Annotation

Джона Апдайка в Америке нередко называют самым талантливым и плодовитым писателем своего поколения. Он работает много и увлеченно во всех жанрах: пишет романы, рассказы, пьесы и даже стихи (чаще всего иронические).

Настоящее издание ставит свой целью познакомить читателя с не менее интересной и значимой стороной творчества Джона Апдайка – его рассказами.

В данную книгу включены рассказы из сборников "Та же дверь" (1959), "Голубиные перья" (1962) и "Музыкальная школа" (1966). Большинство переводов выполнено специально для данного издания и публикуется впервые.

- Джон Апдайк

- notes

- 1

- 2

- 3

Джон Апдайк

Снегопад в Гринвич-Виллидж

Мейплы только-только переехали на 13-ю улицу Вест-Сайда, а вечером к ним уже заглянула Ребекка Кьюн, поскольку теперь они оказались в двух шагах друг от друга. Высокая, с неизменной полуулыбкой на лице, немного рассеянная, Ребекка нежно приветствовала Джоан и между делом повернулась так, чтобы Ричард Мейпл снял с нее пальто и шарф. От такой непринужденности ее манер все действия Ричарда стали точными и элегантными, как никогда: хотя они с Джоан были женаты уже почти два года, он выглядел настолько юным, что друзья зачастую не воспринимали его как хозяина дома, и он, соответственно, перестал себя утруждать; часто выходило, что его жена смешивала коктейли, а он в это время, словно почетный гость, праздно сидел на диване и только лучился обаянием; итак, Ричард прошел в неосвещенную спальню, вверил одежду Ребекки двуспальной кровати, а потом вернулся в гостиную. Пальто показалось ему невесомым.

Ребекка, устроившись на полу возле торшера и поджав под себя одну ногу, облокотилась на складную кровать, которую еще не успели вывезти прежние квартиранты, и рассказывала:

– Представляешь, мы с ней были знакомы всего один день – она инструктировала меня в офисе, но я все равно согласилась. Я тогда прозябала в жуткой дыре, которую называли женским пансионом. Там в холлах стояли пишущие машинки, на которых можно было работать, если бросишь в щель четвертак.

Джоан, безупречно держа спину и комкая в руке мокрый носовой платочек, сидела на жестком антикварном стуле, привезенном из дома ее родителей в Вермонте. Она повернулась к Ричарду, чтобы уточнить:

– Раньше Бекки жила вместе с этой девицей и ее приятелем.

– Да, его звали Жак, – добавила Ребекка.

– Ты с ними жила? – переспросил Ричард.

Этот игриво-самоуверенный тон был следствием того ощущения, которое охватило его в темной спальне, где он столь удачно и, можно сказать, с тайным смыслом уложил пальто гостьи, обнаружив при этом особую деликатность, сродни той, что требуется при сообщении дурной вести.

– Да. Так вот, он требовал, чтобы его имя обязательно было написано на почтовом ящике: ужасно боялся, что пропадут какие-то письма. Когда мой брат получил на флоте отпуск и заехал меня проведать, ему первым делом бросился в глаза этот почтовый ящик. – Тут Ребекка пальчиками прочертила в воздухе три параллельные линии, показывая, как одно под другим были расположены имена. – «Джорджина Клайд. Ребекка Кьюн. Жак Циммерман». Брат тогда сказал: «Раньше ты была порядочной девушкой». А Жак даже не подумал убраться на пару дней, чтобы моему брату было где переночевать. Пришлось ему спать на полу. – Она опустила глаза и выудила из сумочки пачку сигарет.

– Правда прелесть? – сказала Джоан и беспомощно улыбнулась, сообразив, что высказалась невпопад.

Ричарда беспокоила ее простуда. Болезнь тянулась целую неделю, но улучшения так и не наступало. Джоан стала совсем бледной, а на щеках выступили пунцовые и желтоватые пятна; это усиливало ее сходство с натурщицами Модильяни[1] – те же миндалевидные голубые глаза и длинная шея, та же привычка ровно держать спину, недоуменно склонять голову и сидеть положив руки на колени.

Ребекка тоже отличалась бледностью, но скорее напоминала карандашный рисунок: ее тяжелые веки и безупречно очерченные губы вызывали в памяти графику Леонардо да Винчи.

– Кому хереса? – бархатным голосом спросил Ричард с высоты своего роста.

– Может, ты предпочитаешь что-нибудь покрепче? – предложила Ребекке Джоан. Этот вопрос будто возник на рекламном щите, где изображение меняется в зависимости от угла зрения, и Ричард прочел в нем явное указание на то, что сегодня он сам будет распоряжаться спиртным.

