Что есть истина?

Ты крал частичку меня при каждом удобном случае

Ты жадно пожирал меня взглядом своих мрачных глаз, а затем, словно грязный крокодил, молниеносно хватая добычу, занял мое место, присвоив всё доверие и любовь отца.

Ты постепенно украл у меня всю мою волю.

Глубокая ночь.

Дверь со скрипом отворилась, когда все уже спали. Страдая от адской бессонницы, я приоткрыл глаза.

Первая мысль, которая пришла мне в голову…

«Наконец-то».

Наконец он решился убить меня своими руками.

— Опять все промочил, грязная шлюха? Продающий свое тело, ублюдок…

Огромное тело набросилось на меня.

Скрип… скрип…

Он навалился на кровать, словно желая раздавить меня, и с силой сдавил мне горло.

— Кха…кха…кх…

Я отчаянно боролся. Как рыба, пойманная в сети, словно нищий, у которого отняли последнюю корку хлеба, я извивался и молотил руками и ногами. В безумной надежде спасти свою жалкую жизнь.

— Уф… у!

— Сдохни, сдохни, блять... От одного твоего вида мурашки бегут...

Он тяжело дышал. Каждый выдох отравлял воздух тошнотворным запахом алкоголя.

Кан Ёльджин, твоя живучесть пугает. Я царапал, царапал его руки, но даже следа не осталось. Словно стальные прутья, становились только крепче.

— Ха... ха... ахх!!

Моя жизнь ускользала, будто песок сквозь пальцы. Хрупкое, как семя одуванчика, готовое вот-вот оторваться и улететь от малейшего дуновения ветра.

— Угх... ах...

Его пальцы сжимались всё сильнее, перекрывая доступ кислорода. Нет, нет, так я погибну. Кан Ёльджин меня убьет. В голове всплыла мысль, что в этом доме мне никто не поможет.

Рядом никого не было. Как и всегда, я был один в этой пустой, как пещера, комнате. Мне нужно было самому вырваться из его лап. Сделать хоть что-нибудь.

Ах, если бы у меня был нож...

— Кха... у...

В глазах мутнело. Но тут, сквозь пелену, я заметил что-то мелькнувшее рядом.

Вот оно!

Мои пальцы, словно лапки паука, зашарили по поверхности прикроватной тумбочки. Еще немного, еще чуть-чуть… кончики пальцев коснулись чего-то тяжелого.

Еще немного, еще чуть-чуть… напрягая все мышцы, я потянулся вперед.

И вот, наконец...

Мои пальцы сомкнулись на бутылке «Далмор» 45-летней выдержки, стоимостью сорок миллионов вон. Не раздумывая, я обрушил ее на его голову.

Бам!

Я вложил в удар всю свою силу. Послышался глухой звук, и огромное тело дёрнулось.

И тут, по его лицу, прямо между густых бровей, потекла струйка алой крови.

От крови Кан Ёльджина... разило тошнотворным запахом алкоголя.

— Что за...?

Его зрачки метались в покрасневших глазницах. Он явно не мог поверить, что я ударил его.

— Я, я...

Я засмеялся, судорожно хватая ртом воздух.

— Думал, я не знаю? Думал, я не понимаю?! — прохрипел я, с трудом разлепляя пересохшие губы. — Думал, я не знаю о том, как ты хочешь меня убить, как выжидаешь удобного момента?!

Решил, что я сдамся без боя! Не неси чушь.

Меня тошнит от того, что ты постоянно пытаешься что-то у меня отнять. Я не позволю тебе украсть у меня что-то еще.

Это моё, как и моя жизнь. И я буду защищать это.

— Кх...

Кан Ёльджин прижал руку к лицу. Из-под его пальцев вырвался сдавленный стон.

Нужно бежать, нужно срочно выбираться отсюда. Пока он не пришел в себя. Я скатился с кровати и, спотыкаясь, выбежал из комнаты.

Одной рукой я сжимал горло, пытаясь унять бушующее внутри пламя.

— Ха...ха...ха...

Я бежал, не разбирая дороги. Голова кружилась, ноги подкашивались, земля уплывала из-под ног. Наконец, дрожащими пальцами я ухватился за знакомую дверь. Это была дверь в мою мастерскую.

Мое единственное убежище в этом душном, тесном мире.

Со скрипом я подтащил круглый стул к огромному мольберту и медленно на него забрался. Протянув руку вверх, я нащупал что-то шершавое. Толстая веревка. Я повесил её здесь много лет назад. Моя единственная нить надежды.

Наконец-то я буду свободен. Я обрету свободу.

— Хах..!

Я просунул голову в петлю и с силой оттолкнулся от стула. В этот момент раздался оглушительный раскат грома.

В мерцающем мраке последнее, что я увидел, прежде чем мои веки сомкнулись, — это дрожащую тень на потолке. Тень от моей собственной шеи в петле.

Мое тело обмякло. Так, в двадцать четыре года, я повесился.

***

Сейчас, наверное, вся Корея стоит на ушах. Что же пишут в газетах?

«Тёмная тайна идеальной семьи... Младший сын найден повешенным?»

Отец, наверное, с инфарктом слёг.

Пятно на его безупречной репутации. Я ведь всегда был для него чем-то худшим, хуже дворняжки. Но даже после смерти я испортил ему жизнь.

Что ж, пусть подавится своей злобой.

Я был никому не нужным ублюдком, которого он был вынужден признать. Грязным секретом из трущоб, который неожиданно вылез наружу.

Помню, когда я впервые переступил порог его дома в Пхёнчхане... они даже не пытались скрыть свое презрение.

Их лица... словно кто-то вымазал их дерьмом. Они смотрели на меня как на кучу свиного навоза.

— Моя... Моя мама сказала, что здесь... что здесь мой папа...

В этом доме, где всё было новым, только я был старым и ненужным.

Они брезгливо отворачивались, словно боялись запачкаться, но причину своего отвращения скрыть не могли.

Я был омегой.

К тому же, бесплодной омегой. Бесполезным товаром, который нельзя продать.

В этой семейке я был белой вороной. Забавно. Мне следовало умереть ещё тогда. Но, в итоге, я сам свёл счёты с жизнью.

Пора уходить.

Или я всё ещё цепляюсь за что-то в этом мире? Почему мое тело будто плывет по течению, не в силах сорваться с якоря?

За что же я держусь, словно росток, пустивший корни в грязной луже?

Мои пальцы дрогнули. Медленно, очень медленно, они сжались. Словно сжимали кисть.

Ах да... я же...

Я так хотел рисовать. Хотел хоть раз свободно перенести на холст то, что вижу. Провести по грубой поверхности кончиками пальцев, ощутить гладкую ручку кисти, вдохнуть запах красок...

Отец хватает меня за волосы, топит голову в унитазе, сводные братья плюют мне в еду, мачеха рвёт мои рисунки.

И только ради этого... только чтобы рисовать... я цеплялся за этот дом, как паразит.

Зная, что всё закончится именно так.

И вот, когда из моих пальцев начала уходить жизнь...

...Вспышка!

В кромешной тьме вспыхнула молния, разрывая её на части. Тело пробило тысячей иголок, спазмом сводя мышцы.

— Состояние беременного... — Критическое.

Чей это голос? Откуда он? Передо мной вдруг взорвалось море света.

— Сердцебиение плода...

Плод? Какой плод? Я ещё не успел осознать, что происходит, как кончики пальцев вновь зашевелились. Что-то напряглось в животе, тянуло изнутри.

— Хах... Агрх..!

Я задыхался, воздух застрял в горле, тело билось в конвульсиях.

— Пациент, вам нельзя нервничать! Сохраняйте спокойствие!

«Плод?»

Какой, к чёрту, плод?! Почему я в больнице? Почему не умер?! Я хотел кричать, но не мог выдавить ни звука.

Живот... живот сводило судорогой. Боль захлестнула с головой, выгибая тело на простынях.

И тут...

Топ, топ... за дверью раздался звук шагов.

Топ, топ, топ... чётко, отчётливо.

Словно землетрясение отдавалось дрожью в полу. Кто-то приближался.

Раздался грохот, и дверь в палату распахнулась. Меня обдало волной холодного воздуха.

Шаг, ещё шаг... звук приближался. Шаг, ещё шаг... и с каждым шагом меня охватывал ужас.

Низ живота пронзила резкая боль. Дыхание сбилось. Я...

Что... что со мной происходит?

Что-то внутри меня отчаянно сопротивлялось тому, кто был за дверью.

Кто же этот человек?

Медленно, с трудом, поднимаю веки. И тут же передо мной вырастает широкая спина, словно тёмный ночной океан. Она сдавливает мне грудь, будто хочет задушить.

— Состояние пациента?

Раздаются какие-то голоса. Но ни одно слово не доходит до меня.

Я могу воспринять лишь отдельные слова.

Пациент, плод, ДТП, перелом правой ноги… и так далее…

Как будто слон топчет мне голову. Нет, скорее, он топает на месте. С сокрушительной силой, способной раздавить арбуз. Череп трещит, и меня пронзает резкая боль. Я снова зажмуриваюсь.

— Угх… — Я… жив?

В конце концов, я даже умереть не смог…?

В этот момент что-то острое впивается мне в горло. Обычно я бы сразу понял, что это, но сейчас мой разум — как раздавленный гнилой фрукт.

Мысли медленно, словно в тумане, ускользают. Почему… что это за неприятное ощущение…?

— Вытащите это… я хочу пошевелиться. — Я пытаюсь пошевелить пальцами, но не могу. Я крепко связан.

Наконец, с огромным трудом, я открываю глаза, и меня ослепляет яркий свет. Он колет мне глаза, словно острые зубочистки.

— Угх…

Тук-тук-тук. В затуманенном зрении появляется что-то чёрное. Словно яростный поток, готовый смести меня, словно голодный хищник, оно неумолимо приближается, сокращая расстояние.

Огромная тень надвигается на меня. Каждый мой палец, каждая клеточка тела сжимается в беззвучном крике.

Надо бежать, надо…

Но я не могу пошевелиться. Сил нет. Как будто я — кусок мягкой плоти без костей.

Но я не могу просто лежать и ждать, пока меня проткнут вилкой…

— Х…

Я отчаянно пытаюсь вырваться, но чья-то горячая рука обхватывает мою.

Медленное, леденящее прикосновение скользит по моей коже.

Кто это? Кто? Уйди! Пожалуйста, не приближайся… Мой живот… мой живот скручивает… Мне плохо… меня тошнит…

Мои беззвучные крики бесполезны. Тыльная сторона ладони касается моего лба, щеки, шеи. Мурашки бегут по коже.

— Гх… гх…

Мне кажется, что я сейчас задохнусь. Рука, которая, казалось, вот-вот схватит меня за горло, наконец, обхватывает мою ладонь. Я дрожу от страха перед неизвестностью, перед тем, кто передо мной.

Зачем? Зачем ты приближаешься ко мне? Чтобы задушить?

Я сжимаюсь от ужаса, плечи напряжены. И вдруг раздаётся голос…

— Дорогой, ты в порядке?

Невероятно сладкий голос. Сладкий, как медовый сироп, от которого тают все тревоги. Как сладкая вода, заманивающая муху в ловушку.

Тяжёлые веки медленно, очень медленно приоткрываются. Чья-то большая рука мягко проводит по моим векам, словно хочет помочь мне открыть глаза. Открой глаза, посмотри на меня, скорее. И вот тьма, заполнявшая мое зрение, отступает, и в глаза проникает свет.

— Дорогой, ты знаешь, как я испугался? А? Внезапное ДТП… Ты очнулся только через четыре дня. До чего же ты меня доводишь…

Мужчина без умолку бормочет, уткнувшись лицом в мою руку. Он выглядит безутешным, словно вот-вот разрыдается.

Но для меня нет фильма ужасов страшнее, чем это. Зрение проясняется, и я наконец вижу, кто передо мной…!

— Ты…

Что ты здесь делаешь?

Этот мужчина… это Кан Ёльджин.

Я не могу понять, что происходит. По моим пальцам ползут отвратительные мурашки.

— Не… не трогай меня!

Я хочу отдернуть руку, но у меня нет сил даже пошевелить пальцем. Все, что я могу, — это слегка дёрнуться. Сейчас он ударит меня. Я зажмуриваюсь, готовясь к удару. Я пытаюсь защититься, но могу лишь беспомощно извиваться, словно меня колют в бок.

К тому же…

Его лицо… оно невероятно измученное, полное отчаяния и… растерянности.

Что это за выражение?

Но странно не только его лицо.

Его короткие спортивные волосы стали длиннее. Они зачёсаны назад и густо смазаны воском. Как они могли так быстро отрасти?

Теперь его обычно скрытый взгляд был полон первобытной, животной страсти. Он словно источал этот запах всем своим существом.

Это не то лицо, которое я знал. И это не то выражение, которое мог бы носить Кан Ёльджин. Что он задумал на этот раз?

Ты никогда не смотрел на меня так… ты всегда смотрел на меня как на… ничтожество…

— С нашим малышом всё хорошо.

Малыш…? Мои пальцы непроизвольно дёрнулись. Я не мог пошевелиться, потому что моя рука была закована в гипс.

Тяжёлая рука перемещается.

Я слежу за ней взглядом. Что… что это? Следующее открытие повергает меня в ещё больший шок. У меня почти не было лишнего веса, но сейчас мой живот слегка округлился, словно там что-то есть.

— Не волнуйся, наш малыш сильный, весь в тебя.

Его бессвязные слова отдаются болью в моей голове.

Что происходит? Всё так чуждо… И вдруг что-то острое, словно нож, вонзается мне в мозг.

Колеблющаяся тень. Смертельная петля, упавшая на пол.

Да, я…

Я ведь повесился…

Почему мои руки и ноги сломаны? Что это за боль, пронизывающая всё моё тело?

Ничего не понятно… и Кан Ёльджин передо мной — совершенно чужой. У меня дрожит челюсть, как будто я столкнулся с чем-то невероятным.

Кто ты? Ты сказал, что я очнулся через четыре дня? Всё, что я знал, исчезло за это короткое время.

Не может быть… Как будто я попал в какой-то странный мир. Я не могу ничего понять.

— Неправда…

Более того…

— У меня есть ребёнок?

Как такое возможно? Я бесплоден… поэтому… поэтому в том доме меня не принимали, но и не выгоняли… я жил как бездомная собака…

Более того… чтобы завести ребёнка, нужно… нужно заниматься сексом… Я совершенно не понимаю, что происходит. Может, все вокруг сошли с ума?

Нет… нет… наверное, это я сошёл с ума.

— Ты в порядке?

Из этой трясины меня вытаскивает, как ни странно, Кан Ёльджин. Он не хватает меня за волосы, а мягко обхватывает мое лицо. Его грубые, звериные руки держат меня, словно драгоценный бриллиант.

Ты ждал меня? Скучал по мне?

— Милый, это я. Посмотри на меня.

Его сладкий, словно мёд, голос смешивается с грубыми, пошлыми словами, которые он говорил мне раньше.

«Не поднимешь голову? Из дырки течёт, а рожу воротит…»

— К… Кан Ёльджин…?

Ты… ты всегда смотрел на меня как на ничтожество… почему ты… почему ты сейчас ведёшь себя так…

— Что… что ты со мной делаешь…?

Всё странно… всё неправильно… Я хочу всё это отрицать, хочу вырваться, но у меня нет сил пошевелиться.

— Я… я ведь повесился… почему… почему ты говоришь про ДТП…?

Мои зубы стучат, издавая зловещий звук.

— И что ещё за наш ребёнок?

Густые брови Кан Ёльджина хмурятся.

— …Любимый?

— Почему… почему у нас ребёнок…?

Большая рука Кан Ёльджина, сжимавшая мою, с силой впивается в одеяло.

Его пустой взгляд заставляет меня задохнуться.

Почему его глаза такие… пустые? И что это за выражение… полное нежности и отчаяния? Он выглядит так, словно потерял что-то очень важное…

— Любимый, ты не помнишь?

И затем раздаются слова, от которых кровь стынет в жилах:

— Мы женаты.

Это звучит ещё более нереально, чем всё, что я увидел после пробуждения. Я открываю рот, словно не могу говорить.

И что это за странное чувство?

Опять… опять ноет живот. Что это за незнакомое ощущение?

Как будто там действительно что-то есть.

— Что… что ты такое говоришь…?

Он нежно гладит мои волосы той же рукой, которой душил меня. Словно ласкает что-то очень ценное.

И затем, словно бросая горящие угли, одно за другим произносит слова:

— Это наш ребёнок, зачатый в любви.

Эти слова звучат как ужасный крик из преисподней.

— Малыш.

Это неизвестное семя внутри меня… это наш с Кан Ёльджином ребёнок… Этот кошмар, развернувшийся перед моими глазами, слишком ужасен, чтобы я мог его остановить.

— Что… что за бред…? — Как можно видеть такой адский кошмар?

Ты же… ты же только что пытался меня убить… Ты пробрался в мою комнату, схватил меня за горло… ты пытался раздавить меня своим огромным телом…

— Ты хотел меня убить… поэтому… поэтому я попытался повеситься…

И тут раздаётся тихий вздох. Грудь Кан Ёльджина вздымается. На его лице странная, почти болезненная улыбка.

— Дорогой, то, что ты пытался повеситься…

— Это было около двух лет назад. Ты, кажется, потерял память из-за аварии…

Грубые пальцы, лишённые какой-либо нежности, гладят мои веки. Это прикосновение вызывает отвращение.

Это всё ложь.

— …Ложь…

Ложь! Зачем ты снова пытаешься причинить мне боль? Лучше убей меня! Перестань играть с моим разумом!

Я дёргаюсь, как сумасшедший, как пациент психбольницы. Даже бабочка со сломанными крыльями не выглядит так жалко.

— Убей меня! Лучше убей!

Почему ты не даёшь мне умереть? Зачем ты мучаешь меня? И тут Кан Ёльджин обнимает меня своим огромным, отвратительным телом.

— Правда… правда, любимый…

— Тогда зачем я сделал это?

Кан Ёльджин закатывает рукава. Мурашки бегут по коже при виде его накачанных рук. Это та самая рука, которая душила меня?

Нет… на его загорелой коже выгравировано моё имя.

— …

Меня пронизывает дрожь. Это как в фильме ужасов. Он медленно приближается ко мне, словно призрак, преследующий главного героя. Как колышущееся болото.

— Тебя преследовал сталкер.

Его влажное дыхание обжигает мою кожу. Он обнимает меня за шею и целует в лоб. Что-то леденящее ползёт по моей коже.

— Ты пытался убежать от сталкера… и попал под машину.

Я ошеломлённо смотрю на него. Слова кажутся нереальными, в голове жужжат мухи.

То есть… я пытался повеситься два года назад… а сейчас лежу здесь из-за ДТП? Поэтому… поэтому у меня сломаны руки и ноги…

Я играю роль в этом ужасном фильме…

Как такое возможно?

Что я замужем за тобой, Кан Ёльджин…

Что мы сделали ребёнка по любви…

Что я вырезал твоё имя на своём теле, спал с тобой в одной постели, обещал быть с тобой вечно…

Этот ублюдок… я спал с этим ублюдком…?

Он пытался меня задушить… он донёс на Ким Сону отцу… он довёл его до смерти… Ким Сону… моего единственного друга… я не мог любить этого ублюдка…

Сону умер всего неделю назад… я несколько дней плакал, не мог справиться с болью утраты…

И в итоге я попытался покончить с собой…

Как я мог предать Сону всего через два года?

Я не знаю, на кого я злюсь больше — на отвратительного Кан Ёльджина или на себя, спокойно лежащего рядом с ним. Я просто в полном смятении.

— Да… я знаю, любимый…

Он уткнулся носом мне в шею. Его прерывистое дыхание вызывает мурашки по всему телу.

— Всё хорошо… скоро ты всё вспомнишь.

В моей голове бушевал ураган. Казалось, что свирепый вихрь смешал все мои воспоминания и мысли. Всё было перепутано, ничто не вставало на свои места.

И тут слова вонзились мне в мозг:

— Всё хорошо… ты просто был не в себе… Тебе было тяжело после смерти отца…

— Что… что ты такое говоришь…? — Отец… умер?

У меня перехватило дыхание, закружилась голова. Я чуть не упал, но, к счастью, был в постели. Крепкая грудь Кан Ёльджина поддержала меня.

— Всё хорошо… никаких проблем… Мы всегда поддерживали друг друга… мы справились со смертью твоего отца…

Он… он правда умер? Тот человек, который довёл меня до края, который заставлял меня либо прыгнуть с обрыва, либо подчиниться ему… он умер?

Мне стало трудно дышать, перед глазами всё поплыло. Что это за сон? Я ничего не понимаю.

Медленный, вкрадчивый голос прошептал мне на ухо:

— Теперь у тебя есть только я.

После этих слов сознание помутнело, меня затянуло в пучину забытья. Рука упала на кровать.

***

Две недели я был практически прикован к больничной койке.

Меня окружали бесчисленные шприцы с острыми иглами. За мной следили, как за заключённым. Я спал под действием лекарств, отказывался от еды, и тогда… В голове был не просто хаос, а настоящий ураган. Свирепый вихрь смешал все мои воспоминания и мысли. Всё было перепутано, ничто не вставало на свои места.

Я попытался повеситься… и пропустил два года?

Мне было двадцать четыре… я был так одинок… я повесился зимой… а сейчас мне двадцать шесть…

Мой отец, который превратил мою жизнь в ад, умер… я замужем за Кан Ёльджине… у нас есть ребёнок… И я должен просто принять эти два потерянных года?

Я хотел покончить с собой… а теперь…

Я тупо смотрел в окно. За прямоугольным стеклом колыхался жаркий летний день.

Но ведь перед смертью я видел холодный, одинокий зимний пейзаж…

— …Почему…?

Почему это случилось? Всё кажется таким нереальным. Я стоял у окна, как призрак, и наблюдал за людьми.

— Дорогой…

Кан Ёльджин… собака моего отца… мясник… этот мерзавец… стоит передо мной на коленях. Передо мной, калекой в инвалидном кресле.

Он прижимается щекой к моей руке, и по коже бегут мурашки.

— Пойдём домой.

Он говорит мне «пойдём домой». В тот адский дом… он хочет, чтобы я вернулся туда…

— Я никогда туда не вернусь! В этот ад!

Я попытался вырваться, но мои руки и ноги были закованы в гипс. Даже если бы я смог выползти из этой комнаты, за дверью меня ждали бы бдительные глаза.

— Я предупреждал тебя! Не приближайся ко мне!

— Я всё исправлю.

С ним бесполезно говорить. Это как кричать на бетонную стену. Даже если бить по ней кулаками и кричать, она не сдвинется с места.

Последние две недели… и все двадцать четыре года моей жизни… я привык к беспомощности.

— Правда… я так тебя люблю, Хиджэ… Вернёмся домой… в наш дом… Я сделаю тебя самым счастливым…

Я был не единственным, кто потерял рассудок.

Глаза Кан Ёльджина были устремлены на меня с безумным блеском. Он говорил с такой силой, что я невольно застонал.

Теперь, когда отца нет… какой ад ты устроишь мне там?

Странный свет, льющийся из роскошной люстры, резал глаза.

Старинный паркет из многовековых деревьев исчез. Его заменил сверкающий, бесконечно тянущийся мрамор.

— …

Вместо шкафов с золотыми наградами и благодарственными письмами в углу гостиной стоял ярко-красный мотоцикл.

Дом в Пхёнчхандоне… я прожил здесь почти двадцать лет… всего два года прошло… а здесь всё стало другим…

Я смотрел на шкаф, и в нём отражалось моё бледное лицо.

Неужели эти два года я выглядел так?

Мои щёки заметно округлились, на них играет румянец. Несмотря на то, что я несколько недель провёл в больнице. Как ни странно, я выгляжу так, будто хорошо спал и ел.

— …

За моей спиной висела огромная свадебная фотография. Она словно давила мне на плечи.

Мы с Кан Ёльджином в одинаковых белых костюмах. На фоне цветущих цветов. Мы оба… улыбаемся. Я замер, глядя на изгиб своих губ.

…Неужели я был счастлив?

Это был я… но такой незнакомый…

Мурашки бегут по коже… противно… Я схватился за живот. Будто попал в ловушку…

…

Есть, спать, дышать… всё бессмысленно. Это не жизнь и не смерть.

***

Я сидел за столом, как призрак. Передо мной стояло блюдо с дымящимися тушёными ребрами. Я поднял глаза. Передо мной появилось мягкое лицо. Короткие волосы, тонкая шея… как у лани.

— Простите, госпожа Юнхе… — Её большие глаза смотрели на меня.

Эта женщина…

Была невестой Кан Ёльджина. Мой отец устроил им помолвку. Сказал, что она красивая и милая…

В этом грязном доме, полном секретов, неспособность говорить была скорее плюсом, чем минусом. Поэтому отец так ей доверял.

«Самец, у которого есть самка, никуда не денется…»— Отец был настоящим мастером по приручению скота.

«Попробуй-ка сбежать, когда у тебя жена и трое детей, будешь у меня на побегушках ходить». Она была слишком хороша для такого брака, для такого отброса, как Кан Ёльджин.

— Значит, вы всё это время… работали в нашем доме? — Женщина кивает. Её короткие волосы колышутся.

— Госпожа Юнхе…

Я склонил голову. Осторожно произнёс каждое слово…

— Мне сказали… что я замужем за Кан Ёльджине… я… — Женщина моргает. Её взгляд словно спрашивает: «В чём проблема?»

Она смотрит на меня так, будто я говорю о чём-то само собой разумеющемся, как восход солнца, течение реки, разрушение гор. У меня перехватывает дыхание.

Разве это не странно? Неужели ты не видишь в этом ничего странного…?

— Н-нет… простите, вы, наверное, заняты… — Я смотрю на стол, ломящийся от еды. Настоящее пиршество. Сочные куски мяса, разнообразные морепродукты, спелые фрукты.

Неужели эти два года я ел такую еду? Годы, которые я провёл в заключении, терпя издевательства отца, когда я царапал стены до крови от голода… всё это исчезло.

Но я не могу притронуться ни к чему.

Я жив, но не чувствую себя живым.

Все вокруг говорят, что мы любили друг друга. Что всё это — правда, и только мои воспоминания, только я сам ошибаюсь.

Пока я размышляю об этом, снаружи поднимается шум.

— Где Хиджэ? — А, это Кан Ёльджин.

Его тень маячит за стеной. Мне страшно. Кан Ёльджин всегда вызывал у меня страх. Когда он приближался, всегда случалось что-то плохое.

Его высокий прямой нос приближается, я падаю со стула. Лежу на полу, как слизняк, и смотрю на него с отчаянием.

— Не подходи…!

Я пытаюсь отползти, упираясь ладонями в пол.

— Ты в порядке? — Конечно же, он не обращает внимания на мой страх и приближается. Он прижимается носом к моей шее, покрытой мурашками. Меня обдаёт волной его резкого феромона.

Я замираю, как тогда, когда вешался. Мурашки бегут по коже, словно его клыки впиваются мне в горло.

— Чон Хиджэ, ты ел? — Это давление душит меня.

Всего два года назад он был диким псом, а теперь стоит передо мной в дорогом костюме.

Идеальный мужчина, у которого есть всё.

— Наш малыш захотел кушать? — К счастью, у тебя появился аппетит. Я так волновался, что ты ничего не ешь.

Кан Ёльджин встаёт передо мной на колени. Легко, без единого колебания. Он прижимается лицом к моему животу и нежно шепчет:

— Если хочешь что-то съесть, скажи мне. Я готов на всё ради тебя и малыша. — Особенно ради нашего малыша, нашего прекрасного ангелочка, похожего на тебя. Он должен получить всё, что захочет. Я об этом позабочусь.

Он добавляет, что научит его ломать пальцы тем, кто будет обзывать его ублюдком, и отрезать языки тем, кто будет смотреть на него свысока.

— Это и есть родительское воспитание. — Хотя, наш малыш такой послушный и ни в чём себе не отказывает, что ему вряд ли понадобится воспитание.

Кан Ёльджин медленно улыбается.

Он не понимает, что своим поведением он лишь отбивает у меня аппетит, морит голодом своего ребёнка. Я в ступоре.

— А…

И тут Кан Ёльджин поднимает на меня взгляд. Как будто любуется чем-то восхитительным. Он целует мои колени.

— Ты стал ещё красивее, после того как забеременел. — Его постоянное желание быть рядом, прикоснуться ко мне, невыносимо раздражает. Я пытаюсь отодвинуться.

— Что? Ты всё ещё боишься меня? — Ты же говорил, что любишь меня. Теперь это кажется сном. Что-то внутри меня шевелится от его сладкого голоса.

Его феромоны, горячие, как воздух над Средиземным морем, — настоящее насилие. Они накрывают меня, маленький остров, как штормовая волна.

Мне отвратительно, что я реагирую на них.

— Скажи мне, что всё будет хорошо, — я слегка раскрываю губы.

— …тно.

— Что ты сказал, милый?

— Отвратительно, ублюдок, — от этих слов лицо Кан Ёльджина каменеет.

— Ты же пытался меня задушить. Ломал мне пальцы, портил мои рисунки, издевался надо мной, ублюдок. — И… и ты…

Слово «Сон У» вертится у меня на языке. Имя, которое я не могу произнести. Имя, которое ты у меня отнял.

— Я был неправ тогда, — из уст Кан Ёльджина вырывается фраза, полная безысходности. Всего лишь… всего лишь…поэтому…

— Ты мерзкий ублюдок…

— Я хотел тебя. Хотел до безумия. Но мне казалось, что ты никогда не попадёшь мне в руки… поэтому я хотел, чтобы ты исчез.

Кан Ёльджин криво усмехнулся. Его шрам на щеке стал ещё заметнее.

— Я понимаю, что я тебе противен. Но, любимый… Любимый, разве мы не могли бы хотя бы спать вместе? Мне так одиноко без тебя. После возвращения домой я несколько дней не мог уснуть. Даже когда я пью, я всё равно только о тебе думаю.

Он же родился в бедной семье, и всё, что у него было, это гордость.

В старшей школе, когда его унизили, сказав, что он сирота, он разбил окно и порезал себе шею.

Он всегда давал отпор любому, кто пытался задеть его.

Он добился всего сам, кулаками.

Этот грубый, дикий человек осторожно прижимается лицом к моей шее. Он умоляет меня понять его одиночество, смиренно падает передо мной на колени.

Кан Ёльджин, этот Кан Ёльджин…

Тот, кто хотел меня поглотить целиком… Я ничего не понимаю. Он хотел меня изгрызть, высосать до костей…

Это же ты, Кан Ёльджин.

— Даже если я снова всё вспомню, ничего между нами не изменится.

Я… я убежал. Почувствовал позади чьё-то присутствие. Медленно поднялся с колен, и огромная, как грозовая туча, тень упала к моим ногам. Быстро оперся на костыль и пошёл вперёд.

Из-за люстр глаза болят невыносимо. Здесь всё слишком яркое…

У меня очень чувствительные глаза. Я никогда не хотел жить в окружении такого количества произведений искусства, сверкающих скульптур…

Детская в конце коридора… всё это кажется нереальным.

Хотелось убежать изо всех сил. Куда угодно, лишь бы найти место, где я мог бы побыть один.

Хлоп… скрежет… я ковылял, как велосипед с поломанным колесом.

— Ещё немного…

Я добрался до своей мастерской. Только захлопнув за собой дверь, я смог, наконец, вздохнуть спокойно.

Любовь?

Всё это так странно. Даже если я потерял два года памяти, разве моё тело реагировало бы так тревожно, если бы он действительно был моей любовью?

Где бы найти кого-то, кто сказал бы мне правду? Все либо на стороне Кан Ёльджина, либо обмануты им. Или хотя бы найти мой дневник…

Но я старался не оставлять ничего, что могло бы меня разоблачить…

Внезапно меня осенило.

Я резко поднял голову. Мастерская выглядела точно так же, как в моих воспоминаниях. Тогда…

Да, нужно найти это… то, что содержит всё обо мне.

Превозмогая боль в ноге, я начал шарить за огромным холстом, занимавшим всю стену.

…Вдруг Кан Ёльджин уже нашёл это? Или я спрятал это в другом месте?

Меня охватила тревога. Внезапно мои пальцы нащупали что-то. Я крепко схватил это и вытащил… это был телефон.

Он всё ещё здесь.

Мой телефон… когда-то он содержал всю мою жизнь.

Зарядка… нужно найти зарядку.

Я огляделся и заметил зарядное устройство в углу. Схватил его и воткнул в розетку. Потом подключил к телефону.

— …

В темной мастерской я нервно кусал большой палец. Об этом телефоне знаю только я.

Может быть, здесь есть информация о последних двух годах моей жизни?

Наконец, экран телефона загорелся. Яркий свет ослепил меня.

«Никто не придёт?»

Я сглотнул. Прислушался к звукам за дверью. К счастью, снаружи не было слышно ни звука.

Осторожно нажал кнопку. Первым делом открыл сообщения. Непрочитанные сообщения бросились мне в глаза.

[Хиджэ,]

[Видел, как на улице идёт снег?]

[Так красиво, хех. Говорят, это первый снег в этом году. На случай, если ты не видел.]

Меня словно придавило огромным грузом. Мой единственный друг, тот, кто помог мне дышать в аду.

Это были сообщения от Сон У.

Когда я был в ловушке у своего отца, словно бабочка в коллекции, не в силах пошевелиться… когда я сбежал, сломав хрупкие крылья, и встретил тебя в трущобах, моего спасителя…

Этот телефон я тайком купил на барахолке за 50 000 вон, чтобы связаться с тобой. Я вспоминаю те дни, когда прятался под одеялом, крепко сжимал в руке этот маленький телефон и отправлял тебе сообщения.

Знаешь ли ты, каким утешением было для меня твоё существование?

Фотографии снежинок, которые ты присылал мне, когда я прятался в вонючем убежище. Я и не знал, как красиво, когда вся деревня покрыта белым снегом, но благодаря тебе я теперь знаю.

Этот маленький экран был моим единственным окном в мир. Только здесь я мог показать всё, что чувствовал. Радость, печаль, благодарность… мои настоящие, неподдельные чувства.

Я долго смотрел на этот телефон, мой единственный секрет.

Может быть, здесь что-то осталось? Я открыл альбом с фотографиями.

Появились фотографии, которых я не помнил.

Снято всего 8 месяцев назад. Перед большой ёлкой. В руке у меня книга, я слегка улыбаюсь тому, кто фотографирует.

Кто это мог быть?

Я открыл следующую фотографию.

— А-а…

Это был Кан Ёльджин. И я был рядом с ним, прижавшись к его боку.

Невероятно… ужасно…

— …

Я пролистал фотографии. Катание на лыжах, поездка на море, швейцарские Альпы, о которых я так мечтал… всё это с Кан Ёльджином.

Почему? Почему я с ним? Почему я выгляжу таким счастливым рядом с ним?

Почему он так радостно улыбается рядом со мной?

Но фотографии продолжали появляться, не давая мне возможности отрицать очевидное. Как будто говоря: «Просто признай это, глупец. Ты потерял память, но что ты пытаешься отрицать?»

Дрожащими руками я удалил все фотографии одну за другой. Мне хотелось разорвать их и выбросить в мусорное ведро.

Это было моё место с Сон У.

Почему ты вторгся в наши воспоминания? Кто ты такой, чтобы вмешиваться?

— Почему? Почему…?

Кан Ёльджин… куда бы я ни шёл, ты всегда следовал за мной.

«Эй, эй, он опять здесь».

Даже говорили, что если хочешь найти Чон Хиджэ, нужно искать Кан Ёльджина.

Он не просто наблюдал. Он следил за мной издалека, а если кто-то приближался ко мне, он рычал и угрожал, как злая собака.

Хотя, наверное, он не делал этого по своей воле. Просто выполнял приказы своего хозяина. Вот и всё.

Мой отец говорил, что мне не следует общаться с теми, кто ниже меня по статусу. Он говорил, что моего рождения достаточно, чтобы опозорить его.

Поэтому я должен был быть вечно одинок. Из-за этого пса, который следил за мной…

Никто не мог приблизиться ко мне. Я был не просто в клетке, мои ноги были крепко связаны.

Я должен был быть осторожнее. Я лучше всех знал, насколько Кан Ёльджин цепкий, как трудно от него избавиться.

Он появлялся повсюду…

И в конце концов, ты нашёл Сон У. Ты прятался за стеной и наблюдал, как мы с Сон У делили хлеб на крыше.

Тот отвратительный взгляд…

Скрип… Когда эти мерзкие глаза, достигнув своей цели, исчезли, и раздался ужасный звук закрывающейся железной двери…

Моё сердце похолодело, как от прикосновения острого лезвия. Возможно, тогда я предвидел нашу судьбу.

Если бы я тогда остановился… Если бы я тогда всё прекратил… Возможно, Сон У не умер бы так несправедливо…

Моя рука с телефоном бессильно упала на бедро. Отчаяние лишило меня всех сил.

— …

Я медленно осмотрел мастерскую. Почему здесь всё осталось таким же, как два года назад? Как будто время остановилось.

Провел пальцем по раме мольберта. На пальце остался слой пыли. Ты говорил, что был счастлив. Ты довёл Сон У до смерти, но продолжал твердить, что счастлив.

«Ты так хорошо ел и спал, но так и не взял в руки кисть?»

Когда я уходил, единственное, что меня волновало, – это мои картины. Мне было ужасно жаль, что я так и не смог нарисовать то, что хотел.

Но я, выживший, отказался от этого. Какая ирония.

Даже когда моего отца не стало, я так и не смог рисовать.

Да, это не так уж удивительно. Просто нити марионетки, которой я являюсь, перешли от отца к Кан Ёльджину.

Вот и всё. Не должно быть никакой путаницы.

— …

Я медленно закрыл и открыл глаза. Вдали, за окном, виднелось озеро.

И большое, одинокое дерево. То самое дерево, на которое Сон У… Тонкие ветви, белое дрожащее тело…

Всё перед глазами побелело, зрение начало мерцать. Сердце забилось неровно. Телефон выпал из моих рук и приземлился на пол. Я пополз на четвереньках и с трудом поднял его. Руки дрожали.

— А… хнык…

Дыхание перехватило, я начал задыхаться. Чёртова гипервентиляция.

Мне так плохо… мне так тяжело дышать! Я должен был успокоить дыхание. Медленно… медленно…

Подожди… Внезапно меня осенила мысль.

А есть ли у меня причина выздоравливать?

Сону умер, потеряв глаз, а я даже рисовать не могу…?

Какой смысл снова бороться за жизнь? Всё просто повторится. Меня снова потащат туда, куда я не хочу, по неизвестному мне пути.

Тогда уж лучше так… Если я задохнусь, мне больше не придётся страдать.

Да, мне нужно задохнуться. Мне нельзя вдыхать даже глоток воздуха, как будто я под водой.

В этот момент в моём затуманенном зрении появилось открытое окно. И озеро за ним…

Хромаючи, я подошёл к окну, распахнул его и перекинул одну ногу через подоконник, а затем и другую.

— …Уф!

Покачнувшись, я встал на подоконник, мою последнюю опору. Дул ветер. До меня доносился запах озера.

Костыли упали. Они быстро погрузились в глубокую воду. Я сделал шаг к тёмному озеру, которое меня ждало.

Это было чувство, которое я испытал впервые. Чувство освобождения. Наверное, так себя чувствует собака, вырвавшаяся из вольера?

Вскоре спокойная вода коснулась моей груди. Я отдался тихому плеску волн озера.

На этот раз я действительно умру…

Без какого-либо чувства вины или сожаления.

Глубокая вода поглотила меня целиком.

Ах…

Я даже не сопротивлялся. Меня просто засасывало в глубокий поток, в его непреодолимую силу.

Сегодня я точно умру. Я медленно думал об этом.

А? Может, мне показалось? Кажется, что-то только что резко дернуло меня. Я покачал головой.

Кто придёт спасать меня глубокой ночью? Может, это просто обратная волна?

Что бы это ни было, я был готов быть унесённым любой волной.

Я расслабил тело и полностью отдался силе, которая мной владела.

***

Медленно открыв глаза, я первым делом увидел тёмный потолок.

Да, я снова не умер.

— Ха… Ха…

Я тяжело дышал, как после марафона. Почему? Я точно тонул в озере, что же на этот раз помешало мне?

И вскоре я узнал ответ.

— Дорогой, тебе было тяжело?

Огромная фигура, сидевшая у моей головы, наклонилась ко мне. Большая тень накрыла меня. Капли воды падали с него, как будто шёл проливной дождь.

— Снова ты…?

Кан Ёльджин, промокший до нитки, смотрел на меня сверху вниз. В его глазах царила тишина, словно в безмолвную ночь.

— Да, Хиджэ, тебе, наверное, очень непривычно, тяжело…

У него были коротко стриженные волосы, выделяющиеся на бледной коже головы, и густые чёрные брови, словно размазанная сажа, с прорезями, которые придавали ему хулиганский вид…

Теперь у него отросли длинные волосы, закрывающие лоб. Он поцеловал тыльную сторону моей руки.

— Не верится, правда? Что такой ублюдок, как я, твой муж. — Словно он меня любит.

Он медленно поднимает уголки губ, а шрам на щеке, похожий на след от ножа, становится еще глубже.

— Да, это, наверное, как ад. Хуже смерти. — Я смотрел на тонкий лунный свет, играющий на этом остром шраме.

Это новый шрам, которого я раньше не видел. В шестнадцать лет он стал самым молодым чемпионом MMA, но провалил тест на допинг.

Бычий возбудитель.

Так называемые богачи подсыпали ему возбудитель.

А потом… заставили его драться один против четверых головорезов. Кан Ёльджина был там с моим отцом.

Тебе было двадцать два, а ты незаметно для меня перепрыгнул сразу через два года. Теперь, в двадцать четыре, ты и правда пахнешь мужчиной.

Этот чувственный аромат, исходящий от твоего огромного тела… Сколько же его на мне?

Стоило мне только коснуться мочки уха, провести рукой по волосам, высморкаться — и меня начинало безумно трясти. Я словно задыхался от этих грубых феромонов.

— Ты не голоден? Мне нравится, когда ты хорошо кушаешь. — Он вдруг поднимает тарелку с тумбочки. — Это то, что ты любил, помнишь?

С этими словами Кан Ёльджин нарезал спелый желтый манго. Мой нос, обострившийся из-за феромонов, которыми он пропах, непроизвольно проснулся. Резкий сладкий запах проник в ноздри. И я такое ел?

— Когда тебя сильно тошнило, ты так любил охладить его в холодильнике и съесть. Ты был такой красивый.

До тошноты отвратительно. Ни ты, ни я не заслуживаем такой роскошной жизни! Мы — всего лишь мусор…

— Убери это…

Тарелка с грохотом опрокинулась. Липкая мякоть разлетелась, с чавкающим звуком размазываясь по полу.

Наступила ледяная тишина.

Раньше, прежний, безбашенный Кан Ёльджин, схватил бы меня за волосы. Ты ведь был таким жестоким, безжалостным, буйным.

Но сейчас ты просто молча смотрел на раздавленную мякоть.

— …

Липкая мякоть стекала каплями с моих пальцев ног. Посреди толстой шеи Кан Ёльджина дернулся кадык. А потом он произнес мрачным голосом:

— Можно я оближу?

Вот такая мерзость. От этих отвратительных слов мои пальцы непроизвольно сжались.

— Не хочешь? — Он усмехнулся и вытер пол тряпкой, лежавшей рядом.

Вид его невероятных мышц, туго обтягивающих штаны, начисто отбил у меня аппетит. Я какое-то время смотрел на него с ужасом.

— Я купил одежду для нашего малыша. До чего же он будет прелестным. — Он достал из бумажного пакета маленький кусочек ткани. Кан Ёльджин уткнулся своим большим носом в эту одежку, которая была меньше его ладони.

— Если он будет похож на тебя, то обязательно будет прелестным. — Он говорил мечтательным, сладким голосом, словно был в экстазе. — Знаешь, как мы старались завести ребенка?

Его взгляд был направлен на меня, но эти ужасно пристальные глаза словно пронзали меня насквозь. В его взгляде было что-то до боли потерянное.

— Будет ощущение, будто весь мир у твоих ног.

Глаза Кан Ёльджина медленно, очень медленно опустились и остановились на моем животе. Он смотрел с обожанием на мой круглый, плавно вздымающийся живот.

Этот взгляд, полный восхищения…

Мне хотелось вырвать себе глаза, лишь бы не видеть этого.

Он никогда не имел нормальной семьи. Может, поэтому так привязан к своему ребенку?

Это было странно и непонятно. Меня вдруг охватил какой-то импульс.

— Не обязательно возвращать себе память.

Он всегда отнимал у меня все, что хотел. И мне вдруг захотелось что-то отнять у него.

Он так хочет этого ребенка…

Да, неудивительно. Он всегда был одержим желанием отобрать у меня все. Наверное, хочет забрать и ребенка.

От этой мысли меня охватил какой-то безмолвный порыв.

— Я…

Всё внимание Кан Ёльджина сосредоточилось на моих чуть приоткрытых губах. Как хищный зверь, смотрящий на свою жертву.

— Я хочу в туалет.

Его лицо просияло. Он всегда так реагировал, если я проявлял хоть какой-то аппетит, желание спать или сходить в туалет.

Его большое тело подхватило меня. Я чувствовал себя ужасно униженным в его объятиях. Когда мы дошли до туалета…

— Можно мне войти с тобой? — спросил он с каким-то ожиданием в голосе. На это нелепое выражение лица я захлопнул дверь перед его носом.

И наконец, оставшись один, я подошёл к зеркалу.

Поднял стоявший рядом стакан и со всей силы ударил им по зеркалу. Взял один из осколков и крепко сжал его в руке.

Снаружи послышался грохот, а вскоре — треск ломающейся дверной ручки.

С громким треском Кан Ёльджин ворвался внутрь.

И выражение его лица…

— Я чуть с ума не сошёл от страха. — Он выглядел до смешного испуганным. Я сидел на корточках, уставившись на свои ногти на больших пальцах ног.

Чего ты испугался? Моей смерти? Ты ведь всегда желал мне смерти.

Кан Ёльджин сел на плитку в ванной. Он начал собирать осколки стекла, пытаясь сложить их вместе. Как будто я мог спрятать какой-то осколок.

От его настойчивости я зажмурился. Телефон, спрятанный в кармане брюк, тяжело давил на бедро.

Мрачный рассвет.

Я лежал один в мастерской. Это было единственное моё место в этом жутком, гротескном доме, к которому я никак не мог привыкнуть. Он был похож на кукольный домик, созданный Кан Ёльджином.

Поэтому я проводил здесь дни и ночи. Чистая мастерская была такой, какой я её запомнил. Здесь я чувствовал себя спокойно.

Урчание в животе.

Я сжал живот рукой. Слегка вздувшийся живот казался чужим, неудобным. Как пустая булочка.

— Ха…

До смешного. Всего два дня назад я пытался утопиться в озере, а теперь хочу есть. Хочу запихнуть в этот живот еду.

Это ребёнок во мне цепляется за жизнь?..

Я смотрел на свой живот с безразличным лицом. Он плавно вздымался и опускался.

«Пожалуйста, съешь хоть это, ты снова упадёшь в обморок, любимый…» — Кан Ёльджин держал тарелку с едой и умолял меня съесть хоть немного.

Конечно, я даже не взглянул на неё. Наверняка он подсыпал туда яд. Я не хотел принимать его отраву.

Лучше бы я умер от голода.

Урчание в животе.

Голова шла кругом от голода. Казалось, она превратилась в твёрдый камень.

Когда разум отключился, тело стало подчиняться инстинктам. Нужно наполнить живот, нужно…

Я осторожно откинул одеяло и встал. Осторожно сел в инвалидное кресло и покатил его.

Скрип…

Я тихонько приоткрыл дверь. Выглянул в щель. Затаил дыхание и замер. Только глаза бегали по сторонам.

В коридор лился холодный лунный свет. Сколько я ни прислушивался, не было слышно ни звука.

Убедившись, что поблизости нет ни прислуги, ни кого-либо ещё, я выехал в коридор. На большом мраморном полу расплывалась моя тень. Колёса кресла бесшумно скользили.

Я осторожно пробрался на кухню. Осторожно открыл холодильник.

Первым делом я увидел янгэн. Открыл пакетик, положил один в рот и начал жевать. Сладкий ореховый вкус заставил меня тут же открыть следующий пакетик и отправить его содержимое в рот.

* П/п: Янгэн (양갱, yanggaeng) - это традиционная корейская сладость, желеобразной консистенции, приготовленная из красной фасоли

Затем ещё один, и ещё… Я ел всё без разбора.

Дорогие сосиски, нарезанные фрукты, недоваренные грибы.

— …Вау.

Я взял контейнер с закуской и сглотнул. Это была кимчи. Мне вдруг захотелось острого рамёна. Обычно я его не ел, но сейчас меня охватило внезапное желание.

С трудом открыв ящик, я достал кастрюлю. Поставив её на огонь, я нашёл в кладовой красную пачку рамёна.

Глядя на кипящий рамён, я невольно сглотнул слюну.

Яичко…

Было бы идеально, если бы у меня было одно вкусное, свежее яичко.

Я открыл дверцу холодильника и потянулся к верху, но сидя в инвалидном кресле, это было непросто.

Обычно я бы легко сдался, но почему сегодня мне так хотелось этого единственного яйца? Я тянулся к нему пальцами, слегка касаясь, когда…

В этот момент…

Внезапный шорох позади заставил меня вздрогнуть и обернуться.

Яйцо упало сверху на моё лицо и прилипло к моей груди. Липкий желток растекался. Вид был нелепый до смешного. От стыда моё лицо покраснело.

Почему меня застали именно в такой позорной ситуации?

— Хиджэ.

Он произнёс моё имя. Я чувствовал себя униженным с головы до пят.

— Хотел рамёна?

С нежностью и любовью в голосе он снял свою пижаму и надел её на меня, предварительно скинув мою, испачканную яйцом.

Я некоторое время смотрел, как длинные рукава пижамы скрывают мои руки. Затем он нежно вытер яйцо с моего лба.

— Что ты делаешь, соблазнитель?

Пробормотав эти глупости, он усмехнулся. В этот момент холодильник издал скрипучий звук. Я медленно отвел взгляд.

Кан Ёльджин, демонстрируя своё загорелое мускулистое тело, достал из холодильника контейнер. Затем вынул кочан кимчи и поднял нож.

Шкряб, шкряб, шкряб…

— Прекрати свои глупые игры.

Этот парень, который выглядел так, будто мог зарезать человека этим острым ножом, всего лишь резал кимчи.

Мои резкие слова его не волновали. Яйцо лопнуло, и ароматный запах рамёна наполнил миску. Я невольно сглотнул, глядя на аппетитный, острый бульон, хотя и пытался сохранить остатки гордости, игнорируя всё.

— Держи.

Вскоре он положил перед мной нарезанную кимчи, кусочками идеального размера для одного укуса.

Для его огромного рта они казались слишком маленькими и жалкими.

— Я же сказал, прекрати свои…

Бах!

Рамён и кимчи с грохотом рассыпались по столу. Нога Кан Ёльджина, похожая на медвежью лапу, оказалась заляпана горячим бульоном.

Наверняка, это было очень больно. Над ней клубился белый пар, но Кан Ёльджин сохранял бесстрастное выражение лица.

Я был ещё больше озадачен.

Почему он не убирает ногу? Почему? Ты же бывший чемпион MMA, самый молодой в истории! Ты мог бы увернуться, мог бы избежать ожога!

Глядя на его обожженную ногу, я задрожал от тревоги.

Он привык к насилию. Он пользовался своей левой рукой так же часто, как и кулаками. Я знаю, что такая мелочь его не остановит, но…

— Ты считаешь меня лжецом? — Он крепко сжал мою руку. Я холодно усмехнулся. Хотя уголки моих губ дрожали, я старался не подавать виду.

— Ты хочешь, чтобы я тебе поверил?

Мне нужно было любой ценой отвести свой взгляд от его покрасневшей ноги…иначе это будет выглядеть так, будто я… беспокоюсь о нём.

— Ложь? Ты весь — сплошная ложь, ублюдок. Ты всегда добивался своего любыми средствами. Ты продал себя, ты пресмыкался перед моим отцом, ты продал своего брата.

— И что же мне сделать? — спросил он, резко притянув меня к себе и прошептав мне на ухо: — Может, мне умереть…?

Он сильнее сжал мою руку. Он потащил меня к разделочной доске и поднял нож.

Я инстинктивно вздрогнул и согнул колени. От лезвия, сверкающего холодным блеском, я невольно отшатнулся. Он точно собирается меня ударить. Он снова хочет причинить мне вред, он всегда хотел меня убить.

— Мне умереть? — Но…

Он вложил рукоятку ножа в мою руку. Затем прижал острие к своей шее.

— Мне умереть?

Если я скажу ему, что да, он, кажется, готов немедленно перерезать себе горло.

Атмосфера накалилась. Воздух был настолько напряжённым, что казалось, любое неосторожное движение может привести к ранениям. Глаза Кан Ёльджина горели, а на руках вздулись вены.

— …Я… — Я не мог сказать ни слова, только бессвязно открывал и закрывал рот, как рыба. Он вонзил нож глубже.

Капли ярко-красной крови смешались с красным кимчи…

В тот момент единственное, что пришло мне в голову, было: «Нет!» Нет, он не должен пострадать, не должен умереть…! Все клеточки в моём теле кричали, что я должен его остановить.

Несмотря на то, что он был ужасным человеком, моё тело действовало само по себе.

— Нет… нет…

Я бросился к нему и схватил Кан Ёльджина за крепкое запястье. Я ударил его по руке.

Нож с грохотом упал на пол. В тот же момент Кан Ёльджин быстро оттащил меня в сторону.

Он беспокоился, как бы нож, испачканный кровью, не порезал мне лодыжку. Тот, кому только что чуть не проткнули горло, беспокоился о моей ноге. О моей бледной ноге без единой царапины. Я тяжело дышал, пытаясь восстановить дыхание.

— …

Взгляд Кан Ёльджина упал на меня. Каждый раз, когда я видел его глаза, я думал о том, какие они… собачьи. Внешне он выглядел как зрелый мужчина за тридцать, но его глаза были как у вспыльчивого двадцатилетнего юноши.

Глядя в эти глаза, я словно возвращался в тот день, когда Кан Ёльджин впервые появился в нашем доме.

Ужасающие глаза, которые не отрывались от меня, не обращая внимания ни на что другое в этом роскошном особняке.

Этим взглядом, полным страстного желания, он смотрел на меня.

«Пожалуйста, узнай меня».

Он так говорил. Конечно, я не ответил. Я никак не отреагировал.

Кан Ёльджин, который упал к моим ногам, как будто молился, медленно поднялся. Большой рукой он швырнул нож в мусорное ведро.

Я долго смотрел на его удаляющуюся широкую спину. До тех пор пока мир не затих, и не стало слышно ни звука.

— …

Я тайком достал нож из мусорного ведра.

Затем осторожно вернулся в комнату и спрятал нож под кроватью.

Почему?

Почему я так испугался? Мне всё равно, пострадает Кан Ёльджин или даже умрёт. Это не имеет ко мне никакого отношения.

Но когда острие этого синего лезвия коснулось шеи Кан Ёльджина… Почему это так шокировало меня?

Это было похоже на кошмар, который разворачивался передо мной снова и снова, сдавливая мой затылок.

Каждый раз моё сердце сжималось…

Из-за этого неприятного чувства, из-за острого камня, застрявшего в моей груди, я начал избегать Кан Ёльджина.

Я не смотрел ему в глаза, не встречался с ним взглядом. Я не хотел ничего чувствовать к нему.

Ни прикосновений, ни запаха, ни феромонов, ни следов. Я хотел разорвать все связи.

Если бы я только мог, я бы отрезал этот цепкий взгляд, который преследовал меня.

***

Жажда сна, голода, воды.

Даже в моём теле, которое мало чем отличалось от живого трупа, шевелились желания. Единственные ощущения, которые напоминали мне, что я жив.

И худшим из них были…

— Уф…

Всё-таки это позывы в туалет.

Внизу живота покалывало, и я постоянно ёрзал. От нетерпения я кусал губы.

Уже три часа. Три часа я терпел. Кое-как я снял штаны, но проблема была в том, что я не мог долго стоять перед унитазом.

Я посмотрел на свои белые, похожие на рисовые лепёшки, бедра и почувствовал отвращение.

Я потёрся бёдрами, и край моих трусов начал намокать.

Возможно, из-за беременности на мой мочевой пузырь оказывалось давление. Мне хотелось в туалет чаще, чем раньше. Это было серьёзной проблемой. И некому было помочь.

В этом доме не было мужчин. Садовник, водитель — все были женщинами. Бета-женщинами. Мне ничего не оставалось, как сжать костыли и встать.

— Фух…

Я, хромая, вошёл в туалет. По спине стекал холодный пот. Я тихонько закрывал дверь туалета, когда услышал шум снаружи.

— О, господин, вы пришли?

— Да, а где Хиджэ?

— Он сейчас в туалете. Пусть скорее выходит, ужин готов.

Я вздрогнул и задрожал. Широко раскрыв глаза, я смотрел на дверь. Мне нужно было выбраться отсюда до того, как он войдёт.

Только тогда я расслабил мышцы, которые так долго напрягал.

Я смотрел, как струйка бежит в унитаз, когда…

— Господин, там…

Голос домработницы Пхёнчхан, которая, похоже, следовала за Кан Ёльджином, становился всё ближе. Казалось, они были всего в нескольких шагах.

— На кухне пропал нож… Может быть…

Следующие слова заставили мое сердце ёкнуть.

Тук, тук, тук.

Сердце бешено колотилось. Все мои нервы были сосредоточены на голосе по ту сторону двери.

От напряжения я не мог дышать. Затем послышался тихий вздох.

— Ах… — это был Кан Ёльджин. — Я его выбросил.

Только тогда я смог выдохнуть. Время, которое, казалось, остановилось, снова потекло, и заложенность в груди прошла. Голова закружилась.

И в тот момент я потерял равновесие.

— Ой!

Костыли упали первыми, а я, словно скрученный канат, рухнул на пол. Я отчаянно пытался схватиться за крышку унитаза, за край раковины.

Но когда всё моё тело обмякло, у меня не осталось сил, чтобы удержаться.

Нет, нет, если я упаду в таком положении…!

Моя лодыжка запуталась в трусах, которые я натянул на ноги. Из-за этого я упал лицом вниз.

— Ой, что это за шум! Господин, вы в порядке?

Я всем телом ударился о кафельный пол, но у меня не было времени чувствовать боль.

Стакан для полоскания рта, стоявший на раковине, упал на пол с громким грохотом.

— В, всё в порядке, я правда в порядке…! — Я быстро проговорил, чтобы они не входили. Я попытался натянуть трусы, но безуспешно. В таком положении я не мог их поднять. Они застряли у меня на ягодицах.

— Хиджэ…

Вскоре послышался звук «тын», и в туалет ворвался Кан Ёльджин. Я крепко зажмурился. Я пытался прикрыть своё тело руками, но это было бесполезно.

— Чт, что происходит…? — послышался голос домработницы Пхёнчхан. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Меня пронзило чувство стыда.

Если бы я не был беременен… Я бы не потерял контроль над мочеиспусканием…!

Я никогда не хотел этой беременности. Она просто свалилась на меня как гром среди ясного неба.

Из-за внезапных изменений в моём теле меня охватила безумная печаль.

Я лежал, не зная, что делать, когда…

— Выйдите.

Большая рука Кан Ёльджина захлопнула дверь. Теперь в этом помещении остались только мы вдвоём.

Послышались тяжёлые шаги.

Хлюп, хлюп.

Звук шагов по плитке отдавался в ушах. Я осторожно открыл глаза, и, как и ожидалось, это был Кан Ёльджин.

— Что ты здесь делаешь, дорогой?Тебе нужно было в туалет? — спросил он, вытирая мою промежность своим галстуком. Очень нежными, лёгкими движениями.

— Чт, что ты делаешь…?

Я задрожал от стыда. Из-за того, что я упал во время мочеиспускания, всё вокруг было запачкано. Мне самому было противно до смерти, но Кан Ёльджин оставался совершенно невозмутимым.

— Прекрати.

Прекрати! Я бил его по крепким плечам, толкал в грудь, но это не возымело никакого эффекта. Он даже не поморщился.

А потом…Он снял с меня трусы и посадил меня, обнаженного, на край ванны.

Он поливал меня тёплой водой и мыл мне пах, словно я был маленьким ребёнком.

— Ты понимаешь, к чему ты прикасаешься? — Моё лицо покраснело от стыда.

К тому же…

К тому же, каждый раз, когда он наклонялся, я чувствовал что-то твёрдое…

Он мыл мне испачканный мочой пах, хотя это должно было быть ему неприятно…

— У тебя потрясающие ноги.

Он был доволен. Чем он был доволен? Он выглядел так, словно нашёл то, что искал.

Меня охватила дрожь от этой абсурдной ситуации.

Кан Ёльджин вытер мне ноги мягким полотенцем. Он даже прикоснулся губами к моим влажным ступням.

Я смотрел на его макушку, словно он совершал священный обряд.

— Если хочешь куда-нибудь поехать, скажи мне.

Мне было интересно, знает ли он, что моя кожа реагирует на каждое его прикосновение. Он погладил мой лодыжку большим пальцем. На ней точно появились мурашки. Он знал. Он всё прекрасно знал.

— Я… я хочу навестить могилу отца. — Я избегал его змеиного взгляда.

— Хорошо, поедем вместе.

Я отвернулся от его мягкой улыбки. Он снова поднял меня на руки. Просто взял и обнял.

— Отпусти меня! Поставь меня на пол! — Я изо всех сил сопротивлялся, когда он нёс меня на руках до самой кровати. Но Кан Ёльджин даже бровью не повёл.

Даже после того, как он положил меня на кровать, добившись своей цели, он не ушёл. Он долго стоял рядом, словно не мог оторваться.

— Убирайся немедленно.

На это Кан Ёльджин только рассмеялся.

Ха-ха-ха.

Его громкий смех был отвратителен.

Наконец он медленно повернулся ко мне спиной.

И затем за его широкой спиной закрылась дверь. Я обхватил своё бешено бьющееся сердце и осторожно протянул руку под кровать.

Я шарил и шарил, пока наконец не засунул голову под кровать.

— …Нет.

Я точно помню, что вчера вечером спрятал кухонный нож под кроватью. Куда же он делся? Госпожа Чхан говорила, что ничего не знает, так что украсть его мог только один человек.

Кан Ёльджин.

Он заметил. Он заметил, но ничего не сказал.

Меня бросило в дрожь. Я сел на край кровати, крепко сжимая её край. Снаружи послышался тихий низкий голос.

— Спокойной ночи.

Этот голос был похож на тихий плеск воды в тёмной пещере.

В тихом кафе, где играла негромкая музыка, я нервно грыз соломинку.

— Эй, Хиджэ!

Позади меня раздался голос Джуён. Я быстро обернулся и увидел приближающуюся Джуён, радостно махавшую рукой. Ее обычно короткие волосы заметно отросли и теперь доставали до талии.

В этой физически невозможной ситуации я снова осознал, что потерял два года своей жизни.

Я чувствовал это до боли в костях.

— Сколько лет, сколько зим! Я так удивилась, когда ты мне вдруг написал.

Джуён была моей однокурсницей. Мы изредка общались, так как у меня почти не было друзей.

Она была единственным человеком, с которым мой отец разрешал мне общаться. Потому что ее отец был руководителем в крупной компании.

Заказав кофе и сев за столик, Джуён спросила:

— Ты все это время был в Корее?

— А… да… — Я коротко кивнул и медленно поднял взгляд на ее внезапный вопрос.

— А я думала, ты уехал учиться за границу.

— …Что ты имеешь в виду?

Какая учёба за границей? О чём ты говоришь?

— Ты взял академический отпуск, чтобы уехать учиться.

— Я сказал, что уезжаю учиться…?

— Не помнишь, как мы столкнулись в деканате?

Джуён отпила кофе. Я закусил губу, вспоминая мимолетные отрывки из прошлого.

Стоит ли сказать ей, что я потерял память? Мы не настолько близки, чтобы делиться такими сложными вещами.

Но…

Наверное, лучше сказать ей правду, если она будет расспрашивать меня о прошлом. В любом случае, она сразу заметит, что что-то не так, как только мы немного поговорим.

— Дело в том, что… — Я покачал головой, добавляя: — Я не очень хорошо помню.

— Что…?

Я сглотнул.

И затем рассказал ей обо всем, что со мной произошло. Так, как будто я много раз прокручивал эти события в голове, расставляя их по порядку.

— Я, кажется, вышел за Кан Ёльджина. И ещё я беременен… — Я добавил: — Разве это возможно?

Джуён понимающе вздохнула.

— Если ты ничего не помнишь о том времени… то ты, должно быть, в полной растерянности.

— Так много всего изменилось. Твой отец умер, ты выглядел таким подавленным, что я очень за тебя переживала.

Джуён беспокойно помешивала кофе ложкой.

— Но хорошо, что этот человек был рядом с тобой.

Я замер. Кан Ёльджин был рядом со мной?

Этого не может быть.

Мои однокурсники должны были знать, какие у нас с ним были отношения.

Они же видели, как жестоко он обращался с теми, кто ко мне приставал, как он защищал меня, почти прибегая к насилию.

— Но когда ты сказал, что выходишь замуж за Кан Ёльджина, ты выглядел таким счастливым. Я очень переживала, но, увидев твое лицо, поняла, что могу тебе доверять. Тогда ты выглядел так, будто весь мир у твоих ног. Как ты попал в аварию? Я так испугалась. С ребенком все в порядке?

Среди потока вопросов я зацепился только за одно:

— …Я выглядел счастливым?

Мне казалось, что весь мир меня обманывает.

— Да… Тебе, наверное, это кажется странным, раз ты не помнишь прошлого. В конце концов, между вами ведь кое-что было.

Я чувствовал, как Джуён смотрит на меня. Я крепко сжал губы.

— Уверяю тебя, вы были прекрасной парой. Кан Ёльджин так тебя обожал… Каждый день встречал после занятий, трясся над тобой, как бы ты не простыл от ветра или не промок под дождем.

Джуён продолжала что-то говорить, но я ее не слышал.

Все мое внимание было приковано к тянущему ощущению в животе.

Опять.

Опять эта тянущая боль. Как будто срабатывал какой-то датчик.

Неужели…

Я резко повернул голову и увидел за окном кафе большой импортный внедорожник.

Возле тюнингованной машины, стоял мужчина и поправлял волосы.

— Видишь? Опять приехал за тобой, не дождавшись. Он так сильно тебя любит и заботится о тебе. — Джуён похлопала меня по плечу, словно заверяя в этом. — Так что не волнуйся так сильно.

Вскоре дверь кафе открылась, и вошел Кан Ёльджин.

— Милый.

Его лицо было встревоженным. Увидев меня, он улыбнулся, растягивая губы. Другим, наверное, показалось бы, что это мужчина, встречающий своего возлюбленного.

Какое лицемерие. Что он задумал?

В руках у него не было сигареты, которую он обычно постоянно курил. Несмотря на то, что он явно долго ждал, его ботинки были чистыми.

Интересно, знает ли он, что эта чистота, доходящая до маниакальности, и слова о том, что наши отношения прекрасны, вызывают у меня неприятное чувство?

Кан Ёльджин бросился ко мне, чтобы обнять, но затем опустил руки.

Дистанция. Он прочитал ее в моих глазах.

— Пойдем домой.

По дороге домой я смотрел в окно машины, пытаясь разобраться с неприятным чувством, которое осталось у меня в груди.

Что это за чувство?

Это скользкое, как мох, влажное, как болото, чувство…

И что это было за история про учебу за границей? Я хотел расспросить Джуён подробнее, но некстати появился Кан Ёльджин, и наш разговор прервался.

В итоге, вернувшись домой, я достал телефон. Вскоре Джуён перезвонила мне.

— Привет, Хиджэ. Ты добрался домой?

— Да, добрался.

Я осторожно начал разговор с Джуён:

— Слушай, Джуён…

— Не помнишь, когда я говорил, что уезжаю учиться за границу?

— А, это… Вскоре после смерти твоего отца.

Я напряженно слушал ее, когда вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд.

— Ты тогда попросил никому не говорить, и я держала язык за зубами.

— А, понятно…

— Вообще-то… я кое-что не сказала тебе. Однажды Кан Ёльджин пришел в деканат и спросил, где ты. Я подумала, что он, конечно же, знает, поэтому сказала, что ты взял академический отпуск, чтобы уехать учиться.

— …А.

— Но тогда у Кан Ёльджина было такое выражение лица… Ты же знаешь, какой у него пугающий вид.

Я немного переживала, не поссорились ли вы из-за меня.

Слушая ее слова, я почувствовал, как по моей коже пробежали мурашки.

— …?

Я украдкой посмотрел в сторону. Там стоял Кан Ёльджин, который все это время переодевался.

Я думал, что он уже ушел, но он все еще стоял позади меня.

Стоял. Не шевелясь.

Он медленно снимал галстук, но больше не двигался.

Я чувствовал, что не должен показывать ему этот разговор, и украдкой взглянул на Кан Ёльджина.

— …

Наши взгляды встретились.

С каких пор?

С каких пор он так пристально смотрит на меня?

Я думал, что он переодевается, но все его внимание было сосредоточено на мне.

Ни малейшего движения. Он просто стоял и смотрел.

И почему в этом доме так много зеркал?

Я отводил взгляд влево, чтобы не встречаться с ним глазами, но наши взгляды все равно пересекались. Я поворачивал голову вправо — то же самое.

— …

Из-за этого у меня было ощущение, что за мной постоянно наблюдают. К тому же, в доме было слишком светло, и негде было спрятаться.

— Да, спасибо, Джуён… Я, пожалуй, положу трубку. — Я чувствовал себя так, словно вот-вот засохну и сгорю на солнце.

И в следующий момент я медленно начал что-то понимать.

Я действительно собирался уехать учиться? И даже не сказал об этом Кан Ёльджину?

Это было очень странно.

Толстый слой пыли в мастерской, засохшие краски, выцветшие холсты…

Было очевидно, что я не прикасался к кистям два года. Как я мог собираться уехать учиться…?

Тогда получается, что я просто пытался сбежать от тебя.

Пытался сбежать из этого дома, полного зеркал…

Машина продолжала ехать в горы, все глубже и глубже погружаясь в лес. Как будто мы прятались в пещере, наполненной грязной жижей.

— Мы давно не навещали твоего отца. Как себя чувствуешь?

Большой палец провел по моей щеке.

Даже в такую жару Кан Ёльджин был одет в дорогой костюм. Он скрывал свои многочисленные татуировки и угрожающе выступающие мышцы под рубашкой, словно надевал человеческую маску.

«Чего ты хочешь?»

С виду его желания кажутся такими очевидными. Но Кан Ёльджин мастерски скрывал свою неприглядную сущность.

И хотя я лучше всех знал об этом, глядя в его глаза, я чувствовал себя совершенно сбитым с толку.

«Ты действительно меня любишь?»

В этот момент машина начала медленно останавливаться. Я отвел взгляд от отражения Кан Ёльджина в окне. Несмотря на грунтовую дорогу, он вел машину плавно. Меня ни разу не подбросило на сиденье. Я так ровно сидел, что у меня затекла спина.

Кан Ёльджин вышел из машины. Вскоре открылась дверь со стороны пассажирского сиденья.

— Мы приехали.

Он положил большую руку мне на голову, защищая её от удара.

Он уверенно шел по горной тропе. Мимо могильных холмов, одного за другим, пока наконец не остановился.

Могила, похожая на перевернутую чашку для риса, с надгробным камнем рядом, почти скрытым короткой травой, выглядела совсем новой.

[Чон Чжису]

Это действительно была могила моего отца.

— Ха…

Я опустил руки. Он действительно умер. Он лежит здесь, под землей.

Это место должно было быть моим. Почему я стою здесь на своих двоих, а мой отец лежит там? Почему он выглядит таким умиротворенным?

Кан Ёльджин застегнул пуговицы своего костюма и осторожно положил принесенный букет цветов. Он с хирургической точностью наполнил рюмки и разлил их содержимое вокруг могилы.

Пока преданный пес, даже после смерти следуя за своим хозяином, старательно лизал его ноги, я просто стоял там, словно призрак.

— …

Я ничего не сказал. Было неясно, была ли эта церемония прощания для моего отца или для моего прошлого «я».

Когда мы возвращались к началу тропы, я заметил кое-что новое. Из маленькой будки у входа раздался собачий лай.

Перед ним сидел на корточках лысеющий мужчина. Он насыпал собачий корм в большую резиновую миску.

— Хочешь поздороваться?

Я медленно кивнул. Машина плавно остановилась. Кан Ёльджин вышел из машины, подошел ко мне и открыл дверь.

Я медленно подошёл к будке.

— Здравствуйте…

Мужчина, услышав мой голос, резко обернулся. Я вздрогнул и отступил назад.

Это был смотритель кладбища. У него не было одного глаза. Он присматривал за нашей семейной усыпальницей.

Я поклонился ему, но его единственный глаз смотрел куда-то за меня. Его вытянутый палец гневно указывал на Кан Ёльджина.

— Этот… этот… этот мясник!

Взволнованные собаки начали лаять.

Гав, гав, гав!

Миски с едой перевернулись, зазвенели цепи.

И наконец…

Смотритель швырнул миску с собачьей едой в Кан Ёльджина.

— На, подавись, ублюдок! Жри!

Повсюду разлетелись ошмётки. В воздухе повис тошнотворный рыбный запах, вперемешку с запахом крови и внутренностей.

Липкая масса стекала по широкой груди Кан Ёль Джина.

— Как ты смеешь сюда приходить?!

Кусок внутренностей задрожал на высоком переносице Кан Ёльджина. Он скользил по его коже.

У меня заколотилось сердце. Раньше Кан Ёльджин отрубил бы этому мужчине голову и бросил бы её в собачью миску.

Он был как бомба замедленного действия.

Но…

Кан Ёльджин, сквозь мокрые волосы, смотрел не на смотрителя, а на меня. Наши взгляды встретились.

В тот момент я увидел в его глазах… презрение.

Презрение.

Неужели этот подонок, который избивал людей до полусмерти на задворках, в котором даже зачатков человечности не было, способен испытывать такие сложные чувства?

Он достал из кармана платок и вытер им лицо.

— Чёрт…

Он безжалостно отбросил платок и ушёл, не сказав ни слова, словно раненый зверь.

Я так засмотрелся на его необычную реакцию, что не сразу заметил, что он направился к ручью. Он пошёл умываться.

— Х-Хиджэ … — Смотритель, прихрамывая, подошёл ко мне. — Ты… ты получил травму головы? — он повторил свой вопрос.

— Да… — Я тихо кивнул. Он был моим дальним родственником. Похоже, слухи дошли и до него.

— Поэтому ты приехал с ним?

Он был первым, кто отрицательно отнёсся к моему браку с Кан Ёльджином. Я был немного ошеломлён.

— Ты знаешь, из-за кого разорилась твоя семья? Никогда не доверяй ему.

В воздухе снова появился рыбный запах. Подул горячий ветер. Я пытался покончить с собой зимой, но этот жаркий, влажный ветер обжигал мою кожу…Этот жар, эта фальшь, словно театральная постановка.

— Он пойдёт на всё ради своего успеха.

Да, это был тот Кан Ёльджин, которого я знал. Это точно был он.

— Вы что-нибудь знаете о Кан Ёльджине?

Почему он пытался меня убить, а потом спас, когда я пытался повеситься? Что произошло после этого, и почему этот ублюдок так изменился?

Меня мучили вопросы, на которые никто не мог ответить.

Я смотрел на губы смотрителя. Морщинистые, бледные, обветренные губы.

— Он сейчас прячет когти, но скоро покажет свою истинную натуру. Он всё поглотит. Он не насытится такой мелочью.

Я ошеломлённо слушал его.

— Когда родится ребёнок?

— Через полгода…

— Тогда всё закончится. — Он тяжело вздохнул. Его глаза горели безумным блеском. — Ты… ты не знаешь, насколько важен ребенок в твоем животе?

Я медленно нахмурился. Мне почему-то было неприятно, как он смотрел на мой живот. Я невольно прикрыл его рукой.

— Знаешь ли ты, откуда взялись деньги, на которые этот ублюдок управляет Тэхо?

Собака залаяла. Охотничья собака напрягла грудь, словно тетиву лука, и пригнулась, готовая к прыжку.

Похоже, она почувствовала врага. Кан Ёльджин приближался.

— Все это деньги, которые он закопал вместе с твоим отцом.

— С отцом?

Я прищурилась.

Гав-гав-гав!

Собака лаяла еще громче. Судя по толстой лапе, которую она подняла, она пыталась казаться храброй, хотя на самом деле была напугана.

— А ты знаешь, что написано в завещании твоего отца?

Гав-гав-гав!

Лай становился все яростнее.

Кан Ёльджин величественно остановился перед нами, сверкая свирепыми глазами. Эта поза резко контрастировала с его прежним, почти собачьим поведением, и вызывала странное чувство отчуждения.

— Завещание отца?

Я инстинктивно почувствовал важность этого момента. Поэтому я тоже посмотрел прямо перед собой, остро оценивая, находится ли Кан Ёльджин достаточно близко, чтобы слышать этот разговор.

Смотритель произнес следующие слова. Они медленно проникали в мои барабанные перепонки, как влажный летний воздух.

— Он завещал все свое имущество твоему ребенку, Хиджэ. — И следующие слова, одно за другим, врезались в мой мозг. — Не будь дураком, не верь, что он хорошо к тебе относится. Он просто скрывает свои клыки ради твоего ребенка.

— …?

— Теперь ты понимаешь, почему этот мясник оставил тебя в живых?

«Этот мясник»

«Ты знаешь, почему он не убил меня, а оставил в живых?»

Я медленно впитывал каждое слово.

Ребёнок в моём животе…

Ребёнок Кан Ёльджина?

Пока эта мысль проносилась в моей голове, я почувствовал позади себя резкий запах феромонов Кан Ёльджина.

— Любимый.

Сильные руки обхватили мои плечи. На загорелом предплечье я увидел выгравированные три иероглифа моего имени.

Он уже успел снять пиджак и жилет. Наверняка, не выдержал и сорвал их с себя.

Ёльджин прижал меня к себе, укрывая своим телом. Горячее тепло окутало меня.

Ребёнок, завещание, ребёнок, имущество, ребёнок.

Резкий запах ударил мне в нос. У меня всегда было слабое обоняние. От этого тошнотворного запаха, который я чувствовал впервые в жизни, меня выгнуло дугой.

— Угх!..

Меня начало рвать. Я не смог сдержать рвотный позыв и из меня фонтаном хлынула бледная желудочная кислота. Угх, угх!..

— Любимый.

— Угх!..

Угх, уугх… С глухим звуком всё содержимое моего желудка выплеснулось на землю.

Да, что-то тут не так.

Этот ублюдок, который пытался меня убить, этот зверь, почему он вдруг начал изображать человеческие чувства?

Оказывается, он ещё не закончил охоту.

***

Да, да, я так и знал.

Так и должно было быть.

Что я искренне любил Кан Ёльджина… Даже собака бы посмеялась над этим. Я сжал кулак так сильно, что ногти впились в ладонь.

Я услышал какой-то шорох — сиденья были покрыты полиэтиленовой плёнкой.

— Хиджэ.

Рядом со мной Кан Ёльджин, сжимавший руль, что-то говорил. Его огромные руки будто тянулись ко мне, извиваясь.

Меня всё ещё преследовал этот отвратительный запах. Всё его тело источало аромат, от которого мои чувства сходили с ума.

— Чон Хиджэ.

Его огромный кулак дрожал, сжатый в ярости. Он рычал, как дикий зверь.

— Пожалуйста, не смотри на меня так.

Так? Как я на него смотрел? От запаха Кан Ёльджина у меня будто мозги плавились.

Меня снова затошнило. Всё моё тело отвергало его.

Запах новой машины, какой-то незнакомый запах резины, и этот тошнотворный запах Ёльджина, всё ещё преследовавший меня, — всё это смешивалось в моей голове.

Этот парень, от которого исходит отвратительный запах, которого я раньше никогда не чувствовал, как я мог его любить?

— Что тебе наговорил этот чокнутый могильщик?

— Чокнутый?

— Да, он сумасшедший.

«Ты должен мне верить, я же твой муж. Я, я же твой супруг.»

Кан Ёльджин говорил это с таким серьёзным видом, что было тошно. Неужели он думает, что сможет обмануть меня этим?..

— На самом деле, Кан Ёльджин, это ты сошёл с ума.

Кан Ёльджин, играющий в эти ролевые игры, это ты свихнулся. Ты думал, что сможешь меня обмануть? Что этой фальшивой личиной ты сможешь…

Вернувшись домой, я начал как сумасшедший рыться в доме.

— Любимый.

Я выдвигал все ящики, вытаскивал книги с полок и всё осматривал.

Шатаясь, а под конец и ползая на четвереньках, я перерыл весь дом.

Но ничего не было. Ни здесь, ни там. Никаких странных следов.

Да, Кан Ёльджин, ты очень осторожен. Ты наверняка уже всё убрал. И нож тоже спрятал.

— Почему, зачем ты это делаешь?

Он вздохнул и попытался обнять меня сзади, но я грубо оттолкнул его.

«Не трогай меня.»

«Не смей прикасаться ко мне», — отрывисто произнёс я.

«От тебя исходит отвратительный запах.»

Тело Ёльджина дёрнулось, словно он был пригвождён к месту. Его взгляд… Он был похож на раненого зверя.

Почему, почему ты смотришь на меня так? Это ты всегда насмехался надо мной из-за моего запаха дешевки, издевался над моим жалким телом.

— Куда ты дел нож?

Это ты всегда плевался ядом. Я высмею все твои грязные мысли, которые скрываются в твоих глазах.

— Он слишком опасен для твоего слабого тела.

Он закрыл лицо огромными руками. Из-под ладоней послышался его голос:

— Ты можешь пораниться.

— Я?

Я усмехнулся, расслабив уголки губ.

— Чем я могу пораниться?

«Ты думал, что я попытаюсь покончить с собой?»

Я спросил, но Кан Ёльджин не ответил. Было такое чувство, будто я смотрю невероятно смешную комедию.

— Ты хотел ударить меня этим ножом.

Эти слова холодно разлетелись по гостиной. Сильные руки Кан Ёльджина безвольно опустились.

Его взгляд был пустым.

— Это была просто шутка.

Точно так же, как ты всегда шутил надо мной. Я захромал и пошёл в мастерскую.

Вскоре послышался глухой стук двери.

Кан Ёльджин не пошёл за мной. Я почувствовал странное удовольствие, как будто впервые победил его.

Может быть, здесь есть какие-то улики?

Запертый в темной мастерской, я ощупывал каждый холст.

Может быть, я что-то вырезал на кистях?

Я провёл большим пальцем по каждой, но ничего не нашёл.

…И тогда я снова взял в руки…

Мобильный телефон, спрятанный за холстом.

Я снова включил его. Белый свет упал на моё лицо, и я начал рыться в телефоне, как будто преследуя что-то.

Что-то должно быть. Целых два года…

Но…

— А?..

Передо мной мелькнуло знакомое приложение. Что это? Я никогда им не пользовался, но точно знал, для чего оно нужно.

Это был наблюдатель, который преследовал меня, сверкая красными глазами.

«Не трать силы зря, думаешь, Чон не знает, где ты прящешься?»

Это было приложение, с помощью которого отец следил за мной. С ним я всегда был как на ладони.

Даже если я был в книжном магазине, в компьютерном клубе, даже если я выбрасывал телефон и сумку и прятался в самой чаще леса…

Отец всегда находил меня без малейшего промедления.

Виинь, виинь.

Когда я приближался к нему, раздавался сигнал тревоги, похожий на сирену…

Этот звук до сих пор звучал у меня в ушах, как фантомный звон.

Я так ненавидел это приложение… Почему оно установлено на этом телефоне? Неужели я кого-то преследовал?

— …

Я осторожно нажал на приложение. Сердце бешено колотилось.

На жёлтой карте мерцала красная стрелка.

Я нахмурился, сдвинув брови.

Где это?..

Недалеко от дома в Пхёнчхандоне, но я совершенно не представлял, что это за место.

Я никогда раньше не видел этого места. Большим и указательным пальцами я увеличил масштаб карты, центром которой была бешено мигающая стрелка.

Карта увеличилась. Стрелка указывала на свалку автомобилей в Чамсиле.

— Свалка?..

Я знал кого-то, кто мог быть на свалке? Как бы я ни старался вспомнить, ничего не приходило в голову.

У меня вообще не было друзей. Кого я мог преследовать?

— Но…

Я долго смотрел на карту, но огонёк не двигался с места.

Сейчас, когда мои воспоминания исчезли, я ни в чём не мог быть уверен.

Но мне было очень любопытно.

Почему…

Зачем я установил на свой телефон этот ненавистный GPS-трекер?

Что бы это ни было, я должен проверить это прямо сейчас, — эта мысль пронзила меня, как молния.

Лунный свет, проникавший сквозь окно, бледно освещал телефон. Я сжал кулак.

Я должен узнать. Я должен поехать на эту свалку. Тогда я узнаю. Что находится там, куда ведут мои ноги.

Свалка автомобилей в Чамсиле.

Примерно в 30 минутах езды отсюда. Есть ли способ добраться туда незаметно для Ёльджина?

— …

Не знаю почему, но у меня очень сильное предчувствие. Что он не должен узнать об этом.

Но этот похожий на призрака парень, куда бы я ни пошёл, будет следить за мной, не сводя с меня пылающих глаз.

Сначала я осторожно открыл дверь.

И тут же столкнулся взглядом с глазами, которые следили за мной. Глаза, сверкающие синим светом. Неужели он всё это время стоял у моей двери?

С его волос капала вода, стекая по его ужасно широким плечам. Я крепко сжал костыль.

— У меня болит запястье. Ноет как-то.

— Левое?

Ёльджин тут же подошёл ко мне. Он стоял очень близко, угрожающе скрестив свои большие, длинные руки, похожие на лапы зверя. Он схватил моё запястье своими беспокойными глазами.

— Это же та рука, которой ты держишь кисть, любимый?

Неужели ты знаешь даже это?

Я всегда пользовался правой рукой, когда ел, брал что-то, поправлял волосы… Но кисть я всегда держал в левой. Может, потому что я левша…

И он знал это. Я тихонько оттолкнул его руку и посмотрел в пустоту. Я чувствовал на своей щеке его пристальный взгляд.

Липкий взгляд. Взгляд, требующий чего-то. Чего жаждет Кан Ёльджин, почему у него такое голодное выражение лица?

Меня затошнило. Я нахмурился и закусил губу, а Ёльджин горько усмехнулся.

— Ты сказал, что от меня исходит отвратительный запах.

— …

— Извини, я, в отличие от господина, вырос в трущобах. Поэтому я не могу забыть свое происхождение и пахну так отвратительно, — тихо и одиноко пробормотал он.

Наши взгляды встретились. Под вырезом футболки вздымались и опадали угрожающие грудные мышцы Кан Ёльджина.

Что это за Кан Ёльджин с таким горящим, раненым взглядом? Это кажется ложью, но почему этот взгляд кажется мне таким знакомым? Я чувствовал, что могу утонуть в этом взгляде, поэтому решил отвести глаза.

Я больше не мог смотреть на него. Я крепко зажмурился.

— Приготовь мне чаю.

***

В боковом зеркале я видел, как Кан Ёльджин все больше удаляется.

Раньше он постоянно курил, а теперь даже не притрагивается к сигаретам.

Неужели из-за ребенка в животе? Странные мысли цеплялись одна за другую, складываясь в какую-то форму, и я нахмурился.

…Неужели этот зверь испытывает отцовские чувства?

Когда машина медленно выехала из переулка, и тела Кан Ёльджина больше не было видно, я наклонился к водительскому сиденью.

— Госпожа…

Она посмотрела на меня через зеркало заднего вида.

— Да, слушаю вас.

Она говорила со мной только по необходимости.

— Извините, можно изменить маршрут?

— Да, конечно. Я сообщу об этом президенту… — Она потянулась к телефону на подставке, и я быстро наклонился вперед.

— Нет, президент Кан Ёльджин не должен знать.

— Что?..

Она, с собранными на затылке волосами, удивленно посмотрела на меня. Испугавшись ее реакции, я быстро добавил:

— Дело в том…

Я сглотнул. Я всегда плохо врал. Я очень надеялся, что это не будет заметно, и начал говорить:

— Кажется, я оставил подарок, который мне подарил президент Кан Ёльджин, в моей старой машине.

— Но… я все равно должна сообщить об этом президенту.

— Это было до того, как я потерял память. Я не уверен. Не хочу давать ему ложную надежду…

Я печально опустил глаза.

— Я хочу съездить туда как можно незаметнее.

— Ох…

Госпожа, словно в затруднении, крепко сжала руль. Ёльджин, должно быть, велел ей докладывать ему обо всех моих передвижениях. По ее реакции я мог быть в этом уверен.

Даже когда Кан Ёльджин был у ног моего отца, как верный пёс, он все равно следил за мной. Теперь, когда у меня в животе ребенок, его одержимость должна была стать еще сильнее.

Я осторожно снял часы с запястья.

— У меня больше ничего нет.

— Ох, что вы, не нужно… — Она замахала руками, но ее взгляд был прикован к часам. Я осторожно положил часы на соседнее сиденье.

— Я почти не носил их, так что вы сможете продать их по хорошей цене.

— Эх, правда, нельзя…

Она вздохнула, но ее голос уже был тише. И тихо добавила:

— Только ненадолго.

— Я хочу только проверить кое-что. Пожалуйста, отвезите меня на свалку в Чамсиле. — И отключите видеорегистратор, будто разрядился аккумулятор.

Передние колеса повернулись, меняя направление. Когда машина развернулась, меня качнуло, словно я попал в другой мир.

Мы ехали тихо и незаметно, и вскоре добрались до свалки.

Где же это может быть?

Я проходил мимо странных, смятых, как бумага, машин.

Опираясь на костыль, я хромал и смотрел на красную стрелку на телефоне.

Здесь точно что-то должно быть.

Я бесцельно бродил, хромая.

Тук, тук, тук.

Сердце бешено колотилось. А вдруг из-за этих помятых машин, как ворон, весь в черном, выскочит Кан Ёльджин…

Я осторожно сделал шаг.

— Что привело вас сюда?

От внезапного голоса у меня екнуло сердце. Я повернул голову, и там стоял мужчина, похоже, владелец свалки. Я тяжело вздохнул. Горячий пот стекал по спине.

— Я…

Я и сам не знал. Я не знал, что именно я искал здесь. Я просто обратил внимание на то, что здесь в основном помятые машины.

А машина Кан Ёльджина, на которой я ездил несколько дней назад, была новой…

Вдруг…

Вдруг здесь есть старая машина Кан Ёльджина? У меня закралось смутное подозрение.

— …Кажется, я что-то оставил в своей машине, хочу проверить.

— А когда это было?

— Я точно не помню, но больше трех недель назад.

— Э, тогда она уже давно должна была быть утилизирована.

Я мысленно вздохнул, услышав равнодушный голос владельца.

— Но все равно, можно проверить?

— Ладно. Какой номер машины?

— Один-восемь-три…

Хозяин пролистал папку, которую держал в руках, и издал вздох:

— А-а… — И тут же настороженно посмотрел на меня.

Что-то есть. В тот момент, когда я понял, что был прав, по моему взволнованному сердцу разлилось холодное чувство удовлетворения.

Что же это? Что я узнаю?

— А что такое? — спросил я, чувствуя, что что-то не так.

Владелец скрестил руки и враждебно ответил:

— Эта машина уже разобрана, так что все, что в ней есть, принадлежит нам.

— Мне все равно, что там, я просто хочу посмотреть, что внутри. — Я несколько раз повторил свою просьбу. Я сказал, что он может забрать все, что угодно, только пусть я посмотрю, что внутри.

Наконец, владелец махнул мне рукой, приглашая следовать за ним. Хромая, я пошел за ним, и мы оказались на боковой дороге, ведущей к какой-то пустой площадке.

И машина… такая знакомая машина Кан Ёльджина. Колеса были частично сняты, как будто выбиты, боковые зеркала отсутствовали…

— Нам сказали оставить эту импортную машину, не продавать ее…

Похоже, они снимали дорогие детали и продавали их отдельно.

— Почему машина в таком состоянии?

— Она была такой, когда ее сюда привезли.

Мне было все равно. Но передний бампер был помят. Как будто машина попала в аварию.

— Внутри есть видеорегистратор?

— Да, должен быть.

Я осторожно подошел к машине. Просунул руку в разбитое окно. Осторожно вытащил карту памяти из видеорегистратора.

Тук, тук, тук.

Я еле сдерживал бешено бьющееся сердце.

— Эй, там!

От неожиданного голоса с другой стороны я чуть не подпрыгнул на месте.

— Ч-что такое?

— Видеорегистратор наш, не трогайте его.

Я кивнул владельцу, который снова строго предупредил меня. Ладонь, в которой я держал карту памяти, вспотела.

Что же я там увижу?

К счастью, Кан Ёльджина дома не было, несмотря на все мои опасения, что меня раскроют. Он, должно быть, носится повсюду, как бешеная собака, пытаясь расширить свой бизнес.

Я тихонько проскользнул в мастерскую. Взял ноутбук, стоявший в углу. Смахнул с него пыль и вставил карту памяти.

В темной мастерской единственным источником света был голубой свет от ноутбука. Я нажал на последний файл. И вскоре началось воспроизведение видео.

— …?

Камера показывала большую усадьбу. Тихую аллею, где не было ни души.

И…

1, 2, 3.

Ровно через три секунды, которые я отсчитал про себя, вдали появился человек. Он бежал, тяжело дыша, словно его кто-то преследовал.

Я резко вдохнул.

Он выглядел как призрак. Весь в белом, с бледной кожей, как будто никогда не видел солнца.

Пуговицы на рубашке были расстегнуты, на ногах не было обуви.

От чего он так отчаянно бежал? Лицо было полно страха, он постоянно оглядывался.

Потом он заметил машину и остановился. Машину с камерой…

Несмотря на то, что машина приближалась, он не пытался увернуться.

Если так пойдет и дальше, он попадет под машину…!

Секунды тянулись, как замедленная пленка. Наконец, машина вильнула.

Но человек напротив совершил совершенно неожиданный поступок. Он мгновенно бросился к машине.

— А… х!

Худое тело, врезавшись в машину, отлетело, как тряпичная кукла. Машина врезалась в забор. Помятый бампер закрыл половину обзора. Из-под него повалил белый дым.

— …Что это такое…

То, что отлетело, как лопнувший воздушный шар… это… это был я.

Дверь машины открылась. В кадре появился черный костюм. Кан Ёльджин. Он смотрел на меня. Это он сбил меня.

Нет. Я бросился под колеса его машины. Снова пытался покончить жизнь самоубийством. С его ребенком в животе.

«Меня преследовал сталкер». Ложь.

«Я пытался убежать от сталкера и попал под машину». Ложь.

Все ложь. Я ошеломленно смотрел на видео.

На экране застыла удаляющаяся фигура Кан Ёльджина. Я не мог оторваться.

Я задрожал.

Пересмотрел видео. Приблизился к экрану. Вгляделся. Нельзя ничего упустить.

На экране снова появился я, переполненный ужасом. Мой взгляд был прикован к… правой ноге.

Я посмотрел на свою ногу под столом. На ноге был гипс. Я сломал ногу не в аварии.

Моя нога была сломана изначально.

Мурашки пробежали по спине, волосы встали дыбом.

Кан Ёльджин говорил, что я сломал все кости в аварии. Но видео это опровергало. Это короткое видео доказывало, что все его слова — ложь.

— …

Почему я снова пытался покончить с собой?

Меня пугали эти два потерянных года. Я хотел знать, что произошло, но в то же время хотел забыть все, как страшный сон.

Что еще скрывает от меня Кан Ёльджин?

***

Я сел за стол. Знакомый аромат ударил в нос. Стол был полон изысканных блюд, но я не мог заставить себя взять палочки.

— …

Я сжимал в руке телефон под столом. Он все еще был теплым.

Я только что закончил разговор. Я разговаривал с адвокатом Пак Ки Хуном, давним адвокатом моего отца.

— Адвокат, это я. Я хотел узнать… о завещании моего отца.

Как и ожидалось, новости были неутешительными. Да, я уже слышал все это раньше, но каждое слово врезалось мне в память.

Меня обманул не смотритель кладбища, якобы страдающий психическим заболеванием. Меня обманул Кан Ёльджин, притворяющийся нормальным человеком.

— Директор Кан сообщил мне об аварии. Я как раз собирался встретиться с вами перед родами, чтобы оформить документы, но он сказал, что вам нужен покой. Он был очень непреклонен…

…В завещании моего отца действительно было написано, что все его имущество переходит моему ребенку.

Почему?

Почему все так обернулось?

Я был гадким утенком в этой семье. У моего отца было еще четверо детей от законной жены, так почему же он решил оставить все моему ребенку? Особенно странным было то, что наследство предназначалось не мне, а моему еще не родившемуся ребенку.

— Я подал завещание в суд и получил юридическое подтверждение. Конечно, другие ваши братья и сестры были против, но вам не о чем беспокоиться…

Они не из тех, кто легко сдается. Как же он их убедил? Или он выиграл какое-то противостояние с ними? И в результате получил меня?

У меня не было сил продолжать разговор, и я повесил трубку.

Не только наследство моего отца.

Этот дом, все машины в этом доме, все слуги в этом доме — все это принадлежит ему.

Потому что он посадил свое семя в мой живот.

Именно поэтому я заперт в этом доме и не могу ни с кем встречаться. На всем, что я использую, стоит его имя — Кан Ёльджин.

Я даже пытался тайно уехать учиться за границу.

Как будто мое имя стерли из этого мира. Однажды я могу исчезнуть, как дым, и никто об этом не узнает.

Да, теперь я понимаю.

Теперь я понимаю, почему ты так отчаянно пытался спасти меня. Почему ты вел себя так, будто защитишь меня, даже если мне под горло приставят нож.

Тебе нужен был ребенок в моем животе.

Поэтому ты спасал меня снова и снова, обнимал меня…

И в конце концов ты солгал мне о своей любви, чтобы удержать меня рядом с собой. Ты планировал безжалостно бросить меня, как только ребенок родится через шесть месяцев.

Нет, ты не просто хотел бросить меня, как собаку.

Может быть, ты хотел убить меня, как Сону? Ведь я тебе больше не нужен, я стал бесполезен. Может быть, мой отец… мой здоровый отец, который никогда не болел даже простудой, тоже умер от рук Кан Ёльджина?

Я не испытывал к отцу нежных чувств. Даже хотел, чтобы он умер. Но все же его смерть стала для меня шоком.

Этот ублюдок способен на все. Мои подозрения росли, как снежный ком.

Перед глазами мелькали кадры видео. Может быть, я пытался покончить с собой, прежде чем ты убьешь меня? Я сам бросился под колеса твоей машины.

Что же мне теперь делать?

Я схватился за дрожащее левое запястье. Боль в запястье, как будто отражала мое состояние. Это была рука, которой я держал кисть. Теперь она стала настолько слабой, что я даже не мог нормально держать палочки для еды.

Сейчас, когда у меня не осталось воли к жизни, единственное, что меня поддерживало — это воспоминания о Сону, которые всегда приносили мне утешение. Только воспоминания о Сону.

«Мы ведь любили друг друга и зачали ребенка».

Но я не мог позволить ему использовать и выбросить меня. Только после нескольких глубоких вдохов я понял, что в моих руках находится власть.

Я пристально посмотрел на тарелку с едой. Блестящий рис. Я снова задумалась о том, зачем я вернулся в этот мир, зачем сижу здесь и ем.

Не для того, чтобы рисовать картины, не для того, чтобы воскресить Сону.

Что же я могу сделать сейчас?

Я погрузился в раздумья, блуждая в болоте собственных мыслей. И наконец, принял решение, крепко сжав кулак. На нежной коже отпечатались ногти.

Прошло какое-то время.

— Господин, вы пришли.

Из-за двери послышались шаги Кан Ёльджина.

Голос спрашивает: «Хиджэ?».

Послышались шаги, приближающиеся ко мне.

Кан Ёльджин показался из-за стены. Я осторожно повернул голову. Наши взгляды встретились. Свет странной люстры, свисавшей с потолка, слепил глаза.

И я…

Слегка приподнял уголки губ, и слабо улыбнулся.

Наша злополучная связь слишком прочна.

Вязкая, как болото, цепкая, как змеиная кожа. Мы с Кан Ёльджином были похожи на репейник, грязно и назойливо спутавшийся вместе.

Когда я иду по кампусу, вокруг всегда поднимается шум. Взгляды украдкой направляются в мою сторону.

Жужжат, как мухи над гниющими в летнюю жару фруктами.

— Эй, эй, смотри, опять он там…

Ким Джэсу, мой одногруппник, толкает меня в плечо и фамильярно обнимает. На самом деле, я хотел идти один, но у меня не хватало духу отказать ему.

И поэтому, хочешь не хочешь, я слышу все эти перешёптывания вокруг. Например, такие:

— Он что, вечно за тобой таскается, как тень?

Речь идёт о Кан Ёльджине.

В конце концов, все взгляды устремляются к чёрному, как летучая мышь, автомобилю, который рычит, словно зверь. Словно голодный хищник, высматривающий добычу, с жадно горящими глазами.

И вскоре из машины выходит огромная фигура. Машина чуть не подпрыгивает, когда он выбирается из неё.

В самый разгар летней жары он был одет в чёрную кожаную куртку и тёмные очки. А его сверкающие глаза… Словно глаза призрака.

— Вау, видел?

Ким Джэсу всё хихикает.

— Этот ублюдок меня бесит! Неужели он так реагирует из-за того, что коснулся твоего плеча? — Он дрожит, изображая дикий ужас, будто сейчас обмочится.

— Девчонки говорят, что его раскосые глаза — это сексуально, но... по-моему, он просто выглядит как мудак.

Я равнодушно смотрю на Кан Ёльджина. Отцовская собака, которая следует за мной, как чёрная тень. Морда пса дёргается.

— Этот омега…

Мне прекрасно известно, что он хочет сказать дальше.

Он, должно быть, опять пережёвывает эту нелепую чушь о том, как этот омега может беззастенчиво отдаваться бетам.

Я тут же напрягся. Что, если… что, если отец об этом узнает? Что, если ему перескажут эту историю, увиденную глазами Кан Ёльджина, сдобренную его субъективными оценками?

Тогда меня точно лишат и кистей, и красок. Меня не допустят ни к занятиям, ни к лекциям, запрут под этим грязным предлогом «воспитания».

— Убирайся.

Я быстро стряхнул его руку с плеча. Вокруг меня не должно быть никого. Я должен быть совершенно один, и мне комфортно в одиночестве.

По крайней мере, так было до встречи с Сону.

— Это вкуснее.

Я собирался купить онигири в магазине и пойти в мастерскую, но какой-то парень, которого я раньше никогда не видел, заговорил со мной.

— А… да…

У него было бледное лицо с веснушками. Если не считать больших губ, уголки которых приподнимались, когда он улыбался, он был совершенно обычным.

— Ты меня не узнаешь? Мы однокурсники.

— А, извини… Я не очень общительный.

— Бывает. — Сказал он с улыбкой, пробивая штрих-код.

Пока я смущённо извинялся, он протянул мне ещё один банановый молочный коктейль в качестве подарка.

Сколько раз мы ещё сталкивались после этого?

В один очень дождливый вечер я ел лапшу быстрого приготовления с онигири, когда понял, что оставил свой ящик с красками в магазине.

— Извините, простите, вы не находили?!

Что на меня нашло? Я в спешке вернулся в магазин, а Сону широко мне улыбнулся.

— Это ищешь?

Только увидев свой ящик с красками, прижатый к его груди, словно щенок, я смог вздохнуть с облегчением. Если бы я его потерял… меня бы, как минимум, на месяц заперли дома.

— Дорогой наверное?

Его короткие волосы колыхнулись.

— …Просто отец купил.

В тот момент мне стало почему-то стыдно. Я ведь знал, что он подрабатывает в магазине и днём, и ночью.

— На улице дождь, возьми зонт.

Мне промокшему до нитки, Сону без колебаний протянул полиэтиленовый зонт. Видя мое замешательство, он поторопил меня.

Его волосы, случайно коснувшиеся меня, пахли шампунем. От его зелёной рубашки с потёртым воротником пахло высушенным на солнце бельём.

Это был серый день. Тяжёлая, сырая, неприятная погода. Почему я не мог оторвать глаз от его лица, сияющего так ярко, словно солнечный луч пробился сквозь грозовые тучи?

Возможно, меня привлекла его чистая улыбка, которую я никогда не видел раньше. В моём мрачном мире только Сону сиял.

Мы коротко поговорили, словно запертые в тропическом ливне.

— Ты тоже ходишь на лекции к профессору Чхве Донхуну?

— Ага…

— Блин, я вообще без понятия, как подступиться к этому заданию. Кажется, я влип. В прошлый раз пришлось пропустить лекцию, потому что меня попросили подменить на работе.

Мы стояли рядом и потягивали банановый молочный коктейль через трубочки.

Сону оправдывался тем, что из-за дождя в магазине не было посетителей и ему было скучно, а я — тем, что меня застал внезапный ливень.

Почему моё лицо, отражённое в оконном стекле, было таким радостным?

Почему этот запах шампуня …

Почему от беты исходит такой уютный и приятный аромат?

Я совершенно не понимал.

— Может, я… покажу тебе? Я всё разобрал по этому заданию.

— Правда?

Сону улыбнулся, приподняв уголки губ, и сказал, что очень благодарен.

Глядя на его изогнутые губы, я почувствовал какое-то волнение. Он был похож на ребёнка, с наслаждением поедающего мороженое.

Так было до тех пор, пока сквозь залитое дождём окно не прорезался яркий свет фар.

— Ай, глаза режет.

Сону зажмурился, жалуясь на яркий свет, и я прикрыл его глаза учебником.

Постепенно передняя часть машины стала видна. Ярко-оранжевые фары яростно мигали. Такого цвета не часто встретишь на улицах Сеула.

Эта машина с фарами, светящимися, как глаза хищной кошки в темноте, была незаконно модифицирована.

Я словно очнулся от летнего сна.

Верно, моё место… Мне нужно вернуться на своё место.

Кан Ёльджин.

Он увязался за мной. В конце концов, он добрался и сюда.

— Я… я, пожалуй, пойду.

— А? П… подожди! Возьми зонт!

Я слышал, как он зовёт меня, но ни разу не обернулся. Я просто крепко прижал к себе ящик с красками и выбежал из магазина.

С каждым шагом брызги воды поднимались всё выше, промочив мои ноги до колен. Машина Кан Ёльджина, словно змея, ползла по дороге за мной.

Но я просто бежал.

Мне следовало тогда же порвать с тобой, Сону.

Мне не стоило приближаться к тебе, зная, что Кан Ёльджин наблюдает за мной из своей тонированной машины, скрываясь в мрачном дожде.

Когда я был с тобой, Сону, мне казалось, что я дышу. Мне хотелось большего. Мне казалось, что я не бесполезный омега, неспособный родить ребёнка, не грязная дворняга, а просто обычный человек.

Из-за моей жадности ты в итоге…

***

Образы прошлого постепенно исчезают. Теперь передо мной стоит только Кан Ёльджин из настоящего.

Двадцатичетырёхлетний Кан Ёльджин, сбросивший с себя шкуру охотничьей собаки.

Этот глупец, который скрывает свой убийственный взгляд и не может даже пошевелиться, чтобы схватить меня за горло.

Ты, наверное, очень хочешь этого ребёнка, который находится у меня в животе. Когда ты видел, как я бросаюсь под машину, ты, наверное, пожалел о том, что можешь потерять своё состояние.

Поэтому ты притворялся, что любишь меня, пока я не рожу ребёнка?

И узнав, что всё это было ложью, я попытался отомстить, бросившись под твою машину?

— Ёльджин-а.

Да, я улыбнулся тебе, пытаясь обмануть. И Кан Ёльджин, сам Кан Ёльджин, посмотрел на меня затуманенным взглядом, словно загипнотизированный.

Я устал от того, что ты держишь мою жизнь в своих руках и таскаешь меня за собой, как собачку. Я всё верну на свои места. Я хотел, чтобы ты, стоя на самой вершине, почувствовал, каково это — быть сброшенным в пропасть.

И я произнёс:

— Кажется, ко мне возвращаются воспоминания.

— …Что?

Раздался глухой раскат грома. Чёрные тучи, словно стая собак, столпились у окна. Тяжёлая тень, подобно ноге великана, опустилась на дом.

Лицо Кан Ёльджина скрылось во тьме. Он был похож на человека в чёрном шлеме. Я сглотнул.

— Я всё вспомнил, — сказал я.

Сейчас, когда тяжёлый влажный воздух давил со всех сторон, мир наполнился запахом Кан Ёльджина.

Чувственный, страстный, обжигающий ноздри аромат Средиземноморья. Казалось, я вот-вот задохнусь.

— Что именно ты вспомнил?

Я думал, что ты обрадуешься этим словам, но его вопрос прозвучал ледяным. Его глаза хитро прищурились, и в них горел хищный блеск. Только он мог так резко менять своё настроение, несмотря на свои огромные размеры.

— Ты же говорил, что я тебе противен, потому что ты — господин, а я — никчемный пёс. Что ты не хочешь даже смотреть на меня, такого мерзкого ублюдка?

Неужели ты подозреваешь меня?

Думаешь, что я лгу?

— Это были лишь обрывки воспоминаний, — уклончиво ответил я.

Я опустил ресницы, боясь, что он увидит мои истинные чувства, и тут большая рука крепко сжала мой подбородок.

— Я же спрашиваю, что и сколько ты вспомнил. А? — Он медленно облизал свою полную нижнюю губу. — Почему ты не отвечаешь, а только увиливаешь? Тебе нравится, когда я схожу с ума?

— …

— Ты вспомнил, как сильно я тебя любил?

Половина лица Кан Ёльджина с резкими чертами скрылась в тени. Его сверкающие глаза смотрели на меня, словно хотели поглотить.

— Мы… были на море?

Это была всего лишь наживка. Я хотел проверить, знает ли Кан Ёльджин о моём секретном телефоне, знает ли он, какие фотографии там хранятся.

— И какое это было море?

Его глаза действительно дрогнули. Словно он столкнулся с неразрешимой задачей, попал в бурю… Они беспомощно метались.

— Небо было очень чистым. Ни облачка. Море — голубое, прозрачное. Я стоял в воде…

…было очень холодно. Я лежал на камнях, разбив себе ногу, и говорил, словно змей-искуситель.

— Я… улыбался?

Улыбался ли я, как безмозглый идиот? Конечно, эту последнюю часть я проглотил.

— Да, ты улыбался, — ухмыльнулся он. Страшный шрам на его щеке стал ещё глубже. — Ты выглядел так, словно весь мир принадлежит тебе. Я боялся, что ты улетишь от одного дуновения ветра. Я хотел, чтобы ты был моим навсегда.

Я обдумал слово «навсегда». Какое же это эфемерное, призрачное слово.

В мире нет ничего вечного. Даже произведения искусства, которые кажутся застывшими во времени, однажды ржавеют, окисляются и становятся коричневыми.

Что уж говорить о фальшивой любви. Какая же это тонкая маска.

— Каждый день как в аду, — тяжело дышит Кан Ёльджин. Его спина с крепкими мышцами, похожими на панцирь черепахи, поднимается и опускается. Горячее дыхание обжигает мои бедра.

Кем был тот Кан Ёльджин, которого я знал? Это тоже была маска, которую он создал? Или это его самая сокровенная и уязвимая часть, которая обнажилась после того, как он снял с себя несколько слоёв?

Что есть правда? Кан Ёльджин с фотографии, который улыбается мне, прижимаясь щекой к моей щеке? Кан Ёльджин из моих воспоминаний, который пытался задушить меня? Или Кан Ёльджин, который сейчас стоит передо мной, со слезами на глазах умоляя о спасении, но при этом, кажется, скрывает многое? Где же правда?

— Дорогой, — зовёт он меня. С мольбой, с отчаянием. — Спаси меня.

В этом хаосе, который накапливается и накапливается, я точно знаю одно: чувство, которое меня сейчас переполняет — это восторг.

Я и представить себе не мог, что видеть Кан Ёльджина, сломленного подо мной, будет настолько приятно, что у меня закололо кончики пальцев.

Я старался не обращать внимания на ликование, которое поднималось из самой глубины моего живота, и медленно спросил:

— Я могу тебя спасти?

— Да, только ты можешь меня спасти.

Огромный мужчина, почти на 20 см выше меня, с бедрами толще моей талии, стоит передо мной на коленях, притворяясь, что ищет моего спасения.

И я вспоминаю одно произведение искусства.

«Возвращение блудного сына» Рембрандта.

Картина о блудном сыне из Библии, который возвращается к отцу. Отец милосердно принимает сына, который растратил наследство и вернулся к нему в нищете и отчаянии.

Насколько же фальшива эта сцена.

Ты ничего не потерял, а я не собираюсь принимать тебя с милосердием.

— Тебе не нужно ничего вспоминать, — сказал он. — Просто люби меня…

Мой бывший любовник, мой муж, который сбил меня на машине, стоит на коленях у моих ног и умоляет о любви.

— Ты же говорил, что будешь защищать меня вечно, — он прижался лицом к моим бедрам.

Я чувствовал его тяжесть. Моё чувство вины, ответственности, стыда… всё это вместе создавало его, как произведение искусства.

Моё мерзкое произведение искусства, издавая нежные стоны, произносит слово за словом:

— Не пугай меня, Хиджэ. Мне страшно и одиноко.

Я запустил пальцы в его густые волосы. Блестящие чёрные пряди рассыпались между моих пальцев.

Глядя на них, я вспомнил светлые, тонкие, как листья, волосы Сону. Пахнущие солнцем и мылом…

— Я обещал тебе защиту?

— Да. Ты говорил, что будешь защищать меня вечно, — пробормотал Кан Ёльджин, уткнувшись лицом мне в грудь. Со стороны это могло показаться трогательным признанием в любви…

Но я уже знал, какое грязное и мерзкое нутро скрывается под этой маской.

— Хи, Хиджэ, я ничего не вижу одним глазом.

Передо мной возникла картина: Сону плакал, крепко зажмурив глаз. Его обычно ясный взгляд был замутнён…

Теперь, вспомнив Сону, который всегда улыбался мне чистой и лёгкой улыбкой, успокаивая меня.

Я подумал о Сону, которого больше никогда не увижу, и осколки разбитых воспоминаний в моей голове медленно сложились в единую картину.

А, теперь я понимаю.

Теперь я знаю, что мне нужно делать.

Моей целью больше не было просто рисовать.

Я верну всё, что ты у меня отнял. Всё, что я потерял.

И я хочу увидеть, как ты умрёшь.

***

— Видите здесь плод?

— Да, вижу.

На мониторе шевелился белый комок. Он плавал в чёрной жидкости, как кусочек теста.

17 недель. Этот ребёнок жил в моём животе чуть больше четырёх месяцев.

— Вижу небольшой бугорок. Прекрасный маленький принц-альфа, — мягко улыбнулся врач. — Что вы чувствуете, глядя на ребёнка? Он такой милый, правда?

Он говорил шёпотом, словно мы делились счастливым секретом. Но я не мог разделить это счастье.

— Он похож на живую пылинку.

Только отвратительное безразличие.

Я не чувствую ни отцовской любви, ни нежности, ни трепета.

— …Ни на что не годный.

Я почувствовал, как исказилось лицо врача.

Мне было жаль ребёнка. Ты родишься в аду. Если бы у тебя были другие родители, ты был бы счастлив, как другие дети…

Говорят же, что только тот, кто пробовал еду, знает её вкус.

Я никогда не знал и не чувствовал настоящей семейной любви. Смогу ли я дать ребёнку спокойную и счастливую жизнь?

…Нет, сможет ли он вообще родиться здоровым?

— Похоже, вы пока не осознали, — сказал врач и нервно засмеялся. Пустой смех эхом разнёсся по кабинету. — Не все беременные сразу привязываются к ребёнку. Всем требуется время. Вам нужно немного отдохнуть, например полезны лёгкие упражнения, прогулки, плавание, чтобы расслабиться.

Плеск, плеск…

Я лениво плавал в бассейне, когда меня внезапно нахлынул голод. Я схватился за живот. Кан Ёльджин принес еду. Острый аромат тушеной свиной рульки с кимчи ударил меня в нос. Я был голоден. Чудовищно голоден.

— Ешь помедленнее, дорогой. Я боюсь, что ты подавишься, — проговорил Кан Ёльджин, убирая с моего лба мокрые пряди волос. — Новая домработница неплохо готовит.

Его горячая рука коснулась моего лба. И я почувствовал на себе его липкий взгляд.

Он скользил по моей груди, спускаясь всё ниже. Я невинно опустил глаза. Кан Ёльджин прошептал:

— Ешь ещё, ещё.

Его большая рука протянула мне кусочек свинины. Мясо и так было мягким, но он, словно боясь, что я поражусь, сам отделял его от кости.

Вместо того, чтобы взять кусок мяса, я схватил Кан Ёльджина за запястье. Я слизал мякоть с его пальцев, и его бедро дрогнуло. Словно под корой старого дерева вздулась вена.

— Ты сводишь меня с ума.

Видя его оскал и нервный смех, я стал ещё быстрее двигать челюстями, пережевывая. Нужно было есть, есть больше и быстрее. Внутри всё бурлило. Словно ребёнок требовал еды, толкая маленькими ручками и ножками низ живота.

Этот маленький комочек питался только тем, что ем я.

Меня охватило острое желание съесть хоть что-нибудь.

...Не то чтобы я вдруг проникся нежностью к ребенку. Я просто поливал засохший цветок.

— Ешь помедленнее.

Я вгрызся передними зубами в мягкое мясо и зажевал.

— Хочешь сесть ко мне на колени?

Кан Ёльджин спросил, могу ли я это сделать. Я посмотрел на него. Его кожа была загорелой, но под глазами виднелся румянец.

Как бы невероятно это ни было, мы — пара в браке. И я ношу его ребенка.

Из-за двухлетнего провала в памяти я совершенно не помнил, была ли между ними близость. Я медленно опустил взгляд на его бедра, которые не давали мне покоя своей внушительной толщиной. Над ними возвышался огромный бугор.

Мы занимались сексом. Я держал эту огромную штуку в себе.

— Ты когда-нибудь принуждал меня?

— ....

Он смотрел на меня не отрываясь. Блестящие, словно смазанные маслом, зрачки. В черных, как ночь, глазах отражалась синева воды в бассейне.

Кап, кап. Откуда-то доносился звук капающей воды.

Я спросил еще раз:

— Ты хоть раз меня изнасиловал?

С его шеи, с прилипших к ней волос, стекали капли воды.

— В душе я насиловал тебя сотни раз, — черные волосы зловеще упали на глаза Кан Ёльджина.

Глядя на него, я вспомнил его молодость, когда он яростно дрался на ринге, рискуя жизнью. От этих воспоминаний исходил слабый запах дикого пса.

— Но обнимая тебя, я не мог этого сделать. Я всегда обнимал тебя осторожно.

Можно ли это назвать изнасилованием? Мне было трудно поверить, что мужчина, который мысленно бесчисленное количество раз грубо овладевал мной, сейчас сидит передо мной и разделывает мясо.

— Я не мог обращаться с тобой грубо. Ты был другим. Хрупким, красивым, как ангел, умным.

Настолько, что тобой было легко манипулировать. Глупым, наивным, тем, кто скорее смирится и согласится, чем будет сомневаться. Насколько же просто тебе было со мной.

Я отложил палочки для еды. Аппетит пропал.

Кан Ёльджин взял фотографию, лежавшую рядом. Он не мог оторвать глаз от того, что держал в правой руке. Он улыбался, глядя на снимок УЗИ, зажатый в его огромной ладони.

— Хиджэ, кажется, наш ребенок похож на тебя. Он как ангел с крыльями. Я боюсь моргнуть, вдруг он исчезнет. Когда я впервые увидел тебя, у меня чуть дыхание не перехватило.

Его большой палец нежно поглаживал снимок УЗИ.

— Как такое чудо могло достаться такому подонку, как я.

Чмок, чмок.

Он целовал фотографию снова и снова. Для всех остальных он наверняка выглядел как любящий отец, влюбленный в своего ребенка.

Из этих же губ, целующих ребёнка, без зазрения совести вырывались проклятия. Этими же руками, что ласкают фото ребенка, он душил других.

— Я так счастлив, что боюсь наказания.

Я смотрел на его затылок. Видимо, из-за врождённого чутья он всегда хорошо чувствовал опасность.

Боится наказания? Да, он чётко видит своё будущее.

Устраивает ад для других, а сам собирается вырастить сына в любви и заботе? Это же нонсенс. Ты удобрил свою жизнь чужим горем, так что тебе не избежать расплаты.

— Видишь, вот головка нашего малыша?

Он снова поцеловал округлую головку плода, все еще находясь в плену своих эмоций. Я позвал его:

— Кан Ёльджин.

Он медленно повернул голову ко мне. В его глазах, обрамленных зачесанными назад волосами, отразилось мое лицо.

— Что случилось со сталкером, о котором ты говорил?

Его губы резко сжались.

— Из-за него я чуть не потерял ребенка.

Его бедра напряглись.

— Это не первое его преступление, теперь его дело передадут в прокуратуру. Так ему и надо, ублюдку. Как он мог так поступить...

Нет. Это ты так поступил. Это ты сбил меня. Я хотел броситься под твою машину и умереть. В моей голове роились беспорядочные мысли, но я старался их игнорировать. Я должен был притворяться, что ничего не знаю.

— Понятно.

Я ответил равнодушно и медленно осмотрелся. За особняком был прекрасный бассейн.

— Не знал, что у нас есть такое место.

Я всегда жил в этом доме, подавленный отцом, и не знал, как здесь хорошо.

Произнеся это, я забеспокоился, не прозвучало ли это слишком неестественно, словно я читаю учебник.

Я добавил тише, почти шепотом:

— Здесь так хорошо. Кажется, я не зря остался жив.

В этот момент Кан Ёльджин замер. Его рука с фотографией УЗИ медленно опустилась.

Тучи рассеялись, и солнечный свет, проникавший сквозь панорамные окна, осветил лицо Кан Ёльджина.

В его глазах читался восторг. Затем он сказал:

— Может, мне отдать тебе этот дом?

Я тихо переспросил:

— Дом?

— Это же изначально твой дом.

Я промолчал, и Кан Ёльджин продолжил объяснять:

— Ты сказал, что не хочешь ничего брать у отца. Поэтому я держал его у себя.

Я говорил такое? Вполне правдоподобная причина. Но тогда сможешь ли ты ответить, почему машина, под которую я бросился, была именно твоей? Мне хотелось тут же задать этот вопрос, но я закусил губу. А потом спросил:

— Как умер отец?

Меня интересовала смерть моего отца.

Я пытался узнать о его смерти как можно больше, используя поисковики. Но кроме сообщений о том, что он скончался в своем доме, никакой подробной информации найти не удалось. О местонахождении моих сводных братьев и мачехи я тоже ничего не слышал.

Смерть моего отца, конгрессмена, была словно кем-то тщательно стерта.

Кан Ёльджин плотно сжал губы и уткнулся носом в свои большие ладони.

Он выглядел страдающим, словно не в силах справиться с чем-то. Я ждал, пока его охватит боль. Медленно, полностью.

— Дорогой, ты сейчас беременный, и тебе нельзя подвергаться сильным потрясениям...

Я обнял его за шею и прошептал ему на ухо:

— Расскажи мне.

Я медленно опустил бедра на его колени. Ёльджин вздрогнул, его крупное тело застыло, как каменная статуя. Он был в коротких плавках, едва доходящих до колен, но они не могли скрыть его очевидного возбуждения.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Ёльджин, тяжело дыша. Воздух наполнился исходящим от него характерным запахом, напоминающим запах воды.

— Я хочу знать всё, — ответил я. — Что я забыл? Что упустил? Почему я решил выйти за тебя тогда? Что застилало мне глаза?

Ёльджин взял стакан с виски и залпом выпил его, запрокинув голову. Жадно, словно дикарь.

Я медленно провел большим пальцем по его губам, собирая вытекшие капли, а затем облизал палец, глядя на него. Взгляд Кан Ёльджина на мгновение потеплел, стал влажным, а затем он издал удивленный, почти издевательский смешок.

Я медленно улыбнулся в ответ. Жаркий аромат алкоголя разлился во рту. Даже этой крошечной капли хватило, чтобы я почувствовал легкое опьянение.

— Он наполнил ванну и собирался расслабиться, слушая радио и попивая виски...

Это был излюбленный ритуал моего отца. Он всегда ставил рядом старый радиоприемник, на котором нужно было вручную настраивать частоту, и выпивал пару стаканов виски, слушая передачи.

— Похоже, он потянулся за стаканом и нечаянно задел радио...

— ...

— Говорят, его убило током.

Какая жалкая кончина. Неужели это всё, чем закончилась его жизнь?

— Всё его тело было в ожогах.

Я затуманенным взглядом смотрел на воду в бассейне. Ёльджин выдохнул мне в шею горячим дыханием.

— Вся ванная была под напряжением, поэтому его не смогли быстро спасти.

— Только отец погиб?

— Да. К сожалению, рядом никого не было.

— Правда? — медленно переспросил я.

Странно. Мой отец никогда не принимал ванну один. Ему всегда кто-то прислуживал.

Он всегда держал при себе молодых ребят, почти мальчишек. Заставлял их наливать себе выпивку, мыть его мочалкой… От одной мысли об этом мне стало противно, и я плотно сжал губы. По поверхности воды пробежала лёгкая рябь. Какие-то образы мелькали перед глазами, но я никак не мог их уловить. Что-то было на самом краю сознания, но ускользало от меня.

— Из-за короткого замыкания пришлось полностью переделывать ванную.

Удар током… удар током…

Я медленно повернулся к Ёльджину. Мне пришла в голову одна мысль. Я прошептал ему, глядя в глаза:

— Можешь отдать его мне?

Ёльджин сглотнул. Его острый, настороженный взгляд был прикован ко мне. Он словно пытался понять, что я имею в виду.

***

Я взял радио.

Это был обычный аналоговый радиоприемник, ничем не примечательный — коричневый корпус с серебристыми кнопками.

Стрелка застыла на отметке 95.1. Я осторожно обернул ручку настройки полотенцем и попытался её повернуть, но она прокручивалась, не сдвигая стрелку с места. Циферблат был плотно зафиксирован.

[95.1]

Смерть наступила между 4 и 4:20 часами дня в будний день.

Домработница Пхёнчхана ушла на рынок, и в доме была только Юнхе.

Я поискал в интернете, что транслировалось на частоте 95.1 в тот день и в то время. Но оказалось, что ничего не транслировалось.

Мой отец был невероятным скрягой. Если бы он не слушал радио, то наверняка выдернул бы шнур из розетки. К тому же, он всегда слушал радио, когда принимал ванну…

Почему же тогда он был один?

Я осторожно вышел из комнаты и позвал Юнхе, которая была на кухне. Она стояла ко мне спиной. Чтобы не напугать её, я тихонько подошёл и легонько коснулся её руки.

— Юнхе, я хотел кое-что спросить.

Юнхе, вытиравшая посуду сухим полотенцем, обернулась.

— В тот день, когда умер мой отец…

Юнхе пристально посмотрела на мои губы и кивнула, словно говоря: «Продолжай».

— В доме действительно никого не было?

Юнхе снова кивнула. Я сделал ещё шаг к ней. Нетерпение заставило меня повысить голос.

— Отец попросил всех уйти? Просто он никогда не принимал ванну один.

— ...

— А что играло по радио?..

Юнхе вдруг вздрогнула и сжалась. «А,»— вырвалось у меня. Ведь Юнхе была единственной в доме. Значит, именно она обнаружила тело отца. Это, должно быть, было для неё ужасно.

— Простите, я не подумал.

Я ошибся, решив, что она всё понимает. Юнхе не слышала меня. Она не могла говорить, но очень хорошо читала по губам. И вот что она ответила, беззвучно шевеля губами:

«Простите. Я ничего не знаю.»

— Это не ваша вина, Юнхе. Это был просто несчастный случай. — Я смутился и быстро замахал руками, заверяя её, что ей не за что извиняться, что это был всего лишь несчастный случай. Потом я поспешно вернулся в комнату.

Закрыв за собой дверь, я прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол.

Почему всё так удачно сложилось? Почему в тот момент рядом с отцом никого не оказалось? Почему никто не смог предотвратить его смерть? Слишком много совпадений, чтобы считать это просто несчастным случаем. Кто-то явно извлёк из этого выгоду.

— ...

Я стал вспоминать новостные статьи, которые читал утром, пока Кан Ёльджин не видел.

Ёльджин хотел построить поле для гольфа, но мой отец постоянно выступал против и поддерживал протесты защитников окружающей среды.

За неделю до начала строительства мой отец умер. И после этого…

Все прошло как по маслу. Со смертью депутата, выступавшего против, вся оппозиция рассыпалась, и мэр без колебаний утвердил строительство.

И после этого…это всё было случайностью?

Задумавшись, я подошел к окну. Внизу, в саду, был Кан Ёльджин. Широкие плечи, мощная грудь, крупные руки. В одной руке он держал ружьё.

Он возвращался с прогулки со своей злобной охотничьей собакой, у которой из-под чёрных губ виднелись жуткие клыки.

Ёльджин улыбнулся.

Он смотрел на меня снизу вверх. Я стоял на самом верху, а он — внизу.

Завтра этот дом станет моим.

Как долго ты ещё будешь притворяться, что любишь меня?

Вдруг дверь в комнату распахнулась. Ёльджин отпустил поводок. Огромный пёс замер на месте. Ёльджин подошёл ко мне и обнял.

— У меня есть к тебе просьба, — сказал я, взявшись за его мускулистую руку.

— Какая?

Его горячее дыхание обожгло мою шею. Мы были связаны как альфа и омега, поэтому это влечение было естественным.

То, что ты возбуждаешься от меня, — очень полезное оружие в моих руках. Я слегка приподнялся на цыпочки и прошептал ему на ухо сладкие слова:

— Можно мне снова начать писать?

При этом я гладил его широкую спину.

Он резко втянул воздух.

— Я… я хочу снова почувствовать запах красок, — прошептал я.

Ёльджин смотрел на меня так, словно наблюдал за ребенком, который только учится ходить и тянет к нему ручки, или за деревом, которое с трудом пережило зиму и наконец выпустило первые почки. Его глаза темнели от волнения. Казалось, он очень долго ждал этого момента.

— Конечно. Мне очень нравилось, когда ты рисовал, — ответил он радостно. Его объятия стали крепче. Казалось, он был в восторге, но в следующее мгновение улыбка исчезла с его лица.

— Я хочу вернуться в университет, — сказал я.

— Хиджэ, это… — Его мощная грудь так растягивала чёрную футболку-поло, что казалось, ткань вот-вот разойдётся по швам. Его тяжелое дыхание и крепко сжатые челюсти говорили о том, как сильно он старается сдержаться.

Я молча смотрел на него снизу вверх, крепко сжав ткань его футболки.

Я больше не тот слабый, беспомощный Чон Хиджэ, который трепетал, как опавший лист.

Тот я умер.

— Нет. — Он замер.

Я медленно отстранился и сделал шаг назад. Моя спина коснулась зашторенного окна. Костяшками пальцев я сжал колышущуюся штору.

— Я хочу рисовать. Если я спокойно все обдумаю, то, возможно, ко мне вернутся все воспоминания.

— Ты ещё не восстановился. Как ты собираешься ходить в универ в положении? — Ёльджин медленно приближался. Он вошёл в тёмный угол, где стоял я.

— Эти подонки будут распускать грязные слухи.

«Не помнишь, как эти ублюдки смотрели на тебя, когда у тебя в универе началась течка?»

— Иди сюда, там грязно, — сказал он, снова потянув меня к себе.

Чистое, без единого отпечатка пальца, стекло окна казалось ему грязной лужей. Что в этом такого? Он, думает, будто я всё ещё какая-то оранжерейная неженка, которая боится каждой пылинки. Какая, к чёрту, разница?

— Ты всё ещё считаешь меня каким-то избалованным мальчишкой? Который и муравья раздавить боится?

— Зачем тебе убивать муравьёв, когда есть я? — На мой резкий голос Ёльджин улыбнулся. Комната наполнилась его смехом.

— Эти руки не должны быть в крови, Хиджэ. Они должны держать кисть, — он нежно поцеловал тыльную сторону моей ладони. Он притворялся заботливым и сочувствующим, но я не поддавался. Он вёл себя так, будто сам установил эту границу.

Внутри его владений я мог делать всё, что угодно, но не имел права выйти за их пределы?

Что же мне делать? Какое оружие я могу использовать? Я смотрел на узор на полу, потом медленно поднял взгляд на ноги Ёльджина, икры, крепкие бёдра, грудь…

И тут мне кое-что пришло в голову. Я медленно посмотрел на Ёльджина. Он сглотнул, и его кадык дёрнулся.

На шее выступили вены, а плечи напряглись от вздувшихся мышц.

Он чувствовал сексуальное напряжение?

Я медленно напряг низ живота и выпустил феромоны. Мои феромоны пахли дешёвыми розами. Самый обычный, пошлый аромат.

«От тебя пахнет дешёвкой».

Это сказал мне не кто иной, как сам Ёльджин.

Мой отец тоже презирал меня за моё низкое происхождение и отвратительные феромоны. Если я случайно выпускал их вне дома, меня тут же запирали на чердаке.

— ...Хиджэ, — грубая рука крепко сжала мою талию. Меня ещё сильнее прижало к Ёльджину, грудь к груди. Я коснулся его твёрдых, рельефных мышц.

— Что ты творишь? — Чтобы посмотреть ему в глаза, мне пришлось встать на цыпочки.

