Акт I

Первый осколок

I’d rather be hated for who

I am than be loved for who

I’m not.

Лучше пусть меня ненавидят

за то, кто я есть, чем любят

за то, кем я не являюсь.

Пролог — Хрустальная туфелька разбивается

Дует ветер, волосы взлетают и треплются. Долгими годами не знавшие ухода, не просто жёсткие — ломкие, пересушенные.

Попавшее в поле зрения предплечье — тонкое, как ветка посреди зимы. Впрочем, и икры вряд ли отличались: из-под колышущегося подола на миг показались ноги — с выцветшей кожей, напоминающей стариковскую.

Заметные тут и там синевато-черные пятна походили на старческие пигментные. При синеватом лунном свете — тем более. Со стороны кто-то решил бы, что по перилам террасы на грани равновесия идёт иссохшая кукла.

Никогда прежде луна не светила так ярко. Может, потому и захлестнуло чувство, которого обычно не замечала.

Странная смесь пустоты и горечи. Почти как смирение. Беспомощность такая, что, казалось, вот-вот рухну.

Как было бы кстати, заиграй сейчас музыка. Я пустилась бы в пляс, как марионетка с оборванными нитями. И, разумеется, начала бы вспоминать прошлое — как нечто само собой разумеющееся.

Вот скучная сказка. О мачехе и сводной сестре, что завидовали прекрасной и доброй девушке. Пытались отнять у неё всё, но потерпели поражение — болтовня злодеек.

Как и во всякой старой сказке, добрая падчерица выходит за наследника престола и живёт счастливо, а злая мачеха со злой сестрой влачат жалкое существование, постепенно стираясь из людской памяти. И в реальности этот естественный ход ничуть не иной.

— Но ведь никто не задаётся вопросом: почему они её мучили? Верно, Роэна?

Прямо передо мной стоит та самая добрая и прекрасная падчерица из сказки. Видно, добиралась без оглядки на приличия: из приоткрытых губ вырывается только тяжёлое, сдавленное дыхание.

Лицо, искажённое ужасом при виде сводной сестры, балансирующей на перилах террасы, — выражение, которого она, в обычные дни, никогда бы не показала.

— О чём вы думаете? Слезайте. Слезайте и скажите мне. Что угодно — только слезайте и скажите!!!

Как тут не улыбнуться. Такому нелепому спектаклю.

Люди говорили: мы с ней — противоположности. Что ж, признаю. Мы — вода и масло. Сколько ни старайся — не смешать. Злая, роковая связь, которой не следовало случиться с самого начала.

Но, даже встретив нас как посторонних, мы — нет, ты и я — всё равно испытали бы глубокое отвращение. А судьба сделала нас «семьёй». В мире дворян, где рождение чертит чёткую границу.

Брак графа Вишвальца, у которого была пятнадцатилетняя дочь, с простолюдинкой, чьей дочери было шестнадцать, с виду уже был дурной идеей. Ведь он мог выбрать себе молодую, воспитанную и бездетную девицу — второй женой.

Однако граф выбрал мою мать, которая жила в нужде, и любители сенсаций раструбили на каждом углу, будто это роман века, прекрасный союз.

Но большинство, за редкими исключениями, не были снисходительны к мачехе и её дочери. Всякое, к чему приставлено «сводная» или «новая», вызывает настороженность, чуждость и необъяснимое отторжение.

Тем более если то, что тебе принадлежит, по сравнению с «новым» несравнимо лучше.

Любовь — чувство, которое в любой момент может опасть, и конец её неизбежен. Это касалось и привязанности отчима к моей матери — ровно в той же мере. Пусть сейчас кажется, что всё вокруг вращается вокруг нас с матерью.

Поэтому мы были готовы. Придёт день, когда отчим вдруг остынет, взглянет на реальность холодно и займётся настоящей кровью. Значит, пока — наслаждайся этой лаской, а потом смиренно прими грядущее, — так мы себе и клялись.

Но другим мы были невыносимы. Они тут же встали на дыбы, будто мир вот-вот перевернётся, и загнали нас с матерью в угол.

Особенно бельмом на глазу была я. Виной — моя сводная сестра Роэна, почти ровесница.

Родня боялась, что, опираясь на милость отчима, я покушусь на место наследницы графского дома — Роэны. Что ослеплённый любовью граф поддастся уговорам моей матери и вручит мне всё — и тряслись от этого.

Значит, нужно было лишь подчеркнуть, что мне не с руки наслаждаться подобным, что в сравнении со сводной я — жалкая девчонка.

Дело пустяковое. Раз есть безупречная Роэна, остаётся только бесконечно сравнивать — и доводить до отчаяния.

Потихоньку подзадоривая моё самолюбие — я ведь, захмелевшая от нового мира, носилась, как жеребёнок на первой свободе. Но девчонке с базара не одолеть леди, рождённой аристократкой.

Их прогноз оказался пугающе точным. Таланты сводной сестры были разительны: если я постигала одно, она — десять. То, что я осваивала, сокращая сон до жути, Роэна повторяла с первого показа — легко, не запнувшись. Сколько ни надрывалась, разрыв не сужался.

Как огромная, непреодолимая «стена». Из-за её исключительности мои усилия нередко просто обесценивали.

Хотя по справедливости нас должны были оценивать по-разному: я начинала с нуля, она лишь повторяла знакомое. Так было бы правильно.

Но в мире дворян таких, как Роэна, считают абсолютной мерой — и я всегда носила ярлык отстающей.

Отчаяннее всего было то, что не нашлось ни одного, кто «по-настоящему» научил бы меня соперничать на равных. Даже моя собственная служанка отворачивалась — что уж говорить о прочих?

Хозяйство графского дома занималось одним: ловко скрывая несправедливый старт, без конца сравнивали нас, вбивая в меня комплекс. Так, чтобы я, сломавшись, снова и снова пряталась в комнате.

Но они не знали. Прозевали. Я могла страдать от неполноценности, но я не из тех, кто запирается и рыдает в углу.

Озлобленный жеребёнок не бежит в тёмный угол: напротив, он ненавидит сводную сестру, завидует ей и хочет присвоить всё её. Так я и сделала: когда отчим, отправившись в торговое плаванье, погиб в буре, я, прикрывшись матерью, взяла власть в доме.

И, словно желая выместить накопленную желчь, затолкала Роэну и её сторонников в сырой подвал и начала их мучить. Гнала благороднейшую барышню графского дома, как служанку, — и истязала. Точно иначе уже не могла вынести — так зло, так жестоко.

Но, как в любой сказке, счастливая развязка достаётся главной героине. Я проглядела очевидное: хозяйка графского дома — «Роэна», и именно она — героиня этой истории.

Решающий момент, которого все ждали, претерпевали и терпели, прошёл незамеченным лишь для нас с матерью. Многие желали, чтобы Роэна снова взмахнула крыльями и улыбнулась — ярко и счастливо.

Что ещё тут добавить?

Что Роэна, натерпевшись от злой мачехи и сводной сестры, с помощью сочувствующих попала на имперский «бал» и, встретившись взглядом с наследником престола, после которой между ними пробежала искра, взлетела в один миг?

Что нас, кого следовало бы бросить в темницу за издевательства над дочерью графа, она — спасла?

Роэна сказала: это — новый шанс. Возможность начать заново. Потому она и освободила нас — прошептала мягко.

Но для остальных всё это стало удобным поводом отплатить за старую боль. И, в итоге, повторилась лишь новая разновидность того же позора.

Так пусть же лучше будет конец. Этой злой связи — с теми, кто, зная, делал вид, что не знает, кто ради Роэны топтал меня. И моей собственной жизни — глупой, что повелась на их ухищрения и плясала как дурочка.

Смотрите: вот он, драматический антураж. Длинные распущенные волосы. Простой белоснежный наряд, без единого украшения. Девушка, опасно стоящая на перилах террасы. И один-единственный зритель, прибежавший по моему зову. Лучшей сцены для финала этой нелепой комедии не придумать. Жаль лишь, что смеяться в голос нельзя.

Вместо этого я тихо спросила Роэну, которая отчаянно махала мне — слезай, скорей.

— Один вопрос… Ты правда ничего не знала?

— О чём вы? Прошу, слезайте.

— Ответь. Ты знала, верно? С какого-то момента ты понимала: что-то идёт не так! Но ты пряталась за спинами всех остальных, высовывая только голову.

Меня всегда удивляло: весь дом графа действовал согласованно, как один, — неужели только Роэна, их центр, ничего не знала?

Порой сравнение было настолько грубым, что резало по глазам, — а Роэна смотрела на меня совершенно спокойно. В её взгляде, наверное, было: «Что с тобой, это так легко — а ты не можешь?»

— Да. Но я думала, что все умеют так же, как я. Что это нужно делать совершенно естественно. Потому и не понимала ваших чувств.

— Значит, знали все. Я не ошибалась.

— Но это в прошлом. Мы можем начать заново. Стоит вам только спуститься. Пожалуйста — спуститесь.

Нет. Мы уже треснул. От имени злобы и зависти. Между мной и ею пролегла идеальная трещина — её не срастить. Вот почему мой упрёк превратился в ненависть, а затем — в жажду крови, и всё покатилось к худшему.

И всё же мне было легко улыбаться: я уже видела себя — победительницей.

«И жили они долго и счастливо» — разве это финал? Нет. Вот он — подлинный конец этой истории.

— Роэна, — я мягко позвала её по имени. И, заметив, как она вздрогнула на мой голос, прошептала: — Я тебя ненавижу.

Пусть ты всю жизнь вспоминаешь мою смерть и мучаешься. Пусть на фоне твоего будущего счастья я стану «стеной», о которую ты будешь раз за разом разбиваться. И пусть падающая у тебя на глазах я — вечно мерцает перед тобой.

С этой мыслью я и шагнула — под её крик, словно под аккомпанемент. Под яркую луну, с террасы вниз — как птица с простреленным крылом. И боль, пронзившая тело, я приняла, словно изощрённое наслаждение.

Так почему же я сейчас жива и двигаюсь? Почему передо мной стоит Роэна — моложе, чем в моей последней памяти?

— Рада знакомству. Я — Роэна. Значит, мы теперь станем семьёй?

Почему жив отчим?

Мне это снится? Или это злая шутка бога — чтобы я снова вкусила муки?

Одно ясно: я вернулась из смерти — и мне суждено снова пройти ту же невыносимую реальность.

До отчаяния ясно.

1. Возвращение

Я распахнула глаза под прямыми лучами солнца. Воздушные занавеси балдахина дрожали и путались в поле зрения.

Смочив суховатые губы кончиком языка, сладко потянулась. Потом приподнялась, опёрлась спиной о подушки и бездумно уставилась перед собой. Шёлковая ночная сорочка мягко обнимала кожу, а податливая пухлость подушек под лопатками окончательно убеждала: не сон.

Это утро разительно отличалось от тех, когда я, дрожа от восторга из-за первой в жизни собственной комнаты, так и не могла толком уснуть.

Тук-тук — кто-то постучал. И, не дождавшись моего ответа, распахнул дверь.

Это была «Мари» — моя назначенная камеристка. Веснушки россыпью на обеих щеках, взгляд — прямо в глаза, и ни тени поклона. Она лишь торопливо прошла к окну и распахнула шторы.

В прошлом «Мари» была такой же. Всегда заносчивая, холодная. За всё время, что повинна была служить мне, — ни единого ласкового слова.

И не думайте, будто при этом она исполняла долг безупречно — ничего подобного. Вела себя так, словно меня нет: делала по приказу, нехотя, демонстративно.

По правде сказать, не последней причиной, по которой меня так яростно сравнивали с Роэной, была именно её неверная манера служить. Почти пустив меня на самотёк, пока я официально не выучила, как живут благородные дамы. И это при том, что Мари назначили помогать именно мне.

Но следом за неведением идёт и неумение распознать несправедливость. Впервые оказавшись в дворянском доме, я просто не могла почуять разницы.

И даже, помнится, думала: «Вот как живут барышни из знатных домов», — и снисходительно терпела их заносчивость. Теперь-то я вижу их нутро насквозь.

Я тихо позвала Мари:

— Твоё имя — Мари, верно?

Она повернула ко мне голову.

— Да, барышня.

Голос — сух до хруста, губы выпячены, слова — сквозь зубы. В зрачках так откровенно плескались недовольство и презрение, что меня разобрал смех. Удивительно, как прежняя я могла не замечать такой грязи — настолько она была явной.

— Ты выглядишь нездоровой.

Мари недоумённо склонила голову.

— Простите? Нет, у меня ничего не болит.

— Горлышко, похоже, сильно беспокоит.

— Нисколько. Совсем нет.

— Правда?

Я мягко улыбнулась и пальцем поманила её ближе. И когда она, растерянная, подошла, схватила за волосы, наклонила — и придвинулась почти вплотную.

— А я-то решила, ты из-за боли в горле не поздоровалась. А вблизи вижу — вполне здорова. Вот так, голову ещё ниже — именно так и следует кланяться.

— Б-барышня, больно… Пожалуйста, отпустите.

— Отпущу. Но взамен с этой минуты, входя, сперва здоровайся как положено. Поняла? А теперь — марш за умывальной водой.

Мари вскочила и почти бегом вылетела. Похоже, сегодня она намеревалась досадить мне как следует: принесённая в латунном тазу вода оказалась ледяной. Ни единого лепестка на поверхности — как и должно быть у барышни, — тоже не было.

Я перевернула таз вверх дном.

Плеск.

Мари уставилась на меня, как на что-то невероятное. Взгляд — «я-то тут при чём?».

