- Станислав Лем

- I

- II

- III

- IV

- comments

- 1

Станислав Лем

Хрустальный шар{1}

Рисунки П. Бенделя

I

А ЗДЕСЬ У НАС стерилизаторы…

Генерал заглянул в приоткрытую дверь зала: там сверкали белизной высокие, как колонны, аппараты.

— Понятно, — сказал он, наконец, — а где эти, гм, насекомые?

Профессор усмехнулся, показав превосходные зубы.

— Насекомых мы держим в особом павильоне. Если желаете, генерал, мы можем зайти и туда, но, к сожалению, после этого вас ждет довольно сложная дезинфекция.

Генерал поднял брови, два рыжих пучка волос над светло-голубыми глазами.

— Да? Ну, это не обязательно… Они медленно шли по залитому солнцем коридору с огромными окнами.

— Мой визит… вы понимаете, профессор, какое большое внимание уделяет штаб работе доверенного вам участка?

Профессор слушал, всем своим видом показывая, что ни одно слово гостя не оставлено без внимания. Он направился в боковой коридор; сотрудники в белых халатах, следовавшие за ними на почтительном расстоянии, в нерешительности остановились. Профессор открыл двойную, обитую кожей дверь, жестом пригласил генерала и, когда тот переступил порог, неуловимым движением дал понять остальным, что они свободны.

Генерал сел в кресло у стеклянного стола. И в этой комнате аппараты искусственного климата разносили в воздухе приятную прохладу. Из стеклянных мензурок, расставленных на столе, выглядывали бледные головки астр.

Несколько минут было тихо. Профессор придвинул к гостю коробку сигар и зажигалку.

— Генерал, — заговорил он, глядя перед собой, — борцы за новые идеи всегда на пути к успеху встречали неудачи.

— Гм, новая идея… — сказал генерал сквозь клубы дыма, — хоть я и не специалист, но… в конце концов, в средневековье эпидемии опустошали целые государства!

— Ну, это совсем другое дело.

Профессор слегка наклонился в сторону гостя и, глядя в упор, сказал, как будто прочел по книге:

— Мысль о переносе бактерий в телах насекомых совершенно новая. Мы можем уже сегодня похвастаться серьезными достижениями: взять хотя бы симбиоз холерного вибриона и домашней мухи.

— Так, так… — буркнул генерал из-за облака дыма. — Мне очень жаль, но полевые результаты не оправдывают вашего энтузиазма. Три года назад вы сказали: «Дайте мне необходимые материальные условия, и я создам источник неугасающих эпидемий в Азии». Неугасающих, профессор.

Профессор сжал челюсти.

— Мы признаем, что совершили некоторые ошибки. Мы недооценили организационных и оборонных возможностей противника… ну да. Но сейчас совсем иная ситуация. Наш план целиком вытекает из серьезного изучения психики насекомых. Доктор Веланд в течение двух лет производил исследования по сохранению боевой силы блохи в разнообразных условиях. Изучал быстроту реакции в зависимости от температуры, освещения.

Профессор умолк. Через минуту, кашлянув, он вновь заговорил:

— Генерал, у нас в запасе есть еще один, и немалый, козырь, но нам нужна помощь. Дело в том, что французский энтомолог, профессор, Шарден, открыл условия симбиоза муравьев со многими видами бактерий. Работу на эту тему он напечатал полгода назад, но не привел необходимых данных, чтобы их не использовали в военных целях. Недавно он опубликовал открытое письмо, осуждающее ВВ…

— Коммунист? — заинтересовался генерал.

— Формально нет, но симпатизирует, как почти все они там, во Франции.

— Это быстро распространяется, — заметил генерал.

— Но не у нас. Мы создали санитарный кордон против красной эпидемии, — улыбнулся профессор. И уже снова серьезно добавил:

— Итак, генерал, знакомство с выводами Шардена имело бы для нас очень большое значение. Очень большое. Даже те общие данные, которые он опубликовал, позволяют рассчитывать на 70… даже на 80 процентов смертности. Среди детей, быть может, даже до 100.

— А вы мечтатель, — чуть скептически прервал генерал, — Ну хорошо, как же мы можем вам помочь?

— Нам нужен этот Шарден, генерал, не столько результаты его работы, сколько он сам, так как он продолжает исследования и, без сомнения, большинство наблюдений еще не записал.

— Ему предлагали достаточную сумму?

— Наилучшие условия. Отказал.

— Он давал какие-нибудь объяснения?

— Нет.

— Хорошо. Постараемся вам помочь. И все же полагаю, что было бы разумнее войти с ним в непосредственный контакт. По-хорошему. Это лучший метод. Вы не могли бы послать кого-либо из своих сотрудников? Разумеется, он и заикаться не должен, что работает в Принстоне. Это должен быть надежный человек, специалист, внушающий доверие. Наши люди во Франции помогут ему во всем. Повторяю, этот человек должен внушать доверие.

Профессор задумался.

— Гм… эта мысль мне кажется очень хорошей… Кого бы туда послать? Он должен владеть французским… Ах, ведь Веланд как раз знает этот язык. К тому же он психолог-энтомолог. Правда, он сейчас в отпуске, но это не имеет значения… Благодарю вас, генерал. Будем ковать железо, пока горячо.

II

УДОБНО ВЫТЯНУВШИСЬ, укрыв ноги пушистым пледом, доктор Веланд сидел у раскрытого настежь окна и читал.

Издалека прозвенел звонок. Веланд отложил книгу.

Столовая находилась этажом ниже. В широко открытых дверях стояло кресло для разбитых параличом. В нем сидел плотный мужчина с мясистым лицом и носом, почти утонувшим между щек. Это был хозяин горного отеля доктор Мондиан Вантенеда.

Хозяин любезно поклонился Веланду, тот ответил кивком головы и направился в столовую.

Обед проходил в молчании. Когда официант подал последнюю чашку кофе и его аромат смешался со сладковатым дымом сигар, худая, как палка, соседка Веланда заговорила:

— Доктор Вантенеда, вы должны рассказать нам сегодня продолжение той истории о Глазе Мазумака!

