Часть первая

Экипаж из Эллсворта в Бутчерс-Кроссинг был догерти, переоборудованным для перевозки пассажиров и мелких грузов. Четыре мула тащили повозку по хребтовой, неровной дороге, которая слегка спускалась с равнины в Бутчерс-Кроссинг; когда маленькие колеса догерти входили и выходили из колеи, проложенной более тяжелыми повозками, покрытый брезентом груз, привязанный в центре повозки, смещался, свернутые боковые занавески из брезента стучали по прутьям из орехового дерева, которые поддерживали решетку и брезентовую крышу, а единственный пассажир в задней части повозки уперся телом в узкий борт; одна рука была вытянута на жесткой кожаной скамье, а другая схватилась за один из гладких  деревянных шестов, вставленных в железные гнезда, прикрепленные к бортам. Возница, отделенный от своего пассажира грузом, который был навален почти до самой крыши, крикнул сквозь фырканье мулов и скрип повозки:

«Бутчерс - Кроссинг, прямо по курсу».

Пассажир кивнул и высунул голову и плечи за борт фургона. За потными крестцами и качающимися ушами мулов он мельком увидел несколько хижин и палатки, стоящие кучей перед высокими деревьями. Его впечатлило то, как разнообразно переливались цвета вокруг — светло-серый, переходящий в обычный серый, оттененный тяжелыми пятнами зеленого. Затем подпрыгивание фургона заставило его снова сесть прямо. Он смотрел на покачивающуюся кучу вещей перед собой, часто моргая. Это был парень лет двадцати с небольшим, хрупкого телосложения, со светлой кожей, которая начала краснеть после дневного пребывания на солнце. Он снял шляпу, чтобы вытереть пот со лба, и не надел ее снова; его светло-каштановые волосы цвета вирджинского табака были аккуратно подстрижены, но теперь они лежали влажными, неравномерно окрашенными локонами вокруг ушей и лба. На нем были желтовато-коричневые нанковые брюки, которые были почти новыми, складки едва заметны на тяжелой ткани. Ранее он снял свое коричневое, широкое пальто, жилет и галстук; но даже на ветру, создаваемом медленным продвижением вперед догерти, его белая льняная рубашка была заляпана потом и безвольно висела на нем. Светлый ворс двухдневной щетины блестел от влаги; время от времени он тер лицо грязным носовым платком, как будто щетина раздражала его кожу.

Когда они приблизились к городу, дорога выровнялась, и фургон поехал вперед быстрее, слегка покачиваясь из стороны в сторону, так что молодой человек смог ослабить хватку на шесте и легче наклониться вперед на жесткой скамейке. Топот копыт мулов стал ровным и приглушенным; облако пыли, похожее на желтый дым, поднялось вокруг фургона и заклубилось позади него. Сквозь грохот, тяжелое дыхание мулов, стук их копыт и неровный скрип фургона время от времени слышался далекий крик человеческого голоса и ржание лошади. Вдоль обочины дороги на длинном уровне прерийной травы появились проплешины; тут и там были видны обугленные, перекрещенные поленья заброшенного костра; несколько стреноженных лошадей паслись на короткой желтой траве и резко поднимали головы, направив уши вперед, на звук проезжающего фургона. Голос повысился в гневе; кто-то рассмеялся; лошадь фыркнула и заржала, а уздечка звякнула от внезапного движения; слабый запах навоза витал в горячем воздухе.

Бутчерс-Кроссинг можно было охватить почти одним взглядом. Группа из шести грубых каркасных зданий была разделена пополам узкой грунтовой улицей; за зданиями по обе стороны виднелись разбросанные палатки. Сначала фургон проехал слева от свободно поставленной палатки из армейской однотонной ткани с закатанными боковинами, которая держала на крыше плоскую доску с грубой красной надписью: ДЖО ЛОНГ, БАРБАР. На противоположной стороне дороги стояло низкое здание, почти квадратное, без окон, с полотнищем брезента вместо двери; поперек голых передних досок этого здания были более тщательно написанные черным буквы, БРЭДЛИ ДРАЙ ГУДС. Перед следующим зданием, длинным прямоугольным строением в два этажа, остановился догерти. Изнутри этого здания доносился тихий, непрерывный гул голосов, и можно было услышать ровный звон стекла о стекло. Фасад был затенен длинным навесом крыши, но в тени над входом была различима замысловатую вывеску, красная с черной окантовкой, которая гласила: САЛУН ДЖЕКСОНА. На длинной скамье перед этим местом сидело несколько мужчин, вяло уставившихся на останавливающийся фургон. Молодой пассажир начал собирать с сиденья рядом с собой одежду, которую он снял ранее в жаркий день. Он надел шляпу и пальто и засунул жилет и галстук в ковровую сумку, на которой лежали его ноги. Он поднял саквояж на улицу и тем же движением поднял ногу над досками и ступил на подвесную железную пластину, которая позволила ему спуститься на землю. Когда его ботинок коснулся земли, взметнулось круглое облако пыли, окружившее его ступню; оно опустилось на новую черную кожу и на низ его штанины, сделав их цвета почти одинаковыми. Он поднял саквояж и пошел под выступающую крышу в тень; позади него ругательства возницы смешивались с лязгом железа и звоном цепи упряжи, когда он отстегивал заднюю двойную жердь от фургона. Возница жалобно крикнул:

«Кто-нибудь из вас, парни, помогите мне с этим грузом».

Молодой человек, который сошел с фургона, стоял на грубом дощатом тротуаре, наблюдая, как возница борется с вожжами, которые запутались в постромке. Двое мужчин, сидевших на скамейке, встали, прошли мимо него и медленно вышли на улицу; они оглядели веревку, которая крепила груз, и начали неторопливо дергать узлы. Последним рывком вознице удалось распутать вожжи; он повел мулов по длинной диагонали через улицу к конюшне, низкому открытому зданию с крышей из расщепленных брёвен.

После того, как возница привел свою команду в конюшню, на улице снова воцарилась тишина. Двое мужчин методично ослабляли веревки, удерживавшие крытый груз; звуки из салона были приглушены, словно слоями пыли и жары. Молодой человек осторожно шагнул вперед по разным отрезкам досок, установленных прямо на земле. Перед ним была полуземлянка с резко наклонной крышей, на ближнем краю которой было навесное покрытие, удерживаемое вертикально двумя диагональными шестами, которые опускались, чтобы закрыть широкий передний проем; внутри землянки, на скамьях и полках, были разбросаны седла и полдюжины или больше пар сапог; длинные полосы сырой кожи висели на колышке, который торчал из стены из дерна около проема. Слева от этой маленькой землянки находилось двухэтажное строение, недавно выкрашенное в белый цвет с красной отделкой, почти такое же длинное, как салун Джексона, и немного выше. В самом центре этого здания находилась широкая дверь, над которой висела аккуратно оформленная вывеска с надписью «БУТЧЕРС ХОТЕЛ». Именно туда медленно шел молодой человек, наблюдая, как уличная пыль быстрыми, рассеивающимися струями выталкивается вперед его движущимися ногами. Он вошел в отель и остановился сразу за открытой дверью, чтобы дать глазам привыкнуть к полумраку. Перед ним справа возвышался неясный силуэт стойки; за ней, неподвижно, стоял человек в белой рубашке. Полдюжины прямых кожаных стульев были разбросаны по комнате. Свет исходил из квадратных окон, расположенных размеренно в трех стенах, которые он мог видеть; квадраты эти были покрыты полупрозрачной тканью, которая слегка вздымалась внутрь, как будто полумрак и относительная прохлада были вакуумом. Он прошел по голому деревянному полу к ожидающему клерку.

«Я хотел бы комнату». Его голос глухо отдался в тишине.

Клерк подвинул раскрытую книгу и протянул ему перо со стальным наконечником. Он подписал медленно, Уильям Эндрюс; чернила были тонкими, бледно-голубыми на фоне серой страницы.

«Два доллара», — сказал клерк, придвигая к себе гроссбух(главная бухгалтерская книжка) и вглядываясь в имя. «Два бита больше, если вы хотите, чтобы принесли горячую воду». Он внезапно поднял взгляд на Эндрюса. «Надолго?»

«Я не уверен», — сказал Эндрюс. «Вы знаете Дж. Д. Макдональда?»

«Макдональда?» Клерк медленно кивнул. «Этого затворника? Конечно. Все знают Макдональда. Ваш друг?»

«Не совсем так», — сказал Эндрюс. «Вы знаете, где я могу его найти?»

Клерк кивнул. «У него офис рядом с рассольными ямами. Примерно в десяти минутах ходьбы отсюда».

«Я увижу его завтра», — сказал Эндрюс. «Я только что вернулся из Эллсворта несколько минут назад и устал».

Клерк закрыл книгу, выбрал ключ из большого кольца, прикрепленного к его поясу, и отдал его Эндрюсу. «Вам придется нести свою сумку наверх», — сказал он. «Я принесу воду, когда захотите.»

«Примерно через час», — сказал Эндрюс.

«Комната пятнадцать», — сказал клерк. «Это прямо у лестницы».

Эндрюс кивнул. Лестница представляла собой необработанные ступени без перемычек, которые резко поднимались вверх от дальней стены и врезались в небольшое прямоугольное отверстие в центральном этаже здания. Эндрюс стоял во главе узкого зала, который делил пополам длинный ряд комнат. Он нашел свою комнату и вошел через незапертую дверь. В комнате было место только для узкой веревочной кровати(тип кровати, который широко использовался в домашних хозяйствах до изобретения современных пружинных матрасов. Каркас кровати изготовлен из дерева, и поперек него крест-накрест вплетены веревки) с тонким матрасом, грубо обтесанного стола с лампой и жестяной раковиной, зеркала и прямого стула, похожего на те, что он видел внизу в вестибюле. В комнате было одно окно, выходящее на улицу; в нем была вмонтирована легкая съемная деревянная рама, покрытая похожей на марлю тканью. Он понял, что не видел стеклянных окон с тех пор, как приехал в город. Он положил свой саквояж на голый матрас.

После того, как он распаковал свои вещи, он засунул сумку под низкую кровать и вытянулся на неровном матрасе; тот зашуршал и прогнулся под его весом; он мог чувствовать туго натянутые веревки, которые поддерживали матрас против его тела. Его поясница, ягодицы и верхние части ног тупо пульсировали; он раньше не осознавал, насколько утомительным было путешествие.

Но теперь оно было окончено; и когда его мышцы расслабились, его разум вернулся к тому пути, которым он пришел. Почти две недели, в повозке и по железной дороге, он позволял везти себя через всю страну. Из Бостона в Олбани, из Олбани в Нью-Йорк, из Нью-Йорка — названия городов перемешались в его памяти, не связанные с маршрутом, по которому он ехал. Балтимор, Филадельфия, Цинциннати, Сент-Луис. Он вспомнил скрежещущий дискомфорт жестких кресел в повозке и долгое ожидание в грязных депо на деревянных скамьях с планками. Все неудобства его путешествия теперь просочились наружу из его костей, вызванные осознанием конца путешествия.

Он знал, что завтра ему будет плохо. Он улыбнулся и закрыл глаза от яркого света занавешенного окна, на которое он смотрел. Он задремал.

Некоторое время спустя клерк принес деревянную ванну и ведро с дымящейся водой. Эндрюс встрепенулся и зачерпнул немного горячей воды в жестяной таз. Он намылил лицо и побрился; клерк вернулся с еще двумя ведрами холодной воды и вылил их в ванну. Когда он вышел из комнаты, Эндрюс медленно разделся, стряхивая пыль с одежды, пока снимал ее; он осторожно положил ее на прямой стул. Он вошел в ванну и сел, подтянув колени к подбородку. Он медленно намылился, сонно уставившись на теплую воду и тишину позднего вечера. Он сидел в ванне, пока не начал клевать носом; когда она, наконец, коснулась его колен, он выпрямился и вылез из ванны. Он стоял на голом полу, с которого капала вода, и осматривал комнату. Не найдя полотенца, он снял рубашку со стула и вытерся.

В комнату проник полумрак; окно бледно светилось в сгущающейся тьме, а прохладный ветерок заставлял ткань колыхаться и развеваться; она, казалось, пульсировала, как что-то живое, становясь то больше, то меньше. С улицы доносились медленно нарастающий гул голосов и звуки шагов ботинок по дощатым дорожкам. Женский голос засмеялся, а затем резко оборвался.

Ванна расслабила его и облегчила усиливающуюся пульсацию напряженных мышц спины. Все еще голый, он свернул сложенное одеяло из льна и шерсти в форму подушки и лег на сырой матрас. Оно было грубым для его кожи. Но он заснул еще до того, как в его комнате совсем стемнело.

Ночью его несколько раз будили звуки, не совсем понятные на краю его спящего сознания. В эти периоды бодрствования он оглядывался вокруг себя и в полной темноте не мог различить стены, пределы своей комнаты; и у него было ощущение, что он слеп, подвешен в никуда, неподвижен. Он чувствовал, что звуки смеха, голоса, приглушенные удары и скрежет, звон колокольчиков и цепей сбруи, все исходило из его собственной головы и кружилось вокруг там, как ветер в полой сфере. Однажды ему показалось, что он услышал голос, затем смех женщины совсем рядом, в конце коридора, в одной из комнат. Он лежал без сна несколько мгновений, напряженно прислушиваясь; но больше он ее не услышал.

Эндрюс завтракал в отеле. В узкой комнате в задней части первого этажа стоял один длинный стол, вокруг которого было расставлено несколько прямых стульев, которые, по-видимому, были основной мебелью отеля. Трое мужчин сидели на одном конце стола, сгорбившись в разговоре; Эндрюс сидел один на другом конце. Клерк, который принес ему воду накануне, вошел в столовую и спросил Эндрюса, хочет ли он позавтракать; когда Эндрюс кивнул, он повернулся и пошел в маленькую кухню за тремя мужчинами в дальнем конце стола. Он шел, слегка прихрамывая, что было видно только сзади. Он вернулся с подносом, на котором стояла большая тарелка бобов и кукурузной крупы, и кружка дымящегося кофе. Он поставил еду перед Эндрюсом и потянулся к центру стола за открытой тарелкой соли.

«Где я могу найти Макдональда в это время утра?» — спросил его Эндрюс.

«В его офисе», — сказал клерк. «Он там большую часть времени, днем и ночью. Идите прямо по дороге, к ручью, и поверните налево, не доезжая до участка тополей. Это маленькая хижина как раз по эту сторону от соляных ям».

«Соляных ям?»

«За шкурами», — сказал клерк. «Вы не ошибётесь». Эндрюс кивнул. Клерк снова повернулся и вышел из комнаты. Эндрюс ел медленно; бобы были теплыми и безвкусными даже с солью, а кукурузная крупа была кашеобразной и едва прогретой. Но кофе был горячим и горьким; язык онемел, заставив его плотно сжать губы вокруг ровных белых зубов. Он выпил все так быстро, как позволяла жара. К тому времени, как он закончил завтрак и вышел на улицу, солнце поднялось высоко над немногочисленными зданиями города и надвигалось на улицу с интенсивностью, которая казалась почти материальной. Вокруг было больше людей, чем днем ранее, когда он впервые приехал в город; несколько мужчин в темных костюмах с котелками смешались с большим количеством более небрежно одетых в выцветшие синие левайсы, грязный холст или тонкое сукно. Они шли с какой-то целью, но без особой спешки, по тротуару и по улице; Среди тусклых оттенков мужской одежды иногда можно было разглядеть красочный проблеск — красный, лавандовый, чисто белый — женской юбки или блузки. Эндрюс натянул поля своей широкополой шляпы, чтобы прикрыть глаза, и пошел по улице к роще деревьев за городом.

Он прошел мимо магазина кожаных изделий, конюшни и небольшой открытой кузницы. В этом месте город заканчивался, и он сошел с тротуара на дорогу. Примерно в двухстах ярдах от города был поворот, который описал клерк; это были всего лишь две полоски земли, вытоптанной проезжающими колесами. В конце этой тропы, примерно в ста ярдах от дороги, стояла небольшая хижина с плоской крышей, а за ней — ряд столбовых ограждений, расположенных в узоре, который он не мог разглядеть на таком расстоянии. Возле ограждений под странными углами стояло несколько пустых фургонов, они лежали на земле в направлениях от ограждений. Смутное зловоние, которое Эндрюс не мог определить, усиливалось по мере того, как он приближался к офису и ограждениям. Дверь хижины была открыта. Эндрюс остановился, подняв сжатую руку, чтобы постучать; Внутри единственной комнаты был большой беспорядок из бумаг и бухгалтерских книг, разбросанных по голому деревянному полу и сваленных неровно по углам и вываливающихся из ящиков, установленных у стен. В центре этого сидел мужчина в рубашке с короткими рукавами, сгорбившись над грубым столом, с интенсивной поспешностью перебирая тяжелые страницы бухгалтерской книги; он тихо, монотонно ругался.

«Мистер Макдональд?» — сказал Эндрюс.

Мужчина поднял глаза, его маленький рот открылся, а брови поднялись над выпуклыми голубыми глазами, белки которых были того же оттенка белизны, что и его рубашка. «Войдите, войдите», — сказал он, резко запустив руку вверх по тонким волосам, которые свисали на его лоб. Он отодвинул стул от стола, начал вставать, а затем устало сел, его плечи поникли.

«Войдите, не стойте там просто так».

Эндрюс вошел и остановился прямо в дверном проеме. Макдональд махнул рукой в сторону угла позади Эндрюса и сказал:

«Возьми стул, парень, садись».

Эндрюс вытащил стул из-за стопки бумаг и поставил его перед столом Макдональда.

«Что ты хочешь — что я могу для тебя сделать?» — спросил Макдональд.«Я Уилл Эндрюс. Я думаю, вы меня не помните».

«Эндрюс?» Макдональд нахмурился, глядя на молодого человека с некоторой враждебностью. «Эндрюс...» Его губы сжались; уголки его рта опустились в морщины, которые поднимались от подбородка. «Не трать мое время, черт возьми; если бы я тебя помнил, я бы что-нибудь сказал, когда ты только вошел. Теперь...»

«У меня есть письмо», сказал Эндрюс, залезая в нагрудный карман, «от моего отца. Бенджамин Эндрюс. Вы знали его в Бостоне». Макдональд взял письмо, которое Эндрюс держал перед собой. «Эндрюс? Бостон?» Его голос был сварливым, рассеянным. Он смотрел на Эндрюса, когда тот открывал письмо. «Ну конечно. Почему ты не сказал, что ты… Конечно, тот самый проповедник». Он внимательно читал письмо, водя им перед глазами, как будто это могло ускорить его прочтение. Закончив, он снова сложил письмо и бросил его на стопку бумаг на столе. Он барабанил пальцами по столу. «Боже мой! Бостон. Это было, должно быть, двенадцать, четырнадцать лет назад. До войны. Я пил чай в вашей гостиной». Он удивленно покачал головой. «Я, должно быть, видел тебя когда-то. Я даже не помню».

«Мой отец часто говорил о вас», — сказал Эндрюс.

«Я?» Рот Макдональда снова отвис; он медленно покачал головой; его круглые глаза, казалось, вращались в глазницах. «Почему? Я видел его всего полдюжины раз». Его взгляд прошел мимо Эндрюса, и он сказал без выражения: «Я был для него никем, о ком он мог бы говорить. Я был клерком в какой-то компании по производству галантерейных товаров. Я даже не могу вспомнить ее название».

«Я думаю, мой отец восхищался вами, мистер Макдональд», — сказал Эндрюс.

«Я?» Он коротко рассмеялся, затем подозрительно посмотрел на Эндрюса. «Слушай, мальчик. Я пошел в церковь твоего отца, потому что я думал, что могу встретить кого-то, кто даст мне лучшую работу, и я начал ходить на те маленькие собрания, которые проводил твой отец по той же причине. Я даже не понимал, о чем они говорили, половину времени». Он горько сказал: «Я просто кивал на все, что кто-либо говорил. Не то чтобы это было чертовски хорошо».

«Я думаю, он восхищался вами, потому что вы были единственным человеком, которого он когда-либо знал, кто приехал сюда — кто приехал на запад и заработал себе жизнь».

Макдональд покачал головой. «Бостон», — полушепнул он. «Боже мой!»

Еще мгновение он смотрел мимо Эндрюса. Затем он пожал плечами и перевел дух. «Как старый мистер Эндрюс узнал, где я?»

«Человек из Бейтса и Дарфи был проездом в Бостоне. Он упомянул, что вы работаете в компании в Канзас-Сити. В Канзас-Сити мне сказали, что вы ушли от них и приехали сюда».

Макдональд натянуто ухмыльнулся. «Теперь у меня своя собственная компания. Я ушел от Бейтса и Дарфи четыре, пять лет назад». Он нахмурился, и одна рука потянулась к бухгалтерской книге, которую он закрыл, когда Эндрюс вошел в хижину. «Сделай все сам, теперь... Ну». Он снова выпрямился. «В письме говорится, что я должен помочь тебе всем, чем смогу. Что заставило тебя прийти сюда, вообще?» Эндрюс встал со стула и бесцельно бродил по комнате, разглядывая стопки бумаг. Макдональд ухмыльнулся; его голос понизился. «Проблемы? У тебя дома были какие-то неприятности?»

«Нет», — быстро ответил Эндрюс. «Ничего подобного».

«Многие мальчишки так делают», — сказал Макдональд. «Вот почему они приходят сюда. Даже сын проповедника».

«Мой отец — министр в унитарианской церкви», — сказал Эндрюс.

«Это то же самое». Макдональд нетерпеливо махнул рукой. «Ну, ты хочешь работу? Черт, ты можешь работать со мной. Бог знает, я не могу угнаться. Посмотри на все это». Он указал на стопку бумаг; его палец дрожал. «Я уже два месяца все больше и больше отстаю. Не могу найти здесь никого, кто бы посидел достаточно долго, чтобы…»

«Мистер Макдональд», — сказал Эндрюс. «Я ничего не знаю о вашем бизнесе».

«Что? Ты чего не знаешь? Да ведь это шкуры, парень. Шкуры буйволов. Я покупаю и продаю. Я отправляю партии, они привозят шкуры. Я продаю их в Сент-Луисе. Я сам занимаюсь выдержкой и дублением прямо здесь. В прошлом году обработал почти сто тысяч шкур. В этом году — в два, три раза больше. Отличная возможность, парень. Думаешь, ты сможешь справиться с этой бумажной работой?

«Мистер Макдональд...»

«Эта бумажная работа — вот что меня реально угнетает». Он провел пальцами по тонким черным прядям волос, которые падали ему на уши.

«Я благодарен, сэр», — сказал Эндрюс. «Но я не уверен...»

«Черт, это только начало. Смотри». Тонкой рукой, похожей на коготь, он схватил Эндрюса за руку выше локтя и подтолкнул его к двери. «Посмотри туда». Они вышли на палящий солнечный свет; Эндрюс сощурился и поморщился от яркости. Макдональд, все еще сжимая его руку, указал на город. «Год назад, когда я приехал сюда, там было три палатки и землянка — салун, публичный дом, магазин галантерейных товаров и кузница. Посмотри на это сейчас». Он приблизил лицо к Эндрюсу и сказал хриплым шепотом, его дыхание было сладковато-кислым от табака: «Держи это при себе — но этот город станет чем-то через два, три года. У меня уже есть полдюжины застолбленных участков, и в следующий раз, когда я приеду в Канзас-Сити, я собираюсь застолбить еще столько же. О да!» Он потряс руку Эндрюса, как будто это была палка; он понизил голос, который стал резким. «Послушай, парень. Это железная дорога. Не болтай об этом вокруг; но когда железная дорога пройдет здесь, это будет город. Ты пойдешь со мной; я направлю тебя правильно. Любой может застолбить землю здесь; все, что тебе нужно сделать, это подписать свое имя на части бумаги в Государственном земельном управлении. Потом ты сядешь и будешь

ждать. Вот и все».

«Спасибо, сэр», — сказал Эндрюс. «Я подумаю».

«Подумаю!» Макдональд отпустил его руку и отступил от него в изумлении. Он вскинул руки, и они затрепетали, когда он прошелся по тесному, сердитому маленькому кругу. «Подумаю? Да, мальчик, это возможность. Слушай. Что ты делал в Бостоне, прежде чем приехал сюда?»

«Я был на третьем курсе Гарвардского колледжа».

«Видишь?» — торжествующе сказал Макдональд. «А что бы ты делал после четвертого курса? Ты бы пошел работать на кого-нибудь или стал бы школьным учителем, как старый мистер Эндрюс, или... Послушай. Здесь не так много таких, как мы. Людей с видением. Людей, которые могут  думать о завтрашнем дне». Он указал трясущейся рукой в сторону города. «Ты видел этих людей? Ты говорил с кем-нибудь из них?

«Нет, сэр», — сказал Эндрюс. «Я только вчера днем приехал из Эллсворта».

«Охотники», — сказал Макдональд. Его сухие тонкие губы расслабились и открылись, как будто он попробовал что-то гнилое. «Все охотники и крепкие орешки. Вот какой была бы эта страна, если бы не такие люди, как мы. Люди просто живут за счет земли, не зная, что с ней делать».

«В городе в основном охотники?»

«Охотники, несколько восточных бездельников. Это городок для укрытий, парень. Все изменится. Подожди, пока не пройдет железная дорога».

«Я думаю, я хотел бы поговорить с некоторыми из них», — сказал Эндрюс.

«С кем?» — закричал Макдональд.

«С охотниками? О, Боже! Не говори мне, что ты такой же, как другие молодые люди, которые сюда приезжают. Три года в Гарвардском колледже, и ты хочешь использовать это таким образом. Я должен был это знать. Я должен был это знать, когда ты только пришел».

«Я просто хочу поговорить с некоторыми из них», — сказал Эндрюс.

«Конечно», — горько сказал Макдональд. «И первое, что ты узнаешь, — ты захочешь выйти». Его голос стал серьезным. «Послушай, парень. Послушай меня. Если начнешь возиться с этими мужиками, это тебя погубит. О, я видел как это происходит. Они проникают в тебя, как вши в буйвола. Тебя это больше не будет волновать. Но эти люди... Эндрюс царапал воздух, словно ища слова.

