- 2

- АЛЕКСЕЙ ЧУПРОВ

- Роман

- ТРОЙНАЯ МЕДЬ

- Глава первая

- 4

- Глава вторая

- 1

- 2

- 4

- Глава третья

- 2

- Глава четвертая

- Глава пятая

- Глава шестая

- Глава седьмая

- 4

- 5

АЛЕКСЕЙ ЧУПРОВ

Роман

ТРОЙНАЯ МЕДЬ

Татьяне Борисовне Чупровой

Рисунки М. Лисогорского

Глава первая

1

Четвертого января в самом начале зимней сессии, выйдя из метро в одиннадцатом часу, она больше двадцати минут ждала автобус. Была у молодых шоферов этого отдаленного маршрута манера выдерживать позднего пассажира. Метрах в десяти от очереди, покуривая в теплых кабинах, украшенных бумажными цветами, значками и журнальными фотографиями женщин и легковых машин, они лениво разглядывали продрогших людей.

Поеживаясь, постукивая сапожком о сапожок, Алена проклинала всех шоферов на свете и мечтала о том, что отец, может быть, скоро напишет большую книгу, получит много денег, они переселятся поближе к университету, и ей не надо будет на старших курсах мотаться через всю Москву — почти час на метро, с двумя пересадками, да еще этим дурацким автобусом от конечной до конечной.

—Девушка! А, девушка! — услышала она за спиной и невольно оглянулась. Из компании парней усмехался ей один, в черном распахнутом полушубке.— Вас не погреть?

Она равнодушно отвернулась.

В холодном свете фонарей маленькой площади летел и летел косо сухой мелкий снег, и северо-восточный пронизывающий ветер свивал его у земли в пряди, тянул поперек бугристой от наледей мостовой и затаскивал на придорожные сугробы.

—Ну, Король! — с преувеличенной веселостью прокричал другой голос.— До общаги не доедешь! Видал, как глянула?

—Как-нибудь,— снисходительно отвечал первый. И через мгновение шепнул чуть не в ухо Алене: — Не, я серьезно. А то на вас и смотреть зябко.

—Если зябко, поторопили бы шофера,— сказала она, вопреки с детства внушенному правилу не говорить с незнакомыми на улице.

—Это в момент! — с радостной готовностью воскликнул он и, одной рукой придерживая шапку, наклонясь всем телом навстречу ветру, побежал к автобусу, что-то сказал шоферу, погрозив при этом кулаком, и, едва повернул назад, автобус, со вспыхнувшими тепло окнами, двинулся и медленно поехал рядом с ним, так что казалось, парень ведет его.

В автобусе толпа отнесла Алену в угол задней площадки, где, несмотря на обычную тесноту, ее не толкали, и никто из мужчин не мог, будто невзначай, прижаться к ней; парень в полушубке, конечно, нарочно оказавшийся рядом, отжимаясь руками от поручней, держал около нее свободное пространство. Их вместе подбрасывало на колдобинах старого шоссе. Раз глянув в озорные глаза парня, Алена принялась рассматривать узоры инея, толсто обметавшего стекло, представляя, как отец, ожидая ее, мерзнет на конечной остановке и волнуется. И она ругала себя за то, что засиделась в читалке, а потом еще позволила Юрьевскому пойти с ней до метро.

На конечной, однако, отец не ждал ее, и, боясь с ним разминуться, Алена постояла немного, поглядывая на проход между домами, откуда он мог появиться.

—Ну, дает Король Федор пять,— услышала она с гоготом уходящих парней.— Ночевать-то не ждать?! Король?!

—Куда! Он у нас — ходок...

—Ха-ха-ха! Го-го-го!

Алена резко повернулась. Парень в черном полушубке стоял в двух шагах от нее. Стараясь быть надменной, она спросила:

—Вам что, молодой человек?

—Да так,— пожал он плечами.

Назло своему страху она пошла к дому самым коротким, но в это время безлюдным и темным путем.

—Девушка, я провожу вас... Что ночью-то одной? Метель вот... Мало ли чего, — вкрадчивой, как слышалось ей, скороговоркой убеждал парень, идя настырно на шаг сзади; и снег так споро поскрипывал под его ногами, что Алене казалось, будто парень бежит за ней.

Знала она этих ребят из общежитий, этих лимитчиков, знала и терпеть не могла. Из-за их разудалой жизни ей запрещалось ходить одной в лесопарк, и на поздние сеансы в кино еще не так давно надо было отпрашиваться со слезами, а стоило вечером задержаться у подруги, как отец отправлялся ее разыскивать, будто маленькую.

Правда, этого парня Алена не очень опасалась, то ли потому что он не выглядел пьяным, то ли потому что ей было уже известно, что чаще всего именно такие парни, кичащиеся перед приятелями особой лихостью в отношениях с девушками, наедине выказывают свою добропорядочность, именно этим стараясь отличиться от своей же компании.

И, будто в подтверждение ее мыслей, парень сказал:

—Не подумайте, что Король Федор—кличка какая блатная... В шахматы хорошо играю, вот ребята и прозвали Король Федор и по дням недели число прибавляют... Сегодня, к примеру, пятница, значит: Король Федор пять...

—Хорошо играете... Какой же у вас разряд? Или вы пока только гроссмейстер? — спрашивала Алена, насмешливостью подбадривая себя, потому что шли они особенно глухим местом — между школой и детским садом. И эти темные окна и расчищенная до мерзлой земли дорожка среди высоких сугробов пугали, и она едва сдерживалась, чтобы не бежать.

—Не, я самоучка,— сказал он простодушно.— Но у перворазрядников выигрывал.

—С закрытыми глазами выигрывали? — не без ехидства спросила Алена.

—Могу и с закрытыми играть,— спокойно ответил он.

«Хвастлив чисто по-мужски»,— подумала Алена. До дома молчали, и страх у Алены было улегся, но неожиданно вместо того чтобы уйти, Федор прошел с ней до подъезда и распахнул дверь:

—Прошу.

Мгновение она колебалась, но решила, что, если не ехать на лифте, а подняться пешком, страшного ничего нет, и вошла в долгожданное тепло. Федор — за ней и возле лифта спросил:

—Вам какой? — Он нажал кнопку, вспухшую пунцово, и тут же двери лифта с шумом раздвинулись.

—Я пешком,— сказала Алена.

—А этаж?

—Восьмой.

—Меня боитесь?

—Вот еще... Тренируюсь.

—Скалолазка?

—Альпинистка.

—Давайте портфель, если тяжелый.

—Уж сама как-нибудь...

—Да давайте,— мягко пробасил он, взявшись одной рукой за перила, а другой упираясь в стену, и всмотрелся в девушку. В лице ее, в глазах, мелькнул такой испуг, что он едва сдержался, чтобы не обнять ее и не целовать, утешая.

Лестница была неширокой. Алена быстро поднималась впереди. Федор то отставал, то догонял ее, уже не зная, зачем идет, и думая лишь о том, как скорее попасть в общежитие, на свою койку, и лечь и уснуть, но боясь просто повернуться и уйти и остаться в ее памяти смешным.

—Идите! Идите. Спасибо...— с сердитым облегчением сказала Алена, останавливаясь на площадке у двери квартиры.

—Ладно. Почапал,— произнес он так, словно она не прогоняла его, а он, найдя предлог, избавился от скучной обязанности и мог наконец-то уйти.— Счастливо! — Запахнув полушубок, нарочито шумно вздохнув, он пошел вниз, не спеша, на каждой ступеньке пружиня ногу.

2

Алена открыла дверь квартиры и не поверила глазам. В конце неосвещенного коридора, в ярком проеме распахнутой двери большой комнаты она увидела рядом с отцом Анатолия Сергеевича и мать... Это было невероятно! Она знала точно, что они еще года полтора должны быть в командировке за границей...

Анатолий Сергеевич и мать, улыбаясь ей — мать как-то плачуще и восторженно, а Анатолий Сергеевич бодро,— отодвигая шумно стулья, начали подниматься, и вслед за ними, помедлив, обеими руками пригладив седую шевелюру, встал из-за стола отец.

И то, что был он в линялом синем спортивном костюме, в шлепанцах на босу ногу, а они одеты так модно и красиво, отчего выглядели не только счастливее, но и гораздо лучше него, людьми какого-то особого сорта, кольнуло ей сердце. Она подумала, что мать снова привезла заграничные вещи и, как случалось прежде, желая гордо от них отказаться, она все-таки соблазнится ими и станет, как того и хочется матери, болтать с ней обо всем на свете, словно ничего не произошло, словно она беззаветно любящая дочь. И отцу, конечно же, будет все ясно, и он обидится, но промолчит и даже не усмехнется иронически...

Осознание этой возможности настолько унизило Алену перед самой собой, что ей захотелось сразу как-то задеть мать, дать ей почувствовать свои? взрослую независимость.

И мысль об этом парне, о Короле Федоре, приласкала ее предвкушением того, как должно удивить мать подобное знакомство.

Почти непроизвольно отступила она к лестнице, обернулась и негромко позвала:

— Федор!

И мгновенно в глубине спящего дома ожила лестница – загремела, затопала... В секунды рядом с ней на площадке оказался Федор и с готовностью выдохнул:

— Я!

Его поспешность в соединении с только что пережитым из-за него страхом развеселили Алену. Она решительно потянула его за рукав полушубка в квартиру.

Упираясь и приговаривая взволнованно:

— Да куда ж это! Мне ж пора... Ну, честное слово, идти надо! — он все-таки вошел, и тут, в тесной сумрачной прихожей, стало особенно заметно, какой это крупный и сильный человек.

— Здравствуй, мамочка,— едва сдерживая улыбку торжества, сказала Алена матери.— Ты наверняка не знакома. Это... Это мой друг. Федор... Что же ты, Федор? Пожалуйста, раздевайся.— Она дернула за веревочку выключателя, и в прихожей вспыхнул яркий свет.

Федор сощурился на него и просяще протянул:

— Да ведь поздно уже...

— Счастлива видеть вас, Анатолий Сергеевич,— не обращая внимания на отнекивания Федора, быстро говорила Алена.— А мы-то с папой думали, вы еще долго в своей загранице просидите.

— О-ля-ля! — весело воскликнул Анатолий Сергеевич и покрутил лобастой головой, поблестев очками.— Насчет того, что она моя, это небольшой перебор... А ведь все хорошеет,— сказал он.— На тебя становится похожа, Ирина... Ты не находишь, Сева? — спросил он отца.

Тот в ответ пожал плечами.

— Мы только получили оттуда ваше поздравление к Новому году, и вдруг — вы здесь... Стряслось что-нибудь? — спрашивала Алена, снимая пальто; и Анатолий Сергеевич помогал ей, и мать тянулась обнять, а она взглядом искала глаза отца, который остался стоять на пороге большой комнаты, привалясь плечом к косяку, и морщился недоуменно.— Ах, папа, ты ведь тоже, кажется, не знаком. Я и забыла. Прости. Это Федор. Прекрасный шахматист, перворазрядников обыгрывает с закрытыми глазами.

— Что же вы стоите? Раздевайтесь, Федор.— Всеволод Александрович боком протиснулся между Анатолием Сергеевичем, который вешал Аленино пальто, и обнявшимися матерью и дочерью.— Пожалуйста, раздевайтесь...

Одно было на глазах приятелей в озорной надежде на новое знакомство увязаться за девушкой с приглянувшейся фигурой и с веселым блеском глаз на румяном мило-округлом лице; потом в общежитии в ответ на расспросы приятелей можно было бы небрежной усмешкой дать понять, что дело привычно слажено; иное — ни с того ни с сего очутиться в московской квартире среди чужих и таких солидных людей, поглядывающих на него искоса и с настороженностью, слышать эти слова о загранице, обонять тревожно холодящий запах духов... Да и в московскую квартиру он попал впервые за четыре так незаметно пролетевших года... Все завод да общежитие, по субботам в кино, иногда в театр или на хоккей, если в цехкоме перепадали билеты, на экскурсию, когда возили,— это он любил, ну, а в гости — в женское общежитие, выбираться откуда случалось под утро...

От неожиданности происшедшего он растерялся, а так как теряться не привык, все не мог собраться, чтобы сказать хоть что-то складное; стоял, соображая, отчего эта девушка, даже имени которой он не знает, затащила его в свою квартиру, представляет другом...

— Что же ты, Федор? Снимай полушубок. Гарантирую, тебя здесь никто не съест. И не красней так, ради бога,— сказала Алена, поворачивая к нему свое сияющее лицо.

— С мороза это я,— с трудом выговорил Федор. И все эти незнакомые Федору люди заулыбались с каким-то облегчением.

«Ах, вот оно как! Смеются... Надо мной!» — подумал Федор с боязнью снова сделать что-то смешное и непроизвольно тоже усмехнулся, но одновременно почувствовал приступ ожесточения против этих, говорящих с ним на одном языке, но таких мучительно непонятных ему людей.

По книгам на самодельных стеллажах во всю стену коридора, по книжному шкафу, который был виден в приоткрытую дверь комнаты, по очкам обоих мужчин и по замшевому пиджаку Анатолия Сергеевича опознав перед собой ученых, Федор приободрился привычно зазвучавшим в нем, уравнивающим всех голосом Высоцкого: «Товарищи ученые, доценты с кандидатами, замучились вы с иксами, запутались в нулях...»

Картинным жестом он снял шапку, вложил в согнутую кренделем руку, небрежно стянул перчатки, кинул в шапку, подал ее Всеволоду Александровичу, стал было снимать полушубок и чуть не задел вышедшую из кухни пожилую рыжеволосую женщину в розовом халате, поверх которого был на ней передник с оборками, а на ногах шитые серебром домашние туфли с загнутыми носками.

— Здрасьте,— поклонился он ей.

— Елена Константиновна, это Федор,— сказала Алена.

— Да уж слышу: «Федор», «Федор». Вышла посмотреть, что за Федор такой,— проворчала Елена Константиновна и, как показалось Федору, не без подозрения оглядела его.

«Чего она?» — подумал Федор, вновь теряясь, от мучительной попытки посмотреть на себя глазами этих людей.

Был он в лучшем своем костюме — серебристо-синем, вельветовом и, судя по ярлыку и по тому, что брал он его у фарцовщика на Беговой, «фирмовом»,— и у канареечного цвета рубахи углы воротничка закруглены, и галстук был нормальный... Может, вид такой — малость шалый...

И вдруг он сообразил, на что она так пристально смотрела. На наколку! Забыл он, забыл про наколку! Лучше и перчаток было не снимать, а дать отсюда ходу...

На правой руке у него, у большого пальца, синела похожая на птичку, простершую крылья, эмблема воздушно-десантных войск, а под ней — совсем давнее, крупно: «АНЯ». За эту «АНЮ», вдобавок к распухшей руке, он был десять лет назад первый и последний раз в жизни выпорот отцом.

Давность этого происшествия сейчас особенно напомнила ему, что он самостоятельный человек, которому стыдно впадать в такую растерянность.

Федор отдал полушубок Всеволоду Александровичу, и тот начал его вешать на качнувшуюся было напольную вешалку, полную одежды. Федор по-военному прищелкнул каблуками и резко наклонил и поднял голову:

— Полынов.

Одной рукой придерживая вешалку, Всеволод Александрович протянул ему другую:

— Ивлев. Отец Алены.

—Очень приятно.— Федор крепко сжал своей большой рукой его холодную кисть.— Поглубже бы надо повесить,— посоветовал он,— а то все рухнет.— Он перевесил свой полушубок и Аленино пальто, и вешалка перестала крениться.— Вот так вернее...

—А это мама моя,— сказала Алена.

—Ирина Сергеевна.

—Очень приятно,— сказал Федор, готовясь к рукопожатию, но вовремя замечая, что Ирина Сергеевна своей узкой в кольцах руки ему подавать не собирается, а, как показалось ему, пристально вчитывается в злополучную «АНЮ» или пытается понять эмблему ВДВ.

—А это Анатолий Сергеевич.— Алена помолчала, дожидаясь момента, когда Федор и Анатолий Сергеевич шагнут друг к другу, и бесстрастно добавила: — Мамин муж...

Федора как жаром обдало.

—Чертков,— шутливо тоже щелкнул каблуками Анатолий Сергеевич, ободряюще улыбнулся Федору и с наигранной строгостью покачал головой: — Ах, Алена, Алена...

—И в кого у нее такой ангельский характер, Ивлев? — поинтересовалась Ирина Сергеевна.

Всеволод Александрович пожал плечами и спросил Федора:

—Вы чай будете или кофе?

Безразлично было Федору, чай ли, кофе ли; чужая жизнь сшибала с ног. Бежать ему отсюда хотелось, вот что!

—У нас в доме ломаться не принято,— не без назидательности заметил Всеволод Александрович и тут же смягчился.— Я вам все-таки чай заварю... Отличный чай — из трех сортов...

Он прошел из прихожей в кухню, и Елена Константиновна, чуть помедлив, направилась за ним.

—Вы действительно в шахматы играете с закрытыми глазами? — обратился к Федору Анатолий Сергеевич.

— Могу немного, — ответил Федор.

—Только уж обязательно вот так.— Алена крепко зажмурилась.

— Толя, надеюсь, это не на всю ночь,— озабоченно сказала Ирина Сергеевна.— Мы кое-что должны тут посмотреть, а ты будь, пожалуйста, на взлете... Пойдем, ангел мой ехидный,— слегка потрепала она дочь по щеке и поморщилась от удовольствия, коснувшись этой холодной с мороза, шелковистой кожи, и потянула Алену за собой.

Глянув им вслед, Федор решил, что выиграет во что бы то ни стало. Во французской защите он хорошо помнил одну старую партию, в которой белые втравливались в охоту за фланговой пешкой черных... Он вообразил, как сделает это и как на шестнадцатом ходу белым придется менять своего ферзя на ладью, и он небрежно скажет этому улыбчивому мужику в замшевом пиджаке: «Кажется, здесь мат».

Став у порога, Чертков приглашающим жестом пропустил Федора в большую комнату. Оранжевый абажур с кистями спускался над массивным овальным столом, застланным серой холщовой скатертью с вышивкой. На стенах висело несколько писанных маслом картин, в простых белых и черных рамах. На маленьких, предположил Федор, были виды Ленинграда; на одной, побольше,— ломоть черного хлеба, крынка с молоком до краев и алые помидоры на скобленном добела дощатом столе, занявшем весь холст; на самой большой — женщина в фиолетовом халате до пят лежала на тахте, накрытой чем-то пестрым, возле зеркала, отражавшего дом с заснеженной крышей за окном с частым переплетом рам.

Федор хотел поближе рассмотреть женщину, но счел это неудобным и подошел к помидорам и хлебу. Мазки, составляющие эту картину, были так грубы, так ершисто засохли, что он с усмешкой представил, как дает им чистовую обработку, и подумал, что при желании мог бы сделать не хуже.

—Давайте блиц,— предложил Анатолий Сергеевич, снимая с книжного шкафа большую шахматную доску, и, по-хозяйски откинув скатерть, высыпал фигуры на стол и принялся расставлять.

—Можно и блиц,— сказал Федор.

—С закрытыми попробуете? — осторожно спросил Чертков.

—Можно и так.

—Ну, раз с закрытыми, вам — белые.

—Раз с закрытыми, без разницы. Давайте черные...

3

Дождался светлого дня! Привела дочка молодца, нечего сказать,— выговаривала Елена Константиновна вполголоса, то и дело обнажая очень белые вставные зубы.— И нашла же час, не раньше и не позже! У нашей мадам будет теперь тема для разговоров до следующего заграничного вояжа.

—Откуда Алена могла знать, что они прилетели? — оправдался Всеволод Александрович.

—Знала, не знала! Не в этом дело! — не унималась тетка.— Она уже взрослая! Самостоятельная! Не ты ли мне каждый день этой самостоятельностью рот затыкал? Тебе отбояриться от нее надо было, теперь пожинай плоды — наблюдай, как она на ночь глядя мужика в дом ведет...

Всеволод Александрович тщательно прикрыл дверь кухни и начал ссыпать в большой заварочный чайник с петухами по бокам чай из разных пакетов.

—...Да вам всю жизнь было не до дочери, и тебе и твоей благоверной...

—Тетя, могут услышать. Тише. Прошу вас,— вздохнул он.

—Она ее просто бросила,— продолжала тетка, понизив голос. — Сучка щенка так не бросает. А ты ее нам с сестрой подкинул, и на уме у тебя были школа да твои гениальные творения... И добро бы добился чего-нибудь серьезного. Всего две книжки... Ты не больно-то любишь эту тему, но позволь спросить: много ли ты заработал с тех пор, как из учителей подался в писатели? Пианино старинное, прадедушки твоего еще,— продал. Продал! Серебро столовое заложил. Заложил! А я его в войну сберегла!

—Ничего, не буржуи,— сказал он раздраженно.

—Понятно, не буржуи, далеко до них. В долгах, как в шелках... Покойница сестра, конечно, поощряла тебя писательством заниматься, но открою тебе тайну: слез-то она из-за этого сколько пролила горьких...

—Прошу вас, тетя. Не надо о маме...— Он залил кипяток в заварочный чайник, обернулся и почти с ненавистью вгляделся в блестевшее от крема одутловатое лицо в вуальке мелких морщин и в старческих веснушках, в эту рыжим подкрашенную, седеющую голову с растрепанным, как всегда в конце дня, тощим пучком на макушке.

—Конечно, теперь что говорить. Мы с Верой тебе и твоей дочери жизнь отдали...

Нет! Все сегодня было некстати!

А как хорошо начинался день! Впервые за долгое время ему показалось, что работа сдвинулась с мертвой точки. Исчезла вымученность фраз, при которой каждое слово представлялось отысканным в словаре. Все сосредоточилось в едином горячем чувстве, дававшем смелость разом забыть то, что было написано прежде,— все эти отрывочные воспоминания блокады,— и начать заново, с довоенного времени, жившего в сердце щемящим ощущением стремительного сближения с ним всей массы внешнего мира, в какое-то неуловимое мгновение раздробленной о его душу на тысячи голосов, лиц, слов, мыслей, на миллионы предметов и понятий, которые вовек уж не собрать во что-то цельное.

Он сел работать рано утром, когда дочь и тетка спали и даже дворник не принимался еще шваркать скребком у подъезда. В этой тишине он без напряжения ясно видел, как от набережной державной Невы в глубь города торопливо идет молодая женщина, чуть не таща за руку хнычущего мальчика в белой панамке, в коротких штанишках с лямками... Муж женщины недавно увезен поездом далеко на Север, и нет от него вестей, и одиночество ощущается ею как конец жизни. И ей до слез жалко и себя и еще больше сына. А свежий летний вечер и растолченное им на водном просторе в колючие осколки солнце обостряют ее печаль, ожесточают сердце, и хочется быстрее оказаться там, у каналов, с их темной, тихой, словно остановившейся водой, возле которой можно еще надеяться на что-то и мечтать...

И он почти без помарок писал, что думает она, вспоминая мужа, и как превращаются эти ее чувства и мысли в слова, которые говорит она сыну, слова то отчаянно злые, то беззаветно нежные.

Все так складно шло, и он даже не заметил, как Алена уехала в университет и куда-то отправилась тетка, крикнув за закрытой дверью, что завтрак стынет. Но полдесятого позвонила из Шереметьева Ирина, сказала: «...Прилетели. Ждите вечером». И от звука ее голоса, несмотря ни на что, такого ему родного, вся утренняя сосредоточенность пошла псу под хвост, и он потерял ту тонкую нить, которая должна была связать настоящее, о чем он писал, с будущим...

Ирина и Чертков приехали, оба возбужденные чуть не празднично то ли долгим перелетом, то ли неожиданным возвращением, и все рассказывали,

перебивая друг друга, о каких-то межнациональных проектах исследования морского дна в северных морях, не осуществленных из-за несогласия американцев, о заповедниках, о погоде над океаном... И рассказывали так, что сегодняшняя да и вся его работа показалась ему никчемной, а жизнь бесцветной, и даже подумалось, что она и вовсе на излете. А едва он поборол зависть к ним и сожаление о собственной судьбе и в нетерпении принялся представлять, что придет Алена и ему при такой-то дочери можно будет спокойнее смотреть на них и воображать все их путешествия, как она явилась с этим рослым парнем, чужим ему настолько, что у Всеволода Александровича горло перехватило от враждебности, когда парень небрежно сунул ему в руки шапку... И было чего-то стыдно перед Ириной и досадно на себя за этот стыд.

—...Ну, ты меня совершенно не слушаешь,— обреченно сказала тетка.— Я говорю, с Нового года кое-что осталось, так, может, подать? Наш молодой человек наверняка привык к чему-нибудь покрепче твоего чая.

Как была тетка внешне похожа на мать, и какой совершенно иной это был человек! Капризный, непомерно властный, кажется, получавший удовольствие, если заставлял страдать близкого человека.

—Тетя, не надо в таком тоне об Аленином знакомом, — сказал он, стараясь говорить особенно проникновенно, потому что противоречил себе.

—Слова мне нельзя сказать в этом доме, сразу начинается «не тот тон»,— страдальчески сморщилась тетка.

И хотя он хорошо знал за ней умение придавать лицу то или иное выражение, сердце его все же дрогнуло при виде этих старательно поджатых губ, слезно заблиставших глаз, выщипанных начисто и высоко наведенных бровей.

—Я не хотел вас обидеть, тетя,— покаянно произнес он.— Перестаньте!.. Да простите же, тетя!

4

Радостное умиление от встречи с дочерью быстро схлынуло. Уж слишком взрослой и отчуждающе самостоятельной в сравнении с прошлым приездом, а еще более, с тем, как вспоминалась дочь за границей, показалась она ей в этот первый московский вечер.

Ирина Сергеевна пыталась воскресить первоначальное горячее чувство, но не могла, ощущая себя оттого преступной матерью. И, желая замазать это в душе, чтобы возможно искреннее предложить дочери то, что хотела ей предложить, она, обнимая ее и целуя и отстраняя от себя и вновь к себе привлекая, говорила и говорила ласковые слова.

—Ну, что ты... Не надо так,— стыдясь этих ласковых слов матери, словно подслушанных, просила Алена.

Она усадила мать в углу тахты и, вглядевшись в нее, с каким-то страхом и жалостью увидела несколько сединок у корней волос в развале красивой прически, и блеклость недавно пухлых и ярких губ, и вялость кожи, и морщинки, и набряклость век, особенно заметные при беспощадном свете стосвечовой лампочки торшера.

Алена вдруг и себя вообразила такой и тут же испуганно сочла годы и вздохнула с облегчением: бесконечно много времени получалось до этого срока. Но она сразу одернула себя, упрекнув в том, что может так думать о своей матери, и снова вздохнула виновато и протянула руку, слабо коснувшись пальцами теплого плеча матери.

Приняв это движение за ожидаемое выражение! чувств дочери, Ирина Сергеевна ласково упрекнула:

—Боже, что у тебя здесь за беспорядок!

И сказав, с тоскливым чувством непричастности оглядела комнату, где маленькая настоящая елка у окна таинственно сияла зажженными лампочками, стеклянными игрушками и серебряной канителью и старый Дед Мороз, еще ее детства Дед Мороз, в порванной уже розовой бумажной шубе, с посохом из еловой веточки, стоял с вечным обещанием счастья на облупленном белобородом лице среди Алениных кукол, рассаженных в два ряда; где на полу у радиолы лежала стопка пластинок, и всюду книги — на полу, на стульях, за стеклами полок, на письменном столе, затянутом зеленым сукном... И лыжи на шкафу...

—Может быть, я помогу тебе сейчас здесь убрать?

Алена пожала плечами. Откуда матери было знать, что все это вовсе нельзя считать беспорядком...

—Поздно уже.

— Вся в отца,— вздохнула Ирина Сергеевна, — такой же растрепа был в молодости и так же все откладывал...

—Сессия, не до того,— перебила ее Алена, не желая, чтобы мать говорила об отце сожалеюще и в прошедшем времени.

—Приводишь в гости молодого человека, а у тебя тут...

—Перебьется!

—Что за отношения, если ты так говоришь?

—Никаких отношений...— И этого не хотела она обсуждать. А то, что мать не догадывалась о том, как есть на самом деле, еще сильнее отчуждало от нее.

—Не хочешь — не говори,— с наигранной беспечностью развела руками Ирина Сергеевна.— Но, если честно, не ожидала от тебя. Не понимаю, что ты нашла с ним общего. Вы как с разных планет, это же видно невооруженным глазом... Да, симпатичен, и фактура, и руки хорошей лепки... Кстати, чем он занимается?

—Он стахановец. А чем занимается? Что-то на фабрике, но, естественно, связанное с повышением производительности труда... Ты считаешь это важным?

—Конечно, поначалу может быть и не важно, а потом скажется. На мой взгляд, простоват... Или тебе нравится, что он тебя буквально ест глазами? Смотри, не помню уж кто сказал: тот, кто хочет, чтобы его долго любили, не должен давать себя есть, когда его находят особенно сладким...

—Мама, ну, что ты,— сказала Алена, отворачиваясь, и не выдержала — фыркнула и начала смеяться.

—Ты что? — от обиды не совладав с голосом, спросила Ирина Сергеевна, откашлялась и, выставив перед собой руку, принялась рассеянно рассматривать и поправлять кольца.

—Да он мне никто, и звать никак,— шепотом говорила Алена и давилась смехом, откинув голову назад.— Ну, честно...

И снова смеялась, и так заразительно, брызгая синим из хитро прищуренных глаз, что Ирина Сергеевна оттаяла, размягчилась и, желая сказать нечто поучительное и невольно строя эту фразу по-английски, в который раз за сегодняшний день осознала, что английский теперь долго не понадобится, и, испытав от этого и грусть и какое-то облегчение, тоже начала смеяться.

Ирина Сергеевна крепко взяла Аленины пальчики в свои, холодные, потянула, усадила дочь рядом.

—Ну! — сказала она и Алене и себе, этим «ну» - останавливая смех, и осведомилась: — Как тут у папы отношения с Еленой Константиновной?

—Успешно осуществляют диалектический принцип единства противоположностей,— весело отрапортовала Алена.

—А если серьезно?

—Нормальные.— Алена недоуменно муть выпятила нижнюю губу: что за вопросы? Ей не хотелось говорить о мучительной для нее каждодневной борьбе между Еленой Константиновной и отцом.

—Вот и хорошо,— задумчиво сказала Ирина Сергеевна.— Я к тому...— Она помедлила, нежно провела кончиками пальцев от шеи дочери к ямочке на подбородке, щекой прижалась к щеке. — ...Не переехать ли тебе к нам? На время хотя бы...

Алена мягко отстранилась, и, испугавшись этого движения, как отказа, Ирина Сергеевна принялась перечислять свои доводы:

—У тебя сессия, а на дорогу ты вон какую уйму времени теряешь. И вообще, отсюда ни в театр, никуда! Это же бог знает какая далища... Но, по правде говоря, все дело в отце. Ты правильно пойми меня. Мы с тобой должны подумать о нем. Он — талантливый человек, но эта неустроенность быта... Никто из серьезных людей так не работает.

—Да я-то ему чем мешаю?— обиделась Алена.— Все делаю...

—Это только кажется,— остановила ее Ирина Сергеевна.— По существу, ему приходится думать и о тебе и о Елене Константиновне... У тебя собственная жизнь начинается, это в порядке вещей.— Она осторожно за подбородок повернула лицо дочери к себе, всмотрелась, любуясь, сказала грустно: — Даже я с этим смирилась. А папа все видит тебя ребенком и переживает, будто за маленькую...

Никогда Алена не задумывалась, как отец относится к ней, как она к нему; просто любила его и знала, что он ее любит, и хотела, чтобы это продолжалось долго-долго. Мешать отцу работать?! Нет, это было невозможно... Мать была далека от их жизни и не могла смотреть на вещи реально.

—Извини, но ты должна понимать и другое: у отца может быть не только творчество и ты, но и какая-то своя личная,— Ирина Сергеевна с некоторой многозначительностью произнесла слово «личная»,— жизнь. Было бы эгоизмом с твоей стороны не думать об этом. Право на это имеет каждый человек...— убеждающе говорила она, наслаивая на недоверчивое недоумение дочери все новые и новые мысли, которые, оказываясь гораздо просторнее произносимых слов, выстраивали в Аленином воображении картины иной жизни, где отец из любимого навеки человека превращался в человека, ею не знаемого, чужого...

И, словно для того, чтобы закрепить в ее сознании это новое видение отца, мать сказала с долей насмешки над собой, но в то же время, и не без женской гордости:

—Не меня же одну он ангажирован любить всю жизнь. Есть же у него какая-то женщина...

—Не знаю,— растерялась Алена.

—Глупышка, я и не спрашиваю. Я стараюсь растолковать тебе причины, по которым пришла к выводу, что ты должна пожить у нас. Пока, хотя бы на время сессии...— Она осеклась, подняв глаза и увидев, как медленно заливает румянец стыда милое лицо дочери. И ей самой стало так больно и стыдно, что она принялась торопливыми словами заговаривать эту боль и стыд: — Или на каникулы?.. Что сбивать тебя с определенного режима? Знаешь, у меня по Москве ностальгия... Вы-то все ругаете — то не так, это не так, а меня просто в магазине потолкаться тянет... Побродим, зайдем туда, сюда... Вдвоем? А?

—Не знаю, какой расклад будет на каникулы,— стараясь взять себя в руки, сказала Алена с нарочитой небрежностью.— Может быть, на Домбай, на лыжах кататься... Или в Дагестан, на экскурсию…

Смущение дочери, глянувшейся ей попервости, особенно рядом с Федором, такой взрослой, такой по-женски равной ей самой, это смущение подсказало Ирине Сергеевне, насколько дочь ее неопытна в житейских делах.

«Провинциальная барышня»,— подумала Ирина Сергеевна с особой сладостью от сознания того, что дочери необходимо руководство, что она была права, загадывая там, за границей, среди суетных дел и напряжения последнего времени, когда-нибудь наконец заняться дочерью. Теперь она ощутила особый прилив сил — жизнь в Москве, которая ей, так пристрастившейся к перемене мест, не сулила, казалось бы, ничего, кроме скуки домашнего хозяйства, привычной колеи знакомств с ее зачастую эфемерными привязанностями, нужными дружбами, с тонкой сетью сплетен и анекдотов,— обретала новый и такой прелестный в своей естественности смысл. Она мать, и у нее есть дочь!

—Хорошо, хорошо,— не желая форсировать события, чуть не испуганно сказала Ирина Сергеевна.— Дагестан, Домбай, каникулы... Да бог со всем! — воскликнула она с какой-то лихостью.— Давай перейдем к понятиям более приятным, а то ночь уже, ехать пора.— Она подошла к шкафу, с некоторой загадочностью оглянувшись на Алену, сняла с него несколько свертков.— Тут есть, что тебе примерить.— Встав на колени на полу, с торопливой щедростью принялась разворачивать свертки.— Вот! — Ирина Сергеевна вытащила платье, встряхнула и кинула на тахту.— А вот это! Нравится?! Боюсь все-таки, ты малость пополнела. Сейчас начинай следить за своим весом. В Союзе так много располневших женщин, просто бросается в глаза.

«Она знает что-то конкретное,— думала Алена о матери.— Если у отца кто-то есть...— И от этих слов «кто-то есть» возникла догадка.— Как же я прежде не сообразила? Вот отчего последнее время он рассеян, со мной холоден, даже раздражителен.— Она вспомнила прошлое воскресенье и с каким-то горьким чувством представила, как тщательно брился отец, как сам гладил себе костюм, а потом оделся, ушел куда-то. И вернулся поздно...— Да! Да! Что-то есть... На Новый год он сказал: «Верно, последний раз встречаем вместе. Ты совсем взрослая». Так грустно сказал и по голове погладил... Может, он решил жениться, хочет привести ее в дом, а тут — здрасьте — экземплярчик со второго курса: музыка, которую все они почему-то ненавидят до судорог, телефонные звонки, зарядка утром по полной программе, наконец, сравнение моей молодости с ее, мягко говоря, возрастом... Ведь ей, верно, за тридцать... Надо думать, для нее это будет постоянный раздражитель. Само мое присутствие в доме станет препятствием для их нормальных отношений. И отец, конечно, все понимает, да сказать неловко...»

Думая об отношениях с отцом, Алена отрешенно смотрела на легший рядом с ней на тахту замшевый костюм, но едва вдохнула его запах, запах сырого мела, как сразу увидела, какой он необыкновенный — синий с отливом, и узорчато прострочены воротник, манжеты, край подола...

— Ты лучше посмотри, что за летнее! — говорила мать.— Взгляни, взгляни. Можешь считать, прямо от Диора. Я, конечно, не все тебе привезла, что задумала; не отъезд был, а какое-то стихийное бедствие... Это хамство тамошних властей... бррр...— Она зябко повела плечами.

Вещи, разложенные перед Аленой матерью, были настолько хороши, что радость обладания ими утешила и растворила в себе печаль испуга от новых отношений с отцом.

«От Диора, от Диора»,— повторила про себя Алена и представила, как весной появится на факультете в этом воздушном голубом платье. И встретит Юрьевского. И тот, посмотрев на платье — он обязательно заметит,— спросит с любознательностью ценителя: «Откуда?» Откуда, откуда... Она обронит небрежно: «От Диора...»

«От Диора».— И она беспечно улыбается матери, а та, передразнивая ее, переводит на своем лице эту ее улыбку в улыбку кокетства, подняв взгляд загадочно блеснувших глаз вверх и в сторону. И они смеются и бросаются друг к другу и горячо целуются.

5

Шахматами Анатолий Сергеевич увлекался в детском доме. И был там первым. Он ходил в шахматный кружок при Дворце пионеров, изучал теорию и, хотя с тех пор играл от случая к случаю, привык считать себя в шахматах человеком сведущим.

С виду позиция на доске казалась спокойной. Необычным было то, что противник, оседлав стул, сидел спиной, но при том отвечал на каждый ход так быстро, будто знал наизусть, что должно происходить в партии.

Это настораживало Анатолия Сергеевича, по какой-то странной ассоциации напоминая ему то, что случилось с ним более двух суток назад в ресторане отеля «Шато-Лорье» на берегу замерзшего и заметенного снегом канала... Еще и сейчас была свежа досада за страх, пережитый им, когда в холодных и скользких наручниках его вывели из ресторана на улицу под легкий снежок, слепящие вспышки блицев и любопытствующие взгляды людей из притормаживающих машин. Проезжавший по набережной фургончик, один из тех, в которых перевозится пожертвованная старая мебель, тоже в это время остановился у ресторана; и Анатолий Сергеевич почему-то решил, что двое молодцов, с излишней цепкостью держащих его под локти, запихнут его непременно в этот убогий фургончик...

Федор назвал ход. Взглянув на доску, Чертков с любезной насмешливостью предупредил:

—Так еще пешку теряете. Мой совет: повернитесь лицом к действительности, пока не поздно.

—Назад не перехаживаю,— буркнул Федор.

—Что ж, говорят наобум, а ты бери себе на ум,— усмехнулся Анатолий Сергеевич, ловя себя на неприятном ощущении, что вслушивается в интонации голоса парня и тяготится тем, что нельзя перехватить его взгляд, чтобы проверить, не вводят ли его в заблуждение.

В это время и вошла Алена. Она была в новом голубом платье, в том самом, «от Диора».

Анатолий Сергеевич медлительно поднял лобастую голову от шахмат и невольно залюбовался ею. Она действительно была похожа на свою мать в молодости. Ему даже показалось, что именно такой помнилась ему всегда Ирина с первой минуты их знакомства.

Тогда он вернулся в Москву в сентябре, потеряв в маршруте одного из лучших друзей, Лешу Баданова. Они пошли в этот сложный десятидневный маршрут вдвоем и уже где-то в конце его, выходя, на базу, поднимались по крутому кулуару — узкой корытообразной ложбине,— как внезапно начавшийся камнепад унес Лешу вниз. А сам он успел вжаться в какую-то ложбинку с прочным козырьком, и теперь лишь никогда не загоравшие узенькие короткие шрамики на лбу и на левой щеке — порезы от мельчайших осколков камней — напоминали ему о скрежещущем грохоте того камнепада, о страхе перехватившем сердце... В Москву он приехал подавленный; первой встречей, после которой он начал приходить в себя, было знакомство с невесткой Веры Константиновны. Он зашел, как всегда после полевого сезона, к Вере Константиновне, бывшему директору детского дома — человеку, который подобрал его, голодного беспризорника, и дал и вторую жизнь и судьбу,— но застал только Ирину, о которой еще прошлой зимой слышал от Веры Константиновны:

«У Севы, слава богу, появилась девушка, очаровательная девушка...»

Теперь Ирина была уже беременна.

«Мы, вообще-то, живем у моих родителей,— сказала она.— Так Севе проще добираться до его школы. У него сегодня собрание. А Вера Константиновна и Елена Константиновна в театре...»

Он видел, что она немного стесняется своего положения, и поспешил уйти. Но образ этой молодой женщины как бы завесил туманом жизни Лешу Баданова, растерзанного камнепадом.

И сейчас, при взгляде на Алену, Анатолию Сергеевичу было неприятно чувствовать себя настолько прожженным человеком, что жизнь уж и не жизнь во всегдашней своей юной, не подвластной страданиям прелести, а лишь поиск подоплеки в отношениях между людьми.

Невольно подчиняясь начатой ею игре, Алена, подчеркнуто не обращая внимания на Черткова, смотрела на Федора. И отчего-то с нешуточной пристальностью видела его пушистые золотистые ресницы, штришки морщинок от уголков глаз и на переносье, и эти пшеничные провинциальные локоны, и подбородок с ямочкой, упертый в сплетенные пальцы сильных рук, лежащих на потертой резьбе спинки старинного стула, того самого, на который ее маленькой сажали за стол, подкладывая пару бремовских томов. И он был совсем иным, чем на остановке,— даже каким-то беззащитным из-за этих зажмуренных глаз и пушистых ресниц. Она удивилась, что могла испугаться такого человека, и почувствовала себя и виноватой перед ним и чем-то ему близкой и ласково на него засмотрелась.

—Ну, как там заграница? — все глядя на зажмурившегося Федора, спросила она Анатолия Сергеевича.

—Над Канадой небо синее,— машинально нараспев проговорил Чертков, смущенно переводя задержавшийся на Алене взгляд на доску,— меж берез дожди косые, так похоже на Россию, только это...— Секунду он помедлил и объявил Федору: — Так я коня беру! — И докончил: — ...только это — не Россия.

—Понятно! — не сдержав торжества, воскликнул Федор и открыл глаза.

Совсем незнакомая девушка, в летнем с короткими рукавами платье, в домашних опушенных мехом туфлях на босу ногу, стояла и смотрела на него.

Но не это легкое голубоватое платье, не нежная зимняя белизна икр, не то, что она стала ниже ростом в домашних туфлях, не собранные на затылке в задорный хвост волосы — не все это вместе делало ее волнующе незнакомой, а лишь тот взгляд, которым она смотрела на него, взгляд, притягивающий и словно утверждавший, что он ей давно небезразличен. Под этим манящим взглядом губы у него стало гнуть в улыбку, и, стараясь сохранить серьезность, он забыл об игре, все глядел и глядел на Алену.

— Ах, вот оно как! — заметив наконец проигрышность своей позиции и поняв, что его аккуратно вели к этому, сказал Анатолий Сергеевич, поправляя очки и нервно потирая надбровья.

Он с досадой подумал, что не зря вслушивался в интонации голоса простоватого с виду парня, и ему пришла в голову мысль, что в каждом существует механизм большего или меньшего обмана окружающих, который помогает человеку обособить свою сущность от сущностей других людей, что это в натуре современного человека и надо с этим мириться, а любая игра выражает это свойство особенно.

Федор снова было зажмурился, но в красноватой темноте под закрытыми веками позиция на доске все не проявлялась, а виделась Алена, и так хотелось смотреть на нее въявь, что горло пересохло от этого желания.

—А обязательно так крепко жмуриться? Помогает? — услышал он, как голосом, готовым сорваться в смех, спросила Алена.

—Доску лучше вижу,— радуясь тому, что она к нему обратилась, ответил Федор и открыл глаза и отвести их от нее не мог.

И она на него смотрела.

—Ходите же! Что кота за хвост тянуть,— досадливо поторопил Анатолий Сергеевич.

Было неприятно на глазах Алены так глупо попасться в ловушку с человеком, играющим спиной к доске. Ему казалось, Алена разбирается в шахматах и радуется его проигрышу из-за всегдашней к нему неприязни. Было особенно обидно чувствовать это сегодня, в первый вечер в Москве. После всех волнений и унижений здесь, среди своих, хотелось видеть в каждом родного, сочувствующего человека. А в глазах этой повзрослевшей девушки он желал выглядеть мудрым, сильным и одновременно нежным человеком, но и неловко было желать как-то выглядеть в ее глазах... И потому ему показалось опрометчивым согласие, которое он дал Ирине, на то, чтобы Алена пожила у них.

Чувствуя, что невольное торжество его некстати, Федор поспешно, не восстанавливая мысленно позиции, назвал ход.

—Не в поддавки играем! — сердито сказал Чертков.

—Назад не перехаживаю,— досадуя за промах именно сейчас, при Алене, упрямо повторил Федор.

—Пусть будет гроссмейстерская ничья,— весело предложила Алена, считая, что Федор проигрывает.— Тем более что чай готов, а мама, Анатолий Сергеевич, по-моему, уже в шубе...

—Какая там ничья! — с энергией, как бы отметая ее иронию, сказал Анатолий Сергеевич.— Сгорел я, как швед под Полтавой.

6

Не провожай нас, не провожай,— говорила Ирина Сергеевна.— Иди, ради бога, простудиться тебе только не хватало...

—До машины обязан. Или теперь протокол упростили? — Всеволод Александрович шел в пальто нараспашку, без шапки, и голова его была так бела, что казалось, шел он под снегом давно.

—Мороз невелик, а стоять не велит,— назидательно сказал Анатолий Сергеевич, которого, как и всегда после приезда из-за границы, тянуло вставлять в разговор русские пословицы.

К полуночи метель раскручивалась вовсю, и пушистые хвосты, то и дело вырастая на обрезе крыши одноэтажного комбината бытового обслуживания, свисая и срываясь с него, мутили и мутили клубок красного света сигнального фонаря у окна обувной мастерской.

Ирина и Чертков забрались в машину с привычной ловкостью, которой Всеволод Александрович позавидовал и которая показалась ему вздохом облегчения от наконец-то закончившегося вечера. Чертков чуть опустил стекло и, морщась от ветра, крикнул:

— Привет! Надеемся на ответный визит!