Этот огромный мужчина без труда заключил меня в свои объятия. Из его горла вырвался хриплый стон. Я не отводил взгляда от его пылающих глаз.

— Я и так уже схожу по тебе с ума, — резкий запах воды, исходящий от него, смешался с моим пошлым ароматом роз. Наши беспорядочные феромоны сплетались, создавая вязкий запах.

— Ты правда хочешь увидеть, как я потеряю контроль? — Большая рука сжала мой подбородок. Я чувствовал его горячее дыхание на своих губах. Он хотел меня поцеловать?

— Ты же говорил, что хочешь меня, — он говорил медленно, и каждое слово обжигало мои губы его дыханием.

«Из твоей дырки уже течёт, да? Грязная шлюха, продажный ублюдок, выродок…»

В тот холодный день меня настигла огромная тень.

Скрип, скрип.

Он навалился на меня на кровати и безжалостно сдавил мою шею.

«Кха… кха… кх…»

Тогда я отчаянно сопротивлялся. Как рыба, попавшая на крючок, как нищий, у которого отняли последнюю миску риса, я отчаянно дёргал руками и ногами. Я пытался цепляться за свою жалкую жизнь.

«Угх… ах!»

«Сдохни, сдохни, блять… Когда я вижу тебя, мне кажется, что по мне ползают насекомые…»

— …

Взгляд, которым он смотрел на меня, с кровью налитыми глазами, был таким же, как тогда? Или нет? Я провокационно шевельнул губами, едва касаясь нежной кожи его губ.

— Почему ты душил меня?

— Потому что я хотел, чтобы то чувство, которое я испытываю, было жаждой убийства.

На этот ответ я медленно улыбнулся. Слово «ложь» вспыхнуло красным в моей голове.

— Поэтому ты так следил за мной?

— Да. Не мог оторвать глаз.

Я медленно поднял руку и погладил его грудь. Провел по горячим, твёрдым мышцам, и кончики моих пальцев коснулись затвердевшего соска.

— Ты же говорил, что любишь меня… Почему ты хотел оставить меня одного?

Почему ты так хотел меня убить?

Я уже собирался надавить на его сосок ногтем, как вдруг он схватил мою руку.

— Когда я вернусь в универ, я хочу завести друзей. Теперь, когда отец умер.

— …

— Что, ты тоже хочешь, чтобы я был один? — Мои феромоны медленно, как ковёр, растекались по полу, наполняя комнату пошлым ароматом. Ёльджин резко притянул меня за подбородок и впился в мои губы.

— Ммм! — Он полностью завладел моими губами. Его язык отчаянно пытался проникнуть сквозь плотно сжатые зубы, но я не поддавался.

Не могу поверить, не хочу признавать, но это был мой чёртов первый поцелуй.

Он слегка прикусил мою нижнюю губу.

— Ах! — Он скользнул по нежной коже, проник глубоко в мой рот, до самого основания языка, яростно потирая его уздечку.

Он жадно целовал меня, не давая передохнуть. Я отступал, пока моя спина не ударилась о холодное стекло окна.

— Ммм…

Чмок, чмок…

Разносился звук, будто меня пожирают целиком.

Разве он не говорил, что не насиловал меня? Внезапно меня охватила мысль, что он лгал.

— Ммм! Ммм!

В конце концов, задыхаясь, я изо всех сил ударил его кулаками в твёрдую грудь.

Бам, бам!

Но он не отступал. Он прижимал меня, втягивал в себя, поглощал мою израненную душу.

Мое сопротивление ослабевало. Я чувствовал, как он вытягивает из меня последние остатки воздуха. В тот момент, когда я подумал, что мое сердце вот-вот разорвётся…

— Ах… — Ёльджин отстранился, тяжело дыша, и вытер губы тыльной стороной ладони.

— Хорошо, Хиджэ, — с его искусанных мной губ стекала кровь.

— Давно такого не было.

— Ты же говорил, что не насиловал меня!

— Разве я когда-нибудь принуждал тебя? В своих мыслях я насиловал тебя сотни раз. Но когда я обнимал тебя, я не мог этого сделать. Я всегда был осторожен с тобой.

— …

— Я не мог обращаться с тобой грубо. Ты был другим. Хрупким, прекрасным, как ангел, умным.

Он говорил, что не брал меня силой. И всё равно врал.

Ёльджин широко улыбнулся, и на его губах выступила кровь.

— В своих фантазиях я делал с тобой всё, что хотел.

Мой взгляд невольно упал на его широкое бедро, которое заметно дрогнуло. Насколько он возбуждён? На левом бедре его бежевых хлопковых брюк расплывалось тёмное пятно. Затем он повернулся ко мне спиной и, тяжело ступая, направился в ванную.

Я смотрел на закрытую дверь.

— Ха… Ха…

Из-под двери начала сочиться густая струя его феромонов. Они обжигали меня, заставляя сжимать бедра.

— Блять, Чон Хиджэ… — прошептал он мое имя.

Я больше не мог оставаться там. Я выбежал из комнаты, боясь, что Ёльджин схватит меня за волосы. Я отчаянно бежал из этого удушающего пространства.

Кажется, кто-то вырезал из моей памяти два года жизни, кусочек за кусочком. Иначе как объяснить, что я совсем ничего не помню?

— Возможны психологические факторы. То есть ваше подсознание блокирует воспоминания, — сказал врач.

Он велел не пытаться вспоминать насильно. Сказал, что это может дать обратный эффект.

— Понятно, — ответил я.

— Поскольку вы беременны, вам необходим абсолютный покой.

— Но, доктор... У меня ведь есть дела, которые нужно сделать сейчас.

Воспоминания, пустые, словно в них пробили огромную дыру. Где же теперь утонули эти воспоминания, вычерпанные будто экскаватором?

Я, отчаянно пытающийся вернуть память, был похож на голодную крысу. Я подбирал и жадно глотал улики, разбросанные словно крошки.

Первое: меня сбила машина Кан Ёльджина.

Второе: мой отец умер. Говорят, его ударило током, когда он слушал радио.

Третье: скоро дом, машина и даже наследство моего отца перейдут к Кан Ёльджину.

Острые края найденных улик указывают в одном направлении.

Кан Ёльджин.

Пес моего отца.

Этот сукин сын, который однажды пронзит мою шею своими клыками.

— Как же эти ублюдки ранят тебя.

Вруум

Раздался яростный рев выхлопной трубы. Я расслабил шею и прислонился лбом к его широкому плечу, сильно выступающему из водительского сиденья. Сейчас я ехал в университет в машине Кан Ёльджина.

От него исходил густой запах парфюма. Свежий, как вода аромат смешивался с пленительным и чувственным запахом лимона.

— Видишь там? — прошептал он мне на ухо, управляя одной огромной рукой рулем, обтянутым буйволовой кожей. — Чувствуешь, как на тебя смотрят?

Безразличным взглядом я посмотрел на людей за темным тонированным стеклом.

Прохожие украдкой бросали взгляды в нашу сторону.

— Хочется выколоть глазницы всем этим ублюдкам, которые хотят тебя сожрать.

— ...Это потому что машина привлекает внимание.

Я попытался оттолкнуть его от себя, упираясь руками в грудь, но Кан Ёльджин, усмехнувшись, снова притянул меня к себе.

Оказавшись в его горячих объятиях, я почувствовал, как мое чувствительное ухо трется о его большую шею. От этого странного ощущения я крепко зажмурил глаза.

— Наверное, все они думают о том, что бы с тобой сделать? — Он злобно ухмыльнулся. — Я знаю, потому что сам такой же альфа-ублюдок. Хоть и строят из себя благородных, все они — шлюхи, у которых в голове одно дерьмо вроде ебли. Вот почему я больше смерти ненавидел, когда к тебе липли всякие мошки.

Смешно. То, что ты делал, было не более чем дешевым контролем. Выходец из подворотен, ты не можешь толком понять, что грязно и неправильно. Хотя, впрочем, я и сам не сильно отличаюсь.

— Поэтому я давил их всех, как только видел. Как смеют они пялиться своими грязными глазами. На нашего господина.

Кан Ёльджин легонько ткнул меня пальцем в щеку и улыбнулся, а я, глядя на него, тоже криво усмехнулся.

А когда снова повернул голову вперед, на моем лице уже не было и следа улыбки, осталась лишь серьезность.

Да, твой закон — это закон джунглей, а твое правосудие — кулачные бои.

Хорошо бы, если бы ты однажды сам попался на крючок своей же грубой «законности».

Наконец машина остановилась перед университетом. Кан Ёльджин вышел с водительского места, обогнул передний бампер с яркими фарами и подошел ко мне.

Огромная рука протянулась ко мне. Словно только этого и ждал, я схватился за нее и вышел. Как только я благополучно ступил на землю, большая рука обхватила мою щеку.

— Хиджэ.

Он снова поцеловал меня в шею. Раздался влажный, чмокающий звук. Я выпрямил спину.

Взгляды людей, стоявших больше чем в десяти шагах от нас, устремились на нас.

— Ради меня, ты не мог бы поскорее сдаться?

Стоило кому-то из них встретиться со мной взглядом поверх широких плеч Кан Ёльджина, как он тут же поспешно опустил глаза. Вероятно, его голова была забита мыслью о том, что ни в коем случае нельзя встречаться со мной взглядом, нет... что ни в коем случае нельзя связываться с этим зверем, стоящим передо мной.

— От одной мысли, что ты попадаешься на глаза другим ублюдкам, я просто с ума схожу.

Кан Ёльджин, ты должен знать.

Что люди неизбежно обращают внимание на грязное. Что взгляды других прикованы не ко мне, а к тебе, разодетому, как павлин, и к этой машине. Но плод, изъеденный червями, начинает гнить с кожуры, и это всегда становится заметно.

— Я же едва сдерживаюсь, чтобы вести себя как человек, потому что хочу жить как твой муж.

— ... Я скоро вернусь домой.

Стоило мне произнести эти пустые слова, как его тяжелое дыхание стало еще ближе.

— Хиджэ, я тебя слишком... — Он сглотнул. — Слишком люблю, вот почему.

Кан Ёльджин, как ты можешь так легко произносить слова любви? Почему я, слушая это лживое признание, испытываю такое странное чувство?

Что же скрывается в этих воспоминаниях за пределами моего сознания, что вызывает во мне такое смятение?

— Я тебя этим удушаю?

Ты всегда меня душишь. Ведь это ты затянул петлю на моей шее. Если отец схватил меня за шкирку и сунул голову в веревку, то ты — сама эта петля.

— Можешь сказать, что любишь меня?

Кан Ёльджин смотрит на меня. Удушающий взгляд. Ты все еще веревка на моей шее.

Поэтому, должно быть, каждый раз, когда я вижу тебя, у меня так сжимается грудь. Никакого другого смысла тут быть не может, точно нет...

Я отстранил руку Кан Ёльджина.

— Скоро начнется лекция.

Усмешка, словно он и не ожидал другого ответа. Огромный мужчина ростом под метр девяносто выпрашивал любовь и потерпел неудачу.

Я оставил его позади и пошел прочь.

С каждым шагом все взгляды устремлялись на меня. Раньше я бы сделал все, чтобы избежать этих глаз. Теперь же я проходил мимо, бесчувственный, словно достигший просветления.

Хоть я и надел кардиган поверх одежды, он не мог скрыть мой выпирающий живот.

Беременный мужчина, омега.

Забавное зрелище, наверное. Я знал, что за спиной будут перешептываться. Раньше в таком виде я бы заперся дома и шагу бы не сделал наружу.

Но теперь мне на это наплевать. Если только избегать, ничего не добиться. Нельзя забывать воспоминания только потому, что не хочешь их ворошить.

У меня было дело, которое нужно сделать.

Пять шагов. Нет, шесть, наверное. Я медленно обернулся. Потому что знал, что его настойчивый взгляд все еще следует за мной.

— Забери меня.

Как и ожидалось.

Кан Ёльджин все еще стоял там, словно пригвожденный к месту. Его усмешка рассеялась.

— Я? Забрать тебя?

Как описать этот взгляд, настойчиво преследующий меня? Это было лицо человека, которого застали врасплох. Лицо того, кто столкнулся с неразрешимой загадкой.

Неужели я такой непредсказуемый?

Это просто отлично. Значит, ты колеблешься.

Я хочу схватить тебя за воротник, немного потрясти, потом сдавить твое горло и, в конце концов, полностью уничтожить тебя.

— Приезжай на другой машине. На какой-нибудь скромной и незаметной.

Бросив эту последнюю фразу, я вошел в здание художественного колледжа. Прошло два года, но университет почти не изменился.

Разве что плющ на стенах немного разросся. Когда я поднялся к аудитории, из приоткрытой двери донеслись голоса.

— Офигеть! Знаете, кого я только что видел у главных ворот?

Восклицание «Офигеть!» в начале было для привлечения внимания. Этот характерный, резкий голос.

Он любит посплетничать и наслаждается вниманием окружающих. Была лишь одна причина, по которой я терпел прилипшего ко мне на глазах у всех Кан Ёльджина.

Ким Джэсу смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

<Этот ублюдок вечно таскается за тобой?>

Ким Джэсу принадлежал к той породе людей, что жаждут внимания. Сын известного депутата Национального собрания, а я — единственный омега на курсе.

Именно Ким Джэсу проявлял особый интерес ко мне и к Кан Ёльджину, который подозрительно преследовал меня. При любой возможности он делал нас темой для пересудов на пьянках.

А самое главное.

<Эй, эй, говорят, Ким Сону ослеп на один глаз. А знаете, кого я вчера видел возле дома Ким Сону?>

<Ну? Кого ты видел?>

Убедившись, что однокурсники навострили уши, Ким Джэсу криво усмехнулся и выпалил:

<Кан Ёльджина!..>

Ну, того ублюдка, который постоянно таскается за Чон Хиджэ. Вот кто распускал эти слухи.

Я медленно шагнул к ним. Нарочно направился туда, где он стоял, и подошел, не уклоняясь.

— Черт, это же Чон Хиджэ...? — донесся чей-то тихий шепот. Шумная до этого атмосфера мгновенно застыла, словно ее окатили холодной водой.

— ...

Липкие взгляды приклеились к моему лицу и округлившемуся животу. Только что они толпились, как рой пчел, а теперь толпа начала потихоньку пятиться.

— Эй, э-это, Чон Хиджэ...

Прежний Чон Хиджэ никогда бы не подошел первым. Он бы уставился в пол и постарался бы проскользнуть мимо, как таракан.

Но не сейчас. Я сам шел прямо в центр этой толпы.

— Э-это...

На его лице явно читалось смятение. Казалось, все его мысли были написаны на лице. «...Блять, вот не повезло. Как нас угораздило тут столкнуться?» Наверняка он думал что-то в этом роде. Глядя в это прозрачное, как стекло, лицо, я медленно проговорил:

— Рядом есть место?

— ... А, а?

— Я спрашиваю, рядом кто-нибудь сидит?

Затем я медленно растянул губы в улыбке.

— Я вернулся в университет, но совсем никого не знаю. Вот и спрашиваю, можно ли сесть рядом.

Парень, смотревший на меня с ошарашенным видом, наконец понял, что я сказал.

— А… Ааа! Тут вообще-то один парень сидит, но он может и отдельно сесть. — Он махнул мне рукой, приглашая, и поспешно спихнул локтем сумку, стоявшую на соседнем стуле. Из полуоткрытой сумки с грохотом посыпались тетради и ручки.

— Эй, черт, это же моя сумка!

Видимо, среди тех, кто с интересом наблюдал за этим разговором, был и владелец сумки. Хоть он и заорал рядом, взгляд Ким Джэсу по-прежнему был прикован ко мне.

— У тебя, чувак, друзей полно. Сядь с кем-нибудь другим. Ты слишком здоровый, мне с тобой неудобно, — пробормотал он, наоборот, повысив голос.

На освободившееся место я поставил рюкзак и тихо сел.

Вскоре передняя дверь открылась, и вошел профессор. Это был знакомый мне профессор Чхве Тэвон.

— Так, так, все садитесь. Много знакомых лиц вижу. О, да, и студент Хиджэ тоже здесь.

Только тогда все начали рассаживаться. Хотя все смотрели на профессора впереди, я чувствовал, как ко мне все еще тянутся многочисленные «антенны».

— Ого, но это удивительно, как мы так встретились, — прошептал кто-то рядом, пока профессор проводил короткое вступление. Ким Джэсу украдкой взглянул на меня. В его глазках-пуговках читалось чувство, будто он обнаружил очень лакомый кусочек.

— И не говори.

Я снова улыбнулся. И мысленно усмехнулся. Ким Джэсу, неужели ты думаешь, что все это — случайность?

<Как вы поживали все это время, профессор?>

Недавно я сам связался с профессором Чхве Тэвоном. Говорят, он был прямым младшим коллегой моего отца по университету. К тому же, я слышал, что отец выделил много средств на исследования профессора Чхве. Говорят, почти астрономическую сумму.

<Ох, да. Хиджэ, что случилось?>

<Дело в том, что я скоро возвращаюсь в университет… А я очень стеснительный, и к тому же болел, так что боюсь, не смогу хорошо адаптироваться в университете.>

<О, да, да. Так вот оно что.>

Я намеренно сделал паузу, словно колеблясь.

<Ты и не знаешь, как хорошо ко мне относился депутат Чон при жизни. Он был таким заботливым и добрым человеком. Теперь и ты, Хиджэ, считай меня своим дядей и говори свободно.>

Заботливый и добрый?.. Ради своей цели я проглотил эти ничего не значащие слова.

<Могу ли я... просить вас об одной услуге, хоть это и бессовестно?> — Я спросил, не учится ли еще студент по имени Ким Джэсу, с которым я якобы дружил.

<Аа, Джэсу? Да, кажется, он еще не выпустился. А что?>

<Дело в том, что...>

Я лишь вскользь упомянул, что беспокоюсь, так как возвращаюсь в университет после долгого перерыва и мне будет сложно адаптироваться. Он тут же разузнал расписание лекций Ким Джэсу и продиктовал мне его. Я выбрал одну из них.

— Эй, эй, ты серьезно, что случилось?.. Я думал, ты совсем бросил учебу.

— Просто хотел немного отдохнуть, поэтому взял академический отпуск.

Сглотнув сухой комок в горле, я слегка понизил голос. Словно создавая между нами секрет.

— А, точно, твой отец ведь недавно умер…

— …Да.

Я опустил глаза. Изображая растерянность, словно услышал что-то неожиданное.

— Я в новостях увидел, так удивился. Чертовски долго думал, связываться с тобой или нет.

Он и не собирался скорбеть, просто наслаждался сплетнями. Нутро таких людей было видно как на ладони.

Я немного помедлил, словно собираясь что-то сказать, но колеблясь, и осторожно начал:

— Боюсь, что рука отвыкла за время отдыха. Я за весь академический отпуск ни разу кисть в руки не брал.

— Аа, правда?

Ким Джэсу выглядел немного растерянным. Словно спрашивая взглядом, зачем я делюсь с ним такими скучными подробностями. Отодвинув на задний план увлекательную историю, от которой, казалось, вот-вот хлынет дофамин.

— Так вот, не мог бы ты мне немного помочь?

— А? Я — тебе? — Ким Джэсу поочередно указывал пальцем на себя и на меня, хлопая глазами.

— Да, я же еще на третьем курсе. Сделаем потом вместе задание?

— А?

Наконец, на его лице, густо заросшем усами, как у сома, расцвела радость.

— М-можно?

— Да. — Я слегка кивнул. Но лицо парня, только что сиявшее улыбкой до ушей, тут же помрачнело.

— А, но ничего, если я буду делать с тобой задание? Ну, этот… он же есть.

Судя по его запинающейся речи, он явно беспокоился о Кан Ёльджине. И неудивительно. Ведь тот готов был разорвать любого, кто хоть немного приближался ко мне.

— Все в порядке, Ёльджин все равно поймет. Мне сейчас никак не обойтись без чужой помощи. На самом деле, я недавно попал в аварию.

— ...Что?

Глядя в его широко распахнутые глаза-пуговки, я продолжил:

— Гипс мне уже сняли, но из-за шока от аварии память немного затуманена. Говорят, это последствие.

— Черт, я такое только в дорамах видел. — Он ахнул и прикрыл рот ладонью. Над ней ясно виднелись его глаза, блестящие от интереса.

Избегая этого взгляда, я опустил глаза. Я мог сколько угодно рассказывать такое. Даже если он потом будет вдоволь перемывать мне косточки где-то еще, все это было бессмысленно.

— Очень надеюсь на твою помощь.

На обед мы с Ким Джэсу пошли поесть в паста-ресторанчик рядом с университетом.

Глядя, как я нахватываю огромные порции и жадно поглощаю их, Ким Джэсу сглотнул слюну.

— Выглядишь так, будто питаешься одной росой, а ешь, как батрак.

Не обращая внимания, я снова намотал лапшу на вилку и усердно начал жевать.

— Эй, но ты...

Втягивая лапшу, я поднял ресницы, которые до этого были опущены.

— Ты чертовски изменился. Будто другой человек.

Вытерев рот салфеткой, я улыбнулся.

— Правда? Может, из-за беременности? — Я легко ответил и улыбнулся.

Лицо парня мгновенно покраснело. Ким Джэсу с силой воткнул вилку в разбухшую пасту, зачерпнул ее и, уткнувшись лицом в тарелку, принялся жевать. Его видневшаяся шея сзади покраснела.

— ...

Я бесстрастно смотрел ему в затылок. Этот парень был крупным и мускулистым, поэтому занимал высокое положение в своей компании. К тому же, он любил сплетничать и много чего слышал от разных людей.

Его невидимая власть, казалось, придавала достоверности распространяемым им слухам. Он выглядел весьма полезным во многих отношениях.

Я молча смотрел на его покрасневшую макушку, как вдруг парень резко поднял голову.

— Кстати, Чон Хиджэ, у тебя есть соцсети.

— Нет.

— Эй, кто сейчас ими не пользуется? Создай себе аккаунт, — сказал он и, самовольно взяв мой телефон, долго возился с ним, а потом сделал так, чтобы мы подписались друг на друга.

Подписчики: 1, Подписки: 1.

Несмотря на бессмысленность этих букв и цифр, Ким Джэсу не мог перестать улыбаться.

В тот день в соцсети Ким Джэсу появилась фотография напитков, которые мы пили вместе.

[#сдружбаномкоторогостолетневиделхехе]

[#эмоинста]

Хотя я получился размытым, так как снимок был сделан в движении, любой, кто меня знал, легко бы меня узнал.

Вскоре посыпались уведомления о подписках. Они пришли через аккаунт Ким Джэсу, у которого было более 1.2k подписчиков.

***

— Ого, дом чертовски хорош… Дворец, настоящий дворец.

Ким Джэсу так сильно запрокинул голову, что его крупный кадык выпятился, и принялся разглядывать потолок во всех углах.

— Да тут в футбол играть можно, бля.

Грубое ругательство прозвучало неуклюже, и он все-таки достал телефон и начал фотографировать все вокруг.

Щелк-щелк, раздавались звуки, и в голове уже становилось утомительно.

— А, прости за мат. Просто братаны, с которыми я тусуюсь, очень уж грубо разговаривают.

Люстра, висящая на потолке, сияла так ослепительно, что казалось, вот-вот с грохотом разобьется и осколками обрушится на лицо.

— Уф, глаза…

Затем, жалуясь, что глазам ужасно больно, он сложил пальцы ножницами и ткнул ими себе в веки.

— Черт, а это еще что?

Это были колонки за 50 миллионов вон. Сказав, что видит такие впервые вживую, он долго их разглядывал.

— Вот это значит родиться с золотой ложкой во рту.

Затем взгляд Ким Джэсу приковал мотоцикл. Ярко-красный супербайк, такой, что слепило глаза, принадлежал Кан Ёльджину.

— Ду...кати?

Он так широко распахнул глаза, что казалось, они вот-вот выскочат из орбит. Ким Джэсу, разинув рот, не скрывая восторга, выплескивал восхищение. Он даже подпрыгивал на месте и прилип к стеклянному окну.

— Почему? Он такой дорогой? — Совершенно не разбираясь в этом, я слегка нахмурился. Чего он так скачет, не обезьяна же…

— Эй, да он не просто дорогой. Это настоящая легенда, — завизжал он, крича, что «уровень богачей просто сносит крышу». Шумно… Я слегка нахмурился, но он каким-то образом заметил это и украдкой взглянул на меня.

Только что он был вне себя от восторга, но вдруг откашлялся и продолжил говорить:

— А, но у серии A70 мощность гораздо лучше, какой профан это купил. Если бы меня спросили, я бы посоветовал A70 или уж лучше V10.

Бормоча это, он, однако, не мог оторвать глаз от мотоцикла.

Будь у него такая возможность, судя по его лицу, он бы облизал этот байк, как леденец.

Затем, пройдя по коридору и войдя в гостиную, первое, что бросилось в глаза, — это наша с Кан Ёльджином свадебная фотография. Она была настолько огромной, что занимала почти всю стену.

От ослепительно белого света, исходящего от белых калл, казалось, можно было ослепнуть. Ноги Ким Джэсу вдруг замерли на месте. Хотя до этого он так резво носился туда-сюда. Он выглядел так, словно перед ним внезапно возник Кан Ёльджин и преградил ему путь.

— ...Эй, а как ты вообще умудрился выйти за него?

«Пожалуй, никто так не хотел бы знать причину, как я сам».

Разумеется, эти слова пришлось проглотить.

— Просто так получилось.

Бросив небрежный ответ, я выдавил следующую краску, и в нос ударил запах масла. Осмотр дома закончился, и мы устроились в гостиной. Обычно работать в мастерской было бы удобнее, но…

— Даже если ты омега… — Хрум, — Ким Джэсу откусил шоколадное печенье. Это было угощение, которое принесла Юнхе.

Пока он ел, роняя крошки, робот-пылесос как сумасшедший крутился вокруг, преследуя Ким Джэсу. Словно пытаясь немедленно изгнать отсюда этот загрязняющий объект, похожий на ядерные отходы.

— А, говорят же, у вас там какая-то кровь тянет друг к другу.

— Какая еще кровь тянет? Что за бред. Мы же не братья.

— И правда, вы двое чертовски не похожи.

Ким Джэсу улыбнулся. Он пришел под предлогом выполнения задания, но так ни разу и не открыл свой альбом. Вероятно, ему просто было любопытно посмотреть, как живет сын депутата Национального собрания. Его истинные намерения были настолько очевидны, что я просто хмыкнул и усмехнулся.

— Как его там звали? — наконец спросил он, кивнув подбородком на свадебную фотографию.

Я медленно провел языком по внутренней стороне щеки. Спорим, Ким Джэсу помнит даже длину бакенбард Кан Ёльджина? Я помнил его взгляд, которым он пожирал Кан Ёльджина каждый раз, когда тот появлялся. Делает вид, что не помнит, хотя помнит все.

— Пак Ёльджин.

Стоило мне ляпнуть эту чушь, как плечи Ким Джэсу дернулись.

— П-Пак Ёльджин? Он же… разве не Кан…?

— Правильно, Кан. Я пошутил.

«Вот видишь, даже фамилию отлично помнишь.»

С непроницаемым лицом я чиркнул карандашом. Затем, прежде чем положить руку на альбом для рисования, я замер. Дрожь… мое запястье дрожало. Я уставился на него пустым взглядом.

«Неужели и сегодня ничего не выйдет…?»

На мгновение я погрузился в свои мысли, но неловкое молчание внезапно ткнуло меня в бок.

Повернув голову, я увидел, что Ким Джэсу искоса поглядывает на меня. Что он еще хочет сказать?

— Что?

— Слушай, а ты разве не дружил с Ким Сону…?

Вопрос прозвучал внезапно, но я примерно понял, к чему он клонит.

— Тебе кажется странным, что я дружил с Сону, а потом женился на Кан Ёльджине?

Плечи парня снова дернулись. Было очевидно, что я попал в точку, но Ким Джэсу принялся махать руками, делая вид, что это не так.

— Зачем уж так говорить?

Меня уже тошнило от его манеры разговора: осторожно подводить к интересующей его теме, а потом делать вид, что он ни при чем. Хотя это было гораздо проще, чем иметь дело с кем-то, чьи истинные намерения совершенно непонятны.

— Но ты и Ким Сону — вы правда не подходили друг другу.

— Почему?

— Ну, ты же знаешь, Ким Сону немного…

Карандаш, который я крепко сжимал дрожащей рукой, прочертил линию через весь белый лист альбома.

Щелк, — грифель наконец сломался.

Последняя точка оставила грязное черное пятно. Я отложил карандаш, который крепко сжимал.

— Ну, он же чертовски бедно жил. Парень из трущоб вдруг стал ходить в школу в хорошей одежде, так что, ну, пошли слухи, что он нашел спонсора… — болтал он всякую чушь, мол, «симпатичная мордашка помогла ему легко устроиться в жизни».

Это были те самые голоса, которые всегда шептались за спиной Сону. Даже если шепчутся тихо и издалека, те, о ком говорят, все равно все слышат, но вы, ребята, этого не знали.

— Это я ему отдал.

— А…?

— Я тогда внезапно похудел. Одежда мне не подходила, вот я и отдал ее, — сказал я, глядя прямо в глаза Ким Джэсу, и продолжил: — Отдать другу одежду, которую не носишь, — это проблема? Люди такие забавные сплетники. Им что, совсем нечем заняться?

Меня уже тошнило от этих пересудов. Повисла ледяная тишина. Заметив мой сузившийся, холодный взгляд, Ким Джэсу преувеличенно замахал руками.

— Эй, эй, я же просто пересказал слухи, которые ходят, чего ты так остро реагируешь?

— Правда? А про тебя ходят слухи, что ты по мальчикам.

Все движения Ким Джэсу резко прекратились. Мне было все равно. Я тер ластиком черное пятно, оставленное сломанным грифелем. Даже от этого легкого движения запястье мелко дрожало. К тому же левое запястье плохо слушалось, пришлось использовать правую руку.

— Пухаха! Эй, ты что, веришь в такую чушь?

Ким Джэсу преувеличенно схватился за живот и рассмеялся. Бух, — он уткнулся лицом в кожаный диван.

— Я пошутил.

Я пожал одним плечом и бросил это.

— Знаю, чувак. Это все потому, что я слишком много тусуюсь с братанами, вот и все.

— Вот именно.

Словно услышав веселую шутку, Ким Джэсу, как лихой парень, потер пальцем под носом.

— Ты же бета, зачем тебе любить парня? Ты же не какой-нибудь гей.

— …Э, э-э, точно.

Ким Джэсу почесал затылок, а я постепенно перестал яростно тереть ластиком. Альбом к тому времени был уже стерт и истерт. Поверхность стерлась, обнажив белую внутренность бумаги.

«Неужели Сону и после смерти продолжают вот так обсуждать?»

Было ужасно жаль.

— Слухи всегда так грязно распространяются. Чем грязнее, тем быстрее они расходятся. Совсем как вирус.

Я горько пробормотал и медленно поднял голову. И встретился взглядом с Ким Джэсу, который смотрел на меня.

— Это ты распустил слух, да?

— ...Какой? Если ты вот так внезапно говоришь, вырвав из контекста, откуда мне знать, о чем ты.

Зрачки Ким Джэсу беспокойно забегали. Это был не взгляд обиженного человека. Скорее, это был взгляд человека, пытающегося понять, о каком из его проступков идет речь. «Черт, что это с ним вдруг? Что я вообще сделал не так?» — Примерно так читалось в его взгляде, пока он пытался уловить суть.

— О том, что это Кан Ёльджин сделал такое с глазом Сону.

— Что, что...?

— Ты же говорил, что точно видел Кан Ёльджина перед домом Ким Сону в тот день.

— Какого черта они были вместе? Чертовски странная парочка, — говорил ты. — Неужели это Кан Ёльджин так изуродовал глаз Ким Сону?..

Ты же трепался об этом повсюду, словно услышал самую интересную историю на свете. И этот слух разрастался все больше и больше. Дошло до того, что говорили, будто видели, как Кан Ёльджин ранит глаз Ким Сону.

Так слух разнесся повсюду и дошел до моих ушей. Все в аудитории, спереди и сзади, шептались об этом. Даже я не мог этого не услышать.

Тогда я спросил Сону.

Как так получилось с его глазами. Неужели, неужели это действительно сделал Кан Ёльджин, — вот что я спросил.

Сону тогда... ясно сказал:

<Тебе повезло.>

Вспоминается пустой взгляд Сону, когда он это говорил.

<Что ты можешь ничего не знать.>

Последние слова, которые Сону мне оставил. Они звучат так живо, будто я слышал их вчера.

А через два дня Сону повесился. Если бы я тогда удержал тебя, смог бы ты выжить? Смог бы ты все еще жить…?

— Эй, эй, нет, блять, я правда видел, говорю тебе!

— Ты сам видел, как Кан Ёльджин ткнул в глаз Сону?

Я медленно склонил голову.

— Примерно во сколько? Во что был одет Кан Ёльджин?

Когда я настойчиво спросил, Ким Джэсу тут же крепко прикусил нижнюю губу. Что это за реакция?

Неужели это все была выдуманная ложь?

— Значит, ложь…

— А, нет, на самом деле, я не сам видел, помнишь Хочоля из наших однокурсников? Это он сказал, что видел, так я и узнал.

Я молча, сжав губы, уставился на Ким Джэсу. Неужели от Ким Джэсу больше ничего не узнать?

— Значит, ты сам этого не видел?

Я так и думал. Было странно, что такой любитель посплетничать, как он, распространял только этот слух, без подробностей. Но оказалось, он сам не был свидетелем. Поэтому все детали и отсутствовали.

— Эй, я подписан на этого чувака, сейчас напишу ему в личку и спрошу!

В этот момент в кармане брюк медленно завибрировал телефон. Секретный телефон. Я незаметно для Ким Джэсу достал его под журнальным столиком и быстро проверил уведомление.

[А вошел в радиус 2 км.]

Я тайно установил GPS-приложение на телефон Кан Ёльджина.

Почему? Разве у него сегодня не было дел по расписанию? Я же проверял, у него даже вечером был гольф с мэром.

У меня не было выбора. Ким Джэсу так ныл и умолял прийти к нам домой под разными предлогами — то в мастерской универа слишком многолюдно и он не может сосредоточиться, то у него дома слишком грязно, как в мужской берлоге.

Я привел его сюда, потому что мне нужно было кое-что выяснить… Но это был просчет.

Однако времени на неспешные размышления не было. Я быстро поднял голову.

— Ты кого тут за лжеца держишь, черт возьми? Офигеть просто! — Ким Джэсу подпрыгивал на месте, еще больше распаляясь. Словно кто-то мог услышать и посочувствовать его обиде.

— Эй, Ким Джэсу, тебе пора уходить.

— Что, что?

— Не понимаешь, что ли? Проваливай отсюда, — тяжело дыша, проговорил я, еле сдерживая раздражение.

— Эй, я правда не лжец, чувак.

— Дело не в этом.

Причитая, как ему обидно, Ким Джэсу прилип ко мне в коридоре, умоляя подождать ответа, потому что он только что написал О Хочолю в личку.

— Нет на это времени, идиот!

Я и так места себе не находил от беспокойства, какого черта он так достает? Наконец, я добавил ругательство, чего обычно не делал. Хотелось наорать на этого бестолкового, тугого на слух парня. Кан Ёльджин уже идет, так что убирайся ты к черту!

В конце концов, мне удалось вытолкать его к входной двери, но уже послышался скрип.

Дверь медленно открылась наружу, и появилась крупная фигура.

Блестящая черная макушка. Кан Ёльджин медленно снял шлем. Отбросив назад темные, примятые волосы, он впился острым взглядом в Ким Джэсу. Не в меня, а сразу же в Ким Джэсу.

Словно оценивая незваного гостя, забравшегося в пещеру.

— А, нет, дело не в этом..!

— До… ро… гой.

Он выплевывал каждый слог, словно разжевывая его коренными зубами. От этого мрачного, зловещего голоса вздрогнул не только суетившийся Ким Джэсу, но и я, стоявший с широко раскрытыми глазами.

— А. Я вот не люблю парней с членами.

— …

— Он что, кастрированный пришел?

Низкий голос эхом разнесся по странной тишине прихожей.

— Какого хрена парень с членом делает в моем доме?..

— …

— …и сует свой нос к моему омеге? Я вот правда совершенно не могу этого понять.

Он усмехнулся, растянув уголки губ в длинной ухмылке, и выглядел при этом крайне раздраженным. То, что он с таким телосложением мог выглядеть настолько свирепо, было, если угодно, своего рода талантом.

— Иди.

Я крепко стиснул губы и с силой толкнул Ким Джэсу в спину. «Не стой столбом, уходи скорее», — я резко нахмурился.

— Ким Джэсу, уходи.

Ким Джэсу, который какое-то время стоял как вкопанный, наконец повернулся. Он дернулся и уже собирался быстро унести ноги, как…

Бам! — прямо перед ним на пол рухнул шлем.

— …

По мраморному полу пошла трещина. Он раскололся, словно от удара молнии. Если бы Ким Джэсу двинулся на шаг быстрее, его ступню наверняка раздробило бы вдребезги.

— Зачем так неосторожно себя вести, пугать моего дорогого?

Шаг, шаг, — Кан Ёльджин двинулся вперед своим огромным телом.

Миновав Ким Джэсу, застывшего как статуя, он притянул меня к себе за плечо своей большой рукой.

— Мой дорогой — беременный, носит моего ребенка.

Когда большая рука легла на мой живот, я почувствовал слабую вибрацию внутри, словно волну.

Тун

Это было не что иное, как шевеление плода. Я резко застыл от шока, испытанного впервые в жизни.

— Смотри, наш малыш ножками толкается, потому что папа пришел. — Кан Ёльджин, не скрывая раздражения, оскалил зубы.

Это была очевидно моя ошибка. Моя вина, что я так легкомысленно к этому отнесся. Нужно было предвидеть и другие возможные ситуации.

— …Он просто однокурсник.

Я крепко обнял его массивное предплечье. Взгляд, устремленный на Ким Джэсу, резко повернулся ко мне. Он, встретившись с моим, начал смягчаться. Я не отвел взгляда от этих глаз, горевших, как пламя.

— Я же потерял память. Мне нужен был кто-то, кто поможет с заданиями. — Рукой, которой я обнимал его за спиной, я указал на дверь.

«Ким Джэсу, чего ты там застыл, пялишься? Убирайся скорее».

— Ты уже ужинал?

— Ты хорошо освоился в университете? Как там? Нормально учиться?

Влажное дыхание коснулось моей макушки. Это я сам сократил дистанцию.

— Никто не интересовался, как это «господин» Чон Хиджэ умудрился выйти замуж за такого ублюдка-бандита, да еще и забеременеть от него?

Ким Джэсу, крадучись уходя, все время косился в нашу сторону. В его глазах плескалось жгучее любопытство. В ответ я еще крепче притянул к себе Кан Ёльджина. Словно говоря, чтобы он даже не смотрел назад.

— Я первый спросил, ужинал ли ты. — Я приблизил губы к уху Кан Ёльджина.

От усилившегося мужского запаха у меня слегка помутилось сознание.

Наконец, Ким Джэсу, как мышь, выскользнул за дверь. До самого последнего момента он оглядывался. Дверь закрылась со звуком «Щелк».

— И как ты отвечал тем, кто так спрашивал?

Вопросов сыпалось много, но ответов толком никто не давал. Наши с ним отношения были вот такими, односторонними. Отношения, которые никогда не смогут слиться воедино.

Вода и масло.

Если поджечь, я испарюсь и улетучусь, а ты будешь гореть еще ярче. Кан Ёльджин и я были настолько разными людьми.

— Да, вот Ким Джэсу только что интересовался. — «Но в конце концов, когда все, что можно сжечь, исчезнет, пусть и ты, не в силах больше пылать, сожжешь сам себя. Если бы только ты мог развеяться дымом и исчезнуть из этого мира. Мне бы этого хватило».

— Почему я, друживший с Ким Сону, вышел за тебя.

— …

— Почему «господин» Чон Хиджэ женился на таком ублюдке-бандите.

— И что? — Кан Ёльджин криво вскинул бровь. Спрашивая меня, что же я ответил.

— Так что ты ответил?

— Сказал, что сам пытаюсь разобраться.

Что же именно так тщательно скрыто за этой туманной пеленой памяти? Вот что мне нужно выяснить. Только так я смогу понять причину, по которой мне вернули жизнь, не так ли? Я ответил на его вопрос, теперь была моя очередь спрашивать.

— А что говорил Чон Хиджэ до того, как потерял память?

Почему он сказал, что любит тебя? Почему сказал, что простит тебя? Как так вышло, что я пообещал провести с тобой всю оставшуюся жизнь?

Однако Кан Ёльджин не дал никакого ответа. Он лишь молча смотрел на меня сверху вниз. И это было… выражение лица, которого я раньше не видел. Бегающие зрачки, крепко сжатая нижняя губа. Выражение человека, застигнутого врасплох.

А, понятно.

— ...Значит, ты тоже не слышал причину. — Я горько усмехнулся.

Наверное, и тогда я был слабым.

Неужели я, до потери памяти, все еще был таким ничтожеством? Боялся людских глаз, прятался по углам, скорбел о смерти Сону, но в итоге так ничего и не смог сделать толком, просто сбежал в смерть — такой, как я, вряд ли мог сильно измениться.

А потом, в конце концов, решив, что так больше нельзя, я протянул руку к тебе? Пожалуй, это больше похоже на правду.

Наверное, я не любил тебя. Может, мне просто нужно было убежище? Какое-то место, где я мог бы спрятаться, закрыв глаза и уши.

— Ким Джэсу сказал, что нас что-то вроде крови тянет друг к другу.

Только после того, как я это пробормотал, Кан Ёльджин смаковал это слово, словно оно ему понравилось.

— Крови.

Когда он промычал «Мм», его крепкая грудь, прижатая ко мне, сильно вздымалась и опадала.

— Хиджэ, знаешь что?

— Что.

— Весь дом насквозь пропитался твоим запахом.

Я медленно повернулся и отстранился от Кан Ёльджина. Место, где мы соприкасались, было горячим.

Вьюх

Подул ветерок, и по коже пробежали мурашки.

— В этом была причина?

Когда я добавил: «Тело?», ха-ха, Кан Ёльджин рассмеялся. Рот улыбался, но в глазах не было и тени смеха.

— Может быть?

Только тогда, словно вновь обретя самообладание, он медленно улыбнулся.

— Ты ведь каждый раз чуть не терял сознание. Ты и не знаешь, как ты рыдал навзрыд.

Я крепко прикусил мягкую плоть внутри щеки. Поскольку я совершенно не помнил этой части, я никак не мог ничего возразить.

— …

— Два года назад ты ведь был девственником.

От этого навязчивого голоса, внезапно пронзившего ухо, я вздрогнул всем телом. Лицо вспыхнуло жаром.

— Да, девственник Хиджэ. Я не ужинал.

— …

А теперь в моем животе был ребенок. Осознав эту иронию, я молча посмотрел на Кан Ёльджина.

Кан Ёльджин слегка потерся своим животом о мой округлившийся живот. Крепко сжав губы, я отрешенно смотрел на него, пока он исподволь источал в мою сторону сексуальные флюиды.

— Не отвергай меня.

— …

— Все равно скоро ребенок будет искать меня.

Мне захотелось плюнуть в эту его самоуверенную улыбку. И все же, затылок необъяснимо вспыхнул жаром, и я резко отвел взгляд.

Потому что член этого парня, прижатый к низу его живота, — это отвратительное и массивное нечто — казалось, вот-вот разорвет мой живот и войдет внутрь. Потому что он был вполне на это способен.

— Убийца!

Услышав новость о том, что Сону ослеп на один глаз, я обезумел от ненависти к Кан Ёльджину. Я беспорядочно колотил кулаками по его телу.

Тук, тук, тук!

Я толкал, царапал и, в конце концов, хлестал его по щекам. Но он и бровью не повел.

Тело, покрытое толстым слоем мышц, было настолько крепким, что мои кулаки не могли оставить на нем ни царапины. Он с невероятной легкостью вытащил наружу самые глубинные мои чувства.

— Лучше бы ты вырвал мои глазные яблоки!

Я больше не мог выносить нахлынувшее чувство самоуничижения. Наконец, я начал хватать все, что попадалось под руку, и швырять в него. Тубусы для чертежей, альбомы для рисования, мольберт, даже острые тюбики с акриловыми красками полетели в него.

— Это ты сделал, ты сделал это с Сону, думал, я не узнаю? Все люди знают, все знают и шепчутся!

Я совершенно не рассчитывал попасть в него. Просто меня охватил невероятно сильный импульс, я не мог оставаться спокойным. Сердце готово было разорваться на куски.

Однако он оставался неподвижен. Словно пригвожденный к месту, он стоял и принимал на себя все удары. Острый угол тюбика с акрилом опасно пролетел мимо его глаза.

На виске быстро проступила красная полоса. Кровь, алая кровь закапала. И при этом он холодно усмехался мне в лицо.

— Я? Не смеши меня, думаешь, Ким Сону стоит того? — Он одной рукой схватил меня за воротник.

Я, как пойманная добыча, задыхаясь, царапал тыльную сторону его ладони.

— Кх, нет… хочешь сказать? Правда… ты… не делал?!

— Блять, я даже дышать не могу, если нахожусь в одном месте с Ким Сону. Знаешь, что мне даже дышать одним воздухом с ним противно? Я же говорил, что не хочу даже нюхать эту дешевку.

Уголки его глаз злобно сощурились. Глядя на его сверкающие глаза, мое сердце упало куда-то вниз.

— «Когда ты возвращаешься после встречи с ним, от тебя тоже несет этой дешевкой».

Ты ведь так говорил. Ты клялся мне, что это не твоих рук дело. Когда я просил тебя показать, что у тебя на сердце, ты так бледнел, словно действительно готов был вырвать свое сердце и показать.

— «Меня и сейчас тошнит».

Но что тогда означает эта фотография, которая сейчас передо мной?

— Вот видишь, блять. Я же говорил, что не вру. — Под темной тенью. Ким Джэсу, с которым я встретился в переулке за зданием факультета после занятий, ехидно ухмылялся. Телефон, который он протянул, ярко осветил тень над ним.

Я крепко прикусил нежную плоть во рту. Мои глаза были прикованы к фотографии, которую протянул Ким Джэсу.

Темный бедный район. Красный мотоцикл, стоящий во тьме, переплетенной, как паутина. А перед ним — мужчина огромного телосложения в черном шлеме.

— Как ты можешь быть уверен, что это Кан Ёльджин? Это же ночь.

Спрашивая это, я, тем не менее, взглянув на фотографию, уже был почти уверен.

Ведь такого гиганта, заметного даже издалека, определенно не часто встретишь поблизости.

К тому же, этот красный мотоцикл… разве он не похож как две капли воды на тот, что выставлен сейчас у нас дома? Передняя часть, похожая на нос акулы, готовая вот-вот пронзить воздух и рвануть вперед, и остро очерченная задняя часть.

— Я так и знал, что ты так скажешь.

С этими словами Ким Джэсу большим пальцем провел по экрану вверх. На следующей фотографии, появившейся после этого, я слегка приоткрыл рот.

Из-за сильного увеличения пиксели сильно рассыпались. Но даже так, резкие и четкие черты лица Кан Ёльджина были хорошо видны.

И в следующий момент большой палец Ким Джэсу еще раз провел по экрану вверх.

— И после этого скажешь, что нет?

Тускло освещающий улицу фонарь. А под ним близко друг к другу стоят Кан Ёльджин и Ким Сону.

Точнее говоря, у Кан Ёльджина в губах зажата сигарета, а Ким Сону подносит ему огонь.

Я растерянным взглядом обвел чистое лицо Ким Сону. И в губах Ким Сону тоже сигарета…

— Удивился? Ты тоже удивился? Ким Сону, с таким-то лицом пай-мальчика, оказывается, тайно творил всякое за спиной?

Ким Джэсу хихикнул. Словно нашел что-то очень забавное, он даже постучал большим пальцем по экрану.

— Что же они задумали вместе…

От внезапно нахлынувшего смятения я прикусил нижнюю губу.

Почему они кажутся такими близкими? В моей памяти эти двое двигались по параллельным прямым. Ким Сону инстинктивно боялся Кан Ёльджина, а Кан Ёльджин относился к Ким Сону как к чему-то грязному и нечистому.

— …

Но эта фотография, развернувшаяся сейчас перед моими глазами, говорила совершенно о другом. К тому же, это ведь не события последних двух лет, о которых у меня нет памяти.

Я был сбит с толку. Неужели я что-то упустил? Тогда, тогда если бы я не оставил Сону вот так, а лучше бы сам тогда вмешался…

Разве я не смог бы спасти Сону?

Я снова посмотрел на фотографию.

Дом Сону, место, где так сильно пахло мылом от тела Сону, место, которым я так дорожил, единственное место, где я чувствовал душевный покой. Глядя на Сону, курящего сигарету, которая совершенно ему не шла, у меня сильно разболелась голова.

— Может, Кан Ёльджин изменял тебе?

— …

— Или вы втроем трахались?

«Вчера он так выпендривался перед тобой, какая там настоящая любовь. Просто все они, бандиты, одинаковые».

— Говорят, ублюдки-альфы тоже сходят с ума и бегают за мужиками, забыв обо всем. И это после того, как он говорил, что так их ненавидит?

И после этого Ким Джэсу продолжал болтать без умолку, словно умирая от злорадства. Хихикая, словно от удовольствия, он достал сигарету и зажал ее между губами, а я медленно поднял глаза и уставился на Ким Джэсу.

— Ч-что…

Тогда его лицо залилось смущением. Глядя на его все больше краснеющее лицо, я вырвал сигарету, зажатую между его толстыми губами, швырнул ее на пол и яростно растоптал. Белая сигарета была раздавлена.

— Эй, Чон Хиджэ! Я и не собирался курить! С ума сошел, я что, буду курить перед беременным? — проворчал Ким Джэсу.

— Он больше ничего не видел?

— Ага, я докопался до этого Хочоля, расспрашивал, не помнит ли он еще чего, но он сказал, что больше ничего не было. Это все.

— …

— Говорят, после этого Кан Ёльджин сразу же вошел в дом Ким Сону?

Погрузившись в мысли на долгое время, единственное, что я наконец смог вымолвить, было…

— Может, он перепутал дату…

Если бы нашлась хоть малейшая лазейка, желание поверить, что это неправда, нахлынуло бы с новой силой.

— Ты что, не знаешь, что Ким Сону ослеп в день дембеля Хочоля? Он до сих пор говорит, что мурашки по коже, ведь несчастный случай произошел именно в день его увольнения из армии. Сказал, что точно помнит, как видел их, потому что они тогда бухали как не в себя, отмечая дембель.

Однако и эта последняя надежда была разбита.

Ким Джэсу, протягивая слова, незаметно обнял меня за плечи предплечьем. И прошептал мне на ухо:

— Значение дня дембеля для мужчины… это примерно как день, оставивший такие же горькие воспоминания, как когда впервые доверил свой член другому врачу. Ты омега, тебе не понять.

Продолжал он нести эту низкопробную чушь. Я хотел резко вспылить и оттолкнуть его, но тут он выпалил, словно только что вспомнил:

— А, точно.

Я вздрогнул. Если это опять чушь, я был готов пнуть его по голени.

— Хочоль сказал, что и тебя видел.

— Что?..

Услышав нечто совершенно невообразимое, я медленно закрыл и открыл глаза.

— Э… когда?

Лицо Ким Джэсу мгновенно просияло. Плечи его взлетели вверх, и он отступил на шаг назад, уклоняясь от меня, когда я шагнул к нему.

— А чего тебе так интересно?

Ким Джэсу снова засмеялся, словно ему было очень весело. Неужели мой отчаянный вид показался ему смешным? Я холодно и серьезно посмотрел в его невыносимое лицо.

— Если собираешься шутить, я пойду.

— Ах, чертовски скучно, как дед. Ладно, понял, понял. Даже пошутить нельзя.

Наблюдая за моей реакцией, не повернусь ли я уйти, он внешне изо всех сил старался выглядеть невозмутимым. Ким Джэсу еще не выложил все, что знал. Что же это такое, раз он так это приберегает?

— Вскоре после того, как Ким Сону сдох. Зачем ты ходил к нему домой?

— Что?..

Я ходил к Сону домой?

— Как он меня увидел, где?

— Хочоль сказал, что видел с крыши, когда курил. Говорит, дрожал от холода, как осиновый лист, а тут ты выбежал, рыдая в три ручья.

— …

— Эй, разве можно вот так запросто врываться в дом умершего человека? А? Хотел было заявить в полицию, но говорит, пожалел, увидев, как ты, парень, из которого, казалось, и каплю крови не выжмешь, рыдаешь навзрыд.

Я ошеломленно уставился на его лицо. Я ходил к Сону домой?

— …Когда это было?

Ким Джэсу наклонил ко мне экран, показывая дату. Подсчитав…

Это было всего через несколько дней после того, как я повесился в той мастерской. Похоже, придя в себя, я пошел к Сону домой.

Не знаю точно, но не из-за чувства вины ли за то, что я один остался в живых?

— Но что за коробку ты тогда унес?

Коробку?..

— Я что-то вынес из дома Сону?

— Ага, ты обнимал ее и рыдал как сумасшедший.

Услышав это, я крепко стиснул губы. Я обнимал что-то и плакал, что же это могло быть?..

А сейчас… где она может быть?

Я отчаянно перерыл всю мастерскую.

Нет, нигде нет.

Я открывал каждую коробку, которую находил, но там были только старые краски, ненужные кисти, ластики да листы акрила.

На всякий случай я перерыл даже кладовку, но безрезультатно. Что же это? Неужели Ким Джэсу всё-таки солгал? Но выражение его лица, когда он болтал со мной, казалось слишком уверенным для лжи.

Что же это, что же я упускаю? Я рассеянно оглядел мастерскую.

Пространство, подернутое пылью. В голове медленно возникает одно предположение.

Даже если я так увлёкся Кан Ёльджин, что, словно потеряв рассудок, даже вышел замуж ... неужели я действительно принёс бы сюда вещи Сону?

Ведь это место, куда Кан Ёльджин может войти в любой момент, стоит ему только захотеть.

Место, так близкое к Кан Ёльджин.

Вещи, которые могли быть последним, что осталось от Сону.

Я бы на своем месте точно не оставил их здесь.

— ...

Тогда куда же делась та коробка? Может, я сжёг её, пожелав ей улететь вместе с Сону? Или пустил по реке Ханган?

И тут в голове медленно, словно набухая, начала зарождаться мысль.

А, точно. Может быть, она там?

В том месте, куда мало кто заходит.

Может, она одиноко позабыта там.

Как только эта мысль пришла мне в голову, я тут же выскочил из дома.

Меня слегка знобило, поэтому я натянул кардиган.

Машина плавно катилась по дороге. Я крепко сжимал рукав плотного кардигана. Я надел его из-за прохладной погоды, но почему-то даже в тёплой от обогревателя машине мне было странно холодно.

Смутное предчувствие, что, возможно, я иду по верному пути, пронзило моё сознание.

Наконец, я прибыл к колумбарию, расположенному в провинции Кёнгидо.

— Я подожду здесь.

— Да.

Водитель открыл мне заднюю дверь. Я вышел и медленно пошёл. В душе я очень торопился, но при каждом шаге чувствовал давление внизу живота, поэтому приходилось идти осторожно.

Пытаясь догнать прошлое Сону, пытаясь вернуть свои потерянные воспоминания, я усердно переставлял ноги.

Это была самая медленная погоня в мире.

Наконец, там, куда привели меня мои шаги, мой взгляд остановился на знакомых трёх слогах имени.

[Ким Сону]

На прикреплённой фотографии было улыбающееся лицо Сону. В целом, впечатление было неярким. Обычный парень — такой, что, встретив на улице, прошёл бы мимо, не заметив.

— ...

То ли в последнее время сюда никто не приходил, то ли я сам давно здесь не был. Букет голубых гортензий рядом с урной совсем засох.

Сону...

...он вырос в одиночестве с матерью-алкоголичкой и бабушкой, собиравшей макулатуру.

Сону почти негде было найти душевный покой. Ему приходилось разрываться между поддержанием жизни и учёбой, выкраивая время и силы. Поэтому, вероятно, и навещать его было некому.

Когда я собирался вынуть старый букет, чтобы поставить тот, что купил по дороге в цветочном магазине, мне на глаза попался один предмет.

Там лежал дневник. Я стряхнул пыль, скопившуюся на мягкой обложке.

— А...

Я схватил его. Кажется, когда я приходил сюда раньше, его точно не было. Ведь по моим воспоминаниям, урну Сону поместили в этот колумбарий всего несколько дней назад.

Я помнил это так ясно, словно это было вчера. Осторожно открыл мягкую обложку. На первой странице виднелся аккуратный почерк.

[Отделение живописи, Ким Сону]

Неужели та вещь, которую я, по моим словам, забрал из дома Сону, была этим дневником? Я осторожно сунул его за пазуху и закрыл стеклянную дверцу ниши с урной.

Вернувшись домой, я сел на кровать. Только я осторожно собрался перевернуть страницу, как из дневника что-то выпало — тук. Оно легонько ударило меня по ноге. Я посмотрел вниз и увидел там нас с Сону.

Я осторожно поднял её — это была наша совместная фотография. На моём изображении то ли брызнула чёрная краска, то ли что — оно было закрашено черным так, словно выкололи глаза.

Наверное, краска случайно капнула.

Может, если я открою этот дневник, внутри что-то обнаружится? Я мгновение колебался, но так и не смог его открыть. Мои пальцы лишь скользили по обложке.

Странное чувство кололо меня изнутри. Назвать ли это отторжением? Дневник покойного. То, что должно быть похоронено в тайне, а я вот так раскрываю — это невежливо, подумал я. Наверное, поэтому мне было так не по себе.

Пока я так колебался, снова посыпались уведомления, как сумасшедшие. Динь, динь, динь.

[Уведомление: A вошел в радиус 2 км.]

Едва я быстро закрыл дневник и сунул его под кровать, как у входной двери стало шумно.

Это Кан Ёльджин.

Наконец-то появился ты, центр всех этих событий.

Да, вместо того чтобы тайком читать дневник Сону, можно просто спросить у Кан Ёльджина. Я медленно подошел к входной двери. Я приблизился к нему, стоящему в тёмной прихожей, словно огромный валун.

Кан Ёльджин тоже медленно наблюдал за мной, подошедшим к нему. По собственной воле я вошел в зону его досягаемости. В отличие от обычного, на его лице не было никакого выражения. Бесчувственное лицо отчётливо запечатлелось в моём взгляде.

— Ты кем приходился Ким Сону?

Его глаза были прикованы ко мне, а голова медленно, словно у Пьеро, наклонилась вбок.

— Почему?

И его зрачки, всегда нацеленные на меня, словно на мишень, неторопливо скользнули в сторону. Миновав меня, они остановились на пустом пространстве. А затем его полные нижние губы произнесли:

— Что-нибудь разузнал?

Разузнал?

Разузнал?

Разузнал...?

От его голоса, разнесшегося по просторному дому, я почувствовал неведомую мне дрожь. Было ли это волнением, нетерпением или страхом? А может, всем сразу.

— Зачем ты вообще туда поехал?

Я протянул ему мобильный телефон. Уголком почти ткнул Кан Ёльджину в глаз. На маленьком прямоугольном экране была открыта фотография, полученная от Ким Джэсу.

— Да, это же я. Что, внезапно заинтересовался этим желторотиком? — бросил он, словно шутя, но уголки его губ совсем не улыбались. Его взгляд, опущенный на фотографию, стал глубоким, тихим и зловещим.

От его наглости и невозмутимости у меня кровь закипела.

— Да, это тот день! День, когда Сону ослеп! — выкрикнул я, чувствуя, как по всему телу пробегает дрожь.

Этим Кан Ёльджин фактически признался. Словно сознался, что навредил Сону, убил его — всё это сделал он сам. И теперь я стою перед этим фактом...

— Ты же говорил, что не встречался с Ким Сону в тот день. — Когда я допытывался, зачем ты так поступил с Сону, что ты тогда ответил? Ах да. — Ты же меня попрекал: «Зачем мне идти в дом Ким Сону? Там, наверное, кишат клопы, личинки и прочие твари. Туда ходят только грязные ублюдки», так ведь? — Я выпалил всё это на одном дыхании, без разбора, и мне стало не хватать воздуха.

— Ты так говорил, сукин сын! И Сону тоже ты убил... — Зачем ты это сделал? Почему тебе так не терпелось изводить даже Ким Сону?

Сону... он и так жил так одиноко, так одиноко...

Дыхание становилось всё прерывистее. Я не мог вдохнуть полной грудью. Я задыхался, как сдувшийся шарик, и крепко схватился за грудь.

— Чон Хиджэ, прекрати.

— Ублюдки, которые издеваются над несчастными и слабыми... ублюдки... ха, хаа... самые... отвратительные твари...

Я судорожно глотнул воздух в последний раз. В глазах внезапно помутнело. Зрение затянуло белой пеленой, и я неловко пошатнулся. Крепкие руки подхватили меня сзади, поддерживая моё тело.

— Ухх...

— Я сказал, прекрати! Ты же не можешь дышать!

Голос прогремел так оглушительно, будто барабанные перепонки вот-вот лопнут. Когда речь зашла о Ким Сону, он был таким непроницаемо холодным, но стоило мне показать, что мне плохо, как он совершенно потерял самообладание.

— Прекрати, а?

Он прижал меня к своей широкой груди и забормотал:

— Сону...

Только Сону понимал меня...

— Милый, ты же сейчас слаб. Я всё понял, пожалуйста, остановись на этом. Если ты скажешь мне умереть — я умру, скажешь ползти в тюрьму — поползу на четвереньках.

Голова раскалывалась от боли. Дыхание, дыхание перехватило. Мучительно, так мучительно, что кажется, умру...

— Дыши, дыши, дыши, медленно...

Я лихорадочно, беспорядочно хватал ртом воздух. Хрип, хрип, хрип — моя грудная клетка раздувалась, словно у лягушки с отрубленной головой.

— Это ведь ты ослепил Ким Сону.

Это ведь ты его убил... Моё тело забилось в дрожи, и я не смог сопротивляться нахлынувшей на меня темноте, которая неумолимо затягивала меня в себя.

Темнота.

Граница между смертью (Са) и жизнью (Сальм).

Разница между ними — всего в паре конечных согласных.

Почему же жизнь так запутанна?

Может, потому что жизнь — это то, за что мы едва держимся, не в силах отпустить? Тогда смерть, должно быть, спокойна.

— ...

Такие никчёмные мысли медленно пронеслись в голове. Всё кажется чересчур нереальным.

Белый потолок больницы, куда меня примчал Кан Ёльджин, обхватив руками, резкий запах дезинфекции, ударяющий в нос, даже вздох врача.

— К счастью, с вашим организмом особых проблем нет.

Врач снова и снова вздыхал, словно с досадой.

— Даже если вы вошли в стабильный период, вы беременны. Вам абсолютно необходим покой, понимаете?

Я уже знал, что скажет врач. Наверняка то же, что и всегда.

— Если что-то вызывает стресс, постараться на время забыть об этом — тоже вариант.

Услышав это, я медленно закрыл глаза. Если бы я мог забыть, если бы однажды смог действительно отпустить всё и забыть начисто, обрёл бы я покой?

***

Кан Ёльджин места себе не находил от желания чрезмерно меня опекать.

Что я ем, сколько я съел, что надел, куда ходил в этой одежде, на чём ехал, каким парфюмом воспользовался...

Он заставлял докладывать обо всём.

«Стресс возникает, когда человек сталкивается с непредвиденной ситуацией. Если такие ситуации повторяются, это влияет не только на плод, но, что важнее всего, ставит под угрозу омегу-родителя».

Наслушавшись подобных слов, его одержимость только усилилась.

В конце концов, заявив, что мне нужен покой, он притащил меня куда-то.

Это оказался какой-то центр гипноза.

— Здравствуйте.

В комнате с приглушённым освещением одиноко стоял кожаный диван. Он выглядел очень мягким, таким, что если развалиться на нём, то сразу провалишься в сон.

— Да, проходите, пожалуйста. Садитесь туда.

Я глубоко погрузился в кожаный диван. Хоть он и был кожаным, но окутал моё тело мягко, словно пушистый хлопок.

Приятная прохлада кожи расслабляла меня. Живот был тяжёлым. Говорили, что постоянное желание сходить в туалет вызвано тем, что плодный пузырь внутри меня увеличивается и давит на мочевой пузырь.

Забавно, правда.

Быть родителем, который осознаёт своего ребёнка только в таких ситуациях.

— Так, расслабьтесь, пусть ваше тело полностью обмякнет.

За матовым стеклом виднелась тёмная, неподвижная голова. Мне не нравилась эта чёрная голова. Хотя это был всего лишь силуэт, он напомнил мне шлем, и я резко нахмурился.

Пожалуй, сбежать отсюда будет невозможно. Стены со всех сторон, а за единственным выходом стоит страж.

К тому же, он неотрывно следит за каждым моим движением из-за стеклянной стены. Да ещё и ребёнок внутри меня. Поэтому я был вынужден медленно закрыть глаза.

Я постепенно расслабил напряжённое тело. Верить в гипноз... Похоже, Кан Ёльджин и вправду с ума сошёл.

— Так, расслабьте плечи и представьте, что на кончиках ваших пальцев лежат облака. Забудьте о заботах, успокойте свой разум.

Я следовал за словами, звучавшими медленно и плавно.

— Кто я?

— ...Чон Хиджэ.

— Я сейчас босой, на мне ничего нет.

С закрытыми глазами я слушал шепчущий голос в тёмной комнате. Босыми ногами я ступаю по очень влажной земле. Медленно иду по широкому лугу. На душе очень спокойно...

Спокойствие на душе?

Если бы я стоял посреди такой пустой равнины, меня, скорее всего, охватило бы лишь ужасное одиночество.

— Вон там, сбоку, видна река.

Река? Ах, кажется, и правда видна река, как он и говорит.

Очень чёрное, пересохшее, как пустыня, русло реки.

— Опустим ноги в реку? Можно и поплыть по воде.

Я лёг на растрескавшееся дно реки. Сухая земля обняла меня. Хотя я просто лежал. Похожее на умиротворение спокойствие окутало меня, и, как он и говорил, я постепенно расслабился.

Силы покидали кончики пальцев. В последнее время я стал много спать. Стоит немного подвигаться, как тут же устаю, поясница с каждым днём становится всё более скованной, и голова, кажется, тоже стала хуже соображать.

Наверное, это тоже из-за беременности.

Тогда эта жизненная сила, которую я чувствую, на самом деле не моя, а ребёнка в животе? Значит, я всего лишь инструмент для благополучного рождения ребёнка? Вот почему я ему был нужен.

— На берегу реки растут цветы. Как называется этот цветок?

— Не... не знаю, он увял. Совсем... высох.

— Как он выглядит? Скажите то, что вы знаете.

Увядший цветок оставался неподвижным даже на лёгком ветру. Мне стало жаль его. Бесполезный цветок, на который никто даже не смотрит.

— Не знаю, просто... безымянный цветок, никто не знает его имени. Он высох, кажется, скоро умрёт.

— Что вы чувствуете?

Что я чувствую? Я медленно погладил лепесток. Кончиком пальца... хруп! — лепесток рассыпался.

— ...Одиноко.

— Почему вы так чувствуете?

— ...Кажется, я что-то понял.

— Что именно?

Мои губы беззвучно шевелились, издавая лишь хрип. Тогда мягкий голос снова успокоил меня: «Что вы поняли?»

— Что человек... которого я ценил...

Что он меня не любит.

Я медленно произносил эти слова, и в то же время эта мысль возникла в моей голове.

Что я вообще сейчас говорю? Сколько бы я ни пытался зажать рот ладонью, слова просачивались сквозь пальцы. Казалось, будто я с трудом удерживаю на привязи то, что пытается улететь за пределы моего сознания.

— Говорит, что не любит меня, что всё было ложью.

В груди стало по-настоящему больно. Ноющая, колющая боль пронзила меня, а в голове всё похолодело.

Наконец, глаза защипало, и по щекам ручьём полились слёзы.

За что, из-за чего я так горюю?

— Снова один...

Слова сами сорвались с моих губ, а из глаз неудержимо хлынули слёзы. Казалось, в груди образовалась огромная дыра.

— Не смей считать меня просто таким инструментом!..

В этот момент в моё подсознание вонзился голос.

—  Зачем тебе эти воспоминания? Ты совсем не боишься?

Очень медленный, тягучий.

Для меня, блуждающего в море бессознательного, этот голос прозвучал тяжело, словно в меня вонзили многотонный якорь.

Потому что... нужно найти.

Потому что нужно всё исправить.

Я медленно шевелил губами. Но превратилось ли это действительно в слова, вырвавшиеся наружу, или осталось лишь беззвучным движением губ?

Я не знал.

— Просто живи, принимая то, что тебе дают, как цветок в теплице.

Цветок в теплице...? Мне скучно так жить, даже если я буду так жить, рядом со мной никого не будет. Все просто уйдут от меня. Никто, никто не будет искать меня.

— Как это никого нет? У тебя же есть муж.

Муж...? Я медленно перекатил слово на языке.

— Да, Чон Хиджэ. Ты ведь любишь Кан Ёльджина.

На мгновение я почувствовал удушающую боль. Словно горло сдавили. Нет, нужно было тут же выпалить «нет», но что-то внутри будто намертво перегородило путь.

— Сможешь прожить без Кан Ёльджина? Или мне прямо сейчас пойти и прикончить этого ублюдка? Ты этого хочешь? ... Ведь нет.

И тут я понимаю, что один уголок его рта приподнят вверх.

На некоторое время повисла ледяная тишина. Первым это молчание нарушил Кан Ёльджин.

— Аа, — он тихо вздохнул, и у меня по спине пробежал холодок, я вздрогнул. Невольно я попятился. Подошва кроссовка скользнула назад.

— Хорошо спал? Этот шарлатан не сделал с тобой ничего странного?

«...Голос».

Его голос был до ужаса похож на тот, что я слышал в своём подсознании.

— Не убегай от меня.

Мгновенно протянутая рука крепко схватила меня за предплечье.

Почему голос, который я слышал в кошмаре, так похож именно на его голос?

— Всё в порядке?

— Да, Чон Хиджэ. Ты ведь любишь Кан Ёльджина.

Наверное, потому что он и есть мой кошмар. Ведь говорят, что сны похожи на реальность.

— Отпусти.

Я резко вырвал руку. Громкий звук эхом разнёсся по коридору.

На предплечье, которого коснулась его рука, густо выступили мурашки.

— Не думай обманывать меня такими жалкими уловками.

Кан Ёльджин посмотрел на свою руку, из которой выскользнуло моё предплечье, на свою опустевшую ладонь. Словно не мог поверить в эту внезапную пустоту. И только тогда он стёр язвительную усмешку.

— Фотография, где ты вместе с Сону...

Он выговаривал каждое слово, и локти его дрожали. Последствия только что увиденного сна всё ещё тяжело давили на меня.

— Объясни сейчас же, что это за фотография.

Казалось, он, словно призрак, сидит у меня на плечах.

Тогда Кан Ёльджин медленно растянул губы в ухмылке.

— Так хочешь узнать правду?

При виде этой дикой, неприрученной улыбки у меня перехватило дыхание. Наконец-то, наконец-то я столкнусь с правдой.

— Да, я в тот день встретился с Ким Сону.

Ха-а

Мои руки безвольно упали вниз, словно гири. Значит, все эти разросшиеся слухи были правдой?..

— Почему?

Какого чёрта ты встречался с Сону? Ты же говорил, что он такой грязный, что тебе даже запах его противен. Поэтому я, несмотря на все подозрения, всё же оставлял место для сомнений, надеясь, что это не так.

— Потому что то, как ты раздавал милостыню Ким Сону, было так... — Он собирался выпалить ругательство, как обычно, как тот Кан Ёльджин, что остался в моей памяти, но его челюсть дёрнулась. — ...Тошно было смотреть.

Шаг. Он приблизился ко мне. Просторный коридор, казалось, мгновенно сузился, и я поспешно отступил на столько же.

— Я ведь устроил этому паразиту работу.

Он наступал, я снова отступал. Наконец, его рука коснулась моего затылка, и с этим движением он стукнул моей головой об окно.

Тррр — раздался дребезжащий звук.

Его рука поглотила весь удар.

— Он был рядом с тобой, присосался к твоей шее, высасывал твою кровь, как я мог смотреть на это, Хиджэ?

Глаза Кан Ёльджина, если посмотреть вблизи, были слегка налиты кровью. Отвратительные красные прожилки. Он был человеком, которому и трёх тел было бы мало. Ему бы зарыться в работу, как голодной собаке, а он, какого чёрта, так преследует меня?

— Я же без ума от тебя.

— …?

— Наш прилежный господинчик, может, и не знает, но на доставке мотоциклом можно неплохо заработать.

Я с подозрением посмотрел на него снизу вверх.

— Хочешь сказать, Сону ездил на мотоцикле?

Ложь. Сону был очень пугливым ребёнком. Он даже на велосипеде кататься не умел. Он боялся жить на чердаке не потому, что там было жарко летом или холодно зимой, а потому что было высоко.

Так почему он стал доставлять на мотоцикле?..

— Тогда можно было просто поговорить по телефону. Зачем нужно было встречаться лично?..

— Хиджэ.

Кан Ёльджин наклонил голову вбок. Его дерзко вздёрнутый нос, казавшийся головокружительно высокомерным, приблизился так близко, словно собирался срезать мой. Наконец, наши кожи едва соприкоснулись.

— Ты действительно думаешь, что это я ослепил его? — Влажное дыхание коснулось моего уха. — Почему ты думаешь, что это был я?

— Потому что все вокруг говорят, что это ты.

Разве это единственное доказательство?

— Почему ты солгал, что не встречался с ним?

При этих словах крепкая челюсть Кан Ёльджина плотно сжалась.

— Чёрт, да потому что... я ненавидел этого ублюдка, прилипчивого как пиявка.

И он продолжил, процедив слова сквозь зубы:

— Когда я думаю о том, как тебя мучила вина, как тебя выворачивало наизнанку, мне хочется самому найти и убить того, кто сделал это с глазом Ким Сону.

Наконец, он тяжело выдохнул. Кунг! Он легонько ткнулся макушкой мне в плечо.

— Хиджэ, милый, подумай сам. Если бы это был я, разве я стал бы использовать какой-то клей?

«Слишком по-доброму», — пробормотал он. Я постепенно привёл мысли в порядок.

У Сону был ожог глазницы. Сказали, что глазное яблоко расплавилось от клея. Использование клея — это слишком детально, требует тщательности и выжидания подходящего момента. Довольно хлопотное условие.

Стиль Кан Ёльджина, конечно, больше похож на кулачный бой... Но разве можно исключать его из числа виновных только по этой причине?

Сколько прошло времени? Ёльджин, повернув голову, посмотрел на меня снизу вверх и зловеще добавил:

— Не помнишь? У него же была мать-алкоголичка.

«Не думаешь, что это её рук дело?» — словно дьявол шептал мне на ухо.

Как тот дьявольский шёпот... что я слышал под гипнозом.

На мгновение я пошатнулся, словно от порыва бури, но тут же взял себя в руки.

— Его мама до поздней ночи на рынке...

«Работает на рынке и возвращается», — хотел добавить я, но мои слова были прерваны его внезапной лестью.

— Нет. Нет.

Кан Ёльджин тут же замотал головой.

— Нет. Не так, Хиджэ.

В глазах Кан Ёльджина появился странный блеск. Под выступающими надбровными дугами, в глубоко посаженных глазах, шевелился жар, близкий к безумию.

Это были 8 лет злой судьбы, целых 8 лет. Теперь корни, кажется, настолько сгнили, что с каждой ветви вот-вот закапает зловоние.

— Тебя ведь не это интересует.

Я подумал, что нельзя поддаваться. Это же твой очевидный приём, Кан Ёльджин. Сначала сбить меня с толку, чтобы я, растерявшись, метался из стороны в сторону, не в силах двинуться ни вперёд, ни назад, едва удерживаясь на цыпочках. Ты всегда выжидал именно этого момента, чтобы полностью изолировать меня на необитаемом острове. Ты же такой подлый ублюдок.

— Скажи честно, Чон Хиджэ.

Но…

Я снова поддался. Словно меня схватили за шкирку, я беспомощно дал слабину.

— Что ты имеешь в виду?

— Тебе ведь интересно, почему я вошёл в тот дом.

— Что?.. Ну конечно! Я боялся, что ты сделал с Сону какую-нибудь гадость!..

— Разве ты не хочешь спросить, занимались ли мы сексом?

От внезапно вылетевшего слова «секс» я застыл, словно меня ударили молотком по затылку, и тупо уставился в пространство.

Тут Кан Ёльджин расхохотался. Крупный кадык на его толстой шее заходил ходуном. Он подпрыгивал и дёргался, словно клубок шерсти, которым дразнят кошку, мол, попробуй поймай.

— С чего я должен был потерять голову, чтобы меня привлёк кто-то вроде него?

Ха-ха, — с усмешкой на губах он принялся медленно гладить меня по затылку, словно обхватывая, закручивая и вертя мои волосы, попавшие между его пальцами.

— Наивный девственник Чон Хиджэ.

Но в следующее мгновение улыбка бесследно исчезла с его губ.

— Я твой муж. Думаешь, я бы возбудился на такую дешёвку?

Вскоре у моего уха прозвучала вязкая фраза.

— Прекрати это. Просто живи со мной в раю. Вот так, ничего не зная, давай жить, притворяясь простаками, а?

И Кан Ёльджин принялся меня осторожно уговаривать.

— Откуда ты знаешь, что может быть в твоей памяти, раз так себя ведёшь?

Услышав его слова, я вспомнил голос, доносившийся с той стороны моей памяти, которую я с трудом пытался воскресить.

— Говорит, что не любит меня, что всё было ложью.

Это определённо были слова, которые пробормотал я. Были ли это бредни, вырвавшиеся под гипнозом, или обрывок воспоминания, выжатый подсознанием?

В мире было бесчисленное множество тех, кто меня не любил.

Мой отец, родившая меня мать, мачеха, сводные братья и сёстры. Но, кажется, никто из них не смог довести меня до такого отчаяния.

Кто же это? Кто, чёрт возьми, предал меня в моём подсознании? Голова болит так, словно вот-вот расколется.

— А? Милый.

Кан Ёльджин прижался подбородком к моему лбу и медленно, словно кокетничая, принялся увещевать меня.

— Мой неженка.

Нет, неважно, кто меня предал. В конце концов, я всегда стоял сам по себе. Если не было левой руки, я использовал правую, чтобы поддерживать себя и помогать себе.

Раз уж я начал, пути назад нет. Что бы ни ждало меня в конце, я должен был дойти до него.

Бульк-бульк, феромоны колыхались в ванне. В нос, в нежную слизистую рта, в уши, под ногти — феромоны Кан Ёльджина прилипали ко мне.

Врач сказал, что мои феромоны в абсолютно нестабильном состоянии, и поэтому необходимо хотя бы так насыщать организм феромонами супруга.

Говорили, что так можно избежать гестоза.

— …Ха-а.

Я резко задёрнул шторку для ванны. Полностью погрузился в тёплую воду. Руки и ноги уже распухли, а спина болела так, словно вот-вот отвалится, стоило немного пройтись.

Тёплая вода влажно обволакивала тело, ещё более утомлённое из-за зарождающейся внутри жизни.

Запах воды резко ударил в нос, ставший намного чувствительнее. Повсюду бушевали феромоны Кан Ёльджина.

— …

Разве это не то же самое, что быть крепко обнятым им? Казалось, со всех сторон набрасываются враги. Я весь сжался в таком состоянии.

Шарк-шарк-шарк — послышались тяжёлые шаги. Первым появилась огромная ступня. Длинная, как у дикой собаки, тёмная, с гладким блеском.

Кан Ёльджин.

Какого чёрта он опять явился передо мной? Спасаясь от его медленного приближения, я глубже погрузил ягодицы в ванну.

Наконец, за полупрозрачной занавеской для ванной показалась огромная мужская фигура. Одно его появление обладало такой разрушительной силой. Я сжался в комок, как кулак.

Сейчас, когда весь мир, казалось, был переполнен Кан Ёльджином, я чувствовал себя загнанным в угол, не находя места, куда можно было бы сбежать.

— Хиджэ.

Он слегка отодвинул занавеску и присел на край ванны. Спиной ко мне. Мощные мышцы спины туго натягивали ткань пиджака.

— Купаешься, значит.

Знал ведь и нарочно вошёл, а ведёт себя так бесстыдно. Как можно быть таким наглым? Я, весь съёжившись, погружался всё глубже и глубже в воду.

— Вспоминаю, как впервые тебя увидел.

На его лице было выражение глубочайшей тоски по чему-то. Он закрыл лицо огромными ладонями и тёр его так сильно, словно собирался стереть черты лица.

— До сих пор иногда снится.

Выражение лица было очень нежным, а голос — глубоким, полным любви. Я крепко прикусил нижнюю губу. Какая нелепость. Кан Ёльджин, первыми словами, которые ты бросил мне, было «Блять».

«Блять, омега».

Тогда Кан Ёльджину было шестнадцать, а мне восемнадцать.

В отличие от меня, который падал в обморок от теплового удара под палящим солнцем и заболевал лихорадкой от простого дуновения ветерка по щеке, ты был весь набит дерзостью.

Каждый твой выдох кипел жизненной силой, и, с одной стороны, я даже завидовал этому. Ты был захватчиком, который обрубал мои корни и высасывал из них питательные вещества для себя.

— Смотри.

Передо мной резко появилась пачка бумаги формата А4. Я не осмеливался протянуть мокрые руки и лишь смотрел на неё глазами, полными настороженности.

— Что это?

— Показания.

— …Что?

Никаких дополнительных объяснений не последовало. Мог бы хотя бы сказать, о каком деле речь. На мгновение растерявшись, я наконец медленно вынул руку из ванны.

И начал читать стопку бумаг. Края бумаги тут же намокли от воды с моих рук, стали влажными и тяжёлыми, как мокрая вата.

— Как ты знаешь, мать Ким Сону была алкоголичкой.

Белое — это бумага, а чёрное, роящееся на ней, как муравьи на сладких крошках, — это буквы. Я снова нахмурился, пытаясь разобрать эти буквы, которые никак не хотели укладываться в голове.

— В ту ночь я дал ей аванс. Видимо, она шантажировала Ким Сону, требуя отдать эти деньги.

«Она страдала от безденежья, в доме не было даже нескольких тысяч вон, чтобы купить бутылку соджу, поэтому она устроила дебош, требуя отдать деньги».

— Говорят, когда Ким Сону спал, его родная мать вылила ему клей в глаз. Ким Сону проснулся от чего-то странного и, кажется, оттолкнул её.

«Даже тогда она бросилась на меня, пытаясь повредить и другой глаз, поэтому я быстро убежал».

— Это слова, которые Ким Сону лично засвидетельствовал в суде.

Я тупо водил глазами по этой части, снова и снова.

«Это совпадает с заключением, представленным врачом, который засвидетельствовал, что шрам на глазу Сону действительно был нанесён острым и колючим предметом».

Я уставился на стопку бумаг, слегка приоткрыв рот.

— …Не может быть.

Почему, почему он не сказал мне правду? А я всё это время винил и ненавидел только Кан Ёльджина.

Моя ненависть, потеряв цель, сжалась, словно лопнувший пузырь.

Грудь мучительно сжало, словно кто-то беспорядочно давил на синяк. Я съёжился. Почувствовав, как сильно давит на живот, я не смог даже этого и вынужден был выпрямить спину, но…

— Мне что, сорвать эту занавеску и выбросить?

В этот момент с противоположной стороны протянулась большая рука и схватила занавеску, которая меня скрывала. На тёмно-загорелой тыльной стороне ладони страшно вздулись синеватые вены.

Значит, это не Кан Ёльджин ослепил Сону.

Тогда…

Тогда, может, и моего отца убил не Кан Ёльджин?

Мой отец умер от удара током, когда пил в ванне.

Я медленно перевёл взгляд.

Уставился на оранжевый чай, стоящий на краю ванны. Сказали, это ройбуш. Полезен для беременных, Кан Ёльджин привёз его, когда ездил в Мумбаи.

Сейчас рядом со мной нет радио, но на краю раковины лежит снятый халат.

Виден свисающий из-под него пояс. Что, если он задушит меня им? Я, страдающий гипервентиляцией, побарахтаюсь немного, и дыхание оборвётся.

Для меня Кан Ёльджин двуличен. Он готовит для меня чай, но в то же время может в любой момент задушить меня поясом от халата.

Поэтому я спросил:

— А ты что делал в тот день?

Когда умер мой отец, где ты был и что делал?

Услышав это, Кан Ёльджин медленно рассмеялся.

Его широкая спина затряслась, но смех, прозвучавший как-то пусто, разнёсся по пространству, отразился от самых дальних углов ванной комнаты.

Он тихо спросил:

— Я?

Наконец он наклонил корпус вперёд. Спрятал лоб в больших ладонях. Между сложенными руками торчал высокий нос.

— Хиджэ. Как думаешь, кого первым заподозрили в тот день?

— …

— Меня.

Плюх! Толстая рука ворвалась в воду, в которой я сидел. Прямо так, в дорогом пиджаке и рубашке.

— Но, Хиджэ.

Он погрузил предплечье в воду, словно топя его. А потом легонько сжал мою лодыжку. Хотя я знал, что нахожусь в ванне, меня почему-то охватило жуткое чувство.

— Я тогда был в Шанхае.

Его глаза по-прежнему были устремлены вперёд. Я не мог отвести от него взгляд, просто продолжал наблюдать. Словно следя, чтобы он не совершил чего-нибудь неожиданного прямо сейчас.

Правда ли то, что он говорит? Нет ли вероятности, что это ложь? Я тут же помотал головой. Это наверняка правда. Если он был в Шанхае, это легко проверить, просто посмотрев записи о въезде и выезде.

— Не веришь моей любви? — прошептал он следом влажно.

— Впусти и меня.

Как будто я мог позволить такое. Хотя он лучше всех знал это, Кан Ёльджин лишь безмятежно улыбался. Бледный свет, льющийся сверху, собирался в глубине его глаз. В чёрных, словно стёртых, глазницах читалась слабая усмешка. Разве это не лицо человека, который смотрит на очень милого котёнка?

— Если не выйдешь, знай, я зажму нос, зайду и утоплюсь здесь.

Услышав это, Кан Ёльджин медленно поднялся с края ванны.

— Теперь готовься принять меня.

С этими словами он схватил занавеску своей огромной рукой. Я не понимал, что он собирается делать, как вдруг… Хрясь! Он сорвал её.

— Что ты творишь…!

— Хватит испытывать моё терпение.

Затем он с грохотом закрыл дверь и ушёл. Я смотрел на безжалостно сорванную им занавеску для ванной, совершенно растерявшись.

— Ха…

Всё-таки это была ложь. Та спокойная улыбка, что была на его лице, всё-таки была ложью.

В голове всё перемешалось, стало беспорядочным месивом красок, вызывая смятение.

Словно добавляли цвет, ещё и ещё, а потом всё это было поглощено угольно-чёрной тьмой.

Я закончил пару с пустым взглядом. Затем, внезапно придя в себя, я медленно огляделся по сторонам.

Взгляды, устремлённые на меня, быстро метнулись в стороны.

Что ж, ничего удивительного.

Мой покойный отец был видным членом Национального собрания, а мать по документам — из семьи владельцев одной из трёх крупнейших и известнейших корпораций страны. А я — рецессивный омега, родившийся от них.

…К тому же омега, который однажды внезапно исчез, а потом так же внезапно вернулся в университет беременным.

Одни только эти «титулы» звучат весьма провокационно и остро, так что неудивительно, что я привлекаю всеобщее внимание.

Я медленно собрал вещи и направился к двери. Толкая дверь плечом, чтобы выйти, я столкнулся со студентом, входившим с другой стороны.

— …Ах.

Грох! Из сумки посыпались учебники и разные принадлежности. Содержимое вывалилось наружу, словно из распоротого живота.

— Извините.

Тихо извинившись, я неуклюже начал подбирать вещи. Я складывал книги стопкой на правую руку, ещё и ещё, и в этот момент…

— Эй, то, что ты видел раньше, нарисовал Чон Хиджэ?

Услышав своё имя, резко брошенное мне в спину, я мысленно вздохнул: «Ху-у».

Слегка нахмурившись, я сморщил нос.

Сплетничали бы попозже. Нет, обязательно вот так, словно ждали этого момента…

— Нет, рисует-то он хорошо, но как-то… средненько, тебе не кажется?

— Говорили же, он был лучшим на курсе, что такое?

В тот самый момент, когда я снова попытался поднять валявшийся на полу карандаш… Брррр! Карандаш беспомощно выскользнул из дрожащих пальцев левой руки.

Я тупо уставился на обломившийся грифель карандаша.

Левая рука неестественно дёрнулась. Словно стала высохшей, скрюченной ногой кальмара.

— …

Сначала я думал, это последствия аварии. Но врач сказал, что никаких проблем нет.

Неужели и это — чёртова психология? Как же я вообще устроен, что оказался таким слабым?

— Сдулся парень. Изначально же ходили слухи, что он поступил по блату, благодаря отцу.

А может, за те два года, что я не помню, мои навыки совсем заржавели.

Срок сдачи задания приближался, так что мне пришлось волей-неволей использовать правую руку. Ту самую правую руку, которая позволяла мне реализовать свой потенциал от силы на 70 процентов.

Даже на мой взгляд, штрихи были слишком грубыми, объём, переданный светотенью, — ужасным, а из-за недостатка тонкости общее качество сильно пострадало.

Это был рисунок не просто не очень удачный — он был откровенно плох.

Чувство, которое я испытал из-за этого… была утрата.

Ведь это было одно из немногих увлечений в жизни, к которым я по-настоящему прикипел душой. Теперь я даже не помню, что это было за чувство. Как нужно было вести кисть, какие линии выводить.

Потеряв нечто бесформенное, я ощутил пустоту, будто внутри меня пробили дыру. Словно во мне пробили огромную дыру, и сквозь неё со свистом задувал сильный ветер.

Словно в груди проложили туннель.

Было невыносимо горько.

— Его папаша умер, а он всё ещё думает, что он какой-то господинчик?

— …

Я опустил глаза. Медленно подбирая карандаш и выпрямляясь, я вдруг уловил знакомый запах.

Прямо рядом со мной стояли кожаные туфли, словно прибитые к полу.

От туфель, начищенных до зеркального блеска, веяло почти маниакальной безупречностью. За спиной по-прежнему раздавалась болтовня однокурсников.

— Эй, а ты знаешь?

— Говорят, у депутата Чона был фетиш — он таскался с совсем молоденькими.

— Фу, мерзость какая.

— Да и у него самого-то с головой всё в порядке?

— Потому и женился на том ублюдке-гопнике, который за ним бегал.

А потом один из них, понизив голос, проболтал:

— Чон Хиджэ, он и выглядит как-то…

— А что с внешностью? Выглядит-то он офигенно красиво.

— Да нет, я не об этом. Просто выглядит как-то… развратно, что ли. Сразу видно, что омега.

— Чего? Ты что, запал на него, псих?

Именно в этот момент туфли, до того стоявшие неподвижно, словно гипсовая статуя, пришли в движение.

Топ, топ, топ!

Глядя на эти туфли, движущиеся так яростно, будто их владелец вот-вот ворвётся в аудиторию, я быстро крепко схватил его за предплечье.

Стоя так близко, я отчётливо ощущал разницу в телосложении. Резко вскинув голову, я прошептал тихо:

— Не надо.

Я слегка покачал головой.

— Сказал же, не надо. Это универ, где я учусь.

Я упёрся ладонями в его крепкую грудь. Оттолкнул назад, ещё, ещё назад. Но тут сильная рука сжала моё запястье.

— Тогда и ты не смотри так.

— Как это — так?

Я медленно спросил. Как же я должен был смотреть, чтобы сам Кан Ёльджин так разволновался? Да это курам на смех. То, что ты так дрожишь из-за меня.

— Можешь обзывать меня ублюдком-убийцей.

— Отпусти…

— Можешь подозревать меня, отталкивать, ненавидеть.

— Сказал же, отпусти.

Я был на пределе. Пожалуйста, отпусти. Мне и так кажется, что я стою на краю пропасти, так что, пожалуйста, отпусти, ну! Если бы мог, я бы упал перед Кан Ёльджином на колени и умолял.

— Только не делай такое лицо, будто тебе всё равно, когда ты умрёшь.

— …

— Не тащи сам себя в ад.

В этот момент из-за спины хлынул яркий свет. Дверь открылась. Послышались прерывистые вздохи.

Рука Кан Ёльджина быстро притянула меня к себе и спрятала за своей спиной.

— Блять, вы что, одни в Корее живёте? Давайте следить за языком, а?

К тому же, студенты, испуганные грозным видом Кан Ёльджина, не знали, что делать, и лишь обливались холодным потом.

— … Э-э, мы не это имели в виду.

— Мой супруг сейчас не один, а вы его так волнуете.

Я крепко закусил нижнюю губу, сжимал и разжимал кулаки, тупо стоя на месте.

Вскоре большая рука Кан Ёльджина скользнула в мою ладонь. Сам не понимая, как переставляю ноги, я медленно пошёл вперёд.

— Пойдём, дорогой. Пора кушать.

Почувствовав что-то неуместное, я невольно опустил взгляд. Там, куда упал мой взгляд, на его безымянном пальце красовалось обручальное кольцо с бриллиантом.

А когда я опомнился, то обнаружил, что иду, уткнувшись лбом куда-то между толстой рукой и спиной Кан Ёльджина.

Обычно я бы тут же шарахнулся в сторону и изо всех сил постарался бы не вдыхать его запах, но…

— …

Я просто обречённо следовал за Кан Ёльджином. С каждым шагом, с каждым следующим шагом я чувствовал, как взгляды впиваются мне в лицо.

Меня тошнило. К горлу подкатывала неприятная желчь. В этот момент Кан Ёльджин схватил меня за плечо и притянул ближе к себе.

— Сукины дети, как только красивое чуют.

Я безвольно поплёлся следом. У меня, разумеется, не было сил вырваться из хватки этой чудовищно большой руки, стиснувшей моё плечо, да и сейчас просто передвигать ноги, чтобы уйти от людских взглядов, было невероятно тяжело.

Одно радовало:

Тело Кан Ёльджина было настолько большим, что заслоняло меня от этих взглядов. Рука Кан Ёльджина, соскользнувшая с моего плеча, крепко сжала мою руку.

Я судорожно вдыхал и выдыхал, снова и снова. Впитывая феромоны Кан Ёльджина, обрушивающиеся на меня.

Ветер, проникающий сквозь щель в окне, был неприятно холодным. Возможно, потому что наступила осень, теперь, когда садилось солнце, становилось довольно прохладно. Белая шифоновая занавеска, едва освещённая лунным светом, развевалась.

Я следил взглядом за её трепещущим краем. Сон не шёл.

Множество мыслей разом вторгались в голову, а потом мгновенно исчезали, словно соль, растворяющаяся в горячей воде.

Кан Ёльджин этого не делал.

Ни то, что Сону ослеп, ни то, что мой отец погиб — всё это было лишь стечением ужасной судьбы. Говорят, злым духом с ножом в руке был не Кан Ёльджин.

— …

Тогда, может, и у того, что он намеренно не рассказал, как я бросился под его машину, тоже была веская причина? Но причина скрывать это ложью…

В голове бесчисленные вопросы вздымались, наслаивались друг на друга и сплетались, как клубок ниток.

На самом деле, нужно было просто спросить. Ведь Кан Ёльджин хотел, насколько это возможно, всё мне рассказать и объяснить.

Но я никак не мог заставить себя открыть рот. Не мог разжать губы и спросить.

А что, если это действительно была не его вина?

За что же мне тогда цепляться, чтобы жить? На чём мне тогда держаться? На том, чтобы винить во всём тебя?

На том, чтобы держать эту ужасную ниточку жизни, едва дыша, лишь одним желанием — отомстить тебе.

— …

Нет, нет. Этого не может быть. Всё, что этот тип наплёл, было сплошной ложью. Не поддавайся, нельзя поддаваться…

И в этот самый момент.

Снаружи послышался скрипучий шум. Я вздрогнул. Это были шаги. Этот особняк был очень старым, и хотя полы и потолки были роскошно отремонтированы и украшены, лестница осталась прежней.

Скри-ип, скрип.

Раз за разом раздавался жуткий звук.

Кто-то спускался по лестнице. А сейчас было немного за два часа ночи.

В столь поздний час. Человек, который мог бы спускаться по лестнице, был только один. Кан Ёльджин.

Только он. Вскоре дверь моей комнаты открылась.

Вслед за этим хлынул его феромон, и я поглубже зарылся в одеяло. Баснословно дорогая кровать надёжно поддерживала всё моё тело, а уютное одеяло укрывало меня.

Шаги приближались. Безжалостные шаги, в которых не чувствовалось ни колебаний, ни осторожности.

Не знаю почему, но мне пришло в голову, что нужно притвориться спящим, и я быстро закрыл глаза. Вскоре я почувствовал, как на мои веки опустилась тёмная тень.

— …

В тёмной спальне воцарилась очень тяжёлая тишина.

Кан Ёльджин, внезапно вторгшийся так глубоко в моё личное пространство, не залез на кровать и не стал меня душить.

Он просто стоял на месте, оценивая и наблюдая за мной.

Тишина была тонкой, готовой вот-вот разорваться. Мои чувства, обострённые до предела, были натянуты как струна.

В этой тишине я даже дышать свободно не мог. Казалось, в сжавшихся лёгких что-то дребезжит.

К тому же была ещё одна проблема.

Моё левое запястье, которое я не успел спрятать, неловко повисло над кроватью.

Я попытался удержать его, но тщетно. Рука, в которой не было силы, мелко задрожала в судороге.

А потом, просто упала за пределы каркаса кровати. Какое жалкое движение. Я сжался, как зверёк, показавший врагу свою слабость.

Я почувствовал, как он приближается, становится ближе ко мне. Вскоре он глубоко уткнулся носом в мою ладонь.

Он высокий. Кажется, 193 сантиметра. Моя кровать даже не шелохнулась.

Учитывая его рост, чтобы уткнуться лицом в мою ладонь, он должен был стоять на коленях на полу.

— …

Кто ты такой? Действительно ли ты тот парень, которого я знал?

Кан Ёльджин сменил свою оболочку до неузнаваемости. Он больше не колебался, преклоняя колени передо мной. Он был тем, кто скорее сломается, чем согнётся. Всё, что составляло прежнего Кан Ёльджина, теперь стало таким лёгким и дешёвым передо мной. Так неловко и чуждо.

Прокрасться в мою комнату под покровом рассвета, чтобы просто сидеть вот так и уткнуться лицом в мою ладонь. И всего лишь тяжело дышать в неё.

— Хиджэ-я.

И вот он зовёт меня по имени. Его слова, выдыхаемые мне в ладонь, рассеивались воздухом. От щекотки я попытался сжать кулак, но он своим носом, щекой, губами снова раскрыл мою ладонь.

Пахло алкоголем, сильный запах алкоголя. Кан Ёльджин, который пил в одиночестве, а потом всего лишь прокрался в мою комнату. Кан Ёльджин, которому нужно было лишь один раз произнести моё имя вслух.

— Разве я тебя уничтожаю?

Какой нелепый вопрос. Ты же сам безостановочно хотел меня сломать, так почему теперь ведёшь себя так, будто тебя до смерти мучает этот факт?

— Но всё же я с тобой…

Следующие слова он произнёс после долгого колебания. Судя по тому, как его губы слегка приоткрылись, слова никак не хотели срываться с языка.

Только посмотрите.

Кто увидит — подумает, что это мужчина, у которого по-настоящему нежная и трепетная любовь.

Этот ублюдок отвратительно подражал виду человека, который понял, что одной его любви недостаточно для решения проблем.

— Хиджэ-я, я…

Однако…

Поскольку ночь стала такой глубокой, я не мог не погрузиться в мрачные мысли, просачивающиеся в мою голову.

А что, если, чисто случайно, эти чувства, которые сейчас показывает Кан Ёльджин, настоящие? Если это искренне, то что мне делать дальше? Как, чёрт возьми, мне жить дальше, нося под сердцем ребёнка Кан Ёльджина? Я был в безумном смятении.

— Я хочу быть с тобой.

Это тоже продолжение спектакля? Он знает, что я не сплю? Уловил, как я ослаб, с какой-то дьявольской проницательностью, и теперь продолжает разливаться соловьём, чтобы заманить меня?

— Пойдём вместе в ад.

И после этого он уткнулся губами в мою ладонь. Чмок-чмок, оставил мелкие поцелуи.

Что же это за любовь у Кан Ёльджина, которая предлагает идти вместе в ад? Неужели до потери памяти я охотно согласился на эту безумную любовь? Я, притворявшийся спящим тихо, как мышь, наконец открыл рот. Медленно, очень медленно.

— Но если верить твоим словам…

Слова сорвались с моих губ сами собой. Я знал, что нужно остановиться, но не мог. Потому что, если не сейчас, я, кажется, уже никогда не смогу спросить.

— Ты ведь невиновен. Так почему ты, чёрт возьми…

И тут я выпалил. Вся моя решимость притворяться спящим, эта твёрдая оболочка, окружавшая меня, разлетелась вдребезги. Когда я погрузился в мысли о тебе, эти мысли, чьи корни уже прогнили, дошли до самого начала.

— Почему ты зашёл так далеко?

Зачем нужно было заходить так далеко? Зачем пришёл работать под начало моего отца, чтобы терзать меня, пытаться убить, причинять боль…

— Не должен был желать тебя.

Но ответ, который вернулся, был лишь этим.

— Как только я увидел тебя, всё начало идти не так, как я хотел.

Наконец я рывком сел на кровати. Резко открыв плотно зажмуренные глаза, я увидел всё, что было в комнате.

Белый лунный свет, проникающий внутрь, тусклое, бледное сияние комнаты. И Кан Ёльджин, стоящий передо мной на коленях, словно благочестивый молящийся.

— Я не буду просить прощения.

Кан Ёльджин уткнулся своим высоким носом и губами в мою ладонь. Словно положив все свои органы дыхания мне в руку, он зарылся в неё лицом.

— Живи.

Вдох, выдох — все эти вздохи, обрушивающиеся на меня, оказались в моей ладони.

— …Если ты умрёшь, я тоже умру.

Словно его жизнь зависела от моей руки. Я, окончательно потеряв дар речи, молча смотрел на него. А затем медленно, по слогу, произнёс:

— Что ж, это очень удачно.

Раз ты умрёшь, если умру я. Это ведь именно то, чего я желал. Парень, невероятно быстро уловивший смысл моих слов, посмотрел на меня с абсолютно бесчувственным лицом.

Он посмотрел на меня снизу вверх.

— Нет же. Ты же хочешь видеть, как я умру.

— …

Заявляет, что порядок неправильный, и, извиняется, что он первым не умрёт. При этом его холодная усмешка почему-то была похожа на бледный лунный свет, вторгшийся в эту комнату.

Вскоре Кан Ёльджин ушёл.

В комнате я остался один, но ужасное признание, оставленное Кан Ёльджином, словно лужа, застыло на моём одеяле. В этой луже с невероятно густой концентрацией я, погрузившись всем телом, провёл бессонную ночь до рассвета.

Это была ночь, окрашенная смятением.

— Я до потери памяти…

Рука Кан Ёльджина замирает. Дорогой нож с резким звуком вонзается в тарелку.

— Я всё это знал?

То, что один глаз Сону на самом деле ослепила его мать, а ты просто дал Сону работу — этот факт. Неужели я до потери памяти действительно это знал?

Поэтому я мог… любить тебя?

Сейчас передо мной громоздилась куча еды, которую он нарезал. Нежный стейк из телятины, стейк из лосося с отборной икрой сверху…

Человек-мясник, который безжалостно обрывал чужие жизни, сейчас вот так сидит за столом, нарядившись в костюм, и изображает из себя человека. Заботливо нарезая еду для своего ребенка внутри меня. Вскоре его взгляд медленно обращается ко мне.

— Хиджэ-я.

Поверх тихого зовущего голоса безжалостно накладываются вульгарные, грубые, донельзя пошлые ругательства.

<Блять, да лучше язык прикусить и сдохнуть, чем жить как ты.

Я-то думал, откуда так тряпкой воняет.>

Голос всплывает так отчётливо, словно клеймо, выжженное у меня в ушах. Под столом я крепко сжал кулаки.

— После того, как Ким Сону умер.

Сердце ухнуло куда-то вниз. Казалось, перед глазами всё поплыло, и я быстро крепко зажмурился, а потом снова открыл глаза.

— Да, говори.

Каждый раз, когда имя Сону слетало с губ Кан Ёльджина, я бесконечно проваливался куда-то вниз. Было чувство, будто я лечу вниз головой.

— Ты не был похож на человека.

Нож Кан Ёльджина медленно опустился. Вскоре он со звоном упал на тарелку.

— Какие бы гадости я ни говорил, какие бы собачьи выходки ни вытворял, ты мне не поддавался.

Большая рука потёрла подбородок Ёльджина. Он, словно мучаясь от боли, медленно нахмурился и неторопливо пробормотал:

— То, что ты так и не поддавался моей воле, бесило меня до сумасшествия.

Затем, ухватившись за края стола, он медленно проговорил мне. Словно разминая челюсть, он широко открыл рот.

— Короче говоря, меня просто переклинило.

— ...

— Стоило мне только посмотреть на тебя, как казалось, что все мои внутренности, все потроха переворачиваются.

— Поэтому ты меня и душил?! — выпалил я, словно выплёвывая ужас. — Потому что тебе показалось, что ты никак не можешь подчинить меня своей воле?!

Ты думаешь, это сейчас звучит разумно? Это же как… зверь, у которого остались одни инстинкты.

— Да.

Но Ёльджина покорно признал это. Он пробормотал это так, словно безумно страдал, но в то же время испытывал какое-то извращённое наслаждение.

— Этот тупой ублюдок, этот сопляк не понимал. Что это было за неуклюжее чувство.

Неужели он сейчас снова заводит эту чёртову песню о любви? Он настолько слеп, что, кажется, мне придётся хотя бы притвориться, что я верю.

— А когда ты повесился у меня на глазах.

Голос Кан Ёльджина, продолжавшего говорить, резко оборвался. Его взгляд был неотрывно устремлён на меня.

— Ты тогда был ужасно холодным. Глаза не мог открыть, всё тело обмякло, ты даже голову не держал.

— …

Это было уже после того, как я повесился. Кан Ёльджин, хоть и смотрел на меня, казалось, пронзал моё тело взглядом и смотрел в пустоту. От этого пронзительного и одновременно пустого взгляда у меня почему-то сжалось в груди.

Да, поэтому я и очнулся.

— Я как сумасшедший бросился в больницу.

— …

—…

— Я весь дрожал, чувствуя себя мертвецом. Я боялся, что ты тоже сломаешься.

Кан Ёльджин, словно до сих пор дрожа от страха, опустил взгляд. На тыльной стороне его ладони, казавшейся сильной из-за вздувшихся синеватых вен, действительно выступили мурашки.

— Только увидев тебя умирающим, я понял.

Свою любовь.

На это я закрыл рот. Я без конца насмехался над его любовью, сомневался в ней.

И всё же сейчас я был полностью охвачен чувством, будто что-то меня подавляет.

Этот плотный воздух, эти феромоны, окружавшие меня, словно душа или защищая, казалось, вот-вот раздавят меня насмерть.

— Знаю, что вызываю у тебя подозрения.

— …

— Дом тоже на моё имя оформлен, и надо же было такому случиться, что ваш отец скончался ровно за неделю до того, как я начал свой проект с полем для гольфа.

«Ты, Чон Хиджэ, умный и сообразительный, так что вполне естественно, что ты подозреваешь». Он добавил это так, словно это само собой разумелось.

— Это вполне в моём духе. Ведь я такой ублюдок, который не разбирает ни огня, ни воды.

Словно приближаясь к кульминации, его речь становилась всё быстрее и громче. Тук-тук, моё сердце тоже забилось в такт.

От нетерпения у меня задрожали колени, и я начал нервно грызть ногти.

И что?

Что ты собираешься сказать дальше.

— Но я не убивал твоего отца.

— Что?..

Перед этим прозвучало «но». Если он считал убийство моего отца оправданным, то почему же он этого не сделал?

— Я… хотел защитить тебя.

Однако ответ, который дал Кан Ёльджин, касался не кого иного, как «меня».

— Я сказал тебе, что люблю.

В тот день, когда ты сам повесился. В тот день, неся тебя на спине в больницу, я бесконечно, бесконечно признавался тебе в любви, умолял, пожалуйста, не умирай, позволь мне быть рядом с тобой. Я без устали умолял тебя, держащегося за меня и смотрящего на меня, как на насекомое.

— Хиджэ-я.

Моё имя прозвучало, но я не смел открыть рот. Медленная классическая музыка, наполнявшая пространство, не долетала до моих ушей, бессмысленно плывя в воздухе.

— На самом деле, я был очень рад.

— …

— Потому что ты остался один. Потому что наконец-то пришёл ко мне.

Неужели той пещерой, в которую я в конце концов забрался, потеряв Сону, своё убежище, были твои объятия?

Внебрачный ребёнок, которому повезло вырасти без единой трудности, тепличный цветок в тюрьме — вот кем я был. Чон Хиджэ, тот, кто терпел всевозможные издевательства в этом особняке, но снаружи получал обращение самого благородного господина.

Единственный друг, Сону, моя единственная отдушина, был стёрт из этого мира. Неужели я выбрал тебя опорой, которая удержит меня? Неужели я схватился за твою руку, молящую о любви у моих колен?

— Теперь веришь в мою любовь? — спрашивает Кан Ёльджин, тот, кто ночью тайно пробирался в мою комнату, наблюдал за мной, когда я ровно дышал, притворяясь спящим, и прятал своё лицо в моей ладони.

Некоторое время между нами царила тишина, и Кан Ёльджин медленно снова взял нож. Затем он указал кончиком ножа на еду.

— Ну как? По вкусу? — улыбаясь с видом, полным счастья, он отломил ножку камчатского краба. — Помнишь, какой у тебя был жуткий токсикоз? Ты тогда с таким удовольствием это ел, говорил, совсем не пахнет и вкусно…

Даже эта аппетитно отрезанная ножка краба легла передо мной. Не глядя на тарелку, я спросил:

— А что насчет сталкера?

Именно в этот момент толстая рука Кан Ёльджина, ставившая тарелку, заметно дрогнула. Вскоре он полностью стёр с лица это мимолётное замешательство.

— Что с ним сейчас?

— Скоро его передадут в прокуратуру.

После этого Кан Ёльджин, некоторое время смотревший на меня, вернул свою обычную улыбку. Следом, шевельнув гладкими губами, он добавил шёпотом: «Не нужно ни о чём беспокоиться».

Правда, некоторые из мучивших меня вопросов теперь разрешились, но всё ещё оставалось неприятное чувство, сыростью пропитавшее мою грудь.

Во-первых, кем на самом деле был сталкер? Да и существовал ли он вообще? Может, я выдумал его, чтобы скрыть тот факт, что меня сбила машина?

<А что насчет сталкера?>

Когда я задал этот вопрос, рука Кан Ёльджина, ставившая тарелку, дрогнула. Это определённо было волнение.

Почему? Почему он вздрогнул?

У меня была привычка постоянно наблюдать и всматриваться во всё — будь то люди, животные или даже неподвижные предметы в реальности. Только так я мог перенести это на холст своей кистью. Тогда Кан Ёльджин ведь явно ловко избегал моего взгляда. Лгал ли он? Или что-то скрывал от меня?

И во-вторых.

Действительно ли я любил Кан Ёльджина?.. Этот вопрос оставался.

Если я действительно решил принять его, как утверждал Кан Ёльджин, почему моё подсознание не влечётся к его феромонам? Разве оно не должно хоть как-то вспоминать его прикосновения, помнить его голос, тосковать по его дыханию?

Почему же я так напрягаюсь, просто ощущая его присутствие?

— …

Я и сейчас смотрю на Кан Ёльджина издалека.

Наблюдаю, пристально слежу.

Непрерывно задаваясь вопросом, правдивы ли его слова, я продолжал своё расследование.

— Милый, как тебе это?

Кан Ёльджин был одет в черный костюм, словно покрытый черной чешуей. Его медленные движения напоминали извивающуюся гигантскую змею.

В его большой руке пульт управления жужжал и вибрировал.

— У настоящего мужчины первая машина должна быть такой.

Игрушечная копия белого инородного автомобиля носилась по торговому центру. Жужжа и виляя, она опасно маневрировала между манекенами и вскоре помчалась прямо к моим ногам. Я вздрогнул и отшатнулся, а машинка принялась выписывать восьмерки между моих лодыжек.

Кан Ёльджин рассмеялся. Кажется, ему понравилось, он довольно ухмыльнулся.

— Заверните и это, — бросил он распоряжение своему личному консультанту по покупкам и двинулся дальше.

В моих воспоминаниях Кан Ёльджин был парнем из подворотен, с грубыми манерами, а сейчас он так непринужденно командовал людьми в роскошном торговом центре.

— Так, одежда. Нужно купить одежду. Настоящий мужчина должен стильно одеваться.

Следующим местом, куда направился Кан Ёльджин, был детский магазин. Огромный мужчина, чья рука не пролезла бы и в рукав детской одежды, прохаживался среди крошечных вещичек, похожих на одежду для собак.

— …Ха-а

Я тихо вздохнул. Его гардероб и так ломился от вещей, а он все покупал и покупал. Не знаю, каким родится этот ребенок, но, помимо тяжелой судьбы, у него точно будут проблемы с пониманием ценности денег.

Большая рука Кан Ёльджин прошлась по детским бейсбольным формам, купальникам, костюмам для гольфа, а затем переместилась к личному консультанту по покупкам. Так продолжалось довольно долго, в руках консультантов скапливались горы пакетов. Внезапно Кан Ёльджин остановился.

Его взгляд был прикован к чему-то. А именно, к нежному кружевному белью.

— Хм… милый, посмотри. Хочешь примерить такое? — комплект был нежно-розового цвета. Тонкая ткань скользила между толстыми пальцами Кан Ёльджина, переливаясь, словно кожа.

Это было белье для беременных, но оно было настолько прозрачным, что выглядело очень странно.

Кан Ёльджин повернулся и посмотрел на меня. Медленно провел взглядом от моих ног до головы, а затем выбрал еще более откровенный комплект.

— Мне нравится, когда белье выглядит дешево, а не вызывающе, — сказал он.

Этот комплект стоил больше миллиона вон. И он говорит о дешевизне…

Я нахмурился. Он явно намекал на мои феромоны.

Когда ты впервые увидел меня, ты назвал мои феромоны дешевыми, сказал, что от меня пахнет грязной тряпкой… Ты говорил такие пошлые вещи.

Кан Ёльджин притянул меня к себе и обвил мою талию своей толстой рукой, словно хвастаясь.

— У меня скоро гон, — прошептал он, словно зверь предвкушая спаривания. Его горячее дыхание опаляло мое ухо. Это прикосновение было настолько интимным, что щеки у продавщицы покраснели.

— Надеюсь, второй ребенок будет принцессой, похожей на тебя. Какая она будет красивая, правда?

Вязкий, дурманящий феромон исходил от него с каждым вздохом. Его намерения были предельно ясны. Это было соблазнение. Альфа, находящийся на грани гона, соблазнял омегу.

Я невольно вздрогнул, мое дыхание сбилось.

— Ах…

Кан Ёльджин, словно прочитав мои мысли, рассмеялся низким, опьяняющим смехом.

— Возбуждает? — прошептал он мне на ухо, обдавая горячим дыханием. Каждый его выдох я жадно втягивал в себя, носом, ртом, языком.

Почему мое тело так реагирует? Словно мои инстинкты жаждут Кан Ёльджина.

От этой мысли, от желания вдохнуть его запах до последней капли, по моему телу пробежала дрожь.

— Я хочу пятерых детей.

— Пожалуйста, умоляю… — замолчи. Передо мной словно опустился темный занавес, и я закрыл глаза.

***

Вернувшись домой, я стоял, уставившись в чистое окно. Позади меня Кан Ёльджин раздевался. Наблюдая за колебаниями его огромного силуэта, я тихо произнес:

— Найди себе кого-нибудь другого.

Кан Ёльджин замер, прекратив снимать пиджак с широких плеч.

— Даже если ты ничтожество, у тебя хотя бы внешность есть. Найти кого-нибудь на одну ночь не составит труда, — медленно произнес я, и наши взгляды встретились. В его глазах читалась опасность.

— Ты переходишь границы.

Альфа в гоне — это голодный хищник. Беременные омеги особенно сильно пахнут, привлекая внимание других альф.

— Какого… — послышалось сквозь зубы. Кан Ёльджин нахмурился, кривя губы в ухмылке. — Что за чушь ты несешь? — он резко сорвал с руки часы и швырнул их на пол.

Серебристый корпус с лязгом разлетелся на части.

— Хиджэ, ты разве не знаешь, что я от тебя без ума? И от таких слов я только больше тебя хочу.

Он прошипел это, и, глядя на его холодную улыбку, я равнодушно бросил:

— Ты ведь собирался жениться на Юнхе.

Она такая милая и добрая, мне было невыносимо смотреть, как ты разрушаешь ее жизнь.

Нет, что там она, даже с отъявленным негодяем тебе нельзя быть вместе. Тебе лучше сидеть в своей норе и не высовываться.

— Хорошо, что я попался в твои сети, — холодно добавил я. Мой голос эхом разнесся по большому дому. Кан Ёльджин рассмеялся, расслабив губы.

— Ну вот, теперь ты понимаешь? Тебе нельзя меня отпускать, — он сжал в руке кружевное белье и направился в ванную.

Его спина, с перекатывающимися мышцами, выглядела так, словно он держал бейсбольную биту, готовый выйти на поле и со всей силы отбить мяч.

Дверь ванной с грохотом захлопнулась. С такой силой, что волна прохладного воздуха долетела до моего лица.

И тут же раздался звук…

— Кхх…!

Отрывистые стоны заставили меня замереть у двери ванной, словно прикованного к полу.

Стоны были грубыми, звериными. Будто огромный зверь преследовал жертву, яростно топча землю мощными лапами.

— Чон… Хиджэ, Блять…

Вязкие хлюпающие звуки бесцеремонно врывались в мои уши.

Бам! — раздался громкий глухой удар, и дверь ванной яростно задрожала. Я вздрогнул и поспешно отступил назад.

Неужели он пытается выломать дверь своей могучей спиной?

В голове мелькнул образ его члена, который я видел в бассейне. Он был размером с руку младенца. Неужели он сейчас обхватывает его своей огромной рукой и яростно дрочит?

— …На… на колени встань, — процедил сквозь зубы Кан Ёльджин из-за двери.

Его возбуждающие феромоны просачивались сквозь щель под дверью и щекотали ноздри.

— Что ты там делаешь?..

Мое белье становилось влажным. Я чувствовал, как по бедрам вот-вот потечет смазка, и инстинктивно сжал ягодицы.

Вход пульсировал.

…Чт… что мне делать? Ноги словно приросли к полу. Я не мог двинуться с места.

Я не мог двинуться с места и продолжал смотреть на дверь.

Вскоре послышался шум льющейся воды и тихое ругательство:

— Блять…

Голос звучал как рык зверя, полного самобичевания. Я вздрогнул, как животное под ударом хлыста.

Нет, надо бежать…

Мысль о том, что я могу столкнуться с ним сейчас, заставила мой мозг окаменеть.

Щелчок — повернулась дверная ручка. Казалось, вот-вот дверь распахнется, и оттуда выскочит Кан Ёльджин.

Я бросился наутек. Забежав в мастерскую, я захлопнул за собой дверь, тяжело задыша. Лицо горело огнем.

Я медленно открыл глаза. Что?.. Разве я не спал? В голове стоял туман, как после пробуждения, но в то же время казалось, что я все еще вижу сон.

Лунный свет, проникавший сквозь шторы, казался странным. Глядя на размытые белые облака, я чувствовал легкое головокружение.

Пока я так витал в облаках, дверь со скрипом отворилась.

— Без меня не спится?

Я медленно повернул голову и увидел огромную фигуру, входящую в комнату. Это был Кан Ёльджин. Он был в безупречном костюме, словно только что вернулся после какого-то мероприятия.

Я приоткрыл рот.

Хотел сказать, чтобы он убирался, что он не имеет права входить в мою комнату без разрешения, и слегка нахмурился, но слова, сорвавшиеся с губ, были совсем другими.

— Почему так поздно?

Кан Ёльджин рассмеялся, смотря спокойным взглядом.

— Ты такой сексуальный, когда ворчишь.

— …Когда я ворчал?

Я всего лишь спросил, почему он пришел так поздно, но Кан Ёльджин вел себя так, будто я весь день с нетерпением ждал его возвращения.

— Поворчи еще, сексуально. Скажи, что ждал меня весь день, что соскучился до смерти, что задушишь, если я посмотрю на кого-то другого.

— Кан Ёльджин, словно одержимый, хотел, чтобы я проявлял к нему навязчивую привязанность. Он говорил как сумасшедший, а его большая рука осторожно обхватила мою шею.

Грубая, но в то же время деликатная сила текла по его руке. Он как бы говорил, что позволит мне существовать только рядом с ним.

Я не хотел так просто подчиняться его воле. Я ведь не собака на поводке у Кан Ёльджина. И все же я оказался в его объятиях.

Почему мое тело меня не слушается? Мне хотелось ударить себя по лицу.

И тогда я пробормотал тихим голосом:

— Этот дом слишком большой, чтобы жить в нем одному.

Это определенно был мой голос, но кто говорил? Кто так покорно разговаривал с Кан Ёльджином?

В замешательстве я огляделся. И тут заметил, что это была не моя мастерская. Большая спальня с огромной кроватью. А на одной из стен висела свадебная фотография.

— И поэтому ты готов прыгнуть в объятия первого встречного? — прошептал он мне на ухо. Его широкий язык облизал мое ухо, словно разминая хрящик.

Вздрогнул. Дрожь… пробежала по спине.

— М? Не зли меня.

Внезапно большая рука Кан Ёльджина задрала мою футболку.

Под ней ничего не было, а сама футболка была слишком большой…

Под футболку просунулась темная голова. Она заполнила пространство под футболкой, но все еще оставалось свободное место. Между складками ткани виднелся его гладкий лоб.

Он начал сосать мой сосок. Жадно обхватывая его языком, он облизывал его с влажным чмоканьем.

— Тебе же нравится эта футболка, потому что от нее пахнет мной.

Находясь под моей футболкой, Кан Ёльджин широко улыбнулся, не отпуская мой сосок. Грубыми пальцами он пощипывал и мял нежную кожу, словно наслаждаясь своей властью надо мной.

Он застонал, словно наслаждаясь этим.

— Аах…

Горячее дыхание обжигало мою кожу. Из-за футболки, которая плотно облегала грудь, становилось жарко и влажно.

Когда он отстранился, его волосы были растрепаны. Он медленно облизал нижнюю губу и провел рукой по волосам. От него исходил сильный, животный запах.

Что-то первобытное…

Он расстегнул молнию. Звук — вжик — резанул мои чувствительные уши.

Что-то твердое и большое терлось между моими ягодицами. Я упал на кровать и видел лицо Кан Ёльджина, раскрасневшиеся от возбуждения.

Его большая ладонь сжала мои напряженные бедра.

— Ха… кхх… ха…

Наконец, он раздвинул мои ягодицы до предела, и его твердый член вошел внутрь.

— А… хны…!

Я выгнул спину и задрожал.

— А… аа!

Все мое тело сотрясала дрожь, щеки пылали, я обвил ноги вокруг широкой талии Кан Ёльджина, не в силах справиться с накатывающим оргазмом.

Его твердый живот прижимался к моим ягодицам. Толстая головка его члена ударилась о самую чувствительную точку внутри меня.

Это было невероятно сильное, ни с чем не сравнимое удовольствие. Я не мог даже закрыть рот. Из-за прерывистого дыхания лицо горело, в глазах темнело. Я потерял рассудок. В паху все дрожало, руки ослабели.

Брызнула жидкость. Каждый раз, когда Кан Ёльджин толкался внутри меня, влага разлеталась во все стороны, пропитывая простыни.

Мои бедра, ягодицы, даже бедра Кан Ёльджина.

— Ах… ах… а… бля… блять, Чон Хиджэ…!

Я полностью отдался этому невероятно сильному, всепоглощающему удовольствию. Меня трясло, как будто я падал с большой высоты.

И вот…

Кан Ёльджин перевернул меня. Я лежал, как собака, лицом вниз, уткнувшись в мягкие простыни, полностью отдавшись ему.

Он смотрел на мой раскрытый вход.

И снова его огромный член проник внутрь.

— Почему ты всегда такой узкий, как девственник…

Я застонал и, согнув ноги, вжался в кровать.

— Ммм… ха… ха…

Кан Ёльджин сильно прижимал меня к кровати ладонью, трахая, как взбесившийся пес. Я лежал под ним, зажмуривая глаза и плача.

— Пожалуйста… медленнее… а… медленнее…! — умолял я сквозь слезы. Горячие слезы катились по моим щекам.

— Я люблю тебя, Хиджэ, люблю. Только попробуй посмотреть на кого-то другого, я тебе голову сверну, — шептал он. — Даже не думай раздвигать ноги перед кем-то еще, а если покажешь свои красивые бедра, я выколю глаза любому, кто на тебя посмотрит. Отвечай.

Он запугивал, принуждал, отдавал приказы. Он засунул пальцы в мой рот, из которого, приоткрытого, текла слюна, которую я не мог проглотить.

Нет, правильнее будет сказать, что он грубо вонзил их внутрь. Точно так же, как и свой член.

— Соси, давай, соси сильнее.

— А… хмм… ах…

Грязные слова Кан Ёльджина сыпались на меня, как мусор. Я извивался и сжимал пальцы ног, слушая его оскорбления.

Его движения были жестокими и беспощадными, но в то же время руки, обнимавшие мою талию и гладившие ноги, были нежными и заботливыми. Я чувствовал даже какую-то ласку.

— Ха… хаа…

Я спал глубоким сном, но внезапно нахлынувшее чувство заставило меня резко сесть.

— …А…

Я был один в своей мастерской. Не в той огромной кровати, где меня трахал Кан Ёльджин, а в мастерской, где я только что дремал, прислонившись к стене.

Сон… это был сон.

Все это было всего лишь сном.

Все мое тело было покрыто потом. Словно я только что обнимал горячее тело Кан Ёльджина или бежал на предельной скорости.

Дыхание стало прерывистым, как при гипервентиляции. Я пытался успокоиться, делая глубокие вдохи и выдохи.

Медленно откинув одеяло, я увидел, что оно мокрое. Я замер, словно оглушенный ударом тяжелого молота по затылку.

— Хаа…

Что это вообще такое?

Я не ребенок, чтобы просыпаться с мокрыми штанами от эротического сна.

Более того, я не знаю, сколько раз я кончил во сне, но все мое белье и штаны были совершенно мокрыми. Каждый раз, когда я двигался, влажная ткань липла к паху.

И что самое шокирующее — это грубые стоны, которые эхом отдавались у меня в голове.

— Ах… ах… ха-а…

Что это за воспоминания?

Неужели это был всего лишь сон, настолько реалистичный?

Или… может быть, это первый фрагмент забытого воспоминания, которое мое сознание пыталось скрыть?

Я… я любил Кан Ёльджина, который нес всю эту грязь? Я испытывал такое сильное удовольствие в этих отношениях, и еще…

Не в силах справиться с нахлынувшим чувством самобичевания или, возможно, сожаления, я закрыл лицо руками.

Если две мои попытки самоубийства были вызваны отчаянием, то сейчас мне хотелось прокусить себе язык от стыда и умереть.

Глубокой ночью, когда все спали, я наконец встал с постели. Накрылся до носа гладким, как шелк, одеялом, но тут же откинул его, почувствовав, как мне жарко. Высунул одну ногу, понизил температуру в комнате, но потом стало холодно, и я снова ее повысил. Поменял настройки увлажнителя, но… уснуть не получалось. Качество моего сна стало ужасным.

— Хаа…

Я свернулся калачиком и замер. Может, это тоже симптом беременности?

Или все дело в этих образах, которые продолжали заполнять мою голову, несмотря на все мои попытки от них избавиться?

Да, даже если бы я заснул, меня бы все равно преследовали бесконечные сны. Ведь сны показывали самые разные вещи.

В один день мне снилось, что я падаю с крыши и разбиваюсь насмерть, в другой — что я вешаюсь, в третий — что женщина с моей картины выходит и душит меня…

Но худшими из всех были сны с участием Кан Ёльджина.

Было бы лучше, если бы он, как раньше, оскорблял меня, говорил, что от меня пахнет дешевизной, и холодно насмехался надо мной. Но Кан Ёльджин в моих снах грубо занимался со мной сексом.

— …

Эти сны были настолько реалистичными, что даже после пробуждения я продолжал тяжело дышать. Трусы были мокрыми, а соски напряженными и покалывающими.

Я медленно встал и вышел из комнаты. Где-то должен быть теплый чай ройбуш, который Юнха приготовила для меня.

Я подходил все ближе к гостиной, и тут заметил тусклый свет ночника. В голове мелькнула мысль, что кто-то не спит.

— Пришел? — раздался низкий голос.

Я замер на месте. Не мог сделать ни шагу дальше. В воздухе повисла звенящая тишина. Большая тень, казалось, заполняла собой всю гостиную.

Я медленно проследил за тенью взглядом и увидел ее хозяина.

Это был Кан Ёльджин.

Он сидел за барной стойкой в гостиной, закутавшись в темный халат. С его влажных волос капала вода. Он медленно смотрел на меня. Какое-то время мы просто молча смотрели друг на друга.

— …

Первая мысль, которая пришла мне в голову, когда я увидел его глаза, была: «Мне конец».

Из всех людей, которые могли помешать моему сну, я столкнулся именно с ним. Я изо всех сил старался выбросить из головы непристойные образы, которые сами собой возникали в моем воображении.

— Что? — спросил Кан Ёльджин. — Не спится?

Не отрывая от меня взгляда, он взял бутылку, поднял ее и налил себе полный стакан. Затем запрокинул голову и залпом выпил.

— Да, конечно, тебе не спится… — Его голос стал тягучим, и в его словах появился какой-то странный намек. Словно он знал, в каком я состоянии. Мне стало так противно и мерзко, что я невольно отступил назад.

— Я просто хотел в туалет, так что не устраивай пьяных сцен.

Вдруг раздался резкий звук — Кан Ёльджин отодвинул стул и встал.

— Не… не подходи, — сказал он и начал приближаться ко мне. Я поспешно отступал, стараясь уйти от его темной тени, которая вот-вот должна была накрыть мои ноги.

— Я же сказал, не подходи!

В конце концов, он схватил меня за руку. Но тут же ослабил хватку и начал поглаживать мою руку. Его глаза странно блеснули.

— У тебя сзади мокро, — сказал он.

Мое сердце упало. В голове всплыли непристойные стоны из сна.

<Чон Хиджэ, ты опять описался? — говорил он. — У тебя там так много воды, что даже лобковые волосы намокли… Твоя талия так сексуально извивается в моих руках…>

Я замотал головой, пытаясь избавиться от этого мерзкого голоса, прилипшего к моему сознанию.

— Что за чушь… — хотел я сказать, но не смог закончить фразу.

— От тебя так сильно пахнет возбуждением, — сказал Кан Ёльджин, притягивая меня к себе. Моя грудь ударилась о его накачанную, как у спортсмена, грудь. — Любимый.

Я попытался оттолкнуть его, но это было ошибкой. Моя чувствительная ладонь ощутила жар его мышц.

Каждый удар его сердца — тум, тум — отдавался во мне странным, щемящим чувством.

— Ты и не представляешь, сколько в тебе влаги, — сказал он, соединив указательный и средний пальцы и пошевелив ими перед моим лицом. — Стоит мне пошевелить ими в твоей дырочке четыре-пять раз, как оттуда все льется, — ухмыльнулся Кан Ёльджин. Я закусил губу, слушая его пошлые слова.

Я хотел сказать, что все это чушь, выдумки, но сцены из сна продолжали всплывать в моей голове. Мне хотелось умереть.

— …За… закрой рот, — пробормотал я, мои плечи невольно задрожали. Мне не нравилось, что мой язык онемел и стал непослушным. Это выглядело так, будто я нервничаю.

Но почему? С чего бы мне нервничать?

— Каждый раз, когда мы это делаем, у тебя все мокро до самого паха. Горничная, наверное, думает, что у нас тут потоп, любимый, — продолжал он.

— Отпусти меня, — я попытался вырваться, тряся его за плечо. — Прекрати нести эту чушь.

Конечно, это было бесполезно. Кан Ёльджин, поглощая все мои усилия, потерся щекой о мою шею, как собака.

— Я схожу с ума от желания, понимаешь? Стоит мне закрыть глаза, как я вижу, как ты двигаешь своей задницей. Вот, смотри, — он взял мою левую руку и засунул ее под свой халат. Я тут же почувствовал жар его тела. Что-то твердое, как дубинка, терлось о мою ладонь. Кан Ёльджин громко застонал, качая головой и изливая что-то влажное мне на руку. — Я весь день в таком состоянии.

Я был так потрясен, что у меня чуть сердце не остановилось.

Халат распахнулся, и я увидел его твердый, возбужденный член. Я изо всех сил старался не смотреть на него.

Хлоп!

Я ударил Кан Ёльджина по лицу. Раздался глухой звук, и он, слегка расширив глаза, ошеломленно посмотрел на меня.

— …

Между нами повисла ледяная тишина. Это был первый раз в моей жизни, когда я ударил кого-то.

