Annotation

Путешествуя морем, не следует подниматься на палубу во вторую ночь плавания. В полночь вы рискуете натолкнутся на крайне опасного пассажира...

- Фрэнк Белнап Лонг

Фрэнк Белнап Лонг

Вторая ночь в море

Я покинул свою каюту, когда пробило полночь. Верхняя прогулочная палуба была полностью пустынной, и тонкие ленты тумана бродили вокруг шезлонгов, свивались и развивались на блестящих поручнях. Не было ни дуновения ветерка. Корабль грузно продвигался по спокойному морю, погребенному под туманом.

Я ничего не имею против тумана. Облокотившись на борт, я жадно вдыхал влажный и плотный воздух. Тошнота, почти непереносимая, постоянные мучения, одновременно телесные и моральные, тотчас же исчезли. Я чувствовал себя безмятежным и в мире с самим собой. Снова я был способен испытывать физические удовольствия, и я не променял бы этот соленый воздух на жемчуг и рубины. Я заплатил непомерную цену за пять кратких дней свободы и радость открытия Гаваны, острова, окруженного дивным голубым морем. Это обещал мне служащий туристического агентства, предприимчивый и порядочный малый. По крайней мере, я на это надеялся.

Я не был богатым человеком, и чтобы соответствовать требованиям Лорилендской Туристической Корпорации, был вынужден глубоко погрузить руки в свой банковский счет. Настолько, что мне пришлось отказаться от таких непременных удовольствий, как послеобеденная сигара, херес и шартрез, которые обычно сопровождают морские путешествия.

Но я был чрезвычайно доволен. Я стоял на палубе и дышал сырым и острым воздухом. В течение тридцати часов я оставался запертым в каюте, во власти морской болезни, более изматывающей, чем бубонная чума и любое другое заразное заболевание. Освобожденный от ее воздействия, я мог, наконец, радоваться, обдумывая ближайшее будущее. Планы мои были завидными и великолепными. Пять дней на Кубе, развалившись в роскошном лимузине, я буду подниматься и спускаться по склонам Малекона, залитым солнцем. Я буду осматривать розовые стены Кабанас и собор Колумба. Посещу Фуэрцу, большой магазин Антильских островов и патио, купающиеся в солнце. Сидя на веранде открытого кафе, буду пить при лунном свете рефреско и наполнюсь типично испанским презрением к Делам и Беспокойной жизни. Потом путешествие продолжится: мы увидим печальную и колдовскую Гаити; острова Святой Девы Марии; таинственный и почти неправдоподобный старый порт Шарлоты Амалии, с его домами под красными крышами без труб, громоздящимися друг над другом чуть ли не до звезд; Саргассово море, где ловят последних радужных рыб и куда ныряют дети, старые посудины с выцветшими корпусами и неисправимо пьяными капитанами. Облокотившись на бортик, я грезил о Мартинике, куда попаду через несколько дней, об индийских и китайских проститутках Тринидада. А затем, внезапно, я почувствовал головокружение. Ужасная болезнь снова обрушилась на меня.

Морская болезнь, в отличие от других недугов, действует строго индивидуально. На всем свете нет двух людей, испытывающих одинаковые симптомы. Что касается меня, я ее познал во всем ее жутчайшем многообразии! Оторвавшись от поручня, задыхаясь, я упал без сил на один из трех, забытых на палубе, шезлонгов.

Почему стюард оставил эти стулья снаружи? То была загадка, которую я не мог разгадать. Очевидно, он допустил оплошность, так как не только пассажиры не выходили на палубу в столь поздний час, но, кроме того, стулья из ивы портил туман. Однако, как бы там ни было, я был слишком признателен ему за возможность воспользоваться его небрежностью, чтобы упрекать в забывчивости. Я растянулся во весь рост. Я извивался, корчился, я задыхался, но все же пытался убедить себя, что не настолько болен, как мне кажется. Внезапно, тошнота достигла степени пароксизма.

От стула исходил гнилостный запах. Это было несомненно. Повернувшись, я прижался щекой к влажному полированному дереву. И в мои ноздри хлынул едкий и совершенно омерзительный запах. Он одновременно притягивал и отталкивал. В какой-то мере это приглушило физическое страдание, но с другой стороны наполнило меня бесконечным отвращением.

