Annotation

Действие романа "Меч ислама" приходится на время так называемых итальянских войн, когда Франция и Испания оспаривали господство над Италией и одновременно были вынуждены бороться с корсарскими набегами в Средиземноморье. "Во время блокады Генуи Просперо как раз уже добился серьезного признания на море. Четыре года назад в деле при Гуалатте его умение и отвага кондотьера спасли от катастрофы великого Андреа Дориа, вырвав его из рук Драгут-реиса, анатолийца, каковой за свои деяния был известен под именем "Обнаженный меч ислама".

- Рафаэль Сабатини

- Глава I. АВТОР «ЛИГУРИАД»

- Глава II. ДОЖ

- Глава III. КАПИТУЛЯЦИЯ

- Глава IV. КАСТЕЛЛЕТТО

- Глава V. БИТВА ПРИ АМАЛЬФИ

- Глава VI. ПЛЕННИК

- Глава VII. В ЛЕРИЧИ

- Глава VIII. ГОРОД СМЕРТИ

- Глава IX. САД ЖИЗНИ

- Глава Х. ВОДЫ ЛЕТЫ

- Глава XI. ПРОЧИДА

- Глава XII. ВОЗДАЯНИЕ

- Глава XIII. МАТЬ И СЫН

- Глава XIV. ШИПЬОНЕ ДЕ ФИЕСКИ

- Глава XV. ЧЕСТЬ АДОРНО

- Глава XVI. ВЫБОР

- Глава XVII. ШЕРШЕЛ

- Глава XVIII. ПЛЕННИК ДРАГУТА

- Глава XIX. НЕОСТОРОЖНОСТЬ МОННЫ АУРЕЛИИ

- Глава XX. ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

- Глава XXI. ОБЪЯСНЕНИЕ

- Глава XXII. ВЫХОД НАЙДЕН

- Глава XXIII. ПЛЕНЕНИЕ

- Глава XXIV. ПРИЗ ДЛЯ СУЛЕЙМАНА

- Глава XXV. ЛОВУШКА

- Глава XXVI. ЗАМЫСЕЛ

- Глава XXVII. ВОССОЕДИНЕНИЕ

- Глава XXVIII. КУДА ГЛАЗА ГЛЯДЯТ

- Глава XXIX. ВОЗВРАЩЕНИЕ

- Глава XXX. РАСПЛАТА

- Глава XXXI. МАРС АЛЬТОР

- Глава XXXII. СРАЖЕНИЕ У МЫСА ЛА-МОЛА

- Глава XXXIII. ОПРАВДАНИЕ ИМПЕРАТОРА

- Глава. XXXIV ОТКРЫТИЕ

- Глава XXXV. ПОСЛЕДНЯЯ НАДЕЖДА

- Глава XXXVI. НАГРАДА

- notes

- Note1

- Note2

- Note3

- Note4

- Note5

- Note6

- Note7

- Note8

- Note9

- Note10

- Note11

- Note12

- Note13

- Note14

- Note15

- Note16

- Note17

- Note18

- Note19

- Note20

- Note21

- Note22

- Note23

- Note24

- Note25

- Note26

- Note27

- Note28

- Note29

- Note30

- Note31

- Note32

- Note33

Рафаэль Сабатини

Меч ислама

Глава I. АВТОР «ЛИГУРИАД»

На расстоянии ружейного выстрела от берега, в том самом месте, где вода из изумрудной становилась сапфировой, стояли на якорях галеры с парусами, поникшими в неподвижном мареве августовского полудня. Андреа Дориа note 1 следил за заливом от скалистого мыса Портофино на востоке до далекого Капо-Мелле на западе. Он видел, что эскадра перекрывала все морские подходы к сияющей мраморным великолепием великой Генуе, поднимавшейся террасами в объятиях окружающих ее гор.

В тылу длинного ряда кораблей расположилась вспомогательная эскадра, семь судов. Богато украшенные и позолоченные от носа до кормы, они несли на верхушках своих мачт папские флаги: на одном — ключи Святого Петра, на другом — регалии Медичи, к дому которых принадлежал его святейшество. По каждому из красных бортов располагались тридцать массивных весел, похожие на гигантский, наполовину сложенный веер.

В шатре — так называлась роскошная папская каюта, в сибаритской обители, увешанной коврами и сверкающими восточными шелками, восседал папский капитан, знаменитый Просперо Адорно, мечтатель и боец, солдат и поэт. Поэты ценили в нем великого воина, тогда как воины отдавали должное его таланту выдающегося стихотворца.

Как поэт Просперо взывает к вам из «Лигуриад», бессмертной эпической песни морю, предмет которой провозглашен в ее первых же строках:

Io canto i prodi del liguro lido,

Le armi loro e la lor, virtu.note 2

Как солдат он, пожалуй, достиг таких высот славы, каких никогда не достигали другие поэты. Ему было тридцать лет и он уже прославился как морской кондотьер note 3. Четыре года назад в сражении при Гойалатте его искусство и отвага спасли великого Андреа Дориа от рук Драгут-реиса, анатолийца, прозванного за свои подвиги Мечом Ислама. Слава его как человека, спасшего христиан от поражения, облетела Средиземноморье. А когда впоследствии Дориа перешел на службу к королю Франции, Просперо Адорно стал капитаном папского флота.

Теперь, когда его святейшество вступил в союз с Францией и Венецией против императора note 4, чьи армии поразили мир разграблением Рима в мае 1527 года, Андреа Дориа как адмирал Франции и первый мореплаватель своего времени стал главнокомандующим союзного флота; и таким образом Просперо Адорно вновь оказался на службе под началом Дориа. На первый взгляд, это поставило его в двусмысленное положение, заставив поднять оружие против республики, где его отец был дожем. В действительности, однако, целью кампании было избавление стонущей Генуи от императорского ига, а блокада должна была восстановить независимость его родины и превратить его отца из марионеточного правителя во влиятельного владыку.

С того места, где сидел Просперо, через арку шатра судно открывалось во всей длине до самого полубака, бастионом возвышающегося на носу корабля. Вдоль узкой палубы между скамьями для гребцов медленно шагали два раба-надсмотрщика; у каждого под мышкой была зажата плеть из сыромятной буйволовой кожи. По обе стороны от этой палубы, несколько ниже ее уровня, дремали в своих цепях праздные рабы. У каждого весла было по пять человек, всего — триста; несчастные представители разных рас и вероисповеданий: смуглые и угрюмые арабы, стойкие и выносливые турки, меланхоличные чернокожие тунисцы из Суса note 5 и даже враждебно настроенные христиане, все породненные общей бедой.

Внезапный сигнал трубы нарушил покой капитана. Перед входом в шатер появился почтительный офицер.

— Синьор, приближается шлюпка главнокомандующего.

Просперо мгновенно, одним упругим движением, вскочил на ноги. Именно эта атлетическая легкость, широкие плечи, тонкая талия и создавали образ воина. Из-за большого лба чисто выбритый подбородок Просперо казался узким, а широко поставленные задумчивые глаза и крупный подвижный рот не очень вязались с профессией солдата. Это было лицо, не унаследовавшее и малой толики чарующей красоты его пылкой и недалекой матери-флорентийки, Аурелии Строцци, запечатленной на портретах Тициана. Только бронзовые волосы и живые голубые, хотя и не столь красивые глаза повторились в ее сыне. По строгому богатству его платья, кованому золотому поясу без всякого орнамента, косо ниспадавшему на бедра, тяжелому кинжалу можно было определить, что его вкусы воспитывались изысканным Балдассаре Кастильоне note 6.

Он поджидал на корме двенадцативесельную шлюпку, несущую белый штандарт, расшитый золотыми королевскими лилиями, и не шелохнулся, когда по короткому трапу на палубу корабля из нее поднялись три человека. Это были Андреа Дориа и его племянники, Джанеттино и Филиппино.

Первым на борт поднялся Андреа. Мужчины из дома Дориа не отличались привлекательностью, но во внешности этого мужественного шестидесятилетнего человека с грозно насупленными рыжими бровями, огромным носом и длинной огненной бородой сквозило достоинство, а манеры отличались сдержанным благородством. В тяжелой нижней челюсти чувствовалась сила; высокий открытый лоб выдавал ум, а в глубоко посаженных узких глазах пряталось лукавство. Несмотря на возраст, он держался живо и энергично, будто сорокалетний.

Джанеттино, проследовавший за ним, был грузен и неуклюж. Его лицо

— крупное, гладко выбритое, с длинным носом и маленьким подбородком — было женоподобным и потому, даже не будучи уродливым, производило отталкивающее впечатление. Выпученные глазки казались подленькими, а маленький рот свидетельствовал о раздражительности. В своем стремлении подражать холодному достоинству дяди Джанеттино сумел достичь лишь воинственной заносчивости. Люди считали его племянником Андреа Дориа. На самом же деле он был сыном его дальней и бедной родственницы, который мог бы унаследовать дело отца — шелковую мануфактуру и торговлю, если бы не любящий устраивать судьбы своих родственников дядя. Его наряд демонстрировал склонность к щегольству. Разноцветные рейтузы и рукава с модными буфами и разрезами смущали глаз черно-бело-желтой пестротой.

Возраст обоих племянников приближался к тридцати годам. Оба были черноволосы и смуглы. На этом сходство между ними заканчивалось. Филиппино, одежда которого была столь же сдержанна, насколько кричащим был костюм Джанеттино, двигался быстрой и легкой походкой, слегка сутулясь, тогда как его кузен выступал важно, горделиво выпрямившись. В лице Филиппино не было изъянов, свойственных Джанеттино. Мясистый нос с горбинкой слегка нависал над короткой верхней губой; глаза цвета речного ила были полуприкрыты; короткая черная борода прикрывала подбородок. На перевязи из черной тафты он держал забинтованную правую руку. Манеры его выдавали хандру и угрюмость. Едва войдя в шатер и не ожидая, как того требовала учтивость, пока заговорит дядя, Филиппино первым — и весьма злобно — повел речь.

— Наше доверие к вашему отцу, синьор Просперо, вчера ночью обошлось нам слишком дорого. Более четырехсот человек потеряны, из них семьдесят — убитыми на месте. Вы, вероятно, еще не слышали, что наш кузен скончался от полученных ран. Этот памятный подарок я привез из Портофино. — Он показал на свою руку.

Этот наскок тотчас же поддержал другой племянник.

— Дело в том, что нам расставили ловушку. Гнусное вероломство, за которое мы должны благодарить дожа Адорно.

С царственной сдержанностью Просперо холодно переводил свои ясные глаза с одного напыщенного болтуна на другого.

— Господа, мне столь же непонятны ваши слова, сколь и ваши манеры. Не хотите ли вы сказать, что мой отец ответствен за провал вашей безрассудной попытки высадиться?

— Безрассудной попытки! — взорвался Филиппино. — Боже мой!

— Я сужу по тому, что мне рассказали прошлой ночью. Столь быстрый и мощный отпор доказывает, что ваше приближение вряд ли было достаточно осторожным. Не следовало предполагать, что в таком уязвимом месте испанцы будут дремать.

— О, если бы то были испанцы! — взревел Дженеттино. — Но об испанцах и речи нет.

— Что значит — и речи нет? Прошлой ночью вы рассказывали о том, как ваш тайный отряд был встречен превосходящим числом императорских войск.

Наконец вмешался Андреа Дориа. Его тихий голос, спокойные мягкие манеры резко отличались от ярости племянников. Вспыльчивость была ему несвойственна.

— Просперо, мы взяли несколько пленных. Они не испанцы, а генуэзцы из милиции note 7. И теперь мы знаем, что руководил ими сам дож. Просперо изумленно уставился на них.

— Мой отец повел генуэзцев против вас? — Он едва не рассмеялся. — В это невозможно поверить. Моему отцу известны наши цели.

— Означает ли это, что он нас поддерживает? — спросил Джанеттино.

— Мы полагали…

Просперо мягко перебил его:

— Обвинение в обратном оскорбительно для него. Андреа вновь вмешался в разговор.

— Будьте терпимы к их горячности, — попросил он. — Смерть Этторе стала для нас ударом. В конце концов, мы должны помнить — а может, нам не следовало и ранее забывать об этом, — что дож Адорно получил герцогскую корону от императора. Он может опасаться потери всего того, что обрел с приходом императора к власти.

— С чего бы? Дож был избран при поддержке генуэзцев и не может быть низложен. Господа, должно быть ваши сведения столь же ложны, как и ваши предположения.

— В наших сведениях можете не сомневаться, — ответил ему Филиппино. — Что же касается предположений, то вашему отцу должно быть известно, что французскими войсками командует Чезаре Фрегозо, которого именно он лишил такого же звания. Это может заставить его усомниться в собственном положении в случае успеха французов.

Просперо покачал головой. Но прежде, чем он смог заговорить, Джаннеттино резко добавил:

— Именно эти распри отравляют все; эта веками длящаяся борьба между Адорно, Фрегозо, Спинолой, Фиески и прочими. Каждый дерется за свой кусок. На протяжении поколений это было кошмаром для республики, истощало силы Генуи, которая когда-то превосходила своим могуществом Венецию. Обескровленная вашей проклятой грызней, она пала под пятой иностранных деспотов. И мы здесь, — взревел он, — именно для того, чтобы положить конец как междоусобным распрям, так и посягательствам чужеземных узурпаторов. Мы взялись за оружие, чтобы вернуть Генуе независимость. Мы здесь, чтобы…

Терпение Просперо иссякло.

— Господа, господа! Оставьте это. Не нужно произносить здесь речи! Я знаю, зачем мы осаждаем Геную. В противном случае меня бы с вами не было.

— Это, — спокойно и уверенно сказал старший Дориа, — должно быть достаточным доказательством для вашего отца, даже если он и забыл, что я сам генуэзец до мозга костей и что моей единственной целью всегда было процветание моей страны.

— Я писал ему, — сказал Просперо, — что вы получили заверения короля Франции в том, что Генуе наконец будет возвращена независимость. Должно быть, — заключил он, — мои письма до него не дошли.

— Я рассматривал такую возможность, — сказал Андреа. Его вспыльчивые племянники попытались было возразить, но он мягко остановил их.

— В конце концов, возможно, объяснение именно в этом. Земли Милана полны испанцами де Лейвы, и ваш гонец мог быть перехвачен. Но следует написать ему еще раз, чтобы остановить кровопролитие и открыть нам ворота Генуи. У дожа должно быть достаточно для этого местных добровольцев.

— Как мне теперь переправить ему письма? — спросил Просперо. Андреа сел, уперев одну руку в мощное колено, а другой задумчиво поглаживая бороду.

— Вы можете сделать это открыто, под флагом парламентера. Просперо в задумчивости прошелся по шатру.

— Испанцы могут опять перехватить его, — сказал он наконец. — И на этот раз письмо, возможно, поставит под угрозу моего отца.

На вход в шатер упала тень. На пороге стоял один из лейтенантов Просперо.

— Прошу прощения, господин капитан. Прибыл рыбак из залива. Он говорит, что у него письмо для вас, но передаст он его только в ваши собственные руки.

Все застыли в изумлении. Затем Джаннеттино круто повернулся к Просперо.

— Вы что, ведете переписку с городом? И вы еще спрашиваете…

— Терпение! — прервал его дядя. — Что толку строить догадки?

Просперо взглянул на Дженнеттино без всякого возмущения.

— Введите посланца, — коротко приказал он.

Больше не было сказано ни слова, пока на зов офицера не явился босоногий юнец. Темные глаза парня по очереди внимательно оглядели каждого из четырех мужчин.

— Мессер Просперо Адорно? — спросил он. Просперо выступил вперед.

— Это я.

Рыбак вытащил из-за пазухи запечатанный пакет и протянул его. Просперо бросил взгляд на надпищь, и, когда вскрывал печать, пальцы его слегка дрожали. Он читал, и лицо его омрачалось. Закончив, он поднял глаза и встретился взглядом с тремя Дориа, наблюдавшими за ним. Он молча (протянул письмо Андреа. Затем обратился к своему офицеру, указывая на рыбака:

— Пусть подождет внизу.

В этот мил Андреа испустил вздох облегчения.

— По крайней мере, это подтверждает вашу правоту, Просперо. — Он повернулся к племянникам. — А ваши обвинения — нет.

— Пусть прочтут сами, — сказал Просперо. Адмирал протянул листок Джаннеттино.

— Впредь вам наука: не будете судить слишком поспешно, — мягко пожурил он племянников. — Я рад, что действия его светлости проистекают от недостаточного понимания наших целей. После того, как вы проинформируете его, Просперо, используя предоставившуюся сейчас возможность, мы сможем надеяться, что сопротивлению Генуи скоро наступит конец.

Оба племянника в полной тишине читали письмо:

«От пленников, захваченных вчера ночью в Портофино, — писал Антоньотто Адорно, — я с прискорбием узнал, что ты находишься в блокирующей нас папской эскадре. Несмотря на доказательства, не оставляющие места для сомнений, я не могу поверить, что ты поднял оружие против своей родной земли, тем более — против родного отца. Хотя кажется, что этому нет никаких объяснений, они все же должны быть, если только не произошло нечто, полностью изменившее твою натуру. Это письмо доставит тебе рыбак из залива, и он, без сомнения, будет пропущен к тебе. Он же привезет мне твой ответ, если только он у тебя есть, о чем я молю Бога».

Филиппино мрачно взглянул на дядю.

— Я разделяю ваши надежды, но не вашу уверенность. Тон дожа кажется мне враждебным.

— И мне, — согласился с ним Джаннеттино. Он гневно повернулся к Просперо. — Объясните его светлости, что он не мог бы навредить себе больше, чем оказывая нам сопротивление. В итоге могущество Франции победит, и он будет привлечен к ответственности за каждую каплю бессмысленно пролитой крови.

Просперо прямо и спокойно посмотрел ему в лицо.

— Если у вас есть подобное сообщение для моего отца, вы можете послать его от себя лично. Хотя не советовал бы этого делать, поскольку я еще не встречал Адорно, которого можно было взять на испуг. Советую вам, Джаннеттино, помнить это и когда вы разговариваете со мной. Если кто-то сказал вам, что мое терпение беспредельно, он вам солгал.

Это могло бы стать прелюдией к весьма серьезной ссоре, если бы не адмирал.

— Поверьте, вы и так были слишком терпеливы, Просперо, и я вдолблю это нахалам в головы. — Он поднялся. — Нет необходимости стеснять вас нашим присутствием теперь, когда все разъяснилось. Мы только задерживаем отправку вашего письма.

И он вывел заносчивую парочку из шатра, прежде чем они успели натворить бед.

Глава II. ДОЖ

Дух его светлости дожа Адорно был достаточно крепок, чтобы противостоять напастям тех знойных августовских дней.

Войск маршала де Лотрека, наступавших по суше, Генуя могла не опасаться. Фланги и тылы города были хорошо защищены естественными укреплениями — отвесными скалами, образующими амфитеатр. Опасность представляла узкая прибрежная полоса у основания этих скальных бастионов, но любую атаку здесь, как с востока, так и с запада, было столь же легко отразить, сколь опасно затевать.

Тех же сил, которых было недостаточно для штурма города, вполне хватало, чтобы перекрыть пути снабжения. На Геную надвигался голод, а голод никогда не способствует героизму. Истощенное население восстанет против любого правительства, навлекшего на него лишения. Осознавая это, сторонники Фрегозо в своем соперничестве с Адорно подстрекали жителей к восстанию. Массы легко верят обещаниям лукавой оппозиции. Чернь Генуи клюнула на посулы Золотого века, который наступит с победой короля Франции. Он не только положит конец мукам голода, но и обеспечит вольготное изобилие на все времена. Поэтому от ремесленников, парусных дел мастеров, рыбаков, более не решавшихся выходить в море, портовых грузчиков, чеканщиков — словом, от всех тех, кто тяжко трудился, все чаще слышались требования сдать город.

В воздухе носилась угроза восстания против дожа, который, предпочитая знакомого дьявола тому, с которым еще предстоит познакомиться, считал своим долгом перед императором продолжать сопротивление королю Франции и его союзникам — папе и Венеции.

Прошлой ночью в Портофино он продемонстрировал способность отражать угрозу извне, пока не подоспеет помощь, которая рано или поздно придет в лице дона Антонио де Лейвы, императорского губернатора Милана. Однако внутренняя угроза была гораздо серьезнее. Она ставила дожа почти в безвыходное положение. Либо он должен использовать испанский полк для подавления мятежа, либо сдать город французам, которые скорее всего обойдутся с ним так же, как германские наемники обошлись с Римом. Он надеялся, что ответ Просперо облегчит ему решение этой суровой дилеммы.

С письмом от него дож и сидел сейчас в замке Кастеллетто, красной цитадели, считавшейся неприступной и господствовавшей над городом с востока. Маленькая комната находилась в восточной башне, стены ее были увешаны блеклыми серо-голубыми шпалерами. Это было орлиное гнездо, нависшее над городом, портом и заливом.

Дож откинулся на спинку высокого и широкого кресла, обитого голубым бархатом, облокотившись правой рукой о тяжелый стол. Его левая рука висела на перевязи, чтобы унять боль в раненном прошлой ночью у Портофино плече. Возможно, из-за большой потери крови его знобило даже в эту изнуряющую жару, и он сидел, закутавшись в плащ. Плоская шапка была надвинута на высокий, с залысинами лоб, делая более глубокими тени на впалых щеках.

Рядом со столом стояла его супруга — женщина среднего роста, которая даже теперь, в середине жизненного пути, сохранила изящную фигуру и тонкие черты лица, красота которых в дни ее молодости была воспета поэтами и увековечена великим Тицианом. В женщине чувствовалась деспотичность, свойственная всем эгоистичным людям, пользующимся успехом у окружающих. С нею были капитан Агостино Спинола, пожилой патриций, и Шипьоне де Фиески, красивый и элегантный младший брат графа Лаванья, принца империи, по знатности — первого человека в Генуе.

Прочитав письмо сына, лорд Антоньотто долго сидел в молчании, и даже его благородная супруга не рискнула нарушить наступившую тишину. Затем он еще раз перечитал письмо.

«Ты не можешь думать, — говорилось в наиболее значимой его части,

— что я находился бы там, где нахожусь сейчас, будь цели, которым я служу, целями Союза, а не Генуи. Мы пришли не для того, чтобы поддерживать французов и их интересы, а для освобождения Генуи от иностранного ига и восстановления ее независимости. Поэтому я без колебаний продолжу службу в войске, выполняющем сию достойную похвалы задачу, будучи теперь уверенным в том, что и ты, узнав о наших истинных целях, не замедлишь присоединиться к нам в борьбе за освобождение родной земли».

Наконец дож поднял встревоженный взгляд и обвел им всех присутствующих.

Терпение его жены лопнуло.

— Ну, что? — резко спросила она. — Что он пишет? Дож через стол подтолкнул к ней письмо.

— Прочти сама. Прочти и им тоже.

Она взяла бумагу и начала читать вслух. Закончив, она воскликнула:

— Слава Богу! Это кладет конец твоим сомнениям, Антоньотто!

— Но можно ли этому верить? — мрачно спросил он.

— Как иначе, — возразил Шипьоне, — можно объяснить участие Просперо?

— Ты что, сомневаешься в собственном сыне? — спросила супруга дожа, повышая голос.

— Только не в нем. Никогда. Но можно ли доверять его окружению? Шипьоне, чья честолюбивая душа интригана пылала ненавистью ко всей семье Дориа, немедленно согласился. Но супруга дожа оставила его замечание без внимания.

— Просперо, как и я, больше флорентиец, чем генуэзец. Если он что-то утверждает, значит, уверен.

— В том, что французы не ищут выгод? В это нельзя поверить.

— Но что ты выигрываешь, не доверяя ему? — продолжала спор его супруга. — Закрывая сейчас ворота перед Дориа, ты закрываешь их и перед будущим своей страны.

— Убедить меня? О, небо! Я в тумане! Единственное, что я сейчас ясно вижу, это герцогскую корону, данную мне императором. Разве я не обязан служить ему за это?

Вопрос был задан всем сразу, но ответила на него монна Аурелия.

— А разве служба Генуе не твоя обязанность? Пока ты балансируешь между интересами императора и собственного народа, выигрывает Фрегозо. И не питай иллюзий на этот счет. Поверь мне.

Дож вопросительно посмотрел на Спинолу.

Доблестный капитан выразительно повел плечами и вздернул брови.

— Мне кажется, ваша светлость, что утверждения Просперо все меняют. Если делать выбор между императором и королем Франции, нужно, как вы сказали, выбирать службу императору. Но если выбирать между любым из них и Генуей, как и говорит Просперо, то ваши обязательства перед Генуей превыше всего. Так я понимаю все это. Но если ваша светлость понимает ситуацию по-другому и намерена продолжать сопротивление, тогда надо принять решение о подавлении мятежа.

Дож впал в печальную задумчивость. Наконец он грустно вздохнул.

— Да. Хорошо сказано, Агостино. Именно так и нужно говорить с Просперо.

— Его присутствие и гарантии будут ускорят капитуляцию, — сказал Шипьоне. И добавил, поджав губы: — При условии, что можно доверять Андреа Дориа.

— Если он не заслуживает доверия, то почему?

— Из-за своего непомерного честолюбия. Из-за стремления стать правителем Генуи.

— О, с этой опасностью мы справимся, когда она возникнет. Если возникнет, — дож покачал головой и вздохнул. — Я не должен жертвовать людьми и заливать кровью улицы Генуи. Это, по крайней мере, ясно.

— В таком случае ничто не должно мешать вашей светлости принять решение. Только если порукой будет слово Андреа Дориа, а не уверения Просперо.

Глава III. КАПИТУЛЯЦИЯ

Записи Шипьоне о дискуссии в серой комнате Кастеллетто на этом обрываются. Либо его захватил драматизм происходящего, либо то, что последовало за этой дискуссией, было лишь повторением уже известного.

По крайней мере, Шипьоне показал нам, какие доводы склонили дожа к решению. Мы знаем, что в тот же вечер были посланы гонцы на флагманский корабль Дориа и к Чезаре Фрегозо в Велтри с предложением о сдать город. Единственным условием было не подвергать насилию жителей Генуи и разрешить императорским войскам беспрепятственно покинуть город с оружием.

Оговорив эти условия, дон Санчо Лопес на следующее утро покинул свой полк. Испанцы яростно сопротивлялись капитуляции, твердя, что рано или поздно к ним на помощь придет дон Антонио де Лейва. Но дож, полностью убежденный теперь в том, что действует во благо Генуи, был непоколебим.

Не успели испанцы покинуть город, как Фрегозо ввел триста своих французов через Фонарные ворота под восторженные крики толпы, приветствовавшей их как освободителей. Основные силы Фрегозо оставались в лагере в Велтри, поскольку невозможно было разместить такую армию в голодающем городе.

Через два-три часа, ближе к полудню, к молам подошли галеры, и Дориа высадил еще пять сотен своих провансальцев, в то время как Просперо занимался высадкой трехсот папских солдат. Предполагалось, что они выступят на параде, дабы придать происходящему пущую значимость. Но прежде, чем высадился последний солдат, стало очевидно, что все участники событий по-разному понимали ситуацию.

Возможно, Чезаре Фрегозо и думал, что французы пришли как освободители, но солдаты французской армии, как оказалось, имели свое, особое мнение. Для них Генуя была прежде всего поверженным городом, и они не собирались отказываться от права победителя, которое наемники XVI века понимали как право на грабеж. Только страх перед суровым наказанием, отвратить которое у них недостало бы сил, поначалу как-то сдерживал их вожделение. Однако вскоре они нашли поддержку у тех самых людей, которые могли оказать им сопротивление, — у черни, вот уже много дней роптавшей на свое правительство. Как только французы смешали свои ряды и совершили в городе пару набегов, голодная толпа сразу же поняла, что нужно делать. Сначала мерзавцы вламывались в дома богатых купцов и аристократов только в поисках еды. Но как только начался грабеж, проснулась первобытная страсть толпы к разрушению.

К тому времени, как войска высадились с галер, Генуя подверглась всем ужасам грабежа и бесчестья, которые в неразберихе плечом к плечу с иностранными солдатами-мародерами вершили сотни ее собственных детей.

В ярости Просперо прокладывал себе дорогу сквозь ряды офицеров, стоявших вокруг Дориа на молу. Но злость его потухла при виде лица Дориа, посеревшего и взволнованного не менее, чем лицо самого Просперо.

По гневному взору Просперо адмирал понял, зачем он пожаловал.

— Не надо слов, Просперо. Не надо слов. У нас много работы. Это безобразие необходимо остановить. — Его тяжелый взгляд обратился на другого человека, пробиравшегося к нему, — невысокого крепыша в тяжелых доспехах вороненой стали, надетых поверх малинового камзола. Злобное чернобородое лицо было обезображено шрамом, рассекавшим нос; голову прикрывал стальной шлем с плюмажем. Это был Чезаре Фрегозо.

Глаза Дориа потемнели. Он прорычал:

— Что же у вас за порядки, если творится такое? Упрек заставил воина вспылить.

— Что у меня за порядки?! Вы обвиняете меня?

— Кого же еще? Кто еще командует этой французской шайкой?

— О, небо! Может ли один человек сдерживать три сотни?

— Три тысячи, если он командир. — Холодная непреклонность Дориа способна была повергнуть в трепет кого угодно.

Фрегозо брызгал слюной. В своем стремлении оправдаться он позволил себе погрешить против истины.

— Обвиняйте тех, кто виноват, и в первую очередь дожа, который, выслуживаясь перед императором, не заботился о благе собственной страны и довел народ до голодного помешательства.

Его неожиданно поддержал Филиппино, который стоял, нахмурившись, около дяди.

— Поверьте, синьор, Чезаре попал в точку. Вина — на Антоньотто Адорно.

— Клянусь спасением души, это так, — проворчал Фрегозо. — Этих жалких голодных людишек некому стало сдерживать, как только испанцы покинули город. Бесполезное сопротивление Адорно довело их до отчаяния. Поэтому они стали защищать свои собственные интересы вместо того, чтобы помочь Генуе защитить ее собственность, как они сделали бы, если…

Тут Дориа прервал говорившего:

— Время ли сейчас болтать? Порядок должен быть восстановлен, а разговоры оставим до времени. Ради Бога, пошевеливайтесь! Бросьте пререкаться. — Он обернулся к Просперо. — Вы знаете, что нужно делать. Вперед! Возьмите на себя восточную часть, западная — за мной. И больше твердости!

Просперо приказал одному из своих капитанов, неаполитанцу по имени Каттанео, высадить на берег еще пару сотен человек. Он учел и то, что грабители рыскали по городу бандами, и поэтому свое войско тоже разделил на группы.

Одну из таких групп он возглавил сам и практически сразу, уже в сотне ярдов от причала, нашел для нее дело. Банда из французских солдат и местных мародеров грабила дом купца. Просперо застал их, когда они пытали хозяина, стараясь выведать, где он хранит свое золото.

Просперо повесил главаря и оставил тело болтаться над входной дверью спасенного им дома. Остальные бандиты помчались прочь, как предвестники скорого суда над всеми мародерами.

Начав столь жестко, Просперо без колебаний продолжил дело, выполняя свою работу быстро и безжалостно, не слушая ни проклятий тех, чьи кости он ломал,, ни благодарностей спасенных от грабежа. Возможно, однажды в нем и возобладал поэт, когда, поймав в погребке главаря шайки, он окунул его головой в бочку с вином раз двадцать. Чаще, однако, он не терял времени на подобные развлечения.

Продвигаясь к востоку и вверх, к горам Кадиньяно, Просперо к полудню вышел на маленькую площадь перед крошечной церквушкой, где ряды акаций квадратом обрамляли травянистую лужайку. Это было красивое мирное местечко, полное солнечного света и аромата цветов. Он остановился, чтобы подождать своих людей и собрать их вместе, поскольку пятеро из них, пострадав от неприятеля, отстали от отряда.

Звук осипших от выпивки мужских голосов донесся из аллеи слева от церкви, расположенной чуть выше уровня площади и отделенной от нее шестью ведущими под арку ступенями. Пока Просперо прислушивался, внезапно раздался треск рвущейся ткани. Смех усилился, потом затих, после чего послышался крик женщины, зовущей на помощь.

Просперо и его люди вихрем взлетели по ступеням. Проход был темный, его стискивали две высокие стены. Правая была сверху донизу увита плющом. Через двадцать шагов сумрак развеялся и сменился сиянием солнца у входа в дом. Дверь болталась, почти сорванная с петель. Именно сюда привели Просперо женские крики, перемежавшиеся взрывами гнусного мужского хохота.

Просперо остановился в дверях, чтобы осмотреться. Он увидел широкий двор с зеленой лужайкой и подстриженной живой изгородью, цветущими кустами, действующим фонтаном и бассейном. Белыми мазками на зеленом фоне выделялись статуи. За всем этим великолепием виднелся широкий фасад дворца, отделанный черным и белым мрамором, с изящной колоннадой в римском стиле. Перед домом ничком на траве, странно скрючившись и раскинув руки, лежал юноша в простой ливрее, выдававшей в нем слугу. Рядом с ним сидел человек постарше, уперев локти в колени и поддерживая руками голову; между пальцами у него ручьями текла кровь. Непрекращающиеся крики заставили Просперо перевести взгляд на женщину. Платье лохмотьями висело вокруг ее талии. Пара мерзавцев с гиканьем и хохотом ломилась за ней через кусты. Чуть поодаль, слева от Просперо, у высокой стены сада стояла другая женщина, высокая, изящная и стройная, глядя широко раскрытыми глазами на бандитов.

Впоследствии, пытаясь восстановить в памяти ее образ, Просперо смог вспомнить лишь, что она была одета в белое платье почти без украшений, подчеркивавшее красоту ее темных волос. Так мимолетен был его взгляд, так сосредоточен был его ум на цели, приведшей его сюда, что больше он ничего не заметил.

Он отступил с порога, дав проход своим людям.

— Положите этому конец, — резко бросил он.

Немедленно полдюжины солдат бросились за теми двумя, что преследовали женщину в глубине сада, а остальные — к мерзавцу, угрожавшему даме в белом.

Бандит развернулся, заслышав шум за спиной, и скорее инстинктивно, чем по какой-то другой причине, потянулся за мечом. Но люди Просперо набросились на него, не дав времени обнажить оружие. Его стальной шлем был сбит, ножны и пояс сорваны, ремни доспехов срезаны ножом. Удары копий подгоняли его к двери, обрушиваясь на его плечи до тех пор, пока он не завопил от боли и ужаса. Два его товарища шли, понукаемые таким же образом, пока один из них не свалился без чувств, получив крепкий удар древком по голове. Тогда его схватили за ноги и поволокли вниз по аллее следом за его приятелями. Протащив по лестнице, солдаты вынесли бандита на маленькую площадь, не обращая внимания на то, что голова его билась о ступени, и наконец бросили на лужайке под акациями. Следовавший за ними Просперо не стал дожидаться благодарности спасенных.

Во второй половине дня, когда вымотанный и обессиленный Просперо посчитал задание выполненным, а порядок восстановленным, он наконец отправился в герцогский дворец, чтобы предстать перед отцом. Хотя грабителей больше не было видно, город бурлил, и путь Просперо лежал по шумным улицам, запруженным людьми, двигавшимися в том же направлении, в гору.

По мере продвижения к нему присоединялись и другие группы. Одной из них командовал Каттанео. Когда они добрались до Сан-Лоренцо, с ним было уже полторы сотни человек. Они образовали довольно плотный отряд, сопровождаемый благосклонными взглядами граждан побогаче и проклятиями бедноты, обиженной на учиненные репрессии и грубость.

Методы Дориа были мягче. Адмирал выстроил двести человек в цепь и двинул ее на городские кварталы, затем выслал четыре команды, по сотне в каждой, бить в барабаны и трубить в трубы, и этого оказалось вполне достаточно, чтобы обратить грабителей в бегство. Чернь отступила в свои трущобы, а французских мародеров Фрегозо отправляли в части, к которым они были приписаны. Таким образом Дориа обезопасил себя от проявлений негодования, объектом которых стал Просперо.

Дойдя до площади перед дворцом, отряд Просперо обнаружил столь плотную толпу, что пробиться сквозь нее казалось практически невозможным. Двойная цепь копейщиков из провансальских отрядов Дориа была выставлена перед дворцом, чтобы сдерживать натиск горожан, а с балкона над широким порталом чей-то громкий голос призывал к тишине.

Взглянув поверх волнующегося моря голов, Просперо узнал в говорившем седобородом пожилом человеке Оттавиано Фрегозо, который был дожем, когда Генуя в последний раз находилась в руках французов. Сердце Просперо сжалось от дурного предчувствия, ибо герцогский плащ, в который Оттавиано был облачен, означал только одно: с возвращением французов ему было возвращено и герцогство. Слева от него стоял его кузен Чезаре Фрегозо, справа возвышалась величественная фигура Андреа Дориа.

Затаив дыхание, чтобы не пропустить ни единого слова, которое могло бы объяснить сие дурное предзнаменование, Просперо слушал цветистые фразы: Оттавиано расписывал, как Андреа Дориа, первый гражданин города, отец своего народа, пришел в Геную, чтобы освободить ее от иноземных супостатов. Генуэзская республика больше не должна была платить подати на содержание императорских армий в Италии. Испанские оковы сброшены. Под великодушной защитой короля Франции Генуя впредь будет свободной, и за это великое благодеяние благодарить нужно Андреа Дориа, этого льва морей.

Тут он сделал паузу, как актер, вызывающий аудиторию на аплодисменты, и толпа тотчас же взорвалась криками: «Многие лета Дориа! »

Сам Андреа поднял наконец руку, чтобы восстановить тишину и дать Оттавиано Фрегозо возможность продолжать.

Тот перешел к перечислению более конкретных и немедленных благ, принесенных происшедшими событиями. Грузовые суда с зерном уже разгружались в порту, и хлеба должно было хватить на всех. Люди его кузена Чезаре гнали скот на убой, и голоду, от которого страдали генуэзцы, вскоре будет положен конец. Вновь прокатился гром оваций; теперь толпа вопила: «Многая лета дожу Фрегозо! »

Затем последовали уверения Оттавиано в том, что людские страдания не останутся безнаказанными. Те, кто повинен в перенесенных лишениях, должны быть привлечены к ответственности; тех, кто довел Геную до голода, чтобы удержать ее под пятой иноземных завоевателей, нужно немедленно судить. С грубым красноречием описывал Оттавиано злодеяния людей, ввергнувших город в беду. Он довел себя до такой степени исступления, что вскоре заразил им и многочисленную аудиторию. Ответом ему были свирепые выкрики: «Смерть Адорно! », «Смерть предателям Республики! »

Просперо, пришедший в ужас от этой речи и от выкриков из толпы, вышел из оцепенения, лишь когда кто-то принялся дергать его за рукав и шептать на ухо:

— Наконец-то я вас нашел, Просперо. Я искал вас более двух часов. Рядом с ним, пыхтя и отдуваясь, стоял Шипьоне де Фиески.

— Поскольку вы слышали этого фигляра, вам известно, что происходит. Хотя вряд ли все, иначе вас бы тут не было.

— Я был на пути ко дворцу, когда меня зажали в этой толпе.

— Если вы ищете вашего отца, вам не найти его во дворце. Он в Кастеллетто. Пленник.

— О, небо!

— Вас это удивляет? Фрегозо собирался отдать его голову толпе, чтобы снискать себе ее расположение. Уничтожить прежнего дожа — значит обеспечить безопасность нового. Необходимо лишить сторонников Адорно повода для протеста. — Острым взглядом он окинул сомкнутые, сверкающие сталью ряды, вклинившиеся в толпу. — Это ваши люди? Можно ли им доверять? Если да, то нужно действовать немедленно, если хотите спасти отца.

Просперо побледнел. Разомкнув сжатые губы, он спросил:

— А что матушка?

— Она делит узилище с вашим отцом.

— Тогда — вперед. Мои люди расчистят путь к дворцу. Я немедленно увижу адмирала.

— Адмирала? Дориа? — Шипьоне едва удержался от презрительного смеха. — Говорить с ним — все равно что обращаться к Фрегозо. Это Дориа провозгласил его дожем. Разговорами горю не поможешь, мой друг. Нужны действия. Немедленные и молниеносные. Французов в Кастеллетто не более пятидесяти, а ворота открыты. Это ваш шанс, если, конечно, вы уверены в своих людях.

Просперо призвал Каттанео и отдал приказ. Он быстро и тихо был передан по рядам, и вскоре отряд выдвинулся из сжимавшей его со всех сторон толпы. Идти вперед было невозможно. Оставалось только отступить и найти другую дорогу к возвышенности, на которой стоял господствовавший над городом Кастеллетто.

Глава IV. КАСТЕЛЛЕТТО

Стоя на балконе, новый дож завершал свою пламенную речь. Воины Просперо в конце концов выбрались из толпы и достигли Соборной площади. Но и тут им пришлось преодолевать сопротивление встречного людского потока. Потом они поднялись по крутой улочке, ведущей к Кампетто, и смогли двигаться свободнее, сохраняя строй и держа копья наперевес. Никто не рискнул бы им помешать. Но когда в них узнавали чужестранцев под началом Просперо Адорно, вслед воинам летели угрозы и проклятия. Бледный и взволнованный Просперо вместе с Шипьоне замыкал колонну.

В Кампетто к ним присоединился еще один из капитанов Просперо, пробиравшийся со своими шестью десятками людей вниз в поисках основных сил. Таким образом, когда Просперо достиг наконец красных стен Кастеллетто, подсвеченных багровыми лучами заходящего солнца, за ним двигался отряд, насчитывавший более двух сотен человек.

Створки ворот распахнулись, и солдаты быстрым шагом вошли внутрь. Люди, бросившиеся им наперерез, когда они проходили мимо домика стражи, были сметены с дороги, словно сухие ветки горным потоком.

Во внутреннем дворике, наполовину уже погруженном в тень, их встретило еще больше вооруженных людей. Вперед вышел командовавший ими офицер из провансальских сил Дориа.

— Чем могу служить, господин капитан? — прозвучавшее в вопросе почтение было чисто служебным. Провансалец был достаточно осведомлен о том, что творилось в этот день в Генуе, чтобы быть обеспокоенным таким вторжением.

Просперо был краток.

— Вы отдаете Кастеллетто под мое командование. На смуглом лице мужчины отразилось смятение. Потребовалось некоторое время, чтобы он снова смог заговорить.

— При всем моем почтении к вам я не могу этого сделать, господин капитан. Меня назначил сюда мессер Чезаре Фрегозо, и я должен оставаться здесь до тех пор, пока он не отменит приказ.

— Идите, пока я не вышвырнул вас вон. Вы слышали меня, синьор. Хотите вы того или нет, придется подчиниться. Офицер попытался возмутиться.

— Господин капитан, я не могу следовать вашим приказам. Я… Просперо махнул рукой в сторону выстроившихся за ним людей.

— У меня есть для вас убедительные доводы. Злобную гримасу офицера сменила мрачная усмешка.

— А, черт возьми! Если вы перешли на такой тон, то что же остается мне?

— То, что я предлагаю. Это убережет вас от неприятностей.

— Меня — возможно. Что до вас, сударь, вы, похоже, нарываетесь на них.

— Полагаю, это мое дело.

— Надеюсь, оно придется вам по вкусу, — офицер повернулся на каблуках и громовым голосом отдал приказ. В ответ на это его люди быстро построились в шеренги и через десять минут уже маршировали из крепости под звуки «En revenant d'Espagne» note 8. Уходивший последним командир отвесил Просперо поклон, полный насмешки и угрозы.

Просперо отправился на поиски отца. Дорогу ему указывал Шипьоне: вверх по каменной лестнице к порталу, охраняемому двумя стражниками, которых тотчас же отпустили, чтобы они догнали своих. Затем Просперо отпер дверь и, пройдя через прихожую, своими голыми стенами напоминавшую тюрьму, вошел в маленький кабинет, отделанный в серо-голубых тонах.

На кушетке, стоящей под одним из окон, из которых открывался вид на город, порт и залив, полулежал Антоньотто Адорно. Несмотря на жару, он был закутан в длинную черную накидку, отороченную темным мехом. Его жена, изящная и моложавая, в пурпурном платье с золотой отделкой и твердым высоким корсажем, сидела в кресле у изголовья кушетки.

Стол, стоявший посередине комнаты, был заставлен остатками простой еды: полбуханки грубого ржаного хлеба, половина головки ломбардского сыра, тарелка с фруктами — финиками, персиками и виноградом — из сада какого-нибудь патриция; высокий серебряный кувшин с вином, несколько стаканов.

Скрип двери привлек внимание монны Аурелии. Она оглянулась через плечо, и даже под черной вуалью было заметно, как она побледнела при виде Просперо, замешкавшегося на пороге. Она вскочила, ее грудь всколыхнулась от рыданий, которые, в свою очередь, заставили ее мужа приподнять тяжелые веки и оглядеться. Ничто не изменилось в лице Антоньотто, лишь шире приоткрылись его добрые глаза. Голос его звучал столь тихо, что в нем нельзя было различить никаких оттенков чувств.

— А, это ты, Просперо. Как видишь, ты прибыл в недобрый час. И, хотя никаких упреков со стороны отца не последовало, Просперо в ответ не был намерен щадить себя.

— Вы имеете полное право удивиться, синьор, что я вообще появился.

— Он прошел в комнату. Следом за ним вошел Шипьоне, закрыв за собой дверь.

— Нет, нет. Я надеялся, что ты придешь. Ты должен мне кое-что рассказать.

— Только то, что ваш сын — глупец, а это вряд ли для вас новость, если только вы не считаете его еще и подлецом, — голос Просперо звучал горько. — Этот мерзавец Дориа слишком легко одурачил меня.

Антоньотто неодобрительно поджал губы.

— Не легче, чем меня самого, — сказал он и добавил: — Яблоко от яблони недалеко падает.

Сгорая от стыда, Просперо обратил полный боли взгляд на мать. В порыве материнского чувства она простерла к нему руки. Он быстро шагнул навстречу, взял обе ее руки в свои и склонился, чтобы поцеловать.

— Уж в этом-то твой отец прав, — обратилась она к нему. — Твоя вина не тяжелей его собственной. — Ее голос стал ворчливым. — Ему следовало бы выполнить волю народа и сдаться раньше. Потом они поддержали бы его. Вместо этого он заставил их умирать от голода и отчаяния, и тогда они взбунтовались, подстрекаемые Фрегозо. В этом-то

— вся причина.

Некоторое время они пререкались: мать старалась оправдать Просперо, а тот упрямо казнил себя. Антоньотто безучастно прислушивался к спорящим и, казалось, дремал. Наконец Шипьоне напомнил им, что сейчас важнее найти выход из опасной передряги, нежели выяснять, какие причины ее вызвали.

— Мы сможем выбраться из крепости, — заявил Просперо. — Я в состоянии хоть этим исправить свою ошибку. У меня под рукой достаточно людей.

— И это выход?! — вскричала его мать. — Бежать? Оставить все? Нечего сказать, прекрасный выход для дожа Генуи — оставить Фрегозо и этих негодяев Дориа торжествовать!

— В свете всего случившегося, монна, — подал голос Шипьоне, — я буду рад, если вам удастся хотя бы это. Вы полагаете, Просперо, у вас действительно хватит людей? Вы уверены, что доберетесь до ваших галер? И что, даже если доберетесь, Дориа позволит вам отплыть?

Антоньотто приподнялся.

— Спроси лучше, позволят ли Фрегозо. Именно они сейчас — хозяева положения. Можно ли сомневаться, что они потребуют смерти всех Адорно, чтобы некому было возвратиться и отобрать узурпированную власть?

— Пока я удерживаю эту крепость…

— Оставь эту мысль, — прервал его отец. — Тебе и дня ее не удержать. Армию надо кормить. У нас нет припасов.

Это был тяжкий удар, разрушивший надежды Просперо. Лицо его приняло жесткое выражение.

— Что же остается?

— Поскольку, у нас нет ни крыльев, ни даже летательной машины, то остается лишь вверить нашу судьбу Господу.

На этом они могли бы и остановиться, не приди на помощь хитроумный Шипьоне.

— Выход для нас, — сказал он, — не в том, чтобы силой пробиваться через город, а в попытке поодиночке уйти полями.

Отвечая на их вопрошающие взгляды, он перешел к подробным объяснениям. Восточная сторона Кастеллетто возвышалась над самой городской стеной.

— Мы покинем Геную, — сказал Шипьоне, — тем же путем, какой избрал апостол Савл, покидая Дамаск note 9. Из корзины легко сделать люльку, которую можно спустить на веревках.

Глаза Антоньотто оставались безучастными. Он напомнил остальным о своем состоянии. Его рана не позволит ему уйти этим путем. Она совсем лишила его сил. Кроме того, что он теперь значит? Потеряв все, что было ему дорого, он готов был равнодушно встретить любой исход, каким бы тот ни был. С искренностью, ни в ком не вызвавшей сомнения, он сказал, что был бы рад успокоиться навеки. Пусть Просперо и его мать попытают счастья, не обременяя себя больным и беспомощным человеком.

Однако ни Просперо, ни его мать не захотели и слышать об этом. Либо они вместе уходят, либо вместе остаются. Поставленному перед таким выбором Антоньотто оставалось только согласиться и начать готовиться к побегу.

К сумеркам все было готово, и позднее, под покровом темноты, импровизированная люлька поочередно спустила всех троих беглецов со стен крепости.

Так бесславно завершилось правление Адорно в Генуе. В то время, как монна Аурелия негодовала на Дориа и Фрегозо, Просперо ругал лишь себя самого за то, что стал орудием предательства, приведшего к падению его отца.

Глава V. БИТВА ПРИ АМАЛЬФИ

Итак, в начале августа 1527 года французские войска во главе с Дориа заняли Геную, а Просперо бежал из нее, покинув свой отряд папского флота.

Менее чем через год — в конце мая 1528-го — мы вновь встречаем его, уже в качестве капитана императорских войск в Неаполе, под началом дона Уго де Монкада, наместника императора.

Дон Антоньотто Адорно умер то ли вследствие перенесенных во время побега тягот, то ли от нежелания жить дальше, то ли и от того, и от другого. Когда они достигли Милана и убежища, предоставленного им губернатором Антонио де Лейва, дон Адорно был уже при смерти и скончался через три дня после прибытия.

Бурное горе вдовы изумило Просперо. Он считал свою мать человеком слишком самовлюбленным, чтобы так глубоко переживать происходящее с другим, независимо от того, сколь дорог он ей был. Глубина переживаний матери, скрытая внешней холодностью, показала Просперо, как он ошибался.

Всю ночь и весь день монна Аурелия провела в оцепенении. Спустя тридцать часов после смерти Антоньотто она вышла, облаченная в черный бархат, чтобы встать вместе с Просперо у гроба его отца.

Голос дочери Строцци часто звучал резко, почти жестко, но никогда еще Просперо не слышал его таким.

— Здесь лежит твой отец. Тебе известно, кто его убийцы и где их искать. Это Дориа, алчные, вероломные и бессовестные. Они довели твоего отца до столь печального конца. Никогда не забывай этого, Просперо.

— Я не намерен этого забывать.

Она дотронулась до его руки и произнесла более мягким, но торжественным тоном:

— Преклони колени, дитя мое. Положи руку на гроб, туда, где сердце отца. Сейчас оно холодно, но когда-то было горячим и любило тебя. Поклянись на этом сердце, что не успокоишься, пока не свергнешь Дориа так же, как сами Дориа сделали это с Антоньотто Адорно. Поклянись в этом, сын мой. И пусть эта клятва станет молитвой за упокой его души.

Он опустился на колени. Памятуя о предательстве, сделавшем его орудием гибели собственного отца, он произнес клятву.

Первым шагом на пути к ее исполнению был переход Просперо на службу к императору — шанс, данный ему де Лейва.

Прошел год. Казалось, что проклятия, которые Карл V навлек на себя разграблением Рима, сковали его, лишив сил. Маршал де Лотрек, провозгласивший себя властителем всей Верхней Италии, уже два месяца стоял под Неаполем с тридцатью тысячами солдат. Осажденный город был на грани голода, появился грозный призрак чумы. Чтобы заблокировать морские пути, на помощь Лотреку подошли галеры Дориа. Флотом командовал Филиппино. Андреа остался в Генуе. В городе было неспокойно. Шипьоне де Фиески писал о том, что Андреа Дориа постигла участь политиков, не выполняющих своих обещаний, и он никогда еще не был так близок к падению, как сейчас.

Власть французов, вопреки уверениям Дориа, оказалась на самом деле тиранией, наиболее свирепой из всех, пережитых городом. Ореол героя, которым был окутан Дориа, начал меркнуть. Напряженность достигла апогея, когда французы попытались на средства Генуи построить порт Савону. Даже Фрегозо присоединились к вот-вот готовому начаться восстанию против Дориа.

Обеспокоенный ростом недоверия к себе, Дориа обвинил Францию в вероломстве и объявил, что прекращает службу королю Франциску, если несправедливость не будет исправлена.

Естественно, Шипьоне описывал все эти прискорбные события с мрачным удовлетворением. По его мнению, это объясняло, почему Андреа Дориа послал к Неаполю вместо себя Филиппино. Он боялся покинуть Геную. Он должен был остаться, чтобы доказать честность своих намерений и защитить остатки своей репутации. Шипьоне полагал, что ради собственного спасения Андреа будет вынужден оставить службу королю Франции. Ходили слухи также и о личных неприятностях. Говорили, что Дориа не получает денег от короля Франциска. Золото, которое предназначалось армии, было промотано веселым придворным окружением. Дориа, чей карман был изрядно опустошен, безуспешно требовал долги. Когда речь шла о деньгах, он был неумолим, как и любой другой наемник.

Шипьоне высказал мнение, что такое положение дел, если верно воспользоваться им, может помочь восстановлению влияния императора в Италии. Чтобы выпутаться из затруднений, Дориа готов продаться сам и продать свой флот.

Просперо понимал, какие надежды питал Шипьоне. Если бы Дориа уступил уговорам и, оставив службу Франции, перешел на сторону ее врага, он смог бы тотчас заручиться поддержкой генуэзцев. Однако сам Дориа вряд ли мог рассчитывать на многое в Генуе, поскольку такой корыстный поступок вызвал бы всеобщее презрение.

С письмом, содержащим все эти сведения, Просперо отправился к маркизу дель Васто, который с царским великолепием поселился в Кастель-Нуово. В этом ему помогли весьма близкие отношения с Карлом V. Благодаря глубочайшему доверию императора дель Васто считался в Неаполе даже в большей степени представителем его величества, чем сам наместник.

Молодой маркиз — ему, как и императору, шел двадцать восьмой год,

— смуглый красавец с непринужденными светскими манерами, приветливо принял гостя. Без всякой преамбулы Просперо перешел к существу дела, которое привело его в замок. Он протянул письмо.

День был сумрачный и ненастный, и дель Васто подошел к залитому дождем окну, где было светлее. Он довольно долго читал, пощипывая свою острую бородку, и еще дольше раздумывал. Слышались лишь шелест дождя да шум волн, бившихся о скалы под замком.

Наконец он вновь повернулся к собеседнику; его оливкового цвета лицо залил легкий румянец, глаза засверкали, выдавая охватившее его возбуждение.

— Можно ли доверять писавшему? — резко спросил он. — Можно ли полагаться на его мнение?

— Если бы дело было только в нем, я бы не стал беспокоить вас. Его взгляды не имеют значения. Выводы мы можем сделать и сами. Значение имеют излагаемые им факты, события в Генуе. К этому можно добавить и известные амбиции Дориа. Он должен сам найти выход из своих затруднений, или он окажется последним человеком в государстве, где рассчитывал быть первым.

— Да, я это понимаю, — маркиз поигрывал перстнем на большом пальце. — Но, возможно, Дориа говорит правду, когда утверждает, что был предан Францией. Более того» это вполне вероятно, ибо натура короля Франции переменчива, он легко раздает обещания и крайне неохотно их выполняет.

— Это не имеет значения, — нетерпеливо сказал Просперо. Такое выгораживание Дориа обеспокоило его. Сам-то он, без сомнения, разделял надежды Шипьоне сорвать с Дориа маску и рассчитывал на поддержку дель Васто, а вовсе не на новые препятствия.

После долгого молчания маркиз подвел итог:

— Я, конечно, знаю, что у вас есть причины плохо думать о Дориа. На первый взгляд события подтверждают вашу правоту. Но это только на первый взгляд.

— Вы знаете, как умер мой отец, — сказал Просперо, не сдержавшись. Дель Васто медленно приблизился и положил руку на плечо Просперо. Он мягко произнес:

— Я знаю. Я знаю. Это должно влиять на вашу точку зрения. — Он сделал паузу и, оживившись, продолжал: — Я использую гонца, доставившего вам это письмо. Он отнесет мое послание к Андреа Дориа. Это будет проверкой суждений мессера де Фиески.

— Вы задумали сделать ему предложение? Неужели вы зайдете настолько далеко, ваша светлость?

— Если нужно, пойду и дальше. В мнении императора я уверен так же, как в своем собственном. Он считает Дориа величайшим воином нашего времени, как, впрочем, и все мы. Он твердо уверен, что тот, кому служит Дориа, и будет владеть Средиземным морем. Если Фиески прав, то мы имеем возможность залучить его на службу к императору. Его величество никогда не простит мне, если я упущу этот шанс. Я немедленно напишу в Мадрид. А пока начну переговоры с мессиром Андреа,

— рука его вновь сжала плечо Просперо, с большей, чем обычно, теплотой. — Вам я буду обязан возросшим доверием императора. Идея принести мне письмо свидетельствует о вашей проницательности и дружеском расположении. Я очень благодарен вам.

Просперо улыбнулся в ответ на улыбку темных, с поволокой глаз маркиза.

Позже они направились на заседание Совета наместника для обсуждения плана прорыва блокады Неаполя. Оба считали план нереальным и надеялись, что новые обстоятельства помогут отменить его.

Уго де Монкада заседал со своими капитанами в Палате ангелов башни Беверелло, названной так из-за фресок Бикаццо, изображавших ангелов.

Здесь собрались все знаменитости: коренастый неаполитанец Чезаре Фьерамоска, угрюмый Асканио Колонна, Джиролами да Трани, командующий артиллерией, и горбун Джустиньяни, считавшийся одним из величайших флотоводцев того времени. Там были также Филибер Шалонский, принц Оранский, которому, как и дель Басто, не было еще и тридцати, что, однако, не мешало ему пользоваться авторитетом и наслаждаться славой.

Просперо подошел к столу и огласил письмо Шипьоне, которое, по его мнению, имело отношение к рассматриваемым на заседании вопросам. Когда он сделал паузу, прочтя ключевую фразу «если не терять времени и использовать подходящий момент. Карл V может практически на любых условиях купить Дориа и его галеры», его перебил дель Васто:

— Могу вас уверить, господа, что время не потеряно. Это предложение я уже послал Дориа от имени моего повелителя.

По залу прошел удивленный ропот, который мгновенно стих, когда принц Оранский сказал:

— Мы можем быть уверены в поддержке его величества.

— Я действовал по обстановке, — отвечал дель Васто. — Это Божий подарок, и, я думаю, теперь уже нет нужды в прорыве блокады. Мы можем подождать.

Горбун Джустиньяни со вздохом облегчения откинулся в кресле.

— Слава Богу! Это было бы пустой затеей. Но упрямец Монкада не поддержал их.

— Неужели вы полагаете, что мы можем ждать, пока гонцы ездят туда-сюда, улаживая эти вопросы, а Неаполь тем временем будет голодать? — Он подался вперед и, будто в подтверждение своих слов, ударил ладонью по столу. — Андреа Дориа может продаться, а может и не продаться. Единственное, что достоверно, — то, что он не может быть куплен сегодня или на этой неделе. Такое дело требует времени, а у нас его нет. Я должен доставить пищу в Неаполь, но не смогу этого сделать, пока не выгоню из залива Филиппино Дориа.

— Что, как я уже объяснял, невозможно из-за недостатка сил, — проворчал Джустиньяни. — Я кое-что в этом все же смыслю.

Однако запугать Монкаду было трудно. Этот высокородный баловень судьбы приобрел немалый опыт на службе у Чезаре Борджа и великого Гонсалво де Кордова. Он воевал на море против мавров и даже одно время был адмиралом императорского флота. Это был человек несравненной храбрости, и сейчас он ее проявил. Он собрал флот, состоящий из шести обычных галер, четырех фелюг, пары бригантин и нескольких рыбацких лодок. И с этим ветхим флотом он собирался напасть на восемь мощных, хорошо вооруженных галер, с помощью которых Филиппино удерживал господство в заливе! Он не обладал мощной артиллерией, но ее нехватку рассчитывал возместить людьми, посадив на корабли по тысяче испанских аркебузиров. Он был готов согласиться с тем, что это рискованно и риск смертелен. Но они попали в столь отчаянное положение, что могли пойти на все. Монкада обвел взглядом своих капитанов, чтобы запомнить, кто настроен против него.

После эмоционального выступления Монкады дель Васто был, пожалуй, единственным, кто ему противостоял. Дель Васто был так убежден в своей правоте, что скорее оставил бы Неаполь страдать какое-то время от чумы и голода, а сам отправился бы в Геную для переговоров с Дориа от лица императора.

Однако ничто не могло убедить Монкаду. Все знали, что на помощь Филиппино шел флот под командованием Ландо. И как только он прибудет, шансы на прорыв блокады, и без того небольшие, совсем исчезнут. Любые проволочки крайне нежелательны.

На этом заседание было прервано, и капитаны разошлись, чтобы приступить к необходимым приготовлениям.

В темные предрассветные часы одного из тихих дней в конце мая флот под командованием наместника покинул рейд у высот Позилипо и подошел к восточным берегам Капри. Утесы острова уже начали розоветь под первыми лучами зари. Капитаны хотели выйти в полночь, чтобы под покровом темноты лечь в дрейф и дождаться подхода Филиппино, который двигался через Салернский залив. Но они замешкались, и враги заметили их при свете утра еще до того, как скалы Капри успели их укрыть.

Внезапность была потеряна. Хуже того, Монкада, этот бесшабашный солдат удачи, вот уже тридцать лет игравший с судьбой, готовился к битве, как к свадьбе. Он высадил свою армию на остров и устроил празднество, затем монах отслужил и молебен. А когда наконец Монкада вышел в море, чтобы встретить галеры Филиппино, шедшие для удобства маневра в кильватерном строю, то сделал это так безрассудно и шумно, словно был в Венеции на водном фестивале в дни карнавала.

Просперо, получивший под свое командование «Сикаму», одну из лучших неаполитанских галер, наблюдал за всем этим, терзаясь мрачными предчувствиями. Шесть галер двигались борт к борту. Как бы в угоду пылкому желанию Монкады вступить в сражение, скорость их все увеличивалась усилиями гребущих рабов, безжалостно подхлестываемых надсмотрщиками. Малые суда держались сзади.

На подходе к Амальфи моряки увидели, что три дальних галеры из цепи кораблей Филиппино развернулись и пошли в открытое море.

Испанцы поспешили с выводами.

— Они бегут, — понесся крик от судна к судну, и удары кнутов еще яростнее посыпались на спины задыхающихся гребцов.

Просперо, однако, оценивал положение иначе и сказал об этом дель Васто, стоявшему рядом с ним на корме «Сикамы». Маркиз, неопытный в морских делах, предпочел играть роль лейтенанта при этом молодом капитане, чья слава была ему известна.

— Это не бегство. — Просперо указал на флаг, упавший на корме галеры, занимавшей теперь центральную позицию. — Эти трое подчинились сигналу, а сигналящая галера — флагман. Филиппино формирует резерв, который он будет использовать, когда этого потребует обстановка.

Монкада, ободренный тем, что против его шести галер идут пять, устремился вперед, спеша подойти ближе, чтобы свести на нет преимущества артиллерии противника. Он так сосредоточился на этом, что пренебрег советом находившегося рядом Трани открыть огонь.

— Это означает вызвать ответный огонь. Я хочу сделать все без стрельбы.

Однако Филиппино сразу же продемонстрировал превосходство своей артиллерии. Пламя и дым вырвались из жерла большой пушки — «василиска» — на носу флагманского корабля, и на Монкаду обрушился град камней, весивших по двести фунтов каждый. Мощный прицельный залп смел носовую скульптуру, прошелся вдоль неаполитанского флагмана от бака до юта, сея смерть и разрушения.

Монкада и Трани, задыхаясь, стояли по колено в крови. Из-за гибели части гребцов и паники в рядах оставшихся в живых весла дрогнули и перепутались. Два уцелевших надсмотрщика бросились наводить порядок и взывали к солдатам, чтобы те помогли вытащить убитых и раненых.

Джиролами да Трани поспешил на правый борт, чтобы заменить погибших и оглушенных взрывом канониров, прыгая через кровавое месиво на палубе. Добравшись до убитого канонира, он поднял выпавший из его руки фитиль и поднес к запалу. В этот миг галера дрогнула, и выстрел получился неточным. Трани в отчаянии искал канониров для остальных пушек, когда второй залп легшего в дрейф вражеского флагмана обрушился на палубу.

Разгадав замысел Филиппино любой ценой избежать ближнего боя, Монкада отдал приказ надсмотрщикам привести галеру в движение, чтобы подойти к генуэзцам для абордажа.

Галеры противников открыли пальбу, и на некоторое время стычка превратилась в ряд артиллерийских дуэлей без какого бы то ни было преимущества с той или иной стороны. В это время генуэзский флагман настолько далеко выдвинулся вперед, что оказался почти посередине между двумя эскадрами: обстрел галеры Монкады сломил сопротивление ее команды, и теперь уже Филиппино с уверенностью в успехе пошел на абордаж. Просперо, находившийся на правом фланге, тотчас воспользовался моментом и развернул «Сикаму» к центру цепи. Он подставил борт под вражеский огонь, но принял меры предосторожности, приказав своим людям лечь ничком на палубу. Цель его нападения на Филиппино состояла не только в поддержке Монкады, но и в приближении развязки ударом по вражескому флагману.

Чезаре Фьерамоска, командовавший «Вилламариной» и быстро уразумевший замысел Просперо, тотчас развернулся за ним и попытался перехватить генуэзцев. Но Филиппино тоже разгадал этот маневр и просигналил своим галерам слева, чтобы предотвратить нападение.

Началась гонка между испанцами, идущими на перехват Филиппино, и генуэзцами, идущими на перехват испанцев. Напрасно Просперо требовал от надсмотрщиков выколотить из рабов все возможное и невозможное. Напрасно рабы из последних сил наваливались на весла. Не имея возможности избежать встречи с генуэзцами, Просперо вынужден был вступить с ними в схватку, и вскоре все четыре галеры вцепились друг в друга мертвой хваткой. А тем временем Филиппино нанес последний удар по испанскому флагману.

Джустиньяни на «Гоббе», понимая, что исход боя решается на этих четырех галерах, торопился на помощь Просперо, бросив двух испанцев сражаться с двумя оставшимися генуэзцами. Что же касается фелюг и рыбацких шлюпов, то они держались на почтительном расстоянии от битвы, не имея ни соответствующей экипировки, ни достаточного числа людей.

Тем временем Просперо, в стальных доспехах и шлеме, с двуручным мечом в руках, провел стремительное наступление на борт «Пеллегрины» и быстро занял ее. Это дало ему возможность продвинуться вперед и объединиться с отрядом Фьерамоски, так что теперь они вместе бились против другой галеры, «Донацеллы». Сопротивление генуэзцев было ожесточенным. Испанцы столкнулись не только со стрелками Лотрека, но и с ордой полуобнаженных рабов, варваров, вооруженных лишь щитами и мечами. Те бились с яростью отчаяния, получив от Филиппино обещание отпустить их на волю в случае победы. Однако, несмотря на численное превосходство, обе генуэзские галеры в конце концов проиграли сражение. Но прежде, чем был нанесен последний победный удар мечом, Просперо, весь покрытый потом, копотью и кровью, понял, что победа одержана слишком поздно.

Три галеры, стоявшие в отдалении как резерв, как он и предполагал, возвращались к месту боя. Он, правда, все еще надеялся, что они идут, чтобы отбить захваченные им галеры. Но у командовавшего резервом Ломеллино были иные планы. Он замыслил удар по флагману Монкады, который, хотя и был изрядно потрепан, все еще держался на плаву, так как был намертво сцеплен с галерой Филиппино.

Все три судна Ломеллино неслись прямо на Монкаду. Нос одной из галер разнес руль испанца, вторая протаранила корпус прямо посередине, и треск ломающихся весел смешался с воплями рабов, ребра которых пострадали при ударе. Обрушившаяся грот-мачта добила покалеченных, и среди множества погибших оказался Джиролами да Трани, все еще командовавший артиллерией.

Бушприт третьей галеры вонзился прямо в то место, где когда-то находилась разнесенная еще первым залпом носовая скульптура флагмана.

Монкада с обнаженным мечом в руках бросился с мостика прямо на палубу, призывая своих людей продолжать битву. Тут выстрелом аркебузы его ранило в правую руку, а другим — в левое бедро. Он упал, обливаясь кровью, затем дернулся в последней попытке подняться и рухнул в беспамятстве, из которого ему уже не суждено было вернуться.

Быстро убывающий отряд стрелков все еще удерживал пространство от кормы до середины палубы, где торчал обломок грот-мачты. Они были стиснуты огнем и сталью, оглушены воплями, выстрелами, лязгом металла и треском ломающегося дерева. Затем этот пятачок был захвачен прорвавшимися через разрушенный правый борт генуэзцами.

Обливающийся кровью и едва держащийся на ногах Колонна узнал в лидере неведомо как сюда попавшего Филиппино Дориа и протянул тому свой меч.

— Вы прибыли в подходящий момент, — приветствовал он генуэзца. Его голос потонул в окружающем гаме, но меч, поданный рукояткой вперед, был достаточно красноречивым знаком. Филиппино поднял руку и возвысил голос, отдавая приказ остановить резню на сдавшейся в конце концов галере.

Однако Филиппино не придавал этой капитуляции особого значения. Две его галеры были сильно потрепаны и едва держались на воде. Одна из них пылала. Еще две были захвачены Просперо. Несмотря на то, что Монкада был разбит, Просперо оставил часть команды на захваченных судах и бросился на помощь своему адмиралу. Стоя на борту «Сикамы», он снова вел за собой «Вилламарину» и «Гоббу». А тем временем Ломеллино отвел три свои галеры от побежденного флагмана и развернулся, чтобы встретить вновь прибывших.

Артиллерия генуэзцев разрушила «Вилламарину», а залп аркебуз оборвал жизнь бесстрашного Чезаре Фьерамоски. Его галера отстала, оставшись без капитана. Но «Сикама» и «Гобба», выдержав этот залп, вплотную подошли к галерам Ломеллино. Галеры Просперо были заметно ослаблены, поскольку он оставил людей на захваченных судах, но не ослабевала его надежда на победу. Пока он просто оборонялся в ожидании подхода одной из двух оставшихся императорских галер — «Перпиньяны» или «Ории». Фортуна, похоже, поворачивалась лицом к Неаполю, в основном из-за прозорливости Просперо. Теперь и судьба Филиппино Дориа как флотоводца, и освобождение Неаполя зависели от проворности «Перпиньяны» и «Ории».

Нельзя было терять время. Генуэзцы уже заняли нос «Сикамы», тесня испанцев. Обстановка на галере Просперо резко ухудшилась. И тут он, к своему отчаянию, увидел, что неаполитанские галеры, на которые он рассчитывал, остановились, проигнорировав его сигналы, а затем обратились в бегство. А с ними — и все малые суда. Поскольку все видели, как пал вымпел Монкады, они сочли бой проигранным и поспешили отступить.

Надежды Просперо были разбиты. В отчаянии он понял, что спасения нет. Галера самого Филиппино присоединилась к трем другим, нападавшим на все еще сопротивляющиеся императорские суда.

Дель Васто тронул Просперо за руку.

— Конец, друг мой. Эти предатели украли победу, которая могла бы стать твоей. Твоя гибель не принесет императору пользы.

Просперо не нашел, что возразить на это предложение сдаться.

— Лучше сейчас выжить, чтобы когда-нибудь умереть более достойной смертью. Когда этот день придет, Просперо, позволь мне снова быть с тобой.

Когда стрелки Лотрека прорвались на палубу, где все еще стояли ряды защитников, Просперо спустил флаг, чтобы положить конец бессмысленной бойне.

Глава VI. ПЛЕННИК

Обнаженный по пояс мессир Просперо Адорно испивал чашу позора на скамье для гребцов. Рыжевато-каштановые волосы его были коротко пострижены. Он был прикован за ногу. Прожаренный июльским солнцем Южной Италии, покрытый шрамами от плетки надсмотрщика, он надрывался у весла, спал, не сходя со своего места. Кормили его, как и всех рабов на галере, — выдавали тридцать унций сухих галет в день и ведро воды для утоления жажды.

Цивилизованный человек вряд ли может представить себе что-то более унизительное, чем такое существование. Только недюжинная сила воли могла преодолеть страдания, после которых от менее сильных духом оставалась лишь внешняя оболочка. Примером такой душевной стойкости для Просперо стал его сосед по галере.

Капитаном пятидесятишестивесельного корабля «Море» был тот самый Ломеллино, который в битве при Амальфи командовал резервом. Когда Просперо привели на освобожденное для него место, черные глаза дюжего смуглого раба, который сидел рядом, сначала расширились от удивления, а потом в глубине зрачков засверкали веселые огоньки. Его губы растянулись, белоснежные зубы сверкнули в улыбке, и Просперо узнал, к своему удивлению, в этом человеке великого командира корсаров, отважного Драгут-реиса, первого среди капитанов Хайр-эд-Дина note 10 (Барбароссы). То, что Просперо оказался прикованным к одному веслу со своим же пленником, взятым в знаменитом бою при Гойалатте, показалось им обоим не случайным совпадением.

— Ya anta! note 11 — вскричал мусульманин, оправившись от изумления. — Бисмилла! note 12 Неисповедимы пути Единственного! — Он засмеялся и воскликнул на странной смеси итальянского и испанского: — Превратности войны, дон Просперо!

Ломеллино, высокий и гибкий сорокалетний мужчина с узким и строгим лицом патриция, с тревогой смотрел, как оружейник заковывал мессира Просперо. Чтобы иноверец не превзошел его, выказав присутствие духа в несчастье, Просперо рассмеялся, едва раздался звон металла.

— И новый поворот судьбы для нас обоих, синьор Драгут! Ломеллино слушал, и его темные глаза становились все более настороженными.

— Топор вонзается в дерево, из которого сделано его топорище, — сказал Драгут. — Но все равно, добро пожаловать. Marhaba fik! note 13 Если и суждено моему плечу мараться о плечо неверного, то пусть уж этим неверным будете вы! И все же повторяю: неисповедимы пути всемилостивейшего Аллаха!

— Я полагаю, синьор Драгут, нам приходится иметь дело с вполне исповедимыми путями людскими. — Просперо давно стало ясно, что приковывают его сюда благодаря изобретательной мстительности Филиппино Дориа, вдохновившей того приговорить пленника столь высокого положения к галерам.

Они встретились на другой день после кровавого столкновения у Амальфи, в котором расстались с жизнью две тысячи человек и половина кадровых офицеров попала в плен к генуэзцам. Маленькие мутные глазки Филиппино вспыхнули, когда он увидел Просперо Адорно в выстроенной на палубе шеренге. Он с довольным видом взирал на происходящее, сидя на возвышении под пологом шатра, а стоявший рядом офицер делал поименную перекличку пленников. Не сводя взгляда с Просперо, Филиппино медленно спустился по ступеням и, ссутулившись, остановился перед ним.

— С прибытием! — приветствовал он, насмешливо скривив губы. — Когда мы встречались в последний раз, речь шла о расплате и вы изволили кое-чем похвастать. Посмотрим, как теперь вы это исполните. — Сказав так, он повернулся, вызвал Ломеллино из группы своих капитанов и громко приказал приковать Просперо цепью к какому-либо из весел.

Это вызвало взрыв негодования среди товарищей Просперо по несчастью. Они взроптали в один голос, стыдя Филиппино, а дель Васто этим не ограничился.

— Синьор, таким приговором вы хотите опозорить человека, но добьетесь совсем другой цели — обесчестите себя.

Филиппино был уязвлен. Человек менее знатный, чем дель Васто, за такие слова отправился бы вместе с Просперо на скамью гребцов. Но с приближенным императора приходилось быть поделикатнее. У Карла V длинные руки.

— Господин маркиз, если вы полагаете, что мною движет злопамятность, то вы неверно меня поняли. Отданный мною приказ не был продиктован ею. Этот человек — не обычный военнопленный. В прошлом году, командуя флотом нашего союзника папы римского, он оставил свой пост, и за это ему надлежит отвечать перед папским судом. Обязанности перед королем Франции предполагают и обязанности перед союзником его величества. Следуя этому правилу, я должен рассматривать этого узника как изменника до тех пор, пока не смогу передать его представителям папского престола. — Он расслабил покатые плечи и развел руками, гнусно улыбаясь: — Вы видите, господин маркиз, у меня просто нет выбора.