– Херес вполне подойдет, – сказала Ребекка. У нее была четкая дикция, но ее тихий, слабый голос не придавал словам убедительности.

– Я тоже так считаю, – произнесла Джоан.

– Отлично, – сказал Ричард и взял с камина восьмидолларовую бутылку «Тио Пепе», которую его приятель, второй человек в компании, вынес под полой с дегустации испанского хереса.

На радость всем троим, он театральным жестом откупорил бутылку прямо в гостиной, эффектно наполнил до половины три бокала и передал два из них дамам, а затем, облокотившись на каминную полку (Мейплы впервые в жизни обзавелись камином), поболтал свою порцию круговыми движениями, чтобы разогнать простые и сложные эфиры, – так учил его специалист по рекламе вин у них в агентстве. После этого Джоан, как обычно, провозгласила тост, который усвоила в родительском доме:

– За нас – не в последний раз!

Ребекка продолжила рассказ. Жак из принципа не обременял себя работой. Джорджина не удерживалась на одном месте больше трех недель. В квартире имелась общая копилка в виде кошки, на которую все имели равные права. Ребекка спала в отдельной комнате. Жак и Джорджина иногда сочиняли телевизионные сценарии; они возлагали большие надежды на сериал под названием «МБР (то есть Межгалактическое – а может, Межпланетное или еще какое-то – Бюро Расследований) в пространстве и времени». К ним в гости захаживал молодой коммунист, который никогда не мылся, зато всегда был при деньгах, так как его папаша владел половиной всего Вест-Сайда. Днем, когда обе девушки уходили на работу, Жак флиртовал с молоденькой шведкой, жившей этажом выше, которая каждый день роняла свою швабру на их крошечный балкон.

– Прямо снайперша, – сказала Ребекка.

Когда ей наконец удалось снять отдельную квартиру, где можно было наслаждаться покоем, Джорджина и Жак вознамерились переехать к ней со своим матрасом. Ребекка поняла, что настало время проявить характер. Она им отказала. Впоследствии Жак бросил Джорджину и женился на другой.

– Не желаете кешью? – спросил Ричард. По случаю визита Ребекки он забежал в приличный магазин на углу и купил большую банку орешков, но даже если бы Ребекка не пришла, он нашел бы другой повод, исключительно ради удовольствия, сделать первое приобретение в магазине, где собирался стать постоянным покупателем.

– Нет, спасибо, – сказала Ребекка.

Ричард, не ожидавший отказа, по инерции продолжал уговаривать, повторяя:

– Бери, бери! Полезно для здоровья!

Взяв два ореха, Ребекка откусила половинку от одного.

После этого Ричард протянул орешки жене. Эту серебряную лохань Мейплы получили в подарок на свадьбу, но не стали распаковывать, потому что ее некуда было ставить; Джоан огребла целую горсть.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Ричард, в который раз поразившись ее бледности.

Не то чтобы он позабыл о присутствии гостьи – просто хотел подчеркнуть свою заботливость, причем неподдельную.

– Прекрасно, – с досадой ответила Джоан, и, возможно, не покривила душой.

Хотя Мейплы тоже не молчали – поведали, как после свадьбы три месяца жили в деревянном домике на территории летнего лагеря Союза молодых христиан, как Битси Фланер, их общая знакомая, стала единственной девушкой, принятой в Богословскую академию утилитаристов, как работа Ричарда в рекламном бизнесе свела его с легендарным бейсболистом Йоги Берра, – супруги все же считали себя (то есть друг друга) весьма посредственными рассказчиками, и в беседе преобладал тихий голос Ребекки. У нее был особый дар притягивать к себе все необычное.

Ее богатый дядюшка жил в железном доме, обставленном железной мебелью, потому что панически боялся пожара. Незадолго до Великой депрессии он построил огромную яхту, чтобы сплавать на ней с друзьями в Полинезию. Во время кризиса все его друзья обанкротились. А ему хоть бы что. Он по-прежнему делал деньги. Умел делать их буквально из воздуха. Но ему не улыбалось путешествовать в одиночку, и яхта так и осталась в Заливе Устриц – этакая махина, торчала из воды футов на тридцать. Кроме всего прочего, дядюшка был вегетарианцем. До тринадцати лет Ребекка встречала День благодарения без традиционной индейки, потому что у них в семье было принято на этот праздник ездить в гости к дяде. Но во время войны такому обычаю пришел конец, потому что резиновые набойки детских туфелек оставляли черные отметины на дядюшкиных асбестовых полах. С тех пор семья Ребекки порвала с ним всякие отношения.