— Барышня?

— Принеси заново.

Покосившись на лужу и изображая крайнюю озадаченность, Мари, подгоняемая моим молчаливым взглядом, снова вышла. Вернулась — и принесла воду такой же, как прежде. Я вновь опрокинула таз на пол. И сказала ей самым ласковым тоном:

— Придётся ещё раз.

— Барышня, если вы на меня сердитесь — скажите прямо. Зачем вы так?

— Но ведь ты и сама всё прекрасно знаешь, не так ли?

В прошлый раз Мари подсовывала мне неподобающую для благородной дамы умывальную воду и платье, не соответствующее случаю, чтобы выставить меня посмешищем. И это — в наш первый общий завтрак после моего появления в графском доме, в невероятно важный день.

До сих пор помню, как отчим, увидев меня в дверях столовой, на миг лишился дара речи. Будто увидел нечто постыдное — лицо сморщилось в гримасе, и он прокашлялся.

Напуганная, я застыла как вкопанная.

А мать — как опустила голову, утирая стыд? И главное — невинный вопрос Роэны: «Неужели тебе было трудно одеться?»

Недаром все, встречные по пути к столовой, едва сдерживали смешки.

Я тогда и не поняла, что надо мной издеваются, — решила, что это такое у них приветствие новой барышни, и даже сияла в ответ. «Какие добрые люди», — глупо думала я, всё то время пребывая в нелепом заблуждении

С того дня и началось, верно? Домашние стали сравнивать меня с Роэной. Отрицать и презирать — как дурочку, неспособную даже прилично одеться.

Что уж там — удобно было называть меня дочерью шлюхи, что телом пробилась к графу. Разве не раздражало их, что невежда, не знающая никаких правил, играет старшую — лишь потому, что на год старше?

Но что, если сегодня я явлюсь в надлежащем виде?

— А, мы так и к завтраку опоздать можем. На кого мне, интересно, переложить ответственность? И что скажет отец, когда узнает, почему? Так что готовь как положено. Это твой последний шанс. Ясно?

Побелевшая Мари кивнула и засуетилась. Угроза донести отчиму подействовала безотказно.

Вскоре она вернулась с «правильной» подготовкой и, поглядывая на меня исподлобья, вежливо произнесла:

— Барышня, подаю умывальную воду.

Начиналось правильное утро — такое, какого прежняя Сисыэ ни разу не знала.

* * *

С помощью Мари оделась с иголочки и вышла. Я ощущала взгляды горничных, перешёптывающихся при виде меня.

Подняла подбородок на пол-тона и пошла как можно более высокомерной походкой, чтобы ни дать им ни малейшей зацепки. Придворным манерам выучилась ещё в прошлой жизни.

Пусть я и не столь безупречна и грациозна, как Роэна, но и позора из меня сегодня не выйдет. Так что в моём шаге им не найти ни щёлочки.

— Прошу сюда.

Дворецкий, посланный отчимом проводить меня, говорил подчёркнуто уважительно. Видно, человек близкий к хозяину и привыкший к манерам графа — тем более что его почтительность к моей матери была общеизвестна.

Мы шли по широкому залу к столовой, как вдруг нам навстречу попался рыцарь. Светлые, с серебристым отливом волосы, глаза — глубокая зелень, как свежая листва: лицо — запоминающееся.

Я знала его. Он — меня пока нет. Сердце бухнуло. Я прижала ладонь к груди, словно усмиряя непослушного зверька.

Глупая Сисыэ, ты всё ещё не в себе?

Дворецкий остановился и удивлённо посмотрел на меня, задержавшую взгляд на рыцаре.

— Что-то не так?

Я покачала головой. Лёгким кивком приветствовала рыцаря и двинулась дальше, ничем себя не выдавая. Холодные, бесстрастные глаза на миг блеснули любопытством — и тут же погасли.

Ему, вероятно, было диковинно: в доме нашлась ещё одна барышня, кроме Роэны.

Но это чувство пройдёт так же быстро, как явилось: обо мне он забудет. Потому что в конце любого его взгляда — «Роэна».

Скажу честно. Я, в прошлой жизни, любила этого рыцаря.

Рюстэвин Халберд.

Чистейшей пробы рыцарь. При всей ослепительной наружности — удивительно прямой, до тупости преданный одной-единственной. И я — та, что изуродовала себя безнадёжной любовью, на которую не суждено было откликнуться.

Но теперь это лишь чувство из прошлого. Я знаю: хоть умри — не дотянешься. Значит, цепляться не за что. Потому и прошла мимо. Точнее, очень старалась.

У дверей столовой дворецкий громко возвестил о моём прибытии. В тот же миг распахнулись створы, украшенные изящной резьбой, и открылась просторная зала, ослепительная от золота мебели и каменьев.

Там уже сидели отчим, мать и Роэна. Увидев маму, я улыбнулась и вприпрыжку подбежала — и поцеловала её в нежную щеку.

— Доброе утро!

Мама ответила тем же и улыбнулась:

— Как спала, мой милый жаворонок?

Я, словно стесняясь, опустила глаза.

Отобрав своё тепло у матери, повернулась к отчиму. Его губы были жёстко сжаты — то ли от напряжения, то ли от деланной суровости; тонкая дрожь выдавала в них судорогу.

Он, видимо, решил держаться со мной, приёмной дочерью, подчёркнуто достойно: спина — прямая, поза — внушительная, как и его огромная фигура.

Прежде я робела под одной только его статью и духом, исходившим от телосложения, — пряталась за матерью и не могла толком поклониться.

Не то чтобы он нахмурился из-за моего нелепого костюма — хуже: я даже не догадывалась, что и он сам нервничает из-за меня. Увидев лишь холод его губ и глаз, поспешила заклеймить: «страшный человек».

А потому, когда отчим, не выдержав неловкости, вымучил улыбку — я, увы, пискнула, как последняя простушка. Глупее не придумаешь.

Теперь же поклонилась с той грацией, на какую только была способна, — и лучезарно улыбнулась:

— Доброе утро, отец.

На слове «отец» он едва заметно вздрогнул, но я, как ни в чём не бывало, подбежала и чмокнула его в щеку, шершавую от бороды.

Если Роэна, с её нежной речью и мягкостью, слыла ангелом — почему бы и мне не быть такой?

— Доброе. Ты хорошо спала? Ничто не стесняет?

— Ни капли. Было очень уютно.

Он, наконец, расслабился и тепло улыбнулся. Я снова, придерживая подол, присела в реверансе и вернулась на своё место. Сделала вид, будто не замечаю Роэну, которой не терпелось поздороваться со мной.

Сев — с помощью слуги — я будто только теперь разглядела слегка сникшую Роэну и ровно сказала:

— Значит, ты…

— Я — Роэна, сестра.

— «Сестра» — как-то слишком официально…

Я мягко прищурилась и улыбнулась:

— Называй меня Сисыэ.

И проглотила слова, подступившие к горлу:

Я ни за что не собираюсь быть твоей «старшей сестрой». Лучше уж зови по имени, как чужую.

— Сисыэ? Как я могу дерзнуть — звать вас по имени?

— Можно. Я не хочу, чтобы между нами стояли эти жёсткие «старшая» и «младшая». Слишком уж далёкими нас делают. Да и разница у нас всего в один год.

Щёки Роэны вспыхнули румянцем. С трепетом на лице — и с блеском слёз на ресницах — она прошептала:

— Хорошо. Так и будет.

Тёплая сцена невольно тронула всех улыбкой. Даже мама смотрела на нас с сиянием в глазах.

Я прижала ладони к щекам — словно едва сдерживая восторг от того, что обрела и отца, и почти что подругу в лице младшей.

Тянулось тошнотворное время, волны умиления то и дело прокатывались по залу. Приёмный отец с явным удивлением смотрел на меня — видимо, поражался тому, как безукоризненно я соблюдаю дворянский столовый этикет.

В отличие от матери, которая немного путалась в выборе ножей и вилок к каждому блюду, я ела так уверенно, что никаких подсказок мне не требовалось.

— Где ты этому обучалась?

Я без тени смущения солгала:

— По книгам. Скажите, я не допустила ошибок?

— Значит, ты умеешь читать?

— Да. Я люблю читать.

Мать, поражённая, спросила:

— Сисыэ, с каких пор ты умеешь читать?

Я нарочно состроила печальное лицо и низко склонила голову. Будто совершила большой грех, пробормотала — так, чтобы вызвать у всех сочувствие:

— Простите, что не сказала раньше, матушка. Я выучилась, подсматривая через плечо.

— Почему же ты мне не сказала?

— Не было возможности. Я не хотела, чтобы из-за меня вам было тяжело или больно. Простите, что скрывала.

Приёмный отец, с любопытством поигрывая пальцами у подбородка, спросил:

— Насколько хорошо ты читаешь?

— Почти любые книги. Разве что не редкие издания с примесью древнего языка.

В его взгляде вспыхнуло потрясение: он смотрел на меня как на «гения».

Что ж, неудивительно — освоить грамоту и научиться читать без учителя — дело не из обычных.

На деле же я и на букву «г» в слове «гений» не претендую. Но разве скажешь: «Я научилась этому в прошлой жизни, до возвращения»? Пусть лучше думают, что хотят.

— Впечатляет. Но, пожалуй, тебе стоит учиться как следует. Что скажешь?

Я, будто несказанно обрадовавшись, расплылась в улыбке.

— Да. Я бы очень хотела.

Тут вмешалась Роэна — звонко, радостно:

— Можно, я помогу?

На миг мне показалось, что лицо перекосится. Сжав кулаки, я с трудом подавила накатившую ярость.

* * *

Роэна пользовалась безупречной репутацией. Её мягкая манера речи и безоблачная, чистая улыбка располагали к себе кого угодно. Иногда ей даже говорили: если ангел явится на землю, он будет как Роэна. И те, кто так говорил, считали её по-настоящему доброй.

Прежде, до моего возвращения, я и сама порой думала: она добра. Ведь в некоторых её поступках и правда было столько «бескорыстия», что его трудно было понять.

Проблема в том, что эта «доброта», стоило с неё сдуть оболочку, упиралась в пределы собственного понимания мира.

Я до сих пор помню тот взгляд на нашем первом чаепитии: удивлённый, немного недоумевающий — когда она смотрела на меня, не способную поступать так же, как она. Ей, наверное, было жалко меня; но насколько ранит такой взгляд — Роэна не понимала.

То, что для неё самой было добром, со стороны нередко выглядело жалко и нелепо — и этого она действительно не сознавала.

О-о, эта безмозглая, белоснежная добродетель!

Её привычка мерить всё своим мерилом ранила многих, а затем — обладала странной силой обвинять тех, кто не мог принять эту чистую благость. В итоге недалёкими оказывались не она, а те, кому её милость была в тягость. Я тоже стала жертвой такого добра.

Роэна не понимала, что я — новичок в свете и не в состоянии действовать так же легко, как она. Она не сознавала, что сама — исключение.

И от этой почти до тупости доходящей безобидной злости всегда страдала я.

Будучи искусным во всём, гений не понимает посредственного — и торчит, как камень, сбивающий строй кладки. Как нечто неприятное, нарушающее порядок всех вокруг.

Потому-то я и решила стать и молотком, и зубилом: стесать её выдающиеся грани, раздробить — сделать такой же, как все. Правда, в конце концов выдохлась и рухнула сама.

Значит, больше не стану заставлять её «понимать». Это лишь взаимная пытка. Пока она не выйдет из собственных мерок, всё бесполезно.

Сейчас — тоже.

Едва сдержав подступившую тошноту, я постаралась вежливо отказаться:

— Спасибо за доброту. Но я, пожалуй, воздержусь.

— Почему?

Я улыбнулась Роэне с сочувствием.

— Потому что нам обеим будет тяжело.

Если начнём заниматься вместе, прошлое непременно повторится. Та самая адская полоса прямых сравнений с ней. Я ещё не готова снова это пережить.

Роэна вспыхнула, возмущённо возразив:

— Этого нельзя знать заранее!

— Но ты не умеешь учить. Это непросто.

— Тогда и я научусь, помогая Сисыэ. Разве нельзя?

— Роэна, хочешь, скажу прямо? Я говорю тебе «нет».

Роэна заметно растерялась. Неудивительно: всякий раз, когда она оказывала благодеяние, её называли ангелом. Когда ей ещё приходилось слышать столь резкий отказ?

— Я правда хочу помочь Сисыэ. Ну, пожалуйста! Ты мне не доверяешь?

— Дело не в этом. Я хочу заранее предотвратить то, что может случиться. Я не слишком сообразительна и непременно заставлю тебя тосковать и раздражаться. А может, и рассержу. И тогда люди будут тыкать пальцами и говорить: неуклюжая сводная сестра пришла и испортила настроение юной леди. У меня нет сил терпеть такое отношение.

Не успела я договорить, как мать жалобно вскрикнула и всхлипнула. Видимо, представила это — её лицо побледнело, она прижала ладони к щекам. Приёмный отец сурово и твёрдо произнёс:

— Да кто дерзнёт такое сказать! Не трави себя мрачными фантазиями о несвершившемся.

— Это не фантазии, — пробормотала я. Но произнесла достаточно громко, чтобы все услышали, и все взгляды обернулись ко мне.

— На чём основана твоя уверенность? Тебя уже кто-то обидел? Сисыэ, клянусь тебе как отец: в этом замке никто не посмеет тебя унизить.

— Достаточно взглянуть на манеры моей горничной.