Но молодой маркиз ответил холодно и надменно, нанизывая оскорбление на оскорбление:

— Я вижу лишь, что вы искушены в увертках. Ваше представление о долге таково, что достойно презрения любого честного человека. Мнящие себя судебными исполнителями не вправе называться благородными людьми, мессир Дориа.

— Пока вы — мой пленник, вы очень обяжете меня, если ограничитесь лишь тем, что вас касается, — только и смог ответить Филиппино. Он повернулся спиной к маркизу и отрывисто приказал Ломеллино отвести пленника на борт «Моры».

Ломеллино выполнил приказ не раньше, чем выразил свой протест, заявив, что по всем законам войны право потребовать выкуп принадлежит ему — тому, кому сдался Просперо Адорно. Но его грубо оборвали.

— Ты что, не слышал, как я говорил, что он — не обычный военнопленный? Что он — изменник и что мой долг — передать его в руки правосудия? Могу ли я изменить своему долгу ради нескольких дукатов, которые он может тебе принести?

Тем временем дель Васто, разъяренный тем, что произошло с его другом, делал все, что мог. Поскольку с ним, как и с прочими офицерами, обошлись соответственно их рангу и предоставили ему под честное слово свободу передвижения по галере Филиппино, он умудрился послать резкое письмо с протестом маршалу де Лотреку. Проявляя великодушие, Лотрек, верховный главнокомандующий всеми силами, блокирующими Неаполь, потребовал от Филиппино передать ему всех пленников, захваченных при Амальфи. Но Филиппино, блюдя свои личные интересы и обладая присущим всем членам его семьи чутьем на наживу, ответил, что пленные принадлежат господину Андреа Дориа, в интересах которого он и действует. Лотрек продолжал настаивать, напомнив, что Дориа — лишь слуга короля Франции, верховным представителем которого в Италии является сам Лотрек. Он вновь категорически потребовал, чтобы пленники были отправлены в его распоряжение. Упрямство Филиппино было поколеблено, но не сломлено. Он ответил, что в его инструкциях оговорены условия службы у Андреа Дориа, по которым все захваченные в плен являются собственностью адмирала, а выкуп за них — его военной добычей. Однако ввиду настойчивости маршала Филиппино немедленно готов написать своему дяде письмо с просьбой о более подробных указаниях.

На том дело и остановилось, и Филиппино, исполненный злобы и нерешительности, продолжал удерживать своих узников. Основная их масса и те выкупы, которые они могли бы принести, его не очень волновали. Он скорее готов был отдать их всех Лотреку, чтобы избежать его недовольства, если бы можно было исключить из их числа Просперо. Но им руководила не только злопамятность. Он опасался мести клана Адорно, видя в предприимчивом и вспыльчивом духе его главы угрозу владычеству Дориа в Генуэзской республике. Однако черная мстительность как-то раз побудила его навестить закованного в цепи Просперо Адорно.

В сопровождении Ломеллино и надсмотрщика Филиппино неспешно спустился по сходням «Моры» и подошел к веслу, за которым рядом с Драгутом сидел Просперо. Глядя мимо Просперо, он обратился к корсару, и в его металлическом голосе проскользнули злобные нотки:

— Надеюсь, вам нравится общество, которое я вам подобрал, мессир Драгут. Тот, кто некогда пленил вас, теперь делит с вами весло. Для вас в этом заключается некая утонченная месть, не так ли?

Драрут прямо и бесстрашно посмотрел на него снизу вверх, скривив губы.

— Кого из нас вы хотите раздразнить своей рыцарской учтивостью? — спросил он.

Глаза Филиппино сузились.

— Будь вы за веслами поодиночке, каждый являл бы собой отвратительное зрелище. Вместе вы — нечто большее. Эта картина доставит удовольствие господину Андреа Дориа, когда он ее увидит.

— Или любому другому бесстыдному негодяю, — сказал Просперо.

— Ха! — Широкие губы Филиппино разомкнулись в усмешке, обнажив зубы. Он погладил свою жидкую бородку. — И ты еще говоришь о стыде, жалкий дезертир?

— Я говорю о бесстыдстве. Это вам ближе. Глядя на Драгут-реиса и меня за одним веслом, вы, возможно, вспоминаете, как я спас доброе имя господина Андреа при Гойалатте. За это вы можете назвать меня глупцом, и я с вами соглашусь. Видите ли, я был молод и еще не знал жизни. Я верил в благородство и благодарность, в честь и достоинство, в другие качества, которые так и остались вам неведомы.

Филиппино резко повернулся к стоящему позади него надсмотрщику.

— Дай мне плетку, — приказал он.

Но тут вмешался Ломеллино, который смотрел на происходящее с той же тревогой, с какой взирал на надсмотрщика, приковывавшего Просперо к скамье. Может быть, в нем заговорила честь. Или, зная, как обстоят дела в Генуе, он опасался заката звезды Дориа, что повлечет за собой падение Фрегозо и возвращение к власти Адорно. А при этом плохо пришлось бы тем, кто издевался над Просперо в час его поражения. Как бы то ни было, он предостерегающе поднял руку.

— Что вы собираетесь делать?

— Что я собираюсь делать? Вот возьму плетку — и увидишь! Ломеллино дал надсмотрщику знак отойти. Его узкое лицо приняло решительное выражение.

— Просперо Адорно сдался в плен мне. Хватит того, что вы украли мой выкуп. Но он пока еще мой пленник. Я пошел вам навстречу, дав приковать его к этому веслу. С нас обоих довольно и этого срама.

— Никколо! — Филиппино был вне себя от ярости. — Ты слышал, что сказал мне этот пес?

— И что ты сказал ему… Да, я слышал. Еще секунду Филиппино кипел от гнева, потом рассмеялся, чтобы скрыть замешательство.

— Как будто то, что он — твой пленник, дает тебе право спорить с господином моим Андреа! Но послушай, друг мой… — Филиппино взял Ломеллино за рукав и повел прочь, словно забыв о Просперо. На палубе они на некоторое время задержались, о чем-то серьезно беседуя. Затем Филиппино сошел в шлюпку и отправился на свой корабль.

— Да загадят собаки его могилу! — помолился Драгут, не обращая внимания на то, слышат ли его. — Так же, как и могилу великого Андреа, который обрек меня на этот ад. — Он посмотрел на Просперо и усмехнулся. — Если бы Аллах дал знать о том, что он мне уготовил, я бы предпочел плену смерть в схватке на палубе. Вы, полагаю, хотели бы того же.

Просперо покачал головой. На его губах играла улыбка, а взгляд был отрешенным и устремленным куда-то внутрь.

— Нет, — сказал он, — мне жизнь необходима. Есть три вещи, которые я должен сделать прежде, чем умру.

— Вы сделаете их, если вам предначертано. Но мертвому все равно, сделает он что-нибудь или не сделает.

— Мне — да, но другим не все равно.

— Вы сделаете не то, что собираетесь, а то, чего желает Аллах. Что предначертано, то и сбудется.

— Я думаю, что Аллах, должно быть, предначертал мне совершить именно эти три дела. Так что я благодарен ему даже за ту жалкую жизнь, что влачу здесь у весла.

Почти месяц Просперо трудился в неаполитанских водах. И это было время беспримерных тягот и невзгод, дорого обошедшихся могучему и полному жизни организму. Вдобавок на его долю выпали унижения, самым малым из которых была плеть надсмотрщика, время от времени прохаживавшаяся по его плечам. Дело в том, что Ломеллино ничего не мог сделать, когда галере нужно было развить высокую скорость и надсмотрщики раздавали удары направо и налево.

Наконец прибыли долгожданные венецианские галеры под командованием Ландо. Первоначально предполагалось, что они усилят флот генуэзцев, теперь же выяснилось, что галеры прибыли ему на смену. В день их появления пришла быстроходная фелюга из Генуи, доставившая письма и приказ Филиппино немедленно возвращаться. Филиппино был этому рад. Две завистливые соперницы, Генуя и Венеция, терпеть не могли друг друга. Содержавшиеся в письмах Андреа Дориа дополнительные указания были таковы, что Филиппино счел необходимым пригласить в шатер маркиза дель Васто. Послал он за ним с неохотой. Отношения с этим наиболее прославленным из его пленников, начавшиеся столь неблагоприятно, так и не улучшились. Указания господина Андреа были столь же определенными, сколь и ошеломляющими.

Дель Васто прибыл на зов немедленно. Его манеры были спокойны и изысканны.

— Настоящим мне приказано, — объявил Филиппино, похлопывая по разложенным на столе бумагам, — немедленно возвращаться в Геную со своими галерами.

— Ax! — на смуглом благородном лице дель Васто мгновенно появилось настороженное выражение. — А как же блокада?

— Для этого хватит венецианцев. — Тон Филиппино был нарочито непринужденным. — В любом случае осада не может продолжаться долго. Если в Неаполе голодают и мрут от чумы, то и Лотрек не в лучшем положении. Чума поразила и его лагерь. Похоже, что она охватила всю Италию. Я слышал о заболеваниях и в Генуе. Я предупреждал Лотрека, чтобы он не задевал стоков, когда начнет отрывать полевые укрепления, но он не прислушался к моим советам. Самонадеянный всезнайка, как и все французы.

В ответ на этот неожиданный выпад в сторону французов дель Васто вздернул брови, но промолчал, позволив Филиппино продолжить тираду.

— Теперь он сам может убедиться, что вода разлилась повсюду, пошла гниль и начала отравлять воздух. И все это — в здешнем климате! Я говорил ему, что с неаполитанским летом не шутят! Но француза ничему не научишь. Слава Богу, кажется, мой дядя наконец это понял.

— Ах! — вновь произнес дель Васто. — Можно мне сесть? — Он прошел в глубь каюты и опустился в кресло. Он был облачен в великолепный ярко-желтый шелковый камзол с модными буфами на рукавах, но, естественно, безоружен. Его талию перехватывал пояс, отделанный гранеными изумрудами. Ему было разрешено выписать из Неаполя платье, деньги и все, что душе угодно, а также получать приходившие туда на его имя письма.

Говорил он очень спокойно.

— Итак, мессер Андреа наконец понял, что служит не тому хозяину. Филиппино ощутил первый прилив тревоги.

— Это еще не значит, что он решил поменять хозяина.

— Надеюсь, что к тому идет. — Дель Васто источал холодную учтивость, продолжавшую повергать в замешательство не столь утонченного генуэзца.

— Это от многого зависит.

— Вот как? От чего же именно? Филиппино подошел к столу.

— У меня есть письмо для вас. Для начала прочтите его. Маркиз взял письмо, распечатал и углубился в чтение. Когда он поднял глаза, взгляд его был спокоен и серьезен.

— Мессер Андреа не просит меня ни о чем таком, что я не был бы готов совершить во имя императора.

— Во имя императора? Будем говорить начистоту, синьор. Уполномочил ли вас его величество посылать моему дяде такие предложения, которые вы, насколько я понимаю, уже отправили ему?

Дель Васто извлек из-за пазухи письмо, развернул и протянул Филиппино.

— Это почерк его величества. Я получил послание неделю тому назад. Как видите, мне даны все полномочия. Вы удовлетворены?

— Да, если вы готовы твердо поручиться, что его величество согласится с вами. — Филиппино свернул письмо. — Мой дядя проявляет настойчивость. Прежде всего его интересует вознаграждение. Вы знаете, сколько он просит.

— Немало. Но император неимоверно щедр. Он не скупится в расходах на своих генералов, как это делает благородный король Франции, тратясь большей частью на распутство и тому подобное.

— Кроме того, есть военная добыча, трофеи и пленники… Король Франции требует всех людей и свою долю захваченного добра.

— Император не занимается крохоборством. Мессеру Андреа достанется целиком и то, и другое.

Филиппино кивнул, хотя озабоченное выражение не сходило с его лица.

— Остается вопрос о Генуе, и это — серьезное затруднение. Дель Васто улыбнулся.

— Настолько серьезное, что я полагал, именно с этого вы и начнете. Филиппино встревожился. Ему не понравились ни пренебрежительные нотки, слышавшиеся в тоне дель Васто, ни презрительное выражение его красивого бронзового лица. Вдобавок дель Васто, похоже, уж слишком много знал. Сейчас Филиппино как раз и хотел прощупать, далеко ли простираются эти знания.

— Для меня не секрет, что именно жадность французов не позволила мессиру Андреа сдержать слово, данное генуэзцам. То самое обещание, которое побудило их принять опеку короля Франции. Его христианнейшее величество оказался, вопреки уверениям вашего дядюшки, вовсе не чурбаном. Напротив, он повел себя, как алчный медведь, так что положение вашего дядюшки в Генуе осложнилось и стало, я бы сказал, опасным. Похоже, что моя осведомленность удивляет вас, мессер Филиппино. А ведь удивляться здесь нечему. Без этих сведений я вряд ли рискнул бы предпринять столь щекотливые переговоры. Меня вдохновило именно сознание того, что мессеру Андреа необходимо очистить свое имя в глазах жителей Генуи. Поскольку он конечно же никогда не добьется того, если останется на службе у короля Франции.

— Не стоит слишком далеко заходить в своих предположениях, — резкий тон Филиппино выдал его досаду. — Могу сказать вам следующее: мой дядя не заключит никаких союзов с теми, кто не признает полной независимости Генуи.

— Ни один умственно полноценный человек и не потребует от него столь опасного шага.

— Он думает не об опасности, он думает о Генуе.

— О да, конечно.

Филиппино бросил на дель Васто острый взгляд. Неужели этот любимчик императора позволил себе издевку?

— Республика, — задиристо добавил он, — должна быть освобождена от всякой иностранной зависимости.

— Я понимаю, но, если ее не освободит император, то и никто другой этого не сделает, ибо больше ни у кого на это не хватит сил.

— Вопрос стоит так: станет ли император ее освобождать? Именно от ответа на этот вопрос зависит судьба соглашения. Я должен сказать вам без обиняков: если его величество не гарантирует независимости, никакого соглашения между нами быть не может.

— Для императора Генуя — не более чем плацдарм. При условии, что ему будет предоставлена свобода использования порта, генуэзцы могут сколь угодно наслаждаться самоуправлением. И он позаботится, чтобы никто им не мешал.

— И еще: не должно быть поборов с республики на содержание императорских войск в Италии.

— Мне кажется, я уже сказал, что за свое покровительство император потребует только одного — свободы действий в порту. Филиппино едва смог скрыть удовлетворение.

— Поскольку вы от имени его величества сообщили мне столько важных вестей, я готов, со своей стороны, заявить от имени господина Андреа Дориа, что вы можете считать это дело решенным, остается лишь подписать бумаги.

— Превосходно! — Маркиз поднялся с кресла. — Полагаю, мы завершили важную работу, синьор Филиппино. Само собой разумеется, что теперь отпал вопрос о выкупе за пленников, взятых вами при Амальфи.

Расположение духа Филиппино заметно ухудшилось. Его алчные глаза озабоченно сверкнули.

— Этот вопрос лучше оставить на усмотрение мессира Андреа. По нашему соглашению все военнопленные считаются его узниками. В улыбке дель Васто промелькнуло презрение.

— Такой ответ мог бы сойти для мсье де Лотрека. Он не удовлетворит ни императора, ни, если на то пошло, меня самого. По условиям соглашения ваш дядя становится слугой императора. Вряд ли ему подобает держать своих братьев по оружию в ожидании выкупа.

— Да, действительно, — неохотно согласился Филиппино. Он пытливо посмотрел в лицо дель Васто, но не обнаружил никаких признаков готовности уступить.

— Думаю, я могу обещать, что подписание соглашения даст свободу этим господам и они будут немедленно отпущены.

— Должны быть отпущены, — настойчиво сказал дель Васто. — Однако, если говорить о пленниках, то среди них есть один, который не может ждать подписания. Я прошу изменить положение, в котором находится в данный момент мессир Просперо Адорно, и требую, чтобы с ним обращались так, как того требует его звание.

Желтоватое лицо Филиппино потемнело. Он ответил не сразу.

— Вы не знаете, о чем просите. Синьор Просперо Адорно не просто пленник, он — дезертир, который… Дель Васто властно прервал его:

— Это я уже слышал. Нет никакого смысла повторяться. — Он подошел к столу и посмотрел прямо в глаза генуэзцу. — Я не потерплю, чтобы из-за вашей личной мстительности и дальше пришлось страдать капитану императорского флота. Причем такому капитану, о выдающихся достоинствах которого я намерен поведать его величеству.

Как сами слова, так и манера, в которой они были сказаны, подлили масла в тлеющий костер затаенного гнева Филиппино. Дель Васто говорил тоном хозяина. Филиппино мог бы стерпеть такое обращение от императора, но ни от кого другого рангом ниже. По крайней мере, именно так сказал он себе и, развив эту мысль, прорычал:

— Мы, Дориа, пока еще не состоим на службе у императора.

— И никогда не будете состоять, если не уступите мне в моей просьбе, — немедленно парировал маркиз и ударил ладонью по столу. — В самом деле, вы нанимаете императора или он вас? Я уже выслушал немало ваших условий. Вам причитается и то, и это, и пятое, и десятое. Что ж, ладно! Теперь вы услышали, что причитается нам.

Если это и не погасило гнев Филиппино, то, по крайней мере, загнало его внутрь. Место ярости занял страх срыва договора, столь необходимого Андреа Дориа, если тот намерен спасти свой авторитет и сохранить власть в Генуе.

— Учтите, синьор, что этот человек — не такой, как все остальные. Честь их не подлежит сомнению, в то время как он…

— Он — мой друг, — отрезал маркиз. Филиппино склонил голову и развел руками.

— Пусть так, синьор, однако речь идет о моем долге. Год назад, когда Адорно состоял на службе у папы римского, он самовольно нарушил приказ и…

— Это дело папы, а не ваше.

— Позвольте, и наше тоже. Папа — союзник короля Франции, которому мы служим.

— Я уже высказывался по поводу этих уверток. Не заставляйте меня еще раз повторять неприятные слова. Кстати, этому союзу в любом случае пришел конец; осталось лишь подписать бумаги, как вы сами сказали.

— Но во время измены союз существовал, и при этом остается… И вновь дель Васто оборвал его:

— Довольно! — Он говорил и непреклонно, и презрительно одновременно. — Вы лишь впустую роняете свое достоинство этими бесчестными отговорками. Вы думаете, я не знаю, откуда дезертировал мессир Адорно, хотя дезертирством это можно назвать только при вашем двуличии?

— Синьор, я не потерплю!

— Вы сами напросились на это своим упрямством.

— При чем здесь двуличие?

— Я могу найти и другое выражение, если вас это устраивает. Филиппино замолчал, уставившись на маркиза и тяжело дыша. Ноздри его раздувались. Наконец он взял себя в руки.

— Ваша светлость весьма несправедливы ко мне. Для меня все это — вопрос долга. Мои побуждения именно таковы, и не более.

— Тогда они ничего не стоят, — теперь дель Васто сбавил тон. — Тот, в чьих руках плетка, не всегда нуждается в ней. Синьор, послушайте меня. Спорить из-за этого — значит бездарно тратить время. Факты — упрямая вещь. Нельзя же забывать, что отец Просперо Адорно был вынужден бежать из Генуи, чтобы спастись от расправы за свою верность императору. Ибо все сводится именно к этому. А раз так, можете ли вы представить, чтобы его величество предал забвению любое из предполагаемых ваших действий или чтобы я, выступая от его имени, стал их терпеть? Позвольте дать вам своевременный совет, мессир Филиппино. Не заставляйте меня привлекать внимание императора к делу Просперо Адорно. Это произвело бы очень неблагоприятное впечатление. Император может разгневаться на тех, из-за кого Просперо пришлось, как вы выражаетесь, дезертировать. Что станет тогда с нашим соглашением?

Это предупреждение перепугало Филиппино, и он, пусть неохотно и с обидой, но подчинился. Полуприкрыв глаза, он некоторое время угрюмо разглядывал надменное лицо императорского представителя, затем отвернулся и отошел, все еще пытаясь подавить свою досаду.

— Что до меня, — сказал он наконец, — я был бы готов уступить, однако…

— Так уступите, — посоветовал дель Васто. Филиппино пришлось отставить в сторону чашу своей неутоленной мстительности и пригубить из чаши, предложенной маркизом.

Глава VII. В ЛЕРИЧИ

Вытянувшись в кильватерный строй, девять галер направлялись на север через канал Пьомбино — узкий пролив между островом Эльба и материком. Слабый юго-западный бриз, который итальянские моряки называют «либеччо» и которого боятся, как огня, когда он набирает силу, наполнял большие треугольные паруса и ровно гнал корабли с веслами, поднятыми вдоль борта, словно сложенные птичьи крылья. Солнце клонилось к громаде Монте-Гроссо, его мягкий свет золотил Массончелло и зеленые холмы Тосканы note 14 по правому борту.

«Синьора», корабль, на котором теперь находились дель Васто и трое других пленников, шел в строю предпоследним. Замыкала караван «Мора» Ломеллино, где в это утро был освобожден Просперо. В качестве жилища ему выделили маленькую каюту под палубой на юте, попасть в которую можно было через люк из апартаментов капитана. С помощью гардероба дель Васто Просперо смог принять вид, подобающий его званию. Из того, что прислал ему дель Васто, Просперо, как последователь Кастильоне, выбрал черную пару из камки note 15, с соболиной оторочкой, подпоясанную черным ремнем с золотой пряжкой. На нем были также черные чулки и высокие сапоги из черного сафьяна. Черный берет покрывал его коротко остриженные волосы — единственное неустранимое свидетельство того положения, из которого он был недавно вызволен.

Прохаживаясь по узкой палубе со своим избавителем, прибывшим к нему на борт «Моры», он наконец узнал, какие доводы заставили Филиппино одуматься.

— Это был знак вашей дружбы, — сказал Просперо.

— Это было просто проявление здравого смысла. Они достигли носовой надстройки, и дель Васто поднялся по трапу.

— Здесь воздух чище. — Пока они проходили между банками, на которых отдыхали рабы-гребцы, маркиз нюхал ароматный шарик, чтобы избавиться от удушливого запаха пота. Сейчас шарик свободно висел у него на руке, и дель Васто полной грудью вдыхал свежий морской воздух.

— Только благодаря вам и вестям о затруднениях Дориа, сообщенных вами в Неаполь, я могу удовлетворить горячее желание императора. Его величество полностью сознает, что для него не может быть Италии без Средиземного моря. А уж в этом море хозяин, безусловно, Дориа. Он доказал это и своим искусством, и мощью флота, которым командует.

Просперо мягко рассмеялся. Он стоял, облокотившись о фальшборт, глядя, как форштевень корабля вспарывает воду, словно луг пашню.

— Это очень хорошо. Лучше и быть не может. Теперь-то у всего мира откроются глаза на Дориа. Когда, соблазнившись дукатами, он продаст своего французского хозяина и переметнется на сторону Испании, его настоящее лицо увидят абсолютно все. Это очень хорошо.

— И это все, что вас волнует?

— Я не лишен чувства справедливости. Теперь оно удовлетворено.

— Удивляюсь я! В конце концов, его требования независимости Генуи были более настойчивыми, чем требования золота. Он ясно дал понять, что без этого соглашение не будет достигнуто, сколько бы денег мы ему ни предлагали.

— Ну, конечно. Потому что в этом случае все предложенное не имело бы настоящей ценности. Те же условия он ставил и королю Франции. Таким образом он маскирует собственную продажность.

— А разве он не мог быть искренен? Не мог перейти на другую сторону, поскольку Франция его предала?

— Это он и будет утверждать. Но мир не обманешь. Придется ему сменить девиз своего рода: Pecuniae obediunt note 16.

Дель Васто задумчиво посмотрел на него.

— И вы надеетесь именно на это? Просперо выпрямился.

— Иначе я не мог бы называться человеком! Мой отец умер в изгнании, его сердце было разбито, он был гоним врагами, которых науськал на него ваш прекраснодушный адмирал.

— Возможно, события уже вышли из-под его контроля. Фрегозо действовал в интересах Франции…

— А Дориа — в интересах Фрегозо. Потому что все это его устраивало. Фрегозо — марионетки. Мы, Адорно, — нет. Дориа не удалось бы нас переманить. Ему пришлось бы нас уничтожить.

— Это всего лишь предположение, — сказал дель Васто.

— А то, что ваш Филиппино приковал меня, как преступника, к веслу и был готов отдать в руки папского суда, — это тоже предположение?

— Но есть разница между самим Филиппино и его дядей. Просто один из них имеет на вас зуб.

— Я удивляюсь, Альфонсо, что вы так защищаете Дориа. Дель Васто пожал плечами.

— Не хочу, чтобы меня преследовала мысль, будто я нанял на императорскую службу алчного искателя приключений, который продаст своего господина за тридцать сребреников.

— Не стоит волноваться. Император достаточно богат, чтобы избежать такого оборота дела.

— Мне бы хотелось, чтобы для его уверенности были более веские основания.

— Вы хотите слишком многого. Лучше бы и мне, и вам удовлетвориться тем, что есть. Хотя вряд ли у меня найдутся причины быть довольным. Вы устроили так, что папа не сможет выступить в роли нанятого Дориа убийцы; вы лишили Филиппино возможности насмерть забить меня, как ленивого раба за веслом; теперь, скорее всего, однажды темной ночью мне вонзят нож под ребра. Так или иначе, но им по-прежнему нужна моя шкура. В этом вы можете быть уверены.

— Если это так, они горько поплатятся! — поклялся маркиз.

— И цветы возмездия распустятся на моей могиле. Это радует и согревает душу.

— Полагаю, вы не правы, Просперо. — Дель Васто в волнении положил ему руку на плечо. — Мне не хочется верить словам, которые, как ваши сейчас, продиктованы враждой. Тень императора избавила вас от отправки в цепях в Рим, она и в дальнейшем столь же надежно охранит вас. Вы — капитан у него на службе. Я напомню об этом братьям Дориа в таких выражениях, что они сами превратятся в ваших телохранителей.

Это было очевидным выражением дружеского участия, и Просперо высоко оценил его. Но он отнюдь не мог счесть слова маркиза пророческими и собирался сам позаботиться о своей безопасности.

Лучший способ самозащиты был, по сути дела подсказан ему Ломеллино. Он помнил, что именно тот проворчал, когда Филиппино потребовал плеть на борту «Моры»: «Хватит и того, что ты готов стащить его выкуп! » Он помнил и еще кое-что. По иронии судьбы, благодаря своей незавидной участи, Просперо в итоге получил некое преимущество перед другими пленниками. В отличие от всех остальных, плененных возле Амальфи, он не был связан честным словом. Когда его освобождали от цепей, это важное обстоятельство просто упустили из виду. Единственное, что удержало его от немедленного прыжка за борт и попытки вплавь достичь берега, это уверенность в том, что его сразу же заметят и поймают. Но при некотором везении такая попытка могла увенчаться успехом в одну из темных ночей, когда галеры бросят якорь в порту. Он мог также попробовать обратиться к помощи Ломеллино, передав тому письменное обещание выкупа.

Все эти возможности он тщательно взвешивал. Судьба, однако, распорядилась так, что принятое в итоге решение оказалось чем-то средним между двумя этими возможностями. И произошло это, лишь когда они достигли пункта своего назначения, оказавшегося вовсе не Генуей, а заливом Специя. Замок Леричи величественно господствовал над прекрасной местностью, он составлял как бы единое целое с мысом, на котором покоился его мощный фундамент. Именно сюда, в эту цитадель, и удалился Дориа, уйдя от дел и дожидаясь нового поворота событий, который внесет большую определенность.

Галеры стали на якорь у мыса в уже сгущавшихся летних сумерках. С флагмана был передан приказ капитанам галер сойти на берег вместе с офицерами, взятыми в плен при Амальфи. Там всем им предстояло дожидаться Андреа Дориа.

Ломеллино, как и все остальные, тоже получил этот приказ, а Просперо был среди тех, кого приказ касался. Столь неожиданная перемена требовала немедленного принятия решения. И Просперо его принял. Он стоял рядом с Ломеллино у входа в капитанскую каюту, когда тот отдал команду надсмотрщику укомплектовать гребцами шестивесельный баркас.

Готовясь сойти на берег, Ломеллино накинул на плечи алый плащ, поскольку внезапно налетел ветер и стало прохладно.

На юте только что зажгли три больших фонаря, расположенных выше и чуть позади капитанской каюты. Сама она, однако, находилась в тени, так же как и палуба перед входом. Силуэты двух стоявших там людей казались совсем черными.

Просперо сказал очень тихо, почти неслышно:

— Меня не очень тянет в Леричи.

— Почему? Там, по крайней мере, есть нормальный ночлег.

— И поэтому я крепко усну… В том-то и дело. Адорно вполне может заснуть вечным сном на ложе, приготовленном Дориа.

Ломеллино шумно вздохнул и повернулся, вглядываясь в силуэт Просперо. Лицо его омрачилось.

— Это чудовищная фантазия.

— Возможно, и впрямь чудовищная. Но фантазия ли? Ослабнет ли та жгучая ненависть, что приковала меня к веслу, под мощным напором моих спасителей?

— Ненависть будет, по крайней мере, обуздана. Если, конечно, вам и впрямь что-то угрожает. Но Дориа — не убийцы.

— Возможно, нет… пока. Но могут завтра стать ими. Я скорее готов довериться вам, синьор Никколо. Я ваш пленник, а не Филиппино, почему же вы боитесь потребовать то, что принадлежит вам по праву?

— Боюсь?! — проревел Ломеллино.

— А если нет, то назначьте выкуп. Или я должен сделать это сам? Две тысячи дукатов вас устроят?

— Две тысячи дукатов! Клянусь плотью Господа нашего, дорого же вы себя оцениваете!

— Естественно. Так вы согласны?

— Спокойнее, спокойнее, друг мой. Кто заплатит выкуп?

— Банк Святого Георгия. Я оставлю вам расписку прямо сейчас, прежде чем мы расстанемся.

Ломеллино усмехнулся и вздохнул.

— Поверьте, я был бы рад расстаться таким образом. Но… Вы сказали, что я боюсь отстаивать свои права, и тому есть причина. С Андреа Дориа шутки плохи.

— Вы хотите сказать, что отказываетесь? В таком случае мне придется поехать в замок, не так ли?

— Увы! Я ничем не могу вам помочь.

— Жаль. Но будь, что будет. Одну минуту. — И он отступил в глубь каюты, будто что-то там оставил. Из темной глубины покоев до капитана донесся изумленный возглас: — Как? Это еще что такое?

Ломеллино прошел за ним в сумрачный угол.

— Что случилось?

— Я не могу найти… — Он не сказал, что именно, и только расхаживал из угла в угол!

— Подождите, я зажгу свет.

— Не надо! — Теперь Просперо стоял за спиной Ломеллино, и внезапно капитан «Моры» почувствовал, как руки пленника сдавили ему горло, а колено уперлось в позвоночник. — То, что я собираюсь проделать, лучше получается в темноте.

Могучие руки сжали его, будто тиски. Ломеллино не мог ни шевельнуться, ни подать голос. Он почувствовал, как Просперо свободной рукой подлез под его плащ в поисках кинжала. Полузадушенный Ломеллино безуспешно пытался руками помешать нападавшему.

— Мне немного неловко, — пробормотал Просперо, — обращаться с вами столь бестактным образом. Право, лучше бы вы взяли дукаты, поскольку я не собираюсь ночевать в Леричи ни при каких обстоятельствах.

Он оттащил свою жертву в угол каюты, к люку, ведущему в нижний отсек, который он открыл, едва вошел в каюту сам. В течение нескольких, казавшихся вечностью секунд, когда замысел его висел на волоске и все могло раскрыться, Просперо изо всех сил сжимал горло Ломеллино, пока тот не обмяк и не повис на руках нападавшего. Тут же ослабив хватку, Просперо положил бесчувственное тело на палубу.

На мгновение он опустился на колени, чтобы удостовериться, что капитан еще жив. Затем быстро снял капитанский пояс и меч, развязал и снял плащ, а перевязью стянул руки жертвы за спиной. Он подтащил Ломеллино к зияющему люку. Вставлять капитану кляп он не стал: на это ушло бы слишком много времени, а Просперо не мог мешкать. Нужно было воспользоваться беспамятством капитана. Он бережно спустил тело по ступенькам, и обмякший Ломеллино остался сидеть у основания трапа. Закрыв люк, Просперо схватил плащ и портупею капитана, накинул плащ на плечи и уже на ходу застегнул пряжку портупеи.

Все нападение от начала до конца заняло не больше трех минут.

Надсмотрщик, дожидавшийся на нижней палубе, увидел высокую фигуру в плаще и плоской шапке, вышедшую из каюты и лениво спускающуюся по ступенькам. Алый плащ сверкнул в свете фонарей. Одна его пола закрывала нижнюю часть лица Просперо.

Надсмотрщик шагнул к нему.

— Все готово, капитан.

— Тогда — вперед, — произнес приглушенный голос. Взмахом руки Просперо приказал надсмотрщику следовать за ним. Тот спустился по кормовому трапу в баркас и взялся за румпель. Просперо занял место рядом с ним. Надсмотрщик ждал.

— А мессер Просперо? — поинтересовался он.

— Отчаливай! — послышалась из-под плаща резкая команда. Если все это и показалось надсмотрщику странным, он почел за лучшее воздержаться от замечаний.

Баркас оттолкнули от борта галеры, весла вставили в уключины, и суденышко направилось к берегу. Примерно на полпути, менее чем в четверти мили от галер Филиппино, кормовые огни которых были едва видны в ночи, человек в плаще потянулся и схватил лежащую на румпеле руку надсмотрщика.

— Поворачивай! — раздался приказ.

— Поворачивать? — переспросил надсмотрщик.

— Делай, что велят. И поживее.

Он опустил плащ. Лицо его казалось просто серым пятном в темноте, но что-то в его форме, возможно, отсутствие бороды, заставило надсмотрщика податься вперед и вглядеться внимательнее. Он тут же с проклятием вскочил на ноги, в точности исполнив то, что нужно было Просперо. Стоящего гораздо проще столкнуть за борт, и надсмотрщик немедленно туда полетел, не успев произнести и слова. Изумленные рабы побросали весла.

Просперо, уже стоящий там, где еще мгновение назад был надсмотрщик, изо всех сил навалился на руль.

— А теперь гребите, ребята! — воскликнул он. — Гребите к свободе. И гните спины так, как еще никогда не гнули. За нами будет погоня, и если они сумеют нас схватить, то всем нам гореть в аду. Налегайте, ребята!

В дальнейших объяснениях не было нужды. Послышался неуверенный смешок, а потом все шестеро гребцов принялись в один голос браниться по-испански. И тут же они, будто одержимые, навалились на весла, а Просперо крепко вцепился в руль.

Из воды раздались проклятия надсмотрщика, перемежавшиеся воплями о помощи. В ответ он получил лишь насмешки и издевательства от рабов, уже почуявших запах свободы.

— Вот теперь и поработай своим кнутом, сукин сын.

— Плыви, плыви, падаль.

— Чтоб ты потонул и был проклят, ублюдок!

Так продолжалось до тех пор, пока пловец еще мог их слышать. Лодка держала курс в открытое море.

Просперо бросил взгляд через плечо. По палубе «Моры» судорожно метались огоньки факелов.

Глава VIII. ГОРОД СМЕРТИ

Всю ночь напролет эти люди, воодушевленные надеждой, гребли так, как никогда не гребли под ударами кнута.

Примерно в миле от берега Просперо повернул баркас на запад и повел его вдоль береговой линии. Целью его была Генуя. Он отнюдь не преуменьшал опасности, подстерегающие их в пути и на месте назначения. Но у него не было выбора: он не смог бы обойтись без помощи друзей в Генуе. На портупее, которую он отобрал у Ломеллино, кроме меча и кинжала, висел еще и мешочек, в котором Просперо нашел золотую шкатулку для сладостей, тетрадь и шесть дукатов. Они-то ему потребуются сразу. Он хотел попробовать присоединиться к принцу Оранскому, идущему во Флоренцию, а заодно повидать свою матушку.

Гребцы так усердствовали, что на заре баркас уже подходил к заливу, где в складках холмистого берега прятался Лаванто. Море за кормой, окрашенное багрянцем рассвета, было чистым. Никаких признаков погони.

Они причалили в Лаванто. Просперо сошел на берег и зашагал в просыпающуюся деревню. Он разбудил все еще дремавших хозяев таверны и лавки и, когда вернулся на баркас, его сопровождал мальчик-носильщик, нагруженный хлебом, флягами с вином и полудюжиной рубах и шапок для людей, вся одежда которых состояла из холщовых кальсон. Он нес также пару пил, которыми собирался распилить кандалы на ногах гребцов.

Когда баркас покинул залив и огибал мыс, один из гребцов с тревогой показал за корму. На горизонте появился парус. Усиливающийся утренний бриз подгонял галеру, идущую следом.

Несомненно, погоню за ними выслали по всем направлениям. Это вполне мог быть один из кораблей преследователей.

Просперо, обрадовавшись бризу, приказал поднять треугольный парус. Ветер легко гнал баркас, а усталые люди ели, пили и освобождались от кандалов.

Когда они сделали все это, то были уже напротив деревни Бонассола, расположившейся над бухтой и сиявшей белизной домов на фоне серо-зеленых оливковых деревьев.

Их быстро догоняла галера, она была уже милях в трех за кормой. Меньше чем через час их настигнут. Конечно, если это погоня, а такое не исключено. Это был бы конец. Рабов запорют до смерти. Что касается самого Просперо, то даже влияние дель Васто не спасет его.

— Мы должны повернуть к берегу, — решил Просперо ко всеобщему облегчению.

На золотом пляже у Бонассолы он разделил свои скудные средства, по полдуката на каждого, получив в ответ благодарность и благословения. Когда гребцы, облобызав его руки, разошлись, он в одиночестве поднялся в деревню. Там он нанял мула и проехал на нем миль двадцать вдоль побережья до самого Кьявари, где сменил мула на почтовую лошадь. С наступлением сумерек он был под стенами Генуи.

Звон к вечерней молитве Пресвятой Деве Марии уже раздавался с башен, когда Просперо приближался к Порто-дель-Арко. Он подстегнул кобылу, чтобы миновать ворота прежде, чем они закроются. Невдалеке от него раздался звук другого колокола, резкий и настойчивый, словно полный угрозы В колокол бил человек, ведущий несколько запряженных в высокую повозку мулов. Сзади шли двое со странными, похожими на кошки орудиями в руках.

— Ты что, не слышал колокола? — проворчал один из них и, не дожидаясь ответа, потащился дальше.

Часовой, отдыхавший на ступенях караульного дома, без любопытства посмотрел на Просперо. Никто не окликнул его. В то время, как вся Италия была объята огнем войны, здесь, в Генуе, казалось, вообще о ней не знали.

Просперо ехал по Виа-Джулия, мимо Сан Доминико, по Кампетта, потом — по суживающимся улочкам, карабкающимся вверх к Сан-Сиро, где жил Шипьоне де Фиески, на которого он сейчас рассчитывал. По мере продвижения его охватывало гнетущее ощущение неестественной атмосферы в городе, практически парализованном и безжизненном. Ощущение это возникло не только из-за безлюдности улиц, но еще и потому, что те, кого он встречал, двигались с поспешностью диких животных, стремящихся поскорее укрыться от врага. В этот теплый летний вечер на улице не было ни прохожих, ни гуляк, ни праздных компаний. Эхо от копыт его лошади лишь делало заметнее могильную тишину города. Наступающую темноту немного развеяли огни загоревшихся окошек и свет, лившийся из гостеприимно распахнутых дверей. Даже гостиницы казались вымершими, кроме одной, что у Сан Доминико. Слепящий свет ее окон и буйное веселье выплескивались на черную пустую улицу. По крайней мере, здесь были живые и веселые люди, хотя Просперо показалось, что ликование их несколько чрезмерно. Шум резал его обострившийся слух, действовал на нервы, что, конечно, объяснялось общим состоянием романтической души Просперо. В этом веселье было что-то святотатственное. Просперо мысленно уподобил его хохоту упырей в покойницкой. И в этом он оказался существенно ближе к истине, чем смел предполагать.

Он выехал на площадь, где все было тихо. Лошадь под ним внезапно приостановилась и свернула, чтобы обойти распростертое на земле тело человека. Просперо натянул поводья, спешился и наклонился над ним. Убедившись, что лежавший уже окоченел, он выпрямился.

Через площадь быстро шел человек. Единственное живое существо в поле зрения.

— Послушайте, — позвал его Просперо, — здесь лежит мертвый. Прохожий даже не повернулся.

— Он пролежит теперь до утра, — отозвался он и загадочно добавил:

— Они уже ушли.

Просперо этот ответ показался скорее бессмысленным, чем циничным. Он задумчиво смотрел вслед быстро удалявшемуся прохожему. Неужели при французском правительстве улицы не патрулируются? Потом ему пришло в голову, что, разбудив сейчас весь квартал, он не сможет уйти от расспросов. А этого ему совсем не хотелось. Поэтому он снова сел на лошадь и продолжил путь.

Наконец он добрался до дворца Фиески на Сан-Сиро. Тот был погружен в темноту, а широкие двери, обычно распахнутые, сейчас были наглухо закрыты. Просперо поднял камень и стал колотить им в дверь, но ответило ему лишь эхо. Подождав несколько минут, он вновь постучал, и наконец внутри послышались шаркающие шаги. Лязг открываемого запора прозвучал в тишине, как выстрел, и в большой двери открылась дверца поменьше. Лицо Просперо осветили фонарем, и послышался надтреснутый старческий голос:

— Что вам надо?

— О, небо! Ну и гостеприимство! — сказал Просперо. — Я ищу мессера Шипьоне. Он здесь?

— Здесь? Мессер Шипьоне? С какой стати? Иисус, Мария! Кто вы такой, чтобы задавать подобные вопросы?

— Я буду вам благодарен, если вы для начала ответите мне.

— Так вот что, господин хороший, мессер Шипьоне уехал, как нынче делают все.

— Уехал? Куда?

— Куда? Откуда мне знать? Возможно, в Лаванью или в свой загородный дом в Аккуи. А может, подальше. И как вам в голову пришло искать его здесь?

— Во имя Господа, что здесь происходит, что с вами всеми случилось?

— Случилось? — старик презрительно усмехнулся. — Вы что, с луны свалились?

Он вышел из узкой двери и поднял фонарь так, что тот осветил двери напротив.

— Видите это?

Но Просперо ничего не видел.

— Видите — что? — спросил он.

И опять послышалось то же хихиканье вампира.

— Крест, благородный господин. Крест.

Просперо присмотрелся внимательнее. На противоположной двери он смутно различил крест, грубо намалеванный чем-то красным.

— Ну, крест. И что же? — переспросил он.

— Что же? Иисус, Мария! Зараженный дом! Чума! Они все мертвы.

— Чума? — Просперо похолодел. — У вас чума?

— Господь ниспослал ее нам, как ниспослал он пламень на Содом и Гоморру, устав от грехов человеческих. Говорят, она пришла из Неаполя, куда была ниспослана в наказание этим безбожным бандитам за то, что они посягнули на святыни Рима и самого папу. Многие удрали, как мессер Шипьоне, как будто можно избежать кары Божьей. Мессер Тривальзио и его французы заперлись в Кастеллетто, как будто стены могут остановить гнев Господа. Поверьте, благородный господин, вы прибыли в Геную в недобрый час. Здесь остались лишь мертвецы, которым все безразлично, да бедняки вроде меня, которым некуда деться. — Он снова недобро хихикнул и повернулся, чтобы войти в дом. — Идите с Богом, благородный господин. Идите с Богом.

Но Просперо остался. Даже когда дверь уже закрылась, он все еще стоял, прислушиваясь к удаляющемуся шарканью. Наконец он стряхнул оцепенение, вскочил в седло и с брезгливостью человека, попавшего в нечистое место, тронулся сквозь мрак вниз, к воде, по крутым, узким и опасным улочкам.

Лошадь ему следовало оставить в конюшне «Мерканти». Постоялый двор выходил на набережную с тем же названием. Между ним и гостиницей в Кьявари, где Просперо взял лошадь, была почтовая связь.

Поскольку друга, от которого он мог получить помощь, не было в Генуе, и все остальные, к кому он мог обратиться, скорее всего тоже отсутствовали, а городские ворота в этот час были уже заперты, Просперо вряд ли удалось бы выбраться из этого некрополя note 17. Оставалось лишь надеяться на ночлег в гостинице «Мерканти». Утро вечера мудренее.

Он медленно спускался к воде, лошадь оскальзывалась на крутом спуске и изредка останавливалась, дрожа. Просперо никого не встретил. Лишь дважды эта кладбищенская тишь нарушалась жалобными воплями из домов, мимо которых он проезжал.

Наконец он выбрался из мрака узких и крутых улочек на широкую набережную. Над морем поднимался месяц. В его слабом сиянии старый мол черной громадой выделялся на фоне мерцающей воды. За ним виднелись высокие мачты галеонов и немного уступавшие им по высоте рангоуты note 18 галер. Обычно здесь даже в ночные часы кипела жизнь, и теперь тоже наблюдались какие-то признаки активности. Просперо встречал странных прохожих, приветствовавших его и тут же исчезавших в темноте. Примерно на расстоянии половины полета стрелы в темноте виднелся желтый ромб. Это был фонарь, освещавший набережную Мерканти и стоявшие на приколе лодки. Он услышал гвалт неожиданно веселых голосов, обрывки песен, бренчание какого-то струнного инструмента. Похоже, это и была гостиница «Мерканти». По крайней мере, здесь были люди, хотя Просперо не мог бы поручиться, что пируют не смертники. Вновь (и гораздо отчетливее, чем раньше, ибо теперь он знал правду) Просперо услышал в этом гвалте голоса вампиров, веселящихся на кладбище чудовищ. Он спешился и отвел лошадь в стойло. Первоначальное впечатление еще более усилилось, когда он воочию увидел компанию.

До сих пор, как он знал, в этой гостинице останавливался люд побогаче, имеющий прямое отношение к портовым делам. Это были купцы, офицеры с заходивших в порт кораблей, судовладельцы, даже аристократы, чьи интересы были связаны с морем. Женщин здесь никогда не бывало. Во всяком случае, в общих местах. Но нынче ночью тех, кто собрался здесь вокруг стола на козлах, можно было причислить лишь к подонкам общества. Лучшие из них были надсмотрщиками с галер и из публичных домов, худшие — портовыми бродягами и проститутками. Они есть в любом порту, но обычно не осмеливаются показаться в таком месте, как «Мерканти».

Все они веселились при свете чадящих светильников, свисающих с потолка. Веселье было шумным, истеричным, в нем чувствовались страх и бравада. Это был смех сквозь слезы, громкий и пустой. Так обычно мужчины гонят от себя панику и страх, когда поднимают руку на своих богов. «Они смеялись бы и в аду», — подумал Просперо.

Бледный и худой юнец, оседлав стол, бренчал на лютне, а две женщины нестройно исполняли похабные куплеты. Появление Просперо привело к некоторому замешательству в рядах гуляк. Песня оборвалась, стихли хохот и болтовня. Компания уставилась на незнакомца, который в этом злачном месте выглядел как существо из иного мира. Он все еще был облачен в пышные одежды дель Васто из черной камки и ярко-алый плащ Ломеллино.

Некоторое время стояла тишина. Затем последовал новый, еще более громкий взрыв буйного веселья. Гуляки кинулись приветствовать Просперо, звеня стаканами и с грохотом опрокидывая табуреты. Его приглашали присоединиться к их кружку, бросая злобные взгляды.

— Назад! — осадил он их. — В каком круге ада я нахожусь? Кто-то громко захохотал. Другие заворчали. Остальные, вцепившись в его плащ, поволокли Просперо за собой. В этот миг, стремительно рассекая толпу, появился Маркантонио, грузный, пышущий жаром мужчина, хозяин гостиницы. Он явно не благоволил к своим постояльцам. В одно мгновение он расчистил для себя пространство и подался вперед, чтобы рассмотреть вновь прибывшего. От возбуждения он обливался потом.

— Господин Просперо! Господин Просперо!

— Что за шабаш тут у вас в «Мерканти»? Громоподобный голос сменился жалобными стенаниями.

— Нынче других клиентов не сыскать. Вы вернулись в недобрый час, синьор. Но, умоляю вас, идите за мной. Наверху есть комнаты. Весь мой дом в вашем распоряжении. Это большая честь для меня. Идите за мной, синьор, идите.

Маркантонио повел его через длинный зал, расчищая дорогу угрозами и взмахами своих ручищ, словно отгоняя паразитов. Жестикулируя и гримасничая, кутилы дали им пройти, что вызвало новый приступ хохота. Благородный господин, издевались они, слишком знатен для подобной компании. Может, чума собьет с него спесь? Вот погодите, появятся у него бубоны, тогда-то он вспомнит, что является таким же смертным, как и ничтожнейший из людей. Чума всех уравняет. Да здравствует чума!

Наконец Просперо выбрался из этой гнусной толпы и, ведомый служанкой со свечой, поднялся по винтовой лестнице на второй этаж. Маркантонио следовал за ним. Он вошел в хорошо обставленную, просторную, но невероятно жаркую и душную комнату, окна которой были плотно прикрыты.

Девушка зажгла свечи в медных светильниках на столе. Маркантонио, вытирая красное лицо, страдальчески посмотрел на Просперо.

— Спаси нас Бог! Тяжелые испытания свалились на нас.

— А Генуя под сенью смерти впадает в разврат! Что ж, это весьма логично.

— Сейчас все перевернулось с ног на голову, господин. Люди изменились.

— И превратились в свиней, как я понимаю.

— Простите их, господин. Они потеряли разум от ужаса. Они пытаются утопить страх в пьянстве и дебошах. Помоги нам Бог. Тяжелые настали времена, когда мессер Дориа привел сюда французов, чтобы править нами. Сколько дураков послушало и поддержало его! А потом они прокляли все на свете и мечтают вернуться к тем временам, когда отец вашего благородия был здесь дожем. Господь да упокой его душу! — Маркантонио прервал себя. — А теперь — эта ужасная чума, посланная нам за наши грехи! Но вы приказывайте, ваше благородие! Чего желаете?

Нынче вечером он хотел только есть и спать. Завтра он отдаст дальнейшие указания.

Требуемое было немедленно предоставлено. Окна открыли настежь, чтобы впустить свежий воздух, несмотря на предрассудок, что так можно подхватить чуму. Ужин ему подали с извинениями за низкое качество. В лучшие времена хозяин всегда гордился своей кухней. Постелили ему в соседней комнате.

Эуфемии, девушке, светившей им, было приказано остаться на случай, если господину что-либо потребуется. Это была молодая черноволосая толстушка. Влажный алый рот улыбался, взгляд черных с поволокой глаз был призывен. Она была чрезвычайно усердна в стремлении угодить. Девушка налила ему воды для умывания, добавив туда уксус и уверив, что это — хорошее средство от заразы. Ему нужно быть осторожнее, и она поможет. Тут Эуфемия положила тлеющий уголь на медное блюдо и стала окуривать комнату ароматным дымом каких-то трав. О себе она сообщила, что не боится инфекции, так как носит амулет, освященный на гробе Иоанна Крестителя в церкви Святого Лоренцо. Ни за какие сокровища она не расстанется с ним. Но за исключением амулета его благородие может получить все, что ему угодно, из принадлежащего ей, уверила она, и призывная улыбка, и томный взгляд бархатных глаз девушки не оставили у него никакого сомнения относительно ее веры в силу талисмана. Она была абсолютно убеждена, что даже распутство не ослабит его действия.

Эуфемия ждала Просперо у стола. На ужин был подан вареный козленок. Девушка сказала, что это самая безопасная еда, которую только можно предложить его благородию, и повторила извинения Маркантонио. Козленок, на всякий случай, был сварен с уксусом. В конце трапезы она заставила Просперо выпить еще вина и показала ему пример, без разрешения налив себе. Она знала, что вино — терпкое и кислое, но это даже лучше: чума не возьмет.

Осмелев, служанка решила продолжить их знакомство и сказала, что он ей нравится.

— Ты очень добра, — пробормотал Просперо.

Еда подействовала на его усталое тело как бальзам. Всю прошедшую ночь он бодрствовал, весь сегодняшний день провел в седле. К тому же — душевные переживания. Сначала — придушенный Ломеллино, теперь вот — чума в Генуе. Все это вымотало его. Голова Просперо свалилась на грудь, и голос девушки, болтавшей о том, как она будет к нему добра, постепенно слабел, пока не затих совсем.

Проснувшись, он почувствовал, что его шею обвивает чья-то рука, а к щеке льнет женская щечка. Одним движением Просперо вскочил на ноги и отбросил девушку прочь скорее инстинктивно, чем обдуманно. Окончательно он проснулся, когда увидел ее белое лицо и алую линию губ. Затем, опомнившись, рассмеялся:

— Это чума виновата, наверное.

— Чума? — в вопросе слышалась надежда. — Вы думали, я больна?

— Да уж, ты точно чумная, девочка моя. Тебе надо носить другой амулет. Ее черные и еще недавно столь призывные глаза наполнились ненавистью. Она ушла.

С презрением пожав плечами, Просперо повалился на кушетку и тут же погрузился в сон без сновидений, не прерываемый даже звуками кутежа снизу, который окончился лишь с наступлением нового дня.

Глава IX. САД ЖИЗНИ

И вот благородный Просперо Адорно снова бежит, спасая свою жизнь.

Как Просперо писал впоследствии, он очень остро переживал оскорбления, и именно ярость была тем чувством, которое толкнуло его на побег. Он бежал не потому, что боялся умереть, а потому, что хотел жить. Очень тонкое различие.

Все произошло вечером следующего дня. И хотя он полностью осознавал в то время, чем это вызвано, однако только позднее понял, какую роль в его судьбе сыграл тот миг, когда он с пренебрежением отверг черноокую Эуфемию, и как несколько презрительных слов определили ход всей его дальнейшей жизни.

Утро после прибытия в Геную он провел в бесполезном скитании от одного патрицианского дома к другому, начав с дома Спинолы, дружба с которым давала ему право обратиться за помощью. Но дома оказались запертыми, не было никого, кроме сторожей. Все обитатели покинули свои жилища.

Чумной мор, который теперь пошел на убыль, опустошил город; пустые улицы, редкие, скользящие, как тени, прохожие, заколоченные дома, на многих дверях — красные кресты, знак болезни. А однажды ему встретилась повозка, увешанная колокольчиками, звон которых возвещал о ее ужасном назначении.

Просперо ничего не оставалось делать, как раскрыть свое инкогнито в банке Святого Георгия. В этом, не имеющем себе равных заведении, почти единственном в своем роде в Европе, он нашел одного из управляющих, мессера Таддео дель Кампо, который оставался на своем посту, несмотря на чуму. Под долговую расписку Просперо получил пятьдесят дукатов — сумму, вполне достаточную для утоления сиюминутных нужд и немедленного возвращения в Неаполь.

Пока они с мессером дель Кампо были заняты делами, к «Мерканти» неожиданно подъехали три высоких всадника, по виду — мошенники, в которых с первого взгляда была заметна военная выправка. Они потребовали провести их к Просперо. И не случайно: они напали на его след в Болонье, затем этот след привел их в Кьявари, и там, в самой большой гостинице, им сообщили о существовании почтовой связи с «Мерканти». Поэтому они и разыскали здесь беглеца.

Всадники спешились, с хохотом заявив, что птичка попалась, и потребовали от хозяина тотчас отвести их к Просперо. Маркантонио попытался отделаться от них по-хорошему:

— Откуда мне знать, где он сейчас?

В ответ на эти слова раздалась непристойная брань, так что если у Маркантонио и были еще какие-то сомнения по поводу прибывших, то теперь их не-осталось.

— Хочешь сказать, что он снова сбежал?

— Именно так, — ответил Маркантонио, и тогда Эуфемия, которая неслышно подкралась к нему, будто собираясь нашкодить, произнесла с сияющей улыбкой:

— Он вернется. Здесь его временное пристанище.

— Прячется здесь? Приезжает? Тем лучше. Ухмылка исказила физиономию мошенницы, когда Маркантонио жестами показал Эуфемии, как он расправится с ней потом.

— Может быть, вы войдете? В этом доме есть хорошее вино, — сказала Эуфемия.

Бандиты были так заняты вином и девушкой, что не обращали на Маркантонио никакого внимания. Однако Эуфемия не спускала глаз с хозяина таверны. Увидев, как он прокрался к двери, она поняла, что тот собирается перехватить мессера Просперо Адорно и своевременно предупредить его.

Именно так Маркантонио и намеревался поступить. Ждать он не мог. Бросив быстрый взгляд на своих гостей, хозяин выскользнул из гостиницы. Под сводами банка Святого Георгия он быстро нашел Просперо, толкнул его в тень и в нескольких словах рассказал о прибывших.

— Вы понимаете, что это значит, синьор. Просперо прекрасно все понимал. Он стал было благодарить хозяина, но тот прервал его:

— Не теряйте времени, синьор. Да хранит вас Бог.

Маркантонио вышел из-под сводов, бормоча себе под нос: «Эта дочь потаскухи навела их на след. Выгоню ее. Пусть убирается ко всем чертям».

Не успел он выйти на дорогу, как его едва не сбили с ног налетевшие бандиты. Просперо, подгоняемый инстинктом самосохранения, уже заворачивал за дальний угол длинного здания. Мельком увидев тень бегущего, мерзавцы бросились за ним, как гончие по следу. Но их тела закоченели от долгого сидения в седле, в то время как Просперо был относительно свеж и, естественно, бежал быстрее. Он был в ярости от унижения: спасать жизнь, сверкая пятками! Однако Просперо понимал, что если его настигнут, то самое лучшее, на что он мог рассчитывать, — это быстрая смерть на месте. И он поклялся убить себя, если его поймают. Бежать он будет только до тех пор, пока у него есть преимущество над преследователями. Шансы свои он оценивал как три к одному.

Погоня пронеслась мимо кафедрального собора, через площадь перед герцогским дворцом, где еще год назад властвовал его отец. Чтобы не столкнуться с преследователями, Просперо свернул в лабиринт узких улочек, поднимающихся к Кариньяно. Он намеренно выбрал это затейливое хитросплетение причудливо изгибающихся улочек, чтобы запутать погоню.

Хотя кругом было безлюдно, какой-нибудь случайный прохожий, остановившийся поглазеть на бегущего, мог сообщить преследователям, куда тот направился. От быстрого бега в гору Просперо задыхался и уже начал подумывать о возвращении назад по собственным следам, как вдруг улочка, по которой он несся, вывела его к маленькой площади, сплошь поросшей травой и обрамленной акациями, за которыми просматривались наглухо заколоченные домишки; над ними возвышалась небольшая часовня, дверь которой тоже была закрыта. Это местечко показалось ему смутно знакомым, будто он видел его раньше во сне. С площади вели четыре дорожки. Та, что справа, самая узкая, бежала меж высоких стен, напоминающих расщелину в скалах. Шесть ступеней вели вверх к проходу под аркой. Там Просперо хотел притаиться. Но, достигнув верхней ступени, он соблазнился мраком узкого проулка, похожего на глубокий овраг между скалами. Просперо предположил, что эти стены окружают сады дворцов, расположенных по холмам Кариньяно. Вскоре его предположение подтвердилось. Стена справа была почти полностью увита плющом и через несколько шагов прервалась проемом, в темной глубине которого виднелась дверь. Ее вид пробудил в голове Просперо воспоминания о прошлогодних событиях, когда он гнался за французскими солдатами в день захвата Генуи.

Теперь настало время востребовать долг.

Он бросился к двери, но та оказалась запертой. Просперо посмотрел вверх. Низкая перемычка двери имела слишком узкую кромку. Около двери, на расстоянии ярда или около того, висел стебель плюща, толщиной в человеческую руку. Просперо счел, что судьба указует ему путь к спасению.

Когда он остановился, тяжело дыша, то услышал громкие, нестройные голоса своих преследователей, доносящиеся с маленькой площади. Просперо понял, что они потеряли его и не знают, какую из четырех дорог выбрать. Но дьявол легко может направить их по правильному пути. И он решился лезть по плющу. Стебель, от которого зависело его спасение, был старый, крепкий и такой длинный, что не только доставал до кромки стены, но и прочно охватывал ее. Когда же Просперо долез почти до верха, стебель начал трещать под его весом. Но беглец был уже у цели, и быстрый отчаянный бросок вверх спас его. Он подтянулся и на мгновение сел верхом на стену. Оглянувшись, Просперо увидел, что улица, по которой он бежал, пустынна, однако топот ног преследователей предупредил его, что те выбрали верное направление. Просперо поспешно перекинул тело на другую сторону стены. Стать на землю можно было лишь одним способом. Он повис на вытянутых руках и спрыгнул. Поднявшись, Просперо отряхнул налипшую землю, смахнул с рук и одежды приставшие к ним цветки плюща, подтянул ремни портупеи и огляделся.

Он смутно помнил, как в далеком прошлом гулял по этому прекрасному саду, расположенному позади дворца, изысканность которого подчеркивали не только его пропорции, но и контрастное сочетание черного и белого мрамора облицовки и колоннады в римском стиле со стройными, искусно высеченными колоннами. Сам сад сейчас, в сумерках летнего вечера, казался волшебным.

Лужайки, аллеи, вьющиеся между рядами тисов и самшита; заросли роз и лилий возле пруда; высокие кипарисы, словно огромные копья, окружающие еще один, большего размера пруд, выложенный камнем. Его воды отражали белого мраморного тритона, дерзко обхватившего своими похожими на рыбий хвост лапами скалу; его голова была запрокинута, изо рта вырывалась прозрачная, как хрусталь, струя, которая разбивалась и падала каскадом брызг на русалку на нижнем срезе стены.

В некотором отдалении возвышался павильон, тоже из белого сверкающего мрамора, миниатюрный храм с куполообразной крышей, которую поддерживали колонны. Над ним в вечернем небе вились голуби. Живая изгородь из деревьев и кустов окружала павильон: темно-зеленый лимон, серо-зеленая айва, усыпанные алыми цветами ярко-зеленые гранаты.

Но чувствовалось, что никто не заботится об этой изумительной красоте. Желтая от солнца трава буйно разрослась на лужайках, живая изгородь имела неряшливый вид, опавшие листья и засохшие лепестки гнили на неубранных дорожках.

Слабый звук, раздавшийся за спиной, привлек внимание Просперо. Он оглянулся и увидел, как он потом рассказывал, самое прекрасное видение этого сада. Оно спокойно и неторопливо приближалось к нему по неухоженной лужайке, не проявляя ни удивления, ни страха, ни каких-либо иных эмоций.

Это была женщина довольно высокого роста; ее серебряное парчовое платье, украшенное широкими черными арабесками, поражало своим почти траурным великолепием. В тонких руках, затянутых в белые перчатки с серебряной бахромой, она держала маленькую шкатулку, отделанную золочеными столбиками, между каждой парой которых была изображена какая-нибудь сценка. Темно-каштановые волосы были столь искусно уложены на маленькой головке, что, казалось, они образовывали шапочку внутри усеянной жемчугом сетки, покрывавшей их. Жемчугом были усеяны и шаль, наброшенная на белые плечи женщины, и небольшая меховая накидка, и даже кисточки ее оторочки. Из широко расставленных темных глаз, казалось, струилась печаль. Чуть пухловатые губы женщины были бледны.

Просперо и предположить не мог, что это была та самая дама, которую он встретил здесь год назад. Несмотря на то, что ее нельзя было забыть, ей не нашлось места в его памяти. Никто не мог сказать, что она некрасива, но никто не видел в ней ничего неземного, только Просперо. Ее очарование было плодом внутренней одухотворенности — она отражалась в грустных глазах; сквозила в непринужденной, спокойной манере держаться.

Даму сопровождала служанка, пожилая женщина в черном, которая, сложив руки, будто часовой, стояла у края лужайки.

Голос женщины звучал ровно и глухо:

— Вы избрали необычный способ войти сюда. Или вы свалились с неба?

— И, хотя на ее губах появилась слабая улыбка, глаза стали еще более печальными. — Не стоит так опрометчиво кидаться в неизвестность. Особенно сейчас. Что вам здесь нужно?

— Убежище, — искренне ответил он. — Я спасаюсь от гибели.

— На все — воля Божья. Бедняга. В этом доме — чума.

— Чума?

Ей показалось, что в его глазах мелькнул ужас, но, когда Просперо снова заговорил, она поняла, что ошиблась.

— Но ведь вы не больны. Чума не посмеет прикоснуться к вам.

— Вы думаете, она выбирает? Может быть. Но я переболела чумой. И я снова здорова. Однако, возможно, я еще не в полной безопасности. Здесь все кругом заражено.

— Пускай, — сказал Просперо. — Ничто не заставит меня пожалеть, что я попал сюда.

— Может быть, и пожалеете, если вы пришли сюда, чтобы спасти свою жизнь.

— Я спасен, — заявил он в ответ.

— Очень возможно, что вы умрете завтра, — возразила дама.

— Неважно. По крайней мере, я проживу еще один день.

— Мы играем словами, я полагаю, — сказала она с невозмутимым спокойствием. — Может быть, вы думаете, что я шучу, чтобы наказать вас за непрошенное вторжение, и отвечаете мне в том же духе?

— У меня и в мыслях не было шутить, мадам.

— Ну что ж, хорошо. Здесь нет места веселью. Давайте отбросим наши маленькие уловки.

— Я никогда не отличался изворотливостью, — заверил он ее, но женщину не интересовали слова. Она пристально посмотрела ему в лицо, и ее глаза утратили выражение холодного спокойствия.

— Мне кажется, я вас знаю, — сказала она наконец. Это испугало его. Что это могло означать? Неужели он был так ослеплен яростью в тот день, год назад, что и впрямь не разглядел ее?

— Кто вы? — спросила женщина.

Высокий, очень стройный, он стоял перед ней в пышном наряде из черной парчи, отороченной соболем. Яркий плащ Ломеллино остался у «Мерканти».

— Мое имя Просперо Адорно. К вашим услугам. Эти слова нарушили ее сверхъестественное спокойствие. Глаза женщины расширились. Однако голос звучал ровно, как и прежде:

— Вы тот самый человек, который покинул флот папы?

— Это клевета. Я убежал от убийц.

— Каких убийц?

— Тех же, что преследуют меня и теперь. Дориа.

— Дориа? Что же стряслось?

— Дело в том, что я мешаю этому семейству.

Она нахмурила брови, и в ее глазах появился упрек. Но тут же исчез.

— Теперь я вспомнила! — воскликнула она, и в голосе ее вдруг зазвучали сердечные нотки. — Вы — тот самый человек, который год назад спас меня от французских солдат здесь, в саду.

— Надеюсь, так оно и было. Именно для этого я и был рожден. Снова нахмурив брови, она пристально рассматривала его лицо.

— Надеетесь? Разве вы не помните, как спасли двух женщин от оскорблений и кое-чего еще более страшного в тот день, когда французы вошли в Геную? Почему вы отрицаете это?

— Честно говоря, я помню. Один из негодяев, хвастливый и высокомерный, сидел вот здесь, на траве, а другой, седой, — вот здесь, поглаживая свою разбитую голову. И вы… — Он осекся. Невозможно, чтобы он не запомнил ее лица. За это ему надо выколоть глаза.

На тропинке, ведущей к двери, над которой пышно разросся плющ, раздались топот ног и приглушенное бормотание. Просперо и женщина прислушались. Из-за стены доносились какие-то прерывистые звуки, потом раздался грубый крик и вслед за ним — шум падения, ругательства и возбужденный стук.

По губам Просперо пробежала злорадная улыбка.

— Вот еще одно доказательство тому, — пробормотал он, — что святые оберегают и направляют меня. Плющ стал моим союзником, когда я поднимался по нему; он помог мне еще раз, теперь, когда бандиты гонятся за мной. Я повешу золотое сердце на алтарь Святого Лоренцо, если этот пес сломал себе шею.

От спокойствия женщины не осталось и следа.

— Иисус, Мария! — воскликнула она. — Пойдемте со мной. Я не зову вас в дом, боюсь, что вы заразитесь. Но в павильоне, может быть, удастся спастись. Раз уж злая судьба привела вас сюда, стоит рискнуть. Да поможет вам Бог.

— Моя звезда охранит меня, госпожа.

— Пожалуйста, пойдемте.

Он двинулся за ней, и по ее знаку в некотором отдалении за ними пошла и пожилая женщина. Очень скоро они приблизились к калитке в стене. В этот миг на нее обрушился снаружи град ударов и послышались крики: «Он здесь! Откройте! Откройте! »

Дама взглянула на своего спутника, и ее лицо еще больше омрачилось.

Красивые губы Просперо растянулись в улыбке.

— Весьма наглые господа, — пробормотал он и спросил: — Калитка крепкая?

— Боюсь, недостаточно. Мы не успеем добраться до павильона. — Она указала на высокую живую изгородь из тисов, окружающую сад. — Сюда, — велела она ему.

Просперо взглянул на деревья.

— Как долго я могу прятаться здесь? — И, не дожидаясь ответа, добавил: — Разве в доме нет мужчин?

— Двое, не считая вас. Но один из них слишком стар и слаб, а другой болен чумой.

— Короче говоря, нет никого. А их — трое. Он ощупью проверил свое оружие. Его правая рука потянулась к мечу, левая — к кинжалу, висящему на бедре.

— Вам придется принять гостей, — сказал Просперо. Хозяйка сжала его руку. Голос ее дрожал.

— Еще успеем, если они вас найдут. Но этого не случится. Вы только спрячьтесь получше.

И она опять указала на живую изгородь.

На дверь снова посыпались удары, потом их сменил поток отвратительных ругательств и проклятий, изрыгаемых одним из громил. На мгновение их голоса слились в невнятный гомон, около двери началась возня, затем все стихло, и вдруг послышался топот ног удиравших бандитов.

Просперо и женщина застыли на месте, прислушиваясь к звукам за стеной до тех пор, пока шум не замер в отдалении. Просперо был удивлен и смущен. Женщина улыбалась с видом человека, знающего, в чем дело.

— Что могло их так испугать? — спросил он наконец.

— Призрак чумы. Они увидели крест на двери. Я собиралась показать его им, если бы они выломали калитку. Мало кто не боится этого знака,

— она облегченно вздохнула и печально посмотрела на Просперо. — Я благодарна судьбе за возможность вернуть вам мой долг. Это счастливый случай.

— Тут меньше случайного, чем вы думаете. Я случайно избрал этот путь для бегства, но, оказавшись здесь, подумал, что пришло время потребовать долг.

— Понимаю, — сказала она. — Мне следовало бы предложить вам нечто большее. Вы очень рискуете, оставаясь тут. Даже дышать здешним воздухом опасно.

— Существует ли безопасность вообще?

— Вы ведь не рассчитывали на такое, когда бежали сюда?

— Но это было в прошлой жизни. Теперь я родился вновь. Было достаточно светло, и он увидел, что хозяйка недовольно нахмурилась.

— Синьор, я не могу оказать вам гостеприимство. У вас более нет никаких оснований задерживаться здесь.

— Оснований — возможно. Но есть ряд причин. Если я уйду отсюда, я могу потерять жизнь, которую вы мне сохранили. Во всей Генуе нет уголка, где я мог бы укрыться.

— Что же мешает вам покинуть этот город? — спросила она, и голос ее был похож на голос ангела.

— Вы, — отвечал Просперо. — Ворота не откроются. Я остаюсь, по крайней мере, до завтра.

Женщина промолчала. Осенив себя крестным знамением, она опустила голову и принялась бормотать молитву. Служанка присоединилась к госпоже. Обнажив голову, Просперо стал молиться вместе с ними.

Закончив, она взглянула ему в лицо, о чем-то размышляя. Пригласить беглеца в дом нельзя: болезнь сразит его с неменьшим успехом, чем сталь клинка. В доме умирает от чумы слуга. Остается только павильон, в который она перебралась после выздоровления. Даже воздух кругом заражен. И если отчаянное, безвыходное положение вынудило Просперо рискнуть, она не прогонит его. Да, надо оставить Адорно здесь. Иначе нельзя.

— Госпожа, — сказал Просперо, — здесь я рискую не больше, чем в любом другом уголке Генуи.

— Пусть будет так. Идемте, — она повела его через неухоженную лужайку, по тисовым аллеям за пруд, где смутно белел в сумерках мраморный тритон. Наконец они подошли к ступеням, ведущим в павильон. Здесь их встретили голуби. Хлопая крыльями, стая, будто облако, опустилась на плечи хозяйки.

— О, мои бедные птички, разве я могу забыть о вас? Она открыла шкатулку и стала горстями рассыпать зерно.

— Им повезло больше, чем вам. Вы отправитесь спать без ужина. Мы можем предложить вам только вино и яйца. Они не принесут вам вреда, если вы сами разобьете их. Но любая другая пища здесь будет для вас ядом.

Она окликнула женщину, следовавшую за ними, и послала ее вперед зажечь свет. Потом они поднялись в круглую комнату, облицованную цветным мрамором, с выложенным порфиром полом. Обставлена она была с восточной роскошью. Такое не редкость в домах генуэзской и венецианской знати. Тут стоял диван, покрытый шелковистым ковром, привезенным из Персии; бронзовый столик с хрустальной вазой, полной лилий; позади него лежали лира и два-три свитка тонкого пергамента. Несколько обитых бархатом кресел и изукрашенный свадебный сундук; на малахитовой подставке в виде колонны — увитый виноградной лозой и плющом стройный бронзовый Вакх note 19. Освещалось все помещение мягким пламенем двух лампад на стене, зажженных служанкой Боной. Осмотревшись, Просперо подумал, что именно такой он и представлял себе обитель небесного создания.

Бона отправилась в дом за провизией — вином и яйцами.

— Ни слова о случившемся Амброджо, — предостерегла ее госпожа. Она пригласила Адорно сесть и чувствовать себя, как дома.

— Дом мне теперь не нужен, — сказал Просперо. — Я нашел и убежище, и святилище.

— Вы имеете в виду этого языческого бога? — Она бросила взгляд на смеющегося Вакха. — Вряд ли его достаточно, чтобы превратить павильон в святилище, хотя я и перенесла фигурку сюда. А вот укрытие — да. Причем, возможно, не только от опасности, которой вы избежали, но и от угрозы, с которой столкнулись уже здесь.

Она не дала ему возможности ответить, продолжая рассказывать о себе. Женщина, казалось, хотела дать ему какие-то разъяснения.

Он узнал, что сейчас она одна в этом громадном дворце, охраняемом лишь ее служанкой Боной и двумя слугами, о которых она уже говорила. Один из них стар и слаб, другой настолько тяжело болен, что, вероятнее всего, не выживет. Сама она заразилась чумой давно, два месяца назад. Происходит она из знатного рода Мональди. Сирота, живет здесь, во дворце своего дяди, маркиза Фенаро, который заболел чумой незадолго до нее. Поскольку он тогда был в Падуе, ее тетка спешно отправилась к больному мужу. После его кончины она не отважилась вернуться в Геную. За заболевшей ее племянницей ухаживала Бона, которая скорее умерла бы, чем бросила в беде свою хозяйку. Именно ей она и обязана жизнью. Верная душа. Бона всегда была возле ее изголовья, сражаясь с болезнью, и победила ее. Сама же она была невосприимчива к чуме. поскольку, как и старый Амброджо, переболела ею в молодости. Беппо, единственный из слуг (кроме Амброджо), который не сбежал, на удивление долго не поддавался болезни, но все-таки слег несколько дней назад.

Вот и все, что успела сказать Просперо хозяйка, пока служанка выполняла поручение.

Когда вошла запыхавшаяся Бона, госпожа встала.

— Теперь я покидаю вас. Бона принесла вам все, чем может снабдить вас мой бедный дом. Мы еще увидимся до вашего ухода.

Он быстро поднялся, и какое-то мгновение они стояли лицом к лицу, всматриваясь друг в друга.

— В грустную минуту расставания я тщетно буду искать слова благодарности, — проговорил Просперо. Она покачала головой.

— Вы забыли, что я только возвращаю долг. Доброй ночи, синьор, желаю вам приятного отдыха.

Женщина быстро вышла, шелестя жесткой серебряной парчой, а он, выйдя в прихожую, смотрел ей вслед до тех пор, пока тускло мерцающая фигура не растворилась во мраке.

Просперо услышал за спиной голос Боны. Та принесла бутыль вина, несколько яиц в корзинке, стакан для воды, хрустальный бокал и вазочку меда.

— Все это, по крайней мере, не причинит вам вреда, — сказала служанка. — Ничья рука, кроме моей, не дотрагивалась до этих сосудов. Все протерто уксусом. Мед — очень хорошее лекарство от любой заразы. Можете есть его без опаски. Яйца разобьете сами. Не нужно ли вам еще чего-нибудь, синьор?

Едва Бона заговорила, Просперо вздохнул и повернулся к ней. Теперь, увидев ее пытливый взгляд и простое открытое крестьянское лицо, он невольно улыбнулся. Благодаря своей улыбке, Просперо снискал себе дружеское расположение множества людей.

