Annotation

В романе «'Приключения в стране тигров» рассказывается о похождениях двух отважных охотников, героев целой серии произведений писателя, — Виктора Гюйона по прозвищу Фрике и спортсмена-миллионера Андре Бреванна.

- Луи Буссенар

- ГЛАВА 1

- ГЛАВА 2

- ГЛАВА 3

- ГЛАВА 4

- ГЛАВА 5

- ГЛАВА 6

- ГЛАВА 7

- ГЛАВА 8

- ГЛАВА 9

- ГЛАВА 10

- ГЛАВА 11

- ГЛАВА 12

- ГЛАВА 13

- ГЛАВА 14

- ГЛАВА 15

- ГЛАВА 16

- ГЛАВА 17

- notes

- Note1

- Note2

- Note3

- Note4

- Note5

- Note6

- Note7

- Note8

- Note9

- Note10

- Note11

- Note12

- Note13

- Note14

- Note15

- Note16

- Note17

- Note18

- Note19

- Note20

- Note21

- Note22

- Note23

- Note24

- Note25

- Note26

- Note27

- Note28

- Note29

- Note30

- Note31

- Note32

- Note33

- Note34

- Note35

- Note36

- Note37

- Note38

- Note39

- Note40

- Note41

- Note42

- Note43

- Note44

- Note45

Луи Буссенар

Приключения в стране тигров

ГЛАВА 1

Детские слезы. — Переводчик. — Подвиги старого тигра. — Неожиданный мститель. — На охоте. — «Столовая» Людоеда.

— Не плачь, ну не плачь же! Расскажи лучше, что случилось. Может, я смогу тебя утешить. Как жаль, что здесь нет «базара игрушек», а то купил бы тебе барабан, рожок или бильбокеnote 1 — и ты бы успокоился.

Ребенок не понял, иностранных слов, но почувствовал их неподдельную ласковость. Он поднял на пришельца свои большие черные глаза и продолжал плакать — безмолвно, без рыданий, даже без вздохов.

По детскому взгляду, полному неизбывного отчаяния, путешественник догадался, что горе у ребенка настоящее, большое.

— Слушай, — продолжал он, — так нельзя. Кричи, ори, катайся по земле, делай что угодно, но только не плачь этими ужасающе тихими слезами. Ты плачешь как мужчина. И это переворачивает мне душу. Впрочем, я и сам не так давно ношу усы и не забыл еще, что в детском возрасте можно переживать серьезное… о, очень серьезное несчастье.

— Не говорит ли здесь кто-нибудь по-французски? Или хотя бы по-английски? — обратился он к толпе. — Нездешнему я еще не успел выучиться — в Бирмуnote 2 приехал только что из Парижа. Не ближний свет.

— Я могу, — раздался чей-то голос. — Мальчик плачет действительно от большого горя. С ним случилась ужасная беда.

К путешественнику подошел высокий и тощий индус, бронзовый, как дверь пагодыnote 3. Голову его украшала громадная белая чалма. Он отдал честь по-военному и прибавил:

— Здравствуйте, сударь.

— Здравствуй, друг. Ты вполне прилично говоришь по-французски. Где научился? Вокруг лишь затерянные берега Иравадиnote 4.

— Я индус, французский гражданин, из Пондишериnote 5. Служил при губернаторе, знаю, как обращаться с оружием, умею вкусно готовить. Охотно готов услужить вам. Французов люблю, а англичан — ненавижу.

— А что ты здесь делаешь, прости за нескромность?

— Так себе… прохлаждаюсь.

— Ну, не бог весть какое занятие. Отправляйся лучше со мной. Я пробираюсь в Мандалайnote 6, может быть, еще дальше. Будешь моим переводчиком. Вознаграждением, ручаюсь, останешься доволен. Согласен?

— Сударь, я очень рад.

— Превосходно. Вступай же в должность и объясни наконец, о чем плачет этот мальчик.

— Ах, сударь, такая страшная история. Мальчика зовут Яса. Он был единственным сыном у матери, души в нем не чаявшей. Жилось ему хорошо. Но два дня назад несчастную подстерег у источника, утащил и съел Людоед. Яса, оставшись сиротой, оплакивает мать. Вот и все.

— Бедное дитя! — прослезился иностранец. — А кто такой Людоед?

— Старый тигр, когда-то отведавший человеческого мяса и с тех пор…

— Я знавал крокодилов, имевших с Людоедом одинаковые вкусы. Для них это плохо кончилось. Впрочем, продолжай.

— За полгода Людоед загрыз пятьдесят человек.

— Значит, по два человека в неделю. У него хороший аппетит. Но неужели не нашлось ни одного храбреца, чтобы пробить ему шкуру?

— Здесь редко кто решится помериться силой с тигром.

— Да? Познакомьте меня с вашим Людоедом и я берусь с ним потягаться.

Индус оживился. В глазах по загорелся мрачный огонь. Он обратился к толпе и сказал по-бирмански:

— Это француз. Он убьет Людоеда.

Ответом послужили лишь недоверчивые возгласы и даже смех.

— Скоты! — пробормотал с презрением храбрец, задетый за живое. — Как телята дают себя съесть и еще издеваются над тем, кто хочет избавить их от лютого зверя. Не ради вас, а ради этого малыша я примусь за дело и отомщу яа его погибшую мать.

Туземцы, конечно, не поняли слов молодого человека и продолжали смеяться.

— Смейтесь, дурачье, смейтесь. Посмотрим, что скажете завтра, когда тигр будет мертв. А за это я, Фрике, парижский гамен и путешественник, — ручаюсь.

Он взял ребенка за руку.

— Пойдем со мной, маленький мужчина, мы совершим великую месть вдвоем.

Мальчик понял только фразу индуса: «Он убьет Людоеда». Слезы у него разом высохли, в глубине черных зрачков загорелся боевой огонек. Сирота не спускал глаз с незнакомца благородного мстителя за любимую мать.

Парижанин растолкал толпу и под ироничными взглядами зевак вошел в хижину, где под присмотром двух негров хранился его скарб, торопливо набросил карандашом пару строк на белой бумаге, вложил листок в непромокаемый конверт и отдал одному из чернокожих.

— Отнеси и завтра возвращайся назад.

В записке было несколько слов.

«Господин Андре!

Я выследил «человеколюбивого» тигра (который «любит человека… есть», как выражался покойный господин Ган), нанял переводчика и через два дня буду у вас с продовольствием и шкурой Людоеда.

Думаю, останетесь довольны вашим мальчиком.

Фрике».

Жители деревни, где остановился путешественник, не надеялись на успех. К ним уже приезжали из Английской Бирмы офицеры британской армии, бородатые великаны в блестящих мундирах. На крепких великолепных конях — не кони, а загляденье: удила в пене, нар из ноздрей офицеры обшарили джунгли вдоль и поперек, но ничего не наши. Тогда вызвали загонщиков, те подняли адский шум, стреляли ракетами и петардамиnote 7 в заросли, но выгнали лишь носорога, черную пантеру и леопарда. В итоге охотники перебили уйму всякого зверья, но Людоед как в воду канул. Оказалось, что тигр не только ужасно свиреп, но и невероятно хитер.

Удастся ли этому чужестранцу с двумя неграми и двумя жалкими ружьями то, что не удалось отряду англичан в великолепных мундирах?

Уж очень он невзрачен: такой низенький, бледненький, одет совсем неважно.

Но стоило всмотреться в юношеские светлые глаза, сверкавшие сталью из-под пробкового шлема, взглянуть на эти широченные плечи, атлетическую шею и рельефную грудь под фланелевой сорочкой, как сразу становилось ясно: у Людоеда появился очень опасный и ловкий противник.

Юноша знал цену времени и не любил его терять. Он закинул за плечо сумку с патронами, опоясался ремнем с револьвером в кобуре и тесаком в ножнах, сунул два металлических патрона в тяжелую винтовку и знаком подозвал черного слугу.

— Лаптот!

— Да, хозяин? ..

— Возьми мою большую винтовку для слонов, свой тесак, револьвер, мешок с сухарями и сушеным мясом.

— Готово, хозяин, — доложил негр по прошествии двух минут.

— Мы идем искать большого старого тигра. Быть может, нам придется заночевать где-нибудь в джунглях.

— Ну, не привыкать, но кто останется с нашими вещами?

— Да никто. Они сами себя постерегут. Впрочем, в хижине может посидеть мальчонка. А ты, господин толмачnote 8, — имени твоего я что-то не запомнил, — изволь проводить нас к источнику, у которого обычно сидит в засаде Людоед.

— Меня зовут Минграсами, сударь.

— Очень хорошо. Покажешь место и можешь вернуться, но если пожелаешь остаться — сделай одолжение.

— Мне случалось охотиться на тигров в Индии. Я останусь при вас. А за багажом последит мальчик.

Но когда Яса узнал, что ему предстоит сидеть на чемоданах, в то время как охотники отправятся в джунгли, он решительно запротестовал и опрометью выбежал вон.

— Не идти же ему с нами! — возмутился молодой человек. — Было бы безумием позволить это. Послушай, дорогой, воротись в хижину!

Но мальчуган словно ничего не слышал и проворно сошел в пересохшее русло ручья, берущего начало в джунглях. Он знаками пригласил своего нового друга и покровителя идти следом.

— Верни этого маленького безумца! — взъерепенился Фрике. -… Ну, ладно. Скажи, что я, так и быть, возьму его с собой, но только пусть он держится рядом. Тигр, чего доброго, уже спрятался где-нибудь в тростнике и готов броситься на нас.

Поверив обещанию, Яса остановился, затем вернулся назад и пристроился позади чужеземца. Глазенки на его выразительном личике горели.

Путники шли быстрым шагом и через четверть часа достигли рокового места, где кровожадный хищник обычно подкарауливал свои жертвы.

Француз никак не мог объяснить себе, почему жители деревни упорно ходили за водой именно к этому источнику. Впрочем, воды на здешнем плоскогорье было не слишком много.

Источник оказался самым обычным. Вокруг на сырой глинистой почве отпечаталось множество следов. Молодой человек стал разглядывать их, стараясь отыскать нужный. Это было не особенно трудно, тем более что сирота указал, где в момент трагедии находилась его мать.

«Да, вероятно, это произошло здесь, — размышлял Фрике. — Именно отсюда проклятый зверь бросился на мать Ясы и вонзил в нее огромные когти мощных передних лап, ибо здесь ясно различимы следы только задних».

Незадолго до этого местные жители пытались выжечь густые заросли вокруг ключа, в которых свирепый тигр терзал свои жертвы. Но ветер направил огонь только в одну сторону, и пламя как бы выбрило в высокой «тигровой граве» полосу, подобную хвосту кометы.

Охотник отметил, что тигру вполне пригодилась бы эта прогалина. Вероятно, именно по ней он должен был убегать после схватки. Туземцы только облегчили отступление хищнику — ведь уходить с добычей по выжженной полосе гораздо легче, чем пробираться через густой и высокий тростник.

Догадка Фрике подтвердилась. Метрах в двадцати от источника в золе, образовавшейся от сгоревшей травы, ясно просматривались следы Людоеда. Передние лапы отпечатались гораздо отчетливее задних — значит, зверь тащил в зубах тяжелую добычу.

Следов борьбы не осталось. Очевидно, несчастная женщина погибла сразу, как только ей в шею вонзились ужасные клыки — у представителей кошачьих хватка мертвая.

Похоже, через сто метров тигр остановился и положил добычу на землю, чтобы перехватить ее поудобнее. На белесоватом пепле бурело большое пятно засохшей крови. Над этим зловещим местом противно жужжали зеленые мухи.

Француз и его спутники шли по следу зверя километра два. Затем дорогу им пересек высохший ручей. Там кончалась выжженная полоса. Пересохшее русло остановило разбушевавшийся огонь, словно песчаная траншея.

Людоед, судя по всему, бежал по нему еще с километр, не испытывая ни малейшей усталости — следы располагались равномерно и отпечатались не очень глубоко.

Но вот почва резко изменилась: ручей дошел до высохшего болота, покрытого обильной растительностью. Чего здесь только не было! Туиnote 9, тамариндыnote 10, бамбук, дерево резиновое, камедное, тековоеnote 11, арековая пальмаnote 12, nux vomica, латанииnote 13 и фикусы… возвышались над зарослями всевозможных кустарников, карликовых лимонных деревьев и высокой густой травы.

Сквозь эту чащу пробирались поодиночке. Фрике держал в правой руке винтовку, левой раздвигал ветви, усыпанные колючками, исцарапав кожу до крови. Рубить же их было нельзя, чтобы не спугнуть тигра.

На сучках стали попадаться зацепившиеся лоскутики одежды. Не вызывало сомнений, что именно через эти заросли хищник проволакивал свою добычу.

Вдруг юноша уловил странный шум.

Он осторожно обернулся, знаком приказав своим помощникам, шедшим сзади, остановиться. Те держались стойко, хотя у негра все тело покрылось серыми пятнами, а у индуса зубы постукивали наподобие кастаньетnote 14.

Парижанин двинулся вперед один.

Вскоре он почувствовал запах гнилого мяса, который в знойно-сыром воздухе был особенно отвратительным. Несмотря на ужасающее зловоние, охотник смело пошел к месту, откуда исходил смрад, и очутился в результате на полянке, окруженной стеной кустарника и осененной сверху непроницаемым сводом громадных деревьев. Только значительное волевое усилие позволило молодому человеку подавить крик удивления и ужаса.

Повсюду на сырой земле были разбросаны человеческие останки. Одни были обглоданы дочиста, на других еще сохранились куски гниющего мяса, и это казалось особенно жутким. Опомнившись, Фрике насчитал не менее тридцати скелетов, на костях которых поблескивали золотые и серебряные браслеты, серьги, ожерелья, виднелись клочья одежды и пряди волос. Француз с содроганием понял, что вышел к «столовой» Людоеда.

Но куда же подевался хозяин этого заведения, совершавший здесь свои гнусные пиршества? Несколько минут назад в тишине явственно различался хруст костей, разгрызаемых мощными челюстями. А теперь — никого!

Зловоние стояло нестерпимое, и юноша собрался уходить, как вдруг те же звуки вновь послышались совсем неподалеку.

Затем раздалось глухое сдержанное рычанье.

Наш герой крепко сжал в руке винтовку, пристально всмотрелся в заросли и тихо проговорил:

— Людоед тут.

ГЛАВА 2

Предрассудки по поводу диких зверей. — Почему Людоед? — В логове. — Фрике не желает оставаться ни с чем. — Возвращение к источнику. — В засаде.

Многие бывалые охотники, описывая свои приключения и повадки диких зверей, заботятся не столько о правде, сколько о том, чтобы слушатели внимали им разинув рты. Они любят преувеличивать свирепость жителей лесов и часто рассказывают много лишнего и надуманного, не боясь разоблачений.

Ведь кто их опровергнет? Не сами же звери. Так что не любо — не слушай…

Ну а на самом деле, наибольшая угроза на охоте — это возможность схватить тропическую лихорадку, ревматизм или воспаление легких.

Представим себе, что лев, тигр или пантера учуяли, увидели или услышали врага. У кошачьих слух тонкий, глаза видят ночью, как днем, чутье гоже прекрасное. Так вот, если они не успели скрыться, можно смело целиться: четвероногие и не подумают атаковать сами, чтобы не провоцировать ответное нападение.

Стоит охотнику тихонько свистнуть и хищник сейчас же пускается наутек. Если человек опустит ружье и не сделает выстрела, «свирепый» зверь убежит, никого не тронув.

Никогда он не нападет на человека первым, исключение составляют разве что самки, охраняющие детенышей.

А вот раненое животное становится агрессивным и защищается отчаянно; надобно либо сразу его убить, либо вовсе не стрелять. Впрочем, даже подранок не всегда бросается на человека, а старается убежать.

Жюль Жерар, известный охотник и писатель, получивший прозвище «истребитель львов», не стеснялся рассказывать небылицы, будто дикие звери нападают на человека первыми.

Мы не оспариваем заслуг и подвигов Жерара — «истребителя львов». Заметим лишь, что этот титул все же не следовало бы указывать на визитных карточках. Жерар стал первым французом, охотившимся на этих хищников. О своих приключениях он мог бы рассказывать одну правду, ничего не приукрашивая. Тем не менее, многое из написанного им было опровергнуто людьми, знавшими его еще при жизни.

И все же нет. Решительно — нет. Ни лев, ни тигр, ни пантера первыми не нападают на человека, если он не нанес им раны. Никогда охотник не бывал убит, не являясь зачинщиком схватки. Послать пулю в зверя нетрудно. Трудно найти его самого, убегающего и скрывающегося от человека. Ведь на поиски животного уходит ночей пятнадцать, а иногда и двадцать, и тридцать.

Наш читатель любит, когда его пугают, поэтому здравый подход к делу только-только начинает вытеснять предрассудки, посеянные в обществе Жераром.

Из правдивых охотников-писателей назовем генерала Маргерига, Жака Шассена. Гордона Кумминга, Вильяма Балдвина, Константина Шеро, Ипполита Бетуля и Пертюизе. Последний нос к носу сталкивается со львом и в своей книге, полной юмора и изящества, описал успехи и неудачи охоты в Африке.

Бетуль в замечательной статье, напечатанной в журнале «Chasse Illustree» за 1875 год, говорит: «Очень жаль, что подобные вещи написаны таким охотником, как Жюль Жерар. Его мнение, будто лев нападает на человека, разделяют все читатели. Но если бы это было так, то Жерару не пришлось бы долго охотиться: не первый, так второй хищник растерзал бы его. Ведь у них слух и зрение развиты лучше, чем у человека, и, следовательно, застать его врасплох не составляет труда».

«Но тогда, — могут возразить мне, — как же объяснить „подвиги“ Людоеда? »

Да, здесь противоречие, но только кажущееся. Исключения лишь подтверждают правило.

Состарившийся тигр уже не мог охотиться в джунглях. Голод погнал его к человеческому жилью. Вероятно, у источника он встретил женщину и решился на нее напасть, но лишь после очень долгих колебаний и будучи доведенным до крайности.

Голод ему удалось утолить. Не имея более сил, чтобы гоняться за сернами и антилопами или сражаться с буйволами, он стал добывать пищу таким, доступным для него способом.

Подведем итог нашим рассуждениям. Тигр нападает на людей только в исключительных случаях и выбирает лишь слабых и безоружных. И говорить о его пристрастии к человеческому мясу нет оснований. Старый Людоед питался этим мясом только потому, что другого достать себе был не в силах, а безоружный человек оказался слабее всякого животного.

К своим жертвам Людоед подкрадывался так же коварно, как делал это прежде охотясь на животных, — схватив добычу, спешил убежать, чтобы съесть ее на свободе и в безопасности; нападал преимущественно на детей и женщин или на безоружных мужчин, бросаясь неожиданно из засады.

Но когда на охоту вышла шумная ватага британских офицеров, свирепый зверь поспешил укрыться и терпел голод все то время, пока его искали.

После суеты, поднятой англичанами, после всех этих петард и ракет тигр запрятался далеко и не показывался недели две. Все это время он жил впроголодь, питаясь крысами, ящерицами и лягушками. Жители деревни уже думали, что избавились от него, как вдруг от клыков чудовища погибла мать Ясы.

* * *

… Услыхав треск перекусываемых костей, француз приготовился к немедленному нападению.

Но осторожный хищник почувствовал, что обнаружен, и поторопился скрыться. С этого начинает каждое животное, встретив человека, будь то огромный слон или маленькая мышка.

Потревоженный зверь удалился в чащу, захватив с собой кусок мяса. Это отступление, разумеется, не понравилось Фрике с его бойцовским характером. Между тем дальнейшее преследование пришлось прекратить из-за вставшей на пути преграды — непролазных зарослей из спутавшихся лиан, ветвей и колючек. Тигру удалось проползти под ними, человек же, в одежде и с оружием, этого сделать не мог.

Отважный парижанин решил раздразнить чем-нибудь противника и выманить его. Он взял камень и изо всех сил швырнул в ту сторону, откуда доносился лязг челюстей и сердитое урчание. Юноша рассчитывал, что хищник сейчас же выбежит, тем более что лязг и урчание разом прекратилось. Но вместо них послышался шорох быстро и осторожно раздвигаемых ветвей. Все стихло. Людоед отступил.

Фрике вернулся к своим спутникам, разочарованный и напрочь сбитый с толку. Перепуганные индус и негр стояли на том самом месте, где он их оставил.

— Хозяин! — простучал зубами черный слуга. — Мой боится, мой никогда тигра не видал. Мой рад, что гадкий зверь убежал.

— Это правда. — подтвердил велеречивый индус. — тигр обратился в бегство. Этот грозный житель леса испугался именно вас, сударь.

— Что же в том хорошего? Я остался с носом. Это не особенно приятно. Не хочу, чтобы здешние желтолицые куклы смеялись надо мной, когда вернусь… Чего хочет малыш? Что он говорит?

Мальчик, видя, что его новый друг раздосадован и смущен, что-то объяснял скороговоркой.

— Переведи, — потребовал молодой человек от Минграсами.

— Он говорит, что нужно вернуться к источнику. Тигр непременно придет туда.

— Но как же выманить его из джунглей?

— Ребенок сделает это сам. Он отправится с вами и возьмет на себя роль приманки.

— Смелый парень! Ну что ж, попробуем победить тигра вдвоем. Ручаюсь, мой дорогой, что не позволю ему тебя тронуть.

Путники двинулись обратно по руслу высохшего ручья, уже не думая о тигре, который скорее всего возвратился в свое смрадное логово. Под роскошным тамариндом они сделали привал и закусили сухарями и консервами.

Так и просидели до заката.

Мальчик встал первым и знаком показал, что пора идти.

Фрике велел слугам вернуться в деревню и не подходить к источнику прежде, чем раздастся выстрел. Те были рады избавиться от опасной службы и тотчас же отправились в путь, но Яса задержал толмача. На руках и ногах Минграсами, по местному обычаю, было множество браслетов, позвякивавших на ходу. Ребенок попросил несколько украшений — для успешной охоты, пояснил он.

Индус не сразу его понял.

— Все, кого съел тигр, — стал разъяснять сирота, — носили браслеты. Они бренчали: динь-динь-динь. Я тоже буду бренчать браслетами, и тогда Людоед придет за мной, а белый сделает «бум! ».

— Великолепный план! — одобрил юноша, когда индус перевел слова маленького храбреца. — Он очень прост и уже по одной этой причине должен удасться. Оставь свои побрякушки и уходи. Время дорого.

Индус и негр мгновенно исчезли. Парижанин и мальчик остались вдвоем.

Люди предчувствуют как удачи, так и неудачи. Фрике был уверен, что еще до окончания дня тигр будет смертельно ранен.

Оба, внимательно прислушиваясь и приглядываясь, старались уловить малейший шум близ источника.

Вдруг шагах в двадцати парижанин заметил волнение высокой травы. «Это тигр! » Он инстинктивно отбежал в сторону на пять-шесть метров, увлекая за собой и ребенка, прекратившего бренчать.

Это спасло обоих. Едва они успели ретироваться, как огромнейший тигр прыгнул на то самое место, где только что стояли люди.

Изумленный внезапным исчезновением добычи, зверь, оглядевшись, присел на задние лапы, готовясь к новому прыжку.

Момент выдался на редкость благоприятный, и француз его не упустил.

В один миг он вскинул винтовку и прицелился. Выстрел раскатился подобно грому.

Тигр был поражен в тот миг, когда все его четыре лапы вытянулись в прыжке. Подстреленный хищник перевернулся в воздухе и упал навзничь.

В десятку! — весело вскричал парижанин.

Выстрел он сделал уникальный. Очень редко тигра сражают наповал одной пулей.

Мальчик держался спокойно, но в этот момент и с него соскочила невозмутимость, столь несвойственная детскому возрасту. Он пронзительно закричал и бросился к убийце своей матери, конвульсивно подергивающему лапами.

Фрике едва успел удержать его.

— Постой, малыш. Подождем, когда он замрет. Эти кошки невероятно живучи, так можно и в беду попасть. Однако в тебе сидит бесенок.

Малыш проворно схватил камень и изо всех силенок запустил его в поверженного врага.

— Вот тебе, получай!

Камень упал зверю на грудь. Чудовище не пошевелилось.

Молодой человек приблизился к Людоеду и стал разглядывать рану.