— Да, конечно, — поддержали остальные. Догорающее полено треснуло в камине. Кто-то отложил вилку, звякнула ложечка, и стало тихо.

— А на чем я остановился?

— На том, как дон Эстебан и дон Гуилельмо, услышав легенду о Кратапульке, отправились в горы, чтобы добраться до Долины Красных Озер…

— За все путешествие, — начал Мондиан, — оба испанца не встретили ни человека, ни зверя, только иногда слышали клекот парящих в небе орлов, да однажды пролетел над ними сип. С трудом добрались они до берега Мертвой Реки. Перед ними был высокий хребет, похожий на коня, вставшего на дыбы, с уродливой головой, поднятой к небу. И хотя они шли так быстро, что кровь шумела в голове, а рты судорожно хватали воздух, туман поднимался быстрее и догнал их как раз на шее коня. В том месте, где объял их белый саван, тропа шла по узкому гребню хребта. И тогда они сели на гребень верхом, как на коня, и так продвигались до наступления темноты. Когда их оставили последние силы, гребень кончился. Они не знали, был ли это обрыв в пропасть или спуск в Долину Семи Красных Озер, о котором рассказывал им старый индеец. Потом взошло солнце и рассеяло туман. Они увидели, что скала уходит из-под их ног так круто, как будто они сидели на отвесной стене. Перед ними зияла восьмифутовая расселина. Туман рваными лоскутьями свисал с шеи коня. Вдали увидели они черную Голову Мазумака и клубящиеся столбы красного дыма, смешанного с белыми облаками. Сбивая руки о камни, они опустились по узкому ущелью и добрались до котловины Долины Семи Красных Озер. Солнце взошло высоко, и Голова Мазумака стала плевать в них камнями, срывающимися со скал. Когда голова Коня казалась им не больше детского кулачка, увидели они первый Красный Источник брызжущий облаками ржавой пены.

— Мы уже близко? — спросил Гуилельмо шепотом: голос не шел из пересохшего горла.

Дон Эстебан сделал ему знак молчать. Вдруг Гуилельмо споткнулся и толкнул камень. В ответ на этот звук крутые склоны задымились, их покрыло серебряное облако, и тысячи известковых глыб ринулись вниз. Дон Эстебан стоял в это время под сводчатой скалой. Едва он успел втащить под прикрытие товарища, как сокрушительная лавина настигла их и бурей пронеслась дальше. Через минуту стало тихо. Голова дона Гуилельмо была ранена осколком камня, его товарищ стянул с плеч рубаху, разорвал ее на полоски и перевязал рану. Наконец, они увидели бесшумно стекающий по камням и вливающийся в отверстие подземелья поток, светлый, как шлифованный алмаз. Им пришлось по колени войти в быструю, ледяную воду. Вскоре они оказались перед входом в пещеру. Дон Гуилельмо в изнеможении наклонился и увидел, что песок ярко блестит. Горсть, которую он поднес к глазам, была необычно тяжела. Он приблизил руку к губам и попробовал то, что лежало в его ладони; это было золото. Они оглядели грот. В одном его углу блестело застывшее, неподвижное пламя. Это был кусок отполированного водой горного хрусталя, над которым в скале зияло отверстие. Сквозь него просвечивало небо. Дон Эстебан подошел к похожей на гроб прозрачной глыбе и заглянул в ее глубину. Сначала он увидел только миллиарды движущихся огоньков, ошеломляющий серебряный водоворот. Потом ему показалось, что все вокруг темнеет, и появляются большие, раздвигающиеся куски березовой коры. Когда они исчезли, он увидел, что из глубины ледяного кристалла на него кто-то смотрит… Коричневое лицо, все в резких морщинах, с узкими, как лезвие клинка, глазами. Оно злорадно улыбалось.

С ПРОКЛЯТЬЕМ ударил дон Эстебан по кристаллу… Лицо искривилось смехом и исчезло.

От грота тянулась сеть коридоров. Они выбрали самый широкий, зажгли приготовленные факелы и двинулись вглубь. На их пути черной пастью открылся в галерее боковой коридор. Оттуда вырывался воздух, горячий, как огонь. Они перепрыгнули это место. Когда начал догорать последний факел, грунт захрустел у них под ногами. При последних вспышках света они увидели, что стоят на золотых самородках.

Но этого им было мало. Они стремились, узнав Уста Мазумака и его Глаз, увидеть также и его Чрево. И вот дон Эстебан шепнул товарищу, что видит что-то. Гуилельмо напрасно оглядывался из-за его плеча. «Что там?» — спросил он.

Вдруг в глубине показалось висящее в воздухе призрачное, огромное лицо, с опущенными глазами. Дон Эстебан закричал. Это был нечеловеческий крик, но Гуилельмо понял слова. Его товарищ призывал Иисуса и Божью матерь, а такие люди, как дон Эстебан, произносят эти имена только лицом к лицу со смертью…

Доктор Вантенеда замолчал и откинулся в кресле. Затаив дух, Веланд ждал конца рассказа.

— В верхнем течении Аракверити индейцы — охотники на рогачей — выловили белого человека. К плечам у него была привязана надутая воздухом шкура буйвола, спина изрезана, а ребра выломаны в стороны, наподобие крыльев. Индейцы, опасаясь войск Кортеса, пытались сжечь труп, но им помешала конница Понтерона, прозванного Одноглазым. Труп доставили в обоз и опознали в нем Гуилельмо. Дон Эстебан исчез бесследно.

— Откуда же известна эта история? — проскрежетал чей-то голос. Веланд оглянулся. Неверное пламя свечей освещало лимонно-желтое лицо с бескровными губами.

— Вначале я повторил рассказ старого индейца. Он говорил, что Мазумак своим Глазом видит все. Может быть, он выражался несколько метафорически, но в основе был прав. Это было начало XVI века, и европейцы не слишком много знали о возможностях, скрытых в шлифованных стеклах. На голове Мазумака и в его Чреве стояли гигантские куски горного хрусталя, созданные ли силами природы, обработанные ли человеческой рукой — неизвестно. Глядя в один, можно было видеть все, что делается вокруг другого. Это был своего рода телевизор или, если хотите, перископ, составленный из двух зеркальных систем, удаленных друг от друга на тридцать три километра. Индеец, стоявший на вершине Головы, видел святотатцев, вступающих с Чрево Мазумака. Быть может, не только видел, но и мог вызвать их гибель.