Ивлев поднял руку и слабо помахал. Ирина послала воздушный поцелуй. Машина почти бесшумно взяла с места. Фары желто прошарили по сугробам на обочине. Ирина в глубине отъезжающей машины поворачивалась к нему с ладонью, прижатой к губам...

И то, что на прощание она глянулась ему по-давнишнему энергичной и беспечной от избытка этой энергии, и ладность их светлой машины, которая, исчезнув, на мгновение отравила метельный ветер запахом бензина, и одиночество его самого, стоящего с непокрытой головой, и то ли грустящего о прошлом, то ли страстно мечтающего о том, как жизнь могла сложиться по-иному,— все это отбросило его в молодость с ее слитностью движения души и течения времени и сейчас же со всей горечью истины напомнило, что молодость минула безвозвратно и что, если и жива она, то лишь в его сознании, жива памятью о людях, которые когда-то давали ему счастье любить их и ненавидеть.

Глава вторая

1

— Как он все-таки постарел,— тихо сказала Ирина Сергеевна.

— Ты об Ивлеве? — отозвался Анатолий Сергеевич как бы с сердитым удивлением.— С чего ему стареть...

—Мне так показалось.

—На свои годы выглядит, если не моложе. Конечно, седина не молодит, да она у него с детства.

—Жизнь у него непростая. И потом — болезнь и смерть матери; и это тогда, когда Алена подросла и он может наконец работать в полную силу.

С глубокого поворота шоссе оставшиеся позади редкие мигающие огни кварталов новостройки увиделись далеко, как под крылом самолета. Крупные снежинки издали пулями неслись в ветровое стекло, вблизи ластясь, припадая к нему, и дворники стирали и стирали их.

— Больше года, как Веры Константиновны нет,— сказал Анатолий Сергеевич.— Думаешь, мне легко было услышать, чем она больна, там узнать о ее смерти? Может быть, по душе она мне больше всех родной была. И виноват перед ней, и теперь уж не искупить... А он что ж — живет, как хочет... Денег не хватает? И никому их не хватает. Зато сам себе хозяин. Не это ли самая большая роскошь в наше время?

—Что ты понимаешь;— дрогнувшим голосом сказала она.— Он и сам не видит, как все у него пошло насмарку. Пишет мало, нужных людей находить и подлаживаться к ним не научился, а без этого умения в наше время прожить, трудно...

Анатолий Сергеевич махнул рукой.

—Осмыслить современность, и тем более в художественной форме,— вот что трудно. Для этого талант большой нужен...

—...И у Аленки этот вахлак!

—Что ты все драматизируешь? Нормальный парень. Не из маменькиных сынков, конечно... И в шахматы вон как играет.— Анатолий Сергеевич усмехнулся, вспомнив свое поражение, и тут же пожалел об этом.

— Шахматы, шахматы,— с отчаянием повторила

Ирина Сергеевна и, будто в шахматах найдя повод, глухо, давясь слезами, зарыдала.

Он осторожно покосился на нее. Она сидела, отвернув голову, виском прижимаясь к стеклу дверцы; тело ее, спрятанное в шубу, вздрагивало.

— Я понимаю, хорошо понимаю, просто тебе не хочется, чтобы, Алена жила у нас... Для тебя моя дочь — обуза,— говорила она, всхлипывая.

До него доходил не столько смысл произносимых ею слов, сколько звуки ее плача, от которых ком подкатил ему к горлу. Он плавно сбросил скорость и притормозил у обочины, недалеко от путепровода над железной дорогой.

И сразу машина была схвачена ветром и снегом, то с завыванием, то со злым пришептыванием давившими на стекла, ломившимися внутрь, И от необузданности стихии, от вида проползавших внизу тускло-желтых квадратиков окон какого-то поезда и этого пологого откоса, бывшего когда-то дачной местностью, а теперь превращенного в черные груды полуразрушенных домов, связанных покореженной арматурой старых садов, от бессильно опущенных плеч жены Анатолий Сергеевич ощутил приступ тоски и словно бы разрыва со всем сущим.

Это было похоже на то, что испытал он, сидя в аэропорту и читая в утренних выпусках газет, как доктор О'Двайер сотрудничал со спецслужбой, которая разыграла провокацию в отношении советского ученого Анатолия Черткова, якобы пытавшегося получить информацию об электронном оборудовании для подводных геологоразведочных работ в обход недавно объявленному эмбарго на поставки Советскому Союзу техники и технологии. С полицией сотрудничал тот самый О'Двайер, с которым они на пару ходили в аквалангах под лед, с которым иной раз по шестнадцать часов в сутки дробили молотками железо-марганцевые конкреции, добываемые с морского дна драгами, чтобы выяснить их внутреннее строение, и удивлялись и радовались, когда впервые обнаружили в одной из партий разбитых конкреций, в их ядрах, акульи зубы... О'Двайер, с которым в Москве пели песни и спорили о происхождении мира, О'Двайер, который любил рассказывать, что его отец участвовал в парашютном десанте при высадке союзников в Нормандии.

Всего двое суток назад он сидел с доктором О'Двайером в «Шато-Лорье». Они чокнулись за новое счастье в Новом году, Чертков своим бокалом с шампанским, О'Двайер — бокалом с томатным соком, который всегда пил из соображений здоровья. Они чокнулись и выпили. И Чертков принялся чертить на листке из своего блокнота, каким в принципе может быть комплекс по добыче полезных ископаемых на морском дне. Поглядывая на О'Двайера, он видел в его глазах всезнающую насмешливость взрослого над ребенком. «Все это так,— казалось, говорили его ярко-голубые глаза и усмешка на тонких губах, зажатых между парой длинных рыжих бакенбард,— все это так, но все это — не очень... Мы — серьезные люди, и к лицу ли нам подобные утопии...» И, когда он подвинул листок О'Двайеру, тот действительно спросил: «Кто же возьмется в наше сумасшедшее время финансировать такие штуки?»

«Такие штуки» О'Двайер, слегка ломая язык, сказал по-русски и стал еще что-то говорить, но Чертков уже плохо его слушал. Он заметил, как к ним одновременно поднявшись из-за столика у синего сумеречного окна, направились двое. Нарочитая небрежность их походки и улыбчивость на настороженных лицах были настолько банальны, что Анатолий Сергеевич сразу понял, кто они и что дело у них именно к нему. И О'Двайер заметил этих двоих и еще двоих, мерно шагавших от входа, но, делая вид, что не обращает на них внимания, он торопливо сунул руку в карман клубного пиджака, вынул несколько раз сложенный лист перфорированной бумаги, оборванной с ЭВМ, и, не глядя на Анатолия Сергеевича, положил перед ним этот лист, с трудом пробормотав по-русски:

«Будьте любезны, посмотрите, пожалуйста. Это то что вы просили, это есть интересно...»

Не до конца осознавая происходящее, Чертков потянулся было к бумаге, но снова бросились в глаза равномерное движение и одинаковость улыбок штатских, идущих к столику, и свекольно-красное лицо О'Двайера, и он резко встал, и тут же был схвачен за руки и ослеплен вспышками блицев…

Ночь напролет в скромной серой вилле, на второй этаж которой его провели по деревянной скрипучей лестнице, в просторной комнате, где стояла только круглая вешалка да в стороне от окна сгрудились у овального журнального столика три глубоких кожаных кресла, с ним беседовали два вежливых и упорных господина. Один пожилой с постоянно прищуренными глазами на усталом, обрюзглом лице, другой лет тридцати, черноглазый, со вкусом одетый, бойко говорящий по-русски.

Такие разные, они казались ему схожими друг с другом тем выражением удовольствия, которое нет-нет да и всплывало на их лицах, удовольствия от того, что он, советский человек, в их руках, что им дано право безнаказанно запугивать его.

Он старался сидеть перед ними в кресле как можно небрежнее и с отчаянием и с ненавистью слушал; они то убеждали его остаться на Западе, суля американское подданство и работу в лучших лабораториях США — из чего можно было сделать вывод о порте приписки этих деятелей,—то вербовали его в агенты с традиционным счетом в швейцарском банке, то пугали судьбой Ирины, намекнув, что она могла бы, в случае если они останутся, написать книгу о своем отце, и даже гарантировали рекламу. Наконец они принялись угрожать судом и многолетним заключением, перечисляя какие-то, в основном неизвестные ему фамилии и факты, выбрасывая на стол, как козыри, вперемешку с достоверными фотографиями (на которых он, Ирина и О'Двайер стоят у причудливой решетки одного из университетов, они же в клубе смотрят игру в бинго — лото, заменяющее запрещенную в некоторых странах рулетку,— они же у водопада в заповеднике) фотографии липовые: его с кинокамерой у какого-то здания с колючей проволокой, его за рулем машины с неизвестным господином рядом и даже его, одетого, как на прием, в компании пары голых девиц.

На что он, до того момента твердивший о встрече с представителями советского посольства, смахнул со столика все фотографии и сказал им: «Придумайте что-нибудь поновее, господа...»

Утром ему было предложено в двадцать четыре часа покинуть пределы страны.

И глядя в аэропорту на свое лицо на первых страницах газет, такое растерянное, что впору поверить: его и правда на чем-то поймали,— он думал о прерванной работе, и ему было досадно сознавать себя пешкой в политических кознях. Но горше всего — и от этого, верно, и возникала удушливая тоска—было чувство разъединенности людей на такой маленькой, затерянной в пространстве планете... Действительно, как О'Двайер, которого он считал если не другом, то во всяком случае единомышленником в науке, оказался причастен к банальной полицейской игре? Что двигало им, человеком ироничным ко всему на свете, кроме бога и науки, на пути к пошлому провокаторству — страх потерять возможность читать лекции в университетах США, деньги или та патологическая, ненависть ко всему советскому, русскому, с которой Анатолию Сергеевичу случалось сталкиваться за границей?

Однако, какой бы на самом деле ни являлась причина, толкнувшая О'Двайера на этот поступок, было это мелко и глупо в сравнении с тем, что необходимо делать на планете, чтобы сохранить на ней жизнь. А главное, опасно это было для верного соотношения между сердцем и разумом, которое спасало человечество от рокового безумия.

Но что он мог поделать со всеми мучительными проблемами человечества, как разрешить их мирно хотя бы в своем сознании, если рядом с ним в машине сидела женщина, любимая им много лет, и она страдала сейчас и была так далека от него, что он не знал, как подступиться, чтобы ее утешить.

—Ну, полно. Ну, будет тебе, будет...— повторял Анатолий Сергеевич, чувствуя свое бессилие.— Ты — ее мать. Она не может не любить тебя. И мне она никакая не обуза... Просто все надо по уму делать... подготовить как-то ее и Ивлева... Ну, перестань,— сказал он и ткнулся лицом в ее плечо, в холодный скользкий мех. Хотел добавить: «Бог не без милости, казак не без счастья»,— но лишь выговорил шепотом:— Прошу тебя, милая...

—Конечно, конечно,— справляясь со слезами, произнесла она торопливо.— Я ничего, я сейчас...

—Прими что-нибудь успокаивающее или снотворное,— сказал Анатолий Сергеевич.

Горе было у них в жизни. Настоящее горе. Оба любили детей, а общих детей не было. Когда-то Чертков работал с радиоактивными веществами и по молодости бравировал небрежным обращением с ними; возможно, повлияло это. Во всяком случае, так утверждали врачи. И оттого он испытывал особую вину перед женой. Как ему было забыть, что он оторвал ее от дочери, от работы, от Москвы, где она родилась и о которой за границей так тосковала временами, а дал взамен лишь будни да тревоги кочевой жизни, если и привлекательные, то, может быть, только поначалу, да обязанности домашней хозяйки и собственной секретарши.

Прежде этому было высокое оправдание — его дело: морская геология, «истинное будущее человечества в смысле сырья», как любил он говорить и в чем был убежден,— но сейчас, когда его тема, сориентированная на несколько лет сотрудничества с иностранными учеными, пошла прахом и он на некоторое время, очевидно, остался не у дел, жертвенность Ирины теряла смысл. Для него же все начинало выглядеть так, будто их прошлая жизнь была какой-то игрой; стоило выйти из нее, как правила, выработанные им еще в студенческие годы на примерах судеб великих ученых, ставшие привычными до того, что казались самой нравственностью, оборачивались простым обманом одного человека другим. Ему страшно было представить, что она станет думать так же, что он в конце концов потеряет ее.

—А сама-то Алена как? — спросил он.— Ты с ней говорила? Она согласилась?

—Поедем, родной,— сказала она, порывисто повернувшись к нему и целуя его руку, лежащую на ее плече.— Поедем. Я еще ничего не знаю».

Единственная и обожаемая дочка и внучка, Ирина Сергеевна с детства привыкла не сомневаться в правильности своих поступков. Так было после десятилетки, когда она вопреки желанию родителей музыкантов бросила серьезные занятия скрипкой и вместо консерватории поступила в педагогический и, на первой же практике познакомившись с учителем литературы, который понравился ей печальными глазами, ранней сединой и своими нигде еще не напечатанными стихами, вышла замуж за него, а не за своего давнего поклонника, ученика отца, музыканта, как говорили, с большим будущим; и через год наперекор всем увещеваниям родных и близких родила дочку...

Так было и когда через пять лет после этого, страстно влюбившись в приятеля мужа, она оставила ради него и дом и дочь и улетела с ним сперва на Таймыр, потом на Камчатку, а потом они надолго уезжали за границу.

Теперь она решила, что дочь должна быть с ней. И в ее воображении почти на равных с действительностью уже существовала будущая жизнь — заботы дочери, ставшие ее заботами, намерения, которые надо умно направлять, и это очарование юности... Кроме того, такие близкие отношения с дочерью дали бы ей дело, и в нем она могла бы быть не только необходимой кому-то, как была необходима мужу, но кто-то становился зависим от нее, привыкшей почти к полной зависимости от обстоятельств судьбы мужа и давно, не желая себе в том сознаться, тяготящейся этим.

И как всегда, мечтая о чем-то, Ирина Сергеевна рассчитывала и практическую сторону дела; она уже намечала, куда пристроить дочь получше после диплома, мысленно приглядывала в кругу своих и мужа знакомых и детей знакомых того, кто мог бы подойти Алене в мужья...

Но первое же столкновение с реальной жизнью дочери разрушило эту игру ума... Едва оставшись с ней наедине, Елена Константиновна трагическим шепотом начала жаловаться на то, что Ивлев уделяет Алене все меньше внимания... «Верно, объявилась у него какая-то... Иной раз уйдет на целый день, придет и все молчком»,— говорила Елена Константиновна. А ей уж представлялись Ивлев с какой-то молодой женщиной и обездоленная и униженная этой женщиной Алена... Потом Алена пришла с аляповато одетым, татуированным Федором... Он один чего стоил!..

Сидя в машине и перебирая эти факты, она плакала потихоньку из боязни, что не хватит сил в борьбе за дочь, за ее счастье...

«Ах, как правильно сказал сегодня Ивлев, когда Толя описывал наши злоключения,— думала она.— «Современная жизнь требует от человека, который хочет что-то совершить, особого мужества и стойкости. Гораций называл такое мужество «тройная медь» и наделил этим качеством первого мореплавателя. А нам-то в характерах этой тройной меди часто и не хватает». Да что там свершения — обыденная жизнь, и та без тройной меди не обходится: иначе человек теряет себя...»

Но езда по пустынным улицам схваченного, метелью огромного города, эта как бы побеждающая время скорость — самое приятное для нее состояние — были действием, которое успокаивало и придавало уверенности в осуществлении всего задуманного. Так же, впрочем, как и неторопливые слова мужа о том, что надо сперва убедить Ивлева, насколько для всех будет лучше, если Алена поживет у них, а когда она приедет, затеять ремонт бывшего кабинета Сергея Ивановича, но таким образом, чтобы и Алену после экзаменов втянуть в это дело... Пусть займется систематизацией его архива...

И она была благодарна мужу за его рассудительность.

2

Вся в судорожных переливах огней комната, казалось, куда-то летела. Мерцал пустой экран телевизора, вспыхивали и гасли лампочки на медленно вращающейся елке, мигал осатаневшим светофором экран цветомузыки. Но музыки слышно не было, лишь телевизор гудел с шипучим потрескиванием.

Не снимая полушубка, Федор шагнул в комнату. Чекулаев лежал на кровати поверх одеяла, скрестив ноги в остроносых сапогах на подставленном к кровати стуле. Костюм его был застегнут на все пуговицы, на голове надеты наушники, из-под дужки которых выбивался кудрявый вороной чуб. Сглаженные сном черты обычно заостренного мелкокостного лица делали его незнакомым, а движение выпуклых глазных яблок под закрытыми веками, наушники и провода придавали ему какой-то фантастический вид.

Федор подошел, выключил телевизор, елку, магнитофон, отодвинул штору и приоткрыл балконную дверь.

Внизу, перед зданием школы, от дальних футбольных ворот то и дело вскручивались ввысь, стремительно неслись к дому и, ударяя о него, рассыпались высоченные снежные вихри. Их леденистые запахи так и рвались в прокуренное тепло комнаты, и где-то этажом выше громыхала под порывами ветра балконная обшивка. Странно и грустно было Федору видеть и слышать это, ощущая у себя за спиной привычную комнату общежития; казалось, он прилетел сюда в этих вихрях откуда-то, куда ему уже никогда не вернуться...

—Озверел, что ли? — спокойно, будто и не спал, сказал Чекулаев.— Закрой, на фиг...

—Спи! — Федор обернулся, сдернул шапку и кинул в него.

—Поспишь тут с тобой,— проворчал Чекулаев, снял наушники и сел на кровати. Федор закрыл дверь. Чекулаев принялся нехотя раздеваться, вяло бросая одежду на стул.

—На кухне я там картошечку поджарил, и в холодильнике полбатона «Отдельной»,— позевывая, сказал он.

—А ты?

—Я уж и отужинал и отчайничал... А тебя чего, кормили небось? — осторожно спросил Чекулаев.

Не отвечая, Федор сбросил полушубок, снял костюм, расстелил постель, лег и, чтобы разом отгородиться и от Чекулаева и от всего мира, с головой накрылся одеялом... Когда они с Аленой пили чай на кухне — его заставили пить чай, как он ни отговаривался,— она сказала, не поднимая на него глаз:

«Вы простите, Федор... Как-то непроизвольно все получилось. Не обижайтесь на меня, пожалуйста…»

Он что-то отвечал и уже не помнил что, так в ту минуту билось сердце.

—Ну чего, разбудил — давай подробности,— услышал Федор приглушенный одеялом голос Чекулаева.

—Спать, Витя, надо,— ответил он.— Завтра ж в первую.

—Терпеть я не могу эти черные субботы,— сказал Чекулаев и замолчал, но скоро снова окликнул: — Король! Спишь?

—Ну,— нехотя отозвался Федор.

—Есть информация к размышлению... Интересная...— загадочно протянул Чекулаев.

—Говори,— вздохнул Федор и откинул одеяло.

—Начальство-то цеховое, слыхал, какую нам подлянку состроило? На нашу премию за самодеятельность лодку купило, и, выходит, новый бильярд в красный уголок бортанулся...

—Какую еще лодку?! Мы же на собрании решили — новый бильярд! Как это лодку!

—Как это, как это? Так это! Не подводную, конечно, лодку — дюралевую. Купили, и Крокодилыч ее уже на дачу свез... У них на водохранилище участки у всех рядом — и у него, и у завскладом, и у начальника цеха, у Михал Михалыча, и у старого завгара. Я еще когда в гараже вкалывал до аварии, шифер им туда доставлял левый и кирпич шамотовый для бани и для каминов. Полста в рейс — нормалек!

Тот, кого звали они Крокодилычем, был старший мастер их участка Василий Гаврилович Бабурин, с которым Федор вот уже три года находился в «контрах».

Чуть не каждое утро, представляя себе, что опять всю смену придется видеть его расхаживающим взад и вперед по проходу между станками в аккуратнейшем, бутылочного цвета халате, и этот его тщательно уложенный, блестящий от бриолина кок футболиста пятидесятых годов, и эти светло-зеленые широко расставленные глаза, если и взглядывающие в сторону полыновских станков, то именно в сторону станков, а никак не на Федора,— представляя это, он испытывал желание никогда больше не появляться в цехе. Может, чувство было таким острым оттого, что прежде отношения с Бабуриным были сердечными.

С самого прихода Федора в третий механический он с его несколькими специальностями и привычкой к труду (Федор работал с шестнадцати лет) был у Бабурина в любимчиках. На каком бы собрании Василий Гаврилович ни выступал, а выступать он любил и умел, он не забывал упомянуть Федора. «Полынов показывает у нас образцы сознательного отношения к труду...», «...и многим бы подобным товарищам, даже продолжительное время работающим в цеху, я бы рекомендовал брать пример с молодого токаря Полынова». Так говорил он и наряды закрывал наивыгоднейше для Федора. Поначалу Федору казалось, Бабурин делает это от чистого сердца, он бы на его месте тоже поддерживал работящего трезвого парня.

Правда, однажды Чекулаев, к которому Федора подселили в общежитии, невзначай предупредил:

«Смотри, Крокодилыч тебя своим достоверным! человеком хочет сделать...»

«Каким таким достоверным?» — переспросил Федор.

«Ну, чтоб, если где чего, так тебе—пятерку, себе—четвертной, и — все чисто... Или прижать кого, кто понесговорчивей. У тебя кулак-то — ой!.. Дело конечно, выгодное, но я гляжу, ты не по этой части, как бы каяться потом не пришлось».

В то время Чекулаев был для Федора одним из многих и многих знакомых на долгом пути по общежитиям и казармам, и что значили его слова, когда в огромном городе жил единственный человек, который ободряюще улыбался ему, ласково похлопывал по плечу: «Тебе, дружок, учиться надо. Иди на курсы мастеров или лучше в техникум, на вечерний. Котелок у тебя варит, а общественность всегда поддержит...»

Как было не поддаться обаянию белозубой улыбки, да и футбол сближал их. Когда, случалось, после игры цеховой команды на заводском стадионе шли пить пиво и Бабурин, душа компании, принимался рассказывать о былом — о Стрельцове, о Татушине, о Пеле, о команде ВВС, где он начинал карьеру левого полузащитника,— то в эти рассказы о самой счастливой своей поре он обязательно вставлял похвалу игре Полынова: «Какие, к черту, шахматы! Ты прирожденный футболист. Ты, дурья башка, форвард таранного типа! Такие ж во все времена — на вес золота, хоть дубль-ве, хоть четыре-два-четыре... Где ты только раньше был? Я бы тебя с людьми свел, сделали бы из тебя классного центрового. Все веселее, чем с чугуном возиться. По свету бы поколесил, замолотил деньжат... Ну, ничего, еще не вечер...» — и смеялся смущению польщенного Федора и бил его по плечу. А однажды привел смотреть его игру каких-то двух спортивных деятелей...

Странно было вспоминать, но он тогда твердо рассчитывал на поддержку Бабурина, даже любил пообещать ему: «Обязательно, Василь Гаврилович, буду учиться. С этой осени начну готовиться в вечерний техникум. Мне не привыкать, я и десятый в вечерней кончал». И пообещав, сам себя в этом уверял настолько, что с удовольствием представлял, как будет учиться и работать,— техникум, потом институт... Будет пахать всем на удивление, чтобы через несколько лет приехать в отпуск к себе на родину, в зауральский совхоз.

И мечтал приехать на собственной машине, солидным инженером, а остановиться не в отцовском доме, а у кого-нибудь из друзей детства, и с отцом не видеться, пока тот сам не придет. И, если бы пришел, постаревший, виноватый, только бы усмехнуться его с детства привычному вопросу: «Как жизнь молодая, брат?» Усмехнуться, но так, чтобы отцу была понятна вся наивность вопроса. «Как живу? Да, конечно, прекрасно! Лучше всех!» Чтобы ему яснее ясного стало, что в душе его старшего сына нет уж и капли той горечи, какой отец отравил его жизнь, бросив семью ради молодой женщины; когда все то, что до шестнадцати лет казалось Федору незыблемым, враз рухнуло, изумив его до презрения к людям жалкой хрупкостью их отношений между собой...

Правда, встреча с отцом получилась иной. Года полтора назад, где-то в начале лета, после первого покоса, он увидел отца на экране телевизора — тот рассказывал о совхозе и бодрым своим армейским шагом водил по главной усадьбе какую-то иностранную делегацию... Чего там только не понастроили за девять лет, что не было Федора... Сухое красивое лицо отца почти не изменилось, разве что виски побила седина да черные большие глаза запали еще глубже. Держался же он, как и прежде, уверенно и гордо, чувствуя за спиной многомиллионное хозяйство со средними урожаями, какие возможны лишь на черноземье, и со стадом коров, дающих почти по пять тысяч литров в год.

Федор смотрел на отца, и мысль о том, что отец за своими совхозными делами и заботами новой семьи совсем забыл его, своего сына, с которым они когда-то были такими друзьями, так любили

друг друга, мысль эта оказалась мучительна, и в какой-то момент ему захотелось умереть, чтобы хоть смертью напомнить отцу о себе.

Возможно, отчаяние овладело им оттого, что отец победительно мелькнул на экране в самый разгар неприятностей, нажитых Федором из-за своего рационализаторского предложения... Чего только он о себе не услышал... А кажется, проще простого: почему заготовки для шпинделей должны быть семидесяти пяти килограммов, когда могут быть пятидесяти?! Никакой высшей математики, голая арифметика! Годовая экономия на цех получалась восемьдесят тысяч рублей. А металла-то, металла сколько сберегалось! И человеческого труда! И стружка на черновой обработке не летала бы ножами, а, самое главное, меньше было бы брака... Но у начальства нашлось много отговорок: и горьковский завод, поставщик заготовок, не может менять пресс; и у себя, в черте города, такой мощный пресс поставить не разрешат; и реализация подобных предложений снизит фонд заработной платы... Настырно обивая на заводе пороги разных инстанций, выслушивая от разных людей одни и те же слова, Федор только сжимал кулаки... Он стал собирать вырезки из газет, где писали о людях, чьи изобретения залеживались годами. Чертовщина какая-то получалась. В школьных учебниках с пафосом обличали разбазаривание талантов в проклятом прошлом, доказывали, что Ползунов на двадцать один год раньше, чем Уатт, создал паровой двигатель, Яблочков раньше Нернста — электролампу, Попов раньше пронырливого Маркони — радио... Но это когда было— при царе Горохе. А теперь?! Теперь-то почему так часто человека, что-то свое придумавшего для общей пользы, стараются всеми силами осадить? Кому это надо?

Отчасти поведение Бабурина разъяснило ему, что к чему. Василий Гаврилович сразу на него взъелся, едва Федор к нему, к первому, подошел со своим предложением.

«Ты на заводе без году неделя,— хмуро сказал он,— и не суйся не в свои дела. Инженеров, технологов наштамповали — пруд пруди, а чертежей толковых от них на новые приспособления не дождешься... Пусть бы хоть такими фантазиями занимались...»

Потом, когда Федор не отступил и его поддержал только что пришедший к ним заместителем начальника цеха Леша Пожарский, Бабурин предупредил строже:

«Смотри, Полынов, для Пожарского такие дела — реклама. Они ему позарез нужны. Его ведь мохнатая лапа двигает. Он тебя, дурака, высосет, выплюнет и дальше на повышение пойдет, не оглянется. А ты — у станка, с нами, со своими товарищами, куда тебе деться. Сейчас получаешь вон сколько, кандидат каких-нибудь наук за тобой не угонится. Поди, плохо? А новые заготовки — тебе же новые расценки. Диалектика, дружок. Так что не стоит от коллектива отрываться. Будь проще...»

Федор сгоряча начал было доказывать выгоду своего предложения, но Бабурин не стал его слушать, повернулся и ушел. И с тех пор охладел к нему совершенно, а если что и говорил о Полынове, то только на людях и всегда насмешливое. «Архимедус наш доморощенный,— кивая на Федора, мог он вроде бы добродушно пошутить в бытовке и сощурить презрительно свои светлые глаза или с притворным сожалением указать на входящего в цеховой буфет Федора: — А вот взять, к примеру, Полынова — министерская голова, и чего прозябает у нас в механическом? По нему же Госплан рыдает...»

И заработок Федора как-то незаметно упал.

Но бог бы и с меньшим заработком, и с бабуринским к нему очерствлением, и с насмешками его, другое уязвляло: многие из тех, кто был Федору приятелем, «кто считал его своим в доску, стали не то чтобы сторониться его, но быть «как-то аккуратнее в обращении с ним, словно поняли наконец, что он прежде умело притворялся, а теперь показал свое настоящее лицо, лицо человека, который жаждет оказаться на виду благодаря громким словам.

Кто ж не знает, что заготовки могут быть легче, кто не пережил унижения, вытачивая из здоровой болванки мизерную деталь; но тогда на каждом собрании можно говорить и об устаревшем оборудовании, и о нехватке инструментов, и о бракованном литье, поступающем от смежников... Да мало ли в цехе найдется таких прорех; если начать говорить, можно стать великим оратором.

Невдомек всем было, откуда в веселом беспечном парне, который для скорости, не пользуясь кран-балкой, в начале смены ворочает заготовки руками, пёренося за рабочий день до пятнадцати тонн металла, который зимой и летом готов часами гонять в футбол, на которого девушки заглядываются,— откуда в нем такая въедливость в деле, не имеющем касательства к его заработку.

Почти все рабочие в цехе были приезжими молодыми людьми, одни хотели полакомиться столичной жизнью, другие, и их было большинство, рассчитывали осесть в Москве, чтобы учиться или просто жить здесь. И для них этот старый, без хорошей вентиляции цех, который все намечали реконструировать, был лишь ступенью к какой-то более выгодной и интересной, работе и просто не мог стать родным. Оттого и настырная рачительность Полынова, многим казалась странной. Если бы делал он «налево» кухонные ножи из хорошей стали, за воротами завода ценившиеся хозяйками не меньше чем в пять рублей, или что-нибудь подобное и если бы попался на этом, то на собрании его непременно осудили бы, но многими в душе он был бы понят: человек для своего благополучия старается, может, на машину копит, что тут такого... Да и сам он не мог объяснить толком, отчего испытывает беспокойство, если видит в цехе или на заводском дворе беспорядок, отчего так и тянет переиначить по уму даже то, что заведомо ему не по силам.

Не отдавая себе отчета, он с детства привык смотреть вокруг отцовскими глазами.

У отца в совхозе все шло в дело, все подпрягалось в хозяйство, и в первую очередь умы людей. Что говорить, умел отец заставить человека думать. Хотя со стороны могло показаться, что столько заинтересованных в общем деле людей подобралось случайно. Федор и сам так считал, пока, пойдя по жизни, не насмотрелся на разных начальников, с их самомнением, надменностью или попыткой подладиться под рабочего... Нет, отец не похлопывал подчиненных по плечу, не ходил обычно на свадьбы и крестины, но через полгода молодожены получали ключи от нового дома; и ясли были и детский сад; и опытного детского врача, только что вышедшего на пенсию, он сманил из областного центра. Врач, человек одинокий, имел пристрастие к лошадям, и около его коттеджа построили денник и поставили туда рыжего мерина, которого врач сам убирал и на котором ездил к пациентам в теплое время года верхом, а зимой — в санках... И все это вроде не сам отец, а люди ему подсказали, он же только находил способы и средства выполнять их волю: детям — просторные теплые ясли, врачу — лошадь, дояркам — работа в две смены... Но стоило отцу заметить, «унюхать», как говорили в совхозе, что кто-то безалаберничает или на руку нечист, он вызывал такого человека в контору и чуть не силой тащил к огромной карте страны, висевшей в его кабинете: «Вон, гляди, какое оно наше с тобой Отечество. Таким пространствам люди нужны. Люди! А не пьянь! Не лежебоки! Не ворье и болтуны! Воровать у нас ни ума, ни доблести особой не надо. Это им, паразитам деловым, кажется, что умны больно, когда хапают, да присваивают, да своих людишек насажав где надо, шахер-махеры крутят, — и все себе! Себе! По норам своим! А государство с принципами, которые против звериных инстинктов,— это дитя еще. И сколько держав его терзало и сколько растерзать жаждут... А такие люди, получается, с ними заодно. И ты? - И ты с ними?!» Потом, когда человека спрашивали, как обошелся с ним директор, отвечали обычно с насмешкой и над собой и над горячностью директора, но не без гордости: «Да к карте таскал, государство показывал…»

Федор так и привык: какое государство!

—Спишь? — снова спросил Чекулаев.

...Верно, это и помогло ему добиваться своего: — месяца через полтора в цех пойдут новые заготовки.

—Спишь? — не отставал Чекулаев.

—Сплю,— отозвался наконец Федор.

—С лодкой-то как? Рогами упремся? — спросил Чекулаев.— Тебе бы надо по начальству двинуть, Ты сейчас на виду.

Не хотел Федор думать ни о лодке, ни о начальстве, ни о прошлом; засыпая, хотел вспоминать девушку эту, Алену... И видел глаза ее, и оттого воображал, как идет она с ним под руку по улице. Было приятно представлять это и чувствовать смуту в душе от сознания, что больше они не увидятся.

Он вспомнил, как, получив в армии отпуск, приехал в областной центр, где жила мать, разыскал дом по адресу, который был на ее письмах, и явился без предупреждения. А мать, оказалось, за те четыре года, что он сбежал из родного совхоза, вышла замуж, и у нее, кроме его младшего брата, была двухлетняя дочка. Жили они хорошо, в большой квартире, но ее муж, толстый лысый человек, так разговаривал с Федором, что было ясно: он не очень-то хочет поддерживать с ним отношения; да и мать заметно стеснялась... И Федор, наврав, будто проездом, будто спешит, отдал свои немудреные подарки, а братишке еще все армейские значки с груди, и ушел в ночь... Как одинок он был тогда на улицах малознакомого города! И утешением была лишь надежда, что встретится ему девушка, с которой, вопреки всем модам современной жизни, проживут они до конца дней душа в душу.

«Фактически она без семьи,— думал он об Алене.— Что за семья, когда мать на стороне? Маскируется только, что веселая, а может, и пожалеть некому...»

—Это ж наше, законное,— говорил Чекулаев.— Самодеятельность мы устраивали; не Михал Михалыч, не Крокодилыч пели да плясали... А на дармовщинку они первые. Тут бороться надо... Уж мы их достигнем...

«Бороться,— усмехнулся про себя Федор.— Дел-то всего, встать на собрании и сказать: обокрали рабочих людей. Боязливые все сделались какие-то...»

—А кто тебе трепанул про лодку? — спросил он.

—Серега с шестого этажа. Они там день рождения справляют, он нас заходил звать. Я уж собрался было, да прилег и вырубился. Не дай бог, завтра такой же шебутной день будет.

—Пожарский знает о лодке? — спросил Федор.

—Эх, виноградье мое красно-зеленое, что твоему Пожарскому до наших дел. Сейчас Михал Михалыч на год в загранкомандировку отбывает, на монтаж станков... Знаешь?

—Ну.

—А Пожарского на его место.

—Серьезно?

—Я думал, ты знаешь... Так охота ему из-за этой лодки отношения портить.

—Ладно, спи. Выясним, что там за лодка.

—А ты чего, будто не в себе? Подруга бортанула? — заинтересованно спросил Чекулаев.— Забудь,

когда о них думаешь, только расстраиваешься... Ты тоже сунулся: «Девушка, вас не погреть?» — нарочито грубым голосом передразнил он.— Деревня. Знакомиться с москвичками не умеешь, тут подход культурный нужен: я, дескать, девушка, вижу, вы человек интеллигентного труда... умственные перегрузки... а у меня физический труд... непьющий... деньги куда-то надо девать...

Слова его звучали все тише, отдаленнее. И Федор слышал не его голос, а лишь завывание метели и будто скрип снега под полозьями русских санок, видел клочки сена на отводах, и жилистые руки отца в петлях новеньких кожаных вожжей, отец шепчет опасливо и таинственно: «Видал, как лося зверье разметало? Каждую косточку набело отделали, только шкуры клочья... Боюсь, к весне, как снег настом прихватит, они до скота доберутся...» В руках у него оказывается тульская двустволка, он сноровисто и бесшумно ее заряжает. Федор и любуется его ловкостью и тут же видит след зверя на снегу — аккуратная строчка, почти собачья, но отпечаток крупнее, да сжат с боков, да подушечки оставили четкие вмятины. «Стреляй, папка! — умоляет он отца.— Стреляй!» И откуда-то не к месту, не к слову — красивое, ненавистное лицо молодой жены отца. Она зачем-то обнимает Федора, жарко прижимает к груди и целует долго-долго и мучительно сладко в самые губы... «Это родителя моего жена вторая,— не отрываясь от ее губ и не стыдясь, объясняет Федор Алене. — Вон он у меня какой... Очень даже знаменитый!..»

3

Из окна Алениной комнаты на торце их длинного серого дома открывалась железнодорожная станция — переплетения рельсов, проводов, белые трансформаторные будки и стрелочные лари, разукрашенные красными ромбами эмблемы «Спартака», и черно-белые столбики на тупиковых насыпях. А подальше, на другой стороне полотна, в глубине кустов акаций и жасмина стояла на высоких столбах зеленая голубятня.

Когда Алена училась в школе, она, сидя за уроками у стола перед окном, любила смотреть, как перед закатом кто-то взгонял с голубятни огромную стаю, которая сбивалась тесно на крутом вираже и, пролетая сквозь пухлый солнечный шар, сгорала в нем, и тут же воскресала, рассыпаясь на десятки трепещущих птиц... Летом по кустам шныряли мальчишки, сходились мужские компании, бродили парочки. Дорога, будто река, манила непрерывностью своего движения, и можно было мечтать куда-то уехать, кого-то любить или летать, как птицы.

Наверное, благодаря этому виду из окна, Алена быстро свыклась с окраинной Москвой, совсем непохожей на ту Москву, где жили они прежде.

Отец же за девять лет так, кажется, и не притерпелся к новому району. Случалось, сидя на кухне у окна, он широким жестом указывал на соседние дома:

«Черт знает, что такое! Скажите на милость, как этот бетонный коробок с ячейками можно называть родным домом? Казарму... нет, честное слово, казарму я ко второму году службы уже любил! Но что заставит меня полюбить все это? И я-то ладно, я свое оттрубил, но дети! У меня язык не повернется сказать в школе на уроке: «Любите свой дом». А ведь им это так необходимо».

Обычно бабушка Вера урезонивала его: «Полно, Сева. Твоя патетика неуместна. Вспомни, в какой тесноте мы жили. Жилищная проблема и до сих пор не решена удовлетворительно. Чего же ты хочешь от архитектуры?..»

«Теснота! — восклицал отец.— Теснота — еще не синоним плохой жизни. Если хочешь знать, она, как и любые трудности, очень часто показывает, сколько в каждом истинно человеческого. Это — нравственное начало...»

«...А Румянцевы в подвале жили, и нравственным началом для них были ваши дурацкие ноги, когда вы носились по двору, да пыль, да лужи и сугробы».

«Лучше — в подвал! Там есть о чем мечтать, а когда человек мечтает, значит, душа жива...»

«Как ты можешь так говорить! — возмущалась бабушка Вера.— Заелся ты, вот что».

Со временем Алена начала понимать, что проблемы современной архитектуры служат лишь предлогом для вспышек раздражения отца, так же как и многое другое в жизни, что он хотел бы изменить, но не мог. Теперь ей казалось, она знает изначальную причину этих вспышек.

Еще давно, до переезда на новую квартиру, Алена с мучительным любопытством подслушивала пересуды соседок во дворе о том, что ее мама вовсе не уехала в далекую командировку, как внушали ей дома, а развелась с отцом и ушла к другому человеку. Слушать ей это было обидно еще и потому, что не только мамы она не видела, но и к дедушке Сергею Ивановичу перестали ее возить, а он был так ласков с ней, и в доме у него ей делалось всегда так весело и интересно. Что «другой человек» — это тот самый дядя Толя, который часто заходил к ним, она узнала гораздо позже, а в то время таинственный «другой человек» представлялся ей красавцем, коварным и злым.

Она привыкла к этому образу, и странно ей было, спустя годы, снова встретясь с Чертковым, увидеть широкоплечего здоровяка, большелобого, с глубоко посаженными карими веселыми глазами. Он спокойно и ровно держался с отцом, был безо всяких заискиваний неизменно добр и ласков с ней, словно старался дать понять, что случившееся между всеми ними есть сама жизнь, неподвластная условностям. И если уж бабушка Вера в последние год-два перед смертью примирилась с ним, то и ей бы пора относиться к Черткову дружелюбнее. Но стоило при встрече с ним дать чуть ожить детской обиде, становилось так больно за отца, так жалко его, что губы невольно растягивались в снисходительную усмешку в ответ на любые слова Анатолия Сергеевича.

В мечтах она привыкла беспощадно мстить и ему и матери за отца, который в ее глазах был перед ними совершенно беззащитен. Когда же лет с четырнадцати начала она читать книги, где речь шла об измене жены мужу, ей было стыдно перед самой собой, будто написано об отце с матерью, и она ненавидела этих женщин, а заодно с ними и писателей, считая, что, подробно и художественно разбирая происходящее, они научают людей поступать так же; даже Толстому не могла простить Анну Каренину... Продолжая же в мыслях свою жизнь, Алена была уверена, что ее ждет настоящая любовь и она будет ей верна всегда.

С детства отец был для нее словно младшим братом, которого сердце подсказывало беречь и опекать. Сперва такая заботливость существовала только в ее воображении игрой, тем более сладостной, что никто, и даже сам отец, не подозревал, как его постоянно берегут и воспитывают. Перед едой она про себя говорила ему: «Надо мыть руки»; когда он завтракал и читал, подставив книгу или газету к плетенной из соломки хлебнице, она упрекала его: «Нельзя, вредно есть и читать»; когда долго не ложился спать и расхаживал по комнате, она, засыпая сама, слушала его шаги и твердила ему, что каждый человек обязан ложиться спать вовремя, чтобы жить долго-долго.

Случалось, Алена так заигрывалась, что ей начинало казаться, будто и вправду что-то сказала ему, а он не хочет ее слушаться, и она обижалась до слез, и никто не мог понять, что на нее находит… Когда Алена повзрослела, страсть к заботе об отце не угасла; ее руками у него было все особенно тщательно выстирано, выглажено, вычищено. Если он пытался сделать что-то сам, она не на шутку сердилась и лет в пятнадцать заявила: «Зачем тогда я?! Неужели я хуже тебя поглажу твои брюки? Вот найди себе такую жену, чтобы она заботилась о тебе по-настоящему, тогда я тебя покину...» — и обиделась, когда он захохотал... Долго Алена училась и готовить, но бабушек ей в этом деле было не перещеголять. Они обе кулинарки и все для него готовили, для Севы,— что он любит, что ему можно, словно вину перед ним искупали.

Бабушка Вера иногда, глядя на него, бралась за виски, качала головой и говорила:

«Боже мой, как же меня угораздило отправить тебя, такого маленького, туда, ведь война носилась в воздухе...»

«А кто тебе говорил, что война будет? — напоминала Елена Константиновна. — Я крупы закупала, и муку, и соль, а ты надо мной смеялась: дескать, Фома неверующий...»

«Да, да,— грустно подтверждала бабушка Вера,— четырнадцатого июня, после заявления ТАСС, я вас с отцом и проводила...»

Шестилетним мальчиком Сева Ивлев поехал вместе с отцом в Ленинград, к дедушке с бабушкой. Там его и застигла война.

Родные умерли у него на глазах в первую блокадную зиму, а он был случайно подобран сандружинницами и весной сорок второго вывезен через Ладогу. Когда моторная шхуна «Учеба» подошла к пункту доставки, к поселку Кабона, ее не могли принять из-за сильного наката волны на пирс, а едва шхуна стала на якорь, со стороны Бугровского маяка появились немецкие самолеты, и судну пришлось подходить к пирсу под бомбежкой. Моряки, то и дело по грудь окатываемые ледяной водой, бежали по пирсу с детьми на руках, а от пирса — к ближайшему блиндажу. В блиндаже, куда занесли Севу, стоял чугун с только что сваренной картошкой и лежал свежий хлеб — завтрак, брошенный зенитчиками, когда они выбежали по тревоге. Оставшись одни, дети накинулись на горячую картошку и черный хлеб, и через час из двадцати пяти детей живым был лишь Сева Ивлев, которого из-за совершенной его слабости оттолкнули от чугуна на нарах, а упав, он уже не мог встать даже на этот запах еды...

Так бабушка Вера рассказывала Алене со слов ленинградской соседки Ивлевых — она была в сандружине — и врачихи детского дома, куда попал Сева и где находился до конца войны.

На послевоенной фотографии, коричневатой и подвыцветшей, между двумя женщинами, которых делала неразличимо похожими шестимесячная завивка, стоял седой мальчик в расстегнутой вельветовой курточке, в белой пикейной рубашке, с бархатным бантом под горлом. С худенького, заостренного лица смотрели несоразмерно большие глаза, вызывавшие у Алены страшную жалость, и она старалась не думать, что на фотографии ее отец.

Фотографию Елена Константиновна повесила на стену год назад, сразу после смерти бабушки Веры; отец просил этого не делать, ему, верно, были мучительны воспоминания тех лет; и Алена пробовала возражать, но Елена Константиновна, прежде такая тихая и незаметная, с каким-то упоением взялась за роль полноправной хозяйки дома, требуя подчинения даже в мелочах, и попытки Алены или Всеволода Александровича шуткой и всерьез охладить ее пыл были бесполезны.

Поступив в университет, Алена не могла, как прежде, заботиться об отце, но, желая, чтобы он поменьше общался с Еленой Константиновной, уговорила его днем уезжать работать в библиотеку. Неплохо было бы ему перебраться и на дачу. Эта дача принадлежала дедушке Сергею Ивановичу. Летом там жили знакомые матери, а с сентября по июнь дом пустовал... Вообще-то, Сергей Иванович хотел завещать дачу Алене, но отец и бабушка Вера отказались; и теперь это было еще одним поводом для укоров Елены Константиновны. Некоторым образом Алена считала дачу и своей, потому что мать сказала ей как-то, что дедушка Сергей Иванович взял с нее слово передать половину дачи Алене, когда та выйдет замуж. Но отец ехать работать на дачу не соглашался, зато уж по воскресеньям, забрасывая все свои дела, Алена увозила его туда кататься на лыжах, печь в камине картошку.

Хорошо им было вдвоем. И все-таки она чувствовала: в душе разрушается и разрушается какая-то связь с отцом, совсем недавно казавшаяся вечной.