Поблагодарив Бону, Просперо отпустил ее. Он, казалось, не спешил приступать к ужину. Когда Бона удалилась, беглец опять подошел к дверям и долго стоял, опершись о колонну. Его глаза привыкли к темноте, и он начал различать контуры окружающих предметов: кипарисы, замершие в прохладном ночном воздухе; стальной блеск воды и слабое сияние мраморного тритона, нависавшего над ней. Внезапно в одном из окон дворца замерцал свет, словно чьи-то глаза сверкнули, поймав его пристальный взгляд. Просперо замер. Когда свет погас, он медленно вернулся в павильон и запер за собой дверь. Адорно налил себе вина, выпил, и оно показалось ему прекрасным. Расстегнув и сняв портупею и оружие, Просперо бросил их на кресло. Сна не было. В его сознании, казалось, бушевал вулкан. Кровь прилила к голове, глаза лихорадочно засверкали. Он открыл шкаф эбенового дерева, стоявший у противоположной стены, нашел перо и бумагу и подвинул к столу кресло.

Вы знаете тот сонет без названия из сборника его стихов, который начинается словами: «То был побег от смерти к жизни. Прыжок — и вот я словно заново рожден…»

Этот сонет был написан ночью, в садовом павильоне дворца Карретто в Генуе. В нем Просперо Адорно попытался поведать нам о том, что произошло с ним в саду и наполнило его жизнь новым смыслом.

Глава Х. ВОДЫ ЛЕТЫ

В ту июльскую ночь в садовом павильоне Просперо Адорно провалился в сон, которому суждено было стать очень долгим.

Когда он проснулся со свежей головой, ему смутно вспомнилось, что намного раньше, перед рассветом, его сон уже прерывался. Тогда Просперо пригрезилось, что его голова превратилась в шар, наполненный болью и такой свинцово-тяжелый, что он с трудом мог приподняться на подушках. Вся его грудь была покрыта синевато-багровыми пятнами, в которых Просперо распознал характерные признаки бубонной чумы. За этим сном последовали другие, которые вспоминались лишь урывками и были какими-то бессвязными.

Однако теперь Адорно проснулся окончательно и лишь на миг испытал замешательство при виде стен из цветного мрамора, переливающегося в лучах солнца, и грациозного юного Вакха, который улыбался ему с вершины своего малахитового пьедестала. Просперо почти сразу вспомнил, где находится.

Затем Адорно обнаружил, что диван, на который он прилег полуодетым, превратился, пока он спал, в настоящую кровать с прекрасными льняными простынями и шелковым покрывалом, а сам он необъяснимым образом оказался обнаженным. Изумляясь всему этому, он напрягся и только тогда почувствовал слабость, такую, какой никогда не испытывал за всю свою бурную молодую жизнь. Его испуганный недоуменный взгляд встретился с глазами маленького человека, стоящего у ложа. Человек был в летах, лыс и добродушен, как старый Силен note 20.

— Господи, спаси меня! — воскликнул Просперо и услышал, что голос его так же слаб, как и тело. Стараясь говорить громче, он прохрипел: — Который час? И кто вы?

— Тс-с, — старик подошел ближе. — Хвала святым! Ваша душа наконец-то вернулась. Но тем не менее ложитесь. — Он мягко заставил Просперо снова опуститься на подушки и быстро привел в порядок его постель. Холодная костлявая рука успокаивающе коснулась его лба. — Жар спал. Теперь все будет хорошо. Мужайтесь, мой господин!

Просперо вытаращил на него глаза.

— Но чем же я болен? И который час? — снова спросил он. Кроткое морщинистое лицо старика осветилось улыбкой.

— Уже почти полдень и праздник Святого Лоренцо — десятое августа. До Просперо наконец дошло.

— Вы не назвали год, — пожаловался он.

— Хе! Хе! Вы уже можете шутить! Это хорошо. Это хорошо. Вы действительно вылечились.

— Но от чего, скажите, прошу вас.

— Ну конечно же от чумы. От чего же еще? Именно от чумы. Две недели вы лежали, выделяя вместе с потом яд, и иногда нам казалось, что вместе с ядом улетучится и ваша жизнь. Но вы — крепкий юноша, да простит мне ваша милость такое обращение, и победили госпожу Смерть.

— Чума! — Он почувствовал тошноту. — И я лежал здесь две недели? Две недели! Словно в водах Леты note 21! — Просперо полузакрыл глаза и застыл, сосредоточенно пытаясь почувствовать свое тело. Затем снова обратился к старику: — Кто вы?

— Все называют меня Амброджо, с вашего позволения. Я — слуга монны.

— Ах, вот как, монны. Кто такая монна? Дверь была открыта, и комнату пересекла чья-то тень. Послышались учащенное дыхание, шелест платья, и вот уже дама — около него.

— Он пришел в сознание! Амброджо потер костлявые руки.

— Хи-хи! Разве я не говорил, что он вылечится и скоро придет в себя? Верьте старому Амброджо, госпожа. За семьдесят лет он успел кое-чему научиться, слава тебе, Господи!

Глаза Просперо засияли. Он смотрел на женщину, и зрачки его в углубившихся глазницах становились все шире. Она стояла гордо и непринужденно; голубая накидка, подвязанная под грудью шнурком с кистями, подчеркивала ее рост и стать.

— Мадам, я злоупотребляю вашим гостеприимством. Умолять о приюте на одну ночь и оставаться две недели…

— Тихо, — шепотом предостерегла она, испуганная слабостью его голоса. — Вы должны отдыхать. Мы поговорим, когда наберетесь сил.

Просперо окреп гораздо быстрее, чем мог предполагать.

Его вкусно и обильно накормили. Благодаря уходу Боны и Амброджо силы Просперо прибывали не по дням, а по часам. Раз в день приходила навестить хозяйка, принося к его постели свежие цветы. Он неотрывно следил за ее величавой неторопливой поступью, стараясь не упустить ни малейшего проявления той неповторимой грации, которую он в ней открыл. С восторгом наблюдал Просперо за солнечными бликами на ее блестящих каштановых волосах, белой тонкой шее и прекрасных запястьях. Но когда Адорно пытался вовлечь ее в разговор, она отказывала ему с мягкой решительностью, которую тот находил восхитительной, даже если отказ причинял боль. Они наговорятся, обещала она ему, когда Просперо снова будет на ногах.

Вот Адорно и хотел поскорее встать на ноги. Уже на четвертое утро Просперо потребовал зеркало, чтобы взглянуть на свое лицо. Еще раньше, касаясь его, он понял, что оброс косматой бородой, которая уродовала его. Но ужасный вид впалых щек и ввалившихся глаз потряс Просперо. Он сразу стал раздражительным и капризным, замучил Амброджо абсурдными поручениями.

В итоге пришедшая в полдень с визитом хозяйка застала в павильоне господина, изрядно смахивавшего на того, кто две недели назад карабкался на стену ее дома. Выбритый, коротко подстриженный и сносно причесанный, облаченный в свой прежний черный парчовый костюм, Просперо с поклоном встретил ее у порога. Он был мертвенно бледен, но улыбался.

Покаянно приняв упрек за то, что слишком рано встал на ноги, он тотчас же сел по велению хозяйки и позволил ей обложить себя диванными подушками.

— Вы терпите это, будто мученик, — пошутила она.

— Мученик, который попал в рай.

— Дорога к раю ведет через врата смерти, а они не распахнулись перед вами.

— Совсем не так. Чтобы попасть в рай, надо было перелезть через стену. Что же касается остального, то я отказался переправиться через Стикс, обнаружив Элизиум note 22 на этом берегу.

— Так-то вы благодарите своих спасителей?

— Если существуют лучшие слова признательности, научите меня им. Она стояла, глядя на него сверху вниз.

— Словам? Какое значение вы придаете словам! Я подозреваю, что они для вас — что-то вроде ярких бусинок, из которых вы составляете прелестный узор для собственного удовольствия.

— О, и чтобы порадовать других, я надеюсь. — Просперо поднял глаза. — Я обязан вам столь многим, и при этом даже не знаю вашего имени.

— Моего имени? Друзья зовут меня Джанной.

— Тогда позвольте и мне называть вас Джанной, поскольку я, должно быть, больше, чем друг. Почти ваше дитя, ибо вы дважды подарили мне жизнь.

— Хорошо, сын мой, но при условии, что вы будете вести себя, как сын.

— Почтительность моя превзойдет сыновнюю.

— Я согласна, поскольку она подразумевает и послушание.

В этот день она оставалась с ним намного дольше обычного, а на следующий доставила ему удовольствие, придя в павильон на обед. Прислуживали им Амброджо и Бона. С этого дня случайный эпизод в прекрасном саду, куда занесла его судьба, стал все больше напоминать восхитительный сон.

Шли дни, силы Просперо восстанавливались, и хозяйка все больше и больше времени проводила в его обществе. Пролетело семь дней с тех пор, как он впервые поднялся, дней, в течение которых окружающий мир был напрочь забыт, а воспоминания о прошлом и страх перед будущим — стерты. Просперо попал в оазис, который находился в самом центре пораженного чумой города. Но и сюда проникали кое-какие вести, которые приносил Амброджо. Они касались главным образом состояния дел в Генуе. Иногда это были слухи, связанные с войной, ход которой, по-видимому, становился невыгоден Франции. А однажды дошла сплетня о том, что мессер Андреа Дориа, разбитый королем Франции, засел в своем замке Леричи, снаряжая галеры и собирая на них людей. Италия наблюдала за ним, гадая, к чему бы это.

Этот слух рассмешил Просперо.

— Я понял. Он получит плату от императора и вернет Геную под его покровительство, которого сам же и лишил ее, когда получил плату от Франции.

Монна Джанна «скрестила с ним шпаги»:

— Не кажется ли вам, что вы ослеплены обыкновенной ненавистью?

— Я сознаю это. Но как можете вы упрекать меня после того, что я рассказал вам о себе?

— Почему нет? Возможно, это и мешает вам быть беспристрастным.

— Нет, не мешает.

— И все же вы отказываетесь видеть другую причину перемены в Андреа. Король Франции нарушил условия сделки, касающиеся Генуи.

— Так говорит Дориа, чтобы выгородить себя. И вы верите ему?

— Я смотрю непредвзято. А какие основания у вас не.верить ему?

Он помолчал, прежде чем ответить.

— Есть пословица: «Глас народа — глас Божий». Верит ли ему население Генуи?

— Поверит, если, изгнав французов, Дориа исправит свою ошибку.

— Тогда, будьте уверены, он изгонит их. Таким образом, он восстановит утраченное доверие и снова станет самым уважаемым человеком в государстве.

Она вздохнула.

— Вы очень жестоки.

— Разве я не познал его вероломство? Разве у меня нет причины? Как еще я могу к нему относиться? Не он ли нарушил слово, данное мне, а также моему отцу, которого (и я всегда буду в этом винить себя) я предал и который вынужден был бежать, что повлекло его смерть?

— Но это было делом рук Фрегозо.

— Без Андреа Дориа Фрегозо — ничто. Они беспомощны. Сделать Оттавиано дожем! И замечательным дожем. Бог свидетель. Чума здесь, в Генуе, а этот Фрегозо, достойнейший ставленник Дориа, в панике бежал, забыв о долге и спасая свою шкуру.

Хозяйка успокаивающе похлопала его по руке.

— Я понимаю. Но… — она заколебалась, потом продолжала, едва ли не со страстью: — Ах, но ведь это означает, что вы сделали месть целью своей жизни! Однако это — слишком черное чувство, чтобы носить его в сердце. Что-то вроде чумы, разъедающей душу.

Просперо не был сентиментален, но страстный тон женщины взволновал его. Однако он лишь вздохнул и задумчиво ответил:

— Это — мой долг. Долг перед моим родом, члены которого находятся в изгнании.

— Потому что они боролись против французов. Если те будут побеждены, ваши родные вернутся. Неужели и тогда примирение невозможно?

— Примирение? — Он почувствовал, как к лицу приливает кровь, но сдержал себя и только покачал головой. — Сначала необходимо искупление.

Женщина посмотрела ему в глаза, и он увидел, как серьезно ее милое овальное лицо, как печальны глаза под пушистыми бровями.

— Монна Джанна, мои заботы не должны угнетать вас. Я считаю их пустячными.

Но Просперо в тот же миг понял, что это неправда. Разговор разрушил грезы, пробудил воспоминания о забытом прошлом и тревогу за будущее. Теперь Просперо снова здоров и не имеет права праздно сидеть в этом доме. Долг императорского офицера повелевал ему быть в Неаполе, с принцем Оранским. Отступничество Дориа от Франции и уход его флота служили подтверждением тому, что принцу будет необходим флотоводец. А сыновний долг предписывал Просперо навестить и успокоить мать, которая сейчас находилась во Флоренции.

Наутро он сообщил о своем решении монне Джанне. И добавил совершенно искренне, а вовсе не для красного словца:

— Я чувствую себя так, словно должен разделить свои душу и тело!

Джанна не сразу ответила ему. После короткого молчания она взяла лютню, лежавшую рядом, и, как только струны затрепетали под ее длинными пальцами, тихо запела.

Испытывая сразу и очарование, и изумление, и восторг, и благоговение, сидел Просперо, слушая песню, которую сочинил, когда кровь его уже была заражена чумой, песню, которая зародилась в нем при первом взгляде на эту женщину.

Последняя строка тихо замерла на ее губах:

— Con i ginnochi chini a tua beltade note 23. Лютня умолкла.

— Всего лишь два слова, — сказала она. — Яркие бусинки, из которых вы делаете ожерелье для существа, созданного вашей мечтой. Просперо покачал головой. Он был очень бледен.

— Не яркие бусинки, а жемчужины, монна. Жемчужины — символ наших слез, и в них блестят слезы; слезы светлые, чистые и искренние, каких еще никто никогда не проливал. Откуда у вас эти строки?

— Они были записаны на листке бумаги в то утро, когда мы увидели, что вы больны. На них было посвящение: «Даме в серебристом». Я сначала подумала, что это — записка, которую вы оставили для меня.

— Я полагаю, так и было. А потом? Она отвернулась.

— А потом я прочитала эти строки. Я надеялась, что они посвящены мне.

— Вы надеялись? Вы надеялись! — Просперо взглянул на нее. Его лицо преобразилось, озарившись каким-то внутренним светом. И тут Джанна поняла, что выдала себя. Ее охватил страх; она не решалась встретиться взглядом с Просперо.

— Джанна, — сказал он нежно, — если это правда, а я молю Бога и Богородицу, чтобы это было так, то мы сейчас не должны испытывать ни недостатка в словах, ни нужды в них. Вы заявили свои права на меня в благословенный час нашей встречи, а я заявил свои права на вас.

Она ответила ему, отведя взгляд:

— Вначале я опасалась, что сонет лжет, что вы спасались бегством не от смерти ради жизни, а от смерти ради смерти. Но, когда вы поправились, мои страхи усугубились: этот сонет показался мне всего лишь шуткой. Так иногда забавляются поэты, теша свою душу.

— Моя любимая, — прошептал он, — я не умею произносить высокие слова, но я попытаюсь. Если я вообще наделен даром слагать песни, то я должен петь именно теперь, словно беззаботный жаворонок, который изливает восторг, переполняющий его сердце.

— Но что будет, если вы уедете?! — воскликнула она.

— Могу ли я медлить? Есть долг, который необходимо выполнить. До поры я себе не хозяин. А исполнив долг, я вернусь. Будете ли вы ждать меня, Джанна?

Она медленно подняла глаза и встретила его страстный вопрошающий взгляд.

— Ждать? — переспросила она. — Ждать, пока вы будете мстить? Ждать, пока вы вернетесь ко мне с окровавленными руками? В этом состоит ваша просьба?

Просперо неподвижно застыл.

— А можно мне приходить, пока мой долг еще не исполнен? Наступила длинная пауза. Наконец Джанна ответила:

— Просперо, вы говорите, что любите меня.

— Сказать так — значит сказать слишком мало.

— Большего я не прошу. В этом нет нужды. Вы говорили, что у меня есть права на вас. Однажды вы предложили мне считать вас своим чадом, поскольку я дважды подарила вам жизнь.

— Это действительно так, и, следовательно, эта жизнь принадлежит вам. Распоряжайтесь ею, как вам заблагорассудится. Она снова подняла глаза.

— Искренни ли вы? Это не просто красивые слова? Тогда, Просперо, я требую, чтобы вы отказались от мести. Он побледнел.

— Дух моего отца проклянет меня.

— Мертвые спокойно спят. Мы не должны тревожить их сон нашими безумствами.

— Но есть еще живые. Я превращусь в посмешище в глазах всех Адорно, в презренного, отверженного, стоит мне отказаться от мщения. Захотите ли вы связать свою судьбу с таким человеком?

— Я бы гордилась им, ибо он выказал мужество. Господь наш рассматривает месть как зло. Могу ли я связать свою судьбу с человеком, творящим его?

Он отстранился от нее, обхватив голову руками.

— Джанна, вы разбиваете мне сердце. Отказать вам в первой же просьбе, когда я отдал бы жизнь за возможность служить вам!

— Я прошу гораздо меньше.

— Нет, много больше. Вы требуете мою честь.

— Я требую лишь, чтобы вы правильно понимали ее. Много ли чести в отмщении? Разве не учила вас матерь-церковь, что это — смертный грех?

— Может быть, и так. Но я дал клятву на могиле отца.

— От этой клятвы вас освободит любой священник.

— Но как мне освободить себя? Джанна! Дорогая Джанна!

Губы женщины задрожали. Нотки боли в голосе Просперо тронули ее.

— Любимый, не просите меня идти против своей совести. Считайте, что нам было суждено встретиться только для того, чтобы разлучиться.

— Этого не может быть. Неужели вы полагаете, что наша встреча — случайность? Она была предопределена.

— Если вы верите в это, то не сделаете ничего, что помешает свершению судьбы. Она в ваших руках, мой дорогой.

— И вы предлагаете мне сделать выбор? — воскликнул он в страхе.

— Увы! Что еще остается? По крайней мере, вы знаете, как я буду молиться за ваш верный выбор.

Джанна поднялась. Он бросился к ней, намереваясь заключить в объятия, но она мягко остановила его.

— Еще не время, дорогой. Сначала изгоните темного дьявола из своей души, и тогда я — ваша. В любую минуту.

Он задыхался и смотрел на Джанну глазами, полными скорби. Но скорбь уже уступала место нараставшему гневу.

— Вы повергаете меня в отчаяние. Лучше бы вы дали мне умереть от чумы!

— Что ж, если вы так говорите, значит, лучше бы нам обоим умереть, — грустно ответила женщина. — Я ухожу. Пойду молиться за вас, Просперо. За нас обоих. Если вы сделаете выбор еще до отъезда отсюда, дайте мне знать. Если же нет… Тогда, милый, дай нам Господь сил. Мне-то уж они наверняка понадобятся!

Она решительно направилась к двери. За порогом уже сгустились сумерки. Просперо бросился следом.

— Джанна, я хотя бы увижу вас до отъезда? Она смотрела на него, и ее глаза, полные слез, казались огромными и яркими.

— Если ваш выбор будет не таким, какого я жажду, встреча только усугубит мое горе, а оно и без того велико.

— Вы так непреклонны! Вы, та, кого я считал воплощением милосердия и сострадания!

— Разве я прошу вас поступить немилосердно? Подумайте, Просперо. Может быть, вы сумеете разделить мою точку зрения. Молю Бога, чтобы это произошло.

Джанна зашагала вниз по лестнице.

Просперо больше не пытался остановить ее. Он смотрел, как серебристая фигурка растворяется во тьме. Точно так же следил он за ней в самый первый вечер. Но тогда душа его была полна восторженного любопытства. Теперь же… теперь ее раздирали боль и гнев, смешавшиеся столь причудливым образом, что невозможно было понять, где кончается одно и начинается другое. Прекрасная мечта рассыпалась в прах. Джанна запросила слишком высокую цену за свою благосклонность. Цену, которая была ему недоступна. Но Джанна упрямо не желала этого понять.

Просперо в сердцах стукнул себя по лбу и с досадой проговорил: «О, Боже, зачем я повстречал ее? »

Божественный ответ был исполнен горькой правды: «Ты встретил ее для того, чтобы отказаться от трех великих замыслов. Ты не повергнешь в руины дом Дориа. Тебе не снискать чести. Ты не напишешь „Лигуриаду“ и не обретешь бессмертия. Ты не изгонишь иноверцев из Средиземноморья и не познаешь вечного блаженства. Вот зачем монна Джанна вошла в твою жизнь, в твою судьбу».

Он рассмеялся, и смех его становился все громче и громче до тех пор, пока не сменился сдавленными рыданиями.

Глава XI. ПРОЧИДА

До отъезда Просперо они больше не встречались. И только на следующее утро, когда Амброджо провожал его до садовой калитки, на которой красный крест все еще предупреждал горожан о том, что от этого дома лучше держаться подальше, Просперо передал старому слуге записку для госпожи. Она содержала его двенадцатый сонет «Прощание с радостью», который начинался словами: «Amando men, l'onor saria men, caro» note 24. Ловеласы могут знать, а могут и не знать его. Даже в «Прощании с Лакастой» не звучит столь глубокая нота безнадежности, как в этом сонете Просперо, и нет той горечи, которая свойственна его последней строке: «Возьми себе эти несколько последних жемчужин, сорвавшихся со струн моей души».

Прежде, чем оседлать лошадь, которую старик раздобыл для него, Просперо вложил в ладонь Амброджо вместе с запиской пять золотых дукатов.

Он поскакал прочь, оставив в этом доме свое сердце и увозя с собой еще более глубокую ненависть к роду Дориа, ибо на счету, по которому им рано или поздно придется платить, было теперь и его разбитое сердце.

В пути он много думал о монне Джанне и понял, что она воздвигла между ними барьер лишь потому, что была прелестной женщиной, которую он обожал. А поскольку, как он уже успел обнаружить, в ее душе соединилось множество достоинств, таких, как прямота, нежность и искренность, то он обязан принять этот барьер как неизбежность.

Стоял августовский вечер, моросил дождь, когда Просперо без приключений прибыл во Флоренцию, в бедный дом на Лонгарно note 25, где, благодаря милости Строцци, жила его мать — в положении, вряд ли приличествовавшем дочери такого знаменитого аристократического рода.

Она встретила сына с восторженной нежностью. Монна Аурелия ни на миг не переставала ждать его. Дель Васто написал ей, что Просперо спасся. Но время шло, и росла тревога за сына. После того, как первая радость от встречи немного улеглась, мать принялась горько сетовать на неудобства, на которые сама себя обрекла.

Когда Просперо поведал ей об унижении, которому подверг его Филиппино, посадив на галеры, она сочла это пустяком в сравнении с лишениями, испытанными ею самой из-за условий, недостойных женщины ее возраста и положения. В конце концов, то, что выпало ему, было в какой-то степени уделом солдата, превратностью войны. А ее страдания, заунывно причитала она, есть итог ее собственных ошибок, потому что она на беду свою вышла замуж за слабохарактерного человека и родила сына, который, увы, пошел в отца.

Ее упреки в свой адрес Просперо выслушал молча, но, когда мать начала порочить память отца, не вытерпел и возмутился.

— Я говорю о мертвом лишь то, что могла бы сказать о живом, — совершенно искренне ответила монна Аурелия и напомнила сыну, что она принадлежит к числу людей, которые всегда говорят то, что думают.

В ответ он заметил, что такие люди редко думают правильно и еще реже придерживаются хорошего мнения о других. Он считает, что они лишь выставляют напоказ злобную прямоту. В продолжение разговора мать поначалу яростно ругала всех Дориа, а потом начала бранить Просперо за медлительность в сведении счетов с ними. Напрасно он оправдывался тем, что не было подходящего случая. Энергичный человек, твердый в своих намерениях, отвечала она ему, не ждет удобного случая — он сам находит его. Но, поскольку он наслаждался вольготной жизнью, добавила она с бессердечным эгоизмом, то ему, должно быть, ничуть не больно видеть свою мать в роли изгнанницы.

Однако, когда настал час разлуки, эта женщина, сохранившая остатки былой красоты, страстно прижала сына к груди и горько зарыдала, не желая столь быстро расставаться с ним.

Просперо провел с ней всего два дня, а когда уезжал, душевные раны его саднили еще больнее, чем сразу же после приезда.

Он поехал в Ливорно, чтобы найти там корабль, который отвез бы его в Неаполь. Это было не трудно, поскольку осада велась уже не так рьяно. Лотрек мог бы с бесполезным упорством продолжать ее, но у его отрядов, выкошенных чумой, которая перекинулась из города в его штаб-квартиру, не было сил замкнуть кольцо окружения. И экипажи венецианских галер, охранявших бухту под командованием Ландо, утратили бдительность, поняв по настроению командира тщетность своих усилий.

В Кастель-Нуово высокий белокурый принц Оранский при встрече с Просперо выказал одновременно и радость, и удивление. Просперо прибыл как нельзя кстати, признал он. Транспортные корабли уже загружались в Пьомбино, а императорский капитан дон Рамон Варгас тайно собирал небольшую эскадру галер для их охраны, ремонтируя и одновременно укомплектовывая их за неимением рабов наемными гребцами. Пять таких судов уже были готовы и хорошо снаряжены для сопровождения транспортных кораблей. Но не было опытного командира. Дон Рамон не знал моря, и принц вынужден был отклонить его кандидатуру. Он предложил это рискованное предводительство Просперо.

— Если вы сможете прорвать блокаду, — убеждал его принц, — вы поможете императору в Неаполе; на этот раз у нас есть свежие подкрепления, и нам будет легче продержаться до полного разложения французов.

На этом разговор закончился. Радуясь, что дела отвлекут его от тяжких дум, Просперо тотчас же уехал. Через два дня он встретился с Варгасом в Пьомбино, где все уже было в полной готовности. К пяти галерам, о которых говорил принц Оранский, Варгас в последний момент добавил шестую. Они были хорошо оснащены и полностью укомплектованы наемниками. Транспортных кораблей тоже было шесть: две бригантины и фелука, загруженные зерном, и три неповоротливых, набитых добычей, перегруженных галеона.

С этим флотом Просперо немедленно покинул Пьомбино и, подгоняемый попутным ветром, благополучно достиг укрытия на северной стороне острова Прочида, у северного побережья Неаполитанского залива. Это произошло на рассвете седьмого дня после расставания с принцем и принятия командования флотом. К концу плавания ветер ослаб, и всю последнюю ночь галеры тащили на буксире нагруженные корабли. Просперо настоял на этом потому, что хотел прибыть на место под покровом ночи, чтобы никто не смог предупредить венецианцев. В его тщательно продуманном плане большую роль играло местонахождение островка Прочида, лежащего между материком на востоке и крупным островом Искья на западе, на другой стороне пролива, имевшего около двух миль в ширину.

Укрывшись за островом, Просперо дал гребцам пять часов на сон. Сам он тем временем сошел на берег и с холмов, возвышавшихся позади замка на мысе Роччоза, осмотрел весь Неаполитанский залив, который простирался перед ним от города Бая, воспетого Горацием, до туманного мыса Позилипо, заслонявшего от глаз Неаполь, и еще дальше, до вершины Везувия, над которой в голубом небе почти неподвижно зависло плотное белое облако. Справа от Просперо, чуть ниже, по склону холма лепились домики с плоскими крышами. Городок на острове, окруженный виноградниками и садами, только начинал просыпаться.

С возвышенности Просперо изучил узкий пролив между островом и материком. Море было залито багрянцем наступающего рассвета и матово светилось, как опал. На западе, в паре миль дальше, за плоским полумесяцем островка Вивара, круто возвышался берег Искья. Над зеленым островом царил потухший вулкан Эпомео. На Искье родился друг Просперо дель Васто. Но сейчас Просперо интересовал узкий пролив, отделяющий остров от Прочиды, как будто специально предназначенный для игры в прятки, в которую он собирался сыграть с венецианцами.

Он стоял неподвижно, будто часовой, пока наконец в девять часов не заметил блокадную флотилию, которая направлялась в обход мыса Позилипо. Он насчитал десять галер, идущих в патруле развернутым строем. По оценке Просперо, их скорость вряд ли превышала два узла.

Затем он быстро спустился вниз через виноградник, по малонаселенному северному склону холма к бухточке, в которой, по-прежнему незамеченный, стоял его флот. Поднявшись на борт, он вызвал Варгаса, поручил ему командование дивизионом из трех галер и дал подробные указания, как действовать.

Через час или чуть позже, в начале одиннадцатого утра, один из венецианских капитанов адмирала Ландо, глядя с кормы, к своему изумлению заметил выплывающую из пролива Прочида в трех милях позади него бригантину, подгоняемую южным бризом, и три галеры, которые, по-видимому, ее сопровождали.

— Если это испанцы, направляющиеся в Неаполь, — сказал он, — то позвольте мне выразить восхищение их дерзостью.

Ландо, должно быть, держался того же мнения, поскольку в этот миг с флагманской галеры протрубили сбор.

— Поворачивай! — понеслось от галеры к галере, и гребцы по левому борту сели лицом к носу кораблей, подавая назад, тогда как гребцы правого борта продолжали грести вперед. Тяжелые корабли повернулись кругом, как на шарнирах, и пошли к Прочиде, вытянувшись полумесяцем, чтобы окружить неприятеля.

Бригантина, которая подходила восточным галсом к мысу Мизено, как будто внезапно осознав, в какую ловушку она попала, развернулась и направилась на запад, забирая чуть к северу. Теперь ее ход, прежде весьма вялый, слегка ускорился благодаря попутному ветру. Галеры конвоя поспешно и суетливо развернулись, чтобы последовать за ней и прикрыть отступление.

Они прошли к югу от Прочиды, и вскоре стало ясно, что суда направились в пролив Искья с намерением ускользнуть этим путем.

Ландо пустился в погоню, но остановился, заподозрив ловушку. Он понимал, что, имея преимущество почти в три мили, испанские галеры, даже идя не быстрее его собственных, опередят его на обходе острова, первыми попадут в бухту, пройдя проливом Прочида, и таким образом смогут по чистой воде устремиться в неаполитанскую гавань, под защиту фортов. Поняв замысел, мессер Ландо развеселился. Задумано было остроумно, но недостаточно хитро. Дабы обречь на неудачу этот замечательный образчик стратегии. Ландо оставил в дозоре четыре галеры под командованием опытного капитана Феличани, а сам продолжил преследование с шестью другими галерами.

Бригантина, обогнув мыс Соннаро, вошла в узкую часть пролива между двумя островами и, подгоняемая ветром, который дул теперь в корму, птицей полетела вдоль зеленого побережья острова Искья, обогнав три сопровождавшие ее галеры. Те с видимым усилием двигались следом.

Тем временем венецианцы достигли входа в западную часть пролива. Сторонников императора не было видно, следовательно, они отклонились от курса и пошли к северной оконечности Прочиды. Итак, Ландо разгадал их маневр. Они увлекут его вокруг острова, чтобы открыть себе путь на Неаполь. Ландо порадовался, что у него достало проницательности расположить свои силы так, чтобы напасть на испанцев с тыла, тогда как впереди их задержит Феличани, чем обеспечит верный и скорый захват.

Дивизион Феличани в это время медленно двигался вперед и вскоре вошел в восточный пролив. Желая укрыться, Феличани жался к берегу острова и не видел трех галер, которые вошли в пролив со стороны мыса Чупетто. Он заметил их, лишь когда они оказались прямо по курсу. Галеры появились так быстро, что Феличани сразу понял: в пролив Искья входили не эти суда, а другие, и не их преследовал Ландо. Ему стало ясно, что адмирал недооценил тактику противника. Застигнутый врасплох, он тем не менее раздумывал, как же отбить это наступление, столь дерзкое, что даже усиленный перевес венецианцев не смог остановить его. Галеры сторонников императора, идя в кильватер, представляли собой узкую мишень, и Феличани впопыхах решил палить по ним из самых тяжелых пушек, размещенных на станинах посередине его кораблей. Его труба громко протрубила сигнал, и четыре галеры развернулись носами к суше.

Будь неприятель менее решителен и находчив, чем Адорно, этот маневр мог бы принести успех. Но поскольку Просперо мгновенно осознал свои преимущества, а команды его кораблей успели проворно исполнить приказы, пушки на носах трех императорских галер выпалили по подставленным Феличани бортам. Просперо велел канонирам взять низкий прицел; эскадры разделяло не более трехсот ярдов, и результат был ужасен. Галера Феличани получила пробоину в самом уязвимом месте, а другое ядро, срикошетив от воды, попало в группу аркебузиров, собравшихся на палубе. В борту другой галеры зияла пробоина. Там погибло множество гребцов, и судно мгновенно потеряло ход. Две оставшиеся галеры, получив повреждения, бросились наутек, но Просперо очень быстро их настиг.

Венецианцы встретили неистовый натиск залпами из мортир, которые возымели некоторый эффект. Но потом противник приблизился, и носы его галер протаранили палубы венецианских кораблей. Таран сопровождался жутким треском ломающихся весел и раскалывающихся корпусов. Аркебузиры Просперо первыми пошли на абордаж; его гребцы, оставив весла, взялись за оружие и последовали за ними.

Сражение, за которым наблюдали жители островов, столпившиеся на вершинах холмов, еще продолжалось, когда, обогнув последний мыс, появилось шесть транспортных кораблей, сопровождаемых тремя галерами под командованием Варгаса. Корабли продолжали движение, придерживаясь своего курса, как было условлено заранее, и направлялись прямо в гавань Неаполя. Две галеры поспешили к сражавшимся, и их участие предопределило исход битвы. Третья галера, не мешкая, занялась двумя менее поврежденными венецианскими кораблями, которые пострадали первыми, но которые сейчас, как стало ясно, снова собирались драться. Что касается корабля Феличани, то попытка сбросить пушку, чтобы облегчить его и поднять пробоину выше поверхности воды, была предпринята слишком поздно. Корабль тонул.

Ландо все еще находился за островом, в добрых двух милях от места сражения. Но теперь ему было не до смеха. Услышав орудийный залп, Ландо со страхом понял, что его каким-то образом обманули, ибо грохот донесся, когда беглецы, которых он преследовал, все еще находились в поле зрения к северу от Прочиды. В ярости он выколачивал из гребцов последние силы. Судорожно дыша, обливаясь кровью, они с трудом провели галеры вокруг Чупетто, и там, к своему ужасу, Ландо увидел перед собой шесть императорских галер в развернутом строю, тогда как из четырех галер Феличани видны были только три. Но и эти были явно захвачены.

А вдали, возле мыса Позилипо, под парусами беспрепятственно мчались к Неаполю три галеона и три судна меньшего размера.

— Поворачивайтесь! — проревел Ландо.

Но ни один из гребцов не встал и не повернулся, чтобы сесть лицом к носу корабля. Большинство этих несчастных, доведенных до изнеможения безумной гонкой последнего часа, просто перестали грести и свалились, тяжело дыша, у весел. Только самые сильные смогли дотянуться до ведер с водой, чтобы утолить жажду.

Надсмотрщики смотрели на капитанов в ожидании приказа; капитаны — на галеру Ландо. Ландо с тяжелым сердцем поднялся на корму, чтобы оценить положение. Команда не готова тотчас же вести корабли вперед. Никакие телесные наказания не смогут вернуть силы изнемогающим рабам до тех пор, пока они не отдохнут, а поставить паруса было невозможно, потому что дул встречный ветер. Шесть галер против его шести. Пройти вперед они, конечно же, ему не позволят, а раз он не мог двигаться немедленно, транспортные корабли неминуемо достигнут гавани. И Ландо понял, что это уже неизбежно. Его охватило бешенство. Оставалось только отомстить, уничтожив императорского капитана, который так коварно перехитрил его и покалечил почти половину флота. Но прежде, чем думать об этом, надо дать отдых своей команде, которая недавно, прилагая отчаянные усилия, гребла на огромной скорости и делала по тридцать гребков в минуту. Ведь если теперь неприятель ринется в атаку. Ландо не сможет дать достойный отпор. Адмирал отдавал себе в этом отчет.

— Подать вина, — приказал он дрожащим голосом. Его мертвенно-бледное лицо, обрамленное черной бородой, исказилось.

Надсмотрщики и их помощники быстро забегали по палубе с мехами, наполненными вином, и кружками.

Однако Просперо не выказывал желания продолжать бой. Транспортные корабли уже были под защитой Позилипо, и он без колебаний оставил поле битвы за противником, поскольку выполнил поставленную задачу и победа была на его стороне.

Просперо отдал приказ развернуться и держать курс на Неаполь, захватив с собой три трофейные галеры и обязав своих матросов и надсмотрщиков приглядывать, чтобы гребцы налегали на весла. Решись Ландо преследовать Просперо, маловероятно, что он смог бы настичь капитана раньше, чем тот доберется до гавани. Но, если бы Ландо сделал так и стал слишком настойчиво теснить Просперо, тому хватило бы времени решить, стоит ли возобновлять боевые действия.

Но Ландо не пустился в погоню, и поэтому сразу после полудня Просперо проследовал за транспортными кораблями в гавань, чтобы удостоиться такой овации, какая нечасто выпадает на долю моряка. Его приветствовали не только люди, которые выстроились на берегу и толпились на молу, привлеченные слухом о прибывающем подкреплении, но и экипажи транспортных кораблей, стоявших на якоре. В то время, когда их капитан проплывал мимо во главе развернутого строя возвращающихся домой галер, экипажи выстроились вдоль фальшбортов и во весь голос прославляли его. Адорно причалил к молу у башни Святого Винченцо, которая охраняла шлюзы, и здесь принц Оранский, поджидавший его, чтобы оказать радушный прием, по-братски заключил Просперо в объятия, в то время как голодный люд с неистовым воодушевлением приветствовал героя, доставившего продовольствие.

Но в сердце Просперо, как он потом рассказывал, не было ликования. Его мысли все время возвращались к Джанне. Если бы она принадлежала ему, он мог бы положить славу к ее ногам, и этот триумф был бы гораздо ценнее победы. Но ей, самой желанной из всех живых существ, больше не было места в его жизни. Просперо выбрал честь, пожертвовав любовью, и теперь это обернулось против него, ибо он убедился, что честь без Джанны не имеет смысла.

Молодой вице-король не скупился на проявления восторга.

— Невиданный доселе образчик исполнения своего долга. Отправиться с шестью галерами и вернуться с девятью, нанеся поражение флоту, вдвое превосходящему численностью! Этим можно гордиться. Искусство, с которым вы использовали остров, говорит о том, что вы — знаток своего дела. Отчет о битве порадует императора, и я расскажу ему все. Это будет полезно нам обоим. Что касается меня, то я заработаю похвалу за то, что выбрал вас для этого трудного предприятия.

Глава XII. ВОЗДАЯНИЕ

История о короткой морской битве в проливе Прочида, приукрашенная рассказчиками, распространилась за пределы Италии: она пересекла Альпы, достигла ушей императора в Мадриде и запала ему в память как единственная светлая весть в море мрачных сообщений, которые приходили к нему из этой страны.

Мать Просперо услышала эту историю во Флоренции и преисполнилась гордости за сына. В Генуе, всегда завидовавшей Венеции, народ обрадовался тому, что на сей раз герой был генуэзцем. Победа Просперо принесла роду Адорно уважение, которое еще больше разожгло неприязнь к семейству Дориа, ибо все помнили, что именно они были вдохновителями изгнания семьи Адорно. В течение нескольких дней Генуя требовала возвратить их обратно. Весть обрадовала состоявшего при императорском дворе дель Васто и разочаровала Филиппино Дориа в Леричи. По мнению Филиппино, теперь ему было бы еще труднее выставить счет Просперо. А долг между тем рос. Когда Андреа Дориа узнал, что Просперо был прикован к веслу, он тотчас же с яростью набросился на племянника.

— Неужели я должен считать тебя глупцом? — спросил он. — Неужели ты еще не понял, что затянувшаяся вражда не приносит никакой пользы, а лишь порождает ответную злобу? Это был омерзительный поступок.

— А как вы сами обошлись с Драгут-реисом? — угрюмо огрызнулся племянник. — Я приковал их к одной скамье.

— И ты не видишь разницы? Господи, надели меня терпением! Ну и дурень! Драгут родился нашим противником!

— Если забыть о происхождении и убеждениях, то разве Просперо Адорно — не такой же враг?

— Сейчас, возможно, и такой же. После того, как ты укрепил его неприязнь к нам. А ведь со временем он мог бы стать нашим другом. Если это тебе не по нраву, не надейся на мою помощь. Ты получишь по заслугам.

У Дориа был флот, который он собрал, оснастил и укомплектовал людьми за свой счет. Достаточно большой, чтобы воевать не только умением, но и числом. Это было очень кстати, ибо король Франции, похоже, не собирался возмещать адмиралу средства, потраченные им на службе монарху. Андреа Дориа использовал множество способов добывания денег, в том числе брал выкуп за знатных иноверцев, плененных им. Среди них был и Драгут-реис. Генуэзец согласился взять за него три тысячи дукатов, которые предложил Хайр-эд-Дин, чтобы освободить своего знаменитого капитана.

Став известным, этот случай произвел переполох. Просперо, услышавший об этом в Неаполе, съязвил по поводу алчности Дориа, который все-таки обманул его. Поскольку Драгут был пленником Просперо, именно Адорно должен был получить за него выкуп. Однако впоследствии Дориа не стал освобождать Драгута под предлогом, что христиане не могут позволить такому закоренелому преступнику и иноверцу снова вольно гулять по морям.

Между тем преимущества империи после сражения в проливе Прочида стали явно расти. Ландо вынужден был снять блокаду Неаполя и удалиться с остатками своего флота, более не способного отбивать атаки неаполитанцев, тем более что рано или поздно Просперо должен был отремонтировать и переоснастить галеры, которые он захватил. А Просперо, получивший в свое распоряжение и гавань, и арсенал, не терял времени даром.

Итак, все поменялись ролями. Сторонники императора, завладев портом, могли доставлять продовольствие и подкрепления, а осаждающие лишились этой возможности, французы, ослабленные чумой и полностью деморализованные потерей маршала де Лотрека, погибшего от этой болезни, поняли тщетность дальнейшей защиты своих позиций. Они свернули свои шатры и начали отступление, вскоре превратившееся в паническое бегство благодаря ударам принца Оранского.

Господству французов в Италии пришел конец, и Просперо Адорно за свой выдающийся вклад в победу был назначен на должность командующего неаполитанским флотом. Маркиз дель Васто в письмах из Мадрида, поздравляя Просперо с заслуженной победой, уверял, что император высоко оценил его действия.

Между тем из Генуи поступали иные вести.

Андреа Дориа заключил союз с Карлом V, в результате которого получил должность императорского адмирала Средиземноморья.

Немедленно вступив в должность, Андреа Дориа выехал из Леричи, высадил в Генуе отряд и убедил народ, что покровительство императора несет городу свободу и независимость.

Народ тотчас поддержал Дориа. Его объявили спасителем Генуи и предложили ему герцогскую корону. Но Андреа отказался, утверждая, что на море принесет республике больше пользы. Этим он лишь укрепил свой авторитет. В то же время введенная им новая конституция значительно уменьшала власть дожа, делая его подотчетным пяти ревизорам, которые время от времени переизбирались, за исключением самого Дориа, ставшего ревизором пожизненно. Таким образом, не обременяя себя формальной властью, он стал подлинным и полновластным хозяином государства. И Просперо, и Шипьоне не ожидали такого исхода.

Затем пришла весть о женитьбе Дориа на монне Перетте Усодимаре, богатой племяннице папы Иннокентия VIII и вдове маркиза Фенаро. До Неаполя донеслись слухи о грандиозных торжествах по случаю бракосочетания этого вечно юного шестидесятилетнего человека. И хотя общество с шутливыми замечаниями приняло это событие, Просперо было не до шуток. Назначение Дориа адмиралом Средиземного моря означало, что Просперо, командующий флотом Неаполя, должен снова подчиниться Дориа. Ему осталось одно — просить принца Оранского, вице-короля, об отставке. Его высочество отказался удовлетворить просьбу, даже когда Просперо чистосердечно рассказал ему о причинах. Принц аргументировал свой отказ тем, что Просперо вполне способен оградить себя от возможной неблагосклонности Дориа, опираясь не только на милость императора, но и на поддержку своих соотечественников в Генуе. Знает ли Просперо, говорил принц, что генуэзцы требовали вернуть к ним человека, который победил венецианцев? Неужели при таких обстоятельствах Дориа отважится пренебречь возможностью заручиться доверием Просперо? Увещевания принца тронули Просперо так же, как и событие, которого он уж никак не ожидал.

Прибыл Джанеттино Дориа с тремя галерами. Он бросил якорь у острова Искья, а оттуда туманным и дождливым октябрьским днем переправился в Неаполь. Нанеся визит вежливости вице-королю, он пожелал переброситься несколькими словами с мессером Просперо Адорно, за которым тотчас же послали.

Джанеттино поспешил ему навстречу, словно приветствуя старого друга. В красном, расшитом золотом камзоле он выглядел весьма внушительно. Его голос звучал напыщенно. Он разделяет гордость генуэзцев за своего храброго земляка. Он прибыл, чтобы поздравить его и сообщить от имени дяди, что адмирал счастлив подтвердить назначение Просперо на должность командующего неаполитанской эскадрой. Господин Андреа Дориа просит передать Просперо, что он с большим удовлетворением воспринял возрождение старого союза.

Просперо смотрел на Джанеттино ледяным взором.

— Благодарю вас за поздравления, — произнес он тоном, который принц Оранский посчитал слишком уж холодным. — Что касается остального, то в должности, данной мне, я уже утвержден.

Джанеттино поморщился, но сохранил самообладание. Несомненно, ему пришлось сделать над собой усилие.

— При всем уважении, синьор Просперо, позвольте мне заметить, что в делах, касающихся императорского флота, мой дядя адмирал — первый человек после императора.

— После императора. А меня утвердил в должности его величество. Вице-король, поняв, к чему идет дело, поспешил вмешаться:

— Но поскольку, Просперо, вы неизбежно будете служить под командованием господина Андреа Дориа, вы не можете быть безразличны к той сердечности, с которой он вас приветствует.

— Ваше высочество уже знает, что у меня нет намерения оставаться на этой службе.

На крупном круглом лице Джанеттино появилось досадливое выражение. Но принц не дал ему раскрыть рта, сказав:

— Я все еще надеюсь, что вы измените свое решение, и я позабочусь, чтобы мессер Джанеттино помог мне убедить вас. — Он с усмешкой повернулся к Джанеттино, который уловил яд в его словах. — Да, синьор, на пути к согласию существуют препятствия, и я думаю, что ваша семья должна взять часть вины на себя.

Просперо ожидал вспышки гнева со стороны генуэзца. Но услышал совсем неожиданное:

— Увы! Разве я не осознаю этого? Я приехал с раскаянием в сердце, синьор Просперо.

— Вы слышите? — поощрительным тоном произнес принц. Просперо ждал продолжения, но Джанеттино медлил.

— Вы должны понимать, синьор Просперо, что обстоятельства изменились с тех пор, как…

Он заколебался, и Просперо быстро продолжил за него:

— С тех пор, как ваш кузен привязал меня к веслу, так? Или с тех пор, как он пообещал отдать меня под папский суд и посулил, что быть мне повешенным? Или же с тех пор, как господин Андреа нарушил данное мне слово и выгнал моего отца со службы с тем, чтобы заменить его собственными ставленниками?

Лицо Джанеттино омрачилось. Вице-король явно был расстроен.

— Мой дорогой Просперо, не будем помнить зла. К чему хорошему могут привести эти взаимные обвинения?

— Ваше высочество полагает, что я должен подставить вторую щеку?

— Это невозможно. Рука синьора Джанеттино не поднимется, чтобы нанести удар. Она протянута вам с миром.

— И она не пуста, — поспешил заявить Джанеттино. — Я прибыл как посол мира. Мы с готовностью признаем заблуждения прошлого. Но если взглянуть непредвзято, то можно увидеть, что во всех своих деяниях, заставивших вас так горько досадовать на него, господин Андреа руководствовался исключительно интересами государства. Вы говорите, что он предал вас. Но разве его самого не предали? При вашем патриотизме, синьор Просперо, вы должны бы понимать это.

— Без сомнения, мне недостает государственного мышления Дориа.

— Или веры в наши теперешние добрые намерения.

— Или так.

— Тем не менее я приведу некоторые доказательства. Речь пойдет о Драгуте, который был вашим пленником.

— И которого господин Андреа из патриотизма забрал себе. Что не помешало ему продать Драгута за три тысячи дукатов Хайр-эд-Дину. Так уж вышло, что мы наслышаны об этой сделке.

На этот раз Джанеттино рассмеялся.

— Хотелось бы мне так же легко показать беспочвенность ваших обвинений во всем прочем. Эти три тысячи дукатов были положены в банк Святого Георгия на ваше имя. Я привез расписку.

Он извлек документ из папки и протянул его Просперо. На миг тот опешил. Но потом подумал, что, даже приняв эту уплату долга (вполне законную) за доказательство честности Дориа, он не имеет права обманываться относительно того, что эта честность становится политическим маневром. Он все еще молча изучал документ, когда Джанеттино возобновил разговор:

— Мой дядя, господин Андреа, поручил мне передать, что он протягивает вам руку с самыми искренними намерениями, которые при всех обстоятельствах неизменно оставались добрыми. Ради спасения Генуи вам необходимо это понять. Какова бы ни была внешняя сторона событий, государство не должно лишиться моряка, оказавшего стране такую услугу, какую оказали вы в битве при Прочиде. И поэтому, синьор Просперо, ваш дом в Генуе ожидает вас. И Адорно более нет нужды считать себя изгнанниками. Господин Андреа ручается, что ваше возвращение будет воспринято со всей возможной теплотой.

— Синьор, вы неистощимы на дары. — Ирония, прозвучавшая в тоне Просперо, напомнила ему окончание стиха, процитированного им тут же с горькой усмешкой: — «Timeo Danaos et dona ferentes» note 26.

Краска залила щеки Джанеттино.

— Господи, синьор, вы крайне осложняете мою задачу. Вице-король подшел к Просперо и положил руку ему на плечо.

— Идите, мой друг. Положим конец этим неприятным разговорам. Нужно учитывать, что существуют империя и ваш родной город Генуя. Вложите меч в ножны. Вы и Дориа находитесь теперь на борту одной галеры.

— Я сознаю это. Синьор Джанеттино, помнится, как-то раз убедил меня в этом. Но где гарантия для меня на тот случай, если Дориа снова переметнется на другую сторону?

— Это недостойное замечание! — вскричал Джаннеттино, теряя остатки терпения. — Это — намеренное оскорбление. Потрудитесь встать на наше место, и вы увидите уже в самом этом событии, которое именуется предательством по отношению к вам, свидетельство того, что мой дядя сам стал жертвой измены. Упрашивая вашего отца открыть ворота Генуи французам, мы полагались на обещания короля Франции дать Генуе свободу и независимость. А все последующее было результатом вероломства французского короля.

— Я уже слышал этот довод, — холодно ответил Просперо.

— Но, по-вашему, он ничего не стоит? Вы не верите? Тогда, Бога ради, поверьте хотя бы вот во что. Вы говорили о гарантиях нашей честности. Так случилось, что у меня есть гарантии, которые я могу вам предложить. Для того, чтобы покончить с этим раз и навсегда, для того, чтобы погасить эту прискорбную междоусобицу, господин Андреа предлагает вам брачный союз с нашим родом. Он предлагает вам вступить в брак с его племянницей, Марией Джованной, приданое которой — тридцать тысяч дукатов и богатые поместья Паракотти.

Тут он умолк, уперев ладонь в бедро и горделиво откинув голову. На его женоподобной физиономии читался торжествующий вызов:

— Итак, хватит ли вам такой гарантии?

Глаза Просперо широко раскрылись от удивления, потом снова медленно сузились. Тем временем вице-король, который стоял рядом, все еще держа Просперо за плечо, оценил плату, предложенную Дориа за дружбу Адорно, и подвел итог:

— Три тысячи дукатов, выкуп за Драгута, восстановление прав Адорно в их генуэзских владениях и жена с приданым, достойным принцессы. Наконец-то вы вложите свой меч в ножны, Просперо.

— Именем Господа нашего! — воззвал к нему Джанеттино.

Просперо медленно отвернулся. Он молча подошел к окну и стал смотреть на серое небо и моросящий дождь. Неужели роду Дориа так необходимо срочно заключить с ним мир, что они готовы пойти столь далеко? Должно быть, да. Он взвесил предложение. На одну чашу он положил все, что было перечислено, на другую — даму из сада, монну дель Орта, как он назвал ее в своем последнем сонете, на котором едва высохли чернила, и обстоятельства смерти отца.

Его отец мертв, а дама из сада, возможно, недосягаема для него. Но мог ли он ради жизненного успеха пожертвовать своим долгом перед памятью одного и своими надеждами, пусть и слабыми, на любовь другой? Мог ли он поступить так, не утратив уважения к себе? Говорят, что каждый имеет свою цену. Но может ли человек чести допустить, чтобы эти слова относились к нему?

Наконец он повернулся к наблюдавшим за ним в напряженном ожидании собеседникам. В его глазах застыла тоска. Адорно заговорил медленно, почти с горечью:

— Однажды я прочитал на лезвии ножа, который был найден в Толедо, девиз: «Не обнажай меня без нужды. Не вкладывай меня в ножны без чести». Это предписание, о котором надо помнить. Меч был обнажен не без причины. Очень веской причины. И, разумеется, он не может быть снова вложен в ножны, будучи обесчещенным.

Наступило долгое молчание. В глазах вице-короля читалась тревога, глаза Джанеттино злобно сверкали. Наконец он разразился яростной речью:

— Клянусь Богом! Вы говорите, нет чести в том, что мы предлагаем? Но это — всего лишь воздаяние. И какое воздаяние: непревзойденное по щедрости. Уж его-то никак нельзя отвергнуть или принять без благодарности. Если вы не…

Но тут вмешался вице-король, твердой рукой придержав Джанеттино:

— Лучше подождать, дать сеньору Просперо время обдумать ваши предложения. Они обрушились на него слишком внезапно, и едва ли он осознал их истинное значение. Решение, принятое необдуманно, не сделает чести ни одному из вас. Позвольте ему тщательно поразмыслить о вашем разговоре, а уж потом требуйте ответа. Пока же забудьте все, что мы тут наговорили. — Он перевел взгляд с Джанеттино на Просперо. — Согласитесь, по крайней мере, взять время на размышление.

— Раз вы настаиваете. — Просперо пожал плечами. — Но я уверен, что это ничего не изменит.

Несмотря на слабую надежду достичь согласия, несмотря на решительный тон Просперо, принц Оранский тем же вечером, едва они остались одни, движимый скорее чувством дружбы, нежели опасениями, приложил все усилия, чтобы уговорить Просперо, столь доблестного капитана, остаться в рядах императорского флота. Среди прочих доводов он сулил Просперо блистательную карьеру, путь к которой будет открыт для него, если он согласится остаться на службе; говорил о высотах, которых Просперо может достичь, ведь он уже снискал себе благосклонность императора. Карьера станет бесценным добавлением ко всему, что предлагал ему Дориа. А продолжая упрямствовать, он лишится этой карьеры и остального тоже. Так что проку стоять на своем?

Но Просперо на первый взгляд был так мало тронут увещеваниями вице-короля, что наутро, когда он объявил, что ночные размышления склонили его к уступчивости, это было воспринято скорее с изумлением, нежели с радостью.

— Не припомню, когда я слышал более приятную весть! — восторженно воскликнул вице-король. — Радуясь по многим причинам, я особенно рад за вас, рад, что вы осознали то, как ослепило вас предубеждение.

— Я не сказал, что осознал это.

— Но как же? Иначе вы никогда не пришли бы к такому мудрому решению. Равно как не убедились бы в честных намерениях Дориа. Всего-то и нужно было, что немного поразмыслить. Гарантии, которые они предоставили, едва ли могли быть более надежными.

Просперо посмотрел на него с кривой усмешкой.

— Вы так думаете? А вам не приходит в голову, что предложенный брак должен быть гарантией не их честных намерений, а моих? Я постепенно осознал это.

Принц Оранский смутился.

— Постойте! Вы впадаете в крайность. В самом плохом случае — гарантии взаимные.

Но Просперо медленно покачал головой.

— Никакие твердые гарантии не заставят их поверить, что я действительно вложил свой меч в ножны.

Принц на мгновение задумался. Потом пожал плечами.

— Что тогда? Какая разница, вложен ли он?

Глава XIII. МАТЬ И СЫН

— Иуда Адорно. Так впредь будут называть тебя в нашем роду. — Так говорила его мать во Флоренции двумя неделями позже, когда сын рассказал ей о соглашении.

Чтобы навестить ее, Просперо урвал несколько дней от своих обременительных служебных обязанностей, которые требовали его присутствия в Неаполе до следующей весны. Как командующий неаполитанской эскадрой, он взвалил на себя тяготы по ее реорганизации, строительству судов, оснащению, вооружению и комплектованию людьми галер. Все это требовало неусыпного надзора. Только выполнив все работы, мог он оставить свой пост и отправиться в Геную, где его ждали радушный прием и невеста, которой суждено было оказаться принесенной в жертву честолюбию Дориа.

Между тем нужно было спасать мать от лишений флорентийской жизни. Но радость от встречи сменилась ужасом, когда он, рассказав о сделке, увидел, что глаза, которые смотрели на него с ангельским спокойствием, вдруг сверкнули, как глаза Менады note 27.

— Ты пошел на мировую с этими убийцами? — Ее изумление было так велико, что она даже охрипла. — Ты принял руку, которая обагрена кровью твоего отца? Ты заключил брачный союз с этой семейкой, пользующейся дурной славой? И ты настолько бессовестен, что приехал сюда, чтобы похвастаться этим?

Он ожидал именно такой реакции. И все же более не мог прикрывать душевную боль бесстрастной миной.

— Я же все объяснил, — робко возразил он.

— Объяснил? Разве объяснения властны над истиной? Он посмотрел на мать. Та сидела у окна, выходившего на реку Арно, такая грациозно-хрупкая и удивительно юная, и тяжело вздохнул.

— В конце концов, что есть истина? Не более, чем осмысление факта разумом, и один ум может толковать ее совсем иначе, чем другой. Это его замечание еще больше вывело мать из себя.

— Не было еще мошенника, который смог бы под философской маской скрыть свое бесчестие. Ты продался — вот очевидная истина. По крайней мере, на сей счет не может быть двух мнений. Три тысячи дукатов за Драгута. Тридцать тысяч в качестве приданого за невесту от Дориа. Цифры, подходящие для сделки. Тридцать сотен и затем — тридцать тысяч. Тридцать монет были ценой Искариота. И после этого прозвучала жестокая фраза: — Иуда Адорно! Так впредь будут называть тебя в нашем роду.

Он устало провел рукой по ее лбу, поправляя каштановые волосы, которые к старости стали еще более пышными.

— Очень многое надо было возместить.

— Ты хочешь сказать, что получил большую выгоду?

— И другие тоже. Приговор об изгнании Адорно отменен. Они могут вернуться в свои генуэзские владения, когда только пожелают. Если же они предпочтут выгоде от моего поступка хулу в мой адрес, что ж, пусть. Это будет куда как по-человечески.

— Ты насмехаешься надо мной? Он оставил вопрос без внимания.

— В этой сделке проявилась и некая забота о вас.

— Забота обо мне? Что это значит? Когда это было, чтобы кто-нибудь проявил заботу обо мне? Когда кто-либо подумал обо мне, женщине, которая всю свою жизнь растратила на заботу о других?

— Вы испытываете лишь лишения. Этому будет положен конец.

— Лишения? Разве меня беспокоят лишения?

— Вы очень горько на них сетовали, — напомнил он ей. — Вы даже считали меня виновным в них.

— А разве позор лучше? Лицемер! Неужели ты думаешь, что я променяла бы голодную, но честную жизнь на достаток в бесчестии? Я — урожденная Строцци, слава Богу, не дитя Генуи. О, Господи! Какая мука! После всего, что я вынесла! Я этого не переживу.

Она заплакала. Закрыв лицо полупрозрачными руками, она сидела и горестно качала головой.

Просперо подошел к матери. Скорбные морщины на его челе обозначились резче.

— Матушка!

— Никогда больше не называй меня этим именем. Ступай. Оставь меня умирать в горе и позоре. Поезжай в Геную, где тебе и место. В страну, где море без рыбы, горы без деревьев, мужчины без чести, а женщины без стыда. Возвращайся к праздности и достатку, которые ты получил в обмен на честь. Наслаждайся этим, пока ты, такой же слабовольный, как и твой отец, не кончишь свои дни, как и он.

Эта театральная речь, как и упоминание об отце, как всегда, возбудили его ярость.

— Мадам, ограничьтесь в ваших оскорблениях мной, ибо я могу ответить на них. Не тревожьте прах моего отца.

— Неужели ты думаешь, что он может почить в мире? — пронзительно закричала она. — Иди, говорю я тебе. Оставь меня. — Все более неистовые рыдания сотрясали ее тело.

Сжимая и разжимая кулаки, Просперо расхаживал из угла в угол по скудно обставленной комнате, совершенно сбитый с толку. На миг он вновь оказался около матери и снова выглянул из окна на тоскливый зимний пейзаж, на серо-голубые воды Арно под серым небом и на ряд желтых домов на Старом мосту. Он опять отошел. Рыдания матери звучали у него в ушах.

— Матушка, вам следует довериться моим суждениям, — отчаянно настаивал он, сознавая тщетность своих увещеваний.

— Твоим суждениям! Господи, спаси нас! И я должна доверять им? После всего?

Он не обратил внимания на новые насмешки. Он взывал к ее любви к роскоши, к удобствам.

— Вы оставите этот жалкий постой у Строцци и вернетесь, чтобы наслаждаться своей собственностью в Генуе.

— Будь проклята твоя Генуя и все, что там есть! — выкрикивала мать сквозь рыдания. — Будь проклята! Чтобы глаза мои ее больше не видели. Но ведь ты заставишь меня поехать, чтобы разделить с тобою твой позор. Чтобы на меня показывали пальцем. Вот она, мать Адорно, который пошел по пути Иуды. — Последовал взрыв ужасного смеха, полного и горечи, и злости. — Я остаюсь здесь. Ибо здесь, по крайней мере, я могу укрыться от людей. Иди, я тебе говорю. Можно считать, что ты убил меня точно так же, как отца. Ты сделал все, что мог.

— Как вы несправедливы, — посетовал он. — И как скоры на обвинения.

— Что же мне, нахваливать тебя? Разве ты заслуживаешь этого?

— Я заслуживаю, мадам, вашего доверия. Позвольте мне поступать так, как я считаю правильным.

— А ты так и поступаешь. Не так ли? В меру своих сил. В конце концов благоразумие покинуло его. Он видел муки матери и не мог вынести этого разговора. Она должна знать правду, а он — надеяться на ее осмотрительность, хотя Просперо знал, что его надежды тщетны.

— Да, я так поступил. — Он был очень раздражен. — Но вы даже не предполагаете, во имя чего я это сделал. Вы называете меня Иудой, и это имя мне подходит. Но не по той причине, которую подразумеваете вы. Я не осквернял себя предательским лобзанием добровольно. Я покорился, вот в чем разница.

На заплаканном лице матери появилось недоуменно-укоризненное выражение. Просперо злорадно ухмыльнулся.

— Теперь, мадам, вы знаете всю правду. Вы выжали ее из меня своими бесконечными причитаниями. Позаботьтесь теперь сохранить ее более свято, чем я хранил от вас. Позаботьтесь, чтобы я никогда не раскаялся в своем доверии.

— Какую правду? — нерешительно спросила она. — О чем ты говоришь? Что ты имеешь в виду?

— Неужели вы еще до сих пор не поняли? Эти Дориа нагло пришли ко мне с богатыми дарами в обагренных кровью руках, поскольку это — часть их замыслов. Так же нагло, если хотите, я принял их предложения, согласившись на поцелуй мира, поскольку это отвечало моим замыслам. Как аукнется, так и откликнется. Но делаю я это только потому, что, отвергнув их предложения, заставил бы остерегаться меня. И тогда канули бы все мои надежды на их окончательное уничтожение. Достаточно ли я откровенен теперь?

Такая полная откровенность заставила ее вскочить, раскрыв от изумления рот. Она стремительно подбежала к нему и, протянув длинные тонкие руки, положила их ему на плечи. Ее глаза, мокрые от слез, смотрели в его глаза.

— Ты не обманываешь меня, Просперо? Это правда?

— Подумайте сами, разве это не похоже на правду? Возможно ли что-нибудь другое?

— Ничего другого быть не могло, если речь идет о моем сыне. Но тот брак? С ним обман зайдет слишком далеко. Зачем делать то, чего можно совсем не делать?

Он обнял мать за плечи и повел назад к креслу.

— Садитесь, мадам, и слушайте, — велел он и, когда она снова уселась, преклонил колено подле нее.

Теперь он был спокоен и нежен, как ребенок на руках у матери или кающийся грешник, коленопреклоненный перед исповедником. А исповедь его посвящалась даме из сада. Он провел мать по сокровенным уголкам своего сердца, где она увидела монну Джанну, и рассказал ей о данном им обете не жениться до конца дней, если не удастся жениться на верхе совершенства. Его мужественность приносилась в жертву любви столь чистой и благородной, какую вряд ли испытывал мужчина или внушала когда-либо женщина, даже очень достойная.

— Я бы скорее предал свое доброе имя и забыл о несправедливо пострадавшем отце, чем нарушил этот обет. Поэтому отбросьте сомнения. Помолвка может состояться; она, конечно, должна состояться. Это гарантия, которую они предлагают, чтобы надеть на меня оковы. Но им меня не обмануть. Брак предлагается мне как залог их полного доверия. Но по их расчетам он должен быть моим залогом. Они хитры, эти Дориа. Я просто позаимствую у них немного хитрости. Помолвка будет, но женитьбы они не дождутся. Я найду причину, чтобы отсрочить свадьбу как раз на время, необходимое мне для исполнения моих замыслов. Теперь, мадам, я поведал вам все.

— Почему ты не рассказал мне об этом с самого начала? Почему ты не договаривал, мучая меня?

— Потому, что говорить о таких вещах опасно. Я даже боюсь думать о них. Как бы Дориа не прочел мои мысли! Поэтому, матушка, выкиньте все из головы и никогда даже не думайте об этом впредь.

— Ты можешь доверять мне, — сказала она с улыбкой на заплаканном лице. — Я надежно сохраню тайну. Но не думать об этом… Я не буду думать ни о чем другом. Мне будет приятно размышлять о Дориа, которые со всей своей хитростью, как слепые, движутся к гибели. Глупцы! И эта их невеста, которую они имели наглость предложить тебе, заслуживает такого унижения.

— Ах, она — нет! Эта бедная синьора не заслуживает того, чтобы ей причиняли боль, и я ее не обижу. Ее участие в этой истории — единственное, что заставляет меня раскаиваться в задуманном.

— Стоит ли проявлять щепетильность по отношению к приманке? Ибо они сделали ее именно приманкой. Это — их забота.

— Моя — тоже, — возразил Просперо. — Если это будет в моих силах, она не пострадает. По крайней мере, сердце ее не будет разбито. Какая-то там помолвка с незнакомцем — пустяк. Она лишь жертва их планов и, должно быть, обрадуется, если Дориа не смогут их осуществить. Не будь я убежден в этом, помолвка была бы невозможна.

Мать склонилась к нему.

— Разве они когда-нибудь думали о доле наших женщин? Разве они пожалели меня? Ты видел, каким страданиям, лишениям и опасностям была подвергнута твоя мать. Они, должно быть, лишили бы меня жизни, если б я не убежала в ту ужасную ночь вместе с твоим отцом из Кастеллетто. Пусть мысли об этой девушке не тревожат тебя.

В ответ он только вздохнул и насупился, стоя около нее на коленях. С материнской нежностью она попросила Просперо рассказать ей о своих планах. Но он лишь покачал головой.

— Я еще не составил никакого плана. Буду полагаться на удачу.

— Понимаю, — сказала она и обняла его. — Дитя мое, ты больше флорентиец, чем генуэзец. Он снова вздохнул.

— Может быть, это правда.

— И я благодарна за это Господу! — с жаром ответила монна Аурелия.

Глава XIV. ШИПЬОНЕ ДЕ ФИЕСКИ

Когда Адорно снова очутился в Генуе, там уже наступило лето. Работа в арсенале и на верфи Неаполя была закончена, и не осталось никаких причин для задержки. Дальнейшие проволочки стали невозможными.

Император тем временем уже держал путь в столицу Лигурии [Лигурия

— историческая область в северо-западной Италии, названная в честь когда-то обитавших там кельтских лигуров]. Он потребовал, чтобы Просперо и другие капитаны отправились туда. По случаю его прибытия надлежало навести порядок и позаботиться об очистке Средиземного моря от наглых иноверцев. Следовало положить конец влиянию Хайр-эд-Дина. Корсар прочно обосновался в Алжире, и вся провинция признала его в качестве правителя. До самого последнего времени городу Алжиру угрожали пушки испанского форта Пеньон, стоявшего на острове в заливе, и пушки эти не давали покоя мусульманскому военачальнику, у которого орудий не было.

В недавнем набеге Хайр-эд-Дин захватил несколько французских судов, и теперь у него были пушки с них. Драгут-реис отпраздновал свое освобождение захватом венецианских судов, и его добычей стали военное снаряжение и порох. Вооружившись, Хайр-эд-Дин тут же бросился отстаивать присвоенный им самому себе титул Владыки Алжира, стремясь стать его полновластным хозяином. После десяти дней обстрела мусульмане приступом взяли Пеньон. Они заставили пять сотен солдат испанского гарнизона, которые спаслись от кривых восточных сабель, разрушить эту твердыню. Из ее камней пленные соорудили мол, чтобы сюда могли приставать турецкие галеры.

Тем временем девять испанских транспортных судов с людьми, военным снаряжением и провизией прибыли в Пеньон. Став на якорь напротив Алжира, они напрасно искали форт. Пока капитаны в растерянности пытались определить, туда ли они прибыли, на них налетели турки. Это был день торжества ислама. И в тюрьме для рабов к пяти сотням испанцев из форта добавились еще три тысячи их земляков.

Известие о происшедшем вызвало у испанцев взрыв негодования и ярости, и император, на время отложив все дела, посвятил себя решению этой проблемы. Надо было дать иноверцам в полной мере испытать на себе могущество императора.

По его повелению Андреа Дориа должен был заняться подготовкой похода в Генуе, а Просперо Адорно было приказано привести туда галеры из Неаполя. Итак, хочешь не хочешь, а он был вынужден как можно скорее отправиться в Геную и там официально объявить о помолвке с монной Марией Джованной и своем примирении с родом Дориа. Зная о кровной вражде между Дориа и Адорно, каждый увидел бы в их примирении пример великодушия и величия господина Андреа, который ставит интересы государства выше мелких личных интересов. Этот поступок достоин человека, бывшего сейчас, по сути дела, верховным правителем Генуэзской республики. Дориа может, стоит только попросить, получить официальный титул правителя. Уважая его как великого моряка, каковым он и был на самом деле, император без колебаний присвоил бы ему этот титул. Ведь, в конце концов, ему это ничего не стоило. Но Дориа понимал, что власть тайная более надежна, чем власть явная, и поэтому довольствовался решением императора пожаловать его титулом герцога Мельфийского note 28.

Однако и Адорно, и их сторонники вынуждены были признать, что властью, которую Дориа столь крепко держал в руках, он пользовался с умом. Если Дориа и был деспотом, то деспотом мудрым. Он принял суровые и действенные меры для прекращения раздоров между отдельными группировками, которые до сих пор будоражили и раздирали республику. Не без его влияния император полностью выполнил данное им обещание сделать Геную самостоятельным государством, живущим по своим собственным законам. Дориа учредил, по венецианскому образцу. Большой и Малый советы с дожами, сенаторами и прокураторами, с тем лишь отличием, что дожи избирались сроком на два года. Верховная власть была сосредоточена в руках пяти ревизоров, избиравшихся по конституции сроком на четыре года. Они руководили деятельностью дожей и сенаторов. В результате отказа Андреа от титула верховного правителя его избрали на должность ревизора и главнокомандующего флотом пожизненно, что фактически и означало средоточение верховной власти в его руках.

И это были еще не все блага, полученные им от восстановления временно утраченной популярности. Благодарное государство подарило ему великолепный старинный дворец Фассуоло, расположенный на восточной стороне гавани. Он перестроил его и отделал с такой пышностью, что тот выделялся даже на фоне роскошных особняков города.

Андреа Дориа пригласил в Геную архитектора Монторсоли note 29, одного из лучших учеников Микеланджело. В центре огромного, спускающегося к морю сада очень быстро был воздвигнут дворец из камня Лаваньи и каррарского мрамора с галереями и колоннадой, ставший одним из чудес Лигурии. Тот же архитектор работал над разбивкой и украшением сада, создав достойное обрамление чудесному дворцу. Он воздвигнул террасы, проложил дорожки и аллеи, окаймленные декоративным кустарником, построил фонтаны; над одним из них возвышалась статуя тритона, который имел сходство с самим Андреа Дориа.

Для отделки интерьера герцог Мельфийский пригласил Пьерина дель Вагу note 30, ученика Рафаэля, чтобы тот украсил дворец фресками и портретами. Они придали бы ему тот блеск и неповторимость, которые своим искусством придал Ватикану Рафаэль. Дориа обложил Восток тяжелой данью. Шелковистые драпировки из Исфахана, ковры из Смирны и Бухары, мавританские оттоманки, греческие вазы на роскошных постаментах, драгоценная мебель, большая часть которой была привезена из Франции и Испании, — все это украшало громадные залы его дворца.

Среди этой роскоши и принял великий адмирал мессера Просперо Адорно в тот день, когда он высадился в Генуе, и этот прием был достойным продолжением шумной встречи, так удивившей в то утро молодого капитана. Он, конечно, понимал, что победа при Прочиде высоко подняла его в глазах соотечественников. Но лишь когда он сошел на берег и встретился лицом к лицу с толпой, усеявшей цветами его путь к герцогскому дворцу, куда ему надлежало прибыть, он понял, что безоговорочная победа над венецианцами сделала его национальным героем. Его возвращение на родную землю было отмечено, по решению сената, пожалованием звания дожа.

По окончании торжества Просперо отправился обнять свою мать в ее черно-белый мраморный дворец, где она в волнении ждала сына. Там он нашел своего друга Шипьоне де Фиески, исполненного нетерпения. Шипьоне все эти месяцы не сидел без дела. Имея вкус к интригам и побуждаемый честолюбивыми амбициями своего рода, он усердно пытался взрыхлить почву, на которой произрастали влияние и власть Андреа Адорно.

Приготовления были закончены, и он счел, что пришло время посвятить в свои планы Просперо Адорно.

Он слышал, как, впрочем, и вся Генуя, о примирении враждующих родов через помолвку Просперо Адорно с племянницей Андреа Дориа. Но Шипьоне ни на миг не позволил себе поверить ни в примирение, ни в свадьбу. Он считал, что понимает и причины, по которым род Дориа ищет союза с тем, кто внезапно стал кумиром народа, и побуждения, способные заставить Просперо пойти на это примирение. Изощренный ум Шипьоне полностью одобрял такую стратегию с тем большим пылом, что она обеспечивала ему, как он полагал, ценного союзника для осуществления его собственных планов. Горькое разочарование постигло его при виде Просперо, разгоряченного приветствиями и поздравлениями, багрового от волнения, со сверкающими глазами.

Монна Аурелия обняла сына нежными тонкими руками.

— Ты счастлив, дитя мое? — спросила она. Поцеловав ее, Просперо подошел к другу и, протянув руку, проговорил:

— Все это было бы очень забавно, не будь так утомительно.

— Забавно?

— Голоса, выкрикивающие сегодня приветствия, в прошлый раз требовали нашей крови. Разве это не смешно? Шипьоне не знал, что и сказать.

— Позволь посоветовать тебе, друг мой, воспользоваться таким настроением народа прежде, чем оно изменится. Сегодня генуэзцы принадлежат тебе. Это твой шанс.

Лицо Просперо сделалось непроницаемым. Он проводил мать к ее креслу, стоявшему возле небольшого столика из эбенового дерева, инкрустированного купидонами из слоновой кости. Они находились в маленькой комнате огромного дворца, которую мать отвела лично для себя. Комната была задрапирована узорчатой тканью цвета слоновой кости, которая нежно переливалась, когда луч света падал на нее из витражного окна с изображением архангела Михаила. Просперо усадил мать в кресло, а сам уселся на стул у нее за спиной и взглянул снизу вверх на Шипьоне, который остался стоять.

— Шанс на что?

— На что? — Шипьоне повторил: — Генуэзцы принадлежат тебе. — И многозначительно добавил: — Ты должен повести их за собой. Ты — их кумир.

— Возможно. Но сейчас не время. Трудно представить себе более неподходящий момент. Император прибывает через два дня. И я должен преподнести ему революцию?

— Что ж, при хорошем руководстве все можно закончить в два дня. Средство — в моих руках.

— Средство для чего?

— Для избавления от этих проклятых Дориа.

— Так просто от них не избавишься. Никогда еще положение Андреа Дориа не было таким прочным, как сейчас. — Просперо покачал головой. — Нет, определенно сейчас не время. Это рискованное предприятие обречено на провал.

Шипьоне вышел из себя.

— Так оно и было бы. Но я хорошо подготовился и решился на это не без помощи французов.