— Не приближайся ко мне. Это последнее предупреждение, — сказал я, все еще ошеломленный, и медленно повернулся. — Я не знаю, как получилось, что мы… переспали, но это не я. Тот Чон Хиджэ, который был до потери памяти, уже мертв.

Я быстро зашагал прочь. Я понимал, что это мой единственный шанс сбежать. Кан Ёльджин никогда не упускал своих возможностей. Я обхватил живот и ускорил шаг.

— Хиджэ…! — он бросился за мной.

Из-за ребенка я не мог бежать, и он легко мог бы меня догнать, просто протянув руку.

В отчаянии я сказал:

— Если подойдешь ближе, я прыгну в озеро.

Он тут же остановился, как вкопанный. Тяжело вздохнув, он закрыл лицо руками.

— Ты что, шантажируешь меня своей жизнью? Черт, — процедил он сквозь зубы. — Какой же ты красивый, просто слов нет. Твой дерзкий характер — это как раз то, что мне нравится.

Он холодно усмехнулся. Его слова были ледяными, но внизу все еще торчал его возбужденный член.

Спиной чувствуя его взгляд, я кое-как добрался до мастерской и быстро закрыл за собой дверь. Прислонившись к ней спиной, я медленно сполз на пол.

— Ха… ха…

Я пытался отдышаться. Мое сердце все еще бешено колотилось.

Я медленно опустил взгляд на свою пижамные штаны. В бледном лунном свете я увидел, что они действительно мокрые и темные в том месте.

В отчаянии я закрыл лицо руками.

— Хаа…

Меня охватило глубокое чувство вины.

Утренний стол ломился от яств. Домработница в доме Пхёнчхана в полной мере продемонстрировала свои кулинарные таланты.

— Присаживайтесь. Вы хорошо питаетесь в последнее время, и ваше лицо стало таким свежим. Это тушеная рыба сом, очень полезна для ребенка, — сказала она.

От блюда исходил острый аромат. У меня потекли слюнки, но я не мог поднять руку. Я сидел, опустив голову, как преступник.

— Да, спасибо…

В этот момент раздался скрип старой лестницы. Словно кто-то молил о пощаде.

Появился Кан Ёльджин. Его большое тело было закутано в темно-серый халат.

— Ой? — Домработница хлопнула в ладоши. — Господин, что случилось?..

Кан Ёльджин усмехнулся и небрежно ответил:

— А, вчера в дом забрался маленький котенок, — он потер лицо большой ладонью, и, глядя прямо на меня, добавил: — Я попытался приласкать его, но у него оказался скверный характер.

На его острой скуле виднелась царапина. Неужели я его поцарапал? Я нервно бегал глазами по сторонам, а потом, чувствуя угрызения совести, опустил взгляд.

— Ой, что же это такое с вашим лицом? — покачала она головой .

— Сейчас как раз у кошек брачный период, они становятся очень агрессивными.

— Вот именно. И люди, и кошки — все становятся дикими во время гона, — сказала она, доставая из холодильника холодное яйцо и протягивая его Кан Ёльджину. — Приложите это.

— Спасибо, — ответил он.

— Ночи становятся холоднее, так что не спите с открытым окном и обязательно закрывайте двери, — посоветовала домработница.

— Зачем же не пускать котенка? Я так хочу его приручить, — невозмутимо ответил Кан Ёльджин.

— Бродячего котенка? А если он чем-то болеет? — спросила она.

— Котенок и есть котенок. Домашние кошки слишком послушные, их неинтересно приручать, — ответил он.

Я, стараясь не слушать их разговор, тихонько положил палочки на стол.

— Я пойду на рынок, сегодня там ярмарка, куплю сушеных водорослей. Вы пока спокойно ешьте, — сказала домработница, взяв корзинку и выходя из дома.

Я, чувствуя неладное, схватил свою миску с рисом и попытался встать.

— Тогда я тоже, пожалуй, пойду… я наелся…

— Мама родная, — усмехнулся Кан Ёльджин. — Что за манеры? — В его глубоко посаженных глазах плясали дьявольские огоньки. Я сдержал раздражение и тихо пробурчал:

— Отпусти меня.

Я изо всех сил колотил его кулаками в грудь, но Кан Ёльджин только насмешливо хмыкал.

— Ты сам напросился, неся эту чушь!

Я отчаянно пытался вырваться, и мой стол с грохотом опрокинулся. Как бы я ни старался, разница в силе была слишком велика.

Кан Ёльджин, даже не моргнув, схватил меня за талию и попытался снова вложить мне в руку палочки для еды.

— Ешь, — сказал он, ухмыляясь. — Набивай щеки, пока не лопнут. Хиджэ, это все, на что ты способен? — спросил он, не собираясь меня отпускать. — Это твой максимум? Ты должен был хотя бы попытаться отрезать мне член. Что за жалкие потуги? — усмехнулся он.

И тут…

Вжжж, вжжж… откуда-то послышался звук вибрации. Это был телефон Кан Ёльджина, лежащий на журнальном столике.

— Что такого в сексе между мужем и женой? — продолжал он, не обращая внимания на звонок. — Я так хочу рассказать тебе все, как мы занимались любовью… Как ты умолял меня продолжать…

Он нес какую-то чушь, от которой у меня уши вяли.

— И после этого ты говоришь мне идти к другому? — пробормотал он, усаживая меня к себе на колени.

Я отчаянно пытался вырваться из его объятий. В этот момент вибрация телефона прекратилась.

— Ты же раньше встречался с разными женщинами…!

— Я?

Кан Ёльджин расхохотался. В его резком смехе снова послышалась вибрация телефона. Скрип… телефон на столе продолжал двигаться.

Телефон звонил с завидным упорством, и Кан Ёльджин становился все более раздраженным.

— Какая сволочь…!

Он поднял меня с колен и резко встал, направляясь к журнальному столику. Оттолкнувшись от него, я остался стоять, опираясь на стол.

— Что за срочное дело с самого утра?.. — пробормотал Кан Ёльджин, нажимая большим пальцем на экран и поднося телефон к уху. Его и без того хмурое лицо стало еще более свирепым. — Надеюсь, это что-то действительно важное.

Из трубки послышался неразборчивый голос.

— Что вы имеете в виду? — спросил Кан Ёльджин, и его густые брови нахмурились еще сильнее.

Его лицо мгновенно стало ледяным. Я, не понимая, что происходит, прищурился.

Обычно его выражение лица почти не менялось… Что же случилось?

Мне хотелось подслушать разговор, но я не осмелился. У него были слишком чуткие уши.

— Адвокат Чхве, я спрашиваю, что вы имеете в виду? Говорите четко, — рявкнул Кан Ёльджин.

Неужели звонит адвокат? Может, у него проблемы с бизнесом? — пронеслось у меня в голове.

— Как этот ублюдок-сталкер мог выйти на свободу?! — вдруг заорал Кан Ёльджин.

Слово «сталкер» заставило меня насторожиться. До сих пор об этом никто не говорил, и я думал, что все это выдумка.

Он действительно существует? Или это тоже какой-то спектакль?..

— Ты знаешь, сколько денег я тебе плачу?! — дыхание Кан Ёльджина стало прерывистым. Он был так зол, что мышцы на его спине напряглись, а грудь тяжело вздымалась. Все его тело дрожало, как от напряжения.

Это точно не было притворством. Я стоял перед ним, напряженно вслушиваясь в голос из трубки, которого не слышал.

— И где сейчас этот сталкер?! — крикнул он.

Я следил за каждым его движением, и тут… Вдруг завибрировал мой телефон в кармане брюк.

Вжжж, вжжж…

Я вздрогнул и резко повернул голову к Кан Ёльджину.

Почему он звонит?

Мой секретный телефон почти никогда не звонил. Номер знал только один человек. Возможно, это был спам или мошенники, но совпадение было слишком странным.

Я сунул руку в карман и крепко сжал телефон. Меня охватило непреодолимое желание узнать, кто звонит. Я медленно начал отступать.

— Немедленно узнай, как эта сволочь выбралась! — прорычал Кан Ёльджин.

Оставив его в гостиной, я медленно зашел в ванную. Закрыв крышку унитаза, я сел.

Теперь я был совершенно один. Только сейчас я смог засунуть руку в карман брюк. Медленно включил экран. И в следующее мгновение на дисплее появились слова.

— Что… что это?

В одно мгновение меня пронзил шок. По телу пробежала дрожь, по спине — мурашки.

Ужас, от которого волосы встали дыбом, вызвали два сообщения.

[Хиджэ-я]

[Скучаю]

Я протер глаза, потом еще раз, но номер на экране определенно принадлежал Сону.

Сообщение пришло от мертвого Сону.

Сердце ухнуло вниз.

Живот, в котором находилась матка с ребенком, ощутил сильную вибрацию.

Зрение затуманилось. Сколько я ни тёр глаза, сообщение на экране не исчезало.

[Хиджэ-я]

[Скучаю]

Хиджэ-я, скучаю.

Каждое слово словно звучало мягким, нежным голосом Сону.

Этот номер знал только он один на всем свете. Мы делились друг с другом новостями, желали счастья, рассказывали о мелочах повседневной жизни. Ночью я отправлял ему сообщения о том, как красиво светят звезды, а днем — фотографии распустившихся цветов, согретых теплым солнцем.

Неужели кто-то решил надо мной подшутить, используя номер Сону?.. Или это действительно он прислал мне сообщение?..

Но Сону ведь… повесился на дереве за школой… Сону… Я тихонько произнес его имя.

— Хиджэ, — послышался голос Кан Ёльджина снаружи.

Я так испугался, что подскочил на унитазе. Колени непроизвольно распрямились и с глухим стуком снова сомкнулись.

— Что ты там делаешь?

Я крепко сжал телефон в руке. Ладонь вспотела. Острые края впивались в кожу.

— А что можно делать в ванной? — прокашлялся я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Не слишком ли долго я там сижу? Меня охватило беспокойство, и я крепче сжал бедра.

— … — снаружи повисла тишина.

Я нервно потёр ладонью внутреннюю сторону бедра.

— Дорогой, я ничего не слышу, — наконец раздался голос. Неужели этот извращенец прислушивался к звукам из ванной?

Меня посетила ужасная мысль: моя жизнь угодила в ловушку, расставленную этим странным типом.

Почему именно он?..

Я крепко зажмурился и оторвал длинный кусок туалетной бумаги. С громким шуршанием рулон размотался. Я нажал на кнопку смыва и медленно вышел из ванной.

— …

Его черные глаза внимательно осмотрели ванную комнату: унитаз, на котором я только что сидел, чисто вымытое зеркало, мусорное ведро…

Я нервно сглотнул, стараясь не смотреть назад. Телефон, который я только что держал в руке, теперь лежал под полотенцем в шкафчике.

— Что-то случилось?

— Ничего, — холодно ответил я, избегая его взгляда. Он всегда замечал малейшие изменения в моем поведении.

Тудум-тудум-тудум… Сердце бешено колотилось.

Он подошел ближе. Я медленно, очень медленно отступил назад.

— Дорогой, ты задерживаешь дыхание, — его острый нос почти касался моей груди. Расстояние между нами было ничтожно мало. Только сейчас я понял, что с того момента, как открыл дверь ванной и встретился с ним взглядом, я не сделал ни единого вдоха.

— У тебя начинается гипервентиляция. Дыши глубже, — сказал он.

Я жадно вдохнул воздух через нос и рот, судорожно хватая ртом воздух.

— Хиджэ, — произнес Кан Ёльджин.

Интересно, знает ли он… Когда он произносит мое имя обычным тоном, как ни в чем не бывало, для меня это звучит как смертный приговор. Каждый раз я чувствую, как падаю. С огромной высоты вниз, в головокружительную пропасть.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — я прикусил щеку изнутри.

— Что такое? — медленно спросил я.

Кан Ёльджин нахмурился, словно столкнулся с какой-то сложной проблемой, и тяжело оперся спиной о дверь ванной.

— Дела немного… запутались, — ответил он.

Я вспомнил телефонный разговор, который он только что вел. Наверное, это как-то связано с этим… Со сталкером…

— За тобой будут следить, — выдохнул он мне в лицо. — Я позаботился об этом.

— За мной?

— Да. В универе тебя легко заметить. Ты же этого не хочешь? Я найду лучшего человека для этой работы.

Он погладил меня по щеке своей огромной рукой.

— Не волнуйся, я все решу, — сказал он и притянул меня к себе.

Передо мной все потемнело. У него на руках я медленно размышлял.

— Не бойся, милый. Я защищу тебя и нашего ребенка, хорошо? — он нежно поцеловал меня в лоб.

А вдруг все это спектакль? Может, он специально разыграл этот телефонный разговор с адвокатом, чтобы… поставить за мной слежку?..

У меня разболелась голова, словно в висках билось второе сердце. Но больше, чем этот сталкер, меня беспокоили два полученных сообщения:

[Хиджэ-я]

[Скучаю]

Я не чувствовал вкуса еды. Даже за едой я ощущал на себе его пристальный взгляд. Зачем он так смотрит, когда я ем?

Я сделал вид, что пью воду, и посмотрел на него. Его глаза по-прежнему были устремлены на меня.

…Может, он что-то заметил?..

Эта мысль вдруг пронзила меня, но я тут же покачал головой. Нет, Кан Ёльджин всегда смотрел на меня так пристально. Достаточно взглянуть на этот дом, увешанный зеркалами, чтобы понять, что он не в себе.

— Я же сказал, не бойся. Этот сталкер тебе и пальцем не посмеет тронуть, — сказал он.

Он совершенно не понимал, что происходит. Он думал, что мое сердце колотится из-за сталкера?

— …Что за чушь. Мне страшно, когда ты на меня так смотришь, — выпалил я. И это была чистая правда. Именно Кан Ёльджин заставлял меня постоянно жить в напряжении, от него у меня болела голова.

— Говорят, взгляд полон любви.

— Судя по тому, как ты себя ведешь, ты ничем не лучше сталкера, — медленно произнес я.

— Ты все время огрызаешься. Это возбуждает, — усмехнулся Кан Ёльджин.

Спокойно, спокойно, Чон Хиджэ. Я повторял это про себя, пережевывая пищу.

Я быстро доел все, что было в тарелке, и встал из-за стола.

Стараясь не привлекать внимания, я прошел в ванную и запер дверь. На всякий случай я внимательно осмотрел потолок, проверяя, нет ли там камеры видеонаблюдения.

Вернувшись в комнату, я достал из шкафчика телефон и снова открыл сообщения.

[Хиджэ-я]

[Скучаю]

К горлу подступила горячая волна. Я прижал руку ко рту.

Сону, я тоже. Я тоже по тебе скучаю. Меня охватила смесь противоречивых чувств: удивление, радость и чувство вины.

Кроме того, меня мучил вопрос: кто это может быть?..

Глядя на эти странные сообщения, я медленно напечатал ответ. Даже если это кто-то другой пишет от его имени, я хотел ответить ему этими словами.

[Я тоже скучаю]

Я тщательно нажимал на каждую букву, словно вкладывая в них все свои чувства, и нажал кнопку «Отправить». Я смотрел на сообщение, которое, скорее всего, никто не прочтет.

В тихой комнате только теплый солнечный луч из окна освещал маленький экран телефона.

Этот луч был похож на тебя, такого доброго и ласкового… Я не мог оторвать от него глаз. И тут произошло невероятное. Телефон завибрировал.

Я так испугался, что сердце ухнуло куда-то вниз. Пришло новое сообщение.

Отправитель: Сону.

[Тогда увидимся]

Вторник, 11:20. В это время я должен был быть на лекции. Меня окутал влажный воздух. Откуда-то доносился резкий запах мочи.

— …

Я стоял посреди трущоб.

Здесь раньше жил Сону. Грязные, запущенные, зловонные, с паутиной проводов над головой.

От университета сюда было всего 10 минут ходьбы, но я бежал как сумасшедший. Тело было тяжелым, мышцы ныли, но мне нужно было вернуться до конца лекции. Шаг, еще шаг… Спина болела, распухшие лодыжки саднили.

Я нервничал…

Здесь почти никого не было, и мои шаги громко отдавались в тишине.

Я вздрагивал от каждого звука: от покашливания прохожего старика, от лая дворовой собаки.

Наверняка это чья-то глупая шутка.

Я три дня провел у тебя на похоронах, я видел, как твой гроб сгорел в огне…

Но ты жив… Это же не кино…

И все же я пришел сюда, потому что мы каждый день встречались на этой детской площадке. Со скрипучими качелями, шуршащим песком, старой ржавой горкой, пахнущей железом.

Это место было нашим с Сону секретным убежищем, и поэтому, когда он предложил встретиться здесь, я не мог не поверить.

Я нервно посмотрел на часы. Лекция закончится через час. Во время перерыва «он» может заметить мое отсутствие.

«Он» — это телохранитель. «Метка», которую Кан Ёльджин поставил на мне. Хуже не придумаешь.

[Встретимся на площадке. Завтра в 11]

Сону написал, что хочет встретиться на нашей площадке.

Я твердо решил, что Кан Ёльджин ни в коем случае не должен об этом узнать. Я должен был сделать все, чтобы помешать этому. Я недовольно проворчал Кан Ёльджину:

<Если он из твоей компании, значит, бандиты.>

Кан Ёльджин пожал плечами. Я не стал говорить, что он уже не тот верный пес моего отца, каким был когда-то.

<Хотя бы во время учебы пусть не подходит ко мне слишком близко>

<Хорошо, ты же у нас господин, Чон Хиджэ,> — к счастью, Кан Ёльджин не стал ничего подозревать и согласился.

Должны были встретиться в 11:00, но уже почти 11:30.

Наверное, это все-таки шутка… Может, за эти два года, пока я потерял память, кто-то другой узнал этот номер. Или, может, я сам рассказал кому-то про Сону…

Что я здесь делаю? Сону умер, он не мог вернуться… Меня охватило отчаяние. Я смотрел на свою черную тень на асфальте.

Я чувствовал себя совершенно потерянным.

Может, мне стоит вернуться на лекцию? Я чувствовал, что если Кан Ёльджин узнает об этом, то последствия будут необратимыми.

Он сам вел себя как танк, не признавая никаких правил, но если я хоть немного отклонялся от установленных им границ, его глаза загорались гневом.

Я уже почти решил уйти. Уже собирался повернуться…

— Хиджэ, — вдруг раздался голос позади меня.

Я замер на месте. Медленно обернулся.

Первое, что я увидел, был яркий луч солнца, пробивающийся сквозь мрак переулка.

А затем… ослепительно белый силуэт. Зрение постепенно сфокусировалось, и расплывчатый образ стал четче.

— Сону… — прошептал я, словно увидел мираж.

Этого не может быть… На тебе была белая рубашка, которую ты так любил носить. Белая рубашка и светлые джинсы.

Ты словно пришел ко мне прямо из конца лета…

— Сону… ты… ты… — мой голос дрожал.

— Это правда ты?

Я не мог поверить своим глазам. Мне казалось, что если я шевельнусь, то все это исчезнет, как разбитое стекло, рассыпавшись на осколки.

Я хотел подойти к Сону, улыбаясь от радости. Неужели это правда ты? Невероятно, что ты жив…

Но колени вдруг задрожали. Я посмотрел на свои ноги.

Что со мной происходит? Суставы словно одеревенели, я не мог пошевелиться.

В животе что-то сжалось…

Я стоял как вкопанный. Потом, словно пытаясь справиться с судорогой, пошевелил пальцами ног и, наконец, сделал шаг, второй, третий… Неуклюже подошел к Сону.

— Сону, — сказал я.

Сону, который был на полголовы ниже меня, стал еще худее.

Его лицо, раньше такое светлое, всегда было озарено улыбкой, а от его чистой, хоть и поношенной, одежды всегда пахло мылом.

— К-как… как такое возможно?..

За эти два года, прошедшие для нас, — и всего несколько месяцев для меня, — Сону очень сильно изменился.

Если бы не эти блестящие глаза, не эти тонкие пальцы, я бы его не узнал…

— Как… как такое возможно?

— Хиджэ… Хиджэ…

По щекам Сону текли слезы.

— Ты… ты был ранен… — спросил он.

Откуда он знает? Этот вопрос тут же возник у меня в голове, но он тут же потонул в радости от возвращения Сону.

— Ты в порядке? — спросил он. — Ничего не болит?

— Д-да, я в порядке, — ответил я, закусив губу. Я не знал, с чего начать и как все объяснить.

— Сону, дело в том… что я потерял память. На два года.

— Что?..

Его большие глаза без двойных век стали еще больше.

— Как такое могло случиться?..

— Все остальное в порядке, я здоров… И еще… я не говорил тебе, но… как видишь, я беременен…

— Нет, Хиджэ, я все знаю. Про то, что ты вышел за Кан Ёльджина.

— Ч-что?..

Я ошеломленно распахнул глаза. Откуда он знает? Я замер на месте.

— Как… как такое возможно, Сону? Я думал, что мы больше никогда не увидимся…

— У меня… у меня были на то причины, — по нежному лицу Сону снова потекли слезы. Я сел на скамейку и стал его успокаивать.

Времени оставалось мало. Мне нужно было вернуться в университет. Скрепя сердце, я попрощался с ним, пообещав встретиться еще раз.

— Кан Ёльджин ни в коем случае не должен узнать, что я тебе писал, — повторял Сону. Я медленно кивнул. Я пообещал, что ни за что не выдам себя, не подам виду.

— Ты не знаешь, какой он страшный человек, этот Кан Ёльджин. Это должно остаться в тайне.

Он нервно оглядывался по сторонам, как будто его преследовали. В нем появилась какая-то жесткость, которой раньше не было. Он больше не был мягким, спокойным и ласковым. Теперь он выглядел тревожным, беспокойным, уязвимым.

Я не стал больше расспрашивать. Мне хотелось многое узнать, многое сказать, но я решил, что лучше оставить это на потом.

Я глубоко вздохнул и снова выдохнул, колени мои дрожали. Раньше от Сону пахло мылом, а теперь какой-то другой, затхлый запах. Какой-то едкий…

— Ах… — вырвалось у меня.

От него пахло сигаретами.

Меня мучили вопросы, но я решил пока что оставить их при себе и просто успокаивал Сону.

— Хорошо, я понял.

Мне приходилось все делать тайно. Писать Сону, назначать встречи, видеться с ним.

Сегодня я снова улизнул через черный ход после начала лекции. Мне удалось обмануть телохранителя, которого приставил ко мне Кан Ёльджин, и я добрался до адреса, который дал мне Сону.

Я прошел мимо ветхих домов с заплатами из досок…

— Извини, тут очень старое все, — сказал Сону.

Он привел меня… в старый мотель. В одну из тех комнат, которые сдают помесячно, без залога.

— Хочешь газировки?

— Д-да…

Я осторожно шагнул внутрь. Линолеум неприятно прилипал к подошвам.

Хотя уже наступила осень, в комнате было сыро, на стенах цвели черные пятна плесени, а на потолке висела паутина.

Я опустил глаза, сердце мое сжималось от жалости.

Сону всегда был таким аккуратным и чистоплотным… Казалось, что все эти лишения отразились на нем, и от этого у меня внутри все разрывалось на части.

Я сел и стал наблюдать, как Сону идет к холодильнику. Маленькая желтая дверца открылась и с глухим стуком закрылась.

— Тебе, наверное, тут неудобно, — сказал Сону. — Особенно после твоего дворца…

— …Так значит, Кан Ёльджин знал? — спросил я, сжимая в руке стакан с газировкой.

Мне все еще не верилось, что Сону сидит передо мной, длинная челка закрывает один его глаз.

— Что ты жив?

В хаосе моих мыслей ярче всего вспыхнуло имя «Кан Ёльджин».

Лицо Кан Ёльджина… Когда я произнес имя Сону, он пришел в ярость, его челюсть задрожала…

Сону медленно опустил взгляд. Его глаза наполнились слезами.

— Я просил его устроить нам встречу, но он сказал, что не позволит какому-то ничтожеству выходить за рамки… — в голосе Сону звучали нотки презрения, свойственные Кан Ёльджину, который никогда не уважал других и не стеснялся в выражениях.

У меня разболелась голова, я зажмурился. Если он говорил о «ничтожестве», то это точно слова Кан Ёльджина.

— …Но ты ведь…

Два года назад ты повесился на персиковом дереве… Произносить эти слова, вспоминать этот ужасный момент, было все равно что жевать осколки стекла.

— Это все Кан Ёльджин устроил. Сказал мне разыграть это.

— Что?!

Я резко втянул живот, напрягся всем телом. Малыш в моем круглом животе тут же толкнул меня изнутри, словно тоже испугался.

— Он сказал мне, чтобы я убирался с его глаз долой, — произнес Сону, и его единственный открытый глаз наполнился печалью, будто заброшенного щенка.

— Ч-что это значит?

— Моя мама была алкоголичкой. Она заболела, — тихо произнес он, кусая ногти. — Нужна была срочная операция, и я…

Я не мог произнести ни слова. Сону, чтобы заработать деньги на операцию своей матери, решил остаться «мертвым» для мира.

— Я знал, что это тебя ранит, но… ты ведь так хорошо ко мне относился, и я думал, что не могу держать тебя в неведении.

Слезы покатились по лицу Сону, одна из них капнула мне на ноги, другая — на его колени.

— Но потом, когда прошло больше года, мне так сильно тебя не стало хватать… Я не мог больше с этим справиться. Я пришел к тебе…

Его голос, наполненный слезами, звучал нечетко.

— А потом я услышал о смерти твоего отца… Мне стало так тебя жаль, и я хотел тебя увидеть.

Кан Ёльджин сказал, что не позволит мне этого…

— Он угрожал мне, что если я появлюсь перед тобой, то убьет меня.

Стук стакана с газировкой был похож на взрыв внутри меня, будто что-то сломалось.

Теперь, когда я наконец начинал понимать истинное лицо Кан Ёльджина, я вновь осознал, что то, что выглядело как человек, на самом деле было змеей.

…Правда ли слова Сону?

Но два года пустоты слишком сильно саднили мне душу, чтобы просто поверить ему на слово. Неужели Сону действительно не мог связаться со мной из-за Кан Ёльджина? У меня разболелась голова. Я закусил щеку изнутри.

— Прости меня, Хиджэ… Я правда хотел быть рядом с тобой.

Я отодвинул смятения на задний план и успокаивал Сону, который плакал прямо передо мной.

— Этот ублюдок совсем спятил. Он совершенно помешался на тебе.

— …Он делает это не потому, что любит меня.

Сону медленно склонил голову набок. Мягкие светло-каштановые волосы упали ему на лоб.

— А почему тогда?

Я открыл рот, но тут же вздрогнул и опустил подбородок.

— Он все время вел себя как параноик. Говорил, чтобы я убирался с глаз долой, если не хочу сдохнуть, что ты все равно не дашь себя… трахнуть…

Сону замолчал и извинился.

— У тебя же ребенок… — сказал он.

— Ничего, у него всегда был грязный рот, — сказал я, покачав головой. — Как будто он полощет его помоями.

Я не мог рассказать Сону всю правду. Что все это из-за ребенка, которого я ношу. Что мой отец завещал все свое имущество моему ребенку. Я просто не мог произнести эти слова.

Поэтому я лишь намекнул:

— Наверное, все дело в наследстве моего отца…

— …

— Наверное, он хочет заполучить то, что достанется моему ребенку…

Да, именно так.

Иначе зачем Кан Ёльджину так упорно за мной следить? Он изолировал меня от всех, чтобы потом завладеть наследством, которое перешло к моему ребенку.

Произнося эти слова, я вдруг вспомнил кое-что и опустил глаза.

Хотя все это, очевидно, было затеяно ради денег…

Иногда поведение Кан Ёльджина, его взгляд, его феромоны… создавали впечатление, что он действительно меня любит, и это сводило меня с ума.

— Что же теперь делать, Хиджэ? — обеспокоенно спросил Сону. Он, поставивший на кон свою жизнь ради операции матери, теперь беспокоился обо мне.

— Теперь я…

***

Вернувшись в университет, я отсидел оставшиеся лекции и пошел домой. В прихожей меня ждали большие кожаные ботинки Кан Ёльджина.

Я замер на месте. Я знал, что он уже дома, — я проверил приложение, — но один вид его обуви заставил мое сердце упасть в пятки.

«Он не заметил, он не мог знать», — успокаивал я себя и вошел в дом.

Кан Ёльджин сидел на диване, откинувшись на спинку. Медленно повернул голову в мою сторону.

Наши взгляды встретились. Лучи заходящего солнца падали ему на плечи, окрашивая его лицо в темные тона.

Но я знал…

Что его взгляд прикован ко мне. Потому что напротив Кан Ёльджина висело зеркало, отражавшее его лицо.

Эти зеркала были не только для того, чтобы он мог видеть меня. Они были его глазами. Он наблюдал за мной через эти многочисленные глаза.

Эта мысль медленно пробиралась в мое сознание, и от нее у меня перехватывало дыхание.

Его низкий голос прорезал тишину, заставляя воздух вибрировать.

— С кем ты виделся?

У меня пересохло в горле, я сглотнул. Почему я так нервничаю? В груди всё похолодело, а в животе сжалось.

— …В университете, — ответил я, крепко сжимая бедра. — Я был в университете.

— Да? — медленно переспросил он.

Кан Ёльджин глубоко вздохнул и провел большой рукой по своим темным волосам.

— Правда? Рад, что тебе нравится учиться, — пробормотал он с улыбкой.

Почему он выглядит таким усталым? Неужели он что-то заметил? Меня охватил страх.

Но тут…

— У тебя на руке…

Из толстых вен на его руке сочилась кровь.

Я медленно проследил взглядом от его руки до плеча. Рукав рубашки обтягивал его бицепс, толстый, как у древней ядовитой змеи.

Я проследил за кровавыми подтеками и увидел кровь у него на плече.

Невольно вздрогнул. Как же ему, должно быть, больно… Я нахмурился. Он и раньше часто приходил домой с ранами. Он носился по улицам как бродячий пес, размахивая кулаками.

Он жил так, будто завтра не наступит.

А я… стоило мне чуть нахмуриться, пожаловаться на боль в животе или легкую изжогу, он тут же начинал суетиться. А сам, истекая кровью, спокойно курил, даже не зажигая сигарету, просто жевал фильтр.

Жуя, словно собирался разгрызть его на куски.

— А, немного поцарапался, — небрежно сказал он. Кровь продолжала капать с его руки.

— Тебе нужно обработать рану, поехать в больницу…

— Больницу? — он рассмеялся, расслабив губы. — Тебе же все равно, даже если мне завтра проломят голову на улице, не так ли?

Он потер губы рукой, и кровь с его пальцев размазалась по его рту, делая его похожим на вампира, только что попившего крови.

— …

Атмосфера вокруг нас изменилась, я медленно моргнул.

— Чон Хиджэ, ты слишком сложный для меня, — сказал он. — Ты первый, кто так от меня уворачивается.

Он говорил какую-то ерунду, но в его голосе не было ни капли веселья.

Воздух между нами накалился, словно натянутая тетива лука, готовая выпустить стрелу.

Первым выстрелил я:

— Ты что-то скрываешь от меня?

Кан Ёльджин, ты правда ничего от меня не скрываешь? Ты не ослеплял Ким Сону?

Скажи, что ты не ослеплял Ким Сону, что ты не убивал моего отца.

Тогда почему Сону сейчас жив?

Раньше я бы не смог справиться с этими сомнениями, которые гнили и разрастались во мне. Но сейчас я просто смотрел на кровь, растекающуюся по полу.

Почему я продолжаю вспоминать твои слова, сказанные в комнате, залитой лунным светом?

«Давай отправимся в ад вместе».

Твой голос, говоривший о любви и обещавший ад…

— Конечно, я ничего от тебя не скрываю, — его тихий голос заставил меня закрыть глаза.

— Я люблю тебя, Чон Хиджэ.

Люблю. С каждым словом с его руки капала кровь. Мои пальцы непроизвольно дернулись.

— Я схожу с ума из-за тебя. Понял? — он прижался своим носом к моему лбу и тихо засмеялся. — И хватит делать такое лицо.

Его слова звучали лениво и почти игриво, но взгляд обжигал меня, словно пламя, и я отвел глаза.

— …Сначала обработай рану.

***

С кончика его большого пальца капала кровь.

Эта вызывающая и порочная сцена застряла у меня в голове.

Она давила на меня многотонным грузом.

Мне хотелось схватить его за руку и отвести к врачу. Сказать, что рану нужно обработать, что даже на такой толстой и грубой коже, как у зверя, останутся шрамы.

Но… я не мог. Я не мог справиться с этим странным чувством внутри.

Почему? Я же собирался притворяться, что люблю его, а потом предать.

Я хотел причинить ему боль.

Если бы передо мной истекал кровью незнакомец, я бы тут же вызвал скорую. Но это был Кан Ёльджин. Я не должен был беспокоиться о нем. «Не думай об этом», — твердил я себе, но неприятное, тошнотворное чувство подступало к горлу.

Мне было не по себе. Чем больше я думал о нем, тем больше места он занимал в моих мыслях.

Обработал ли он рану? Даже несмотря на прохладную погоду, она могла загноиться, если ее не зашить. Это было его правое плечо. Он правша, ему, наверное, трудно двигать рукой.

Зная его характер, он вряд ли обратит на это внимание, даже если рана начнет гнить.

Правое плечо… Я сжал кулаки, вспоминая его каменные плечи.

Я когда-то уткнулся в это плечо лицом. Я до сих пор помню его запах.

В университете я чувствовал себя как обезьянка в зоопарке. «Все хорошо, все хорошо», — успокаивал я себя, но в итоге все равно спрятался в объятиях Кан Ёльджина.

Только рядом с тобой… я чувствовал себя в безопасности.

«Не вспоминай об этом. Не думай об этом», — приказывал я себе, но все равно вспомнил, как он ходит. Разница в росте в 20 сантиметров… А еще он был очень резким и ходил быстро.

Но тогда наши шаги совпадали.

Потому что он подстраивался под меня.

— …

«Нет, не вспоминай. Не делай ситуацию еще более отвратительной, прекрати, остановись».

Я невольно замотал головой.

— Это же Кан Ёльджин?

— А?

Меня вырвал из моих тягостных мыслей голос Сону. Я снова провел день с ним в мотеле, притворившись, что пошел на занятия.

[Хиджэ]

[Я хочу курицу]

Из-за этого сообщения я купил курицу, апельсины и все, что мог унести в руках. Я еле шел, нагруженный пакетами, напрягая ноги и стараясь не споткнуться на неровной дороге.

— Сколько уже месяцев?

Его взгляд, скрытый за волосами, был устремлен на мой живот. Я вздрогнул и обнял себя за живот. Рука сама потянулась к нему, и только потом я осознал, что сделал.

«Почему?»

Почему я так сделал? Я словно птица, защищающая свои яйца от хищника, расправившего пасть. Я украдкой посмотрел на Сону.

Апельсин, который я только что съел, обжигал язык.

— А...

Я медленно ответил.

Сухая, как ветка, рука потянулась вперед и схватила три апельсина. Сону быстро очистил один и закинул сладкую мякоть в рот, а затем жадно начал есть торт, который я купил.

Взбитые сливки прилипли к его губам, и он сказал:

— Я сейчас работаю курьером.

— ...Понятно, это должно быть тяжело.

— Да, тяжело. Сначала работал на покраске стен, но, как ты знаешь, у меня с одним глазом не все в порядке.

Я медленно опустил глаза, чувствуя вину. Я не знал, что сказать, чтобы его поддержать, но он продолжил:

— Приходится работать всю ночь, так что, кажется, стало еще труднее.

Когда он спросил, могу ли я отдать ему оставшуюся куриную ножку, я быстро положил ее перед ним.

— Денег не так много, так что, откровенно говоря, я немного в затруднении.

— …Ааа.

Мне было ужасно неловко. Казалось, я сижу на иглах. Кроме того, живот давил так сильно, что спина начинала болеть.

Я неловко сменил позу. Холодный пол пронзал меня.

— Наверное, Кан Ёльджин готовит много вкусной еды для тебя.

<Наверное, Кан Ёльджин готовит много вкусной еды для тебя.>

Слова Сону надолго застряли у меня в голове.

Я не мог вымолвить ни слова, словно меня ударили под дых. Мне казалось, что он как бы говорил: «Мне так тяжело, а ты живешь в тепле и уюте».

Я стоял в стороне и наблюдал за крупной фигурой, которая бродила по кухне. Кан Ёльджин двигался у плиты медленно и плавно, как хищник, выслеживающий добычу.

Его тело выглядело так, будто он налепил на себя камни с земли. Гладкая кожа блестела. Даже дорогие костюмы и изысканные ароматы не могли скрыть его истинную природу.

Он сделал какие-то дешевые татуировки — непонятные рисунки и пошлые шутки на разных языках.

— Я приготовлю тебе что-нибудь вкусненькое, малыш, — сказал он.

Раньше он постоянно курил, а теперь лишь изредка держал сигарету в зубах. Он ловко управлялся с тяжелой сковородой-вок. Наверное, это благодаря его опыту работы в китайском ресторане.

— Креветки такие упругие, — его крупные мышцы напрягались и расслаблялись, словно тугие канаты. Его плечо… все еще было небрежно перевязано бинтом.

Кан Ёльджин с детства жил один, поэтому умел делать все по дому. Стирка, уборка, мытье посуды — все давалось ему легко. Он справлялся со всем. Даже когда он жил в пристройке к нашему дому, домработница постоянно хвалила его за идеальную чистоту.

Кан Ёльджин подошёл ближе. Он вылил что-то из кастрюли в миску, и оттуда повалил белый пар. Внутри был тямпон. Он использовал только самые лучшие морепродукты, которые блестели, словно смазанные маслом. Вид острого супа вызывал аппетит, но я нарочно отвёл взгляд.

— Слюнки текут, да?

Когда он спросил, что я хочу поесть, я просто ответил, что хочу китайской еды. Думал, он просто закажет что-нибудь. Кто же знал, что он будет так заморачиваться и готовить сам?

Тигровые креветки, морские ушки, толстые кальмары, множество грибов.

Тямпон был приготовлен именно так, как я люблю. Я смотрел в миску, стараясь не встречаться с ним взглядом. Он приготовил это блюдо в тяжелой сковороде-воке, несмотря на своё больное плечо.

Я сжал кулаки. Почему? Зачем ты так стараешься, ублюдок?

У меня не каменное сердце, и такое отношение заставляет его сжиматься от боли. Почему ты продолжаешь добиваться меня, несмотря на все мои попытки игнорировать тебя? Ты загоняешь меня в угол, пока я наконец не смотрю на тебя.

И я чувствую себя полным идиотом, потому что не могу отвернуться.

— Чон Хиджэ, ты не любишь острое, но это тебе понравится.

На самом деле, я не хотел даже прикасаться к еде. Почему ты скрывал, что Сону жив? Зачем ты сказал, что меня сбила машина, когда я убегал от сталкера? Почему ты не рассказал, что авария произошла из-за того, что я бросился к тебе?

Я хотел отвернуться от тебя.

Ты — моя головная боль. Постоянно подкидываешь мне проблемы…

И я снова посмотрел на его обнажённое плечо с содранной кожей. Кажется, ему было больно даже от дуновения ветра, даже если бы на рану просто попала соль…

Но как он снова умудрился пораниться?

Даже если бы я встретил своего злейшего врага на узком мосту, я бы все равно обратил внимание на такую рану.

«А, неважно, какое мне дело».

Я уткнулся лицом в тарелку и жадно начал есть, хватая лапшу палочками. Ух ты, лапша была упругой, хорошо пропитанной бульоном, в меру солёной и острой.

Я с удовольствием жевал большие креветки и отправлял в рот другие морепродукты. Рядом послышался смешок.

— Когда ешь, ты такой ненасытный.

Он подошел ближе. Я чувствовал его дыхание. В его обычно презрительных прищуренных глазах читалась нежность.

— Вкусно?

Горячее дыхание опалило мою шею. Я вздрогнул. Не хотелось признавать, но этот вкус был невероятно притягательным.

— …Ага, — ответил я.

— Что? — он слегка приоткрыл рот, словно опешив. А потом рассмеялся, запрокинув голову. — Вот же поросенок.

Его большая рука схватила меня за загривок и притянула к себе.

— Чертовски красивый поросенок, — его горячее дыхание обожгло меня.

Пока я смотрел ему в глаза, что-то ткнуло меня в руку. Я опустил взгляд и увидел, как выпирает его возбужденный член.

Он был таким огромным, что я невольно задумался, не засунул ли он туда половник.

— Ты… ты же всегда любил только девушек.

— …

Кан Ёльджин усмехнулся. «Я?» Он небрежно облокотился на стол, оперевшись на один локоть.

— Ты, кажется, все мои слова в хуй не ставишь, — он ткнул меня пальцем в щеку. — Я же говорю, я по тебе с ума сходил.

— …

Я снова опустил глаза, пытаясь заглушить все звуки вокруг.

«Не слушай, не слушай. Эти пустые слова только собьют тебя с толку. Иди своим путем. Делай свое дело».

Я снова взял палочки и начал жадно есть лапшу.

— Ты вечно строил из себя умника. Играл на пианино, на скрипке, говорил по-английски, рисовал…

Я закинул в рот очищенную креветку и начал жевать.

— Но ты же обработал мои раны в тот день, когда я пришёл побитый. — Кан Ёльджин наклонился ко мне и коснулся своего предплечья. Там был старый, почти заживший шрам, немного светлее остальной загорелой кожи. — Ты был таким маленьким, но пытался казаться взрослым, меня это бесило. Но когда я увидел тебя вблизи, то заметил эту родинку.

Кан Ёльджин и тогда был очень крупным. Его рост уже был под 185 сантиметров.

А я, даже будучи взрослым, был не выше 175.

— Тогда я не мог отвести от тебя глаз, — сказал Кан Ёльджин.

— …

Кан Ёльджин сказал, что если бы я был девушкой с нашего района, он бы открыто ухаживал за мной. «Не поддавайся, не верь этим сладким речам. В мире так много красивых и ярких людей». Я был уверен, что окружающие видят мою угрюмость.

Каждый раз, когда Кан Ёльджин восхищался моей внешностью, я чувствовал себя как засохшая кимчи.

— А ты был сыном богатых родителей. А я — всего лишь сирота, — усмехнулся Кан Ёльджин, взяв из моей тарелки тигровую креветку и ловко очистив ее от панциря. — Сначала я хотел тебя просто трахнуть. Ты был таким красивым и сексуальным.

Он прошептал, что ему нравилось, как я ем — жадно, без всякого жеманства. Он отделил голову и лапки креветки, высосал сок, а упругое мясо положил мне на ложку.

— Но я думал, что ты никогда не будешь со мной.

Кан Ёльджин облизал губы и потерся подбородком о плечо.

Я посмотрел на креветку, а потом медленно поднял взгляд на него.

— Я специально крутился возле тех девушек, чтобы ты это видел. На самом деле ничего не было… Мне даже представить тошно, как я их трогаю.

— Кан Ёльджин, — окликнул я его. Он тут же замолчал, а его густые брови взметнулись вверх. — Обработай свое плечо.

Я не выдержал и выпалил это. Он тут же нахмурился.

— Что?

— Заболеешь, — я продолжал. — Ты не понимаешь?

Он крепко прикусил бок своего большого пальца, смотря на меня так, будто хотел пробить насквозь своим взглядом. Его острые, раскосые глаза слишком внимательно изучали меня, словно пытаясь оценить.

Я не мог отвести взгляд; казалось, его взгляд приковал меня на месте, словно я был заложником.

— Тогда ты сделаешь это? — вдруг спросил он.

— Ты должен меня вылечить, — сказал он, сглотнув. — Зайди в нашу спальню. Там аптечка.

Его взгляд был липким и грязным… Он даже не пытался скрыть свои намерения.

— Принеси её сюда.

Я нахмурился. Не пытайся меня обмануть. Кто поведётся на такие дешёвые трюки?

— Так не пойдёт.

Ёльджин повёл себя так, будто я прошу о слишком многом. Он сдвинул густые брови и пожал плечами.

— Думаешь, весь мир будет крутиться вокруг тебя? Все красавчики — ужасно противные, знаешь ли.

Он медленно наклонил голову и небрежно сказал:

— Ты что, не видел, как я действую? Если хочешь чего-то добиться, нужно повилять хвостом. Будь мягким, как язык во рту, Хиджэ. Тогда тебя как следует пососут.

Он нёс какой-то бред про то, что нужно угождать ему, как господину, что я капризный и чувствительный, как лиса, виляющая хвостом.

— Я обработаю плечо, только если ты придёшь в нашу спальню. Понял? — спокойно спросил Кан Ёльджин.

Он вопросительно поднял и опустил брови, ожидая моего согласия. Эта абсурдная ситуация настолько меня ошеломила, что я потерял дар речи и лишь закусил губу.

Он говорит о том, чтобы я обработал его рану, но почему в его глазах такой странный блеск, такое нездоровое любопытство?

— Ну? — спросил он. — И что ты собираешься делать?

Он потёрся острым подбородком о своё плечо. Стоило ему пропустить хотя бы день бритья, как появлялась жёсткая щетина. От трения раздался звук, похожий на скрип наждачной бумаги.

Кожа, должно быть, была содрана, и это наверняка причиняло ему сильную боль. Он вёл себя как сумасшедший. Мало того, что он постоянно меня задевает, он ещё и сам себя калечит, чтобы как-то воздействовать на меня психологически...

— Ты даже не спросишь, как я поранился?

— А мне какое дело?

Он даже плюнул на ладонь и начал растирать плечо. Медленно, с нажимом.

— Ты, наверное, думаешь, что я схожу с ума. Да просто упал с мотоцикла и ободрал плечо. Таких ошибок я даже в детстве не совершал.

Он расслабил лицо и рассмеялся. Есть же поговорка: самый опасный человек — тот, кому нечего терять. А каков тогда тот, кто смеётся так, словно ему всё равно, даже если он всё потеряет?

— Уф...

Внезапно он нахмурился. Если даже такой, как Кан Ёльджин, морщится от боли, то, наверное, это действительно больно. Я невольно поморщился, будто боль передалась и мне. Если так пойдёт дальше, рана может серьёзно воспалиться.

«Просто… взять и уйти. Сделать вид, что ничего не видел. Какое мне дело до его плеча? Надо просто послать его, сказать, что мне плевать, умрёт он там от боли или нет…» Но слова застряли в горле.

Почему мне всё время вспоминается то, что произошло в универе? То как он закрыл меня собой, спрятав от чужих взглядов. Его феромоны, окутавшие меня, успокаивали и утешали.

И хотя всё это, очевидно, просто игра…

— Я бы помог даже бродячей собаке, если бы увидел, что она истекает кровью, — процедил я сквозь зубы. — Это называется человечностью. А ты для меня — всего лишь бродячий пёс.

— Вот как? Значит, теперь я для тебя бродячий пёс? — Кан Ёльджин оказался крепким орешком. — Иди сюда.

Он осторожно потянул меня за собой. Его большая рука мягко, но крепко сжала моё предплечье, и мы вышли из кухни.

Медленно, шаг за шагом, мы поднимались по лестнице. Я долго колебался, прежде чем сделать первый шаг. Всё равно когда-нибудь пришлось бы подняться по этой лестнице. Ступени винтовой лестницы были невысокими, и подниматься было довольно легко.

Всего-то несколько шагов, а я до сих пор ни разу не пытался сюда подняться. Мы пересекли коридор и оказались на втором этаже.

Здесь было две комнаты. Мы прошли мимо кабинета Кан Ёльджина с плотно закрытой дверью и остановились перед дальней комнатой.

— Входи, — сказал Кан Ёльджин, сжимая дверную ручку и кидая в сторону комнаты.

Я замер, не решаясь переступить порог.

— Это всего лишь второй раз, когда девственник Чон Хиджэ входит в эту комнату, верно? — Его язвительный тон вызвал во мне прилив упрямства, и я шагнул внутрь.

Первое, что я увидел, когда вошёл в спальню, было огромное пространство. В центре комнаты, оформленной в тёмных тонах, стояла кровать размером чуть ли не с футбольное поле. Рядом располагался шкаф и гардеробная.

— Иди сюда.

Кан Ёльджин достал аптечку из кладовки и отнес её к кровати. Кровать прогнулась под его тяжестью. Он жестом позвал меня, дважды хлопнув по матрасу. Я же продолжал смотреть на свои ноги, переминаясь с носка на носок.

— Что, боишься, что я тебя съем? — издевательски спросил он, словно я боялся подойти к нему.

Я сжал кулаки и медленно подошёл. Опустился на матрас. Открыл аптечку и достал бинт, антисептик и мазь.

Я читал инструкцию к мази, когда почувствовал на себе его пристальный взгляд. О чём он думает? Под этим взглядом мне стало трудно дышать, словно меня связали. Я пытался не обращать внимания, но это было непросто, учитывая, что он был прямо надо мной.

— Знаешь, как давно ты не был в моей постели? — ухмыльнулся Кан Ёльджин.

Я постарался не смотреть на свадебную фотографию у него за спиной.

«Мне просто нужно сделать то, что нужно, и поскорее уйти отсюда», — подумал я и, собравшись с духом, начал действовать, словно робот.

Взял пинцетом ватный диск, смочил его антисептиком и начал осторожно протирать рану на плече. На его загорелом теле ярко выделялась багровая плоть, словно трещина в броне. Рана была глубокая, местами кожа была содрана до мяса.

Я осторожно нанёс мазь. Мне самому стало больно, и я невольно поморщился.

— Уф…

Я закусил щеку и сосредоточился на своей работе. Он уткнулся носом в мою шею.

— Я хочу тебя, — прошептал он хриплым, тягучим, словно растопленный горький шоколад, голосом. — Когда ты наконец перестанешь ломаться?

— Извращенец… — выругался я и поспешно забинтовал рану, стараясь сделать всё аккуратно, чтобы она не воспалилась и быстрее зажила.

— Какой ты злой, — прошептал он мне на ухо. — Когда ты так смотришь, мне ещё сильнее хочется тебя.

Я оттолкнул его обеими руками.

— Я беременный!

— А ты знаешь, как секс полезен для развития эмоционального интеллекта ребёнка? Врачи говорят, что во втором триместре всё можно.

Закончив с перевязкой, я поспешно отпрянул. Вот же бесстыжий тип! Наверняка он специально затащил меня в свою спальню! Но он схватил меня за руку, повалил на спину и навис сверху.

— Я же говорил, что не насиловал тебя.

Я, растрёпанный и взъерошенный, посмотрел на него снизу вверх. В горле першило, словно застряла рыбья кость, и я процедил:

— Я что ли?

Кан Ёльджин улыбнулся. Казалось, он сейчас скажет: «Что за чушь? Конечно, это ложь!». Но его следующие слова меня ошарашили.

— Я лишь трахал тебя и при этом грязно ругался.

Он потёрся своей эрекцией о мою ногу. От этого прикосновения к нежной коже внутренней стороны бедра у меня закружилась голова, и я зажмурился.

— Почему ты всё время спрашиваешь, насиловал ли я тебя?

— Из-за того, что ты так себя ведёшь…!

— Ты всё равно ничего не помнишь. Может, мне просто сделать то, что хочется? Думаешь, я пожалею? — с этими словами Ёльджин медленно запустил руку мне под одежду. Его пальцы коснулись моего набухшего соска.

И всего-то маленький кусочек плоти, а… — Ах… — тихий стон сорвался с моих губ от пронзившей меня дрожи.

Я невольно выгнул спину, и сильная рука Ёльджина обхватила мою талию, притягивая меня ближе. Его прикосновение обжигало, но при этом он был осторожен, стараясь не задеть мой округлившийся живот.

— Именно. Ты же любишь, когда я трогаю твою грудь, — ухмыльнулся Ёльджин, обнажив зубы. В его ленивой улыбке и горящих глазах читалась угроза.

Его рука скользнула вниз, к паху, и расстегнула молнию. Из прорези выскочил тёмно-красный член.

С кончика головки сочилась прозрачная жидкость, похожая на разбавленную мочу. Ёльджин обхватил толстый ствол рукой и начал двигать ею вверх-вниз.

Липкая жидкость стекала по стволу, смачивая волосы на лобке. Прозрачная смазка, которой полагалось увлажнять отверстие омеги, теперь обильно текла по его бедру, делая кожу блестящей.

— Ха… Кх… Ха…

Его большие ступни топали по полу. Он то резко выпрямлял ноги, то поджимал их, словно не находя себе места.

Ёльджин тяжело дышал, как загнанный зверь. Его хриплое дыхание было таким громким, что обжигало мне уши.

— Ха… Чон Хиджэ…

Он прерывисто произносил моё имя, и от этого звука у меня горели щёки.

— Открой рот шире… Шире, говорю… М-м…

Что творилось у него в голове, пока он дрочил? Все его слова были непристойными и заставляли краснеть.

Мышцы на его бедрах то напрягались, угрожающе выпирая, то расслаблялись, и так снова и снова. Другой рукой он схватил меня за волосы и притянул к себе. Его твёрдый, возбуждённый член упёрся мне в горло.

— Уф… ф! — Меня чуть не стошнило. Я пару раз ударил его по бедру, умоляя отпустить, и Ёльджин вытащил свой член, целуя меня в губы.

— Хочешь, чтобы я так делал с другими? — ухмыльнулся он, самодовольно издеваясь. — Чтобы они смаковали меня, как лакомство?

— Ублюдок…

Он взял мою руку, в которой я всё ещё сжимал его член, и начал двигать ею ещё быстрее и сильнее. Он так яростно дрочил, что казалось, сейчас оторвёт себе член. Внезапно мне в лицо брызнула белая струя спермы. Я отшатнулся, как от удара.

— Блять… Чон Хиджэ?..

Стиснув зубы, я выскочил из спальни. Моё лицо пылало. Он вёл себя как настоящий извращенец, одержимый лишь своими инстинктами.

Но ещё больше меня тошнило от себя самого. От того, что я связан с этим ублюдком… стоило мне почувствовать его возбужденные феромоны, как мои штаны тут же становились мокрыми.

***

В ту ночь мне снова приснился Ёльджин. Он появлялся в моих снах с завидным постоянством, словно призрак, стирающий порог моей комнаты.

— Чёрт возьми, ты сексуален.

На этот раз он был с забинтованным плечом, что делало сон ещё более реальным. И волосы у него были не коротко стриженные, как обычно, а длинные, зачёсанные назад, как сейчас.

Он нежно душил меня, одновременно безжалостно вбиваясь в моё тело. И что самое ужасное — я чувствовал, как пытался удержать его внутри, двигаясь навстречу.

— Боже, я хочу умереть, — простонал я.

Я не понимал, был ли это кошмар или же просто очень реалистичный эротический сон.

Проснувшись посреди ночи, я чувствовал себя совершенно опустошенным. Я не мог сомкнуть глаз до самого утра, и под глазами залегли темные круги.

Говорят, длинный хвост легче прищемить. У Ёльджина всегда была звериная чуйка. Он делал вид, что его травма — пустяк, и лишь зевал, но стоило мне поцарапаться, он поднимал шум на весь дом. Я не мог даже заусенец оторвать без его ведома.

Мне не следовало больше делать ничего подозрительного.

И как назло, именно сейчас пришло сообщение от Сону:

[Хиджэ, ты где?]

[Я дома]

Я тихонько печатал ответ, прислушиваясь к тому, что происходит за дверью мастерской. Мой взгляд был прикован к двери. Однажды, когда Ёльджин вошёл без стука, я ударил его по спине игрушечным молотком.

[Я не ел ничего со вчерашнего дня ]

[Я голоден…]

Я посмотрел на сообщение с тревогой. В наше время можно легко перевести деньги, даже не зная номера счёта, у всех есть мессенджеры, а у него нет.

Когда я впервые услышал об этом, мне стало его жаль. Теперь я понимаю, что значит быть отрезанным от мира.

К тому же, я не хотел просто давать ему деньги. Мы всё-таки друзья, и нужно соблюдать определённые границы.

[Сейчас пойду на подработку с доставкой, но так голоден, что нет сил]

[Хочу ещё того шоколадного торта, что ел вчера, лол]

[Хочу умереть]

[Лучше бы я вообще не пробовал его ]

[Зря я его ел…]

Я вздохнул. Сону писал, что из-за вчерашнего торта ему стало ещё хуже, и я невольно погрузился в раздумья.

Я прекрасно понимал его чувства. Если бы я никогда не имел чего-то, то не чувствовал бы такой опустошённости, теряя это.

Ладно, шоколадный торт.

Просто куплю ему торт и уйду…

Я накинул кардиган и хотел было выйти из дома, как вдруг столкнулся на кухне с Юнхе.

— Юнхе…

Она подняла на меня глаза, перебирая ростки фасоли.

Нервно покосилась на часы. Казалось, она пыталась угадать, когда вернётся Ёльджин. Да, Юнхе знала, как сильно я его боюсь…

— Я… я пойду прилягу. Мне нехорошо.

Юнхе понимающе кивнула, и я, успокоив её, сделал вид, что иду в свою комнату. Я нажал на ручку, закрывая за собой дверь, но не стал запирать её на ключ. Затем, стараясь не шуметь, вышел из комнаты.

— …

Я спрятался за стеной и наблюдал за кухней. Юнхе готовила ростки фасоли, добавляя кунжутное масло и соль. Она была так увлечена процессом, что я смог незаметно проскользнуть к выходу.

На парковке, как всегда, стояли машины. Я попросил ту же женщину, что подвозила меня до свалки, отвезти меня в город.

— Ох, сынок поступил в университет, а там столько расходов… Спина не разгибается, — пробормотала она, давая понять, что ей нужна плата за услугу.

На этот раз вместо часов я отдал ей одну из своих запонок. Она стоила несколько сотен, но в этом доме деньги всё равно валялись без дела.

Меня высадили недалеко от мотеля, и я поспешил к Сону. Лодыжка саднила при каждом шаге, но времени терять было нельзя.

Наконец я добрался до его комнаты. Проходя мимо грязных входных дверей и захламлённых обувниц, я почувствовал тошноту. Меня передёрнуло от этой странной реакции моего организма.

Я позвонил Сону, и он тут же открыл дверь. Я протянул ему торт, и он жадно схватил его, не отрывая глаз от шоколадной глазури.

— Спасибо, Хиджэ!

Сону поставил торт на стол и набросился на него. Он зачерпывал ложкой огромные куски и запихивал их в рот, словно не ел несколько дней. Он ел так быстро, что почти не дышал…

— Это так вкусно! Ты раньше часто покупал мне такие. Я иногда вспоминал этот вкус, но жалел денег, — сказал Сону, отправляя в рот полную ложку торта. Я смотрел, как его губы пачкаются шоколадом.

— Ты два года совсем не выходил на связь?

— Ага, я же говорил, Ёльджин не давал мне к тебе подобраться.

Лицо Сону не изменилось, но что-то в нём было другое. Наверное, жизнь потрепала его, оставив свой отпечаток.

— Он практически держал тебя взаперти, ты знаешь?

— Держал взаперти…

Если вспомнить Ёльджина в те времена, то он вполне мог держать меня взаперти. Запереть в удобном ему месте, кормить тем, что ему хочется, одевать в то, что ему нравится… Я был для него как игрушка, как кукла.

— Возможно, — ответил я, вспоминая вкус вчерашней лапши. — Даже сейчас он, наверное, сдерживает себя с трудом.

Но я не должен поддаваться на его уловки. Нужно взять себя в руки, Чон Хиджэ.

И ещё этот сталкер… Неужели он существует на самом деле? Я практически никого не знал, кроме тех, кто вращался вокруг Ёльджина, поэтому мне не у кого было спросить.

— …Он говорил, что у меня был какой-то сталкер.

— Сталкер? — Сону недоумённо посмотрел на меня. — О чём ты говоришь? — На его наивном лице читалось искреннее непонимание. Тёмные глаза и круглые брови — он совсем не изменился.

— Ёльджин сказал, что за мной следил сталкер, — произнёс я, не упоминая о том, что из-за этого я попал в аварию.

Мне не хотелось обременять Сону своими проблемами. Ему и так хватало своих забот.

— И под этим предлогом он запер меня дома.

— А может, это всё просто выдумки? — Сону вздохнул и покачал головой. — Чтобы контролировать тебя. Ну кто станет за тобой следить?

Я кивнул.

— Да, наверное.

Ёльджин всегда был одержим мной. Он сходил с ума, если я выходил из-под его контроля. Он хотел знать обо мне всё: где я, что я делаю, что ем…

— …Мне пора идти.

Я посмотрел на часы — прошло уже полчаса. Даже такое короткое время я не мог провести свободно, словно был рабом, лишенным всяких прав. Я уже собирался уходить, когда Сону схватил меня за рукав.

— Прости, Хиджэ…

— Что такое? — спросил я, видя, как он смущённо теребит воротник.

Он спросил, не могу ли я купить ему колы. Он говорил это так, словно чувствовал себя виноватым, и нервно теребил дырку на своей футболке. Я прикусил губу. Кола стоила всего пару тысяч вон. Наверное, ему было очень стыдно просить меня об этом.

— Извини, что всё время прошу тебя о чём-то…

Мне стало жаль Сону. Он стёр себя с лица земли, чтобы оплатить операцию матери, он жил как невидимка, без имени, без прошлого.

Каково это — быть живым, но иметь собственный склеп? Я чувствовал не жалость, не сочувствие, а настоящую грусть.

Возможно, я видел в Сону своё отражение. Моя семья, которая была моей лишь формально, мать Сону, разрушающая его жизнь… Наши искалеченные семейные отношения создавали странное чувство общности, мы находили утешение друг в друге.

— Конечно, — ответил я. — И ещё, Сону…

— Что?

— …

Я хотел сказать ему про дневник. Но слова застряли в горле. «Сону, после твоей… смерти… я был у тебя дома… И, кажется, взял твой дневник… Хочешь, я верну его тебе?»

— Нет, ничего, — покачал я головой. Мне не хотелось говорить о его «склепе», пока он стоит передо мной живой и здоровый.

Решил, что отдам дневник позже.

— Какую колу ты любишь?

— Кока-колу. Пепси слишком сладкая, как будто детский сироп пьёшь.

***

Сону ушёл на работу, и я отправился домой. Небо затянуло тучами, и казалось, что вот-вот пойдёт дождь. Становилось темно и мрачно.

Выйдя у дома, я увидел знакомую машину и замер. Ёльджин. Он вернулся, пока меня не было.

GPS-трекер не работал, когда телефон был разряжен. Значит, телефон Ёльджина был выключен. Чёрт! Я зажмурился.

Если я сейчас войду в дом, трекер завибрирует. Ёльджин сразу спросит, что это, а если он полезет в мой карман… Мне стало страшно.

С замирающим сердцем я открыл дверь и вошёл в дом. В тот же момент раздался раскат грома.

— Где ты был, дорогой? — послышался голос из темноты. Ёльджин.

— Я… я был в университете, делал задание, — пробормотал я.

Снова раздался гром. Вспышка молнии осветила комнату. На столе лежал мой альбом для рисования. Мои рисунки, сделанные левой рукой, мои мысли — всё это было в руках Ёльджина.

— Один?

— Д-да, один.

Ёльджин медленно поднялся с дивана и направился ко мне. Его мощные руки напоминали лапы какого-то зверя.

— Ты ушёл, не сказав ни слова, потому что я тебе надоел? — тяжело дыша, спросил он, и вены на его большой шее вздулись. — Я же говорил тебе, что у тебя есть сталкер!

Опять этот сталкер…

— Какой ещё сталкер?! — воскликнул я.

Ёльджин приблизился ко мне и уткнулся носом в мою шею, словно принюхиваясь. Его горячее дыхание обжигало кожу.

— Сталкер душил тебя! Тебя похитили!

Похитили… Сону говорил, что это Ёльджин держал меня взаперти. Если сталкер и существовал, то он ничем не отличался от самого Ёльджина. Тогда зачем мне оставаться с ним? В этом не было никакого смысла.

— Ёльджин, — тихо позвал я. Мой голос эхом разнёсся по комнате. — Ты точно ничего от меня не скрываешь?

Скажи мне! Если тебе есть что сказать, то скажи сейчас же!

— Нет, ничего такого, — ответил он.

За его спиной проплыла тёмная туча, на мгновение погрузив комнату в темноту…

Глядя на его лицо, которое вновь стало видно после вспышки молнии, я снова прикусил губу.

Где правда, а где ложь? Суп, приготовленный его руками, признания под луной, обещания защитить меня — всё это ложь?

Насколько сильно я верил ему до потери памяти?

Больше всего меня пугало то, что с течением времени мне всё больше хотелось просто верить всему, что говорит Кан Ёльджин. Я был беременен, слаб, и мое сердце становилось таким же мягким и уязвимым. Тем более что Сону, которого я считал погибшим, был жив.

— Дорогой, — снова заговорил Ёльджин своим приторно-ласковым тоном, от которого меня начинало тошнить. Эта фальшь, эта попытка скрыть правду — у меня разболелась голова.

— …Ты… ты точно ничего не скрываешь?

Если бы он хоть раз был честен со мной! Сказал бы, что Сону жив, что это он сбил меня машиной…

Тогда… тогда я бы…

— Что я могу от тебя скрывать, Хиджэ? — его слова разрушили все мои надежды.

Я опустил плечи.

— Ты лжёшь.

— Что с тобой происходит? Что ты такое услышал? С кем ты виделся? — Ёльджин словно обвивал меня своими словами, как змея. — Ты хочешь свести меня с ума?

«Пожалуйста, скажи мне правду, я не хочу заблуждаться. Кто это был? Тот, кому ты позволил почувствовать запах своих феромонов?» — шептал он, пытаясь соблазнить меня и сбить с толку.

Всё это — сплошная ложь. В его словах не чувствовалось ни капли искренности.

И тогда я, наконец, решился произнести правду, которую так долго скрывал. Если бы я продолжал держать её в себе, то точно сошёл бы с ума.

— Почему ты не сказал мне, что я попал в аварию, бросившись под твою машину? — Как только я произнёс эти слова, нас окутала мёртвая тишина.

— …

— …

В жизни не сталкивался с такой гнетущей тишиной. Я жадно поглощал её, словно расхититель гробниц, пробирающийся вглубь погребения.

Я посмотрел в глаза Кан Ёльджина. Темные, бездонные глаза. Чувство, которое я увидел в них…

…было чувством падения.

Ощущение, будто летишь в бездонную пропасть. Что же заставило его погрузиться в такую пучину?

— Откуда ты знаешь?

Я ничего не ответил, просто смотрел на него. Когда мышцы шеи начали деревенеть от напряжения, он наконец заговорил. Хриплый, влажный звук.

— Эй.

Ёльджин позвал меня. Голос, царапающий горло, словно что-то вот-вот взорвется внутри.

Он так ко мне обращался впервые с тех пор, как я потерял память. Что сказать… такое чувство, будто с него сорвали маску.

Ёльджин, всегда скрывающийся за толстой бронёй, сбросил один из своих защитных слоёв… сбросил маску притворства.

Он надвигался на меня, и я, испуганный тенью, упавшей на мои ноги, отшатнулся. Каждый его шаг ко мне заставляет меня отступать на два.

Один шаг, два, четыре…

Меня охватило уныние от осознания того, что любой путь в итоге приводит в тупик. Спиной я упёрся в стену.

Какое холодное ощущение. Я крепко зажмурился.

— Я же спросил, откуда ты знаешь?

— Память вернулась.

Нет, никакой памяти не вернулось. Я просто узнал, восстанавливая цепочку событий.

Кадык Ёльджина дёрнулся. Его взгляд забегал от неверия.

— Как… как вернулась память…? — С каждым моим словом Ёльджин всё сильнее кусал губу, зажав большой палец между зубами. Он выглядел очень встревоженным.

— Мне приснился сон. С тобой. — Он снова начал проваливаться в бездну. Закрыл лицо огромными ладонями, издав глухой звук. — Он был таким реалистичным, как будто всё произошло вчера. После него оставалось мерзкое ощущение.

Я приправил правду ложью.

Во всех моих снах мы непристойно сплетались телами, словно звери, движимые лишь похотью, стонали и извивались в экстазе…

— Мне приснилось, как меня сбивает твоя машина. — Ёльджин резко зажал пальцами свой прямой нос. Было видно, как дрожат его кончики пальцев.

— И эта нога… я повредил её совсем не от удара твоей машины. — Загнанный в угол, я наконец смог вдохнуть полной грудью и сделал два шага вперёд. Наклонил голову, приблизившись к шее Ёльджина.

— Ты пытался покончить с собой, бросившись под твою машину, верно? Ты говорил, что мы были счастливы, но почему я пытался покончить с собой? Это и есть твоё счастье? Это и есть твоя правда, в которой нет ни капли лжи?

Резкие черты лица Кан Ёльджина исказились. Он был потрясён. Его глаза лихорадочно метались. Наконец, он тяжело вздохнул, хватая ртом воздух.

— Это была депрессия беременных.

Я пристально посмотрел на него.

— …Что?

Нет, нет, нельзя верить этому взгляду. Он уже лгал мне. Ложь можно выдумать сколько угодно раз. Я должен быть настороже.

— А нога тогда…?

Глаза Ёльджина потемнели от печали. Глядя в них, я чувствовал, как задыхаюсь от этой бездонной, непроглядной тоски.

— Как я её повредил?

Я не отводил от него взгляда, и в итоге Ёльджин первым опустил глаза.

— …Упал с лестницы. Случайно.

— Я тогда тоже пытался покончить с собой?

— Нет. Точно нет. Тогда это была чистая случайность. — Ёльджин не поворачивал головы, лишь искусно отвёл взгляд. Обычно, когда снимаешь слой за слоем, внутри обнаруживается чистая, истинная сущность. Почему же между нами только эта кислая, затхлая и грязная вонь?

— Ты говорил, что мы были счастливы, — прошептал я так, чтобы только Ёльджин мог меня услышать, — тайно, словно делясь секретом, который другие высмеяли бы.

Чтобы не стать посмешищем, я понизил голос.

— Ты говорил, что мы счастливы, а сам…

Я ошеломлённо открыл рот и медленно опустил взгляд на свой живот. Я из тех, кто не полнеет, поэтому, если не присматриваться, сложно было заметить, что я беременный.

Но теперь любой мог увидеть, что я ношу ребёнка. И по фигуре, и по моим жестам.

— Я чуть с ума не сошёл от горя. Я думал, ты правда умер… вместе с моим ребёнком.

Ёльджин схватился за голову, словно от невыносимой боли. Его лоб был нахмурен, а брови сведены от страданий.

— Я… я не хотел этого ребёнка?

— …Нет.

Ёльджин сказал, что ни разу не хотел его. Его взгляд был таким сложным, что казалось, будто кто-то сжал кулак у меня в горле. Пищевод горел, а в груди похолодело, словно там вспыхнул пожар.

— Хотел сделать аборт.

— Зачем?

— Это был ребёнок, зачатый по моей ошибке. Чёрт, у тебя как раз началась течка…

Я спросил, но почему-то казалось, будто это не мои слова.

— Ты сказал, что не сможешь полюбить этого ребёнка.

Я молча проглотил этот горький ответ. Это были мысли и слова, которые мог бы произнести я сам.

Да, я действительно был несчастен. Я не хотел этого ребёнка. Поэтому… поэтому я и бросился под машину, будучи беременным. Разбросанные кусочки пазла начали вставать на свои места.

— Значит…

Я замолчал, пытаясь собраться с мыслями, а затем продолжил:

— Значит, я любил тебя, Ким Сону покончил с собой, лишившись глаза из-за своей матери, а мой отец погиб в результате несчастного случая в ванной?

— Да, — ответил Ёльджин с таким лицом, словно выносил приговор. Причём он был и судьёй, и приговорённым к смерти, и палачом. Всё в одном лице.

— И я… я не был рад моей беременности даже до того, как я потерял память?

— Да. Поэтому, когда ты потерял память, я подумал, что это мой шанс. Я хотел всё исправить.

Ёльджин продолжал говорить, но пропасть между нами казалась слишком глубокой. Возможно, это была сажа, оставшаяся после двух лет. Как будто росток срезали под корень. Из места среза сочилась кровь. Жгло, саднило, ныло.

— И больше никакой лжи?

— Говорю же, нет.

Он сказал, что нет. Я медленно опустил глаза.

Почему в груди так жжёт, словно меня режут ножом? Может, Ёльджин, отнимая у меня доверие, ранил моё сердце? Я медленно размышлял.

— Хиджэ, почему ты… — Ёльджин медленно оглядел моё лицо. — Почему так смотришь? Что-то случилось?

Я не ответил. Мне было слишком больно от этой муки. Эта боль грозила поглотить меня целиком, и я почти хотел поверить, что всё, что он сказал, — правда.

Но, Ёльджин, зачем нужно было инсценировать смерть Сону?

Если я спрошу тебя об этом, ты ответишь. Неважно, будет ли это правдой или ложью. Но чтобы спросить, я должен сначала сказать тебе… сказать, что знаю, что Сону жив.

Однако Сону умолял меня этого не делать.

Всё, что мне оставалось — молчать.

Тусклый хрусталь люстр, режущая глаз роскошь нарядов, притворный смех… Я чувствовал себя опустошённым, почти лишившимся души.

Почему здесь так много людей?

Всего лишь открытие поля для гольфа. Вечеринка проходила на самом большом в стране круизном лайнере. Это была грандиозная вечеринка на корабле, на которую съехались знаменитости, репортёры светской хроники и даже политики.

Знаменитостям и политикам продали дорогие VIP-билеты, а журналисты пришли сюда за эксклюзивными сплетнями. Они рылись в этой грязи, как голуби в мусоре на улицах. Мерзкий мир.

— Спасибо, что пришли.

И в центре всего этого был Ёльджин. В изысканном костюме он встречал гостей.

Обычно он одевался во всё чёрное, но сегодня на нём была белая рубашка и красная бутоньерка. Он словно показывал своё намерение выйти из тени. Наслаждался жизнью преуспевающего мужчины.

— Благодарю вас за то, что нашли время прийти, — Ёльджин улыбался, растягивая губы в улыбке.

Безупречно ухоженный, блистающий, возвышающийся над остальными, он походил на льва, царя зверей.

Молодого льва, полного сил, только что взошедшего на престол.

А я стоял в десяти шагах от них.

Конечно же, Ёльджин не хотел оставлять меня одного ни на секунду, но я сослался на ребёнка.

«Прости, но я сегодня совсем не могу ходить. У меня всё время сводит ноги».

Стоило мне сказать это и нежно погладить живот, как Ёльджин смотрел на меня с такой нежностью, словно я был воплощением родительской любви.

«Милый, ты прекрасен и чертовски сексуален даже когда просто сидишь. Так что просто сиди и радуй мой глаз».

С какой же надменностью он это говорил.

И вот теперь я сидел в VIP-зале, обхватив руками заметно округлившийся живот. В этой комнате с пуленепробиваемыми стёклами я чувствовал себя словно в клетке.

Я видел всё, что происходит снаружи, но при этом ощущал, как сильно Ёльджин стремится отделить меня от остальных.

Я смотрел на сияющего Ёльджина.

Над головой взрывались фейерверки, вспыхивали фотокамеры. В бассейне плескались люди в откровенных купальниках. Кто-то курил кальян, кто-то надувал воздушные шарики и смеялся.

Разве не такой жизни хотел Ёльджин?

Я медленно закрыл глаза и снова открыл их. Почему, глядя на всё это, я вспоминал тех, кто живёт, словно кроты, зарывшись в землю?

Например, Сону.

Мне вспомнилось его нежное лицо, у которого жестокий мир отнял даже имя.

— …

Я опустил взгляд на свой живот.

Через три месяца он появится на свет. Ребёнок Ёльджина. И всё наследство моего отца перейдёт к нему.

Меня охватило головокружение. Я отвернулся, посмотрел на далёкий горизонт ночного моря…

Внезапно мои мысли прервал чей-то голос.

— Хиджэ!

Резкий голос донёсся из-за стекла. Он звучал как стук острых каблуков по полу. Я быстро повернул голову, нахмурившись. Мне не нужно было видеть лицо, чтобы понять, кто меня зовёт.

За стеклом появилась женщина в красном коктейльном платье с иссиня-чёрными волосами. У нас не было ничего общего, разве что бледная кожа, как будто мы никогда не видели солнца.

Она напоминала вампира.

— …Нуна Хиджу.

Моя сводная сестра. Виолончелистка, которая постоянно уводила чужих парней, любила развлечения, внезапно объявила о свадьбе, а через неделю развелась.

И она без зазрения совести отбирала у меня всё. Забирала мои карманные деньги, которые мне давал мой скупой отец, отбирала деньги на учебники и краски. Когда у неё было плохое настроение, она била меня по щекам или выливала мне на голову холодный кофе, пока я спал.

Она постоянно создавала проблемы, но при этом была многообещающей виолончелисткой и гордостью отца.

Что она здесь делает? Ёльджин не мог её пригласить…

Она приближалась, цокая каблуками, а я сжимался от страха. Меня словно накрывало лавиной воспоминаний о прошлом, полном насилия.

Едва завидев её развевающиеся, словно волны в ночном море, волосы, я медленно поднялся, словно механизм, у которого щёлкнула кнопка, и, обхватив живот, поплёлся назад.

— Что вам нужно? Сюда нельзя, — преградил мне путь охранник.

— Ха! — грубо усмехнулась Хиджу. — Я его сестра, старшая сестра.

Она грозно посмотрела на меня, словно пытаясь надавить. Я нехотя вздохнул и кивнул.

— Да, это моя сестра.

Дверь в VIP-зал открылась с щелчком и тут же закрылась за моей сестрой. С той стороны остался её вечный спутник, Хисон.

— Ты с ума сошел! Совсем рехнулся! — закричала Хиджу, и я невольно прикрыл живот рукой.

Ёльджин стоял спиной к нам, окружённый людьми.

— Как ты сюда попала?

Хиджу презрительно усмехнулась, кривя ярко-красные губы.

— Я VIP-клиент.

Вот же ублюдок! Она даже не считает меня родственником, зато ей VIP-обслуживание!

Она сняла солнцезащитные очки и зацепила их за волосы, бормоча что-то о том, как это возмутительно. От неё исходил сильный аромат роз — дорогой и изысканный, не сравнимый с моим, — но у меня от него разболелась голова.

— …Нуна, у меня правда голова болит, я… — я хотел сказать, что не хочу с ней разговаривать, но она меня перебила:

— Ты правда собираешься рожать этого ребёнка?

От её резкого голоса у меня зазвенело в ушах. Я медленно перевёл взгляд на охранников за дверью, но Хиджу уже нажала кнопку, включающую шумоподавление. Они могли видеть нас, но не слышали ни слова.

— Ха, знаешь ли ты, как отец заработал эти деньги? — Кто бы говорил, будто он горбатился на земле. Большая часть его богатства нажита преступным путём: незаконные фонды, уклонение от уплаты налогов, взяточничество…

Я пытался вернуть эти деньги обществу, но в ответ получал лишь ушат грязи. Если подумать, смерть в ванной от удара током была слишком лёгкой для него.

— Точно. Такой ублюдок не заслуживал даже думать об этих деньгах.

В этот момент в комнату ворвался Хисон, младший брат Хиджу. Он был с ног до головы одет в дорогие бренды, словно в доспехи, и от него сильно пахло детской присыпкой.

Пути к отступлению были отрезаны. Что они собираются делать? Они всегда были безразличны ко мне. Я инстинктивно обхватил живот руками, продолжая наблюдать за ними. Несмотря на охранников у двери, я чувствовал, как внутри меня включается защитный механизм.

Они были одержимы тщеславием и думали только о деньгах. Наверняка, если заглянуть к ним в головы, то там можно увидеть только золото и пачки денег.

Деньги, деньги, деньги… Их жизнь вращалась только вокруг денег. Я иногда думал, что они лопнут от жадности. Их животы были полны тщеславия, самомнения и хвастовства.

— Когда я услышала про твою аварию, то подумала, что ты, наконец, взялся за ум, — я вздрогнул. — Я даже удивилась твоей сообразительности, но ты и это провалил, — он скривился.

— От такого-то удара ребёнок должен был вылететь. Видно, ублюдок Ёльджина, живучий, как таракан.

БА-БАХ! В небе вспыхнул очередной фейерверк, толпа взревела от восторга, а я, затаил дыхание.

Она повысил голос:

— Конечно, кому захочется рожать от этого мясника? Я тебя понимаю. Хотя я бы на твоём месте не вляпался в такую глупость.

Как она умудряется так легко бить по больному? Я никогда не мог этого понять. Она всегда была такой.

— Слушай, насчёт твоего муженька Ёльджина…

Хиджу подошла ко мне вплотную. Охранники у двери напряглись, готовые вмешаться. Хиджу успокоила их обворожительной улыбкой и обняла меня за плечи.

— Фу, ты вообще моешься? От тебя так и разит феромонами, воняет твоим Ёльджином.

Она зажала нос пальцами и скривилась.

— Дешёвки, нашли друг друга. Никогда не встречала такой отвратительной смеси запахов, — продолжала она, качая головой. — У отца совсем не было вкуса. Почему он связался с какой-то домработницей …

Я молча слушал её оскорбления. Они уже были привычны.

Один и тот же репертуар, повторяющийся изо дня в день, уже наводил скуку.

Как-то раз Хисон сказал мне: «От тебя несёт тряпками, потому что твоя мать вечно драит ими наш дом».

Эти слова эхом отдавались у меня в голове, я опустил глаза, чувствуя тяжесть в груди.

Вдруг я резко поднял голову, услышав её следующие слова:

— В общем, этот ублюдок Ёльджин отправил мне и Хисону завещание.

— …Что?

— Как только отец составил завещание, он сразу же отправил его нам.

— Я тогда работала в Калифорнии, ты представляешь, как я обалдела? — Хиджу фыркнула. — До сих пор не могу в это поверить! Как он мог оставить всё какому-то ублюдку, а не своей семье… Хотя, с другой стороны, я его понимаю, — она начала нести какую-то чушь. — Этот старик был так привязан к своим деньгам, что хотел забрать их с собой в могилу. Вот и отдал их тебе. Всё равно он не смог бы их потратить на том свете. Просто подачку бросил, тебе, самому жалкому.

Браслеты на её запястье звенели, когда она обнимала меня.

— Ты представляешь, как я разозлилась?

— …

— Я тут же собрала вещи, даже не взглянув на своего малыша, и первым делом помчалась в наш дом в Пхёнчхане.

Нуна всегда была любимицей отца. Высокая, красивая, отличница. Но она потеряла его любовь после развода. Брак, о котором знали все, распался из-за измены нуны.

Из-за этого развода её не пустили обратно в дом в Пхёнчхан.

В детстве мы все жили вместе в этом доме: отец, мачеха, сводные братья и сёстры, прислуга, я и Ёльджин.

Но к тому времени, как я потерял память, семья уже распалась. Отец, мачеха и Кан Ёльджин…

Хисон, избегая отца, уже жил отдельно, а мачеха часто уезжала, проводя по несколько ночей на своей вилле в Паджу.

Постепенно дом опустел, и в нём остались только я и Ёльджин.

— И знаешь, что я увидела, когда пришла домой? — медленно проговорила Хиджу.

Я нервно покачал головой, сглотнув.

— Кан Ёльджина.

Я моргнул. Что в этом такого? Ёльджин жил в доме отца, это же нормально. Почему она говорит об этом так серьёзно?

— Объясни нормально…

Хиджу огляделась по сторонам и понизила голос:

— Ты знаешь, какой это был день?

Я медленно покачал головой. Её следующие слова заставили меня широко распахнуть глаза. За окном раздавались взрывы фейерверков.

— День смерти отца.

Что?.. Я не сразу понял смысл её слов, мой разум был словно в тумане.

— Ч-что ты…

— Да, этот ублюдок Ёльджин был в доме в день смерти отца, — нуна сделала шаг ко мне. Цокот её каблуков эхом отдавался в моей голове, причиняя боль.

— Но Кан Ёльджин сказал мне, что он был в Шанхае.

— Вот именно. Значит, он отправил туда кого-то другого.

И снова её слова ранили меня, как нож. Я молча смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова, охваченный шоком.

— Ты представляешь, как я была удивлена? Я проверила расписание Ёльджина, там было написано, что он улетает в Шанхай. Я решила тайком пробраться в дом… — она выругалась. — …чтобы найти это чёртово завещание и разорвать его в клочья. Но кого я увидела? Этот ублюдок спокойно разговаривал по телефону в гостиной!

Эта информация была слишком ошеломляющей. Я просто стоял с открытым ртом, не веря своим ушам.

— Хорошо, что я забралась в дом через окно… В общем, я пошла на второй этаж искать завещание. И что ты думаешь, я там увидела?

Она придвинулась ко мне вплотную и огляделась по сторонам.

— Отца… мёртвого… в ванной!

У меня ёкнуло сердце. Я пошатнулся, теряя равновесие.

В день смерти отца Ёльджин не был в Шанхае. Нуна тоже была в доме. Она всё видела.

Меня охватила дрожь. Я не мог думать, язык еле ворочался.

Хисон, сверкая глазами, добавил:

— Я так и знал, что он на это способен. Физиогномика — это наука, не зря говорят.

С трудом я выдавил из себя:

— Ты говорил мне об этом раньше? — Нуна и её брат тут же замолчали, их глаза расширились, словно я попал в точку. — Значит, не говорили… Почему? Почему вы молчали?

Фейерверки расцвечивали ночное небо, пока я смотрел на ярость в глазах Хиджу.

— Почему вы молчали?!

Вокруг было шумно, но наш разговор оставался тайной, заключенной в стеклянных стенах комнаты.

— Почему вы не сообщили в полицию?

В глазах Хиджу мелькнул страх. Всегда такая самоуверенная и надменная, она вдруг начала нервно кусать губу. Она беспокойно расхаживала по VIP-залу и в какой-то момент пнула ни в чём не повинное мусорное ведро.

Ведро опрокинулось, рассыпав остатки моего сладкого ужина: кожуру гуавы и банана, фантики от конфет. Охранники снаружи дёрнулись, собираясь войти, но я поднял руку, останавливая их. Мне нужно было услышать ещё кое-что.

— Почему вы не сообщили в полицию?! — повторил я.

— П-потому что… я боялась, что меня заподозрят…

— Что?..

Хиджу стиснула зубы, начав грызть ногти.

— Отец запретил мне приходить домой! — выпалила она, сжимая кулаки. Я ошеломлённо слушал. — Поэтому я оставила машину и пробралась через окно. Юнха…она… она пошла в свою комнату…

— …А…

Я открыл рот, чувствуя тяжесть в груди. Так вот почему у Юнха было такое выражение лица… Она была не просто шокирована, увидев смерть, она что-то знала… Она видела нуну.

Передо мной словно опустился занавес, мир потемнел, и я зажмурился.

— Посмотри на него! Хисон был прав, от него так и веет убийцей! — кричала Хиджу.

— Д-да! Почему это должно быть её виной? Он всё равно умер бы от удара током! — вторил Хисон, нервно грызя ногти.

Я тихо вздохнул. Я ни разу не пожалел об отце, который холодно лежал в ванной. И только сейчас я мысленно склонил голову перед его смертью.

Мне вдруг стало грустно от мысли, в каком одиночестве он умер.

Я стиснул зубы, слушая эти невероятно эгоистичные и ограниченные речи. И это его дети? Они так похожи на него.

— Эй, а знаешь, кого я ещё там видела?

Я молчал, сверля Хиджу взглядом.

— Тебя, — произнесла она.

Я убрал руку с живота.

— …Что?..

— Ты вопил как резаный. Я была на втором этаже, но всё равно слышала, — сказала она.

Я?.. Я кричал?..

Я был уверен, что в доме никого не было, а оказалось, что там были ещё трое. Словно кто-то отредактировал видеозапись, вырезав неудобные моменты.

Если бы я вспомнил, что тогда произошло, я бы узнал, убил Ёльджин моего отца или нет. Я проклинал свою тупую голову, которая не могла вспомнить такой важный момент.

Моя потеря памяти была ужасно неудобной. Мне приходилось полагаться только на воспоминания других.

— …Ты кричал: «Как ты мог так поступить со мной?..» — словно жалуясь. Как будто обвинял того, кому доверился, кого любил. Как будто тебя действительно предали.

И кто же меня предал?

— Эй, не догоняешь? Тебя кинул этот ублюдок, — вмешался Хисон, мой сводный брат, который всегда всё у меня отбирал.

Он врывался в мою комнату, душил меня подушкой, натравливал на меня свою злую собаку, запирал меня на чердаке.

Я терпел все издевательства, ни разу не повысив голос. В детстве я думал, что так и должно быть.

Но я так разозлился на Ёльджина…

Насколько же я ему доверял?

— Неважно, в чём он тебя предал. Иди и свидетельствуй, что это Ёльджин убил нашего отца.

Хиджу и Хисон придвинулись ко мне ещё ближе, уговаривая разделить наследство между собой. Они говорили, что у них есть доказательства измены мачехи, поэтому её долю можно будет уменьшить.

Меня поразило, как легко они отзывались о своей матери, как будто она им никто. Как будто вчерашний враг вдруг стал сегодняшним союзником. Меня тошнило от них.

— Я…

— Убийца не может наследовать имущество, — отрезал Хисон.

И тут я подумал: значит, я как минимум соучастник?

Вот чего хотели мои сводные брат и сестра. Хотя, это не было сюрпризом. Они всегда были такими. Они никогда не считали меня своей семьёй.

Они никогда не принимали меня, а теперь вдруг вспомнили о кровных узах. Какое лицемерие.

Но есть кое-что, чего они не знают. Мне всё равно, что отец умер.

Я думал, что Ёльджин солгал мне о смерти Сону из-за своей одержимости и желания контролировать меня. Он не мог вынести мысли, что я вырвусь из-под его власти.

Но если он убил отца из-за денег… Эта жадность делала его таким же, как они.

Неужели вся его нежность и любящий взгляд были лишь притворством ради денег?

…Я чувствовал себя глупо и опустошённо. Моё одиночество было таким ненасытным, что я хватался за любую каплю внимания, не разбирая, что это: грязная вода или помои.

Я впитывал всё это, как губка, питая своё искажённое представление о любви.

Фейерверк закончился. Хиджу и Хисон, словно тараканы, разбежались кто куда.

— Каждый раз, когда я вижу Ёльджина, меня бросает в дрожь… — пробормотала Хиджу, — …словно он хочет меня поглотить.

Хисон, бормоча что-то о необходимости срочно исчезнуть, юркнул в толпу.

Я медленно вышел из комнаты и, как заворожённый, наблюдал за людьми. Вдруг я почувствовал на себе чей-то взгляд и обернулся. Кан Ёльджин смотрел на меня.

— …

Люди сновали между нами, но мы смотрели друг на друга, словно были одни во всём мире.

Я наблюдал за ним как посторонний. Все вокруг двигались, жили своей жизнью, а мы с ним застыли, словно в янтаре, не в силах ни расстаться, ни раствориться друг в друге.

Была ли между нами любовь или нет, сгорела ли она дотла — неважно. Между нами остался след.

Обгоревший, как от пламени. Говорят, что после пожара требуется несколько десятилетий, чтобы все восстановилось. Сколько же времени понадобится, чтобы исчезла эта копоть между нами?

Я смотрел на Кан Ёльджина. В безупречном костюме он напоминал модель с обложки дорогого журнала.

Он подошёл ко мне. Хищник в дорогой обёртке подошёл ко мне, к тому, кто носил его ребёнка. Он опустился передо мной на колени и поцеловал мой безымянный палец — там, где остался след от кольца.

Кан Ёльджин никогда не снимал своего кольца, а я, очнувшись, всегда оставлял этот палец пустым. Моё кольцо валялось где-то в мастерской. Я хотел смыть его в унитаз, но передумал — вдруг пригодится, продам. В этом не было никакого скрытого смысла.

— Я люблю тебя, дорогой — сказал он.

Вот как. Сегодня ты говоришь мне это. Мы снова надели маски, вооружились притворством и смотрели друг другу в глаза. Только так могли поддерживать наши отношения. Знаешь ли ты, что всё вокруг нас трещит по швам, и я постоянно чувствую, как скольжу по этой наклонной плоскости?

— Мы почти у цели, — сказал ты.

Да, в каком-то смысле я тоже чувствую, что достиг чего-то. Хотя, можно ли это назвать достижением? Возможно, я просто бесконечно падаю в этой бездне… и в конце концов разобьюсь. Эта мысль заставила меня невольно вздрогнуть, и я почувствовал, как дёрнулась моя левая рука.

— Не волнуйся, тебе не о чем беспокоиться, — сказал Ёльджин.

Я молча смотрел на него, на Кан Ёльджина в зените славы.

— Что такое? — спросил он, и в его голосе послышались зловещие нотки.

Он зачесал волосы назад, открывая высокий лоб и глубоко посаженные глаза. В их темных глубинах сверкнул знакомый огонёк, тот самый, которым он всегда приковывал меня к себе.

— Что-то вспомнил?

Кан Ёльджин всегда спрашивал меня об этом, словно проверяя, словно следя за мной.

— Нет, — покачал я головой.

Только после этого он широко улыбнулся.

— Хочешь, куплю тебе картину? Говорят, здесь есть работы известных художников, — он взял меня за руку.

Кан Ёльджин, который никогда не держал в руках кисти…

Я слабо улыбнулся и пошёл за ним, осторожно ступая по полу, где недавно кипела жизнь, а теперь всё стихло.

— Купи мне самую лучшую, — попросил я.

— Конечно, — ответил он. — Потерпи ещё немного, мы почти у цели.

«Ты должен был знать, что у любого склона есть две стороны — подъем и спуск.»

Мужчина стоял на верхней палубе круизного лайнера. Идеально скроенная рубашка облегала мощный торс, шёлковый галстук, закреплённый булавкой, плавно колыхался.

Он медленно обвел взглядом окружающее пространство. Под ослепительно сияющим звездным небом люди в ярких нарядах, скрывая свои истинные намерения за фальшивыми улыбками, пытались расширить своё влияние.

Всё это было создано им.

И среди них, словно белая ворона в этой толпе, сидел Чон Хиджэ. В нём росла его частичка.

В простой белой рубашке, темно-синем кардигане и черных брюках он выглядел так, словно вернулся на семь лет и три месяца назад.

У мужчины екнуло сердце. Он подошел к нему, к своему единственному.

— Дорогой, — позвал он.

Бледное лицо обратилось к нему. Карие глаза, всегда вызывавшие в нём странное чувство, посмотрели на него. Длинные, густые ресницы дрогнули, и уголки глаз приподнялись. Взгляд мужчины тонул в каждой ресничке, в каждой линии его бровей.

— Зачем ты позвал меня?

Его глаза улыбались, щёки округлились, но бледные губы оставались серьезными.

Тонкая шея казалась такой хрупкой – казалось, её можно сломать одним движением руки. Ты бы и не сопротивлялся. Мне хотелось проникнуть в тебя, грубо схватить твои мягкие ягодицы, развести их и ворваться, безжалостно овладеть тобой. Твоё тело такое податливое. Стоило лишь коснуться пальцем, как ты тут же становился влажным, жадно принимая меня. Я представлял, как шлёпаю тебя по белой коже, а ты смотришь на меня своими острыми глазами и извиваешься. А потом, наконец, сдаёшься, заливаешься краской стыда и издаёшь прекрасный стон.

Мы занимались любовью по несколько раз в день, неважно, был ли день или ночь. Я не мог насытиться, вновь и вновь погружаясь в твоё стройное тело. Я хотел детей.

Четверых, пятерых… Я мечтал, чтобы в этом мире жили создания, похожие на тебя. Мне не терпелось увидеть, каким станет твоё лицо, когда ты будешь носить моего ребёнка, какое выражение будет у тебя, когда ты будешь кормить грудью нашего малыша.

Именно поэтому я решился на это во время твоей течки. Я выпустил много феромонов, соблазнил полубессознательного тебя, уговаривал и упрашивал. «Скажи, что хочешь ребёнка, прошу. Только тогда я войду в тебя».

Я терзал вход, то вводя, то вынимая головку, пока не добился своего.

И вот, когда я, наконец, поверил, что ты принадлежишь мне… Всё пошло прахом, запуталось в тугой узел, превратившись в полный хаос.

Разрушение – разве не это конечная цель всего? Если у этого чувства, похожего на ненависть, есть имя, то это точно не любовь.

…Хотя, возможно, эта всепоглощающая, жестокая эмоция и есть любовь. Если так, то от неё не убежать.

Ты смотрел на меня сверху вниз, пока я стоял на коленях, и улыбался.

— Купи мне картину.

— Снова самую дорогую?

— Да.

Ты требовал. А я думал о цене картины. Хиджэ, я бы отдал всё, чтобы получить хотя бы частичку твоего сердца.

Хиджэ…

Если бы ты попросил меня вырвать собственные внутренности и положить их к твоим ногам, я бы сделал это с радостью, с улыбкой на лице. Только, пожалуйста, посмотри на меня. Не отворачивайся, взгляни мне в глаза.

Знаешь ли ты, чем я пожертвовал ради тебя?

Что же мне делать? Если бы у меня был второй шанс, я бы стёр твою память и заменил её новой.

Если бы ты просто сидел у меня на коленях, ласкался, как котёнок, хлопал ресницами, я бы отдал тебе весь мир.

Но мои чувства не достигали тебя, разбиваясь, как стекло, оставляя после себя лишь осколки. А ты наступал на эти осколки снова и снова, раня себя до крови, медленно умирая.

Нет, так нельзя.

Лучше уж… лучше уж мне самому перестать дышать.

***

Хиджэ, как много ты понял? Я и не представлял, какой мукой станет наблюдать за тем, как день за днем восстанавливается твоя память.

Почему ты не можешь оставаться навечно с пустотой в голове? Мне хочется вспороть твою кожу и вытащить все, что находится внутри. Съесть каждый кусочек твоей плоти, а потом жить с твоей пустой оболочкой.

Не вспоминай.

Правда все равно окажется отвратительной. Зачем ты гонишься за ней?

Каждый раз, когда я чувствую шевеление нашего ребенка, меня переполняет неописуемое чувство, я достигаю пика блаженства. Но почему ты… почему ты постоянно пытаешься вырваться из моих объятий? Я не знаю, что мне делать.

Хочешь, чтобы я обращался с тобой как с животным, держал тебя на поводке? Ты этого хочешь?

Но я слишком хорошо знаю: если возьму твою тонкую шею в свои руки, то все, что смогу сделать — это нежно погладить ее, как хрупкий фарфор.

Буду целовать ее, вдыхать твой запах, словно молясь тебе. Да, это все, на что я способен.

Я сорвал галстук, сдавливавший мое горло словно собачий ошейник. Измученное тело тяжело опустилось на диван. Большая тень растянулась по гостиной.

— Хаа… — выдохнул он, и в воздухе повис тяжелый запах алкоголя, выпитого на вечеринке по случаю открытия. Похмелье давило на него словно свинцовая плита. Он массировал виски, когда ты сказал:

— Я пойду на занятия.

Хиджэ отводил взгляд, бормоча что-то себе под нос.

Мне хотелось впиться в его карие глаза, допросить с пристрастием.

Занятия? Какие занятия? Он действительно идет в университет? Или, может, к тому своему одногруппнику, с которым тайно встречается у меня за спиной?

Мой взгляд упал на пакет в его руке. Я подумал, что он берет с собой что-то важное, но там оказались всего лишь несколько апельсинов. Неужели он хочет подать их как милостыню этому нищему ублюдку? Ярость жгла меня изнутри.

— Хорошо, иди, — сказал я, хотя на самом деле хотел кричать: «Не уходи!»

Ведь столько глаз смотрят на тебя, жадно вдыхая твой запах, запоминая каждое твое движение, ловя каждое слово. Если бы я мог, я бы запер тебя в этом огромном доме навсегда.

— Будь осторожен. И если наш малыш захочет чего-нибудь, сразу скажи мне, — но все, что я мог сделать, — это отпустить тебя.

Твоя стройная фигура исчезла из виду. Я стоял, как вкопанный, закрыв лицо руками.

Я упал на кожаный диван, и будто мертвое животное внутри меня взвыло от боли, умоляя прикончить его. Разрушительные импульсы захлестывали меня.

Мне хотелось курить. Нет, мне хотелось сжечь все, что было внутри.

Блять, блять, блять…

Чем ты будешь заниматься там? Улыбаться и болтать? Ты подаришь ему ту улыбку, которую никогда не даришь мне.

Мне было чертовски… паршиво.

Я взял со стола конверт и вытащил оттуда пачку фотографий. Мой взгляд, словно лезвие ножа, вонзился в силуэт на снимках.

Бледное лицо, тонкие руки, мягкие карие глаза.

Это был Хиджэ, только что вышедший из дома.

А рядом с ним, как приклеенный, был… Ким Сону.

Каждый раз, глядя на лицо этого Кима Сону, мне хотелось разорвать его на части. Я пытался отдалить его от Хиджэ, но он, словно зомби, появлялся снова и снова, прилипая к нему.

Голова раскалывалась от боли. Я схватил пиджак и вышел из дома, сел в ожидающую машину.

— В психиатрическую больницу «H», — коротко приказал я, как обычно.

Вскоре моя машина, словно змея, бесшумно выскользнула за ворота.

Блять. Омега.

Этот дешевый запах роз… Меня чуть не стошнило.

Рубашка натянулась на груди от частого дыхания. Первая, вторая, третья… Пуговицы расстегнулись сами собой. Остальные я и не застегивал. Стоило поднять руку к рулю мотоцикла, как ткань врезалась в подмышки, сковывала грудь, стягивала спину. Чтобы не слышать, как трещат нитки, приходилось ходить расстегнутым.

— От тебя несет дешевой тряпкой. Ты что, не сушишь себя после стирки? — съязвил я, зажимая нос. — Какого хрена от человека во время течки так воняет дешевизной?

Омега, стоявший в стороне от своей семьи, словно изгой, покраснел.

Его бесстрастное лицо, которое до этого даже не смотрело на меня, вспыхнуло. Тонкая, изящная шея опустилась, и из-под мягких, каштановых волос показались покрасневшие кончики ушей.

Это был тот самый день, когда я впервые переступил порог этого проклятого особняка. День, когда я решил стать псом, преданно следующим за этим старым, хитрым лисом.

Его щеки впали. Казалось, он кусал их изнутри.

Это выражение лица…

Блять, как будто я у него трусы украл.

Меня поражала эта невинность в сочетании с такой вульгарной, животной аурой.

Он явно чувствовал стыд.

Дешевый запах геля для душа из захудалых мотелей, где он ютился… Почему этот запах исходил от молодого господина из роскошного особняка? Он был словно птенец, залетевший не в то гнездо.

Омега, чьи родители безответственно зачали его и бросили, вынужденный расти среди чужих.

Его влажные, полные слез глаза были чисты и невинны, щеки разрумянились, а губы, словно накрашенные помадой, казались соблазнительно яркими.

В восемнадцать лет рост почти останавливается. Я был уже далеко за 180, а этот омега был таким хрупким, с пушком на шее. На руках и ногах не было ни единого волоска, подмышки были гладкими.

Интересно, а что там, ниже?

Омега. Да еще и чертовски дешевый. До сих пор меня интересовали только самые необходимые для выживания вещи: еда, крыша над головой.

Но впервые в жизни я захотел что-то, что не нужно было есть или носить.

Я захотел обладать им, хотя он был совершенно бесполезен для моего существования.

Что же делать? Может быть, посадить его на свой дорогущий мотоцикл и прокатить с ветерком? Он наверняка вцепится в меня от страха.

Мне хотелось всего этого омеги. Но я совершенно не представлял, как заполучить его. Если бы это была маленькая птичка, я бы привязал к ее лапке резинку и держал бы ее рядом с собой. Но, к сожалению, у него были вполне функциональные ноги, и это причиняло мне головную боль.

***

Первым делом, которое поручил ему депутат Чон Чжису, была слежка за Чон Хиджэ.

Поскольку он омега, нужно было следить, чтобы к нему никто не клеился, чтобы какая-нибудь ничтожная личность, не зная своего места, не пыталась к нему приставать.

Этот старый извращенец хотел контролировать всё вокруг. Он даже угол наклона дужек своих очков контролировал — правая должна была быть наклонена на два градуса больше. Так что можете представить, какой слежке подвергался Чон Хиджэ.

Ёльджин работал в китайском ресторане до трёх часов ночи. Заказы на доставку — двойные, четверные порции — шли один за другим, и он не мог отказаться. Лишь под утро, совершенно измотанный, он добрался домой.

Усталость валила с ног, он медленно передвигал ноги… И тут… откуда-то донёсся тихий всхлип.

— Что это за звук?

Ёльджин резко поднял брови и посмотрел на тусклый свет, просачивающийся из тёмного коридора.

Ах, это из той дешёвой комнаты.

Неужели он плачет?

Ёльджин ненавидел слёзы. Эта слабость, эта жалость к себе, эта липкая жидкость, сочащаяся из глаз…

Это не было ни гневом, ни, тем более, желанием бороться и двигаться вперёд. Такие бесполезные чувства должны были исчезнуть из этого мира.

И всё же… И всё же ему почему-то ужасно хотелось увидеть его плачущее лицо.

Разве его лицо когда-либо выражало хоть что-то, кроме бесстрастия? Он всегда смотрел в пол, скрывая…

Только брови его едва заметно подрагивали. И лишь когда Ёльджин ругался, его лицо вспыхивало краской.

Он смотрел на тусклый свет, просачивающийся на пол, и сам не заметил, как медленно подошёл к его комнате.

Да, дверь в дешёвую комнату была приоткрыта. И в непроглядной темноте белело лицо. Словно луна.

Ёльджин спрятался в тени и украдкой наблюдал за этим чистым лицом.

Его плечи время от времени вздрагивали. В уголках глаз поблёскивали слёзы.

Бледные лучи лунного света отражались в них.

Слезы дрожали на кончиках длинных ресниц, а затем, не выдерживая собственной тяжести, скатывались вниз.

Ёльджин неотрывно смотрел, как он открывает глаза, чтобы дать волю слезам, как тонкими пальцами стирает их с лица.

Омега, с покрасневшими глазами, плакал, словно загнанный в угол травоядный зверёк, отчаявшийся и сдавшийся.

— Хн…

Почему этот тихий звук был похож на стон?

Хнн, хнн. Он уткнулся лицом в подушку, дрожащими плечами пытаясь заглушить всхлипы…

На нём была большая пижама, из-под которой виднелись худые плечи и ноги. Он казался таким хрупким, что Ёльджину казалось, будто он может сломать его, словно птенца, одним движением.

Почему этот дрожащий, тихо плачущий омега выглядел так, словно загнан в угол? И почему это зрелище так поразило Ёльджина?

Говорят, что птенец должен сам пробить скорлупу.

Ёльджин впервые видел, как кто-то другой разбивает свою скорлупу. И этот птенец был таким хрупким, что сердце Ёльджина бешено заколотилось.

Хрупкий птенчик, боясь, что его слабость будет раскрыта, всё время пытался спрятаться в углу, забившись туда головой, корчась от боли. И только оказавшись в одиночестве, он мог расслабиться и вот так безутешно рыдать.

В конце концов, омега, уставший от плача, начал прерывисто дышать. Его тонкая грудь то вздымалась, то опадала.

Вокруг стояла тишина. Ёльджин, который обычно не выносил ни скуки, ни безделья, долго не мог уйти.

В то утро Ёльджин проснулся с мокрыми штанами.

Это была ночная поллюция.

Глядя на липкое пятно на белье, альфа чувствовал опустошение. Всё это казалось таким бессмысленным.

— …

На следующее утро Ёльджин первым вышел к столу. Из своей конуры вышел омега с растрёпанными волосами и сел на стул.

Ёльджину не терпелось увидеть его лицо.

Омега, как обычно, тихо взял ложку и беззвучно начал есть суп. Ёльджину хотелось выхватить у него ложку.

Почему он никогда не улыбается?

Хотелось сделать что-нибудь, чтобы он снова заплакал, как прошлой ночью.

— Ты вчера хорошо поплакал.

Ёльджин произнёс это. Омега, закусив губу, посмотрел на него.

Ах, этот взгляд… В голове Ёльджина словно взорвались фейерверки.

Этого надменного и гордого омегу звали Чон Хиджэ, Чон Хиджэ.

Он жил в каморке рядом с прачечной, каждое утро шаркал в шлепанцах и смотрел на голубое небо, под которым развевалась его школьная форма. На бейджике, прикрепленном к форме, было четко написано:

Чон Хиджэ.

Ёльджин беззвучно повторил это имя, словно пробуя его на вкус.

Лил дождь. Проливной, словно из ведра.

Игольчатые капли били по всему телу. Ёльджин прислонился к своему дешёвому мотоциклу и выдохнул, выпуская пар в воздух.

— Фух, хаа…

Выдыхаемый воздух был тёплым. Виски пульсировали.

Избитое тело горело. Лицо и тело были покрыты синяками и кровоподтёками. Но Кан Ёльджин привык к боли. Она была частью его жизни, как этот старый мотоцикл, на котором он постоянно ездил.

— Чёрт…

Левый глаз распух и болел, как будто его ударили кулаком. Сама боль не имела значения. Его беспокоил только свой жалкий вид.

Он подрался во время доставки. Последний удар стал решающим. Хрустальная пепельница разлетелась на осколки, один из которых задел скулу.

— Тупоголовые бандиты…

Старшие ребята, с которыми он работал в доставке, старались избегать нелегальных игровых залов, контролируемых бандами. Там всегда было шумно, как на рынке, а пьяные посетители постоянно мочились где попало, распространяя отвратительный запах.

Кроме того, бандиты постоянно хлопали его по затылку и разговаривали с ним на «ты», что жутко раздражало.

<Эй, мелкий! Почему сегодня маринованная редька такого цвета?>

И вот сегодня что-то лопнуло. Эти жирные свиньи начали цепляться к нему.

<А я всё думал, куда у нас по пачке сигарет в день пропадает. Не ты ли, щенок, их потихоньку тыришь?>

Они стряхивали пепел ему на одежду, жгли его рубашку сигаретами.

Обычно он сразу бы полез в драку. С деньгами, которые давал ему депутат Чон, он мог бы не работать в этой забегаловке и не беспокоиться о том, что ему нечего есть.

Проблема была в том, что владелец этой китайской закусочной был его благодетелем, заменившим ему отца.

Но…

<Давайте деньги, живо!>

<Ах ты, мелкий ублюдок, ты что, не видишь, что старшие с тобой разговаривают?!>

Его схватили за шею с такой силой, что он чуть не задохнулся. Другие бандиты тоже набросились на него, размахивая кусками арматуры.

Ёльджин схватил кассу и бросился бежать. Он засунул её в багажник мотоцикла и рванул с места.

Мотоцикл ревел, но Ёльджин был уверен, что этой суммы ему хватит.

Он усмехнулся.

Что же теперь сделать с этими деньгами?

Кан Ёльджин погрузился в приятные мечты. Он подбрасывал шлем в воздух и ловил его, коротая время.

А, точно. Надо взять с собой того омегу и прокатиться.

Он думал, что этот красавчик питается только росой и ужасно привередлив в еде, но тот с удовольствием уплетал дешёвый суп с потрохами.

Чон Хиджэ. Он пробовал это имя на вкус, произнося его про себя.

Наверное, он ещё не умеет пить. С такой ангельской внешностью ему можно простить даже самые отвратительные пьяные выходки. Кан Ёльджин решил, что обязательно научит его пить.

Чем сложнее что-то получить, тем сильнее желание обладать этим. Омега, который не обращал на него никакого внимания, раздражал Кан Ёльджина. Но в то же время каждый взмах его ресниц вызывал в нём странное волнение.

В доме было пусто. Тишина, как будто здесь не ступала нога человека.

— Ах да, сегодня же у них какое-то семейное мероприятие.

Ёльджин плюхнулся на диван. Внезапно он почувствовал чьё-то присутствие. Он мгновенно насторожился.

— Кто здесь?

Он прожил всю жизнь в постоянном напряжении, поэтому сразу почувствовал чужое присутствие. Что-то двигалось в темноте.

Вдруг он ощутил нежное прикосновение ко лбу. Сначала ему показалось, что это перо.

Но это прикосновение было таким мягким, что заставило его забыть о боли в лице.

Если бы это был удар, он бы ответил. Если бы кто-то показал на него пальцем, он бы сломал этот палец. Но это было похоже на нежное, лёгкое касание птичьего крыла. Ёльджин медленно открыл глаза.

В тёмном мире появился свет.

— Что такое?

— …

Он ожидал нападения. Всю свою жизнь он был окружён опасностями.

— …У тебя всё тело горит.

Но ответ был совсем другим.

— Эй, ничтожество…

Однако этот дешёвый омега, Чон Хиджэ, олицетворение всей грязи этой семьи, оказался на удивление чистым внутри. Сегодня он снова плакал — его глаза были покрасневшими.

Ёльджин не мог оторвать взгляда от него. Каждый раз, когда Чон Хиджэ, обрабатывая его раны, вздрагивал, словно ему самому было больно, Кан Ёльджин находил его невероятно красивым.

— Улыбнись.

Чон Хиджэ плотно сжал губы. Он всегда смотрел на Ёльджина с таким выражением лица, что тому было интересно, о чём он думает.

А. Чон Хиджэ сдерживал слёзы.

— Было бы круто ходить с таким, как ты.

Нежная кожа, тонкая шея. Аромат роз, исходящий от него при каждом движении, заставлял Ёльджина хотеть уткнуться носом в его грудь.

Дождь всё ещё лил. Из окна доносился шум дождя.

На покрытое шрамами тело Ёльджина наносили мазь. Кожа блестела от жирного слоя.

На следующий день позвонили из китайского ресторана.

- Это твой?

Какой-то школьник принёс деньги в качестве компенсации. Сказал, что у него лицо белое, как тесто, тонкие запястья и от него странно пахло розами.

- Весь какой-то пушистый, как будто вчера родился.

Вернувшись домой, Ёльджин увидел, что щёки Чон Хиджэ действительно покрыты пушком.

— Чёртова проклятая семейка!

Кан Ёльджин подумал, что было бы неплохо отомстить им, сделав Чон Хиджэ беременным и бросив его.

И вот Ёльджин начал методично проникать в трещины души Чон Хиджэ. В тот момент, когда его и без того хрупкий мир был разрушен, словно руины.

Он проскользнул в эти щели.

Незаметно просачиваясь, он плотно зажимал их.

Эта чувствительная и изящная фарфоровая кукла, которая раньше даже не смотрела на него… Теперь она медленно разрушалась, уткнувшись лицом в его плечо, сжимая его рубашку в руках. Наблюдая за этим, Кан Ёльджин испытывал почти оргазмическое удовольствие.

И наконец, достигнув вершины, он был готов к следующему шагу. Безжалостно бросить Чон Хиджэ.

Но…

Сейчас, стоя перед Хиджэ, Кан Ёльджин смотрел на него.

В полностью белой комнате. Хиджэ сидел на большом кожаном диване. С закрытыми глазами, в полудрёме, он невнятно произносил слова.

— Ты… всё равно… убьёшь меня… и уйдёшь.

Чон Хиджэ. За то время, что Ёльджин мог сосчитать до десяти, его лицо почти не изменилось. Только большие глаза стали казаться ещё глубже, придавая ему хрупкий вид, а губы стали более пухлыми, словно спелые плоды.

— Ты любишь меня.

Хиджэ, уткнувшись в кожаный диван, медленно шевелил губами.

Его слова, произнесённые под гипнозом, были невнятными, но смысл был ясен.

— Нет… ты предал меня.

Ёльджин заплатил огромную сумму гипнотизёру. Это был уже пятый сеанс гипноза, но всё было без толку. Как бы он ни старался проникнуть в его подсознание, стереть старые воспоминания и внедрить новые, Чон Хиджэ не ломался.

Ты должен быть рядом со мной. Чон Хиджэ, ты моя добыча, отнятая у Чон Чжису. Почему ты постоянно пытаешься вырваться из моих рук?

Блять, блять, блять…

Кан Ёльджин стиснул зубы. Послышался скрежет. Сколько ещё воспоминаний вернулось к Чон Хиджэ сегодня?

Тревога разъедала его изнутри. Она росла, заполняя его всего, превращаясь в огромного монстра, готового разинуть пасть и проглотить его целиком.

И всё, что оставалось Ёльджину — это самому поглотить это чувство, прежде чем оно поглотит его. Поглотить Чон Хиджэ. Сжать его, скрутить, засунуть в рот и проглотить, спрятав глубоко внутри.

— Чон Хиджэ, как ты будешь жить без меня?

Сколько бы он ни пытался загипнотизировать его, глубоко засевшая обида отталкивала Кан Ёльджина. Как будто Чон Хиджэ смеялся над ним, говоря, что этот спектакль на него не подействует.

— Ха-ха-ха! — Где-то словно раздавался смех депутата.

Я стоял в гостиной и смотрел в окно. Стекло запотело. Ребром ладони я протер его, как дворником. Сквозь образовавшийся просвет в форме веера можно было увидеть улицу. Кан Ёльджин всегда возвращался домой по этой дороге.

Когда умер отец, дома были только Кан Ёльджин и я.

— …

Я достал записи с камер видеонаблюдения аэропорта. Проверил дату, когда он якобы вылетел в Шанхай. Это был тот же день, когда умер отец.

Я просматривал записи, начиная за четыре часа до вылета. Довольно долго, но я не перематывал. Мне нужно было увидеть каждую секунду.

Несмотря на раннее утро, мимо прошло много людей. Я смотрел на мелькающие ноги.

— А…?

За два часа до вылета на экране наконец появился Кан Ёльджин. На нем было пальто Ёльджина, его туфли. На безымянном пальце что-то блеснуло – видимо, кольцо.

Значит…

В аэропорт вошел мужчина, очень похожий телосложением на Кан Ёльджина. Но я знал, что это не он. Он мог обмануть кого угодно, но не меня.

Потому что Ёльджин обычно сутулился левым плечом. И всегда немного горбился, чтобы быть со мной одного роста. А еще чтобы не болела шея…

Подожди, откуда я это знаю? С каких пор я это знаю? Почему я говорю так, будто знаю о Кан Ёльджине всё?

Я несколько раз моргнул. Это было похоже на дежавю, на какой-то бредовый сон. Я растерянно покачал головой и снова уставился в экран.

Этот человек определённо был подготовлен заранее. Найти человека с таким телосложением непросто, да и паспорт нужно было подделать. Всё должно было быть готово заранее. Возможно, это было спланировано очень давно.

Кан Ёльджин, главный подозреваемый, был оправдан лишь по одной причине: он якобы улетел в Шанхай.

Я оторвал взгляд от экрана и медленно выпрямился. Да, я должен был найти доказательства, как сказала нуна Хиджу.

Доказательства того, что Кан Ёльджин действительно убил моего отца.

Но зачем…?

На самом деле у меня не было причин искать правду о том дне. Наследство, деньги — мне всё равно. Мне никогда не были нужны эти грязные деньги.

К тому же я ненавидел отца. Так почему я сомневаюсь в его смерти? Почему, зная, что Сону жив, я продолжаю копать под Кан Ёльджина?

Как будто я отчаянно пытаюсь доказать, что ты меня не предавал.

— …

Ты меня не предавал.

Почему это так важно? Как будто ты — центр моей жизни.

Небо за окном потемнело — похоже, будет дождь. Послышался раскат грома.

Раздался оглушительный грохот. Небо затянули тучи, которые, словно свора собак, неслись навстречу друг другу.

В тот же момент завибрировал телефон. Кан Ёльджин возвращался.

Возвращался в этот дом, ко мне. Все звуки слились воедино, оглушая меня. Вскоре я услышал шаги у входной двери.

Я медленно обернулся. Тяжелые шаги приближались. Кан Ёльджин с длинными, мускулистыми руками, похожими на передние лапы зверя, шел, немного сутулясь левым плечом.

Интересно, почему? Откуда у тебя эта привычка?

Наверное, потому что я левша. Я привык ходить слева от людей, чтобы не задевать их локтем.

А ты всегда наклонялся ко мне. Значит, твои привычки — это мои? От этой мысли меня затошнило.

Кан Ёльджин подошел ко мне со звериной грацией, на его лице сияла улыбка.

— Я вернулся, дорогой, — сказал он с довольным видом.

Он улыбался, радуясь, что я ждал его, что я не убежал, а послушно смотрю на него. Он притянул меня к себе, опьяненный радостью.

Он говорил, что вершина уже близко, что он скоро получит всё, чего хотел.

Вершина…

В твоем будущем нет места для меня. Я стану очередной твоей жертвой. Я знаю, что ты принесёшь меня в жертву ради своего будущего.

В животе что-то шевельнулось. Я инстинктивно обхватил его руками.

Когда я был под гипнозом, я видел…

Всплывает сцена…

Я кричал на тебя. Кричал, как ты мог предать меня, как мог использовать меня ради своего успеха. Я царапал, кусал тебя. И сам получал раны, пока в моей душе не образовалась огромная дыра.

Эта пустота — мое прошлое, и, похоже, скоро станет моим будущим. Воспоминания переплетаются, превращаясь в огромного монстра, который с грохотом приближается ко мне.

— Выпьем? — предложил я.

— Алкоголь? — Кан Ёльджин удивленно поднял брови.

— Да, выпьем за успех, — прошептал я с улыбкой.

— Недавно была вечеринка на яхте, — напомнил я. — Там было столько выпивки! Я тоже хотел попробовать, но с ребенком не мог себе позволить. Но мне хотелось разделить с тобой этот момент.

Я слегка улыбнулся.

Но Кан Ёльджин не улыбнулся в ответ. Он смотрел на меня с каким-то странным, почти благоговейным выражением, словно одержимый. Он изучал мое лицо, пытаясь угадать мои мысли, разгадать мой скрытый смысл.

Чем нежнее я становился, тем сильнее росли его тревога и беспокойство.

Я медленно подошел к бару и достал бутылку вина. Вытащил пробку — в нос ударил сладкий аромат.

Следы от укола шприца были искусно скрыты под этикеткой. Я спокойно налил красную жидкость в бокал.

— Держи, — сказал я, предлагая вино Кан Ёльджину. Он не смотрел на бокал, его взгляд был прикован ко мне. — Выпей, это же за успех.

Я подначивал его, испытывал.

— Боишься, что яд подсыпал?

Он не мог отказаться. Ему нужно было продолжать играть свою роль.

Кан Ёльджин сделал большой глоток, потом еще один. Его кадык двигался, проталкивая вино в желудок.

Я молча наблюдал, как он выпивает всю бутылку до дна.

— Фух, — выдохнул он, вытерев губы тыльной стороной ладони. От этого грубого жеста я невольно вздрогнул. — Давно не пил, жарко стало… — Он нетерпеливо дернул за узел шелкового галстука и стянул его с шеи.

Когда Кан Ёльджин развязывал галстук или расстегивал пуговицы, он выглядел невероятно грубым и диким.

— Ну как, доволен? — спросил он, глядя на меня влажными глазами, кривя губы в усмешке. Я молча смотрел на него, сжимая в руке бокал. Я не мог отвести взгляд от его глаз.

Они словно зеркала, отражающие меня, но в них я чувствовал себя еще более скованным и подавленным.

— Иди сюда, — позвал он и схватил меня за запястье. От его горячей руки я таял словно, как сахар в кипятке.

Его феромоны обволакивали меня, затуманивая разум.

Как животные, движимые инстинктами, мы медленно сливались воедино.

— Ты же не можешь пить, да? — спросил он, его голос был хриплым и с придыханием. Кан Ёльджин уже был возбужден.

— У нас же ребенок, — ответил я, положив его руку себе на живот. — Вот здесь, внутри, наш малыш.

Я взял его руку и поднёс бокал к его губам. Затем он выпил все вино, проведя языком по моей нижней губе. Раздался влажный чмокающий звук.

Бутылка выскользнула из рук Кан Ёльджина и покатилась по полу. Он схватил меня за шею и притянул к себе. Наши губы встретились в грубом, жадном поцелуе.

— Помнишь тот день, когда ты забеременел?

Он взял мою руку и положил ее мне на живот. Живот плавно округлился, вытолкнув пупок. Кан Ёльджин нежно поглаживал его большим пальцем.

По моему телу пробежала странная дрожь. Мне вдруг захотелось в туалет, я сжал бедра и задрожал.

— Ты же не помнишь, каким огромным был мой член, — сказал он.

— Кажется, помню… — Я нарочно опустил глаза, а потом снова медленно поднял их. — А может, и нет.

Я пристально посмотрел ему в глаза. Дыхание Кан Ёльджина стало еще более частым. Его взгляд говорил о том, что он готов растерзать меня на части.

— Да? Кажется, помнишь? — с издевкой спросил он. — Ну ты и лиса! Даже не помнишь ничего, а притворяешься.

Его широкая грудь вздымалась. Мой взгляд невольно приковался к ней.

— А помнишь, как ты умолял меня кончить в тебя? — Его шершавый большой палец ласкал мой сосок, пока тот не затвердел. Затем он начал надавливать на него.

— Да, помню… — ответил я, задыхаясь. Веки отяжелели, и я смотрел на него сквозь полуприкрытые глаза.

— А это помнишь? — прошептал он, прижимаясь затылком к моей груди.

Мне ужасно хотелось, чтобы он сделал со мной что-нибудь.

— Ты тогда кричал от боли, говорил, что живот сейчас лопнет… А я чуть с ума не сошел от возбуждения.

Он говорил как безумный. Я снова приоткрыл рот.

— Да, помню… как я плакал и просил еще… — простонал я.

Он потянул и потер мой сосок, и приятная дрожь разлилась между ног.

— Это же молочко для нашего малыша, — сказал он с хрипотцой. — Интересно, если сжать, польется?

Его твердая грудь натянула рубашку, а возбужденный член терся о мои бедра. Он резко стянул брюки и черные трусы, но они запутались у него на коленях.

С глухим звуком его член вывалился из темных волос на лобке. Он блестел от предэякулята, который стекал по толстому стволу, смачивая волосы, пахнущие феромонами.

На крепких бедрах вздулись вены. Возбужденный член дергался, словно разъяренный зверь, изрыгая капли смазки.

— Чёрт, сегодня он особенно нетерпеливый… — пробормотал Кан Ёльджин. Его тело источало сильный запах феромонов. Он тяжело дышал, пытаясь сдержаться.

С каждым его выдохом влажный воздух обжигал мои ноздри и язык.

— Это плохо повлияет на малыша, — сказал я.

Мое дыхание тоже стало прерывистым. Я почувствовал влагу в трусах. Кан Ёльджин, казалось, заметил это.

— Ты намочил трусики?

— А ты разве нет?

Обняв меня за талию, он осторожно притянул меня к себе и запустил руку в мои штаны.

Его пальцы скользнули по мокрым ягодицам и проникли в ложбинку между ними.

— Почему ты такой мокрый? Описался? Говорят, когда ребенок давит на мочевой пузырь, трудно контролировать себя, — прошептал он мне на ухо.

От стыда у меня вспыхнуло лицо.

— Кажется, у тебя воды отошли…

— Нет, что ты!

Кан Ёльджин, задыхаясь, впился зубами мне в шею. Широким языком он облизал ее, а затем потянул за мочку уха. Шероховатые сосочки языка царапали нежную кожу.

— Ах… ах… — простонал я.

Он мягко уложил меня на диван, согнув ноги в коленях и разведя их в стороны. Между ног что-то текло — это были мои выделения. Кан Ёльджин тихо цокнул языком.

— Эх, какая расточительность. Нужно было держать крепче, — сказал он и, собрав жидкость своим членом, приготовился войти в меня.

Он прицелился своим членом.

— Ых…!

Наконец он медленно вошел в меня. Раздувшаяся головка, твердая, как сжатый кулак, раздвинула вход и начала нежно тереться о чувствительные стенки.

— А-ах…

— Блять… — выругался Кан Ёльджин, стиснув зубы.

Мышцы на его бедрах напряглись, готовые разорвать ткань брюк.

— Расслабься, ну же, расслабься, как раньше, — прошептал он, успокаивая меня.

Я медленно расслабил ноги и, как в том сне, полностью отдался ему во власть. Его толстый член проник глубоко внутрь и замер.

— Ах… такой большо-ой…

Его головка коснулась чувствительной кожи внутри меня. У меня в голове словно молния ударила. Я извивался и стонал, как голодный зверь.

— С такими узкими родовыми путями как же ты рожать будешь? — спросил Кан Ёльджин и протолкнул свой член еще глубже. — Нужно заранее подготовить дорожку для малыша.

Когда член достиг самой чувствительной точки, я обхватил себя руками за живот и выгнулся дугой.

— А-ах!..

— Ты все так же жадно глотаешь и сверху, и снизу, — сказал Кан Ёльджин, тяжело дыша и грубо смеясь. Он резко вытащил член и снова вошел в меня.

С каждым толчком я поджимал колени, словно комкал бумагу.

— Расслабь живот, — сказал он. — Ты же мамочка. Представь, как малышу будет неловко, если он сейчас вылезет.

Он зафиксировал мои руки по обе стороны от головы.

— Ых…

С каждым движением Кан Ёльджина из меня выплескивалась жидкость. Его огромный член заполнял меня, а затем, медленно выходя, терся о стенки, вытягивая наружу всю смазку. На диване образовалась лужица.

Я запрокинул голову и застонал.

Мне казалось, что я умираю.

Ощущения во сне не шли ни в какое сравнение с реальностью.

— Держись за живот, — прошептал мне Кан Ёльджин на ухо, когда я почувствовал, что сейчас лопну.

Его феромоны обволакивали меня, словно лаская промежность. Боль отступила, и меня накрыла волна чистого наслаждения.

— Нужно сбавить темп, — сказал Кан Ёльджин и потер мои ступни о свой твердый живот. Затем, сжав мои лодыжки, он начал двигаться медленнее, но глубже, раз за разом погружаясь в меня до упора. Я выгнул спину и издал пронзительный стон.

— Блять… — выругался он, уткнувшись носом мне в шею и кусая ключицу.

Его толстые пальцы поспешно защипали мои соски. Я задрожал.

— Ых… ах… ох…

— Ты такой узкий, дорогой, — сказал Кан Ёльджин. Он был словно рыба, выпущенная на волю. Его твердые ягодицы двигались плавно и ритмично.

В вино, которое я ему дал, был подмешан афродизиак для альф. Говорили, что он дарит им невероятное наслаждение, а затем погружает в сладкий сон.

Судя по всему, препарат подействовал. Кан Ёльджин стонал от удовольствия и, высунув язык, облизал мой палец на ноге. Он засосал его, приговаривая, что от меня хорошо пахнет, и его член уже сочится.

— Почему ты такой узкий, как девственник? — бормотал он, извергая непристойности.

Он резко сорвал с шеи галстук и, расстегнув рубашку, сбросил ее на пол.

— И почему так много смазки? — прохрипел он, вытирая ладонью мои бедра и облизывая ее.

Глядя на это отвратительное зрелище, я задыхался.

Это было только начало долгой ночи.

Его мускулистое тело сплелось вместе с моим худым, лишенным мышц, телом.

— Ах… а-ах…

Кан Ёльджин посадил меня к себе на колени, скрестив наши ноги, как лезвия ножниц, и начал быстро двигать бедрами.

Наши лобковые волосы перепутались. Его жесткие и густые волосы терлись о мою нежную кожу, оставляя красноватые следы.

Заметив это, Кан Ёльджин покраснел и, усмехнувшись, вошел в меня еще глубже.

— Я бы хотел трахнуть тебя как следует, но ради нашего малыша, папочка потерпит, — прохрипел он.

Снизу доносились влажные шлепки, лобковые волосы намокали. Мои ноги были широко расставлены, с радостью принимая его толчки.

Я изо всех сил пытался поспевать за ритмом его движений. Кан Ёльджин мял и сжимал мои соски. По спине пробегали мурашки, словно кто-то дергал меня за волосы. Я откинул голову и застонал.

— Ах… ах…

Все мое тело стало липким. Кан Ёльджин впился в меня, как голодный зверь. Я старался напрягать мышцы живота, чтобы не навредить ребенку.

— Ха… ха… ха…

Я двигал бедрами, и вдруг наши тела столкнулись с глухим звуком.

— Подожди! Так живот… ах… ох… — я не смог сдержать волну удовольствия, пробежавшую по позвоночнику, и задрожал. В следующий миг я резко опустился на его колени.

Мои ягодицы ударились о его лобок, а его член проник еще глубже.

— Х-м-м, — довольно промычал Кан Ёльджин. Я выгнул спину.

— Ох… ох… слишком… слишком глубоко…

Наши силуэты, отражающиеся в окне, двигались в хаотичном танце. Дом наполнился смесью наших запахов и горячим дыханием.

Дешевый аромат роз смешался с резким морским запахом его феромонов, создавая невыносимо приторный аромат.

Окна запотели, и эта влага, казалось, проникала мне в грудь, заставляя сердце таять.

— Ах… ох…

Его рельефный живот то напрягался, то расслаблялся. Когда мои колени начинали дрожать и сходиться вместе, его большие руки разводили их, позволяя ему войти еще глубже.

— Я осторожничаю из-за малыша, — говорил он. — Обычно я резко вхожу и выхожу, ты бы знал, как ты тогда выгибаешься… Просто глаз не оторвать.

Он не переставал говорить непристойности. Хотя для меня и это было слишком.

— А… а-ах…

Я задрожал и кончил.

Меня накрыла волна такого острого удовольствия, что в голове словно все побелело. Я полностью отдался этому чувству.

Кан Ёльджин осторожно притянул меня к себе. Он пристально смотрел, как я издаю стоны и извиваюсь от наслаждения, словно хотел запечатлеть каждую деталь в своей памяти.

— Ха… ха…

Первый сексуальный опыт был невероятным. Такое сильное удовольствие… Я был готов умереть в этот момент.

Так вот чем все занимаются…

Каждый раз, когда Кан Ёльджин двигал бедрами, потирая головкой о мои стенки, меня било током.

— Ах… ох… хорошо…

Представляя, как он трется своим членом о мои внутренности, я терял рассудок. Как такая огромная штука поместилась во мне?

— Хнн…

Наконец, Кан Ёльджин снова кончил, изливаясь глубоко внутри меня. Теплая жидкость растекалась по животу.

В этот момент, когда я был наполнен им, я почувствовал что-то вроде… чувства завоевания? Это было так странно и ново, что я просто хлопал глазами, не зная, что делать.