С детства она привыкла к тому, что отец знает обо всем на свете. Слушать его было даже интереснее, чем читать книги, у отца был дар так убедительно и весомо говорить, что Алена, размышляя прежде об устройстве мира, думала о нем как о чем-то познанном или почти познанном. То же, до чего ее разум не доходил, представлялось ей просто недосказанным отцом, и она была уверена, что скоро вычитает или услышит нечто такое, что сделает ей понятным весь мир-

Смерть бабушки Веры, первая смерть близкого человека, открыла Алене всю бездну предательства почти понятого ею мира.

Отчего же это?! Отчего? Отчего приходим мы в солнечный мир, в мир звезд, голубого неба, цветов, надежды на любовь, и живем в нем и радуемся, а когда грустим, то грусть такая живая, что в любое мгновение готова обернуться радостью?.. Приходим, живем и вдруг — исчезаем в муках, рано или поздно, но исчезаем навсегда! За что эта жестокость? Где здесь хоть капля разума? И тем более мучительна неизбежная конечность человеческого существования — исчезнуть, не узнав ничего толком. Будто все в мире изменяется так быстро, что люди видят лишь следы изменений, а сути их догнать не в состоянии...

Она задавала эти вопросы себе, словно по самой своей природе мысли и чувства, вспыхивающие в сознании, требовали того же одиночества, тайны, что и тогда, когда детство уходило, и было томительно и боязно становиться какой-то иной, и ото всего тянуло в слезы, хотелось куда-то спрятаться; а отец думал, она больна, и волновался, докучал вопросами, заставлял вечерами мерить температуру, собирался вести к какому-то врачу, пока бабушка Вера все ему не объяснила...

Она спрашивала себя, но не находила своих слов и невольно отвечала себе словами отца, словами книг и учебников. Однако теперь все прежние представления об окружающем мире толкали ее к какому-то краю совершенного его непонимания.

Ужас небытия после смерти бабушки Веры, словно ночной зверь, подстерегал ее; и вместе с непониманием смысла человеческого существования подступало ощущение собственного конца. И холодели руки, слезы текли из глаз, и жалко было всех покидать... Но всякий раз, когда становилось особенно невмоготу, какая-то неподвластная ее рассудку сила, сила ее юности, потребности счастья жизни побеждала эту тоску, и сердце снова билось сильно и ровно, и она переставала его замечать. И чем больше времени проходило после смерти бабушки Веры, тем необратимее казалась эта победа.

Сама пережив страх смерти, она, видя отца грустным, принимала это за тот же страх, и было больно за него и хотелось утешить, да не знала слов. Поэтому за ужином ли или когда случалось выйти вместе вечером погулять перед сном, Алена старалась отвлечь отца рассказами о том, что в университете нового...

Рассказывала, как созревают лавины, и что предрекал профессор Л. в случае переброски северных рек России на юг, и что сулил от этой переброски другой профессор, и о последствиях переруба лесов на Дальнем Востоке и в Сибири, и о комете Галлея... Ей казалось, эти и другие отвлеченные от сиюминутных потребностей человека сведения способны заполнить тоскливую пустоту, дать душе воздух…

Алена и о себе отцу рассказывала, однажды даже призналась, что пробовала курить... Конечно, она не все отцу говорила. Зачем, например, было ему знать, как для того, чтобы спихнуть коллоквиум по ненавистной химии, она с заранее обдуманным намерением надела кофточку с глубоким вырезом, и седой добродушный доцент все косил с одутловатого лица синенькими глазками в этот вырез и поставил-таки «отлично», хотя она пару раз чуть не поплыла, и ему пришлось задавать ей наводящие вопросы.

И тем более отец ничего не должен был знать об отношениях ее с Андреем Юрьевским, компанейским четверокурсником, в блоке которого, на семнадцатом этаже зоны «В», в дни, когда от его отца, крупного руководителя сельского хозяйства одной из южных областей страны, привозили очередную продуктовую посылку, собиралось много народа. Юрьевский, сидя на подоконнике с гитарой, негромко пел свои песни. «Осень прошла, закружила зима. Что же все помнится лето? Что синий взор сводит с ума? Уж не навек ли мне это?» — пел он и посматривал на Алену пристально, и под его взглядом она опускала глаза, краснела и давала себе слово, что последний раз пришла в эту шумную компанию.

Лицо Юрьевского — маленький рот, серые с поволокой глаза, аккуратно слепленный прямой нос, мягкий овал — казалось Алене чересчур кукольным, хотя Лилька Луговая твердила, что от цокольного этажа и до шпиля нет в главном здании мужика красивее и что Ивлевой просто повезло на такое знакомство... Но это на вкус Луговой.

Познакомилась Алена с Юрьевским весной прошлого года.

Она стояла на двадцать первом этаже в рекреации у окна и смотрела на Москву. Юрьевский подошел, постоял рядом, кивнул с усмешкой на окно: «Отчего люди не летают? — И сочувственно: — Что, зачет завалила? Ах, старперы чертовы! Я бы за одни эти глаза «автомат» ставил и сразу за все семестры вперед...»

«Да нет, просто смотрю,— сказала она, удивляясь, что заговорил с ней тот самый, известный на факультете своими песнями Юрьевский, вслед которому обычно шушукались все ее подруги-первокурсницы.— Что-то не по себе.— И пояснила: — Бабушка недавно умерла».

«Жизнь — комедия для тех, кто думает, и трагедия для тех, кто чувствует,— сказал он после приличествующей паузы.— Давай прикинем, где нам с тобой можно о жизни подумать.— И тут же предложил:— В парк Горького — в кегельбан?! Была там? Нормальное заведение...» И он с шутливой решительностью взял ее под руку. С того апрельского дня они часто стали бывать вместе, то в кегельбане, который сразу понравился Алене лакированными желтыми досками дорожек, напряжением, что требовалось для катания по ним тяжелых черных шаров, и костяным дробным стуком и металлическими пристуками, похожими на шум какой-то мастерской, и падением кеглей, вводившим ее в азарт и заставлявшим забывать обо всем на свете; то ходили на закрытые просмотры фильмов, а случалось, шли в ресторан — родители присылали ему много денег, а он к деньгам относился легко.

Когда первый раз он потянул ее в ресторан обедать и она, поотнекивавшись немного (прежде Алена не ходила в рестораны), все же пошла и потом попробовала вытащить свои деньги — шесть рублей, отложенные на проездной,— он покраснел от досады и, оглянувшись на подходившего официанта, закрыл две трешницы на ее ладони своей рукой с мускулистыми от специального тренинга пальцами: «Оставь! Если уж нормальный человек двинул в ресторан и тем более не один, он обязан иметь в резерве, ну, хоть стольничек.— И, вздохнув и коротко разведя руками, добавил поучительно: — Что поделаешь, мир так устроен. Вся прелесть денег в том, что они быстрее всего стирают грань между «хочу» и «могу». А ведь в этом — нет, честно — одно из самых больших наслаждений жизни».

В старших классах Алена нередко бывала в театрах; в сентябре Сергей Иванович каждый год присылал ей целую пачку абонементов на белой глянцевой бумаге, и она иногда ходила на концерты.

Но праздность ресторанов, словно бы переиначивающая сущность человека, и чувство избранности на фильмах, какие могли посмотреть единицы, и выставки, где висели картины, похожие на кроссворды, неотгадывание которых оставляло как бы вне понимания искусства и жизни,— это было совсем другое.

Ни разу она не слышала от отца рассуждений о творчестве, просто, когда он работал, лучше было к нему не подходить. Юрьевский же говорил об этом самозабвенно.

«Свойство поэзии,— говорил он,— преодоление материального мира; тут нужна необыкновенная напряженность духа и в то же время полная раскрепощенность... Мы привыкли говорить о равенстве людей, но есть люди творческие, и есть — остальные, их удел — создавать определенный жизненный уровень цивилизованного общества. И этот уровень для них — основное. Искусство же требует понимания, а не обладания, как вещи, именно поэтому оно по-настоящему гуманно. Для выражения сокровенных переживаний нужно всего несколько слов, а пишутся тома за томами, в которых нет главного: тайны искусства... Банальный пример: «Слово о полку Игореве» — десять страниц, но в нем есть великая тайна, и оно — вечно... Современная литература увязла в потребительском многословии...»

Говорил он очень решительно, и Алене неловко было признаваться, что отец ее пишет и его печатают; она боялась, как бы Юрьевский не начал высмеивать работу отца.

Но во всем этом — в разговорах, в хождении на выставки и фильмы, в ресторанной праздности, в самом том, что красивый и известный на факультете Юрьевский ухаживает за ней,— присутствовала новизна, которая, как и всякая новизна в молодости, стала чем-то высшим в сравнении с тем, что знала она и что было для нее главным прежде. Иногда, просыпаясь утром и подходя к зеркалу, она спрашивала себя: «Ну, что особенного?.. Ну, мила. Глаза византийского разреза, как говорила бабушка... Ну, фигура...— Она, подняв вверх руки, мягко потягивалась перед зеркалом, улыбаясь себе хитро.— А есть что-то, если Андрей…» И счастливо становилось при мысли о том, что он о ней думает.

Тем более пугало ее иногда проскальзывающее у него циническое отношение к жизни, будто он прожил ее, повидав виды, и напрочь разочаровался.

Алена спорила с ним, горячо доказывая, что жизнь прекрасна, что так, как он думает, думать нельзя... Слушая ее, он грустью ли в голосе, усталой ли усмешкой на свежих губах давал понять, что сожалеет о себе таком, но поделать с собой ничего не может, и что если есть на свете человек, способный отодвинуть его от пропасти цинизма, так это она — Алена.

Она спорила, доказывала, не замечая, что привыкает думать о нем, как о близком человеке. Но продолжалось это недолго.

Однажды, уже в начале июня, она забежала к нему в общежитие — Андрей обещал ей дать конспект по метеорологии. Он тщательно хранил все свои четким угловатым почерком исписанные конспекты заполненные кое-где страницами с его росписью, словно тренировался подписывать важные бумаги.

Он принялся было искать конспект, стал вынимать из нижнего ящика стола какие-то фотографии бумаги, тетради, но вдруг обернулся к ней и серыми глазами посмотрел на нее пристально.

«Что? — спросила она.— Найти не можешь?»

Не отвечая, он шагнул к ней, цепко взял за плечи, усадил на раскладной диван и, точно желая что-то шепнуть на ухо, прижался губами к ее щеке.

Она сидела, обмякнув. И страх и стыд от странной мысли, что отец как-то может видеть ее, мешались со страхом осознания, что происходит то, о чем она столько думала, над чем с готовностью смеялась, что представлялось таким запретным, невозможным, желанным.

Он начал гладить ее плечи, лицо, грудь. И гладил, будто пеленая этими то сильными, то чуть щекочущими прикосновениями властных рук; взгляд его изучающе и выжидательно замер на ее лице, и она вдруг стала бояться только одного — сделать что-то не так, как угодно ему.

Осторожно заставляя ее лечь, он поцеловал ее в губы.

Губы его были горьковаты от табачного дыма, и лежать ей было неудобно. Она отвернула голову и смотрела на простенок, пестро оклеенный сигаретными и винными этикетками, с плакатом — черной тушью на желтой бумаге — наискось поверх них: «Если не имеешь, кого любить, люби, кого имеешь». Она помнила, что то ли он должен говорить ей что- то ласковое, то ли она ему, и хотела шепнуть: «Андрюша...»,— но горло сдавило...

Вдруг дверь в прихожей отворилась, раздались шаги.

Алена рванулась подняться, но только успела оправить юбку.

«Сосед. К себе,— с силой удержал ее Юрьевский и приказал шепотом: — Лежи!»

Но тут же постучали требовательно в матово-узорное стекло двери, и дверь распахнулась. Полная девушка с пышной прической замерла на пороге. Лицо ее было бледно, глаза сощурены презрительно. С видимым трудом произнося слова, она выговорила: «Значит, вот так! В ночное время ты занимаешься этим со мной, а днем водишь милых девочек... Не надорвись.— И с угрозой почти крикнула Алене: — А ты — вон отсюда!»

Алена встала и посмотрела на Юрьевского. Он сидел на диване, поникший, улыбаясь некстати. Как-то неловко он дернул плечами, пробормотал: «Прошу тебя, Вика...»

Хорошо, что несколько дней спустя Алена уехала со своим курсом на геодезическую практику в Калужскую область. Там, в поле, под зонтом у планшета, за расчетами теодолитных ходов в разогретой солнцем камеральной палатке, понемногу утих стыд первых минут, когда она, пробежав мимо этой толстой Вики, выскочила из комнаты Юрьевского, загладилась мысль о том, что все всем станет известно, и о ней будут думать бог знает что, и дойдет до отца... А вместе с рассеянием этих страхов ослабла и сила чувства к Андрею, будто она заключалась лишь в тайне их отношений.

Но не забывал он ее. Присылал письма сперва из Забайкальской экспедиции, потом с Камчатки; описывал природу, посмеивался над собой, и ни слова о происшедшем... Письма его нравились Алене, и, несмотря на то, что ей хорошо помнилась потерянность на его лице под властным окриком толстой Вики, она однажды тоже написала ему — несколько строчек в ответ на целые послания со стихами.

Алена была уже давно в Москве, ходила на лекции, а письма от него все получала. Когда же в конце октября он приехал и они встретились на факультете, то виноватая его усмешка и память об этих письмах как-то примирили Алену с ним — встретились друзьями.

Так и пошло: друзья да друзья. Вика еще летом окончила факультет и уехала по распределению, и можно было бы Алене забыть о ней, но не забывалось. И Юрьевский, кажется, понимал это и старался подчеркнуть дружественность их отношений. Лишь пригласив ее встречать вместе Новый год и получив отказ, он стал говорить туманно, что скоро у него пятый курс, преддипломная практика, что распределят его, верно, в Москве—отец позаботится о целевой заявке,— что ему пора подумать о семье, что они чем-то подходят друг другу, и даже признался, что без нее он несчастный человек.

И хотя слышать такое от Юрьевского было приятно и хотя Лилька Луговая, с которой Алена поделилась, принялась твердить, что та дура, что за Юрьевского можно идти с закрытыми глазами, Алена знала: с закрытыми глазами нельзя, и знала почему. Именно оттого ничего не рассказывала она отцу о Юрьевском... А может быть, не говорила, желая, чтобы отец продолжал относиться к ней, как к девчонке, и теплым чувством от этого его отношения к себе удержать подольше в душе мир детства, который все таял и таял...

Алена слышит шаги отца за стеной. Так он ходит, когда чем-то взволнован,— успокаивается. «Шастает, как тигр в клетке»,— ворчит обычно тетка отца.

«Елена Константиновна, как и мать, конечно, в курсе... У отца есть женщина... Может быть, и ребенок от нее...— И Алене представляется теперь молоденькая женщина с ребенком у груди, и от вида просветленного лица женщины, от бессмысленных глазенок жадно впившегося в розовый сосок младенца, от его ручек и ножек с перевязочками, точно таких, каким умилялась недавно она у сына школьной подруги, ей становится тоскливо до слез. Она вспоминает, как отец спрашивал вроде бы шутливо на Новый год, отчего она все не влюбляется...— Вот почему он шифровки кидал, вот отчего беспокоился... Просто подгонял события. Ну, теперь Всеволод Александрович может вздохнуть с облегчением,— со злой иронией думает она.— Раз я пришла с молодым человеком, да еще так поздно... Такого же не бывало никогда... Значит, это серьезно, и он может считать себя свободным от меня... Сбыл с рук! Если б было иначе, он бы хоть что-то спросил о Федоре — кто да откуда,— как любой нормальный отец. Но зачем ему это! Ему не до того. Молодая жена — хлопотно...»

Сон неспешной рекой выбросил ее на какую-то отмель и течет рядом, и не добраться до него... «Ах, будь что будет»,— решает она, и сладкие слезы, успокаивая, навертываются от такой покорности судьбе. И она видит горы Дагестана, куда собирается ехать на зимние каникулы, и себя среди этих мрачных гор в голубом платье, и Юрьевского с удивленно поднятыми соболиными бровями и приоткрытым маленьким ртом: «От Диора?» «От Диора, от Диора...» И она засыпает.

4

Зимой дочь носила белую заячью шапку с длинными ушами, и Всеволод Александрович, встречая ее на остановке, если она поздно возвращалась из университета, притягивал к себе за эти уши и говорил радостно: «Припозднился ты, припозднился, русачок мой...» Она поднималась на цыпочки, весело чмокала его у виска и, не давая взять портфель, тесно брала его под руку.

Они шли по плотно убитой тропе, проложенной сквозными дворами между бесконечных стен однообразно желтых и зябко-серых зданий с провалами погашенных окон, то тут то там подлакированных отсветами уличных фонарей.

Хорошо им было идти здесь ясной ночью, посматривая в небесную темень, где не по-городскому низко мерцало множество звезд! И это нежное свечение далеких миров, и поскрипывание под ногами свежевыпавшего на мороз пушистого снега, и его слабые вспышки в припорошенных им высоких сумрачных сугробах, и ряды окон, сливающиеся в дали стенных плоскостей в черные полосы, за которыми трудно домыслить тепло жилья со спящими людьми, оставляли их в мире одних совершенно, так что он невольно крепче прижимал дочь к своему плечу.

И вчера только, только вчера это было! А вот уж все переиначено. Не спросясь, явилась новая жизнь, в которой он — лишний... Что же делать, что делать ему?!

Он чувствует, будто при игре в жмурки завязали ему глаза, да крепко, так что узел давит затылок, завертели сильно, отчего слегка закружилась голова, и разбежались, стали похлопывать в ладоши; и по смеху, по вскрикам опознавая, кто это, все не можешь никого поймать, словно нет никого. Вот и все они, только что бывшие в квартире, исчезли, но ему кажется, они здесь, он слышит их голоса в темноте, и каждому хочет досказать что-то важное. Но где они? И в затылке больно давит...

Всеволод Александрович ходит по комнате: три шага — крутой разворот у стены, и снова три шага — до окна; и от равномерности движений все разрозненное в сознании сливается в одну горькую мысль о дочери и о себе: «Чужой! Чужой я ей стал, вот что...» И мысль эта разоряет ему сердце. Он едва сдерживает желание бежать к ней, разбудить, закричать, что запрещает встречаться с этим... с этим Федором! Что лучшие годы положены на нее... Что если она, то он!..

И в уме он все это кричит ей, и собирает вещи, и — вон из дома... Ноги его здесь не будет!

«Чужой... Вот что страшно, что мучительно. Конечно, так и должно быть. Как обычно говорят в утешение, когда теряешь что-то дорогое: «Это — жизнь».

«Это — жизнь»,— будто врач над безнадежно больным руками разводит... Ах, как пошлы и как жестоко верны все эти мудрости, и как ужасно, что жизнь, которую по молодости воспринимаешь цветением самых заветных, самых светлых своих мыслей, то и дело оборачивается их противоположностью, и, видно, оттого-то особенно чувствуешь бессилие перед обстоятельствами.

Под порывами ветра с электрическим потрескиванием колеблются слабо закрепленные в рассохшихся рамах стекла, да осыпает их сухим тихим звоном снег, да изредка светлый веер от дальних фар машины распахивается на потолке, оползает на стену и тут же у обреза обоев закрывается.

Прежде, представляя свои отношения с дочерью, он непременно связывал ее судьбу со своей, даже не пытаясь воображать реальности будущего, и сжился с мыслью, что ни для него, ни для нее иначе невозможно. Потому-то, сам того не замечая, до сих пор оставался для нее тем, что и год и десять лет назад,

...Всеволод Александрович ложится на кушетку, принимающую его тело с привычным поскрипыванием, устраивается поудобнее на боку, оперев голову на согнутую в локте руку, и, включив стоящий рядом приемник, поворачивает ручку настройки.

Музыкой, разноязыкой речью, торопливой морзянкой вламывается в маленькую комнату земной мир, до того усиливая в первые секунды ощущение своей огромности, что у Ивлева вытесняются мысли и о дочери и о себе, и сам он как бы сводится на нет...

В определенном месте шкалы он слышит голос, говорящий по-русски с небольшим акцентом и сочувственной интонацией. Одна новость следует за другой — военные действия, биржевые курсы, обрывки фраз политиков, переговоры, смерти. И в этой череде внезапно выскальзывает знакомая фамилия: «Чертков»... «Вчера был выслан русский ученый Анатолий Чертков со своей супругой за попытку приобрести чертежи компьютерных систем западного производства для подводных геологических исследований».

Чужой голос на весь мир говорит о близких ему людях, о женщине, которую он любит, и странно слышать это, и интерес к подробностям приближает к вере в то, что говорится, и он жадно ждет каких-то деталей, чтобы сверить их с тем, что рассказывала о своих переживаниях Ирина, когда муж не пришел домой и она обнаружила, что телефон в их квартире отключен, с тем, что говорил сам Чертков. Но вместо деталей голос с прежним акцентом произносит общие фразы о санкциях, об эмбарго, фразы, слышанные и оттого рикошетирующие от сознания. В конце сообщения тон меняется, и с твердыми, чуть презрительными нотами металлически-угрожающе звучит: «...Именно такая блокада Западом должна заставить в конце концов Советский Союз пойти на определенные уступки...»

...А вот это слово «блокада», да еще с такой интонацией, им не стоило произносить, для него, во всяком случае, не стоило.

«Блокада» — и уж он не слышит больше ничего, будто приступ мучительной болезни сводит все к одному...

Блокада. Ах, как он старается не вспоминать о ней, даже теперь, когда решился писать о том времени. До сих пор вспоминать так мучительно, что он надеется по ходу дела как-то переиначить виденное в действительности, чтобы люди, придуманные им, эта женщина, и ее сын, и многие другие люди, которые пока только оживают в воображении, не попали бы в самый ужас зимы сорок первого — сорок второго, чтобы как-то миновало их это и чтобы бесчеловечностью описаний не унизить мертвых.

А они, эти жирные самодовольные коты, от чьего имени вещает и вещает голос, хотят нынешних, молодых, милых втянуть во что-то еще более страшное... Вот именно — втянуть, постепенно, за разговорами, за безликой музыкой... Ведь сколько слов о добре и зле, сколько глубокомысленных рассуждений об истории, о праве, о боге, о том, как надо и как не надо жить целым народам... Сколько слов, но, если вдуматься сердцем, за их завесой одно: ненависть и ею порожденная жажда, жажда немцев сорок первого года — блокадой покорить, блокадой поставить на колени... И пока мы благодушествуем, пока величаемся друг перед другом положением ли, всякими ли благами, они там сбиваются в тучу нового нашествия, цель которого одна... чтобы Алена... чтобы ребеночек ее будущий отрывали бы обои, и лизали бы клейстер с них, и жевали бы штукатурку, и исходили бы кровавым поносом... А он сам или этот Федор — в душе Всеволод Александрович уже связал с ним судьбу дочери,— не выдержав, как не выдержал однажды отец, съели бы и весь хлебный паек и отруби из маленького холщового мешочка, отруби, от которых резало горло, если не запивать водой и не скатывать под языком тающие сладковатые шарики, съели бы и встали перед кем-то на колени, как отец встал перед бабушкой.

...Вот он медлительно, с тяжелым трудом опускается, держась рукой в грязно-зеленой варежке за тусклую никелированную трубчатую спинку кровати, которая выдвинута на середину комнаты, к теплой «буржуйке». Он наконец упадает на колени и, раскачиваясь всем телом, шепелявя, едва слышно клянется жизнью сына, что крошки в рот не взял, что на Неве двое фэзэушников отняли у него и хлеб, и отруби, и деревянные колобашки для буржуйки. Все худели, и щедрость обнажения костей под кожей стала привычна. Отец же отличался ото всех — он так распух к тому времени, что голова вросла в туловище, лицо отекло и лоснилось, глаза сузились до щелочек, и пальцы почти срослись. Сева едва узнавал его и не верил ему и его ненавидел.

Сперва отец получал паек в военной столовой, он был инженер и получал триста граммов хлеба, тарелку пшенного супа, две ложки каши и комочек сахара, почти все это он полтора месяца умудрялся приносить домой. Потом завод разбомбили, отец нашел другую работу, но нормы там были уже не те, и все снижались, и подступил декабрь...

За окном, навсегда завешенным толстой кошмой, и в длинном пустом коридоре вымершей квартиры завывал со стонами ветер, чудом уцелевшая кошка время от времени орала где-то на лестничной клетке, и в коридоре одна из дверей то взвизгивала ржавыми петлями, то хлопала оглушительно. Взрослые переглядывались. А Севе казалось, они так же, как он, боятся этих звуков, которые издает тот, кто невидимым бродит по дому, пожирая всех и все. Знобило от одного запаха этого существа, запаха холодной пыли, что то и дело заносило в комнату из-под двери. Знобило, пока не забывался в безразличии ко всему.

В аптечной склянке с керосином или с лампадным маслом, запас которого был у бабушки, колышется махонький огонек на стебельке нитки, выдернутой бабушкой из шерстяной кофты. Глаза ее поблескивают на темном лице из глубоких впадин глазниц, она держится костлявыми пальцами обеих рук за уголки воротника пальто и тянет их с силой вниз. Не повышая голоса, она монотонно выговаривает отцу, все кивая на деда. Дед уже умер, но еще не перетащен бабушкой в соседнюю пустую комнату, и сладковатый запах от него действует на Севу раздражающе, как запах пищи. Дед лежит, будто вещь, под окном у заиндевелой батареи на широких черных досках, которые оголились под разобранным на полкомнаты и сожженным паркетом, лишь во время бомбежек и артобстрелов он дрожит, словно живой, вместе с этими досками и со всем домом... Бабушка говорит, а отец смотрит прямо перед собой и все клянется, клянется одними и теми же словами. Но они с бабушкой ему не верят.

А может быть, отец говорил правду?! И на Неве действительно у него отняли и хлеб, и отруби, и колобашки?

Когда Сева выходил с бабушкой на улицу в очередь у булочной и за водой, они на Литейном, там, где лопнули трубы и где много людей набирало воду, видели, как подросток выхватил у молодой горбуньи хлеб, который она несла в сложенных у груди ладонях, и побежал, и как его догнали, повалили и били немощные люди, а он, не обращая внимания на удары и пинки ногами, запихивал хлеб в рот вместе с клочьями грязной ваты, летевшими из его драного ватника...

И у отца могли отнять, он к тому времени совсем сдал.

И какую смертельную тоску должен был испытывать он, человек, который за полгода — всего за полгода! — до этого приехал в огромный прекрасный город, приехал молодой, полный сил и беззаботно шагал в белоснежном костюме, держа руку сына. Шагал от Московского вокзала по утреннему Невскому к Неве, рассказывая сыну о городе с тем, верно, оттенком сентиментальной гордости, с каким мужчины рассказывают обычно о местах, где прошло детство, своим детям и любимым женщинам... Каково ему было, помня себя таким, видеть умирающих от голода близких и не иметь никакой возможности им помочь? Каково ему было уползти от сына и матери в чужую комнату и там, рядом со скрюченным трупом своего отца, чье уплощенное, как у высохшей рыбы, лицо густо обрастало седыми волосами, и желтые ногти на пальцах голых ног отросли и загнулись, умирать там, на сугробе, наметенном под выставленным взрывной волной окном — быть может, последним осознающим взором поймав тот огромный, почти во весь брандмауэр дома, напротив плакат, который Сева заметил и запомнил, когда забрел сюда после смерти бабушки: женщина в черном, с распущенными волосами, несет на вытянутых руках мертвую девочку, а поверху слова: «СМЕРТЬ ДЕТОУБИЙЦАМ»... Или он уже ничего не чувствовал и ощущал себя человеком только от мысли, что его мать и его сын до конца декабря будут иметь две лишние продовольственные карточки...

Когда через несколько лет, опомнившись от страха перед голодом, Сева смог вспоминать не голодные спазмы и вечный холод, не резь в желудке и ломоту в костях, не сонливое ожидание смерти, но детали той жизни, он, мучаясь бессонницей, вспоминал коричневатые лица, и медлительность движений, и ожидание чуда в глазах взрослых, и пальцы — почти кости с ногтями — бабушки, затихшей на полу и привалившейся боком к кровати у самой «буржуйки», пальцы, которые он целовал и покусывал до боли в распухших от цинги деснах, стараясь оживить ее глаза, в каждом из которых тускло отражался огонек светильника.

Вспоминая, он давился слезами, мечтая отомстить тем, кто беспощадно разрушил довоенный мир, отомстить с такой жестокостью, чтобы местью воскресить все множество в муках ушедших жизней.

С годами неутоленная жажда мести ослабла и стала ощущаться виной перед сотнями тысяч людей, чью страшную участь он не разделил до конца. И появлялось чувство, будто он — единственный оставшийся на свете блокадник... Он, он один помнит все: и вой ветра, и мерно стучащий в черной тарелке метроном, и приближающиеся звуки взрывов,— в нем одном сосредоточились все страдания, унижения, безымянные могилы, торчащие из-под снега скрюченные руки, и трупы тепло одетых людей, не одолевших ледяного спуска к проруби на Неве, и вопли, и стоны, и хрипы, и каждая слезиночка двадцати четырех дистрофичных мальчиков и девочек, которым горячая картошка и свежий черный хлеб рвали кишечники, как динамит, тогда, весной сорок второго, в землянке в Кабоне, на берегу Ладоги.

Сейчас эти до смерти замученные войной люди ворвались в его сознание горячим ветром, и голова стала невесомой, и заледенели руки и ноги, и бросило в пот... Он постарался освободиться от видений прошлого и заставить себя думать о чем-то другом. Но другое был прошедший вечер, и дочь, и этот Федор, и Ирина с Чертковым. Снова и снова, думая о них, он ощущал себя словно бы двумя близнецами, схожими, как тетка и мать, но воспринимающими жизнь совершенно различно.

Один, завидующий путешествиям своей бывшей жены и Черткова, думающий о том, что подходит срок выкупать из ломбарда столовое серебро и перезакладывать его и опять придется занимать, сознающий, что работа двигается туго и оттого любая жизненная трудность воспринимается, как несчастье, — этот с яростью представлял дочь в объятиях дюжего Федора и, ужасаясь и тоскуя о судьбе дочери, строил планы ее спасения... Другой, видящий въявь ленинградский блокадный декабрь, наперекор первому утверждал, что и Федор и его отношения с дочерью, все это — жизнь, ее движение, лишь внезапно замеченное им, что дочь вправе любить того, кого хочет любить, что страхи за нее — страхи мелкого человека, слишком принадлежащего своей среде и оттого боящегося движения жизни, не желающего понимать, что именно возможность ее обновления движением есть суть всего; требующая от него, как и от каждого человека, не так уж многого — постараться понять других, на это затратить душевные силы...

И второй человек понемногу утихомиривал первого, растворял его в себе. Всеволод Александрович, успокаиваясь, втягивался в воображение счастливого будущего и видел свадьбу и себя среди гостей, жизнерадостного, элегантного, и видел детей своей дочери и этого Федора и, представляя их, чувствовал, как едкие слезы умиления застилают глаза, и он закрыл их...

Когда он очнулся, было очень тихо. Метель улеглась. В нескольких самых ранних окнах дома напротив зажгли свет, который дотянулся до него и на влажных его ресницах раздробился в тонкие золотистые лучики, как бы коснувшиеся подбородка и лба. На балконе верхнего этажа вывесили свежестираное белье, пар с него обламывался тяжелыми белыми кусками, падал вниз и тут же растворялся в морозном темно-синем воздухе.

Глава третья

1

Когда вышли из бара, солнце садилось и отсвет его горел нестерпимо в окнах верхних этажей зданий на холме среди не полностью еще застроенной, с большими свободными пространствами местности. И взялся за дело тот морозец, который после дневной январской оттепели уверенно подступает к вечеру. Оледенелая талица похрустывала под ногами и с шипением выплескивалась из луж под колесами проезжавших машин. И корка наста голубовато сияла на снегах.

—Хорошо! — полной грудью вздохнул Василий Гаврилович, неспешно шагая в черном кожаном пальто нараспашку. Пышную лисью шапку он покручивал в руках, как бы не желая мять ею тщательно уложенный русый кок. В уголках губ у него слегка саднило после горячих соленых креветок, и вкус пива еще свежо ощущался во рту.— Хорошо до чего, говорю. А, Чекулаев?

—Капитально посидели,— подтвердил Чекулаев.— И воблочка и пивцо... С вами, Василь Гаврилович, в столице не пропадешь. Кажется, везде у вас свои люди. В бар зашли, так и здесь — и бармен и официант этот лысый... буквально все вас знают. Так что не жить...

—«Свои люди»,— ворчливо передразнил Бабурин.— Что я в вас, в приезжих, терпеть не могу, так это то, что вы Москву не понимаете... Какое-то у вас хроническое заболевание — всюду «свои люди» мерещатся. Нужны, чтобы устраиваться, вот и мерещатся... Конечно, он мне не чужой, бармен этот, мы с ним за юношескую Москвы пузырь гоняли, а с лысым аж в августе сорок первого осколки после ночных бомбежек собирали и сдавали в металлолом, и эвакуировали нас в октябре в одном вагоне...

—Почем? — заинтересовался Чекулаев.

—Что «почем»?

—Почем осколки сдавали?

—А тридцать копеек за килограмм.

—И много набирали?

—Там у «Ударника» столько накидывали, что на одном квадратном метре соберешь и не унести… Они все в Кремль да в Мосэнерго садили, вот «Ударнику» и доставалось. У него крыша стеклянным куполом была, а зажигалки сквозь нее, как сквозь сито...

Пока размягченные сырым теплом бара сидели с пивом и с закусками и под перестук кружек и разноголосый говор беседовали о шансах футбольной сборной, о неопознанных летающих объектах и о Бермудах, у Бабурина все не начинался тот неприятный разговор, ради которого он пригласил Чекулаева сюда, чуть не в родной дом, где, случалось, собирались те, кто помнил его молодым и еще ценил за мягкий пас, за видение поля.

—Ну, и куснул вас сегодня Полынов,— словно невзначай заметил Чекулаев.

Слегка покосившись на него, Василий Гаврилович поймал сочувственную вроде бы усмешку, обозначенную резче углубившимися ранними морщинами на лбу, у глаз, в углах рта на остром по-лисьи лице Чекулаева.

Ах, вот оно что! Он думал прощупать, что и как, откуда ветер дует, а проверяли его. И кто проверял!

—Не куснул, а бобиком из подворотни облаял,— уточнил Василий Гаврилович, аккуратно прилаживая на голове выстуженную морозцем шапку.— И ладно бы меня одного. Мне не привыкать к вашему хамству, знаю, как вы добро помните. Но он же весь коллектив цеха обложил, завод весь. Нашел, при ком сор из избы выносить, при представителе горкома профсоюза. Ведь эти представители за план не отвечают, им без разницы, что вы чуть что — бац, заявление об уходе; у них сердце не болит, если кто с похмелья на смену вышел. Они — души бумажные...

Он чувствовал, что начинает горячиться, а надо было осторожно выяснить у Чекулаева, кто надоумил Полынова выступить так на собрании.

Это выступление задевало не только его, но еще больше Михаила Михайловича, чей дачный участок находился рядом с участком Бабурина. Василий Гаврилович был мастер на все руки, а Михаил Михайлович — «садовод-мичуринец», как он любил себя именовать. На этом они и кооперировались. И банька у них была общая, и гараж, и одни и те же сорта яблонь, груш и ягод на участках; поэтому в цехе они поддерживали друг друга. Однако теперь Михаил Михайлович был далеко—в длительной заграничной командировке, и не приходилось рассчитывать ни на его помощь, ни на то, что основная ответственность за покупку лодки лежит на нем Командование же цехом неожиданно поручням Алексею Пожарскому, хотя Бабурин знал: Михаил Михайлович возражал против этого. Пожарский и в заместители начальника цеха попал сразу после института, и Михаил Михайлович еще тогда предупреждал, что, по слухам, у него дядя занимает в министерстве большой пост...

О! Василий Гаврилович хорошо знал подобный сорт людей. Некоторые из тех, кто гораздо хуже него играли в футбол, для кого тактика была темный лес, благодаря связям сумели со временем осесть во всевозможных спорткомитетах, на спортбазах и в сравнении с ним, практически не трудясь, ничего не производя для государства, имели гораздо больше всяческих благ да еще могли с полным правом пренебрежительно смотреть на его судьбу, вспоминая о нем только тогда, когда что-нибудь случалось с машиной,— лучший друг Бабурина был много лет завгаром на заводе, и хорошие автомеханики и запасные части всегда имелись под рукой. И пока эти деятели добирались до своих непыльных должностей, ему суждено было поработать и грузчиком в Южном порту, и вышибалой в небольшом ресторане в Парке культуры имени Горького, и рабочим стружкоудаления на родном заводе. Да и теперь обязан он до пенсии являться к семи утра в этот цех, грызться с начальством, с рабочими, рвать сердце из-за некомплекта деталей.

Одно причисление к людям со связями делало. Для Василия Гавриловича ненавистной долговязую фигуру Пожарского, каштановые завитки его коротко остриженных волос, пристальный взгляд сквозь очки в золотой оправе, сидевшие всегда немного криво на хрящеватом носу. За грудиной начинало. Давить, когда видел, как, слыша о неполадках, поджимает Пожарский тонкие губы и щурит глаза...

—Бильярд или лодку купили, Полынову-то какое дело?! Стоит же в красном уголке бильярд, — сказал он.

—То старый,— протянул Чекулаев.— И решили же: бильярд.

—Ах, решили! — не сдержал возмущения Василий Гаврилович.— А я, по логике, должен был коллектив и вовсе обгадить. Встать мне надо было и сказать, что бильярд ни новый, ни старый не нужен: из-за него опоздания после обеда, да и азарт нездоровый. Вот ты, дружок, три дня назад что выиграл у Филипченко? Бутылку? — Он поскользнулся! едва не упал, но, побалансировав руками, удержался.— Бутылку!

—Произошел такой инцидент,— усмехнулся Чекулаев. Ему было приятно волнение старшего мастера, и он уже представлял, как сегодня перед сном, смакуя, расскажет Федору, что Бабурин завелся из-за собрания и едва не приложился об лед.

—Был и другой инцидент,— покосившись на улыбающегося Чекулаева, жестко сказал Бабурин.— Не забыл аварию?

Усмешка исчезла с лица Чекулаева, он зачастил скороговоркой:

—Как забыл! Я вам безо всякого всего скажу, Василь Гаврилович, я не чурка какая с глазами, я доброту вашу помню...

—Плохо помнишь,— оборвал его Бабурин.— Думаешь, нам с Михаил Михайловичем да старому завгару легко было тебя почти из казенного дома на поруки вытаскивать?.. А с родственниками потерпевшей договариваться? А ГАИ? А адвокат?..

Та история и мечта Чекулаева снова получить водительские права были крючком, на котором он сидел, и Василий Гаврилович проверял, не ослаб ли крючок.

—Да разве я не понимаю!

—Если бы понимал, не молчал бы на собрании. Самодеятельность-то цеховую кто фактически создал? Ты. И цветомузыку в вашей «тискотеке» ты налаживал. Это все знают. Что ж ты не встал и не сказал, что лодкой все пользоваться смогут? Пансионат заводской на водохранилище рядом с нашими участками, неужели я или Михаил Михайлович от кого-нибудь лодку на замок запирать будем?

—Это конечно,— с готовностью согласился Чекулаев, про себя зло подумав: «Вору не божиться, так и правому не быть».— Тут какие сомнения...

—Ну, надеюсь, у тебя еще будет возможность это сказать. А вот объясни: что Полынова в дурь поперло? Или вы все решили: раз Пожарский начальником цеха стал, под его дуду плясать?..

—При чем здесь Пожарский? Федору самому в голову ударило.

—С чего бы это?

—Жениться засобирался,— помедлив, ответил Чекулаев.

—Небось, в очередной раз на какой-нибудь из общежития текстильщиц?

—На москвичке,— вздохнул Чекулаев.— Законным образом...

—Ах, на москвичке,— протянул Бабурин.

—Ну. У нее отец — писатель.

—Писатель? — недоверчиво переспросил Бабурин.

—Федор к ней на автобусной остановке подкололся, вернулся ночью. Спрашиваю: как? Он — ни полслова... Я и забыл. А тут играли в футбол общага на общагу на школьном стадионе; Федор только свой фирменный с левой влепил, смотрю, его из-за ограды окликают. Стоит такая складненькая, в песцовой шапке... И тоненько так: «Федор!» И — все. Он сразу: «Мужики, я почапал». Полушубок накинул — и к ней. Забирает у нее сетку с тремя пакетами картошки...

—Ну, это кто-то из вас, конечно, туфту гонит,— сказал Василий Гаврилович.— Чтобы дочка писателя в выходной с картошкой надрывалась! У них для этого домработницы есть...

—Он так говорит. Сейчас она на каникулы уехала на Кавказ, и он, конечно, не в себе...

—Из-за этого на собраниях грудью на амбразуры не лезут. Или он уходить собрался с завода?

—Нет. Зачем ему? Он еще премию за свою рацуху не получил. Да и кто от таких заработков уходит, тем более если жениться...

—Верно,— задумчиво подтвердил Василий Гаврилович и, взяв Чекулаева крепко за локоть, потянул к себе.— А ты, дружок, подсуетись и без излишней рекламы выясни, не для Пожарского ли Полынов старается. Понимаешь, Пожарский сейчас заговорил о бригадном подряде. Это всем и каждому может боком выпасть. Цех — не стройка, камень на камень, кирпич на кирпич, здесь квалификации другие. Такие асы есть, что все эти коэффициенты трудового участия для них — тьфу, оскорбление и убытки...

Это конечно, Василь Гаврилович,— подхватил

Чекулаев.— Это перегрызутся все...

—Правильно вопрос понимаешь. Вот и держи меня в курсе.— Бабурин хлопнул Чекулаева по плечу,— Ну, беги. Вон твой автобус.

—Хаю дую ду, Василь Гаврилович! — с облегчением выкрикнул Чекулаев.— И гуд бай!

—Дуй, дуй. Персональный привет.

Чекулаев побежал к автобусу, нескладно размахивая длинными руками, и Василий Гаврилович с неприязнью проводил глазами его неуклюжую в черном цигейковом полупальто фигуру.

Какой это был рабочий... Две недели назад, когда его перевели на старый фрезерный станок, он, узнав, что расценки на нем снижены, пнул кованьм ботинком по медной трубке гидравлического приспособления и, пока слесари-ремонтники до обеда ковырялись с этим приспособлением, сидел на ящике невдалеке от застекленной будки мастеров и, покуривая, читал толстый исторический роман. Д потом, рассказывали, еще похвалялся в бытовке, что и вовсе раскурочит станок... Гнать его надо было бы, но весной и летом не собирали вторую смену, не то еще прощалось, лишь бы выполнялась программа. Вот почему большинство молодых технологов и мастеров старались, как казалось Бабурину, подлаживаться под своих сверстников-рабочих и не могли потребовать самого элементарного: чтобы станок не оставляли грязным и не струей сжатого воздуха очищали бы движущиеся части, а ветошью, чтобы в усилитель заливали бы масло И-45, а не как эти мальчишки-однодневки, которым что масло лить, что эмульсию, все едино... Он, он один требовал с людей, поклонами ли, криком ли до хрипоты и сердцебиения, но требовал! И потому считал, что именно от него по-настоящему зависело выполнение цехом программы, поступление комплекта на сборку...

Наверное, поэтому, когда в начале смены он проделывал свой путь от металлической будки табельщицы по широкому проходу, в асфальтовый пол которого были втрамбованы то василькового, то сталистого цвета обломки стружек, и шел мимо рядов сверлильных станков — по одну сторону и по другую,— огромных расточных и фрезерных, со свисающими рядом с ними на хоботах пультами управления— на их дисплеях лениво сменялись и замирали тлеющие цифры,— шел мимо стоящих у этих станков на металлических и дощатых промасленных помостах рабочих, то чувствовал себя, будто в молодости, перед выходом на зеленое поле стадиона. И пока раз-другой, туда и обратно, проходил до границы своего участка, до стальной полосы на полу, закрывающей канаву стружкоудаления, все не мог подавить в себе это волнение. Шел, не замечая ни движения подъемного крана над пролетом, ни бесшумных желтых с красными и черными номерами автокаров, ни вспышек сварки — то тут, то там заваривали раковины на бракованном литье,— шел, жадно вдыхая успокаивающе привычный кисловатый запах окалины, которым наполнялся и наполнялся цех...

В первый же день, когда Федор Полынов появился в цехе, Василий Гаврилович решил, что парень должен быть с ним. Высокий, крепко сбитый, он не мог не понравиться Бабурину, очень ценившему в людях физическую силу. Увидев же, как Федор играет в футбол, Василий Гаврилович просто влюбился в него. Надо же — такой удар! С угла штрафной, не глядя на мяч, развернувшись почти на сто восемьдесят градусов на носке правой ноги, шведкой левой, оттянутой на уровень плеча, в падении срезать мяч в верхний дальний от вратаря угол...

Племяннице Василия Гавриловича шел тогда семнадцатый год. Анечка была старшая из двух дочерей его сестры, рано оставшейся без мужа. И Василия Гавриловича, который считался как бы опекуном племянниц, осенила счастливая мысль, что лучшей пары для Анечки, чем этот почти непьющий и работящий парень, не найти. За год-другой надо было исподволь ввести его в семью, создать ему авторитет на заводе.

Выступая на собраниях, Василий Гаврилович не забывал ставить Полынова в пример. А так как все знали, что старший мастер скуп на похвалу и так как Федор действительно работал с душой и взял себе два станка, то скоро его портрет появился на Доске почета цеха и заводская многотиражка написала о нем.

Василий Гаврилович особенно ярко представлял, как весенним выходным днем, когда так много работы на участке и в теплице, он привезет Федора на дачу и покажет ему всю усадьбу, намекнув, что рук не хватает и что к женской команде в самый раз еще бы одного мужика. И потом попросит его пособить по хозяйству, и они станут раскрывать парник или перекапывать огород, а он подмигнет сестре и Анечке на мускулистого кудрявого парня и обронит вроде бы в шутку: «Что, Анюта, подойдет в женихи?» И племянница вспыхнет и потупит черные озорные глаза.

Иллюзию эту вдребезги разбил сам Полынов в ту минуту, когда на перекуре в конце обеденного перерыва подсел во дворе цеха на ящик к Василию Гавриловичу, вытащил из кармана рабочей куртки сложенные тетрадные листки и показал выведенный на них расчет по уменьшению веса заготовок шпинделей...

Если бы среди бела дня подошли к Василию Гавриловичу на улице, приставили бы нож к горлу и потребовали кошелек, он бы возмутился меньше. Еще бы! Немудрящие расчеты были прямым его ограблением, и готовил это человек, сердцем Василия Гавриловича уже зачисленный в родственники.