Разрывная пуля из винтовки «Экспресс» вошла в череп немного ниже уха и раздробила кости. Рана была рваная. В широком отверстии застыло кровавое месиво.

— Вот она, разрывная пуля, — проговорил храбрец. — Я и сам не ожидал такого действия.

Выстрел переполошил всю деревню. Исполняя приказ, индус и негр примчались к источнику в сопровождении нескольких туземцев. Счастливый охотник стоял, опираясь на винтовку, и хладнокровно разглядывал свою добычу.

Восторженные поздравления жителей он принял более чем холодно, почти презрительно.

— Да будет вам. Мне просто повезло. И поздравления тут ни к чему. Вы лучше возьмите тигра да перенесите в деревню. Только уговор: когтей, усов, ушей не трогать. Мне нужна целая шкура. Ну-ка, толмач, объясни им это… А ты, храбрый карапуз, — нечестолюбивый парижанин обратился к Ясе, — если хочешь, оставайся со мной. Я тебя уже полюбил, ты здесь единственный мужчина.

ГЛАВА 3

Взгляд назад. — От Сьерра-Леоне до мыса Доброй Надежды. — Прощание с Барбантонами. — В Бирманию! — По реке Иравади. — Удачный почин.

Прежде чем продолжить рассказ, напомним вкратце события, составляющие содержание предыдущей книги — «Приключения в стране львов».

Богатый землевладелец и предприниматель Андре Бреванн, бывший некогда неустрашимым путешественником, пригласил к себе в усадьбу приятелей на открытие сезона охоты в Босе.

Семеро баловней судьбы приехали радостные и веселые, предвкушая наслаждение удачной охотой на пернатую дичь, водившуюся в этой местности в изобилии.

Как назло, как раз накануне ночью браконьеры прошлись тут с сетью и изловили всю живность. Парижские немвроды остались ни с чем.

После роскошного завтрака у миллионера-гурманаnote 15 хмельные гости, насмотревшись на охотничьи трофеи хозяина и наслушавшись рассказов о дальних странствиях, решили отправиться на корабле в большое путешествие по странам, где водятся крупные звери.

Предстояло посетить сперва Экваториальную и Южную Африку, потом Азию. Андре Бреванн был избран начальником будущей экспедиции.

Друзья дали друг другу слово через два месяца собраться в Гавере и на том расстались.

Бреванн прибыл в Париж, где прямо с вокзала направился к своему другу Виктору Гюйону, по прозвищу Фрике, с которым когда-то совершил кругосветное путешествие. Узнав, что Андре хочет взять его в новые странствия, юноша бросил работу и поехал в Брест подбирать экипаж будущей яхты.

Он зашел проститься к приятелю Барбантону — бывшему унтеру колониальной жандармерии, тоже участнику кругосветных приключений.

Семейная жизнь Барбантона не задалась. Супруга бравого солдата сумела развести в домашнем очаге адово пламя, и бедняга тосковал о том времени, когда жил среди каннибаловnote 16.

Узнав, что его друг отправляется путешествовать, жандарм решился ехать с ним в Брест, а все имущество оставить жене.

Тем временем Бреванн побывал в Англии, где купил шикарную яхту. Он привел судно в Гавр. Парижанин ждал его там с жандармом и экипажем.

Все приготовления были окончены, наступил час отплытия. В этот самый момент Андре получил семь посланий — все его приятели отказались от поездки.

Казалось, груды, хлопоты, издержки — все пропало.

Ну уж нет! Комнатные путешественники струсили, изменили? Тем хуже для них. Бреванн отправился в путь с парижанином и жандармом. Яхта называлась «Голубая Антилопа».

Они высадились в Экваториальной Африке и в Сьерра-Леоне охотились на львов — там их великое множество, а также спасли от смерти европейскую даму, которую огромная горилла уволокла на глазах телохранителей. Особенно изумило это происшествие жандарма — дама оказалась его женой.

Оправившись от потрясения, она объяснила своим спасителям, зачем приехала в Африку: через несколько дней после отъезда мадам Барбантон узнала, что по лотерейному билету выиграла триста тысяч франков. Но выигрыш ей не выдали. Для этого требовалась доверенность от мужа. Решительная женщина принялась разыскивать беглеца, навела справки и с первым пароходом уплыла в Сьерра-Леоне.

В заключение она показала лотерейный билет, спрятанный в медальон, и попросила оформить в консульстве доверенность.

— Мы еще подумаем, — ответил насмешливо Барбантон.

Вернувшись во Фритаун, они узнали, что в городе свирепствует желтая лихорадка. Бреванн предложил путешественнице место на яхте. Такого жандарм уже не мог вынести. Стоило ли преодолевать по морю тысячу двести километров, чтобы оказаться на одном корабле со своим домашним тираном?

В ту же ночь он сбежал с судна вместе с двумя неграми. И начались несчастья. Сначала Андре упал и сломал себе ногу. Затем у мадам Барбантон пропал медальон со счастливым билетом.

Фрике отправился на поиски жандарма: снарядил паровую шлюпку, взял с собой двух матросов-европейцев и трех негров (один из них сенегалец) и поплыл вверх по реке Сьерра-Леоне. Он полагал, что Барбантон мог выбрать только этот путь, так как в городе свирепствовала эпидемия.

Ловко выспросив сенегальца, молодой человек узнал, что один из беглецов, негр-мандинг Сунгойя, был у себя на родине вождем, но его лишили трона и продали в рабство. Он поступил на службу к Бреванну для того, чтобы бежать, как только яхта окажется где-нибудь поближе к его родине.

Как все африканцы, Сунгойя был суеверен до крайности и верил в разные гри-гри (амулеты). Когда белую женщину спасли от гориллы, он решил, что у нее есть фетиш необыкновенной силы. За могущественный талисман Сунгойя принял медальон с билетом. «Я овладею им, сделаюсь непобедимым и верну себе престол», — вообразил он и утащил медальон у спящей дамы.

На рейде, расспросив лодочников, юноша узнал, что жандарм поплыл вверх по реке с двумя неграми. Парижанин отправился следом. В пути не обошлось без схваток с крокодилами и гиппопотамами. Наконец шлюпка достигла места, где враги Сунгойи устроили засаду. Шлюпку не пропустили. Француз отослал ее обратно, а сам пошел сушей.

После многочисленных приключений он добрался до поселка Сунгойи и застал там одетого в полную форму жандарма, обучающего воинов племени европейскому строю. В битве за престол Сунгойя одержал победу, но с племенными повел себя жестоко. Возмущенные Фрике и Барбантон решили покинуть его.

Черный монарх согласился отпустить их лишь после того, как они убьют слона, потому что его подданным стало нечего есть: за время войны вся провизия кончилась.

Сунгойя, его воины и оба француза отправились на поиски слонов. Внезапно на короля дикарей, шедшего первым, набросилась гигантская змея и утащила в болото. Змею с трудом нашли. Она была занята заглатыванием несчастного.

Фрике убил и распотрошил ее, вытащив мертвеца. С шеи вождя он снял злополучный медальон, нанял у туземцев лодку и через три дня с другом и несколькими неграми прибыл во Фритаун. Там с ужасом увидел на «Голубой Антилопе» желтый флаг и рядом перетянутый национальный. Это означало, что на борту покойник. Уж не Андре ли?

Но умер матрос. Друзья вступили на борт в момент выноса гроба. Бреванн рассказал, что госпожа Барбантон во время эпидемии на яхте проявила редкое мужество и самоотверженно ухаживала за больными. В конце концов она заразилась и едва не умерла, но теперь выздоравливает. Характер женщины изменился до неузнаваемости. Делая добро, неизбежно становишься добрым сам.

Вместо прежней ведьмы старый жандарм обрел добрую, кроткую жену.

«Голубая Антилопа» ушла в Капстад. Оттуда после карантина Барбантоны уехали в Европу, счастливые и богатые.

Фрике и Андре решили продолжать путешествие вдвоем.

Бреванн предложил отправиться в Бирму. Это рай для охотника: там есть тигры, носороги, слоны, леопарды, буйволы, черные пантеры, рыси, речные бобры, бабируссыnote 17, антилопы; много и пернатой дичи: около двадцати видов фазанов, павлины…

— Павлины? .. Дикие? .. Неужели? — изумился Фрике.

— В невероятном количестве… И еще индюки, тетерева, рябчики, куропатки, голуби, аисты, калао, попугаи, разнообразнейшие колибри.

— И вся эта благодать в одной стране? В таком случае едем!

«Голубая Антилопа» отправилась в Рангун — столицу Английской Бирмы, находящуюся под 16°45' северной широты и 96°4' восточной долготы. В пути — останавливались ненадолго у островов Соединения и на Цейлоне. После тридцатипятидневного счастливого плавания яхта бросила якорь у Рангуна.

Англичане совершенно отрезали независимую Бирму от моря, захватив себе прибрежную область. В Бирму можно было попасть только по реке Иравади.

Эта река в полтора раза длиннее Рейна, но, как все индокитайские реки, очень извилиста и судоходство по ней затруднено. Поэтому проплыть тысячу двести километров от Рангуна до Бама можно только на судах небольшого водоизмещения. Одна английская компания держит тут пароходство и буксирует шаландыnote 18 с различным грузом.

Бреванн приехал в Индокитай вовсе не за тем, чтобы сидеть в английских владениях. Поэтому он пробыл в Рангуне ровно столько времени, сколько требовалось для приготовления к большой экспедиции во внутренние области.

Яхту с капитаном решили оставить на рейде, а по реке плыть в паровой шлюпке, погрузив в нее оружие, провизию, одежду и лагерные принадлежности.

Андре взял с собой двух кочегаров-матросов, сенегальца-лаптота и двух негров, участвовавших в экспедиции Фрике по Сьерра-Леоне. Шлюпку привязали к буксирному пароходу. Проигрывая в скорости, друзья выигрывали в безопасности.

Мравади впадает в море огромной дельтой. Река Рангун — это, собственно, один из рукавов дельты, в который впадает речка Пегу и множество других, отчего он расширяется до такой степени, что к городу могут подходить суда даже водоизмещением в полторы тысячи тонн. Но выше артерия значительно сужается, так что без лоцмана не обойтись.

После однодневного плавания путешественники достигли местечка Ниунгуна, где поток соединяется с основным руслом реки. Отсюда целых пять дней тащились до Мидая, английского таможенного поста в четырех километрах от англо-бирманской границы.

В сущности, это простая деревня, ничего собой не представляющая. Но положение на границе сделало Мидай очень важным пунктом. Французская администрация измучила бы Андре всевозможными таможенными придирками. Начался бы досмотр груза, содрали бы в качестве пошлины солидную сумму. Для богатого человека это не существенно, но потребовало бы массу времени, что всегда очень скучно и потому хуже убытка.

Англичане поступили иначе. Досмотр производил сам управляющий таможней с младшими чиновниками.

Бреванн отрекомендовался и коротко объяснил, что он путешественник, а не купец, прибыл на яхте из Франции, побывав в Сьерра-Леоне, где охотился на львов.

Англичанин, сам ярый спортсмен, как все британцы, вежливо поклонился французу и произнес два слова:

— All right! note 19

Шлюпка прошла под орудиями форта, мимо цитадели и редута на песчаном острове.

Французский флаг, редкий гость в этих местах, обменялся салютом с британским, и путешественники миновали границу.

Бреванн, по рекомендации капитана буксирного парохода, нанял лоцмана и решил плыть дальше на свой страх и риск.

До друзей доходили рассказы о разнообразной дичи в окрестных лесах. После долгого вынужденного бездействия очень хотелось размяться и пострелять.

Их добычей стали два гигантских аиста из породы марабуnote 20 с великолепными белыми перьями, к которым так неравнодушны модницы.

На следующий день Андре собрался пройти в глубь страны вверх по реке Джен, левому притоку Иравади, впадающему в нее при Магуе.

Вот тут-то, устав от общения с лоцманом, знавшим по-английски лишь несколько слов, он и послал юношу на берег найти переводчика и запастись провиантом.

Мы уже видели, что парижанин успешно исполнил оба поручения, да еще и уложил тигра-людоеда.

ГЛАВА 4

Возвращение с триумфом. — Старый охотник и его таинственный помощник. — Дах — национальное оружие. — Истребитель тигров бежит от тетерки.

Бреванн, оставшийся на шлюпке с двумя европейцами и негром, очень встревожился, когда получил от Фрике записку. Друг извещал его, что отправляется в поход на тигра-людоеда.

— Уж он всегда выдумает что-нибудь этакое! — ворчал Андре. — Ему кажется простой забавой схватиться со старым громадным тигром — а я изволь тут изнемогать от жары и тревоги.

… Наступила ночь. Тревога француза все возрастала. Но вот на берегу задвигались многочисленные огни, послышались радостные крики. Он улыбнулся, произнеся:

— Тигр убит. Бирманцы чествуют моего шального мальчика.

И не ошибся. Вскоре появились люди с факелами, оравшие во все горло. За ними чинно двигались четыре туземца с чем-то вроде носилок, на которых лежали останки тигра. И наконец, показался Фрике с винтовкой за плечами. Вид у него был самый победоносный. Процессию сопровождали переводчик, слуга-негр и мальчик. Шествие замыкали крестьяне, тащившие разную живность и свежие овощи. Они громогласно прославляли своего спасителя.

Бреванн радостно встретил парижанина и его свиту.

Молодой человек взволнованно пожал руку друга. Затем представил переводчика:

— Вот вам толмач, господин Андре. Он родом из Пондишери, следовательно, наш индийский соотечественник. А вы, господин Минграсами, знайте, что этот джентльмен — господин Андре Бреванн, наш общий начальник.

Индус поднял над чалмой руки, степенно и величественно поклонился.

— Буду служить вам, сударь, верой и правдой. Я настоящий француз и ненавижу англичан.

— Ты говоришь по-бирмански?

— Так же бегло, как и по-французски.

— Хорошо. Завтра условимся с тобой насчет жалованья.

— Я вполне полагаюсь на вас, сударь, и, кроме того, считаю большой честью быть на службе у французов.

— А вот этот мальчуган, продолжал юноша, подводя Ясу, — будет нашим новобранцем, я его усыновил.

— Как! Еще один приемыш! — добродушно улыбнулся Бреванн.

— Всего лишь третий. К тому же мой бывший негритенок Мажесте уже вырос, а китайчонок Виктор скоро сделается мандариномnote 21. Знаете, господин Андре, я был глубоко несчастлив до встречи с вами и потому не могу равнодушно видеть покинутых детей или сирот. Рад, что и вы их любите.

— У него нет ни отца, ни матери?

— Его мать стала последней жертвой Людоеда…

— Ты хорошо сделал, Фрике. Я очень рад прибавлению семейства.

— Если б вы знали, как он понятлив… Я его скоро выучу болтать по-французски. И какой храбрец! Представьте, он согласился служить приманкой для тигра и даже бровью не повел.

— Но я тебя так и не поздравил с удачной охотой, — продолжал Андре. — Это был великолепный почин на азиатском берегу!

— Стараюсь следовать вашим урокам и подыскал уже новый объект для наших винтовок.

— Ты меня совсем избалуешь.

— От переводчика я узнал, что здешние места изобилуют чудными тетеревами. Полагаю, вы не прочь отведать тетерок?

— Это очень вкусная птица, но только известно ли тебе, что она крайне пуглива и охота на нее требует сноровки.

— Мне об этом уже сказали, но все-таки надеюсь на удачу. У нас неплохие шансы.

— Думаешь?

— Да. Переводчик Сами (он просил обращаться к нему кратко) гарантирует успех. «Будьте спокойны, — сказал он мне, услащая свою речь бесконечными высокопарностями, я приведу проводника, и вы добудете столько дичи, сколько душе будет угодно. У него есть животное, умеющее брать след тетеревов и особенно тетерок». Тетерев и тетерка — для меня все равно. Я сторонник полного равноправия полов на вертеле. Затем я спросил, как же мы проберемся через чащу? «Очень просто, ответил толмач, — расчистим дорогу нашими дахами… » Я привел с собой рекомендованного Сами человека. Это вон тот старик, который жует бетельnote 22 с невозмутимостью бронзового идола; через плечо у него перекинута плетеная корзинка из прутьев. Вы согласитесь оставить его при себе?

— Еще бы! После того, что ты рассказал, трудно предполагать неудачу.

— Эй! Сами!

— Что вам угодно, сударь?

— Пригласи старика поужинать. Поручаю его тебе.

— Все будет улажено. Он устроился на берегу реки на подстилке из листьев. А я разведу огонь на всю ночь и приготовлю ужин.

— Хорошо. Чего хотят эти люди?

— Вернуться в деревню.

— Раздай им вот эти деньги. — Бреванн достал из кармана кошель.

Пять минут спустя бирманцы удалились, громко прославляя щедрость и храбрость европейцев.

На другой день, с зарей, два друга приготовились идти на охоту. Они выпили по чашке горячего кофе с сухарями и по рюмке можжевеловой водки — отличное профилактическое средство от гибельной лесной лихорадки. Старик бирманец также получил хорошую закуску и выпивку, отчего пришел в полный восторг. Он дал подробные наставления толмачу, а тот перевел их французам.

Итак, предстояло, разбившись на две группы, идти параллельно на расстоянии в семь-восемь шагов. Одну группу возглавит старик, другую — переводчик. Они станут расчищать дорогу. Андре и Фрике будут вооружены ружьями шестнадцатого калибра и гринеровскими двустволками. Замкнет процессию пара негров с винтовками крупного калибра.

Индусу и старику бирманцу не полагалось другого оружия, кроме даха — местной сабли, напоминавшей скорее тесак — толстого, тяжелого, без заостренного конца.

Бирманцы традиционно используют его в домашнем обиходе, подобно секачу южных американцев и мачете мексиканцев, хотя им далеко не так удобно колоть дрова, крошить табак, резать мясо, рубить прутья, бамбук, сдирать кору с пальм, рассекать лианы и ветки. Рукоятка у него длинная, деревянная, так что при необходимости можно действовать обеими руками. Ножны сделаны из двух выдолбленных изнутри досок, скрепленных проволокой или металлическими обручами.

У местных жителей из средних слоев дах имеет точно такую же форму, но рукоятка и ножны более или менее богато украшены; дерево и простой рог заменены слоновой или носорожьей костью, проволока, гвоздики и обручи сделаны из серебра или золота. У богатых охотников на обручи насажены драгоценные камни, ножны обтянуты выделанной кожей и тоже покрыты украшениями.

Это национальное оружие и орудие труда служит также и знаком отличия. Когда император хочет отметить заслуги своего сановника, он жалует ему дах с ножнами, обвитыми серебряным или золотым листом. Такую награду обычно несет впереди сановника кто-нибудь из его свиты. Кавалеристы пристегивают дах наискось к седлу или перебрасывают на ремне за спину. Пехотинцы закладывают за фартук или носят просто в руках, на плече, не вынимая из ножен. Без даха ни один бирманец, будь он богат или беден, не сделает и шагу.

Французы ожидали, что их проводники, вырубая чащу, поднимут шум, и были очень удивлены той ловкостью, с какой индус и бирманец бесшумно срезали ветви. Внезапно тишину нарушил призывный крик тетерева.

Охотники прошли еще шагов пятьдесят. Крик повторился совсем близко, будто тетерев сидел прямо перед ними. Но тут Бреванн нечаянно наступил на веточку. Раздался гулкий хруст. Из чащи послышался сдавленный хрип, потом тревожный шорох крыльев, и над деревьями поднялась огромная птица. Андре выждал, когда она выровняла полет, и выстрелил. Птица перевернулась в воздухе и упала на землю.

Даже флегматичный старик вытаращил свои узенькие глазки и с глубоким почтением уставился на охотника. В этот же момент негр проворно сунул свою винтовку хозяину и как змея уполз в чащу. Минут через пять он с ликованием притащил роскошного тетерева весом килограммов пять. Черно-серые перья переливались голубыми, зелеными, лиловыми оттенками.

— Господин Андре, поздравляю! — прозвучал из-за кустов веселый голос Фрике. — Ловко сделано!

— Что же ты сам не стрелял, когда от шума взлетели все здешние пернатые?

— Я просто растерялся и не знал, в которого целиться. Фр-р-ю! .. Потом яростное хлопанье крыльев — и ничего. Нет, мне еще долго нужно практиковаться, чтобы научиться сбивать птиц на лету.

— Знаешь что? Присоединяйся ко мне, будем охотиться вдвоем. Пойдем за стариком, видишь, он делает какие-то знаки. Жаль, я их не понимаю. Сами, что ему нужно?

— Он говорит, что тетеревов больше нет. Ваш выстрел всех их спугнул.

— Вижу.

— Остались одни тетерки.

— Где же они?

— Не знаю, сударь, но вот этот «знаток» нам сейчас укажет. Извольте взглянуть.

Старик поставил свою корзину на землю и снял крышку. Французы невольно вздрогнули, увидев на дне огромную змею.

— И чего мы испугались? — пожал плечами Андре. — Точно дети! Ведь это безобиднейший уж.

— Очень странная легавая для охоты на тетеревов, — заметил Фрике.

Проводник вынул из корзинки пресмыкающееся длиной метра два, с колпачком на голове, как у охотничьего сокола. Снял его, привесил колокольчик, открыл ужу пасть и, плюнув туда своей слюной, окрашенной кровавым цветом бетеля, отпустил на свободу, пошептав какие-то странные слова, похожие на заклинание.

Уж стрелой бросился в кусты. Мгновение — и след его простыл, но громкое позвякивание колокольчика слышалось еще долго. Вскоре за деревьями закричала птица, захлопали крылья.

— Тетерка! — опознал Минграсами. — Она сидит на гнезде и защищает яйца.

— Подползи-ка туда, мой друг, — попросил Бреванн парижанина.

Тот хотел уже нагнуться, но бирманец удержал его рукой.

Он издал резкий свист и знаком показал юноше, что надо хорошенько поискать между деревьями.

— О, вижу, вижу! Бедненькая! Она сидит на яйцах.

— Стреляй.

— Не могу! .. Ведь это будущая мать.

— Без нежностей. Охота есть охота. Ведь нам нужно кормить людей.

Тетерка, вероятно под натиском невидимого врага, тяжело взлетела. Фрике сделал два выстрела и оба раза промахнулся.

— Черт возьми! — выругался он.

Раздался третий выстрел. Несчастная птица, описав большой круг над гнездом, грузно шмякнулась на землю.

Старик свистнул еще резче и повелительнее. Огромный уж как бы нехотя приполз обратно. Хозяин водворил его опять в корзинку и восторженно поглядел на Андре. Его другом он остался недоволен — тот плохо стрелял. Охотники пошли дальше. Лес заметно редел. Пройдя шагов сто, бирманец остановился. Чутье подсказывало ему, что нужно снова открывать корзину.

— Еще одно гнездо! — пояснил переводчик.

Парижанин бросился за ужом, идя на звук колокольчика.

Опять испуганно кричала и хлопала крыльями тетерка. Молодой человек подкрался ближе и замер от неожиданности: наседка, как бы ощетинившись, нахохлилась, откинулась назад и, выставив вперед когти, крутилась, защищая гнездо. Она отчаянно старалась спасти яйца от змеи, нанося той удары клювом.

Но уж нисколько не боялся ни крика птицы, ни когтей. Он вился кольцами вокруг несчастной и гипнотизировал ее холодными тусклыми глазами. Танец его все убыстрялся. Наконец измученная, истомленная тетерка упала навзничь, словно в припадке каталепсииnote 23. В этот момент уж проворно вполз в гнездо — то была простая ямка в земле, — схватил одно яйцо, раздавил челюстями, вытянул с видимым наслаждением желток, потом принялся за другое, за третье.

— Приятного аппетита, красавчик, — подошел на цыпочках Фрике. — А я тем временем овладею нашей курочкой, не истратив ни одной дробинки.

Но парижанин жестоко ошибся.

Как только змея оставила птицу, та пришла в себя и яростно набросилась на врага, собиравшегося ухватить ее за шею. Жестоко исцарапав его, она едва не выклюнула ему глаз.

Молодой человек, не имея возможности применить оружие на столь близком расстоянии, срочно ретировался, прыская на ходу со смеху. Насытившийся уж пополз следом — его свистком позвал хозяин.

— Что случилось? — спросил Андре, заинтригованный этим непонятным бегством.

— Ничего не случилось. Бешеная тетерка, вот и все. Вам приходилось наблюдать, как большие собаки убегают от наседки с цыплятами?