Я попытался встать со стула, но безуспешно, поскольку у меня не было никаких сил. Невидимое присутствие, казалось, давило на меня. И потом, подо мной зияла пустота. Я не шучу. Именно так и было. Даже основы нашего реального и привычного мира осели, словно их поглощало нечто… Я уходил в глубину. Разверстывались бездонные пропасти, и я погружался в них, потерянный, обреченный… Корабль, однако, оставался таким, как был. Корабль, палуба, шезлонг продолжали нести меня, и тем не менее, вопреки этим реальным предметам, я парил над непостижимой пустотой. Я ощущал, как меня неумолимо несет в бездну. Словно мой шезлонг оказался в ином мире, со множеством измерений, в то же время не покидая и наш, трехмерный… Неожиданно я заметил странные тени и формы, окружавшие меня. Я видел огромные темные заливы, внедряющиеся в земли, лагуны, атоллы, гигантские серые водоросли. Я опускался все глубже и глубже. Я погрузился в черный ил. Мои чувства уже ни на что не реагировали. Тлетворное испарение губило меня, разрушало мои жизненные начала и переполняло меня адским мучением. Я блуждал, одинокий, в глубинах. Формы, сопровождавшие меня, были темными, мертвыми и иссохшими. Их маленькие обезьяноподобные головки, с глазами без зрачков, дергались, пораженные психозом.

И внезапно видение рассеялось. Я снова сидел в шезлонге, и туман был все таким же плотным. Корабль продолжал продвигаться по спокойному морю. Но запах, запах оставался: терпкий, резкий, омерзительный. Я вывалился из шезлонга, мучимый невыразимой тоской. Мне казалось, что я вынырнул из утробы какого-то всемирного узурпатора, познав в одно мгновение всю нечисть вселенной…

Не моргнув глазом, я созерцал погруженный в ночь ад фламандских и итальянских примитивистов. Я перенес спокойно пытки, изображенные Босхом и Кранахом, я не стонал, глядя на отвратительные чудеса, написанные Брейгелем Старшим, его жуткими сливными желобами, женщинами-вампирами, уродливыми демонами, покрытыми гнойниками. Ни «Души проклятых» Синьорелли, ни «Капричос» Гойи, ни чудовища с глазами без зрачков Сегрелля не заставили меня ощутить того ужаса, который вызвал запах стула. Я содрогался всем телом.

Мне удалось, не помню, как именно, добраться до внутренних помещений корабля, и я оказался в теплом салоне первого класса. Там, задыхаясь, я ожидал прихода стюарда. Я нажал на кнопку «Стюард палубы», находившуюся на деревянной панели возле центральной лестницы. Изо всех сил я надеялся, что он появится до того, как станет чересчур поздно, до того, как запах сверху проникнет в широкий пустынный салон.

Стюард работал весь день, и стаскивать его с постели в час ночи, было преступлением. Но мне необходимо было с кем-нибудь поговорить, а поскольку за стулья отвечал стюард, я и вспомнил о нем, думая расспросить. Он должен был знать. Он бы был способен дать мне объяснения… по поводу стульев… стульев… в голове у меня все путалось, я чувствовал, что впадаю в истерику.

Обратной стороной ладони я стер пот, струившийся со лба, и с облегчением увидел приближающегося ко мне стюарда. Он появился на верху лестницы, и казалось, спускается ко мне сквозь голубоватый туман.

Он был чрезвычайно предупредителен и любезен. Склонившись, участливо положил руку мне на плечо.

— Да, мистер? Чем могу быть вам полезен? Быть может, на вас плохо подействовала погода? Что я могу сделать?

Сделать? Все было жутко неловко. Я смог лишь пробормотать:

— Стулья… На палубе. Три шезлонга. Почему вы их там оставили? Почему не занесли?

Не этот вопрос я хотел задать. Я собирался расспросить его о запахе. Но увидев стюарда, стоявшего передо мной, такого учтивого и обеспокоенного, я было подумал, что он лицемер и негодяй. Он делал вид, что беспокоится из-за меня, а сам подстроил мне гнусную ловушку, довел до совершенно обессиленного и жалкого состояния. Он нарочно оставил шезлонги на палубе, он знал, что нечто придет на них расположиться.

Но я не был готов к почти мгновенной перемене, преобразившей человека. Несмотря на затуманенное сознание, я сразу же понял, что допустил страшную несправедливость по отношению к нему. Он не знал. Кровь отхлынула от его щек, челюсть отвалилась. Он стоял передо мной неподвижно, и некоторое время я даже опасался, что он упадет в обморок, рухнет на пол.

— Вы видели эти стулья? — пробормотал он, наконец.

Я подтвердил.

Стюард наклонился и схватил меня за руку. Он был бледен, как смерть. На белом лице блестели глаза, округлившиеся от страха и неотрывно уставленные на меня.

— Оно черное и мертвое, — сбивчиво заговорил он. — Лицо обезьянье. Я знал, что это снова вернется. Оно появляется на борту всегда в полночь, во вторую ночь в море. Оно знает, где я прячу шезлонги. Переносит на палубу и усаживается на них. В последний раз я его видел. Оно вертелось на стульях: вытягивалось и сворачивалось. Как угорь. Оно располагается на трех шезлонгах. Когда оно меня заметило, то поднялось и двинулось ко мне. Я обратился в бегство. Я вбежал сюда и закрылся. Но я видел его через окно.