— А где этот необыкновенный телевизор? — спросил Веланд.

Улыбка доктора Вантенеды становилась все безучастнее, как будто вместе с исчезающими в сумерках вершинами он уплывал в горную, ледяную, молчаливую, одинокую ночь.

— Этот дом стоит как раз у входа в Уста Мазумака. Долина Молчания — та, на которую выходят окна дома. А дон Эстебан и дон Гуилельмо пришли со стороны Ворот Ветров. Там еще можно найти остатки обвалившейся Головы Коня.

— А вход в пещеру?

— Вход этот находится в получасе ходьбы от нашего дома, но Уста замолкли навеки — горные обвалы засыпали проход, а пещеру завалило землетрясением. У входа осталось немного золотого песку, но поток, который не мог уже проникнуть в подземелье, залил дно котловины, образовав Озеро Мертвой Руки. Что произошло потом, когда испанцы попытались преодолеть звериную тропу, кто обрушил на колонну пехотинцев Кортеса, каменную лавину — индейцы или буря, — неизвестно. Думаю, что никто об этом никогда не узнает.

— Ну, доктор Вантенеда, все гораздо проще. Озеро можно выкачать, скалы раздвинуть машинами, подъемными кранами, не правда ли? — проговорил маленький толстый господин, раскуривая сигару.

— Вы так думаете? — Вантенеда не скрыл презрения. — Нет такой силы, которая бы открыла Уста Мазумака, если он этого не хочет, — сказал он, стремительно отталкиваясь от стола. И, повернув свое кресло с такой силой, что резина колес засвистела, он выехал в раскрытую дверь. Через минуту все начали выходить. Веланд все еще сидел за столом, заглядевшись на колеблющееся пламя свечи.

— Необыкновенная история, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

Перед ним стоял желтолицый человек, возражавший Вантенеде.

— И вы этому верите? — сказал он с явной насмешкой. — Уважаемый доктор Вантенеда — хороший бизнесмен и заботится о развлечениях постояльцев. Неспроста он изображает обедневшего испанского дворянина.

— Как, — сказал, вставая Веланд, — вы думаете, что эта история…

— Небылица, реклама, конечно. Я подозреваю, что даже его кресло составляет часть декорации…

Кивнув Веланду, желтолицый вышел. Открылась дверь… Веланд поднял глаза и вздрогнул от неожиданности.

— Мистер…

— Без имен, — ответил вошедший. Воротник у него был поднят, на голове шляпа. В знак приветствия он поднес к ее полям палец.

— Как вы сюда попали?

— Чертовская дыра. У меня к вам дело.

— Дело? — Веланд поморщился. — Я в отпуске, меня замещает Корделль.

— Этого Корделль не может сделать.

— Черт возьми! — Веланд был зол. — Что за новая история?

Он уже шел к двери и вдруг остановился.

— Но, — сказал он, — как вы сюда попали? Ведь поезд приходит только раз в день — утром.

— Я прилетел на вертолете.

Веланд протяжно свистнул и молча последовал за прибывшим.

III

Дональд Веланд прилетел в Париж и встретился с агентом, который должен был помогать ему во всесторонней «обработке» Шардена. Договорившись с Веландом, агент исчез из Парижа. Через неделю он вернулся с весьма неутешительными вестями. Оказалось, что профессор занимает большой дом в Ла Шапелль-Неф, в 230 километрах на северо-восток от Парижа, живет необычайно замкнуто, не появляется в обществе и принципиально никого не принимает у себя, а о переговорах с американцами и слышать не хочет. Агент закончил свой отчет выражением уверенности, что дело еще не проиграно, и передал Веланду приказ подготовиться к выезду.

Однажды вечером агент позвонил ему из города, сообщив, что плод созрел. Через четверть часа он был в отеле и за чашкой черного кофе изложил доктору подробно разработанный план операции. «Благоприятное стечение обстоятельств» состояло в том, что единственный в радиусе тридцати километров постоялый двор сгорел дотла. Посетив для отвода глаз его пепелище, Веланд должен был направиться прямо к дому Шардена. Расчет строился на том, что профессор не откажет в гостеприимстве одинокому заблудившемуся иностранцу. Агент предложил доктору точный и сжатый перечень соответствующих взглядов и убеждений, которые нужно было изложить Шардену. И ему нельзя было, — ясное дело, — признаваться в своих связях с Энтомологическим институтом в Принстоне, предложение которого Шарден в свое время отверг. Главным пунктом плана была подготовка почвы для приглашения Шардена на конференцию энтомологов в Лос-Анжелосе.

Веланд добросовестно повторил все пункты приказа и, когда агент отправился за машиной, принялся штудировать новые подробности своей биографии.

На другой день после обеда доктор сел за руль туристского тальбо. Чтобы подчеркнуть невинность прогулки, из багажника торчали удочки, а сверху была привязана скатанная палатка. Стоя на тротуаре у гаража, агент едва заметно махнул рукой, и Веланд, заглядывая в автомобильную карту Северной Франции, разложенную на пустом сиденье рядом с ним, один двинулся выполнять задание.

Мчась по асфальтовому шоссе, Веланд обдумывал все детали ожидавшего его приключения, старался представить предстоящую беседу. Он мысленно повторял свои новые взгляды, определял этапы деятельности и, готовясь к решающему испытанию, не без удовольствия обнаруживал в себе способности, о которых раньше и не подозревал.

Заметив глыбы известковых скал, залитых последними лучами солнца, он нажал на тормоз. Едва автомобиль остановился, Веланд вышел, вывинтил свечи и снял карбюратор, чтобы создать полное впечатление вынужденной остановки.