— Да, приходилось.

— Так вообразите же себе пятикилограммовую курицу, прыгающую вам в лицо, бешено царапающуюся, слепо тыкающую клювом куда попало — словом, разъяренная пернатая хищница, да и только. Я чуть глаза не лишился. Ей-богу, тигр не так страшен, как она.

— Что же ты теперь будешь делать?

— Да ничего. Мог бы вернуться и пристрелить ее, но за столь необыкновенное мужество дарую ей жизнь. Во всяком случае, очень рад, что старик показал нам такой интересный способ охоты, и долго еще буду помнить «легавого ужа». Нам не поверят, если мы расскажем об этом в Европе.

ГЛАВА 5

Дурное настроение лоцмана. — Жертвоприношение Гаутаме. — Туземное судно. — «Буода останется доволен». — Иравади. — Бирманские столицы. — К тековым лесам.

Экскурсия по берегу Джен понравилась друзьям, и они решили спуститься по этой же реке до места ее слияния с Иравади, и затем уже по самой Иравади проникнуть вглубь Бирмы.

Шлюпка была прекрасная, машина великолепная, кочегар превосходный, лоцман опытный, — и, казалось, впереди наших путешественников ожидают одни только удовольствия. Однако лоцман с каждым часом становился мрачнее и мрачнее. Это чересчур бросалось в глаза. Бреванн обратился к переводчику за разъяснениями.

Минграсами, или просто Сами, как сто уже давно стали звать, осведомился у лоцмана, почему тот в таком дурном настроении. Произошел короткий, но эмоциональный разговор.

— Что он сказал?

— Лоцман отказывается от службы, сударь.

— Вот как! Чем же ему у нас плохо?

— Неплохо. Напротив, он говорит, ему очень хорошо. Но дело в том, что с вами непременно случится беда, и он боится оказаться виновником несчастья в глазах местных властей.

— Ужасный вздор, просто безумие! — взорвался Анд-ре. — Почему со мной должна случиться беда?

— Он говорит, — Сами понизил голос до шепота, — он говорит… Сударь, я боюсь, вы будете смеяться.

— Да не тяни, мучитель! Ты меня изводишь!

— Лоцман жалуется на то, что вы не совершили молитвенного обращения к Гаутамеnote 24.

— Как?

— Да, сударь. Обычай здесь требует, чтобы всякий собирающийся плыть вверх по реке, приносил жертву божеству.

— Это невозможно! Где я только не бывал, чего только не перевидал,

— но, признаюсь, от меня впервые требуют соблюдения обрядов чужой религии.

— Сударь, он вовсе не говорит, чтобы вы приносили жертву. Он только просит разрешения сделать это самому, а иначе — покинет вас.

— Да пусть приносит свои жертвы сколько угодно! Я человек веротерпимый, уважающий свободу совести. И даже готов оказать ему содействие, какое только могу.

— У него нет рыб.

— Каких рыб?

— Для жертвоприношения Гаутаме.

— Вот что, парень, ты говоришь какими-то загадками, и я не желаю ломать над ними голову в такую жару. Доставайте себе рыб, я заплачу за них, и пусть лоцман приносит свою жертву, а меня оставьте, пожалуйста, в покое.

Хмурое лицо лоцмана просияло, когда толмач перевел ему слова хозяина. Он тотчас же направил шлюпку навстречу большой туземной лодке и быстро поравнялся с ней.

Бреванн с любопытством разглядывал оригинальный образец индокитайского кораблестроения.

Судно было сделано с глубоким знанием условий речного плавания. Киль выструган из ствола дерева, как у пирог первобытных народов, и уже по нему выводился кузов. Корма высоко возвышалась над водой, как у гондолnote 25. Руль состоял из широкого весла, которым кормчий правил, стоя на платформочке, украшенной оригинальной резьбой. Мачты и паруса тоже были замечательные. Снизу мачта состояла из двух столбов, соединявшихся вместе у реи, образуя треугольник, а выше реи шел уже один столб. Рея из бамбука отличалась огромной длиной и изгибалась дутой. Вдоль нее проходила веревка, по которой на кольцах натягивался парус, похожий на занавес.

Паруса здесь делаются обыкновенно из очень тонкого и легкого бумажного полотна (из него шьется и одежда туземцев). Эта легкость необходима при больших размерах паруса по отношению к лодке.

Английский инженер-капитан Генри Юль как-то смерил рею одной такой лодки в сто тонн. Она, не считая изгиба, имела тридцать девять метров в длину, а поверхность натянутого паруса была не меньше трехсот семидесяти квадратных метров.

Отсюда ясно, почему гнау — индокитайские лодки не могут идти против ветра.

Шлюпка сошлась борт к борту с одной из таких гнау. На носу ее, вопреки обычаям европейцев, находились почетные лица. Они стояли на небольшой платформе. На корме развевался белый флаг с довольно грубо изображенным гербом Бирманской империи — павлин с распущенным хвостом. Привлекала внимание курьезная и чисто местная подробность: флагштокnote 26 был увенчан… европейским графином! У бирманцев это украшение в большом ходу, так что они даже злоупотребляют им: например, на верхушке какой-нибудь пагоды можно иногда увидеть бутылку из-под сельтерской воды.

Кочегар замедлил ход шлюпки, лоцман спрыгнул в лодку.

После пятиминутного разговора он вслед за своим коллегой скрылся в люке, но вскоре они оттуда вышли. Единоверцы перекинулись несколькими фразами и, горячо пожав друг другу руки, простились.

Путешественники с интересом следили за этой сценой, ярко демонстрировавшей местные нравы.

Лоцман перепрыгнул обратно с лодки на шлюпку и вернулся к рулю с бамбуковым ведерком, до половины наполненным водой.

Фрике заглянул в него. В воде плескалось штук десять красных и белых перламутровых рыбок.

— Это и есть, должно быть, будущее угощение для божества. Чувствую, что, воротясь домой, стану остерегаться аквариумов.

Не глядя на посторонних, которые, впрочем, совершенно не обращали на него внимания, лоцман вынул из ведра одну за другой всех рыб, аккуратно обтер их кисеей, разложил на сухой салфетке, вынул из-за пояса небольшой деревянный ящичек и достал из него несколько тонких листков золота и серебра. Затем обхватил красную рыбку золотой пластинкой, которая тотчас же прилипла к клейкой чешуе, и бросил это подношение Будде в реку, сопроводив таинственным заклинанием. Белую рыбку завернул в серебро и сделал то же. Десять рыб поочередно были выпущены на волю. Жертвоприношение совершилось. Лоцман вернулся к рулю с безмятежным и успокоенным видом.

— Это все? — поинтересовался юноша у переводчика.

— Все, — серьезно и важно молвил индус. — Злые духи укрощены. Гаутама пошлет нам благополучие в пути.

— Спасибо на добром слове. Каждый труд стоит награды, поэтому вот пять франковnote 27.

Шлюпка поплыла с обычной своей скоростью. Мимо неслись берега Иравади. Разлетались напуганные водоплавающие птицы.

— Странный обычай, — размышлял парижанин, лежа на корме рядом с другом, курившим сигару. — Вы знали о нем раньше, дорогой Андре?

— Приходилось кое-что читать и мельком слышать. Во всяком случае, в нем нет ничего удивительного, если принять во внимание непостоянный характер Иравади, по которой мы плывем. Вполне естественно, что эти люди хотят умилостивить злых духов, которым они приписывают беспорядочные разливы реки.

— Но сейчас она вполне спокойна.

— Это не должно вводить в заблуждение. Иравади — самая коварная река в мире. К тому же теперь март, наиболее сухое время года. А вот в августе, после проливных дождей, она разливается так, что становится многоводнее Конго и может сравниться с самим Гангом.

— Наверное, такие разливы причиняют колоссальные убытки. Мне не только не жаль пяти франков за десяток рыбок, но я даже нахожу, что это еще очень дешево.

— Ущерб от наводнений не столь велик, как можно было бы ожидать. Разливы реки регулярны и достигают определенной, известной заранее отметки. После спада воды окрестности принимают обычный вид, и навигация возобновляется с еще большим оживлением.

— Мне кажется, что она и сейчас очень оживлена, — лодки снуют на каждом шагу. А я ожидал увидеть страну дикую и почти без признаков торговли.

— О, как ты ошибся, милый Фрике. Подумай: тридцать пять пароходов плавают вверх и вниз, семьдесят тысяч лодок, из которых иные в полтораста тонн, ходят и по самой Иравади, и по всем ее притокам. По официальным отчетам, внешняя торговля одной Английской Бирмы дала лишь за тысяча восемьсот семьдесят восьмой — тысяча восемьсот семьдесят девятый годы пятьсот пятьдесят миллионов франков.

— И в то же время тут водятся дикие слоны, тигры, носороги… Удивительная страна!

— Именно это и привлекает. Здесь наряду с известной культурной утонченностью можно встретить непроходимую дикость. Вместе с тем страну гораздо реже, чем, например, Индию, посещают туристы. Потому я и выбрал Бирму для нашего охотничьего вояжа. Мы поднимемся по одному из притоков, чтобы побывать в тековом лесу. Затем вернемся в главную реку и посетим развалины столиц, покинутых местными монархами.

— Вот тебе раз! Значит, здесь столицы меняются как перчатки.

— Три столицы, — улыбнулся Андре, — были переменены в продолжение всего лишь семидесяти пяти лет.

— Двадцать пять лет — слишком короткий срок для столицы.

— Действительно. Да и… к тому же я ошибся: не три, а пять раз их меняли.

— Не может быть.

— Суди сам. Более четырех веков столицей Бирмы была Ава. По капризу короля, одного из сыновей знаменитого Аломпрыnote 28, она была оставлена и заменена Сагаином

— чем-то вроде бирманского Версаля. Через три года по капризу нового короля столица была перенесена в Амарапуру, называемую «Городом Бессмертия», что на берегу Иравади в семнадцати километрах от Авы. В тысяча восемьсот девятнадцатом году двор покинул и эту резиденцию и до тысяча восемьсот тридцать седьмого года опять находился в Аве.

— Три столицы! Забавно.

— В тысяча восемьсот тридцать седьмом году в силу какой-то исторической метаморфозы столицей вновь провозглашается Амарапура.

— Четвертая перемена! Воображаю, что осталось от дворцовой мебели и как это убыточно для казны. Ведь недаром говорится: два переезда равны одному пожару.

— Но уже в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году Амарапура была оставлена окончательно и представляет в настоящее время груду развалин. В семи километрах к северу от прежней столицы возникла новая

— Мандалай. Строительство ее окончено лет пятнадцать тому назад.

— Меня удивляет и эта страсть монархов к переменам, и это стадное, слепое повиновение народа их прихотям.

— Ты забываешь, что здесь монарх — безусловный собственник абсолютно всего: лесных, полевых и речных угодий, а также всех подданных. Человек — безгласная вещь своего короля. Сами стены Мандалая воздвигнуты на костях людей.

— Боже мой!

— Это не новость. В древней Палестине, например, также требовалось, чтобы во главу угла при возведении здания был положен «живой камень». Считалось, что он прогоняет злых духов и придает прочность постройке.

— Допустим. Ну, а как же иностранцы, жившие в Амарапуре? Ведь они, надеюсь, получили право не переселяться в другое место?

— Да. Когда в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году король приказал всем жителям выселяться, китайцы, которых было очень много и которые только что выстроили пагоду в своем квартале, отказались исполнить приказ. И их не тронули. Но в конце концов они все-таки переселились, потому что на старом месте остались без покупателей. Им пришлось даже униженно проситься в новую столицу Мандалай.

— Интересен ли, по крайней мере, этот новый город?

— Увидишь сам. Я надеюсь, мы побываем в нем. Но сначала нужно высадиться на западном берегу. Я боюсь, что на северо-востоке не будет тековых деревьев.

— Разве в северной Бирме их нет?

— Некоторые утверждают, что тек не растет дальше шестнадцати градусов северной широты. Но я думаю, это неверно: тек должен встречаться и много севернее. Мы увидим его непременно и неплохо поохотимся в диких, первобытных и изобилующих всевозможной дичью местах, где водятся самые свирепые и страшные звери планеты.

— Я буду очень рад увеличить счет своим трофеям. Если в тековых лесах много зверей, если там опасно и есть из-за чего поволноваться охотнику — едемте туда! Вперед!

ГЛАВА 6

Вверх по притоку Иравади. — Это слон? — Нет, только носорог. — Черные пантеры. — Два выстрела. — Неблагодарность. — Череп носорога и пуля «Экспресс».

Поднявшись еще немного вверх по течению Иравади, шлюпка вошла в один из бесчисленных притоков, вливающих свои воды в эту могучую реку. Лоцман не только превосходно знал местную гидрографию, но и все наиболее удобные места для охоты. Друзья решили вполне положиться на своего честного и сообразительного помощника. И не пожалели об этом.

Лодка замедлила ход. Местность вокруг открывалась совсем дикая. Поселки встречались все реже, да и то по большей части видны были издалека. Обработанные поля постепенно исчезли. Первозданная природа сменила следы цивилизации, но прежде Фрике и Андре вволю налюбовались, как трудолюбивые и терпеливые бирманцы, близкие родственники китайцев

— мастеров оросительного дела, сумели устроить и усовершенствовать свои плантации. Все площади, где только можно провести орошение, были заняты рисовыми полями. Но рис чрезвычайно толково и разумно чередовался с другими культурами — табаком, кукурузой, бобами, чечевицей, сладким картофелем, сахарным тростником.

Все эти небольшие поля оказались разбитыми на квадраты и имели вид шахматной доски. Даже самое крохотное поле получало ежедневно свою определенную порцию воды. Она распределялась посредством целой системы каналов и шлюзов — системы простой, но продуманной и стройной.

Среди выровненных и выхоленных полей возвышались фруктовые деревья, с огромным терпением акклиматизированные бирманцами. Это были финиковые и фиговые пальмы, масличные деревья, гранатовые, персиковые и даже сливовые, грушевые и вишневые, особенно странно выглядевшие рядом с гуаявамиnote 29, манго и бананами.

За фруктовыми садами шли целые рощи индигоnote 30 и хлопчатника, далее виднелись деревья лимонные, апельсиновые, ореховые, тамариндовые, камедные, резиновые.

Из-за деревьев то показывался, то снова прятался блестевший на солнце купол пагоды. За ней опять начинались джунгли с тростником, островками бамбука, травой в человеческий рост — и среди всей этой экзотики величественно катила свои голубые сверкающие волны полноводная Иравади.

Нечего и говорить: речной и болотной птицы было в изобилии. То и дело взлетали, испуганные вздохами паровика, ибисы и фламинго, марабу и чайки, цапли и пеликаны. Фрике практиковался сбивать птицу влет. После неудачи с тетеревами он дал слово стать профессиональным стрелком и, стоя на носу шлюпки, с азартом палил по водоплавающим птицам, ставя себе всякий раз все более трудные задачи.

Успехи он делал поразительные, так что Андре, не переставая, хвалил его и одновременно ощипывал убитых птиц, подбираемых членами экипажа. Вечером бросили якорь на самой середине реки, и вся команда беззаботно уснула.

Три дня прошло с тех пор, как лоцман принес жертву Гаутаме. Шлюпка рассекала глубокие и прозрачные воды Яна, или Киук-Яна, притока Иравади, впадающего в нее под двадцать первой северной параллелью. На протяжении тридцати километров Ян поднимается от устья к северо-западу и делится на четыре главных рукава, расходящихся гусиной лапой. Первые три очень коротки, не более пятидесяти километров, а четвертый, идущий прямо с севера на юг, имеет в длину километров двести. Ян со своими притоками течет по почти безлюдным землям, простирающимся на запад вплоть до английской границы. Нетрудно себе представить, как богата такая пуганая местность всякой дичью.

Ознакомившись с направлением всех четырех рукавов реки, охотники решили направиться по самому длинному, полагая, что он приведет к долгожданным тековым лесам.

На четвертый день рано утром Фрике проснулся с легкой дрожью во всем теле. Причиной озноба явился туман — верный ночной спутник низменных и сырых мест. Желая согреться, он решил сесть в лодку и, не будя Андре, сплавать к берегу.

Бреванн в свою очередь также проснулся от холода и, не сговариваясь со спящим, как он считал, другом, предпринял те же действия. Оба были очень удивлены, когда столкнулись у трапа лицом к лицу.

У юноши было ружье шестнадцатого калибра, у Андре — винтовка «Экспресс» калибра четырнадцать с четвертью.

Друзья тихо спустились в лодку и приказали неграм как можно меньше шуметь веслами.

Вскоре снопы длинных красных лучей пронизали туман, и он почти моментально рассеялся. Верхушки деревьев, до той минуты невидимые, вдруг словно загорелись, засверкали, между тем как стволы их еще окутывала сероватая, постепенно исчезавшая пелена.

Воздух становился все свежее и прозрачнее. Предметы обозначились особенно ясно, звуки слышались отчетливо, как ни в какое другое время дня. Словом, то было настоящее тропическое утро, когда солнце встает без зари, а закатывается без сумерек.

Восход больше похож здесь на световой взрыв.

Путешественники долго любовались хорошо знакомой картиной. Они видели ее сотни раз, но никогда не могли насмотреться вдоволь.

Эстетические впечатления, однако, не заглушили в них охотничьего инстинкта. Парижанин первым заметил нечто черное, двигавшееся между широкими листьями водяных зарослей.

Он подал гребцам знак остановиться.

— Что там? — тихо спросил Бреванн.

— У берега барахтается какое-то крупное животное вроде слона.

— Черт возьми!

— Слышите? Фр! .. Фр! .. Фр! .. Точно наш покойный приятель Осанор, когда умывался, бывало, утром.

— Мудреного ничего нет: в бирманских лесах много слонов.

— Но я-то хорош! Нечего сказать.

— А что?

— Да ведь захватил только ружье, заряженное дробью.

— Зато у меня винтовка. Впрочем, оставим слона в покое. Сегодня мы не готовы вступать с ним в поединок. Лучше в другой раз. Еще успеем пополнить свою коллекцию бивнями.

— А если он на нас нападет?

— Не говори глупостей. Фрике. Виданное ли дело, чтобы слон нападал на человека первым, не будучи раздражен?

— Правда, ну и наивен же я. Начитался когда-то страшных рассказов кабинетных охотников.

Бреванн, не ответив, улыбнулся и осторожно приподнялся над водяными растениями.

— Это не слон, — прошептал он, — а носорог.

— Гадкий зверь. Терпеть его не могу. Один носорог едва не прикончил меня в Африке, когда я отыскивал нашего жандарма.

«Черт возьми! — размышлял Андре, не слушая друга. — Я предполагал, что он ближе, а здесь сто двадцать метров, не менее».

— Неужели вы хотите стрелять отсюда?

— Почему бы и нет? Его можно смертельно ранить, а если повезет, то и убить. В любом случае отпугну его, такое соседство мне очень не нравится. Из всех животных только носорог да буйвол бросаются иногда в слепой ярости на предмет, который видят в первый раз. Этот зверь вполне может наброситься на нашу лодку и перевернуть ее. Надо попробовать выстрелить. Эй, вы! Пригнитесь пониже и прижмитесь друг к другу. И ты также, Фрике. Отдача моей винтовки может сбить всех с ног.

Охотник медленно поднял «Экспресс» и стал целить носорогу в заветное черное пятно около плеча.

Стрелок находился в самых благоприятных условиях. Казалось, ничто ему не мешало, торопиться не было надобности, зверь стоял спокойно и ничего не замечал.

Он уже хотел спустить курок, как вдруг раздался хриплый, сдавленный, но яростный рык, словно громадной пилой провели по самому твердому дереву.

Сильно встревоженный, даже испуганный, носорог бросился было из воды, где он был стеснен в движениях, но не успел выскочить на сушу. Вслед за рыком, означавшим, очевидно, сигнал к нападению, из густых кустов выскочили два гибких проворных тела и дружно набросились на толстокожего.

— Черные пантеры! — Потрясенный Андре опустил винтовку.

— Черные пантеры? — машинально повторил Фрике. — Это интересно. Я видел их только в зоологическом саду. Говорят, очень злые… Ай-ай! Тебе, толстяк, приходится плохо.

Носорог испустил отчаянный вой — громкий, яростный, сипло-металлический. В нем были и боль, и бешенство, и испуг. Положение увальня было ужасное. Чета свирепых пантер застигла его врасплох. Он оказался лишенным всех способов защиты. Самец сидел на его спине, глубоко запустив когти всех четырех лап в кожу, и грыз зубами затылок, стараясь добраться до мозжечка. Самка оказалась слабее. Сделав прыжок, она передними лапами достала до крупа носорога, но задние так и остались на земле. Она яростно рвала зубами и когтями ляжки своей добычи.

— Господин Андре, — тихо проговорил парижанин, — мне было бы жаль этого несчастного, если б я не знал, какой у него злобный нрав. Пантеры съедят его живьем!

— Если только я им позволю. Четвероногому я хоть и не особенно сочувствую, но этих мерзких кошек положительно не терплю. К тому же мех черных пантер так красив и настолько редок, что нам с тобой не мешает приобрести по одной шкурке.

— Вы отсюда хотите стрелять?

— Конечно, с расстояния в сто двадцать метров обыкновенный стрелок должен всаживать пулю в дно шляпы, а голова у пантеры гораздо шире.

Громоподобный выстрел потряс воздух и вызвал долгое раскатистое эхо.

Самец привскочил на спине жертвы, изогнул туловище, вытянув вперед лапы, точно геральдическое изображение, и тяжело упал на самку. Та не обратила внимания на выстрел, который приняла, вероятно, за гром. Но, увидев своего друга мертвым, испустила отчаянный крик. Пантера сочла, что самца убил носорог, и набросилась на врага еще неистовей. Она атаковала его с головы, пытаясь перегрызть горло, выцарапать когтями глаза. Это не удалось, и кошка с безумным исступлением вцепилась в выпяченную нижнюю губу противника.

Бреванн прицелился и вновь выстрелил. Пуля попала между лопатками и перебила хребет, но пантера не отцепилась от зверя, а лишь глухо завыла.

Терзаемый носорог, вне себя от ужасной боли, изо всех сил тряхнул головой.

Умирающая кошка все же не разжала своих челюстей. Она с размаху упала рядом с мертвым самцом, сжимая в челюстях часть оторванной губы хозяина реки.

Внезапно избавившись от врагов, носорог стал вертеться как безумный. Вода около него окрасилась кровью. Но вот он перестал выть от боли и зарычал от ярости, увидев лодку с людьми.

— Недостает только, чтобы он на нас напал, — заметил молодой человек.

— Конечно, нападет. — Андре аккуратно вложил в винтовку два металлических патрона. — Уже плывет прямо на нас. Тем хуже для него. Я размозжу ему голову. Сидите и не шевелитесь. Пусть приблизится.

Француз стоял на носу лодки и хладнокровно наблюдал за зверем, приближавшимся необыкновенно быстро. Исцарапанная морда с откушенной губой имела отвратительный вид. Глаза носорога сверкали тупой злобой, челюсть была обнажена. Он остервенело ревел.

Миг нерешительности, легкое головокружение, осечка или что-нибудь в этом роде — и всем пассажирам лодки пришел бы конец.

Носорог уже был в десяти шагах.

— Боже, какой гадкий! — как всегда в подобной ситуации не смог промолчать Фрике. — Стой, красавчик! Ни шагу дальше!

Это было как бы командой «пли! ». Бреванн прицелился и сделал третий выстрел.

Он метил в череп, как раз в ту кость, за которой скрыт мозг. Голова носорога являла собой настоящий блиндаж. Но против пули «Экспресс» не устоял бы и он. Смертоносный снаряд ударил в голову. Исполин круто остановился, точно внезапно окаменел, расширив глаза и открыв рот. Ни стона, ни даже хрипа. И вдруг, как пробитая лодка, пошел ко дну. По воде разошлись круги. Лопнули крупные воздушные пузыри, и все замерло.

— Ну, парижанин, что ты на это скажешь?

— Скажу… Скажу, что это ужасно. Голова треснула и разлетелась, как тыква. Я сам видел мозг. Как жаль, что толстячок исчез под водой! У него великолепный рог, голову можно было бы препарировать.

— Зачем же оставлять его там? Прикажем неграм привязать к ноге чудища канат и вытащить на берег. Впрочем, не мешало бы взять на борт и пантер. К тому же я устал и проголодался как собака. Вернемся на шлюпку завтракать.

