). Ее воинственные племена, объединенные в союз (с общим народным собранием, советом и должностными лицами), с III в. до н.э. были важной политической силой в Греции.

6. См. также: XXX, 26, 3; 33, 5; 42, 4 и XLV, 22, 6. Полибий о помощи Македонии Ганнибалу не сообщает.

7. Аттал I (241—197) – царь Пергама (город на северо-западе Малой Азии и центр быстро расширявшегося царства), со времен Первой Македонской войны союзник римлян в борьбе с Филиппом. Родос – самый большой (78x35 км) и самый южный из островов близ юго-западного побережья Малой Азии. Играл важную роль в международной торговле и политике. Агрессивная политика Филиппа V толкала родосцев к союзу с Римом.

8. Консулами в 201 г. до н.э. были Гней Корнелий Лентул и Публий Элий Пет.

9. Царю Египта Птолемею V Эпифану (204—180 гг. до н.э.) было в то время девять лет, таким образом, дружественную Риму политику проводили его опекуны, а не он сам.

10. Бойи – кельтское (галльское) племя, осевшее в свое время в долине Пада (совр. р. По). В начале Второй Пунической войны многие из племен Предальпийской Галлии присоединились к Ганнибалу (см.: XXI, 25, 2 сл.), так что теперь подчинение региона власти Рима начиналось заново.

11. Префект (начальник) союзников – высшая командная должность в союзническом войске (как войсковой трибун в легионах).

12. Видимо, местное название округа к югу от Равенны.

13. Упоминается еще раз в сходном контексте: XXXIII, 37, 2.

14. Ингавны – лигурийское племя, обитавшее к юго-западу от Генуи; их главным городом был морской порт Альбингаун. См.: XXVIII, 46, 7; Страбон, IV, 201.

15. Об этом флоте ср.: XXX, 41, 7; 44, 13. Марк Валерий Левин (консул 220 и 210 гг. до н.э.) активно действовал в Греции в годы Второй Пунической войны. Данный эпизод некоторые исследователи считают неисторичным. Вибона (Вибона-Валентия) – город на юге Италии (в Бруттии) на побережье Тирренского моря.

16. Легат – здесь: посол римского сената – один из троих, направленных в 203 г. до н.э. к Филиппу с жалобами на нарушение договора. В 201 г. до н.э. македоняне в свою очередь жаловались на Марка Аврелия, задержавшегося близ их границы и беспокоившего их набегами (XXX, 26, 4; 42, 3). Сенатские легаты могли быть и послами-уполномоченными для устроения новых провинций (и дел на замиренных территориях). Словом «легат» обозначались и помощники консула на войне.

17. В 280 г. до н.э. Пирр, царь Эпира (западная область Северной Греции, граничившая с Македонией), высадился с войском в Италии по приглашению южно-италийского города Тарента, воевавшего тогда с Римом.

18. Служить в римской армии могли только собственники земли (хотя бы самых малых участков), но за долгий (до 16 лет) срок службы в войске многие теряли свои владения. У Ливия это первый пример наделения землей отслуживших солдат (ср. ниже, гл. 49, 5 и др.). Позднее (в I в. до н.э.) это вошло в обычай.

19. Городской претор в отсутствие консулов занимался делами управления в Городе. Основным же его делом было рассмотрение судебных споров между римскими гражданами.

20. Комиссии по наделению колонистов землей обыкновенно состояли из трех членов – назначение десятерых подчеркивает сложность или важность задачи.

21. Население этих областей оказало поддержку Ганнибалу и теперь в наказание лишалось части своих земель.

22. Курульными назывались магистраты, имевшие в знак отличия курульное (складное, переносное) кресло – символ судебной власти. Должность двух плебейских эдилов была утверждена вместе с народным (плебейским) трибунатом в 494 г. до н.э. Позднее (в 367 г. до н.э.) была учреждена (вместе с претурой) и должность курульных (первоначально патрицианских) эдилов (см.: VI, 42, 14; VII, 1—6). В обязанности эдилов, заботившихся о Городе и его снабжении, вошло и проведение общественных игр.

23. Великие (Римские) игры, посвященные Юпитеру, с IV в. до н.э. были ежегодными; видимо, могли (как это было принято изначально) даваться и по обету. Устраивались в сентябре.

24. Плебейские игры, тоже посвященные Юпитеру, устраивались в ноябре во Фламиниевом цирке (с 216 г. до н.э.).

25. Такое стремительное прямое продвижение по лестнице должностей, видимо, выходило за рамки обычного, хотя законодательно требование перерыва между двумя выборными государственными должностями было оформлено лишь двумя десятилетиями позднее – в 180 г. до н.э. (см. примеч. 106 к кн. XL).

26. Пир Юпитеру давался 13 сентября (т.е. во время Великих игр); перед статуями Юпитера, Юноны и Минервы ставили столы с едой (подробней см.: примеч. 132 к кн. V). Впоследствии эту церемонию стали повторять и во время Плебейских игр (см.: XXV, 2, 10; XXVII, 36, 9; XXIX, 38, 8).

27. Отсчет лет от основания города Рима использовался в древности лишь для обозначения временной удаленности тех или иных событий друг от друга, ибо возраст Рима для самих римских и греческих авторов оставался спорным (см.: Цицерон. Брут, 48, 72). Предлагавшиеся датировки приходятся в основном на годы между 759 и 748 гг. до н.э., впервые предложенная Титом Помпонием Аттиком (см.: Цицерон. Брут, 18, 72). Современные исследователи корректируют хронологию древних редкими астрономическими датировками. Тем не менее легкие колебания в датах неизбежны.

28. Т.е. 15 марта, когда с 222 до 153 г. до н.э. новоизбранные должностные лица (кроме народных трибунов) вступали в должность. (Позднее консульский год стал начинаться 1 января.)

29. Латины – граждане латинских народов (колоний) – привилегированная часть италийских союзников Рима, с которыми их связывали общие культы богов, единство военной организации и договоры об общности ряда гражданских прав – таких, как право брака, право заключения торговых сделок по римскому праву и право перемещения с переходом в римское гражданство при переселении в Рим.

30. Гаруспики – жрецы-гадатели, толковавшие волю божеств по внутренностям жертвенных животных и указывавшие средства для умилостивления богов в случаях грозных явлений. «Наука» гаруспиков была этрусской, и их самих долгое время приглашали из Этрурии.

31. Триумф – торжество парадного въезда полководца-победителя в Город. Присуждался сенатом. О необходимых для этого условиях и о самом триумфальном шествии см. примеч. 17 к кн. II.

32. Назначение Македонии провинцией одному из консулов означало решение сената начать войну против Филиппа V, однако сам акт объявления войны требовал соответствующего постановления народного собрания (см. след. примеч.).

33. Во всех видах римских народных собраний голосование было не индивидуальным, а групповым. Так, в народных собраниях по центуриям (центуриатных комициях) каждая центурия (букв.: «сотня») имела один голос.

34. Институт народных (правильнее – плебейских) трибунов был создан, чтобы оказывать помощь плебеям и защищать их от злоупотреблений патрицианских должностных лиц. В период борьбы патрициев и плебеев (до 287 г. до н.э.) деятельность народных трибунов была оппозиционной, нередко даже обструкционистской, по отношению к сенату.

35. Центуриатные комиции первоначально были собранием римского войска и воспроизводили его структуру. Их проводил консул (или диктатор), облеченный военной властью, которая не могла применяться в пределах померия (освященной городской черты – подробней см.: I, 44, 5—6 и примеч. 138 к кн. I), и потому они созывались на Марсовом поле (подробней см. примеч. 11 к кн. II). Комиции лишь голосовали и принимали решения, а предварительное обсуждение (если таковое устраивалось) считалось неформальной сходкой.

36. Квириты – обычное обращение оратора к римским гражданам. О его значении см.: I, 13, 5 и примеч. 55 к кн. I.

37. Мамертинцы (от «Мамерс» – окское имя Марса) – италийские наемники, взбунтовавшиеся и разбойничавшие на Сицилии в начале III в. до н.э. Помощь, оказанная им римлянами в 264 г. до н.э., привела последних к столкновению с карфагенянами, с которого и началась Первая Пуническая война. См.: Периохи, 16; Полибий, I, 7 сл.

38. См.: XXIII, 33 сл.; XIV, 24, 10 и др.

39. Коринф – один из крупнейших и важнейших городов Греции (в Северо-Восточном Пелопоннесе). С 223/2 г. до н.э. до конца Второй Македонской войны был подвластен царям Македонии. До и после этого входил в Ахейский союз.

40. Об Эпире и его царе Пирре см. выше, примеч. 17. О гибели Пирра в Аргосе (272 г. до н.э.) см.: Плутарх. Пирр, 34.

41. Риторическое преувеличение – Пирр дошел, однако, до Беневента (город на Аппиевой дороге примерно в 250 км от Рима), где был разбит и ушел из Италии (в 275 г. до н.э.).

42. Речь идет о лектистерниях, «угощении богов» (умилостивительный обряд – подробней см.: V, 13, 6 и примеч. 27 к кн. V.

43. Фециалы – древнейшая жреческая коллегия, ведавшая ритуалами объявления войн, заключения договоров, выдачей врагу полководцев и т.п. Подробно см.: I, 24, 4—9; 32, 5—14; IX, 8—11, а также примеч. 85 и 104 к кн. I.

44. Это запрещение явно не выполнялось. См.: XXXII, 3, 4.

45. Легионы, так называвшиеся, были резервными, используемыми при необходимости.

46. Понтификам (с великим понтификом во главе) как высшей жреческой коллегии, надзиравшей за всеми общественными и частными культами, принадлежало окончательное суждение по всем спорным вопросам сакрального права.

47. Римляне исполняли обеты божествам со скрупулезной точностью, отсюда и забота о точности формулировки обета.

48. Ср., например: XXVII, 33, 8; XXX, 2, 8 и 11—12.

49. Эти игры состоялись в 194 г. до н.э. См.: XXXIV, 44, 6.

50. Речь идет о так называемой Предальпийской Галлии или «Галльской области» между Альпами и Апеннинами, где в долине Пада галлы (кельты) осели на рубеже IV в. до н.э. (см.: V, 33, 2—35, 3 и примеч. 79—99 к кн. V). Перечисленные здесь племена – в большинстве галльские, кроме лигурийцев-ильватов, обитавших в верховьях Пада. О Газдрубале см. ниже, примеч. 54.

51. Плацентия и Кремона – римские колонии (латинского права), первая – на правом, вторая – на левом берегу Пада, выведенные сюда в 218 г. до н.э. перед самой Второй Пунической войной.

52. Аримин (совр. Римини) – приморский город на Адриатическом побережье Италии (в северной его части, южней устья По и Равенны). Основанный когда-то умбрийцами, он по приходе галлов оказался в их области, а в 268 г. до н.э. принял римских колонистов. Обладавший хорошей гаванью, расположенный на скрещении важных дорог, а с 220 г. связанный с Римом Фламиниевой дорогой, он имел большое стратегическое значение. Поэтому название этого города (как места назначения консулов) употреблялось и в расширительном смысле, обозначая всю «Галльскую область» (ср.: XXVIII, 38, 13 и примеч. 58 к кн. XXVIII).

53. Масинисса – нумидийский царь, в годы Второй Пунической войны союзник сперва карфагенян, потом Рима, верность которому он сохранил до старости (умер в 148 г. до н.э.).

54. Газдрубал и Магон – карфагенские полководцы, братья Ганнибала. В ходе Второй Пунической войны поочередно вторглись в Италию – один в 207 г. до н.э. с суши через Альпы, другой в 205 г. до н.э. с моря через Геную. Оба действовали в Галльской области. Газдрубал после неудачной осады Плацентии двинулся к югу, но вскоре был разбит и погиб неподалеку от Сены Галльской, города (римской колонии, выведенной сюда в 283 г. до н.э. – см.: Периохи, 11), расположенного «на Адриатике на краю равнины, омываемой Падом» (Полибий, II, 19, 13). Магон продержался в лигурийских и галльских землях до 205 г. до н.э., когда потерпел поражение в землях инсубров и вскоре скончался от раны. См.: XXVII, 38, 6—51; XXVIII, 46, 7 сл.; XXX, 19—20.

55. Сифак, царь Нумидии, во время Второй Пунической войны был римским союзником, но перешел на сторону Карфагена и изгнал Масиниссу из его царства. Захваченный римлянами, он умер узником в Италии (см.: XXX, 45, 4 сл.), оставив остатки своего царства сыну Вермине.

56. Ср.: XXX, 15, 11 и примеч. 44 к кн. XXX.

57. Квинкверема – корабль с пятью рядами гребцов.

58. Подробный рассказ о скандальном деле Племиния, Сципионова легата, совершившего в 205—204 гг. до н.э. ряд преступлений в Локрах, греческом городе в Южной Италии, где он ограбил святилище Прозерпины (т.е. Персефоны), о расследовании этого дела, возвращении сокровищ и каре, постигшей виновников, см.: XXIX, 8—9, 16, 4—22, 10.

59. Марку Помпонию Матону, претору, управлявшему в 204 г. до н.э. Сицилией, сенат поручил расследовать дело о преступлениях Племиния и возможной причастности к ним Публия Сципиона (будущего Африканского). Помпонию удалось завершить расследование этого скользкого дела, добившись возвращения храму похищенных денег и самой суровой кары Племинию с сообщниками, но ничем не затронув Сципиона. См.: XXIX, 20—21. После этого Помпоний был приглашен Сципионом участвовать в переправе его войска в Африку – см.: XXIX, 24, 8; XXX, 2—3.

60. Храм Юноны Спасительницы (Соспиты) находился в Ланувии (город на южном склоне Альбанской горы примерно в 30 км от Рима). Культ этой богини был среди других древнейших латинских усвоен римлянами (см.: VII, 14, 2; римские консулы совершали здесь ежегодные жертвоприношения).

61. Консулы 207 г. до н.э. См.: XXVII, 36, 10.

62. К Сивиллиным книгам пророчеств обращались по решению сената, чтобы через жрецов-децемвиров узнавать, чем и как умилостивить богов.

63. Культ Юноны Царицы был перенесен в Рим в 392 г. до н.э. из Вей; храм ей в Риме был сооружен на Авентине. См.: V, 21—23; 31, 3. Об обрядах, справлявшихся по поводу подобных же знамений, см.: XXVII, 37, 5—15. Там же рассказывается о первом шествии девушек к храму Юноны Царицы с пением гимна в ее честь (в 207 г. до н.э.).

64. Ливий Андроник, грек родом, отпущенник римского сенатора, положил начало римской поэзии (подробней см. примеч. 178 к кн. XXVII). Публия Лициния Тегулу иногда предположительно отождествляют с поэтом-комедиографом Лицинием Имбриком (о нем см.: Авл Геллий, XIII, 23 (22); XV, 24).

65. Эти деньги были собраны в виде добровольного бессрочного займа для ведения войны с Ганнибалом (XXVI, 36, 8). В 204 г. до н.э. было решено выплатить этот государственный долг в три приема. Третья выплата и приходилась на текущий, 200 год (XXIX, 16, 1). Окончательно расплатились с этим долгом в 196 г. до н.э. (XXXIII, 42, 2).

66. Эта плата за пользование землей была почти номинальной (асс – медная монета; 1 югер – 0,25 га), ее целью было сохранить право собственности за государством. Подробней об общественных землях см. ниже, примеч. 2 к кн. XLII.

67. Ликторы – прислужники, сопровождавшие высших должностных лиц. Несли перед ними знаки их власти, совмещали функции телохранителей, полицейских, палачей и т.п.

68. Брундизий – портовый город на западном побережье Южной Италии. Морской путь в Македонию был отсюда кратчайшим.

69. Нападение Филиппа на Абидос (город, на азиатском берегу Дарданелл в самом узком их месте) было связано с его агрессивной кампанией против греческих городов на островах и в Малой Азии (частью свободных, частью принадлежавших Птолемеям). Политика Филиппа угрожала Пергаму и Родосу, которые и вступили в войну.

70. Птолемей IV Филопатор умер за пять лет до описываемых событий (в 205 г. до н.э., но объявлено о его смерти было только в 204 г. до н.э.). Малолетством его преемника (см. выше, примеч. 9) и хотели воспользоваться Филипп и Антиох III, чья держава простиралась от Сирии далеко на восток (недавно он прошел походом по следам Александра Македонского до Инда) и включала в себя южную часть Малой Азии. Он был прозван «Великим», и притязания его росли, но реальные силы и возможности, как скоро выяснилось, им не соответствовали.

71. Акарнания – приморская область вдоль западных рубежей Этолии. Входила в Этолийский союз (в 205—197 гг. до н.э.).

72. Церерой Ливий на римский лад называет Деметру (греч. Земля-мать), чей храм в Элевсине был знаменит своими «мистериями» (таинствами) – служениями богине с жертвоприношениями, шествиями и драматическими представлениями. К участию в них допускались лишь посвященные и после соответствующих очистительных обрядов.

73. Эгина – остров в Сароническом заливе (между Аттикой и Арголидой).

74. Пирей – морской порт Афин.

75. Это описание встречи Аттала и последовавшего за нею народного собрания близко к Полибиеву (XVI, 25, 5—26).

76. Ср.: Полибий, XVI, 26, 9.

77. Подобная почесть чужеземному властителю воздавалась афинянами не впервые. Из эпиграфических данных известно, что к десяти Клисфеновым «трибам», т.е. филам, учрежденным в 509—507 гг. до н.э., были в 307—306 гг. до н.э. добавлены еще две, Антигонова и Деметриева, затем около 226—223 гг. до н.э. еще одна, Птолемеева. Однако около 201 г. до н.э. Антигонова и Деметриева филы были упразднены. Теперь с учреждением Атталовой филы их стало двенадцать.

78. Кия, или Кеос, – небольшой остров Кикладского архипелага.

79. Андрос, Парос, Китн – острова того же архипелага.

80. У Пергамского царства был с Первой Македонской войны союз с этолийцами – ср.: XXVII, 29, 10.

81. Энос и Маронея – греческие города в Эгейской Фракии. Энос близ устья Гебра (совр. р. Марица), Маронея на побережье к востоку от Абдеры. «Освобожденные» Римом, они оставались предметом притязаний Филиппа, Антиоха и Птолемеев. Несколько раз переходили из рук в руки.

82. См. выше, гл. 14, 4.

83. Тенедос – остров у берегов Троады – северо-западного «угла» Малой Азии. Квадрирема – судно с четырьмя рядами весел. В следующем далее рассказе о падении Абидоса Ливий идет за Полибием (XVI, 30—34).

84. Т.е. Артемиды.

85. Гимнасий – помещение с открытым двором для физических упражнений.

86. Кизик – греческий город на северном берегу Пропонтиды (совр. Мраморное море).

87. См. выше, гл. 2, 3.

88. По сообщению Юстина (XXX, 3, 3—4), послы должны были предостеречь Антиоха и Филиппа от действий против Египта, а Марк Эмилий был послан вести как опекун дела юного Птолемея V Эпифана. О дружественных отношениях Рима с Египтом Ливий упоминал в кн. XXVII, 4, 10.

89. Коркира (Керкира, совр. Корфу) – остров с одноименным городом на Ионическом море напротив Эпира и близ Иллирии. В описываемое время «свободный» греческий город под покровительством римлян. Аполлония – греческий город в Южной Иллирии (совр. в Албании) между реками Апс (совр. Семини) и Аой (совр. Вьоса), основанный коркирянами в 588 г. до н.э. После гибели Пирра, чьему царству она принадлежала, Аполлония заключает договор с Римом и остается зависимой от него. Консул, упоминаемый здесь, это Публий Сульпиций Гальба, прибывший в Брундизий к самой зимовке войск. Таким образом, Ливий возвращается здесь к изложению, прерванному в гл. 14, 2. Этот хронологический сбой Сэйдж объясняет переходами Ливия от источника к источнику и большим расхождением между гражданским и астрономическим годом.

90. Модий («мерка») – мера сыпучих тел – 8,754 л.

91. С 206 г. до н.э. См.: XXVIII, 38, 1 и примеч. 115 к кн. XXVIII.

92. В III в. до н.э. в случае необходимости военной властью (империем) могли наделяться и частные лица, которые действовали на правах консулов или преторов, но, строго говоря, не были проконсулами или пропреторами. Не будучи правильно избранными, такие лица не могли награждаться триумфом (см. выше, примеч. 31), хотя бы их деятельность того заслуживала. В таком положении оказался в свое время и сам Публий Корнелий Сципион, одержавший победу над карфагенянами в Испании (см.: XXVIII, 38, 4).

93. Овация («малый триумф») представлялась сенатом победоносному полководцу при отсутствии какого-либо из условий, необходимых для присуждения триумфа. При овации победитель вступал в город верхом (а не на колеснице) или даже пешком и шествие было менее торжественным (подробней см. примеч. 101 к кн. XXVI).

94. Арреций (совр. Ареццо) – город на северо-востоке Этрурии.

95. Союзнический контингент в консульском войске делился на «отборных» (пеших и конных) и две алы (букв.: «крыло»), которые именовались правой и левой. Их место в бою могло быть любым (см.: Полибий, VI, 26, 7—9). Упоминаемые ниже легаты – это не послы, а помощники командующего на поле битвы.

96. О посвящении этого храма см. ниже: XXXIV, 53, 7.

97. Другие версии относительно судьбы этого Гамилькара см.: XXXII, 30, 12; XXXIII, 23, 5.

98. Ливий здесь продолжает повествование, прерванное выше, гл. 19. Другой консул – это Публий Сульпиций, о чьем прибытии в Македонию здесь, таким образом, сообщается уже в третий раз. См. выше, гл. 14, 2; 18, 9 и примеч. 89.

99. Трирема – судно с тремя рядами весел.

100. Халкида – важнейший город острова Евбеи, расположенный на берегу Еврипа – узкого и опасного пролива между Евбеей и беотийским берегом. См.: XXVIII, 6, 8—11.

101. Мыс Суний – юго-восточная оконечность Аттики.

102. Деметриада – город на северном берегу Пагассейского залива в Фессалии, построен в 293 г. до н.э. македонским царем Деметрием Полиоркетом на месте древних Пагас (захваченных македонянами 40 годами раньше) и стал одной из резиденций македонских царей.

103. Гемеродромы – от греч. «гемера» – «день» и «дромос» – «бег».

104. Т.е. стратега – Ливий, как правило, употребляет латинские термины для обозначения иноземных должностных лиц.

105. Дипилон («Двойные ворота») – северо-западные ворота Афин.

106. Академия – роща к северо-западу от Афин, посвященная мифическому герою Академу, где находился гимнасий и где обосновался со своей философской школой Платон.

107. Киносарг – гимнасий со святилищем Геракла и рощей (близ совр. дороги от Афин к Фалеру). В свое время здесь учил философ-киник Антисфен.

108. Ликей – северо-восточный пригород Афин с храмом Аполлона Ликейского («убивающего волков») и гимнасием, где некогда учили софисты, Протагор, позднее Аристотель. (Отсюда – слово «лицей».)

109. Ахейский союз, основанный городами Ахайи (область в Северном Пелопоннесе вдоль побережья Коринфского залива – западнее Сикиона), – объединение пелопоннесских греческих государств. Подобно Этолийскому союзу (см. примеч. 5), был одной из важнейших политических и военных сил в Греции того времени (подробней см. примеч. 133 к кн. XXVII). Регулярные собрания союза созывались четырежды в год в Эгии, чрезвычайное могло состояться в любом городе союза.

110. О войне против Набиса см. ниже: XXXIV, 22, 5 сл.

111. Филопемен – крупнейший государственный деятель и полководец Ахейского союза. За 40 лет восемь раз занимал в нем высшую должность стратега («претора», как пишет Ливий). Прочувствованный рассказ о его гибели в одной из малозначительных войн (в 183 г. до н.э. на 70-м году жизни) см. ниже: XXXIX, 49 сл. Киклиад в 200 г. до н.э. был преемником Филопемена в высшей союзной должности.

112. Орей (другое название – Гистиея) – город на северном берегу острова Евбеи. В эллинистическое время – почти постоянно в руках македонян. О тамошних укреплениях и о первом взятии Орея римлянами (в 208 г. до н.э.) см.: XXVIII, 5, 18; 6, 2—7. Власть над Ореем, Халкидой и Коринфом должна была обеспечить Филиппу контроль над всей Южной Грецией.

113. Опять римский термин – ср. примеч. 104.

114. Это были так называемые «Длинные стены» – от Афин до Пирея (около 8 км), сооруженные после 461 г. до н.э., срытые в 404 г. до н.э. и восстановленные в 393 г. до н.э.

115. См. выше, гл. 18, 9 и примеч. 98. События, здесь описываемые, относятся, скорее всего, к весне 199 г. до н.э. Апс – река в Иллирии – см. примеч. 89. Дирхарий (или Эпидамн, совр. Дуррес в Албании) – важный портовый город на иллирийском побережье. Основан в VII в. до н.э. (колония коркирян и коринфян; морская переправа из Брундизия в Диррахий связывала Италию с Балканским полуостровом). Антипатрия – город близ иллирийско-македонской границы (совр. Берат в Албании). Близ Антипатрии находилась и крепость Герруний. О прочих городках и крепостях, названных здесь, ср.: Полибий, V, 108, 8—10 и примеч. Ф. Мищенко.

116. Скердилед (правильнее – Скердилаид) – иллирийский царь (умер около 206 г. до н.э.), Плеврат – его сын (с 212 г. до н.э. – соправитель, умер в 180 г. до н.э.). Скердилед вмешивался в войны между соседними государствами, присоединяясь к какой-нибудь из сторон ради грабительских походов и легко изменяя недавним союзникам; не брезговал и пиратством. Плеврат был осмотрительнее и, вступив в союз с римлянами, сохранял им верность.

117. Афаманы – эпирское племя иллирийского происхождения, обитавшее в горах Пинда вдоль границы с Фессалией. Их царь Аминандр был зятем Скердиледа. Дарданы – по Страбону (VII, 316), иллирийское племя – северные соседи Македонии.

118. Этолийцы были в это время в добрых отношениях с Филиппом, но их поддержки искали также и его противники (ср. ниже, § 6 и выше, гл. 15, 9 с примеч. 80). О политике Этолийского союза см. ниже, гл. 32, 5.

119. Пелагония – северная область Македонии по течению Эригона (совр. р. Црна), притоку Аксия (совр. Вардар).

120. Скиат (Скиаф) и Пепарет – города на одноименных островах Эгейского моря (у юго-восточной оконечности Фессалии).

121. Т.е. «общеэтолийское». На нем присутствовали представители всех этолийских городов, созывалось оно регулярно: осенью в Навпакте или в Ферме.

122. Сэйдж пишет, что если имя его указано верно, то вряд ли это упомянутый в гл. 21 претор того же года в провинции Галлии.

123. В 205 г. до н.э. (XXIX, 12, 1—3), после чего договор римлян с италийцами 211 г. до н.э. (XXVI, 25, 1) утратил силу.

124. Помощь, оказанная римлянами Мессане, послужила предлогом для Первой Пунической войны, в результате которой Сицилия стала первой римской провинцией, управляемой наместниками, чьи ликторы носили топоры и розги, как символ власти. О Сиракузах см. ниже, гл. 31, 8.

125. Оратор называет здесь эти города (два из них греческие), чтобы показать жестокость римлян в самой Италии. Символ этой жестокости – судьба Капуи, переходившей на сторону Ганнибала и возвращенной под римскую власть (ср.: XXVI, 15—16—211 г. до н.э.). В связи с подобными же событиями упомянут здесь и Тарент (XXVII, 15, 9; 25, 1—6; Плутарх. Фабий Максим, 23). Что до Регия, то здесь, видимо, имеется в виду эпизод 276—270 гг. до н.э., когда его жители в страхе перед Пирром обратились за помощью к Риму и оказались во власти мятежных солдат присланного к ним кампанского легиона, которые свирепствовали над ними все эти годы, пока не были судимы и обезглавлены римлянами (для чего город пришлось брать).

126. Для риторического эффекта оратор, видимо, преуменьшает срок – ближайший из договоров относится к 205 г. до н.э. (см. выше, примеч. 123).

127. Имеется в виду синойкизм («сселение») времен Тезея (Фукидид, II, 15, 2), который относят к XIII в. до н.э.

128. Речь идет о храмах Афины (Минерва), Деметры (Церера), Зевса (Юпитер).

129. Здесь перечислены города, в то или иное время пострадавшие от Филиппа. Киос – город в Вифинии – был разрушен Филиппом, а жители его проданы в рабство (Полибий, XV, 24, 1). О взятии Абидоса и гибели его жителей см. выше, гл. 17—18; о взятии Эноса и Маронеи – гл. 16, 3—4. О вероломной продаже в рабство жителей Тасоса (Фасоса) на одноименном острове в Эгейском море см.: Полибий, XV, 24, 1. О бесчинствах в Мессене (в Ахайе) – Полибий, VIII, 10, 1—5; 14—12 и примеч. на с. 166 сл.; о взятии Самоса и Ларисы Кремасты (в Фессалии) – Полибий, V, 2, 8; XVIII, 3, 12.

130. Тиранами-чужеземцами Ливий называет братьев Гиппократа и Эпикида, присланных в Сиракузы Ганнибалом и взявших в свои руки власть над городом. Они были уроженцами Карфагена, но внуками сиракузянина-изгнанника. См.: XXIV, 6, 2—4 и далее.

131. Ср.: XXV, 28, 7—8.

132. Речь идет о праве вступать в законный брак с римлянами, дети от которого были законными, и о признании других родственных отношений, связанных с таким браком.

133. Собственно, речь здесь идет, скорей, о собрании общеэтолийском («Панэтолиум» – ср. выше, гл. 29, 1) или пилейском (о нем см.: XXXIII, 35, 8; ср. также: Страбон, IX, 420). Это последнее, происходившее дважды в год (весной и осенью), было собранием Пилейско-дельфийской амфиктионии – древнего союза греческих племен, центром которого было сначала святилище Деметры близ Фермопил (Пил), а позднее дельфийский храм Аполлона. Связь этого союза с Этолийским не вполне ясна.

134. Ливий возвращается здесь к рассказу, прерванному в гл. 28, 6. Дассаретия – область в Южной Иллирии на западной границе Македонии. Главный город Лихнид на берегу Лихнидского (совр. Охридского) озера.

135. Линк (Линкестида) – горная область в Верхней Македонии (между верхним течением Пенея и рекой Аой).

136. Испанский короткий меч, которым можно было и колоть, и рубить, вошел в вооружение римских легионеров.

137. См.: XXVII, 32, 4. С древности, впрочем, существует и мнение об их фракийском происхождении. См. о них: XXXVII, 39, 10.

138. От слова «пелта» – небольшой легкий круглый щит. У римлян щит подобного типа (заимствованный у испанцев) назывался «цетрой» («кетрой»), а пелтасты «цетратами».

139. Эордея – местность в Македонии. Граничила на западе с Линкестидой, на востоке с землями Эдессы (см. ниже, XLV, 29, 8), на севере с Пелагонией, на юге с Элимеей (см. ниже, примеч. 142).

140. О построении и тактике фаланги, ее преимуществах и недостатках см.: Полибий, XVIII, 23—32.

141. Черепаха – боевое построение, при котором передний ряд держит щиты перед собой, крайние воины в колонне – сбоку, а остальные – над головами.

142. Элимея – область в Македонии (первоначально в Эпире) в среднем течении р. Галиакмон (совр. Бистрица). Орестида – область в верхнем течении Галиакмона, в Верхней Македонии (на границе с Эпиром). Келетр (совр. Кастория) – городок в Орестиде.

143. Перребия – область в Северной Фессалии, самый значительный ее город – Гонн у подошвы Олимпа (Страбон, IX, 440). Малойя – город в Перребии. Гомфы – укрепленный город в Фессалии (там же, 437), Фаркадон – фессалийский город на р. Пенее (там же, 438).

144. Скопад – знатный этолиец, в бытность стратегом в 211—210 гг. до н.э. участвовал вместе с римлянами в Первой Македонской войне (XXVI, 24, 7 и далее). В 204 г. до н.э., заподозренный в недобросовестности, «обратил взоры на Александрию, где он рассчитывал... утолить свои корыстные вожделения» (Полибий, XVIII, 2, 1). Там же он в 197 г. до н.э. был привлечен к суду и отравлен.

145. Малея – мыс на юго-восточной оконечности Пелопоннеса. Скиллей – восточный мыс Пелопоннеса на оконечности Арголидского полуострова поблизости от города Гермионы (совр. Кастри).

146. Писистратиды – Гиппий и Гиппарх – сыновья Писистрата, тирана (единоличного, неконституционного правителя) Афин (561—527 гг. до н.э.), унаследовавшие его власть. После убийства Гиппарха (513 г. до н.э.) и низвержения Гиппия (510 г. до н.э.), очевидно, и был принят закон, их осуждавший. Текст его до нас не дошел, но у Фукидида (VI, 55, 1) упоминаются «алтарь и плита с надписью о преступлениях тиранов, воздвигнутая на афинском акрополе».

147. Делий – маленький городок в Беотии (километрах в пяти юго-восточней Авлиды) со святилищем Аполлона (копией храма на Делосе).

148. Исса – самый западный остров далматинского побережья. Карист – город на юго-западной оконечности острова Евбеи. Герест – порт со святилищем Посейдона на территории Кариста. Скирос – остров на восток от Евбеи, как и Икос, и Скиат с одноименным городом (о его разрушении см. выше, гл. 28, 6).

149. Кассандрия – город на Паллене – самом западном из трех полуостровов, выступающих в море от Халкидики (большого полуострова на севере Эгейского моря), на втором – Ситонии – располагался (на высоком холме над морем) город Торона, а на третьем – Акте – город Акант и знаменитая гора Афон.

150. Мыс Канастрей – на оконечности Палленского полуострова; Торонский мыс на юго-западном берегу полуострова Ситонии.

151. Малийский залив – между северо-западной оконечностью Евбеи и материковой Грецией.

152. Гераклея (Трахинская) – город в Фессалии близ Сперхея в 17 км от Фермопил. С 280 г. до н.э. входила в Этолийский союз и нередко служила местом его собраний.

153. Фтиотида – область в Южной Фессалии. Деметриада (см. выше, примеч. 102) находилась не во Фтиотиде, а в граничащей с нею Магнесии.

154. Гераклид – тарентинец-авантюрист на службе у Филиппа (см.: Полибий, XIII, 4; Диодор, XXVIII, 1; 9).

155. Здесь: подвижные навесы, прикрывавшие стенобитные тараны.

156. Семь лет назад Орей был взят Атталом и римлянами благодаря измене македонского военачальника (см.: XXVIII, 6, 1—6).

157. И та и другая Ларисы находились в Фессалии, «знаменитая» (ее главный город) на р. Пенее, а Лариса Кремаста (т.е. «Висячая» – ее акрополь торчал на высокой крутой скале) – во Фтиотиде.

158. Т.е. «щель».

159. См. выше, примеч. 72.

160. См. выше, гл. 22, 3.

161. Полководец, облеченный военной властью, не мог, прибывая в Рим, переступать священную черту города (померий), не сложив своих полномочий, и если являлся для встречи с сенатом, то заседание устраивалось вне города – обычно в храме Беллоны.

162. Это был высший разряд сенаторов (так называемые консулярии).

163. Т.е. Кремоны (см. выше, гл. 21, 1 сл. и примеч. 51).

164. Римский командующий – консул или претор (или проконсул/пропретор) – имел исключительное право (и обязанность) узнавать посредством ауспиций (птицегаданий – подробней см. примеч. 29 к кн. I) волю богов, «одобряющих» или «не одобряющих» его планы.

165. Имеется в виду знаменитый Луций Фурий Камилл, полулегендарный победитель галлов в IV в. до н.э. См.: V, 43—49.

166. По-видимому, денариев.

167. Ср. выше, гл. 4, 1—2.

168. Венузия (совр. Веноза) – город в Апулии в пограничной с Луканией области. Основан самнитами. В 291 г. до н.э. сюда была выведена римлянами колония латинского права. В годы Второй Пунической войны не раз оказывалась в районах боевых действий.

169. Эрарий – римская казна, где хранились медь, золото, серебро и другие ценности, а также документы о государственных доходах и долгах. Находилась в храме Сатурна в нижней части Капитолия.

170. Фламин Юпитера – одна из высших жреческих должностей в Риме. С ней было связано множество ритуальных запретов и ограничений. Среди них были запрещения видеть за пределами померия вооруженное войско («поэтому Юпитерова фламина редко делают консулом», поясняет Геллий), клясться и т.д. (см.: Авл Геллий, X, 15).

171. Постановления плебейского собрания (плебисциты) с середины IV – начала III в. до н.э. приобрели силу закона для всех граждан (более того, стали основной формой законодательства. Ср.: III, 55, 3; VIII, 12, 14; Авл Геллий, XV, 27, 4 (о законе Гортензия 287 г. до н.э.)).

172. Вероятно, ошибка в имени. Далее ср.: XXXIII, 27, 1 о Гнее Корнелии Блазионе. О наместнике с консульской властью см. выше, гл. 20, 4 и примеч. 92.

1. 15 марта 199 г. до н.э. На этот день приходилось тогда начало консульского года (см. примеч. 28 к кн. XXXI).

2. Т.е. Предальпийская Галлия (см. примеч. 52 к кн. XXXI).

3. См.: XXXI, 6, 2. Закон о наделении землею названных здесь солдат Ливием не упоминается.

4. См.: XXXI, 12, 1—4.

5. Латинские празднества устраивались на Альбанской горе в. честь Юпитера Латиариса. В торжествах участвовали все города, входившие некогда в Латинский союз. Проводили празднества римские консулы. Без этого (как и без принесения обетов на Капитолии) они не приступали к делам. Как и все церемонии, связанные с культовыми обрядами, Латинские празднества повторялись при любом нарушении чина.

6. Свесса Аврункская в Лации.

7. Санг (Семон Санк) – сабинское божество, почитавшееся и в Риме – ср.: VIII, 20, 8.

8. Видимо, на голове статуи.

9. Ложа богам застилали, устраивая им «угощения» (лекстистернии).

10. На Карфаген, потерпевший поражение во Второй Пунической войне, была наложена контрибуция в 10 тыс. талантов, которую он должен был выплачивать в течение 50 лет. См.: XXX, 37, 5; 44, 4.

11. Квесторы расплавили, видимо, образчики монет, чтобы установить, сколько содержится в них неблагородного металла.

12. Гадес – важнейший торговый порт пунийской Испании, очень древний (ровесник Карфагена) богатый город. До окончания Пунической войны успел вовремя (в 206 г. до н.э.) сдаться римлянам, заключив упомянутый здесь договор (см.: XXVII, 37, 10). С тех пор Гадес оставался «союзным городом» и теперь, каких-нибудь семь лет спустя, уже просит больше не присылать к ним из Рима «начальника». О Луции Марции Септиме, «простом римском всаднике», на краткий срок возглавившем римское войско в Испании (в 211 г. до н.э.), а в 206 г. до н.э. служившем на ответственных постах при юном Публии Сципионе (Африканском), см.: XXV, 37, 1—5; XVI, 2, 1—5 и др.

13. Нарния – римское поселение (колония латинского права), основанное в 299 г. до н.э. близ умбрийско-самнитской границы для защиты от умбров (X, 10, 5).

14. Коза – римская колония латинского права в Этрурии на берегу Тирренского моря. Увеличить число колонистов (на тысячу человек) жителям Козы позволили два года спустя (в 197 г. до н.э. – см.: XXXIII, 24, 8—9).

15. См.: XXXI, 8, 6; 14, 2.

16. Ливий здесь завершает рассказ о военной кампании Филиппа V после разгрома этолийцев (см.: XXXI, 42, 9) осенью 200 г. до н.э.

17. Собств. «Койла» – так же, как назывался залив на Евбее (XXXI, 47, 1), но здесь это слово имеет несколько иной смысл.

18. «Тавма» – по-гречески «чудо».

19. Комментируя это сообщение и не находя ему подтверждений у самого Ливия, Сэйдж обращается к упоминаемому Полибием (VI, 9, 4) «клятвенному договору [...] между ахейцами, эпирцами, акарнанцами и фессалийцами», заключенному в свое время при посредстве Антигона Гоната, предшественника Филиппа V, и остававшемуся в силе, а возможно, и превратившемуся постепенно (как он допускает) в «признание верховенства Македонии».

20. Ср.: XXVIII, 8, 6, где речь (для 207 г. до н.э.) идет о тех же городах и примерно в той же связи (видимо, Филипп их тогда так никому и не возвратил). Города эти находились в Аркадии (горная область в середине Пелопоннеса), Мегалополь – политический центр Аркадии – был основан около 368 г. до н.э. несколькими аркадскими городами. Трифилия – область вдоль западного побережья Пелопоннеса между реками Алфеем и Недой. Элейцы – жители Элиды (не путать с Элеей), города в одноименной области Западного Пелопоннеса. О Гераклиде см. примеч. 154 к кн. XXXI.

21. Антигония – город в Хаонии (самая северная область Эпира) – на территории нынешней Южной Албании на левом берегу реки Аой (совр. Вьоса). Стэны – букв.: «теснины» (греч.).

22. Ср.: XXXI, 14, 2; 33, 4; 40, 1.

23. Хронология в этой главе спутана: в § 4 преемник Виллия Тит Квинкций уже переправляется на Коркиру, а об избрании его сообщается только ниже (гл. 7, 12).

24. Валерий Антиат – римский историк-анналист I в. до н.э., чьим сочинением Ливий пользовался, часто критикуя его за неточность и преувеличения.

25. Здесь Ливий переходит к событиям 199 г. до н.э. в Риме.

26. Цензорские «замечания» об отступлении от «добрых нравов» могли и не иметь юридических последствий, но всегда были небезразличны для репутации сенатора.

27. Город, о котором идет здесь речь, не идентифицируется. По Сэйджу, возможно, он вырос на месте одного из лагерей Ганнибала (Плиний. Естественная история, III, 95).

28. Об овации см. примеч. 93 к кн. XXXI. Вернувшись из Испании, Манлий попал в такое же положение, как год назад Лентул (см.: XXXI, 20 и примеч. 91—92 к кн. XXXI), но оказался еще неудачливее.

29. Хотя ход карьеры еще не был регламентирован законом.

30. Где происходили выборы (ср. примеч. 35 к кн. XXXI).

31. Спор вокруг кандидатуры Тита Квинкция не имел юридической основы.

32. См. примеч. 26 к кн. XXXI.

33. О Великих играх см. примеч. 23 к кн. XXXI; о Гае Валерии Флакке: XXXI, 50, 9. Ср. также примеч. 170 к той же книге.

34. Здесь обычно собирали сенат консулы, только что вступившие в должность.

35. Три югера – 0,75 га.

36. См. выше, гл. 6, 4 и примеч. 23.

37. Должностные лица Эпирского союза, образовавшегося после развала монархии (около 234—233 г. до н.э.). Претор – это стратег (высшее должностное лицо), начальник конницы – Гиппарх. (Ср.: XXIX, 12, 11 – о трех эпирских «преторах»; исследователи, опираясь, в частности, на эпиграфический материал, считают эту должность не коллегиальной.)

38. Молоттида (Молоссида) – область в Центральном Эпире. Название гор Линкон известно лишь по этому упоминанию.

39. Трикка – город в Западной Фессалии (см.: Страбон, IX, 327). Затем Филипп, пройдя через Фтиотиду (см. примеч. 153 к кн. XXXI) с ее городами (Палефарсалом, Эретрией и др. – Страбон, IX, 434), вышел к Ферам – значительному городу в Южной Фессалии (Страбон, IX, 436).

40. Этолийцы воевали в Фессалии как враги Филиппа. О битве у р. Аой см. выше, гл. 11—12. Сперхии – город в долине Сперхея. Макра Кома (греч. «большая деревня») – городок в Локриде близ фессалийской границы.

41. О прошлогодней кампании этолийцев см.: XXXI, 40, 7 и далее. Об Аминарде и его роли в войне – XXXI, 28, 1 сл. и примеч. 117 к кн. XXXI. Метрополь – укрепленный город в Верхней Фессалии (Страбон, IX, 437 сл.).

42. Тавмак, видимо, то же, что Тавмаки (см. выше, гл. 4). Долопия – Фессалийская область по обоим склонам Пинда.

43. Эгиний – город близ западной границы Фессалии – был расположен на левом берегу Пенея в узкой долине у подножия скалистой стены (близ совр. Калабаки).