В нескольких шагах от шоссе, за старыми деревьями тянулись легкие пряди тумана. На западе небо нависало крутой красной стеной. Веланд затоптал окурок, потянулся и обошел машину. Он посмотрел на лампочку над номером и презрительно пожал плечами, как будто хотел оказать: «Проклятое старье!». С этой минуты он начинал игру, и, хотя вокруг не было ни души, он, чтобы лучше войти в роль, вел себя так, будто в самом деле потерпел аварию. Веланд еще раз заглянул в мотор, посмотрел, есть ли на руках следы масла, и, отыскав нужное направление, решительно двинулся напрямик, через поля.

Было очень тихо. Его окружила пустота — раньше ее отгонял рокот мотора.

…Ему казалось, что он давно уже прошел постоялый двор (темнота сгустилась, облака накрыли луну, и трудно было ориентироваться). Веланд вытянул руки. Они упирались в шершавую стену. Веланд обошел ее и остановился. Перед ним дымилось серое пожарище. Он шагнул вперед.

— Эй, — закричал он, — есть тут кто-нибудь?

Что-то заскрипело за его спиной. Он обернулся. Свет ослепил его. Только через несколько минут он заметил очертания сарая. Большие ворота слегка приоткрылись, и низко над землей показалась голова, повязанная закопченным платком.

— Что здесь произошло? — спросил, подходя, Веланд. — Я хотел переночевать…

— Дом сгорел, — прохрипел голос. Это была очень старая женщина. Красный свет слабо освещал ее лицо сморщенное, как сухая груша.

— А вы кто такая? — спросил Веланд. Нужно было идти, но что-то его удерживало.

— Я? — она минуту молчала. Набежал ветер и шевельнул седую, окрашенную розовым светом прядь. — Мать.

— Это был несчастный случай?

— Поджог, — ответила она спокойно, так спокойно, что Веланд испугался. Молчание затянулось.

— А нет здесь поблизости другого дома? Я приехал издалека, машина моя сломалась, не знаю окрестностей, — поспешно сказал Веланд.

— Там, — старуха показала направление, — но туда нельзя ходить. Это Жакоб Шарден.

— А кто такой Шарден?

Он должен был уйти, но стоял. Может, потому, что старуха смотрела ему в лицо. Голову она наклонила набок и смотрела снизу вверх так пристально, что Веланд опять почувствовал беспокойство. Ворот расстегнулся на ее груди. Она начала дрожать к тряслась все сильнее. Слезы блеснули в ее глазах, но это не был плач. Веланд оцепенел.

— Муравьи… — выдавила она, наконец.

— Что?!

— Он пасет…

— Что делает? — непослушными губами спросил Веланд.

— Муравьев. Пасет муравьев…

Веланд кашлянул, энергично поправил ремень мешка, кивнул старухе и сказал:

— Это там?

Он пошел, она ответила вслед:

— Там, за скалой Епископа.

Она снова затряслась, как бы сдерживая бурный кашель, и вышла из сарая, до пят укутанная одеялом. Веланд прошел уже несколько шагов и вдруг понял. Это был не кашель, а смех.

Он нервно оглянулся. Старуха все еще стояла на том же месте и смотрела ему вслед. Дрожь прошла у него по спине. Он почти побежал вперед.

IV

У дома была плоская, широкая крыша и темные окна. Приблизившись, Веланд заметил, что над стеной протянута мелкая стальная сетка. Доктор пошел вдоль стены. Удивительно: на четыре фута от нее трава не росла, как будто была выжжена. Мелкий щебень скрипел под ногами. Наконец, в густой тени показалось углубление. Это была калитка, напоминавшая шлюз канала: массивная дубовая плита, обитая жестью и плотно пригнанная к нише. Сбоку виднелся звонок. Веланд нажал его раз, другой, потом третий. Собака исступленно лаяла, но в доме было темно и тихо. Вдруг раздался голос:

— Кто там? Что надо?

В круглом застекленном отверстии блеснул глаз, как будто дверь ожила. Веланд кашлянул.

— Я путешественник, — сказал он поспешно, — машина моя сломалась и стоит на шоссе. Я пошел… не знал дороги… еле нашел постоялый двор, но там одни угли. Мне сказали, что вы тут живете и могли бы меня приютить на ночь…

Веланд боялся, не выдаст ли его акцент. Как же тут через дверь излагать прогрессивные взгляды? Но голос ответил:

— А вы одни?

— Совсем одни.

— А багаж у вас есть?

— Только вещевой мешок.

— Х-ха… «только мешок», — передразнил голос. Зрачок сузился, как острие булавки. — Только мешок, ничего себе. Мешок вы должны оставить снаружи.

Веланд сделал, как было сказано. Он был зол, потому что в боковом кармане мешка лежал портативный фотоаппарат.

Двери приоткрылись. Он увидел голову в старой фетровой шляпе, под шляпой — темное лицо с острым носом.

— Одну минуту, — остановил его хозяин. — А в карманах ничего лет?

— В карманах, — пробормотал Веланд, не ожидавший такого приема. — Ничего, только папиросы и бумажник…

— Ну, ну… — сказал тот и, наконец, впустил его. Дверь была толстая, как у сейфа. Хозяин запер ее. При звуке защелкивающегося замка Веланд весь внутренне подобрался. Начиналась игра.

Двор был бетонирован, ни следа травы, деревьев или другой растительности.

Окна наглухо закрыты ставнями. «Пригнано, как на подводной лодке, — подумал Веланд, — Ну да старику есть, что прятать от мира».

Из будки выскочил огромный пес.

— Лежать! — бросил хозяин и пошел к дому.

На нем был длинный суконный халат, на ногах резиновые туфли. Когда он открыл дверь, Веланд увидел, что в комнатах светло, — значит, профессор еще не спал. Это ставни закрывали окна. В воздухе носился едва уловимый запах каких-то химикалий. В кирпичном камине пылали дрова. Легкой сеткой пепла крошился вишневый жар. На стенах блестели сотни стеклянных трубок и цилиндров. Пол застилали плохо выделанные шкуры: жесткие, с торчащей космами шерстью. Самая большая, тигровая, лежала перед камином. В стеклянных глазах зверя мерцали медовые искры.