ГЛАВА 7

Яванская пантера, которая водится не только на Яве. — Превосходные трофеи. — Тековый лес. Птица-носорог. — Охотник усердный, но неопытный. — Парижанин и его приемыш.

Черная пантера меньше обыкновенной, но гораздо свирепее. Она исключительно красива и обладает чудесным мехом. С виду скорее стройна и грациозна, чем сильна, но на самом деле отличается феноменальной силой и неслыханной ловкостью.

Голова у нее как у громадной черной кошки, с короткими ушами и золотисто-желтыми глазами. Пасть всегда полуоткрыта, и белые зубы кажутся еще ослепительнее на черном фоне.

У обыкновенных барсов и пантер шкура желтого цвета с красивыми розовато-коричневыми пятнами. У яванской — черная с дымчатым отливом. На первый взгляд мех черной пантеры везде одинаков, без малейшей пестроты, но, если приглядеться, на нем видны узоры, вроде тех, что на шкуре обыкновенной пантеры, только не розовые, а черные.

Фрике сдирал шкуру с самки, а Андре с самца. Парижанин спросил, почему черную пантеру называют яванской. Бреванн лукаво улыбнулся.

— Вероятно, потому, что кроме острова Явы она водится в Индокитае и в Бенгалии.

— Не слишком обстоятельный ответ.

— Тебе не угодишь. Но другого у меня нет. Ученые премудро постановили, что черная пантера живет только на Яве, и потому назвали ее яванской. Однако майор индийской армии Левинсон нередко убивал черную пантеру в материковой Азии. Наш соотечественник Том Онктил встречал ее в Бирме. Можно привести еще и другие примеры, помимо нас с тобой.

— Вот так и создается естественная история, — подытожил молодой человек. — Во всяком случае, пантера — очень интересный зверь, где бы она ни жила. И я бы дорого дал, чтобы увидеть лица парижских охотников, когда из ящика камфорного дереваnote 31 мы вынем эти две шкуры, натертые мышьяковым мылом.

— Я об этих изменниках уже и забыл. Пусть сидят себе сиднями дома. А мы займемся теперь носорогом. Кстати, какова длина наших пантер? Похоже, она превышает размеры, приведенные в справочниках.

— У меня нет метра, но я знаю, что длина ствола моего ружья семьдесят пять сантиметров. Вот и измерим. Так. Самец от морды до начала хвоста один метр сорок пять сантиметров, а его супруга — метр тридцать. Очень недурно.

Шлюпка, приведенная к месту боя, все время стояла под парами. Один из негров храбро нырнул в реку и привязал к ноге носорога веревку. Берег был невысокий, так что вытащить животное оказалось делом нетрудным. Его положили на траву. Андре хотел бы сберечь и шкуру, но пантеры так обработали ее когтями и зубами, что местами остались одни клочки. Стоила возни только голова, пусть и здорово исцарапанная. Замечателен был, во-первых, рог, достигавший семидесяти сантиметров высоты при диаметре в двадцать пять, а во-вторых, та пробоина в черепе, которую сделала пуля «Экспресс».

Бреванн не без труда отделил тесаком голову от туловища и уже в шлюпке принялся ее препарировать по всем правилам.

… Минуло еще два дня путешествия, прежде чем по обеим берегам реки потянулся чудный тековый лес.

Как он красив! Величественно поднимаются кверху, точно громадные столбы, прямые, стройные, сероватые стволы теков. Они как бы поддерживают свод из темно-зеленых бархатистых листьев с белыми точками на внутренней стороне. Под деревьями в лесу темнота непроглядная и почва совершенно голая. Рядом с такими великанами растительного царства, не пропускающими ни воздуха, ни света, не может расти ничего. Если и попадается какое-нибудь деревце или растение, то это всегда ровесник тека, случайно выдержавший борьбу за существование. Тековое дерево не боится червей; не гниет ни в какой воде — ни в соленой, ни в пресной; нечувствительно к колебаниям сырой и сухой погоды: не изменяется ни в воде, ни в земле, ни в воздухе. Индусы и индокитайцы возводят из него дома и пагоды, и всюду на земном шаре оно охотно используется в кораблестроении. В Бирме все тековые леса считаются собственностью императора и приносят ему огромный доход. За их вырубкой следят многочисленные чиновники, но, разумеется, всяких злоупотреблений масса. И, несмотря на рубку, на довольно-таки хищническую эксплуатацию, леса эти все еще огромны и густы и имеют совершенно первозданный, девственный вид. В них до сих пор в изобилии водятся всевозможные дикие звери.

Шлюпка встала на выбранном Бреванном месте. Парижанин тут же углядел на берегу многочисленные следы буйволов и слонов.

— Завтра, кажется, у нас опять будет случай отличиться, — предположил он, — а пока сделаю маленькую рекогносцировочку.

— Как! В два часа пополудни, в самое пекло! Ты с ума сошел. Ложись-ка лучше в гамак и отдыхай.

— Не могу, господин Андре, у меня какой-го зуд. Я и сам не засну, и вам спать не дам. Чу! Это что за шум? Какая-то возня наверху, в листьях!

Дежурный кочегар, выпуская пары и желая доставить удовольствие мальчику Ясе, дал сильный свисток. По всей вероятности, звук выпускаемого пара раздался в этой местности впервые. Птицы, спрятавшиеся в листву от жары, всполошились и взлетели.

Молодой человек не обратил бы на это особого внимания, если бы среди обычного гомона пернатых, сопровождаемого громким хлопаньем крыльев, щелканьем клювов и карканьем, не различил звуков, похожих на мычание. Их издавала дюжина птиц, величиной с индюшку неуклюжих, с огромными, безобразными, ни на что не похожими клювами. Они пролетели несколько сот метров и плавно опустились на землю.

— Я знаю этих птиц, — обрадовался юноша. — Видел издалека на острове Борнео. Называются они… Эх, память дырявая.

— Калао, ты хочешь сказать?

— Да, именно так… Калао.

— Я тоже разглядел их — птиц-носорогов. Вот бы подстрелить хоть одну.

Произнесенные слова были порохом, брошенным на уголья. Пятки у парижанина буквально зачесались. Он моментально схватил ружье шестнадцатого калибра и кинулся в ту сторону, куда полетели будущие экспонаты его коллекции.

Не прошло и двух минут, как один за другим прогремели выстрелы. Опытный охотник сказал бы: «дело плохо».

Именно так подумал Андре, спокойно сидя на складном стуле. Вскоре показался Фрике расстроенный, весь в поту и без добычи.

— Не повезло, но виноват сам, неловкий я дурак!

— Просто ты явно поторопился. Бросился за летающими носорогами как сумасшедший, не соотнеся высоту деревьев с дальнобойностью ружья. Ну, какова, по-твоему, высота этих теков?

— Да метров сорок.

— Не угадал. Прибавь еще двадцать, и будет, пожалуй, верно.

— Неужели вправду шестьдесят?

— Если не больше. Но уж никак не меньше. Шестьдесят метров — приличное расстояние даже при горизонтальном прицеле, а когда приходится стрелять почти вертикально, то ружья шестнадцатого калибра уже явно недостаточно, тем более что эти огромные птицы очень живучи.

— Хорошо. Я возьму винтовку «Экспресс».

— И что же ты получишь? Птица будет разнесена в клочки. Прихвати лучше ружье восьмого калибра, оно как раз подойдет.

— Уже взял и скоро вернусь.

— Да что с тобой? Постой. Можно подумать, что в тебя вселился бес.

— Бес охоты, господин Андре!

— Очень рад, но нужно же хорошенько все обдумать. Мы не в Босе. Во-первых, добавь патронов в сумку, чтобы иметь полный запас: двадцать

— с дробью и десять — с пулями. Во-вторых, возьми кожаный мех с горячим кофе и несколько сухарей.

— Это для того, чтобы отойти на два километра?

— Никогда не знаешь заранее, где остановишься в первобытном лесу.

— Я через час надеюсь быть дома.

— Я тоже на это надеюсь, иначе не отпустил бы тебя. Но ты не ребенок. Да и ради пары калао стоит сделать прогулку. Ты увидишь странную птицу длиной в один метр двадцать сантиметров от клюва до хвоста с белым брюхом и черно-сизыми перьями прелестного отлива на спине и крыльях. Хвост белый с черной полосой. На голове хохолок из тонких перышек. Во всем этом не было бы ничего особенного, если бы не размеры и, главное, не престранная голова птицы. Вообрази: клюв длиной тридцать пять и толщиной у основания десять сантиметров. С загнутым назад, как у четвероногого носорога наростом, достигающим восьми сантиметров.

— Должно быть, тяжеловесное создание!

— Ничуть. Нарост ведь не из плотного вещества, а из ноздреватого, губчатого. Он только сверху прикрыт роговой оболочкой, прочной, но тонкой, и не утяжеляет птицу. Вытянутый клюв и короткие лапы не позволют калао клевать пищу, подобно маленьким воробьям, или терзать ее, держа в лапах. Поэтому они должны глотать ее всю разом. Схватив концом клюва ягоду, зерно или плод, пернатые носороги подбрасывают добычу кверху, с ловкостью жонглеров ловят ее и глотают.

— Помню, я видел, как туканы делали то же самое своими клювами, напоминающими по форме банан.

— Совершенно верно. Туканы note 32 очень похожи на калао, но они гораздо меньше. Однако оставим теорию: первый же выстрел научит тебя большему, чем я могу рассказать.

— Вы меня совсем раззадорили. Бегу! Пока, господин Андре!

— До свидания, мой друг. Смотри же возвращайся не с пустыми руками.

Молодой человек, воспользовавшись разумным советом, взял все необходимое и проворно потрусил в тековый лес.

Едва он сделал десять шагов, как услышал за собой топот маленьких ног — его догонял Яса.

Первой мыслью парижанина было отослать ребенка обратно, но мальчуган смотрел на него с такой любовью, протягивал с такой мольбой свои маленькие ручонки, повторяя «Флике! », что юноша передумал.

— Господин Андре, мальчик пойдет со мной! — крикнул он.

— Очень рад. Тогда ты не заберешься чересчур далеко и скорее вернешься.

Через четверть часа молодой человек дошел до места, куда, по его расчету, перелетели вспугнутые свистком калао. Они, по всей вероятности, сидели теперь на кронах самых высоких деревьев.

Охотник шел тихо, осторожно, стараясь не бряцать своим грозным ружьем и захватить птиц врасплох. Вдруг опять послышалось щелканье клювов, хлопанье крыльев, какое-то мычание. Очевидно, птицы услышали приближение человека. Стая снова перелетела.

«Ну что ж, буду их преследовать, — решил Фрике. — Однако я уже вспотел, а мальчик идет как ни в чем не бывало. Я скоро высуну язык, а он совершенно не устает. Эти туземцы просто из бронзы отлиты. Впрочем, если парень притомится, мы отдохнем, а пока следует идти вперед и вперед, чтобы не возвратиться, не дай Бог, с пустыми руками».

ГЛАВА 8

В погоне за калао. — Калао весит совсем немного. — Лицом к лицу с королевским тигром. — Отступление. — Тигр убит. — В обратный путь. — На том же месте.

Андре говорил: «Никогда не знаешь заранее, где остановишься в первобытном лесу». Вскоре парижанин убедился в справедливости этих слов.

Калао летают тяжело и неуклюже, восполняя недостаток летных качеств чрезвычайной осторожностью. Чем бы они ни были заняты — чисткой ли перьев, срыванием ли плодов с деревьев или просто мычанием, они все время настороже, внимательно приглядываются и прислушиваются.

При малейшей опасности птицы шумно взлетают и приземляются в другом месте, метров за двести. При этом они тяжело усаживаются на ветку и забавно раскачиваются, точно чашки весов, опуская книзу то голову, то хвост, словно изучая, какая их часть в этот раз перетянет.

Видя, сколь неуклюжи и смешны калао, неопытный охотник думает, что без труда настигнет птиц, стоит только к ним осторожно подкрасться. В это заблуждение его вводят сами калао, коварно подпускающие человека на довольно близкое расстояние.

Полный надежды, он тихо пробирается, прячется, замирает, и вот, казалось, уже готов вскинуть ружье, как вдруг вся стая подымается и уносится с нестройным криком, доводя охотника до исступления. Именно такой бесплодной погоней увлекся Фрике.

Незаметно для себя он часа полтора ходил от дерева к дереву, надеясь подстрелить хотя бы одну-единственную птицу.

Парижанин не раз приближался к стае на близкое расстояние, но не стрелял, считая ружье шестнадцатого калибра недостаточно дальнобойным и забыв, что захватил вместо него восьмикалиберное. Наконец усталый, измученный, расстроенный, выстрелил с отчаянием в самую середину улетавшей стаи.

Оглушительный звук прогремел и затих. С верхушки тека послышалось жалобное:

— Кр-а-а! .. Кр-а-а! .. Кр-а-а! ..

Одна из птиц, настигнутая полным зарядом дроби, повисла вниз головой, судорожно цепляясь лапой за ветку.

— Ура! — возликовал молодой человек. — Ну, сударыня, спускайся скорее, дай на тебя посмотреть. Так… Коллекцию ты украсишь, это верно.

Калао перестала кричать и, сорвавшись, упала на землю. Яса с победным кличем бросился поднимать добычу, а француз, поставив ружье у дерева, запрыгал как ребенок.

— Спасибо, мальчик, но положи птицу, ведь она с тебя ростом и, должно быть, очень тяжела. Силач! Несешь ее как воробья. Ба! Да она прелегонькая! Вот штука-то! Настоящий фокус! Величиной с дворового гуся, а весит вместо тридцати килограммов не более полутора. Странно, странно… Такая легкая и так плохо летает! Впрочем, тем удобнее ее нести.

Если бы Фрике был лучше знаком с анатомией пернатых, то не назвал бы фокусом малый вес калао. Он знал бы, что так называемые атмосферные мешки или резервуары, в которые воздух поступает через легкие, у них особенно развиты. От этого птица и оказывается такой легкой.

Юноша полюбовался своим трофеем — глянцевитым черно-синим оперением спины и белыми перьями подбрюшья, подивился на громадный клюв с красным наростом.

— Ничто так не ободряет охотника, как удача. Куда девалась моя усталость! А ты как, мальчуган?

Малыш взял калао за голову и перекинул через плечо. Тело птицы повисло у него за спиной; ребенок ухватился обеими руками за клюв и пошел вперед, как бы приглашая Фрике за собой.

Немой ответ был красноречивее длинной речи.

— Превосходно, ты у меня молодец. Нужно будет подстрелить еще одного небесного носорога, чтобы и для меня была почетная ноша.

Как человек осторожный, парижанин вновь зарядил ружье и спрятал в карман пустую латунную гильзу, годную к использованию бесконечное число раз.

К своему удивлению, птиц он больше не видел и не слышал. Грохот выстрела, свист крупной свинцовой дроби, гибель члена стаи отогнали пернатых на гораздо большее расстояние, чем прежде.

— Делать нечего, придется довольствоваться малым. — решил разочарованный Фрике. — Пойдем домой, и так уже сделали порядочный крюк. Как мудро посоветовал господин Андре взять кофе и сухари! Теперь, мальчуган, мы съедим с тобой по сухарику, попьем кофейку, отдохнем, а затем бодро зашагаем дальше. Так?

Ребенок доверчиво кивнул.

— Вон отличное место с цветами и невысокими деревьями, не такими угрюмыми и мрачными, как теки. Может, на них имеются плоды? Или они растут близ какого-нибудь источника? Недурно бы заесть сухари фруктами, запить свежей водицей, а кофе поберечь… Эти лесные лужайки очень красивы, но сколько на них бывает всякого зверья!

С этими словами наш балагур с ружьем в руке осторожно двинулся к поляне, до которой оставалось не более двухсот метров.

От тековых деревьев ее отделял наполовину высохший ручей, по ту сторону которого росли дивные зеленые деревья, отбрасывающие густую тень на влажную почву. Среди теков Фрике с удивлением различил стройные и прямые стволы кокосовых пальм. Он не ожидал увидеть такое соседство.

— Да мы здесь будем как сыр в масле кататься! — довольно пробормотал он, собираясь шагнуть в ручей. — Но что это такое? Кто раздвигает кусты? .. Э! Да тут дело не шуточное…

На откосе появился громадный, очевидно, отдыхавший в этом благоуханном убежище, королевский тигр — желтый, с красивыми черными полосами на широкой груди и спине, на коротких ногах, с длинными усами и укороченной мордой. Большие глаза, разделенные зрачком в виде буквы i, горели зеленоватым огнем.

Он потягивался и зевал, когда появился парижанин, остолбеневший при неожиданной встрече, несмотря на всю свою самоуверенность. Хищник, казалось, растерялся не меньше и даже поджал хвост, не зная, как поступить.

У молодого человека по спине побежали мурашки. Он быстро прицелился.

Зверь увидел направленный на него ствол и припал к земле.

«Готовится прыгнуть», — сообразил Фрике.

Не медля ни секунды, парижанин выстрелил поочередно из обоих стволов.

Выстрелы почти слились, но гром от них не заглушил яростного рева раненого животного. Все его четыре лапы вытянулись, как распрямленные пружины, и охотник разглядел сквозь дым, как тигр подпрыгнул выше собственного роста и тяжело откинулся назад.

Для Фрике было делом одной минуты схватить под мышку маленького Ясу, все это время не выпускавшего убитую птицу, и отбежать подальше.

«Укрыть и спасти мальчугана, а там видно будет», — лихорадочно шевелил мозгами француз.

В несколько секунд он пробежал шагов тридцать и остановился, убедившись, что за ним нет погони. Потом вынул пустые гильзы, заменил их патронами с пулей и лишь тогда с облегчением вздохнул.

— Если котик еще жив, то этим я уложу его уж наверняка. Вот так неожиданная встреча! И ружье-то было заряжено всего лишь свинцовой дробью. Правда, ее в заряде семьдесят граммов, да еще двенадцать с половиной граммов пороха. Это немало. По-видимому, порох, свинец и пыжи угодили зверю между глаз. Любопытно взглянуть.

Юноша вернулся на прежнее место. Маленький бирманец не отставал. Глаза его сверкали, как черные алмазы; птица по-прежнему болталась за спиной, ударяя малыша по икрам. Француз без труда нашел след хищника по пятнам крови, размер которых означал, что рана обширна и глубока. Охотник прошел по кровавым отметинам около двухсот метров и наткнулся на лежащего зверя. Тот еще был жив, но конвульсивно подергивался. Подняться он уже не мог и только бессильно перебирал лапами. Агония проходила очень мучительно, тигр царапал когтями то почву, то твердую кору тека.

Фрике едва поверил собственным глазам.

— Королевский тигр, убитый дробью! Просто невероятно. Если расскажу друзьям, никто не поверит, и меня назовут хвастуном. А между тем это сущая правда. Ужасный зверь! Ростом не меньше Людоеда. Он задрал бы меня насмерть одним ударом лапы. Здесь поистине царство кошачьих. Впрочем, довольно болтать, я от волнения становлюсь похож на деревенскую трактирщицу.

Судороги наконец прекратились, бока тигра перестали подниматься, он только хрипел едва слышно.

Молодой человек сделал для надежности еще один выстрел. Тигр протяжно вздохнул, содрогнулся могучим телом и замер.

Яса, все время молча глядевший на происходившее, пронзительно закричал, крепко схватил Фрике за руку и залился слезами. Парижанин ласково успокоил его и принялся рассматривать рану животного.

Вся верхняя часть черепа оказалась раздробленной на мелкие кусочки, глаза — выбиты из впадин, носа не осталось, кожа с морды исчезла, открыв страшное месиво из костей, шерсти и крови. Свинцовая дробь через пролом в черепе проникла в мозговое вещество, но живучесть этих огромных кошек такова, что изуродованный зверь все-таки нашел силы протащиться двести метров.

Однако настало время подумать о возвращении. Прекрасную шкуру пришлось бросить — ее невозможно было перенести в шлюпку. Следовало поспешить, чтобы до наступления вечера возвратиться к стоянке.

Парижанин достал из кармана два сухаря для себя и мальчика: они принялись их грызть, не жалея зубов. Сухари были тверды и жестки, как кирпичи. Затем два друга отхлебнули кофе из козьего меха и приготовились в обратный путь.

Фрике торопливо ориентировался, держа на плече заряженное на всякий случаи ружье. Привязав себе за спиной ремнем от патронташа убитую птицу, он решительно зашагал в выбранном направлении, следя за тем, чтобы Яса не отставал.

* * *

… Тековый лес тянулся без конца. Француз, несмотря на всю свою выносливость, стал уставать.

— Никогда бы не подумал, что забреду так далеко, — рассуждал он вслух по своей всегдашней привычке. — Господин Андре опять-таки оказался прав. Уж не сбился ли я с дороги? Все эти деревья так похожи одно на другое, а по солнцу ориентироваться бесполезно — за лесом его совсем не видно. Инстинкта, как у дикарей, у меня тоже нет, — я парижанин, и мой нос лишен первобытной чуткости. Ну, Фрике! Леса на Борнео прошел насквозь, а здесь запутался, как дурачок, гоняясь за калао! Даже компаса с собой нет, забыл захватить. Хорош! Хоть бы догадался делать зарубки на этих однообразных громадных кольях, именуемых тековыми деревьями! Ты оказался глупее, чем Мальчик с пальчик из детской сказки.

Юноша посмотрел на часы и не поверил своим глазам: в пути он уже три часа. Тигра убил в половине второго. Стало быть, скоро место стоянки шлюпки, если совсем не сбился с дороги. Он взглянул на Ясу. Тот бодро семенил своими маленькими ножками, не выказывая усталости. Охотник улыбнулся ему.

А лес все тянулся и тянулся. Фрике серьезно призадумался.

Вдруг он радостно объявил:

— Наконец-то! Мы скоро будем дома! Вот эту группу деревьев я уже видел раньше, я узнаю ее. Да, это так. Мы тут уже были.

Парижанин пошел увереннее, но шагов через пятьдесят остановился как вкопанный… перед трупом убитого тигра.

ГЛАВА 9

Как плутают в лесу, океане, среди снежных равнин. — Обед из тигриной вырезки. — Шкура вместо перины. — Гастрономические предрассудки. — Безответные сигналы. — Взаимное обучение. — Эхо.

Приведите совершенно здорового умом и телом человека на какую-нибудь большую ровную площадку, завяжите глаза и предложите пройти пятьсот шагов по прямой.

Ему известно, что на пути нет ни малейшего препятствия и можно смело двигаться вперед.

И вот — пошел.

Идет спокойно, но уже через тридцать шагов уклоняется от прямой линии. Через сто — отходит от нее еще дальше. Он идет влево явно по кривой, отсчитывает пятьсот шагов, останавливается, снимает повязку, ищет глазами поставленную цель и с изумлением убеждается, что стоит к ней спиной, описав почти правильный полукруг от точки отправления.

Опыт можно производить и на большом расстоянии — два, три, четыре километра, можно экспериментировать с разными людьми. Но всякий раз человек с завязанными глазами будет кружить слева направо по довольно ограниченной площади.

Путник, заблудившийся в тумане, непроизвольно проделывает то же самое вертится в одном и том же месте. Редкому охотнику не случалось плутать по болоту, выискивая в туманный ноябрьский день бекасов. Потерпевшие крушение матросы, если они не имеют компаса, а туман закрывает солнце и звезды, мотаются по волнам, описывая все те же фатальные круги, покуда лодку не подхватит течение или не появятся на небе звезды.

Беглые сибирские каторжники, захваченные метелью, тоже кружат, кружат и роковым образом неизменно возвращаются по собственным следам на прежнее место.

Этот феномен можно объяснять как угодно, но факт остается фактом: человек, не имеющий компаса или не видящий небесных светил, не способен придерживаться нужного направления и, будь это в лесу, море, снежной степи или песчаной пустыне, начнет обязательно ходить по кругу слева направо и кончит тем, что запутается в собственных следах. Но особенно коварен тропический лес. Плох тот охотник или путешественник, который углубится в эти дебри, не ознакомившись подробно с местностью, не сориентировавшись тщательно, не оставив на своем пути каких-нибудь знаков. Горе ему, если он забудет, что девственный лес для европейца — день без солнца, ночь без звезд, море без компаса.