"Мистер Макдональд," тихо сказал Эндрюс, "я ценю то, что вы пытаетесь сделать для меня. Но я хочу попытаться объяснить вам кое-что. Я приехал сюда..." Он замолчал и позволил своему взгляду пройти мимо Макдональда, прочь от города, за гребень земли, который он представлял себе берегом реки, к плоской желтовато-зеленой земле, которая исчезала на горизонте на западе. Он пытался сформировать в своем уме то, что он должен был сказать Макдональду. Это было чувство; это было желание, которое он должен был проговорить. Но он знал, что все, что бы он не сказал, будет лишь другим синонимом слова дикости, которую он искал. Это была свобода и доброта, надежда и сила, которые, как он чувствовал, лежали в основе всех знакомых вещей его жизни, которые не были свободными, хорошими, обнадеживающими или сильными. То, что он искал, было хранителем его мира, мира, который, казалось, всегда в страхе отворачивался от своего источника, а не искал его, когда прерийная трава вокруг него пускала свои волокнистые корни в богатую темную сырость, Дикость, и тем самым обновлялась год за годом. Внезапно, посреди огромной плоской прерии, безлюдной и таинственной, в его сознании возник образ бостонской улицы, заполненной экипажами и идущими людьми, которые лениво трудились под арками равномерно расположенных вязов, которые, казалось, были созданы, чтобы расти из плоского камня тротуара и мостовой; ему на ум пришла картина высоких зданий, стоящих бок о бок, витиеватый камень которых был закопчен дымом и городской грязью; ему на ум пришла картина реки Чарльз, извивающейся среди обработанных полей, деревень и городов, уносящей отходы людей и городов в большой залив. Он осознал, что его руки крепко сжаты; кончики пальцев скользят во влаге его ладоней. Он разжал кулаки и вытер ладони о брюки.

«Я приехал сюда, чтобы увидеть мир, исследовать этот город», — тихо сказал он. «Я хочу узнать ее. Это то, что я должен сделать».

«Молодежь...», — сказал Макдональд. Он говорил тихо. Прямые линии пота бежали по блестящим каплям влаги, которые выступили на его лбу, и стекали по его спутанным бровям, которые были опущены над глазами, которые пристально смотрели на Эндрюса. «...они не знают, что делать с собой. Боже мой, если бы вы начали сейчас — если бы у вас хватило здравого смысла начать сейчас, к тому времени, как вам исполнится сорок, вы могли бы быть...» Он пожал плечами. «Ааа. Давайте вернемся с солнца».

Они вернулись в темную маленькую хижину. Эндрюс обнаружил, что тяжело дышит; его рубашка была мокрой от пота, и она прилипла к его коже и неприятно скользила по ней, когда он двигался. Он снял пальто и опустился в кресло перед столом Макдональдса; он почувствовал, как странная слабость и усталость спускаются от груди и плеч к кончикам пальцев. В комнате повисла долгая тишина. Рука Макдональда покоилась на гроссбухе; один палец бесцельно двигался над страницей, но не касался ее. Наконец он глубоко вздохнул и сказал:

«Хорошо. Иди и поговори с ними. Но я тебя предупрежу: большинство мужчин здесь работают на меня; тебе будет нелегко попасть в их компанию без моей помощи. Не пытайся завязать отношения ни с одним из мужиков, которых я посылаю. Держись от них подальше. Я не буду нести ответственность. Я не хочу, чтобы ты был на моей совести».

«Я даже не уверен, что хочу идти на охоту», — сонно сказал Эндрюс. «Я просто хочу поговорить с мужчинами, которые хотят».

«Мусор», — пробормотал Макдональд. «Вы приехали сюда из Бостона, штат Массачусетс, только чтобы связаться с мусором».

«С кем мне поговорить, мистер Макдональд?» — спросил Эндрюс.

«Что?»

«С кем мне поговорить?» — повторил Эндрюс. «Я должен поговорить с кем-то, кто знает свое дело, а вы сказали мне держаться подальше от ваших мужчин».

Макдональд покачал головой. «Вы не слушаете ни слова из того, что я говорил, не так ли? Вы все выяснили».

«Нет, сэр», — сказал Эндрюс. «Я ничего не выяснил. Я просто хочу узнать больше об этом городке».

«Хорошо», — устало сказал Макдональд. Он закрыл гроссбух, который вертел пальцами, и бросил его на стопку бумаг. «Поговори с Миллером. Он охотник, но он не такой плохой, как все остальные. Он провел здесь большую часть своей жизни; по крайней мере, он не такой плохой, как мятежники и крутые янки. Может быть, он поговорит с тобой, может быть, нет. Тебе придется выяснить это самому».

«Миллер?» — спросил Эндрюс.

«Миллер», — сказал Макдональд. «Он живет в землянке у реки, но ты, скорее всего, найдешь его у Джексона. Там они все тусуются днем и ночью. Спроси любого; все знают Миллера».

«Спасибо, мистер Макдональд», — сказал Эндрюс. «Я ценю вашу помощь».

«Не благодари меня», — сказал Макдональд. «Я ничего для тебя не делаю. Я даю тебе имя человека».

Эндрюс встал. Слабость ушла в его ноги. Это жара, подумал он, и странность. Он постоял немного, собираясь с силами.

«Одна вещь», — сказал Макдональд. «Я прошу тебя только об одной вещи». Эндрюсу показалось, что он отступает в полумрак.

«Конечно, мистер Макдональд. Что это?»

«Дай мне знать, прежде чем ты выйдешь, если решишься уехать. Просто возвращайся сюда и дай мне знать».

«Конечно», — сказал Эндрюс. «Я надеюсь, что буду видеть вас часто. Просто мне нужно немного больше времени, прежде чем я что-то решу».

«Конечно», — с горечью сказал Макдональд. «Используй столько времени, сколько сможешь. У тебя его предостаточно».

«До свидания, мистер Макдональд».

Макдональд сердито махнул рукой и Эндрюс резко переключил внимание на бумаги на своем столе. Эндрюс медленно вышел из хижины во двор и повернул на след от фургона, который вел к главной дороге. На главной дороге он остановился. Напротив него и в нескольких ярдах слева от него была группа тополей; за ними, пересекая дорогу, должна была быть река; он не мог видеть воду, но он мог видеть горбатые берега, заросшие низкорослым кустарником и сорняками, извивающимися вдаль. Он повернулся и пошел обратно в город.

Было около полудня, когда он прибыл в отель; усталость, которая настигла его в хижине Макдональда, осталась. В столовой отеля он слегка съел жесткое жареное мясо и вареные бобы и потягивал горький горячий кофе. Клерк отеля, который хромал в столовую и выходил из нее, спросил его, нашел ли он Макдональда; он ответил, что нашел; клерк кивнул и больше ничего не сказал. Вскоре Эндрюс вышел из столовой, поднялся в свою комнату и лег на кровать. Он наблюдал, как тканевая сетка на его окне мягко вздымалась внутрь, пока он не уснул.

Когда он проснулся, в комнате было темно; тканевая сетка на окне пропускала мерцающий свет с улицы внизу. Он услышал далекие крики под ворчливым гулом множества голосов, фырканье лошади и стук копыт. На мгновение он не мог вспомнить, где находится.

Он резко встал и сел на край кровати. Матрас зашуршал под ним; он расслабился и провел пальцами по волосам, вниз по затылку и шее, и вытянул голову назад, приветствуя болезненность, которая приятно согревала его между лопатками. В темноте он прошел через свою комнату к маленькому столику, который смутно очерчивался у окна. Он нашел спичку на столе и зажег лампу у умывальника. В зеркале его лицо представляло собой резкий контраст желтой яркости и темной тени. Он опустил руки в теплую воду умывальника и ополоснул лицо. Он вытер руки и лицо той же рубашкой, которую носил накануне. При мерцающем свете лампы он надел черный галстук-шнурок и коричневое пальто, которое начинало пахнуть его потом, и уставился на себя в зеркало, как будто он был незнакомец. Затем он задул лампу и вышел из комнаты.

Улица лежала в длинных тенях, отбрасываемых желтыми огнями, которые исходили из открытых дверей и окон немногих зданий Бутчерс-Кроссинг. Одинокий свет исходил из магазина галантерейных товаров напротив отеля; по нему двигались громоздкие фигуры, чьи размеры преувеличивались тенями. Еще больше света, а также звуки смеха и тяжелого топота ног доносились из соседнего салуна. Несколько лошадей были привязаны к грубо вытесанным коновязям, установленным в восьми или десяти футах от тротуара перед Джексоном; они были неподвижны, но движущиеся огни отражались в их глазах и на гладких волосах на боках. Дальше по улице, за землянкой, два фонаря висели на бревнах перед конюшней; сразу за конюшней тускло-красный свет исходил из кузницы, и можно было услышать тяжелый лязг молота по железу и сердитое шипение, когда горячий металл бросали в воду. Эндрюс медленно пошел по диагонали через улицу к Джексону.

Комната, в которую он вошел, была длинной и узкой; ее длина простиралась под прямым углом от улицы, а ее ширина была такова, что четыре человека не могли бы с комфортом стоять плечом к плечу поперек нее. Полдюжины фонарей висели на неокрашенных, закопченных стропилах; свет, который они давали его глаза широко распахнулись в полумраке.

За одним из столов сидели пятеро мужчин, играя в карты; они не смотрели на Эндрюса и не разговаривали между собой. Шлепок карт и тихий щелчок покерных фишек нарушали тишину. За другим столом сидели две девушки, их головы были близко друг к другу, они что-то бормотали; мужчина и женщина сидели рядом; несколько других групп собрались за затененными столами в другом месте большой комнаты. В этом месте была тихая, медленная текучесть, которая была странной для Эндрюса, и она поглотила его так, что на мгновение он не помнил, зачем он пришел сюда. В дальнем конце комнаты, сквозь полумрак и дым, он увидел сидящих за столом двух мужчин и женщину. Они стояли несколько в стороне от остальных, и более крупный из мужчин смотрел прямо на него. Эндрюс двинулся через открытое пространство к ним.

Когда он встал перед их столом, все трое смотрели на него. Несколько мгновений все четверо оставались неподвижными и молчаливыми; Внимание Эндрюса было приковано к крупному мужчине прямо перед ним, но он заметил довольно бледное пухлое лицо девушки и желтые волосы, которые, струились по голым плечам, а также длинный нос и седое щетинистое лицо мужчины поменьше. «Мистер Миллер?» — спросил Эндрюс. Крупный мужчина кивнул. «Я Миллер», — сказал он. Его зрачки были черными и резко отличались от белков, а брови были близко посажены над ними в хмуром изгибе, который сморщил широкую переносицу. Его кожа была слегка желтоватой и гладкой, а в уголках его широкого рта глубокие складки изгибались к толстому основанию носа. Его волосы были густыми и черными; они были разделены на пробор сбоку и лежали толстыми прядями на половине его ушей. Он снова сказал: «Я Миллер».

«Меня зовут Уилл Эндрюс. Я... моя семья — старые друзья Дж. Д. Макдональда. Мистер Макдональд сказал, что вы, возможно, захотите поговорить со мной».

«Макдональд?» Тяжелые, почти безволосые веки Миллера медленно опустились на его глаза. «Сядь, сынок».

Эндрюс сел на пустой стул между девушкой и Миллером. «Надеюсь, я ничему не помешал».

«Чего хочет Макдональд?» Миллер спросил.

«Прошу прощения?»

«Макдональд послал тебя сюда, не так ли? Что он хочет?»

«Нет, сэр», — сказал Эндрюс. «Вы не так поняли. Я просто хотел поговорить с кем-то, кто знает местность. Мистер Макдональд был настолько любезен, что назвал мне ваше имя».

Миллер пристально посмотрел на него на мгновение, а затем кивнул. «Макдоналд пытался заставить меня возглавить отряд для него в течение двух лет. Я думал, он пытается снова».

«Нет, сэр», — сказал Эндрюс.

«Ты работаешь на Макдональда?»

«Нет, сэр», — сказал Эндрюс. «Он предлагал мне работу, но я отказался».

«Почему?» — спросил Миллер.

Эндрюс колебался. «Я не хотел быть связанным по рукам и ногам. Я не для этого сюда приехал».

Миллер кивнул и переместил свою массу; Эндрюс понял, что мужчина рядом с ним был неподвижен до этого момента. «Это Чарли Хог», — сказал Миллер, слегка повернув голову в сторону седого человека, сидевшего напротив Эндрюса.

«Рад познакомиться с вами, мистер Хог», — сказал Эндрюс и положил руку через стол. Хог криво ухмылялся ему. Он медленно поднял правую руку и внезапно протянул предплечье через стол. Рука заканчивалась у запястья белым комочком, который был аккуратно сморщен и покрыт шрамами. Эндрюс невольно отдернул свою руку. Хог рассмеялся; его смех был почти беззвучным хрипом, который, казалось, вырывался из его тонкой груди.

«Не обращай внимания на Чарли, сынок», — сказал Миллер. «Он всегда так делает. У него такое представление о веселье».

«Потерял зимой шестьдесят второго», — сказал Чарли Хог, все еще задыхаясь от смеха. «замерзла и полностью бы отвалилась, если бы...» Он внезапно вздрогнул и продолжал дрожать, как будто снова почувствовал холод.

«Вы могли бы угостить Чарли виски, мистер Эндрюс», — сказал Миллер почти нежно. «Это еще одно из его представлений о веселье».

«Конечно», — сказал Эндрюс. Он приподнялся со стула. «Мне...»

«Неважно», — сказал Миллер. «Франсин принесет напитки». Он кивнул блондинке. «Это Франсин».

Эндрюс все еще был полуприподнят над столом. «Как поживаете», — сказал он и слегка поклонился. Девушка улыбнулась, ее бледные губы приоткрылись над зубами, которые были очень белыми и немного неровными.

«Конечно», — сказала Франсин. «Еще кто-нибудь хочет чего-нибудь?» Она говорила медленно и с легким немецким акцентом.

Миллер покачал головой.

«Стакан пива», — сказал Эндрюс. «А ты хочешь что нибудь?»

«Нет», — сказала Франсин. «Я сейчас не работаю».

Она встала и отошла от стола; несколько мгновений Эндрюс следил за ней взглядом. Она казалось уставшей, но двигалась по комнате с изяществом; на ней было платье из какого-то блестящего материала с широкими белыми и синими полосками. Лиф был узким, и он подталкивал ее плоть вверх. Эндрюс вопросительно повернулся к Миллеру, когда тот сел.

«Она... работает здесь?» — спросил Эндрюс.

«Франсин?» Миллер посмотрел на него без всякого выражения. «Франсин — шлюха. Их девять, десять в городе; шестеро из них работают здесь, и есть пара индейцев, которые работают в землянках у реки».

«Алая женщина», — сказал Чарли Хог; он все еще дрожал. «Женщина греха». Он не улыбнулся.

«Чарли — человек Библии», — сказал Миллер. «Он может читать ее довольно хорошо».

«Шлюха», — сказал Эндрюс и сглотнул. Он улыбнулся. «Как-то она не похожа на...»

Уголки широкого рта Миллера слегка приподнялись. «Откуда ты, говоришь, родом, сынок?»

«Из Бостона», — сказал он. «Из Бостона, Массачусетс».

«Разве в Бостоне, Массачусетс, нет шлюх?»

Лицо Эндрюса потеплело. «Полагаю, да», — сказал он. «Полагаю, да», — повторил он. «Да».

Миллер кивнул. «В Бостоне есть шлюхи. Но шлюха в Бостоне и шлюха в Бутчерс - Кроссинг; теперь это две разные вещи».

«Понимаю», сказал Эндрюс.

«Не думаю, что ты это делаешь», сказал Миллер. «Но ты будешь. В Бутчерс - Кроссинг шлюха — необходимая часть экономики. У мужчины должно быть что-то, кроме выпивки и еды, на что он может тратить свои деньги, и что-то, что приведет его обратно в город после того, как он побывал в деревне. В Бутчерс - Кроссинг шлюха может выбирать и все равно зарабатывать приличную сумму денег; и это делает ее почти респектабельной. Некоторые из них даже выходят замуж; я слышал, что они становятся хорошими женами»

Эндрюс не ответил.

Миллер откинулся на спинку стула. «Кроме того, сейчас время затишья, и Франсин не работает. Когда шлюха не работает, я думаю, она выглядит так же, как и все остальные».

«Грех и развращение», — сказал Чарли Хог. «В ней есть порочность». Здоровой рукой он схватился за край стола так крепко, что костяшки пальцев стали сине-белыми на фоне его коричневой кожи.

Франсин вернулась к столу с их напитками. Она наклонилась через плечо Эндрюса, чтобы поставить перед ним стакан виски Чарли.Эндрюс чувствовал ее тепло, ее запах; он пошевелился. Она поставила перед ним пиво и улыбнулась; ее глаза были бледными и большими, а ее рыжевато-белокурые ресницы, мягкие, как пух, делали ее глаза широкими и немигающими. Эндрюс достал из кармана несколько монет и положил их ей на ладонь.

«Вы хотите, чтобы я ушла?» — спросила Франсин Миллера.

«Садись», — сказал Миллер. «Мистер Эндрюс просто хочет поговорить».

Вид виски успокоил Чарли Хога; он взял стакан в руку и быстро выпил, запрокинув голову, и его кадык двигался, как маленький зверек, под серой шерстью его бородатого горла. Когда он допил напиток, он откинулся на спинку стула и остался неподвижен, глядя на остальных холодными маленькими серыми глазками.

«О чем вы хотели поговорить, мистер Эндрюс?» — спросил Миллер.

Эндрюс неловко посмотрел на Франсин и Чарли Хога. Он улыбнулся. «Вы как-то резко это выразили», — сказал он.

Миллер кивнул. «Я так и думал».

Эндрюс помолчал и сказал: «Думаю, я просто хочу узнать об этом месте. Я никогда здесь раньше не был; я хочу узнать как можно больше».

«Зачем?» — спросил Миллер. Эндрюс непонимающе посмотрел на него. «Вы говорите так, будто вы образованный человек, мистер Эндрюс».

«Да, сэр», — сказал он. «Я три года проучился в Гарвардском колледже». «Ну», — сказал Миллер, «три года. Это довольно долго. Как долго вы были вдали оттуда?»

«Недолго. Я уехал, чтобы приехать сюда». Миллер посмотрел на него на мгновение.

«Гарвардский колледж». Он покачал головой. «Я сам научился читать одной зимой, когда меня занесло снегом в хижине охотника в Колорадо. Я могу написать свое имя на бумаге. Как вы думаете, чему вы можете у меня научиться?» Эндрюс нахмурился и подавил тон раздражения, который, как он чувствовал, прокрался в его голос. «Я даже не знаю вас, мистер Миллер», — сказал он с небольшим жаром. «Как я и сказал. Я хочу узнать кое-что об этом городе. Мистер Макдональд сказал, что с вами приятно общаться, что вы знаете об этом месте больше, чем кто-либо другой. Я надеялся, что вы будете настолько любезны, чтобы поговорить со мной час или около того, познакомить меня с... Миллер снова покачал головой и ухмыльнулся.

"Ты и вправду умеешь выражаться, сынок. Так и есть, это факт. Это то, чему тебя учат в Гарвардском колледже?"

Эндрюс на мгновение уставился на него напряженно. Затем он улыбнулся. «Нет, сэр. Я думаю, нет. В Гарвардском колледже вы не говорите, вы просто слушаете».

«Конечно, сейчас», — сказал Миллер. «Это достаточная причина для любого человека, чтобы уйти. Человек должен время от времени говорить за себя».

«Да, сэр», — сказал Эндрюс.

«Итак, ты приехал сюда. В Бутчерс - Кроссинг».

«Да, сэр».

«А когда ты узнаешб то, что хочешь узнать, что ты сделаешь? Вернешься и похвастаешься перед своими родственниками? Напишешь что-нибудь для газет?»

«Нет, сэр», — сказал Эндрюс. «Это не по какой-либо из этих причин. Это лично для меня».

Миллер молчал несколько минут. Затем он сказал: «Можешь купить Чарли еще один стакан виски; и я сам выпью стакан на этот раз».

Франсин встала. Она обратилась к Эндрюсу: «Еще пива?»

«Виски», — сказал Эндрюс.

После того, как Франсин ушла из их стола, Эндрюс некоторое время молчал; он не смотрел ни на одного из двух мужчин за столом с ним.

Миллер сказал: «Значит, ты не связывался с Макдональдом».

«Это было не то, чего я хотел».

Миллер кивнул. «Это город охотников, парень. Если ты останешься здесь, у тебя не будет особого выбора, что делать. Ты можешь устроиться на работу к Макдональду и заработать немного денег, или ты можешь начать свой небольшой бизнес и надеяться, что железная дорога все-таки появится, или ты можешь связать себя с группой и охотиться на бизонов».

«Это примерно то, что сказал мистер Макдональд».

«И ему не понравилась последняя идея».

Эндрюс улыбнулся. «Нет, сэр».

«Он не любит охотников», — сказал Миллер. «И они тоже не любят его».

«Почему?»

Миллер пожал плечами. «Они делают работу, а он получает все деньги. Они думают, что он мошенник, а он думает, что они дураки. Нельзя винить ни одну из сторон; они оба правы».

Эндрюс сказал: «Но вы ведь и сами охотник, не так ли, мистер Миллер?»

Миллер покачал головой. «Не такие, как эти здесь, и не для Макдональда. Он снаряжает свои партии и платит им пятьдесят центов с головы за сырые шкуры — летние шкуры, не намного дороже тонкой кожи. У него постоянно тридцать или сорок партий; он получает много шкур, но так как они разделены, мужчинам повезло, если они зарабатывают достаточно, чтобы пережить зиму. Я охочусь один или не охочусь вообще». Миллер замолчал;

Франсин вернулась с бутылкой на четверть, свежими стаканами и небольшим стаканом пива для себя. Чарли Хог быстро подошел к стакану виски, который она поставила перед ним; Миллер взял свой стакан в свою большую безволосую руку и приложил его; Эндрюс быстро отпил. Напиток обжег его губы и язык и согрел горло; он не чувствовал вкуса из-за жжения.

«Я приехал сюда четыре года назад, — продолжал Миллер, — в тот же год, когда приехал Макдональд. Боже мой! Вы бы видели эту страну тогда. Весной отсюда можно было смотреть и видеть всю землю, черную от буйволов, твердую, как трава, на многие мили. Тогда нас было всего несколько человек, и для одной партии было пустяком добыть тысячу полторы тысячи голов за пару недель охоты. Весенние шкуры тоже довольно хорошие. Теперь на них охотятся. Они передвигаются небольшими стадами, и человеку повезло, если за одну поездку он добыл двести или триста голов. Еще год или два, и в Канзасе не останется никакой охоты». Эндрюс сделал еще один глоток виски. «Что ты будешь делать тогда?» Миллер пожал плечами. «Я вернусь к охоте, или займусь добычей полезных ископаемых, или поохотились на что-нибудь еще». Он нахмурился, глядя на свой стакан. «Или буду охотиться на бизонов. Есть еще места, где их можно найти, если знать, где искать».

«Здесь?» — спросил Эндрюс.

«Нет», — сказал Миллер. Он беспокойно пошевелил своим большим, одетым в черный костюм телом в кресле и подтолкнул свой нетронутый напиток точно в центр стола. «Осенью шестьдесят третьего я ловил бобров в Колорадо. Это было в год, когда Чарли потерял руку, и он жил в Денвере и не был со мной. В тот год бобры поздно начали выходить из норки, поэтому я оставил свои капканы у реки, на которой работал, и повел своего мула в горы; я надеялся поймать несколько медведей. Я слышал, что в тот год их шкура была хорошей. Я карабкался по всему склону этой горы около трех дней, я полагаю, и даже не смог увидеть медведя. На четвертый день я пытался пробраться выше и дальше на север и пришел к месту, где гора резко обрывалась в небольшое ущелье. Я подумал, что, может быть, там внизу есть боковой ручей, где животные водопоят, поэтому я спустился вниз; У меня ушла лучшая часть дня. Там не было никакого ручья. Это было плоское ложе голой земли, шириной десять, двенадцать футов, плотно утрамбованное, как камень, которое выглядело как дорога, проложенная прямо через гору. Как только я это увидел, я понял, что это такое, но я не мог поверить в то, что я увидел. Это были буйволы; они сильно утоптали землю, двигаясь в одну сторону и возвращаясь обратно, в течение многих лет. Я следовал ложу вверх по горе остаток дня и ближе к ночи вышли на равнину, ровную, как озеро. Долина вилась в горах, насколько хватало глаз; и по ней были разбросаны буйволы, небольшими стадами, насколько хватало глаз. Осенний мех, но гуще и лучше, чем зимний мех у равнинных травоядных. С того места, где я стоял, я прикинул, может быть, три-четыре тысячи голов; и их было больше вокруг изгибов долины, которые я не мог видеть. Он взял стакан с центра стола и быстро сглотнул, слегка вздрогнув, когда глотал. «У меня было чувство, что ни один человек никогда не был в этой долине раньше. Может быть, какие-то индейцы давным-давно, но ни одного человека. Я пробыл там два дня и не видел ни единого человеческого следа, и ни одного возвращающегося. Возле реки тропа изгибалась у склона горы и была скрыта деревьями; поднимаясь по реке, человек никогда бы ее не увидел». Эндрюс прочистил горло. Когда он заговорил, его голос звучал странно и глухо для него самого: «Вы когда-нибудь возвращались туда?»

Миллер покачал головой. «Я никогда не возвращался. Я знал, что это сохранится. Человек не мог бы найти это, если бы не знал, где это, или если бы он не наткнулся на это случайно, как я; а это маловероятно».

«Десять лет», — сказал Эндрюс. «Почему вы не вернулись?»

Миллер пожал плечами. «Дела идут не так. Один год Чарли слег с лихорадкой, другой год мне обещали что-то другое, третий — у меня не было ставки. В основном я не смог собрать нужную группу».

«Какая группа вам нужна?» — спросил Эндрюс.

Миллер не смотрел на него. «Такая, которая позволит мне охотиться. Таких мест осталось не так много, и я никогда не хотел, чтобы кто-то из других охотников был с ними».

Эндрюс почувствовал, как в нем растет смутное волнение. «Сколько человек понадобится для такой группы?»

«Это будет зависеть, — сказал Миллер, — от того, кто ее организует. Пять, шесть, семь человек в большинстве групп. Я бы на этой охоте держал ее небольшой. Достаточно одного охотника, потому что у него будет достаточно времени, чтобы убить; он сможет держать буйвола в долине столько времени, сколько ему нужно. Пара свежевальщиков и один человек из лагеря. Четверо мужчин должны быть в состоянии сделать работу как надо. И чем меньше мужчин, тем больше будет добыча». Эндрюс не говорил. Краем глаза он увидел, как Франсин двинулась вперед и положила локти на стол. Чарли Хоге сделал глубокий, резкий вдох и тихонько кашлянул. Спустя долгое время Эндрюс сказал:

«А можно ли устроить отряд в столь поздний год?»

Миллер кивнул и посмотрел поверх головы Эндрюса. «Полагаю, можно».