Профессор открыл шкафчик, вынул длинный белый хлеб и флягу. Наливая, вино в фарфоровые кружки, разрисованные цветами, он несколько раз посмотрел не столько на самого Веланда, сколько в его сторону, как бы проверяя что-то вокруг него. В конце концов эти взгляды начали беспокоить доктора. Он проследил за взглядом Шардена, но не заметил ничего подозрительного.

— Вы приезжий? — спросил, наконец, профессор, жестом приглашая к столу. Веланд поблагодарил и, намазывая маслом корку хлеба, ответил:

— Да, я ехал на машине из Парижа, но у меня сломался мотор.

— Вы выехали на week-end?.

— На рыбную ловлю, — ответил Веланд.

— Гм, наверное, на форель?

— Да. Шарден добродушно улыбнулся.

— А у вас есть опыт в этом великом искусстве? Простите, что я так бесцеремонно спрашиваю, — добавил он, — но все рыбаки — одна большая семья…

Веланд ответил веселой улыбкой.

— Я начинающий, — сказал он, — но некоторые успехи уже есть…

Веланд потягивал вино, наблюдая, как взлетают искры с рассыпавшихся поленьев. Смех подступал у него к горлу и щекотал гортань. Большое дело — Шарден! И вот он в «крепости», и француз угощает его снедью из своих кладовых!

Веланд стал очень общительным.

— Простите мое вторжение, но… я был так расстроен и голоден, — он улыбнулся, — что даже не представился. Прошу извинить. Моя фамилия Веланд, Дональд Веланд.

Он на мгновение остановился, ожидая вопроса: «Вы американец?». Ответ был готов, но вопроса не последовало.

Вместо этого хозяин, перегнувшись в кресле, подал ему руку и сказал:

— Я рад, что мог вам помочь. Мое имя Шарден.

— Шарден?! — воскликнул Веланд. — Не может быть? Шарден!

От волнения он даже встал.

— Профессор Шарден! Вот необыкновенный случай! И говори после этого, что в цивилизованном мире не бывает чудесных совпадений!

— Вы меня знаете? — спросил хозяин. Он смотрел на Веланда спокойно, как старуха на пожарище. На одно мгновение Веланд как бы повис в пустоте, не находя нужных слов, он начал жестикулировать, пытаясь руками выразить радость и удивление.

— Как же… я ведь биолог… И я работал… Правда, сейчас уже не работаю.

— Ах так? — сказал профессор.

— Мне неприятно об этом говорить, это личное, «семейное» дело, — он как бы силился пошутить, — но я не надписал декларацию лояльности. Я не коммунист, но дело касалось моих принципов. Это противоречит духу конституции. Может быть, я еще куда-нибудь устроюсь. А пока… я в черных списках… Но что же это я все о себе да о себе…

Веланд поднял голову. Взгляд его упал на стену. Среди узких, длинных, плотно запечатанных трубок светилась широкая банка.

— Прекрасная у вас тут коллекция.

Он подошел к стене. В банке, прикрепленной скобками к стеклянной пластинке, виднелись образцы гигантских термитов. Там был рабочий термит, не больше личинки майского жука, и несколько термитов-солдат — огромных, уродливых созданий.

— Вы так думаете? — Шарден встал и подошел к Веланду. — Вы знаете мою работу о термитах?

— Да. Не помню точно, она вышла лет шесть назад, правда?

— Да, тогда я вернулся из Африки…

Сказав это, он резко обернулся, подошел к двери, отворил ее настежь, заглянул в темный коридор и оставил се открытой. Он взял с бюро что-то розовое, резиновое — это был медицинский стетоскоп — и приложил его к стене, потом — ко всем вещам, стоявшим в комнате. Дольше всего он задержался у окна. Веланд следил за ним с глуповатым лицом. Наконец, Шарден бросил резиновые трубки на пол и закрыл глаза.

— Простите, — объяснил он, — нужно принять меры предосторожности…

Веланд, смущенный, поклонился. Он вспомнил, что старуха говорила что-то о муравьях. Что же? Ах да, что Шарден «пасет муравьев». Что значит «пасет»? Что это могло значить? Может, какое-нибудь местное выражение…

— Направляясь во Францию, вы хотели со мной увидеться?

— Нет. Я вообще об этом не думал, но даже и высказать не могу, как я рад этому случаю…

Он замолчал, взглянув в глаза Шардена, и тихо, но с чувством произнес:

— Ваше открытое письмо против бактериологической войны произвело на меня большое впечатление. Такие заявления сейчас очень нужны. Но, простите мою откровенность, то, что вы написали о наших ученых, по-моему, не совсем справедливо. Не надо обобщать. Есть еще у нас порядочные люди…

Он умолк. Не пора ли вспомнить о конференции энтомологов в Лос-Анжелосе? Нет, еще рановато. Шарден снял со стены большую банку.

— Вы знаете, что это? — спросил он.

Веланд, удивленный, замигал глазами. Что это могло значить? Шутка? Экзамен? Шарден сидел спокойно, ожидая ответа. Доктор посмотрел на банку и кашлянул…

— Это кажется, Termes bellicosus?

— Вы неплохой классификатор. Но… Вы знаете, что я делал в Африке?

— Нет…

Снова стало тихо. Тени прорезали глубокие борозды на щеках Шардена.

— Я шесть раз был в Бельгийском Конго. — Может, рассказать вам?

Профессор сложил руки на груди.

— Вы знаете, что такое джунгли? Откуда вам знать. Зеленая, шальная жизнь. Все — трепет, настороженность, движение. В пестрой гуще прожорливых созданий — умопомрачительные цветы, как взрывы красок, покрытые липкой паутиной, и насекомые — тысячи тысяч неизвестных видов. Не то, что у нас в Европе. Их не надо искать. Ночью вся палатка покрыта бабочками с ладонь величиной: упрямые, но слепые, они сотнями падают в огонь. По палатке ползают тени. Ветер доносит незнакомый звуки. Львы, шакалы… Но это еще ничего… Потом наступает слабость и лихорадка. Целым районом джунглей от шестого градуса южной широты управляет древняя семья вождей. За рекой несколько хижин из обожженной солнцем глины и соломы. Там и жил Нфо Туабе. Он не знал английского, откуда ему знать. У меня было два переводчика: один переводил мои слова на диалект побережья, а другой с диалекта на язык бушменов. Нфо Туабе нарисовал мне карту и обозначил на ней границы своих владений. Я спас его сына от сонной болезни. И вот за это…

Не открывая глаз, Шарден вынул из внутреннего кармана блокнот. Веланд увидел страницу, исчерченную красными чернилами, — какие-то запутанные линии.