Дело в том, что чистый доход Бабурина составлял около пятисот рублей в месяц. Двести с небольшим была его обычная заработная плата вместе с премиями, рублей восемьдесят выходила его доля от тюльпанов и клубники с участка, разведением и продажей которых занималась в основном его сестра, столько же примерно накалымливал он, два-три вечера в неделю мотаясь по вокзалам на своем «Москвиче», благо бензин был из заводского гаража почти дармовой, рублей тридцать оставлял он себе из фонда мастера, не выплачивая деньги рабочим, кому прежде обещал заплатить, но затем так или иначе проштрафившимся. Остальное же давал ему именно большой процент брака заготовок шпинделей; литье это шло с другого завода, и Бабурин на собраниях неоднократно ругательски ругал этот завод. Но под такой высокий процент ему удавалось списывать бракованные шпиндели после обработки сразу по двум позициям: по дефекту металла и по дефекту работы. Фиктивные дополнительные наряды он выписывал на своих людей, и они имели от этого по своей пятерке, а большую часть он делил с Михаилом Михайловичем.

Василий Гаврилович любил эти деньги. Любил не потому, что был жаден. Нет. Если у него занимали, он никогда и никому не отказывал, а если, случалось, кто-то отдавал не в срок, он в ответ на извинения похлопывал по плечу и говорил: «Ничего, бывает, дружок. Деньги — флот, приходят и уходят...»

Он любил эти деньги, потому что считал их самыми своими кровными. Ведь эти деньги извлекались из производства, которое он познал настолько, что ощущал как бы своей собственностью. Это была компенсация за то, что он вкладывал душу, душу одинокого, по существу, человека в грохочущий, пропахший окалиной и потом цех.

Суть этих денег была и в другом: Василий Гаврилович копил их для своих племянниц, но ни они, ни сестра об этом не знали. Уже много лет готовил он им сюрприз и так и называл эти сбережения: «Детские деньги»...

Вот на них и покушался Полынов со своим предложением. И то, что это делал именно Полынов, с которым он связывал столько надежд, было особенно больно Василию Гавриловичу, хотя он не сомневался, что идея Полынова не пройдет. Гнать металл в стружку было выгодно не только лично ему, но и всему заводу — так выполнялся план по валу, шли премии, награды...

Однако по прошествии трех с лишним лет в цех все-таки должны были пойти новые заготовки. И оставалось надеяться, что поначалу брака от них будет больше, чем прежде...

Быстро холодало. Под ногами поскрипывало все резче. Василий Гаврилович шел по сине завечеревшему городу в распахнутом пальто, не чувствуя холода, разгорячась мыслями о том, как он будет противостоять Пожарскому, как в конце концов сумеет поставить на место Полынова и накажет его за сегодняшнее выступление на собрании, так накажет, что Полынову придется походить вокруг него, старшего мастера, побитой собакой... и другим будет неповадно!...

2

С безумным дружба,

Беспричинный смех,

У подлых служба,

С женщиною ссора,

Хмельная речь

И на осле езда —

Вот шесть источников позора.

Эти строчки какого-то поэта назойливо лезли в голову Андрея Юрьевского. Верно, выписал он их еще в отрочестве в общую тетрадь, куда, по совету отца, заносил мысли и стихи, которыми потом можно было бы небрежно блеснуть в разговоре.

К несчастью, у позора оказывалось источников гораздо больше.

Только что, выходя из его комнаты в общежитии, отец попросил устало: «Не стоит, не провожай...»

И Андрей послушно остался, запер дверь и лег на диван.

Обычно проводы отца были настоящей церемонией, в ней обязательно участвовали два-три приятеля Андрея. Они все, смеясь шуткам и анекдотам, которыми сыпал отец, шли к колоннаде главного входа, где отца ждала черная «Волга», и ехали на аэродром. Там, в ресторане, отец угощал всю компанию легким ужином с шампанским и, хлопнув Андрея по плечу, помахав всем приветственно рукой, подмигнув, шагал на посадку.

Невысокий, грузноватый, он двигался среди народа с гордо поднятой головой и с такой уверенной легкостью, что казалось, будто и эта аэровокзальная толпа, и лестничные переходы, и стеклянные стены, и причаленные самолеты за ними, и само небо — ему, как костюм, сшитый раз и навсегда впору.

Он улетал, а они возвращались на той же машине в общежитие и вспоминали то, о чем он рассказывал, над чем смеялся; и его доступность для них, молодых, в сочетании с достигнутым им положением, давала им возможность и себя представлять в будущем такими же самоуверенными и уже одним этим счастливыми людьми.

Сейчас отец тихо вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, и Андрей остался лежать, пытаясь до конца осмыслить то, что отец ему сказал, вжиться в новое свое положение и чувствуя, как тяжелеет голова и тянет ко сну.

Это казалось так невероятно, что невозможно было бы в это до конца поверить, если б не три сберегательные книжки «на предъявителя», положенные отцом под подушку, книжки, которые можно было вытащить, благо дверь заперта на ключ, и убедиться в реальности их существования.

У Андрея всегда водились деньги, но никогда не было такой суммы. И ему бы только радоваться, однако он прекрасно сознавал, что ни этими да и никакими деньгами не компенсировать тот позор, который теперь мог в любой день обрушиться на него. И источником позора была не обыденная ссора с женщиной, не экзотическая езда на осле, но — отец!

Сколько помнил себя Андрей, отец был стержневым человеком его жизни, единственным, с чьим мнением он пока безоговорочно считался... Отец требовал от него отличной учебы, и он, как и в школе, учился в университете отлично и уверенно шел к красному диплому, плюс к тому серьезное знание двух языков и общественная активность, которая, верно, была у него наследственной. Он всем занимался — от сдачи донорской крови и норм ГТО до участия в агитбригаде и в факультетской газете... Отец внушил ему с отрочества несколько золотых правил в отношениях с людьми: 1) чаще улыбайся, 2) помни, каждый человек считает свое имя лучшим словом, 3) умей проявлять искренний интерес к людям, 4) умей заводить разговор на тему, интересующую собеседника, и воодушевить его говорить о себе, 5) старайся искренне дать почувствовать человеку превосходство над тобой... Он придерживался этих правил и слыл компанейским парнем, хотя в действительности остерегался сближаться с людьми, потому что заранее наметил взлет в своей судьбе и боялся, что слишком тесные отношения с кем-нибудь могут каким-то образом связать его, ограничить свободу действий в будущем. Правда, в конце второго курса, сойдясь с Викой, старшекурсницей со своей кафедры, он в горячке решил жениться. Но, когда отец, узнав об этом, специально прилетел и сделал ему внушение, сказав, что человек, который женится, не достигнув какого-то положения, просто смешон, он согласился с отцом и умело растянул свое обещание жениться на Вике до ее отъезда из Москвы по распределению.

И все это — и труд учебы, и нормы ГТО, и отказ от Вики — было впустую.

Кто же знал, что отец однажды приедет вот таким: с ускользающими от ответного взгляда и оттого какими-то беспомощными глазами — и почтя шепотом будет рассказывать торопливо о том, что из Москвы в область прибыла комиссия с широкими полномочиями, что шерстят без всякого снисхождения, и прошлые заслуги — тлен, что такого-то сняли и ведут дело, что с таким-то любовница свела счеты — принесла куда следует чемодан с «черной» документацией, и все горит... Надежды почти нет. Единственно здесь, в Москве, друг молодости, не без влияния и знающий тонкости положения дел, подсказал вариант, куда кинуться, дал намек, как переждать... Но все зыбко... Счастье еще, что застал Андрея в общежитии, потому что через полтора часа самолет, и кто знает, когда встретятся и встретятся ли...

Андрей сидел на диване, отец напротив боком на стуле, нога на ногу, обняв спинку стула одной рукой пальцы обеих сцепив на колене. Был на нем тот же синий переливающийся костюм с прямыми ватными плечами, и свеженакрахмаленная сорочка, и бордовый галстук с золотой булавкой, и перстень с печаткой; мягкий загар молодил его слегка располневшее лицо; и не было ни единой сединки в его рыжеватом пышном чубе.

Словом, он казался почти таким же, что и раньше, но тем заметнее было, что перед Андреем другой человек, какая-то копия прежнего отца — по торопливости слов, по вырвавшемуся: «Ты пойми и прости, брат. Не для себя одного трудился». По этой сутуловатости, по тому, как, уходя, пытаясь приободрить его, похлопал по плечу: «Никто пути пройденного назад не отберет...»

Нет, не мог и не должен был отец так себя терять.

Это превращение еще недавно жизнелюбивого, властного и молодо светившегося своей властностью человека в нечто совершенно не защищенное от превратностей судьбы говорило Андрею, что жизнь нельзя приручить ни положением, ни благополучием, ее не заставишь, как преданную собаку, лизать руку и заглядывать в глаза; люди могут — жизнь никогда. А вера в возможность этого — призрак, которым тешатся ослабевшие от тягот тщеславия люди.

Слова отца «все зыбко... все может быть...» означали одно: следствие, суд, тюрьму — и затрагивали они не только отца, но и его, Андрея... Зачем два языка, зачем скрупулезное изучение западноевропейского рынка нефти и газа, зачем еще полтора года корпеть в университете?! Ведь в любой автобиографии надо упоминать, что отец состоял под следствием и был осужден по такой-то статье уголовного кодекса... Дети за родителей не отвечают, им приходится просто молча нести бремя их вины.

Внезапно он подумал, что отец не захочет позора. Жить так, как жил он, очень здоровым человеком, привыкшим ни в чем не ограничивать себя, и вдруг оказаться в неволе? Мужества переломить судьбу у него хватит... Эта мысль освобождала от гнета осознания никчемности своего будущего. «Отец умер в таком-то году... И — все чисто...» Андрей вздохнул облегченно, но тут же вообразил мертвым, с аккуратной дырочкой на загорелом виске того, кто только что вышел из этих дверей, того, чьи сильные руки так обожал в детстве, того, кто учил стрелять влет уток, водить машину, смело спускаться на лыжах с самых трудных склонов.

Вообразил и содрогнулся. И едва остановил себя, чтобы не бежать за отцом, умоляя его... пусть будет все что угодно, только не это. Нет! Ни за что! Другие же как-то существуют. И есть еще надежда. А пока она есть, даже самая чуточная, нельзя отчаиваться, все так переменчиво. Это когда человек оглядывается на прошлое, ему кажется, судьба провела прямую от момента рождения через какие-то точки до настоящего мгновения, на самом же деле путь этой линии так хаотичен...

Ведь всего сутки назад он, вполне здравый человек, беспечно козырял отцом, его положением. И перед кем козырял...

На зимние каникулы, вместо того чтобы махнуть, как обычно, на Домбай кататься на лыжах, он увязался за Ивлевой в студенческую экскурсию по Дагестану. Нужна ему была эта экскурсия, как рыбе зонтик! Да вот — поехал смотреть плотные и розовые верхнемеловые известняки, глины и мергели среднего мела... Вообще, какая-то чертовщина началась для него с той минуты, когда Вика Могилевская так некстати распахнула дверь его комнаты, увидела Ивлеву и выгнала ее. С первого курса Андрей попал под влияние Вики. Все кругом считали его донжуаном, и он поддерживал это лестное суждение о себе шутками, манерами обхождения с девушками. На самом же деле Андрей с отрочества был робок, верно, оттого, что приятельницы матери часто говорили при нем, как он хорош собой, и ласкали его, своими прикосновениями вызывая в нем стыд, ведь он не мог ответить на бесцеремонное обращение по-мальчишески грубо. И мысль о том, что он красив, и о том, что должно из этого следовать, не давала ему покоя. Он слишком много думал об этом и слишком много читал об отношениях между мужчиной и женщиной, чтобы быть достаточно решительным в жизни... «Сильнее всех в мире тот, кто более всех одинок»,— любил он повторять на первом курсе слова из своей общей тетради. Он нуждался в руководстве, и Вика понимала это. Она была то нежна с ним чуть не по-матерински, то раздражительна до грубости. «Можешь поступать, как тебе угодно... Но вот — бог, а вот — порог. Ты свободен»,— могла сказать она. И он оставался. И продолжал жить двойной жизнью компанейского парня и подневольного человека.

Знакомство с Аленой было первой попыткой выйти из этого положения, стать тем, кем он старался быть в глазах окружающих и кем со временем привык себя сам считать.

Когда Вика выгнала Алену, он смолчал, боясь уже не столько расстаться с Викой, сколько опасаясь скандала, который мог бы бросить тень на его биографию.

И лето и почти всю осень он провел далеко от Москвы и в таких местах, где сила красоты природы заставляла забыть о многом, но унизительное чувство от того, что отношения с Аленой оборвались так пошло, не оставляло его. И он хотел как-то доказать самому себе, что ничего особенного не произошло. Лучшим способом для этого представлялось как бы заново начать знакомство с Ивлевой и довести до той точки, где оно оборвалось... Это удовлетворило бы его самолюбие.

Пока он писал ей письма и рассчитывал их отношения издалека, все было более или менее ясно, но стоило ему в Москве увидеть, как в перерыве между лекциями, чему-то улыбаясь, выходит она из темноватого коридора на свет, как сияют на загорелом лице ее синие глаза, и все расчеты смешались. Он был благодарен ей за то, что она пожала протянутую им руку и будто немного смутилась и обрадовалась.

Решительное объяснение он оставлял на Новый год, но Алена праздновала его дома. Потом — сессия... Он уговаривал ее ехать на Домбай. Она надумала ехать в Дагестан. Он поехал с ней. Однако она вела себя там, как чужая... Но, несмотря на это, когда ей понадобилось раньше времени лететь в Москву на день рождения матери, Андрей достал билеты и полетел с ней.

Алену встречала мать. И он был приятно удивлен ее моложавости, фигуре и тому, с каким вкусом и как модно была она одета, энергии, с которой она встряхнула его руку, знакомясь. Он даже усмехнулся про себя: «Чисто хлестаковская ситуация: и дочь мила, и маман недурна...»

Когда же Андрей вынес вещи на раскисшую от мокрого снега вечернюю площадь перед аэровокзалом и Ирина Сергеевна указала ему приглашающим жестом на машину иномарки, припаркованную недалеко от входа, и он сел в эту машину на переднее сиденье и, бросив взгляд на приборы, мягко подсвеченные зеленым, на колонку рулевого управления, в уме оценил машину в долларах,— то смутился и почувствовал себя настолько приниженным, что ему все не терпелось вставить что-нибудь об отце и о своих связях, чтобы хоть как-то уравняться с этой машиной и с самоуверенным спокойствием дамы за рулем.

По мокрому асфальту шоссе Ирина Сергеевна вела машину со скоростью под девяносто, и Андрей испытывал и зависть от того, что машина не его, и одновременно приятную восторженность, когда искоса посматривал на мягко очерченный профиль Ирины Сергеевны, на ее то и дело золотящиеся под светом фар встречных машин темно-русые волосы, подстриженные округло и так, что сзади закрывали шею и пышный хомут свитера, а по бокам не доставали до него.

Ирина Сергеевна расспрашивала дочь о поездке. Алена что-то отвечала ей, позевывая, с заднего сиденья, потом уснула.

С пологой горы ветер движения сдувал по шоссе к Москве раскаленные угли габаритных огней мчавшихся впереди машин.

Молчать было неловко, и Андрей сказал:

—Хорошо ведете.

—Привычка,— пожала плечами Ирина Сергеевна.

—Правда, я не люблю, когда женщины сидят за рулем или вообще делают что-то техническое. Это им не идет,— заметил он, предоставляя ей принять это как шутку или всерьез.

Она покривила рот в усмешке и кончиком языка провела по верхней губе:

—Уж потерпите.— И спросила: — Вас куда забрасывать?

—У Ломоносовского где-нибудь выскочу,— сказал он, не желая упоминать об общежитии, и продолжал: — Это, кажется, Дюма говорил: руки женщины, чтобы быть красивыми, должны быть праздными.

Она сняла руки с руля и, напряженно разведя тонкие пальцы перед собой, осмотрела их.

—Это он не вам говорил. И давно говорил. А сегодня Дюма,— подчеркнула она насмешливо,— так не сказал бы. Я ошибаюсь?

Андрей замешкался с ответом, а она, выдержав паузу, перевела разговор на поездку; вот тут-то, отвечая на ее вопросы, он и вставил как бы между прочим:

—Вообще-то я не собирался в Дагестан. Я привык зимой ездить по другую сторону Кавказского хребта: Чегет, Домбай. Отец приучил. У нас там все под рукой было, и он на школьные каникулы меня туда возил. Нет ничего лучше хорошего склона и скорости, да и у нас это так дешево в сравнении с Западом...

—А кто ваш отец? — спросила она.

И он похвастал, конечно, похвастал с оттенком иронии и над собой и над всяческими чинами и званиями:

—По прежней табели о рангах он в чине тайного советника...

—Ууу,— протянула она и покрутила головой,— И что же, если не секрет, заставило вас, сына тайного советника, изменить своей привычке?

—Да так получилось...

Быстро оглянувшись, она спросила заговорщицким шепотом:

—Не из-за пассажирки ли, уснувшей на заднем сиденье?

Чувствуя, что она ждет от него откровенности, которая может сделать ее союзником в будущем, он признался со вздохом:

—Ага.

И не ошибся. Она сказала весело:

—Если это так серьезно, да еще инструментировано такими вздохами, надо помогать. Я приглашаю вас в субботу к нам.

—Спасибо.— И он спросил, желая проверить, действительно ли на день рождения матери спешила Алена: — Просто так? Или?..

— Или,— перебила она. — Или — мой собственный день рождения. Приглашаю вас, но с одним условием: никаких цветов и тем более подарков.

—Как же без цветов?

—Это он, кажется, хорошо спросил — в стиле неискушенного в столичной жизни молодого человека.

— Во-первых, день рождения — сегодня, а во-вторых, цветы зимой — дорогое удовольствие для студента.

—Если сегодня, поздравляю...

—Это в вашем возрасте, Андрей, поздравления с днем рождения имеют смысл,— с излишней, как ему услышалось, назидательностью сказала она.

И в этом моменте он тоже не сплоховал — прочувствовав интонацию, лишь по-мужски оценивающе посмотрел на нее, и тут же отметил, что она поняла его взгляд и в ответ как бы машинально прошлась пальцами по прическе, открыв справа, с его стороны, алмазик в мочке маленького уха.

—Так вы не забудете? — неопределенно спросила она то ли о своем приглашении, то ли о просьбе ничего не приносить, вытащила из кармашка куртки и подала ему визитную карточку.

—Две вещи обычно помогают понять сущность человека,— сказал он, беря карточку.— То, что человек забывает, и то, что не забывает никогда...

И это он вставил удачно, потому, что она оторвалась от дороги и весело посмотрела на него продолжительным взглядом.

Но все это было вчера.

Сегодня радоваться таким эфемерным успехам было бы просто глупо.

Сегодня, и вчерашний вечер, и вся прошлая сознательная жизнь представлялись игрой, где ему суждено было проиграть. И сейчас он не мог объяснить себе, кто был тот бездумно смелый в своей самоуверенности человек, который кстати говорил заученные фразы, у которого в отношениях с людьми все было рассчитано обычно на несколько ходов вперед... Кто был он?! И где он тот? Неужели, чуть жизнь поприжала его, пригрозив возможностью оставить один на один со своими невзгодами, как он раскис?

Да, конечно, если отца пометут, об этом могут начать говорить на факультете, станут смотреть косо. И что там еще — как водится, фельетон в, какой-нибудь газете... Узнает весь круг московских знакомых отца... Уже наверняка знает! Не к кому пойти. Кто захочет иметь с ним дело? И Алена, и мать ее узнают. И зачем он хвастал отцом?! Позор!..

Андрей медленно поднялся с дивана, обвел глазами комнату, желая хоть в каком-то из привычных предметов найти опору. Стоящая на подоконнике японская магнитола, давний подарок отца, поманила своими живыми формами, и радость обладания ею немного утешила его. Он ткнул пальцем в рубчатую клавишу.

На некоторых кассетах записи музыки были у него скомпонованы с собственными песнями, которые он пел под гитару, так что вой восторга зрителей после очередной импровизации модной группы оказывался вступлением к его несильному, но приятному тенору, и, когда он слушал, это дарило, ему иллюзию причастности к чьей-то по-современному скоротечной славе.

Он стоял у окна.

Города не было. Лишь далеко внизу за мокрой снежной мутью на площади перед главным входом расплывчато проступали фонари. А «Open the door» дошли до того места, с которого «качающийся» в левой руке бас фортепьяно Хью Халбонтона без всякого напряжения перешел в однообразную импровизацию рока, с него — в строгую мелодичную сдержанность прохладного джаза, и тут же, вызывая озноб естественностью, соскользнул в голубоватую даль времени—в спиричуэлс, в котором песни черных рабов сплелись с христианскими молитвами их господ.

Звуки нежно массировали мозг, каждую его клеточку. И жестокость мира, в сущности, бессмысленного и хаотичного, рассыпалась бумажным пеплом. Как сладко было забываться в этих звуках, с облегчением ощущая стертость в сознания пространства и времени... Не надо было ничего понимать, чувствовать— лишь наслаждаться до слез, до полного забвения...

Рев толпы оборвался; значит, сейчас — он. Вот его гитара, вот его голос:

Судьбой владеет Зодиак.

Все в мире, словно в сердце, смута.

И жизнь легко проходит так.

Как будто дарится кому-то...

Нет! Свою жизнь он никому дарить не собирается. Одно дело — сочинять и мысли и чувства, иное — собственная жизнь, это сложнее и значительнее любых законов, кодексов, моральных устоев... В конце концов у большинства людей тайная грязь их мыслей и поступков покоится где-то в глубине памяти под рябью самых обычных и даже прекрасных слов, изменений выражения лица, жестов, которым так хорошо обучили современного человека кино и телевидение... Отработанные методы маскировки. А метод, как известно, есть душа, содержания. Вот и живут люди. И еще как живут! А он что же?!

Нет! Что бы с отцом ни случилось, надо жить, как жил прежде,— с гордо поднятой головой. Он не из тех, кто, боясь несчастий, сами себе их суеверно придумывают или усугубляют до несчастии мелкие неприятности и потому никогда не бывают счастливы по-настоящему... И эта девочка будет принадлежать ему. Во-первых, он ее любит, а во-вторых, появилось соображение чисто практическое: на случай, если с отцом это произойдет, надо подстраховаться. Ведь друзья отца не станут хлопотать о целевой заявке в московский институт, и на кафедре остаться не удастся... Фарисеи! Но если жениться на Ивлевой, московскую прописку он получит автоматически, а при свободном распределении устроиться здесь поперспективнее — дело техники…

Да, надо все сделать, чтобы стать хозяином этой золотистой головки и синих глаз. И когда, она, будет его, для него удовольствием станет напоминать ей прошлую осень и поездку в Дагестан... Она заплачет, она ему руки целовать будет...

Жить — это не просто страдать или радоваться; истинная полнота жизни — лишь в полноте обладания тем, чего жаждешь.

Ивлева — тихоня, скромница. А мать, оказывается, по заграницам разъезжает; машина вон какая… Отец, как выяснилось,— писатель. Ничего рассказики, правда, немного манерные, но это же не помешает ему, Андрею Юрьевскому, пробиться со своими стихами на страницы какого-нибудь журнала... Раз бы только пробиться, а там уж он найдет и нужных людей, и способы сделать себе имя...

В субботу надо быть на дне рождения ее матери. Обязательно! Очаровательная женщина Ирина Сергеевна. Такую приятно иметь союзницей и тещей... Конечно, в субботу — цветы. Розы. Белые и алые. Зимой розы производят на женщин особое впечатление.

Розы он достанет. Деньги есть. Деньги есть, вот что важно! Сейчас быть человеком стоит дорого...

Он отошел от окна, вынул из-под диванной подушки сберегательные книжки и аккуратно перелистал, В каждой было по девять тысяч. И он с удовольствием вообразил за махонькими цифрами красные, фиолетовые, зеленые, коричневатые пачки купюр... Потом взял первую попавшуюся на глаза толстую книгу, старый учебник истории, достал лезвие бритвы и принялся тщательно вырезать в учебнике тайничок для этих книжек.

3

Был одиннадцатый час утра — самая работа. Все уже пришли в себя после воскресного отдыха. И мартовское, солнце просунулось наконец меж корпусами других цехов, пробило запыленную стеклянную стену и двумя широкими плоскими лучами наискось пронзило синеватую дымку, маслено расплывшись на стальном боку только что снятой с расточного станка колонны. А в самом дальнем углу цеха оно празднично осветило привезенный со сборки и поставленный перед воротами малярки готовый станок.

Эти яркие пятна заставили Федора Полынова оторвать взгляд от светящегося и сыплющего искорками кончика резца. Он любил эти солнечные минуты среди бархатисто хакающих, взвизгивающих, скрежещущих в каком-то едином ритме громадин. Он ощущал в такие минуты все это, кем-то давно придуманное, сработанное, не отголосками чьих-то мыслей и чувств, но своим кровно, подчиненным только его усталым от металла рукам, его мозгу, закрепощенному двумя токарными станками — черновой и первой чистовой обработки,— да еще приспособлением для центровки заготовок, между которыми он приучил себя двигаться с точностью, близкой к точности этих механизмов.

Он остановил станок чистовой обработки, взял штангель, промерил заготовку, погладил ладонью теплый, чуть шероховатый металл, снова пустил станок и, посмотрев удовлетворенно, как с ленивой правильностью свертывается и коротко отсекается васильковая стружка, повернулся к приспособлению. Для центровки, возле которого огромными рыжими грибами выстроились заготовки для шпинделей. Эти были из последней партии семидесятипятикилограммовых. Его радовало, что до него время уже поработало с ними — заготовки постояли под ветром, дождем и снегом, и естественное старение, сняв внутреннее напряжение металла, сделало его податливее в обработке.

Он наклонился подцепить тросом кран-балки очередную заготовку, одним движением застропалил ее, нажимая кнопку на пульте, поднял заготовку, подвел к приспособлению и, одной рукой придерживая, стал с колокольным звоном отбивать у нее кувалдой с торцов ржавчину. На этот звук к нему обернулся Чекулаев, сидевший возле своего фрезерного станка на колченогом стуле, притащенном им сюда из цехового буфета. Чекулаев подмигнул Федору и горящей сигаретой, зажатой большим и указательным пальцами и особенно яркой на фоне черной ладони, нарисовал в воздухе сердце и снова подмигнул.

Федор опустил глаза, и руки его с непривычной суетливостью, словно сами по себе, накинули на заготовку стальные манжеты, отцепили трос, включили приспособление...

Странная власть над ним была теперь у Чекулаева; небрежно мог он касаться его сердца. И Федор сам дал ему на это право, не представляя, как беззащитен человек в любви. Когда Алена уехала в Дагестан, он как-то вечером и рассказал все Чекулаеву... Мучительно тянуло говорить и говорить о ней с кем угодно. Слова будто давали надежду, что и она его любит. И пока рассказывал Чекулаеву, чувствовал какое-то восторженное забвение, а теперь презирал себя за тот разговор.

Да и о чем было говорить? Несколько раз по часу-полтора дожидался ее на автобусной остановке и, едва заметив, что она идет от метро, старался стать так, чтобы она не могла его не увидеть. Когда же Алена его окликала и улыбалась ему, он с часто бьющимся сердцем пытался разыграть случайность встречи. В автобусе молчали, лишь изредка взглядывая друг на друга, потом он провожал ее до дома. Дважды сходили в кино, утром в будни — у него вторая смена, у нее сессия. В зале было мало народа, и у него временами появлялось чувство, что они совсем одни, и тянуло обнять ее за плечи, поцеловать... Раз после кино зашли к ней, пили чай, другой раз, в воскресенье, тетка ее отца попросила подремонтировать кое-что по мелочи — сделал. И еще забегал чинить старую пишущую машинку... Пока чинил, разговаривал с ее отцом. Всеволод Александрович то расспрашивал о родителях, и приходилось старательно уклоняться от ответа — правду говорить было стыдно,— то интересовался, внедряется ли у них на заводе бригадный подряд, и доказывал Федору, что такая форма организации труда исконна для России, еще Лев Толстой говорил об общине...

Чекулаев убеждал его, что за всеми этими разговорами один вопрос: нет ли у него, у Федора, умысла запустить когти в их дом, укорениться, а потом перестать с ними считаться? И Федор верил Чекулаеву, как поверил бы в любую преграду между своим чувством к Алене и ею, хотя и было обидно, что могут о нем так думать.

Когда Алена уехала на каникулы, в Дагестан, он решил за это время перебороть себя и никогда с ней не встречаться, не видеть никогда, забыть... Но стоило Алене, вернувшись раньше времени в Москву, самой разыскать его в общежитии, как он от радости и смущения, что вот она — и вдруг здесь, забыл обо всех сомнениях, опасениях и даже согласился пойти на день рождения Ирины Сергеевны...

Дом этот в тихом переулке, с отдельным, прямо из палисадника, входом, так что трудно было поверить в его, существование в самом центре Москвы, мучительно напомнил Федору детство. Они тоже жили в таком доме, правда, в бревенчатом, но, как и этот, двухэтажном, с такой же крутой деревянной лестницей наверх, в кабинет отца. Забраться туда было великой радостью, и все казалось таинственным и значительным: и ружья отца, и морской бинокль, и модель трактора, и старинные книги о животных и растениях, о Земле...

Но отличился он на дне рождения так, что, верно, Ирина Сергеевна навсегда ему запомнит, да и чем это обернется в отношениях с Аленой — непонятно.

Знакомый Ирины Сергеевны, тот самый Дима в меховом жилете, который доказывал Анатолию Сергеевичу, что нам у Запада еще учиться и учиться, уже собираясь уходить — он сказал, что опаздывает на какой-то посольский прием,— вдруг обратил внимание на Алену.

Федор стоял с Аленой у окна, рассматривая висевшие в простенке африканские маски, задумчивых чертей, отполированных до странной живости, и слушал, как Алена что-то о них рассказывает, не понимая толком сути слов, но переводя звуки ее голоса в желанный ему смысл.

Дима подошел к Алене как-то боком, крадучись, так что Федор подумал, он шутит, и вроде бы в шутку обхватил ее одной рукой за талию и, сказав с придыханием: «Что за прелесть!» — протянул было другую руку к ее подбородку.

Но Федор, повинуясь взгляду жалобных Алениных глаз, в исступлении мгновенно перехватил его руку и с такой силой сжал ее, что от смугловатого Диминого лица отхлынула кровь.

«Суши весла!» — сказал он Диме тихо. Плевать ему было, что Дима ходил здесь королем, что наверняка перебрал шампанского, что был старше него; если бы не страх, остекленивший черные Димины глаза, Федор бы врезал ему на память, на хорошую память.

Но подоспела Ирина Сергеевна и, конечно, не разобравшись в том, что произошло — не могла же она вступиться за человека, который так обошелся с ее дочерью,— сказала Федору, едва сдерживая раздражение: «Свою силу вы можете испытывать в другом месте и на своих приятелях…»

И Дима, отвернувшись от Федора и растирая руку, проговорил капризно и зло: «Ирэн, при покойном Сергее Ивановиче подобных обалдуев,— он боднул головой воздух в сторону Федора,— здесь просто не могло возникнуть. Это был д о м. Я всегда благоговейно...— Он снова повернулся к Федору: — Скажи спасибо, что ты в этом доме...»

До сих пор Федор был рад, что удержался от прямого удара правой. Удержался, поняв по вспыхнувшему красными пятнами лицу Ирины Сергеевны, по ее потерянной улыбке, что в чем-то Дима достал ее до живого. Торопливо начал он было подбирать слова извинения, но Алена сказала холодно и твердо: «Прости, мама. Наше с Федором время истекло. У нас билеты...»

Куда билеты, какие билеты?! Не было у них никаких билетов. А от этого «наше с Федором», с неожиданной бесповоротностью объединившего их в глазах ее матери, и этого Димы, и подошедшего к ним из другой комнаты красавчика студента, с которым Алена ездила в Дагестан, Федор запаниковал. И надо было уходить с Аленой, и так неловко было почему-то остаться наедине с ней, что и уходить не хотелось... Анатолий Сергеевич собирался показывать свой фильм о заповедниках и слайды из прежних поездок; с кухни соблазнительно тянуло жареным мясом; разговаривали, спорили, смеялись доброжелательные друг к другу люди, и он представлял себя среди них не чужим...

Заготовка вращается в центровальном приспособлении, но внезапно в ее равномерное гудение врывается пронзительный писк от станка Чекулаева.

«фреза полетела,— морщась, думает Федор,— менять надо...» Он смотрит в сторону Чекулаева и видит, как Бабурин, на каждом шагу распахивая коленями полы зеленого халата, со злой стремительностью чешет к пульту управления чекулаевского станка, вырубает его и оборачивается к Чекулаеву, все в той же позе, но со свежей сигаретой сидящему на стуле и словно не замечающему приближение мастера. «Сейчас начнется,— думает Федор.— Какой смысл перед перерывом ругать человека, и на обед настроение испортится и на работу после обеда».

В ту же минуту и другие станки затихают. Обеденный перерыв подкатил незаметно, будто и не понедельник. Из своей будки под крышей по железной лестнице спускается молоденькая бледная крановщица в спецовке, в ватнике, в пестрой косынке... Пора. Федор поочередно останавливает свои станки, быстро очищает их от стружки.

—А на хрена мне эти шесть рублей в день? — слышит он крик Чекулаева.— Какой нормальный человек за шесть рублей вкалывать будет? Ты?! Он?! — Он указывает пальцем в сторону Федора.— И он не будет. На моей сознательности выехать хотите.

—Ты мне не тычь,— не без некоторой осторожности говорит Василий Гаврилович.— И не ори, здесь не базар...

—Девять, куда ни шло. Я согласный... Только на этой лайбе,— Чекулаев носком тяжелого ботинка тычет в серую кучу стружек у станины фрезерного,— никому их не выдоить. Голяк! Не можете расценки повысить — не моя тоска. Вы мне обязаны дать заработать...

—Эй, будущий бригадир,— поманил Федора Василий Гаврилович,— можно на пару слов?

—Почему бригадир? — боком пробираясь между станками и подходя к ним, невольно спросил Федор и заметил, как Чекулаев покривил в усмешке губы.

—Есть такое мнение,— по обыкновению желая показать свою близость к начальству, значительно произнес Василий Гаврилович, поднял руку и слегка прошелся пальцами по растрепавшемуся коку. Со слов Чекулаева он знал, что Пожарский говорил с Федором об организации комплексной бригады, и считал вопрос решенным.— Будем создавать в цеху бригаду на подряде, а бригадиром, естественно, тебя. Ты у нас не то что некоторые.— Он выразительно посмотрел на Чекулаева.— Ты и многостаночник и рационализатор. К тебе массы присматриваются. Тебе и карты в руки.

«Я еще и согласия не дал, а Пожарский уже Бабурина подключил,— с некоторой обидой подумал Федор.— Бабурину-то в такой бригаде какой интерес?»

—Не знаю,— сказал он.

—Узнаешь, когда начнешь командовать и захочешь, чтобы как лучше было, а тот же Чекулаев примется перед тобой подобную кадриль выламывать. Как действовать будешь?

—А коллектив на что? — усмехнулся Федор, не желая принимать чью-либо сторону в споре между мастером и Чекулаевым.

—Коллектив,— вскидывая белесые брови, протянул Василий Гаврилович.— Запомни на всю оставшуюся жизнь: коллектив—это не значит, что коллективом все решается. Коренные вопросы решаются отдельными людьми...

—Сообразим по ходу дела,— перебил его Федор.

—Чего соображать,— прищурился Чекулаев.— Мне и нынче все ясно. Лично у меня ни которому мастеру и ни какому бригадиру веры нет. И ты, Федор, будешь — и тебе не будет.— Он вытащил из кармана черной спецовки свежий еще, по-цыгански пестрый ком ветоши и стал тщательно вытирать им руки.

—Что так? — спросил Федор, считая, что Чекулаев разыгрывает очередную свою шутку.

—Ты именно его спроси, соседа своего,— посоветовал Бабурин,— он тебе по любому вопросу ясность внесет от и до...

—Потому что у тебя,— говоря Федору, но пристально глядя на мастера, сказал Чекулаев,— в любом моменте трудового процесса свой интерес будет, не рабочий интерес, а свой, бригадирский. И будешь ты темноту с чернотой мешать, чтоб ради этого интереса любого работягу вот так,— он сжал ветошь в кулаке,— вот так держать, чтоб в случае чего его — к ногтю. Верно излагаю, Василь Гаврилович?

—Придумал, нечего говорить,— обиделся Федор.

—Именно что говорить нечего, давным-давно все ясно, как было, так и будет,— кроя всезнающую улыбку всеми морщинками своего лица, сказал Чекулаев и обратился к Бабурину: — Короче, Василь Гаврилович, или снимайте меня с этого динозавра или пусть на нем расценки восстановят, какие были, а нет, так на нет и суда нет. Меня вся страна ждет. Я и без водительских прав обойдусь... Как говорится, спасибо за внимание.— Он поднялся, бросил на сиденье стула ветошь и пошел к выходу, не дожидаясь Федора.

—Ну, подумаем, подумаем,— вслед ему примирительно сказал Бабурин и, призывая к сочувствию, кивнул Федору на утопающий в стружке фрезерный станок: — Видал? Как его убрать заставить? Буквально никак. А сколько таких! Вот тебе с чем придется дело иметь; бригадирство не сдельщина, сам за себя отвечать. Тут люди, а люди — ох! Люди разбаловались, такие все бойкие, в шапке не удержишь... А если бригада большая будет...

—Вижу все, не слепой,— отрезал Федор.

—Ну-ну. Если позволишь, совет тебе дам,— спокойно сказал Бабурин.— Чтобы твоя бригада липовой не получилась, как это у нас часто бывает для стопроцентного охвата очередным мероприятием, поработай-ка сперва, дружок, на всех станках, которые бригаде дадут. Узнаешь, как и почем, и потом сможешь полноправно требовать с любого человека. А то ведь только и сам намучаешься вдосталь и нужное дело загробишь.

—Это обдумать надо,— сказал Федор.

—Спасибо и на том. Всё. Общий перекур. Персональный привет.— Бабурин расслабленно вскинул руку и пошел между станками к стеклянной будке мастеров.

Одна стена будки была оклеена плакатными портретами киноактеров. Какими же счастливыми людьми казались они сейчас Василию Гавриловичу! Он чувствовал приближение перемен, и перемены эти были пугающими.

Стоило Василию Гавриловичу связать воедино призывные статьи в газетах о бригадном подряде, все, что говорилось об этом на собраниях, все толки и кривотолки, то выходило, если бригадный подряд укоренится на заводе, мастер в цехе, во всяком случае, такой мастер, каким он понимал себя, станет в конце концов фигурой лишней. Нужны будут не погонялы и надсмотрщики, а грамотные технологи, специалисты, чтобы консультировать бригаду; ему же образование было получать поздно...

И Василий Гаврилович с недавних пор переживал, словно уже происшедшее, то, как постепенно, за какой-то год-два, его фактическая власть на участке, возможность по своему усмотрению распоряжаться фондом заработной платы будет сперва урезана, а потом и вовсе перейдет либо к бригадиру, либо к совету бригады... или, черт знает, как там это еще окрестят... К тому времени до пенсии ему останется трубить несколько лет и, куда денешься, придется стать к станку... И после смены будет он стоять в очереди за пропуском у будки табельщицы и переодеваться в общей бытовке, а главное, некем ему будет распоряжаться кроме самого себя. Более того, он сам попадет в зависимость от тех, кем вчера командовал, начнут они ему выводить то, что именуется коэффициентом трудового участия. Это ему-то, кто в третий механический цех вложил душу, за нее отметки будут ставить сопливые приезжие мальчишки, баламуты, для которых нет ничего святого, которые нынче — здесь, завтра — там. Не жирно ли для них — его душа?! А уж Полынов в мутной водичке перемен дойдет до кондиции, станет посматривать сверху вниз, начальственно покрикивать... Как же, видали во множестве таких...

И что же надо было людям?! Ведь, работая на полную катушку, можно было заработать столько, что живи и радуйся. Да если сравнивать нынешнюю жизнь с послевоенной, которую он прекрасно помнил, то и сравнивать было нельзя.

Ехал ли он воскресным летним вечером с дачи по шоссе — к Москве катили и катили сплошным потоком легковые машины: народ возвращался с отдыха; хотел ли он купить цветной телевизор получше или новую мебель в свою однокомнатную квартиру — надо было искать, доставать, переплачивать... Эта замечательная покупательная способность прорезалась буквально у всех... Да просто поднимался ли он по эскалатору в метро, рассеянно поглядывая на нарядно и модно одетых людей, он всегда подсознательно сравнивал вид этого эскалатора с эскалатором времен своего детства и юности, когда навстречу друг другу катили вверх и вниз два черно-серых потока и многие были в ватниках... И так во всем, кого ни копни, почти у каждого — достаток. Надо было только умело и не щадя сил наживать его, с удовольствием им пользоваться и давать жить окружающим... Ведь чем лучше жил каждый, тем прочнее становилось государство. Так зачем было что-то переиначивать?

Эти попытки коренных перемен на производстве шли, казалось ему, от неумения требовать от людей самого простого — дисциплины и порядка. Сколько всяческих начинаний и перестроек видел он за годы работы на заводе и убедился, что в конце концов все решали люди, а существо человека не перелицевать по приказу или даже самыми щедрыми посулами. Будут соглашаться, говорить, что положено говорить, а все сведут к тому, чтобы как можно быстрее и легче получить кусок побольше и послаще. Уж кто-кто, а он изучил человеческую натуру... Так пусть нынешние перемены не наступают подольше, пусть растянутся на годы, хотя бы здесь, в цехе...

Машинально подняв ветошь, которую бросил Чекулаев, Федор тяжело опустился на стул, сухо под ним хрустнувший, и принялся тереть ветошью палец за пальцем... До обеда сделано девять заготовок, почти что норма. Неплохо-

Странным казалось, что Бабурин к нему так расположен. Сочувствует по доброте душевной? Не похоже на него. На той еще неделе чуть не в истерику впадал из-за новых заготовок, доказывая, что от них брака будет больше... Или это от радости, что премию за самодеятельность, истраченную на лодку, решено вернуть молодежи цеха из общественных фондов, а не из его и его приятелей карманов. Что говорить, мудрецы; всегда найдут, как вывернуться... Или желает заранее наладить отношения с будущим бригадиром? А может, это его очередная шутка? Он шутить-то ой мастак… Что ж, пусть смеется. Если окончательно решили организовать такую бригаду, а его — бригадиром, он согласен. Он потрудится от души, подберет ребят, и они на свободе бригадного подряда, без всяких особых условий врежут так, что Василию Гавриловичу и многим прочим придется помолчать...

Судорожно мигнув, погасли под крышей несколько рядов люминесцентных ламп; сизый сумрак тяжело повис на солнечном луче. Из открытых где-то дверей с улицы прошелся понизу сырой ветер, и с ним в пропахшем окалиной и перегоревшим маслом цехе почувствовалось первое дыхание весны. И тишина, сделавшая мгновения протяженней, заставила ощутить усталость и потянула в сон...

И сразу в памяти возникла Алена. Вот стоит она у окна, и угасающий свет зимней зари обвел ее профиль тонкой светлой линией, гладкая ее прическа стянута в пушистый хвост, перехваченный у затылка серебристым шнурком от конфетной коробки. И так хочется сказать ей что-то ласковое, сердечное, да язык словно колом... Да и как скажешь, что люди моментами перестают существовать для него и то, что чувствует он к ней, становится в его сознании сутью жизни. Только она да она — Алена... И что люди! Порой она настолько заполняла все существо его, что он терялся: где же он сам? Где?! Именно в такие минуты ему казалось, она его не вспоминает, не должна думать о нем) так сам для себя незначителен он был в сравнении со своим чувством к ней.

Федор поднял глаза на большие цеховые часы над плакатом: «БЕРЕГИ КАЖДУЮ РАБОЧУЮ МИНУТУ». Секундная стрелка бежала по кругу без запинки, и эта поспешность красной линии, означающая уходящую куда-то жизнь, вызывала в нем тревогу и желание что-то делать, действовать...

Глава четвертая

1

Всеволод Александрович заставлял себя думать, что смирился с судьбой.

Чему, в сущности, было противиться?

Пришла пора, дочь стала взрослой, встретила человека, с которым хочет связать свою жизнь. Все естественно. И какое имеет значение, что тот, кого она полюбила, ему видится чуждым дочери? В конце концов решать, кто по сердцу, ее право.

Несколько лет назад в одном из своих рассказов Всеволод Александрович отчасти выдумал, а отчасти взял из собственной судьбы — из первых месяцев знакомства с Ириной и с ее матерью, урожденной Юсуповой, много пережившей женщиной, к месту и не к месту на склоне лет поминавшей свое происхождение,— подобную ситуацию и, конечно же, был на стороне влюбленных. Чтобы оставаться верным самому себе, он отстаивал, даже с излишней горячностью, это право дочери и перед теткой и перед Ириной, которые, видно, сговорясь, твердили в один голос, что парню нужна женитьба на Алене для прописки в столице и что для нее это через год-другой обернется горькими слезами.

Однако в глубине души с того самого вечера, когда дочь впервые привела своего Полынова, он, будто человек, которого постигло несчастье, то убеждал себя, что ничего страшного не произошло, и верил в это, то видел все в мрачном свете и надеялся на одно: что замужество Алены — дело отдаленного будущего и даже может вовсе не случиться.

По его рассуждению в подобные черные минуты, дочь должна была понимать сама обстоятельства, пренебрежение которыми означало пренебрежение близкими людьми.

Хотя бы характер тетки! С приходом Федора жизнь в квартире может стать адом, а ведь ему, ее отцу, здесь не просто жить — есть, пить, спать, читать, смотреть телевизор — ему здесь работать! Делать такое дело, где все связано с настроением... Неужели трудно понять?! И он, отдавший ей лучшие годы жизни, имеет же право сейчас, когда она выросла, спокойно сидеть за письменным столом и работать... Работать! Потому что время подпирает, и кто знает, как скоро аукнется блокадное детство, и сколько ему осталось...

Но сказать ей всего этого он не мог, сознавая, что любые доводы бессильны и даже «лучшие годы» не в счет... И он молчал, стараясь поменьше видеться с дочерью, и оттого остро чувствовал, как отчуждается она от него и как под давлением этого чувства он каждый день мысленно невольно прощается и прощается с ней, со своей девочкой...

Но чем дальше в душе Ивлева дочь от него отходила, тем пронзительнее и нежнее любил он ее...