44. Амбракия (совр. Арта) – город в Южном Эпире в глубине Амбракийского залива (совр. залив Арты) на Ионическом море. В свое время – одна из резиденций Пирра.

45. См. примеч. 157 к кн. XXXI. Находилась в Центральной Фессалии. Перребия – северная окраинная область Фессалии (за Пенеем). Ср. примеч. 143 к кн. XXXI.

46. Темпейская долина – узкая восьмикилометровая долина, через которую р. Пеней пробивает себе путь к побережью. Через нее проходит важнейшая дорога между Фессалией и Македонией.

47. Т.е. летом 198 г. до н.э.

48. Ливий назван здесь, видимо, по ошибке вместо Луция Апустия – ср. ниже, § 5 и XXXI, 47, 2. Сама – портовый город на Кефаллении, самом крупном острове Ионического моря (напротив входа в Коринфский залив).

49. См. примеч. 3 к кн. XXXI.

50. Карист – город на Евбее (см. примеч. 148 к кн. XXXI), как и Эретрия (в 23 км на восток от Халкиды – не путать с Эретрией в Фессалии, небольшим городком, – см. примеч. 39).

51. Нумм – «монета»; одно из специальных значений – сестерций («полтретья», т.е. монета достоинством в два с половиной асса).

52. Селение и гавань Кенхреи располагались в Сароническом заливе и, по словам Страбона (VIII, 380), служили для доставки товаров из Азии.

53. См. выше, гл. 15, 7.

54. Ср. примеч. 141 к кн. XXXI.

55. Антикира – портовый город на северном берегу Коринфского залива.

56. Этолия и Акарнания располагались к северо-западу от Антикиры (и всей Фокиды), Локрида – к западу, а Беотия – к востоку.

57. Элатея (Элатия) – самый крупный город Фокиды (подробней см. примеч. 37 к кн. XXVIII).

58. О нем см.: XXXI, 25, 3 и примеч. 111 к кн. XXXI.

59. См. выше, гл. 19, 2.

60. Действительно, в 211 г. до н.э. римляне на восток отправили флот (XXVI, 24, 10), но сухопутные их силы оставались там незначительными до 205 г. до н.э. (XXIX, 12, 2).

61. Видимо, речь идет о фактическом вмешательстве Филиппа в 205 г. до н.э. в борьбу партий в Мессене (главный город Мессении, освободившейся в 369 г. до н.э. от спартанского господства), из-за чего были перебиты предводители знати и с ними еще около 200 человек (см.: Полибий, VII, 11; 13; Плутарх, Арат, 49 сл.). Кипариссия – город на западном побережье Мессении.

62. О судьбе Аратов см.: Плутарх, Арат, 51—54; Полибий, VIII, 14; ср. также выше: XXVII, 31, 8.

63. Предшественник Филиппа V на македонском престоле, Антигон III Досон (229—221 гг. до н.э.), поддерживал ахейцев против Этолийского союза.

64. Коринфский перешеек.

65. См.: XXVII, 31, 9; 32, 11. Димы – прибрежный город в Западной Ахайе.

66. Дамиурги (Ливий пользуется дорийским написанием этого слова) – должностные лица Ахейского союза, составлявшие совет при стратеге («преторе»). Их число, видимо, установилось, когда союз состоял из десяти городов.

67. Это произошло, собственно, в 223 г. до н.э., так что на памяти их дедов – некоторое преувеличение. О Димах см. выше.

68. Т.е. без утверждения народным собранием.

69. См. выше, примеч. 52.

70. Т.е. у Коринфского залива. Сюда доставлялись товары из Италии. По обеим сторонам трехкилометровой дороги от Коринфа в Лехей стояли длинные стены.

71. Моряки (матросы, гребцы) набирались в основном из вольноотпущенников и даже рабов. Служба эта отнюдь не была почетной.

72. Юнона – здесь, конечно, Гера. См.: Страбон, 380: «Между Лехеем и Пагами [в Мегариде] в древности находился оракул Геры Акрейской». Здесь на мысу в Коринфском заливе (севернее перешейка) был храм, основанный, по преданию, Медеей, похоронившей тут сыновей (Еврипид. Медея, 1379). Эпитет «Акрейская» («обитающая на высотах», «Гера Высей» в пер. И. Анненского) давался божествам, имевшим храмы на горных высотах. Ср. также: Аполлодор. Библиотека, I, 9, 28.

73. Т.е. около 11 км.

74. Здесь Ливий возвращается к рассказу, прерванному в гл. 19, 1.

75. В латинском тексте «клиенты». Так римляне называли свободных, связанных с могущественным покровителем – патроном (от «патер» – «отец»). Подобного рода зависимость существовала в разных формах во многих древних обществах, и слово это могло употребляться как в строгом (см. примеч. 41 к кн. II), так и в более широком смысле.

76. См. выше, гл. 9, 5. 0 проконсуле Луции Корнелии Лентуле (консуле 199 г. до н.э.) ср. также гл. 8, 3.

77. Сетия – город в Лации.

78. Текст не вполне исправен. Переведено с учетом общего смысла контекста.

79. Видимо, ошибка – городским претором этого (198) года был Луций Корнелий Мерула – см. выше, гл. 8, 5.

80. Пренеста (совр. Палестрина) – стратегически важный и хорошо укрепленный город Лация к востоку от Рима (примерно в 35 км).

81. Видимо, на северо-восточном склоне Капитолийского холма. О триумвирах, ведавших тюрьмами и исполнением приговоров, подробней см. примеч. 5 к кн. XXV.

82. Модий («мерка») – 8,754 л.

83. Отныне две испанских провинции (как с 227 г. до н.э. Сицилия и Сардиния) поступали в ведение ежегодно избираемых в Риме преторов (а не назначаемых лиц с соответствующими полномочиями, как это было в первое время по изгнании карфагенян).

84. Преторы обычно распределяли между собой провинции (т.е. сферы полномочий) сразу после выборов. Для консулов требовалось сначала решение сената о том, какие провинции будут на этот раз консульскими, а сама жеребьевка проводилась в последний момент.

85. См. выше, гл. 9, 1.

86. Сумман – римское божество ночных молний.

87. Выведение этих колоний, как прямо пишет Страбон (V, 251), было связано с обнаружившейся в годы Ганнибаловой войны нелояльностью населения и с конфискациями земель. Все выведенные тогда колонии располагались вдоль Тирренского побережья – кампанского (первые четыре) и луканского (последняя). Колонии в устьях рек были выведены на места римских укреплений времен войны (см.: XXV, 20, 2 и 22, 5; XXIII, 35, 5). В старую крепость над морем была выведена и Салернская колония (совр. Салерно) – «для надзора за пикентами» (здешним населением), поясняет Страбон. Колонии в Путеолах и Буксент были выведены на места старых греческих. Все пять колоний были гражданскими.

88. Такие, как проведение Латинских празднеств, принесение обетов на Капитолии, обсуждение дел в сенате и др.

89. По Фламиниевой дороге.

90. «Отклонившись влево» (по пути к галльским землям) – на запад. Нижнее море – Тирренское («Верхнее» – Адриатическое).

91. Т.е. за исключением одного галльского племени и одного лигурийского.

92. Бриксия – совр. Брешия.

93. О культе Юноны Спасительницы см. примеч. 60 к кн. XXXI.

94. Сведения Ливия о гибели этого Гамилькара противоречивы (он и сам здесь начинает рассказ о битве словами «некоторые утверждают»). Ср.: XXXI, 21, 18 и примеч. 97 к кн. XXXI. Не исключено, что мы имеем дело с «удвоением» одного события.

95. Возвращаясь к событиям на востоке, Ливий возвращается и к своему основному источнику по этой части – к Полибию (XVIII, 1—8).

96. См. выше, гл. 24.

97. Опунт – главный город Восточной Локриды (на Евбейском заливе).

98. После мира 205 г. до н.э. (см.: XXIX, 12, 1) Филипп занял ряд районов Иллирийского побережья, которые Рим контролировал с 229 г. до н.э. (см.: Периохи, XX).

99. См. примеч. 70 к кн. XXXI.

100. Никефорий – священная роща возле Пергама, варварски разоренная Филиппом (см.: Полибий, XVI, 1, 6; Страбон, XIII, 624).

101. Перея (Перайя – греч. «противолежащий край») – южное побережье Карии (область на юго-западе Малой Азии) напротив Родоса (см.: Страбон, XIV, 651). Была захвачена Филиппом, видимо, во время военных действий, кратко упомянутых в: XXXI, 14, 4. В Карии находились и города Иас, Баргилии и Евром.

102. Феней в 198 г. до н.э. был претором (т.е. стратегом – главным должностным лицом) Этолийского союза (второй раз в 192—191 гг. до н.э., см.: XXXV, 44 сл.); Александр же, названный здесь “princeps Aetolorum” был, просто одним из этолийских старейшин.

103. Лисимахия – город на перешейке Херсонеса Фракийского (совр. Галлиполийский полуостров). Основана в 309 г. до н.э. Лисимахом (см. ниже, примеч. 108 к кн. XXXIII), потом переходила из рук в руки. В III в. до н.э. недолгое время входила в Этолийский союз. Около 202—200 гг. до н.э. была захвачена Филиппом, изгнавшим поставленного здесь этолийцами военачальника (Полибий, XVIII, 11—12).

104. Город на одноименном острове (см. примеч. 78 к кн. XXXI).

105. Фивы Фтиотийские и др. – города в Фессалии.

106. Иными словами, упомянутые здесь племена, входившие в Этолийский союз, не эллинского происхождения (ср.: Полибий, XVIII, 5, 8). Амфилохийцы обитали на берегах Амбракийского залива (ср. выше, примеч. 44). Страбон (VII, 321) причисляет их к эпирским племенам.

107. Прусий I – царь Вифинии (на северо-западе Малой Азии). Во внешней политике ориентировался на Македонию и враждовал с Пергамом.

108. Троний – город на берегу Малийского залива.

109. Отпущение долгов и земельный передел – обычные популистские лозунги античности. В этом контексте характерны римские термины латинского текста: «новые списки» (долговые), «плебс», «оптиматы».

110. Сикион тогда был обычным местом общеахейских собраний.

1. Манипул – тактическая единица в римском легионе – объединял две центурии по 60 человек (хотя слово «центурия» значит «сотня»), командовал им старший (по рангу) из двух центурионов. Манипул имел свое знамя (небольшое металлическое, на древке), двух знаменосцев и трубача. Со времен Второй Пунической войны три манипула объединялись в когорту.

2. Гастаты – возрастная категория римских легионеров, сражавшихся в строю в полном вооружении. Были первым эшелоном боевого построения (вторым – принципы, третьим – триарии, старослужащие, центурии которых насчитывали всего по 30 человек).

3. См.: XXXII, 21.

4. Платеи – город в Беотии.

5. Дий – укрепленный город в Пиерии (юго-восточная область Македонии) у подошвы Олимпа с его северной стороны примерно в 4 км от побережья Фермейского (совр. Салоникского) залива. Господствовал над дорогой из Фессалии в Македонию.

6. Из лучников и легковооруженных. Гортина – город на Крите, Аполлония – в Иллирии.

7. Ср.: XXXII, 15, 8; 17, 4—18, 3; о битве на р. Аой – XXXII, 11—12.

8. См. выше, гл. 3, 10.

9. Ср.: Полибий, XVIII, 18.

10. Ср.: там же, 20. Скотуса – город в Фессалии – примерно в 75 км от Фермопил. Об Эретрии во Фтиотиде ср. в примеч. 39 к кн. XXXII (не путать ее с более известной Эретрией на Евбее). Река Онхест на восточном склоне Киноскефал (см. след. примеч.) точно не идентифицируется.

11. Киноскефалы (греч. «собачьи головы») – гряда высоких холмов (или невысоких гор) с крутыми труднодоступными скалами в Центральной Фессалии.

12. Таким образом, македоняне не «перевалили через холмы», как сказано выше, а закрепились на гребне гряды.

13. См. примеч. 139 к кн. XXXI.

14. Ливий называет их здесь (как везде) «цетратами».

15. Т.е. с 20 манипулами.

16. На неровной местности фаланга и так была очень неповоротливой, а тут стала еще тяжелее из-за уменьшения интервалов между рядами (см. выше, гл. 8, 14).

17. См. выше, гл. 7, 12.

18. Римские знамена были в большинстве металлическими «значками» на древке.

19. О Валерии Антиате см. примеч. 24 к кн. XXII.

20. Квинт Клавдий Квадригарий – крупный римский историк-анналист, современник Валерия Антиата. Писал в первой половине I в. до н.э. На Клавдиевы «Анналы» Ливий ссылается достаточно часто.

21. Здесь Ливий прямо и мотивированно называет главный источник, которому следует в греко-римской части труда (и не только в ней – ср.: XXX, 45, 5 и примеч. 132 к кн. XXX – Полибиеву «Всеобщую историю». Декларированное тут предпочтение более надежных цифр более эффектным также заслуживает быть отмеченным.

22. Таковы же были, согласно Полибию (XVIII, 27, 4), и претензии римских солдат к самим этолийцам.

23. См. примеч, 46 к кн. XXXII.

24. См. выше, гл. 5, 1—3.

25. Ср.: XXVI, 24, 11.

26. Ср.: Полибий, XVIII, 38, 8.

27. В 193 г. до н.э. обиженные этолийцы призвали в Грецию правителя державы Селевкидов царя Антиоха III (223—187 гг. до н.э.), что привело к войне (см. ниже: XXXV, 12, 1 сл.), которая для этолийцев закончилась в 189 г. до н.э. подчинением Риму, территориальными потерями, разрухой и тяжелыми внутренними настроениями.

28. Стимфал – город в Северо-Восточной Аркадии в горной местности. Севернее Стимфала находилась Пеллена (на самом востоке Ахайи), восточней Стимфала – Флиунт (в Арголиде), еще восточней – Клеоны (ср. примеч. 60 к кн. XXXIV).

29. Букв.: «щитоносцы». Щиты их были большие, продолговатые, с выемками по бокам.

30. См. примеч. 71 к кн. XXXI. Левкада – город на Левкадии, самом северном из островов акарнанского побережья.

31. Луций Квинкций Фламинин – брат и легат консула 198 г. до н.э.

32. Так в древности называлась часть Ионического моря, к востоку от Сицилии.

33. Ливий здесь следует традиции, различавшей Левкаду (город) и Левкадию (остров), вообще-то Левкадой называли и остров (см. также примеч. 54 к кн. XXXVI). Мнение о его искусственном происхождении было в древности общепринятым.

34. Здесь был акрополь Левкады.

35....из Африки... – относится ко всем упомянутым здесь племенам, кроме галлов.

36. Имеется в виду Стратоникея в Карии – город, принадлежавший к родосским владениям на материке. Тера (Фера) – остров (с городом) в Южной Эгеиде.

37. Алабанды – город в Средней Карии (Страбон, XIV, 660).

38. Агрианы – племя, обитавшее в верхнем течении Стримона (совр. р. Струма) на территории совр. Болгарии. Служили у Филиппа лучниками.

39. Текст, возможно, испорчен. Перевод по изданию Вайсенборна. Мюллер и Сэйдж предлагают другое понимание, но и в нем трудно быть уверенным.

40. См. примеч. 101 к кн. 32.

41. Место, как отмечает Сэйдж, темное. О какой (и кому) помощи (так же в переводах Н. Никольского и Сэйджа) Антиоха (в оригинале просто: “per Antiochum”) может идти здесь речь? Ниже (гл. 30, 11) Ливий сообщает, что по мирному договору 196 г. до н.э. Стратоникея возвращалась от Филиппа родосцам. Но, судя именно по данному месту, пункт этот остался не выполненным. В 189 г. до н.э. Антиох после войны с римлянами обязывается вернуть родосцам все их прежние владения в Карии. Не успел ли он в подходящий момент захватить Стратоникею, не дожидаясь, пока Филипп оставит этот город? (Захватывать малоазийские города Антиох начал, пока ограничиваясь подвластными Птолемею, уже в 197 г. до н.э. – ср. ниже, гл. 20.)

42. Ливий здесь возвращается к изложению, прерванному в гл. 14.

43. Стобы – город в Пеонии (область в Северной Македонии), расположенный на дороге, ведущей к югу.

44. Фессалоника (совр. Салоники) – важнейший портовый город Македонии (основан в 316 г. до н.э.). Далее (с § 6) Ливий переходит к рассказу о предыстории войны между римлянами и Антиохом III.

45. Келесирия – часть Сирии между хребтами Ливан и Антиливан, затем общее наименование Южной Сирии и Палестины. За нее боролись Птолемеи и Селевкиды.

46. Приморские области Малой Азии: Киликия в восточной, а Ликия в западной части Средиземноморского побережья. Кария – западней Ликии и включает в себя южную часть Эгейского побережья.

47. В 449 г. до н.э. Кимон заключил с персами договор, запрещавший персидским военным кораблям заплывать за этот мыс (Плутарх. Кимон, 13). Хелидонии – это, собственно, «Ласточкины острова» к югу от Ликии напротив мыса Хелидония, или Священного (таким образом, мыс этот ликийский, а не киликийский).

48. Коракесий – самый западный пункт киликийского побережья, «сторожевое укрепление, расположенное на крутой скале» (Страбон, XIV, 668). Далее перечисляются (не по порядку) города (и мыс) киликийского побережья, захваченные Антиохом, двигавшимся с востока.

49. Мыс Анемурий (совр. Анамур) – южная оконечность Киликии (одноименный город находился неподалеку). Селинунт находился западнее Анемурия на том же побережье.

50. См.: XXXII, 8, 15. Миролюбивый тон ответа римлян Антиоху объяснялся исключительно тем, что Рим еще продолжал войну с Македонией. Антиох это хорошо понимает и ссылается на дружбу с Римом, чтобы усыпить подозрения родосцев.

51. Кавн, Минд, Галикарнас – портовые города Карии (Кавн в родосской Перее). Самос – город на одноименном острове у западных берегов Малой Азии.

52. О галлах, осевших на центральном плоскогорье Малой Азии (в области Анкиры, совр. Анкары) см. ниже: XXXVIII, 16—17.

53. Династия угасла в 133 г. до н.э., после чего Пергам достался Риму по завещанию Аттала III, внука Аттала I (241—197), которому посвящен этот Ливиев «некролог».

54. Кармон – Кармона в совр. Андалусии. Малакины – жители Малаки (совр. Малага); этноним сексетаны связывают с городом Сексы (на том же побережье, что и Малага); оба этих города основаны финикийцами. Сухие равнины Бетурии, по словам Страбона (III, 143), простираются вдоль берегов Анаса (совр. Гвадиана).

55. Видимо, ошибка (ср.: XXXII, 28, 2; 31, 6, – где о Марке Сергии говорится как о городском преторе).

56. См. примеч. 161 к кн. XXXI.

57. Т.е. капитуляция не подкреплялась выдачей заложников. О самих событиях см.: XXXII, 29, 5—31, 5.

58. Триумф на Альбанской горе – вторая (наряду с овацией) форма «малого триумфа». Справлялся собственной властью и за собственный счет полководца-победителя. Ср.: XXVI, 21, 6 и примеч. 102 к кн. XXVI.

59. Ср. выше две версии о его гибели (XXXI, 21, 18; XXXII, 30, 12). Ср. также примеч. 94 к кн. 32.

60. Они, конечно, не были вольноотпущенниками; согласно римскому праву, возвращение домой автоматически восстанавливало их в прежнем состоянии. Колпаки здесь просто символ свободы.

61. Собств. «бигатов» – серебряных монет с изображением Дианы или Победы на колеснице, запряженной парой («бига»).

62. Перевод по рукописной традиции. В изданиях Мюллера и Сэйджа принята конъектура: «центурионам вдвое, всадникам втрое».

63. Сын знаменитого полководца Второй Пунической войны, начинавший службу еще при отце. См.: XXVII, 27, 13.

64. О битве при Киноскефалах см. выше, гл. 7.

65. Общественное здание на Марсовом поле (т.е. вне городской черты) было построено в 435 г. до н.э. Соединенное с большим огороженным двором, оно использовалось для различных нужд: проведения цензовых переписей, набора войск. Здесь же селили иноземных послов – тех, которым не разрешалось пребывание в городе.

66. Сульпиций – в 200 г. до н.э. Виллий – в 199 г. до н.э.

67. Ранее (в 199 г. до н.э.) та же просьба встретила отказ. См.: XXXII, 2, 7.

68. Консулы 218 г. до н.э., т.е. первого года Второй Пунической войны.

69. Сценические представления давались в Риме с 214 г. до н.э. См.: XXIV, 43, 7.

70. Ср. ниже, гл. 42, 10. Такое использование денег, взысканных в виде штрафов было традиционным. Плебейские эдилы ведали, в частности, и казной храма Цереры, куда эти деньги поступали.

71. Она была продлена на срок до прибытия преемника, какого назначит сенат. См.: XXXII, 28, 9. Теперь сам он и получил это назначение.

72. Ферония – древнеиталийское божество, видимо, сельскохозяйственное (подробней см. примеч. 22 к кн. XXII). О ее храме близ Капены см.: XXVI, 11, 8.

73. Храм Юноны Монеты находился на северной вершине Капитолия.

74. Волк считался священным животным Марса. Недалеко от Капенских ворот стоял на Аппиевой дороге храм этого бога со статуями самого Марса и несколькими – волков.

75. Ср.: XXXI, 50, 11, где он по ошибке назван Гнеем Корнелием Лентулом.

76. Ср.: там же.

77. Мать Матута – древнее италийское божество, покровительница женщин и деторождения. Ее храм находился рядом с храмом Фортуны, и оба они были, по преданию, освящены Сервием Туллием в один день.

78. Речь идет о беотийцах, воевавших у Филиппа и оказавшихся в изгнании. Квинкций, видимо, передал Филиппу просьбу беотийских послов, сопроводив ее собственной просьбой за них. Без Квинкциева посредничества это дело не прошло бы так легко.

79. Беотархи – высшие должностные лица Беотийского союза (число их колебалось от 11 до 7). Выбирались (на год, но повторное – год за годом – избрание не возбранялось) каждый в своем городе, где осуществляли исполнительную власть, представительствуя в то же время и в союзной коллегии. В функции беотархов входило и военное командование.

80. Полибий (XVIII, 43, 10 сл.) пишет о причастности Квинкция к этому убийству – тот «объявил, что не станет лично участвовать в предлагаемом деле, но не помешает исполнить его другому охотнику, и вообще посоветовал... обратиться с этим делом к Алексамену, союзному стратегу этолийцев». Ливий опускает эту деталь.

81. Ср. у Полибия (там же, 13): «Нет свидетеля более страшного, нет обвинителя более грозного, как совесть, обитающая в душе каждого из нас».

82. Антедон (Анфедон) – самый северный город Беотии (ср.: Гомер. Илиада, II, 508: «Анфедон предельный»).

83. Букв.: «в поясах» (так носили деньги).

84. Копаидское озеро в Беотии, разливавшееся при засорении подземных стоков и потому лежавшее среди болот (осушено в конце XIX в.). Акрефия и Коронея – беотийские города близ озера.

85. Формула из фециального права. Ср.: 1, 32, 12 там переведено: «чистой и честной войной»).

86. Ср. выше: XXXII, 34, 6.

87. Последние два условия опущены Полибием (ср. у него: XVIII, 44) и непохоже, чтобы они соблюдались, если даже и были.

88. Согласно гл. 21, 1, Аттал к этому времени уже умер.

89. Ср.: Полибий, XVIII, 45, 1—6.

90. Ф. Мищенко, комментируя это решение, пишет: «Акрокоринф, кремль Коринфа, оставался в руках римлян, что равнялось удержанию всей Коринфской области... Прочие два города удерживались римлянами как удобные пункты в войне с Антиохом» (коммент. к: Полибий, XVIII, 45, 12).

91. Истмийские игры – общегреческие праздничные состязания в честь бога морей Посейдона. Они проводились в сосновой роще на Истмийском перешейке с 581 г. до н.э. каждые два года, в первый и третий год каждой Олимпиады, весной. С 228 г. до н.э. в играх стали участвовать и римляне. Традицию объявления во время этих торжеств важных решений властей позже поддержал император Нерон (Плутарх. Тит Фламинин, 12; Светоний. Нерон, 22, 24).

92. Речь глашатая и весь последующий рассказ – по Полибию (XVIII, 46). Фокейцы – здесь: жители Фокиды, магнесийцы (магнеты) – фессалийской области Магнесии, фтиотийские ахейцы – Фтиотиды.

93. Валерий Максим (IV, 8, 5) уверяет, что от громкого и долгого крика образовались воздушные ямы, в которые упали летавшие над ареной птицы.

94. О пребывании послов Антиоха в Риме см. выше, гл. 20, 8—9. Подробного рассказа там нет, но понятно, что послы эти прибыли с оправданиями после сенатского предупреждения Антиоху, вызванного жалобами царя Аттала.

95. Оресты – эпирское племя иллирийского происхождения, обитавшее в Верхней Македонии (см. примеч. 142 к кн. XXXI). Долопы – фессалийское племя, обитавшее южней Пинда. На западе их область граничила с Эпиром, на востоке – со Фтиотидей.

95a. Лихнид – город в Иллирии (см. примеч. 124 к кн. XXXI). Область обитания парфинов простиралась от окрестностей Диррахия до Лихнидского озера.

96. Гефестия – город на Лемносе, острове в Северной Эгеиде, знаменитом культом Гефеста («Лемносский бог»). Фасос – город на одноименном острове у северного (фракийского) побережья, близ устья Несса (совр. Несты) – одной из главных рек Болгарии. В древности славился своим мрамором.

97. См. примеч. 46 к кн. XXXII.

98. См: XXXI, 32, 3 и примеч. 133 к кн. XXXI.

99. В его прямые обязанности такое расследование не входило.

100. См. примеч. 11 к кн. XXXI.

101. Ком – город в Северной Италии у Ларинского озера (совр. город и озеро Комо на дороге между Турином и Брешией). Основан галлами, изгнавшими отсюда этрусков.

102. Марсы – воинственное племя, обитавшее в нагорьях Средней Италии близ Фуцинского озера (ныне осушенного).

103. См. примеч. 12 к кн. XXXI.

104. Левы – лигурийское племя, населявшее берега Тицина; основали на этой реке одноименный ей город (Плиний. Естественная история, III, 124), которым потом владели галлы-инсубры. Либуев Ливий считает галлами (см.: V, 35, 2), но ряд исследователей относит и их к коренному лигурийскому населению.

105. Эолида – область вдоль северной части западного побережья Малой Азии с прилегающими сюда островами (Лесбос, Тенедос). Иония – область в средней части того же побережья с островами Хиос и Самос (среди ее городов были Эфес, Милет, Приена). Смирну (совр. Измир) – значительный портовый город побережья – относили то к Эолиде, то к Ионии. Геллеспонт (совр. Дарданеллы) – длинный узкий пролив, соединяющий Эгейское море с Мраморным (Пропонтидой). Лампсак (совр. Лапсехи) – город на восточном берегу Геллеспонта (в Троаде) близ выхода в Пропонтиду. Абидос – на том же берегу в середине пролива (напротив Сеста).

106. Херсонес Фракийский (совр. Галлиполи) – длинный узкий полуостров вдоль Геллеспонта на его западной (европейской) стороне.

107. Через три года (в 194—193 г. до н.э.) Птолемей V Эпифан женился на дочери Антиоха. См.: XXXV, 13, 4.

108. Лисимах – один из полководцев и преемников (диадохов) Александра Македонского. Ненадолго объединил под своей властью Фракию, Македонию и часть Малой Азии. В 281 г. до н.э. был разбит Селевком I Никатором, основателем династии, к которой принадлежал Антиох III (см.: XXXIX, 58, 5; Полибий, XVIII, 51, 4; Плутарх. Деметрий, 18).

109. Птолемей V Эпифан (204—180). Владения, о которых здесь идет речь, захвачены были его предшественниками (см.: Полибий, V, 34).

110. Ср.: XXXI, 16, 4.

111. Антиох настаивал на том, что он не захватывает чужое, но лишь восстанавливает свои права (ср. гл. 38, 1; Полибий, XVIII, 51, 3—9). Ливий (в оригинале) заставляет Антиоха воспользоваться здесь терминами римского права (понятными его читателю, но отнюдь не проясняющими аргументацию царя).

112. Коллегия жрецов-эпулонов (от лат. «эпулум» – «пир») ведала устройством пира Юпитеру во время Плебейских и Великих игр, а позднее и проведением некоторых церемоний.

113. Квесторы – должностные лица, ведавшие казной (под контролем сената и консулов). В 421 г. до н.э. к двум «городским» квесторам прибавились еще двое для консульских войск (в I в. до н.э. число их достигло уже 20). Городские квесторы следили также за поступлением налогов и взысканием долгов граждан казне.

114. См. выше: XXXI, 13, 2—9 и примеч. 65 к кн. XXXI.

115. Комментируя это место, Сэйдж ограничивается предположением, что речь здесь идет просто о неаккуратной выплате налога жрецами в беспокойные военные годы.

116. Ср.: X, 23, 13; 47, 4 (там слово «пекуарии» переведено как «скотовладельцы»). Видимо, речь идет об арендаторах (или откупщиках) общественных пастбищ, допустивших какие-то злоупотребления.

117. Священная весна – согласно Фесту (519 L.), чрезвычайный способ умилостивить богов, бытовавший в древнейшей Италии: обет о принесении в жертву всего живого, что родится ближайшей весной. По Фесту, некогда обет включал в себя и человеческие жертвоприношения, замененные затем изгнанием всех родившихся тою весной, когда они повзрослеют (что подтверждается и косвенными данными). В этой связи Сэйдж обращает внимание на срок исполнения обета (данного после поражения у Тразименского озера – XXII, 9, 10 – через 21 год, хотя в данном случае речь шла только о принесении в жертву животных, родившихся в последнюю перед исполнением обета весну. Других примеров такого обета, прямо засвидетельствованных в источниках, нет.

118. Имеются в виду, несомненно, так называемые «сто четыре» («совет ста четырех») – контрольный орган и высшая судебная инстанция в Карфагене, куда избирали по знатности рода (см.: Аристотель. Политика, 1273 б).

119. Опять-таки, несомненно, суфетом. Это – высшая должность в Карфагене (и других пунийских городах). Их избирали по двое на год, они созывали «сенат», и Ливий сам сравнивает их власть с консульской (XXX, 7, 5). Не в первый раз упоминается тут и «квестор» как должностное лицо, состоящее при суфетах (ср.: XXVIII, 37, 2 – о властях Гадеса). Хотя пунийский термин «суфет» встречается у Ливия несколько раз, здесь он пользуется латинским «претор». Еще один римский персонаж, появляющийся тут как карфагенский – это «виатор» («вестовой» – посыльный с полицейскими функциями).

120. В 191 г. до н.э. Карфаген предложил уплатить сразу все оставшиеся взносы (см.: XXXVI, 4, 7), из чего можно заключить, что реформы Ганнибала оказались успешными.

121. Это слово употреблено здесь как технический термин.

122. Бизакий – область к югу и юго-востоку от Карфагена. Упоминаемый «замок» (собств. «башня») – укрепленное имение.

123. Керкина (Керкена) – остров у восточного побережья Туниса (у Малого Сирта – совр. залив Габес). Тапс и Гадрумет – города на том же побережье севернее Керкины (и по обе стороны Малого Лептиса).

124. Карфаген был основан выходцами из Тира (см. примеч. 2 к кн. XXI).

125. Дафна – предместье Антиохии на Оронте (столицы державы Селевкидов), прославленная храмом Аполлона и священной рощей.

1. Тиберий Семпроний был консулом с Квинтом Фабием Максимом Кунктатором в 215 г. до н.э. и с его сыном, носившим то же имя, в 213 г. до н.э. Для закона первая дата более вероятна (ср. ниже, гл. 6, 9 и 8, 3).

2. Унция – 27,3 г.

3. Катон, возможно, имеет в виду историю Ипсипилы, спасшей своего отца Фоанта, царя Лемноса, когда все другие мужчины на этом острове были убиты женщинами (Геродот, VI, 138; Аполлодор. Библиотека, I, 9, 17).

4. Собств. «для разжигания трибунских мятежей» (или смут – “seditiones tribuniciae”) – общее место римской историографии (ср.: Флор, III, 1 (III, 13), 1: «Поводы для всех мятежей предоставляла трибунская власть»), идущее, несомненно, от анналистов позднереспубликанского времени.

5. Имеется в виду сецессия 494 г. до н.э. См.: II, 32, 2 сл.

6. В Риме женщина, даже если она не состояла под властью отца или мужа (о «власти братьев» нам ничего не известно), оставалась лицом с ограниченной дееспособностью. Одобрение опекуна было необходимо ей для составления завещания и вообще ответственных юридических действий.

7. См.: XXII, 60, 2; 61, 3.

8. Римские женщины встречали Идейскую Матерь, т.е. камень, символизировавший это малоазийское божество (подробней см. примеч. 22 к кн. XXIX), в 204 г. до н.э., когда перед последними битвами Второй Пунической войны здесь – по пророчеству, извлеченному из Сивиллиных книг, – был введен ее культ. Всю историю см.: XXIX, 10, 4—11, 8 и 14, 5—10.

9. См.: XXV, 40, 1—2.

10. Речь идет о скульптурных или рельефных украшениях на коньке кровли (или просто – у основания кровли на карнизе); в ранней римской архитектуре они были керамическими.

11. См.: Периохи, 13.

12. Второй из законов Лициния-Секстия (предложены в 375, приняты в 367 г. до н.э.) запрещал иметь во владении сверх 500 югеров земли (см.: VI, 35, 4—5; 42, 9).

13. Закон 204 г. до н.э., проведенный народным трибуном Марком Цинцием Алиментом, запрещал судебным защитникам принимать плату или подарки от подзащитных и налагал ограничения на частные подарки вообще.

14. Этот знаменитый, но не дошедший до нашего времени, труд Катона к описываемому моменту еще не существовал (ср.: Корнелий Непот. Катон, 3, 3).

15. См.: I, 12, 5—13, 6.

16. См.: II, 39, 5—40, 12. «У пятого камня» – в пяти милях от Рима.

17. См.: V, 50, 7.

18. Ср.: XXIV, 18, 13 сл.

19. Неточность: осажденный Тарент отложился от римлян лишь в 213 или 212 г. до н.э. – ср.: XXV, 11, 20. См. также примеч. 47 к кн. XXV.

20. Рабы для службы в войске были куплены государством всего один раз вскоре после Каннской битвы. См.: XXII, 57, 11. Здесь ничего не говорится об отсрочке выплаты денег их господам, – видимо, ее и не было (ср.: XXX, 61, 2; «много денег ушло на покупку и вооружение рабов, взятых в солдаты»). Об откупщиках (подрядчиках), взявших на себя без платы в следующем году снабжение войска и флота в Испании, см.: XXIII, 48, 10—49, 4.

21. См.: XXIV, 11, 7—9. Ср. также: XXVI, 35, 2—36, 12. Разряд, упоминаемый здесь, – имущественный.

22. Ср.: XXVI, 36, 5—8.

23. В 216 г. до н.э. См.: XXII, 56, 4.

24. Как и полагалось в обычных условиях.

25. Формально они не имели такой привилегии, но беспрепятственно подражали римлянам.

26. Видимо, в случаях, связанных с организацией и проведением игр и празднеств.

27. Ср.: Светоний. Божественный Юлий, 84, 1.

28. Букв.: «твоей матери семейства» (почетное звание законной жены и порядочной женщины).

29. Жена, состоящая под властью мужа, не имела, по формуле римского права, «ничего своего». Ее имущество (кроме приданого) принадлежало мужу, так что золото, купленное для жены, оставалось в его собственности.

30. Собств. «мундус». Это латинское слово, как греческое «космос», может значить и «мир», «мироздание», и «убор», «украшение». Ср. также наше «косметика».

31. Римская женщина не была юридически самостоятельна – она относилась к лицам подвластным (см. выше, примеч. 6), однако здесь в оригинале сказано еще сильнее: “servitus muliebris” («женское рабство»). Это не юридическое выражение (что и подчеркивается советом мужу держать жену не на положении рабыни, а «под рукой»), но и не красное словцо (к подвластным лицам принадлежал, оставаясь при этом «вещью», и раб).

32. Две речи по одному делу, отстаивающие противоположные точки зрения, представляли собой «контроверсию» – один из любимых жанров античной риторики (и публики). Такие пары речей, мастерски разработанные, мы встречаем у Ливия достаточно часто. В данном случае речь, вложенная в уста Катону, дает его психологический портрет, но, видимо, не воспроизводит подлинную (из чего, конечно, еще не следует, что вся она придумана самим Ливием).

33. Луна (совр. Специя) – прибрежный город в Северо-Западной Этрурии на границе с Лигурией (см.: Страбон, V, 222). Галльский залив – Генуэзский. Рода (совр. Росас) и Эмпории (совр. Ампуриас) – греческие приморские города в Северо-Восточной Испании (ср.: Страбон, III, 160). Эмпории всегда держали сторону римлян, не раз высаживавших там отправленные в Испанию войска.

34. Т.е. после битвы при Мунде (45 г. до н.э.).

35. Ср.: Страбон, III, 160: «С течением времени обе народности объединились в одну общину с одинаковым государственным устройством, которое представляло некоторое смешение из варварских и греческих установлений...» (пер. Г.А. Стратановского).

36. Марк Гельвий управлял этой провинцией в 197 г. до н.э. как претор, после этого задержался там из-за болезни. Аппий Клавдий Нерон – претор 195 г. до н.э., получивший в управление Дальнюю Испанию (см.: XXXIII, 43, 5).

37. Илитургис – город в Испании в верхнем течении Бетиса (совр. р. Гвадалквивир) на левом его берегу недалеко от совр. г. Андухар.

38. Т.е. монет Оски (совр. Уэска), испанского города в бассейне Ибера (совр. р. Эбро).

39. Гельвий покидал Испанию как частное лицо, сопровождавшее его войско было ему дано для охраны, а сам он не имел ни военной власти (т.е. собственного командования), ни связанного с нею права ауспиций (т.е. права птицегаданием определять, благоприятствуют ли боги задуманным действиям), а потому не мог и претендовать на триумф.

40. Неточность. Квинт Минуций Терм, претор 196 г. до н.э., не мог быть преемником Гельвия, так как получил в управление Испанию Ближнюю (см.: XXXIII, 26, 1). О победе, одержанной им в 195 г. до н.э. (до прибытия преемника), за которую ему был присужден триумф, см.: XXXIII, 44, 4 сл.

41. Илергеты – иберийское племя (их городом была Илерда – ныне Лерида), обитавшее на территории совр. провинции Уэски. После окончательного подчинения Риму в 205 г. до н.э. (см.: XXIX, 1, 19—3, 5) илергеты были его союзниками.

42. См. примеч. 11 к кн. XXXI.

43. Соглашение это было заключено в 226 г. до н.э. между римлянами и карфагенянами (см.: XXI, 2, 7). Формулировка соглашения у Полибия несколько иная: карфагеняне не должны переходить через Ибер с военными целями. (Видимо, владения обеих сторон были еще далеки от Ибера.)

44. См. примеч. 2 к кн. XXXIII.

45. Область в низовьях Бетиса и вдоль юго-западного побережья, т.е. за пределами территории, подвластной Катону. Слухи о готовящемся походе против турдетанов были отнюдь не беспочвенны (см. ниже, гл. 17, 1).

46. Бергистаны – племя в Тарраконской Испании, упоминаемое только в этой книге Тита Ливия. Его название (толкуемое то как кельтское, то как лигурийское), видимо, сохранилось в современном топониме «Берга» (город в Каталонии севернее Барселоны).

47. Публий Манлий как претор 195 г. до н.э. получил Ближнюю Испанию, но, кроме того, был придан помощником консулу Катону (см.: XXXIII, 43, 5—8). С этим, быть может, и были связаны его действия за пределами своей провинции (трудно сказать, насколько законные).

48. См. выше, примеч. 40.

49. Таким образом Манлий присоединяет к войску, полученному от предшественника, войско своего коллеги из соседней провинции (см. примеч. 36).

50. Турдулов Полибий и Птолемей не отождествляли с турдетанами, но считали их соседями.

51. Букв.: «восстановить их в рабском состоянии».

52. Сагунтия (не путать с Сагунтом) – город на западе Бетики (Южной Испании) – совр. Хигонца.

53. Жалованье войскам обычно платили один раз в кампанию – ближе к ее окончанию.

54. Все эти племена обитали севернее Ибера, лацетаны – у подножия Пиренеев, авсетаны – севернее совр. Барселоны.

55. Литанский лес находился в Апеннинах, в Предальпийской Галлии, видимо, между Мутиной и Бононией (совр. Болонья). Здесь в 216 г. до н.э. был разбит галлами консул Луций Постумий. См.: XXIII, 24, 6.

56. В рассказе об испанской кампании Ливий опирался на римских анналистов и, возможно, на самого Катона. Далее Ливиев рассказ следует, в основном, Полибию.

57. Ср.: XXXIII, 13, 10—12 и примеч. 25 к кн. XXXIII. Эхин – город на северном берегу Малийского залива.

58. Аргос был древнейшим центром почитания Геры, и римское Юнона Царица звучало вполне естественно применительно к Гере Аргосской (или Гере Акрее). Юпитер – конечно, Зевс.

59. См.: XXXIII, 27, 5, командный пункт армии в зимний период.

60. Клеоны – город в горной местности юго-западнее Коринфа. Здесь сходились дороги, ведшие от Коринфа на юг Пелопоннеса (см. также примеч. 28 к кн. XXXIII).

61. О ней см.: XXXII, 40, 10; Полибий, XVIII, 17.

62. Парфений – самая низкая часть горной цепи на аргосско-аркадской границе, через нее проходил путь в Аркадию. Тегея – самый значительный город Юго-Восточной Аркадии. Карии – местность на спартанско-аркадской границе (принадлежали Тегее).

63. Киклады – группа островов в Эгейском море (вокруг Делоса).

64. Агесиполид принадлежал к роду Агиадов – одному из двух царских родов Лакедемона.

65. Клеомен III, спартанский царь (235—221 гг. до н.э.) зимой 227—226 гг. до н.э. совершил переворот, отстранив от власти эфоров («блюстителей» – эта коллегия из пяти человек была, по существу, высшей властью в государстве), и установил свое единоличное правление. Он провел ряд реформ и успешно воевал с Ахейским союзом, но, потерпев в 222 г. до н.э. поражение от призванных ахейцами македонян, вскоре бежал в Египет, где в 219 г. до н.э. и погиб.

66. Илоты – местное население Лаконии и Мессении, покоренное и порабощенное спартанцами, которые «считали илотов чем-то вроде государственных рабов» (Страбон, VIII, 365, пер. Г.А. Стратановского). Государство предоставляло илотов отдельным своим гражданам вместе с земельным участком, долю которого они возделывали, половину всего отдавая владельцу.

67. Селласия – окраинный городок Лаконии к северо-востоку от Спарты (по дороге в Аргос); здесь и потерпел свое поражение Клеомен (см. примеч. 65). Энунт (совр. Келефина) – приток Еврота, главной реки Лаконии.

68. Т.е. Лакедемона (Спарты).

69. Амиклы – селение в 5 км к югу от Спарты, славилось обилием деревьев, плодородием земли и знаменитым святилищем Аполлона. Тайгет – высокая (свыше 2 тыс. м) обрывистая горная цепь, разделявшая Лаконию и Мессению (юго-западная область Пелопоннеса).

70. С флотом.

71. Гитий – приморский городок в глубине Лаконского залива – главная гавань Спарты.

72. Подвижные прикрытия для стенобитных таранов.

73. В римско-этолийском договоре 211 г. до н.э. о военном союзе были упомянуты как его потенциальные участники (среди прочих) и лакедемоняне (XXVI, 24, 9). Видимо, в том же году был заключен (с Пелопом – см. ниже, гл. 32, 1—2 и примеч. 78) и договор о дружбе и союзе между Римом и Спартой. Подписью Набиса как союзника римлян был скреплен (наряду с другими) их договор 205 г. до н.э. с Филиппом о мире (XXIX, 12, 8). В 197 г. до н.э. Набис перешел было на сторону Филиппа, но вскоре вступил в переговоры с Титом Квинкцием и возобновил союз с римлянами (XXXII, 38 сл.).

74. Набис был сыном Демарата, последнего спартанского царя из рода Еврипонтидов. См. также предыд. примеч.