— Трудно ориентироваться… Здесь джунгли кончаются, как срезанные ножом. Это — граница владений. Я спросил, что же за джунглями, там, дальше. Он не хотел об этом говорить ночью. Пришлось подождать дня. И вот тогда в этой зловонной конуре без окон… вы представить не можете, как там душно… сказал мне, что дальше начинаются муравьи. Белые муравьи, строящие огромные города. Их страна простирается на много километров. Рыжие муравьи воюют с белыми. Они приходят из джунглей гигантской живой рекой. Тогда слоны стадами покидают окрестности. Убегают тигры. Даже змеи. Из птиц остаются только сипы. Муравьи идут так неделю, иногда месяц. Днем и ночью. Ржавым живым потоком. Рыжие муравьи, уничтожив белых сторожей, входят в их город. Они никогда не возвращаются. Что с ними происходит — неизвестно. Но на другой год сквозь джунгли пробираются новые полчища. Так было при его отце, при деде и прадеде. Так было всегда.

Земля в городе белых муравьев очень плодородна. С давних времен люди пытались завладеть ею, огнем уничтожая гнезда термитов, чтобы расширить свои участки, но проигрывали в этой борьбе. Посевы погибали. Тогда они строили шалаши и деревянные изгороди. Но термиты добирались к ним по подземным коридорам и так подтачивали постройки изнутри, что от любого толчка они разваливались. Пробовали и глину. Но тогда вместо рабочих термитов появлялись «солдаты»… Термитники достигают восьми метров высоты. Даже сталь их не берет.

Безглазые мягкие, белые насекомые существуют три миллиона лет, не видя света. Вы знаете эксперимент Колленжера? А исследования Глосса? Белых муравьев изучал Пакард, Шмельц, Кливленд… Но никто из них даже не подозревал… не подозревал…

— Вы понимаете? — прошептал Шарден, придвигаясь к Веланду. — Я спас его сына и за это… О, это был мудрец! Он знал, как отблагодарить по-королевски. Седой, с лицом, как закопченная маска колдун сказал мне:

— Всю равнину на многие мили покрывают термитники — трудно между ними пробираться. Среди миллионов этих окаменевших гнезд, где клокочет слепая жизнь, есть необыкновенное — маленький черный кривой термитник. В нем хранится сердце муравьев.

Больше он ничего не сказал.

— И вы ему поверили?.. — прошептал Веланд.

— Я возвратился в Бом. Купил динамит, кирки, лопаты, заступы, снаряжение; баллоны с серой бикфордов шнур, маски, сетки — все лучшего качества. Две канистры авиационного бензина и целый арсенал всевозможных средств защиты от насекомых. Потом нанял одиннадцать носильщиков и поехал в джунгли. Мы пробирались в них тридцать девять дней. Вначале сбежал проводник, потом переводчик. Бросали вещи и исчезали. Утром, когда я просыпался, молчание, выпученные глаза, перепуганные лица и перешептывание за моей спиной.

Из джунглей мы вышли неожиданно. Внезапно этот дьявольский, душный, бурлящий водоворот листьев, лиан, пресмыкающихся, крикливых попугаев кончился. Куда только хватал глаз — равнина, желтая, как шкура старого льва. На ней конусы термитников.

Здесь мы провели ночь.

Под утро я проснулся со страшной головной болью: накануне неосторожно снял на минуту шлем. Жара была такая, что воздух жег спину, как огонь. Очертания предметов дрожали, как будто горел песок. Я был один. Носильщики сбежали. Остался только тринадцатилетний Уагаду-бой.

Я встал. Вдвоем мы волокли вещи. Несколько шагов в сторону. Потом снова назад за другими вещами, и опять. Эти несколько шагов путешествия мы повторяли под адским солнцем. Несмотря на белую рубаху, мою спину покрыли незаживающие язвы.

Целый день мы шли по городу термитов. Не знаю, есть ли на свете что-нибудь ужаснее. Представьте: со всех сторон, спереди и сзади, каменные термитники высотой с двухэтажный дом. Местами они стояли так тесно, что с трудом можно протиснуться. Бесконечный лес серых колонн, Когда мы приостанавливались, слышался непрестанный слабый мерный шум, временами переходящий в постукивание. Стены дрожали днем и ночью.

Так шли мы два дня, шли наугад: и речи быть не могло об ориентировке. Несколько раз в день я забирался на высокие термитники и смотрел, нет ли того, единственного, о котором говорил Нфо Туабе. Но видел только эти окаменевшие глыбы. Джунгли за нами превратились в зеленую полосу, потом в голубую линию на горизонте и, наконец, исчезли совсем. Запасы поды подходили к концу. В бинокль я видел, что термитники тянутся до горизонта, а там сливаются, как колосья ржи. Мальчик удивлял меня: он делал безропотно то же, что и я, не зная, зачем и почему.

Наконец однажды под вечер, выпив последнюю в этот день порцию воды, я забрался на верхушку очень высокого термитника. Он стоит там, наверное, со времен Цезаря. Почти без надежды я смотрел в бинокль, как вдруг заметил черную точку. Вначале я подумал, что это соринка на стекле, но ошибся — это был тот термитник.

На другой день я встал еще до рассвета. Еле разбудил мальчика. Я набросал план, определил по компасу направление, и мы двинулись, захватив вещи. Термитники здесь были ниже, но зато стояли гораздо чаще. Когда я не мог пробраться, я подавал вещи мальчику, а сам перелезал через верх. Так прошло пять часов. За это время мы продвинулись не больше чем на сто метров…

Я понимал, что так мы ничего не добьемся, но меня уже охватила лихорадка. Может быть, климат там как-то влияет на мозг. Я взял пять шашек динамита и взорвал термитник, стоявший у нас на дороге.