А Федор явился к ним и раз и другой, починил на кухне дверцы шкафа, электрический утюг, наладил люстру в комнате Елены Константиновны, так что теперь зажигались поочередно все лампы, сменил прокладку подтекающего в ванной крана.

Подобные мелкие дела по дому висели на Всеволоде Александровиче, и они его тяготили, потому что тетка, едва он за что-нибудь брался, всячески выказывала недоверие к его способности что-то улучшить, и оттого при его малом опыте получалась не работа, а сплошная нервотрепка.

Федор же, к некоторой зависти Всеволода Александровича, делал все, за что брался, настолько сноровисто, что никому бы и в голову не пришло придраться. И тетка во всех этих делах его поощряла... Федор по собственному почину даже взялся отремонтировать старинный «ундервуд», который стоял у Ивлевых с незапамятных времен музейным экспонатом.

На глазах Ивлева он разобрал машинку, смазал, собрал, и она заработала, да с таким мягким ходом, с такими четкими ударами клавиш, что сразу захотелось заправить в нее чистый лист бумаги и сесть печатать. Возясь с «ундервудом», Полынов нахваливал машинку: «Как делали... Просто памятник нерукотворный. С такой техникой заниматься — одно удовольствие... отдых».

Всеволоду Александровичу казалось, он говорит это из боязни, что могут предложить плату и тем унизить в глазах Алены. Такая деликатность не могла не импонировать Всеволоду Александровичу, но, помимо своей воли, он все всматривался, к чему бы придраться в Полынове.

Руки Федора с длинными, хорошо вылепленными пальцами были как-то уж очень белы. Ивлеву они с первого взгляда показались подозрительны — какие ж это рабочие руки? Он не удержался и спросил: «Вы, Федор, каждый день у станка, а руки у вас, простите, будто у барышни...»

«А я их перед работой жидким мылом смазываю,— с готовностью, словно желая поделиться опытом, ответил Федор.— Мыло засыхает, и в конце дня смываю его горячей водой с опилками... Ну, и кремом пользуюсь...»

В тот же раз Всеволод Александрович поинтересовался: «Как вам живется в общежитии? Все-таки без родных. Они к вам не приезжают?»

«Нормально живется»,— отвел вопрос о родных Федор.

«Не понимаю этого слова,— рассердился Ивлев, благо нашелся повод рассердиться.— Температура может быть нормальной, а жизнь...»

«Жизнь, она и хорошая, и она же бывает не дай бог»,— заметил Федор.

И тем напугал Всеволода Александровича, решившего окончательно, что Федор человек у шлый...

Когда Алена уехала на каникулы в Дагестан, Всеволод Александрович вздохнул с облегчением: раз уехала, значит — пронесло, и нет у нее ничего серьезного с этим Полыновым, так, знакомство... Когда же она вернулась из поездки и даже не спросила, звонил ли Федор, он и вовсе успокоился.

Появляться на дне рождения Ирины у Всеволода Александровича особого желания не было. Он предполагал, что может встретить там кого-то из тех, кто знал его давно, хвалил начало его литературной работы, и кто теперь, как это бывало не раз со старыми знакомыми, мог расспрашивать его со снисходительным сочувствием: почему редко печатается? не кончился ли дух?— и советовать, как поправить житейские дела... И надо было бы соглашаться и благодарить за участие, чувствуя при этом унизительность своего положения. Не доказывать же каждому, что, по правде говоря, нет ничего на свете слаще того ощущения, когда мозг, кажется, сам по себе вылепляет целые фразы о жизни, отчасти и неведомой...

Но Ирина позвонила еще раз, и Чертков говорил с ним и просил настойчиво. Пришлось ехать.

И, как всегда после долгого сидения в четырех стенах, попав на люди, он почувствовал такой молодой прилив сил и веры в себя, что вообразил, будто повесть его и написана, и даже напечатана, и прочитана всеми знакомыми ему и незнакомыми гостями Ирины, и они восхищаются повестью и смотрят на него, автора, глазами, которые ясно говорят: «Ах, да это же тот самый Ивлев! Это Ивлев! Ивлев...»

И он, возбужденный, ходил по просторному дому, где все — каждая картина, книга, вид за любым из окон — было связано с молодостью... Ирина, поэзия, надежды, и Сергей Иванович, и музыка, и позади голод блокады!..

Ходил беспечный, чуть навеселе, говорил: «Дела, старина, блестяще!», «Ну, да что нам терять!», «Ну, да ладно».

Бросал небрежно: «Какие в искусстве факты! Никаких фактов, по существу, нет, есть только их интерпретация».

Невысокого стариковатого Чапина, с кем когда-то приятельствовал и который теперь занимал большой пост, потрепал по плечу и сказал покровительственно: «Господа юнкера, кем вы были вчера, а сегодня вы все — камергеры...»

Ирина подвела к нему красивого молодого человека: «...Учится вместе с Аленой... Ездил с ней в Дагестан... Четвертый курс... Пишет стихи...»

«Андрей...»

«Очень приятно, Андрей. Алена вот-вот должна подъехать...»

Они поднялись наверх, в бывший кабинет Сергея Ивановича. Ивлев не был здесь тысячу лет. Когда-то Ирина предлагала, чтобы на время их заграничных командировок он приезжал сюда работать, но он отказался, не желая бередить старые раны, и последние три года в этой квартире жил человек, которого Ивлев с трудом выносил, молодой и преуспевающий литературный критик Соленов.

Оказалось, Андрей Юрьевский читал рассказы Всеволода Александровича и как-то невзначай, поигрывая бронзовым ножом из старинного письменного прибора со стола Сергея Ивановича, вклинил в разговор несколько лестных замечаний о них, так соответствовавших приподнятому настроению Ивлева, что он не заметил лести. И когда Юрьевский попросил разрешения показать свои стихи, он согласился, хотя обычно отказывался читать стихи знакомых...

«Всеволод Александрович и сам начинал со стихов»,— сказала Ирина. Она подошла к книжному шкафу-развалюхе красного дерева, со стеклянными дверцами, достала лежавшую на книгах папку и извлекла из нее стопку желтоватой бумаги.

«Помнишь?» — спросила она Всеволода Александровича.

Еще бы! Эту старинную бумагу с водяными знаками подарил ему когда-то Сергей Иванович, и на нее он перепечатал свои стихи... Он думал, все они давно пропали, а они были, вот они... Ирина перебирала их, улыбаясь, и вдруг, посмотрев на Андрея, сказала: «А это я почему-то до сих пор люблю...»

Одета она была в длинное бархатистое серое платье с глубоким вырезом, так что на высоко поднятой груди четко обозначалась линия между слабеющим загаром и белизной... И эта волнообразная линия, на которую, как заметил Всеволод Александрович, будто ненароком покосился Юрьевский, и сказанное ею с придыханием: «Почему-то люблю»,— в разговоре с мальчишкой, и алые и белые розы, принесенные мальчишкой, а он-то таких не достал,— все это покоробило его.

Ирина прочитала чуть дрогнувшим голосом:

Мы ее не просим,

Но приходит осень

Долгими ночами

С темными дождями.

Дымку леса, рощу, сад

Кто-то обмакнул в закат.

И звенят литые

Листья золотые.

Она читала, и Всеволод Александрович вспомнил давнишний сентябрь, когда после длительных теплых дождей установилась золотая осень и стояла долго-долго, так что, приезжая к Ирине на дачу — она в тот год ждала Алену и, дохаживая последние недели, жила на даче,— он, гуляя с ней по березовой роще, все глядел в просветы синего неба среди золотых туч листвы и удивлялся, когда же этой благодати конец.

«Можно посмотреть?» — попросил Юрьевский и протянул было руку.

«Нет, нет,— засмеялась Ирина, отводя листки со стихами.— Всеволод Александрович, по-моему, до сих пор боится кому-нибудь что-то показывать ненапечатанное. У него есть горький опыт: когда он начинал писать прозу, его ограбили. Один деятель из его рассказа сделал повесть. Прочитал, не дал рассказу хода, а через пару лет выпустил повесть с тем же сюжетом и даже название не постеснялся изменить...».

«Я бы убил за это, любого убил. Честное слово...»— решительно сказал Юрьевский и рубанул воздух рукой.

«...Так что, если: мечтаете печататься,— говорила Ирина Юрьевскому, который все-таки принялся бегло просматривать стихи,— с Ивлевым не связывайтесь. В практических делах он ноль. Ему самому нужен энергичный менеджер... Но сегодня должен подъехать Соленов...»

«Это критик?» — высказал осведомленность Андрей.

«Он самый. Вот это настоящая тяжелая артиллерия. Соленов сейчас на подъеме, ему в самый раз помогать пробиваться молодым. И если ему ваши стихи понравятся...»

Всеволод Александрович поморщился при упоминании этой фамилии, но Ирина, очевидно, поняв его гримасу по-своему, сказала: «Знаю, знаю, ты до сих пор считаешь, что человек должен пробиваться в одиночку. Таким способом лучше всего лбом стены прошибать...»

«Есть понятие чести»,— тихо заметил Ивлев.

«Да! — с живой улыбкой подхватил Юрьевский.— Знать, что ты честный человек,— не это ли самое дорогое в жизни...»

И за эти горячие слова Всеволод Александрович простил ему тот быстрый взгляд на Ирину.

«Именно,— сказал он.— «Покровительства позор». Когда еще произнесено было! Так неужели я, человек, за самою возможность жизни которого отдано столько жизней, должен смотреть на кого-то с собачьей преданностью за то, чтобы меня печатали, дали заработать. Да никогда! Ни перед кем!»

«Ах, ах,— поддразнила Ирина.— Ты просто дикарь. А все твои принципы — средневековье. Не слушайте его, Андрей... Ты же сам утверждаешь,— набросилась она на Ивлева,— что фактов в искусстве нет, есть лишь их интерпретация... Так же, друг мой, и человека самого по себе не существует, а есть только интерпретация его другими людьми в обществе...»

Как глубоко в сердце с давних пор осталась у него счастливая привычка любоваться ею... Эта простая прическа, открывающая маленькие уши, и сияние глаз, и приподнятые насмешкой уголки пухлых губ, и длинная шея, дважды туго обвитая ниткой жемчуга... Все еще мила была она ему, и оттого-то хотелось возразить ей особенно резко...

Но не успел ни возразить, ни втянуться в ревнивое воображение каких-то отношений между Ириной и студентом, потому что услышал снизу голос Черткова: «О, Елена Всеволодовна! Мы и надеяться не смели, что почтите... Приветствую вас, гроссмейстер Полынов!»

Ирина удивленно вскинула брови, и Всеволод Александрович понял, что Федора никто не приглашал.

Юрьевский поднялся и вышел, и едва Ирина успела сердито произнести: «Кажется, Алена со своим лаццарони»,— как он вернулся.

«Ирина Сергеевна, я тут еще сегодня... Я должен быть в одном месте»,— сказал он с натянутой улыбкой.

«Нет, нет,— возразила Ирина.— Я вас просто не отпускаю.— Она энергично взяла его под руку и повела вниз.— Сейчас придет Соленов, а пока я вас познакомлю с Димой... Это большой оригинал».

Ивлеву стыдно было видеть красивое лицо Юрьевского таким растерянным, и обидными казались сочувствие ему Ирины, красные пятна на ее щеках.

Они ушли, и он, сказав себе, что не желает лицезреть ни Диму, ни Соленова, не стал спускаться вниз к большому белому столу, на котором среди чин чинарем выстроенных предметов парадного сервиза, столового серебра и бутылок были разбросаны алые гвоздики, а собрал в папку свои стихи и, не перечитывая, запихал в шкаф-развалюху подальше, взял старую книгу по истории Москвы и сел читать, заставляя себя не думать о еде, запахи которой, как всегда, возбуждали в нем непобедимый детский страх остаться голодным.

Скоро Ирина вернулась совсем расстроенная, спросила, отчего он не идет к столу, и, не дожидаясь ответа, чуть не плача, выложила, что молодой человек, которого привела «твоя дочь», «этот пресловутый Федор», едва не избил Диму Парогонова, а теперь и Алена и Федор ушли, и Алена вела себя вызывающе...

Парогонова Всеволод Александрович терпеть не мог еще с той поры, когда тот брал уроки у Сергея Ивановича и пытался ухаживать за Ириной. Однажды они с Ириной были у него в гостях, и он хорошо запомнил пренебрежительное отношение Парогонова к себе, школьному учителю, и неприятное впечатление, особенно по тогдашним его аскетическим понятиям о жизни, какое произвела квартира молодого человека — с ее коврами, хрусталем и бронзой, обычными в таких количествах у людей, усердно прокладывающих себе дорогу в некое изысканное общество... Путь этот, как и обыкновенно, привел к самому пошлому купечеству. В этот раз Парогонов явился в меховом жилете, с крупнокалиберным золотым амулетом в распахнутом вороте рубахи, привез чуть не таз красной икры и вел себя соответственно.

Но каким бы человеком ни был Парогонов, лезть с ним Федору в драку неизвестно из-за чего— Алена, когда Всеволод Александрович на другой день спросил ее об этом, только и сказала: «Правильно сделал»,— не следовало. Здесь были видны его несдержанность, своевольный характер. Сердце сжималось при мысли, что дочь может связать свою судьбу с таким человеком.

Правда, были непонятны и ее поступки. Какой смысл приводить в дом к матери, тем более на день рождения, Федора? Его Ирина наверняка и видеть не хотела. Ведь и Федора Алена поставила в неловкое положение, если ему вообще свойственно понимание этого... Да и должна была Алена знать, что будет Юрьевский. Пусть кокетство, игра, но ведь все до какого-то предела. А тут получилась неделикатность, которой он прежде за дочерью не замечал...

Вдруг вчера все объяснилось в минуту.

Он перепечатывал на машинке чистовой экземпляр второй главы: самое начало войны, белая ночь, мальчик лежит на большом кожаном диване у открытого окна, воображая себя героем, и та война, которая через несколько месяцев убьет всех вокруг него, бродит в его крови мечтаниями о славе, и он все повторяет: «Внимание, внимание! На нас идет Германия, с вилами, и с пушками, и с дохлыми лягушками».

Обычно, когда он печатал на машинке, к нему даже тетка не входила — так было заведено еще матерью,— а тут дочь без стука открыла дверь, встала на пороге, руки за спиной, сказала: «Папа».

«Мерила температуру?» — спросил он.

У нее была ангина, и она пятый день сидела дома.

«Папа»,— повторила она и посмотрела на него внимательно и с каким-то состраданием.

«Наверняка температура,— подумал он.— Вон, глаза какие синие и как блестят. Надо было в детстве удалить ей миндалины»,

«Папа, я хочу, чтобы Федор жил у нас»,— твердо выговорила она.

«Почему у нас?» — спросил он, не вникнув еще в смысл сказанного ею.

«Хорошо.— Подняв руки, она стянула воротничок голубоватого выцветшего халатика у обернутой компрессом шеи.— Я уйду к нему в общежитие».

Всеволод Александрович растерялся. «Нет, конечно, у нас. Я просто еще тут,— ткнул он пальцем в лист бумаги, заправленный в машинку.— У нас, у нас»,— подтвердил он, в испуге представив, что дочь соберет вещи и возьмет чемодан, и он увидит из окна, как она с этим чемоданом, с которым ездила еще в пионерский лагерь, выходит из подъезда, в последний раз поворачивает голову и глядит вверх — на их окна...

Он встал, взял толстый орфографический словарь, всегда лежавший у него на столе, и стал непослушными руками втискивать его между книг на полке, наконец втиснул и заговорил сбивчиво: «Только я лично всего этого не понимаю. Не понимаю! Тебе же учиться... Ах! — Он повернулся к ней, взмахнул обеими руками.— Да делайте все, что хотите. Дайте только работать!» Он чувствовал подступающие слезы отчаяния, и было одно желание, чтобы дочь ушла, чтобы не смотрела на него.

«Конечно, работай. Пожалуйста. Ни я, ни Федор мешать тебе не будем,— пообещала она с облегчением.— Но я понимаю, почему Федор всем вам не по душе...— Она слегка замялась, но потом сказала слова, в которых ощущалась их обдуманность: — Не надо никогда фарисействовать, папа». И закрыла за собой дверь.

«О чем ты?» — спросил он, но она уже вышла, и не было желания идти за ней, выяснять отношения.

Он подошел к окну. К вечеру серело и серело совсем еще по-зимнему. Несколько неряшливых снежинок подлетели к окну, прилипли к стеклу на мгновение и, подхваченные теплом дома, унеслись ввысь. Всеволод Александрович включил настольную лампу. Окно стало темно-синим.

Он снова сел работать. Но, перечитывая текст, не слышал скрипа дивана, на котором ворочается без сна мальчик, не чувствовал прохлады и шероховатости холщовых простыней, потерял кусок белесого неба в распахнутом окне и слабое отражение в стекле перспективы улицы... Слова, описывающие это, вызывали сухую скуку, были мертвы в сравнении с тем, что творилось в его душе. И уж увидев так, он не мог позволить себе не переделывать. Но была какая-то вялость. И не хотелось ни печатать на машинке, ни водить пером по бумаге. Одно живое и вертелось на уме: «Внимание, внимание! На нас идет Германия».

«Фарисей»! За что его дочь так? Возможно, она имела в виду, что прежде, если кто-то возмущался поведением парней из общежитий или ворчал, как тетка: «Вот, понаехали в столицу, гости дорогие...» — он обычно говорил нечто вроде: «Да как вы не видите — они оторвались от дома, от родных, а к московской жизни, в нашем понимании, не пришли. Их надо попытаться понять, а мы разучились это делать, просто не умеем тратить душевные силы для понимания друг друга... Приспосабливаться, с кого что можно взять, это пожалуйста. Скоро, как те удельные князья, станем каждый сам по себе...»

А может быть, Алена считает, он против Федора именно оттого, что Федор приезжий, чужак, да к тому же простой рабочий... Или она намекала на его прежние рассуждения о любви: «...Особый мир... Свои законы. В любви должны решать он и она; у близких право совещательного голоса, и только...»

Удивительно, с какой легкостью разглагольствовал он совсем недавно о таких мучительных понятиях...

Но что бы дочь ни подразумевала, она произнесла это: «фарисей». Права?!

Он всегда ждал от окружающих и требовал от самого себя каких-то идеальных поступков даже в самых обыкновенных житейских ситуациях. Так его воспитывали — на идеалах самоотречения. Революция, войны, жертвенность... Кто ж виноват, что это въелось в душу и не выводится даже практическим нашим временем, когда человеку необходима гибкость... Ах, может быть, она и права! Но если так столкнулись его принципы и его любовь к дочери если даже, сняв телефонную трубку и услышав басовитое полыновское: «Мне бы Алену...» — он чувствует, как стучит в висках и коченеют руки, то лучше всего ему уехать...

И разгоряченный работой мозг живо рисует картины ухода из дома, начало какой-то новой жизни — дорога, плацкартный вагон и полустанок среди тайги. Жажда этих перемен так сильна, что Всеволод Александрович решает окончательно уехать из Москвы, и остается лишь договориться с Ириной, чтобы она занялась дочерью.

2

Еще совсем недавно даже знакомые дамы давали Ирине Сергеевне меньше ее тридцати восьми, да и сама она почти не замечала возраста. Была легка ее фигура, и не нужны для этого истязания диетами, массажами, бегом дурацкой трусцой; а ходила она по привычке в бассейн, играла в охотку в теннис, не забывала утром зарядку и холодный душ, вот и оставалось упругим тело, и не жаловалась на сердце, на одышку, на бессонницу, натура пока вывозила. Лицо, и то было довольно свежим, правда, оно уже требовало труда, но времени хватало, и ей казалось, что труд этот окупается.

Может быть, благодаря здоровью и считала она, что жизнь складывается удачно, а, возможно, была уверена в этом по одному тому, что, сколько помнила себя, всегда поступала так, как хотело сердце

Однако с возвращением в Москву что-то быстро стало меняться в ней, будто годы наконец ее нагнали и за считанные дни выветрили соль жизни, которою крепились ее энергия и оптимизм.

В поступках ее, в смене настроений, желаний появилась какая-то хрупкость, боязнь самой себя. И оттого, верно, вот уже два месяца не могла она никак вбиться в колею московской жизни.

После заграницы, где последние месяцы сложились такими напряженными, что ей казалось, она вернулась в Москву с линии фронта, московское бытие увиделось пресным, а прежние знакомые — чересчур суетными...

«Как пошел в гору Евгений Иванович! И какой сразу апломб! Откуда что берется...» Она-то знала, как Евгений Иванович пошел в гору и что за гора это была...

«Слышала, у нас наконец гараж! Рай просто… Кстати, не мог бы Толя достать бошевские свечи?»

Да разве об этом говорили и спорили здесь при отце?

Но более любой меркантильности знакомых раздражал ее теперь муж. Труды пяти лет его совместной с зарубежными учеными работы были не завершены и фактически для него пошли насмарку, а он, словно мальчишка, вдохновился новыми идеями и уже собирался в экспедицию на Красное море изучать трещины, по которым мантия Земли выталкивает лаву на дно моря... Когда он, как было издавна заведено между ними, пытался рассказывать ей об этом, она зажимала пальцами уши и твердила с ожесточением: «Все! Все! Не могу больше. Ты мне мозги вынимаешь своей методичностью...»

Бог с ними, с этими трещинами, лавами и вообще со всеми тайнами природы, с их поисками и открытиями. Ведь не могут они сделать человека ни лучше, ни счастливее, уже по одному тому не могут, что в них есть неисчерпаемость, которая не дана человеческому существованию.

Все отчетливее она ощущала, что перестает понимать смысл своей жизни... Конечно, пора было устраиваться на работу, но хотелось, чтобы не особо по звонку, чтоб не бумажная скукота и не переводы! чужая, изрядно поднадоевшая речь.

И с Аленой теперь, когда можно было бы встречаться чуть не каждый день, виделись редко. С переездом к ним Алены ничего не получалось, а после дня рождения стало ясно, что жить у них дочь не будет. Перезваниваясь со знакомыми, Ирина Сергеевна почти всякий раз нарывалась на вопрос: «Ну, как ваша Алена?» И ей казалось, все считают, будто она бросила дочь на произвол судьбы...

Кому расскажешь, что дочь часто снится ей.

Как-то увидела себя во сне, проезжающей на скорости мимо дома, похожего на тот, в котором жил Ивлев. От дома — лишь плоскость стены и черные глазницы пустых окон. В одном из них горит яркий свет. И кто-то держит на руках ее дочь, еще грудную. Она ясно видит: это ее дочь, чувствует до болезненной тяжести в груди, что дочь очень голодна, и хочет остановиться, накормить, но ей твердят, мол, она обозналась. И скорость тащит ее и уносит куда-то навсегда...

Снам она не то что верила безоговорочно, но они отражались на ее настроении. Сон же, где так безжалостно унесло от нее дочь, подействовал на Ирину Сергеевну угнетающе и убедил в том, что даже прав на какие-то сердечные отношения с Аленой она не имеет.

Если теперь она еще как-то пыталась повлиять на Алену, то лишь из желания помочь Юрьевскому.

Когда Ирина Сергеевна впервые увидела на аэродроме рядом с дочерью этого красивого молодого человека, то с неожиданно проснувшимся чувством веселой удачи, в чем осознанно сама себе ни за что не призналась бы, вообразила беспечно, каким замечательным зеркалом может он стать в той системе зеркал, которую составляли знакомые и незнакомые, но тем или иным приглянувшиеся мужчины, чье оценивающее внимание правдивее любого зеркала должно было подтверждать ей, как и всякой женщине, победительную силу лучшего в ней. И это составляло для нее вернейший способ познания себя и мира и многое из таинственной радости существования в нем.

Поэтому она тем более не понимала выбора Алены. Если рассуждать по-женски здраво, никакого сравнения между Юрьевским и Федором просто быть не могло. Первый, уж не говоря о красоте и обаянии, и образован, и интеллигентен, и, что не менее важно, своего круга человек; второй — медведь какой-то, одетый по московской моде, хорошо если пятилетней давности. Да на физиономии его написано: жди любых эксцессов. В такого вложишь всю себя, душу свою, а он потом ее и растопчет.

Однако Ирина Сергеевна не рассчитывала переубедить Алену. Она знала этот типично ивлевский нарочито упрямый характер, да и ум в таких случаях всегда готов служить страсти. Единственное, чего она хотела и, как представлялось ей, что могла она сделать, это смягчить для Юрьевского разрыв с Аленой, чтобы впоследствии, едва Алена опомнится, ему было бы легче помириться с ней.

Когда он уходил поздно вечером, после дня рождения, она попыталась осторожно утешить его... Они стояли в прихожей у лестницы, ведущей на второй этаж квартиры. Из-под входной двери тянуло холодом, и у нее стыли ноги. В дальней комнате ее подруга пела романс Рахманинова. Приглушенные звуки рояля и это издали доносящееся теплое сопрано, удивительно подвижное в верхнем регистре, протекая в ее сознании, нежно мешались с теми словами, которые говорил ей Юрьевский.

«Вы не переживайте, Ирина Сергеевна. Понимаю, вам обидно за Алену. Но бывает и хуже...— спокойно, но, как хотела она слышать и как слышала, печально говорил Юрьевский.— Женщина часто наказывает мужчину за то, что он сделал с другой».

Даже не заметив дерзости сказанного, она спросила с притворной насмешливостью: «А что, была другая женщина?»

Не отвечая, он со вздохом понурил голову. «Если бы он только знал, как он мил. Не понимаю Алену...» — думала она, сердясь на себя и над собой смеясь, но ощущая сумятицу чувств, напоминающую раннюю молодость и так волнующую, что не хотелось, чтобы он уходил; все бы чуть снизу вверх смотрела на это таинственное в сумерках, прекрасное мужское лицо...

Он писал стихи. Чудесно! Не думая, хороши ли его стихи, плохи ли, она решила во что бы то ни стало помочь ему их напечатать. Ведь людям приятно, когда им сочувствуют и ободряют на избранном пути.

В таком деле Ивлев бесполезен, он и со своими- то работами не умел распорядиться, придать им рекламную огранку критикой, сплетнями. Самый реальный человек из тех, кого она знала и кто был ей чем-то обязан,— Соленое. Правда, на дне рождения он по своему обыкновению в отношениях с окружающими не преминул задеть больное. Когда он пришел и в дверях столкнулся с уходившими Аленой и Федором, то, снимая куртку, спросил у Ирины Сергеевны: «Что за красавица ушла? Где я ее прежде видел?»

«Дочь»,— ответила Ирина Сергеевна. «А с ней?» — поинтересовался он. Ирина Сергеевна лишь досадливо махнула рукой. «Что, не тот контингент?» — посочувствовал Соленое с тем подобием улыбки, которую при его старательно растянутых чересчур алых, будто перезрелых, губах можно было бы принять и за насмешку.

Но Ирина Сергеевна, не замечая этого сгоряча, начала ему жаловаться на дочь и выкладывать свои беды, пока он скучающим голосом не прервал ее: «Что поделать, сюжет достаточно банальный, но лично мне забавно: в нем задействована внучка Сергея Ивановича. Я тут, охраняя ваше имущество, просматривал его письма и дневники...»

Для нее это было новостью. Несколько лет назад, после смерти отца, они с мужем, уезжая за границу, решили не сдавать квартиру, а пустить пожить кого-нибудь из знакомых. Ивлев отказался, тут и подвернулся Вениамин Соленое, тогда еще литератор начинающий, но такой напористый, что муж все посмеивался: «Ох, и энергичненький». Однако энергия энергией, а пастись в архиве отца уговора не было. Она сама предполагала заняться этим архивом и, может быть, что-то издать, во всяком случае к ней не раз обращались с предложениями из журналов и из издательств... У нее даже мелькнула мысль: «А не связана ли нынешняя плодовитость Соленова с архивом отца?..» Но он с невинным весельем циника успокаивающе мазанул по ее лицу черными глазами, особенно маслянистыми под стеклами очков: «Он там пространно размышляет о судьбе внучки — кем будет, что свое, новое, принесет в мир... Словом, обновление человечества — романтическая диалектика, высокие слова. А оказывается, все элементарно: одни становятся прахом, и можно было бы и не рассуждать, а просто стать им, другие приходят на их место и руководствуются лишь инстинктом продолжения рода, сокрушающим любые теории... Вот она — суть всего...»

И долго еще Ирине Сергеевне слышалось: «элементарно», «инстинкт продолжения рода»,— и сжималось сердце от чувства края жизни, и навертывались слезы.

Но ради того, чтобы посодействовать Юрьевскому, обиду можно было и забыть, а, если забыть, получалось, Соленов обязан ей и тем, что жил у них, в центре Москвы, со всеми удобствами, с прекрасной библиотекой, больше трех лет практически «за так», и тем, что, пусть без разрешения, но пользовался архивом отца,— словом, должник. А если он этого не помнил — в наше время люди не обременяют себя памятью о том добром, что им сделали другие,— была у Ирины Сергеевны для него приманка: свежие литературные журналы США, Франции, Англии. Они пришли вместе с багажом, и как только она их распаковала, тут же позвонила сперва Юрьевскому, а потом Соленову.

Ирина Сергеевна подошла к невысокому, красного дерева шкафу в углу комнаты, открыла стеклянную дверцу и сняла с полки голубой плоскобокий кувшин... Словно в раме, видела она Юрьевского, сидящего за столом с напряженно ожидающим лицом и тщетно маскирующего это напряжение рассеянным оглядыванием комнаты, и Соленова, который стоял над ним, склонив вперед длинное туловище, обтянутое белым свитером, и небрежно листал у него над головой тетрадь с его стихами. Рядом покачивалось ее отражение, такое стройное в этом новом легком платье с плечиками, что им могла быть довольна любая женщина.

—Андрей, берите ваши очередные розы и — марш на кухню, а то завянут,— скомандовала она и, когда он, взяв кувшин и цветы, вышел, спросила, глядя в скучающие глаза Соленова и по этим глазам предчувствуя, что он скажет: — Ну, как?

Согнав морщины невысокого лба к линии густых черных волос и почти туда же выдвигая из-за роговой оправы очков черные брови, он вздохнул, положил тетрадь на стол и покривил губы:

—Поэзию прокричали в шестидесятые годы во всяких там дворцах спорта. Люди так старательно делали себе имена, что и не заметили, как девальвировали само рифмованное слово. Своего они добились быстро — имена сохранились и чтимы, а поэзию это обездвижило.

—Так было всегда,— возразила Ирина Сергеевна,— отливы, приливы...

—Приливы из области медицины,— перебил он.— А поэзия: вот — я, а вот—слово, мы один на один, как на свидании с любимой девушкой. Если же любимую девушку одновременно рассматривают и щупают тысячи, то чувство теряет свои качества и угасает. Вот отчего сейчас в понятие — высокое понятие! — «поэзия» вкладывают самый широкий смысл. И уж не приходится удивляться легковерию, с каким люди признают стихами дилетантские, по существу, опыты.

—Ему всего этого, наверное, говорить не стоит,— озабоченно попросила Ирина Сергеевна,— или так подать, чтобы только понял,— намеком... Молодежь в наше время болезненно самолюбива.

—Критик обязан говорить не так, чтобы его поняли, а так, чтобы его не могли не понять,— распуская морщины на лбу и не давая сочным губам ползти в улыбку, сделал строгие глаза Соленов.

—Но, может быть, не сегодня,—, взяв со стола тетрадь, Ирина Сергеевна нечаянным будто движением попыталась вернуть ее в руки Соленова,— а как-то растянуть по времени...

—Чтоб, не дай бог, не разбить самые бесценные иллюзии?

—Что, что? Какие еще иллюзии? — переспросила Ирина Сергеевна, рассеянностью тона обороняясь от каких-либо намеков на свое отношение к Юрьевскому.

—Те самые, которые человек питает о самом себе,— сказал он.

—И все же,— настаивала она, досадуя на себя, что отдала Соленову сразу все журналы и нечем было теперь его заинтересовать.

От входной двери раздался мелодичный перезвон.

—Пойду, пожалуй,— воспользовавшись им, как сигналом, сказал Соленов.— Советы начинающим, тягомотные объяснения... Я не дипломат, уж не обессудьте. За журналы,— он в пояс поклонился,— спасибо.

Соленов снял со спинки стула и перевесил на плечо тяжелую черную сумку на длинном ремне.

—Ирина Сергеевна дома? — послышался из прихожей голос Ивлева, показавшийся Ирине Сергеевне взволнованным.

«Что-то случилось... С Аленой! — тревожно дрогнуло ее сердце.— Он просто так, без серьезного повода, не приехал бы».

Ивлев вошел и только вздохнул тяжело. Он спешил сюда посоветоваться с Ириной и хоть немного успокоиться, что-то вместе решив; тем более неприятно было наткнуться здесь на Юрьевского и особенно на Соленова.

«Ирина формирует литературный салон,— подумал он с неприязнью.— Лучше дочерью бы занялась...»

—О! — воскликнул Соленов.— Нашего полку прибыло, еще один литконсультант. Целый консилиум у постели смертельно больного,— сказал он, как бы не замечая стоящего в дверях Юрьевского с цветами.

—Мне поговорить с тобой надо,— не глядя на Соленова, обратился Ивлев к Ирине Сергеевне.

—Значит, вам мои стихи не понравились? — подойдя к столу и поставив на него голубой кувшин с розами, улыбаясь Соленову, спросил Юрьевский.

—Банально,— отрезал Соленов.— Бытовая романтика восьмидесятых, которую вы пытаетесь имитировать, следует в фарватере за инфантильностью сорокалетних. Просто нет слов, когда матерые мужики, седые уже,— добавил он, мельком остро взглянув на Ивлева,— ударяются в мечтательность, свойственную разве что барышням прошлого века. Рефлексия по поводу пролетевшей бабочки, пушинки, а мир под ногами вот-вот развалится на куски...

—Если вы хотите довести до моего сведения вашу статью о Бажнове, не надо. Я с ней знаком. И могу сказать,— повысил Ивлев голос в ответ на ироничный взгляд, которым позволял себе Соленов смотреть на него при Ирине,— то же слово: банально. Банально, потому что в вашей статье все построено на сравнении, а сравнение, как известно, не доказательство. Между тем сущность творчества Бажнова в том...

—Очень интересно, в чем же сущность? — нарочито скучающе перебил Соленов, поглаживая пухлую свою сумку.

—А вот в том она, что наше поколение перенесло войну и послевоенное время детьми, подростками. Орденов за это не давали, и участниками войны не числят, но у обездоленного детства мечтательность — естественное свойство. Она помогала душе выжить. Все люди, как ветви со стволом дерева, связаны с жаждой жизни, но каждый по-своему, один — пытливостью ума, другой — деловой хваткой, честолюбием, стремлением к материальным благам, иные же — мечтательностью; и когда это не в ущерб достоинству окружающих, не в разор обществу... что ж, надо видеть в таком разнообразии одно из свойств мира людей. И если мечтательность перенесена в творчество, если ею наделен герой...

—Прекраснодушных мечтателей надо учить,— сощурив черные глаза за стеклами очков, отчеканил Соленов,— как бы жестоки эти уроки жизни ни были.

—Нас уже учили...— сказал Ивлев.— Есть такой способ: город окружают, по карте разбивают на квадраты и чередуют артобстрел с налетами авиации... Вкупе с голодом это хорошая школа для мечтателей...

—Вашему брату, такому литератору, лучше бы, не резонерствуя, внимать советам умных людёй.— Соленов похлопал себя по груди. — Федосеевич, и тот без них никуда.

Склонив набок голову и подав длинное туловище вперед, Соленов двинулся было к дверям, но Ирина Сергеевна быстро обошла стол и заступила ему дорогу.

— Учить надо не только прекраснодушных мечтателей,— уперлась она взглядом в смеющиеся глаза Соленова,— но и циников... В этой сумке, набитой зарубежными литературными журналами конца прошлого года, весь ваш расклад... У меня было там время интересоваться и нашей и их периодикой,— обратилась она к Ивлеву,— и его методология как на ладони. Во-первых, он постоянно пишет исключительно о тех советских авторах, которые чаще всего фигурируют в работах тамошних литературоведов. Это внимание к их конъюнктуре позволяет ему чаще других получать приглашения на всяческие симпозиумы. Во-вторых, он время от времени берет совершенно произвольно автора, Бажнова или тебя, тут ему все равно кого, лишь бы без чина и звания, и подверстывает такого автора к какому-нибудь отшумевшему течению, которое зарубежными следителями за нашей литературой старательно перефразировалось в анти и в контро... Они ему за это наверняка признательны, ведь нет ничего дороже авторитетного подтверждения самообмана, и щедро его цитируют, а у нас некоторым кажется, что он наставляет на путь истинный литературное юношество. Лучшие же свои мысли он отрывает в чужих архивах, и все получается складненько, как всегда у компиляторов... Браво, Вениамин Ильич.— Она несколько раз хлопнула тетрадью о ладонь.

— Умные женщины — единственный светоч в потемках наших будней,— проговорил Соленов с оттенком снисходительности.— Уж как трудно моральную сторону моих трудов подвести под определенную категорию, а поди ж ты... Все так... Принимаю. Но с одной оговоркой: люди не связаны,— он театрально поднял руку и покрутил кистью,— с жаждой жизни, но элементарно жить хотят. И каждый устраивается, как может...— Обойдя Ирину Сергеевну, он подошел к двери, на пороге остановился и с видимым удовольствием закончил: — А кто не может, того постигает участь этого,— он пальцем указал на Юрьевского,— молодо го человека. Пока он версификацией занимается и лыбится, у него девушку увели из-под носа. Или этого литератора,— кивнул он на Ивлева.— Сколько бы он ни сочинял, все будет только мило и занимательно, занимательно и мило, и не более. Потому что эпоха требует не мечтательности, а ясности и трезвости в достижении поставленной цепи, жизненной активности, богатырства, если хотите... Тот малый, который вашу девушку увел, воротите от него нос, сколько угодно, а герой-то — он! И он непобедим, какому бы словоблудию на его счет вы ни предавались...

Как выросло могущество слова, какую власть возымело над множеством людей, если даже, на ходу брошенное с цинической откровенностью малознакомым человеком, способно оно, словно старость, но в единое мгновение, уродливо исказить в душе самое светлое и омертвить его!

3

Они сидели втроем на этой кухне, где за много лет мало что изменилось: тот же массивный дубовый буфет, те же зеленые тарелки кузнецовского фарфора на стенах, та же огромная пестрая ватная баба на серебряном чайнике, и полки с кулинарными книгами, и кактусы в мясистых розовых цветках на подоконнике, и скребущиеся по зарешеченному окну ветки жасмина.

И оттого мгновения прошлого набегали на нынешнюю минуту, и им — и Черткову, и Ивлеву, и Ирине — каждому по-своему казалось, они чувствуют то же, что чувствовали когда-то. И страшновато, словно от колдовства: того времени, того пространства, в котором ты жил, давно нет в помине, а оно все еще в тебе, как бабочка в коконе, и подстерегает ощущение, что вот-вот оно выпорхнет, обратится в реальность... И в дальней комнате заплачет больная маленькая девочка, а один из них встанет и виновато улыбнется: «Мне пора. Через четыре часа — самолет. Через неделю, бог даст, буду на хребте Черского на маршруте. Вы уж не болейте здесь». «Когда назад?» — спросит другой. «Как сезон сложится. Месяцев через семь». И молодая женщина скажет озабоченно: «Сева, посмотри Алену, что она там заходится. А я Толю провожу немного». «Хорошо,— ответит Сева.— Заодно зайди в аптеку и возьми сульфадимезин и горчичники...»

—Ситуация, конечно, так себе,— сказал Чертков.

—Да что стенать, делать что-то надо! — воскликнула Ирина Сергеевна.— Ясно, как день: ему нужна квартира. Он, видимо, Алену давно уже охмуряет и твердо идет к намеченной цели. Соленов прав: мы имеем дело с героем вполне современным, и разговаривать с ним надо твердо.

—А что Соленов? — насторожился Анатолий Сергеевич.— Он тут с какого боку припека?

—Можешь не волноваться, Соленов не в моем стиле,— сказала Ирина Сергеевна.— У него слабо развито чувство такта и места. Это коробит.

—А какой твой стиль? — усмехнулся Чертков.— Ампир? Или ранняя готика?

—Готика за границей осточертела. В косую полоску — мой стиль...

«О чем они? — горестно подумал Всеволод Александрович.— Им, кажется, до Алены дела нет. Выясняют отношения... И неудивительно, Ирина отвыкла от нее и не хочет взваливать на себя такую ответственность. А ему все это вообще до фонаря; у него на уме одни катаклизмы морского дна... Зря я приехал! На Соленова нарвался...»

—Когда тебе, Ивлев, говорили, просили тебя: давай Алена переедет к нам,— ты встал на дыбы. А у вас от одного ворчания Елены Константиновны к любому Федору с радостью сбежишь.

—При чем здесь Елена Константиновна? — вступился за тетку Всеволод Александрович.

—Ах, не знаю, кто и что при чем, знаю, если не вмешаться решительно, для Алены это плохо кончится.

—А мне кажется, мы не должны вмешиваться,— сказал Анатолий Сергеевич.— Не мудрено голову срубить, мудрено приставить.

—Ты еще со своими пословицами! — упрекнула Ирина Сергеевна.— Нашел время.— Она встала и заходила по кухне.— Ну, даже если это любовь,— сложила она ладони у груди и тут же отбросила их в стороны.— Даже если так! В юности как раз, в браке по любви идеал разрушается действительностью самым беспощадным образом. Одно различие в воспитании будет угнетать их постоянно... Эта необходимость считаться друг с другом... Эта вынужденная взаимная уступчивость... И среда! У них же среда совершенно различна! Откуда им мудрости взять на все это?.. Ах, да что говорить! Возможно, я и никудышная мать, пусть так. Но ты, Ивлев, как хороший отец, должен пойти к Федору и объясниться. И, если у него хоть какие-то зачатки совести есть, сказать, что порядочные люди так не поступают...— Она остановилась рядом со Всеволодом Александровичем и скептически его оглядела.— Но тебе необходимо как следует экипироваться.

—Что ты имеешь в виду? — спросил Всеволод Александрович.

—Кожаный пиджак купи, что ли...

—Кожаный пиджак?

—Хотя бы. Чтобы у тебя был вид писателя...

«Вид писателя...— повторил про себя Всеволод

Александрович и внезапно, чуть не до слез обижаясь на нее, подумал:— Конечно, она, как и Соленов, считает, что у меня все только «мило и занимательно», а раз так, то хотя бы — вид...»

—Ты как ребенок,— словно почувствовав его обиду, мягко сказала она.— Неужели ты не понимаешь, что мода — это не что-то такое надуманное. Мода дает защиту внутреннему миру человека, делает его более свободным...— Она подошла к нему вплотную и положила ладони на плечи, отчего он невольно ссутулился.— В общем, ты должен перебороть себя, пойти к нему и любыми средствами доказать нашу правоту...

—Прав часто не тот, кто доказывает, а тот, кому доказывают,— вздохнул Ивлев и допил из чашечки остывший кофе.

—Может быть, вопреки всем нашим сетованиям у них все-таки сложится нормальная жизнь,— осторожно заметил Чертков.

—Пусть будет, как будет,— неловко высвобождая плечи из-под ладоней Ирины и вставая, сказал Ивлев.— Я из Москвы уеду. Надо работать, а то правда: «мило да занимательно»... В себя верить перестаешь. В их же отношениях ничего не изменить, я это чувствую.

—Что за дикие идеи? Куда уедешь?!— изумилась Ирина Сергеевна.

—Куда-нибудь подальше. Хоть на тот же хребет Черского! — вырвалось у него напоминание об их общем прошлом.

И, высказанное, оно сразу покинуло их, оставив в душе пустоту и особую горечь ушедшей молодости.

Они замолчали.

—Несерьезно это,— наконец сказала Ирина Сергеевна.— Неужели ты воображаешь, что, уехав даже очень далеко, сможешь спокойно работать, когда Алена здесь...

—Там хоть как-то, а дома невозможно будет,— перебил Всеволод Александрович сердито.— И потом — здесь ты.

— У нас с ней контакт не налаживается,— вздохнула Ирина Сергеевна.

— А что ты сейчас пишешь?— неожиданно спросил Анатолий Сергеевич.

—Пытаюсь наше военное детство осмыслить. Людям предстоят, может быть, бог знает какие испытания. А мы, целое поколение, прошли через что. то подобное в самом нежном для души возрасте. И людьми остались. Как? Почему? Что помогло? Вот об этом...

—Если тебе интересно, я весь день двадцать второго июня сорок первого года проплакал. Мать взялась меня с утра стричь. Ножницы были тупые, и так она намучилась, пока полголовы мне остригла, так я наревелся, что она повела меня на станцию в парикмахерскую. По дороге навстречу нам женщина бежит и кричит, как сумасшедшая: «Война! Война!» Повернули мы с матерью назад, и дома она меня теми же ножницами достригла. Так что прорыдал я в тот день до ночи... Возможно, предчувствовал, что мать погибнет при первой же бомбежке...

—Погодите вы с лирикой! — поморщилась Ирина Сергеевна.— Я думаю, Сева, тебе особо далеко от Москвы отлучаться не надо, и предлагаю: поезжай к нам на дачу. Мы в это лето туда не выберемся, разве что на выходной. Живи там, твори на здоровье... И нам, честно говоря, спокойнее, а то у подростков в дачных местностях теперь развлечение: забираются в пустующие дачи и устраивают красивую жизнь с портвейном и сигаретами...

—Красиво жить не запретишь,— сказал Анатолий Сергеевич.

—У Левашовых это пожаром кончилось... Но главное, Алене надо будет помочь, ты рядом. И к тебе она всегда приехать сможет, ей без тебя еще станет ой как одиноко... Что же касается этого парня, беру его на себя. Сама с ним поговорю...

М-да... Пусть надевает кольчужку,— заметил Чертков.

—Пусть надевает,— сказала Ирина Сергеевна.— Но давай, Ивлев, с тобой условимся: даже если они поженятся, ты его у себя в квартире постарайся не прописывать год-другой, тяни, сколько можно... Думаю, этого срока Алене будет больше чем достаточно, чтобы понять, что к чему...

Глава пятая

1

В перерыве между лекциями Алена иногда любила у большого северного окна одна смотреть на Москву. Трудно было оторвать не встречающий с такой высоты ни единого препятствия взгляд от тысяч и тысяч зданий, светлым ковром разостланных на холмах и по долине почти неразличимой реки, взблескивающей лишь дважды — ярко-солнечно у красного с золотом Новодевичьего и потусклее где-то там, не у Крымского ли моста.