75. Имеется в виду порядок, установленный Сервием Туллием.

76. Т.е. Ликург.

77. Краткость и сжатость речи лаконцев («лаконизм») вошла в поговорку.

78. Пелоп – малолетний сын Ликурга, случайного человека на спартанском престоле (220 – ок. 212), «процарствовавший» не больше четырех лет под опекой тирана Маханида (211—207 гг. до н.э. – о нем: XXVII, 29, 9; XXVIII, 5, 5; 7, 14 и 17) и устраненный Набисом.

79. В 201 г. до н.э. (Полибий, XVI, 13, 3; 16—17, 7). Мессена, основанная в 369 г. до н.э. на горе Ифоме, возвышавшейся над всей областью, – главный город тогда же возникшего (после нескольких веков спартанского господства) Мессенского государства.

80. Подпись мессенцев (как римских союзников) стояла рядом с подписью Набиса под договором 205 г. до н.э. (см. примеч. 73).

81. Вряд ли под царскими рабами можно понимать здесь рабов самого Набиса, титулованного так «по простой оплошности Ливия или Фламина» (Сэйдж). Скорее речь здесь идет о захваченных или беглых рабах Эвмена, братьев его или других царей. Тут с римской тщательностью просто перечислены по порядку все возможные категории рабов: царские, общественные и частновладельческие.

82. Диктинна – критская богиня, впоследствии отождествленная с Артемидой. Почиталась и в Пелопоннесе.

83. Ср. выше, гл. 30, 4.

84. Немейские игры учреждены в VI в. до н.э. в честь Зевса как общегреческие. Проводились в Немейской долине во 2-й и 4-й год каждой Олимпиады. Подробней см. примеч. 139 к кн. XXVII.

85. См. выше, гл. 25, 7—12.

86. Аргос попал под власть Филиппа лишь в 198 г. до н.э. (см.: XXXII, 25, 11).

87. Видимо, римские анналисты.

88. О благодарственных молебствиях по поводу сделанного Катоном уже говорилось в гл. 21, 8.

89. Постановление об этих колониях было принято в 197 г. до н.э. (см.: XXXII, 29, 3). Об их выведении см. ниже, гл. 45, 1. Ферентинцы были союзниками-латинами, а поселения, выводимые в города, колониями римских граждан. Решение сената устанавливало такой принцип, что латины, приписываясь к таким колониям, не становились римскими гражданами, хотя римские граждане, приписавшись к латинским колониям, делались латинами.

90. См. выше: XXXIII, 44, 2 и примеч. 117 к кн. XXXIII.

91. Т.е. с упущениями в обрядах.

92. Ср.: XXII, 10, 7.

93. Т.е. в марте – апреле 194 г. до н.э.

94. Это как бы старейшина сената – его именем открывался список сенаторов, при обсуждениях он высказывался первым.

95. Это означало исключение из сословия всадников.

96. В Атрии (палате) Свободы (рядом с курией) находилось служебное помещение цензоров (как и в Государственной вилле на Марсовом поле – см. примеч. 65 к кн. XXXIII) и их архив.

97. В 200 г. до н.э. (см.: XXXI, 9, 6—10). В имени его здесь ошибка, правильно: Публий Сульпиций Гальба (см.: XXXI, 5, 1; 6, 1).

98. См.: XXXI, 12, 2 и примеч. 58 к кн. XXXI.

99. Т.е. нижнюю камеру Мамертинской тюрьмы.

100. См.: XXXII, 29, 4 и примеч. 87 к кн. XXXII. Ср. также выше, гл. 42, 6. Выведение колоний римских граждан на земли городов, отпадавших от Рима во время войны с Ганнибалом, продолжалось. Здесь упоминаются колонии на бывших землях Арп – примерно в 30 км от этого апулийского города (близ Сипонта), а также на землях двух городов на территории Бруттия: Темпсы на западном побережье и Кротона на восточном (ср.: XXII, 61, 11 сл.).

101. Нар (совр. Нера) – река в Сабинской области (на границе с Умбрией).

102. Адрия – город на юге Пицена (в 9 км от моря).

103. Медиолан (совр. Милан) – тогда город инсубров.

104. См. примеч. 61 к кн. XXXIII

105. Или 540 тыс. оскских монет (Сэйдж)? О монетах Оски см. выше, примеч. 38.

106. Центурион первой центурии первого манипула первой когорты – старший по рангу центурион в легионе.

107. Квесторские ворота (иначе – декуманские) – задние ворота военного лагеря.

108. В консульской армии из двух легионов было четыре таких (союзнических) когорты.

109. Орик – эпирский портовый город в Южной Иллирии (на территории Албании).

110. Число восстановлено по Плутарху (Тит Фламинин, 14).

111. Тетрадрахма – четырехдрахмовик.

112. Знак рабства, от которого они были избавлены.

113. См. выше, примеч. 100. Фурии находились на берегу Таренского залива (по побережью – севернее Кротона).

114. Юнона Матута – стоит здесь по ошибке, вместо Юноны Спасительницы (Соспиты), которой и был обещан Корнелием храм. См.: XXXII, 30, 10 и примеч. 60 к кн. XXXI.

115. Культ Фортуны Примигении, т.е. Первородной, относят к древнейшим италийским (подробней см. в примеч. 109 к кн. XXIX), однако смысл (да и происхождение) этого эпитета остается спорным.

116. Этот обет, как сказано выше (XXIX, 36, 8), был дан в 204 г. до н.э. консулом Публием Семпронием Тудитаном. Но ни цензор Тудитан, ни консул или цензор Соф для указанных Ливием лет не известны.

117. Ср.: XXXI, 21, 12; XXXV, 41, 8.

118. Следующая глава также должна быть отнесена к тому же (194 до н.э.) году.

119. Игры в честь Великой матери богов (см. выше, примеч. 8) проводились в апреле (о них см. также примеч. 47 к кн. XXIX).

120. См. выше, гл. 44, 5.

121. Выше (см. предыд. примеч.) Ливий писал, что новшество было введено по распоряжению цензоров. Однако и Цицерон прямо связывает его с консулом Сципионом Африканским (см.: Об ответе гаруспиков, XII, 24). На инициативу Сципиона (ошибочно именуя его Младшим) указывает и Валерий Максим (II, 4, 3).

122. Набор проводился не по всем городам сразу, но обычно по ближайшим к месту военных действий.

123. Т.е. с каждого города требовали его квоту от общего числа новобранцев.

124. Фульвий и Фламиний – новоизбранные преторы для испанских провинций. «Городские легионы» (их было два) стояли в Риме в качестве запасных.

125. См.: XXXIII, 30 сл.; 34 сл.

126. Из тех, кто побывал у Антиоха в 196 г. до н.э. (см.: XXXIII, 39, 2), здесь упомянут лишь Публий Виллий.

127. Баркиды – политическая группировка родственников и приверженцев Гамилькара Барки (см. примеч. 5 и 11 к кн. XXI), а затем его сына Ганнибала.

128. О суфетах см. примеч. 119 к кн. XXXIII.

129. Эмпории – здесь: область в Африке к югу от Карфагена вокруг Малого Сирта (совр. залив Габес на восточном побережье Туниса). Лептис (Малый) находился примерно в 150 км от Карфагена.

130. Точная граница и тогда едва ли была установлена. Ср.: XXX, 37, 2.

131. По Вергилию, этот участок земли был куплен основателями Карфагена, но, по Ливию, был получен в «прекарное» (т.е. «выпрошенное») владение, каковое, по римским правовым представлениям, отнюдь не было собственностью.

132. См.: Вергилий. Энеида, I, 367 сл.

133. Бурса (или Бирса – так назывался холм, на котором стояла карфагенская цитадель), по-гречески и значит «шкура». (Не от созвучия ли названия с греческим словом и произошла легенда?)

1. О назначении Секста Дигития в Ближнюю Испанию см.: XXXIV, 43, 7, о кампании Марка Катона см.: XXXIV, 11—21, о его возвращении и триумфе см.: XXXIV, 46, 2.

2. О назначении Публия Корнелия Сципиона Назики см.: XXXIV, 43, 7. Термин пропретор употреблен, видимо, не в строгом смысле, а для обозначения его власти по истечении срока преторских полномочий до прибытия преемника. Лузитания – область на западе Пиренейского полуострова. Обычно отождествляется (очень приблизительно) с территорией совр. Португалии. Подробней см. в примеч. 100 к кн. XXVII. Лузитанцы (само название иберийское, личные имена указывают на сильное кельтское влияние) с особым упорством сопротивлялись римлянам.

3. Обет был исполнен в 191 г. до н.э. См.: XXXVI, 36, 1—2.

4. Возможно, об этом же городе на р. Бетис говорится у Плиния (Естественная история, III, 11).

5. О назначении Гая Фламиния см.: XXXIV, 55, 6.

6. Два легиона, стоящие в Риме в запасе.

7. Такой набор войск для военных действий в Испании выглядит необычным, возможно, поэтому Ливий здесь и ссылается на свой источник.

8. Ср.: XXXIV, 56, 4.

9. Мутина (совр. Модена) – римская колония в Предальпийской Галлии (по сю сторону Пада).

10. См. примеч. 2 к кн. XXXIII.

11. См. примеч. 95 к кн. XXXI.

12. Марк Клавдий Марцелл был консулом в 196 г. до н.э. (XXXIII, 25, 4), Тиберий Семпроний Лонг – в 194 г. до н.э. (XXXIV, 42, 3).

13. Ср. ниже, гл. 24, 6.

14. Это слово в древнейшие времена обозначало не только промежуток между двумя царствованиями, но и порядок, обеспечивавший преемственность верховной власти и согласья ее с богами (выясняемого посредством ауспиций). В описываемое здесь время «междуцарствие» (т.е. назначение интеррекса и т.д.) стало уже просто способом (хотя и чрезвычайным) проводить консульские выборы, когда ни тот, ни другой консул не мог на них председательствовать. Подробней см.: I, 17, 5 сл.; XXII, 33, 9 сл. и примеч. 159 к кн. XXII.

15. См. выше, гл. 5, 1 и примеч. 12. Сам он в свое консульство воевал с галлами с переменным успехом, но получил триумф над инсубрами.

16. Ср.: Плавт. Куркулион, 509 сл. (о ростовщиках): «Немало против вас народ уж утверждал законов, а вы их тотчас обойти найдете путь окольный» (пер. Ф. Петровского и С. Шервинского). Законы устанавливали максимальный ссудный процент. Ср.: VII, 16, 1; примеч. 41 к кн. VII.

17. Эти законы относились к римскому гражданскому (т.е. установленному для римских граждан) праву и не были обязательны для «иноземцев»-союзников.

18. День Фералий – 21 февраля. По Овидию (Фасты, II, 533—570), это день поминовения умерших, «почитанья отцов».

19. См. примеч. 171 к кн. XXXI.

20. Семпрониев закон 193 г. до н.э. распространял на союзников и латинов все римские законы, касавшиеся ссудного процента, чтобы ростовщики не могли беспредельно его увеличивать, действуя через подставных лиц из союзников и латинов.

21. Оретаны – кельтиберское племя, обитавшее в верховьях и среднем течении Анаса (совр. р. Гвадиана) и на северном склоне Сьерра-Морены.

22. См. выше: XXXIV, 55, 6.

23. Вакцеи – племя кельтского происхождения (сильно иберизованное), обитавшее в долине Дурия (совр. р. Дуэро); веттоны – кельтское племя, обитавшее между Тагом (совр. р. Тахо) и Дурием. Толет (совр. Толедо) на северном берегу Тага – город иберийского города карпетанов. См. также: Страбон, III, 152.

24. Квинт Цецилий Метелл – консул 206 г. до н.э., диктатор 205 г. до н.э. См.: XXVIII, 10, 2; XXIX, 10, 2.

25. Тит Семпроний был консулом предыдущего года и о продлении его полномочий не сообщалось, а выше (гл. 5, 1) и он был назван легатом.

26. См. выше: XXXIV, 44, 4.

27. Которая знаменовала завершение деятельности цензоров.

28. Так как по переписи 204 г. до н.э. насчитывалось 214 100 римских граждан (см. ниже: XXIX, 37, 6), а по переписи 189 г. до н.э. – 250 318 (см.: XXXVIII, 36, 10), некоторые издатели предлагают читать и здесь: 243 704.

29. Т.е. городские ворота у подножья Целиева холма; Флументанские (т.е. Речные) вели от Бычьего рынка к Тибру и Марсову полю.

30. Храмик этот был сооружен, видимо, у Палатинского храма Победы. Поставленная в нем статуя изображена на монетах: богиня сидит на троне с чашей и пальмовой ветвью в руках, что не находит греческих параллелей.

31. Судя по названным здесь именам триумвиров, видимо, в фурийских землях. Ср. выше: XXXIV, 53, 1—2.

32. С 367 г. до н.э. избирали обычно по одному консулу от патрициев и плебеев.

33. См. выше, гл. 1, 3 и примеч. 2.

34. Манлий Вольсон – претор 195 г. до н.э. (XXXIII, 42, 7); Лелий – претор 196 г. до н.э., друг Сципиона Африканского; Гней Домиций – претор 194 г. до н.э. (XXXIV, 42, 4); о Ливии Салинаторе ср.: XXXV, 5, 8; 24, 6; Маний Ацилий – плебейский эдил 197 г. до н.э. (XXXIII, 25, 2).

35. Публий Корнелий Сципион Африканский и Публий Корнелий Сципион Назика были двоюродными братьями, а Фламинины – родными (что и подчеркивается в § 8).

36. Ср.: XXXIV, 52, 4 сл.

37. Соответственно в 194 и 199 гг. до н.э.

38. Т.е. уже принятое решение по привходящему вопросу, которое может серьезно повлиять на решение главного (юридический термин).

39. См. примеч. 8 к кн. XXXIV. О Публии Сципионе Назике в этой связи см.: XXIX, 14, 5; 10—11. Он должен был принять с корабля, вынести на сушу и передать римским матронам камень, символизирующий божество. Пессинунт – город во Фригии (Малая Азия).

40. Видимо, за какие-то злоупотребления общественными землями, взятыми в аренду. Ср.: XXXIII, 42, 10, а также: X, 23, 13; 47, 4.

41. Тяжелое поражение римлян в 321 г. до н.э. во время Второй Самнитской войны, когда римская армия была заперта неприятелем в ущелье. См.: IX, 2, 6 сл.

42. См.: XXXIV, 23, 5 сл. Ливий здесь вновь возвращается к событиям на востоке и к своему основному источнику о них – Полибию.

43. Ливий пользуется здесь юридическим выражением “vacua possessio” в значении «выморочное владение».

44. Это собрание состоялось поздней осенью 194 г. до н.э. или последовавшей зимой. Навпакт – важный город Этолии на северном берегу Коринфского залива.

45. Никандр в 194 г. до н.э. был Гиппархом (начальник конницы) Этолийского союза.

46. В кн. XXXIV, 35, где излагаются условия мира 195 г. до н.э. между римлянами и Набисом, о потере лакедемонянами приморских городов не сказано прямо.

47. Ср. также: XXXIII, 40, 3. Бракосочетание произошло зимой 194—193 г. до н.э. в городе, близ которого около четверти века назад (в 217 г. до н.э.) тот же Антиох был разбит отцом Птолемея V Эпифана Птолемеем IV Евпатором. Рафия находилась в 30 км юго-западнее Газы, – строго говоря, не в Финикии.

48. См.: XXXIV, 59, 8, где в числе послов назван также Публий Элий.

49. Эвмен II наследовал Атталу I в Пергамском царстве в 197 г. до н.э. (см.: XXXIII, 21; 34, 10). Элея была портом Евменской столицы, Пергама, расположенного в стороне от моря.

50. О бегстве Ганнибала из Карфагена в Сирию см.: XXXIII, 47—49; XXXIV, 60 сл.

51. Обычно, когда Ливий ссылается на историка Клавдия, он имеет в виду Клавдия Квадригария (см. примеч. 20 к кн. XXXIII), хотя для данного случая полного единства мнений нет. Гай Ацилий – римский сенатор, «написавший историю по-гречески» (Цицерон. Об обязанностях, III, 115). В 155 г. до н.э. он был переводчиком при афинских послах-философах. Рассказ о встрече двух полководцев был широко распространен, но, видимо, апокрифичен.

52. Плутарх, напротив того, утверждал (Пирр, 16, 5), что Пирр восхищался искусством римлян в сооружении и устройстве лагерей. (Ср. подобное же замечание, вложенное Ливием в уста Филиппу: XXXI, 34, 8).

53. Из других версий рассказа ср.: Плутарх. Тит Фламинин, 21; Пирр, 8; Аппиан. Сирийские войны, 10, 38—42.

54. Это Апамея Кибот – город во Фригии в верховьях Меандра (совр. р. Димер).

55. См.: XXXIV, 57—59.

56. См. выше, гл. 14, 1.

57. Ср. аргументацию македонских послов в кн. XXXI, 29.

58. Логика Сульпиция основана на римских правовых представлениях и проста. Власть римлян над греческими городами юга Италии юридически обоснована договорами, действие которых со времени их заключения не прерывалось. Что же касается прав на владение (которое римляне отличали от собственности), то с прекращением фактического владения они утрачивались. Об аргументации Антиоха см. также: XXXIII, 40.

59. Знаки подчинения, каких требовали от греков персы (ср.: Геродот, VI, 48), которых селевкидские цари считали своими предшественниками.

60. Возможно, в расчете на переворот в Карфагене.

61. См.: XXX, 37, 9.

62. См. выше, гл. 10, 10.

63. Ниже (в § 11) в оригинале имена Бебия и Атилия переставлены.

64. См. выше, гл. 13, 1—4.

65. Но ср. выше, гл. 17, 2 (и ниже, 22, 1) – нарушение последовательности в изложении.

66. Югарий – улица, шедшая к югу от форума вдоль подошвы Капитолийского холма.

67. От Эвмена (см. выше, гл. 13, 6 сл.) и Антиоха.

68. У Ливия, как обычно в таких случаях, – «сенат».

69. В 193—192 гг. до н.э. Марк Фульвий Нобилиор ведал Дальней Испанией (см. выше, гл. 20, 11 и XXXIV, 55, 6) как претор, а затем как наместник с консульской властью. Те же должности в Ближайшей Испании занимал Гай Фламиний.

70. См. выше, примеч. 21.

71. Ср. выше, гл. 7, 8. Видимо, частичное повторение (по другому источнику).

72. Луция Квинкция.

73. См. выше, гл. 23, 6—7.

74. См. выше, гл. 21, 1 (опять повторение). Это Марк Фульвий Центумал, городской претор 192 г. до н.э. (не путать с упомянутым выше в гл. 22, 6 и примеч. 69 Марком Фульвием Нобилиором).

75. Филопемен тогда был стратегом (претором) Ахейского союза в четвертый раз.

76. Кратер – сводный брат Антигона II Гоната, царствовавшего в Македонии в 276—239 гг. до н.э.

77. По предложению Сэйджа, это могло быть внеочередное собрание, где Филопемен докладывал о том, как он употребил предоставленную ему (см. выше, гл. 25, 10) свободу действий.

78. Другое место с тем же названием упомянуто в: XXXII, 13, 2.

79. Т.е. обслугу.

80. Ср.: Плутарх. Филопемен, 4, 5.

81. Тарентинцы – здесь: «род легкой конницы, без отношения к месту происхождения воинов» (из коммент. Ф. Мищенко к Полибию). Упоминаются у Полибия несколько раз на службе у ахейцев, Антиоха и др. (см.: Полибий, XI, 12, 6; XVI, 18, 7; IV, 77, 7 и др.).

82. Собств. пелтасты («цетраты»).

83. Отец историка Полибия, будущий преемник Филопемена.

84. Praefecti – здесь: не термин.

85. Набис окружил Спарту стенами.

86. Или вала? В любом случае, представить себе это трудно.

87. Ср.: Юстин, XXXI, 3, 4.

88. Магнесия – гористая (здесь расположены Осса и Пелион) область вдоль скалистого и опасного побережья Фессалии между рекой Пенеем и Пагасейским заливом, на берегу которого была около 293 г. до н.э. основана Деметриада, ставшая одной из резиденций македонских царей. От власти македонян Магнесия была освобождена в 196 г. до н.э., и ее города объединились в союз во главе с магнетархом.

89. Хотя Ливий и называет такие слухи «пустыми», но они подтверждаются и сообщением Диодора (XXVIII, 15, 1), и дальнейшим развитием событий. См.: XXXVI, 35, 13 и далее.

90. Ср. выше, гл. 12, 4. О посольстве Фоанта к Антиоху не сообщалось.

91. Конкретных сведений о союзе между афинянами и этолийцами нет, но об их традиционной дружбе ср.: XXXI, 30, 11.

92. Ср.: XXXIII, 13, 11, где Тит Квинкций Фламинин рассматривает этот союз как расторгнутый.

93. Ланиста – содержатель и тренер гладиаторов.

94. Ср.: XXXVI, 24, 12.

95. Лакуна в тексте оставляет смысл фразы неясным.

96. В свое время Филипп назвал эти города «оковами Греции». См.: XXXII, 37, 4.

97. О бегстве Эврилоха см. выше, гл. 32, 1.

98. Знак мольбы.

99. Турма (римский термин) – самое малое соединение конницы.

100. Нередкое у Ливия словосочетание, подсказанное, несомненно, первым стихом «Энеиды».

101. Букв.: «к пенатам» (римские боги родного дома).

102. Такое личное имя не встречается. То ли здесь прилагательное «лаконский» понято было как имя, то ли текст неисправен.

103. Букв.: «бронзовый дом» – внутренние его стены были украшены бронзовыми рельефами. См.: Павсаний, III, 17, 3. Минерва – здесь: Афина.

104. В этих аркадских городах, входивших тогда в Ахейский союз, с захваченными обошлись как с пленными.

105. Авлида – беотийский город у Еврипа напротив евбейской Халкиды. Здесь пролив наиболее узок (Страбон, X, 445). Аталанта – остров напротив Опунта (локридский город) близ Евбеи. Салганеи в Беотии – «место на возвышенности поблизости от Еврипа» (Страбон, IX, 403).

106. Амаринф – селение, принадлежащее городу Эретрии на острове Евбее, знаменитое храмом Артемиды (Дианы). См.: Страбон, X, 448; Павсаний, I, 31, 5.

107. См. выше, примеч. 105.

108. Ливий до сих пор не сообщал о присутствии Эвмена в Греции.

109. Т.е. стратегу Фессалийского союза. В Фессалии в это время существовали еще два независимых союза – Магнесийский (см. примеч. 88) и Перребийский.

110. Очевидно, тому же фессалийскому стратегу Эвному.

111. Это сжатое повторное изложение событий расходится в ряде пунктов со сказанным выше (ср. примеч. 113, а также гл. 24, 3 и др.).

112. См. примеч. 15 к кн. XXXI.

113. Присутствие Луция Квинкция в Риме лучше согласуется с гл. 24, 2, чем с гл. 40, 2.

114. Здесь перечислены лишь «провинции» (т.е. сферы полномочий), предназначенные новоизбранным преторам. (Остальными должны были управлять проконсулы и пропреторы, что не требовало специального назначения.)

115. Ср.: XXXIV, 53, 7. Консулом Луций Фурий Пурпуреон был в 196 г. до н.э. и опять воевал с галлами.

116. Возможно, на основании обвинений по Семпрониеву закону – см. выше, гл. 7, 5.

117. Ср. у Цицерона (Против Катилины, I, 8) – «в Серповщиках». Ср. также старомоск. «Сыромятники» или «Каменщики».

118. Ср. выше: гл. 16, 3 и 6, а также: XXXIII, 38, 3 и примеч. 105 к кн. XXXIII. Александрия Троадская находилась к югу от Трои (и недалеко от Лампсака). События, о которых здесь говорится, относятся к 192—191 гг. до н.э.

119. Корнелий Непот считал, что Ганнибал все же был послан в Африку, но без флота (Ганнибал, VIII, 1).

120. Т.е. Афине.

121. Птелей – портовый город в Фессалии (во Фтиотиде) на юго-западном берегу Пагасейского залива. Скиат – остров близ фессалийского побережья; Имброс – близ выхода из Геллеспонта (Дарданелл).

122. Таким образом, Антиох пересек Эгейское море осенью 192 г. до н.э. после начала штормов, вместо того чтобы ждать весны.

123. Ср. выше, гл. 35, 7 и примеч. 100.

124. См. выше, гл. 34, 2—3.

125. См. выше, гл. 37—38.

126. Ср.: XXXIII, 28, 1 и далее.

127. Ср. выше, гл. 30, 12—13; Плутарх. Филопемен, 15.

128. Все три имени звучали «по-царски». Апамой была жена Селевка I Никатора, основателя государства Селевкидов. В роду Александра Македонского это имя неизвестно.

129. Аминандр (см. примеч. 117 к кн. XXXI) не в пример своему шурину, мегалополитанцу Филиппу, был достаточно искушен в политике.

130. Катафракты (греч. «закованные в панцири») – род тяжелой конницы у древних народов, впервые появившийся у персов, затем заимствованный в македонских и сирийских войсках, а в эпоху Империи и в римских.

131. Дахи – народ скифского происхождения (Плиний. Естественная история, VI, 50). Мидийцы – народность иранского происхождения, упоминаемая в восточных источниках с IX в. до н.э. Они завоевали ряд западных областей Иранского нагорья, которые и стали называться Мидией. В середине VI в. до н.э. были покорены персами, родственными им по языку. Элимеи – народ, живший в Элимаиде (область Сузианы – совр. Хузистана – в Иране), – славились как лучники (Страбон, XVI, 744 сл.). Кадусии – народ, обитавший к юго-западу от Каспийского моря (Страбон, XI, 507, 524). Арад – город в Финикии, Сида – в Памфилии.

132. Заслуги Архидама в битве при Киноскефалах отмечает и Полибий (XVIII, 21, 5), но не с тем, чтобы попрекать ими Тита Квинкция.

133. Видимо, распространенный рассказ. Ср.: Петроний. Сатирикон, 69—70: «Казалось, поставлен был откормленный гусь, обложенный рыбой и всяческой дичью... когда Тримальхион произнес:...Все это мой повар из свиньи состряпал» (пер. А. Гаврилова).

134. См. примеч. 105. О Делии см. примеч. 147 к кн. XXXI.

135. Убежище – собств. священное место с обозначенными границами, откуда запрещено было забирать силой людей или вещи. Нарушение этого запрета должно было влечь за собой месть богов. Убежище предоставлялось любому молящему, пусть даже виновному в преступлении.

1. Об их избрании см.: XXXV, 24, 5.

2. См. примеч. 42 к кн. XXXI.

3. В предыдущей книге Ливий сообщал, что угроза войны заставила провести выборы консулов как можно скорее (XXXV, 24, 1), а также в гл. 24, 1 о том, что одна из консульских провинций так и не была определена. Здесь она уже именуется (несколько расплывчато) Грецией.

4. См.: XXXV, 41, 5.

5. См.: XXXV, 24, 7.

6. О назначении Луция Квинкция легатом других сведений нет.

7. См.: XXXV, 41, 6.

8. Ср.: XXXV, 41, 7.

9. Ср.: XXXV, 2, 3 сл.

10. Т.е. Сицилию. Агригент – важный город Сицилии на южном (или юго-западном) побережье (примерно посередине, в 4 км от моря). Мыс Пахин (совр. Капо-Пассеро) – южная оконечность Сицилии. Тиндарей (Тиндарида) – город на северном побережье Сицилии (к западу от Мессины).

11. Десятина – 10-процентный налог с урожая, выплачивавшийся римлянам землевладельцами. (В Сицилии эта система обложения была унаследована Римом от Гиерона, применялась она и в Сардинии.) Здесь речь идет об удвоенном сборе.

12. Атилий как претор 192 г. до н.э. командовал римским флотом в Греции (см.: XXXV, 20, 8—10; 23, 4; 37, 3).

13. Т.е. лица, занимавшие должности, которые давали право заседать в сенате, но еще не включенные цензорами в списки сенаторов.

14. Видимо, вопрос о том, действителен ли по-прежнему старый договор (211 г. до н.э.) о союзе и дружбе между Римом и этолийцами, несмотря ни на что, оставался по меньшей мере неясен.

15. Ср.: XXXI, 8, 3.

16. Ближайшей причиной войны была для римлян попытка Антиоха III подчинить себе греческие города азиатского побережья (см.: XXXV, 16, 3), и от него и потребовали «возмещения» – отказа от посягательства на их свободу. Что же касается этолийцев, то они помимо всего подпадали под общее понятие «приверженцев Антиоха».

17. Их избирало народное собрание (ср.: XXVII, 36, 14).

18. Птолемей, став зятем Антиоха (см.: XXXV, 13, 4), не отказался, однако, от традиционной проримской политики.

19. Ср.: XXXIII, 47, 2 и примеч. 120 к кн. XXXIII.

20. Источники не сообщают об обязанности карфагенян предоставлять Риму корабли, однако в римском флоте на востоке в последующем они были (см. ниже, гл. 44, 5).

21. Ливий возвращается к событиям в Греции (см. последние главы кн. XXXV).

22. Ср.: Полибий, XX, 3.

23. См. выше, XXXV, 47, 3.

24. Подробней см.: Полибий, XX, 4.

25. Ср.: XXXV, 50, 8—51, 5.

26. Ср.: XXXV, 46, 5 (хотя говорит здесь не сам Антиох, а сопровождающие его этолийцы) и 48, 8—9.

27. Ср.: XXXV, 19, 1. В тот раз Ганнибалу удалось оправдаться перед Антиохом (там же, § 7), но затем стараниями льстецов репутация Ганнибала была вновь подорвана (XXXV, 42, 6—14).

28. Ср.: Аппиан. Сирийские войны, 14.

29. В битве при Киноскефалах (197 г. до н.э.) этолийцы оказали римлянам существенную помощь в решающий момент битвы (XXXIII, 7, 7—13), после чего стали приписывать всю победу себе (XXXV, 48, 12), что с их слов повторяли и представители Антиоха. См. также: 49, 5.

30. В кн. XXXV, 18, 6 это сравнение приписывается акарнанцу Александру.

31. Буллида (Биллида) – город в Южной Иллирии в низовьях р. Аой (совр. Вьоса), близ Аполлонии (совр. в Албании).

32. См.: XXXV, 47, 5—8.

33. Феры – значительный город Фессалийской области Пеласгиотиды (как и Лариса, и Скотуса).

34. Видимо, на тех, о которых идет речь в кн. XXXV, 38, 8 сл.

35. Кранон, Киерий, Метрополь, Атрак, Гиртон – города поблизости от Ларисы на Пенее (два последних на той же реке).

36. Пелинней – город недалеко от Метрополя.

37. О Перребии см. примеч. 143 к кн. XXXI. О Триполисе (Трехградье) см. примеч. 154 к кн. XLII.

38. См. примеч. 134 к кн. XXXI.

39. Он был войсковым трибуном.

40. Гонн (Гонны) – важнейший город Перребии, господствовал над дорогой в Македонию через упоминаемые здесь восточные предгорья Олимпа, а также над западными подходами к Темпейской долине (см. примеч. 46 к кн. XXXII).

41. По рассказу Полибия, Антиох назвал ее Евбеей. Она была «красивейшей из женщин», а отец ее знатным халкидянином. Потерпев поражение в войне, пятидесятилетний царь, оставив взятые им на себя «освобождение эллинов и войну против римлян», бежал с новобрачной в Эфес (Полибий, XX, 8).

42. Выше (см. гл. 3, 14) Ливий довел рассказ о событиях в Риме до отбытия консула Мания Ацилия из города (начало мая по гражданскому календарю). Теперь Ливий подводит повествование к его прибытию в Грецию (ср. ниже, гл. 12, 10; 14, 1).

43. Страт – важный город Акарнании на правом берегу Ахелоя (в 3,5—4 км вверх по реке от Коринфского залива). Калидон – древний этолийский город несколько выше устья Эвена, впадающего в Патрский залив. Лисимахия – здесь: этолийский город (не путать со знаменитым одноименным, что на Херсонесе Фракийском).

44. Левкадии (здесь написание таково) – это Левкада, о которой см. выше: XXXIII, 17, 1—8 и примеч. 33, 34 к кн. XXXIII. Главным городом Акарнанского союза Левкада стала в 230 г. до н.э. после падения монархии в Эпире. Медион и Тирей – акарнанские города.

45. Атилий мог быть назван и пропретором – точно так же, как Бебий (ср. выше, гл. 8, 6), поскольку оба ожидали себе преемников.

46. См. выше, гл. 10, 5 и XXXII, 13, 9.

47. Перечисленные здесь города Фессалии расположены близ западных ее границ.

48. Ср. выше, гл. 3, 13 и 4, 8, а также: XXXV, 41, 4. Видимо, Ацилий высадился в Аполлонии и пошел вдоль эпирского побережья.

49. Ср.: XXXV, 47, 5—8.

50. Проерна и Тавмаки находились во Фтиотиде (Страбон, IX, 434). Ср.: XXXII, 4, 1—4.

51. Или двух когорт?

52. Т.е. с зависевшими от них людьми (римский термин клиенты не имеет здесь специального смысла).

53. Об этом горном хребте как о природном рубеже см. также у Страбона (IX, 428 сл.); об Апеннинах, «разделяющих Италию на всем протяжении до Сицилийского моря», писал Полибий (II, 16, 1—5; III, 10, 9). Однако у него речь идет не столько о природном рубеже, сколько о водоразделе между реками, впадающими в Тирренское и в Адриатическое моря, так что Ливиево сравнение выглядит искусственно. Весь этот экскурс, как замечает Сэйдж, подсказан Ливию тем, что местность, знаменитая в греческой истории, оказывается теперь тесно связанной и с историей римской.

54. Левката (от греч. «левкос» – «белый») – мыс и скала на острове Левкадии (см. выше, примеч. 44).

55. Пилы – «Ворота» (греч.); Фермопилы – «Теплые ворота».

56. Гераклея Трахинская (см. также примеч. 152 к кн. XXXI) находилась примерно в 7 км от Фермопильского прохода на берегу Асопа, притока Сперхея; Гипата – в долине Сперхея на северном склоне Эты.

57. Не у Фермопил (как персы спартанцев), а у р. Аой – см.: XXXII, 12, 4, а также гл. 17, 3.

58. По Цицерону (Катон Старший, или О старости, 32), Катон был тогда войсковым трибуном, но термин «консульский легат», нередкий у Ливия, здесь, кажется, больше подходит (ср.: XXXV, 5, 1).

59. Тем не менее обороняемый, этот проход оказывалось возможным обойти.

60. Аппиан и Плутарх не упоминают об этой речи – вероятно, ее не было у Полибия.

61. Сариссофоры – тяжелая пехота, вооруженная сариссами (длинными – до 6 м – копьями). В македонской фаланге ими были вооружены шесть первых рядов. Преемники Александра формировали фалангу главным образом из сирийцев. Ср.: XXXVII. 40, 1.

62. Ср.: Плутарх. Катон, 13 сл.

63. Ср.: XXXV, 43, 6. Ливий здесь не принимает в расчет пополнения, прибывшие позже (см. выше, гл. 15, 3).

64. Афина Итонская (ее знаменитый храм находился близ городка Итона во Фтиотийской области) была главным божеством фессалийцев. Она почиталась также в Афинах, Беотии и других местах Греции.

65. Кений (Кеней) – северо-западная оконечность Евбеи, совр. мыс Литада.

66. Согласно Плутарху (Марк Катон, 14), Катон отправился в Рим сразу после сражения и двигался другим маршрутом. Об отправке Луция Сципиона Плутарх не сообщает. Он потерпел неудачу на выборах в консулы того года (см.: XXXV, 24, 4), но был избран на следующий (см.: XXXVI, 45, 9). О его пребывании в Греции других сведений нет.

67. См.: XXXIV, 55, 6, а также ниже, гл. 39, 1.

68. Т.е. Артемиды.

69. См.: XXXIV, 33, 9—10. О смерти Дамокрита см. ниже: XXXVII, 46, 5.

70. Филипп ничем не выказывал своей обиды до 185 г. до н.э. (см.: XXXIX, 23, 9).

71. Ламия была захвачена лишь в следующем году. См.: XXXVII, 5, 3 (ср., однако: XXXIX, 23, 9).

72. Это утверждение Ацилия противоречит сказанному в кн. XXXV, 47.

73. Видимо, этолийские послы не поняли, что, по римским представлениям, «вверить себя доброй воле» победителя значит согласиться на безоговорочную капитуляцию. Они рассчитывали на принятое у греков отношение к молящим. Ср. также: Полибий, XX, 10.

74. Пира – букв.: «погребальный костер» (греч.).

75. Элейцы – здесь: жители Элиды (не путать с Элеей), города в одноименной области на западе Пелопоннеса. О недавнем посольстве элейцев к Антиоху и страхе их перед ахейцами см. выше, гл. 5, 1—2.

76. О Мессене см. примеч. 61 к кн. XXXII. В 201 г. до н.э. она была захвачена Набисом, который через некоторое время был прогнан оттуда Филопеменом (см.: Полибий, XVI, 13, 3; Плутарх. Филопемен, 12; Павсаний, IV, 29, 4).

77. Т.е. стратегу Ахейского союза. Диофан занял эту должность, сменив Филопемена, в конце 191 г. до н.э.

78. Тит Квинкций Фламинин не имел никаких полномочий отдавать приказания грекам – в своих действиях он опирался на личный престиж и особое положение «освободителя Греции».

79. Закинф – остров с одноименным городом в Ионическом море южней Кефаллении, имевший важное стратегическое значение. С 217 г. до н.э. был под властью Филиппа (Полибий, V, 102, 10). В 211 г. до н.э. был взят римлянами (XXVI, 24, 15), но ненадолго. О его дальнейшей судьбе см. гл. 32, 1 и далее.

80. Не поздней 205 г. до н.э., когда мир между Филиппом и этолийцами был заключен.

81. Ср.: Плутарх. Фламинин, 17.

82. О нем см.: XXXV, 31, 6 сл.

83. Ср. выше, гл. 20, 5.

84. Ср. выше, гл. 5, 3—8.

85. Это было особой честью – чужеземцы, как правило, не допускались к участию в римских религиозных обрядах.

86. Ср.: XXXIII, 30, 10; XXXV, 31, 5.

87. Ср.: XXXV, 1, 8 (и всю главу в целом). Речь здесь идет о Публии Корнелии Сципионе, сыне Гнея Назики, двоюродном брате Сципиона Африканского, – тогда преторе (194 г. до н.э.) и пропреторе, а теперь (в 191 г. до н.э.) – консуле (см. выше, гл. 1, 1 и примеч. 1).

88. Собственно, из личной доли военной добычи. Сципион Назика, видимо, не позаботился отделить эту долю заранее. Согласовывать же на поле битвы обет свой с сенатом никто и не мог бы. Инцидент свидетельствует о трениях между Сципионами и сенатом (см. далее).

89. См.: XXIX, 11, 5—8; 14, 10—14; XXXV, 10, 9. Хронологические указания Ливия здесь не совсем точны: Сципион Африканский и Лициний Красс были консулами в 205 г. до н.э., а встреча богини приходится на консульство Марка Корнелия Цетега и Публия Семпрония Тудитана, на тот же 204 г. до н.э., что и сдача цензорами подряда на строительство храма. Посвящен храм был претором Марком Юнием Брутом, а не Сципионом Назикой, которому эта честь должна была бы принадлежать.

90. Ср.: XXXIV, 54, 3.

91. Ювента (Юность) – римская богиня возмужания и «юношеского», т.е. младшего военного возраста. Со временем стала сближаться с греческой Гебой. Дуумвиры избирались для посвящения храмов, возведенных после смерти лица, давшего обет.

92. Храм был обетован в 207 г. до н.э. в битве при Метавре, но об обете выше не сообщалось.

93. Эти события, следовательно, относятся к началу весны 191 г. до н.э.

94. Что отвечало греческому ритуалу.

95. Действия несколько необычные, но см. выше, гл. 1, 9.

96. Нарушитель священного закона обрекался в жертву божествам подземного мира, т.е. войско обязывалось победить или умереть. Такие же клятвы известны также для эквов и вольсков (см.: IV, 26, 3), этрусков (IX, 39, 5) и самнитов (X, 38, 2).

97. См. выше, гл. 21, 10—11 и примеч. 67.

98. «Бигатов» – см. примеч. 61 к кн. XXXIII.

99. Магистрат, самовольно оставлявший свою провинцию даже ради подобной цели, нес за это ответственность (ср.: XXXVII, 47, 6), так что доводы Блеза, по меньшей мере, сомнительны.

100. Ср. выше, гл. 38, 6.

101. Ср. выше, гл. 36, 3, а также: XXIX, 14, 6 сл.: «Сенаторы ломали голову: кто этот лучший человек в Риме? Всякий предпочел бы это имя любой власти, всем почестям от сената или народа. Решили, что лучший человек во всем Городе – Публий Сципион, сын Гнея, павшего в Испании, юноша, еще даже не квестор». Маски предков с надписями, перечислявшими их должности, подвиги и другие заслуги, хранились в домах римской знати. О надписях этих ср.: VIII, 40, 4—5 и примеч. 118, 119 к кн. VIII.

102. Возможно, первый триумф над галлами, в котором не были пронесены напоказ медные деньги (ср.: XXXIII, 37, 11).

103. Далее продолжается изложение, прерванное в гл. 21, 1. Антиох то ли не обратил внимания на обращение этолийцев за помощью (см. выше, гл. 26), то ли оно запоздало.

104. Надо полагать, Гай Ливий Салинатор, претор 191 г. до н.э. (см. выше, гл. 2, 6).

105. Т.е. к Херсонесу Фракийскому.

106. О таком жертвоприношении ср.: XXIX, 27, 1—5. У мыса Лациния (на восточном побережье Бруттия в 9 км юго-восточнее Кротона) Ливиев флот повернул от италийских берегов в открытое море.

107. Город Коркира находился на одноименном острове (совр. остров Корфу).

108. См. выше, гл. 20, 7—8.

109. Сама – город на восточном побережье острова Кефаллении (южней Коркиры – перед входом в Коринфский залив); Закинф (на одноименном острове) еще южнее.

110. Мыс Скиллей – восточная оконечность Арголиды.

111. Ростры – тараны в носовой части корабля.

112. См. выше, гл. 34, 1.

113. Фокея – ионийский город на эгейском побережье Малой Азии (северо-западнее устья р. Герм при входе в Гермский – совр. Измирский – залив). Магнесия у Сипила – город у подошвы этого горного кряжа с северной его стороны; она расположена выше по течению Герма на левом (южном) его берегу. Эритрейцы – здесь: жители Эритр, ионийского города на том же малоазийском побережье напротив Хиоса.

114. Корик – гора на том же побережье близ Эритр. У подошвы ее было несколько гаваней. Всю эту местность Страбон (XIV, 644) называет притоном пиратов.

115. Передний малый парус на римском корабле ставился при попутном ветре.

116. Каны – мыс и городок на северо-западе Малой Азии (напротив южной оконечности Лесбоса).

117. Луций Сципион был родным братом, а Гай Лелий ближайшим другом Публия Корнелия Сципиона Африканского.

1. Т.е. станут союзниками римлян. На этом условии римляне настаивали и в следующем году (см.: XXXVIII, 8, 10).

2. Ср.: XXXVI, 28, 8 сл.

3. Ср.: XXXVI, 14, 1 (Сэйдж полагает, что эти сообщения противоречат друг другу).

4. См.: XXXVI, 39, 3.

5. Но ср.: XXXVI, 1, 9. Сэйдж объясняет противоречие тем, что Ливий пользовался различными анналистическими источниками.

6. Ср.: XXXVI, 2, 2.

7. См.: XXXVI, 2, 11 (о Луции Валерии Ливий здесь не упоминает).

8. Ср.: XXXVI, 2, 12—13 и примеч. 11 к кн. XXXVI.

9. Юнона Луцина (по одному из древних толкований имени, «Выводящая ребенка на свет») – богиня-родовспомогательница. Храм ее находился в священной роще на Циспии (одна из вершин Эсквилинского холма).

10. См. примеч. 5 к кн. XXXII.

11. Лавтумии – «тюремная каменоломня». См.: XXXII, 26, 17.

12. Азией здесь названа Малая Азия (см. примеч. 3 к кн. XXXI).

13. Т.е. 15 июля (Квинтилий – старое название месяца).

14. Такие добровольцы из отслуживших солдат тогда не приводились к присяге и не притязали на жалованье. Явившись на призыв полководца, они служили, пока цель, ради которой они были вызваны, не будет достигнута.