— Ха… ох… ах…

Кан Ёльджин продолжал двигаться, изливая в меня последние капли спермы.

— А-ах…

От его стона у меня по спине побежали мурашки. Пальцы на ногах поджались, икры свело судорогой.

Его большая рука поглаживала член, прижатый к твердому животу. Прозрачная жидкость стекала по моим бедрам, оставляя липкие следы. Даже колени блестели от смазки. И эта новая волна возбуждения снова привела меня в экстаз.

— Нравится? — ухмыльнулся Кан Ёльджин. — А ты знаешь, как часто мы этим занимались после свадьбы? — Его глаза, похожие на звериные, сверкнули.

— А… а-а-ах!

Я словно падал с обрыва, цепляясь пальцами за край, а ветер трепал меня, как флаг.

Меня всего трясло. По спине пробежала обжигающая волна удовольствия, словно удар хлыста. Это был второй оргазм, но он был гораздо сильнее первого. Я был готов умереть прямо сейчас.

И тут… Бам! В голове словно взорвался фейерверк.

Я сжался, дрожа всем телом. Кан Ёльджин крепко обнял меня, и его жар окутал меня.

Я почувствовал, как он снова входит в меня. Раздались хлюпающие звуки… Он терся о мои стенки, все быстрее и быстрее, сильнее и сильнее… И снова горячая волна разлилась внутри.

— Ха… ха…

Мы жадно целовались, обмениваясь липкими вздохами. Он словно хотел проглотить мои губы, посасывая язык и лаская небо.

— Хватит… — я бил его кулаками в грудь, когда мне не хватало воздуха.

К моему удивлению, его член снова напрягся, заполняя меня до предела. Я уже не сомневался в действии препарата.

Я получил его на вечеринке от человека, представившегося другом и партнером Кан Ёльджина. Он подошел ко мне, когда я ненадолго остался без присмотра Кан Ёльджина, и сказал, что это лучшее средство для улучшения отношений между супругами. Он попросил упомянуть его имя, если препарат поможет. Я хотел выбросить его, но все же взял с собой на всякий случай.

— А-ах… подожди…

Внезапно Кан Ёльджин поднял меня и усадил к себе на живот. Я никак не мог привыкнуть к тому, как он выглядит сверху.

— Двигайся, сексуально, — сказал он, большим пальцем сжимая, покручивая и пощипывая мои соски, одновременно толкаясь снизу вверх. Я запрокинул голову и застонал от ощущений, которые он доставлял мне, растирая и сжимая мои внутреннние стенки.

За окном послышался раскат грома.

Я двигал бедрами, отвечая на ласки Кан Ёльджина, стонал и целовался с ним, крепко зажмурив глаза.

Это удовольствие, которое я не мог утолить сам, было почти что болью. По щекам текли слезы, и Кан Ёльджин жадно слизывал их. Его шершавый язык скользил по моим щекам, собирая каждую капельку.

Я вздрогнул от этого ощущения, а затем, увидев, как он наклоняется, чтобы поцеловать меня, обхватил его лицо руками и притянул к себе.

— Хух… фух…

Кан Ёльджин зажмурился и начал трясти головой, как дикий мустанг. Похоже, препарат наконец-то начал действовать. Я уже начал сомневаться, что он вообще подействует на него, настолько он силен и вынослив. Его мускулистые руки, обнимавшие мою талию, стали медленно опускаться все ниже и ниже.

— …

За окном сгущались тучи. Я смотрел на темные облака, видневшиеся сквозь занавески, а затем медленно перевел взгляд. Передо мной было лицо Кан Ёльджина.

Половина его лица была скрыта в тени, а другая освещена бледным лунным светом. Он всегда чутко спят. Стоило мне пошевелиться, как он тут же просыпался и хватал меня за руку.

Но сейчас он выпил вино с добавлением препарата… Должно быть, он крепко спит.

Я осторожно попытался убрать его руку с моего живота. Она была такой тяжелой, что мне пришлось приложить немало усилий.

Его широкая грудь тяжело вздымалась и опускалась в такт дыханию.

Он точно спит?

— …

Мне нужно было убедиться.

Я помахал рукой перед его закрытыми глазами. Показал пальцами «ножницы», сжал руку в кулак… Никакой реакции.

Только после этого я осторожно выбрался из постели.

— Ах…

Я попытался переместиться на четвереньках, но ноги подкосились. В ногах не было сил. Я чувствовал себя новорожденным олененком, который только учится ходить.

— …

За окном сгущались тучи. Я сел в стоявшее рядом инвалидное кресло и медленно покатил к двери.

Скрип…

В тишине раздался скрип открывающейся двери. Я еще раз оглянулся на Кан Ёльджина. Мне нужно было в его кабинет.

Между ног все еще было липко. Густая, почти твердая сперма продолжала вытекать. Я пересек первый этаж, а затем, оставив кресло, стал подниматься по лестнице, держась за перила.

— Ха… ха…

Даже такое простое движение заставляло меня тяжело дышать. Но вот уже и дверь в кабинет.

В обычное время я бы и не подумал войти сюда. Я осторожно толкнул дверь.

Бах!

Вспышка молнии осветила темную комнату. На мгновение стало светло, а затем снова погрузилось во тьму. Я словно сам шагнул в темную морскую пучину.

Я медленно вошел, хромая. Снова это неприятное ощущение… Еще одна лужица спермы под ногами.

Стараясь не обращать внимания, я двинулся дальше.

Меня окутал запах феромонов Кан Ёльджина. Это было полностью его пространство. Я застыл, ошеломленный, оглядываясь по сторонам.

За окном разразился ливень. В центре комнаты стоял массивный письменный стол из темного дерева, словно наблюдая за мной. На нем стояла награда с именем Кан Ёльджина, обрамленным витиеватым узором из роз.

Вся стена за столом была занята книжными полками.

— Мне нельзя терять время…

Я встряхнулся. Кто знает, как долго будет действовать препарат. Я подошел к столу и начал открывать ящики один за другим.

Однако ничего особенного найти не удавалось. Только документы на какое-то поле для гольфа, документы на дом и куча договоров.

Единственное, что показалось мне странным, — это брошюра психиатрической больницы «H». Я взял ее в руки.

Если вспомнить, красная точка GPS-трекера, показывающего местонахождение Кан Ёльджина, иногда появлялась именно в этом месте.

Может, у него там кто-то лежит? Или он сам туда ходит? — пронеслось у меня в голове.

В случае с Кан Ёльджином это не было бы чем-то необычным.

Я отбросил брошюру и продолжил поиски.

В ящиках были только ключи от машины, награды и какие-то фигурки хищников из золота. Я даже проверил за картинами, вдруг там спрятана заначка, но там ничего не было.

В этом весь Кан Ёльджин — любит делать вид, что у него все под контролем, и не показывает своих слабостей.

Где же оно может быть? Что-то должно быть здесь.

Люди вроде Кан Ёльджина, с темным прошлым, всегда прячут где-нибудь свои заначки или секретные документы. Мой отец тоже так делал. Партнеры мило улыбались ему в лицо, называли «братом», а за спиной строили козни.

Я даже проверил большой цветочный горшок, вытряхнув из него всю землю, но ничего не нашел. Включил компьютер, стоявший в углу. На нем был всего один файл. Я подвел курсор и дважды щелкнул по нему.

— Ах…

На экране появились фотографии. На всех снимках был один и тот же человек… Я.

Вот я иду по университетскому кампусу, захожу в клинику гипноза, сижу в кафе, обедаю с Ким Джэсу в столовой возле университета.

Меня фотографировали издалека, словно следили.

По телу пробрала дрожь. И, что самое главное…

Я опустил плечи, обнаружив кое-что еще. Фотографии были сфокусированы на мне, все вокруг было размыто. Но рядом со мной стоял Сону с красной банкой в руке и запрокинутой головой.

Получается, Кан Ёльджин следил за мной, тайно фотографировал и знал, что я встречаюсь с Сону, но ничего мне не сказал.

Я опустил руку. Грязь с кончиков моих пальцев, упала на пол.

Почему правда всегда так отвратительна?

Хотя, может, ему все равно.

Кан Ёльджин, ты просто монстр, которого возбуждает мое тело и мои феромоны, которого интересуют только мои деньги. Поэтому ты и не стал спрашивать, почему я тебе врал?

— …

Я медленно отошел от компьютера и снова оглядел кабинет потухшим взглядом.

Может, ты спрятал свои секреты где-то еще? Ты же такая хитрая сволочь.

Например…

Я медленно прошелся по кабинету и остановился у книжного шкафа.

Вот здесь.

Кан Ёльджин всегда терпеть не мог книги. Толстые книги он использовал как подставки, а острыми уголками иногда брился. Он был драчуном, которому не было дела до книг.

Но зачем ему книжный шкаф?

Если бы он был нужен просто для красоты, он не был бы таким большим и массивным. Можно было бы списать это на желание создать внушительный образ бизнесмена, но что-то меня к нему манило.

Я осторожно подошел и протянул руку. На первый взгляд, это был обычный книжный шкаф, заполненный книгами на английском языке. Я провел пальцами по краю полки.

Вдруг мой палец наткнулся на что-то. Я засунул палец в углубление и толкнул влево. Невероятно, но книжный шкаф отъехал в сторону.

Скрип…

Раздался звук катящихся колес. Передо мной открылся проход в потайную комнату.

Внутри был винный бар и коллекция мотоциклетных шлемов Кан Ёльджина.

Но это было не главное.

— Что все это значит?..

Я сделал шаг вперед. Между ног снова потекло, но сейчас это было неважно.

Вспышка молнии осветила комнату. Я увидел, что висит на стенах. Буквы…

БА-БАХ!!!

Громкий раскат грома потряс дом. Я застыл на месте, ошеломленный.

— Что это, черт возьми, такое?

Это было похоже на… легкие Кан Ёльджина, место, где хранились все его самые сокровенные тайны.

На стенах были плотно приклеены газетные вырезки.

Я медленно вошел. Мое внимание привлекла центральная часть стены. Там, в самом центре, было знакомое лицо. Крупный заголовок гласил:

[Депутат Чон Чжису в третий раз избран на свой пост].

Это был мой отец.

На шее у него висел разноцветный венок, он стоял в окружении людей в одинаковых куртках и добродушно улыбался.

Человек, которого уже нет в живых. В глазах общественности он был добродетельным, уважаемым и благожелательным филантропом.

— …

Но я помню холодный взгляд из-под его серебристых очков.

<Откуда взялся этот дешевый ублюдок, называющий себя моим сыном, без роду и племени>. Он не считал меня за человека.

Раньше я боялся даже видеть его по телевизору. Я съеживался от страха, сутулился, живот сводило от напряжения.

Сейчас, глядя на его фотографию, я ничего не чувствовал.

Но…

Что-то меня беспокоило. Что-то словно кричало мне, требуя обратить на себя внимание.

Я прочитал газетную вырезку.

[Загадочная смерть домработницы… Главный подозреваемый — водитель Кан, работавший в том же доме].

Я медленно подошел ближе. Снова сверкнула молния. Яркая вспышка пронзила темноту.

Острый луч молнии, пройдя сквозь окно, осветил именно эту статью.

Я перечитывал ее снова и снова. За окном грохотал гром.

«Домработница…»

Я тихо произнес это слово.

Моя злополучная связь с этим домом началась… да, 30 лет назад. Моя мать работала здесь домработницей.

И… попалась на глаза моему отцу. У него была жена, но он был бабником и не пропускал ни одну юбку, будь то омега или бета. И моей матери «посчастливилось» привлечь его внимание.

Так родился я.

Меня растила бабушка, а мать я видел редко. Я тянул к ней руки, прося обнять меня, хвастался наградами, которые получал в школе.

<Мама, смотри, что мне дали!>

Я так хотел, чтобы она хоть раз меня похвалила, но ее ласка так и не досталась мне. Мать всегда смотрела на меня холодным взглядом.

<Эти ужасные глаза… ты весь в своего отца>.

Она была слишком занята, а еще ненавидела меня, считая, что из-за меня ее бросил отец.

Каждый раз, когда она меня видела, она говорила о моем отце, которого я даже не знал, и выплескивала на меня свою ненависть. Поэтому я перестал искать ее внимания.

Я оказался в этом доме, когда умерла моя бабушка.

— …

Второй абзац статьи не содержал ничего нового.

[Домработница найдена мертвой в доме известного депутата].

Но мое внимание привлекло упоминание нового лица — водителя Кана.

Кан…

Почему у него та же фамилия, что и у Кан Ёльджина? И почему я никогда не спрашивал его, как он стал сиротой?

До моей попытки самоубийства мне было все равно, что с ним будет, а после… я не помню.

Да и судя по его поведению, сложно было представить, что он вырос в благополучной семье с хорошими родителями.

И вот теперь мне стало любопытно.

Кан Ёльджин, откуда ты взялся и куда идешь, сирота?

Я снова перевел взгляд на статью и продолжил читать.

[Однако г-н Кан категорически отрицал свою вину, а психиатрическая экспертиза показала, что он страдает тяжелой формой шизофрении. Депутат Чон заявил, что не имеет никакого отношения к убийству, но, учитывая психическое состояние г-на Кана, выразил готовность взять на себя расходы на его лечение].

Психиатрическая больница «H».

Я вспомнил брошюру, которую видел на столе Кан Ёльджина. И красную точку на карте, которая появлялась в этом месте.

— А…

О боже…

Меня словно ударило по голове осознание прошлого. Я отшатнулся. Значит, Кан Ёльджин проник в наш дом… из-за этого?

Он специально пробрался сюда, чтобы завладеть наследством моего отца, изолировать меня от Сону, сделать мне ребенка и использовать его, чтобы переписать наследство на себя…

Я попятился назад и, не удержавшись, упал на пол.

Я не мог оторвать глаз от панорамы букв на стене.

Я отползал назад, но они словно приближались ко мне.

— Пожалуйста…

В этот момент я услышал шаги позади себя. Кто-то поднимался по деревянной лестнице.

Один… два… три…

Шаги становились все громче, и меня все больше охватывало чувство тревоги.

Что мне теперь делать?

Бежать? Он ведь теперь захочет меня убить, раз я все узнал?

Хиджу и Хисон говорили мне… обратить внимание на его взгляд.

Что это не человеческий взгляд. Что он может убить, не моргнув глазом. Что с ним нельзя связываться. И тут дверь со скрипом открылась.

— Что это?

Кан Ёльджин… в одних штанах… тот самый Кан Ёльджин, с которым я только что занимался сексом… смотрел на меня, не отводя глаз.

Я встал на четвереньки. Упираясь руками в пол, я подполз к стене и поднялся на ноги. Я снова спросил:

— Что все это значит?

Я сорвал со стены газетную вырезку. Скомкав ее в руке, я протянул ему. Эти обрывки бумаги были похожи на мою разорванную душу, и в отчаянии я снова спросил:

— Твой отец… это тот самый Кан из статьи? Он работал в этом доме?

Кан Ёльджин молчал. Его улыбка, его нежный взгляд… все исчезло, словно застыло.

Я чувствовал, что сам превращаюсь в статую под его взглядом.

В тишине я опустил руку. Скомканная бумага упала на пол, отбрасывая длинную тень. Она была похожа на волосы призрака, и мне стало жутко.

— Это совпадение? — спросил я. Я говорил, но не осознавал этого.

Все казалось нереальным.

Феромоны Кан Ёльджина, которые еще недавно окутывали меня, вдруг исчезли.

Тепло его тела, которое так согревало меня… все казалось ложью.

И осознание этой лжи ударило меня, словно вырвав сердце. Я чувствовал себя так, будто мое сердце бьется в унисон с сердцем Чон Хиджэ до потери памяти.

— Ты попал в этот дом случайно? — спросил я, словно призрак.

За окном шел дождь. Капли стекали по стеклу, искажая лицо Кан Ёльджина.

Его четкие черты лица словно расплывались. Как яичная скорлупа, разбившаяся о камень. Я застыл, глядя на это искаженное лицо.

— Хиджэ, дорогой?..

Я скомкал газетные вырезки и бросил ему в лицо.

Бумажный комок отскочил от его лица и упал на пол.

— Я узнал? — спросил я.

Мой голос был хриплым, слова застревали в горле.

— Чон Хиджэ узнал, — это был не вопрос, а утверждение. — Узнал, что ты хотел меня использовать!

Кан Ёльджин был одет небрежно. Его волосы были растрепаны, на нем были только штаны. Он осматривал комнату, читая газетные вырезки одну за другой. Медленно повернув голову, он посмотрел на меня… и опустил плечи. Он закрыл лицо руками и тяжело вздохнул.

У меня сжался живот. Мне стало трудно дышать, и я схватился за грудь.

— Хиджэ, дорогой… послушай меня, прошу, — его руки легли мне на плечи.

— Не трогай меня, — прошептал я. — Если ты меня тронешь, я умру. Я возьму нашего ребенка и брошусь под дождём. Не подходи ко мне.

Я начал отступать назад. Мои босые ноги скользили по полу. Я спрятался в тени, вдыхая запах книг, и посмотрел на него снизу вверх.

— Я хотел сбежать от тебя?

У меня разболелась голова, я отшатнулся назад. Словно огромный слон топтал мой череп. Я не выдержал и упал на бок.

— Ты хотел скрыть правду, прикрываясь историей со сталкером?

Я носил твоего ребенка… и был в шоке от твоего предательства… пытался убежать… и бросился под твою машину…

— Хиджэ, прошу… послушай меня, прошу… дорогой, — Кан Ёльджин говорил без остановки, но я его не слышал.

В ушах звенело. Снова сверкнула молния, и перед глазами все побелело.

— Иди сюда, прошу… Не пугай меня, прошу, не надо так… — умолял Кан Ёльджин. — Я без тебя умру.

Он попытался схватить меня за руку, но я оттолкнул его.

— Нет… нет, — пробормотал я. Словно Кан Ёльджина здесь не было, и только я один остался в этой комнате. — Я не хотел убежать… я хотел умереть под колесами твоей машины.

— Хиджэ… — Кан Ёльджин взял мое лицо в свои руки. Я медленно поднял глаза и усмехнулся.

— Я все объясню… прошу, выслушай меня, — огромный мужчина ростом под два метра умолял меня.

Но я уже закрыл глаза и уши. Словно скаковая лошадь с завязанными глазами, я продолжал говорить:

— Я, кажется, понял, почему…

Я, кажется, понимаю, что он чувствовал.

Ты использовал меня и мои чувства ради собственной выгоды, а потом хотел избавиться от меня.

Поэтому я бросился под твою машину, желая себе смерти и, чтобы все было так, как ты хочешь.

— Ты солгал, что я случайно упал с лестницы? Я все думал, почему я сломал ногу, — я усмехнулся. — Кажется, я упал с лестницы, потому что не хотел твоего ребенка.

Я не помнил этого, но хотел ранить Кан Ёльджина. Почему у меня так болит сердце?

— Нет, это был несчастный случай.

— Нет. Какая разница? Я все равно бросился под твою машину! Я хотел умереть!

Я вспомнил презрительные взгляды людей.

Как отец смотрел на меня свысока, как нуна ненавидела меня, как брат презирал меня, как насекомое. Я всегда видел мир через призму этих взглядов. И понимал себя… глядя в эти лица, как в зеркало.

«Ах, я всего лишь ничтожное насекомое. Чудовище, недостойное любви».

И сейчас я смотрел на Кан Ёльджина с таким же выражением лица.

Я скривил губы и наполнил взгляд презрением. Словно смотрел на насекомое, с трудом сдерживая отвращение.

И зажал нос рукой. Так же, как ты делал со мной.

— Мне противен твой запах, твоя внешность, твой взгляд… все в тебе мне противно.

Его сильная челюсть сжалась. Его взгляд потух. Я могу ранить тебя. Меня охватило чувство восторга.

Это чувство опьяняло меня. Оно подталкивало меня: «Еще, еще, еще…». И я безвольно подчинялся.

— И мысль о том, что ребенок в моем животе будет похож на тебя… — я с трудом поднялся на ноги и медленно попятился, пока моя спина не уперлась в стену, обклеенную газетами. — …что он может пахнуть, как ты… приводила меня в ужас.

Словно потерявший память «я» давал подсказки. Подсказки о том, что задумал Кан Ёльджин.

— Ты подделал завещание моего отца?

— …

Кан Ёльджин молчал, крепко сжав челюсти. В кабинете повисла тяжелая тишина. Я видел, как он тяжело дышит.

— Хиджэ…

Я сжал в кулаке край газетной вырезки и спросил:

«Ты действительно подделал завещание? Это тоже было частью твоего плана?»

Этот вопрос иногда всплывал в моей голове, но мне было все равно на наследство. Я просто отложил его в сторону, как ненужную одежду.

Но теперь от этой одежды исходил тошнотворный запах. Я должен был знать правду.

Я всегда был бельмом на глазу в этой семье. Я не понимал, почему отец хотел оставить свое наследство моему ребенку.

Повисла удушающая тишина. Я бездумно смотрел на него.

Под небрежно накинутыми брюками я увидел, как вздымается его напряженный живот.

— Ты правда это сделал? Как безумец, помешанный на деньгах?

Если бы он просто хотел наследства, то мог бы просто переписать завещание на себя. Но Кан Ёльджин был посторонним человеком. Третьи лица платят гораздо больше налогов на наследство и рискуют быть обвинёнными наследниками в суде. Ситуация усложнялась.

— Чтобы отобрать наследство у моего ребёнка и ещё сильнее отомстить тебе…?

Говорят, молчание — знак согласия. Насколько же ужасно это молчание? Я чувствовал, как погружаюсь в отчаяние.

— …Так и есть.

Только сейчас все встало на свои места. Возможно, я понял это слишком поздно.

Что ты бросил меня.

И что это был план, чтобы бросить меня ещё раз.

То, что раньше было лишь смутным предчувствием, теперь развернулось передо мной огромной волной, и я больше не мог вынести этого.

— Тебе было весело играть со мной.

Кан Ёльджин отчаянно замотал головой.

— Нет! Может, сначала и так, но потом я сам стал дураком, я таял от желания быть с тобой. А теперь жалею обо всем, — он бормотал бессвязно.

— Ты, наверное, считал меня совсем идиотом. Наивным, глупым, безмозглым…

Как же весело было играть с тобой, таким наивным тепличным цветком…

— Нет, неправда!

Кан Ёльджин шатаясь, приближается ко мне. От него пахнет вином.

Увидел ли он, что меня нет рядом, когда проснулся? Может, он пришёл сюда, волнуясь, и вид распахнутой книжной полки словно разбил ему сердце?

— Сначала… сначала это было так! — Передо мной все поплыло. Мир вокруг начал расплываться, как волны, дышать стало невыносимо трудно. Воздух застрял в груди, не спускаясь вниз.

Я пошатнулся, вцепившись в книжную полку, пытаясь удержать равновесие, но безуспешно.

— Ха-а, ха-а… — Началась гипервентиляция.

Вдобавок ко всему, я был зажат в книжном шкафу, а снаружи шёл дождь, и было ужасно душно.

Мне всё труднее дышать. Мир перед глазами белеет. Я падаю на бок, чувствую, как приближается пол.

Наконец, я почувствовал твёрдую грудь Кан Ёльджина. Его сильные руки подхватили меня под шею. В затуманевшем сознании я ощущал рваный, затруднённый вдох.

— Хиджэ… дыши, дыши!

Сквозь исчезающее сознание до меня доносился зов, но мне было всё равно.

И вот, мир погрузился во тьму.

— Господин, вам совершенно необходимо соблюдать строгий постельный режим… — Врач отчитывал меня, словно ему уже надоело повторять одно и то же, с выражением жуткой головной боли на лице.

…Я был опустошен. Расслабив всё тело, лежал, как труп, зарывшись в одеяло. Пустым взглядом смотрел, как сминается одеяло, как мягко колышутся шторы.

Ничто не имело значения.

Опять больница. Это проклятое белое прямоугольное пространство, этот запах формалина, от которого в висках начинало стучать.

— …Он всё ещё…

При попытке заговорить, горло саднило так, что казалось, вот-вот лопнет. Как будто там поперек застрял острый нож.

— …Жив?

Он… он всё ещё жив? Как это возможно? После всего, что произошло, он всё ещё жив? Я просто не понимаю.

Пока я так пробормотал, врач медленно опустил карту.

— Дело не только в здоровье плода. — Врач с тяжелым выражением лица тихо выдохнул. — Вы тоже в опасности.

— …

Я молил, чтобы всё это исчезло, хотя бы на этот раз. Этот ребёнок… что это…

Даже не знаю, насколько живуча эта жизнь.

Создаётся ощущение, что она пустила крепкие корни внутри меня.

Чтобы вырвать такой крепкий, хорошо выросший редис, нужно обхватить его обеими руками. А если резко дёрнуть, он будет держаться ещё сильнее.

— Имеет ли смысл…

…тебе рождаться?

Ведь я, я до потери памяти пытался избавиться от тебя. Говорил, что ты мне ненавистен. Я бросился под машину Ёльджина, даже зная, что ты внутри меня.

Но чем больше я об этом думаю, тем больше меня охватывает отвращение.

…Настоящий сын Кан Ёльджина.

В сущности, этот ублюдок тоже не хотел тебя. А когда он получит наследство моего отца, неизвестно, что с тобой будет.

И всё равно ты хочешь изо всех сил родиться? Выкарабкаться и ступить на эту грязную землю?

В ответ малыш слегка толкнул меня изнутри. Я медленно положил рукуна живот.

Внутри, как в спокойном озере, волновалась вода. Мне показалось, что ребенок улыбается. Невинно, будто говоря о своём счастье, словно ему невероятно приятно чувствовать моё прикосновение.

Внезапно моё сердце забилось быстрее. Неожиданно покатились слёзы.

Возможно, я всё это время нарочно отталкивал ребёнка внутри себя. Хочу сбежать, но если я оставлю тебя, ты останешься в этом мире совершенно один. Я знаю, каково это – быть отвергнутым, и мне страшно внушить это чувство маленькому ребёнку.

Страх быть брошенным. Отчаяние от мысли, что останешься в вечном одиночестве.

Я протянул руку к тумбочке, стоявшей рядом. На ней лежал маленький снимок. УЗИ моего живота. Врач оставил его.

<Ребёнок развивается хорошо. И я надеюсь, что мать, носящая его, будет счастлива.>

<Если это нежеланный ребёнок, то мне очень жаль. Но даже если этот плод увидит свет, вы, господин, станете для него всем миром.>

И врач, сказав последнее, тихо вышел.

<Пусть вы будете счастливы, каким бы ни был ваш путь.>

— Хн…

Я крепко сжал снимок УЗИ в руке. Слёзы градом катились по щекам. В груди накатывало чувство вины.

Я лучше всех знаю, как больно быть отвергнутым, и всё же я оскорблял тебя, хотел оставить одного. Этот ребёнок ни в чём не виноват.

Я лежал, уткнувшись лицом в подушку, захлебываясь слезами.

Вдруг я вздрогнул и сел. Слезы мгновенно прекратились.

Я посмотрел на дверь. Сквозь щель проникал знакомый и жуткий запах — его феромоны. Каждая клетка моего тела напряглась.

— Это ты?

Я спросил, но ответа не последовало.

— Кан Ёльджин, это ты?!

Снаружи послышался глубокий вдох. Затем — шаги. Громкий стук — его кулак ударил в дверь.

Но…

— Дорогой, пожалуйста, открой дверь…

Снаружи снова раздался жалобный голос. Это был Кан Ёльджин.

Как он умудряется появляться всякий раз, как только я начинаю плакать? Неужели он всё это время ждал у двери?

— Оставь меня… — пробормотал я, уткнувшись лицом в подушку.

Слёзы полились с новой силой. Я пытался их сдержать, но не мог.

Почему я плачу? Почему?

Сердце разрывалось от боли. Я схватился за грудь. Словно я страдаю от его предательства. Будто меня бросил любимый человек.

— Да, верно. Я… я хотел предать тебя. Поэтому Чон Чжису, этого человека… я…

— Пожалуйста, прекрати…

Я крепко сжал кулаки. Снимок УЗИ, который был у меня в руках, смялся.

— Твоё отвратительное лицо… я хочу его больше никогда не видеть.

Мне ненавистны твои глаза. Я хочу разбить все зеркала в доме!

— Ты сводишь меня с ума! Я еле сдерживаюсь, чтобы не покончить с собой! Так что просто оставь меня!

У меня уже не осталось сил кричать, последние слова были скорее вибрацией в горле. Я медленно ослабил хватку. Снимок УЗИ выскользнул из моих рук.

За дверью воцарилась тишина. Звуки у двери больничной палаты исчезли.

Почувствовав, что я наконец-то остался совершенно один, я немного успокоился. Медленно откинул одеяло. По одному, ко мне начали возвращаться чувства, которые я забыл…

Голова кружилась, внутри желудка, – пустота.

Затем в животе заурчало.

Тогда я медленно поднялся. Рядом стоял поднос с аккуратно разложенной едой.

Я стал есть, как попало, зачерпывая еду ложкой. Я жадно ел, утоляя голод. Сколько ни ел, голод не проходил, и я попросил медсестру ещё одну порцию, которую тоже съел.

Наевшись, я заснул на весь день. Просыпался, отключался, снова засыпал, словно убегая.

Сколько времени прошло? Казалось, кто-то хорошенько взболтал мой мозг. В полудреме я смотрел в окно. Между слегка расставленными шторами висела яркая полная луна.

Как загипнотизированный, я подошёл к окну. Прохладный ночной воздух обдал меня, но мне стало как-то лучше, разум словно прояснился.

Я поднял голову к ночному небу, завороженный мерцанием звёзд. Мысль о том, что даже в такой темноте есть что-то, что светит, волной нахлынула на меня.

Я стоял так некоторое время.

Внезапно я почувствовал на себе чей-то взгляд. Посмотрел вниз. Там, в темноте, стоял мужчина в шлеме. Неподвижный, словно дерево, весь в чёрном, он смотрел на меня.

Он стоял на тёмной, пустынной дороге и наблюдал за мной.

Это Кан Ёльджин.

Неужели он всё это время наблюдал за мной? Оттуда он мог видеть только, горит ли свет в моей палате. И ради этого он стоял там в темноте?

Ещё один вопрос меня мучил. Зачем он в этом тёмном месте надел шлем?

<Твоё отвратительное лицо… я хочу его больше никогда не видеть. Мне ненавистны твои глаза.>

<Я хочу разбить все зеркала в доме!>

Неужели он надел шлем из-за моих слов? Но почему он стоит там, в темноте, в шлеме?

Эта ненормальность, эта навязчивая идея была похожа на острый нож. Его одержимость душила меня. Я хотел спрятаться, избавиться от этого взгляда, и резко задернул шторы.

Дзинь, бзынь, дзинь.

Телефон без умолку звенел. Ким Джэсу заваливал меня сообщениями. Я игнорировал их, но случайно взглянул на экран, и увидел уведомление о новых сообщениях. Набралось уже 32 штуки.

[Эй-эй, ха-ха, ты же болеешь, да? Ха-ха]

[Профессор попросил меня передать тебе задание, хех]

[Он что, думает, мы с тобой друзьяшки? Милашка, хе-хе-хе]

Вот чёрт. Если профессор сам попросил Ким Джэсу передать мне задание, то я больше не могу игнорировать его сообщения. Тяжело вздохнув, я начал печатать ответ.

[Извини, я сейчас в больнице, поэтому не мог ответить]

[Может, ты напишешь мне всё в сообщениях?]

Пожалуйста, пожалуйста. Я не хочу даже разговаривать с ним по телефону, так что лучше бы он просто написал мне. Ответ пришел моментально.

[Не-не. Задание слишком большое, это невозможно, ха-ха. У меня свидание, так что мне влом тащиться к тебе]

Это была действительно безвыходная ситуация.

[Больница S, палата A1312]

Вот так Ким Джэсу оказался в моей палате, куда обычно никто из посторонних не заглядывал.

Конечно, Кан Ёльджин был категорически против. Мне пришлось долго его уговаривать, объясняя, что это необходимо для задания. Мы с ним долго спорили и наконец пришли к соглашению.

Первое: поставить в палате двух охранников.

Второе: не задерживаться дольше часа.

Третье: не приближаться ближе чем на 1,3 метра. Это абсурдное условие изначально было 2 метра, но мы уменьшили расстояние, поскольку палата не настолько большая.

Так в моей палате оказались два крепких телохранителя. Ким Джэсу, постоянно поглядывая на них, всё равно вёл себя так, будто попал в Диснейленд, разглядывая всё вокруг с восторгом.

— Вау, ни хрена себе… Это что, отель?

Ким Джэсу вытаращил глаза и тут же схватился за телефон. Он начал возбуждённо снимать всё подряд, удивляясь домашнему кинотеатру в палате. У меня от этого шума начала гудеть голова.

— Я как-то встречался с одной богатой альфой, так вот у неё была такая же палата.

Он начал хвастаться, и я слегка нахмурился.

— Это больница, а не отель, так что говори потише.

— А, извини, извини.

Он сложил руки вместе и засмеялся. Я протянул ему корзину с фруктами.

Он расплылся в улыбке, сказав, что это еда, достойная императора и рассмеялся ещё сильнее.

— Спасибо, что пришёл.

Я все же поблагодарил его за то, что он всё-таки пришёл.

Ким Джэсу, осмотрев каждый уголок палаты, в ответ на мой вопрос о том, что он хочет съесть, попросил чокпаль и поссам. Я заказал самый большой размер из ресторана с самой быстрой доставкой. Ким Джэсу принялся фотографировать и чокпаль.

Я смотрел на него с бесстрастным выражением лица. Он, конечно же, выложит эти фото в соцсети с хэштегами вроде:

[#МойЛучшийДругПоправляйсяХаХаХа]

[#ЯВпервыеВВИППалате]

[#ДастФоруПятизвездочномуОтелюХаХаХа]

Он был так увлечен, что даже закусил нижнюю губу. Его взгляд, когда он проверял фотографии, был похож на взгляд учёного, изучающего микроорганизмы под микроскопом.

Я не смог сдержать смешок.

— Что?

Ким Джэсу вздрогнул, и его рука дёрнулась. Его взгляд резко метнулся ко мне. Кажется, он подумал, что я смеюсь над ним. Он почесал затылок и начал оправдываться.

— Чувак, я так делаю, чтобы мои подписчики не скучали. Просто даю им дневную дозу дофамина.

— Нет, я не ругаю тебя, — я покачал головой. — Я не это имел в виду… Просто… Мне кажется, тебе хорошо живётся.

Интересно, каково это — жить так же беззаботно, как он, считая, что всё хорошо? Не зацикливаться на проблемах и быстро забывать о плохом…

— Не говори никому, в какой больнице я лежу.

Два телохранителя, стоявшие у стены, постоянно поглядывали на часы. Они намекали, что отведённый час подходит к концу и пора уходить. Хорошо, что Ким Джэсу не понимает намёков. Каждое его движение находилось под пристальным наблюдением.

— Да ладно тебе, чувак. Думаешь, я такой болван? — Ким Джэсу причмокнул губами. Я медленно закрыл глаза.

— У тебя совсем лицо бледное.

Ким Джэсу, которого я считал совершенно бестактным, быстро расправился с едой и, получив от телохранителя сигнал к отбытию, наконец засобирался.

— Время вышло.

— А, да, понял…

Ким Джэсу неохотно поднялся.

— Отдыхай.

Он помахал своей огромной рукой над моим животом.

— Я пойду, братан.

Вечером, после ухода Ким Джэсу, я заснул.

В последнее время я засыпал постоянно. Врач сказал, что это из-за гормональных изменений. Повышение температуры, эмоциональные перепады… Мои мысли медленно текли, и я закрыл глаза.

Не знаю, сколько времени прошло, но меня разбудил вибрирующий телефон. Я потянулся к тумбочке и взял его.

[Хиджэ]

[Где ты сейчас? ㅠㅠ]

Это было сообщение от Сону. Я не знал, что ответить. Просто стучал ногтем по экрану. Не мог заставить себя написать, что потерял сознание. Телефон снова завибрировал.

[Я, кстати, пришёл тебя навестить, хе-хе]

Его ответ был совершенно неожиданным. Я широко раскрыл глаза и, опираясь на локти, сел.

Неужели я правильно прочитал? Навестить меня…? Откуда он узнал, что я в больнице? Ладно, допустим, он каким-то образом узнал, что я попал в больницу, но как он узнал, в какую именно?

В этот момент пришло следующее сообщение.

[Тут какие-то страшные дядьки не пускают меня к тебе, так что я прячусь в туалете, ха-ха-ха]

В туалете? Он что, серьёзно, про туалет в больнице?

[В каком туалете?]

[В больничном! Ха-ха-ха]

Я ошеломлённо смотрел на эти сообщения, когда пришло следующее, ещё более удивительное:

[Я перед тобой, хи-хи]

Я быстро поднял голову и посмотрел прямо перед собой. Моему взору предстала белая стена. А за этой стеной, в коридоре, находился общий туалет.

Неужели… С этой мыслью я осторожно встал с кровати и сел в инвалидное кресло. Подкатив к двери, я медленно открыл её и тут же замахал рукой охранникам, которые хотели последовать за мной.

— Я просто в туалет, — сказал я. Охранник с бесстрастным лицом приблизился. Конечно же, он не мог просто так меня отпустить.

— У вас есть туалет в палате.

Я закрыл глаза. Охранники Кан Ёльджина были такими же гиперопекающими, как и он сам. Даже когда я хотел просто купить напиток в автомате, они следовали за мной по пятам.

— Он… засорился, — вздохнул я, намекая, что не хочу вдаваться в подробности.— Кажется, чокпаль был не очень свежим…

Я закусил губу и добавил:

— Пожалуйста, не ходите за мной.

Они переглянулись и сказали:

— Тогда только до туалета и обратно.

— Хорошо.

Я медленно покатил по коридору. Когда я подъезжал к туалету, наши взгляды с охранниками снова встретились. Я нажал на кнопку, и дверь медленно открылась.

Я въехал вглубь туалета.

Дверь последней кабинки была закрыта. Неужели он там…?

— Сону? — тихо позвал я.

Щёлкнул замок, и дверь кабинки открылась.

— Хиджэ…

Лицо Сону было мокрым от слёз. Похоже, он плакал. Я с трудом встал с инвалидного кресла и подошёл к нему.

— Почему ты плачешь?

На Сону, как обычно, была толстовка с длинными рукавами.

— Хиджэ, я думал, ты бросил меня. Ты не отвечал на сообщения.

Я покачал головой. Просто не отвечал на сообщения… А он уже плачет, как брошенный щенок.

— Нет, что ты. Мне просто было тяжело рассказать тебе, что я потерял сознание.

Мне стало немного жаль Сону. Рукава его старой, выцветшей толстовки были короткими и потрепанными, а штаны казались слишком длинными.

Сейчас осень, должно быть, ему холодно.

Меня охватило чувство вины, и я отвернулся, притворяясь, что ничего не замечаю. Если бы я мог ему открыто помочь… Но я боялся, что он воспримет мою помощь как жалость.

— Извини, я проголодался… — послышалось урчание в животе.

Сону постоянно говорил о том, что он голоден.

Сейчас, когда стало холодно, в его старой комнате, должно быть, очень зябко.

— Пойдём скорее в мою палату.

О том, как он узнал, где я нахожусь, я спрошу позже. Я взял Сону за рукав и повёл его за собой.

— Там, перед твоей палатой, стоят очень страшные дядьки… — испуганно прошептал Сону, жмурясь ко мне.

— Я скажу, что иду на прогулку. Подождёшь меня в туалете в моей палате?

— А разве так можно?

Я вздохнул и опустил плечи.

— Если я скажу, что иду с тобой, они все увяжутся за нами.

Эти люди просто невыносимы. Они следовали за мной, как гончие псы. Я сказал Сону, чтобы он не волновался и заходил в палату только после того, как мы все уйдем. Медленно направился к своей палате. Охранники тут же устремили на меня взгляды, проверяя, всё ли со мной в порядке, не поранился ли я.

Непонятно, то ли они меня охраняют, то ли следят за мной.

— Я немного засиделся, хочу прогуляться, — сказал я.

Охранники, как обычно, пристроились за мной. Я старался не смотреть в их сторону и вышел из палаты.

Прошло около десяти минут.

— Никого нет, — охранник проверил мою палату. Убедившись, что всё в порядке, он закрыл дверь и вышел. К счастью, в туалет они не заглядывали. Я осторожно постучал в дверь.

— Сону, это я.

Тук-тук. Сону выглянул из туалета, и я отдал ему всю еду, которая была у меня.

— Извини, что пришлось ждать.

Я предложил заказать ему что-нибудь другое, но Сону замотал головой.

— Всё в порядке, это очень вкусно! — Он с жадностью набросился на чокпаль и поссам, которые оставил Ким Джэсу.

— Но это же объедки…

— Мне всё равно, Хиджэ. Я просто очень голоден, — он улыбнулся, и я заметил, что его глаза опухли от слёз.

— Извини, я, наверное, выгляжу ужасно, когда ем. Просто я так редко вижу такую еду.

— Еды много, ешь помедленнее, Сону.

Я покачал головой и начал чистить персик. Вдруг я почувствовал на себе пристальный взгляд и повернулся к Сону.

— Хиджэ, а ты чем болеешь?

— Ну… — я замялся. — На самом деле…

Я бы никому другому об этом не рассказал. Но Сону — мой единственный друг. Поэтому я решил немного приоткрыть завесу тайны.

— Я немного поссорился с Кан Ёльджином. Наверное, из-за беременности мой организм не выдержал нагрузки. Я потерял сознание…

Но реакция Сону была совершенно неожиданной.

— Понятно. Хорошо, что ничего серьёзного. Но лечение в таких больницах, наверное, очень дорогое? Интересно, если бы я лечился здесь, мой глаз был бы здоров? — глаза Сону снова наполнились слезами.

— Эм…

Я не знал, что сказать. Просто открывал и закрывал рот.

Что же мне сказать?

Глядя на слёзы, скапливающиеся в его больших глазах без двойных век, я прикусил язык. Может, я был слишком бестактен? То, что для меня является обыденностью, для Сону — непозволительная роскошь. Нужно было подумать, прежде чем говорить…

Но не слишком ли я много думаю о чувствах других? Не делаю ли я им этим только хуже?

— Да… Мне нужно было лучше тебя поддержать тогда.

Мне было тяжело. Моё сердце словно сжималось от жара. Лучше бы я остался с Ким Джэсу, с ним мне было спокойнее.

Я не знал, что сказать, и просто теребил пальцы.

— Нет, это я вдруг начал говорить о прошлом, Хиджэ, — Сону, видимо, почувствовал неловкость и снова засмеялся своим обычным «хи-хи».

Он разложил раскладушку и сел. Съел банан, отломил верхушку халлабона и с удовольствием начал есть дольки. Он съел все фрукты из корзины.

— Как вкусно. Дорогие фрукты действительно отличаются по вкусу.

Я наблюдал за ним и наколол на вилку кусочек очищенного яблока.

— Спасибо, Хиджэ.

Сону широко улыбнулся, взяв яблоко. В одной руке у него был банан, в другой — яблоко. Он откусил большой кусок яблока.

— Сону…

Я натянуто улыбнулся. Долго думал, стоит ли спрашивать, но этот вопрос не давал мне покоя. Он, как мох, разросся в моей душе и отравлял её своим запахом.

— Как ты узнал, что я в больнице?

— А…

Его большие глаза без двойных век широко раскрылись. Сону облизал вилку, проглотил остатки сока и улыбнулся.

— Увидел пост Ким Джэсу в соцсетях.

— А…

Я опешил. Не ожидал такого ответа. Неужели он не может не выставлять всё напоказ?

Ким Джэсу показывал охранникам каждую свою фотографию. Мы удалили все снимки, по которым можно было определить местоположение. Неужели он сделал селфи у входа в больницу?

Похоже, он действительно не умеет держать язык за зубами.

— Я так и думал, что тебе нравятся такие яркие и общительные парни, как Ким Джэсу, у которых много друзей… А не такие жалкие неудачники, как я…

— Нет, что ты! — я покачал головой. Мне стало неловко, что я мог так подумать о Сону. Я попросил его не говорить так.

Взял следующий фрукт и аккуратно воткнул в него нож. Звук чистки фрукта разнесся по палате.

***

Пролежав в больнице два дня, я наконец-то выписался. В тихом, уютном кафе, под приятную музыку, мы с Ким Джэсу сидели друг напротив друга, делая домашнее задание. Перед каждым из нас стоял стакан с напитком.

Я водил карандашом по бумаге.

— Вау, офигенно рисуешь! — искренне восхитился Ким Джэсу. Он даже открыл рот от удивления, сказав, что я настоящий гений.

— Да ну, брось…

— Не слушай, что там болтают всякие. Ты же раньше левой рукой рисовал?

— Ага.

Он возмущался, говоря, что они просто завидуют, потому что сами не могут рисовать левой рукой, и пытаются меня опустить.

— Спасибо, — слабо улыбнулся я.

Ким Джэсу удивлённо моргнул, словно увидел что-то невероятное.

— Нифига себе! Ты умеешь улыбаться!

— Я же тоже человек, — смущённо опустил я глаза.

— Вот, правильно. Улыбайся почаще. Хмуришься всё время, строишь из себя крутого, только людей отталкиваешь.

Он сказал, что я выгляжу высокомерным, потому что красивый и богатый. Непонятно, это был комплимент или нет. Я лишь неопределённо улыбнулся в ответ.

В отличие от моих первых впечатлений, Ким Джэсу оказался довольно добрым. Хоть и не очень внимательный, но в душе довольно простой. Или, может, я просто привык к тому, что меня окружают одни подонки, и на этом фоне он кажется мне нормальным.

Внезапно мне в голову пришла одна мысль, и я поднял взгляд.

— Слушай, а ты…

Ким Джэсу моргнул своими маленькими глазками.

— Что?

— Ты выкладывал в соцсети, в какой больнице я лежу?

Я хотел посмотреть, что за фото он опубликовал, но уведомлений было так много, что я не смог ничего найти. В сообщениях тоже была куча непрочитанных сообщений.

Я не хотел спрашивать у Ким Джэсу, какое фото он выложил, потому что он бы разболтал всё на свете. А переспрашивать у Сону не хотелось, чтобы он не подумал, что я ему не доверяю.

Я решил пока забыть об этом…

— Да ты что несёшь?! — Ким Джэсу, казалось, обиделся. Он с грохотом поставил на стол стакан с американо, который до этого потягивал через трубочку.

— Я же говорил! Я не буду рассказывать то, о чём ты просишь не рассказывать, раз мы теперь друзья!

Он говорил так серьёзно, что я впервые увидел на его лице такое искреннее выражение. Он добавил, что хоть и любит подурачиться и привлечь к себе внимание, но не стал бы использовать болезнь друга для этого.

Судя по его словам, он не врал.

— Тогда как…?

Как Сону узнал, что я в больнице? Я склонил голову набок.

— Что за фото ты тогда выложил?

Ким Джэсу открыл свой аккаунт в соцсети, чтобы показать мне. На селфи, которое он сделал, рядом с ним был виден край моей больничной рубашки. И там было написано маленькими буквами: «Больница университета С».

Я остолбенел. Неужели он по этому узнал?

Меня охватило странное чувство. То, что он так внимательно рассмотрел фотографию, показалось мне каким-то ненормальным, не в стиле Сону. По спине пробежали мурашки.

Конечно, я и сам замечал, что Сону в последнее время ведёт себя странно. Но он несколько лет был практически в изоляции, и его психическое состояние было нестабильным. Поэтому я списывал всё на это.

Но теперь неприятное чувство, словно мох, разрослось во мне ещё больше. Я закусил губу, пытаясь справиться с этим ощущением.

— Алло? — громко зазвонил телефон Ким Джэсу. Он посмотрел на экран и резко вскочил с места.

— А, Ёнжин-хён?

Из трубки послышался женский голос: «Дорогой, что за чушь ты несёшь?» Ким Джэсу бросил на меня быстрый взгляд, словно проверяя, слышал ли я.

Я сделал вид, что ничего не заметил. Ким Джэсу ещё раз посмотрел на меня, оценивая ситуацию, и быстро направился в сторону туалета.

— Я сейчас вернусь, отвечу на звонок!

Я смотрел ему вслед. Что с ним такое? Ведёт себя так, будто я его парень. У меня такой большой живот, а он всё равно…

Эта странность заставила меня передумать. Я решил, что он не такой уж и хороший парень, как мне показалось сначала.

Я помешал чай трубочкой и сделал глоток.

Вдруг я замер. Медленно повернул голову. Мне показалось, или кто-то смотрит на меня? Я покачал головой.

Что это было?

Я всегда чувствовал на себе чужие взгляды. Иногда люди узнавали во мне младшего сына политика Чон Чжису. А иногда я привлекал внимание своей неестественно белой кожей.

…Но почему мне сейчас так тревожно?

Наверное, я просто слишком остро реагирую на всё из-за последних событий. Я решил написать сообщение и уйти.

«Я, пожалуй, пойду».

Я уже собирался нажать кнопку «Отправить», как вдруг…

— Хиджэ.

Откуда-то донёсся тихий голос, произнёсший моё имя. Я медленно повернул голову в ту сторону.

— …А.

Прямо за соседним столиком кто-то сидел. Человек был в кепке и маске, но я сразу узнал Сону. Он был закутан с головы до ног.

Почему я не заметил его раньше?

На других столиках стояли напитки и десерты, а стол Сону был пуст. Он просто сидел, ничего не заказывая, и нервно оглядывался по сторонам.

Его волосы под капюшоном были влажными и слипшимися. Сидящие рядом посетители демонстративно зажимали носы.

— Сону, — я, ошеломлённый, подошёл к нему. — Как ты здесь оказался?

Меня мучили вопросы. Как он узнал, в какой больнице я лежу, только по кусочку больничной рубашки на фото? И как мы могли так случайно встретиться в этом кафе? Неприятное чувство, словно заноза, засела во мне.

Сону, словно прочитав мои мысли, слегка нахмурился.

— Думаешь, я не хожу в кафе? — в его голосе послышались колкие нотки.

— Нет, я не это имел в виду, — я замахал руками. — Я просто хотел понять, как мы здесь встретились.

— Я увидел пост Ким Джэсу в соцсети и пришёл сюда, чтобы увидеть тебя.

— А…

Значит, он пришёл сюда, зная, что я здесь. Моё лицо, должно быть, напряглось, потому что выражение лица Сону тоже изменилось.

— С ним ты можешь ходить в кафе, а со мной нет?

— Нет, дело не в этом…

— Ты в последнее время очень долго отвечаешь на мои сообщения.

Я медленно покачал головой. Я не игнорировал его специально. Мне просто нужно было время, чтобы разобраться в своих чувствах.

— Сону, просто у меня сейчас много чего происходит в голове… — я пытался объяснить ему, что меня беспокоит, что я не уверен, правильно ли я понимаю его поведение, действительно ли он изменился.

Но мои слова не дошли до него.

— Ты думаешь, что я тебе не ровня?

— Что ты такое говоришь…?

Сону резко встал и бросился к выходу из кафе. Он чуть не сбил с ног одного из посетителей, который удивлённо посмотрел ему вслед.

Вскоре вернулся Ким Джэсу и тронул меня за плечо, выводя из оцепенения.

— Что такое? Я думал, ты уже ушёл.

— А? — я только и смог выдавить из себя.

У меня было стойкое ощущение, что всё идёт наперекосяк.

Меня душила тревога. Передо мной лежало задание, но мысли путались в голове. Так дело не пойдёт. Нужно проветриться, освежить голову. Я решил выйти на улицу.

Солнце светило ярко, небо было чистым и голубым.

— Госпожа водитель, можно ненадолго остановиться у книжного магазина? — попросил я, заметив книжный, пока любовался мягкими облаками.

— Да, конечно. Вам здесь удобно?

Машина плавно остановилась. Я медленно вышел из нее и нерешительно зашёл в магазин. Огляделся.

— А… где же… А, вот.

Мои ноги сами привели меня к отделу с книгами о воспитании детей.

Я брал одну книгу за другой, шепча названия.

«Как сказать о своей любви ещё не родившемуся ребёнку», «Как играть с малышом», «Как петь колыбельные, которые понравятся вашему ребёнку»…

Незаметно для себя я набрал целых три книги. Обнимая их, я подошёл к светофору. Я посмотрел на книги в своих руках, раздумывая, не много ли я взял.

— Мама… мама…

Позади меня послышался детский голос. Я медленно обернулся и увидел малыша, которому на вид было года три, бегущего ко мне.

Я невольно опустился на колени. Малыш крепко обнял мои ноги.

— Мама!

От него пахло сладкими клубничными леденцами. Это был маленький омега. Он радостно улыбался, и я невольно улыбнулся в ответ.

— Привет…

Я как заворожённый смотрел на ребёнка, когда вдруг услышал позади: «Джихун!» Я поднял голову и увидел мужчину, который, похоже, был отцом малыша, спешащего к нам.

— Извините, от вас пахнет цветами, как от его мамы, наверное, он перепутал, — сказал мужчина.

— Ничего страшного, — я улыбнулся и легонько коснулся пальчиков малыша. Маленькая ручка сжала мой указательный палец.

— Мама!

— Что ты такое говоришь, Джихун? Твоя мама вон там, в кафе, — мужчина подхватил малыша на руки. — Пойдём, вернёмся к маме.

Малыш радостно засмеялся в ответ.

Я чувствовал, как маленькая ручка отпускает мой палец, и медленно обернулся. Мне всё ещё казалось, что я чувствую его прикосновение. Я стоял в нерешительности. Светофор уже переключился на красный. Придётся подождать ещё немного, подумал я.

И тут…

На другой стороне дороги, у светофора, я увидел его.

Мужчина в чёрном шлеме и чёрной кожаной куртке… Кан Ёльджин.

— …

Он привлекал всеобщее внимание. Его взгляд был прикован ко мне.

Загорелся зелёный свет. Я медленно пошёл вперёд, как будто не замечая его, делая вид, что не чувствую этот свежий, морской, средиземноморский аромат, который окутывал меня.

Я сел в ожидающую меня машину.

— Извините, что заставил вас ждать.

— Ничего страшного, вы быстро вернулись. Книги о воспитании детей?

— Да…

Я смотрел в окно, как большая чёрная фигура постепенно удаляется.

***

— …Я дома, — сказал я, войдя в дом.

Из-за пробок дорога заняла вдвое больше времени, чем обычно. На кухне меня встретила Юнхе. По дому разносился аппетитный запах.

— Тушёная курица? — спросил я.

Юнхе кивнула и указала на ванную. Она наполнила ванну, чтобы я мог помыться, пока готовится ужин.

— Спасибо, — поблагодарил я.

Я зашёл в комнату, положил книги на стол и отправился в ванную. Комната была наполнена паром. Ванна была наполнена тёплой водой.

Я взял стоящую рядом бутылочку и вылил содержимое в воду.

По воде расплылся аромат — свежий, морской, заполнивший всё пространство. Это были феромоны Кан Ёльджина.

Хоть мне и не хотелось иметь с ним ничего общего, но для ребёнка эти феромоны были очень полезны.

Я осторожно закрыл дверь и медленно разделся. Опустил ноги в воду, а затем и всё тело, погружаясь в тёплую ванну.

— Хорошо…

Тёплая вода ласкала моё тело. Я прижался щекой к руке и тихо застонал.

Меня разморило. Я подумал, что мог бы сейчас спокойно уснуть.

В этот момент завибрировал телефон, лежащий на краю ванны. Я потянулся к нему и увидел кучу сообщений от Сону.

Я тяжело вздохнул и открыл приложение. Непрочитанные сообщения так и сыпались.

[Хиджэ, слышал, ты выписался тттт почему не пишешь?]

[Я тебе теперь противен??]

[Я такой бестактный объелся манго, ты мне порезал, я и подумал, что можно тттт]

[Я что-то не то сказал в кафе? ттттт]

[Меня уволили с работы, мне так плохо ттттт я голодный и совсем не спал]

[Почему со мной всё время такое происходит?]

[Кажется, я самый несчастный на свете… я тебе завидую]

С каждой строчкой у меня всё сильнее разбаливалась голова.

Я понимал боль и несчастье Сону, но каждый раз, когда я видел его, меня сковывало какое-то неприятное чувство. Сердце начинало бешено колотиться, я чувствовал тревогу и беспокойство…

Это было похоже на предвестники приступа гипервентиляции, и от этого становилось ещё страшнее.

Я закрыл глаза и вышел из приложения.

Сону выглядел очень нестабильным. Я подумал, что, возможно, мне стоит окончательно расставить все точки над i в наших отношениях. Но пока мне нужно время, чтобы успокоиться. «Я напишу ему, когда буду готов», — сказал я себе.

А затем я открыл приложение для отслеживания местоположения.

На экране появилась карта.

Где сейчас Кан Ёльджин? Я так усердно просил его не появляться передо мной, а теперь он словно тень следует за мной повсюду.

Красная точка на карте всегда находилась рядом с моим местоположением.

Сейчас эта точка находилась в психиатрической больнице «H». Наверное, поехал к отцу.

Я вздохнул.

Отложил телефон и откинул голову назад. Мой взгляд упал на плитку на стене.

Я устал. Мне хотелось раствориться в этой воде. Я смотрел на узор плитки, и мои веки становились всё тяжелее.

В последнее время я постоянно хочу спать. Засыпаю на лекциях, клюю носом в машине по дороге домой…

Что значит носить ребёнка? Наверное, это значит отдавать ему все свои силы и питательные вещества, чтобы он рос.

Я задремал в тёплой воде.

Так нельзя. Мне нужно прочитать купленные книги, помочь Юнхе с ужином…

Но сон был слишком сильным.

Я не знаю, сколько времени я так проспал. Внезапно я вздрогнул и поморщился, сжимая пальцы. Всё дело было в левом запястье, которое лежало на краю ванны. Оно часто двигалось само по себе, не подчиняясь мне.

Я медленно открыл глаза и увидел перед собой занавеску для душа.

Что такое?

Я прищурился и снова открыл глаза. Да, это определённо был силуэт человека.

Сквозь занавеску проступала неясная тень.

Я так испугался, что у меня перехватило дыхание, и сон как рукой сняло.

Юнхе?

Но тут же я покачал головой. Нет, это невозможно.

Вся прислуга знала о собственничестве и одержимости Кан Ёльджина. Никто, даже Юнхе, никогда не заходил в ванную, когда я принимал душ.

Но на всякий случай я осторожно спросил: «Юнхе?» — вдруг она забыла, что я в ванной, или подумала, что я уже вышел.

В тот же миг силуэт за занавеской замер.

А?..

Я понял, что что-то не так. По телу пробежали мурашки. На мокрых руках выступили пупырышки.

Это не Юнхе.

Сейчас занавеска для душа была задёрнута. Это значило, что Юнхе не могла видеть движения моих губ.

…Для Юнхе глаза были как уши. Она читала по губам.

Но этот человек вздрогнул, услышав только мой голос. Это было доказательством того, что это не Юнхе.

Меня словно ледяной водой окатили. В ужасе я обхватил себя руками и съёжился в ванне.

Может, это Кан Ёльджин?..

Последние несколько дней мы с Ёльджином словно играли в перетягивание каната. Каждый тянул одеяло на себя, не желая уступать. Может, поэтому он сейчас стоит за занавеской и не решается войти?

— Кан Ёльджин? — спросил я.

Но тут же покачал головой.

Нет, это не он.

Силуэт был слишком маленьким. Рост этого человека, этого… взломщика, был не больше 170 см.

Ёльджин как-то сидел в этой ванне. Силуэт за занавеской был примерно той же высоты, что и Ёльджин, когда он сидел на краю ванны. К тому же, Кан Ёльджин сейчас в психиатрической больнице. Я проверял его местоположение всего несколько минут назад. Это не мог быть он.

Я осторожно взял телефон, набрал 112 и схватился за занавеску для душа.

И резко отдёрнул её.

В ванной никого не было. Я огляделся — пусто.

Что такое? Мне показалось?

В замешательстве я встал, надел халат, прикрывая им большой живот, и аккуратно завязал пояс.

И тут…

Я замер на месте. В доме раздался громкий визг.

Он резал слух, как сигнал тревоги в моей голове. Меня бросило в холод.

Невытертые капли воды стекали с моих волос.

Что это за звук?

Осторожно ступая, чтобы не поскользнуться, я вышел в гостиную. Там стояла Юнхе, вся дрожа.

Вся гостиная была залита водой. Что-то блеснуло в руке Юн Хе.

Это был кухонный нож. А визжащий звук издавал датчик пожарной сигнализации.

Я поднял голову. Датчик был изрезан — похоже, Юнхе пыталась его отключить ножом.

— Юнхе, Юнхе! Что ты делаешь?!

Её побледневшее лицо повернулось ко мне. Губы посинели, она вся дрожала.

Обычно её лицо было бесстрастным. Что же случилось?

Я быстро осмотрелся. Мне показалось, что произошло что-то серьёзное. Я подошёл к Юнхе, которая стояла в полном оцепенении, и мягко взял её за плечи.

— Юн Хе, всё хорошо, — успокаивал я её, стараясь унять её страх. — Ты не одна.

Я забрал у неё нож.

— Давай сюда, Юнхе.

— Что случилось?

По её руке и запястью стекала кровь.

— Ты порезалась, когда отключала датчик? Или что-то увидела? — спросил я. — Ты включила сигнализацию, чтобы позвать меня?

Юнхе быстро закивала. Она вся дрожала от страха.

Мы оба промокли. Мои руки и щёки были в крови Юнхе.

— Я сейчас вызову…

В этот момент сигнализация завыла ещё громче. Я сделал шаг, и мои ноги хлюпнули в воде на полу.

Но тут холодная рука схватила меня за локоть.

— Мм… ммм…

Юнхе взяла меня за лицо, словно заставляя смотреть на неё. Её глаза были широко раскрыты. Она медленно зашевелила губами. Я внимательно смотрел на её рот.

«Он… там…»

— Что? — я нахмурился, пытаясь понять, что она говорит.

Он там? Что «он там»? Я хотел сказать ей, чтобы она подождала здесь, и я сейчас вернусь, но она снова схватила меня за руку и начала трясти.

— Ммм…

«Он… там…»

— Он там? Что «он там»? — я нервно дрожал ногами, чувствуя нарастающую тревогу.

«Он… там…»

— Он там?!

Я ничего не понимал.

Тут Юн Хе схватила меня за руку. Её дрожащие пальцы впились в мою ладонь. Она начала что-то писать, оставляя кровавые следы.

Первой буквой была «ㅅ» [с/ш].

— «С»? Ты пишешь «с»? — Юнхе закивала.

Затем она нарисовала горизонтальную линию. Получилось «스» [сы/сы].

Её ногти снова впились в мою ладонь. Ещё одна горизонтальная линия, а затем буква «ㄷ» [т/д].

И ещё одна чёрточка сверху.

«ㅌ» [т/т].

— А… — выдохнул я.

В голове словно что-то щёлкнуло.

«У тебя был сталкер», — говорил Кан Ёльджин.

Что, если он говорил правду?

«Я попал под машину, когда убегал от него». Что, если этот сталкер не выдумка, а реально существует?

Я посмотрел на испуганное лицо Юнхе. Её взгляд был направлен куда-то мне за спину.

Медленно, очень медленно, я повернул голову. Мой взгляд упал на холодильник.

Вернее, на пустое пространство за ним.

Я сглотнул.

— Юнхе, позови охрану, — сказал я, стараясь говорить спокойно, чтобы не выдать своего волнения.

Сейчас мы здесь не одни, с нами ещё Юнхе. И мой ребёнок.

Я старался сохранять спокойствие, не отрывая взгляда от пространства за холодильником, и крепче сжал в руке нож.

— В доме… сталкер…

— Не смеши меня! Какой я сталкер?! — раздался голос из-за холодильника, и я вздрогнул. Из-за него показалась мокрая бледная ступня.

Увидев эту белую, безжизненную ногу, я задрожал.

— Не подходи! Я тебя зарежу!

— Хиджэ…

Но голос, который я услышал, был мне знаком.

Моя рука ослабла, и нож чуть не выпал. Левое запястье снова задрожало.

— Почему мне нельзя?

Из-за холодильника показалась тощая рука и упёрлась в пол.

— Почему… почему… только ты должен быть счастлив?

Раздался ещё один влажный шлепок. Я отступил на шаг назад, пряча Юнхе за своей спиной.

— Не подходи, — я снова крепко сжал нож. — У меня нож…

Мои колени дрожали, а в горле пересохло от страха.

— …и снаружи полно охраны. Стоит мне крикнуть, и они тебя скрутят.

Я не знал, как ему удалось пробраться в дом, но был уверен, что он не сможет и пальцем меня тронуть.

— Сталкер… как ты можешь такое говорить… — прошептал он.

И наконец, тот, кто тайно пробрался в ванную, кого Юнхе назвала сталкером, показался из-за холодильника.

Это был… Ким Сону. В старой толстовке с капюшоном, натянутом на голову.

— …Сону.

Мозг словно разрывался на части. Сколько ещё потрясений я должен вынести? Голова кипела, готова была расплавиться.

— Сону… — прошептал я. — Что ты здесь делаешь?

Что ты делаешь в моём доме? Кровь на ладони уже высохла, стягивая кожу, но я старался не обращать на это внимания.

Я знал, что означают буквы «ст», но не хотел этого признавать. Не должен был признавать. В руке Сону что-то блестело в свете лампы.

Неужели нож? Сердце ушло в пятки. Присмотревшись, я понял, что это мастихин.

— Что ты здесь делаешь? — повторил я. — Зачем ты пришёл в мой дом с этим?

— Ким Джэсу приходил! Почему мне нельзя?!

В этот момент распахнулась входная дверь, и в гостиную ворвались охранники. На полу остались чёрные следы от их ботинок.

— Что ты… — я смотрел на Сону поверх плеч охранников.

— С вами всё в порядке?

Охранники скрутили Сону. Его руки выворачивали за спину, он отчаянно сопротивлялся. Мастихин выпал из его руки и с лязгом упал на пол.

Худощавое тело откинуло назад, спина ударилась об стол, и его, как мешок, взвалили на плечо.

— Пустите! Пустите меня! — отчаянные крики Сону разносились по гостиной.

— Я знаю, что ты всегда меня презирал!

Я молча смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Сону, я никогда…

— Почему ты не отвечал на мои звонки? Почему… почему ты игнорировал меня, Хиджэ? Ты же любишь меня! Я для тебя жалок, я ничтожество, и поэтому ты меня любишь!

— Я никогда… — попытался я покачать головой, но один из охранников уже открыл дверь. Между распахнутыми створками мелькнула извивающаяся фигура Сону и исчезла.

— Ах ты, шлюха дешёвая! Шлюха! Шлюха…

Крики постепенно затихали, растворяясь вдали. Ругательства, которые Сону никогда бы не произнёс, но которые, несомненно, были произнесены его голосом, больно били по ушам.

«Ты счастлив с Кан Ёльджином? Живёшь припеваючи? Ты тоже сирота, без отца! Чем ты лучше меня?..»

***

Ночь была холодной. Я смотрел на тонкий серп луны в небе. По ночам стало зябко, нужно было надеть кардиган, но я просто стоял у окна, погруженный в свои мысли.

На моих коленях лежал дневник. Дневник Сону. Я смотрел на него, невидящим взглядом.

Почувствовав за спиной чьё-то присутствие, я даже не обернулся. Я знал, что это Кан Ёльджин, ещё до того, как он вошёл.

Его феромоны прочно закрепились в моих клетках, словно рефлекс у собаки Павлова.

— Сталкер — это Ким Сону? — спросил я.

Я был уверен, что он знает, о ком я говорю.

— Я хочу кое-что спросить. Ты ответишь честно?

После небольшой паузы он заговорил.

— …Да, — медленно и тихо ответил он.

Мне потребовалось немало усилий, чтобы принять этот ответ. Я прислонился лбом к холодному стеклу.

— Я знал об этом? — спросил я. Знал ли я до потери памяти о чувствах Ким Сону?

— Да.

— Понятно… — я принял этот факт на удивление спокойно.

— Я читал этот дневник?

Кан Ёльджин промолчал. Молчание было ответом. «Понятно», — пробормотал я. Незадолго до этого я просмотрел дневник.

Сону, мой единственный друг, хотел меня убить. Он писал, что завидует моему богатству и удаче, что я вызываю у него отвращение и раздражение. Что если бы он мог, то вырезал бы меня из моей жизни и занял моё место.

Вот почему каждый раз, когда я видел его, меня захлёстывали неприятные чувства.

— Ты был очень расстроен. Хотя уже знал, что Ким Сону мёртв, ты выглядел так, будто тебя бросили, — сказал Кан Ёльджин.

Получается, он скрыл от меня правду, чтобы я снова не погрузился в пучину горя. Не сказал, что сталкер — это Ким Сону, ради меня.

Я молчал, обдумывая этот вывод. Может, я просто ищу скрытый смысл там, где его нет? Виски заныли. И тут я задал вопрос, который действительно хотел задать.

— Ким Сону сказал, что ты держал меня в заточении. Это правда?

— Да.

— Почему?

Он обещал отвечать честно, но после трёх вопросов снова замкнулся. Снова пытается скрыть правду. Я должен был вырвать её у него. Я медленно повернул голову. Там стоял Кан Ёльджин в чёрном шлеме.

— Говори правду, — сглотнув, прохрипел я. — Всю правду! Если ты ещё раз солжёшь, я повешусь!

Мой крик отразился от стеклянной стены. Задыхаясь, я смотрел на него. Мне казалось, что я вижу взгляд Кан Ёльджина сквозь чёрный визор шлема.

Что он скрывает? Правду или ложь? Наконец, человек в шлеме заговорил.

— Нет, — ответил он.

— Тогда… — начал я. — Тогда зачем ты меня запер? Зачем ты это сделал? Насколько ты хотел изолировать меня от всего мира?

— Ты собирался тайно уехать учиться за границу. Хотел сбежать от меня.

Я медленно моргнул. Я уже слышал это от Джуён. Я просил её никому не рассказывать, но она сказала, что Кан Ёльджин — мой муж, и поэтому она должна была ему сказать.

Тогда Кан Ёльджин… выглядел странно рассерженным.

— И что? — медленно спросил я. — Зная твой характер, ты бы не позволил мне просто так взять и уйти.

— Я не мог этого вынести, — Кан Ёльджин приблизился. Его лицо, которое я не хотел видеть, было скрыто шлемом. Глаза, которые я хотел выколоть каждый раз, когда видел его, были закрыты визором. — Я люблю тебя. Я спрятал тебя, потому что не хотел, чтобы другие видели тебя.

Я начал отступать. Осторожно, шаг за шагом.

Наконец, мои пятки упёрлись в холодное стекло окна.

— Я связал тебя. Я не давал тебе дышать, потому что любил тебя.

Я молчал.

— Я был одержим тобой. Я следил за каждым твоим шагом, — его большая рука схватила моё левое запястье. Он погладил мою щеку и глубоко вдохнул, словно смакуя мой запах. — Я хотел, чтобы ты даже в универ не ходил.

Он тяжело дышал. Я тоже дышал часто, в такт его дыханию.

Супружеские пары, которые занимаются любовью, невольно синхронизируют своё дыхание.

Значит… Ким Сону действительно преследовал меня, но ты запер меня, потому что хотел удержать меня рядом с собой.

Я бросился под твою машину не из-за сталкера, а чтобы сбежать от тебя.

— Это не любовь! Это одержимость, это насилие! Желание стереть меня с лица земли — это не любовь!

— Это не любовь? — повторил Кан Ёльджин мои слова, а затем сорвал с себя шлем.

Увидев его взгляд, моё сердце рухнуло в бездну.

Его пустые глаза напоминали глубокую пещеру. Они были такими пустыми и безжизненными, что…

— Кто ты такой, чтобы судить о моих чувствах? — мышцы на его щеке дёрнулись, и глубокий шрам на ней запульсировал. Он взял мою руку и провёл моими ногтями по этому шраму.

— Не… Не надо… — прошептал я, сжимая руку в кулак. Хотя шрам уже давно зажил, я боялся, что ему больно. Я пытался вырвать руку, но он не отпускал. — Не надо!

— Знаешь, откуда этот шрам? — холодно усмехнулся он, прожигая меня взглядом, полным ярости. В то же время в его голосе звучала ледяная насмешка. — Ты ударил меня осколком стекла.

— Я?

— Да, ты, — подтвердил он.

Я смотрел на него, не веря своим ушам. Лунный свет играл на глубоком шраме, и он казался ещё глубже, чем был на самом деле.

— Знаешь, какой ты был очаровательный в тот момент? — продолжал он. — Когда у меня из щеки хлынула кровь, ты так испугался, что начал дрожать.

— Ложь… — прошептал я, качая головой. — Я бы никогда… Я ненавижу насилие. Как я мог ударить тебя осколком стекла? Этого не может быть.

— Ты спрашивал, больно ли мне, говорил, что кровь хлещет, целовал мою щеку и уверял, что тебе очень жаль.

Меня бил озноб. Его чёрные глаза, полные безумия, были устремлены только на меня, и это пугало меня до смерти.

Он смотрел на меня с таким жадным обожанием, словно я был самым прекрасным созданием на свете.

— Ты сумасшедший…

Теперь уже не имело значения, любил ли меня Кан Ёльджин по-настоящему или нет.

Кан Ёльджин сошёл с ума.

— Хиджэ, я изменился. Я позволил тебе ходить в универ. Я позволяю тебе гулять, — сказал он.

— Прекрати, — я попытался оттолкнуть его.

— Не надо, прошу тебя, не надо.

— Лучше скажи, что ты просто был одержим мной. Что мой отец приказал тебе следить за мной, — сказал я. — Что ты втёрся в доверие к нашей семье, чтобы всё отнять. Скажи, что ты просто использовал меня!

Но его ответ не был тем, что я хотел услышать.

— Что ещё я должен сделать? Я так безумно люблю тебя.

— Не хочу слышать! Ты сумасшедший, ты потерял рассудок!

Он поцеловал моё левое запястье. Глубоко, словно хотел проникнуть сквозь кожу и слиться со мной. Он был полностью поглощен этим действием.

— Я люблю тебя, Хиджэ, — горячие губы обжигали кожу, вызывая дрожь.

Это ли твоя истинная сущность?

Это ли то, от чего я бежал?

Спустя всего несколько дней я узнал, что Ким Сону передали в прокуратуру.

Кан Ёльджин довольно улыбнулся, как хищник, насытившийся своей добычей. Он расслабленно опустил широкие плечи и довольно оскалился.

Он только что вернулся с прогулки с собакой и мыл ей лапы. Огромный пес, похожий на медведя, радостно тёрся головой о подбородок хозяина.

Его блестящая шерсть переливалась на свету. После того, как Кан Ёльджин начал кормить его сырой курицей, шерсть пса стала невероятно гладкой и лоснящейся.

— А что с Ким Сону? — спросил я.

Кан Ёльджин медленно выпрямился. Плотно облегающая футболка подчеркивала его мощную грудь. Он повернулся ко мне.

— У нас в стране слишком мягкие законы, не так ли? — неожиданно начал он. — Они постоянно отпускают убийц и извращенцев, позволяя им разгуливать на свободе.

Его слова прозвучали как гром среди ясного неба и совершенно не отвечали на мой вопрос. Я непонимающе нахмурился.

— Я скажу, что он напал на эту женщину с ножом, — продолжил Кан Ёльджин.

— Что?.. — невольно вырвалось у меня.

Если это так… то это покушение на убийство…

На мгновение у меня потемнело в глазах. Ноги подкосились, и я покачнулся.

Это был единственный человек, которого я считал своим другом. Тот день, когда я увидел его истинное лицо, оставил глубокую рану в моей душе. Меня охватили пустота и одиночество. Ты тоже пришел ко мне только из-за моей внешности. Эта горькая мысль пронзила меня насквозь.

И все же… несмотря ни на что…

— Он… он не сделал ничего настолько ужасного, — пробормотал я.

На самом деле, Ким Сону всего лишь пробрался в дом, подглядывал за мной, когда я принимал ванну, и украл немного еды из кухни. Он сказал, что был очень голоден, а я не отвечал на его звонки.

— Почему? — Кан Ёльджин сделал глубокий вдох.

Его острые, как лезвия, глаза прищурились.

— Ты боишься, что на этот раз он действительно сядет в тюрьму? — зловеще прошептал он.

— Все, что сделал Сону — это… украл несколько рисовых пирожных с клубникой…

— Ты забыл? — Он нежно обнял мой живот. — Он пытался напасть на тебя с ножом.

Он посмел войти сюда и попытаться причинить вред тебе и нашему ребенку. Кан Ёльджин топнул ногой, словно заявляя свои права на это место.

— В руках у Сону был не нож. Это был мастихин, — возразил я.

Конечно, если бы он ударил им с силой, то мог бы поранить меня. Именно поэтому я испугался. Но назвать мастихин ножом… разве это правильно?

Но… Что если Сону снова будет преследовать меня? Что если он навредит моему ребенку? Смогу ли я это пережить?

— Да, именно нож, — повторил Кан Ёльджин.

Меня охватили противоречивые чувства. Я был в смятении. На лице Кан Ёльджина появилась странная улыбка, улыбка победителя. Глядя на него, я нахмурился. Что это за странное чувство? Почему мне кажется, что Кан Ёльджин меня обманул? Словно я попал в расставленную им ловушку.

— Почему в тот день охрана была такой слабой?

Этот дом был оборудован многоуровневой системой безопасности. К тому же, снаружи постоянно дежурили охранники. Как Ким Сону смог пробраться внутрь?

Он просто спрятался, вот и все. А охранники слишком поздно его заметили.

Все это выглядело очень подозрительно…

— Ты… ты специально его впустил?

Кан Ёльджин перестал улыбаться. Он отвел взгляд, и я увидел белки его глаз. Меня передернуло.

В этот момент я понял все.

— Ты сумасшедший… Ты настоящий псих! Тебе место в психушке! — закричал я. Мой гнев отразился от стен, словно эхо. Кан Ёльджин стоял передо мной, как гора.

— Хиджэ, в тот день… — начал он, но не закончил. Он словно лавина обрушился на меня. Его сверкающие глаза были совсем близко. — Я был прямо за дверью. Я даже сломал дверной замок. На случай, если тебе будет угрожать опасность, и ты не сможешь открыть дверь.

— Сумасшедший… — прошептал я, дрожа от ужаса.

— Я собирался ворваться внутрь и задушить его, как только он приблизится к тебе на несколько метров. Это была бы самооборона, — спокойно произнес он.

— Ты психопат, — выругался я, но он, казалось, совсем не обращал внимания на мои слова.

— Ты спал с ним? — внезапно спросил он, и я остолбенел.

— Что?

— Он же сходил с ума от твоего запаха. Ты улыбался ему. Ты хотел, чтобы он тебя трахнул? Даже с бетой ты бы смог это сделать. Ты же такой развратный.

Я молчал.

— Почему? — Кан Ёльджин сделал шаг ко мне. Мне хотелось отступить, но отступать было некуда.

— Это неправда? — он смотрел мне прямо в глаза.

— Хиджэ, я чуть с ума не сошел, видя, как ты смотришь на него.

— Да что я такого сделал?!

— Он всего лишь человек, такой же, как и все. Почему ты был так добр к нему? — спросил Кан Ёльджин. — Почему ты был так мягок с ним, хотя вы оба сироты? Жизнь несправедлива. Он сам впутался во все это, так почему ты не обращаешь на меня больше внимания? Почему ты не одержим мной? Это сводит меня с ума.

У меня перехватило дыхание.

Ты пытался отнять у меня все. А Ким Сону… я считал его своим другом.

Ты забрал у меня все, что хотел, а Ким Сону давал мне. Он давал мне больше, чем забирал. Он был совсем не таким, как ты…

Пусть даже наша дружба оказалась такой хрупкой.

Меня охватила пустота и слабость.

Интересно, почему предательство Ким Сону оказалось для меня таким легким? Предательство Кан Ёльджина причинило мне гораздо больше боли.

Нет, это даже несравнимо. Боль от предательства Кан Ёльджина была невыносимой.

Кан Ёльджин, ты вел себя так, будто я — твой единственный смысл жизни, твоя религия. Но на самом деле ты просто ослепил меня и запер в своей клетке.

Кан Ёльджин, я боюсь узнать о тебе больше. Я боюсь того, что скрывается в моих потерянных воспоминаниях.

Я лишь мельком увидел твою истинную сущность, но этого оказалось достаточно, чтобы вызвать во мне бурю эмоций.

И я беспомощно барахтаюсь в этом шторме…

— Настоящий преступник… — произнес я, глядя ему прямо в глаза. Если не можешь убежать, нужно встретить опасность лицом к лицу. — Это ты. Ты должен сидеть в тюрьме.

Кан Ёльджин медленно склонил голову набок.

— Я? — он приподнял густую бровь и напряг челюсть. На его упрямом подбородке выступила белая кость.

У меня перехватило дыхание.

Кан Ёльджин протянул руку и упёрся ладонью в стену рядом с моим ухом. С каждым его вздохом я чувствовал, как его феромоны сковывают меня.

— Ты не должен так говорить, — прошептал он. — Что будет с ребенком, если его отец окажется в тюрьме?

— Лучше так, чем находиться рядом с тобой. Мне тошно от одного твоего дыхания.

— Нет. Я твой муж. Я живу с тобой в этом доме. Я отец твоего будущего ребенка.

— Не смеши меня. Ты просто обманул меня, мерзавец! — я яростно замотал головой.

— Милый, говори со мной ласково, — прошептал он.

Я неотрывно смотрел на него, чувствуя, как мои веки подрагивают. Он стоял передо мной, словно зная исход этой игры, а я дрожал от страха и бессилия.

— Тогда откажись от наследства, — выпалил я. Это было моим последним оружием. — Пообещай, что откажешься от всего, когда родится ребенок!

Я стиснул зубы, готовый на все, лишь бы прекратить эту ужасную игру. Ради ребенка, который рос у меня в животе.

— Тогда я тебя прощу, — добавил я, задыхаясь. Мое сердце бешено колотилось. Что он ответит?

— Простишь? — Кан Ёльджин растянул губы в холодной усмешке. — Этого не будет.

— …

— Это было бы слишком просто. Ты думаешь, я все это затеял ради какого-то наследства? — Кан Ёльджин покачал головой. — Нет, этого не будет. Ты совсем один, Хиджэ, — продолжил он. — Ты знаешь, каково это — быть одиноким?

Его слова словно проникли в самую глубь моей души, коснувшись того одиночества, которое грызло меня изнутри.

— Не смеши меня, — процедил я сквозь зубы. — Даже если ты разорвешь меня на части, я не останусь с тобой.

Я сжал кулаки, поклявшись себе, что никогда не сдамся. Что бы ни случилось, я найду способ сбежать от него.

Кан Ёльджин знал обо мне всё. Он видел меня насквозь, словно читал мои мысли. Неудивительно: он знал мое имя, возраст, адрес, школу, место рождения, все этапы моего взросления. Он знал все о моем прошлом и настоящем.

А я не знал о нем ничего. Мне нужно было узнать о нем больше. Единственное место, где я мог найти хоть какую-то информацию — это район, где он жил раньше.

Возможно, там я найду что-то, что поможет мне. Мне нужно было найти его слабое место, что-то, что я мог бы использовать как оружие.

— Отвезите меня в Чжине Маыль, — попросил я.

Водительница мельком взглянула на меня через зеркало заднего вида.

— Господин Кан будет недоволен, если вы снова скроете от него… — она не договорила, но я понял, о чем она. — Вы же знаете, какой он…

— Нет, можете ему сказать, — равнодушно ответил я. — Пусть знает.

Водительница, казалось, успокоилась и отвернулась.

Примерно через час мы приехали. Я медленно вышел из машины.

Я попытался вспомнить это место. Оно стало еще хуже, чем было раньше. Настоящая черная дыра. Казалось, здесь вот-вот вылетят летучие мыши.

Дома были настолько убогими, что их сложно было назвать домами. Теперь я понимал, почему это место называлось Чжине Маыль — «Деревня сороконожек».

Низкие крыши домов, словно лапки сороконожки, теснились друг к другу, вызывая отвращение.

Внезапно откуда-то донесся неприятный запах мочи, смешанный с запахом алкоголя, отчего он стал еще тошнотворнее. Я поморщился и зашагал дальше.

— Скоро вернусь, — бросил я водительнице.

Я продолжал бродить по окрестностям, пробираясь сквозь руины. Разрушенные дома были так похожи друг на друга, что сложно было ориентироваться. Наконец, я спустился к самому обветшалому зданию в этом убогом районе — вилле из пожелтевшего кирпича с полуподвальным помещением.

— ...

Неужели он жил здесь?

Мой взгляд упал на грубо написанные на стене слова: «[Смерть убийце!]». Надпись, сделанная красным маркером, напоминала клеймо. Буква «ж», которая должна была быть под «у», стерлась от времени и была едва видна.

Я схватил большой камень и швырнул его в грязное окно. Стекло разлетелось на куски. Осторожно, придерживая живот, я протиснулся внутрь. Спустившись с помощью стула, я медленно вошел в помещение.

Ребенок в животе зашевелился, словно выражая недовольство.

— Извини, извини, — пробормотал я, успокаивая малыша.

И тут я вздрогнул от неожиданности, когда тараканы разбежались в разные стороны. Повсюду висела паутина, а грязное постельное белье лежало нетронутым.

Я медленно осмотрелся. Казалось, время здесь остановилось лет десять назад. Несмотря на ветхость, в раковине была влага, а газовая труба была перерезана и туго перевязана.

Внезапно мой взгляд упал на семейную фотографию Кан Ёльджина, стоящую на тумбочке. На ней были изображены водитель, которого я никогда раньше не видел, мать Кан Ёльджина и он сам еще совсем ребенком.

Интересно, был ли он хоть когда-нибудь счастлив? По этой выцветшей фотографии невозможно было ничего понять.

А рядом...

— ... — я замер.

На вешалке висела аккуратно выглаженная школьная форма. Наверное, та, которую он носил до нашей встречи. Это стало для меня настоящим потрясением.

«Да, Кан Ёльджин, когда-то и твоя жизнь была самой обычной, ничем не примечательной».

Я смотрел на старое одеяло, на котором когда-то спал этот мальчишка, намного младше меня, и вдруг почувствовал, как меня охватывает паника. Я выбежал из дома.

— Ха... ха... — я тяжело дышал.

Мне нужно было убраться отсюда, пока этот дом, разверзнувший свою пасть, снова не поглотил меня. Негативные эмоции, словно клей, облепили мое сердце.

Что это за неприятное чувство... похожее на чувство вины?

Возможно, если бы он не связался с моей семьей, он бы жил обычной жизнью в этой самой обычной семье. Эта мысль не давала мне покоя, и я больше не мог здесь оставаться.

Я как можно быстрее ушел прочь от этого дома. Идя куда глаза глядят, я заметил единственное освещенное место в этой мрачной местности.

Вывеска гласила: «[Ресторан Тонхэ]».

Китайский ресторан. Удивительно, что он еще работал в таком заброшенном месте. Это было то самое место, где работал Кан Ёльджин.

— А... — пробормотал я.

Вдруг полный мужчина, куривший у входа, указал на меня пальцем.

— Эй, ты же тот самый парень?

Поварской колпак съехал с лысой головы.

— Да?.. — я осторожно попятился назад и споткнулся о сложенные в углу резиновые тазики. Они с грохотом рассыпались. Я растерялся, не зная, что ответить незнакомцу, как вдруг он продолжил:

— Ты тот парень, который принес деньги, когда Кан Ёльджин попал в неприятности во время доставки?

Мужчина выбросил сигарету. Она зашипела и погасла, выпуская струйку белого дыма.

— А, да... — пробормотал я.

Он широко улыбнулся и сказал, что запомнил меня, потому что я был очень симпатичным и вежливым парнем.

— Ха-ха-ха! А что такой богатый молодой господин делает в этом месте? В любом случае, рад тебя видеть. Заходи, угощу тебя жареной свининой в кисло-сладком соусе. Ты, наверное, голодный, да и ребенок у тебя в животе, — он указал на мой живот.

— Так вдруг… — я смущенно пожал плечами. Я с трудом сходился с людьми, поэтому всегда относился к незнакомцам с подозрением.

— Положу тебе ананас в соус, съешь все до последнего кусочка. Фрукты сейчас дорогие, — он распахнул передо мной дверь. — Ты же тот самый, кто сделал из Кан Ёльджина человека. Ты мой благодетель, так что заходи же.

С этими словами он развернулся и направился в ресторан.

Я немного помедлил, но все же последовал за ним. Возможно, этот человек расскажет мне о Кан Ёльджине. Я хотел узнать о нем не из оставленных им вещей, а из воспоминаний другого человека.

Горячая, словно гора, порция свинины в кисло-сладком соусе появилась передо мной очень быстро.

— Заработал здесь денег, купил мотоцикл и укатил, — сказал мужчина, усмехаясь. — Вот же хитрый лис! — Он залпом опрокинул рюмку соджу. Я молча сидел и жевал мясо. Соус был кисло-сладким и неожиданно вкусным. Свинина, только что снятая с огня, приятно хрустела.

— Этот Кан Ёльджин с самого детства один справлялся со всеми трудностями. Мать умерла, отец попал в тюрьму... — Он рассказал, что мать Кан Ёльджина умерла, когда он был еще совсем маленьким. Смерть была внезапной. Я вспомнил тот темный, сырой дом, похожий на пещеру. Там не было никаких признаков жизни. Возможно, на том одеяле лежала не сам Кан Ёльджин, а его мать.

Он жил вдвоем с отцом, пока тот не попал в психиатрическую больницу по подозрению в убийстве домработницы.

Так Кан Ёльджин остался один.

Какая ужасная судьба.

Теперь я понимал, почему он был таким озлобленным и цеплялся за жизнь.

Он рассказал, что Кан Ёльджин потратил все выигранные на соревнованиях по MMA деньги на погашение долгов. Летом он мылся в холодной реке, а зимой разносил рис по соседям, чтобы заработать на отопление.

Когда он в очередной раз остался без гроша, его заметил один из VIP-клиентов и выставил на ринг, как игрушку.

С тяжелым сердцем я вышел из ресторана. Я стоял, тупо уставившись на опустевшие улицы, как вдруг...

Послышался звук приближающихся шагов.

Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это.

— Что ты здесь делаешь?

Я медленно повернул голову.

— Ну как? Нравится смотреть на мое жалкое существование?

Там стоял Кан Ёльджин.

В отличие от прежних времен, когда я всегда был готов сбежать, сейчас носки моих кроссовок были направлены в его сторону.

— Ты хочешь вернуться ко мне? — спросил он, словно требуя ответа. — Теперь ты жалеешь меня?

... жалею тебя? Хочешь, чтобы я тебя пожалел?

— Что за чушь... — я резко оборвал себя на полуслове.

Порыв ветра донес до меня отвратительный запах грязи и гнили. Этот огромный район напоминал черного зверя, свернувшегося калачиком.

Это место не было похоже на то, где живут люди. Скорее, на заброшенное кладбище на склоне холма. Зловещее и мрачное.

— Страшно, да? Чувствуешь, как эта грязь проникает в тебя? А, Хиджэ? Кажется, что ты никогда не выберешься отсюда, правда?

— Кан Ёльджин, ты...

— Посмотри, блять, где я жил, — он оглядел окрестности.

Я посмотрел на него. Он выглядел... совсем не так, как обычно.

— Я вырос здесь. Среди тараканов, облизывая чужие объедки, питаясь подачками, — он говорил о темных улицах, освещенных лишь тонким серпом луны. О зловонных, грязных, темных и опасных улицах. — Я никогда сюда не вернусь.

Этот район был похож на самого Кан Ёльджина.

И почему-то, глядя на все это, я испытывал странное чувство. Бледный лунный свет, тихие улицы, и ты, смотрящий на меня... почему при этом порыве ночного ветра у меня мурашки бегут по коже?

Меня затошнило, в животе неприятно заурчало.

Почему? Почему Кан Ёльджин выглядит как брошенный щенок?

Сердце болезненно сжалось.

Может, это шевеление ребенка?

Я инстинктивно отшатнулся. Мои кроссовки заскребли по земле.

— Вот поэтому ты не можешь от меня уйти, — сильные руки обхватили мою талию и притянули к нему. Мой округлившийся живот коснулся его живота. Горячего.

— Я же жалок, — прошептал он мне на ухо.

Я прикусил щеку изнутри.

— Ты, блять, вечно притягиваешь к себе всех несчастных, — он засмеялся, но в его глазах не было ни капли веселья. Они были холодными, чужими, одинокими.

Я знал этот взгляд. Я видел его каждый раз, когда смотрел в бесчисленные зеркала в своем доме.

— Ни прежний ты, ни нынешний не сможете от меня избавиться. Не думаешь?

— Не неси чушь, — я сглотнул. Если я буду медлить, он затянет меня в свою игру.

Я резко оттолкнул его и отступил назад. Шаг, еще шаг, еще... Я медленно подошел к перилам. Они скрипнули. Глядя прямо в глаза Кан Ёльджину, я предупредил:

«Видишь? Еще раз попробуешь меня схватить, и я прыгну вниз. Так что не смей ко мне прикасаться.»

— Я собирался бросить тебя и уехать учиться за границу! Это ты меня остановил!

— Нет, — Кан Ёльджин медленно покачал головой. — Нет, ты бы не смог меня оставить, — проговорил он с безумным блеском в глазах. — Хиджэ, ты не можешь меня оставить.

Откуда у него такая уверенность?

И тут, словно отвечая на мой вопрос, он сказал:

— Ты снова начал меня жалеть.

Я? Жалею его?

— Ну как, теперь хочешь меня подобрать? — словно я подбираю бездомную собаку.

Это прозвучало очень странно. Как будто он сам предлагал мне стать моим питомцем.

— Ты серьезно хочешь стать чьей-то собачкой? — тихо спросил я, глядя на него сверху вниз. — Ты все еще не избавился от старых привычек? — Ты добровольно служил моему отцу, а теперь хочешь стать чьей-то еще собакой? — Хочешь, чтобы я воспитывал тебя, как собаку?

Я хотел уколоть его побольнее, задеть за живое. Иначе это гнетущее чувство поглотило бы меня целиком...

— Что за бред ты несешь? — прошипел Кан Ёльджин, криво усмехнувшись. — Я никогда не был собакой твоего отца.

— Что? — я нахмурился. Ты был собакой! Ты пресмыкался перед моим отцом, лизал ему пятки и клялся в верности! Ты сам так себя вел!

— Не помнишь, за кем я на самом деле бегал?

Его слова...

... лишили меня последних сил. Я тяжело вздохнул. Этот вздох идеально вписывался в атмосферу разлагающегося района.

— Хиджэ, я умру без тебя. И ты не сможешь без меня жить, — его голос звучал как гипноз. Каждое слово, произнесенное твердым, решительным тоном, отдавалось у меня в висках.

Внезапно меня охватила всепоглощающая усталость.

Я так устал от всего этого...

Я чувствовал себя запертым в муравейнике. Как будто я рою и рою песок, но все равно возвращаюсь на то же место.

Это изматывало.

— Тогда откажись от своей мести, — зачем тебе это? Твой отец просто расплачивается за свои грехи.

Ты не виноват в том, что случилось в детстве, но зачем ты тянешь меня за собой в эту трясину? Ведь если она поглотит меня, то и ты тоже утонешь.

— Просто откажись от всего...

... отказаться от всего и начать заново. Возможно, именно это я и хотел сказать.

Но в ответ я услышал лишь издевательский смех.

— И от чего же мне отказаться? — Кан Ёльджин провел рукой по лицу и закрыл нос ладонью. — Я, как собака, пахал ради этой мести.

— ...

— Если я откажусь от нее, что останется между нами? — Где-то рядом со скрипом распахнулась незапертая железная дверь, заполняя собой пустоту между нами.

— Да что ты себе позволяешь? — Кан Ёльджин смотрел на меня острым, как лезвие, взглядом. — Твой отец убил мою мать!

Как мы вообще могли любить друг друга, умолять, цепляться друг за друга, будучи связаны такой грязной и отвратительной историей?

— Какого черта ты ведешь себя так самоуверенно, ублюдок?

Он выглядел ужасно одиноким. Как и я.

— Ты думаешь, между нами может быть любовь? — Как бы ты ни старался, между нами только глубокая яма, наполненная песком. — Вот почему я сумасшедший.

Он снова провел рукой по лицу. В его глазах, видневшихся из-под ладони, был пепел.

— И даже после всего этого я не могу тебя отпустить, — пепел от сгоревшего дотла костра. — Я выгляжу в твоих глазах как сын убийцы?

Сын убийцы.

В моей памяти всплыли красные буквы на стене старого дома Кан Ёльджина. И когда я представил его лицо, мне показалось, что эти буквы, как клеймо, отпечатались на его лбу.

— Нет, я спросил неправильно, — Кан Ёльджин медленно покачал головой. — Ты все еще думаешь, что я убил твоего отца?

— ...Да, — я кивнул. Среди всей этой неразберихи и сомнений я был уверен только в одном: — Ты способен на все.

Ты сделаешь все, что угодно, лишь бы получить желаемое.

— ...Правда? — Кан Ёльджин склонил голову набок. — Но что, если я скажу, что не собираюсь тебя отпускать, независимо от того, убил ли я кого-то или это сделал мой отец?

Каждое его слово, словно острый осколок, впивалось мне в уши. А он сам оставался невозмутимым, словно все это было для него сущей мелочью.

Неужели это его истинные чувства?

Глядя на него, на это существо, словно слепленное из многолетних наслоений грязи, я тихо спросил:

— Что ты чувствуешь на самом деле?

Где-то каркнула ворона. Я поднял глаза и увидел черную птицу, кружащую в темном небе.

— Ты меня правда любишь? — Кан Ёльджин ответил без колебаний:

— Да, безумно.

— Сумасшедший ублюдок... — меня затрясло от озноба.

— Каким я буду, зависит только от тебя, — он облизнул уголки губ, словно сдерживая смех. — Беги куда хочешь. Я все равно тебя найду.

Хык... Ха...

Я открыл глаза в темноте. Вокруг была непроглядная тьма, как в пещере, а за окном лил дождь. Прогремел гром, и белые молнии, словно железные прутья, вонзились в землю.

— Хаа... — я сделал глубокий вдох. Капли пота стекали со лба, пропитывая одеяло. Все мое тело было мокрым от пота.

Мне приснился кошмар. Ужасный кошмар.

По коже бежали мурашки. Я весь покрылся противной гусиной кожей. Сон был таким реалистичным, словно это происходило наяву. Я медленно начал вспоминать его. Да, во сне я...

...был в этом доме с Кан Ёльджином.

«Нужно срочно позвонить в полицию».

Меня трясло. Зубы стучали, словно я окунулся в ледяную воду. Ладони были влажными. Что это? Что на них? Мои слезы?

Я не мог ничего разобрать. Все было размыто, словно мои глаза затянуло тонкой пленкой. Мир вокруг был черно-белым, будто потерял все свои краски.

«Отец... Отец...»

Слезы текли ручьем, застилая глаза. Я видел все, как в черно-белом фильме.

«Нужно скорее позвонить, может быть, еще можно его спасти».

Я встал на четвереньки и медленно пополз, ощупывая все вокруг. Затем крепко сжал в объятиях что-то большое и похожее на бревно. Тревога немного отступила, бешено колотившееся сердце стало успокаиваться.

И тут я понял, к чему я прижимаюсь.

«Кан Ёльджин...»

Это был он. Я вцепился в него, дрожа всем телом, отчаянно прижимаясь к нему.

«Быстрее, пожалуйста...»

Я посмотрел на него. Сквозь пелену слез я видел лишь смутный темный силуэт. Медленно открылся рот, обнажив темную дыру, похожую на вход в пещеру.

«Почему я?» — раздался холодный голос, и мое сердце рухнуло вниз.

«...Что?»

«Этот человек заслуживает смерти. Почему я?» Почему ты так говоришь? Почему ты так холоден со мной? Я хотел увидеть его лицо, но не мог разглядеть его выражения. Оно было словно размазано серой краской, искажено и бесформенно.

Его лицо превратилось в черную извивающуюся змею. Она шевелилась, темная чешуя зловеще поблескивала.

«Отвратительно...»

Я с отвращением сжался и начал отстраняться.

И в этот момент...

Змея распахнула пасть и бросилась на меня, извиваясь всем телом, словно собираясь проглотить меня целиком.

Какие ужасные, угрожающие клыки...

А... Ааа!

Я закричал беззвучно и проснулся.

— ...Хаа... — сон оборвался на самом интересном месте. И какой же он был реалистичный!

Сон?

...А может, это не сон? Может, это забытое воспоминание, погребенное где-то в глубинах моего подсознания? Я изо всех сил пытался вспомнить последнюю сцену.

«Вспомни, вспомни же...»

Я мучился, пытаясь выжать из себя хоть что-то. Сжимал пальцы на ногах, дрожал, стискивал зубы...

И тут...

Мои пальцы на левой руке начали подергиваться.

Рука сама по себе начала повторять движения из сна.

Мы были в кабинете. Вокруг было очень темно. Кан Ёльджин курил сигарету одну за другой, а я стоял перед ним на четвереньках и умолял его о чем-то.

«Пожалуйста, пожалуйста... Пожалуйста, вызови полицию».

И тут откуда-то появился свет. Луч света пробивался из-под двери позади меня. И еще я услышал шум льющейся воды.

Звук доносился из конца коридора. Шум воды из крана, специально оставленного открытым, напоминал рев бури.

«Еще немного...»

Еще чуть-чуть, и я вспомню. Моя левая рука двигалась все быстрее. Она что-то искала.

«Кисть...»

Да, мне нужна была кисть. Я жаждал почувствовать этот запах краски, от которого кружится голова и сводит скулы, от которого сжимаются легкие и ребра.

«Надо рисовать. Рисовать».

Внезапный порыв заставил меня открыть глаза. Я выполз из постели. Бледный лунный свет падал на мольберт, словно освещая сцену для солиста.

Я подтащил к нему стул. Выдавил краски на палитру. В нос ударил резкий запах масляной краски. Я взял кисть. В левую руку.

И начал рисовать то, что отпечаталось в моей памяти, словно выжженное клеймо.

Мне нужно нарисовать кабинет Кан Ёльджина.

Я бешено водил кистью по холсту. Не столько моя голова управляла рукой, сколько рука сама двигалась, оставляя мазки на холсте.

— Хаа...

Я не чувствовал времени. Тело покрылось потом. Пот стекал по спине, лбу, шее.

Лунный свет сменился бледным рассветом, мир вокруг стал серым, но я не останавливался.

Когда кисть разлохматилась, я снова обмакнул ее в краску и продолжал рисовать.

И вот картина готова...

На ней был кабинет Кан Ёльджина и мы. А в углу холста, в ванной комнате, была огромная ванна. В реальности кабинет и ванная не могли быть видны одновременно, но...

На моей картине они должны были быть вместе.

Потому что в этой огромной ванне... умирал мой отец. С ножом, глубоко вонзенным в живот.

— Аах... — я тяжело вздохнул.

Да, мой отец не умер от удара током. Его зарезали. Он истекал кровью.

«Помогите, пожалуйста, спасите меня... Х... Хны...» — он умолял, молил о помощи.

«Иди сюда, ублюдок. Не раздражай меня», — Кан Ёльджин засунул ему в живот, из которого хлестала кровь, галстук.

«Ха... Нгх...» — отец задрожал от боли, и кровь перестала течь.

«Блять, старый хрыч, все никак не угомонится». Кан Ёльджин швырнул тело отца в ванну, как какой-то мусор. И повернул кран.

«Кх... Хаа...»

Горячая вода хлынула на умирающее тело. Отец дергался в агонии, издавая мучительные стоны.

Я никогда не слышал таких ужасных звуков, и от страха упал на спину.

«От стариков воняет. Надо избавиться от этой вони». Кан Ёльджин вылил в ванну целую бутылку пены для ванн. Белая пена покрыла истощенное тело.

Затем он медленно поднял провод от радио.

«Поджарить его — вот что ему нужно».

И бросил радио в ванну. Электроприбор медленно погрузился в воду.

«Аааа!»

Из ванны повалил белый дым.

Глядя на поднимающийся дым, я испытал такой шок, что чуть не потерял сознание.

«Нужно срочно позвонить в полицию. Отец... Отец...» — я лепетал, умоляя, заливаясь слезами. «Пожалуйста, давай позвоним, может быть, еще можно его спасти».

Но ответ был ледяным, словно пропитанный холодом могилы.

«Этот человек заслуживает смерти. Зачем мне его спасать?»

Меня словно током ударило. Шлеп. Шлеп. Я бил ладонями по полу, пытаясь ползти. Пытаясь добраться до ванны, где лежал мой отец.

Но Кан Ёльджин поднял меня на руки.

«Пусти меня, пожалуйста...! Пусти!»

Мои попытки вырваться были бесполезны. Кан Ёльджин просто спустился по лестнице, открыл шкаф со стеклянными дверцами, достал бутылку и выпил, словно празднуя победу. Он развалился на диване, как сытый хищник, а я...

...стоял перед ним на четвереньках. Смотрел на его ботинки и плакал.

«Я видел завещание отца в твоем кабинете».

Даже на подошвах его ботинок была кровь. Кровь моего отца.

«Почему отец...» — я задыхался.

«...пообещал оставить мне все наследство, если у тебя будет ребенок?»

Как такое возможно? Он же был так против нашего брака...

«Он не мог так внезапно изменить завещание». Это бессмысленно. Мой отец был таким жадным человеком.

«...Зачем ты хотел, чтобы у нас был ребенок?»

Чей-то крик разрывал мне сознание. Мысли метались, как волны в бушующем море. «Не бросай меня, пожалуйста, не бросай меня, скажи, что я был тебе нужен, что ты не хотел мстить, что ты просто любил меня...»

«Это ты сделал?» — я схватил его за ногу и тряс ее. «Ты подделал завещание?»

Пожалуйста, скажи, что нет. Я умру без тебя, Кан Ёльджин.

«Твой отец должен был умереть».

Передо мной капала какая-то жидкость. В огромной руке Кан Ёльджина был нож. С него капала алая кровь.

Кровь. Эта алая, отвратительная кровь заполнила все мое зрение.

«Хм? Он заслуживал смерти».

Его слова лишили меня всех сил. Я хотел спросить: а что будет со мной, когда у нас появится ребенок? Что ты со мной сделаешь?

Ты же хотел украсть наследство моего отца, хотел его убить. Ты хотел убить всех моих братьев и сестер, а что насчет меня?

Ты все еще можешь сказать, что любишь меня?

Но я не смог ничего спросить.

Я боялся услышать ответ. Я просто смотрел на него, потеряв дар речи. Его загорелая кожа была покрыта багровыми полосами. Он был весь в крови.

И я тоже...

Я тоже был весь в крови. Мы кричали, дрались. Вернее, кричал только я.

«Ублюдок, ты просто использовал меня! Лучше бы ты дал мне умереть!»

И этот крик услышала моя сестра, которая пряталась наверху.

Мысли вихрем проносились в моей голове. Я продолжал водить кистью по холсту.

Теперь мне нужен был красный цвет. Ярко-красный, кроваво-красный. Щетина кисти лохматилась, но я продолжал макать ее в краску.

Все стало красным. Холст был залит кровью.

— Х... Нх...

Дыхание стало прерывистым, частым. В глазах поплыло красное марево, голова затуманилась.

— Да, точно...

Эта красная кровь. Из-за крови я не мог рисовать.

Меня бросило в дрожь. Левое запястье, словно пытаясь что-то сказать, снова задергалось.

И я взял новый холст. Заперся в комнате и несколько дней подряд лихорадочно переносил на холст все, что всплывало в моей памяти.

Фрагменты забытых воспоминаний возвращались ко мне.

Грохот грома разрывал небо. Молнии хлестали мир, словно карающая плеть, и в моей голове вспыхивали электрические разряды.

— ...

Я не выходил из комнаты несколько дней.

Рисовал, рисовал и рисовал... как безумный. Хаотичные, жестокие, грязные сцены ложились на холст.

— Хаа... Ха...

Всё мое тело было покрыто потом. Я смотрел на картины широко раскрытыми глазами.

Ёльджин, все мои воспоминания были о тебе. Я смотрел на тебя, нарисованного мною, разорванного и вновь собранного из разноцветных мазков, и вдруг...

Тук-тук. Раздался стук в дверь. Я резко обернулся, словно увидел призрака.

— Кто там? — спросил я испуганно.

— Хиджэ, — послышался умоляющий голос. — Любимый, выйди, пожалуйста.

Я судорожно прижал холсты к груди, словно загнанный зверь.

«Что делать? Что делать?»

Тем временем несколько холстов упали на пол. Я судорожно собрал их.

Притопывал ногами. Незасохшая краска пачкала мне грудь, но мне было все равно. Сейчас это не имело значения.

— Почему ты не открываешь?

Щелк, щелк, щелк...

— Я же просил тебя не запирать дверь, — послышался умоляющий голос. Он был готов упасть передо мной на колени. Он звучал как человек, висящий над пропастью, уцепившись за край одним пальцем.

Но я уже знал. Знал, что он может в любой момент выломать эту дверь. Я знал, насколько безжалостным он может быть, и от этого мне стало страшно.

Бах! Снова раздался грохот.

— Неужели... — послышался зловещий голос. — Неужели ты опять пытался повеситься?

Он произнес это тихо. Как может мертвец ответить? Неужели ты пытаешься заговорить с трупом?

Но Кан Ёльджин был способен на такое безумие.

— Подожди... Пожалуйста, не открывай дверь, подожди! — я выпалил это в отчаянии. — Я сейчас открою, только не ломай дверь, это мое личное пространство!

Я распахнул шкаф и начал запихивать туда холсты. Вдавил их плечом, захлопнул дверцу. Подбежал к двери.

— Дорогой...

И тут я увидел на его лице выражение, которого никогда раньше не видел. Кан Ёльджин был до смерти напуган. Его глаза, похожие на глаза хищника в темноте, горели безумным огнем.

— Ты опять пытался покончить с собой?

Его взгляд был прикован к моему животу. Что он там увидел? Я опустил глаза. Кровь. Яркая алая кровь. Словно сошедшая с моих картин.

Мне показалось, что я превратился в зверя, с которого содрали кусок мяса, и я начал судорожно вытирать живот ладонью.

— Это не моя кровь... — сказал я, и тут же понял, как двусмысленно это прозвучало. — То есть, это не кровь. Это краска, — я медленно покачал головой и посмотрел на Кан Ёльджина. — Я просто захотел порисовать.

Его лицо, словно холст, окрасилось разными цветами. Ко мне возвращались воспоминания, и я наконец начал понимать его выражение лица. Начал читать его мысли.

Его жадное желание обладать мной, рожденное из нищеты и желания сделать меня своей собственностью. Его грязная, низменная похоть. Его жажда мести, кипевшая у него внутри.

Снова громыхнул гром. Образ Кан Ёльджина ворвался в мое сознание.

— Рисовать? — тихо спросил он.

— Да...

— И... получилось?

О, получилось невероятно. Если бы он не помешал мне, я мог бы рисовать неделю, месяц, пока не превратился бы в высохший скелет.

Но я медленно покачал головой.

— Нет, совсем не получилось.

Еще одна ложь. Глаза Кан Ёльджина сощурились, как у рептилии. Он смотрел с подозрением. Да, ты никогда не верил мне до конца. Мне нужно было играть еще убедительнее.

— Я все испортил, — прошептал я еле слышно, словно тоненькая струйка дождя в грозу. — Как ни старался, ничего не смог нарисовать.

Я осторожно поднял левую руку, дрожащими пальцами схватился за его пояс.

— Теперь я знаю правду. Нам не суждено быть вместе. Поэтому я хотел хоть что-то сделать сам.

Я специально опустил глаза, чтобы выглядеть жалко.

— Мое левое запястье совсем не слушается. Я ничего не чувствую, да еще и потерял память. Мне нужно уйти от тебя.

Я медленно поднял на него взгляд. В его глазах... читалось смятение.

— Теперь я понимаю, что ничего не могу сделать один.

Кан Ёльджин был слишком взволнован.

И я почувствовал, как волна восторга, словно удар молнии, пронзила меня.

Знаешь, теперь я понимаю тебя. Я знаю, как тобой управлять.

— Не можешь ничего сделать один?

Ты же хотел, чтобы я был слабым и послушным. Ты радовался смерти моего отца. Ты говорил, что обрезал все мои корни.

Мне всегда казалось это странным. Зачем он отправил завещание моим братьям и сестрам? Ему это было невыгодно. Но потом я понял: он просто хотел изолировать меня. Хотел, чтобы они отвернулись от меня, возненавидели меня, преследовали меня.

— Да... — слезы навернулись на мои глаза.

— И даже после этого ты не пытался покончить с собой?

— Да.

— И не думал уехать учиться за границу?

— Да... — я медленно кивнул. Теперь я помнил, как пытался сбежать.

Все, что я мог унести в своих слабых руках, — это паспорт, немного одежды, альбом для рисования, краски и кисти.

<Господин водитель, пожалуйста, пожалуйста, я отдам вам все, что у меня есть, только отвезите меня в аэропорт.>

Рассвет того дня, когда ты улетел в командировку в Гонконг. Я тайком выбрался из дома и сел в машину.

<Что... Что происходит?>

Я дал водителю взятку и умолял его отвезти меня в аэропорт.

По дороге в аэропорт...

Я нервничал и постоянно оглядывался по сторонам. Тихая, безлюдная дорога пугала меня, я не мог отвести от нее глаз.

И тут я увидел их. Черные машины, словно темная волна, надвигались на меня с другой стороны.

<Что... Что это?..>

Водитель попытался сдать назад, но было уже поздно. Сзади тоже появились машины, отрезая нам путь.

Меня окружили. Я мог только наблюдать за происходящим, как загнанная в угол крыса.

Вдруг раздался глухой удар — большой седан врезался в передний бампер нашей машины. Из него выскочил Кан Ёльджин. Он схватил водителя за грудки и начал избивать.

<Хиджэ, любимый, ты связался с этим ублюдком?>

Кан Ёльджин страдал тяжелой формой паранойи. Он вытащил пятидесятилетнего водителя из машины и привязал его к своему мотоциклу. К мотоциклу, который мог разгоняться до 300 км/ч.

Я схватился за Ёльджина, умоляя его остановиться, не трогать газ.

<Пожалуйста, прекрати! Он ни в чем не виноват!>

<Значит, ты хотел сбежать?> — зловеще спросил Кан Ёльджин.

<О чем ты говоришь?>

Он говорил так, словно я был неспособен на это сам. Словно без него я не смог бы и мухи обидеть.

<Ёльджин... Ёльджин, прошу тебя!>

Я плакал, валялся в ногах, умолял его остановиться. И наконец...

<Сделай это сейчас,> — всхлипывая, попросил я.

<Что?> — он посмотрел на меня безумными глазами.

Я открыл рот. Слезы текли по моим щекам, капали с подбородка.

<Вставь... сзади... Пожалуйста, я так хочу, сделай это, только ты можешь...>

Меня захлестнуло чувство стыда. Я чувствовал себя хуже животного, униженно умоляя его, но это было все, что я мог сделать.

<Конечно, Хиджэ. Блять, как можно думать о побеге, а потом ты так мило себя вести?>

Кан Ёльджин ухмыльнулся и взял меня. Я лежал на кровати, полностью в его власти.

Это не любовь.

Ты просто хочешь, чтобы я пресмыкался перед тобой, был твоей собственностью, чтобы компенсировать свое одинокое, лишенное любви детство.

Как дикий зверь, ты готов разорвать любого, кто позарится на твою добычу, даже если ты сам не хочешь ее есть. Я — самый послушный из всего, что у тебя есть. Поэтому ты так ко мне привязан.

Тогда я буду притворяться твоей вещью, а потом сбегу, когда ты будешь меньше всего этого ожидать.

— Твой отец убил мою мать... ты убил моего отца... но я...

Я нарочно медленно произносил слова, облизывая губы. В глазах Кан Ёльджина отражалось мое лицо, неестественно большое. Я видел, как все его внимание сосредоточено на мне.

— Я могу остаться с тобой? — спросил я. — Словно я твой паразит.

— Паразит?

— Да, я живу... за твой счет.

Паразит, паразит...

Кан Ёльджин повторял это слово, словно смакуя его вкус, ощупывая его языком, как гурман, медленно и жадно.

Затем он глубоко вздохнул и выдохнул с придыханием, словно восхищаясь.

— Конечно.

Его черные, как ночное море, глаза блестели. Если бы я сжал их в руке, из них бы потекла густая, липкая жидкость.

— ...Конечно, ты, Чон Хиджэ, можешь быть моим паразитом сколько угодно, — Кан Ёльджин потер лицо руками. — Любимый, мы же мужья.

Он подошел ближе. Его мускулистая грудь обтягивала футболка с вафельным узором. Он взял меня за подбородок.

— Кого это волнует, кто кого убил?

Меня передернуло, когда он произнес слово «убил». По спине пробежал холодок.

— Это не имеет никакого значения для нас. Это никак не влияет на наши отношения.

— Но люди будут осуждать нас, — сказал я. — Будут говорить, что я бесстыдно живу за счет убийцы своих родителей.

Он прижался лбом к моему лбу.

— Пусть попробуют. Кто посмеет? Я всех заткну. Ты ничего не услышишь.

Он прижался горячими губами к моему лбу. Казалось, кожа под ними горит. Словно он выжигает на мне клеймо раба.

— Супруги — это паразиты, которые питаются друг другом, — Кан Ёльджин притянул меня к себе. Тьма сгущалась вокруг нас, плотная, непроглядная тьма. Я словно падал в черную дыру, и улыбка медленно сходила с моего лица. Губы опустились.

— Спасибо...

Я обнял Кан Ёльджина за шею. Он поднял руку и взял мою. Его пальцы, словно лапы паука, переплелись с моими. Я дотронулся до его безымянного пальца. Кольцо. Обручальное кольцо.

На моем пальце кольца не было.

Теперь я понял, почему это кольцо так раздражало меня, почему вызывало отвращение.

На одной из моих картин, написанных в безумном порыве, была такая сцена: ты надеваешь мне на палец обручальное кольцо с огромным бриллиантом и шепчешь:

<Здесь вмонтирован GPS-трекер.>

Ты медленно поглаживаешь мое кольцо указательным пальцем и довольно улыбаешься.

<Ты всегда будешь у меня на ладони.>

Это было порабощение. Ты хотел, чтобы я подчинялся тебе вечно. У меня и так было мало свободы, а ты превратил ее в ловушку.

...Ким Сону тоже.

И ребенок.

И этот дом.

И живопись.

Я говорил тебе, что больше не хочу рисовать, что не могу. Что после той алой крови я больше не могу держать кисть в левой руке. Ты тогда сказал:

<Не ври.>

Ты сам вложил кисть в мою дрожащую левую руку. Выдавил на акриловую палитру красную краску. Яркий, кроваво-красный цвет заполнил мое зрение. Меня трясло от страха при виде этого цвета, напоминающего внутренности, а ты лишь ухмыльнулся.

И наблюдал. За правдой. За тем, как я, сломленный, падаю к твоим ногам.

<Прекрати, пожалуйста, прекрати...>

Я плакал, как ребенок. Как ребенок, потерявший мать, как ребенок, навсегда лишившийся отца. Я цеплялся за тебя, рыдая. А ты спокойно сказал:

<Я буду защищать тебя всю жизнь.>

От чего? От чего ты будешь меня защищать? Ты сам — Левиафан, разрушающий мой мир, переворачивающий мою жизнь с ног на голову.

Вопросы роились в моей голове, но я не мог произнести ни слова. Словно твои руки зажимали мне рот.

И все же слово «всю жизнь» принесло мне облегчение. В моей жизни никто не обещал мне этого. Никто.

Моя мать отвернулась от меня, отец обращался со мной, как с бесполезным щенком, которого можно выбросить в любой момент, а мои братья и сестры видели во мне лишь дешевую игрушку.

...Даже Ким Сону предал меня...

В этом мире только ты один хотел меня. Я боялся, что если и ты отвернешься, то что мне делать?

Что, если ты тоже бросишь меня?

В течение тех двух лет, что я ничего не помнил, я был совершенно один. Глупый, ничего не знающий, я еще больше полагался на Кан Ёльджина. Я был пленником собственного страха, боясь, что ты меня покинешь.

Запертый в своих мыслях, я был прикован к тебе, как заключенный в кандалах.

Я цеплялся за тебя, униженно умолял, и в конце концов мне начало казаться, что я люблю тебя.

Я умолял тебя не снимать эти кандалы. Одна мысль о том, что ты можешь бросить меня, приводила меня в ужас.

А потом я узнал все. Что отец Кан Ёльджина убил мою мать. Что ты приблизился ко мне ради мести. Вот почему наши отношения так разрушились. Ты всегда был готов бросить меня. А я, как слепой, был твоей марионеткой...

— Да, будь со мной всю жизнь, — сказал я.

Но так больше продолжаться не может.

— Я боюсь остаться один.

Я знаю, что такое одиночество. Ты тоже, пропитанный им, до смерти боишься остаться один. Я буду питаться твоим страхом, твоей тревогой, а потом брошу тебя.

— Я больше не могу рисовать, — пробормотал я слабым голосом, словно человек, лишенный всякой воли. Словно вся моя гордость художника, которую ты так хотел сломить, была вырвана из меня.

Ты всегда хотел уничтожить все мои стремления, не связанные с тобой, разорвать их в клочья.

Ты всегда хотел уничтожить, растоптать все, что не принадлежало тебе.

— Скоро годовщина нашей свадьбы, — прошептал я в темноте. — Ты наденешь мне кольцо там?

Я умолял надеть на меня эти кандалы перед всеми.

Губы Кан Ёльджина растянулись в широкой улыбке. Он сиял от радости.

***

Наступила ранняя зима, ветер был пронизывающе холодным.

Задний двор дома был усыпан белыми цветами: маргаритками, пионами, гипсофилой... Роскошный цветочный дождь.

Это была невероятно пышная вечеринка по случаю годовщины свадьбы. Гости недоумевали, зачем устраивать такое грандиозное торжество. Они смотрели на хрустальную статую с моим лицом с нескрываемым изумлением.

Перед всеми собравшимися...

— Спасибо, что снова стал моим, — Кан Ёльджин опустился передо мной на колени. Его брюки дорогого белого костюма, подаренные известным брендом, обтягивали мощные бедра, Он без колебаний опустил колени на газон.

Твоим.

Наша свадьба не была союзом. Она лишь означала мое полное подчинение тебе.

Нежно держа мою руку, ты надел мне на палец кольцо. Простое, но изысканное, излучающее мягкий белый свет, оно скользнуло по моему пальцу и заняло свое место.

Оно идеально село, словно всегда там и было.

Я медленно улыбнулся, поглаживая кольцо на пальце. Мой крошечный ошейник с GPS-трекером.

— Мы снова обещаем друг другу вечность, Хиджэ.

Кан Ёльджин улыбнулся, уверенный, что я вернулся в его капкан.

Вокруг нас расцвели цветы. Где-то рядом лаяла его охотничья собака, разрывая лепестки. Свет, отраженный от осколков льда, резал глаза. Я видел свое отражение. Вода, стекающая с тающего лица статуи, была похожа на слезы.

— ...Спасибо.

В этой нелепой обстановке я снова стал собственностью Кан Ёльджина.

Я медленно шел по стеклянному саду. Из отверстий в потолке, напоминающем плывущие облака, клубами валил белый дым.

Дышать было тяжело, в горле стоял ком.

Пространство было наполнено влажным воздухом. Этот стеклянный сад существовал лишь с одной целью: круглый год поддерживать цветение роз даже посреди зимы.

— ...

Меня окружали пышные, алые розы. Казалось, они шепчут, умоляя меня сорвать их. Но стоило бы мне протянуть руку, как острые шипы вонзились бы в мою кожу.

Поэтому я действовал осторожно. Так медленно, чтобы даже ты не почувствовал моего прикосновения. Я протянул руку и кончиком пальца коснулся алого лепестка.

— Ты что, совсем оборзел?!

С глухим стуком позади меня открылась и закрылась тяжелая дверь. Резкий голос эхом отразился от стеклянных стен.

— Ты с ума сошел?

Раздался цокот каблуков. Затем на розовые кусты хлынул поток желтого шампанского. Зашипели пузырьки. Лепестки роз, пропитанные алкоголем, зловеще блестели.

— Пришла? — медленно спросил я. Празднование годовщины свадьбы было в самом разгаре. Кан Ёльджин развлекал гостей. Воспользовавшись моментом, я передал сестре записку, спрятанную под бокалом с шампанским: «Приходи в стеклянный сад за домом».

— Ты что творишь?! Мы все потеряем из-за тебя! — Чон Хиджу стиснула зубы.

— Да что ж так сложно?! — взревел Чон Хисон, словно тень следующий за сестрой. — Нужно было просто избавиться от ребенка!

Не обращая внимания на брата, сестра, охваченная яростью, приблизила свое лицо к моему. Ее глаза злобно сверкнули.

— Что это за вечеринка?! Тебя самого надо за решетку упечь, убийцу...

Я схватил ее за руку, когда она уже готова была устроить скандал. Сестра попыталась вырваться, но я держал крепко.

— Замолчи. Кан Ёльджин услышит.

Длинные, как перья павлина, накладные ресницы сестры затрепетали прямо перед моим лицом.

— Тише, — прошипел я сквозь зубы. В стеклянном саду повисла ледяная тишина. Затем послышался удивленный вздох. Лицо Хиджу покраснело.

— Ты... что ты сейчас сделал?! Да как ты смеешь, жалкий червяк, так разговаривать со мной?!

Она разозлилась, что я посмел ее одернуть и заставить замолчать? Или ее взбесило то, что она застыла, услышав имя Кан Ёльджина?

Я перехватил ее руку, занесенную для пощечины.

— Нуна, ты забыла, кто такой Кан Ёльджин?

Он не доверял даже моим брату и сестре, которые только и думали, как бы поживиться за мой счет. Он ненавидел даже их разговары мной и пытался нас разлучить. Если бы мы попытались встретиться тайно, он бы обязательно узнал. Поэтому лучше было встретиться здесь, на виду у всех, где он объявил меня своей собственностью.

Так он мог чувствовать себя немного спокойнее. Даже зная, что сестра и брат пришли поговорить со мной, он мог потерпеть несколько минут.

Но расслабляться было нельзя. Стоило бы нам сделать что-то подозрительное, как он тут же перерезал бы нам глотки.

Мы тяжело дышали. С каждым вдохом в легкие вместе с воздухом попадал густой аромат роз.

— Он может подслушивать нас прямо сейчас, — сказал я.

Хиджу прикусила губу. Хисон, до этого лишь нервно бегавший глазами, сглотнул. Сестра оказалась сообразительнее.

— И что ты предлагаешь? Зачем ты нас позвал? — резко спросила Хиджу.

— Мы все отберем у Кан Ёльджина.

Хисон подошел ближе.

— К-как?

— Нужно подготовиться, — тихо ответил я. — Нужно выждать подходящий момент.

— Кроме нас никто не знает, что это Кан Ёльджин убил отца, — брат и сестра посмотрели друг на друга. Затем Хиджу резко повернулась ко мне.

— Так давай же скорее покончим с ним!

— Нет, не сейчас, — я медленно покачал головой. — Нужно подумать...

— Если ты такой умный... — начал было Хисон, болезненно реагирующий на любые намеки на недостаток интеллекта, но я его перебил.

— Кого Кан Ёльджин захочет убрать первым? — В саду воцарилась ледяная тишина, нарушаемая лишь шипением пара. От холода или от страха, но по коже Хиджу пробежали мурашки.

— У нас нет никаких доказательств. Сейчас никто нам не поверит, — днем я был в полицейском участке Чонно. Хотел посмотреть результаты вскрытия отца. Я держал в руках отчет, читал его снова и снова, но нигде не было ни слова о ножевом ранении.

Все было ясно. Это ты, Кан Ёльджин, все подстроил.

— Нужно действовать осторожно, — все мы трое понимали, что любая ошибка может стоить нам жизни. Мой отец умер именно так, а наши жизни еще менее ценны.

— Мы не можем дать ему времени нанести ответный удар.

Я закрыл глаза. Передо мной возникла темнота. Затем в памяти всплыл нарисованный мной образ.

Это был я сам, обнаруживший что-то в кабинете Кан Ёльджина. Два маленьких листка бумаги... завещание.

[Все, что останется моему ребенку, я оставляю моему мужу, Кан Ёльджину...]

Написанное мной.

Вернее, кем-то подделанное под мой почерк, имитирующее мой стиль, мои обороты речи.

Но содержание было абсолютно чужим. Я бы никогда не написал такого завещания.

Я несколько раз сглотнул, пытаясь проглотить ком в горле. Казалось, туда вонзился огромный шип, который я не мог вытащить.

— И что ты собираешься делать? — резкий, как осколок стекла, голос сестры вырвал меня из раздумий.

— ...Нуна, — я с трудом сглотнул, но неприятное ощущение в горле не проходило. — Ты же состоишь в VIP-клубе Кан Ёльджина?

— И что?

Я тихо прошептал ей на ухо:

— Узнай, есть ли в списке членов клуба кто-то, связанный с полицейским участком Чонно. Чем выше чин, тем лучше.

— Полицейский участок? — брови сестры, тонкие, как крылья чайки, взметнулись вверх. — Ты имеешь в виду начальника полиции Ли Джунхо?

Он действительно состоял в том же гольф-клубе, что и Кан Ёльджин, пробормотала она.

— Да, например, — быстро ответил я. — Узнай, общаются ли они лично с Кан Ёльджином.

Возможно, это как-то связано с фальсифицированным отчетом о вскрытии. Эта ниточка могла стать зацепкой. Я повернулся к брату, который до этого нервно потирал затылок. Он вздрогнул и сжался.

— Что?!

— Ты знаком с журналистами? Пусти слух.

Хисон был начинающим композитором. Он прожигал жизнь, злоупотребляя алкоголем, сигаретами и наркотиками, пока не начал встречаться с участником популярной айдол-группы. Песня, которую он написал для сольного альбома этого айдола, неожиданно стала хитом, и Хисон стал известным композитором. С тех пор он обзавелся связями в индустрии развлечений, в том числе и среди журналистов.

— Чем больше слухов, тем лучше. Найди самых болтливых.

— З-зачем болтливых? Они же такие приставучие! Если вцепятся, то не отстанут, пока все соки не высосут. С ними одни проблемы.

— Именно такие нам и нужны. Найди самых известных сплетников.

Хисон с сомнением посмотрел на меня, но все же молча кивнул. Было видно, что его гордость задета, но в данной ситуации он не мог отказаться.

— Что бы ни случилось, Кан Ёльджин ни о чем не должен узнать.

В глазах Кан Ёльджина мы должны оставаться всего лишь пешками. Пешками, которые двигаются только по его воле. Пешками, которых можно выбросить в любой момент, как только они станут бесполезны.

Я замолчал, и в стеклянном саду снова воцарилась тишина.

Затем откуда-то издалека начала надвигаться тьма. Один за другим гасли светильники на потолке.

— Ч-что происходит?..

Внезапно все вокруг погрузилось во тьму. Я медленно поднял голову.

— Что это такое?! Как будто сейчас привидение выскочит! — Хисон испуганно прижался ко мне, хватаясь за руку.

Его глаза неестественно блестели в темноте.

— Что за чертовщина... — пробормотал он. Я молчал. Вдали медленно открылась дверь стеклянного сада. В темноту хлынула еще большая тьма снаружи.

Затем, словно цунами, нахлынул мощный запах феромонов, перекрывая аромат роз.

Это был Кан Ёльджин.

Хисон попятился. Плечо Хиджу ударилось о мое — она тоже невольно отступила.

Тук-тук-тук.

В этой тишине и темноте никто не произнес ни слова. Мы словно тонули в темном море.

Феромоны Кан Ёльджина подавляли нас. Хисон и Хиджу были в ужасе. Оставив их позади, я медленно шагнул вперед, навстречу Кан Ёльджину.

— Искал меня? — я нежно коснулся его щеки. Она была очень горячей. В темноте блеснули белки его глаз. Настолько бледные, что граница с черными зрачками была очень четкой.

— Тебя не было, — тихо ответил он. — Что эти ублюдки тебе сделали? — Он был так напряжен, что на шее вздулись вены.

— Ничего. Просто поздравили, — я медленно покачал головой. — Все в порядке, правда.

Я погладил его по щеке, успокаивая.

Его яростное дыхание немного успокоилось. Он начал дышать ровнее. И тогда я тихо прошептал своему мужу, который использовал меня и собирался убить:

— Открой для меня художественную галерею.

Мягкий, послушный, нежный шепот.

— Ты же обещал исполнить любое мое желание.

— Зачем просить о такой мелочи? — Мощная рука обняла мою талию, крепко прижимая меня. — Даже если ты попросишь закопать их заживо и скормить розам, я выполню твою просьбу, — мрачно прошептал он мне на ухо.

Я медленно перевел взгляд поверх его мускулистого плеча. Там стояли брат и сестра, наблюдая за нами. Я смотрел на них, и на мгновение мелькнула мысль: «А может, и правда?»

Они, словно прочитав мои мысли, испуганно ахнули.

Я тут же понял свою ошибку — я не сразу ответил «нет». Меня пробрала дрожь от осознания того, насколько я изменился.

***

Два месяца.

До рождения ребенка оставалось два месяца. Я медленно закрыл книгу и положил ее рядом. Опустив руку на живот, я почувствовал под тонким шелком ночной рубашки округлость живота.

Было уже больше трех часов ночи. Сон не шел. Живот был тяжелым, поясница ныла. Я несколько раз вставал в туалет, мучился жаждой, пил воду и снова шел в туалет.

Я ненавидел рассветы. Они всегда приносили с собой пустоту. Тишина рассвета порождала одиночество, а одиночество заставляло меня двигаться, искать чьи-то объятия, цепляться за любую возможность почувствовать чье-то прикосновение.