Обычно все это ощущалось таким родным, что сладкая грусть просачивалась в душу от невозможности одновременно и видеть город отсюда, с высоты, и бродить по милым с детства улицам каким-нибудь сентябрьским пасмурным деньком, вернувшись из далекой экспедиции. Однако сейчас и просторы великого города и весь трепещущий светом весенний мир словно отступились от нее, так что смысл их истончился в ее сознании. Одно в нем звучало — его имя, одно виделось, и застило все, и было ей жизнью — его лицо, его улыбка.

Прежде в словах любви слышалось ей нечто надуманное, какое-то преувеличение, точно в игре, суть которой всячески усиливать выражение чувств. Теперь же все эти немногие слова представлялись не только правдой, но неполной правдой, правдой, бессильной досказать то, что переживала она на самом деле. «Ненаглядный мой»,— шептала она про себя, и видела как наяву горячие его глаза, губы со штришками морщинок, и чувствовала, что никогда не целовала эти губы, а лишь жаждет этого... В первые минуты, когда она расставалась с ним, и потом в какие-то мгновения, на людях ли, одна ли, будто в пропасть проваливалась душа,— казалось, не было Федора у нее никогда, и в страхе, спеша убедиться в обратном, вспоминала и вспоминала — и все тот мартовский субботний день.

Ночью еще держался мороз, но к утру сильно потеплело, и между домами запохаживали светлые облака тумана. Скоро туман стал наваливаться сверху белой мутью, и в ней растворились верхние этажи соседних шестнадцатиэтажных башен, а нижние едва виднелись. Если ветерок чуть пошевеливал туман, в белесой завесе открывалось солнце не солнце, а какое-то нежное его расплывчатое подобие. И тогда мягкие снега окрест окатывало золотистым отсветом, который будто разлеплял густо заросшие инеем ветви тополей и лип во дворе, а старая одинокая береза еще пышнее и красивее грузнела под ним. Но к полудню туман так усилился, что все за окнами зашило в его серую мешковину, пахнувшую палеными волосами, которые, как всегда по субботам, жгли у парикмахерской в железном ящике. Запах этот проникал в квартиру, и некуда было от него спрятаться, и першило в горле, и становилось тоскливо.

Отец уехал сразу после завтрака, сказав, что в библиотеку до вечера... «Теперь это называется «в библиотеку»,— мысленно усмехнулась она.— Как легко родители лгут детям, словно кто-то раз и навсегда дал им это право...» Елена Константиновна чуть позже собралась и отправилась в центр, сперва — к гомеопату, у которого лечилась, когда они там жили, оттуда — к подруге, и это означало тоже — до позднего вечера. А она осталась дома, слукавив, что первой пары нет, хотя первой парой был матанализ. Но причина сидеть дома у нее имелась: горло болело второй день, и вечером, когда она тайком померила температуру, оказалось — тридцать семь и пять.

Вот и сидела она у занавешенного туманом окна на кухне в шерстяном спортивном костюме, в толстых носках, наполоскав горло зверским раствором йода с солью, приняв стрептоцид, пила чай с малиной и листала «Трех мушкетеров» под записи франкоязычной канадской певицы Шанталь Пари, две кассеты которой подарила ей мать. Там была песенка «Маленький цветок» — такое танго, и саксофон в конце будто оплакивал кого-то басовито и замирал далеко в прошлом. И под грустную мелодию ей почему-то особенно ясно представлялось, как отец в эту самую минуту говорит о ней с молодой женщиной и они в который уж раз советуются, ища выход из положения, где она главная помеха их счастью; и отец виновато вздыхает и обеими руками приглаживает свою седую голову. Она думала о них словами из «Дамы с собачкой»: «...казалось, что еще немного — и решение будет найдено, и тогда начнется новая, прекрасная жизнь...» И слезы подступали — такой несчастной чувствовала она себя...

Зазвонил телефон, и Алене пришло в голову, что звонит отец, что он и та женщина решились ей все объявить и объясниться. Сердце ее часто билось, когда снимала трубку.

Она услышала веселый бас Федора: «Попросили в субботу потрудиться. Вышел, а заготовок всего на полтора часа и хватило. Плюнул. Смотался. А ты что дома?»

«У меня — горло», «Сильно болит?» «Да как-то так. Болит вот». «Может, надо что? Скажи».

«Груш хочется»,— назвала Алена первое недостижимое, что пришло на ум. Она очень любила груши.

«Хорошо»,— твердо сказал он посерьезневшим голосом.

Она посмотрелась в зеркало, чтобы увидеть, что выражает ее лицо по поводу его приезда, и решила переодеться и причесаться.

Через час он приехал. Позвонил, вошел, сказал, снимая мокрую кожаную куртку: «Печальное нынче погодье. Туман... Тут как не заболеть». Прошагал на кухню и деловито принялся вынимать из спортивной сумки и расставлять на подоконнике груши.

Честное слово, таких груш она и не видывала — огромные, нежно-желтые, обсыпанные коричневатыми маленькими веснушками. Они заняли весь подоконник и будто проломили собой серую муть за окном. Нежный их запах теплой сладостью напоил кухню.

Слезы запросились у нее из глаз, так нежданны и оттого особенно приятны были эти солнечные груши среди гнилой мартовской погоды, и болезни, и плохого настроения, так удостоверяли они, что он — именно тот Федор, каким существует в ее сознании, каким она хотела, чтобы виделся он окружающим.

Но как и в январский вечер, когда Алена из озорства затащила Федора домой, никто из взрослых, умных, родных ей людей не понял, что она и Федор совершенно чужие друг другу, так теперь никто из них не хотел понимать, чем он может быть дорог ей, кроме той близости, всеми ими, думала Алена не без ядовитой насмешливости, осуждаемой. И эта их слепота, с особой обидой за него пережитая ею на дне рождения матери, более чего-либо другого придала Федору в ее глазах ту единственность, которая делала его принадлежащим ей одной.

Уже сумерки подступили, но свет зажигать не хотелось. Сидели в ее комнате на тахте, она — у торшера, в углу, поджав под себя ноги, он — аккуратно на самом краешке, будто боясь повредить тахту. Снова и снова пела Шанталь Пари, и Алена требовал а, чтобы Федор восхищался голосом певицы и «Маленьким цветком». Он соглашался: «Капитально.— Но при том добавлял: — Пугачева все ж лучше...— И продолжал рассказывать о своих делах на заводе: — Вот Пожарский мне вчера и говорит: «Тут все на твое усмотрение, на твой риск — кто с кем хочет работать, кто на каком станке... Словом, психологическая совместимость, как в космосе. Дадим бригаде портфель заказов, чтобы сразу чувствовали себя фундаментально...»

«Да что можно изменить, даже если совместимость, как в космосе? — с обычным желанием его поддразнить спросила она.— Существует и процветает другая психология: «Ты — мне, я — тебе». Это реальная сила. Ее просто так, благими намерениями и увещеваниями не победить...»

«Это точно — не победить. Но побеждать надо, пока все эти «мне» да «тебе» государство под себя не подмяли».

«Чтобы побеждать, надо знать, как побеждать. Ты что, уверен, что знаешь?»

«Если разобраться, все и каждый знают к а к. Но для этого такая раскачка нужна, что иному только: ох! Мне лично кажется, надо начинать с того, чтобы люди добрее друг к другу были. Ты в университете подобных вопросов особо не касаешься. А в жизни как — я-то и на стройке работал, и в автомастерских, и на заводе, сколько раз так случалось,— чуть что, и люди ругаются между собой...»

«Сильно ругаются, что ли?»

«Не то обидно, что сильно; из-за серьезного вопроса иначе и нельзя, наверное... Но из-за копеечного шкурного интереса втягиваться в кровную вражду— разве дело?! А для многих это стало привычкой... инстинктом каким-то»,— сказал он.

«Почему же привычкой?» — спросила она, от звука голоса Федора и досадливого взмаха руки невольно заражаясь его горячностью.

«Думаю, потому, что приучили людей к неподвижности. Кое-кто из начальства идеальным считает, если встал человек на свое место и кует себе монету, и у него шоры: аванс и получка. А мастер над ним будто и надсмотрщик и отец родной... В такой обстановке не обязательно думать, как и что изменить к лучшему,— не для себя, на такое мудрецов хватает, а для общей пользы. Лишь бы расценки не срезали — и хоть трава не расти... А вот предложил, скажем, человек простую вещь: изменить вес заготовок почти на одну треть. Это большая экономия. И дел-то всего — найти поставщика, у которого для таких заготовок пресс есть. Так нет, мурыжили несколько лет...»

«Это ты предложил?» — спросила Алена.

«Неважно кто. Важно, что это самый обычный жизненный случай: рабочий предлагает, а ему от ворот поворот. И получается, на каждом шагу твердят: «Хозяин, хозяин производства»... А какой же и чему я хозяин?! Разве что самому себе хозяин... Стыдно говорить, да грех утаить: могу пользоваться тем, что рабочих рук не хватает, и торговать собой, как...— Он осекся, смутился, быстро глянул на нее.— Словом, чуть что не по мне — увольняюсь, и все дела. И выходит, что и человек развращается по отношению к труду, и умственная энергия людей исчезает, как вода в песке. А главный-то ресурс государства — не то, что под землей, а то, что здесь.— Он похлопал себя по лбу.— Да и самому человеку эту свою энергию надо куда-то девать, а как некуда, вот и поселяются на сороковом градусе веселой широты».

Все это — и металл, и расценки, и какой-то пресс — было так далеко от Алениных мыслей и казалось таким несущественным, не стоящим серьезных волнений, что делало ее будто старше Федора, сильнее и мудрее его, побуждало утешать...

«Со временем все утрясется»,— ласково сказала она.

«В том-то и беда, что времени в обрез,— чуть не вскричал он.— Вот посчитай: с тысяча девятьсот пятьдесят шестого года каждые двенадцать лет эти самые, как их тот Дима, из-за которого мы от Ирины Сергеевны ушли, называл, «естественные союзники на планете» проверки устраивают. Пятьдесят шестой — Венгрия, шестьдесят восьмой — Чехословакия, восьмидесятый — Польша... И страны разные, и годы, а схема-то одна: находить щели в экономике и туда клинья вбивать, расшатывать ее, при этом всеми возможными способами обрабатывая сознание людей, вести дело к разладу в обществе... Это машина злобная и хитрая».

«И ты с ней воюешь!» — улыбаясь, воскликнула она.

«Я на своем месте стою,— сказал он просто.— Пацану-пэтэушнику ни в жизнь с моими тремя станками не справиться. Демобилизованный очередной? Ему терпения не хватит освоить это старое оборудование, чтобы нормально зарабатывать... Кто ж, если не я?!»

«Ты прямо как тот голландский мальчик...»

«Какой еще голландский?»

«Был такой. Он увидел в плотине дырочку, маленькую такую, а оттуда вода сочится. И чтобы плотину не прорвало, он дырочку пальцем заткнул и стоял так на своем месте, пока люди не подоспели. Спас страну от затопления...»

«Ты ска-ажешь,— протянул он.— Это судьба пристигла, и тут уж никуда...»

«Судьба»,— повторила она и, подняв руку, слегка потрепала его волосы... Но тут же испугалась, так что кровь жарко прилила к лицу.

Он напряженным движением вывернулся из-под ее руки и тихо произнес: «Не дразни, я — живой...»

И от молящей интонации голоса этого большого и сильного человека в сердце ее случилось что-то необыкновенное, словно, взяв пригоршню рассыпчатого морозного снега и вдохнув его, ощутила майский запах цветущей черемухи.

«Я и не дразню,— почти прошептала она и, будто таинственностью этого шепота увлекаемая, договорила еще тише: — Я люблю тебя...»

Она сказала это, и рука ее, повисшая было в воздухе, осторожно легла на его горячую, чуть шершавую щеку... Лицо Федора, она видела сквозь ресницы неплотно прикрытых век, горело и было растерянным, но глаза смотрели на нее так, будто ничего в мире, кроме нее, не существовало для этих глаз. От его взгляда она стала забываться в какой-то лихорадке, и сладостные мурашки высыпали по всему телу. Слова рассудка теряли силу, и такой, без их привычной власти, она чувствовала себя настоящей, какой и должна была быть и какой не была никогда. Она обеими руками обхватила его твердую шею и потянула к себе.

Казалось, само время, с его подспудной тревогой о существовании жизни на земле, тревогой, которая за какой-то десяток лет укоренилась в сознании множества людей, влияя на их настроение, поступки, судьбы,— само это время отдавало их друг другу, и оттого случившееся представлялось Алене не только тем, что от века происходило между мужчиной и женщиной, но и чем-то гораздо большим — почти инстинктивным сопротивлением ужасу всеобщей смерти, неприятием ее, верой в жизнь... Это и усиливало ее любовь и в чем-то делало похожим на расставание перед дальней дорогой.

Теперь постоянно два чувства — чувство нежности к Федору, к его голосу, к его глазам, рукам и тоска от мысли, что судьбы их разойдутся,— протекали в ее душе рядом, а соприкасаясь, вызывали в ней неодолимое желание бежать к нему, делать для него нечто особенное, чтобы, доказывая свою любовь и преданность, навсегда удержать его рядом, чтобы не расставаться никогда. И минутами ей казалось, вся она состоит из этого движения, устремленного к нему.

Она стояла у окна, и Юрьевский, проходя по рекреации и заметив ее, вспомнил, как примерно год назад на этом же месте познакомился с ней. Был предлог заговорить, не задевающий самолюбия. Он подошел и сказал самым беспечным тоном:

—На том же месте, и все те же вечные размышления: отчего люди не летают?

Она медленно обернулась. Взгляд ее уставших от солнечного света глаз не был пристален и оттого показался ему приветливым. Он улыбнулся ей:

—Я спрашиваю: отчего люди не летают, как птицы? — И чувствуя, что она не подхватит шутку, спросил со всезнающей душевностью:— Как дела?

—Нормально,— ответила она и кивнула кому-то проходившему за спиной Юрьевского. — Привет. Быков на семнадцатом...

Юрьевский сделал шаг и, оказавшись почти вплотную к ней, загородил ей дорогу.

—Заскочила бы как-нибудь в зону «В»,— сказал он неожиданно для себя просительно.— Ну, как раньше... Ребята спрашивают о тебе. Мне как-то неловко говорить им, что ты на наших отношениях поставила,— он скрестил два указательных пальца.

—Тебе легко их убедить, будто это твоя инициатива.

— Ну, нет,— поднял он вверх руки.— И так кое- кто считает, я тебя обидел.

—Давно ли ты стал прислушиваться к мнению окружающих?

—Не в этом дело. Тут Ирина Сергеевна дала интересные записи. Помнишь, Халбонтон? Оказывается, забросил рок-группу и переметнулся на классику. Играет Бетховена, причем только в перчатках, и при этом насвистывает свое... Оригинально. А?

—Ты был у матери? — несколько удивилась Алена.

—Если бы ты знала, как меня и Всеволода Александровича раздолбал Соленов... Не знаю, насколько он прав, но у меня сложилось впечатление, что в голове у него вместо мозгов желчный пузырь — и воспаленный...

—И отец там был? Странное собрание...

—Ты прости. Не мое дело. Но, по-моему, они, все твои родичи, переполошились из-за Федора... Я говорил с ним и, честно, не понимаю: зачем ты это делаешь?

Он убеждал себя, что в отношениях с Аленой у него холодный расчет: ему надо жениться, неопределенность положения отца заставляет, а у Ирины Сергеевны и у Черткова — связи. С Чертковым во всяком случае он уже в принципе договорился насчет преддипломной практики: экономика поисковых геологических работ шельфовой зоны — это интересно, перспективно... Кроме того, он чувствовал какую-то неловкость перед самим собой за привычку к влюбленности в Алену. Нельзя было так сильно привязываться к человеку. Любой расчет летел к черту, когда что-то, чему он не подыскивал названия, мучительно жгло сердце...

—Не знаю,— счастливо вздохнула она.— Есть вещи, которые привлекают именно тем, что не знаешь и знать не хочешь, как и отчего. Сделала и сделала. Все!

—Брак по любви в наше время — штука нерентабельная...

—Не желаю тебе так рассуждать, когда ты решишь жениться,— оборвала она его.

—Я и сам себе этого не желаю.

—Какое совпадение...

—Начало гармонии. — Будто шутя и невзначай, он попытался взять ее за руку.

—Перестань! — вырвала она руку.

—Погоди,— заторопился он, чувствуя, что сейчас она взглядом потребует пропустить ее и уйдет. Было глупо говорить с ней так — торопливо, не обдумывая слов, но не мог он сдерживать себя.— Помнишь, в Дагестане, когда в автобусе ехали в Гуниб по той чертовой дороге?.. Ты положила мне голову на плечо.

—Не помню, — после секундного раздумья твердо выговорила Алена и отвела глаза.— Если и так, мне, наверное, не очень хотелось смотреть в пропасть.

—Ну, конечно. Кто же думает иначе? Ты сидела со стороны пропасти, я еще предложил тебе...— начал он насмешливо, но туг же остановил себя: — Я не к тому... Я спросить хочу. Ты тогда уже... с ним? Впрочем, это не имеет значения.

—Вот именно,— не без назидания сказала она.— Никакого.

Обойдя его, Алена решительно пошла по коридору к лифтам.

Она могла навсегда уйти из его жизни. И Андрею страшно было подумать об этом: и стыдно понимать, что готов вымаливать у нее мгновения прошлых чувств, пусть даже не того времени, когда он вставал в позу снисходительного руководителя ее в современной жизни, а недавних — дружеских... Вымаливать, это он-то, Андрей Юрьевский... Все у него есть: молодость, здоровье, ум, красота, умение общаться с людьми и деньги — денег-то для начала сколько! Отец?.. Страх за подмоченную автобиографию уже притупился и не мешал разговаривать с судьбой в повелительном наклонении. Словом, наличествовало все, и не хватало лишь какой-то малости— улыбающихся ему, и только ему, глаз этой девочки с золотистой головкой, такой гибкой и нежной, что когда-то казалось, будто тело ее создают ласкающие движения его собственных рук; не было этих глаз, и ничего не было.

Тем больше он ненавидел парня, с которым Алена явилась на день рождения матери. Протянув ему свою ручищу и смерив мрачным взглядом, парень назвался: «Полынов»... Так и подмывало иронизировать над его кудрями, вельветовым, узковатым в плечах костюмом.

Непонятно, даже загадочно было: зачем ей нужен работяга?

«Если женщина ищет в мужчине истину, духовное значение, то в нем-то она что нашла? — рассуждал Андрей.— Нет, очевидно, я оказался не на высоте, заигрался в дружбу... А в делах такого рода лучше годом раньше, чем часом позже. Герой же нашего времени, как Полынова назвал Соленов, подошел к вопросу со свойственной ему практичностью...»

Раздался продолжительный звонок. Перерыв кончился.

«После сильной боли,— подумал: вдруг Андрей о своих отношениях с Аленой,— должно возникнуть чувство, обретающее форму... Я еще напишу, я такое напишу...— Его даже в жар бросило от сладкого предвкушения каких-то необыкновенных стихов.— И что в этом понимает ничтожество вроде Соленова?.. Сумочка через плечо, истины прописные цедит — дешевка...— И едва он представил маслянистый прищур Соленова, как его слова о непобедимости подобных Федору Полынову с новой силой резанули Андрею сердце.— Еще посмотрим на этого героя нашего времени...»

—Посмотрим! — вслух произнес он, воображая какое-то особое отмщение Федору, которое показало бы Алене, что это за фрукт.

2

Старый, голый еще тополь с зеленоватой, в глубоких черных трещинах и наростах корой будто поднимался из ядовито-зеленой пластмассовой кучи бракованных танков, лежавшей у цеха ширпотреба.

Устроившись на ящиках с недавно завезенными суппортами, Федор смотрел на тополь и дальше — туда, где между двумя дореволюционной постройки темно-красного кирпича цехами возвышались над заводской серой оградой стена монастыря и его тяжелые башни. Сложенные из кирпича того же цвета, что и старые цехи, они казались продолжением завода. Сколько раз после смены Федор хотел зайти осмотреть монастырь, но проходная, через которую он обычно выходил, вела на другую улицу, и пришлось бы огибать длиннющий квартал, чтобы попасть к открытым воротам монастыря, а сил на это после смены не хватало. И, возможно, оттого, что он так ни разу туда и не сходил, нет-нет да и появлялось для него в этой зубчатой стене с бойницами, в башнях и в грузных серых куполах церквей нечто таинственное, манившее к себе и особенно сейчас, когда не было никакого желания возвращаться в цех после обеденного перерыва.

Идти не хотелось не только потому, что мартовское солнце пригревало, и даже ветру не удавалось согнать с лица его тепло, и радужные бензиновые лужи на асфальте двора, морщась, развлекали взгляд. Нет, с тех пор, как в шестнадцать лет Федор начал самостоятельно зарабатывать себе на хлеб, он привык для работы подавлять любые расслабляющие чувства... Не в том было дело.

Новый станок измучил его, вот что!

Решив не пренебрегать советом Бабурина, он взялся поработать поочередно на всех станках, которые обещали дать его комплексной бригаде. И Пожарский его поддержал.

Правда, среди рабочих мало кто верил в реальность нормального существования такой бригады.

«Будете жить на дотациях,— обещали одни,— декоративной собачкой для рапортов начальству: дескать, данная порода по вашему заданию выращена и в нашем коллективе...» «Мы не строители,— старались убеждать его многие.— Это у них комплексная бригада, подряд — форма естественная: получили объект и — дуй до победного, да при том каждый впрямую зависит от каждого. А где это у нас? Где у нас единая технологическая цепочка? Да и каким коэффициентом трудового участия увязать в одно токаря-универсала, который по шестому разряду, и пацана, без году неделя на сверловке висящего?.. Как это можно приравнивать? А если это можно, то зачем к шестому разряду стремиться?»

Федор обычно выслушивал эти разговоры спокойно, с усмешкой говорил: «Работать, работать надо, а мы языком больше привыкли». И со стороны казалось, он уверен в каком-то окончательном решении, которое поможет производству стать по-настоящему современным, способным к быстрым изменениям, к движению, а людям даст возможность не унижаться в каждодневных мелких и крупных неразберихах и в ими порожденной привычной лености.

Между тем это было не так. В душе Полынов хорошо понимал все эти тревоги и опасения и не мог не сочувствовать им, особенно опасениям опытных, семейных рабочих, которые больше других боялись потерять в заработке от любых перемен. Потому что и сам он теперь этого боялся: стыдно было даже подумать, если они с Аленой поженятся все-таки, то он будет приносить в дом меньше тех трехсот рублей, которые зарабатывал прежде.

А тут еще новый станок с числовым программным управлением. С того места, где Федор стоял при нем, видны были недвижные и движущиеся взад и вперед части станков, и — ни одной живой души.

С детства отец приучал его представлять, что в будущем узнают нового о природе с помощью науки, какой окажется через много лет техника. И приучил... И так всегда сладко было воображать это, будто осуществление таких мечтаний обещало беспредельное счастье и близким, и ему, и всем-всем на свете.

Теперь, когда подходило к тому сроку, о котором они с отцом загадывали, явью стали не только самые смелые мечты, но и то, о чем они и думать не могли, превратилось в обыденность... А где же было беспредельное счастье? Куда ускользало оно из тисков разума?

Его ум, с привычной жадностью тянувшийся к новому, восхищался технологичностью грядущего производства, но сердце страшилось его. Где-то сам он окажется со своими нынешними навыками, которые ценились окружающими и которые он сам в себе уважал?

Стоя у этого станка, он испытывал настоящее унижение — все совершалось без него, без привычных точных движений его рук, без его глазомера и интуиции. Не надо было вслушиваться в звуки резца, следить за цветом стружки, за тем, как сворачивается она и рвется; нельзя было ничего ускорять, улучшать... Командовала программа — бумажная лента с дырками,— и он, Федор Полынов, оказывался в ее власти: снял готовую деталь, стальным крючком убрал стружку, поставил новую деталь, включил станок и опять — стой и слушай звонкий перестук стружки о защитный кожух да смотри, как скачет по кругу зеленый огонек на металлическом ящике, напичканном электроникой... Словно дурной сон... Пять-шесть таких станков — куда ни шло; но и в этом случае он — всего лишь при них, от его разума, рабочих рук мало что будет зависеть.

Будущий же мир, мучивший его воображение,— ЭВМ, роботы, гибкие автоматизированные системы, сотворению которых он отдавал силы молодости,— этот мир должен стать самим собой за совсем короткий отрезок времени. Это было необходимо государству как воздух, Федор понимал. Однако ему кем же быть через десять лет? Ремонтником при новых станках? Но специальность ремонтника он и специальностью не считал, да и в станках этих душа всего — электроника, а ею он никогда не занимался. И с программированием на ЭВМ ему себя не сроднить было... Алена твердила: «Учиться, ты должен учиться...» Но сможет ли он вытянуть эту учебу и бригадирство? Нет, не сводилось никак в его сознании это не такое уж далекое будущее производства с его собственным...

Может быть, и права Ирина Сергеевна?

На днях она неожиданно появилась у них в общежитии.

Он уже собирался укладываться спать, когда в дверь позвонили. И он услышал, как Чекулаев, выйдя из кухни и открыв дверь, присвистнул.

—Могу ли я видеть Федора Полынова? — услышал он голос Ирины Сергеевны, поспешно накинул одеяло на разобранную было постель и оглядел комнату. От Чекулаева ждать порядка не приходилось, и обычно Федор сам делал уборку, но сегодня они с Аленой сперва гуляли в лесопарке, а потом долго целовались в чужих подъездах.

Ирина Сергеевна вошла в комнату. За ее спиной усмехающийся Чекулаев показал ему большой палец.

—Садитесь, Ирина Сергеевна,— сказал он, убирая со стула пассатижи, паяльник и янтарный кусок канифоли. Он понимал, она приехала говорить о его отношениях с Аленой, и чувствовал себя перед ней совершенно беспомощным.

—Я ненадолго. Мы могли бы, Федор, побеседовать с вами,— сделала она ударение на «с вами».

—Может, чаю? — хлопнул в ладоши Чекулаев. — Чайник чистый, чай душистый, кипяченая вода.

—Пойди погуляй,— сквозь зубы сказал Федор.

—Ясно, командир.— Чекулаев повернулся и вышел.

—Вас здесь слушаются,— сказала Ирина Сергеевна.— Но я без предисловий...— Она прямо посмотрела ему в глаза.— Надеюсь, вы понимаете, я и Всеволод Александрович не в восторге от того, что ваши отношения с Аленой продолжаются...

—Понимаю, вы против.

—Но я хочу, чтобы вы поняли, почему...

—Какая разница.— Он взял стул и поставил рядом с ней.

Ирина Сергеевна села, закинув ногу на ногу.

—Судите сами: Алена учится на геофаке, ей придется уезжать в экспедиции, на месяц, на два... А вы здесь — один...

Она смотрела на него вопросительно. Но что надо отвечать ей, Федор не знал.

—Окончит Алена университет, у нее будет своя работа, свои интересы... Вы же не маленький и, надеюсь, не смотрите на мир сквозь розовые очки. Тогда спросите себя сами: что вас будет связывать через десять лет? Постель? Дети? Для семейной жизни в наш век это слабые магниты. Ивлев говорил мне, вы токарь.

—Токарь,— подтвердил он виновато и хотел добавить, что у него еще есть специальности, но она продолжала говорить:

— Я видела на Западе, как тысячи людей становятся не нужны, дело всюду идет к безлюдной технологии.

—У нас в людях долго нехватка будет,— сказал Федор.

—Это только кажется «долго». — Она устало вздохнула.— Но мы не о том. Я вижу, мне вас не удастся переубедить...

—В чем переубеждать-то?! — внезапно приходя в отчаяние от упорства, с каким она пыталась навязать ему свою волю, воскликнул он.— В том, что любви у нас с Аленой нет? Это хотите доказать. Так есть она! Есть! И власти моей над собой, чтобы победить ее, у меня не находится. Я — человек.

—Вы обиделись, Федор. Ради бога, не надо. Какие тут могут быть обиды? Я верю, вы хороший человек, и за вашим отношением к Алене не скрыто никакого меркантильного интереса, как частенько случается теперь... Но, поверьте, мы с вами сейчас не понимаем друг друга, и по прошествии времени вы с Аленой перестанете понимать друг друга. И чем сильнее вы сейчас любите друг друга, тем больнее вам обоим будет потом понять, что вы люди разного уровня. Не выше там или ниже, нет... Но просто — разного. И вы подумайте еще. Прошу вас, Федор...

—Не знаю, что и сказать.

—Есть лишь два слова, которые я ценю по-настоящему: «да» и «нет».

В голосе у нее послышались слезы. И своим опечаленным лицом она так напомнила ему Алену. Он почувствовал себя виноватым и хотел уж утешать ее. Но она встала, сказала:

—Извините. До свидания.— И ушла.

Скоро вернулся возбужденный Чекулаев и спросил:

—Кто был?

—Мать Алены.

—Теща.

—Иди ты к черту!

—А ты видел, на какой машине она прикатила? Чуть не вся общага сбежалась смотреть...

—Ну и что?

—Ничего. Только один вопрос. Вы, товарищ Полынов, много ездили по стране, видели стройки, заводы, тружеников полей, а скажите-ка, товарищ Полынов, видели ли вы среди них дочь или сына министра, или заслуженного артиста, или академика? Не видели. И я не видел. Поэтому и советую тебе, завязывай ты эту историю. Не на блины же она тебя приезжала звать?

—Не на блины.

—То-то и оно... Они тебе жить все равно не дадут. Как говорится, с чужого возу, хоть в грязь, а — вон.

Конечно, и Чекулаев и Ирина Сергеевна были, возможно, и правы, но стоило Федору вспомнить Аленино лицо, пристальную нежность ее взгляда, как слова счастья начинали игру в его душе; «милая» гналось за другими — «радость моя», «девочка синеглазая», «солнышко»... Они будто в салочки играли. И самое легкое и резвое среди них было: «люблю тебя»; оно то догоняло другие слова и мысли, то беспечно убегало от них, то настигало вновь... И ничего не мог он с собой поделать — сидел под мартовским солнцем на ящиках с суппортами и улыбался.

—Что, будущий бригадир, солнечные ванны принимаем? — проходя, окликнул его Василий Гаврилович.

Незначимость вопроса показалась сейчас Федору обидной, он молча спрыгнул на асфальт и пошел в цех впереди старшего мастера.

«Вот как занесся человек,— подумал Василий Гаврилович.— Эти медные трубы похвал и премий и не таким голову кружили...»

Обидно, что и просто пригрозить Полынову как следует нельзя, не только потому, что Федор физически очень силен и даже преданные Бабурину парни не решились бы к нему подступиться, но главным образом потому, что не было в этом смысла. Именно Полынова считал Василий Гаврилович носителем той силы, которая тащила всех к переменам. Однако признавать неодолимость этой силы Василий Гаврилович не желал хотя бы из гордости. И эта-то гордость, не говоря уж о чисто практическом расчете, заставляла его думать о борьбе и жаждать ее...

Он смотрел в широкую спину Федора со смешанным чувством глубокой неприязни и неутолимой зависти к его молодости, энергии...

«Погоди,— шептал он, вслед за Полыновым входя в цех. — Еще не вечер... Есть еще у нас козыри на руках...»

Глава шестая

1

Где-то в середине лекции массивная дверь справа от кафедры приоткрылась, и Андрей, оторвавшись от конспекта, увидел такое знакомое, но в то же время чем-то чужеватое лицо.

Отец!

Ах, сколько он думал о нем эти два месяца, как страдал, тоскуя и боясь за него и за себя! И ни письма, ни телефонного звонка; а звонить первому было страшновато...

Лекцию слушал весь курс, и почти сто человек повернулись на звук открывшейся двери...

Отец! Кровь бросилась Андрею в лицо, и он встал, прежде чем, отыскав взглядом сына среди других, отец поманил его взмахом руки и улыбкой и преподаватель, недовольно кивнув, разрешил выйти. Хорошо, что Андрей сидел у прохода, и никто кажется, не видел его лица, когда он, наклонив голову, торопливо спускался по ступенькам амфитеатра... Как ни глупо, но первой мыслью было: отбежал от следствия и хочет, чтобы Андрей его спрятал.

Они пошли рядом по рекреации. На дубовом диване сидела молодая женщина, одетая со вкусом и модно, но слишком старательно со вкусом и модно... И кольца на ее пальцах, и серьги, и кулон, всего было много, так что Андрей невольно вгляделся: золото ли? В последнее время само сознание того, что у него много денег, заставляло его присматриваться к самым разнообразным вещам получалось что-то вроде игры в оценку стоимости вещи и целесообразности ее приобретения... Золото, похоже, было золотом, и камни, кажется, не искусственные, но женщина явно не имела никакого отношения к факультету, и Андрей не мог быть с ней знаком. Между тем он успел перехватить ее взгляд и ему показалось, она смотрела на него с отцом как на давних знакомых...

Он покосился на отца... Ах, вот! Эти-то пошли усики и делали его лицо чужим. Неужели отец относится к тому сорту недалеких и слабых людей, которые, попав в трудную ситуацию, надеются избежать ее, меняя суеверно внешность?..

—Случилось что-нибудь, папа? — спросил с стараясь быть спокойным.

—Все нормально! — бодро ответил отец.— А если и случилось, то только хорошее. Броня крепка и танки наши быстры! — Он обхватил его крепко за плечи и, дохнув вином, шепнул весело в самое ухо: — Пронесло! Нам надо с тобой поговорить, сказал он громко.— Хочешь, поедем, посидим где-нибудь?

—Рад бы, но у меня лекция, — ответил Андрей, ожесточаясь из-за его настроения, вспоминая все страхи за отца и за свое будущее,— Если хочешь, подожди у меня, я потом сразу зайду.

Он отдал отцу ключи от своей комнаты в общежитии и кивнул ему. Молодая женщина, на которую Андрей обратил внимание, едва он прошел, встала, и, обернувшись, он увидел, как она направилась к лифтам. И это ее покачивание бедрами и кольца и серьги на мгновение связались в его сознании с пошлыми усиками отца... Андрей вернулся в аудиторию, но ему уже трудно было сосредоточиться на том, что говорил лектор. Одно вертелось на уме: зачем приехал отец? И чем больше он размышлял, тем отчетливее понимал: отец приехал за деньгами...

Андрей так сжился с этими деньгами, они давали возможность строить такие планы. И на первом месте, конечно, женитьба на Ивлевой. Да что женитьба! Сама мысль о наличии больших денег открывала ему какую-то внутреннюю свободу, независимость от окружающего мира... И теперь он ругал себя за то, что дал отцу ключи от комнаты. Конечно, учебник истории, куда были спрятаны сберегательные книжки, лежал не особенно на виду, и оставалось надеяться, что отец не возьмет его в руки, но неприятно зависеть от случайностей. И Андрей торопил время, желая быстрее попасть к себе в комнату...

Существовала еще одна загвоздка: он рискнул и снял с одной из книжек пятьсот рублей на мелкие расходы. Отец мог спросить, зачем он это сделал... Придумывая достоверное объяснение, Андрей наткнулся на здравую мысль: не обязан он отчитываться пёред отцом; ведь отец не на хранение отдавал ему деньги, а просто отдал, и все! Он прекрасно помнил каждое слово отца в тот день. Отец сказал: «Деньги не особо большие. У каждого порядочного комбайнера на книжке не меньше. Так что очень уж не транжирь». Раз он так сказал, значит, это его, Андрея, деньги, и он вправе распоряжаться ими, как ему заблагорассудится. Вмиг отлегло от сердца, и, когда лекция кончилась, он сразу не пошел в общежитие. Андрей спустился на первый этаж, решив пообедать в профессорской столовой. И, стоя в очереди в кассу и сидя за столом в ожидании официантки, он придумывал, как скажет отцу, если тот действительно приехал за деньгами, что не отдаст их ему. Как сказать это человеку, которого он любил и... любит? Конечно, любит!.. Объяснять свои страхи? Нет. Это выглядит наивно, даже как-то жалко. Но надо было решать, и он вспомнил молодую женщину, ее кольца и серьги... «А если она приехала с отцом?!»

Он предполагал, что у отца есть любовницы. Во всяком случае однажды, когда отец позвал его на банкет в «Славянский базар», там была молоденькая, чуть постарше самого Андрея, девушка, пришедшая одна. Отец сидел с ней рядом. Танцевал... И Андрей решил, что у нее с отцом близкие отношения. Но тогда это казалось ему справедливым или, во всяком случае, извинительным. Мать, болезненная, рано увядшая женщина, была всего на год моложе отца, и Андрей понимал, отец сохраняет с ней отношения из-за нежелательности для себя, как и для всякого ответственного лица, развода... Но сейчас мысль о том, что молодая женщина может быть любовницей отца, вызывала у него совсем иные чувства. Унизительно было думать о деньгах — о своих деньгах! — как о чем-то потерянном из-за этой... И сразу вывернулось слово: «шлюхи».

К себе в комнату он пришел уже взвинченный обстоятельствами, созданными его воображением.

—Так что за срочность, папа? — спросил он с порога.

— Ты больно деловой сегодня,— посетовал отец, садясь на диване и вставляя большие широкие ступни в красных носках в свои лакированные туфли.

—Со временем туго,— сказал Андрей.— Хочу сессию сдать досрочно.

—Надо уметь мобилизоваться.— Отец внимательно посмотрел в глаза Андрея.— Я, кажется, напугал тебя в тот раз немного. Прости. Однако...

—Я уже, забыл, — торопливо проговорил Андрей. — То есть я волновался за тебя... Но... но сейчас в чем дело?

—Видишь ли, Андрюша, я тебе тут кое-что оставлял.

Отец по-прежнему глядел ему в глаза, и Андрей испытывал неловкость.

—Ты имеешь в виду...— Он отвернулся.

—Вот именно,— не дал ему договорить отец.— Давай сугубо конкретно... Все обошлось, правда, не без некоторых потерь. Словом, мне нужны сейчас деньги. Ты верни сберкнижки.

Андрей молчал, глядя в окно.

—Ну, хорошо,— сказал, отец.— Я по понятным причинам не хотел посвящать тебя в подробности. — Он помедлил, и теперь уже Андрей сделал движение, чтобы поймать его взгляд, но отец не смотрел на него.— У меня не хватило расплатиться. Сейчас операции по спасению утопающих, ох, как недешевы!..

Отец провел длинным, ногтем, мизинца по усикам, и Андрей снова вспомнил молодую женщину... «Она с ним, с ним, — забилась поддерживающая его правоту догадка. — Деньги для нее, для этой, шлюхи... Остальное — слова. Кто-нибудь из их компании взял все на себя, а другие — чистенькие...»

Андрей присел к столу и, поглядывая на учебник истории, сказал твердо:

—Папа, я не могу отдать тебе деньги.

—Что-о? — протянул отец скорее изумленно, чем угрожающе.— Как не можешь?! Не понимаю... У тебя их украли?

— Нет.

— Так что же?! Растратил? — Отец натянуто хохотнул.— Бывает, и не такие тысячи пролетают за минуту, но как тебя угораздило?..

— Нет. Я не растратил,— сказал Андрей, страдая от собственной решительности.— Я просто не отдам их тебе…

—Андрюша! — Восклицание отца было непривычно для слуха растерянным. — Я же дал эти деньги тебе, чтобы ты сохранил их. Как же можно! — Он отошел к двери, вернулся. — Нам необходимо максимально взыскательно обсудить эту ситуацию.

—Что обсуждать, папа? — сказал Андрей.— Ты эти деньги отдал мне. Понимаешь, мне! Отдал! Можешь быть уверен, я их использую правильно... Для лучшей, более чистой жизни...

—Ну, если ты хочешь, чтобы жизнь твоя была стерильно чистой, пойди и сдай эти деньги куда следует. Объясни им популярно, откуда они у тебя...

—Нет. Тогда мне никакой жизни не будет. И ты это понимаешь,— укорил отца Андрей.— А с деньгами я проживу как надо, во всяком случае на первом этапе судьбы...

Отец присел на диван, наклонил чубатую голову, потер лицо, будто со сна, сплел пальцы, обхватил колено.

—«Как надо», «как надо»,— проговорил он.— Ты, Андрюша, вдумайся в свои слова. Я уж не знаю, что ты имеешь в виду под этим «как надо», мне не до предметного анализа твоих запросов... Но ведь от этих денег самым банальным образом зависит моя жизнь... До тебя доходит?! Я не могу их не отдать. Я обязан их отдать. — Он поднял глаза на Андрея и внимательно, чуть прищурясь, посмотрел на него.— Андрюша, ты что, не веришь мне?

Андрей прошел мимо отца к окну. — Верю, не верю,— сказал он. — Ну, при чем здесь это?! Но, если хочешь откровенно, не верю! Вот, понимаешь, не верю. Я не верю тебе...

Отец сжал кулаки и с силой стукнул себя по коленям.

—Я помню тебя мальчиком, маленьким таким, белобрысым, кудрявым мальчиком. Раз я с тобой в парк пошел... Катались на карусели, я сидел на слоне, а ты рядом на олене. У тебя закружилась голова. Ты испугался, заплакал. Карусель остановили. Мы сошли, и я долго носил тебя по парку, успокаивая...

— Папа. Ты совсем не то говоришь. К чему эти карусели? Ну, носил на руках... Тоже получал удовольствие. И все воспоминания — сантименты. Пойми, наше время настолько резко меняет судьбы людей, что прошлое часто — совершенно другая жизнь. Можно считать, ее и не было... Я хочу уразуметь другое: чего тебе не хватало, если ты ввязался в какие-то авантюры?.. — Отец удивленно в него всмотрелся. — Вот уже два месяца я постоянно думаю об одном: обойдется у тебя или нет? — посетовал Андрей.

—Обошлось, как видишь,— с грубоватой усмешкой оказал отец.

—Но чего тебе не хватало? — подхлестнутый этой усмешкой, спросил Андрей.— Мы же жили гораздо лучше многих. Что нужно было еще? Ты мне можешь объяснить?

—Я? — ткнул себя в грудь пальцем отец. — Тебе! — он указал пальцем в сторону Андрея.— Я тебе объяснять ничего не должен,— явно сдерживаясь, чтобы не закричать, заговорил отец.— Ты — от меня, от плоти моей. Я все в тебя вложил. И бескорыстно. Потому что любил тебя, своего единственного сына. Думаешь, я не знаю, что в наше время дети, едва повзрослев, начинают жить отдельной от родителей жизнью и, если есть пуповина, как-то их еще связывающая, так это деньги. Но я всегда плевал на это. Главное — сознание, что есть где-то в сумасшедшем мире родное существо... Не мог же рассчитывать на твое предательство, и в какую минуту!..

«Предательство» звучало слишком сильно.

«Явился с какой-то шлюхой,— возмутился Андрей,— и выдает декларации на темы морали».

—Признаю. Ты многое в меня вложил...— «Предательство» — на это хотелось ответить посильнее — Да, признаю. Но я хорошо помню, ты рассказывал мне и в детстве и не так давно, что если б не Советская власть, то ты, круглый сирота, ходил бы всю жизнь в пастухах...

—Да уж точно,— подтвердил отец.

—Она-то вложила в тебя и в таких, как ты, воистину все: и кровь миллионов людей, и хлеб, и деньги,— торжествующе продолжал Андрей.— И тоже могла бы рассчитывать, что вы ее не предадите.

—Что?! — вскинулся отец.

— Ну, да! Тебя, как и иных прочих, поставили на высокие должности, вам доверяли государство. А вас это измельчило до того, что основным критерием стал собственный карман. Вы же элементарно грабили. Один на своем предприятии создает недостаток, другой на базе запасает избыток этого недостатка, третий реализует черт знает по каким ценам, четвертый прикрывает все высокими словами... Вот и прибыль до тысячи процентов. И без всякого риска. Надо только четко расставить своих людей... А кто, не дай бог, против, тот против всех основ...

—Ну! Ну! — угрожающе проговорил отец.— Не рано ли тебе рассуждать о таких материях со своей чистенькой совестью? Много ты понимаешь! Ты для себя запомни, что у тебя совесть тоже с пятнышками... Одна твоя золотая медаль сколько стоила. Думаешь, из трех классов не было достойнее кандидата?..

—Учебу не трогай,— сказал Андрей.— Учился и учусь я честно...

Сидя на диване, отец стал раскачиваться всем туловищем. Андрей видел, что ему тяжко. И появилось желание вытащить учебник, в котором середина была вырезана и там-то покоились сберегательные книжки, вытащить и сказать: «Да возьми ты свои деньги...» Но он снова заставил себя подумать о той молодой женщине, которая, возможно, гуляла где-то по фойе, дожидаясь отца. И предположение это было как свидетельство того, что отец ему врет...

Внезапно отец опустился на колени.

—Андрюша! Мы не о том! Клянусь тебе, чем хочешь! Мне нужны,— отец резанул ладонью поперек горла,— вот так нужны эти деньги. Нужны. Сынок!

Андрей чувствовал, как душит его молящий взгляд отца, и, желая освободиться от подступающего к горлу комка, сказал, покровительственно растягивая слова:

—Ну, зачем этот театр?..

Отец постоял еще на коленях, поднялся, провел ладонями по брюкам, произнес с трудом:

—Спасибо тебе.

Андрей отвернулся к окну, всем существом ожидая, что отец бросится на него... Но ничего не произошло. Хлопнула, правда, довольно сильно дверь. Отец ушел.

Андрей послонялся по комнате, пытаясь успокоиться. Но успокоение не приходило, хотя он твердил себе: «Он врал, конечно же, врал. Я отдал бы ему эти деньги, а он купил бы своей твари еще какие-нибудь драгоценные побрякушки, или кооперативную квартиру, или чем там принято расплачиваться с молоденькой любовницей престарелому покровителю... Машину бы он ей купил! А я бы куковал на свою повышенную стипендию. Нет уж! Конечно же, он мне отец. Однако что такое кровное родство в наше время? Не более чем случайность, игра природы. Оттого что рвутся родственные узы, человек мало меняется, просто исчезают такие свойства, которые прежде казались абсолютными... Иначе и жить было бы нельзя, слишком жесткие требования к нашей способности адаптироваться в быстро меняющемся мире предъявляет современность ...— Он думал так, а между тем пустота одиночества наваливалась на него, и жалость к отцу казнила, и мечталось, что он сейчас вернется.— Чертовы деньги!..»

Ему захотелось как-то разом растратить их, от них избавиться...