За такое упущение и пришлось расплачиваться нашему парижанину. Он сам себя поставил в критическое положение. А между тем стоило бы только, проходя лесом, оставлять на деревьях зарубки и срезать ветки с одной и той же стороны — с правой или с левой (общее правило велит делать отметки с правой стороны с тем, чтобы на обратном пути находить их с левой, — опасность заблудиться ему бы не грозила.

Фрике путешествовал по девственным лесам Борнео и Экваториальной Африки и прекрасно знал, как нужно себя вести. Небрежность он допустил на сей раз лишь потому, что не думал заходить так далеко.

Юноша быстро оценил свое положение и не стал делать бесполезные попытки отыскивать собственные следы. Он спокойно уселся невдалеке от убитого тигра и подозвал мальчика.

— Ну, не будем топтаться на месте. Я поступил как новичок, что верно, то верно, но не стоит теперь ахать и охать. Оставим это слюнтяям и глупцам. Предположим, что калао увели меня по прямой линии. Следовательно, я нахожусь сейчас от господина Андре километрах в двух, потому как, собственно, погоня за птицами продолжалась полтора часа. Мы покружились и вернулись на прежнее место. Стало быть, от нас до шлюпки не так далеко. Задача: как можно скорее пройти это расстояние. Преодолеть его сегодня и думать нечего. Через час наступит ночь, и мы едва успеем приготовить себе ночлег. Но завтра утром — в дорогу. А вдруг мы опять пойдем не туда? На всякий случай надобно подумать о продовольствии. У нас в запасе два сухаря. Есть чем поужинать. А вот что приготовить на завтрак? Калао? Будет досадно. Разве что кусочек тигра? Гм! Тигриная вырезка в качестве жаркого. Я довольствовался едой и похуже. Огонь высечем — со мной всегда огниво и фитиль. Не зажарить ли мясо прямо сегодня? Что тут раздумывать! Сытнее поужинаешь — крепче заснешь.

Молодой человек достал складной ножик с пилкой, штопором и лезвиями трех или четырех видов и, не жалея меха, принялся потрошить хищника.

Операция кончилась в каких-нибудь четверть часа.

— Вот и перина готова, — заявил он, свертывая шкуру.

Отрезав от туши порядочный кусок, прибавил:

— Тигр, тушенный в собственном соку. Неплохо. Теперь скорее на поляну. До темноты остается только три четверти часа.

С помощью Ясы охотник сделал большой запас сухих дров, устроил для вертела две подставки вроде вил, сложил костер, опытной рукой быстро разжег его, сбегал к ручью и разбавил кофе водой, чтобы его стало побольше, срезал и очистил для вертела душистую палку коричного дерева, подождал, пока костер перестанет дымить, и только тогда подвесил мясо жариться.

Многие гастрономы утверждают, будто мясо хищных зверей не идет ни в какое сравнение с мясом травоядных. Это далеко не так. Французские солдаты в Алжире с успехом пополняли казенный паек блюдами из пантер. Тот, кто пробовал такую отбивную, находил ее очень вкусной — пальчики оближешь. Львиное мясо тоже оказывалось вовсе не вредным для желудка французских воинов. Правда, у данного кушанья была хорошая приправа: молодость солдат, скудость казенного пайка и большие переходы с ранцами за спиной. В этих условиях чего только не съешь!

Что касается автора этих строк, то он пытался однажды отведать жареного леопарда, но не смог проглотить ни кусочка. «Деликатес» окапался жестким, тягучим, как резина, каким-то мочалистым и с самым неприятным запахом. А между тем по части питания ваш покорный слуга — человек весьма непритязательный.

Итак, кошачьих есть можно.

Фрике уплетал тигрятину с аппетитом двадцатитрехлетнего юноши, позавтракавшею десятью часами ранее единственным сухарем и совершившею трехчасовую прогулку по тековому лесу. Он ел, не обращая внимания на то, что одни куски с кровью, а другие обуглены, и не вспоминая даже, что некоторые гастрономы приправляют пищу солью. Маленький бирманец и тут оказался хорошим товарищем — уписывал ужин за обе щеки.

Покуда вырезка жарилась, молодой человек увеличил запас топлива. Теперь же, кончив ужинать, он разложил такой костер, который мог гореть без присмотра и подкладывания новых дров очень долго.

После этого француз растянул на траве окровавленную шкуру тигра, сгреб к изголовью кучку земли в виде подушки, зарядил ружье, положил его около себя под руку, воткнул тесак в землю, завел часы, уложил ребенка на пушистый атласный мех и улегся с ним рядом.

Как все нервные и впечатлительные люди, Фрике долго не мог заснуть. Он не сомкнул глаз до полуночи, прислушиваясь к нестройному концерту лесных обитателей: выл шакал, трубил олень, ревел тигр, рычала черная пантера, мычал лось, ухали и кричали ночные птицы. Заснул юноша только в первом часу.

Среди этой какофонии звуков сквозь дремоту доносился как будто и зов слона, которого бирманцы звукоподражательно называют «бооль». Слонов было, по-видимому, несколько, потому что бооль слышался неоднократно и с разных сторон. Этот зов отчасти похож на звук выстрела из большого ружья в лесу.

Ночь прошла без приключений: костер потух, но звери держались на почтительном отдалении, отгоняемые запахом тигровой шкуры.

Парижанин проснулся до рассвета. С поляны ему была видна часть горизонта. В самый момент появления солнца он быстро сориентировался.

Река Ян, на которой находилась шлюпка, течет с севера на юг. Значит, ему следует идти с востока на запад.

Но Фрике понимал, что успокаиваться рано. Его ждали еще большие, чем вчера, трудности.

Если бы предстоящий путь пролегал по открытой местности, юноша без труда выбрал бы нужное направление. Компас заменило бы солнце. Но вокруг стоял тековый лес, через листву которого свет не проникает.

— Попробую идти все время по прямой линии, — решил молодой человек. — Это почти бесполезная попытка, я все равно сверну вскоре влево. Километра не успею пройти, как уже сделаю дугу. Но постараюсь забирать вправо. Во всяком случае, по дороге может встретиться какой-нибудь ручей, впадающий в Ян.

План был очень хорош. Если в самом деле попадется такой приток, путники будут спасены. Им останется только идти по течению, разводя по ночам костры и делая выстрелы, которые по воде разносятся дальше и громче, чем в лесу.

Разумеется, шлюпка поспешит на помощь.

Да, ходить берегами тропических рек непросто — влажная почва густо зарастает тростником и травой. Но Фрике не был человеком, избегающим трудностей. Убедившись, что мальчик еще полон сил, он смело покинул поляну и углубился в лес.

Шли неторопливо, стараясь беречь физическую энергию. Минуло часа полтора. Полагая, что преодолено как раз такое же расстояние, как и накануне, когда преследовали калао, француз остановился.

К несчастью, он все же не ведал, в каком направлении продвигается. Может быть, идет не к шлюпке, а от нее?

— Наверное, господин Андре нас ищет. По всей вероятности, он бродит по лесу, дав необходимые наставления слугам, оставшимся в шлюпке. Звук наших выстрелов им знаком. Может быть, мне ответят.

Юноша сделал два сигнальных выстрела. Выждал некоторое время.

В ответ — ничего. Даже эхо не прокатилось: плотные лиственные своды приглушили звук.

— Дело дрянь, — помрачнел парижанин. — Мы сбились с дороги. Куда теперь? Если бы хоть на минуту проглянуло солнце или встретилась маленькая полянка! Назад, что ли, идти? Или налево повернуть? А может, направо? Остается одно — двигаться вперед, наудачу. Вдруг встретится какой-нибудь проток. В дождливое время года они не редкость, теперь же — почти все пересохли. Дела прескверные. Но была не была! Куда-нибудь да выйду!

Размышляя, парижанин пытался беседовать и с Ясой. Разговор затруднялся взаимным незнанием языков. Но мальчик настойчиво выспрашивал у своего любимца французские названия всевозможных предметов и повторял их. Фрике в свою очередь выяснял у Ясы бирманские слова, но, нужно сознаться, запоминал их куда хуже. С непривычки друзья ломали себе языки и смеялись. Так, обучая друг друга, они разменяли еще полтора часа.

— Итак, мы идем вот уже три часа, — констатировал молодой человек.

— Этому проклятому лесу нет конца. Ни полянки, ни ручейка, ни горки, только мох под ногами и бесконечные колонны стволов. Кроны непроницаемы для солнца. Если нам сегодня так же «повезло», как и вчера, то мы удалились от исходного пункта еще километров на двадцать. Повторим-ка на всякий случай наш сигнал, хотя, боюсь, только даром истратим патроны.

Прозвучал первый выстрел — и опять безмолвный лес никак не отреагировал. Только на этот раз «сигнал» сопровождало многократное и очень громкое эхо.

— Эхо! — отметил охотник. — Значит, ландшафт меняется. Тут где-нибудь должны быть гора, ручей или река… А! Начался подъем, и довольно крутой. Горы — это хорошо. С высокого места далеко видно, и в этом наше спасение.

На земле отпечатались многочисленные крупные следы. Валялись сломанные молодые деревья, на многих старых стволах была содрана кора.

Фрике, присмотревшись, пояснил:

— Тут только что прошло большое стадо слонов. Вмятины совсем свежие. Жаль, что нельзя поохотиться: парочка бивней — отличный трофей!

ГЛАВА 10

Белый Слон бирманского императора. — Безуспешное лечение. — Что такое Белый Слон? — Буддизм на Востоке. — В поисках преемника. — Схем-Мхенг финансирует экспедицию.

Вот уже целый год Белый Слон бирманского императора болел.

Мрачный, печальный, раздражительный, он почти ничего не ел и, видимо, приближался к смерти. А между тем это было трижды священное животное, и в продолжение восьмидесяти лет оно олицетворяло три вида власти: религиозную, военную и гражданскую. Окружающие старались всячески развеселить слона, но тщетно.

К привилегиям, которыми слон пользовался на правах принца крови, прибавились неисчерпаемые богатства. Он превратился в самого состоятельного вельможу в государстве. Воона — его министра в случае изобличения в административных и финансовых злоупотреблениях отдавали на собственный верховный суд его степенства. Схем-Мхенг, или Государь-Слон, презрительно нюхал его концом хобота, бросал на землю и наступал на голову своей чудовищной ногой. Голова оказывалась раздавленной, как яичная скорлупа.

Делал это слон с рассеянно-скотским видом. Он ничего не понимал в министерских переменах, все эти тонкости были для него недоступны.

Прежде ему принадлежал только один драйвинг-гаук — кинжал, применяемый слоновожатыми вместо кнута — весь из золота с драгоценными камнями и с украшенной рубинами и сапфирами хрустальной ручкой. Теперь щедрый император поднес ему другой, пожалуй, еще более роскошный.

На пурпурной шаре, сверкающей рубинами и алмазами дивной красоты, обновили материю. Его величество сам августейшими руками прикрепил к ней алмазную эгретку. Каждый день на Схем-Мхенга надевали парадный мундир. На его голове, как у знатных вельмож и у самого императора, красовалась дощечка, на которой значились титулы слона, между глазами сверкал полумесяц из драгоценных камней, в ушах болтались огромные золотые серьги. Исхудавшее тело покрывал роскошный пурпурный чепракnote 33, вышитый золотом и шелками и сверкавший жемчугом и драгоценными камнями. Любимые вожатые держали над Схем-Мхенгом четыре золотых зонтика. Для того чтобы он мог всегда любоваться своим великолепием, за яслями, где слон питался, установили зеркало, выписанное за большую цену из Парижа.

Наконец, эти знаменитые золотые ясли были всегда наполнены свежей сладкой травой, вкусными почками, сочными плодами, которые император, по безумной восточной расточительности, приказывал осыпать драгоценными камнями.

Но ничто не помогало. Обвисшее громадное тело Схем-Мхенга тряслось на толстых ногах. Хобот бессильно болтался между клыками, а неприятный, подчас жестокий взгляд в красноватой, как у альбиноса, орбите оставался тусклым и неподвижным.

Слон был ко всему равнодушен. Лишь изредка притрагивался к лакомствам, которыми его наперебой угощали слуги, сторожа, чиновники и даже сам государь.

Все предвещало близкий конец. Каждый понимал, что Схем-Мхенг умирает.

Смерть Белого Слона, если ему не подыскан преемник, считается в Бирме предвестием великих бед. На самодержца и его семью должны в этом случае обрушиться всевозможные несчастья. Империя подвергнется мору, землетрясению, наводнению, голоду. Поэтому всюду были разосланы указы разыскивать смену Схем-Мхенгу. Тому, кто найдет или хотя бы только укажет местонахождение преемника, предназначалась огромная награда.

* * *

Однако что такое белый слон? Можно ли его назвать безусловно белым? Одни говорят «да». Другие делают при этом оговорки.

Достопочтенный отец Сан-Джермано в своем «Описании Бирманской империи» рассказывает о белом слоне, найденном в 1806 году. К величайшей радости властителя, тот слон заменил другого, умершего незадолго.

Сан-Джермано утверждает, что слон был именно белый. Говорят, что это тот самый слон, о котором теперь так волновалось все государство.

Британский инженер-капитан Юль видел белого слона в 1850 году. Капитану он показался нездоровым. Он отметил, что шкура животного как бы сплошь покрыта теми белыми пятнами, что бывают на ушах и хоботе обыкновенных слонов.

Француз Анкетиль, историк Бирмы, считает, что белый слон — вовсе не альбинос, а просто чесоточный или даже прокаженный.

И цвет его вовсе не белый, а грязно-серый. На коже — много трещин, пятен, бугров. На хоботе, на сочленениях заметны скиррозные пустулыnote 34, из припухлостей вытекает серозная жидкость. Характером такой слон нисколько не напоминает своих серых собратьев, которые добродушны, терпеливы и покорны. Он вял и в то же самое время болезненно-раздражителен. Ростом — очень велик, голова огромна, походка нетвердая, взгляд пугливый, глаза тусклые и всегда красные. Подходить к нему надобно с опаской. Своих вожатых и сторожей он убивает и калечит десятками. Не может быть, чтобы обыкновенное животное зазнавалось, понимая исключительность своего положения. «Слон просто болен», — считает Анкетиль.

Как бы там ни было, будь Белый Слон кем угодно — альбиносом, белым, серым, больным — в Сиаме и Бирме его почитают как священное животное, божество.

Откуда, однако, возникло это поклонение толстокожему гиганту?

Буддистов на земном шаре насчитывается около трехсот пятидесяти миллионов, не меньше. Они проживают на больших малайских островах, Яве, Суматре, Борнео, в Тибете, Монголии, Пегу, Лаосе, Непале, Бутане, Ассаме, на Цейлоне, в Индии, Манипуре, Бирме, Сиаме, на полуострове Малакке, в Камбодже, Кохинхине и особенно в громадном Китае.

Буддизм произошел от браминской религии; это, так сказать, реформированный, видоизмененный браминизмnote 35, делящийся на множество сект, весьма терпимых друг к другу.

Все секты одинаково признают Верховного Будду, вечносущего, олицетворяющего безусловный Разум и непрестанно ведущего человечество к совершенству. С этой целью Будда время от времени, в неопределенные сроки, воплощается в мудрецов, являющихся к людям с тем, чтобы непосредственно учить их добру.

Эти пророки, апостолы, провозвестники — как бы частичные проявления Будды. Через них он выражает себя в течение известного времени, продолжительность которого определяется различными сектами по-разному от нескольких тысяч до миллиона лет. Считается, что по окончании этого срока Будда откроет эру человеческого счастья, нравственного совершенства, вечного покоя, одним словом, для людей начнется нирванаnote 36, или созерцательное Ничто, безусловное освобождение от всяких материальных потребностей.

Будда обретает облик человека лишь после пребывания в целом ряде низших животных. Вследствие этого буддийские духовные лица — ламы и бонзы (или талапойны) обязаны питаться исключительно растительной пищей из уважения ко всему живому.

Священный принцип жизни распространяется последовательно с человека на всех животных, — млекопитающих, гадов, рыб, насекомых и даже моллюсков.

Из животных самым сильным и умным считается слон. Буддисты полагают, что в слонов любят воплощаться самые великие пророки. Что же касается редчайшего белого слона, то уж в нем, конечно, воплощается достойнейший из всех избранных, заканчивая этим цикл своих превращений.

Таким образом, белый слон, заключая в себе душу одного из будд, частицу Верховного Будды, сам становится на земле чем-то вроде Будды.

Теперь, я думаю, читателям стала понятна тревога, овладевшая императором, двором и всей Бирмой в связи с приближением смерти Схем-Мхенга.

Король сиамский был гораздо счастливее своего соседа: у него всегда имелось штук шесть белых слонов, охранявших царство от той катастрофы, которая грозила теперь Бирме.

Император бирманский, когда его слон (бооль) впервые захворал, отправил к своему сиамскому брату посольство с просьбой уступить одного из белых слонов, причем ассигновал на это огромную сумму денег. Сиамский король отказал наотрез, несмотря на все настойчивые просьбы. Но посол отнюдь не смутился. Он написал своему государю, что дело устроено, и с абсолютной бессовестностью и беззастенчивостью, свойственной всем азиатским чиновникам, отправился в увеселительную поездку по английской Индии и около полугода жил роскошно, как набобnote 37. Истратив последнюю рупиюnote 38, он вернулся в Мандалай в трауре, выражая полное отчаяние.

— Где мой бооль? — вскричал пораженный монарх.

— Прикажи отрубить мне голову! — жалобно простонал министр, опустив лоб на ступеньку трона.

— На что мне твоя голова! Мне нужен слон.

— Увы! Коварные англичане из страха и мести отравили Государя-Слона. Их власть над Индией должна была прекратиться, как только Схем-Мхенг вступил бы на твою землю.

— Проклятые англичане! — вышел из себя император.

— Проклятые англичане! — отозвался эхом весь двор, в том числе и вернувшийся посол, никак не рассчитывавший отделаться так дешево.

А слон продолжал хворать, приводя в отчаяние его величество, который не мог нигде разыскать себе нового Будду.

Разные проходимцы спекулировали на монаршей доверчивости, использовали предрассудки и порядком потрясли государственную казну.

В двух или трех отдельных округах были «найдены» белые бооли в тековых лесах, в местах, недоступных для человека.

Император снаряжал экспедиции, обошедшиеся очень дорого, и поручал их весьма подозрительным личностям, но поиски слонов не давали никакого результата, кроме обогащения мошенников.

Самодержец впал в уныние и прострациюnote 39. Опасались даже за его здоровье.

Тут один бедный нунги, или монах, явился к императору и доложил, что ему известно местопребывание подлинного белого бооля и он берется проводить туда ловцов-охотников. Как не верить монаху! И в душе властелина вновь возродилась надежда. Тут же решили снарядить экспедицию.

К несчастью, посольство к сиамскому королю и выдача крупных авансов обманщикам почти совсем истощили казну. Но тут выручил опять же монах. Он дал гениальный совет: часть расходов на поиски нового Схем-Мхенга отнести за счет Схем-Мхенга нынешнего.

Совет был принят. К слону явилась торжественная делегация с грамотой от правителя, написанной на пальмовом листе. Его величество настоятельно просил Белого Слона не гневаться за то, что часть его доходов пойдет для отыскания ему преемника, и заверил, что расходы будут возмещены в ближайшем будущем.

Разумеется, Государь-Слон не возражал, и экспедицию тут же снарядили.

Нунги объяснил, что Белый Слон часто встречается на небольшой территории близ реки Киендвен. Монах не сомневался в успехе предприятия и брался навести охотников на верный след.

Выстроили огромный плот с дощатым полом и навесом из желтого шелка на столбах, украшенных богатой резьбой. Он предназначался для будущего Будды, и тянуть его должны были лодки сперва по Иравади, а потом по ее притоку Киендвену до места, где, по словам бонзы, обитал белый бооль.

Шесть других плотов, гораздо менее комфортабельных, предназначались для дюжины обыкновенных слонов, необходимых для поимки белого. Эти плоты также предполагалось буксировать парусными или гребными лодками. Животных сопровождали вожатые-погонщики, которые одни только и умеют управлять ими. На буксирных судах разместились многочисленные загонщики, дрессированные лошади, опытные наездники. Им предстояло везти съестные припасы.

Путь по реке был короче и проще, чем по суше, и участники экспедиции должны были сохранить бодрость. Утомиться могли только гребцы, и то лишь в случае безветрия или встречного ветра. Некоторым из них предстояло, возможно, и умереть, но это никого не заботило. Благополучие и безопасность государства и императора требовали жертв.

В момент отплытия флотилии ветер оказался довольно слабым, но гребцы усердно, не жалея себя, налегли на весла, и лодки, скользя по воде, быстро скрылись вдали при неистовых криках собравшегося народа. Матросы старались изо всех сил. Благодаря ветру и течению в один день флотилия проплыла все сто километров, отделяющих Мандалай от места слияния Иравади с притоком.

По Киендвену плавание предстояло более трудное — требовалось идти против течения около пятидесяти километров. Борясь с ним, гребцы прилагали нечеловеческие усилия и в конце концов справились со своей задачей. Они показали себя молодцами, так что нунги с полнейшим основанием пообещал в награду все блага загробной жизни.

Экспедиция остановилась у селения Амджен под двадцать второй северной параллелью. Дальнейший путь пролегал по суше.

ГЛАВА 11

Ловля диких слонов. — Самки-предательницы. — Экспедиция отправляется в путь. — Гауда. — Белый слон. — Ошибка министра. — Смерть белого слона.

Для ловли диких слонов бирманцы применяют те же способы, что и индусы.

Способы эти настолько разумны, что практичные англичане переняли их для поимки вьючных слонов, используемых в англоиндийской армии.

В Бирме каждый дикий слон составляет собственность императора, имеющего право единоличного распоряжения им — после того, как животное поймают, конечно. Образовано целое министерство слонов с округами и участками, в которых живут специально назначенные чиновники с солидным штатом служащих. Содержание их осуществляется из средств казны. В штат входят отобранные люди, пользующиеся почетом и многочисленными привилегиями. Но обязанности их действительно очень сложны и трудны. Они не только ловят четвероногих монстров, но и укрощают их, дрессируют и разводят. Лучшие разведчики и дрессировщики получают вполне заслуженные большие награды.

Существует два способа ловли тропических исполинов. Первый — когда диких слонов преследуют при помощи их же ручных сородичей, что очень опасно и нередко приводит к трагедиям.

Допустим, разведчики выследили стадо. Охотники верхом на специальных слонах окружили диких и начали атаковать самого сильного и красивого самца. Они преследуют его без устали и пощады, стараясь набросить на шею аркан, привязанный другим концом к сбруе верховного животного. Если вожатому удается заарканить жертву, он трубит сигнал и созывает на помощь товарищей. Пойманного окружают и стараются задержать, остановить, а то и повалить. Все это делается при помощи тех же самых выдрессированных слонов, обнаруживающих какую-то странную, непонятную злобу к своим диким вольным сородичам. Поэтому и надзор за пойманными животными поручается обычно их прирученным собратьям.

В отчаянной борьбе преследуемый слон не жалеет нападающих родственников и наносит им тяжкие удары. При этом достается и слоновожатым. Случается, что обезумевший от ран дикий гигант бросается бежать, не обращая внимания на преграды, наталкивается в ослеплении на деревья и сваливается в какой-нибудь овраг, увлекая за собой и одомашненного родича с погонщиком. Обычно все трое гибнут.

Во время такой охоты строго запрещается стрелять, за исключением случаев, когда зверь может ускользнуть или нанести человеку смертельное увечье.

Гауду, или беседку в виде большого ящика, прикрепленную ремнями к слоновьей спине, некоторые охотники заменяют открытым седлом, особенно если промышляют в местности неровной, холмистой или в джунглях. Но это довольно опасная замена, потому что слоны во время охоты приходят в азарт и забывают, что верхом на них сидят люди — всадника так трясет, что он может выпасть и разбиться.

При втором способе — он годится только весной, во время течки у слоних — применяют загоны, обнесенные заборами.

В Бирме и в Индии такой способ называется кеддой, что в буквальном переводе означает «загон» или «загородка», но так случилось, что этим словом стали именовать и способ охоты.

Из толстых бревен и неотесанных древесных стволов устраивают круглый загон. Место выбирается такое, где растет особенно любимая слонами трава. Бревна при этом должны быть очень крепкие, потому что животные сильны и напористы. Внутри первого забора ставится другой. Расстояние между бревнами оставляется такое, чтобы человек прошел свободно, но слон не мог даже головы просунуть. Между двумя заборами образуется коридор шириной около четырех метров, снабженный раздвижными барьерами.