Наступила тишина. Эндрюс спросил: «Сколько денег это займет?»

Глаза Миллера опустились и встретились с глазами Эндрюса; он слегка улыбнулся. «Ты просто болтаешь, сынок, или тебя что-то заинтересовало?»

«Я заинтересован», — сказал Эндрюс. «Сколько денег это займет?»

«Ну, ладно», — сказал Миллер. «Я не думал серьезно о том, чтобы куда-то пойти в этом году». Он побарабанил тяжелыми бледными пальцами по столу. «Но, полагаю, я могу подумать об этом сейчас».

Чарли Хоге снова кашлянул и добавил дюйм виски в свой наполовину наполненный стакан.

«Моя ставка довольно низкая», — сказал Миллер. «Тот, кто пришел, должен был бы выложить почти все деньги».

«Сколько?» — спросил Эндрюс. «И даже в этом случае», — продолжил Миллер, — «он должен был бы понять, что это все равно будет моя охота. Он должен был бы это понять».

«Да», — сказал Эндрюс. «Сколько это займет?»

«Сколько у тебя денег, сынок?» — мягко спросил Миллер.

«Чуть больше четырнадцати сотен долларов», — сказал Эндрюс.

«Ты, конечно, захочешь пойти».

Эндрюс помедлил. Затем кивнул.

«Я имею в виду, работать. Помогать со снятием шкур».

Эндрюс снова кивнул.

«Это все равно будет моя охота, понимаешь», — сказал Миллер.

Эндрюс сказал: «Я понимаю».

«Ну, это можно устроить», — сказал Миллер, «если ты захочешь вложить деньги в команду и провизию».

«Что нам понадобится?» — спросил Эндрюс.

«Нам понадобится повозка и команда», — медленно произнес Миллер. «Чаще всего команда — это мулы, но мулу нужно зерно. Команда быков может жить за счет земли, приезжая и уезжая, и они тянут достаточно тяжелый груз. Они медлительны, но мы не будем торопиться. У тебя есть лошадь?»

«Нет», — сказал Эндрюс.

«Нам понадобится лошадь для тебя, и, может быть, для скорняка, кем бы он ни был. Ты стреляешь из ружья?

«Имеете в виду пистолет?»

Миллер натянуто улыбнулся. «Ни один здравомыслящий человек не станет использовать эти маленькие штучки», — сказал он, — «если только он не хочет быть убитым. Я имею в виду винтовку».

«Нет», — сказал Эндрюс.

«Мы должны достать тебе небольшую винтовку. Мне понадобится порох и свинец — скажем, тонна свинца и пятьсот фунтов пороха. Если мы не используем все, мы можем получить возврат. В горах мы можем жить за счет земли, но нам нужно, чтобы еда приходила и возвращалась. Пара мешков муки, десять фунтов кофе, двадцать фунтов сахара, пара фунтов соли, несколько кусков бекона, двадцать фунтов бобов. Нам понадобятся несколько котлов и несколько инструментов. Немного зерна для лошадей. Я бы сказал, что пятисот или шестисот долларов будет достаточно».

«Это почти половина всех моих денег», — сказал Эндрюс.

Миллер пожал плечами. «Это большие деньги. Но вы можете заработать гораздо больше. С хорошей повозкой мы должны быть в состоянии загрузить около тысячи шкур. Они должны принести нам около двух с половиной тысяч долларов. Если будет большая добыча, мы можем оставить часть шкур перезимовать и вернуться весной и забрать их. Я возьму 60 процентов, а ты получишь 40; я беру немного больше, чем обычно, но это моя охота, и, кроме того, я забочусь о Чарли здесь. Ты позаботишься о другом кожевенике. Когда мы вернемся, ты сможешь продать упряжку и фургон примерно за ту сумму, за которую ты заплатил за них; так что ты неплохо справишься».

«Я не пойду», — сказал Чарли Хог. «Это территория дьявола».

Миллер любезно сказал: «Чарли потерял руку в Скалистых горах; с тех пор он не любит это место ».

«Адский огонь и лед», — сказал Чарли Хоуг. «Это не для человека».

«Расскажи мистеру Эндрюсу о потере руки, Чарли», — сказал Миллер.

Чарли ухмыльнулся сквозь свою короткую седую бороду. Он положил обрубок руки на стол и медленно потянул его к Эндрюсу, пока говорил. «Мы с Миллером охотились и ставили капканы в начале зимы в Колорадо. Мы были на небольшом возвышении прямо перед горами, когда началась метель. Мы с Миллером разделились, и я поскользнулся на камне, ударился головой и полностью потерял сознание. Не знаю, как долго я там пролежал. Когда я пришел в себя, метель все еще дула, и я слышал, как Миллер зовет».

«Я искал Чарли почти четыре часа», — сказал Миллер.

«Я, должно быть, сбил перчатку, когда упал», — продолжил Чарли Хог, — «потому что моя рука была голой и замерзла. Но она не была холодной. Она просто немного покалывала. Я крикнул Миллеру, и он подошел, и нашел нам укрытие среди камней; там даже были сухие бревна, и мы смогли поддерживать огонь. Я посмотрел на эту руку, и она была синей, по-настоящему ярко-синей. Я никогда ничего подобного не видел. А потом она согрелась, а потом начала болеть; я не мог понять, болело ли это как лед или как огонь; а потом она покраснела, как кусок красивой ткани. Мы были там два, три дня, и метель не утихала. Потом она снова посинела, почти почернела».

«Она стала вонять», — сказал Миллер, — «поэтому я понял, что ее нужно оторвать».

Чарли рассмеялся хриплым, надтреснутым голосом. «Он все время говорил мне, что ее нужно оторвать, но я не хотел его слушать. Мы спорили об этом почти полдня, пока он, наконец, не измотал меня. Он никогда бы не уговорил меня, если бы я не так устал. В конце концов я просто лег и сказал ему отрезать».

«Боже мой», — сказал Эндрюс, его голос был едва слышен.

«Это было не так плохо, как вы могли подумать», — сказал он. «К тому времени боль была настолько сильной, что я едва мог чувствовать нож. А когда он ударил по кости, я потерял сознание, и тогда это было совсем не плохо».

«Чарли стал неосторожным», — сказал Миллер. «Он не должен был поскользнуться на этом камне. С тех пор он не был неосторожным, не так ли, Чарли?»

Он рассмеялся. «Я был очень осторожен с тех пор тогда».

«Так вот, — сказал Миллер, — почему Чарли не нравится Колорадо».

«Боже мой!» — сказал Эндрюс.

«Но он пойдет с нами», — продолжил Миллер. «С одной рукой он лучше большинства людей в лагере».

«Нет», — сказал Чарли Хог. «Я не пойду. Не в этот раз».

«Все будет хорошо», — сказал Миллер.

«В это время года там почти тепло; снега не будет до ноября». Он посмотрел на Эндрюса. «Он пойдет; нам понадобится только скорняк. Нам понадобится хороший, потому что ему придется тебя объездить».

«Хорошо», — сказал Эндрюс. «Когда мы уедем?»

«Мы должны отправиться в горы примерно в середине сентября; тогда там будет прохладно, и шкуры должны быть в порядке. Мы должны уехать отсюда примерно через две недели. Потом пару недель, чтобы добраться туда, неделю или десять дней на забой и пару недель обратно». Эндрюс кивнул. «А как насчет команды и припасов?» «Я поеду за ними в Эллсворт», — сказал Миллер. «Я знаю там человека, у которого есть добротная повозка, и там должны быть быки на продажу; я тоже заберу припасы там, потому что они будут дешевле. Я Должен вернуться через четыре-пять дней».

«вы все организуете», — сказал Эндрюс.

«Да. Предоставь все это мне. Я достану тебе хорошую лошадь и винтовку для охоты на варминтов. И я достану нам скорняка».

«Нужны деньги сейчас?» — спросил Эндрюс.

Уголки рта Миллера сжались в робкой улыбке. «Вы не теряете времени, принимая решение, не так ли, мистер Эндрюс?»

«Нет, сэр», — сказал Эндрюс.

«Франсин», — сказал Миллер, — «нам всем стоит выпить еще по этому поводу. Принеси нам всем еще виски — и себе тоже».

Франсин на мгновение посмотрела на Миллера, затем на Эндрюса; ее взгляд задержался на Эндрюсе, когда она встала и отошла от стола.

«Мы можем выпить по этому поводу», — сказал Миллер, «а потом ты отдашь мне деньги. Это закроет вопрос».

Эндрюс кивнул. Он посмотрел на Чарли Хога и за его спину; он был сонным от жары и от теплого воздействия выпитого им виски; в его голове крутились отрывки рассказа Миллера о горной стране, куда они направлялись, и эти отрывки блестели, переворачивались и мягко падали случайными и странные узоры. Как свободные окрашенные кусочки стекла в калейдоскопе, они увеличивали себя при повороте и находили свет из несущественных и случайных источников.

Франсин вернулась с другой бутылкой и поставила ее в центр стола; никто не произнес ни слова. Миллер поднял свой бокал, на мгновение задержал его там, где свет от фонаря ударил в него красновато-янтарным сиянием. Остальные молча подняли свои бокалы и выпили, не опуская бокалы, пока они не опустели. Глаза Эндрюса слезились от жжения в горле; сквозь влагу он увидел бледно мерцающее перед ним лицо Франсин. Ее собственные глаза были устремлены на него, и она слегка улыбалась. Он моргнул и посмотрел на Миллера.

«Ты взял деньги с собой?» — спросил Миллер.

Эндрюс кивнул. Он расстегнул нижнюю пуговицу рубашки и вытащил из своего пояса пачку купюр. Он отсчитал шестьсот долларов на изуродованном столе и вернул остальные купюры на пояс.

«Вот и все», — сказал Миллер. «Завтра я поеду в Эллсворт, заберу все необходимое и вернусь меньше чем через неделю». Он перебрал купюры, выбрал одну и протянул ее Чарли Хогу. «Вот. Это тебе пригодится, пока меня не будет».

«Что?» — спросил Чарли Хог, его голос был ошеломленным. «Разве я не пойду с тобой?»

«Я буду занят», — сказал Миллер. «Этого хватит на неделю».

Чарли медленно кивнул, а затем выхватил счет из руки Миллера, смял его и сунул в карман рубашки.

Эндрюс отодвинул стул от стола и встал; его конечности были напряжены и не хотели двигаться. «Думаю, я лягу спать, если нам больше не о чем поговорить».Миллер покачал головой. «Ничего такого, что не может подождать.  Я уеду рано утром, так что не увижу тебя, пока не вернусь. Но Чарли будет рядом».

«Спокойной ночи», — сказал Эндрюс. Чарли Хог хмыкнул и мрачно посмотрел на него.

«Спокойной ночи, мэм», — сказал Эндрюс Франсин и слегка неловко поклонился от плеч.

«Спокойной ночи, мистер Эндрюс», — сказала Франсин. «Удачи». Эндрюс отвернулся от них и прошел через длинную комнату. Она была почти безлюдной, и лужицы света на грубом дощатом полу и обтесанных столах казались более резкими, а тени вокруг этих лужиц — более глубокими и плотными, чем раньше. Он прошел через салун и на улицу.

Свет от кузницы почти исчез, а фонари, висевшие на столбах перед конюшней, догорели, так что только желтые полосы света исходили от оснований стеклянных лампочек; несколько лошадей, оставшихся привязанными перед салуном, были неподвижны, их головы были опущены почти между ног. Звук сапог Эндрюса по дощатому настилу был громким и гулким; он вышел на улицу и пошел к своему отелю.

В течение первых нескольких дней после того, как Миллер уехал из Бутчерс-Кроссинг в Эллсворт, Эндрюс проводил большую часть времени в своем гостиничном номере; он лежал на тонком матрасе своей узкой кровати и смотрел на голые стены, грубо дощатый пол, плоский низкий потолок. Он думал о доме своего отца на Кларендон-стрит около Бикона и реки Чарльз. Хотя он уехал оттуда со своей частью наследства дяди меньше месяца назад, он чувствовал, что дом, в котором он родился и в котором провел свою юность, был очень далек во времени; он мог вызвать в памяти только самые смутные образы высоких вязов, окружавших дом, и самого дома. Он яснее помнил большую темную гостиную и диван, покрытый темно-красным бархатом, на котором он лежал летними днями, его щека касалась тяжелой ворсовой ткани, его глаза следили за замысловатым переплетенным цветочным узором, вырезанным на ореховой раме дивана. Как будто это было важно, он напрягал свою память; Рядом с диваном стояла большая лампа с круглым молочно-белым основанием, окруженная цепочкой нарисованных роз, а за ней на стене в аккуратной рамке висела серия акварелей, написанных забытой тетей во время ее Гранд Тура. Но образ не остался с ним. Нереальный, он рассеялся, как развеянный туман; и Эндрюс вернулся к сырой пустой комнате в грубо построенном каркасном отеле в Бутчерс-Кроссинг.

Из этой комнаты он мог видеть почти весь город; когда он обнаружил, что может вынуть покрытую марлей раму из окна, он провел много часов, сидя там, скрестив руки на нижней раме оконного проема, положив подбородок на предплечье, глядя на город. Его взгляд попеременно переходил между самим городом, который, казалось, двигался в вялом беспорядочном ритме, как пульс какого-то животного существования, и окружающей местностью. Всегда, когда его взгляд поднимался от города, он направлялся на запад к реке и дальше. В чистом раннем утреннем свете горизонт был четкой линией, над которой было голубое и безоблачное небо; Глядя на горизонт, резко очерченный и с качеством абсолютности, он думал о временах, когда, будучи мальчиком, он стоял на скалистом берегу залива Массачусетс и смотрел на восток через серую Атлантику, пока его разум не захлебнулся и не закружилась голова от необъятности, на которую он смотрел. Став старше, он смотрел на другую необъятность на другом горизонте; но его разум был наполнен частью чуда, которое он знал в детстве. Как будто это было намеком на некое знание, которое он давно утратил, он теперь думал о тех ранних исследователях, которые отправились в другую пустыню, соленую и широкую. Он вспомнил, как слышал о суеверии, которое говорило им, что они придут к острому краю и переплывут его, чтобы навсегда исчезнуть из мира в пространстве и тьме. Легенды не удерживали их, он знал; но он задавался вопросом, как часто в своем одиноком плавании они имели намеки на бездонное погружение, и как часто это повторялось в их снах. Глядя на горизонт, он мог видеть, как линия колебалась в нарастающей дневной жаре; к концу дня, с усиливающимися ветрами, линия стала нечеткой, слилась с небом, и на западе была неясная страна, границы и протяженность которой были неопределенными. И когда на землю наступила ночь, выползая из яркости, утонувшей, как уголь в западной дымке, маленький городок, который держал его, казалось, уменьшался по мере того, как расширялась тьма; и у него были моменты, когда его глаз терял точку отсчета, ощущение падения, как у моряков, должно быть, во сне, в их самых глубоких страхах. Но на улице под ним мерцал свет, или вспыхивала спичка, или открывалась дверь, чтобы свет фонаря упал на проходящий мимо ботинок; и он снова обнаруживал себя сидящим перед открытым окном в своем гостиничном номере, его мышцы ныли от бездеятельности и напряжения. Затем он позволил себе упасть на кровать и заснуть в другой темноте, которая была более привычной и более безопасной.

Иногда он прерывал свое ожидание у окна и спускался на улицу. Там несколько зданий в Бутчерс-Кроссинг прерывали его вид на землю, так что она больше не простиралась безгранично во всех направлениях - хотя в отдельные моменты у него возникало чувство, будто он находится на большом расстоянии над городом и даже над собой, глядя вниз на миниатюрное скопление зданий, по которым ползало множество крошечных фигурок; и от этого маленького центра земля простиралась бесконечно, пятнистая и бесформенная точкой, из которой она распространялась.

Но чаще всего он бродил по улице среди людей, которые, казалось, вливались и вытекали из Бутчерс - Кроссинг, словно под действием импульса беспорядочного, но ритмичного прилива. Он ходил вверх и вниз по улице, входил и выходил из магазинов, останавливался и снова быстро шел, подстраивая свои движения под движения людей, среди которых он двигался. Хотя он ничего не искал в своем общении, у него были странные и любопытные впечатления, которые казались ему важными, возможно, потому, что он их не искал. Он не осознавал этих впечатлений, когда они приходили ему в голову; но вечером, когда он лежал в темноте на своей кровати, они вернулось к нему с силой свежести.

У него возник образ людей, бесшумно двигающихся по улицам среди шума, который был им чужд, который определял, а не рассеивал их тишину. Некоторые из них носили оружие, небрежно заткнутое за пояс, хотя большинство из них ходили безоружными. В его представлении их лица имели заметное сходство; они были смуглыми и морщинистыми, а глаза, более светлые, чем кожа, имели привычку смотреть немного вверх и дальше того, на что они, казалось, смотрели. И, наконец, у него сложилось впечатление, что они двигались естественно и без напряжения по образцу, столь разнообразному и сложному, что его разум не мог его постичь, по образцу, тайные ходы которого не могли быть навязаны или открыты волей.

Во время отсутствия Миллера он по своей воле говорил только с тремя людьми - Франсин, Чарли Хогом и Макдональдом.

Однажды он увидел Франсин на улице; это было в полдень, когда вокруг было мало людей; она шла от салуна Джексона к магазину галантерейных товаров, и они встретились у входа, который был прямо через дорогу от отеля. Они обменялись приветствиями, и Франсин спросила его, привык ли он уже к сельской местности. Когда он отвечал, он заметил крошечные капли пота, которые отчетливо выделялись над ее полной верхней губой и ловили солнечный свет, как крошечные кристаллы. Они говорили несколько мгновений, и между ними повисла неловкая тишина; Франсин стояла перед ним неподвижно и твердо, улыбаясь ему, ее большие бледные глаза медленно моргали. Наконец он пробормотал извинения и пошел от нее вверх по улице, как будто ему было куда идти.

Он снова увидел ее рано утром, когда она спускалась по длинной лестнице, которая вела с верхнего этажа салуна Джексона. На ней было простое серое платье с расстегнутым у горла воротником, и она спускалась по лестнице с большой осторожностью; лестница была крутой и открытой, так что она следила за своими ногами, когда ставила их точно по центру толстых досок. Эндрюс стоял на дощатом тротуаре и смотрел, как она спускается; она не носила шляпы, и когда она вышла из тени здания, утренний свет осветил ее распущенные рыжевато-золотистые волосы и согрел ее бледное лицо. Хотя она не видела его, когда спускалась, она посмотрела на него без удивления, когда добралась до тротуара.

«Доброе утро», — сказал Эндрюс.

Она кивнула и улыбнулась; она осталась лицом к нему, держась одной рукой за грубые деревянные перила лестницы; она не произнесла ни слова.

«Ты сегодня рано встала», — сказал он.

«На улице почти никого нет».

«Когда я встаю рано, люблю иногда гулять».

«В полном одиночестве?»

Она кивнула. «Да. Хорошо гулять одной по утрам; тогда прохладно. Скоро наступит зима и будет слишком холодно, чтобы ходить, и в городе появятся охотники, и я вообще не буду

одна. Поэтому летом и осенью я гуляю, когда могу, по утрам».

«Сегодня прекрасное утро», — сказал Эндрюс.

«Да», — сказала Франсин. «Очень прохладно».

«Ну», — с сомнением сказал Эндрюс и начал уходить, — «Полагаю, я оставлю тебя гулять».

Франсин улыбнулась и положила руку ему на плечо. «Нет. Все в порядке. Ты пройдешься со мной немного. Мы поговорим».

Она взяла его за руку, и они медленно пошли вверх и вниз по улице, тихо разговаривая, их голоса отчетливо слышались в утренней тишине. Эндрюс двигался напряженно; он не часто смотрел на девушку рядом с ним, и он осознавал каждый мускул, который двигал им вместе с ней. Хотя потом он часто думал об их прогулке, он не мог вспомнить ничего из того, что они говорили.

Он видел Чарли Хога чаще. Обычно их разговоры были краткими и поверхностными. Но однажды, случайно, в отдаленной связи, он упомянул, что его отец был мирянином-священником в Унитарианской церкви. Глаза Чарли Хога расширились, рот отвис от недоверия, а голос приобрел новую ноту уважения. Он объяснил Эндрюсу, что его спас странствующий проповедник в Канзас-Сити, и тот же человек дал ему Библию. Он показал Эндрюсу Библию; это было дешевое издание, потрепанное, с несколькими порванными страницами. Глубокое коричневатое пятно покрывало углы нескольких страниц; Чарли объяснил, что это кровь, кровь буйвола, которую он забрызгал Библию всего несколько лет назад; он задавался вопросом, не совершил ли он, пусть даже случайно, святотатство; Эндрюс заверил его, что нет. После этого Чарли Хог был готов поговорить; иногда он даже прилагал усилия, чтобы разыскать Эндрюса, чтобы обсудить с ним какой-то факт или вопрос толкования Библии. Вскоре, почти к своему удивлению, Эндрюс понял, что он не знает Библию достаточно хорошо, чтобы говорить о ней, даже на языке Чарли Хога - фактически он никогда не читал ее с какой-либо степенью тщательности. Его отец поощрял его читать мистера Эмерсона, но, насколько он помнит, не настаивал на том, чтобы он читал Библию. Несколько неохотно он объяснил это Чарли Хогу; глаза Чарли нахмурились от подозрения, и когда он снова заговорил с Эндрюсом, тоном евангелизма, а не равенства.

Слушая увещевания Чарли Хога, он отвлекся от страстных слов; он вспомнил времена, несколько месяцев назад, когда он был вынужден каждое утро в восемь часов присутствовать в Королевской часовне в Гарвардском колледже, чтобы слушать слова, очень похожие на те, которые он слушал сейчас. Ему было забавно сравнивать грубый бар, пропахший керосином, спиртным и потом, со строгой темной протяженностью Королевской часовни, где сотни скромно одетых молодых людей собирались каждое утро, чтобы услышать бормотание слова Божьего.

Слушая Чарли Хога, думая о Королевской часовне, он внезапно понял, что именно какая-то ирония, подобная этой, выгнала его из Гарвардского колледжа, из Бостона и бросила в этот странный мир, где он необъяснимо чувствовал себя как дома. Иногда, наслушавшись гудящих голосов в часовне и в классах, он бежал из пределов Кембриджа в поля и леса, которые лежали к юго-западу от него. Там, в каком-то небольшом уединении, стоя на голой земле, он чувствовал, как его голова омывается чистым воздухом и возносится в бесконечное пространство; подлость и стесненность, которые он чувствовал, рассеивались в дикости вокруг него. Фраза из лекции г-на Эмерсона, к которой он прислушался: я стал прозрачным глазным яблоком. Собранный полем и лесом, он был ничем; он видел все; поток какой-то безымянной силы циркулировал через него. И таким образом, который он не мог почувствовать в Королевской часовне, в комнатах колледжа или на улицах Кембриджа, он был неотъемлемой частью Бога, свободной и необузданной. Сквозь деревья и через холмистый ландшафт он мог видеть намек на далекий горизонт на западе; и там, на мгновение, он увидел нечто столь же прекрасное, как его собственная неизведанная природа.

Теперь, на плоской прерии вокруг Бутчерс-Кроссинг, он регулярно бродил, как будто искал часовню, которая ему больше нравилась, чем Королевская или салун Джексона. В одну из таких поездок, на пятый день после того, как Миллер покинул Бутчерс-Кроссинг, и за день до его возвращения, Эндрюс во второй раз пошел по узкой изрытой колеями дороге к реке и, повинуясь импульсу, свернул с дороги на тропинку, которая вела к хижине Макдональда.

Эндрюс вошел в дверь, не постучав. Макдональд сидел за своим заваленным бумагами столом; он не двинулся с места, когда Эндрюс вошел в комнату.

«Ну», — сказал Макдональд и сердито прочистил горло, — «я вижу, ты вернулся».

«Да, сэр», — сказал Эндрюс. «Я обещал, что скажу вам, если...»

Макдональд нетерпеливо махнул рукой. «Не говори мне», — сказал он, «я и так знаю... Пододвинь стул».

Эндрюс взял стул из угла комнаты и поставил его рядом со столом.

«Вы знаете?»

Макдональд коротко рассмеялся. «Да, черт возьми, я знаю; все в городе знают. Ты дал Миллеру шестьсот долларов, и вы отправились на большую охоту, в Колорадо, говорят».

«Вы даже знаете, куда мы направляемся», — сказал Эндрюс.

Макдональд снова рассмеялся. «Вы не думаете, что вы первый, кого Миллер пытался втянуть в эту сделку, не так ли? Он пытается уже четыре года, может больше — с тех пор, как я его знаю, во всяком случае. К этому времени я думал, что он остановится».

Эндрюс на мгновение замолчал. Наконец, он сказал: «Это не имеет никакого значения».

«Ты потеряешь свой хвост, мальчик. Миллер видел этих бизонов, если он вообще их видел, десять, одиннадцать лет назад. С тех пор было полно охоты, и стада разбрелись; они не все идут туда, куда раньше. Можно найти несколько старых бродячих, но это все; ты не получишь своих денег назад».

Эндрюс пожал плечами. «Это шанс. Может, и не получу».

«Ты все еще можешь отказаться», — сказал Макдональд. «Послушай». Он наклонился через стол и указал жестким указательным пальцем на Эндрюса. «Ты откажешься. Миллер будет зол, но он не будет создавать проблем; ты можешь получить четыреста, пятьсот долларов обратно за то, что ты выложил. Черт, я куплю это у тебя. И если ты действительно хочешь пойти на охоту, я тебя устрою; я отправлю тебя на один из моих отрядов отсюда. Ты не будешь отсутствовать больше трех-четырех дней, и ты заработаешь больше за эти три-четыре дня, чем за всю поездку с Миллером».

Эндрюс покачал головой. «Я дал слово. Но это очень мило с вашей стороны, мистер Макдональд; я очень благодарен».

«Ну», — сказал Макдональд через мгновение. «Я не думал, что ты откажешься. Слишком упрямый. Я понял это, когда впервые тебя увидел. Но это твои деньги. Не мое дело». Они долго молчали. Наконец Эндрюс сказал: «Ну, я хотел увидеть тебя перед тем, как уйти. Миллер вернется завтра или послезавтра, и я не знаю, когда мы отсюда выедем». Он встал со стула и поставил его обратно в угол.