Андрей пошел, посмотрел на факультете расписание второго курса. Он увидел, что Алена освободится через час, и решил во что бы то ни стало дождаться ее. Обычно она выходила со стороны клубной части. Он спустился туда и принялся расхаживать у гардеробов. Никогда ему не доводилось ждать кого-нибудь так долго, а если бы пришлось, он через десять минут потерял бы, наверное, всякое терпение. Сейчас же он ни разу не взглянул на часы.

Вертушечные двери у входа, как лопасти турбин воду, перемешивали перед его глазами лица, одежды, обрывки разговоров. Он ходил взад и вперед в распахнутой куртке, своим сосредоточенным ожиданием словно объединяя их. Но эти же мимолетные впечатления разрушали все то, что он готовился сказать Алене.

Глаза у него подустали от мелькания людей, и Андрей заметил Алену лишь когда она уже подавала номерок седоватому худому гардеробщику с орденской планкой на отвороте черного халата. Андрей подошел, почти выхватил из рук гардеробщика Аленину куртку и раскрыл за ее спиной на уровне плеч.

—Прошу, Елена Всеволодовна,— сказал он вопреки желанию насмешливо.

—Здравствуй.— Она оделась, кивнула ему: — Спасибо.— И взяла с барьерчика портфель.

Андрей хотел предложить ей пойти к нему в общежитие, был готов уговаривать ее, но остановило выражение спокойной отрешенности на Аленином лице.

—Я провожу тебя? — в форме вопроса осторожно предложил он.

— Как хочешь,— ответила она, задумалась на секунду и улыбнулась: — Да, мне лучше пройтись.

Они спустились по ступеням клубной части и не спеша пошли к метро. Солнце было на закате. Задувал привычный около здания университета ветер. На газонах среди прошлогодней скрученной и пожухшей листвы и ярко-зеленой, но как бы повялой, новой травы лежал еще кое-где грязный сухой снег.

Молча Алена и Юрьевский прошли почти половину пути, когда Андрей наконец решился:

—Я хотел поговорить с тобой серьезно.

—О чем?

—Я хочу...— Он обогнал Алену на шаг и встал перед ней.— Давай не на ходу. Я хочу сделать тебе предложение...

Алена с каким-то недоумением посмотрела на него и попыталась обойти, словно неодушевленное препятствие. Андрей не пропустил ее.

—Нет! Вполне официальное, — сказал он. — На полном серьезе предлагаю руку и сердце. Вот рука,— протянул он Алене руку.— А сердце где-то там, — он похлопал себя по груди.

Алена молчала. И ему показалось, она слушает его. Он отбросил насмешливый тон и заговорил со страстью:

—Без тебя я жизнь не мыслю. Нет тебя — и ничего этого,— он обвел вокруг взглядом,— тоже нет... Я и с мамой твоей говорил, как положено по обычаю. Ирина Сергеевна не против. Думаю, у Всеволода Александровича тоже не будет возражений...

—Всеволод Александрович, Ирина Сергеевна,— сказала Алена.— Я и говорить об этом не хочу и слушать...

—Почему?! — крикнул он и топнул ногой.— Как ты не хочешь понять, у нас может сложиться замечательная жизнь... Ну, что ты желаешь? Машину? Будет машина! Кооператив? Купим! — Андрей пожалел, что не взял сберегательные книжки.— Ты верь мне....

—Ничего у нас не будет,— сказала она.

— Если б ты знала, чем я пожертвовал ради тебя! — вырвалось у Андрея. И ему пришла в голову мысль, что, по существу, он из-за нее не отдал денег отцу, не отдал ради того, чтобы у них после женитьбы сложилась более или менее нормальная жизнь. Мысль мелькнула только сейчас, но ему уже казалось: в ней, в этой мысли, и в его вере в Алену была основная и праведная причина, по которой он отказался вернуть деньги отцу.

Алена досадливо поморщилась, и Андрею пришлось уступить ей дорогу и пойти рядом.

—Я знаю, женщины презирают мужчин, для которых любовь — все, можешь презирать меня, но объясни: почему?!

—Поздно уже,— сказала Алена.

И он уловил на ее лице то же выражение спокойной отрешенности от всего. Это не было кокетство.

—Какой холодный апрель.— Он легко взял ее под руку.— И все-таки я не понимаю... Даже если у тебя что-то серьезное с этим парнем, будем считать: один — один...

—Мы не в футбол играем,— ответила Алена, словно не заметив, как он взял ее под руку.

—Да все мы во что-то играем. И ты сейчас играешь...— сказал Андрей зло и, видя, что она не хочет продолжать разговор, замолчал. Сознание того, как одинок стал он теперь, мучило его и ожесточало и против Алены, и против отца, и против всего на свете.

Они подходили к метро, но не перешли еще грохочущий в синеватой дымке проспект, когда своими зоркими глазами Андрей выхватил из-за движения машин, среди толпы, стекавшейся к круглому зданию метро, высокую фигуру Федора Полынова, в кожанке нараспашку, с таким огромным букетом алых гладиолусов, что можно было подумать, он торгует ими.

«Ах, так у них всего лишь цветочная стадия...— с облегчением и пренебрежением к Федору подумал Андрей.— И они не договаривались о свидании здесь, иначе бы Алена постаралась от меня отмотаться. Если у него такие способы поразить ее воображение, у меня не все потеряно... Есть шансы...»

Дали зеленый свет.

—Пошли! — Андрей отпустил ее локоть, но осторожно обхватил за плечи, как бы предохраняя от машин, поворачивающих направо.

Он повел ее чуть наискось, так чтобы она не сразу увидела Федора, а он не мог бы их не увидеть.

—Да, да, я все понимаю... Я понимаю, но мне так трудно будет без тебя,— как бы сами собой печально выговаривались слова.— Я хотел бы вспоминать тебя... наши отношения, вспоминать радостно.

Андрей остановился и остановил Алену, боковым зрением замечая, что Федор их видит.

—Ты разреши, я поцелую тебя.— Он быстро привлек ее к себе и нежно поцеловал в губы, ощущая одновременно и волнение от ее близости и напряженное ожидание нападения, как и пару часов назад, когда он отвернулся от отца.— Прощай,— сказал он и, оставив Алену, пошел назад через проспект на красный свет, лавируя между медленно проезжающими машинами.

Очутившись на другой стороне проспекта, у высоких пик чугунной ограды, Андрей постоял, словно испытывая свое мужество и даже желая, чтобы Федор догнал его, и примериваясь, каким приемом сбить Федора с ног, если тот полезет драться. Но никто не догнал его. И он неторопливо, не оглядываясь, пошел вдоль ограды, размышляя в такт шагам; и мысли были приятны, как отдых после пережитого, как награда победителю.

«...Ирина Сергеевна, во всяком случае, будет благодарна мне за этот острый эксперимент... Когда-нибудь расскажу. Да и Ивлева со временем поймет. Нет у нее ничего общего с этим работягой. Поймет и придет ко мне; ведь в итоге у нее — никого, кроме меня... Попрощался я с ней красиво, плохого ей ничего не сделал... Придет — прощу. Я человек добрый, милосердный. Для нашей общей жизни даже лучше, если она будет чувствовать себя передо мною виноватой...— Он представил себе униженную, вымаливающую у него прощение Ивлеву, ее заплаканные глаза, припухшие губы, робкий искоса взгляд и, с особым удовольствием, ямочки у нее под коленями, их нежную плоть.— Но если и все они — отец, Алена, Ирина Сергеев на, друзья-приятели — отвернутся от меня, ничего страшного не произойдет. Надо привыкнуть к тому, что в наше время людей, даже самых близких, обстоятельства легко превращают в прошлое, и не страдать от этого. В конце концов чем более одинок человек, тем он сильнее, потому что свободнее. А творчеству необходима свобода!..»

2

Они просыпались рядом уже седьмое утро. Федор первым открыл глаза и беспокойно глянул на круглые корабельные часы, подарок Чекулаева, висевшие над Алениным письменным столом, но тут же вспомнил: сегодня выходной и у часовых стрелок нет над ним власти.

Всю неделю жил Федор в каком-то особом состоянии, которое и счастьем-то трудно назвать, столько было в нем жизненной прочности.

Алена настояла, чтобы из общежития он перебрался к ним, сказала решительно: «Или будешь жить дома, или расстанемся...» Конечно, мучила его неловкость из-за отъезда Всеволода Александровича, но Алена убеждала: «Отцу так лучше. Для творчества одиночество необходимо». И тревожило то, что еще не подали заявление в загс — мало ли как могли отнестись к этому окружающие,— а она смеялась: «Предрассудки от нас не убегут. Успеется. Разве я тебе так плохая жена?..»

Действительно, когда Алена просыпалась, она шептала ему: «Спи», — а сама вставала; его же будила впритык — в шесть пятнадцать. На стуле висела свежевыглаженная, даже чуть теплая рубашка, и на столе в кухне — завтрак, и собран ему завтрак на завод с собой, правда, это был целый обед, и он пытался отнекиваться: «Заводская столовая — люкс»,— но она обижалась, и приходилось брать сверток с бутербродами, и жареное мясо или котлеты, и яблоки, и кофе в термосе.

Домой он возвращался раньше Алены. Елена Константиновна не стеснялась давать ему поручения; и если бы не Алена, ходил бы он по магазинам, перетаскивал из комнаты в комнату мебель, ремонтировал, подкрашивал до позднего вечера. Но появлялась Алена, делала Елене Константиновне выговор за эксплуатацию уставшего после работы человека, а ему выговор за то, что не встречает ее на остановке, и они уходили гулять. Возвращались поздно, на цыпочках пробирались в Аленину комнату и, едва оказывались вдвоем, обо всем забывали. Федор стал смотреть на спящую Алену. Окно выходило на северо-запад, и в комнате светало неспешно. Глядя на Алену, он видел, как исчезали сумеречные тени у нее под глазами, у крыльев носа, под нижней губой, таяли в ямочках щек, у ключиц, под грудью... Светлея, она словно молодела на глазах, и оттого его с новой силой влекло ласкать ее, целовать. Но он сдерживался, помня с благодарной нежностью к ней, как рано вставала она для него всю неделю. А вчера вечером они муть не поссорились. Два дня назад, получив у цеховой бухгалтерши премию, Федор сразу постучался в следующую дверь, в кабинет начальника цеха. У Пожарского никого не было, он сидел, просматривая какие-то бумаги, и Федор начал без предисловий: «Вы мне помогали проталкивать рацпредложение. Без вас оно бы заглохло. И я считаю, премию мы должны поделить пополам... Тем более у вас ребенок недавно родился...»

Деньги у него лежали в карманах рабочей куртки, в левом, что был почище, — часть для Пожарского, в правом — своя.

Пожарский с тяжелым вздохом снял очки, потер переносицу хрящеватого носа, встал во весь рост— при своей худобе он казался даже выше Федора — и, глядя не на него, а на модель станка под стеклом, стоящую на столе рядом с маленьким аквариумом, сказал: «Вы, Полынов,— обычно он говорил «вы» и «Федор», и это «Полынов» насторожило Федора,— я так понимаю, считаете, что совершаете благородный поступок...»

«При чем здесь благородство? — начал возражать Федор.— Я просто по-честному. Если бы мне рабочий помогал, с рабочим бы разделил, но если вы начальник цеха, что же мне, в крохоборы записываться?..»

«Да,— словно не слушая его, продолжал Пожарский.— У меня родился сын, и зарплату я хотел бы иметь побольше. Но при чем здесь ваша премия? Мне кажется, у начальников разных рангов есть множество способов брать с подчиненных мзду, деньгами ли, борзыми ли щенками, лишь бы брать. И многие свыклись, и берут и дают сами. Однако я...— Он приладил очки и замолчал, как бы в раздумье, стоит ли говорить Федору.— Может быть, вам покажется наивным, но я считаю, не надо было проливать столько крови, не надо было отдавать жизни стольким прекрасным, умнейшим людям, ни к чему было возводить в законы замечательные принципы, о которых мечтало человечество, а оставить все по-старому: господа и холуи. Ведь моя прямая должностная обязанность: поддерживать инициативу рабочего... Ну, не обижайтесь, Федор.— Он подошел, усадил его на стул возле стола и сел рядом.— Я слышал, и вы собираетесь жениться... У меня сын, у вас кто-нибудь родится. Посудите, что мы им обязаны завещать? Деньги? Дачи? Вещи? Оно, конечно, нужно. Но главное для возможности достойной жизни человека — отечество. Динамичное. Сильное. Способное объединить вокруг своих принципов весь мир. Это наша судьба. Или мы это сделаем, или нас, детей ли наших возьмут за горло... Есть кому. Значит, надо работать честно, а не в благородство и церемонии играть. Идея — ваша, первоначальные расчеты — ваши, вы первый год ходили по кабинетам, стучали кулаком... Так и премия ваша...»

После такого разговора было бы неудобно отказаться поработать на всех станках, какие будут в бригаде. Но следовало сказать об этом Алене.

Вчера сидели допоздна на кухне, Елена Константиновна не уходила, и Федор решился говорить при ней.

«Я тебе рассказывал про бригаду. И если меня — бригадиром, надо знать четко самому, с какого станка что спросить можно,— рассудительно начал он.— Иначе трудно будет разобраться, кто как работает».

«Ты меня в помощники возьми»,— приласкалась Алена.

«Делать тебе нечего»,— тревожно вставила Елена Константиновна.

Федор с сомнением посмотрел на Алену, погладил по голове.

«Что, не справлюсь? Тяжело?» — поинтересовалась она.

«Не без того. Свежий человек, бывает, домой явится после такой работы и сейчас где сел, там и заснул... Но я к тому... Я недели три на фрезерном буду работать, потом на сверловке. Фрезерный этот — старичок. Правда, вчера я с ремонтниками возился с ним, но много на нем не заработать, да и на сверловке... В общем, не хочу тебя обманывать. Последние два года я меньше трехсот не получал, но сейчас такой момент... организация бригады... По-новому многое складываться будет. Так что — рублей на сто пока меньше, может быть, будет получаться».

Она прижалась к нему, шепнула насмешливо: «Это ужасно».

«Что?! — испугался он и отстранился от нее слегка.— Но мы уже начали это дело. Я не могу на попятную... На меня рассчитывают».

«Сто рублей — побольше моей пенсии,— осуждающе заметила Елена Константиновна.— Ради чего ж такими деньгами бросаться?»

«Мы через два года на новую модель станка переходим,— принялся объяснять Федор.— Эта модель повышенной точности потребует. Как сейчас работают, к ней и не подступиться. Значит, бригадный метод к тому времени, пусть вчерне, но отлажен должен быть, чтобы рублем контролировать каждого. Ведь нынешние принципы оплаты труда сложились аж пятьдесят лет назад, в основном на базе тарифной реформы тысяча девятьсот тридцать первого года. — Федор с удовольствием растолковывал то, что недавно слышал от Пожарского. — Чтобы создать новую систему оплаты, экономистам надо пересчитать множество позиций. Процесс долгий, на несколько лет... Тут есть риск потерять в заработке, мы ж не сами по себе, мы и от смежников зависим... Но новая система оплаты необходима...»

«Тебе учиться надо», — сказала Алена.

«Учись, учись,— сердито вздохнула Елена Константинов на,— если жизнь еще не научила. Ты экономить, выкраивать для государства будешь, а пока у станка стоишь, спекулянт какой-нибудь во много раз больше заработает...»

«Не заработает, а наворует»,— настоятельно поправил Федор.

«Это все слова. Говорить мы научились...— Она поднялась из-за стола и, выходя, бросила: — Посуду помойте, деятели государственные...»

Алена рассмеялась.

«Ты что?» — насторожился Федор. Ее смех всегда вызывал у него какую-то неуверенность в себе.

«Неужели ты думаешь, я ничего не понимаю?.. Работай спокойно. Для нас с тобой какая разница— триста или двести?..»

«Не скажи,— остановил ее Федор.— За сто рублей иному семейному недели две надо вкалывать ой как».

«Я не ребенок! — внезапно обиделась Алена.— И знаю цену деньгам. Но я говорю, для нас с тобой нет разницы — двести или триста... Кроме того, я получаю стипендию».

Федор пренебрежительно усмехнулся: «Ты ее себе оставляй... на булавки».

«Спасибо! — вспылила Алена.— Я на нее и прожить могу...»

Она встала и вышла из кухни.

Федор пошел за ней. В комнате он обнял ее, спросил смущенно: «Обиделась?»

«При чем здесь «обиделась»?.. Но ты говоришь о новой организации труда, аив ней все будет зависеть от человека».

«Новая организация — и человек станет действовать и думать по-новому».

«Вот посмотри...— Алена достала из ящика стола общую тетрадь, пролистала и, развернутую, подала ему. — Это я к зачету готовилась и у Маркса выписала».

«Вещи, которые сами по себе не являются товарами, например, совесть, честь и так далее,— прочитал Федор,— могут стать для своих владельцев предметом продажи и, таким образом, благодаря своей цене приобрести товарную форму...» И что из того?» — спросил он.

«Да все всегда зависит от человека, от личности. Среди помещиков-крепостников были декабристы, а среди нас столько махинаторов, им только дай волю, они любую общественную формацию разворуют...» — сказала Алена.

«Вот новая организация труда воли им и не даст»,— стоял на своем Федор.

«Время покажет,— сухо заметила Алена.— Ложись спать, а мне еще надо позаниматься...»

В ожидании ее пробуждения он задремал, а очнулся оттого, что она провела пальцами по его лицу. Они обнялись и прижались друг к другу. Глаза Алены были совсем близко, и в каждом из них рядом с чешуйкой света он видел свое отражение — две крохотные мишени, будто убежал он далеко-далеко в нее и стал там снова маленьким...

—Ты вчера долго занималась? — спросил Федор.

—Нет. Просто ты уснул быстро,— ответила Алена.— Устал за неделю?

—Нет. А ты вчера рассердилась из-за бригадного подряда...

Ах, что он говорил! Когда он обнимал ее, она чувствовала, сама жизнь ничто в сравнении с ощущением от этих сильных и нежных рук, от этих выпуклых, налитых каменной твердостью, но таких покорных ей мускулов... Весь мир, о котором она прежде столько размышляла, в его объятиях казался всего лишь холодной пустотой, не стоившей мучений души из-за незнания того, как она создана... Этот мир словно ловко прикидывался чем-то великим, значительным... В его ласке было все сущее!..

—Бригадный подряд так бригадный подряд, я покорная жена...— Алена потянулась губами к его руке и поцеловала.— А кто эта Аня? — словно невзначай спросила она, с нарочитой строгостью сдвигая брови.

—Да так, в детстве, по глупости,— сказал он, радуясь тому, что она может его ревновать, но, как назло, до мельчайших подробностей вспоминая вдруг и вечерний дурманный черемушник у самого берега маленькой плотины, и нежный шум переливающейся через край воды, и теплоту мая, и слова, которые он стеснялся Ане говорить, но которые выговаривались каждым прикосновением к ней, и ее крепкую грудь у своей груди, и похолодевшие ее губы, и все тогда происшедшее... Вспомнил и покраснел.

—А-а, по глупости,— следя за выражением его лица, протянула Алена.— По глупости и — на всю жизнь...— И слезы навернулись у нее на глаза.

—Ты что! — воскликнул Федор. — Честное слово…

—Я ничего.— Она поцеловала татуировку и прошептала прямо ему в ухо, жарко и щекотно: — Сегодня у нас необыкновенный день.

—Какой необыкновенный?

—Что, испугался? — спросила она.

—Чего мне бояться!

—Необыкновенного все боятся,— сказала она загадочно и положила голову ему на сгиб руки.— Хотя и мечтают о нем...

—Да что необыкновенное? — засмеялся Федор.

—Ну, хотя бы наше первое с тобой воскресенье...

—Что с ним делать-то будем?

—Можно полежать... Ты поучишь меня играть в шахматы.

—Так уж и в шахматы?..

—Все равно Елена Константиновна не даст покоя. Лучше я сперва свожу тебя в парикмахерскую.— Она запустила пальцы в его волосы на затылке и потрепала. — Так ходить нельзя... А потом... потом я тебе что-то скажу.

—Скажи сейчас.

—Нет. В конце дня. Ты должен это заслужить...

—Раз заслужить, значит, что-то хорошее?

—Даже не знаю. Это от тебя зависит...

В соседней комнате послышались шаркающие шаги, Елена Константиновна покашляла и спросила:

—Что вы там, проснулись?

—Мы еще спим. — Алена притворно позевала.

—Федор,— просительно сказала Елена Константиновна. — У моей знакомой из соседнего подъезда проигрыватель не работает. Ты бы посмотрел...

—Надо в общежитие сбегать, потенциометр взять,— ответил Федор.

Алена поднесла ему кулак к самому лицу и прошептала:

—Я тебе сбегаю! — И сказала громко: — Никуда он сегодня не пойдет, у нас выходной... Мы едем... Куда мы едем? — снова шепотом спросила она.— Куда?

Стоял апрельский солнечный, но такого холодного ветра день, что мерзло лицо. В центре, куда они поехали безо всякой цели, было много народа. Федор и Алена побродили по Кремлю, по Александровскому саду. И для них представляло особое удовольствие идти среди других людей, сознавая, кто они друг другу. Тайное счастье их отношений и отъединяло их ото всех, словно они одни могли быть одарены им, и делало для них чем-то близким каждого человека. И это же чувство сбивало их со всего, о чем ни начинали они говорить, в молчание, в разговор глазами, улыбками.

Алена повела Федора на улицу, где жила в детстве. Старый их дом отреставрировали до неузнаваемости; и Терпсихоры, от которых прежде оставались лишь обрывки хитонов да раскрошенные головы, воскресли и торжественно белели под фронтоном между желтых колонн, с лирами и плектрами в беспомощных руках.

Удалось Алене затащить его и в парикмахерскую и уговорить постричься так, как ей нравилось. Коротко остриженный, он стал выглядеть совсем юно, и это почему-то очень смешило Алену.

— Тебе нельзя так стричься больше ни в коем случае,— поглядывая на него, смеялась она.— Честное слово, мальчишка. Тебе ничего серьезного сказать невозможно... Ничего не скажу...

Зашли в маленькую блинную — деревянную пристройку на Пятницком рынке, куда по воскресеньям после зоопарка или после кино водили Алену в детстве отец и бабушка Вера... Алена хотела именно сегодня вспомнить бабушку Веру и детство. Но удивительно, рядом с Федором, идя с ним под руку, тесно прижимаясь плечом к его плечу, она не испытывала, как обычно, щемяще грустного приступа памяти. Прошлое отдалилось и обезболилось...

И казалось, нет особой прелести в двух, похожих на амбразуры окнах блинной, выходивших на рыночные ряды. Она помнила, в детстве не могла оторваться от этих окон, так ярко было за ними: горки помидоров и моркови, зелень, пестрота яблок, желтизна дынь, арбузы, цветы, белые фартуки и нарукавники торгующих... Или в апрельскую пору товаров на рынке почти не было — картошка в пыльных мешках да привозные с юга яблоки и груши, похожие на муляжи, или просто запомнились ей эти окна особенными глазами детства.

Правда, когда они с Федором, стоя у круглого шаткого столика, ели горячие толстые блины со сметаной и запивали их кофе с молоком, за окном они все время видели старого узбека, седого, с вычерненными усами, в расшитой серебром и бисером тюбетейке. Как и во времена Алениного детства, он торговал пряностями... Красный перец, перец черный, молотый и горошком, корица, кардамон, мускатный орех, мак — все разложено по деревянным хохломским рюмкам, и под каждой записка, где чернильным карандашом коряво выведено, из чего какую приправу можно приготовить

Когда вышли из блинной, Федор купил у старика узбека всех специй понемногу, сказал:

—Для дома, для семьи,— и поцеловал Алену.

Ходили они в кино и в кафе, где благополучно забыли пакет со специями, а к вечеру на такси вернулись в свой отдаленный район.

—Погуляем еще,— попросила Алена.

И они пошли по лесопарку, по размягченной земле аллей у прудов, до краев наполненных талыми водами. Здесь бродили компании из общежитий, многие из них уважительно здоровались с Федором. И Алена с удовольствием чувствовала себя в лесопарке, которым ее стращали в отрочестве, в чем-то хозяйкой...

Наконец они вышли на опушку, откуда за большим, слегка зазеленевшим оврагом был виден их квартал.

Кое-где в окнах зажгли свет. По небу негусто плыли подсвеченные закатом рыжеватые пухлые облака. Свет заката словно растворился в воздухе и покрыл ровно всю землю, накалываясь лишь на торчливые шпажонки лозняка и растекаясь по их глянцевитой кожице вишневым блеском...

—А что ты грозилась мне утром сказать? — спросил Федор, отламывая ветку лозняка, ошкуривая ее и со смаком облизывая белую блестящую заболонь. — Горьковато, а с детства люблю...

—Помнишь, значит,— усмехнулась она.— Это хорошо. И я тебе скажу...— Она вздохнула глубоко, будто новые слова требовали особенно много воздуха, и сказала: — У нас будет ребенок...

Он отбросил ветку, шагнул к Алене, с какой-то неловкостью осторожно привлек к себе, поцеловал в голову...

Алена упиралась лбом в теплый треугольник его груди в расстегнутой рубахе. Как сладко ей было чувствовать себя совершенно беспомощной перед ним, беззащитной, сознавая в то же время, что с ним в этой беззащитности — ее необыкновенная сила.

Так они стояли, тесно прижавшись друг к другу. Над лесом на востоке вырастал темно-синий конус земной тени, между пепельных облаков появились звезды...

Ах, ночь весенняя, ночь весенняя! Ночь весенняя встала на крыло... Как летит она над нами, вороная и прозрачная, соизмеряя годы прошлого с мгновениями своей тишины и суля будущему бесконечное счастливое движение в пространстве.

В понедельник, став к фрезерному станку, на котором до того работал Чекулаев, Федор к обеду выполнил полторы нормы.

Он увеличил скорость подачи, и алая шкурка краски на заготовках, медлительно подползающих под свирепо рычащие и взвизгивающие фрезы, жухла и исходила синим ядовитым дымком... Ни единого лишнего движения, словно он давным-давно работал на этом станке.

Василий Гаврилович, идя своим обычным маршрутом по проходу, завернул к нему, похлопал по спине и прокричал:

— Высокий класс! На сборке будут довольны… И товарищи тобой гордятся.

Примешивалось ли ехидство к его похвале, сказал ли он искренне — разбираться Федору было некогда. Умом и сердцем он знал одно: безразлично, будет у него новый станок или старый, удастся ли создать бригаду на подряде или восторжествует сдельщина, работать он станет так, как не работал никогда...

В обеденный перерыв на ящик к нему подсел Чекулаев.

— Погода шепчет,— улыбаясь, сказал Федор, не замечая, что глаза Чекулаева занозила злая усмешка.

—Ты чего доказываешь? — спросил Чекулаев.— Что ты герой-стахановец, а другие дерьмо?.. Сам знаешь, нормировщики сейчас, как мыши по полю, побегут ко всем фрезеровщикам...

—Не кипятись. С Пожарским у меня договоренность, расценки менять не будут. Я работаю, чтобы посмотреть, с какого станка что спросить можно, когда бригаду организуем...

Чекулаев отмахнулся:

—Ты пару недель отроскошничаешь, а людям потом расценки кромсать будут...

—Да не инвалиды ведь. В основном здоровые мужики. Ты первый. Работай!.. А то шипишь, как сырые дрова: расценки, расценки. Вот будет бригада на подряде — и за реальные расценки легче драться. Но за реальные, а не так, чтоб полдня в итальянскую забастовку играть...

—Мы с тобой, Король Федор, почти четыре года в одной комнате прожили, — отвернув от него голову и прищуренными глазами глядя на солнце, сказал Чекулаев.— Ты, считай, корифаном мне был. Я тебя уважал и за то, что вкалываешь на двух станках, и за футбол, и что компанию умеешь поддержать... Завидовал даже... Но я тебе прямо скажу: как ты зимой со своей Аленой сошелся, а особенно как из общаги к ней переехал, в какое-то мракобесие впал.

—Мелешь чего ни попадя, слов не зная, — добродушно сказал Федор.— Давай лучше яблоками угощу... Антоновка...

—Антоновка! — обернулся к нему Чекулаев, и Федор увидел слезы в его глазах.— Ну, чего тебе не хватает?! Всех-то денег все равно не заработаешь, орден горбатого разве что... Завтра вместо тебя робот будет, он в три смены вкалывать станет и без всяких премий, досок почета и собраний. Но он робот, а я человек. Я жить хочу, а не уродоваться... Понимаешь, жить! И жить не хуже твоей будущей тещи...

—До роботов дотерпеть надо,— спокойно ответил Федор, чувствуя в то же время, как теряется от слез Чекулаева.— Они пока в год высвобождают три десятых процента рабочей силы и экономически убыточны... Это насчет роботов. А насчет тебя, так ты как в футбол ленишься в защиту оттягиваться, так и в цеху не работаешь, а время отбываешь...

—Экономист,— презрительно процедил Чекулаев.— Как ты заговорил! Ах, как заговорил... Точно блукал по болоту, а теперь на сухое вышел. Ты до Аланы своей, до отца ее, до них до всех дотянуться хочешь... Думаешь, прославишься, учиться будешь... Нет. Никогда тебе не дотянуться. Ты ими не станешь никогда. Понял?

Федор встал, сгреб Чекулаева с ящика, поднял на руках, смеясь.

—Да иди ты! — закричал Чекулаев.

—Далеко не посылай, мне к станку,— сказал Федор, опуская его на землю.

—Сила есть, ума не надо,— буркнул Чекулаев и пошел в цех.

«Обиделся,— сожалеюще подумал Федор,— Скоро у него день рождения, может быть, ему плэйер подарить?..— У Федора лежал для Алены этот маленький магнитофончик, работающий на воспроизведение. Алена как-то обмолвилась, что некоторые лекции бывают занудны и вместо них хотелось бы слушать музыку. И с премии он купил ей плэйер... Но теперь слезы в глазах Чекулаева, сама мысль о том, что он причинил боль товарищу, встав после него к станку и работая гораздо лучше, заставили его изменить решение.— Надо только ей сказать... Она поймет...»

До конца смены Федор сделал еще норму. Работая, он старался думать об Алене, об их будущем ребенке, и это давало ему такую веру в свою правоту и так радовало сердце, что когда на глаза попадали готовые детали, которыми был уставлен пол у станка, и он видел радужные переливы в их еще не отполированных поверхностях, ему казалось, будто над ним радужное небо, и он невольно отрывал взгляд от фрез, грызущих металл, и смотрел вверх...

Думая об Алене, он хотел сделать для нее нечто необыкновенное... Он остановил станок за двадцать минут до конца смены, на скорую руку убрал его, пошел в бытовку, ополоснулся, переоделся, первым получил у табельщицы в железной будке пропуск, сразу за проходной удачно поймал такси, заскочил на рынок за цветами и, приехав к метро «Университетская», встал, словно на посту, выглядывая в потоке людей Алену.

Алену и Юрьевского он заметил, когда они переходили проспект. Федор испугался за Алену — так близко от нее поворачивал поток машин — и хотел было идти в их сторону, но тут же увидел, как они остановились и Юрьевский, до того державший Алену за плечо, повернул ее к себе, обнял и поцеловал в губы... Он повернул и поцеловал ее, любимую Федором женщину, с той хозяйской небрежностью, с какой в фильмах пожилые деятели целуют продавшихся им молоденьких девушек.

Федор не бросился на Юрьевского сразу, потому что у него, от рождения физически очень сильного человека, была с детства внушенная отцом привычка избегать драк, чтобы не изувечить кого-нибудь в забытьи ожесточения... Но за те мгновения, что он преодолевал себя, Юрьевский уже успел перебежать проспект, а Аленина золотистая голова проплыла в сгущающемся у дверей метро человеческом потоке.

Федор долго стоял на одном месте, словно бы его способность мыслить и чувствовать умерла... Когда он пришел в себя, единственным ощущением остался страх снова встретиться с ней. Страх этот был настолько силен, что погнал его почти бегом по улицам куда-то, лишь бы забыть навсегда живую синеву ее глаз, теплоту губ, чтобы голоса ее никогда не слышать. Но вместе с силой этого чувства другая сила, еще более значительная, манила его желанием видеть ее сейчас же, сейчас же заставить пережить такую же боль, какую испытал он, отомстить ей за то, что она не она... Но кроме слов грязных, которые, несмотря ни на что, ему было бы боязно сказать ей, и слов жалких, роящихся в сознании и жалящих его, средств для этой мести у него не находилось...

«Значит, у нее почему-то с ним не сладилось... Подвернулся тут я, — старался рассуждать Федор, стремительно двигаясь по улице и раздражаясь оттого, что не видел места, куда можно было бы выкинуть гладиолусы.— Потом он опять ее приблизил, у них пошло на лад... Она заметалась... Теперь как же это будет?.. А ребенок?! — вдруг обожгло его то, что вчера наполнило новым смыслом его жизнь, что усилило любовь к ней.— Она сказала: «У нас будет ребенок». Именно мне сказала: «у нас»... И была такой родной... Или солгала. Для чего?! Ах, вот! — пришла догадка.— Вот! Ему-то ребенок не нужен, а она хочет ребенка от него, именно от него, потому что его — его! — любит... Но ребенку нужен отец, и ради этого она готова жить с нелюбимым человеком, то есть со мной...»

Чтобы добраться до истины, приходилось вспоминать ее лицо, голос, ласки, пытаться установить, не притворны ли они. Но чем сильнее он старался вспоминать ее, тем незначительнее становился поиск истины, все вытеснялось из сознания ее лицом, голосом, ласками... И если это оказывалось обманом, что же такое были люди? Зачем им нужны все эти станки, роботы, ЭВМ пятого поколения?! Не для того ли, чтобы все дальше и дальше отходить друг от друга, обосабливаться до полного отчуждения, как мчащиеся мимо него под аккуратными солнцами фонарей сквозь гудящий город лакированные автомобили.

3

Всеволод Александрович был рад дать свободу дочери поступать, как она желает, и переехал на дачу, в глухую по этой поре местность.

Когда он первый раз растопил старыми березовыми поленьями печь, приготовил чай, сел пить его из большой зеленой пиалы, которую Сергею Ивановичу давно привезли из Ташкента, и посмотрел в окно на замохнатившиеся набухающими почками и сережками деревья близкого оврага, на черные с прозеленью стволы дубов на участке, на старую березу, в трещинах которой замерзал за ночь черным варом и блестел сок, и когда вдохнул вместе с запахом крепкого чая легкую горечь печного угара,— жизнь с такой молодой силой прихлынула к сердцу, что хоть умирай...

Со стены у обитого по углам медью камина — в доме была печь и в большой комнате камин — смотрел на него своими веселыми и внимательными глазами Сергей Иванович. И стол, за которым работал, Ивлев поставил так, чтобы поглядывать на эту фотографию.

У Сергея Ивановича была своя теория, как должен жить человек. При жизни тот не раз толковал ее зятю, и сейчас Ивлеву хотелось сравнить его теорию с тем, о чем он сам писал... Сергей Иванович считал обязанностью каждого порядочного человека умение заслуживать любовь ближнего и в этом находить истинное счастье. Потому что самым прочным идеалом, на который бы мог человек нравственно опереться в быстро меняющемся современном мире, должен быть он сам...

Внезапное одиночество, так расширившее мир его души, мысли о Сергее Ивановиче, перистая паутина ледка, нет-нет да и затягивающая лужу под окном веранды, и там же — серая тень сосеночки, четкая у комля и расплывчато-пушистая у вершины, и все эти запахи, и шумы пустого пока леса, и воспоминания о днях молодости, проведенных здесь, вызывали у Ивлева необычайное желание работать... И, повозившись со словами и перечтя, он вдруг, будто сущее, ощущал и тепло несказанно давнего майского вечера, и влажный шелест набравшего листву тополя у раскрытого настежь окна, и шуршание бумаги, и сырой запах остывающего крахмального клея, и то, как двое, он и она, наклеивают газеты на стены и обрезают обои, но внезапно в разгар работы тянутся друг к другу, и все бросают, и жарко целуются, и ложатся на прохладные доски крашеного пола, и через мгновения слышат лишь свое дыхание да дальние звуки духового оркестра в парке... И так душно! И так бешено и сладостно бьются их сердца! И это начало чьей-то жизни, самое начало...

А прочтя, он, словно опомнившись, понимал, что заставило писать не только о страданиях мальчишки в блокадном Ленинграде, о гибели его матери, но уйти еще дальше в прошлое и придумать вечер из жизни его матери, эти мгновения счастья двух молодых людей: потому что все пишет он о борьбе за жизнь, не за существование, не за принаряженное благополучие с оловянными глазами, а за самую суть жизни — за то, чтобы продолжалась она на земле, эта неизъяснимо прекрасная жизнь людей...

Идеи борьбы каждого человека за продолжение жизни всех и умение любить других и в том находить счастье переплетались снова и снова в его сознании с детством... Где, как не там, в блокаде, эти идеи, случалось, побеждали логику голода и для многих и многих становились жизнью?..

Всплывал в памяти старик — острый клин бороды, длинные свалявшиеся волосы, валенки с высокими красными калошами, руки пахнут черными сухарями... Верно, тот старик с Кировского завода, о котором после войны рассказала матери сандружинница, из дома, где жили родители отца. Она говорила, что из окна четвертого этажа выбросился старик; сандружинницы поднялись в квартиру и нашли мальчика, внука Ивлевых. Он этого не помнил, помнил только: везут на санках лицом вверх, а в клешневатые сосульки на обрезах крыш и балконов набились солнечные зайчики, и то и дело срываются с каплями вниз, все чаще и чаще, и слепят до рези глаза.

О старике он знал, это мать тоже рассказывала с чьих-то слов, что при первой же бомбежке завода погибли у него две взрослые дочери.

Ивлев пытался понять, почему старик кормил его сухарями, а то, что он его кормил, было достоверно, иначе не выжил бы. Да и помнил он вкус сухарей, размоченных в грязноватой, из растопленного снега воде... Может быть, старик сошел с ума и принял его, мальчика, за одну из своих дочерей в детстве? У него к тому времени отросли локоны, и по ним можно было принять его за девочку. Наверное, после смерти бабушки он какое-то время спустя поднялся этажом выше и забрел к старику, возможно, по запаху дыма от его «буржуйки»...

Или старик спасал его сознательно, побеждая собственный голод, и выбросился из окна в отчаянной надежде, что кто-то обратит внимание на квартиру на четвертом этаже и подберет чужого ребенка?..

Надо было исходить из этого и попытаться вжиться в такой характер, понять, отчего человек совершает поступки гуманные до самоотречения... И решить для себя, не должно ли подобное свойство характера быть в современнике основным...

Радовало, что рассуждения его не были отвлеченными; он же нашел в себе силы понять дочь и Федора, поступился ради будущего своим покоем. И потому-то был уверен вполне, что лишь такое понимание, основанное на любви к другим, предопределяет развитие жизни... «Если в прошлом, — думал Всеволод Александрович, войны, звериные, по существу, инстинкты двигали историческое время, то сейчас, когда сознание оснастилось до того, что все в большей мере начинает определять бытие, время это целиком зависит от гуманных свойств личности...»

Но было ему и досадно, что он пожертвовал чем- то для дочери, а она все не соберется приехать к нему, как обещала. И вечерами, слыша уносящийся за лесом гуд электрички, он смотрел на огонь и думал об Алене.

Оборотень какой-то, это время. Кажется, вчера еще была девочка. Когда подставляла ладошку под снег, всего с пяток крупных снежинок умещалось, и серые пуховые варежки болтались из рукавов шубки... Болела, капризничала... С катка возвращалась с пылающими, как маки, горячими щеками, какая-то особенно высоконькая и стройная на коньках; вязаная белая шапочка, толстая косичка с голубым бантом перекинута через плечо, возмущалась: «Мальчишки своим хоккеем кататься не дают и снежками кидаются. Ужас просто с ними».

Однажды, лет четырнадцать ей было, собиралась в театр вместе с классом; он вышел в прихожую ее проводить, увидел подведенные брови, накрашенные ресницы, нарумяненные щеки. Спросил гневно: «Что это?!» Она независимо пожала плечами: «Макияж...» Он начал убеждающе выговаривать ей, как привык выговаривать провинившимся ученикам, но внезапно увидел выступающую под свитером грудь, лукаво потупленные глаза — маленькая женщина стояла перед ним. И нежная тревога за нее стиснула сердце, и сбился с педагогических премудростей, стал кричать бог знает что. Заплакала, убежала в свою комнату, а через час зашла к нему с чисто вымытым лицом и положила на стол записку: «Я не ветреница какая. И больше никогда краситься не буду».

Он помнил, как подчеркивал ошибки и улыбался.

А если сегодня ошибается, кто поправит? Некому будет страдать...

Глава седьмая

1

В детстве Федор ездил однажды с отцом на Черное море и там во время шторма играл с местными мальчишками в борьбу с волной. Брали в руки по тяжелому камню и, стоя на колючем галечнике пляжа, пытались удержаться на ногах в пене и в грохоте набегающего на берег зеленовато-прозрачного вала.

Сейчас, чтобы устоять перед обстоятельствами жизни, готовыми вот-вот окончательно обрушиться на него и свалить с ног, тоже нужно было взять в руки тяжелый камень... И таким камнем стала для него работа.

Старый фрезерный станок — ему подкатило уже четверть века, — побывавший под многими хозяевами, делал у Федора то, что не делал, верно, никогда... Каждый рабочий день, несмотря на косые взгляды некоторых товарищей по цеху, Федор в полтора-два раза перевыполнял норму.

После смены он обычно оставался со старым сутулым ремонтником Григорием Ивановичем, одиноким человеком, с глубоко запавшими и выцветшими глазами на темном, в тяжелых морщинах лице, и отлаживал с ним станок для нового дня.

Григорий Иванович не торопился возвращаться в свою комнату. Его подселили в квартиру к молодой семье, и ему было неловко и обидно каждый вечер становиться им помехой и завидовать чужому счастью.

Как всегда в разгар весны, пошли отпуска. Вторая смена не набиралась, и Федор с Григорием Ивановичем работали в почти безлюдном, слабо освещенном цехе молча. Но между ними существовали те особые понимание и любовь к общему делу — к промасленным железкам, — дающие душе успокоение.

Занимаясь неспешным ремонтом станка, Федор вспоминал, как мальчишкой бегал в совхозную кузню смотреть и помогать, о чем ни попросят; как уютно там было зимой — горн, меха, запах окалины, лилово и ало раскаленные заготовки, меняющие под ловкими ударами молота и пристуками молотка свою прежнюю неопределенную форму на что-то дельное. И грустно становилось при мысли, что люди все дальше уходят от радости такого труда, забывают ее, вместе с ней теряя в душе еще какую-то связь прошлого с будущим.

И Григорий Иванович думал близко к этому.

«Ты молодец,— хвалил он иногда Федора.— Так и надо: если душат расценками, отвечай количеством и качеством. И победишь! У нас ведь хозяина нет, вот беда. К примеру, над фондом заработной платы из-за копейки трясутся, а на заводской свалке — ты пойди посмотри, будто все там твое,— каждый год миллионы в землю трамбуют... Когда-нибудь шахты и карьеры по свалкам начнут строить, чтобы добро назад добывать... И для души человека одно спасение — работать в полную силу...»

Домой, или, как он теперь называл про себя, «на квартиру», Федор старался приходить попозже и объяснял Алене и Елене Константиновне, что цеху дан особый заказ и много сверхурочной работы, на которой он очень устает. Спать он укладывался в большой комнате, под тем предлогом, что ему хочется почитать на ночь, а Алене надо высыпаться... Он видел, она обижается, и на короткое время пытался быть ласков с ней...

В тот страшный для него вечер Федор вернулся с твердым намерением сказать ей все и уйти в общежитие. Но Алена встретила его с такой неподдельной радостью, так целовала горячо, так преданно смотрела в глаза, что ни сказать ничего, ни спросить ее он не смог... И уснула она на его плече. Но, ощущая ее рядом, прислушиваясь к ее дыханию, он сквозь расслабляющую усталость утоленной страсти еще яснее понимал, что будет всегда подозревать в ней совершенно иного человека, и уж не стать ей для него прежней Аленой, и ему не быть тем сильным своим счастьем человеком, каким был он всего сутки назад. И все сложится у них в конце концов, как у всех, как было у его отца с матерью: лгали друг другу и детям, притворялись слепыми, пока не добрались до первой возможности расстаться...

И Алена чувствовала перемену в его отношении к себе, потому что однажды, провожая на работу, спросила у двери шепотом, с неловкой усмешкой и глядя в сторону: «Скажи честно... Не хочешь ребенка?»

Что мог он сказать ей?

Ее вопрос означал: она думала об этом и понимала его состояние, а раз думала и понимала, значит, было здесь что-то не так...

«Ты ответишь сейчас или когда будешь за дверью?» — спросила Алена.

Федор, стиснув зубы, играл желваками и смотрел на нее исподлобья.

«Терпеть не могу твоего такого взгляда,— сказала она.— Злой ты стал какой».

«Я злой?! Злые зло делают и... темнят»,— вырвалось у него.

Глаза ее расширились удивленно и жалобно. «Не понимаю...»

Из своей комнаты вышла, шаркая тапочками, сонная Елена Константиновна в халате, из-под которого виднелась ночная рубашка, сказала, позевывая: «Все не намилуетесь?» И они замолчали.

Федор в детстве читал у Джека Лондона «Сказание о Кише». Мальчишка-охотник брал китовый ус, свертывал его в куске жира, жир замораживал, обваливал снегом, а потом кидал эти комки на тропе белого медведя, и когда медведь проглатывал комок, жир таял, ус разворачивался и рвал медведю внутренности... Любовь напоминала такую ловушку...

В субботу утром нагнал его на лестнице, ведущей из бытовки в цех, Чекулаев, толкнул плечом как ни в чем не бывало, сказал:

—Говорят, ты на моем станке монету замолотил. Не знают, как с тобой расплачиваться. Не разори государство-то...

—Ладно, министр финансов,— ответил Федор, радуясь тому, что Чекулаев не держит на него обиды.

—Как живешь, Король Федор?

—По-королевски.

—А злой чего ходишь?

—Ты ж сам говоришь, монету кую.

—Ну, с понедельника ты на сверловке, там много не накуешь. Или тоже рекорды будешь ставить?

—Рекорды.

—Про мой день рождения не забыл? Приходи в воскресенье со своей Аленой в общагу. Или стесняешься старых друзей?

—Я приду. Спасибо.

—Заметано.

Был теплый воскресный вечер, когда Федор, коротко бросив Алене, сидевшей за учебниками, что ему надо сходить на часок в общежитие, захватил из своего чемодана спрятанный там плэйер — подарок Чекулаеву — и вышел из дома.