Стюард поднял руку и указал место.

— Там. Через то окно. Лицо было как раз перед стеклом. Совсем черное, совсем иссохшее, совсем разъеденное. Обезьяноподобное лицо, мистер. Храни нас Господь! Обезьянья морда, мертвая и изъеденная. Она была мокрой… из нее что-то сочилось… Мне стало так страшно, что я не мог дышать. Стоял и шептал молитвы. Затем это исчезло.

Он икал.

— Доктор Блоджетт был исцарапан и изорван до смерти, без десяти час. Мы слышали его крики. Очевидно, отойдя от окна, оно вернулось, село на стулья и просидело еще минут тридцать-сорок. Потом отправилось в каюту доктора Блоджетта, убило его и забрало одежды. Ужасно. У доктора Блоджетта больше не было ног, лицо превратилось в месиво. Он был весь покрыт следами когтей. С простыни его койки капала кровь.

Стюард помолчал.

— Капитан велел никому ничего не говорить. Но нужно, чтобы я кому-нибудь рассказал. Я больше не могу, мистер. Я боюсь… Мне необходимо говорить. Уже в третий раз оно появляется на борту. В первый раз оно никому ничего не сделало, лишь уселось на шезлонги. Оставило их мокрыми и липкими, мистер, полностью заляпанными тошнотворной слизью.

Я смотрел на него, остолбенев. Что этот человек пытается мне рассказать? Он совсем свихнулся? Или же я сам чересчур ошарашен, чтобы понять его?

Стюард продолжил с горячностью:

— Трудно объяснить, мистер, но этот корабль посещает призрак. При каждой поездке во вторую ночь в открытом море. И каждый раз оно усаживается на эти стулья. Вы понимаете?

Я понимал не очень ясно, но пробормотал тихое «да». Мой голос дрожал и, казалось, доносился с другого края салона.

— Там, снаружи что-то есть, — залепетал я. — Оно ужасно. Там, вы слышите? Чудовищный запах. Мой мозг! Не знаю, что навалилось на меня, но было ощущение, будто нечто сминает мой мозг. Здесь…

Я поднял палец и провел им по лбу.

— Нечто тут… нечто…

Стюард, похоже, отлично понимал. Он кивнул головой и помог мне встать. Он был еще в сильном волнении, но я чувствовал, что он хочет помочь мне, успокоить и ободрить.

— Каюта 16 Д? Да, конечно. Идите прямо, мистер.

Стюард взял меня под руку и повел к центральной лестнице.

Я с трудом передвигал ноги. Моя слабость была столь очевидной, что стюард, полный сострадания, поддерживал меня с героическим благородством. Два раза я оступался и, наверняка бы, упал, если бы рука спутника, обнимавшая меня за плечи, не восстанавливала моего равновесия.

— Еще несколько шагов, мистер. Вот так. Не спешите. Ничего с вами не случится, мистер. В каюте, когда мы включим вентилятор, вам станет лучше. Не торопитесь, мистер.

У дверей каюты я просипел ему на ухо:

— Теперь я чувствую себя хорошо. Я позвоню, если вы мне понадобитесь. Помогите мне… помогите войти. Я хочу лечь. Эта дверь закрывается на ключ изнутри?

— Да, конечно. Но может, мне лучше сходить за водой для вас?

— Нет, не беспокойтесь. Оставьте меня, прошу вас.

— Хорошо, мистер.

Неохотно, убедившись, что я крепко держу ручку двери, стюард ушел.

В каюте было очень темно. Я настолько ослабел, что пришлось всем телом наваливаться на створку двери, чтобы закрыть ее. Она поддалась, легонько хлопнула, ключ выскочил и звякнул на полу. С бурчанием я опустился на колени и начал искать его на ощупь. Но найти не смог.

Я выругался и уже собрался подняться, как рука моя наткнулась на что-то твердое и шероховатое. Я откинулся, задыхаясь. Затем мои пальцы осторожно ощупали предмет, стараясь понять, что это такое. Это… да… вне всякого сомнения, это была туфля. Вверх от нее уходила лодыжка.

Туфля стояла на полу каюты. Кожа лодыжки над обувью была очень холодной.

В одну секунду я вскинулся и заметался по каюте, как дикий зверь в клетке. Я хватал руками стены, потолок. Только бы, Господи, выключатель согласился не убегать больше от меня!