— Так я и подумал, когда ты заговорил о средстве, имеющемся в твоих руках. Но лично я предпочитаю императора. Вот почему я не хочу преподнести ему революцию, когда он прибудет сюда.

— И тебя устраивает служение ему?

— Меня не устраивает служение Франции, чего не избежать, если она поддержит нас. Мой дом будет служить Генуе и Адорно, а император этому не препятствует.

— А как же Дориа? — закричал Шипьоне, доведенный до белого каления хладнокровием Просперо. — Разве император не поддерживает его? Разве адмирал не восхваляет Карла V?

— Именно поэтому мы должны рассеять иллюзии императора. Прежде, чем уничтожить Дориа, мы должны лишить его императорской поддержки. Пусть его величество сам убедится, что слава этого человека — миф, каприз фортуны.

Шипьоне изменился в лице. Его глаза засверкали гневом.

— И сколько на это потребуется времени?

— Не знаю, Шипьоне. Скоро только сказки сказываются. Наберемся терпения. Возможно, оно не подвергнется слишком трудному испытанию. Мы собираемся выйти в море против турок. Война способствует как утверждению, так и падению авторитетов.

— Слишком многое отдается на волю случая. Предположим, предстоящая война ничего тебе не принесет. Или твоя репутация будет подмочена и то влияние, которое ты можешь сейчас оказывать на народ, сойдет на нет. Что тогда?

— Я не пророк. Я не могу предсказывать будущее. Но я могу судить о настоящем, и еще раз повторяю тебе: сейчас не время.

— Да, ты уже это говорил. — Шипьоне потерял самообладание. — Ты даже не потрудился спросить, что это за средство, о котором я тебе говорил. Послушай, Просперо. У меня есть три сотни французских кавалеристов, которые и станут лезвием нашей секиры.

— И где они?

— Здесь, в твоем распоряжении. Простой народ — уже оружие в твоих руках. Стоит тебе лишь рассказать о своих обидах, потребовать мщения за смерть отца, и народ поддержит тебя, героя дня. С французами в качестве ударного клина мы возьмем штурмом дворец Фассуоло, и с властью Дориа в Генуе будет покончено.

— А после этого мы сядем и будем ждать, когда император отомстит за господина Андреа. Ты видишь только одну сторону медали. Нет, нет, Шипьоне. Прежде, чем пытаться свалить герцога Мельфийского, я удалю императорский щит, который прикрывает его.

В отчаянии Шипьоне повернулся к монне Аурелии и, страстно воздев руки горе, стал молить ее попытаться воздействовать на сына. Но на этот раз монна Аурелия была полностью согласна с Просперо.

— Мне кажется, я понимаю его, — сказала она. — Верьте мне, Шипьоне, мой сын знает, что делает. Он предлагает действовать медленно, но верно. Поверьте ему, как поверила ему я.

— Поверить ему, — эхом откликнулся Шипьоне, и его красивое лицо еще более омрачилось. Он был расстроен крушением своих надежд на революцию: человек, способный повести за собой народ, друг, в чьей поддержке он в глубине души не сомневался, не пошел за ним. А ведь он приложил столько усилий. И внезапно в его сознание закралось подозрение. Он стоял перед Просперо, выпрямившись, уперев руки в бедра. Его прекрасные темные глаза, пылающие гневом, смотрели на друга, который оставался совершенно невозмутим. — Ты откровенен со мной? — спросил он.

— А у тебя есть основания думать иначе?

— Прежде у тебя не было причин хитрить.

— Не думаю, чтобы это доставило мне удовольствие. Но это несущественно. О чем ты хотел меня спросить?

— О твоем союзе и о женитьбе. Я понимаю, почему ты на это согласился. По крайней мере, надеюсь, что понимаю правильно. Мне кажется, я знаю тебя достаточно хорошо. Я полагал, что ты пошел на это с тем, чтобы успокоить их, пока ты будешь ковать мечи. Но теперь, когда пришло время действовать, ты отказываешься. И я спрашиваю себя, не ошибся ли я в тебе? И я спрашиваю себя… — Он умолк, потом жестко добавил: — А не ведешь ли ты двойную игру?

— Двойную игру? — спросил Просперо. Выдержка не изменила ему. — С тобой? Я вообще не играю с тобой ни в какие игры. Я веду свою собственную игру и иду своим путем. Я буду рад всем, кто присоединится ко мне, и полагаю, что среди них будешь и ты. Но я не стану служить ничьим целям. — Он засмеялся. — Теперь мне кое-что ясно. Позволь мне рассеять твое заблуждение, Шипьоне. Я не стану ложиться костьми, чтобы уничтожить Дориа ради или твоих амбиций, или притязаний французов, или какой еще другой группировки.

Шипьоне сделался ядовито-презрительным.

— Ответь мне, намерен ли ты жениться на этой невесте от Дориа?

— О помолвке будет по всей форме объявлено нынче же вечером.

— Именно такого ответа я и ожидал. Все понятно. — Его взгляд выражал отвращение. — Что ж, наконец-то ты выдал себя. Ты выбрал самый легкий путь к успеху. Ты принимаешь помощь даже из рук убийцы твоего отца. Ты придумываешь всякие отговорки, чтобы отсрочить правосудие, которое более не намерен осуществить. Я любил тебя. Я думал, ты — человек.

— Если потребуется, я смогу доказать, что в последнем ты прав.

— Ты уже выложил мне все, что мне было необходимо узнать о тебе. Ради своей выгоды ты ешь с руки, убившей твоего отца. Возможно, она задушит и тебя, Просперо. Будь уверен, так оно и будет.

В бешенстве он круто повернулся на каблуках и выбежал из комнаты. Монна Аурелия резко поднялась. Ее крик прозвучал пугающе истошно:

— Остановитесь, Шипьоне! Подождите!

— Не надо, мадам, пусть уходит, — сказал Просперо, вставая вместе с ней.

Дверь захлопнулась за убегавшим вельможей, парчовые занавеси всколыхнулись. Монна Аурелия посмотрела на своего сына испуганным, горестным взглядом.

— Вот видишь. Это лишь начало грозы. Надо было сказать ему…

— И тем самым сообщить всему миру, — перебил ее сын. — Именно так оно и было бы. И что тогда? — Он задумчиво улыбнулся и покачал головой. — Эту тайну мы не можем доверить никому. Кроме того, за что же Шипьоне гневаться на меня? Он просто испытывает ярость неудачливого заговорщика. Собирался использовать меня в интересах Фиески, разве непонятно? — И он с горькой усмешкой добавил: — И это — мой друг.

Его мать в задумчивости опустилась в кресло. Он остался стоять возле нее.

— Пусть народ думает, что хочет. Я знаю, что делаю, довольно об этом. Какое бы оскорбление нам ни нанесли, его следует снести молча, пока цель не достигнута.

Она склонила голову в горестном молчании. Но когда он напомнил ей о том, что их ждут во дворце Фассуоло, где будет объявлено о помолвке, монна Аурелия содрогнулась от ужаса. Она не может идти. Она не пойдет. Не стоит уговаривать ее. Он должен извиниться, объяснить, что переживания сегодняшнего дня лишили мать сил. Встретиться с Дориа в такое время и по такому поводу она не сможет.

В конце концов он поцеловал ее в щеку и отправился выполнять это поручение. Он ненавидел себя. И ненависть эта была равна желанию свести счеты с должниками.

Глава XV. ЧЕСТЬ АДОРНО

В громадных сияющих залах герцог Мельфийский принимал представителей самых знатных семей Генуи: Ломеллини, Гаспари, Гримани, Фрегозо и других. Но никто из Адорно здесь представлен не был. Члены этого знатного рода отсутствовали, хотя и были приглашены.

Их отсутствие не омрачило блистательный праздник, поскольку старший из Адорно, признанный глава рода, должен был принародно принять почести и вступить в семейство Дориа. Отсутствие других Адорно мало кого интересовало. Поэтому новый герцог Мельфийский спокойно ожидал прихода знатных гостей, готовых стать свидетелями официальной помолвки, призванной закрепить альянс Просперо Адорно с родом Дориа.

На это празднество Просперо пришел одетым более нарядно, чем обычно, но не более, чем того требовали обстоятельства: на нем были собранная в складки туника из серебряной парчи и рейтузы, на которых были нашиты красные и белые полосы, цвета Генуи. Он не стремился привлечь к себе внимание своей наружностью, поскольку меньше всего желал понравиться будущей невесте. Его каштановые локоны, тяжелые и блестящие, ниспадали на шею, а чисто выбритое, обветренное худощавое лицо, несмотря на кислую мину, выглядело необычайно юным.

Андреа Дориа, отделившись от блистательной толпы гостей, пошел ему навстречу, широко раскинув сильные руки, чтобы обнять юного капитана. Его слова были подстать жесту.

— Добро пожаловать в мой дом и в мое сердце, Просперо. Старик молит Бога, чтобы союз между нашими домами длился вечно на благо нашего отечества.

Затем подошел Джанеттино, огромный и безвкусно одетый в темно-бордовый шелковый плащ, шнурки которого были завязаны на щегольский манер. Он шел вразвалку, с важным видом и ухмылкой, а за ним следовал Филиппино, тощий и коварный, с выпученными бегающими глазами. Он словно бы потешался над этим вновь обретенным братом, которого однажды привязал к веслу.

Под бдительным оком дяди он протянул руку.

— Если и были ошибки, — пробормотал он, — пусть не останется никаких мучительных воспоминаний, омрачающих союз столь жаждущих дружбы людей.

Просперо пожал протянутую руку. Он улыбался.

— Этот день — начало новой главы, — ответил он, и Дориа подумали, что это хорошо сказано, не осознав ни уклончивости, ни двусмысленности ответа.

На большее времени не было, так как подошла монна Перетта, герцогиня Мельфийская, и нельзя было заставлять гостей ждать. Вместе с нею подошел смуглый светлоглазый мальчик, ее сын, Маркантонио дель Геррето, который теперь к своей фамилии добавил фамилию Дориа. Просперо был представлен герцогине и, низко поклонившись, поднес к губам руку, которую она ему подала. Новая герцогиня Мельфийская была маленькой, изящно сложенной женщиной лет сорока, ухитрявшейся выглядеть скромно, несмотря на свои сверкающие драгоценности.

Потом Просперо окружила толпа. Среди здешних мужей были Ломеллино и даже Фрегозо, с которыми мужчины из рода Адорно всегда враждовали. Теперь они пришли подольститься к нему и представить своих чванливых жен. Были здесь и люди вроде Спинолы и Гримани, с которыми Адорно когда-то были тесно связаны. Эти с трудом скрывали удивление. Но было очевидно, что все присутствующие стремились поскорее похоронить прошлое.

Просперо стоял с серьезной миной, выслушивая их поздравления. Но за напускной серьезностью скрывалось злорадство. Он забавлялся, слушая многословные льстивые речи тех, кто, как ему было известно, вовсе не любил его. Просто его военные успехи завоевали ему благосклонность императора и поклонение простого народа.

Этой тайной забаве внезапно пришел конец. Прямо перед тем местом, где стояли Просперо и долговязый Андреа Дориа, в блистательной гомонящей толпе вдруг открылась брешь, и Просперо увидел возле монны Перетты даму в серебристом платье, покрытом узором из черных арабесок. Она была молода, среднего роста. Ее гладко зачесанные каштановые волосы придерживались чепчиком с жемчужной заколкой. Переплетенные нити жемчуга лежали на ее белой груди и ниспадали до талии, оканчиваясь жемчужной же подвеской.

Дама серьезно смотрела на Просперо. Глаза ее блестели, как от слез, а уголки губ подрагивали — то ли от веселья, то ли от горя. Скорее и от того, и от другого.

Просперо затаил дыхание и почувствовал, как кровь отливает от лица. Первая волна радостного удивления быстро сменилась полным смятением. В этот недобрый час фиктивной помолвки Просперо вновь встретил ее, свою даму из сада.

Господин Андреа, наблюдавший за Просперо, прищурив глаза и улыбаясь, склонился к нему и прошептал:

— Очень красивая дама, не правда ли? Просперо ответил, как автомат:

— Прекраснее я вряд ли когда-нибудь видел. Он услышал тихий смех Андреа и его слова:

— Вашему положению, Просперо, можно позавидовать. Если вы все еще считаете себя оскорбленным Дориа, это должно с лихвой возместить вам все. Пойдемте, синьор. Вон стоит ваша невеста, готовая приветствовать вас.

— Я… — Он умолк с раскрытым от удивления ртом. Адмирал взял его под руку и с шутливым нетерпением подтолкнул вперед:

— Идемте же, синьор.

Он шел, как лунатик, пока наконец не остановился в метре от дамы, напрочь забыв о том, что в этой переполненной комнате есть и другие люди. В ее улыбке более не сквозило сомнение или лукавство. Это была улыбка, которую он так хорошо знал, — мягкая, даже сдержанная, почти не вязавшаяся с огнем в темных глазах и легким трепетом белоснежной груди, стянутой тесным корсажем.

Дориа заговорил:

— Вот, Джанна, ваш Просперо, как я и обещал.

Просперо был слишком взволнован, чтобы заметите несколько странную форму представления. Сбитый с толку, почти напуганный неправдоподобием случившегося и ощущением какой-то темной тайны, он заставил себя низко склониться к протянутым рукам и по очереди поднести их к сухим губам. Инстинкт предостерег его от расспросов и повелел запастись терпением до той поры, пока тайна сама не откроется ему.

Так он и стоял, безмолвный и ошеломленный, хотя дама явно ждала от него каких-то слов. Неловкость сгладила монна Перетта. Она коснулась руки мужа.

— Мы смущаем детей, Андреа. Их встреча могла бы произойти и при меньшем числе свидетелей. Мы же превратили ее в спектакль. Во всяком случае, нам не стоит оставаться здесь и подслушивать. Оставим их, чтобы они могли открыть друг другу свои сердца.

Она не только увела герцога, но и ухитрилась удалить других, так что через минуту вокруг пары образовался свободный пятачок. Если они и оставались объектом внимания всех любопытных глаз, то, по крайней мере, были достаточно далеко, чтобы говорить без боязни быть услышанными.

— Как долго вы заставили меня ждать, Просперо, — произнесла она, и эти удивительные слова еще более усилили его замешательство. Это была скорее жалоба, чем упрек. — Сколько бесконечных месяцев испытаний моего терпения! И вот наконец-то вы здесь. — Она в нерешительности умолкла и пристально вгляделась в его лицо, такое решительное и печальное. — Вы ничего не хотите мне сказать?

— Больше, чем я мог бы сказать за целую жизнь. — Его голос дрожал.

— И вы… вы хотели бы? — В ее вопросе слышалось колебание.

— Странный трюк судьбы, столь причудливым образом вновь сведшей нас вместе, — понуро ответил он. — Кто бы мог поверить в такое потрясающее совпадение?

Этим вопросом он превратил ее сомнения в оживленное веселье.

— Да никто, конечно, ибо это — не совпадение. Это не причуда судьбы. Это все — я. Как вы еще не догадались, что это — моих рук дело? Неужели у вас так мало доверия ко мне? Неужели вы не понимаете, насколько я откровенна? Как вы могли подумать, что я предложена вам в жены лишь по совпадению?

В его смятенной памяти всплыло воспоминание о насмешке, которую обронила то ли его мать, то ли Шипьоне. Ненасытный Дориа, женившись, дал свое имя сыну монны Перетты и даже ее племяннице. Он вспомнил также, что Джанна (уменьшительное от имени Джованна) была племянницей маркиза Фенаро, первого мужа монны Перетты. Он стоял, утратив дар речи, с ужасом сознавая, что никогда не мог представить себе, кто будет его невестой. Он понимал, что все это совершенно немыслимо и путает его планы.

К счастью, она восприняла его молчание как ответ.

— Я вижу, вы ничего не поняли. Возможно, вы считали меня слишком простодушной. Но я могу быть коварной, Просперо, как вы еще убедитесь. Просто вы приняли меня как подарок — щедрый подарок, я надеюсь, — из рук госпожи Удачи. Это может преисполнить вас верой в удачу. Когда я расскажу вам все, я надеюсь, вы проникнетесь доверием ко мне, а тогда, возможно, станете больше похожим на того Просперо, которого я помню. А пока, дорогой, я едва узнаю в вас моего менестреля из сада.

Он бормотал какие-то бессвязные фразы, а она подвела его к витражу. За ним раскинулся чудесный сад, созданный Монторсоли, а еще дальше — гавань, где среди множества кораблей стояли на якоре и галеры Просперо. В нише окна можно было чувствовать себя более или менее уединенно. Тут стояло кресло в мавританско-испанском стиле, обтянутое тисненой кожей. Джанна опустилась в него и спокойно поправила серебристое платье. Так же спокойно она рассказала Просперо свою историю.

Страдания господина Андреа, глубоко уязвленного враждебностью к нему жителей Генуи, еще более усугубились, когда после победы при Прочиде его земляки присовокупили ко всем его прегрешениям еще и изгнание Адорно. Тетка Джанны, Перетта, уже стала супругой адмирала, и Джанна приходила с ней вместе осматривать ее резиденцию во дворце Фассуоло. Господин Андреа, бывший ее крестным отцом, теперь чуть ли не удочерил ее, и сирота охотно приняла его фамилию, чтобы отблагодарить его добротой за все, чем была ему обязана. Он доверился ей, и от него она узнала, что злополучная вражда с родом Адорно была плодом вероломства короля Франциска. К несчастью, объяснил Андреа, дело усугубилось необдуманными словами, а потом еще высокомерием и непростительными просчетами Филиппино. Когда он задумчиво говорил об этом как о трещине в дружбе, загладить которую был готов любой ценой, ей представился удобный случай. Джанна сказала Дориа, что знает, как навести мосты через пропасть. Пусть дядя пошлет Просперо Адорно предложение мира, подкрепленное готовностью к брачному союзу в доказательство его искренности.

— Господин Андреа не спросил меня, смеюсь я над ним или же просто лишилась рассудка. Зато он спросил, где ему найти дочь, даже если Просперо склонится к такому шагу.

— Крестной дочери должно быть достаточно, — ответила я ему. — И вы в моем лице располагаете послушной дочерью.

Она поведала Дориа, как приютила Просперо и заботилась о нем, когда он нуждался в этом; как они полюбили друг друга, как в конце концов расстались, потому что им помешала вражда двух родов. Убедив адмирала прибегнуть к браку как средству положить конец вражде, она сочла возможным позаботиться и о себе. И достигла цели. Возможно, потому, что господин Андреа сам еще недавно был новобрачным и мог понять ее.

Рассказ был долгим, и, когда он был окончен, Просперо полностью овладел собой. Ему стала ясна основная причина, по которой Джанна удерживала его от мщения. Барьер, воздвигнутый между ними год назад, был следствием родственных уз, связывавших Джанну с Дориа, и неожиданно возникшей духовной близости между нею и господином Андреа.

— Значит, все это — ваших рук дело, — сказал Просперо. — Тайна раскрыта. Вездесущая судьба покинула сцену. Чудо перестает быть чудом, как и все чудеса, получающие объяснение.

В его голосе слышалась нотка горечи, и Джанна не догадывалась, что ему обидно за себя, за тщеславие, сыгравшее с ним столь злую шутку. Как он самонадеянно полагал, дружба Адорно нужна Дориа настолько, что ради нее они готовы подавить свою гордыню и униженно прийти к нему с дарами. Теперь пелена спала с его глаз. Не нужда в нем (во всяком случае, не она одна) руководила Дориа. Они знали, что Просперо готов положить свое сердце к ногам Джанны. Злорадное самодовольство Просперо улетучилось без следа.

Он поймал ее взгляд, пытливо изучавший его лицо. В глазах Джанны читалась тревога.

— Вы все еще так холодны и чопорны, Просперо. В чем дело? Я сыграла свою роль и ждала рукоплесканий, а вы даже не сказали, что рады. Он заставил себя улыбнуться этим полным упрека глазам.

— А вы рады, Джанна?

— Очень рада, — чистосердечно ответила она. — Не только за себя, но и за вас, ибо теперь вы свободны от тяжкого бремени отмщения.

— Вы так думаете?

— Естественно. Вы не смогли бы согласиться на этот союз, не будь ваше примирение искренним.

— Да. Оно должно быть искренним, ведь так?

— Конечно. Соглашаясь со мной, господин Андреа сказал, что подвергает вас испытанию.

— Да, да, — на губах Просперо снова появилась странная улыбка. — По крайней мере, в этом я был прав, беседуя с принцем Оранским. Брачный союз был предложен как гарантия честности Дориа. Я же увидел в нем способ добиться гарантий от меня.

— Гарантия взаимная, — ответила она ему. — Она укрепляет доверие друг к другу и таким образом устраивает всех.

Он прошел немного вперед и взглянул через окно на далекое, игравшее солнечными бликами море, стараясь справиться с болью и растерянностью, которые выдавало его лицо. Джанна встала и подошла к нему.

— Просперо, — вновь настойчиво спросила она, — что-нибудь не так?

— Не так? — Исполненный ненависти к себе, он выдавал бодрую улыбку. — Сейчас? С чего вдруг?

— Вы такой странный. Такой печальный. Такой… такой холодный.

— Не холодный. Нет. Не холодный, дорогая Джанна. Немного растерянный… и грустный. Повод печальный. Кроме того, — он обернулся и указал на неугомонную толпу, — мы здесь слишком на виду.

— Ах, да, — согласилась она с легким вздохом. — Я совсем не так представляла нашу первую встречу. Но так хотел господин Андреа. — Она дотронулась до руки Просперо, отчего он весь затрепетал, и добавила: — Приходите ко мне завтра. Я покажу вам, какое великолепие создал Монторсоли в здешних садах. Тот сад, в котором мы с вами недолго пробыли вместе, — лишь бледная тень этого.

— Вы богохульствуете! Тот сад был моим Эдемом. Ее лицо просветлело.

— Наконец-то я слышу голос моего Адама. Обратили ли вы внимание на мое платье, Просперо? Оно — копия того, которое было на мне, когда мы встретились впервые. Это был мой каприз — появиться в таком же наряде сегодня. И я была рада видеть, что вы тоже в серебристой одежде. Будто бы на вас ливрея моего пажа. Приятное совпадение, мой Просперо.

Ее взгляд, полный нежности, ловил его взгляд, но тщетно: он отводил глаза, чтобы не дать ей заметить фальшь. Она чувствовала в нем какую-то неуловимую перемену. И эти недобро сжатые губы!

К ним подошел синьор Андреа, беззлобно ворча, что они-де побыли наедине достаточно долго и что гости хотели бы видеть их не позднее чем через четверть часа.

Это вмешательство в беседу принесло Просперо облегчение. Ему нужно было время, чтобы освоиться с положением, столь отличным от того, которого он ожидал, положением, в котором он мог бы чувствовать себя на верху блаженства, не будь оно таким двусмысленным. До сих пор он самодовольно судил о своем поступке как о проявлении проницательности человека, движимого местью. А теперь он как бы взглянул на себя честными глазами Джанны. Поняв, как она оценила бы его поступок, Просперо испытал потрясение. Ее глаза стали для него зеркалом истины, и в них он увидел свое отражение, причем под такой личиной, что его взяла оторопь. Тем не менее он должен сохранять эту личину, поскольку пока не нашел способа сбросить ее. Потому Просперо, несмотря на свой довольно странный для жениха вид, отправился на банкет по случаю помолвки.

Напротив украшенных фресками стен вдоль большого зала стояли два стола, соединенные в дальнем конце чертога третьим. Они составляли прямоугольник, внутри которого в ожидании сотен гостей сновали под командой главного камергера многочисленные слуги в красно-белых ливреях с вышитым на груди золотым орлом — гербом Дориа.

Во главе стола, между герцогиней и Марией Джованной, восседал сам Андреа Дориа, герцог Мельфийский; слева от Марии Джованны сидел Просперо, с тяжелым сердцем и притворной улыбкой, застывшей на губах. И речи его тоже были сплошным притворством, независимо от того, обращался ли он к Джанне или к напыщенному архиепископу Палермо, сидевшему по другую руку от него. Это было ужасно. Он попался в сети, расставленные им самим, и освобождение сулило ему лишь страдания.

Наутро Просперо ждало еще более суровое испытание. Он пришел, как велела ему Джанна, обозревать вместе с нею прекрасные творения Монторсоли на террасах сада. Он прекрасно понимал, что Джанна просто ищет предлога побыть с ним наедине и обсудить их судьбу. Но более неприятной темы для Просперо сейчас просто не существовало. Мрачные раздумья, занявшие всю бессонную ночь, не приблизили его к разрешению затруднений. К счастью для юноши, к ним присоединился синьор Дориа. Он подошел, когда они стояли возле громадной статуи тритона, напоминавшей самого Андреа. Адмирал был вежлив и любезен. Скупой как на похвалу, так и на осуждение, он на удивление долго расхваливал неаполитанскую эскадру. Ныне утром он посетил галеры Просперо и, хотя сам был профессионалом, все же немало подивился успехам Просперо в их усовершенствовании. Постройка, вооружение и оснащение эскадры были превосходны, и она могла существенно усилить флот перед походом против Хайр-эд-Дина, о котором давно мечтает император. По словам Дориа, из Монако только что прибыла быстрая трирема с сообщением, что его величество должен быть в Генуе в субботу. Был уже четверг, но, к счастью, прием его величества уже подготовлен.

Веселый и любезный адмирал говорил почти без умолку, пока у Просперо не зародилось подозрение, что не ради этой болтовни присоединился он к ним. Наконец все побочные темы были исчерпаны, и он перешел собственно к делу. Погладив длинную седую бороду, Дориа прокашлялся и ринулся вперед.

— А теперь поговорим о вещах, более созвучных вашим чувствам. У нас мало времени. Визит императора — это почти сигнал к отплытию. Через неделю или около того мы выйдем в море. И встает вопрос о вашем бракосочетании. Вам, понятное дело, не терпится, — и он улыбнулся им с высоты своего роста, дружелюбный сват-великан.

Просперо в замешательстве перевел взгляд на море. Джанна робко посмотрела на него и отвернулась. Воцарилось молчание.

— Идемте же, — поторопил герцог. — Пора подумать об этом. У вас должно быть свое мнение.

— О, да, да, — резковато ответил Просперо. — Но ведь назначен поход.

— Будьте уверены, он состоится, и, следовательно, надо спешить. — Герцог смотрел на них, опершись спиной о мраморную балюстраду, которая окаймляла террасу. — Полагаю, это не вызывает у вас неприятных чувств?

— Поспешность ни к чему, — немедленно возразил Просперо. Чувствуя отвращение к себе, он лгал, ибо видел во лжи единственный путь к спасению. — Пусть мое счастье не будет слишком скороспелым или быстротечным. Ведь впереди — поход.

— Вы уже говорили об этом. Что с того?

— Он чреват опасностью. — То была уловка, заранее заготовленная Просперо на случай, если бы его стали понуждать жениться немедленно. То, что он был вынужден пустить ее в ход, дабы отсрочить брак с Джанной, оказалось жестокой местью судьбы. Будто подстрекаемый дьяволом, он продолжал: — А что, если я не вернусь? Жениться на вашей племяннице при наличии такой вероятности было бы несправедливо по отношению к ней, синьор.

Положив ладонь на руку Просперо, Джанна легко сказала:

— Не стоит принимать это во внимание. Я предпочла бы жить на этом свете как ваша вдова, а не как жена какого-нибудь другого человека.

Простодушие и прямота, прозвучавшие в ее речи, свидетельствовали и о силе духа этой женщины, и об утонченности ее души.

— Дорогая Джанна, ни один мужчина не достоин тех слов, которые вы сейчас произнесли.

Хотя бы в этом признании Просперо наконец-то оказался искренен.

— А что, если такой мужчина существует?

— Поймав вас на слове, я доказал бы, что не могу быть этим человеком.

— Лишь в том случае, если бы я сама не хотела оказаться пойманной.

— Даже и тогда. Я должен вас защищать от вас самой. — Поскольку эти слова звучали так благородно и возвышенно, он возненавидел себя пуще прежнего за то, что произнес их.

— Ну, и как теперь быть? — проворчал Дориа, переводя взгляд с Просперо на Джанну и обратно.

Женщина вздохнула и улыбнулась.

— Будет так, как хочет Просперо. Я не желаю перечить его решениям, если он убежден в их правильности.

При этих словах Просперо испытал боль сродни той, какую причиняет поворачивающееся в ране лезвие меча. Герцог, однако, не собирался уступать.

— Решения не становятся правильными, мой дорогая, лишь потому, что таковыми их считает Просперо. Я дал обществу понять, что свадьба состоится немедленно. Я полагаю, Просперо, что вам надлежит еще и похвалить мою племянницу за нетерпение.

— С тем большим восхищением я отношусь к ее сдержанности, — возразил Просперо, испытывая душевную муку из-за собственного лицемерия. — Пусть надежда на этот брак вдохновляет меня на высокие поступки, достойные наград. Поверьте мне, синьор, она сделает меня лучшим воином в этом походе.

Герцог вновь недовольно взглянул сперва на Просперо, а потом на Джанну, задумчиво погладил ладонью длинную бороду.

— Клянусь честью, рохли 'вы, а не влюбленные, — с неодобрением сказал он. — Но будь по-вашему, раз уж вы решили. Хотя черт меня возьми, если я понимаю, откуда такая холодность в юной крови!

К невыразимому облегчению Просперо, препирательства закончились. Но это никоим образом не означало, что настал и конец всем треволнениям, созданным им самим.

Возвратившись после полудня домой, Просперо угодил в бурю, разыгравшуюся в отделанном слоновой костью кабинете матери. Вместе с ней там были его дядя Джоваккино Адорно, кардинал Санта-Барбары, и Райнальдо Адорно, которого сопровождали двое его долговязых сыновей, Аннибале и Таддео. Громкие голоса предупредили Просперо об их присутствии, едва он вошел, и нетрудно было догадаться, какая именно тема обсуждалась с такой горячностью. Однако он был готов к этому. Его уже подготовили другие. Вчера во дворце Фассуоло один из Гримани повернулся к нему спиной, не ответив на приветствие. При всем при том Агостино Спинола говорил с ним резко и без обиняков, как и подобает закаленному старому солдату:

— Итак, ваш благородный отец забыт, его враги прощены. Ха! Многие идут этим путем, когда манит выгода. Но я не думал, что это будет ваш путь, Просперо.

Просперо оправдывался:

— Только не это. Мне нет нужды искать выгоду.

— Это верно, ваш отец оставил вам богатство. Но какая еще может быть у вас причина лизать руки врагов?

— Были ли они врагами? Или только так казалось? Король Франции — вот кто нарушил слово.

— Так говорят они. И не сомневайтесь, в ваших интересах верить этому. — Спинола насмешливо ухмыльнулся и невозмутимо зашагал прочь. Просперо затрясло, и все же он проглотил это оскорбление. Сейчас не время требовать удовлетворения от одного из тех, кто был верным другом его отца.

Теперь, без сомнения, его ждало нечто подобное. Он смело шагнул навстречу новым нападкам.

Его мать резко обернулась, когда открылась дверь. Она раскраснелась и явно сердилась.

— Слава Богу, наконец-то ты пришел и можешь ответить им сам, — такими словами встретила она сына. — Я скоро сойду с ума, если мне придется и дальше вести споры вместо тебя.

— В этом нет никакой необходимости. — Он закрыл дверь и прислонился к ней спиной, совершенно невозмутимо рассматривая дядьев и кузенов. Но самообладание Просперо было напускным. Он еле сдерживался.

— Надеюсь, что всегда смогу сам отвечать за себя.

— Видит Бог, как раз сейчас это необходимо, — обрушился на Просперо дядя Райнальдо. Он был крупным крепким мужчиной с бородой и с толстыми щеками, ни капли не похожий на покойного отца Просперо. Большим сходством с умершим Антоньотто обладал кардинал, высокий и худощавый, чуть ли не изможденный, с кроткими темными глазами и чувственным ртом. Его губы сейчас что-то шептали, а изящная рука была вытянута в попытке остановить дородного брата. Но Райнальдо с раздражением оттолкнул ее.

— Это дело не для священников и женщин. — Он свирепо посмотрел на Просперо. — Что это за история с женитьбой на даме из рода Адорно?

— Разве вы прежде не слыхали об этом?

— Да, но поверил я только теперь.

— Тогда зачем вы спрашиваете меня об этом? Я помолвлен с монной Марией Джованной Мональди. Вы это имеете в виду?

— Что еще я должен иметь в виду?

— Вам это не нравится?

— Нравится? Вы смеетесь надо мной? Я узнаю, что сын моего брата собирается войти в дом его убийцы, и вы еще спрашиваете меня, почему мне это не нравится.

Кардинал вздохнул, печально и укоризненно.

— Зачем же преувеличивать, Райнальдо? Как-никак обвинения в убийстве не было…

— Позвольте мне судить самому! — заорал на него Райнальдо.

— Дама, — спокойно сказал Просперо, — из рода Мональди, не из рода Дориа.

— Это существенная разница, Райнальдо, — проговорил кардинал.

Но Райнальдо с грохотом обрушил кулак на стол, возле которого стоял.

— Черт возьми! Вы еще будете спорить? Разве она не стала племянницей Дориа после его женитьбы? Разве она не приняла его фамилию? Монна Аурелия остановила его.

— Я думаю, вы забыли о моем присутствии. Не кричите, синьор. У меня от вашего крика болит голова.

— Ваша голова, мадам? А как насчет вашего сердца? Или оно так же бесчувственно, как сердце вашего сына?

— Господь да ниспошлет мне терпение. Я не допущу, чтобы на меня повышали голос в моем собственном доме.

— Нет-нет, — поддержал ее кардинал. — Это непристойно. Весьма непристойно, Райнальдо. Вы должны считаться с Аурелией.

— Я думаю о нашей чести! — огрызнулся разъяренный Райнальдо.

— Стало быть, и о моей, наверное, — вмешался Просперо. — Удивляюсь только, почему вы находите это нужным. У дяди перехватило дух.

— За свое бесстыдство, — ответил он, когда снова пришел в себя, — вы заслуживаете короны наглецов.

— Говорите все, что вам угодно, — промолвил Просперо. — Меня это не трогает. Я считаю, что никто из вас не имеет права диктовать мне линию поведения.

— Мы не диктуем, — сказал Райнальдо. — Мы судим.

— Нет-нет, — не согласился кардинал. — Судить — не наше дело.

— Может быть, не ваше… — начал Райнальдо, но кардинал перебил его:

— Скорее уж мое, чем ваше, благодаря моей должности. Но я менее самонадеян. Я не присваиваю себе промысел Божий. Вы можете осуждать, но не богохульствуйте, Райнальдо, разыгрывая из себя судью, у вас нет на это права.

— Уткнитесь в свой требник, вы! Не суйте нос в дела, в которых ничего не смыслите. Говорите, я не имею права? Разве я не имею права на защиту приличий, чести, долга по отношению к нашему имени? Позор Просперо падает на каждого Адорно.

— Тем не менее вы не стесняетесь извлекать из него выгоду, — насмешливо бросил ему Просперо.

Райнальдо и оба его сына взревели в один голос. Просперо, успевший прийти в ярость, расхохотался в ответ на эту вспышку.

— Разве вы не бедствовали в ссылке, каждый из вас; разве у вас хватало смелости сунуться в Геную или потребовать своего признания, пока шесть месяцев назад мое примирение с Дориа не позволило вам вернуться назад? Я полагаю, вы знали об условиях. Или могли догадаться. Разве честь, приличие или долг перед нашим родом, о которых вы тут болтаете, помешали вашему возвращению сюда, когда отмщение еще не наступило? Не помешали, судя по тому, с какой поспешностью вы вернулись к спокойствию и достатку. И вы еще осмеливаетесь с презрением осуждать поступок, благодаря которому это стало возможным.

Плотно сжатые губы прелата скривились в усмешке. Прикрыв глаза, он сложил руки на груди.

— Подумайте об этом, мой добродетельный, самонадеянный брат, — кротко пробормотал он. — Поразмыслите об этом.

Но Райнальдо не обратил никакого внимания на эти слова. Его выпученные глаза уставились на Просперо. В них отражались изумление и ужас. Затем он перевел взгляд на своих нахохлившихся сыновей.

— Этот человек — сумасшедший, — провозгласил он.

— Нет, он не сумасшедший, — возразил Таддео. — Вы думаете, он искренен? Он достаточно хитер, чтобы спрятаться за доводы подобного рода. — Он двинулся к Просперо, и его голос повышался по мере того, как нарастала злость. — Разве мы знали, что за отмену приговора об изгнании нужно заплатить таким позором?

— А разве нет? Значит, вам не хватило любознательности. Но теперь вы все знаете. И что вы будете делать? Перестанете пожинать плоды? Снова станете бездомными скитальцами или будете есть хлеб, который дает вам мое предательство? А может, исполните свой долг каким-нибудь более героическим образом? До тех пор, пока вы пользуетесь плодами моего соглашения, забудьте о вдруг накатившем на вас презрении. Помните, что стоящий на страже у калитки — такой же вор, как и тот, кто отрясает деревья.

Все трое с ненавистью смотрели на Просперо. Глядевший исподлобья кардинал мгновение любовался их замешательством.

— Похоже, вы получили ответ, — проговорил он, заставив родственников очнуться.

Райнальдо протянул руку за шляпой, которую бросил на стол, и посмотрел на сыновей.

— Идемте, — позвал он. — Здесь нам больше делать нечего. Он шагнул к двери. Просперо отступил в сторону, давая дорогу. На пороге Райнальдо обернулся и бросил сердитый взгляд на высокую фигуру брата, облаченного в пурпурное одеяние.

— Вы, конечно, остаетесь, Джоваккино, — усмехнулся он.

— Только на минутку, — кротко ответил кардинал и добавил с мягкой иронией: — Не покидайте Генуи, не получив моего благословения.

Райнальдо и сыновья в ярости вышли.

Монна Аурелия, прямо и гордо сидевшая в кресле, посмотрела на сына Ее плотно сжатый рот полуоткрылся.

— Ты вел себя превосходно, — сказала она. — Это я готова признать. Но главное в том, что этот мальчишка Таддео прав: твои доводы были доводами хитрого адвоката, пренебрегающего истиной. Они не подействовали.

— По крайней мере, родственнички замолчали, — устало сказал Просперо.

— И доводы были убедительны, — поддержал его дядя. Он шагнул вперед, шелестя шелковой мантией, и положил изящную руку на плечо монны Аурелии. — Убедительны потому, что правдивы. Вы несправедливы, Аурелия, воспринимая их так. Легко быть надменным при вынесении приговора, когда это вам ничего не стоит. Райнальдо показал вам это. Теперь пусть судит себя по тем жестким меркам, которые сам же и установил, и отказывается от выгод, полученных от того, что он называет предательством. — Кардинал улыбнулся. — Думаете, он так поступит?

— Но предательство остается, — возразила женщина.

— Это как посмотреть, — услышала она в ответ. — Если на зло всегда отвечать злом, то нам незачем ждать смерти, чтобы очутиться в аду. — Он посмотрел на Просперо и вздохнул. — Мне неведомы ваши сокровенные побуждения, и я не намерен спрашивать о них. Даже будучи Адорно, я не уверен, что должен осудить ваш поступок. Но как священнослужителю мне все ясно. Я бы предал свой долг, поддерживая мстительность. Ну, а мнение священника более весомо, чем мнение обычного человека. — Он запахнул пурпурный плащ. — Следуйте голосу вашей совести, Просперо, что бы ни говорили люди. Господь с вами. — И кардинал поднял руку для благословения.

Монна Аурелия молчала, пока за прелатом не закрылась дверь. Затем она презрительно произнесла:

— Мнение священника! Что проку от него?

Но Просперо не ответил ей. Мнение священника глубоко потрясло его и заставило серьезно задуматься. Увидев, что сын печально понурил голову и молчит, мать заговорила снова:

— Лучше бы рассказать Райнальдо всю правду. Просперо очнулся.

— Чтобы он разболтал ее по всему свету?

— Но он сохранил бы доверие к тебе.

— Сохранил бы? — Просперо устало провел ладонью по лицу. — Разве их презрение имеет какое-то значение? Вы слышали, что сказал кардинал? Разве это неправда? Дядя и кузены раздулись от возмущения, не заметив во мне добродетели, которой, по их мнению, я обязан обладать. Но каковы их собственные добродетели? Принесли ли они хоть одну жертву? Каким образом предлагают они отомстить за поруганную честь Адорно?

Глава XVI. ВЫБОР

Просперо прогуливался со своим дядей Джоваккино в саду кардинала. Смятение, которое заронил в душу юноши кардинал, унять мог только он.

В исповеди искал Просперо избавления от своих мучительных сомнений, в качестве исповедника выбрав своего дядю.

Сейчас, когда они не спеша прохаживались подле аккуратной самшитовой изгороди, возраст которой измерялся веками, их разговор, касающийся темы исповеди, все еще ни к чему не привел. Сама же исповедь, честная и откровенная, оказалась бесполезной.

— Сын мой, я не могу даровать тебе прощение, — сокрушенно произнес кардинал. — Сперва ты должен выказать стремление к избавлению от порока. Пока ты не выбросишь из головы саму мысль о мщении, ты продолжаешь грешить.

— Нет иного пути, кроме пути бесчестья.

— Так может рассуждать человек. Меня же интересует точка зрения Господа. Я не могу ничего более сделать для тебя, дитя, пока ты не дашь мне понять, что в душе твоей произошли перемены.

Итак, притворно кающийся грешник поднялся с колен без отпущения грехов. Но, хотя кардинал и не мог более ничего для него сделать как священник, по-человечески он все еще пытался помочь Просперо и с этой целью привел его в сад.

— Из трудного положения, в которое ты попал, нет простого выхода. Было бы легче, если бы тебя вдохновляло благочестие. Поставив свой долг перед Богом выше мнения света, ты бы обрел достаточно сил для того, чтобы перенести осуждение с безразличием. Но твое единственное побуждение заключено в твоих страстях, в мирской любви. Даже откажись ты от мести, которую считаешь сыновним долгом, ты бы отказался не из христианских принципов, а ради собственного удовлетворения. Ты ненавидел бы грех не потому, что грех ненавистен, а из-за того, что он мешает осуществлению твоих желаний.

— Я не говорил всего этого, — возразил Просперо. — Я стою на распутье. То, от чего я должен отказаться, — не месть, а суд над убийцами моего отца. Иными словами, я должен отказаться от своих надежд на счастье. В этом и заключается мой выбор.

— Ты просто выразил другими словами то, что сказал я.

— Ваше преосвященство не только священник, но и Адорно. Усматриваете ли вы, Адорно, заслугу в том, чтобы отказаться от справедливого возмездия?

— В Писании сказано: «Мщение — не мой удел». Таков ответ священнослужителя. Это — закон Господа. Мирянин не может быть освобожден от его соблюдения, за исключением случаев, когда подвергается опасности его душа.

— Вы хотите, чтобы я поверил, что и не будучи священником вы посоветовали бы мне простить Дориа? Кардинал ласково улыбнулся:

— Как Адорно, возможно, и не посоветовал бы. Но, поскольку я все равно был бы не прав, какое это имеет значение? Хотя я и служитель Господа, но я все же и Адорно. Я все же — брат твоего отца. И клянусь тебе, что не жажду крови Дориа. Но, поскольку я слаб и подвержен страстям, как и все, я бы оправдал месть даже как священнослужитель. Если, разумеется, на Дориа и впрямь лежит ответственность за убийство.

Просперо в изумлении остановился.

— А разве он невиновен?

Кардинал тоже остановился и провел узкой изящной ладонью по верху изгороди из самшита, на которой все еще алмазно искрилась роса. Отняв влажную руку, Джоваккино вдохнул самшитовый аромат.

— Я считаю, что нет. Говорить, что Дориа — убийцы твоего отца, было бы преувеличением. Самое большое, о чем можно говорить с уверенностью, — это то, что Антоньотто погиб в результате некоторых их действий. Насколько я знаю, Андреа Дориа желал сохранить ему жизнь. Рано утром, после вашего побега, он высадился на берег с войсками.

— Для того, чтобы защитить жизнь моего отца? — Просперо произнес это едва ли не с насмешкой.

— А для чего же еще? Чтобы уничтожить его, Дориа достаточно было ничего не предпринимать.

Ответ был столь убедителен, что Просперо пришлось согласиться.

— Он обещал обеспечить сопровождение, — вспомнил Просперо. — Почему мне так и не сказали, что он сдержал свое слово? Кардинал улыбнулся.

— Твоя ненависть привлекает к тебе только врагов Дориа, которые хотели бы лишь разжечь твою злобу пуще прежнего.

— А их союз с Фрегозо? А отставка моего отца?

— Возможно, его принудил король Франции. У Дориа была одна цель — освобождение Генуи, и он полагал, что король Франциск будет содействовать этому. Король нарушил свои обещания.

— Так говорил Дориа. Вы верите этому?

— Я знаю, что это правда. Я приложил много усилий, чтобы удостовериться. — На аскетичном лице кардинала появилась примирительная улыбка. — В конце концов, я — Адорно и счел себя обязанным выяснить правду. Я надеюсь, что это тебе поможет.

— Мне нужны доказательства.

Его преосвященство понимающе кивнул.

— Ищи их, и Господь поможет тебе… Однако, каким бы ни оказалось окончательное решение, душевное спокойствие не возвращалось к Просперо. Хмурый и терзающийся, стоял он на другой день на берегу, дожидаясь высадки императора. Герцог Мельфийский указал ему одно из почетных мест среди знати и военачальников.

Под грохот орудий, фанфары и громкие возгласы толпы Карл V сошел на берег с огромной позолоченной галеры, которая в великолепии флагов и вымпелов вела сопровождавшую флотилию в порт, щедро украшенный по такому случаю знаменами.

Позади сверкающих шеренг войск, выстроенных на берегу, бурлила плотная шумная толпа генуэзцев на фоне гобеленов, расшитых золотом и серебром транспарантов, развевающихся знамен, преобразивших лавки и дома.

Император легко спустился с галеры по короткому, застланному ковром трапу. Внизу его ожидал Дориа с двумя десятками вельмож, которым он оказал честь, пригласив сопровождать его. За ними расположились новый дож в расшитой золотом одежде, а также его сенаторы в пурпурных облачениях и тридцать трубачей в красных и белых шелках, чьи серебряные, украшенные флагами инструменты звонко трубили салют.

Высокая худощавая фигура юного монарха резко выделялась на фоне пышной свиты придворных, сходивших вслед за ним на берег. Он был одет во все черное, и единственными его украшениями были орден Золотого Руна с бледно-голубой лентой на груди и расшитый жемчугом высокий воротник плаща. Король был превосходно сложен; считалось, что у него — самые стройные в Европе ноги. Его красивые брови были скрыты круглой бархатной шляпой, глаза, в тех редких случаях, когда смотрели пристально, казались яркими и выразительными. Но этим его краса и исчерпывалась. Продолговатое лицо императора было болезненно-бледным. Нос был непомерно длинен, и создавалось впечатление, что он торчит в сторону. Нижняя челюсть, покрытая жиденькой щетиной, сильно выдавалась вперед, а губы, пухлые, бесформенные, постоянно приоткрытые, придавали лицу туповатое выражение.

Протянув красивую руку, на которой не было ни одного кольца, король поднял с колен Дориа, затем стоя выслушал приветствие, прочитанное на латыни архиепископом Генуи. Король невнятно пробормотал короткую ответную речь, стоя на шаг впереди двух своих ближайших сопровождающих, один из которых, в огненно-красной одежде, был его духовник, кардинал Гарсиа де Лойаса, а второй, одетый скромно, — маркиз дель Васто. Его внимательные глаза отыскали Просперо и приветливо ему улыбнулись.

Герцог Мельфийский коротко представил своих племянников, Джанеттино и Филиппино, за ними последовал, как и подобало капитану неаполитанского флота, занимающему высокий пост на императорской службе, Просперо Адорно. Дориа был щедр на похвалы:

— Мессер Просперо Адорно уже заслужил благоволение вашего величества.

— Благодарение Богу, — произнес, слегка заикаясь, его величество,

— те, кто нам служит, не остаются без вознаграждения.

Улыбнувшись и кивнув, он хотел было проследовать дальше, сочтя такую милость достаточной наградой, но его задержал дель Васто.

— С вашего милостивого разрешения, сир, это тот самый Адорно, который одержал победу при Прочиде, коей ваше величество изволили восхищаться.

— Так! Так! Спасибо, маркиз, что напомнили. — Король удостоил Просперо внимательного взгляда своих царственных очей. — Я рад поздравить себя с тем, что у меня есть такой офицер. Я бы желал поближе познакомиться с вами, синьор!

Он прошел мимо, увлекая за собой Дориа, навстречу приветствиям дожа и — более кратким — гонфалоньеров note 31. Глотки генуэзцев исторгали восторженный рев, славя того, в ком они видели своего освободителя. Под этот рев, звучавший в его ушах подобно орудийному залпу, император уселся на белого мула, покрытого роскошными пурпурными попонами, поднялся по крутым улочкам, увешанным в изобилии знаменами, миновал особняки, украшенные гирляндами из дорогих материй и коврами и проследовал к кафедральному собору, где его прибытие в Геную было отмечено благодарственным молебном. Затем он посетил церемонию во дворце герцога и после ее завершения отправился на своем белом муле во дворец Дориа, где на время его пребывания королю был оказан достойный прием.

Ночью, когда вся Генуя праздновала великое событие, герцог Мельфийский устроил пир, за которым последовали восточный маскарад и бал.

За столом, справа от Просперо, сидела монна Джанна, а по левую руку — девушка из семейства Джустиньяно. И если Леоноре Джустиньяно его замкнутость была безразлична, то Мария Джованна Мональди казалась встревоженной.

— Джанеттино сказал мне, что, сойдя с корабля, император отметил вас особой похвалой? — спросила она.

— Джанеттино, по-видимому, был доволен.

— А вы?

— Я? Да, наверное.

— Вы не очень-то разговорчивы. И почему вы насмехаетесь над Джанеттино?

— Оттого, что я понимаю теперь, чего стоит любовь ко мне этих ваших сводных кузенов.

— Может быть, стоит похоронить прошлое?

— Для этого нужна слишком глубокая могила, — ответил Просперо.

— Но они сами вырыли ее. Вам остается только поставить надгробие.

— Боюсь, оно тяжеловато, и мне не хватит сил.

— Я помогу вам, Просперо, — пообещала она и вновь заговорила о той благосклонности, которую проявил к нему император. — Я была так горда, когда узнала об этом.

Позже, во время танца, к ней вернулись дурные предчувствия — слишком уж безрадостно и механически двигался Просперо. Он был в мрачном настроении, которого не могли рассеять даже новые прилюдные изъявления благосклонности императора.

Дель Васто, который привлекал к себе наибольшее внимание генуэзцев благодаря своей яркой личности, воинской славе и известному влиянию при дворе Карла V, отыскал Просперо, чтобы проводить к своему патрону.

Его величество беседовал с Просперо достаточно долго, чтобы дать пищу для пересудов. Он опять говорил о Прочиде и требовал от Просперо более точных подробностей, чем те, которые были ему уже известны.

Безгранично властолюбивый, этот монарх, над чьими владениями не заходило солнце, обладал истинно рыцарским духом, совсем не похожим на показное театральное благородство короля Франциска. Отличаясь мужеством, он тонко и безошибочно выделял эту черту в своих сторонниках, дальновидно ставя ее превыше всех других качеств, ибо прекрасно знал, сколь она ему полезна. Именно мужество Андреа Дориа соблазнило императора во что бы то ни стало заполучить генуэзского моряка к себе на службу Король разглядел мужество и дерзость в действиях Просперо в битве при Прочиде, исход которой немало польстил честолюбию императора. Вот почему он был так расположен к юному генуэзскому капитану.

Император дотошно выспрашивал его о количестве, качествах и оснащении неаполитанских галер и, выяснив, какую мощь успел придать Просперо своей эскадре со времени его назначения, великодушно выразил свое удовлетворение не только тем, что так много было сделано за столь короткое время, но и щедростью неаполитанцев. При этом Просперо улыбнулся

— Ваше величество, они не очень-то потратились. Семь из двенадцати галер принадлежат мне, они построены, оснащены и вооружены за мой счет.

Его величество вздернул брови. Взгляд стал значительно менее дружелюбным. Однако дель Васто, до сих пор бывший сторонним наблюдателем, быстро вмешался:

— Мой друг Просперо, подобно моему господину герцогу Мельфийскому, следует обычаю итальянских кондотьеров.

Своевременным напоминанием дель Васто хотел ослабить недовольство императора либо вовсе устранить его причину.

— Но наше соглашение с герцогом Мельфийским определенно предусматривает, что он предоставляет нам свои войска и галеры тоже, — еще более неразборчиво, чем обычно, пробормотал его величество. Он заикался, и речь его звучала сбивчиво. — С вами, синьор, у нас нет такого договора. Я лишь заручился вашей поддержкой.

— Простите, сир. Договор имеется. Его высочество принц Оранский позаботился заключить его от имени вашего величества. Я вместе с моими галерами принят на службу вашего величества на пятилетний срок. Надеюсь служить вашему величеству до тех пор, пока способен стоять на палубе.

Король встрепенулся.

— Буду надеяться, что вы продолжите службу столь же успешно, как и начали ее.

Дель Васто вновь позволил себе замечание:

— Если бы Просперо составил более осторожный план, то при Амальфи все было бы по-другому. Впрочем, в тогдашней обстановке все могло бы кончиться иначе, не окажись двое из капитанов трусами.

Король пожелал узнать об этом более подробно и был поражен.

— Нынче утром я поздравил себя с тем, что вы числитесь среди моих капитанов. Я даже не знал, как мне повезло. Я полагал, что у меня в Генуе служит первый капитан нашей эпохи, но я не знал, что у меня же служит и второй!

— Они могут поменяться местами, сир, еще до окончания всех наших походов, — сказал улыбающийся дель Васто.

Услышав эту шутку, император нахмурился. Его доверие к Дориа пошатнулось, хотя и совсем немного.

— Глупо лелеять несбыточные надежды. Давайте удовлетворимся тем, что мы имеем, и посмотрим, как обстоят дела, чтобы знать, с чем нам двигаться дальше, — сказал король и почти резко добавил: — Мессер Адорно, вы можете идти.

Затем, увидев, что Просперо спешит откланяться, Карл произнес более мягким тоном:

— Я в долгу перед вами, как и перед вашим отцом. Герцог Мельфийский напомнил мне, что Адорно пострадал за свою преданность мне. Это не будет забыто, и я должен подумать, что тут можно сделать.

Услышав эти ободряющие слова, Просперо удалился. Разговор с королем, долгий и доверительный, несомненно, придал ему веса в глазах общества, что, однако, не подняло ему настроение. Все это вообще не имело бы значения, если бы не слова императора о том, что именно от Андреа Дориа его величество узнал об участи, постигшей Антоньотто Адорно. Подтверждалось предположение кардинала Адорно о том, что Дориа оказался жертвой обстоятельств, сложившихся в результате вероломства короля Франциска.

Авторитет Просперо, укрепившийся тем вечером, продолжал неуклонно расти в течение всего визита императора. Увеселения и пиры порой перемежались официальными церемониями. Во время одной из них было созвано закрытое совещание, на которое император собрал, помимо Андреа Дориа, лишь полдюжины человек. Джанеттино присутствовал, а Филиппино не пригласили. Совещание было посвящено грядущему походу, и выступление Просперо прозвучало горячо и убедительно. Он увидел, что Дориа великодушно поддерживает его без той мелочной ревности, с которой старый капитан мог критиковать молодого, когда звезда последнего засияла слишком ярко.

Если Просперо и вызвал чью-либо зависть своим быстрым восхождением, то никто этой зависти не выказал. Однако члены собственного семейства начали презирать его. Кузен Таддео, встретившись однажды с Просперо на улице, облек это презрение в такие слова:

— Ты с каждым днем все больше раздуваешься, как жаба в болоте. И в воде, от которой ты распухаешь, утонула твоя честь. Просперо скрыл ярость под напускной веселостью:

— Хлебни и ты, Таддео. И станешь таким же гладким и блестящим. На следующий день другой дальний родственник, встретив Просперо, сорвал с себя шляпу и насмешливо поклонился.

— Снимаю шляпу перед тем, кто так высоко стоит в глазах императора и Дориа… и так низко — в глазах людей чести. Не забудь трагедию Икара, кузен. Ты слишком приблизился к солнцу.

— Твое счастье, что я даже не могу разглядеть тебя оттуда, — только и бросил ему Просперо.

Однако насмешки больно ранили его. К счастью, дурные мысли быстро вытеснялись заботами, связанными с предстоящим походом, которым Просперо был увлечен, пожалуй, больше, чем нужно. Под предлогом подготовки он избегал, насколько это было возможно, появляться на празднествах, посещать которые было желательно из-за присутствия императора. Там Просперо чувствовал себя не в своей тарелке, отчасти из-за выпадов и оскорблений сторонников Адорно, отчасти из-за вынужденного лицемерия, которое приходилось проявлять по отношению к Джанне. Оказалось, что отлучки капитана еще более поднимают его в глазах императора. Его величество, зная о причинах, нахваливал усердие Просперо.

— Хотел бы я, чтобы все мне так служили, — обращался император к дель Васто.

Дель Васто, верный своему другу, отвечал:

— Так вам служат все, кто может сравниться с Просперо Адорно.

— К сожалению, таких немного… Передайте ему мое пожелание, пусть отдохнет сегодня вечером. Я хочу видеть его на пиру у адмирала.

Был канун отплытия, и этот пир, которым Дориа намеревался затмить все предыдущие, должен был начаться сразу после наступления сумерек в ярко освещенных садах дворца Фассуоло. Маленькая группа гостей, состоявшая из Просперо, Джанны и герцогини Мельфийской, оказалась в компании блистательных патрициев, приглашенных на ужин с императором в пышно убранной и залитой светом беседке на краю сада. Пол здесь был деревянный, а на нем лежали восточные ковры. Беседка стояла у воды. Под образующими своды ветвями, увитыми цветами и несущими целые гирлянды мягко светящих ламп, стоял длинный стол, за которым могло разместиться пятьдесят гостей.

На белоснежных скатертях и венецианских кружевах отборный хрусталь из Мурано note 32 искрился рядом с сияющими золотыми тарелками, массивными золотыми и серебряными канделябрами, сработанными в мастерских Флоренции, тяжелыми блюдами, на которых были уложены конфеты из Испании и заморские фрукты.

Звуки музыки лились словно из-под земли, на которой стояла беседка. Множество облаченных в шелка и тюрбаны слуг-мавританцев были готовы подать нежнейшее мясо и отборнейшие рейнские вина, заслужившие похвалу самого императора.

И тут беседка внезапно тронулась с места. Покинув пределы сада, она медленно двинулась по темной мерцающей воде. Легкий ветерок смягчал духоту летней ночи.

Удивленные и очарованные гости поняли, что находятся на палубе галеры, столь искусно убранной ветвями, что до сих пор этого никто не замечал. Гости настроились на возвышенный лад, вино текло рекой, веселье нарастало. Очарованный император повеселел и позволил себе расслабиться. Он жадно ел и пил, предаваясь своим привычкам, которые со временем привели его к мучительной подагре.

После этого банкета на воде по городу разнеслись невероятные слухи. Одни, восхищаясь великолепием герцога Мельфийского, а другие, высмеивая его тщеславие, говорили, что золотые тарелки, по мере того, как с них исчезала пища, выбрасывались слугами прямо в море. Насмешники добавляли, что корабль был окружен специальной сетью, так что это сокровище было тайком выловлено.

Вы найдете упоминание об этом в той части «Лигуриад», где Просперо описывает помпезность, с которой были обставлены визит императора и увеселения в Генуе. Это не значит, что все сказанное надо воспринимать как исторический факт. Однако почти непревзойденная роскошь пира засвидетельствована надежными людьми, равно как и царившее на том пиру веселье.

Даже Просперо под влиянием окружения оживился и перестал хмуриться. Джанна с сожалением отметила отсутствие матери Просперо и сказала, что ей, как будущей невестке, следовало бы нанести визит монне Аурелии.

— Возможно, недомогание мешает ей прийти, — сказала Джанна, — но вряд ли она настолько больна, чтобы запретить мне навестить ее, как этого требует мой долг. Не лучше ли, Просперо, сказать мне правду?

Он поднял кубок, задумчиво разглядывая его содержимое:

— Но ведь ты знаешь правду.

— Конечно, — согласилась она. — Монна Аурелия не одобряет наш союз. Она по-прежнему настроена против семейства Дориа.

— Ей пришлось много страдать, — заметил Просперо.

— Тебе тоже досталось.

— Я более стоек.

— Ах! Так ты и вправду простил? Ты оставил мысль о мщении? В последний раз он пустил в ход свою старую уловку:

— Разве я сидел бы здесь, будь иначе?

— А ты здесь? Он рассмеялся:

— Меня можно видеть и осязать. Потрогай меня рукой.

— Существует нечто, невидимое и неосязаемое. Из этого нечто и состоит человек. Твое тело здесь, рядом со мной. Но твоя душа последнее время слишком далеко. Ты подобен туману, рассеянному и неуловимому. Это расстраивает меня, хотя я испытываю радость от мысли, что могу быть чем-то полезна нам обоим.

От этого признания у Просперо кольнуло в сердце. Внезапно он почувствовал, что стоит на распутье. Он должен выбрать дорогу, сделав это честно и открыто. Либо принять доводы кардинала и примириться по-настоящему, непритворно, либо, отбросив мерзкое коварство, открыто объявить себя беспощадным врагом Дориа.

Он поставил бокал на стол и чуть повернул голову, глядя Джанне в лицо. Веселящиеся сотрапезники не обращали на них внимания, и голос Просперо тонул в гвалте и смехе.

— Что могло бы сделать тебя счастливой, моя Джанна? Серьезные и мечтательные глаза ее на бледном овальном лице пристально рассматривали его.

— Возможно, твой ответ на мой вопрос. Я должна получить его, чтобы разобраться в себе. — И она повторила: — Ты больше не хочешь мстить? Прошлое действительно забыто?

Просперо невозмутимо выдержал ее пытливый взгляд. Его подвижные губы тронула легкая улыбка.

— Прошлое действительно забыто, — уверил он ее, поскольку только что сделал окончательный выбор. И тут же, будто в награду, к нему вернулись спокойствие и безмятежность. Он словно сбросил с себя какой-то мерзкий кокон, сковывавший движения, и вновь стал свободным, преданным и пылким возлюбленным. Почувствовав это, Джанна впервые за последнее время ощутила себя счастливой.

Просперо завел речь о свадьбе, которая состоится после его возвращения из похода на мусульман. До сих пор он, казалось, боялся затрагивать эту тему, но сейчас в его радостных словах были слышны такие благоговение и трепет, что Джанна впала в восторженный экстаз. Заметив издалека, что они оживленно беседуют, синьор Андреа многозначительно улыбнулся им, словно давая свое благословение, а потом поднял и осушил за них бокал рейнского.

Позже, гораздо позже, когда кончился пир, погас свет и ушли все гости, Джанна пожелала адмиралу доброй ночи. Он наклонился к ней:

— Твои глаза сияют счастьем, Джанна. Я надеюсь, ты довольна мной? С дрожью в голосе она ответила:

— Да.

— Я рад, что ты счастлива. Твой Просперо достоин тебя, а это — высокая похвала. Насколько я его знаю, он вернется домой, к тебе, увенчанный лаврами.

Глава XVII. ШЕРШЕЛ

Наутро император отправился в Болонью, где должен был получить из рук папы корону Каролингов, которой добился путем выборов (правда, не обошлось и без подкупа). Затем он намеревался проследовать в Германию, где развитие событий требовало его присутствия.

На следующий день флот, неся все вымпелы и флажки, под орудийный салют отплыл к берберскому побережью. Такая помпезность была бы уместна при триумфальном возвращении домой, но уж никак не при отбытии в поход.

Не считая вспомогательных транспортных судов, трех бригантин и полудюжины фелюг, флот состоял из тридцати галер, мощных и хорошо оснащенных. Пятнадцать из них принадлежали Дориа, двенадцать — неаполитанской эскадре, включая семь судов под командованием капитана Просперо (они были его собственностью). Оставшиеся три были испанскими, ими командовал дон Алваро де Карбахал, мореплаватель, которого ценил сам император.

Возвышение преобразило Просперо. Он примирился и с Джанной, и со своей совестью. Кардинал Адорно отпустил ему грехи, благословил и в конце концов поздравил. На мгновение, которое он не забудет никогда, Просперо заключил в объятия Джанну, заключил с любовной страстью, которой не свойственны никакие сомнения и дурные предчувствия. Он сказал ей, что хотел бы сыграть свадьбу сразу же по возвращении из похода.

Не желая гневить свою мать в миг расставания, Просперо постарался внушить ей, что примирение по-прежнему остается ложным, а мадонна Джованна Мария Мональди Дориа — вовсе не его Дама из сада.

Известно, что душа поэта, освобожденная от оков, снова начинает петь. Поэтому Просперо по пути к берберийским берегам возобновил работу над «Лигуриадами». В эти дни он написал несколько песней, посвященных визиту императора в Геную, а также торжественному отплытию флота с карательной экспедицией против корсар-язычников, прочно обосновавшихся на побережье Северной Африки от Триполи до границ с Марокко.

Дориа намеревался бросить прекрасно оснащенный флот на Алжир. Нанеся удар, который позволил бы ему захватить столицу Хайр-эд-Дина, он надеялся сковать корсарское царство. По пути Дориа посчастливилось встретить французский корабль, с которого его предупредили, чтобы он не надеялся застать Хайр-эд-Дина врасплох. Главарь корсаров, по всей видимости, имел хороших разведчиков. Экспедиция, цели которой не скрывались, слишком долго собиралась в путь. Оповещенный о ней, Барбаросса собрал в Алжире флот, превосходящий императорский, чтобы дать достойный отпор врагу.

Известия, полученные Дориа, когда он находился в двухстах пятидесяти милях к юго-западу от Сардинии и менее чем в ста милях от места назначения, вынудили его сделать остановку. На борту своего галеаса «Грифон» он созвал военный совет и пригласил на него шестерых главных капитанов. Наиболее авторитетным среди них был генерал-капитан Просперо. Остальные — Джанеттино и Филиппино Дориа, Гримальди, двоюродный брат князя Монако, старый друг Просперо, Ломеллино и дон Алваро де Карбахал.

Дориа признался им, что, лишившись преимущества внезапного нападения, он едва ли сейчас может исполнить свой долг перед императором и успешно атаковать флот алжирцев.

Его племянники, так же как и Ломеллино, и думать не смели по-другому. Гримальди, имевший доводы против, выдвигал их осторожно и ненавязчиво. Точно так же осторожно высказывался и дон Алваро. Главенство неожиданно перешло к Просперо.

— Если бы император, — начал тот спокойно, — не желал победы своего флота, он бы никогда не послал экспедицию.

И дон Алваро тут же поддержал его, сказав: «Да будет воля Божья». Это был господин лет сорока, с изысканными манерами, уже облысевший, но с иссиня-черной бородой, с темными живыми глазами, казавшимися удивленными из-за постоянно вздернутых бровей. Если оба племянника и Ломеллино с осуждением смотрели на дерзкого Просперо, а Гримальди теребил бороду, не зная чью принять сторону, то дон Алваро в открытую улыбался.

Адмирал сдержал раздражение.

— Рисковать можно по-разному. Вы и без меня знаете, что опрометчивость на войне порой бывает мало чем лучше трусости.

— Думаю, в данном случае пойти вперед было бы вовсе не опрометчиво, — возразил Просперо.

Джанеттино тотчас же ощетинился.

— Если ты хочешь что-то сказать, говори прямо. Просперо вздохнул. Ему стоило немалых усилий сохранять мир с этими задиристыми родственниками Дориа.

— Я выскажусь откровенно, когда того захочу, — спокойно ответил он.

Слово взял Андреа. Его сообщение сводилось к тому, что Барбаросса направил капитанам корсаров послания с призывом поступить к нему на службу: в Шершел — старому приятелю Драгут-реису; в Зерби — другому бичу христианства, Синай-реису, еврею из Смирны, подозревавшемуся в колдовстве, потому что он мог определить магнитное склонение с помощью арбалета, и Эйдину, которого испанцы называли Дьяволом-молотильщиком.

— У нас много причин начать штурм, — сказал Просперо. — Надо атаковать, пока корсары не получили подкреплений. Но Дориа покачал головой:

— У меня имеются сведения, что он уже достаточно силен. Дон Алваро тут же парировал:

— Я не думаю, что его флот сильнее нашего.

— Но его поддерживают пушки крепостей.

— Превосходство нашей артиллерии, — ответил Просперо, — вне всякого сомнения. На карту поставлена вера в могущество христиан, — продолжал он едва ли не умоляюще. — Чтобы поддержать ее, надо удвоить мужество. Эти корсары до того распоясались, что чувствуют себя хозяевами наших морей.

— Хозяева! — усмехнулся Филиппино.

— Да, хозяева, — настойчиво сказал Просперо. — Мавры в Андалузии уже обращаются к Барбароссе за помощью. Пока еще ни один кастильский корабль не попытался положить конец морскому разбою. Барбаросса же вывез множество испанских ценностей. А в Алжире, как нам стало известно, по милости неверных остается более семи тысяч христиан-невольников. Прекратить сейчас нашу кампанию, значит навлечь на себя презрение Барбароссы и позволить ему еще больше обнаглеть.

— Хорошо сказано, — поддержал его дон Алваро, — хорошо сказано. Господин адмирал, об отступлении не может быть и речи.

— Мысль об отступлении даже не приходила мне в голову, — послышался резкий ответ. — Но Алжир может повременить, пока мы заняты укреплением своих сил. На это и рассчитывает Барбаросса. Нас ждут в Алжире, а мы вместо этого высадимся на берег, атакуем Шершел и дадим бой Драгуту. Что вы скажете на это, синьоры?

Он задал вопрос всем, но глаза его были устремлены только на Просперо. И тот ответил:

— За неимением лучшего, я согласен с этим планом.

— Боже мой, какая любезность, — с иронией проговорил Филиппино.

— Я согласен с доном Просперо, — сказал дон Алваро с обезоруживающей улыбкой. — Мы должны смело напасть и показать таким образом этим неверным псам раз и навсегда, кто здесь настоящий хозяин.

— Вот почему я хочу исключить риск неудачи, — ответил адмирал. — Дело слишком серьезное. Итак, все согласны напасть на Шершел? И флот, обойдя Алжир стороной, двинулся к Шершелу. Однако попали они туда с опозданием и не застали Драгута. Этот не знающий жалости, самый грозный из всех сражающихся под началом Хайр-эд-Дина моряк уже отплыл в Алжир. Он держался берега и потому не был замечен сторонниками императора.

Дон Алваро в ярости лишился присущего ему чувства юмора, а Просперо очень досадовал.

— Перестраховались, — сказал он адмиралу. — Теперь, когда Драгут соединился с Барбароссой, все наши замыслы могут рухнуть.

— Воистину перестраховались, — пробурчал дон Алваро, который вместе с Просперо поднялся на борт «Грифона» на военный совет с адмиралом. — Смотрите, что получается. Мы, поджав хвост, возвращаемся домой под громкий лай этих исламских собак. Смех разбирает, право. Но, Боже мой, я не желаю, чтобы смеялись надо мной. Император не скажет тебе спасибо за это, великий герцог.

Андреа Дориа, поглаживая свою окладистую бороду, невозмутимо выслушивал упреки. Он стоял на корме галеры в обществе племянников и двух других капитанов, изучая изрезанный берег в миле от судна и следя за паникой в бухте, которая возникла, едва летний рассвет выдал присутствие европейского флота. Молча обозревал он раскинувшийся у бухты город, состоявший из белых кубических домов, окруженных зеленью финиковых пальм и апельсиновых деревьев, перемежающихся серо-зеленой листвой олив. Он смотрел на серую громаду крепости, на шпиль минарета над мечетью, на развалины римского амфитеатра на востоке и на отдаленные горные цепи Джебель Соума и Бони Манассер, окутанные дымкой.

Наконец он произнес:

— Не совсем так, дон Алваро. Шершел — богатый город, порт, где находятся склады и хранится провиант корсаров. Разве не стоит разорить это пиратское гнездо и поубавить мусульманам спеси?

Просперо неожиданно улыбнулся, увидев, как Джанеттино переводит взгляд маленьких блестящих глаз с него на дона Алваро и обратно.

— Ты смеешься! — воскликнул Джанеттино. — Чему ты смеешься? Просперо улыбнулся еще шире:

— Мы отправлялись охотиться на льва, а вернемся и станем хвастаться, что убили мышь.

Этого было вполне достаточно. Но дон Алваро подлил масла в огонь, хлопнув себя по толстому колену.

Джанеттино в сердцах назвал их безрассудными дураками, осуждающими все, что выше их понимания.

Просперо помрачнел. Даже злясь на Дориа, он в глубине души сохранял уважение к синьору Андреа. Он восхищался его очевидным мужеством и невозмутимой силой, признавал его исключительные дарования. Однако к его племянникам он испытывал неприязнь, которую эти надменные выскочки постоянно подпитывали.

— Это неучтиво, — сказал он с холодной укоризной.

— А я и не желал быть вежливым. Вы придаете слишком большое значение своей персоне, Просперо. Вы полагаетесь на дядино расположение к вам. Просперо повернулся к адмиралу.

— Поскольку мы прибыли сюда сражаться с неверными, а не друг с другом, я возвращаюсь на свой флагманский корабль и там буду ожидать ваших указаний, синьор.

Но адмирала задела шутка о льве и мыши и, возможно, поэтому он не обуздал грубость Джанеттино. В его зычном голосе чувствовалось раздражение.

— Вы будете ждать их здесь, синьор. Я попросил бы вас помнить и вас, дон Алваро, что за экспедицию отвечаю я, как ее командующий.

— Действительно, настало время говорить прямо, — одобрительно сказал Филиппино.

Дон Алваро поклонился. Его игривые глаза заблестели.

— Прошу прощения, адмирал. Я думал, что вам будут интересны наши мнения.

— Мнения — да. Но не указания, что мне делать. И не манера, в которой они высказываются. Если у вас есть что мне возразить, буду рад выслушать. — Он переводил суровый взгляд с одного на другого.

Дон Алваро покачал головой.

— Право определять тактику, ваше высочество, я оставляю за вами.

— И ответственность, о которой вы нам напомнили, также лежит на вас, — добавил Просперо.

Дориа усмехнулся в бороду.

— Судить всегда легче, чем действовать. Давайте займемся делом. Он быстро и мастерски составил подробнейший план нападения. То, как он учел все мелочи, не могло не вызвать восхищения. Покончив с этим, адмирал отпустил Просперо и дона Алваро на их корабли, так и не поблагодарив за высказанные мнения.

Шлюпка отвезла двух капитанов на их галеры. Если синьор Андреа отпустил их с обидой, то и они испытывали сходные чувства. Дону Алваро де Карбахалу хватило смелости высказать свое негодование. Что же касается Просперо, то он осудил Андреа Дориа за чрезмерную заботу о своей репутации и предрек падение ее в глазах императора, который не скажет спасибо за невыполнение задания.

— Он может впасть в немилость, когда мы разделаемся с Шершелом, — заявил Просперо.

— Если это произойдет, поражение неизбежно.

— По крайней мере, такой исход очень вероятен, — мрачно согласился Просперо. Если бесполезный штурм Шершела удастся, чести это им не принесет. А потерпев неудачу, они навеки покроют себя позором, а авторитет Андреа Дориа погибнет из-за поражения от Хайр-эд-Дина еще до того, как Алжир получит шанс подорвать его.

Под палящим африканским солнцем, при все возрастающей жаре, свойственной концу августа, императорский флот стоял напротив бухты. Город был как на ладони, а отсутствие защитного вала позволяло галерам при их малой осадке подойти вплотную к обрывистому берегу. Исламского флота, способного помешать европейцам, тут не было. Те суда, что стояли в бухте, скрылись при появлении императорских галер, то ли чтобы спастись от захвата, то ли желая помешать европейцам. Над галерами в неподвижном воздухе разносился бой барабанов, которым вторили трубы. Европейцы видели, как жители в панике бросились к крепости. Кое-кто вел с собой коз, другие — ишаков, мулов и даже верблюдов. Из-за отсутствия городских стен как таковых большинство населения Шершела искало убежища в крепости.

Приблизившись на расстояние выстрела, Дориа приказал открыть огонь, и раскатистые артиллерийские залпы громоподобным эхом прокатились по горам. Когда крепость ответила огнем, Дориа приказал прекратить обстрел и повел флот на восток, туда, где можно было укрыться от турецких пушек. Здесь он высадил десант в тысячу двести человек: пятьсот генуэзцев, четыреста испанцев и триста неаполитанцев из отряда Просперо. Он послал их на берег двумя отрядами: генуэзцев и испанцев — под началом Джанеттино, неаполитанцев — под предводительством Просперо.