Пересохло в горле; я сделала глоток холодной воды. Все следили за моими губами. Почувствовав нужную степень напряжения, я спокойно продолжила:

— Люди, которые даже не здороваются со мной, и холодная вода для утреннего умывания — всё это наводит на одну мысль: здесь мне не рады. Если умываться по утрам холодной водой — обычай, то прошу простить моё невежество.

— Это правда?

— Да, клянусь Господом.

Не успела я договорить, как приёмный отец с грохотом ударил по столу и вскочил.

— Маго! Где старшая горничная?!!

Он тяжело дышал — не в силах совладать с яростью из-за того, что в его доме такое могло случиться с приёмной дочерью в первый же день. Ему было стыдно и перед матерью: не зря же он всегда клялся, что рядом с ним она будет счастлива.

Лицо матери было мертвенно бледным; казалось, она вот-вот упадёт в обморок. Прижимая ладонь к груди, она шептала лишь одно: «Боже мой…»

— Сисыэ, ты в порядке? Как такое вообще могло случиться? Я не верю.

— Роэна, я не лгу. Ты не веришь мне?

— Нет, Сисыэ, я не это…

Я поняла: Роэна хочет вступиться за Маго — старшую горничную, которая была ей нянькой с детства. После смерти прежней графини она частично заменяла ей мать.

Но ласкова Маго была только с Роэной. Для моей матери и для меня эта старуха была сущим кошмаром. Хитрая лиса: боясь, что я отниму у Роэны что-то «её», она натравливала на нас преданных ей служанок. Прямо бросала вызов материнской власти, расшатывала внутренний распорядок, ловко срывала важные мероприятия имени графини. Сравнивала меня с Роэной и травила — само собой.

Из-за неё мы с матерью не могли вызывать у людей уважения.

Так что смотреть, как Роэна заступается за Маго у меня на глазах, я не собиралась. Я демонстративно отвернулась, показывая, что разговаривать не намерена. Как будто меня возмутило её поведение.

Маго явилась в зал быстрее, чем я ожидала. Упрямая старуха, она, войдя, почтительно поклонилась лишь Роэне и приёмному отцу — нас с матерью словно и не заметила. В груди у меня вскипела ярость, но я сдержалась: это не главное.

Приёмный отец едва удостоил её поклона и сразу перешёл к делу:

— Старшая горничная, ты назначила служанку в покои Сисыэ?

— Да. В чём дело, милорд?

— «В чём дело?» Ты у меня спрашиваешь? Одна из ваших горничных оскорбила мою дочь! Как такое могло произойти в моём доме!

— Оскорбила? Впервые слышу, милорд.

— Ей принесли утром воду для умывания — холодную, да ещё в грязном латунном тазу! Понимаете ли вы, какое это унижение для ребёнка? Как вы осмелились приставить к юной леди графского дома горничную, которая не знает даже элементарных правил! Это что же, не пренебрежение мной?!

От его грома у Маго лицо побелело; она мелко задрожала.

Наверняка ей и в голову не приходило, что её когда-нибудь припрут к стене из‑за такой мелочи. Что мне, бывшей простолюдинке, знать, какой должна быть вода для умывания у благородной барышни? Обыденная, не стоящая сплетен вещь…

Значит, она решила: если все промолчат, никто и не узнает.

Тут Роэна вскочила и вступилась за Маго:

— Отец, выслушайте её. Здесь какая-то ошибка! Она столько лет возглавляет горничных и ни разу не ошибалась. Правда ведь?

Я, как будто только этого и ждала, вступила в разговор:

— С этим я согласна. Как старшая горничная могла приставить ко мне горничную, не знающую азов? Но один момент меня всё же удивляет.

— Какой именно? — спросил приёмный отец.

Я не ответила ему — вместо этого спросила Роэну:

— Могу ли я спросить, сколько лет Маго служит в этом доме?

— Она была старшей горничной, когда я появилась на свет.

— О, тогда это тем более странно.

— Что ты хочешь этим сказать?

Я отвела взгляд от Роэны, посмотрела на приёмного отца и заговорила.

— Вы столько лет служите в этом доме и перевидали немало горничных. Теперь вам достаточно взглянуть на чьи-то манеры, чтобы понять, подходит ли человек этому дому. Впрочем, распознавать это — прямая обязанность старшей горничной. Потому мне и трудно поверить, что вы не заметили непригодности Мари. То ли это её неумение, то ли чья-то умышленная выходка, а может, вы и вправду хвораете и ум у вас стал сдавать?

Приёмный отец кивнул. Похоже, он находил в моих словах резон: его взгляд стал ещё холоднее.

— Старшая горничная очень занята, — возразила Роэна. — Как ей всех проверить досконально? Вдобавок могли перепутать бумаги… Никто пока не знает, где правда. Разве не так, Сисыэ?

Её доводы выглядели правдоподобно — если вспомнить безупречную репутацию Маго за годы службы. К тому же за неё заступалась «Роэна», и чаша весов уже клонилась в одну сторону. Крайне несправедливо.

Приёмный отец взглянул на меня растерянно, будто не желая никого ранить.

Я нарочно прикусила губу так, чтобы все видели, и тихо сказала:

— Конечно, здесь присутствующие знают старшую горничную лучше меня — знают, на что она способна. Да и раз уж Роэна говорит так, моё мнение, полагаю, не так уж важно.

— Сисыэ?

— Одно ясно: она ни разу как следует не проверила служанку, приставленную ко мне. Иначе сразу бы всё заметила. О, не смотрите на меня такими глазами. Со мной всё в порядке. Правда.

Едва я договорила, как мать прижала меня к себе и разрыдалась. Я погладила её по спине и прошептала:

— Всё хорошо, матушка.

— Вся вина на мне, — проговорил глухо приёмный отец. — Никогда не думал, что так раню тебя и Сисыэ. Это моя оплошность — плохо управляю домом. Прошу, простите меня. Клянусь, такого больше не повторится. Только не проливай слёзы на таком прекрасным лицом — у меня сердце разрывается.

Он обнял нас обеих и искренне просил прощения.

— Похоже, мне не стоило поднимать этот разговор, — сказала я. — Как же мы, начав с того, что Роэна хотела мне помочь, докатились до такого? Надо было промолчать.

— Нет, ты правильно сделала, что сказала. Я прослежу, чтобы такого не было, а если и случится — не скрывай и говори мне. Клянусь, в доме Вишвальцев никто не посмеет тебя унизить. Даже если это будет моя дочь Роэна. Ясно?

От его заявления лицо Маго окаменело; то же самое — у прочих горничных вокруг.

Я посмотрела на них и мягко улыбнулась. Ставшая крепче, чем до моего возвращения, благосклонность приёмного отца и настораживала всех, и ясно показывала, куда склоняется его любовь. Иными словами, всё шло ровно так, как опасалась Маго. И это было очень приятно.

— Сисыэ, я только и прошу, чтобы ты оттаяла. И чтобы недоразумение насчёт Маго разрешилось.

— Роэна, я уважаю твоё мнение. И буду уважать впредь. Так что, пожалуйста, не говори так.

Она сияюще улыбнулась, будто не придавая никакого значения серьёзности отцовских слов, и только высматривала, как на всё реагирую я. Забавно, что окружающие, видя это, думали: «Ах, барышня Роэна и вправду переживает», — хотя ничего подобного не было. Мой опыт подсказывал: всё это лишь попытка придать оправдание её заступничеству за Маго — слабое проявление крохотной совести. Сними оболочку — и на этом лице не останется ни следа вины передо мной.

Но упускать предоставленную ею брешь я не собиралась. Я положила ладонь Роэне на плечо и сказала:

— Да, Роэна, а что если вместо уроков ты поможешь мне иначе?

— Как именно? Я сделаю всё, что тебе угодно, Сисыэ.

Я мило улыбнулась.

— Отдай мне одну из своих горничных — ту, что сумеет обо мне позаботиться.

— Что?

— Так ты снимешь часть нагрузки со старшей горничной. Чтобы подобных ошибок больше не было. Одна из тех, кто сейчас прислуживает тебе, вполне подошла бы. Как считаешь?

Я до сих пор помню её служанок, что вместе с Маго тыкали пальцами в мою мать, вознося Роэну до святой. И помню, как «весело» мы с ними жили после смерти приёмного отца.

— Мои горничные? — переспросила Роэна, не веря своим ушам.

Я посмотрела на неё как полководец-победитель.

* * *

Роэна была болезненно привязана к «своему» — без разницы, к людям или к вещам. И названные мною служанки тоже входили в этот круг неприкосновенного. Потому она остро реагировала на всё, что носило ярлык «её», даже если особой нежности к этому не питала.

Потому мои слова вызвали в ней острое чувство утраты: она съёжилась, как ребёнок, у которого отбирают плюшевого медвежонка. Это было видно по боли, мелькнувшей в её глазах. Но ненадолго: как всегда, она избрала одно испытанное средство — слёзы.

Роэна и вправду плохо владела собой: стоило начать — и ангельское лицо промокало до самых щёк. Больно ей, обидно ли, досадно — слёзы градом, глубокие всхлипы. То же — когда хотелось оправдать себя. И сколько бы нелепостей ни натворила, сколь бы грубо ни вела себя — люди всё равно её прощали. Более того — извинялись перед Роэной и кляли того, кто довёл до слёз. Потому что слёзы, струившиеся сквозь дрожащие ресницы, сияли, как драгоценности; потому что она была чиста и прекрасна, как лилия, отяжелевшая от росы. Плачущая, она была сама — ангел.

И теперь — то же самое: её ясные глаза мгновенно налились, и из покрасневших уголков одна за другой покатились крупные слёзы. Тонкие плечи мелко дрожали, подчёркивая рыдания. Из-под опущенных волос мелькала белоснежная шея — ослепительно-беззащитная. Всё было как на картине: слишком очаровательно — чтобы не обнять, слишком жалостно — чтобы не утешить.

В столовой мгновенно повисла тишина. Слышалось только сдавленное всхлипывание Роэны — она вроде бы старалась его подавить, но тонкие звуки всё равно прорывались меж прижатых губ. Её главное оружие, переворачивавшее всем души, вступило в силу.

Стоило ей заплакать — и все уставились на меня. Приёмный отец — в смущении, мать — с недоумением, а горничные, кроме Маго, — со злобой в глазах. Я закусила губу, чтобы не сорвался пустой смешок. Как могла я, опьянённая этой ничтожной победой, забыть её настоящую сущность?

Но сперва — проглотить горечь, подступившую к горлу, и натянуть улыбку поверх губ, дрожащих от злости. Приняв ровный тон, я спросила:

— Я попросила о чём-то чрезмерном?

Роэна тут же уняла слёзы и, едва шевеля влажными красными губами, зашептала: «Прости, прости…»

Подавив дикое желание разорвать ей эти губы, я нежно промокнула платком её щёки и, лениво моргнув, будто не понимая, в чём ошибка, произнесла:

— Нет, это мне жаль. Я, правда, не понимаю, почему ты плачешь — и как тебя утешать.

— Не в этом дело. Просто я сама себе противна.

— Роэна, так я ничего не пойму. Скажи подробнее, чтобы я не повторяла эту ошибку.

Переспрашивая, я снова проглотила подступивший злорадный смешок — и напряглась: сейчас вступит в дело её второе оружие. Самобичевание, превращающее собеседника в дурака.

— Это не была чрезмерная просьба, — всхлипнула она. — Никто не будет заботиться о тебе так, как мои девочки: они такие ласковые, такие добрые. И сама не знаю, отчего так плачу; мы ведь не расстаёмся, а мне так горько и грустно… Прости, прости. Я себя за это ненавижу. Прости, Сисыэ, правда прости. Но это не значит, что я не отдам их тебе. Просто, просто…

Она снова зажала рот ладонью и разрыдалась, не совладав с нахлынувшим. Я спрятала под юбку стиснутый, посиневший от напряжения кулак и задрожала — поражённая тем, как она умудряется прятать детское «моё не отдаю» под подобной маской.

Но люди не видели её насквозь. В её манере было что-то такое тонкое, что собеседник сам начинал считать себя «злодеем». Когда такая чистая красавица рыдает, виня себя в твоих словах, кто не ощутит вины? Её поведение умело превращать законную просьбу — в бестактное требование, мягкий тон — в насилие словами, а мимолётное касание — в приставание. Потому посторонние, не зная сути, всегда ругали «виновника»; а даже зная — смущённо чесали в затылке: «Ну, может, вы всё-таки уступите?» И в итоге тот, кто не уступал, становился хладнокровным чудовищем и грубияном без тени сочувствия. Поразительно.

Вот и сейчас: все, кроме моей матери, смотрят на меня как на несравненную воровку — дерзнувшую позариться на её драгоценное. Я лишь мягко улыбнулась и, будто так и не понимая, что здесь такого печального, пожала плечами.

— Раз тебе так горько, ничего не поделаешь. Хорошо, Роэна, можешь не выполнять мою просьбу.

— Сисыэ?

— Всё в порядке. Со мной и правда всё хорошо. Только перестань плакать — испортишь красивое личико.

Роэна заметно растерялась и перестала плакать: видно, с такой реакцией на свои слёзы она сталкивалась впервые и не успела спрятать смятение.

— Я не говорю, что не отдам их тебе. Я просто…

— Я повторяю: со мной всё хорошо — и в ситуации с горничной, и сейчас. Ты ведь важнее, так?

И, опустив взгляд, я тихо добавила:

— Похоже, все так и думают.

Роэна торопливо замахала руками.

— Сисыэ, не думай так. Я не это имела в виду — не то чтобы не послать.