Кан Ёльджин был всего в нескольких шагах от меня.

— ...

Мне было невыносимо идти к нему. К этому ублюдку, после всего, что он сделал со мной. Я представлял, как он будет обнимать меня и насмехаться: «И этот идиот, которого я чуть не убил, снова приполз ко мне, какой же он жалкий.»

Но в итоге...

Я снова начал убеждать себя, что все хорошо.

Я бы все равно искал чьих-то объятий, даже если бы это был не он. Сейчас я бы умолял любого протянуть мне руку. Кого угодно...

Я всегда был слабаком. Именно поэтому я поверил Ким Сону, позволил братьям и сестрам обглодать себя до костей, а отцу — выгрызть душу.

Кроме того, сейчас я должен был притворяться, что люблю Кан Ёльджина. Что хочу его больше всего на свете.

— ...

В конце концов, я медленно откинул одеяло и встал.

Да, нужно проверить. Насколько Кан Ёльджин мне доверяет сегодня. Насколько крепко он обнимет меня...

В этом точно нет никакого другого смысла.

Раздался звук босых ног по полу.

Скрип.

И вот, я открыл дверь. Это был кабинет Кан Ёльджина. Первое, что я увидел, — его глаза. С видом изможденного человека он расстегнул пуговицы рубашки и медленно опустил бумаги, которые читал.

— Чон Хиджэ, — Кан Ёльджин с трудом произнес мое имя. Я тихо закрыл за собой дверь и медленно двинулся вперед.

Шаг, еще шаг. Каждый мой шаг сопровождался тягучим, как болото, взглядом Кан Ёльджина.

— Прости, я не мог заснуть, — наконец, я остановился перед ним.

Не в силах смотреть ему в глаза, я опустил взгляд.

— Можешь меня обнять? — тихо прошептал я. Надеюсь, он не придаст большого значения тому, что я пришел к нему из-за бессонницы. Я бы прижался к кому угодно.

Ты для меня просто... никто...

— Я уже подумал, что схожу с ума и вижу галлюцинации, — произнес он.

Никто...

Под его взглядом, полным какого-то странного восторга, которым он смотрел на мое лицо, мои безвольно опущенные руки, мои босые ноги, я еще ниже опустил голову.

На полу словно проступили слова:

[Наследство моему ребенку... достанется моему мужу, Кан Ёльджину...]

Наверное, мне стоит вытатуировать эту фразу на руке. Чтобы постоянно видеть ее и бить себя по голове, приводя в чувство.

Скрип.

Массивное тело поднялось со стула. Большие ступни приближались ко мне. Я медленно отступал назад, пока не уперся спиной в книжный шкаф. Опершись на него ягодицами, я посмотрел на Кан Ёльджина.

Там, позади, я видел все доказательства того, что его отец убил мою мать.

— Если ты собираешься меня убить, то не сейчас, — произнес я.

А Кан Ёльджин, стоя передо мной, прошептал:

— Пожалуйста, потерпи еще немного. — Он взял мою ладонь и прижал к своему лицу, словно вдыхая мой запах, словно пытаясь всеми органами чувств ощутить аромат моей кожи. — Зачем мне тебя убивать?

— Хиджэ, если ты собираешься бросить меня...

Я сглотнул, чувствуя, как комок в горле царапает нежную кожу.

— ...то лучше убей.

— ...

— Разбей мне голову, задуши, продай мои органы, чтобы я ни о чем не мог думать, и уходи.

Есть ли на свете еще один человек, способный так жестоко просить о собственной смерти? Я потерял дар речи, глядя на него.

— Зачем ты говоришь такое...?

— Только так ты больше никогда не попадешься.

В груди сдавило. Он говорил так, словно только убив его, я смогу вырваться из его лап.

Задыхаясь, я оказался в его власти.

Кан Ёльджин, тот самый жестокий Кан Ёльджин, который надел на мой палец кольцо с GPS-трекером, не говоря правды, который связал меня ребенком, выглядел страдающим.

Измученный монстр признался:

— ...Я люблю тебя. — Кан Ёльджин словно предлагал мне свою жизнь, как нож. — Скажи, что любишь меня.

Смогу ли я? Даже если он приставит нож к моему горлу, я не смогу сказать, что люблю его. Я поднялся на носки, обнял его за шею и медленно наклонил его голову. Наши губы встретились. Поцелуй. Казалось, между соприкоснувшимися телами проскочила искра.

Тем утром...

Я вошел с Кан Ёльджином в его спальню. Лежа со мной в одной постели, он умолял сказать, что это не сон. Он просил, умолял снова и снова. Словно ему больше ничего не нужно, словно слова любви ничего не значат между нами.

И я ответил ему.

— Это правда. Я действительно рядом с тобой, — прошептал я в его жадно ловящее каждое слово ухо. Я сказал ему, чтобы он открыл глаза и посмотрел на меня, что все это реально. Кан Ёльджин шумно вздохнул.

— Еще... Еще...

— Мы всегда будем вместе.

Его феромоны заполнили каждый мой вдох, оставляя свой след по всему телу. Меня охватило странное чувство покоя.

***

На следующий день...

Первым чувством, которое я испытал, медленно открыв глаза, был... стыд.

Тяжелая рука Кан Ёльджина лежала на моей груди. Я осторожно убрал ее и попытался тихонько встать.

— Ты куда? — раздался его грозный голос, и я встретился с его широко распахнутыми глазами. На мгновение я так испугался, что чуть не выпрыгнул из кожи.

— Мне нужно на прогулку, — сказал я. Кан Ёльджин резко сел в постели, словно собираясь пойти за мной, и я поспешно добавил: — Одному.

Обхватив живот руками, я быстро вышел из спальни. Я шел, ни на секунду не забывая, что Кан Ёльджин может в любой момент схватить меня.

Даже выйдя из комнаты, я не мог избавиться от чувства стыда. Мне нужно было уйти еще дальше. Я не мог оставаться в доме, поэтому вернулся в стеклянный сад, где был вчера.

— ...

Я медленно шел по саду, вдыхая богатый аромат цветов.

Внезапно мой взгляд остановился на одном цветке. Все остальные растения пышно цвели, а этот один увядал. Он почему-то привлек мое внимание, и я начал поливать его из лейки.

Если он завянет еще немного, его вырвут с корнем, потому что он не будет красиво смотреться.

— Уф... — даже небольшой наклон вперед вызывал тянущую боль в пояснице, и я выпрямился, заведя руки за спину. — Должно быть, достаточно... — я медленно огляделся. Убедившись, что никого нет рядом, я достал свой секретный телефон. Набрав номер, я позвонил.

- Да? — немедленно ответил резкий, напряженный голос моей сестры.

— Привет, нуна, — я прижал лейку к себе, чувствуя, как вода плещется внутри.

— Что насчет того, о чем я тебя просил?

- Мой парень сказал...

Я снова внимательно осмотрелся, убеждаясь, что никто не подслушивает.

- ...что есть какой-то клуб, где играют в карты.

— Карты? — я нахмурился. Клуб, где играют в карты? Звучало подозрительно.

От этого веяло чем-то грязным и отвратительным.

- ...и там собираются очень влиятельные люди.

— Например?

- Генеральный прокурор, председатель суда, член городского совета... — сестра перечислила еще несколько имен. И в конце... - ...Кан Ёльджин.

Конечно же, Кан Ёльджин. Я зажмурился, чувствуя, как что-то взрывается внутри. Джекпот. В этом клубе точно происходит что-то неладное.

Внутри все сжималось. Несмотря на то, что я старался как можно меньше двигаться, стоило мне немного задуматься или устать, как все тело начинало нестерпимо ныть.

Я мог заснуть где угодно, уткнувшись лицом в любую поверхность. Мне снились сны. Глубокие, тягучие сны, которые затягивали меня, как в омут.

После пробуждения я замечал все больше выделений. Они пачкали не только белье, но и бедра, приходилось постоянно переодеваться.

Приближались роды. Мое тело подавало мне сигналы, словно ощетинившись, как ежик, острыми антеннами.

***

— Пожалуйста, подождите здесь немного, — произнес сотрудник, проводя меня в роскошную VIP-комнату с блестящим мраморным полом.

Он указал мне на мягкий диван. Я сел. Кан Ёльджин опустился передо мной на колени, бережно взяв мою руку в свои большие, теплые ладони.

— Ты уверен, что все в порядке? — сидящий рядом молодой омега бросил на меня взгляд, опустил солнцезащитные очки на кончик носа и снова посмотрел на меня и Кан Ёльджина.

— В чем проблема? — я вздохнул. — Я просто пришел на массаж.

Это был массажный салон в Чхондамдоне, куда обычным людям попасть было практически невозможно.

— Я просто не могу оставить тебя одного, дорогой, — промурлыкал Кан Ёльджин своим бархатным голосом, соблазняя меня гладкой, переливающейся, как змеиная чешуя, речью. Он нежно сжимал мою руку, на запястье которой красовались дорогие часы.

Кажется, он говорил, что они стоят 500 миллионов вон. Кан Ёльджин, превратившийся в ходячую роскошную машину, прижался щекой к моим ладоням.

— Вдруг эти парни начнут к тебе приставать... — пробормотал он, добавив, что не знает, что будет делать в таком случае.

— Это просто массажисты, зачем им приставать ко мне?

Этот человек способен раздавить муху, если она случайно сядет мне на лицо, обвинив ее в том, что она ко мне пристает. А может, он даже сожжет ее зажигалкой.

— Иди уже, это же комната ожидания для омег, — я чувствовал на себе взгляды окружающих. Все замерли: рука, перелистывающая журнал, голова, клюющая носом, голос, говорящий по телефону.

Кан Ёльджин был как наркотик, вызывающий привыкание и прилив дофамина одним своим присутствием.

Цок-цок, — рядом раздался стук высоких каблуков.

Я украдкой взглянул на женщину, которая то и дело поглядывала на Кан Ёльджина, стоящего передо мной на коленях. Ее рука с длинными ногтями медленно перелистывала журнал.

Женщина смотрела то на журнал, то на Кан Ёльджина. На страницах журнала красовались иностранные модели в стильных черных костюмах.

По случайному совпадению, Кан Ёльджин был одет в точно такой же костюм. Наверняка безумно дорогой. Тебе стоит поберечь этот костюм. Ради этой женщины.

— Я не могу оставить тебя одного, — повторил он. — И наш малыш тоже, — добавил Кан Ёльджин.

Почему он так жаждет моей любви?

— Скажи, что я единственный для тебя, — попросил он, и я, вздыхая, подыграл ему.

— Ты же знаешь, что ты единственный для меня.

Кан Ёльджин слегка нахмурился, словно капризничая.

— Скажи, что сегодня я самый красивый.

— Ты самый красивый.

— Ложь, — холодно усмехнулся Кан Ёльджин. — Ты сегодня почти не смотрел на меня.

Его настойчивый, цепкий тон заставил меня невольно поморщиться. Почему у него такая хорошая интуиция? Я сглотнул, пытаясь скрыть смущение.

— А на того сотрудника ты смотрел. Он тебе понравился?

— Что ты такое говоришь? — я тяжело вздохнул.

Мы обманывали друг друга, изображая влюбленных, хотя в нашем разговоре не было ни капли любви, только одержимость.

— У тебя паранойя. Сколько раз тебе повторять?

— Мне тревожно, когда я с тобой... — он продолжал требовать любви и внимания. Мужчина ростом выше 190 см кокетничал и капризничал передо мной. Интересно, что думают окружающие?

— Иди, я скоро вернусь, — он поцеловал мою ладонь.

Когда он встал, его огромное тело отбросило на меня длинную тень.

— Я буду ждать тебя снаружи.

— Угу, — как только Кан Ёльджин повернулся ко мне спиной, множество взглядов тут же впились в его широкую спину, скрытую под гладким пиджаком.

Выходя, он небрежно оглянулся и ухмыльнулся, приподняв уголок губ. Это была улыбка человека, знающего, что его высокомерие выглядит соблазнительно.

— ...

В комнате ожидания повисла тишина, словно кто-то затаил дыхание.

Внезапно рядом со мной захлопнулся журнал, и его угол задел стакан, который опрокинулся. Апельсиновый сок полился мне на колени.

— Ой, простите! — женщина рядом со мной вскочила и начала выдергивать салфетки, собираясь вытереть мои колени. — Что же делать?!

— Ничего, — я быстро перехватил ее руку и нервно посмотрел на дверь. Сердце ушло в пятки. Вдруг Кан Ёльджин это увидел?

— Господин, вы в порядке? — подбежали сотрудники. — Мы предлагаем вам воспользоваться нашими услугами химчистки и переодеться в одежду, которую мы вам предоставим...

— Нет, спасибо, все в порядке, — я отмахнулся от них, чувствуя, как мое лицо бледнеет. Затем нарочито медленно начал вытирать испачканные туфли, ощущая на себе пристальные взгляды.

— Простите, — раздался голос, и я медленно, словно удивленный, повернул голову.

— Да?

— Это же новые туфли от Jenex, верно?

Я медленно опустил взгляд на свои туфли и пошевелил ногой.

— А, — выдохнул я, чувствуя, как мягкий ворс ковра обволакивает каблук моей туфли. — Да, это они. Вы хорошо разбираетесь.

На лице женщины появилось недоумение.

— Мне сказали, что их нет в наличии, — пробормотала она себе под нос, но я прекрасно расслышал ее слова.

— У меня есть контакты продавца во Франции, который сообщает мне о поступлении товара напрямую, — небрежно бросил я. — Он быстро сообщает мне новости и не надоедает.

— Хм, — женщина закусила губу. Казалось, она хочет что-то спросить, но гордость не позволяла ей заговорить. Она примеряла эти туфли всего неделю назад в универмаге. Тогда ей сказали, что их нет в наличии, и она ушла разочарованной. Похоже, она обзвонила все магазины в стране, а может, и во всем мире.

— Чон Хиджэ, — позвали меня из массажного кабинета.

— Да, — коротко ответил я и направился к кабинету. Женщина, словно спохватившись, остановила меня.

— Подождите, а откуда у вас контакты этого продавца?

— Контакты? — я медленно наклонил голову. Конечно же, это был Хисон хён. Он носит всевозможные брендовые вещи и имеет VIP-статус во всех универмагах, поэтому у него много связей.

— Нет, я не то чтобы подозреваю вас... Просто я знаю почти всех продавцов, и никто из них не говорил мне об этих туфлях, — она снова бросила на меня взгляд, нервно пожав плечами. Я сделал вид, что только сейчас понял, в чем дело, и произнес: — А! Хотите, дам вам его контакты?

— Если вам не сложно...! — женщина просияла, и от нее повеяло сильным, сладким ароматом, свойственным омегам. Она хотела сказать что-то еще, но вдруг осеклась и откашлялась. — Да, конечно.

Она открыла сумочку и достала оттуда что-то, собираясь мне это вручить.

— Взамен я подарю вам приглашение на VIP-вечеринку на круизном лайнере.

— Нет, спасибо. Лучше просто пообедайте со мной как-нибудь, — я терпеть не могу вечеринки. Толпы людей, шум, суета...

— Правда? Этого будет достаточно? — она посмотрела на меня с подозрением. Это был взгляд человека, привыкшего к тому, что от него постоянно что-то хотят.

— Да, этого достаточно, — именно это мне и было нужно. Ужин. Возможность познакомиться с этой женщиной поближе.

— Только не кофе, — я шутливо погладил свой живот. — У меня ребенок.

— А, понятно, — женщина понимающе кивнула. — В общем, позвоните по этому номеру. Скажите, что вам дал его Чон Хиджэ.

Я достал из бумажника визитку и протянул ей. Лицо женщины осветилось мягким светом, а ее пухлые щеки порозовели от радости. Она несколько раз посмотрела на визитку, а затем аккуратно убрала ее в свою маленькую сумочку.

— А тот мужчина, который только что вышел... — она наклонилась ко мне и прошептала, и от нее повеяло ароматом лемонграсса. — Кан Ёльджин, верно? Который владеет полем для гольфа.

— Да, — коротко кивнул я.

— А, точно! Я думала, что где-то его видела. Такое лицо сложно забыть.

— Угу.

Женщина медленно осмотрела меня с ног до головы. Ее глаза блестели, словно смазанные маслом, выражая неподдельный интерес.

— Понятно, — наконец сказала она. — Тогда я пойду.

Я прошел мимо нее в массажный кабинет. В этот момент сзади раздался ее голос:

— Дорогой!

Я остановился у двери и обернулся.

— Это я! — она улыбалась, и ее губы растянулись почти до ушей. — Помнишь, я говорила, что хочу купить те туфли? Юнисекс. Которые можно носить и мужчинам, и женщинам.

«Нет, дорогой, ты, наверное, не в курсе, но сейчас в моде туфли на низком каблуке, как для мужчин, так и для женщин», — подумал я, глядя на ее длинные, развевающиеся волосы.

Ким Чжин Чжу. Тридцать пять лет. Недавно вышла замуж за начальника полиции.

Ровно две недели потребовалось, чтобы получить мюли, которые хотела Ким Чжин Чжу. Я узнал, что люксовый бренд выпустит еще десять пар, и подарил их ей. Ким Чжин Чжу долго крутилась перед зеркалом.

— Мм, красиво, — она странно выгибала ноги и подпрыгивала, топая ногами. — Очень красиво. Посмотрите, какой блеск! Все-таки ручная работа мастера — это совсем другое дело! — она театрально прижала руку ко лбу. — Я сейчас упаду в обморок от такой красоты!

Я неловко улыбнулся, глядя на ее восторги.

— Вам очень идет.

— Правда? — она попросила меня сфотографировать ее сзади, и я послушно сделал несколько снимков. На экране телефона ее маленькие ступни изящно меняли положение.

— Вот ваш телефон, — протянув ей телефон, и я как будто невольно вздрогнул. Хотя, скорее, это было наигранно.

— Ой... — я схватился за плечо и с преувеличенным хрустом повернул голову из стороны в сторону.

— Ох, что с тобой, дорогой?

— Да вот, совсем спать не могу в последнее время.

— Спать?

Она наверняка тоже страдала бессонницей. Ходили слухи, что она постоянно посещает косметологические клиники и делает себе «молочные» инъекции. Якобы из-за бессонницы. Теперь, когда я обмолвился о своей проблеме, она должна была проникнуться сочувствием. И мне нужно было этим воспользоваться.

Я ждал этого момента почти две недели. Мы с ней ходили в кафе, вместе бродили по магазинам. Я даже предлагал ей пройти массаж в одном кабинете, но она отказалась, сославшись на Кана Ёльджина.

— Да, с тех пор как я забеременел, мне снятся кошмары, и вообще чувствую себя неважно.

— Правда?

Женщина, которая только что вела себя так, словно арендовала весь зал ожидания, прикрыла рот телефоном и начала нервно оглядываться по сторонам. В помещении играла тихая классическая музыка. Кроме нескольких сотрудников у входа, здесь никого не было.

Ким Чжин Чжу кашлянула и поманила меня к себе.

— Нагнись ко мне, — прошептала она.

— Зачем?

— Давай же, подойди, — она потянула меня за плечо. — Я кое-что знаю.

Она прикрыла рот рукой и зашептала мне на ухо, словно делилась великой тайной.

— Один укол — и ты спишь тридцать минут, — она показала мне три пальца, прикрывая ими свое тело.

Ее ухоженные ногти блестели.

— Этот укол усыпляет тебя всего на тридцать минут, но ты чувствуешь себя так, будто проспал тридцать часов! Неужели ты не можешь выделить тридцать минут, дорогой? Попробуй, тебе понравится. Ты почувствуешь, как препарат поднимается по венам, как будто паришь в воздухе. Ты ни о чем не думаешь, это настоящий рай, настоящий! Как будто лежишь на облаке. Зачем тебе все эти заботы? В тот момент никаких проблем не существует, — она говорила мечтательно, словно под гипнозом. Неужели один только рассказ о препарате производит такой эффект?

— Я бы все отдал за такой сон, — я нарочито тяжело вздохнул, чтобы подыграть ее эмоциям и вызвать еще большее сочувствие. — Но я беременный.

Я погладил свой заметно округлившийся живот, давая понять, что не могу принимать такие препараты.

— Дорогой! — женщина удивленно покачала головой, словно не веря своим ушам. Ее лицо выражало смесь самодовольства и снисхождения. — Ты что, из прошлого века?

Она хлопнула меня по плечу.

— Думаешь, я не знаю, что ты беременный? Не обижай меня таким недоверием! — она словно пыталась сократить дистанцию между нами. — Этот препарат можно принимать и во время беременности. Он совершенно безвреден и не оставляет следов ни в организме, ни в медицинской карте. Просто ложишься и спишь. А заодно можешь сделать инъекцию для лица, чтобы кожа была упругой.

— Разве такое бывает?

— Конечно, Хиджэ. Я тебя познакомлю. Эта клиника славится такими процедурами. Почему ты ничего не знаешь? У тебя совсем нет связей!

Она весело рассмеялась и похлопала меня по плечу.

— Не волнуйся, я тебе помогу, — я медленно потер плечо, к которому она прикасалась, и улыбнулся.

— Спасибо.

— А ты потом расскажешь мне о хороших продавцах, — она беззвучно улыбнулась. В этот момент к нам подошла сотрудница и спокойно произнесла:

— Ким Чжин Чжу.

— А, да, конечно! Скоро позвоню, — она помахала мне рукой и бодро направилась в самую дальнюю комнату.

Я медленно подошел к двери и прочитал табличку: «Процедурная». Зачем анестезия для обычных косметических процедур? Она уже пятый раз за две недели принимает пропофол.

Я осторожно достал из кармана диктофон.

3, 4, 5...

Секунды медленно сменяли друг друга на экране.

***

Свистящий ветер пронизывал меня насквозь. Он словно налетал с яростью острого ножа, и я еще плотнее запахнул пальто. Я стоял перед церковью, усыпанной опавшими листьями. Служба была в самом разгаре, и вокруг почти никого не было.

В кармане завибрировал телефон. Я достал его и увидел имя звонившего.

— Хаа, — я устало вздохнул.

Кан Ёльджин. Опять ты... До чего же ты надоедливый.

Я не отвечал на звонок. Вскоре начали приходить сообщения:

[Дорогой]

[Почему не берешь трубку?]

[Хочешь довести меня до безумия?]

Я читал сообщения, когда вдруг раздался громкий звон колоколов. Церковные часы пробили три. Я замер, прислушиваясь к звону, когда вдруг рядом со мной остановилась машина.

— Ах! — я инстинктивно схватился за живот и отшатнулся назад. Окно на заднем сиденье машины опустилось.

— Садись.

Я сглотнул и, обойдя машину, сел на заднее сиденье. Подчинений этого человека захлопнул за мной дверь.

Холодный ветер снаружи больше не беспокоил меня. Рядом раздался ледяной голос:

— Давай сюда.

Дрожащими руками я начал расстегивать пуговицы пальто. Одна, две... Внутри, под одеждой, лежал конверт. Я достал из него диктофон и включил запись:

— Этот препарат можно принимать и во время беременности. Он совершенно безвреден и не оставляет следов ни в организме, ни в медицинской карте. Просто ложишься и спишь. А заодно можешь сделать инъекцию для лица, чтобы кожа была упругой.

Внезапно чья-то рука вырвала диктофон из моих рук и со всей силы ударила им по стеклу. Диктофон разлетелся на куски.

— Кто это, черт возьми?! — взревел он так, что машина затряслась. Я медленно повернулся к нему.

— Вы меня не узнаете?

— Ах ты, мерзавец! Да как ты смеешь?! — мужчина яростно сорвал с себя галстук.

Его искаженное лицо выражало неверие в то, что какой-то мальчишка посмел ему перечить. Он тяжело дышал, его грудь вздымалась.

— Да откуда ты вообще взялся, крысеныш?! — взревел он, но тут же замолчал, услышав мой ответ, а его лоб покрылся морщинами.

— Я муж Кан Ёльджина.

— Что...?

Его разъяренный взгляд медленно переместился на меня. Он повернулся ко мне всем телом, словно заржавевший робот.

— И сын депутата Чон Чжису.

— Что? Что ты такое несешь...? — ярость на его лице сменилась растерянностью. Его тяжелое дыхание заполнило салон машины.

— Ты... ты почему...? Думаешь, этими жалкими записями ты сможешь меня шантажировать? — прорычал он.

Мои руки дрожали. Я старался не показывать страха и широко раскрыл глаза.

— Вы уверены, что вам все сойдет с рук? — от холода и страха у меня стучали зубы.

Я несколько раз облизал пересохшие губы.

— У меня также есть несколько фотографий, — я поправил конверт, спрятанный под пальто. Раздался хруст бумаги. Я стиснул зубы. — Жена действующего начальника полиции — наркоманка... Один только слух об этом может разрушить вашу карьеру.

— Да кем ты себя возомнил, мерзавец?! — его разъяренный голос эхом разнесся по салону машины.

Я медленно произнес:

— Я был там в тот день.

— Что...?

— В день смерти моего отца. Я был там.

Это была просто проверка. Я заявил, что был свидетелем, и мужчина замер, стиснув зубы. Он начал дрожать всем телом.

— Я никому не расскажу о вашей жене, — я крепко сжал в руках конверт с документами, словно это был мой спасательный круг. Начальник полиции смотрел на меня широко раскрытыми глазами. — Вскрытие можно списать на ошибку подчиненных, разве нет?

Это же ваша обычная практика. Начальник полиции смотрел на конверт в моих руках так, словно хотел вырвать его и проглотить.

— Даже не смей об этом говорить. Если произнесешь мое имя, тебе конец.

Я медленно протянул ему конверт и забрал то, что было у него в руке — разбитый диктофон.

Меня грубо вытолкнули из машины. Дверь с грохотом захлопнулась. Машина резко сорвалась с места и скрылась за поворотом. Я стоял перед церковью, крепко сжимая в руках другой конверт.

Теперь нужно было открыть его. Мои руки дрожали.

Медленно я открыл конверт и достал оттуда бумаги.

Сейчас я увижу результаты вскрытия до того, как их подделали. Мурашки побежали по коже.

Сердце бешено колотилось от волнения. Я должен это сделать. Я должен прочитать. Дрожащими руками я поднес бумаги к глазам.

Сглотнув, я медленно перевел взгляд на текст. Отдельные слова бросались мне в глаза.

Живот. Нож. Разрез. Смерть в результате обширной кровопотери.

Да, мой отец был убит ножом.

Ножом, который держал в руках Кан Ёльджин...

Бумаги в моих дрожащих руках затрепетали. Потом пальцы разжались, и листы, словно осенние листья, разлетелись по ветру.

Пронизывающий ветер обжигал холодом. Он кружил вокруг меня, подхватывая разлетевшиеся листы. Нужно собрать их...

Вдруг снова зазвонил телефон. Он вибрировал, словно умоляя меня посмотреть на него, вытащить его из кармана.

Я вздрогнул, как от удара тока, и резко открыл глаза. Телефон продолжал звонить.

Этот звук был для меня как сигнал тревоги. В голове завыла сирена.

Это наверняка он. Медленно, очень медленно я достал телефон из кармана. На экране высветилось сообщение:

[Оставайся на месте]

Слова медленно проникали в мой мозг. Оставайся на месте. Дует ветер. Несобранные листы бумаги катаются по земле. Оставайся на месте.

— Простите, вы это уронили, — раздался рядом осторожный голос, в котором смешивались доброжелательность и настороженность. Только тогда мой затуманенный взгляд сфокусировался.

Кан Ёльджин идет сюда.

Сюда...

Ко мне!

Сердце ушло в пятки. Руки и ноги дрожали. Я чувствовал, что вот-вот упаду — мое тело, отяжелевшее от беременности, не слушалось меня.

— Нет...

Нет!

Он не должен увидеть эти бумаги. Он не должен узнать о моих планах. Я должен собрать все разлетевшиеся листы.

Эти документы не должны попасться ему на глаза. Ни в коем случае.

Я наклонился, чтобы поднять ближайший лист. Или попытался наклониться. Внезапно схватило живот.

Порыв ветра подхватил бумагу и унес ее прочь.

Что же делать?

Мне было трудно даже наклониться, даже опустить голову, даже протянуть руку. Но я должен был собрать эти бумаги. Прости меня, малыш.

Потерпи еще немного. Уговаривая ребенка, я протянул руку.

Схватил один лист, потом другой...

— Ха... Ха...

Я лихорадочно собирал бумаги, но один лист выскользнул из моих рук и улетел.

— А... — я беспомощно смотрел ему вслед, словно потерявшийся ребенок.

Листы бумаги кружились в воздухе. Нет, нет...!

Я топтался на месте, пытаясь их поймать.

Загорелся зеленый свет. Я заметался по тротуару. Нужно собрать бумаги. Нужно бежать. Нужно бежать от Кана Ёльджина. Но куда бежать?

Я бросил взгляд на светофор.

13,

12,

11,

Цифры быстро сменяли друг друга. Машины, стоящие на дороге, словно ждали момента, чтобы наехать на меня, раздавить, как картофелину. Их моторы нетерпеливо урчали.

Осталось всего 8 секунд. Сердце бешено колотилось, готовое выпрыгнуть из груди.

Что же делать? Нужно собрать, нужно собрать...

Я весь извелся от беспокойства. Живот снова заболел. Бумага ускользала из моих пальцев.

— Ой, что же делать... — раздался чей-то голос позади меня. Люди выходили из церкви после службы и шли прямо на меня.

Они хотели помочь мне собрать бумаги.

— Не надо! — я замотал головой. Нет, нельзя! Нельзя им это читать!

— Не надо, все в порядке.

Я сам соберу, все в порядке, все хорошо...!

Я закричал, и птицы, испуганно вспорхнув, взмыли в небо.

— Я... я просто хотел помочь... — мужчина смущенно протянул мне лист бумаги.

— Простите, и спасибо... — я быстро схватил бумагу и засунул ее в конверт. Мне было все равно, что она помнется.

Загорелся красный свет.

— Идите! Опасно! Не помогайте мне... — я быстро повернулся и побежал. Я боялся, что кто-то еще увидит эти бумаги, и это толкало меня вперед.

Я должен исчезнуть. Я не должен подвергать опасности других людей.

Эта мысль не давала мне покоя, и я бежал изо всех сил.

Внезапно сквозь пелену перед глазами я увидел темный силуэт, похожий на огромное дерево. Я резко остановился.

Телефон в моем кармане продолжал вибрировать.

Темный силуэт медленно открыл рот, и ветер донес до меня зловещий голос:

— Почему ты не отвечаешь на мои звонки, дорогой?

Конверт в моих руках смялся. Под ногами зашуршали опавшие листья.

— Что это у тебя? — взгляд Кан Ёльджина скользнул по моему лицу и остановился на конверте, который я прижимал к груди. Я сделал шаг назад. — Я спросил, что это такое.

Я сглотнул.

— Это... из церкви... — я крепко зажмурился и снова открыл глаза. Нужно было что-то придумать. — Листовки. Мне дали имена для ребенка.

— Да? — глаза Кана Ёльджина сверкнули, как у хищника в темноте. Я отшатнулся от его протянутой руки.

— Я пока не хочу тебе их показывать, — я выдавил из себя улыбку. Надеюсь, он не видит, как я напуган. Как отчаянно пытаюсь что-то скрыть...

— Я не слышал звонка, потому что был на службе.

— Да? — Кан Ёльджин медленно наклонил голову. — Хорошо помолился? — он подошел ближе и ткнул меня носом в лоб.

— Не говори так, Ёльджин.

— Ёльджин?

Кожа в месте прикосновения загорелась. Кан Ёльджин усмехнулся.

— Меня заводит, когда ты так меня называешь.

«В твоей голове одни пошлые мысли. Ее нужно отрезать и выбросить на помойку,» — подумал я про себя.

— Не говори так.

— И что сказал тебе бог?

Я закусил щеку. Мне было невыносимо слышать имя бога из уст Кан Ёльджина, который был воплощением всего нечестивого. Я чувствовал, что совершаю что-то ужасное.

— Наш малыш здоров?

— Да, здоров...

— Постой-ка... — Кан Ёльджин нахмурился и приподнял брови. — Какие имена тебе дали? Себастьян? Кристал? Люцифер? Хотя нет, это не подходит... — последнее он пробормотал себе под нос, потом хмыкнул и ухмыльнулся. И тут же низким, рычащим голосом спросил: — Ты ни с кем не разговаривал?

Его настойчивость душила меня, но сейчас это было мне на руку.

Да, забудь об этих бумагах, об этой правде, которая здесь написана. Не смотри на них.

Я прикрыл глаза, слегка улыбнулся и посмотрел на него.

— Нет.

— Ты не оставался наедине с этим человеком? Не разговаривал с ним?

— Нет, — твердо повторил я.

— Конечно, мой мальчик не стал бы смотреть в глаза какому-то подозрительному типу, разговаривать с ним, целоваться с ним...

Я ответил так, как он хотел: невинно, покорно.

— ...Да.

Словно твой язык у меня во рту.*

П/п: 마치 네 입안에 있는 혀처럼 (machi ne iban-e inneun hyeocheoreom) - это метафора полной потери контроля над собственной жизнью и речью.

Пронзительный ветер хлестнул по нам, взметнув мои волосы. В отличие от жёстких, залитых гелем волос этого типа, мои развевались от малейшего дуновения.

— Так холодно… — прошептал я, медленно поднимая взгляд.

Не стой так передо мной. Не пытайся заглянуть мне в душу. Просто поверь мне, если ты меня любишь.

Или если хочешь притвориться, что любишь.

— Обними меня.

Всё мое поле зрения заполнило лицо Кан Ёльджина — жестокое, безжалостное, грубое лицо разрушителя.

Я так слаб, готов рухнуть от одного твоего жеста. Сможешь ли ты отвергнуть меня? Сможешь ли ты отказать мне?

— Зачем? — я испытующе посмотрел на него. Кан Ёльджин пристально изучал меня.

— Не хочешь?

В тот же миг он схватил меня за подбородок, прижал к себе и жадно впился в мои губы.

— Ммм… — кажется, он готов проглотить меня целиком.

— Ха... Ха... — тревога, наконец, отступила. Его прерывистое дыхание успокаивало меня, будто он гладил меня по голове.

Я тяжело дышал, прижимаясь к нему всем телом, словно кошка, готовая тереться о его ноги. Я уткнулся носом в его шею и крепко обнял его за талию.

В этих наших извращенных отношениях единственным утешением было то, что что-то во мне заставляло его трепетать. Он так сильно желал меня, что его грядущее падение будет еще ужаснее.

Хотя нет, пожалуй, это самое ужасное в нашем положении.

***

Неужели притворяться влюбленным так легко? Я играл роль человека, который не может прожить без этой любви ни секунды.

Я изображал, что без этой любви упаду в обморок.

— Хочу булочку, — пробормотал я, потираясь о Кан Ёльджина на мягком диване. Я обнял его за шею, и он прижал меня к себе еще крепче. Меня окутала тьма, и я отдался этому черному покою, который он мне дарил.

— Насколько сильно? — я шевельнул губами, уткнувшись носом в его шею. Густой и свежий, словно мякоть фруктов, запах средиземноморского моря щекотал мне ноздри.

Я тихонько вздохнул, вдыхая его феромоны полной грудью.

Они проходят через горло в дыхательные пути, в легкие, словно через воронку, будто через все фильтры, достигая желудка, чтобы самая концентрированная эссенция передалась ребенку…

Меня затошнило. Рот наполнился тошнотворным привкусом. Я не смог сдержать усмешки.

— Тысячу.

— Тысячу булочек?

Кан Ёльджин хмыкнул, и вибрация его крепкой шеи передалась всему моему телу.

— Наш малыш сможет все это съесть?

Он медленно погладил мой живот большой теплой рукой. Каждый раз, когда его большой палец касался моего округлившегося пупка, я невольно вздрагивал.

Я резко оттолкнул его руку локтем. Кан Ёльджин недовольно прищурился.

— Ага, смогу.

— Что еще тебе нужно? — он выдохнул мне в ухо горячим дыханием.

— Еще пятьдесят пар обуви.

— Чтобы носить их на руках, ногах, ушах и даже… кхм? — он довольно рассмеялся, откидываясь на спинку дивана. — Давай, проси что хочешь, — Кан Ёльджин был в восторге. — Думаешь, от таких мелочей я разорюсь?

— Ты меня бесишь, — я легонько укусил его за нос, а затем потерся о его щеку своим носом, словно большая ласковая кошка.

— Давай, злись еще больше, действуй мне на нервы, Чон Хиджэ, — что бы я ни делал, Кан Ёльджин был в восторге. Меня все больше раздражало его поведение.

Вчера он купил картину за 40 миллиардов вон. Протягивая мне кредитку без лимита, он даже не моргнул глазом. Он просто хотел выполнить любой мой каприз.

Я нервничал. Мне хотелось увидеть, как скривится его лицо, как он разозлится, но он оставался совершенно спокойным.

— И какое же имя ты выбрал для ребенка?

Я вздрогнул и нервно сжал колени, нахмурившись. Зачем он вдруг спрашивает об имени ребенка? Он намекал на наш недавний разговор.

— Разве бывают отцы, которые не знают имени своего ребенка?

— …

Я плотно сжал губы. Имя ребенка… это был всего лишь предлог. У меня не было никаких идей.

Да и если бы даже я придумал имя, зачем мне тебе его говорить? Ты все равно никогда его не произнесешь.

— Еще рано, — промурлыкал я, притворяясь ласковым, и нежно поцеловал Кан Ёльджина в щеку. — Подожди немного.

Я медленно отстранился, и Кан Ёльджин медленно открыл глаза. Он посмотрел на меня с обожанием.

Его глаза слегка щурились от солнца, зрачки были расширены, словно он смотрел на бескрайний океан, губы чуть приоткрыты.

Мое сердце тяжело упало, словно многотонный якорь, погружающийся в морскую пучину.

…Ох, — мысленно простонал я.

Я узнал этот взгляд. Я уже видел его раньше. Взгляд человека, обретшего веру. Но почему этот взгляд, полный надежды и благоговения, я вижу на лице Кан Ёльджина, человека, погрязшего в грехах и пороках?

Ты не должен быть таким. Твоя истинная сущность — это несчастье и разрушение, которые ты носишь, как броню.

Я отвел взгляд, уставившись в окно.

Я видел в отражении силуэт Кан Ёльджина, обнимающего меня, но старался не обращать на это внимания.

— …

Я смотрел на улицу. Слышал, как свистит ветер. Холодный, тоскливый ветер.

— Мне все равно, — Кан Ёльджин прижал меня к себе еще крепче. Его горячее тело грело мою шею, плечи, спину. Я чувствовал всем телом его объятия.

— Мне достаточно того, что ты будешь со мной навсегда.

Тук, тук, тук… Сердце тяжело билось, то замедляясь, то ускоряясь.

Мне нужно не слышать его горячее дыхание у моего уха.

Если я закрою уши, то ничего не услышу. Я крепко зажмурился, пытаясь сосредоточиться на чем-то другом.

— …

Весь мир вокруг словно замерзал. Я обхватил руками живот.

Ребенок родится в холодное время года. Смогу ли я согреть его? Смогу ли я защитить его? Меня охватила тревога. Надеюсь, он будет жить в тепле.

Как же холоден и одинок этот мир. Сможет ли он выжить, такой маленький и хрупкий?

Хорошо бы у него была прочная скорлупа, как у каштана, чтобы защитить его нежную кожу. Я представил себе мягкую кожицу ребенка, спрятанную под твердой скорлупой.

Мягкая кожица под скорлупой… оболочка… Я произнес это слово про себя.

— Ох…

Внезапно я вздрогнул от неожиданности. Кан Ёльджин, обнимавший меня сзади, тоже удивился и посмотрел на мой живот.

— Крепкий малыш, — снова на моем животе отчетливо проступил маленький кулачок, словно папоротник. Ребенок толкался, будто отвечая на мои мысли.

Бони. Малыш, тебе нравится это имя? — мысленно спросил я. Отпечаток ладошки стал еще четче, настолько, что я почти видел промежутки между крошечными пальчиками.

— …

Я нежно погладил напряженный живот. Он еще совсем маленький, а уже выбирает себе имя. Наверное, у него сильный характер.

Я осторожно гладил ладошку ребенка, представляя, как он плавает внутри меня.

Через некоторое время, продолжая нежно нажимать на крошечные ручки и ножки, я медленно поднял глаза.

— …Ах.

Я вздрогнул и зажал рот рукой.

— Что такое? — Кан Ёльджин потянул меня к себе, и я быстро потер уголки губ тыльной стороной ладони.

— Ничего, показалось, — пробормотал я, тряся головой. Не может быть. Я улыбался…? Приподнятые уголки губ и сощуренные глаза казались мне такими чужими.

К счастью, Кан Ёльджин был позади меня. Он не видел моей настоящей улыбки.

Я не хочу, чтобы ты когда-либо ее увидел.

Я приложил ладонь к окну. Весь мир был белым. Он казался таким мягким и уютным, словно укрытый белым пуховым одеялом.

— …

За ночь выпал обильный снег. До рождения ребенка оставалось всего десять дней.

Малыш, каким будет мир, в который ты придешь? Надеюсь, он будет таким же чистым, прекрасным и невинным, как этот снег.

Ты будешь похож на ангела. Я хочу подарить тебе мягкую игрушку. Представляю, как ты будешь обнимать ее своими маленькими ручками и мило улыбаться. Ради этой улыбки я готов отдать все на свете.

Я завороженно смотрел на белый мир за окном, и вдруг мое зрение затуманилось. Все вокруг побелело, а затем в поле зрения вернулась палата.

И в следующий момент я увидел расплывчатый силуэт, огромный, как черный медведь.

— …

Он лениво развалился на кожаном диване, словно хищник, только что вернувшийся с охоты, сминая его своим огромным телом.

Кан Ёльджин практически поселился в моей палате.

Он лежал на диване и улыбался. Острая игла пронзила его толстую кожу, оставляя новый след.

На его испещренном татуировками теле появился новый рисунок.

…Чон Бони.

Имя моего ребенка.

Я закусил щеку изнутри, сжимая кулаки. Ногти впивались в ладони.

Я не хотел говорить ему имя ребенка. Недавно в больнице меня спросили об имени, и я нервно закусил губу. У всех детей в палате были имена, только мой малыш был просто «малышом».

Мне не нравилось, что у него нет имени. Словно он чем-то хуже других. Словно его не любят. Я так долго выбирал это имя…

<…Чон Бони.>

И это имя услышал Кан Ёльджин. Он тут же начал смеяться, спрашивая, почему фамилия Чон, а не Кан. «Чон Хиджэ, ты такой вредный, тебя нужно не просто ублажать, а носить на руках!»

<Хочешь, чтобы ребенок был похож на тебя?>

Он спрашивал меня об этом до тех пор, пока я не сдался и не ответил, что хочу, чтобы ребенок был похож на меня.

И Кан Ёльджин нанес это имя, не имеющее к нему никакого отношения, на свое тело.

Чон Бони.

<Ты с ума сошел? Делать татуировку в родильном отделении?!>

<Я никуда не уйду от своего ребенка. Он здесь.>

Он шептал эти безумные слова, вызывая татуировщика прямо в палату.

— Посмотри на меня.

Он говорил, что я сексуален даже беременный. Что эти выпирающие соски предназначены для кормления нашего ребенка.

— …прекрати, — пробормотал я, глядя на этого безумца. — На нас смотрят.

Я бросил взгляд в сторону. За широким плечом Кан Ёльджина стоял татуировщик, явно смущенный. Он убирал свои инструменты.

Несмотря на пирсинг и татуировки, покрывавшие его тело, Кан Ёльджин выглядел гораздо более устрашающе. Даже в дорогом костюме он излучал властную ауру, а сейчас, полуголый, с напряженными мышцами, он был просто пугающим.

— Кто смотрит?

— Кто же еще? Татуировщик, которого ты сюда притащил. — Наверное, мы кажемся ему странной парочкой: похожий на бандита отец ребенка и какой-то ненормальный беременный омега.

Хотя Бони, спрятанный в моем животе, ничего не видел, я инстинктивно обхватил руками живот, словно защищая его.

— Он смотрит на тебя?

Кан Ёльджин резко повернул голову, словно робот. Татуировщик, до этого момента молчавший и быстро работавший, испуганно отшатнулся.

Кан Ёльджин ткнул в него толстым пальцем.

— Ты смотрел на него?

— Н-нет, что вы, я просто… — татуировщик быстро замотал головой, отрицая.

— Какого черта… — он начал заводиться. Я совсем забыл, как сильно он ненавидит, когда я смотрю на кого-то другого, и как он не выносит, когда кто-то смотрит на меня.

Даже сейчас, по одним только вздыбленным волосам на его шее, я чувствовал, как сильно ему это не нравится. Он уже готов был вскочить и направиться к татуировщику.

— Почему ты пялишься на чужого беременного партнера? Я не понимаю.

— Ёльджин, прекрати.

Я поспешил к нему и прижался щекой к его плечу, обнимая его за руку. Одновременно я бросил многозначительный взгляд на татуировщика.

Если ты сейчас же не уйдешь, то пожалеешь об этом.

— С-спасибо… — татуировщик, не оглядываясь, схватил свою сумку и бросился к выходу. Он так торопился, что ударился бедром об подлокотник дивана.

— Эй, ты куда?

К счастью, он не остановился и не обернулся, а еще быстрее выбежал из палаты. Дверь с грохотом захлопнулась за его спиной.

— Куда ты собрался? Вернись!

Я слегка потянул Кан Ёльджина за руку, удерживая его.

Я нахмурился, глядя на имя «Чон Бони», вытатуированное чуть выше его бедра.

Я так не хотел, чтобы он произносил это имя, поэтому и держал его в секрете. Зачем же он выставил его напоказ, нанеся на свое тело? Мне хотелось стереть эти три буквы ластиком.

— Ну как тебе? Красиво? — нежно спросил он, заметив мой взгляд.

Красиво? Огромная рука Кан Ёльджина легла на имя ребенка. Красный цвет вокруг букв становился все ярче и темнее, но он продолжал гладить татуировку, словно успокаивая.

— Как тебе пришло в голову дать ребенку имя без ведома отца? — Кан Ёльджин усмехнулся, обнажив зубы. При этом в его паху образовалась заметная выпуклость. Я даже не понял, когда он успел возбудиться.

Я отвел взгляд, не в силах смотреть на темные волосы на его животе, видневшиеся над кожаным ремнем.

Внезапно я что-то заметил и присмотрелся. Что это?

Это была одна из бесчисленных татуировок, покрывавших тело Кан Ёльджина. Но она отличалась от остальных: она была неровной, выпуклой, как будто что-то вырвали из кожи, оставив рваную рану…

Похоже на… ножевое ранение.

Жизнь Кан Ёльджина никогда не была спокойной. Даже сегодня он вел себя как безрассудный хулиган. Вполне возможно, что кто-то затаил на него злобу и ударил ножом.

Но почему же у меня так защемило сердце при виде этого шрама? Голова закружилась, мысли путались.

Язык сам собой произнес:

— Что это у тебя? Почему это выглядит так… как будто тебя ударили ножом в живот, как моего отца?

Кан Ёльджин медленно перевел взгляд на шрам, следуя за моим взглядом.

— А, это? — произнес он беззаботным тоном, словно предлагал обсудить планы на обед.

Его большая рука провела по татуировке, изображающей многоногого сколопендру, обвивающегося вокруг шрама. Это была татуировка статуи Будды, сделанная черными чернилами, с бесчисленными проколами иглы.

Кан Ёльджин улыбнулся. Это была не просто кривая усмешка. В его глазах плескалось безумие, словно смазанное маслом.

— Ты, наверное, не помнишь.

Его кадык дернулся.

— Когда ты повесился…

Нет, не надо! В моей голове завыла сирена. Меня охватила паника. Не слушай его! Закрой ему рот! В голове била тревога.

Я поднял руку и закрыл ему рот. Но это не помешало ему договорить.

— …я тоже хотел умереть, — эти слова долетели до меня сквозь ладонь, словно лезвия, разрезающие плоть. — Я хотел последовать за тобой.

В ушах зазвенело. Он хотел покончить с собой из-за меня? Последовать за мной на тот свет?

— …я говорил, что если ты хочешь сбежать от меня, то тебе придется разбить мне голову…

— Прекрати…

Прекрати!

— …все это ложь, Хиджэ. Я никогда тебя не отпущу.

Широкий язык облизал мою ладонь, скользнув между пальцами. Влажно и настойчиво, словно морской туман.

— Кан Ёльджин, почему ты…

Горячее дыхание опалило мою кожу. Влажное и липкое, как слизень без раковины, оно заполнило мою ладонь.

Он облизал мою руку. Я быстро отдернул ее, но было уже поздно.

— Наверное, такие разговоры вредны для ребенка?

— …

— Бони, ты слышал?

Мне было страшно смотреть, как он разговаривает с ребенком в моем животе. Мне было невыносимо тяжело. Я не мог понять, что именно меня так пугает, но мне хотелось просто сбежать.

Прекрати, прошу тебя, прекрати.

Но он схватил меня за запястье.

— Когда ребенок родится, мы станем одним целым, — прошептал он мечтательно, словно наличие связующего звена — это прекрасно.

Он говорил так, будто этот день станет днем абсолютного совершенства. Кан Ёльджин радостно улыбнулся, как счастливый мужчина.

Посторонний человек, увидев нас, мог бы подумать, что мы обычные родители, с нетерпением ожидающие появления малыша. Но мы были безумцами.

— Почему? — спросил он хрипло.

В глазах потемнело, словно от мощного взрыва. Попытка самоубийства…

Великий Кан Ёльджин…

Это слово больше подходило мне — жалкому, никчемному Чон Хиджэ, которому нечего было терять в этой жизни. Но Кан Ёльджин тоже пытался…

— Теперь тебе трудно смотреть на меня?

Он крепко сжал мое запястье и потянул за собой. Как всегда, я безвольно подчинился.

— Потому что я одержим тобой?

Он прижал мою руку к своему животу.

Я вздрогнул, чувствуя под пальцами горячую, твердую кожу, неровный шрам, словно прокол, который потом зашили. Обостренные чувства передавали каждый бугорок, каждую неровность.

— Ну как? — улыбаясь, спросил Кан Ёльджин. — Тебя пугает этот жалкий шрам?

Он смотрел на меня, словно на испуганного котенка, будто я был таким хрупким, что мог сломаться от одного прикосновения.

Я сжал руку в кулак.

— Думаешь, я не знал?

Мои пальцы крепко сжали его шрам.

— Думаешь, я не знаю, что ты одержим мной? — кончики моих пальцев ощущали жесткую, упругую ткань шрама. — Мы оба безумцы. Что тут нового?

— Да, ничего нового. Между нами.

— Точно. Мы как старая семейная пара, которая видела друг друга во всех состояниях.

Я упрямо смотрел ему в глаза, несмотря на жжение и дрожь в ресницах. Я цеплялся за эту жалкую гордость.

— Но, дорогой…

Я сглотнул.

— Чон Хиджэ, почему ты не смотришь на этот шрам?

Я молчал, закусив щеку изнутри. Наверное, там остался след от зубов, словно клеймо, которое он на мне поставил.

— Почему? Чувствуешь вину? — Вину? Я?

Я и так притворялся, изображал из себя милого и покорного. Почему бы не продолжить этот спектакль, раз это то, чего он хочет? Но слова застревали в горле…

Возможно, он прав. Возможно, я действительно не могу смотреть на этот шрам.

Каждый раз, когда мои ногти задевали его, когда его живот подрагивал, меня тошнило. Как будто у меня начался поздний токсикоз.

— Все это запечатлено в твоей памяти, — прошептал он, притягивая меня к себе и обхватывая мою шею большой ладонью. Он гладил меня, словно любимого питомца.

— Вот насколько извращенные у нас отношения.

— …Вот так, — выдавил я улыбку.

Меня снова бросало из стороны в сторону. Перед лицом этой огромной волны, по имени Кан Ёльджин, я был всего лишь хрупкой бумажной лодочкой, готовой вот-вот разорваться.

— Мы даже в попытках самоубийства похожи. Как настоящая супружеская пара.

Не смей поддаваться эмоциям из-за того, что он, пытавшийся тебя убить, сам хотел покончить с собой. Если покажешь слабость, он только осмелеет.

— Именно, — Кан Ёльджин поцеловал меня в шею. Я почувствовал его горячее дыхание. Я нарочно провел рукой по его животу, следуя пальцами за изгибами рельефных мышц.

— А сюда… — мой палец остановился. В глазах Кан Ёльджина вспыхнул огонь. — …набить имя нашего второго ребенка?

Он схватил мою руку и своей огромной медвежьей лапой сильно прижал ее к своему животу.

— И сюда, и сюда, и ниже… — его рука скользила все ниже и ниже, пока не достигла лобка, покрытого жесткими, как щетина, волосами.

Меня бросило в дрожь от исходившего от него жара. Сердце ухнуло куда-то вниз живота.

— А как насчет этого места? — еще немного, и его рука оказалась бы прямо в паху.

Почему он так возбужден? Его откровенное желание внушало мне ужас. Сейчас была зима, но от него исходил невыносимый жар.

Мне было так неловко под его взглядом, что хотелось просто убежать.

— …Я в туалет, — сказал я.

— Зачем? — спросил он, сверля меня своими темными глазами. — Опять течет?

В последнее время я часто бегал в туалет. Выделения стали обильнее. Мне было стыдно, когда я чувствовал эту влагу под собой в постели, которую мы делили с Кан Ёльджином.

— Течет?

Я медленно опустил глаза и ответил, нарочно растягивая слова:

— Похоже на то.

Он издал хриплый звук, словно поперхнулся. Его широкая грудь тяжело вздымалась.

Он был возбужден, несмотря на то, что перед ним стоял беременный омега на большом сроке. Он тяжело дышал, как пес перед спариванием. Определенно, с ним что-то не так.

— Пойдем вместе.

— Нет, я сам.

Я потерся носом о его шею, словно ласковый щенок, выпрашивающий ласку.

— Не смущай меня, — прошептал я, прижавшись щекой к его груди и стараясь, чтобы мой голос звучал нежно. — Скоро рожать, а ты опять за свое? Врач же сказал, что сейчас любой неосторожный шаг опасен.

Кан Ёльджин легонько толкнул меня в нос.

— Ты мне не доверяешь? — спросил он с таким возмущением в голосе, что это прозвучало нелепо, особенно учитывая, как сильно он хрипел. Словно всю ночь стонал.

Его голос звучал хрипло и возбужденно.

… Ах, ах, ах…

Он стонал мне в шею и в ухо, шепча ругательства сквозь стиснутые зубы.

Черт, Чон Хиджэ, почему ты такой узкий…

Его грубые слова эхом отдавались в моей голове. Я впился ногтями в ладонь, чтобы не потерять самообладание.

— Да, — поспешно кивнул я, услышав в его голосе неприкрытое вожделение. — Сейчас выйду. Подожди.

Кан Ёльджин усмехнулся и схватился за пах. Но в его глазах все еще горел огонь, и я поспешил выскользнуть из его объятий, боясь, что он передумает.

— Маленькая лисичка…

Я заковылял в сторону туалета. Обернувшись, я увидел, как Кан Ёльджин расстегивает ремень и спускает ширинку.

Что-то выскочило наружу. Его огромный, набухший член.

— Тц…

Я быстро захлопнул дверь, прежде чем он успел схватить его рукой. Дверь с глухим стуком закрылась за моей спиной.

— Ха… Ха…

У меня не осталось сил. В отражении зеркала я увидел свое лицо, пылающее до самых кончиков ушей.

Тук-тук-тук…

Сердце бешено колотилось. Грудь сдавило от тревоги. Живот снова напрягся, и я обхватил его руками.

Все хорошо, все хорошо… Просто испугался.

Я медленно, очень медленно подошел к раковине и оперся на нее руками. Потом с трудом опустился на крышку унитаза.

— …

Я стянул мягкие больничные штаны, обнажив бледные, словно не видевшие солнца, бедра. Сунул руку между ног.

Черт… Трусы были совершенно мокрыми. Меня захлестнула волна стыда.

Перед глазами снова всплыл тот ужасный образ: огромная рука, сжимающая его отвратительный член… Забудь, забудь об этом!

Я замотал головой, пытаясь выбросить эту картину из головы. Потом достал из-под резинки трусов…

… свой секретный телефон.

[Эй]

[Эй]

[Блять, Чон Хиджэ, ты вообще]

[Что творишь?]

[Я с ума схожу от беспокойства, блин]

[Как ты умудрился подкупить начальника полиции? Он мне тут мозг выносит, где ты, где ты!]

Это была Хиджу-нуна. Сообщения сыпались одно за другим, без знаков препинания, с кучей ошибок. Я нажал на кнопки.

[Все готово]

Все готово. Скоро конец. Как только я нажал кнопку отправки, на меня обрушился новый шквал сообщений.

[Ты где, черт возьми, пропадал?!]

[Ты не просто так болтаешь?]

[Если ты решил нас с Хисоном кинуть, я тебя убью!]

Меня начинала раздражать эта безграмотность, несмотря на все деньги, вложенные в ее образование.

[Я могу избавиться от Кан Ёльджина]

[Просто обеспечь билеты в Лос-Анджелес]

Я снова нажал кнопку отправки. Осторожно встал с унитаза. Крышка с глухим стуком опустилась.

Щелк. Я аккуратно открыл дверь палаты. Снаружи лился яркий солнечный свет. Я зажмурился. Передо мной постепенно проступал темный силуэт.

— Ждал меня? — это был Кан Ёльджин.

Я медленно, шаг за шагом, подошел к нему. Он обнял меня своими мощными руками, словно встречая потерявшегося детеныша.

— Конечно, ждал, — от него исходил сильный запах возбуждения. Рядом с ним лежала куча скомканных салфеток.

— Что ты тут делал?

— Рассказать? — он рассмеялся, и его широкая грудь затряслась. Он вытер пальцы о мою больничную рубашку. Я почувствовал резкий запах.

— Нет… Не может быть…

Мне не нужно было спрашивать. Я и так все знал.

Этот запах… Я узнал бы его где угодно. Он заполнял собой все пространство, опьяняя меня. Он ждал меня, окутав все вокруг плотным туманом феромонов, словно стая злобных аллигаторов, поджидающих жертву в мутной воде.

— Кан Ёльджин, ты только об этом и думаешь, — сказал я.

Он обнял меня сзади, словно пряча в своих объятиях, будто я был его собственностью.

— Как я могу думать о чем-то другом, когда передо мной Чон Хиджэ?

Он говорил так, будто украл драгоценность.

Какая ирония. Тот, кто унижал меня больше всех на свете, одновременно обращался со мной, как с самым дорогим сокровищем.

— Чон Хиджэ, ты сводишь меня с ума.

Я обнял его в ответ, в то же время обдумывая, как воткнуть нож в эту твердую, словно панцирь черепахи, спину.

— Да, я знаю, что ты меня любишь, — Ёльджин, тебе это ничего не напоминает? Когда ты шептал мне о любви, а за моей спиной подделывал мое завещание…

Я крепко сжал его спину.

— Ой, холодно, — вдруг раздался всплеск. Мне на щеку упала капля воды. Оказалось, из аквариума, стоявшего в углу, выпрыгнула золотая рыбка.

— Она опять выпрыгнула.

Рыбка была красивая, но если посмотреть ей в глаза… становилось жутко.

Обычно она бесцельно плавала с пустыми глазами, но иногда вот так выпрыгивала.

О чем она думает? Что лучше умереть, чем жить в этой тесной клетке? Что лучше взлететь, как птица, навстречу свободе, даже если это будет последний вздох?

— …

Я завороженно смотрел на бьющуюся рыбку. Хлоп-хлоп! Маленькое существо отчаянно боролось за жизнь, извиваясь всем телом, разбрызгивая воду, умоляя о помощи.

Но Кан Ёльджин лишь равнодушно наблюдал за ней.

— Сдохнет, наверное, — сказал он и направился к рыбке.

Я в ужасе схватил его за руку.

— Что ты делаешь?!

— Хотел выбросить в окно, — ответил он.

— Ты с ума сошел?! Не смей!

— Лучше быстрая смерть, чем такие мучения. Зачем ее мучить?

Он говорил это так спокойно, так хладнокровно, будто это было самое логичное решение. Меня передернуло.

— Просто положи ее обратно в аквариум!

— Почему ты так волнуешься? — он медленно наклонил голову.

— Она выживет! — Что за безумец…

Я выхватил рыбку из его рук. Осторожно опустил ее в аквариум. Она тут же ожила, радостно виляя хвостом.

— Есть ли смысл спасать того, кто хочет умереть? — раздался голос за спиной.

Я промолчал, продолжая смотреть на свое отражение в стекле аквариума.

Буль-буль… Вдруг меня осенила мысль.

Я тоже барахтаюсь.

Возможно, я так отчаянно барахтаюсь, потому что боюсь, что ты, Кан Ёльджин, снова меня бросишь.

— Она не хотела умирать, — сказал я. — Она хотела жить.

***

— Я хочу чаджанмён, — сказал я неожиданно.

Кан Ёльджин, который собирался надеть пиджак, резко обернулся.

— Чаджанмён?

В его острых глазах сверкнули темные искры.

— А что?

Я медленно подошел к нему. Он послушно замер, ожидая меня.

Я прижался к его твердой груди.

— Больничная еда ужасная, — сказал я, подняв голову и глядя ему в глаза. — Мне нужно что-нибудь остренькое.

Я подошел к нему и прижался к его груди.

— Не забываешь свои корни? — усмехнулся он. — Ну да, с кем поведешься…

Он достал из бумажника карту и положил ее на тумбочку.

— Закажи.

Он медленно застегивал пуговицы, не отрывая от меня взгляда, словно оценивая.

— Только без глупостей…

— Конечно, — я прижался лбом к его груди и замотал головой.

Все было готово. Кан Ёльджин, уже полностью одетый, все еще медлил у двери.

Сомневается?

Но ему нужно было идти. Сегодня у него важная встреча.

Поле для гольфа открылось недавно, и ему нужно было налаживать связи. Удивительно, что он вообще столько времени провел со мной в больнице.

— Иди уже, — я поцеловал его в шею.

Он сглотнул.

— И без глупостей, — прошептал он угрожающе.

— Конечно, — я покорно улыбнулся. — Ты же знаешь, сколько охраны вокруг.

Дверь закрылась. В палате воцарилась тишина. Я нервно грыз ногти.

Теперь, когда Кан Ёльджин ушел, оставалось только ждать заказа. Каждая секунда тянулась бесконечно. Я все боялся, что он вдруг вернется, что-то забудет, и все пойдет прахом.

— Ваш заказ, — раздался голос из-за двери.

Я повернулся и медленно пошел открывать.

— Ты что здесь делаешь, ублюдок?!

Доставщика схватили охранники.

— Ты знаешь, куда прешься?!

Я бросился к ним.

— Он просто чаджанмён принес!

Но охранники Кан Ёльджина были непреклонны.

— Сами разберемся.

Волосатая рука выхватила у доставщика сумку.

— Давай-ка сюда.

Он открыл сумку и начал тщательно ее осматривать: заглянул в контейнер с чаджанмёном, покопался в сумке, даже вылил соус, чтобы проверить, нет ли там чего-нибудь. Мое сердце бешено колотилось.

— Да что вы там ищете? Это просто чаджанмён! Отдайте скорее, лапша разбухнет!

Не найдя ничего подозрительного, охранник с недовольным видом вернул мне заказ.

— Занесите, пожалуйста, — попросил я доставщика, приглашая его в палату.

Один из громил Кан Ёльджина тут же выступил вперед, намереваясь перехватить еду.

— Карта у меня, — сказал я, слегка нахмурившись и обхватив живот. — Не понимаю, зачем весь этот цирк. Стресс, знаете ли, для беременных очень вреден…

Выражение лица у громилы стало растерянным. Он затворил за собой дверь.

— Фух… — я выдохнул и протянул доставщику карту, которую до этого сжимал в руке. — Вот.

— Никогда в жизни не видел настоящих бандитов… — пробормотал доставщик, принимая карту дрожащей рукой. — Ч-черт, за что мне все это…

Чуть не плача, он достал из кармана ничем не примечательную книжку с купонами.

— Зачем вы меня в это втягиваете? — спросил он, вытирая пот со лба. Мне стало его искренне жаль.

— Простите, — сказал я. — Я обязательно вам заплачу.

— Правда? — со слезами на глазах он достал из книжки с купонами сложенный листок бумаги. Это оказался билет на самолет.

В Лос-Анджелес.

Итого двадцать одна тысяча вон. За чаджанмён я расплатился картой Кан Ёльджина. Пип. Аппарат выплюнул чек.

— Если кто-то спросит обо мне, ни в коем случае не говорите, что видели меня, — сказал я, залезая рукой под халат. Из внутреннего кармана я достал пачку денег — два миллиона вон. — Скажите, что ничего не помните, просто доставили заказ.

Глаза доставщика расширились от удивления, когда я передал ему деньги.

— Д-да! — он начал жадно пересчитывать купюры, и его губы расплылись в улыбке.

— Два миллиона вон, — сказал я.

Он издал восхищенный вздох, похожий на свист. Я крепко схватил его за руку.

— И когда выйдете отсюда, ни в коем случае не оглядывайтесь.

Он выглядел совсем юным, лет двадцати. Мне стало его жаль, и я еще раз повторил свои инструкции:

— Забудьте, что видели меня!

— Д-да, конечно! Я ничего не знаю! — он замахал руками и бросился к выходу.

— Эй, вы это забыли! — крикнул я.

Доставщик ойкнул, вернулся за сумкой и быстро скрылся.

— …

Дверь захлопнулась, и в палату ворвался холодный воздух. Я опустил голову и посмотрел на билет в руке.

Билет в Лос-Анджелес.

Я обнял свой округлившийся живот, представляя, как там плещется крошечное существо.

Я хотел умереть.

Но ты был внутри меня, и мысль о том, что ты останешься один в этом мире, удерживала меня.

— Ты спас меня, — прошептал я. Вряд ли это можно назвать отцовской любовью. Скорее, это была жалость к тебе, которая не дала мне умереть. Здесь идет снег, и для ребенка слишком холодно. Мы уедем. В другое место, где меня никто не знает, и начнем все сначала.

Я медленно сжал билет в руке, словно это была спасательная веревка.

Оставалось только уехать.

— …

Но была одна проблема. Мне нужно было сбежать от Кан Ёльджина вместе с ребенком, который скоро появится на свет.

Но как?

Раньше я думал только о том, как убить Кан Ёльджина, а потом покончить с собой. Тогда все казалось простым.

Но теперь я хотел жить ради ребенка. Но тогда он навсегда останется сыном убийцы.

Как и сам Кан Ёльджин…

И будет обречен влачить жалкое существование, барахтаясь в грязи.

Нет, так нельзя. Я не должен убивать Кан Ёльджина. Лучше уж не рождаться вовсе. Лучше исчезнуть из этого мира вместе с ребенком, чем обречь его на такую жизнь. Я ведь сам видел, какой адской была жизнь Кан Ёльджина.

— …

Но как сбежать от него живым?

Нужно было думать… думать…

Я прикусил большой палец, погрузившись в размышления. В животе заурчало, и я снял крышку с контейнера с чаджанмёном.

Вдохнул аппетитный аромат. Налил немного бульона из маленькой миски с чампоном, которую дали в качестве бонуса, и принялся перемешивать лапшу.

Вжик-вжик. Я закинул в рот палочки с лапшой, потом взял кусочек кисло-сладкой свинины, обмакнул в соус и принялся жевать, размышляя о том, как нам с ребенком выбраться из этой ситуации.

У Кан Ёльджина невероятно острые зрение, слух и обоняние. Его интуиция обострена до предела, как у хищника, который выслеживает добычу, неделями не видя еды.

Как же обмануть его чутье?..

Даже с этими громилами-охранниками справиться непросто.

Хрум. Я отправил в рот еще порцию лапши и продолжил размышлять. Может, через окно? Эта мысль пронзила мой мозг.

Я тут же покачал головой.

Нет, это безумие. Шестой этаж. Мгновенная смерть.

Может, через крышу? Я посмотрел вверх. В фильмах часто показывают, как герои сбегают через вентиляционные шахты. Новая идея на мгновение вселила в меня надежду, но я тут же выдохнул.

— Не говори глупостей… — пробормотал я. Куда мне с таким пузом лезть в вентиляцию?

И как проскочить мимо этих громил?

Я погрузился в раздумья.

В палате было тихо. Только бульк, бульк — доносилось из аквариума, где плавали рыбки.

Я смотрел на них, завороженный. Прозрачная вода собиралась в шарики, потом окрашивалась в оранжевый цвет, перемешивалась… У меня закружилась голова, и я зажмурился.

— А…

И тут меня осенило. Я воткнул палочки в чаджанмён, медленно встал и направился к аквариуму.

Прошел мимо него и остановился у шкафа.

Осторожно открыл дверцу. Внутри висела одежда. Но меня интересовало не это.

Я откинул одежду в сторону.

Там крупными буквами было написано:

[Аварийный выход]

В больших зданиях и квартирах всегда есть аварийные выходы…

Я сглотнул. Осторожно оглянулся на дверь. Потом сжал кулаки и постучал по стене. Раздался глухой звук.

…Так и есть, фальшстена!

Легкая перегородка на случай пожара. Меня словно осенило.

Но чтобы ее пробить, нужен какой-нибудь инструмент. Я прикинул размер проема рукой. В коридоре послышался звук, и я вздрогнул. Тук-тук. Тяжелые шаги… и знакомые голоса громил:

— Вы уже здесь?

Я понял, что это Кан Ёльджин. Быстро закинул одежду обратно в шкаф. Шурх. К счастью, надпись «Аварийный выход» скрылась как раз в тот момент, когда открылась дверь палаты.

— А, ты уже пришел? — спросил я, выглядывая из шкафа.

Кан Ёльджин замер на пороге. Его взгляд стал острым.

— Что ты там делаешь? — спросил он тоном, в котором слышалось: «Что ты опять задумал?».

— Хотел немного успокоиться, — ответил я и достал из кармана…

Взгляд Кан Ёльджина упал на мою руку.

Я протянул ему крошечный костюмчик, который он сам купил для ребенка. Мягкий, как кроличий мех, с ушками на капюшоне.

— На улице так холодно, да еще и снег идет, — сказал я, выбираясь из шкафа и закрывая за собой дверцу, чтобы он не увидел, что там спрятано.

К счастью, все внимание Кан Ёльджина было приковано к детскому костюмчику. Его кадык дернулся.

— Думаю, в этом ему будет тепло, — сказал я, прижимая костюмчик к себе и улыбаясь.

Кто бы мог подумать, что я буду держать в руках одежду для ребенка, которую выбрал Кан Ёльджин? В другой ситуации я бы и не взглянул на нее. Ткань была такая мягкая… Меня охватило странное чувство.

Как бы это сказать…

Похоже на морскую болезнь. Как в тот раз, когда я впервые вышел в море и смотрел на закат, раскинув руки.

— …Спасибо, Хиджэ, — Кан Ёльджин вздохнул и обнял меня.

Перед глазами возникло его лицо. То самое выражение, с которым он выбирал этот костюмчик, представляя в нем нашего ребенка.

Словно он был на седьмом небе от счастья.

Скрипичная мелодия достигла своего апогея. Острые, пронзительные ноты, словно лезвия, вонзались в сердце. Тук-тук, сердце бешено колотилось.

В аквариуме рыбки безмятежно плавали, виляя хвостами.

— И зачем ты это слушаешь, дорогой? — усмехнулся Кан Ёльджин. — У меня такое чувство, будто я сейчас сорвусь в пропасть.

— Говорят, классическая музыка полезна для ребенка, — ответил я. — Это изысканная, благородная музыка.

Кривая усмешка исчезла с его лица. Он плотно сжал губы.

Я знал этот взгляд. В нем читалась задетая гордость. Глубоко внутри него шевелился комплекс неполноценности. Он понимал, что его вкусы далеки от изысканной и благородной музыки. И это как тень, которую не спрятать ни за дорогим костюмом, ни за часами стоимостью с машину.

— Иди умойся, — тихо сказал я. — Уже вечер… — я указал на сгущающиеся сумерки. — Давай спать.

Я предложил ему лечь вместе.

— Хорошо, — Кан Ёльджин поцеловал меня в шею, словно только этого и ждал.

Он сорвал с себя одежду и почти голым направился в ванную. Я молча наблюдал за его мускулистой спиной.

— …

Вскоре шум воды из душа смешался с музыкой, доносившейся из палаты. Сквозь матовое стекло просматривался силуэт Кан Ёльджина. Как обычно, он играл мускулами, изгибаясь и потягиваясь.

Сейчас! Нужно действовать быстро!

Плеск! Я засунул руку в аквариум и начал шарить по дну, поднимая облако мути. Рыбки испуганно шарахались.

Где же он? Где-то здесь…

И наконец мои пальцы нащупали что-то.

Вот он!

Я вытащил маленький пакетик. Внутри виднелись голубоватые гранулы.

Это дал мне Хисон-хён.

<Вот, что ты просил, — сказал он, брезгливо держа пакетик пинцетом. — Забирай быстрее, пока мне не влетело!>

Я молча взял пакетик.

<Зачем тебе это?> — спросил он.

Это был нелегальный препарат, известный как «ангельская лазейка». Для бет он был источником неземного блаженства, но для альф он был смертельно опасен. Было много случаев, когда скрытые альфы принимали его, думая, что они беты, и кончали плохо.

А Кан Ёльджин такой сильный альфа… может, у него случится сердечный приступ.

Кап-кап.

С моих рук капала вода. Я взял камень из аквариума и начал растирать гранулы. Тук-тук, тук-тук!

Нужно растереть их в порошок.

Кан Ёльджин очень чуткий. Он сразу заподозрит неладное.

Он может сделать вид, что съел, а потом выплюнуть в туалете. А если он проверит, что это такое… меня сразу разоблачат.

Тогда мне… и нашему ребенку конец.

Нужно растереть все в мельчайший порошок!

Я бешено растирал препарат камнем, стараясь не привлекать внимания музыкой. Пакетик порвался, и порошок посыпался на стол.

— Ах… — я быстро собрал порошок и высыпал его в стакан с темно-коричневой жидкостью, похожей на травяной отвар. Порошок начал растворяться.

В этот момент дверь открылась. Мое сердце ушло в пятки.

— Я вышел, — сказал Кан Ёльджин.

Волна влажного тепла обдала меня. Он вышел из ванной полуголый, с мокрыми волосами.

Капли воды на его загорелом теле блестели, как золото. Он вытирал голову полотенцем, словно лев, отряхивающий гриву.

— Как прошла встреча? — спросил я, вытирая его.

Его глаза сверкнули.

— Встреча?

Когда я спрашивал его об этом, он всегда с удовольствием рассказывал о своих достижениях. Глаза горели, подбородок был гордо поднят, широкая грудь выпячена вперед, а язык медленно облизывал губы.

— Все ползали у моих ног, — с гордостью говорил он. — Готовы были на коленях стоять.

Я усмехнулся про себя. Разве такое возможно? Он всего лишь молодой парень двадцати с чем-то лет, который только начал заниматься гольф-бизнесом.

— Пил? — спросил я.

— Немного, — он пожал плечами, похожими на кирпичи, и криво улыбнулся, накидывая полотенце на плечи. — Сказали, что скоро стану отцом, надо отметить.

— Ну, теперь будет больше поводов выпить, — сказал я, сжимая кулаки.

Кан Ёльджин заметил, как дрожат мои руки, и взял меня за запястье.

— Что это? — спросил он, слегка встряхивая мою руку.

Мои пальцы разжались.

— Травяная добавка, — ответил я.

— Думаешь, мне нужна какая-та добавка? — он приподнял бровь и поиграл мускулами, словно хвастаясь.

— После родов нужно будет еще лучше следить за здоровьем, — сказал я. — Ведь ты будешь отцом.

Услышав про отца, Кан Ёльджин растянул губы в улыбке.

Он никогда в жизни не принимал витамины. Он считал, что настоящий мужчина должен быть суровым.

— Отцом? Отцом…

Но слово «отец» сломило его сопротивление. Он взял горячий стакан и залпом выпил всё содержимое.

Из его рта вырвалось облако пара, но он даже не поморщился.

— Сладко, — сказал он, ухмыляясь.

Я онемел от ужаса и молча смотрел на него. Потом подошел к кровати и откинул одеяло.

— Иди сюда, — позвал я его.

Он тяжело поднялся на кровать.

— Что это за кокетство? — пробормотал он. — Совсем беременности тебя изменила.

Он обнял меня своей мощной рукой.

— Просто захотелось, — ответил я, закрывая глаза.

Темнота. Тишина. За закрытыми веками я чувствовал взгляд Кан Ёльджина.

— А что, если мы оба умрем прямо сейчас? — прошептал я.

Засыпай…

Только бы он уснул…

— По крайней мере, мы будем вместе, Хиджэ, — прошептал он.

Я закусил губу. Неужели таблетки, которые дал мне Хисон-хён, действительно работают?..

Кан Ёльджин мало спал. От силы три-четыре часа в сутки. И даже во сне он был очень чутким. Стоило мне пошевелиться, как он тут же открывал глаза.

Пожалуйста, пусть препарат подействует…

— Если уж подыхать, то у тебя в объятиях. Тогда я хотя бы… — его голос оборвался. Резко, словно его перерезали ножом.

Его рука соскользнула с моей талии. Глухой звук заставил меня вздрогнуть.

Хаа… хаа… Он тяжело дышал.

…Неужели он уснул?..

Я осторожно приоткрыл глаза. Передо мной было лицо Кан Ёльджина. Плотно сжатые веки, тяжелое дыхание, расслабленное тело.

Он словно погрузился в смертельный сон.

Он точно спит?.. Холодный пот пробежал по моей спине. Нельзя терять бдительность. Ни единой ошибки…

Это же Кан Ёльджин. Он мог притворяться. Мне нужно быть крайне осторожным.

Я, словно кот-воришка, протянул руку и пошевелил ею. Сложил губы трубочкой и чмокнул его. Прижался к его шее. Потёрся щекой. Легонько коснулся его носа. Никакой реакции.

Ты точно спишь?..

И в этот самый момент…

Кан Ёльджин вдруг нахмурился, как злая собака. Будто услышал мой голос, мои мысли!

Его огромное тело забилось в конвульсиях. Кровать заскрипела.

— Я… я не… я здесь…! — пробормотал он.

Он метался так сильно, что кровать заходила ходуном, разрывая тишину резкими звуками.

Хрип… хрип… Из его горла вырывались странные, пугающие звуки, словно он был одержим.

— Кха…хр… — изо рта потекла белая пена. Он извергал добавку. Его организм отторгал препарат, не давая ему попасть внутрь.

— Что… что делать?.. — прошептал я в ужасе.

Если он сейчас проснется… Я отпрянул, пятясь назад. Вдруг моя рука наткнулась на что-то. Это был край его пиджака, свисавший с кровати. Я схватил его.

И…

— Кха…!

…заткнул ему рот. Кан Ёльджин яростно сопротивлялся, извиваясь, как столетняя змея, и мотая головой.

С каждым выдохом его феромоны волнами накатывали на меня. Словно плотина прорвалась, и поток хлынул наружу.

— Нет, нет…! — прошептал я. Ты должен это проглотить! Я вдавил ткань ему в лицо, всем телом навалившись сверху. Сжал запястья еще крепче, затыкая ему рот. Изо всех сил, еще крепче…

— Глотай же, глотай…!

Нет, не выплевывай… Ты должен проглотить препарат! Его рот открылся в поисках воздуха, и скомканная ткань пиджака исчезла в его влажной пасти.

Чувствуя, как ткань намокает, я еще отчаяннее вжимал ее ему в рот.

— Кхе…кха…! — он хрипел, дергаясь. Его тело, как рыба, выброшенная из аквариума, то раздувалось, то сжималось.

— Умри, просто умри… — прошептал я. Пот капал с моего лба. Меня словно затягивало в липкое болото его феромонов.

Мои пальцы, запястья, локти, грудь, шея… все было пропитано этим запахом. Казалось, я вот-вот задохнусь.

— Пожалуйста, пожалуйста, дай мне жить…

Ужас парализовал меня. Кан Ёльджин, которому я зажимал рот, мог в любой момент очнуться, сделать глубокий вдох и вырваться.

Я не могу тебя победить. Мы оба это знаем. Не просыпайся. Пожалуйста, продолжай спать. Не открывай глаза, не смотри на меня!

И тут… Я почувствовал что-то твердое под своими бедрами, которыми я прижимал его к кровати.

— А…!

Внезапная догадка, как молния, пронзила мой мозг. Что-то острое, с острым концом… То, что Кан Ёльджин всегда носил с собой…

Дрожащей рукой я начал шарить по пиджаку. Несколько раз промахнулся, потом, наконец, засунул пальцы внутрь и нащупал холодный металл.

Это был складной нож Кан Ёльджина…

Я открыл его. Острое лезвие блеснуло в темноте. Сжимая нож в руке, я медленно перевел взгляд. Вокруг было темно, мои зрачки были расширены.

Мои глаза были прикованы к нему. К Кан Ёльджину, из всех пор которого сочились феромоны…

Меня затошнило от этого густого, насыщенного запаха. Голова закружилась.

Темнеет в глазах… Нужно торопиться. Когда взойдет солнце, когда Кан Ёльджин придет в себя, этот шанс исчезнет. Все будет потеряно.

Что делать? Что делать?.. Нет, нет, спокойно. Я почти у цели. Совсем чуть-чуть…

Я… я улечу в Лос-Анджелес вместе с ребенком. Там меня ждет счастье. Нужно всего лишь… сделать то, что я задумал. Убить этого ублюдка, этого подонка…

Тусклый лунный свет проникал в палату. Моя тень растянулась на стене. Огромная тень… Нависала над ним с ножом в руке…

— Ха… — выдохнул я.

Это будет всего лишь мгновение. Один удар — и лезвие вонзится в его живот, разорвет плоть, достигнет внутренностей…

— Я смогу, — прошептал я. Всего один удар…

Люди поймут меня. Они поймут, что его отец убил мою мать, что он убил моего отца, что он хотел убить и меня, и моего ребенка…

Даже судья прольет слезу, пожалев меня…

Я стиснул зубы и, упершись ногами в кровать, изо всех сил вонзил нож в живот Кан Ёльджина.

— …

Лезвие с хлюпающим звуком вошло в плоть. Отвратительное ощущение…

Меня затрясло. Грудь словно разрывалась на части, рассыпалась в прах.

— Хыа…！

Я сжал рукоять еще крепче и вытащил нож. Показалось, что вместе с лезвием наружу выскользнули внутренности.

— Ха… ах… — выдохнул я.

Вдруг раздался хлопок, и перед моими глазами взметнулись белые перья. Нож выпал из моей руки.

Я часто задышал, уставившись на живот Кан Ёльджина. Бледный лунный свет освещал глубокие шрамы на его теле.

Но алой крови, которая должна была хлынуть из раны, нигде не было…

Я… я не смог ударить его.

Эти ужасные шрамы…словно гигантский паук, раскинувший свои лапы… Я не смог. Не смог убить его. Хотя и знал, что таким способом вряд ли получится…

Я не смог убить его…

Отчаяние захлестнуло меня. Я почувствовал, как по щекам текут слезы. Они капали на мои колени, на живот Кан Ёльджина.

Я плакал.

— Хн… хн… кх… — всхлипывал я. Что это за чувство?.. Почему я плачу?..

Потому что я жалок? Потому что ни разу не смог убить того, кто столько раз пытался убить меня? Или это гнев, вызванный предательством?.. Или, может быть… страх быть брошенным?..

— К… Кан Ёльджин… — прошептал я, рыдая у него на груди.

Он не знал, но я рыдал навзрыд.

— Я… я должен уйти… — пробормотал я, отталкиваясь руками от его твердой груди и поднимаясь на ноги.

— Я должен уйти…

Я встал на пол и поднял с пола оброненный нож.

Медленно повернулся и пошел к двери. Остановился. Обернулся и посмотрел на Кан Ёльджина.

Сделал еще несколько шагов. Снова остановился и посмотрел на него.

Я повторял это несколько раз.

Наконец, я дошел до шкафа. Это последний раз… Медленно повернув голову, я посмотрел на Кан Ёльджина.

— Кан Ёльджин… — прошептал я, сжимая кулаки. Мой взгляд был прикован к шрамам на его животе.

Теперь точно последний раз… Больше я тебя не увижу… При этой мысли ноги словно приросли к полу.

…Ты говорил, что будешь преследовать меня даже в аду…

Глаза снова наполнились слезами. Я не понимал, почему плачу.

Сжав кулаки, я вытер слезы тыльной стороной ладони. Она стала влажной.

Со скрипом открыл дверцу шкафа. Протянул руку и вонзил нож в стенку.

Треск!

Дверца шкафа была твердой. Нож с трудом входил в дерево. Я несколько раз проткнул ее, но безуспешно.

— Поддайся же! — закричал я и снова вонзил нож.

Наконец, дерево треснуло, и образовалась небольшая дыра, из которой тонким лучом пробивался свет.

…Получилось…

Я просунул пальцы в отверстие и начал рвать дерево.

Треск, треск, треск!

Дверца поддавалась, разрываясь вдоль волокон. Отверстие, похожее на пасть зверя, медленно расширялось.

— Уф… — пробормотал я, словно заползая в пасть огромного чудовища. Еще немного… еще чуть-чуть…

Кан Ёльджин… Кан Ёльджин… Тот, кто когда-то называл меня любимым…

Ты, ублюдок, пустивший корни в мое болезненное прошлое… Ты, высосавший из меня все соки…

Я ухожу. Я предаю тебя, подонок…

Я не могу оставить тебе моего ребенка …

— Ха… хн…

Я напрягся. Пот капал с моего лица. Обхватив большой живот, я медленно, как улитка, продвигался вперед. Это была тяжелая, изнурительная борьба.

Потерпи еще немного, малыш… — уговаривал я ребенка в животе.

— Ха… ха… хн… еще… чуть-чуть…

Наконец, мои ноги коснулись пола. Я оказался в пустой палате.

Я потер лицо руками. Слезы, пот… все смешалось.

…Как же тяжело… Я устал… Хочу отдохнуть…

Мой большой, как надутый шар, живот напрягался от малейшего движения. Я чувствовал себя измотанным. Внезапно снаружи донесся резкий звук сирены, пронзивший мой затуманенный мозг.

— Что… что это?.. — вздрогнул я.

Постепенно я осознал, что это звук сирены скорой помощи. Он словно предупреждал меня, встряхивал мое оцепеневшее сознание.

Да, пора идти. Я почти у цели. Еще немного…

Я медленно поднялся на ноги.

И вот, наконец, я добрался до пожарного выхода. Мне в нос ударил резкий запах… запах ржавого железа, смешанный с запахом крови…

Запах плесени щекотал ноздри. Тошнотворный смрад обволакивал меня. Живот скрутило.

— Блять, почему ты так долго?!

Почему… почему… почему именно сейчас?! — отчаянно бормотал я.

Ко мне подошла женщина в белой униформе. Медсестра…

— Х… ах…

— Что ты делаешь, идиот? — она схватила меня за руку.

От нее пахло сигаретным дымом.

— От тебя так несет Кан Ёльджином, что я думала, ты попался. Я уж решила, что он тебя преследует, и хотела бежать!

Это была Хиджу. Ее глаза блестели под темными тенями.

— Н… нуна?.. — выдохнул я с облегчением.

Мы договаривались, что она будет ждать меня у пожарного выхода. Я просил ее не привлекать внимания, но никак не ожидал, что она придет в форме медсестры и с больничной каталкой. Ее изобретательность поразила меня.

— Быстро ложись! Нужно уходить, пока он не заметил! — сказала она, подкатывая каталку. Колеса скрипели, издавая ужасный звук.

— Н… нуна… я… — пробормотал я.

Она потянула меня за руку, усаживая на каталку.

— Ж… живот… — простонал я, хватаясь за него. Ноги дрожали, как у новорожденного олененка.

Возможно, из-за сильного напряжения в животе что-то произошло. Мне показалось, что околоплодные воды, окружающие ребенка, начали бурлить и подниматься, словно надуваясь воздухом. Казалось, вот-вот все лопнет.

— Р… ребенок…

— Что ребенок?!

Возможно, это было из-за феромонов Кан Ёльджина, которые обрушились на меня, словно извержение вулкана…

…Хотя до назначенной даты родов оставалось еще несколько дней…

— …Кажется, ребенок… рождается… — прошептал я дрожащим голосом.

Глаза Хиджу расширились от удивления.

— Что?! Быстро ложись!

Она помогла мне забраться на каталку. Пока я устраивался, спина покрылась холодным потом.

Каталка покатилась. Серый потолок расплывался перед глазами, то собираясь в одну точку, то размываясь.

Мы поднялись на лифте. Хиджу несколько раз ударила по кнопке.

— Блять, закрывайся же!

Двери грузового лифта медленно закрылись со скрежетом. Лифт начал спускаться вниз.

— А… ах… нет… нет…

В ушах звенело. Я задыхался. Перед глазами все побелело, тело била дрожь.

— Н… не сейчас… — простонал я. Пожалуйста… пожалуйста… потерпи еще немного…

Лифт остановился на третьем этаже подземной парковки, двери открылись.

— Нуна, быстрее… пожалуйста…

— Да иду я, иду! Не смей рожать сейчас, понял?! Держи ноги вместе! Если родишь здесь, ребенок умрет!

Каталка с грохотом покатилась по парковке. Каждая секунда была на счету. Я изо всех сил старался не потерять сознание.

Сквозь пелену перед глазами я увидел мигающий зеленый огонек. Скорая… Двери распахнулись, и оттуда выскочили несколько крупных мужчин.

…Неужели это люди Кан Ёльджина?..

Вид мужчин в черных костюмах вселил в меня ужас. Я начал дрожать.

— Быстрее! — крикнула Хиджу, и мужчины, действуя слаженно, подняли каталку и занесли меня в машину скорой помощи.

Мужчины вышли и выстроились в ряд, словно охраняя парковку. Задние двери скорой захлопнулись, и машина слегка покачнулась.

— Эй, быстрее поехали! — Хиджу схватила за волосы водителя. За рулем сидел Хисон.

— Да едем, едем!

Скорая резко тронулась с места, игнорируя сигналы светофора и несусь по дороге.

— Кх… — застонал я.

Живот скрутило от боли, словно кто-то засунул туда руку и все перемешивал.

Все хорошо… все будет хорошо… Мы все дальше от Кан Ёльджина… — пытался я успокоить себя.

Но все мои попытки оказались тщетными. Между ног потекла теплая жидкость.

— Блять, что за запах?! — воскликнул Хисон, и машина затормозила, вильнув по дороге. Скорая остановилась на обочине, и каталку тряхнуло, ударившись о дверь.

— Что ты делаешь, идиот?!

Хисон, уткнувшись лбом в руль, дрожал.

— От тебя, Чон Хиджэ, воняет, как от дерьма! — простонал он.

Хисон с детства не переносил резких запахов, и мои феромоны, похоже, действовали на него удушающе.

— Меня сейчас стошнит! — простонал он, открыл окно и высунулся наружу.

— Идиот! Даже машину вести не можешь! — Хиджу ударила его по затылку и, схватив за шиворот, вытащила из-за руля.

— Иди назад и следи за Хиджэ!

Хисон, пошатываясь, поплелся на заднее сиденье, стараясь держаться от меня подальше.

— От тебя несет этим ублюдком… — пробормотал он, открывая все окна и закрывая нос и рот рубашкой. — Блять, я же говорил, что нужно было просто его убить! — закричал он. — Зачем все так усложнять?!

Я задрожал. Убить?.. Кого?.. Меня?.. Или моего ребенка?..

— Ч… что ты… сказал?.. — прохрипел я, хватая Хисона за руку.

Откуда взялась эта сила, я не знал.

— Что ты сказал?! — повторил я. Гнев захлестнул меня.

Живот Хисона с силой ударился об угол каталки.

— А… отпусти! От тебя… ужасно воняет! — кричал Хисон, отчаянно пытаясь вырваться, словно бабочка, попавшая в паутину.

— Не смей ко мне прикасаться! — прорычал я и приставил к нему то, что держал в руке.

— И… ик! — Хисон вздрогнул, увидев нож. Нож Кан Ёльджина. Острое лезвие сверкнуло. Тот самый нож, который спас меня от него, теперь был направлен на Хисона, чтобы защитить моего ребенка.

— Р… ребенок… должен… выжить… — выдавил я из себя. — Ребенок… должен… выжить… — повторял я, словно вбивая эти слова в его голову. — Иначе… ты… не получишь… ни копейки… понял?

— П… понял, понял! — затрясся Хисон. — Ты… ты с этим Кан Ёльджином… совсем свихнулся…

Я облегченно вздохнул, чувствуя, как силы покидают меня. Между ног снова хлынула теплая жидкость, растекаясь по простыне.

— Пожалуйста… спаси… — прошептал я. — Пожалуйста… спаси моего ребенка…

И, собрав последние силы, я рухнул на каталку. Нож выскользнул из моих ослабевших пальцев.

Если существует ад, то он, должно быть, именно такой… Если бы я мог просто потерять сознание…

— У… ух… живот…

Скорая неслась по ухабистой дороге, словно по минному полю. Меня подбрасывало на каталке.

— Ха… ха…

Каждый раз, когда каталку ударяло о стенку машины, я приходил в себя. Лучше бы я умер… Промежность была горячей и влажной. Мир, окружающий ребенка, рушился.

— К… кровь! — Хисон, сидевший, съежившись, в углу, подскочил и отпрянул с криком.

Теперь к околоплодным водам примешивалась кровь.

…Все будет хорошо?.. С ребенком все будет хорошо?.. Я должен держаться… Малыш ничего не знает… Он просто попал в эту ситуацию из-за меня…

— Он умирает! Чон Хиджэ умирает! — Хисон рыдал, словно вот-вот потеряет сознание. Мир вокруг то прояснялся, то снова мутнел.

Плач Хисона становился все тише, словно детский плач в бреду.

— Давай просто бросим его… в лесу…

— Заткнись! У меня и без тебя голова раскалывается! — крикнула Хиджу.

Их крики становились все тише.

Я повернул голову. В открытое окно были видны тонкие деревья. Ветки хлестали по стеклу, пейзаж за окном стремительно менялся. Вокруг все было темно-зеленым. Пахло лесом.

Мы ехали в горы. Глубоко в горы. Там, в бункере, который построил мой отец…

— Блять! Если ты так умрешь, я тебя не прощу!

Машина въехала в темный туннель.

— Эй! Открой глаза!

Сквозь пелену забытья до меня доносились обрывки фраз.

— Проверьте давление…

— Давление в норме… Температура 37, немного повышена…

— Быстрее ставьте капельницу…

Я почувствовал, как кто-то перетягивает мне руку жгутом. Резкая боль — игла вошла в вену.

— Не волнуйтесь, с ребенком все будет хорошо. Вам нужно просто отдохнуть, — успокаивал меня чей-то голос.

Но я не мог избавиться от тревоги.

Ложь… Разве может все быть хорошо?.. Я же такой неудачник… Вечно попадаю в неприятности… Неужели ребенок…

Страшно… Мне очень страшно… Я ведь такой трус…

Я всегда хотел спрятаться. Люди пугали меня. Они могли в любой момент ранить меня, осудить. Если они узнают, какой я слабый, то разорвут на части…

— Кан…

— Что вы сказали?

Что?.. Кан… Ёль…джин?.. Кажется, я зовал его… Наверное, это лекарства… До меня доносились голоса, но я не мог разобрать слов.

Лекарства действовали, и я погружался в сон.

Кан Ёльджин… мне страшно… Где ты?.. Ты же говорил, что будешь преследовать меня даже после смерти… сумасшедший… Почему ты бросил меня?.. Мне так плохо… Где ты?.. Почему ты ушел?..

…Ах, да… Это я сбежал от тебя… Я усыпил тебя и сбежал…

— Начинаем операцию, — услышал я.

И потерял сознание. Пронзительный писк разрезал белую пелену перед глазами.

***

Мне не снились сны.

Я очень давно так хорошо не спал. Голова была тяжелая, веки горячие, тело словно ватное.

Словно мох, который прилип к моему телу, наконец отвалился…

— Вы очнулись? — услышал я.

Я медленно моргнул.

— Да… но глаза…

Глаза были сухими, словно в них насыпали песка. Кто-то закапал мне в глаза холодные капли.

Я моргнул еще раз. Зрение постепенно прояснилось. Первое, что я увидел, — женщину средних лет. Она улыбнулась, и у нее на лице появились морщинки.

— Прекрасный принц, — сказала она.

Я посмотрел вниз. И впервые увидел… крошечное создание на руках медсестры.

— А…

Первое, что я почувствовал, — тепло. Я ничего не знал о младенцах, но этот выглядел очень крепким. Пухлые ручки и ножки, щечки, маленький вздернутый носик…

От него исходил приятный аромат, похожий на запах облаков. Что-то поднималось у меня внутри, словно я взмывал в небо на воздушном шаре.

— Хотите подержать?

Я помедлил. Можно ли мне?..

— Я… никогда не держал младенцев…

— Просто поддерживайте головку.

Она подошла ко мне и передала ребенка. Я осторожно взял его на руки, поддерживая головку. Маленькое, хрупкое тельце…

— Я сейчас принесу смесь. Он так хорошо ест, словно ему не несколько дней, а целых шесть лет.

Женщина вышла, и я остался один на один с ребенком.

Тук… тук… тук…

Билось крошечное сердечко. От него исходило тепло, словно от свежеиспеченного хлеба.

Мир вокруг затих. Не было слышно ни звука.

На маленьком личике ребенка отражались проплывающие облака.

Я поднял глаза.

Сколько времени прошло?..

На небе сияли звезды. Млечный Путь, словно сверкающий ручей, разливался по ночному небосводу. Ветер шелестел листьями деревьев.

Обычный пейзаж… Но почему он казался таким необычным?.. Почему он так трогал меня?..

Слезы покатились по моим щекам.

Тишина и покой… Словно в этом мире остались только я и мой ребенок…

Я осторожно прижал его к себе. Как же хорошо, что мы живы…

Впервые в жизни я был рад, что живу.

— Бони, — тихонько позвал я.

Малыш улыбнулся, словно услышал меня. Я взял его крошечную ручку и стал считать пальчики.

Один, два, три…

Десять. Все пальчики на месте. Потом я пересчитал пальчики на ножках, дотрагиваясь до крошечных ноготков. Десять.

Он такой невинный… Не похож на ребенка Кан Ёльджина… И мой ли он вообще?..

— Я защищу тебя, — прошептал я, прижимаясь щекой к его мягкому лбу.

***

Бони ел, спал и рос с невероятной скоростью.

— Вкусно? — спрашивал я, наблюдая, как он жадно сосет молоко из бутылочки, сжимая и разжимая крошечные кулачки. Его животик быстро округлялся, и я не мог сдержать улыбку. Если бы я знал, что он будет так хорошо есть, я бы лучше питался во время беременности… Ел бы все подряд…

Я отнял бутылочку, и малыш заворочался, чмокая губками.

— Не торопись, — сказал я и снова дал ему бутылочку. Он с усердием продолжил сосать. Глядя на него, я и сам почувствовал голод.

— Дайте мне Бони, пожалуйста.

Передав ребёнка медсестре, я набросился на суп из морских водорослей

Я быстро съел пресный суп с рисом и бобами. Мне нужно было восстановить силы. Теперь у меня была причина быть сильным. Мне нужно было защищать своего ребенка.

— Ешьте, ешьте побольше, — сказала медсестра, открывая рисоварку. — После родов главное — хорошо питаться и высыпаться.

Она наполнила мою тарелку рисом.

— Спасибо, — смущенно пробормотал я, принимая тарелку.

Я взял ложку риса и посмотрел на медсестру.

— Какой красивый малыш. Весь в папу, — улыбаясь, сказала она, укачивая Бони. — Улю-лю, — ласково приговаривала она.

Ей было лет сорок-пятьдесят. В отличие от моих брата и сестры, которые ни разу не навестили меня, она была рядом.

— Я приготовила теплую воду, можете помыть ребенка, — сказала она.

— …Спасибо вам большое, — пробормотал я, чувствуя, как краснею. Я опустил голову и поспешно зачерпнул еще ложку супа.

— Уа, агу…

Я медленно ходил по бункеру, похлопывая малыша по спинке. Убаюкивал его, чтобы он крепко уснул.

— А-а-ам… — маленький ротик открылся в зевочке. Пахнуло молоком.

Сегодня Бони исполнилось два дня. Он наконец-то открыл сонные глазки. Весь день он с любопытством разглядывал новый мир, а теперь, кажется, устал.

— Какой же ты забавный…

Как он дышит этим крошечным носиком? Если бы не пухлые щечки и круглый животик, который то вздувался, то опадал, я бы подумал, что это кукла.

— Сонный? Тогда спи…

Я тихонько прошептал и поцеловал его в лоб.

Малыш сжал кулачки и уснул. Послышалось тихое сопение.

Прошло всего два дня с той ужасной ночи.

Мои плечи все еще болели, в спине стреляло, а промежность ныла при каждом движении.

Но, слыша его дыхание, его лепет, я забывал о боли.

Лучи закатного солнца осветили его мягкие щечки, окрасив их в золотистый цвет.

Тишина…

Драгоценный момент покоя.

Может, это и есть рай? Пушистые облака, ангелы…

Никакой грязи, никакого шума. Ничто не сможет коснуться Бони. Ничто не сможет проникнуть сюда.

— …

Я остановился и медленно поднял голову. Мой взгляд устремился наружу, в мир за толстым стеклом.

Единственное место в бункере, откуда можно было увидеть небо.

Здесь так спокойно… А там, снаружи… там сейчас настоящий ад.

Ёльджин…

Что он сейчас делает? Он уже знает, что это все я подстроил.

«Чон Хиджэ, как долго ты сможешь от меня бегать?,» — мысли о Ёльджине хлынули в мою голову.

Он, наверное, хочет разорвать меня на части, перемолоть в мясорубке… Или сразу свернуть шею, как только поймает...

Он даже хотел привязать водителя к мотоциклу и тащить его по дороге.

«Давай, барахтайся, как таракан. Я тебя все равно раздавлю.»

Я вздрогнул, и малыш проснулся. Он нахмурился, недовольный тем, что его разбудили.

— У-у-у…

— Ой, прости, прости…

Я снова начал похлопывать его по спинке, прижимая к себе. Все хорошо, малыш. Не бойся. Я шептал ему на ушко, целуя его в макушку. Все будет хорошо. Мы скоро уедем отсюда.

Когда Бони снова уснул, я осторожно переложил его в кроватку и укрыл одеялом, пряча маленькие пальчики. Гладил его, словно защищая от злых птиц.

Дождавшись, когда он снова задышит ровно, я без сил упал на диван.

В бункере было тихо. Слышалось только дыхание Бони, тиканье часов и гудение очистителя воздуха.

Мой новый мир.

Перелет до Лос-Анджелеса займет полдня. Как я смогу так долго везти в самолете такого крошечного ребенка? Это казалось невозможным. Я погладил его маленькие пальчики и ушки, чувствуя нежную кожу.

Я должен защитить его. Должен увезти его отсюда.

Даже с пересадками перелет займет не меньше суток. Пока он слишком мал для путешествий.

Еще две недели. Нужно продержаться всего две недели, пока Бони немного подрастет.

Это место защитит нас.

Я оглядел бункер. Мебель с закругленными углами, мягкая кровать, словно облако, теплый свет…

Все было продумано до мелочей.

Кажется, отец потратил на него два миллиарда вон.

Изначально это был бункер на случай ядерной войны. Отец никому не доверял.

У него было слишком много того, что он мог потерять.

Бункер был сделан из стали, очень прочный, с хорошей вентиляцией. Я волновался, что ребенку будет не хватать воздуха, но, к счастью, все было в порядке.

Здесь мы в безопасности.

Мы подготовимся и уедем. Туда, где он нас никогда не найдет. Улетим, как птицы, вместе с Бони…

— Все хорошо. Все будет хорошо… — я гладил малыша, успокаивая его и, возможно, самого себя.

Вдруг раздался оглушительный грохот. Бункер затрясло, как при землетрясении. Кроватка Бони закачалась, и я схватился за нее, чтобы она не упала.

— Уа-а-а-а! — испуганный ребенок громко заплакал.

Бони еще не умел контролировать свои феромоны. Он сжимал кулачки и буквально извергал их в воздух. Меня затошнило, сдавило грудь.

— В-все хорошо, хорошо… — я прижал руку к груди и поднял малыша на руки. Он пришел. Ёльджин нашел меня.

Конечно… Он не мог просто так оставить это. Он будет мстить!

— Все хорошо, Бони, все будет хорошо. — я прижал ребенка к себе, схватил сумку, лежавшую под подушкой, и бросился к двери.

В этот момент дверь распахнулась снаружи. Мое сердце ушло в пятки.

Но на пороге стояла не Ёльджин, а медсестра. Она запыхалась, придерживая подол юбки.

Но это была всего лишь медсестра. Она запыхалась, придерживая рукой подол юбки.

Это Кан Ёльджин… Точно он… Медсестра никогда не бегает… Только если что-то случилось…

— Господин Чон!

— К-Кан Ёльджин… Он пришел, да?.. Он здесь!.. — я затараторил, — Он пришел!.. Он ненормальный!.. Он меня везде найдет!.. Нужно бежать!.. Нужно уходить отсюда!.. Заберите Бони… Спрячьте его…

Я говорил бессвязно, лихорадочно пытаясь вспомнить, не забыл ли я чего-нибудь важного…

— Успокойтесь! Все в порядке! — воскликнула медсестра.

Она крепко сжала мою руку. Я замер.

— …Это всего лишь деревья валят… — сказала она. — Двухсотлетнее дерево спиливают… Вон оно упало…

— Деревья?..

Я ошеломленно смотрел на нее.

— Да, деревья. Здесь же кругом лес.

До меня наконец дошел смысл ее слов. Это не он… Я почувствовал, как из меня уходит вся сила. Руки онемели.

— Мне показалось… — пробормотал я.

Я опустил глаза. Кроватка, которую я оттолкнул, упала набок. Я стоял босиком, забыв надеть тапочки.

— Мне показалось… — повторил я, словно произнося последние слова. Мой шепот потонул в новом грохоте, донесшемся снаружи.

— Уа-а-а! — Бони испуганно закричал у меня на руках.

— Тише, Бони, тише… — я прижал его к себе.

Я правда сбежал от Кан Ёльджина?.. Или он все еще преследует меня, как тень?.. Я схожу с ума… Я уверен, что он где-то рядом…

Эта мысль засела у меня в голове, словно заноза, пустила корни…

Кан Ёльджин внутри меня… Я уже не могу отличить себя от него…

Я сошел с ума.

Он свел меня с ума…

Бум, бум, бум…

Деревья падали одно за другим. Глухой стук отдавался в моей груди.

Мое сердце бешено колотилось. Тук-тук, тук-тук. Я уже не мог отличить стук своего сердца от грохота снаружи.

Я смотрел в окно, не отрываясь. Бабах! Последнее дерево рухнуло, сотрясая стены бункера. И все стихло. Больше не было слышно громких звуков, но я все равно оставался настороже весь день. Вздрагивал от малейшего дуновения ветра, от шелеста одеяла, от лепета ребенка.

Наступила ночь, потом рассвет, а я все не мог сомкнуть глаз. В темноте ничего не было видно и не слышно, но мой взгляд постоянно возвращался к окну.

Я поглаживал спящего малыша, делая вид, что спокойно смотрю на ночное небо. И вдруг… Бам! В одно мгновение в окне появилось лицо — темные волосы, широко раскрытые глаза, как у призрака.

— А-а-а?!

Он ударил ладонями по стеклу. Бам! Его глаза, словно черные дыры, смотрели прямо на меня. Я отшатнулся с криком.

Меня словно молнией ударило: я должен защитить ребенка. Я быстро схватил малыша из колыбели за спиной. Губы призрака медленно раздвинулись, обнажив темную глотку.

— Открой… дверь…! Открывай, придурок! — орала она, колотя по стеклу. Это была… моя сестра.

— А…

Хиджу!

Я опомнился и бросился к рычагу, торчащему из стены.

— Уф… — я изо всех сил потянул его.

Послышался механический гул, и тяжелая дверь, словно пасть зверя, начала медленно открываться.

— Ты, идиот! Когда ты, наконец, улетишь в Америку?! — в бункер ворвалась сестра, похожая на ведьму. Волосы растрепаны, длинные ресницы слиплись, как лапки пауков. Вылитый призрак.

— Знаешь, что вытворяет Кан Ёльджин, чтобы тебя найти?!

Она в отчаянии схватилась за голову. Ее ярость утихла, когда послышался тихий лепет ребенка.

— Оу…

Сестра замерла. Ее взгляд, словно магнитом, притянулся к малышу.

И… в ее глазах мелькнуло что-то странное. Злость, замешательство… Непонятное, тревожное выражение.

Ее лицо исказилось, и я инстинктивно прикрыл колыбель собой. Меня охватило смутное беспокойство. Всплыли детские воспоминания о жестоком обращении.

— Где тут туалет?!

— Что?..

— Где туалет, я спрашиваю!

Я показал рукой в сторону и посмотрел на ее растрепанные волосы, не понимая, что происходит. Она с грохотом влетела в туалет, и оттуда послышался шум льющейся воды.

— Уа-а-а… — проснулся Бони и захныкал.

Я взял его на руки.

— Тише, тише…

Тельце малыша было теплым после сна. Я вытер испарину с его лба и стал тихонько покачивать.

— Фу, тут воняет сигаретами! — сестра вышла из туалета. Ее руки и ноги были мокрыми, с них капала вода. Она понюхала свое плечо и скривилась, как фурия.

— Что ты тут делаешь? Как ты меня нашла? — спросил я.

Она вздрогнула. Прокашлялась, потерла плечо, словно пытаясь успокоиться, и выпалила:

— Ты развесил свои картины в галерее, которую тебе подарил Ёльджин?!

При слове «галерея» я сглотнул. Значит, он добрался и туда. Обыскал все.

— Да…

— Ты сумасшедший! Зачем ты его так провоцируешь?!

Галерея, которую подарил мне Ёльджин, была похожа на кукольный домик. Я заменил все его подарки — бесчисленные произведения искусства — своими картинами. Картинами, которые я рисовал, вспоминая наш ад.

…Смерть моего отца, мое самоубийство, наш брак, похожий на смерть, мои тайные слезы…

— Он сейчас не в себе…

Я молчал. Не мог вымолвить ни слова.

Конечно, он бесится. Как зверь, сорвавшийся с цепи.

Мечется, как ужаленный, не может усидеть на месте.

— Полиция уже обложила его поле для гольфа, а он все равно как одержимый тебя ищет.

Я не удивился. Это было ожидаемо.

— Он даже в галерею ворвался! Ты представляешь, как он там все разнес?!

Сестра добавила, что Ёльджин поджег галерею. Я узнал об этом из новостей — ночью там был пожар.

Все было пропитано трагедией. Как и наша с ним связь, грязная и отвратительная, вся испачканная кровью.

— Этот псих разнес наш дом!

Она хотела вызвать полицию, думая, что это ограбление, но Ёльджин был в спальне.

— Сказал, что убьет меня, если я буду тебя прятать. Что убьет во сне, так что никто и не заметит. Что сотрет в порошок, — сестра дрожала, вспоминая это. Ее руки покрылись мурашками.

— Он тебя точно… — она хотела выругаться, но, увидев Бони у меня на руках, осеклась. — …убьет.

— Наверное…

— И ребенка у тебя отнимет.

Бони… Бони — это уже не просто ребенок. Он стал всем для меня.

Я еще крепче прижал его к себе.

— Я его никому не отдам.

Он ни в чем не виноват. Мне больно, что он вынужден прятаться здесь. Ему нужно расти в любви и заботе, а не с этим… зверем.

— Вот именно! — сестра схватила меня за руку. — Ёльджин не знает, что ты здесь. Поэтому никуда не выходи! Прячься!

Меня затрясло. Но я крепко держал ребенка. Я понял. Я так и сделаю.

Сестра сказала, что ее преследовали несколько дней. Видимо, это была правда, потому что она тут же рухнула на кровать, уткнувшись лицом в матрас, и засопела.

— Б-блять… Я… ничего не знаю… — бормотала она во сне, неестественно выгибая спину.

— Эх…

Бони никак не мог уснуть. Я покормил его теплым молоком, укачивал, но он продолжал плакать. Ему было некомфортно, что-то его тревожило.

— Ты не заболел?

Я потрогал его лоб, прижал свой — температуры не было.

— Бони, давай спать, м?

Обычно он спал как ангелочек, тихонько посапывая, но, если просыпался, уложить его снова было очень трудно.

Уже светало… Малыш всхлипывал и морщил носик от усталости. Мне было так жаль его.

Может быть… может быть, он ищет…

С тяжелым сердцем я осторожно положил Бони на матрас.

Как только он потерял контакт с моим теплом, он снова начал горько плакать.

— Ох…

Я растерялся, не зная, что делать. Закрыл глаза и быстро подошел к шкафу. Достал то, что было спрятано в глубине — черное пальто.

Я надел его и подбежал к Бони.

— Уа-а-а…

— Бони, не плачь, папа здесь.

Это пальто, длинное, до колен, принадлежало Ёльджину. В тот день, когда я убегал от него, снося все на своем пути, я инстинктивно схватил его.

Стоило мне ее надеть, как меня окутал запах Ёльджина. Он накатывал волнами, особенно сильно в районе шеи. Я обнял Бони, не снимая пальто.

Всхлип, всхлип… Малыш перестал плакать. Его маленькие ручки крепко сжали ткань. Он шмыгал носом.

— …

Я понял. Он чувствовал запах своего отца, его феромоны. Меня охватила тоска. Эта кровь, которая притягивала его к нему, наполняла меня отчаянием и болью.

Бони, кажется, успокоился. Его веки начали медленно закрываться.

— Прости меня, — прошептал я и нежно поцеловал его в лоб.

***

Погасший особняк был похож на голодного зверя с пустым брюхом.

Место, всегда влажное и прохладное, как и его хозяин.

Цветы в застекленном саду, когда-то пышные и яркие, теперь засохли, словно покончив с собой. В пруду замерзла вода, превратив золотых рыбок в ледышки.

Город, в котором остановилось время.

Сухие листья, рассыпающиеся от одного прикосновения, кружились в воздухе и ударялись о стекла.

Большой лист закружился в воздухе и с шлепком прилип к окну. Он дрожал, словно от страха, а потом снова взмыл вверх.

За окном виднелась темная гостиная.

Пустые бутылки из-под алкоголя, разбитая витрина с наградами, перевернутый кожаный диван, колесо мотоцикла, застрявшее в окне и вращающееся вхолостую.

И посреди всего этого — мужчина.

Он сидел, обхватив что-то руками, и дрожал, как раненый зверь. Словно потерявший свою пару, он тихо стонал.

Из его глаз катились слезы, похожие на капли крови.

— Хны… — мужчина рыдал, уткнувшись лицом в темноту. Его широкая спина, с выступающими позвонками, содрогалась.

— Хиджэ…

Хиджэ… Черт…

Когда я в последний раз называл тебя по имени?..

Ты должен был обернуться. Поднять свое милое личико… Улыбнуться… Спросить: «Что?»… Я должен был услышать твои шаги…

Но я больше не чувствую твоего запаха. Твое хрупкое тело… Неужели это был призрак? Кажется, я потерял тебя навсегда… Поэтому я держусь за то, что ты оставил… За твои картины…

— Чон Хиджэ!.. — хрипло выкрикнул он, словно выплевывая свое горе. Имя эхом разнеслось по пустому дому.

Хиджэ… Хиджэ… Хиджэ…

Крупные слезы катились по его щекам. Он не смыкал глаз, и слезы текли ручьем, пока, наконец, не хлынули потоком.

— А-а…

Ты все узнал… В конце концов…

— Уф…

Мужчина крепко обнял себя. Его мышцы напряглись, и что-то в его руках с хрустом сломалось. Обломки разлетелись по полу. Холст треснул, рама сломалась и упала к его ногам.

Мужчина был в ужасном состоянии. Босой, в одних брюках, с голым торсом, покрытым рваными ранами.

Когда Кан Ёльджин открыл глаза, Чон Хиджэ уже не было. Изорванная кровать, разбитый шкаф, пустая гардеробная…

Он жадно искал любые следы Хиджэ, любой намёк, как крошки от печенья. Вдыхал его запах, цепляясь за него.

Но в какой-то момент все следы оборвались. Он был так близок, думал, что Хиджэ наконец-то стал его…

Но все пошло не так. Все рухнуло, вспыхнуло и сгорело.

Чон Хиджэ исчез. Словно растворился в воздухе. Не мог же он ни вознестись на небеса, ни провалиться сквозь землю… Как он мог так бесследно исчезнуть?

Кто-то ему помог. Я должен найти этого человека.

— Я должен его найти… — с каждым движением из ран на его теле сочилась кровь.

— Ха… — Ёльджин обыскал все злачные места, в поисках Чон Хисона, жалкого сообщника Хиджэ.

Хисон был завсегдатаем клубов. Он постоянно пил, принимал наркотики, проводил время с омегами. Его часто видели валяющимся на полу в пьяном угаре даже на территории Ёльджина.

Он был уверен, что найдет его. Паршивая собака не может бросить свою привычку гадить

Он рыскал по Каннамгу, Хондэ, Итхэвону…

— Чон Хисон, где эта тварь?! — ворвался он в чужой клуб.

— Эй, ты кто такой?! — к нему подскочили охранники.

Мужчина вылил на танцпол две двухлитровые канистры бензина.

— Приведите Чон Хисона! — кричал он, разбрызгивая бензин.

— Господин Кан, что вы делаете?! Кого вы ищете? Успокойтесь! — охранники пытались его схватить.

Он отбивался от них, размахивая канистрами. Как зверь, опьяненный феромонами, он ударил одного охранника, другого схватил за горло.

— Где Чон Хисон?!

Ему сообщили, что Хисон был здесь. Дилер, продавший ему наркотики, видел его в этом клубе два дня назад.

Если я найду этого наркомана, я найду дорогу к Хиджэ. И тогда я его больше не отпущу…

— Чон Хисон…!

В этот момент что-то тяжелое ударило его по затылку. Он обернулся. Бутылка виски разбилась о его лоб.

— Угх…

Мир потемнел. Когда он пришел в себя, то обнаружил, что лежит на улице, как кусок мусора.

— Ха…

Мужчине словно раскололо надвое голову ударом топора. Мысль, просочившаяся сквозь трещину в сознании, вызвала дрожь по всему телу.

Сколько времени прошло? Звонил ли Чон Хиджэ, пока он был без сознания? Может, он в беде, похищен, и звонил, умоляя спасти его? А вдруг похитители угрожали разорвать его на части, если он немедленно не приедет?

Это катастрофа.

По телу пробежал холодок ужаса. Нужно срочно проверить телефон. Он сунул руку в карман – пусто. Ёльджин отчаянно заметался в поисках, обшаривая каждый угол, даже перевернул лежащего рядом бездомного.

Наконец, он нашёл его засунутым в мусорный бак. Телефон разрядился и был полностью выключен.

Он тут же сел на мотоцикл и помчался, как сумасшедший.

Всю дорогу домой его преследовало ощущение, что за ним гонятся. Ужасный страх не отпускал ни на секунду.

Он влетел на мотоцикле прямо в окно гостиной и, спотыкаясь, бросился к телефону. Дрожащими руками воткнул его в зарядку.

Никаких сообщений. Пустота.

Неужели пришло время признать? Что дома его больше нет. Что он ушел. Что ему придется жить в мире без него…

— Хн…

В кромешной тьме единственным источником света был огромный телевизор во всю стену, по которому шли новости:

— …Сегодня в девять часов вечера… Молодой предприниматель Кан, известный своими связями с влиятельными политическими фигурами, обвиняется в убийстве, незаконных финансовых операциях и причастности к азартным играм…

Все СМИ только и говорили, что о нём. Он достиг вершины успеха, а потом рухнул вниз, словно оборвалась нить. Но он реагировал только на одно…

Хиджэ…

Хиджэ, любимый мой Хиджэ. Зачем ты так со мной?

…Где мне тебя искать?

Что мне делать?

Он схватил лежащую рядом одежду, скомкал её и прижал к себе. Это была больничная рубашка, которую Хиджэ надевал в последний раз.

Ёльджин уткнулся лицом в ткань. Жесткая щетина царапала рубашку, издавая скрипучий звук.

Когда-то безупречно одетый, он даже не помнил, когда брился в последний раз. Впалыми глазами он смотрел на рубашку, прижатую к его похудевшему лицу. Казалось, что запах Хиджэ застрял между волосками его бороды.

— Ха… Хиджэ…

Он жадно вдыхал запах, пытаясь наполнить им пустые лёгкие.

Запах омеги, выносившего ребёнка, был особенно сильным. Опьянённый этим ароматом, Ёльджин рисовал в воображении лицо и тело Хиджэ.

Такой хрупкий, худой, как птичка… Смог ли он родить здорового ребёнка? Не умер ли где-нибудь, ударившись головой?

…Я хочу тебя убить. Я не могу представить, что ты улыбаешься где-то без меня.

Нет, я хочу тебя вернуть.

Я не могу представить тебя мёртвым. Посмотри на меня, я ищу хоть каплю твоего тепла, хоть частичку твоего запаха.

Одинокая туфля на парковке, размытое изображение с камеры наблюдения, твоя подушка… Я не могу потерять ничего, что связано с тобой.

Чон Хиджэ, ты был моими крыльями Икара.

На самом деле я знал. Знал, что однажды ты вонзишь мне нож в спину.

Я знал, что ты предашь меня.

Но я был ослеплен твоей улыбкой. Как дурак, я поверил ей и принял твои крылья.

Ты отравил меня, как наркотик, медленно разрушая мой разум, заставляя забыть обо всем.

Я знал, что однажды ты возьмешь меня за руку и потянешь за собой в пропасть. Знал, что ты столкнешь меня с самой высокой точки…

И даже сейчас, когда я разбился, когда каждая косточка в моем теле кричит от боли, все, что я могу делать — это скучать по тебе.

Без тебя каждый день — не жизнь. Каждый вдох — пытка.

— Вернись…

Прошу, позволь мне найти хоть прядь твоих волос, Хиджэ. Не уходи от меня слишком далеко.

Ночь в пустом особняке становилась все более одинокой. Мужчина плакал, пока голос не стал хриплым, и всхлипы превратились в беззвучные рыдания. Бледный лунный свет играл на его шрамах.

— Кто там? — он почувствовал чье-то присутствие у окна. Темный силуэт приближался. Ёльджин, пошатываясь, поднялся на ноги.

Он прижался лицом к стеклу, закрывая его ладонями.

— Это я, господин Кан.

За окном стоял его помощник. Он нервно сглотнул и доложил:

— Мы его нашли.

Суббота, 11 вечера.

Станция Каннам бурлила. Толпа кишела, как муравьи, заполняя все пространство шепотом и смехом.

— Что это такое?..

— Эй, не смотри! Делай вид, что ничего не видишь! Это же бандиты!

Люди расступались, словно боясь прикоснуться к ним, шарахались в стороны, как тараканы.

В центре толпы стояла группа мужчин в черных костюмах. Возглавлял их самый рослый. Они внимательно осматривали всех прохожих.

— Эй, ты! — один из них окликнул парня, проходившего через турникет.

— Д-да? Я?

— Да, ты, ублюдок! Сними шапку и подойди сюда!

— Н-но зачем?..

— Старший зовет, а ты еще спрашиваешь! — один из бандитов обнял парня за плечи и потащил к остальным. Снял с него кепку и начал сравнивать его лицо с фотографией на телефоне.

Затем…

— Черт, не он! У этого нет родинки над губой. — разочарованно бросил бандит, отпуская молодого парня.

— Проваливай.

— С-спасибо!.. — парень поклонился до земли и бросился бежать через турникет.

— Обыщите все! Он не должен уйти! — кричали бандиты.

Начался настоящий хаос. Они рылись в мусорных баках, вытаскивали людей из туалетных кабинок.

Ёльджин стоял позади, внимательно наблюдая за происходящим. Его взгляд, острый, как лезвие ножа, сканировал толпу.

Рост 182, худощавое телосложение, альфа. Светлые волосы, торчащие, как кордицепс. И этот отвратительный цитрусовый запах…

Он напряг обоняние.

Где-то здесь… Откуда-то доносится этот тошнотворный запах альфы.

Где же он?

Внезапно его взгляд остановился на ком-то. В углу, прижавшись к стене, спал бездомный, укутанный в дырявое одеяло. Он был похож на кокон, вытащенный из кучи пыли. Ёльджин медленно подошел к нему. По мере приближения он начал различать бормотание бездомного.

— Я… я не делал этого… Я ничего не делал, черт возьми… — вдруг из-под одеяла показалась рука, испещренная следами от уколов, похожими на норки морских червей.

— Ты издеваешься? Я сказал сидеть тихо, как овощ! Думаешь, я слабак?

— Чон Хисон.

Мужчина схватил бездомного за грудки. Огромная лапа сдавила его шею, другая ударила по щеке. Брызнула кровь, потекла из носа.

Пустые глаза бездомного смотрели на Ёльджина. Бледный цвет глаз напомнил ему Хиджэ, но в них не было и капли жизни.

— Ублюдок, ты меня узнаешь?

Затуманенный взгляд бездомного начал проясняться.

— Х-хи! Ё-ёльджин! Это Ёльджин! — глаза его забегали, и он вдруг перевернулся и бросился бежать на четвереньках, расталкивая людей, врезаясь в них плечами, пока не скрылся в туалете.

— Прочь с дороги, сукины дети!

Ёльджин не спеша последовал за ним, как хищник, загоняющий добычу в угол.

Еще немного… Осталось всего несколько шагов, и Хиджэ снова будет моим…

Он завернул за угол и вошел в туалет. Люди бросились врассыпную, как только увидели его людей, перекрывших вход. Просторный туалет мгновенно опустел.

Ну же, Хиджэ, где ты спрятался?

Ёльджин начал выбивать двери кабинок одну за другой. Раз, два, три, четыре… Осталась последняя. Он с силой ударил ногой, напрягая мышцы бедра, обтянутые тканью брюк. Ручка сломалась, дверь распахнулась.

За ней…

…сжавшись в комок рядом с унитазом, сидел Чон Хисон. Жалкое зрелище. Он весь дрожал, как осиновый лист, и бормотал что-то невнятное.

Этот избалованный мажор, который не притронется к еде, если ее не приготовил шеф-повар, и не выйдет из дома без одежды от кутюр, сейчас выглядел жалко и грязно.

— Чон Хисон.

— Я… я не знаю! Я не убивал!

— Что? — Ёльджин нахмурился, услышав эти слова, произнесенные дрожащими, облепленными слюной губами.

— Я правда ничего не знаю! Не спрашивайте меня!

— Что ты несешь, ублюдок?!

— Почему вы спрашиваете меня о мертвецах?!

В ушах зазвенело. Ёльджин покачнулся, мир вокруг него завертелся. Впервые в жизни он почувствовал головокружение.

Чон Хисон, закатив глаза, захихикал.

— Кровь… столько крови… И этот отвратительный запах… — из его носа потекла кровь. — А, опять… Опять кровь… — он вытер ее тыльной стороной ладони, размазывая по лицу. — И этот ублюдок… Он тоже… Белая жидкость… и кровь…

Ёльджин схватил его за грудки и начал трясти. Чон Хисон безвольно болтался в его руках, как тряпичная кукла.

Ёльджин распахнул глаза, напряг все свои чувства и прохрипел:

— Он умер? — в этом вопросе был ужас, первобытный крик, вырвавшийся из самой глубины его души.

— Н-не знаю. Я не знаю! — Чон Хисон обхватил себя руками и истерически засмеялся. — Все мертвы! — вдруг закричал он, и его затуманенный наркотиками взгляд забегал.

Могу ли я верить этому наркоману? Нет. Но во что мне верить, если не в его слова?

…Хиджэ… ты умер? Ты покинул меня? Нет, это невозможно! Я должен найти тебя. Даже если ты мертв, я должен найти твое тело. Ты должен знать, что не можешь просто так уйти от меня!

— Говори четко, — процедил Ёльджин сквозь зубы. — Или я засуну тебе это в глотку. — он ткнул кулаком в рот Чон Хисона, а затем медленно разжал ладонь. В ней лежал смятый пакетик.

— А-а-ах!

Наркотики.

— Знаешь, что это? — прошипел Ёльджин. — Так что будь послушным.

Чон Хисон сглотнул.

— Чон Хиджэ… этот ублюдок… — его взгляд расфокусировался, он начал говорить бессвязно, словно вспоминая что-то из прошлого. — Кровь… зачем было столько крови?.. И эта белая жидкость… — он уставился в пустоту. — А, точно… ребенок… он родил ребенка…

Ребенок!..

Глаза Ёльджина загорелись. По телу пробежала дрожь возбуждения, словно он принял дозу наркотика. Хиджэ… мой Хиджэ родил ребенка… моего ребенка…

— Ты видел ребенка? Своими глазами? — он схватил Чон Хисона за лицо, заглядывая ему в глаза. — Ты точно его видел?

— Д-да… видел…

— Где?

Где Хиджэ?!

Крик Ёльджина эхом разнесся по туалету. Чон Хисон затрясся и заикал.

— Я… я не знаю где…

— Не знаешь? — Ёльджин не двигался, прожигая Чон Хисона взглядом.

От этого ледяного тона Чон Хисон застучал зубами. Даже под кайфом он понимал, что его жизни угрожает опасность.

— П-правда, я ничего не знаю…

— Не знаешь? — Ёльджин оскалился и схватил Чон Хисона за руку, с силой притягивая к себе.

— О-отпусти!

Чон Хисон отчаянно сопротивлялся, цепляясь за стену, царапая ее ногтями до крови, но Ёльджин был неумолим.

— Помогите! Пожалуйста, помогите! — он взмолился, обращаясь к прохожим, складывая руки, как для молитвы. — Здесь… здесь убийца! Он убил моего отца!

Но никто не обращал внимания на грязного, вонючего бездомного.

— Расступитесь! Мой старший брат под кайфом, он опасен! — крикнул один из мужчин в костюме, и люди стали расходиться еще быстрее.

Ёльджин вывел Чон Хисона на заднюю сторону станции.

На пустой парковке стоял черный седан.

— Открой багажник, — коротко приказал Ёльджин.

Один из людей тут же открыл багажник.

— Вот, с сегодняшнего дня это твое место, пока не найдем Чон Хиджэ. — Ёльджин схватил Чон Хисона за волосы и начал запихивать его в багажник.

— Нет! Не надо! — кричал тот, колотя кулаками по крышке багажника, отчаянно сопротивляясь. — Правда! Я ничего не знаю!

— Вспомнишь — скажешь, — Ёльджин захлопнул багажник. Старая машина жалобно скрипнула. Он равнодушно посмотрел на нее. Сколько он там продержится? Несколько часов? Хватит ли этого времени, чтобы найти Хиджэ?

Седан тронулся. Подвеска жалобно скрипела.

Из багажника доносились крики Чон Хисона. Чтобы заглушить их, один из людей сделал музыку громче. Кан Ёльджин закрыл глаза.

— Она сказала просто ехать по навигатору! — кричал Чон Хисон. — Эта Чон Хиджу! Она считает меня идиотом! Ничего не сказала! Много… много деревьев… и травы…

Ёльджин, не пропустивший ни слова, тихо приказал:

— Поехали.

Машина рванула с места.

Цель была одна — найти Чон Хиджэ.

— Три медведя жили в доме одном… — напевал я.

Звучала детская песенка, мягкий шелест мобиля щекотал слух. Я медленно гладил крошечный детский платочек. Сладкий аромат щекотал ноздри — запах солнца и свежевыстиранного белья, теплый запах детской смеси…

— Ну-ка, посмотрим.

Я подошел к детской кроватке. Там, свернувшись калачиком, как маленький румяный пирожок, лежал Бони. Я аккуратно просунул градусник ему под пухлую ручку.

— Агу… — Бони сонно потерся щечкой о простыню.

Красная полоска на градуснике поползла вверх и остановилась на отметке 36,4. Слава богу, температура немного поднялась.

— Фух… теперь можно немного расслабиться. — Я вздохнул с облегчением.

Температура детей-альф могла резко падать и подниматься в течение дня. Им еще сложно контролировать свои феромоны, и родители с таким же феротипом должны были помогать им, но у Бони не было отца-альфы.

Показания могли меняться в любой момент, поэтому за ним нужно было постоянно следить.

Усталость накатила волной. Я не спал всю ночь. Веки налились свинцом.

Который час? Я украдкой взглянул на настенные часы. Было уже за семь вечера.

Странно… почему медсестра так опаздывает? Обычно она пунктуальна до минуты. Сегодня же ни звонка, ни сообщения, уже почти час задержки. Может, что-то случилось?

Я немного волновался, но решил, что это всего лишь час, можно еще подождать.

— Пойдем, освежимся. — Малыш вспотел. Я осторожно снял с него одежду, высвобождая пухлые ручки из рукавов, словно сосиски из оболочки, и взял Бони на руки. Он доверчиво прижался ко мне.

— Уммм…

В ванной я заткнул сливное отверстие в раковине.

— Тепленькая?

Включил воду. Бони забавно задергал ножками, когда теплые струйки потекли по ним.

— Вот и хорошо.

Маленькие ручки с растопыренными пальчиками шлепали по воде, разбрасывая брызги. Крошечные ножки тоже присоединились к веселью, устраивая радостное бултыхание. Бони звонко засмеялся.

— Нравится?

Пока он увлеченно играл с водой, я быстро его вымыл, завернул в мягкое полотенце и вынес из ванной.

— Пора кушать, пора.

— Ууууг.

Еще утром он плевался молоком, а сейчас жадно сосал из бутылочки, причмокивая с явным удовольствием. Обычно он проснулся бы от одного запаха смеси, а сейчас… Кажется, ему стало лучше, и это не могло не радовать.

Внезапно малыш икнул, и его животик забавно заурчал. Он даже срыгнул, а потом удивленно посмотрел на меня широко раскрытыми глазами.