Десант захватил врасплох Аликота Караманли, турецкого офицера, коменданта Шершела. Он и думать ни о чем подобном не мог, пока пушки не начали обстрел крепости, в которой он укрылся с главными силами войск и теми жителями, которые бросили свои дома. Однако четыре сотни янычар произвели бесстрашную вылазку, надеясь повергнуть нападавших в замешательство. Джанеттино с генуэзцами, оказавшись на берегу первым, принял на себя основной удар и сдерживал янычар до тех пор, пока не подошла подмога. Просперо, действуя самостоятельно со своими неаполитанцами, напал на турецкий фланг и разметал его огнем аркебуз. Янычары, численность которых уменьшилась вдвое, лишились предводителя и, смешавшись перед превосходящими силами противника, в беспорядке отступили под стены крепости. Джанеттино, горя желанием отомстить за генуэзцев, павших под турецкими ятаганами и стрелами, бросил в погоню отряд испанцев под предводительством офицера по имени Сармиенто. Сам же остался, чтобы обеспечить доставку раненых на борт одной из галер, стоявшей у длинного мола.

Основная часть флота двигалась под всплески весел через залив, чтобы возобновить обстрел крепости.

Так, сочетая действия на берегу и на море, Дориа рассчитывал добиться быстрой победы и завершения этого сражения, грохот которого, казалось, сотрясал воздух. Однако каждая сторона несла сравнительно легкие потери, а десант не достиг желаемой цели. Исход битвы грозил стать ничейным. Частично — благодаря прочности крепостных стен, частично — из-за никудышной стрельбы турецких канониров.

Пока испанцы Сармиенто преследовали на улицах города уцелевших янычар, Джанеттино и Просперо привели свои отряды к краю рва, опоясывавшего малый форт. С его высокой стены раздавался громкий жалобный призыв: «Во имя Христа, спасите нас! »

Джанеттино прислушался.

— Что за мольба? — спросил он. Один из офицеров ответил ему:

— Это христианские невольники. Джанеттино засомневался:

— А если это ловушка неверных? Ведь они коварны, как сатана. Стенания продолжались. У молодого генуэзского офицера разрывалось сердце.

— Туда легко добраться. Ров — сухой.

— Повременим, — ответил Джанеттино не допускающим возражений тоном. — Возможно ли, чтобы рабы оставались без присмотра? А если там стража, могли ли они поднять такой шум? Я не собираюсь попадать в турецкий капкан.

Однако к ним уже подошел Просперо со своей дружиной.

— Что там такое? — Он тоже прислушался к несмолкающим мольбам.

Джанеттино объяснил, что происходит, и поделился своими подозрениями.

Просперо презрительно усмехнулся.

— Стражники просто бросили их, чтобы атаковать нас. Это был тот самый отряд, который мы разгромили. Я иду туда.

— А что же крепость?

— Крепость подождет. Сначала освободим братьев во Христе, да и солдаты разомнутся перед штурмом.

— Но адмирал дал нам четкие указания, — поспешно напомнил Джанеттино.

— Синьор изменил бы их, будь он здесь. Джанеттино понял, что это — камень в его огород.

— Когда-нибудь, — пророчески изрек он, — ваша самоуверенность выйдет вам боком. Это может случиться уже сегодня.

— А может и не случиться. От судьбы не уйдешь, как сказали бы враги.

— В любом случае желаю вам успеха, — произнес Джанеттино с прощальным поклоном.

Приказав трубачам играть отбой, он отступил с войском.

Просперо со своими солдатами преодолел ров у подножия вала и оказался у закрытых ворот. Опустошили дюжину пороховниц, порох уложили под воротами и подожгли. Оставшиеся бревна разнесли тараном из связки копий, которым орудовал десяток самых сильных воинов.

Западни, как и ожидал Просперо, не было. Они попали во двор, где не оказалось никаких солдат. Из-за закрытой на засовы двери неслась многоголосая мольба невольников. Выбить дверь оказалось нетрудно, и из невыносимо зловонной темницы на залитый ослепительным солнечным светом двор хлынул поток людей. Почти обнаженные, они смеялись и плакали, обнимая своих избавителей. Тут были одни мужчины, с нечесанными волосами и бородами, кишащими паразитами, ужасно грязными. Многие оказались в кандалах, и едва ли тут можно было увидеть спину без шрамов, оставленных плетьми.

Просперо наблюдал за их ликованием с жалостью, смешанной с гневом против тех, кто довел христиан (в том числе и знатных) до состояния, в каком не бывала ни одна бессловесная тварь.

Какое-то время он позволил им плясать, визжать и греметь цепями. В этом ликовании было что-то нечеловеческое, и оно вызывало отвращение, Наконец он решил как-то обуздать это всеобщее безумие. Найдя в сараях и мастерских инструменты, солдаты сбили самые тяжелые оковы. Потом освобожденных построили в колонны, половина войска стала впереди, другая прикрыла тылы, и все двинулись вниз, к молу, где пришвартовалось с полдюжины галер.

Большинство шли с радостью, но многие, обретя свободу, первым делом возжаждали возмездия. Поначалу Просперо силой удерживал их, но вскоре смирился и не стал мешать сотне желающих влиться в дружину, идущую на штурм крепости. По их словам, они найдут оружие в домах, которые попадутся им по пути.

Солдаты Джанеттино, имея, по их мнению, право на грабежи в оставленном врагом городе, набросились на богатства, брошенные на милость победителя. Джанеттино не видел причин сдерживать их, хотя командующий с более проницательным мышлением или с большим опытом мог бы предвидеть последствия. Вскоре полк Джанеттино распался на группы мародеров, рыскающих по городу и проникающих даже за его пределы, на окраины, где жили самые состоятельные горожане. Если в мусульманских домах не было вина, то были золото и драгоценности, шелк и женщины, возбуждавшие варварские инстинкты солдат.

Джанеттино оставался на базарной площади, откуда и начался грабеж. Он стоял среди разоренных торговых рядов с полусотней приспешников, которые уже до предела нагрузились трофеями.

Тем временем Просперо погрузил спасенных христиан на шесть галер, стоявших у мола. Потом он отплыл на «Грифон» для доклада адмиралу.

Дон Алваро де Карбахал был на борту флагманского корабля. Дориа, с непокрытой головой, но в блестящей кирасе стоял у перил. За его спиной маячил дон Алваро. Адмирал нахмурился при виде Просперо.

— Что привело вас сюда, синьор? Вам же приказано быть на берегу! — С необычной для него вспыльчивостью Дориа добавил: — Я хочу, чтобы каждый уяснил себе, кто же командует этой экспедицией.

Дориа редко выходил из себя, и Просперо сразу же предположил, что причиной этому были обрушившиеся на судно ядра. Не прибавлял спокойствия и дон Алваро.

— Я прибыл сюда для доклада, синьор. Мне посчастливилось освободить почти тысячу христианских невольников, которых я обнаружил в форту.

Он рассказал и о том, как ими распорядился. Этого было достаточно, чтобы тот устыдился своего гнева. В пышных выражениях адмирал похвалил Просперо и, торжествуя, повернулся к Карбахалу.

— Вы слышали, дон Алваро? Тысяча наших христианских собратьев, освобожденных из рабства неверных! Вы по-прежнему будете утверждать, что я напрасно трачу здесь порох?

Рев канонады заглушил ответ дона Алваро. Волны белого дыма покатились по берегу перед галерами и за крепостью. И снова пушки дали залп. Но из крепости теперь не отвечали. Заметив это, адмирал принялся гадать, то ли турки сломлены, то ли хитростью подманивают их поближе.

Он попросил Просперо остаться и подождать его решения. Трубы заиграли сигнал к прекращению огня. Дым медленно и вяло клубился и таял в воздухе. Наконец передние галеры, едва видимые за его завесой, вновь обрели четкость очертаний. Внезапный бриз с востока унес последние клочья дыма, и воздух стал таким же прозрачным, как до начала обстрела. Крепость, массивная, мрачная и молчаливая, почти не пострадала. С восточной стороны залива, где располагался мол, на огромной скорости шел дозорный корабль. Как только он подошел к «Грифону», матрос с него прыгнул на выставленные горизонтально весла и по ним взобрался на палубу. Испанский сержант шумно потребовал, чтобы его провели к адмиралу, и, представ перед ним, задыхаясь, рассказал ужасную историю.

Аликот Караманли не был ни глупцом, ни трусом. Из крепости он невозмутимо и бдительно следил за тем, что происходит в городе, и ему показалось, что можно воспользоваться мародерским угаром, в котором пребывали солдаты. К янычарам и вооруженным им горожанам он добавил еще пятьсот воинов. И со всем этим войском отправился окружать грабителей. Сержант поведал о такой резне, что адмирал побледнел. С западной оконечности залива, ниже крепости, со стороны беспорядочно разбросанных небольших домов у ее подножия, с кличем вырвалась толпа солдат, готовых тут же броситься в сражение. С кормы «Грифона» были видны заостренные шлемы императорских солдат и сверкающие на солнце остроконечные украшения на тюрбанах. Императорское войско, сохраняя порядок, отступало под натиском свирепого противника, и ему уже грозила опасность быть сброшенным в море.

Пока с судна ошалело наблюдали это начало полного разгрома, одна из галер, снявшись с якоря, полным ходом направилась к берегу. Это была «Лигурия» Ломеллино. Она спешила на помощь отступающим генуэзцам. Рядом со скалами, которые окаймляли бухту, была глубокая вода, куда Ломеллино и привел свою галеру. Ее реи и салинг (площадка на верхнем конце стеньги) были облеплены арбалетчиками.

Генуэзцы Джанеттино, сохраняя строй, достигли этих скал, и арбалетчики Ломеллино выпустили град стрел по орде мусульманских преследователей, чем привели их в замешательство и перехватили инициативу. Воспользовавшись передышкой, генуэзцы и испанцы взбирались на борт, используя массивные весла как сходни. Общее их число составляло что-то около трех или четырех сотен человек, которых Джанеттино удалось сплотить в единый отряд.

Галеру буквально осыпал дождь турецких стрел. И когда Ломеллино уже был готов разрядить пушки в воющую мусульманскую свору, Джанеттино, вспотевший и тяжело дышащий под броней, покрытый ранами и пылающий неистовым гневом, приказал ему без промедления двигаться к флагманскому кораблю. Дрожа от гнева и страха, он предстал перед своим дядюшкой.

Просперо и дон Алваро тоже выслушали его скупой рассказ о поражении. Адмиралу было что сказать на этот счет.

— Просперо, который подвергался риску, штурмуя тюрьму и освобождая тысячу христианских пленников, вернулся без единой потери. Ты же бездействовал, а возвратился, лишившись половины войска. Ничего не скажешь, хорошая история! Куда делись твои солдаты? Их вырезали?

— Откуда я знаю? — кричал в ярости Джанеттино. — Ведь напали мятежники, воровские собаки!

— Разве у тебя не было сил, чтобы противостоять им?

— Мог ли я удержать поток двумя руками?!

— Своими руками, конечно, нет, — вступил в разговор дон Алваро, — но своей властью. Разве у вас ее не было? Тут вмешался Просперо:

— С вашего разрешения, синьор, я попытаюсь освободить уцелевших. Мои неаполитанцы находятся на берегу, рядом с галерами у мола. Они свежи и…

— Уже нет времени, — прервал его Джанеттино, вскипая от гнева. — Мы все попали в обыкновенную ловушку. Если будем медлить, то подвергнем опасности и флот. Захваченный мной пленник в открытую насмехался над нами, угрожая приближающейся гибелью. Барбаросса, Драгут, Синай-Реис и Дьявол-молотильщик наступают нам на пятки. Они узнали, что мы пошли на запад, и весь флот корсаров движется вдоль берега от Алжира. На рассвете Караманли получил приказ удерживать крепость, так как вскорости должно подойти подкрепление.

— Неужели весь флот корсаров? — спросил Андреа Дориа. Его лицо, испещренное морщинами, оставалось бесстрастным.

— Что-то от пятидесяти до ста галер, — сказал Джанеттино. Дон Алваро посмотрел на них с вымученной улыбкой.

— Теперь вы пожинаете плоды своей политики. Смелая и решительная атака на Алжир смела бы Хайр-эд-Дина еще до того, как он собрал бы свои войска.

— А возможно, и нет, — холодно ответил ему адмирал. — И тогда разгромили бы нас.

Он повернулся лицом к востоку. Просперо, стоявший теперь напротив, увидел его лихорадочный взгляд и широко раскрытые глаза. Адмирал сложил крупную жилистую ладонь козырьком, чтобы прикрыться от солнца.

— Боже мой, — вскричал он, — они приближаются!

Все резко обернулись. На востоке показалась длинная пенистая линия на фоне голубого моря и неба. Даже с этого места, если смотреть пристально, полоса приобретала определенные очертания. Она распадалась на белые точки, напоминая стаю низко летящих птиц, которые протянулись под прямым углом от берега над бирюзовой водой. Суда корсаров уже можно было различить на горизонте. Они увеличивались в размерах. Это было заметно даже за те мгновения, пока четверо мужчин, застыв в оцепенении, следили за ними. Ровный свежий бриз наполнял паруса кораблей.

Первым пришел в себя Просперо.

— Теперь мы и подавно вынуждены спешно предпринять что-либо. Разрешите идти, синьор?

Он повернулся, не дожидаясь ответа.

— Слишком поздно, — промолвил Дориа. — Возвращайтесь на капитанский мостик и приготовьтесь к отплытию. Услышав этот приказ, Просперо спросил:

— И даже не пытаться выручить наших людей на берегу?

— Оставить их на погибель?! — вскричал ошеломленный дон Алваро. Дориа окинул обоих строгим холодным взглядом.

— Я должен думать о флоте. Их положение — результат собственной опрометчивости. Я дам сигнал к отплытию. Они услышат его и должны будут сами добираться по морю к кораблям, как смогут.

С кормы он отдал приказ главному канониру на ходовой палубе.

— Но если им это не удастся? — не унимался Просперо. — Если они в плену? — Его лицо, осененное черным шлемом с крестом, было сумрачным.

— Пусть попытаются.

— Но это бесчеловечно, синьор.

— Боже мой, — поддержал его дон Алваро, — это, по меньшей мере, чудовищно!

— Бесчеловечно? — Громкий голос Дориа стал еще громче. Он так резко откинул назад голову, что длинная борода выбилась наружу из-под нагрудника. — А на кой черт мне человечность? Мое дело вести флот. — Его тон не допускал никаких возражений. — Расходитесь по своим кораблям, господа!

Не успел он договорить, как раздался сигнал к отплытию — три резких залпа через равные промежутки и четвертый, раскатистый. До кораблей отчетливо донеслись насмешливые возгласы мусульманской толпы, солдат и горожан, собравшихся на высоком берегу, где ядра с галер не могли достать их.

Адмирал перевел хмурый пристальный взгляд на Просперо:

— На судно, синьор!

Но тот и не думал уходить.

— Позвольте мне, синьор, остаться и прочесать город в поисках наших людей.

— Да вы даже не знаете, живы ли они! — выкрикнул Джанеттино.

— Я не знаю, мертвы ли они. Лишь зная это, я мог бы удержаться от вылазки. — Он сделал шаг к планширу — перилам, ограждающим борт судна.

— Вы получили приказ, — строго напомнил ему адмирал. — Вы вернетесь на капитанский мостик и приготовите галеру к отплытию.

— Я на всю жизнь буду опозорен, если подчинюсь ему. Равно как и вы, синьор, опозорены вашим предательством.

— Я предал их? Ха! Оскорбления невежд не трогают меня. — Дориа взял себя в руки и попытался объясниться. — На борту этих кораблей у меня десять тысяч живых людей. Имею ли я право подвергать их опасности, чтобы спасти четыре сотни? Могу ли я рисковать императорским флотом, оставаясь здесь из-за людей, которые, возможно, уже мертвы? Разве, по-вашему, это подобает капитану? Стоит ли нам испытывать судьбу, чтобы быть зажатыми между корсарским флотом и неприятелем на берегу? О Бог, пошли мне терпение! Вы завоевали славу отважного мореплавателя, синьор Просперо. Единственное, что меня удивляет, как же вам это удалось.

Уязвленный Просперо ответил насмешкой на насмешку.

— Не убегая от опасности, как вы в Галатее.

Сказав это, он повернулся и спрыгнул вниз в поджидавшую шлюпку.

— Остановить его! — взревел Дориа.

Дон Алваро кинулся к борту, когда лодка быстро уходила прочь.

— Нет, нет, дон Просперо! — закричал он вслед. — Вы совершаете большую ошибку.

Даже испанец, склонный объяснить создавшееся положение недостатком прозорливости, пришел к убеждению, что в такой передряге ответственность командующего не оставляет адмиралу другого выбора.

Джанеттино гневно топнул ногой.

— Презренный, непокорный пес! Надеюсь, что это его конец. Нам следовало бы знать, что с этим заносчивым глупцом никогда не прийти к согласию. Пошлем его к черту!

Когда загрохотали ворота, поднимающие якоря, адмирал вспомнил, что обещал Джанне привезти Просперо домой целым и невредимым. Он положил конец злобным нападкам своего племянника.

— Не вредно бы тебе помнить, что именно твой промах довел до беды. Если бы ты выполнил задание на берегу, такого никогда бы не случилось. Иди и верни его, и, если будет нужно, даже силой.

Тонкие губы Джанеттино скривились.

— Смотрите! — ответил он и указал на восток.

Галеры корсаров уже покрыли четверть расстояния, отделявшего их от европейцев. Большие треугольные паруса были теперь прекрасно видны. Легко было подсчитать, что общим числом их не меньше шестидесяти.

— Можем ли мы медлить и дальше? — спросил Джанеттино. Разгневанный адмирал в смятении почесывал бороду.

Глава XVIII. ПЛЕННИК ДРАГУТА

Историки поразительно разноречивы во мнениях об этой экспедиции в Шершел. Впрочем, это им присуще. Льстивое произведение Лоренцо Капелло «Жизнь принца Андреа Дориа» представляет собой отчет, полный небылиц, оплаченный самим адмиралом и прославляющий его. Другие авторы, больше заинтересованные в истине, чем в сохранении доброго имени Дориа, основываются исключительно на фактах. А факты говорят, например, о том, что во время бегства из Шершела, — а это отступление и впрямь напоминало бегство, — направляемый Дориа флот мчался к Балеарским островам так стремительно, как только позволяли паруса и весла, в то время как флот Барбароссы преследовал его по пятам.

Но не весь флот Барбароссы участвовал в погоне, которая к тому же, с наступлением сумерек была прекращена. Драгут-реис с десятком своих галер отстал от берберского воинства и вошел в бухту Шершела, чтобы выяснить, что же там случилось.

Город был охвачен волнением, а в бухте отсутствовали корабли, за исключением одной императорской галеры с турецкими рабами, но без команды, которая могла бы ее защищать. Это была одна из трех галер, направившихся к молу, когда Просперо, отказавшись подчиниться приказу, сошел на берег. То было одно из его собственных судов, которое он оставил дожидаться своего возвращения. Двум другим кораблям с освобожденными христианскими невольниками Просперо разрешил отплыть с императорским флотом.

Этой неохраняемой галерой и завладел Драгут. Затем он высадился на сушу и во главе корсарского войска ворвался в город. Беспорядочное сражение увлекло его на восток, к старому римскому амфитеатру. Здесь он застал укрепившихся европейцев, окруженных солдатами Аликота — турками и арабами. Это был отряд Просперо, выросший на сотню человек за счет спасенных им испанцев.

Слава Драгута, принесшая ему гордый титул Меч Ислама, затмевала известность более жестокого и старого Аликота. Он велел канонирам, которые вытащили свои пушки из крепости на волах, чтобы обстрелять оставшуюся горстку захватчиков Шершела, не открывать огонь. Вместо этого он послал к амфитеатру трубача с белым флагом и предложением сдаться.

Просперо предоставил своим сторонникам самим принять решение. Видя привезенные пушки, многие из них уже воздавали молитвы Господу, ожидая мгновения, когда предстанут перед Ним. Они жадно ухватились за предложение жизни. И хотя ее будут омрачать лишения рабства, все же надежда на отдаленное освобождение поддержит их силы. Поэтому они побросали оружие и в суровой, молчаливой покорности вышли из укрытия. Мусульмане шумно окружили их, чтобы вести в тюрьму, где их станут содержать до тех пор, пока судьба каждого не будет определена в Сок-эль-Абиде.

Последним вышел Просперо, с горечью в сердце, с чувством вины перед своими сторонниками, которых он поставил в столь ужасное положение, и со злостью на Дориа, ставшего на его и их пути. Просперо был убежден, что, если он окажется на берегу, синьор Андреа, рыцарь Христова воинства, все же отсрочит отъезд и останется, чтобы взять его с собой. В своем поступке (надо признать, достаточно неразумном) он был движим честолюбием, порожденным родовой враждой между домами Адорно и Дориа. Позже он осознал, что долго обманывал себя, веря, что если уж его взяли в экспедицию, то прошла и вражда.

Просперо насупил брови при этих мыслях, которые были еще тяжелее, чем ожидание предстоящего заточения. Он выбрался из-под обломков амфитеатра и безразлично стал перед толпой, которая выкрикивала ругательства и потрясала саблями перед его лицом. Потом он различил фигуру командира в зеленом шелковом халате, схваченном на бедрах длинной перевязью, с которой свисал турецкий ятаган, украшенный золотом и костью. Тюрбан из зеленого шелка был надет на остроконечный шлем, сиявший как отполированное серебро. Драгут-реис, высокий, сильный и насмешливый, с раздвоенной черной бородой, орлиным носом, проницательным взглядом, пристально смотрел на него. Резко очерченные алые губы неожиданно разомкнулись, в улыбке обнажились крепкие белые зубы. Он выступил вперед, резко гаркнув: «Прочь! », отстранил в сторону тех, кто стоял у него на пути, подошел к Просперо с низким поклоном и поднес ладонь к бровям. Потом рассмеялся.

— Опять превратности войны, синьор Просперо! Он говорил на своеобразной смеси греческого, романских и тюркских языков. Такую речь в Средиземноморье мало-мальски понимали все.

— И превратности достаточно приятные, господин Драгут. Коль уж я пленник, слава Богу, что именно ваш.

Он расстегивал свой пояс, чтобы сдать оружие. Но Драгут остановил его. Из опыта общения с романцами командир корсаров знал об их рыцарских манерах. И теперь был рад случаю показать, что позаимствовал их. Это тешило его самолюбие и внушало мысль о превосходстве над грубыми пиратами, которыми он командовал.

— Нет-нет! — воскликнул он, взмахом руки предупреждая возможные возражения. — Оставь меч себе, дон Просперо. Истинным господам довольно и честного слова.

Просперо поклонился

— Вы великодушны, синьор Драгут.

— Я принимаю так, как принимают меня. Всегда. Когда я был вашим пленником, со мной обошлись вежливо, и, слава Аллаху, столь неожиданно попав в мои руки, ты тоже не будешь страдать от меня. Я никогда не думал, что встречу тебя среди сторонников этого старого негодяя Андреа.

— Опять же превратности войны. Всякое бывает в солдатской жизни.

— Все в руках Аллаха, — поправил его Драгут. — Он велит, что три тысячи дукатов, заплаченных за меня, теперь должны быть отработаны. А пока можешь считать себя моим гостем, дон Просперо.

У Просперо не было причин жаловаться на гостеприимство Драгута ни в Шершеле, ни позднее в Алжире.

Гонца отправили к Андреа Дориа, ибо по зрелому размышлению Просперо понял, не без помощи Драгута, что адмирал все же был прав в своем решении.

Спустя несколько дней, когда он был на галере Драгута, плывущей в Алжир, тот поведал ему, что Дориа удалось ускользнуть от Барбароссы и в целости увести свой флот.

— Я уважал бы его больше, если бы он вступил в бой, — сказал Просперо.

— Неужели? А его повелитель император? А люди, плывшие с ним? Слава Аллаху, лично я не трус, но никогда не вступаю в схватку, если мне грозит поражение. Это не героизм. Это — плохое командование. У господина Андреа выбора не было: он знал, что при любом другом раскладе возвращение домой вообще бы не состоялось.

Тем временем Андреа Дориа, достигнув Майорки, решил, что ему не подобает возвращаться домой, как побитой собаке. Что-то надо сделать, чтобы иметь возможность выставить себя в выгодном свете. Он предпринял рискованное плавание к бухте Алжира, надеясь, что она охраняется не очень хорошо. Там он повстречал четыре алжирских галеры, направлявшиеся в Египет. Одну он захватил сразу, три других понеслись к берегу так быстро, что догнать их не удалось.

Адмирал посчитал, что этого достаточно. Захваченное судно для перевозки зерна и двенадцать сотен спасенных христианских гребцов-рабов были весомым доказательством его мощи на море. Он составил туманный отчет, из которого императору стало бы ясно, что экспедиция принесла кое-какие плоды ценой весьма незначительных потерь.

Просперо Адорно считали погибшим. Дон Алваро де Карбахал писал, что юноша пал смертью героя, в то время как Андреа Дориа представил его гибель как следствие мужественного, но бесплодного и заведомо обреченного шага. Император, помня Просперо, сказал, что его смерть — большая потеря для его величества, и выразил соболезнование.

В письмах дона Алваро говорится и о другом. Он полагал, что шершелская авантюра сыграла на руку корсарам, укрепившимся в сознании своего превосходства на море. Это утверждение император отнес на счет зависти: ведь дон Алваро сам хотел командовать его флотом.

Но если адмирал умудрился вернуться в Геную с высоко поднятой головой, то на сердце у него лежал тяжкий гнет. Он не тревожился из-за своего бегства с флотом из Шершела: у него просто не было другого выхода. Но если совесть командира была спокойна, то как человек, он глубоко переживал неудачу. Все (и в особенности данное Джанне обещание) говорило о том, что ему следовало удержать Просперо от безрассудной вылазки, которая, несомненно, стоила ему головы. Поэтому Дориа, человек волевой, ни перед кем не опускавший глаз, боялся посмотреть в лицо своей племяннице.

Как он и ожидал, она пришла в гавань с монной Переттой во главе большой толпы знати и простолюдинов, которые с флагами, трубами и цветами явились приветствовать триумфатора, избежавшего поражения. С первого взгляда он заметил в ней разительную перемену. Ее бледное лицо выражало страдание. Прекрасные карие глаза поблекли и затуманились. Спокойствие, свидетельствовавшее о силе духа, сменилось апатией, а сдержанность — полным безразличием ко всему.

Она безучастно позволила себя поцеловать. Странно было то, что Джанна не задала никаких вопросов, чем еще больше осложнила задачу Дориа. Освободившись от восторженной толпы и оставшись наедине с Джанной в будуаре монны Перетты в замке Фассуола, он начал свой рассказ.

— У меня для вас печальные вести, моя дорогая, — сказал он так скорбно, что она все поняла.

Ответа не последовало. Он боялся ее смятения, но Джанна его не выказала. Она сидела, неестественно вялая, и смотрела на него, казалось, лишь из вежливости. Монна Перетта, сидя возле нее на персидском диване, с мрачным видом держала Джанну за руку, сочувствуя ей и ободряя ее.

Озадаченный адмирал ни о чем не спрашивал. Он просто рассказал все, стараясь представить смерть Просперо как акт величайшего героизма.

Он был готов к горестным рыданиям. Он даже ожидал обвинений в том, что поставил необходимость вывода флота выше, чем спасение Просперо. Но был совсем не готов к тому, что затем последовало.

В печальных глазах Джанны, по-прежнему устремленных на него, ничего не изменилось. Голос тоже звучал по-прежнему бесцветно.

— Благодарю Бога, что конец его был таким достойным, — сказала она.

Глава XIX. НЕОСТОРОЖНОСТЬ МОННЫ АУРЕЛИИ

Когда, наконец, адмирал получил объяснение этой тайны, оно ошеломило и испугало его.

Едва экспедиция отплыла, как вспыхнуло недовольство по поводу альянса Адорно и Дориа, к которому вела предстоящая женитьба Просперо. Дом Адорно не мог смириться со своим поражением. Те же чувства овладели и теми знатными генуэзцами, которым не нравилось верховенство Дориа, и они были готовы поддержать семейство Адорно. Начались стычки. Они достигли кульминации, когда Таддео Адорно, публично оскорбленный Фабио Спинолли, убил его на дуэли, а на следующую ночь и сам был умерщвлен агентами Спинолли.

Это вынудило его отца прийти к монне Аурелии.

— Мадам, предательство вашего негодного сына начинает приносить свои зловещие плоды, и есть их вынуждены другие. Мой мальчик предпочел умереть от ран, нанесенных подлецами. Но я клянусь Святым Лаврентием, что синьор Просперо заплатит за это. Мы пустим грязную кровь из его жил, как только доберемся до него.

Ее щеки побелели.

— Вы угрожаете его жизни?

— А что еще остается делать? Могу ли я оставить убийство моего сына безнаказанным?

— Возьмите плату с тех, кто пролил его кровь. Направьте свой гнев на Спинолли.

— Этим мы тоже займемся, будьте уверены. Но мы придушим зло в зародыше. Мы очистимся от позора, в который вверг нас синьор Просперо, очистимся раз и навсегда. — И он в ярости добавил: — И Аннибале быстро найдет управу на Просперо!

— О, вы сумасшедший! Вы и ваш сын! Он усмехнулся.

— Скоро вы отведаете нашего безумия. Вы поймете, что это такое, когда мы перережем глотки вашим щенкам.

Они с ненавистью смотрели друг на друга: он, объятый яростью и горем из-за потери сына, она — в паническом страхе перед угрозой.

— Боже мой! — воскликнула она. — Вы не представляете себе, что творите!

— Когда дело будет сделано, вы об этом услышите, — жестко ответил он и повернулся, чтобы уйти, но монна Аурелия в ужасе схватила его за руку.

— Вы ослеплены! — исступленно вскричала она. — Все не так, как вы думаете, Рейнальдо. Настояв на своем, вы приблизите день собственной смерти. Разве вы не видите, сошедший с ума слепец, что Просперо не мог поступить иначе?

Он сердито посмотрел на нее.

— Вы достойная мать своего сына, клянусь Господом! Не мог поступить по-другому, вы говорите? Ха! — Он попытался отпихнуть ее. — Дай мне пройти, женщина.

Но она, дрожа, цеплялась за него. И в панике забыла об осторожности. Она хотела лишь одного — спасти своего сына от рук убийц. Но поскольку предупредить Просперо, чтобы он мог защитить себя сам, она не могла, оставалось, по ее мнению, лишь одно — отвратить Рейнальдо от его кровавого замысла, открыв ему страшную правду.

— Слепой, невидящий глупец, — взорвалась она. — Что мог сделать Адорно в ссылке? Чтобы свести счеты с этими Дориа, нужно было возвратиться сюда, в Геную. А как мы могли это сделать? Только уверив их, что они в безопасности!

— О чем вы говорите? Если вы что-то знаете, выскажитесь яснее.

— Это и болвану ясно. Смирение Просперо — лишь притворство. Он принял их предложение дружбы только для того, чтобы уж наверняка повергнуть их в прах.

Он вытаращил глаза.

— И позволил себе помолвку с Джованной Марией Дориа? Кажется, вы об этом забыли. Ба! Но меня на мякине не проведешь.

— Это правда, клянусь на Библии!

— Правда! О, Божий гнев! Ну, а что тогда эта дама? Монна Аурелия жестоко усмехнулась.

— Она? Всеобщее посмешище, которое осрамит Дориа, чье имя она носит. Рейнальдо был потрясен.

— Если это правда, синьор Просперо заслуживает не больше уважения, чем если это ложь.

— Кажется, на вас не угодишь.

— Да, мне не нравится ни то, ни другое. Я еще сохранил чувство приличия.

— Это для меня новость, — сказала она.

— Если я с кем-то ссорюсь, то не отыгрываюсь на женщинах, а вступаю в бой непосредственно со своим врагом.

Она рассмеялась ему в лицо.

— Это тоже что-то новенькое. Если вы так отважны, храбры и прямолинейны, почему вы не вцепились в бороду Андреа Дориа, когда он был здесь? Или почему вы не сделаете этого в Генуе с одним из Дориа? Тут их много, есть на кого направить свою ярость. Но вы предпочитаете нападать на меня.

— Господи, Аурелия, будь вы мужчиной…

— Вы вели бы себя более вежливо. По возвращении Просперо узнает, что вы о нем думаете. Тогда и посмотрим, хватит ли у вас духу упорствовать в своем мнении.

Лишь после его ухода монна Аурелия поняла, что ее откровенность произвела на него действие, прямо противоположное желаемому. Она хотела успокоить его, полагала, что он разделит ее восхищение упорством Просперо, тем, что он, полный мстительной решимости, чужд всяких сомнений. А вместо этого Рейнальдо ушел совсем в другом настроении, не приняв ее образа мыслей. И тогда она испугалась: стоит Рейнальдо заговорить, стоит его словам достичь ушей Дориа — и все пропало.

Рейнальдо вспылил и, лишь поостыв, осознал, какой бедой чревато создавшееся положение. События развивались с бешенной скоростью, как и бывает, когда в дело вмешивается злой рок. Спустя три или четыре дня камергер монны Аурелии доложил ей о прибытии герцогини Мелфийской с племянницей.

Поначалу охваченная страхом хозяйка решила не принимать непрошенных гостей. Потом храбрый дух Строцци придал ей сил. Вооруженная сознанием собственной правоты, она спустилась по большой мраморной лестнице в гостиную с колоннами, мозаичным полом и потолком, богато украшенным фресками. Там мать Просперо и его невеста впервые увидели друг друга.

Пожилая женщина держала себя с холодным презрительным достоинством, молодая — хладнокровно, с некой задумчивой таинственностью, которую монна Аурелия нашла одновременно и восхитительной, и отвратительной.

Спокойствие хозяйки в этот день было напускным, за ним пряталась истерзанная душа. Столь же фальшивой была и улыбка монны Перетты.

Монна Аурелия, стоя на пороге, приветствовала их с холодной вежливостью:

— Вы оказываете мне большую честь.

Потом она шагнула вперед с поразительной грациозностью, которую сохранила, несмотря на гнет прожитых лет. Гостьи сделали глубокий реверанс, мягко шурша парчой. Монна Джанна была облачена в платье винного цвета, монна Перетта — в розово-серебристое, усеянное драгоценными камнями и стянутое блестящим поясом. Темные глаза герцогини под дугами бровей сверкали, алые губы улыбались.

Она объяснила цель своего визита:

— Ваше здоровье и так подорвано нашими общими несчастьями и, дабы не утруждать вас посещением нашего дома, я решила посетить вас сама вместе с племянницей. Ведь это — ее долг.

— Исполнение которого несколько запоздало, — ответила монна Аурелия, решив занять выжидательную позицию.

Она предложила им сесть, устроив гостей лицом к окнам, а сама расположилась спиной к свету.

— Однако дольше тянуть было нельзя, — мягко сказала Джанна. — Я всегда хотела видеть вас, а теперь ощутила настоятельную потребность в этом.

Даже настроенная враждебно мать Просперо почувствовала, как мелодично звучит низкий голос Джанны.

— Что же превратило ваше желание в потребность?

— Вам интересно? — вежливо осведомилась герцогиня. Она взмахнула веером из павлиньих перьев, прикрепленным к ее поясу. — Вы действительно задавались этим вопросом? Или же хотите, чтобы мы просто подтвердили вашу собственную догадку?

— Обычно я не позволяю себе гадать, когда могу просто узнать все, что мне нужно, от людей.

Монна Перетта сохраняла безмятежно-дружелюбный вид, хотя в голосе ее сквозила некоторая резкость.

— Признаюсь, мадам, меня давно одолевают сомнения. Только ли здоровье вынуждает вас сторониться нашего дома? Сомнения усилились, когда я почувствовала холодность, с которой вы принимаете будущую невестку.

Улыбка монны Аурелии не сулила ничего хорошего.

— Теплого приема можно ожидать, когда мать одобряет выбор своего сына. А я далека от этого. Во всяком случае, я вела себя искренне.

— Искренне, мадам? — твердо, но несколько смущенно спросила Джанна.

— В чем же, по-вашему, я лукавлю?

— А вот это, — сказала герцогиня, — нам бы и хотелось узнать. Джанна, утомленная этими экивоками, решила внести ясность.

— Нам рассказали историю, исходящую якобы от вас. Безобразная история, настолько безобразная и позорная, что мой дядя стесняется спросить вас прямо, правда ли это… Вы меня простите, мадам, если мне недостает деликатности монны Перетты. Вы, возможно, поймете, как мне важно знать полную правду. Эта история…

Но договорить ей не дали. Монна Аурелия уже была охвачена и ослеплена гневом. Взрыв последовал мгновенно.

— Я знаю эту историю, и нет нужды пересказывать ее. Незачем подслащать пилюлю. Вы говорите о позоре и оскорблении. Но что оскорбительного в предположении о том, что у Адорно хватило низости вступить в союз с убийцами собственного отца?

У герцогини перехватило дух.

— Боже мой!

Бледное лицо Джанны озарилось улыбкой сострадания.

— Это менее оскорбительно, чем мысль о том, что Просперо Адорно мог опуститься до обмана, о котором вы говорите.

— Наши точки зрения, естественно, расходятся, — был ответ. — Это обвинение я перенесу.

— Вы хотите сказать, что этот чудовищный слух — правда?! — воскликнула герцогиня.

На ее пылающем лице появилось выражение ужаса. На миг она лишилась дара речи, а когда заговорила, слова, казалось, душили ее.

— Вы сказали, что мы смотрим на вещи по-разному. Естественно. Я благодарю вас за такое признание. — Она резко поднялась. — Домой, дитя. Мы получили ответ.

Но с лица Джанны не сходила та же странная сострадательная улыбка.

— Это ложь, — со спокойной уверенностью проговорила она. — Позорная, бесстыдная ложь, имеющая целью ранить и унизить нас, вот и все. Она медленно поднялась.

— Разве вы забыли, мадам, что ваш сын на войне? Полагали ли вы, что, если ему не суждено вернуться и опровергнуть эту нелепицу, память его будет навеки запятнана в глазах тех глупцов, которые поверят вам? Вы не думали об этом? Подумайте же сейчас и, во имя Бога, мадам, откажитесь от этой гнусной клеветы. Если ее источник — ненависть ко мне и желание поразить мое сердце, то все тщетно: вы жестоко просчитались, я не поверю вам, не предам Просперо.

Самолюбивая монна Аурелия говорила так со многими, но никогда не слышала подобных речей от других. Она побелела, глаза ее засверкали, дыхание стало судорожным.

— Вы предпочитаете благодушное неведение, не так ли? — Она резко рассмеялась. — Клевета, говорите? Ложь? Ха! Сколько пробыл Просперо в Генуе, что так и не выкроил время жениться? Что помешало ему? Вы знаете, как он сам объяснял недостаток пыла. Обдумайте же объяснения этого вялого влюбленного.

Лицо монны Джанны омрачилось, глаза стали похожи на два черных колодца. Она заметно дрожала.

Уловив внезапную перемену, монна Аурелия вновь рассмеялась исполненным ненависти смехом.

— Теперь вы не станете говорить, что я лгу, не так ли? Джанна шагнула к тетке и положила ладонь на ее руку, как бы ища опоры.

— Да, — сказала она упавшим голосом. — Мы получили ответ. Пойдемте.

Монна Перетта обняла Джанну и подтолкнула к двери. Уже на пороге супруга адмирала обернулась и бросила через плечо:

— Ваш сын, мадам, стоит своей флорентийской мамаши. Да поможет ему Бог быть таким, каков он есть, а вам — гордиться им.

Монна Аурелия не удостоила их ответа. Обе гостьи вышли. Герцогиня

— полная гнева, а Джанна — сверхъестественно спокойная. Но спокойствие ее не имело ничего общего с самообладанием. Это была апатия сломленного духа. Если она и слушала горькие сетования тетки, то сама хранила молчание и теперь, и позже, вплоть до того дня, когда герцог Мелфийский принес ей весть о гибели Просперо.

Супруга все рассказала адмиралу. Вначале он отказывался верить ей.

Он считал, что монна Перетта наслушалась бредней злобной женщины. Но его мнение стало меняться, когда она, в свою очередь, напомнила ему об оскорбительном неповиновении Просперо в Шершеле, представив его как свидетельство мстительной ненависти. В конце концов хладнокровный Дориа впал в такую ярость, какой его близкие никогда прежде не видели. Племянники, казалось, испытывали злобное удовлетворение.

— Я знал, что делал, когда приковал собаку к веслу, — похвалил себя Филиппино.

Герцог готов был согласиться с ними.

— О да! Вы говорили мне, что я старый дурак, не так ли? А вы оба все поняли и распознали. Но у вас не хватило ума сообразить, что как раз ваше собственное поведение — особенно твое, Филиппино, — питало его затаенную обиду.

— Даже сейчас, — отрезал Филиппино, — вы ищете ему оправданий.

— Оправданий! — взревел дядя, широкими шагами расхаживая по комнате. — Я их не ищу. Я благодарю Бога, что Просперо ослушался меня в Шершеле и поплатился за это.

Джанна дрожала, а монна Перетта сидела, плотно сжав губы, и всем своим видом показывала, что согласна с супругом.

— А вот я не таков, — проворчал Джанеттино с недовольной гримасой на лице. — Я люблю сводить счеты собственными руками, а не с Божьей помощью.

Филиппино согласился с ним:

— Конечно. Неверные сделали все за нас, но это — слабое утешение. Ему следовало принять смерть от моего меча, который пронзил бы его горло.

Однако спустя несколько недель, когда наступила зима, с сицилийского корабля на генуэзский берег сошел молодой мавр Якуб-бен-Изар. Он привез письма для герцога Мелфийского.

Так получилось, что в это время герцог отсутствовал, и во дворце Фассуоло его замещал Джанеттино Дориа. Офицер порта проводил мавра к нему. На вопрос, откуда письма, Якуб с поразительной прямотой ответил, что они от Драгут-реиса и касаются выкупа господина Просперо Адорно, пленника его хозяина.

Джанеттино сломал печати.

«Господин герцог! — писал Драгут, хотя и с ошибками, но на сносном итальянском языке. — У меня приятные для Вас известия. Волею своей Аллах сохранил жизнь великого романского капитана Просперо Адорно, который ныне пребывает у меня в плену. Я назначаю за него разумный выкуп, не превышающий трех тысяч дукатов — то же, что Вы получили от господина Хайр-эд-Дина за меня. После уплаты я сразу же верну ему свободу и в целости и сохранности отправлю в Геную. Пока же он остается также и заложником, гарантирующим безопасность моего посланника Якуба-бен-Изара. Да продлит Аллах Ваши, господин, дни на земле! »

Джанеттино послал за своим кузеном, и за закрытыми дверьми они вдвоем принялись решать, что же предпринять. Джанеттино склонялся к тому, что за три тысячи дукатов стоило бы вернуть этого мерзавца домой и публично повесить за невыполнение приказа. Но коварный Филиппино высмеял своего двоюродного брата за несообразительность.

— Чтобы его повсюду сующий нос приятель дель Васто обрушился на нас с обвинениями, а другой закадычный дружок, дон Алваро де Карбахал, снова назвал неподчинение дона Просперо благородным поступком?

Эти сложные умозаключения раздосадовали Джанеттино.

— Ты уже открыто высказывал сожаление по поводу того, что он не погиб в Шершеле. Ты, кажется, говорил о мече, воткнутом в его глотку.

— Если его вернут сюда, ты увидишь, что угроза будет приведена в исполнение.

— И еще я увижу, что убийство понравится императору не больше, чем казнь.

— Убийство? — Филиппино презрительно взглянул на него. — Дуэль — не убийство. Если я убью его в честном поединке, кто сможет обвинить меня?

— Возможно. Но вдруг он убьет тебя?

— Тогда ему придется биться с тобой, Джанеттино, а после тебя найдется еще дюжина других.

Джанеттино пожал могучими плечами.

— Герои! — проворчал он.

— Но в любом случае в этом не будет нужды, — сказал Филиппино. — Поскольку мы не можем его повесить из-за уважения, которое питает к нему сам император, остается только один выход. Пусть он сдохнет в цепях.

— Но как долго он будет в плену? Когда-нибудь ведь наступит освобождение.

— Ты упускаешь из виду одну вещь. Он остается заложником, гарантом возвращения этого Якуба-бен-Изара. А что, если Якуб вообще не вернется? Это ведь очень просто. — Он рассмеялся. — Я пошлю господина Якуба на галеры и пусть расплачивается за это Просперо. Не думаю, что мы снова услышим о нем.

Джанеттино надул губы.

— Мы должны считаться с господином Андреа.

— Синьор Андреа тут ни при чем. Мы сослужим ему добрую службу, если будем хранить молчание. Итак, забудь об этом письме. Я сделаю то же самое.

Глава XX. ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

В течение зимних месяцев Андреа Дориа беспрестанно занимался оснащением флота, которому предстояло отправиться в поход против дерзких мусульманских пиратов, как только распустятся почки в садах Фассуоло. Наконец с приходом весны адмирал почувствовал, что ему не терпится выйти в море. Новым толчком стало письмо императора, в котором тот раздраженно требовал принять скорейшие и жесточайшие меры против корсаров. Получив письмо, Андреа Дориа испугался, что Карл V начал понимать, чем в действительности была прошлогодняя экспедиция. Корсары не умерили своей наглости, это было видно по дерзким нападениям Драгута на южное побережье Италии, от Реджо до Неаполя, а особенно — по налетам Хайр-эд-Дина на Фонди и его попыткам пленить прелестную Джулию Гонзага и украсить ею гарем Сулеймана.

Вы знаете историю спасения этой знатной дамы, когда ее везли верхом на лошади, в одной лишь ночной сорочке, с единственным сопровождающим, которого она в конце концов и убила, вероятно, за то, что он слишком осмелел при виде едва прикрытой неземной красоты.

В результате подобных морских набегов Андреа Дориа лишился неаполитанской эскадры, отозванной обратно в Неаполь по приказу вице-короля для защиты от исламских грабителей.

Эта эскадра все еще имела в своем составе шесть галер, которые были личной собственностью Просперо. На них предъявлял права Рейнальдо Адорно как законный наследник Просперо. Суд не спешил с решением, поскольку было нужно, чтобы эти галеры оставались в распоряжении императора. В Неаполь они проследовали под командованием дона Алваро де Карбахала, заменившего Просперо на посту главнокомандующего.

Андреа Дориа еще не завершил приготовления, когда пришла весть, что Драгут, обнаглев как никогда прежде, захватил испанские аванпосты в Африке — Сузу, Сфакс, Монастир, вырезав гарнизоны, а уцелевших отдав в рабство. После этой страшной новости Андреа Дориа тотчас же получил приказ немедля прибыть в Барселону на совещание с императором, чаша терпения которого переполнилась.

Он подчинился, испытывая неловкость, которая не исчезла после теплого приема, оказанного императором. Он словно хотел убедить Дориа, что все еще не утратил своего доверия. Вместе с тем вера его величества в то, что адмирал способен буквально на чудеса, заметно поколебалась. Имя Драгут-реиса вызывало у императора еще большую ненависть, чем имя Хайр-эд-Дина, и он дал понять Андреа Дориа, что дальнейшее императорское расположение будет зависеть от скорейшего и полного разгрома этого так называемого Меча Ислама.

Дориа покинул двор императора с таким чувством, будто ему предстоит испытание, и все же с полной уверенностью, что он знает, как его выдержать при помощи имеющихся в его распоряжении значительных средств. Флот составляли тридцать шесть боевых галер, четыре транспортных галеона и почти два десятка вспомогательных судов: шлюпки, фелюги и легкие быстроходные триремы, на которые возлагалась разведка.

В начале лета гигантский флот торжественно отплыл из Барселоны и направился на юг, чтобы предать огню и мечу Мехедию. Покончив с ней, но, увы, не встретив Драгута, Дориа продолжал прочесывать африканское побережье. Его галеры шли широкой пятимильной линией с триремами в центре и на северном фланге.

Пока Дориа занимался поисками Драгута, в залив Генуи вошла грациозная фелюга, которая привезла домой Просперо Адорно и еще четверых неаполитанцев, за которых Драгут согласился принять выкуп. Они составили команду суденышка, а штурманом на нем был генуэзский мореход по имени Феруццио.

Просперо был вознагражден за то внимание, которое оказал Драгуту, когда анатолиец был его пленником. Вероятно, свою роль сыграло и дружеское чувство, рожденное в дни, когда они с Драгутом работали на одном галерном весле. Когда посланный за выкупом Якуб-бен-Изар не вернулся, Драгут не отыгрался (как поступил бы, может быть, даже христианин) на заложнике. Когда прошла зима и настало время вновь пускаться в плавание, корсар предложил Просперо свободу взамен на обещание послать выкуп в Алжир при первой же возможности и желательно через Якуба-бен-Изара. Это предложение делало честь обоим — тому, кто его делал, и тому, кому оно было адресовано. Таким образом, командир корсаров и высокородный христианин расстались, преисполненные взаимного уважения.

Вернувшись домой, Просперо узнал, что уже оплакан.

Потрясенная его неожиданным появлением, мать упала в обморок. А потом, когда она пришла в себя и поведала ему о последних событиях, уже Просперо едва не лишился чувств. Гневные упреки сына в измене мать встретила еще более гневными обвинениями в открывшемся теперь предательстве. Встреча, начавшаяся с обмороков и слез радости, закончилась оскорбительными выпадами и вспышками гнева, и Просперо, позабыв обо всем, побрел ко дворцу Фассуоло в поисках монны Джанны.

Но по пути в душу его закралось ужасное сомнение. Он изменил маршрут и отправился в тюрьму Рипа. Старший тюремщик, хорошо знавший Просперо, радостно приветствовал его как восставшего из мертвых и по просьбе гостя показал список узников. Когда Просперо обнаружил там имя Якуба-бен-Изара, дурное предчувствие сменилось чуть ли не уверенностью.

Якуб работал гребцом на старой посудине в заливе, и тюремщик без колебаний исполнил требование Просперо доставить пленника на берег.

Встреча с Просперо была для молодого Якуба сродни посулу свободы. Он широко улыбнулся и с готовностью ответил на все вопросы. Он передал письмо Драгута в собственные руки господину Джанеттино Дориа. Потом его схватили. Больше он ничего не знал, но Просперо было довольно и этого. Об остальном он догадался и сам. Впав в такую ярость, в какую никогда не впадал прежде, Просперо отправился в Фассуоло.

Глава XXI. ОБЪЯСНЕНИЕ

Его приняла герцогиня.

Из великолепного, с колоннами, вестибюля, где он ждал, пока камергер объявит о его приходе, Просперо провели через галерею героев в покои супруги адмирала, обставленные с языческой роскошью благодаря щедрой дани, взимаемой со стран Востока.

Она не поднялась ему навстречу, а ее темные глаза смотрели и печально, и сурово одновременно.

Просперо низко поклонился.

— Я полагаю, — сказал он, — что возвращение с того света редко приходится кстати живущим. Они умеют извлечь выгоду из чужих смертей.

— Но смерть облегчает прощение, — ответила герцогиня.

— Я пришел не за прощением, мадам.

— Что? — она хмуро взглянула на него. — Такая самонадеянность?

— Нет. Такая покорность. Я знаю, что меня простить нельзя.

— Тогда я удивляюсь, зачем вы вообще пришли.

— Чтобы рассказать все самому. Чтобы моя провинность не казалась серьезнее, чем она есть на самом деле. Герцогиня мрачно покачала головой.

— Я не думаю, что моя племянница согласится принять вас. Даже в случае ее согласия вам не следует с ней встречаться, если вы не хотите усугубить ее страдания. Она и без того страдает.

— Вы полагаете, ей лучше числить меня в мертвых, чем в живых?

— Разве это удивляет вас? Мертвого вас, вероятно, можно вспомнить добрым словом. Героизм вашей предполагаемой смерти во многом искупал ваши прегрешения.

— Если я вел себя благородно, мое благородство не уменьшится от того, что я выжил.

— Коль уж вы жили, причиняя боль другим, то будете делать это, и воскреснув из мертвых.

— Будьте милостивы, монна Перетта, позвольте мне увидеть вашу племянницу.

— Стоит ли настаивать? Как я уже сказала, это лишь усугубит ее мучения, разбередит раны.

— Если бы я так думал, я не просил бы. — И он быстро добавил: — Я люблю Джанну больше всего на свете, больше жизни и чести.

— Вы уже это доказали. Разве нет?

— Возможно, вы перемените мнение, когда узнаете все. Темные глаза герцогини вглядывались в Просперо, мелкие черты ее лица смягчились. В конце концов, она была добросердечной женщиной, не помнящей зла. И дело было в нем самом, а не в его мольбах. Он стоял перед ней прямой и статный, в темном костюме простого покроя, с высоко поднятой головой, открытым искренним взором. Просто не верилось, что этот человек способен на что-то дурное.

— Согласны ли вы на встречу с Джанной в моем присутствии? — спросила герцогиня. Он кивнул.

— О большем я и не прошу.

Монна Перетта уступила, и вскоре Просперо увидел Джанну. Рядом с молодой женщиной, поддерживая и ободряя ее, стояла герцогиня.

Джанна была с ног до головы облачена в черное, что еще больше подчеркивало белизну ее шеи и лица. Мертвенная бледность невесты поразила и ужаснула Просперо. Увидев его, Джанна инстинктивно подняла руки и уже почти протянула их к жениху, но потом они безвольно упали, а лицо женщины померкло.

— Почему вы здесь? — спросила она и, повинуясь какому-то порыву, добавила: — Почему вы живы?

— Потому что варвар-корсар проявил больше рыцарства, чем благородные христиане, которые дважды бросили меня погибать: первый раз, когда покинули меня в опасности, и второй раз, когда схватили посланника, отправленного в Геную, чтобы привезти выкуп за меня.

— О ком вы говорите? — резко спросила герцогиня.

— О некоторых господах из дома Дориа. Ее лицо приняло сумрачное выражение.

— Мне кажется, вы обманули меня. Я думала, что вы пришли как проситель, а не как обвинитель.

— Имейте терпение, монна Перетта. Я не обвиняю. Я не упрекаю. Я лишь утверждаю. Все эти недружественные действия вновь оживляют родовую вражду, которую я готов был похоронить.

— Верно ли я вас поняла? Вы смеете утверждать, что мой супруг или кто-то из его дома знал о том, что вы остались в живых? Что они приложили руку к пленению посланника?

— Я могу привести посланника. Это мавр по имени Якуб-бен-Изар, которого я обнаружил в тюрьме сегодня утром.

— Я не поверю ни единому слову и двадцати мавров, если они подтверждают то, что говорите вы.

— Тогда мне не на что надеяться. Если не верят моему свидетелю, как я могу рассчитывать, что мне поверят на слово?

— В чем поверят? — неожиданно спросила монна Джанна. — Можно ли объяснить словами… нет, даже не смею выговорить. Громкие слова так же бесполезны, как и лживые. Почему же ты не уходишь, синьор Просперо? Ты теряешь время.

— Это не имеет значения. Как и вся моя оставшаяся жизнь. Я прошу еще немного вашего внимания. То, что я скажу, поможет вам вновь обрести гордость.

— Гордость? — ее голос зазвучал напряженно. — Так вы думаете, что ранили мою гордость? Именно ее?

— Я хочу, чтобы вы точно знали, в чем я грешен и против чего погрешил.

— Вы полагаете, это неизвестно? Вы думаете, еще что-то осталось тайной?

— Я знаю. Но поступки людей не всегда таковы, какими кажутся со стороны. Мой дядя кардинал, когда судьба сыграла со мной злую шутку и я в отчаянии пришел к нему за помощью, напомнил мне, что Адорно негоже таить обиду на синьора Андреа.

— И что же это была за злая шутка судьбы? — резко спросила герцогиня.

— Если вам будет угодно выслушать меня, — попросил он.

Герцогиня повела Джанну к дивану, покрытому блестящей персидской накидкой, и Просперо рассказал им все. Признался в двуличии, в том, что принял предложение Дориа о союзе в надежде улучить момент и отомстить за убийство отца. Поведал о том, в какое отчаяние повергла его необходимость ложной помолвки с Джанной Марией Дориа: ведь в действительности он любил Джанну Мональди. Просперо рассказал о беседе с кардиналом накануне отплытия в Алжир и о том, как кардинал помог ему забыть все мысли о кровной вражде, независимо от того, какие последуют упреки и проклятия со стороны Адорно. Все дальнейшее — неудачная экспедиция в Шершел и другие события — теперь не имело значения. Он надеялся лишь, что Джанна поймет, в каком ужасном хитросплетении обстоятельств он очутился, и поверит, что ему было совсем не легко унизить ее этой ложной помолвкой. В самом конце своего рассказа Просперо замялся, подбирая слова.

Его история глубоко тронула герцогиню. Это было ясно, потому что она смотрела на Просперо с состраданием, глазами, полными слез. Но неизвестно, как ко всему сказанному отнеслась Джанна. Она сидела неподвижно, сложив руки и склонив голову.

Молчание затягивалось. Похоже, они ждали продолжения, а Просперо хотелось услышать хоть слово от них.

Наконец он тихо сказал:

— Это все. Благодарю вас за терпение, с которым вы меня выслушали. А теперь я ухожу.

Он торжественно поклонился и уже повернулся, чтобы уйти, когда Джанна тихо произнесла:

— Вы излили душу и не просите о прощении?

— Да. Я говорил монне Перетте, что мои деяния непростительны. Так сложились обстоятельства. Каяться поздно. Я просто признаюсь в своих тайных пороках.

— Вы объясняетесь, — поправила его Джанна все тем же странным спокойным голосом. — Память подсказывает мне…

Она думала о той странной перемене в нем, которую почувствовала, когда он прибыл из Неаполя. Джанна вспомнила, как ему, наконец, удалось прийти в себя, вновь обретя спокойствие и непринужденность. Теперь она поняла, что это, должно быть, результат беседы с кардиналом Адорно.

— Мои воспоминания подтверждают вашу искренность. — Внезапно она встала, неотрывно глядя на него полными нежной грусти глазами. — Мой бедный Просперо, вам незачем просить прощения. Оно уже даровано вам. — Ее глаза наполнились слезами. — Могу ли я отвергнуть вас сейчас, когда вы все объяснили? Вы вернули мне то, что я утратила, то, без чего, казалось, не смогу жить и умру.

— Джанна… — только и сказал он, но в его голосе и взгляде чувствовалось такое благоговение, какого он не достигал ни в одном из самых трепетных своих сонетов.

Джанна сквозь слезы улыбнулась смущенной герцогине.

— Не оставите ли вы нас ненадолго наедине, мадам? — попросила она. Монна Перетта испугалась, заметив, как преобразилась ее племянница.

— Для чего, дитя мое? Не тешишь ли ты себя ложными надеждами? Она повернулась к Просперо.

— Этот посланник… Этот мавр, которого вы обнаружили в тюрьме… Это правда?

— Не только, сам он может прийти и все подтвердить. Если надо, сюда явится начальник тюрьмы и расскажет, как мавра заточили туда полгода назад.

— Полгода назад? — переспросила герцогиня. — Когда именно?

— В начале прошлого ноября. Она облегченно вздохнула.

— Просперо, тогда мой муж не имеет к этому отношения. С октября до Рождества он был со мной в Акви.

Тут Просперо вспомнил, как Якуб говорил, что передал письмо именно Джанеттино Дориа. Он так и сказал, добавив, однако, что в таких вопросах племянники, должно быть, действовали от имени своего дяди.

Герцогиня покачала головой.

— У вас нет оснований говорить и думать так.

— Я всегда видел согласие между ними, Герцогиня подавила раздражение.

— Я не буду обсуждать с вами этот вопрос. Не стоит он того, поскольку… Разве вы сами не видите?

Она перевела глаза с Просперо на Джанну, и печаль смягчила суровость ее взгляда. Обняв Джанну за талию, Перетта привлекла ее к себе.

— Кто бы это ни был — мой супруг или Джанеттино, — он в меру своего разумения действовал ради блага Джанны, ибо знал о том, что вы помирились с нами лишь для виду. Я не оправдываю его, но и не обвиняю. Я только прошу вас понять, что не стоит тешить себя надеждой на женитьбу. Дориа больше никогда не поверят вам. Так не обвиняйте же их.

— Не буду, — сказал Просперо. — Пропасть нашей вражды слишком широка, чтобы наводить мосты. Но стоит Джанне пожелать, и помолвка, несмотря ни на что, будет считаться действительной.

— Помолвка, которая теперь оскорбительна для обеих сторон — Адорно и Дориа?

— Адорно и Дориа — еще не весь мир, — сказал Просперо и добавил:

— Пусть будет так, как хочет Джанна. Глаза Джанны сделались испуганными.

— Мой дорогой, мне страшно. То, что говорит тетя Перетта, — правда. Вы навлекли на себя раздражение обоих семейств, и теперь вы будто между молотом и наковальней.

— У меня крепкие кости, — заявил Просперо.

— У вас, но не у Джанны, — ответила ему герцогиня. — А ей придется разделить с вами все тяготы.

— Меня это не пугает, — возразила Джанна.

— Но это беспокоит меня и должно беспокоить Просперо.

Тут их разговор был прерван. Вошел дворецкий. Он объявил, что кузен адмирала, Ламба Дориа, просит принять его. Герцогиня подавила свою тревогу и спокойно велела слуге провести синьора Ламбу в большую галерею, пообещав вскоре прийти туда.

Затем, затаив дыхание, она подошла к Просперо.

— Он не должен видеть вас здесь и даже подозревать о вашем присутствии.

Просперо был готов заспорить, но герцогиня не дала ему раскрыть рта, напомнив о вспыльчивом нраве Ламбы и попросив, ради ее и Джанны блага, тотчас же оставить их. Видя, как она испугана, Просперо уступил и расстался с женщинами. Их разговор, начавшись под мрачной сенью черных туч, неожиданно завершился при свете солнца, пусть еще бледном и робком.

Глава XXII. ВЫХОД НАЙДЕН

Наружность Ламбы Дориа была под стать его вспыльчивому нраву. Рыжий, как лиса, бородатый, веснушчатый, с пылающей физиономией, с едва заметными бровями над блестящими, словно агаты, глазами, он не только производил впечатление пылкого, деятельного человека, но и был таким на самом деле. Лет сорока, среднего роста, крепкий и мускулистый, он был одет на солдатский манер, в сталь и кожу. Мало нашлось бы людей, столь легко впадавших в гнев, и еще меньше таких, чья ярость была бы настолько неистовой.

Со слов коменданта тюрьмы стало известно, что воскресший из мертвых Просперо Адорно вернулся в Геную. Вместе с этой вестью Ламба принес герцогине судебное постановление о задержании Просперо силой, если у него достанет наглости явиться во дворец.

Джанна разволновалась. Герцогиня, напротив, держалась хладнокровно.

— Зачем мне задерживать его?

— Зачем? О, Боже! Это вы меня спрашиваете, Перетта? В душе его разгорался гнев, Ламба свирепел.

— Чтобы загнать его в угол! Идет охота! Все наши люди ищут его. Мы искали его дома, но тщетно. Где бы он ни прятался, мы его разыщем. И тогда этот грязный шут перестанет потешаться над нами. Поверьте, Джанна, мы воздадим за вас.

— Вы хотите совершить убийство? — спросила Джанна, осторожно подбирая слова.

— О нет! — взревел Ламба. — Казнь. И мы устроим ему пышные похороны.

Сердобольная монна Перетта смутилась.

— Я не думаю, что мой супруг одобрит такое деяние. Ламба ощерил зубы в ухмылке.

— Его неодобрение не поднимет покойника.

— Но обрушится на головы тех, кто примет участие в этом деле. И я не желаю быть среди них. Поэтому не ждите от меня помощи.

Даже в ярости Ламба оказался достаточно предусмотрительным, чтобы заручиться помощью другого родича, Флавио Дориа, а также четырех своих сторонников. Объединенными силами они принялись выслеживать добычу. Разумеется, они отправились на охоту ночью, и им пришлось две ночи проторчать у дворца Адорно, пока желанная жертва не попала в их руки. Вопреки их чаяниям Просперо был не один. Его сопровождал Феруццио, генуэзский мореплаватель, бывший командиром фелюги и преданным слугой Просперо. Но нападавших было шестеро, и Ламба не колебался. Секунду спустя улица наполнилась звоном стальных клинков.

То ли от сознания своего численного превосходства, то ли просто по глупости, люди Дориа не приняли никаких мер предосторожности. Внезапно преградив путь, они заставили Просперо остановиться, а тусклый блеск оружия в последнем свете дня выдал их намерения.

Просперо и Феруццио были при оружии и быстро выхватили мечи, прижавшись спиной к стене, готовые отразить любое покушение на их свободу.

Феруццио, этот умелый моряк, когда-то был пиратом и сохранил свою шкуру в целости лишь благодаря умению ловко орудовать клинком. К тому же он обладал отвагой и легко впадал в бойцовский азарт. В схватке он чувствовал себя как рыба в воде. Он с самого начала действовал умело и, даже припертый к стенке, ловко доставал всех нападавших. Клинок его едва не отсек руку одному из них.

— О, мадонна! Вас слишком много, — глумливо посетовал он.

Проворство помогло ему ранить одного из противников. Тот вскрикнул и отпрянул назад, а все остальные, будто подчиняясь какому-то стадному чувству, ринулись на моряка.

Просперо услышал и узнал голос Ламбы, который бранил своих товарищей, и шагнул вперед, чтобы прикрыть Феруццио. Пригнувшись, Просперо пронзил мечом бок ближайшего к нему противника. Атакующих стало еще на одного меньше.

Теперь шестеро мужчин ожесточенно бились над телом павшего. Просперо и Феруццио только защищались, но зорко следили, не появится ли какая-то возможность для атаки. Мечи и кинжалы скрещивались с молниеносной быстротой, сталь ударялась о сталь, клинки с лязгом сталкивались друг с другом в яростной борьбе, которая вряд ли могла бы продолжаться слишком долго. Задержка бесила Ламбу. Сражение шло совсем не так, как он рассчитывал. Ламба намеревался застать Просперо врасплох и убить, прежде чем тот поймет, что случилось. Однако он не сомневался, что и с оставшимися подручными сумеет одолеть противников, измотав их. Тем не менее стычка затягивалась. Открывались двери домов, на улице слышались голоса, в окнах стал появляться свет, и четверо нападавших забеспокоились: ведь они явно были зачинщиками, и те, кто придет разнимать драчунов, в первую очередь схватят их.

Ламба отскочил назад, чтобы напасть с другого фланга, и тут же сообразил, что продолжать драку опасно. Поклявшись не дать маху в следующий раз, он приказал отходить, и сторонники Дориа, включая раненого, пятясь, отступили в темноту под натиском собравшейся толпы. Они скрылись в узком проулке и исчезли из виду. Тот из них, которого свалил Просперо, так и остался лежать на месте. При свете факелов Просперо узнал Флавио Дориа. Тот валялся в луже крови, без чувств и, казалось, был при смерти. Но никто в толпе не испытывал сочувствия к нему.

— Поделом ему, — сердито сказал какой-то старик, выражая всеобщее мнение.

Просперо и Феруццио, спрятав оружие, перевели дух, смахнули пот со лба и, поблагодарив своих спасителей, бросились бежать.

Под излияния Феруццио Просперо спустился вместе с ним в порт и пошел вдоль борта «Гатты», его фелюги, пришвартованной за Коровьими Воротами.

— Сегодня вечером я был как никогда близок к смерти, — возмущался Феруццио. — Так же, как и вы, мой господин. Если мы допустим, чтобы синьор Ламба снова напал на нас, удача может нам изменить. Вы слышали, как он угрожал нам, убегая. Он жаждет крови, а смерть синьора Флавио еще больше ожесточит его. Остерегайтесь, мой господин, не лезьте на рожон.

В эту ночь Просперо из осторожности остался спать на борту фелюги. Утром, уже собираясь уходить, он узнал от одного из матросов, побывавшего на берегу, что в порту только и говорят о некоторых событиях, явно имеющих отношение к нему. Ночью в его дом вломились вооруженные люди во главе с Ламбой; не найдя Просперо там, Дориа атаковал вход во дворец кардинала. Потерпев неудачу и тут, Ламба ретировался.

Просперо сел и задумался. Он пришел к выводу, что нет смысла рисковать жизнью (ведь в Генуе его ничто не держит), затягивая приготовление к отплытию. Он понимал, что вызывать на дуэль такого человека, как Ламба Дориа, бессмысленно: он никогда не примет честный вызов. А еще одной стычки с шайкой наемных убийц Просперо вовсе не хотел.

Надо было готовиться к плаванию, и если продовольствие можно поручить Феруццио, то о золоте придется позаботиться самому. Просперо ступил на берег в жаркий полдень, во время послеобеденного отдыха. В эти часы порт пустует, если не считать тех, кто спит там. Он шел, закутавшись в плащ, прикрыв лицо широкополой шляпой. Его сопровождали двое слуг. Шатаясь, они тащили тяжелый сундук из банка Святого Георгия. Однако несмотря на все предосторожности, Просперо выследили на берегу:

Ламба пообещал пятьдесят дукатов любому, кто сообщит ему сведения о Просперо Адорно, и нищие зеваки смотрели во все глаза.

Негодяй, который шпионил за ним, не мешкал. Он быстро принес весть о местонахождении Просперо. Однако Ламбы не было дома. Встревоженный этим, шпион неблагоразумно выдал себя, надеясь таким образом вынудить людей Ламбы признаться, где их хозяин. Те, в свою очередь, не смогли удержать языки за зубами, и еще до захода солнца четверть населения Генуи знала, что господин Просперо Адорно, за которым так неистово охотился Ламба Дориа, укрылся на борту своей фелюги. Но никто не знал, что фелюга, спешно снаряженная для плавания, уже поднимала паруса.

Весть о местонахождении Просперо дошла наконец и до Ламбы, когда он вернулся домой, устав от бесплодных поисков. Примерно в то же время эти слухи дошли и до дворца Фассуоло, так взволновав герцогиню, что она уже была готова отправить посланника на фелюгу. Ее племянница, встревоженная еще больше, чем монна Перетта, но внешне сохранявшая самообладание, решила, что отправится туда сама.

— Это я не могу доверить никому, — ответила она на протесты тетушки. — Дело не только в предупреждении об угрозах драчунов. Надо уговорить его покинуть Геную. Тут он в опасности.

Монна Перетта задумчиво посмотрела на нее.

— Я понимаю, моя дорогая. Бог желает скорейшей развязки этого запутанного дела. Ну что ж, иди, Джанна, и добейся, чтобы он уехал, по крайней мере до возвращения моего мужа. Тогда, я надеюсь, мир наконец восторжествует.

И вот на закате солнца крытая повозка, запряженная мулом, выехала из Коровьих Ворот и прогромыхала по гальке мола. Она проехала мимо стоявшей под разгрузкой триремы, пришвартованной к пирсу, миновала рыбацкую лодку, команда которой с песней вытягивала сети, и остановилась у широкой фелюги, которая выделялась золоченой кошачьей головой на носу. Один из лакеев, сопровождавших Джанну, подал ей руку и помог сойти на причал. Над городом уже сгустились сумерки, небо почернело, и на востоке слышались отдаленные раскаты грома. Вскоре на камни упали первые капли дождя, оставляя мокрые пятна размером с дукат. Дождь заставил Джанну поспешить. Она быстро зашагала по сходням, в конце которых ее ждал матрос. Как только она ответила на его вопрос: «Кто идет? », из шатра на палубе выглянул сам Просперо. Он помог ей спуститься на палубу и увлек в кормовую надстройку, оберегая от усиливающегося дождя.

У обоих захватило дух от волнения.

— Какое чудо привело тебя сюда, Джанна?

Она почти бессознательно бросилась в его объятия. Они ничего не сказали друг другу. Как будто ничто и никогда не омрачало их отношений. Джанна высказала свою просьбу. Он должен немедленно уехать. Он должен исчезнуть из Генуи.

Он улыбнулся, заметив ее страх.

— Ваша тревога так льстит мне, что я почти готов благодарить синьора Ламба, ставшего ее причиной.

Просперо подвел ее к дивану. Он смотрел на Джанну и, судя по блеску темных глаз, меньше всего думал сейчас о грозящей ему опасности. Его волнение еще больше оттеняло внешнее спокойствие Джанны, которое, как он знал, всегда было ей присуще.

— Позвольте мне вновь увидеть вас спокойной, — сказал он. — Такой же спокойной, как моя чудесная Дама из Сада.

— Могу ли я быть спокойной, Просперо, когда вам угрожает гибель? Если вы не думаете о себе, то подумайте хотя бы обо мне. Он сел рядом с ней и прошептал:

— Любовь моя.

— Вы уедете? — спросила Джанна. — Если вы любите меня, то не станете мучить, заставляя переживать за вас.

Он немного поколебался, прежде чем ответить. Его глаза, смотрящие в бездну ее глаз, выражали нежность и затаенное желание.

— Я думал об этом, — признался он и услышал, как она облегченно вздохнула. — Я действительно подготовился к отъезду и планирую отплыть в Испанию, где у меня не будет недостатка в друзьях.

Он указал на обитый железом ящик, стоящий за диваном.

— У меня уже достаточно золота…

— Тогда что задерживает вас? — перебила его Джанна.

— Я должен был отплыть несколько часов назад. Но в последний момент почувствовал страшное нежелание уезжать. Вы понимаете, о чем я говорю? Разве я должен опять расстаться с вами после всего случившегося?

— А что, лучше остаться и быть убитым? Неужели это поможет мне или успокоит меня? Уезжайте и позвольте мне примирить вас с синьором Андреа, когда он вернется домой. Тогда все будет хорошо.

Но Просперо покачал головой. Он слишком хорошо знал Андреа и остальных Дориа, чтобы надеяться, что когда-нибудь они согласятся на союз.

— А их согласие и не требуется. Я не Дориа, меня просто приняли в дом как дочь. Я взяла имя по настоянию тетушки Перетты. И теперь я думаю, что мне не следовало этого делать. Отсюда и пошли все беды. Но я все равно остаюсь Джованной Марией Мональди. Я хозяйка скромного наследства отца и принадлежу себе. И собой, и наследством я могу распоряжаться по собственному усмотрению. Если вы не сможете вернуться за мной в Геную, никто не в силах помешать мне поехать к вам, где бы вы ни находились.

Он поймал ее на слове.

— Значит, никто не помешает вам теперь же отплыть со мной. У Джанны захватило дух. Она с тревогой смотрела на Просперо округлившимися глазами.

— Ваш приход, Джанна, словно воплощение сна, — ответил он на ее вопрошающий взгляд. Почему мы должны страдать, расставаясь вновь? Молю Бога не обрекать меня на это! — воскликнул он. — Уеду я или нет, зависит от вас. Потому что без вас я никуда не поплыву.

— Вы сошли с ума, Просперо? О чем вы просите? — резко спросила она сдавленным голосом.

— Вы станете моей женой, и мы тотчас уедем. Кардинал свяжет нас узами брака. Он любит меня и оправдает в глазах Дориа. А уж потом вы помиритесь с синьором Андреа. Или не станете этого делать. Как вам будет угодно.

Дождь молотил по крыше надстройки. Над головой слышались раскаты грома. Под навесом стало так темно, что Просперо и Джанна едва видели друг друга. Он ждал ответа, держа ее за руку и чувствовал, что эта рука дрожит.

Вдруг они услышали снаружи грубый голос:

— Живее, увальни! Пройдите вперед и поставьте парус.

Быстро сообразив, что корабль уже на свободной волне, Просперо метнулся к выходу и увидел, что фелюга отдала швартовы и держится у причала только на кормовом канате.

Орудовавший длинным веслом Феруццио не стал дожидаться расспросов. Так вышло, что он укрывался от дождя в кабачке, когда туда ворвался Ламба, прочесывавший округу с бандой головорезов. Он желал знать, где ошвартована фелюга под названием «Гатта». Феруццио не стал ждать, пока ему ответят. Он выскользнул из кабачка и опрометью бросился на судно. И, черт побери, успел как раз вовремя, потому что следом за ним прибежали и эти убийцы.

Просперо посмотрел туда, куда указывал его товарищ, и увидел сквозь пелену дождя группу из дюжины мужчин, которые быстро приближались к фелюге по набережной.

— Эй, стойте! — резко скомандовал он. — Разве мы побежим от этих собак?

— А что, прикажете остаться, чтобы они сожрали нас? Слава Богу, я уже кое-что знаю об их нравах, и к тому же их слишком много, как бывает всегда, когда предводителем у них Ламба. — Он отшвырнул весло, схватил топор и полез через каюту на корму, чтобы обрубить канат. — Иногда надо драться, но иногда полезно и бежать. И я знаю, когда чем заниматься!

Фелюга уже свободно раскачивалась на волнах, когда Ламба со своими людьми подбежал к ней. На мгновение показалось, что он готов прыгнуть, но растущий просвет между причалом и бортом испугал его. Стоя на пристани, он посылал Просперо угрозы и проклятия.

— Не думай убежать от меня, собачья твоя душа, Адорно! Я найду тебя, даже если придется спуститься в ад!

Потом он вместе с подручными полез на рыбацкую шхуну и стал рубить швартовы, явно намереваясь пуститься в погоню.

— Подожди, подожди! Прекрати паниковать, Феруццио! — кричал Просперо. — Постой! Черт тебя побери! У нас на борту женщина, которая должна сойти на берег.