Когда загонщики и разведчики выследят стадо — выпускают для приманки отлично знающих свое дело дрессированных самок. Слонихи начинают искать самцов, забредая достаточно далеко и обнаруживая при этом изумительную ловкость и коварство.

Они подзывают жертву нежным криком, приближаются к ней с отлично разыгранной робостью, ласкают хоботом и, возбуждая страсть, незаметно подводят к загону. Дверь опускается, и «кавалер» попался. Удивительно одно: какое удовольствие находят слонихи-предательницы в этаком гнусном деле? Ведь сами они, вероятно, какой-нибудь год назад еще были свободны и беззаботно гуляли по лесу. Откуда же вдруг взялось такое полное, такое рабское подчинение человеку?

Но это еще не все. Заманив слона за забор, самка иногда ухитряется так его опутать веревками, что он не в силах защищаться. Тогда охотникам и делать больше нечего.

Но бывает и иначе. Приманенный «поклонник», увидев необыкновенные приспособления, вдруг проявляет недоверчивость дикаря и упирается, отказывается входить в загон, несмотря на заигрывание обольстительницы. Тогда она пронзительным криком выражает неудовольствие. На крик сбегаются ручные самцы, набрасываются на изумленного «донжуана» и заставляют его зайти в коридор. Если он заупрямится, они могут зашибить его почти насмерть, но, как правило, все-таки благополучно проталкивают внутрь. Тогда через промежутки между столбами в загон вбегают люди. Они протягивают по земле веревки, о которые пойманный слон спотыкается, и завладевают им, опутывая арканами.

Через полгода некогда дикое и злое животное становится образцом кротости и смышлености. Оно все понимает, управлять им может даже ребенок.

* * *

Отряд охотников, высланный самодержцем по указанию монаха, намеревался действовать по первому способу.

Командир отряда был на правах министра и имел от императора, как его представитель, неограниченные полномочия. Так как начальник округа своевременно не уведомил коронованную особу о нахождении там Белого Слона, то приказано было его немедленно сместить и выслать в Мандалай для привлечения к ответственности за такое важное упущение. Чиновнику грозило обвинение в государственной измене, пытки и мучительная казнь, так как никто и мысли не допускал, чтобы он не знал о присутствии священного животного в подведомственном ему участке. А если он и вправду не подозревал, то такая оплошность еще более отягощала участь несчастного в свете существующих обстоятельств.

Лодки и плоты были привязаны к берегу, усталые от двухдневной гребли матросы получили заслуженный отдых, а охотники двинулись по направлению к лесу.

Возглавляли процессию отборные конные разведчики, состоящие при самом властелине на случай, если его величеству вздумается поехать на охоту или возникнет необходимость поимки какого-либо слона.

Они получили самые подробные топографические указания и должны были рассыпаться веером в разные стороны, изучить в округе все следы и немедленно скакать к командиру, как только будет обнаружено что-нибудь серьезное.

В отряде насчитывались двенадцать слонов, из которых только на двух были гауды, а на остальных десяти — просто седла. На каждом исполине ехало по два человека: вожатый — на шее и охотник — в седле. В гаудах сидели: в одной сам министр, в другой — его чиновник.

Гауда, как мы уже говорили, представляла собой ящик, крепко привязанный ремнями к спине животного. В ящике было закреплено две скамейки — одна против другой, так что пара человек могла свободно сидеть, не мешая друг другу. Сзади гауды висело приспособление вроде кучерского седла для слуги, постоянно держащего зонтик и веер, даже если нет ни дождя, ни солнца — таков местный этикет — обмахивание веером помогает к тому же отгонять назойливых тропических мух, что никогда не мешает.

К углам ящика привинчивались железные кольца, в которые, если жарко, вставлялись столбики кисейной палатки; а если дождик, то натягивалась более плотная материя.

Палатка формой напоминала балдахин гондолы. Ее покрывали тентом.

Государевой гауде придавали форму трона. Верхнюю часть закругляли куполом и насаживали на нее хти — священную императорскую эмблему из позолоченного железа, ее можно встретить на куполах всех пагод.

* * *

До леса пришлось долго двигаться по выжженной солнцем равнине. Слоны мучились от зноя, хотя головы им выкрасили белой масляной краской. Вожатые боялись, как бы животные не пострадали от солнечного удара. Но вот стали появляться отдельные деревья, рощи, и вскоре открылся большой лес.

Вечерело. На опушке разбили лагерь. Свежих следов разведчики пока не нашли, встречались лишь давнишние, недель от трех или четырех.

Монаха это ничуть не удивило. Он объяснил, что трава на равнине выгорела от солнца и сделалась жесткой и невкусной, вследствие чего слоны перешли на другое пастбище. На следующий день к вечеру охотники, по его мнению, должны на них набрести.

Утром боох, отвечающий за всю техническую часть охоты, разослал загонщиков, как и накануне, веером. Бонза улыбнулся, но не стал мешать бооху, а только заметил, что это бесполезно, потому что он, монах, ведет слуг императора правильным путем и доставит в срок по назначению.

До полудня ничего любопытного замечено не было. Министр стал уже косо поглядывать на провожатого. Тот сохранял спокойствие.

— Ты уверен, что не ошибся, пунги?

— Я сказал, что ты увидишь слонов еще до вечера — и я сдержу слово. Что ты так нетерпелив, точно белый или женщина? Умей ждать.

Прошло еще три часа. Бонза во все время не сказал больше ни слова.

Головной слон вступил на тропинку, добротно пробитую различными животными. Она вела на обширный, круглый луг, лежавший точно озеро среди леса. Деревья поднимались все выше и выше.

Почва становилась болотистой. Среди густых зарослей и водяных растений журчали струйки свежей и прозрачной воды.

— Сюда слоны приходят на водопой, — спокойно проговорил монах и прибавил, указывая на луг: — А вот здесь их пастбище.

— Хорошо бы, кабы так! — отозвался нахохлившийся министр.

— Слушай и убедись.

Раздался быстрый лошадиный топот. Появился загонщик на взмыленном коне.

— Господин! .. Слоны! .. — кричал запыхавшийся разведчик.

— А белого нет?

— Схем-Мхенг среди них. Будда велик!

С разных сторон прискакали другие наблюдатели, подтвердившие слова первого. Все ожили, ободрились, ощутили прилив энергии.

Усталость и тревога пропали. Охотники наперебой поздравляли друг друга. Каждый уже мысленно представлял себе обрадованного императора, щедро раздающего награды.

Слонов оказалось немного. Не более десяти. Вожаком был Схем-Мхенг.

Выслеженные животные мирно паслись на другой стороне луга, так что их ручных собратьев можно было расставить в лесу совершенно скрытно. Так и сделали — окружили слонами и всадниками всю опушку. Дикое стадо показалось между деревьями. Успех облавы был обеспечен. Министр, замирая в трепетной надежде, решил посмотреть поближе на белого слона. Он сошел с гауды, тихо прокрался сквозь чащу и подошел к животным метров на двести.

Эта неосторожность стала роковой. В стороне, шагах в пятидесяти, стоял на страже сам громадный вожак. Без сомнения, именно его имел в виду монах. Цвет гиганта был, собственно говоря, не белый, а скорее бледно-серый, белесоватый.

Увидев это воплощение Будды, вельможа не удержался и вскрикнул от радости. И тотчас послышался гнусаво-трубный сигнал к бегству. Могучие животные шарахнулись, задвигали ушами, подняли хоботы, завертели короткими хвостами и бросились в лес.

Проклиная себя за неуместное любопытство, сановник хотел приказать своему отряду пуститься в погоню, как вдруг по лесу прогремел чудовищно громкий выстрел. Белый слон остановился, словно окаменев, испустил протяжный стон, зловеще слившийся с отголоском выстрела, и тяжело рухнул наземь.

ГЛАВА 12

Утомительная ходьба по лесу. — Фрике убеждается, что он шел не к шлюпке, а от нее. — Кобра-капелла, или очковая змея. — Воды! — Четыре тонны мяса на двоих.

Фрике изрек: «Горы — это хорошо. С высокого места далеко видно, и в этом наше спасение».

Увы, «горами» оказались всего только лесистые холмы высотой не более четырехсот метров. Парижанин решил подняться на них, но не прямо, а как человек опытный, — потихоньку, зигзагами.

Мальчику этот путь показался слишком медленным и скучным. Он стал протестовать, прыгать, постоянно убегать вперед и возвращаться обратно.

Молодой человек не раз останавливал его, говоря, что нельзя бегать, и если Яса не уймется, то скоро вспотеет и выбьется из сил.

Действительно, уже через четверть часа ребенок примчался весь мокрый, точно из бани, и жалобно попросил пить. Он чувствовал себя совсем разбитым.

— Что, устал? Я ведь говорил… На, выпей кофе. И давай посидим минут пять.

Они разместились на корне исполинского тека, протянувшегося по земле, точно спина крокодила, отдохнули и продолжили путь.

Адское пекло начинало действовать и на француза. Уже и внизу было жарко, а на холмах вовсе невыносимо. Но все-таки они поднимались, превозмогая усталость и делая частые остановки. Вскоре, однако, мальчуган совершенно выбился из сил и едва передвигал ногами.

— Давай руку, помогу. Ты умираешь от жажды? .. На вот, отпей немного… Довольно. Погодя получишь еще, а я как-нибудь обойдусь.

Фрике решил устроить более продолжительный привал, но, когда друзья попытались двинуться дальше, оказалось, что малыш вконец обессилел.

Парижанин вытер ему лоб, обмахнул лицо куском коры, содранным с дерева, и дал выпить еще несколько глотков кофе. Сделав для Ясы веер, он без особого труда поднял его и посадил себе на спину.

— Ай-да! Поехали! — крикнул со смехом француз. — Сам еле двигался, а вот взял груз — и ничего, иду. Здесь оставаться нельзя, место нехорошее.

И он шел, шел, опасаясь, что если прекратит движение, то будет уже не в состоянии сделать и шага.

— Ух, больше не могу! — выдохнул наконец Фрике и вовремя успел опустить мальчика на землю, иначе упал бы вместе с ним. Юноша прислонился к дереву, потом сел под ним, не в силах не только пошевелиться, но даже о чем бы то ни было думать.

На беду, питье закончилось, в мехе не оставалось ни капли. Нечем было промочить горло или хотя бы увлажнить пересохший язык.

— Кажется, комедия окончена, — прошептал бедный охотник.

Глаза его блуждали, горло давили спазмы. Лиловые губы совершенно запеклись.

Вдруг он радостно вскрикнул. Несколько минут отдыха все-таки придали ему сил, застилавший глаза туман рассеялся, и Фрике разглядел, что находится на ровной площадке, а не на склоне. Значит, достиг вершины!

Возможно, по другую сторону холма есть вода. Он встал и направился туда. Отдохнувший Яса мог идти теперь сам. Спустились они легко и довольно быстро.

Вскоре заблудившиеся странники очутились на неширокой поляне, освещенной солнцем.

Молодой человек рассмеялся, забыв про свои мучения.

— Ловко! Шли целый день, думая, что двигаемся на запад, а вышли на восток. Стало быть, шлюпка в противоположной стороне. Если господин Андре нас разыскивает, то у него много забот. Вставай, мальчуган! А не можешь спокойно идти, так побежим.

Друзья нашли на кустах несколько кислых ягод, которыми попытались обмануть жажду, и стали спускаться — поневоле бегом — по крутому заросшему склону.

К великой радости юноши, теки разом кончились. Появились другие деревья.

Пришлось пустить в ход тесак. Парижанин энергично расчищал путь, забыв голод и жажду.

Вдруг раздалось особенное шипение с посвистом. Фрике остановился.

— Змея! — насторожился он. — А я удивлялся, что их совсем не видно. Б-р-р-р! .. Мурашки по коже. Надо быть осмотрительнее.

Через мгновение он опять услышал характерное шипение и остановился смертельно бледный.

В двух шагах от него почти вертикально поднималась найяnote 40.

По широкой шее с темно-желтой чешуей он узнал очковую змею, названную так за два выразительных кружка на голове, напоминающих очки.

Эта змея толщиной в руку и длиной до двух метров очень агрессивна и опасна. По-португальски она называется коброй-капеллой. Ее укус смертелен, противоядия против него нет. Француз понял, что неминуемо погибнет, если совершит малейшую неосторожность.

Стрелять некогда. Надо защищаться.

— Кобра… Очковая… — вспомнил он.

И в ту же минуту змеиная голова, точно подброшенная пружиной, бросилась к нему на грудь, грозя вонзить в нее ядовитые зубы-крючки. Молодой человек мгновенно размахнулся тесаком, и голова чудовища отделилась от скользкого туловища, оставшись на груди.

— Ну это не в счет, — облегченно смахнул он обрубок. — Она уже мертва.

Усталый юноша побрел вперед и вдруг опять услышал какой-то шум.

— Боже! Вода! — закричал он изо всех сил. — Ручей!

И бросился вперед как сумасшедший.

Вскоре Фрике оказался у ключа — чистого и холодного. Но пить сейчас, не остыв, было безумием, грозящим гибелью.

— Яса! — позвал он ребенка. — Скорей сюда!

Мальчик прибежал со всех ног и бросился прямо к водоему.

Парижанин без церемоний приподнял его за штанишки.

— Стойте, господин малыш! Вы все утро сосали, как из рожка, воду с кофе, и я вам ничего не говорил, а теперь погодите. Не хочу вашей смерти. Остынем и вместе попьем.

… Прошли длинные тягостные минуты, и друзья напились вдоволь.

Жажда, от которой иссыхало все нутро, сменилась муками голода.

Что бы такое съесть? Первая мысль — поискать какую-нибудь живность.

Фрике долго бродил по лесу, но ничего не попадалось. Неожиданно он вышел к лужайке, на которой паслось целое стадо слонов.

— Слоны, слоны! — обрадовался он, вытирая платком потное лицо. — Чего же лучше! Хотя я довольствовался бы и меньшим количеством мяса — хватило бы, например, косули, зайца, фазана, даже павлина. Слон все-таки весит четыре тонны. На завтрак для двоих этого чересчур много. Да и жаль убивать. Но не умирать же с голоду. Вон там ходит большой светло-серый самец. Подстрелим его.

Охотник пополз по траве к стаду. Слоны не могли его почуять, потому что ветер дул в его сторону.

Вдруг животных охватила непонятная паника, и все стадо стремглав помчалось в лес.

Друзья спрятались за деревом — слоны неслись на них, подобно всесокрушающему урагану.

Еще минута, и огромные туши замелькали всего в каких-то двадцати шагах. Француз тщательно прицелился. Он спустил курок как раз в ту минуту, когда серый исполин повернулся к нему боком. Почти одновременно с выстрелом толстокожий великан тяжело обрушился наземь.

— Обед у нас есть, а слона все-таки жаль. Бедный! Он так жалобно застонал.

ГЛАВА 13

Арест. — Парижанин третирует бирманского министра. — «Голубая Антилопа» — военный корабль. — Француз угрожает бирманскому императору. — Внезапное появление Андре.

Сам Фрике не ожидал такого эффекта от выстрела. Ведь стрелял он не из винтовки, заряженной пулей «Экспресс» с семнадцатью с половиной граммами пороха, а из гладкоствольного ружья. Правда, это ружье тоже восьмого калибра, и хотя пуля у него круглая, но зато из твердого металла, весом в шестьдесят пять граммов, при том же заряде пороха. Поэтому убойная сила выстрела оказывается значительной, особенно на небольшом расстоянии. При начальной скорости полета в четыреста сорок метров в секунду живая мощь пули равняется двум тысячам сорока восьми килограммам. Получив такой удар, слон конечно же погиб.

В несколько прыжков юноша подбежал к убитому.

Тот свалился головой вперед, вероятно, потому, что передние ноги парализовало раньше задних. Длинные бивни, на которые всей тяжестью навалилось тело, глубоко вошли в землю, и один из них сломался на уровне челюсти. Хобот пригнулся ко рту, наполненному кровью и землей. Глаза были открыты, веки не двигались. Бока не вздувались, только по складкам кожи еще пробегали мелкие судороги. За левым плечом виднелась круглая дырочка, из которой медленно вытекала струйка алой крови.

— Пуля пробила сердце, — догадался молодой человек. — Не хочу хвастаться, но выстрел был замечательный. Бедный слон! Не измучай нас голод, не стал бы я тебя убивать… Но какой странный цвет! Никогда такого не видел. Точно пеклеванное тесто с серым войлоком.

Парижанин вынул тесак и приготовился вырезать из этой горы мяса кусок на обед, как вдруг послышались яростные крики наездников, неистово понукавших коней и вьючных слонов. Со страшным шумом и топотом они окружили незадачливого охотника.

Слоны остановились по знаку своих вожатых. Всадники проворно спешились, а важные персоны, сидевшие в гаудах, степенно спустились по шелковым лестницам.

Все бросились с криками горя и отчаяния к мертвому слону. Некоторые рвали на себе одежду, царапали грудь, даже лицо, выражая глубокое отчаяние.

«Кажется, я совершил тяжкий проступок, — подумал Фрике. — Но почему нельзя было выставить надпись: „Охота запрещается! “?

— Эй, вы! Прочь лапы! Мне не нравится, когда меня трогают. Вас ведь только два десятка.

Сунувшийся ближе всех получил удар ногой в живот и опрокинулся навзничь. Но крики и суматоха усилились. На юношу бросился слоновожатый, проворный, как обезьяна. Парижанин, прижавшийся спиной к дереву, выкинул навстречу левый кулак. Нападавший свалился с разбитой физиономией.

— Вот уже и два готовеньких, — подытожил насмешливо Фрике. — Из ружья стрелять в них я не могу — это только усугубит мою вину!

В драку полезли третий, четвертый. Их постигла та же бесславная участь.

— Желтомордое дурачье! — смеялся охотник. — Совсем никудышные тактики. — Нет, чтобы всем сразу напасть, а они действуют поодиночке…

Но бирманцы тихонько подвели к дереву одного из слонов, поставили его позади молодого человека, и тот по команде обхватил парижанина хоботом и поднял в воздух.

Несколько мгновений дрессированный великан раскачивал Фрике на высоте метра в четыре, как бы спрашивая: «Хватить его, что ли, как следует о дерево? »

Вожатый сделал знак и что-то ласково произнес. Слон тихо опустил свою добычу в дюжину протянутых рук.

С удовольствием задал бы парижанин трепку этим людям, так бесцеремонно обошедшимся с ним, но вовремя удержался. К чему?

Тесак он выронил, а ружьем его живо завладели бирманцы. К тому же мальчик Яса, быстро-быстро переговорив о чем-то с начальником отряда, подбежал к другу и уговорил не сопротивляться.

— Ну, хорошо. Уступаю силе. Их двадцать четыре человека, а я один.

Юноша прекратил брыкаться, и его даже не связали. Подошла большая группа людей и также начала орать и причитать над мертвым слоном. Злополучного охотника испепеляли ненавидящими взглядами. Он долго не мог понять, чем же так разгневал бирманцев, но потом его осенило. Молодой человек задал тому, кого принял за старшего, несколько вопросов на французском языке и не получил ответа. Тогда он довольно-таки бойко обратился по-английски. Министру, как всем бирманцам из высшего класса, этот язык должен был быть знаком — англичане играли в империи все-таки не последнюю роль. Но он не ответил сам, а велел бооху — своему помощнику — передать, чтобы Фрике держался почтительнее.

Парижанин прыснул и возразил:

— А кто же он такой, этот господин? Старший повар при Папе Римском?

— Это министр его величества императора Бирманского, — невозмутимо ответствовал боох.

— Ах-с, очень приятно-с! Только скажите ему, что мне на министерский сан наплевать, и я вовсе не желаю принимать от него наставлений по части хорошего тона.

Боох перевел эти слова вельможе, который, видимо, оскорбился.

— Передайте ему, — наступал юноша, — что в моих глазах он такой же дикарь, как и вы все, и что если кто-нибудь здесь имеет право на уважение и почет, то только один я — в качестве европейца и француза.

— Так вы не англичанин? — живо уточнил боох.

— Вам это не нравится?

— Нет, ничего… Но…

— Понимаю. Если я не англичанин, то со мной можно не церемониться. Королева британская защитит своих подданных, а французского представительства в Бирме нет. Но вы, сударь-министр, павлиний свой хвост не очень-то распускайте. За меня будет кому заступиться. Ведь я прибыл сюда на военном корабле.

— Правду ли вы говорите, иноземец? — Министр заметно встревожился.

— Сами убедитесь в этом, если тронете хоть волос на моей голове.

— Зачем вы убили Белого Слона? — горестно воскликнул сановник.

— Что такое белый слон? Не все ли равно, какого он цвета? Я его убил потому, что мы оба умирали с голода — я и маленький мальчик. Но все равно, вам же заплатят за вашу животину, не бойтесь.

— Священный слон в деньгах не оценивается.

— Не хотите деньгами, получите пулями и картечью.

Верноподданный царедворец окончательно растерялся. С одной стороны

— рискуешь навлечь на страну неприятности, с другой — нельзя оставлять безнаказанным француза, совершившего тяжкое преступление, кощунство. Нужно представить чужестранца императору, пусть его величество сам решит его участь. Может быть, он и согласится взять хороший выкуп.

Министр, боох и пунги переговорили между собой, и боох объявил Фрике, что его доставят в Мандалай. Пришлось покориться силе.

Парижанина сытно накормили и поместили в гауде самого министра. Ясу поручили бооху. Караван тронулся.

У пристани люди и слоны взошли на плоты. Гребцы осыпали убийцу Схем-Мхенга бранью и оскорблениями. Флотилия отчалила и поплыла.

Вдруг юноша крикнул и хотел броситься с плота в воду, но десяток рук удержал его.

На его призыв с берега отозвался гневный голос:

— Гром и молния! Я так и думал! Это Фрике, его взяли в плен!

На берегу показались два всадника на взмыленных конях — европеец и негр. Молодой человек узнал Бреванна и сенегальца.

— Господин Андре, — закричал он, — меня везут в Мандалай за то, что я убил белого слона. Обвиняют в надругательстве над религией.

— А! Вот как! — усмехнулся Бреванн. — Не робей, мой мальчик. Старайся потянуть время, угрожай, хвастайся, даже обратись за поддержкой к англичанам. Я сейчас поскачу к шлюпке, потом на всех парах помчусь на «Антилопу» и освобожу тебя, котя бы пришлось сжечь столицу. Держись!

— Берегитесь господин Андре. В вас хотят стрелять.

— Где им! — презрительно бросил француз и пустил своего коня вскачь. Сенегалец сделал то же самое. Оба они скрылись в густой чаще панданусовnote 41.

— Кто этот человек? — спросил у парижанина министр, стараясь скрыть свое беспокойство.

— Человек, который серого слона не убивал, но в которого вы собирались выстрелить за то, что он со мной говорил.

— Никто из наших не стрелял.

— Просто не успели. Но вы за это дорого поплатитесь.

— Вы решительно не хотите сказать, кто этот путешественник?

— Отчего же не сказать, раз вам это может доставить удовольствие? .. Это начальник французских военно-морских сил в Рангуне, и вы о нем скоро услышите…

ГЛАВА 14

Бесполезные сигналы. — Следы француза. — Тигр и его шкура. — Встреча с четырьмя охотниками. — Цель оправдывает средства. — Опоздали. — На шлюпке к английской границе.

Покуда Фрике гонялся за калао, Андре оставался в шлюпке. Через два часа он начал сильно беспокоиться.

Сигналы, которые подавал парижанин, не долетали до стоянки, выстрелы замирали в лесу.

Прошло три часа, четыре. Беспокойство перешло в настоящую тревогу.

Наступила ночь. По всем признакам явствовало, что с юношей что-то случилось. Несомненно, он заблудился. Завтра надобно отправиться на поиски.

Андре Бреванн дважды выстрелил. Ответа не последовало. Тогда он велел открыть пальбу всему экипажу. Но и это не принесло результатов.

Тем временем на яхте развели пары и дали резкий протяжный свисток. Пробовали стрелять из картечницы. Характерные трескучие выстрелы, когда она метала ураганом свои пули, должны были быть слышны издалека. Всю ночь до рассвета с яхты сигналили, но безуспешно.