— Роэна, не утруждайся. Со мной правда всё хорошо. Я поняла: у тебя всегда приоритет. Довольно. Впредь и я стану прежде всего учитывать тебя.

Я спокойно смотрела на Роэну — растерянную, суетливую, — и взглядом спрашивала: видишь? Я не рыдаю по-детски. Но скажу ровно, чуть печально, будто виня лишь свои недостатки и не упрекая тебя — чтобы ты почувствовала вину.

— Так что очень хочу, чтобы остальные не делали неправильных выводов.

Есть ли слова, которые сильнее выводили бы Роэну из равновесия, чем: «По правде говоря, из-за тебя я попал в неприятное положение»? Она ведь всегда оказывалась по другую сторону подобных упрёков. Неудивительно, что заметно растерялась и принялась отчаянно оправдываться.

— Неправильных выводов? Да кто вообще мог тебя неверно понять?

Если бы я была прежней, то, уверившись, что мой недавний ответ дал мне перевес, принялась бы теснить её безжалостно. Я ведь ещё не знала тогда, как Роэна умеет разыгрывать противника, и обязательно именно так и поступила бы.

Но, оглядываясь на прожитую мной жизнь в качестве Сисыэ Вишвальц, я понимала: продолжать разговор с Роэной в подобной ситуации — всё равно что копать себе могилу и лечь в неё. Как бы ни складывался процесс, исход неизменно склонится в её пользу. Всегда так было.

Особенно когда, как сегодня, за Роэну болеет большинство. Увы, в затяжной перепалке ей не было равных.

Значит, вместо того чтобы добиваться победы любой ценой, лучше вовремя нанести укол и отступить. А если ещё и оставить присутствующим неприятный осадок — тем лучше. Как сейчас.

— И всё же, Роэна, стоит тебе расплакаться — и лица у всех вокруг делаются нехорошими. Ах, может, это я опять всё неправильно поняла? Я пока плохо разбираюсь — такое возможно. Как бы там ни было, думаю, нам стоит перестать говорить. Иначе только будет больнее.

Я поднялась из-за стола. Голос, сорвавшийся с приоткрытых губ, дрожал так тонко, что резал слух, — вразрез с ровным, почти бесстрастным выражением лица. Мой безмятежный вид обличал невысказанным протестом: я изо всех сил подавляла обиду.

— Простите, можно я пойду? Прошу великодушно простить мою невежливость.

— Тебе… нехорошо?

— Нет. Просто так будет правильнее.

Приёмный отец с неловким выражением лица кивнул и отпустил меня.

Я добавила натянутую улыбку для Роэны, застывшей с ошарашенным видом, и для всех, кто, уловив странность момента, невольно съёжился. И почти бегом покинула столовую — словно всё, что последует дальше, меня уже не касалось.

Позже мама рассказала, что едва я ушла, Роэна крепко получила от приёмного отца.

Он отругал её за то, что она, полагаясь на свои домыслы, ранила меня, что невзначай унизила меня — дурно обученную светским тонкостям графскую барышню, — и за грубость, когда, не собираясь исполнять, бросила пустое «что угодно», лишь бы подарить ложную надежду.

А затем, раз уж она обещала «что угодно», ей велели отдать одну из своих горничных в моё распоряжение.

Признаться, это меня удивило, но я виду не подала и смиренно кивнула. Приёмный отец сдержал слово: даже Роэна не смеет обращаться со мной как ей вздумается.

Это, разумеется, был жест, продиктованный вниманием к моей матери; по нему нетрудно было понять, с какой силой пылает его страсть к ней. О, сладость медового месяца! Граф Вишвальц, без сомнения, мужчина во всём.

Говорят, Роэна стояла остолбенев и даже плакать не могла — настолько непривычной оказалась для неё отповедь приёмного отца.

Я, представив это, тихонько рассмеялась. Интересно, как ей влетело? Что ж, надеюсь, наука пошла впрок.

Покинув столовую, я не пошла в комнату, а свернула в сад, перерезанный узкими тропками. Желудок, измотанный схваткой с Роэной, ныл от напряжения.

Сколько я так прошла? Солнце жгло так нещадно, что я присела на корточки и опустила голову.

Вдруг надо мною легла тень, и чья-то рука молча протянула мне носовой платок. Простой, без всякой вышивки, аккуратно сложенный — неожиданная любезность.

Он предлагает постелить его и сесть на землю?

Я подняла взгляд, чтобы увидеть, кто мне его подаёт. Вряд ли у меня в доме уже есть сторонники — кому пришло в голову проявить такую редкую душевную деликатность?

И тут же пожалела, что подняла глаза.

— !..

Потому что передо мной стоял он. Мужчина, некогда единовластно похитивший моё сердце. Человек, чьё равнодушие ко мне доходило до жестокости. Рыцарь, всецело, без остатка, посвящённый Роэне.

Рюстэвин Халберд! Величавый рыцарь Чистого Звука. Меч рода Вишвальц — ты.

Сердце бешено колотилось. В горле пересохло; тело мелко дрожало. Колени подкашивались — будто вот-вот рухну.

Почему? Зачем ты протягиваешь платок мне? Разве ты не тот, кто не уделял ни крупицы внимания ни одной женщине, кроме Роэны? Почему же — мне?

Пройди мимо, как всегда. Бесстрастно, как прежде. Просто пройди мимо.

Я зажала зубами подступившую горечь и отвела взгляд, тяжело выдыхая, чтобы пробиться сквозь душный ком в груди. Сейчас я — немая статуя. Ничего не в силах сказать, стою и туплю, как идиотка.

В точности как тогда, в прошлом: перед ним — пустоголовая, беспамятная дурочка, не способная вымолвить и слова.

* * *

Прежде я была девочкой, которая не знала слова «сдаюсь». Если мне чего-то хотелось, я добивалась любой ценой.

Пока не достигну задуманного, пока не схвачу желаемое, я не останавливалась. Даже если приходилось падать и разбивать в кровь колени.

Мама всё время за меня тревожилась. Её радовало моё упрямство, но она не находила себе места, боясь, что реальность разобьёт меня о стену и заставит пасть духом.

Потому она иной раз и голод стерпит — лишь бы удовлетворить мои прихоти.

То, что её оклеветали, будто она соблазнила моего приёмного отца, и что вышла за него замуж, — тоже было ради того, чтобы насытить моё тщеславие.

Она не хотела передать мне свою судьбу — судьбу дочери виконта, которую прежний глава рода довёл до нищеты игорным столом; лишённая титула, в одночасье низведённая до простолюдинки, была вынуждена браться за любую грязную работу.

Я, будучи ребёнком, и понятия не имела, чем она пожертвовала ради меня. Какую брань стерпела, пока делала из меня графскую барышню. Нет, я и знать не желала — слишком ослепляла новизна сияющей жизни. Я думала только о себе.

Пока меня не сожгла зависть к Роэне, я была самой счастливой девочкой на свете. Пусть высокомерные горничные графского дома иной раз вели себя двусмысленно и портили мне настроение, — меня опьяняло, как они называют меня барышней, как кланяются и суетятся возле меня.

Стоило мне пожелать кольцо с драгоценным камнем — и наутро оно уже лежало на туалетном столике.

Вкусная еда, роскошные платья, мягкая пуховая постель, сверкающие драгоценности и прекрасные рыцари, величаво приветствующие меня «леди» — всё это было как во сне.

Сказка, которую прежде я видела лишь на страницах книг, вдруг стала явью — от восторга ходила словно по облакам.

И потому я обманулась. Мне казалось, что так будет всегда: жизнь — в розовом сиянии, а я — счастливее всех.

Увы, я не видела, что стою не на твёрдой земле, которая может выдержать меня, а на студёном море, покрытом хрупкой коркой льда.

Я не понимала, насколько глупо и бездумно веду себя — насколько я несносна в своей детской самоуверенности.

Ирония в том, что разбудил меня, захлестывающуюся сладкими грёзами, именно Рюстэвин Халберд.

Из-за него я впервые почувствовала свою неполноценность рядом с Роэной и поняла, что окружающие относятся ко мне лишь по обязанности, вовсе меня не любят, а кое-кто и посмеивается за спиной.

Рюстэвин Халберд был первым и последним, кого я страстно желала — и кого мне никогда не суждено было получить.

Я до сих пор помню. Помню, как в ту пору, когда мне казалось, будто стоит захотеть — и всё станет моим, — я канючила у приёмного отца, чтобы он назначил Рюстэвина Халберда моим телохранителем.

То был удивительный день. Картофельный салат, поданный горничной, оказался таким сухим, что застревал в горле, булочка — чересчур жёсткой и раздражающе ломила челюсти, нож всё время срывался, и кусок мяса улетел прямиком в центр стола; стоило мне чуть повернуть руку — бокал с вином опрокинулся, привлекая к себе все взгляды.

Приёмный отец, заметив, как неуклюже я держусь за столом, сдвинул брови. В его взгляде читался укор: сколько можно жить в графском доме и не научиться хотя бы элементарным манерам?

А я, мечтая о прекрасном рыцаре, который вскоре станет моим, не уловила этого взгляда — наоборот, по-детски разволновалась. И, едва закончив трапезу, как обычно, выпалила почти дерзкую просьбу:

— Пусть сэр Халберд охраняет меня. Я хочу, чтобы он принадлежал мне. Можно?

Раньше стоило мне сказать — и я получала всё, что угодно. Приёмный отец старался ни в чём мне не отказывать, чтобы я не робела перед Роэной, а мама делала всё, чтобы я оставалась довольна. Потому и думала, что и на этот раз он будет моим.

Но приёмный отец, в чью покладистость я не сомневалась, замялся, смутившись, а у Роэны на глазах выступили слёзы — она так и не смогла поднять на меня взгляд. Потом на меня обрушились колкие взгляды со всех сторон.

Охваченная первой любовью я не понимала, почему у них такие лица и такие глаза.

— Почему вы так смотрите? Нельзя? Почему?

Приёмный отец ответил:

— Сэр Халберд — телохранитель Роэны.

— Но рыцарей много. Дайте Роэне другого.

— Сэр Халберд — не как прочие. Выбери кого-нибудь ещё.

— Нет. Я хочу только его. Другого не надо.

Приёмный отец посмотрел на меня. Никогда прежде я не видела такого холодного взгляда. От почти гневной его суровости меня затрясло.

— Не будь такой незрелой. Похоже, ты всё ещё не осознала, что принадлежишь к дому графа.

На самом деле Рюстэвин Халберд был не просто рыцарем. Он — рождённый в империи гений, лицо рода Вишвальц, сам его меч.

Так что мне, не являющейся его кровью, простой девушке, да к тому же ещё не обученной правилам света, и мечтать о нём было непозволительно.

Но я этого не знала. Не понимала, насколько высок он, насколько славен.

За полгода в графском доме я так увязла в бриллиантах и платьях, так отдалась праздной роскоши, что и представить себе не могла его истинной ценности. Как и того, что с ним род Вишвальц поднимется ещё выше.

Я раскрыла рот, чтобы возразить, — меня душила обида. Но, увидев, как приёмный отец встал из-за стола, так и не сказала ни слова. Мама, не решившись подойти ко мне, последовала за ним. За ними вышли и остальные.

Я осталась одна в столовой и, впервые столкнувшись с ледяной пустотой, обхватила себя руками за плечи. По телу поползла глубокая тревога. Трещина уже пошла.

Горничные графского дома так и не объяснили мне, кто такой Рюстэвин Халберд и какова его цена. Когда я спрашивала: «Почему я не могу его получить?» — они делали вид, что не слышат, плотно сжав губы. Будто и объяснять мне было недостойно.

Тогда я пошла к Роэне. Пришла — и попросила отдать его мне. Я думала, что Роэна, известная всем как ангел, легко пойдёт мне навстречу. Я не знала, насколько крепко она держится за своё.

Роэна не стала ни оправдываться, ни возражать — лишь тихо ответила: «Да».

Лучше бы она объяснила мне, насколько важен сэр Халберд, и дала понять, что он из тех, кого мне никогда не суждено получить.

Тогда я бы поискала другой путь. Отступила бы на шаг, затаилась. Склонилась бы, будто выжидая, и, уверяя себя, что когда-нибудь он станет моим, бросилась бы вперёд во весь опор.

Но Роэна мне ничего не сказала. Вместо этого она отправилась к нему и с печальным лицом «попросила» служить мне: запинаясь, на грани слёз, просила охранять «леди», которая лучше её, — меня. Говорила, что я ей дорога, и просила быть ко мне таким же мягким, как к ней самой.

Если бы она действительно собиралась выполнить мою просьбу, ей следовало не «просить», а «приказывать». Но, обратившись к Рюстэвину Халберду с просьбой, Роэна дала ему право выбора. И поступила так потому, что знала: сэр Халберд меня не выберет.

И, разумеется, Рюстэвин Халберд, человек собственной воли, этой «просьбы» не исполнил. Напротив, он нашёл меня и своим фирменным холодным голосом произнёс почти предостережение. Для меня это было близко к отчаянию. Что же он тогда сказал?

— И впредь единственная леди, которой я служу, — леди Роэна. До последнего вздоха. Мой клинок существует, чтобы защищать дом Вишвальц и леди Роэну.

— Но я тоже — Вишвальц. Почему вы не исполняете слова Роэны?

— …Она лишь попросила. Приказа не было.

— Тогда если она прикажет — вы послушаетесь?

— Лучше сломаю меч, чем дойду до такого. И прошу, больше не встречаться по подобным делам.