До сих пор мы не мешали друг другу. Теперь же началась война с термитами. Я зажег серу и надел на спину баллон. Вы ведь знаете, как выглядит этот прибор: он напоминает насос, из которого садовники обрызгивают деревья. Или огнемет. Я держал в руке трубку, из нее вырывался едкий дым, разгонявший термитов. Я надел противогаз, другой дал мальчику. Мы обули специальные ботинки, оплетенные стальной сеткой. Только так нам удалось пройти. К вечеру за нашими плечами осталось шесть взорванных термитников. В одном месте пришлось применить бензин: я разлил его и поджег, оставив между нами и термитами огненную преграду.

К ночи до черного термитника оставалось еще около ста метров. О сне не могло быть и речи. Вам приходилось шесть часов подряд сидеть в противогазе? Нет? Чтобы свободнее вздохнуть, я расслаблял маску и тогда задыхался от дыма. Но это было лучше, чем термиты. Наконец настал день.

Мы дошли до черного термитника. Он был похож на кривой палец, а сверху гладкий, как полированный. Вокруг амфитеатром стояли термитники, низкие, широкие, и что удивительно: все они наклонились к нему, как уроды, окаменевшие в нелепом поклоне. Я сложил все запасы в одном месте этой площадки (она была шагов сорок в поперечнике) и принялся за работу. Я не хотел уничтожать динамитом черный термитник. С минуты, когда мы вошли на эту площадку, термиты оставили нас в покое. Наконец-то можно было снять маску! Какое блаженство! И этот черный термитник, загадку которого я сейчас решу. Счастливее меня не было на земле человека. Как сумасшедший, я пел и плясал, не замечая льющегося со лба пота. Пораженный, смотрел на меня мой Уагаду: он думал, наверное, что я поклоняюсь черному божку.

Однако я быстро успокоился. Причин для радости было немного: вода кончилась, еды едва хватило бы на двое суток. Правда, оставались термиты… Негры считают их лакомством. Но я их есть не мог. Впрочем, голод не тетка. Короче говоря… Я разломал это гнездо. Старый Нфо Туабе говорил правду.

Шарден наклонился. Черты лица у него заострились. Веланд слушал, затаив дыхание.

— Сверху там был слой волокон, как бы тонкая пряжа, необыкновенно ровная и прочная. Внутри — центральное помещение, окруженное множеством термитов. Не знаю, впрочем, термиты ли это. Я в жизни таких не видел — огромные, плоские, как ладонь, покрытые серебристыми волосками, с головками воронкой, оканчивающейся чем-то вроде антенны. Антенны эти упирались в серый предмет, величиной с мужской кулак. Когда я отрывал их от центрального предмета — от этого непонятного шара, они сразу же погибали. Я вынул тот предмет, положил в стальную коробку и тотчас же вместе с моим Уагаду отправился в обратный путь.

Не спрашивайте, как мы добрались до побережья. Мы встретили рыжих муравьев. Я благодарил бога, что не оставил у кривого термитника канистру с бензином. На первом же привале я внимательно осмотрел предмет из черного термитника. Когда я очистил его, появился идеально правильной формы шар из вещества, прозрачного, как стекло, но несравненно сильнее преломляющего свет.

И вот там, в джунглях, обнаружился один феномен. Меня преследовали насекомые: мотыльки, ночные бабочки, пауки, перепончатокрылые — все что угодно. День и ночь они тянулись за мной жужжащей тучей. Собственно, не за мной, а за моим багажом, за металлической коробкой, где лежал шар.

На пароходе было немного легче: разными средствами я избавился от этого бича, новых насекомых не было — их нет в открытом море. Но когда я прибыл во Францию, все началось сначала. Но хуже всего — муравьи. Если я останавливался хотя бы на час, появлялись муравьи. Рыжие, древоточцы, черные, «жнецы», большие и маленькие все тянулись к этому шару, собирались у коробки, покрывали ее кишащим клубком, перегрызали, уничтожали все препятствия, душили друг друга, погибали, выделяли кислоту, чтобы разрушить стальную шкатулку.

Он умолк…

— Дом, в котором вы находитесь, его расположение, меры предосторожности, принятые мной, — всё это оттого, что меня осаждают муравьи…

— Я делал опыты… Корундовым напильником отделил от шарика кусочек — не больше макового зерна: он обладал такой же притягательной силой, как весь шар. Я заметил, что в оловянном сейфе его действие прекращается.

— Какое-нибудь излучение? — охрипшим голосом сказал Веланд. Он очарованно смотрел в закрытое тенью лицо старого ученого.

— Может быть, не знаю.

Мысли вихрем носились в голове Веланда. Шар… мельчайшая частица привлекает насекомых… Тот, кто будет обладать таинственным веществом, станет их властелином!

— И у вас есть этот шар?

— Да. Хотите посмотреть?

Веланд вскочил. В дверях профессор пропустил его вперед, быстро вернулся к бюро, что-то взял и поспешил за доктором в темный коридор. Они вошли в пустую, узкую каморку. В углу стоял старинный большой сейф. Шарден уверенно повернул ключ — звякнул замок. Почти не дыша, Веланд заглянул внутрь: сейф был пуст. Но в следующую минуту в глубине, у самой стены, он увидел шар. В нем слабо мерцал огонек. Не владея собой, Веланд протянул руку. Профессор остановил его.

— Доктор, — сказал он, — Я не хочу охранять не нужное мне сокровище. У меня нет ни средств, ни возможностей, чтобы всесторонне изучить это явление. Я решил пожертвовать этот шар какому-нибудь серьезному институту. Случай привел вас в эти стены. Не могли бы вы мне помочь?

— Конечно, — выпалил Веланд.

Шарден вынул шар из сейфа, протянул его Веланду, но вдруг, охваченный сомнением, остановился.

— А справитесь вы с этим делом?

— Ручаюсь вам. Наш институт располагает лучшими силами!

— Ваш институт?..

— …

Ученый сунул шар в непослушную руку Веланда, отступил и с усмешкой посмотрел на него.