Наконец, мои пальцы наткнулись на кнопку на полированной панели. Я нажал на нее, и темнота рассеялась: в углу дивана сидел человек. Очень хорошо одетый, выглядевший совершенно обыкновенно. Только лица не было видно: оно пряталось за большим носовым платком, накинутым, наверное, специально, чтобы защититься от сквозняков, довольно холодных, проникающих в каюту. Человек явно спал. Он не отреагировал, когда я трогал в темноте его лодыжку, и даже сейчас не шевелился. Вспыхнувшая над головой электрическая лампа, похоже, ничуть его не обеспокоила.

Я почувствовал внезапное облегчение. Сел рядом с непрошеным гостем и вытер пот со лба. Я еще дрожал всем телом, но очевидная безмятежность человека была чрезвычайно успокаивающей. Надо полагать, пассажир, спутавший каюту. Избавиться от него, вероятно, будет совсем нетрудно. Легкое похлопывание по плечу, вежливое объяснение и гость уйдет. Это было бы очень просто, при условии, если я способен действовать решительно. А я чувствовал себя таким слабым, таким больным, таким измотанным… Наконец, мне все же удалось собрать достаточно сил, чтобы поднять руку и хлопнуть его по плечу.

— Извините меня, мистер, но вы ошиблись каютой. Если бы из-за непогоды я не чувствовал себя нездоровым, я бы просил вас остаться выкурить со мной по сигаре, но понимаете… — С трудом, я вымучил улыбку и нервно хлопнул незнакомца по плечу еще раз… — Я бы предпочел остаться один, если вы не возражаете… Сожалею, что разбудил вас.

Однако я тут же понял, что делаю чересчур поспешные выводы. Я не разбудил незнакомца. Он и пальцем не двинул, а его дыхание даже не шевелило платок, прикрывавший лицо.

Снова на меня навалилась тревожная тоска. Я протянул трясущуюся руку и схватил уголок платка. Поступок постыдный, но я был вынужден это сделать. Если лицо гостя соответствовало телу, то все нормально. Но если по какой-либо причине…

Приподнятый угол платка приоткрыл часть лица, в которой не было ничего успокаивающего. С криком ужаса я сорвал платок. В течение мгновения, очень краткого мгновения, я смотрел в лицо, темное и отвратительное, сине-зеленые глаза трупа, приплюснутый обезьяний нос, мохнатые уши, огромный язык, который он, по-видимому, показывал мне. Лицо зашевелилось, закривлялось. Голова начала покачиваться слева направо, давая возможность видеть звериный профиль.

Я бросился к двери, охваченный невыразимым страхом. Я страдал, как животное. Мой поврежденный рассудок был не способен размышлять, агонизировал. Но все-таки, сокровенная часть моего сознания продолжала наблюдать. Я видел, как язык скрылся между губами; черты лица изменялись до тех пор, пока изо рта и слепых глаз не потекли струйки крови. Через несколько секунд рот был уже кровавой раной, быстро расползающейся и ставшей, наконец, алой дырой…

Стюарду понадобилось десять минут, чтобы оживить меня. Он был вынужден, разжав мои зубы, силой вливать несколько ложек коньяка, смачивать мой лоб ледяной водой и тщательно растирать мне ладони и лодыжки. Когда, в конце концов, я открыл глаза, он подчеркнуто отвел свой взгляд. Ему хотелось, чтобы я отдохнул, остался в покое. Похоже, он не доверял собственным реакциям. Однако хорошо, что он объяснил, каким образом привел меня в чувство, и прояснил остальное.

— Одежды были пропитаны кровью… мистер. Я сжег их.

На следующий день он выглядел более разговорчивым:

— Оно носило одежды господина, убитого в прошлой поездке. Мистера… Да, доктора Блоджетта. Я сразу же их узнал.

— Но почему?..

Стюард покачал головой.

— Не знаю, мистер. Может, вы спаслись потому, что пошли на палубу. Может, оно не имело времени ждать? В прошлый раз оно скрылось чуть позже часа ночи, а когда я отвел вас в каюту, было уже больше. Может, корабль прошел зону, в которой оно способно выказывать свою власть. Или, может, оно заснуло и не проснулось вовремя. И поэтому оно… разложилось. Я не верю, что оно исчезло навсегда. На шторах каюты доктора Блоджетта была кровь, и я боюсь, что оно все время будет уходить таким образом. Оно вернется в ближайшее путешествие, мистер… Я уверен.

Он откашлялся.

— Я очень рад, что вы мне позвонили. Если бы вы спустились прямо в каюту, возможно, в следующую поездку оно появилось бы в ваших одеждах.

…Гавана совсем меня не утешила. Гаити показалась болотом с угрожающими тенями. А на Мартинике я не смог заснуть в номере отеля хотя бы на час.

Table of Contents

Фрэнк Белнап Лонг Вторая ночь в море