Чекулаев сам открыл ему дверь и обнял его:

—Ждем, ждем тебя. Уж все жданки прождали.

—Держи,— небрежно сказал Федор, вынимая из кармана плэйер и подавая его Чекулаеву.— Поздравляю.

Эге,— с радостным удивлением покрутил головой Чекулаев.— Благодарствую. Вот уж Король Федор так Король...

Он распахнул дверь комнаты, в которой было много народа, и провозгласил:

—Ко мне на день рождения пожаловал Король Федор семь...— И сказал тихо Федору: — Здесь у нас новые девушки появились из шестого общежития... Обрати внимание, вон та черненькая у окна — ничего. А? Девушки! Девушки! — похлопал он в ладоши.— Да выруби ты музыку,— приказал он кому-то.

И стало тихо.

—Я что сказать хочу,— продолжал Чекулаев.— Федор Полынов — настоящий передовик, живой пример всем и каждому, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

—Кончай,— попросил Федор.

—А к нам он зашел раздышаться от семейной жизни… И вы, девушки, не будьте горды с ним, а будьте покорны, потому что у нас на заводе... Федор не дал ему говорить, ладонью закрыл рот. Пили. Ели. Играли на гитаре. Слушали Высоцкого, выставив мощный динамик на балкон.

Сперва Федор чувствовал облегчение от знакомой обстановки, от веселья окружающих, от того, что не надо было искать выход из положения, в которое он попал... Но когда заспорили о неопознанных летающих объектах, Федору стало тоскливо и потянуло к Алене. Двое парней с шестого этажа начали было выяснять отношения, Федор с привычной решительностью разнял их и ушел на кухню...

Он сел в удобное кресло — они смастерили его с Чекулаевым из выброшенного кем-то старого дивана. Все здесь было ими устроено — и этот стол с выдолбленной в столешнице пепельницей, и кактусница на окне, и лосиные рога, и карта Советского Союза, на которой они отмечали места, где удалось им побывать. Время шло к одиннадцати, а уж уходить не было желания.

Пришел Чекулаев и, увидев его сидящим в кресле, понимающе и сочувственно спросил:

— Что, виноградье мое красно-зеленое, и правда, утомила семейная жизнь?.. Ну их всех к черту,— сказал он, решительно закрывая дверь на кухню.— Давай с тобой по маленькой, давай по фронтовой...

Федор пил редко и быстро захмелел. Он сидел рядом с человеком, с кем бок о бок прожил четыре года, и ему захотелось — таким одиноким он себя почувствовал — перед кем-то облегчить душу, Он принялся рассказывать об обидевшем его отъезде Всеволода Александровича, о матери Алены, которая по телефону, если он снимал трубку, говорила, не называя его поимени: «Попросите, пожалуйста, Алену». Не удержался он, посетовал на Алену, выложил свои подозрения, помянул Юрьевского...

—Ну, не знаю,— оживился Чекулаев.— Конечно, и из ничего такой огонь раздуть можно. А тут случай совсем специальный... Но бабам верить нельзя, ни а коем разе... Эх ты, бедолага. И я тебя предупреждал, помнишь? Как в воду глядел.

Федор знал, пора уходить, представлял, как волнуется Алена, но какое-то злое противоречивое чувство оттого, что приятель сердцем понимает его, а ей, своей жене, он и объяснить ничего толком не может, удерживало его...

Все-таки он встал.

—Нет! Я тебя, Федор, в таком виде никуда не лущу,— говорил Чекулаев, закрывая от него собой дверь.— Ты и погулял-то самую малость, а они тебя год будут грызть... Понял? Спать надо. Хочешь спать? Спи. Сейчас — кончен бал, погасли свечи...

И верно, выгнал ребят, заботливо уложил Федора на свою кровать...

На смену они с Чекулаевым опоздали, хотя ехали на такси. Голова у Федора болела. Но, встав к сверлильному станку, он постарался в полную силу делать эту утомительную и однообразную работу... Сверла входят в металл, вибрация... Вверх. Деталь убрал. Деталь поставил. Вниз... Вибрация... Вверх, вниз... Вверх, вниз... Вибрация. Он пытался забыться в монотонных движениях, не думать о том, как теперь объясняться с Аленой, не вспоминать, как все растрепал Чекулаеву... Он снова спасался работой.

Подошел Бабурин. Долго стоял рядом, смотрел в упор, раздражая чистым своим видом, свободными от труда руками, набриолиненным коком, наконец сказал:

— Вы, Полынов, сегодня работаете небрежно. Сверловка — операция несложная, но требует внимания и аккуратности...

В глазах у него мелькнуло какое-то торжество, когда он говорил это, и усмешка сорвалась высокомерная. Федор взорвался:

— Как-нибудь без советчиков... Чего над душой стоять!

— Фу...— сморщившись, помахал ладонью у своего носа Василий Гаврилович.— Передовой рабочий, а на смену в таком состоянии выходите...— И удалился, сожалеюще покачивая головой. За спиной Федора прошел еще кто-то, крикнул:

—Не забудь, после работы собрание!.. «Собрание, так собрание...»

В обед они с Чекулаевым взяли в буфете несколько бутылок пива. Плотно поели, выпили пива.

К концу смены снова появился около, него Бабурин, чертом подлетел.

—Вы что! — закричал он.— Вы что делаете, Полынов?

—Ослеп, что ли? Работаю,— грубо ответил на крик Федор.

—Это не работа. Безобразие. Брак идет сплошняком...

—Как это брак? — Федор остановил станок.

—Так, брак! — Жилы на морщинистой шее Василия Гавриловича набухли от яростного крика.— Черт знает что! Пьяный на смену выходишь и еще спрашиваешь: «Как это брак?»

—Что?! — надвинулся на него Федор.— Что ты сказал?

От ближних станков на них оглядывались.

—То, что слышите, Полынов... Совсем зазнались. Думаете, раз бригаду получаете, раз деньги бешеные, так все дозволено!

Собрание проходило в красном уголке цеха, куда привезли новый бильярд, стол которого, распакованный, стоял прислоненный к стене. Федор сел возле него, так что сидящих на маленькой сцене за столом, покрытым красным сукном,— Бабурина, Пожарского, представителя парткома завода — он видел через белое плетение обвисшей сеточки лузы.

Пожарский начал рассказывать, какие задачи стоят перед цехом, упомянул и о создании бригады на подряде и, говоря, посмотрел в сторону Полынова.

—Этой бригаде мы не будем создавать тепличных условий, и у нее будет старое оборудование. Но и на старом оборудовании, как показал Федор Полынов, работать можно отлично...

—Полынов, говорят, заработал очень много? — осведомился представитель парткома.

—Да. Он заработал,— делая ударение на «заработал», ответил Пожарский.

Сразу после Пожарского слово попросил Бабурин.

Федор понял, что и он будет говорить о нем. И не ошибся.

—Все это хорошо — новые методы труда, комплексные бригады на подряде...— энергично начал Василий Гаврилович. — Но такую бригаду надо не просто формально создать и табличку повесить, а людей сперва надо воспитать в духе новых принципов. Люди-то перестраиваются медленно. И, как воздух, необходимое дело можно загробить, доверив его неподготовленным людям. Вот руководство цеха любит козырять Полыновым. Да, он один из лучших. И речь идет о том, чтобы именно его поставить бригадиром. Но можно ли поручить руководство новым коллективом человеку, который сегодня, к примеру, дал на сверловке сорок процентов брака, а это финишная работа? И брак случился не по неумению, а потому, что Полынов вышел на смену в нетрезвом виде... Когда я подошел и сказал ему об этом, он в силу своей несдержанности отреагировал очень бурно... Скажи, Полынов, как ты до жизни такой докатился?

Что мог Федор сказать? Ему стыдно было молчания сидящих рядом товарищей, от одного удивленного и досадливого взгляда Пожарского бросило в краску, но он все-таки пробасил упрямо:

—Не мог я столько брака дать...

—Спроси у ОТК,— сказал Бабурин.— Конечно, ангелов никого нет, и я могу понять Полынова, у него семейные неурядицы.

Федор посмотрел на Чекулаева, сидевшего напротив, тот отвернулся.

—...Семья в наше время вообще — фактор повышенного риска,— с удовольствием продолжал Бабурин.— Кто с кем, кто от кого, разобраться трудно...

Послышался смех. Все глядели на Федора. Он опустил голову.

—...Людей надо упорно воспитывать. Мы говорим о светлом будущем — ах, техника, ах, роботы,— а спотыкаемся о сегодняшний день. Элементарной дисциплины не умеем потребовать. Продукция у нас экспортная. Мы должны быть конкурентоспособны с известнейшими фирмами и не когда-то там — сегодня! А если начнем с бухты-барахты новыми методами старые наши грехи закрашивать, то очередная потемкинская деревня получится...

Федор встал и сказал:

—Не мог я сделать столько брака. Ты врешь!

—Вот иллюстрация к тому, что мы говорим,— горестно вздохнул Василий Гаврилович. — «Ты врешь»... И это — бригадир?

Не слушая больше, Федор шагнул к двери.

—Полынов, вернитесь! — крикнул Пожарский.

—Рабочий день кончился,— ответил Федор и вышел.

Он поднялся на третий этаж в бытовку, медленно разделся, сходил под душ... Все привычное, что доставляло удовольствие—душ, чистая одежда, медленно оставляющая тело усталость,— было сегодня не тем...

Когда он оделся уже, в бытовку стали заходить рабочие после собрания.

Федор дождался Чекулаева, поманил в проход между металлическими, окрашенными в шаровый цвет ящиками бытовки, с навешенными на них разнокалиберными замочками и, стараясь говорить спокойно, спросил:

—Ты трепанул Крокодилычу?

—Ну как, трепанул... Ты же его знаешь. Подходит, сочувственно вроде спрашивает, что это Полынов не в себе. Я и говорю, день рождения вчера у меня гуляли, с похмелья, а потом...

—Ну! — поторопил Федор.

—...Семейные, говорю, у Полынова неурядицы... то да се...

—И ты ему выложил все?.. Я тебе, как другу... — Федор схватил Чекулаева одной рукой и начал трясти.— Продал! Да тебя удавить мало... Что же ты за человек такой?!

В отсек стали заглядывать другие рабочие.

—Кончай, Полынов!

—Тебе драки только сегодня и не хватает...

—Его утихомирить — пожарная команда нужна...

—Да идите вы...— махнул рукой Чекулаев, не пытаясь вырваться от Федора.— Я тебе чего скажу... Погоди ты!.. Насчет брака,— понизил он голос.

—Что еще? — перестал его трясти Федор.

—Фух ты...— вздохнул Чекулаев.— Не было никаких сорока процентов брака.

—Как?! — совсем отпуская Чекулаева, воскликнул Федор.

—Просто. Ты запорол от силы пару деталей, а остальное... У Крокодилыча,— перешел он на шепот, щекоча чубом щеку Федора,— у него в инструменталке лежали бракованные детали по сверловке... Мне Валька из инструменталки сказала, а сегодня с утра он их вывез... Семнадцать штук... Небось, держал для своих дел, а тут под твое похмелье и списал...

—Что же ты на собрании рыло под крыло сунул?!

—Знаешь: хоть глуха, да без греха.— Чекулаев принялся расстегивать свою рабочую одежду.— Как ты докажешь? Он твои детали, небось, заховал так... Да сами разбирайтесь с вашими подрядами, рекордами, премиями. А мне одно надо — накопить на машину и хоть любительские права да получить. С машиной я — свободный человек...

Он стоял перед Федором, худой, с мосластыми, по локоть грязными руками.

—Эх ты, свободный человек...— Федор взял его за чуб и слегка дернул.— Живи...

—Голенький плох, да за голеньким бог,— облегченно засмеялся Чекулаев.

Федор приехал домой, но долго не заходил — прохаживался под окнами, придумывая, что скажет Алене. И было муторно на душе оттого, что надо сочинять какую-то ложь, ловчить... Словно стеной окружало его чувство к Алене. И, ища выход, он каждый раз мысленно устремлялся к самому простому: сесть и уехать, тем более теперь, когда об обстоятельствах его любви знало столько людей, но жгучая ревность к тому, как она будет жить без него, отбрасывала его...

Наконец он решился подняться на восьмой этаж.

Алена открыла ему. Он прошел в комнату, она молча — за ним. Он остановился у окна.

—Обедать будешь? — спросила Алена.— Все готово...

—У меня неприятности,— проговорил он, страдая от ее обычных, домашних слое.— И вчера я... В общежитии... Так получилось...

—Я знаю,— сказала Алена.— Я заходила за тобой, но дежурная меня не пропустила. Вы там гуляли достаточно громко. И девушки на балконе Высоцкому подпевали...

—У Чекулаева день рождения был... Я думал, тебе заниматься надо, думал, заскочу и — назад...— начал было оправдываться Федор, но улыбка Алены, ее сострадающий то ли ему, то ли себе взгляд показались ему выражением ее превосходства над ним и сожаления об их отношениях. Это возмутило его.— Что ж мне, и погулять у друга на дне рождения нельзя теперь? — напирая на «теперь», спросил он.

—Тебе все теперь можно,— ответила Алена, тоже сделав ударение на «теперь».

Он понял это так, что она упрекает его своей беременностью.

—Так же, как и тебе,— сказал он.

—Что ты имеешь в виду?

—Ничего другого, кроме твоих дружеских встреч с Юрьевским,— тяжело выговорил он и взглянул на нее почти испуганно.

Если бы она засмеялась, или возмутилась, или хоть как-то отрицала его слова, но смущение — смущение!— открылось ему на ее лице.

— Мои отношения с Юрьевским...— И голос дрогнул.

«Вот оно, значит, как. Так и есть... Так и есть!» — сердце Федора колотилось бешено. И все, что было горького, связанного с отцом и с матерью, с тем как распалась их семья, презрение к страшной хрупкости отношений между людьми, затерянными в бесконечном пространстве и не осознающими, ни кто они, ни зачем все это, а лишь изменяющими и изменяющими за краткий миг жизни друг другу и самим себе, всколыхнулось в нем...

Он ушел. И снова ночевал в общежитии, и опять сидел за полночь с Чекулаевым, и они ругали последними словами Василия Гавриловича и говорили друг другу слова вечной дружбы.

2

Звонок был неожиданным. Ирина Сергеевна опаздывала на службу, слушала Юрьевского, односложно отвечала ему, посматривая на часы, и рада была, когда повесила трубку. Но в машине, едва она переулками выбралась на магистраль и покатила в общем потоке, разговор этот на ходу снова вспомнился ей.

«Чуткий какой мальчик,— думала она о Юрьевском.— Обиды любви — самые болезненные обиды, а он, несмотря ни на что, беспокоится об Алене: «Выглядит плохо... поговорите с ней... может быть, у нее что-нибудь случилось...» Слава богу, он, кажется, не знает пока о переселении Федора к Алене... Что же делают с людьми чувства?! И как все это мгновенно — решения, повороты судьбы...»

Монотонность движения всего вокруг перед глазами Ирины Сергеевны, заученность приемов управления машиной как бы выбрасывали настоящее за границы сознания, и все ее существо захватывал давний-давний августовский знойный вечер, с хрустящими под ногами сухими листьями лип и кленов Петровского парка.

Она и Ивлев, гуляя, уже вышли к метро «Динамо». Она попросила, и он купил мороженое. Они стояли, прислонясь к прохладному граниту касс стадиона, смотрели на безмятежный золотистый закат и смаковали мороженое. Ивлев что-то рассказывал, но она не слушала, набираясь мужества сказать о своих отношениях с Толей Чертковым.

Наконец, решась, она перебила его на полуслове: «Знаешь, как ко мне относится Толя?»

Он с беспечной улыбкой кивнул: «Боюсь, и там нельзя укрыть алмаз, приманчивый для самых честных глаз...»

«При чем здесь Шекспир? — воскликнула она в отчаянии и, помолчав, сообщила с деланным безразличием: — Он мне тоже начинает нравиться...»

«В каком смысле?» — удивился Ивлев.

«В том самом»,— ответила она.

Муж усмехнулся. Он умел усмехаться так — снисходительно, с оттенком презрения, словно ему по какому-то праву было дано судить людей и прощать их слабости. И сказал: «В таких делах каждый сам себе хозяин... Прошу одно, Алену пока оставь. Что ей с вами мотаться? Ведь, как я понимаю, вы не для того сходитесь, чтобы жить в разных концах страны...»

Она горько заплакала.

Но помнила Ирина Сергеевна о тех минутах у Петровского парка вовсе не оттого, что не могла забыть Ивлева; новое сильное чувство, впечатления от частой перемены мест быстро и безболезненно обескровили память о нем; помнила она тот давний душный вечер и те свои слезы, так как они стали рубежом, отделившим ее от дочери.

Сколько раз Ирина Сергеевна чувствовала, в какое одиночество ввергает ее отдаленность самого родного существа. И как даже в самые счастливые минуты мечтала она быть с дочерью... Но у дочери была своя взрослая жизнь, и мечты Ирины Сергеевны оставались мечтами.

Этот утренний звонок Юрьевского обнадеживал: если что-то случилось, кому, как не ей, матери, броситься дочери на помощь, забыв все обиды...

Сойдя с университетских ступеней, Алена направилась было к автобусной остановке, но услышала, как рядом кто-то посигналил. Подняв голову, она увидела серебристую машину матери.

Алена подошла к машине.

—Садись, — сказала Ирина Сергеевна.

Алена забралась на заднее сиденье, положила рядом свой портфельчик.

—Ты что — сама мрачность? — спросила Ирина Сергеевна.

Алена не отвечала.

—Тебя домой везти?

—Домой.

—А почему так поздно возвращаешься? Я долго ждала.

—В библиотеке, — неопределенно ответила Алена.

—Нет. Что-то у вас там происходит,— сказала Ирина Сергеевна.— От Елены Константиновны толку не добьешься. Она от Федора в восторге... То он делает, это чинит, в магазины ходит, деньги зарабатывает... Но я же чувствую — что-то не так...— Она плавно тронула машину с места и поехала вокруг главного здания университета.— Я теперь работаю. Связано с переводами. Вот надо заскочить в магазин, словарь специальный купить...— В зеркальце Ирина Сергеевна поглядела на заднее сиденье и увидела, как увяли черты лица дочери,— вот-вот заплачет.— Что с тобой? Что? — испугалась она.

—Ничего, ничего,— повторила Алена голосом, в котором слышались сдерживаемые рыдания.

Ирина Сергеевна решительно притормозила у фонтанов напротив главного входа. Леденистые задорные хвосты фонтанов трепал ветер. Она спросила, не оборачиваясь к Алене, словно боясь, что от этого движения дочь и вправду может заплакать:

—Милая моя, ну что такое?

И вместо ответа услышала всхлипывания дочери.

Она перебралась к ней на заднее сиденье, обняла, прижала к себе:

—Ну что? Он тебя обижает?

Алена припала лицом к ее плечу:

—Он, наверное, считает, что ребенок не от него...

—Что?! Ребенок?! Какой сейчас может быть ребенок?— изумилась Ирина Сергеевна.— Да вы что, в дочки-матери играете? Как ребенок?! А твоя учеба? Летняя практика? И он... ты же мне сама толковала, и он собирается учиться...

Алена плакала.

—Сколько уже? — твердо спросила Ирина Сергеевна.

—Около двух, наверное... Но если он так,— словно бы доспоривая с самой собой, проговорила Алена.— Если он так, то пусть не будет ребенка... Пусть он узнает...

—Что за ахинея? Сводить какие-то счеты таким образом...

—У нас одна девочка из нашего класса работает медсестрой в гинекологии... Она обещала договориться... И врач там женщина. Там мне сделают, а потом сразу отпустят... Отлежусь дома, и не узнает никто...

—Ты с ума сошла! — оттолкнула ее Ирина Сергеевна.— Что значит «сделают»! Кто сделает?! Ты понимаешь, какие последствия?..

—В том-то и дело, мамочка, что без всяких последствий...

Воспоминания о первых днях жизни с Федором мучили и дразнили ее. В глубине души ей казалось, не случись беременности, все между ними оставалось бы по-старому. И она надеялась, избавившись от беременности и сказав Федору, что ошиблась, вернуть прежнее в их чувствах и вновь завоевать его. И хотя Алена понимала, что по отношению к ней он поступает низко, но подозрение, что где-то там у него есть еще кто-то, кого он так же целует и говорит те же ласковые слова, было настолько мучительно, что заставляло бороться за него любыми средствами.

—Ты не слышишь, что ты говоришь,— сказала Ирина Сергеевна. У нее появилось желание упрекнуть дочь, напомнить ей, как она убеждала ее не делать опрометчивого шага, подождать с Федором,— и вот результат... Но она сдержалась. Это была дочь, и она была несчастна. И если кто и виноват в этих несчастьях больше всех, так это она, ее мать...— А как ты думаешь с Федором дальше? — спросила она.

—Не знаю.— Алена принялась вытирать платком глаза.— С ним трудно. У него все или черное или белое... Я ему говорю: «Так нельзя»,— а он: «Когда белое с черным мешают, грязь получается...»

Ирина Сергеевна не выдержала:

—Ты говоришь так, будто думаешь о продолжении ваших отношений.

—Не знаю,— повторила Алена.— Где ему жить, из общежития он ушел, и на заводе какие-то неприятности...

—Боже мой, да о чем ты думаешь! — возмутилась Ирина Сергеевна.— Я все понимаю. Поэзия первой страсти — это азартная игра. Но взгляни на секунду трезвыми глазами. Ты же видишь, что это за человек... И это не мои или папины слова, это его поступки. Я тебе больше скажу. Если ты с ним останешься, он тебя в конце концов возненавидит. Ведь он не может не понимать, что обижает тебя. А люди в наше время чаще всего ненавидят тех, кого обижают, кому делают больно, потому что в ненависти уже есть оправдание обиде... А папа... Если папа узнает?

—Вот и надо, чтобы никто не узнал. Я вообще- то хорошо себя чувствую,— перевела Алена разговор на себя.— Все говорят: ах, беременность, тошнит, головокружение... А у меня только легкость появилась, временами просто необыкновенная. Значит, организм очень здоровый и ничего страшного от такой пустяковой операции не случится...

—Это не пустяковая операция,— снова усаживаясь на переднее сиденье, возразила Ирина Сергеевна.— Я тебе одно скажу, во всех случаях,— она кулаками постучала по рулю, затянутому серым замшевым чехлом,— ты сама, с какими-то своими подружками ничего предпринимать не будешь. Это тебе устрою я...

—И никто не узнает?..

—Никто, Привезу в больницу и сразу потом отвезу домой...

—Спасибо,— сказала Алена и сзади положила ей ладони на плечи.— Ты у меня...

—Ох,— вздохнула Ирина Сергеевна и потерлась щекой о ее пальцы.— Нельзя сказать, что я само совершенство, но ведь стараюсь...

3

К полудню зеленоватые бутоны тюльпанов будто набухли кровью и треснули, и от верхушки алая кровь засочилась по бутонам. Было влажно и душно. С запада надвигалась туча, в которой то и дело посверкивали поперечные молнии. Все цвета, до того словно мягко слитные, обострились и обособились: фисташковые крестики молодой листвы дуба зазеленели ярко, бледные нарциссы на грядке недалеко от дуба засияли снежно-бело, и серо-зеленые листочки яблонь вспыхнули белым отсветом, став похожими на цветы... Сперва налетел легкий ветер и потрепал тюльпаны и нарциссы, и после короткого затишья все начало раскачиваться, скрипеть. Приближались ленивые перекаты громов. Посеял было легкий дождик, но внезапно потемнело, и ливень с седыми вихрями мелкого града обрушился на местность, топча цветы и обламывая сухие ветки. Молнии временами вспыхивали так близко, что листы белой бумаги, разложенные на столе перед Всеволодом Александровичем на веранде, лиловели. Запахло снегом.

Ивлев отложил работу, отодвинул машинку и, встав, слушал сопровождающий громовые раскаты шум дождя, то стихающий, то усиливающийся, и равномерное блиньканье капели с крыши, и смотрел на бархатисто-черный ствол старого дуба, а глубоких складках которого стекала и пышно сбивалась у корней в кружевную пену дождевая вода.

Наконец туча отодвинулась, и небо после нее набрало нежную зелень. Всеволод Александрович наслаждался этой красотой, и душа его была полна счастливых предчувствий.

В приоткрытое окно веранды влетела синица. Забилась о стекла, оставляя на них быстро тающие сизые овальные пятнышки своего дыхания... Выгоняя ее, Всеволод Александрович не заметил, как открылась калитка и Чертков, весь до нитки промокший, прошел по дорожке и неожиданно появился на крыльце.

—Вот птица залетела,— сказал ему Всеволод Александрович.— Не люблю эту примету. Ничего не случилось? — тревожно спросил он.

—Проведать тебя приехал. Здравствуй,— подал ему холодную мокрую руку Анатолий Сергеевич.

Но Всеволод Александрович видел по его лицу, по увеличенным очками глазам: что-то случилось. И он еще раз спросил:

—Дома ничего не случилось? Алена как?

—Мне бы обсушиться, — улыбнулся Чертков.

—Ах, да! Прости. Сейчас затоплю камин. Пойдем в дом.

Всеволод Александрович быстро и ловко развел огонь. Чертков разделся, растерся махровым полотенцем, сел перед камином в кресло.

—Пока ничего не случилось,— сказал он спокойно.

—Что такое?— насторожился Ивлев.

—Даже не знаю, как сказать. Я сам случайно... услышал... Ирина говорила по телефону. Она нашла врача Алене...

—Алене врача?!

—Да... Ну, я прямо тебе скажу: она хочет, чтобы Алена сделала аборт.

Несколько мгновений Ивлев смотрел на него, остолбенев.

—Как это она хочет? — спросил он наконец.— И почему?! Ничего не понимаю.— Он заходил за спиной Черткова по комнате. — Я через день звоню, разговариваю с теткой... Она мне ничего не говорит...

—Она может и не знать ничего такого, — сказал Чертков.— Дай мне, пожалуйста, халат...

Всеволод Александрович достал из шкафа купальный халат, кинул Черткову. Тот закутался в него, забрался на кресло с ногами:

— Продрог, черт... Слушай, Сева. Я так понимаю: кроме тебя, убедить Алену некому. Ирину на этом зашкалило. Мы уже разругались. Твердит свое… Безумие какое-то...

—Я предчувствовал, что произойдет нечто подобное,— мрачно сказал Всеволод Александрович.

—Ты должен поехать и вмешаться,— почти приказал Анатолий Сергеевич.

—Сначала я должен был уехать, чтобы они были счастливы, теперь надо приехать... А почему она не хочет ребенка?

—Я толком не знаю.

—Ну, я приеду. А что это изменит? Она же в Ирину, упрямая. Будет кивать головой, соглашаться, а сделает по-своему. Да и кому же перечить, как не тем, кого мы любим. Нет, меня она не послушает...

—Но ведь ребенок, Сева! У меня в уме не укладывается, как Ирина может давать такие советы своей дочери. Ты же знаешь, сколько мы мечтали, что у нас будет ребенок. Да и ты не ценил этого никогда, не мог ценить, потому что имел дочь.

—О, да! — иронически воскликнул Ивлев.— Ты говоришь — ребенок, а знаешь ли ты...

—Ты представь,— перебил его Чертков.— Родится мальчик...

—А знаешь, что такое болезнь ребенка? — спросил Ивлев.

—С ручками, с ножками, ходить начнет, говорить...

—С Федором у нее что? — не слушая его, спросил Ивлев.

—Не знаю точно. Но, судя по словам Ирины, там все на грани разрыва...

—Ну, останется она одна с этим ребенком,— сказал Всеволод Александрович.— Что тогда?

—Воспитаем.— Анатолий Сергеевич встал и, запахнувшись в халат, тоже заходил по комнате, на стенах которой танцевали слабые блики огня.— Я уже все продумал...

—Ты говоришь: «воспитаем». Это множественное число,— жестом остановил его Ивлев.— «Воспитаем», а сам двинешь с экспедицией на Красное море выяснять, действительно ли базальтовая магма на дне океана несет кислород, который питает планету, или что-то подобное... Верно?

—Я поеду, но...

—Но... Ты хочешь сказать — Ирина, Елена Константиновна, сама Алена... Так тетка этим ребенком заниматься не будет, я ее знаю лучше тебя... Ирина? Ирина пошла работать, и в бабушки ей, честно говоря, лезть тоже не хочется... Потом у вас часто гости, открытый дом... Не Ирина ли все и придумала, лишь бы бабушкой не быть?

—Ты несправедлив к ней.

—Хорошо. А Алене учиться надо. И ребенок, я тебе гарантирую, свалится на меня.

—Послушай, Сева... Я ж тебе говорю, я все продумал. Я продаю машину, и все деньги — на воспитание ребенка.

—Благородно,— иронично поклонился Ивлев.

—Перестань. Речь идет о продолжении жизни...— Они оба подошли к окну и смотрели на сияющую под солнцем зелень, на нарциссы, растерзанные градом.

—Деньги, конечно, помогают воспитывать: язык иностранный, музыка, преподаватели, отдых у моря... Но детям надо отдавать душу, жизнь свою,— сказал Ивлев.— Только что из этого потом получается... Ох... А ребенок, повторяю, окажется на мне, я буду образцово-показательным дедушкой без определенных занятий. Но мне работать надо, писать. Годы подпирают. Понимаешь? Смерть, к сожалению, ставит пределы нашим поискам смысла жизни...

—Смысл жизни в ее продолжении. Нельзя терять эту нить.

—А когда ты оставил Алену без матери, какая это была нить? О чем ты думал?

—Мы любили с Ириной друг друга. Сильно любили... И я предлагал забрать Алену.

—Посмотрел бы я, много ли ты тогда сделал, много ли поездил... Я не хочу больше об этом говорить! Пусть решают с Ириной...

У него заболело сердце, он ушел на веранду и сел тем.

Надо было ехать в Москву. Но прежде ему предстояло решить для самого себя, в чем убеждать Противоречивые мысли и чувства, захватившие его совершенно разрушили рабочую сосредоточенность, которой он счастливо жил уже много дней подряд...

«Поеду завтра вечером,— подумал он.— Сядем с Аленой, попьем чай... Уговорю ее сохранить ребенка. Повесть почти написана, деньги какие-то будут... Вырастим и без всяких там Федоров...»

4

Мать привезла ее от врача в первой половине дня.

Алена осторожно прошла от машины к подъезду, на лифте поднялась на восьмой этаж, переоделась в халатик и сразу легла у себя в комнате. Мать приготовила ей чай. Она напилась и сказала:

—Ты, мамочка, поезжай. Я нормально себя чувствую. Все не так страшно, как я себе представляла.

—Пожалуй,— согласилась мать.— Мне сегодня обязательно надо появиться на работе... К вечеру вернусь. А ты будь умницей, лежи, как велел доктор. В случае чего, вот здесь на бумажке его телефон. Смотри, звони только ему, а то мы подведем человека...

Мать уехала.

Боль утихала. Но другая, бередящая сердце боль о невозвратности того, что было сделано, начинала терзать Алену.

В сумятице приготовлений к операции, о страхе перед уколами, инструментами, в преодолении стыда перед врачом, совсем не старым еще человеком, чьи руки с длинными пальцами, облепленными тонкой резиной, заворожили ее, она не думала о последствиях того, что будет сделано. Сейчас же, оставшись одна, она почувствовала необычайную пустоту и в самой себе и того огромного мира, который ее окружал...

Утром привязалась к ней глупая мысль: мальчик может родиться или девочка? Алена взяла колоду карт и погадала. В раскладе получался мальчик. И он представился идущим между ней и Федором, лет уже четырех, таким милым, что она всплакнула.

И вот того, что могло быть, уже нет и не будет никогда. Никто не увидит человека, который начинался в ней, краткий миг жил в ее сознании и прошел стороной мимо этого прекрасного мира.

Какое-то липкое, гадливое чувство к себе, к своему телу, державшемуся на стержне ноющей боли, охватило ее. Она решила принять душ или ванну.

Алена пошла в ванную комнату, открыла краны, подождала, слушая шум воды, пока ванна наполнится, скинула халатик и легла в теплую воду. В минуты приятная сонливость подступила к ней. Она закрыла глаза.

Очнулась Алена от какой-то неизведанной никогда слабости... Вода, в которой она лежала, стала розовой.

«Кровь!» — сказала себе испуганно. Хотела встать, но руки и ноги едва подчинялись ей. С большим трудом, кусая губы, она перевалила тело через край ванны, осторожно поднялась было во весь рост и тут же ухватилась за умывальник — так, померкнув, поплыли перед глазами в шальной путанице плитки кафеля, розовая вода, полотенца на крючках с цветочками, яркие коробки стирального порошка... зеленый флакон одеколона — ее подарок Федору.

В глубине мозга будто раскручивалась и раскручивалась невесомая карусель и тащила ее за собой, подчиняя себе, лишая воли, и не было сил сопротивляться ей,

Она посмотрелась в темное зеркало и подумала: «Как бледна я, боже мой... И волосы растрепаны...»

Она хотела поправить волосы, концы которых были мокры и холодили плечи и спину, но едва подняла руки, как карусель наддала скорость, развернулась в иную плоскость, и, хватаясь леденеющими пальцами за полотенца, Алена медленно опустилась на пол и легла... Кафель был холодный.

«Вот и простужусь... Как все глупо»,— думала она с жалостью к себе, страшась оторвать от пола голову.

Но надо было что-то делать; она решила обязательно добраться до телефона... Отлежавшись, Алена сумела наконец встать и, согнувшись осторожно, держась за дверь, за стены, побрела в большую комнату. Она была уже у телефона, когда головокружение опять повалило ее... Томительный страх перед чем-то неведомым объял Алену. И в то же время она с беспокойством думала, что приедут врачи, снова врачи, застанут ее раздетой, и будет так стыдно... И хотя Алена начинала чувствовать, что ужас в другом, чему ее разум не хочет верить, она не сомневалась, что сейчас, прежде чем вызвать врача, встанет и оденется... Но внезапно все ее мысли — об одежде, о врачах, о Федоре, об отце и матери, о самой себе — принялись стремительно пересекаться с тем, что было перед глазами, дробиться в какой-то хаотичной мозаике... Паника настигла ее и, нарастая, покатилась лавиной, под которой все здравые практические мысли потеряли дыхание... И единственное билось в висках: «Телефон, телефон...» Она приподнялась и сняла трубку и уже вставила палец в диск на цифре «0», но выплыли слова матери: «...Мы подведем человека… звони только ему...»

«Конечно, конечно, только ему,— решила Алена. Он сделал все, как я хотела... Нельзя подводить человека...» Однако бумажке с телефоном врача лежала в ее комнате, и до нее надо было добираться... Она снова опустилась на пол с желанием уснуть, и это было приятно.

Алена подумала, что есть еще время, надо только набраться сил...

...Телефон звонил и звонил над самой ее головой. Она едва услышала его сквозь забытье и опять сумела заставить себя приподняться... Сняла трубку. Отдаленно зазвучал голос, его, любимый, сильный голос...

— Федор! — позвала она, теряя сознание.

5

Поезд тронулся. Отстранились пустые утренние перроны. Пакгаузы остались позади, Колеса сперва с ленцой, а потом все бойчее и бойчее застучали по частым стыкам станционных путей.

В купе, в котором было место Федора, кроме него оказались старики с внучкой лет пяти. Федор помог им поставить вещи, сиял для них сверху и разложил на нижних полках матрацы и подушки и вышел в слегка пахнущий хлоркой коридор.

Несколько окон были опущены, и в коридоре гуляли сквозняки.

Проводница разносила по купе постельное белье. Федор встал у окна и, приказывая себе забыть последние дни, старался рассмотреть в подробностях быстро исчезающие из поля зрения окна домов, машины, пешеходов...

Но, верно, слабый больничный запах хлорки мешал ему.

До какого бы напряжения он ни вглядывался в плавно текущий внешний мир, сколько бы ни пытался отвлечься им, в его сознании, словно это навсегда осталось сутью его, навязчиво являлся тот момент, когда, набрав номер телефона Алены и услышав ее: «Федор!» — и тишину после этого слабого вскрика, он добежал от общежития к ее дому, поднялся на восьмой этаж и, так как на звонок она не открывала и не отзывалась на его крик, коротко разбежавшись, плечом высадил дверь квартиры.

Алена лежала на полу в большой комнате... телефонная трубка болталась над ее головой... следы крови... кровь на руках...

Несколько секунд тормошил он за плечо ее податливое тело, то крича, то шепча: «Алена! Ну, Алена же!..» Поднял, переложил на диван, вгляделся в лицо белее мела, в посиневшие губы, в полузакрытые глаза и только тогда сообразил — схватил телефонную трубку, набрал «03» и, сбивчиво прокричав, что она умирает, что много крови, едва сумел вспомнить адрес...

Руки ее были в крови, ему подумалось, что она пыталась покончить с собой и разрезала вены. Вытащив из буфета бинт, он перебинтовал ей кисти рук, все приговаривая какие-то ласковые слова... с трудом одел ее в халат...

Когда приехала «скорая», он помог на носилках вынести ее к машине мимо сидящих у подъезда и тут же вскочивших оживленно старух. Федор нес ее, ужасаясь мягкой вялости ее тела... Он упросил молоденькую врачиху, чтобы они и его взяли с собой.

«У нас одна группа крови, одна группа... Она еще смеялась, что у нас одна группа»,— твердил он.

Сидя рядом с шофером, он упрашивал: «Товарищ, нажми!» Оглянувшись в салон, где лежала Алена и откуда доносились до Федора непонятные колючие слова «норадреналин», «темп кровопотери», он увидел, что носилки поставлены чуть не торчком, отчего Аленина голова была внизу, а ноги вверху.

«Что они, с ума сошли?» — подумал он с ненавистью и хотел спросить шофера, но машина мчалась по улицам Москвы с завыванием на предельной скорости, под красный свет...

В больнице, расхаживая по коридору перед комнатой приемного покоя, Федор ждал недолго...

Вышел врач с каким-то серым, брезгливым от усталости лицом. Руки в карманах зеленого халата. Подойдя почти вплотную к Федору, он спросил: «Вы с Ивлевой... приехали?»

«Да,— ответил Федор.— Вы у меня кровь возьмите... У нас с ней одна группа...»

«Вы поздно ее привезли...» — сказал врач, избегая глядеть Федору в глаза.

«Как поздно? Я сразу вызвал... Я пришел... Она лежит. Я вызвал...» — говорил Федор. «А вы не знаете: где?., и кто?..»

«Ну, как она? — не слушая его, спросил Федор.— Слаба еще, конечно...»

«Слишком много крови потеряла... А тут еще... — Врач решился посмотреть на Федора и махнул рукой.— Не получилось ничего... Не справились мы...»

«Умерла,— недоверчиво выговорил Федор то слово, которое сложилось у него из всех неопределенных слов врача.— Умерла?» Врач, помедлив, кивнул.

«Умерла,— шепотом повторил Федор, берясь за отвороты халата врача.— Гады вы! Вы же только за деньги лечите... Она дышала, когда я ее нес... Она дышала! А вы!..»

«Ах, оставьте, пожалуйста», — попросил врач, пытаясь убрать его руки.

«Ну, зачем она это сделала?» — в тоске проговорил Федор.

«Вам-то лучше знать»,— жестко сказал врач. «Ну, мы ссорились... Да, было. Но с собой зачем кончать?! Ведь жизнь...» Врач смотрел на него с недоумением. «Что вы мелете?! — Ему наконец удалось оторвать от себя руки Федора.— Какое самоубийство?! Вы лучше скажите: где и кто делал ей аборт?! Какая сволочь ее отпустила?..»

«Что? — изумился Федор и застонал, поняв все.— Значит, она от ребенка избавилась...»

«Да вы ей, собственно говоря, кто?» — спросил врач.

«Никто, — ответил Федор. — Я ей теперь никто...» Не забыть ему было и тот солнечный ослепительный день похорон.

Кладбище, куда он приехал один заранее, зная со слов Елены Константиновны, когда будут хоронить и что будут хоронить в ограде могилы Алениного деда, — было пустынно. Он походил по нему, нашел эту могилу и за чугунной узорной оградой, рядом с черного мрамора памятником увидел свежеотрытую яму, сверху правильной формы, а глубоко внизу расширенную рвано. На дне уже проступила вода.

Скоро появилась похоронная процессия. Странно было смотреть со стороны на толпу молодых людей и девушек, идущих не свойственной им, какой-то неловкой, раскачивающейся походкой вслед за гробом, который несли несколько парней.

Первым слева подставлял свое плечо под гроб Андрей Юрьевский, бледный и особенно красивый этой бледностью. Он шел в черном костюме и в черных лакированных туфлях.

Анатолий Сергеевич и какой-то не знакомый Федору мужчина вели под руки, почти тащили едва переставляющую ноги, враз постаревшую, с напудренным белым лицом, в черной кружевной шали Ирину Сергеевну.

Всеволода Александровича не было. Елена Константиновна по телефону сообщила Федору и это: когда Ивлев возвращался в Москву, его сняли с электрички с тяжелым инфарктом, и он лежал в больнице, в реанимации...

Сама Елена Константиновна тоже шла за гробом: вся в черном, с независимым и чопорным видом, словно так желая что-то доказать окружающим.

Федору хотелось бежать от этих похорон, но он заставил себя стоять на месте и смотреть на обитый розовым гроб, поставленный на скамью возле могилы, на утопающее в цветах неузнаваемое лицо Алены, на этих людей... Он считал, у них было право сказать ему все, что они хотели, или ударить его... Он снес бы все. Чем больнее ему было бы в те минуты, тем было бы легче...

Но никто даже не посмотрел на него. Лишь Ирина Сергеевна, заметив его, сделала было какое-то движение в его сторону, и на горестной маске ее лица проступили черты ненависти. Но Анатолий Сергеевич удержал ее...

Подходили, прощались. Наконец закрыли крышку. Гулкие удары молотка вызвали рыдания. Четверо могильщиков споро насыпали холмик земли, тут же выложенный венками и цветами. У могилы остались Чертков, Ирина Сергеевна, Елена Константиновна и Юрьевский...

Федор повернулся и пошел в глубь кладбища, такого живого в легком шелесте свежей листвы и яростном щебетании птиц.

Дверь купе за его спиной подергалась, подергалась и открылась, и та маленькая девочка, которая ехала вместе с дедушкой и с бабушкой, вышла и попросила его:

—Дядь, сделайте, пожалуйста, радио погромче...

В вагонном репродукторе рядом с головой Федора играла музыка. Он протянул руку и прибавил громкость. Это был какой-то знакомый веселый и беспечный танец.

Девочка сказала:

—Я учусь танцевать, дядя. В нашем городе есть школа искусств... А потом буду балериной… Хотите посмотреть?

Она была полненькая, кареглазая, с ямочками на толстых щеках, в нарядном платье с кружевами, с алыми бантами...

Он слушал эту музыку, посматривал на девочку, и в памяти всплывало лицо Пожарского, сухо уговаривающего его остаться.

И вспомнил длинную стеклянную стену их цеха, выходящую на улицу, мимо которой он пошел, получив в отделе кадров трудовую книжку... За двойными стеклами, изредка освещаемыми изнутри вспышками сварки, звуки происходящего в цехе были едва слышны. Но и эти слабые звуки позволяли Федору видеть работающие станки, искры, летящие из-под шлифовального, скрежет и сумасшедшее вращение карусельных... и свои токарные, васильковый цвет завитков стружки, когда прибавляешь скорость подачи... И странно было понимать, что все это теперь ему чужое...

Билет он взял до Владивостока, с надеждой выйти где-то посреди страны и где-то устроиться на работу и как-то жить...

Девочка танцевала перед ним, ловко перебирая в такт музыке ножками в белых гольфах и сандалиях. Он пытался одобряюще улыбаться ей. И она смеялась... Ему было не по себе от этого беззаботного детского смеха. Он отвернулся к окну и замер...

Поезд, делая крутой разворот, провозил его мимо кварталов, где было их общежитие, где жила Алена... Он увидел ее дом, ничем не отличающийся от других домов... Но там, на балконе восьмого этажа висело среди других, верно, выстиранных Еленой Константиновной и вывешенных на просушку Алениных платьев, то самое голубое, в котором она зимой вошла в комнату, когда он с закрытыми глазами играл с Чертковым в шахматы...

Он крепко зажмурил глаза — и Алена воскресла перед ним в этом платье и в домашних туфлях на босу ногу, с тем внимательным взглядом, обращенным к нему, который заставил почувствовать ее такой близкой.

В эти дни, после ее смерти, он ни разу не заплакал, жизнь оказалась словно по другую сторону души... Он должен был не опоздать на кладбище, оформить на заводе увольнение, взять билет на поезд, собрать вещи... Он делал это, но не испытывал никаких чувств. И лишь голубое платье, уже навсегда унесенное движением поезда прочь, вдруг ударило ему в сердце и оживило его...

«Единственная моя, синеглазая, никогда не увижу тебя, не коснусь золотистой твоей головы, губами губ не почувствую... Буду искать и не найду, сколько жить буду, а не найду. Стану прислушиваться, не заговоришь ли, и не услышу нигде, никогда тебя не услышу. Плакать захочу, да какими слезами тебя выплакать... Вот как пролетело... птицей пролетело, все пролетело — любовь, счастье, молодость. Вот ведь на чем стоит наш белый свет — родимся и умираем, вот как устроена наша вечная земная жизнь...»

Он думал так, и слова и слезы смешивались и душили его. И та, которая с весельем любви еще недавно гляделась в его глаза, все представала перед ним и мучила живой своей улыбкой...

...Девочка дергала его за полу кожанки. — Дяденька, дяденька, что вы отвернулись?.. Вы уж поглядите, как я танцую.

И он смотрел то на нее, отплясывающую в вагонном коридоре, поперек которого сквозняк вытягивал белые рукава занавесок, то в окно.

А там уже пошли полные зелени перелески и палисадники дачной местности, и сочная зелень озимых, и пустота свежевспаханных полей, и фигурки людей — то там, то тут... И взгляд его летел все дальше и дальше, по всему простору родной земли, виденному им и глазами пешехода, и из окна поезда, и с самолета. И уж это-то все, он теперь знал до последней минуты жизни, надо было беречь, забывая себя и веря только ей, потому что это была родная земля, потому что только она оставалась у него, потому что только она...

Журнал "Юность" №3,4, 1986 год.

Table of Contents

АЛЕКСЕЙ ЧУПРОВ

Роман

ТРОЙНАЯ МЕДЬ

Глава первая

4

Глава вторая

1

2

4

Глава третья

2

Глава четвертая

Глава пятая

2

Глава шестая

Глава седьмая

4

5