Обычно после еды Бони сразу засыпал. Я прижал его к себе и начал тихонько покачивать.

— Звездочка, звездочка… — шептал я, указывая пальцем на мерцающие огоньки на ночном небе.

Малыш, еще не умеющий говорить, смотрел на меня блестящими глазами, словно понимая каждое слово.

— Тебе, наверное, здесь тесно?

— Уг… — послышалось из моих объятий.

— Скоро мы с тобой отправимся в чудесное место, Бони, — шептал я ему на ушко. — Только ты и я. Там мы будем счастливы. Я покажу тебе много-много милых кроликов, кошек и собачек…

Вскоре малыш уснул. Я поглаживал его по спинке, и мерный звук моих похлопываний успокаивал и меня самого. Напряжение наконец отпустило.

Веки начали слипаться. Все вокруг расплывалось — ночное небо, тонкий серп луны, россыпь звезд…

Я всю ночь не сомкнул глаз, беспокоясь о Бони. Нужно позвонить медсестре, узнать, почему она задерживается, приготовить ужин…

Но сейчас я слишком устал. Нужно хотя бы ненадолго прикрыть глаза. Не в силах сопротивляться сну, я прилег рядом с кроваткой.

И провалился в глубокий сон. Мне не снились ни истекающие кровью призраки, ни преследующие меня монстры. Это был мирный, спокойный, безмятежный сон.

Мне хотелось спать еще, еще глубже погрузиться в эту тишину…

Внезапно меня охватило неприятное чувство. Эта тишина, эта безмятежность… почему они кажутся такими чужими?

…Ах, да.

Почему Бони не плачет?

Неужели Кан Ёльджин пришел и забрал его?!

— А!

Мурашки пробежали по коже. Я резко открыл глаза, хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег.

Дрожащими руками я откинул одеяло там, где должен был лежать Бони.

— Малыш, малыш!

Сердце бешено колотилось. Я похолодел от ужаса.

В панике я начал шарить по постели.

— Бони!

И вот, наконец… Слава богу, он спокойно спал. Напряжение, сжимавшее грудь, и страх, сдавливавший горло, отпустили.

— Ох… слава богу.

Я прижал малыша к себе, но тут же почувствовал что-то неладное. От него исходил жар. Я посмотрел на Бони и увидел, что его лицо пылает.

— Бони!

Я приложил ладонь к его лбу — он горел. Я схватил градусник и сунул ему под мышку. Температура приближалась к 38.

Сон как рукой сняло. Мозг заработал с прежней скоростью.

— Нужно… нужно срочно вызвать врача!

Я вскочил с места и схватил телефон. На стене рядом висел список экстренных контактов.

Я лихорадочно набирал номер за номером, но в ответ слышал лишь:

— Абонент недоступен. Перезвоните позже…

Пронзительный гудок резал слух. Я набирал следующий номер, пальцы дрожали, промахиваясь мимо кнопок.

— Пожалуйста, пожалуйста…

Но результат был тем же:

— Абонент недоступен. Перезвоните позже…

Холодный механический голос звенел в ушах. И следующий номер… и следующий… и еще…

Я листал затертую записную книжку, цепляясь за изношенные страницы.

Бони тихо лежал, не плакал, только тяжело дышал. Он хмурил маленькие бровки.

Мой послушный малыш, привыкший терпеть, снова мужественно переносил боль.

Он даже не мог позвать на помощь…

— Нужно… нужно что-то делать… Но что?

Было уже далеко за полночь. Медсестра, которая всегда приходила вовремя, так и не появилась, и никто не отвечал на звонки…

Они же обещали круглосуточную поддержку для VIP-клиентов! Неужели все они сговорились и специально не берут трубку?!

Как такое возможно?!

Бони тяжело дышал, его кожа пылала. Пластырь, который я приклеил, чтобы сбить температуру, уже нагрелся. Маленькая спинка взмокла. Распашонка промокла насквозь, казалось, стоит ее выжать, и с нее закапает пот.

— Бони…

Бони…

Я прижал малыша к себе. Что-то не так. Все вокруг словно предвещает беду. Даже луна на небе — тонкий серп, готовый вот-вот рассыпаться.

Что делать? Что же делать?

Медсестра не приходит, врачи не отвечают на звонки. Неужели все это происходит на самом деле? Тревога, слой за слоем, оседала в груди, тяжелой пылью покрывая сердце.

Сестра строго-настрого запретила мне выходить.

Но если я останусь, Бони будет плохо. Для младенцев даже небольшое повышение температуры опасно. Если это продлится еще немного…

— Нет.

Я закрыл глаза и снова открыл их. Я обещал ему счастье, а не болезнь и заточение.

Нужно принять решение.

Да, нужно уходить отсюда.

Где-то здесь должна быть спрятанная машина на экстренный случай. Я отвезу Бони в ближайшую больницу.

Я быстро оделся. Надел одежду Ёльджина. Она была мне велика и доходила до середины бедра. Тепло укутал малыша, надел ему носочки и крепко прижал к себе.

— Ключи, ключи…!

Они где-то здесь. Я начал рыться в ящиках. Аккуратно сложенные папки разлетелись в стороны, и из-под них выпал ключ от машины.

— Бони, потерпи немного…

Я сжал рычаг в руке, сжимая кулаки.

Все будет хорошо… Это место такое уединенное. Никто нас здесь не найдет. Кому придет в голову, что здесь кто-то прячется?

— Все будет хорошо, ничего не случится, — твердил я себе, чтобы не дать панике вырваться наружу.

— Все хорошо, Бони.

Мы просто съездим в больницу. У малышей часто поднимается температура, с Бони тоже все будет в порядке.

Успокаивая себя, я потянул рычаг вниз. С глухим скрежетом дверь начала открываться. Яркий свет из коридора ослепил меня. Я зажмурился, пытаясь привыкнуть.

И то, что я увидел…

…сотни, тысячи Кан Ёльджинов. Большие и маленькие, худые и толстые, они стояли, словно каменные изваяния, и смотрели на меня.

— Ё… Ёльджин…

Меня словно окатили ледяной водой.

Пронизывающий ветер трепал волосы, одежду, хлестал по шее… Ресницы дрожали. Я зажмурился, а когда открыл глаза…

…передо мной был темный лес. Да, это были не Ёльджины. Просто бесчисленные деревья, похожие на острые иглы на спине дикобраза, смотрели на меня.

…Нет, это не Ёльджин.

Он не преследует меня. Хватит бредить, нужно смотреть правде в глаза. Забудь о нем! Я здесь один, совершенно один! Я сбежал, бросил его. Я разрушил его жизнь и забрал все.

Шмыгая носом от холодного ветра, я крепче прижал к себе малыша, стиснув зубы.

Ёльджин, ты обещал преследовать меня до конца света.

Ты грозился размозжить мне голову, если я попытаюсь сбежать.

Но ты так и не нашел меня.

Я решительно шагнул вперед, не оглядываясь.

…Возможно… да, возможно, ты уже все забыл.

Может быть, в мире за пределами этого бункера я уже считаюсь мертвым. Я исчез, и он, должно быть, нашел где-то тело и выдал его за мое. Заявил о моей смерти, получил страховку…

А что тогда будет с моим ребенком?

Я посмотрел на малыша в своих руках. Его щечки горели, выглядывая из теплого комбинезона.

Он тихонько хныкал, маленький ротик, как клювик птенца, открывался и закрывался. Сердце сжалось от боли.

Ты должен выжить чего бы мне это ни стоило.

Где-то вдалеке послышался крик птицы. Я вздрогнул, прижал малыша к груди и побежал.

— Ха… ха…

Я бежал, не разбирая дороги, горячее дыхание вырывалось изо рта облачками пара. Ноги скользили по замерзшей земле.

— Где же она… где же она…

Я оглядывался по сторонам, лихорадочно шаря глазами по темному лесу. Я искал… зонт.

Этот бункер, словно кроличья нора, прятал меня от Ёльджина. Но если он найдет меня здесь, то я окажусь в ловушке. Как мышь в клетке. Мне некуда будет бежать.

Поэтому я подготовил запасной выход. И сейчас я пытался его найти, пробираясь сквозь темноту.

— Вот… вот он!

Яркий разноцветный зонт выглядывал из-под кучи листьев. Я бросился к нему, споткнулся о толстый корень и чуть не упал.

— Ах!

Ботинок слетел с ноги и отлетел в сторону, но я не стал его поднимать. На это не было времени.

Я схватил зонт, и увидел, что к нему привязана толстая веревка. Я обмотал ее вокруг руки и пошел вперед, перехватывая веревку.

Шаг за шагом, сквозь темноту.

— Ха… ха…

Ледяной ночной воздух обжигал лицо. Шероховатая веревка царапала пальцы до крови, но я продолжал тянуть ее за собой.

И вот, наконец, я увидел конец веревки.

К ней была привязана карета скорой помощи, наполовину увязшая в грязи.

Последний козырь, который припрятала моя сестра.

<Слушай, я спрятала там скорую. Если кто-то будет тебя преследовать, сбежишь на ней.>

Я быстро открыл дверцу, развязывая веревку, которой было привязано боковое зеркало. Кожа на ладонях горела, с пальцев капала кровь. Но боль была ничто по сравнению с тем, что я чувствовал.

Я сел за руль, крепко прижимая к себе малыша. Вставил ключ в замок зажигания. Несколько раз промахнулся, но наконец, ключ повернулся.

Врум.

Мотор завелся.

— Получилось! Мы справимся!

В машине было очень холодно. Я тяжело дышал, пытаясь согреть замерзшие руки дыханием.

— Больница… больница… нужно в больницу… — бормотал я, как заклинание, прижимая к себе ребенка и крутя руль.

Колеса скорой помощи с грохотом катились по ухабистой дороге. Малыша трясло, он захныкал.

— Тебе больно?

Сейчас все пройдет, потерпи еще немного.

Я мчался по бездорожью, выхватывая дорогу из темноты светом фар.

Я чувствовал себя как глубоководный удильщик, который неделями рыскает в поисках пищи. Жадно всматривался в дорожные знаки, пытаясь определить, где находится ближайший населенный пункт.

— Деревня Мальгот.

Название засело в памяти. До нее оставалось всего 5 километров.

Раз я уже выбрался из бункера, пути назад не было. Нельзя останавливаться, колебаться, нужно двигаться вперед. Я должен. Я нажал на педаль газа, разгоняя машину до 120 км/ч.

Я напряженно всматривался в дорогу, машина неслась вперед, подпрыгивая на ухабах. Вдали показался указатель у въезда в деревню.

[Деревня Мальгот]

Скорая помощь въехала в деревню. Дома стояли редко, и почти во всех окнах не горел свет. Меня охватила тревога.

Но в одном доме свет был включен. Я направился туда. Это оказался небольшой магазинчик. За прилавком дремала старушка.

— Ох, ты господи!

— Бабушка, подскажите, где здесь ближайшая больница?

— А? — переспросила она, удивленно глядя на меня.

— Пожалуйста, скажите, где она! Ребенку плохо!

— Ох, горе-то какое… В такое время все врачи уже дома…

— А…

У меня потемнело в глазах. Я закусил губу, чтобы не расплакаться.

— Вот беда… — засуетилась старушка, спускаясь с крыльца. — А, знаю! Попробуйте туда съездить!

Она вышла на улицу, опираясь на палку, и указала мне на гору.

— Вон там, на горе, есть большая больница. Попробуйте туда!

— Спасибо! Спасибо вам большое!

Я поклонился и побежал обратно к машине.

В темноте мне мерещились огни, но я ни в чем не был уверен. Но я должен был ехать. Я направил машину к горе, в темноту.

Деревья мелькали за окном. В тишине салона слышался только плач ребенка.

— Бони, потерпи еще немного…

Я протер глаза рукавом. Нельзя плакать. Нужно найти больницу.

И тут…

…на краю поля зрения показалось большое здание. Зеленый крест сиял, как маяк. Я направил машину ко входу и выскочил наружу.

Перед тем, как толкнуть стеклянную дверь, я замер.

— А…

Свет внутри был включен, но почему-то вокруг стояла гробовая тишина.

Малыш в моих руках захныкал. Я прижал его к себе и осторожно толкнул дверь. Раздался протяжный скрип, эхом разнесшийся по пустому зданию.

— Есть… есть кто-нибудь?

Я крепче прижал к себе Бони. Его ручка безвольно свисала. Он тяжело дышал, уткнувшись лицом мне в грудь, и у меня разрывалось сердце.

— Здесь никого нет?

Свет в коридоре горел, но вокруг не было ни души. Казалось, что огромное здание совершенно пусто.

Я шагнул внутрь. Мои шаги — шлеп, шлеп, шлеп — эхом отдавались в длинном коридоре. Один ботинок я потерял, и этот неровный звук шагов пугал еще больше.

— Эй! Здесь кто-нибудь…

И тут…

…со стороны входа послышались тяжелые шаги. Меня бросило в дрожь, я быстро обернулся.

Тук, тук. Шаги приближались. И все быстрее!

Кто это?

Врач?

Сердце бешено колотилось в груди. Я не знал, кто идет, и решил переждать, спрятавшись за стеной.

Тук, тук, тук. Звук каблуков по кафельному полу заполнил коридор.

Сердце билось в такт шагам. Я затаил дыхание… он прямо за мной.

Он за этой стеной.

Я чувствовал его дыхание. Меня охватил ужас.

И тут…

…эту звенящую тишину нарушил…

…плач моего ребенка.

И в этот момент…

…я встретился взглядом с двумя глазами, которые смотрели на меня из-за стены.

Резкий запах его феромонов обжег меня. Он надвигался, как гигантский сатана, отбрасывая черную тень, готовясь в любой момент схватить меня за горло.

Ёльджин…

Это ты… все-таки ты.

Сердце замерло, а затем бешено заколотилось, готовое выпрыгнуть из груди.

Это страх?

— Ты… ты…

Голос дрожал. Словно заржавевший механизм, я с трудом выдавил из себя слова.

— …не забыл меня?

Какая ирония.

Сердце бешено стучало. Только рядом с тобой оно бьется так сильно, готовое вырваться наружу.

Только рядом с тобой я чувствую себя по-настоящему живым.

— Я? — Ёльджин был словно в бреду.

Запавшие глаза, острые скулы, словно выточенные из камня, резко очерченный подбородок, искривленные в усмешке губы.

— Я отпущу Чон Хиджэ? Ты думал, я забыл тебя? Думал, я наконец-то отпустил тебя и радуюсь этому?

Ты смеялся, как клоун с бледным лицом, кроваво-красными губами и разрезанным до ушей ртом.

— Ха… ха-ха! Нет, Хиджэ. Я никогда не думал тебя отпускать.

Ты ударил себя кулаком в грудь и придвинулся ко мне вплотную.

— От одного вида твоей спины у меня кровь в голову бросается! Не опускай голову, смотри на меня! Посмотри на меня, я тебя, блять, по всем закоулкам искал!

Твой нос уперся в мой лоб. Горячее дыхание опалило лицо.

— Знаешь, сколько раз я из-за тебя впустую мотался? Я все деревья и кусты обыскал!

Твое прерывистое дыхание обжигало мне кожу.

— Я даже могилу твоего отца раскопал!

Меня бросило в дрожь. Лучше бы я встретил в коридоре призрака, чем тебя. Это было бы не так страшно.

— Я чуть с ума не сошел, так хотел тебя увидеть! Боялся, что потеряю тебя навсегда!

Я чувствовал, как ты подавляешь меня.

Меня трясло. По коже бежали мурашки, колени и локти дрожали.

Словно яд растекался по моим венам, поднимаясь от кончиков пальцев к сердцу.

Так это ты меня преследовал…

Широкими зрачками, словно под действием наркотика, я смотрел на Ёльджина, который заполнял собой все мое поле зрения. Он тоже не сводил с меня горящего взгляда.

Прошла вечность. Вечность, подобная бесконечному течению океана.

И наконец, тишину нарушил…

…детский плач.

Я словно очнулся от дурмана.

— Бо… Бони…

В этот момент взгляд Ёльджина, который, казалось, пронзал меня насквозь, сместился. Мое сердце снова упало.

Я крепче прижал ребенка к себе. Нет, не смотри на него! Я чувствовал себя зверем, защищающим своего детеныша от хищника.

— Не смотри! Это не твой ребенок!

Я обхватил Бони руками. Но взгляд Ёльджина медленно, как ядовитый паук, полз по моей руке, поднимаясь все выше.

В его глазах вспыхнул нездоровый блеск, словно у наркомана, поймавшего кайф.

— Что… что…

Он схватил меня за запястья. Я вздрогнул и вдруг понял.

— Это моя, — прошептал Ёльджин, глядя на мою одежду. — Ты ждал меня.

— Нет!

Я закричал, словно меня поймали на краже, словно меня уличили во лжи. Ребенок испугался и начал икать. Я погладил его по спинке.

Прости, прости меня, Бони…

Я чувствовал, как ребенок в моих руках становится все горячее. Нужно было срочно что-то делать, но Ёльджин стоял, как стена, преграждая мне путь. Я не мог ни пройти сквозь него, ни обойти.

— Не говори глупостей! Я тебя не ждал! Это… это просто…

Я отвел взгляд от его глаз. Эти глаза… они прожигали меня насквозь, готовые вот-вот наброситься.

— Я надел твою одежду, чтобы ребенок почувствовал твой запах и ему стало легче! Я по тебе ни капли не скучал!

— Ты носишь мою одежду, держишь на руках моего ребенка и говоришь, что не ждал меня?

Ёльджин не отступал.

— Это мой ребенок, Хиджэ. Мой.

Его взгляд снова метнулся к Бони, и я инстинктивно прикрыл ребенка.

— Не трогай ребенка! Убей меня, но его не трогай!

— Убить?

Зловещий голос эхом разнесся по пустому коридору.

— Я… убью… тебя?

Каждое слово било, как удар хлыста.

— Да, ты пытался меня убить! — я сглотнул.

В горле жгло, словно я проглотил раскаленный нож.

— Думаешь, я не знаю?

Я видел мое поддельное предсмертное письмо…

— Ты хотел меня убить!

Где-то раздался жуткий звериный крик. Или это каркали вороны?

— Ты всё вспомнил?

— Нет, — я покачал головой.

Не обязательно вспоминать все. Все равно это лишь куча мусора.

— Главное, что ты пытался меня убить.

Я боялся, что ты узнаешь, что я видел то письмо. Я собрал разорванные клочки и переписал его слово в слово.

Знаешь, каково мне было?

[Жить стало слишком тяжело и больно, поэтому я решил уйти к отцу…]

Слезы, которые я тогда пролил, до сих пор жгут мне грудь. Как ты можешь просить меня вернуться?

— Да… я тоже хотел тебя убить.

Эти слова ударили меня в самое сердце. Боль была такой сильной, что меня чуть не вырвало.

Ты знаешь, как сильно я ненавижу свое сердце, когда ты рядом?

— Но даже сейчас… — ты не задушил меня. Ты умоляешь меня вернуться, повторяя мое имя снова и снова.

Ты пытался поцеловать меня, но я отвернулся, и ты уткнулся носом мне в шею.

— Я не мог забыть тебя, даже зная, что ты воткнешь мне нож в спину.

— …Убирайся! Уйди и сдохни!

— Я люблю тебя, Хиджэ.

Слово «люблю» обжигало мне кожу. Горячее дыхание вызывало мурашки.

— Не бросай меня! Прошу, вернись!

Эти проклятые признания в любви! Сколько еще ты будешь пытаться меня обмануть?

Все равно ничего не получится. Ты снова передумаешь.

Скажи честно, как ты смог так легко изменить свое отношение ко мне после всей той ненависти? Я не могу вырвать тебя из своего сердца. Эта проклятая любовь проросла во мне, как ядовитый плющ, и если я попытаюсь вырвать ее, то вырву вместе с сердцем. Почему тебе так легко?

— Не лги! Думаешь, я снова тебе поверю?

Если ты получишь меня, если я действительно окажусь в твоей власти, ты просто выбросишь меня, как ненужную игрушку. И что тогда со мной будет?

— Нет…

Я утону в грязи, завязну в болоте, и чем больше буду барахтаться, тем глубже буду погружаться.

— Ты играл со мной! Ты хотел мной манипулировать!

Я больше не хочу к тебе. Нет, я не могу!

Отпусти меня, прошу!

— Я люблю тебя, Хиджэ.

Эти слова повисли в воздухе. Мы молчали.

Просто смотрели друг на друга. Насколько же сложны и запутанны наши отношения? Мы, словно два дерева, корни которых переплелись так крепко, что невозможно отделить одно от другого, не повредив оба.

— У-у-у…

Тишину нарушил тихий плач Бони. Он хныкал, и мне казалось, что он говорит: «Мне больно, папа». Я больше не мог медлить.

— Отпусти меня… пожалуйста… — прошептал я, стиснув зубы. — Ребенку плохо.

Если ты человек, то отпусти меня. Не мучай ребенка, он не виноват.

— Плохо?

Ёльджин медленно перевел взгляд на Бони. Его глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит.

— Ты уверен, что это не ты болеешь? — процедил он, словно пережевывая каждое слово.

Обломки моих чувств рассыпались у моих ног.

— Блять, Хиджэ, я спрашиваю, не болит ли у тебя грудь?

— …

— Ребенок плачет, а ты ничего не можешь сделать. У тебя, кроме красивой мордашки, ничего нет.

Его взгляд упал на мои ноги. Они были в ужасном состоянии: поцарапанные, кровоточащие. Я чувствовал себя сорняком, случайно попавшим в цветник. Маком, выросшим в сточной канаве.

— Ты хоть что-нибудь в этой жизни добился своими прекрасными ручками?

Он насмехался надо мной. «Видишь, без меня ты ни на что не способен. Ты страдаешь, ты не знаешь, что такое счастье», — говорил он, и в его глазах плясало безумие.

— Я тебе нужен?

Это был шепот дьявола. Он искушал меня, соблазнял своими словами.

— Скажи, что я тебе нужен.

И тогда он даст мне все. Мне нужно лишь остаться с ним. Ёльджин распушил перья, как павлин, готовый к спариванию. Его горящие глаза обещали, что он позаботится обо мне и о ребенке.

Я и так был измучен до предела.

— …

Прошел почти час, как я бежал. Я устал, и я не знал, сколько еще продержится Бони. Нужно было срочно что-то делать.

— Я буду целовать твои ноги. Хочешь ожерелье? Я вырву свои кишки и повешу их тебе на шею.

Его предложение было дьявольски сладким, как наркотик, от которого невозможно оторваться.

Нет, я не должен поддаваться!

— Что ты еще хочешь у меня отнять?! — я закричал, словно выплевывая застрявшую в горле кость.

И тогда он сказал…

— Покажи мне, где ты прячешься.

— Ч-что…?

Он просил показать ему бункер, где мы с Бони скрывались. У меня не было крыльев, чтобы улететь, не было жабр, чтобы спрятаться в море. Бункер в лесу был единственным местом, где мы могли укрыться.

И он просит меня показать ему это место? Раскрыть ему свое самое уязвимое место?

Ёльджин снова пытался лишить меня последнего прибежища. Я сжал кулаки. Ребенок в моих руках был горячим, как печь.

— Ты же сказал, что ребенку плохо.

Я задыхался. Я бежал от тебя, чтобы никогда больше не возвращаться.

Губы ребенка раскрылись, выпуская теплое дыхание.

Тень Ёльджина накрыла меня. Мне некуда было бежать. Я отступал, отступал, пока не был поглощен этой тенью целиком.

***

Врач в белом халате осмотрел Бони: заглянул в уши, открыл ротик, измерил температуру. Потом взял кровь из пухлой ручки.

Боль от укола была невыносимой для такого малыша. Бони вздрогнул и всхлипнул.

— Ик… уа-а-а!

Он заплакал, уткнувшись мне в грудь.

— Все хорошо, все закончилось, — я приложил к его ручке ватку со спиртом. — Больше не больно, все будет хорошо.

Я дал ему его любимую игрушку-цыпленка. Он прижался к ней щекой и всхлипывал, пуская слюни. Я вытер их платком.

— Все прошло, давай поиграем с цыпленком.

Я чувствовал на себе тяжелый взгляд Кан Ёльджина.

Бункер был таким же, как в моих воспоминаниях, но что-то было не так. Исчезли детские песенки, исчезло ощущение уюта. Здесь царила ледяная тишина.

Ёльджин стоял, как изваяние, словно увидел что-то невероятное. Он смотрел на меня так, будто впервые видел звезды, будто впервые столкнулся с живым существом.

Я сжал губы.

Ёльджин, что ты здесь делаешь? В нашем убежище, в нашем мире, куда не должна проникать внешняя грязь.

Долгий осмотр наконец закончился, и врач поднял на меня взгляд. Он прищелкнул языком, и мое сердце сжалось.

— В чем дело?

— У ребенка очень сильная реакция отторжения феромонов.

Альфа-дети, рожденные от омег, часто страдают от этого. Всем известно, что в таких случаях ребенку необходимо передать феромоны альфы-опекуна.

— Я сделаю ему укол успокоительного.

И снова игла вонзилась в тонкую ручку Бони.

— У-у-у…

У Бони не осталось сил плакать. Он потерся покрасневшим носиком о мою грудь.

Он словно умолял меня о любви и заботе. Мне было так его жаль.

— Все хорошо… — я крепко обнял его. — Все закончилось.

Я погладил его влажные волосы.

Врач поклонился мне, но смотрел он куда-то мне за плечо. Его клиентом был Ёльджин.

— Я буду ждать в 20 минутах езды отсюда. Звоните в любое время.

Врач ушел, и я начал качать ребенка на руках.

Ему даже лекарств не прописали. Я дал ему бутылочку и он выпил все до последней капли. Уставший, он все же хорошо поел.

Все это время за моей спиной стояла неподвижная тень. Я чувствовал тяжелый взгляд Кан Ёльджина, но делал вид, что не замечаю его.

— Все съел?

Я похлопал Бони по спинке, чтобы он срыгнул, и пошел в ванную. Наполнил теплой водой раковину и положил туда малыша.

— Вот так…

Бони, несмотря на усталость, не капризничал и обнял меня, как коала.

И тут Ёльджин пошевелился. Послышался зловещий скрип кожи. Он расстегивал ремень. Щелчок — и в его руке блеснул нож.

— Ты…!

Увидев лезвие, я инстинктивно прижал к себе ребенка.

— С ума сошел?! Что ты делаешь перед ребенком?!

Я должен был защитить Бони от этого непредсказуемого человека. Я спрятал ребенка за своей спиной. Кан Ёльджин ухмыльнулся, словно одобряя мои действия.

Я уже хотел закричать, чтобы он убирался, но он… полоснул себя ножом по руке. Из раны потекла кровь, и он капнул ею в воду, где лежал Бони.

Капли крови расплывались в воде, как краска.

Я смотрел на это, не в силах произнести ни слова.

— Что ты делаешь?! — я хотел отогнать его от ребенка, но Бони вдруг зашевелился, потянул носом воздух и начал вырываться из моих рук.

— Что такое? Что случилось? — я испугался, что ему опять плохо, и вынул его из воды.

Он уже проснулся. Его глазки были широко раскрыты, маленький носик двигался, втягивая новый запах. Он с любопытством искал источник незнакомого феромона.

Феромона Кан Ёльджина. Даже нескольких капель крови было достаточно, чтобы наполнить комнату его запахом.

Даже я почувствовал головокружение, вдохнув этот давно забытый аромат.

— …!

Бони, не понимая, что происходит, радостно забил ручками по воде, словно приглашая присоединиться.

Все стало ясно.

Похоже, запах феромонов Кан Ёльджина придал ему сил.

— Видишь? — Кан Ёльджин ухмыльнулся.

Я посмотрел на него. Он взглянул на меня с торжествующей улыбкой.

— Даже не умея говорить, он всем своим существом показывает, чей он ребенок.

— Не смей так говорить о нем.

Ёльджин прокашлялся и заговорил притворно-ласковым голосом.

— Нашему бедному малышу нужны феромоны альфы-опекуна.

Следующие его слова окончательно вывели меня из себя.

— Он связывает нас.

Сумасшедший ублюдок. От твоей совести несет гнилью. Ты хочешь снова связать нас этой проклятой цепью, использовать Бони?!

— Ты забыл? — я процедил сквозь зубы. — С тобой покончено.

За пределами этого тихого мира взрываются бомбы. И ты попал под удар. Тебе бы по земле ползать, а ты… Ты хочешь отобрать у меня еще и ребенка.

— Хиджэ, меня никто не сломает.

— …

— Я выкарабкаюсь, чего бы мне это ни стоило.

Он опустил кровоточащую руку в воду, где сидел Бони, и сжал кулак, выдавливая еще больше крови.

— Я не отпущу то, что принадлежит мне.

Его глаза горели злобой, как у бешеной собаки. Он был готов на все, чтобы получить то, что хочет.

— Ты будешь прятаться здесь.

Хиджэ, ты будешь здесь. А я буду снаружи, как собака с разорванной пастью, истекать кровью. А ты будешь здесь, с моим ребенком.

— Деньги, дом, машина, слава… Я все верну. Я все подниму с земли, как собака, подбирающая объедки.

Его голос был хриплым, полным отчаяния. Он рычал, как раненый зверь, и я смотрел на него, оцепенев.

Красные прожилки проступили на белках его глаз.

А потом… из глаз потекли прозрачные капли.

Горячие, обжигающие капли… это были слезы.

Одна за другой они стекали по его щекам, по острому носу, по твердому подбородку.

Кап, кап…

Я следил за их падением. Кан Ёльджин плакал, но при этом улыбался.

— Я же тот еще ублюдок, как известно.

Его губы дрожали. Слезы текли по его лицу, скапливаясь в уголках рта.

Казалось, еще немного — и плотину прорвёт.

Почему? Почему ты плачешь?

Ты не плакал, когда тебя избивали бандиты, когда тебя били на ринге, когда тебе вонзили нож в живот.

Почему ты плачешь из-за меня?

Кап, кап, кап…

Горячая слеза упала мне на руку. Я отдернул руку, словно обжегшись.

— Ты… — почему ты не сообщил, что я умер? Что я ушел и умер? Что ребенок в моем животе тоже умер? Что ты хочешь получить мою долю наследства?

Почему ты умоляешь меня, плача?

— Уходи.

Не мучай меня. Давай порвем эту проклятую связь.

— Убирайся отсюда! Считай меня мертвым!

От моего крика Бони вздрогнул и заикал. Я взял полотенце и укутал его.

— Куда мне уйти, оставив тебя здесь? — Ёльджин схватил меня за плечи и повернул к себе. — Хиджэ, посмотри на меня.

Я посмотрел ему в глаза.

Его глаза, полные слез, снова смотрели на меня.

— Смотри на меня.

Тук, тук, тук… мое сердце бешено колотилось. Он играл мной, как хотел. Сжимал мое сердце в кулаке, а потом отпускал.

— Пусти…! — я оттолкнул его. Он усмехнулся, сорвал с крючка полотенце и вытер им руки.

— Что, не нравится?

Не нравится, Хиджэ? Я тебе противен?

— Ты думаешь, что я приду к тебе, если у меня ничего не будет?

— Тогда я все верну, — холодно сказал он. — Все до последнего.

Он швырнул полотенце в мусорное ведро и резко отвернулся.

С каждым его шагом мышцы на спине напрягались, ткань рубашки натягивалась, как тетива лука.

Его огромная рука схватила рычаг. На толстых венах вздулись узлы. Он резко дернул рычаг.

Вжик! Тяжелая дверь бункера открылась.

— А ты будешь здесь ждать меня, — сказал он и вышел.

Он ворвался сюда, как дикий пес, а ушел, как подстреленный зверь, оставляя за собой кровавый след.

Я смотрел ему вслед, не в силах пошевелиться.

Он исчез, как дым, но тяжелый запах его присутствия остался висеть в воздухе.

Он словно опутал меня невидимыми веревками. Я долго не мог избавиться от ощущения его присутствия.

***

Прошло четыре дня с тех пор, как он ушел.

Я нервно грыз ногти, как маленький ребенок.

Я боялся, что он вернется. Я все время ждал его, дрожа от страха.

Может, мне стоит бежать? Уехать в Лос-Анджелес? Или хотя бы отправить туда ребенка?

Я покачал головой и подошел к кроватке.

Бони лежал и улыбался, глядя на мобиль с игрушками. Я осторожно погладил его по щеке, и он обхватил мой палец своей маленькой ручкой.

Он заулыбался. Я приложил ухо к его круглому животику.

Я не мог объяснить этому малышу, почему должен уйти.

Я должен быть рядом с ним.

Тук, тук…

Я слушал, как бьется его сердечко, и поднял голову.

Бони снова улыбнулся. Он выглядел здоровым, румяным, словно и не болел вовсе.

— …?

Неужели феромоны Кан Ёльджина действительно помогли? Он выглядел абсолютно здоровым.

Как бы я ни старался это игнорировать, Бони время от времени водил носиком, словно искал какой-то запах.

Вот и сейчас.

Он не мог еще держать голову, но его взгляд был прикован к одному месту. К мусорному ведру в углу комнаты. Он тянул туда ручки, словно хотел сказать: «Давай туда! Там хорошо пахнет!» — и дрыгал ножками, как маленький кролик.

— Нет, нельзя, грязно, — я покачал головой.

Раньше я позволял ему трогать все, что он хотел, но не сейчас.

Там лежало полотенце. Полотенце, на котором была кровь Ёльджина…

— …

У меня внутри все сжималось. Во рту пересохло, в груди было пусто. Я понимал, что Бони нужен Кан Ёльджин.

И когда я думал о Ёльджине, перед глазами вставал тот день.

Его горящие глаза, слезы, хриплый голос…

Эти воспоминания преследовали меня, не давая покоя. Я прятал руки в карманы, словно пытаясь скрыть ожоги.

Твои слезы обжигали меня, как клеймо.

Я не мог избавиться от мыслей о тебе, словно ты связал меня по рукам и ногам.

Прошло уже четыре дня, как ты ушел. Тихие, одинокие ночи заставляли меня вспоминать мои слова.

«Убирайся отсюда! Считай меня мертвым!» — сказал я тогда. — «Считай меня мертвым…».

Неужели ты решил сделать так, как я сказал? Неужели ты бросил меня, раз я забился в эту нору, как крот? Значит, твои слезы были ложью? Крокодиловы слезы?

Я ходил по бункеру, мучаясь этими мыслями.

Моя темная тень металась по стенам. Внезапно я почувствовал на себе чей-то взгляд. По спине пробежал холодок.

— Ах…!

Я резко обернулся. В стеклянном потолке я увидел лицо Ёльджина. Он смотрел на меня сверху вниз. Его глаза были черными, как бездна. Губы слегка приоткрыты.

Мне некуда было бежать. Вокруг были только стены.

Это место больше не могло меня защитить. Ни меня, ни ребенка…

Я думал, что это убежище, моя кроличья нора, где я могу спрятаться от врагов. Но это была мышеловка. А я — загнанная в угол мышь.

Я чувствовал себя рыбкой в аквариуме.

Я дрожал от страха. Я подбежал к рычагу и схватил его, чтобы он не смог открыть дверь.

И тут Ёльджин заговорил.

Его губы шевельнулись, и из темной глубины горла послышался голос:

— Открой дверь.

Он постучал по стеклу чем-то тяжелым, что держал в левой руке. Легкий стук становился все громче и настойчивее. Казалось, он вот-вот разобьет стекло.

— …Кувалда?

Это была кувалда.

— Открой дверь, — повторил он.

Он давал понять, что если я не открою, он разобьет стекло.

Бункер был построен так, чтобы выдержать ядерный удар. Кувалда не могла разбить это стекло. И он это знал.

Но он все равно начал бить по стеклу. Бам, бам! Стекло задрожало. Его темные глаза сверкали из-под растрепанных волос.

— Думаешь, я не смогу войти?

Это была угроза. Если не кувалдой, то он найдет другой способ. Вломится на байке или подожжет бункер.

Здесь же ребенок!

Мне пришлось открыть дверь. Я нажал на тонкую кнопку рядом с вырванным рычагом, и дверь с шипением открылась.

Из темного проема появился Ёльджин. Его темный силуэт постепенно становился все четче в свете ламп.

— Ха… — я невольно ахнул.

Ёльджин выглядел ужасно.

Волосы, с которых слез гель, растрепались и падали на лоб. На темно-синей рубашке не хватало нескольких пуговиц, обнажая его твердую грудь.

Он был похож на человека, который голыми руками взбирался на гору. Измученный, потерявший все.

И это зимой, без верхней одежды…

— Хиджэ, — он бросил кувалду. Она с глухим стуком упала на пол. Он быстро подошел ко мне и глубоко вдохнул.

— Ммм… — его толстая шея, похожая на ногу слона, двигалась, пока он жадно вдыхал мой запах. Словно узник, вырвавшийся на свободу.

— Хорошо проводил время без меня?

Я закусил щеку изнутри.

— Думал, я сегодня не приду? Зря надеялся? — сказал он. — Я хотел прийти и вчера, и позавчера. Я же извращенец, мне хочется видеть тебя каждый день. Но эти чертовы копы не отпускали.

Его низкий голос эхом разнесся по бункеру.

— Молодого отца с грудным ребенком надо бы отпустить, — он усмехнулся, и по его подбородку потекла кровь. Он был похож на гиену, грызущую окровавленный кусок мяса.

Но это была… его собственная кровь.

Он подошел ближе, слегка прихрамывая на левую ногу. Мой взгляд невольно упал на нее.

— А, это? — он, заметив мой взгляд, спокойно сказал: — Один инвестор размахивал клюшкой для гольфа.

Он говорил ровным, безжизненным тоном, словно рассказывал о погоде.

Вблизи его глаза казались пустыми. Трудно было поверить, что из этих глаз совсем недавно текли слезы. Сейчас они были сухими и пылали, как песок в пустыне.

— Что с тобой, Хиджэ? — я не мог отвести от него взгляда. Я все еще видел перед собой его заплаканное лицо.

— Ты выглядишь так, словно твой любимый вернулся с того света.

— …

«Что ты несешь? Заткнись!».

Эти слова так и вертелись у меня на языке.

Но я не мог произнести ни слова. Меня душило какое-то непонятное чувство.

— Ты жалеешь меня? — я прикусил язык. Только не давай этому чувству имя.

— Жалею.

«Только бы ты не понял, что эти кровавые следы напоминают мне твои слезы».

Я еще сильнее прикусил язык. Очнись, идиот! Не жалей его, не показывай свои чувства. Хочешь снова страдать?.

— Это же я сделал тебя таким… — я имел в виду тот случай. — Я столкнул тебя в эту пропасть. Почему ты продолжаешь приходить ко мне? Почему я чувствую себя виноватым?.

Ёльджин положил большую руку на свой живот и сказал:

— Я голоден.

Меня переполняла злость.

— Иди и купи себе еды, — процедил я с отвращением.

— Забыл? — он нахмурил густые брови, словно упрекая меня в забывчивости. — Я же на мели, — он усмехнулся, и его щеки с острыми скулами задрожали. Его подбородок покрывал темно-синий синяк.

— Три дня ничего не ел. Даже воды не пил. Копы держали. Кажется, сейчас в обморок упаду, — прошептал он мне на ухо.

Я посмотрел на него с недоумением. Даже если это правда, в это трудно поверить. С его мускулатурой он мог бы два месяца голодать и выжить. Даже в пустыне он смог бы прокормиться, обгладывая свои бицепсы.

— Дай мне поесть, — в его глазах была такая пустота.

Пустота изможденного, побежденного человека. Как у солдата, проигравшего войну.

— Ха-а… — я тяжело вздохнул.

Его слова о том, что он вот-вот упадет в обморок, задели меня за живое.

Я закусил губу.

— Поешь быстро и уходи, — решил я. Ничего сложного. Разогрею ему остатки супа из морской капусты и выпровожу. Если он грохнется здесь в обморок со своей тушей, кто его потащит?

Я пошел на кухню, стараясь не обращать на него внимания. Я чувствовал его взгляд на своей спине, но не оборачивался.

Поставил кастрюлю на плиту. Суп закипел, выпуская клубы белого пара.

— И яичницу пожарь. Мне все равно, какую. Лишь бы ты приготовил, — донесся до меня его голос. Я проигнорировал его. Попробовал суп — немного недосоленный. Добавил соевого соуса. Ёльджин тем временем бродил по бункеру.

— О? — он заметил что-то на кухонном столе, поднял полотенце, которым была накрыта тарелка.

Там лежал недоеденный мной рулет из омлета. Сверху засохший кетчуп. Он, не моргнув глазом, схватил его рукой.

— Это же я… — я хотел остановить его, но он уже запихнул омлет в рот и с аппетитом прожевал.

— Ты меня еще не знаешь? Я съем все, что ты приготовишь, даже если это собачья еда, — довольно проглотив, он облизал пальцы. Я посмотрел на него, ошарашенный.

Сдерживая желание ударить его, я сердито помешал суп в кастрюле. Попробовал — пересолил. Видимо, со злости переборщил с соевым соусом.

Добавил воды, попробовал еще раз — теперь нормально. Суп приятно булькал. Сзади послышались звуки, но это был не Бони.

Несмотря на то, что я недавно поел, вкусный запах разбудил аппетит. Я облизнулся и закрыл кастрюлю крышкой.

Внезапно наступила тишина. Я вздрогнул.

Почему Ёльджин, который вечно болтает, вдруг замолчал?

По спине пробежал холодок. Я резко обернулся. Ёльджин стоял возле колыбели.

У меня екнуло сердце.

— Что ты делаешь…?!

Но Ёльджин просто смотрел в колыбель с измученным выражением лица.

— Вот чего я хотел, — сказал он, сгорбившись и закрыв лицо огромными руками, похожими на медвежьи лапы. — Вот чего я, черт возьми, хотел…

Он выглядел так, словно раскаивался в чем-то. Его словно поглощала глубокая печаль. Я не мог вымолвить ни слова.

Он простоял так несколько минут, неподвижный, как статуя. Потом поднял голову. Его губы скривились в подобии улыбки.

Мое сердце снова упало. Мне стало дурно. Я отвернулся, чтобы он не увидел, и прижал руку к груди, пытаясь унять боль в сердце.

Кан Ёльджин жадно ел. Он уже уплетал вторую тарелку супа с рисом.

— Вкус отличный! Как ты умудрился так вкусно приготовить в этом… месте? — он постукивал ложкой по тарелке, восхищаясь простой едой. — Я думал, ты только лицом хорош, а ты еще и готовить умеешь.

— Это не я готовил. Это сиделка, — я закатил глаза.

— Вот поэтому я по тебе и схожу с ума, — пробормотал он, не обращая внимания на мои слова. Он улыбнулся, и я поразился его наглости. С ним невозможно разговаривать.

— …Скажи, где медсестра.

— Скоро верну, — он даже не пытался оправдываться. Просто ел с довольным видом, быстро опустошая тарелку.

Его огромная спина, похожая на выломанную дверь, была обнажена. Строгие брюки небрежно висели на выпирающих бедрах.

Я отвел взгляд от дорожки лобковых темных волос на его животе, похожем на расколотое полено. Как дикарь….

Я пододвинул к нему тарелку, стараясь не смотреть на него. Просто толкнул ее рукой.

Внезапно его рука с ложкой замерла. Черные глаза поднялись от тарелки с супом.

На тарелке лежал пышный рулет из омлета, от которого поднимался пар.

Это был не тот, недоеденный, а свежеприготовленный. Золотистый, ароматный, самый обычный омлет.

Он посмотрел на меня с недоверием.

— Что? Это мне? — он говорил так, словно я предложил ему какое-то изысканное блюдо. Я резко отвернулся.

Подошел к колыбели и взял Бони на руки. Обычно он капризничает, когда его кладут в кроватку, но сегодня он спокойно играл, разглядывая мобиль.

— Могу я съесть, любимый? — спросил Кан Ёльджин радостно. Бони навострил ушки. Я прижал его к себе покрепче, чтобы он не слышал.

— Я все равно сделал его из протухших яиц, — сказал я, чтобы он знал, что я просто избавляюсь от них таким образом. Я погладил Бони по головке и хотел уже уйти…

— Я съем все, что ты дашь, даже если оно сгнило. Даже если бы твои губы сгнили, они всё равно были бы самыми вкусными, — сумасшедший!

Я невольно обернулся. Ёльджин быстро подцепил омлет ложкой и отправил в рот. Изо рта пошел пар.

— Хиджэ, это так вкусно. Мишлен три звезды, четыре звезды… Почему они не могут приготовить так же вкусно? Вот поэтому мы… — он осекся, бросив взгляд на меня и ребенка. Проверял, не услышал ли Бони. — Прямо как настоящая семейная пара, — сказал он.

— Не неси херню. Меня от тебя тошнит.

— Не ругайся при ребенке, — с ангельским лицом, но с помойкой во рту, как я его называл, он продолжал нести всякую чушь, загребая рис ложкой, как экскаватором.

Ёльджин, который любил скорость на дороге, с той же скоростью опустошал тарелки.

Третья тарелка тоже быстро опустела. Я выхватил ее у него.

Ёльджин скрежетнул ложкой по столу и посмотрел на меня с укором. Я вскрикнул, глядя в его пустые глаза:

— А теперь убирай…

— Какой ты жестокий. Даже доесть не дал. Посмотри на меня, меня же за бомжа примут, — он направился в сторону ванной.

— Мне все равно.

Я хотел загородить ему дорогу, но, увидев, как он хромает, замер.

Его левая нога, обычно крепкая, как накачанная шина, подламывалась. Тяжелый ком подкатил к горлу.

— …

Я снова не смог ему отказать.

Хлопнула дверь ванной. Послышался шум воды. Тысячи капель душа словно вонзались мне в сердце.

В голове все смешалось.

Почему каждый раз, появляясь в моей жизни, ты переворачиваешь все мое существо? Я пытаюсь сохранять спокойствие, но раз за разом чувствую себя разбитым кораблем.

— У-у-у… — захныкал Бони у меня на руках. Он сморщил носик.

Что такое? Еще рано для кормления…

— Ты голодный? Хочешь кушать…

Я подогрел воду, развел смесь в стерилизованной бутылочке и дал Бони, но он помотал головой и оттолкнул ее.

Значит, не голоден.

— Ты хочешь спать?

Я попробовал укачать его, но он только сильнее расплакался.

Я проверил подгузник — чистый.

Почему он плачет? Если бы он мог сказать… Может, он заболел? Я прижал его лобик к своему, чтобы проверить температуру.

— …Вроде нет.

Температура казалась нормальной. Я измерил ее термометром — 36,6.

— Уа-а-а! — плач Бони разносился по бункеру.

У меня начала кружиться голова. Сердце бешено колотилось.

— Номер врача… где номер врача… — дрожащими руками я рылся в вещах. Из блокнота выпала куча стикеров с инструкциями: как разводить смесь, как укладывать спать, как сбивать температуру.

— Вот он.

Наконец я нашел нужную страницу. Листая блокнот, я чувствовал, как нарастает тревога.

— Врач, врач… — я искал имя и номер.

Я до сих пор помню тот ужасный день, когда Бони заболел, и я, как сумасшедший, мчал через лес в больницу.

С тех пор я постоянно проверял его температуру, гладил по животику, вздрагивая от каждого шороха.

Все будет хорошо. Все будет хорошо. Правда, Бони? — я обращался к малышу, который еще не умел говорить.

И тут сзади раздался грохот. Горячий пар окутал меня.

И вдруг я почувствовал странное облегчение.

В этом глухом лесу, в этой темной ночи…

Я не один. Осознание этого принесло неожиданное спокойствие.

— Все хорошо, все хорошо… — я повторял эти слова как заклинание, когда ко мне подошли. — Тише, тише…

Послышались шаги. Хлюпающие, словно он не вытер ноги.

— Наш малыш плачет?

Я вздрогнул от этого «наш».

— Дай его мне, — он протянул ко мне свою огромную темную руку. Словно речь шла о какой-то вещи.

Он успел принять душ и теперь стоял передо мной, обмотанный полотенцем.

— Дай мне нашего малыша.

— Бони не вещь.

Его руки были покрыты татуировками и мозолями. Как я могу доверить ему нежную кожу ребенка?.

— Как ты можешь… с такими руками… — я засомневался, представляя, как эти грубые руки могут раздавить хрупкого Бони.

И тут Бони зашевелил пальчиками. Он всхлипывал, и казалось, что его плач никогда не закончится.

И вдруг… он улыбнулся Кан Ёльджину.

— Видишь? — Кан Ёльджин легонько подтолкнул меня плечом. Даже девятихвостый лис не был бы так коварен, не шептал бы так сладко.

— Наш малыш хочет к папе, разве нет?

Бони всхлипывал, из маленького носика вырвались пузыри. Ёльджин жестом просил отдать ему ребенка. Неужели я могу доверить ему этого малыша, отдать в эти жесткие руки?..

— Нет.

Я крепче прижал Бони к себе. Он потерся щечкой о мою грудь, такой маленький и беззащитный.

— Он очень хрупкий. Я не могу доверить его тебе.

Я резко развернулся и хотел уйти, но мощная рука легла мне на плечо.

— Зубы еще не выросли? — Ёльджин вытер Бони слезки с щеки. Щечки малыша задрожали.

— Не трогай его.

Я попытался оттолкнуть его, но он, как скала, стоял на месте, и продолжал играть с ребенком.

Головка Бони медленно поворачивалась вслед за его движениями.

— Ты вчера родился что ли? — Бони, забыв про слезы, расплылся в улыбке. На его розовых деснах выступили пузырьки слюны.

Ёльджин спокойно стер их пальцем. Бони, перестав плакать, заерзал пухлым животиком.

Когда маленькие ручки потянулись к Ёльджину, я резко отстранился.

Кан Ёльджин, стоя в двух шагах, не отводил взгляда от Бони.

Я тоже смотрел на него. С каким-то новым, незнакомым чувством.

Оглянувшись, я схватил бутылочку.

— Давай кушать.

Я вставил соску в ротик успокоившегося малыша. Он жадно начал сосать.

— Он просто был голоден. Не из-за тебя он перестал плакать.

Я ни за что не хотел признавать, что ребенок успокоился, увидев Кан Ёльджина. Он не скучал по тебе, не хотел чувствовать твой запах — отчаянно убеждал я себя.

Мне было необходимо в это верить.

— А говорил, что он все время плачет, даже когда ему дают бутылочку, — раздался насмешливый голос за спиной. Я старался не обращать внимания, хотя в его низком голосе слышались веселые нотки.

— …Бони, вкусно? Не торопись, а то подавишься.

Он просто лает, как бешеная собака. Все, что он говорит — чушь. Просто не обращай внимания…

— А грудью не покормишь?

Я резко обернулся, хотя и пытался убедить себя не реагировать.

— Ты!

— Я? Что?

Его бесстыжая физиономия вызвала во мне волну раздражения.

— Убирайся уже! Наелся, напился, теперь проваливай…

Бони снова начал хныкать. Я прижал его к себе и стал укачивать.

— Тише, тише, кушай, кушай… — я шептал ему ласковые слова, искоса злобно поглядывая на Ёльджина. Тот лишь усмехался, пожимая широкими плечами.

***

— Что ты творишь? — процедил я сквозь зубы.

— А что я такого делаю? — он нежно поглаживал уснувшего Бони по спинке, укладывая его в теплую колыбель.

А потом… он просто взял и разлегся на полу. Он был таким огромным, что занял почти все пространство, словно ковер.

— Ты что, не слышал, что я сказал? Убирайся! Прекрати, — прошипел я, опасаясь разбудить малыша. Я положил рядом с ним игрушку, укрыл одеялом и нахмурился.

Кан Ёльджин, как ни в чем не бывало, начал ковырять в ухе, лениво раздувая щеки.

— Я никуда не уйду, — он покрутил пальцем в воздухе. — Не брошу же я ребенка.

Я смотрел на его бесстыжее лицо, и у меня начинало дергаться веко. Наглец. Обещал уйти после еды…

— Я спать. И тебе советую. А завтра мы с малышом пойдем на пикник.

— С чего бы мне с тобой…

Не дав мне договорить, он вытянул свои длинные ноги и подпер голову рукой.

— Ох, как же хорошо я поел, живот так приятно греет… Сейчас усну, милый. — С этими словами он откинул голову назад и с глухим стуком ударился затылком о пол. Должно быть, ему было больно, но он даже бровью не повел, словно труп.

— Ты что, совсем спятил? Если ты не сумасшедший, то немедленно… — я хотел снова потребовать, чтобы он убирался, но Ёльджин начал громко храпеть, даже притворяясь, что сопит носом.

Я зажмурился, сжимая кулаки.

Бони только что уснул, и я боялся разбудить его, поэтому мне пришлось сдержаться.

Сделав несколько глубоких вдохов, я лег рядом с ребенком.

Я свернулся калачиком подальше от него.

…Что ты задумал?

Ты же был помешан на работе. Ты же закапывался в нее с головой, будто от этого зависела твоя жизнь.

Как ты мог все бросить, заявиться сюда и вести себя так нагло, когда ничего еще не решено?

Что мы теперь можем сделать?

Ты убил меня.

А я пытался убить тебя.

Мысли путались в голове. Я нажал на кнопку пульта, надеясь, что тьма принесет покой.

Вот бы и мои мысли так же легко отключались…

В темноте ненужные звуки исчезли, и внутренний голос зазвучал еще громче, еще назойливее.

Бессонная ночь. Я смотрел на пухлые щечки и губки спящего малыша, слушая его тихое сопение.

— Угх… — тихий стон за спиной прервал мои мысли. Что он опять задумал? Я нарочно не обращал внимания, сильнее закутываясь в одеяло.

— Ах…

От болезненного стона я невольно повернулся. Зарывшись в одеяло, я украдкой взглянул на пол.

…Что опять?

Я увидел его прямой, как лезвие, нос. Сведенные брови. Искривленное лицо.

Бледный лунный свет, проникающий сквозь большое окно, освещал его лицо. Четкие линии, мужественные черты. Я вдруг осознал, каким взрослым он стал.

Но в то же время таким измученным, каким-то… потускневшим.

Он всегда был полон уверенности, гордо выпрямлял спину, расправлял плечи.

Почему он так измотан?

Хотя я не видел его глаз, хотя он просто спал, его измученный вид почему-то раздражал меня.

— …Фух… — он невольно дернул ногой, немного приподняв бедра, и закусил губу.

Весь день меня тошнило от его наигранного поведения, но сейчас, видя его таким уязвимым, мне стало еще хуже.

Я вспомнил его израненное тело. Наверное, ночью боль усиливается.

Я молча наблюдал за ним, за тем, как он, такой большой и сильный, борется с ужасной болью.

Мне все равно. Просто не обращай внимания и спи.

Я должен был отвернуться, оставить его в покое, но мой взгляд словно притягивало к нему.

Из-за его огромного тела, занимающего весь пол? Или из-за морщинки между бровей, так похожей на ту, что появляется у Бони, когда он пытается что-то терпеть? Или из-за капелек пота на его широком лбу?..

— …Хаа…

В конце концов я сел, медленно открывая глаза. Вылезая из-под одеяла, я думал лишь об одном:

…Да, тебе нужно поправиться, чтобы побыстрее убраться отсюда. Чтобы ты смог уйти отсюда, даже если придется волочить ноги.

Я тихонько подошел к холодильнику и достал пакет со льдом. Вернувшись в комнату, я медленно приблизился к Ёльджину. Его левая лодыжка была распухшая и красная, как у слона.

Я осторожно приложил к ней лед.

— Ах…!

Ёльджин резко дернулся, словно его ударили в живот. Он распахнул глаза и схватил меня за запястье.

— Какой сукин сын…!

Я испуганно сжался, а он дико закричал. Я быстро приложил палец к его губам.

— Тсс! Замолчи! Разбудишь Бони!

Тук, тук, тук.

— Это все из-за тебя! Ты меня напугал! — пробормотал я, оправдываясь. Мне казалось, что он слышит, как бешено колотится мое сердце.

Тук-тук. Сердце стучало в ушах. Наверняка мое лицо покраснело. Он же увидит. Я не должен был так теряться.

Это на меня не похоже. Все из-за тебя. Ты появился так внезапно, перевернул все с ног на голову… И я веду себя как идиот.

— Зачем ты так разлегся? Ты всегда был таким эгоистом, никогда не думал о других. — Все это из-за тебя, Кан Ёльджин. Если ребенок проснется из-за тебя…!— я говорил все быстрее, задыхаясь.

Напряжение нарастало. И вдруг… дзеньк. Наши взгляды метнулись на звук.

— …Ах.

Пакет со льдом соскользнул с его ноги. Мы оба смотрели на него.

— Ты все такой же мягкосердечный, — Ёльджин усмехнулся.

Его лицо в лунном свете казалось таким печальным, что я закусил щеку изнутри.

<Не улыбайся мне. Не смей. Что, жалко его? Он тоже кажется тебе таким же жалким, как я?>

<У тебя слишком доброе сердце, Хиджэ.>

— Хиджэ…

— …Не называй меня так, — я сглотнул. Не называй меня так, как раньше.

— Ребенок очень на тебя похож.

— Значит, Бони похож на меня? — я огрызнулся, чувствуя, как с меня слезает кожа, обнажая кровоточащее мясо.

Не приближайся. Я боюсь тебя. Не пытайся меня согреть.

— Не думай, что сможешь использовать ребенка, чтобы вернуть меня. Я знаю тебя! Между нами все кончено. И ребенок не имеет к тебе никакого отношения!— мне нужно было говорить эти жестокие слова, чтобы выжить, чтобы не позволить ему пробиться ко мне.

Но… эти слова ранили меня самого. Мысль о том, что без ребенка между нами нет никакой связи, острым ножом вонзилась в сердце.

И я закричал, пытаясь ранить его в самое больное место:

— Как думаешь, Бони будет гордиться, узнав, что его отец — бандит?

Я сжал руку в кулак, словно сжимая своё сердце.

Кровь капала, капала внутрь. дрожащим голосом произнес:

— Оставь ребенка в покое. И не смей больше появляться перед Бони, — говорил я, не поднимая глаз и смотря на его лодыжку.

Какой же я жалкий…

— Что ты будешь делать, если кто-то назовет его сыном убийцы? Сможешь ли ты взять на себя эту ответственность? Ты прожил жизнь как подонок, почему Бони должен страдать из-за этого?

Раньше ты бы задушил меня за такие слова…

— Не надо было так жить, — ты только грустно улыбнулся, как раненый зверь.

Я смотрел на твои черные, как водоросли, волосы, раскосые глаза, прямой нос… Все то, чего не было у Бони, все, что делало его таким необычным, было у тебя. Как будто я нашел недостающие кусочки пазла.

— Я мог бы жить так, как твой муж, отец нашего ребенка, — твой тяжелый голос сдавил мне грудь.

Твой запах, такой же знакомый, как мой собственный, окутал меня.

— Это то, от чего я отказался?

Ты сжал и разжал кулак. На широкой ладони алели следы от ногтей.

— Просто скажи, что любишь меня, — твой голос рассеялся в воздухе, как твой запах. Ты говорил так, будто это могло все исправить, будто ты был готов преодолеть все ради этих слов.

Как я могу…

Я покачал головой.

— Уже слишком поздно. Я… я оставил тебя. У меня к тебе больше нет никаких чувств.

— И как же мне жить?

— Забудь меня.

Ты снова усмехнулся.

— Ты думаешь, я не пытался?

— Пытайся сотни раз. Если не получится — тысячи, десятки тысяч, — я проглотил остаток фразы. Почувствуй то же, что и я.

Я быстро забрался на кровать, словно убегая. Мне показалось, что ты хочешь схватить меня.

— Молчи, разбудишь ребенка.

Я зажмурился, веки дрожали. Мне нужно было отвернуться от тебя.

Эта ночь в маленькой комнате с кем-то, кроме ребенка была невыносимой. Все эти ночи, когда я засыпал в твоих объятиях… Ты согревал меня, когда я тонул в одиночестве…

Я обнял себя, словно пытаясь удержаться на поверхности, не утонуть в пучине одиночества. Мне нужно было утешить себя, убедить себя, что пути назад нет. Я сильнее прижался к подушке.

Сон не шел. Если я поворачивался на бок, мысли о тебе давили на меня. Если смотрел в потолок, там появлялось твое лицо.

Твой взгляд прожигал меня даже в темноте.

Я ворочался несколько часов, сминая одеяло, а затем провалился в сон.

— Хаа…!

Солнечный свет на веках и непривычная тишина заставили меня вздрогнуть. Я резко сел.

Почему так тихо? Бони не плакал всю ночь. Ни разу.

Вдруг что-то случилось? Может, ему было плохо? Может, он задохнулся, уткнувшись лицом в бортик кроватки?

— Бони…!

Меня охватила паника. Я вскочил с кровати. Черт! Как я мог так крепко заснуть?. Из-за бессонных ночей я мгновенно провалился в сон.

Малыш часто просыпался, плакал, просил есть, просил, чтобы его взяли на руки. Мне приходилось постоянно вставать к нему, особенно последние несколько дней, когда Бони болел и капризничал.

Из-за усталости и из-за запаха Ёльджина, такого знакомого и успокаивающего, я заснул, как убитый.

— …Куда он делся?

Его запах, похожий на морской бриз, успокоил мое разбушевавшееся сердце.

Шлеп, шлеп. Я подбежал к кроватке. Матрас был смят, как сдутый шарик.

— Что?..

Я лихорадочно перерыл одеяло, но оно уже остыло.

Я обернулся.

Комната была пуста. Его нигде не было. Я обыскал всю комнату …

В ушах звенели слова, сказанные им ночью, тихие, как капли воды, падающие с потолка пещеры:

<Я мог бы жить так… твоим мужем, отцом нашего ребенка.>

<Это то, от чего я отказался?.>

Ты усыпил мою бдительность своим запахом! Ты успокоил меня и украл ребенка? Ты врал мне, чтобы ослабить мою защиту, чтобы снова обмануть меня…!

— …А-ах.

Нет, я должен найти Бони! Если его не будет… если не будет Бони, я не смогу жить.

Я выбежал из комнаты. Я так и знал! Ты пришел только для этого!.

Меня захлестнула волна предательства. Идиот! Дурак! Я снова попался на твою удочку! Если с Бони что-то случится, это будет моя вина!

— …Ёльджин.

Но вместе с тем в моей душе воцарилась странная ясность.

Да, ты хотел сбить меня с толку. Ты притворялся любящим, но снова обманул меня. Но теперь все ясно. Теперь я могу снова ненавидеть тебя, проклинать тебя, вырвать тебя из своего сердца.

Наконец-то все стало понятно.

Я выбежал на улицу без обуви и верхней одежды. Я думал только о том, чтобы догнать Ёльджина. Вернуть своего ребенка.

— Ха… ха….

Яркий солнечный свет ослепил меня.

Теплое солнце ласкало мое лицо.

Ночью выпал снег, и все вокруг было белым-бело. Словно кто-то укрыл холодную землю мягким одеялом.

И посреди этой белизны я увидел… человека.

Нет, двоих…

— Ёль… — я хотел крикнуть его имя, но замер.

Ёльджин стоял с голым торсом. Загорелая кожа блестела на солнце. Он держал на руках Бони, словно самую драгоценную вещь на свете. Малыш был укутан с ног до головы.

На нем был комбинезон, шарф, варежки, носочки… Все, что можно было надеть.

Ёльджин стоял на коленях и…

Они оба смотрели на белку, которая скакала по белому снегу.

— …

Я должен был остановить его. Подойти и закричать: «Что ты делаешь?!».

Даже для альфы это слишком! Бони еще совсем маленький! Ты не понимаешь?Я должен был отругать его за то, что он вынес ребенка на мороз без моего разрешения, и забрать Бони.

Но я не мог произнести ни слова. Не мог сделать и шагу.

Потому что Бони… смеялся. Он смотрел на пушистый хвост белки и смеялся. Звонче и радостнее, чем когда-либо в душной комнате.

Запах Бони, доносимый лёгким ветерком вместе со снежинками, был таким мягким и умиротворяющим.

Я смотрел на большие следы на белом снегу.

Следил за ними взглядом… пока не наткнулся на Ёльджина.

Глядя на тебя, я не мог ничего сделать.

Белый снег обнял меня, словно мягкое одеяло. Снежинки падали, как лепестки цветов, и словно шептали:

…Разве не этого ты хотел? Никто никуда не убегал. Все здесь.

Они словно утешали меня, говорили, что нечему удивляться.

И посреди этой белой сказки… ты, Ёльджин.

Почему ты остался? Почему даришь мне этот покой?

— Лучше бы ты ушел.

Сбежал. Просто сбежал. К горлу подступил ком. По щекам потекли горячие слезы.

Ёльджин пригнул ветку дерева. Снег с неё посыпался вниз. Он потряс ветку, и в воздух взметнулись белые хлопья. Бони засмеялся и потянулся к ним маленькими ручками. Ёльджин смахнул снег с его щек.

Глядя на тебя, стоящего под снегом, я словно вернулся в прошлое.

В ту ночь, когда бушевала буря…

Я сидел в мастерской, зажав рот кулаком, чтобы не разрыдаться. Тёр глаза тыльной стороной ладони, пытаясь сдержать слёзы…

Щека, которую ударил отец, горела огнём. Оскорбления всегда шли рука об руку с побоями.

…Второе место на конкурсе! Как такой бездарь, как ты, может быть моим сыном?.

«Ни на что не годный ублюдок! Вся в свою шалаву-мать!». Эти слова, как острый нож, вонзились мне в сердце.

В ту ночь, когда я сидел один, как изгой… появился ты.

— Черт, у меня ничего нет — ты вернулся домой промокшим до нитки, схватил меня за грудки и поднял. — Ты мне нужен, черт возьми! Сейчас ты мне нужен…

В тот день мы впервые поцеловались. Ты слизывал кровь с моих разбитых губ. Твой большой язык проник в мой рот, словно пытаясь залечить раны. Неуклюже утешить меня.

Ты ласкал мое одинокое тело. Или… ты сам нуждался в этом? Словно я был тебе нужен…

Утешил ли я тебя в тот день?.

Лишь спустя годы я узнал, что в тот день была годовщина смерти твоей матери.

— …

Ёльджин всегда чувствовал мои слабости. Проникал в них и оставался там навсегда. Ты давал мне смысл.

«Полюби меня, Хиджэ». Когда-то ты был моей мечтой.

Мне казалось, что в тебе я смогу дышать вечно. Что ты обнимешь меня, и мы будем слушать биение сердец друг друга…

— Хи…!

Раздался звонкий детский смех. Я очнулся. Бони увидел меня и засмеялся.

Затем повернулся Ёльджин. Я увидел его острый нос, шрам на щеке…

Его глаза широко распахнулись.

Фырр. Белая птица взлетела в голубое небо. Её перья медленно падали на землю…

Ты смотрел на меня.

Наши взгляды встретились. Искорки веселья в твоих глазах, нежность, с которой ты смотрел на ребенка… всё это вмиг исчезло.

И осталось лишь…

***

Теплый воздух в доме быстро согрел мои заледеневшие щеки. Часы показывали восемь.

Я открыл большую банку, и по комнате разнесся сладкий аромат смеси. Я насыпал порошок в бутылочку. Налил теплой воды…

— Это смесь для Бони? — раздался голос Ёльджина за моей спиной.

— Ага…

Большая рука потянулась ко мне.

— Дай сюда.

Я замялся. Это просто смесь, но почему я не могу отдать её тебе?

— Она может быть горячей… нужно проверить температуру…

— Я знаю. Думаешь, я идиот?

Он потряс бутылочку, перевернул её и капнул себе на руку. Затем облизал смесь с кожи.

— Сладко — ухмыльнулся он, обнажив зубы. Потом неловко опустился на колени перед детской кроваткой.

Раньше Ёльджин возмущался, если ему приходилось преклонять колени. Но перед ребенком он легко опустился на пол и дал ему бутылочку. И правда… передо мной он всегда легко вставал на колени.

Его большая рука неловко поглаживала Бони по спинке. Я смотрел на него…

Вернее… мой взгляд привлекли его голые лодыжки. Кожа, казалось, была грубой и толстой, но на ней виднелись синяки и ссадины. И как он только держит на них своё огромное тело?.

— …

Как?

Глядя на тебя, я почувствовал странное щекотание внизу живота. Словно маленькая птичка билась там крыльями.

Что со мной?

… Я ведь ничего не ел с самого вечера. Наверное, это от голода.

Я отвернулся от Кан Ёльджина. Резко, словно марионетка. Побежал на кухню.

Что делать?

Я хотел просто перекусить, но сам не заметил, как поставил варить рис. Поставил на плиту кастрюлю с тушеной рыбой. Достал несколько закусок, но на столе все равно чего-то не хватало.

Ёльджин бы съел все это в два счета.

Я достал из холодильника яйца и разбил их на сковородку.

Белок и желток идеально схватились. Я аккуратно свернул омлет рулетом, толстым и мягким, как одеяло. Невольно улыбнулся.

Потом откашлялся.

Я сам удивился, что такая мелочь доставила мне столько удовольствия. Что я чувствую удовлетворение, просто готовя для кого-то.

В этот момент зашипел рисоварка. Рис был готов.

— Пойдем… — я хотел позвать его поесть. Даже заклятые враги могут вместе поесть, верно?

Но тут…

Дзинь, виинь, дзинь, виинь.

В тишине бункера раздалась настойчивая вибрация.

Телефон Кан Ёльджина.

Это был сигнал.

Обычная вибрация, но мое сердце упало в пятки. Я услышал приближающиеся шаги.

Это ветер шумит за окном? Или листья шелестят?

Я пытался обмануть себя, но… черные ботинки появились за окном, разрушив все мои надежды.

Меня охватила тревога. Люди в темной одежде…

Я бросил омлет и подбежал к Бони.

Бах, бах, бах. Раздался стук в дверь. Бункер затрясся, словно от землетрясения.

— Господин Кан Ёльджин!

— Господин Кан, вы здесь? — голоса становились все громче.

— Господин Кан Ёльджин!

— Господин Кан, вы здесь? Это полиция! Просим вас открыть!

Этот жесткий, властный тон… несомненно…

Это была полиция. Они пришли за Кан Ёльджином.

— Ёль… — я обернулся и увидел… широкую спину. Спину, которая тяжело вздымалась. Длинные руки безвольно свисали, голова была опущена.

Ёльджин стоял, опустив голову, словно обезглавленный, не смея взглянуть на меня.

Его лицо… напоминало заснеженный двор, истоптанный множеством ног.

— Ёльджин… — я повторял его имя.

Хотел спросить: «Что нам делать? Что ты будешь делать?». Но не смог. Ёльджин растянул губы в улыбке. Притворной улыбке. Я видел, как дрожат уголки его губ.

— Не открывай — я схватил его за руку. Ах. Сжал его предплечье. С трудом выдавил из себя: — Эти люди снаружи… Они детективы. Они пришли за тобой.

Он снова усмехнулся.

— Знаю. Чувствую этих псов за версту — он постучал себя по носу. Словно это была какая-то мелочь. Словно не было причин для беспокойства. Он легонько щелкнул меня по лбу.

— Все будет хорошо.

— …

Даже если так… разве….

Я не мог открыть дверь. Мне было страшно, что если я открою её, то весь тот ужас, что ждал нас снаружи, хлынет в этот тихий бункер.

— Что? Сомневаешься? — его нос коснулся моего лба. Его низкий голос, словно его запах, проникал в мою кожу.

— Ты же этого хотел.

Дзынь. Мое сердце упало. Словно я опрокинул огромный сосуд с водой.

Я не мог вымолвить ни слова. Только молча согласиться. Да, да… это я. Это я во всем виноват. Мои поступки вернулись ко мне, как снежный ком.

— Ты хотел, чтобы я исчез. Чтобы моя жизнь превратилась в ад.

— …

Каждое его слово, как нож, вонзалось в меня, пронзая нас обоих насквозь.

Ёльджин знал, как мне тяжело, но не отступал. Он словно заставлял меня смотреть на всё это.

— Ты хотел, чтобы я упал на самое дно. Чтобы умер в одиночестве и муках.

— А… — я проглотил слова, которые чуть не сорвались с моего языка.

И только потом понял, что хотел сказать.

…Нет, нет… Я не хотел, чтобы ты умер. Я просто… хотел, чтобы этот мир, который у нас появился с Бони… не рушился.

Потому что я был счастлив, как во сне.

И все это время, что я провел с тобой…

Только сейчас, загнанный в угол, я понял, что чувствовал на самом деле. Признался себе в тех противоречивых чувствах, которые так долго подавлял.

— Это… то есть… — я пытался что-то сказать, но Ёльджин меня перебил.

— Открывай дверь, Хиджэ.

— Дверь…?

— Хочешь, чтобы эти ублюдки ворвались сюда, к ребенку?

Я посмотрел мимо Ёльджина. Там, напившись молока, спал Бони.

Он тихо дышал, как маленькая рыбка. Улыбался во сне, словно играл с друзьями-зверушками.

Я закусил губу. У меня не было выбора.

Я должен был сделать то, что лучше для Бони.

Я потянул рычаг на стене. Вжжж. Комната наполнилась гулом. Ёльджин шагнул к открывающейся двери. Его плечи расправились, словно он хотел закрыть собой меня и Бони.

Бони, которого Ёльджин передал мне, мирно спал, не обращая внимания на шум.

В открывшийся проем хлынули люди. Тук, тук. Шаги приближались.

— Пройдемте с нами — сказал детектив, сразу узнав Кан Ёльджина.

— Хорошо — спокойно ответил Ёльджин. Детектив предложил ему время одеться, но Ёльджин рыкнул, что ему ничего не нужно, и чтобы никто не смел входить в дом.

А потом повернулся ко мне и сказал:

— Я скоро вернусь.

Он отвернулся, и я увидел его голую спину. Мой взгляд опустился ниже… к его босым ногам.

Сейчас зима… он пойдет так? На таком морозе… На улице все замерзает за секунды….

Но никто не остановил его. Он собирался уйти вот так… Я затоптался на месте, словно это меня уводили.

— Подожди… одну минуту… — я побежал в комнату. Схватил единственное теплое пальто, чтобы отдать ему. Я только хотел отдать ему пальто….

— Вот…!

Но мой путь преградила массивная фигура. Крепкий детектив.

— Не приближайтесь.

Я сжал губы. Я не мог его оттолкнуть. Не мог проскользнуть мимо.

Я стоял перед огромной стеной и чувствовал жуткое бессилие.

— Отойдите!… Я только хочу отдать ему пальто!

— Нельзя. Отойдите.

Ёльджин резко обернулся. Его глаза метали молнии.

— Ублюдки, тронете Чон Хиджэ — убью! — он заревел, словно разъяренный бык. Он, который только что спокойно шел с ними, вдруг взбесился, увидев, что ко мне подошел детектив.

— Эй, хватайте его!

Несколько детективов бросились на Ёльджина, скрутили ему руки. Но он продолжал вырываться. Они с трудом выволокли его из бункера.

— Гребаные копы! Смеют трогать мирных граждан! — его ноги, только что так яростно топавшие по полу, теперь волочились по земле.

Он кричал, пока его уводили, пока не скрылся из виду.

— Не смейте даже смотреть на Чон Хиджэ, ублюдки!

Вход в бункер содрогнулся.

Я хотел побежать за ним, но не мог оставить ребенка. Не мог взять его с собой. Я стоял, словно парализованный, и смотрел ему вслед.

Этот бункер… он стал моей тюрьмой.

— А…

И вот крики стихли. Бункер опустел. Все это казалось сном.

Пальто выскользнуло из моих рук. Так холодно, ветер такой ледяной, а я так и не отдал ему пальто. Даже омлет не отдал. Я ничего не смог для него сделать.

— …

Я стоял, потерянный в своих мыслях, словно у меня вырвали сердце.

Меня вывел из оцепенения детский плач. Бони кричал, захлебываясь слезами. Я бросился к нему.

— Бони, не плачь. Папа здесь, все хорошо — я подбежал к кроватке, где он барахтался. Я оставил его там, пока искал пальто для Ёльджина… Я оставил Бони….

Щечки Бони покраснели, губы дрожали, в уголках рта блестели капельки молока. Я вытер их большим пальцем и взял его на руки, прижимая к себе.

— Прости, ты испугался… — я гладил его по спинке.

Бони всхлипывал, сжимая кулачки, словно чувствовал чье-то отсутствие. Он плакал так отчаянно, как давно уже не плакал.

Он схватился за мою рубашку, и я увидел, как что-то красное капает из его кулачка. Почувствовал сладкий запах.

Что это…?

— Тише, Бони, тише — я осторожно разжал его маленький кулачок. На ладошке была раздавлена красная ягода.

Клубника. Конечно же, это Ёльджин дал ему ягоду. Как когда-то дарил мне цветы…

— …

Я помыл Бони ручки теплой водой, смывая красный сок.

Я смотрел на воду, утекающую в раковину.

Он ушел.

И белый мир, и лед, и Ёльджин, утешавший меня после пощечины, и эта красная клубника…

Все…

Все исчезло. И я сделал все это своими руками.

— Вам невкусно?

Неожиданный голос вырвал меня из задумчивости.

— А…

Кусок кальмара упал с моих палочек.

— В последнее время у вас совсем нет аппетита — обеспокоенно сказала медсестра. Я бездумно смотрел на растекшийся красный соус.

Я снова задумался. Мой любимый кальмар, а я почти ничего не съел, словно потерял рассудок.

— Может, у вас температура?

— Нет, все в порядке… — я смущенно опустил глаза. Схватил салфетку и вытер стол. Соус успел оставить красное пятно.

— После родов часто поднимается температура и падает иммунитет — успокаивала меня медсестра. Я закусил губу.

— Спасибо.

Если бы я действительно заболел, может, так было бы даже лучше. Я не понимал, что со мной происходит. Я не болел, у меня не было проблем с желудком, но я чувствовал себя так, словно моя душа покинула тело.

Я попытался съесть еще немного, но не смог. Обычно острый кальмар казался мне безвкусным.

— У меня нет аппетита — я наконец положил палочки.

В чем дело? Я медленно огляделся. Странно, все как всегда.

Солнечный свет, льющийся из окна, комфортная температура, от которой щечки Бони порозовели, запах молока от одеяла.

Ничего не изменилось, но почему я чувствую такую пустоту?

Даже за едой я невольно смотрю на противоположную сторону стола. Мне кажется, что вот-вот кто-то отодвинет стул и сядет напротив меня. Набросится на еду, как голодный пес, быстро опустошит тарелки…

Когда я моюсь, мне кажется, что сквозь пар проступают знакомые черты лица…

На кухне, в ванной, у кроватки…

Везде, словно кто-то наблюдает за мной. Словно вот-вот появится в окне.

Я схожу с ума.

Я сошел с ума.

***

Сегодня мой обычно спокойный малыш долго капризничал перед сном. Просился на ручки, требовал ласки, хотел, чтобы я был рядом.

Время летело незаметно, пока я носил его на руках, укачивал, успокаивал…Дни проносились так быстро.

В тихой комнате я, обессиленный, опустился в кресло-качалку. Бони, наконец, заснул у меня на руках. Я медленно покачивался, поглаживая его по спине.

Тик-так, тик-так. Стрелки часов отмеряли время. Время, которое текло неумолимо, даже когда я сидел, как бездушное тело, уставившись в одну точку.

Это была простая жизнь. Дни, полностью посвященные Бони, заканчивающиеся общей усталостью и сном.

Дверь бесшумно открылась. Мои веки уже начали слипаться…

В затуманенном зрении возникла темная фигура. Я вздрогнул. Ёльджин…. Улыбка сама собой появилась на моем лице. Как ты…

— Эй, ты что тут делаешь?

Но это был не низкий, рокочущий голос Ёльджина. Это был высокий, резкий голос.

— А…?

Высокий хвост качнулся, и острые глаза впились в меня.

— Ты еще не готов? Ты что, решил, что это твой дом? Идиот!

Это была… Хиджу.

— Пока Ёльджина нет — надо бежать!

— Бежать… — я лихорадочно пытался осознать ее слова. Бони зашевелился у меня на руках, просыпаясь, и я резко пришел в себя.

— Да… надо идти…

Что я здесь делаю? Ради чего я все это затеял? Почему я еще не собрал вещи? Я чувствовал себя полным ничтожеством.

— Нуна, посмотри за ребенком, пожалуйста….

— Ну и как я, по-твоему, должна за ним смотреть?! — ворчала Хиджу, неуклюже придерживая Бони одной рукой.

Я оставил ее и подошел к шкафу. Достал из дальнего угла чемодан и начал складывать вещи.

Вещи… точнее, вещи Бони. Бутылочки, любимые игрушки, одежду, пеленки… Я торопился, пытаясь убежать от преследующих меня мыслей.

Вдруг я замер.

Среди моих светлых вещей висело черное пальто. Большое, длинное, теплое.

Пальто Ёльджина. Мои руки застыли.

Я медленно поднес пальто к лицу и вдохнул. Знакомый запах… тот самый запах, который я думал, что забыл…

В кармане что-то было.

Что это? Кошелек? Я раньше не замечал его. Осторожно запустил руку в карман.

Там лежал смятый белый пакет. От него пахло жареными каштанами. Я и так знал, что внутри, даже не заглядывая.

Жаренные каштаны.

<Почему тебе захотелось этой ерунды? Не позорься.>

Я вспомнил, как однажды холодной зимней ночью обмолвился, что хочу каштанов. И как Ёльджин, несмотря на снег, пошел и купил их мне.

<Ты такой сентиментальный.>

Он принес мне теплые каштаны, согревая их в руках…

Горячие, сладкие каштаны… его руки, чистившие их для меня… его улыбка…

Воспоминания нахлынули на меня. Я зажмурился.

Не надо было смотреть… надо было выбросить или сжечь.

Я дрожал, сжимая пальто в руках.

— Ублюдок…

Он купил их…

Он принес их с собой, но не смог отдать мне….

Внутри все рушилось.

Я сдерживался изо всех сил…

Веки жгло, слезы подступали к горлу.

— Черт! Ты чего так долго?! — я готов был разрыдаться.

Но за моей спиной была Хиджу и мой ребенок, которого я должен защищать.

— Ты издеваешься?! Можно же купить новые!

— Подожди, — я спрятал лицо, чтобы Хиджу не увидела моих слез.

— Стой, придурок!

Я выбежал, не слушая ее криков. Крепко сжимая пальто в руках.

— Ха… ха… — мое дыхание превращалось в облачка пара. Я шел по снегу, оставляя глубокие следы.

И тут я заметил их - большие следы, похожие на лапы зверя, оставленные кое-где на снегу. Левый след был глубже.

Передо мной возникла картина его хромающей фигуры.

Ёльджин… ты ушел…

Тебя больше нет рядом… Всё так, как я хотел…

Я сам прогнал тебя…

Несмотря на твою больную ногу… несмотря на ледяной ветер… я умолял тебя уйти…

Я продолжал идти по следам.

Зачем я вышел? Сжечь пальто? Выбросить его? Я не знал, чего хочу, куда иду и просто шёл.

Наконец, я добрался до того места. До места, где были ты и ребёнок.

И подо мной открылся вид на огромный лес, раскинувшийся внизу отвесной скалы. Белый снег мягко укрывал землю, подо льдом едва текла река, птицы, сбившись в кучку, дрожали на ветвях деревьев.

Так вот что ты хотел показать это Бони. У тебя тоже был свой мир, который ты хотел показать ему.

И это я всё отнял у тебя.

Я стоял, словно потеряв всё на свете…

Поднялся ветер. И всё внутри меня перевернулось.

Топ-топ, топ-топ, топ-топ, топ-топ.

Позади послышались шаги. Шаги, безжалостно топчущие выпавший снег. Они звучали так бессердечно и жестоко, что сразу же напомнили мне о ком-то.

Неужели Кан Ёльджин?

Я быстро обернулся.

— Что ты творишь, придурок?! — рявкнула сестра и швырнула чемодан.

— Уф...

Боль пронзила живот, чемодан с грохотом упал на землю. Передо мной стояла сестра, лицо искажено яростью. Я поспешно начал собирать вещи. Запихивал одежду, даже не стряхнув с неё снег. Когда я закончил, сестра кивнула.

— Эй, прекрати валять дурака и пошли. Нам пора ехать.

— Теперь отдай мне Бони.

Я подошел ближе, чтобы забрать ребенка. Когда я приблизился к сестре, её тонкая рука схватила меня за воротник и резко притянула к себе.

— Эй, ты.

Её взгляд пронзил меня, и я невольно спрятал за спину пальто, которое держал в руке. То самое пальто, которое я не осмелился ни выбросить, ни положить в чемодан.

— Что за чертовщина тут воняет?

Сестра шумно втянула воздух, её нос чутко уловил запах.

— Неужели Кан Ёльджин приходил?

Обоняние альфы невозможно было обмануть. Я искусно избегал её взгляд.

— О чем ты говоришь?

— Тогда что это? Эта одежда провоняла этим чертовым ублюдком!

— Я её взял. Подумал, что она может понадобиться Бони. — Я попытался незаметно отвернуться, принимая ребенка, но…

— Ты что, с ума сошел?

Она резко развернула меня за плечо, её горячее дыхание опалило мое лицо. Крепко сжав мой воротник, она четко произнесла:

— Ты же его бросил, Чон Хиджэ. Придурок.

Облачко белого пара окутало мое лицо и рассеялось. В её безумных глазах отразилось мое собственное лицо. Размытое, трусливое.

— Ты же отправил его в ад. На верную смерть, чтобы он задохнулся и сгнил, чтобы он не мог глотнуть ни воды, ни воздуха.

Какое у меня сейчас выражение лица? Страх? Поэтому сестра так на меня давит?

Она вбила последний гвоздь. Острый и страшный, как кол.

— Ты хочешь, чтобы твой ребенок стал беглецом? — прорычала она, сунув мне Бони в руки. Каждое слово было как отравленная стрела. — Хочешь, чтобы он всю жизнь прятался от Кан Ёльджина? Сейчас или никогда. Ты больше не сможешь отсюда выбраться. Никогда. Даже после смерти, — её голос преследовал меня, словно злой дух.

— Этого не может быть...

— Пошли, — выдавил я, словно подталкиваемый неведомой силой.

— Пошли, — повторила сестра. — Пока этот ублюдок не вернулся.

Я поплелся за ней, волоча ноги. Длинные следы тянулись за мной. Почему дорога к машине казалась такой тяжелой? Я колебался снова и снова, хотя выбора у меня не было.

— Быстро садись!

Шаг за шагом, с трудом передвигая ноги, я наконец добрался до машины.

Бах!

Дверь захлопнулась. Передо мной все потемнело. Постепенно лес начал удаляться. Бункер, скрывавший меня, исчезал из виду.

Машина мчалась по грязной, заснеженной дороге. Ветер завывал, мы с трудом спускались с горы, скользя по обледенелой дороге.

Глядя на мокрую, грязную дорогу, я погрузился в свои мысли. Полностью поглощенный ими.

— Черт, мы опаздываем!

Снег таял, превращаясь в слякоть, а с неба падали новые хлопья. Дорожные условия были ужасными. Из-за пробок мы могли опоздать на самолет. Сестра, сжав кулаки, яростно сигналила.

— Это все из-за тебя, тормоз! Мы теперь в полной заднице!

— Я знаю, что виноват, только, пожалуйста…

Ребенок же слышит…

Я закрыл уши Бони, умоляя сестру говорить потише.

— Блять!

В конце концов, сестра схватила сирену, лежавшую рядом, и установила её на крышу машины.

Бип-бип!

Пронзительный звук резал слух. Окружающие машины начали съезжать на обочину, пряча фары.

Перед нами, словно воды Красного моря, расступилась дорога. Сестра вдавила педаль газа и начала вклиниваться в поток машин.

— Это же незаконно! — воскликнул я, пока мы пробирались вперед.

— Какая разница?! — рявкнула сестра. — Мы все равно уезжаем отсюда!

И с ревом сирены мы понеслись по дороге, как безумные. Я крепко прижал к себе Бони и машинально посмотрел в окно.

Что-то на противоположной стороне дороги привлекло мое внимание. Несколько грузовиков остановились прямо посреди дороги, а первый из них, протаранив ограждение, вылетел на нашу сторону.

— Вот же ублюдки! Создают пробки, когда каждая секунда на счету!

Дорога была забита машинами, но наша машина, словно по волшебству, быстро проскочила место аварии.

Сестра вдавила педаль газа, и машина набрала скорость. В окне мелькали машины, сгрудившиеся, как груда мусора.

— Ого… — пробормотал я.

— Вот это разгромило, — заметила сестра.

Внезапно мой взгляд зацепился за что-то, зажатое между грузовиками. Это была большая машина, сплющенная, как лягушка под колесами.

— Ох…

Зрелище было ужасающим. Я представил себе людей, которые, возможно, были внутри… Меня передернуло. Я еще крепче прижал к себе Бони и вцепился в ручку над головой.

— Н-нуна, пожалуйста, поосторожнее! С нами ребенок!

— А ты заткнись и сиди спокойно! Не мешай!

Дорога до аэропорта казалась бесконечной. Даже когда мы въехали в город, сестра продолжала безжалостно прокладывать себе путь сквозь плотный поток машин.

— Все, по сторонам! — кричала сестра, резко выворачивая руль. Машину трясло и подбрасывало. В конце концов, тормоза почти отказали, и мы въехали в аэропорт, словно скользя по льду.

— Живо вылезай! Опоздаем на самолет!

Я в панике выскочил из машины. Таща за собой чемодан, я вошел в здание аэропорта.

Огромное пространство словно придавило меня своей тяжестью.

Яркий свет бил сверху, ослепляя меня. В уши хлынул поток звуков. Бормотание, крики…

— Мама, нам пора! Идем скорее!

— Ты взвесил багаж?

— Папа, какой сувенир мне привезешь?

У меня голова шла кругом. Я не мог сделать ни шагу. Откуда взялись все эти люди?

Я застыл среди толпы, не в силах слиться с этим потоком людей, которые текли неизвестно откуда и неизвестно куда. Я натянул на пухлые щечки Бони шапку с ушками, чтобы защитить его от всего этого.

— Куда, куда нам идти? Куда делась сестра?

— Сюда!

Я обернулся. Среди людей, словно кузнечик, скакала сестра. Сдвинув солнцезащитные очки на лоб, она яростно махала мне рукой. В другой руке она держала билеты.

— Ах, да… Она же пошла регистрироваться.

— Чего застыл?! Иди сюда, болван! — Её пронзительный голос резанул мне слух. Я наконец пришел в себя и бросился к ней.

Я спешил к сестре, когда услышал доносящийся откуда-то механический звук.

Мельком взглянув наверх, я увидел висящий над головой сестры телевизор. Похоже, звук шел оттуда. Но мне было не до этого, я слишком спешил.

— Сегодня вечером в 7 часов микроавтобус с тремя полицейскими и подозреваемым Кан… перевернулся на обледенелой дороге… Двое пассажиров погибли…

Мне нужно было попасть на самолет, что бы ни происходило вокруг.

Но почему-то эти слова зацепили меня.

— Боже, какой ужасный снегопад сегодня. Так жалко…

— Какой кошмар… Из-за этого мерзавца…

Обрывки разговоров прохожих вонзались мне в уши, и я замер на месте.

Мой взгляд был прикован к огромному экрану, на котором транслировались новости. На экране показывали машину с разбитым капотом, из которой валил белый пар. Низкий голос диктора звучал, как механический.

— А…

Я оцепенел, не отрывая глаз от экрана. В размытой картинке мелькали машины скорой помощи и полиции.

Санитары заносили в машину носилки, накрытые белой простыней.

И тут…

Из-под белой простыни выскользнула рука. На запястье блестел серебристый предмет. Это были часы.

Обрывки слов, словно осколки, вонзались мне в мозг.

…Полицейские… Кан… микроавтобус… обледенелая дорога… погибли…

Смерть.

От этого слова у меня похолодело в груди. Казалось, земля уходит из-под ног.

Неужели я все правильно понял?

Я бросился вперед, словно спасаясь бегством, или, наоборот, бросаясь навстречу опасности. Я протискивался сквозь толпу.

— Эй, Чон Хиджэ! Ты куда?! — раздался позади рев сестры.

Но меня было не остановить. Крепко прижав к себе ребенка, я рванул вперед.

В голове стучала одна мысль: я должен туда попасть. Я бежал, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, но в то же время задавался вопросом: зачем я это делаю? Я что, сумасшедший? Сейчас или никогда. Возможно, это мой последний шанс. Шанс окончательно порвать с тобой.

На улице стояла длинная очередь такси. Я подбежал к первой попавшейся машине, распахнул заднюю дверь и залез внутрь.

— Б-быстрее… в больницу «Новая жизнь»! — задыхаясь, проговорил я.

Машина рванула с места. Только откинувшись на спинку сиденья, я почувствовал, как меня покидают силы.

В боковом зеркале мелькнула фигура разгневанной сестры. Я упустил свой шанс.

И все же я ехал к тебе.

Сейчас или никогда.

Кан Ёльджин, мне казалось, что я больше никогда тебя не увижу. Весь мир словно кричал мне: беги к нему!

Неужели это было наше последнее «прощай»? Твой взгляд, обращенный ко мне? Неужели… это все?

— У-у-у… — Я невольно сжал Бони в объятиях, и он захныкал. Я покачал его, успокаивая, и посмотрел в окно.

Только сейчас я начал замечать окружающий мир.

Бум, бум, бум…

Мое сердце бешено колотилось.

Кан Ёльджин, Кан Ёльджин… Неужели ты умер?

Если ты еще жив, если это не конец… Я хочу увидеть тебя еще раз. Только один раз.

Я потерял счет времени. Оно то тянулось, как резина, то пролетало мгновенно.

Каждая секунда, как острие ножа, была направлена в меня.

Тук, тук…

Казалось, мое сердце обливается кровью. Иначе откуда этот жар?

Я путался в ногах, спотыкался, меня толкали спешащие люди.

— К-куда идти? — бормотал я, словно потерявшийся ребенок, следуя за толпой.

И наконец…

— С-скорая…

Я увидел табличку «Скорая помощь». Огромная дверь, словно стена, преграждала мне путь. Чувство безысходности, как грозовая туча, накрыло меня. Прижимая к себе спящего Бони, я огляделся по сторонам.

И тут… Вдали послышался шум.

— Пропустите! Скорая!

Санитары катили каталку. — Ви-и-и… — Колеса скользили по полу.

— Каковы показатели?

— Давление 100 на 60, падает. Насыщение кислородом 85, поддерживаем вентиляцию легких.

Я бросился к каталке. Вцепившись в холодный металлический поручень, я умоляюще спрашивал:

— Ёльджин? Это Кан Ёльджин?! — Мой голос дрожал.

Но никто не отвечал. Они проходили мимо, словно я был невидимкой.

— Вам здесь нельзя! Прочь!

— Скажите, кто пострадал?!

Меня оттолкнули, я потерял равновесие. Прежде чем упасть, я успел сгруппироваться и приземлился на спину.

— Ух…

Толпа рассеялась. Двери скорой помощи захлопнулись. Я мельком увидел, что происходит внутри.

— А-а-а! — раздался чей-то душераздирающий крик. — Быстро, проверьте показатели! — кричали врачи.

Я дрожал, словно эти звуки были непреодолимой стеной.

Неужели Кан Ёльджин там?

За закрытой дверью все еще было шумно. Ёльджин… Я медленно, шаг за шагом, приблизился к двери.

Двери распахнулись, и я вошел.

Голова закружилась, словно я падал в пропасть. Я сделал два шага, и тут…

Мой взгляд упал на человека, у которого половина головы была размозжена, и кровь текла ручьем.

— Доктор, я не вижу! Я не вижу одним глазом! — кричал он, разрывая горло.

Я отвернулся, но этот ужасный образ уже запечатлелся в моей памяти. Рядом висела порванная гоночная куртка. В такую погоду мотоцикл…

Этот ужас заставил меня дрожать, зубы стучали.

Меня охватил леденящий страх.

С трудом сглотнув, я пытался успокоиться.

— В-все хорошо… — Он не так просто умрет.

Но куда ни глянь — всюду кошмар. У кого-то вывернута рука, у кого-то содрана кожа на спине…

— Х-х…

Стоны и крики, словно звериный вой, смешивались в этом помещении.

Только попав сюда, я осознал, в какую бездну я столкнул его.

Я… подделал улики. Я боялся, что ты, как всегда, вывернешься и останешься безнаказанным. Что ты будешь стоять у меня за спиной, готовый вонзить нож мне в спину.

И поэтому…

Я купил такой же нож, какой был у нас дома, и пока ты спал, обмазал рукоять твоими отпечатками пальцев. А потом подкупил полицейского, как делал ты. Свиная кровь на лезвии станет уликой. Я позабочусь об этом.

Когда в новостях сообщили о ноже, как об орудии убийства, все сразу поверили. Никому не было дела до того, чья кровь на нем — человеческая или свиная.

Важно было лишь то, что ты — подонок. Что молодой успешный предприниматель на самом деле безжалостный убийца. И то, что его жертвой стал депутат парламента, стало для всех отличной темой для сплетен.

Я рыл для тебя яму все глубже и глубже. Чтобы ты, как бы ни старался, какими бы крепкими ни были твои когти, не смог выбраться наверх, туда, где я.

Я затоптал тебя в грязи.

Ты барахтался там, внизу… Передо мной стоял твой жалкий образ.

Я медленно осматривал палату скорой помощи, скользя взглядом по ужасающим картинам.

И наконец…

Мой взгляд остановился на кровати у противоположной стены. Медленно, словно невидимая рука тянула меня за собой, я подошел ближе.

…Там, под белой простыней, лежал кто-то. И…

Мой взгляд приковала рука, свисающая с кровати, как у мертвеца. Крупная, массивная рука.

На запястье были часы.

Я сразу узнал их. Хоть они и были разбиты, словно от удара молнии, но фирменный логотип на дорогом серебряном корпусе остался. Это были часы моего отца.

Которые он подарил своему верному псу Ёльджину.

— Неужели? — прошептал я. — Неужели это ты, Кан Ёльджин?

Это правда ты? Ты лежишь здесь, как мертвый? Неужели это ты, Ёльджин, тот, кто не отвечает на мои вопросы?!

Я схватил его за руку и впился взглядом в часы. Дизайн был точно такой же, как у часов отца, но таких часов было выпущено всего три экземпляра. Почему они здесь?

В руке, которую я держал, не было никакой силы. Она была как у мертвеца. Ни капли жизни. Я не чувствовал твоего запаха. Того самого едкого запаха, который всегда исходил от тебя. Твой запах всегда был таким сильным, что я чувствовал его за километр…

— Ублюдок!

Вставай!

Вставай же! — Я тряс его, кричал. Тело под простыней безвольно покачивалось.

— Зачем ты пришел ко мне тогда?!

Я тряс его, словно пытаясь оживить, вырвать из глубокого сна.

— Почему ты не умер тогда?!..

Лучше бы ты сбежал!

Но он не реагировал на мои крики и мольбы. Его пристальный взгляд, всегда направленный на меня, исчез.

В ушах звенели слова сестры:

<Ты бросил его, Чон Хиджэ. Придурок.>

Каждое слово врезалось мне в память.

<Ты же отправил его в ад. На верную смерть, чтобы он задохнулся и сгнил, чтобы он не мог глотнуть ни воды, ни воздуха.>

— Я знаю, — шептал я. — Я знаю…

Мои руки дрожали. Язык и губы не слушались, я чуть не откусил себе кончик языка.

— Это я… сделал это… — Я знал это лучше всех. — Но… но ведь все могло быть иначе…

Мои глаза жгло, словно кто-то полоснул меня ножом по носу.

— Я все равно… надеялся… что ты… не умрешь… Что ты не умрешь в одиночестве…

Слезы подступали к горлу, душили меня.

— Ублюдок, вернись…

Вернись, прошу тебя, вернись! Не уходи!

Каталку повезли прочь.

— Вам нельзя здесь находиться!

Медсестра подбежала и попыталась оттащить меня.

— Вставай же! — Я уткнулся лицом в руку Ёльджина. Горячие слезы капали на его кожу.

— Ублюдок, чертов ублюдок! Ты всегда делал все по-своему! Всегда! — всхлипывал я, не сдерживая слез, соплей, слюны.

И тут… — БАМ! — раздался звук, словно кто-то ударил кулаком по стеклянной двери. Все в палате обернулись на звук.

Но я не мог оторваться от кровати Ёльджина и просто продолжал рыдать, уткнувшись в его руку.

Слезы текли ручьем.

— Ты говорил, что будешь преследовать меня даже после смерти… — прошептал я, и слезы вновь хлынули из глаз.

Бони, услышав мои рыдания, тоже заплакал. Я не мог успокоить его. Медсестра, видя это, забрала ребенка и стала его утешать.

— Это я разрушил твою жизнь? — Я бил кулаком по бедру Ёльджина. — Нет, ублюдок! Это ты разрушил мою жизнь! — кричал я. — Так что живи! Живи же!

И в этот момент…

Меня сбило с ног. Мощная сила обрушилась на меня сзади.

— К-кто?.. — Горячая жидкость застилала мне глаза. Сквозь пелену слез я видел лишь расплывчатый темный силуэт.

Задыхаясь, я вдохнул, и вместе с воздухом в легкие проник…

…Знакомый запах. Запах Ёльджина.

— Ё-ёль…джин?

В ответ на мой шепот меня обняли еще крепче. Даже без слов я понял, что это ты. Мы дышали в унисон, делились теплом, и я чувствовал, как жизнь пульсирует в соприкасающихся телах.

— Почему ты?.. — Я не мог поверить, что это происходит. Как? Почему ты здесь?

Я задыхался, сердце бешено колотилось в груди.

Жгло, словно от ожога. Это мог быть только ты, Ёльджин, никто другой.

— А…

Меня легко оттолкнули. И я увидел лицо.

— Ты… правда Ёльджин? Почему? — Я не верил своим глазам. Может, это галлюцинация? Может, нужно откинуть простыню? Мне не хотелось этого делать, я был слишком напуган…

— Почему? Ты хотел, чтобы я жил?

Я был в полной растерянности. Как такое возможно? Я думал, ты мертв… А ты стоишь передо мной… Почему твое лицо все в крови?

— Что это? Что все это значит? — дрожащей рукой я прикоснулся к его щеке, липкой от крови. Я пытался стереть кровь, но она не стиралась.

Кан Ёльджин схватил меня за плечи и притянул к себе. Я оказался в его объятиях, таких знакомых…

Истекая кровью, он излучал невероятную жизненную силу. Но его сердцебиение, мощное, как насос, казалось, вот-вот остановится, как догорающая свеча.

— Я думал, ты снова убежишь, — прошептал он мне на ухо. Я не видел его лица, не видел его глаз. Он бормотал что-то себе под нос, словно пьяный. — Ты пришел ко мне?

— Нужно… нужно обработать твои раны. Тебе больно…

— Почему? Ты думал, я умер? Хотел убедиться своими глазами?

Да, я хотел убедиться. Я хотел увидеть тебя живым. Я ощупывал Ёльджина, проверяя, жив ли он, снова и снова.

И тут я почувствовал на себе его взгляд. Кан Ёльджин смотрел на меня, не отрываясь.

— Ты хотел, чтобы я жил?! — Его крик, полный боли и отчаяния, заставил меня вздрогнуть. В этом крике-вопросе было больше ярости, чем боли. И, прости меня, но в твоей тревоге я почувствовал облегчение. Твои глаза, твой голос, твой запах… Это был ты. Кан Ёльджин. Ты жив. Странное ликование, пугающая радость пронзила меня.

— Кан Ёльджин…

— Чон Хиджэ!

Он снова крикнул, и по его лбу что-то потекло. Один глаз рефлекторно закрылся. Кровь стекала по виску, по веку, по острому подбородку.

Истекая кровью, он неотрывно смотрел на меня.

— Тебе сейчас не до этого! У тебя кровь! — дрожащими руками я схватил его за лицо. Кровь текла по переносице. Тревога сжимала мне сердце.

— Нужно… нужно остановить кровь!..

Я бросился к нему, капли пота с моего лба падали на его лицо. Медсестра, которая, видимо, вбежала в палату вслед за Ёльджином, тоже была в ужасе.

— Вам нужно срочно обработать рану!

Она пыталась оттащить Кан Ёльджина за руку, но он был словно вкопанный, не сводя с меня глаз.

— Вы можете умереть от потери крови! — закричала она. У меня душа ушла в пятки.

— Нужно остановить кровь!

— Блять, я же спрашиваю! Ты хотел, чтобы я жил?!

Он прокричал это так отчаянно, что я замолчал. Медсестра продолжала уговаривать его обратиться к врачу, но он смотрел только на меня.

— Ты хоть раз хотел, чтобы я был рядом? — Его голос был хриплым, слова звучали как мольба. — Скажи, что ты пришел за мной…

Его большая рука коснулась моего лица, и я почувствовал запах крови.

— Прошу тебя… — Он смотрел на меня так, будто готов был упасть передо мной на колени. — Скажи, что хоть раз хотел этого…

— Уйди… — Я оттолкнул его. Его тело обжигало меня, как раскаленная лава. — Черт тебя дери, иди и обработай раны! Ты хочешь умереть?!

Я изо всех сил оттолкнул его, и Кан Ёльджин… Кан Ёльджин пошатнулся. Его могучее тело покачнулось.

Я был в шоке. Обычно он был непоколебим, как скала. А сейчас, истекая кровью, он стоял передо мной, хромая на левую ногу, готовый вот-вот упасть в обморок.

Он не отрывал от меня глаз, и каждое его слово звучало, как выплюнутая с кровью мольба.

— Ты сбежал, а теперь примчался, потому что испугался, что я умру.

У него закружилась голова, он покачнулся и снова посмотрел на меня, словно боясь упустить меня из виду. Он даже тряхнул головой, как мокрая собака.

И вдруг его огромное тело рухнуло на меня. Я подхватил его. Он тяжело придавил меня своим весом.

— Приди в себя, придурок…

— Блять, неужели я вижу сны перед смертью? Ангел? Почему ты не дашь мне спокойно умереть?

Он бредил, его тело сотрясала дрожь.

— Убить тебя тоже не могу. Блять. Давай умрем вместе…

Его большие руки сомкнулись на моей шее.

— Кха…

Он дрожал, казалось, вот-вот сожмет пальцы и сломает мне шею. Но вместо этого он прижался лицом к моей шее. Я чувствовал его горячее дыхание. Он словно пытался вдохнуть мой запах каждой порой своего тела.

— Ха…

Он закатил глаза. В его взгляде было какое-то безумие. Я понял, что он может умереть прямо сейчас.

Я должен был что-то сделать. Я должен был принять тот факт, что Ёльджин не будет меня слушать.

Я осторожно разлепил губы.

— Я… я…

Да, я собирался сбежать от тебя. Я думал, что если сяду в самолет, то смогу навсегда повернуться к тебе спиной.

— Я не смог, — выпалил я, задыхаясь. — Я не смог оставить тебя… — Я вернулся, словно побитая собака, в вырытую мной же яму.

Слезы застилали мне глаза, щеки жгло.

— Если бы ты умер… — Я всхлипывал, задыхаясь. — …ты был бы совсем один даже после смерти.

В одинокие ночи, когда тоска становится невыносимой мы всегда были друг у друга. А если и меня не будет…

— Ты был бы так одинок…

Я плакал, не понимая, жалею ли я о своем решении, ненавижу ли тебя, или это просто жгучая тоска по тебе. Слезы застилали мне глаза, и вдруг стало совсем темно.

— Хиджэ… — Кан Ёльджин прижал меня к себе.

Я почувствовал его сильный запах.

— Блять, Хиджэ. — Его голос дрожал. Казалось, он сдерживал рыдания, но больше не мог.

— Мне все еще снятся сны где ты ничего не знаешь и все хорошо. Говоришь мне, что любишь меня с такой жуткой красивой улыбкой… — Он снова умолял меня, а я, словно загнанная в угол крыса, тяжело дышал. — Так скажи мне, что это не сон…

Неужели ты до сих пор не понимаешь?

— Это не сон, — прошептал я. — Это не сон…

У меня словно камень с души упал. Я сглотнул, пытаясь справиться с волнением.

— Да, это не сон. Я здесь, и ты здесь, — сказал я, чувствуя, как его запах заполняет мои легкие. — Так что давай, иди и обработай раны.

Я обнял его за руку и потянул за собой. Он послушно двинулся с места, словно только я мог им управлять. Он шел за мной, как верный пес за своим хозяином.

— Извините. Пожалуйста, позаботьтесь о нём.

Медсестра, нервно топтавшаяся позади, нерешительно подошла.

Я прижал его руку к себе, и он затих. Медсестра быстро и ловко начала обрабатывать рану.

Чик-чик.

Она срезала волосы вокруг раны, чтобы они не попали внутрь.

Ёльджин не шелохнулся, пока она промывала и дезинфицировала рану. Разрез оказался довольно глубоким. Вид зияющей раны и алой плоти под кожей был невыносим.

— Ох…

Я прикрыл его глаза, чтобы он не видел этого, шепча, что все страхи позади, что теперь все будет хорошо. Я уже хотел отвернуться, но…

— Уф… — Могучая рука схватила меня за плечо. Боль была такой сильной, что я застонал. Мне казалось, что моя ключица вот-вот сломается.

— Что, черт возьми…

Он развернул меня к себе. Его взгляд прожигал меня насквозь.

— …ты опять собираешься сбежать, сделав из меня идиота?

— …

Что ты видишь? Неужели ты видишь что-то другое? Мы же здесь, вместе.

В его широко раскрытых глазах читались недоверие, страх и мольба. Он смотрел на меня так, словно боялся, что я исчезну, как дым, стоит ему только моргнуть.

Он был рядом со мной, но все еще не мог избавиться от своей тревоги.

Что мне делать? Как заставить тебя поверить мне?

Мой взгляд упал на рулон бинта, лежащий на столике. Я схватил его и, размотав, начал обматывать им его мощную руку.

— Дорогой, что ты делаешь? Неужели ты думаешь, что если свяжешь меня, это что-то решит? — проворчал он, нахмурившись.

Он попытался напрячь мышцы, словно дикий зверь, готовый вырваться на свободу.

— Думаешь, я буду спокойно сидеть связанным?

— А ты попробуй, — ответил я и, продев свою руку через петлю капельницы, крепко привязал его руку к своей. Он удивленно распахнул глаза.

Я затянул узел так туго, что наши запястья покраснели.

— Теперь доволен?

Он скривил губы, глядя на связанные руки.

— …Блять.

Его глаза, казалось, были краснее обычного. Он сжал мою руку так сильно, что я вскрикнул от боли.

— Ох…

Я взял его руку в свою. Горячую, крепкую. Ту самую руку, которая раньше так нежно касалась меня.

Я не держал ее так давно.

Сердце затрепетало оттого, что он рядом. Неужели я когда-нибудь испытывал такую радость от его присутствия?

— Я не убегу, — сказал я, закусив губу. Кан Ёльджин прижался лицом к моей руке, словно она была частью его самого.

— Хиджэ… Хиджэ… — Он повторял мое имя хриплым, срывающимся голосом. Я опустил глаза, не в силах вынести эту мольбу. — Хиджэ, я умру без тебя.

Я чувствовал на себе его взгляд. Жгучий, но такой знакомый.

Он всегда смотрел на меня так. С мольбой, с вожделением, а иногда — с ненавистью, словно хотел избавиться от меня, как от надоедливой болячки.

— Да, я знаю, — сказал я.

Затем помедлив, нерешительно коснулся его щеки.

— Теперь все будет хорошо, — прошептал я медсестре.

Как только моя рука коснулась его лица, Кан Ёльджин успокоился.

Рана, похожая на след от топора, начала затягиваться. Он даже улыбнулся, когда медсестра накладывала швы, словно не чувствовал боли. Да, он определенно улыбался.

На его голове остался тонкий, похожий на паутину, шрам.

— Готово, — сказала медсестра, и я наконец смог выдохнуть.

Все кончено, все позади. Мои ладони вспотели, но Кан Ёльджин не отпускал мою руку, сжимая ее все крепче.

— Все кончено, — прошептал я, успокаивая его и себя. Меня охватило чувство облегчения, все тело расслабилось.

Кан Ёльджин потерся носом о мою руку, словно ища утешения и успокоения. Его дыхание стало ровным и спокойным.

***

Первое, что сделал Ёльджин после обработки раны, — подошел к зеркалу. Увидев свое отражение, он застыл в ужасе.

— Черт, что это…

Несколько пуговиц на его рубашке были оторваны, обнажая грудь, ремень почти расстегнут, едва держался на бедрах. Его обычно аккуратно уложенные назад волосы были неровно обрезаны вокруг раны. Глаза покраснели от лопнувших сосудов, а на подбородке пробивалась щетина.

— Выгляжу как бомж… — пробормотал он, схватил рубашку за ворот и с силой оторвал оставшиеся пуговицы. Рубашка распахнулась, обнажая его мощную грудь и торс.

С раздраженным вздохом он выдернул рубашку из брюк и, скомкав, швырнул в мусорное ведро, которое с грохотом упало на пол.

— Что ты делаешь? — Я подошел к нему, отложив бутылочку с молоком, которую давал ребенку. — Ты забыл, что ты пациент? Тебе нужен покой! Ложись и поспи, ты выглядишь так, будто вот-вот упадешь замертво.

— Кто тут умирает? Я что, выгляжу слабым? — Он ухмыльнулся, и эта ухмылка показалась мне вульгарной. Ёльджин схватил машинку для стрижки волос и, включив ее, начал брить себе голову. — Не хватало еще, чтобы Чон Хиджэ видел меня таким. Выгляжу ужасно, — продолжал он, быстро орудуя машинкой.

Темные пряди волос падали на пол. Я молча наблюдал за ним. Вскоре он закончил стричься и, погладив себя по голове, повернулся ко мне.

— Чон Хиджэ, ты даже ребёнка родил, а всё равно такой красивый — Он усмехнулся, и я закусил губу. Ёльджин приблизил свое лицо к моему и с издевкой произнес: — Вот почему я так волнуюсь.

Он ухмыльнулся, и я потерял дар речи. Я давно не видел его с такой короткой стрижкой, и это почему-то напомнило мне школьные годы.

Сейчас, с этой стрижкой, Кан Ёльджин выглядел совсем юным.

Что-то сжалось у меня в груди.

Веки горели, грудь словно распирало изнутри. Я опустил глаза и сжал руки в кулаки.

Мне было тяжело.

Чувства переполняли меня и тяжелым грузом давили на грудь. Горячая волна негодования поднималась во мне, грозясь вырваться наружу.

Я изо всех сил пытался сдержаться, сглатывая комок в горле, но это было так трудно, что мне пришлось зажать рот рукой.

***

Кан Ёльджин решил пока остаться в отдельной палате. Роскошная VIP-палата, похожая на номер люкс в отеле.

Мы поставили в палате детскую кроватку, застелили ее мягким одеялом из 100% хлопка и уложили туда Бони.

— Агу-агу, — раздался звонкий детский смех. Кан Ёльджин держал над кроваткой мобиль и медленно покачивал его.

— Кто это? Р-р-р, тигр, это тигр, — рычал он, и Бони, смеясь, дрыгал пухлыми ножками и ручками.

В кроватке мелькала маленькая головка, покрытая мягким пушком, словно у цыпленка.

В маленьком окошке на массивной двери мелькали тени. Это были полицейские.

За дверью они стояли на страже двадцать четыре часа в сутки, а здесь, внутри, царило спокойствие, словно все тревоги улетучились прочь.

Я никак не мог поверить, что это тепло исходит от него, от Кан Ёльджина. Я сжал в руке его темно-синюю рубашку.

Эта рубашка, словно одеяло, укрывала меня. На ней были пятна крови, которые не отстирывались, сколько я ни пытался. И все же она согревала меня.

…Я смотрел в зеркало. Вернее, на широкую спину, отражавшуюся в нем.

Коротко стриженные волосы, мускулистая спина, сильные руки, нежно обнимающие хрупкое тельце. Я не мог ему помешать.

— Ам, съем тебя… О, а ручки-то сами тянутся, — Бони сжал кулачок и ткнул им Ёльджину в рот. Тот рассмеялся, и Бони тоже засмеялся в ответ, радостно и счастливо.

Кан Ёльджин укачивал его несколько минут, тихонько напевая. Бони, прижавшись к нему, спокойно дышал, сжимая в крошечном кулачке его рубашку.

Вскоре он уснул, тихонько посапывая. Его ручка разжалась и упала. Ёльджин еще долго стоял, глядя на него с нежностью.

Он осторожно положил малыша в кроватку и попытался высвободить свою рубашку, но безуспешно. Даже во сне Бони почувствовал что-то и снова схватил его за одежду. Кан Ёльджин, словно пойманный за шиворот, забавно посмотрел на меня.

— Ну и силач, — усмехнулся он и, словно сдавшись, расстегнул пуговицы на рубашке. Сняв ее, он аккуратно накрыл ею малыша, склонившись над кроваткой.

Именно в этот момент я увидел все отчетливо: синяки и царапины, усеявшие его мускулистые руки.

Обнажив предплечье, он нежно поцеловал Бони в щеку. Раздался тихий чмок.

Это был совсем другой поцелуй, не тот грубый, страстный поцелуй, которым он одаривал меня. Это был нежный, успокаивающий поцелуй, полный любви и заботы.

Эта сцена была настолько мирной, что я невольно замер, раскрыв рот. Одна мысль пронзила мой разум:

«Пусть этот момент длится вечно».

Пусть время остановится, и не будет больше тревог и боли. Но тут же я вздрогнул, испугавшись собственного желания.

— Ах…

Первое, что я услышал, был звук тиканья часов. Время шло своим чередом.

«Я что, с ума сошел? Как можно остановить время?» — я растерянно сжал в руке уже ненужную рубашку.

— Эй, — раздался сзади его хрипловатый голос, и он потянул меня за руку.

Не успел я опомниться, как оказался у него на коленях.

— Чего так смотришь? У меня что-то на лице?

Когда он приблизился, я почувствовал тепло его груди у себя за спиной. Он улыбнулся и ущипнул меня за нос. «Меня поймали», — подумал я и зажмурился.

— Ты и малыш так похожи, — сказал он. — Такие же круглые глаза и маленький носик, который так и хочется укусить. Просто одно лицо! Кто бы мог подумать, что ты его родишь?

Его горячее тело прижималось ко мне, я чувствовал его запах, проникающий в каждую клеточку моего тела. Я не мог пошевелиться.

— Прекрати, у меня нос отвалится, — пробормотал я, отталкивая его локтем.

— Посмотри на меня. Чего ты глаза прячешь? — он начал тереться носом о мою щеку, как кот, выпрашивающий ласку. — Я что, такой страшный?

Он усмехнулся и потерся носом о мое плечо. Хотя он не касался чувствительных мест, я чувствовал щекотку, которую не мог вынести. Это было странно.

— Черт, если у тебя дыра в голове, вылечи ее, а не ходи так, — проворчал я, хмурясь.

— Вот ты и посмотрел на меня, — его грубое лицо заполнило все мое поле зрения.

— Ты что, совсем…?! — начал я, но он меня перебил.

Наши взгляды встретились. Те самые глаза, которых я так избегал. Его длинные глаза прищурились, а уголки губ приподнялись в улыбке.

— Я что, такой уродливый? — его надбровные дуги угрожающе выпирали, а темные глаза горели хищным блеском. У меня запылали уши.

— Ты всегда пялился на мое лицо.

Я фыркнул. Что за чушь он несет? Как будто я вообще смотрю на его лицо! Или все-таки смотрю? Может, поэтому я не могу отвести взгляд?

— А этого… Сону или как его там… за что ты полюбил? У него же лицо как асфальтом укатанное, — я резко оттолкнул Кан Ёльджина. Мне нужно было оторваться от тепла его тела, иначе я совсем потеряю голову. Я поспешил к Бони.

Обычно он просыпался от малейшего шороха, но сейчас крепко спал, тихонько посапывая и покачивая своим круглым животиком.

В руке он все еще сжимал рубашку Ёльджина, прижимая ее к щеке. Пуговицы были оторваны, и рубашка выглядела жалко. Я тихонько вздохнул.

Малыш так сладко спал. Я поправил одеяло, прикрыв его маленький носик.

Ёльджин молчал. Я чувствовал его взгляд на себе и на Бони.

— Поцелуй меня, и все пройдет, — сказал он.

— Ты лучше закрой рот и поешь, — ответил я, поглаживая Бони по животику.

В этот момент рука Ёльджина легла на мое запястье. На этот раз он не сжимал его. Я медленно повернулся к нему.

— Как можно есть с закрытым ртом?

Он сидел на кровати, перед ним стоял поднос с едой, которую он, по его же словам, терпеть не мог.

— Даже собака это есть не станет, — проворчал Кан Ёльджин. Его лоб был перевязан бинтом. Рана была глубокой. Врач сказал, что, скорее всего, останется шрам. Надолго.

— Нужно хорошо питаться, чтобы… — я хотел сказать, что ему нужно хорошо питаться, чтобы рана зажила. Но Ёльджин крепко сжал мою руку, и я промолчал.

— Так, наверное, вкуснее, — он, не отпуская моей руки, зачерпнул ложкой немного супа и скривился. — Черт, ну и жизнь у меня.

Он усмехнулся, а я молча смотрел, как он сделал еще пару глотков.

— А почему ты гарнир не ешь? — наконец спросил я.

— Как я могу есть палочками, когда держу тебя за руку?

Он поднял нашу сцепленные руки. Якобы ему неудобно. Хотя это он схватил мою руку, а не я его.

— Покорми меня, — нагло заявил он, кивнув на поднос.

Я посмотрел на еду: маринованные ростки сои, жареные анчоусы, сушеные ломтики редьки и… яичный рулет.

Я долго смотрел на аппетитный, румяный рулет.

Тот рулет, который я приготовил тогда… я так и не смог ему его дать.

Если я и сейчас упущу этот момент, не буду ли я потом жалеть об этом?

Сколько еще я буду прокручивать этот момент в голове?

Я стиснул зубы и взял палочки. Подцепив пухлый рулетик, я положил его на ложку Ёльджина.

— Что это…? — его ложка замерла в воздухе. Он медленно поднял на меня глаза. Прежде чем наши взгляды встретились, я отвел свой, уставившись на поднос.

— Ты решил тут прописаться? Ешь давай, тебе нужно поправиться, — буркнул я.

Кан Ёльджин крепче сжал мою руку и быстро закинул ложку в рот, энергично жуя. Уголки его губ поползли вверх.

— Слушай, а мы с тобой сейчас прямо как настоящая супружеская пара, не находишь?

Супружеская пара… Да, мы были парой. Не просто слова на бумаге, а настоящие, пылающие страстью супруги.

— С тобой, Чон Хиджэ, прямо как в медовый месяц.

Мы были друг для друга топливом. Ты поджигал меня, а я разгорался, пылая ярким пламенем.

Где остановится этот пожар? Где найдет пристанище наше пламя? Рассеется ли оно белым дымом? Или останется с нами, приняв какую-то форму?

Я… я не хотел об этом думать. Я просто хотел что-то сделать для тебя, сидящего сейчас передо мной. Что угодно.

— Ешь давай, — сказал я.

— Дай мне анчоусов, — попросил он.

Я положил ему на ложку анчоусы и ростки сои, которые лежали дальше всего от него.

Кан Ёльджин, огромный и неуклюжий на больничной койке, двигал челюстью, которая казалась еще более мужественной из-за резких черт подчеркиваемых повязкой. Он ухмыльнулся, и у него на щеках появились ямочки.

— Я тебе так нравлюсь?

— Перестань нести чушь и ешь. Тебе нужно… — я хотел сказать, что ему нужно принимать лекарства. Но не успел.

Стук в дверь прервал меня.

Короткий, но властный стук, а затем низкий мужской голос произнес: «Кан Ёльджин». В этом голосе чувствовалась непререкаемая сила закона.

Полиция. Они пришли за Кан Ёльджином.

Я не разговаривал с ними, но сразу понял, кто это.

Тревожно взглянув на Ёльджина, я увидел, как застыло его лицо. Вихрь смятения внутри меня закрутился с новой силой.

Он провел большой рукой по густым бровям, пытаясь скрыть ледяной взгляд. Я крепко сжал палочки, но это не помогло справиться с нарастающим беспокойством.

— Твою мать, даже собакам не мешают есть, — Кан Ёльджин бросил ложку на поднос. Она со звоном упала на пол.

Когда он встал с кровати, раздался неприятный скрип.

— Подожди… — я схватил его за руку. — Ты так… так и уйдешь? — Он не доел. Он должен был съесть хотя бы три таких порции, чтобы наесться.

Это же такая мелочь. Почему нельзя подождать, пока он доест?

— Кан Ёльджин, если вы не откроете, мы войдем.

— Ладно, ублюдки, — прорычал Ёльджин сквозь зубы. Он взял меня за подбородок. Я беззвучно открывал и закрывал рот, не в силах произнести ни слова.

— Я скоро вернусь. Не хмурься.

Большая рука, обхватившая мою, исчезла. Я… я не удержал его. Я видел широкую спину, удаляющуюся от меня, видел, как Ёльджин схватился за дверную ручку.

Мой взгляд метался по его спине, словно лодка, потерявшая управление в бушующем море. Я не хотел отпускать его одного за эту дверь.

Там, за дверью, ему будет тяжело и одиноко. Там его ждёт страх и смятение.

— Кан Ёльджин… — прошептал я.

«Не уходи».

Эти слова застряли у меня в горле, царапая острыми краями язык. «Не уходи». Кем я себя возомнил?

Ёльджин, словно почувствовав мой отчаянный зов, обернулся.

— Съешь хотя бы это перед уходом, — дрожащей рукой я протянул ему таблетки.

Он без слов открыл рот и, не запивая водой, слизнул лекарство с моей ладони. Мой взгляд жадно ловил каждое его движение.

— Не смотри, — ухмыльнулся он, прежде чем открыть дверь. — Перестань на меня смотреть. Я с ума схожу.

Но эти слова, наоборот, заставили меня сделать шаг вперёд. Словно повинуясь силе притяжения, я подошёл к нему вплотную и остановился, глядя ему в глаза.

Моя рука, сжатая в кулак, дрожала. Я сдерживал себя из последних сил, чтобы не обнять его, не умолять остаться.

Я стоял перед ним, но не мог до него дотронуться.

— Хиджэ, что с твоим лицом? Чувствуешь себя виноватым? Ты всего лишь сделал то, что должен был.

И в этот раз ты притянул меня к себе. Когда трусливый я сжался от страха, ты снова протянул мне руку.

Ты прижался своим лбом к моему, словно пытаясь унять мою тревогу.

— Я бы сделал то же самое, — прошептал ты. Твой голос, и без того хриплый от сигарет, звучал теперь зловеще. — Я бы поймал такого ублюдка, как я, разорвал на части и выбросил в море. Чтобы никто не нашёл.

Ты медленно провёл языком по губам, словно делился со мной каким-то тайным знанием.

— Но посмотри на меня, — вкрадчиво произнёс ты. — Я в полном порядке. Ты ни в чём не виноват. Виноват тот, кто не вынес этого.

Эти слова, грубые и неуклюжие, тем не менее, утешали меня, притягивали к тебе.

— Посмотри. Что бы ты ни сделал, я цел и невредим, — ты выпятил бицепс, демонстрируя свою силу, и ухмыльнулся. — Так что делай, что хочешь. Даже если ты пошлёшь меня на смерть, я останусь рядом.

Эти слова вонзились в меня, проникли глубже, чем любой острый нож.

— Улыбнись. Дай своему мужу сил.

Я неуверенно попытался улыбнуться, хотел дать тебе сил, но мои губы словно парализовало. Я не мог ими пошевелить. Ты хотел, чтобы я дал тебе сил, не прикасаясь к тебе.

Наверное, у меня было жалкое выражение лица: печальные глаза и неестественно поднятые уголки губ.

— Я… я пытался улыбнуться, — пробормотал я.

Но тебе и этого было достаточно. Ты посмотрел на меня с нежностью, словно моя жалкая попытка улыбнуться наполнила тебя силой.

— Я скоро вернусь, — ты провёл большим пальцем по моим губам и скрылся за дверью.

Тишина. В палате воцарилась гнетущая тишина. Мир и покой, царившие здесь мгновение назад, исчезли без следа, словно дым. Всего один человек ушёл, но вместе с ним исчезло всё тепло.

Кан Ёльджин исчез. Растворился, как дым. Словно его и не было. Осознание этого больно кольнуло меня в сердце.

Я рванул на себя дверную ручку. Но дверь не поддалась. Она была заперта. Я бросился на дверь всем телом, но она оставалась неподвижной.

— Открой! — закричал я, задыхаясь. Мне показалось, что Ёльджин держит её с другой стороны. — Кан Ёльджин! Открой!

Я снова ударил по двери, но безрезультатно. Я вспомнил выражение лица Кан Ёльджина.

Точнее, его печальные глаза. Ты не хотел показывать мне свою слабость.

Я разжал кулак и опустил руку.

До меня доносился приглушённый гул голосов. Обвинения в твой адрес, поток грязи, который открыл я…

Ты, весь в ранах, закрываешь мне глаза и прячешь меня за своей спиной.

Кан Ёльджин…

Что же ты будешь делать?

Сын убийцы совершил убийство. Грязная кровь никуда не денется. Люди разорвут тебя на части. Сколько же ран ты получишь, защищая меня от камней, которые летят в меня?

Я закусил губу.

Я должен прорваться через эту дверь. Я должен быть рядом с тобой.

Ты хочешь спрятать меня, защитить, твоя сила и воля непоколебимы. Но ты не сможешь сломить мою упрямость.

Я подошёл к стоявшему у стены стулу, схватил его и со всей силы ударил об дверь.

Бах! Бах!

С первого раза ничего не произошло. На третий удар дверь лишь немного задрожала.

Бум! Бах!

— Что ты делаешь, Чон Хиджэ?! — раздался твой крик. — Ты повредишь руки! Прекрати!

— Открой! Открой немедленно! Пока я не разбил эту дверь головой! — крикнул я в ответ.

Три, четыре, пять…

Дверь продолжала лишь слегка подрагивать, а стул в моих руках превратился в груду обломков. Я отбросил его и бросился на дверь всем телом.

Бах! Бах! Бах!

Я был в каком-то исступлении, готовый пробить эту дверь головой.

Внезапно, когда я уже почти достиг цели, дверь распахнулась наружу, и я, потеряв равновесие, упал на пол.

— Уф… — простонал я.

На меня устремились десятки глаз.

На мгновение в коридоре воцарилась ледяная тишина. Полицейские стояли стеной, сдерживая натиск репортёров. За ними возвышался Кан Ёльджин. Все они смотрели на меня.

Хрупкую тишину нарушил щелчок фотоаппарата. Вспышка.

Щёлк! Щёлк! Щёлк!…

Меня ослепило. Непрерывный треск затворов бил по барабанным перепонкам. Я, всё ещё лежа на полу в нелепой позе, пробормотал:

— Я готов дать показания.

Я больше не оставлю тебя одного. Теперь я буду защищать тебя.

Перед толпой журналистов и полицейских я сделал громкое заявление. Я согласен дать показания. Но сейчас я слишком слаб, поэтому явлюсь через два дня.

У меня было всего два дня. За это время я должен был что-то придумать.

Как вытащить Кан Ёльджина из этой ситуации? Я ломал голову, и в итоге у меня возник один вопрос.

…Почему?

Почему именно в тот день?

Ты вынашивал план мести почти десять лет.

Почему именно тогда?

Ты ударил его ножом. Кровь должна была разлететься по всей ванной. Утопить умирающего отца в ванне… Это так не похоже на тебя.

Ёльджин, которого я знаю, более жесток и расчётлив. Он бы разработал идеальный план, не оставляющий места для случайностей. Ему не нужно было бы подделывать документы, просить кого-то о помощи. Он бы всё сделал чисто, не оставив ни малейшего следа.

Да, это было совсем не в твоём стиле. Это был не Ёльджин. Что-то здесь не так.

Чтобы восстановить упущенные фрагменты памяти, я отправился на сеанс гипноза.

И вот что я узнал…

— Ха… — я тяжело дышал, приходя в себя после сеанса гипноза. По спине стекал липкий пот.

Воспоминания, насильно вытащенные на поверхность, всё ещё стояли у меня перед глазами.

…Ёльджин с ножом в руке. Мой отец, истекающий кровью. Нож на полу. Леденящий холод металла на моих пальцах.

— Это был сон… сон?

Я потёр лицо руками. Горячая, влажная, липкая кожа… Это не могло быть сном. Я чувствовал прикосновения. Осознание этого немного успокоило меня. Я медленно опустил дрожащие руки.

— Что же делать?

Все мои воспоминания были уликами против Ёльджина. Они были совершенно бесполезны.

Неужели я ничем не могу тебе помочь?

Тук-тук, — раздался стук в дверь.

Я медленно повернул голову. В стеклянной двери виднелась тёмная фигура. Я сглотнул и ответил:

— Войдите.

Дверь со скрипом отворилась. В комнату вошёл психиатр в белом халате. В руке он держал какие-то бумаги. Он вздохнул и спросил:

— Что будем делать?

Я посмотрел на документы в его руке. Результаты сеанса. Там было записано всё, что я говорил под гипнозом. Всё, что могло быть использовано против Ёльджина.

Если это станет известно…

Одна мысль об этом приводила меня в ужас. Это будет необратимо.

— Уничтожьте их, — сказал я. — Пожалуйста, уничтожьте их, — выдохнул я, словно рыба, выброшенная на берег.

Я умолял его. Я буквально у него выпрашивал.

— Пожалуйста, сожгите всё дотла. Чтобы не осталось ни единой буквы. Чтобы никто никогда не смог это прочитать. Ах…

Внезапно меня охватило беспокойство. А вдруг он выбросит их в мусор, а кто-то найдёт и прочитает? А вдруг кто-то соберёт разорванные кусочки, как пазл…

— Нет, нет, отдайте их мне, — я выхватил бумаги из рук врача, скомкал их и сунул в карман пальто.