— Женщина? О, черт! — На мгновение моряк смутился. — Перво-наперво надо стряхнуть этих ищеек с пяток. Потом мы пристанем к берегу у Сан-Пьер-д'Арно, в Портофино, или где вам будет угодно. Прочь с дороги! — взревел он.

Просперо рассвирепел.

— Постой, я говорю!

Он уже выходил из каюты, когда рука Джанны легла ему на плечо.

— Пускай, Просперо. Пускай. Твой моряк прав. Смотри! — Она заставила его повернуться и взглянуть за корму. — Лодка Ламбы преследует нас. Даже сейчас мы можем не успеть оторваться от них.

— Бегство не входило в мои планы, — с жаром возразил Просперо.

— Тогда я благодарю Бога за то, что твой матрос проявил больше мудрости.

Поднятый парус наполнился свежим бризом с берега, и фелюга заскользила по журчащей воде к выходу из гавани. На рыбацкой шхуне все еще возились с оснасткой, но было ясно, что под парусом она не сможет тягаться с фелюгой.

Просперо смирил свой гнев и покорился судьбе. Усмехнувшись, он вновь увел Джанну в каюту, потому что дождь все усиливался.

— Мне плевать, если какой-нибудь головорез станет хвалиться, что я убежал от него. Черт! Дело сделано. Теперь остается лишь высадить вас в Сан-Пьер-д'Арно и придумать, как доставить вас обратно в Фассуоло.

Однако судьба распорядилась по-другому. Как только они поравнялись со старым молом, внезапно разразилась всесокрушающая буря. При первом порыве неожиданно задувшего мистраля фелюга накренилась и чуть не опрокинулась. Только проворство Феруццио спасло их: он наотмашь рубанул фал. Парус рухнул вниз и, влекомый ветром, полетел на нос. Он хлопал и полоскался; судно сотрясалось всем корпусом. Наконец матросы закрепили его на нок-рее. Больше ничего нельзя было сделать, и судно с голой мачтой оказалось во власти урагана в открытом море, где никто не осмелился преследовать его.

Фелюга была судном широким и остойчивым и, пока шла на веслах против ветра, бури можно было не бояться. Однако Просперо мало думал о том, чем кончится плавание. Он жалел лишь о том, что не остался и не вступил в бой с Ламбой.

Глава XXIII. ПЛЕНЕНИЕ

В крепость Мехедия, которую Драгут-реис превратил в свой оплот, пришла весть о небывалой экспедиции, направляющейся из Барселоны, чтобы захватить «пирата Драгута, корсара, ненавистного Богу и людям».

Драгут усмехнулся в бороду. Он вспомнил, как громогласно бахвалились христиане перед шершелской авантюрой, завершившейся столь плачевно для них. На этот раз знаменитый адмирал приведет большие силы, но это лишь повлечет за собой более серьезные потери. Уж такую участь уготовил ему великий Аллах.

У Драгута был солидный счет к Дориа. Спина его была (и теперь уже навсегда) исполосована рубцами, оставленными бичами надсмотрщиков в те дни, когда он надрывался за веслом на галере Дориа. Драгут не будет приковывать синьора Андреа к скамейке гребцов; но у этого старца было несколько зловредных племянников, которые займут его место на галерах, какой бы ни предлагали за них выкуп. Драгут рассмеялся и стал разрабатывать стратегию, с помощью которой он волею Аллаха одолеет этих неверных. Он поплыл в Алжир, чтобы заручиться поддержкой старого Хайр-эд-Дина, но столкнулся с непредвиденными осложнениями. Хайр-эд-Дин собирался отплыть в Стамбул по приказу великого Сулеймана.

Сулейман восхищался доблестью старого корсара не меньше, чем презирал своих никуда не годных адмиралов. Поэтому, планируя широкомасштабные морские действия, он возлагал верховное командование флотом на алжирского пашу. Следуя воле Аллаха, Хайр-эд-Дин должен был прибыть со своим флотом к Золотому Рогу. Поэтому он не мог дать Драгуту столь необходимые тому подкрепления. Анатолиец должен сам выходить из затруднительного положения. Барбаросса не сомневался, что ему это удастся. Цель придаст ему мужество. И при разумном сочетании напористости и осторожности надежды Андреа Дориа наверняка вновь окажутся повергнутыми в прах.

Бессмысленно оспаривать приказы верховного правителя. Покорный воле Аллаха, Драгут наблюдал, как величавый флот Хайр-эд-Дина Барбароссы отплывает из Алжира. Город был так укреплен, что любой неприятель, осмелившийся бросить якорь в его бухте, был обречен на гибель. Поэтому Драгут испытал искушение остаться пока здесь и бросить из этой неприступной крепости вызов могущественному императору. Он бы так и поступил, не приди из Мехедии новые вести. Не сумев отыскать там Драгута, Дориа предал город огню и мечу.

Удар был страшен и поразил Драгута в самое сердце. Подобно Барбароссе, он мнил себя повелителем. Он лелеял мечту о собственном, независимом королевстве и считал Мехедию самым подходящим местом для воплощения своего замысла. Теперь же, по крайней мере на время, его мечта развеялась вместе с дымом пожарища, уничтожившего город.

В ярости он позабыл о прощальном напутствии Хайр-эд-Дина, призывавшего его к осторожности, и вышел в море со всей своей эскадрой

— тремя галеонами, двенадцатью галерами и пятью бригантинами. Он не был наивным человеком и понимал, что его сил недостаточно для борьбы с могучим флотом Дориа. Но, по крайней мере, он мог утолить жажду мести и воздать за разорение Мехедии. Вот почему, пока Андреа Дориа рыскал вдоль африканского побережья, разыскивая Драгута, тот совершил неожиданный набег на юго-западное побережье Сицилии.

Начав с Агридженто, Драгут двинулся далеко на север, в Марсалу, оставляя за собой руины и пепелища. К концу недели он снова удалился от берега, разграбив шесть городов и захватив три тысячи невольников, мужчин и женщин. Первым был уготован каторжный труд, вторым — прозябание в мусульманских гаремах. Он покажет генуэзским собакам, как называть его «пиратом и корсаром, ненавистным Господу и людям». Покажет — в этом он поклялся бородой пророка.

Он разместил пленников на борту двух галер под командованием одного из своих капитанов, Ярина Сабаха, и направил их прямо в Алжир для продажи в Соук-эль-Абиде. На вырученные деньги нужно было приобрести новые галеры, а также, при необходимости, плоскодонные суда. Эти корабли должны были прибыть к Драгуту в Джербу, где он и будет их ждать. А пока не подоспеет это небольшое подкрепление, следует быть осторожнее.

С греческого корабля Драгуту сообщили, что Дориа ведет запоздалый поиск у сицилийских берегов, и корсар направил свои галеры на северо-запад, к проливу Бонифачо, пройдя который, он намеревался снова повернуть на юг и ускользнуть от преследователей.

К вечеру того душного июльского дня, когда Драгут отправил бригантины в Алжир, небо и море приобрели медный оттенок. Тусклые, зловещие сполохи окрасили их, и постепенно тьма, будто мантия, заволокла все вокруг. С северо-запада, положив конец полному штилю, налетел порывистый ветер. Он стал хлестать по маслянистым волнам, паруса сердито захлопали.

Драгут стоял на корме флагманского корабля и, будто собака, принюхивался к ветру. Он велел зарифлять паруса и увидел, что этому примеру, который, по существу, воспринимался как приказ, последовали и на других судах его флота. Затем он принялся изучать небо, которое стало еще чернее, и вглядываться в кромку облаков цвета сажи с медным оттенком, быстро влекомых порывистым ветром. И вдруг по небосводу разлились потоки огня, грянули оглушительные раскаты грома. Дождь падал ровной, будто стеклянной завесой, а мистраль превратился в мощный воющий ураган. Грот-мачта одной из галер переломилась с треском, подобным орудийному залпу, и рухнула, срывая снасти, на головы десятка рабов. Стражники на палубах едва держались на ногах, гребцы надрывались изо всех сил, стараясь выровнять суда и направить их по ветру. Море вздыбилось. Волны захлестывали палубы, поднимая фонтаны брызг, ослепляя измученных и перепуганных гребцов.

Наступила ночь, полная воя ветра, раскатов грома и неистовства моря. Тьма окутала мир черным бархатным покрывалом, разрываемым мертвенно-бледными молниями, которые время от времени высвечивали галеры.

Три фонаря на корме капитанской галеры, подбрасываемой морским волнением, служили ориентиром для всего флота. Кроме того, Драгут велел то и дело палить из пушек, чтобы корабли не теряли друг друга. И все же одно судно отнесло прочь. Эта галера, следуя приказам своего командира, казалось, нарочно не обращала внимания на кормовые огни и пушечные залпы. Именно на ней после первого порыва урагана рухнула грот-мачта. Галерой командовал евнух Синан-эль-Саним, которого Драгут ценил выше других капитанов за победы, одержанные благодаря сверхъестественной способности взвешивать свои возможности и избегать ненужного риска. Однако Синан-эль-Саним не был трусом, ибо, когда риск оказывался неизбежным, никто не мог тягаться с ним храбростью. Вероятно, Синана отнесло прочь потому, что рухнула грот-мачта. Пока обрубали снасть и сбрасывали мачту за борт, судно в сгустившейся тьме потеряло остальной флот. На самом деле Синан, изменив курс, руководствовался двумя соображениями, которые не пришли в голову самому Драгуту. Идя по ветру, флот, во-первых, подвергнется все усиливающемуся натиску шторма и, во-вторых, будет отнесен к побережью Калабрии, прямо в руки преследователей. Чтобы избежать обеих этих опасностей, надо было следовать тем курсом, которым суда шли до начала урагана. Чего бы это ни стоило гребцам, галеры необходимо вести против ветра. Вскоре они спрячутся от шторма за берегами Сардинии, и тогда станет легче. А если не станет, то, по крайней мере, можно будет избежать встречи с Андреа Дориа.

Такой курс, по мнению Синана, стоило взять, несмотря на сильное волнение и протесты всех, кто был на борту его галеры. В какой-то страшный миг галера соскользнула по черной стене воды в провал между волнами, и ее накрыло другой точно такой же стеной. Одного матроса шарахнуло о фок-мачту, и он испустил дух, кого-то из надсмотрщиков швырнуло прямо на гребцов, и ему веслами переломали ребра. Многие рабы лишились чувств и безжизненно повисли на веслах; двоих матросов смыло за борт. Досками обшивки удалось задраить люки, и вода не проникла внутрь трюмов. Галера плясала в бушующем море, будто пробка, вскакивая на гребни волн в ожидании высокого вала, чтобы завершить маневр усилиями гребцов правого борта. Остальной флот уже был на расстоянии мили к юго-востоку, и Синану оставалось рассчитывать только на свои силы. Мало-помалу он унял дрожь в огромном теле и восстановил дыхание. Ведь именно он, человек, отдававший приказ, испытывал самый большой страх. Никто другой на борту не чувствовал такого ужаса.

Прежде, чем кончилась эта ночь, за которую Синан пережил тысячу смертей, он пожалел, что пошел на поводу у своей собственной хитрости. Лежа на диване в своей каюте, Синан мучился морской болезнью. Годы мореплавания не закалили его чувствительный желудок. Каждый раз, когда галера взлетала на гребни валов и, сотрясаемая ударами волн, устремлялась вниз, он дрожал, бился в конвульсиях и стонал. Все вокруг страшно шумело. Завывал встречный ветер, скрипела оснастка, трещали все стыки и соединения деталей судна, глухо бились в борта волны и с плеском откатывались прочь, монотонно поскрипывали весла в уключинах, а на фоне всего этого шума слышались стоны, причитания и проклятия гребцов-невольников, которым, несмотря на все усилия, удавалось лишь удерживать галеру на месте. Продвижения вперед почти не было. За ночь галера прошла не более нескольких миль, и на рассвете корсары увидели окутанный дымкой пик Монте Северо к северу от Спартивенто. Но когда рваные тучи понеслись на восток и в просветах засияло солнце, моряки увидели на расстоянии мили беспомощно дрейфующую бело-зеленую фелюгу с голой мачтой. Она качалась на мертвой зыби. Волны оставались длинными и высокими, но ветер ослаб, сменившись легким бризом, против которого и шла теперь галера Синана. Кормчий указал на фелюгу и направил судно прямо к ней.

На борту суденышка была заметна какая-то возня. Матросы даже привстали, чтобы получше рассмотреть, что происходит. Они увидели человека, который вышел из остроконечного сооружения на корме.

Когда до фелюги осталось не больше десятка ярдов бурлящей воды, помощник Синана, могучий Изар, сложив рупором ладони, приказал экипажу фелюги подойти ближе. Говорил он на средиземноморском жаргоне. Фелюга подошла к сходному трапу на корме галеры, и Изар с несколькими матросами спустился в нее.

Его встретили пять человек, бледные и измученные, с затуманенными глазами. Казалось, еще минуту назад эти люди пребывали во власти страха.

Темные глаза Изара презрительно окинули их и, наконец, остановились на мужчине и женщине, стоявших у входа в остроконечную надстройку. Не отводя взгляда от белокожей красавицы, Изар мысленно попросил у Аллаха прощения за нечестивых христиан, позволяющих женщинам обнажать лицо.

— Кто вы? — спросил он.

Мужчина, судя по одеянию и манерам человек знатный, но такой же измученный и изможденный, как матросы, сдержанно ответил:

— Я Просперо Адорно из Генуи.

В окружении Драгута не было офицера, не знавшего этого имени. Изар вздернул брови.

— И куда же вы направляетесь, синьор Просперо?

— Говоря по правде, понятия не имею. Изар ухмыльнулся.

— В таком случае вам лучше подняться на борт нашего судна, и мы вас подвезем.

— Спасибо за любезность, — сказал Просперо, — но мы не будем злоупотреблять вашей добротой. Теперь мы справимся сами — ветер стихает.

— И тем не менее с нами вы будете в большей безопасности.

Усталое лицо Просперо омрачилось. Он не строил иллюзий насчет того, чем все это закончится. Что касается его лично, то он мог снести мусульманский плен, как сносил его прежде, довольно спокойно. Но каково будет Джанне? Эта мысль привела его в бешенство. Сейчас он был очень далек от того, чтобы благодарить Феруццио за усердие и спасение от рук Ламбы и его дружков-убийц. Лучше тысячу раз сразиться с этим головорезом, чем смириться с тем, что ему не удалось доставить Джанну домой. В гневном порыве Просперо потянулся к рукоятке меча.

Этого оказалось достаточно. Не успел Просперо обнажить клинок хотя бы на дюйм, как Изар поднес к губам серебряный свисток, висевший у него на груди. На пронзительный свист откликнулась целая орда босоногих смуглолицых сыновей Магомета. Они спрыгнули на фелюгу, едва не пустив ее ко дну. Борьбы не было: ее просто негде было вести. Подавленный и ошеломленный противником, Просперо со своими людьми был вынужден подняться на борт галеры.

С монной Джанной корсары держались более галантно. Ее внешнее спокойствие, неизменное и никак не зависящее от обуревающих ее чувств, произвело впечатление на Изара. Он подал ей руку, когда она поднималась на палубу, и проводил к шатру.

Там она увидела мужчину, сидевшего на диване, скрестив ноги. Он мало чем походил на человека. Это была бесформенная груда плоти и костей, прикрытая алым, с золотом, кафтаном, а над ней возвышалась увенчанная грязным белым тюрбаном шарообразная голова. Его одутловатое лицо имело болезненно-желтый оттенок, подбородок отвис, а маленькие, глубоко посаженные глазки были похожи на поросячьи и светились недобрым светом.

Он долго и пристально рассматривал ее статную фигуру и благородные черты. Джанна с презрительным спокойствием выдержала этот злой взгляд.

Не сказав ей ни слова, Синан перевел глаза на сундук, который был поднят с фелюги. Два матроса, шатаясь под тяжестью груза, втащили его в каюту. Изар поднял крышку, и все увидели блестящие, недавно отчеканенные дукаты, которыми был наполнен сундук. Синан запустил в него пятерню, пальцы которой напоминали уродливых желтых слизняков, и зачерпнул золото. Потом он приказал оттащить сундук в угол. Голос его был пискляв. Громадная туша, издававшая столь тонкие звуки, вызывала смех. Ящик с богатствами Просперо отволокли в сторону и закрыли.

Потом Изар указал Синану на длинное жемчужное ожерелье с подвесками, блестевшее на шее Джанны сквозь вырез плаща. Громадные сверкающие жемчужины могли бы стать выкупом, достойным принцессы.

Повинуясь сердитому приказу, Изар с глумливой ухмылкой сорвал ожерелье с шеи Джанны. Та осталась невозмутима. Но когда она увидела, как мерзкие пальцы Синана перебирают искристый жемчуг, то едва сдержалась. К горлу подкатил комок, и Джанна едва подавила рыдания. Этот жемчуг возродил дремавшее в ней воспоминание о том вечере в саду Каретта, когда Просперо искал у нее убежища. Поэтому она надела ожерелье для церемонии обручения в Фассуоло.

Ее вывел из оцепенения нелепый голос Синана. Женщина, носящая на шее целое состояние, прощебетал он по-итальянски, должна быть очень высокородной особой. Он хотел бы знать, кому имеет честь оказать гостеприимство на своей галере.

Она ответила без колебаний, в надежде, что этот ответ поможет ей.

— Я племянница синьора Андреа Дориа. — Ее голос звучал твердо, — Вы проявите мудрость, если не забудете об этом.

На миг Синан впал в замешательство. У него захватило дух. Но потом он злорадно засмеялся, и его глазки вовсе исчезли в складках кожи.

— Неисповедимы пути Аллаха.

Он повернулся к Изару и снова заговорил с ним по-арабски, оглядывая монну Джанну от подола роскошного платья до венца на темных волосах. Желтое меняющееся лицо стало еще злее.

Когда он умолк, помощник капитана открыл люк в палубе и с подчеркнуто глумливой вежливостью пригласил женщину спуститься в маленькую каюту внизу. Она отпрянула назад и застыла. Затем, взяв себя в руки, сделала то, что от нее требовали. Она сохраняла внешнее спокойствие до тех пор, пока люк не захлопнулся над ее головой. И лишь тогда, расслабившись, она дала волю отчаянию.

Глава XXIV. ПРИЗ ДЛЯ СУЛЕЙМАНА

Просперо Адорно лежал посреди палубы у сломанной грот-мачты. Он лежал на боку, руки его были стянуты за спиной кнутом из воловьей шкуры. Пятеро товарищей тоже были тут, связанные таким же образом. Феруццио, которому разбили голову, в полубессознательном состоянии то и дело тихо стонал от боли. Ему достало глупости оказать сопротивление, и мусульманская дубина прошлась по нему. Трое из четверых оставшихся в целости спали, сморенные усталостью. Смуглые корсары в тюрбанах, болтая и смеясь, кружком сидели рядом с ними.

Медленные шаркающие шаги на палубе приближались. Вскоре вздернутый носок турецкой туфли грубо ткнул Просперо в бок. Он узнал омерзительного толстяка Синана.

— С возвращением, синьор Просперо! — издевательски произнес евнух.

— Не думал я, что свидимся так скоро. Драгут-реис обрадуется. Он захочет узнать о Якубе-бен-Изаре и о выкупе, за которым тот был послан. А пока я кое о чем спрошу. Расскажи-ка, что тебе известно об Андреа Дориа.

— На это я могу ответить одним словом — ничего.

— Ну, тут ты врешь, как и следовало ожидать. Доказать это? Во-первых, ты знаешь его племянницу…

Просперо заморгал, приходя в себя.

— Да, это так. И я знаю еще кое-кого из его семейства. Но тебя интересует, где он. Мне известно лишь, что он болтается по морю, охотясь за вами. Вы сами знаете не меньше моего.

Синан осклабился, отчего стал еще более омерзительным. В его писклявом голосе зазвучали елейные нотки.

— Не кажется ли тебе, что горящие лучины между пальцами освежат твою память?

— Ты зря теряешь время. Я ничего не могу тебе сказать. Но могу дать совет, если ты выслушаешь меня.

— Совет мне?

— Как оградить себя от гнева Дориа, когда ты попадешь в его руки…

— Давай рассказывай.

— У тебя есть бесценный заложник в лице адмиральской племянницы. От твоего обхождения с ней зависит твоя судьба. Если ты удовольствуешься ролью ее спасителя, Дориа будет милосердным к тебе. Но если ей будет нанесен ущерб, тебе это дорого обойдется. Дориа не брезгует вашими варварскими методами. Ты, наверное, слышал, как ваши турки живьем содрали кожу с венецианца Брагадина. Подобная участь может ждать и тебя. Интересно, как ты будешь выглядеть, Синан, если с тобой поступят таким же образом.

Маленькие глазки Синана гневно заблестели.

— Ты думаешь, я дрожу, услышав имя Дориа? — Его голос звучал презрительно. — Пусть сперва схватит меня. А это чудо ему так и не удалось совершить за долгие годы.

— Судьба никогда не благоприятствовала ему так, как сейчас. Ты в море один. А паруса Дориа могут появиться на горизонте в любую минуту.

Евнух с силой пнул ногой Просперо. Его грузное тело угрожающе нависло над пленником.

— Пусть появляются. Увидишь, что будет тогда. Погоди.

— Я и жду. Но если ты замешкаешься с выражением почтения племяннице Дориа, то упустишь время. Синан злобно взглянул на него.

— Откуда ему знать, что она была у меня в плену? И за что ему мстить мне, если он не будет знать этого? В любом случае, Аллах свидетель, я не боюсь.

Однако Просперо почувствовал, что Синан, никогда не рисковавший без особой надобности, обеспокоен. Он рассмеялся и сел, оперевшись спиной об основание мачты.

— Есть ли в тебе хоть что-то, кроме жира и воздуха? Разве в твоем слоновьем теле нет мозгов? Неужели ты не понял, что монна Джованна Мария Дориа является заложницей в твоих руках, и ты должен сделать все, чтобы у нее не было причин жаловаться на тебя? Настанет час…

Синан злобно пнул Просперо в ребра.

— Да вырвет Аллах твой гадкий язык! Этот час еще не настал.

Синан еще раз ударил Просперо, выругался по-арабски и пошел прочь. Просперо немного успокоился: теперь Джанна, по крайней мере, будет в безопасности. Пусть даже только в силу того, что он показал их пленителю, как ее можно использовать в случае столкновения (вполне возможного) с флотом императора. Просперо молил Бога, чтобы это случилось, хотя лично для него встреча Синана с Дориа могла означать гибель.

Когда галера изменила курс, Просперо догадался, что Синан боится оставаться в этом районе. Изар сообщил, что они направляются в пролив Бонифачо. Но теперь судно шло на юг, с подветренной стороны острова Сардиния, контуры которого смутно вырисовывались впереди. Северо-западный ветер сменился северным, и волнение сразу стихло. Большой черный треугольник паруса развевался на ветру, галера неслась вперед, а уставшие рабы спали на скамьях, как убитые.

Наступило утро, солнце все выше поднималось в безоблачном небе, жара усиливалась. Веселый Изар пришел навестить пленников. Его сопровождали три матроса и негр из Сузы — почти обнаженный, он тащил баклагу воды и деревянный поднос с финиками и сладостями. Пленникам развязали запястья и поставили перед ними скудную еду. Изар учтиво сообщил им, что теперь они могут свободно разгуливать по баку, и так же учтиво добавил, что за малейшее злоупотребление свободой их сбросят в море.

Решение присоединиться к флоту, с которым его разлучил шторм, Синан принял, изрядно поломав голову. Логика не изменяла ему даже в самые тяжелые мгновения. Дориа, насколько ему было известно, должен находиться где-то вблизи северного побережья Сицилии. Как раз туда-то и могло снести Драгута. Но едва ли буря увлекла его на четыреста миль прочь. Как раз столько и было до Сицилии. И сам по себе шторм, от которого пытался укрыться Дориа, скорее всего, помешал встрече Драгута с императорским флотом далеко в открытом море. Чтобы наверстать потерянное в результате дрейфа, этим утром Драгут будет вынужден идти проливом Бонифачо. И почти наверняка он направится прямиком на юг в Триполи, к месту назначения.

Синану ничего не оставалось, как плыть своим собственным курсом. Ветер, менявшийся на северный, был попутным, и вскоре галера делала около четырех лье в час.

На другой день после полудня впередсмотрящий увидел прямо по курсу землю, а чуть позже сообщил о кораблях на южном горизонте. Сосчитав паруса, Синан убедился, что это флот Драгута, и галера продолжала идти выбранным курсом.

Той ночью они бросили якорь в бухте у мыса Бона. С восходом солнца, после молитвы на корме, судно вновь вышло в море. Попутный ветер стих, но гребцы хорошо отдохнули, набрались сил, и весла весело скрипели в уключинах. Рабы делали двадцать четыре гребка в минуту, потому что Синан спешил.

До полудня оставалось часа два, когда они проходили между Пантелларией и тунисским берегом. В этот миг из-за южной оконечности зеленого острова появился красный галеас. На его грот-мачте реял красно-белый флаг с голубым полумесяцем. Это был флагманский корабль Драгута. Синан направился к флагману.

Не успел Синан бросить якорь в небольшой естественной гавани на южной стороне Пантелларии, где укрылся флот, как Драгут ступил на борт его галеры и взобрался на корму, где его поджидал евнух.

Анатолиец был одет в пышный зеленый атласный кафтан, который ниспадал до колен и был богато украшен золотыми позументами; его высокие сапоги с золотыми кисточками были искусно сработаны в Кордове; гроздь рубинов сияла на белоснежной чалме, которая еще больше оттеняла его смуглое, заросшее щетиной лицо.

Драгут приблизился к своему капитану, негодуя на его нерасторопность, но, выслушав доклад, смирил гнев на милость. Евнух показал ему сундук с сокровищами и нитку жемчуга.

— Все это и людей, которых мы захватили, — сказал он, — ты можешь взять в качестве награды всему флоту. А моей долей пусть будет только женщина, которая плыла на фелюге.

Драгут вытаращил темные глаза. В них заиграли озорные огоньки.

— Женщина! О Аллах! Что же ты с ней будешь делать? Неужели она так прекрасна, что совершила чудо, сделав тебя вновь мужчиной?

Евнух презрительно скривил губы. Ему не нравились такие вольности, а Драгут не стеснялся в выражениях. По мнению Синана, это были плоские шутки. Но он невозмутимо ответил:

— Ее красота достойна гарема нашего мусульманского владыки. Она ему понравится. Хочу предложить ее в качестве подарка великому Сулейману.

Драгут ухмыльнулся. Евнух поднял пухлые ладони.

— Я не пойду к Светлейшему с пустыми руками. Мне повезло, я нашел чудесный дар. Поэтому забирай людей и все остальное, а мне оставь эту райскую деву.

— Нет-нет, погоди. Если это ключ к сердцу султана, то почему ты можешь пользоваться им, а я нет?

Синан снова скривил губы.

— Разве получить такой дар из твоих рук так же приятно, как из моих? — весело спросил он. Драгут понял и рассмеялся.

— Возможно, и нет. Благодари Аллаха. Пусть будет по-твоему. Но дай мне хоть взглянуть на эту жемчужину, предназначенную для султана.

Синан запротестовал: мол, мужской взгляд может осквернить лик, который должен украсить гарем султана. Но Драгут не принял возражений, и монна Джанна была вынуждена, преодолев отвращение, подняться через люк из своей каюты.

Когда она предстала перед Драгутом с высоко поднятой головой и презрительно-отрешенным выражением лица, тот долго рассматривал ее, затаив дыхание. Его воспламенившийся взор встревожил Синана, знавшего о похоти анатолийца. Наконец Драгут сказал:

— Мой капитан сообщил мне, что ему посчастливилось оказать вам помощь.

— Помощь не была необходима, и спасения не требовалось. Но все равно вам за это заплатят. Даю слово. Слово племянницы адмирала Дориа.

Этим заявлением она надеялась обескуражить Драгута и, казалось, преуспела в этом. Несколько секунд он рассматривал ее жадным взглядом, потом приглушенно засмеялся.

— Слава Аллаху! — Он наклонился к Синану. — Высокое положение придаст ей особую пикантность в глазах Сулеймана. А ты, жирный хитрец, ничего не сказал об этом! Ну, а кто же люди, которые были с ней?

Услышав имя Просперо, Драгут несказанно удивился и развеселился. К огромному облегчению Синана, он тотчас утратил интерес к женщине и зашагал по палубе в сторону пленников, бросив свою свиту.

На матросов Просперо, сгрудившихся возле камбуза, он едва взглянул и удостоил вниманием лишь самого Просперо. Глаза Драгута смеялись, но смеялись зло и угрожающе.

— Слава Аллаху, вновь предавшему вас в мои руки, синьор Просперо. Мы ведь договорились о выкупе и заложнике, который должен был быть мне возвращен, не так ли?

— Не думаешь же ты, что я сознательно нарушил слово, — с достоинством ответил Просперо. — Обстоятельства не благоприятствовали мне. Но теперь ты можешь взять свое золото, синьор Драгут. Оно в моем сундуке, который забрал Синан.

— Аллах наделил тебя сообразительностью, синьор Просперо. — Драгут громко рассмеялся. — Ты хочешь заплатить выкуп из денег, взятых как военный трофей. А все, что сверх суммы, ты наверняка потребуешь вернуть обратно!

— Более того, я потребую и фелюгу, и своих слуг. А за все это можешь забрать себе мой сундук.

Продолжая смеяться, Драгут погладил свою раздвоенную бороду.

— Есть же еще женщина. Удивляюсь, почему ты не требуешь и ее.

— Я требую. Это само собой разумеется.

— Ха! Само собой? Тогда знай: Синану повезло. И повезло больше, чем Хайр-эд-Дину при Фувди, когда он пытался захватить для гарема султана леди Джулию. Она была бы лакомым кусочком, усладой очей и сердца Сулеймана, но готов поклясться, что эта женщина еще прекраснее. Возложить такой дар к ногам владыки всех правоверных — большая честь для Синана.

Просперо побледнел так, что даже губы его стали белыми.

— Но, Драгут, она же… — он осекся, радуясь неожиданно осенившей его мысли. К тому же это будет не совсем ложь. И может возыметь действие. — Она моя жена, Драгут. Мы обручены!

— Вот как? Какая жалость, право! Девственница, конечно, была бы ценнее для нашего великого господина. Но ее краса возместит этот изъян.

Ужас обуял Просперо. Он позабыл о гордости и начал униженно молить корсара.

— Драгут, когда ты был моим пленником, я обошелся с тобой милостиво.

— Так же, как и я с тобой, когда ты был у меня в плену. Теперь мы квиты.

— Мы надрывались за одним веслом. Разве общие страдания не связывают нас? Когда-то ты считал, что это так.

— Ты сам все испортил, предав меня.

— Я не предавал. Это единственное, чем я могу похвастать перед тобой. Плату, которая причитается тебе за меня, ты все же получишь. Послушай же, назначь выкуп за нас обоих. Каков бы он ни был, он будет выплачен.

— Ты думаешь, я поверю тебе снова?

— Я не прошу об этом. Мы останемся у тебя, пока не придет выкуп. Но останемся как пленники, которые ждут его. Драгут ухмыльнулся.

— А что, если я назначу десять тысяч дукатов?

— Согласен! — тотчас же с жаром ответил Просперо. Он испытал такое облегчение, что кровь прилила к щекам. — Деньги будут доставлены из Генуи. Средства найдутся. Мои слуги отвезут письма в банк Святого Георгия.

Ухмылка Драгута стала еще шире.

— Но я еще не говорил о десяти тысячах. И о двадцати тоже. Неужели ты думаешь, что я расстанусь с племянницей Андреа Дориа даже за сотню тысяч дукатов? Разве ты забыл, какие у меня счеты к этому старому морскому волку? Слава Аллаху! Может быть, он еще вспомнит об этом, когда узнает, что его племянница живет в гареме Сулеймана. Неверный пес! Возможно, он в конце концов еще пожалеет, что приковал меня к веслу и отдал под плетки своих надсмотрщиков. Пожалеет, когда мысль о племяннице будет терзать его старую грешную душу.

— А как же я? — вскричал Просперо. — Я что, не в счет? Я же сказал тебе, что племянница Дориа — моя жена.

Драгут пожал плечами.

— Откажусь ли я от столь сладостной мести из-за твоих страданий? Я ничем тебе не обязан. Даже будь так — разве не по воле всеведущего и всемилостивейшего Аллаха кару виновных зачастую разделяют и безвинные? Я сочувствую тебе, Просперо, но не настолько, чтобы отказаться от удовольствия вручить султану такой подарок. К тому же все это — затея Синана.

И тогда самообладание покинуло Просперо. Он обрушил на Драгута поток площадной брани, такой, которую понимают и на Западе, и на Востоке.

И все это время Драгут стоял перед ним и смеялся, как дьявол, не обращая внимания на оскорбления. Наконец, когда Просперо поостыл и устыдился своей ярости, которая только позабавила Драгута, тот заговорил:

— Так, так. Слова не ранят. Но ограничься тем, что сказал. Другой на моем месте послал бы тебя на галеры. Да и я так поступлю, если ты снова откроешь рот. Ты перейдешь со своими людьми на борт моего галеаса, где тебе не причинят вреда, если ты будешь благоразумен. И, клянусь Аллахом, ты будешь благоразумен!

Глава XXV. ЛОВУШКА

Лишь один лучик света брезжил в окутавшей Просперо тьме. Коль скоро Джанна предназначалась великому владыке, пленители должны до поры заботливо охранять ее. Ждать, пока они исполнят свои намерения, было мучительно больно, но все же у него оставалась надежда на благополучный исход. Время еще есть, а раз есть время, сохраняется и надежда: ведь возможны всякие случайности.

Когда Драгут осознал мощь тех, кто за ним охотится, и понял, что его уже настигают, он решил, что безопаснее всего будет последовать за Хайр-эд-Дином в Стамбул и присоединиться к флоту султана, опять став под знамена своего старого командира. Но прежде ему, в соответствии с приказом, нужно было дождаться в Джербе прибытия Ярина Сабаха, посланного за подкреплением в Алжир. Иначе отделившиеся от флота галеры подвергнутся серьезной опасности. Кроме того, приведя подкрепления, он станет желанным гостем во дворце правителя.

Подняв якорь в Пантелларии, Драгут неторопливо двинулся на юг мимо своего разоренного гнезда, Мехедии. Считая безумством входить в порт, Драгут все же совершил неосторожность, приблизившись к берегу на полмили. Им руководило понятное желание получше рассмотреть город и оценить ущерб. Горько проклиная неверных свиней, разрушивших его крепость, корсар медленно продвигался вдоль побережья. Торопиться ему было некуда. Вероятность погони в этих водах была невелика, и он мог спокойно дожидаться тут подкреплений, которые, как ему было известно, прибудут самое раннее через несколько недель.

Возглавляемые бригантиной, галеры ползли на юг по неподвижной глади моря, в которой отражалась каждая паутинка. Полный штиль сопровождался страшным зноем. Пройдя мимо островов Сфакс и Каркена, они пересекли обширный залив Габес и наконец вошли в мелкие воды у Джербы — острова гомеровских лотофагов. Галеры осторожно миновали узкий мелководный пролив и оказались в бухте еще до начала отлива. Эта огромная и почти круглая лагуна, двадцать миль в длину и пятнадцать миль в поперечнике, лежала между скалистым берегом материка и зеленой полоской Джербы. Строго говоря, Джерба была островом лишь во время приливов, потому что юго-восточную ее оконечность соединяла с материком полоса топей, где гнездились фламинго. Но и в прилив перешеек Тарик-эль-Джемиль обеспечивал безопасное сообщение между Джербой и побережьем. Поэтому Джерба, по существу, была не островом, а полуостровом.

Пройдя через обширную лагуну, флот Драгута проследовал вдоль побережья Джербы до деревни Хум-Аджим — кучки домов вокруг белокупольной мечети. Некоторые из них были построены из камня, другие

— из самана, скрепленного навозом. Крыши были тростниковыми: на болоте в изобилии рос камыш. Здесь, в этой светлой бухте, обрамленной зарослями тамариска, возле серебристой береговой линии и бросил якорь флот корсаров. Обитатели здешней плодородной равнины воспользовались его приходом, чтобы наладить торговлю. Страна была похожа на сад. Сверкающие верхушки финиковых пальм возвышались над серо-зелеными оливами, инжиром и мушмулой. Берберские женщины, изящные, без паранджей, спускались к воде с ивовыми корзинами на головах, наполненными золотистыми сливами, сочной акациевой фасолью, финиками, арбузами, хлебом, яйцами, курами и прочей снедью. В лодках с высоко вздернутыми форштевнями их ждали мужья. Подплывая к кораблям, торговцы назойливо предлагали свой товар, криками привлекали к себе внимание. Никаких сказочных плодов в этой изобильной стране не было, но корсары радовались и тем заурядным фруктам, которые здесь росли. Спустя несколько дней даже рабы уже объелись ими, позабыв о черствых галетах и бобах, составлявших их обычный дневной рацион.

Драгут был уверен, что в этой лагуне его никто не потревожит до прихода подкрепления. Поэтому он воспользовался случаем и приказал кренговать галеры, по пять штук за раз, и смазывать жиром их кили. В первую очередь расснастили и вывели на мелководье корабли, потрепанные бурей и нуждавшиеся в ремонте. На берегу соорудили кузницу, и рабы приступили к работе. Пять дней прошли спокойно, но на шестой из деревни Хум-эс-Сум, что на северном побережье, прибыл на верблюде гонец. Он сообщил, что в залив Габес с севера вошла огромная армада.

Потрясенный и встревоженный Драгут приказал седлать лошадей и вместе с несколькими офицерами отправился взглянуть на приближающиеся корабли собственными глазами. Когда он увидел их, они были в миле от пролива и уже бросали якорь на мелководье — тридцать шесть галер и галеонов, сопровождаемые бесчисленным множеством вспомогательных и транспортных судов. Некоторые несли красный с золотом испанский флаг, другие — красно-белый генуэзский, но Драгут и без того знал, кто перед ним. Еще на стоянке, когда ему сообщили о приближении флота, корсар понял, что это вовсе не ожидаемое подкрепление, а Дориа, выследивший его на морских путях, на которых следов не остается. Только потом, в более спокойной обстановке, Драгут понял, что, возможно, оставил какие-то следы в Мехедии.

При первом взгляде на неприятеля корсар почувствовал невероятный страх и побледнел так, что этого не смог скрыть даже загар. Не иначе как этим свирепым генуэзцам помогает сам шайтан. Злополучная лагуна, которую он считал безопасным убежищем, превратилась в коварную западню, не имевшую выхода. И неверные знали об этом, иначе они не стали бы бросать якорь здесь, возле единственного прохода, которым могли воспользоваться корсары. Драгут дал волю гневу в присутствии своих офицеров и, размахивая руками, принялся клясть Андреа Дориа, лагуну Джерба и собственную глупость, из-за которой они попали в ловушку. Устав ругаться, он развернул горячего арабского скакуна и бешеным галопом помчался обратно к стоянке, до которой было десять миль.

Возвратившись, Драгут посеял панику. Весть о прибытии Дориа повергла солдат в оцепенение, а двум тысячам христиан всех национальностей, надрывавшихся у Драгута на веслах, внушила надежду.

Но ни для кого эта новость не была столь желанна, как для Просперо. В его жизни, пожалуй, не было более мрачных дней, полных апатии, сводящего с ума отчаяния, вынужденной праздности. Товарищей его увели в рабство на галеас Драгута, но самого Просперо оставили на свободе. Однако эта свобода была не лучше тюрьмы. Драгут отвел ему каюту в трюме, позволил посещать кают-компанию и допустил к своему столу. Несмотря на давние раздоры, он обходился с пленником учтиво, подобающим его рангу образом, а сам тем временем раздумывал, как с ним поступить. Вежливость Драгута оскорбляла Просперо. Он не ходил в кают-компанию, чтобы не встречаться с корсарами и не видеть их учтивости, которая была не чем иным, как шутовством. Тем не менее, деля стол с корсаром, Просперо не мог полностью игнорировать его, если не хотел остаться на голодном пайке. За столом Драгут оживленно беседовал с пленником, не обращая внимания на его страдания, угрюмое молчание и все более мрачный вид.

Если бы речь шла только о нем, Просперо не благодарил бы судьбу так горячо за то, что Дориа оказался поблизости и Драгут угодил в ловушку. Невыразимый страх за Джанну, терзавший его, теперь развеялся. Поэтому, когда Драгут вернулся из Хум-эс-Сума, Просперо встретил его чуть ли не весело.

Занятый своими заботами, Драгут вначале не заметил этой перемены. Он раздумывал, как отразить грозящий удар, хотя и понимал, что действенных мер принять не удастся. Он приказал выкатить на сушу дюжину самых мощных пушек и сам проследил за этим. Потом послал за старым Хадабом, шейхом Джербы, и убедил его прислать на помощь несколько тысяч берберов, чтобы быстро построить крепость на мысу у входа в пролив, где предполагалось установить пушки. Затем, забыв об обеде, Драгут помчался наблюдать за возведением укреплений. Берберы и невольники возились там, будто колония муравьев. Казалось, форт вырастает прямо из-под земли. Бурые стволы финиковых пальм в шестьдесят футов длиной прикрепляли к еще более мощным стволам старого тамариска. Из них сооружали платформу за валом из ивовых прутьев, который берберские мужчины и женщины лихорадочно засыпали землей.

Работы были, словно по волшебству, закончены за считанные часы. Обнаженные рабы, обливаясь потом, притащили на позиции орудия. Оставалось только установить их, но для этого невольникам надо было дать передышку, чтобы они могли перевести дух и унять дрожь в руках и ногах.

Офицеры Драгута, энергичные и бдительные, выкрикивали приказания, щелкали бичами, посылали гонцов то туда, то сюда. Сам Драгут поспевал везде, его темные сердитые глаза примечали все, и он то и дело резким голосом приказывал что-то исправить или усовершенствовать.

Наконец все было сделано, и Драгут спустился с широкого парапета, с которого в последний раз окинул, взглядом всю постройку. Он не чувствовал удовлетворения, потому что положение, в которое попали корсары, было отчаянным. В этот миг рядом с ним раздался хриплый голос:

— Столько трудов, и так мало толку, господин Драгут. Корсар резко обернулся и, увидев Просперо, в сердитом удивлении уставился на него.

— Ты здесь? Почему? Что тебе надо?

— Мне стало любопытно. Никто меня не остановил. — Просперо был спокоен, а Драгут сопел так яростно, что ноздри его раздувались. — Жаль, что все усилия затрачены впустую. Жаль, что у тебя не хватило изобретательности. — Он улыбнулся. — Ты только укрепляешь дверь своей тюрьмы, синьор Драгут.

Корсар и сам это понимал и поэтому еще больше выходил из себя. Ему вовсе не хотелось становиться посмешищем.

— Да покарает тебя Аллах!

— Да вразумит он тебя и сделает способным увидеть, где твое спасение! — ответил Просперо.

Гнев Драгута сменился откровенным изумлением. Какое-то мгновение он молча смотрел на пленника, вытаращив глаза, потом спросил:

— Ну, а ты это видишь?

— Разве я обязан спасать тебя от гибели?

— Гибели? Какой гибели? — вновь вспылил Драгут. — Пусть эти паршивые генуэзцы только попытаются проникнуть в лагуну, и тогда ты увидишь, кому суждено погибнуть.

— Ну еще бы! Если бы дело было только в обороне! Крепость ты возвел прекрасную, но зачем Андреа Дориа лезть на рожон, когда он может просто подождать тебя на выходе из пролива? А он будет ждать тебя именно там, терпеливо и упорно, как стервятник.

Такая перспектива не очень устраивала Драгута. Он разразился грязными проклятиями. Потом спросил:

— А зачем мне выходить из бухты?

— Не хочешь же ты обосноваться в Джербе и заняться сельским хозяйством?

Драгут сжал кулаки. Он и сам терзался сомнениями, и это заставило его смирить гнев. Он стал спорить со своим насмешником.

— Если я не могу оставаться здесь сколь угодно долго, то не может и Дориа. Но у меня, по крайней мере, есть преимущество. Я в укрытии. Если надо, дождусь зимних штормов, которые прогонят его прочь.

Просперо рассмеялся, не обращая внимания на то, как это злит и Драгута, и хмурых корсаров, которые, ворча, обступили их.

— Ну да, конечно, Дориа дурак. Он об этом не подумал.

— Думай не думай — это ему не поможет.

— Не поможет? Я знаю, что сделал бы на месте Дориа. Устав дожидаться тебя, я высадил бы десант к востоку от Джербы, достаточно сильный, чтобы захватить твою крепость, а уж потом вошел бы в бухту и довершил разгром. По-твоему, такое не может прийти в голову Дориа?

Теперь уже рассмеялся корсар.

— Что ж, пусть плывет по воле Аллаха. Тут его ждет гибель. Для десанта ему потребуется половина всех матросов. А когда он высадится на берег, появлюсь я и разгромлю вторую половину эскадры, не дав ему овладеть положением. Вот почему я и построил это укрепление. Теперь ты, возможно, не сочтешь его бесполезным.

С этими словами он повернулся, чтобы уйти, но Просперо остановил его, сказав:

— Почему ты думаешь, что Дориа слепец? Он будет держать тебя в ловушке, пока не получит подкрепления. Ему достаточно отрядить гонца в Неаполь. Впрочем, я уверен, он уже сделал это. До зимы еще далеко, Драгут, и Дориа, как я уже сказал, умеет быть терпеливым. — И, чтобы досадить корсару, он злорадно повторил: — Как стервятник.

На орлином лице Драгута появилось выражение тревоги, но он заставил себя усмехнуться.

— Что ж, можешь строить на этом свои пустые надежды на освобождение. Устав от этого разговора, возбудившего небывалый гнев его капитанов, Драгут внезапно разозлился.

— Возвращайся на галеру и оставайся там. И если ты сойдешь на берег без разрешения, то я закую тебя в кандалы. Прочь!

Драгут в ярости махнул рукой и резко повернулся на пятках. Просперо в сопровождении нескольких корсаров возвратился на флагманский корабль. Но он был доволен, потому что вновь был рядом с объектом своей любви и мог обеспечить если не немедленное освобождение, то хотя бы безопасность Джанны.

В течение следующих трех дней он видел Драгута лишь мельком. Анатолиец возвращался на галеру только для того, чтобы отоспаться. Все время он проводил в крепости, следя за императорским флотом, который стоял в миле от берега, у возвышенности, близ большого мыса, простиравшегося почти до восточной оконечности острова. С каждым днем глаза Драгута все больше наливались кровью. Галеры генуэзцев сонно замерли на зеркальной глади моря и стояли в жарком июльском мареве, словно дожидаясь, когда попавший в ловушку неприятель в отчаянии сделает первый ход. Над ними синело небо, отливавшее стальным блеском.

Лицо Драгута с каждым днем становилось все изможденнее, вытягивалось, взгляд затуманивался от усталости, нрав делался все более раздражительным, а брань — все отборнее. С тех пор, как на гойалатской дороге Драгут-реис попал в плен к генуэзцам, он никогда не оказывался в таком отчаянном положении. Но в Гойалате он хотя бы мог бороться, а сейчас у него не было никакой возможности вступить в бой.

В лагуне тем временем прекратились все ремонтные работы: корабли могли понадобиться Драгуту в любой момент. Команды без дела сидели на берегу, не очень-то надеясь, что Драгут или Аллах вытащат их из передряги. Все понимали, что положение отчаянное.

Вечером третьего дня Драгут под давлением обстоятельств наконец смирил свою гордыню и, не в силах больше воздерживаться от расспросов, велел привести к себе Просперо.

Генуэзца втолкнули в кают-компанию, где на пестром диване, скрестив ноги, восседал Драгут. Он был без халата, и оказалось, что тело его бело с головы до пят. Загорелым было лишь заросшее бородой лицо.

— В тот день ты намекал… Что ты имел в виду, когда молил Аллаха открыть мне глаза и помочь увидеть выход?

— Я намекал, что мое дружеское расположение к тебе заставляет меня желать, чтобы ты не попал в расставленные Дориа сети.

— Да, да, — прохрипел Драгут. — Итак, Аллах наставил тебя на путь истинный. Дружеские чувства все же пробудили в тебе желание помочь. Что ж, возможно, это принесет тебе выгоду.

— Надеюсь, ты оценишь это. — Просперо подошел к низкому турецкому столику, инкрустированному слоновой костью и жемчугом, и, воспользовавшись им как табуретом, присел. — Тебе несказанно повезло, Драгут. В безвыходном положении, возможно, самом отчаянном, в которое ты когда-либо попадал, у тебя появился шанс выпутаться. Я удивляюсь, как ты сам не догадался об этом. Напиши Андреа Дориа, что ты пленил его племянницу, и предложи ему в качестве выкупа дать тебе свободно выйти в море.

Просперо говорил спокойно, сдерживая нетерпение. Как игрок, затаивший дыхание после того, как поставил все на кон, он ждал, как будет воспринято его предложение. Глаза Драгута приоткрылись чуть шире, он долгим взглядом уставился на генуэзца. Наконец он медленно заговорил, и в голосе его сквозила насмешка.

— Вы, неверные, высоко цените своих женщин, я знаю. Но одна женщина за Драгута и весь его флот, пожалуй, слишком маленький выкуп, чтобы я поверил тебе.

— Я не прошу тебя верить. Рискни.

— О, Аллах! Это пустая трата времени.

— А куда ты торопишься? Испробуй это, Драгут. Если ничего не выйдет, твое положение все равно не ухудшится.

— Разве что эти генуэзские собаки поднимут меня на смех.

— Но подумай, как тебя высмеют, если ты вообще ничего не предпримешь.

— Да сгноит Аллах твой язык! — взревел Драгут. Но тут же добавил:

— Я поразмыслю об этом…

Так и не придя к определенному решению, наутро Драгут отправился на борт галеры Синана. Попав в отчаянное положение, он не хотел пренебрегать ни одной возможностью. Вместо приветствия он приказал Синану привести к нему женщину. Евнух стряхнул фаталистское оцепенение последних дней. Его маленькие глазки, впившиеся в лицо капитана, подозрительно сверкнули.

— Зачем она тебе, Драгут? — он сложил губы бантиком и медленно покачал головой. — Эта женщина не для тебя. Ты же знаешь, какое предназначение я ей уготовил.

— А может, я решил иначе, — сухо ответил Драгут. Этого оказалось достаточно, чтобы Синан впал в ярость. Его огромное тело затряслось.

— Она — моя! — пропищал он. — Моя награда. Моя часть захваченной добычи. Так было условлено, и мы обязаны придерживаться договора.

— Да вразумит тебя Аллах. Прежде чем ты сможешь предложить эту жемчужину Сулейману, мы должны выбраться из Джербы.

И он в двух словах объяснил, как монна Джанна может помочь им в этом. Частично убеждением, частично упрямой настырностыо он вынудил Синана привести пленницу.

Она вышла на палубу без страха, что было недоступно пониманию этих мужчин. На Джанне было то же одеяние, что и в день, когда ее пленили,

— серая накидка с капюшоном поверх серой же бархатной шапочки с оторочкой из драгоценных камней. Ее лицо было бледнее обычного, под глазами обозначились тени и морщины, вызванные тяготами заточения и волнением. Но она не жаловалась и ни о чем не просила, только смотрела на них — с презрением и сверхъестественной отрешенностью, которую Драгут воспринял как дерзкий вызов.

Он сидел рядом с Синаном на диване и затачивал гусиное перо. Оставив на время это занятие, корсар уставился на Джанну так, что его взгляд смутил даже Синана. Евнух подался к Драгуту, схватил его за рукав и принялся что-то тараторить по-арабски.

Анатолиец поднялся и ровным, спокойным голосом сообщил женщине, зачем ее позвали. Она должна написать своему дяде Андреа Дориа. Драгут продиктует ей письмо. Это нужно, чтобы адмирал убедился в том, что она находится на борту мусульманской галеры.

Так она узнала, что Андреа Дориа поблизости и с такой эскадрой, которая вполне способна блокировать корсаров. А это, в свою очередь, вынуждает их прибегнуть к уловкам. Известие вывело ее из состояния безразличия. Джанна прерывисто дышала, не в силах скрыть возбуждение. Зрачки ее расширились и засверкали, бледные щеки покрылись румянцем. Одако, едва вспыхнув, надежда угасла снова. Джанна равнодушно согласилась написать письмо, заметив при этом, что ей отлично известно, как адмирал привержен своему долгу. Вряд ли он пойдет на такую сделку.

— Я того же мнения, — сказал Драгут, мрачнея. — Но это предложение синьора Просперо.

Поняв, что Просперо цел и невредим, Джанна успокоилась. Даже если Андреа Дориа откажется от сделки, положение ее не безнадежно.

Ответ адмирала, пришедший тем же вечером, был именно таким, какого она и ожидала. Письмо Дориа было составлено в таких оскорбительных выражениях, что Драгут впал в ярость и обратил ее на человека, вдохновившего его на эти переговоры.

Обескураженный тем, что его племянница находится в руках Драгута, адмирал все же насмешливо ответил корсару, что нужды в сделке нет, ибо он сам может взять все, что ему нужно. Дориа добавил, что, если монне Джанне будет причинен хоть малейший ущерб, с Драгутом поступят как с негодяем, бандитом и пиратом, каковым он и является на самом деле. Тогда он узнает, что такое мучительная смерть на крюке. В заключение Дориа предложил Драгуту выбор: либо немедленно сдаваться, либо ждать, пока императорская эскадра не захватит его в плен.

Драгут скрежетал зубами, когда один из христианских рабов читал ему письмо. В конце концов он вырвал его из рук невольника и скомкал. Точно так же он набросился бы и на автора письма, окажись тот рядом. Потом он отправил одного из стражников за Просперо и, когда тот пришел в кают-компанию, обрушил на него пылкую тираду, в которой на все лады поносил императорского адмирала. Драгут недобрым словом помянул мать Дориа и предрек неизбежный позор его дочерям, равно как и всем женщинам из его рода. Он грозился осквернить могилу адмирала и молил Аллаха сгноить кости и разрушить жилище этих неверных свиней.

Вышагивая по тесной каюте, Драгут изливал накаленную желчь. Иссякнув, он разгладил скомканный листок.

— Вот ответ этого негодного сына шайтана. Прочти, как грязно меня оскорбляют по твоей милости. Хуже того, теперь Дориа слишком много знает. Из-за твоих дурацких советов мы сейчас в более серьезном положении, чем были до сих пор.

Просперо взял письмо и невозмутимо углубился в чтение, а долговязый Драгут, облаченный в белый халат, метался по каюте, гибкий и свирепый, как леопард.

— По крайней мере, — хладнокровно сказал Просперо, прочитав письмо, — теперь ты знаешь, чего ждать в том случае, если женщине будет причинен вред.

Драгут остановился и, резко обернувшись, посмотрел на Просперо так, словно собирался броситься на него. Корсар ощерил зубы и яростно сверкал глазами.

— Этого ты добивался, когда хитростью принудил меня сообщить Дориа, что его племянница здесь? Вот, значит, каков был твой коварный замысел?

— Это еще не все, — спокойно ответил Просперо. — Я надеялся, что вы договоритесь с Дориа. Признаться, я полагал, что адмирал схватит наживку.

И он снова взглянул на письмо.

Драгут схватил его, снова смял и отшвырнул прочь. На губах его выступила пена, хлопья которой прилипли к черной бороде.

— Думаешь, ты добился своего, да? Обвел меня вокруг пальца? Думаешь, твое дьявольское итальянское коварство помогло тебе? Клянусь бородой Магомета, ты не пожнешь плодов. Иначе я тут же повесил бы тебя. — Он опять принялся носиться по каюте. Голос у него срывался от злости. — Вы с Дориа небось думаете, что выбор у меня невелик: либо выйти из лагуны и погибнуть, либо остаться в лагуне и тоже погибнуть. Ты полагаешь, у меня нет другого выхода? Но я тоже хитер, слава Аллаху. — Он разразился безумным смехом. — Выход есть. Такой, о котором ни ты, ни Дориа даже не догадываетесь. Подожди до завтра! Я заплачу слишком большую цену, но вы с Дориа, не получите никакой выгоды. Ни мои корабли, ни мои матросы не попадут в лапы этой свиньи. И едва ли он когда-нибудь увидит свою племянницу, которую, как он дерзко бахвалится, может забрать в любую минуту! Завтра мы пересечем лагуну и высадимся в Бу Гара. Там я затоплю свои корабли, и мы пойдем пешим маршем в Алжир. До него три сотни лиг. А когда Дориа, устав стеречь пустые силки, узнает, что произошло, он еще пожалеет о своем отказе от сделки. И пожалеет еще больше, когда ему сообщат, что его племянница, которой было суждено украсить собой гарем султана, украшает мой гарем!

Итак, участь Джанны была решена. На миг Просперо оцепенел, но потом заставил себя ответить:

— Да, он пожалеет, но ты пожалеешь больше, если лишишься своего флота.

Удар попал в цель. Физиономия Драгута выражала полную растерянность. Просперо показалось, что корсар готов расплакаться.

— Разве я сказал, что это не будет тяжкой утратой для меня?! — вскричал он, но тут же взял себя в руки и уже спокойнее добавил: — Но я утешаю себя тем, что это воля Аллаха.

Проявив неслыханную дерзость, Просперо с презрением в голосе сказал взбешенному корсару:

— И ты называешь это выходом? Даже победив тебя, Дориа не добился бы большего. Твой флот потоплен. Ты сам и твои люди, будто шайка беглых преступников, надолго отлучены от моря и загнаны в пустыню! Нет, Драгут, на твоем месте я бы вышел в море и принял бой. Даже поражение не покроет тебя таким позором, как побег.

— Это совет или просто насмешка? Если совет, то я уже устал от них. Если насмешка, то чаша моего терпения переполнена. Остерегись! — С этими словами Драгут покинул Просперо, сбежал по коротким сходням в шлюпку и приказал грести к берегу.

Ступив на сушу, Драгут тотчас поскакал в Хум-эс-Сум. Он увидел, что несколько императорских галер движутся, будто производя разведку, и приказал выпалить по ним из всех пушек. Эти мальчишеская выходка помогла ему разве что отвести душу. До галер было больше мили, и Драгут прекрасно понимал, что ядра не достанут их.

Казалось, весь остров содрогнулся от этой ужасной канонады. В раскаленное небо с криками взмыли стаи морских птиц: на берегу собралась толпа любопытных берберов. Благодаря пальбе Дориа смог оценить прочность обороны Драгута и составить представление о числе и мощи пушек, которые будут противостоять ему, если он попытается прорваться в бухту.

Но у адмирала не было такого намерения. Он поступил именно так, как предсказывал Просперо. Одна из самых ходких его трирем уже устремилась на север, к Неаполю. Когда прибудет подкрепление, адмирал высадит десант на Джербу, если, конечно, Драгут не высунет нос из лагуны. Желая восстановить свой подорванный авторитет, Дориа рискнул предвосхитить события и отправил императору рапорт о блокаде Драгут-реиса, сообщив, что его флот можно считать разгромленным. С явным намерением превознести свои заслуги он приложил к рапорту и отчет о налете на Мехедию, составленный в самых цветистых и торжественных выражениях.

Смеясь над палящим из пушек Драгутом так же, как он смеялся бы над кривляющимся мальчишкой, Дориа тем не менее отдал на галеры приказ держаться на безопасном расстоянии от берега.

Глава XXVI. ЗАМЫСЕЛ

— О, Иллаха-илла-алла! — запел муэдзин на заре, стоя на корме галеаса Драгута, и клич его эхом прокатился над водой в неподвижном воздухе. Заунывный призыв разбудил правоверных на всех галерах и заставил их распластаться ничком на палубах головой к Мекке. Крик растревожил морских птиц, и они взмыли в безбрежное небо. Он разбудил и Просперо, лежавшего в цепях на мостике посреди судна.

Если вчера Драгут поверг его в парализующий ужас, то сегодня Просперо чувствовал ярость человека, борющегося за свою жизнь. Теперь даже время не имело значения: Джанна перешла в руки Драгута, и слабые надежды на ее спасение развеялись. Похоть и мстительность могли в любую минуту заставить корсара позабыть даже о той убогой галантности, которой он щеголял перед европейцами.

В течение примерно часа после того, как Драгут оставил его, Просперо отчаянно ломал голову, пытаясь найти выход из создавшегося положения. Он то садился на диван и закрывал голову руками, то метался по каюте, как накануне делал Драгут. В бессмысленном отчаянии подстегивал он свое поэтическое воображение. И вдруг его осенила такая невероятная и безумная идея, что он наверняка отбросил бы ее, если бы не был в таком безнадежном положении.

Чтобы не выдать себя и не провалить дело, Просперо спешно покинул кают-компанию и, нарушив приказ не уходить с галеры, отправился на длинной лодке к берегу. Сказав в лагере, что Драгут послал его за лошадью, Просперо после короткого препирательства получил коня. Генуэзец был одет в темно-вишневый костюм и серые сапоги из мягкой кожи со шнуровкой сбоку и ботфортами. Шляпы не было и, чтобы защититься от палящего солнца. Просперо обмотал голову белым платком. Получив коня, он вскочил в седло и помчался вдоль берега на юг.

Вернувшись спустя несколько часов, он застал Драгута в страшном гневе. Не слушая объяснений, корсар тотчас велел заковать Просперо в железо. Генуэзец смирился: упрашивать все равно было бессмысленно. Лежа в темноте на палубе, он предавался размышлениям. Затея не выходила у него из головы. За ночь Драгут поостынет и наверняка не оставит без внимания записку, которую ему принесут. С этой мыслью Просперо уснул и был разбужен криками муэдзина. Он лежал, прислушиваясь к журчанию волн в зарослях тамариска и шелесту прибоя на серебристой отмели.

Потом послышались другие, более громкие звуки. После утреннего намаза эскадра ожила, началась суета, явно говорившая о приготовлениях к отплытию.

На судне Драгута царила мрачная атмосфера. Вне всякого сомнения, экипажи других галер тоже были подавлены. Пораженчество и бегство были не по нутру мусульманам, равно как и пеший поход на три сотни лиг: ведь ослы и лошади, которых можно взять в Бу Горе, достанутся офицерам или пойдут под вьюками с поклажей, которую удастся захватить с собой.

Рассерженный Драгут время от времени появлялся на корме, выкрикивая нелепые приказания. Потом к борту подошла шлюпка, в которой Просперо увидел огромную тушу Синана. Отдуваясь и повизгивая, евнух поднялся на палубу и стал проталкиваться сквозь толпу. Он остановился, когда навстречу ему вышел мрачный Драгут.

— Что привело тебя, Синан? Я не посылал за тобой. Возвращайся на свою галеру и будь готов поднять якорь. И сейчас же пришли мне сюда женщину, как тебе уже было приказано. Немедленно. Ты меня слышишь?

— Я тебя слышу, Драгут, — яростно заверещал евнух. — Я слышу тебя. Но я не хочу, чтобы меня оскорбляли. Она — моя доля добычи, и, клянусь бородой пророка, я не хочу быть ограбленным.

Так началась перебранка между предводителем корсаров и его подчиненным, которая велась на средиземноморском жаргоне. Просперо все понимал, потому что отлично видел их со своего места на палубе. И он был не единственным человеком на галеасе, который прислушивался к ссоре. Однако спор был недолгим и вскоре на судне воцарилась тишина.

По мнению Драгута, после всего случившегося Синану вряд ли удастся осуществить свои намерения в отношении женщины, а посему она больше не принадлежит ему. Самому Синану она не нужна, а что касается Сулеймана, то один Аллах знает, когда они прибудут в Стамбул. Вопрос оставался открытым. Синан, пылая гневом, так и не находил веских доводов. Он продолжал кричать, пока Драгут совершенно потеряв терпение, не пригрозил сбросить его в море и не отправил шлюпку на галеру Синана, чтобы привезти Джанну.

— Я не буду тебя обманывать, Синан, — сказал он примирительно. — Назначь за нее хорошую цену, как в Алжире, и я заплачу. А теперь бери мою шлюпку, уезжай и не беспокой меня больше. Прочь!

У Просперо не было никаких сомнений относительно намерений Драгута. Пылкое вожделение, разбуженное красотой Джанны и подогреваемое ее неприступностью, усугубляло жажду мести. Драгут мог с лихвой воздать Дориа за все, овладев его племянницей. Родство с адмиралом, прежде защищавшее ее, теперь провоцировало корсара на злодеяние.

Разъяренный Просперо поднялся и, потрясая цепями, закричал:

— Драгут!

Выглянув из кают-компании, корсар повернулся на крик. Он посмотрел на своего пленника, и его алые губы в обрамлении черной бороды приоткрылись в злорадной ухмылке.

— Это ты, господин Просперо? Просперо взял себя в руки.

— Я должен тебе кое-что сказать.

Он двинулся вперед, стуча кандалами, прихрамывая и превозмогая боль. Пожав плечами, Драгут отвернулся, но Просперо снова окликнул его:

— Если ты не выслушаешь меня сейчас, то будешь жалеть об этом всю жизнь, Драгут. Я знаю, как тебя спасти.

Он доковылял до сходного трапа. Стоявший наверху Драгут усмехнулся.

— Довольно с меня твоих спасительных советов, друг мой. Лучше уж я пойду своим путем.

— Путем гибели и поражения. Путем позора. А то, что я предлагаю, приведет тебя к спасению. Это почти победа.

Драгут только посмеялся над этим бахвальством. И все же в его отчаянном положении впору было хвататься за соломинку. Поэтому, даже смеясь, он убеждал себя, что будет дураком, если хотя бы не выслушает Просперо.

— Говоришь, спасешь мой флот? О, Аллах! Если ты смеешься надо мной, то, Аллах свидетель, тебе вообще больше не придется смеяться в этом мире.

— Тебе, должно быть, известно, что я не шутник. — Просперо с трудом одолевал ступеньку за ступенькой, поднимаясь на корму. Матросы в тюрбанах, стоявшие вокруг, пристально следили за ним. Гремя цепями, генуэзец вошел в кают-компанию и поманил за собой Драгута. Войдя, корсар повторил свое предупреждение.

— Не шути со мной, господин Просперо, — сказал он, и по его голосу было ясно, что нервы Драгута на пределе.

Тем не менее Просперо, который поставил на карту все, вел свою игру, не обращая внимания на нетерпение свирепого корсара.

— Вчера я нарушил твой запрет, чтобы изучить кое-какие возможности. — Он указал на кандалы. — И вот награда за ту услугу, которую я пытался оказать тебе! Вчера вечером ты не пожелал меня слушать. Ты слишком горяч и вспыльчив, Драгут. Когда-нибудь это тебя погубит.

— Но теперь я тебя слушаю, — сурово напомнил ему Драгут. — Если ты не шутишь, если Аллах указал тебе путь спасения моего флота, то говори.

— Скажу, когда ты согласишься на мои условия.

— Условия? О, Аллах! Ты хочешь заключить со мной сделку?

— Разве ты не заплатишь за такую большую услугу? Разве ты ничего не предложишь человеку, который может показать тебе, как выбраться из ловушки, сохранив все свои силы, вместо того, чтобы красться в Алжир разоруженным и опозоренным беглецом? Что ты отдашь за это, Драгут?

Драгут оскалил зубы. Его стальные пальцы стиснули плечи Просперо.

— Что ты задумал? Выкладывай!

— Ты еще не ответил на мой вопрос.

— Аллах! — Драгут встряхнул генуэзца. — Как же я могу ответить, пока не знаю, что у тебя на уме?

— А как я могу открыться тебе без всякого поручительства?

— Да будь ты проклят! Мне что же, связать себя словом? А вдруг ты просто бахвалишься?

— Да, но с условием. Я не потребую вознаграждения, пока ты не выйдешь со своим флотом в открытое море, обманув Дориа и уклонившись от боя.

Осознав такую перспективу, Драгут уставился на Просперо. Он прерывисто дышал и был едва ли не зеленым от возбуждения.

— Я в твоих руках, — напомнил ему Просперо. — Ты можешь поступить со мной как угодно, если ничего не получится.

— Да-да, — этот довод убедил Драгута. — И каковы же твои условия? Чего ты просишь?

— Немногого. Я мог бы потребовать половину всего твоего состояния, и ты бы не осмелился отказать мне. Но я скромен. Прежде всего выкуп, который я задолжал тебе еще в Шершеле. Ты освободишь меня от него.

— Да-да. Что еще?

— Выкуп, который ты хотел взять за меня и мою жену. Глаза Драгута засверкали еще свирепее.

— Женщина не подлежит выкупу.

Усилием воли Просперо подавил желание схватить Драгута за горло и улыбнулся.

— В таком случае мне больше нечего сказать. Драгут снова вцепился в его плечо и приблизил искаженное злобой лицо к лицу Просперо.

— Мы умеем развязывать языки! Просперо рассмеялся.

— Твое умение — самый надежный способ заставить меня замолчать.

Ба, Драгут! Я-то думал, что твой ум под стать щедрости, но вижу, что ты и жаден, и глуп. Ты разочаровываешь меня. Ты возжелал мою жену. Но разве пророк это разрешает? И разве она стоит всего твоего флота?

Драгут отпустил Просперо и отвернулся. Сжав кулаки, он принялся расхаживать из угла в угол.

— Что еще ты просишь за услугу, которую якобы можешь мне оказать?

— Жизнь и свободу несчастным, которые были со мной, когда нас захватил Синан.

— Ну, это пустяки. Можешь оставить их себе. Итак, твой план?

— Погоди, это еще не все мои требования. Ты должен вернуть мои дукаты. Это вполне справедливо: я прошу только свое. А еще ты дашь нам судно, на котором мы сможем продолжить прерванное путешествие. Я согласен на двадцатишестивесельную галеру, хорошо вооруженную и оснащенную, с соответствующим количеством гребцов.

— Да уничтожит тебя Аллах! И это все?

— Эту галеру ты должен предоставить мне по первому требованию, как только убедишься, что я выполнил свое обещание. А произойдет это сегодня же. Я поднимусь на борт вместе со своей женой, слугами и деньгами. — Заметив, что физиономия Драгута потемнела и стала подозрительной, он добавил: — Ты можешь оставить на борту столько солдат, сколько пожелаешь, чтобы обезопасить себя от любого предательства, если ты его боишься. И это все, Драгут, за самую большую услугу, которую кто-либо оказывал тебе с тех пор, как ты начал бороздить моря.

— Что ты придумал?! — рявкнул Драгут.

— Я придумал, как вывести тебя из западни.

— Да-да. О, Аллах! Ты что, хочешь свести меня с ума? Говори же!

— Ты не сказал, что согласен на мои условия.

— Я согласен. Да. Тебе нужна клятва? Выведи меня отсюда так, чтобы после этого я еще мог обратить свой ятаган против врагов ислама и прославить священный закон пророка, и клянусь на Коране и бородой Магомета, буду честно исполнять все условия. Ты удовлетворен?

— Да, — ответил Просперо, зная, что Драгут привержен данному слову не меньше, чем христианский рыцарь.

— Хвала Аллаху! Теперь послушаем, что же ты будешь делать.

— Поезжай со мной к перешейку, соединяющему Сиртис и Джербу. Там я все тебе покажу.

Надежда, засветившаяся было во взгляде Драгута, угасла.

— Если ты думаешь, что там можно уйти, то дурачишь себя.

— Отнюдь. Я изучил местность и все рассчитал. Поехали, и я покажу тебе, где выход.

Освобожденный от оков, Просперо вновь поскакал на юг в сопровождении Драгута и горстки его приближенных.

Они проехали через оливковую рощу, некогда посаженную на Джербе римлянами, через берберскую деревню, где голая детвора забилась в укрытие при их приближении, а покрытые шалями женщины провожали их взглядами. Многочисленные груды обтесанных камней и остатки колонн напоминали им, что когда-то здесь был аванпост могущественного Рима. В палящем предполуденном зное всадники скакали вдоль болота, через которое тянулся перешеек шириной в две мили. Он представлял собой заросшую песчаную отмель между синим морем и голубой лагуной. Близился прилив, и волны захлестывали пучки трав и болотные кочки, перекатываясь через узкую полоску суши. Какие-то бедуины с дюжиной верблюдов и лошадей спешили перейти перешеек, прежде чем вода затопит его.

Из высоких камышей на краю болота поднялась стая фламинго. Ритмично хлопая большими крыльями, птицы полетели на запад, будто розовое облако на фоне голубого, отливающего сталью небосвода.

Просперо приподнялся на стременах, приложил ладонь козырьком к глазам и, осмотрев перешеек, махнул рукой.

— Вот твое спасение, Драгут, — сказал он. Это вывело корсара из себя.

— Здесь нет никакого пути. Да покарает тебя Аллах! Стал бы я сидеть в ловушке, если бы с этой стороны был выход? Разве ты не видишь верблюжью тропу? Она целехонька!

— Целехонька. Но ее можно разрушить. И у нас хватит на это сил.

— Ну, и что тогда? Смогу ли я провести свои галеры по этой заболоченной луже?

— Пошли дальше, — сказал Просперо и повел его к руинам Эль-Кантары, некогда, возможно, бывшей римской столицы Джербы.

Рассерженный Драгут, утративший надежду, тем не менее последовал за Просперо.

Добравшись до внешнего края перешейка, они осадили лошадей на золотистом морском пляже, на который накатывали пенные волны. Слева раскинулся огромный залив; на берегу, тянувшемся в северо-западном направлении, возвышался единственный на Джербе холм.

— Вот твой путь, — снова сказал Просперо. Глаза его сияли, а Драгут был мрачнее тучи.

— Сколько ты будешь повторять это, как попугай? Ты что, смеешься? Если да, то в последний раз. По-твоему, мы — фламинго?

— Ну, мозгов у тебя немногим больше, чем у них.

— Ха! Найди, как вывести тут мой флот, и, да услышит меня Аллах, я стану пылью у твоих ног. А если не найдешь, то…

Но Просперо не дал ему произнести очередную угрозу.

— Предоставь мне свободу действий, и через шесть дней, если не меньше, твой флот будет в этой бухте. Первой же безлунной ночью ты сможешь поднять якорь и спокойно выйти в открытое море. До рассвета ты успеешь уйти далеко за горизонт, а Дориа так и будет стеречь тебя у выхода из лагуны.

От такого заявления у Драгута и всей его компании захватило дух. Наконец Драгут сказал;

— Все это — пьяный бред шайтана. Пустые мечты.

— С мечты все и начинается. Весь мир был не более чем мечтой, пока Аллах не создал его. Я тоже намерен воплотить свою мечту. Для этого мне, кроме рабов, понадобятся все твои солдаты и матросы, способные работать, да еще и островитяне в придачу. По моим подсчетам, берберов тут тысяч пять. Заручись поддержкой их шейха, и пусть твои солдаты сгоняют их сюда. Если надо, то и с помощью мечей. Каждый должен принести заступ, кирку или мотыгу. И ты увидишь, чего мы добьемся.

Драгут, наконец, понял, что какая-то надежда есть. А поняв, почувствовал чуть ли не испуг. Он едва слышно спросил:

— И ты пророешь канал в целую лигу длиной?

— Что в этом чудесного, если за дело возьмутся семь тысяч человек? Глубокий канал не нужен. Мы поснимаем с галер все тяжести, а на глубокой воде снова нагрузим их.

Просперо пустился в объяснения, и Драгут мало-помалу начал понимать, что это грандиозное предприятие вполне осуществимо. В конце концов он прославил Аллаха за то, что он послал ему мудрейшего Просперо. Скоро Меч Ислама вновь будет свободен, чтобы продолжать славить священный закон пророка!

Глава XXVII. ВОССОЕДИНЕНИЕ

Прохладным вечером Просперо и Джанна, вновь обретшие друг друга, сидели на корме «Асвады», двадцатишестивесельной черной галеры, которую Драгут, верный своему слову, выделил Просперо вечером того суматошного дня, когда корсары завершили приготовления к побегу, не забыв при этом ни одной мелочи.

Они начали с того, что посетили старого шейха Хум-эс-Сума, обрюзгшего и седобородого, и попросили рабочих для некоего предприятия, в суть которого шейха посвящать не стали. Хитрый Хадаб сначала уперся, но Драгут настоял на своем, пустив в ход речи о расовой солидарности и угрозе с тыла. Не обошлось и без взятки. Наконец старик понял, что из Драгута не выжмешь больше ни дуката. И тогда он выказал такое воодушевление, что выделил в помощь корсарам не только всех трудоспособных мужчин острова, но также женщин и детей, которые могли бы выполнять земляные работы. Шейх разослал гонцов по деревням, и те принялись скликать людей. Этих глашатаев сопровождали солдаты Драгута, чтобы жители сразу поняли, что ждет тех, кто откажется повиноваться.

Несколько тысяч берберов в тот же день привели на место, где планировалось начать работы. Там их уже ждали тысячи рабов. Они разбили лагерь под открытым небом и были готовы взяться за дело следующим же утром.

Десяток надсмотрщиков отрядили на болото, и Просперо дал им подробнейшие указания, где копать канал. Наконец корсары заглянули в форт и дали залп по одной из галер императорского флота, стоявшего широким полумесяцем у выхода из бухты. Ущерба залп не причинил, но убедил Дориа, что защитники крепости начеку.