— Вы приехали сюда ловить форель? — сказал он совсем иным, помолодевшим голосом. Потом обернулся, захлопнул сейф, спрятал ключи и потянул американца за собой.

Веланд поплелся сзади.

— Сядьте.

Широкими шагами Шарден ходил по комнате.

— Ваш ночной визит возбудил во мне смутное подозрение. Потом я подумал, что ошибся, и даже, признаюсь, поверил вам. Молодой ученый, без работы, без любимого дела… И все же я решил испытать вас. Прежде всего нужно было создать соответствующую атмосферу: взволновать вас, удивить, обеспокоить, начиная с мелочей. И вот я выслушиваю стены, бросаю значительные взгляды, молчу, задумываюсь… А главная тема? Ее мне подали вы, заинтересовавшись моими термитами. Ну и, конечно, Африка — золотая жила ужасных приключений, лихорадочных снов… А дальше очень просто. У меня в чулане стоит старый пустой сейф, а любимое пресс-папье — хрустальный шар. Правда, он все время лежал на бюро, но я рассчитывал на настроение, и вот…

Веланд, все еще сжимавший шар потной рукой, с проклятием швырнул его на пол.

— Истерика? — холодно спросил француз. — Даже проиграть вы не сумели. Довольно. Я отплатил ложью за ложь, а теперь буду говорить что думаю.

Он наклонился, поднял шар, положил его на бюро.

— Что вы изучали в последнее время?

— Поведение блох.

— А какая у вас была цель? Украсть мою работу о симбиозе муравьев и бактерий?

— Нет! — крикнул Веланд. — Не украсть. Только получить информацию… подробности…

Он замолчал. Было тихо. Потом, все еще стоя перед американцем, Шарден заговорил:

— Я знал тринадцатилетнего мальчика — надежду французской музыки. Это был гений, какие рождаются раз в столетие. Этот мальчик в 1943 г. попал в концентрационный лагерь и быстро потерял силы. Слабых и больных узников убивали. Его привели к врачу-эсэсовцу. Мальчик упал на колени и просил о пощаде. Эсэсовец, казалось, колебался, но увидел во рту ребенка золотой зуб, и судьба мальчики была решена.

Шарден подошел к бюро и возвратился к Веланду с толстой тетрадью.

— Вот золотой зуб, за которым вы пришли. Возьмите его.

Веланд сжался.

— Смотрите, — Шарден открыл тетрадь, — это та самая работа о симбиозе муравьев и бактерий.

Перелистал страницы.

— Вот данные… названия видов… описание опытов… Выводы… все. Это единственный экземпляр. Я даю его вам. Возьмите.

Он протянул тетрадь. Веланд закрыл рукой лицо.

— Не хотите? Понимаю. Вас бы мучили угрызения совести? А так вы всего лишь разоблачены? Но напрасно вы прячетесь! Это не поможет… Смотрите!

Веланд втянул голову в плечи.

— Смотри сюда! — крикнул Шарден таким голосом, что рука Веланда упала, открыв смертельно бледное лицо. Шарден подошел к камину, разорвал пополам тетрадь и изо всей силы бросил ее в огонь.

— Это был единственный экземпляр, — сказал Шарден. — Знаете, почему я это сделал?

Молчание.

— Отвечай!

— Чтобы его не использовали в военных целях…

— Не только. Я сделал это для тебя.

Веланд со страхом смотрел в лицо старого ученого. Шарден подошел к нему, наклонился и сказал, четко выговаривал слова:

— Если бы ты ушел отсюда просто так, тебя бы душила ярость, ты ненавидел бы меня за то, что я разгадал твою игру. Но скоро бы рана, которую я нанес твоему самолюбию, зажила. Но я этого не хочу! Я хочу, чтобы ты запомнил Жакоба Шардена, французского ученого, для которого его работа — самое дорогое и который свой шестилетний труд сжег — для тебя!

Он тяжело дышал, но заговорил спокойнее:

— Я сделал это, не надеясь, что ты переменишься. Люди так быстро не меняются. Ты вернешься в институт и будешь угождать начальству, добросовестно выкармливая чумных блох. Ты слишком труслив, чтобы взбунтоваться. Но, быть может, придет день, когда перед тобой встанет вопрос — сделать подлость или нет? И… может, ты заколеблешься.

Он помолчал.

— Конечно, еще ничего не известно. Но я рискнул. Почему? Это мое дело. У тебя будет время об этом подумать. Вы останетесь у меня или возвратитесь к машине?

Веланд встал как больной.

— Я хочу уйти.

— Хорошо.

Профессор пошел к двери. Веланд стоял посреди комнаты, губы у него дрожали.

— Вы хотите что-то сказать?

— Да.

— Не надо. Все уже сказано. Пойдемте.

Он открыл дверь. Молча прошли они через двор, залитый лунным светом. Щелкнул замок калитки. Веланд переступил порог, но его удержала твердая рука Шардена.

— Возьмите.

Калитка захлопнулась. Американец поднял руку.

В лунном свете блеснул хрустальный шар.

Перевод с польского И.Шиманской.

comments

Комментарии

1

1. Текст подготовлен по публикации в газете «Неделя», 1960 г., № 24 (7-13 авг.) стр. 17, № 25 (14–20 авг.) стр. 16, № 26 (21–27 авг.) стр. 15, № 27 (28 авг. — 3 сент.) стр.16, № 28 (4-10 сент.) стр. 18. Перевод с польского И. Шиманской., рисунки П. Бенделя.

2. Название на языке оригинала — Krysztalowa kula, первая публикация на языке оригинала в сборнике Ст. Лема Sezam i inne opowiadania (Сезам и другие рассказы), Warszawa: Iskry, 1954.

3. Два вставных рассказа (доктора Вантенеды из гл. II и Жакоба Шардена из гл. IV) позднее были использованы Ст. Лемом в романе «Фиаско» (1987 г.).

Прим. М.В.Безгодова

Table of Contents

Станислав Лем Хрустальный шар{1} Рисунки П. Бенделя

I

II

III

IV

Комментарии

1