Его решимость была непреклонна. В холодных глазах меня не существовало. От этого взгляда у меня заныло между лопаток. Такой прямой холодности со мной в доме Вишвальц ещё не было — у меня перехватило дыхание. Он… Рюстэвин Халберд ненавидит меня.

Когда я это поняла, на меня обрушилось небо.

Почему? За что? Неужели так уж дурно — попросить его себе? Что в этом такого?

Но никто не ответил. Мы с мамой были лишь красивым придатком при графском доме — глупышки, не посвящённые ни в одно по-настоящему важное для рода дело.

Дальше всё покатилось предсказуемо. Я вмиг стала злой старшей сестрой, которая, попирая власть приёмного отца, капризно вымогает у Роэны невозможное, а Роэна — бедняжкой, старавшейся удовлетворить мою дерзкую просьбу.

Логично, что вскоре на меня стали шептаться и показывать пальцем.

— Ни манер, ни приличий графского дома — а туда же, мечтает повелевать сэром Халбердом! Да у неё аппетиты!

— Кто захочет охранять такую вульгарную особу? Смотрите: полгода в доме графа, а она только ест, спит да наряды с побрякушками перебирает. Точь-в-точь в мать пошла.

— Вот-вот. Слыхала ли она слово “воспитанность”? С таким видом выйдет в свет — и опозорит дом графа. Сознаёт ли вообще своё место? Стыд-то какой.

— Зато барышня Роэна — само воплощение леди: и красива, и благородна, и добра. Теперь ясно, отчего сэр Халберд так ей предан. Хоть принцессу поставь рядом — не сравнится. Тем, кто служит нашей барышне, впору завидовать.

— А мы-то каковы? Хоть плачь…

Слушая всё это, я чувствовала не столько гнев, сколько стыд. Ранило не само слово «вульгарная», а их охота противопоставлять меня Роэне.

Тогда Роэна для меня была просто доброй дурочкой. Если между нами и была разница, то лишь по рождению, как я думала. Что Роэна может стоять выше меня, — в это я не верила.

И тут же мелькнула мысль: а если я покажу себя лучше Роэны — взглянет ли на меня снова сэр Халберд?

Честно говоря, и теперь не знаю, когда это началось. Когда я его полюбила. Когда моё чувство стало почти навязчивостью. В какой-то миг я просто обнаружила, что люблю сэра Халберда, — и, прежде чем я это осознала, всё сердце моё уже было заполнено Рюстэвином.

Да, причин нет. Стоит лишь встать перед ним — и я краснею, темнеет в глазах, дрожат колени, перехватывает дыхание. Случайный его взгляд — и я будто владею всем миром. Он заговорит со мной, пусть поневоле, — и я счастлива до слёз.

Для меня Рюстэвин Халберд был всей жизнью. Потому я хотела обладать им. Любой ценой.

Но время, отпущенное мне, оказалось беспощадным. Я и не подозревала, какой удивительной на деле была Роэна — та, над чьей мягкостью я лишь посмеивалась.

Четыре с половиной года. Те дни, когда я выла от бессилия. Воспоминания о том, как я утратила к себе всякое уважение. Печаль, гнев и отчаяние. Пятьдесят четыре месяца, что породили чудовище Сисыэ Вишвальц — мучительницу Роэны Вишвальц.

Я медленно закрыла глаза и открыла их. И, отвернувшись, посмотрела на реального Рюстэвина Халберда — с горечью сознавая, что вернувшееся сердце всё ещё яростно бьётся ради него.

Почему же мне так больно, хотя я знаю: тебе не взглянуть на меня?

Я крепко сжала платок. Дрожащими губами еле выговорила:

— Благодарю за вашу любезность, сэр. Позже выстираю и верну.

— Не нужно.

Я вздрогнула от его ответа — и тут же изо всех сил изобразила непринуждённую улыбку.

Ах да. Ты всегда отвергал всё, что исходит от меня. Всё, к чему прикасаюсь я. Потому что я — не Роэна.

Ты знаешь это, Сисыэ. Так отчего же тебе так больно — разве есть чем ещё уязвиться? Ты больше не прежняя. Значит, пройди мимо, будто ничего не случилось.

Я приподняла подол и отвесила безупречный реверанс.

— Прошу вас забыть, что вы только что видели. Пожалуйста.

Я не хочу, чтобы моё имя звучало на ваших устах. К счастью, сэр Халберд кивнул — прошение принято. Со вздохом облегчения прошла мимо.

Я заметила, как он шевельнул губами, будто хотел что-то мне сказать, — и нарочно не заметила.

И только когда исчез из виду, уткнулась носом в сжатый в руке платок и заплакала — зарыв глубоко в сердце и запах сэра Рюстэвина Халберда, и его милость, которой мне больше не ждать.

Спустя миг я разжала пальцы. Платок порхнул и упал — я нарочно его не подняла. И, словно ничего и не было, с безмятежным видом направилась к себе. Его запах всё ещё щекотал кончик моего носа, но я вела себя так, будто мне всё нипочём.

Так что, дойдя до комнаты, я уже снова была прежней — хитрой, испорченной злодейкой.

Той самой мерзавкой, что, видя Мари, встречающую меня с дрожью во всём теле — должно быть, слухи уже дошли, — криво усмехается.

* * *

Сейчас Мари не просто в смятении — ей и страшно. Она не сумела толком меня подставить, да ещё и её собственные пакости всплыли.

К тому же из-за этой истории Магo потащили к приёмному отцу и отчитали — как тут не дрожать? Зная нрав старшей горничной, та её так просто не оставит.

Мари, пожалуй, и вовсе разжалуют: заставят чистить помёт, кипятить бельё под башней в подземной прачечной — или поручат что-нибудь ещё грязнее. На такое у Магo хватит выдумки.

Одно ясно: Мари больше не дадут прислуживать госпоже на особых правах. На ней клеймо — горничная, не знающая даже азов.

А это значит, что прежнего комфорта не будет. Жизнь простой черновой горничной и камеристки леди — небо и земля.

Потому-то она и смотрит на меня так жалобно, ладони складывает, будто умоляет о прощении. Ирония: единственная соломинка, за которую ей сейчас ухватиться, — это я.

Я быстро подошла к Мари и надавила ей на голову, пригибая к полу. И, когда она тихо вскрикнула, прошептала:

— У тебя, вижу, всё ещё шея чересчур прямая — кланяться не научилась? Хозяйка вошла, а ты стоишь, дерзишь. Неужто мне и дальше учить тебя азбуке?

— Б-барышня, я виновата.

Я холодно усмехнулась и толкнула её корпус назад к полу. Она не удержалась и свалилась на спину, срываясь на плачущий вскрик.

— Тсс. Тихо. — Я добавила шёпотом: — Иначе язык твой — кто знает — куда денется.

Мари поспешно закивала, слёзы текли ручьями. Я цокнула языком.

— Бедная Мари.

— Д-да, барышня.

— Похоже, слухи уже дошли. Потому и дрожишь так жалко? Жалость берёт. Что, наслушалась?

— Я… я…

— Чего же ты так боишься? Не похожа на себя — совсем не та, что была утром.

Я ухватила её за губу и резко потянула. Губы вытянулись, как у утки; я улыбнулась холодно.

Её лицо вспыхнуло от боли, но меня это не тронуло. Наоборот, почти певуче спросила:

— Кто тебе донёс эту радостную новость?

Осмелюсь признаться: прежде моего возвращения я отличалась от прочих благовоспитанных леди иными привычками и нравом.

В отличие от тех, кто прячется за маской «приличий», я не боялась телесных наказаний для слуг и, если требовалось, применяла почти пытки. Забавно, но, похоже, у меня был природный талант к издевательствам — в этом деле я была мастером.

Потому-то, хотя в прошлом истязала Роэну всеми возможными способами, до раскрытия правды никто и не догадывался, что она терпит физическую боль. Я оставляла следы слишком искусно. О синих пятнах под её подолом знала лишь я.

Так что поиграть с такой девкой, как Мари, — раз плюнуть.

«Что бы с тобой сделать?» — прошептала я, и Мари яростно замотала головой, умоляя глазами. Её губы, издавая странное мычание, дрожали в рыданиях.

Кажется, она поняла: это не пустые угрозы. Возможно, уже одно то, как я безжалостно выкрутила ей губы, вогнало её в ледяное напряжение.

Потому-то большие глаза метались, а всё тело тряслось, как осиновый лист. Лицо побелело — сплошной страх передо мной.

Я, с какой-то злорадной усладой любуясь видом Мари, отдёрнула руку — словно отрывая её от её же губ, чуть не раздирая их.

Мари прижала распухшие губы ладонью и глухо застонала. Её резко вздрагивающие плечи ясно показывали, что она давится слезами.

— Скажи мне.

— Й-Йонель. Йонель сказала.

Мари с трудом выдохнула, переводя дыхание.

— Кто она? В чьём она служении?

— Она прислуживает барышне Роэне.

— О, вот как? Значит, горничная Роэны… Похоже, вы очень близки, раз она спешит приносить тебе такие вести?

— Да. М-мы дружны.

— Правда? Тогда постарайся сохранить эту дружбу.

Нам ещё часто пригодится её помощь. Сказав это, я ласково улыбнулась и провела ладонью по щеке Мари.

— А теперь поговорим о тебе и о Маго.

Мари затрепетала губами. То ли от страха, то ли ещё отчего — но она не решалась даже встретиться со мной взглядом. Видимо, разговор о старшей горничной, что ведает всеми прочими, внушал ей немалое беспокойство: как-никак вести хозяйство нынче на Маго.

Я прошептала мягко, будто желая её успокоить:

— Ничего особенного я и не собираюсь говорить. Я уже знаю, что Маго пытается оскорбить меня через тебя и других горничных.

— Это не так. Правда, не так.

— Говори честно. Зачем ты пришла ко мне? Чего хотела, заполучив меня в свои руки? Объясни, ради чего ты устроила то, что было сегодня утром.

— Барышня, я виновата. Больше так не сделаю. Никогда. Клянусь.

— Значит, ты готова помочь мне? Готова сделать что угодно? Даже если я обращусь с тобой вот так.

Я провела пальцем вниз по линии её лица, будто обводя контур, и мягко обхватила Мари за горло. Бедняжка, перепуганная до смерти, уже не могла толком дышать — только выпучив глаза смотрела на меня.

Я сжала руки на её шее. Помалу, медленно, очень медленно — стараясь, чтобы Мари прочувствовала страх как следует.

— Тсс, тихо. Вот так, умница.

Уже сломленная моим нажимом, она и не думала сопротивляться. Лишь лила слёзы и отчаянно умоляла о пощаде.

— Барышня, я виновата. Я больше так не буду. Пожалуйста, пощадите. Пожалуйста.

Но я не слушала. Нужно было вжечь в Мари страх передо мной. Ей следовало понять, что я — хозяйка её жизни, что я в любую минуту могу отнять эту жизнь.

Я разжала пальцы только тогда, когда, задыхаясь, она высунула язык из приоткрытых губ. Посмеявшись над её телом, корчившимся, как у насекомого, я, наконец, погладила её по голове и ласково шепнула, пока она судорожно хватала воздух:

— Милая Мари. Сейчас же иди к Маго и скажи: когда ты, рыдая навзрыд, призналась в вине, глупая барышня тебя простила. Попроси ещё один шанс — и уверь её, что впредь ты не подведёшь.

Мари кивнула. В её заплаканных глазах стоял страх перед Сисыэ Вишвальц — то есть передо мной.

Лишь тогда меня отпустило удовлетворение. Я тронула уголки губ улыбкой и шепнула:

— Вот, так и надо. А я уж позабочусь, чтобы Маго не смогла тебя наказать.

И, чтобы хоть немного усмирить её оцепеневший от ужаса дух, сняла с руки браслет и отдала ей.

— Это маленькая компенсация за то, что было минутой раньше. Ты сможешь это забыть, так? Нет — забудешь. Так будет лучше для нас обеих.

Мари с мешаниной страха, печали и лёгкой радости на лице глупо кивнула. А в её глазах блеснула жадность.

Она, как будто забыв о только что пережитом унижении, жадно впилась взглядом в браслет. Её затуманенный, будто загипнотизированный взор был даже смешон. И я уже не сомневалась: Мари станет действовать по моему слову.

Спустя какое-то время ко мне явилась ещё одна горничная. Рыжеволосая, с чуть высокомерным лицом, она назвалась Сериль и сказала, что пришла по приказу моего приёмного отца. Я невольно рассмеялась, узнав до боли знакомое лицо.

О да. Как же я могла тебя забыть — одну из тех, кто был предан Роэне.

Своим дерзко-недовольным взглядом она смотрела прямо на меня — хоть и была горничной, приписанной ко мне. Я провела языком по губам и велела Мари:

— Мари, поступай так, как мы и говорили. А у меня с Сериль будет короткий разговор.

Похоже, наказание подействовало: Мари без возражений вышла из комнаты.

Я проводила её довольной улыбкой и повернулась к Сериль. На её растерянное лицо — к странно разворачивающейся для неё ситуации — я ответила самой сладкой улыбкой и негромко прошептала:

— Побеседуем?

Совсем ненадолго.

* * *

До моего возвращения я была девчонкой, не умевшей прятать свой сорванцовый норов. Словно глаз бури* — вокруг меня вечно вспыхивали мелкие ссоры, и я то и дело втягивалась в них. Виной тому — мой скверный характер, не умевший терпеть.