– Меня убивало, – говорила Ребекка, – что каждый овощ подавался с помпой, как перемена блюд.

Ричард подлил всем еще немного хереса и, оказавшись в центре внимания, заметил:

– По-моему, некоторые вегетарианцы в День благодарения подают тушку индейки, вылепленную из толченых орехов.

После некоторого замешательства Джоан откликнулась:

– Впервые слышу. – Перед этим она минут десять не принимала участия в разговоре, и теперь у нее сорвался голос. Ее кашель пронзил Ричарда в самое сердце.

– Чем же в таком случае ее фаршируют? – спросила Ребекка, стряхивая пепел в блюдце.

Откуда-то снизу, с улицы, послышался дробный стук. Первой к окну подбежала Джоан, вторым оказался Ричард и последней – Ребекка, которая встала на цыпочки и вытянула шею. Вдоль по 13-й улице, приподнявшись на стременах, парами гарцевали шестеро конных полицейских. Когда изумленные возгласы Мейплов стихли, Ребекка сообщила:

– Они проезжают здесь каждый вечер, в одно и то же время. Странные полицейские, какие-то несерьезные.

– Ой, снег пошел! – воскликнула Джоан. Ее отношение к снегу было поистине трогательным; она очень любила снег, но в последние годы его выпадало совсем чуть-чуть. – Это в честь нашего новоселья! В честь первого настоящего семейного вечера!

Забывшись, она обняла Ричарда, а Ребекка, на месте которой другой гость предпочел бы отвернуться или одарить хозяев преувеличенно широкой и благосклонной улыбкой, даже бровью не повела: ее миловидное личико все так же отрешенно смотрело в окно сквозь обнимающуюся пару. Снег задерживался только на крышах припаркованных автомобилей, но сразу таял на мокром тротуаре.

– Ну, мне пора, – произнесла Ребекка.

– Не уходи, прошу тебя, – сказала Джоан с настойчивостью, которой Ричард не ожидал: ведь она явно утомилась. Возможно, их новая квартира, перемена погоды, отличный херес, особые токи притяжения, которые вновь пробежали между нею и мужем, когда она его порывисто обняла, – все это, равно как и присутствие Ребекки, слилось для нее в неразделимый чарующий миг.

– Нет, надо прощаться: ты совсем расклеилась.

– Давай хотя бы выкурим напоследок по сигаретке. Дик, подлей-ка нам хереса.

– Разве что на донышко, – сказала Ребекка, протягивая свой бокал. – Джоан, я тебе не рассказывала, как один мой поклонник прикинулся метрдотелем?

Джоан хихикнула в предвкушении очередной истории:

– Нет, не рассказывала, честное слово. – Она вцепилась в спинку стула, как ребенок, которого вот-вот прогонят спать. – Так что он делал? Выдавал себя за метрдотеля?

– Да. Такой артист… Как-то раз выходим мы из такси, а на тротуаре люк, из которого валит пар. И что ты думаешь? Этот тип присел на корточки, – Ребекка опустила голову и воздела руки к потолку, – и стал изображать сатану!

Мейплы рассмеялись – не столько над самим рассказом, сколько над тем, как Ребекка скупыми средствами разыграла эту сцену, показав и чужое фиглярство, и собственное хладнокровие. Они воочию представляли, как она держится за дверцу такси, бесстрастно взирая на своего спутника, а тот, согнувшись в три погибели и демонически скрючив пальцы, с головой отдается уличному лицедейству и воображает, будто у него прорезаются рога, языки пламени лижут ноги, а на пятках растут копытца. Суть дела, понял вдруг Ричард, вовсе не в том, что с Ребеккой вечно приключаются забавные истории, а в том, что по контрасту с ее благоразумным спокойствием все происходящее вокруг нее становится забавным. Возможно, события этого вечера в ее пересказе тоже будут выглядеть карикатурой: «По улице скачут конные полицейские, а она как закричит: ой, снег пошел – и повисла на муже. А тот весь вечер твердил, что она больна, и накачивал нас хересом».

– Он, наверное, выкидывал еще какие-нибудь фокусы? – спросила Джоан.

– По случаю первого свидания мы отправились в большой ночной клуб на крыше какого-то дома, а когда собрались уходить, он уселся за рояль и бренчал до тех пор, пока арфистка не взмолилась.

– Настоящая арфистка? – удивился Ричард.

– Да. Терзала струны целый вечер. – Ребекка изобразила широкие круговые движения.