«Одно», — сказал Макдональд, не глядя на него. «Ты отправляешься в суровую местность. Делай то, что говорит тебе Миллер. Он может быть сукиным сыном, но он знает эту территорию; ты слушай его и не думай, что ты вообще что-то знаешь». Эндрюс кивнул. «Да, сэр». Он прошел вперед, пока его бедра не уперлись в стол Макдональда, и он немного наклонился над его растрепанным лицом. «Надеюсь, вы не считаете меня неблагодарным в этом вопросе. Я знаю, что вы добрый человек и что заботитесь обо мне. Я действительно вам обязан». Рот Макдональда медленно открылся, а его круглые глаза смотрели на Эндрюса. Эндрюс отвернулся от него и вышел из маленькой хижины на солнечный свет. Под солнечным светом он остановился. Он задался вопросом, хочет ли он сейчас вернуться в город. Не в силах решить, он позволил своим ногам неопределенно нести себя по колее повозок к главной дороге; там он колебался мгновение, чтобы повернуть сначала в одну сторону, а потом в другую, как стрелка компаса, медленно устанавливаясь, обнаруживает свою

точку. Он верил - и верил долгое время - что в природе есть тонкий магнетизм, который, если он бессознательно поддастся ему, направит его правильно, не безразличный к тому, как он идет. Но он чувствовал что только за те несколько дней, что он провел в Бутчерс - Кроссинг, природа была представлена ему в такой чистоте, что ее сила принуждения была достаточно сильна, чтобы пробить его волю, его привычку и его идею. Он повернулся на запад, спиной к Бутчерс - Кроссинг и городам, лежащим к востоку за ним; он прошел мимо рощи тополей к реке, которую он не видел, но которая в его сознании приняла размеры обширной границы, пролегающей между ним и дикостью и свободой, которых искал его инстинкт. Холмистые берега реки резко поднялись, хотя дорога поднималась не так круто, постепенно срезая. Эндрюс сошел с дороги и вошел в прерийную траву, которая хлестала его по лодыжкам, лезла под его штанины и липла к его коже. Он остановился на вершине холма и посмотрел вниз на реку; это была тонкая, грязная струйка по плоским камням там, где ее пересекала дорога, но выше и ниже дороги лежали более глубокие лужи, плоские и зеленовато-коричневые на солнце. Он повернул свое тело немного влево, так что он больше не мог видеть дорогу, которая вела обратно к Батчерс-Кроссинг.

Глядя на плоскую безликую землю, в которую он, казалось, вливался и сливался, хотя и стоял не двигаясь, он понял, что охота, которую он договорился с Миллером было лишь уловкой, хитростью против себя, паллиативом для укоренившихся обычаев и привычек. Никакие дела не вели его туда, куда он смотрел, куда он хотел пойти; он шел туда свободно. Он шел свободно по равнине на западном горизонте, которая, казалось, тянулась без перерыва к заходящему солнцу, и он не мог поверить, что на ней были города и поселки достаточно значительные, чтобы беспокоить его. Он чувствовал, что где бы он ни жил, и где бы он ни жил в будущем, он все больше и больше покидает город, уходя в глушь. Он чувствовал, что это был центральный смысл, который он мог найти во всей своей жизни, и тогда ему казалось, что все события его детства и юности неосознанно привели его к этому моменту, на котором он балансировал, как перед полетом. Он снова посмотрел на реку. С этой стороны город, подумал он, а с той глушь; и хотя я должен вернуться, даже это возвращение-всего лишь еще один способ покинуть его, все больше и больше.

Он повернулся. Бутчерс-Кроссинг лежал перед ним маленький и нереальный. Он медленно пошел обратно в город по дороге, шаркая ногами по пыли и следя глазами за клубами пыли, поднимавшимися под его ногами.

Поздно вечером на шестой день после отъезда из Бутчерс-кроссинг Миллер вернулся.

В своей комнате Эндрюс услышал крики на улице внизу и тяжелый топот ног; поверх этих звуков, приглушенных расстоянием, раздался щелчок кнута и глубокий вой погонщика. Эндрюс встал на ноги и подошел к окну; он перегнулся через выступ и посмотрел в сторону восточного подступа к городу.

Огромное облако пыли висело в воздухе, двигалось вперед и рассеивалось в своем движении вперед; из пыли выползла длинная вереница быков. Головы ведущей упряжки были наклонены вниз, и два животных подталкивали друг друга, так что иногда их длинные изогнутые рога сталкивались, заставляя обоих животных трясти головами и фыркать, и на несколько мгновений разлучаться. Пока упряжка не приблизилась совсем близко к городу — ведущие быки проезжали мимо парикмахерской Джо Лонга — повозка была едва заметна горожанам, стоявшим на тротуарах, и Уиллу Эндрюсу, ожидавшему над ними.

Повозка была длинной и неглубокой, и она изгибалась вниз к центру, так что создавалось мимолетное впечатление плоскодонной лодка, поддерживаемая массивными колесами; выцветшая синяя краска покрывала ее бока, а остатки красной краски можно было увидеть на медленно вращающихся спицах около центров покрытых шрамами массивных колес. Тяжелый мужчина в клетчатой рубашке сидел высоко и прямо на сиденье повозки, прикрепленном около передней части; в его правой руке был длинный кнут, которым он щелкал над ушами ведущей упряжки. Его левая рука сильно натягивала вертикальный ручной тормоз, так что быки, которые двигались вперед под его кнутом, были ограничены тяжелым весом фургона над его полузаблокированными колесами. Рядом с повозкой, сгорбившись в седле, Миллер ехал на черной лошади.

Процессия прошла мимо отеля и салуна Джексона. Эндрюс наблюдал, как она прошла мимо конюшни, мимо кузницы и из города. Он наблюдал, пока не смог увидеть только движущееся облако пыли, сверкающее и непроницаемое в свете заходящего солнца, и он ждал, пока облако пыли не остановилось и не рассеялось в ложбине реки. Затем он вернулся к своей кровати и лег на нее, сложив ладони под затылком, и уставился в потолок.

Он все еще смотрел на потолок, на случайные мерцания света на нем, час спустя, когда Чарли Хог постучал в его дверь и вошел, не дожидаясь ответа. Он остановился прямо в комнате; его фигура была темной и неопределенной, увеличенной тусклым светом, который шел из коридора.

«Чего ты лежишь здесь в темноте?» — спросил он.

«Жду, когда ты придешь и заберешь меня», — сказал Эндрюс. Он поднял ноги с края кровати и сел прямо на ее край.

«Я зажгу лампу», — сказал Чарли Хог. Он двинулся вперед в темноте. «Где она?»

«На столе у окна».

Он провел спичкой по стене у окна; спичка вспыхнула желтым. Рукой, в которой он держал спичку, он поднял закопченный дымоход с лампы, поставил его на стол, поднес спичку к фитилю и поставил дымоход на место. Комната стала светлее, когда фитиль загорелся ровнее, а мерцание снаружи погасло. Чарли Хог бросил сгоревшую спичку на пол.

«Я думаю, ты знаешь, что Миллер вернулся в город».

Эндрюс кивнул. «Я видел повозку, когда он проезжал мимо. Кто был с ним?»

«Фред Шнайдер», — сказал Чарли Хоге. «Он будет нашим свежевальщиком. Миллер работал с ним раньше».

Эндрюс снова кивнул. «Я думаю, Миллер получил все, что ему было нужно».

«Все готово», — сказал Чарли Хог.

«Миллер и Шнайдер у Джексона. Миллер хочет, чтобы ты пришел, чтобы мы могли все уладить».

«Хорошо», — сказал Эндрюс. «Я возьму свое пальто».

«Твое пальто?» — спросил Чарли Хоуг. «Мальчик, если тебе сейчас холодно, что ты будешь делать, когда мы поднимемся в горы?»

Эндрюс улыбнулся. «Мне не холодно. Я просто привык его носить».

«Со временем человек теряет много привычек», — сказал Чарли Хог. «Давай, пойдем».

Двое мужчин вышли из комнаты и спустились по лестнице. Чарли сделал несколько шагов впереди Эндрюса, которому пришлось поторопиться, чтобы не отставать от него; он шел быстро и нервно, его тонкие, втянутые плечи дергались вверх при каждом

шаге.

Миллер и Шнайдер ждали у длинного узкого бара Джексона. Они стояли у бара с кружками пива перед ними; легкая мантия пыли липла к плечам красной клетчатой рубашки Шнайдера, а концы его прямых, щетинистых каштановых волос, видневшиеся из-под шляпы с плоскими полями, были покрыты белой пылью. Двое мужчин обернулись, когда Чарли Хог и Уилл Эндрюс прошли по комнате к их.

Плоские тонкие губы Миллера изогнулись вверх в напряженной улыбке. Аккуратная полоска черной бороды затеняла тяжелую нижнюю половину его лица. «Уилл», — тихо сказал он. «Ты думал, что я не вернусь?»

Эндрюс улыбнулся. «Нет. Я знал, что вы вернетесь».

«Уилл, это Фред Шнайдер; он наш свежовщик».

Эндрюс протянул руку, и Шнайдер ее пожал. Рукопожатие Шнайдера было свободным, равнодушным; он пожал руку Эндрюсу один раз быстрым качающим движением. «Как дела», — сказал он. Лицо у него было круглым, и хотя нижняя часть была покрыта светло-коричневой щетиной, все лицо казалось гладким и безликим. Глаза у него были большими и голубыми, и они смотрели на Эндрюса из-под тяжелых, сонных век. Он был мужчиной среднего роста, плотного телосложения; он сразу производил впечатление человека, который всегда был бдительным, внимательным и настороже. Он носил небольшой пистолет в черной кожаной кобуре, висевшей высоко на талии. Миллер допил остатки пива из своего стакана. «Пойдем в комнату побольше, где мы сможем посидеть», — сказал он, вытирая немного пены с губ указательным пальцем. Остальные кивнули. Шнайдер отступил в сторону и подождал, пока они пройдут через боковую дверь; затем последовал за ними, аккуратно закрыв за собой дверь. Группа из четырех мужчин во главе с Миллером направилась в дальнюю часть комнаты. Они заняли столик у лестницы; Шнайдер сел спиной к лестнице, лицом к комнате; Эндрюс сел перед ним. Чарли Хог был слева от Эндрюса, а Миллер справа.

Миллер сказал: «Возвращаясь с реки, я зашел и увидел Макдональда. Он купит у нас наши шкуры. Это избавит нас от необходимости паковать вещи в Эллсворт».

«Сколько он заплатит?» — спросил Шнайдер.

«Четыре доллара за штуку первоклассной шкуры», — сказал Миллер. «У него есть покупатель на востоке».

Шнайдер покачал головой. «Сколько за летние шкуры? Вы не найдете ни одной первоклассной шкуры еще три месяца».

Миллер повернулся к Эндрюсу. «Я не договорился со Шнайдером и не сказал ему, куда мы направляемся. Я подумал, что мне следует подождать, пока мы все соберемся». Эндрюс кивнул. «Хорошо», — сказал он. «Давайте выпьем, пока поговорим», — сказал Миллер. «Чарли, попробуй найти кого-нибудь, принесите нам кувшин пива и виски». Чарли Хог отодвинул стул обратно на пол и быстро пересек комнату. «Как у вас дела в Эллсворте?» — спросил Эндрюс. Миллер кивнул. «У нас хорошая покупка на повозке. Некоторые волы не были объезданы, и паре из них нужно подковать; но главная упряжка хорошая, и остальные будут объезданы после первых нескольких дней». Шнайдер сонно посмотрел на двух мужчин. «Куда мы направимся?» Чарли Хог пересек комнату; за ним, неся большой поднос с кувшином, бутылкой и стаканами на нем, Франсин петляла между столами. Чарли Хог сел, а Франсин поставила бутылку виски и кувшин пива в центр стола и поставила стаканы перед мужчинами. Она улыбнулась Эндрюсу и повернулась к Миллеру. «Ты принес мне то, что я просила с Эллсворта?»

«Да», — сказал Миллер. «Я отдам тебе позже. Ты посиди за другим столиком некоторое время, Франсин. У нас есть дела, о которых нужно поговорить».

Франсин кивнула и пошла к столу, где сидели еще одна девушка и мужчина. Эндрюс наблюдал за ней, пока она не села; когда он повернулся, то увидел, что глаза Шнайдера все еще устремлены на нее. Шнайдер медленно моргнул один раз и перевел взгляд на Эндрюса. Эндрюс отвел взгляд.

Все мужчины, кроме Чарли Хога, наполнили свои стаканы пивом; он взял бутылку виски перед собой, откупорил ее и позволил бледно-янтарному напитку булькать в свой стакан почти до краев.

«Куда мы идем?» — снова спросил Шнайдер.

Миллер поднес стакан пива к губам и выпил длинными ровными глотками. Он поставил стакан на стол и повернул его тяжелыми пальцами.

«Мы отправляемся в горную местность», — сказал Миллер.

«В горную местность», — сказал Шнайдер. Он поставил стакан на стол, как будто вкус пива внезапно стал неприятным. «Наверху, в Территории Колорадо».

«Верно», — сказал Миллер. «Ты знаешь».

«Я знаю», — сказал Шнайдер. Он кивнул несколько мгновений, не говоря ни слова. «Ну, я думаю, я не потерял много времени. Я смогу хорошо выспаться и отправиться обратно в Эллсворт рано утром завтра».

Миллер не ответил. Он взял свой стакан, допил пиво и глубоко вздохнул.

«Какого черта ты собираешься ехать через всю страну?» — спросил Шнайдер. «В тридцати, сорока милях отсюда можно найти много бизонов».

«Летние шкуры», — сказал Миллер. «Тонкие, как бумага, и примерно такие же прочные».

Шнайдер фыркнул. «Какое тебе дело? За них можно получить хорошие деньги».

«Фред», — сказал Миллер, — «мы уже работали вместе. Я бы не стал втягивать тебя во что-то нехорошее. Я засек стадо; никто, кроме меня, ничего об этом не знает. Мы можем легко вернуть тысячу шкур, может, больше. Ты слышал Макдональда: четыре доллара за штуку первоклассной шкуры. Это четыре тысячи долларов, шестьсот долларов за твою долю, может, больше. Это чертовски лучше, чем ты получишь где-либо еще здесь."

Шнайдер кивнул. «Если там, где ты говоришь, есть бизоны. Как давно ты видел это стадо?»

«Прошло уже некоторое время», — сказал Миллер. «Но меня это не волнует».

«Это то меня и беспокоит», — сказал Шнайдер. «Я точно знаю, что ты не был в горной местности восемь, девять лет; может, и больше».

«Чарли едет», — сказал Миллер. «И мистер Эндрюс едет; он даже вложил деньги».

«Чарли сделает все, что ты ему скажешь», — сказал Шнайдер. «И я не знаю мистера Эндрюса».

«Я не буду с тобой спорить, Фред». Миллер налил себе еще кружку пива. «Но, похоже, ты меня подводишь».

«Ты можешь найти другого свежевальщика, у которого не так много здравого смысла, как у меня».

«Ты лучший из всех», — сказал Миллер. «И для этой поездки я хотел самого лучшего».

«Чёрт», — сказал Шнайдер. Он потянулся за кувшином пива; он был почти пуст. Он поднял его и позвал Франсин. Франсин встала из-за стола, за которым сидела, взяла кувшин и ушла, не сказав ни слова. Шнайдер взял бутылку виски перед Чарли и налил несколько капель в свой пивной стакан. Он выпил его двумя глотками, поморщившись от горькости напитка.

«Это слишком рискованно», — сказал он. «Мы уедем на два месяца, может, на три; и нам, возможно, будет нечего показать. Прошло много времени с тех пор, как вы видели этих бизонов; место может измениться за восемь или девять лет».

«Мы уедем не больше, чем на полтора месяца или два», — сказал Миллер. «У меня есть свежие, молодые быки; они должны проходить около тридцати миль в день по пути и, может быть, двадцать по пути обратно».

«Они могут пройти пятнадцать миль по пути и десять по пути, если вы их хорошенько подгоните».

«В это время года дни длинные», — сказал Миллер. «Страна почти ровная прямо до того места, куда мы направляемся, и по всему пути есть вода».

«Черт», — сказал Шнайдер. Миллер не ответил. «Хорошо», — сказал Шнайдер. «Я поеду. Но никаких акций. Я не собираюсь рисковать. Я буду брать шестьдесят долларов в месяц, сразу, начиная с того дня, как мы уедем отсюда, и заканчивая тем днем, когда мы вернемся».

«Это на пятнадцать долларов больше обычного», — сказал Миллер.

«Ты сказал, что я лучший», — сказал Шнайдер, — «и ты предложил акции. К тому же, ты собираешься отправиться в суровую местность».

Миллер посмотрел на Эндрюса; Эндрюс кивнул.

«Готово», — сказал Миллер.

«Где та девчонка с пивом?» — спросил Шнайдер.

Чарли Хог взял бутылку виски перед Шнайдером и наполнил его стакан. Он деликатно, с благодарностью отпил ликер; его маленькие серые глаза метались между Миллером и Шнайдером. Он резко, хитро ухмыльнулся Шнайдеру и сказал:

«Я всегда знал, что ты сдашься. Я знал это с самого начала».

Шнайдер кивнул. «Миллер всегда получает то, что хочет».

Они молчали. Франсин прошла через комнату с их кувшином пива и поставила его на стол. Она коротко улыбнулась группе и снова заговорила с Миллером.

«Ты почти закончил свои дела?»

«Почти», — сказал Миллер. «Я оставил твою посылку в передней комнате, под стойкой бара. Почему бы тебе не сбегать и не посмотреть, то ли это, что ты хотела. Может, ты вернешься немного позже и выпьешь с нами».

Франсин сказала: «Хорошо», и начала уходить. Когда она двинулась, Шнайдер протянул руку и положил ее ей на плечо. Эндрюс напрягся.

«Sprechen sie Deutsch?(Говоришь по-немецки?)» — спросил он. Он ухмылялся.

«Да», — сказала она.

«Ach(о)», сказал он. «Ich so glaube. Du arbeitest jetzt, nicht wahr?(Я верю. Ты сейчас работаешь, не так ведь?)»

«Nein(нет)», сказала Франсин.«Ja(да)», сказал Шнайдер, все еще ухмыляясь. «Du arbeitest mit mir, nicht wahr?(ты сейчас работаешь со мной, не так ведь?)»

«Хорошо», сказал Миллер. «Нам есть о чем поговорить. Иди сейчас, Франсин».

Франсин отстранилась от руки Шнайдера и быстро пошла через комнату.

«Что это было?» спросил Эндрюс. Его голос был напряженным.

«Да, я просто спросил ее, не хочет ли она немного поработать», сказал Шнайдер. «Я не видел более красивой шлюхи с тех пор, как был в Сент-Луисе».

Эндрюс посмотрел на него на мгновение; его губы покалывало от гнева, а руки под столом были крепко сжаты. Он повернулся к Миллеру. «Когда мы собираемся уезжать?»

«Три или четыре дня», — сказал Миллер. Он перевел взгляд с Эндрюса на Шнайдера с легким весельем. «Повозку нужно немного доработать, и, как я уже сказал, нужно подковать пару волов. Ничто нас не задержит».

Шнайдер налил себе стакан пива. «Ты сказал, что всю дорогу будет вода. Какой маршрут нам выбрать?»

Миллер улыбнулся. «Не беспокойся об этом. Я все это продумал. Я все обдумал в мой разум в течение длительного времени».

«Хорошо», — сказал Шнайдер. «Я работаю один?»

"Мистер Эндрюс тебе поможет.

— Он когда-нибудь раньше снимал шкуры? Он посмотрел на Эндрюса и снова ухмыльнулся.

— Нет, — коротко ответил Эндрюс. Лицо его потеплело.

«Мне было бы легче, если бы я работал с кем-то, кого знал лучше», — сказал Шнайдер. «Без обид».

«Я думаю, ты обнаружишь, что мистер Эндрюс тебе очень поможет, Фред». Голос Миллера был нежным, и он не смотрел на Шнайдера.

«Хорошо», — сказал Шнайдер. «Ты босс. Но у меня нет дополнительных ножей.

«Об этом позаботились», — сказал Миллер. «Все, что нам нужно, это купить рабочую одежду; «Мы можем сделать это завтра».

— Ты уже все понял, не так ли? Шнайдер говорил равнодушно; сонный взгляд вернулся в его бледные глаза. Миллер ответил.

Эндрюс допил последние остатки теплого пива. — Я так понимаю, сегодня вечером нам больше не о чем говорить.

«Ничего такого, что не сохранилось бы», — сказал Миллер.

«Тогда я думаю вернуться в отель. У меня есть парочку писем, которые мне следует написать».

— Хорошо, Уилл, — сказал Миллер. «Но мы должны получить эту одежду завтра. Почему бы тебе не встретиться со мной в галантерейном магазине сразу после полудня?"

Эндрюс кивнул. Он пожелал Чарли Хогу спокойной ночи и положил на стол счет. — Я был бы признателен, если бы вы все выпили за мой счет еще раз." Он прошел через комнату, через дверь в дымный бар и быстро вышел на улицу.

Гнев, который поднялся в нем еще в комнате, когда он слушал разговор Шнайдера с Франсин, начал утихать. С реки дул легкий ветерок и приносил с собой запах навоза и едкий запах нагретого нечистого металла из кузницы напротив него. Красный свет магазина просачивался сквозь желтый свет фонаря, висевшего в дверном проеме; Среди звуков металла о раскаленный металл был слышен тихий свист работающих мехов. Он глубоко вдохнул прохладный ночной воздух и пошел по тротуару, чтобы перейти улицу к своему отелю.

Но он остановился, одна нога стояла в уличной пыли, а другая все еще стояла на краю толстой доски. Он услышал или подумал, что услышал, как его имя прошепталось позади него, где-то во тьме. Он неуверенно обернулся и отчетливее услышал голос, который позвал его:

"Мистер Эндрюс! Сюда.»

Шепот, казалось, доносился из угла длинного здания салона. Он пошел туда, его путь освещал неравномерный свет, исходивший из притвора и маленьких высоких окон салуна Джексона.

Это была Франсин. Хотя он и не ожидал ее увидеть, но взглянул на нее без удивления; она стояла на первой ступеньке длинной крутой лестницы, ведущей наверх. Ее лицо сделалось бледным и расплывчатым из-за темноты, а ее тело было темной тенью в темноте вокруг нее. Она протянула руку и положила ему на плечо; на ступеньке она стояла над ним и смотрела на него сверху вниз, когда говорила:

«Я думала, что это ты. Я ждала здесь, пока ты выйдешь."

Голос Эндрю звучал с трудом. — Я… я устал с ними разговаривать. Мне нужен был свежий воздух».

Она улыбнулась и немного отстранилась, ее рука все еще легка на его плече; ее лицо погрузилось в тень, и он мог видеть только ее глаза и зубы, раскрытые ее улыбкой в отражении тусклого света.

«Пойдем со мной наверх,» — тихо сказала она.

Он сглотнул и попытался заговорить. "Я-"

«Давай», — сказала она. «Все будет хорошо».

Она слегка сжала его плечо и отвернулась от него; он услышал шелест ее одежды, когда она поднималась по лестнице. Он последовал за ней, нащупывая грубый поручень слева от себя, его глаза отчаянно пытались разглядеть силуэт, который мягко и медленно пролетел над ним, невидимо потянув его за собой.

Они остановились на небольшой площадке наверху лестницы. Она стояла в темной тени дверного проема, возясь с засовом; на мгновение Эндрюс взглянул на Перекресток Мясника; то, что он мог видеть в городе, было темной, неправильной тенью, похожей на пятно на мерцающей равнине. На западе висел тонкий край новой луны. Дверь открылась, Франсин что-то прошептала, и он последовал за ней в темноту дверного проема.

Вдалеке горел маленький тусклый свет; освещение было слабым и локальным, но он мог разглядеть, что они находятся в узком зале. Снизу доносились приглушенные звуки мужских голосов и стук сапог по дереву; он понял, что они находятся прямо над большим залом рядом с салоном Джексона, из которого он вышел несколько минут назад. Он двинулся вперед и его руки коснулись гладкого жесткого материала платья Франсин

«Здесь,» — прошептала она. Она нашла его руку и взяла ее; ее рука казалась ему прохладной и влажной. «Вниз сюда».

Он слепо пошел за ней, его ноги скользили и цеплялись за грубые доски пола. Они остановились; смутно он разглядел дверной проем. Франсин открыла дверь, сказав: «Это моя комната», и вошла. Эндрюс последовал за ней, моргая от света, который появился, когда дверь открылась.

Внутри комнаты он закрыл дверь и прислонился к ней, следя глазами за Франсиной, которая прошла через маленькую комнату к столу, на котором тускло горела лампа с молочно-белым основанием, украшенная яркими розами. Она прибавила лампу, чтобы комната была освещена ярче; свет обрисовывал тесноту комнаты, аккуратно заправленную железную кровать, небольшой изогнутый диван, деревянный каркас которого был украшен резьбой из вьющихся цветов и на котором лежали подушки, покрытые темно-красным бархатом. Стены комнаты были оклеены новыми обоями; на них висело несколько гравюр с изображением леса в рамках. Кое-где на стенах яркие обои в цветочек скручивались и отслаивались, обнажая обнаженное дерево. Хотя он и не знал, чего ожидал, Эндрюс был опешил и почувствовал себя немного некомфортно от знакомости комнаты. Какое-то время он не двигался.

Франсина, стоя спиной к свету, улыбалась; И снова он почувствовал свет, сияющий в ее глазах. Она подошла к дивану. Эндрюс кивнул и пошел по комнате; когда он сел, он посмотрел на свои ноги; На полу лежал тонкий ковер, потертый и грязный. Франсина прошла через комнату от стола рядом с кроватью и села на диван рядом с ним; она села немного боком, так что была лицом к нему; спина у нее была прямая, и она выглядела почти чопорной в свете лампы, сложив руки на коленях.

«У вас… у вас здесь хорошее место,» — сказал Эндрюс.

Она согласилась, довольная. «У меня единственной ковер в городе», — сказала она. «Мне прислали его из Сент-Луиса. Скоро у меня появится стеклянное окно. Пыль поднимается, и трудно поддерживать чистоту».Эндрюс кивнул и улыбнулся. Он барабанил пальцами по коленям. «Вы давно здесь? В Бутчерс - кроссинг?

«Два года,» — равнодушно сказала она. «До этого я был в Сент-Луисе, но там было слишком много девушек. Мне это не понравилось». Ее глаза были направлены его, как будто ее не интересовало то, что она говорила. «Мне здесь нравится. Я могу отдохнуть летом, и здесь не так много людей».