Я должен уничтожить их сам. Чтобы никто не увидел. Чтобы они исчезли навсегда. Врач повернулся, чтобы уйти. Я остановил его.

— Доктор… — прошептал я дрожащими губами.

— Да, слушаю вас.

— Неужели нет никакого способа? Чтобы вспомнить всё? Я хочу вспомнить абсолютно всё.

— Этого никто не знает, — ответил он, прокашлявшись. — Иногда воспоминания возвращаются сами собой в самый неожиданный момент.

Я схватился за бедро. Врач поправил очки и продолжил, словно робот, повторяющий заученный текст:

— Во время прогулки, в туалете, во время чистки зубов…

Это… слишком беззаботно. У меня нет времени ждать, сложа руки.

— Бывает, что память возвращается после сильного потрясения, — добавил врач.

Сильное потрясение…

Я обдумывал его слова. Сильное потрясение… А что тогда было всё то, что я пережил до этого?

***

По дороге домой кровь стыла в моих жилах. Передо мной снова и снова всплывали картины того дня. Отвратительные, ужасные…

— О, вы уже вернулись? Говорили, что уходите по делам… — встретила меня домработница. Бони, сидевший у неё на руках, потянулся ко мне, но я прошёл мимо.

Сначала мне нужно было избавиться от того, что я прятал в кармане.

Я быстро зашагал по коридору. Мне нужно было место, где я мог бы побыть один.

Я заперся в ванной и достал скомканные бумаги.

Эти проклятые воспоминания. Бесполезный мусор. Почему я вспомнил именно это?

Я разорвал листы на мелкие кусочки и бросил их в унитаз.

— Ха…

Я нажал на кнопку смыва. Вода закружилась в воронке, увлекая за собой обрывки бумаги. Только когда они исчезли, я почувствовал, как подкашиваются ноги. Я съехал по стене и сел на холодный кафель.

Я сжал виски. Голова раскалывалась. Я пытался выудить из глубин памяти хоть что-то ещё. Что-то важное. Что-то, что могло бы помочь Кан Ёльджину.

— Ах…

Голова болела так сильно, словно вот-вот расколется надвое. Что же скрывается в тумане моей памяти? Неужели это всё? А что, если то, что я забыл, ещё хуже? Что, если это погубит Ёльджина?

Меня охватили бессилие и отчаяние. Я не мог подняться на ноги.

— Нет, — я не мог так просто сдаться. Мне нужно было что-то делать. Я протянул руку назад, нащупывая что-то в пустоте. Внезапно мои пальцы коснулись холодной поверхности. Я обернулся. Это была ванна.

— А…

Точно. Почему я сразу об этом не подумал? Слова врача эхом отозвались у меня в голове.

Сильное потрясение…

Я ухватился за край ванны и с трудом поднялся. Наклонился, дотянулся до крана и повернул его.

Ш-ш-ш, — зашумела вода, наполняя ванну.

Я ступил в горячую воду.

Вода быстро поднималась. Сначала до щиколоток, потом до колен, затем до шеи…

Горячий пар окутал меня. Промокшая одежда липла к телу. Я изо всех сил держался на ногах.

Казалось, что-то вот-вот всплывёт в памяти. Ещё немного, ещё чуть-чуть…

Вода переливалась через край ванны. Нет, ещё рано. Голос внутри подгонял меня.

Я… я…

— Уф…

Я расслабил мышцы и соскользнул под воду. Вода сомкнулась надо мной.

— Угх…

Горло сдавило. Мне не хватало воздуха, но я зажал нос пальцами.

Нет, нужно держаться.

Дыхание перехватывало, в носу жгло, глаза щипало, сердце бешено колотилось. Ещё немного, и я вспомню. Ещё чуть-чуть!

Я отчаянно боролся, цепляясь за жизнь.

Внезапно я услышал какой-то гул. Мне не послышалось. Иначе почему вода в ванне заколыхалась, а вся ванная комната задрожала?

— Чёрт!

Раздался яростный крик, и чья-то рука схватила меня за грудки. Меня вытащили из воды.

— Кх-кх-кх…

Из всех отверстий моего тела хлынула вода. Я жадно глотал воздух. Меня трясло от кашля, казалось, что я вот-вот задохнусь.

— Ты опять пытался сдохнуть?!

В затуманенном зрении возник разъярённый Ёльджин. Он дрожал отгнева.

— Ёль… Ёльджин!

— Отвечай! — он кричал, раздираемый обидой и болью. — Ты хотел умереть, да?! Ну же, скажи что-нибудь!

— Ёльджин…

Ёльджин… Ёльджин… Я обнял его за шею. Его тепло согревало моё холодное, промокшее тело. Как всегда.

— Обними меня, скажи, что у меня всё получится. Ради меня… — прошептал я. — …И ради тебя.

Он оттолкнул меня.

— Думаешь, я буду постоянно ходить за тобой по пятам? — его ледяной взгляд пронзал меня насквозь. — Может, мне вообще дышать за тебя? Хочешь, чтобы я тебя к себе привязал? Уверен, что не задохнёшься?

Он говорил резко и грубо. Его грудь тяжело вздымалась. Я схватил его за рубашку.

— Ёльджин, Ёльджин, я… — я пытался объяснить, но он не слушал. — Я не хотел оставлять тебя и ребёнка…

— И ты думаешь, я тебе поверю? Ты, чёрт возьми, врёшь на каждом шагу!

Он схватил меня за подбородок. Его пальцы, хоть и дрожали, казались мне огромными и пугающими.

— Нет, правда, правда… — я замотал головой.

Капли воды брызнули с моих мокрых волос.

— Я был на сеансе гипноза… — медленно произнёс я, поднимая на него взгляд. — Я подумал, что вдруг что-то вспомню.

— Что ты…?!

— Я хотел помочь тебе.

Капля воды, дрожавшая на моих ресницах, сорвалась вниз.

— Но я ничего не вспомнил, — сказал я с горечью в голосе. Ёльджин смотрел на меня, не отрывая взгляда.

— Я подумал, что если полежу в ванне… вдруг что-то вспомнится…

Мой отец умер в этой ванне.

Капля воды с волос упала мне на щеку, словно слеза.

Как я выгляжу в твоих глазах? Наверное, жалким и ничтожным. Ты наверняка не можешь поверить, что я, столкнувший тебя в эту бездну, теперь веду себя так.

Я заявил журналистам, что готов дать показания, но при этом ничего не могу вспомнить.

Всё, что я говорил под гипнозом, оказалось бессмыслицей… Бред, который врач записал, пока я был в полусонном состоянии. Эти записи должны были отправиться в унитаз.

Возможно, я слишком усложняю. Нужно просто спросить у тебя.

— Скажи мне, — я схватил Ёльджина за руку и притянул к себе. — Кан Ёльджин, — прошептал я так тихо, чтобы никто, кроме него, не услышал.

Мой голос был едва различим, словно падение капель воды с потолка.

— Ты же всё помнишь, да?

Я оглядел ванную комнату, проверяя, не подслушивает ли нас кто-нибудь. Внимательно осмотрел окно, словно одержимый паранойей.

Убедившись, что мы одни, я приблизился к Ёльджину. Ближе к правде, которую он скрывал. К правде, которую я забыл.

Почему ты молчал, когда тебя допрашивал следователь? Почему не сказал, что это не ты, что это ошибка? Почему не солгал, что был пьян и ничего не помнишь?

— Если это ты его убил, скажи мне честно, — я сжал его руку.

Мы найдём выход, найдём лазейку.

— Ну же, Ёльджин…

Он молчал. Просто смотрел на меня.

— Даже если это был ты… или не ты… я хочу вытащить тебя оттуда. Я не хочу оставлять тебя одного в таком месте…

Произнеся эти слова, я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Получается, я уговаривал Кан Ёльджина, который, возможно, убил моего отца.

— А…?

Его глаза были чёрными, как ночная бездна. Я видел в них своё отражение.

Да, Ёльджин. Я — твоя бездна. Я всегда был на самом дне твоей души. Значит, я и есть твоя слабость.

Почему ты не защищался? Когда нашли нож с кровью, ты просто молча смотрел… Ты не кричал, не бушевал, как обычно…

Я сам всё объяснил полиции. Сказал, что это кухонный нож.

— Скажи хоть что-нибудь! Почему ты молчишь? Обычно ты болтаешь без умолку!

И тут я вспомнил, когда ты замолкаешь.

Ты замолкаешь, когда дело касается меня.

Так было и раньше.

Ты, всегда преданный моему отцу, впервые осмелился ему перечить, когда он ударил меня за столом. Ты схватил его за руку и сказал, чтобы он прекратил. Той ночью тебя избили до полусмерти.

Ты словно защищал меня, выходя за рамки дозволенного, пряча меня за своей спиной.

Почему мне кажется, что сейчас всё повторяется…?

Если ты молчишь, значит…

— Неужели… — прошептал я, чувствуя, как холодеет сердце. — …Это я убил?

После этих слов наступила мёртвая тишина. Лишь капли воды разбивались о холодную плитку, нарушая безмолвие.

Значит, Кан Ёльджин…

Я застыл. Он смотрел на меня с таким выражением лица, словно увидел чудовище.

Это был ответ.

— Значит, это ощущение… — я шевелил пересохшими губами, пальцы нервно подёргивались. — Когда я был под гипнозом… я чувствовал в руке холодную рукоять ножа.

Я помнил это острое, холодное, твёрдое ощущение. Нож был в моей руке.

Тогда я страстно чего-то желал. Не видел и не слышал ничего вокруг. Просто шёл куда-то, одержимый одной целью.

Меня пугала эта одержимость, я дрожал от ужаса. Что это было за чувство?

Неужели… неужели я хотел убить своего отца?

— Ты… ты хотел взять вину на себя…?!

— Эй!

Он схватил меня за грудки и поднял в воздух. В отличие от моего слабого прикосновения, его хватка была железной.

— Ты с ума сошел?! — в его глазах пылал гнев. Я слышал, как он скрежещет зубами. — Замолчи! Или я заткну тебе рот!

Кан Ёльджин кричал на меня, но я не мог остановиться. Задыхаясь, я продолжал говорить, не в силах справиться с пугающей мыслью, которая поднималась во мне, как тёмная волна.

— Мне приснился странный сон под гипнозом…

— Замолчи! — прорычал Кан Ёльджин, и я вздрогнул. Мне стало холодно. Холодно, страшно, жутко…

— Это я… Это я сделал? — прошептал я. — Поэтому ты… ты…

Ёльджин схватил меня за запястье и начал трясти перед моим лицом.

— Видишь? — спросил он. — Чем ты мог это сделать?

Его сильная челюсть дрожала от гнева.

— Художник хренов… Кисточку держать можешь, и всё, — выплюнул он, не в силах сдержать ярость.

Он провёл рукой по коротким волосам, потёр уши, плечи, вытер рот.

— Это я сделал. Понял? — он сжал мой подбородок и, цедя сквозь зубы, повторил: — Это я зарезал твоего отца.

Но…

Но находясь так близко к нему, я понял…

Ты, который никогда ничего не боялся, ты, который жил одним днём… для тебя гнев — это страх.

Я стал твоим страхом, Ёльджин.

Страх меняет людей. Меняет самым неожиданным образом. Из-за меня изменился и Кан Ёльджин. Жестокий и холодный, он превратился в жалкого труса.

Это я его подтолкнул. Это я виноват.

— Ёльджин…? — в его глазах всё ещё горел гнев, но я чувствовал, что он пытается понять меня. — Ты не должен быть со мной.

Если я останусь рядом с тобой, всё это повторится.

Не защищай меня. Отрежь меня от себя, как гниющую рану, пока ты сам не сгнил заживо.

— Ты должен бросить меня, чтобы выжить, — я умолял его избавиться от меня, чтобы на месте раны выросла новая кожа, чтобы что-то новое защитило его обнажённое нутро.

— Ты должен это сделать ради своей жизни.

Дрожащими руками я коснулся его щеки. Мой большой палец попал в длинный шрам.

Его коротко стриженные волосы, глубоко посаженные глаза, полные страстного желания, дрожащие уголки губ, которые не могли скрыть его истинные чувства…

…Да, эти уголки губ. Когда они поднимаются вверх, мне становится больно.

Мне было больно, горько, тоскливо. Сердце сжималось от щемящей тоски.

— Прости, я был глупцом и снова… снова… Тебе не стоило так жить, — я жалел о времени, молодости, жизни, которые он потратил на меня. Может быть, если бы он женился на Юнхе, как хотел мой отец, он был бы менее несчастен. Если бы в его жизни не было места для меня, если бы он не обращал на меня внимания… Если бы я был для него никем…

— Если бы ты женился на той женщине… — но он не дал мне договорить, закрыв рот рукой.

— Замолчи, прошу тебя, — он сжал мой подбородок. — Ты с ума сошел? Совсем рехнулся?

Я пытался что-то сказать, но его горячая ладонь прилипла к моим губам.

— Прости, — прошептал я. — Прости меня, Ёльджин. — Я… я…

Я беззвучно шевелил губами, тёрся о его ладонь.

— Я твой муж, чёрт возьми! Сколько раз тебе ещё повторять?! Ты совсем дурак?! — рявкнул он. — Замолчи! Если хочешь знать, кто твой муж, я буду повторять это хоть тысячу раз!

Его грудь вздымалась, как у разъярённого зверя. От него исходило обжигающее тепло.

А потом…

— …Замолчи, — прошептал я, касаясь губами его ладони. В полной тишине я произносил слова, словно выписывая их на его руке.

Он медленно убрал руку и посмотрел на меня с недоверием. Он смотрел так, словно впервые увидел небо. Словно любовался чем-то прекрасным, ослепительным.

Ёльджин взял меня за подбородок.

— Скажи это.

— …Поэтому я не могу быть рядом с тобой.

— Нет, не это, — простонал он и притянул меня к себе. Он уткнулся носом в мой лоб, вдохнул мой запах, потёрся щекой о висок, обдал горячим дыханием мою шею. — Прошу тебя, скажи это сам.

В его глазах поднималась волна. Огромная волна, которая вот-вот накроет меня.

Трусливый я, наверное, сбежал бы. Но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что ты всегда бежал ко мне. И страх, который я испытывал, теперь обрёл смысл.

Я наконец-то увидел тебя. Ты так долго ждал меня, трусливого.

И я наконец-то отдался этой высокой волне.

— Я люблю тебя, Ёльджин, — произнёс я.

Прости, моя первая любовь, Ёльджин.

Ты был для меня огнём. Таким горячим, что я не мог к тебе прикоснуться. Каждый раз, когда вспыхивало пламя, на мне оставались ожоги. И я думал, что это больно.

Я думал, что растущее пламя сожжёт всё вокруг, и меня тоже.

Но теперь я понимаю. Ты был огнём, который освещал мою жизнь. Ты был теплом, которое согревало моё одиночество. Ты не оставлял дыры в моём сердце, ты заполнял их.

— …Ещё, ещё раз скажи, — умолял ты, и я, как собака Павлова, плакал, готовый дать тебе всё, что ты хочешь, в обмен на сладкий мир, который ты мне дарил. Мне казалось, что я никогда не пресыщусь этой сладостью.

— Хиджэ, прошу тебя…

Ёльджин, даже если бы ты хотел меня убить, я всё равно проиграл бы своей любви к тебе. Она была слишком сильной, слишком жгучей. Я не мог ей сопротивляться.

— …Я же сказал, что люблю тебя.

И как только я это произнёс, волна в твоих глазах перехлестнула через край, и по твоим щекам покатились слёзы. Я следил за горячими дорожками на твоей коже.

И… Мы одновременно потянулись друг к другу, я взял тебя за подбородок, ты обхватил моё лицо, и наши губы жадно слились в поцелуе.

— Ммм…

Ты навалился на меня всем своим тяжёлым, горячим телом.

Раздавались влажные звуки поцелуев.

— Ах, ммм, ах…

Стоны, похожие на рычание зверя, наполняли ванную комнату. Ёльджин жадно целовал меня, словно хотел проглотить целиком.

— А, ах…

Он рычал, терзал мой язык, покусывал губы и дёсны, скользил по внутренней стороне щеки, и от удовольствия вздрагивал всем своим мощным телом.

Я пытался отвечать на его поцелуй, но это было невозможно.

— Медленнее…

Влажный, скользкий, толстый язык гладил мою нижнюю губу, а сильные руки сжимали мои ягодицы так, словно хотели раздавить.

— Ох…

Моё тело было почти согнуто пополам, прижато к стене. Огромное тело Ёльджина навалилось на меня, он уткнулся носом в мою шею и жадно вдыхал мой запах.

— Хиджэ, Хиджэ, чёрт!

Он стянул с меня мокрые брюки. Ткань липла к коже, но Ёльджин, словно обезумевший, сорвал их с меня.

Резким движением он стянул мои трусы и уставился на обнажившееся отверстие.

— Ты намок?

Я закусил губу. Я был настолько возбуждён, что жидкость стекала по моим бёдрам, оставляя липкие следы.

— Намок, спрашиваю, блять…

Ёльджин словно обезумел, будто несколько дней, нет, недель ничего не ел. С горящими глазами он торопливо расстегнул ремень. Раздался металлический щелчок, затем — расстегнулась молния. И вот, толстый ствол, вырвавшись на свободу, уперся мне в живот.

Темно-красный член, показавшийся из жестких волос на лобке, дернулся вверх под собственной тяжестью, из головки выступила капля смазки, и он снова тяжело опустился.

Я сглотнул.

— Ты… ты сразу вставишь? — спросил я, чувствуя, как внутри всё плавится от желания. Я обхватил его мощные бедра своими ногами. В голове была только одна мысль — желание слиться с ним воедино.

Я обнял его за шею и притянул к себе. Ёльджин качнул бедрами, и я почувствовал, как его огромная головка уперлась в мой вход.

— Ах!

Невероятное давление. Мои пальцы на ногах поджались, я запрокинул голову и издал тихий, резкий стон.

— Аххх!

— Черт, ты же уже рожал, — пробормотал Ёльджин, морщась от напряжения. — Почему здесь всё ещё так тесно? Надо будет тебя научить мастурбировать. Расслабься, ну же? Расслабься, милый.

Представляя, как его огромный член заполняет меня, растягивает мои стенки, я почувствовал, как закружилась голова. Хотелось сбросить с себя все оковы и отдаться первобытным инстинктам.

Я жадно ловил воздух, словно вернулся в тот день, когда впервые увидел тебя.

Неужели я с самого начала хотел этого? Я не знаю. Всё, что я помню, — это то, как мой взгляд постоянно притягивался к тебе. Да, ты был моей первой любовью с того самого момента.

— Смотри на меня! Не отвлекайся!

И затем остались только животные стоны, которые эхом разносились по влажным стенам ванной комнаты.

Толстый член быстро и грубо входил в заполненное смазкой отверстие. Влажные звуки отдавались эхом от кафельных стен.

— А, аа, а, хны…

Он толкался всё сильнее и сильнее.

— Подожди, прошу, подожди немного! Ах, пожалуйста, мне тесно, тяжело… — я схватился за живот. Я не только чувствовал, но и через кожу ощущал его большую головку внутри себя. Всё тело горело, словно меня окатили кипятком.

— Ёль… Ёльджин!

Каждый толчок отдавался в моём животе, и я чувствовал, как из меня вытекает жидкость. Она брызгала на мои бедра и ягодицы.

— Подожди, подожди, пожалуйста, а… аа!

Мне казалось, что я вот-вот умру. От удушья, от боли, от переизбытка ощущений. Словно он вбивал свой член не в мой живот, а прямо в мозг.

Ёльджин безжалостно тащил меня за собой в пучину жестокого, непристойного удовольствия.

— Ну как? Потрясающе, правда?

Нет, это был не полёт. Скорее, падение с огромной высоты…

Это было похоже на падение в бездонную пропасть. Страшно, захватывающе, разрушительно.

Огромный член, размером с лошадиный, терзал мои стенки. Он стонал от удовольствия, издавая хриплые звуки.

— У, ых, уххх!

Я тоже не молчал. Мне было так жаль расставаться с этим толстым членом внутри, что мои внутренности пытались удержать его.

— А, черт, как же ты горяч, Хиджэ, а? Ах… — он довольно простонал и потёр большим пальцем мой член.

— Аааа!

Моё тело, доведённое до предела, задрожало, как раненная бабочка.

Так нельзя, мой живот сейчас лопнет, хватит, хватит, хватит. Нет, не останавливайся, прошу, обними меня…

Я сам не понимал, что говорю. Я просто тянул руки, умоляя обнять меня, поддержать меня в этом мире, полном тревоги.

Но вместо этого он схватил меня за волосы и заставил посмотреть на себя.

— Хак, хак… Смотри на меня, смотри на меня, Хиджэ.

Он смотрел прямо на меня. И сейчас, когда я понял, что эти ужасные глаза — моё спасение, я был безумно рад видеть перед собой Ёльджина.

Он целовал меня так, словно на моем языке была капля мёда.

— Милый, красавчик, Хиджэ, моя маленькая лисичка. Ты так прекрасен…

Он говорил это с безумным блеском в глазах.

Он схватил меня за лодыжки своими огромными лапами и смотрел на меня блестящими, словно смазанными маслом, черными глазами.

— А, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

— Раздвинь ноги шире, шире… Ах!

Мои бёдра дрожали в его крепкой хватке. Он входил всё глубже и глубже, растягивая и растирая мой опухший вход. Я извивался в экстазе.

Ёльджин резко толкался, мои ягодицы оторвались от пола, а я выгибался навстречу, словно хотел сломаться.

А, а, ааа, аааа!

Чьи это стоны отдаются эхом от кафельных стен и бьют по моим барабанным перепонкам?

Сознание мутилось. Ёльджин словно пытался раздавить меня, стереть в порошок.

С моей открытой челюсти стекала слюна, а ягодицы горели от трения о его крепкие бедра. Он сжимал их так сильно, что мне казалось, они сейчас лопнут.

— Внутрь… — прошептал я, сжимаясь всем телом.

Ёльджин высунул язык и слизал слюну с моего подбородка. Он тяжело дышал, обдавая меня горячим дыханием.

— Внутрь? Внутрь что? Что ты хочешь, чтобы я сделал с твоей дыркой, а?

А, аа, а! Я стонал так громко, что не слышал его слов. Подвешенный в воздухе, я отдавался ему полностью, трепыхаясь, как рыба на крючке.

— Смотри… на меня… Ха…

Его сильные пальцы сжали мои щеки. Я почувствовал резкую боль, и сквозь затуманенный взгляд посмотрел на него.

Глядя снизу вверх на Ёльджина, на его лицо, которое двигалось в такт толчкам, я прошептал то, о чем думал:

— Кончи… в меня…

— В тебя? — он удивленно распахнул глаза и ухмыльнулся. — В твою дырочку?

Он резко отстранился, и его толстый член с хлюпающим звуком выскользнул из меня.

— Ты хочешь, чтобы я кончил в твою дырочку?

Его черные зрачки расширились, уголки губ поползли вверх. Я почувствовал прилив тревоги и попытался вырваться…

Но в этот момент мышцы на его животе напряглись, и он снова вошел в меня с такой силой, словно хотел пробить насквозь.

Я замер.

— Ах, аххх!

В глазах потемнело, невероятное удовольствие разлилось по всему телу, я кончил, содрогаясь всем телом.

А, аа, а…

Моя сперма брызнула на грудь Ёльджина. Я всё ещё не мог прийти в себя, глаза были широко раскрыты, челюсть отвисла.

— Хиджэ, — прохрипел он, пытаясь отдышаться.

Я молча смотрел на его влажный, блестящий язык.

— Ты не помнишь? — спросил он. — Ты же всегда закатывал истерику, когда я хотел кончить в тебя, а?

Да, это правда. Раньше я всегда просил его не делать этого.

— Кончи… в меня… — прошептал я. Сейчас мне было страшно от мысли, что он выйдет из меня. Пожалуйста, пожалуйста, сейчас кончи в меня. Не уходи, останься со мной, дойди до конца вместе со мной.

Умоляя его, я поднял руки, которые болели, словно после побоев, и обнял его за шею.

— О, о, конечно, так и должно быть, Хиджэ. Я же твой муж.

Его член вошел ещё глубже. Он толкался с такой силой, будто хотел раздавить мои внутренности.

Он словно хотел стать частью меня, заменить мои органы, мои кости. Он был внутри меня, быстрые, резкие толчки заставляли брызгать смазку.

— Ух, ха, ха, ха…

Я только что кончил, и всё моё тело было невероятно чувствительным. Мне казалось, что глаза сейчас вылезут из орбит, и я изо всех сил цеплялся за Ёльджина.

Я отдавался ему полностью, этому дикому зверю, который хрипел и стонал надо мной.

И вот…

— Кххх!

Я почувствовал, как он содрогается, как напрягается всё его тело, и горячая сперма хлынула в мой растянутый вход.

— Ха, ха…

Ёльджин продолжал толкаться, словно хотел влить в меня каждую каплю.

Он медленно двигался, кусая и облизывая мои уши, нос, подбородок, шею, словно дикий зверь.

— Люблю тебя, Хиджэ, — прошептал он, прижимаясь ко мне своим влажным от пота телом и обнимая за шею.

Он поддерживал меня, а его большая рука убирала волосы с моего лба. Он нежно погладил моё ухо и усмехнулся. Его голос был хриплым от возбуждения.

— Сегодня было просто охуенно.

Он тихонько засмеялся, прижавшись носом к моему лбу.

— Секс в ванной… Как какие-то извращенцы, — сказал я, хватая его за острый подбородок и целуя в уголок губ.

Мой любовник, с которым у нас не хватило сил добраться до спальни, делал со мной на кафельном полу.

— Это точно, — ответил он.

Я снова поцеловал его. Мне хотелось быть как можно ближе к нему, я не мог оторваться от него, настолько сильным было мое желание.

Голые, словно слизни, мы с Ёльджином стояли под горячим душем.

— Ммм… — довольно простонал я.

Ёльджин крепко обнял меня и уткнулся носом в мою шею. Он тихо вздохнул.

— От тебя так вкусно пахнет.

Я погладил его по руке.

— От тебя тоже, — прошептал я. Ёльджин прижался ко мне ещё сильнее.

Он грубо взял меня сзади, прижимая к кафельной стене. Наконец, наше дыхание выровнялось, и горячая вода смыла с нас остатки страсти. Ноги начали дрожать, и Ёльджин, цокнув языком, отпустил меня.

Мы вытерлись мягкими полотенцами и вернулись в спальню. Я открыл шкаф, чтобы достать белье, а Ёльджин уже развалился на кровати. Его большое тело занимало почти всё место. Между его мощных бедер что-то внушительное непристойно подрагивало. Он похлопал по кровати рядом с собой.

— Иди сюда.

Иди сюда.

Он выглядел как модель из мужского журнала. Обнаженный торс, бедра, едва прикрытые трусами. Точь-в-точь как на страницах порнографических изданий.

— Ты можешь, пожалуйста, прикрыть свой… его? — попросил я. Каждый раз, когда я видел его, это производило на меня ошеломляющее впечатление. Я не мог к этому привыкнуть и отвернулся.

— Блин, вот же… Только что тебе нравилось, — усмехнулся он.

Я почувствовал, как мои уши покраснели. Я быстро натянул белье, стараясь не смотреть на него, и скользнул под одеяло. Теплое тело тут же прижалось ко мне.

— Ёльджин, ты такой горячий, — сказал я, прижимаясь щекой к его руке и потираясь об неё ухом.

Кан Ёльджин тихонько засмеялся, словно его пощекотали перышком.

Мне было так спокойно и уютно, словно я лежал на мягкой перине. Я улыбнулся. Тепло его тела передавалось мне через соприкасающиеся участки кожи.

— Ты словно горишь, — сказал я.

Я хотел запомнить этот момент, насладиться им, как бокалом выдержанного вина, смакуя каждую секунду. Я медленно вдыхал его запах, любовался его лицом и телом, наслаждался его тихим смехом и усилившимися феромонами.

— Ага, твоя дырочка была такой горячей и влажной, что я думал, мой член там разбухнет и лопнет.

— Замолчи, пожалуйста, — сказал я.

— Ха-ха, — Ёльджин засмеялся, уткнувшись лицом в подушку. Он смеялся так заразительно, что матрас под нами заходил ходуном.

— Придурок.

Я бросил взгляд на его подмышку и затем увидел мощную грудь.

Я медленно протянул руку и коснулся кончиками пальцев его плоского соска. Мой собственный сосок всегда был твердым и торчащим от постоянных ласк, а его почему-то был совсем другим.

Я попытался потереть и сжать его, но он тут же перехватил мою руку. Он прищелкнул языком.

— Не пытайся трогать соски своего мужа, — сказал он с усмешкой.

— А ты трогаешь мои, и ничего, — возразил я.

Я смотрел, как двигается его кадык, и чувствовал, как мои щеки заливает краска.

— Ты совсем обнаглел, да? — спросил он.

— Я у тебя учусь, — ответил я.

Ёльджин медленно опустил мою руку и хитро прищурился.

— Ну-ка, посмотри на меня.

Я проигнорировал его слова и нежно погладил его мочку уха, единственное мягкое место на его жестком теле.

— А, черт, как приятно, — простонал Ёльджин.

Его дыхание стало медленным и размеренным. Хаа, хаа, фуу. Я не мог поверить, что его дыхание может звучать так сладко. Он казался спокойным и довольным. Его умиротворенность передалась и мне.

— Раньше мы часто так лежали… — сказал я, проводя рукой по его шее. Ёльджин издал гортанный стон. — Наши отношения стали такими из-за меня.

Мне было грустно и больно вспоминать о том, как мы потеряли столько времени. Я знал, что ничего уже не вернуть, но не мог перестать думать об этом.

Я несколько раз запинался, подбирая слова.

Я боялся произносить их, потому что знал, что наша идиллия может разрушиться в любой момент.

— Ёльджин, — начал я. Но я не мог больше молчать. — Почему ты не сказал мне, что это я его убил?

В этот момент его брови резко взлетели вверх, словно натянутая тетива лука.

— Почему ты скрыл это от меня? Ты мог бы рассказать мне. Тогда наши отношения… — продолжил я, — возможно, были бы немного другими.

Его челюсти сжались. Я провел пальцами по его напряженному подбородку, пытаясь успокоить его.

— Это же я убил моего отца, — прошептал я, словно это был наш общий секрет.

— …Я не понимаю, о чем ты говоришь, — ответил он.

Почему ты так нервничаешь, когда мы говорим об этом? Что ты скрываешь?

— Ёльджин, — снова позвал я.

Я чувствовал его беспокойство, его попытки уйти от разговора, и мне было жаль его.

— Где сейчас тот нож? — спросил я.

Мне просто нужно знать. Всё ли в порядке? Ты не в опасности? Вот почему я спрашиваю.

— Он снова цеплялся ко мне и скандалил в ту ночь? Поэтому… поэтому я ударил его ножом? Он ведь был против нашего брака, да? Расскажи мне всё, Ёльджин, — попросил я, обвивая ногами его бедра и прижимаясь к его крепкому телу. Каждый раз, когда я шевелил губами, моя кожа касалась его загорелой кожи. — Мы здесь одни.

Я водил пальцами по его рельефным мышцам, и вдруг мир перевернулся. Ёльджин резко сел и навис надо мной.

— Эй.

Его тень упала на мое лицо. Он снова был сверху.

Я посмотрел на него. Этот ракурс был мне знаком.

— Прекрати нести чушь. Это я его убил. Я.

— …

— Я убил твоего отца, чтобы забрать его деньги, чтобы украсть всё, что у него было, Хиджэ. Не помнишь? — спросил он, поглаживая мою щеку. — Если не помнишь, то просто поверь мне.

Его нежные пальцы коснулись моего виска, словно предупреждая.

— Да что ты можешь знать, ты даже не помнишь наши ночи вместе. С этой твоей головой.

Его пальцы скользнули по моему уху, шее, ребрам, пояснице и приблизились к бедрам.

Мое сердце замерло. Всё тело покрылось мурашками.

— Щекотно… Ёльджин, перестань, — попросил я.

Его палец зацепил резинку моих трусов и начал пробираться к паху.

Я пытался оттолкнуть его, сопротивляться его огромному телу, но мои руки дрожали.

— Не надо! Прекрати! Я же сказал, не надо!

Но Ёльджин не слушал. Он нагло лапал мои ягодицы, запустил руку между моих бедер и начал мять нежную кожу, словно она принадлежала ему.

— О чем ты только думаешь? Тебе нужно думать только обо мне.

Я попытался отстраниться, но он не отпускал меня. Его рука скользнула под мое белье.

И тут Ёльджин увидел то, что я прятал.

Мое сердце рухнуло в бездну.

Я так старался спрятать это от его зоркого взгляда, от его острого чутья…!

Его пронзительный взгляд упал на маленький прибор. На желтом дисплее мелькали цифры, отсчитывая секунды.

Это был миниатюрный диктофон.

— Ты серьезно думал, что сможешь это спрятать? — спросил он.

— …

— Какой же ты наивный, Чон Хиджэ. Ты правда думал, что это может быть доказательством?

Ёльджин широко открыл рот и перекусил диктофон зубами.

— Не надо! — закричал я и бросился к нему. — Не надо, Ёльджин, пожалуйста, не надо!

Я пытался остановить его, но он выплюнул обломки и вскочил с кровати на них.

— Перестань, ты поранишь ноги! — крикнул я и на четвереньках подполз к нему, обнимая его сзади.

Его ступни наверняка болели, но он продолжал топтать диктофон, словно хотел стереть его в порошок. Хруст, хруст, хруст. Хотя от хрупкого прибора уже мало что осталось.

Ёльджин тяжело дышал, пытаясь успокоиться. Я прижался щекой к его спине и прошептал:

— Я просто хотел, чтобы ты был рядом.

Вот почему я это сделал. Мое дыхание сбилось, я закрыл глаза. Мне оставалось только ждать, пока он успокоится и поймет меня.

Через какое-то время Ёльджин разжал руки и посмотрел на меня. В его глазах читалось поражение. Его лицо выражало такую безнадежность, что я почувствовал укол вины. Я чувствовал себя виноватым перед ним.

— Не смотри на меня так. Не делай из меня идиота, — взмолился он.

Но я тоже отчаянно нуждался в нем.

— Пожалуйста, не уходи, Ёльджин.

Не уезжай туда. Пообещай, что не бросишь меня. Я не мог произнести эти слова вслух.

Ёльджин нарушил молчание.

— Скажи, что любишь меня, — попросил он.

— Люблю, — ответил я.

Однако Ёльджин так и не сказал того, что хотел услышать я.

Люблю, люблю, люблю.

Даже если я заполню эту ночь словами любви, мне всё равно будет мало.

— Люблю тебя, Ёльджин…

Если бы только эта тьма длилась вечно. Если бы только наше время никогда не кончалось.

Я так отчаянно желал этого.

— Не уходи.

Каждый раз, когда я просил его не оставлять меня, он целовал меня. Каждый раз, когда я умолял его остаться или сбежать вместе, он обнимал меня. Он шептал мне слова любви, но так и не давал ответа.

Наступил рассвет.

Ёльджин снял мои руки со своей шеи. Я отчаянно цеплялся за него. Не уходи, не уходи. Я крепко обнимал его, словно пытаясь спрятаться от наступающей реальности.

— Милый, — сказал он, успокаивая меня и уговаривая отпустить. — Мне пора идти.

— Не уходи…

— Нет, я должен идти.

Он отстранил меня, и на его лице появилась легкая улыбка. Его решимость была непоколебима, и я не мог больше его удерживать.

Я просто стоял и смотрел, как он уходит.

Скрывшись за полуприкрытыми шторами, я наблюдал за его удаляющейся фигурой. Он становился всё меньше и меньше.

— Ёльджин…

Я не мог отвести глаз от его силуэта, растворяющегося в туманном рассвете. Я провел рукой по стеклу, словно обводя его контуры. На запотевшем окне остался белый отпечаток моей ладони.

***

За окном лил холодный дождь. Я сидел, глядя в окно, и укачивал ребенка, прижимая его к себе. Каждую минуту я проверял телефон, надеясь увидеть сообщение от него. Знал ли он, что я теперь отвечаю даже на звонки с незнакомых номеров?

— …

Но от него не было никаких вестей.

Мой пустой взгляд был прикован к падающим каплям дождя. Дождь усиливался, и я продолжал смотреть на него, потерянный в своих мыслях.

Вдруг резкий звук пронзил тишину. Это был звонок в дверь.

«Кто это?..»

Кто мог прийти в такую погоду? Неужели Ёльджин? Мое сердце на мгновение забилось от радости, но я тут же отогнал эту мысль.

«…Нет, это невозможно».

Юнхе вышла выбросить мусор. Может быть, она забыла ключ?

Я бережно прижал к себе Бони и погладил его по спине, успокаивая.

Раздался еще один резкий звонок.

Пип, пип, пип!

Я замер на месте. Что происходит? Неужели это Юнхе?

Она всегда была такой сдержанной и аккуратной, особенно после рождения Бони. Неужели она могла так настойчиво звонить, зная, что ребенок спит?

Меня охватило неприятное предчувствие. Я стоял, не зная, что делать, моя тень длинно тянулась по полу.

И тут…

Бабах! — оглушительный раскат грома расколол небо.

— …Ах.

Конечно, в такую непогоду можно и поторопиться. К тому же, она могла не расслышать первый звонок.

— Уа… — Бони захныкал, и я поспешил успокоить его, поглаживая по спине.

— Тише, тише, малыш, ты испугался?

Я попытался взять себя в руки и направился к двери. Если это не Ёльджин, то, возможно, это и не Юнхе. Может быть, это просто прохожий, который потерялся. Да, наверняка ничего страшного.

Я подошел к домофону и уже собирался нажать кнопку, когда экран вдруг загорелся, осветив темноту зловещим светом.

Мое сердце ухнуло вниз.

— Ах…!

Я отшатнулся в ужасе. На маленьком экране была не только Юнхе. За ее спиной стоял кто-то в темном дождевике. В его руке был нож, которым он угрожал Юнхе.

Я узнал глаза, которые смотрели на меня из-под капюшона. Это был Хисон. Его губы под дождевиком беззвучно шевелились.

— Открывай немедленно.

«Что… Что мне делать?» — Я задыхался от страха. Один звонок — и сюда примчатся охранники.

— Попробуй что-нибудь выкинуть, и я убью ее! Открывай сейчас же!

Он прижал нож к горлу Юнхе, угрожая убить ее. Лезвие блестело в свете домофона.

В моей голове зазвучала сирена. Я посмотрел на Бони, мирно спящего у меня на руках. Ребенок… Нужно спрятать ребенка в безопасное место.

— Подожди немного.

— Какое еще подожди, придурок! Ты что, не видишь?!

— Я сказал, подожди! Не веди себя как ребенок!

Я бросился в спальню и положил ребенка в кроватку, аккуратно укрыв его одеялом. Мне хотелось погладить его мягкие волосы, коснуться его маленьких ушек, но времени не было.

Я подбежал к тумбочке и открыл нижний ящик. Там лежал пневматический пистолет, который спрятал Ёльджин. Я схватил его. Выходя из спальни, я запер дверь и несколько раз проверил, надежно ли она закрыта.

Я вернулся в гостиную, закусил губу и нажал кнопку, открывающую дверь. Мне не хватало кислорода, влажный воздух душил меня. Я с трудом сглотнул и, дрожа, ждал, когда дверь откроется.

Хисон вошел в квартиру, всё еще держа нож у горла Юнхе. Я направил на него пистолет.

Тук, тук, тук.

С его черного дождевика стекала вода. Хисон ухмыльнулся.

— Эта дура оказалась крепким орешком, — сказал он, глядя на меня.

Я отвел взгляд от Юнхе, чувствуя стыд и страх.

— Я сказал ей открыть дверь ключом, но она ни в какую. Но видимо, жизнь ей всё-таки дорога.

Я посмотрел на Юнхе. Ее глаза, обычно такие безразличные, сейчас были полны слез. Она беззвучно произнесла:

— Простите.

Нет, это я был неправ. Всё это случилось из-за меня, только из-за меня. Моя нижняя губа дрожала.

— Оставь ее в покое и брось нож, — сказал я.

— Да как ты смеешь?! — закричал Хисон.

Его глаза были мутные, расфокусированные. Казалось, он не понимает, что я на него направил.

— Не умничай, ублюдок! Ты всего лишь вонючий омега! — прошипел он.

— Отпусти ее, и я опущу пистолет, — сказал я, показывая ему оружие.

Хисон долго смотрел на дуло пистолета, словно не понимая, что происходит.

— Я сказал, отпусти ее, и я опущу пистолет, — повторил я, чеканя каждое слово. Хисон, наконец, начал соображать. Его глаза бегали из стороны в сторону — было слышно, как у него в голове скрипят шестеренки.

Хотя, скорее, это был звук перекатывающихся камней.

— Ты ведь пришел ко мне по делу? Так ты ничего не добьешься, — сказал я, пытаясь его успокоить.

Хисон, легко поддающийся чужому влиянию, цокнул языком и отпустил Юнхе. Женщина, которая до этого момента сохраняла спокойствие перед лицом опасности, начала жадно глотать воздух и бросилась бежать.

Только тогда я выпустил пистолет из рук.

— Пни его вон туда! — крикнул Хисон.

Я пнул тяжелый пистолет, и он отлетел к окну. Ударившись о стекло, он с лязгом упал на пол.

— Юнхе, — я схватил женщину за руку, когда она подбежала ко мне, и незаметно кивнул наверх, где был Бони. — Спрячьтесь там, пожалуйста.

Она поняла и кивнула в ответ. Теперь мне нужно было отвлечь Хисона, не дать ему опомниться.

— Что случилось? Зачем ты пришел в такую погоду? Ты же ненавидишь дождь, — сказал я, стараясь привлечь его внимание. — …Говорил же, что запах дождя похож на запах крови.

Стоило мне задеть его за живое, как он вспыхнул, как порох.

— Ты… Ты, ублюдок! Как ты мог меня предать?! — кричал он, размахивая ножом.

Я отступал, уклоняясь от лезвия, стараясь, чтобы он не отводил от меня глаз.

Всё мое внимание было сосредоточено на звуках шагов наверху.

Наконец, послышался скрип — дверь спальни открылась. Юнхе воспользовалась мастер-ключом.

— Ты, грязный омега! От тебя воняет, как от твоей мамаши!

Я молчал, прожигая его взглядом.

— Почему ты молчишь?

— …

— Ты тоже считаешь меня слабаком? Как Хиджу? Вы все, ублюдки!

Хисон в ярости бросился на меня, приставив нож к моему горлу.

Но я больше не дрожал. Бони был в безопасности. Я схватил его руку с ножом и прижал лезвие к своей шее.

— Ну же, ударь, — сказал я.

— Что… Что…? — Хисон растерялся. — Ты с ума сошел?! Это настоящий нож!

— Знаю. Так ударь же.

Я прижал нож еще сильнее, и по моей коже разлилась острая боль. Я почувствовал, как по шее течет что-то горячее. Глаза Хисона расширились от ужаса.

— К… Кровь… Кровь…!

— Да, блять, кровь.

Хисон до ужаса боялся крови. Он смотрел на меня, как на монстра, и его руки тряслись.

В детстве он увидел, как с крыши упал человек. Хисон говорил, что его всего забрызгало кровью и мозгами…

— Ну же, давай еще, — сказал я, прижимая нож к горлу. Я смотрел ему прямо в глаза, не желая сдаваться.

Вдруг Хисон с лязгом выронил нож и бросился бежать.

— Ха… Ха…

Только тогда мои ноги подкосились, и я опустился на пол. Я пытался казаться храбрым, но по моей спине стекал холодный пот, а руки покрылись мурашками.

На месте, где только что стоял Хисон, осталась лишь лужа дождевой воды.

— Полиция…

Я больше не мог ждать. Нужно было самому идти в полицию и положить конец всему этому.

— Бони…

Мои ноги наконец пришли в движение. Я бежал, спотыкаясь и хватая ртом воздух, поднимался по лестнице, цепляясь за перила, чтобы не упасть.

— Скорее…

Добравшись до спальни, я начал колотить в дверь.

— Юнхе! Юнхе!

Но комната была пуста.

— Где же она?

Я заглянул под кровать, в ванную, под туалетный столик… Внезапно я услышал детский плач.

Звук доносился из шкафа. Я распахнул дверцы.

— Юнхе!

В глубине шкафа, съежившись, сидела Юнхе. Она крепко прижимала к себе малыша. Ее лицо было полно страха.

— Юнхе, мне нужно уйти. Сейчас, прямо сейчас, — сказал я, опускаясь перед ней на колени.

Юнхе медленно подняла голову. Ее испуганные глаза и ясные глаза Бони смотрели на меня.

Я улыбнулся им, чтобы успокоить.

— Мне нужно в полицию.

Я говорил с Юнхе медленно, четко произнося каждое слово, чтобы она меня поняла.

— …Меня долго не будет. Я иду спасать Ёльджина. Я должен взять на себя ответственность за то, что сделал. Пожалуйста, укройтесь здесь.

Это я всё начал, поэтому я должен и закончить. Я не могу оставить Ёльджина там.

Юнхе кивнула. Ее взгляд стал спокойным и уверенным. Она словно говорила, что защитит ребенка, что мне не о чем беспокоиться.

Бони в ее руках засмеялся. Я засмотрелся на него.

Наш малыш, как ягненок в загоне, мирно играющий внутри.

Меня охватило чувство облегчения.

— Спасибо вам, большое спасибо, — сказал я.

Я осторожно протянул руку к Бони.

— Папа скоро вернется…

Я нежно погладил его по щеке.

Даже если я не вернусь, у тебя будет другой папа. Ты никогда не останешься один, не волнуйся.

— Я вернусь, — сказал я и, наконец, заставил себя оторваться от ребенка. Я слышал, как Бони лепечет что-то мне вслед, но делал вид, что не слышу, и шел вперед.

Я вытер шею, оттирая кровь с руки, и достал из кармана телефон. Мои пальцы дрожали, когда я набирал номер.

— Я… Я убил человека, — сказал я в трубку. — Я еду, чтобы во всем признаться…

***

Это было ужасно сырое место, куда не проникал ни один луч солнца. В углах стен росла плесень, от которой исходил затхлый запах. Комната для допросов напоминала тюремную камеру.

Ёльджин, ты был здесь. Ты был здесь один.

В этот момент вспыхнул яркий свет.

— …Ах!

Я зажмурился, а потом медленно открыл глаза.

Передо мной стоял мужчина с большим носом и густой бородой, покрывавшей его волевой подбородок. Его толстые пальцы сжимали какие-то бумаги.

— Когда вы совершили убийство?

Его глаза блестели от возбуждения. Настоящий преступник сам пришел к нему в руки — что может быть лучше для детектива?

— Тринадцатого апреля, — ответил я, запинаясь. Мой язык едва слушался, а руки дрожали.

— До ужина. Шел сильный дождь. Он даже просачивался через окна…

Острый кончик ручки скрипел по бумаге, словно хотел разорвать блокнот.

— Сначала я ничего не помнил. Из-за аварии у меня была амнезия, — ответил я.

— И что же заставило вас вспомнить?

Я смотрел на толстое запястье детектива, сжимающее ручку так, словно он хотел ее сломать. Мои губы пересохли, в горле жгло.

— Гипноз… После сеанса гипноза ко мне вернулись воспоминания, — пробормотал я, вспоминая события того дня. — Отец всегда слушал радио, когда принимал ванну… И в тот день я тоже слышал какой-то шум из ванной…

Вдруг ручка детектива соскользнула и прочертила длинную линию на странице блокнота.

— Гипноз? — детектив резко повернулся ко мне, и его взгляд пронзил меня насквозь. Я вздрогнул, словно он вонзил мне в сердце нож.

— …Да, — ответил я, съежившись.

— Хмм, — промычал детектив, постукивая ручкой по блокноту. — Сколько раз вы ударили его ножом?

Я замер. Сколько раз? Я не мог вспомнить.

— …Кажется, один, — неуверенно ответил я.

Ручка замерла. Наступила тишина. Детектив снова промычал что-то себе под нос и продолжил постукивать ручкой по блокноту.

— Кажется, один раз? — повторил детектив.

Тук, тук, тук. С каждым стуком ручки по блокноту мое сердце билось все чаще.

— Да…

О чем он думает? Я ведь признался, я пришел с повинной, так почему он так себя ведет?

У меня дрожала нога. Я нервно теребил заусенец на пальце, пока не почувствовал острую боль. На коже выступила капля крови.

— А где орудие убийства?

— Я… Я не знаю…

После того, как ко мне вернулась память, ножа нигде не было. Я не мог сказать, куда он делся. Возможно, Ёльджин знает… Но я не мог рассказать правду.

— То есть, вы хотите сказать, — детектив скрестил руки на груди и нахмурился, — что вы не помните, сколько раз ударили жертву, не знаете, где орудие убийства и как вы его спрятали, но при этом уверены, что убили его?

Он многозначительно добавил:

— И все это вы вспомнили благодаря гипнозу?

— Да… Но… Я правда его убил! Поверьте мне! — Я бил себя в грудь, пытаясь достучаться до него. — Пожалуйста, поверьте!

— Чон Хиджэ, — сказал детектив.

— Да?

— Возьмите, — детектив протянул мне длинную острую ручку.

— Зачем? — я непонимающе смотрел на него. Зачем ему давать мне ручку? Это было очень странно.

— Просто возьмите.

Это было такое простое действие, но я почему-то очень нервничал. Я не мог понять, что он задумал. С дрожащими руками я взял ручку.

— Эх… — детектив вдруг выдохнул и откинулся на спинку стула, словно из него выпустили воздух. — Черт! — он провел рукой по волосам.

Что-то шло не так.

— Послушайте, Чон Хиджэ, — детектив подъехал ко мне на скрипучем стуле.

— Да? — я поднял на него затуманенный взгляд.

Детектив провел пальцем по воздуху.

— На животе жертвы были такие раны, — он провел пальцем по диагонали сверху вниз слева направо. Мой взгляд последовал за его рукой. — Понимаете, что это значит?

Я медленно покачал головой. Что это значит? Почему это так важно? Я хотел спросить его об этом, но следующие слова детектива словно ударили меня по голове.

— Это значит, что жертву ударил правша. И не один раз, а три.

— Н-нет… — я замотал головой. — Это не так. Я левша, но перед отцом всегда пользовался правой рукой.

В детстве меня сильно ругали за это. Мой отец… он был добрым и щедрым человеком для всех, но со мной он был очень строг. Если я брал что-то левой рукой, он называл меня неполноценным, бил по щекам прямо за столом… Нет, подождите, я вам покажу.

Я крепко сжал ручку в правой руке.

— Смотрите.

Я попытался написать что-то на ладони, но ручка не писала. Я переворачивал ее, пытался писать на тыльной стороне ладони, но все было бесполезно. Я мог нарисовать только несколько бессмысленных линий. Буквы не получались.

Детектив цокнул языком, словно ему все стало ясно.

— У вас еще и записи о посещении психиатра есть… Ну, я понимаю. Вам тяжело после потери отца… Да еще и убийца — ваш муж. Тяжело такое пережить.

— Нет, это я! Это я его убил! — я схватил детектива за рукав, когда он собрался уходить. — Послушайте меня!

— Да ладно, — равнодушно ответил он. — Сейчас закажу тебе горячего супчика, иди, поешь.

— Но… ведь я первый позвонил в полицию! — крикнул я ему вслед. Но он даже не посмотрел на меня.

Мое дыхание стало прерывистым. Ручка, которую я выронил, покатилась по столу и упала на пол.

Это был я. Это я убил его, Ёльджин. Зачем я это сделал? Ёльджин, зачем?

Внезапно детектив как будто что-то понял. Его глаза заблестели.

— Подождите, а вдруг вас Ёльджин шантажирует?!

— Нет! Нет, это не так! — я замотал головой. Нужно что-то делать, я не могу просто сидеть здесь. Я должен доказать, что я убийца, как бы абсурдно это ни звучало. Но я не знал, что делать.

— Чон Хиджэ! — вдруг раздался чей-то взволнованный голос снаружи.

— Чон Хиджэ! — голос, похожий на удар грома, хлестнул меня по ушам. Дверь допросной распахнулась, и в комнату влетел запыхавшийся детектив.

— Чон Хиджэ, вы проживаете в Пхёнчхандоне, район Чонногу? — тяжело дыша, спросил он.

— Да, а что случилось?

Детектив снова сделал глубокий вдох, и его лицо покраснело. Тревога, словно искра, вспыхнула в моей груди и начала быстро разрастаться. Что случилось? Почему он так спешил?

— Что… что с моим домом? — взволнованно спросил я.

Перед уходом я несколько раз просил начальника охраны никого не пускать в дом. Никого, даже моих кровных родственников, брата и сестру. В дом мог войти только я и Кан Ёльджин.

Я пытался успокоиться. Все хорошо, ничего не случилось.

Но слова детектива, которые он произнес, наконец, отдышавшись, словно обухом ударили меня по голове.

— Ч-что? Что вы сказали? — я не мог поверить своим ушам. Я слышал каждое слово, но мой мозг отказывался воспринимать эту информацию.

— Пожар! В вашем доме пожар!

В этот момент мое сердце словно пронзила огромная стрела. Я почувствовал, как по нему течет горячая кровь.

— Нет! — я вскочил на ноги, прежде чем мой мозг успел осознать происходящее.

— Нет! — я бросился к двери, расталкивая людей в коридоре. — Черт! Чтоб тебя! — слышал я ругательства в свой адрес, но они не имели для меня никакого значения.

Я выбежал на улицу. Машины сигналили, пытаясь меня объехать.

— Эй, ты что творишь?! — кричали мне водители, высовываясь из окон.

Я стоял, не в силах пошевелиться. Тревога, словно пламя, разгоралась в моей груди.

Мне было все равно, что случится с этим проклятым домом… Но там была Юнхе. Она была там, в самом безопасном месте, защищенная от холода и ветра.

А на ее руках был Бони…

Мне нужно было защитить их. Я должен был спасти их. Я должен был вернуться домой. Немедленно!

В этот момент я увидел машину, которая приехала за мной. Я выскочил из полицейского участка и запрыгнул на заднее сиденье.

— Пожалуйста, быстрее! — умолял я водителя, хватаясь за подголовник переднего сиденья.

Водитель завел мотор. Мои ноги дрожали. Я достал из кармана выключенный телефон и дрожащими пальцами нажал на кнопку включения.

— Хаа…

Телефон завибрировал, словно только и ждал, когда я его включу. На экране высветилось несколько десятков пропущенных звонков.

Я выключил телефон и отдал его полицейским меньше двух часов назад. Все это произошло за такое короткое время.

— Юнхе… Юнхе, пожалуйста… — я пытался дозвониться до нее, но она не брала трубку.

Внезапно телефон снова завибрировал. Юнхе? Я быстро ответил на звонок, но мое сердце тут же похолодело.

— Начальник охраны! Что с Бони? Что с Юнхе?!

— Хиджэ! — раздался взволнованный мужской голос.

Я понял, что он не скажет мне ничего хорошего.

— Простите, но пока… — голос начальника охраны разбил мне сердце на тысячи осколков. — Пока не удалось…

Он не договорил, но я и так все понял. Я не мог произнести ни слова, только беззвучно открывал и закрывал рот. Начальник охраны продолжил тихим, быстрым голосом:

— Кажется, среди охранников был предатель.

Я слышал его слова, но они не доходили до моего сознания.

— Он напал на своих товарищей, а потом поджег дом. Дождь как раз закончился… Мы его схватили и заперли в машине. Но лестница на второй этаж полностью охвачена огнем, мы не можем туда попасть…

Лестница на второй этаж… Юнхе и Бони были на втором этаже… Я сказал им спрятаться в шкафу в спальне, как кроликам в норе. Я сказал им спрятаться в самом безопасном месте…

Значит, они все еще там, в ловушке, окруженные огнем…

Я уронил телефон на колени. Передо мной все потемнело.

Мимо промчались пожарные машины с включенными сиренами. На мгновение я увидел ярко-красный свет, который, словно язык пламени, облизал меня и исчез.

Вдали я увидел черное облако дыма, поднимающееся к небу.

— Господин, дальше проехать невозможно, — сказал водитель. — Дорога перекрыта.

Улица была забита пожарными машинами, скорыми и другими автомобилями. Я выскочил из машины и побежал, лавируя между стоящими машинами. Едкий дым щипал глаза и нос, а небо над головой затягивалось черными тучами.

— Кха… — из моего горла вырвался звериный рык, по щекам текли горячие слезы.

— Что за пробки? Авария, что ли?

— Говорят, пожар. В доме политика, депутата…

Обрывки разговоров подгоняли меня. Слезы застилали глаза. Я бежал, пробираясь сквозь лабиринт машин, к своему дому, к тем, кого я должен был защитить…

Три огромные пожарные машины стояли перед домом. Вокруг столпились люди, глазеющие на полыхающее здание.

— Пропустите! Пропустите! — кричал я, проталкиваясь сквозь толпу.

Я ворвался в сад. Мой дом, когда-то такой уютный и мирный, теперь был охвачен пламенем, словно карточный домик.

Из пожарных рукавов били мощные струи воды, но огонь, раздуваемый ветром, только усиливался.

— Бони… — прошептал я.

Бони был там, внутри.

Я не раздумывал ни секунды. Словно мотылек, летящий на огонь, я бросился в пламя.

— Нельзя! — кто-то схватил меня сзади и потащил назад.

— Пустите меня! Пустите! — я отбивался от людей, которые пытались меня удержать.

Я упирался ногами в выжженную землю, но меня все равно оттащили назад. Я упал, больно ударившись.

— Нельзя подходить! Пожарные работают! Подождите!

Я подполз к пожарному и схватил его за руку. Слезы душили меня, я с трудом говорил.

— На втором этаже… там женщина и ребенок… Я должен их спасти… Я знаю, где они…

И тут я увидел ее. За спиной пожарного, в маленьком окне на втором этаже, стояла Юнхе.

— А…

Ее лицо было искажено ужасом, она колотила кулаками по стеклу.

— Юнхе… — прошептал я.

Она дрожала всем телом, прижимая к себе что-то.

— Бони… — догадался я.

Я не видел лица ребенка, но я знал, что в такой ситуации Юнхе будет защищать только Бони.

— Там! На втором этаже! Человек! — закричал я, указывая пальцем.

Пожарный посмотрел в указанном направлении и тут же передал по рации:

— На втором этаже выживший!

Пожарные быстро развернули спасательный батут в саду. Это был единственный лучик надежды в этом кошмаре.

— Прыгайте! — кричали люди, собравшиеся вокруг.

— Быстрее! Принесите одеяла! Подушки!

Сад, такой большой, что батут казался на нем крошечным, быстро заполнился людьми и импровизированными матрасами.

Я крепко держал край батута, боясь, что он перевернется, и смотрел на второй этаж.

— Юнхе, скорее! — крикнул я, протягивая руки. — Не бойся! Прыгай!

Они спасены… — подумал я с облегчением.

Но…

Но Юнхе продолжала стоять в окне, плача и дрожа.

— Бони… — понял я.

Она боялась прыгать с ребенком на руках. Даже слабое сотрясение могло повредить хрупкое тельце малыша. Мое сердце сжималось от боли. Я должен был что-то сделать. Я должен был подняться к ней.

Пока люди суетились вокруг, пытаясь потушить огонь и помочь пострадавшим, я, словно призрак, подошел к дому. Жар обжигал кожу, пламя плясало вокруг меня, словно хотело поглотить.

Я знал, что запасной выход на первом этаже заблокирован. Был ли в доме еще какой-нибудь выход? Секретный ход?

— Думай… думай… — я схватился за голову.

Мой отец был параноиком. Он боялся, что его ограбят, поэтому превратил дом в крепость. Все окна были из пуленепробиваемого стекла, газовые трубы спрятаны внутри стен.

Единственный, кто мог проникнуть в этот дом, был Кан Ёльджин…

Но как он это делал?

Я побежал вдоль стены, чувствуя, как жар обжигает лицо, уши, спину.

Наконец, я остановился перед огромной глухой стеной. Огонь еще не добрался до нее, но в ней были видны вбитые гвозди.

— Ёльджин… — прошептал я. — Это его работа…

По этим гвоздям я должен взобраться?

Я сглотнул, глядя на высокую стену.

Другого пути нет?

— Осторожно! Стена рушится! — донесся чей-то крик.

Пламя приближалось. Мне было страшно, безумно страшно. Но я должен был идти. Ради Бони. Я должен был добраться до него, пока ужасные воспоминания не запечатлелись в его памяти.

Я глубоко вздохнул и схватился за кирпич. Затем впился подошвой в гвоздь и подтянулся.

— Уф…

Я попытался нащупать следующий гвоздь, но тело зашаталось. Я всю жизнь держал в руках только кисть. Забираться туда, где обычно лазил Кан Ёльджин со своим мускулистым телом, было непросто.

Но я должен был справиться.

Сжав зубы, я сделал еще одно движение. Тело качнулось, но мне удалось удержаться. Шаг за шагом я поднимался вверх. Наконец, я добрался до окна второго этажа.

— Ха… ха… — я тяжело дышал, как после марафона.

Я дотронулся до стекла, но тут же отдернул руку. Окно было раскалено, как сковородка.

Только сейчас я по-настоящему осознал, куда иду. Но пути назад не было. Я дрожал, вися на стене, и вдруг заметил в отражении окна что-то позади себя.

В отражении я увидел свое испуганное лицо. Слабое, жалкое.

— Идиот… — прошептал я. — Даже новорожденный Бони держится, а ты…

Я снова сжал зубы и толкнул окно локтем. Оно распахнулось.

Меня окутал едкий дым, глаза и нос защипало, но я не отступил. Я свернулся калачиком и нырнул в окно. Приземлился неуклюже, больно ударившись, но не обратил на это внимания. Дым щипал глаза, вызывая кашель.

— Кхе… кха…

Я прижал рукав к лицу и побежал по коридору, сквозь дымовую завесу. Распахнул дверь в спальню.

— Юнхе!

Юнхе обернулась. Ее лицо было бледным и измученным. Она сидела на полу, прижимая к себе Бони.

— Юнхе, прости меня… — прошептал я. — Прости…

Бони плакал, дергая ручками и ножками. Мне было больно смотреть на него. Если мне так плохо от дыма, то каково ему?

— Дай его мне, — я взял у Юнхе мокрый платок и приложил к лицу Бони.

Жар от приближающегося пламени обжигал мне спину.

Что же делать? Как нам выбраться отсюда?

— Есть идея! — я схватил халат с крючка. — Юнхе, смотри!

В задымленной ванной комнате я взял Юнхе за руку и показал, как связать пояс халата со шнуром от шторы.

— Сплетай их вместе, вот так, — повторил я несколько раз, натягивая узел.

Юнхе кивнула.

— Справишься?

Времени не было. Мы быстро работали, связывая халаты, полотенца — все, что попадалось под руку, — привязывая их к ручкам корзины для белья. Я старался сделать конструкцию как можно прочнее, чтобы корзина не перевернулась.

Затем я снова толкнул окно локтем. Внизу, задрав головы, стояли люди.

— Вот они! — крикнул я. — Ловите ребенка!

Люди бросились под окно, протягивая руки.

Я осторожно положил Бони в корзину и крепко обнял. Затем мы с Юнхе медленно спустили корзину вниз, держа ее с двух сторон.

Сердце бешено колотилось. Я боялся, что узлы развяжутся, что корзина перевернется. Каждый порыв ветра заставлял меня вздрагивать.

— Еще немного… еще чуть-чуть…

Наконец, корзина оказалась в руках спасателя. Он осмотрел Бони, проверил его дыхание и показал мне большой палец.

У меня отлегло от сердца.

— Юнхе, теперь ты, — сказал я.

Юнхе посмотрела на меня испуганными глазами. Она боялась прыгать.

Позади нас бушевал огонь, а внизу ждала пугающая неизвестность.

— Все будет хорошо, — успокоил я ее. — Там внизу тебя ждут. Расстелили батут. Я скоро буду с тобой.

Юнхе закусила губу и медленно подошла к окну. Она крепко зажмурилась, ее веки дрожали.

Наконец, она прыгнула. Спасатели тут же подбежали к ней.

Теперь моя очередь.

— Хаа…

Жар обжигал спину. Пламя словно нашептывало: «Сдавайся… Отдай мне свою жизнь…»

Я хотел прыгнуть вслед за Юнхе, но посмотрел вниз и замер. Высота казалась огромной.

Смогу ли я?

Я невольно попятился.

Вдруг я увидел ужас в глазах людей внизу.

— Боже мой! — услышал я чей-то крик. — Осторожно!

Я не понимал, что происходит. Почему они так кричат?

И тут я увидел. Из окон первого этажа вырвалось пламя.

Я отшатнулся от жара.

— Ха… ха…

Огонь охватил занавеску в ванной и начал подниматься вверх, перекрывая единственный путь к спасению.

— Нет… — прошептал я, глядя на пляшущие языки пламени.

— Что делать? Что делать? — я не мог думать. Мозг отказывался работать. Как можно противостоять этому огненному монстру?

В одиночестве я чувствовал себя таким слабым…

Дрожащими ногами я медленно отступал от пламени. Страх сковал меня.

— Боюсь… Хочу убежать… Кто-нибудь… Помогите…

— Хаа…

Внезапно я услышал всплеск. Под ногами захлюпала вода. Я сделал еще шаг — снова всплеск.

— Вода?..

Я обернулся и увидел белую ванну, полную воды. Рядом стояли детские шампуни, гели для душа, мягкие мочалки. Наверное, Юнхе собиралась купать здесь Бони.

Вода… и огонь…

Выход был только один.

Хлюп… хлюп… — я бросился к ванне и нырнул.

Бульк!

Это была всего лишь ванна, неглубокая, но мне показалось, что я нырнул в глубокий бассейн.

Я погрузился под воду. Горячая вода словно затягивала меня в бездонную пучину.

Как тяжелый якорь, я опускался на дно. Пузырьки воздуха поднимались на поверхность. И сквозь них я увидел… воспоминание.

<Простите… Я больше не буду…>

Я снова был в ванне. Отец держал меня за волосы, больно дергая. Он наклонился ко мне и прошипел:

<Ты что, решил вести себя как твоя шлюха-мать? Развратный омега…>

…И он окунул мою голову в воду. Снова и снова. Я чувствовал силу его дрожащих рук… и ужас.

Он хотел меня убить. Что мне делать? Кан Ёльджина не было дома. Я был один. Совершенно один.

<Ёль…>

Вода заполняла нос, рот, горло. Легкие горели. Я задыхался.

<Ёльджин…>

Я шептал твое имя, чувствуя себя беспомощным.

Ты уехал в Шанхай по делам. Я не мог тебя удержать, хотя мне было страшно оставаться с отцом.

Он начал догадываться, что ты присваиваешь его деньги. И вся его ярость обрушилась на меня, а не на тебя.

Это все из-за тебя… Все случилось из-за тебя… Я хотел попросить тебя остаться со мной. Уцепиться за твою руку, за твою одежду…

Но все, что я смог сказать, это:

<Счастливого пути.>

Я сказал, что буду ждать тебя.

<Я вернусь,> — ты улыбнулся и обнял меня.

Ёльджин… Ёльджин… Я хотел жить. Ты обещал вернуться. Если меня не будет, когда ты вернешься… что с тобой станет?

Ты был таким одиноким… Если я уйду, как ты будешь жить?

Поэтому я хотел жить. Поэтому… даже когда моя голова была под водой… я достал нож.

Нож, который я пронес, спрятав в полотенце. И ударил отца.

Первый раз не получилось, нож был завернут в полотенце.

<Ах ты, ублюдок!> — отец посмотрел на меня с недоверием. И я ударил снова.

Дважды… трижды… четырежды…

Горячая кровь брызнула на мои руки…

<Я… Я убил отца… Я…>

Задыхаясь, я упал на колени. И услышал шаги в коридоре. Я поднял голову… и увидел тебя, Ёльджин.

<Черт… Любимый…>

<Ёльджин… я… я…>

<Тшш, — ты крепко обнял меня. — Чёрт, я так и знал, что ты долго не протянешь. Я же говорил, что если ты будешь так на меня смотреть, я никуда тебя не отпущу. До каких пор ты собираешься строить из меня идиота? Посмотри на меня!>

Дрожа, я поднял на тебя глаза. Ты взял мое лицо в свои ладони.

<Ты всего лишь пырнул ножом старика, который и так уже одной ногой в могиле.>

<Ёльджин… Ёльджин…> — я повторял твое имя, как попугай.

<Ты ни в чем не виноват. Забудь об этом. Я помогу тебе забыть. Нужно вызвать полицию.>

Меня затрясло. Зубы стучали, как будто я окунулся в ледяную воду. Слезы ручьем текли по лицу.

<Отец… отец…>

Я ничего не видел сквозь слезы. Мир стал черно-белым, как в старом кино.

Я убил его… собственными руками… но не смог вытащить нож. Я пытался сделать ему искусственное дыхание, но это было бесполезно.

<Давай вызовем полицию! Если сделать это сейчас, может быть, его еще можно спасти!> — я пополз к тебе на четвереньках, ища твоих объятий, как ребенок ищет колыбель. В твоих руках я почувствовал себя в безопасности. Сердцебиение начало успокаиваться.

Когда это воспоминание впервые пришло ко мне, я не понял, почему в моменты тревоги я так стремился к тебе.

Я ведь выжил тогда…

Если бы мне дали еще один шанс… Я бы все исправил. Не повторял бы прошлых ошибок.

— Пожалуйста…

БА-БАХ!

Дверь распахнулась с оглушительным грохотом. Пламя отпрянуло, дым рассеялся. В проеме стояла высокая фигура.

— Ёль…

Я поднял на тебя заплаканные глаза.

— Ёльджин…

Сначала я подумал, что это сон. Галлюцинация, вызванная моими желаниями.

Но ты шел ко мне, разгоняя дым. Твой сильный феромон окутал меня, вытаскивая из пучины отчаяния.

Это был ты.

— Ёль… джин…

Не веря своим глазам, я обнял тебя за шею.

— Черт, детка. Почему каждый раз, когда я тебя вижу, ты в аду? — ты пришел ко мне, в этот ад. Только ради меня. Ты всегда возвращаешься…

— Зачем… зачем ты пришел?! — я плакал. — Ты хочешь умереть?!

Я был рад тебя видеть, но в то же время я злился. Мне не хватало последнего разговора, возможности попрощаться…

— Ты с ума сошел? Оставить нашего малыша и погибнуть?!

— А что делать?

Мы были окружены огнем. Откуда здесь взяться выходу?

Уже то, как ты сюда попал, было чудом. Один твой рукав обгорел, обнажая обожженное плечо. Я не мог ни обработать рану, ни дать тебе лекарство. Мне было больно просто смотреть на тебя.

Ты осмотрелся и вдруг встал на раковину. Я не понимал, что ты задумал. Ты дотянулся до вентиляционной решетки и сорвал ее. За ней виднелся какой-то туннель. Я смотрел на тебя с открытым ртом.

Ты спрыгнул вниз, сорвал с себя одежду, намочил ее в ванне и закрыл мне ею нос и рот.

Я дернулся, но ты, словно заботливая мать, натягивающая шапку на ребенка перед выходом на мороз, нежно прикрыл мне лицо.

— Любимый, пошли.

Ты повернулся ко мне спиной. Я посмотрел на твою широкую спину, протер глаза и вскарабкался на тебя.

Твоя одежда была мокрой.

— А…

Я не понимал, как мы поднимемся, но в вентиляционной шахте были ступеньки. Ты начал подниматься по ним.

В шахте становилось все темнее. Подошвы моих ног все еще горели от огня, который лизал наши пятки.

— Ёльджин…

Мое тихое слово эхом разнеслось по туннелю.

— Что?

Я хотел сказать так много… Что думал, что умру, не увидев тебя. Но я проглотил эти слова.

Сейчас, рядом с тобой, я не боялся огня. Даже если бы мы умерли здесь… вместе… мне было бы все равно.

— Зачем ты вбил туда гвозди? — спросил я, задыхаясь от дыма. Я потерся носом о твою спину. — Это же не твоя комната.

— Любимый, ты что, меня совсем не слушаешь? — ты хрипло рассмеялся. Твой голос был хриплым от дыма. — Ты знаешь, что находится на том этаже?

…Там была мансарда, куда меня часто запирали. Но даже когда я был свободен, я любил бывать там. В тишине и покое.

— Я, черт возьми, так тебя любил, — сказал ты с какой-то горечью. — Я был готов отдать за тебя жизнь.

Ты говорил это с горечью, но твои руки крепко держали меня.

Первый этаж наверняка уже полыхал, но как он добрался до меня? Его кожа, должно быть, горела, он прошел сквозь огонь и дым, чтобы добраться сюда.

— Не плачь. Ты что, ребенок?

— Ёльджин… — я не мог сдержать слез. — Прости меня.

Ты протянул руку к следующей ступеньке. Я крепко обхватил тебя за плечи. Мои слезы жгли твою кожу.

— Джин… Ёльджин… Твоя рука… — я всхлипывал, как раненый зверь. — Твоя рука… Она вся…она вся в крови…

Ты сдавленно выдохнул, и в твоем голосе послышалось отчаяние.

— Я… Я хотел… Блять… Я хотел защищать твои руки всю жизнь… Эти руки, которые рисуют… Какая разница, что с моими грязными лапами станет?

— Ёль… Ёльджин… — я чувствовал себя виноватым. Даже в этой ситуации я был рад быть рядом с тобой.

Мир вокруг расплывался в сером дыму. По моим щекам текли слезы. Дрожащей рукой я накрыл твою искалеченную руку, переплетая свои пальцы с твоими.

— Пошли, черт возьми, — ты крепко сжал мою руку. — Пошли, любимый. Выберемся из этого ада. Наедимся до отвала, выспимся, понюхаем нашего малыша…

— Угу… — я кивнул, прижимаясь к тебе.

Ты напрягся и сделал еще один шаг вверх.

И в этот момент… острый луч света полоснул по твоей шее.

— Вижу выживших! — раздался крик сверху.

— Дым поднимается!

— Нужно срочно вытащить их! Быстрее!

Я увидел руки, тянущиеся к нам.

Мы спасены.

Меня охватило облегчение. Я обмяк в твоих руках, тяжело дыша.

Нас вытащили из туннеля. Свежий воздух ворвался в мои легкие.

— Проверьте состояние выживших!

Меня положили на узкую каталку. Рядом с тобой. Ты все еще держал меня за руку. Ты не отпускал меня.

— Ёль…

Ёльджин.

Я взял твое лицо в свои руки. Твоя голова безвольно упала на подушку. Ты потерял сознание? Даже в таком состоянии ты думал только о том, как спасти меня.

Твое тело содрогалось. Ты то открывал, то закрывал глаза, словно в припадке.

Я крепко сжал твою руку. Теперь я не отпущу тебя. Я хочу быть рядом с тобой.

— Все хорошо… — шептал я. — Все хорошо, Ёльджин… Я рядом…

Я буду рядом, когда ты откроешь глаза. Так что отдыхай…

Я осторожно прикрыл твои глаза рукой, погладил нахмуренные брови.

Ветер разгонял дым над крышей. Я увидел днище вертолета.

Нас погрузили в вертолет. Веки налились свинцом. Дым рассеялся. Сознание меркло… а затем вернулось, сдавливая голову.

Все кончено. Наконец-то все кончено…

***

Очнувшись в тихой палате, я первым делом проверил, как Юнхе и Бони. Мне нужно было убедиться своими глазами, что с ними все в порядке. У Юнхе были опалены волосы, но ее мягкая улыбка никуда не делась. На ее руках мирно спал малыш, щечки которого стали еще пухлее.

— Он стал больше пить молока, — написала Юнхе на моей ладони. Она добавила, что он хорошо ел и спал.

Я боялся, что у малыша останется травма, но он радостно болтал ножками, глядя на мобиль с игрушечными зверушками. Он улыбался, надувая щечки, словно ничего не произошло. Я успокоился. Бони оказался крепче, чем я думал.

А Ёльджин…

Он не приходил в себя уже два дня. Лежал на огромной кровати, словно прикованный.

— Ёль…

Я сел рядом с кроватью и откашлялся. В горле словно застряла рыбья кость, раздирая его изнутри.

Но мне было все равно. Что бы ни происходило внутри меня, даже если бы из меня лилась кровь, эта боль ничего не значила по сравнению с тем, что я чувствовал. Эти царапины — ничто…

— Ёльджин, — я выдавил из себя слово.

Ты лежал неподвижно, словно мертвый, погруженный в глубокий сон. Я не мог представить, что происходит сейчас у тебя внутри. Одна мысль об этом причиняла мне боль.

Но ты справишься. Ты не оставишь меня одного в этом аду.

Я звал тебя, хотя мой голос срывался от боли. Я хотел убедиться, что ты жив.

— Ммм… — ты застонал, словно отвечая на мой зов.

Ты был подключен к аппаратам жизнеобеспечения. Я гладил твою щеку, морщившуюся от боли.

Нас окутала невероятная тишина. Неужели я заслужил этот покой? Неужели мы с тобой можем быть счастливы? Мне казалось, что это чужое счастье, взятое взаймы. Я чувствовал необъяснимую тревогу.

И в этот момент… мою идиллию разрушил незваный гость.

Зазвонил мой телефон. Я хотел проигнорировать его, сделать вид, что не слышу. Не смотреть на мигающий экран, не отрывать взгляда от тебя…

Не мешайте нам. Оставьте нас в покое.

Но вибрация не прекращалась. И я сдался. Мне казалось, что я должен ответить.

— Слушаю, — прошептал я.

- Это Ким, руководитель.

— Да, слушаю.

Я смотрел на Ёльджина, медленно отвечая. Мы выбрались из огненного ада… все должно было быть хорошо.

Но…

- Мы получили признание от поджигателя… Он сказал, кто его нанял…

— И кто же? — я нахмурился, ожидая ответа.

- Чон Хисон.

— Что?..

Что он такое говорит?..

Мой брат? Поджигатель — мой брат?! Этот ублюдок чуть не убил Ёльджина, Юнхе, малыша! Ярость захлестнула меня.

Я попросил секретаря соединить меня с братом.

— Передайте трубку моему брату.

И то, что я услышал от него… было настолько шокирующим, что у меня задрожала губа.

- …Я видел… Я видел все своими глазами…

Я опустил руку с телефоном. Меня бил озноб, зубы стучали. Телефон выскользнул из моих рук и упал на пол.

— Ёль… Ёльджин… — я бросился к тебе. Неужели это правда?

Я гладил твою щеку, мои пальцы коснулись твоей щетины. Слезы капали с моих ресниц на твои веки, стекали по твоему носу и впалым щекам. Казалось, что плачу не я, а ты.

— Как… Как ты…

Я задыхался. Как ты мог скрывать это от меня? Как ты жил с этим?

Я вспомнил, как ты плакал передо мной. И понял, что это были за чувства, которые ты не мог сдержать…

Я схватил твою руку, уткнувшись лицом в одеяло.

— Ёльджин…

Я всхлипывал, зажимая рот руками, чтобы не разбудить тебя.

Ты открыл глаза спустя еще полдня.

— …

Я замер. Твои веки дрогнули, и на меня уставились покрасневшие глаза. Ты смотрел на меня.

Я убрал бритву от твоего лица. Мне не нравилась твоя щетина, она кололась, как кактус, и делала тебя похожим на изможденного бродягу. Я хотел, чтобы ты был опрятным. Но чем дольше я смотрел на тебя, тем больше мне не хватало твоей улыбки. И слезы навернулись на мои глаза.

— Почему ты плачешь, любимый? — спросил ты.

Я хотел сказать тебе так много, но не мог вымолвить ни слова.

Ты размял шею, хрустнув суставами, затем потер глаза и улыбнулся, чмокнув меня в щеку.

Глядя на тебя, такого живого, полного энергии, я чувствовал, как что-то переполняет меня. Я с трудом сдерживал свои эмоции.

— Я ждал тебя, — сказал я, улыбаясь.

Я ждал тебя, как в юности, когда тайком ждал тебя по ночам. Как ждал тебя, своего единственного друга, когда был совсем один. Я ждал тебя и сейчас.

Я сглотнул подступающие слезы.

Всё казалось нереальным. Ты, словно мертвец, спал непробудным сном, а теперь вот смотришь на меня.

— Хорошо спалось? — спросил я, касаясь твоего острого подбородка и похудевших щек. Под моими пальцами чувствовались острые скулы, словно выточенные из стекла.

— Ага, потрясающе, — ты лениво улыбнулся, прищурив глаза.

Я коснулся уголков твоих глубоко посаженных глаз, провел пальцами по выступающим скулам. Я словно заново рисовал твое лицо, запечатлевая его в своей памяти.

— Бони с Юнхе… С ним все хорошо. Он много ест и спит, — я рассказал тебе то, что, должно быть, волновало тебя больше всего.

Ты тихо рассмеялся.

— Наш малыш в порядке?

— Да.

Меня переполняла радость… Я был несказанно счастлив.

Горячие слезы покатились из моих глаз. Они стекали по моим щекам, капали на твою ногу.

Кап… кап… кап…

Я смотрел, как слезы падают на твою больничную рубашку.

— Хны… — я безудержно плакал.

— Почему? — ты смотрел на меня своими глубокими, как ночное море, глазами. Теми самыми глазами, которые я так любил. — Почему ты плачешь?

Ты прижался носом к моей щеке, потер мочку моего уха, поцеловал меня в лоб.

— Тебе не нравится, что моя рука… такая? Даже с одной рукой я смогу защитить тебя и нашего ребенка.

Ты спрашивал, неужели я не верю тебе? Неужели я сомневаюсь в тебе? В твоем голосе звучало недоумение.

— Нет, нет, — я замотал головой, разбрызгивая слезы.

— Или… тебе разонравилось мое лицо? — ты кивнул в сторону ванной. — Может, мне умыться? Я ведь симпатичный, когда чистый, — ты прошептал мне на ухо.

Эти слова были такими нежными… Мне казалось, что мое сердце режут ножом.

Наши отношения всегда были такими: чем больше нежности, тем сильнее боль. Ты был словно нож в моих руках. Он резал меня все глубже, но я не мог выпустить его.

— Дело не в этом.

— Тогда в чем?

Ёльджин поднял брови, ожидая моего ответа. Я несколько раз закусил губу.

Но я больше не мог молчать. Я обещал себе, что все расскажу, когда ты очнешься.

— Как… Как ты все это вынес? — наконец произнес я.

— О чем ты…

— Как ты мог любить меня?..

Ты нахмурился, а я вцепился в твою руку и, с трудом подбирая слова, продолжил:

— Я… Я все знаю.

Я узнал твой секрет.

Пока я ждал, когда ты очнешься, я хотел, чтобы сюда никто не входил. Чтобы это место было только для нас двоих.

Но… я не мог не ответить на звонок. Это был Ким, начальник твоей охраны. Что-то подсказывало мне, что я должен ответить.

<Мы получили признание от поджигателя… Он сказал, кто его нанял…>

И то, что я услышал дальше, было просто невероятно.

<Чон Хисон.>

Поджигатель — мой брат.

Мой брат боялся крови. Боялся причинять людям боль, боялся вида крови.

Этот трус сбежал в тот день, а потом заплатил кому-то, чтобы поджечь наш дом.

— Ким…

Ярость жгла меня изнутри. Затем я услышал за голосом Кима знакомый грубый голос…

<…Блять! Эй, Чон Хиджэ! Ты, тряпка, дебил!>

Его голос оглушил меня. Ким схватил его, но, похоже, не заткнул ему рот.

<Соедините меня с братом,> — попросил я. Я хотел услышать от него самого, зачем он это сделал. Зачем он был так жесток?

<Сука!.. > — в трубке послышалась ругань. Может быть, он жалел о том, что натворил? Но я не стал ждать и выплеснул всю свою ярость:

<Зачем… Зачем ты поджег дом?! Если ты хотел убить меня, почему просто не убил?!>

Там были Юнхе и ребенок! Они чуть не погибли! Мое сердце было разбито в клочья. Мне казалось, что любой порыв ветра разорвет его окончательно.

<Юнхе… она ничего не слышала, она не могла убежать… Охрана кричала: «Пожар! Пожар!», но она не слышала… Она купала ребенка, ублюдок! Ты всегда так делал, издевался над теми, кто слабее тебя…>

<Как говорится, яблоко от яблони недалеко падает… Мы с тобой оба трусы и идиоты.>

Я говорил без остановки, но брат перебивал меня, словно ножницами разрезая мои слова.

<Очнись, сумасшедший ублюдок! — истерично заорал он в трубку. Я вздрогнул, моя рука с телефоном задрожала. — Придурок, потерял память и совсем рехнулся?>

< …Хён, лучше тебе придти в себя!> — крикнул я.

<Неудивительно, что ты связался с таким отморозком, у вас обоих мозги набекрень!>

<Заткнись! Не смей так говорить, я тебя убью!> — ярость захлестнула меня, мне хотелось пролезть в телефон, схватить брата за грудки и хорошенько встряхнуть.

<Ты же не знаешь, как Ёльджин оказался рядом с тобой!> — вдруг заорал брат. Я уже готов был сказать ему, что разорву его на части, если он немедленно не замолчит, но он продолжил: — Ты до сих пор не знаешь? А я знаю то, чего не знаешь ты!>

Из трубки донесся его вопль. Мне не нужно было его слушать. Все, что он говорил, — бред. Он всегда был хвастуном и лжецом, пытавшимся манипулировать людьми.

<Как Ёльджин может любить тебя? Он что, совсем спятил?> — брат злобно рассмеялся.

Я знал, что это бессмысленные слова, но тревога, словно плесень, начала разъедать мое сердце.

«Говори, говори… Все равно тебя посадят», — подумал я, сжимая кулаки. В голове я лихорадочно обдумывал план.

Я найму самых дорогих и известных адвокатов. Может быть, тогда его посадят хотя бы лет на тридцать?

Конечно, я хотел, чтобы он сгнил в тюрьме, но это было нереально.

Но я должен был сделать все, чтобы он как можно дольше пробыл за решеткой. Ему самое место в этой дыре!

Я лихорадочно думал, и вдруг…

<Я видел… Я видел все своими глазами…>

Слова брата, словно молния, ударили меня в самое сердце.

<Отец столкнул твою мать с крыши!>

<Что?..>

Мой язык словно онемел и свернулся в трубочку. Я не должен был слушать, не должен был верить его словам, он просто пытался меня запутать…

<Что… Что ты такое говоришь?> — я был в шоке и не мог говорить. В голове было пусто, я словно забыл все слова.

Мою мать убил отец Ёльджина. Но если это не так?.. Тогда…

<Ложь,> — выдавил я. Я напряг горло. Не смей врать мне, я не поверю. Не думай, что я настолько глуп, чтобы купиться на твои уловки.

<С той высоты невозможно разбиться насмерть. Я сам лазил по той стене! Что такого высокого в этом двухэтажном доме?!> — я судорожно искал опровержения его словам.

<Эй, ты знаешь, почему я боюсь крови?> — его следующий вопрос окончательно добил меня. — <Когда твоя мать упала, ее голова разбилась о камни. И я это видел!>

<А…>

Я застыл в оцепенении, не в силах остановить поток его слов, разрывавших меня на части.

<Ты… ты, блять, ублюдок, знаешь, что происходит, когда у человека разбивается голова? Мозги разлетаются…>

Я опустошенно смотрел перед собой, телефон выпал из моей руки.

<Знаешь, какие они горячие? Знаешь, какая яркая кровь? Очень яркая, очень!>

Из упавшего телефона доносились крики.

<Ёль… Ёльджин…>

Я чувствовал себя так, словно брат столкнул меня с высокой крыши. Я упал на землю, разбив голову. Из осколков черепа вытекали мозги…

— И тогда… тогда я сказал брату… — я продолжал говорить, как одержимый.

— Прекрати, — Ёльджин притянул меня к себе. Я пытался говорить, борясь с подступающей паникой.

— Правда… Правда ли, что отец убил… убил…

— Хиджэ, перестань… Хватит…

Я рассказал Ёльджину все, что узнал. Мое тело покрылось потом. Меня бил озноб, спина дрожала, как осиновый лист. От кончиков пальцев до коленей все мое тело тряслось. Я стучал зубами.

Мне было холодно, словно я только что вылез из ледяной воды. Кожа покалывала, и это чувство одиночества было невыносимым.

Как ребенок, я хотел, чтобы ты открыл глаза и обнял меня.

— …Ты все знал… и все равно был со мной… — я был как дурак, ничего не понимая. Я цеплялся за обрывки воспоминаний, опьяненный твоей ложью во спасение. Я вел себя так, словно прощал тебя…

А ты все знал и все равно был рядом?

— Мой… мой трусливый отец убил мою мать…

— …

— …и свалил все на твоего отца.

Твое одиночество пустило корни и во мне…

— Прости меня, — я чувствовал себя ужасно виноватым перед тобой.

Прости, что не обнял тебя, когда тебе было одиноко… когда ты всю жизнь боролся с этим чувством…

— Ёльджин… тебе было очень одиноко?

Я прикусил дрожащий язык. Ты всегда был один. И все из-за моего отца.

— Я… я слишком поздно… — слишком поздно вернулся к тебе.

Я ненавидел себя. Мне хотелось ударить себя, чтобы хоть немного унять эту боль. Чтобы хоть как-то загладить свою вину перед тобой…

Я сжал кулаки, смяв в пальцах твою больничную рубашку.

— Ты… — я с трудом выдавил из себя слова, нижняя губа дрожала. — Ты не винил меня?

Моя семья загнала тебя в угол. Оставила тебя одного на необитаемом острове. Ты был один посреди бескрайнего моря. Ты один боролся с голодом, одиночеством и тоской.

— Я? — Ёльджин медленно наклонил голову. Его нос почти касался моего.

Я чувствовал его дыхание на своей коже. Медленное, размеренное дыхание.

— Я винил тебя? — и на его лицо опустилась ночь.

Я смотрел в его черные глаза, в которых тускло мерцали звезды.

— Твой… твой отец в психиатрической больнице… — поэтому ты остался один в этом мире в столь юном возрасте.

Это заставило тебя делать все, что угодно. Даже пачкать руки.

— Тебя… тебя вызывали в полицию…

Вот почему все так обернулось. Ты не мог не винить меня. Сколько обиды и чувства предательства ты испытывал? Ты терпел, находясь в том доме, только ради мести. Я чувствовал все твои эмоции, словно сам был на твоем месте.

— Ты… ты хотел убить меня. Ты написал мое завещание…

Поэтому… поэтому… поэтому ты… Я повторял одно и то же, как сломанная пластинка. Я… я только сейчас могу полностью принять тебя… Я не смог сказать этого раньше…

Меня захлестнула волна сожаления. Я барахтался в ней, как в болоте.

— Если бы не я… если бы не я, тебе не пришлось бы пройти через все это… Это все моя вина… я все это натворил, а потом потерял память! — я кричал, выплескивая свою боль и отчаяние.

— Хиджэ, — ласково позвал меня Кан Ёльджин. Он взял мое лицо в свои ладони и поднял мой подбородок.

— …Ха… ах… — я судорожно вздохнул, словно что-то прорвалось внутри меня. Только услышав твой голос, почувствовав твое горячее дыхание, я смог снова дышать.

— Послушай меня, — прошептал он, словно хотел поделиться со мной секретом. Он говорил мягко, как будто нашептывал сладкую ложь, но в его дыхании чувствовалась скрытая тьма. — Мой отец был конченым ублюдком.

Я, словно загипнотизированный, смотрел на его губы. Ёльджин презрительно усмехнулся, двигая челюстью, покрытой жесткой щетиной.

— Когда он напивался, он избивал меня до полусмерти, — он говорил с горечью. — Я унаследовал его гены, поэтому все, что я умел, — это драться.

Я был потрясен, услышав это. Я ничего не знал об этом. Слова Ёльджина звучали почти как самоуничижение.

— Знаешь, куда делись все мои призовые за бои? Он проиграл их на скачках.

Ты был окружен стенами из грязи и мусора. Ты блуждал в этом аду, где все гнило и воняло, и не было видно выхода.

— Он взял огромную сумму у депутата Чона и сам отправился в психушку, чтобы на него свалили убийство.

— Сам…

Я не мог вымолвить ни слова, потрясенный этой ужасной правдой. Он бросил тебя, еще совсем ребенка, и исчез, гоняясь за деньгами.

— Месть? — Ёльджин усмехнулся, обнажив зубы. — Я, блять, хотел шантажировать вашу семью. Вы же богачи, раз смогли подкупить моего отца. Я хотел мотоцикл. Крутой. Ты же видел тот, что стоял в нашей гостиной. Я так хотел его заполучить, что чуть с ума не сходил, — Ёльджин скривил губы, вспоминая прошлое. — Но, блять, в том доме я увидел тебя.

— Меня…

— Да, тебя, — горящий взгляд Ёльджина скользнул по мне. Мое лицо, отражаясь в его глазах, полных желания, словно горело в огне. — С того момента, как я увидел тебя… я решил, что должен заполучить тебя. Я всегда получал то, что хотел. Я должен был заполучить тебя, даже если бы пришлось украсть.

— Ёльджин…

Его влажные губы накрыли мои. Его язык проник в мой рот, принося с собой горячее дыхание. Его феромоны, словно змея, извивались внутри меня.

— Я собирался предложить тебе встречаться, а потом трахнуть тебя, — прошептал он.

— Придурок…

Жар его тела обжигал меня. Я чувствовал, как его грудь вздымается, когда он тяжело дышит.

— Я думал, что если ты забеременеешь от меня, это будет моей местью. Представь, грязная кровь полукровки смешается с вашей породой. Депутат Чон точно с ума сошел бы.

Его язык обвел мои губы и скользнул внутрь.

— Что, противно?

— Ты, кажется, совсем спятил.

— Да, точно. Чон Хиджэ, ты чертовски умный. У тебя мозги устроены по-другому, чем у драчуна.

Ёльджин постучал пальцем по виску.

— Да, я спятил. Я думал об этом, а потом чуть с ума не сошел от ревности, когда другие парни смотрели на тебя. Я чуть не потерял контроль.

Его голос звучал так, словно он исповедовался. Он признавался в своих грехах, один за другим.

— Поэтому я начал действовать.

— Что за бред ты несешь… — я закрыл глаза, не в силах слушать эти нелепые оправдания.

— Ты попал в ловушку, которую я расставил.

Нет, Ёльджин, ты ошибаешься. Даже сейчас ты пытаешься защитить меня, словно я — твое ребро.

Рядом с тобой я чувствую себя в безопасности. Почему ты считаешь это своей ошибкой, своей виной? Мы просто похожи. У нас обоих глубокие, гноящиеся раны в сердце.

— …Да.

Эта искаженная одержимость мной успокаивает меня. Она убеждает меня в твоей любви.

Мы как Уроборос, кусаем друг друга за хвосты, кружимся и убегаем, становясь единым целым.

— Обними меня, — Ёльджин тяжело опустился на кровать. Его массивное тело безжалостно придавило меня. Кровать жалобно скрипнула.

— Обними меня крепко, — он уткнулся головой мне в грудь, словно ребенок, просящий ласки.

Я смотрел на его голову, заполнившую все мое поле зрения.

Тьма начала рассеиваться, и первые лучи рассвета скользили по вершинам холмов.

Наши сплетенные тени, словно ветви деревьев, тянулись по темной комнате.

— Вот так…

Мне показалось, что мы снова стали школьниками в накрахмаленных рубашках.

Это всегда происходило на рассвете. Когда ты пробирался в мою комнату, мы были вместе с самой темной ночи до первых лучей солнца. Ты бесцеремонно растягивался на моей кровати, сверля меня взглядом, а я сидел за столом, уткнувшись в книгу.

Шорох страниц, скрип карандаша, щелчок зажигалки…

Эти звуки наполняли комнату, и я нервничал, боясь, что ты услышишь, как я сглатываю.

Мирное, тихое время желания.

Когда я ощущал покалывание в затылке и оборачивался, ты всегда смотрел на меня. Комикс в твоих руках оставался открытым на той же странице.

Ты наблюдал за мной. Ты желал меня.

Ты не изменился.

— Поспи немного… — прошептал я. — Я буду здесь.

Я обнял тебя, прижав к себе. И, как по волшебству, мой мальчик заснул в моих объятиях.

Его дыхание — тихое, ровное — касалось моей кожи. Я был удивлен, насколько успокаивающим оно было. Сердце билось чаще.

Мне следовало обнять тебя раньше. Заметить твою боль и утешить тебя. Я безумно сожалел о прошлом…

Но у нас еще много времени впереди. Даже этот момент был для меня бесценным. Мне нужно так много тебе дать…

Я молча сидел рядом со спящим тобой.

Наше прошлое, полное одиночества, которое извивалось в наших сердцах, как рой насекомых, вернулось к нам.

Я лежал в его теплых, надежных объятиях на большой кровати и видел сладкие сны. Я спал так крепко, как не спал уже давно.

Его присутствие успокаивало мое сбившееся дыхание, согревало кожу, унимало бешено бьющееся сердце и прогоняло кошмары.

Рядом с тобой мне было по-настоящему хорошо.

…Сколько прошло времени? Рассветные лучи исчезли, и мои веки почувствовали тепло солнечного света.

— …Ммм.

Что-то влажное коснулось моей щеки. Мягкое, как мороженое. С каждым прикосновением моя кожа словно таяла.

Я медленно открыл глаза и увидел улыбающееся лицо ребенка. Он терся щекой об одеяло и смотрел на меня. Оказалось, он облизывал меня.

— Бони…

Я невольно улыбнулся. Неужели ты ждал, пока я проснусь? Тебе всего месяц. Это невозможно, но меня охватила нежность. Я протянул руку и нежно погладил его по животику.

— Хорошо спал? — спросил я. — Видел хорошие сны? Пил много молочка? Играл с другом-зайчиком? Было весело?

Я погладил его по животику. Бони сжал кулачки и, засунув их в рот, засмеялся.

Сегодня он был в особенно хорошем настроении. В такие солнечные дни он всегда был веселее.

— Папа тоже рад видеть тебя утром, — я вложил свой палец в его маленькую ручку. Он нежно сжал его.

Я покачивал его руку, играя с ним, и осматривал палату. На большой кровати, где мы спали вместе, остались только я и Бони. Я провел рукой по той стороне кровати, где лежал Ёльджин. Она уже остыла.

Где же он?

Похоже, он принес мне ребенка и ушел. Куда он мог пойти с такими ранами? Вдруг что-то случилось? Вдруг его раны открылись?..

Меня охватила тревога. Сердце упало.

— Ёльджин…

В глазах помутнело, горло сдавило. Мне снова стало казаться, будто я в огненной ловушке…

Как только ты ушел, воспоминания о том дне нахлынули на меня, как кошмар. Я не мог оставаться на месте, меня душила тревога. Я больше не мог без тебя.

— …Ёльджин!

Куда ты ушел, оставив меня с ребенком?

Я прижал Бони к себе и бросился к двери.

Я еще не успел повернуть ручку, как дверь со скрипом открылась.

— Не утерпел и выбежал, как щенок, которому приспичило?

В дверном проеме стоял Ёльджин. Он кивнул на мои ноги, и я опустил глаза.

— Ах…

Я был босой. Мои посиневшие пальцы дрожали. Ёльджин цокнул языком.

— Так сильно соскучился, что не смог подождать?

Он наклонился и поднял меня на руки. Я держал Бони, а Ёльджин нес нас обратно к кровати. Мы втроем вернулись тем же путем, которым я бежал босиком.

— Куда ты ходил с такими ранами? Врач велел тебе соблюдать постельный режим!

— Пи-пи-пи, — передразнил он меня. — Ты что, цыпленок?

Он бережно уложил меня на кровать и, улыбаясь, показал что-то в руке. В маленькой бутылочке плескалось молоко.

— Малыш, пора кушать, — это были бутылочки с детским питанием. Целых пять штук.

— Бони столько не съест, — я наконец-то смог спокойно вздохнуть.

— А я в детстве мог слопать пять пачек лапши за раз, а он что, не справится с этим? — Ёльджин взял ребенка у меня и уложил его к себе на руки. Маленькое личико утонуло среди его мускулистых рук. Он вставил соску в крошечный ротик, и Бони начал с жадностью пить молоко.

Бульк, бульк…

Животик Бони округлился. Он высосал все до последней капли. Кан Ёльджин похлопал его по спинке, и малыш с удовольствием срыгнул.

— Впервые в жизни меня обрыгали, — Ёльджин покачал головой с таким видом, будто потерял все свое достоинство. Потом он нахмурился, словно что-то почувствовав. — Пахнет мочой.

Малыш намочил подгузник.

— Ешь, какай, будь здоров, — Ёльджин чмокнул малыша в щечку. — Расти большим и сильным.

Он положил ребенка на кровать и начал снимать с него штанишки.

Когда он расстегивал подгузник, малыш вдруг заерзал и задрожал. Меня охватило беспокойство, и я хотел было сказать, что сам переодену его, но…

— Ой!

Тоненькая струйка пописа брызнула прямо на живот Ёльджина, четко обозначив контуры его мышц.

— Вот это да… — Ёльджин удивленно выдохнул. Бони, видимо решив, что его хвалят, радостно засмеялся и забарабанил ножками.

— Быстро переоденься! — я в испуге схватил Ёльджина за руку. Он всегда был таким чистюлей. Я подумал, что ему неприятно, и потянул его в ванную, но Ёльджин вдруг расхохотался. Он так запрокинул голову, что стало видно, как двигается его кадык.

— Великий Ёльджин получил порцию мочи! А я думал, это буду обоссан Чон Хиджэ.

А потом он открыл рот и приблизил его ко мне, словно ожидая, что я его поцелую. Мои щеки вспыхнули.

— …Ты можешь, пожалуйста, закрыть рот?

Ёльджин, не сдерживаясь, захихикал.

Он был таким несносным, но чувства, которые он излучал, заставили меня замолчать. Казалось, он… счастлив.

— Есть, спать и какать — вот и вся твоя работа, плакса. — Ёльджин потыкал малыша в щечку пальцем. — А?

Он схватил свою рубашку и резко стянул ее через голову. Пуговицы разлетелись, обнажив его мускулистые руки.

Он вытер живот полотенцем и заявил, что, раз уж это его сын, то и писает он мощно.

— Замолчи уже, наконец! — я закрыл ему рот рукой, боясь, что кто-нибудь услышит этот бред.

Под моей ладонью его губы растянулись в улыбке. Мне стало щекотно, и я отдернул руку.

— Давай искупаем нашего малыша, — Ёльджин ловко поднял ребенка одной рукой и пошел к раковине в углу палаты. Он налил туда теплой воды.

— … — я подошел и опустил руку в воду. Она была чуть теплее моей кожи и приятно обволакивала.

— Так нормально, — Ёльджин крепко придерживал ребенка.

— Ты уверен, что справишься? Ты еще не здоров, давай я… — я протянул руки, чтобы взять малыша, но Ёльджин фыркнул.

Затем он начал нежно поливать малыша теплой водой, поглаживая его нежную кожу.

Его движения были удивительно бережными. Казалось, что раньше в его руках были только ножи, молотки и кувалды. Но он обращался с ребенком очень умело.

— Откуда ты знаешь, как обращаться с детьми?

Ёльджин фыркнул.

— Когда я работал в китайском ресторане, там была бродячая собака, — он рассказал, как подкармливал тощую собаку объедками с кухни, чтобы насолить хозяину. — А потом она ощенилась.

Ёльджин нежно вытирал малыша полотенцем.

— Я кормил щенка молоком.

— …Ты?

В юности, когда Кан Ёльджин только появился в моей жизни, он был гораздо грубее. Откуда у него взялась эта нежность?

— Думаешь, я просто болтаю? — Ёльджин сердито посмотрел на меня и положил ребенка мне на колени. Я обхватил малыша за ручки, а Ёльджин начал припудривать его пухлые ягодицы детской присыпкой. Малыш, смеясь, лепетал.

— Папа, скажи … папа…

— А-а…

— Па…

— А-а…

Ёльджин уткнулся лицом в живот малыша и начал дуть, издавая смешные звуки, словно большая собака, отряхивающаяся от воды.

— Уп, а-а! — Бони, испугавшись, распахнул глаза и забарабанил ручками и ножками.

Солнечный свет заливал широкую спину Ёльджина, который, уткнувшись в живот ребенка, продолжал смеяться.

Я завороженно смотрел на них.

Странный день. Такая прекрасная погода, а мне хочется плакать. Я счастлив, мне больше ничего не нужно… Я сжал кулаки, пытаясь сдержать слезы.

Но тут наши взгляды встретились. Глаза Ёльджина лучились счастьем.

— Почему ты плачешь? — спросил Ёльджин. — Почему ты так тихо плачешь, затаив дыхание?

Я несколько раз открывал и закрывал рот, прежде чем смог выдавить:

— Я так рад, что ты вернулся…

Это было все, что я смог сказать.

Взгляд Ёльджина не отрывался от меня. Казалось, он будет смотреть на меня вечно.

***

Ёльджин долго играл с Бони. За окном стемнело. Луна освещала большую кровать, заливая палату серебристым светом.

Веки малыша начали слипаться.

…Фух, хаа.

Малыш тихонько засопел. На его пухлом тельце лежала массивная рука Ёльджина, но между ними была подушка, чтобы Ёльджин случайно не придавил ребенка.

Я стоял у стены и смотрел на них. Эта картина была такой мирной и трогательной, что я боялся спугнуть ее. Я пытался запечатлеть ее в своей памяти.

Потом я начал тихонько отступать. Моя тень на кровати становилась все меньше…

Я тихонько, стараясь не разбудить чутко спящего Ёльджина, начал отходить от них.

Минут тридцать он точно проспит. Ну, или хотя бы двадцать…

В последнее время, когда мы спали в обнимку с Бони, Ёльджин спал так крепко, что не замечал, как я уходил. Я на цыпочках вышел из палаты и поспешил по коридору, постоянно оглядываясь. Он точно еще спит?

Запыхавшись, словно за мной гнались, я добрался до крыши больницы.

Толкнув дверь, я вышел на пустую площадку. Точнее, почти пустую. В углу стоял мужчина и курил. Я бросил на него короткий взгляд и спрятался за баком с водой. Достал телефон, который все это время скрывал в кармане.

— …Да, это я.

Тихий голос раздался в трубке. У меня перехватило горло, и я лишь кивал в ответ на его слова, хотя он меня не видел.

- Чон Хиджэ, вы понимаете, о чем я говорю?

Правильно ли я поступаю, скрывая это от Ёльджина? Я все больше терял уверенность и боялся, что он все узнает.

Под бездонным ночным небом, усыпанным звездами, я прошептал в трубку:

— …Пожалуйста, подождите еще немного. Только подождите, я сам к вам приползу, даже если вы меня не позовете!

В этот момент раздался громкий металлический лязг. Я вздрогнул и съежился.

Кто это? — пронеслось у меня в голове. И тут же я понял. Мне даже не нужно было оборачиваться. Я узнал этот агрессивный запах феромонов.

…Ёльджин!

Это точно был он. Я бы узнал его где угодно. С нашей первой встречи я был словно привязан к нему.

В юности феромоны Ёльджина были такими острыми и резкими, что у меня из носа шла кровь, стоило мне их почувствовать. Он специально не сдерживался и дразнил меня, а мне приходилось каждый день стирать свою белую рубашку.

Я услышал, как он приближается.

Что делать? Что мне ему сказать? Он мог услышать мой разговор. Нужно было сразу окликнуть его. Теперь, когда я спрятался, все выглядит еще подозрительнее. Нужно было придумать какую-нибудь отговорку. Я сжимал телефон в руке и дрожал.

Но Ёльджин вдруг остановился.

— Черт бы вас побрал, раковая опухоль общества, — его голос доносился издалека. Я осторожно выглянул из-за бака и увидел, как Ёльджин стоит перед тем мужчиной. Мужчина, съежившись, дрожал от страха.

— Ч-что случилось?…

— Какого черта ты куришь в больнице?! Здесь дети и старики! Ты что, оглох?! — рявкнул Ёльджин на мужчину, который от испуга уже выронил сигарету.

— Д-да!

— Подними окурок и выброси в урну! Не мусори! — Ёльджин пнул окурок шлепанцем. Тлеющий окурок отлетел в сторону, и мужчина поспешно схватил его.

— Ай! Горячо! Простите! Извините! — он бросился бежать с крыши.

Ёльджин, с леденцом во рту, засунул руки в карманы и медленно повернулся.

Я чуть не столкнулся с ним взглядом. Вздрогнув, я спрятался за бак с водой и упал на колени. Отполз назад, опираясь на руки, и прижался спиной к холодной поверхности.

Неужели он вышел на прогулку, потому что ему стало душно? Или захотел покурить и решил сорвать злость на первом встречном? Он меня видел? Заметил? Я нервно кусал большой палец.

Шшш… раздался звук, похожий на шипение. Это шлепанцы Ёльджина шаркали по полу. Звук приближался, и у меня по спине побежали мурашки.

Я затаил дыхание. Наконец, из-за бака появилась тень. Ёльджин опустился на колени передо мной и постучал леденцом по земле.

Вернее,

— Милый, я тебя вижу, — он ткнул леденцом в мою тень, которая падала прямо на него.

Я медленно посмотрел на его губы. Леденец снова оказался у него во рту.

— Я же говорил, что прятаться нужно вместе с тенью, — он с хрустом разгрыз леденец и медленно наклонил голову. — Все это очень странно, Хиджэ.

— …Что именно?

— Почему тебя все время преследуют какие-то мужчины? — он выплюнул осколки леденца и поднял мой подбородок.

— О чем ты говоришь? Е-если ты про того курильщика, то я пришел на крышу позже. Он был здесь первым… — я закусил губу, делая вид, что не понимаю, о чем он говорит.

— Хиджэ, ты не виноват. Это они виноваты, что посмели следить за тобой.

— Кто «они»? О ком ты говоришь? — я пытался сменить тему разговора, но Ёльджин не слушал.

— Странно, правда? Где все те подонки, которые вечно крутились вокруг меня? Почему они вдруг притихли? — он пристально смотрел на меня, словно пытаясь разгадать какую-то загадку. — Почему они не пытаются мне помешать? Это так подозрительно, что воняет за версту.

Он схватил мою руку и сжал ее.

— Я чувствовал, что где-то тут пахнет чем-то гнилым… — мои пальцы, сжимавшие телефон, побелели и задрожали. — Милый, так это был ты.

Телефон выскользнул из моих рук и упал на пол. Он несколько раз подпрыгнул, ударяясь углами, но я не мог вымолвить ни слова.

— Ты все рассказал этим подонкам?! — его голос был низким и угрожающим, словно прилип к моей щеке. — Что ты убил своего отца? Думаешь, тебе кто-то поверит?

Я тяжело вздохнул. Меня раскрыли. Я думал, что на этот раз мне удалось все хорошо спрятать, но меня снова поймали. Я не мог больше держаться и сел на пол.

— Ёльджин, я должен ответить за свои поступки.

— Эти идиоты тебе даже не поверили.

Я закрыл глаза. Ты все знал. Ты всегда все обо мне знал, словно был моей левой рукой.

— …Сначала так и было, — я вцепился в бетонный пол, оставляя на нем царапины от ногтей.

Ёльджин схватил меня за запястье.

— Сначала? А потом что ты сделал?

Я смотрел на свою руку в его руке, на дрожащий локоть, на плечо, которого он касался.

— Я… пригрозил Чон Хисону…

— Пригрозил?

Я посмотрел в глаза Ёльджину. В его темных зрачках отражалась луна. Они сияли, словно гипнотизируя меня.

— Я сказал ему, чтобы он пошел в полицию и рассказал все, что говорил мне. Иначе я…

— …Иначе что? — он повторил за мной низким, глубоким голосом.

— …Иначе я скормлю его Ёльджину.

Его глаза широко распахнулись. Он ударился головой о бак с водой.

— Значит, ты его шантажировал, чтобы добиться своего? — он расхохотался, сотрясаясь всем телом. — Великий Чон Хиджэ шантажировал мной?!

Я ошеломленно смотрел на него. Его острый подбородок дрожал от смеха.

— Что… что такое?… — я был в полной растерянности. Он что, с ума сошел? Слишком большой шок? Хотя, он всегда был немного не в себе, так что, может, еще один шок вернет его в норму?…

— Почему ты не злишься? Я хотел тайком сдаться полиции! — Ёльджин схватил меня за щеку и притянул к себе. Я уперся руками в пол и оказался между его колен. — Ты же ненавидишь, когда я что-то делаю за твоей спиной! Ты не хочешь, чтобы мои руки пачкались в крови!

— Молодец, да? Хиджэ, ты такой умный, — в его глазах больше не было смеха. Словно кто-то высосал его оттуда. — Вот почему я без ума от тебя… Но, милый… — его голос стал очень низким. Глубокий звук отражался от бака, наполняя пространство зловещим эхом. — Ты должен всегда оставаться жертвой.

— Что?…

— Ты должен жить в моем лесу, — сказал он. — Всегда.

Твой лес…?

Жить в твоем лесу… Быть окруженным со всех сторон деревьями, ничего не знать о грязи этого мира, как глупец, опьяненный покоем, который ты мне даришь…

— Я… я тоже хочу так жить. Но сейчас…

Ёльджин, что ты хочешь мне сказать? Я никогда не покидал твой лес. Я и сейчас в нем, в твоей тени.

Я дотронулся до пола. До твоей темной тени. До твоей земли, которая поддерживает меня.

— Ты же веришь мне, милый? — Ёльджин прижался своим лбом к моему. Я почувствовал его дыхание на своем лице. — Блять, я же Кан Ёльджин!

В этой фразе не было ни логики, ни смысла.

Но, сказанная им, она обретала смысл. Я почувствовал, как меня наполняет чувство уверенности, и посмотрел в глаза Ёльджину.

Я смотрел на две луны, отражающиеся в его глазах, и медленно кивнул.

Я верю тебе.

Я прижал Бони к себе, не отрывая взгляда от Ёльджина.

— Ты… что делаешь?

Кан Ёльджин суетился, надевая белоснежную рубашку, которая облегала его мускулистую грудь, и завязывая галстук. На его крепких бедрах виднелись подвязки, а сверху он надел темно-синий костюм.

Из-за короткой стрижки, в сочетании с ярким костюмом, он был похож на гонконгского актера, от него исходила какая-то пленительная аура.

Что он задумал?… Зачем так наряжаться?

— Милый, как я выгляжу? — он облизал нижнюю губу своим длинным, ярко-красным языком. Сладкий запах его феромонов коснулся моей щеки.

— Что? Умереть не встать? — он лениво улыбнулся, видя, как я застыл на месте. Я начал отступать — шаг, еще шаг, и еще один. Наконец, моя спина уперлась в холодную стену.

— Ты же теряешь голову, когда я в галстуке, — он оперся рукой о стену рядом с моей головой. — Хочешь сорвать его с меня?

Я крепче прижал к себе ребенка, словно щит, и закусил губу.

— Ёльджин…

— М-милый, я тоже хочу секса, — сказал он.

— Ты же понимаешь… что убивать людей нельзя, — я говорил о том, что ни при каких обстоятельствах нельзя совершать убийство. Его густые брови нахмурились.

— Ой, как страшно! — он игриво сморщил нос, словно маленький ребенок, прося не говорить ему таких ужасных вещей. Теперь уже я начал умолять его. Что с ним случилось?

— Ёльджин, скажи, что ты задумал? — но Ёльджин лишь прижался губами к моей щеке, словно ставя печать.

— Я скоро вернусь, — сказал он загадочно. — Скоро ты все узнаешь.

И вышел, громко хлопнув дверью.

Я долго моргал, глядя на закрытую дверь, а потом подошел к окну с Бони на руках. Я внимательно осматривал вход в больницу. Вскоре я увидел высокую фигуру Ёльджина в идеально сидящем костюме.

Он посмотрел наверх, словно зная, что я наблюдаю за ним. Сжал руку в кулак, приложил его к щеке и потряс им.

Я сразу понял, какую награду он хочет. Ёльджин запрокинул голову и рассмеялся, а затем сел в машину.

Наблюдая, как машина резко выезжает с парковки, я задумался.

— Что же это такое?… — я ходил по комнате с Бони на руках. — Почему ты так уверен в себе? Что ты задумал, раз так вырядился?…

Что же он собирается сделать?

Я нервничал, словно животное, у которого вырвали когти, оставив лишь кровоточащее мясо. Ведь Кан Ёльджин — человек, для которого закон джунглей важнее любых человеческих законов.

<Надо вырвать ему коленные чашечки, чтобы даже ползать не мог.>

Он без колебаний пользовался своей властью, заставляя других преклоняться перед ним. Казалось, он не успокоится, пока окончательно не сломает человека. Я даже думал, что ему повезло родиться в мире, где существуют законы.

Когда он сталкивался с неразрешимой проблемой, он, словно подбрасывая дрова в угасающий огонь, искал новую жертву.

Неужели…

Неужели он собирается убить Хисона? Меня бросило в дрожь, словно мурашки пробежали по извилинам моего мозга.

Нет, он не может зайти так далеко. Зачем ему трогать Хисона? Это же ничего не решит.

Хотя… Ёльджин способен на все…

Он приставит к голове Хисона острый топор и будет угрожать убить его, пока тот не напишет предсмертную записку. Хисон будет рыдать и умолять о пощаде.

«Я… я… всю жизнь жил в тени… домашнего насилия и газлайтинга… со стороны отца. Пожалуйста… пожалуйста, пощадите меня… Если я напишу это, вы меня отпустите?»

Он будет хвататься за штанину Ёльджина, умоляя сохранить ему жизнь…

Конечно же, Ёльджин будет лишь издевательски улыбаться, пока не получит то, что хочет.

«Шевели пальцами, если не хочешь, чтобы твоя башка разлетелась на куски».

А когда записка будет написана, мой брат…

Одна мысль об этом приводила меня в ужас. Я весь дрожал.

Возможно, Хисону лучше сидеть в тюрьме за употребление наркотиков. По крайней мере, там он будет в безопасности от Ёльджина.

Хотя нет, в тюрьме он будет еще более уязвим. Если Ёльджин решит туда ворваться, Хисону некуда будет бежать. Но тогда Ёльджин снова окажется за решеткой…

Мои мысли путались, словно липкие нити паутины, все больше опутывая меня. Я не мог выбраться из этого клубка.

Что же делать? Во что мне верить?…

— Ёльджин…

Я должен его найти. Я не могу оставить все как есть. Даже если Ёльджин проденет кольцо в нос Хисону и заставит его пахать, как вола, я должен его остановить. Я должен умолять его, чтобы он не губил свою жизнь.

Я посадил Бони в слинг себе за спиной и выбежал из палаты. Каждая секунда ожидания лифта казалась вечностью.

Наконец, лифт приехал. Двери открылись, и я бросился внутрь. Достал телефон и нашел номер Ёльджина.

Я должен его остановить. Умолять его ничего не делать.

Я хотел сказать ему, чтобы он подождал, что я скоро буду, но…

Всего на секунду…

Всего на одну секунду я увидел телевизор среди голов людей, собравшихся в холле.

— Боже мой, что происходит?

— Конец света, не иначе…

— …Вот же ж, богатые еще хуже! — цокали языками люди, словно случилось что-то ужасное. — Псина никак гадить не перестанет, вонь-то какая!

— Да это все театр! Играет на публику!

Сквозь шепот толпы до меня донесся голос из телевизора.

— Я…

Этот низкий, гулкий голос заставил меня остановиться. Он словно притягивал меня к себе. Я медленно пробирался сквозь толпу к телевизору.

И вот, экран заполнил все мое поле зрения.

— Я — никудышный отец, — мужчина средних лет сидел в инвалидном кресле.

Разве в инвалидных креслах не сидят больные люди? Но этот мужчина был огромным, как гора, с густой белой бородой. Его глаза были глубоко посажены, а нос прямой, он больше походил на гоблина, чем на пациента.

— Всю жизнь я служил этой семье верой и правдой. Готов был умереть по их приказу, ползать на четвереньках и лизать грязь, словно пес.

Я медленно шел к экрану. Но на самом деле я шел не к нему.

— Мне… мне ничего не нужно было… кроме моего доброго, наивного сына… Ради него я был готов стать рабом…

Мой взгляд был прикован к мужчине, который стоял позади инвалидного кресла, держась за ручки.

— Кан Ёльджин…

Ёльджин, что ты там делаешь?

Яркий свет софитов падал на его дорогой костюм, стирая цвет и превращая его в более блеклый.

С короткой стрижкой он выглядел странно невинно, словно юноша, переживающий первую любовь, и это заставило мое сердце трепетать. А эти печальные глаза… Глубокие, выразительные глаза, казалось, хранили целую вселенную невысказанных историй. Он скромно опустил взгляд, его плечи слегка дрожали, как будто он сдерживал рыдания. Затем Кан Ёльджин заговорил.

— Я… я всегда был таким мягкосердечным… неспособным на жестокость…

Его ресницы драматично затрепетали, когда он сунул руку во внутренний карман пиджака, изображая невыносимую печаль.

— С самого детства меня называли… хлюпиком… неженкой…

Глаза Кан Ёльджина театрально расширились, когда он показал предмет, зажатый в его большой руке. Усеянный разноцветными животными… это был платок Бони.

Как будто не в силах больше сдерживать горе, он уткнулся лицом в платок.

— Просто… у меня есть ребенок… маленький ребенок дома…

Слезы навернулись на глаза и потекли по его ресницам, которые он деликатно промокнул платком.

— Подумать только, отец, как я, такой слабый… У меня нет права смотреть в глаза своему ребенку…

Его слова были произнесены так душераздирающе, что даже я чуть не попался на эту уловку.

— Ах… — раздались вокруг вздохи сочувствия и шепот: «Боже мой». Я же потерял дар речи, разинув рот. Ощущение было такое, будто мне по затылку ударили невидимым молотом.

Я был совершенно ошеломлен.

Так вот, Кан Ёльджин… это твой план? Мелодраматическая слезливая история?

— Это кто вообще такой? Актер что ли? Из сериала? — раздались вопросы из толпы зевак.

— Нет-нет, какой актер! Это тот, кто депутата Чона убил! — отмахнулась медсестра, стоявшая рядом с вопрошавшей бабушкой.

— Кого? Какого Чона? Это тот злодей из сериала?

— Нет, бабушка, тот депутат, который раньше был… — ответила медсестра, не отрывая глаз от экрана.

Ее щеки раскраснелись, а губы приоткрылись в изумлении.

— Вот он-то и есть злодей! Злодей! — вдруг медсестра словно очнулась и начала хлопать себя по лбу. — Нельзя вестись на такую внешность! Это все его уловки, чтобы нас обмануть!

— …

Рядом с ней стоял я, совершенно ошеломленный. Бабах! В моей голове словно взорвалась ядерная бомба. Мозг будто расплавился, оставив после себя пустоту.

Ёльджин, что ты там творишь?

Вспышки фотокамер озаряли Ёльджина, словно чешуйки глубоководной рыбы, излучающие свет.

— Депутат Чон Чжису… он был не таким хорошим человеком, каким его представляли… — снова раздался тихий голос из динамиков.

Каждое его слово приковывало внимание собравшихся.

— Он использовал меня, несовершеннолетнего, как свою марионетку, заставлял преклонять колени, как собаку…

Напряженная шея, слегка нахмуренный лоб, стиснутые челюсти — он выглядел крайне страдающим.

— Дома он не стеснялся поднимать руку на свою семью. Мой муж… всю жизнь был его жертвой…

Кан Ёльджин нервно потер подбородок тыльной стороной ладони.

— То, что сделал мой муж… это был несчастный случай…

Один из репортеров поднял руку и задал вопрос:

— Что вы имеете в виду? Не могли бы вы подробнее рассказать о том, что произошло?

Ёльджин тяжело вздохнул. Его грудь опустилась, словно от глубокой печали.

Он крепко зажмурил глаза, будто ему было невероятно трудно произнести эти слова, но он должен был это сделать.

— Преступление, в котором обвиняют моего отца… на самом деле совершил депутат Чон.

Стук клавиш стал громче. Репортеры старались не упустить ни слова.

— Я узнал об этой ужасной правде слишком поздно. Когда я попытался рассказать о несправедливости, с которой столкнулся мой отец, он начал угрожать мне…

И наконец, словно приговор, прозвучали последние слова:

— Он сказал… что если я не замолчу… он с меня шкуру спустит…

В зале воцарилась гробовая тишина. Стук клавиш, вспышки фотокамер, даже покашливание — все стихло. Всего несколько слов, но какой эффект они произвели!

Всего несколько секунд длилась эта тягучая тишина, которую нарушил мужчина средних лет в инвалидной коляске.

— Знаете ли вы, насколько ужасным человеком был Чон Чжису?..

Почувствовав, что публика на его стороне, он решил добить противника окончательно.

— Он постоянно крутил шашни с женщинами на заднем сиденье, приставал к своей секретарше, боже… Мне приходилось убирать за ним сотни, тысячи использованных презервативов…

Он сглотнул, выдержал паузу, чтобы привлечь всеобщее внимание, и взревел:

— Это я!

Его отчаянный крик эхом разнесся по больничным стенам. Хриплый, словно прокуренный, голос, срывающийся на крик, звучал еще более убедительно.

— Это я!

Даже те, кто относился ко всему происходящему цинично, были захвачены его словами. Все замолчали, не отрывая взгляда от экранов.

— Мой единственный грех в том, что я хотел… хотел умереть, оставив своего единственного сына одного в этом мире! Всю свою жизнь я страдал, терпел несправедливость, а теперь мой сын… мой сын будет несправедливо сидеть в тюрьме… — продолжал он, стуча кулаком в грудь. — Посмотрите на моего сына!

Мужчина, очевидно отец Кан Ёльджина, положил свою большую руку на спину сына.

— Посмотрите, какой он нежный и ранимый!

Хриплый голос разнесся из динамиков, отдаваясь эхом в коридоре.

— Разве он похож на убийцу? С таким нежным, как у младенца, сердцем, как он выживет в этом жестоком мире?.. — сокрушался отец.

— Младенца?..

Меня словно током ударило, все тело обмякло. Из рук выпали детские носочки. В спешке я даже не успел надеть один из них.

— Носок…

Я протянул руку и поднял носочек. По моей руке побежали мурашки. Да, неудивительно. Я ведь знаю, что скрывается под этой маской невинности.

Но я не хотел, чтобы кто-то еще узнал об этом. Я боялся, что люди увидят его истинную сущность.

«Неужели люди поверят в эту игру? Что, если этот спектакль раскроется?» — тревога и беспокойство щекотали мне сердце.

Я нервно огляделся по сторонам, боясь, что кто-то заметит мурашки на моей руке, и быстро прикусил кожу на тыльной стороне ладони.

— Я всегда гордился своим сыном. Он такой чистый и светлый, словно ангел…

— Кх… — раздался тихий стон. Ёльджин задрожал своими широкими плечами, словно холодильник.

Он закрыл рот рукой и опустил голову.

— Я всегда мечтал, чтобы он стал… судьей или прокурором! — воскликнул отец.

Ёльджин начал тяжело дышать, засунув костяшки пальцев в рот и сотрясаясь всем телом.

Судья? Ха! Скорее всего, он представлял, как будет вершить правосудие, избивая несогласных судейским молотком.

— Простите…

А медленно поднял голову.

В его глубоко посаженных глазах блестели слезы, готовые вот-вот скатиться по щекам. Взгляд был полон печали. Ярко-красные пятна на скулах выглядели странно соблазнительно.

— Я очень эмоциональный человек… и не могу сдержать слез… даже в такой ситуации… Какой же я глупец…

Вспышки фотокамер. Ёльджин медленно повернул голову, и на правой стороне его лица появилась тень от высокого носа. Он нежно посмотрел на детский платок в своей руке, словно с тоской и нежностью.

— Моему малышу сейчас пора кушать…

Это становилось все абсурднее.

«Ёльджин…» — простонал я про себя. Если бы не все эти репортеры, ты бы сейчас катался по полу от смеха.

— Не плачь, Ёльджин, — подыграл ему отец, похлопывая по плечу. Он даже стянул с себя больничную рубашку, обнажив ключицы и мощную шею.

— Я был в таком отчаянии, так зол и обижен, что решил повеситься!

Зал загудел. Если бы эта пресс-конференция была сериалом, то сейчас мы приближались к кульминации. Быстро и неуклонно.

— Если бы не мой сын… я бы уже был на том свете!

Камера увеличила изображение, показав шею мужчины. И действительно, там был отчетливо виден красный след.

— О?..

Я слегка нахмурился. Меня что-то смущало.

Он же сказал, что пытался повеситься? Но след на шее выглядел подозрительно. Как неправильный кусочек пазла.

Ведь если вешаешься, след от веревки должен идти вверх, к затылку. Я-то знаю, я сам пробовал…

А у этого мужчины след был только на передней части шеи. Как будто его душили…

И тут Ёльджин обнял отца за шею, нежно прижав его к себе.

И его рука… странным образом совпала по размеру с этим красным следом. Как будто кусочек пазла встал на свое место.

— Ах!.. — я быстро зажал рот рукой.

Ёльджин, Ёльджин…

Сердце бешено колотилось от тревоги. Словно дикий зверь топтал мою грудь своими огромными лапами.

— М-м…

Что-то влажное коснулось моей щеки. Маленькая, мягкая ладошка малыша.

Я прижал сына к себе, уткнувшись носом в его макушку.

— Бони, ты меня утешаешь?

— Агу…

Детские волосы щекотали мне нос. Такие мягкие и теплые, как шерстка новорожденного щенка. От него исходил сладковатый запах младенца.

Тревога начала понемногу отступать. Наивный Ёльджин. Ёльджин, кто ж поверит в такой неумелый спектакль? Ты весь такой… грубый снаружи… Люди верят тому, что видят. Что ты задумал? Что, если кто-то раскусит этот маскарад?

— Эх… Даже у зверя есть мать…

Чей-то голос рядом вернул меня к реальности. Я все еще держал Бони, уткнувшись в его макушку, и лишь поднял глаза.

— Он рос без матери с самого детства… Бедняжка, как же ему было одиноко…

Морщинистые губы бабушки произнесли эти слова с сочувствием и жалостью в глазах.

— Да… дойти до такого… наверное, у него были веские причины… Нужно провести повторное расследование… — вторила им медсестра с покрасневшим лбом.

— Вдруг что-то не учли… может, всплывут новые факты…

И так, один за другим, они начали высказывать свое мнение, обсуждая жизнь Ёльджина и вынося свои вердикты. Атмосфера вокруг неуловимо менялась. Люди, как ни странно, начали сочувствовать Ёльджину, жалеть его.

— Ой, совсем забыла… уже 40 минут прошло!

Даже после окончания этой бесконечной, как целый год, пресс-конференции я все еще стоял на месте.

Ёльджин увез инвалидную коляску, репортеры разошлись, по телевизору шла реклама подгузников, а я все еще стоял, как громом пораженный.

Куда же нас теперь занесет течение?..

***

Кто убил депутата Чона?

Этот вопрос муссировался во всех СМИ. Бесконечные спекуляции и грязные слухи, смешиваясь, создавали новые волны общественного мнения.

[Грязная правда или попытка убийцы замести следы?]

[Самосуд: справедливость или беззаконие?]

[Плохой закон — тоже закон? Планы по изменению законодательства?]

Я нервно грыз ногти. Из всех новостей, которые появлялись одна за другой, больше всего меня зацепила самая свежая.

Быстро пробежал глазами по тексту. Само содержание было неважно. Я и так уже изучил все статьи вдоль и поперек.

«Комментарии…»

Мне нужно было посмотреть комментарии. Общественное мнение — это главное. Ничто так не влияет на полицию, как неодобрение народа. Тем более что это дело привлекло всеобщее внимание, и, как говорят, руководство держит его на особом контроле.

[HonolMessi: Да это ж цирк какой-то! Вы только посмотрите на его рожу, лол! Физиогномика — это наука! Сразу видно, что врет как дышит! Наверное, боится, что из-за своего супруга бабки потеряет, лол!]

Под этим комментарием выстроилась целая стена ответов.

[ENTPgeminiB: Если не знаешь, лучше молчи, лол. Сын политика Чона еще в школе был знаменитостью. Красивый, надменный, ни с кем не разговаривал. Смотрел на всех как на насекомых, высокомерный до ужаса. А потом выяснилось, что Чон своего сына газлайтингом травил, и в школе скандал разразился. Говорят, он тот еще контрол-фрик. Запрещал сыну с кем-либо общаться, типа, упадешь в моих глазах.]

[HonolMessi: Лол, ну ты и наивный! В это кто-то верит? Ты бы еще поверил, что у него дома президент Мексики живет, лол!]

✓ [ENTPgeminiB: Не хочешь — не верь, лол. Я в студсовете был. Как только Чон приезжал, наш ректор перед ним чуть ли не на коленях ползал. Освобождал свой кабинет, чтобы Чон мог комфортно расположиться! А я как-то по делам студсовета в кабинет ректора зашел и увидел, как Чон своего сына на колени поставил и по щекам лупил. За то, что тот лучшим студентом не стал. «Я же говорил тебе, даже не смотри на этих идиотов!»]

Я моргнул, и комментариев уже не было.

Я быстро открыл следующую статью.

На фото был Ёльджин. В дорогом костюме, с часами, цена которых могла бы повергнуть в шок, и в нелепом сочетании с санитарной шапочкой и фартуком, он с наигранно естественным видом разливал суп в тарелки. Участвовал в благотворительной раздаче еды бездомным.

— И когда он только успел?..

Вчера он таскал кирпичи на стройке, весь перепачканный в саже, позавчера пел в доме престарелых…

Комментарии под этими статьями, каждый раз с разным фоном, представляли собой смесь самых разных мнений. Половина пользователей обвиняла его в показухе: «Пытается выставить себя хорошим», «Думает, народ на это купится?», «Нельзя верить этому красавчику, он может быть преступником».

Другая половина хвалила его за то, что он не только защищает своего супруга, но и занимается благотворительностью, пусть даже для виду.

Они яростно спорили друг с другом, оставляя гневные ответы.