15. Игры в честь Аполлона впервые были справлены в Риме в 212 г. до н.э. во время Второй Пунической войны. См.: XXVII, 23, 5 и (подробно) XXV, 12, 8—15. Затем они повторялись каждый год – сначала всякий раз по особому обету (см.: XXVI, 23, 3; XXVII, 11, 6), пока в 208 г. до н.э. во время морового поветрия не было постановлено учредить их навечно. Их справляли сначала в середине июля, потом перенесли на первые дни месяца. Поначалу устраивали только конные ристания в Большом цирке, позднее к ним прибавились и сценические представления.

16. Т.е. 11 июля, но по современным расчетам затмение это пришлось на 14 марта 190 г. до н.э. Дело в том, что до середины I в. до н.э. римский гражданский (в основе лунный) год расходился с солнечным (т.е. земледельческим) на 10 (точнее 11) дней. Чтобы месяцы отвечали своему месту в году, приходилось каждые два года вставлять (после 23 февраля – праздника Терминалий) дополнительный месяц (в 22 и 23 дня попеременно – дни, оставшиеся от февраля, добавлялись к вставному месяцу). Такой четырехлетний цикл уменьшал ошибку до одного дня на год (а большой цикл корректировал ее (см.: I, 19, 6 и примеч. 69 к кн. I). Но циклы не соблюдались достаточно строго. Тому могли быть причины и религиозные (календарем ведали жрецы – понтифики), и практические (растяжка или сжатие каких-либо сроков и т.п.). Так или иначе, со времен Второй Пунической войны никаких вставок в год, по-видимому, не было и к 190 г. до н.э. расхождение достигло 117 дней (почти четырех месяцев). По этому поводу уже годом раньше был принят какой-то закон, и к 168 г. до н.э. оно сократилось до 72 дней (почти двух с половиной месяцев – см.: XLIV, 37, 8 и примеч. 114 к кн. XLIV). Тем не менее о вставном месяце всякий раз объявлялось особо – иногда почти накануне. Лишь в 46 г. до н.э. реформой Юлия Цезаря был введен юлианский календарь, положивший конец путанице. (Этим календарем – с уточнением, внесенным папой Григорием в конце XVI в., мы пользуемся и поныне.)

17. О морской битве близ Корика и поражении Антиоха ср.: XXXVI, 43—45).

18. Ср.: XXXVI, 30, 4.

19. Ср.: XXXVI, 30—35.

20. Ср.: XXXVI, 25, 8 и примеч. 71 к кн. XXXVI.

21. Амфисса – локридский город в 15 км северо-западнее Дельф в проходе между Парнасом и Пиндом. В то время входила в Этолийский союз.

22. Т.е. при Луции Сципионе. О Гипате см. примеч. 56 к кн. XXXVI.

23. Ср.: Полибий, XXI, 4.

24. Ср. выше, гл. 1, 5 сл.

25. Впоследствии он женился на младшей дочери Публия Сципиона Африканского, Корнелии. (В 177 г. до н.э. был консулом – XLI, 8, 1; в 169 г. до н.э. – цензором – XLIII, 15, 8.)

26. Пелла – главный город Македонии. Западнее Фессалоник, выше по течению Аксия (совр. р. Вардар). Описание Пеллы см.: XLIV, 46, 5—8.

27. Галлогреция (Галатия) – область на центральном плоскогорье Малой Азии (главный город Анкира – совр. Анкара), захваченная (после 278 г. до н.э.) осевшими здесь галльскими племенами (подробней см.: XXXVIII, 16).

28. См. выше: XXXVI, 45, 8 и примеч. 116 к кн. XXXVI. Фиатиры (Тиатиры) – город в Лидии (область в Малой Азии северней Карии) на дороге из Пергама в Сарды. Эритры – здесь: приморский город в Ионии напротив Хиоса.

29. Т.е. «партия» знати (римский термин).

30. Ахейская гавань – предполагаемое место высадки греков в Троянскую войну (Страбон, XIII, 595; 598).

31. Т.е. Афине. Ср.: Страбон, XIII, 593: «Город современных троянцев... прежде был селением с небольшим и незначительным святилищем Афины», пока его не сделал городом Александр Македонский, богато украсивший храм. Этот храм показывали потом как место, где с неба упал Палладий – небольшой деревянный кумир Афины. Палладий (залог безопасности Трои), по сказаниям, был похищен греками и увезен в Афины, но римляне, возводившие свой род к троянцам, верили, что настоящий Палладий – тот, что хранится у них в храме Весты как привезенный с собою Энеем (ср.: Овидий. Фасты, VI, 421 и далее). Дардан и Ретей – города Троады. Элеунт – город на южной оконечности Херсонеса Фракийского.

32. Сест – город на Херсонесе Фракийском напротив Абидоса. Галлы, упоминаемые здесь, – жрецы Великой матери богов, чей храм в Риме был посвящен годом раньше (возможно, поэтому их и послали парламентерами); согласно Полибию, их было двое (ср.: Полибий, XXI, 6, 7, а также: 37, 5). «Исступленными» они названы из-за оргиастического характера культа.

33. Букв.: «на самосской земле». Иногда думают, что здесь имеются в виду земли самосцев на «побережье эфесцев» (Страбон, XIV, 639), тем более что у Страбона здесь же упоминается «гавань Панорм со святилищем Артемиды Эфесской» (явно на материке). Однако современные исследователи, опираясь на внимательное чтение Ливия и топографические данные, помещают Панорм, упоминаемый Ливием, все-таки на Самосе (на северо-востоке острова у мыса Палинур). Видимо, у Ливия и Страбона речь идет о двух одноименных гаванях (слово «Панормос» для обозначения гавани – почти нарицательное).

34. Город (совр. Тигани) находился в юго-восточной части острова.

35. Это Магнесия на Меандре (не путать с Магнесией у Сипила) – город на правом берегу этой реки (совр. р. Мендерез) в ее нижнем течении.

36. Пигелы – городок на побережье близ Эфеса (Страбон, XIV, 639), Палинур – мыс на северо-восточном побережье Самоса (совр. мыс Прасон).

37. Это приспособление («огнеметатель», как переводит Ф. Мищенко) более подробно описано у Полибия. См.: Полибий, XXI, 7 (6), 1—4.

38. Мионнес – мыс и город на Ионийском побережье (см. ниже, гл. 27, 7). Макрис (Макрида) – остров близ Самоса. Эфалия – остров близ Эфеса.

39. См. выше, гл. 4, 5. Судя по гл. 2, 10, Эмилий получал более значительный флот.

40. О Ликии см. в примеч. 46 к кн. XXXIII. Патары – важный портовый город на юго-западе Ликии.

41. Милет – знаменитый ионийский город в Карии (совр. Балат). Там же были расположены Минд, Галикарнас, Книд. Кос – на одноименном острове близ берегов Карии.

42. См. примеч. 148 к кн. XXXI.

43. См. примеч. 101 к кн. XXXII.

44. Аттал – брат пергамского царя Эвмена II.

45. Сарды – лидийский город в долине р. Герм (совр. Гедиз-чай); на впадающей в Герм р. Пактол (совр. Сарт-чай) – на северном склоне г. Тмол (совр. Боз-даг). Были резиденцией лидийских царей, затем персидских сатрапов, потом селевкидских наместников. Река Каик (совр. Бакыр-чай) брала начало на западном склоне Тмола и впадала в море у Элеи, гавани Пергама.

46. Далее Ливий следует Полибию, чей рассказ более подробен. (Полибий. XXI, 10).

47. Луций Эмилий Регилл был претором и командовал флотом. Переговоры с ним могли быть лишь самыми предварительными.

48. Равнина на северо-западе Малой Азии на северо-восточном берегу Адрамитийского залива (недалеко от города Адрамития). Город Фива (или Фивы), имя которого сохранилось в названии этой равнины, упоминается в «Илиаде» (1, 366). В исторические времена он не существовал. Подробно см.: Страбон, XIII, 584 сл., 612 сл.

49. Ср.: XXXVI, 31, 6; примеч. 77 к кн. XXXVI.

50. О Филопемене см. примеч. 111 к кн. XXXI. А также: XXXV, 25, 7 сл. и др.

51. Перея (Перайя) – о буквальном значении этого слова см. в примеч. 101 к кн. XXXII. Здесь: материковые владения Митилены (главный город Лесбоса) напротив их острова – на южном берегу Адрамитийского залива (см. примеч. 48).

52. См. выше, гл. 8, 3.

53. Здесь Перея – материковые владения Родоса (см.: XXXII, 33, 6). Дедалы – ликийская крепостца на границе Карии.

54. Фаселида – поселение родосцев на восточном побережье Ликии. Мегиста – остров у берегов Ликии с одноименным городом и гаванью (Страбон, XIV, 666).

55. Памфилия – область на южном (к югу от Писидии) побережье Малой Азии восточней Ликии и западнее Киликии – вдоль Памфилийского залива. В северном углу залива в него впадает р. Евримедонт (совр. Кёпрюсу), в ее низовьях – город Аспенд. Портовый город Сида расположен на востоке Памфилии.

56. Этесии – пассатные ветры, дующие с севера и северо-запада в Эгейском море в течение 40 жарких «каникулярных» дней года.

57. Цифры не совпадают с указанными выше (гл. 22, 2—4).

58. Гептера и гексера – семи – и шестирядные корабли. Для этих малоупотребительных типов судов не было латинских названий, и Ливий пользуется греческими.

59. Т.е. освобождал место для построения и маневра.

60. Строго говоря, не потопление, а повреждение и захват – см. ниже, § 9.

61. В § 3 речь шла о правом крыле противника, здесь: о правом крыле самих родосцев.

62. Взятие римлянами Патар (см. выше, гл. 15, 6 сл. и примеч. 40) освободило бы родосцев от угрозы их острову и заградило бы путь для Антиоховых подкреплений из Сирии.

63. Ср.: Полибий, XXI, 11.

64. Колофон – древний Ионийский город северо-западнее Эфеса. Нотий – колофонская гавань.

65. Черепахи – здесь: подвижные навесы.

66. Теос – портовый город западнее Колофона (см.: Страбон, XIV, 643 сл.) примерно в 30 км к юго-западу от Смирны. Располагался на полуострове (совр. Сигачик). Мионнес (мыс с городом) уже упоминался в гл. 13, 1.

67. Мета – конический или пирамидальный поворотный столб в римском цирке.

68. Каппадокия – область в Центральной и Восточной Малой Азии (по р. Галис) севернее Таврских гор. После падения персидской державы сохраняла относительную самостоятельность под верховенством Александра Македонского, а затем Селевкидов. Ариарат V, о котором идет здесь речь, – царь Каппадокии и зять Антиоха.

69. Фигурные украшения и носы захваченных кораблей.

70. Ламптер – «Маяк» (греч.). Тысяча двести «шагов» = 1,2 римской мили. «Шаг» (passus, т.е. двойной шаг) равнялся 5 футам (римский фут (pes) = 29,57 см). Простой шаг (gradus) не служил мерой длины. Навстатмон – «Корабельная стоянка» (греч.).

71. Выше об этих условиях не говорилось.

72. Ср. выше, гл. 9, 1—4.

73. Луций Корнелий Сципион, следовавший тогда через Македонию к Геллеспонту (см. выше, гл. 7, 16).

74. Праздник этот приходился на март (о тогдашнем расхождении между календарными месяцами и временами года см. выше, примеч. 16). Священные щиты – так называемые анцилии, один из которых, по преданию, упавший с неба, был залогом спасения Рима. Во время праздника жрецы-салии («плясуны») несли эти щиты, проходя с песнопениями в торжественной пляске по городу. См. также примеч. 73 и 74 к кн. I; Овидий. Фасты, III, 350—396; Плутарх. Нума, 13.

75. Фрегеллы – город в Лации на р. Лирис. С 328 г. до н.э. римская колония латинского права.

76. Ср.: Полибий, XXI, 15. Сравнение этих двух текстов наглядно показывает работу самого Ливия над портретом его героя.

77. Троянская тема во времена Ливия была очень актуальна. Троянец Эней считался родоначальником не только римлян, но (через своего сына Юла) и рода Юлиев, а значит, и самого Августа (через его усыновителя Юлия Цезаря). Вспомним также, что «Энеида» была тогда литературной новинкой.

78. Мыс Лектон (Лект) – юго-западная оконечность Троады напротив северного побережья острова Лесбос.

79. См. примеч. 113 к кн. XXXVI.

80. Поток – р. Фригий (приток Герма). О галлогреках см. примеч. 27, о дахах – примеч. 131 к кн. XXXV.

81. В латинских (союзнических) войсках не было легионов – это оговорка (может быть, греческого источника).

82. Обыкновенно легион при 300 всадников насчитывал 5 000 (см.: XXXVI, 28, 7), или 5200 (XL, 1, 5) пехотинцев, но иногда их число доходило и до 6200 (см.: XXIX, 24, 14). Ср. также примеч. 74 к кн. XLII.

83. См. примеч. 2 к кн. XXXIII.

84. Точнее, пелтастами.

85. Траллы – здесь: иллирийское племя (см. примеч. 137 к кн. XXXI). Не путать с жителями Тралл, карийского города, упоминаемого ниже, в гл. 45, 1.

86. Ср.: XXXVI, 18, 2.

87. См. примеч. 130 к кн. XXXV.

88. Агема – букв.: «отряд» (греч., ср.: лат. “agmen”). В македонском войске и войсках эллинистических царств – своего рода гвардия, отборные соединения различной численности и состава, конные и пешие. См.: XLII, 51, 4; 58, 9, а также: примеч. 140 и 168 к кн. XLII.

89. Мисия – область в северо-западной части Малой Азии между Троадой, Лидией и Фригией. Мисийцы считались народом фракийского и европейского происхождения. Мисийские герои известны по сказаниям греков. К одному из них, Телефу, возводили свой род цари Пергамского царства. В войске Антиоха мы встречаем мисийцев среди разноплеменных наемников. Киртиев, обитавших в Северной Мидии и Персиде, Страбон (XII, 523) упоминает среди «бродячих и разбойничьих племен». О дахах и элимеях см. примеч. 131 к кн. XXXV.

90. См.: XXXV, 28, 8 и примеч. 81 к кн. XXXV.

91. Т.е. критян-новобранцев.

92. Серпоносные колесницы не имеют ничего общего с древними боевыми колесницами. В войсках Селевкидов они встречаются часто и заимствованы от персов. См.: Ксенофонт. Киропедия, VI, 1, 27; Анабасис, I, 8, 10; Диодор, XX, 113. Ливиево описание Сэйдж считает лучшим доказательством того, что тот сам никогда не видал такой колесницы.

93. См. примеч. 61 к кн. XXXVI.

94. В 180 г. до н.э. См.: XL, 42, 12.

95. Евбейский талант был примерно равен аттическому. Весовой стандарт Евбеи был общепринятым для межгосударственных расчетов. См., например: XXXVIII, 9, 9; ср. также: Полибий, I, 62, 9; XV, 18, 7.

96. Ср.: Полибий, XXI, 17, 7; 45, 11. Трудно, правда, сказать, где находился тогда Ганнибал и знали ли о его местопребывании римляне. Ср. подборку фрагментарных данных источников в кн.: Кораблев И.Ш. Ганнибал. М., 1976. С. 319 сл.

97. О нем см.: XXXVI, 12, 4; двое других выше не упоминались.

98. Кистофорами назывались малоазийские и критские монеты с изображением священной корзинки (греч. «киста») Диониса, из которой выползает змея. Кистофор соответствовал трем аттическим драхмам (трем денариям). Выпускались (в разное время) в 15 городах, начало выпуска приходится, видимо, на царствование Эвмена II (197—159).

99. Впоследствии Ацилий был обвинен в утайке и присвоении части добычи (см. ниже, гл. 57, 12—13).

100. Выше сообщалось о 43 знатных пленниках-этолийцах (см. гл. 3, 8).

101. См. выше, гл. 27—30.

102. В этом рассказе о повторном голосовании (латинские технические выражения показывают, что это не была кооптация) остается неясной процедурная сторона.

103. Квирин – италийское (сабинское) божество, почитавшееся древнейшим населением Квиринала. Вместе с Юпитером и Марсом составлял древнейшую триаду высших богов Рима. Соответственно, фламин Квирина был одним из трех главных фламинов, чьи должности были связаны с множеством ритуальных запретов (подробней см. примеч. 62 и 71 к кн. I).

104. См. выше, гл. 34, 4 и далее.

105. Т.е. курию. Эти события в Риме происходили еще до прихода вестей о битве у Сипила.

106. См. выше, гл. 4, 5.

107. Может быть, ради борьбы с морским разбоем в Кефалленийском проливе (ср. выше, гл. 13, 11—12)?

108. См. выше, гл. 2, 12 и примеч. 11 к кн. XXXVI.

109. См.: Периохи, 19. В 242 г. до н.э. консул Авл Постумий, будучи также фламином Марса, хотел отправиться на войну, но понтифик его не пустил и заставил вернуться к жреческим обязанностям.

110. Претор действовал, опираясь на свою власть, понтифик – на свое право принуждения по отношению к нижестоящим жрецам. Залоги с обеих сторон брались, чтобы обеспечить их явку на суд народа (к которому можно было апеллировать). Ему и принадлежало решение.

111. Командование в провинции было несовместимо с обязательным для жреца присутствием в Риме. Отказ от должности системой не предусматривался, и сенат, чтобы занять Фабия, восстановил разделение судебных полномочий между двумя преторами.

112. Ср. выше, гл. 8, 4; 18, 7.

113. Т.е. курию.

114. Этот пункт довольно сомнителен – ведь за Антиохом римляне не признавали права возвращать под свою власть города, которые так или иначе от нее освободились. Ср.: XXXV, 16, 10 сл. (ср.: Полибий, XXI, 19, 5—9).

115. В 211 г. до н.э. (речь идет об Аттале I). Ср.: XXVI, 24, 9.

116. См.: XXXIII, 2, 1—3; 21, 1—5. Это произошло в 197 г. до н.э.

117. Ср.: Полибий, XXI, 20, 8 сл.; Аппиан. Сирийские войны, 5, 18 сл.

118. Ликаония – внутренняя область Малой Азии (восточней Писидии, западней Каппадокии, южнее Галатии, юго-восточнее Фригии, севернее Киликии). Обе Фригии – это область вокруг древней Трои (Малая Фригия, или Фригия на Геллеспонте) и внутренняя область к югу от Мраморного моря (Великая Фригия).

119. Отеческое попечение (лат. «патроциний») – здесь понятие юридическое: покровительство (и верховенство) сильного над слабым, предусматривающее и их обоюдную верность.

120. Колонии – здесь: греческие города, основанные отселенцами в новых, нередко далеких местах, независимые, но сохраняющие связи с городами-основателями и между собой.

121. Право может пониматься либо как власть, основанная на праве (а не на силе оружия), либо как римское право, которое (наряду с римским оружием) было важным орудием расширения римской державы.

122. Эта речь родосцев и предшествующая ей речь Эвмена (гл. 53) представляют собой переработку соответствующих речей из Полибиевой «Истории». См.: Полибий, XXI, 19—21; 22, 6—23 (XXII, 2—4; 5—6). Особенно тщательно риторически и логически выстроена Ливием речь родосцев.

123. Область милиев (Милиада) – горная страна в Северной Ликии и Юго-Западной Писидии (Страбон, XIV, 666).

124. Гидрела – восточная часть Карии севернее р. Меандра.

125. Тельмесс – прибрежный ликийский город на границе с Карией. До середины III в. до н.э. принадлежал Селевкидской державе, затем царству Птолемеев (Птолемей Тельмесский – возможно, родственник египетских царей), а теперь переходил под власть Пергама.

126. Портовый город киликийского побережья.

127. Ср.: XLIV, 40 и далее.

128. Ср. выше, гл. 46, 7.

129. Ср. выше, гл. 46, 10—47, 2, где действует та же комиссия триумвиров.

130. Собств. «конгиариев» – определенных порций вина или масла, раздававшихся городской бедноте от имени кандидатов или должностных лиц.

131. Новым человеком назывался тот, кто пробился на высшие должности, не имея знатных заслуженных предков.

132. Подобные обвинения нередко предъявлялись известным (и даже знаменитым – ср.: XXXVIII, 50—56 о деле Сципионов) полководцам политическими противниками и личными врагами.

133. Три слушания дела (приговор выносился на последнем) предусматривались процедурой.

134. См. выше, гл. 57, 5 сл.

135. О вставном месяце см. выше, в примеч. 16.

136. Изображения взятых городов были характерной принадлежностью триумфа.

137. Это первый из известных триумфов, в котором войскам были выданы серебряные, а не медные деньги.

138. Сам Антиох не торопился освобождать эти города, после того как «уже уступил» Лисимахию, «дабы не говорили, что у него есть владения в Европе» (см. выше, гл. 35, 3).

1. Излагаемые далее события относятся к 189 г. до н.э.

2. См.: XXXVI, 14, 9.

3. Т.е. с апоклетами. О них см.: XXXV, 34, 2.

4. О Гомфах см.: XXXI, 41, 6 и примеч. 143 к кн. XXXI; ср. также: XXXVI, 13, 6 и примеч. 47 к кн. XXXVI.

5. Т.е. «Горнего». Ср. примеч. 72 к кн. XXXII.

6. Аперантия – область северо-италийского племени аперантиев (по р. Ахелою, выше Страта). Амфилохи – племя, обитавшее на восточном побережье Амбракийского залива, входили в Этолийский союз. Долопы – фессалийское племя, обитавшее в горах Пинда по границе с Эпиром. Долопы до их подчинения Македонии входили в Этолийский союз (в III в. до н.э.). В 196 г. до н.э. были объявлены свободными (XXXIII, 34, 6), незадолго до описываемых событий вновь подчинены Филиппом (XXXVI, 33, 7).

7. См.: XXXVII, 49, 5—7.

8. О назначении Марка Фульвия Нобилиора в Этолию см.: XXXVII, 50, 8.

9. Родос и Афины и прежде выступали как миротворцы. Ср.: XXVII, 30, 4; XXXVII, 6, 4.

10. Ливий здесь, кажется, подразумевает, что в Греции в тот момент не было других римских армий. Это соответствует рассказу Полибия (XXI, 26), но противоречит тому, что сам Ливий сообщал ранее (см.: XXXVII, 2, 7—8; 50, 4).

11. Об Амбракии см. примеч. 44 к кн. XXXII. В свое время была столицей Эпирского царства. С 230 г. до н.э. входила в Этолийский союз.

12. Возможно, бывший дворец эпирского царя Пирра, чья резиденция некогда была здесь (ср. ниже, гл. 9, 13).

13. Эта деталь почерпнута у Полибия, см.: XXI, 27 (XXII, X), 5. Ср.: Цезарь. Записки о Галльской войне, III, 14, 5.

14. Невысокий вал, соединяющий между собой укрепления осаждающих.

15. Ср.: XXXIII, 34, 11.

16. У Полибия тут речь идет о щитах (видимо, слово неправильно понято Ливием).

17. См. выше, гл. 3—5.

17a. Тавр – система горных цепей в Малой Азии. Тянется от Ликийского побережья до Кавказа – от Ликии через Киликию к востоку, а затем к северо-востоку и северу.

18. Ср.: XXXI, 3, 3. О договоре 211 г. до н.э. см.: XXVI, 24.

19. См. примеч. 95 к кн. XXXVII.

20. См.: Полибий, XXI, 30 (XXII, 13).

21. Этот остров, принадлежащий этолийцам, был стратегически важен для римлян и потому исключен из договора.

22. Ср. ниже, гл. 43, 5 и XXXIX, 4, 5—12.

23. Полибий [XXI, 31 (XXII, 14)], приводя ту же речь, приписывает ее другому лицу.

24. Ср.: Полибий [XXXI, 32 (XXII, 11)]. О нижеследующей формуле неравноправного договора см.: Цицерон. За Бальба, 35 сл.

25. Скорее, римским властям на Коркире, а не ее магистратам.

26. Коллегой Гнея Домиция Агенобарба по консульству был Луций Квинкций Фламинин (192 г. до н.э. – год объявления войны этолийцами римлянам), а Тит Квинкций был консулом в 198 г. до н.э. вместе с Секстом Элием Петом. Из-за этой неточности остается неясным, какой год (ср. выше, гл. 9, 10) имелся в виду в договоре.

27. Эниады (Ойниады) – город и племя в Акарнании близ устья р. Ахелой, недалеко от входа в Коринфский залив (см.: Страбон, X, 430). В 211 г. до н.э. был передан римлянами этолийцам (XXVI, 24, 15), а теперь возвращен акарнанцам.

28. Жертвоприношения, сопровождающиеся общевойсковым смотром.

29. Ср.: XXXVII, 52, 1.

30. Гарпас – река в Карии, приток Меандра. Гиеракоме (греч. «Священная деревня») – городок в Карии (на левом берегу Меандра, юго-восточнее Магнесии). Об Алабандах см. примеч. 37 к кн. XXXIII. Келены (совр. Динер) – древний город в Южной Фригии близ границы Писидии (Страбон, XIII, 629) – в верховьях Меандра (см.: Страбон, XIII, 629). Апамея (так называемая Апамея Кибот) стала значительнейшим городом и важным торговым центром в Великой Фригии (подробно см.: Страбон, XII, 577 сл.).

31. Апама была женой (а не сестрой) Селевка I Никатора (311—281 гг. до н.э.) и матерью Антиоха I, основателя селевкидского государства (см.: Арриан. Анабасис, VII, 4, 6; Страбон, XII, 577 сл.).

32. Ср.: Ксенофонт. Анабасис, I, 2, 7—8; Страбон, XII, 577 сл.

33. Ср. также ниже, 37, 7. Сообщая об условиях договора (XXXVII, 45; 55 и далее), Ливий не упоминает о таком обязательстве.

34. Гордиутихи – город в Карии. Табы – город в Писидии близ границ Карии и Фригии. Ср.: Страбон, XII, 570 (по XII, 577 – во Фригии).

35. Медимн – греческая мера сыпучих тел. Соответствовал примерно шести римским модиям.

36. «Индийцами» могли называться и эфиопы, и арабы.

37. Кибира (Большая Кибира) – город в Великой Фригии близ границ Ликии и Писидии (Страбон, XIV, 631).

38. Синда – город в Писидии на границе с фригийцами и Карией (Страбон, XII, 570; XIII, 630). Каралитийское (Каралидское) болото (совр. Суглагёлу) в Ликаонии. См.: Страбон, XII, 568. Река Кобулат (по Полибию (XXI, 35, 1) – Колобат) – совр. Истаноз-чай.

39. См. примеч. 55 к кн. XXXVII.

40. Сэйдж, не идентифицируя топонимов, замечает, что Гней Манлий явно поворачивает на север – на прежнюю свою дорогу в Галатию (Галлогрецию).

41. Лисиноя (Лисиния) – город в Писидии близ памфилийской границы (ср.: Полибий, 21, 36, 2) на р. Лисис (совр. Буджак). Сагаласс (Селгесс – Страбон, XII, 569) – значительный город на одной из малых дорог, ведших из Писидии на север и северо-запад (близ совр. Агласун).

42. См. выше, гл. 13, 8.

43. Синнады (Страбон, XII, 577) – город в Великой Фригии (близ совр. Шухута).

44. См. ниже, гл. 16, 11—12.

45. Здесь начинается исторический экскурс о миграции галлов в Малую Азию в 278 г. до н.э.

46. О Дардании см. примеч. 117 к кн. XXXI. Ливий здесь не упоминает, что сам Бренн с основной силой галлов прошел еще по Греции, где и погиб, оставив по себе память опустошениями и нападением на Дельфы; эти события относятся к 280—279 гг. до н.э. См.: Флор, I, 27 (II, 11), 3; ср. ниже: гл. 48, 2; XL, 58, 3.

47. Никомед I (280—250) и Зипоит (Зибет) были братьями, сыновьями Зипоита старшего, первого царя (328—280 гг. до н.э.) Вифинии.

47a. Галис (совр. Кизыл-Ирмак) – самая длинная река Малой Азии (см.: Страбон, XII, 546). Начало берет на ее восточной окраине, течет сначала на запад, затем, поворачивая, в северном направлении. Пересекая Галатию (восточней Анкиры), а потом отклоняясь к северо-западу, служил в древности границей между Пафлагонией и Понтом. Впадает в Черное море западнее Синопы (совр. г. Синоп).

48. В 201 г. до н.э. См.: XXXIII, 21, 3; Полибий, XVIII, 41, 7.

49. В 390 г. до н.э. См.: V, 37—39.

50. См. соотв.: VII, 10, 2 и 26, 1 сл.; V, 47, 4. Первые два примера 361 и 349 гг. до н.э., последний – 390 г. до н.э.

51. Ср. совсем иную характеристику массилийцев: XXXVII, 54, 21—22.

52. Изнеженность фригийцев во времена Ливия вошла в поговорку – ср., например: Вергилий. Энеида, IV, 215—216.

53. Город в Писидии.

54. Т.е. «Безлесье» (греч.).

55. Ныне Сакарья. В действительности впадает в Черное море.

56. Ср. примеч. 32 к кн. XXXVII. Из Пессинунта и был вывезен в Рим камень, почитавшийся как Мать богов (XXIX, 11, 7).

57. Это не Мисийский (или Вифинский) Олимп (совр. Улу-даг), как считает Аппиан (Сирийские войны, 42, 219), а какая-то гора в трехдневных переходах от Анкиры (совр. Анкара).

58. Пули – здесь: свинцовые или глиняные метательные ядра для пращи.

59. Ср.: Цезарь. Записки о Галльской войне, I, 25, 3.

60. О числе погибших ср. ниже, гл. 47, 6. Орозий (IV, 20) говорит, что погибло 40 тыс. человек, но приписывает победу другому консулу, Марку Фульвию. По Аппиану (Сирийские войны, 42, 220), 40 тыс. были взяты в плен, а убитые не сосчитаны.

61. Сжигались вражеское оружие и доспехи, приносимые в жертву богам (ср.: I, 37, 5; VIII, 1, 6; X, 29, 18; XXIII, 46, 161; XLV, 33, 1). Система справедливого раздела военной добычи между солдатами была у римлян тщательно разработана.

62. Ортиагонт упомянут в гл. 19, 2; ср. также: Полибий, XXII, 21.

63. Полибий (XXI, 38) зовет ее Хиомарой. Плутарх, сохранивший нам этот фрагмент (О доблести женской, 22), добавляет: «Полибий рассказывает, что в Сардах он имел случай беседовать с этой женщиной и удивился ее разумности и возвышенному образу мыслей» (пер. Я.М. Боровского). Ср. также: Флор, I, 27 (II, 11), 6.

64. Ср. выше, гл. 19, 1.

65. Морзий (Морз) – царь Пафлагонии (на южном побережье Черного моря между Вифинией и Понтом). Ср.: Полибий, XXV, 2, 9; Страбон, XII, 562.

66. См.: XXXVII, 52—58.

67. Публий Сципион был принцепсом сената в 199 и 194 гг. до н.э.

68. Курульного эдила, претора, консула.

69. Первая миля Аппиевой дороги.

70. Речь идет о кампанцах, переселенных и лишенных гражданских прав (см. также примеч. 96) в 211 г. до н.э. – во время Ганнибаловой войны (см.: XXVI, 34, 6—10). Предписывая им проходить ценз в Риме, сенат признавал их римскими гражданами.

71. См. выше, гл. 9, 11 и примеч. 21.

72. Текст в этом месте испорчен. Перевод по общему смыслу.

73. См.: XXXVIII, 37, 6.

74. Т.е. к пращникам.

75. Т.е. ахейского стратега.

76. См. примеч. 66 к кн. XXXII.

77. Обострение обстановки в Лакедемоне и вокруг него продолжалось уже ряд лет. Оно было связано с потерей спартанцами выхода к морю и попытками его вернуть (195—192 гг. до н.э. – см.: XXXIV, 35—36; XXXV, 20—30), затем с убийством Набиса этолийцами и присоединением Лакедемона к Ахейскому союзу Филопеменом в 192 г. до н.э. (XXXV, 35—37, 3). Особенно острой и неразрешимой стала проблема возвращения изгнанников в Спарту (ср.: XXXVI, 35, 7).

78. Вероятно, зима 189—188 гг. до н.э.

79. В 190—189 гг. до н.э. Филопемен в пятый раз был стратегом, в 189—188 гг. до н.э. – в шестой.

80. Т.е. Филопемен с ахейскими послами.

81. Ср. ниже: XXXIX, 36, 9—16.

82. Ср. выше: XXXIV, 31, 14.

83. При включении Спарты в Ахейский союз традиционные спартанские установления были сохранены.

84. Стены были выстроены при «тиранах» (видимо, при том же Набисе) – см. выше: XXXIV, 38, 2, и ниже: XXXIX, 37, 2.

85. Бельбинская область – близ Бельбины (или Бельмины), города в Аркадии. См.: Плутарх. Клеомен, 4 («Эта местность представляет собою проход в Лаконию, и в ту пору [229 г. до н.э.] Спарта вела из-за нее спор с Мегалополем...» и далее. Пер. С.П. Маркиша); Полибий, II, 46, 5 и 54, 3 (о той же Клеоменовой войне).

86. Это Филипп II (359—336 гг. до н.э.), отец Александра Македонского.

87. К этой цифре (повторенной и в XXXIX, 37, 5) не следует относиться как к точной – деятельность Ликурга датируют временем между XI и VIII вв. до н.э.

88. Марк Эмилий Лепид потерпел неудачу на выборах в предыдущем году: XXXVII, 47, 7.

89. Видимо, Сципионом Назикой.

90. Но не в год своего консульства (а два года спустя).

91. Эдилы надзирали, в частности, за хлебным снабжением города. Неясно, сами ли они налагали штрафы, или вносили соответствующие предложения (ограниченными судейскими полномочиями обладали вообще-то курульные эдилы, деньгами от штрафов ведали плебейские).

92. Т.е. по гражданскому календарю, 15 марта 188 г. до н.э. (ср. примеч. 16 к кн. XXXVII).

93. Это затмение астрономически датируется 17 июля 188 г. до н.э.

94. Ср. выше, гл. 28, 4 и примеч. 70.

95. До репрессий 211 г. до н.э. (см. примеч. 70) кампанцы имели такие права, и, казалось бы, восстановление их предполагается самим предписанием проходить ценз в Риме. Но поскольку гражданские права их были неполными (см. след. примеч.), ни сами кампанцы, ни римские власти не сочли специальное ходатайство излишним.

96. Муниципии (от “munus” – «обязательство», но и «дар») – здесь италийские города, которым было пожаловано римское гражданство – неполное или полное. Муниципии с полным гражданством (появились в IV в. до н.э.) были сначала немногочисленны (и лишь в Лации). Неполные права римского гражданства (без права голосования, а иногда и без «права брака» – ср. выше § 6) раздавались шире, в частности, кампанцам. Эти города сохраняли не только самоуправление, но и прежний государственный язык (оскский, греческий). С предоставления формийцам и фунданцам полных прав начался процесс превращения всех муниципиев в города полноправных римских граждан.

97. Ср.: Периохи, 38.

98. Ср. выше, гл. 18, 2. Перга – город в Памфилии.

99. О назначении легатов см.: XXXVII, 55, 4—56, 1, о самом договоре ср.: Полибий, XXI, 44, 9 и далее.

100. Текст рукописей здесь испорчен, и принятые конъектуры не дают вполне убедительного чтения. В тексте Полибия это место договора утеряно. Ф. Мищенко в своем переводе восстанавливает его по Ливию (ср.: Полибий, XXI, 45, 5 и соотв. примеч. переводчика на с. 715). О Ликаонии см. примеч. 118 к кн. XXXVII.

101. По конъектуре Мадвига: «не более [...] легких» (пропущено число).

102. Ср.: XXXVII, 45, 14. (Три тысячи, видимо, уже выплачены.)

103. Полибий (XXI, 45, 21) уточняет сумму оценки – 127 талантов и 1208 драхм. Сципион ранее настаивал на выдаче зерна, которое Антиох задолжал отцу Эвмена (см.: XXXVII, 45, 15), теперь стороны согласились на денежную компенсацию.

104. Ср.: XXXVII, 45, 16—17 и примеч. 96, 97 к кн. XXXVII.

105. Полибий (XXI, 45, 27) указывает, что для таких поправок требовалось согласие обеих сторон.

106. Ср.: XXXVII, 60.

107. Ср.: XXXVII, 26, 5—6 и примеч. 64 к кн. XXXVII.

108. Дарданцев (их город находился на берегу Геллеспонта между Абидосом и Илионом) римское предание связывало с древними троянцами. Гергит – городок в Северной Троаде близ Лампсака. См. также примеч. 31 к кн. XXXVII (ср. гл. 9, 7 той же книги).

109. О Мисии см. примеч. 89 к кн. XXXVII. О Милиаде см. примеч. 123 к той же книге.

110. Видимо, граница, установленная договором, не была достаточно определенной (так как римские легаты и сенат плохо представляли себе местности, о которых шла речь). Полибий (XXI, 48, 11), например, не рассматривает Памфилию как разделенную на две части Тавром, но пишет: «Решить дело о Памфилии, которую Эвмен помещал по сю сторону Тавра, а послы Антиоха по ту сторону, легаты затруднились и перенесли дело в сенат». Ср. также: XXXVII, 45; 55—56; XLIV, 14, 3.

111. Союзник Рима Эвмен был традиционным врагом галатов.

112. Противоречащие друг другу описания этой битвы см. ниже, гл. 46, 6—9 и 49, 7—12.

113. Бендида – местная богиня, отождествлявшаяся с Артемидой или Кибелой.

114. Зеринф – местность в Восточной Фракии (напротив острова Самофракии) со святилищами Гекаты и Аполлона. Темпиры – городок в юго-восточной Фракии (Гней Манлий идет вдоль фракийского берега на запад).

115. Сала – между Эносом и Маронеей. Абдера (известная как родина философов Протагора и Демокрита) – близ устья Несса. Аполлония – между устьями Несса и Стримона.

116. Этот Неаполь – совр. Кавада в Греции.

117. Луция Сципиона, консула 190 г. до н.э. См.: XXXVII, 7, 16 (и там же, гл. 33).

118. Не вполне обычная процедура была, возможно, вызвана задержкой с выборами (см. выше, § 1).

119. См. также: Валерий Максим, VI, 6, 3. О фециалах см. примеч. 43 к кн. XXXI.

120. Власть Марка Фульвия и Гнея Манлия была продлена на год, и никто их всерьез не считал частными лицами (пусть и облеченными властью). Сам Ливий называет Гнея Манлия проконсулом – см. ниже, 44, 9.

121. Эти обвинения развернуты ниже (гл. 45—46) в речи Луция Фурия Пурпуреона и Луция Эмилия Павла.

122. Ср.: XXXVII, 47, 7 и выше: гл. 35, 1 наст, книги. Об осаде и взятии Амбракии Марком Фульвием см. выше, гл. 4—9.

123. Ср.: XXXVI, 30, 12 сл.

124. Постановление это было небезосновательным. Ср. выше, гл. 9, 9, а также: Авл Геллий, V, 6, 25 (отрывок из речи Катона).

125. Они были приданы Манлию как преемнику Луция Сципиона, и лишь для завершения работы над договором. В походе Манлия они не участвовали (ср. выше, гл. 37, 11), хотя Манлий и говорил о них как о свидетелях своих подвигов (ниже в гл. 47, 4).

126. В собственном повествовании Ливий такого не говорит.

127. Других сведений о нем нет.

128. Правда, сенат предвидел возможность войны с галатами. См.: XXXVII, 51, 10.

129. Такова была процедура объявления войны по фециальному праву (ср. примеч. 43 к кн. XXXI).

130. Ср.: XXXI, 8, 3; XXXVI, 3, 7—12.

131. Ср.: XXXVII, 60, 2—6.

132. Ср.: XL, 38, 9, где первыми, кто получил триумф, не воюя, названы консулы 181 г. до н.э.

133. См. выше, гл. 23, и примеч. 60.

134. В 279 г. до н.э. (см. выше, примеч. 46).

135. Оратор предпочитает умолчать о том, что в большинстве галаты в армии Антиоха были наемниками (см.: XXXVII, 18, 7).

136. В кн. XXXVII, 40, 1—3 сильнейшей частью войска названа фаланга. Здесь Ливий, возможно, просто хочет сказать, что именно расположение галлов на флангах придавало силу всему построению.

137. Логика оратора такова: объявив войну Антиоху, римляне объявили ее и тем, кто к тому времени был в его войске; мир же был заключен с Антиохом, но не с его союзниками, которым война формально и не объявлялась. Отголоски полемики находим у Флора (I, 17 (II, 11), 2): «Неизвестно, были ли галлогреки в составе вспомогательных войск Антиоха, или Манлий Вольсон, жаждавший триумфа, сделал вид, что были». Флор даже уверен, что Манлию «отказали в триумфе, так как римский народ не одобрил причину войны».

138. То же пишет и Валерий Максим (II, 7, Иноземцы, 1). Дошедшие до нас сведения, однако, относятся лишь к полководцам, потерпевшим поражение (см., например: Периохи, 17).

139. Ср. выше, гл. 40—41.

140. Та и другая речь содержит детали, не упоминаемые в основном рассказе и связанные с ее общей направленностью.

141. Ср.: XXIX, 19, 11—13.

142. Ср.: XXIX, 8, 7 и далее.

143. Ср.: Авл Геллий, IV, 18, 7 сл.

144. Ростры – ораторская трибуна на римском форуме, украшенная носами вражеских кораблей.

145. Ср.: XXX, 45, 2—5.

146. Слово «сецессия» в латинском тексте, видимо, может указывать на скрытое сопоставление (противопоставление) ухода народа со Сципионом от трибунов на Капитолий и давнего (494 г. до н.э.) ухода плебеев со своими вожаками на Священную гору (или на Авентин). Ср.: II, 32 и примеч. 73 к кн. I.

147. Ср.: XXIX, 20, 4—9.

148. О нем см.: XXXVII, 7, 11.

149. Воспользовавшись для этого своим правом наложить вето.

150. Неблагодарное отечество – это, конечно, Город. Литерн (колония римских граждан) юридически изгнанием не был, но психологически это воспринималось почти так. Здесь и чуть ниже (гл. 54, 1) как будто подразумевается, что смерть Сципиона последовала вскоре, но в других местах своего труда Ливий определенно придерживается иного мнения. Особенно интересен посвященный этому особый хронологический экскурс (см. ниже, гл. 56), а также рассказ о смерти Сципиона (XXXIX, 52, 1).

151. Ср.: XXXVII, 34, 4—7.

152. Как показывают примеры, сенат обычно бывал не слишком строг к отчетам полководцев об их военной добыче (ср.: XXXVI, 36, 1—2), не было и разработанного надежного метода устанавливать, какая часть ее была внесена в казну. Это и делало процессы по таким обвинениям удобным орудием политической борьбы (ср.: XXXVII, 57, 12—15).

153. Муммии наложили вето не на расследование вообще, а на процедуру, отклоняющуюся от общепринятой (хотя, видимо, подсказанную расследованием 204 г. до н.э. – см. примеч. 147).

154. Нам известна лишь по заглавию.

155. Ср.: XXX, 45, 5. Колпак – здесь: символ обретенной свободы (но не отпущения на волю – военнопленный, возвращаясь домой, восстанавливался в прежнем статусе автоматически). У Капенских ворот находилась фамильная усыпальница Сципионов (сохранившаяся доныне). Достоверность Валериева рассказа о роли Квинта Теренция Куллеона в деле Луция Сципиона не общепризнанна.

156. Как легаты Сципиона они выше не упоминались.

157. О писцах см. ниже, примеч. 54 к кн. XL. Служитель (accensus) при консуле или преторе, который назначал его сам, но деньги за службу платила казна.

158. Исчисляя фунт золота в 4 тыс. сестерциев, а фунт серебра в 336 сестерциев, получим, что 6 тыс. фунтов золота составили бы 24 млн. сестерциев (не считая серебра). 480 фунтов золота (1 млн. 920 тыс. сестерциев) и 6 тыс. фунтов серебра (2 млн. 16 тыс. сестерциев) составят при этом примерно 4 млн. сестерциев.

159. Эта другая традиция, возможно, и лежит в основе критических замечаний Ливия. Здесь он на время покидает Валерия Анциата, чьему изложению следовал, видимо, с гл. 50, 5.

160. Ср. также: Авл Геллий, IV, 18, 7—12.