Он заговорил с ней, но едва ли понимал, что говорит; потому что, пока он говорил, его сердце сжалось от жалости. Он видел ее бедной, невежественной жертвой своего времени и места, преданной определенными искусственностями поведения, выброшенной из большого механического мира на это голое плато существования, выходящее на пустыню. Он думал о Шнайдере, который схватил ее за руку и грубо разговаривал с ней; и смутно представлял себе унижения, которые она приучила себя терпеть. Отвращение к миру поднялось в нем, и он чувствовал его вкус в своем горле. Импульсивно он потянулся через диван и взял ее за руку.

«Это... должно быть, ужасная жизнь для тебя», — внезапно сказал он.

«Ужасная?» Она задумчиво нахмурилась. «Нет. Это лучше, чем Сент-Луис. Мужчины лучше, и девушек не так много».

«У тебя нет семьи, не к кому пойти?»

Она рассмеялась. «Что бы я делала с семьей?» Она сжала его руку, подняла ее и повернула ладонью вверх. «Такая мягкая», — сказала она. Она погладила его ладонь большим пальцем, который медленно и ритмично двигался маленькими кругами. «Это единственное, что мне не нравится в мужчинах здесь. Их руки такие грубые».

Он дрожал. Свободной рукой он схватился за подлокотник дивана и крепко сжал его.

«Как они тебя называют?» — тихо спросила Франсин. «Уильям?»

«Уилл», — сказал Эндрюс.

«Я буду называть тебя Уильям», — сказала она. «Это больше похоже на тебя, я думаю». Она медленно улыбнулась ему. «Ты очень молод, я думаю».

Он убрал руку от гладкой ласки ее пальцев. «Мне двадцать три».

Она приблизилась к нему, скользя по дивану; шелест ее жесткого гладкого платья звучал так, как будто рвется мягкая ткань. Ее плечо слегка прижалось к его плечу, и она дышала нежно, ровно.

«Не сердись», — сказала она. «Я рада, что ты молод. Я хочу, чтобы ты был молодым. Все мужчины здесь старые и жесткие. Я хочу, чтобы ты был мягок, пока можешь быть... Когда ты поедешь с Миллером и остальными?

«Через три или четыре дня,» — сказал Эндрюс. — «Но мы вернемся в течение месяца. А потом...»

Франсин покачала головой, хотя и продолжала улыбаться. — Да, ты вернешься; но ты уже не будешь прежним. Ты уже не будешь таким молодым; ты станешь как все остальные». Эндрюс посмотрел на нее смущенно и в смятении воскликнул: «Я стану собой!» Она продолжила, как будто он ее не перебивал. «Ветер и солнце закаляют твое лицо; твои руки больше не будут мягкими». Эндрюс открыл рот, чтобы ответить; он смутно рассердился на ее слова. Но он не высказал своего гнева; и когда он посмотрел на нее при свете лампы, его гнев умер. В ее выражении лица были простота и серьезность, милая, но не глубокая печаль, которая обезоружила его и которая вызвала нежность с жалостью, которую он чувствовал мгновением ранее. В этот момент ему показалось невероятным, что она могла быть тем, кем ее профессия называла ее. Он протянул руку, которую он убрал, и накрыл ее руку. «Ты…» начал он, и заколебался, и начал снова. «Ты…» Но он не смог закончить; он не знал, что хотел сказать. «Но на некоторое время, — сказала Франсин, — ты будешь здесь; три или четыре дня ты будешь молодым и мягким».

«Да», — сказал Эндрюс.

«Ты останешься здесь на эти дни?» — тихо сказала Франсин. Она легко провела кончиками пальцев по тыльной стороне его руки. «Ты будешь заниматься любовью со мной?»

Он не говорил; он чувствовал, как ее пальцы двигаются по его руке, и он сосредоточился на этом ощущении.

«Я сейчас не работаю», — быстро сказала Франсин. «Это из-за любви; это потому, что я хочу тебя».

Он покачал головой в оцепенении, не в знак отказа, а в отчаянии. «Франсин, я…»

«Я знаю», — тихо сказала она, снова улыбаясь. «У тебя раньше не было женщины, не так ли?» Он не говорил.

Он вспомнил несколько неудачных экспериментов с его младшей кузиной, маленькой, капризной девочкой, несколько лет назад; он вспомнил свою срочность, свое смущение и свою последующую скуку; и он вспомнил отвернувшееся лицо отца и неопределенные слова после того, как приехавшие в гости родители девочки покинули их дом.

«Нет», — сказал он.

«Все в порядке», — сказала Франсин. «Я покажу тебе. Вот». Она встала и протянула к нему руки. Он схватил их и встал перед ней. Она приблизилась к нему, почти коснувшись его; он почувствовал, как ее мягкий живот прижался к нему; его мышцы сократились, и он слегка отпрянул.

«Все в порядке», — сказала Франсин, ее теплое дыхание коснулось его уха. «Не думай ни о чем».

Она тихо рассмеялась. «С тобой все в порядке?»

«Да», — дрожащим голосом сказал он.

Она немного отстранилась от него и посмотрела ему в лицо; ему показалось, что ее губы стали толще, а глаза потемнели. Она придвинулась к нему всем телом. «Я хотела тебя с того самого момента, как увидела тебя в первый раз», — сказала она. «Несмотря на то, что ты даже не коснулся меня и не заговорил со мной». Она отодвинулась, ее глаза все еще были темными на нем; она подняла руки за шею и начала расстегивать платье. Он оцепенело смотрел на нее, его руки неловко держались по бокам. Внезапно она встряхнула всем телом, и платье серой кучей упало к ее ногам. Она была обнажена; ее тело блестело в свете лампы. Она изящно вышла из платья плоть задрожала от движения; ее тяжелые груди медленно покачивались, когда она шла к нему.

«Сейчас», — сказала она и подняла к нему губы. Он поцеловал ее сухими губами, пробуя влажность; она что то прошептала ему в губы, и ее руки повозились с его рубашкой спереди; он почувствовал, как ее руки проникли под его рубашку, легко прошлись по напряженным мышцам его груди. «Сейчас», — снова сказала она; это был надломленный звук, и он, казалось, отозвался эхом в его голове. Он немного отстранился от нее, чтобы посмотреть на ее мягкое тяжелое тело, которое прилипало к нему, как бархат, удерживалась там сама по себе; на ее лице была безмятежность, почти как во сне; и он чувствовал, что она прекрасна. Но внезапно ему на ум пришли слова, которые использовал Шнайдер в салуне — он сказал, что не видел лучшей шлюхи с тех пор, как уехал из Сент-Луиса; и выражение ее лица изменилось, хотя он не мог сказать, в чем именно. Его охватило осознание того, что другие видели это лицо так же, как он видел его сейчас; что другие целовали ее в ее влажные губы, слышали голос, который слышал он, чувствовали то же дыхание, что и он, на своем собственном лице. Они быстро заплатили свои деньги и ушли, и пришли другие, и другие. У него возник быстрый и иррациональный образ сотен мужчин, непрерывно входящих и выходящих из комнаты. Он повернулся, отстранился от нее, внезапно умерев внутри себя.

«Что это?» — сонно сказала Франсин. «Вернись».

«Нет!» — хрипло сказал он и бросился через комнату, спотыкаясь о край ковра. — Боже мой!... Нет. Мне... мне жаль. — Он поднял глаза. Франсин молча стояла в центре комнаты; ее руки были вытянуты вперед, словно она хотела описать ему какую-то форму; в ее глазах читалось недоумение. — Я не могу, — сказал он ей, словно что-то объясняя. — Я не могу.

Он снова посмотрел на нее; она не двинулась с места, и выражение замешательства не покидало ее лица. Он распахнул дверь и резко выдернул ручку из руки; он вбежал в темный холл и, спотыкаясь, пробежал по нему, открыл дверь на лестничную площадку и постоял на мгновение на площадке, вдыхая воздух глубокими, голодными глотками. Когда его ноги снова обрели силу, он спустился по лестнице, нащупывая путь по грубым перилам.

Он постоял мгновение на шершавом тротуаре и посмотрел вверх и вниз по улице. В темноте он не мог разглядеть большую часть Бутчерс-Кроссинг. Он посмотрел через улицу на свой отель; из дверного проема струился тусклый свет. Он пошел по пыльной улице к нему. Он не думал о Франсин или о том, что произошло в комнате над салуном Джексона. Он думал о трех или четырех днях, которые ему придется ждать в этом месте, прежде чем Миллер и остальные будут готовы. Он думал о том, как бы он мог их потратить, и как бы он мог сжать их в один скомканный кусочек времени, который он мог бы выбросить.

На рассвете двадцать пятого августа четверо мужчин встретились за конюшней, где их ждала повозка, нагруженная шестинедельным запасом провизии. Сонный конюх, почесывая спутанные волосы и машинально ругаясь себе под нос, запряг их волов в фургон; волы фыркали и беспокойно шевелились в слабом свете фонаря, поставленного на землю. Выполнив свою задачу, конюх хрюкнул и отвернулся от четверых мужчин; он поплелся обратно к конюшне, небрежно размахивая фонарем рядом с собой, и упал на кучу грязных одеял, которые лежали на открытой земле снаружи. Лежа на боку, он поднял колпак фонаря и задул пламя. В темноте трое мужчин сели на лошадей; четвертый забрался в повозку. Несколько мгновений никто из них не говорил и не двигался. В тишине и темноте тяжелое дыхание конюха становилось ровным и глубоким, и тонкий скрип кожи о дерево звучал, когда волы двигались против своих ярм.

Чарли Хог из повозки прочистил горло и сказал: «Готов?»

Миллер глубоко вздохнул и ответил, его голос приглушен и тих: «Готов».

В тишине раздался внезапный хлопок плетеной кожи, когда Чарли выпустил свой кнут над волами, и его голос, пронзительный и взрывной, треснул: «Харрап!»

Волы напрягались под тяжестью фургона, их копыта глухо били и стучали по земле; колеса стонали об оси из ореха; на мгновение послышался беспорядочный звук — дерево напрягалось против своих волокон, затем звук сменился легким грохотом, когда колеса повернулись, и повозка медленно начал двигаться за волами.

Трое мужчин проехались вокруг конюшни и выехали на широкую грунтовую улицу Бутчерс - Кроссинг. Миллер ехал первым, сгорбившись в седле; За ним, образуя широкий треугольник, ехали Шнайдер и Эндрюс. По-прежнему никто не говорил. Миллер смотрел вперед в темноту, которая постепенно начинала рассеиваться; Шнайдер держал голову опущенной, как будто спал в седле; а Эндрюс смотрел по обе стороны от себя на маленький городок, который он покидал. Городок казался призрачным и тусклым в утренней темноте; фасады зданий были серыми фигурами, которые поднимались из земли, как огромные размытые камни, а полуземлянки Казалось, это были груды щебня, небрежно брошенные в открытые ямы. Процессия прошла мимо салуна Джексона и вскоре миновала город. На равнине за городом, казалось, стало темнее; стук копыт лошадей стал глухим и размеренным в ушах мужчин, а тонкий забивающий запах пыли цеплялся за их ноздри и не был развеян медлительностью их движения.

За городом процессия прошла слева от маленькой хижины Макдональдса и огороженных шестами соляных ям; Миллер повернул голову, проворчал что-то неслышное себе под нос и усмехнулся. Немного миновав рощу тополей, где дорога начинала подниматься по холмистым берегам ручья, трое мужчин верхом остановились, и повозка позади них со скрипом остановился. Они повернулись и оглянулись, широко раскрыв глаза от темноты. Когда они посмотрели на неясные размашистые очертания Бутчерс-Кроссинг, загорелся тусклый желтый свет, бестелесный и небрежно висящий в темноте; откуда-то заржала и фыркнула лошадь. Совместными усилиями они снова повернулись на лошадях и начали спускаться по дороге, которая вела через реку.

Там, где они переправились, река была мелкой; она текла вокруг плоских камней, которые были уложенная в мягкую грязь в качестве ложа для переправы, издавала журчащий звук, который усиливался темнотой; тусклый свет от заполняющей луны неравномерно отражался от воды, пока она текла, и на ручье было видно постоянное мерцание, из-за которого он казался шире и глубже, чем был на самом деле. Вода едва доходила до копыт их лошадей и неровно текла по вращающимся ободом колес фургона.

Через несколько мгновений после того, как они пересекли ручей, Миллер снова остановил свою лошадь. В полумраке остальные мужчины могли видеть, как он приподнялся в седле и наклонился к поднимающейся тьме на западе. Как будто она была тяжелой, он поднял руку и указал в том направлении.

«Мы срежем здесь местность», сказал он, «и выйдем на тропу Смоки-Хилл около полудня».

Первые розовые полосы света начали появляться на востоке. Группа свернула с дороги и двинулась по равнине; через несколько минут узкая дорога уже не была видна им. Уилл Эндрюс повернулся в седле и оглянулся; он не мог быть уверен в точке, где они сошли с дороги, и не видел никаких следов, которые могли бы направить их в их путешествии на запад. Колеса фургона легко и плавно шли по густой желто-зеленой траве; фургон оставлял за собой узкие параллельные линии, которые быстро поглощались ровным Расстояние.

Солнце взошло позади них, и они пошли вперед быстрее, словно подталкиваемые усиливающейся жарой. Воздух был чистым, а небо безоблачным; солнце било им в спину и пропитывало потом их грубую одежду.

Однажды группа прошла мимо небольшой хижины с дерновой крышей. Хижина стояла на открытой равнине; за ней был небольшой участок земли, который когда-то был расчищен, но теперь он возвращался к желто-зеленой траве, покрывавшей землю. Возле главного входа лежало сломанное колесо телеги, а рядом с ним гнил тяжелый деревянный плуг. Через широкую дверь, сбоку от которой висел обрывок выветренного холста, они увидели перевернутый стол и пол, покрытый пылью и щебнем. Миллер повернулся в седле и сказал Эндрюсу:

«Бросил». В его голосе слышалось тонкое удовлетворение. «Многие из них пробовали, но не у многих это получается. Они сворачивают, когда становится немного плохо».

Эндрюс кивнул, но ничего не сказал. Когда они проезжали мимо хижины, он повернул голову; он наблюдал за этим местом, пока его вид не был отрезан фургоном, который ехал позади них. К полудню шкуры лошадей блестели. Пот и белые хлопья пены покрывали их рты и взлетали в воздух, когда они трясли головами против удил. Жар пульсировал в теле Эндрюса, а его голова болезненно стучала в такт пульсу; плоть на его верхних бедрах уже была чувствительна от трения о седло, а его ягодицы онемели от жесткой кожи сиденья. Никогда прежде он не ездил больше нескольких часов подряд; он поморщился при мысли о боли, которую почувствует в конце дня.

Голос Шнайдера оборвался на нем: «Мы должны добраться до реки примерно в это время. Я пока не вижу никаких признаков этого».

Его голос не был обращен ни к кому конкретно, но Миллер повернулся и коротко ответил ему. «Это недалеко. Животные могут продержаться, пока мы не доберемся туда».

Едва он закончил говорить, как Чарли Хог, сидящий позади них в фургоне, расположившись выше, чем они в седлах, крикнул своим высоким голосом: «Смотрите вперед! Отсюда можно видеть деревья». Эндрюс прищурился и напряг глаза от полуденного света. Через несколько мгновений он смог различить тонкую темную линию, которая прорезала желтое поле. Миллер повернулся к Шнайдеру. «Не должно быть больше десяти минут отсюда, — сказал он и слегка улыбнулся. — Думаешь, сможешь продержаться?

Шнайдер пожал плечами. — Я никуда не тороплюсь. Мне просто интересно, так ли легко нам будет, как ты думаешь.

Миллер легонько ударил лошадь по крупу одной рукой, и лошадь пошла вперед немного быстрее. Позади себя Эндрюс услышал резкий щелчок хлыста Чарли Хог и его бессловесный крик быкам. Он повернулся. Быки понеслись вперед быстрее, словно их разбудили от задумчивости. Легкий ветерок подул им навстречу, мягко взъерошив траву. Уши лошадей наклонились вперед; Эндрюс под собой почувствовал внезапное напряжение и прилив движения, когда его лошадь пошла вперед.

Миллер натянул поводья и крикнул Эндрюсу: «Держи его крепче. Они чуют воду. Если ты не будешь осторожен, он убежит вместе с тобой».

Эндрюс крепко схватил поводья и сильно потянул против движения лошади вперед; голова лошади откинулась назад, черные глаза широко распахнулись, а грубая черная грива развевалась. Он услышал позади себя тонкий скрип натянутой кожи, когда Чарли Хог тормозил против быков, и услышал, как быки мычали, словно в агонии от своего огорчение. К тому времени, как они добрались до Смоки-Хилл, животные стали тише, но напряженнее и нетерпеливее. Руки Эндрюса болели от натягивания поводьев. Он спешился; едва он коснулся ногами земли, как его лошадь отскочила от него и прорвалась через низкий подлесок, выстилающий реку.

Его ноги ослабли. Он сделал несколько шагов вперед и сел, шатаясь, в тени низкорослого дуба; ветви царапали его спину, но у него не было воли двигаться. Он тупо наблюдал, как Чарли Хог поставил тормоз на фургон и отпряг первую упряжку волов от дерева. Сильно натянув одной рукой ярмо, наклонив тело между волами, Чарли позволил себя тащить к ручью. Он вернулся через несколько мгновений и повел другую пару к воде, в то время как оставшиеся волы издали глубокий и бессмысленный вой. Миллер упал на землю рядом с Эндрюсом; Шнайдер сидел напротив них, спиной к другому дереву, и равнодушно оглядывался.

«Чарли должен вести их вниз по двое, запряженных вместе», — сказал Миллер. «Если он позволит им всем спуститься вниз вместе, они могут затоптать друг друга. У них не больше здравого смысла, чем у бизонов».

К тому времени, как последних быков отпустили от повозки, лошади начали неторопливо возвращаться от реки. Мужчины сняли удила с ртов лошадей и дали им попастись. Чарли достал из фургона немного сухофруктов и печенья, и мужчины принялись жевать их.

«Может, стоит немного отдохнуть», — сказал Миллер. «Скот должен попастись; мы можем отдохнуть пару часов».

Маленькие черные мухи жужжали над их влажными лицами, и их руки были заняты тем, что отгоняли их; медленное журчание реки, скрытое густым кустарником, достигало их ушей. Шнайдер лег на спину, положил грязный красный носовой платок на лицо и сложил голые руки под мышками; вскоре он заснул, и центр красного носового платка мягко поднимался и опускался в такт его дыханию. Чарли Хог бродил по травянистому внешнему берегу реки к пасущимся животным.

«Как далеко мы продвинулись этим утром?» — Эндрюс спросил Миллера, который сидел прямо рядом с ним.

«Почти восемь миль», — ответил Миллер. «Мы добьемся большего, когда команда будет обучена. Они не работают вместе так, как должны». Наступила тишина. Миллер продолжил: «Примерно через милю мы наткнемся на тропу Смоки-Хилл; она идет вдоль реки довольно близко до самой Территории Колорадо. Путешествовать легко; должно привести нас меньше недели».

«А когда мы доберемся до Колорадо?» — спросил Эндрюс.

Миллер коротко усмехнулся и покачал головой. «Там нет тропы. Мы просто поедем по стране».

Эндрюс кивнул. Слабость в его теле сменилась апатией. Он вытянул конечности и лег на живот, положив подбородок на сложенные руки. Короткая трава, зеленая под деревьями и влажная от просачивания воды из реки, щекотала его ноздри; он чувствовал запах сырой земли и сладкую острую свежесть травы. Он не спал, но его глаза опускались, а дыхание становилось ровным и глубоким. Он думал о том, какое короткое расстояние они прошли, и напрягал мышцы, которые начинали болеть. Это было только начало путешествия; то, что он видел этим утром — равнина, пустота, желтое море нетронутой травы — было лишь предчувствием дикой природы. Другая странность ждала его, когда они сошли с тропы и отправились на территорию Колорадо. Его полузакрытые глаза почти вернули себе резкие гравюры, которые он видел в книгах, в журналах, когда был дома в Бостоне; но тонкие черные линии колебались на настоящей траве перед ним, обретали цвет, затем исчезали. Он не мог вернуть себе странные ощущения, которые он испытал давным-давно, когда впервые увидел эти изображения землю, которую он теперь искал. Среди трех мужчин, ожидавших у реки, тишина не нарушалась, пока Чарли Хог не начал вести волов обратно к повозке, чтобы запрячь их для возобновления дневной поездки.

Тропа, по которой они шли, представляла собой узкую полоску земли, которая была вытоптана колесами и копытами. Иногда глубокие колеи заставляли повозку съезжать в высокую траву, где земля часто была более ровной, чем на тропе. Эндрюс спросил Миллера, почему они придерживались тропы, и Миллер объяснил, что острая трава, хлещущая весь день по копытам и щеткам быка, могла натереть ему ноги. Для лошадей, которые поднимали копыта выше даже при медленном шаге, было меньше опасности.

Однажды, на тропе, они наткнулись на широкую полосу голой земли, которая пересекала их путь. На этой полосе земля была плотно утрамбована, хотя ее поверхность была странно испещрена регулярными углублениями. Он простирался от реки почти так далеко, как мог видеть глаз, и постепенно сливался с прерийной травой; с другой стороны от людей он вел к реке, постепенно увеличиваясь в ширину до самого края реки, которая в этом месте была лишена кустарника и деревьев.

«Бизоны», — сказал Миллер. «Это их водопой. Они переходят здесь...» — он указал на равнина, «прямой линией и раскинулись у реки. Не было причин для этого. Я видел тысячу бизонов, выстроившихся в колеи, как эта, один за другим, ожидающих воды».

В тот день они не увидели никаких других признаков бизонов, хотя Миллер заметил, что они въезжают в их территорию. Солнце побелило западное небо и бросило свой жар против их движения. Их лошади склонили головы и спотыкались на ровной земле, их гладкие шкуры блестели от пота; волы тащились перед фургоном, их дыхание было тяжелым и затрудненным. Эндрюс натянул шляпу пониже, чтобы затенить лицо, и наклонил голову так, чтобы видеть только изогнутую черную гриву лошади, темно-коричневую луку седла и желтую землю, двигающуюся рывками под ним. Он был мокрым от пота, а плоть его бедер и ягодиц была шершавой от трения о седло. Он менял позу до тех пор, пока это не перестало приносить ему облегчение, а затем привязал лошадь к заднему борту фургона и взобрался на пружинное сиденье рядом с Чарли Хогом. Но жесткое дерево сиденья причиняло ему больше боли, чем седло, а пыль от копыт быков душила его и жгла глаза; ему пришлось сидеть неподвижно и напряженно на узкой доске, чтобы удержаться прямо, несмотря на медленное покачивание фургона. Вскоре, сказав несколько слов Чарли Хог, который не разговаривал с ним, слез с повозки и снова занял свое шаткое положение в седле. Остаток дня он ехал с болью, которая приближалась к онемению, но так и не достигла его.

Когда солнце село за огромный изгиб горизонта, окрасив небо и землю в красный цвет, животные подняли головы и двинулись вперед быстрее. Миллер, который ехал весь день впереди отряда, повернулся и крикнул Чарли Хогу:

«Подстегни их! Они могут выдержать, теперь день стал прохладным. Нам нужно проехать еще пять миль, прежде чем мы разобьем лагерь».

Впервые с раннего утра резкий треск кнута Чарли прозвучал поверх скрипа повозки и стука копыт волов. Мужчины тронули лошадей быстрым шагом, который иногда переходил в медленную тряскую рысь.

После захода солнца быстро наступила темнота; и группа все равно двинулась вперед. Луна едва поднималась позади них; Эндрюсу казалось, что их движение никуда не привело, что они были на небольшом тусклом плато, которое двигалось под ними, поскольку у них была иллюзия движения вперед. В почти полной темноте он схватил рог своего седла и приподнялся, нажав нетвердыми ногами на стремена.

Примерно через два часа Миллер, смутная фигура, казавшаяся частью животного, на котором он ехал, остановился и крикнул им в ответ голосом, ясным и резким в темноте:

«Подтяни ее к той роще ив, Чарли. Мы разобьем здесь лагерь».

Эндрюс осторожно подошел к Миллеру, крепко держа поводья против движения своей лошади. Темный на фоне меньшей темноты, кустарник речного берега вырос перед ним. Он попытался вынуть одну ногу из стремени, чтобы спешиться, но его нога была настолько жесткой и онемевшей, что он не смог этого сделать. Наконец он наклонился, схватил стремя за ремень и потянул, пока не почувствовал, как стремя освободилось. Затем он перенес вес своего тела в сторону и наполовину упал с лошади; он поддерживал себя несколько мгновений на земле, крепко держась за седло.

«Тяжелый день?» —  Голос был тихим, но близко к уху. Он повернулся; широкое белое лицо Миллера виднелось в темноте.

Эндрюс сглотнул и кивнул, не доверяя себе говорить.

«К этому нужно привыкнуть», — сказал Миллер. «Пару дней езды, и все будет в порядке».

Он отвязал спальный мешок Эндрюса от седла и сильно шлепнул лошадь по крупу. «Мы ляжем в той маленькой яме по ту сторону ив. Думаешь, ты справишься?» Эндрюс кивнул и взял у него спальный мешок. «Спасибо», — сказал он. «Со мной все в порядке». Он неуверенно пошел в направлении, указанном Миллером, хотя ничего не видел за темной кучей ивы. Вокруг него двигались смутные тени, и он понял, что Чарли Хог уже распряг волов, и они с грохотом пробираются к реке. Он услышал звук лопаты, вонзающейся в землю и скрежещущей о камень, и увидел отблеск лунного света на лезвии, когда оно поворачивалось. Он подошел ближе; Чарли Хог копал небольшую яму. Здоровой рукой он держал ручку лопаты, а одной ногой воткнул лезвие в землю; затем, наклонившись, он взял рукоятку в сгиб другой руки и поднял лопату, высыпав землю рядом с ямой, которую он копал. Эндрюс сбросил свою скатку на землю и сел на нее, засунув руки между ног, его пальцы свободно сжались на земле.

Через несколько мгновений Чарли прекратил копать и ушел в темноту, вернувшись с пучком прутьев и маленьких веток. Он бросил их в яму и чиркнул спичкой, которая вспыхнула в темноте, и воткнул спичку между маленькими веточками. Вскоре огонь ярко горел, подпрыгивая в темноте. Только тогда Эндрюс заметил Шнайдера, развалившегося напротив него по другую сторону огня. Шнайдер усмехнулся ему один раз, сардонически, его лицо мерцало в свете пламени; затем он откинулся на свой спальный мешок и натянул шляпу на лицо.