* Центральная область мощного циклона, где царит ясная и безветренная погода. Однако вокруг этого спокойного центра бушует стихия. Как метафора, это означает период обманчивого затишья в самом центре очень хаотичной, напряжённой или опасной ситуации.

Особенно я не выносила пересудов о матери. Вернее — не могла их стерпеть. Стоило кому-то обмолвиться о ней хоть словом — я бросалась и превращала их в тряпку. Пусть и сама бывала избита до крови — меня это не останавливало.

Дешёвая честь была ничто по сравнению с унижением здесь и сейчас. Я вцеплялась до крови. И плевала на то, что меня называли сумасшедшей — лишь гордо бросала: «Ну и что? Какие-то проблемы?»

Так что проучить такую, как Сериль, — дело нехитрое.

Нельзя отрицать: для пса, который не понимает слов, немного наказания — лучшее лекарство. Этот урок я усвоила ранo, на собственном опыте.

Я скользнула взглядом по Сериль, растянувшейся на полу, и открыла дверь. Не знаю, когда она вернулась, но Мари стояла в проёме и, встретившись со мной глазами, тихо вскрикнула. Её беспокойный взгляд, мечущийся туда-сюда, был полон предельного ужаса.

— Ты вернулась раньше, чем я ожидала. Маго выслушала тебя?

Я весело спросила, а Мари вместо ответа, побелев, яростно закивала.

Я сделала вид, что не замечаю её состояния. Напротив — чуть отступила в сторону, чтобы она могла как на ладони увидеть Сериль, валяющуюся посреди комнаты.

— Похоже, ей нездоровится. Во время беседы вдруг рухнула. Придётся тебе заняться её состоянием.

— М-мне?

Мари сглотнула и переспросила. Её, похоже, совсем смутило это «и кнут, и пряник»: другие барышни своих горничных наказывают, но лечить — не лечат.

Я решительно кивнула: «Да, тебе». И на её лице мелькнул странный оттенок. Подступая к Сериль, Мари то и дело оборачивалась на меня, ловя мой взгляд.

— Осмотри тщательно. Чтобы завтра она уже смогла подняться.

— Завтра?

Мари уставилась на меня, как будто я несла вздор. Вид у неё был такой жалкий, что поневоле просыпалось сочувствие. Я нарочито лучезарно улыбнулась, пожала плечами и женственным голоском ответила:

— Да, завтра.

Правда, состояние у Сериль было неважное. Я и сама не поручилась бы, что завтра она встанет. Но лечить её буду не я. Так с какой стати мне думать о её самочувствии?

— Трудно?

Мари тихо ответила. В её голосе, будто смирившемся, слышался слабый всхлип.

Бедная Мари — похоже, все слёзы на жизнь она выплакала сегодня, из-за меня.

— Нет. Нет, барышня. Я справлюсь.

— Вот и хорошо.

Я не собиралась отпускать Сериль из своей комнаты, пока она не станет повиноваться мне безоговорочно. Загонять под каблук каждый раз, когда вспыхнет скандал, куда хлопотнее, чем заранее вживить покорность в кости.

Да, её отсутствие вызовет кое-какие вопросы, но всё это мелкие досады, не столь важные, чтобы меня дотошно распрашивали. Кто осмелится указывать мне, если я, по надобности, держу свою горничную при себе несколько дней?

К тому же старшая горничная Маго ещё несколько дней будет ходить, сутулясь, и ловить взгляд приёмного отца — ей сейчас не до меня. Никто не сможет вмешаться. Так что я спокойно покинула комнату, оставив Сериль на попечение Мари.

Свернув пару раз, увидела знакомую дверь, украшенную гербом графского дома.

Матушкины покои. Как и прежде, она жила в комнате графини. Я легко постучала, давая знать о своём приходе.

Она, кажется, как раз наслаждалась чаем — сидела у окна за столиком. Вместе с Роэной.

Я прищурилась, глядя на ту, что расположилась напротив моей матери. Не понимала, почему она здесь с ней.

— Матушка.

Я подбежала, расцеловала её в обе щеки и крепко обняла. Детская, нарочито показная нежность.

Мама тихо улыбнулась и погладила меня по голове. Обычно она журила бы: мол, выросла уже — что за ягнёнок. Но, видно, вспоминая недавнее, на этот раз промолчала.

— Ты в порядке?

Я кивнула и бодро ответила на её шёпот:

— Да, в порядке.

По сравнению с прошлым.

Раньше я постоянно изматывала себя работой и недосыпом. Под глазами — вечные тёмные тени от усталости.

Много — четыре часа сна, мало — два.

Только так, до изнеможения, удавалось держаться у самых пят Роэны.

Чтоб смягчить дикцию, целый день носила во рту бусины — пока не трескались коренные. От танцев изрезала по нескольку раз мозоли на пятках. Тело разваливалось, но я терпела, одержимая ею.

Сколько ни старалась — перешагнуть через Роэну не могла. Лишь заработала себе хронические хвори. Не раз от нарушенного ритма жизни харкала кровью, в итоге дошла до того, что еда перестала усваиваться: ложки супа не могла проглотить.

Тело, прежде ладно сложенное, стало худым, как скелет. Лицо изуродовала усталость — и ничем это было не прикрыть.

Грим не ложился — и я довольствовалась тем, что мешала жемчужную пудру с водой и мукой и мазала ею кожу. Насколько же я износила себя, если меня называли ходячим призраком.

И всё равно не сдавалась. Пока не осознала, куда меня загнала реальность; пока не сломалась перед проклятой судьбой, распластавшись у его ног; пока не признала, что мне не обогнать Роэну — я ни на миг не отпускала эту мысль.

Сколько раз слова «хватит» подступали к горлу — я их глотала. Терпела и терпела. Бичевала себя надеждой на сладкое завтра. Верила, что наступит день, когда я выйду из тени Роэны и меня увидят — меня саму.

Так что по сравнению с тем — нынешнее мелочи. Ещё даже не началось — с чего бы мне утомляться?

Мама с облегчением выдохнула. Поцеловала меня в уголок глаза и мягко сказала:

— Хорошо. Я рада. Дитя моё, будешь ли чай?

— Да.

Я лучезарно улыбнулась и села рядом с Роэной. Проворная горничная тотчас подала мне чашку.

Чай, вобравший в себя бледные оттенки закатного света, легко колыхался в чашке. Сладковатый аромат щекотал кончик носа. Стоило сделать глоток — удивительно сладкий и мягкий вкус обволок язык. Казалось, его бы с удовольствием пил даже тот, кому чай не слишком-то по душе.

— Сисыэ, прости за то, что было ранее.

В этот миг Роэна тихим голосом обратилась ко мне. Она, словно щенок, украдкой поглядывающий на хозяина, едва слышно поскуливала и болезненно чутко отзывалась на каждую чёрту моего лица.

— Что ты, напротив, спасибо, что прислала горничную. Тебе, должно быть, было очень тяжело. Ты-то сама в порядке?

Когда я, делая вид, будто ни о чём не ведаю, по-дамски осведомилась об этом, лицо Роэны резко померкло. Она опустила взгляд, приняв до крайности унылый вид.

— Угу. Мне ничего не сделается.

— Но ты всё ещё бледна. Отправить её к тебе снова? Мари я не слишком доверяю, но если она заставит тебя улыбнуться — почему бы и нет.

— Нет. Правда, всё хорошо. К тому же Сериль — замечательная служанка, она прекрасно о тебе позаботится.

— Тогда, прошу, не делай такое лицо, точно назло мне. Я ведь и вправду не понимаю, всё ли с тобой в порядке.

От моих слов лицо Роэны залилось краской.

— Какое ещё лицо?

— Лицо с сожалением, будто о чём-то жалеешь. Сейчас ты именно так смотришь. Это заставляет окружающих волноваться.

Пока не взглянешь в зеркало, трудно понять, как ты выглядишь. Но раз собеседник настаивает, ничего не остаётся, как счесть это правдой.

Растерянный взгляд матери, обращённый к нам, — лишь сопутствующая деталь.

Роэна подняла руку и коснулась своей щеки. Затем, как ни неловко, попыталась улыбнуться. Я, будто похвалив её, добавила:

— Да, вот так, улыбайся светло. Хотя бы затем, чтобы подтвердить искренность своих слов.

Наверное, ситуации нелепей и не придумаешь.

Ведь улыбка обладает силой, куда большей, чем сотня слов. Она мягче воды и острее клинка. Прочнее щита и крепче крепости.

Она вбирает в себя больше историй, чем перо писателя, и несёт больше духа, чем многотысячное войско. Более того, все направленные на противника копья и всякая злоба могут скрыться в одном-единственном этом действии. Ах, какое же это страшное и вместе с тем упоительное оружие!

В прошлом я не знала, сколь великой может быть «улыбка» как оружие. На каждое движение Роэны то радовалась, то печалилась и без утайки выплёскивала свою ненависть к ней. Не подозревая, что это обернётся чудовищем, поглощающим меня саму.

Да, признаю. Прежде я была ребёнком. Глупой, не сумевшей одолеть собственную ярость и в итоге самоуничтожившейся девчонкой.

Я мнительно воображала, что обладаю дарованием, не уступающим Роэне, и потому смогу её превзойти, — тогда как на деле не дотягивала и до следа, оставленного ею. Пустоголовая простачка: ну собрала знаний наравне с другими — и что? Повадки — точь-в-точь лягушка из колодца: сельская дурнушка, неуклюжая и простодушная, уверенная, что весь мир — это та узкая полоска, какую отмерил её взгляд.

Потому-то я и не понимала. Их улыбок, что аристократки бросали в мою сторону! Значения их небрежно помахиваемых вееров! Истинного смысла слов, срывавшихся с их красивых губ! И того, сколько злобы и насмешки было в ситуациях и речах, что выпадали мне на долю.

Я, возомнив себя частью их мира, ходила гордая, не зная меры. Улыбки, что они дарили, принимала за приветствие и, не скрывая радости, сияла им в ответ.

Как же это было глупо. По-детски. По-дурацки. Голыш, распахнувший душу хищникам, нарядившимся в маску газели, плясал на раскалённой сковороде танец самоуничтожения.

Сожгла себя дотла — на потеху другим. Смешно ли? Ха-ха-ха — ну что может быть нелепее!

То были пределы узости моего взгляда. Глаза, окрашенные завистью, не позволяли разглядеть собственный просчёт.

Разве только слёзы с мнимой добротой способны быть копьём? А я этого вовсе не знала. Увы, как же это прискорбно. Но как же теперь, когда я вернулась?

Пока между мной и Роэной витала едва уловимая напряжённость, лицо матери заметно побледнело. В красивых глазах, затенённых глубокой тенью, обильно проступила тревога за меня.

Я знала, чего боится матушка. Слишком хрупкая и тонкая, оттого даже в этом прекрасная, она до смерти боялась, что я впаду в немилость у отчима.

Ведь граф Вишвальц любит матушку, а не человека по имени Сисыэ. Оттого-то она и тревожилась: вдруг мои дерзкие слова, сказанные недавно, дойдут до его слуха через горничных. Своя рубашка ближе к телу — что тут удивительного.

Но, мама, знаете ли вы, что пыл под именем «любовь» порой перевешивает кровную связь?

В прошлом приёмный отец до самой смерти оставался удивительно предан вам. Ради того, чтобы угодить вашим настроениям — а вы были слишком ранимы и порывисты, — он старался изо всех сил.

Порой — до излишеств, — настолько, что даже закрывал глаза на моё поведение, когда я, словно ужаленный жеребёнок, носилась туда-сюда. Так чего же мне бояться? Я знаю, что за такие слова он меня не накажет!

Ослеплённый любовью приёмный отец, без сомнения, счёл бы моё поведение привычками прошлого, от которых я ещё не успела отвыкнуть. Так что мне нечего было жаться.

Но, видно, для матери всё это по-прежнему тревожно. Потому она и говорит мне так:

— Сисыэ.

— Да, мама.

— Теперь, когда ты стала частью графского дома, следует, пожалуй, взвешивать каждое слово.

Хоть в предыдущем поколении наша семья и лишилась титула виконта, матушка — благодаря своей матери, то есть бабушке — усвоила пусть и грубоватый, почти наивный этикет.

Да, рядом с другими знатными дамами её уровень сильно уступал, но вовсе уж чуждым светской жизни он её не делал. И знакомство с отчимом, и обещание брака во многом стали возможны благодаря той милой до неловкости учтивости, что она когда-то освоила.

Так, кое-как ступив на порог светского общества, матушка смогла краем глаза заглянуть и на его изнанку — этого прекрасного и беспощадного мира. А там главное, чего следует сторожиться, — это «язык». Вот почему её тревожил мой тон, мне предстояло вскоре дебютировать.

— Простите. Вы правы, матушка. Роэна, если тебе было неприятно, надеюсь, ты поймёшь меня.

— Нет, вовсе нет.

Я протянула руку и взяла Роэну за руку. Переплетая пальцы с её длинными пальцами, изо всех сил старалась не потерять улыбку на губах.

— Спасибо, что понимаешь.

— Что ты, это мне следует…

— Сможешь ли ты и дальше понимать меня, даже если я стану ошибаться? Я ещё во всём неопытнее тебя.

— М-м?

— Слишком трудная просьба?

— Н-нет. Вовсе нет. О, да. Конечно.

Её ответ меня чрезвычайно удовлетворил. Потому что, даже чуя неладное, она на людях толком отказаться не умела — это казалось смешно бездарным. От восторга у меня пересохло во рту.

И одновременно было интересно: когда она поймёт, что её главное оружие — это, напротив, «зло», ведущее к саморазрушению, какое выражение появится у неё на лице?