Утром Бреванн с Сами и сенегальцем пошли на поиски, хорошо вооружившись и взяв с собой съестных припасов на два дня.

Определив по компасу положение шлюпки, сориентировались, отыскали отпечатки тяжелых кованых сапог Фрике и углубились в лес.

Из придавленного подошвами и каблуками мха вытекал очень едкий сок темного цвета, вследствие чего путь молодого человека был виден вполне четко.

Дорогой Андре старательно отмечал свои следы, чтобы по ним мог спокойно пойти и благополучно вернуться назад даже ребенок.

Так они достигли до места, где был убит калао, и обнаружили войлочный пыж восьмого калибра, что подтвердило догадку: калао уводили охотника по прямой линии на восток.

— По-видимому, — решил Бреванн, — сумасшедший мальчишка погнался за другой птицей. Хотел принести пару.

Компас показал, что они почти не изменили своего направления.

Шли еще довольно долго.

— Куда же это его понесло?

— Сударь, — сказал Сами, — господин Фрике заблудился. Взгляните на компас. Он кружится.

— Да, это так, — подтвердил негр.

Андре сверился с компасом.

— А ведь верно. Но как же он не нашел своих собственных следов? Ведь мы же видим их ясно.

— Сок, вытекающий из мха, делает их темными не сразу, а лишь через несколько часов, — пояснил Сами.

— Ты прав. Однако он снова кружит и кружит. Понял, что заплутал, и ищет солнце. Потому и устремился к этой поляне. Это что такое?

— Тигр! — вскричал Сами. — Сударь, это тигр без шкуры.

— И убитый дробью. Молодчина Фрике!

— А вот здесь он жарил мясо хищника, вырезанное около почки. На этом месте он спал на тигровой шкуре.

— Покуда все хорошо, слава Богу, — успокоился Бреванн. — Идем дальше.

— Сударь, но следы все сворачивают.

Андре держал компас в руке, то и дело на него посматривая.

— Да, он так упорно делает круг, что, кажется, скоро придет к тому месту, где ночевал.

И действительно, следопыты снова вернулись к этому же месту.

Здесь они сытно позавтракали прихваченной обильной провизией и двинулись дальше.

Вскоре добрались до цепи холмов, поднялись на них и увидели четырех человек, сидевших у источника, где юноша утолил жажду.

Возле кучи маисаnote 42 стояли четыре лошади бирманской породы и жадно хрупали вкусный корм. Всадники лежали на траве под панданусами и весело беседовали.

Члены экспедиции направились к ним. При виде белого бирманцы почтительно встали.

Сами начал их расспрашивать о парижанине, а Бреванн залюбовался местными лошадьми. Они не велики, но красивы, быстроноги и замечательно выносливы. Дикие их табуны живут в Верхней Бирме.

— Ну, что ты узнал? — спросил он подошедшего толмача.

— Удивительные вещи. Это честные люди, охотники, сударь.

— Они видели Фрике?

— Да, сударь.

— Здоров?

— Да, но — арестован.

— Как? Кем же?

— Ловчими, охотившимися за Белым Слоном, за священным Буддой… А господин Фрике его убил.

— Будду убил?

— Да, сударь.

— И за это его увезли?

— По-видимому, так.

— Куда же? И кто это сделал?

— Слуги императора.

— Ну а эти кто такие?

— Они мне все объяснили. Я вам сейчас расскажу.

— Поскорее, пожалуйста. Меня снедает нетерпение.

— В каждом слоновом округе есть свой чиновник, при котором состоит его собственный отряд охотников.

— Знаю, продолжай.

— Начальник округа выслал этих охотников секретно, чтобы шпионить за ловчими, посланными от императора, и всячески мешать им поймать слона. Господин Фрике одним выстрелом все спутал.

— Они видели, как увозили француза?

— Да, сударь. Отряд состоял из двадцати слонов и нескольких всадников. Вероятно, они грузятся уже на плоты и лодки, чтобы плыть обратно в Мандалай.

— Спроси, далеко ли это отсюда?

— Пешком два часа пути.

— Стало быть, на коне полчаса.

Он резко обернулся к охотникам и произнес, словно те могли его понять:

— Хотите разбогатеть?

Сами перевел слово в слово.

— А что для этого нужно сделать, господин?

— Продать лошадей.

— Нельзя, господин. Они казенные.

— Скажите, что они пали.

— Невозможно.

— Хорошо. Я их все равно заберу. Толмач и ты, сенегалец, хватайте этих людей, каждый по одному, а я разберусь с остальными. Свяжите им руки и ноги. Цель оправдывает средства.

Негр и индус прыгнули на бирманцев, повалили их и скрутили. Двое других, обнаружив перед носом револьверы Андре, сдались без сопротивления.

— На коня, лаптот! Поедешь со мной. А ты, Сами, стереги пленных. Отвечаешь за них головой.

— Можете на меня положиться.

— Передай, им не причинят ни малейшего зла; лошади будут возвращены вместе с щедрым вознаграждением за невольную услугу. Жди меня обратно.

Бреванн вскочил на крепкого темно-гнедого коня, негр на другого, и оба помчались берегом ручья туда, где собирались садиться на плоты и лодки придворные ловчие.

Как мы уже знаем, спасатели опоздали: юношу увезли. И к лучшему. Иначе завязалась бы схватка, которая, возможно, кончилась бы гибелью обоих.

Андре возвратился в состоянии холодного бешенства. Связанные охотники лежали на земле. Сами их стерег. Они были совершенно спокойны. Так кротко умеют подчиняться силе только азиаты.

— Развяжи их, Сами. Сядь на одну из двух свободных лошадей, на другой пусть едет кто-нибудь из бирманцев. Мы вернемся к шлюпке. Трое остальных пусть идут за нами пешком. След найти легко — по зарубкам на деревьях. Объясни им также, что лошадей мы передадим их товарищу, который сейчас отправится с нами. А кроме того — дадим: денег для всех. Да поторопись же, дорога каждая минута.

Охотники с готовностью согласились на все. Обещанная награда сделала их еще более кроткими и послушными.

Кони быстро домчали всадников до того места, где под парами стояла шлюпка.

Бреванн проявил обычную щедрость. Бирманец получил для себя и товарищей столько рупий, сколько не видел за всю предыдущую жизнь, а кроме того, всем четырем охотникам было подарено на память по ружью. «Пленный» даже глазам не поверил и все благодарил, благодарил без конца.

Ему, как азиату, казалось невероятным, что человек исполняет обещание, когда, вооруженный и сильный, он мог бы свободно этого не делать.

Бреванн, лаптот и индус сели в шлюпку. Громко и резко загудел свисток. Шлюпка понеслась по воде, как чайка.

Винт буравил воду, из трубы летели искры.

— Подбавьте-ка, друзья! — просил Андре.

Через десять минут он справился у кочегара:

— Ну и какова же наша скорость?

— Семь — семь с половиной миль в час.

— Нельзя ли прибавить хотя бы милю?

— Если топить углем, то можно. Но у меня только дрова.

— Хорошо.

Бреванн подозвал лоцмана:

— Можешь вести шлюпку ночью?

— Могу.

— Сколько нужно времени, чтобы достичь с нашей скоростью английской границы?

— Часов двадцать.

— Мы через пятнадцать часов должны быть в Мидае.

— Нереально. До Мидая сто семьдесят миль.

— Знаю. Надо идти со скоростью одиннадцать с половиной узлов.

Кочегар и машинист переглянулись.

— Паровой котел не взорвется? — спросил Андре.

— Он может выдержать какое угодно давление.

— Хорошо. Дров у вас хватит на шесть часов?

— Да, сударь.

Толмачу и лаптоту Бреванн велел прикатить из задней рубки бочку в сто литров. Взяв кожаное ведро, которым черпали воду из-за борта, он подставил его к крану бочонка и наполнил до трети.

— Вот вам, машинист. Поливайте эти дрова до тех пор, пока скорость не достигнет одиннадцати с половиной узлов.

— Сударь, ведь это спирт.

— Превосходный, почти стоградусный. Если клапаны станут подниматься, положите на них какой-нибудь груз.

— Если вы дадите мне нужное количество этой жидкости, я доведу скорость до двенадцати узлов, — разошелся машинист, обливая дрова.

— В добрый час.

Мотор сердито взвыл, винт завертелся с безумной быстротой, весь кузов шлюпки задрожал. Из-под клапанов со свистом вырвался пар. Вскоре, однако, давление стало уменьшаться. Тогда на дрова вылили новую порцию спирта.

Бреванн вернулся в рубку, дабы следить за расходом горючего, ставшего для него теперь дороже всех сокровищ в мире.

ГЛАВА 15

Кочегар завидует своему паровику. — И ветчина может служить отличным топливом. — Английская граница. — Телеграммы. — У губернатора. — Рекрутский набор.

В продолжение десяти часов шлюпка благодаря спирту шла очень быстрым ходом. Это известный американский способ повышения скорости, используемый при безумных гонках речных пароходов. Впрочем, теперь эти гонки в Америке устраиваются все реже, мода на них проходит.

Винт работал с необычайной скоростью, но Бреванн все еще не был вполне доволен. Он угрюмо молчал и не спускал глаз с манометра. Если стрелка шла вверх, его мрачное лицо несколько светлело. Если же она падала, раздраженно хмурил брови.

— Сударь, бочонок со спиртом пуст! — горестно объявил переводчик.

— Malar d'oue! — не выдержал кочегар. — Экая счастливица эта машина: весь спирт выпила, а мне, бедняге, хоть бы капля досталась.

— Давление уменьшается, — уныло сообщил машинист.

— Так и должно было случиться, — безрадостно констатировал Андре.

— Лоцман, далеко ли до Мидая?

— Пятьдесят миль.

— Мы должны пройти их за четыре часа.

— Слушаю вас, хозяин.

— Теперь течение сильнее, чем было раньше?

— Сильнее. Мы можем выиграть на его скорости еще полмили в час.

— Хорошо. Сами и ты, лаптот, достаньте мне из камбузаnote 43 вон тот оцинкованный ящик.

Индус и негр с трудом его вытащили.

— Возьмите топор и снимите крышку.

Внутри оказались копченые окорока и ветчина, запасенные на случай, если бы экспедиция затянулась.

— Понимаю, сударь! — весело сказал машинист. — Благодаря этим окорокам дрова у нас загорятся, как смола.

— Тут сто килограммов. Этого довольно?

— Да, я ручаюсь за скорость, если мы будем сжигать двадцать пять килограммов в час.

Несколько кусков ветчины с треском вспыхнули в печи. Из трубы повалил едкий удушливый дым.

— Давление увеличилось, — обрадовался Бреванн. — Это совсем не хуже угля и гораздо безопаснее спирта.

— Счастливец наш паровик! — ворчал себе под нос кочегар. — Сначала получил отличную выпивку, а теперь его угощают роскошной закуской. В первый раз вижу подобное. Машину поят спиртом и кормят мясом, точно человека.

— Многого ты, дружище, не знаешь, — проговорил машинист. — Если бы ты побывал в Америке, то увидел бы, как так сжигают иногда все содержимое кабмуза, а потом начинают жечь и палубу. А бывает, дело кончается тем, что происходит взрыв, и пароход взлетает на воздух.

… Бреванн успокоился, когда убедился в эффективности нового топлива. Он не спал с той самой минуты, как пустился по следам Фрике, и только теперь, чувствуя себя разбитым и опустошенным, прилег отдохнуть и вскоре крепко заснул.

Свисток машины разбудил его.

— Где мы?

— Подходим к Мидаю, — радостно ответил Сами. — Причем на три четверти часа раньше, чем намечали.

— Браво, друзья мои! Все щедро получите на чай.

— Препочел бы на водку, — пробурчал кочегар. — Я так же, как и паровик, люблю спиртное и могу выпить довольно много.

— Стоп! — скомандовал Андре. — Причаливай, лоцман. Осторожнее!

Шлюпка подошла к пристани. Бреванн сейчас же двинулся на почту и отправил депешу следующего содержания:

«Капитану Плогоннеку, яхта „Голубая Антилопа“, рангунский рейд. Готовы ли сейчас идти Мандалай несмотря низкий уровень реки? Неожиданные осложнения. Понадобится весь наличный экипаж, даже больше. Предстоит опасная экспедиция. Жду ответа. Мидай, телеграфная станция.

Андре Бреванн».

Через два часа был получен такой ответ:

«Господину Бреванну, Мидай.

Нужно полсуток облегчить яхту, уменьшить осадку. Уровень воды очень низкий. Яхта может задеть грунт, но пройдет. Смысл телеграммы кажется понял. Будете довольны. Рангун — Мидай сто шестьдесят миль. Потребуется шестьдесят часов, десять миль час, против течения. Жду новых указаний.

Плогоннек, капитан яхты «Голубая Антилопа».

Ответ не заставил себя ждать.

«Спасибо. Рассчитываю на вас. Выхожу навстречу. Дожидайтесь».

Бреванн бегом вернулся на шлюпку, стоявшую возле угольной пристани. Первый вопрос — машинисту:

— Все в порядке?

— Да, что в общем-то удивительно. Я тщательно осмотрел шлюпку.

— Выдержит ли машина такое же напряжение еще раз?

— С углем, пожалуй, выдержит.

— Превосходно.

Андре помчался к агенту угольной компании и тут же купил две тонны угля самого лучшего сорта.

Пары были уже разведены, на клапаны положены гири.

Бреванн поднял национальный флаг и бодро скомандовал:

— Вперед!

Потом сел около руля рядом с лоцманом и толмачом.

— Нам ведь нужно пройти около ста семидесяти пяти миль? — спросил он через Сами у бирманца.

— Да, хозяин.

— И мы должны пройти их за двенадцать часов. Пойми, это очень важно: именно за двенадцать часов, во что бы то ни стало.

— Это дело машиниста, — невозмутимо ответил тот. — А я берусь провести шлюпку, не сажая на мель и не натыкаясь на плоты и лодки.

— Хорошо. Награда будет равна заслуге. Машинист, — крикнул Андре.

— Какова скорость?

— Двенадцать миль в час.

— Слишком мало. Нельзя ли разогреть старушку посильнее?

— Это уже опасно.

— Необходимо делать хотя бы четырнадцать.

— Прибавку может дать течение.

— Лоцман, на что мы можем дополнительно рассчитывать?

— На две мили в час, хозяин.

— Превосходно. Вперед! Вперед!

Шлюпка понеслась на всех парах. Поршень лихорадочно работал, винт бешено вертелся, из трубы клубами вылетал густой черный дым, тянувшийся по реке на целую милю. Каюта трещала; котел, казалось, вот-вот лопнет.

Через двенадцать часов после выхода из Мидая шлюпка уже подходила к Рангуну. Бреванн торопливо отыскал глазами «Голубую Антилопу». Судно стояло под парами, на фок-мачте развевался флаг отплытия.

Громким продолжительным «ура! » была встречена долгожданная шлюпка. Телеграмма хозяина взволновала весь экипаж.

Андре проворно взобрался на борт яхты, сердечно поздоровался в кубрикеnote 44 с капитаном и увел его в свою каюту.

Через двадцать минут он вышел, переодетый в костюм для визитов.

— Значит, вы попытаетесь получить поддержку у английского губернатора? — спросил его капитан.

— Я желаю, по крайней мере, иметь гарантию его нейтралитета. Англичане воображают себя передовыми борцами за цивилизацию и при случае не прочь поддержать белых против цветных. Если они согласятся заступиться за Фрике, то он конечно же будет спасен. Но пусть хотя бы не вмешиваются, если мне придется бомбардировать Мандалай.

— А если не пожелают сделать ни того, ни другого?

— Тогда я все-таки буду атаковать бирманскую столицу, чтобы спасти друга. Через два часа вернусь. Ждите меня.

Шлюпка высадила Андре на причал, и неутомимый путешественник поспешил в губернаторский дом, расположенный неподалеку. Миллионер, известный спортсмен и владелец прогулочной яхты был немедленно принят.

Бреванн коротко объяснил, как и для чего он прибыл в Бирму, и быстро перешел к злоключению с парижанином. На этом месте губернатор его мягко остановил:

— Мне знакомо это дело. И даже думаю, что осведомлен о нем лучше вас. Жизнь вашего друга находится в большой опасности.

— Я так и думал, ваше превосходительство, — поклонился Андре. — И прежде, чем совершить самую отчаянную попытку его спасти, решил сначала обратиться к вам с просьбой о заступничестве и поддержке.

— Увы, сэр! Это совершенно невозможно.

— Ваше превосходительство!

— Случай исключительный. Замешаны религиозные чувства народа, традиции его культовых обрядов. Будь что-нибудь другое, я бы непременно заступился. Но правительство британской короны отличается величайшей терпимостью в вопросах вероисповедания. Скажу больше: оно энергично поддерживает свободу всевозможных культов.

— Послушайте, ваше превосходительство! Ведь хотят казнить европейца, француза, цивилизованного человека только за то, что он убил дикое животное.

— Священное животное, имейте в виду. А это большая разница. Вопрос тупиковый. Мы не можем осложнять отношения с этими фанатиками. Ваш друг так или иначе совершил преступление: он помешал выполнению религиозного обряда, официально признанного нашим правительством.

— Но, сэр, ведь это произошло не в ваших владениях, а в независимой Бирме.

— О! Эта независимость призрачная, иллюзорная. Ведь и наши подданные исповедуют тот же самый культ.

Бреванн понял, что ничего не добьется.

— Хорошо, — нахмурился он. — В таком случае буду действовать сам.

— Как представитель английской королевы, я вам содействовать не могу, но как европеец — всей душой желаю успеха.

— Очень благодарен вашему превосходительству. При вашем благосклонном нейтралитете надеюсь на успех, — почтительно склонился Андре.

— Мой нейтралитет, сэр, еще благосклоннее, чем вы думаете, — улыбнулся губернатор. — Ваши действия, уверен, вызовут большое потрясение в этой разложившейся империи, отчего наша политика только выиграет. Можете взять у нас все, что только потребуется: съестные припасы, оружие, уголь. Кроме того, сэр, могу вам дать отличную карту города Мандалая, составленную нашими инженерами. Все это вам понадобится для бомбардировки. Ваш друг заперт в пагоде, где живет Белый Слон. Его казнь назначена через неделю, в день праздника коронации императора. Это донесли мои агенты. До свидания, сэр. Торопитесь.

— Еще раз благодарю вас, ваше превосходительство, — заторопился Бреванн. — За неделю Фрике будет освобожден, или я сам погибну.

Через полчаса шлюпка заняла свое место на палубе яхты. Лоцман встал у руля. «Голубая Антилопа» пошла вверх по Иравади.

Владельца на яхте ждал сюрприз.

Капитан отлично понял из его телеграммы, что нужно предпринять. Слова «понадобится весь наличный экипаж, даже больше» объяснили ему суть дела. Морской волк сейчас же распорядился нанять в гавани двадцать молодцов, свободных от предрассудков. Такими молодцами, готовыми за деньги служить кому угодно, и по большей части довольно усердно, кишат обыкновенно все портовые города.

Капитан предупредил: будут хорошо платить и досыта кормить, но расстреляют в случае неповиновения.

На ахте новобранцы держались корректно, хотя вид имели весьма разношерстный — настоящий сброд.

Бреванн одобрил действия капитана, назначил каждому двести франков в неделю и обещал еще столько же, если парижанин будет освобожден.

Такая же сумма была назначена и всем членам экипажа сверх жалованья.

Слова Андре вызвали громовое «ура! ».

Капитан был в восторге. Оставшись с Бреванном наедине, он разоткровенничался:

— С такими головорезами, сударь, можно отважиться на всякий риск.

— Я твердо надеюсь на успех. Франсуа Гарньеnote 45 взял Тонкин, имея при себе сто двадцать человек. Отчего бы нам не овладеть бирманской столицей, имея под руками сорок отважных молодцов!

ГЛАВА 16

Легенда об Аломпре. — Мертвый город. — Столица и ее стены. — Двор в трауре. — Взвод кавалерии. — Землетрясение. — Первый пушечный выстрел. — Динамитная петарда и тековая дверь.

«Антилопа» имела малую осадку, но продвигалась все-таки с трудом. Команда опасалась многочисленных отмелей и перекатов, образовавшихся на Иравади за период сухого сезона. Медленное движение изводило Андре, но в то же время он понимал, что нужна осторожность, потому что, если яхта сядет на мель, — все погибло.

Готовясь к возможной бомбардировке города, Бреванн тщательно осмотрел свою четырнадцатимиллиметровую пушку. Все оказалось в порядке. Он было собрался снова накрыть ее просмоленным чехлом, как вдруг увидел внутри его препротивную ящерицу, взиравшую на француза холодными неподвижными глазами.

Андре питал бессознательное отвращение к пресмыкающимся и невольным движением стряхнул ящерицу на палубу. Он уже хотел столкнуть ее ногой за борт, как подбежал лоцман и умоляюще проговорил:

— Хозяин, не губите. Ради вашего слуги.

— Опять священное животное? Ну ладно, пусть будет по-твоему.

— Спасибо, хозяин. Да хранит вас дух Аломпры.

Бреванн позвал Сами и попросил поподробнее расспросить лоцмана о ящерице. Сами исполнил поручение и поведал следующее:

— В ящерице обитает дух Аломпры, основателя нынешней бирманской династии. В тысяча семьсот пятьдесят втором году близ Авы жил зажиточный землевладелец Алоон. Рядом с его усадьбой стоял богатый монастырь, настоятель которого пользовался большим уважением местных жителей. Жители округа Пегу напали на округ Ава и разграбили обитель. Алоон снабдил монахов провизией и тем спас от голодной смерти. Караван с провиантом он провожал сам и, уезжая обратно, услышал вдруг подземный гул.

— Фра! — сказал Алоон настоятелю, что означает «владыка, господин». — Уходите сейчас же отсюда, иначе вы погибнете со всеми монахами.

— Почему?

— Начинается страшное землетрясение. Бегите, бегите!

Настоятель послушался. Как только он с братией вышел за ограду, монастырские стены обрушились под ударами сильнейших подземных толчков. С тех пор Алоона стали считать провидцем. Через некоторое время пегуанцы опять напали на аванцев и принялись опустошать их земли. Алоон собрал людей и прогнал захватчиков. Ободренный этим успехом, он возглавил сводное войско из всех бирманских племен, наголову разбил пегуанцев, освободил страну и короновался в качестве императора под именем Алоон-Фра. Так возникла Аломпра. Алоон стал могущественным государем. Он завоевал Пегу, Майцур и некоторые другие области и собрался уже завоевать Сиам, но внезапно умер на восьмом году царствования.

— При чем же тут ящерица? Что общего между ней и Аломпрой?

— Этого я не могу вам сказать, — отвечал лоцман. — Сие тайна многочисленных потомков Аломпры. Я тоже один из них, хотя и занимаюсь сейчас скромным ремеслом. Но этой тайны я не раскрою даже вам.

На шестой день утром яхта прошла мимо грандиозных развалин Авы, мертвого города, бывшего в течение четырех веков столицей Бирмы. От него сохранилась только четырехугольная городская стена, окружающая теперь парк, в котором аллеями служат прежние улицы.

В шести километрах от мертвой Авы яхта миновала Амарапуру, еще одну столицу, покинутую в 1857 году и переведенную в Мандалай.

Наконец, еще через шесть километров, показался и сам Мандалай.

Капитан направил «Голубую Антилопу» вдоль левого берега, где местная пароходная компания недавно провела работы по углублению дна.

Яхта встала на якорь недалеко от столицы, в трех километрах от юго-восточной башни городской стены.

Мандалай был построен по обычному плану китайских городов, имеющих квартал для варваров. Он расположился в двум километрах от реки Иравади, с которой соединялся дорогой, обстроенной домами, амбарами, складами. Город имел форму квадрата, каждая сторона которого равнялась двум километрам, и был обнесен зубчатой кирпичной стеной, с тремя воротами с каждой стороны.

Мощеные камнем пролеты расходились из центра в разных направлениях, пересекаясь под прямыми углами. Между большими улицами помещался причудливый лабиринт переулков и тупиков. Столичные дома выглядели очень просто. Большинство из них были построены из бамбука и покрыты рогожей, пальмовыми листьями, даже дерном. Держались сооружения на столбах, поднимающихся на полтора метра от земли. В центре города встречались редкие кирпичные постройки.

Внутри столицы находилась еще одна квадратная стена, окружавшая императорский дворец. За ней стояли дома для жен его величества, министров и Белого Слона.