В течение следующего часа или двух, в своем изнеможении, Эндрюс лишь смутно осознавал, что происходит вокруг него. Чарли Хог появлялся и исчезал из виду, подбрасывая дрова в огонь; Миллер подошел к нему, расстелил свой спальный мешок и лег на него, устремив взгляд на огонь; Эндрюс задремал. Он проснулся, вздрогнув от аромата завариваемого кофе, и огляделся вокруг с внезапным замешательством; на мгновение все, что он мог видеть, было небольшое светящееся пятно углей перед ним, которое посылало сильный жар на его лицо и руки. Затем он заметил массивные фигуры Шнайдера и Миллера, стоящих около ямы; он с трудом поднялся со ската и присоединился к ним. В тишине мужчины пили кофе и ели горячие бобы и свиной бок, которые приготовил Чарли Хог. Эндрюс обнаружил, что ест быстро и пьет большими глотками, хотя он не чувствовал никакого голода. Мужчины очистили большой котел от еду и пропитывали жидкость в своих жестяных тарелках крошками сухого печенья. Они осушили почерневший кофейник до дна и сели на свои спальные мешки с горячим кофе, медленно потягивая его, пока Чарли Хог нес посуду вниз к реке.

Не снимая обуви, Эндрюс свернул свой спальный мешок и лег на землю. Комары жужжали у него над лицом, но он не отмахивался от них. Перед тем как заснуть, он услышал вдалеке стук лошадиных копыт и слабый визг быстро вращающихся колес фургона; далекий звук мужского голоса, выкрикивающего неразборчивые слова, перекрывал другие шумы. Эндрюс приподнялся на локте.

Голос Миллера донесся до него, совсем близко, из темноты. «Охотники на бизонов. Вероятно, один из отрядов Макдональда». В его голосе слышалось презрение. «Они едут слишком быстро; не может быть много шкур». Звуки затихли вдали. Некоторое время Эндрюс оставался на локте, его глаза напряженно смотрели в направлении, откуда доносились звуки. Затем его рука устала, он лег и почти сразу же заснул.

Великая равнина покачивалась под ними, пока они неуклонно двигались на запад. Трава бизонов, на которой их животные жирели даже во время трудного путешествия, меняла свой цвет в течение дня; утром, в розоватых лучах раннего солнца, она была почти серой; позже, в желтом свете утреннего солнца, она была ярко-зеленой; в полдень она приобретала голубоватый оттенок; днем, в интенсивном свете солнца, на расстоянии, травинки теряли свой индивидуальный характер и сквозь зелень показывали отчетливый оттенок желтого, так что, когда проносился легкий ветерок, казалось, что живой цвет пробегает по траве, исчезая и появляясь снова время от времени. Вечером, после захода солнца, трава приобретала пурпурный оттенок, как будто она поглощала весь свет с неба и не отдавала его обратно.

После их первого дня путешествия местность утратила часть своей равнинности; она мягко катилась перед ними, и они перемещались от мягкой впадины к мягкой возвышенности, словно они были крошечными щепками, выброшенными ветром на замерзшую поверхность огромного моря.

На поверхности этого моря, среди медленных впадин и гребней, Уилл Эндрюс обнаружил, что все меньше и меньше осознает какое-либо движение вперед. В течение первых нескольких дней путешествия его раздирала грубая агония движения, каждый шаг вперед, который делала его лошадь, резал его нервы и разум. Но боль притупилась после первых дней, и ее место заняло своего рода онемение; он не чувствовал ощущений на ягодицах а его ноги, возможно, были деревянными, так жестко и без чувств они располагались по бокам его лошади. Именно во время этого онемения он потерял осознание какого-либо продвижения вперед. Лошадь под ним несла его от ложбины к гребню, но ему казалось, что земля, а не лошадь, двигалась под ним, как большая беговая дорожка, открывая в своем движении только другую часть себя.

Это чувство онемения подкрадывалось к нему. Он чувствовал себя как земля, без идентичности или формы; иногда кто-то из мужчин смотрел на него, смотрел сквозь него, как будто его не существовало; и ему пришлось резко потрясти головой и пошевелить рукой или ногой и взглянуть в ответ, чтобы убедиться, что он виден. И онемение распространилось на его восприятие других, которые ехали с ним по пустой равнине. Иногда в своей усталости он смотрел на них, не узнавая, видя только самые грубые очертания людей. В такие моменты он узнавал их только по занимаемым ими позициям. Как и в начале путешествия, Миллер ехал впереди, а Эндрюс и Шнайдер образовывали основание треугольника позади него. Часто, когда группа приближалась из ложбины, небольшого возвышения, Миллер, больше не очерченный на горизонте, казалось, сливался с землей, фигура, которая приспосабливалась к цвету и контуру земли, по которой он ехал. После первого дня путешествия Миллер говорил очень мало, как будто едва замечал людей, которые ехали с ним. Как животное, он обнюхивал землю, поворачивая голову в разные стороны на звуки или запахи, не воспринимаемые другими; иногда он поднимал голову в воздух и долго не двигался, словно ожидая знака, который не приходил.

Рядом с Эндрюсом, напротив него в тридцати футах или больше, ехал Шнайдер. Его широкая шляпа была низко надвинута на глаза, и его жесткие волосы виднелись из под шляпы, как пучок выветренной соломы, он сгорбился в седле. Иногда его глаза были закрыты, и он покачивался, дремля; в другое время, бодрствуя, он угрюмо смотрел в точку между ушами своей лошади. Иногда он брал жевательную резинку из квадратной черной пробки, которую держал в нагрудном кармане, и презрительно плевал на землю, как будто на что-то, что его оскорбило. Он редко смотрел на кого-либо из остальных и не говорил, если в этом не было необходимости.

Позади людей на лошадях Чарли Хог ехал высоко на заднем сиденье фургона. Покрытый легкой пылью, которую поднимали лошади и волы, и через которую он проезжал, Чарли держал голову прямо, его глаза были подняты над волами и людьми перед ним. Иногда он звал их тонким, насмешливым, веселым голосом; иногда он напевал себе под нос беззвучно, поддерживая такт культей своего правого запястья; а иногда его бесцветный голос трещал в дрожащем гимне, который резал слух всех троих мужчин, которые оборачивались и смотрели на рассеянное, искаженное лицо Чарли Хога с открытым ртом и прищуренными глазами, которые никого из них не видели. Ночью, после того как люди были накормлены, а животные стреножены, Чарли открывал свою потрепанную и грязную Библию и молча шевелил губами при угасающем свете костра.

На четвертый день после выхода из Бутчер -Кроссинг Эндрюс во второй раз увидел следы бизонов.

Именно Миллер заставил его это увидеть. Группа выехала одной из бесконечных ложбин, которые тянулись через равнины Канзаса; Миллер, на вершине небольшого возвышения, остановил лошадь и поманил ее. Эндрюс подъехал рядом с ним. «Посмотри туда», — сказал Миллер и поднял руку.

Эндрюс последовал в направлении, указанном Миллером. Сначала он мог видеть только холмистую землю, которую он видел раннее; затем, вдалеке, его взгляд остановился на пятне белого цвета, которое блестело в лучах позднего утреннего солнца. На том расстоянии, с которого он его рассматривал, пятно не имело формы и едва ли было различимо в сине-зеленой траве, которая его окружала. Он повернулся к Миллеру. «Что это?» — спросил он.

Миллер ухмыльнулся. «Поедем и посмотрим поближе».

Они отпустили своих лошадей легким галопом по земле; Шнайдер ехал медленнее позади них, в то время как Чарли Хог слегка повернул упряжку волов, чтобы следовать далеко позади них в том же направлении.

Когда они приблизились к месту, указанному Миллером, Эндрюс начал понимать, что это было больше, чем пятно белого цвета; Что бы это ни было, оно было разбросано на относительно большой площади земли, как будто небрежно разбросано огромной, нечеловеческой рукой. Возле этого места Миллер резко одернул лошадь и спешился, намотав поводья на луку седла так, что шея лошади выгнулась вниз. Эндрюс сделал то же самое, и подошел к Миллеру, который стоял неподвижно, оглядывая разбросанную территорию.

«Что это?» — снова спросил Эндрюс.

«Кости», — сказал Миллер и снова ухмыльнулся ему. «Кости бизона».

Они подошли ближе. В короткой траве кости блестели белым, наполовину погруженные в сине-зеленую траву, которая выросла вокруг них. Эндрюс прошел среди костей, будто стараясь не потревожить, с любопытством вглядываясь, когда проходил мимо.

«Небольшая добыча», — сказал Миллер. «Должно быть, не больше тридцати или сорока. И довольно недавняя. Смотри сюда».

Эндрюс подошел к нему. Миллер стоял перед скелетом, который был почти цел. От изогнутого, зазубренного позвоночника, на вершине которого виднелись правильные углубления сероватого цвета, висели широко изогнутые лопатки грудной клетки. Реберные кости были очень широкими спереди, но ближе к бокам животного они резко уменьшались в ширину и длину; около бока ребра были только белыми бугорками, удерживаемыми на позвоночнике сухими шнурами сухожилий и хрящей. Два широких фланца кости на конце позвоночника угнездились в траве; волоча за этими фланцами, плашмя в траве, тянулись две широкие и резко сужающиеся кости задней части ноги. Эндрюс обошел скелет, который лежал вертикально на том, что когда-то было его животом, пристально вглядываясь в него; но он не прикоснулся к нему.

«Посмотри сюда», — снова сказал Миллер. Он указал на череп, который лежал прямо перед открытой овальной передней частью грудной клетки. Череп был узким и плоским, странно маленьким по сравнению с огромным скелетом, который в своей самой большой точке достигал немного выше талии Эндрюса. Два коротких рога изгибались от черепа, и клочок высохшего меха цеплялся за плоскую верхушку черепа.

«Этой туше не больше двух лет», — сказал Миллер. «От нее все еще воняет».

Эндрюс принюхался; чувствовался слабый едкий запах высохшей, разъедающейся плоти. Он кивнул и ничего не сказал.

«Этот парень был крупным», — сказал Миллер. «Должно быть, около двух тысяч фунтов. Не часто видят их здесь такими большими».

Эндрюс попытался визуализировать животное по останкам, которые неподвижно покоились на траве прерии; он вызвал в памяти гравюры, которые видел в книгах. Но это неопределенное воспоминание и реальные кости не слились; он не мог представить животное таким, каким оно было.

Миллер пнул одно из широких ребер; оно откололось от позвоночника и мягко упало в траву. Он глянул на Эндрюса и широким жестом обвел рукой окрестности. «Было период крупных убийств, когда можно было посмотреть на милю в любом направлении и увидеть груду костей. Пять, шесть лет назад мы бы ехали по костям от Пони-Форк до конца Смоки-Хилла. Вот до чего дошла охота в Канзасе». Он снова презрительно пнул другое ребро. «И эти не задержатся здесь надолго. Какой-нибудь фермер из грязи наткнется на них, погрузит в повозку и увезет на удобрение. Хотя здесь их и так не так много, чтобы возиться с ними».

«Удобрение?» — спросил Эндрюс.

Миллер кивнул. «Бизон — любопытное существо; нет у него такой части, которую нельзя было бы использовать для чего-то». Он прошел вдоль скелета, наклонился и поднял широкую кость задней ноги; он размахивал ею в воздухе, словно дубинкой. «Индейцы использовали эти кости для всего: от игл до боевых дубинок — ножей, таких острых, что они могли бы рассечь вас на части. Они склеивали куски кости с кусками рога для своих луков, а другой кусок, обструганный, использовали для наконечника стрелы. Я видел ожерелья, вырезанные из маленьких кусочков этого, такие красивые, что можно подумать, что их сделали в Сент-Луисе. Игрушки для малышей, гребни для волос скво — все из этого здесь кость. Удобрение». Он покачал головой и снова взмахнул костяшкой, отбросив ее от себя; она взлетела высоко в воздух; поймав солнце, упала в мягкую траву, подпрыгнула один раз и замерла.

Позади них фыркнула лошадь; Шнайдер подъехал к ним.

«Давайте отправимся», — сказал он. «Мы увидим еще много костей, прежде чем закончим эту поездку — по крайней мере, если в этих горах есть такое стадо, которое должно быть».

«Конечно», — сказал Миллер. «В любом случае, это всего лишь небольшая кучка».

Повозка приблизилась к ним; в жарком полуденном воздухе голос Чарли Хога стал дрожащим; он пел, что Бог — его сильное спасение, что он не боится ни врагов, ни тьмы, ни искушений; он твердо стоял в борьбе, с Богом по правую руку от него. На мгновение трое мужчин прислушались к измученному гимну, настойчиво доносившему свое послание до пустой земли; затем они толкнули лошадей перед повозкой и продолжили свой медленный путь по стране.

Признаки присутствия бизонов стали более частыми; несколько раз они проходили по утоптанным тропам, оставленными большими стадами, которые спускались к реке за водой, и однажды наткнулись на огромную блюдцеобразную впадину, почти шесть футов глубиной в самой глубокой точке и более сорока футов в поперечнике; Трава росла до самого края этой неглубокой ямы, но в самой яме земля была переработана в мелкую пыль. Это, как объяснил Эндрюсу Миллер, была лужа бизонов, где огромные звери находили облегчение от насекомых и вшей, которые их мучили, катаясь в пыли. Бизонов там не было уже давно; Миллер указал, что поблизости не было никаких бизоньих крошек, а трава вокруг ямы была зеленой и некошеной.

Однажды они увидели мертвое тело самки бизона. Она неподвижно лежала на боку в густой зеленой траве; ее живот был раздут, и от нее исходил отвратительный запах разлагающейся плоти. При приближении мужчин два стервятника, которые разрывали плоть, медленно и неуклюже поднялись в воздух и закружили высоко над своей падалью. Миллер и Эндрюс подъехали к туше и спешились. На неподвижной, неуклюжей фигуре был тусклый мех умбрового цвета, местами почерневший; Эндрюс начал подходить ближе, но вонь остановила его. Его желудок сжался; он отстранился и обошел зверя так, чтобы ветер унес всю силу запаха от него.

Миллер ухмыльнулся ему. «Довольно жестоко, не так ли?» Все еще ухмыляясь, он прошел мимо Эндрюса и присел на корточки рядом с бизоном, внимательно его разглядывая. «Просто маленькая корова», — сказал он. «Тот, кто ее подстрелил, промахнулся по свету; скорее всего, это один просто истек кровью. Вероятно, отстал от основного стада». Он пнул жесткую, вытянутую нижнюю часть ноги. Плоть глухо застучала, и раздался легкий рвущийся звук, как будто разорвали кусок жесткой ткани. «Не прошло и недели, как она умерла; удивительно, что там вообще осталось хоть какое-то мясо». Он покачал головой, повернулся и пошел обратно к своей лошади, которая шарахнулась от запаха. Когда Миллер приблизился, уши лошади прижались, и она откинулась назад от него; но Миллер успокаивающе заговорил, и лошадь замерла, хотя мышцы вокруг ее передних ног были напряжены и дрожали. Миллер и Эндрюс сели на лошадей и проехали мимо повозки и Шнайдера, который не обратил внимания на их остановку. Запах гниющего бизона впитался в одежду Миллера, и даже после того, как он ушел вперед Эндрюса, иногда легкий ветерок возвращал запах и заставлял Уилла проводить рукой по ноздрям и рту, как будто к ним прикоснулось что-то нечистое.

Однажды они также увидели небольшое стадо; и снова именно Миллер указал на него Эндрюсу. Стадо было не более чем сгруппированными черными точками на светло-зеленой прерии; Эндрюс не мог различить никаких форм или движений, хотя он напрягал глаза против яркого полуденного солнца и приподнялся сам высоко в седле.

«Это всего лишь небольшое стадо», — сказал Миллер. «Здесь охотники разделили их всех на маленькие стада».

Все трое — Эндрюс, Миллер и Шнайдер — ехали рядом. Шнайдер беспристрастно, ни к кому не обращаясь, сказал: «Иногда телу приходится довольствоваться небольшим стадом. Если они так бегут, то так телу и приходится их разделывать».

Миллер, все еще напряженно глядя на далекое стадо, сказал: «Я помню день, когда не видел стада меньше тысячи голов, и даже это была всего лишь маленькая кучка». Он взмахнул рукой, очертив широкий полукруг. «Я стоял в таком месте и смотрел, и все, что я мог видеть, было черным — пятьдесят, семьдесят пять, сто тысяч голов бизонов, движущихся по траве. Набитые так плотно, что можно было бы ходить по ним на спинах, идти весь день и ни разу не коснуться земли. Теперь все, что вы видите, это отставшие, как они там. И взрослые мужчины охотятся за ними». Он плюнул на землю.

Снова Шнайдер обратился к воздуху: «Если все, что у вас есть, это отставшие, то вы охотитесь за отставшими. Я больше не надеюсь на большее».

«Там, куда мы направляемся, — сказал Миллер, — вы увидите их, как я видел в старые времена».

«Может быть, и так», — сказал Шнайдер. «Но я не слишком возлагал на это надежды».

Из повозки позади них донесся высокий треск голоса Чарли Хога. «Просто маленькое стадо. Раньше вы никогда не видели ничего настолько маленького. Господь дает, и Господь забирает».

При звуке голоса Чарли Хога трое мужчин обернулись; они выслушали его; когда он закончил, они снова обернулись; но они больше не могли найти крошечное черное пятно на просторах прерии. Миллер пошел вперед, а Шнайдер и Эндрюс отстали; никто из них больше не говорил о том, что они видели.

Таких прерываний их путешествия было немного. Дважды по тропе они проходили мимо небольших групп, направлявшихся в их направлении. Одна из этих групп состояла из мужчины, его жены и трех маленьких детей. Покрытые пылью, с осунувшимися и угрюмыми от усталости лицами, женщина и дети сбились в кучу в небольшой повозке, которую тащили четыре мула, и не разговаривали; мужчина, жаждущий поговорить и почти задыхающийся от своего рвения, сообщил им, что он проехал весь путь от Огайо, где он потерял свою ферму, и что он планирует присоединиться к брату, у которого был небольшой бизнес в Калифорнии; он начал путешествие с группой других повозок, но хромота одного из его мулов настолько замедлила его продвижение, что теперь он отстает от основной группы почти на две недели, и у него мало надежды когда-либо их догнать. Миллер осмотрел хромого мула и посоветовал человеку повернуть к Форт-Уоллесу, где он мог бы дать отдых своей упряжке и подождать, пока не пройдет другой караван. Человек колебался, и Миллер коротко сказал ему, что мул не сможет пройти дальше Форт-Уоллеса, и что он был глупцом, продолжая идти по тропе в одиночку. Мужчина упрямо покачал головой. Миллер больше ничего не сказал; он сделал знак Эндрюсу и Шнайдеру, и группа объехала мужчину, женщину и детей. Поздно вечером пыль от маленькой запряженной мулом повозки была видна вдалеке, далеко позади них. Миллер покачал головой.

«Они никогда не доберутся. Этот мул перестанет быть годным через два дня». Он плюнул на землю. «Им следовало свернуть там, где я им сказал».

Другая группа, которую они миновали, была больше из пяти человек верхом; Эти люди были молчаливы и подозрительны. Неохотно они сообщили Миллеру, что направляются в Колорадо, где у них есть интерес к неразработанному горнодобывающему участку, который они намеревались разрабатывать. Они отказались от приглашения Чарли Хог присоединиться к ним на ужин и ждали группой, пока пройдет группа Миллера. Поздно ночью, после Миллер, Эндрюс, Шнайдер и Хог расположились на ночлег, они услышали приглушенный стук копыт, кружащих вокруг и проходящих мимо них.

Однажды, там, где тропа проходила близко к реке, они наткнулись на широкий обрыв, со стороны которого был выкопан ряд грубых землянок. На плоской твердой земле перед землянками играли несколько смуглых голых детей; позади детей, около отверстий землянок, сидели на корточках полдюжины индейцев; женщины были бесформенными в одеялах, которые они держали вокруг себя, несмотря на жару, а мужчины были старыми и высохшими. Когда группа проходила, дети прекратили играть и посмотрели на них темными, влажными глазами; Миллер помахал рукой, но никто из индейцев не подал никакого знака в ответ.

«Речные индейцы», —  презрительно сказал Миллер. «Они питаются сомами и зайцами. Их больше не стоит отстреливать».

Но по мере того, как их путешествие продолжалось, такие перерывы начинали казаться Эндрюсу все более и более нереальными. Реальность их путешествия заключалась в рутинных деталях: отход ко сну ночью, подъем утром, питье черного кофе из горячих жестяных чашек, навьючивание скатов на постепенно уставших лошадей, монотонное и ошеломляющее движение по прерии, которая никогда не меняла своего вида, поение лошадей и волов в полдень, поедание жесткого сухаря и сушеных фрукты, возобновление путешествия, неуклюжее обустройство лагеря в темноте, безвкусные порции бобов и бекона, яростно поглощаемые в мерцающей темноте, снова кофе и постель. Это стало ритуалом, все более бессмысленным по мере повторения, но ритуалом, который тем не менее придал его жизни ту единственную форму, которую она теперь имела. Ему казалось, что он двигался вперед с трудом, дюйм за дюймом, по пространству огромной прерии; но казалось, что он вообще не двигался во времени, что время двигалось вместе с ним, невидимое облако, которое парило над ним и цеплялось за него, когда он шел вперед.

Течение времени отражалось на лицах трех мужчин, которые ехали с ним, и в изменениях, которые он ощущал внутри себя. День за днем он чувствовал, как кожа его лица твердеет от непогоды; щетина на нижней части лица становилась гладкой, а кожа грубела, а тыльная сторона его рук краснела, а затем становилась коричневой и темнела на солнце. Он чувствовал, как его тело становится тощим и твердым; временами ему казалось, что он переходит в новое тело или в настоящее тело, которое было скрыто под слоями нереальной мягкости, белизны и гладкости.

Изменения, которые он видел в других, были для него менее значимыми и менее резкими. Густая, ровной формы борода Миллера загустела на его лице и начала завиваться на концах; но перемена была более очевидна в том, как он сидел в седле, в его шаге по земле и во взгляде его глаз, которые смотрели на открывающуюся прерию. Легкость, привычность, естественность начали заменять жесткое и формальное отношение, с которым Эндрюс впервые столкнулся в Бутчерс-Кроссинг. Он сидел в седле, как будто был естественным продолжением животного, на котором он ехал; он шел так, что казалось, что само его движение ласкало контуры земли; и его взгляд на прерию казался Эндрюсу таким же открытым, свободным и безграничным, как и земля, которая вызывала его внимание. Лицо Шнайдера, казалось, отступило и спряталось в медленно растущей бороде, которая топорщилась, как солома, на его темнеющей коже. День за днем Шнайдер замыкался в себе; он разговаривал с другими реже, и во время своей езды он, казалось, почти пытался отмежеваться от них: он всегда смотрел в сторону, которая была в стороне от них, и ночью он ел свою пищу молча, поворачивался боком от костра, ложился спать и засыпал намного раньше других.

Из всех них Чарли Хог показал наименьшие изменения. Его седая борода ощетинилась немного больше, а его кожа покраснела, но не потемнела погода; он беспристрастно, лукаво огляделся вокруг и заговорил резко и без причины со всеми, не ожидая ответа. Когда тропа выровнялась, он достал свою потрепанную и рваную Библию и пролистал ее страницы, его слабые серые глаза щурились сквозь пыль. Через равные промежутки времени в течение дня он залез под сиденье повозки и вытащил неплотно закупоренную бутылку виски; он вытащил пробку своими желтыми зубами, бросил ее на колени и сделал долгие шумные глотки. Затем своим высоким, тонким, дрожащим голосом он спел гимн, который слабо плыл сквозь пыль и замер в ушах трех мужчин, которые ехали перед ним.

На шестой день своего путешествия они добрались до конца тропы Смоки-Хилл.

Темно-зеленая линия деревьев и кустарников, по которой они шли от Бутчерс-Кроссинг, медленно поворачивала на юг. Четверо мужчин, пришедших к этому повороту в середине утра шестого дня пути, остановились и несколько мгновений смотрели на русло реки Смоки-Хилл. С того места, где они остановились, местность понижалась, так что вдали, сквозь кустарники и деревья по берегам, виднелась медленно движущаяся вода. Вдали она потеряла свой мутно-зеленый оттенок; солнечный свет посеребрил ее поверхность, и она показалась им чистой и прохладной. Трое мужчин подвели лошадей вплотную друг к другу; волы повернули головы в сторону реки и тихо застонали; Чарли Хог остановил их и нажал на тормозную ручку повозки; он спрыгнул с рессорного сиденья, вылез из повозки и бодро зашагал к тому месту, где ждали остальные. Он посмотрел на Миллера.

«Тропа поворачивает здесь к реке», — сказал Миллер. «Идет по ней до самого Арканзаса. Мы могли бы идти по ней и быть уверенными, что воды будет много, но это отбросит нас почти на неделю от того места, куда мы стремимся».

Шнайдер посмотрел на Миллера и усмехнулся; на его покрытом пылью лице белели зубы.»Я так понимаю, мы не собираемся ехать по тропе?»

«Это отнимет неделю, а может, и больше», — сказал Миллер. «Я уже ездил через эту страну». Он махнул рукой в сторону равнинной местности на западе, которая лежала за тропой Смоки-Хилл. «Там есть вода для тех, кто знает, где она находится».

Шнайдер, все еще ухмыляясь, повернулся к Эндрюсу. «Мистер Эндрюс, не похоже, что вы когда-нибудь в жизни испытывали жажду, настоящую жажду, я имею в виду. Так что, думаю, не стоит спрашивать, что вы хотите делать».

Эндрюс заколебался, потом покачал головой. «Я не имею права говорить. Я не знаю местности».

«А Миллер знает, — сказал Шнайдер, - или, по крайней мере, так он нам говорит. Поэтому мы едем туда, куда скажет Миллер».

Миллер улыбнулся и кивнул. «Фред, ты говоришь так, будто хочешь получить дополнительную недельную зарплату. Ты ведь не боишься небольшого перерыва?»

«У меня и раньше бывали перерывы», - сказал Шнайдер. «Но я никогда не мог избавиться от чувства вины, когда видел, что лошадей и быков поливают водой, а у меня пересохло в горле».

Улыбка Миллера расширилась. «Это выбивает из человека все силы», — сказал он. «Со мной такое случалось. Но вода меньше чем в дне пути отсюда. Я не думаю, что до этого еще дойдет».

«Еще кое-что», — сказал Шнайдер. «Сколько ты сказал. Прошло времени с тех пор, как вы прошли по этому участку земли?»

«Несколько лет», — сказал Миллер. «Но некоторые вещи не покидают человека». Хотя улыбка осталась на его лице, голос его стал жестким. «У тебя ведь пока нет серьезных жалоб, Фред?»