— Ох…

С замиранием сердца я читал комментарии один за другим, когда вдруг…

[SummerIsComing: Я этого урода знаю!!! Как-то курил я на крыше больницы, подходит ко мне этот амбал, глаза безумные, и орет: «Сейчас же потуши, а то голову оторву!»]

[SummerIsComing: Взгляд у него был ненормальный. Явно не в себе. Подумал, что сбежал из психушки. Так вот кто это был! Не верьте его слезам, это все фальшивка!]

У меня екнуло сердце. Это, должно быть, тот курильщик, которого я видел, когда прятался в баке с водой. Вот почему я так боялся — кто знает, где и когда выскочит кто-то, кто встречал Ёльджина раньше.

Одним глазом я украдкой посмотрел на кучу ответов под комментарием. Дрожащие веки едва различали буквы.

[Крыша больницы? Ты еще и хвалишься, что курил в больнице, где лежат пациенты? Лол! Чего выпендриваешься?]

[Вот наглец!]

— Ха…

Я наконец-то расслабился и разжал сжатые в кулаки руки. Ладони были мокрыми от пота. Ёльджин раньше был заядлым курильщиком. Никотин был для него как воздух.

<Нет, ребенку такой мусор ни к чему. Малыш не вынесет этой вони.>

Как только я узнал о своей беременности, он стал вести себя как бешеная собака. Однажды мы ехали в ресторан, и он увидел на улице курящего парня. Ёльджин чуть не выскочил из машины, чтобы оттаскать того за волосы. А ведь мы даже не шли пешком…

— Фух…

Я тяжело вздохнул и опустил плечи, которые были напряжены до предела.

Внезапно большая рука коснулась моей щеки. Ужасающе низкий голос прошептал мне на ухо:

— Опять читаешь комментарии?

Рядом со мной, медленно растягивая губы в улыбке, сидел Ёльджин. За окном машины проносились деревья. Мы ехали в полицейский участок. На голых ветвях уже появились свежие зеленые листочки, которые трепетали на ветру, словно волосы.

— Ты так и в телефон залезешь. А я и наш сын здесь, рядом с тобой. Ты возбуждаешься, глядя на мои фото? Скажи мне, я тоже люблю секс по телефону, — прошептал он мне на ухо хриплым голосом, прижимаясь носом к моей щеке.

— Не говори глупостей, Бони слышит… — Я закрыл руками уши Бони, который мирно лежал у него на руках. Его маленькие ушки, похожие на пельмешки, смялись под моими ладонями. Он посмотрел на меня своими ангельскими глазками и улыбнулся. Но я не мог улыбнуться в ответ.

— Хиджэ…

В ответ на его тихий зов я закусил губу. Машина плавно остановилась. Мы приехали, но никто не выходил.

Ни он, ни я не делали попытки выйти. Между нами повисло тяжелое молчание.

— Боишься? Что тебя так тревожит?

— Как мне не бояться?..

— Я же сказал, что защищу тебя.

Я медленно поднял глаза и увидел лицо Ёльджина, заполнившее все мое поле зрения. Я взял его за щеки, это нежное, спокойное лицо.

— Я не боюсь за себя, дурачок.

Ты нанял для меня целую команду адвокатов. Какие у меня могут быть проблемы? Ты так тщательно все спланировал… Я боюсь за тебя…

— За меня?

— Да…

Ёльджин посмотрел на меня, а потом притянул к себе. Я упал в его объятия.

Он уткнулся лицом мне в плечо.

Я смотрел в окно на огромное здание, возвышающееся под ярко-синим небом. Это было место, куда мне нужно было идти. Бесчисленные окна, казалось, смотрели на меня, вселяя страх и ужас. Я не мог заставить себя сделать и шаг.

Но даже в этот момент…

«Я волнуюсь за тебя, Ёльджин…»

Мои веки горели, и я чувствовал, что вот-вот расплачусь.

Ты везде носился, а меня спрятал за своей спиной. Стоило моему лицу появиться в какой-нибудь статье, как ее тут же удаляли. На редакции газет оказывалось какое-то странное давление, им грозили лишить рекламы.

Я все время думал, зачем тебе это нужно, зачем так лезть на рожон? И теперь я, кажется, понял.

Ты хотел защитить меня. Чтобы спрятать меня за своей спиной, в своей тени, тебе нужно было выйти вперед.

— Я скоро вернусь, жди меня.

Поэтому я должен был идти… ради тебя.

— Я вернусь к тебе, к вам с нашим сыном.

— Хорошо.

Ёльджин поцеловал меня в лоб. Он пообещал ждать меня, сколько потребуется.

Перед тем как закрыть дверь машины, я посмотрел на Бони, потом на Ёльджина. Я старался запечатлеть их образы в своей памяти.

Развернувшись, я начал подниматься по высоким ступеням. Я несколько раз оглянулся на Ёльджина, стоявшего у машины. Он вышел следом и смотрел на меня снизу вверх, не в силах сдвинуться с места. Я тоже смотрел на него, не отрывая глаз.

Подул легкий ветер. Он играл моими волосами, и сквозь развевающиеся пряди я видел Ёльджина. Его длинное кашемировое пальто, доходившее до колен, плавно колыхалось. Он лениво улыбнулся и помахал мне маленькой ручкой Бони.

Я смотрел на это, и мои ноги сами собой начали дрожать. Мне хотелось броситься обратно к нему, в его объятия, вдохнуть его запах, поцеловать головку нашего малыша.

Но…

Чтобы по-настоящему вернуться к нему и нашему ребенку, я должен был сейчас повернуться к ним спиной и войти в это здание. Чтобы навсегда вернуться к своей семье.

Я нервничал, но не колебался. Я четко понимал, что должен сделать, что от меня требуется.

Да, пора идти. Я медленно вошел в здание, и ко мне подошел ожидавший меня адвокат.

— Я вас ждал.

— Да, прошу вас, позаботьтесь обо мне.

Мы прошли по тихому, торжественному коридору. Детектив провел меня в небольшую комнату с ярким освещением.

— Присаживайтесь, — сказал детектив, указывая на стул.

Я осторожно сел.

— Вы Чон Хиджэ?

— Да.

Включился диктофон, и детектив начал задавать вопросы.

— Вы убили депутата Чон Чжису?

— Да… — Я осторожно начал свой рассказ. — Он… был ужасным человеком.

Солнечные лучи играли на пухлых щечках Бони, покрытых мягким пушком.

Он звонко рассмеялся, и в его маленьком ротике показался крошечный белый зубик, выглядывающий из-под розовой десны. Он был похож на рисовое зернышко или на коготок новорожденного щенка.

Первый зубик.

Он появился поздней весной, как маленький листочек. Потом появился второй, затем еще два… Малыш быстро рос. Мир вокруг сиял яркой зеленью, и повсюду стрекотали цикады.

Наступила весна во всей своей красе. Мы радовались прохладной тени, которую отбрасывал огромный платан, и наслаждались легким ветерком.

Все было так мирно и спокойно…

Но тут снова начался шум. И опять из-за очереди за едой.

— Черт возьми! Слишком много! Этот бандит каждый раз целую кастрюлю еды приносит! — возмущался один из посетителей, размахивая руками.

— Дед Ким опять начал… — покачала головой женщина, полоскавшая кимчи.

— Ни дня покоя. Один шум да гам! — Я сделал вид, что вытираю пот со лба, и украдкой оглянулся…

Красный соус с моих локтей, покрытых резиновыми перчатками, стекал вниз.

Виновником переполоха, как и всегда, был… Ёльджин, вооруженный половником, и один из посетителей.

— Какой я вам бандит? Я отец ребенка, — Ёльджин медленно наклонил голову, с вызовом глядя на мужчину. Его челюсть напряглась, а губы беззвучно произнесли: «Блять…». Он выглядел так свирепо, что слово «бандит» показалось мне довольно мягким определением.

— Этот старый хрыч болтает что попало, — проворчал Ёльджин, презрительно дернув носом и угрожающе постукивая половником по краю кастрюли.

— Я же лопну! Зачем ты каждый раз накладываешь мне целую гору еды? Думаешь, я свинья, что ли?

Ёльджин, в своем белом колпаке, приподнял бровь. Он поджал губы и провел по ним языком, всем своим видом показывая, как ему все это надоело.

— Вам нужно хорошо питаться, чтобы быть настоящим мужчиной. А то так и помрете скоро. Жена еще сбежит.

— Уже сбежала!

— А, уже сбежала? — Ёльджин потер ногтем бровь и усмехнулся. — Ну и дела…

Он пощелкал двумя леденцами во рту и сунул половник обратно в кастрюлю с рисом. Его мускулистая правая рука ушла глубоко внутрь. На руке вздулись вены.

— Тогда вам нужно еще больше есть, чтобы набраться сил. Нужно накачать мышцы и отомстить тому, кто увел вашу жену. Посмотрите на меня. Я каждый день слежу за собой, и мой муж даже не думает от меня уходить.

Он с силой наложил полную порцию риса на металлический поднос, придавил сверху ложкой и кивком головы указал в сторону.

— В общем, мужики, все дело в шевелюре. Облысеешь — и все, ты никому не нужен. Следующий!

Посетитель с дымящимся подносом в руках ошарашенно смотрел на него, но Ёльджин лишь отмахнулся.

— Эй, хватит пялиться, идите уже. Мне ваши старикашки неинтересны. Лицо сотрете.

Ёльджин снова наклонился над кастрюлей, и из-за его спины показалась маленькая головка. Крошечная ручка, сжатая в кулачок, крепко держалась за воротник Ёльджина.

— У-у-у, — это был Бони. Он не хотел отпускать папу, поэтому его нужно было носить в слинге. Я был занят приготовлением кимчи, поэтому Ёльджин взял его к себе.

Так Бони и оказался у него за спиной. Ему, видимо, нравилось больше на широкой и теплой спине Ёльджина, чем на моей.

Ёльджин раздавал еду, и если кто-то задерживал на нем взгляд, он начинал рассказывать, какой Бони папин сын и как он не хочет от него отходить.

— Эй, малыш, сколько тебе лет? — обратился он к следующему в очереди, мальчику младших классов.

Пухлый мальчуган в круглых очках почесал затылок. Он робко пробормотал:

— Восемь.

— Такой маленький для второклассника? Ростом, наверное, с моего сына.

На самом деле, мальчик был довольно крупным для своего возраста. Но Ёльджин начал рассказывать, как в восемь лет он был уже под сто семьдесят сантиметров ростом.

Люди в очереди нервно поглядывали на Ёльджина, но никто не решался ему возразить. Его суровый вид и мощные руки, держащие половник, отпугивали.

— Мне кажется, я не такой уж и маленький… — пробормотал мальчик, почесывая затылок. Надпись «Messi 10» на его спине помялась.

— С таким ростом в футбол не играют. Нужно хорошо есть и расти, а то какой из тебя мужчина — маленький и щуплый.

Он навалил мальчику полную тарелку риса, чуть ли не до краев. Пластиковая тарелка в руках ребенка затрещала.

— Не жалуйся, пацан. Я в твоем возрасте три таких тарелки съедал.

— С-спасибо, — пробормотал мальчик, опустив голову. Он явно был недоволен, но боялся возразить.

Я покачал головой и высыпал нарезанный дайкон из корзины в таз с соусом.

Солнце уже перевалило за полдень. Тени в парке стали длиннее. Когда мир вокруг окрасился в золотистые тона, мы наконец закончили с кимчи. Я снял перчатки и медленно встал, чувствуя, как затекла спина.

— Ох…

Я двигался медленно, но долгое сидение дало о себе знать. Меня вдруг повело, и я потерял равновесие. В этот момент чьи-то сильные руки подхватили меня. Резкий запах знакомых феромонов подсказал мне, кто это.

— Спасибо… — Я начал поворачиваться, чтобы поблагодарить и улыбнуться, но лицо Ёльджина было недовольным, как у разъяренной собаки.

— Эй, что это такое? — прошипел он, уставившись на мою руку. Я быстро сжал ее в кулак и слегка оттолкнул Ёльджина локтем.

— Всё в порядке.

Я просто чуть порезался, когда резал лук. Крошечная царапина, капелька крови — ничего серьёзного. Я решил не говорить ему об этом.

— Какое «в порядке»? Это же твоя рука! — Конечно, Ёльджин, с его острым зрением близким к 2.0, всё заметил.

— Я же сказал, всё хорошо. Зачем так переживать, мне от этого только хуже.

Всё началось с Кан Ёльджина. Впервые я пошел в бесплатную столовую при доме престарелых вместе с Ёльджином. То, что начиналось как волонтёрство, постепенно становилось чем-то важным… для меня.

Я задумался о том, чего мне действительно хотелось. И теперь каждые выходные я провожу в детском доме, играю с детьми, помогаю им с арт-терапией.

— Мне это нравится, — я слабо улыбнулся. Послышался шелест листьев на ветру. Казалось, прошла целая вечность, но на самом деле это был всего лишь прошлый месяц. Тогда закончилась наша многомесячная борьба. Я и не осознавал, как сильно я этого ждал…

…Ведь убийство собственного отца — это не пустяк.

— Время драгоценно, Ёльджин. Я только сейчас это понял.

Преступления против родственников караются строже.

Все ожидали, что мне дадут не меньше пяти лет. Я сидел, сцепив руки, и ждал приговора. И в тот момент я впервые столкнулся со своими самыми глубокими чувствами.

«Ёльджин, я хочу быть с тобой…»

А что, если бы мне пришлось гнить в тюрьме все это время? Что бы стало с тобой? Что бы стало с нашим Бони?

Что бы стало со мной? Я больше не могу жить без вас двоих. Даже представить не могу, как бы я выдержал. Наверное, каждый день бы задыхался от тоски. Постоянно, как будто веревка на шее затягивается, не давая дышать.

Поэтому я молился, снова и снова. Умолял, чтобы мне позволили вернуться к тебе. Чтобы я мог снова коснуться твоей щеки, вдохнуть твой запах, прижать к себе нашего ребенка.

Я хотел вместе с тобой наблюдать, как наш малыш произнесет первое «папа», как он сделает первые шаги ко мне, как он, покинув мои руки, отправится познавать мир.

«…Убийство родственника — отвратительное преступление, заслуживающее самого сурового наказания».

Я хотел остаться с тобой навсегда. Я хотел быть достойным отцом для нашего ребенка.

«…Однако суд принял во внимание тот факт, что подсудимый являлся жертвой домашнего насилия, а также то, что сразу после инцидента он пытался спасти жизнь своего отца».

У меня подкосились ноги, и я рухнул на пол.

— О, боже…

Я не пытался убить отца. Всё произошло в одно мгновение. Я запаниковал, не мог ясно мыслить. Я делал ему искусственное дыхание, пытался остановить кровь, прижимая полотенце к ране…

…Этот импульсивный поступок спас меня.

Дело вызвало большой общественный резонанс, поэтому проходил суд присяжных. После долгих обсуждений девять присяжных вынесли вердикт: три года условно с испытательным срокомна пять лет. Мне дали минимальный срок.

Произошло чудо, которого я так ждал. Именно тогда, когда я больше всего в нем нуждался. Как будто сама судьба хотела показать мне, насколько ценна моя жизнь.

Теперь я дорожу каждым мгновением. Я больше не стану рисковать своей жизнью, буду беречь ее как зеницу ока. Потому что теперь я знаю, как драгоценно и важно для меня быть рядом с тобой.

— Пойдем домой.

Мы медленно пошли вместе. Вокруг нас колыхались золотые волны пшеницы, шелестели листья. Между нашими сцепленными пальцами выступил пот, но никто из нас не разжал руки.

Мы шли и шли. Каждый день одно и то же небо, один и тот же теплый воздух, твой запах... Как же трогательны и ценны эти, казалось бы, обыденные вещи. Мы медленно катили коляску, наслаждаясь прогулкой.

— Что мы сегодня даём Бони? — спросил я.

— Конечно же, говядину!

Ёльджин с гордостью рассказывал, как у Бони стали крепкими ножки, словно маленькие сосиски, и всё благодаря говяжьему пюре.

— Но говяжье пюре мы давали вчера. Сегодня же курица, разве нет?

Ёльджин фыркнул, словно я сказал что-то нелепое.

— Какая курица? Это же птица! Ребёнку нужна говядина, чтобы расти сильным.

— Нужно разнообразное питание. Он ещё совсем маленький. В курице тоже много белка.

Тогда Ёльджин заявил, что просто смешает оба пюре, и напел какую-то мелодию. Как и он сам, мелодия была совершенно хаотичной и без какой-либо структуры.

У него просто невероятная энергия. Готовить пюре, купать ребёнка, стричь газон, убирать в доме до блеска, аккуратно стирать детские вещи отдельно от взрослой одежды, кипятить полотенца, мыть посуду, готовить…

Он взял на себя практически все домашние дела, не давая мне и пальцем пошевелить, да ещё и успешно управляет бизнесом. Кажется, ему и двадцати четырёх часов в сутках не хватает.

Гольф-клуб, который он открыл, но вскоре закрыл, окончательно прекратил своё существование. На этом пустом месте построят детский центр. Его назовут «Жёлудь».

Он развернул передо мной план будущего центра. Сказал, что засадит весь сад любимыми цветами Бони — розами.

— Зачем тебе дешёвые розы? — не удержался я от укола, сжав и разжав кулаки. Я даже процитировал его собственные слова.

«Разве ты не знаешь мой вкус? Мне нравится всё дешёвое».

Тогда он притянул меня к себе и поцеловал, сказав, что моя придирчивость ему нравится.

Ёльджин передал управление центром Хиджу. У неё было много денег, но не было репутации. Её карманы были набиты деньгами, так что доходы центра для неё — копейки. Зато получить такую должность другим способом было бы куда сложнее.

Не знаю, о чём именно они договорились, но, похоже, сделка устроила обоих.

В общем, Ёльджин был очень занят, перекраивая свой бизнес, словно нарезая кимчи. Казалось, он работает за троих.

Спал ли он вообще? И перед сном, и после пробуждения его глаза были широко раскрыты, словно он постоянно настороже. Зато он стал есть в 1,3 раза больше, но меня это всё равно беспокоило. Может, ему нужно увеличить порции хотя бы в 1,5 раза?..

Я украдкой взглянул на Ёльджина.

— Что? — Он с усмешкой беззвучно спросил: «На что смотришь?».

— Да так, ничего… — Я смущённо отвёл взгляд. С таким-то телом он мог бы удовлетворить трёх омег одновременно. — Просто жарко, кажется.

Вскоре показался высокий забор. Дом был построен из прочного красного кирпича. Большие окна пропускали много солнечного света, сам дом был огнестойким, а широкая крыша хорошо защищала от дождя.

Система безопасности была на высшем уровне. Один звонок — и все двери и окна блокировались, а через 15 минут появлялась охрана.

Несмотря на все эти меры предосторожности, Ёльджин всё равно был тревожен. Он хотел лично контролировать всё. Он требовал отчётов о каждом шаге всех, кто находился в доме.

Он устранил все потенциальные угрозы. Хиджу, которую ещё можно было контролировать, он поставил во главе своего нового дела. А вот с Хисоном, который окончательно сбился с пути, он поступил иначе. Вместо того чтобы отдать его под суд, Ёльджин отправил его в психиатрическую лечебницу в глухой провинции.

«Деньги надежнее закона».

Он подкупил врачей, и Хисон оказался запертым за решёткой. Для этого были все основания: наркотики, поджог, покушение на убийство. Теперь брат будет гнить в «VIP-палате», которая на самом деле — персональный ад.

— О чём задумался, любимый?

— А?..

Ёльджин, держа Бони на одной руке, а другой пристраивая коляску у входа, бросил на меня острый взгляд.

Я прижался к нему и прошептал:

— Ёльджин, я голоден.

Он убрал коляску, обнял меня свободной рукой и внёс в дом. Бони всё ещё был у него на другой руке.

В огромном, почти на 70 пхёнов* доме было пусто. Голос эхом отдавался от стен. На полу лежал мягкий ковёр с изображением кролика, повсюду были разбросаны дорогие ходунки и игрушки.

П/п: это корейская единица измерения площади, равная примерно 3.3 квадратным метрам. 70 평 - это примерно 231 квадратный метр.

Никакой роскошной мебели, дорогих украшений, коллекционных мотоциклов. В идеально обставленном доме я чувствовал себя марионеткой на ниточках.

Мой спектакль закончился.

Теперь мы с Ёльджином вместе покупали всё необходимое для нашего дома. Мы вместе выбирали каждую вещь, и этот процесс был наполнен счастьем.

— Что тебе приготовить? — спросил Ёльджин, обнимая меня за талию. Я почувствовал жар его тела. Хотелось чего-нибудь холодного, чтобы немного остудиться.

— Мм… Холодную лапшу с редькой?

В такую жару хотелось чего-нибудь лёгкого, освежающего, кисло-сладкого.

— Подожди немного.

Ёльджин, полный энтузиазма, пообещал приготовить лапшу с большим количеством льда. Он скинул футболку, жалуясь на жару, и направился на кухню. У альф и так температура тела выше, а тут ещё и такая духота.

Из-за ребёнка мы не могли включить кондиционер. Вместо этого мы установили большой потолочный вентилятор.

Раздавался успокаивающий шелест вращающихся лопастей. С кухни долетали звуки готовки, а Бони радостно ворковал, играя со своим любимым плюшевым щенком.

— Бони, иди сюда, — позвал я, протягивая руки.

Бони упирался своими короткими пухлыми ножками, пытаясь подползти ко мне. Ещё немного, ещё чуть-чуть! Я подбадривал его, но он вдруг плюхнулся на попу.

Я тихонько рассмеялся. Бони, увидев мою улыбку, тоже затрясся от смеха. Я поднял его на руки и медленно пошёл вдоль стены.

Длинношерстный кот, лениво дремавший во дворе, вздрогнул и открыл глаза. Мы открывали дверь только тогда, когда Ёльджин был дома, чтобы проветрить дом.

Трава была мягкой и чистой, поэтому иногда бездомный кот отдыхал в тени забора. Поговаривали, что здесь можно найти вкусные угощения, так что он начал приводить с собой друзей.

— Бони, видишь, кто это? Мяу-мяу.

Я мяукнул, и малыш рассмеялся. От его звонкого смеха птицы, сидевшие на крыше, вспорхнули и улетели.

— Любимый, Чон Хиджэ!

— Я здесь! — Я поспешил на зов, доносившийся из кухни.

Мы сели за большой обеденный стол. Лапша была кисло-сладкой и довольно острой. Я с удовольствием съел всю порцию, которую Ёльджин щедро наложил мне. Он заботливо вытирал капли бульона с моих щёк и ног.

— Ты такой маленький, а ешь как не в себя, — сказал он, убирая со стола.

Я поставил перед собой детский стульчик и начал играть с Бони, разминая кусочек тофу.

— У-у!

В этом возрасте дети уже начинают различать цвета. Я выдавил на тофу немного безвредного пищевого красителя и размял его ложкой, окрашивая тофу.

— Это цвет котика, — сказал я, положив жёлтый комочек тофу в тарелку.

Бони схватил его своей маленькой ручкой и начал мять. Потом поднёс ко рту и съел, перепачкав губы и подбородок. Ему явно нравилась мягкая текстура тофу.

— А это — синий цвет!

Малыш повернул голову и посмотрел на Ёльджина. Почему синий цвет вызвал такую реакцию? Может, он представил себе море?

Вряд ли младенец, который родился совсем недавно, способен на такие мысли. Но мне вдруг показалось, что он чувствует этот огромный мир, который открылся ему благодаря отцу.

Я улыбнулся и выдавил следующий краситель.

— А это… красный.

Красный. Цвет, который когда-то был полностью стёрт из моей жизни. Цвет, который вызывал у меня страх и ужас.

Теперь я без колебаний взял этот цвет и окрасил им крошечную ладошку моего ребёнка. Бони шлёпнул ладошкой по столику.

Получился забавный отпечаток, похожий на сердечко. Я крепко обнял малыша и объяснил ему, что это такое.

Это — любовь.

Это — любовь папы Ёльджина и папы Хиджэ.

И в этот момент я тоже почувствовал это. Вот оно, счастье. Я действительно счастлив.

Бездомный кот тем временем подошёл к нам и, сладко зевнув, уснул у моих ног.

Что-то он сегодня задерживается…

Стрелка часов уже приближалась к единице. В последнее время Ёльджин был постоянно занят, его день был расписан по минутам.

Скоро должны были заложить первый камень в фундамент детского центра «Жёлудь». Несмотря на это, он находил время для тренировок, вставая ни свет ни заря и отправляясь в спортзал, чтобы поддерживать себя в форме. Он говорил, что настоящий альфа не должен быть толстым.

Перед тем как Бони просыпался, Ёльджин тихонько возвращался домой и уносил малыша в гостиную. Я просыпался от весёлого детского щебетания.

…И ещё кое-что. Раскладывая белье Ёльджина, я нашёл в глубине шкафа что-то странное.

«Что это?..»

Ёльджин что-то прятал. Судя по его репутации, я ожидал увидеть там отмытые деньги, краденое добро или наркотики. Но вместо этого я обнаружил учебники для подготовки к экзаменам.

Я не смог сдержать улыбки. Учебники были потрёпанными, как любимый плюшевый щенок Бони. Страницы были испещрены заметками. Когда он успевал учиться? В его плотном графике не было ни минуты свободного времени.

Я решил обязательно спросить его об этом, когда он вернётся. Эта мысль заставила меня улыбнуться.

…Прошёл час, потом два. Время близилось к половине третьего. Прошло ещё полчаса. Что-то случилось? Он никогда раньше так не задерживался и не забывал позвонить. Я забеспокоился и решил позвонить ему.

- Абонент недоступен, пожалуйста, перезвоните позже…

Я услышал лишь гудки. Обычно он отвечал мгновенно, словно только и ждал моего звонка.

И как назло…

Бони начал ворочаться в кроватке и вскоре расплакался.

— Дёсны болят? — Я взял его на руки и попытался успокоить.

Обычно он был спокойным ребёнком. Проснувшись, он мог часами ползать по коврику с изображением белых пушистых кроликов.

У него были любимые игрушки — мягкие зверюшки, которые издавали разные звуки, когда нажимаешь на животик: «гав-гав», «мяу», «пи-пи», «му-у».

<Агу, агу, а-а…>

Он лепетал, подражая им, а я, развешивая бельё, наблюдал за ним и улыбался. Потом брал его на руки и гладил по взъерошенным волосам. Он улыбался в ответ.

Он был таким неприхотливым малышом: много спал, играл сам с собой, хорошо кушал.

— Уа-а-а!

Но в последнее время он стал капризничать по ночам. Он извивался всем телом и плакал до тех пор, пока его лицо не становилось красным. Розовый животик на его комбинезоне с изображением медвежонка сморщился.

— Сильно чешется?

Я быстро надел на палец стерильный напальчник и осторожно прикоснулся к десне Бони. Мягкая ткань податливо прогнулась под моим пальцем. Я нежно массировал десну круговыми движениями, продолжая держать малыша на руках и поглаживая его по спинке.

— Сейчас станет легче, — шептал я.

Под моим пальцем я почувствовал небольшой бугорок — это прорезался зубик. Я аккуратно надавил на болезненное место, и Бони перестал плакать, лишь тихонько всхлипывал.

Я перехватил его поудобнее. Рука начала затекать. Ёльджин хорошо кормил малыша, и он стал довольно тяжёлым. Мне было трудно держать его на одной руке, но я не мог позволить ему плакать.

Ночь тянулась медленно.

Кажется, я перепробовал всё, что мог. Изображал самолёт, качая его вверх-вниз, читал сказки.

— Смотри, кто это? Твой любимый котик! Мяу! — Я показывал ему картинки в книжке, но Бони только плакал, и из его маленького носика вытекала прозрачная капелька.

Попытка отвлечь его внимание провалилась. По моей спине пробежал холодок. Я решил попробовать ещё раз помассировать дёсны и, расстелив на коврике клеёнку, скатал из тофу небольшие шарики.

Бони засунул шарик тофу в рот, перепачкался и продолжил всхлипывать. Мягкий тофу разминался во рту, массируя дёсны, и малыш наконец-то успокоился и прижался ко мне.

— Всё хорошо, Бони, — шептал я, укачивая его и поглаживая по спинке.

За окном начало светать. Мои руки устали. Веки отяжелели.

Я задремал…

Не знаю, сколько я проспал, но внезапно проснулся от непривычной тишины.

Ребёнок!..

Я открыл глаза и увидел над собой лицо Ёльджина.

— Где Бони? — испуганно спросил я.

Ёльджин приложил палец к губам.

— Тсс. Он в кроватке, — тихо ответил он.

Я облегчённо вздохнул. Яркий солнечный свет заливал гостиную. Уже наступило утро.

Я прижался к коленям Ёльджина и закрыл глаза. Тёплый луч солнца играл на моих ногтях.

— Я хотел немного вздремнуть в машине, но уснул, — сказал Ёльджин, словно извиняясь за свою оплошность.

— Ты слишком много работаешь, — прошептал я, прижимаясь щекой к его бедру. От его брюк исходил знакомый запах — аромат дорогого парфюма уже выветрился, остался только запах его феромонов. Мне нравился этот запах, и я ещё немного полежал, рассказывая ему о том, как Бони капризничал ночью.

И тут я вспомнил.

— Ты хочешь сдать экзамены? — спросил я, имея в виду спрятанные учебники.

— Что? — удивлённо переспросил он.

Ёльджин замер. Я сказал, что видел учебники в его шкафу и что он уже довольно много решил.

— Блин, как стыдно… — Ёльджин провёл рукой по моим волосам, заправив прядь мне за ухо. Его лоб покраснел. Похоже, ему действительно было неловко.

— Что подумает наш сын, когда узнает, что его отец неуч?

— Ты же занимался другим делом.

Пока я, словно бабочка в коллекции моего отца, был привязан к мольберту, Ёльджин покорял свой ринг.

— Не жалеешь, что бросил спорт?

— Не особо, — он пожал плечами, откидываясь на спинку дивана, не снимая пиджака.

— Но ты же ходишь на спарринги по утрам.

— Просто поддерживаю форму, — ответил он и добавил: — Слышал, что жена того старика сбежала с другим? Потому что он перестал следить за собой. Говорят, для альфы — это просто преступление, показывать признаки старения.

— И как ты собираешься воспитывать ребёнка с таким графиком, бандит? — Иногда мне казалось, что Ёльджин ещё больше меня хочет быть хорошим отцом.

Он даже иногда играл в футбол с тем второклассником, которого мы встретили в столовой. Кажется, мальчик жил только с мамой, которая много работала, и Ёльджин с радостью уделял ему время.

Выглядит он как бездушный монстр, способный раздавить любого, кто встанет у него на пути. Но с теми, кто слабее, он всегда добр и заботлив.

— Помнишь… — я провёл рукой по его ноге. С каждым его вздохом ткань брюк шевелилась, и я вдыхал его запах. — Что случилось с тем щенком, которого ты выращивал у китайского ресторана?

— Он умер, — ответил Ёльджин.

Я нахмурился. Маленький щенок… Как же Ёльджину, должно быть, было тяжело. Мне стало грустно.

— Как?

— Я боялся, что отец его убьёт. Я хотел заработать два миллиона вон и забрать его, — Ёльджин говорил спокойно, словно это было что-то обыденное.

— Два миллиона?

— Мне нужно было внести залог за квартиру, — он усмехнулся. — Но за два дня до зарплаты его загрызли бродячие собаки.

— …

— Ты и Бони — моя единственная удача в жизни.

Я крепко сжал его ногу. Теперь я понимал, почему он так отчаянно цеплялся за меня. Я понимал его одержимость.

— Поэтому я должен заботиться о вас, как могу, — сказал он. — Знаешь… — добавил я. — Ты тоже моя единственная удача.

— Ёльджин…

Он наклонился и поцеловал меня в ухо.

— Да, — ответил он, показывая, что слушает. Я несколько раз открывал и закрывал рот, не зная, как выразить свои чувства.

Как описать то, что я чувствую?

Я дорожу каждой секундой, проведённой с тобой, а ты — самой возможностью быть со мной. Даже в этой мирной, спокойной обстановке я ощущаю такую радость и счастье. Ты наполняешь меня, а я помогаю тебе забыть о твоей боли.

Почти все мои потерянные воспоминания вернулись.

И я уверен, что последний фрагмент головоломки тоже будет наполнен любовью, ненавистью и возвращением к тебе.

— Не нужно так сильно стараться, — прошептал я. — Ты и так прекрасен. Мне достаточно твоей любви.

Я хочу просто жить в твоих объятиях. Чувствовать твой запах, твои феромоны… Это всё, чего я желаю. Просто быть рядом с тобой.

— Я так счастлив… — прошептал я.

Пальцы Ёльджина нежно перебирали мои волосы. Его шершавые пальцы касались моего уха, и это было невероятно приятно.

Мы лежали на детском коврике в пустой гостиной. Потолочный вентилятор тихонько вращался, создавая лёгкий ветерок. Он играл с волосами Ёльджина, шевелил его одежду, и его запах окутывал меня.

— Я хочу спать… — пробормотал я, засыпая. Теперь я понимал, почему Бони так любил смотреть на мобиль. Я услышал тихий смех. Большая тёплая рука погладила меня по голове.

— Моя мечта — поступить в твой университет, — прошептал он. — Это моя цель.

— Но… ты же ненавидел мой университет, — пробормотал я сквозь сон. — Ты смотрел на меня так, словно хотел убить.

— Тогда я был никчёмным неудачником и завидовал твоему успеху, — ответил он. — Ты мог просто упорхнуть от меня.

— Понятно, — равнодушно пробормотал я.

В последнее время я тоже задумывался о том, чтобы продолжить учёбу. Работа в детском доме пробудила во мне новую мечту. У меня появилось желание поступить в магистратуру, если представится возможность.

Может быть, тогда мы с Ёльджином сможем вместе гулять по университетскому городку. Не так, как тогда, когда он стоял в стороне, словно чужой. Хорошо бы осенью пройтись вместе по аллее за гуманитарным корпусом, усыпанной опавшими листьями…

— Ты правда любишь меня, такого неудачника, замученного комплексами? — Ёльджин часто использовал грубые слова и ругательства, описывая себя. Словно спрашивал, могу ли я любить его, никчемного, рожденного от грязного семени, прожигающего жизнь. Он отчаянно пытался раскрыть мое сердце и заглянуть внутрь.

Теперь я очень хорошо понимал эту жажду в его душе.

— Я просто люблю тебя.

Люди, которые никогда не знали безусловной любви, всегда так себя ведут. Мы постоянно сомневались в чувствах друг друга, то сходились, то расходились, разрывая и снова связывая наши отношения.

Хотя все так просто.

— Я люблю тебя, Ёльджин…

Гладящая меня рука Ёльджина замерла. О чём он думает сейчас? Какое у него выражение лица? Какие тревоги и переживания наполняют его сердце? Мне хотелось расспросить его обо всем, но в то же время я чувствовал, что в этом нет необходимости.

— Даже если бы…

Я уже очень хорошо знал его. Мы больше не будем ранить друг друга ложью, недопониманием и неверными догадками.

— …у нас не было ребенка?

— Да, даже если бы у нас не было ребенка.

— Даже если бы я не был брошенным ребенком? — спросил он.

— Да, даже тогда, — ответил я.

— Даже если бы ты не был чертовски одиноким?

— …Да, даже если бы я не был чертовски одиноким.

Моя первая любовь, моя недостающая часть. Если бы я не был таким одиноким, смог бы я обнять тебя раньше? Иногда я об этом жалею. Может быть, я мог бы обнять тебя крепче, дать тебе больше тепла.

Мы только сейчас начинаем переживать те простые моменты, о которых другие мечтают с самого начала. Нам с Ёльджином нужно было не торопиться, идти маленькими шагами.

Вскоре мягкий солнечный свет, словно занавес, исчез с моих век. Большая рука Ёльджина закрыла мне глаза.

— Спи, — прошептал он.

Я сильнее прижался щекой к его ноге. Никогда еще сон не был таким безмятежным. Я словно растворялся в этом спокойствии.

Когда-то мне было тяжело даже заснуть. Я боялся, что, открыв глаза, снова превращусь в жалкую пылинку, запертую в той комнате.

— Угу, — пробормотал я.

Но теперь все по-другому. Когда я открою глаза, меня будет ждать новый день.

Он будет очень насыщенным. Малыш будет плакать, смеяться, снова и снова учиться чему-то новому. Я буду смотреть, как Ёльджин кормит Бони, и раскрашивать игрушки для детей в приюте. Нужно будет попрактиковаться рисовать левой рукой. Я хочу организовать выставку своих работ и все вырученные деньги отдать на благотворительность.

Ёльджин, мои сутки по сравнению с твоими — как дырявая сеть, но даже так я создаю что-то, несу ответственность за свою жизнь. Я сам выбрал этот путь.

И еще нужно будет помочь тебе подготовиться к экзаменам. У тебя своеобразная манера выражаться, ты хорошо улавливаешь скрытый смысл слов, поэтому с корейским у тебя все в порядке, но вот с английским — настоящая беда.

— Ёльджин… с такими баллами ты не поступишь в мой университет, — пробормотал я. — Я помогу тебе.

И, наконец, погрузился в сон. Я словно парил в воздухе, плавая в бескрайнем море, усеянном мерцающими звездами.

Мне снился сон. Ты был моим морем, звездами на нем и косаткой, рассекающей волны.

Какой бы ты ни был, я любил тебя.

***

Я проснулся, отлично выспавшись. Я лежал в кровати, и мягкое шелковое одеяло, доходившее до груди, соскользнуло с меня, когда я приподнялся.

Я откинул одеяло с бедер и не спеша вышел в гостиную. Оттуда доносился веселый смех. Звонкие звуки просачивались сквозь щели большого окна.

— У-ха-ха!

Ёльджин был все еще без рубашки. Лучи утреннего солнца играли на его мощных плечах, окрашивая кожу в золотистый цвет. Он стоял босыми ногами на траве и подбрасывал малыша, и я сначала не понял, что происходит.

— Смотри!

На ветке дерева, перекинувшейся через забор, было гнездо. Похоже, птица, которая часто отдыхала здесь, снесла яйца. Наверное, она решила, что наш дом — безопасное место.

— Что это? Птичьи яйца, птичьи яйца!

Ёльджин пытался научить малыша повторять слово «яйца», но тот мог произносить только невнятные звуки: «А-а, а-а, ба-а». Потом ему стало весело слушать собственное агуканье, и он, сотрясаясь круглым животиком, рассмеялся.

— Нет, скажи «яй-ца»!

Первым меня заметил Бони. Он заерзал ручками и ножками, повернул голову в мою сторону и закричал: «А-а, а-а!». И тут же Ёльджин тоже обернулся.

На лице Ёльджина расплылась широкая улыбка.

Он подошел ко мне и поднес Бони к окну веранды. Малыш уперся пухлыми ладошками в стекло. Балансируя на своих коротких ножках, он с усилием пытался удержать равновесие.

— А-а!

Малыш, смеясь, смотрел на меня сквозь стекло. Я увидел его крошечные зубки, прорезавшиеся сквозь десны.

Отпечатки ладошек Бони на стекле были похожи на сердечки. Я нежно провел по ним пальцем.

— Па-па…!

— Что, что? — Ёльджин широко раскрыл глаза. — Он сказал «папа»! Слышишь, он сказал «папа»! — почти закричал он.

— …И правда, сказал «папа».

Это, конечно, просто случайность, но мое сердце наполнилось теплом. Пока я стоял, ошеломленный, а Ёльджин не мог сдержать восторга, Бони, продолжая лепетать «па-па», радостно тряс своим круглым животиком.

Мягкий солнечный свет и легкий ветерок… Я полной грудью вдохнул это счастье.

Моя искалеченная юность, разорванная в клочья острыми клыками, наконец обрела покой.

Спасибо тебе, Ёльджин, что не дал мне сбежать от себя, от своих воспоминаний. Спасибо, что выдержал все это, что защитил меня. Теперь я тоже буду изо всех сил оберегать наше счастье.

Мне, которому когда-то было тяжело даже дышать, теперь не терпится увидеть новый день. И встретить его со счастливой улыбкой.

<Вкус отвращения. Конец основной истории.>

Экстра 1

«Солнечный бассейн»

Бум, бум, бум, бум, бум.

Мой мир мягко покачивался. Такая высокая температура, такая мощная вибрация, сотрясающая все мое тело, словно что-то пыталось меня разбить.

«…Где я?»

Где я нахожусь? Я не чувствовал голода, не чувствовал холода. Здесь мне не было ни страшно, ни тревожно. Все мои внутренние страхи, сконцентрированные в самой глубине моего существа, словно таяли.

«Мне здесь нравится. Я хочу остаться здесь навсегда. Навечно».

Я еще сильнее сжался, словно белка, прячущаяся от холода в своей норе. Свернувшись калачиком, я поджал руки и ноги, уткнувшись лицом в колени.

«…Тепло, уютно, мне здесь хорошо. Кажется, я понимаю, что такое любовь».

Именно в этот момент что-то крепко схватило мою руку, пытающуюся вырваться. И тут же меня окутал мощный поток феромонов.

В черной темноте вспыхнул яркий луч света. Он словно манил меня: «Иди сюда, то, что ты ищешь, находится здесь».

Я пополз на четвереньках, как младенец. Мои маленькие, мягкие ручки постепенно удлинялись, а затем я выпрямился. Я стоял совершенно обнаженный, и меня затягивало в этот свет.

Белый луч света словно манил меня, шепча: «Иди сюда, твое место здесь, я стану твоим светом, я согрею тебя и освещу твой путь…». Этот шепот щекотал мне уши.

Медленно открыв глаза, я увидел…

…лицо мужчины. Он уже не был юношей, его лицо приобрело мужественные черты. Когда-то коротко стриженные, почти выбритые волосы теперь отросли и слегка спадали на лоб.

Суровое, дикое, почти жестокое выражение лица сменилось мягкостью.

Это была моя первая любовь, по которой я так тосковал.

— Проснулся?

Он поцеловал слезы, скатившиеся по моим щекам. Его большой палец нежно поглаживал мое лицо. В каждом прикосновении чувствовалась забота.

— Что тебе снилось? Почему ты плачешь?

— Просто… — прошептал я.

Я сказал, что не помню свой сон. И что, наверное, это был какой-то пустяк. Мне было слишком стыдно и неловко признаться, что мне снился он.

— …А где Бони?

Его темные глаза, обрамленные острыми веками, посмотрели вправо. Я медленно проследил за его взглядом.

— А…!

Я увидел что-то и резко сел. Мягкое шелковое одеяло соскользнуло с моего живота.

Эта комната всегда была погружена в теплую темноту. Но сейчас в нее проникал луч света. Я посмотрел, откуда он исходит, и увидел, что Бони крепко держит в руках штору.

— Ого…!

В последнее время его маленькие ручки заметно округлились. Он хватался за все, что попадалось под руку, с трудом удерживая равновесие своим пухлым тельцем.

Мы с Ёльджином, затаив дыхание, наблюдали за малышом. Его пухлые ножки, похожие на сосисочки, дрожали, пока он изо всех сил старался устоять на ногах.

Внезапно он покачнулся и начал падать, но Ёльджин быстро подхватил его на руки.

— У-у-у…? — Бони, удивленно хлопая в ладоши, оказался на коленях у Ёльджина.

— С утра пораньше решил устроить нам представление, — Ёльджин, усмехнувшись, поцеловал малыша в щеку. Круглое личико Бони было влажным от пота. — Как будто корова облизала, все волосы мокрый.

Ёльджин сказал, что нужно его помыть, и, держа малыша на руках, направился в ванную.

Ванная комната была размером чуть ли не с целую комнату. Посередине стояла огромная прямоугольная ванна — мы могли бы поместиться в ней все втроем.

Ёльджин наполнил ванну водой, и мы забрались внутрь. Он держал малыша, а я сел рядом. Я намылил ручки Бони, и он радостно заерзал, когда увидел мыльные пузыри.

После теплой ванны наши щеки раскраснелись. Бони, довольный, тут же начал баловаться.

— Иди сюда!

Я хотел вытереть малыша, но он, весело смеясь, упроз. Ёльджин бросился за ним. Бони, несмотря на то, что передвигался на четвереньках, был на удивление быстр.

— У-хи-хи!

— Попадешься — зажарю на сковородке!

Пухлые пальчики Ёльджина коснулись макушки Боги, и тот, завизжав, бросился бежать, оставляя за собой мокрые следы.

— Ёльджин, он простудится!

Я не спеша вытирал волосы полотенцем и шел в гостиную. На смарт-ТВ, установленном в нашем роскошном таунхаусе в самом центре Сеула (стоимостью более ста миллионов за пхён),* играла популярная детская песенка про Тинипингов.

П/п: Это около 5.7 млн.рублей на начало апреля 2025 года.

— А-а-а!

Пока эти двое носились по дому, я огляделся вокруг. Все было в полном беспорядке.

Молодые отцы были слишком заняты тем, чтобы угнаться за Бони.

На дорогом паркете лежал коврик с изображением розовых мультяшных героев. Рядом валялась куча мятых одеял, пропахших, наверное, щенячьим запахом. Все вокруг было покрыто отпечатками маленьких ладошек.

На игрушечной Lamborghini, которую купил Ёльджин, висел детский слюнявчик.

Когда он успел его туда повесить? Я подошел к машинке, и в этот момент мимо меня пронесся Бони.

— И-и-и-ха-ха!

— Ты такой пухлый, тебя, наверное, очень вкусно кушать! Кто у нас тут такой пухляш? — Я взял слюнявчик и, уворачиваясь от Ёльджина и Бони, которые продолжали играть в догонялки, пошел на кухню.

Здесь тоже царил беспорядок.

Посуда и детские закуски были свалены в кучу, повсюду висело белье.

Бони, как альфа-ребенок, был очень активным и быстро рос. У него было много энергии, он постоянно потел, поэтому его приходилось часто купать и стирать его одежду.

К тому же, дорогие рубашки и шелковые галстуки Ёльджина постоянно были в пятнах от слюней и пота Бони. Поэтому, сколько бы я ни стирал, белье все равно копилось горой.

Несмотря на весь этот хаос и беспорядок, мне было хорошо. В этом доме чувствовалась жизнь.

А ведь я никогда даже не мечтал о таком.

— Не голоден? — раздался голос у меня за спиной, когда я кипятил полотенца в большой кастрюле.

Я обернулся. Ёльджин стоял, накинув фартук на обнаженный торс. Фартук прикрывал его мускулистые плечи и спускался до крепких бедер, завязанный сзади на бант.

— Немного, — ответил я.

— Сварить яичный суп?

Яичный суп — нежное и легкое блюдо, которое очень любил Бони. Глядя на то, как он, широко раскрыв рот, словно птенец, уплетал суп, как какое-то изысканное лакомство, я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

— А тебе приготовить сосиски с картошкой? — спросил Ёльджин.

— Да, — ответил я, обнимая его за талию.

Ёльджин достал большую сковороду-вок, налил в нее масло и высыпал туда целую гору сосисок. Пока они шипели на сковороде, я взял бутылку кетчупа и выдавил немного на тарелку.

— Дай мне одну сосиску, — я прижался подбородком к его спине и открыл рот.

Ёльджин взял горячую сосиску пальцами, подул на нее и аккуратно положил мне в рот.

— Ну как?

Я облизал губы, смакуя вкус сосиски. Кетчупа было в самый раз, но чего-то не хватало. Я немного подумал и сказал:

— Нужно добавить немного сладости. У нас вроде остался сладкий перец и лук.

— Принеси все, что есть, — сказал Ёльджин. — Добавим все.

Я заглянул в холодильник и достал все оставшиеся овощи: морковь, лук, грибы, зеленый лук. Я нарезал их на небольшие кусочки и высыпал на сковородку.

Добавив кунжутного масла, я обжарил все овощи. По кухне распространился аппетитный аромат.

У меня потекли слюнки.

Это был обычный, приятный завтрак, как и всегда.

Экстра 2

В недавно открывшемся детском кафе, занимавшем площадь около 20 пхён, всегда было многолюдно.

Кафе располагалось на третьем этаже, а на цокольном этаже находился детский бассейн. Благодаря чистоте и профессионализму персонала, по выходным здесь выстраивались очереди на два часа и более.

— Итак, тянем, тянем ножки! — звонкий голос инструктора разносился по залу, застеленному мягкими матами.

Инструктор энергично разминал чьи-то ножки. Его огромные руки с выпирающими мышцами двигались уверенно и ловко. Этот двухметровый гигант весом под 120 килограмм был настоящей горой мышц.

Сейчас он стоял на коленях и усердно массировал что-то. Казалось бы, такой человек должен поднимать тяжести или бороться на ринге, но…

— Если хотите, чтобы ваши дети выросли до 170-180 сантиметров, нужно стимулировать их зоны роста!

Он массировал пухлые ножки малыша. Этот мускулистый мужчина был так увлечен своим делом, что не зря считался самым популярным инструктором в этом кафе.

— Тянем, тянем!

Я внимательно наблюдал за каждым его движением. Впрочем, Бони и так хорошо развивался, весь в своего отца, и наверняка вырастет высоким, но мне все равно хотелось сделать для него все возможное.

— Ну-ка, Бони…

Я потер ладони друг о друга. Между ними растеклось мягкое масло. От тягучей, скользкой жидкости исходил чувственный, возбуждающий аромат.

Это был запах Ёльджина. Вдохнув его аромат, я осторожно взял в руки пухлые ножки Бони и начал нежно массировать колени, мягко их разминая. Бони потянулся, выпрямляя ножки.

— Тянемся, тянемся!

Инструктор произносил «Тянем, тянем!», и по залу разносился детский смех.

— Тям, тям… — Бони, забавно морщась, повторял за ним. Его щечки порозовели, и он был похож на наливное яблочко.

Он дрыгал ножками и всем телом. В последнее время у него активно развивалась речь, и он постоянно повторял новые слова, которые ему нравились.

— Уа-а-а…!

Конечно, некоторым малышам в незнакомой обстановке было некомфортно, и они начинали плакать. Рядом с нами заплакал ребенок, и Бони вздрогнул.

С любопытством посмотрев на плачущего малыша, он вдруг перевернулся на живот и, шлепая ладошками по мату, пополз к нему.

— Бони!

Я хотел схватить его, но он уже дотянулся до малыша и нежно погладил его по щеке.

— Извините! — я испуганно потянулся к Бони, но мама малыша успокоила меня:

— Все в порядке, — с улыбкой сказала она. — У вас очень общительный малыш.

— Да, наверное…

Даже не знаю, от кого он унаследовал эту черту. Бони был очень общительным и любил людей. Он всегда здоровался с незнакомцами и быстро заводил друзей.

— …Унг, у-унг, унг? — Бони что-то лепетал, двигая губами и покачиваясь из стороны в сторону.

Малыш, который до этого плакал, всхлипнул и, кивнув, ответил: «Унг».

Неужели они понимают друг друга? Я с удивлением наблюдал за тем, как они общаются на своем языке.

— Банана ча-ча! Все вместе ля-ля-ля ля-ля ча-ча! — заиграла песня.

Бони и малыш, которого, кажется, звали Ханыль, начали радостно подпрыгивать под музыку, двигая бедрами. Они улыбались, как ангелочки, пели и танцевали.

Я тихонько снимал их на телефон. Ёльджин будет в восторге, когда увидит это видео. Он, наверное, затискает Бони до смерти.

— Какой хорошенький малыш! — кто-то тронул меня за плечо.

Я обернулся. Лицо показалось мне знакомым. Кажется, я видел эту женщину раньше в этом кафе.

— Спасибо…

— У вас такая внешность, как у артиста. А ребенок — вылитый вы… — она вдруг осеклась, поняв свою оплошность.

Я почувствовал укол горечи, но все же улыбнулся.

— Да, вы правы, — ответил я, чтобы не ставить ее в неловкое положение.

— Извините, кажется, я не то сказала.

— Ничего страшного, — я покачал головой.

Видя ее смущение, я отвел взгляд и снова посмотрел на Бони. Он забавно шевелил пальчиками ног, спрятанными в пухлых носочках, и покачивался в такт музыке.

— Да, что ты там говорит? — до меня донесся шепот.

— Ну вот, про это самое, — ответил кто-то.

— Про это?

— Ну да, про омег. Говорят, что однополые пары альф-омег — это… как-то не неправильно.

В их взглядах не было злобы. Скорее любопытство. Ведь в обычной жизни редко встретишь людей с такими же характеристиками, как у нас. Может быть, им просто интересно.

Подумав об этом, я перестал обращать внимание на их взгляды. Бони посмотрел на меня, и я помахал ему рукой, как бы говоря: «Я здесь, рядом. Играй спокойно».

— Простите, — обратился ко мне кто-то.

— Да? — я обернулся.

Это была мама малыша, которого Бони погладил по щеке.

— А ваш ребенок альфа? Или тоже омега? — спросила она с улыбкой.

— Альфа.

— Ясно. На самом деле мой малыш тоже рецессивный омега. Его зовут Ханыль.

— А… Да, я слышал, как вы его звали. — Я медленно моргнул.

Неудивительно, что я почти не чувствовал его феромоны – он был рецессивным омегой.

— Скажите, а ваш малыш… много капризничает, когда засыпает? — внезапно что-то вспомнив, осторожно спросил я. Мама малыша энергично закивала.

— Он обычно спокойный, но перед сном очень капризничает…

— Возможно, это из-за того, что у него повышается температура тела во время сна, — сказал я, наблюдая, как мой сын пытается вовлечь застенчивого Ханыля в игру. Мы тихонько переговаривались.

— Надо же, я об этом даже не подумала. Я бета, а мой муж — рецессивный омега. Мы оба впервые растим ребенка и многого не знаем, — сказала она.

— Да, в таких случаях можно смочить платочек теплой водой, капнуть на него немного феромонов вашего мужа и повязать ребенку на шею, — посоветовал я.

Мы продолжили разговор, обсуждая разные мелочи: одежду каких брендов лучше покупать, какие носки не скользят, какие детские перекусы самые вкусные.

Время пролетело незаметно, и занятие подошло к концу.

— Вы придете на следующей неделе в это же время? — спросила она.

— Да, наверное.

— Тогда до встречи!

Мы попрощались, и я медленно вышел из кафе.

***

…Кажется, это здесь?

— Приехали… — я медленно сбавил скорость. Ладони вспотели. Я тяжело вздохнул. Еще несколько лет назад вождение не составляло для меня никакого труда. Но авария, в которую попал Ёльджин, оставила во мне глубокий след.

Теперь, садясь за руль, я чувствовал, как бешено колотится сердце, а на лбу выступает холодный пот. Но сегодня все прошло хорошо.

— Пошли, Бони, — я достал сына из детского кресла.

Мы стояли перед обветшалым зданием. Казалось, подует ветер — и оно развалится на части. Я медленно вошел внутрь.

Бах, бах, бах…!

Я осторожно ступал по лестнице. Звуки ударов становились все громче, словно кто-то бил в барабан прямо у меня в ушах.

— Папа… — Бони заерзал у меня на руках, услышав эти звуки. Он показал пальчиком на дверь, его глаза заблестели.

— Да, мы идем к папе, — я прижал сына к себе. От его волос исходил сладкий аромат.

Наконец, за пыльным стеклом я увидел мужчину.

Экстра 3

Это был крупный мужчина. Его тело, словно вылепленное из камня, не имело ни грамма жира. Казалось, что все лишнее было срезано, а на его месте выросли тугие мышцы.

Он тренировался в старом спортзале, где даже не было кондиционера. Пот градом катился по его телу. Окна были покрыты толстым слоем пыли, так что лицо мужчины было едва различимо. Но Ёльджин упорно продолжал тренироваться именно здесь.

Бам! — пыль взметнулась вверх, как песчаная буря, когда Ёльджин ударил по боксерской груше. Мускулы на его мощных руках перекатывались, словно волны.

— Вау… — прошептал я, восхищенно наблюдая за ним.

Когда-то мне посчастливилось увидеть ягуара вблизи. Я сопровождал Ёльджина в командировке в Гонконг, и там, в поместье одного богача, жил этот великолепный зверь.

Ягуар пленил меня своей грацией. Его мощные, мускулистые лапы, изящный узор на блестящей черной шкуре — все это было завораживающим.

Глядя на накачанное тело Ёльджина, я невольно вспомнил того ягуара.

— Ха! — Ёльджин тяжело дышал, прожигая грушу взглядом. Затем, с молниеносной скоростью, он нанес ей сокрушительный удар. Раздался оглушительный хлопок, и груша разорвалась.

Наполнитель груши, словно белые перья, медленно кружил в воздухе. Это было похоже на взмах крыльев огромной белой птицы.

Ёльджин повернулся ко мне и ухмыльнулся, выплюнув капу.

— Пришел?

Он обычно не пользовался капой вне соревнований, но у него была привычка сжимать челюсти, когда он злился. Ёльджин обладал вспыльчивым характером и легко выходил из себя.

Он говорил, что научился сдерживать свой гнев, живя среди людей. Иначе, как он выражался, «загремел бы за решетку». «Законы — дерьмо», — добавлял он.

<Ёльджин, нельзя бить людей.>

<Конечно, нельзя,> — ответил он, и я прищурился.

С чего это он вдруг стал таким законопослушным?

<Лучше затоптать их до смерти и использовать как удобрение для моего бизнеса. Тогда я смогу купить тебе украшения и игрушки для нашего малыша,> — продолжил он.

Он понимал, что не может избить всех, кто ему не нравится, и ему приходилось сдерживаться.

<Иногда меня это просто бесит.>

Я взял его за щеку и напомнил ему про капу. И сейчас он, вроде бы, меня слушался.

— Чего стоишь? Иди сюда.

— А…

Я очнулся от своих мыслей.

— А, ну… да… — я поспешил в спортзал, чувствуя неловкость и смущение. Сердце бешено колотилось.

— Я машину у входа оставил, ничего?

— Да какая разница, все равно здание разваливается, — ответил Ёльджин и легонько стукнул меня по лбу боксерской перчаткой. Я моргнул и посмотрел на него.

— Я весь потный.

Он широко улыбнулся, развязал шнурки на перчатках и бросил их на пол. Свободной рукой, похожей на медвежью лапу, он похлопал себя по мускулистому бедру.

— Не подходи близко, весь провоняешь потом.

Он размотал белые бинты на руках и небрежно отбросил их в сторону.

— Детка, я быстро в душ, — он чмокнул меня в лоб и снова улыбнулся. Своей медвежьей походкой он направился в душ. Послышался шлепающий звук босых ног по цементному полу.

Вскоре из душа донесся шум льющейся воды.

Я сел на ринг, держа Бони на руках, и медленно осмотрелся.

…Так вот где Ёльджин тренируется каждое утро.

На полках стояли покрытые пылью трофеи, на стенах висели большие фотографии. На одной из них юный Ёльджин с медалью на шее шутливо высовывал язык, искренне улыбаясь.

Каково ему было возвращаться туда после всего, что произошло?...

Первым делом, после того как Ёльджин сдал экзамены и получил аттестат, он вернулся в боксерский зал. Он готовился к полупрофессиональному турниру по кикбоксингу.

Я думал, что он больше никогда не вернется в этот мир. Это было совершенно неожиданно. Хотя, ты всегда был непредсказуем…

Что побудило тебя снова начать тренировки? Ты занимался боксом, чтобы расплатиться с долгами, потом участвовал в подпольных боях… Что ты чувствуешь сейчас, возвращаясь на ринг?

Я пытался понять его чувства, когда вдруг шум воды в душе прекратился. Дверь открылась, и Ёльджин вышел, вытирая голову полотенцем.

Большое темно-серое полотенце едва прикрывало его бедра. Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки..

— Эй, даже летом можно простудиться… Что ты делаешь?

Ёльджин засмеялся и задрожал. Затем он протянул мускулистую руку, похожую на тугой канат, и взял футболку. Черная ткань скользнула по его рельефному прессу, словно выложенному из кирпичиков.

— Ты не голоден?

— Вчера мы все съели, в холодильнике пусто, — Ёльджин вытер волосы. Мощные мышцы рук и спины играли под кожей.

— Может, заедем в супермаркет по дороге домой?

— Давай.

— Хорошо.

***

Я сел за руль. Парковка у супермаркета была довольно большая и я часто приезжал сюда практиковаться в вождении.

Ёльджин, держа Бони на руках, своей большой рукой помогал мне крутить руль. Я медленно нажал на тормоз, а затем отпустил его.

Когда машина наконец встала на место, по спине у меня пробежал холодок.

— Отлично, — Ёльджин протянул руку для «дай пять». Я легонько стукнул его кулаком.

— Пустяки, — сказал я.

Ёльджин посмотрел на свою ладонь, потом склонил голову набок и задумчиво произнес:

— Может, отдать его в бокс? Он молодец, есть задатки.

Мы вошли в супермаркет. Внутри было довольно малолюдно. Мы посадили Бони в тележку и не спеша пошли по рядам.

Набрали целую гору еды для Ёльджина, который питался в основном куриными грудками и копченой уткой. Ему нужно было набрать мышечную массу перед соревнованиями в супертяжелом весе (свыше 90 кг).

Закупили продукты для детского питания и поднялись на третий этаж, где располагался отдел игрушек.

— О…

Я замер, увидев что-то знакомое. Я огляделся по сторонам, но Ёльджин был слишком увлечен, выбирая Тинипинга вместе с Бони.

— Папа, выбери мне принцессу!

— Бони, выбери тоже одного.

Бони задумался, надув щеки.

— У-у-у…

Пока они были заняты, я подошел к полке с детскими книжками.

Я взял одну из книг и открыл ее на первой странице. Случайно выбранная история неожиданно захватила меня.

Я так увлекся чтением, что не заметил, как…

— Малышу почитаешь? — горячее дыхание обожгло мою щеку. Я резко обернулся. Ёльджин стоял рядом, держа на руках Бони. В руках у Бони была розовая игрушка, а у Ёльджина — синяя фигурка.

— Нет… ничего, — ответил я. — А ты зачем это купил?

— Буду играть с Бони, — ответил он.

— Ох… — я покачал головой, быстро положил книгу на место и поспешил уйти.

Экстра 4

Синие сумерки мягко окутали небо. Бони потер глазки крошечными кулачками. Ёльджин взял его на руки и отнес в спальню.

Оттуда доносилось тихое колыбельная. Я стоял у окна, глядя на ночное небо.

…Там, в стекле, отражался бледный мужчина. Бессмысленно бледный, с покрасневшими глазами, тонкими губами и длинными, кажущимися мрачными, ресницами. Как от такого, как я, мог родиться Бони? И почему такой потрясающий человек, как Кан Ёльджин, потерял голову из-за меня?

«Просто повезло», — подумал я.

Мы встретились в трудное для меня время. Если бы не я, Ёльджин бы наверняка женился на ком-то добром и красивом.

Не на таком, как я — колючем, неуклюжем, не умеющем говорить красивые слова. На ком-то светлом и теплом, как весеннее солнце.

Мне действительно очень повезло…

Погруженный в свои мысли, я невольно сжал кулак. Послышался шорох целлофана. Я посмотрел вниз и увидел в руке пакет.

— А…

Точно, я хотел это повесить. Я купил это в супермаркете. Осторожно достал из пакета гирлянду со звездами, чтобы украсить окно.

Звездочки мерцали, излучая нежный желтый свет, совсем как настоящие звезды на небе.

Бони иногда смотрел на ночное небо своими глазами. Интересно, о чем он думает?

Может быть, видя созвездия Большой и Малой Медведицы, он вспоминал меня и Ёльджина? Мне очень хотелось спросить его об этом, но для Бони это были слишком сложные слова. Он понимал только простые слова, такие как «папа», «мама», «кушать», «это», «то», «мило», «люблю». Всё, что он хотел сказать, он выражал словом «папа».

Но он рос, и я надеялся, что когда-нибудь он сможет ответить на мой вопрос.

Отвернувшись от своего отражения в окне, я достал скотч и приклеил его к концу гирлянды.

Теперь нужно было повесить её на окно… Я вытянул руку вверх.

— Ох…

Но окно было слишком высоко, я никак не мог дотянуться. Мои пятки дрожали, а руки скользили по стеклу.

— Черт…

Я пробовал снова и снова, но все мои попытки были тщетны. Моя ладонь бессильно скользила по стеклу.

— Куда? — внезапно раздался голос позади меня.

Я быстро обернулся. Прямо передо мной была широкая грудь Ёльджина. Рубашка так туго обтягивала его мускулы, что казалось, пуговицы вот-вот оторвутся.

— Сюда?

— Д-да, сюда.

Большие руки Ёльджина крепко прижали мерцающие звезды к стеклу.

— …Или, может быть, чуть дальше? — пробормотал он, и я украдкой взглянул на его грудь.

Он часто брал Бони на руки, чтобы укачать его, и это место на его рубашке было влажным. От того, что эта мощная грудь вздымалась прямо передо мной, мне стало невыносимо стыдно. Я быстро отвел взгляд.

— Ну как?

— Н-нормально…

…А? Я почувствовал, как на меня упал пронзительный взгляд. Ёльджин, кажется, что-то заметил. Я опустил глаза еще ниже, пытаясь избежать его взгляда.

— Что такое? — горячее дыхание обожгло мое ухо. Я съежился, как гусеница, спасаясь от паука.

— Что с тобой, Хиджэ?

— Н-ничего…

— Ты опять смотришь на меня, как на что-то грязное.

Он наклонил голову и приблизился еще ближе. Холодный взгляд медленно скользил по мне. Я чувствовал его горячее дыхание.

— Как будто меня обваляли мусоре.

— Я… я никогда так не смотрел…

— Мне кажется, у тебя становится все больше секретов от меня. Мы же мужья. Разве это нормально?

В его голосе слышался странный сарказм. Я не мог понять, шутит он или говорит серьезно. Он всегда был холоден, но при этом любил подшучивать надо мной, как будто мы были беззаботными ровесниками.

— О… о чем ты говоришь?

— Как о чём? — его палец ткнул меня в живот. — Что ты там прячешь от меня? Что купил и принес сюда, спрятав под рубашкой?

Пакет выскользнул из моих рук и упал на пол. После тихого шуршания между нами повисла тишина. Я крепко зажмурился.

«Он все знает…»

Это случилось, когда мы выходили из отдела игрушек. Розовая Хачупинг с двумя хвостиками помахала Бони:

<Привет, малыш!>

Бони, словно встретив свою первую любовь, не мог оторвать от нее глаз. Это был мой шанс. Воспользовавшись моментом, я незаметно пробил детскую книжку и спрятал ее под рубашкой.

Неужели он это заметил?

Я зажмурился. Решив, что раз уж меня поймали, нужно все объяснить, я потер лоб и начал:

— Ёльджин, дело в том, что…

Но Ёльджин не дал мне договорить, он начал говорить сам, словно одержимый:

— Да, я сразу что-то заподозрил. Ты постоянно прятался с Бони, обнимал его и притворялся спящим.

— Но… что…?

Ёльджин говорил все быстрее и громче, и это начинало пугать меня.

— Ты часто запирался в мастерской под предлогом работы и не выходил всю ночь. А? Подозрительно. Ты особенно старался избегать секса со мной.

— Что…?

По стеклу пробежала дрожь. Я быстро замотал головой.

Что он такое говорит? Он все неправильно понял!

— Кто это?

— Да кто, кто?! Что ты себе такое вообразил?!

— Какого хрена, кто этот ублюдок?!

— Ёльджин, успокойся, пожалуйста! Я что, с ума сошел? Как я мог так поступить с тобой и нашим ребенком?

— С твоей красивой мордашкой я не удивлен. Говори, кто он, черт возьми!

— Дай мне сказать хоть слово…

Умоляя его успокоиться, я положил руки ему на грудь и начал поглаживать. Наконец, мне удалось выдавить из себя:

— Я…

Я облизал пересохшие губы и прикусил нижнюю губу.

— Мне позвонили из издательства.

— Издательства?

После моих следующих слов Ёльджин нахмурился. Он крепко сжал челюсти.

— Что за чушь ты несешь…?

— Правда, — твердо повторил я.

Ёльджин опустился на колени и начал рыться в пакете, валявшемся на полу.

Наконец, в его огромной руке оказалась…

— Пук-пук-пук…?

Ёльджин прочитал название на обложке большой твердой книги, и в его глазах появился потерянный блеск. Он смотрел на меня так, словно его ударили по голове молотком.

[Пук-пук-пук! Великое газовое приключение тройняшек!]

Это была самая популярная детская книга в последнее время. Я вздохнул и потер пылающий лоб.

— Я же говорил, что выкладываю свои работы в соцсети…

Хотя работами это назвать было сложно — я просто рисовал скетчи с Ёльджином и Бони в кафе или парке…

— И что? — Ёльджин смотрел на меня, прищурившись.

— Со мной связались из издательства. Предложили выпустить вместе книгу.

Я говорил запинаясь, и Ёльджин не сводил с меня глаз, словно пытаясь заглянуть мне в душу и увидеть там хоть каплю лжи.

— И что с того?

Я смотрел в его глаза, в которых отражались звезды. Или это были настоящие звезды, которые я повесил на окно? Почему в глазах Ёльджина они казались такими тусклыми?

— Ты врал мне из-за такой ерунды?

— Д-да, из-за такой ерунды… — жар прилил к моему лицу. Мне было так стыдно, что я прикусил губу, и взгляд Ёльджина стал еще более свирепым.

— Ты думаешь, я поверю в эту чушь? Я хочу посмотреть в лицо тому ублюдку, который заставил тебя врать мне.

— Правда, поверь мне, Ёльджин… — я гладил его по груди и шее, пытаясь успокоить. — Я же обещал тебе больше не врать, прости меня.

Но… я все еще не мог рассказать ему всю правду.

— Я не знаю, смогу ли я… — все дело было в моей низкой самооценке. — Мне кажется, придется отказаться.

Такой хороший шанс, а я даже не пытаюсь его использовать, а несу какую-то чушь. Я боялся, что не справлюсь. Хотел избежать этого. Не хотел показаться тебе неудачником.

— Что за бред? — Ёльджин потер густые брови. — Эй, Чон Хиджэ, ты был лучшим на курсе. Поступил с самым высоким баллом и все время был первым. Помнишь, как все завидовали тебе, красавчику с отличными оценками?

— Нет, мне просто везло. И я несколько раз терял первое место… — я покачал головой и опустил глаза. Мои щеки горели.

Даже мне было трудно признаться в своей несостоятельности.

— Там было много талантливых ребят, а мне очень помогал отец. С такой поддержкой любой бы справился…

Ёльджин хлопнул меня по лбу и издал изумленный вздох.

— Ты думаешь, этот скряга, который трясся над каждой копейкой, стал бы разбрасываться деньгами на кого попало? — Ёльджин схватил меня за руки и тут же отпустил. — Он вкладывал в тебя деньги, потому что видел в тебе потенциал.

— Просто у отца нет хорошего чутья…

— Эй, Чон Хиджэ. Ты — это ты.

Что он хотел этим сказать? Я непонимающе посмотрел на него, и Ёльджин рассмеялся.

— Никто не должен знать, какой ты мягкий внутри, за этой красивой внешностью, — прорычал Ёльджин. — Если кто-то попытается с тобой флиртовать, я его убью. Это правда все?

— Да, правда, — я кивнул. Какие еще могли быть причины? Моя жизнь была полностью заполнена им и нашим ребенком.

— Тогда почему ты отказывался от секса?

— Н-ну… это…

Экстра 5

Резко очерченная линия челюсти, словно выточенная искусным мастером, скривилась. Ёльджин открыл рот и наклонился ко мне.

«Он хочет поцеловать меня?»

— П-подожди! — я инстинктивно схватился за что-то, чтобы остановить его.

Ёльджин посмотрел на меня сверху вниз, прищурив глаза, как рептилия.

— Почему?

В его взгляде читались недоумение и неверие. Этот взгляд был полон высокомерия, но я все еще держал Ёльджина за волосы.

Другой бы на его месте уже растоптал меня за такую дерзость, но Ёльджин просто спросил:

— Что, я тебе больше не нравлюсь?

Он медленно облизал нижнюю губу. Блестящая красная плоть, словно язык змеи, скользнула по губам, приковывая мой взгляд.

Кожаный диван заскрипел под его мощными бедрами, словно моля о пощаде. Моя кожа горела. Мне было жарко, все тело пылало. Мой взгляд невольно опустился к его паху.

Я быстро заморгал. Грудь Ёльджина блестела — это отражались огоньки гирлянды, которую он повесил на окно. Его грудь была твердой и напряженной.

— Н-нет, дело не в этом… Ты мне все еще нравишься… — я и сейчас краснею, когда вижу тебя… — Ёльджин, ты так усердно готовился к соревнованиям…

Он работал не покладая рук, словно в сутках было больше двадцати четырех часов. Чтобы восстановить компанию, превратившуюся в руины, он словно заливал цементом трещины в песочном замке, пытаясь придать ему прочность.

Все имущество отца уже было продано. Я не хотел прикасаться к этим деньгам и отказался от своей доли. Все досталось моей сестре и Ёльджину.

Я ожидал, что сестра будет возмущена, что Ёльджин, не имеющий к нам никакого отношения, получит часть наследства. Но она была на удивление спокойна.

Оказалось, что Ёльджин успешно инвестировал деньги, которые тайно вывел отец. А еще мы продали картины, которые я собирал, и получили неплохую сумму. Денег хватило бы, чтобы безбедно жить нам, Бони и даже нашим внукам.

Ёльджин много работал.

Ухаживать за Бони, работая при этом, было практически невозможно, если ты не супермен.

А еще ему нужно было готовиться к соревнованиям. Он мог ходить в спортзал только по ночам, на несколько часов, пока мы с Бони спали. В основном, он тренировался дома, в нашей маленькой спорткомнате.

— И что? — на виске Ёльджина вздулась вена. Он сделал шаг ко мне, словно желая еще больше надавить, и мне пришлось встать на цыпочки, чтобы не потерять равновесие.

— Ты думаешь, мои ноги ослабнут, если я пересплю с тобой?

Взвешивание перед полупрофессиональными соревнованиями проходило в день соревнований. Даже один-два килограмма могли все решить, поэтому контроль веса был очень важен. Конечно, Ёльджин весил больше девяноста килограммов, так что это не было для него большой проблемой. Была другая, более важная причина…

— Нет…! А что, если у тебя начнется гон?

У Ёльджина была еще одна проблема. Он был альфой, причем доминантным. Если мои феромоны спровоцируют его… Ему придется принимать подавители.

А вот будут ли эти подавители считаться допингом, пока было неизвестно.

— Поэтому нельзя. Осталось всего несколько недель, — я погладил Ёльджина по голове. — Ты же ради нас с Бони готовился к соревнованиям…

Всего несколько месяцев назад его тело было избито и покрыто синяками. Даже сейчас я чувствовал фантомную боль в руке, которой он бил по лицу противника, сжимавшей тугой боксерский бинт.

Я не мог не опекать его. Ёльджин вырос на улице, словно дикий зверь, и я хотел защитить его от всех невзгод, оградить от жестокости этого мира.

Конечно, ему самому приходилось себя сдерживать. Пока врачи не разрешили нам, он избегал близости со мной.

Ёльджин подавлял свои желания, терпел снова и снова, удовлетворяя себя рукой. И теперь он был как бомба с выдернутой чекой.

— Ёльджин, мы же не животные, правда? Ты сможешь потерпеть, — я медленно отступал, успокаивая его. Ёльджин смотрел на меня сверкающими глазами. Я хотел было броситься наутек, но он схватил меня за руку.

В следующее мгновение я взлетел в воздух и приземлился на мягкий диван. Взглянув вверх, я увидел его ухмыляющееся лицо.

— Думаешь, ты сможешь меня остановить? Куда это ты смотришь ? — Ёльджин ухмыльнулся и облизал губу, словно хищник, предвкушающий добычу.

Что же делать? Я был в ловушке. Я попытался пошевелить руками и ногами, но все было бесполезно. Я был как мышь в клетке, загнанный в угол.

— Ёльджин, Ёльджин, пожалуйста, не надо, давай мыслить рационально, мы же разумные люди…

Мои мольбы не возымели действия. Ёльджин наклонялся все ниже, а я съезжал по крошечному матрасу Тинипинг.

— Уаааа!

Внезапный крик из детской заставил нас обоих замереть.

— Ха…

Ёльджин обмяк и уткнулся лбом мне в плечо. Я видел, как уголки его губ растянулись в беспомощной улыбке.

Диван скрипнул, освобождаясь от тяжести его тела. Ёльджин медленно отступал, не сводя с меня глаз.

Перед тем как войти в детскую, он что-то беззвучно произнес, указывая на меня указательны пальцем, словно выбирая цель.

«Посмотрим. Ты же знаешь, какой я упрямый».

***

Кто-то сказал, что нет ничего страшнее человека, который говорит «посмотрим».

Но это был Ёльджин. Если он что-то задумал, его ничто не остановит…

— И что же он задумал? — гадал я.

Все началось, когда я чистил зубы. Я стоял перед зеркалом, сонный и опухший, с зубной щеткой во рту, когда вдруг появился Ёльджин, сняв рубашку.

— О-откуда ты взялся? — я чуть не проглотил щетку. Вздрогнув, я прижался спиной к зеркалу и посмотрел на него, как на дикого зверя в лесу.

— Что значит откуда? Бреюсь, — Ёльджин небрежно улыбнулся, демонстрируя загорелое мускулистое тело.

Он дунул на челку.

— Ну, это понятно… но ты мог бы побриться в ванной в гостиной… — мне было неловко. Горло жгло — то ли от зубной пасты, то ли от его вида.

— Мне нужно, чтобы мои феромоны немного выветрились. У меня так быстро растет щетина, что без бритья никуда, — ответил он невпопад, и густо намазал подбородок пеной для бритья. Он начал бриться, выставляя напоказ свою острую линию челюсти.

Ладно, это еще можно было понять. Но зачем он надел эти короткие домашние шорты, которые едва прикрывали его бедра, и из-под которых виднелась резинка дорогих трусов?

Разве это не слишком откровенно для утра? Я съежился, как лягушка под дождем, и отвел взгляд. Ёльджин нарочито намочил руки и откинул назад свои отросшие волосы.

Да, до этого момента все было еще более-менее нормально…

Ёльджин был импульсивным. Я мог убедить себя, что этим утром ему просто захотелось выглядеть сексуально.

Но мои подозрения начались…

…тем же вечером. Он усадил меня на шезлонг и появился в крошечных плавках, которые так плотно облегали его тело, что я испугался за его… здоровье. Он расхаживал передо мной, демонстрируя свое загорелое мускулистое тело.

Зачем он это делал? Мне все это казалось странным и подозрительным, и я не мог расслабиться.

А окончательную уверенность я обрел сейчас.

Мы были в обычном ресторане, где подавали пульгоги. Разве что цены здесь были немного выше, мясо — качественнее, а закуски — изысканнее. В остальном — самый обычный ресторан.

Но зачем он так эротично облизывал пальцы, испачканные в соусе пульгоги? Я выронил палочки.

— Что? — Ёльджин посмотрел на меня с улыбкой. — Что-то не так?

Экстра 6

— Ёльджин, пожалуйста…

— Что такое? — он вопросительно поднял темные брови, не понимая, в чем дело.

— Что такое? — передразнил я. — Ты надел этот идеальный костюм, да еще и жилетку в такую жару… Ты же помнишь, как я однажды сказал, что ты отлично выглядишь в тройке? Ты специально так нарядился?

— Так нам обоим будет только хуже.

— Нам? Тебе-то что? Ты же терпеливый, как каменная статуя на Чеджудо. Не надо делать вид, что ты знаешь, что у меня на душе, — я покачал головой. Он ничего не понимал.

На толстой медной сковороде шипело и подрумянивалось аппетитное пульгоги.

Вокруг мяса были разложены свежие грибы эноки и ровно нарезанный зеленый лук.

Ёльджин ловко переворачивал мясо большими щипцами, чтобы оно не пригорело.

Даже одной рукой орудовать такими щипцами было бы тяжело. А он еще и держал на другой руке Бони.

— У-у, ням-ням, — Бони, кажется, запомнил это место, или, может быть, просто узнал запах. Он уже вовсю лепетал, требуя еды. Пульгоги было нежное и не слишком острое, как раз для него.

— Бони, нужно немного подождать, — тихо сказал я, но Ёльджин повторил более твердым тоном:

— Горячо.

Бони, уже начавший понимать слова, услышав этот тон, надул губки.

— Аг…ням? — он так жалобно смотрел на мясо, что у меня сердце сжалось. Но нужно было объяснить, что нельзя.

— Горячо, малыш.

Ёльджин взял ложку детской каши, чтобы успокоить расстроенного Бони, и глаза малыша тут же загорелись. Ёльджин подул на ложку и поднес ее ко рту Бони, и тот послушно открыл свои маленькие губки, похожие на листочки на спелом яблоке.

Наблюдая, как он с удовольствием ест, Ёльджин поцеловал его в лобик.

— Кто папин это поросеночек?

— У! — довольный вкусной едой, Бони радостно заерзал и похлопал себя по животику.

— А у поросенка чей животик?

— У! — он снова похлопал себя по животу. Ёльджин радовался каждому его слову…

Конечно, он не понимал значения слов, просто запомнил, как нужно отвечать на вопросы Ёльджина.

— А кто папа поросенка?

— У! — Бони радостно дрыгал ручками и ножками, прося еды. Ёльджин рассмеялся и чмокнул его в щечку, так сильно, что она вжалась.

— А кто поросенок? — с улыбкой спросил он.

— Я подержу Бони, — сказал я, протягивая руки.

— Не надо, — Ёльджин покачал головой. Ему явно было неудобно держать ребенка и орудовать щипцами одновременно, но он упорно отказывался от помощи. Он продолжал кормить малыша кусочками мяса, облизывая пальцы, испачканные в соке.

— Ешь давай, — сказал он, лукаво улыбнувшись. — Нужно набраться сил.

— Пожалуйста, — простонал я и, закатав большой кусок мяса в лист салата, сунул ему в рот.

Так как мы всегда сначала кормили Бони, один из нас ел первым, а потом другой. Пока Ёльджин жарил мясо и кормил малыша, я следил за закусками. Бони любил грибы, а листья салата уже заканчивались.

В последнее время Ёльджин ел очень много мяса, чтобы набрать вес, но, кажется, начал уставать от него и теперь поглощал зелень в огромных количествах.

— Я принесу еще салата и грибов, — сказал я, взяв почти пустую тарелку, и медленно поднялся.

Я взял листья салата, тыкву… раньше Ёльджин к этому не притрагивался, но теперь, твердя, что нужно жить долго, начал увлекаться здоровым питанием.

С полной тарелкой в руках я возвращался к столику и вдруг услышал обрывок разговора:

— Вау… посмотри на того мужчину.

Я сразу понял, о ком речь — все головы были повернуты в одну сторону. Я моргнул, прижимая тарелку к себе.

Это был не самый роскошный ресторан, но мясо здесь было отличного качества, и столики нужно было бронировать заранее. Ёльджин забронировал столик у окна месяц назад.

Из приоткрытого окна был виден зеленый сосновый бор, в помещение лился солнечный свет. Посреди зала журчал небольшой ручей, создавая впечатление настоящей картины.

А на фоне этой картины сидел мужчина в элегантном костюме, держа на руках малыша и заботливо кормя его кусочками мяса.

— Какой красивый… как кинозвезда, — прошептала девушка. Я застыл, глядя на Ёльджина как будто в первый раз. В этот момент, когда все внимание было приковано к нему, он казался таким недосягаемым.

Я стоял как завороженный, и вдруг… резкая боль пронзила мою поясницу.

— Ай!

Я обернулся. Тележка на колесиках врезалась мне в спину.

— Ой, простите, вы в порядке?

— Да, все хорошо, это я виноват, что стоял здесь, — я поспешно отошел в сторону, извиняясь, но женщина с тележкой продолжала пристально смотреть на меня.

— Хм… кажется, я вас где-то видела.

У меня ёкнуло сердце. Я закусил губу и опустил голову. Неужели она узнала меня?

Вспомнились прежние взгляды, от которых я съеживался, взгляды, которые словно пытались содрать с меня кожу, чтобы увидеть, что скрыто внутри.

— Вы… знаменитость?

— Что? — я удивленно поднял глаза, но тут Ёльджин встал передо мной, загораживая меня от ее взгляда.

— Все красивые люди похожи, — небрежно бросил он, забирая у меня тарелки. — Но мой муж настолько красив, что на него никто не похож. Вы, наверное, ошиблись.

Я смотрел на свои пустые ладони, переплетая пальцы. Ёльджин продолжал непринужденно болтать с женщиной:

— Да, он правда очень красивый.

— Знаю, знаю, только на него и смотреть хочется. Все на него заглядываются, скоро от его красоты ничего не останется.

Потом он наклонился ко мне и тихо прошептал:

— Я умираю с голоду.

— А, да, пойдем скорее есть.

Я молча сел за стол и принялся за еду. Ёльджин подвинул ко мне тарелку с мясом.

— Все готово, — сказал он и, вложив мне в руку палочки, объяснил, что мясо лучше макать в соус.

Вот и все. Он ничего не спросил. Ни слова упрека, ни вопросов вроде: «Почему так долго?», «Что случилось?», «Тебя кто-то обидел?». Как будто все это было неважно. Он просто завернул кусочек мяса в лист салата и протянул мне.

Если бы он спросил, я бы честно ответил. Я обещал больше ничего от него не скрывать. Между нами не должно быть лжи.

…На самом деле я просто испугался. Испугался, что женщина узнала меня. Что вот-вот укажет на меня пальцем перед всеми этими людьми и закричит: «Это он убил своего отца!». Что оскорбит меня, Ёльджина и Бони, вспоминая мои грехи. Я боялся этого.

Конечно, я заслужил любое наказание, но не Ёльджин и Бони. Больше всего меня мучила мысль, что именно я, а не посторонние люди, могу опозорить их.

Скандал, который когда-то сотрясал страну, давно утих, люди не так уж интересуются чужими проблемами, но я все равно иногда чувствовал себя так, словно кость застряла у меня в горле.

Вместо того чтобы ответить на вопрос Ёльджина, я тихо позвал его:

— Ёльджин…

Он посмотрел на меня. Я хотел сказать: «Спасибо тебе. Спасибо за все. Я так счастлив быть с тобой. Я буду стараться изо всех сил, чтобы не разочаровать тебя. Чтобы сохранить нашу мирную и счастливую жизнь, я стану лучше».

— Спа…

Экстра 7

— Спа…сибо, — выдавил я наконец. Всего одно слово, но как трудно было его произнести.

— За что? — Ёльджин удивленно поднял брови.

— Ни за что, — пробормотал я, открывая рот, чтобы съесть предложенный им кусок. Я чувствовал на себе его взгляд и медленно жевал, ощущая вкус мяса и сока. Наконец, я выдавил из себя улыбку. — Очень вкусно.

Вместо слов, которые были слишком сладкими даже для моих мыслей, я произнес что-то более привычное, подходящее нам обоим:

— Бони так хорошо играл в детском кафе. Кажется, он очень общительный. — Я взял лист салата. Один показался мне слишком маленьким для Ёльджина, поэтому я положил сверху еще один и стал выкладывать на них мясо.

— Хорошо, что в родителей не пошел, — усмехнулся Ёльджин, принимая из моих рук огромный, с мой кулак, сверток и проглатывая его целиком.

Казалось бы, не очень изящное зрелище, но он тут же вытер руки салфеткой, и все выглядело так, словно это сцена из рекламы.

— Сегодня он еще и плавать будет учиться.

— Наш малыш решил накачаться, — усмехнулся Ёльджин, вытирая Бони рот.

Я порезал мясо на мелкие кусочки, подул на них и стал кормить малыша.

— Мне нравится водить его туда. И ты можешь немного отдохнуть. Вкусно? — спросил я, поглаживая Бони по щеке. Малыш улыбнулся в ответ.

— Хиджэ, — вдруг позвал меня Ёльджин. Он почти никогда не называл меня по имени, только если дело было серьезное. Я поднял голову. Ёльджин потер переносицу. — Насчет твоих поездок…

Я уже знал, что он скажет. Скорее всего, предложит нанять водителя или телохранителя.

— Ёльджин, это обычная дорога, ничего сложного, — ответил я. Два сезона я провел взаперти, словно птица в клетке. Вырвавшись на свободу, я чувствовал себя беспомощным.

Меня пугали взгляды людей, я нервничал даже в привычном супермаркете, поход в парикмахерскую становился тяжелым испытанием.

И все же… и все же я не мог оставаться дома. Ради Ёльджина, ради Бони. И, прежде всего, ради себя.

— Все будет хорошо. Я буду осторожен. От дома до детского кафе всего десять минут езды. И в последнее время я езжу очень аккуратно, даже мелких аварий не было. Ты же сам говорил, что машина, которую ты мне купил, очень надежная, — продолжал я, стараясь успокоить его. — Говорят, еще никто не погиб в этой машине.

Я улыбнулся, и Ёльджин наконец кивнул.

— Поверь мне, все будет хорошо, — добавил я. Эти слова были адресованы и Ёльджину, и мне самому.

Я достаточно хорошо справляюсь. Делаю маленькие шаги вперед. Нужно просто продолжать стараться. Если я справлюсь сегодня, то завтра у меня появятся силы двигаться дальше.

***

Бони, видимо, весь в отца. Он плавал в большом желтом надувном круге с утятами, бодро барахтая ручками и ножками. Для первого раза он отлично держался на воде и с удовольствием исследовал бассейн. Ханыль, ровесник Бони, сначала немного испугался и прижался к маме, но потом освоился и они стали играть вместе. Всего двадцать минут, но как же весело!

День был прекрасный. Вкусная еда, игры, отличная погода.

Я вымыл Бони теплой водой и мы вышли из центра.

— О…

Тем временем небо затянули тучи. Странно, утром обещали хорошую погоду. Хотя до дома было недалеко, дождь мог все испортить, поэтому нужно было торопиться.

Я открыл машину и попытался посадить Бони в детское кресло.

— Папа-а-а… — малыш замотал ручками и ножками, отказываясь отпускать меня. Обычно он спокойно сидел в кресле, поэтому я немного растерялся и стал гладить его по спинке.

— Что такое? Ты плохо себя чувствуешь?

Он тихонько всхлипнул. Я приложил руку ко лбу Бони — он был горячий.

Наверное, это из-за теплой воды в бассейне. Или он слишком много съел перед купанием… Хотя я проследил, чтобы он срыгнул, и мы ждали два часа перед тем, как войти в воду.

Я спел ему колыбельную, предложил бутылочку, но он вяло оттолкнул ее.

— Все хорошо, все хорошо, — я надел ему на голову шапочку с ушками, которые щекотали мне подбородок. Я не мог усадить его в кресло и просто держал на руках, поглаживая по спине.

В этот момент на мою голову упала тяжелая капля дождя.

— Плохо дело… — пробормотал я по привычке, но тут же одернул себя. — Нет-нет, ничего страшного. Вполне обычная ситуация.

Дождь усиливался, поэтому я все-таки усадил Бони в кресло, погладил его по животику и сел за руль.

— Бони, потерпи немного, совсем чуть-чуть.

Я быстро пристегнул его и завел машину. «Спокойно, спокойно, ничего страшного», — твердил я себе, обдумывая, как лучше описать ситуацию врачу.

— Уа-а-а!

Услышав крик, я посмотрел в зеркало заднего вида. Щеки Бони задрожали, а потом его вырвало.

— Бони! — у меня упало сердце. Нельзя показывать ребенку, что я в панике, это только напугает его. Я постарался сохранять спокойствие, аккуратно съехал на обочину и остановился.

— Подожди немного, я сейчас тебя возьму.

Я выскочил из машины под проливной дождь. Зонт брать было некогда, я думал только о том, чтобы поскорее взять Бони на руки.

Малыш снова зашелся в плаче и его вырвало еще раз, прямо мне на ноги. Я вздрогнул, набрал номер врача.

— Алло! — в этот момент я увидел что-то, что заставило меня застыть на месте. Сквозь пелену дождя показался грузовик. Он ехал по встречной полосе, но почему-то выглядел очень зловеще.

Экстра 8

Это был огромный грузовик, перевозивший сзади гигантскую цистерну, похожую на улитку.

Когда загорелся зеленый свет, грузовик, прорываясь сквозь туман, двинулся вперед. Он ехал по своей полосе, никому не мешая, но почему-то я чувствовал тревогу.

Это было необъяснимое, пугающее предчувствие, от которого у меня перехватило дыхание. Я словно застыл в ожидании чего-то ужасного.

Это был инстинкт самосохранения, посылающий мне сигнал тревоги.

В груди похолодело, кончики пальцев покалывало, как от укола иголкой. Кровь стыла в жилах.

Я крепче прижал к себе Бони.

— А-ах!

Чтобы защитить малыша, я сжался в комок, закрывая его своим телом.

В этот момент яркий свет фар ослепил меня, и огромная шина грузовика пересекла разделительную линию, устремившись прямо на мою машину.

Раздался оглушительный грохот. Земля задрожала, словно от землетрясения. Резкий скрежет металла пронзил меня насквозь. Я задрожал, словно все кости в моем теле переломились.

— Ха… ха… ха… Бо-Бони, ты как?

Тельце малыша вздрагивало. Он хмурил бровки и поджимал губки. Малыш, оцепеневший от испуга, наконец разрыдался, когда я взял его лицо в ладони.

Я снял с него шапочку и осмотрел. К счастью, ни царапины. Он плакал просто от страха. Я снова надел ему шапочку, укачивая и успокаивая.

— Все хорошо, все хорошо…

В этот момент раздался хлопок — открылась помятая дверь грузовика. Зеркало заднего вида с хрустом осыпалось на землю.

— Пиздец! Вот же невезуха! — пробормотал водитель, подходя ко мне, как зомби. Он пошатывался и тыкал пальцем в мою машину. — Вот же, блять! Деньги решают все, что ли?! — прохрипел он пьяным голосом. Из-под потрепанной кепки виднелось покрасневшее лицо — похоже, он выпил с утра пораньше.

— Выходи, выходи, гаденыш! — орал он, раскачиваясь и стуча по моему боковому зеркалу. Я смотрел на него равнодушно, как на пустое место.

Я нажал на экран телефона большим пальцем. «Один… один…» — мой палец уже почти коснулся цифры «два», когда мутный взгляд водителя остановился на мне.

— Ты кто такой, черт возьми? — он быстро обошел машину и направился ко мне, держа в руке какой-то черный пакет. Что было внутри, оставалось только гадать. Я инстинктивно отшатнулся.

— Не подходите! — я пятился назад, прижимая к себе Бони. Нажав кнопку, я открыл багажник и осторожно положил малыша внутрь, чтобы он не промок под дождем. — Вы пили?

— Что? Что такое?

Я поднял телефон, чтобы он хорошо видел.

— Я сейчас вызову полицию. Вам лучше ничего не делать, — четко произнес я, предупреждая его. Но в этот момент мужчина замахнулся черным пакетом.

— А!

Пакет просвистел в воздухе и ударил меня по руке. Я разжал пальцы, и телефон выскользнул из моей руки, покатившись по мокрой дороге.

Дождь лил на разбитый экран. Я смотрел в затуманенное небо, чувствуя, как капли стекают по моему лицу.

— Ублюдок…

***

Меня бил озноб. Несмотря на лето, под дождем быстро становилось холодно. Я стучал зубами, растирая ладонями голые руки. Мой взгляд был устремлен сквозь вертикальные жалюзи.

С моих штанин капала вода, образуя лужицы на полу. «Что же делать? Неловко как-то. Нужно было взять полотенце», — ругал я себя. «Какой же я растяпа, доставляю людям неудобства».

В этот момент со скрипом открылась старая, облупившаяся железная дверь. Вошел мужчина лет пятидесяти.

— Вот, выпейте, согреетесь, — он протянул мне бумажный стаканчик с дымящимся кофе из автомата. — И это наденьте, — он накинул мне на плечи свою куртку.

— Н-нет, спасибо, у меня одежда мокрая…

— Да ладно, что такого, — мужчина, которого, судя по всему, называли начальником, широко зевнул. Было видно, что он устал. Он сел на стул с колесиками. — Ребенка закутал, а сам промок. Как же ты о нем заботиться будешь, если заболеешь?

Я посмотрел на себя. Моя футболка и штаны промокли насквозь, на коленях штанов были дырки. Я думал только об одном — защитить малыша. Эта мысль полностью захватила меня, и я совсем не обращал внимания на свой внешний вид.

— Отец должен быть здоров, чтобы растить ребенка.

— Спасибо…

Я плотнее запахнул куртку и взял кофе. Сладкий аромат сахара согревал. Дрожь в ногах постепенно утихла. Я чувствовал, как тепло разливается по телу. Щеки горели.

Я сделал глоток горячего кофе и вдруг почувствовал себя неловко. Все-таки это полицейский участок…

— Мне сказали, что нужно дать показания.

— Да какие показания, — махнул рукой мужчина. — Просто для проформы привезли. Не переживайте, отдыхайте. Вы, наверное, сильно испугались.

— Спасибо вам большое.

Я отпил еще кофе, продолжая смотреть в окно сквозь жалюзи.

— Агу! Ой, смотрите, он улыбается!

Там, в окружении полицейских, сидел Бони, расположившись на столе. Он был всеобщим любимцем.

Из-за внезапного летнего дождя полицейские переживали, что малыш может простудиться. Они даже принесли из кладовки обогреватель, протерли его от пыли и включили на минимальную мощность.

— Эй, малый, ты попкорн ешь?

— Агу, — улыбаясь, ответил малыш, поняв, что ему предлагают угощение.

— Попкорн слишком сладкий. Есть что-нибудь вроде рисовых печенек? Можно ему дать тток? — донесся до меня вопрос.

— Да, можно… Спасибо, — ответил я.

Малыш крепко сжал в ручке тток и с удовольствием ел. Глядя на его пухлые щечки, я с облегчением вздохнул.

Первым делом, когда приехала полиция, я позвонил врачу и подробно рассказал о состоянии Бони.

К счастью, ничего серьезного. Врач сказал, что малышей может укачивать в воде, когда они впервые плавают. Он заверил, что все в порядке и скоро пройдет.

Фух, наконец-то я успокоился. Я облегченно выдохнул, и в этот момент дверь участка распахнулась.

Сквозь щель ворвался поток дождя. В черном небе сверкнула молния, разрывая его надвое.

Экстра 9

— Ёльджин… — невольно вырвалось у меня, и я вскочил на ноги. Взгляд Ёльджина, стоящего по ту сторону жалюзи, пронзил меня насквозь.

Его глаза словно сканировали мое тело, проверяя, нет ли травм. Я несколько раз говорил ему по телефону, что все хорошо, что я не пострадал, но, видимо, он не мог успокоиться.

Я слабо улыбнулся и помахал рукой, извиняясь за то, что заставил его волноваться и показал себя таким жалким.

Дошел ли до него мой посыл, или нет, но Ёльджин, не отводя от меня взгляда, тихо спросил:

— Где этот ублюдок-убийца?

Затем он медленно повернул голову к полицейским.

Его иссиня-черные, как воронье крыло, волосы стали еще темнее от дождя. С них капала вода. Черный костюм промок насквозь, и с него стекали капли, будто он только что вынырнул из воды, как касатка.

— Что? Что, простите?

— Я спрашиваю, где убийца? — он большими шагами направился к ребенку. Полицейские испуганно перегородили ему дорогу, изумленно вытаращив глаза.

— Постойте, какое убийство? Никакого убийства не было. Кто вы такой? Что вы тут…

— Разгуливает с пистолетом! Кто он, если не убийца?! — взгляд Ёльджина, полный ярости, обвел помещение. В моей голове завыла сирена.

«Все пропало…» — эта мысль, как острая игла, вонзилась в мой мозг. Я должен был немедленно уйти. Но я не мог просто так сбежать, ведь меня сюда привезли из-за драки. Я закусил губу, не зная, что делать.

Внезапно взгляд Ёльджина остановился на чем-то в углу. Это была камера, где сидел водитель грузовика, безвольно уронив руку между прутьями решетки.

— Нет! — я бросился вперед, чтобы остановить Ёльджина. Мне было плевать на драку, на последствия. Я понимал, что сейчас может произойти нечто ужасное. Я распахнул дверь и выбежал, но…

— Ёльджин!

Ёльджин оказался быстрее. Когда мы шли вместе, он подстраивался под мой шаг, и я не замечал, насколько длинные у него ноги. Сейчас же он огромными шагами преодолел расстояние до камеры и схватил водителя за волосы.

— А-а-а! — водитель, валявшийся как мертвый, вскочил от неожиданности.

— Ублюдок, жизнь тебе не мила? — Ёльджин тряс его за волосы. — Раз тебе так скучно, я сам тебя развлеку!

Голова водителя с глухим стуком ударялась о прутья решетки. Звук разносился по всему участку.

— Ублюдок, хорошо устроился? — уже сложно было понять, кто тут хулиган, а кто жертва. Решетка, казалось, спасала жизнь водителю.

Я обнял Ёльджина за талию. Его мокрая одежда промочила мою, но сейчас это было неважно. Ёльджин был вне себя от ярости.

— Ёльджин, Ёльджин, успокойся! Я здесь, все хорошо! — я пытался его удержать. В этот момент Ёльджин поднял голову водителя за волосы, и его глаза расширились от удивления.

— А…

Взгляд Ёльджина был прикован к носу водителя, распухшему, как тесто на дрожжах.

— Вот же… — пробормотал Ёльджин.

Пользуясь его замешательством, подошел начальник.

— Так, так, расходимся, расходимся, — устало вздохнул он, потирая лоб. — Эта штука — газовый пистолет, оружие самообороны. — Он медленно повернулся ко мне. — И если уж на то пошло, то этот пистолет, который вы называете орудием убийства, применил вот этот молодой человек.

Неверящий взгляд Ёльджина устремился на меня.

— Что?

Я закусил губу и опустил голову. Серая куртка соскользнула с моих плеч и упала на пол.

***

У машины было разбито боковое зеркало. За рулем сидел Ёльджин, а я держал Бони на руках. Мы уже были в машине, но все еще стояли у полицейского участка.

Я посмотрел на Ёльджина. Его лицо, обращенное к окну, казалось непривычно печальным.

— Прости меня, Ёльджин, — мне было очень стыдно, что пришлось звонить ему из участка. Я столько раз повторял, что все в порядке, но он все равно волновался.

Ёльджин с трудом сдерживал эмоции.

— На машине сработала сигнализация, датчик удара, а ты не отвечал на звонки.

— Да, ты, наверное, еще больше испугался, увидев номер полиции.

— Что случилось с телефоном? — Ёльджин потер лоб.

Я медленно рассказал ему все, как было.

Я хотел вызвать полицию, но водитель бросил в меня пакет, и телефон выпал из рук. Я быстро открыл багажник и достал газовый пистолет. Нажал на курок, и струя слезоточивого газа попала в водителя. Новая модель, отличного качества, как и обещали. Поразительная точность, несмотря на расстояние.

<Кха… > — водитель корчился от боли, хватаясь за лицо. Я замахнулся, чтобы он не приближался.

А потом…

К счастью, появился инструктор из детского кафе. Он ехал с работы и, увидев происходящее, схватил водителя за шею, не давая ему убежать.

Я тихо рассказывал Ёльджину, что все уже хорошо, что все обошлось.

— Бони немного испугался, но сейчас с ним все в порядке. Он не пострадал.

Взгляд Ёльджина скользнул по мне.

— А ты?

— Со мной, конечно, тоже все хорошо…

Я очень испугался, не зная, что было в том черном пакете, который размахивал водитель. Позже выяснилось, что это была бутылка макколи.

Когда я увидел пустую пластиковую бутылку, мне стало не по себе. Я, конечно, переборщил, но он был пьян и без прав, так что вряд ли ему удастся избежать наказания.

— Я хотел все сделать хорошо, но снова заставил тебя волноваться, прости, — я представлял, как он переживал, пока не мог со мной связаться. Наверное, это было ужасно. Его левая рука, лежащая на бедре, дрожала, хотя правой он крепко сжимал руль.

— Если бы я послушал тебя и взял охрану, все было бы иначе?

Я взял Ёльджина за холодную руку, желая его успокоить.

— Мне было стыдно. Я всегда прятался за твоей спиной, — я наполовину унаследовал кровь своего отца, поэтому был трусливым, эгоистичным и любил оправдываться. Но я не мог вечно прятаться за тобой, как неудачник. Я хотел выбраться из твоей тени, чтобы быть достойным тебя и Бони.

— Я старался. Учился водить, заботился о ребенке, хотел быть готовым к любой ситуации…

Впервые я так откровенно говорю о своих чувствах. Мне было неловко смотреть ему в глаза. Я прижал к себе Бони, чувствуя, как кончики пальцев покалывают от смущения.

— Ха… — Ёльджин опустил голову на руль. Я повернулся к нему, и он посмотрел на меня поверх руки.

— Хиджэ, — начал он.

— Да, слушаю, — я нежно погладил его холодное ухо, пытаясь согреть его своим теплом.

— Ты считаешь меня сильным?

— Конечно, а разве это не очевидно?

— Хиджэ, — повторил он.

— Да?

— Неужели ты не понимаешь? — большая рука Ёльджина закрыла ему рот. — Я изо всех сил стараюсь казаться тебе сильным.

Теперь я, кажется, начал понимать его чувства. Как и я, он решил раскрыть мне свою душу.

— Я хотел… исправить эту чертову жизнь, — внезапный дождь отделил нас от внешнего мира. Казалось, что остались только вдвоем и наш малыш. — Я не мог смириться с тем, что такой отброс, как я, станет отцом нашего ребенка.

Его слова напомнили мне мои собственные: «Разве Бони не будет стыдно иметь такого отца-бандита?». Я сказал это, чтобы оттолкнуть его, чтобы защититься от нахлынувших чувств.

— Ёльджин, я… — эти слова все еще ранили его. — Я говорил не серьезно.

Мои глаза защипало от печали и нежности к нему.

— Ты до сих пор не понимаешь, кто я? Если бы ты не говорил правду, я бы даже не слушал. Просто стер бы из памяти, — но я действительно был всего лишь мелкой сошкой в бандитском мире.

Ёльджин горько усмехнулся. Он всегда казался таким сильным, но сейчас… Эта улыбка вызвала во мне острую боль. Мне было так жаль его.

— Я думал, что, если бы мы встретились в спортзале, когда я занимался боксом, все было бы по-другому.

Оказывается, не только я винил себя за прошлое. Ёльджин тоже страдал.

— Поэтому я вернулся в тот спортзал, — сказал он.

— А…

Теперь я понимал, о чем он думал, сидя там. Мы заполняли пустоту в наших сердцах любовью друг к другу, но иногда становились такими уязвимыми.

Мы никогда не были идеальными. И нам не нужно было быть такими. Мы дополняли друг друга, становясь единым целым.

Ты делал меня сильнее, увереннее в себе, а я пытался спрятаться от тебя, стыдясь своей слабости.

— Ёльджин, — тихо позвал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты никогда не был для меня недостатком. И для нашего ребенка тоже, — ты уже идеален для меня. Ты вдохновляешь меня, заставляешь меня стараться.

Я прошептал эти слова, дотронувшись рукой до его щеки, и прижался губами к его шее. Тепло моего тела передалось ему, согревая его остывшую кожу.

У нас все получится. Просто нужно немного больше времени. Мы справимся, если будем вместе. Мне нужно было просто идти с тобой в ногу, как ты всегда подстраиваешься под мой шаг.

— Давай двигаться вперед вместе, шаг за шагом, — мы встретились взглядами, не прячась и не скрываясь, принимая друг друга такими, какие мы есть.

Экстра 10

— Ёльджин… — его влажные глаза смотрели на меня. Он наклонил голову и приблизился к моим губам. Его красивые губы раскрылись, жадно поглощая мои.

— Ммм… — я крепко сжал его бедро, ощущая под пальцами твердые мышцы. Затем схватил его за широкое запястье.

Загорелая рука…

С каждым движением под кожей вздувались синие вены. Они сразу привлекли мое внимание. На руках были ссадины и царапины от ударов по боксерской груше.

Каждый раз, видя их, я расстраивался и обрабатывал их мазью, заклеивал пластырем. А Ёльджин молча принимал мою заботу…

Я переплел свои пальцы с его. Мне безумно нравилось ощущать его шершавую кожу, выпирающие костяшки.

— Ёльджин…

Я слегка отстранился от него, но он тут же снова наклонился и облизал мою нижнюю губу. Раздался влажный чмокающий звук.

— Что?

Я легонько оттолкнул его возбужденное лицо, проводя пальцами по глубоко посаженным глазам и высокому носу.

— Малыш…

Наш ребенок здесь. Внутренняя сторона ладони, которой я касался его лица, пульсировала. Словно мое сердце билось там. Еще немного, и все мои старания сдержаться пойдут прахом.

— С нами ребенок… Нам нужно домой, — мы оба тяжело дышали. Воцарилась напряженная тишина, такая горячая, что, казалось, можно обжечься.

Какое странное напряжение.

Ты — мой, а я — твой, но почему так тяжело дышать?

Я чувствовал, как мое тело желает тебя, но я должен был подавить это желание ради тебя. Я сжал кулаки, стиснув зубы, пытаясь спрятать свои чувства.

— Ууу… — Бони, как настоящий спаситель, заворочался во сне. Ему, видимо, стало неудобно, и он начал ерзать. Я погладил его по спинке, и он крепко ухватился за мой бок.

Взгляд Ёльджина скользнул по спине малыша. Резким движением он переключил передачу.

— Пока едем, постарайся, чтобы он заснул.

Приехав домой, мы уложили крепко спящего Бони в кроватку.

Я сидел рядом, нежно поглаживая его мягкие волосы. Они струились сквозь мои пальцы. Я легонько гладил его по животику, не желая уходить.

Я старался не обращать внимания на тень, которая нависала надо мной. Эта огромная тень стояла и ждала меня, словно мы боролись друг с другом за победу.

Внезапно тень пришла в движение.

— Ёльджин! — я удивленно обернулся, но он тут же схватил меня за запястье. Мои носки скользнули по полу, и он потащил меня в спальню.

— Ёльджин! Подожди! — дверь с грохотом захлопнулась. Ёльджин прижал меня к двери и впился в мою шею.

— Ах… — дрожь пробежала по моему телу, и я тихо застонал. Он продолжал целовать меня, и мы, спотыкаясь, упали на кровать. Мои ноги запутались в покрывале, и я рухнул на матрас. Ёльджин тихо выругался.

— Блять, я чуть с ума не сошел, — он навалился на меня, тяжело дыша. Его широкая грудь касалась моего живота.

Прерывистое дыхание, жар его тела, феромоны, окутывающие меня… Лунный свет играл на его рельефных мышцах.

Я зажмурился, словно смотрел порнофильм.

— Бо… Бони…

Я крепко сжал простыню в дрожащих руках.

— Наверное, устал после купания. Он сегодня так много играл.

— Хорошо. Значит, не проснется.

Его дыхание было горячим и влажным. Он снова потянулся ко мне, но я слегка оттолкнул его.

— Ёльджин…

Я едва сдерживался, а он продолжал искушать меня.

— Но как же… твой матч? — я помнил, как его дисквалифицировали после того, как ему подсыпали возбудитель. Я должен был защитить его.

Но в любви Ёльджин был непобедим.

— Разве ты не понимаешь? Ты нужен мне сейчас, — если бы он просто взял меня силой, я бы сопротивлялся.

Но он…

— Ты мне нужен, Хиджэ, мой любимый… — его нежный, молящий голос заставил меня сжаться. Мурашки побежали по моим бедрам.

— А если у тебя будут проблемы с феромонами?! — это было так важно для него. Он был так близок к своей цели, и я не хотел, чтобы все рухнуло из-за меня.

Эти слова были обращены и к нему, и к себе.

Я смотрел на Ёльджина, словно он был греческой статуей, окутанной лунным светом, как вуалью. Вспомнилась статуя Эроса с урока рисования. Мускулистое тело, слегка вьющиеся волосы, спадающие на шею… Прекрасная и нежная статуя.

— Я знаю. Я все понимаю, что ты чувствуешь, — ответил он.

— Но как же…

— Я знаю, как сильно ты хочешь, чтобы я победил. Но я хочу, чтобы ты хотел меня, — сказал Ёльджин.

Он просил не сдерживать себя ради него, а дать волю своим желаниям.

— Хиджэ, люби меня.

Он просил меня переступить черту, которую я сам себе установил, и любить его. Мое сердце замерло. Ёльджин хотел, чтобы я потерял контроль, чтобы я показал свою любовь к нему.

Я больше не мог сдерживаться.

Я протянул руку и медленно провел ею по его груди. Если это докажет мою любовь…

Закрыв глаза, я прижался к его губам.

— Люблю тебя, — прошептал я и поцеловал его, словно вырывая признание. Наши языки сплелись, и Ёльджин жадно исследовал мой рот, посасывал мой язык и заполняя пустоту своим.

— А…х…

Я отстранился от его груди, тяжело дыша.

— Я… — прошептал я, скользнув рукой в его трусы. Я запрокинул голову и встретился с его взглядом. — Я сделаю это.

Мне нужно было его успокоить. Его тяжелое дыхание, вздымающаяся грудь, горящий взгляд… Он был слишком возбужден.

Я спустился ниже и стянул с него трусы. Медленно обхватил рукой его твердый член. На моей ладони появилась влага. Я облизал пальцы.

— А… — кончиком языка я коснулся головки и медленно обвел ее. Ёльджин вздрогнул и выгнул спину.

В моем рту разлился терпкий вкус. Это был запах Ёльджина, запах его желания, и он совсем не казался мне отвратительным.

Я обхватил его член губами и начал посасывать. Его большая головка уперлась мне в горло. Меня подташнивало, но терпкий вкус затуманил мой разум.

— А… уф…

Его мускулистый живот напрягся, а на бедрах, твердых, как накачанные шины, вздулись вены.

— Ах… — не в силах сдержать нарастающее возбуждение, Ёльджин схватил меня за затылок и запрокинул голову. Он сглотнул, и его кадык дернулся. Я видел его прямой нос, его язык, медленно облизывающий нижнюю губу. Я завороженно смотрел на его влажные, блестящие губы.

— Иди сюда, — прошептал он.

Экстра 11

Он схватил меня за руки. В его крепкой хватке чувствовалась нежность, но и непоколебимая решимость. Ёльджин лег на матрас и потянул меня на себя.

Я сел на его лицо, и мой член коснулся его носа. Ёльджин улыбнулся, и я увидел сквозь редкие волоски очертания его губ.

— Пахнет молоком, — его руки раздвинули мои ягодицы, и между ними скользнул что-то гладкое и теплое.

— А… ах… — его толстый язык проник в самое чувствительное место, лаская и дразня меня.

Приятное щекотание превратилось в острое, пронзительное удовольствие, которое отдавалось не только внизу живота, но и в голове.

— А…ах! — я обмяк на кровати. С головки моего члена стекла капля предэякулята, и мои бедра задрожали.

— По… подожди… — прерывисто прошептал я. Предэякулят стекал по члену. В воздухе витал дешевый запах роз, смешанный с его феромонами.

— Ах…

Я тяжело дышал, наслаждаясь тягучим, сладким удовольствием, как вдруг большая рука схватила меня за лодыжку и потянула вниз.

— Ёль… Ёльджин! — я попытался ухватиться за простыню, но было уже поздно. Он крепко держал мои ноги.

— Ррраз! — моя футболка вмиг превратилась в лохмотья. Он разорвал ее с такой силой, что все швы разошлись.

— Успо… успокойся… — пробормотал я, но моя футболка висела у меня на шее, а ноги были крепко соеденины, словно палочки для еды.

— К черту спокойствие, — Ёльджин обхватил мои лодыжки одной рукой и закинул их себе на плечо. Мои ахиллесовы сухожилия упирались в его твердую плоть.

— А… а… ах! — мои бедра с силой ударялись о его грудь. Он двигался с невероятной силой, словно дикий зверь, наконец-то добравшийся до воды.

А я… я умирал.

— Медленнее… медленнее… — каждый толчок его огромного члена я чувствовал головокружение, казалось он пронзал меня насквозь.

Меня охватил дискомфорт, будто я хочу в туалет.

— А… а… х… — я чувствовал себя, как на краю пропасти, где кто-то держит меня за шею и вот-вот столкнет вниз. Я пытался вырваться, но безуспешно.

Я не мог пошевелиться. Оставалось лишь принимать удовольствие, которое дарил мне Ёльджин, волнами накатывающее на меня и разбивающееся в брызги.

С каждым толчком я все сильнее сгибался пополам, издавая стоны. Ёльджин поставил ноги на кровать, и пружины матраса жалобно заскрипели.

Его член проник еще глубже, и я закричал от острого ощущения заполненности. Каждый раз, когда его набухшие яички ударялись о мои ягодицы, мое тело содрогалось.

— А… а… х… — Кан Ёльджин, который всегда говорил, что альфа-самец никогда не должен преклонять колени, сейчас стоял на коленях, вбиваясь в меня.

На его загорелых висках вздулись вены.

— А… а… черт, Чон Хиджэ, — его волосы были мокрыми от пота. Он вжимался в меня, двигая бедрами.

С каждым движением мышцы на его бедрах напрягались, а икры, словно стальные канаты, поддерживали его вес.

Скрип… скрип… скрип… — матрас издавал жалобные звуки.

Кан Ёльджин, который каждый день поглощал тысячи калорий, чтобы поддерживать свое огромное тело, сейчас всей своей массой наваливался на кровать. Дорогой матрас уже не выдерживал, пружины лопались одна за другой. Одна сторона прогнулась так сильно, что, казалось, вот-вот проломится.

— М… м… — его член терся о мои чувствительные стенки, и я не мог сдержать дрожь.

Каждый раз, когда мое тело содрогалось, футболка, висевшая у меня на шее, колыхалась, словно занавеска на ветру.

— А… ах… — если я буду так кричать, Бони может проснуться. Я попытался зажать рот рукой, но это не помогло. В конце концов я прикусил ладонь.

— А… а… а… — тихий стон эхом разнесся по комнате. С моего члена стекала жидкость, которая, скатываясь по животу, достигала пупка.

— А… а… ах…

Ёльджин тяжело дышал.

— Хиджэ, тише… нас услышит… малыш… — его стоны становились все громче и отрывистее, напоминая звериный рык. По его голосу я понял, что он близок к разрядке.

Его член начал медленно выходить из меня. Я почувствовал грусть от того, что он покидает меня.

— Ёльджин… Ёль… Ёльджин… — я обхватил его ногами, умоляя остаться внутри.

Он наклонился и прижался ко мне.

— Ха… — я почувствовал невероятное давление. Мое тело согнулось пополам, а его член, казалось, стал частью меня, давя на живот.

Я вцепился в его широкие плечи. Они двигались с такой силой, что мне казалось, будто я сейчас сломаюсь.

Бум… бум… бум! — его мускулистые бедра двигались все быстрее и сильнее. Я подпрыгивал на матрасе, как мячик.

— А… а… а… ах! — наконец, между моих ног разлилось тепло. Я обмяк и обвил его талию ногами.

— Кхх… — Ёльджин кончил, впившись зубами в мое плечо и издав тихий рык. Он упал на меня, и матрас жалобно заскрипел.

— Ах… — я поцеловал его влажную шею. От него пахло потом — запахом жизни, запахом его присутствия рядом со мной.

— …Люблю тебя, — прошептал он, уткнувшись носом в мои волосы.

Я целовал его шею, его влажное от пота тело, вдыхая его запах.

— Ммм… — он не вынул свой член, а начал медленно двигаться внутри меня.

С каждым движением из меня вытекала сперма. Я не хотел, чтобы он останавливался, и начал двигать бедрами навстречу.

Передышка была недолгой. Мы снова начали заниматься любовью, и комнату наполнили скрип кровати, влажные шлепки и наши стоны.

Наши феромоны — запах моря и дешевых роз — казались такими разными, но теперь они смешались, и невозможно было отличить один от другого.

Эта мысль промелькнула у меня в голове и тут же растворилась в волне жара, охватившего мое тело.

Экстра 12

Августовское лето было в самом разгаре. Арбузы, дыни и другие фрукты налились сладким соком. Под длинными ветвями деревьев отдыхали насекомые.

— Раз, два, три… — каждое утро мы заглядывали в маленький ротик Бони. Ёльджин тряс перед ним розовую игрушку Хачупинг, а я, пока малыш отвлекался, заглядывал ему в рот.

— Смотри сюда, смотри. Малыш, смотри на папу… — изо рта пахло молоком. Я быстро осматривал его ротик.

— О! — в верхней левой части десны прорезался крошечный зубик.

Я улыбнулся.

— Теперь десять! — с тех пор, как поздней весной появился первый зубик, их количество росло вместе с Бони. Наверное, малыш плохо спал ночью, борясь с прорезывающимся зубом. Я был так горд им, что он справился.

Время летело так быстро. Это было странно: когда я был рядом с Бони, время текло медленно, но стоило отвернуться, как оно проносилось с невероятной скоростью.

Я открыл календарь и обвел сегодняшнюю дату. До матча Ёльджина оставалось всего четыре дня. Он должен быть в лучшей форме.

Мне хотелось стать невидимкой и помочь ему на ринге, но знал, что даже трое таких, как я, будут бесполезны.

Поэтому я начал сходить с ума по магазинам. Скупал все, что хоть как-то было полезно для мышц и костей: кальций, витамин D, омега-3, коллаген…

— Первый раз чувствую себя сытым от витаминов, — Ёльджин похлопал себя по мускулистому животу и рассмеялся.

Он совсем не выглядел нервным, казалось, он наслаждался моим беспокойством.

— Мне точно сейчас не три годика? А может, Бони мой старший брат? — шутил он, словно маленький ребенок. А у меня сердце разрывалось от волнения. Что, если он получит травму? Что, если из-за интенсивных тренировок у него будут проблемы с мышцами? Я даже научился делать спортивный массаж.

Каждый день я массировал его каменное тело. Это было нелегко — его мышцы были такими твердыми, что после каждого сеанса я был весь в поту.

Кроме того…

Стоило мне коснуться его бедра, чтобы размять мышцы ног, как тут же следовала реакция совсем в другом месте. И я снова оказывался в постели, увлеченный его огромным возбуждением.

Так или иначе, после нескольких дней моих отчаянных попыток поддерживать его в форме, наступил день перед матчем.

***

— Вааа! — я впервые был на таком соревновании, и атмосфера здесь была накалена до предела. Тяжелое дыхание, блестящая от пота кожа, рев толпы…

Говорили, что в этом году собралось рекордное количество зрителей. Несмотря на работающие кондиционеры, было очень жарко. Но никто не покидал своих мест.

И это неудивительно, ведь на ринге был бывший профессиональный спортсмен, десятикратный чемпион. Его соперником был молодой новичок, который неожиданно для всех пробился в финал, нокаутировав всех своих противников.

У него были длинные руки, что давало ему преимущество в досягаемости, но главное — это была невероятная сила его ударов. Каждый удар сопровождался оглушительным звуком, который эхом разносился по всему залу.

Хотя соревнования назывались «Национальный полупрофессиональный турнир по кикбоксингу», по накалу страстей они не уступали профессиональным боям.

Динь! — раздался гонг, и оба бойца начали кружить по рингу, внимательно следя друг за другом. Они выбрасывали джебы, пытаясь найти брешь в защите противника.

— Давай! Давай! Давай! Бей! Бей! Удар ногой!

— Спокойно! Спокойно! Не напрягайся!

— Удар ногой! Удар ногой! Хорошо, еще удар!

Я сжимал руки, кусая губы. Все зрители жаждали крови, хотели увидеть жестокий бой, но каждый удар, направленный в Ёльджина, заставлял мое сердце сжиматься.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Мои колени дрожали, а пальцы нервно подергивались. Каждый раз, когда Ёльджин уклонялся от удара, моя голова дергалась в ту же сторону.

Пожалуйста, мне все равно на победу, будь хоть что угодно, только бы он не пострадал…

В этот момент раздался глухой звук удара, и я зажмурился.

Судя по звуку, удар был сильным. Толпа взревела: «Вааа!»

Я медленно открыл один глаз. Передо мной разворачивалась сцена на ринге. Кулак Ёльджина точно попал в живот противника. Я вскочил с места вместе с ликующей толпой, размахивая кулаками.

— Еще! Еще! — я не мог оторвать глаз от ринга, размахивая кулаками в воздухе, словно сам участвовал в бою.

Наконец, противник рухнул на ринг. Раздался глухой звук, и судья поднял руку Ёльджина. Толпа взорвалась аплодисментами. Зрители кричали, некоторые размахивали руками.

— Ёльджин… — я тихонько позвал его. Переполнявшие меня чувства вырвались наружу. Я знал, что он не услышит меня в этом шуме.

Но Ёльджин посмотрел прямо на меня. Среди тысяч зрителей его взгляд нашел именно меня.

— Ёльджин!

Он поднял толстую веревку, ограждающую ринг, наклонился и прыгнул ко мне. Я бросился к нему, расталкивая людей.

Я посмотрел на него снизу вверх, и мы обнялись. Я чувствовал его сильное тело, его дыхание, его запах.

Я понял, почему он так хотел вернуться на ринг. Мы были как подростки, охваченные чистым, пылким желанием. Чувства, которые я испытывал к нему раньше, нахлынули на меня с новой силой.

Мы долго стояли, обнявшись.

Это была долгожданная победа. Я все еще был в состоянии эйфории, когда мы ехали домой. Я сидел на пассажирском сиденье, сжимая кулаки, и смотрел на стадион, который постепенно уменьшался вдали.

Я без умолку рассказывал о своих переживаниях во время боя.

— У меня так сердце колотилось! Удары соперника были такие быстрые, что я их даже не видел. А ты уклонялся и контратаковал! — я все еще тяжело дышал, хотя обычно не был так возбудим.

Ёльджин улыбнулся мне, не отрывая руки от руля.

— Тебе так понравилось?

— Давай сегодня поужинаем где-нибудь! — предложил я, словно только что об этом подумал. На самом деле я забронировал столик несколько месяцев назад, выбрав из пятидесяти ресторанов. И теперь меня начала одолевать тревога: а вдруг ему не понравится?

— Мне нужно заехать в спортзал, кое-что забыл, — сказал Ёльджин, поворачивая руль. Я едва ли его слушал.

— А, хорошо, — рассеянно кивнул я, сглотнув.

Я незаметно сунул руку в карман и нащупал там что-то твердое.

Экстра 13

В моей руке лежала маленькая квадратная коробочка.

Обручальное кольцо.

Я хотел подарить его Ёльджину в ресторане, в романтической обстановке. Мое сердце бешено колотилось, ладони вспотели от волнения.

Машина остановилась у спортзала.

— Приехали, — Ёльджин вышел из машины и направился к заднему сиденью. Я хотел помочь ему вытащить детское кресло, но он сказал, что сначала хочет переодеться, и начал рыться в спортивной сумке.

— Дорогой, можешь зайти и включить свет? Я занесу Бони. Я поставил там лампы, но не уверен, что они работают, — сказал Ёльджин. Я без раздумий согласился и вошел в спортзал.

— Хорошо.

Я шел по длинному коридору. Старый, пыльный спортзал, который я помнил, исчез. Стены были свежевыкрашены — Ёльджину было все равно, как выглядит зал, но я хотел сделать для него все самое лучшее. Особенно теперь, когда на прошлой неделе я подписал контракт с издательством.

«5% от продаж я хотел бы пожертвовать в детский благотворительный центр. Автор.»

Возможно, издательство почувствовало мои колебания, потому что они предложили новые условия. Это стало решающим фактором, и я подписал контракт.

Я хотел потратить свой первый гонорар на что-то особенное. Сумма была не очень большая, но все же…

И я подумал о спортзале. Я мало что мог сделать для Ёльджина, но хотел позаботиться об этом месте, которое было для него началом и концом. Месте, которое хранило его боль.

Я хотел избавиться от старых обоев с плесенью, поставить новые окна, сделать новый душ. Я хотел помочь ему начать все заново, смыть всю прошлую боль.

«А еще нужно повесить фотографию с сегодняшней победы…» — с этими мыслями я вошел внутрь.

— Что…? — я замер на месте.

Зал, который должен был быть пустым, был заполнен картинами. Что это? Закатное солнце заливало зал золотым светом, и я не сразу понял, что на них изображено.

Я сделал несколько шагов.

— А… — до меня дошло.

Это были не просто картины. Не работы известных художников или фотографов.

Это был…

— Что все это значит? — я. Сотни моих фотографий, сделанных в разные моменты моей жизни, о которых я даже не помнил.

В залитом солнечным светом зале, проникающим через окно, я стоял, ошеломленный, среди золотых бликов.

Я в школьной форме, читающий книгу в библиотеке. Я, сидящий на траве в университетском кампусе и поедающий сэндвич. Я, идущий по цветущей улице. Я, проводящий время в стеклянной оранжерее, полной роз. Я, хмурящий брови с кистью в зубах в художественной студии…

Я смотрел на себя, как на незнакомца, словно видел впервые.

Медленно, шаг за шагом, я двигался по залу.

Я остановился перед фотографией, где я, еще школьник, с мороженым на щеке, слегка улыбался. Это было лет семь назад.

Я рассматривал фотографии одну за другой.

Были дни, когда я хотел умереть. Были дни, когда я задыхался от безысходности. Были дни, когда я не понимал, зачем живу.

Однажды я спросил Джуён: «Джуён, ты когда-нибудь задумывалась, зачем живешь?» Она ответила: «А зачем об этом думать? Просто живешь».

Меня поразил его ответ. Другие люди, обычные люди, не думают об этом? Им не интересно? Они никогда не задавались вопросом, почему они живут?

Это были мрачные дни. Мне казалось, что моя жизнь — это туман, сырость и вечная темнота.

Но оказывается, в моем прошлом тоже были светлые моменты.

— …

Я остановился перед рамой с большим зеркалом во весь рост, в котором отражался я, улыбающийся, стоящий у окна, залитого солнцем. Под зеркалом была надпись, словно название картины:

«Первая любовь».

Ёльджин, ты всегда смотрел на меня так… Я чувствовал твой взгляд, словно твои руки касались меня. И глядя в твои глаза, я начинал любить себя.

И завтра я буду любить себя еще больше. С каждым днем моя любовь к себе будет расти.

Я больше не думаю о том, зачем живу. Я думаю о том, что хочу подарить себе завтра.

Я никогда раньше не хотел рисовать себя.

Теперь я знаю, о чем хочу написать в своей детской книге. Историю о нас с тобой и Бони. Историю о том, как сильно я вас люблю, как вы мне дороги.

Я услышал приближающиеся шаги. В зеркале появился силуэт.

Там стоял высокий, крепкий мужчина. Мой любимый мужчина. Он держал за руку нашего маленького сына, который едва доставал ему до колена.

— Па…па! — малыш, еще неуверенно стоящий на ногах, пошатнулся. Ёльджин подхватил его и посадил на руку. Бони уткнулся щекой в его руку, словно это было самое безопасное место на свете, и засмеялся, глядя на меня. Ёльджин взял его за ручку и помахал мне.

— Ёльджин, — тихо позвал я его. Моя нижняя губа дрожала от переполнявших меня чувств. — Мне нужно… Мне нужно тебе кое-что сказать.

— М? — Ёльджин вопросительно поднял брови.

Облака медленно плыли по небу, заслоняя солнце, а затем снова открывая его. И весь этот свет, словно итог моей жизни, падал к ногам Ёльджина.

Солнечный свет говорил мне, что он моя судьба.

— Я давно хотел тебе кое-что сказать, — слова рвались наружу, но я старался говорить четко, чтобы не перескочить через что-то важное.

Я родился трусом, был мелочным и эгоистичным. Все, что я умел, — прятаться за твоей спиной. Мне нужно было много сил, чтобы набраться смелости.

Я хотел показать тебе это чувство, которое так долго хранил в себе, которое смаковал и перекатывал на языке сотни раз. Мое драгоценное чувство.

— Спасибо тебе, что не дал мне сломаться, не дал мне разбиться… что не дал мне умереть.

Взгляд Ёльджина стал серьезным. Я хотел бы утонуть в его бездонных глазах.

— Теперь я буду жить ради нас, — я обнял его. Букет цветов, который он держал, упал на пол, и алые лепестки рассыпались вокруг.

Слова «Я люблю тебя» проникли в меня вместе с ароматом цветов.

Конец дополнительных глав.

Страница книги Вкус отвращения в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

1 - 20

1 - 21

1 - 22

1 - 23

1 - 24

1 - 25

1 - 26

1 - 27

1 - 28

1 - 29

1 - 30

1 - 31

1 - 32

1 - 33

1 - 34

1 - 35

1 - 36

1 - 37

1 - 38

1 - 39

1 - 40

1 - 41

1 - 42

1 - 43

1 - 44

1 - 45

1 - 46

1 - 47

1 - 48

1 - 49

1 - 50

1 - 51

1 - 52

1 - 53

1 - 54

1 - 55

1 - 56

1 - 57

1 - 58

1 - 59

1 - 60

1 - 61

1 - 62

1 - 63

1 - 64

1 - 65

1 - 66

1 - 67

1 - 68

1 - 69

1 - 70

1 - 71

1 - 72

1 - 73

1 - 74

1 - 75

1 - 76

1 - 77

1 - 78

1 - 79

1 - 80

1 - 81

1 - 82

1 - 83

1 - 84

1 - 85

1 - 86

1 - 87

1 - 88

1 - 89

1 - 90

1 - 91

1 - 92

1 - 93

1 - 94

1 - 95

1 - 96

1 - 97

1 - 98

1 - 99

1 - 100

1 - 101

1 - 102

1 - 103

1 - 104

1 - 105

1 - 106

1 - 107

1 - 108

1 - 109

1 - 110

1 - 111

1 - 112

1 - 113

1 - 114

1 - 115

1 - 116

1 - 117

1 - 118

1 - 119

1 - 120

1 - 121

1 - 122

1 - 123

1 - 124

1 - 125

Экстра 1

Экстра 2

Экстра 3

Экстра 4

Экстра 5

Экстра 6

Экстра 7

Экстра 8

Экстра 9

Экстра 10

Экстра 11

Экстра 12

Экстра 13

О книге