161. Народный трибун в 184 г. до н.э. (см.: XXXIX, 52, 3—6).

162. См. примеч. 150, а также: XXXIX, 52.

163. Других упоминаний об этой статуе нет. Ср.: Сенека. Письмо к Луцилию, 86, 1; Страбон, V, 243.

164. Речи Публия Сципиона были известны (см.: Цицерон. Брут, 77; Об ораторе, II, 249; Авл Геллий, IV, 18, 7—2); о речи Тиберия Гракха других упоминаний нет.

165. Других упоминаний об этом в источниках нет.

166. Ср.: Валерий Максим, IV, 1, 6.

167. Ср.: Аппиан. Иберийские войны, 23, 89 сл.

168. Впоследствии мать знаменитых народных трибунов Тиберия и Гая Гракхов (соотв. 133 и 123 гг. до н.э.).

169. Ее сын Публий Корнелий Сципион Назика Серапион возглавил (в 133 г. до н.э.) убийц народного трибуна Тиберия Гракха.

170. Вероятно, по случаю какого-то религиозного праздника.

171. Ср.: XXXVII, 1, 9.

172. Однако среди Антиоховых военачальников, участвовавших в битве при Магнесии, он не упомянут (ср.: XXXVII, 41, 1).

1. Ср.: XXXVIII, 56, 1—2.

2. О назначении консулов в Лигурию см. выше: XXXVIII, 42,8.

3. Этого обвинения мы не находим среди выдвигавшихся Луцием Фурием Пурпуреоном и Луцием Эмилием Павлом (см. выше: XXXVIII, 45—46), но оно повторено ниже в гл. 6,5; 7,3.

4. Сам Манлий не только считал эту битву победой, но и получил (хоть не без труда) триумф. См.: XXXVIII, 49,12—50,3.

5. Несмотря на большое число триумфов за победы над лигурийцами (ср.: Цицерон. Брут, 255 сл.).

6. Фриниаты обитали на северном склоне Апеннин (близ Бойонии – совр. Болонья).

7. Апуаны обитали в области р. Макры (совр. Магра) близ Луны (см. ниже, гл. 32,2).

8. Если, как можно предполагать, к этому времени уже существовала дорога между Арретием и Римом, то теперь путь из Рима в Предальпийскую Галлию сокращался (по сравнению с дорогой через Аримин, построенной в 220 г. до н.э. цензором Гаем Фламинием, бывшим консулом 223 г. до н.э. и будущим 217 г. до н.э. отцом консула 187 г. до н.э. – см.: XXII, 11,5; Периохи,20).

9. Здесь в горах лигурийцы еще долго держались, оказывая сопротивление. Ср.: XL, 41,1; 53,1—5; XLI, 18.

10. Позднее, в 179 г. до н.э. Марк Эмилий Лепид, будучи цензором, получил от сената деньги на проведение игр в связи с посвящением храмов Диане и Юноне Царице (XL, 52, 1—3). Оба храма были возведены возле Фламиниева цирка.

11. Ливиевы и Страбоновы (V, 212) сведения о дорожном строительстве консулов 187 г. до н.э. совершенно различны. Наиболее осторожные исследователи отвергают утверждение обоих авторов, что Фламиниева и Эмилиева дороги уже тогда соединились между собой.

12. О выполнении обета см.: XL, 52,1.

13. О ценоманах см. примеч. 50 к кн. XXXI. Они сохраняли верность Риму во время Ганнибаловой войны, восставали и потерпели поражение в 197 г. до н.э. (см.: XXXIII, 23,4), а после того сохраняли лояльность.

14. Союзные латинские города и латинские колонии несли ряд повинностей, и прежде всего воинскую, размер которой устанавливался по числу жителей. Поэтому переселение части их в Рим ухудшало положение остальных.

15. При цензовой переписи декларацию об имуществе и семье подавал лишь отец семейства. Дети (даже взрослые) вписывались как подвластные ему лица.

16. Сама формулировка этого замечания показывает, что оно отражает взгляд из более позднего времени. Пока же в возвращении латинов на прежнее место жительства были заинтересованы прежде всего их родные города.

17. О деятельности Марка Фульвия Нобилиора, консула 189 г. до н.э. см.: XXXVIII, 3—11, 28—30.

18. Конечно, частным образом – формального права давать поручения народному трибуну консул не имел.

19. См.: XXXVIII, 44,6 и примеч. 124 к кн. XXXVIII.

20. Согласно Валерию Максиму (II, 8,1), для получения триумфа требовалось, чтобы потери врага составляли не менее 5 тыс. убитыми, но трудно сказать, когда впервые была установлена такая «норма».

21. Ср.: XXXVIII, 44, 5.

22. Ни приношения городов, ни обет консула выше не упоминались. О необычно торжественном их праздновании, устроенном Марком Фульвием, см. ниже, гл. 22,1—2.

23. В латинском тексте указание на номинал монет опущено. 80 тыс. сестерциев составили бы всего 12, а 80 тыс. денариев – целых 80 фунтов золота. Однако декрет сената, очевидно, не запрещал Марку Фульвию дополнительные расходы из личных средств.

24. Ср.: Авл Геллий, V, 6,24—25 и цитату из Катона (о щедрой раздаче Фульвием неуместных наград).

25. В этом списке, как замечает Сэйдж, довольно много не слишком громких имен.

26. О Петилиевом законе см. выше: XXXVIII, 54,3. Гней Манлий Вольсон опасался судебного процесса под председательством претора, ведшего дело Сципионов, а потому отсрочил день своего триумфа, приблизив его ко времени вступления в должность новых преторов (а до триумфа он и не мог быть подвергнут судебному преследованию, поскольку не слагал своих полномочий).

27. Ср.: I, предисл., 11 сл.; VII, 25,9. Теория упадка нравов, как ее называют, была в ходу у древних писателей.

28. Сэйдж, комментируя это место, предполагает, что речь идет о каком-то чрезвычайном налоге или сборе по какому-то конкретному случаю (см.: XXVI, 36; ср.: XXIX, 16,1 и др.). Но и регулярный военный мог со временем возвращаться гражданам, как заем. Здесь не ясен даже сам характер выплаты (окончательная, или очередная, или выплата процентов).

29. Об их назначении в Ближнюю и Дальнюю Испании см.: XXXVIII, 35, 10.

30. Поллентия (лат. «сила», «могущество») – здесь: богиня, олицетворяющая силу и мощь.

31. Ночные сборища в Риме были запрещены еще законом XII таблиц (VIII, 26).

32. Т.е. принадлежал к привилегированной части войска и общества – римским всадникам. Всякий набор нового войска начинался с записи всадников (по имущественному списку граждан), затем записывали остальных (Полибий, VI, 20,9). Несмотря на высокий ценз, всадники получали от государства коня (или деньги на его приобретение), а также средства на его содержание.

33. Законным опекуном несовершеннолетнего сироты делался ближайший родственник по отцовской линии, но отец семейства мог по завещанию заблаговременно назначить сыну (внуку и т.д.) опекуна (или даже нескольких опекунов) по своему желанию. Женщина быть опекуном не могла, и участие отчима понятно (он, видимо, был в этой должности утвержден).

34. Опекун отчитывался в распоряжении имуществом подопечного, когда тот достигал совершеннолетия и признавался дееспособным, а сам подопечный получал право требовать возмещения нанесенного ущерба в двойном размере. Впрочем, привлечь недобросовестного опекуна к суду мог любой гражданин – опека в Риме не считалась частным делом.

35. Древний лексикограф счел заслуживающими пояснения употребленные здесь в латинском тексте слова: «чисто омытый» – значит «омытый чистой водой» (Фест, 293 L). Речь идет о ритуальном омовении.

36. Опека над женщиной была у римлян пожизненной, хотя для свободнорожденной в некоторых ситуациях формальной. Оставшись без патрона (т.е. бывшего господина, чье родовое имя она принимала, выходя на волю), своего законного опекуна, отпущенница (как и свободнорожденная в некоторых ситуациях) могла просить у властей, чтобы ей дали опекуна, без чьего одобрения она не могла совершить ни один правовой акт. (Кстати сказать, патрон вряд ли позволил бы ей подобное завещание, ибо сам имел права на ее наследство.)

37. Стимула (Симила) отождествлялась с Семелой, матерью Вакха. Ср.: Овидий. Фасты, VI, 503: «Роща священная есть, говорят, то ли Стимулы, то ли Семелы: / Там авзонийских менад было жилье, говорят». Овидий, таким образом, указывает на стародавние корни почитания Вакха в Италии.

38. Это то же устройство, с помощью которого на сцене вдруг появлялся пресловутый «бог из машины».

39. Т.е., так сказать, государство в государстве; понятие «народ» обозначало у римлян (и греков) прежде всего городскую общину.

40. См. примеч. 75 к кн. XXXII.

41. Имеются в виду торговые городки и негородские административные центры окрестностей Рима.

42. Триумвиры по уголовным дедам ведали, в частности, и ночными караулами в городе (они же надзирали за тюрьмами и исполнением приговоров, принимали доносы о преступлениях, сами решали мелкие дела).

43. Ср.: Плиний Младший. Панегирик императору Траяну, 63, 3.

44. Фурии – демонические божества подземного мира, отождествлялись с греческими Эринниями – богинями мщения.

45. Т.е. римским гражданам.

46. Так же, как флаг, вывешенный под преторской палаткой, был для воинов сигналом к битве. Народное собрание по центуриям было изначально собранием войска.

47. Ответы гаруспиков «освобождали от суеверного страха», так как клали конец сомнениям.

48. В действительности римляне издревле заимствовали чужие культы и обряды, «переманивали» вражеских богов и т.д. Во время Второй Пунической войны был с большими торжествами перенесен в Рим из Азии оргиастический культ Великой матери богов. Видимо, репрессии по делу о Вакханалиях имели политическую направленность (недаром они пришлись на год суда над Сципионами).

49. Речь идет об имущественных делах, не связанных с Вакханалиями.

50. Такая приостановка судебных (и других частных, и общественных) дел (так называемое iustitium) объявлялась высшими должностными лицами с согласия сената при критической ситуации в государстве (ср.: III, 3,6; 27,2; IV, 26,12; 31,9; VI,2,6; 7,1; VII, 6,12; 28,3).

51. «Отцовская власть» предоставляла такое право главе семейства. Для этого требовалось также согласие (хотя и не строго обязательное) родственников – своего рода домашний суд.

52. Их древность была свидетельством, что они старше, чем вся рассказанная выше (гл. 8,4 сл.; 9) история, да и вообще старина в глазах римлян была почтенна. Однако и святилище в роще Стимулы Овидий (см. примеч. 37) относит к древнейшим (в его рассказе действует Эвандр (ср. примеч. 28 к кн. I) и Геркулес).

53. До нас дошел подлинный текст сенатского постановления о Вакханалиях – он вырезан на медной доске – одной из многих, разосланных по Италии. Сохранившаяся доска происходит из сельской местности древнего Бруттия (выкопана в 1640 г.). Древний текст полностью подтверждает сведения Ливия о декрете, уточняя их лишь в деталях. Так, среди пяти (максимально разрешенное число) человек, получавших от сената разрешение вместе чтить Вакха, могло быть не более двух мужчин и не более трех женщин.

54. Дальнейшая судьба Церриния неизвестна. Ардея – римская колония в Лации.

55. Сумма, необходимая, чтобы при цензе войти в первый имущественный разряд (ср.: I, 43,1).

56. Казенного коня могли ему дать, исходя из его нового имущественного ценза, но, получив коня, он уже не мог бы не служить в войске.

57. Родом отпущенницы был род патрона (рабское родство юридически не существовало), после смерти патрона все его права, включая право патроната и право опеки, переходили к его наследникам. Поэтому род патрона видел в ее имуществе свое достояние.

58. Поэтому же она не могла выходить замуж вне «своего» рода (а если жениться на ней хотел сам патрон, она не могла выйти ни за кого другого).

59. Замужняя женщина, подвластная мужу, могла получить такое право только по его завещанию.

60. Ограничение права на брак с отпущенницей существовало, насколько нам известно (правда, сведения эти более поздние), только для сенаторов (такой брак считался законным только в случае исключения сенатора из сената). Но Гиспала промышляла своим телом и будучи свободной. Бесчестие для мужа могло быть связано именно с этим («рабские» грехи оставались за пределами новой жизни отпущенницы).

61. Аста (Гаста) – город в Южной Испании (в 25 км к северу от совр. Пуэрто-Сан-Мариа).

62. Калагурра (Калагуррис – совр. Калахорра) – город племени васконов в Северо-Восточной Испании на Ибере. Ср.: Страбон, III,161.

63. Таврийские игры – праздновались раз в пять лет, 25 и 26 июня, в честь богов подземного мира во Фламиниевом цирке. Учреждены были, по преданию, при Тарквинии Гордом ради избавления от эпидемии, причиненной мясом жертвенных быков. См.: Фест, 478 L; Варрон. О латинском языке, V, 154.

64. См. выше, гл. 5, 7—10.

65. Опа (Опс) – римская богиня плодородия и урожая, считалась также богиней земли и защитницей Рима. С III в. до н.э. отождествлялась с Реей и считалась женой бога Сатурна. Храм на Капитолии, о котором Ливий упоминает здесь, был у нее общим с Сатурном.

66. Ср.: XXXI, 12,8.

67. Область венетов (Венетия) находилась между нижним течением По, реками Адидже и Изонцо и Альпами. Среди венетских городов был и Патавий – родина Ливия. Историческое предание выводит их из Пафлагонии (в Малой Азии). См.: I,1,2—3; см. также: V, 33,10 и примеч. 83 к кн. V. Во время Ганнибаловой войны венеты держали сторону римлян.

68. Это первое известное нам вторжение в Италию через восточные проходы Альп. Аквилея была основана пять лет спустя. См.: XL, 34,2; примеч. 63 к кн.40.

69. Ни об этом посольстве, ни об обете выше не говорилось. В этой связи можно напомнить, что рассказ Валерия Антиата о деле Луция Сципиона вызывал сомнения и у современных историков (ср. примеч. 155 к кн. XXXVIII), и у древних авторов (см.: Авл Геллий, VI (VII), 19,8). Ливий во многом следует Антиату, но иногда расходится и с ним, и с версией, цитируемой Геллием. Больше того, иногда (в том, например, что касается времени смерти Публия Сципиона Африканского) Ливий в разных местах держится разных версий или даже просто дает их сводку, включая разноречивость мнений в самое историческую картину (ср. также примеч. 152).

70. Верхнее море – Адриатическое; Нижнее – Тирренское. Обе названные колонии были выведены в 194 г. до н.э. (см.: XXXIV, 45, 1—3 и примеч. 100 к кн. XXXIV).

71. Пока что Персей еще не был царем, и Ливий, обращаясь после долгого перерыва (исключение – XXXVIII, 30—34) к происходившему в Греции и Македонии, возвращается далеко назад – к 191 г. до н.э. (ср.: XXXVI, 25 и далее), – чтобы показать развитие событий, ведших к будущей войне.

72. Это Гераклея Трахинская близ Фермопил (см. примеч. 56 к кн. XXXVI).

73. Ср.: XXXVI, 32—34.

74. Энос и Маронею (ср. ниже, гл. 24,7 и 9).

75. См. примеч. 143 к кн. XXXI.

76. События, вызвавшие эти жалобы, заняли довольно большой отрезок времени – сенату пришлось заниматься всем сразу.

77. Квинт Цецилий Метелл – вероятно, консул 206 г. до н.э., Марк Бебий Тамфил – претор 192 г. до н.э., Тиберий Семпроний – возможно, народный трибун 187 г. до н.э.

78. Ср.: XXXVI, 13,6, а также §16 наст. главы.

79. Ответ Филиппа на это обвинение см. ниже, гл. 26,6, но сам инцидент выше не упоминался.

80. О крепости Атенее см.: XXXVIII, 1,11. Петней выше не упоминался. Гоннокондил, переименованный Филиппом в Олимпиаду, – это, видимо, сохранившаяся в развалинах древняя крепость к северу от Гонн.

81. Менелаида – городок в Долопии (см. примеч. 95 к кн. XXXIII) на границе с Фессалией, Петра – укрепленное место в Пиэрии (горная область в Македонии) на северном склоне Олимпа близ важнейшего прохода из Фессалии к побережью Фермского (Салоникского) залива. Ксинии – городок во Фиотиде. Парахелоида – город во Фтиотиде на р. Ахелой.

82. Неясно, какие границы имеются в виду. Договор 196 г. до н.э. не определял их достаточно точно (ср.: XXXIII,30).

83. См.: XXXVIII, 39,14 (и гл. 38—39 в целом).

84. В греческих полисах римлян поддерживали аристократические круги (ср.: XXXIV, 51,6; XXXV, 34,3).

85. Квинт Фабий Лабеон был «в тех краях» в 199 г. до н.э. претором (командуя флотом у берегов Фракии) и в 198 г. до н.э. пропретором. О его распоряжении Филиппу насчет границ Ливий не упоминает. Сэйдж сомневается в праве Фабия Лабеона на такие действия.

86. Возможно, речь здесь идет о перемирии 197 г. до н.э., но об отпадении городов выше не упоминалось.

87. Выше об этом не упоминалось.

88. Ср. выше, гл. 27,5.

89. Об Апулии как о стране отгонного скотоводства см.: Варрон. Сельское хозяйство, II, 2,9 сл.; о рабах-пастухах, самостоятельных и вооруженных, см.: Варрон. II, 10.

90. Собств. по «бесшумному сигналу», подававшемуся не голосом или трубой, а посредством дощечки с написанным на ней приказанием, передававшейся по легиону. Ср.: VII, 35; IX, 32,4; таким же способом передавались легионерам (еще засветло) ночной пароль и отзыв (см.: Полибий, VI, 34,6 сл.).

91. Воинские награды в виде металлических блях с рельефными изображениями, прикреплявшиеся к панцирю или к конской сбруе.

92. Ингавны – лигурийское племя, обитавшее к юго-западу от Генуи. Их городом был морской порт Альбингаун (совр. Альбенга) недалеко от совр. Савоны. Ср.: Страбон, IV, 201. Об апуанах см. выше, гл. 2, 5 и примеч. 7.

93. Согласно закону народных трибунов Гая Лициния и Луция Секстия 367 г. до н.э. См.: VI, 35,5; 42,9.

94. Ведь проводить выборы должен был Семпроний (ср. §5). Трибунал – возвышение, с которого председательствующий магистрат вел собрание или вершил суд.

95. Выше (ср. гл. 24—29) Ливий не сообщал о посещении Пелопоннеса посольством во главе с Квинтом Цецилием Метеллом; здесь он ведет свой рассказ, следуя Полибию. Ср.: Полибий, XXII, 15 (XXIII, 11).

96. Проданные в рабство были рабами, освобожденными Набисом и «приписанными» (по выражению ахейцев) к лакедемонянам (см.: XXXVIII, 34,2—7).

97. Не ясно, был ли этот закон одним из пунктов договора между Ахейским союзом и Римом или же собственным постановлением ахейского собрания. Ср.: XXXI, 25,9.

98. Ср.: Полибий, XXII, 17.

99. Речь идет о посольстве Аппия Клавдия (см. там же, § 8 сл.).

100. Возможно, это были бастарны (ср.: XL, 5,10), обитавшие вдоль нижнего течения Истра (Дуная).

101. Отец историка Полибия. Ср.: XXXV, 29,2.

102. Они ушли в изгнание при Набисе.

103. Ср.: XXXVIII, 33.

104. Возможно, имеется в виду посольство, о котором говорилось выше (гл. 33,7). Ливий, однако, не отмечал, что в него входил и Ликорт, не упоминал и о споре послов со спартанцами. Ликорт был в Риме также в 189 г. до н.э. См.: XXXVIII, 32,5—10.

105. Ср. выше, гл. 33,5—7, а также Полибий, XXII, 13.

106. См.: XXXVIII, 30—31.

107. Ликорт упускает из виду, что 63 спартанца были преданы смерти после некоего судебного разбирательства явно перед ахейцами (XXXVIII, 33,11), а на Лакедемонских изгнанников можно было возложить отвественность лишь за гибель 17 убитых при беспорядках.

108. Плутарх приписывает Ликургу слова: «...нельзя считать город неукрепленным, если его оборона зиждется на мужах, а не на кирпичах» (Изречения спартанцев, 53. Ликург, 28 (пер. М.Н. Ботвинника); Жизнеописания, Ликург, 19).

109. Ср.: XXXVIII, 34,9 и примеч. 87 к кн. XXXVIII, а также XXXIV, 38,2. Откуда цифра 100 лет, неясно.

110. Пример Капуи уже использовался греческими противниками Рима (ср.: XXXI, 29,11).

111. Преторы учли опыт Луция Манлия Ацидина (претора 188 г. до н.э., оставшегося в 187—185 гг. до н.э. в Испании с проконсульскими полномочиями) и постарались не дать сенату возможности оставить их без триумфов (ср. выше, гл. 29,4—5).

112. Право запрета, которым располагали трибуны.

113. От белого (candidus) цвета тоги соискателя и произошло слово «кандидат».

114. Ср.: VII, 42,2 (но в эдильскую должность Фульвий Флакк еще не вступил).

115. Ср.: XXXII, 7,11 и примеч. 31 к кн. XXXII.

116. К такому совмещению должностей не раз прибегали в годы Второй Пунической войны (ср.: XXIV, 44,2; XXV, 3,2; XXVII, 36,11).

117. Публий Сципион – это Назика; Луций – Сципион Азиатский, тщетно боровшийся за реабилитацию.

118. По Плутарху (Катон Старший, 15), ему приходилось защищаться перед судом чуть ли не 50 раз (по подсчетам – 44). Фрагменты обвинительных речей самого Катона сохранены, в частности, Авлом Геллием.

119. В 149 г. до н.э. (см.: Цицерон. Об ораторе, I,227; Брут, 89 сл.). Обвинителем Гальбы в суде был Луций Скрибоний.

120. Ср.: XXXVII, 57,12; примеч. 131 к кн. XXXVII.

121. Ср. выше, гл. 29,8 сл. и примеч. 89. Здесь, видимо, повторение.

122. Свессетаны – иберийское племя, обитавшее в Северо-Восточной Испании между Ибером и Пиренеями.

123. Был консулом в 192 г. до н.э. Брат знаменитого Тита Квинкция Фламинина.

124. Исследователи насчитывают около 25 «цензорских» речей, но не все они направлены против отдельных лиц.

125. Версия Антиата приглажена – в ней убраны шокирующие подробности, оскорблявшие достоинство консульской власти: убийство перебежчика (замененного в этой версии осужденным преступником) в угоду мальчишке-любовнику (замененному «известной распутницей»). Версии Антиата следуют также Цицерон (О старости, 42) и Валерий Максим (II, 9,3). Плутарх рассказывает эту историю дважды (Катон Старший, 17; Фламинин, 18). Он знает Катонову версию (по Ливию), но все-таки отдает предпочтение риторизованной.

126. Ливий, следуя самому Катону, считает нужным дать и другую версию, чтобы оценка поступка подходила к обеим.

127. Такая судебная процедура (своего рода пари перед судом) называлась спонсией. Деньги, потерянные проигравшей стороной, шли выигравшей.

128. Преставление о всадниках как сословии, противопоставляемом сенаторам, – более позднее. (Впрочем, и тогда молодые нобили до зачисления в сенат считались всадниками.)

129. Имущественная (цензовая) перепись составлялась для исчисления суммы налогов с каждого. Повышенный налог был тройным (при десятикратной оценке самих предметов роскоши). Сэйдж считает это «почти конфискационной» мерой и реваншем Катона за поражение в борьбе против отмены Оппиева закона (ср.: XXXIV, 1—8).

130. Включение частных домов в систему городского водоснабжения производилось в Риме по особому разрешению, которое рассматривалось как привилегия и не передавалось по наследству.

131. Нептуновы воды – источник близ Таррацины (город в Лации, ранее – Анксур, на Аппиевой дороге примерно в 75 км от Рима); Формии располагались на той же дороге (еще в 35—40 км).

132. Базилика – здание, служившее у римлян для судебных заседаний и торговых сделок. Порциева базилика находилась между Комицием и северной оконечностью Капитолия. Тюрьма, упоминающаяся здесь, – это Лавтумии (тюремные каменоломни). См. примеч. 81 к кн. XXXII.

133. Ср.: Веллей Патеркул, I,15,2. Обе колонии были гражданскими. Что касается обоих Фульвиев, то у них, по-видимому, перепутаны личные (первые) имена.

134. См.: XXXI, 50,7 и примеч. 170 к кн. XXXI.

135. Ср. выше, гл. 22,6 сл.

136. Ранее думали, что в этом предсказании речь идет о вражеских палатках (т.е. военном лагере врагов) на форуме.

137. Близ храма Согласия в северо-западном углу форума.

138. Ср.: Полибий, XXIII, (XXIV), I и далее. Видимо, Полибий относит этот эпизод ко времени после отбытия консула.

139. См. выше, гл. 35,2—3. Деметрию было тогда около 25 лет.

140. Ср.: XXXV, 40,1.

141. Корона – город на западном берегу Мессенского залива (совр. г. Петалиди), древнее название перешло на другой город того же побережья. После 184 г. до н.э. – в Ахейском союзе.

142. Курия, сенат – римские термины, как обычно, употребляемые Ливием взамен греческих.

143. Это возвращает Ливия к вопросу о годе смерти Сципиона. Ср. выше: XXXVIII, 56,1 и далее, а также гл. 52.

144. Ср.: Корнелий Непот. Ганнибал, 10,1—12,2.

145. Корнелий Непот (Ганнибал, 13) пишет, что карфагенский полководец погиб на 70-м году жизни, и называет три различные датировки (по консульским годам), приходящиеся на 183 г. до н.э. (Аттик), 182 г. до н.э. (Полибий) и 181 г. до н.э. (неведомый нам Сульпиций Блифон).

146. Рутилий Руф (консул 105 г. до н.э.) принадлежал к кругу Сципиона Эмилиана Африканского младшего (приемного сына Публия Сципиона Африканского). Юрист и историк, без сомнения, хорошо знакомый с материалами и воспоминаниями о нем. Сочинения Рутилия не сохранились. Полибий, по-видимому, относил смерть Сципиона к 182 г. до н.э. (как и смерть Ганнибала).

147. Валерий Антиат относил смерть Публия Сципиона к событиям 187 г. до н.э. См.: XXXVIII, 53,8; Авл Геллий, VI (VII), 19,8.

148. См.: XXXVIII, 28,2 и примеч. 67 к кн. XXXVIII. Об избрании принцепсом сената Луция Валерия Флакка выше не говорилось.

149. Т.е., по мысли Ливия, новый принцепс сената (которым стал один из цензоров 184 г. до н.э.) мог быть выбран, только если Публий Сципион умер до цензуры Катона и Флакка.

150. Ср.: XXXVIII, 56,6: имя Невия содержалось лишь в заголовке (но не в тексте) Сципионовой речи, а заголовок писался на ярлычке, прикрепленном к концу палочки, на которую наматывался свиток с текстом.

151. Т.е. 10 декабря и 15 марта. Первая дата – день вступления в должность народных трибунов, вторая – консулов и других магистратов, в их числе цензоров. Но если Невий действительно вступил в должность трибуна в конце 185 г. до н.э. и был обвинителем Сципиона, то невозможна датировка его смерти 187 г. до н.э. и – более того – рушится вся конструкция Валерия Антиата, лежащая в основе изложения последних глав кн. XXVIII.

152. Т.е., по логике Ливия, Публий Сципион умер между 10 декабря 185 г. до н.э. (начало трибуната Марка Невия) и 15 марта 184 г. до н.э. (начало цензорства Луция Валерия Флакка и Марка Порция Катона). См. также выше, примеч. 149. Однако цензоры пребывали в должности полтора года, и, значит, время цензорства Катона и Флакка – с 15 марта 184 г. до н.э. до середины сентября 183 г. до н.э. При этом составление списка сенаторов могло относиться к концу этого срока, и датой смерти Сципиона вполне мог быть 183 г. до н.э. Так или иначе, у современных историков остается вопрос почему Ливий в двух разных книгах следует двум разным версиям? Хронологический экскурс данной главы не позволяет объяснять это «некритичностью» и т.п. (ср.: XXXVIII, 56,8: «Пришлось бы сочинить совершенно другой рассказ...» и т.д.). Значит, надо искать объяснения в том, что Ливий хотел показать расхождение мнений и версий по всей широте. Вспомним, сколь охотно он делал это и в других случаях.

153. Ср. выше, гл. 48,6.

154. Ср.: XL, 9,2; Плутарх. Эмилий Павел, 8.

155. Ливий (ср. выше, гл. 47, 3—11) дает понять, а Полибий (XXIII, 3) прямо пишет, что сенат, поощряя тщеславие Деметрия, оказал ему другую услугу.

156. Возможно, имеется в виду посольство Квинта Марция. См. гл. 48,5.

157. Одрисы – сильный союз фракийских племен, обитавших в нижнем течении Гебра (Марица) и по его притокам. Бессы – многочисленное фракийское племя, обитавшее в среднем и частично верхнем течении Гебра, а также некоторых горных местностях Родоп и Хема. Главным центром их племени было селение Бессапам (совр. Синтово) в 22 км от Филиппополя (совр. Пловдив). Дентелеты – племена западной Фракии, обитавшие в верхнем течении Стримона.

158. См. примеч. 43 к кн. XXXIII.

159. Ср. выше, гл. 22,6; 45,6—7.

160. Истрия – полуостров на северо-востоке Адриатического моря (точнее, его западная часть, населенная иллирийцами – южнее совр. Триеста).

161. Место сомнительно: «не дал согласия» – конъектура Новака, принятая в изданиях Вайсенборна и Сэйджа. В рукописях и старом издании Вайсенборна отрицания нет. Ср. ниже, гл. 56,3.

162. Сатурния – городок в Этрурии (юго-западнее Рузелл, северо-восточнее Козы). О калетранских землях других упоминаний нет. Новая колония была одной из гражданских, выведенных после Ганнибаловой войны.

163. Авсетаны – народность в Северо-Восточной Испании (нынешней Каталонии). Их главным городом была Авса (совр. Вик).

164. По обычно принимаемой хронологии (ср. выше, примеч. 145), в 183 г. до н.э.

1. Ср.: Парилии (Палилии) – праздник богини Палес, покровительницы лугов, стад, пастухов. Справлялся 21 апреля (в годовщину основания Рима). См.: Овидий. Фасты, IV, 721 и далее.

2. Храмы этих богинь находились на Авентине возле Большого цирка.

3. Кайета – гавань Формий (в 7—8 км от них). Под Реатой разводили знаменитых в Италии ослов и мулов.

4. Фарнак – царь Понта (185—170). В 183 г. до н.э. захватил Синопу (совр. Синоп) – важнейший торговый город на северном (черноморском) побережье Малой Азии, состоявший в союзе с Эвменом. Подробно см.: Страбон, XII, 545 сл.

5. См.: XXXIX, 48, 5.

6. Фраза принадлежит Полибию (XXIII, 10, 4 – ср. след. примеч.). О Пеонии см. примеч. 43 к кн. XXXIII.

7. Полибий (чьему изложению следует, повествуя о Филиппе, Ливий) влагает в уста царю стих поэта Стасина: безумен-де тот, «кто, убивши отца, оставляет в живых сыновей»,– и строит рассказ как трагическую трилогию – «три драмы», объединенные темой мести судьбы. Поведение Филиппа он объясняет подсказкой преследующих его Эринний, говорит о тенях загубленных, мучающих царя; наконец сближает между собой «трагедии, мифы, историю» (Полибий, XXIII, 10—11, 1). Все это было достаточно близко Ливию, (ср.: I, 46, 3 (о трагедии римского царского дома); примеч. 141 к кн. I).

8. Сэйдж склонен толковать это место как указание на происхождение Порида из той самой Энеи, куда он отправился из Фессалоник (см. след. примеч.), но, скорей, речь здесь идет о том, что он был знатным человеком в фессалийском племени энианов (энианцев – см.: XXVIII, 5, 15 и примеч. 29 к кн. XXVIII), а созвучие названий случайно.

9. О Фессалонике см. примеч. 44 к кн. XXXIII. Энея – небольшой портовый город южней Фессалоники – на западном берегу полуострова Халкидики близ Энеева мыса.

10. Данное место Ливия, видимо, единственное свидетельство об этом ежегодном священнодействии и связанном с ним предании.

11. Рассказ Полибия об этом эпизоде не сохранился.

12. Ср.: XXXIX, 47—48, 1; примеч. 155 к кн. XXXIX.

13. Бастарны – германское (или кельтское?) племя, обитавшее в начале II в. до н.э. по Днестру, Пруту, Бугу – до устья Дуная. Филипп в это время всячески побуждал их переселиться к северным границам его царства.

14. Речь идет о палках, применявшихся для фехтовальных и гладиаторских упражнений.

15. Ср.: Полибий, XXIII, 11.

16. Ср.: XLV, 19, 10.

17. Трагическая ирония – предсказание Персея сбылось, только сам он (а не Деметрий) погубил брата и поторопил смерть отца (ср. ниже, гл. 24 и 56).

18. Ср.: XXIX, 47, 11.

19. Ливий выше не упоминал об этом письме, хотя у Полибия оно цитируется (Полибий, XXIII, 3, 8). У Ливия же пересказано лишь аналогичное письмо к царю от сената. См.: XXXIX, 47, 9—11; Полибий, XXXIII, 2, 9—10.

20. Трудно сомневаться в том, что образцом для этой пары речей Ливию служили соответствующие речи у Полибия, который обещал читателю подробный рассказ о «третьей драме» – с царскими сыновьями (ср.: Полибий, XXIII, 3, 10; 10, 12). К сожалению, этот рассказ не сохранился и нет возможности сравнить разработку речей и трактовку образов у двух авторов.

21. Чего именно хотели лигурийцы от римлян (и от Марцелла), остается не вполне ясным.

22. Публий Манлий в прошлую свою претуру был послан в Ближнюю Испанию помощником консула, но, видимо, по его распоряжению, действовал и в Дальней. См.: XXXIII, 43, 5; 8; XXXIV, 17, 1, а также примеч. 47—49 к кн. XXXIV.

23. См. выше, гл. 2, 5.

24. См.: XXXIV, 62, 1—15.

25. Рассмотрение этого спора затянулось надолго (ср. ниже, гл. 34, 14; XLI, 22, 1—3; XLII, 23—24 и далее), пока он не перерос в конфликт, приведший к Третьей Пунической войне 149—146 гг. до н.э. (см.: Периохи, 48).

26. Согласно Капитолийским фастам, Публий Корнелий Цетег.

27. Это «корабельные дуумвиры», учрежденные в 411 г. до н.э. постановлением народного собрания. См.: IX, 30, 4.

28. Отпущенники, не имевшие права службы в легионах могли служить во флоте.

29. Т.е. от мыса Сорренто возле Неаполя до совр. Марселя и от того же мыса до совр. Бари на Адриатическом побережье.

30. О храме Согласия на Вулкановом поле см.: IX, 46, 6 сл.; примеч. 163, 164 к кн. IX.

31. В оригинале нет указания на храм, где дрогнули копья. Видимо, речь идет о копьях, хранившихся в святилище Марса в Царском доме вместе со священными щитами – анцилиями.

32. О ее культе в Ланувии см. примеч. 60 к кн. XXXI.

33. Ср. ниже, гл. 34, 12—13. Илийцы – древний народ Сардинии, ушедший под нажимом карфагенян в горы внутренней части острова (см. также ниже, примеч. 68).

34. Ср.: XXXIX, 41, 6 (об аналогичном расследовании в другом месте).

35. Предыдущий закон о «домогательстве» кандидатов на должности был принят в 358 г. до н.э. (VII, 15, 12 сл.). Повод к принятию нового мог быть дан хотя бы ходом консульских выборов на 184 г. до н.э. (XXXIX, 32, 5—12).

36. Антигон – видимо, полководец Александра Македонского и далекий предшественник царя Филиппа.

37. Хребет Гем (Хем, болг. Стара Планина, тур. Балкан) с продолжающими его горами Северной Македонии и Иллирии составлял единую цепь от Адриатического до Черного моря, почему, видимо, и думали, будто с него оба этих моря видны. Страбон (VII, 313), опровергая это утверждение, приписывал его Полибию (источнику Ливия!).

38. Эта звезда (лат. «каникула») появлялась на небосводе в середине июля (Плиний. Естественная история, II, 123).

39. См. примеч. 157 к кн. XXXIX.

40. Меды – фракийское племя, обитавшее в среднем течении Стримона (совр. Струма); ближайшие соседи Македонии. Петра – здесь: город медов.

41. Ср.: XXXIX, 48, 1, а также гл. 11, 1—4 и примеч. 19.

42. Перекличка с защитительной речью Деметрия (ср. выше, гл. 12, 17).

43. См.: XXXIX, 55, 5 (а также 22, 6 и 45, 6). Аквилея строилась в Венетии у северных берегов Адриатического моря на границе с истрийцами.

44. Речь идет о наборе т.н. городских (резервных) легионов (ср. ниже, гл. 28, 9). Квинт Фабий, упомянутый здесь, это Квинт Фабий Максим, претор 181 г. до н.э., по делам с иноземцами (не путать с Квинтом Фабием Бутионом, упомянутым в § 2, претором в Галлии!).

45. См. примеч. 95 к кн. XXXI.

46. Римский лагерь был строго прямоугольным, через его середину проходили две пересекавшиеся под прямым углом главные улицы, ведшие к четырем воротам (в каждой стене).

47. См. примеч. 2 к кн. XXXIII.

48. О правом крыле ср. примеч. 45; Квинт Фульвий Флакк: (двоюродный брат своего тезки, воевавшего в это время в Испании – ср. выше, гл. 1, 2, и ниже, гл. 30 сл.) – бывший претор 187 г. до н.э. (в Сардинии).

49. В предвидении хлопот о триумфе (ср.: XXXVIII, 50, 3).

50. Грависки были гражданской колонией. Это был маленький приморский городок близ Тарквиний. Ср. также: Веллей Патеркул, I, 15, 2.

51. Нума считался основоположником понтификального права. См.: I, 20, 5—7.

52. Наука мудрости – философия (Ливий здесь не захотел воспользоваться этим греческим словом). «Новонайденные» книги Нумы современные исследователи считают подделкой, связывая ее с идеологической борьбой того времени.

53. Ливий (вслед за Цицероном) отвергает эту версию как невозможную хронологически (ср.: I, 18, 2—4 и примеч. 65 к кн. I). Тем не менее представление о Нуме как об ученике этого греческого философа оставалось по-прежнему общим местом (ср.: Овидий. Письма с Понта, III, 3, 43—46). Неожиданный поворот получает полемика о Нуме и Пифагоре у Плутарха (Нума, 1).

54. Государственные писцы составляли высший слой прислужников при должностных лицах – вспомогательный аппарат, занятый делопроизводством, ведением расчетных книг, хранением архивов, секретарской работой. Набираемые и оплачиваемые государством, они подразделялись на декурии. Высший разряд среди них составляли квесторские писцы, ведшие дела и книги казны, затем шли писцы курульных эдилов, народных трибунов, плебейских эдилов и др. Опытные, сведущие в праве, они были весьма влиятельны. Сложив с себя обязанности, писец мог даже принимать государственные должности (ср.: IX, 46, 1—2). Бывшим писцом был и претор 173 г. до н.э. Гай Цицерий (Валерий Максим, III, 5, 1; IV, 5, 3). В нашем случае совпадение родового имени претора и писца может говорить о происхождении писца из отпущенников семейства преторов.

55. Например, обратиться за помощью к народным трибунам, если он сочтет, что его права нарушаются.

56. Хозяин – здесь: dominus, «господин», т.е. собственник земли, а значит, и выкопанного («клада»). Терминология, оговорки, оценка – все свидетельствует о чрезвычайной юридической щепетильности.

57. Участие в сожжении книг служителей при жертвоприношениях придает этому действию некий сакральный характер.

58. Таков был конец дела, наведшего претора на мысли о «подрыве основ богопочитания». Создается впечатление, что ни претор, ни сенат не хотели в него углубляться и торопились. Сэйдж находит странным, что не стали даже запрашивать понтификов. Видимо, остерегающее (во всех отношениях) дело о Вакханалиях сыграло здесь свою роль. Другие независимые от Ливия рассказы об этом эпизоде известны в обрывках и из вторых рук. См.: Плиний. Естественная история, XIII, 84—87 (ссылки на Кассия Гемину, Пизона и Антиата); Плутарх. Нума, 22 (ссылка на Антиата); Августин. О граде Божием, VII, 34.

59. Здесь Ливий возвращается к рассказу, прерванному в гл. 16, 11. Квинт Фульвий Флакк, о котором идет тут речь,– это претор 182 г. до н.э. (см. выше, гл. 1, 2). После претуры он оставался наместником Ближней Испании.

60. Турма – небольшой конный отряд (30 всадников).

61. См. примеч. 11 к кн. XXXI.

62. Эбура – город племени карпетанов (совр. Монтальба) на Таге (совр. р. Тахо). Карпетаны обитали в Центральной Испании (их главным городом был Толет – совр. Толедо). Контребия – город-убежище кельтиберского племени лусонов (юго-западнее Сарагосы).

63. Необычно большие даже для колоний латинского права, численность колонистов и размеры наделов объясняют стратегическим значением Аквилеи.

64. Об их назначении см.: XXXIX, 55, 6.

65. О культе Венеры Эрицинской в Риме см.: XXII, 10, 9; XXIII, 30, 13; примеч. 63 к кн. XXII. Об обете Луция Порция Старшего выше не упоминалось, но в 184 г. до н.э. он был в Лигурии (XXXIX, 38, 1). Дуумвиры для посвящения храма назначались в случае смерти давшего обет.

66. Т.е. в 191 г. до н.э. (XXXVI, 15—19). Об обете Мания Глабриона и сенатском постановлении выше не сообщалось; Благочестие – здесь: обожествленное понятие долга перед богами, отечеством, родителями. Упоминаемая статуя, согласно Валерию Максиму (II, 5, 1) была конной. Сам храм, по легенде, поставлен был на месте дома некоей женщины, которая спасла жизнь своей осужденной на голодную смерть матери, накормив ее грудью (см.: Фест, p. 228 L.; Плиний. Естественная история, VII, 121).

67. Ср.: XLII, 7, 2. Диодор Сицилийский (V, 13, 4) пишет о воске как об одном из богатств острова.

68. Об илийцах см. выше, гл. 19, 6 и примеч. 33.

69. Согласно кн. XXX, 37, 6, карфагеняне давали всего сотню заложников. Согласно кн. XXXII, 2, 3, 100 заложников были возвращены, а других обещано было вернуть в будущем.

70. См. выше, гл. 17, 2 сл.

71. Т.е. позаботиться о вооружении и снабжении подчиненных самим консулам войск, предназначенных для Лигурии.

72. См.: XXXIX, 8, 1 (186 г. до н.э.).

73. Ср. выше, гл. 19, 3.

74. Здоровье (Салюта) – здесь: соответствует греч. Гигии, дочери Асклепия (Эскулап у римлян).

75. Это тот же Квинт Фульвий Флакк, что упомянут в гл. 27, 7 (ср. выше, примеч. 48). После этого злополучного консульства он (в отличие от более удачливого тезки) больше не появляется на Ливиевых страницах.

76. Сама Таврасия (рано оставленный самнитский город), видимо, к тому времени уже не существовала.

77. Номинал монет в оригинале не указан. Сэйдж внес его в текст, исходя из того, что монеты были серебряными.

78. Плиний (Естественная история, III, 105) пишет, что эти лигурийцы стали потом именоваться Корнелиевыми и Бебиевыми.

79. Ср.: XXXVII, 60, 6; XXXVIII, 47, 5.

80. Он был претором в 182 г. до н.э. (ср. выше, гл. 1—2 и 30 сл., а также примеч. 59), а здесь назван проконсулом. По-видимому, после претуры он был оставлен в провинции командующим с консульскими полномочиями. Такое практиковалось – см. примеч. 92 к кн. XXXI.

81. Кельтиберия – область в Центральной Испании, занимавшая большую часть плоскогорья (совр. Месеты), племена ее не были объединены и не имели общего самоназвания. Тем не менее их сопротивление римской экспансии продолжалось и в I в. до н.э.

82. Манлиево урочище (название происходит от имени Публия Манлия, претора 195 г. до н.э. – ср.: XXXIV, 1, 1; 19, 1). Место это находилось, видимо, в горах Сьерра-де-Викор юго-западнее Сарагосы.