Когда они возвратились в Хум-Аджим, гце стоял флот корсара, отменившего свой предыдущий приказ пересечь лагуну, был уже полдень. Оставшиеся на галерах солдаты переполошились: рабов сняли с кораблей и увезли на юг; разнесся слух, что начались какие-то работы, которые помогут освободить флот. Хотя сам Драгут сомневался в этом, солдаты прониклись верой в спасение, и эта вера развеяла их мрачное настроение. Те, кто был на берегу, столпились вокруг Драгута и его приближенных, требуя подтверждения слухов.

— Славьте Аллаха, — отвечал им Драгут. — Все, что вы услышали, — правда. Мы уведем добычу из-под носа неприятеля.

Сказав это, он расхохотался, исполненный ликования. Просперо решил, что настало время потребовать исполнения обещания. И обрадованный Драгут согласился. Возможно, он не только хотел показать, что гордится верностью данному слову, но и понимал, что, хотя Просперо уже поделился своим секретом, в ходе исполнения замысла могут возникнуть трудности, и острый ум генуэзца еще пригодится ему. Подобно Генриху IV, утешавшемуся тем, что Париж стоит мессы, Драгут успокаивал себя тем, что флот стоит какой-то там женщины.

Он приказал отдать Просперо «Асваду», оставив на ее борту лишь турецкого капитана Юсуфа-бен-Хамета и с десяток его людей в качестве меры предосторожности. Пока судно готовили к плаванию, он взял Просперо с собой на свою галеру, куда днем раньше была доставлена Джанна, не знавшая, что ее ждет, и уж вовсе не подозревавшая, что ей предстоит воссоединиться со своим возлюбленным. Синан тоже был там, он снова недовольно брюзжал. Заставив евнуха замолчать, Драгут в двух словах объяснил ему, что положение изменилось, и перед лицом грядущих забот Синан смирил свое раздражение. Пискливо восхвалив Аллаха за благосклонность к правоверным, он отбыл на свою галеру, поняв, наконец, почему с нее сняли гребцов.

Пока Драгут говорил с Синаном, Просперо кратко поведал Джанне о неожиданных переменах в их положении. Услышав эту невероятную новость и испытав несказанное облегчение, Джанна оцепенела и даже не спросила, как могло произойти такое чудо.

Драгут удержал их, чтобы отужинать вместе, и только тогда она начала понимать, какую цену заплатил Просперо за их неожиданное освобождение. Они сидели в кают-компании, их обслуживали несколько нубийских слуг, облаченных по такому случаю в белые кафтаны с голубыми поясами; головы их были покрыты белыми и голубыми платками, подвязанными шнурками из верблюжьего волоса. Довольный Драгут разглагольствовал о том, какую шутку они сыграют с Дориа, и восхищался Просперо, придумавшим все это. Засим последовали рассуждения о величии ислама и о той чести, которой мог бы удостоиться Просперо, внесший огромный вклад в победу правоверных, если бы он служил при дворе султана. Драгут рассказал об Ошиали-паше и других перебежчиках, которые возвысились на службе у султана, и предположил, что Просперо, должно быть, теперь нельзя возвращаться в ряды неверных, поскольку он указал врагу путь к спасению и привел к поражению своих соотечественников.

Тут Просперо впервые осознал, что натворил, и испугался. Прежде это не приходило ему в голову, поскольку у него была лишь одна цель и одно желание — освободить Джанну. Он считал это своим священным долгом. Но, даже испугавшись, Просперо запротестовал:

— Моей целью было вовсе не их поражение и уж тем более не твое спасение.

— Что же тогда?

— Вознаграждение. Плата, как если бы я был твоим наемником. Загоревшиеся было глаза Драгута тут же потускнели. Он ощерился в ухмылке.

— Так или иначе, что предначертано, то предначертано.

Закончив этот разговор, Драгут сосредоточился на жарком из курицы с яйцами и оливами, поданном на большом серебряном блюде.

Позже, когда нубийцы принесли серебряные чаши с розовой водой для омовения, Драгут проводил гостей до шлюпки, которая должна была доставить их на борт «Асвады». Здесь, на галере, наедине с Просперо, Джанна добилась более исчерпывающего объяснения словам Драгута и поступку Просперо, благодаря которому стало возможным их воссоединение и освобождение.

Когда Джанна узнала то, о чем уже догадывалась, в ее глазах появилось смятение. Она слушала Просперо с суровым выражением лица, потупив взор и сцепив руки на коленях. Ее настроение, ее молчание привели Просперо в замешательство. Чувствуя, что Джанна осуждает его, он наклонился и прикрыл ее ладонь своей.

— Вы молчите, Джанна.

— Святая мадонна! Ну что я могу сказать? — огорчение, почти отчаяние слышалось в ее низком голосе. — Вы и сами знаете, что делаете, Просперо. Этим предательством вы навсегда опозорите себя, мой дорогой. Это так, Просперо.

— Предательством? — эхом отозвался он и покачал головой, пытаясь подавить растущую тревогу. — Где нет верности, там не может быть и предательства. И, видит Бог, я не обязан быть верным Дориа. После Шершела.

— Я имею в виду не Дориа, а самого императора, подданным которого вы являетесь, и христианский мир, против которого вы пошли, помогая Драгуту, пойманному в ловушку. Теперь он снова начнет разорять христианские страны. Вашему предательству, Просперо, никогда не будет прощения, не надейтесь. Не зря Драгут предлагает вам стать перебежчиком, как Ошиали. Что вам еще остается?

Схватив обеими руками ладонь Просперо, Джанна повернулась к нему и срывающимся голосом добавила:

— Просперо! Просперо! Что же вы наделали? Расстроенный, он мог лишь оправдываться.

— Драгут улизнул бы и без меня. Он намеревался высадиться в Бу Гаре, затопить свои галеры и идти пешком в Алжир. Я только сохранил ему корабли, вот и все.

— Все дело как раз в кораблях. Вы сами знаете, что Драгут силен своим флотом. Не кривите душой, Просперо.

— Мы были в опасности, — ответил он. — И я не видел других путей к освобождению. Я действовал быстро, сгоряча и не подумал о последствиях. Наверное, только сейчас я начинаю понимать все. Но даже если бы я действовал вполне обдуманно, то должен был поступить так, как поступил.

— Разве жизнь — такой бесценный дар, что мы должны платить за нее бесчестными поступками? Разве жизнь стоит этого?

— Жизнь! — повторил он, и в его голосе почувствовались злобные нотки. — Жизнь! Если бы дело было только в ней! Когда я боялся рисковать жизнью? Высоко ли я ценил свою жизнь в Гойалате, Амальфи, в Прочиде или Шершеле?

— Знаю… знаю, — смягчилась Джанна. — Я имела в виду не вашу жизнь, Просперо, а свою собственную. Я не ошибусь, если скажу, что именно забота обо мне предопределила ваше решение.

— Дорогая моя, если бы речь шла только о вашей жизни… — задумчиво проговорил Просперо, и вдруг его прорвало: — Да знаете ли вы, за что я заплатил этой услугой? Чего я добился в итоге?

И он рассказал, от какой страшной судьбы уберегли ее благословенные небеса; о намерении Синана преподнести ее Сулейману; о том, что Драгут хотел оставить ее себе, чтобы удовлетворить свою страсть и насолить ненавистному Андреа Дориа.

Выслушав Просперо, Джанна горестно застонала и склонила голову ему на грудь.

— Мог ли я перед лицом такой жуткой опасности раздумывать о своем долге перед императором и всем христианским миром?! — вскричал Просперо. — Сердце мое разрывалось. Я ломал голову, пытаясь придумать, как всучить им выкуп за вас. И во что бы все это ни обошлось императору и христианам, я до конца дней буду благодарить Бога, указавшего мне путь к вашему избавлению.

Джанна закрыла лицо руками. А он склонился над ней.

— Скажите, Джанна, мог ли я думать о чем-либо, кроме вашего спасения? На какой еще путь могли наставить меня небеса и моя честь?

Джанна отняла руки от лица. Оно было едва различимо в сгущавшихся сумерках. Взяв лицо Просперо в ладони, женщина заплакала.

— Простите мне все, что я сказала, дорогой. Я подумала, что вы пошли на это из-за вражды к Дориа. Я не предполагала… — она осеклась и добавила полным боли голосом: — Но что теперь делать, Просперо? Что будет потом, когда Драгут ускользнет из ловушки. Ведь обвинят в этом вас, не так ли?

— Это будет потом. Сейчас речь о другом. Если думать о грядущих трудностях, то я не смогу преодолеть сегодняшние. Во-первых, надо завершить начатое дело. Если я отнял добычу у господина Андреа Дориа, тем хуже для него. Это не беспокоит меня, равно как и иные последствия. Не волнуйтесь же и вы, Джанна. Все образуется. Радуйтесь, что вас не отправили в Алжир или Стамбул. Как говорят мусульмане, что предначертано, то предначертано. Мы только следуем своей судьбе.

Он обнял ее, прижавшись щекой к ее щеке, мокрой от слез.

— Теперь мы вместе, моя любовь. Вместе, будто по волшебству. И, с Божьей помощью мы будем вместе, несмотря на все последствия этого странного приключения.

Глава XXVIII. КУДА ГЛАЗА ГЛЯДЯТ

Так и не раскаявшись в своем «предательстве» и не думая о последствиях, Просперо принялся ломать голову над тем, как им с Джанной обрести полную свободу.

— Никогда, — сказал он ей, — жизнь еще не была так дорога мне, как теперь, когда я делю ее с вами. Она слишком бесценна, чтобы рисковать ею. Дориа станет мстить, если мы попадем к нему в руки. Вас, возможно, отправят в монастырь, меня же вздернут на нок-рее или придумают какую-нибудь менее зрелищную казнь. А мне вовсе не хочется, чтобы наша история получила такое печальное завершение.

Только глубокая преданность Просперо поддерживала ее в эти дни, когда от рассвета до захода солнца она сидела на борту «Асвады» в обществе пяти слуг-телохранителей, в то время как сам он был занят осуществлением своего грандиозного замысла.

Он распределил обязанности между рабами и берберами, силой согнанными на работы. Треть из них составляли женщины, а общее количество людей оказалось больше, чем ожидал Просперо. Они начали рыть канал с внутренней части лагуны, чтобы вода не попала в него, пока не будет вынута последняя горсть земли. Для экономии сил канал следовало делать не шире и не глубже, чем требовалось, чтобы провести облегченные галеры. Армия работников трудилась в поте лица под палящим солнцем по всей длине болотистого перешейка под неусыпным наблюдением надсмотрщиков и солдат. Просперо сновал то туда, то сюда, ничего не упуская из виду, предвосхищая любые возможные трудности. Дело продвигалось так быстро, что уже к вечеру второго дня канал был готов, и в него хлынула вода. Со стороны моря его запирала каменная дамба. Здесь строителей ждали самые большие трудности. И если бы Просперо придерживался первоначального плана, то поставленные им сроки никогда не были бы соблюдены. Но он внес поправки в проект. Канал не нужно было прокладывать по всему перешейку. С помощью валков, под которые были приспособлены срубленные и оструганные деревья, и тягловой силы в лице рабов, приставленных к каждой галере, он надеялся протащить суда пятьдесят ярдов по этой каменистой земле.

Приняв такое решение, он стал ждать, пока будет завершен внешний канал, идущий от моря к заливу и заканчивающийся возле Эль-Кантары. Такой выбор определялся не только выигрышем в расстоянии, но и тем, что, сооружая внутренний канал, строители уже приобрели опыт. И внешний канал прорыли достаточно быстро, уже на третий день работ. Драгут тотчас же приказал провести суда и перетащить их волоком к морю.

Утром настал черед самой трудоемкой и сложной части этого предприятия — подъема галер на дамбу с помощью валков, волока и спуска на воду по другую сторону. Работа заняла весь день, и до захода солнца оставалось менее получаса, когда последняя из тринадцати галер, флагман Драгута, коснулась килем воды во внешнем канале.

Пришлось оставить две бригантины. Но это не было бесполезной потерей. Просперо подогнал их к выходу из лагуны и поставил рядышком, напротив крепости, где они были в поле зрения Дориа. Таким образом, вводя Дориа в заблуждение, они провоцировали его на дальнейшее укрепление блокады бухты и принимали меры предосторожности на случай каких-либо осложнений. По крайней мере на какое-то время эти два корабля помогут удержать Дориа от активных действий. Перед тем, как поставить бригантины на якорь, с них сняли все ценное, а оставшихся членов экипажа увезли под покровом темноты.

Утром Просперо устроил адмиралу еще одно зрелище. Прежде чем увезти из крепости тяжелые пушки, он дал шесть залпов по растянувшейся в цепь эскадре Дориа, словно еще надеясь поразить неприятеля. Как бы ни была подозрительна наступившая после этого тишина, Просперо приказал больше не стрелять, хотя Драгут страстно желал этого.

Затем орудия, влекомые волами, были доставлены на галеры, которые стояли в бухте под Эль-Кантарой. Здесь же погрузили и другой скарб, снятый с кораблей, чтобы провести их по каналу.

Грандиозная затея Просперо была воплощена на день раньше, чем он рассчитывал. Флот корсара, вновь оснащенный и загруженный свежей провизией, собрался в бухте и ждал ночи, чтобы выйти в открытое море.

Драгут был настолько благодарен Просперо, что никак не мог сдержать свои чувства.

— Я с сожалением расстаюсь с тобой, — признался он. — Но сделка есть сделка, и ты получил свою долю. Пусть Аллах защитит тебя, если адмирал Генуи когда-нибудь узнает об этом.

Просперо протянул на прощание руку.

— Ты был моим пленником один раз, а я твоим — дважды. Этого достаточно. Молю Бога, чтобы мы никогда не встретились как враги.

— Аминь! — сказал Драгут. — Но что предначертано, то предначертано. — Он коснулся рукой лба и губ в прощальном приветствии.

— Да ниспошлет тебе Аллах безопасное плавание.

Шлюпка несла Просперо к «Асваде», похожей на тень среди других теней: ведь свет не горел ни на одной из галер. Полчаса спустя «Асвада» уже выбиралась из бухты вместе с остальным флотом, держа курс на восток. Она была полностью укомплектована христианскими гребцами, которые больше не считались рабами. Цепи с них были сняты, и эти люди при желании могли оставить весла и взяться за мечи или аркебузы, чтобы защитить свой корабль.

«Асвада» шла на восток вместе с остальным флотом, а потом, около полуночи, уже находясь в двадцати милях от Джербы, повернула на север.

Наутро, когда Просперо поднялся из своей каюты на палубу, галера плавно шла под парусом, подгоняемая южным бризом, одна на необъятных сверкающих морских просторах. До самого горизонта не было видно ни одного корабля.

Кроме гребцов, которые дремали на своих скамьях, на «Асваде» был еще десяток матросов, включая и слуг Просперо, отплывших с ним из Генуи на фелюге. Командование галерой было доверено Феруццио.

Когда Просперо, пройдя мимо кают-компании, в которой расположилась Джанна, появился на корме, Феруццио отделился от небольшой группы собравшихся у камбуза и подошел к капитану. Он был одет в широкие льняные рейтузы и красно-белую полосатую тунику, перетянутую поясом. Его голова была покрыта бесформенной красной шерстяной шапкой, какие носят рабы с галер. Феруццио был босиком, но держался с достоинством, сознавая важность своей новой должности.

— Если этот ветер продержится, — сказал он, — завтра утром мы подойдем к Мальте. Если же переменится, то мы будем там не позже завтрашнего вечера.

Просперо спросил, куда делся Драгут.

— Его флот еще раз повернул на запад за два часа до восхода солнца. Этого Просперо не ожидал, потому что, согласно последнему заявлению Драгута, в его намерения входило сразу же отправиться к Золотому Рогу, чтобы без промедления присоединиться к Барбароссе. Ясно, что он изменил свое решение и, как предполагал Просперо, должно быть, двигался теперь к Алжиру, чтобы там пополнить свой флот новыми судами.

Но эта догадка была верной лишь отчасти. В действительности Драгут решил отправить в Алжир только одну галеру, чтобы та, захватив подкрепление, следовала за ним в Стамбул. Однако у Синана было другое предложение.

— Разве ты хочешь уйти из этих вод теперь, когда их берега остались без охраны? — спросил он Драгута. Но тот не понял его, и хитрый евнух пустился в объяснения: — Когда по воле Аллаха этот проклятый собачий сын стоит перед Джербой со всей своей армадой, теша себя дурацкими надеждами, что может помешать нам напасть на неверных? Разве ты можешь предстать перед верховным правителем с пустыми руками, когда так легко захватить богатую добычу? Ты что, не понимаешь, что Аллах посылает нам редкую удачу?

До Драгута дошло, и он почувствовал себя уязвленным. Синан, этот неполноценный, скопец, указывает ему, как должен поступить настоящий воин. Поэтому он и повернул на запад, чтобы донести слово пророка до романских берегов, не забыв, однако, по пути заглянуть в Алжир за подкреплением.

Такое не приходило Просперо в голову. Он не мог и предположить, что Драгут, едва избежав разгрома, будет способен думать о чем-то, кроме поспешного бегства и спасения своей шкуры, а для этого ему надо было скорее присоединиться к Барбароссе. Просперо очень удивился тому, что Драгут заходит за подкреплением в Алжир.

В этот миг из кают-компании вышла Джанна. Спокойная и уравновешенная, она была в темно-сером платье, уцелевшем, несмотря на все передряги.

Феруццио сразу же ушел отдавать распоряжения насчет завтрака. Просперо остался с Джанной. Он объяснил, где они находятся, и высказал надежду, что к утру будут на Мальте. Джанна очень серьезно взглянула на него, и Просперо понял, что в ней пробудились уснувшие было страхи.

— И что тогда, Просперо? После всего, что случилось?

Он знал, о чем она думает, и ответил после некоторого колебания:

— Поедем, как и собирались, в Испанию. В Барселону. Этот план, предложенный верным другом дель Васто, подразумевал поступление на службу к императору и венчание в первом же порту.

Но случилось именно то, чего он боялся. Печально взглянув на Просперо, Джанна ответила:

— Разве это еще возможно? Как же вас примут в Испании, когда узнают, что вы наделали?

— Разве они узнают только это и ничего больше?

— А что еще им следует знать?

— Причины, по которым я так поступил. Когда известно все…

— Известно станет вот что: вы спасли две жизни, свою и мою, но какой ценой? Победа господина Андреа спасла бы около двух тысяч христиан от исламского рабства на галерах. Бегство Драгута чревато набегами на христианские земли, кровопролитием, ужасом. Кто скажет, сколько людей заплатят жизнью за наше избавление?

Просперо вздохнул.

— Я думаю, какой-нибудь герой подумал бы об этом. Но я не герой, вот в чем дело. — В его голосе слышалась горькая насмешка. — Боюсь, что разочаровываю вас, Джанна.

Она сжала его плечо.

— Я не судья, Просперо. Я только хочу напомнить, что вас будут судить другие, особенно в Испании. Вы знаете, как мечтает император покончить с этим зловещим корсаром. На что же вы рассчитываете? Ведь всем ясно, что это вы помешали разгромить его.

— Но почему это должно стать известно всем? — спросил Просперо, выходя из себя.

— А разве такое можно скрыть?

— Мне не за что себя корить.

— Но ведь обвинители всегда найдутся.

— Когда Драгут начнет похваляться операцией на Джербе, он не унизится до упоминания о том, что ему помогла какая-то неверная свинья, будьте уверены.

— Но есть рабы, которых вы освободили. И потом, те две с лишним тысячи человек, в основном испанцев, которые трудились на канале под вашим руководством. В любую минуту кто-нибудь из них может бежать. Будут ли молчать они?

— Будут, если хоть немного умеют быть благодарными. Многие ли из них выживут после нападения флота Дориа? Вы не подумали об этом, когда обвинили меня в принесении в жертву двух тысяч христиан ради нашего собственного спасения.

— Не говорите, что я обвиняю вас, Просперо. Бог свидетель, мой дорогой, я далека от этого.

Он обнял ее и привлек к себе.

— Душа моя, давайте поблагодарим судьбу за то, что мы имеем, давайте положимся на нее в том, что она нам готовит. Глаза Джанны излучали нежность.

— Я попытаюсь. Судьба не могла свести нас лишь для того, чтобы разлучить. Но мы должны помочь своей судьбе. Вот почему я снова предупреждаю вас о грядущих опасностях, чтобы вы могли к ним подготовиться.

— И все же судьба сама должна подсказать выход. А пока мы плывем, куда глаза глядят.

Итак, они плыли, плавно и неторопливо, под мягким августовским бризом, который медленно влек их на север. Спустя двое суток по правому борту показалось сицилийское побережье. А на шестой день после отплытия с Джербы они вошли в Мессинский пролив и неожиданно столкнулись с целым флотом галер, плывущих на юг. «Асвада» огибала мыс, и до эскадры было не более полумили. У Просперо захватило дух при виде этой мощи. На величественном трехмачтовом галеасе, который шел во главе армады, развевались императорские штандарты, а на носу красовался вырезанный из дерева позолоченный рог изобилия. Это был флагманский корабль «Проспера». Кроме того, он насчитал еще девять судов — мощных галер с двадцатью восемью скамьями для гребцов, а за ними следовали еще четыре галеота и три транспортных судна, похожих на бочонки.

Он понял, что встретил неаполитанскую эскадру, и было нетрудно догадаться, куда она следовала. Это было подкрепление, затребованное Дориа, чтобы туже затянуть петлю, в которую попал Драгут.

Он даже не знал, смеяться ему или плакать, когда он объяснял Джанне, что это за длинная вереница кораблей, приближающихся к ним под ритмичные всплески и скрип длинных весел.

— Наше плавание наугад привело меня домой, к моему собственному флоту. Потому что я все еще неаполитанский капитан, и половина этих судов — моя личная собственность.

Феруццио вышел на бак и поклонился, ожидая распоряжений.

— Убирай паруса и держи наготове весла.

Флагман неаполитанцев шел прямо на них. По левому борту выстроилась шеренга аркебузиров, и стало ясно, с какими намерениями приближается корабль. Это было вполне естественно: ведь «Асвада» не несла опознавательных знаков. Когда между судами оставалось полкабельтова, послышался оклик. На корме «Просперы» стоял осанистый мужчина в желтом, в котором Просперо узнал Карбахала.

— Эй, на корабле! Кто вы такие? — сложив ладони рупором, крикнул испанец.

И получил ответ, которого уже никак не ожидал:

— Да хранит тебя Бог, дон Алваро! Я — Просперо Адорно, капитан Неаполя!

Глава XXIX. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Обильно потея и отдуваясь, неуклюжий дон Алваро взобрался на турецкую галеру с баркаса, стоящего у ее борта. Казалось, испанец вот-вот лопнет от нечеловеческих усилий. Однако на сходнях, где его дожидался Просперо, дон Алваро принял свою обычную напыщенную позу.

— Святая Дева Мария! Это вы, дон Просперо, ваша плоть, кровь и кости? — и он бросился вперед, чтобы заключить генуэзца в свои широко распахнутые объятия. — Дайте мне прижать вас к сердцу, друг мой! Вы возвращаете к жизни мою скорбящую душу!

Просперо рассмеялся, согретый радушием испанца и почти задушенный его ручищами.

— Вы меня радуете, — сказал он, когда они, наконец, перестали тискать друг друга. — Возвращение с того света не всем выгодно.

— Нам стало известно, что вы погибли как герой, и ваше возвращение будет воспринято с радостью. Вы возвращаетесь к славе, которую заслужили. Вас оплакивал сам император. Об этом мне писал дель Васто, который и сам безутешен.

— И, надо думать, императорский адмирал, — сухо заметил Просперо,

— тоже разделил вашу печаль.

Почувствовав в его голосе иронию, дон Алваро воззрился на Просперо.

— Этот человек, — произнес он, сердито поморщившись, — должен заплатить своей кровью за то, что потерял вас. Я полагаю, он еще наплачется, когда все станет известно. Кстати, я горю желанием услышать ваш рассказ, дон Просперо.

Взяв Алваро под руку, Просперо повел его на корму. Переступив порог шатра, испанец отпрянул, не в силах скрыть изумления при виде монны Джанны.

Перед ним стояла женщина, одетая в серое, высокая и горделивая. Она вежливо улыбнулась, когда Просперо представил ей гостя. Слова, которые он при этом произнес, еще больше удивили дона Алваро, и тот сумел скрыть изумление, лишь склонившись к изящной белой руке женщины. Выслушав приветствие, произнесенное спокойным приятным голосом, он выпрямился и перевел озадаченный взгляд своих больших темных глаз с дамы на ее кавалера.

— Ну и чудеса! — посетовал дон Алваро.

— Все станет ясно и понятно лишь после откровенного разговора. — Просперо усадил его на рундук, а сам стал подле кресла, в котором расположилась Джанна. — В Шершеле меня захватил в плен Драгут-реис. Я давно его знаю, он был моим пленником. Обращались с ним хорошо, и он не остался в долгу, согласился на выкуп и позволил мне отправиться домой в Геную за необходимой суммой. Когда я добрался до Генуи, экспедиция уже отправилась в путь, так что мои галеры ушли в Неаполь. Между мной и Дориа вновь вспыхнула старая вражда, но в этом отчасти виноват и я. Мои люди тоже были недовольны помолвкой с монной Джованной Марией Дориа, так что я решил отправиться в Испанию на турецкой фелюге, которая доставила меня в Геную.

Просперо рассказал, как Джанна предупредила его об опасности, о внезапном нападении Ламбы Дориа, о том, как Феруццио отбил его, и о многих других событиях.

— Тот самый шторм, который нас сначала спас, а затем едва не погубил, отнес мою фелюгу прямо к Драгуту. Затем последовали новые переговоры, и… Вот и все. Во всяком случае, главное я рассказал.

Джанна с тревогой следила за выражением лица дона Алваро, пытаясь угадать, какое впечатление произвел на него рассказ Просперо, окончание которого звучало не очень убедительно.

Испанец смотрел на них округлившимися глазами.

— Клянусь честью! Как это прекрасно, что судьбе оказалось угодно соединить вас, невзирая на происки Дориа! Адмирал первым благословит вас. Счастья вам обоим! Что же касается Драгут-реиса, то этот мусульманский негодяй, похоже, впредь не причинит нам зла.

— Не причинит, говорите?

И дон Алваро с явным удовольствием поведал им радостную новость, которая уже распространилась по всему христианскому побережью Средиземноморья.

Он рассказал о том, что Андреа Дориа запер Драгута в бухте Джербы, куда сейчас направляется неаполитанский флот, конвоирующий транспорт с пехотой и артиллерией, которые должны быстро покончить с пойманным в ловушку корсаром. Алваро рассчитывал удивить Просперо, но в итоге изумляться пришлось ему самому. Просперо сказал:

— Дон Алваро, если это дело поручено вам, то можете разворачиваться и возвращаться в Неаполь. Флот Драгута отнюдь не заперт в бухте Джербы. Около недели назад я покинул корсара, когда он удалялся от берегов Туниса на запад.

На мгновение дон Алваро утратил дар речи. Потом вспылил.

— Ради Бога, дон Просперо! Здесь какая-то ошибка!

— Нет, это не ошибка. Я был в бухте Джербы с Драгутом, и мы вместе выбрались оттуда через проход в ее южной части.

— Да что вы такое говорите? — нетерпеливо перебил его Алваро. — Я знаю эти места. Нет там никакого прохода.

— Не было, но появился. Я говорю о том, что видел своими глазами. Через перешеек был прорезан канал. Дориа остался в дураках. Он сторожит пустую западню.

— По правде сказать, одурачили его на славу, — произнес потрясенный Алваро. — Дориа теперь конченый человек, это уж точно. Терпение императора иссякло. А это событие окончательно выведет его из себя. Вы говорите, Драгут прорыл канал через южный перешеек? Конечно, Дориа и не подумал о такой возможности! Да и кто бы мог подумать?

— Я, — сказал Просперо и, посмотрев в глаза своей дамы, увидел в них страх.

Испанец с сомнением поджал губы.

— Может быть, — примирительно сказал он. — Но что же делать теперь? Вице-король приказал мне присоединиться к Дориа возле бухты Джербы. Теперь это бесполезно.

— Дело обстоит гораздо хуже. Я уже говорил вам, что Драгут пошел на запад, чтобы получить в Алжире подкрепление. Значит, сейчас он где-то в море, и, пока флот Дориа находится у бухты, наше побережье беззащитно. Следовательно, вам надо возвращаться в Неаполь.

— А Дориа сидит у Джербы, охраняя опустевшую ловушку, и пишет императору донесения, полные самовосхваления! — Несмотря на серьезность положения, дон Алваро затрясся от сдерживаемого смеха. — Клянусь, самодовольный генуэзец заслужил этот урок! Но, как вы верно заметили, я не могу оставить без защиты итальянское побережье.

Уяснив задачу, Алваро тотчас вернулся на «Просперу», чтобы отдать флоту приказ разворачиваться. Галеры вновь пошли на север, ловя косыми парусами попутный ветер, так что гребцы могли отдохнуть. Однако через несколько часов ветер посвежел и сменился на противоположный, и им вновь пришлось взяться за весла, а продвижение вперед замедлилось. Ветер не стихал, поэтому флот, едва продвигаясь в дневное время и стоя на якорях ночью, почти всю неделю находился недалеко от Везувия.

Тем не менее путешествие было приятным: всю ночь небо было чистое и яркое, а постоянно дующий бриз смягчал жару.

Дон Алваро выслушал рассказ Просперо о том, как ему удалось откупиться, и не стал задавать лишних вопросов, уменьшив тем самым тревогу Джанны. Сам же Просперо, уверенный в своей удачливости, был полностью поглощен мыслями о возвращении на флот и не желал терзаться дурными предчувствиями. Он лично осмотрел каждую из своих шести галер, команды которых и капитаны, назначенные им, встретили его появление с нескрываемой радостью. Просперо узнал также, что на эти суда уже заявил свои права его дядя Рейнальдо. Просперо посмеялся, представив себе ждущее его разочарование, и с одобрением отозвался об императорском суде, отложившем рассмотрение этой претензии.

Когда они плыли вдоль зеленых берегов Герра ди Лаворо, Просперо пребывал в таком беззаботном настроении, что сочинил пятьдесят строф «Лигуриады», которую в последнее время совсем забросил. В них он живописал подвиги Дориа в Мехедии, и иронический тон этих строф очень долго потом озадачивал толкователей поэмы.

Понимая, что встреча с неаполитанским флотом должна как-то повлиять на планы Просперо, Джанна спросила его, что он намерен делать дальше. Он рассмеялся. Драгут часто повторял, что участь каждого человека определяет Аллах, так зачем утруждать себя попытками что-либо изменить?

— Я полагаюсь на свою судьбу и надеюсь на ее благосклонность. Судьба соединила нас и избавила от большой опасности. Доверьтесь провидению и вы, Джанна.

Она вздохнула и ответила:

— Моя судьба — это вы, Просперо.

Воскресным августовским вечером Просперо и Джанна с приливом прибыли в большой Неаполитанский залив, над которым возвышался Везувий, чья огненная корона отбрасывала зловещее оранжевое зарево на небо, похожее на полированную сталь.

Вскоре они поняли, что неспокоен не только вулкан. По мере продвижения в вечерней тишине все явственнее слышался какой-то страшный шум. Над водой разносился нараставший бой барабанов и визг труб, к которому вскоре добавился далекий перезвон колоколов. Через некоторое время темная квадратная громада замка Нуово полыхнула огнем, рассеявшим сгущающиеся сумерки. Воздух задрожал от грохота орудийного залпа, и упавшее ядро осыпало передовую галеру дождем брызг.

На флагмане тоже взревели трубы. По этому сигналу все гребцы эскадры вскочили на ноги, развернулись лицом к носам галер и начали грести, отводя их подальше от берега.

Так получилось, что Просперо и Джанна были на борту флагмана, приглашенные доном Алваро на обед. Любуясь родным берегом, на который должны были вскоре ступить, они задержались до вечера. Алваро приготовил прекрасное угощение. Отборные вина из Фалернии к мясным блюдам, густое темное малагское на десерт, мармелад из фруктов, привезенных из Нового Света. Испанец, любивший роскошь, держал на борту музыкантов, которые играли и во время обеда, и после него, так что гости не спешили откланяться.

Дон Алваро повернулся к Просперо, размахивая руками. Он весь кипел от гнева.

— Кто объяснит мне, что происходит в Неаполе? Они что, с ума посходили в крепости? Еще сотня ярдов, и галера была бы потоплена!

— Ваш флот, дон Алваро, в Неаполе никто не ждет. Вам сейчас следует находиться у Джербы.

— Но стрелять в нас!

— Это свидетельствует о том, что они в панике.

— Черт бы побрал эту панику! Из-за чего она возникла? В крепость направили шлюпку, и примерно через час к борту «Просперы» причалил двенадцативесельный шлюп. В маленькой кормовой надстройке его тускло горела лампада.

По трапу поднялся высокий мужчина в темном плаще. Пола плаща откинулась, и фонарь осветил роскошное платье и рыжую бороду принца Оранского.

— Как вы здесь оказались? — сухо осведомился он.

— Нам стало известно, ваше высочество, что нашего присутствия у Джербы более не нужно. Драгут вырвался из ловушки Дориа, — дон Алваро явно рассчитывал удивить принца.

— Поздравляю вас с тем, что вы так быстро это поняли, — сказал вице-король. — Возвращение ваше весьма своевременно. Драгут уже дал нам знать, что он на свободе. Три дня назад он высадился на Корсике и разорил полдюжины деревень между Тариньяно и Сан-Николо. Он разрушил церкви, разграбил дома и увел в рабство более тысячи человек.

— Спаси нас, Господи! — воскликнул дон Алваро. Принц с горечью произнес:

— А в это время вся империя возносит Господу благодарственные молитвы за воображаемое пленение Драгута. И все из-за того, что мы поверили похвальбе Дориа. Он-де поймал пирата! Не хотел бы я оказаться на месте Дориа, когда об этом узнает император, даже если бы мне посулили королевство! Заметив ваш флот, мы решили, что проклятый безбожник напал на нас. Мы даже представить себе не могли, что счастливая фортуна ниспошлет нам ваше возвращение. Я как раз собирал суда, какие только смог достать, и организовывал оборону на тот случай, если бы пришлось защищаться. Святой отец прислал мне три галеры из Остии. Разумеется, у меня не было никаких шансов устоять против Драгута, если бы этому негодяю вздумалось напасть на Неаполь.

— Ему не хватило бы дерзости.

— Разве есть предел его наглости? Если есть, то я был бы рад убедиться в этом. О! Мы тут болтаем, а ваш флот ждет. Отдавайте приказ входить в порт.

Трубачи дона Алваро сыграли туш, и галеры двинулись в путь под глухой стук и скрип больших весел и шелест набегающей на их лопасти воды.

Вице-король повернулся к корме; сначала он разглядел лишь две фигуры, стоящие у борта. Но вот фонарь, висящий на грот-мачте, осветил лицо Просперо. Вице-король отпрянул.

— Господи! На вашем корабле водятся привидения, дон Алваро! Испанец рассмеялся в ответ, чего его высочество явно не ожидал. Принц шагнул к корме.

— Просперо Адорно! — в радостном изумлении произнес он, смеясь и хватая «привидение» за руку. — Живой! Но это же чудо!

Глава XXX. РАСПЛАТА

В башне Беверелио замка Нуово, в том самом зале Ангелов, где год назад совет, возглавляемый Монкадой, принял злосчастное решение о нападении на Амальфи, стройный худощавый принц Оранский и плотный смуглый дон Алваро слушали полный доклад Просперо о событиях на Джербе. Это происходило наутро после его прибытия. Ночные раздумья привели его к мысли, что иначе поступить нельзя, хотя это и может привести к нежелательным для него последствиям. Джанна энергично поддержала Просперо. Она опасалась, что, если правда выплывет наружу иным путем, он будет навеки обесчещен. Слушатели отнеслись к рассказу по-разному. Дон Алваро, склонный все воспринимать с юмором и не расположенный к Дориа, явно веселился, слушая о том, как адмирал остался в дураках. Принц же был потрясен.

— Вы сами рассказали об этом, но мне все равно трудно поверить, — суровым тоном произнес он. — Помочь этому безбожнику, терзающему христиан, указать этому негодяю путь к бегству, чтобы он продолжал разорять наше побережье! Полно, синьор, это звучит невероятно даже из ваших собственных уст!

— Но только до тех пор, пока вы не осознаете ту опасность, которой я подвергался, — сказал Просперо.

— Опасность… Ну что ж, в таком случае я должен сделать из вашего рассказа вывод о том, что вы — трус! Просперо склонил голову.

— Так и объясните его величеству.

— Ничего это не объясняет! — вскричал принц. — Ведь вы не трус!

— Об этом все знают! — добавил дон Алваро, и это было чистейшей правдой, — Даже не будь Гойалаты, где вы спасли Дориа, не будь Прочиды, то все равно остается Шершел, где Дориа оставил вас расплачиваться за вашу же храбрость. Бросьте, дон Просперо! Признайтесь его высочеству, что хотели свести у Джербы счеты с Дориа!

Принц не стал дожидаться признания.

— О! Теперь я понимаю! — воскликнул он. — Это все та же старая вражда между вашими семействами. Так, значит, несмотря на ложное перемирие, она все еще продолжается! Значит, вы лишь притворялись, а теперь решили отплатить, забыв о всех, кем жертвуете ради удовлетворения своей жажды мести? Вам безразлично, что вы предали дело христианства и перечеркнули самые сокровенные мечты императора. Это так, мессир Просперо?

Просперо покачал головой.

— Не так. Я должен признать, что вражда существует. Воспользуйся я сложившимися обстоятельствами для мщения, кто мог бы меня обвинять, зная, в чем тут дело? Как уже сказал дон Алваро, был Шершел, а затем и многое другое. Весть о том, что я выжил, канула вместе с посыльным, который должен был забрать выкуп за мое освобождение. Это было подстроено, чтобы сгноить меня в мусульманском плену. Но и это не главное. Надо было спасать от Драгута монну Джанну. Корсар, разумеется, тоже хотел поквитаться с Дориа, и родство моей невесты с этим семейством сделало ее вдвойне для него желанной. Она была предназначена для гарема Драгута. Ее выкуп составлял ту же сумму, которую я когда-то потребовал за освобождение этого пирата. — И он с горечью добавил: — У меня не хватило смелости оставить ее в его власти. Требовать этого от меня — значило бы требовать чего-то сверхчеловеческого.

Глубоко тронутый, дон Алваро воскликнул:

— Черт возьми, да одного этого достаточно, чтобы оправдать вас! Однако учтивое лицо принца Оранского оставалось непроницаемым. Он вздохнул.

— Короче говоря, ваша вражда закончилась желанным для вас исходом: вы ведь погубили Дориа. Обесчещенный, презираемый, он уже никогда не оправится от этого удара. Вместе с поспешным заявлением адмирала о его триумфе император получит мои донесения о разорении Драгутом Корсики. Так что Дориа предстанет в облике самонадеянного, тщеславного хвастуна, и император его, несомненно, низложит. — И он мрачно добавил:

— Так что вы победили, синьор Просперо, победили в этой затянувшейся ужасной дуэли.

— Я понял. Но вы, ваше высочество, никак не поймете, что все это произошло случайно и не готовилось заранее. Я отнюдь не стремился погубить Андреа Дориа.

— Но вы не станете притворяться, что вам его жаль? Просперо протестующе взмахнул рукой.

— На моем месте только святой мог бы сожалеть. Я не святой. Случай, о котором я рассказал, — это проявление высшей справедливости, которой было угодно разрушить убийственные замыслы Дориа.

Принц ударил кулаком по столу.

— Черт бы побрал все эти кланы и распри! Смотрите, к чему все это привело: разрушены сотни корсиканских домов; убийство, насилие! Захват в рабство несчастных людей! Вы говорите, высшая справедливость? Нет, это плоды вашей вражды. Самое время насладиться ими, не так ли?

— Меня все это отнюдь не радует. Но не в этом дело. Вы узнали о том, что я сделал и почему. Вражда здесь ни при чем. Сам себя я оправдываю, но не смею надеяться на снисходительность вашего высочества. Я в ваших руках.

Принц мрачно посмотрел на него.

— Над этим надо серьезно подумать, — сказал он и отпустил Просперо.

Однако менее чем через час его опять пригласили в тот же зал, где находились вице-король, дон Алваро и еще один, незнакомый, человек, крепкий и коренастый. Это был французский капитан, только что прибывший в Неаполь. Он рассказывал о том, что два дня назад заметил примерно в сотне миль от берега Сардинии большую флотилию галер, по его мнению пиратских. Галеры направлялись на запад.

Его доклад потряс вице-короля. Он сразу решил, что это флот Драгута, который направляется в Неаполь.

Дон Алваро непрестанно чертыхался. Принц совсем пал духом: он представил себе гнев императора, когда ему доложат о появлении на пороге империи разбитого, как считалось до сих пор, пирата.

Когда гнев дона Алваро и принца наконец иссяк, Просперо невозмутимо предложил практическое решение:

— Куда бы Драгут ни направлялся, мы должны успеть дать ему сражение, прежде чем он отобьет африканское побережье.

Вице-король, бледный и раздраженный, вышагивал по комнате. Он обернулся к Просперо.

— Какими силами прикажете это сделать? Ведь Дориа находится на Джербе или где-то поблизости от нее. Чтобы добраться до него, потребуется неделя. И неделя на возвращение. Драгут все прекрасно рассчитал. Иначе он никогда не отважился бы на такой риск. — Вице-король бросил на Просперо испепеляющий взгляд. — Теперь вы видите, что натворили?

— Теперь, — ответил Просперо, — я думаю о том, что мы в силах предпринять.

— А что вы можете сделать?

— Я либо кто-то другой, если мне больше не доверяют.

— Что можно сделать, имея так мало сил? — Принц в раздражении повернулся к капитану. — Сколько галер в эскадре корсара?

— Всего мы насчитали двадцать семь судов, ваше высочество. Из них двадцать два принадлежат султану.

Его высочество вновь обратился к Просперо:

— Бог ты мой! Вы слышите? А что у нас? Тринадцать кораблей. Я включаю сюда и три галеры, полученные от его святейшества. На что нам надеяться? Нас ждет неминуемое поражение!

— Даже и в этом случае, — спокойно произнес Просперо, — мы можем сильно потрепать Драгута, лишив его возможности продолжать разбой, а это уже немало.

Дон Алваро шумно вздохнул. Принц сделал шаг назад, глядя на Просперо едва ли не со страхом.

— Вы хотите сознательно пожертвовать неаполитанской эскадрой?

— Почему бы и нет, если потребуется? Мы пожертвуем частью ради сохранения целого. При крайних обстоятельствах я считаю такую стратегию вполне разумной.

— Да, — медленно произнес его высочество, проникаясь этой мыслью,

— это мне понятно. Но… — он запнулся и вновь зашагал из угла в угол. Затем отпустил капитана и продолжал, когда за ним закрылась дверь: — Но даже если я и соглашусь пожертвовать эскадрой, то кто будет ею командовать? Кого я пошлю на верную смерть?

— Гибели можно избежать, — возразил Просперо. Алваро согласился.

— Существует же удача! В бою случаются самые невероятные вещи!

Просперо поднялся на ноги.

— Если я попрошу вас отдать эскадру под мое командование, развеет это ваши сомнения?

Острый взгляд ясных глаз принца не лишил Просперо ни спокойствия, ни решимости.

— Вы самоуверенны, дон Просперо!

— Скажем лучше, я сознаю, что от меня требуется. Ваше высочество уже говорили, что все эти несчастья — итог моих действий на Джербе. И я считаю себя обязанным сделать все, что в моих силах, чтобы исправить положение.

Принц опустил голову; тень легла на его чело. Он вновь уселся в кресло у стола и принялся задумчиво поглаживать подбородок. Просперо и Алваро молча ждали его решения. Наконец принц обратился к Карбахалу:

— Что скажете, дон Алваро? В конце концов, сейчас вы — капитан неаполитанской эскадры, и все корабли находятся под вашим началом. Алваро был склонен к большей щедрости.

— Едва ли, поскольку вернулся дон Просперо. Половина галер принадлежит ему. Он рискует своей собственностью. Но вот что я вам скажу:

если ваше высочество позволит, я с радостью пойду вместе с доном Просперо!

— И вы тоже? — спросил принц. Алваро улыбнулся и развел руками.

— Это большая честь для меня, даже если нам суждено быть разбитыми. Я буду горд служить вместе с доном Просперо.

— Вы окажете мне честь, сражаясь рядом со мной и помогая мне советом, — сказал Просперо.

Принц проговорил недовольным тоном, переводя взгляд с одного на другого:

— Все это очень мило и благородно. Да! — Ему явно было не по себе из-за собственной нерешительности. — Но не слишком ли много вы на себя берете? Мне нужно время, чтобы принять решение!

— Повинуемся, ваше высочество. Однако позвольте напомнить вам, что времени на раздумья нет, — ответил Алваро. — Сейчас надо спешить, как никогда. Пока судим да рядим, Драгут действует. Надо отплывать уже сегодня.

Просперо энергично поддержал его, и совместными усилиями им удалось вынудить вице-короля согласиться. Добившись своего, они тут же начали готовиться к отплытию.

Весь день шли лихорадочные приготовления, от которых сотрясались причалы Неаполя. Тем же вечером при полном штиле флот отправился в путь, взяв курс на северо-запад, на пролив Бонифачо.

Монна Джанна осталась под покровительством принца Оранского и его сестры, графини Нассау-Шалон. Принимая во внимание сложность положения, в котором оказалась девушка, благородный принц и его добрая сестра относились к ней с подчеркнутым вниманием. Ее поселили в крепости Анжевин по соседству с принцессой, в тех самых покоях, где когда-то жил дель Васто, и Джанна наслаждалась роскошью, достойной королевского наместника.

Просперо рассказал Джанне об отчаянном предприятии, которое ему поручили возглавить.

— Это очень опасно, — сказала она.

— У меня нет другого пути. Я знаю, что обязан это сделать. Джанна покачала головой.

— Мне уже рассказали о мощи флота Драгута. Силы столь неравны, что я не отпустила бы вас, если бы смогла. Но не могу. В вашем положении придется на это решиться. — Затем, сбросив маску рассудительного спокойствия, Джанна с жаром добавила: — Вот до чего завело вас это злосчастное стремление к мести! Как и обещали, вы попираете стопой поверженного синьора Дориа. Но как ужасна ваша собственная расплата за это!

Он ответил ей так же, как принцу Оранскому:

— Адмирал обязан своим поражением несчастному случаю, а не моему злому умыслу!

— Но вы могли бы начать все сызнова, Просперо! Могли бы, если б не боялись тяжких последствий для себя! Он задумался.

— Легко сказать… Но вы правы: ради нашего с вами счастья я должен примириться с Дориа, если это будет в моих силах.

— Слишком поздно, любимый, — сказала она, сокрушаясь. — Вы не сможете сделать больше, чем делаете сейчас. Я не в силах вас удержать, хотя скорее всего потеряю вас. И это все последствия проклятой распри!

Он вздохнул.

— Спасение будет зависеть от того, удастся ли мне победить. Иначе я потеряю не только честь, но и нечто большее.

— Что именно?

— Вас, моя Джанна.

Она пренебрежительно усмехнулась.

— Неужели вы думаете, что меня волнует мнение света? В моих глазах, Просперо, вы никогда не будете обесчещены. Что бы ни случилось, я стану вашей, как только вы этого пожелаете.

Он привлек ее к себе.

— Смелое сердце! Я хочу, чтобы вы стали моей, когда я очищу свое имя от позора. Я ставлю на карту все, что имею, и все, что из себя представляю, чтобы победить и завоевать вас!

— Но если вы не…

— Если нет… — Он умолк, нежно улыбнувшись ее широко раскрытым глазам. — Не будем говорить об этом. Если я потерплю поражение, имея столько шансов на успех, значит, я не достоин вас.

Слова Просперо не обманули Джанну. Она поняла, что значит это «поставил все». Это значило, что он не переживет поражения. Глаза женщины наполнились слезами; она подумала, что, возможно, видит его в последний раз.

— Просперо, я никогда не могла бы гордиться вами больше, чем сейчас. Я буду молиться, не поднимаясь с колен, до тех пор, пока вновь не увижу вас.

— Любимая! Это станет мне лучшей защитой. Верьте в мою судьбу, а я буду полагаться на ваши молитвы.

Он привлек ее к себе в прощальном объятии и почти беспечным тоном уверил, что скоро вернется.

Глава XXXI. МАРС АЛЬТОР

Весла работали без перерыва всю ночь с воскресенья на понедельник, и неаполитанская эскадра шла по курсу, выстроившись в линию, которую замыкал флагман.

Прямо перед ним двигался буксируемый четырьмя галерами андалузский галеон, который Просперо решил взять с собой. Принц Оранский поначалу возражал, говоря, что в случае длительного штиля галеон задержит продвижение, когда именно быстрота имеет первостепенное значение. Однако Просперо настаивал, желая уменьшить преимущество Драгута. При этом он ссылался на опыт дона Алваро, непревзойденного мастера управления любыми судами. Алваро поддержал его, заявив, что в бою галеон стоит трех галер. Его высочество уступил, и галеон «Имакулада», оснащенный достаточным вооружением и экипажем, вошел в состав эскадры. Просперо взял и маленькую турецкую фелюгу, полученную им от Драгута. Ее экипаж составили добровольцы. На некоторых других судах гребцы тоже были готовы сменить весла на оружие, если этого потребует боевая обстановка.

Просперо распорядился отделить христиан от мусульманских невольников, так что помимо галеры «Асвада» еще пять судов были укомплектованы христианами различных национальностей. Некоторые были пленными, некоторые — еретиками и иудеями, присланными испанской инквизицией. Были также испанские и итальянские преступники, прикованные к веслам за свои злодеяния. Их предупредили, что перед боем с них снимут оковы и дадут оружие, и что все христиане, оставшиеся в живых, после экспедиции будут отпущены на волю. Как ни мала была эта надежда, они все же получили возможность завоевать свободу. Это удвоило силы людей, и надежда росла.

Ясный рассвет вторника принес с собой тревожное затишье. Просперо осматривал гладкое, как стекло, море. Примерно через час гребцов должны были сменить отдохнувшие, однако увеличение скорости ожидалось небольшое: надсмотрщики, которых предупредили о необходимости спешить, поддерживали темп двадцать четыре гребка в минуту, что позволяло проходить лигу в час. Увидев, что капитан стоит на корме и смотрит на гребцов, надсмотрщик с показным рвением стал чаще хлестать бичом. В тишине раздался голос Просперо:

— Эй! Остановись! Это бесполезно, из людей не выжмешь больше, чем они могут дать. Они устали. Лучше раздайте вина.

И когда благодарные гребцы приникли к кувшинам, передаваемым от скамьи к скамье, словно в награду за доброту Просперо пронеслось дуновение восточного ветра, взволновавшее стеклянную поверхность моря. Это был предвестник устойчивого бриза, задувшего со стороны Ливана. Под скрип блоков поднимались паруса, весла были уложены в гнезда, а уставшие невольники отправились отдыхать. По мере приближения рассвета ветер крепчал, и только из-за спешки Просперо не стал зарифлять паруса, даже когда форштевень при каждом броске вперед начал зарываться в воду, а из шпигатов хлестало, как из фонтанов.

Остальные галеры вынуждены были последовать примеру флагмана. Так как шли теперь под парусами, походный строй изменился: суда образовали изломанную шеренгу. «Проспера» занимала место в центре, а галеон двигался под парусами на правом фланге.

К полудню впереди показалась земля, а когда Просперо, его помощник Адриано Аллори, худой генуэзец средних лет, и дон Алваро сели обедать, флот входил в пролив Бонифачо. Пролив прошли со скоростью три-четыре узла. Обходя мыс Ферро, они повстречали французскую бригантину, и ее капитан сообщил, что два дня назад видел вдалеке флот корсара. Тот находился в пятидесяти милях восточное Майорки и по-прежнему держал курс на запад. Ни Просперо, ни дон Алваро не сомневались, что Драгут направляется к Балеарским островам.

— Рейд к воротам Испании, — определил Алваро и горячо, цветисто выругался. — А мы не успеем помешать! И да поможет Бог благородному и могущественному графу Мельфийскому, когда об этом узнает император!

Просперо мысленно взмолился, чтобы ветер сохранился еще на сутки и они смогли хотя бы отомстить за то, чему не успевали помешать. Однако в течение дня ветер не только не стих, но усилился до такой степени, что лишь яростное нетерпение Просперо заставляло его рисковать, идя под всеми парусами. Тем не менее вечером, когда ветер успокоился, оказалось, что флот совершенно не пострадал, если не считать того, что все промокли до нитки. Гребцы вновь взялись за весла, соединив свои усилия с силой бриза, и всю ночь корабли продвигались на запад, борясь с сильным волнением, поднятым дневным восточным ветром.

Утром в среду вновь поднялся ветер, и вместе с ним — настроение Просперо. Суда, как и накануне, с риском двигались полным ходом. Но все та же благосклонная фортуна, пославшая им столь необходимый ветер, продолжала оберегать их.

За час до наступления сумерек по туманной полосе на горизонте определили, что земля, к которой они держат путь, уже близко, а вдалеке на севере заметили качающуюся на волнах точку. Решили, что это судно, и «Имакулада» покинула свое крайнее правое место в строю и отправилась в погоню под полным парусом. Уже в темноте галеон вернулся, ведя на буксире лодку. Это оказалось рыбацкое судно типа фелюги с экипажем из пяти человек, пробиравшееся с Майорки в Испанию. Хозяин, крепкий, лохматый морской волк, поднялся на борт «Просперы». И без того свирепый, он кипел от негодования, рассказывая о последних событиях.

На каталонском диалекте, которого Просперо не понимал, но дон Алваро, к счастью, знал, моряк с гневом поведал о том, что два дня назад флот этой «сарацинской сволочи» прибыл в Пальма-де-Мальорка, и тридцать шесть часов кряду пираты разоряли окрестности, превратив город в сущий ад. Они потопили или сожгли все суда в порту, включая два прекрасных барселонских галеона; затем, высадившись на берег, захватили форт и вырезали его гарнизон, а на досуге занялись разграблением города. Забрали из кафедрального собора все золото и серебро до последней пластинки, убили епископа и разрушили его особняк. День и ночь они опустошали город, зверски убивая сопротивлявшихся. После грабежа, убийств и насилий они загнали около тысячи детей и женщин на свои проклятые галеры и, не удовлетворившись добычей, отправились на Минорку. К вечеру они прибыли в Порт-Махон, который, несомненно, пострадал от их грязных рук не меньше, чем Пальма. На Минорке о прибытии пиратов стало известно заранее — об этом поведали беглецы, добравшиеся с большого острова на лодках. Сам же рассказчик покинул залив Анфос, когда пираты подходили к Порт-Махону. Он предпринял отчаянную попытку достичь Барселоны, чтобы оттуда помогли несчастным островитянам или хотя бы отомстили безбожным насильникам. Он благодарил Бога и всех святых за то, что наконец прибыл флот христиан, и молился, чтобы у них хватило сил отправить этих свиней на вечные муки в самое пекло. Он предупреждал также, что пираты обладают значительной мощью, и оценил их преимущество как два к одному. Но он оказался бы богохульником, если бы допустил саму возможность того, что Господь не выступит «на нашей стороне» и не поможет победить, невзирая на неравенство.

— Мы тоже молимся, — сказал Просперо, который по мере того, как дон Алваро переводил ужасный рассказ, все сильнее дрожал от ярости, которую усугубляло пугающее чувство собственной ответственности.

Он сразу же приказал убрать все лишние паруса и дрейфовать по ветру, который после захода солнца стих до легкого бриза. После этого состоялось совещание, на которое был приглашен Аллори. Он мог в меру своих знаний и опыта помочь им в качестве штурмана. Пока Просперо и Алваро сосредоточенно изучали карту, Аллори подробно описывал им юго-восточный берег Минорки, к которому они приближались. Просперо измерял циркулем длину и ширину бухты, в которой располагался Махон. Выяснилось, что длина составляет около трех с половиной миль, а максимальная ширина — милю, в то время как вход в бухту узкий, менее трехсот ярдов. На севере бухту ограничивает узкий скалистый полуостров, по словам Аллори, около двухсот футов высотой. Аллори рассказал также, что город Махон расположен выше уровня бухты и хорошо укреплен, так что если Драгут не возьмет его внезапно — а этого не стоит бояться, так как предупреждение поступило своевременно, — то захват города, похоже, затянется.

Учитывая это, дон Алваро предложил подойти к острову с севера и незаметно для пиратов высадиться в заливе Анфос. Оттуда можно было бы провести тщательную разведку, а атаку отложить до высадки пиратов. В этот момент можно будет застать врасплох практически беззащитный флот и уничтожить его. В пользу плана говорило и то соображение, что после высадки Драгута его галеры неизбежно будут слабо вооружены.

Оценив стратегические преимущества плана, Просперо сразу отверг его на том основании, что, пока они будут дожидаться указанного доном Алваро момента, люди Драгута успеют повторить в Махоне все то, что они уже устроили в Пальме.

— Наша задача — уберечь город от этого кошмара!

— Если мы сможем, — согласился дон Алваро. — Но сможем ли?

— У нас есть преимущество. Нас не ждут, а ночь скроет наше приближение.

— Нам нечего рассчитывать войти в бухту незамеченными. Драгут расставит на входе часовых.

— Даже если они заметят нас в момент входа, будет слишком поздно. Как вы очень верно заметили, наступление Драгута затянется, и это даст нам преимущество в артиллерии. Мы должны сохранить это преимущество, избегая ближнего боя.

— Для такой тактики, — резонно заметил Аллори, — гораздо лучше схватка в открытом море. На тесном пространстве легко потерпеть неудачу.

— Согласен. Но для ведения боя в открытых водах нам пришлось бы пожертвовать преимуществом внезапности. — Просперо расхаживал по каюте, в то время как дон Алваро, сидя на диване и скрестив руки на животе, смотрел на него с притворной невозмутимостью. — Друзья мои, нам предстоит выбрать меньшее из двух зол.

Просперо вернулся к столу, устроился в своем кресле и продолжил изучение карты. В конце концов он решил устроить общий совет. Надо разделить силы на три отряда, назначить каждому командира, а дон Алваро должен перебраться на «Имакуладу». Он назвал трех лучших капитанов: Аллори, еще одного генуэзца, по имени Капраника, и неаполитанца Сарди, который командовал одной из галер при Прочиде.

Опустилась ночь, темная и безлунная. Было установлено, что до суши пять миль. Так что при теперешней скорости дрейфа корабли должны были оказаться под обрывистым берегом Майорки через пять-шесть часов.

Около часа капитаны спорили, но так и не пришли к решению. Все предложения были в конце концов отвергнуты. Оставался только план дона Алваро, и Просперо уже почти решился изменить курс и идти на север. Его смущала только потеря времени. Он распустил совет, пообещав дать точные указания позднее, и, оставшись один, задумался над тем, какие, собственно, указания давать.

Еще час он расхаживал по палубе от кормы до бруствера на носу. Посреди палубы, где левый борт занимал камбуз, а правый — два самых тяжелых орудия, капитан и двое его помощников лениво болтали с орудийной прислугой. Из-под палубы со всех сторон доносилось тяжелое дыхание спящих гребцов, а из боевых отсеков, где уже установили деревянные щиты, были слышны возня и голоса стрелков, готовящихся к бою. С обеих сторон, едва различимые в ясной звездной ночи, виднелись тени ближайших галер, стоявших на расстоянии нескольких ярдов.

Просперо не замечал ничего вокруг и расхаживал, поглощенный своей задачей. Он мысленно изучал карту Порт-Махона: длинный тесный залив, окруженный высокими скалами; узкий вход, далее расширяющийся, и внутри

— плотная группа корсарских кораблей на якорной стоянке. Он мысленно проиграл несколько вариантов атаки. Каждый раз после успешного начала следовал ожесточенный бой, в результате которого он всякий раз оказывался разбит, но и Драгуту оставалось лишь убираться в свое логово, спасая то немногое, что у него оставалось.

Ничего лучшего на ум не приходило, и это был тот минимум, который он обещал выполнить. При этом ему, вероятно, придется расстаться с жизнью. Гибель в пламени победоносного поражения послужит расплатой за Джербу.

Он подумал, что надо отбросить все мысли о Джанне, которые могли подточить его отвагу. Внезапно Просперо пришлось остановиться. Он стоял около камбуза. Огонь был погашен, и холодные котлы стояли на плите, окруженной для защиты палубы от огня железным листом. Перед Просперо маячила в темноте фигура старшего канонира, сидевшего на корточках между пороховым бочонком с одной стороны и ведром и бухтой каната с другой. В отличие от остальных членов экипажа, он продолжал трудиться, опуская руку то в бочонок, то в ведро.

— Что делаешь? — осведомился Просперо. Человек вскочил на ноги. Это был Диомед, старый, низкорослый грек, гибкий как обезьяна, умелый пиротехник и баллистик.

— Фитили, господин.

— Фитили? — само это слово, подобно фитилю, поджигающему порох, подтолкнуло мысль к лихорадочной работе. После длинной паузы Просперо заговорил вновь. — Пошли со мной, — сказал он и зашагал на корму.

Подняв тяжелый кожух, закрывающий дверь в каюту, он ступил в круг света от лампы, подвешенной к потолку. При его появлении дон Алваро, прикорнувший на диване, проснулся и встал.

— Какое бы решение вы ни приняли, — сказал он, — мне пора отправляться на «Имакуладу».

— Секундочку, — Просперо решительным жестом вернул его на диван и обернулся к греку, который, шлепая босыми ногами, вошел вслед за ним.

— Какой самый медленный фитиль ты можешь сделать?

— Самый медленный фитиль? — Грек почесал седую голову. На его лице четко проступила сетка морщин. — Я мог бы сделать фитиль длиной пять ярдов, который будет гореть минуту.

— Или десять ярдов — две минуты?

— Да. Или более длинный, господин, но гореть он будет с той же скоростью.

— Я могу положиться на твои слова? Готов ли ты ручаться головой, что фитиль не сгорит раньше? Диомед на миг задумался.

— Да, господин.

— Сколько времени тебе потребуется для изготовления сотни ярдов такого фитиля?

Грек опять задумался, подсчитывая.

— Три часа, — сказал он, — если дадите человека в помощь. Не больше трех часов.

— Бери столько людей, сколько хочешь, но сделай. Сейчас почти полночь. Рассветет меньше чем через пять часов. Я могу дать тебе четыре часа и ни мгновения больше.

Грек пообещал выполнить все в точности и отправился делать фитиль, а заинтригованный испанец ждал объяснений.

— Это значит, — сказал Просперо, — что на сей раз командовать большим кораблем буду я. — Он улыбнулся, не скрывая своего возбуждения. — Именно я пойду в бой на «Имакуладе». А вы, дон Алваро, останетесь вместе с Аллори управлять флагманом.

Глава XXXII. СРАЖЕНИЕ У МЫСА ЛА-МОЛА

В бледно-жемчужных лучах рассвета часовой Драгута, находившийся на скалистом мысу Ла-Мола, увидел неаполитанскую эскадру, похожую на флот кораблей-призраков. Часовой поднялся с кучи хвороста, на которой лежал, удобно вытянувшись, и, протирая глаза, спросил себя: откуда, во имя Аллаха, взялись эти корабли?

Во главе линии судов длиной в пару кабельтовых шел огромный, явно испанской постройки, галеон, высоко вздымавшийся над водой. Светало, а часовой, замерев от изумления, все продолжал всматриваться в даль. Первые лучи солнца уже коснулись перламутрово-серой воды, когда наблюдатель, наконец, поджег фитиль, чтобы дать сигнал тревоги. Звуки убедили часового, что перед ним отнюдь не мираж. Галеры внезапно, с глухим стуком и плеском весел, наддали ходу, а на галеоне под скрип блоков были подняты топсели; свежий утренний бриз наполнил его паруса, и галеон двинулся ко входу в залив.

Яростно раздувая фитиль, часовой схватил аркебузу и подставку, и в этот миг тишину утра вспорол грохот канонады. Это Драгут, подобравшись в темноте к форту, выпустил по нему залп из нескольких орудий. Облако пыли, поднявшееся от пробитых песчаниковых стен, смешалось с дымом ответного залпа, столь слабого, что сразу стало ясно: защитников мало.

Разрядив тяжелые орудия, галеры Драгута отошли за пределы досягаемости огня, так что несколько ядер, поспешно выпущенных из форта, шлепнулись в воду, не причинив им вреда. Даже на таком расстоянии можно было слышать вопли пиратов, которыми они радостно приветствовали удачную бомбардировку. Когда крики, наконец, стихли, часовой на Ла-Мола выстрелил, давая сигнал тревоги, и, бросив аркебузу и подставку, чтобы бежать скорее, с криками «Аллах! Аллах! » помчался по направлению к следующему аванпосту.

Но этого уже не требовалось, ибо Драгут заметил со своего места галеон, входящий в бухту, и после короткой паузы, во время которой он недоверчиво разглядывал корабль, раздался ликующий возглас. Послышался звук труб, и дюжина корсарских галер оторвались от основного флота и рванулись к галеону со всей быстротой, на которую были способны гребцы.

Отрядом командовал Синан-эль-Саним; получивший приказ окружить и захватить корабль, в котором пираты признали — по крайней мере, на это рассчитывал Просперо — богато груженный трофей, прибывший, быть может, из Нового Света.

Сам же Драгут вместе с оставшимися кораблями держался у полуострова на безопасном расстоянии от форта и потихоньку двигался следом на некотором расстоянии.

Галеон, не обращая внимания на эту суету, самоуверенно (что вызвало насмешку пиратов) и спокойно шел с легким креном на правый борт. Почти весь его экипаж со всеми предосторожностями покинул судно на баркасе, когда галеон входил в бухту, и эта операция прошла незамеченной для мусульман. На судне остались только капитан, стоявший за рулем в рубахе и штанах, Диомед, чем-то занятый на главной палубе, а на носу стоял Просперо, вооруженный запалом.

Галеры выстроились в линию; на их юты высыпали орущие пираты в тюрбанах. Они считали, что галеон уже взят, так как слишком далеко зашел в узкий пролив и не сможет развернуться. Когда между пиратами и галеоном оставалось менее трех четвертей мили, Диомед подбежал к Просперо и объявил, что все готово.

Просперо молча кивнул и с бесстрастным лицом протянул греку запал. Тот быстро навел орудия и по очереди выстрелил из них, особо не целясь. Первое ядро подняло безобидную тучу брызг, упав между двумя галерами; второе, однако, по счастливой случайности срикошетировало от воды и пробило борт пирата чуть выше ватерлинии. Подбитое судно было вынуждено отойти назад и пристать к берегу. Остальные продолжали атаку под аккомпанемент криков, в которых слышалась удвоенная ярость.

— Бегите, Диомед! Пусть Гастон закрепит руль, и бегите вместе! Вперед!

Диомед в нерешительности смотрел на Просперо.

— Вон! — повелительно крикнул тот. — Вы знаете, что сейчас будет! Но Диомед все не уходил. Глухим от страха голосом он спросил:

— Вы не замешкаетесь?

— Будь уверен, надолго не задержусь. Теперь беги!

Диомед ушел. Когда он бежал к корме, к нему присоединился капитан, уже закрепивший руль. Они пробрались в каюту и через кормовое окошко спустились в шлюпку, привязанную к галеону канатом. Обрубив конец, они взялись за весла, но пока сидели неподвижно, устремив глаза на корму галеона, который тем временем приближался к пиратам.

После ухода Диомеда Просперо задержался на носу не более секунды. Он оценил скорость сближения с галерами в восемь узлов и рассудил, что пираты приблизятся вплотную через пять-шесть минут. Оставалось завершить самые последние приготовления.

На двух палубах «Имакулады» располагались двадцать орудий. Восемь из них стояли в шкафутах, по четыре на каждый, остальные двенадцать — внизу, на главной палубе. К четырем орудиям на правом борту Диомед прикрепил фитили разной длины. Поскольку галеон двигался, обратив противоположный борт к суше, то для демонстрации было достаточно выстрелов только этих пушек. Едва ли можно было рассчитывать нанести с их помощью серьезный урон противнику: скорее всего, их стрельбу, не причиняющую вреда, примут за свидетельство паники на борту, но все же было бы ясно, что на галеоне есть экипаж, готовый сражаться.

Пробираясь с носа на корму, Просперо поджег по очереди все фитили. Когда он спускался на главную палубу, галеон вздрогнул от первого выстрела. Через минуту выстрелили еще два орудия, а Просперо в это время уже орудовал внизу. Пушки там стояли в закрытых отсеках, так что работать приходилось при скудном свете, проникающем через люки в потолках.

Все бочонки с порохом, которые были в хранилище, стояли друг на друге, образуя от палубы до палубы большую пирамиду, у основания которой было рассыпано содержимое двух из них. В эту кучу были зарыты концы запалов, которые Диомед изготовлял в течение последних часов перед рассветом. Каждый имел двенадцать ярдов в длину, и было их три штуки, так что если бы два из них погасли, сработал бы третий.

Просперо быстро поджег их, задержался на секунду и, убедившись в том, что они загорелись, плотно прикрыл люк и быстро забил его. Бросив беглый взгляд вперед, Просперо понял, что, как он ни спешил, расстояние между ним и пиратами сократилось вдвое. Пробежав по проходу, он добрался до кормы, вошел в каюту и пролез во все еще открытое окошко. В тот миг, когда он повис на руках, раздался выстрел четвертого орудия, за которым последовал взрыв насмешливых криков с приближающихся мусульманских галер. Затем голый по пояс Просперо нырнул в пенящийся кильватер.

Когда он вновь показался на поверхности, галеон уже отошел примерно на пятьдесят ярдов, но все еще заслонял его от пиратов. Просперо поплыл к шлюпке, оставшейся примерно там же, где был обрублен канат. Через секунду с двух галер, подошедших ближе остальных к галеону, бросили крюки, которые зацепились за его фальшборт, бушприт, цепи, нос, как и рассчитывал Просперо. Отведя весла назад, словно подогнув крылья, галеры подтянулись ближе. Уцепившись за борт «Имакулады», они задержали, но не остановили полностью ее движение. Захватив судно, пираты продолжали двигаться вместе с ним. Три галеры закрепились по левому борту, три — по правому, седьмая прошла за корму и закрепилась там при помощи багра. Оставшиеся четыре убавили ход и держались впереди, как бы в резерве, готовые приблизиться в тот момент, когда экипажи передовых судов высадятся на борт галеона.

Большинство пиратов спрятались за щитами, ожидая, что с галеона начнут стрелять аркебузиры; несколько человек взобрались по линям на салинги, откуда могли просматривать палубы «Имакулады» и обстреливать их из арбалетов и стальных турецких луков. Именно эти пираты, изумленные отсутствием экипажа на корабле, первыми ощутили неясную тревогу. Как только они стали взволнованными голосами кричать об этом оставшимся внизу, все звуки заглушил грохот, подобный залпу сотен орудий. Борта галеона развалились, а палубы взлетели на воздух, горя так яростно, что образовалась настоящая стена пламени. Взорванная «Имакулада» исчезла в огне, воспламенившем, казалось, даже воздух и воду. Море дрогнуло, как будто в его глубинах произошло землетрясение, и взметнуло пенные стены воды, которые, двигаясь в узком заливе подобно приливным волнам, сталкивали друг с другом суда основного флота корсаров, стоящие неподалеку от Махона. Просперо, находившегося примерно в двухстах ярдах от взрыва, подняло на вершину огромной водяной горы и закрутило в водовороте, в то время как ожидавшая его шлюпка, едва не потопленная, оказалась у подошвы гигантской волны.

Когда Просперо вынырнул, на шлюпку сыпался дождь обломков, которые со свистом пролетали над головой отважного генуэзца.

Там, где раньше был галеон, теперь крутился страшный вихрь, дымящийся водоворот, в котором бешено неслись куски дерева, мачты, весла, остатки рангоута.

Сам же галеон исчез и вместе с ним — семь уцепившихся за него галер, охваченных огнем и опрокинутых взрывом. Из четырех судов, стоявших поблизости в резерве, два так сильно ударились друг о друга, что их весла разлетелись в щепы, фальшборты разбились, и вскоре оба корабля затонули. Третье судно загорелось, а четвертое занялось спасением уцелевших людей, переполнивших вскоре его палубы.

Последствия катастрофы, столь внезапно и молниеносно уничтожившей треть пиратского флота, отнюдь не исчерпывались этим. Большую галеру, двигавшуюся вдоль берега Ла-Мола, подняло на большой волне, бросило на сушу и вдребезги разбило о зубчатые скалы. На галере развевался красно-белый стяг с голубым полумесяцем, означавший, что это корабль Драгута.

Пока на уцелевших кораблях приходили в себя от потрясения, вызванного ужасной катастрофой, полузатопленная шлюпка медленно приближалась к Просперо, который плыл верхом на доске. Капитан греб, а Диомед неистово вычерпывал воду. Подойдя, наконец, к Просперо, они втащили его через борт в лодку, где было по щиколотку воды. Просперо скользнул в люк, переводя дух. Затем разразился смехом, в котором звучала нотка злорадства.

— Это событие немного уравняло силы. Если мы не будем спешить, то еще улучшим соотношение.

Он рассчитывал, что пираты заметят шлюпку, решат, что ее экипаж повинен в уничтожении одиннадцати их галер, и постараются сорвать зло. Ошибиться в этом — значило бы недооценить их злобную мстительность. Не менее шести кораблей уже рванулись вслед за маленьким ботом. Два судна задержались, чтобы вытащить из воды еще одного пирата из эскадры Синана, а остальные четыре наращивали скорость, с каждым гребком сокращая расстояние до шлюпки.

Теперь уже и Диомед, и капитан гребли что было сил.

— Спокойнее, — напомнил им Просперо.

— Черт побери! — прокричал, задыхаясь, капитан. — Если они нас поймают, то зажарят живьем! Я видел в Алеппо человека, сожженного этими сарацинскими собаками, и мне бы не хотелось разделить его участь!

Просперо взглянул на него через плечо.

— Пока эта опасность тебе не грозит.

Галеры пиратов находились в четырехстах ярдах сзади, а устье залива — в двухстах впереди. По верху мыса, примерно вровень с преследователями, бежали двое часовых, пронзительно визжа и отчаянно жестикулируя. Они пытались дать знак, что в море затаился христианский флот. Но их яростные вопли не были поняты и остались без внимания.

Шлюпка прошла устье, свернула на север и, обогнув мыс, оказалась среди кораблей эскадр Сарди и Просперо. Пять галер Капраники спрятались у берега по другую сторону устья.

Просперо с трудом поднялся на борт флагмана. Дон Алваро по-медвежьи обнял его, голого и мокрого, выражая бурную радость по поводу благополучного возвращения, и в этот миг пираты выскочили из бухты в открытое море.

Самым разумным было бы, увидев западню, ни в коем случае не менять курса и плыть со всей скоростью, которую могли развить гребцы. Таким образом они могли избежать окружения и дать основному флоту шанс спасти их. Однако растерянные пираты поддались панике и решили вернуться назад.

Подгоняемые кнутами гребцы начали разворачиваться лицами к носам судов, чтобы гнать их в бухту, но пять галер Капраники уже проскользнули им в тыл и отрезали путь к отступлению. Канониры, стоящие на своих местах с тлеющими запалами в руках, начали обстрел тяжелыми ядрами. Десять орудий в упор били по галерам, и три из них были сразу же пробиты. Одна из галер, получившая две пробоины, накренилась, зачерпнула воды и начала тонуть. Две оставшиеся отступили

— подбитые, с разломанными щитами, треснувшими веслами и палубами, усыпанными погибшими и умирающими людьми. Четвертая, неповрежденная галера ухитрилась развернуться и яростно бросилась на противника. С хрустом ломая весла, она врезалась в корабль, на котором находился сам Сарди, позади платформы в его средней части. Однако в суматохе внезапной стычки пираты не сумели подготовиться к бою и даже не успели зарядить свои орудия. Обезумев от ярости, с ятаганами в руках они бросились на палубы судна Сарди. Залп аркебузиров скосил самых резвых, а затем, когда началась рукопашная, в корсарскую галеру врезался корабль из эскадры того же Сарди, и пираты были обстреляны с тыла. Зажатые меж двух огней сыны ислама утратили всякую воинственность. Через пять минут после высадки они бросили оружие, прося пощады.

Тем временем Капраника закончил захват двух оставшихся галер и взял на борт людей с затонувшей.

Экипажи быстро развели в стороны сцепившиеся суда, разоружили пленных и расставили по палубам захваченных кораблей достаточное количество аркебузиров для поддержания порядка.

Гребцы, почуяв запах свободы, радостно схватились за весла и отогнали пиратские суда в тыл христианского флота на восток от Ла-Мола. Через некоторое время они взяли захваченное оружие и рассадили пленных по освободившимся местам. Оставшиеся на верхних палубах убирали кровавые следы боя и устраняли, насколько это было возможно, повреждения.