– А он что – обеспечивал фортепьянное сопровождение? Аккомпанировал? – Ричард уловил в своем тоне нотки раздражения, хотя и не понимал, с чего бы это.

– Нет, просто сидел за роялем и наигрывал что бог на душу положит. Сейчас уже не припомню.

– Неужели такое бывает? – Джоан словно подталкивала Ребекку к продолжению.

– Слушай дальше. Мы поехали в другое место, а там пришлось ждать у стойки бара, пока освободится столик. Я оглянуться не успела, а он уже расхаживает по залу и выясняет, нет ли у кого нареканий.

– Какой ужас! – сказала Джоан.

– Да. После этого он и там сыграл на рояле. Можно сказать, мы стали гвоздем программы. Около полуночи он решил, что нам необходимо навестить его сестру, которая живет в Бруклине. Я уже с ног валилась от усталости. Мы вышли из метро на две остановки раньше, чем нужно, под Манхэттенским мостом.[2] Вокруг ни души, мимо несутся одни черные лимузины. Где-то в небе над нашими головами, – тут она запрокинула голову, словно разглядывая облака или солнце, – висит Манхэттенский мост, а по нему, как утверждает мой друг, проходит железная дорога. Потом мы наконец нашли какую-то лестницу, а на ней – пару полицейских, которые отправили нас обратно в подземку.

– Интересно, чем же этот уникум зарабатывает на жизнь? – спросил Ричард.

– Учительствует. Кстати, далеко не глуп.

Она встала и размялась, вытянув перед собой тонкую серебристо-белую руку. Ричард принес ей пальто и вызвался проводить.

– Здесь идти всего-то полквартала, – возразила Ребекка, не проявляя, впрочем, ни малейшей категоричности.

– Непременно проводи ее, Дик, – изрекла Джоан. – Заодно купишь сигарет.

По всей видимости, она с удовольствием представила, как он будет шагать по запорошенной улице, разрумянится от холода, вернется весь в снегу и принесет с собой радость от прогулки; если бы не кашель и насморк, она бы охотно составила мужу компанию.

– Советую тебе не курить хотя бы пару дней, – сказал Ричард.

Выйдя на лестничную площадку, Джоан помахала им сверху.

Различимые только в свете фонарей, трепетные снежинки романтически покалывали кожу.

– Настоящий снегопад, – проговорил Ричард.

– Да, действительно.

На углу, где зеленый глаз светофора от снега сделался водянисто-голубым, Ребекка не сразу отважилась ступить вслед за Ричардом на мостовую, чтобы перейти 13-ю улицу.

– Тебе ведь на ту сторону? – спросил Ричард, по-своему истолковав ее нерешительность.

– Да.

– Мы тебя как-то подвозили из Бостона. – Тогда Мейплы еще жили в районе восьмидесятых улиц. – Помню только, что по соседству были какие-то большие здания.

– Церковь и училище мясников, – сказала Ребекка. – Каждый день около десяти утра, когда я иду на работу, мальчишки высыпают на перемену: вечно хохочут, а сами с головы до ног в крови.

Ричард поднял голову, чтобы разглядеть церковь; силуэт шпиля казался изломанным на фоне россыпи освещенных окон нового жилого дома по Седьмой авеню.

– Бедная церковь, – сказал он. – В таком городе шпиль с трудом удерживает позиции самого высокого сооружения.

Ребекка не ответила, даже не откликнулась своим привычным «да». Ему стало ясно, что это молчание – кара за менторский тон. Чтобы преодолеть неловкость, он переключил ее внимание на первое, что бросилось ему в глаза: это была полустертая вывеска над массивной дверью.

– «Училище продовольственной торговли», – прочел он вслух. – Соседи сверху рассказывали: субъект, который жил в нашей квартире до того человека, что въехал туда непосредственно перед нами, промышлял оптовой мясной торговлей и представлялся как «поставщик деликатесов». А еще у него была содержанка.

– Вот те большие окна, – сообщила Ребекка, показывая на третий этаж облицованного серым камнем дома, – смотрят через дорогу прямо на мои. Когда я в них заглядываю, мне кажется, будто обитатели – мои соседи. У них всегда кто-то есть дома; понятия не имею, чем они пробавляются.

Пройдя еще несколько шагов, они остановились, и Ребекка спросила – как почудилось Ричарду – несколько громче обычного:

– Может, зайдешь? Посмотришь, как я живу.

– С удовольствием. – Пожалуй, отказаться было бы невежливо.