83. Т.е. латинские союзники (ср.: XXXI, 21, 7 и примеч. 95 к кн. XXXI).

84. Ср. также гл. 44, 9. Фортуна у римлян почиталась не только как богиня счастья, удачи вообще, но и как Фортуна отдельных лиц, общин, сословий и т.п., получая при этом соответствующие наименования – так храм Всаднической Фортуне был обещан за победу в конном сражении. Храм был посвящен в 173 г. до н.э. (см.: XLII, 3, 1 сл.; 10, 5).

85. Текст оригинала испорчен. Перевод по конъектуре Герея.

86. Летум – конъектура Цингерле (в старых изданиях: Суисмонтий).

87. Этрусское море – Тирренское (называлось также и Нижним).

88. Ср. выше, гл. 38, 2.

89. Интемелии – лигурийское племя (Страбон, IV, 202).

90. Текст здесь, видимо, не вполне исправен и довольно темен (особенно в том, что касается отождествления упомянутых лиц).

91. Шесть трибунов в каждом легионе командовали им по очереди.

92. Это, видимо, были деньги, еще не розданные воинам (ср. § 11).

93. Один из самых ранних примеров высылки. Новый Карфаген – совр. Картахена. См. также примеч. 16 к кн. XXI.

94. Гентий, сын и преемник Плеврата, иллирийский царь (180—168).

95. Коркира (см. примеч. 89 к кн. XXXI) находилась на пути из Иллирии в Грецию и из Греции в Рим, поэтому иллирийцы, разбойничавшие на море, всегда были как-то связаны с этим островом и даже захватывали его на какое-то время (незадолго до Второй Пунической войны).

96. Новые понтифики избирались членами коллегии.

97. См. примеч. 112 к кн. XXXIII.

98. Эта должность была учреждена после изгнания царей для выполнения религиозных обязанностей, первоначально принадлежавших царям. Входил в коллегию понтификов, которая и избирала его.

99. Должность царя-жреца была несовместима с государственными и войсковыми. О корабельных дуумвирах см. выше, гл. 18, 7.

100. Ср.: XXXVII, 51, 1—6.

101. После голосования в коллегии понтификов составлялся список кандидатов в порядке предпочтительности (по числу полученных голосов), затем великий понтифик делал выбор, называя, как правило, первого в списке.

102. Только что вернувшегося из Испании. Его выбрали в коллегию на место, освободившееся по смерти великого понтифика, но в великие понтифики выбрали, конечно, не новичка, а старого члена коллегии – Квинта Марция Филиппа.

103. Отсюда заключают, что городские общины с неполным гражданством получали такое право лишь по особому разрешению. Но это не объясняет, зачем оно было нужно жителям города, где говорили по-гречески или по-оскски. Возможно, куманцы хотели продемонстрировать свою приверженность римскому образу жизни, но скорей они были связаны с появлением возле Кум (главного до тех пор порта Кампании) римской колонии в Путеолах, отвлекавшей в свою гавань все большую часть римских торговцев. Видимо, куманцы хотели поправить складывавшееся положение.

104. Луций Манлий Ацидин Фульвиан (последнее имя указывает на происхождение из рода Фульвиев) был, собственно, родным братом своего коллеги по консульству, усыновленным в патрицианскую семью Манлиев Ацидинов (см.: Веллей Патеркул, II, 8, 2). Как претор 188 г. до н.э. он воевал в Испании, где оставался до 185 г. до н.э. командующим с консульскими полномочиями.

105. Об этих испанских монетах см.: XXXIV, 10, 4 и примеч. 38 к кн. XXXIV.

106. Этот знаменитый Виллиев закон устанавливал не только минимальный возраст для вступления в каждую должность, но и последовательность их, и обязательность интервала (не менее двух лет) для соискания следующей должности. Постепенно установившаяся стандартная схема римской политической карьеры была теперь оформлена юридически.

107. Ср.: XXXII, 27, 6, где Ливий сообщает о первом случае избрания шести преторов (в 197 г. до н.э.). Дата и содержание закона Бебия точно не известны. Он не соблюдался строго и оказался недолговечен.

108. О сборе денег с испанцев выше не сообщалось. Об обете см.: 40, 10 и примеч. 84. Храм был расположен вблизи Фламиниева цирка (Витрувий, III, 3, 2).

109. Ср.: XXXIX, 5, 7—10.

110. Консулы 182 г. до н.э. Об упомянутом здесь постановлении сената выше не говорилось.

111. Это тот самый Тиберий Семпроний Гракх, который своим вмешательством не дал полностью осуществить замысел процесса Сципионов. Упоминаемые здесь игры он дал, будучи курульным эдилом в 182 г. до н.э. Выше о них не упоминалось.

112. Ср.: XXXII, 1, 9 и примеч. 5 к кн. XXXII.

113. Ср.: XXXII, 9, 2 и примеч. 35 к кн. XXXII.

114. О таком же знамении в Реате см. выше, 2, 4 (возможно, здесь повторение).

115. Ср.: XXXIX, 4.

116. Квинт Цецилий Метелл – бывший консул 206 г. до н.э.; в 204—202 гг. до н.э. был главным представителем интересов Сципиона Африканского в сенате. Был известен и как оратор (ср.: Цицерон. Брут, 57; 77). В 185—184 гг. до н.э. возглавил посольство сената в Македонию и Пелопоннес. Один из старейшин сената.

117. См.: I, 13, 5—8.

118. См.: I, 28, 7—30, 3; I, 33, 1—5.

119. См. примеч. 127 к кн. XXXIX.

120. О расходовании цензорами полученных средств см. ниже, гл. 51, 2—7.

121. См. примеч. 28 к кн. XXI и примеч. 23 к кн. XXXV.

122. Его предшественник, недавно умерший (см. выше, гл. 42, 6) Луций Валерий Флакк, тоже стал первоприсутствующим в сенате, будучи цензором (XXXIX, 52, 1).

123. Для исключения кого-либо из сената требовалось согласие обоих цензоров (вторым был Марк Фульвий Нобилиор).

124. Поскольку древнейшим театром в Риме считался театр Помпея, построенный более века спустя, предполагают, что театр у храма Аполлона, о котором здесь идет речь, служил чисто культовым целям или что он мог быть вскоре снесен (о чем сведений нет).

125. Достроен Эмилиев мост был цензорами Публием Сципионом Эмилианом (Африканским Младшим) и Муммием (142 г. до н.э.).

126. На северной стороне форума. Первоначально базилика называлась Фульвиевой или базиликой Эмилия и Фульвия, позднее – Эмилиевой. (О более ранней базилике Порция см.: XXXIX, 44, 7 и примеч. 132 к кн. XXXIX.)

127. Храм Надежды и, возможно, упомянутый здесь же храм Аполлона находились в районе Овощного рынка. На Марсовом поле также был храм Аполлона Врачевателя. См.: XXXIX, 4.

128. Ничего более конкретного Ливий об этом, к сожалению, не сообщает.

129. См.: XXXIX, 2, 8 и 11 и примеч. 10 к кн. XXXIX.

130. Морские Лары – боги, покровительствовавшие мореплавателям (как Лары дома – его обитателям).

131. Ср.: XXXVII, 29—30. Об обете не сообщалось.

132. Сэйдж дополняет: «была выиграна».

133. Сэйдж дополняет: «были сокрушены».

134. Ливий возвращается к изложению, прерванному на гл. 24, 8.

135. Ср.: XXXIV, 28, 1.

136. Прозвище Опекун соответствует не тому насмешливому прозвищу (ср.: Плутарх, Гай Марций Кориолан, 11; Эмилий Павел, 8), с каким Антигон III вошел в историю («Досон» – «Собирающийся одарить», т.е. «Вечно обещающий»), а другому, более уважительному,– «Эпитроп» (см.: Афиней, VI, 625).

137. Ливий тут пишет так, будто имя Ксих уже знакомо читателю, хотя оно названо здесь впервые. Видимо, предшествующее упоминание о нем выпало при использовании Ливием Полибиева текста.

138. Ср. выше, примеч. 7.

139. Текст оригинала здесь неисправен. Перевод по конъектуре.

140. См. выше, гл. 5, 10, а также: XXXIX, 35, 4 и примеч. 100 к кн. XXXIX.

141. Это не тот Антигон, которого Филипп V хотел сделать своим наследником.

142. Дарданы – иллиро-фракийская народность, населявшая север Балканского полуострова, приблизительно территорию совр. Сербии.

143. Скордиски – кельтское племя, обитавшее тогда к западу от совр. Белграда.

144. Ливий, таким образом, сближает бастарнов (ср. выше, примеч. 13) с кельтами; Тацит – по языку и нравам – с германцами (Германия, 46).

145. Гора Донука (Дунак) – совр. г. Рила в Болгарии.

146. См. примеч. 46 к кн. XXXVIII.

147. Ср.: Арриан. Анабазис, I, 4, 8.

148. Города на черноморском побережье Фракии. Аполлония Понтийская – совр. Созополь; Месемврия – совр. Несебар.

149. Антигона, избранного Филиппом V в преемники.

150. Ливий опускает имена троих преторов, избранных в первый день. Это были Тит Эбутий и Марк Титиний, а также, возможно, Публий Элий Лигур.

1. Кн. XLI—XLV дошли до нас в единственной рукописной копии (конца V – начала VI в. н.э.) и со значительными утратами. Об утраченном начале книги можно судить по ее периохе. В начальной фразе перевода учтено восстановление Сэйджа. Эпулон – царек истрийцев. О предыстории войны с истрийцами см.: XXXIX, 55, 4; XL 6, 2—3.

2. Авл Манлий Вольсон, назначенный в Галлию (см. след. примеч.).

3. Территория истрийцев находилась за пределами его провинции, которую он не мог покидать без сенатского разрешения.

4. Т.е. Адриатическое. Анкона – порт в Средней Италии. О корабельных дуумвирах ср.: XL, 18, 8, о Луции Корнелии Долабелле – XL, 42, 8.

5. Речь идет о галльских частях в составе консульского войска. Ср. ниже, гл. 3, 5, а также 5, 9.

6. Собств. квинтанской улицы, пересекавшей лагерь «поперёк» (хотя он был квадратным, но преторская улица – от «преторских» до задних ворот – воспринималась как продольная его ось) за палаткой командующего (и перед квесторской). Здесь складывалась добыча и был лагерный рынок.

7. Прием, отрезающий собственному войску дорогу назад (ср.: XXXIV, 46, 12). Обычно использовался в критических ситуациях (поэтому в описанной выглядит несколько странно).

8. О предписании провести этот набор см.: XL, 26, 7; о новых преторах – XL, 59, 5; Марк Титиний Курв был городским претором (ср., гл. 6, 4), а Тиберий Клавдий – претором по делам с иноземцами.

9. Об обвинениях против Манлия см. ниже, гл. 7, 7—9. Столь торопливое (до новых выборов) продление власти консулам нарушало обычай и явно имело целью укрыть Манлия от суда.

10. Ср.: XL, 44, 4 и 47, 1.

11. Об илийцах см.: XL, 34, 13. Балары (Павсаний считает их потомками карфагенских дезертиров) тоже жили в горах Сардинии, промышляя разбоем. Те и другие охватывались общим именем сардов.

12. Это было делом не Сципиона, а сенатских легатов, заключивших договор лишь с Антиохом и уже после того, как Сципион покинул провинцию. См.: XXXVII, 55; XXXVIII, 39, 13. Ср. также: Полибий, XXV, 4, 1—6.

13. О военных кампаниях Гракха и Альбина см.: XL, 47 сл. Судя по периохе, этот рассказ продолжался в утерянной части книги.

14. Подобные же обвинения предъявлялись и Манлиеву брату после его военной кампании 189 г. до н.э. (ср.: XXXVIII, 45—46).

15. Точнее, посольства (от разных городов), так и в 187 г. до н.э. (XXXIX, 3, 4). Выясняется, что принятыми тогда (не по инициативе сената) мерами процесс, угрожающий всей политической и военной организации Лация, не остановлен. Причина его была в том, что ход и последствия Ганнибаловой войны подорвали основу крестьянского земледелия в этой части Италии и толкнули людей на поиски лучших мест (в числе которых оказался и Рим).

16. Проходя перепись там и переводясь таким образом в римское гражданство (см.: XXXIX, 3, 4—5), что вело к обезлюдению союзных латинских городов.

17. Фрегеллы были римской колонией латинского права. Видимо, города этого статуса были столь же притягательны для других италийцев, как Рим для латинов.

18. Видимо, недавний (он не упоминается в XXXIX, 3).

19. В фиктивное рабство. Раб римского гражданина, отпускаемый им на волю с соблюдением всех формальностей, сам становился римским гражданином (хотя с ограниченными правами).

20. Усыновляемые, не будучи кровными родственниками, юридически считались детьми.

21. Собств. «перед всеми ложами богов».

22. До 1 ноября. Марк Клавдий и Тит Квинкций – цензоры 189 г. до н.э.

23. Об интеррексе см. примеч. 14 к кн. XXXV. Здесь перечислены должностные лица, в присутствии которых мог происходить акт отпуска на волю.

24. Ср. выше, гл. 8, 10.

25. Сэйдж в своем переводе дает примерное заполнение лакуны: «...вернуть союзников в их города, а расследование...»

26. Сенат заранее продлил власть прошлогодним консулам (см. выше, гл. 6, 2 и примеч. 9), как выяснилось, втуне. Осложнения были неизбежны.

27. С точки зрения проконсулов, Клавдий не имел права командовать в провинции, так как покинул Рим без положенных церемоний. Законодательной нормы для такого случая не было, но обычай был в целом на их стороне (ср.: XXI, 63, 6—12).

28. Несаттий (совр. Визацци) – городок в Истрии севернее Полы.

29. Вулкан был одним из богов, которым приносилось в жертву (и сжигалось) захваченное у врагов оружие. Ср.: I, 37, 5; XXX, 6, 9 и др.

30. Южный приток Пада течет с Апеннин мимо Мутины (совр. Модены) (см.: Страбон, V, 218). Современное название: в верхнем течении – Скольтенна, в нижнем – Панаро.

31. Санквалий – от имени бога Санка (Санга – см. примеч. 7 к кн. XXXII) – ср.: Плиний. Естественная история, X, 7, 20). По Фесту (420 L), в записях авгуров эта птица называется оссифрага («костолом»). Возможно – орлан.

32. Он был консулом в 196 г. до н.э. (XXXIII, 24, 1), цензором в 189 г. до н.э. (XXXVII, 58, 2).

33. Викториат – серебряная монета с изображением Победы (Виктории), по весу = 3/4 денария.

34. Недовольство союзников было связано и с общим ухудшением их положения и социального самоощущения, порожденным общественной реакцией на меры, принятые по их собственным просьбам (ср. гл. 9, 9—12). Союзники попадали в зависимость от их городов, что ущемляло их личные права, заставляло чувствовать себя людьми второго сорта. Разрушалось и социальное равновесие римской и италийской знати. Из всего этого скоро возникает «италийский вопрос», который будет играть главную роль в гражданских войнах конца II – начала I в. до н.э. А случай дискриминации при выплате наградных солдатам останется исключением.

35. Зловещее знамение, сулящее гибель. Ср. примеч. 26 к кн. VIII.

36. Так делали, когда первое жертвоприношение оказывалось неудачным. Ср. примеч. 115 к кн. XLIV.

37. Обычно Пиза включалась в лигурийскую провинцию. Ср.: XXXVIII, 35, 8.

38. Это Салюта, но не в греческом облике спутницы Асклепия (как в: XL, 37, 2), а в римском – олицетворение Благополучия или Спасения.

39. Cp.: XLII, 32, 2.

40. Случайный пропуск фразы, по убеждению римлян, мог испортить всю формулу обращения к божествам.

41. В Кумах были горячие сероводородные источники.

42. Т.е. 3 и 11 августа по официальному календарю, который тогда ушел вперед, по сравнению с солнечным, на целое время года. Ср. примеч. 16 к кн. XXXVII и примеч. 114 к кн. XLIV.

43. Ср.: XXXVI, 2, 12, сл.; XXXVII, 2, 12. Неясно, взималась ли двойная десятина из года в год или от случая к случаю.

44. Последняя просьба была, в сущности, предварительной просьбой о триумфе.

45. Предположительное восстановление лакуны (по Сэйджу): «...в свою провинцию и прислал оттуда письмо о своих успехах...»

46. См. выше, гл. 12, 8.

47. Перевод по изд. Сэйджа, восстанавливающего здесь рукописную традицию.

48. Макри Кампи (совр. Магрета) – небольшой городок близ Мутины (совр. Модена), знаменитый скотным рынком, породой овец и тонкой шерстью (Страбон, V, 216; Варрон. Сельское хозяйство, II, пред., 6; Колумелла, VII, 2, 3).

49. Текст, видимо, не вполне исправен и трудно понять, в чем была ошибка.

50. Лет (letum) по-латыни «смерть»; «взять Лет» звучит также, как «принять смерть».

51. Пулларий («цыплятник») состоял при священных курах в войске.

52. Здесь утеряна почти целая тетрадь манускрипта.

53. Так называемый консул «суффект». Так назывались магистраты, избранные взамен выбывших до конца должностного срока.

54. В таких случаях прибегали к назначению интеррекса (см. примеч. 14 к кн. XXXV). В утраченной части текста сообщалось и о выборах должностных лиц на 175 г. до н.э. Их имена восстанавливаются по другим источникам: консулы Публий Муций Сцевола (см. ниже, гл. 19, 1) и Марк Эмилий Лепид (вторично); преторы Гай Попилий Ленат, Тит Анний Луск, Гай Меммий Галл (?); Гай Клувий Саксула, Сервий Корнелий Сулла, Аппий Клавдий Центон.

55. Племена, упомянутые здесь Ливием, были, видимо, принудительно переселены в другие места (на это указывает слово «вывел», оставшееся в манускрипте от текста, предшествовавшего гл. 19). О прежних переселениях такого рода ср.: XXXIX, 2, 9; XL, 38, 2—8. Фриниаты, о которых говорилось в кн. XXXIX, жили не по ту, а по сю сторону Апеннин. Но, может быть, речь здесь идет о какой-то части ушедших за Апеннины?

56. См.: XL, 57 о планах Филиппа V, связанных с войной между этими племенами.

57. Об этом посольстве выше не говорилось.

58. Об этом посольстве (о котором Ливий до сих пор тоже не упоминал) ср.: Аппиан. Македонские войны, IX, II, I.

59. Ср.: XL, 58, 9.

60. Здесь еще одна большая лакуна, связанная с утерей почти целой тетради (ср. примеч. 52). Утрачен рассказ о трагической судьбе бастарнов, возвращавшихся на родину и погибших при переправе через Дунай, когда лед на реке проломился (ср.: Орозий, IV, 20). Утраченный текст, видимо, сообщал и о воцарении Антиоха IV Эпифана (175—164 (?) гг. до н.э.), долго жившего заложником в Риме и наследовавшего своему брату Селевку IV Филопатору (187—175 гг. до н.э.).

61. Речь здесь идет об Антиохе IV (см. предыд. примеч.). В сохранившемся отрывке из 26-й книги Полибия есть детали, которые в Ливиевом рассказе пришлись на лакуну: «...Названный Эпифаном („Явленным“) и потом за беспутное поведение переименованный в Эпимана („Безумца“), Антиох... иногда <...> скрывался из дворца и бродил там и сям по городу на виду у всех <...> он заводил знакомства и разговоры с первым встречным и бражничал с беднейшими из чужеземцев...» и т.д. Заключительный эпизод этого Полибиева рассказа (о шутках царя в народных банях) Ливий, кажется, опустил сам.

62. О Мегалополе см. примеч. 20 к кн. XXXII; о Тегее – примеч. 62 к кн. XXXIV; о Кизике – примеч. 86 к кн. XXXI.

63. Строительство храма Зевса Олимпийского было начато афинским тираном Писистратом (VI в. до н.э.), а завершено при императоре Адриане (II в. н.э.).

64. Антиох IV Эпифан правил около 11 лет (175—164 (?) гг. до н.э.), но его увлечение строительством могло начаться не сразу.

65. Т.е. актеры, хористы, флейтисты и пр.

66. На конец этой лакуны пришелся рассказ о выборах должностных лиц на 174 г. до н.э. Консулами стали Спурий Постумий Альбин и Квинт Муций Сцевола, преторами – Гай Кассий Лонгин, Публий Фурий Фил, Луций Клавдий, Марк Атилий Серран и Луций Корнелий Сципион (о нем – ниже, примеч. 88).

66a. Видимо, Сервию Корнелию Сулле (см. примеч. 54).

67. Верховный курион – глава коллегии, объединявшей 30 (по числу курий) курионов, ведавших культами своих курий.

68. Добавочное имя Семпрониан указывает на происхождение из рода Семпрониев, хотя имя Тит для Семпрониев необычно (для Ветуриев не редкость).

69. Почти все эти имена частично восстановлены, и потому в них нельзя быть уверенным.

70. Квинт Марций Филипп (консул 186 и 169 гг. до н.э., заметный деятель своего времени) со 180 г. до н.э. он был децемвиром священнодействия (XL, 42, 12).

71. О посольстве этом выше не упоминалось.

72. С Асклепием (у римлян – Эскулапом) отождествлялся почитавшийся карфагенянами бог-целитель Эшмун. Его святилище было центральным и богатейшим в Карфагене. См.: Страбон, XVII, 832.

73. Возвращаясь к событиям в Греции и Македонии, Ливий и тут следует Полибию как основному источнику.

74. Долопы (фессалийское племя) в 196 г. до н.э. объявлены были свободными (XXXIII, 34, 6), в 191 г. до н.э. вновь подчинены Филиппом с согласия римлян (XXXVI, 33, 7). Статус долопов после решений 185 г. до н.э. (XXXIX, 26, 14) не вполне ясен (об их возмущении в 172 г. до н.э. см. ниже: XLII, 41, 14). Филиппу в 185 г. до н.э. сенатскими легатами предписано было довольствоваться старинными границами Македонии, так что действия Персея и выглядели, и были прямым вызовом Риму.

75. Соответствующие разделы труда Полибия утрачены, у самого Ливия сведений о таких действиях ахейцев нет; что до Афин, то Ливий, возможно, имеет в виду резко антимакедонские постановления 200 г. до н.э. См.: XXXI, 44.

76. Утрачено, по-видимому, любезное обещание Персея возвратить им таких рабов.

77. Ксенарх был ахейским стратегом в 175—174 гг. до н.э.

78. См.: XXXVIII, 47, 11 сл.

79. Ширина Коринфского залива в его самом узком месте всего 2,25 км.

80. В тексте небольшая утрата. Перевод по принятому восстановлению.

81. Ср.: XXXII, 19—23.

82. См. о нем выше: XXXVIII, 4, 8 и 6, 5.

83. Ср. выше, гл. 6, 8—12.

84. Гракх прибыл в Испанию в 179 г. до н.э. (XL, 47, 1); о его возвращении и триумфе в 177 г. до н.э. см. гл. 6, 4; 7, 2; об избрании на 178 г. до н.э. Марка Титиния Курва – выше: XL, 59, 5.

85. Об избрании Аппия Клавдия претором на 175 г. до н.э. ср. выше, примеч. 54.

86. Таким знаком обычно служил флаг над палаткой полководца.

86a. Цензорское порицание вписывалось в составляемый цензорами список граждан. В данном случае оно, видимо, сопровождало исключение из сената (ср.: XXXIX, 42, 6).

87. Это Марк Корнелий Сципион Малугинский – претор 176 г. до н.э., назначенный в Дальнюю Испанию, но так и не отправившийся туда. См. выше, гл. 15, 5 и 10. Постигшую его (как и еще одного Сципиона) кару Сэйдж связывает с антисципионовской кампанией.

88. Этого Луция Корнелия Сципиона отождествляют с младшим сыном Публия Африканского, попавшим в 192 г. до н.э. в плен к Антиоху (ср.: XXXVII, 34, 4 сл.; 37, 6 сл.). О его избрании в преторы см. выше, гл. 20, 12 и примеч. 66, а также: Валерий Максим, IV, 5, 3, где он назван Гнеем (впрочем, Валерий Максим очень небрежен в деталях) и где рассказывается о некоторых подробностях его избрания в преторы. Многое остается неясным и потому, что древние авторы нередко говорят о сыне Сципиона, опуская личное имя, и скудные сведения о двоих сыновьях Публия Африканского связывают то с одним, то с другим.

89. Веллей Патеркул (I, 10, 6) называет его Гнеем, но и само отождествление его с братом цензора, вызывает сомнения у Сэйджа. Он думает, что речь здесь может идти о Марке Фульвии Нобилиоре (военном трибуне, провинившемся в 180 г. до н.э.), который выше (XL, 41, 8) был назван братом Квинта Фульвия. Но Квинтов Фульвиев было два (консул 180 г. до н.э. и консул 179 г. до н.э. – он же цензор 174 г. до н.э.) и оба Флакки, так что третье имя предполагаемого брата – Нобилиор – в любом случае остается смущающим. Между тем Марк Фульвий Нобилиор в 180 г. до н.э. был наказан другим консулом – тем самым Авлом Постумием, который теперь был сотоварищем цензора Фульвия Флакка и мог быть инициатором изгнания Марка Нобилиора из сената. Нельзя отказать этому построению в убедительности, как нельзя и быть в нем уверенным.

90. Марк Эмилий был консулом в 175 г. до н.э., а не в 174 г. до н.э., к которому относится сообщение.

91. О первой мостовой за городской чертой Рима см.: XXXVIII, 28, 3. Эта – первая в городе.

92. Их местоположение неизвестно. Никаких других сведений о строительстве мостов в Риме в это цензорство нет.

93. Магистраты, ведавшие устроением игр с драматическими представлениями.

94. «Загородки» – огороженные и крытые помещения, где ожидали старта готовые к бегу запряжки; по знаку, решетчатые двери одновременно распахивались с помощью специального устройства, открывая дорогу всем сразу. «Шары» (точнее, «яйца») – семь мраморных яйцеобразных фигур, выставлявшихся на спине (невысокой разделительной стене, проходившей вдоль арены по ее середине); снятием очередного яйца отмечалось начало нового круга (в забеге их было семь). Мета – пирамидальный или конический поворотный столб (точнее, группа из трех таких столбов у того и другого конца спины).

95. Эмилиев портик был сооружен в 192 г. до н.э., тогда же был сооружен и рынок со складами (собств. «эмпорий»).

96. Строительная деятельность цензоров 174 г. до н.э. включила в себя ряд италийских городов. Это Ауксим (в Пицене) и Калатия (в Кампании), где не было местного самоуправления и жило много римских граждан (в Ауксиме они были приписаны к трибе Велине, а Калатия была частью Кампанской префектуры, подчиненной непосредственно Риму). Пизавр (в Умбрии), Потентия (в Пицене), Синуэсса (в Лации у Кампанской границы) были колониями римских граждан, Фунды (в Лации) – муниципием римских граждан полного права. Такое направление цензорской деятельности этого года и осторожность Постумия, отказавшегося участвовать в этом строительстве без специального распоряжения властей, примечательны.

97. Пунийское слово магалии оставлено без перевода. Предлагавшиеся варианты – от «пригородов» до «хлевов» и «птичников». Первоначальное значение – «кибитки кочевников».

98. В оригинале “Ianos”, что иногда переводилось как «арки». Крытые переходы (т.е. аркады) кажется более подходящим по смыслу. У Сэйджа – «три статуи Януса».

99. Т.е. исключили их из сословия всадников.

100. Ливий перечисляет здесь имена всех преторов, но повторно были избраны только трое последних: Марк Фурий Крассипед уже был претором в 187 г. до н.э. (XXXVIII, 42, 4), Авл Атилий Серран в 192 г. до н.э. (XXXV, 10, 11), Гай Клувий Саксула, вероятно, в 175 г. до н.э. (ср. выше, примеч. 54).

101. См. примеч. 77 к кн. XXXIII.

102. Рабы-сарды были единственной добычей, так что их дешевизна, согласно Фесту (428—430 L.), вошла в поговорку.

103. Т.е. покорив провинцию.

104. Как видно, для времени Ливия такое число было совсем небольшим. Игры эти, как считают, были даны Титом Квинкцием Фламинином-сыном (будущим консулом 150 г. до н.э.) в память победителя при Киноскефалах. Удивляет, что ни у Тита Ливия, ни у Полибия не нашлось слов, чтобы помянуть прославившегося четверть века назад «освободителя Греции». Плутарх заканчивает его биографию словами: «Поскольку о дальнейшей военной или гражданской деятельности Тита мы ничего не знаем, а умер он мирною смертью, перейдем к сравнению» (Плутарх. Тит Фламинин, 21, пер. Е.В. Пастернак).

105. Поскольку в периохе этой книги упоминается в числе прочих событий и принятие Вокониева закона, остаются открытыми два вопроса: в какой части книги о нем сообщалось и как вообще рассказ о законе 169 г. до н.э. мог попасть в эту книгу (если только это не ошибка эпитоматора)?

1. Выше он назван Гаем (XLI, 28, 5).

2. Общественное поле – земли, отходившие в собственность римского государства при завоевании или частичном присоединении чужих территорий. Часть капуанских земель была сдана в аренду (XXVII, 11, 8), часть распродана (XXXII, 7, 3). Об итогах поездки Луция Постумия см. ниже, гл. 19, 1—2.

3. «В Пренесте находится святилище Фортуны, известное своими оракулами» (Страбон, V, 238).

4. Однако для союзников вне Италии такие расходы были обычными. Ср.: XXXII, 27, 4.

5. Ср., хотя бы: XXXVII, 54, 5.

6. См.: XLI, 22, 3; 27, 4.

7. Помптинский край (Помптинские земли) – область в Лации (юго-восточнее Рима), бывшие владения города Пометии, разрушенного Тарквинием Гордым.

8. Это был знаменитый храм Геры (у Ливия, как всегда, Юноны) на мысе Лацинии близ Кротона (на самом юге Италии). См.: XXIV, 3, 3; ср. также примеч. 10.

9. См.: XL, 40, 10 и примеч. 84 к кн. XL.

10. Ганнибал даже поставил там жертвенник с двуязычной (греческой и пунийской) надписью, сообщавшей о его походах (XXVIII, 46, 16; Полибий, III, 33, 18), но тем не менее пренебрег неприкосновенностью храма, перебив укрывшихся там италиков, отказавшихся следовать за ним в Африку.

11. Пергамское царство, основанное Филетером (283—263 гг. до н.э.), было моложе не только македонского, но и больших царств, основанных диадохами, да и прошлое Филетера не было славным (см.: Страбон, XIII, 623 сл.).

12. Аппий Клавдий Пульхр – бывший консул 185 г. до н.э. В свое время (195—194 гг. до н.э.) служил легатом при Тите Квинкции Фламинине. В 184 г. до н.э. возглавлял посольство в Грецию и Македонию (XXXIX, 33, 3 сл.; 35, 5—36 и далее).

13. Бывший консул 183 г. до н.э.

14. Ср.: XXXIX, 33, 7—8.

15. Ср.: XLI, 23, 1 и 6—7 (и далее).

16. Это Птолемей VI Филометор, который в 180 г. до н.э. мальчиком наследовал своему отцу Птолемею V Эпифану (Ливий не рассказывает об этом).

17. Антиох IV Эпифан; см. о нем выше: XLI, 20, 1 сл.

18. Обычная стоимость подарков члену посольства составляла 2 тыс. ассов (ср. ниже, гл. 19, 6).

19. Т.е. Советчице. Храм этот был посвящен в 168 г. до н.э. (XLV, 15, 10).

20. Стателлатская область называлась так по лигурийскому племени стателлатов (статиеллов) с главным городом Аквы Стателлатские (совр. Акуи на р. Бормидо). Карист – здесь: лигурийский город (не путать с одноименным городом на Евбее).

21. См. выше, гл. 1, 6.

22. Согласно Капитолийским фастам, это первый случай избрания в консулы двоих плебеев. Гай Попилий Ленат был братом Марка Попилия Лената, консула предыдущего года, который продал в рабство сдавшихся ему лигурийцев.

23. Утраченное в манускрипте имя Меммия восстановлено по гл. 10, 14. Слово «вторично», видимо, должно было относиться к Сицинию.

24. Вариант периохи – 267 231 чел. Об указе консула Клавдия см.: XLI, 9, 9—12.

25. Эрарии (низшая категория граждан) не допускались ни в войско, ни к должностям. Единственной службой их государству была уплата налога, который устанавливался не по оценке их имущества (как для других), а по произволу цензоров. Перевод в эрарии был сопряжен также с переводом в другую (менее престижную) трибу.

26. О продолжении и завершении конфликта консулов с сенатом см. ниже, гл. 21—22.

27. Ливий нередко считает нужным привести и ту версию, которую отвергает. Ср., например: XXXIX, 43, 1.

28. См.: XL, 57, 4—9.

29. См.: XLI, 23.

30. См.: XXXIX, 24, 2.

31. Абрупол (Абруполис) – царек фракийского племени сапеев – в 179 г. до н.э. захватил было золотые рудники Пангея (горная цепь в Македонии на границе с Фракией), но потерял и свое царство. См.: Полибий, XXII, 8 (18), 2 сл.

32. Ср.: Аппиан. Македонские войны, фрагм. 11, 2.

33. См. примеч. 84 к кн. XXXIX.

34. В латинском тексте здесь лакуна, заполняемая издателями и переводчиками на основании текста Аппиана (Македонские войны, XI, фрагм. 3).

35. Римляне расценили их речи как свидетельствующие о сговоре.

36. По Плутарху (О братской любви, 489, E—F) Аттал успел жениться на ней, но вернул ее (вместе с престолом) выжившему после покушения брату. Родившийся у нее после этого эпизода сын (первый за 16 лет брака) был не сразу признан Эвменом как законный наследник (ср.: XLV, 19, 11 и примеч. 52 к кн. XLV).

37. См. выше, гл. 6, 5.

38. См. выше, гл. 1, 6 и 9, 7 и примеч. 2.

39. Эти фракийские племена, обитавшие восточнее Македонии, рассматривались римлянами как ее тыл.

40. Консул 255 г. до н.э. Более поздних упоминаний об Эмилиевой колонне нет.

41. См. выше, гл. 10, 15.

42. Ср.: XXIV, 33, 14; XXX, 40, 12 и примеч. 117 к кн. XXX.

43. Т.е. до 1 августа.

44. См. выше, гл. 7, 1—2.

45. Ср.: XXXIII, 23, 3, 8 и примеч. 58 к кн. XXXIII.

46. Т.е. к 13 ноября.

47. Консулы 179 г. до н.э. См.: XL, 43, 4.

48. Ср. выше, гл. 21, 8. Обычная процедура требовала трех слушаний для любого судебного процесса.

49. Ср.: XL, 17, 1—5; 34, 14.

50. Ср.: XXX, 37, 4; Полибий, XV, 18, 3—4.

51. Ср.: Аппиан. Ливийские войны, 54, 236: «...и не воевать ни с Масиниссой, ни с любым другим другом римлян»; ср. ниже, гл. 25, 4 (об аналогичном пункте в мирном договоре с Филиппом).

52. См.: XLI, 22, 2 и примеч. 72 к кн. XLI.

53. Ср. выше, гл. 6, 11 и примеч. 18.

54. Требование возмещения – первый шаг к объявлению войны. Ср.: I, 32, 5—12 и XXXVI, 3, 7—12.

55. Сэйдж считает, что отношение Персея к переговорам охарактеризовано здесь иначе, чем в последующем изложении (гл. 36 и 39) и объясняет это использованием здесь тенденциозного римского источника. Но вся глава – пересказ доклада римских послов сенату.

56. Вольноотпущенники римских граждан сами делались римскими гражданами (важное отличие римского права от греческого), но с известными ограничениями – так, военную службу они могли нести лишь во флоте. Ср. также примеч. 71 к кн. XXXII.

57. Ср. ниже, гл. 36, 8.

58. Это был срок поздний (ср.: XXXVIII, 42, 2), но не выходящий за рамки нормы.

59. О подобных специальных назначениях ср.: XXXV, 20, 7; XLIV, 17, 10.

60. Ср.: XXXVI, 2, 2.

61. Согласно закону очень раннего периода, повесившимся отказывали в погребении (Сервий. Коммент. к Энеиде, XII, 603).

62. Ср. выше, гл. 3, 1; Валерий Максим, I, 1, 20.

63. Ср. выше, гл. 15, 3—16; Полибий, XXII, 8 (18), 5 сл.; XXVII, 6, 2.

64. См. выше, гл. 12, 3.

65. Ср.: XXXVIII, 39, 6. О проримских настроениях Ариарата см. выше: гл. 19, 3—6.

66. Ср.: Полибий, XXVII, 19, а также примеч. 16. Птолемею VI Филометору было тогда 16 лет.

67. См. примеч. 45 к кн. XXXIII.

68. «Вся», но в узком понимании слова, т.е. часть Северной Африки к западу от Египта (прежде всего область Карфагена с ее окрестностями).

69. Ср. выше, гл. 26, 2.

70. Котис – царь фракийского племени одрисов (см. примеч. 157 к кн. XXXIX). О его помощи Персею см. ниже, гл. 51, 10. У римлян, однако, тоже были фракийские союзники (см. выше, гл. 19, 6—7).

71. Неожиданная для римского историка симпатия к сторонникам сохранения равновесия сил объясняется, надо думать, влиянием Полибия.

72. В решении вопросов войны и мира народное собрание по центуриям было последней инстанцией.

73. Сохранилась (хотя и в плохом виде) древняя надпись, содержащая письмо сената к Дельфийской амфиктионии, где изложены те же претензии к Филиппу, что и у Ливия и других древних авторов (Диттенбергер. Собрание греческих надписей, изд. 3, № 643).

74. Ливий не раз сообщает о легионах по 6 и более тысяч человек (см.: XXXV, 2, 4; XLIII, 12, 3—4; XLIV, 21, 8). Согласно Полибию (III, 107, 11; VI, 20, 8), нормальная численность легиона составляла 4200 человек (пехоты), в особых случаях – 5 тыс. человек.

75. 24 войсковых трибуна (по шесть на каждый из четырех легионов, составлявших войско двух консулов) первоначально назначались самими консулами. С 361 г. до н.э. народное собрание стало избирать шестерых (см.: VII, 5, 9), а с 311 г. до н.э. – 16 (IX, 30, 3). С 207 г. до н.э. народу был передан выбор всех 24, но, как мы видим, народ не всегда пользовался этим правом.

76. См. выше: XXXVI, 2, 12; XXVII, 2, 12, а также примеч. 11 к кн. XXXVI и 8 к кн. XXVII.

77. См.: XLI, 15, 10.

78. См. ниже, примеч. 84.

79. Одна из 35 римских территориальных триб.

80. Это меньше пресловутого минимального двухъюгерного надела, какой получал поселенец, записываясь в колонию римских граждан. Считают, что такой надел не обеспечивал прожиточного минимума, а только давал переселенцу возможность записи в ценз (т.е. регистрацию его как римского гражданина).

81. Известно, что римское право запрещало браки между кровными родственниками даже и по боковой линии и что после женитьбы императора Клавдия на дочери его брата такие браки вошли в обычай. Мы, однако, не знаем, когда это запрещение было сформулировано и насколько оно вошло в жизнь. Во всяком случае, на двоюродной сестре был женат (вторым браком) триумвир Антоний, и Цицерон в речи против него (Филиппики, II, 99) порицает его не за брак с нею, а за то, что ее, «сестру» (так!), «целомудреннейшую женщину», он выгнал, заранее подыскавши себе другую жену.

82. Т.е. еще подростки.

83. Консулы 200 г. до н.э. (XXXI, 5, 1).

84. Все центурионы в легионе различались между собой по рангу. Это зависело от возрастной категории и порядкового номера манипула, а также от места центуриона в манипуле (в каждом из них было по два центуриона: старший по рангу назывался «передовым», младший – «замыкающим»). Таким образом, высшим по рангу в легионе был центурион, командовавший первым манипулом триариев (так называемый центурион примипилов), а Спурий Лигустин за годы службы прошел – снизу доверху – всю карьеру центуриона. Об истории подразделений легиона см.: VIII, 8, 5—13; Полибий, VI, 21, 6—23.

85. 195 г. до н.э. См.: XXXIII, 43.

86. 191 г. до н.э. См.: XXXVI, 1 сл.

87. В 181 и 180 гг. до н.э. См.: XL, 35, 2; 40, 14. О возвращении войска с Фульвием Флакком и о его триумфе см.: XL, 43, 4—7.

88. Т.е. 1 июня по официальному календарю. Однако по солнечному календарю эта дата должна была бы прийтись на апрель. О расхождениях между календарями в тот период см. примеч. 16 к кн. XXXVII и примеч. 109 и 114 к кн. XLIV.

89. О военных действиях в Перребии и взятии Персеем нескольких городов рассказывается и ниже, гл. 53, 6 сл. Естественно было бы предположить, что и тут и там речь идет об одних и тех же событиях (здесь они происходят до отбытия консулов из Рима, там – во всяком случае, до прибытия Публия Лициния в провинцию). Если это действительно так, то, возможно, и здесь (ср. примеч. 129) первое упоминание об этих событиях – преждевременное.

90. Ср. ниже, гл. 48, 3 и примеч. 129.

91. Выше, в гл. 27, 3—400 конников.

92. Об Аполлонии Иллирийской см. примеч. 89 к кн. XXXI. «В области аполлонийцев есть место под названием Нимфей, это скала, извергающая огонь, а под ней текут источники теплой воды и асфальта...» (Страбон, VII, 316).

93. О настроении Гентия см. выше, гл. 29, 11 (иначе – гл. 26, 2—7).

94. В Первой Македонской войне ахейцы были против римлян (ср.: XXVII, 31, 11 и далее, XXIX, 12, 14. Они оказались на одной стороне с Римом лишь во Второй Македонской войне (см.: XXXII, 23, 1—2). Об элейцах (здесь: жители города Элиды и одноименной области на западе Пелопоннеса – не путать с Элеей) см.: XXXVI, 35, 7.

95. Об орестах см.: XXXIII, 34, 7 и примеч. 95 к кн. XXXIII.

96. Ликиск в 171 г. до н.э. был стратегом («претором») Этолийского союза; выслуживаясь перед римлянами, он с их помощью истреблял своих политических противников (ср. ниже: XLV, 28, 7). Полибий пишет о нем: «...По убиении этолийца Ликиска, человека беспокойного и мятежного, в Этолии немедленно воцарились мир и согласие, хотя не стало всего одного человека...» (Полибий, XXXII, 19, 1).

97. Ср.: XXXI, 14, 9; XXXIII, 16, 2—5; XXXVI, 11, 8 сл.

98. См. ниже, гл. 43, 7—44, 8.

99. Фессалийский союз и возник в 198—196 гг. до н.э. под покровительством римлян (см.: XXXIII, 34, 7; XXXIV, 51, 4—6).

100. Гомолий – город на горе Гомоле (северная часть Эты) близ выхода из Темпейской долины (см. примеч. 46 к кн. XXXII) на правом берегу Пенея близ переправы. О Дии см. примеч. 5 к кн. XXXIII.

101. Прозвание это восходило, по крайней мере, к деду Марция, консулу 281 г. до н.э.

102. См. гл. 25; в дальнейшем тексте пропуск, дополненный по смыслу.

103. См. гл. 13.

104. То, что XLI 22 названо Фиотийская Ахайя.

105. Гл. 13.

106. См. XXXIII, 29; последовавшее затем отпадение их к Антиоху (XXXVI, 20), по-видимому, было им прощено.

107. Гл. 13.

108. XLI, 22.

109. Гл. 17.

110. См. примеч. 79 к кн. XXXIII.

111. Полибий указывает, что это было неприемлемо для римлян, стремившихся раздробить Беотийский союз на отдельные города (Полибий, XXVII, 1, 2—3).

112. Трибунал – возвышение, на котором восседали при исполнении обязанностей должностные лица. Ср.: Полибий, XXVII, 1, 6.

113. Ср.: Полибий, XXVII, 1, 9 сл.

114. Исмений и Дикет были брошены в тюрьму и покончили с собой. Неон, еще один сторонник промакедонской политики, бежал в Македонию (Полибий, XXVII, 2, 8—9).

115. О стратегическом значении Халкиды на Евбее ср.: XXXI, 23, 11; XXXII, 37, 3 и др.