Отсюда до стоянки «Голубой Антилопы» было три километра. Но, к счастью, именно на такую дальность стрельбы была рассчитана имевшаяся на яхте пушка.

Бреванн взял с собой толмача с лаптотом и произвел тщательную рекогносцировку, руководствуясь планом города, полученным от губернатора.

В китайском предместье он нанял у одного купца несколько десятков верховых лошадей для себя и своей команды. Тремя из них он воспользовался тут же, чтобы вместе со слугами поехать во дворец.

Тековые ворота дворцовой ограды оказались надежно закрытыми. Перед ними с пистонным ружьем мерно вышагивал часовой в каком-то красном мундире на манер английского.

Через Сами Бреванн попросил пропустить их во дворец. Солдат отослал просителей к начальнику, находившемуся в помещении гауптвахты.

Дверь отворилась, и показался старший офицер. Увидев чужестранца, он спросил очень вежливо на английском языке:

— Что вам угодно, фра?

— Представиться императору.

— Сейчас, фра, никак нельзя.

— Ну тогда хотя бы первому министру.

— Ничего не получится. При дворе глубокий траур. Все дела прекращены, пока убийца Белого Слона не искупит своего преступления. Это произойдет послезавтра.

Андре не мог подавить в себе невольной дрожи.

— Тем более я должен немедленно переговорить с императором или министром.

— Говорю же вам, исключено. Если я доложу об этом, меня казнят. Да я и не могу этого сделать, дверь заперта изнутри. Послезавтра пожалуйте.

— Хорошо.

Бреванн развернулся и поскакал в предместье к китайцу.

— Когда будут готовы остальные тридцать лошадей? — бросил он.

— Сейчас. Только оседлаем их.

— Смотри же. Мы скоро вернемся.

Пять минут спустя Бреванн уже был на яхте. Еще через две минуты капитан объявил поход и предстоящий бой. Свисток боцмана созвал весь экипаж наверх.

Андре отобрал тридцать молодцов, выдал им оружие и повел на берег. Остальные четырнадцать во главе с капитаном остались на яхте.

Все это заняло четверть часа.

— Где динамитные петарды?

Подали пакет с петардами. Бреванн объяснил, как с ними обращаться. Потом наскоро переговорил с капитаном, и они сверили часы. Отряд двинулся в путь.

Сначала прошли в предместье, к дому китайца.

У того все уже было готово. Лошадей оседлали и взнуздали.

Андре достал из кармана упаковку золотых монет, распечатал ее и высыпал условленное количество новеньких фунтов стерлингов в руки просиявшего торговца.

Каждый выбрал себе по коню и вскочил в седло. Получился превосходно вооруженный отряд кавалерии, сплоченный предвкушением скорой битвы.

Доехав до первой городской стены, Бреванн для обеспечения тыла оставил у ворот шестерых бойцов, а с остальными поскакал к дворцовой ограде.

Стояла невыносимая жара. Было душно. Всадники обливались потом, лошади покрылись пеной. Кажется, саламандры — и те не выдержали бы такого зноя. На улицах — тихо и совершенно безлюдно, жители спасались от духоты в домах.

Вдруг по городу пронесся какой-то гул. Не гроза, не гром — небо совершенно ясное, без единого облачка. Но, что тогда?

Земля как будто заколебалась, задрожала. Лошади испугались, отказываясь идти дальше.

Землетрясение!

Дома зашатались, кирпичные постройки дали трещины и могли рухнуть в любой момент.

На минуту подземные толчки прекратились. Отряд снова полетел вперёд.

У ворот дворцовой стены прохаживался тот же часовой, а на дежурстве оказался все тот же офицер. Тековые ворота, окованные железом и утыканные гвоздями, по-прежнему были наглухо заперты.

Караульные узнали чужеземца. Он крикнул, чтобы они сдавались. Перепуганные землетрясением, «воины императора» сейчас же побросали оружие.

— Свяжите нам, фра, руки и ноги, — взмолились трусы.

— Хорошо. Эй, скрутите их хорошенько.

Матросы принялись вязать караульных, а Бреванн собственноручно заложил под ворота, в место соединения створок, динамитную петарду, поглядел на часы и скомандовал:

— Спешиться, осадить назад!

Всадники спрыгнули на землю и отошли на двадцать шагов, держа коней под уздцы.

Андре спокойно зажег фитиль петарды и присоединился к своим.

Вдруг со стороны реки послышался быстро приближавшийся свистящий гул. Воздушные слои прорезывало какое-то быстро несущееся твердое тело.

Это летел артиллерийский снаряд.

По ту сторону стены грохнул взрыв.

— Капитан Плогоннек — молодчина. Он — сама точность, — отметил с гордостью Бреванн.

Вслед за тем раздался ужаснейший треск — взорвалась петарда. Облако дыма поднялось над воротами, от которых во все стороны полетели осколки, образовав брешь, достаточную для проезда двух всадников в ряд. Почти одновременно город наполнился воплями ужаса, началась паника.

Андре скомандовал:

— Вперед!

Матросы и наемные авантюристы вскочили на коней, чтобы ринуться вперед, но в это время всех вновь напугал подземный толчок.

Лошади стали.

Стена осела, дав огромную вертикальную трещину. Над кирпичными развалинами поднялись целые облака красной пыли.

Крики и стоны наполнили рушащийся со всех сторон город.

Из императорской резиденции, вторя воплям горожан, неслись мольбы о помощи.

Забыв про землетрясение, Бреванн, подвергаясь опасности быть раздавленным, приблизился к бреши в воротах.

Он заглянул в нее и испуганно вскрикнул. Правда, тут же овладел собой, схватил коня за повод, прыгнул в седло и поскакал в пролом, даже не удосужившись проверить, едут ли за ним его люди.

ГЛАВА 17

Дальнейшие злоключения парижанина. — В присутствии императора. — Смертный приговор. — Появление ящериц. — Побег. — «Голубая Антилопа» отплывает в неизвестном направлении.

Когда, как помнит читатель, парижанина привезли в Мандалай, он не впал в уныние. Фрике видел Андре, перекинулся с ним несколькими фразами и с тех пор пребывал в уверенности, что его непременно выручат.

С министром юноша держал себя более чем свободно и на ломаном английском языке расписал ему мощь артиллерии и храбрость матросов корабля, которым командует его друг. Это произвело сильное впечатление на сановника, сидевшего в гауде один на один с арестованным иностранцем и чувствовавшего себя неважно под его холодным пронзительным взглядом. Министр охотно отпустил бы пленника, если бы не тот роковой выстрел. Слушая «страшные» рассказы самоуверенного француза, вельможный азиат сопел, потел и все больше пугался.

Зато Фрике добился многого. К нему относились как к знатному лицу, обвиняемому в государственном преступлении и подлежащему суду самого монарха. Правда, оружие у него отобрали, но все это проделали с поклонами и всевозможными любезностями. И в цепи не заковали, не связали. Кормили хорошо, спать было мягко, сидеть в гауде удобно.

— Я, — рассуждал непокорный парижанин, — похож на человека, летящего вниз с шестого этажа и рассуждающего: «А подышать свежим воздухом, право, не так уж и дурно».

В пути до Мандалая молодой человек был невозмутим. После высадки на берег ему подвели коня, он легко вскочил в седло и поехал рядом с министром, под конвоем всадников. Слух о том, что экспедиция, снаряженная с такой помпой, возвратилась ни с чем, быстро облетел всю столицу. На все лады обсуждалась неудача. Над охотниками зло трунили.

Отряд подъехал к воротам дворцовой ограды. Фрике вступил в обширный двор, где справа стояла небольшая пагода с колоколом, а слева примостились различные постройки в довольно плохом состоянии. Целый взвод солдат с саблями наголо подвел пленника к узенькой двери в невысокой стене.

Министр распорядился ввести француза не в обыкновенную палату для судебных заседаний, а в зал для аудиенций. Сказав несколько слов офицеру, командовавшему конвоем, сановник отправился с докладом к его величеству.

Офицер открыл дверцу и пропустил юношу в манх-гау, или хрустальный дворец. Дойдя до монументальной лестницы, он разулся и предложил парижанину снять сапоги, ссылаясь на придворный этикет — в присутствии бирманского самодержца все должны снимать обувь.

Молодой человек решительно отказался.

— Если вашему императору мой костюм кажется неприличным, он может меня не принимать, в претензии не буду. Я не добиваюсь с ним свидания, меня ведут к нему насильно, следовательно, я не обязан соблюдать ваш этикет.

Офицер настаивал. Упрямец держался твердо.

— Сказал, не сниму — значит, не сниму. Разувайте меня сами, если посмеете.

И вот Фрике, едва ли не единственный из европейцев, протопал в бирманский аудиенц-зал в болотных сапогах и костюме охотника. Помещение было громадным, с высоким троном под роскошным балдахином.

Зарокотал барабан. Поднялись драпировки, закрывавшие неохватную императорскую дверь в стене, широчайшие створки распахнулись настежь, и в зал вошли солдаты с саблями наголо, в медных касках, в красных рубахах и босиком. Они разместились в два ряда справа и слева от трона.

За ними вступил сам властитель, вслед за которым хлынул целый поток придворных. Монарх воссел на трон.

Одна из жен поставила перед ним золотой ящичек с бетелем, золотую плевательницу и чашу с водой.

Придворные были одеты чересчур помпезно, а император очень просто: в длинную белую полотняную блузу до колен, подпоясанную шелковым поясом, легкие широкие панталоны, стянутые у щиколоток, и черные туфли с загнутыми носками. Парадную одежду, всю осыпанную драгоценными камнями, он надевал только в особенно торжественных случаях. Это была уже, собственно, и неодежда, а облачение, которое, как говорят, весит пятьдесят килограммов.

Юноша встал и вежливо приподнял свой пробковый шлем; приставленные к нему караульные буквально распластались на полу.

Монарх, находясь в трех шагах от француза, приставил к глазам лорнет. Зато Фрике и без лорнета заметил, что самодержец волнуется, хотя и старается это скрыть.

«Красивый мужчина, — отметил молодой человек. — Жаль только, что в мочках ушей у него просверлены дырки, в которые можно просунуть палец. Это его очень портит».

Перед троном появился какой-то обвешанный золотом субъект и на довольно сносном английском принялся подробно описывать злодеяние, совершенное иноземцем. Принесена была и винтовка Гринера в качестве вещественного доказательства. Никто не умел с ней обращаться; Фрике любезно показал, как она действует — без «собачки». Император увлекся этим объяснением настолько, что на время даже перестал выпускать в золотую плевательницу длинные струи красной от бетеля слюны.

В нарушение этикета он лично задал пленнику вопрос:

— Вы француз?

— Да, француз, — ответил юноша без тени подобострастия и гордо выпрямился.

— Зачем вы прибыли в мое государство?

— Познакомиться с ним — оно у нас мало известно, к тому же мне хотелось поохотиться.

— Очень жаль, что вы француз. Я французов люблю, они мне оказывали услуги. Зачем вы убили бооля?

Его величество изъяснялся медленно, тянул слова, подыскивал выражения. Видимо, он не привык много говорить.

— Я заблудился в лесу вместе с ребенком, мы оба умирали от голода, а другой дичи в это время не было.

— Мне принадлежат все бооли. За убийство этого животного полагается смертная казнь. Как с иностранца, я бы с вас взял только штраф и выслал бы из империи. Но, к несчастью для меня, моей семьи и народа, вы убили бооля священного. И за такое кощунство будете казнены. Даже англичане вас не спасут. Через неделю готовьтесь к смерти. Вашу голову раздавит ногой мой Белый Слон, а до тех пор будете содержаться под стражей в одном помещении со Схем-Мхенгом, и все ваши желания будут исполняться. Нужно, чтобы из вас вышла жертва, приятная Будде.

Все это было сказано вялым, монотонным, даже печальным голосом, несколько нараспев, хотя брови монарха хмурились, рот судорожно кривился.

— Ступайте пока! — закончил он, вставая. — Увидите меня только перед казнью. Я дам вам послание от себя к Гаутаме.

Так как казнь Фрике планировалось привести в исполнение в торжественной обстановке, в присутствии самодержца, двора и толпы (Схем-Мхенг должен был раздавить ему голову на тековой плахе), то убийцу святого велено было тщательно стеречь. Четыре солдата, регулярно сменяясь, не спускали с него глаз. Пагоду Белого Слона окружили целой ротой желтых воинов. Впрочем, пленника кормили, как министра; придворным поварам приказали стараться изо всех сил.

«Меня балуют, как настоящего преступника перед казнью, — с удивлением замечал юноша. — Но легко я им не достанусь! »

Ничто не могло поколебать его уверенности в том, что Бреванн выручит.

На другой день после аудиенции молодой человек увидел, что по стенам его комнаты-камеры во множестве бегают проворные ящерицы, большеголовые, серого цвета с желтыми, зелеными и красными пятнами.

— Ба! У меня гости! Духи Аломпры пришли навестить узника. Дам им поесть — гостей всегда угощают.

Ящерицы с удовольствием поглощали разные лакомства и даже, к великому удивлению Ясы, позволяли трогать себя руками. Тот все время твердил: тау-тай, тау-тай, из чего парижанин заключил, что это и есть ящерица по-бирмански.

На следующие сутки пресмыкающиеся вдруг исчезли. Развлечение кончилось. Опять потянулись часы и дни угрюмой, тоскливой, томительной скуки.

В одно прекрасное утро Фрике вымолвил:

— Э-э! Жить остается только два дня. Послезавтра Белый Слон раздавит ногой драгоценную оболочку, содержащую мой мозг. Но, конечно, Андре и его товарищи ухитрятся меня выручить. Уже просто из любви к искусству желал бы я знать их план… Ба! Ящерицы-то возвратились. Это не иначе, как к добру. Здравствуйте, ящерицы! Добро пожаловать!

Первые утренние часы прошли без приключений. Юноша только обратил внимание на особенную духоту. Он чувствовал себя скверно, как перед сильной грозой.

— Б-р-р! — ворчал парижанин. — Не знаю, что такое творится в воздухе, но только я нервничаю, как кошка. Из моих волос, коснись их гребнем, наверное, искры посыплются.

Вдруг над головой послышалось тихое кваканье вроде лягушачьего. Молодой человек взглянул на потолок. Там, кроме ящериц, никого не было. Квакали, очевидно, они.

Как только раздались эти странные звуки, стражники и Яса стали о чем-то быстро-быстро говорить. Конечно, парижанин не понимал ни слова, но отчетливо разобрал, что они то и дело повторяют: тау-тай, тау-тай.

— Их волнует пение ящериц, — решил он.

Даже Белый Слон, от которого Фрике был отделен перегородкой, метался как остервенелый.

— И ты туда же, свихнувшийся толстяк! Впрочем, немудрено: духота нестерпимая. Точно в печке.

Дворец наполнился невообразимым гомоном. Испуганная челядь металась по коридорам, залам. Три раза протрубил слон — так, что стены задрожали. Словом, начался бешеный переполох, сумятица.

— Вот когда убежать бы! — Юноша весь напрягся, исподлобья поглядывая на охранников и особенно на саблю одного из них.

Послышался подземный удар. Почва заколебалась, все здание зашаталось, затрещало. Перегородка, отделявшая помещение слона от комнаты смертника, треснула; из трещины посыпались кирпичи.

Отворилась дверь, вбежали испуганные солдаты и слоновожатые. Одни бросились к пленнику, чтобы укрыть его в безопасное место; другие старались вывести из полуразрушенной пагоды упиравшегося слона.

Этой части императорского дворца действительно грозила большая опасность.

«Ну, минута настала, — собрался с духом осужденный. — Бедного мальчугана я оставлю здесь, среди его соотечественников. Будем надеяться, что кто-нибудь заменит ему отца. А сам покину дворец, вырвусь из города и побегу к реке».

Все эти соображения разом пронеслись в его голове. Он бросился на одного из стражников, выхватил у него саблю и, ловко защищаясь ею, прыгнул к дверям, звонко крикнув напоследок:

— Прочь с дороги! Кишки выпущу!

Как метеор вылетел француз во двор. Дворцовые солдаты сначала опешили, но вскоре опомнились и погнались за ним. Они прекрасно понимали, что за такого важного арестанта, как Фрике, их могли жестоко покарать.

Но как только преследователи выскочили из императорских апартаментов, разрушаемых подземными ударами, на несчастную столицу обрушились новые бедствия, довершившие общее смятение. Дурные предчувствия, связанные со смертью святого, сбывались.

С шипением и свистом пронесся откуда-то взявшийся снаряд и разорвался в самой гуще врагов юноши; многих убило, еще большее количество ранило и покалечило.

— Победа! Победа! — ликовал парижанин.

Он сразу догадался, в чем дело.

— Браво, браво, господин Андре! — торжествовал он. — Но что это? Погибли далеко не все. Эти негодяи собираются бежать за мной, кричат встречным, чтоб меня схватили. Боже, как еще далеко до ворот! .. Ах! .. Всадник в белом пробковом шлеме! .. Дорогой друг! Он штурмует город. Сюда, сюда! .. Ура! Я спасен… Опять торопишься, бедненький Фрике. Не все так просто. Еще рано радоваться.

Выгнанные землетрясением, жители покинули дома и толпились на улицах. Они видели, что чужеземца с криком преследуют стражники, пытаясь его задержать.

В эту самую минуту Бреванн верхом на коне промчался через пролом, пробитый в воротах динамитом, и бросился в толпу, давя людей и стараясь пробиться к парижанину, расчищающему себе дорогу саблей. Не видя рядом всадников, Андре подумал, что друзья струсили и покинули его. Но это было не так.

Просто те немного поотстали — протиснуться через пролом по двое в ряд было нелегко. Но скоро они врубились в толпу, с воем расступившуюся в рассеившуюся в несколько мгновений.

Бреванн бросился к товарищу. Тот отшвырнул изломанную, затупленную саблю и протянул ему руку.

— Господин Андре! Вы опять меня спасли!

— После поговорим! Надобно скорее отступать.

— Как, мы разве не останемся здесь императорами? Хоть ненадолго.

Бреванн невольно рассмеялся, и его дружно поддержал весь отряд.

— Будет шутить. Влезай ко мне за седло — запасной лошади нет. Надо спешить. Через пять минут за нами будут гнаться десять тысяч человек. Да вот и они, смотри!

Бирманцы, видя, что неприятель немногочислен, вооружились кто чем мог и перешли в наступление. Толпа росла с каждой секундой.

Андре и его отряд пустили лошадей вскачь, стремясь уйти от преследователей. Когда проезжали городские ворота, заложили под ними два динамитных патрона. Взрыв произошел в самой гуще толпы. Преследование, разумеется, разом приостановилось.

За городом к отряду присоединились шесть человек резерва. Между тем с яхты капитан Плогоннек продолжал бомбардировать город. Снаряды рвались уже в самом центре императорской резиденции.

Через четверть часа десант был на палубе. Военный флаг спустили. Команда отсалютовала подошедшему английскому пароходу, матросы и пассажиры которого кричали «ура! » смелому французу.

«Голубая Антилопа» поплыла по течению и четыре дня спустя встала на рангунском рейде.

Пополнив запас угля и высадив щедро вознагражденных наемников, яхта вышла в море и растаяла на горизонте.

notes

Note1

Бильбоке — игра привязанным к палочке шариком, который подбрасывается и ловится на острие палочки или в чашечку.

Note2

Бирма — государство в Юго-Восточной Азии, в северо-западной части полуострова Индокитай.

Note3

Пагода — буддийский или индуистский храм в виде павильона или многоярусной башни в Китае, Японии, Индии или других странах Восточной или Юго-Восточной Азии.

Note4

Иравади, Ирравади — самая большая река в Бирме (истоки ее — в Китае).

Note5

Пондишери — город и порт в Индии, на берегу Бенгальского залива.

Note6

Мандалай — бирманский город на реке Иравади.

Note7

Петарда — разрывной снаряд.

Note8

Толмач — переводчик.

Note9

Туя — из вечнозеленых хвойных деревьев или кустарников семейства кипарисовых.

Note10

Тамаринд — восточноазиатское тропическое вечнозеленое дерево семейства цезальпиниевых.

Note11

Тековое дерево, или тиковое, тик — из семейства вербеновых, произрастает в лесах Азии от Индии до Индонезии.

Note12

Пальма арековая, ареха — род тропических пальм с перистыми листьями; семена одного из культивируемых видов входят в состав бетеля (см. ниже).

Note13

Латания — род пальм с кроной веерных листьев.

Note14

Кастаньеты — ударный музыкальный инструмент состоящий из двух небольших деревянных пластинок в форме раковин.

Note15

Гурман — любитель и знаток тонких, изысканных блюд; лакомка.

Note16

Каннибалы — здесь: племя людоедов.

Note17

Бабирусса — млекопитающее семейства свиней, живущее стадами в болотистых лесах на острове Сулавеси и некоторых близлежащих островах (Индонезия).

Note18

Шаланда — небольшое, мелкосидящее, обычно несамоходное судно баржевого типа, служащее для погрузки и выгрузки судов и т.п.

Note19

Все в порядке!

Note20

Марабу — род крупных птиц семейства аистовых с голой головой и огромным сильным клювом.

Note21

Мандарин — европейское название крупных чиновников в старом феодальном Китае.

Note22

Бетель — здесь: пряная смесь для жевания из листьев бетеля (азиатское тропическое растение семейства перечных, семян пальмы арека (см. выше) и небольшого количества извести).

Note23

Каталепсия — оцепенение, застывание всего тела или конечности в каком-либо положении, сопровождаемое потерей способности к произвольным движениям.

Note24

Гаутама, Готама — в древнеиндийской мифологии один из семи великих риши (божественных мудрецов, провидцев).

Note25

Гондола — одновесельная плоскодонная длинная венецианская лодка с каютой или специальным тентом для пассажиров, с поднятым носом и кормой.

Note26

Флагшток — вертикальный шест, служащий для подъема флага.

Note27

Франк — денежная единица во Франции, Бельгии, Швейцарии и ряде других стран.

Note28

Аломпра, Алаунг-Фра — бирманский император XVIII в., один из виднейших исторических деятелей Бирмы.

Note29

Гуаява, гуайява — вечнозеленое дерево семейства миртовых с сочными ароматными плодами, возделывается в тропиках многих стран.

Note30

Индиго — здесь: индигоносные растения. Индиго — синтетический синий краситель (впервые получен в 1870 г.), ранее добывался из этих растений.

Note31

Камфорное дерево — вечнозеленое дерево семейства лавровых. Родина — Юго-Восточная Азия.

Note32

Туканы, перцеяды — семейство птиц отряда дятлообразных.

Note33

Чепрак — матерчатая подстилка под седло поверх потника, служащая для украшения.

Note34

Скиррозные постулы — раковые образования, гнойники.

Note35

Браминизм, брахманизм, браманизм — одна из древнейших религий, возникшая в Индии и сменившая ведизм.

Note36

Нирвана — в буддизме — состояние высшего блаженства, конечная цель стремлений человека, слияние с божеством.

Note37

Набоб — титул правителей индийских провинций, отколовшихся от империи Великих Моголов.

Note38

Рупия — денежная единица Индии, Индонезии, Пакистана, некоторых других стран.

Note39

Прострация — состояние полной физической расслабленности, наступающее после тяжелой болезни, сильного переутомления, нервного потрясения, голодания и т.п.

Note40

Найя, ная — индийская кобра, очень ядовитая змея семейства аспидов, с шеей, способной расширяться в виде круга.

Note41

Панданусы — род однодольных деревьев и кустарников семейства пандановых, распространенных в тропиках Восточного полушария.

Note42

Маис — устаревшее название кукурузы.

Note43

Камбуз — кухня на судне.

Note44

Кубрик — общее жилое помещение для судовой команды.

Note45

Гарнье Франсуа, — лейтенант французской армии, в 1873 г. руководил захватом Тонкина (северные районы Вьетнама).

Table of Contents

Луи Буссенар Приключения в стране тигров

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

Note1

Note2

Note3

Note4

Note5

Note6

Note7

Note8

Note9

Note10

Note11

Note12

Note13

Note14

Note15

Note16

Note17

Note18

Note19

Note20

Note21

Note22

Note23

Note24

Note25

Note26

Note27

Note28

Note29

Note30

Note31

Note32

Note33

Note34

Note35

Note36

Note37

Note38

Note39

Note40

Note41

Note42

Note43

Note44

Note45