«Нет», — сказал Шнайдер. «Я просто подумал, что мне следует кое-что сказать. Я сказал, что пойду с вами в Бутчерс-Кроссинг, и я пойду с вами сейчас. Для меня это не имеет значения».

Миллер кивнул и повернулся к Чарли Хогу. «Думаю, перед тем как отправиться в путь, нам лучше отдохнуть и хорошенько их полить. И лучше взять с собой как можно больше воды, на всякий случай. Ты позаботься о команде, а мы натаскаем воды в повозку».

Пока Чарли Хог вел волов к реке, остальные пошли к повозке и нашли все емкости для переноски воды. Из широкого полотнища холста, которым была накрыта их повозка, Миллер смастерил грубую бочку, которую держали вертикально стройные зеленые саженцы, срезанные им на берегу реки. Два более тонких саженца он связал вместе, согнул в круг и снова связал прикрепив их к четырем углам квадратного холста кожаными ремешками. Более короткие и корявые саженцы он обрезал по длине, сделал на них зарубки и прикрепил к обведенным саженцам, образовав таким образом сосуд диаметром около пяти футов и высотой четыре фута. С помощью ведер и котелков, которые Чарли Хог использовал для приготовления пищи, и одного небольшого деревянного бочонка трое мужчин заполнили холщовую бочку на три четверти; на это у них ушло около часа.

«Достаточно», — сказал Миллер. «Если мы нальем еще, оно просто выплеснется наружу».

Они отдохнули в тени у Дымного холма,

а подкованные волы бродили по берегу, пасясь на сочной траве, которая росла в сырости. Миллер сказал им, что из-за сильной жары и сухой местности, по которой им предстоит ехать, они начнут вторую поездку несколько позже, поэтому у Чарли Хога было время приготовить немного размоченных бобов, похлебки и кофе. Пока послеполуденное солнце не отодвинуло тень, они лежали на травянистом берегу реки, слушая плесе воды, которая текла мимо них плавно, прохладно, без усилий, текла обратно через прерию, через которую они прокладывали свой путь, мимо Бутчерс-Креста и дальше на восток. Когда солнце коснулось его лица, Эндрюс сел. Миллер сказал: «Может быть начнем?». Чарли Хог собрал своих волов, связал их попарно и запряг в повозку. Партия свернула на равнину, на которой не было видно ни деревьев, ни тропы, по которой можно было бы ориентироваться, и двинулась вперед по ней. Вскоре они потеряли из виду зеленую линию, обозначавшую реку Смоки-Хилл, и на ровной бескрайней земле Эндрюсу пришлось постоянно следить за спиной Миллера, чтобы найти хоть какое-то направление. Наступили сумерки. Если бы не его усталость и не неуклюжее, ковыляющее изнеможение лошадей под тяжестью груза, который они несли вперед, Эндрюс мог бы подумать, что наступила ночь и застала их там, откуда они начали путь, - за изгибом Дымного холма. За время дневного пути он не увидел ни одного излома равнинной местности, ни одного дерева, ни одного оврага или возвышения, которые могли бы послужить ориентиром, указывающим Миллеру путь, по которому он ехал. В ту ночь они разбили лагерь без воды.

Они обменялись лишь несколькими словами, когда сняли с лошадей вьюки и разбили ночной лагерь в открытой прерии. Чарли Хог подвел волов одного за другим к задней части повозки; Миллер держал большой холщовый сосуд, пока волы пили. При свете фонаря он внимательно следил за уровнем воды; когда вол выпивал свою норму, Миллер резко говорил: «Хватит», и пинал животное. Когда волы и лошади напились, бак остался заполненным на одну четвертую часть.

Много позже, у костра, который Чарли Хог приготовил из дров, собранных во время полуденной стоянки, мужчины сидели на корточках и пили свой кофе. Шнайдер, чье бесстрастное лицо, казалось, подергивалось и менялось в мерцающем свете костра, безразлично сказал: «Я никогда не заботился о сухом лагере».

Никто не заговорил.

Шнайдер продолжил: «Думаю, в баке осталась капля или две».

«Он заполнен примерно на четверть», — сказал Миллер.

Шнайдер кивнул. «Думаю, мы сможем заработать на этом еще один день. Будет немного суховато, но мы должны сделать еще один день».

Миллер сказал: «Я думаю, еще один день».

«Если мы не наткнемся на воду», — сказал Шнайдер.

«Если мы не наткнемся на воду», — согласился Миллер.

Шнайдер поднял свою жестяную кружку и вылил из нее последние капли кофе. В свете костра его вздернутый подбородок и горло заблестели и задрожали. Его голос был холодным и ленивым. «Думаю, завтра нам лучше отправиться на воду».

«Лучше», — сказал Миллер. Затем: «Там много воды; она там только для находок». Никто не ответил ему. Он продолжил. «Должно быть, я где-то промахнулся. Здесь должна была быть вода. Но ничего серьезного. Завтра мы обязательно найдем воду».

Трое мужчин пристально наблюдали за ним. В угасающем свете Миллер ответил каждому из них взглядом и долго и холодно рассматривал Шнайдера. Через мгновение он вздохнул и осторожно поставил свою чашку на землю перед Чарли Хогом.

«Давайте немного поспим, — сказал Миллер. «Утром я хочу стартовать пораньше, пока не наступила жара».

Эндрюс попытался уснуть, но, несмотря на усталость, сон не шел. Его то и дело будил негромкий стон волов, которые собирались в конце повозки, били лапами по земле и бились о закрытую заднюю дверь, защищавшую небольшой запас воды в открытом холщовом баке.

От тревожного сна Эндрюса избавила рука Миллера, положившаяся ему на плечо. Его глаза открылись в темноте, а над ним возвышалась тусклая фигура Миллера. Он слышал, как остальные двигаются, спотыкаясь и ругаясь в утренней темноте.

«Если мы сможем отправиться в путь достаточно быстро, то не пропустим полив», — сказал Миллер.

К тому времени, когда на востоке забрезжил ложный свет, волы были запряжены; партия снова двинулась на запад.

«Не налегайте на лошадей, — сказал им Миллер. «Пусть они сами выбирают свой темп. Лучше не подгонять ни одну из них, пока мы не найдем воды».

Животные двигались вяло в течение всего теплого дня. Когда солнце стало ярче, Миллер поскакал далеко впереди основной группы; он сидел в седле прямо и постоянно двигал головой из стороны в сторону. Время от времени он слезал с лошади и внимательно осматривал землю, как будто она скрывала какой-то знак, который он не заметил, сидя верхом. Они продолжали свой путь до середины дня и до его конца. Когда один из волов споткнулся и, поднимаясь на ноги, ткнулся в своего товарища тупым рогом, Миллер призвал всех остановиться.

«Наполните свои фляги», — сказал он. «Нам нужно полить скот, а то его не останется».

Молча люди сделали то, что им было велено. Шнайдер последним подошел к брезентовому баку; он наполнил свою флягу, отпил из нее длинными, тяжелыми глотками и снова наполнил ее.

Шнайдер помог Чарли Хогу управлять волами, когда их одного за другим повели к задней части повозки и открытому баку с водой. Волов полили водой и привязали на некотором расстоянии от повозки, а лошадям позволили допить воду. После того как лошади получили из бака все, что могли, Миллер сломал саженцы, придававшие холсту форму, и с помощью Чарли Хога слил воду, оставшуюся в складках холста, в деревянный бочонок.

Чарли Хог отвязал волов и пустил их пастись на короткой желтоватой траве. Затем он вернулся к повозке и достал упаковку сухого печенья.

«Не ешьте их слишком много, — - сказал Миллер. «Они вас высушат».

Мужчины присели на корточки в узкой тени, отбрасываемой повозкой. Медленно и осторожно Шнайдер съел одно печенье и запил его небольшим глотком воды.

Наконец он вздохнул и обратился непосредственно к Миллеру: — Что за история, Миллер? Ты не знаешь, где здесь есть вода?»

Миллер сказал: «Там была небольшая куча камней, кажется, я помню. Еще полдня, и мы наткнемся на ручей».

Шнайдер недоуменно посмотрел на него. Затем он напрягся, глубоко вздохнул и мягким голосом спросил: «Где мы, Миллер?»

«Не стоит беспокоиться— - сказал Миллер. «Некоторые из ориентиров изменились с тех пор, как я здесь был. Но еще полдня, и я приведу нас в порядок».

Шнайдер усмехнулся и покачал головой. Он тихонько засмеялся и сел на землю, покачивая головой.

«Боже мой», — сказал он. «Мы заблудились».

«Пока мы продолжаем идти в этом направлении, — Миллер указал в сторону от их теней, на падающее солнце, — мы не заблудились. Сегодня ночью или рано утром мы обязательно наткнемся на воду».

«Это большая местность», — сказал

Шнайдер. «Мы не обязаны ничего делать».

«Не стоит беспокоиться», — сказал Миллер.

Шнайдер посмотрел на Эндрюса, который все еще ухмылялся. «Каково это, мистер Эндрюс? От одной мысли об этом вам хочется пить, не так ли?»

Эндрюс быстро отвел взгляд и нахмурился, но то, что он сказал, было правдой. Бисквит у него во рту вдруг стал сухим, как песок от солнечных лучей; он сглотнул, борясь с сухостью. Он заметил, что Чарли Хог положил недоеденный бисквит в карман рубашки.

«Мы все еще можем двигаться на юг, - сказал Шнайдер. «Еще день, самое большее полтора, и мы наткнемся на Арканзас. Запасы могут продержаться полтора дня».

«Это даст нам неделю отдыха», — сказал Миллер. «К тому же, нет никаких причин для этого; мы можем получить немного помучиться от жажды, но мы справимся. Я знаю эту местность».

«Не настолько хорошо, чтобы в ней не заблудиться», — сказал Шнайдер. «Я говорю, мы повернем к Арканзасу. Там мы точно найдем воду». Он поднял пучок сухой желтой травы, окружавшей их. «Посмотрите на это. В этом месте была засуха. Откуда нам знать, что ручьи не пересохли? А что, если и пруды пусты?»

«В этой стороне есть вода», — сказал Миллер.

«Видели какие-нибудь следы бизонов?» —  Шнайдер посмотрел на каждого из них. «Ни единого признака. И вы не найдете бизонов там, где нет воды. Я считаю, что мы должны идти к Арканзасу».

Миллер вздохнул и рассеянно улыбнулся Шнайдеру. «Мы никогда не дойдем, Фред».

«Что?»

«Мы никогда не доберемся. С тех пор как мы покинули Дымный холм, мы движемся под углом. С обводненным грузом это займет два с половиной дня - почти так же плохо, как возвращаться к Дымному холму. В сухом виде этот запас никогда не дойдет».

«Черт возьми, - тихо сказал Шнайдер, - ты должен был сообщить нам об этом».

Миллер сказал: «Не о чем беспокоиться. Я доведу вас до воды, даже если мне придется ее копать».

«Черт побери», — сказал Шнайдер. «Ты сукин сын. Я уже подумываю о том, чтобы выбраться самому. Возможно, у меня получится».

«А может, и нет», — сказал Миллер. «Ты знаешь эту местность, Фред?»

«Ты прекрасно знаешь, что нет», — сказал Шнайдер.

«Тогда тебе лучше оставаться с нами».

Шнайдер переводил взгляд с одного из них на другого. «Ты уверен, что отряд будет с тобой?»

Напряженное лицо Миллера расслабилось, и в уголках рта снова появились неровности. «Я иду вперед, как и шел. Мне просто нужно снова почувствовать землю. Я слишком внимательно наблюдал, слишком старался запомнить. Как только я снова почувствую местность, со мной все будет в порядке. И с остальными тоже все будет в порядке».

Шнайдер кивнул. «Хог будет с тобой, я думаю. Так ведь, Чарли?»

Чарли резко поднял голову, как будто испугавшись. Он потирал обрубок

запястья. «Я иду туда, куда хочет Бог», — сказал он. «Он приведет нас туда, где есть вода, когда мы захотим пить».

«Конечно», — сказал Шнайдер. Он повернулся к Эндрюсу. «Ну что ж, остается мистер Эндрюс. Что скажете? Это ваша повозка и ваша команда. Если вы скажете, что мы поедем на юг, Миллеру будет трудно пойти против вас».

Эндрюс посмотрел на землю: между сухими тонкими травинками лежала мучнистая земля. Хотя он не поднимал глаз, он чувствовал на себе взгляды остальных. «Мы зашли так далеко, - сказал он. « Стоит продолжить путь с Миллером».

«Ладно, — сказал Шнайдер. «Вы все чокнутые. Но, похоже, у меня нет выбора. Делайте что хотите».

Тонкие плоские губы Миллера растянулись в легкой улыбке. «Ты слишком много беспокоишься, Фред. Если все будет так плохо, мы всегда сможем обойтись виски Чарли. Должно быть, его осталось девять или десять галлонов».

«Лошади будут рады это услышать», — сказал Шнайдер. «Я представляю, как мы уйдем отсюда с десятью галлонами виски».

«Ты слишком много беспокоишься», — сказал Миллер. «Ты проживешь до ста пяти лет».

«Я уже высказался. Я пойду с вами. А теперь дайте мне немного отдохнуть». Он лег на бок, перекатился под тень повозки и улегся спиной к ним.

«Мы все можем попытаться немного поспать», — сказал Миллер. «Не стоит ехать по жаре. Мы сами отдохнем, а вечером начнем движение»

.Лежа на боку, подперев голову сложенной рукой, Эндрюс смотрел из тени на ровную прерию. Насколько он мог видеть, земля была плоской и лишенной индивидуальности. Травинки, жестко возвышавшиеся в нескольких дюймах от его носа, расплылись и слились с далью, и даль нахлынула на него с новой силой. Он закрыл глаза от увиденного, и его смутные пальцы надавили на траву, пока не раздвинули ее, и он почувствовал на кончиках пальцев сухую мучнистую землю. Он прижался всем телом к земле и не смотрел ни на что, пока ужас, охвативший его при виде головокружительного вида прерии, не ушел, словно сквозь кончики пальцев, обратно в землю, откуда пришел. Во рту у него пересохло. Он потянулся за флягой, но не сделал этого. Он заставил жажду покинуть его и выкинул все мысли из головы. Через некоторое время его тело, напряженно прижатое к земле, расслабилось, и до конца дня он спал.

Когда край солнца скрылся за горизонтом, они продолжили свой путь.

Ночь наступала быстро. В лунном свете Миллер, ехавший впереди них, представлял собой сгорбленную фигуру, тело которой раскачивалось в седле то в одну, то в другую сторону. Хотя Эндрюс и Шнайдер пустили своих лошадей вскачь, Миллер скакал по земле, которая, казалось, светилась из ночи, неровным зигзагом. Без всякой видимой цели Миллер срезал под острым углом с пути, по которому они ехали, и следовал новым курсом.

В течение получаса, а то и больше, они покидали его и двигались в другом направлении. Первые несколько часов Эндрюс пытался держать в голове их курс, но усталость притупила его внимание, и звезды на ясном небе и тонкая луна закружились вокруг его головы; он закрыл глаза и сполз вперед в седле, предоставив лошади идти по следу Шнайдера и Миллера. Даже в ночной прохладе его мучила жажда, и время от времени он делал небольшой глоток воды из своей фляги. Однажды они остановились, чтобы дать волам пастись; Эндрюс оставался в седле, сонно наблюдая за происходящим.

Они ехали до следующего утра и в самый разгар дня. Волы двигались медленно, они почти постоянно стонали, дыхание их было сухим и хриплым. Даже Эндрюс видел, что их шерсть потускнела, а на ребрах и боках

отчетливо проступали кости.

Шнайдер прискакал рядом с ним и дернул головой в сторону волов. «Они выглядят плохо. У них скоро начнут опухать языки. Тогда они не смогут дышать и тянуть одновременно. Нам следовало двигаться на юг. Если повезет, мы могли бы выжить».

Эндрюс не ответил. В горле у него нестерпимо пересохло. Несмотря на себя, он потянулся за седлом к своей фляге и сделал два долгих глотка. Шнайдер усмехнулся и отвел лошадь в сторону. Усилием воли Эндрюс закрыл свою флягу и положил ее за седло.

Незадолго до полудня Миллер остановил свою лошадь, сошел с нее и направился к медленно движущейся повозке. Он приказал Чарли Хогу остановиться.

«Переждем жару здесь», — коротко сказал он. Он вошел в тень повозки; Шнайдер и Эндрюс подошли к нему. «Они выглядят плохо, Миллер, — сказал Шнайдер. Он повернулся к Чарли Хогу: «Как они ездят?»

Чарли Хог покачал головой.

«У них языки начинают распухать. Они не продержатся и дня. И лошади. Только посмотрите на них».

«Не бери в голову», —  сказал Миллер. Его голос был низким и лишенным тона, почти рычание. Черные зрачки его глаз блестели и были пустыми; они смотрели на мужчин, казалось, не видя их. «Сколько воды осталось в флягах?»

«Не очень много», — сказал Шнайдер. «Может, хватит, чтобы пережить ночь».

«Возьми их», — сказал Миллер.

«Теперь послушайте», — сказал Шнайдер. «Если ты думаешь, что я собираюсь использовать воду для чего-либо, кроме себя, ты...»

«Возьми их», — сказал Миллер. Он перевел взгляд на Шнайдера. Шнайдер негромко выругался, поднялся на ноги и вернулся со своими флягами и флягами Эндрюса. Миллер собрал их, положил свою и сказал Чарли Хогу: «Чарли, возьми бочонок и принеси сюда свою флягу».

Шнайдер сказал: «Послушай, Миллер. Эти волы никогда не дойдут. Не стоит тратить то немногое, что у нас есть. Вы не можете...»

«Заткнись», — сказал Миллер. «Споры об этом только сделают нас суше. Как я уже сказал, у нас еще есть виски Чарли».

«Боже мой!» —  сказал Шнайдер. «Ты говорил серьезно».

Чарли Хог вернулся в тень рядом с повозкой и передал Миллеру флягу и деревянный бочонок. Миллер осторожно поставил бочонок на землю, несколько раз повернул его под давлением рук, чтобы он ровно стоял на пожухлой траве. Он открутил крышки фляг, одну за другой, и осторожно вылил воду в бочонок, оставив фляги висеть над ним на несколько минут, пока последние шарики воды не собрались на горлышках, не повисли и не упали. После того как последняя фляга была опорожнена, в бочонке оставалось около четырех дюймов воды.

Шнайдер поднял свою пустую флягу, внимательно осмотрел ее, а затем посмотрел на Миллера. Со всей силы он швырнул флягу о борт повозки, от чего она отскочила к нему, пролетела мимо него и упала в траву.

«Черт побери!» — закричал он; его голос был поразителен в жаркой тишине прерии. «Что хорошего вы собираетесь сделать с таким маленьким количеством воды? Ты ее считай зря выбрасываешь!»

Миллер не смотрел на него. Он обратился к Хогу: «Чарли, отвяжи волов и веди их сюда по одному».

Пока трое мужчин ждали - Миллер и Эндрюс неподвижно, Шнайдер дрожал и ворочался в бессильной ярости, - Чарли Хог отвязал волов и повел их к Миллеру. Миллер достал из кармана тряпку, намочил ее в воде и осторожно отжал, держа над бочонком так, чтобы не потерять воду.

«Фред, вы с Уиллом возьмитесь за рога и держите его ровно».

Пока Шнайдер и Эндрюс хватались за каждый из рогов, Чарли Хог обхватил костлявую шею животного своей хорошей рукой, уперся пятками в землю и потянул на себя, чтобы бык не вырвался вперед. Мокрой тряпкой Миллер омыл пересохшие губы быка, а затем снова опустил тряпку в воду и отжал ее, чтобы вода не пропала зря.

«Тяните за рога», — сказал он Шнайдеру и Эндрюсу.

Когда голова быка была поднята, Миллер ухватился за верхнюю губу животного и потянул вверх. Язык, темный и распухший, трепетал во рту. Снова осторожно Миллер погладил грубую вздувшуюся плоть; его рука и запястье оказались вне поля зрения и проникли в горло быка. Вытащив руку, он сильно сжал мокрую тряпку, и несколько капель воды потекли на язык, который впитал их, как темная сухая губка.

Один за другим были вымыты рты волов. Потные и разгоряченные, трое мужчин держали животных, уткнувшись ногами в землю; Шнайдер тихо и непрерывно ругался; Эндрюс тяжело вдыхал сухой воздух, шершавый, как репейник в горле, и старался, чтобы руки не дрожали от гладких горячих рогов волов. Несмотря на спешку, с которой они работали, прошло больше часа, прежде чем они закончили с последним животным.

Миллер прислонился к борту повозки; его сухая, кожа выделялась на фоне черной бороды слабым желтоватым оттенком. «Они не так уж плохи, - сказал он, тяжело дыша. «продержатся до ночи, и у нас еще осталось немного воды». Он указал на мутный дюйм или около того воды, оставшейся в бочонке.

Шнайдер рассмеялся; это был сухой звук, перешедший в кашель. «Пинта воды для восьми волов и трех лошадей».

«Это уменьшит отеки», — сказал Миллер. «Этого достаточно».

Чарли Хог вернулся с передней части повозки. «Может, отвяжем их и отдохнем?»

«Нет», — сказал Миллер. «Их языки так же распухнут, если они будут стоять здесь, как и если мы продолжим путь. И мы сможем удержать их от пастьбы, если будем двигаться».

«В движении куда?» Сказал Шнайдер. «Как долго, по-твоему, коровы смогут тянуть эту повозку?»

«Достаточно долго», — сказал Миллер. «Мы найдем воду».

Шнайдер внезапно пошевелился и повернулся к Миллеру. «Я тут подумал, - сказал он. «Сколько свинца и пороха у вас в этой повозке?»

«Полторы-две тонны», — ответил Миллер, не глядя на него.

«Ну и ну», — сказал Шнайдер. «Неудивительно, что животные пересохли. Мы могли бы пройти вдвое больше, если бы мы бы выбросили все это на свалку».

«Нет», — сказал Миллер.

«Мы найдем воду и, возможно, вернемся и заберем все это».

«Нет», — сказал Миллер. «Мы доберемся туда, как и начали, или не доберемся вовсе. Не нужно впадать в панику».

«Ты сумасшедший сукин сын», — сказал Шнайдер. Он пнул одну из тяжелых спиц колеса из гикори. «Черт побери. Безумнее некуда». Он снова пнул спицу и стукнул кулаком по ободу колеса.

«К тому же, - спокойно сказал Миллер, - разницы особой не будет. На этой земле полная повозка может тянуть почти так же легко, как и пустая, стоит только команде начать движение».

«Бесполезно с ним разговаривать», —  сказал Шнайдер. «Совсем бесполезно». Он вышел из тени и направился к своей лошади, которую привязали к концу повозки, высоко подняв голову, чтобы она не могла пастись. Эндрюс и Миллер шли за ним медленнее.

«Фреду полезно время от времени продуваться», — сказал Миллер Эндрюсу. «Он знает, что если мы оставим груз здесь, то будем искать его неделю, если вообще найдем. А поиски могут привести к тому, что мы окажемся в таком же плохом положении, как и сейчас. Мы не оставляли достаточно тяжелый след, чтобы по нему можно было вернуться, а на такой земле, как эта, след не очень хорошо заметен». Эндрюс оглянулся. Это было правдой. Колеса повозки в короткой жесткой траве, на испепеленной земле почти не оставляли следов; даже сейчас трава, по которой они ехали, поднималась, чтобы скрыть следы их проезда. Эндрюс попытался сглотнуть, но сокращение мышц было остановлено пересохшим горлом.

Лошади двигались вяло, а под треск кнута Чарли Хога и его тонкий резкий голос волы слабо сопротивлялись тяге повозки. Они неуверенно шатались вперед, работая не как команда, а как отдельные животные, борющиеся с кнутом и голосом погонщика позади них. Однажды после полудня они подошли к неглубокой впадине в земле, дно которой было испещрено причудливыми узорами засохшей грязи. Они угрюмо смотрели на высохший пруд и молчали.

В середине дня Миллер заставил каждого из них сделать короткий глоток виски Чарли Хога.

«Не пейте много, —  предупредил он. «Достаточно, чтобы промочить горло. От большего вам станет плохо».

Эндрюс захлебнулся спиртным. Оно обжигало его сухой язык и горло, как будто в рот ему засунули факел; когда он провел языком по потрескавшимся сухим губам, они горели от боли, которая не прекращалась еще много минут. Он закрыл глаза и вцепился в рог седла, когда лошадь пошла вперед; но в темноте в его закрытые веки попали копья света, от которых кружилась голова; он был вынужден снова открыть их и наблюдать за безбрежным и пустым путем, по которому они ехали. К закату волы снова задышали резкими хрюкающими стонами; их языки так распухли, что они двигались с полуоткрытыми ртами; их головы были опущены и раскачивались из стороны в сторону. Миллер подозвал повозку к остановке. Шнайдер и Эндрюс снова взялись за рога животных, но, хотя оба они были гораздо слабее, чем раньше, их задача оказалась проще. Волы тупо и без сопротивления давали себя тащить и даже не проявили интереса к воде, которой Миллер омыл им рты.

«Мы не остановимся», — сказал Миллер. Его голос был тяжелым и ровным. «Лучше держать их в движении, пока они еще на ногах».

Он поставил ведро на край и вытер тряпкой последнюю воду. Когда он закончил, то вымыл лошадям рты, Когда они закончили, тряпка уже почти высохла.

После того как солнце опустилось за плоский горизонт перед ними, быстро наступила темнота. Руки Эндрюса цеплялись за рог седла; они были так слабы, что то и дело соскальзывали с него, и у него едва хватало сил вытащить их обратно. Дыхание было мучительным усилием; безвольно обвиснув в седле, он научился втягивать ноздрями воздух, быстро выдыхать его и ждать несколько секунд, прежде чем повторить этот процесс. Как-то ночью он обнаружил, что его рот открыт, а закрыть его он не может. Язык протискивался между зубами, а когда он попытался свести их вместе, во рту возникла тупая сухая боль. Он вспомнил, как выглядели языки волов, черные, распухшие и сухие, и, оттолкнувшись от этого образа, от самого себя, попытался перенестись мыслями в такое же темное и бескрайнее место, как ночь, в которой он путешествовал. Однажды вол споткнулся и не смог встать на ноги; троим мужчинам пришлось сойти на землю и, собрав все оставшиеся силы, тянуть, тянуть и тянуть животное вверх. Потом волы не хотели или не могли собрать силы, чтобы привести повозку в движение, и тогда все трое нажимали на спицы повозки, а кнут Чарли Хога трещал над волами, пока колеса не пришли в движение, а животные не начали двигаться.  медленно двинулись вперед. Эндрюс попытался смочить рот небольшим количеством виски Чарли Хога, но большая часть жидкости стекала с его губ по уголкам рта. Большую часть

ночи он провел в состоянии, которое чередовалось между легким бредом и сильной болью. Однажды он пришел в себя и обнаружил, что остался один в темноте; он не чувствовал ни места, ни направления. В панике он вертелся в седле то в одну, то в другую сторону; он смотрел то в необъятную чашу неба, то на землю, по которой ехал; и одно казалось таким же далеким, как и другое. Затем он услышал слабый скрип повозки и направил коня в ту сторону. Через несколько мгновений он вернулся к остальным, которые не заметили его отставания. Но даже с ними он еще долго дрожал от паники, которую испытал, когда решил, что его бросили; еще долго эта паника не давала ему покоя, и он следил за неясными движениями Миллера, но не потому, что эти движения могли привести его туда, куда он хотел, а потому, что они могли спасти его от блуждания в небытии, где он будет один.