* * *

Злоба, тянущаяся из прошлого, разъедала моё тело, низвергая в бесконечную тьму. Лютую жажду убийства, направленную на Роэну, наматывало на себя «я» по имени Сисыэ, управляя им. Будто я стала марионеткой на нитях.

И нельзя сказать, чтобы мне это казалось дурным. То, от чего другой пришёл бы в ужас и возненавидел, для меня было сродни нектару.

Что ж, уж если падать — то до самого дна ада. Я ведь вернулась из смерти — чего мне страшиться. Я — глупая душа, опьянённая сладостью мысли о том, что одолею Роэну, что низвергну её на то дно, на котором побывала сама. Слепая и глухая дурочка.

Но и что с того? Лишь бы увидеть её перекошенное лицо — я бы и душу дьяволу продала.

Так что тот «кто-то», кто возвратил меня в «нынешнее», должен биться о землю в раскаянии. Что за «перемена сердца», что за чушь? Не смешите. Такая слабость мне ни к чему. Я по-прежнему Сисыэ Вишвальц, задыхающаяся от комплекса неполноценности перед Роэной!

Матушка, слегка склонив голову от моих чуть кривых слов, похоже, не нашла, к чему придраться.

Вот почему она и сказала лишь: «Пожалуйста, не ставь Роэну в слишком неловкое положение». Я кивнула и нарочно бодро ответила:

— Разумеется. Мы же сёстры.

От моих слов Роэна вспыхнула. На пухлых белых щёчках лёг мягкий персиковый румянец. Опущенные ресницы были настолько длинны, что вызывали невольный вздох. Она и вправду улыбалась как ангел. Чёрт бы побрал.

— Только постарайся не ставить меня в слишком неловкое положение.

— Трудно обещать. Но я постараюсь — обещаю. Пусть даже мне понадобится очень много времени, чтобы стать такой, как ты.

— Нет, это займёт не так уж много времени. Со мной было так же. Думаю, и с тобой будет.

Да уж. Что для тебя трудно — ведь ты, обучившись одному, постигнешь десять. Природный дар — прочный фундамент, потому всё видится лёгким. Как же мне выразить это твоё «самодовольство»?

— Не знаю. Не стоит думать, будто у всех такой же талант, как у тебя. Это немного обидно. Ах, вот бы мне быть тобой. Тогда мне не пришлось бы трудиться — всё давалось бы легко…

Ну что ж, пора начинать. Прелестная партитура — дуэт того, кто, осознав недостаток, будет рваться изо всех сил, и того, кто, полагаясь на врождённый дар, трудится ли, нет ли — всё одно.

В сущности, я не менее других мягка и добра. Я умею говорить с людьми ласково и охотно оказываю помощь нуждающемуся. Вернее, так я думала. До тех пор, пока одно существо не исказило меня.

Да, во всём виновата эта девочка, что сейчас улыбается напротив, — Роэна Вишвальц. Ты, что невинно хлопаешь глазами, будто всё в порядке. Мою злость получают лишь ты и твои служанки.

Потому я и ждала: до какой степени она рухнет от моих недавних слов.

Но слёз не было. Не было и расширившихся от ужаса глаз, ни губ, побелевших от страха.

Напротив, мне едва не сорвался крик при виде её робкой улыбки, обращённой ко мне. После стольких колкостей следовало бы ощутить разлад, а Роэна приняла всё это за искреннюю «похвалу». Сыгранный мною концерт оказался апофеозом какофонии: все инструменты скрипели, выводя лишь «отчаяние».

— Неловко слушать такое. Но, Сисыэ, не принижай себя. Если постараешься — всё получится, верно?

Я приняла ошеломлённый вид. Бросив взгляд на горничных, наблюдавших за нами, опустила глаза. Стиснув зубы так, что будто вот-вот заскрежещут, заложила алый румянец на щёки — точно смущаясь до невозможности.

— М. Я попробую.

Сейчас горничные моей матери видели «комедию» о сводных сёстрах: неумеющая держать язык за зубами из-за слабого знания этикета, но вовсе без «злобы» старшая, и младшая, что понимает её сердце и великодушно принимает.

Обёрнутая в красивый фантик под названием «семья», эта сценка была не особенно-то смешной и оттого до крайности безвкусной. Прямо-таки тошно. До рвоты мерзко.

Зато теперь я могла прикрывать будущие промахи формулой: «Я просто ещё не привыкла к этой жизни». То есть, пока мой «этикет» не дотянет до некоего уровня, я смогу, делая невинные глаза — «я ничего не знаю» — нападать на неё.

Значит, выдохнем. Убедим себя, что так даже лучше. Иначе меня разорвёт, и первой сдохну я. Нет, даже радоваться стоит. Тому, как безоговорочно верит мне она.

И теперь, и прежде, до своего возвращения, Роэна не знала слова «сомнение». В её глазах мир всегда был, как в сказке, справедлив и прекрасен.

Забавно, но Роэна и понятия не имела, что ссоры рождаются не только из несходства мнений, но и могут проистекать из зависти или ревности. И уж тем более — какой разрушительной силой обладают они, сплетаясь с чувством неполноценности.

Оттого Роэна и представить себе не могла, что я питаю ту «злобу», которую ей и помыслить-то дерзко. Она ведь всё толковала по-своему и отмахивалась улыбкой. Так что подобная жалкая хитрость не могла сработать.

Ах. Сдержав рвущийся наружу глухой вздох, я пару раз моргнула влажными глазами.

Мне стало стыдно за собственную несмышлёность. Беда была в том, что, упившись радостью — ныне я могла противостоять ей почти на равных, не то что прежде, — я носилась, как оглашенная.

Даже противопоставление «трудяга против ленивого гения» сработало бы, коли бы я сперва тайно подготовила почву, заложила фундамент; но, не совладав с поспешностью, я допустила оплошность — слишком рано выдала подлинный умысел.

От стыда щёки разгорелись; жар поднимался, теснил грудь — и раздражение закипало. Разумеется, в их глазах я была всего лишь Сисыэ, не владеющей собой от любви к Роэне.

Так или иначе, следовало стать хитрее, незаметней — как ночная кошка, — и держаться умно, безмятежно, чтобы никто не разгадал моих намерений.

Стало долгом — быть осмотрительней, пока все обитатели графского дома не ослепнут, не оглохнут и не онемеют.

Стало быть, быть холодной, как лёд, и острой, как клинок. Глаз — мудрый, как у филина; повадки — коварные, как у змеи.

Притаиться, беречься — до того часа, когда смогу громко засмеяться ей в лицо, искажённое поражением. До тех пор я сколько угодно сыграю ласковую старшую сестрицу — наивную «Сисыэ», завидующую Роэне.

С того дня я прекратила скрытые уколы в её адрес и, напротив, прилежно исполняла роль простодушной сестры, изнывающей от желания быть похожей на Роэну. Отворачиваясь от подступающей тошноты и мурашек, что хрустом пробегали по рукам, натягивала на губы жеманную улыбочку — до судороги.

Матушка, казалось, радовалась этой картине и светло улыбалась. Как ни делала вид, видно было: где-то в уголке сердца её тревожила мысль, что мы с Роэной можем повздорить.

Когда я взяла Роэну за руку и даже увлажнила глаза, матушка была в восторге. И в то же время старательно держала себя как «мать» и хозяйка дома Вишвальц. Выходило это заметно неуклюже, даже жалко. Потому я заливалась смехом даже над её безвкусными шутками, подбадривая матушку.

Так прошло время, темы иссякли, и Роэна нехотя поднялась, изобразив сожаление.

— Скоро придёт преподаватель литературы. Потому я пойду прежде. Эм, можно мне навещать вас почаще? Я хотела сказать…

Роэна помялась и, наконец, выдохнула слово «матушка». Мать, тронутая до глубины, забыв о приличиях, вскочила и бросилась к Роэне; заключила её в объятия, гладила — и слёзы ручьями катились.

— О-о, разумеется, дитя. Приходи когда угодно. Спасибо тебе, что назвала меня матушкой.

Меня чуть не разобрал смешок при виде этой нелепой сцены, но я сдержалась, поднялась и присоединилась к их объятиям. Распахнув руки до боли, обняла их и сделала вид, что тоже всхлипываю.

Бросила украдкой взгляд на горничных: и те барахтались в какой-то странной, быть может, умилённой растерянности.

В самом деле, кто бы мог подумать, что матушка, почти соблазнив отчима и войдя в дом хозяйкой, окажется столь кроткой и робкой? И что столь скоро разыграет фарс под вывеской «семьи».

Разумеется, Марго и её прихлебатели так-то просто не купятся, но важно сначала распустить приятные «слухи», — деваться некуда. Стало быть, как ни досадно, приходится участвовать в этой смешной игре.

Роэна лишь тогда унялась и вышла из материнских объятий, когда слёзы уже наполовину закрыли ей лицо. И снова растрогала её, сперва утирая матери слёзы, а уж потом свои. А уж после слов: «Я счастлива, что вы стали моей матушкой», — мать и вовсе чуть не упала в обморок.

Та нелепая фраза привела её в неописуемый восторг: она осыпала лицо Роэны поцелуями. Мне стало горько, и я опустила голову. Хорошо, что матушка, в отличие от прежнего, сохраняет доброе сердце; да только то, что это обращается в её близость с Роэной, навевало странную тоску.

Местами — и тревога подступала: матушка, конечно, скоро распознает мои подспудные ходы и издёвку, прикрытую простотой. Несомненно, отчитает строго — и будет тревожиться обо мне: ведь прежде, до падения, она была справедливее всех.

Потому я и робела заранее: что мне делать, если она станет моей «стеной»?

У Роэны, с покрасневшей переносицей и до смешного видком, изо всей её фигуры исходило сияние: «я счастлива». Замечала ли она, как горничные, бросая взгляды на меня, едва сдерживают смешки? Она улыбалась во весь рот, по-детски. Лицо её, чистое и прекрасно, как цветок, напитанный росой, вызывало у всех негромкий вздох.

— Тогда до ужина. Как бы мне хотелось бы, чтобы время пролетело скорей.

Матушка проводила Роэну до самых дверей. Я не сдвинулась с места: столь непривычен был мне этот её облик. Будто у меня отняли мать в пользу Роэны — оттого на душе было мерзко. Понимала: детская обида — а всё ж искренняя.

Проводив Роэну, матушка предложила прогуляться в саду. Я тотчас подбежала и, взяв её под руку, ответила без слов. Она мягко улыбнулась глазами и погладила меня по голове. Забавно, но одно это движение меня успокоило.

Сад графского дома был необычайно прекрасен. Деревья, выращенные стараниями садовника, поражали сочной, живой зеленью. Слышалось где-то щебетанье безымянной пичуги — уши радовались. И даже край платья, шурша по траве, звучал как музыка.

Всё было тихо, мирно — и я погружалась в умиротворённое созерцание. Злоба, поселившаяся во мне, и та на это время затаилась, свернулась клубком.

— Впредь я буду занята куда больше. Может статься, и на такие прогулки времени станет меньше, — молвила матушка. — В ближайшие дни, с помощью дворецкого и старшей горничной, я осмотрю пекарню, винокурню и мясные кладовые и разберу хозяйственные ведомости, приходящие с сельских угодий. Плюс надо понять, во что обходится дом, как платить жалованье слугам, и включить в смету благотворительные пожертвования — словом, надолго закружусь. Ты тоже будешь занята.

— Да. Учить музыку и пение, литературу, историю, этикет, танцы и прочее — и десяти тел не хватит. Ещё научусь выпускать сокола.

— Сокола?

— Это нынче в моде у молодых леди. И я хочу.

Прежде среди юных дворянок ходила мода ездить на охоты, где молодые господа выпускали ловчих птиц. Казалось бы, тем, кто больше всего пёкся о собственной изящности, не справиться с лютым соколом; однако, раз забава держалась долго, видно, риск вознаграждался большим удовольствием.

Но тогда я была ослеплена одним — превзойти Роэну — и не интересовалась этим. Однажды, выпросившись с ней на охоту, я опозорилась — после того и подавно. Роэна тоже не любила охоты, но ради общения появлялась там пару раз.

Ныне же интерес к соколиной охоте у меня не от любви к птицам и не ради прихоти. Просто большинство юных леди и господ, собирающихся на охоте, вырастают затем во власть имущих, ведущих империю. Говорят, и наследный принц не раз бывал там и водил с ними знакомство — что тут ещё добавить.

Мне нужны новые «встречи», союзники, с чьей руки можно будет ударить по Роэне. Свет, где вращается Роэна, слишком крепок — его не пошатнуть простым вторжением. К тому же все её круги — сплошь поклонники Роэны; мне от них проку мало.

Матушка удивилась, что я вдруг заговорила о «соколе», но вскоре кивнула — молчаливое согласие. Куда больше занимало её иное. Заметив, как горничные идут чуть поодаль, она понизила голос и прошептала мне:

— Сисыэ, тебе, выходит, не по сердцу Роэна?

— С чего вы так решили? Ещё минуту назад у нас всё было в порядке.

— Ох, может, я, мать, чересчур мнительна… Но мне чудится, будто ты всё время колешься на Роэну. Если нет — прости.

— Что вы! Совсем нет. Просто я ещё не привыкла. Привычки, что завелись, когда я бегала с прочими девчонками по торговым рядам, всё не изжиты — вот и вырываются чересчур прямые слова. Простите, если встревожила. Впредь буду осторожней.