116. Это, надо полагать, то же посольство, о каком говорилось выше в гл. 19, 7; см. также: Полибий, XXVII, 3.

117. Пританы – высшая должность во многих греческих городах западного побережья Малой Азии и близлежащих островов (на Родосе двое пританов избирались на год).

118. Ср.: XXXI, 47, 3; XXXII, 16, 6; XXXVI, 45, 5; XXXVII, 9, 5; 22, 1—2; 30.

119. Ср. выше, гл. 37, 2.

120. В тексте лакуна – названия других городов, видимо, выпали.

121. Рассказ Ливия основан на тексте Полибия, который, однако, сообщает о посольстве не в Фивы, а в Фисбы (Фисбу), город юго-востока Беотии (Полибий, XXVII, 5; в пер. Ф. Мищенко «Фивы»), в Фивах же господствовала проримская группировка (как видно из § 9).

122. О важности темы упадка нравов для всей концепции Ливия см. предисл. к кн. I.

123. Ср.: Полибий, XIII, 3. Греческий историк в аналогичной связи пишет о «наших предках» точно так же, как римский.

124. Рассказ об этом был в утраченной XIII книге Ливия (см. периоху). Авл Геллий (III, 8) сообщает о версиях того же рассказа у Валерия Антиата и Клавдия Квадригария, из которого приводит даже выдержку.

125. См.: V, 27, 1—9, XXIV, 45, 3.

126. Здесь, очевидно, было указано их число.

127. Источник этого Ливиева рассказа, несомненно: Полибий, XXVII, 6 (сохранился в эксцерпте, как и: Диодор, XXX, 1 – тоже по Полибию). Ливий упускает важную деталь: покинуть Рим и Италию было предписано не только послам, но и всем македонянам вообще. Замечание о том, что речь послов по содержанию совпадала с Персеевой на переговорах, у Полибия (в сохранившемся пересказе) отсутствует. Сэйдж полагает, что речь тут идет о том же посольстве, что в гл. 36, 1—8. Если это так (а на это указывает ряд повторяющихся деталей), то на правильном месте рассказ о нем стоит здесь.

128. Ср. выше, гл. 35, 3.

129. Урия (Гирия) – город в Южной Италии на дороге между Брундизием и Тарентом (откуда до Рима шла Аппиева дорога), и, следовательно, не приморский. Однако земли его, вероятно, имели выход к морю.

130. Мессинский пролив.

131. Подобные патетические описания проводов полководца ср.: XXVII, 40; XXIX, 26; XLIV, 22, 17.

132. Бывшие консулы в 177 и 174 гг. до н.э. О роли Квинта Муция в военной кампании см. ниже, гл. 58, 13; 67, 9—12.

133. См. выше, гл. 36, 8 и примеч. 92.

134. Т.е. Масиниссу.

135. Трагическая ирония – Персея действительно ждало бегство на Самофракию, но как результат войны. Состариться там ему тоже не довелось – после неудачной попытки бежать и оттуда он сдался римлянам (ср.: XLIV, 45, 1; XLV, 6). Умер он в плену. См. ниже, примеч. 134 к кн. XLV.

136. Такое прозвание («Защитница народа») для Афины (у Ливия «Минерва») встречается, кажется, только здесь.

137. О фалангитах (у Антиоха) ср.: XXXVII, 40, 1; вооружение пелтастов («цетратов», по Ливию) было более легким (небольшой круглый щит (пелта), шлем, копье и меч) и они были более подвижны в бою.

138. Агемой у македонян назывались отборные части, своего рода гвардия (ср. примеч. 88 к кн. XXXVII).

139. Этот этноним нигде более не встречается. Возможно, это – искажение и речь идет об элимиотах или линкестах (племена Средней Македонии).

140. Об агрианах см. примеч. 38 к кн. XXXIII.

141. Ср.: XL, 22, 15. Дидас был правителем Пеонии (см. ниже, гл. 58, 8).

142. Из Малой Азии («галлогреки») или из Паннонии. Гераклея Синтийская – город в Восточной Македонии на правом берегу Стримона (Струмы). Фалазарна – город на северо-восточной оконечности Крита.

143. См. выше, гл. 29, 12 и примеч. 157 к кн. XXXIX.

144. Ср.: IX, 19, 5; Арриан. Анабазис, I, 11, 3.

145. См. выше, примеч. 114.

146. Ср.: Плутарх. Эмилий Павел, 33, 3—4; 37, 3.

147. Фригийцы и лидийцы традиционно рассматривались греками и римлянами как изнеженные и склонные к рабству народы – ср.: XXXVIII, 17, 13; Геродот, I, 155.

148. Это, конечно, преувеличение. Государство располагало арсеналами, и вооружение войска не ограничивалось собственным оружием воинов (ср.: XXIX, 22, 3).

149. Ср.: Юстин, 33, 1, 3.

150. Красным морем здесь называется Индийский океан, тем же названием у древних авторов мог обозначаться и Персидский залив, и – реже – совр. Красное море (или его северная часть).

151. Об Эордее см. примеч. 139 к кн. XXXI.

152. Об Элимее и р. Галиакмон см. примеч. 142 к кн. XXXI. Путь из Македонии в Фессалию через Камбунийские горы (между Перребией (см. примеч. 45 к кн. XXXII) и долиной Галиакмона) был предпочтительнее для войск, чем легко запиравшаяся Темпейская долина. Трехградье (Триполис) было стратегически важным пунктом в конце этого пути.

153. Название города здесь утрачено, – возможно, речь идет о Маллойе. Ср. ниже, гл. 67, 7, а также: XXXVI, 10, 5.

154. Милы – город в Перребии (Северная Фессалия) на правом берегу Титаресия (совр. р. Ксерия). Упоминание это о Милах – единственное в литературе.

155. Фаланна – город в Перребии у Пенея неподалеку от Темпейской долины (Страбон, IX, 440). Гиртон (Гиртона) – фессалийский город на правом берегу Пенея поблизости от Ларисы. Элатия в Фессалии (не путать с одноименным городом в Средней Греции!) и Гонн (значительнейший город Перребии) располагались у западного (фессалийского) входа в Темпейскую долину.

156. Трехградья (см. выше, примеч. 154), которое называют Скейским («Западным») (греч.).

157. Конный отряд первоначально в 300, а затем в 500 человек.

158. Ниже (в гл. 58, 14) говорится о 400 фессалийских всадниках.

159. Т.е. пращами и луками.

160. Публий Лентул – командующий римским гарнизоном в Фивах – см. выше, гл. 47, 12. Захват Галиарта обеспечивал господство над проходом из Восточной Беотии в Западную.

161. Креуса – порт Феспия, значительнейшего беотийского города на Коринфском заливе.

162. Об Алопе Фтиотийской см.: Страбон, IX, 432 (IX, 5, 8), о Ларисе Кремасте – примеч. 157 к кн. XXXI.

163. Мадвиг подозревал в этом месте лакуну.

164. Т.е. галатов («галлогреков») из Малой Азии.

165. Турма – небольшой конный отряд (30 всадников).

166. Об агеме см. примеч. 88 к кн. XXXVII. Термин священная ала в применении к македонской коннице нигде более не встречается (видимо, он употреблен по аналогии с фиванским «священным отрядом» – ср.: Плутарх. Пелопид, 18), и здесь имеется в виду «царская ила» – отряд тяжелой конницы (около 300 человек), подчиненный непосредственно царю. Ср.: Арриан. Анабасис, III, 11, 8.

167. См. примеч. 95 к кн. XXXI.

168. См. примеч. 89 к кн. XXVII.

169. Лакуны не поддаются убедительному восстановлению.

170. См. выше, гл. 15, 3 и далее.

171. По словам Полибия (XXVII, 15, 14), этолийцы, отправленные в Рим, были оклеветаны Ликиском (см. выше, гл. 38, 2 и примеч. 96) и его сторонниками (ср. также: Аппиан. Войны с Македонией, фрагм. 12, 2).

172. Все, что говорит здесь Персей, может быть отнесено лишь к римскому всадничеству, между тем как все, что говорилось выше о конниках в римском войске во время битвы (см. выше, гл. 58, 12 сл.; 59, 2 и 4), относится к коннице союзнической; об отборных всадниках – «экстраординариях» ср.: Полибий, VI, 26, 6. Ср. также (как параллель к речи Персея): XXIII, 12, 2 («Чтобы преувеличить размеры бедствия, постигшего римлян, Магон добавил, что никто, кроме всадников, и притом высшего ранга, не носит таких колец»).

173. Ср.: XXXIII, 30; о политике Персея см.: Полибий, XXVII, 8.

174. Ср.: XXII, 61, 13.

175. Собств. ius – правовое положение всей Македонии.

176. И эту мысль Ливий заимствует из Полибия, у которого она развита чрезвычайно подробно (ср.: Полибий, XXVII, 9).

177. Ср.: XXXVIII, 5, 4.

178. Это болото продолжало собой Копаидское озеро.

179. Ср. также: Страбон, IX, 411 (2, 30).

180. См.: Полибий, XXVII, 11. О другом виде усовершенствованной пращи см.: XXXVIII, 29, 6.

181. См. выше, примеч. 168.

182. Ср.: XXXVIII, 13, 3. Эвмен владел Херсонесом Фракийским и примыкавшей к нему Юго-восточной Фракией (см.: XXXIX, 27, 5).

183. В Македонии со времени Александра был принят аттический талант (26,2 кг или 6 тыс. драхм). О скупости Персея ср. ниже: XLIV, 26, а также: Полибий, XXIX, 8, 2—9.

184. См. выше, гл. 49, 9 и примеч. 134.

185. Ср. выше, гл. 42, 1; 56, 7.

1. В старых изданиях имя этого легата восстанавливалось как Квинт Муций, теперь в нем предпочитают видеть Гая Клавдия (о том и другом см.: XLII, 49, 9 и примеч. 134 к кн. XLII). В конце предыдущей книги говорилось о назначении Квинта Муция под Амбракию в должности легата (XLII, 67, 9). Это сообщение раньше понимали как подтверждающее его отождествление с нашим легатом, а позднее как исключающее такое отождествление (поскольку Квинт Муций уже получил аналогичное назначение в другое место).

2. Об этом городе ничего более не известно.

3. Город, взятый штурмом, обыкновенно предавали разграблению, а сдавшийся щадили. Ср.: XXXVII, 32, 12.

4. Карнунт – иллирийско-кельтский город на Дунае к востоку от совр. Вены.

5. Предальпийская Галлия относилась к «провинции Италии», которую, собственно, и получил Кассий по жребию (XLII, 32, 4).

6. Аквилея была основана десятью годами раньше. См.: XL, 34, 2.

7. Карны – кельтские племена, обитавшие на территории от Карнийских Альп (Южная Австрия) до р. Тальяменто (северо-восточная Италия), а также на Истрийском полуострове и прилегающих к нему областях. Название карнов, видимо, сохранилось в современных топонимах Крайна и Каринтия.

8. Римляне, отправляясь в Македонию, всегда пользовались кратчайшим морским путем из Брундизия до Южной Иллирии и далее сушей.

9. Такая угроза отчетливо выявилась в 186—183 гг. до н.э., когда в район будущей Аквилеи пришли заальпийские галлы (см.: XXXIX, 22, 6; 45, 6—7; 54, 2 и далее). Они, правда, были настроены мирно, но уже в 179 г. до н.э. Филипп V строил планы использования бастарнов для вторжения в Италию этим путем.

10. Право объявления войны принадлежало народу и сенату. Об обсуждении самовольных действий римских военачальников см.: XXXVIII, 45, 5; XLI, 7, 7—8.

11. Ср. ниже, гл. 7—8.

12. С 197 г. до н.э. в Испанские провинции назначались два претора (см.: XXXII, 28, 11 и примеч. 83 к кн. XXXII). Однако на время войны эти провинции объединили, чтобы одного из преторов высвободить для командования флотом (ср.: XLII, 31, 9; XLIV, 17, 9). В 167 г. до н.э. провинции вновь были разделены – см.: XLV, 16, 1.

13. Так называемых рекуператоров (лат. «возвращающие утраченное»). Эта коллегия присяжных судей рассматривала в основном споры, требующие ускоренного рассмотрения и решения: о возмещении ущерба на основе международных договоров или в спорах с чужеземцами, в процессах о вымогательстве и взятках, о свободном или рабском статусе лиц, по искам публиканов и т.п. Иногда они избирались сторонами, иногда назначались должностным лицом. Испанцы как чужеземцы должны были быть представлены на суде «заступниками»-римлянами. Это первый известный пример такого рода судебного преследования бывших должностных лиц, обвиненных провинциалами в вымогательстве.

14. Заступники были избраны из числа прежних наместников. Катон был в Испании консулом и проконсулом (195—194 гг. до н.э. – о его заслугах перед провинцией см.: XXXIV, 21). Публий Корнелий Сципион Назика (бывший консул 191 г. до н.э.) был претором Дальней Испании в 193 г. до н.э. (см. XXXIV, 43, 7; XXXV, 1, 3—12), Эмилий Павел (бывший консул 182 г. до н.э. и будущий победитель Персея) был претором Дальней Испании в 191 г. до н.э. и оставался там наместником еще два года (см.: XXXVI, 2, 6; XXXVII, 57, 5—6).

15. Т.е. в 178 г. до н.э. Он оставался в Испании еще два года (см.: XLI, 9, 3; 15, 11; 26, 1). (Это Марк Титиний Курв – не путать с другим Марком Титинием, городским претором того же года.)

16. Публий Фурий Фил был претором в Ближней Испании в 174 г. до н.э. и оставался наместником в следующем (см.: XLII, 4, 2). На суде речь против него произнес Катон, который «обвинял Сервия Гальбу за ограбление лузитан и Публия Фурия за них же, так как тот крайне несправедливо оценивал хлеб» (Псевдо-Асконий. Коммент. к речи («дивинации») Цицерона против Цецилия. Пер. Н.Н. Трухиной).

17. Марк (или Гай?) Матиен был претором Дальней Испании 173 г. до н.э., см.: XLI, 28, 5; XLII, 1, 5.

18. Ср.: Полибий, VI, 14, 8: «Местами убежища для изгнанников служат города: Неаполь, Пренеста, Тибур и все прочие, состоящие в клятвенном союзе с римлянами». Удалившиеся в ссылку утрачивали права римского гражданства и получали статус граждан города, в котором находили себе убежище.

19. Должностным лицам запрещалось манипулировать ценами на продовольствие, произвольно завышая их при получении содержания (для себя и армии) не натурой, а деньгами и также занижая их при покупке зерна (для вывоза в Рим) за казенный счет (с присвоением разницы). Упоминаемая здесь «двадцатина» – не налог, а доля урожая, подлежащая принудительной продаже римлянам. Налог же Испания (в отличие от Сицилии) выплачивала в деньгах или в драгоценных металлах. Об особых поборах с Испании (деньгами и зерном) ср.: XXIX, 3, 5 (контрибуция); XXX, 3, 2 (военный налог); 26, 6 (возможно, регулярный налог).

20. Речь идет, собственно, о женщинах, права на брак с которыми у римских граждан не было, а значит, их дети следовали статусу матери, т.е. были для римлян чужеземцами. Формально этим все и исчерпывалось, но римское право было достаточно гибким, чтобы ради «пользы» рекомендовать при случае решение по аналогии. В самом деле, будь эти испанки рабынями, их дети были бы рабами, а могли бы стать и отпущенниками своих отцов.

21. Ср.: XXVIII, 30, 3 и примеч. 97 к кн. XXVIII. Локализуют Картею обычно между Гибралтаром и Алхесирасом.

22. Насколько известно, это была первая внеиталийская колония латинского права.

23. Ср.: XLII, 23—24 и примеч. 49 к кн. XLII.

24. После Второй Пунической войны Карфагену было оставлено только десять военных кораблей (см.: XXX, 37, 3). В условиях договора не было прямого запрещения увеличивать флот, но расчет нумидийцев на подозрительность римлян был безошибочен, и помощь, действительно оказанная карфагенянами Риму (XXXVI, 42, 2; XLII, 56, 6), легко могла быть истолкована им во вред.

25. Далее в тексте большая лакуна. Здесь, видимо, сообщалось о магистратах на 170 г. до н.э. Консулами стали Авл Гостилий Манцин, получивший Македонию, и Авл Атилий Серран, получивший Италию. Претор Луций Гортензий получил флот. Здесь же сообщалось (ср. периоху) о жестокостях проконсула Публия Лициния Красса в Греции (ср. ниже, гл. 4—5), о неудачах претора Лукреция (см.: Плутарх. Эмилий Павел, 9) и консула Гостилия (ср.: XLIV, 2, 6; 36, 10; Полибий, XXVII, 16), об успехах Македонии (ср. ниже, гл. 19, 14) и восстании в Испании. Сохранилось лишь окончание рассказа об этом событии.

26. Двух вождей восстания, одним из которых, возможно, был Олоник. См.: Периохи, 43.

27. Вырученные от продажи военной добычи.

28. Приморский город и небольшая речка в Лации.

29. Согласно Валерию Максиму (I, 8, 2), этот храм был древнее, чем храм Эскулапа в Риме.

30. Абдера (на фракийском побережье – см. примеч. 115 к кн. XXXVIII) была «свободным городом», союзным Риму.

31. Коронея – город в Беотии, воевавший против римлян (см.: XLII, 44, 4; 63, 3), был захвачен и ограблен консулом П. Лицинием Крассом (ср.: Периохи, 43); рассказ Ливия об этих событиях утрачен (см. примеч. 25).

32. Видимо, он ведал делами чужеземцев, так как ниже (гл. 6, 10) сказано, что он вносил лампсакцев в список союзников, а городским претором был Марк Реций, которого в то время не было в Риме (см. ниже, гл. 9, 6).

33. Кассий, видимо, занял эту должность сразу после своего консулата, чтобы не возвращаться в Рим и не давать отчет за свои самовольные действия (см. выше, гл. 1, 4—9).

34. О карнах см. примеч. 7. Иапиды к римскому времени представляли собой смешанную (венетско-иллирийско-кельтскую) народность. Они обитали в Северо-Западной Далмации близ Салоны (возле совр. Сплита).

35. Т.е. консуляру.

36. Эмилий Лепид был первоприсутствующим в сенате и великим понтификом, Гай Лелий – другом Сципиона Африканского. Ранг этого посольства был очень высок. Об Алабандах см. примеч. 37 к кн. XXXIII.

37. Т.е. богине Роме (олицетворение города Рима). Представление о Риме как о богине было чуждо римскому религиозному сознанию и зародилось у греков, попадавших под власть к римлянам (впервые изображение Ромы появляется в 204 г. до н.э. на монете южноиталийских Локр). В начале II в. до н.э. ее культ распространяется в малоазийских городах, а со времени Августа, соединяясь с императорским, и в западных провинциях. В самом Риме образ Ромы усваивается сначала ученой поэзией и лишь в 121 г. при императоре Адриане ей воздаются и там божеские почести.

38. Выше об этом не говорилось. Лампсаки в 196, и в 190 гг. до н.э. (см.: XXXIII, 38, 3; XXXVII, 35, 2) надеялся на скорое освобождение от власти Антиоха, а для 180-х и 170-х годов до н.э. у Ливия сведений нет.

39. Букв.: «десятью сто тысяч». Числительного миллион не было.

40. Масинисса уже послал тысячу всадников, тысячу пеших и 22 слона. См.: XLII, 62, 2.

41. См.: XLII, 51, 7; 58, 6 сл.

42. В манускрипте «Микион», но издатели отождествляют его со сторонником римлян, действовавшим в Халкиде в 192 г. до н.э. (XXXV, 38, 1; 50, 10; 51, 4—6).

43. Лозунг римской политики на востоке. Ср.: XXXIV, 58, 11—12; XXXVII, 54, 17 и др.

44. Приговор здесь выносят трибутные комиции (народное собрание, голосующее по трибам). Ср. ниже, гл. 16, 11—16, где судебной инстанцией выступают центуриатные комиции (ср. примеч. 79).

45. Гентия уже давно подозревали в пиратстве (см.: XL, 42, 1—5; XLII, 29, 11). Попытки привлечь его на сторону Рима не имели успеха (см.: XLII, 37, 2; 45, 8). О поездке Персея к Гентию см. ниже, гл. 19, 13 сл.

46. Видимо, бывший корабельный дуумвир 178 г. до н.э. (ср.: XLI, 1, 2). Об Иссе см. примеч. 148 к кн. XXXI.

47. По мнению Шлесинджера, слишком много для восьми кораблей (со ссылкой на XXXVII, 2, 10), но цифры (из XXI, 50, 5; XXII, 22, 1), которые он тоже приводит, не так уж убедительны.

48. Марк Реций был городским претором, возможно, воинский набор и отвлек его на время из Города (ср. примеч. 32).

49. См. примеч. 134 к кн. XXXI. Римские гарнизоны в этой области были размещены еще год назад (XLII, 36, 9).

50. Ускана – главный город иллирийского племени пенестов (обитали близ Лихнидского озера); важный стратегический пункт неподалеку от македонской границы.

51. Ср.: XXXVI, 3, 3 (191 г. до н.э. – перед войной с Антиохом).

52. Он был консулом в 186 г. до н.э. – см.: XXXIX, 8 сл.; потом – перед началом войны с Персеем – был послан к нему в Грецию – см.: XLII, 38 сл.

53. Народный трибун 171 г. до н.э.

54. Городским претором и претором по делам чужеземцев.

55. Текст здесь ненадежен, перевод по одной из интерпретаций.

56. См. выше, гл. 9, 7.

57. См. примеч. 16 к кн. XXXVII.

58. Луций Фламинин, возможно, был авгуром, выбранным в 213 г. до н.э. См.: XXV, 2, 2.

59. Согласно XLIV, 1, 1, при отбытии их было пять тысяч.

60. Ср.: XLII, 31, 5 и примеч. 75 к кн. XLII, а также XLIV, 21, 2.

61. Ср., например: X, 40, 10. Сетование на упадок древнего благочестия – общее место не только у римлян, однако во времена Августа (когда писал Ливий) оно могло звучать актуально.

62. Т.е. на Квиринале (другой ее храм находился на Капитолии).

63. Фрегеллы были колонией латинского права, так что могли считаться чужбиной, однако в 211 г. до н.э. знамение, явленное в этом городе, не оспаривалось (XXVI, 23, 5).

64. Ср.: XXXIV, 55, 4; XXXVI, 37, 5; XL, 37, 3.

65. Лат. “ambitiosi” – слово из лексикона политической инвективы (предполагало неблаговидные или даже недозволенные способы приобретения популярности).

66. Цензоры избирались раз в пять лет, но заканчивали свою деятельность через полтора года (и еще полтора года продолжали следить за общественным строительством).

67. Т.е. в 172 г. до н.э. Ср.: XXXVII, 27.

68. Подвластность «сына» (т.е. любого прямого потомка) отцу семейства (который один считался собственником фамильного имущества и один делал заявление цензору) была в Риме пожизненной, и «сыновья» вносились в список граждан как члены семейства, а не как самостоятельные собственники.

69. Т.е. перед возвышением, где восседал претор.

70. См.: XL, 51, 1; XLI, 27, 1.

71. Предыдущие цензоры (174 г. до н.э.) – см.: XLI, 27.

72. Ср. историю протеста откупщиков в цензорство Катона (XXXIX, 44, 8).

73. См. примеч. 75 к кн. XXXII.

74. Она соединяла форум с Палатином.

75. Протеста одного трибуна должно было быть достаточно, чтобы остановить цензоров, и если они просто игнорировали вето, наложенное трибуном, то зачем ему было ждать другого повода для суда над ними? Видимо, в истории с Рутилием, его подопечным и цензорами что-то все-таки упущено при изложении. Что же касается залога, взятого цензорами, то он обеспечивал явку ответчика на суд и вносился не им самим, а поручителями из числа его друзей (ср., например: XXXIX, 41, 7).

76. В собрании плебеев (решение которого имело силу закона – см. примеч. 171 к кн. XXXI).

77. Эта предшествовавшая голосованию часть собрания рассматривалась как «сходка».

78. Ср.: III, 55, 7; Цицерон. О своем доме, 123—125.

79. Описательный перевод лат. “perduellio” (от “perduellis” – «злейший враг»).

80. Для суда по делу о преступлении против государства созывались центуриатные, а не трибутные комиции, поскольку приговором могла быть смертная казнь. Народный трибун не имел права созывать эти комиции, поэтому их созывает здесь претор.

81. Два дня – для каждого обвиняемого отдельно.

82. Об Атрии (Палате) Свободы см. примеч. 96 к кн. XXXIV.

83. Видимо, мероприятия Гая Клавдия по затруднению перехода из латинского гражданства в римское и по выселению из Рима людей, уже записавшихся в ценз, не прибавили ему популярности, как и его скандальные выходки в провинции, назначенной ему в свое время (177 г. до н.э.) как консулу (см.: XLI, 10, 5—13).

84. Пополнение аквилейским колонистам было, таким образом, собрано через два года после их обращения с просьбой об этом (см. выше, гл. 1, 5 сл.).

85. Ливий здесь и далее следует Полибию (XXVIII, 3).

86. Ср.: Полибий, XXVIII, 3, 7—10. Ливий здесь и далее следует рассказу греческого историка, опуская характеристику двусмысленного и беспокоящего поведения римских послов и сведения о слухах, согласно которым они собирались, «созвавши ахеян в собрание, предъявить обвинения против Ликорта, Архона и Полибия в том, что они враждебны целям римлян...»

87. Ср.: Полибий, XXVIII, 4.

88. Ср.: Полибий, XXVIII, 5.

89. Об этом пути через горы см.: XLII, 53, 6 (здесь направление движения обратное). Темпейская долина удерживалась македонянами благодаря гарнизону, стоявшему в Гонне (ср.: XLII, 54, 8, а также XLIV, 2).

90. Рассказ Ливия о событиях в Эпире и о войне с дарданами утерян (см. выше, 3, 7 и примеч. 25). Плутарх сообщает, что Персей перебил 10 тыс. дарданов и захватил большую добычу (Плутарх. Эмилий Павел, 9, 3).

91. Остальную часть его войска составляли пелтасты (см.: XLII, 51, 3—11). Стуберра – город на македонской границе.

92. Ср. выше, гл. 10, 1.

93. Население Усканы составляло 10 тыс. человек.

94. Число выглядит преувеличенным по сравнению с численностью римских гарнизонов в других пунктах (ср.: XLII, 36, 9; 57, 9), а также с общей численностью войск Клавдия, отправленных к границе Иллирии.

95. Лабеаты – иллирийское племя. Главный их город Скорда (совр. Шкодер у северо-восточной границы Албании), вокруг которого и были расположены земли лабеатов (Лабеатида). См.: XLIV, 31, 2—3; Полибий, XXIX, 3, 5.

96. «Царская когорта» (греч. «ила») Филиппа V упоминалась и в кн. XXVIII, 5, 15. Она подчинялась непосредственно царю.

97. Подробней см.: Полибий, XXVIII, 8. Берея (совр. Веррия) – город в срединной части Нижней Македонии.

98. Гора Скорд (Скард, совр. Шар-Планина) – севернее Македонии, западнее Дардании, восточнее Иллирии. См.: Полибий, XXVIII, 8; Страбон, VII, фрагм. 10. О городе Скодре см. выше, в примеч. 95, о Лиссе – ниже, примеч. 86 к кн. XLIV.

99. О скупости Персея ср.: XLII, 67, 5; XLIV, 26, 1; Полибий, XXVIII, 9; Плутарх. Эмилий Павел, 12—13.

100. Об этой Анкире в Иллирии ничего не известно. Предполагалась даже ошибка (вместо «Ускана»).

101. О парфинах см.: XXXIII, 34, 11 и примеч. 95a к кн. XXXIII, а также: XXIX, 12, 13 и примеч. 30 к кн. XXIX.

102. См., например: Полибий, XXXIV, 12, 4 (XXXIV, 7).

103. Ср. выше, гл. 9—10.

104. Крепость Фанота находилась на территории хаонов (см. примеч. 21 к кн. XXXII), часть которых была на стороне Персея. Феспроты – одно из главных эпирских племен. Их область располагалась вдоль южного побережья от р. Фиамис до Амбракийского залива.

105. См. примеч. 142 к кн. XXXI.

106. Акарнанский город Страт (см. примеч. 43 к кн. XXXVI) принадлежал тогда этолийцам. Об эпирских перебежчиках – ср. ниже, гл. 22, 9.

107. Инахом Ливий называет здесь верхнее течение Ахелоя.

108. Т.е. Зевса-Победителя.

109. Аратф (Арахт) – река в Эпире (совр. Арта), течет с горы Тимфы на юг мимо Амбракии и впадает в Амбракийский залив.

110. Ср. выше, гл. 17, 10.

112. Об Аперантии см. примеч. 6 к кн. XXXVIII (а также: XXXVI, 33, 7; XXXVIII, 3, 4).

113. См. примеч. 21 к кн. XXXII.

1. О нем ср.: XLII, 37—47; 56, 7; о числе солдат: XLIII, 12, 3 и примеч. 74 к кн. XLII.

2. Ср. выше: XLIII, 12, 7, а также примеч. 75 к кн. XLII.

3. См.: XLII, 22, 7.

4. Вероятно, двоюродный брат консула Квинта Марция Филиппа. Ср. выше: XLIII, 11, 7—9, а также: Полибий, XXVIII, 16, 3.

5. О происках Персея против брата и о его убийстве см. выше: XL, 5—16, 20—24. Рассказывая о смерти царя Филиппа V, Ливий прямо не говорит о заговоре против него, но врач Филиппа был подкуплен Персеем – см.: XL, 56, 9 и далее.

6. Город в Перребии – см. также: XLII, 53, 6 и ниже: 32, 9 и 35, 15 наст. книги. По Камбунийским горам, отделяющим Македонию от Фессалии, прошел в 171 г. до н.э. Персей – см.: XLII, 53, 6. Рассказ Ливия о походе консула Гостилия утрачен – см. примеч. 25 к кн. XLIII. Высота Волустанского перевала – 918 м.

7. Долиха – средний из городов Трехградья (ср. примеч. 154 к кн. XLII). Азор был западнее ее, а Пифей восточнее. К юго-востоку от Пифея было Аскуридское озеро. Здесь имеет смысл заметить, что, когда консул Марций стоял с войском между Азором и Долихой, в Фессалию прибыло посольство ахейцев, возглавляемое не кем иным, как Полибием, чтобы предложить помощь римлянам. Оно нагнало их в Македонии (ср. ниже, гл. 5—12), откуда было отослано с вежливым отказом. Сам Полибий некоторое время еще оставался в Фессалии, принимая участие в ходе событий и будучи в курсе интриг Марция. (Подробно см.: Полибий, XXVIII, 12—13.)

8. Лапатунт – крепостца севернее Темпейской долины, чуть юго-восточнее Аскуридского озера и юго-западнее Филы (самого южного пункта на пиэрийском, т.е. македонском, побережье). Озеро находилось у границы с фессалийской (как и Лапатунт) стороны в некотором отдалении от моря. Об Асклепиодоте и Гиппии ср. выше: XLII, 51, 3 и 7; 59, 7.

9. Гераклей был чуть севернее Филы; Дий (см. о нем примеч. 5 к кн. XXXIII) еще севернее – на р. Бафир близ ее устья. Таким образом, отрезок побережья, патрулировавшийся (небрежно и бестолково) Персеем, был не так уж велик.

10. Оттолоб, возле которого стоял лагерем некий полководец царя, упоминался и в кн. XXXI, 36, 6 (и 40, 10). Данное место позволяет приблизительно локализовать его, поскольку он оказывается как-то связан с маршрутом консула Квинта Марция, которому предстояло пройти мимо Аскуридского озера (ср. § 5).

11. Что касается Марция, то он однажды уже был разбит лигурийцами, так как углубился в труднодоступные горные ущелья (XXXIX, 20, 5—10); что же до Персея, то, по словам Диодора (XXX, фрагм. 10), судьба предоставляла ему прекрасную возможность уничтожить все римское войско, для чего хватило бы «только крика и звука трубы», но и он ее упустил, и македоняне, стерегшие на горах, оказались столь же бездеятельны. Шлесинджер, комментируя данное место у Ливия, замечает, что оно показывает силу Ливиева «чувства сцены» и слабость его как военного комментатора. Трудно, однако, усомниться в том, что язвительная оценка действий обеих сторон (в части, касающейся македонян, сохраненная и скудными фрагментами из Диодора) восходит к Полибию, достаточно искушенному воину и политику.

12. Детали устройства этих мостиков остаются неясными, как и детали разрушения скал с помощью уксуса в XXI, 37, 2, где описывается спуск с гор армии Ганнибала.

13. Название («Прекрасные сосны») указывает на характер местности.

14. Либетр (Либетры) – город в Пиэрии у подошвы Олимпа (с восточной стороны). Предание связывало это место с фракийцами, когда-то обитавшими здесь, и с Орфеем.

15. Об эпизоде в бане рассказывают и Диодор (XXX, фрагм. 10, 2), и Аппиан (Македонские войны, фрагм. 15). Фак – цитадель Пеллы, главного города Македонского царства (см. также гл. 10, 3; 46, 6 сл.).

16. Продовольствие можно было подвезти и морем – ср. ниже, гл. 7, 10 (но из самого описываемого там эпизода видно, что надежда на это была плоха).

17. Об этом храме см.: Полибий, IV, 62, 1—3.

18. Спурий Лукреций – бывший претор 172 г. до н.э. См.: XLII, 9, 8.

19. Среди них были работы Лисиппа (портреты 25 конников – соратников Александра; ср.: Арриан. Анабасис, I, 16, 4).

20. Ср. ниже, гл. 18, 8; ср. также: XXXIX, 22, 2; XLI, 27, 6.

21. Ср.: Полибий, XXVIII, 11 (12) (фрагм.). Греческий историк называет этот строй «подобием черепичной крыши».

22. По Диодору, Андроник рассчитывал угодить римлянам, сохранив флот для них.

23. См. примеч. 149 к кн. XXXI (там же и о расположении Афона).

24. Элея – здесь: гавань Пергама.

25. О его двусмысленно-выжидательной позиции в 171 г. до н.э. см.: XLII, 29, 3 (ср.: 12, 3).

26. Кассандрия была основана в 316 г. до н.э. (на месте разоренной в 356 г. до н.э. Филиппом II Потидеи). Название этого города сохранилось в нынешних названиях Паллены и Торонского моря – полуостров Кассандра и залив Кассандра.

27. Описание не совсем точное. Мыс Посидей – это западный мыс Паллены, обращенный в сторону материковой Греции (фессалийской Магнесии), мыс Канастрей – это оконечность самого полуострова, вытянутая на восток. Он скорей уже, чем меньше западного мыса.

28. Ров был прорыт поперек узкого полуострова.

29. Ср.: Полный латинско-немецкий словарь К.Э. Георгеса s. v. fornix (со ссылкой на данное место).

30. См. примеч. 38 к кн. XXXIII.

31. Ср.: XLIII, 23, 7. Пенесты – иллирийское племя. Плеврат – видимо, изгнанник на службе Персея, упомянутый в: XLIII, 19, 13.

32. См. примеч. 149 к кн. XXXI.

33. Мелибея находилась в 40—50 км севернее Деметриады.

34. Текст здесь испорчен – перевод по конъектуре.

35. Подробней см: Полибий, XXIX, 6, 1—2.

36. Скиат (Скиаф) – остров с одноименным городом у юго-восточной оконечности Магнесии (и к северо-востоку от Евбеи).

37. Валерий Антиат здесь, видимо, передает тогдашнее ходячее мнение римлян об Эвмене. Полибий, который, по его собственным словам, «больше всякого другого вникал в подробности» этих событий, пишет, что «Эвмен... сделал для римлян очень много, наипаче помогал им во время войн с Антиохом и Персеем», но подробно, удивляясь безумию «обоих наших царей», излагает и историю интриги Эвмена с Персеем, от которого тот хотел получить деньги за мир, какового сам ожидал от римлян.

38. Их дело было связано с вопросом о статусе памфилийцев согласно мирному договору с Антиохом. Ср.: XXXVIII, 39, 17, а также 15, 5.

39. Во II в. до н.э. филиппик (введен Филиппом II Македонским) был самой распространенной золотой монетой из поступавших в Рим. Дар был чрезвычайно богатым (если цифры верны).

40. Об оценке родосцами их отношений с Римом ср.: XLII, 46, 6.

41. Комментаторы, ссылаясь на Полибия (XXVIII, 23, 2), считают, что ухудшение отношений Рима с Родосом началось годом-двумя позже.

42. Историк-анналист Клавдий Квадригарий.

43. Об отношениях карийцев и ликийцев с Родосом см.: XLI, 6, 8—12; XLII, 14, 8. Постановление об их «освобождении» упоминается Полибием (XXX, 5, 12) среди событий 167 г. до н.э., когда, видимо, оно и было принято сенатом (ср. ниже: XLV, 25, 6).

44. См.: XLII, 26, 8.

45. Публий Сульпиций Галл (Гай) – городской претор 169 г. до н.э. (см.: XLIII, 15, 1 и 3; о его выступлении против консулов в поддержку простого народа – 14, 3). В следующем году он предсказал (или объяснил солдатам) лунное затмение накануне битвы при Пидне – см. ниже, гл. 37, 5—8 и примеч. 113.

46. Ср.: XXII, 54, 2 и примеч. 222 к кн. XXII.

47. О подобных вознаграждениях см.: XXIII, 46, 7 и особенно: XXVI, 21, 11.

48. Претор по делам иноземцев – см.: XLIII, 15, 3.

49. См.: XLIII, 16, 3 сл. Он несколько дней назад сложил свои полномочия (трибуны вступали в должность 10 декабря) и с ними неприкосновенность. Об эрариях см. примеч. 25 к кн. XLII.

50. Публий Сципион Африканский был тестем Тиберия Семпрония. Старые лавки стояли на южной стороне форума, статуя этрусского бога Вортумна на Этрусской улице к юго-западу от форума, с которого была видна.

51. Базилика – общественное здание, использовавшееся для разного рода деловых операций, иногда для судебных заседаний. Семпрониева базилика позже была заменена Юлиевой.

52. Долголетним опытом и авторитетом Луций Эмилий явно превосходил коллегу. Гай Лициний Красс, брат консула 171 г. до н.э., впрочем, тоже зарекомендовал себя как воин (XLII, 58, 12).

53. Его сменил в следующем году Луций Постумий Альбин (см.: XLV, 15, 10).

54. Речь идет о все более популярных звериных травлях, на которых «зверей, то показывали, то травили, убивали, заставляя их драться то друг с другом, то с людьми» (Л. Фридлендер). Такого рода представления, как и гладиаторские игры, становились характерным «жанром» римской массовой культуры. Леопарды – перевод условный (в оригинале: «африканских зверей»), но вполне вероятный.

55. В оригинале «ид» («календы» появляются ниже, гл. 22, 16); в любом случае эти празднества состоялись чрезвычайно рано (обычное время: начало мая – начало июня), тем более что из-за неисправности календаря год забегал очень далеко вперед (ср. ниже, гл. 37, 8 и примеч. 114).

56. Это – Антиох IV Эпифан. См.: Периохи, 41; XLII, 6, 6—10, а также: XLI, 20. О его действиях в Египте см.: XLII, 29, 5—10; Полибий, XXVII, 19; XXVIII, 18 сл. (16 сл.).

57. Старший Птолемей – это Птолемей VI Филометор (180—145 гг. до н.э.), младший – Птолемей VIII Эвергет II Фискон (145—116 гг. до н.э.).

58. Ср.: Полибий, XXIX, 2 (1).

59. Квинкватрии – (Квинкватр) первоначально праздник Марса, потом стал восприниматься как праздник Минервы, отмечался 19—23 марта. См.: Овидий. Фасты, III, 809 и далее; Фест, 304 сл. L.

60. Аппий Клавдий Центон (о его отце см. в кн. XXXI – 14, 3 и др.), в последний раз упоминался Ливием в кн. XLIII, 23, 6 (170 г. до н.э., Иллирия), но известен еще один эпизод с его участием (Полибий, XXVIII, 13, 6 и далее). В 169 г. до н.э. он попросил у ахейцев подкрепления, но Квинт Марций отослал в Рим находившегося тогда в Фессалии Полибия (ср. выше, в примеч. 7), попросив его принять меры, чтобы Аппий Клавдий помощи от ахейцев не получил (чем поставил Полибия в затруднительное положение).

61. Т.е. два легиона и соответственное число союзников.

62. Ср. выше, гл. 13, 12 сл. и примеч. 37.

63. Ср.: XLIII, 12, 7. Эти мероприятия имели целью борьбу с фаворитизмом в войсках.

64. Ср. выше, примеч. 55 (какая из двух дат – «накануне календ» или «накануне ид» – правильней, решить трудно).

65. Пантавх и был послан к Гентию после того, как от него возвратился Гиппий, о чьем посольстве (после посольства Плеврата и Адея – XLIII, 19, 13—20, 3) см.: Полибий, XXVIII, 9, 3; XXIX, 3, 1 сл. Этот Гиппий был беотийским изгнанником (некогда союзным стратегом) на службе у Персея.

66. См.: XLIII, 19, 3 и примеч. 95 к кн. XLIII.

67. См.: Полибий, XXIX, 3, 9 и 11, 3.

68. См. об Аттале: XXXI, 14; об Эвмене: XXXV, 13; XXXVI, 44; XXXVII, 41; о Филиппе: XXXVII, 7.

69. Ср.: Полибий, XXIX, 7, 2—3.

70. Ср.: Полибий, XXIX, 6, 1: Кидант беседовал здесь «с Менекратом и вторично с Антимахом». Ливий опускает эту деталь, но именно у него сохранилось упоминание о первых переговорах Киданта с Антимахом (ср. выше, гл. 13, 9).

71. Здесь Ливий близко следует Полибию (XXIX, 7—8), но более краток.

72. По Полибию (XXIX, 8, 5), 500 талантов.

73. Шлесинджер в своем комментарии полагает, что под галлами здесь следует понимать бастарнов – германское, как многие считают (см. примеч. 140 к кн. XL), племя, которое в древности нередко причисляли к галльским (ср.: XL, 57, 7; примеч. 143, 144 к кн. XL, а также: Полибий, XXV, 6). К тому же вождя этих «галлов» зовут так же Клондик, как вождя бастарнов (XL, 58, 8). Ср. также (о бастарнах): XLI, 5, 10; 19, 3—11.

74. Возможно, в среднем течении Стримона (совр. р. Струма).

75. Ср. в примеч. 73.

76. Перевод условный. Собственно, корабли эти, легкие и многовесельные, назывались “pristes”. Словом этим обозначались хищные и опасные рыбы.

77. См. примеч. 149 к кн. XXXI.

78. Сигей (совр. Кумкале) – мыс (с одноименным городом) на побережье Троады, у входа в Геллеспонт, напротив южной оконечности Херсонеса Фракийского. Элея – гавань Пергама.

79. Такие знаки подавали огнями или дымом.

80. Город Хиос располагался на восточной стороне острова.

81. Мыс Фаны (совр. мыс Мастико) – южная оконечность острова Хиоса. Близ него находились одноименная гавань и храм Аполлона.

82. В Александрию – ср. выше, гл. 19, 13.

83. Ср.: Полибий, XXIX, 11 (5). О Диноне и Полиарате см. выше, гл. 23, 10.

84. Конец апреля по римскому календарю, в действительности, – начало февраля. См. ниже: гл. 37, 5—9.

85. См. примеч. 112 к кн. XXXI. О Гентии ср.: Полибий, XXIX, 13 (6).

86. Лисс – город в Иллирии. С 213 г. до н.э. был какое-то время автономным городом под македонским верховенством. Во II в. до н.э. – в царстве Гентия.

87. Кавии – иллирийское племя. Обитали, видимо, к югу от Диррахия. Ср. современный топоним «Кавая» (южнее Дурреса).

88. См. примеч. 31 к кн. XXXVI.

89. Река в Иллирии (совр. Албании, впадает в Адриатическое море южнее Дурреса).

90. В оригинале утерян лист. По сообщению Аппиана (Иллирийские войны, 10, 26), Аниций «захватил несколько легких кораблей Гентия и, принудив его к сражению, разбил на суше и запер в крепости».

91. Скодра (совр. Шкодер) – главный город Гентия (см. о нем примеч. 95 к кн. XLIII). Лабеатское (Лабеатидское) озеро (совр. Шкодер).

92. Общепринятое название этой реки было Дрилон (совр. Дрин в Албании).