В это время Драгут, перебравшийся со своего разбитого корабля на другую галеру, отправился осматривать оставшиеся в его распоряжении силы и готовиться отомстить неверным, как того требовал Аллах. Турок оценивал положение именно так, и его неистовый гнев передавался матросам.

Он издалека наблюдал разгром четырех галер, преследовавших шлюпку. С его места было видно семь вражеских кораблей, участвовавших в бою, и Драгут решил, что это и есть весь тот флот, с которым он собирался поквитаться. Во имя бороды пророка, надо так отомстить, чтобы его имя хорошо запомнили. Так, чтобы ужас грядущей расплаты затмил все кошмары, которые когда-либо переживали эти христианские свиньи. Они должны дорого заплатить, эти неверные, за тот урон, который был нанесен его флоту и добыче, взятой во время похода! Он живьем изжарит каждого христианина, уцелевшего в битве с его тринадцатью галерами, оставшимися от флота, которым так гордился Драгут и силы которого эти вероломные христиане уменьшили вдвое! Гнев воспламенил кровь Драгута, но не ослепил его и не притупил остроты ума. За счет противника будет нетрудно восстановить численность кораблей и экипажей. Считая, что силы его все еще вдвое больше, а ловкость и умение дают еще более значительное преимущество, корсар полагал, что с легкостью захватит эти европейские корабли и таким образом хотя бы частично возместит потери. Во время подготовки флота к сражению был отдан приказ воздержаться от применения орудий, чтобы не повредить будущую собственность, и брать противника на абордаж. Однако, выйдя из бухты, он увидел все силы противника и понял, что ошибся не только в количестве судов врага: корабли христиан превосходили галеры пиратов также и водоизмещением.

Заметив на грот-мачте «Просперы» флаг с двуглавым лебедем, Драгут вспомнил, что это знамя принадлежит Просперо Адорно, и разум пирата помрачила новая вспышка гневного изумления. Однако, когда тридцатишестифунтовое ядро упало на палубу его новой галеры, «Ракхама», разбив в щепы надстройку и повалив два десятка арбалетчиков, Драгут взял себя в руки.

Корсар стоял у поручней на корме с ятаганом в руках. На его груди блестела кольчуга, чернобородое ястребиное лицо пылало от ярости под белым тюрбаном, скрывавшим стальной шлем. Хриплым голосом Драгут выкрикнул команду, по которой его галера, подобно раненому быку, бросилась на ближайшего врага. Галера врезалась в нос корабля Капраники, и на его палубу хлынула яростная волна пиратов. Сломив оборону, они дошли до середины судна, где их встретила плотная линия аркебузиров, огонь которых произвел кровавое опустошение в рядах корсаров. Однако Драгут был начеку и знал, чем подстегнуть своих людей. Под его свирепые крики барьер был преодолен, и пираты саблями и врукопашную проложили себе путь к корме, разнося защитников на куски и опрокинув самого Капранику.

Под рев орудий, в дыму, охватившем галеры, Драгут, ощущая во рту острый вкус пороховой гари, прыгнул на захваченный в яростной атаке корабль. Опьяненный на мгновение кровью и успехом, придавшим ему обманчивое ощущение победы, он издал яростный торжествующий вопль, потрясая окровавленной саблей. Однако, обернувшись, он мгновенно отрезвел. В десяти ярдах за его спиной тонула одна из самых крупных его галер, а находящийся на расстоянии вытянутой руки «Ракхам» уже был захвачен Вольпи, одним из капитанов Капраники. Используя галеру в качестве моста, он уже вел большой отряд аркебузиров освобождать захваченный пиратами корабль христиан. Укрывшись за щитами по левому борту и за обломками надстройки, люди Вольпи пробивали брешь за брешью в плотной массе пиратов, последовавших за Драгутом. Истребляемые смертоносным огнем, мусульмане искали укрытий, чтобы изготовить к стрельбе свои арбалеты.

Перекрывая адские злобные вопли, жужжание стрел, звон металла и треск ломающегося дерева, с обеих сторон начали палить орудия. Теперь, когда пираты пришли в себя, о первоначальном замысле захватить христианский флот пришлось забыть. Вместо этого они отчаянно боролись за свою жизнь, разрушая все, что было в их силах. Им прибавляло ярости сознание того, что противник с самого начала хитростью получил преимущество и теперь развивал успех.

Галера Капраники, которую Драгут столь поспешно счел захваченной, уже перешла обратно в руки тех, кто превратил «Ракхам» в мост. Более того, самому кораблю пиратов грозил захват. Драгут видел, что его галера уже наполовину захвачена, потому что поредевшие ряды пиратов не могли сдерживать натиск людей Вольпи, прокладывавших дорогу копьем и мечом.

Стоя на корме, Драгут выкрикивал приказы и призывал в помощь Аллаха. Сражение приближалось по мере того, как его люди отступали или падали на палубу, скользкую от крови и загроможденную трупами. Сочтя, что все пропало, Драгут уже готов был броситься вперед и погибнуть в бою. Внезапно слева появилась галера «Джамиль», и с ее борта посыпались люди Синан-эль-Санима, который пришел на выручку к растерявшимся соплеменникам. Сквозь шум битвы Драгут расслышал пронзительный фальцет гиганта евнуха, подгоняющего своих бойцов. Но было уже поздно. Экипажу Драгута ничто не могло помочь. Оставшиеся в живых в отчаянии бежали, поддавшись панике и путаясь под ногами у людей, пришедших им на помощь. Напрасно Драгут кричал, что они трусы и собаки, сыны шайтана, отступающие перед неверными. Они продолжали отходить, обливаясь потом и кровью, пока не переполнили площадку у борта. Люди Синана столь же безуспешно попытались перебраться по веслам, которые им протягивали турецкие гребцы. Некоторых застрелили аркебузиры, другие падали в море, когда гребца, отважившегося помочь своим мусульманским собратьям, настигал безжалостный удар бича и весло опускалось в воду.

С кормы раздался пронзительный голос евнуха, призывающего Драгута спастись на галере Синана, и отчаявшийся анатолиец понял, что иного выхода нет. Это был последний шанс выбраться самому и, отдав приказ к общей атаке, попытаться исправить совершенную им грубую ошибку. Корсар пробрался к борту и в тот миг, когда последняя линия его людей на секунду задержала натиск неверных, перепрыгнул на галеру Синана.

Теперь надо было подумать о флоте как о едином целом, а не как о горстке кораблей, следующих за командиром. Драгут отдал приказ выйти в открытое море, откуда можно было осмотреть место битвы и определить выгодное направление удара.

Отойдя на сотню ярдов от точки, где только что стоял его «Ракхам», Драгут наконец увидел общую картину сражения, которое к этому моменту разделилось на два очага в пятидесяти ярдах друг от друга. На близких расстояниях использовать тяжелые орудия было, разумеется, невозможно, однако треск кремневых ружей был слышен постоянно, и над галерами поднимался легкий дымок, сразу же сдуваемый свежим ветром. Ничто не мешало Драгуту спокойно оценить обстановку.

На западном крыле сражения четыре его галеры теснили три вражеские, и еще один христианский корабль был почти захвачен его молодцами в тюрбанах.

На другом фланге пять пиратских кораблей противостояли шести императорским, и в тот момент, когда Драгут обратил туда свой взор, христиане, пожалуй, имели небольшое преимущество.

Ему пришла в голову неприятная мысль: за тот час, пока длится сражение, то есть с момента его выхода из бухты, артиллерийский огонь потопил целых три его галеры, в то время как флот императора потерял лишь одну. Ее обломки кружились во вспененной воде.

Примерно в восьмидесяти ярдах от места сражения, с другой стороны, на равном расстоянии от обоих его очагов, одиноко стояла «Проспера». Ее капитан ограничивался наблюдением и общим руководством, не бросаясь на помощь, даже когда того требовал ход событий.

В этот миг одна из императорских галер в западной группе подняла красный флаг, что означало просьбу о помощи. Раздался ободряющий звук трубы, на солнце блеснули весла, и «Проспера» тронулась с места. Но почти сразу же остановилась, поскольку Вольпи освободил свою галеру и корабль Капраники и бросился в атаку; захваченный «Ракхам» шел сзади. Теперь соотношение сил, ранее бывшее четыре к трем, стало четыре к шести, и лихо наступавшие мусульмане мгновенно оказались в положении обороняющихся.

Драгут уже собирался поспешить на помощь, когда Синан схватил его за руку и, быстро что-то говоря, указал на восточный фланг. Он предлагал вмешаться там, а уж затем, с большими силами, ударить на западе и вернуть то, что там будет потеряно. Оценив разумность совета, Драгут решил было ему последовать, когда, к его вящему удовольствию, из-за мыса Ла-Мола внезапно появились три галеры, которые он уже считал погибшими, и все вместе ринулись в бой.

— Хвала Аллаху, всемогущему и великому, который посылает помощь правоверным! — воскликнул Драгут. — Победа близка! Мы сильнее неверных собак! Аллах дарует своим сынам победу!

Однако Синан, пронзительным и хриплым, как у сойки, голосом объяснил ему, что эти суда захвачены неверными, за веслами сидят братья мусульмане, а бывшие гребцы-невольники теперь составляют их экипажи.

В ответ Драгут обрушил на евнуха всю свою горечь и гнев.

— Да пошлет тебе Аллах смерть, ты, жирный мешок! Как ты допустил, чтобы они попали в руки европейцев?

— Меня не было там, когда это произошло, — возразил негодующий евнух.

— Конечно! Тебя там не было! Ты спасал свою ничтожную засаленную шкуру! Тебя никогда нет там, где ты нужен!

— Даже если я не оказался там, где ты не мог без меня обойтись, это еще не повод оскорблять меня несправедливыми упреками! Драгута, однако, нимало не тронули его слова.

— Да услышит меня Аллах! Твое место там, где звенят клинки! — он указал в гущу дерущихся на востоке. — Там наше место! Большая мягкая ладонь Синана легла на руку Драгута.

— Там наша смерть, — поправил евнух.

— Что предначертано, то предначертано. Когда все потеряно, жизнь не стоит и горсти пыли. Ты боишься смерти, Синан?

— Боюсь, если моя смерть неугодна Аллаху. Это бывает, когда погибающий растрачивает его дар, свою жизнь, без всякой пользы. Горящие глаза Драгута окатили Синана презрением.

— Трус всегда найдет причину цепляться за свою ничтожную жизнь! Толстое тело Синана затряслось от гнева.

— Если хочешь, можешь действовать по своему вздорному усмотрению. Давай, рассердись как ребенок! Брось меч Ислама! А ведь мог бы сохранить его и отомстить за те несчастья, которые принес нам этот скорбный день!

На сей раз его слова проникли в душу Драгута. Он не сомневался, что битва проиграна. На одном фланге все еще продолжающегося сражения четыре корабля пиратов были окружены шестью императорскими, на другом восьми европейским галерам противостояли шесть турецких. Наращивая преимущество, Просперо ввел в бой свой большой галеас со свежим экипажем, который участвовал в битве лишь во время самой первой перестрелки.

Драгут с тяжелым вздохом закрыл лицо руками и ушел в каюту. Отбросив саблю, он ничком бросился на диван, в одиночестве оплакивая и проклиная свое поражение. Два часа назад он был хозяином могучего флота, нагруженного добычей и невольниками, захваченными в Пальме, и предвкушал разграбление Порт-Махона. И вот его добыча ускользает, а флот гибнет. Его собственный большой галеас сидит на камнях Ла-Мола вместе с сокровищами и тремя сотнями невольников, среди которых около ста девушек с Балеарских островов. Они могли бы украсить гаремы мусульман в Сук-эль-Абиде, в Алжире и Тунисе, а ему принести жирный куш. Все это коварно отнял генуэзский ублюдок, которого защищал и наделял своей бесовской силой сам шайтан. Ничего, волей Аллаха, всемогущего и премудрого, создавшего человека из сгустков крови, еще настанет день расплаты, и он, Драгут, должен дожить до этого дня!

Стоя у входа в каюту, Синан, сам напуганный, с презрением созерцал крах гордого, могучего корсара, которого весь исламский мир считал выкованным из стали.

— Не желаешь ли начать отступление, пока оно еще возможно? — мягко спросил он.

Драгут встал, скрывая слезы.

— Ты что, ждешь распоряжений? — прорычал он. — Прочь с глаз моих и действуй!

Евнух, не говоря ни слова, исчез.

В полном молчании, не поднимая флагов, опустили на воду весла, и «Джамиль» повернул к югу, покидая поле проигранного сражения со всей возможной быстротой.

Императорские корабли, пожинающие плоды завершающейся битвы, не стали преследовать галеру, единственную из всего могучего корсарского флота, сумевшую бежать с поля сражения у Ла-Мола.

Хотя никто не знал, находится ли на ее борту сам Драгут, бегство галеры послужило сигналом для уцелевших мусульман. Спасая свои жизни, они сдались в плен.

Глава XXXIII. ОПРАВДАНИЕ ИМПЕРАТОРА

Уже к полудню памятного четверга Просперо смог подвести итоги сражения, начатого на рассвете. Пришел он с четырнадцатью галерами, а после сражения их стало двадцать шесть. Он потерял один корабль, а Драгут — тринадцать. И это — не считая разбитого корабля, который так и не вышел из бухты, да выброшенного на берег пиратского флагмана. Первый из этих кораблей был слишком поврежден, чтобы его забирать. Экипаж был прикован к веслам, а невольники-христиане — освобождены. Освободили также гребцов второго корабля, а само судно оставили на скалах. Из его трюмов взяли большое количество золота и драгоценных камней, награбленных Драгутом в Пальме, а также выпустили триста детей и женщин с Майорки, предназначенных для варварских невольничьих торгов. Кроме того, Просперо освободил около трех тысяч христианских гребцов, взяв в то же время около двух тысяч мусульман для тяжелой работы на императорских галерах.

Теперь за веслами сидели бывшие хозяева кораблей, подгоняемые вчерашними рабами, и флот Просперо выглядел достаточно внушительно, хотя и был изрядно потрепан. Галеры подняли флаги и под грохот барабанов и звуки труб вошли в Порт-Махон.

Жители Минорки, наблюдавшие за битвой с мысов по обе стороны бухты, собрались на причалах, чтобы встретить, обнять и приветствовать доблестных воинов, которые защитили их и спасли от рабства жителей Балеарских островов.

Пока испанский губернатор чествовал капитанов, жители города потчевали матросов, поили их вином и нагружали подарками. В пятницу в кафедральном соборе была отслужена благодарственная месса, а прибывший с Майорки архиепископ прочел проповедь, восхваляющую доблесть маленькой эскадры, которая, по удачному выражению архиепископа, расправилась с варварами подобно тому, как Давид победил Голиафа. В субботу отслужили мессу за упокой душ четырех сотен христиан, павших в сражении, и архиепископ выступил со второй проповедью.

Три дня неаполитанский флот стоял в Порт-Махоне, наслаждаясь гостеприимством Минорки, в то время как галеры, многие из которых были повреждены, приводились в пригодное для плавания состояние и заново оснащались. Капитаны проследили за погрузкой провианта и укомплектовали команды.

Наконец в понедельник, спустя всего неделю с момента отплытия из Неаполя, когда надежда на успех казалась призрачной, корабли подняли якоря, оставив на попечение жителей Минорки около трехсот раненых. В тот же день с острова в Барселону отправился фрегат с письмами губернатора и архиепископа, в которых они расписали его величеству победу у мыса Ла-Мола и полный разгром Драгут-реиса и его громадного флота. На бумаге это событие выглядело еще более значительным и чудесным, чем оно было на самом деле.

Дон Алваро, поклявшийся быть с этого дня братом Просперо, пытался уговорить его отправиться в Барселону, чтобы принять от его величества личную благодарность, но Просперо был непреклонен.

— В Неаполе меня ждет невеста, и в ее ожидании больше страха, чем надежды. Спокойствие ее кроткой души для меня важнее благодарности всех императоров мира. Я вполне могу представить свой отчет письменно.

И он стал составлять письмо. Но не отчет, как обещал ранее. Губернатор и архиепископ достаточно полно описали события, и цели Просперо были иными. Он хотел доказать Джанне искренность своего прощального намерения забыть о мести, если представится удобный случай. Вражда в конечном итоге обернулась против него самого, и ему пришлось пойти на почти безнадежное дело, практически на самопожертвование, чтобы загладить, насколько было в его силах, то зло, которое он причинил всему христианскому миру. Его надежда была вознаграждена успехом, превысившим все ожидания, но Просперо желал большего. Он уже искупил свою вину перед христианами. Теперь следовало помочь Андреа Дориа и попытаться не допустить его падения, которое люди, знавшие все обстоятельства, считали неизбежным.

Просперо предстояла трудная задача. Он писал:

«Как Вы, Ваше Величество, наверное, знаете, корсар Драгут-реис сумел избежать ловушки, в которую его, как полагали ранее, загнал адмирал, граф Мельфийский, однако по воле благосклонной к нам судьбы пирату не удалось вырваться из расставленной нами обширной сети, без чего адмирал не мог считать завершенным дело, ради которого он покинул Геную. В то время как граф прочесывал море на востоке, мне и неаполитанской эскадре, которой я вновь командую, довелось замыкать западный край этой сети. Мне посчастливилось застать флот корсара в Порт-Махоне и полностью уничтожить его в полном соответствии с замыслом адмирала».

Опасаясь, что дону Алваро вздумается написать что-нибудь прямо противоположное, Просперо показал ему свое письмо. Испанец изумился.

— Но это неправда! — воскликнул он.

— Полно, полно, друг мой! Разве я осмелился бы написать императору ложь? Укажите мне хоть слово неправды. Дон Алваро еще раз изучил письмо.

— Я не могу ткнуть пальцем в лживое слово. Неверен общий смысл! Какое отношение имеет Дориа к этому делу?

— Разве не Дориа задумал разделаться с Драгутом? И разве его замысел не исполнен? И разве он не находился в восточной части Средиземноморья, разве неаполитанская эскадра не часть его флота?

— Но зачем вы отказываетесь от славы, от своей собственной победы, достойной ордена Золотого Руна?

— Чтобы отдать долг чести.

— Насколько я знаю, ваши счеты с Дориа — несколько иного рода.

— Вы не знаете всего. Сделайте мне одолжение, дон Алваро, не говорите ничего, что могло бы уменьшить ту долю заслуги, которую я с радостью отдаю Дориа.

— Если вы просите, то пожалуйста, друг мой! Но я не стану говорить также ничего, что могло бы преуменьшить вашу личную заслугу!

— Можно пойти на компромисс, что я и сделал в своем письме.

Желая доставить ему удовольствие, дон Алваро согласился, однако оставил за собой право рассказывать всем о тактическом мастерстве Просперо, без которого победить у мыса Ла-Мола было бы невозможно — начиная с изобретения, превратившего «Имакуладу» в гигантскую бомбу, которая смела с поверхности воды треть вражеского флота еще до начала битвы.

Победа у Балеарских островов больше всего обрадовала императора: истинный подвиг всегда вызывал горячее одобрение воинственного Карла V.

За две недели до памятного сражения император, прибывший в Барселону с намерением купить для Италии корабль, ликовал по поводу донесения Дориа о захвате Драгута и его флота у Джербы, донесения, оказавшегося поспешным и преждевременным. Была особая причина, по которой его величество принял это столь близко к сердцу. Он прекрасно знал, что в среде его дворян существовало недовольство назначением графа Мельфийского адмиралом Средиземноморья в ущерб испанским морякам. Его победа подтвердила правильность выбора и стала личным торжеством императора. Накануне посадки на корабль в Барселоне его величество получил ужасающее известие о том, что Драгут, которого Дориа хвастливо объявил захваченным в плен, на самом деле находится в море со всем своим флотом и продолжает грабить, как всегда безжалостно, христианское побережье. Эта новость уязвила гордость императора. Он был встревожен и исполнен тягостных сомнений относительно своей проницательности.

Неуверенность императора подкрепляли не только те люди из его свиты, которые советовали Карлу не назначать Андреа Дориа, но также и те, кто не мог простить ему нежелания выбрать адмирала из их числа. Он точно знал, что эти люди испытывают сейчас тайное злорадство, созерцая очевидный провал генуэзского бахвала. Их лица, конечно же, выражают печальное участие, они наперебой восклицают: «Ах, какое несчастье! Какое невезение! ». Но это не могло обмануть короля. Он чувствовал, что над ним смеются, его унижают, и в глубине души был взбешен до крайности, тем более что гордость не позволяла ему выказать свое негодование.

Дальше стало еще хуже. Высказывались обвинения, которых генуэзский адмирал явно не заслуживал. Говорили, что да, раньше он добивался успехов, но успехи эти объяснялись отчасти везением, отчасти — безграмотностью противника, а многие победы были заслугой капитанов, служивших под началом Дориа.

Даже маркиз дель Васто, оплакивая друга, которого считал погибшим из-за предательства Дориа, громогласно вспоминал Гойалату и победу, добытую там адмиралом. Разбирая этот эпизод, дель Васто напоминал, что Дориа едва не потерпел поражение из-за своей поспешности, а выручила его лишь отвага одного подчиненного, генуэзца по имени Просперо Адорно, который впоследствии героически погиб в битве при Шершеле, где Дориа не сумел вовремя поддержать его. Гранды качали своими вельможными головами и маловразумительно бормотали, что, дескать, все общество было введено в заблуждение относительно достоинств моряка, чья истинная сущность наконец-то открылась.

Это звучало почти как неодобрение выбора императора, а он считал провал адмирала-иностранца, назначенного против воли умудренных опытом советников, своим личным позором.

Страшные известия о зверствах, учиненных Драгутом в личных владениях короля на Майорке, на подступах к испанскому королевству, еще более уязвили гордый дух императора. Он был так разгневан, что при всяком упоминании об этом его речь становилась совершенно неразборчивой из-за сильного заикания.

И вдруг, подобно торжествующему лучу солнца, его мрачное отчаяние рассеяла потрясающая новость с Ла-Мола: полный разгром флота Драгута, возвращение награбленного на Майорке, освобождение людей, захваченных им на Балеарских островах, и бесчисленного множества христиан, изнемогавших от рабского труда на галерах варваров!

В письме Просперо содержалось высказывание, столь любопытным образом подтвержденное в отчете губернатора, что Просперо можно было заподозрить в том, что он-то и внушил губернатору эту мысль.

«Славный подвиг, — писал губернатор, — совершен неаполитанской эскадрой, возглавляемой мессером Просперо Адорно, лучшим лейтенантом адмирала флота Вашего Величества. Мы, Ваши верноподданные на этих островах, сообщаем Вашему Величеству, что граф Мельфийский и его достойный подчиненный своевременными действиями спасли Минорку и возместили ущерб, причиненный Майорке».

Эти радостные слова император расценил как оправдание не только графа Мельфийского, но и как свое собственное, что было гораздо важнее. В речи, обращенной к тем, кто своими безжалостными нападками на Андреа Дориа внушал Карлу чувство стыда, император назвал их злобными клеветниками. Чтобы прекратить критику Дориа, которая, как ему казалось, была косвенно адресована ему самому, король велел обнародовать письма, извещающие о победе. Было объявлено, что критиканы проявляют нелепую поспешность и пристрастны в своих недавних суждениях. То, что Драгут разбит не при Джербе, — не так уж важно. Главное в том, что разгром последовал очень скоро и был столь полным, что адмирала можно считать оправданным.

Один смелый вельможа из свиты императора насмешливо заметил, что участие графа Мельфийского в событиях у Ла-Мола явно преувеличено.

Император обратил к нему свое длинное мертвенно-бледное лицо.

— Единственное преувеличение, которое я усматриваю, — произнес он, заикаясь, — это ваша мысль о том, что капитан Адорно ищет, кого бы ему увенчать теми лаврами, которые он сам заслужил. Это, синьор, нечто из области столь высоких помыслов, какие не могут быть присущи человеку. К тому же, — добавил Карл, — Ла-Мола — это триумф Дориа, так как победы добился его подчиненный. В некотором смысле это и мой триумф, так как адмирала назначил я.

После столь прозрачного намека даже дель Васто не рискнул бы раздражать императора заявлением о том, что победу при Махоне принесло не участие в битве Дориа, а его отсутствие. Он знал нравы света и кое-что о нравах королей и понял, что стоять на своем сейчас значило бы вызвать неудовольствие императорами в конечном итоге настроить его против Просперо. Так что ради своего друга он перестал оспаривать ту долю участия в победе, которую его величество приписывал Андреа Дориа.

Глава. XXXIV ОТКРЫТИЕ

Знай Андреа Дориа о том мнении, которое император составил себе о его действиях, это могло избавить его от мучений уязвленной гордыни, столь глубоких, что, казалось, он никогда не сможет избавиться от них.

В тот самый день, когда Просперо дал бой Драгуту у Махона, из Неаполя на быстроходном галеоте прибыл мессер Паоло Караччиоло, доставивший на императорский корабль послание вице-короля.

Мессер Караччиоло, баловень судьбы, был молод, храбр и насмешлив. Из-за этого он редко щадил чувства других людей. То, как он держался, передавая послание принца, объяснялось испытываемым им злорадством. Высокий, красивый мужчина, румяный, с золотистыми волосами, в роскошной одежде — коротком вычурном алом камзоле по венецианской моде, он легко и непринужденно ступил на борт адмиральской галеры в тот миг, когда граф и его племянники садились обедать.

— Его высочество принц Оранский, — объявил посланник, — посылает свое приветствие вашей светлости и спрашивает: что задерживает вас у залива Сиртис?

Трое сидящих вскочили, и на посланника уставились три пары глаз, как бы вопрошая, не сумасшедший ли он.

Синьор Андреа громко повторил вопрос Караччиоло:

— Что меня задерживает? ..

— Ради Бога… — пробормотал Джанеттино.

— Что меня задерживает? — повторил адмирал.

— Да, принц спрашивает именно об этом, — жеманно произнес посланник.

— Но, синьор… — в голосе Андреа слышалось удивление, смешанное с возмущением, — разве мое требование прислать войска не дошло до Неаполя? Войска, которые должны высадиться на том берегу Джербы?

— Ах, это? Это же было три недели тому назад, когда Драгут еще был в бухте.

— Когда он был в бухте?

— Может быть, — заговорил Филиппино, испепеляя посланника взглядом, — вы скажете, где он находится сейчас?

— Синьор, я не могу сказать точно. Я знаю лишь, где его нет. В бухте Джербы.

— Его нет на Джербе? — спросил адмирал. Сердито воззрившись на щеголя, он пожал грузными плечами. — Вы, наверное, с ума сошли. Вы просто безумец.

Джанеттино рассмеялся, воздел руки горе, как бы взывая к небесам, а затем шлепнул себя ладонями по бокам.

— Вот так! — воскликнул он. Филиппино холодно спросил:

— А может, вы не от принца прибыли, синьор? Может, вы просто шутник?

Раздраженный мессер Караччиоло заявил:

— Будьте повежливее! Десять дней назад Драгут-реис ограбил побережье Корсики.

— Это невозможно. Это ложь! — воскликнул адмирал.

— Да нет же, это факт!

— Какой-нибудь другой пират назвался его именем, — предположил Филиппино.

Но Караччиоло настаивал, что это был, несомненно, сам Драгут.

— Следовательно, — закончил он, — десять дней назад его уже не было на Джербе. Если он вообще когда-либо там был.

— Как это понимать? — К лицу адмирала прилила кровь. — Разве я не запер его в той лагуне? Разве я не сижу здесь и не сторожу его день и ночь? Как он мог оттуда выйти?

— Мусульмане говорят, — проговорил мессер Караччиоло, — что по воле Аллаха может случиться все, что угодно. Если вы так уверены, что Драгут там, то я не менее вашего уверен в том, что его там нет. От вас ждут объяснений, синьор. А я не сомневаюсь, что вы сможете смягчить гнев, который вы вызвали у его императорского величества.

— Давайте ваши бумаги! — крикнул раздраженный адмирал и нетерпеливо схватил протянутые ему письма.

Мессир Караччиоло уселся, обмахиваясь беретом.

— Мне говорили, что у генуэзцев плохие манеры. А я не верил! Никто из моряков не обратил внимания на его наглость. Им и без этого было о чем подумать.

Адмирал разложил лист, племянники стали по обе стороны от него, и все углубились в чтение. Филиппино стал похож на человека, у которого остановилось сердце. Джанеттино выпятил челюсть, и его маленький женственный рот искривился в горькой усмешке. Дело было в том, что он уже целую неделю твердил, что в тишине и безмолвии, царящих в бухте, есть нечто подозрительное. Джанеттино даже настаивал на том, что следует войти в бухту и проверить, как там обстоят дела, но дядя строго запретил ему идти под огонь корсара.

— Тем самым ты сделаешь именно то, чего он и дожидается, — говорил адмирал. — Ведь Драгут хитер, как лиса, и рассчитывает на то, что мы окажемся дураками. Надо дождаться прибытия сухопутных войск, а пока притворяться спящими. Мы не попадемся на его удочку.

— Если только не обманем сами себя, — возражал Джанеттино.

— А что может сделать Драгут?

— Хотел бы я знать… Я костями чувствую, что тут какой-то подвох.

— Костями чувствуешь? — в голосе адмирала звучала явная насмешка.

— Я скорее поверю своим мозгам, чем твоим костям, Джанеттино!

Однако теперь, когда они прочитали письмо, оказалось, что эти самые презренные кости вдруг проявили необычайную сообразительность.

— Ну вот! — вскричал Джанеттино. — А что я говорил вам все эти дни?

Адмирала мало что могло рассердить, но эти слова вывели его из себя. Во взгляде, которым он одарил племянника, сверкнула такая злоба, какой Джанеттино не мог даже представить себе.

— Догадка дурака иногда выявляет истину, скрытую от мудреца, но кто обращает внимание на догадки дурака? — Затем, изменив манеру и подавив вспышку безумия, адмирал учтиво и сдержанно обратился к посланнику: — Это письмо, синьор, — он запнулся, — объясняет все.

Ноги Дориа затряслись, и он, измученный и вялый, сел на стул. Всегда твердый и мужественный, он впервые в жизни почувствовал себя стариком. Положив локти на стол, адмирал закрыл глаза и уронил лицо на руки. Из его уст вырвался стон.

— Этого не может быть! Не может! Ради Бога, как это могло случиться? Джанеттино выступил вперед.

— Господин! Я намерен сделать то, чего вы не позволяли мне до сих пор. Я высажусь на Джербе и посмотрю, в чем там дело.

Он не стал ждать ответа и вышел, чеканя шаг.

Вернулся Джанеттино в сумерках. В каюте адмиральской галеры сидели его дядя и Филиппино, погруженные в уныние. Его рассказ отнюдь не поднял им настроение. Было обнаружено, что пока императорский флот сторожил вход в бухту, Драгут ускользнул через никому не известный вход с другой стороны. Шейх Джербы показал Джанеттино прорытые каналы.

— По словам шейха, — рассказывал Джанеттино, — каналы были вырыты согласно указаниям некоего европейца, который был там вместе с Драгутом. Его имя — Просперо Адорно.

Увидев изумление собеседников, Джанеттино горько рассмеялся.

— Нам следует гордиться ловкостью нашего соотечественника. Направленные в нужное русло, его способности могли бы принести немалую пользу нашему семейству. На сей раз он добил нас окончательно. Этот вероломный негодяй достиг-таки своей цели.

Джанеттино рассказал о своей беседе с шейхом; мессер Караччиоло любезно добавил к его словам еще некоторые подробности, и постепенно собравшимся стало ясно, каким именно образом Просперо оказался у Драгута и как туда попала Джанна.

Адмирал сидел, словно оглушенный. Филиппино разомкнул свои тонкие губы.

— Поделом нам. Если бы мне позволили поступить с этим мерзавцем так, как я считал нужным, такого не произошло бы никогда. — Он повернулся к дяде. — Я вас предупреждал!

— Да! Да! — прорычал граф. — Вы все меня предупреждали, а я не слушал. Теперь все мои заслуги будут забыты, и каждый тупица сможет смеяться надо мной!

Филиппино спросил кузена:

— Как получилось, что до нас не дошли никакие известия с Джербы? Ты не спрашивал у шейха?

— Конечно, спрашивал. Он ответил, что Драгут сжег и потопил все лодки. Может, это правда, может, нет. Какая разница?

— В самом деле: какая разница? — вмешался мессер Караччиоло. — Вы проверили факты, и этого достаточно. Ну, теперь-то вы поднимете якоря?

Андреа Дориа повернул свою тяжелую львиную голову.

— И куда нам идти?

— В Неаполь, синьор!

— Чтобы стать мишенью насмешек?

— О, синьор! Чтобы получить приказ его высочества вице-короля. Вам предстоит преследовать Драгут-реиса.

Адмирал посмотрел на легкомысленного посланника злыми, налитыми кровью глазами, гадая, не смеется ли тот. Приказ начать преследование пирата, которого он, по его донесениям, уже взял в плен, показался Дориа очень обидной шуткой.

Глава XXXV. ПОСЛЕДНЯЯ НАДЕЖДА

Восточные ветры, которые так помогли Просперо при погоне за Драгутом, весьма мешали ему теперь, когда он держал путь на восток, всем сердцем стремясь к своей Джанне, чтобы успокоить ее мятущуюся душу. В течение шестнадцати часов галеры едва ли делали по три узла, а остальные восемь им приходилось стоять на якоре, чтобы гребцы могли отдохнуть. Если ветры не сменятся на западные, то, чтобы одолеть обратный путь, потребуется более двух недель, в то время как на запад они добрались всего за три дня. Поэтому, сгорая от вполне понятного нетерпения, Просперо свернул в Лионский залив и послал из Марселя в Неаполь сухопутного гонца с новостями о себе и просьбой к Джанне прибыть к нему в Геную, куда он сейчас и направлялся.

«Поскольку, любимая моя Джанна, — писал он ей, — я не намерен далее жить в изгнании, полагаю, что именно сейчас самое благоприятное время для нашего возвращения. Я вспоминаю радушие моих земляков, с которым меня встречали после Прочиды. И как это радушие усмирило моих врагов, положило конец клевете и удержало кинжалы в ножнах. Памятуя об этом, я не сомневаюсь в благодарности и теплом приеме, ожидающих меня, когда я войду в порт с четырнадцатью исламскими галерами, тремя тысячами рабов-мусульман и освобожденными христианами, среди которых я насчитал по крайней мере тысячу генуэзцев. Меня ждет слава победителя Драгут-реиса и его армады, человека, добившегося ослабления исламской угрозы у наших берегов. Я не думаю, что даже храбрейший из моих врагов рискнет проверить на прочность мою репутацию. Полагаю, она будет достаточно прочной, чтобы защитить меня. Поспешите же ко мне, моя Джанна, чтобы мы наконец воссоединились, и я смог бы возложить этот триумф и славу к Вашим стопам. Его высочество принц Оранский выделит Вам надлежащий эскорт и обеспечит всем необходимым».

Остальное же, написанное несколько более пылко, не должно нас касаться. Одновременно он послал наместнику свой отчет о событиях в Порт-Махоне. Это было краткое и весьма сдержанное изложение фактов. Но если он и умалял свои заслуги в этом отчете, то цветистое перо дона Алваро де Карбахала превозносило их.

Хотя письмо Просперо принесло Джанне облегчение, она пару раз вздохнула украдкой, читая самодовольные разглагольствования по поводу триумфального возвращения в Геную. Да, он столько сделал, чтобы исправить зло, сотворенное им на Джербе, что требовать от него большего никто не станет. Однако полагать, что его триумф парализует заклятых врагов, окружающих Просперо дома, было бы опрометчиво. Это соображение и заставило Джанну поспешить с отъездом. Она хотела быть с Просперо, в какую бы беду тот ни попал.

События показали, что момент Просперо выбрал верно: проницательность всегда была свойственна ему, и, не будь этот человек поэтом, он мог бы стать одним из первых морских волков и стратегов своего времени. Просперо не впадал в излишний оптимизм, но его суждения, как оказалось, были недалеки от действительности. Весть о битве у Ла-Мола, победе над Драгутом и уничтожении всего его флота (тогда и сам Просперо думал, что Драгут погиб) уже достигла Генуи. На христианском побережье Средиземноморья не осталось ни одного порта, где бы жители, услышав благую весть, не вздохнули с облегчением и не восславили генуэзского капитана, которому они были обязаны уничтожением этого мусульманского головореза. На родине он стал величайшим из национальных героев всех времен, и появление его флота в заливе вызвало восторг населения.

Перед Коровьими воротами, через которые он должен был проехать, была построена триумфальная арка. Звуки серебряных труб приветствовали Просперо, когда он сошел с корабля на набережную, устланную ковром из цветов и зелени. Его встречали дож, сенаторы в алых мантиях и группа патрициев, представителей всех благородных домов республики. Впереди стояла маленькая девочка из клана Гримани, которая прочла приветственный сонет. Если во всем этом и была заметна суетливость, заставившая автора «Лигуриад» поморщиться, то, как он потом заметил Джанне, только невежда мог критиковать оказанный прием, поскольку его превозносили как одного из лучших сынов республики.

Слушая речи и глядя на тех, кто пришел его приветствовать, он смеялся в душе — столь разителен был контраст с проводами менее чем два месяца назад. Тогда все считали его предателем, а сегодня приветственно протягивали к нему руки. За спинами патрициев стояла галдящая толпа, удерживаемая лучниками. «Только смельчак, — думал Просперо, — может сейчас объявить себя моим врагом».

И, конечно, совсем другой была высадка в Неаполе Андреа Дориа, графа Мельфийского и кавалера ордена Золотого Руна, происходившая в те же часы. Великого адмирала не встречали ни звуки труб, ни цветы, ни сонеты, ни патриции, ни скандирующая толпа. Его встречал лишь суровый наместник. Он даже не вышел на мол Кастель-Нуово, а ожидал его в приемном зале крепости.

Настроение у синьора Андреа и его племянников было не из лучших. Шли они туда, отнюдь не окруженные почтением, достойным адмиральского ранга синьора Андреа. Однако потрясение, вызванное новостями с Джербы, уже прошло. По зрелому размышлению они поняли, что все не так уж и безнадежно. До тех пор, пока Драгут остается в море, Дориа всегда получит поддержку для охоты за ним и его уничтожения. Как только это произойдет, радость и благодарность всей Италии затмят неудачу при Джербе. Но даже если и нет, то все еще можно повернуть в свою пользу, разоблачив главного виновника неудачи. Вот каковы были тайные намерения Филиппино.

— Когда мы оповестим всех о предательстве, спасшем Драгута, Адорно уже не будет нас беспокоить. Мессеру Просперо придется держать ответ за опустошение Корсики, последовавшее за исчезновением неверных. И он, несомненно, ответит за это на виселице.

Синьор Андреа не выказал большого воодушевления.

— Я заметил, — мрачно сказал он, — что любое действие, предпринимаемое нами против этого мерзавца, нам же и выходит боком.

— Это уже будет действие не наше, а императора, — напомнил Джанеттино. — Справедливость, наконец, настигнет собаку.

— До сих пор твое стремление к мщению диктовалось ненавистью, и это не принесло нам добра. — Граф устало провел рукой по лицу.

— Что же, по-вашему, не надо платить за оскорбления? — разгорячился Филиппино. — Может, вы простите мессира Адорно и возьмете всю вину за Джербу на себя, став всеобщим посмешищем?

— Нет-нет! — поморщился граф.

Чтобы подхлестнуть его, Джанеттино еще подлил масла в огонь:

— Даже если вся правда откроется, наши фигуры не станут менее нелепыми.

Адмирал вскинул красивую голову и проревел в ответ, как взбесившийся лев:

— Когда я потоплю Драгута и все его галеры, мне уже не нужно будет опасаться насмешек.

С такими мыслями он и прибыл теперь в Неаполь, намереваясь выяснить местонахождение корсара. Пораженный полным отсутствием знаков внимания к своей персоне, он сорвал злость на сопровождавшем их офицере.

Когда объявили об их прибытии, принц Оранский сидел за столом и писал. Он отложил перо и поднялся, но не двинулся с места. Он не протянул руку для приветствия, а голубые глаза были, как две льдинки. Речь его была столь же холодна, сколь непроницаемым было лицо.

— Вы прибыли, наконец. Долго же вы добирались.

От такого холодного приема негодование графа вспыхнуло еще сильнее. Перед лицом сурового испытания невозмутимость вновь изменила ему. Голос его был громок, слова резки.

— Обитателю суши, ничего не знающему о море и его опасностях, легко критиковать моряка. Дул встречный ветер, и мы были вынуждены идти на веслах. Тем не менее мы шли на полной скорости.

— Вы шли на полной скорости. Понятно. — Его высочество был сух. — И чем, — спросил он, — вы объясняете события на Джербе?

— Предательством. Мы были обмануты уловками предателя, столь бесстыдного, что он даже не постеснялся подсказать Драгуту выход из расставленной мною ловушки. Просперо Адорно помог неверным, и он должен будет ответить перед императорским судом за все свои преступления.

То ли из-за того, что ему очень не понравились манеры графа, то ли из-за дружеской привязанности к Просперо Адорно, то ли потому, что он во всех подробностях знал о событиях на Джербе, холодность принца лишь стала еще более явной.

— Где доказательства?

— Доказательства? — гнев Дориа нарастал, лицо его потемнело. — Мое слово.

Принц Оранский покачал головой.

— Ваше слово? Не более, чем мнение. Были ли вы на Джербе и твердо ли знаете, что Адорно участвовал в разработке тактики, приведший вас к поражению? Он был с Драгутом. Да. Как пленник. Это все, в чем вы смогли бы поклясться, я полагаю.

— Но я был на Джербе, ваше высочество! — взорвался Джанеттино. — За наши слова может поручиться шейх.

— Шейх Джербы, — улыбнулся Оранский. — Чего стоит слово неверного против слова высоко ценимого офицера в христианском суде?

— Против слова заведомого предателя! — влез в разговор Филиппино, не в силах дольше сдерживаться. — Если нужны свидетели, их более чем достаточно. Рабы.

— Где же вы их найдете? — удивился вице-король.

— Ваше высочество, вы что, сомневаетесь в наших словах? — настаивал Джанеттино. — Вы защищаете этого человека?

— Я, — вице-король вздернул брови, — вас просто предупреждаю, чтобы вы были осмотрительны. Вы можете навредить себе, если будете прикрывать собственные ошибки подобного рода обвинениями. Ваши промахи остаются вашими промахами. Кто бы ни одурачил вас, Драгут ли, Просперо ли, но вас одурачили, и это единственное, что имеет значение.

Эти слова только разбередили раны адмирала. Он вскочил, резко вскинув голову.

— Платить по своим счетам я буду лишь его величеству императору.

— Естественно, будете. Вас об этом попросят. Но позвольте мне еще раз предупредить вас.

— Благодарю ваше высочество за заботу, — последовал полный иронии ответ.

Принц поклонился.

— Тогда, думаю, это все. Я не вижу смысла в вашем пребывании в Неаполе, если, конечно, вы сами не пожелаете остаться.

— Пожелаю, синьор? У меня слишком мало времени, чтобы терять его здесь. Мне нужны лишь сведения о последнем местонахождении Драгута.

Филиппино разразился угрозами в адрес Просперо и пообещал, что никто и не вспомнит о Джербе, когда с ним будет покончено.

Даже невозмутимо холодный наместник вышел из себя.

— Вы хотите узнать о Драгуте? Ну что ж. От Корсики он отправился на запад, чтобы разорить Балеарские острова под самым носом у императора. — И он вкратце изложил детали этого опустошительного набега к вящему ужасу слушателей. — Известия об этом кровавом рейде дошли до его величества одновременно с вашим письмом, где вы сообщали, что надежно обложили корсара и его уничтожение неизбежно. Думаю, чувства его величества понятны вам, господин граф.

Адмирал стоял перед ним, сцепив руки и тяжело дыша, а его племянники смотрели на принца Оранского расширенными от ужаса глазами. Потом синьор Андреа несколько разрядил возникшую напряженность.

— Тем больше причин для мести! — воскликнул он. — И если при этом я расстанусь с жизнью, то все же буду отомщен.

Он понимал, что, если теперь не найдет и не уничтожит Драгута, ему не удастся сохранить лицо, и жизнь потеряет смысл. Единственный шанс обелить себя — немедленно расправиться с Драгутом.

— Где сейчас находится этот пес? — прорычал он. — Вы знаете?

— Не совсем, — на губах наместника мелькнула тень улыбки. — Но хочется надеяться, что в аду.

Сочтя, что с ним шутят, адмирал разозлился.

— Ваше высочество, я серьезен.

— Поверьте, я тоже, — сказал принц. — Мессер Драгут вместе со своим флотом — около двадцати шести галер — три недели назад был разгромлен Просперо Адорно и неаполитанской эскадрой, равной примерно половине исламского флота. Ратный подвиг, прогремевший по всем морям отсюда до Кадиса.

Наступило гробовое молчание. Трое генуэзцев, ошеломленные услышанным, похоже, даже перестали дышать. Адмирал побледнел, и лицо его стало похожим на восковую маску. Ему потребовалось некоторое время, чтобы восстановить голос, но тот все равно звучал хрипло и дрожал.

— Если это правда… — он не мог продолжать.

— Это правда, будьте уверены, — ответил вице-король и рассказал подробности: восстановление Пальмы после набега, освобождение пленников с Майорки и с исламских галер и, кроме того, захват галер для имперского флота.

— В таком случае нам нет нужды оставаться долее в Неаполе и отнимать время у вашего высочества. Я покидаю вас, синьор принц.

Достоинство, с которым Дориа воспринял сообщение, лишившее его последней надежды, заслуживало уважения. Вице-король поднялся, но все же слов утешения не нашел.

— Приятного путешествия вам, синьор, и вам, господа, — вот все, что он смог им сказать.

Дориа вышел, а за ним и племянники. На лестнице Филиппино яростно зашептал в ухо дяде:

— Как я вам говорил много лет назад, синьор, mortui non mordent note 33. Теперь, когда эта змея нанесла вам смертельный укус, может, вы мне поверите.

Глава XXXVI. НАГРАДА

Вернувшись на борт флагмана, Дориа задумался, куда ему теперь держать путь. Тот же вопрос он задал и своим племянникам, делившим с ним трапезу в его каюте.

Оба молодых человека винили дядюшку в своих бедах и легковерии, с которым тот отнесся к этому коварному Просперо Адорно.

— Хорошенько во всем разобраться — вот единственное, что мы еще можем сделать, синьор, — заметил Джанеттино. — А разобравшись, вы получите ответ на ваш вопрос.

— Разбираться? — отозвался граф. — Нет. Все и так ясно. — Он был удручен, но все же сохранил присущее ему холодное достоинство. Голос его был бесцветен, как если бы он думал о чем-то другом. — В этой продолжительной дуэли победа, похоже, за Просперо Адорно.

— Предательски добытая, — добавил Джанеттино.

— Ты говоришь так для собственного успокоения, — адмирал покачал головой. — Но на войне все честно. Когда осуществляется наш собственный замысел, мы называем это стратегическим талантом. Когда же враг добивается успеха, мы называем это предательством.

— Клянусь Господом! — воскликнул Джанеттино. — Я не считаю себя побежденным.

— Да? Что же остается?

— Справедливость. Когда император узнает о проделке Просперо при Джербе, триумф его превратится в нечто прямо противоположное.

— Неужели мы еще не достаточно смешны? Вы что, хотите, чтобы весь мир катался от хохота, узнав, как Просперо Адорно провел нас? Неужели вы думаете, что это спасет меня от позора или восстановит из руин мою славу и все, чего я достиг за долгие годы? Неужели вы не видите, что, опередив меня и разбив Драгута, Просперо не только обокрал меня, но и лишил возможности напасть на него?

— Тем не менее все это нужно еще проверить, — процедил Филиппино.

— Проверить-то мы можем. Нам терять нечего.

— Ну, а если и тут не повезет, у нас останется вот это, — Филиппино ударил по рукояти меча. — Я не склонюсь перед этим хвастуном Адорно.

— Я тоже, клянусь Богом! — воскликнул Джанеттино. — Так или иначе, а мессиру Просперо придется расплатиться за все.

После этого разговора они повернули домой, в Геную, уже не строя тщеславных планов. Их боязнь насмешек была столь велика, что они высадились в Леричи и оттуда отправились верхом. В Геную они прибыли уже к вечеру, под прикрытием августовских сумерек.

Внезапное, без предупреждения, появление адмирала удивило не только слуг во дворце Фассуоло, но и саму графиню.

— Дорогой мой! Синьор! Андреа! — с криком радости она вскочила и бросилась в его объятия.

Он склонился над ней, и она ощутила необычную слабость в этом человеке, который, как ей казалось, был высечен из гранита.

— Вы устали с дороги, Андреа. — Она, воплощенное волнение, потянула его к стулу.

— Да, устал, — согласился он. И в мерцании свечи она увидела его серое осунувшееся лицо, безжизненные, глубоко запавшие глаза. Казалось, он мгновенно постарел и стал выглядеть на свой возраст.

Она присела рядом с ним, взяв его измученные руки в свои.

— Откуда вы, Андреа?

— Из Леричи. Я оставил там галеры.

— Вы спешили ко мне?

Он грустно усмехнулся.

— Милостию Божьей, я бы так и сказал, если бы смог. — Он покачал головой. — Я хотел скрыть мой позор, въехать в Геную незамеченным, избежать глумления. Я не считаю себя трусом, дорогая моя. Но для такого я недостаточно храбр.

Она положила свои мягкие руки ему на плечи и взглянула прямо в лицо.

— Глумление? — спросила она.

— Да. Вы разве ничего не слышали?

— Что именно? Я знаю только, что маркиз дель Васто ждет вас в Генуе с письмами от императора.

— Ах, — вздохнул он с некоторым облегчением. — Эти письма уже здесь?

— Говорят, император всегда воздает по заслугам.

— По заслугам. Хорошо сказано. Всегда воздает соответственно заслугам по своему разумению. Где мессер дель Васто?

— Во дворце Адорно. Сидит со своим другом господином Просперо.

— Так, конечно же, и должно было быть. А Джанна? — адмирал криво улыбнулся.

— Она здесь, со мной. Вы еще много услышите о том, как они вместе уплыли, и что из этого получилось. Конечно, об этом много болтали, ужасные глупости! Но все это уже в прошлом. Их свадьба отложена до вашего возвращения.

— Нужда заставила, — грустно сказал он. — Похоже, честь ее нужно будет подлатать. — Он издал короткий смешок, и графиня уставилась на него.

— Вы несправедливы, Андреа! Вы не знаете всего. И как ужасна была ярость Ламбы…

— Да, да! Я слышал эту историю. Теперь это уже неважно.

— Конечно, нет, — согласилась она, — и я возблагодарила Господа за спасение милого дитя, за то, что все так счастливо завершилось и что Просперо в безопасности и всеми уважаем за свои подвиги. Жаль, что она не успела прибыть сюда вовремя, чтобы видеть, как его встречали.

— Итак, все счастливо закончилось. — Адмирал еще больше помрачнел.

— Счастливо! А этот Просперо в большом почете! Его возвращение было триумфальным! Ну-ну!

Монна Перетта вышла отдать приказ слугам, чтобы ужин синьору Андреа был подан в ее будуар, и дождалась, пока он поест.

Ел он механически. Греческое вино, налитое ее рукой, выпил залпом томимый жаждой. Ухаживая за мужем, графиня упросила его рассказать о себе.

— Мы слышали о вашей великой победе в Мехедии, о погоне за этим жутким корсаром Драгутом. Но с тех пор — ничего.

Он немного помолчал, раздумывая, как лучше поделиться своими бедами. Но верх взяли уныние и усталость.

— Давайте отложим до завтра, — сказал он. — Завтра услышите. От дель Васто, посланника его величества. Пошлите сказать ему, что я здесь и буду счастлив принять его.

Ушей дель Васто это известие достигло на следующее утро, когда он завтракал на террасе над садом, принадлежавшим Просперо, вместе с самим хозяином и третьим гостем, доном Алваро де Карбахалом. Монна Аурелия, к счастью, отсутствовала, находясь в загородном доме Просперо в Вердепрати, куда она отправилась, спасаясь от августовской жары.

Дель Васто прибыл в Геную с письмами от императора за пару дней до возвращения Просперо. Зная, в каких выражениях составлены эти письма, он сообщил о них Просперо. Дон Алваро, услышав, расхохотался.

— Я догадываюсь, что вас так радует, — сказал ему маркиз.

— Даже и наполовину не догадываетесь, — усмехнулся дон Алваро. — Будь иначе, вы бы хохотали со мной.

— Думаю, да. Плоть под императорской мантией так же смертна, как и наша. И одолевают ее те же болезни. В провале адмирала его величество увидел и провал своих надежд. Он увидел, что презрение и насмешки над Дориа коснутся и его. Поэтому, когда ему сообщили о победе при Ла-Мола, он приписал ее Дориа. Выгораживая адмирала, он выгородил и себя.

— И преуменьшил славу Просперо?

— Просперо сам преуменьшил свою славу слишком скромным докладом. Кто сможет возразить против этого? Дон Алваро взорвался.

— Я что, не был при Махоне? Я что, не видел всего, что случилось? И что, там не было других капитанов неаполитанской эскадры? Мы все можем поклясться под присягой. И, видит Бог, поклянемся, — продолжал Алваро. — Настало время открыть его величеству глаза на этого господина генуэзца, которого он предпочел более достойным испанцам. Время излечить его величество от слепоты.

Здесь Просперо прервал его:

— Увидеть в Андреа Дориа первого кондотьера нашего времени — не слепота.

Дон Алваро покраснел.

— Но даже если и так, неужели из-за этого отдавать ему всю славу вашей победы, величайшей победы всех времен?

— Это — разные вещи.

— Нужно ли спорить об этом? — спросил дель Васто. — Я должен освободить Андреа Дориа от его обязанностей посла. Я уполномочен также поручить графу Мельфийскому вручить вам орден Святого Януша Компостеллы от имени императора. Но вы можете отказаться принять орден из его рук, если вам угодно.

— Да, — одобрил дон Алваро, — это хороший способ разоблачить ложь.

— Если бы я этого хотел, стал бы я писать так, как написал? — спросил их Просперо. — И зачем мне теперь преуменьшать заслуги Дориа в глазах императора? Какая мне с того польза? Не слишком ли вы торопитесь с выводами, думая, что Дориа примет награду за подвиги, в которых он не участвовал? Может, придется еще его уговаривать.

Дон Алваро рассмеялся, и они решили отложить этот спор до возвращения Дориа.

И вот час настал. Дель Васто послал слугу известить Дориа, что вскоре он будет во дворце Фассуоло.

Просперо задумчиво погладил подбородок.

— Я иду с вами.

— Многое, бы я отдал, чтобы быть с вами, — проронил дон Алваро.

— Почему бы и нет? — спросил Просперо.

Граф Мельфийский принял их в большой галерее с пятью арками, выходящей на террасы и украшенной недавно законченными Перрино де ла Вега фресками. Здесь, под ажурными сводами, можно было увидеть сценки из истории Рима: Сцевола перед Порсенной и другие. Там были шпалеры из Тегерана, на деревянном мозаичном полу лежали мягкие ковры работы ткачей из Смирны, стояли мавританские вазы, отделанные серебром и золотом, богато инкрустированная испанская мебель из мастерских Севильи и Кордовы.

Герцог стоял, облокотившись о край потухшего камина, отделанного каррарским мрамором, в который Джилимо дела Порта вдохнул жизнь и движение, изобразив на нем сцены из жизни Прометея. Филиппино и Джанеттино тоже были с дядей, и если адмирал стоял, горделиво выпрямившись, то племянники смотрели злобно, как бы говоря: «Ничего, мы еще свое возьмем».

Маркиз дель Васто, самый большой щеголь императорского двора, в ажурной мантии, небрежно наброшенной на светло-голубой с белым камзол, следовал за камердинером, а за ним, в свою очередь, шли Просперо и Карбахал.

При виде Просперо адмирал пошевелился, и поза его стала заметно напряженнее. Шея Джанеттино вытянулась, глаза засверкали. Филиппино издал звериное рычание, и рука его невольно потянулась к мечу.

Все трое были убеждены, что Просперо пришел сюда «поплясать на их могилах».

Маркиз низко поклонился.

— Приветствую вас, синьор граф, от имени моего господина императора. Я принес вам вот это.

Он протянул объемистый пакет, на шелковой перевязи которого виднелись печати императора.

Андреа Дориа машинально взял его, но не взглянул ни на пакет, ни на маркиза. Его глубоко посаженные глаза не отрываясь смотрели из-под нахмуренных бровей на Просперо, который, сохраняя невозмутимость, выглядел очень подтянутым по сравнению с толстым доном Алваро. Адмирал прокашлялся.

— Я не думал, что ваша светлость будет не один. И менее всего ожидал увидеть здесь Просперо Адорно.

Дель Васто был воплощенная вежливость.

— Когда вы прочтете письмо моего властелина, ваше превосходительство, вы поймете причину присутствия здесь мессера Просперо.

— Ax! — воскликнул граф и жестом остановил Филиппино, который попытался заговорить.

Он сломал печати на пакете. Из него выпал небольшой меч с рукоятью в форме лилии, украшенный рубинами и висевший на ленте алого шелка. Джанеттино наклонился, чтобы поднять его и положить обратно, да так и остался стоять, пока дядя вытаскивал письмо, из которого выпала эта вещица.

Граф читал, затаив дыхание. Кровь отлила от его лица. В конце концов он хмыкнул и принялся читать сначала, пощипывая время от времени бороду.

Наконец он поднял глаза и взглянул на дель Васто.

— Ваше превосходительство знает, что здесь написано?

— Его величество оказал мне честь и поделился со мною.

— И… и… — адмирал колебался. — И вы верите тому, что сказано в письме?

— Могу ли я не верить его величеству?

— А сам его величество? Он-то верит этому?

— Стал бы он писать?

Андреа передал письмо Джанеттино, и оба племянника, склонившись друг к другу, принялись читать его. Адмирал, все еще держась очень прямо, сделал пару шагов. Лицо его было каменным.

— Во всем этом есть нечто, чего я совсем не понимаю, и иногда спрашиваю себя, не смеются ли надо мной.

Но это была лишь прелюдия. Тут вмешался Просперо.

— Позвольте мне на минуту уединиться с синьором Андреа, — попросил он маркиза.

— Со мной, синьор?! — вскричал адмирал. — О чем вы можете со мной говорить?

— Вы получили назначение, синьор. Я знаю, почему вы можете не пожелать принять его. Тем не менее я еще рассчитываю уговорить вас. На галерее Дориа расспрашивал Просперо:

— Итак, что вы желаете мне сказать? Может, вы хотите воспользоваться случаем, чтобы посмеяться и унизить меня? В этом ваша цель?

— Вы говорите об унижении и насмешках, синьор. Но ничего этого нет в письме, которое вы держите. Граф раздраженно ответил:

— Я уже сказал, что это письмо — следствие недоразумения.

— Это следствие происшедших событий. А вот все, что было между нами — результат недоразумения. Мы многого не понимали. На это Филиппино ответил еще яростнее:

— Что касается вашего предательства, здесь все было понятно.

— То же касается и вашей ненависти, Филиппино. Но я обращаюсь к синьору, вашему дядюшке. Дуэль слишком затянулась.

— И сейчас вы полагаете, что победа за вами, — проворчал старый адмирал.

— Можете так считать, если хотите. Когда мой отец был в ссылке, я дал клятву, которую повторил, когда Филиппино приковал меня к веслу. Но сейчас все это позади.

— Теперь, когда, к своему удовольствию, вы исполнили клятву! Похоже, я кончу свои дни всеобщим посмешищем. Вся слава, заработанная за шестьдесят лет безупречной жизни, разрушена вами в один миг! О, вы за себя отомстили, мессер Адорно. Радуйтесь, пока можете. Но уйдите. Это издевательство слишком затянулось

— Слишком, клянусь Господом, — повторил Филиппино.

— И я так же скажу, — согласился Джанеттино и шагнул вперед, стягивая перчатку.

Просперо предупреждающе поднял руку.

— Одно слово, прежде чем вы бросите эту перчатку. Вспомните, что все пока остается между нами. Общество ничего не знает об этом. Ваша родная Генуя в этот миг готова приветствовать великого адмирала, почитаемого самим императором. Есть ли кто-нибудь, кто сможет утверждать, что я действовал не по вашему указанию, как предполагает император, когда «сломал» Меч Ислама в Порт-Махоне? Единственные люди, способные о чем-то догадаться, — это принц Оранский и дон Алваро де Карбахал. Но осмелятся ли они сказать императору, что он ошибается, если я сам этого не сделаю?

— Если вы этого не сделаете? — эхом откликнулся адмирал, и все трое Дориа в изумлении переглянулись. Джанеттино первым сделал вывод.

— Вы намекаете на сделку.

— Да, — согласился его кузен, — у вас есть что продать.

— Скорее, отдать. На самом деле, я уже отдал. Господа, по-моему, вы не сумели внимательно прочитать письмо императора. Оно говорит, как мне кажется, что его величество из доклада мессера Просперо Адорно узнал о том, как был уничтожен корсар Драгут-реис и его флот, уничтожен в результате мер, принятых вашей светлостью. Не это ли написано в послании его величества? — Он сделал паузу и с достоинством добавил: — Если он это и пишет, то лишь потому, что я ему так доложил. Вот предлагаемый мною дар. Дар мира.

Все трое слушали его с возрастающим удивлением. Когда Просперо умолк, адмирал снова вернулся к письму. При беглом чтении они не обратили внимания на то, о чем сказал им Просперо.

Он перечитал вслух нужный абзац: «Я узнал от губернатора Минорки и в большей степени из докладов мессера Просперо Адорно, командовавшего неаполитанской эскадрой Вашего флота, что в результате мудро задуманного Вами плана, в котором мессер Адорно успешно сыграл свою роль…»

Дальше он читать не стал. Адмирал вскинул большую голову, расправил плечи и, сбросив маску холодности, бросился в атаку.

— Мне — прикрываться вашими докладами? Мне — принимать от вас платье, чтобы прикрыть срам? Мне — участвовать в обмане и принимать награды за подвиги, мною не совершенные? О Боже! И вы смеете стоять здесь и предлагать все это? Из всех нанесенных вами оскорблений это — самое беспардонное. Вы полагаете, я столь низко пал, что могу принять подобные предложения?

Затем тон его переменился.

— Ответ на это письмо императора уже готов к отправке. Я написал его прошлой ночью. Это прошение об отставке. Оно правдиво освещает все события при Джербе. Оно означает конец карьеры, не совсем уж бесславной, но разрушенной коварным предательством, спасшим Драгута от западни, в которую я заманил его.

— Так вот какова ваша точка зрения? Вы считаете, что при Джербе я выместил на вас злость?

— А вы что, смеете отрицать это?

— Тут не нужно особой смелости. Я тогда не думал о вас. Я и о себе-то не думал. Вы забыли, что и Джанна была со мной в лапах Драгута? У вас был шанс спасти ее, но вы все провалили.

— Это упрек? Вы утверждаете, что спасли ее. А цена? Резня на Корсике? Еще одна Майорка? Сколькими жизнями было заплачено за жизнь Джанны? Неужели это нельзя было предвидеть? Зная цену, мог ли я отважиться на такое?

— Для вас Джанна не имеет такого значения, как для меня. С этим-то вы согласитесь. Между вами нет даже кровных уз. А то, что последовало, никоим образом предвидеть было нельзя. Намерения Драгута состояли в том, чтобы пойти к Золотому Рогу и соединиться с Барбароссой. Или он лгал мне, или он передумал уже потом. И даже потеряй он свой флот, вам ни за что не поймать бы его.

И Просперо в нескольких словах рассказал им о замысле Драгута увести свои отряды и рабов в Алжир.

— Я должен был бы пойти с ним в цепях. А Джанна, моя Джанна, попала бы к нему в гарем, — голос Просперо задрожал от болезненных воспоминаний. — Джанна, моя милая, нежная Джанна, ваша крестница и приемная племянница — в руках этого грязного турка! Жертва отвратительной жестокости! Мог ли я смириться с этим? Мог ли я, сложа руки, подсчитывать цену ее спасения от подобной участи? И если я мог спасти ее, то мне ли было задумываться о том, что мир провалится в преисподнюю? Ответьте честно, синьор. Поставьте себя на мое место. Поставьте монну Перетту на место Джанны. Неужели мысли об императоре и христианском мире смогли бы вас удержать?

Он умолк в ожидании ответа. Но ни у адмирала, ни у его племянников ответа не нашлось. Все трое смешались. В глазах адмирала мелькнул страх.

Просперо с улыбкой наблюдал их смущение. В голосе его прозвучало презрение, когда он подвел черту.

— И вы считаете, что это лишь злоба? Только лишь из мстительности я предал императора и показал Драгуту выход? Ни ваше падение, ни ваш позор не были моей целью, как вы сейчас убедились. Но поскольку вы все сейчас там, куда я поклялся вас отправить, возможно, вас убедят мои слова, и вы поверите, что я считаю клятву исполненной. И, может, вы сочтете искренними мои предложения о примирении. Рука, которую я вам протягиваю, не пуста. Примите ее, и вы сможете сжечь ваше прошение об отставке и продолжить службу императору и христианскому миру с честью, подобающей вам.

На сей раз адмирал все же ему ответил, и в голосе его снова послышалось негодование.

— Вы рассчитываете, что я смогу сыграть на заблуждении императора? Вы это предполагаете? Это, что ли, вдохновляет вас на краснобайство?

— Если вы не сделаете этого, то подведете не только себя, но и императора. И в час нужды лишите его самого ценного солдата. Насколько я знаю, Барбаросса сейчас в Константинополе строит и оснащает флот для Сулеймана. Цель вам известна. В рядах французов лишь вы, синьор, сможете противостоять Хейр-эд-Дину. Оставите ли вы свой пост в столь трудные времена из-за какой-то там ложной гордости?

— Разве отказ от незаслуженной награды и поста, которого я недостоин, — ложная гордость? Кроме того, в конце концов все откроется. Правда о Порт-Махоне известна слишком многим.

— Многие подозревают — да. Но не знают. Все известно лишь принцу Оранскому и дону Алваро де Карбахалу. Но они никогда не отважатся выступить со столь оскорбительными для императора заявлениями, если только я не попрошу их. А уж этого я наверняка не сделаю, принимая во внимание мой доклад, отправленный императору.

Взгляд адмирала смягчился.

— Вы убеждаете меня в своих добрых намерениях. Они даже лучше, чем мы заслуживаем. Но все это невозможно. Правда любой ценой должна стать известна всем.

— Но для христианского мира цена может быть слишком велика. Вы намерены и дальше думать лишь о своей гордыне?

— Я полагаю, тут речь о моей чести.

— Тогда посмотрите на все по-другому. Когда в Порт-Махоне я «сломал» Меч Ислама, я тем самым исправил две свои ошибки. В отношении христианского мира и в отношении вас при Джербе. Но поскольку по положению я все же капитан, служащий под вашим началом, и командовал неаполитанской эскадрой, частью императорского флота, адмиралом которого являетесь вы, то и вся ответственность за результаты лежит на вас. Это точка зрения императора. Неужели это не очевидно?

— Скорее обманчиво, чем очевидно.

— Но, клянусь Господом, — вскричал Джанеттино, — никто не отважится утверждать нечто другое, если этого не захочет Просперо! Адмирал повернулся к племяннику.

— Адвокат в моем собственном доме!

— Два адвоката! — подал голос Филиппино. — Потому что я присоединяюсь к Джанеттино, если Просперо сейчас не водит нас за нос.

— Вы можете мне верить, Джанна тому порукой. Поскольку мы собираемся в какой-то степени породниться, синьор, не лучше ли нам объединить силы? И если уж вы сможете заставить себя заключить со мной мир, не превратится ли все это в семейное дело?

Адмирал отошел к краю террасы. Он стоял там, оглядывая сказочные сады, которые вкупе с домом были символом его честно заслуженной славы. И этот символ вполне мог исчезнуть как мыльный пузырь, если он не примет сейчас протянутую ему руку дружбы.

Все молча ждали, глядя на него. Наконец терпение Джанеттино лопнуло.

— Синьор, дядюшка, все просто, чего вам мудрить?

— Просто? — проворчал адмирал.

— Как Просперо уже сказал нам, Хейр-эд-Дин в Константинополе уже начал оттачивать новый клинок для ислама. Ваш святой долг сохранить себя, чтобы отвести эту грядущую угрозу.

— В противном случае, — горячо напомнил ему Филиппино, — все мы окажемся в проигрыше.

— Вы уверены?

Определенно, дядя просто насмехался над ними обоими, наблюдая, как личная выгода заставляет их забыть о вражде и злости. Он медленно вернулся к камину.

— Слава Порт-Махона целиком ваша, Просперо.

— Как и позор Джербы, синьор, — быстро ответил Просперо. — Обманывая вас в одном, я должен возместить ущерб в другом. Я полностью согласен с Филиппино. Ваш уход не принесет выгоды никому. И имейте в виду, что разглашение правды вредит не только вам, но и мне. Судьба у нас с вами общая — вместе взлетать, вместе и падать. Вы видите, синьор, мы обязаны согласиться с мнением императора и помнить, что этим окажем ему самую лучшую услугу.

Адмирал задумчиво поглаживал свою длинную и густую бороду. Глаза его увлажнились. Лицо омрачилось. У него просто не было другого выхода.

Наконец он вздохнул и поднял голову.

— Поверите ли вы мне, Просперо, если я скажу, что всегда верил вам? Даже после сдачи Генуи французам?

— Я поверил в это еще как мы вместе отплыли в Шершел.

— Ах! Шершел! — адмирал стал еще мрачнее. — Я думаю, вы и за это должны грешить на меня. Я действовал против своей воли. У меня не было выбора. Если все вернуть, я бы поступил так же или пошел бы против собственной совести.

— Это я тоже понимаю. Я был обижен не из-за того, что случилось при Шершеле, а из-за последующих событий. Но вы, синьор, в этом не виноваты, как мне теперь известно.

— Что такое? — удивленно спросил адмирал.

Племянники его виновато притихли. Но Просперо пожал плечами.

— Разве это имеет значение? В нашей затянувшейся дуэли с обеих сторон было нанесено столько ударов, о которых мы судили ошибочно!

— Важно то, что мечи наконец вложены в ножны. Просперо шагнул вперед.

— Я это уже сделал, синьор, — сказал он и протянул руку. Могучая ладонь адмирала накрыла ее и на мгновение стиснула. Дориа пристально посмотрел в ясные глаза Просперо. Затем он повернулся к столу мавританской работы и взял с него маленький пылающий рубинами крестик.

— Тогда я почту за честь наградить вас от лица моего повелителя императора орденом Святого Януша Компостеллы, — тут он на миг замялся.

— Нет, нет, — сказал он наконец, — такое нельзя делать тайно. Награждать надо прилюдно.

— Ну конечно, — согласился Просперо. — И публика уже ждет.

— Кто же это?

— Джанна с вашей супругой, которая так жаждет наконец услышать о долгожданном мире. И если вы пошлете за дамами и разрешите войти моим друзьям, дель Васто и дону Алваро, у нас соберутся все, кто в эту минуту нам столь желанен.

notes

Note1

Андреа Дориа (1466-1560) — генуэзский политический деятель, флотоводец и адмирал

Note2

Пою о лигурийских храбрецах, Об их оружье, доблести военной (ит.)

Note3

Кондотьер — предводитель наемного военного отряда в Италии XIV-XVI вв.

Note4

Речь идет об испанском короле Карлосе I, провозглашенном в 1519 г. императором священной Римской империи под именем Карла V

Note5

Суса — порт на восточном побережье Туниса

Note6

Балдассаре Кастильоне (1478-1529) — широко образованный гуманист, писатель и дипломат, одна из самых видных фигур итальянского Возрождения

Note7

В Западной Европе милицией назывались армейские подразделения с территориальной системой комплектования; в мирное время служба ограничивалась краткосрочными сборами по месту жительства; применялась преимущественно для поддержания общественного порядка

Note8

»Возвращаясь из Испании» (фр.)

Note9

Когда иудеи Дамаска решили убить проповедовавшего у них в городе Савла, ученики апостола ночью спустили его с городской стены в корзине

Note10

Хейр-эд-Дин (Хайруддин), по прозвищу Барбаросса (ум. в 1546), — знаменитый мусульманский пират, захвативший власть в Алжире, впоследствии перешел под покровительство султана и был назначен главнокомандующим турецким флотом

Note11

О, ты! (араб.)

Note12

Во имя Бога! (араб.)

Note13

Молодец! (араб.)

Note14

Тоскана — историческая область в Центральной Италии

Note15

Камка — старинная шелковая ткань с узорами

Note16

Состоянию повинуются (лат.)

Note17

Некрополь — город мертвых (от греч. «некрополис»); обычное название кладбищ

Note18

Рангоут — круглые деревянные части снаряжения судна, служившие на парусном флоте для постановки, растягивания и несения парусов

Note19

Вакх (Бахус) — одно из имен греческого бога Диониса, покровителя земного плодородия, виноделия и виноградарства

Note20

Силен — у древних греков так назывался демон плодородия, воплощавший стихийные силы природы и входивший в свиту бога Вакха

Note21

Лета, Стикс — в древнегреческой мифологии — реки в царстве мертвых

Note22

Элизиум — Елисейские поля, страна на западной окраине известного античным грекам мира, на побережье Океана; там царила вечная весна и счастливо жили те, кому удалось избежать смерти

Note23

Склонив колени пред твоей красой (итал.)

Note24

Любя слабее, честь ценил бы меньше (итал)

Note25

Лонгарно — набережная реки Арно

Note26

Боюсь данайцев, даже приносящих дары (из Вергилия, лат.)

Note27

Менадами в греческой мифологии называли полуобнаженных и полубезумных спутниц бога Вакха, которые следовали толпами в его свите, убивали диких животных и пили их кровь, нередко приносили человеческие жертвы

Note28

У Р. Сабатини А. Дориа называется герцогом (Duke of Melfi). На самом деле адмирал получил от Карла V титул князя Мельфийского. Этот титул был пожалован в 1532 г. за успешную защиту венецианских владений на побережье Ионического моря

Note29

Монторсоли, Джованни (1497-1563) — флорентийский скульптор и архитектор, действительно участвовал в перестройке дворца Дориа, но гораздо позже: его пригласили в Геную в 1543 г.

Note30

Вага, Пьерин дель (Пьетро Буонаккорси; 1501-1547) — флорентийский художник, не был учеником Рафаэля, хотя испытал его влияние, когда работал в Ватикане; с 1528 г. расписывал дворец Дориа, причем частично перестроил его

Note31

Гонфалоньер — здесь: должностные лица в городском магистрате (ит.)

Note32

В городе Мурано развивалось производство художественного стекла

Note33

Мертвая змея не кусает. (Прим.перев.)

Table of Contents

Рафаэль Сабатини Меч ислама

Глава I. АВТОР «ЛИГУРИАД»

Глава II. ДОЖ

Глава III. КАПИТУЛЯЦИЯ

Глава IV. КАСТЕЛЛЕТТО

Глава V. БИТВА ПРИ АМАЛЬФИ

Глава VI. ПЛЕННИК

Глава VII. В ЛЕРИЧИ

Глава VIII. ГОРОД СМЕРТИ

Глава IX. САД ЖИЗНИ

Глава Х. ВОДЫ ЛЕТЫ

Глава XI. ПРОЧИДА

Глава XII. ВОЗДАЯНИЕ

Глава XIII. МАТЬ И СЫН

Глава XIV. ШИПЬОНЕ ДЕ ФИЕСКИ

Глава XV. ЧЕСТЬ АДОРНО

Глава XVI. ВЫБОР

Глава XVII. ШЕРШЕЛ

Глава XVIII. ПЛЕННИК ДРАГУТА

Глава XIX. НЕОСТОРОЖНОСТЬ МОННЫ АУРЕЛИИ

Глава XX. ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

Глава XXI. ОБЪЯСНЕНИЕ

Глава XXII. ВЫХОД НАЙДЕН

Глава XXIII. ПЛЕНЕНИЕ

Глава XXIV. ПРИЗ ДЛЯ СУЛЕЙМАНА

Глава XXV. ЛОВУШКА

Глава XXVI. ЗАМЫСЕЛ

Глава XXVII. ВОССОЕДИНЕНИЕ

Глава XXVIII. КУДА ГЛАЗА ГЛЯДЯТ

Глава XXIX. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава XXX. РАСПЛАТА

Глава XXXI. МАРС АЛЬТОР

Глава XXXII. СРАЖЕНИЕ У МЫСА ЛА-МОЛА

Глава XXXIII. ОПРАВДАНИЕ ИМПЕРАТОРА

Глава. XXXIV ОТКРЫТИЕ

Глава XXXV. ПОСЛЕДНЯЯ НАДЕЖДА

Глава XXXVI. НАГРАДА

Note1

Note2

Note3

Note4

Note5

Note6

Note7

Note8

Note9

Note10

Note11

Note12

Note13

Note14

Note15

Note16

Note17

Note18

Note19

Note20

Note21

Note22

Note23

Note24

Note25

Note26

Note27

Note28

Note29

Note30

Note31

Note32

Note33