Они спустились на четыре бетонные ступеньки вниз, толкнули обшарпанную, крашенную суриком дверь и попали в душный полуподвал, откуда предстояло подняться по деревянной лестнице. Ричарду еще на улице показалось, что он выходит за рамки этикета, а теперь его подозрение переросло в чувство вины. Шагать по ступеням, глядя на женские ягодицы, – верх неприличия. Три года назад, в Кембридже, Джоан жила на пятом этаже в доме без лифта. И каждый раз, провожая ее до квартиры, Ричард опасался – даже когда их отношения уже ни для кого не были секретом, – что домовладелец в праведном гневе выскочит на площадку и сожрет его живьем.

– Дьявольщина, как здесь жарко. – Ребекка, отпирая дверь, впервые употребила резкое словцо в его присутствии.

Она зажгла тусклую лампочку. Комната, расположенная на чердаке, была совсем маленькой; наклонные панели потолка, соединяясь со стенами, отсекали изрядные куски жилого пространства. Сделав пару шагов вперед и оказавшись рядом с Ребеккой, которая почему-то не снимала пальто, Ричард неожиданно обнаружил, что справа от него открылась ниша, где скошенный потолок доходил до самого пола. Там стояла двуспальная кровать. Зажатая с трех сторон, она выглядела не как предмет мебели, а как надежно укрепленный и прикрытый одеялом помост. Ричард тут же отвернулся и, не отваживаясь взглянуть на Ребекку, обвел глазами пару стульев, металлический торшер с упитанными рыбками и корабельными штурвалами на абажуре, а также книжный шкаф с четырьмя полками: вблизи наклонных стен эта шаткая обстановка наводила на мысль о неуместности вертикального положения.

– Да, а вот здесь, на холодильнике, у меня электропечь. Я про нее рассказывала, – напомнила Ребекка. – Или нет?

Электропечь со всех четырех сторон выступала за края холодильника. Ричард коснулся белой дверцы.

– Очень даже уютная комната, – сказал он.

– Полюбуйся видом из окна.

Он подошел, остановился рядом с ней, раздвинул занавески и сквозь крошечное чердачное окошко с неровным стеклом стал вглядываться в здание на противоположной стороне улицы.

– У этих ребят окно во всю стену, – заметил Ричард.

Она что-то протянула в знак согласия.

Хотя квартира напротив была залита светом, внутри никого не оказалось.

– Ни дать ни взять – мебельный магазин, – сказал он. Ребекка так и стояла в пальто. – А снег-то повалил еще сильнее.

– Да. Правда.

– Ну что ж. – Это прозвучало вызывающе громко, зато продолжил он совсем тихо: – Спасибо, что показала мне квартиру. Я… Ты это читала? – Он заметил лежащую на низкой скамеечке книгу «Тетушка Мэйм».[3]

– Не успела, – призналась она.

– Я тоже не читал. Только рецензии. Впрочем, я всегда ими обхожусь.

Они уже шли к выходу. У порога Ричард неловко обернулся. Впоследствии, перебирая в уме подробности того вечера, он пришел к выводу, что именно в этом месте она преступила границы дозволенного: во-первых, безо всякой необходимости остановилась почти вплотную к нему, а во-вторых, нарочно перенесла всю тяжесть тела на одну ногу и склонила голову набок, чтобы сделаться на несколько сантиметров ниже и поставить его в доминирующее положение, пользуясь еще и тем, что ее лицо – она не могла этого не знать – скрыли широкие, покорные тени.

– Ну что ж, – протянул он.

– Ну что ж, – с готовностью подхватила Ребекка, возможно без всякой задней мысли.

– Держись подальше… от… от… мясников. – Он запнулся, и, конечно, весь юмор пошел насмарку: трели ее смеха зазвенели в тот момент, когда она по лицу поняла, что Ричард собирается пошутить, но умолкли раньше, чем он договорил.

Когда он двинулся вниз по лестнице, Ребекка облокотилась на перила, чтобы видеть следующую площадку.

– Всего доброго, – произнесла она.

– Всего. – Он посмотрел наверх, но она уже ушла к себе.

Впрочем, теперь они были в двух шагах друг от друга.

notes

Примечания

1

Модильяни Амедео (1884–1920) – итальянский художник и скульптор.

2

Манхэттенский мост – железнодорожный мост через Ист-Ривер, соединяет Манхэттен и Бруклин. Строительство моста было завершено в 1909 г.

3

…книгу «Тетушка Мэйм» – роман Пэтрика Денниса, получивший широкую известность благодаря бродвейской постановке и художественному фильму (1958, премия «Золотой Глобус» за лучшую комедийную ленту).

Table of Contents

Джон Апдайк Снегопад в Гринвич-Виллидж

Примечания

1

2

3