93. Для II в. до н.э., надо думать, анахронизм.

94. См. выше, гл. 27, 11.

95. Выше, в гл. 30, 4, жена Гентия (видимо, та же) названа Этутой.

96. Собств. цетраты.

97. О Пифее см. примеч. 154 к кн. XLII. Ср. также выше: гл. 2, 6; о Петре см. примеч. 81 к кн. XXXIX.

98. Тут утрачены два листа, где, скорее всего, описывались дальнейшие приготовления Персея и прибытие Луция Эмилия Павла в римский лагерь.

99. Как пишет Плутарх, на подземные воды указывала зелень листвы в лесах, росших на склонах Олимпа (Плутарх. Эмилий Павел, 14, 1).

100. См. примеч. 84 к кн. XLII.

101. По Плутарху (Эмилий Павел, 13, 5), «ночным дозорам он велел нести службу без копий, полагая, что караульные будут зорче наблюдать и успешнее бороться со сном, если не смогут отразить нападение неприятеля». (Пер. С. Маркиша.)

102. Здесь в манускрипте утрачен лист.

103. Речь идет, видимо, о самом начале прошлогодней кампании и о сторожевых отрядах македонян, оставленных в горных укреплениях, но плохо показавших себя (ср. гл. 2—4).

104. По рассказу Плутарха, Эмилий знал, что один из проходов, ведущих в Македонию, остается без охраны. Персей послал занять его, только когда ему сообщили, что римский отряд движется по этой дороге.

105. Квинт Фабий Сципион Эмилиан – старший сын Эмилия Павла (от первого брака), усыновленный, видимо, внуком Фабия Максима Кунктатора. Публий Корнелий Сципион Назика Коркул – сын «лучшего человека в Риме, встречавшего в Городе идол Великой матери богов» (см.: XXIX, 14, 9).

106. Плутарх называет несколько большее число (италийских союзников и фракийско-критских наемников).

107. Ср.: Полибий, XXIX, 14, 4. Согласно Диодору, лигурийский щит был длинным и легким (Диодору, V, 39, 7).

108. Большая лакуна (утрачены четыре листа). Судя по рассказу Плутарха, здесь сообщалось об успешных действиях Сципиона Назики и отступлении Персея к Пидне.

109. Собств. лето перевалило за солнцестояние. Редкое совмещение астрономических датировок – здесь по летнему солнцестоянию (с ошибкой на 2—3 дня) и в следующей главе (37, 5—8) по лунному затмению (в сопровождении даты по официальному календарю – ср. примеч. 114).

110. Их складывали у лагерной стены.

111. Единственный пример такого рода см. выше, гл. 6—10.

112. О нем см. выше, примеч. 45.

113. Так же рассказывают об этом и Плиний Старший (Естественная история, II, 12, 53), и некоторые другие авторы. Цицерон, однако, хотя и писал о предсказаниях затмений («солнца и луны») Сульпицием Галлом, но в трактате «О старости» (14, 49), где речь идет о поздних годах его жизни, Сульпициевы разъяснения природы затмений войску Эмилия Павла (О государстве, I, 15, 23) относит ко дню, наступившему после затмения. Тем же днем датирует победу Сульпиция над страхом и Валерий Максим (VIII, 11, 1). Наконец, совсем не упоминают о Сульпиции в этой связи Плутарх (приписывающий некоторые сведения о природе затмений самому Эмилию Павлу) и, видимо, Полибий, от чьего рассказа об этом осталось очень уж мало (ср.: Плутарх. Эмилий Павел, 17; Полибий, XXIX, 16 (6)). (Может быть, из контаминации обоих рассказов Цицерона и родилось драматургически выстроенное повествование Ливия?)

114. Т.е. 4 сентября. Разница между календарями в 190 г. до н.э. составляла 125 дней (см.: XXXVII, 4, 4 и примеч. 16 к кн. XXXVII). Сейчас оно сократилось до 75 дней. Выправить календарь (с помощью вставных месяцев) удалось, видимо, к середине II в. до н.э.

115. По словам Плутарха (Эмилий Павел, 17, 6), «благоприятные предзнаменования явились лишь с двадцать первым животным», а кроме того, консул ждал до послеполуденного времени, чтобы солнце не светило в глаза его войску... в третьем часу... – т.е. в третьем от рассвета.

116. Издатели подозревают здесь лакуну.

117. Под отчизной (отечеством) античные авторы подразумевают всегда город (отсюда и «стены»).

118. Марруцины, пелигны, самниты и вестины – италийские союзники; Фирм, Кремона, Плацентия и Эзерния – латинские колонии.

119. Плутарх (Эмилий Павел, 18) приводит два других подобных.

120. В манускрипте утрачены два листа, где, видимо, описывалось выступление войск из лагеря, их построение и начало сражения, в частности, столкновение пелигнов с фалангой (ср. след. гл., § 9).

121. В оригинале, как везде, «цетраты».

122. «Белощитые» (левкасписты), «меднощитые» (халкасписты) – соединения отборной пехоты в македонском войске.

123. Текст здесь не вполне исправен. Перевод по конъектуре Гаргеля, принятой Гереем. (Текст § 4 по: Полибий, XXIX, 17, 2 (12), но фрагмент обрывается раньше, чем доходит до спорного места.) О самих «слоноборцах» Зонара пишет, что это были пехотинцы и конники (из чьих шлемов и щитов торчали длинные острые шипы), специально обученные борьбе со слонами. Он же (и Полиен) сообщают, что Персей велел изготовить деревянных слонов, чтобы приучить лошадей к их виду. (Перевод И.А. Зорина – «слоны оказались совершенно бесполезными» – опирается на другую конъектуру, менее убедительную, так как военное применение слонов не могло быть названо «людской выдумкой», не испробованной на деле.)

124. По Полибию, Эмилий Павел, впервые увидевший тогда фалангу, впоследствии признавался, что не знает строя грозней и ужасней. Это повторяет за ним и Плутарх (Эмилий Павел, 19).

125. Ср.: Полибий, XXIX, 17, 5 (фрагмент, переданный Плутархом).

126. См. примеч. 168 к кн. XLII.

127. Казначеи царя, тут же убитые им за «укоры, сожаления, а также несвоевременно откровенные советы» (Плутарх. Эмилий Павел, 23).

128. В 146 г. до н.э., в Третьей Пунической войне.

129. Тавропола – прозвание Артемиды («Дианы» у Ливия), толкуемое по-разному: «гоняющая (т.е. преследующая) быков» или «чтимая в Таврике».

130. Об Эмафии (Эматии) см. примеч. 6 к кн. XL.

131. Жезл вестника («кадуцей») служил гарантией неприкосновенности парламентера.

132. Мидона и Пантавха (ср. § 2) послали, конечно, римляне.

133. Бисалты – фракийское племя, обитавшее в низовьях Стримона (совр. Струмы) от Амфиполя (близ устья, на восточном берегу) до Гераклеи Синтийской (севернее – на западном).

134. Собств. «с освященного места».

135. Это были легкие открытые ладьи (лембы). Галепс – здесь: город (фасосская колония) на фракийском побережье восточнее устья Стримона. Отсюда мимо Фасоса и далее по открытому морю шел путь на Самофракию.

136. Синтика – область синтов, фракийского племени, обитавшего севернее бисалтов (см. в примеч. 133) по обе стороны Стримона. Об Эгинии см. примеч. 43 к кн. XXII. Мелибея – здесь: город в Западной Фессалии.

137. Т.е. на юго-запад.

138. В утраченном окончании книги, видимо, говорилось о вступлении Павла в Амфиполь и о дальнейшем походе на восток (ср.: XLV, 4, 2).

1. Нам известна астрономическая дата лунного затмения в ночь перед битвой – 21 июня 168 г. до н.э., но при расчетах дней по словесным описаниям в источниках абсолютная точность в датировках (а тем более в обратном пересчете дней на «блуждающий» римский календарь того времени) все-таки вряд ли достижима.

2. По другому преданию, весть о победе была принесена в Рим самими богами – Диоскурами, Кастором и Поллуксом (Цицерон. О природе богов, II, 2, 6; Валерий Максим, I, 8, 1).

3. Т.е. 17 сентября по официальному календарю.

4. Видимо, речь здесь идет о добровольцах из уже отслуживших ветеранов.

5. Хотя женщины на сходке не присутствовали.

6. Выше (XLIV, 32, 4) говорилось, что с вестью о победе Аниций послал в Рим Марка Перпенну, одного из двоих римских послов, которых царь Гентий, подстрекаемый македонянами, бросил было в тюрьму (теперь Перпенна, восстановленный в прежнем достоинстве, выполнил перед отбытием в Рим еще одно поручение Аниция – взял под стражу родных и друзей царя).

7. См.: Полибий, XXIX, 19 (7).

8. Указанный здесь вес золота и серебра слишком мал для такой оценки (ошибка переписчика?).

9. Сказано это было, видимо, в утраченном окончании кн. XLIV.

10. См.: XLII, 15—17.

11. Название происходит от находившегося поблизости (см. § 6) храма Деметры.

12. Ср.: Плутарх. Эмилий Павел, 26.

13. О них см.: Курций Руф, VIII, 6, 2.

14. Ср. о нем: XLII, 58, 10; Плутарх. Эмилий Павел, 26.

15. Ср.: Диодор, XXIX, 25 (28). Никто, пишет он, из участников убийства Деметрия не избег кары богов, так что Персей, по чьему замыслу оно и было устроено и совершено, сам лишил себя убежища у всемилостивейших богов безмерной кощунственностью братоубийства.

16. Зять Эмилия Павла, «достойнейший человек, с невиданным в Риме величием переносивший свою бедность» (Плутарх. Эмилий Павел, 5).

17. См.: XXX, 13, 1—13.

18. Ср.: Полибий, XXIX, 20.

19. Или тридцатым (Юстин, XXXIII, 2, 6). Каран – мифический основатель Македонского царства. Предание о нем (Юстин, VIII, 1) – видимо, поздняя (IV в. до н.э.) конструкция. Геродот (VIII, 137) основателем Македонской династии называет Пердикку, выходца из Аргоса, потомка Гераклида Темена. Филипп, сын Аминты – это Филипп II (359—336), отец Александра Македонского (336—323). Консульство Квинта Фульвия и Луция Манлия – 179 г. до н.э., Марка Юния и Авла Манлия – 178 г. до н.э. Правил Персей до 168 г. до н.э.

20. Ср.: Полибий, XXIX, 21, 9 (та же округленная цифра – точнее 155 лет).

21. См. примеч. 81 к кн. XLIV.

22. Ср.: XLIV, 29, 1.

23. Севернее Родоса на полуострове (ср. также: XXXVII, 17, 8). См.: Страбон, XIX, 652; 655.

24. Ср.: XLIV, 19, 8—14 и примеч. 56—57 к кн. XLIV.

25. Городская толпа в свое время и провозгласила старшего Птолемея царем.

26. 168 г. до н.э. О приготовлениях Антиоха к войне см.: XLII, 29, 5. Первое вторжение было в 170 г. до н.э.; примирение братьев (Птолемея VI и Птолемея VIII), вероятно, в 169 г. до н.э. Ср.: Полибий, XXVIII, 19—23; XXIX, 23 (8); 26—27 (7a; 11).

27. На дощечках писали, в частности, приказы по войску и т.п.

28. Ср.: Полибий, XXIX, 27, 9—10 (специально о роли флота там не говорится).

29. «Другой консул», сотоварищ Павла – Гай Лициний Красс, получивший командование в Италии. Все выступления римских должностных лиц перед народом были связаны с обрядами, при «огрешном» совершении которых все сделанное отменялось. Священным участком могло быть любое место, назначенное для собрания и освященное авгурским обрядом.

30. См.: XLI, 18, 5—6 и примеч. 48 к кн. XLI.

31. Претору, получавшему по жребию Сардинию в качестве провинции, в тот период нередко поручались другие дела (ср. ниже, гл. 16, 4 и примеч. 43). В данном случае в Сардинии пропретором оставался Публий Фонтей Капитон (XLIII, 15, 3).

32. О выведении колонии римских граждан в Луну и о землях, выделенных для колонистов, см.: XLI, 13, 5. Для решения пограничного спора между поселенцами двух соседних колоний сенат обычно назначал комиссию, куда обычно входили патроны (как правило, бывшие основатели) обеих колоний.

33. Ср. ниже, гл. 19, где действует один посол – сам Аттал, брат царя Эвмена.

34. Тут в манускрипте утрачен лист, где излагалось окончание истории с Мисагеном (заботливо отправленный домой, он умер), сообщалось о выборах должностных лиц (ср. ниже, гл. 16) и начинался рассказ о деятельности цензоров Гая Клавдия и Тиберия Семпрония Гракха.

35. Утрачен конец фразы, – например, «там, где были их владения».

36. В вопросе об ограничении прав вольноотпущенников Гай Клавдий (в 177 г. до н.э. проведший закон об ограничении права латинов на переселение в Рим и переход в римское гражданство – XLI, 9, 9—12) стоит на позициях строгой законности.

37. Т.е. тому же Тиберию Гракху. Смысл его «прекрасного начинания» был в том, чтобы максимально ограничить значение отпущеннических голосов в народных собраниях, где голосование происходило по трибам и в общем подсчете голосов каждая триба (из 35) имела (независимо от численности) один голос.

38. Примеры строгости из практики предшествующих цензоров см.: XLIII, 15, 6; 16, 1; XLIV, 16, 8.

39. См. примеч. 25 к кн. XLII.

40. Об этом обете см.: XLII, 7, 1.

41. О смерти его предшественника см.: XLIV, 18, 7.

42. Обычно в римском легионе было 300 всадников (см.: XXII, 36, 3); другие упоминания о 400 всадниках в легионе см.: XXIII, 34, 13; XL, 36, 8.

43. Ср. выше, гл. 12, 13 и примеч. 31. Уголовные дела – те, где осуждение влекло за собой смертную казнь или изгнание с лишением всех прав. Примеры таких специальных расследований, отрывавших преторов от их обязанностей, см.: XXXIX, 38, 2; 41, 5; XL, 37, 4; 43, 2.

44. Упомянутые здесь преторы – городской (Квинт Кассий) и по делам чужеземцев (Маний Ювентий). Консульство Аппия Клавдиях Марка Семпрония – 185 г. до н.э. (о дарах, принесенных тогда богам, выше не упоминалось).

45. Пять лет назад (в 173 г. до н.э.) – ср. выше: гл. 15, 10; XLII, 1, 5.

46. Бывшие царские рудники (на откуп сдавался сбор налога с этих рудников).

47. Тоже, видимо, царские.

48. Эта аргументация, видимо, восходит к Катону.

49. Начиная с гл. 12, 9 и до сих пор, Ливий, видимо, следовал римским анналистам, дальнейший рассказ – по Полибию (XXX, 1—5).

50. Ср.: Полибий, XXX, 1—4.

51. Эвмену тогда было без малого 60 лет, умер он восемь лет спустя.

52. См.: XLII, 16, 9 и примеч. 36 к кн. XLII. Наследником Эвмен оставил упомянутого здесь сына (тоже Аттала), а брата опекуном. В этом качестве он, женившись наконец на вдове Эвмена, царствовал 21 год и лишь после смерти Аттала II воцарился не такой уж юный Аттал III, последний пергамский царь, завещавший свое царство Риму. Историю пергамской династии изложил Страбон (XIII, 623 сл.).

53. Галлы, о которых идет речь, – это вторгшиеся в Малую Азию и осевшие там кельтские племена («галлогреки», или галаты, – см.: XXXVIII, 16 и др.). Их областью стала часть центрального плоскогорья с городом Анкирой (совр. Анкара), откуда они совершали набеги на соседей. Долго были традиционными противниками пергамских царей, которым удавалось их сдерживать – в начале II в. до н.э. не без помощи римлян (ср.: XXXVIII, 40, 2). В 171 г. до н.э. участвовали в войне римлян с Персеем в составе войск Эвмена (XLII, 57, 7—9), но с охлаждением римлян к Эвмену вторглись в Пергамское царство (XLV, 19, 3 и далее; Полибий, XXX, 1, 3). Ливий называет их действия «отпадением», но они были самостоятельны.

54. И теплыми проводами, и дарами, и обещаньями дать ему Энос и Маронею Аттал был обязан сенатской интриге против Эвмена. Разочарованные сенаторы поспешили объявить оба города свободными, но посольство к галлам все-таки послали (Полибий, XXX, 3, 3—8), однако без видимого успеха (см. ниже, гл. 34, 10—13). Морализующая концовка § 3 – конструкция Ливия.

55. Формально родосцы и не были союзниками Рима – ср. ниже, гл. 25, 9; см. подробней: Полибий, XXX, 5, 6—10.

56. По рассказу Полибия, они это сделали после враждебного выступления одного из преторов, т.е. Ювентия (Полибий, XXX, 4, 5).

57. Предварительное обсуждение законопроектов в сенате было правовым обычаем, вместе с тем юридически суверенитетом обладал римский народ, и нам известны примеры действий магистратов в обход сената, непосредственно через народное собрание – ср.: XXI, 63, 3; XXXVIII, 36, 8. Объявление войны входило в компетенцию народного собрания по центуриям, но мог ли претор созывать такое собрание по такому вопросу, минуя консулов?

58. А также и магистраты – ср.: XXXIV, 1, 7; XLIII, 16, 8.

59. Лакуна в тексте: утрачен лист, где, видимо, сообщалось о противодействии народных трибунов Ювентию и о том, что один из них, Марк Антоний, затем представил сенату родосских послов (ср.: Полибий, XXX, 4, 6). Речь одного из послов (вероятно, Астимеда) занимает у Ливия следующие три главы.

60. О македонянах в карфагенской армии ср.: XXX, 26, 3—4; 33, 5; 42, 4 сл., а также: XXXI, 1, 10. Однако Полибий о македонской помощи карфагенянам не сообщает и можно сомневаться, оказывалась ли она на государственном уровне. Возможно, что все македоняне, служившие в карфагенском войске, были наемниками.

61. См.: XLII, 13 и 40.

62. Ср.: XXXVI, 2, 14 и 42 – о Ливии, XXXVII, 2, 1 и 10; 14, 1—3 сл. – об Эмилии.

63. Об этих битвах см.: XXXVII, 10—11; 23—24.

64. См.: XXXIII, 30, 11; XXXVIII, 39, 13.

65. Ср.: Полибий, XXVII, 7 (6), а также у Ливия (XLII, 45; 56, 6).

66. Имеются в виду так называемые сецессии плебеев – см.: II, 32; III, 52.

67. Ср.: Полибий, XXVII, 7, 4 и далее (особенно § 11—12).

68. О Попилии в этой связи ср. выше, гл. 12, 4—6.

69. Видимо, прямая цитата из Фукидида (История» I, 70—71).

70. Здесь имеется в виду «азиатский» стиль красноречия, который Цицерон критиковал как «надутый», делая, впрочем, исключение как раз для родосцев, отделенных от их соседей «лишь узким проливом» (см.: Цицерон. Оратор, VIII, 25).

71. Оценка причиненного ущерба была важным элементом всякого судебного разбирательства (пеня устанавливалась в зависимости от суммы оценки).

72. Возможно, намек на эпизод из ранней истории Рима – обращение жителей Тускула к римлянам. См.: VIII, 37, 9.

73. Полибий, знакомый с записанной и изданной речью оратора (Астимеда), не излагает ее подробно, но характеризует как недостойную, ибо «защита его состояла не столько из доводов в пользу родосцев, сколько из обвинений против всех прочих народов», которым ставились в вину, как непростительные и тяжкие, дела уже позабытого прошлого (ср.: Полибий, XXX, 4, 10—17). Ливий, чье восприятие описываемых здесь событий не могло быть столь острым и эмоциональным, влагает в уста родосцу красивую и убедительную речь, построенную совсем по-другому, с несомненным использованием произнесенной в прениях речи Катона (и даже с глухой ссылкой на нее – ср. ниже, гл. 25, 2—3 и след. примеч.).

74. Ливий (возможно, по примеру Полибия, не изложившего речь Астимеда) заменяет пересказ Катоновой речи ссылкой на ее текст, включенный Катоном в его собственное историческое сочинение. Фрагменты речи Катона сохранены Авлом Геллием (в VI (VII), 3 – рус. пер. см.: Трухина Н.Н. Политика и политики «золотого века» Римской республики. М., 1986, с. 177—178). Одна фраза из этой речи достаточно хорошо известна (хотя вне контекста): развивая уже знакомый читателю тезис о несправедливости кары за невысказанное желанье, Катон поясняет: «Но мы всего хотим иметь больше, и это сходит нам безнаказанно».

75. Феодот, по Полибию, Феэдет (в пер. Ф. Мищенко – Феэтет) – один из лидеров проримской группировки на Родосе. См. о нем: Полибий, XXII, 5, 2; XXVII, 14, 2; XXVIII, 2, 3 и 16, 3; XXIX, 11, 2; XXX, 5, 10 и 22, 1—2.

76. Согласно Полибию (История, XXX, 5, 6), около 140 лет. В сохранившихся книгах Ливия первое упоминание о дружественных контактах между Римом и Родосом относится к 201 г. до н.э. (выше, гл. 22, 4 – в речи родосских послов – в самом повествовании к 200 г. до н.э.: XXXI, 2, 1; 23, 9 и др.).

77. Ср.: Полибий, XXX, 5, 11. Все упомянутые здесь города – карийские.

78. О взятии Луцием Аницием Скодры и сдаче царя Гентия см.: XLIV, 31. Ольциний и Ризон – приморские города Иллирии: первый – юго-западнее Скодры, второй – у совр. залива Которо (в Югославии); ср. также ниже, § 13.

79. Фанота – укрепленный город в Хаонии. Ср.: XLIII, 21, 4.

80. «Повязки молящих» (собств. «инфулы») – налобные повязки из белой или красной шерсти, надевавшиеся жрецами, а также молящими о защите или о мире.

81. См. примеч. 38 к кн. XXXII.

82. Пассарон (в 12 км от совр. Яннины в Греции) – религиозный центр молоссов – главного племени Эпира. Феодот (не путать с родосцем Феодотом – ср. выше, примеч. 75) – эпирец, пытавшийся в 170 г. до н.э. захватить и выдать Персею римского консула Авла Гостилия (см.: Полибий, XXXVII, 16, 3; XXX, 7, 2—4).

83. Об Иссе см. примеч. 148 к кн. XXXI; о дассаретиях см. примеч. 134 к той же книге. Тавлантии – иллирийское племя, обитавшее в Юго-Западной Далмации. Пирусты обитали в горах совр. Северной Албании и совр. Черногории.

84. Даорсы обитали близ Ризона. Каравантий – брат царя Гентия.

85. Текст неисправен. Мадвиг предлагал конъектуру «за Иссой».

86. О лабеатах см. примеч. 95 к кн. XLIII.

87. Об Эгинии см. примеч. 43 к кн. XXXII; об Агассах – выше, XLIV, 7, 5.

88. Возможно, имеется в виду эпизод, упомянутый выше, XLIV, 46, 3.

89. Т.е. Энею – см. примеч. 9 к кн. XL

90. Ср.: Полибий, XXX, 10, 2 (14).

91. Лебадея – город в Беотии. Была знаменита храмом-пещерой с оракулом Трофония – мифического героя, связываемого различными сказаниями то с Аполлоном, то с хтоническими божествами, то с Зевсом (в Лебадее был также храм Зевса-Царя); со временем его имя превратилось в культовое прозвание Зевса (Юпитера, по Ливию; ср.: Страбон, IX, 414; Греческие надписи, VII, 3077).

92. С пещерой Трофония был как-то связан и культ Герцинны (Геркины), божества местной реки и горячих источников.

93. Округленное (как и у Эсхила, Вергилия и др.) число – у Гомера (Илиада, II, 493) перечислено 1186 кораблей. Храм Артемиды («Дианы») – в Авлиде.

94. Древний прорицатель – Амфиарай, аргосский царь, участник похода Семерых против Фив, предсказывавший близкую гибель войска, с которым он шел. Поглощенный землей, стал бессмертным. Культ Амфиарая в Оропском храме (где был и его оракул) был впоследствии (в 73 г. до н.э.) признан римлянами, освободившими храм от налогов.

95. Т.е. Афине-Градодержице (ср.: XXXI, 30, 9),

96. Коринф, ставший к тому времени последним центром сопротивления Риму, был разрушен римлянами в 146 г. до н.э. (после войны с Ахейским союзом) и лежал в развалинах целый век (до Цезаря, который вывел сюда колонию, после чего город быстро восстановился в прежнем значении).

97. Эпидавр – город в Арголиде (на южном берегу Саронического залива), знаменитый богатым храмом Асклепия (Эскулапа), почитавшегося здесь вместе с Аполлоном. Храмовые сокровища в I в. до н.э. были разграблены сперва римлянами, затем пиратами (см.: Плутарх. Сулла, 12; Помпей, 24, 5).

98. О Ликиске см. примеч. 96 к кн. XLII; Тисипп Этолийский – деятель того же толка (Полибий, XXX, 13, 4) и столь же одиозный.

99. Ср. выше, гл. 27, 6.

100. По Плутарху (Эмилий Павел, 28, 3), «сто талантов, т.е. вдвое меньше, нежели они платили своим царям» (пер. С. Маркиша).

101. Таким образом, границами установленных четырех регионов Македонии служили реки: Стримон (совр. Струма), Несс (Нест) (совр. Места), Аксий (совр. Вардар), Пеней (по мнению Шлесинджера, не фессалийский), а также гора Бора.

102. Речь шла о новых законах, рассчитанных на новое устройство (ср. гл. 32, 7).

103. Полибий в этой связи называет другие три категории, включавшие в себя только тех, что были обвинены в антиримской деятельности. Одна из них – те, кто был недоволен ходом событий, но ничем того не выказывал, ничего не предпринимал и, не пытаясь бежать от суда и следствия, не пренебрегал никакими средствами защиты, – была ему особенно близка – он ведь и сам как-то чуть не оказался в таком положении (Полибий, XXVIII, 3, 7—9). В прочих, явно виновных, он осуждает главным образом страх, заставлявший их трусливо цепляться за жизнь. Ливий был более далек от этих событий, но беспристрастный тон его рассуждений заслуживает быть отмеченным.

104. Ср.: XLII, 30, 5.

105. Это было важно, ведь этот город был местом союзного собрания. Римляне брали контроль над побережьем в свои руки.

106. В каждом из четырех районов.

107. О том, что эти законы все еще в ходу, писал Юстин (История, XXXIII, 2, 7); это может относиться ко времени Помпея Трога (I в. н.э.), чью всемирную историю Юстин кратко излагает, или ко времени самого Юстина (II в. н.э.).

108. У греков существовал обычай направлять такие религиозные посольства для участия в празднествах и играх.

109. Собств. «игры». Ср.: Полибий, XXX, 15: «Кто может прекрасно устроить праздничные состязания, тот сумеет и приготовить великолепное пиршество и показать себя умелым вождем в сражении». Смысл Полибиевой сентенции у Ливия оказывается перевернут.

110. Матерь Луя (Луя Сатурна) – древнейшее божество с неясными функциями. У Ливия упоминается всего два раза – оба в связи с сожжением вражеского оружия, приносимого в жертву богам (ср.: VIII, 1, 6).

111. Ср. описание сиракузской добычи Марцелла, пронесенной во время овации (XXVI, 21, 7 сл.).

112. Плутарх (Эмилий Павел, 29, 3) пишет даже, что воины получили только по 11 драхм (драхма была примерно равна денарию).

113. Текст испорчен; перевод по конъектуре Мадвига, принятой Шлесинджером.

114. Глава посольства (см.: Полибий, XXX, 3, 7), бывший консул 171 г. до н.э. (XLII, 29, 1).

115. Ср.: Полибий, XXX, 9 – о Полиарате, который (вместе с Диноном) возглавлял антиримскую группировку на Родосе и укрылся было при дворе Птолемеев в Египте. Затребованный римлянами, но отправленный царем Птолемеем на Родос, он несколько раз пытался бежать, пока не был выдан родосцами римлянам.

116. Этот огромный и потому почти что неуправляемый корабль был оставлен Филиппу V по выдаче им всего флота (в 196 г. до н.э.) (см.: XXXIII, 30, 5).

117. В порядке исключения из правила. Ср.: XXXVI, 21, 5.

118. Впоследствии он успешно воевал в Испании с лузитанами (претором 151 г. до н.э.), был консулом 144 г. до н.э.

119. Кажется, это первый известный пример ораторской обструкции такого рода.

120. По Плутарху (Эмилий Павел, 31), сенаторы выступили уже после голосования первой трибы.

121. Гальба и стяжал славу выдающегося оратора (Цицерон, Брут, XXI, 82; XXII, 86; XXIV, 92 сл.).

122. Только должностные лица имели право созывать народные собрания.

123. См. примеч. 36 к кн. XXXI.

124. В действительности к немедленному сражению призывали солдаты, а Павел отказал им (XLIV, 36, 3).

125. О триумфах на Альбанской горе см.: XXVI, 21, 6 и примеч. 102 к кн. XXVI, XXXIII, 23, 3, 7—9 и примеч. 58 к кн. XXXIII.

126. Ср.: XXXVIII, 53, 8 и 56, 3; примеч. 163 к кн. XXXVIII.

127. См.: Периохи, 14 (победа Мания Курия), а также: XXX, 45, 2—5 (триумф Публия Корнелия Сципиона).

128. Это имена Филиппа II и Александра Македонского.

129. О таком же аргументе в сходных обстоятельствах см. также: XXVI, 21, 3; XXXI, 48, 12.

130. Здесь утрачен лист манускрипта – тут было окончание речи (см.: Плутарх, Эмилий Павел, 31, 6) и описание триумфальной процессии.

131. Плутарх сообщает о 750 сосудах, вмещавших по 3 таланта серебра в монетах (Плутарх. Эмилий Павел, 32).

132. См. также ниже, гл. 41, 1; ср.: XLIV, 35, 14; 44, 1—3 и примеч. 105 к кн. XLIV.

133. Ср.: XLIV, 32, 9.

134. Альба Фуцинская – город в горной местности, в 102 км на северо-восток от Рима (по Валериевой дороге). Служила также местом заточения Сифака (XXX, 17, 2) и Битуита (Периохи, 61). Персей здесь и умер в 165 или 162 г. до н.э., по некоторым рассказам, уморив себя голодом или не выдержав издевательств «сторожей». Умерли и двое его детей, а третий, Александр, «выучился латинскому языку и грамоте и служил писцом у должностных лиц, считаясь прекрасным знатоком своего дела» (Плутарх. Эмилий Павел, 37, пер. С. Маркиша).

135. Римская тюрьма не была рассчитана на долгое содержание заключенных, а в нижнем ее помещении их попросту убивали.

136. Квириналии – праздник в честь бога Квирина (17 февраля).

137. Шлесинджер предполагает, что речь идет о викториатах (ср.: XLI, 13, 7).

138. Возвращение к практике мирного времени; во времена значительных войн один из двоих преторов, ведавших Испаниями, высвобождался (как и один из двоих, отправлявших свою должность в Риме) для других настоятельных дел.

139. См. примеч. 16 к кн. XXXVII.

140. О нем см.: XXXVII, 47, 8 и 51, 1—6 (ср. также примеч. 103 и 109 к кн. XXXVII).

141. См. примеч. 3 к кн. XLII.

142. Обозначение суммы утрачено.

143. Ср. выше, гл. 14, 6.

144. См.: Полибий, XXX, 19 (16), 1.

145. Прозвание «Спаситель» (Сотер) было в ходу у эллинистических царей.

146. Здесь утрачено всего несколько строк, оставшихся до конца книги.

1. Имеется в виду Контребия (см. ниже), один из главных городов Кельтиберии, крепость племени лузонов, активно сопротивлявшаяся римлянам во время первой и второй Кельтиберских войн. Локализация вызывает споры среди ученых. Одни помещают ее близ Дароки, другие – в Боторрите (см.: Spann Ph.O. Quintus Sertorius and the Legacy of Sulla. Fayetteville, 1987. P. 198. N. 106).

2. Слово virtus мы предпочитаем в данном случае оставить без перевода, поскольку в рамках одного предложения оно означает и воинскую доблесть, и милосердие, а потому вряд ли может быть передано одним словом. Любопытно, что в этом единственном во всем фрагменте риторическом пассаже Ливий отмечает добродетели Сертория.

3. Совр. Эбро.

4. Кастра Элиа – город, более в источниках не упоминающийся. Располагался, по-видимому, недалеко от Контребии. Неясно, в чью честь он назван, поскольку среди наместников обеих Испаний, имена которых давались населенным пунктам (Граккурис, Брутобрига, Метеллин и др.), Элии неизвестны (Hübner E. Castra Aelia // RE. Bd III. 1899. Sp. 1767).

5. Это единственное сообщение о том, что Серторий возобновил в 70-х гг. практику размещения войск на зимние квартиры вне городов, которая имела место еще в 82—81 гг. (Plut. Sert., 6, 4).

6. По мнению Ж. Армана, это сообщение может указывать на намерение Сертория создать конницу на профессиональной основе (Harmand J. L'armée et le soldat à Rome de 107 à 50 av. n.e. P., 1967. P. 51. N. 184).

7. Т.е., по-видимому, подвластных Серторию общин Ближней Испании.

8. Если датировать описываемые события концом 76 г. (как это делаем мы вслед за В. Друманом и Б. Мауренбрехером, см. Приложение 3), то подобная речь приобретает особое звучание, если иметь в виду, что теперь приходилось сражаться не только с Метеллом, но и Помпеем.

9. Весьма любопытное свидетельство того, что Серторий давал сколь широкие, столь и туманные обещания туземной верхушке: с одной стороны, говорится о выгоде, которая для «провинции Испании» очевидна в случае его победы над сулланцами, с другой – не конкретизируется, в чем эта выгода может состоять. Более того, об этом говорится кратко (paucis) – несомненно, в силу щекотливости сей темы для Сертория.

10. Илеркаоны (илеркавоны) – племя в нижнем течении Ибера. В другом месте своего труда Ливий называет их илергавонцами (ilergavonenses – XXII, 21, 6). Ср. также: Plin. NH, III, 21 (ilergaones); Caes. BC, I, 60, 2 (illurgavonenses).

11. Примечательно, что Серторий по не вполне понятным причинам не пожелал взять на себя руководство на столь важном участке фронта и занялся второстепенной операцией, Перперна же либо из-за своей нерасторопности, либо из-за неточности инструкций не смог последовать указаниям главнокомандующего и допустил глубокий прорыв Помпея на восточное побережье Испании.

12. Несомненно, имеется в виду Гай Геренний (см. Приложение 1, №4). Искажение имени произошло, по всей вероятности, по вине переписчика из-за близкого соседства в тексте с именем Гиртулея (Münzer F. Herennius (7) // RE. Bd. VIII. 1913. Sp. 664).

13. Очевидно, после прорыва Помпея в глубь побережья Перперна и Геренний соединились, поскольку Плутарх пишет об их совместных действиях под Валентией (Pomp., 18, 3).

14. Под союзными общинами подразумеваются, видимо, прежде всего Италика и Гиспалис, в направлении которых и нанес вскоре свой удар Метелл.

15. Очевидно, такую уверенность вселяла в Сертория его победа над Помпеем при Лавроне.

16. Вероятно, в это время активность пиратов была в этих районах ниже, чем в конце 75 г., когда Помпей, хотя и владевший уже частью побережья, из-за их противодействия не мог наладить удовлетворительного снабжения войск по морю (Plut. Sert., 21, 5; Pomp., 19, 6).

17. Бероны – племя в среднем течении р. Ибер, жившее к северу от кельтиберов.

18. Автриконы, или автригоны, – племя, обитавшее между северным побережьем Испании и верхним течением Ибера.

19. Зимой 76/75 гг.

20. Эти пояснения указывают на то, что в предыдущем изложении об антисерторианских действиях беронов и автриконов речь, видимо, не шла.

21. Ареваки (также араваки, аруаки) – самое сильное из кельтиберских племен, обитавшее в низовьях р. Дурий (совр. Дуэро). Оказывали римлянам особенно долгое и упорное сопротивление, сражаясь с ними даже после смерти Сертория (см. гл. 3). Очевидно, агитация беронов и автриконов среди них особого успеха не имела.

22. Контестаны – племя, жившее, видимо, в восточной части совр. Мурсии, западнее Валенсии.

23. Бурсаоны – племя, обитавшее, возможно, в районе совр. Борхи.

24. Каскантины – жители города Касканта (совр. Касканте).

25. Граккуританы – жители города Граккуриса (Гракхуриса), основанного пропретором Ближней Испании Тиберием Семпронием Гракхом, завершившим в 179 г. 1-ю Кельтиберскую войну, на месте туземного Илуркиса. Местоположение города неизвестно; возможно, это совр. Альфаро на р. Эбро (Galsterer H. Untersuchungen zu römischen Städtewesen auf der Iberischen Halbinsel. B., 1971. S. 13). Его население в значительной степени состояло из римлян и, вероятно, италийцев, что и обусловило его антисерторианскую позицию (Циркин Ю.Б. Древняя Испания. М., 2000. С. 174—175).

26. Совр. Калаорра.

27. Цериндоны – племя, в других источниках не упоминающееся; его земли находились предположительно в верховьях р. Дурий.

28. Контребия Левкада – город в землях беронов, предположительно между Логроньо и Пьяной. Не следует путать его с Контребией Лузонской, о которой шла речь в начале фрагмента.

29. Совр. Сеговия.

30. Ваккеи – сильное испанское племя, жившее по обоим берегам Дурия в её среднем течении. Южные ваккеи был покорены римлянами в середине II в., северные же продолжали сопротивление до сер. I в.

31. Васконы – племя, обитавшее между средним течением Ибера и предгорьями Пиренеев. Считаются предками современных басков.

32. Вероятно, имеется в виду граница беронов с автриконами.

33. Варея – город беронов на южном берегу верхнего Ибера, между ним и впадающей в него р. Ирегуа, восточнее совр. Логроньо. По сообщению Страбона (III, 4, 12), рядом с ним находилась переправа через Ибер.

Table of Contents

ТИТ ЛИВИЙ ИСТОРИЯ РИМА ОТ ОСНОВАНИЯ ГОРОДА

Введение

Авторы переводов

От редакции

РИМ ТИТА ЛИВИЯ – ОБРАЗ, МИФ И ИСТОРИЯ.

1

2

3

4

5

6

Периохи книг

Книга 1 (753—509 гг. до н.э.).

Книга 2 (509—468 гг.).

Книга 3 (467—446 гг.).

Книга 4 (445—405 гг.).

Книга 5 (404—390 гг.).

Книга 6 (389—367 гг.).

Книга 7 (366—342 гг.).

Книга 8 (342—322 гг.).

Книга 9 (321—304 гг.).

Книга 10 (303—293 гг.).

Книга 11 (292—287 гг.).

Книга 12 (287—281 гг.).

Книга 13 (280—278 гг.).

Книга 14 (278—272 гг.).

Книга 15 (272—268 гг.).

Книга 16 (268—261 гг.).

Книга 17 (260—257 гг.).

Книга 18 (256—255 гг.).

Книга 19 (254—241 гг.).

Книга 20 (240—219 гг.).

Книга 21 (219—218 гг.).

Книга 22 (217—216 гг.).

Книга 23 (216—215 гг.).

Книга 24 (215—213 гг.).

Книга 25 (213—212 гг.).

Книга 26 (211—210 гг.).

Книга 27 (209—207 гг.).

Книга 28 (207—205 гг.).

Книга 29 (205—204 гг.).

Книга 30 (203—201 гг.).

Книга 31 (201—200 гг.).

Книга 32 (199—197 гг.).

Книга 33 (197—195 гг.).

Книга 34 (195—193 гг.).

Книга 35 (193—192 гг.).

Книга 36 (191 г.).

Книга 37 (190 г.).

Книга 38 (189—187 гг.).

Книга 39 (187—183 гг.).

Книга 40 (182—179 гг.).

Книга 41 (178—174 гг.).

Книга 42 (173—171 гг.).

Книга 43 (171—169 гг.).

Книга 44 (169—168 гг.).

Книга 45 (168—167 гг.).

Книга 46 (166—160 гг.).

Книга 47 (160—153 гг.).

Книга 48 (152—151 гг.).

Книга 49 (150—149 гг.).

Книга 50 (149—148 гг.).

Книга 51 (147—146 гг.).

Книга 52 (146—144 гг.).

Книга 53 (143—141 гг.).

Книга 54 (141—139 гг.).

Книга 55 (138—137 гг.).

Книга 56 (136—135 гг.).

Книга 57 (134 г.).

Книга 58 (133 г.).

Книга 59 (132—129 гг.).

Книга 60 (128—124 гг.).

Книга 61 (124—121 гг.).

Книга 62 (120—115 гг.).

Книга 63 (114—112 гг.).

Книга 64 (112—110 гг.).

Книга 65 (109—107 гг.).

Книга 66 (107—106 гг.).

Книга 67 (106—102 гг.).

Книга 68 (102—101 гг.).

Книга 69 (101—100 гг.).

Книга 70 (99—92 гг.).

Книга 71 (92—91 гг.).

Книга 72 (91 г.).

Книга 73 (91—90 гг.).

Книга 74 (89 г.).

Книга 75 (89 г.).

Книга 76 (89 г.).

Книга 77 (88 г.).

Книга 78 (87 г.).

Книга 79 (87 г.).

Книга 80 (87—86 гг.).

Книга 81 (87—86 гг.).

Книга 82 (86—85 гг.).

Книга 83 (85—84 гг.).

Книга 84 (84 г.).

Книга 85 (83 г.).

Книга 86 (82 г.).

Книга 87 (82 г.).

Книга 88 (82 г.).

Книга 89 (81—79 гг.).

Книга 90 (78—77 гг.).

Книга 91 (76—75 гг.).

Книга 92 (76—75 гг.).

Книга 93 (76—75 гг.).

Книга 94 (74 г.).

Книга 95 (73 г.).

Книга 96 (72 г.).

Книга 97 (71—70 гг.).

Книга 98 (69—68 гг.).

Книга 99 (67 г.).

Книга 100 (66 г.).

Книга 101 (66—65 гг.).

Книга 102 (65—63 гг.).

Книга 103 (62—59 гг.).

Книга 104 (58—57 гг.).

Книга 105 (56—54 гг.).

Книга 106 (54—53 гг.).

Книга 107 (53—52 гг.).

Книга 108 (52—51 гг.).

Книга 109 (50—49 гг.).

Книга 110 (49 г.).

Книга 111 (48 г.).

Книга 112 (47 г.).

Книга 113 (47 г.).

Книга 114 (46 г.).

Книга 115 (45 г.).

Книга 116 (44 г.).

Книга 117 (44 г.).

Книга 118 (43 г.).

Книга 119 (43 г.).

Книга 120 (43 г.).

Книга 121 (43 г.).

Книга 122 (43 г.).

Книга 123 (43—42 гг.).

Книга 124 (42 г.).

Книга 125 (41 г.).

Книга 126 (41—40 гг.).

Книга 127 (40—39 гг.).

Книга 128 (38 г.).

Книга 129 (38—36 гг.).

Книга 130 (36 г.).

Книга 131 (35 г.).

Книга 132 (34—32 гг.).

Книга 133 (31—29 гг.).

Книга 134 (29—27 гг.).

Книга 135 (26—25 гг.).

Книги 136—137

Книга 138 (15—12 гг.).

Книга 139 (12—10 гг.).

Книга 140 (12—10 гг.).

Книга 141 (12—9 гг.).

Книга 142 (9 г.).

КНИГА I

ПРЕДИСЛОВИЕ

КНИГА II

КНИГА III

КНИГА IV

КНИГА V

КНИГА VI

КНИГА VII

КНИГА VIII

КНИГА IX

КНИГА X

КНИГА XXI

КНИГА XXII

КНИГА XXIII

КНИГА XXIV

КНИГА XXV

КНИГА XXVI

КНИГА XXVII

КНИГА XXVIII

КНИГА XXIX

КНИГА XXX

КНИГА XXXI

КНИГА XXXII

КНИГА XXXIII

КНИГА XXXIV

КНИГА XXXV

КНИГА XXXVI

КНИГА XXXVII

КНИГА XXXVIII

КНИГА XXXIX

КНИГА XL

КНИГА XLI

КНИГА XLII

КНИГА XLIII

КНИГА XLIV

КНИГА XLV

ФРАГМЕНТ XСI КНИГИ

ПРИМЕЧАНИЯ