Мать, вздохнув, ответила; голос у неё был чуть скован — должно, от напряжения:

— Спасибо, если ты так думаешь. И всё же — ты какая-то очень другая.

— Разве это плохо?

— Нет, пожалуй… Но пообещай: дальше ты с Роэной будешь жить в мире.

— Разумеется.

Я ответила без колебаний. Обещание невыполнимое — но прозвучало оно без тени смущения. Я люблю матушку, но не чувствую вины, солгав ей. Я знаю: в конце концов она будет счастлива благодаря мне. Потому мне не было стыдно. Матушка, кажется, нашла меня славной и поцеловала в щеку — едва-едва.

После мы перешли на иные темы и, перекидываясь пустяками, продолжили прогулку. Едва терпя её пресные шутки и поддакивая, на обратном пути к комнатам я как бы невзначай спросила: не получила ли она «ключи» — знак ведения графского хозяйства.

Мать с затруднением призналась: ещё нет. Я, будто между прочим, вежливо заметила:

— Если Роэна и вправду считает вас матерью, она вручит ключи. Так я думаю.

И впрямь я отродясь дрянь. Но мне хотелось хотя бы так поселить в матери тень недоверия и осторожности к Роэне. С прежней ненавистью я не дам столкнуться — но излишняя, пустая близость ни к чему. Ты — моя мать, а не мать Роэны, верно?

Кому принадлежит символ хозяйки — «ключи», — вещь тонкая; чем дольше она их не получит, тем сильней будет разочаровываться в Роэне. И Роэна, терзаемая смутным страхом утрат, начнёт вести себя с матерью скованно. Тут бы кстати и шёпот Марго. Нет, я бы этого только желала. Чем больше та старая проныра нашепчет, тем больше карт окажется у меня на руках.

Потому я, с застывшим наполовину лицом, тревожно водящей глазами матери, вложила в поцелуй в её щеку всю ласку — и поцеловала крепко.

— До ужина. Я немного отдохну.

Я искренне люблю свою матушку. Её ранимое сердце мне до боли дорого. Потому пусть она не станет твоим щитом, Роэна. Иначе мне будет очень горько. Так что, право, такой приём допустим, не правда ли?

Стоило мне войти в комнату, как Мари, вздрогнув, вскочила на ноги. Видно, она всё это время ухаживала за Сериль: в её руке был влажный полотенец. Я нарочно, с оттенком неудовольствия в голосе, пожурила Мари.

— Следовало бы отнести её в соседнюю комнату. Кто-нибудь увидит — и подумает Бог весть что.

Мари, смертельно побледнев, во все глаза уставилась на меня и стала осторожно ловить мой взгляд. Её лицо, слившееся с мелом, казалось белее любого грима.

Я сделала вид, будто не замечаю выражения Мари, и прошла в угол комнаты. Там подняла крышку простого на вид, густо-коричневого сундука — «кафсы» — и высыпала на пол всю дрянь, что была внутри.

Эта кафса, столь великая, что в неё с лёгкостью мог поместиться человек, была одной из немногих вещей, которые матушка и я привезли в дом Вишвальцев. Обыкновенно она служила для одежды. Матушка унаследовала её от бабушки; говорят, некогда сундук был обтянут красным бархатом с кистями.

Это была вещь, которую бабушка принесла с собою, выходя замуж в виконтский дом. Даже когда, из-за долгов, титул виконта пришлось продать, с этой малой частицей прошлого они так и не смогли расстаться.

Потому-то кафса и выглядела столь замаранной: годы легли на неё слоями, и на ней, как на любой вещи, что побывала в тысячах рук, въелась грязь. Но матушка, бывало, глянет на кафсу — и, предаваясь ностальгии, заплачет, или, будто вспоминая прежнюю славу, запоёт тягучую жалобную песню.

Я этого не понимала. Вместо того чтобы гладить её и всхлипывать, — думала я, — лучше бы отнести всё в лавку и выручить хоть пару монет.

Я тогда вечно была голодна. Жидкий суп с редкими овощами да чёрный, каменный хлеб, размоченный в нём, были слишком скудны, чтобы насытить растущий организм.

Вот почему мне хотелось сбыть этот скромный, но насквозь аристократичный сундук и купить разнообразной снеди. Мне надоело до нитки заношенное платье, в котором ходу не оставалось для заплат. Если кафсу можно обратить в деньги и жить чуточку лучше — я считала, так и следует поступить.

Мы нередко из-за этого бранились. Я вовсе не разделяла материнских чувств, а она полагала, что мой голод — вещь терпимая, с которой можно смириться.

Наши ссоры ни разу не привели к соглашению. Разозлившись, мать называла меня «свирепым зверем с ледяным сердцем», давая понять, как глубоко ранена. И на том обычно всё и кончалось: она не была такой свирепой, как я.

Не зайди мы в дом Вишвальцев, я, верно, давно бы уже обменяла кафсу на горсть монет: как бывало, матушка не совладала бы со мной и, выдохшись, уступила.

Как бы то ни было, счастье ли, случай ли — но кафсу мать отстояла. И, как когда-то её мать, решила выразить этим ветхим сундуком свою любовь к ребёнку: завещала его мне. С тоской в глазах, тихим голосом прошептала: «Когда-нибудь ты поймёшь, чем это вещь полезна. Береги её».

Но в прошлом я никак не могла уразуметь её пользы. Меня раздражало, что этот старый, ещё и грязноватый ящик стоит у меня в комнате. Хотелось убрать его с глаз долой. Я накрыла его пурпурным бархатом и задвинула в угол, ни разу не притронувшись.

Бывало, матушка заглянет ко мне — и по укрытому тканью, безликой громаде мгновенно догадывается, что это кафса, — и тихо вздыхает. Она сдерживала обиду на дочь, не понимающую её сердца, и не бранила меня.

Я же в такие минуты отводила взгляд и делала вид, будто занята. И про себя считала матушку старомодной. Деревенщиной, не знающей последних мод.

А теперь я знаю. Знаю, насколько кафса полезна для меня. Забавно и стыдно: лишь теперь я поняла, отчего она, в отличие от обычных сундуков, так велика, что в неё помещается целый человек.

Да, это откровение вовсе не совпадает с девичьей сентиментальностью моей матери. Но всё же — лучше уж не держать её заброшенной, как прежде. Дело за малым: употреблять по назначению, как бы ни понимать это «назначение».

Я носком оттолкнула в угол разномастный хлам, рассыпавшийся по полу, и сказала Мари:

— Притащи её сюда.

— Сериль?

— Да.

Сериль была крупнее Мари. В то время как Мари была тонкокосной, у Сериль были плотные предплечья и бёдра, а спина — немного, по-мужски, развёрнута. С её тонкими, словно ниточки, глазами и слегка вправо загибающимся горбатым носом она выглядела не девицей, а искушённой женщиной, будто уже рожавшей.

Когда Сериль и Мари стояли рядом, между ними был почти целый рост головы. Мари была слабее и моложе. Значит, одной перетащить Сериль ко мне — почти невыполнимо.

Но Мари слишком боялась меня и знала: если не шевельнётся, как белка-летяга, — будет худо. Потому, собрав все силы, она просунула руки Сериль под мышки и, чуть ли не волоча половину её тела по полу, кое-как довела её до меня.

От центра комнаты до места, где я стояла, было и тридцати шагов не набралось, а Мари уже взопрела — всё лицо мокрое от пота. Она выглядела изнурённой.

Я коротко отметила её старания:

— Молодчина. А теперь уложи Сериль сюда, в кафсу.

Глаза Мари дрогнули от ужаса. Словно позабыв, как дышать, она скороговоркой спросила:

— Посадить Сериль в кафсу?

— Да. Ты всё верно услышала.

— Милосердный Боже! Мисс Сисыэ, что вы творите? Как можно сажать раненую в кафсу?

— Не тревожься. Кафса достаточно велика, Сериль сможет вытянуть ноги. Ей будет удобно отдохнуть. Или ты вздумала ослушаться?

Несмотря на приказ, Мари всё медлила. Казалось, она разрывается между совестью и страхом передо мной.

Мне нужна была не разумная особа, а послушное животное, — я не вынесла и этого мгновения и, дёрнув Мари за волосы, прорычала:

— Почему ты медлишь? Я не давала тебе времени на раздумья. Я приказала. Ты ведь обещала помочь мне. Если сомневаешься потому, что мечтаешь о прачечной, — можешь убираться. Горничных у нас достаточно.

Прачечная — место хуже кухни. Там всё пропитано щёлоком и выстоявшейся мочой, там беспрестанно кипит бельё; там всегда жарко и шумно.

И какой бы молодой и крепкой ни была девушка, отработав в прачечной день, она выдыхалась, как старуха. Неудивительно: на нижнем этаже особняка они с утра до ночи колотят горы белья, кипятят, сушат — где уж тут остаться при силах.

Для таких, как Мари, — для горничных, обученных служить «наверху», при барышне, — то было худшее из мест.

Видно, одна мысль о прачечной ужасала её, — Мари быстро уступила моей угрозе. Сдерживая слёзы, она взялась за плечи Сериль.

Пыхтя, пыталась усадить в кафсу обмякшее тело, стонущее в горячке. Сжатые губы Мари мелко дрожали от страшной печали.

Минуло, может, с десяток минут. После отчаянной борьбы Мари, вконец обессилев, всё-таки затолкала Сериль в кафсу и, осев, тяжело задышала. Её лицо, залитое потом, искажала глубокая вина. Я обняла Мари и мягко прошептала:

— Молодец. Как хорошо, что ты у меня есть.

Для благородной дамы, чтущей честь превыше всего, вопрос расправы с провинившейся служанкой — дело нелёгкое. Потому-то они и обратили внимание на кафсу: сундук с крышкой легко укрыть от глаз, и никто не догадается, что внутри. Они дошли до того, что стали переделывать кафсы под свои нужды.

Однажды я слушала, как одна госпожа рассказывала, как употребляла «кафсу». Она застала служанку в спальне мужа, высекла её кнутом, заперла в кафсе и три дня морила голодом. И всё это время беспрестанно пинала сундук и осыпала пленницу насмешками.

Просто и вместе с тем изуверски жестоко. Три суток в кромешной темноте, под нескончаемую брань госпожи — и служанка обезумела. Когда её, наконец, выпустили, зрачки её, казалось, почти поглотили радужку; в смертельном ужасе она сворачивалась клубком, как насекомое, и вся дрожала.

Стоило попытаться вытащить её из комнаты, как она бешено вырывалась и выла по-звериному. Тогда не только госпожа, но и её муж объявили, что держать безумную в доме нельзя, и прогнали.

«Что с ней стало после — не знаю. Может, поползла в притон и продала своё тело», — так закончила свой рассказ дама, поднимая веер к самому носу и заливаясь смехом. Присутствовавшие дамы в один голос восхвалили её «мудрое» распоряжение. У них у самих было нечто подобное, и поведение рассказчицы казалось им вполне оправданным.

Эти изящно украшенные серебряным тиснением сундуки и впрямь были для дворянок чем-то вроде личной «законной тюрьмы».

Я сложила в несколько раз кусок ткани и зажала его между крышкой кафсы и коробом. Опустила крышку как можно ниже, чтобы почти не проникал свет, но оставила щель, чтобы было нетрудно дышать.

Закончив, подтащила стол так, чтобы видеть кафсу, и разложила на нём бумагу, гусиное перо и чернила. Когда Сериль очнётся, я смогу отреагировать мгновенно.

Потом велела Мари приготовить голубое платье и шляпку с пером.

Я решила сперва переодеться, а затем сходить в лавку и купить изящную, узорчатую писчую бумагу: та, что у меня была, никак не годилась для письма.

Голубое платье с несколькими ярусами оборок было из шёлка, муслина или тонкого батиста — оно легко мялось и, надев его, приходилось тщательно проходить каждую складку утюгом.

Но ткань легко подпалить, копоть норовит пристать — даже у проворной служанки это платье вызывало раздражение.

Зато без панье оно было лёгким и удобным; его любили юные дворянки — да и я часто носила такие. Пояс, завязанный на талии в крупный бант, был передышкой от удушливой тесноты прочих нарядов.

Понимая, что Мари нужно около часа, чтобы приготовить платье, я отпустила её и села. Обмакнула перо в чернила и, развернув бумагу, вывела насколько могла изящной рукой строки. Это было письмо, призванное поймать самую крупную добычу из всех, что мне были доступны.

《Госпоже Дворца Роз и образцу для всех дев и дам империи, леди Марианне де Шатору, дерзаю низко челом бить.

Сирота сия — Сисыэ де Вишвальц, падчерица графа Вишвальца, — издавна благоговеет пред вашим высоким именем, госпожа.

И было бы ей должным прежде предстать пред вами и воздать честь, но, увы, будучи ещё не столь юна летами, она не смеет явиться ко двору. Не назвать ли это печалью?

Посему, не в силах унять восторг, осмеливается сей девица послать вам письмо столь легкомысленно. Да простит её ваша великодушная снисходительность. (далее опускается)》

Леди Марианна де Шатору — знаменитая обольстительница, про которую говорят, что власть её превосходит власть самой императрицы: любовница императора. Своей красотой и живостью речи она пленила престарелого монарха; умело пользуясь множеством утех ложа, заключила его подолом своего платья и держала его там, как лиса — в норе.

С её прозрачной кожей и розовым блеском на милых щеках, Шатору была женщиной, горячо любившей власть и роскошь, и, извлекая выгоду из собственного очарования, с наслаждением враждовала с императрицей.

Страница книги Осколки разбитых хрустальных туфелек в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

О книге