Вскоре после рассвета они нашли воду.

После этого Эндрюс как во сне вспомнил первый признак того, что вода рядом. В раннем свете с востока Миллер застыл в седле и поднял голову, как настороженное животное. Затем, почти незаметно для себя, он потянул лошадь в северном направлении, его голова по-прежнему была поднята и насторожена. Несколько мгновений спустя он еще сильнее потянул свою лошадь на север, так что Чарли Хогу пришлось выйти из повозки и подгонять волов к лошади Миллера. Затем, когда первый маленький краешек солнца поднялся над ровной линией на востоке, Эндрюс заметил, что его лошадь начала дрожать под ним. Он увидел, что лошадь Миллера тоже нетерпеливо напряглась; ее уши резко подались вперед, и она держалась за натянутые поводья Миллера. Миллер крутанулся в седле и повернулся лицом к тем, кто стоял позади него. В мягком желтом свете, падавшем на лицо Миллера, Эндрюс разглядел потрескавшиеся губы, сырые и слегка кровоточащие от растянувшихся трещин, разошедшиеся в гротескной улыбке.

«Господи, — воскликнул Миллер; его голос был хриплым и слабым, но в нем звучали нотки триумфа. «Клянусь Богом, мы нашли его. Придержите лошадей и...» Повернувшись еще дальше, он повысил голос: «Чарли, держись за волов изо всех сил. Они почуют запах через несколько минут и сойдут с ума».

Лошадь Эндрюса внезапно взвилась на дыбы; испугавшись, он со всей силы натянул поводья, и лошадь взвилась вверх, ударив передними копытами по воздуху. Эндрюс судорожно наклонился вперед, он ехал вперед, зарывшись лицом в гриву лошади, чтобы не свалиться.

К тому времени, когда они добрались до ручья, вьющегося в плоском безлесом овраге, прорезанном на ровной земле, животные превратились в дрожащие массы плоти, сдерживаемые усталыми мышцами мужчин. Когда до их слуха донесся шум потока, Миллер окликнул их: «Спрыгивайте, и пусть они уходят!»

Эндрюс поднял одну ногу со стремена; когда он это сделал, лошадь, освободившись от давления поводьев, рванулась вперед, повалив Эндрюса на землю. Когда он поднялся на ноги, лошади были уже у ручья, стояли на коленях, опустив головы в мелкую струйку.

Чарли Хог позвал из повозки: «Кто-нибудь, подойдите сюда и помогите мне с этим тормозом!» Рукой и локтем другой руки он тянул за большой ручной тормоз на боку повозки; заблокированные колеса повозки рвали короткую траву, поднимая пыль. Эндрюс, спотыкаясь, вскарабкался на повозку по спицам неподвижного колеса. Он выхватил ручной тормоз из рук Чарли Хога.

«Надо их отвязать, — сказал Чарли.

Тормоз дернулся и задрожал под рукой Эндрюса; до его ноздрей донесся запах паленого дерева и кожи. Чарли спрыгнул с повозки и побежал к ведущей упряжке. Ловким движением он выбил штыри из коромысла и рывком снял с ярма, отпрыгнув в сторону, когда вол рванулся вперед, мимо него, к ручью. Миллер и Шнайдер стояли по обе стороны от упряжки, пытаясь успокоить волов, пока Чарли отвязывал их. Когда последний вол был отвязан, трое мужчин пошли спотыкающейся рысью по земле к месту, расположенному в нескольких футах выше по течению от места, где были выстроены животные.

«Спокойно, — сказал Миллер, когда они улеглись на живот у узкого мутного ручья. «Сначала просто намочите рты. Попробуйте выпить слишком много, и вам станет плохо».

Они намочили рты и пустили немного воды в горло, а затем несколько мгновений лежали на спине, закинув руки за голову, и вода мягко и прохладно струилась по ним. Затем они снова пили, еще глубже, и снова отдыхали. пасли их на короткой сухой траве. «Они потеряли много сил», — сказал Миллер. «Им понадобится целый день, чтобы вернуть хотя бы часть сил».

Незадолго до полудня Чарли Хог собрал корягу, которую нашел у ручья, и развел костер. Он поставил вариться сухие бобы и поджарил немного мяса, которое они тут же съели с последними сухими бисквитами, запив все это большим количеством кофе. Они проспали всю вторую половину дня; пока они спали, огонь под бобами угас, и Хогу пришлось разжигать его снова. Позже, в темноте, они съели бобы, недожаренные и жесткие, и выпили еще кофе. Некоторое время они прислушивались к медленному, довольному движению домашнего скота вокруг них; удовлетворенные, они легли на свои подстилки вокруг углей костра и заснули, слыша во сне тихое тонкое журчание найденного ими ручья.

На следующее утро, перед рассветом, они возобновили свой путь, лишь немного ослабев после перенесенного испытания жаждой. Теперь, когда вода была найдена, Миллер вел группу более уверенно. Он говорил о воде так, словно это было живое существо, которое пыталось ускользнуть от него. «Я нашел ее, — сказал он в лагере у ручья. «Больше она от меня не уйдет».

Весь тот день они оставались у ручья, давая животным напиться воды, и паслись. Они шли на запад по безбрежной земле, и всегда находили воду в конце дня; обычно они натыкались на нее в темноте, когда Шнайдеру и Эндрюсу казалось, что ее невозможно найти.

На четырнадцатый день путешествия они увидели горы.

Всю вторую половину дня они ехали в сторону низкого облачного покрова, отдаленно скрывавшего западный горизонт, и проехали всю ночь, прежде чем нашли воду. Поэтому в то утро они поднялись поздно.

Когда они проснулись, небо было стального цвета, а солнце сильно палило на востоке. Эндрюс резко поднялся с постели: за все время пути они не засиживались в лагере так допоздна. Остальные мужчины все еще лежали в своих постелях. Он начал было звать их, но тут его взгляд привлекло сияющее чистотой небо. Он позволил своим глазам блуждать по высокому прозрачному куполу; когда они опустились к западу, как это всегда бывало, он напрягся и присмотрелся внимательнее. На самом дальнем краю земли, который он мог видеть, возвышался небольшой низкий неровный бугорок темно-синего цвета. Он вскочил на ноги и сделал несколько шагов вперед, словно эти несколько шагов могли позволить ему разглядеть его более внимательно. Затем он обернулся к спящим мужчинам; подошел к Миллеру и взволнованно тряс его за плечо.

«Миллер!» — сказал он. «Миллер, проснись».

Миллер зашевелился, открыл глаза и быстро перешел в сидячее положение, мгновенно проснувшись.

«В чем дело, Уилл?»

«Смотри.» Эндрюс указал на запад.

«Посмотри туда».

Не глядя туда, куда указывал Эндрюс, Миллер усмехнулся. «Горы. Я полагал, что сегодня мы должны их увидеть».

К этому времени остальные уже проснулись. Шнайдер взглянул на тонкий дальний хребет, пожал плечами, собрал свою поклажу и закрепил ее за седлом. Чарли бросил быстрый взгляд на горы и отвернулся, занятый приготовлениями к утренней трапезе.

Поздно утром они снова начали свой долгий поход на запад. Теперь, когда их цель стала видна, Эндрюс обнаружил, что земля, по которой они ехали, приобрела черты, которые он не мог распознать раньше. Здесь земля уходила в неглубокий овраг, там из земли торчал небольшой камень, а вдалеке заросли кустарника разбавляли зеленовато-желтый пейзаж. Раньше его глаза почти не отрывались от земли. то застывал на спине Миллера, то устремлялся вдаль, к неровному бугру земли, то четкому, то размытому, на далеком горизонте. И он обнаружил, что жаждет их так же, как жаждал воды; но он знал, что горы там, он видел их, и не знал, какой именно голод или жажду они утолят.

Путь к предгорьям занял у них четыре дня. Постепенно, по мере того как они шли, горы раздвигались и возвышались над землей. По мере приближения Миллер становился все более нетерпеливым; когда они остановились у ручья (число которых увеличивалось по мере их путешествия), он едва смог дождаться, пока скот напьется воды и начнет пастись. Он подгонял их все быстрее и быстрее, пока наконец треск и шипение кнута Чарли Хога не стали регулярными и ровными, а с губ волов не посыпалась белая пена. Они ехали до поздней ночи и снова трогались в путь еще до восхода солнца. Эндрюс чувствовал, что горы влекут их вперед, причем влекут все сильнее, по мере того как они приближаются, словно гигантский камень, влияние которого усиливается по мере приближения к нему. По мере их приближения у него снова возникло ощущение, что его поглощают, включают в нечто, с чем он раньше не имел никакой связи; но в отличие от чувства поглощенности, которое он испытал в безымянной прерии, это ощущение обещало, пусть и смутно, богатство и реализацию, которым он не знал названия.

Однажды они наткнулись на широкую тропу, идущую с севера на юг. Миллер остановился на ней, слез с лошади и осмотрел проторенную в траве тропу.

«Похоже, это скотопрогонная тропа. Должно быть, они начали перегонять скот из Техаса». Он покачал головой. «Когда я проезжал в последний раз, ее здесь не было».

Поздно вечером, перед самой темнотой, Эндрюс увидел вдалеке длинные тонкие параллельные линии железной дороги, которая, извиваясь среди пологих холмов, начинавших вздыматься над землей, шла ровным курсом; но Миллер уже увидел ее.

«Боже мой!» —  сказал Миллер. «Железная дорога!»

Мужчины прибавили шагу и через несколько минут остановились у горбатого основания дороги. Верхушки рельсов тускло поблескивали в

последних лучах солнца. Миллер сошел с лошади и на мгновение замер. Он покачал головой, опустился на колени и провел пальцами по гладкой стали рельсов. Затем, не отрывая руки от металла, он поднял голову. Он посмотрел на горы, которые теперь вырисовывались в оранжево-синем свете послеполуденного неба.

«Боже мой!» — снова сказал он. «Никогда не думал, что в этой местности появится железная дорога».

«Бизоны», — сказал Шнайдер. Он остался на лошади и сплюнул на рельсы. «Большое стадо. Я еще ни разу не видел больших стад там, где за несколько лет прошла железная дорога».

Миллер не смотрел на него. Он покачал головой, а затем поднялся на ноги и сел на лошадь.

«Пойдемте», — резко сказал он. «Нам предстоит долгий путь, прежде чем мы разобьем лагерь».

Хотя они миновали несколько чистых ручьев, Миллер заставил их ехать почти три часа после наступления темноты. Идти приходилось медленно, так как по мере приближения к горам земля становилась все более изрезанной; часто приходилось обходить большие рощи деревьев, росших у ручьев, и обходить несколько острых холмов, смутно вырисовывавшихся из темноты. Однажды вдалеке они увидели отблеск света, который мог исходить из открытой двери дома. Они продолжали ехать, пока не скрылись из виду, и еще некоторое время после этого.

Рано утром следующего дня они оказались в предгорьях. Несколько сосен были разбросаны по склону. Резко вздымающиеся бока холмов закрывали им вид на горы. Миллер, ехавший впереди, вел повозку по земле, полого поднимавшейся к холмам; он указал на резкую полосу сосен, спускавшуюся с одного из них, и они двинулись в том направлении. Холмы резко обрывались в долину; на дне ее земля выравнивалась по обе стороны небольшого ручья. По нему они вышли в широкую плоскую долину, которая простиралась до самого основания гор.

«К полудню мы должны добраться до реки», — сказал Миллер. «Потом начнем подниматься».

Но когда они вышли к реке, было уже за полдень. С той стороны, с которой они приближались, было чисто; вдоль берега росло несколько сумахов, уже окрасившихся в желтый цвет, и несколько кустов кустарниковой ивы. Русло реки было широким; от возвышенности на их стороне до крутого уступа на другом берегу - ярдов двести. Но на протяжении многих ярдов за обоими берегами и в самом русле росла трава и даже несколько небольших деревьев и кустарников. За годы своего существования река изъела землю и твердый камень; теперь она текла тонкой и мелкой полосой в центре своего пути шириной не более тридцати футов. Она плавно и четко текла среди скал, то плоских, то резко выступающих из русла, тут и там разбиваясь на вихревые водовороты и белоснежные перекаты.

Они остановились на ночлег в том месте, где впервые подошли к реке. Пока остальные паслись, Миллер сел на лошадь и поехал в северо-восточном направлении, следуя течению реки. Эндрюс отошел от Чарли Хога и Шнайдера, которые отдыхали рядом с повозкой, и сел на берегу. Гора была сплошным массивом сосен. На дальнем берегу тяжелые коричневые стволы возвышались на тридцать или сорок футов, прежде чем сучья раздвинулись, усыпанные зелеными гроздьями хвои. В промежутках между огромными стволами были только другие стволы, и другие, и другие, и так до тех пор, пока те немногие деревья, которые он мог видеть, не слились в образ густой, непроницаемой и темной массы, состоящей из дерева, тени и беспросветной земли, где не ступала нога человека. Он поднял глаза и проследил за поверхностью горы, круто уходящей вверх. Изображение сосен пропало, как и густота деревьев, и даже образ самой горы. Он видел лишь темно-зеленую массу хвои и сучьев, которая в его взгляде становилась бесформенной и безразмерной, как сухое море, застывшее в момент затишья, с ровными и вечно неподвижными волнами, по которым он мог бы пройтись мгновение или около того, чтобы, двигаясь по ним, медленно погрузиться в их зеленую массу, пока не оказался в самом сердце безвоздушного леса, в его части, в темном одиночестве. Он долго сидел на берегу реки, его глаза и разум были охвачены видением.

Он все еще сидел на берегу, когда Миллер вернулся из своего путешествия вниз по течению.

Миллер молча подъехал к отдыхающим мужчинам, которые собрались вокруг него, когда он остановил свою лошадь и сел на землю.

«Ну что ж, — сказал Шнайдер, - долго тебя не было. Нашел то, что искал?»

Миллер хмыкнул. Его глаза прошли мимо Шнайдера и устремились вверх и вниз по линии реки, которую он мог видеть со своего места.

«Не знаю», — сказал Миллер. «Кажется, что место изменилось». В его голосе звучало тихое недоумение. «Кажется, что все стало не таким, как раньше».

Шнайдер сплюнул на землю. «Значит, мы до сих пор не знаем, где находимся?»

«Я этого не говорил». Глаза Миллера продолжали следить за линией реки. «Я был здесь раньше. Я был по всей этой стране. Я просто не могу разобраться в ситуации».

«Если это не самая ужасная погоня, в которой я когда-либо участвовал», - сказал Шнайдер. «Такое ощущение, что мы ищем иголку в стоге сена». Он сердито зашагал прочь от маленькой группы. Он сидел у повозки, привалившись спиной к спицам заднего колеса, и угрюмо смотрел на плоскую долину, по которой они ехали.

Миллер подошел к берегу реки, где во время его отсутствия сидел Эндрюс. Несколько минут он смотрел через реку на сосновый лес, торчавший на склоне горы. Его ноги были слегка расставлены, а большие плечи ссутулились; голова поникла, а руки свободно свисали по бокам. Время от времени один из его пальцев подрагивал, и легкие движения поворачивали его руки то в одну, то в другую сторону. Наконец он вздохнул и выпрямился. «Пора начинать, - сказал он, обращаясь к мужчинам. «Пока мы здесь сидим, мы ничего не найдем».

Шнайдер возразил, что им нет смысла участвовать в поисках, поскольку только Миллер узнает нужное ему место (если даже Миллер его узнает), когда на него наткнется. Миллер не ответил ему. Он велел Чарли Хогу запрягать волов, и вскоре все двинулись в юго-западном направлении, противоположном тому, которым Миллер отправился в одиночку днем раньше.

Всю вторую половину дня они пробирались вверх по реке. Миллер ехал рядом с берегом реки; иногда, когда берег становился слишком заросшим, он спускался на лошади в саму реку, где лошадь спотыкалась о камни, которыми было усеяно русло почти до самого края обоих берегов. Однажды густая роща сосен, росшая у самого берега реки, отклонила ход повозки; люди из основной партии обогнули рощу, а Миллер держался русла реки. Эндрюс со Шнайдером и Чарли Хогом не видели Миллера более часа; когда, наконец, клиновидная роща была обойдена, он увидел Миллера далеко впереди них, вверх по реке, высунувшегося из седла, чтобы осмотреть дальний берег.

В ту ночь они разбили лагерь рано, всего через час или около того после того, как солнце зашло за горы. С наступлением темноты в воздухе повеяло прохладой; Чарли Хог подбросил в костер побольше веток и притащил на ветках внушительное бревно, которое Шнайдер в избытке энергии и злости срубил с сосны, верхушка которой была сломана зимой под тяжестью снега и ветра. Огонь яростно ревел в тишине, оттесняя мужчин от него и озаряя их лица глубоким красным цветом. Но после того как огонь угас, превратившись в крупные угли, снова наступила прохлада; Эндрюс взял из повозки дополнительное одеяло и добавил его к своей тонкой постели.

Утром они молча разбили лагерь. Миллер остановил свою лошадь. Она стояла недалеко от центра русла реки; когда остальные подошли к ней, Эндрюс увидел, что Миллер задумчиво, но без особого интереса смотрит на место на берегу напротив них. Когда повозка остановилась, Миллер повернулся к группе и тихо сказал:

«Это то самое место. Чарли, разворачивай свою повозку здесь и переходи прямо».

На мгновение никто из них не сдвинулся. Место, на которое указал Миллер, ничем не отличалось от других мест на неизменном участке горного склона, которые они проезжали утром или днем. Миллер снова сказал:

«Идемте. Поворачивайте повозку прямо».

Чарли Хог пожал плечами. Он треснул кнутом и включил ручной тормоз, чтобы спуститься по сильно наклонному берегу реки. Шнайдер и Эндрюс поехали вперед, следуя вплотную за Миллером, который повернул свою лошадь прямо в густой лес сосен.

На мгновение, когда он, Шнайдер и Миллер прижали своих лошадей прямо к лицу леса, у Эндрюса возникло ощущение, что он тонет, словно его поглощают вниз, в мягкость без границ и ориентиров. Дыхание лошадей, стук копыт и даже те немногие слова, которые произносили мужчины, - все было поглощено тишиной леса, так что все звуки доносились приглушенно, отдаленно и спокойно, один звук был похож на другой, будь то фырканье лошади или произнесенное слово; все сводилось к тихим ударам, которые, казалось, исходили не от них самих, а от леса, словно в нем билось огромное сердце, которое мог услышать каждый.

Голос Шнайдера, который лес сделал мягким, тусклым и беззаботным, раздался рядом с Эндрюсом: «Куда, черт возьми, мы идем? Я не вижу здесь никаких признаков бизонов».

Миллер указал вниз. «Посмотрите, на чем мы едем».Эндрюс увидел, что копыта лошадей скользят по серовато-зеленой подстилке леса; при ближайшем рассмотрении оказалось, что они едут по длинным плоским камням, которые растут из подножия горы и петляют среди деревьев.

«Они не оставляют здесь следов, которые мог бы заметить человек», — сказал Миллер. Затем он наклонился вперед в седле. «Но посмотрите наверх».

Каменная тропа резко оборвалась, и перед ними открылась естественная поляна среди деревьев. Она уходила за деревья и постепенно поднималась вверх по склону горы. На просеке лежала широкая ровная полоса земли, поросшая травой; сырая земля и камни указывали на границы тропы. Миллер пришпорил коня и сошел с него; он присел на корточки посреди тропы и внимательно осмотрел ее.

«Это их дорога». Его рука погладила твердые очертания земли. «Не так давно по ней прошло стадо. Похоже, большое».

«Боже мой!» —  сказал Шнайдер. «Ей-богу!»

Миллер поднялся. «Теперь будет трудно подниматься. Лучше привяжите лошадей к хвосту повозки; Чарли понадобится наша помощь».

Тропа бизонов шла вверх по горе под неправильным углом. Повозка поднималась по крутому склону; она медленно шла вверх, потом резко ныряла в ложбину и снова поднималась вверх. Привязав лошадь к заднему борту, Эндрюс зашагал рядом с повозкой длинными, сильными шагами. Свежий воздух наполнил его легкие и придал ему сил, которых он раньше не ощущал. Остановившись возле повозки, он повернулся к двум мужчинам, которые отставали на некоторое расстояние.

«Идемте, — позвал он в избытке энергии и сил; он слегка рассмеялся от волнения. взволнованно.

Миллер покачал головой; Шнайдер усмехнулся. Ни один из мужчин не заговорил. Они неловко шаркали по неровной тропе; их движения были медленными, покорными и нарочитыми, как у стариков, идущих без цели и с большой неохотой.

Эндрюс пожал плечами и отвернулся от них. Он смотрел вперед, на тропу, с нетерпением, словно каждый поворот мог преподнести ему новый сюрприз. Он шел впереди повозки, шагая легко и быстро; он спускался по небольшим впадинам и взбирался на подъемы, делая длинные, тяжелые выпады ногами. На высоком подъеме он остановился; на мгновение повозка скрылась из виду; он встал на большой камень, торчавший между двумя соснами, и посмотрел вниз; гора резко обрывалась с тропы, и он мог видеть на мили в обе стороны реку, которую они пересекли всего несколько минут назад, и землю, простиравшуюся до предгорий, которые лежали позади них. Земля выглядела спокойной и нетронутой; он удивлялся тому полузатопленному страху, который он испытывал перед ней во время переправы. Теперь, когда они оказались над ней, она выглядела как давно знакомая - она давала ему чувство безопасности, комфорта и уверенности в том, что он сможет вернуться к ней и обрести эту безопасность и комфорт, когда пожелает. Он повернулся. Перед ним, земля была окутана и неизвестна; он не мог видеть ее и не мог знать, куда они идут. Но вид другой страны, ровной страны позади него, касался того, что ему предстояло увидеть; и он почувствовал умиротворение.

Он услышал, как его зовут. Звук донесся до него с тропы внизу, где повозка поднималась вверх. Он спрыгнул с камня и рысью вернулся к повозке, которая остановилась перед крутым подъемом тропы. Миллер и Шнайдер стояли у задних колес; Чарли Хог сидел на сиденье, держась за ручной тормоз, чтобы повозка не покатилась назад.

«Помогите нам, — сказал Миллер. «Тяга для волов немного крутовата».

«Хорошо», — сказал Эндрюс. Он заметил, что его дыхание участилось, а в ушах появился легкий звон. Он уперся плечом в нижнее заднее колесо, как Шнайдер уперся в то, которое было установлено на более высоком уровне на другой стороне тропы. Миллер стоял перед ним и тянул за большую круглую спицу колеса, а Эндрюс толкал. Кнут Чарли Хог свистнул позади них, а затем треснул впереди, над головами волов, когда его голос возвысился в длинном, громком «Харруп!». Волы подались вперед, напряглись; Чарли Хог отпустил ручной тормоз, и на мгновение Люди, стоявшие у колес, почувствовали тяжелый, тошнотворный крен назад; затем вес волов взял верх, и, пока люди напрягались у колес, повозка медленно начала двигаться вперед и вверх по тропе.

Кровь стучала в голове Эндрюса. Он смутно видел, как мышцы, похожие на большие канаты, обхватывают предплечья Миллера, и видел, как на лбу у него напряженно выступают вены. Когда колесо поворачивалось, он нащупывал очередную спицу и упирался в нее плечом; дыхание вырывалось с задыханием, от которого в горле и груди возникали резкие боли. Яркие точки осветили темноту в его глазах, и точки закружились; он закрыл глаза. Внезапно он почувствовал перед руками воздух, а затем острые камни тропы впились ему в спину.

Как будто издалека, он услышал голоса.

Шнайдер сказал: «Он выглядит каким-то синим, не так ли?»

Он открыл глаза; перед ним плясала яркость, темно-зеленые иголки сосен были то совсем близко, то очень далеко, а над иголками виднелось голубое небо. Он слышал хриплый звук собственного дыхания; руки беспомощно лежали по бокам, а вздымающаяся грудь давила затылком на камень; в остальном он не двигался.

«С ним все будет в порядке». Голос Миллера был медленным.

размеренно и спокойно.

Эндрюс повернул голову. Шнайдер и Миллер сидели на корточках слева от него; повозка находилась на некотором расстоянии от него, на вершине подъема, который на мгновение остановил ее.

«Что случилось?» Голос Эндрюса был тонким и слабым.

«Ты потерял сознание», - сказал ему Миллер. Шнайдер усмехнулся. «В этих горах нужно быть полегче», — продолжил Миллер. «Воздух здесь более разреженный, чем тот, к которому привыкло тело».

Шнайдер покачал головой, продолжая хихикать. «Парень, какое-то время ты был просто великолепен. Думал, что успеешь перевалить через гору, прежде чем тебя накроет».

Эндрюс слабо улыбнулся и приподнялся на локте; от этого движения его дыхание, которое немного успокоилось, снова стало быстрым и тяжелым. «Почему вы меня не притормозили?»

Миллер пожал плечами. «Это то, что человек должен выяснить сам. А рассказывать ему бесполезно».

Эндрюс поднялся на ноги и на мгновение покачнулся; он ухватился за плечо Миллера, а затем выпрямился и встал на ноги, опираясь на собственные силы. «Я в норме. Пойдемте».

Они поднялись по склону к повозке. Когда они преодолели небольшое расстояние, Эндрюс уже тяжело дышал, а его руки дрожали. Миллер сказал: «Я бы посоветовал вам покататься на лошади, пока вы не наберетесь сил, но это не очень хорошая идея. Когда ветер стихнет, лучше продолжать идти пешком. Если ты сейчас сядешь на лошадь, то все придется делать заново».

«Я в порядке», — сказал Эндрюс.

Они снова отправились в путь. На этот раз Эндрюс держался позади Миллера и Шнайдера и старался подражать их неловкой, спотыкающейся походке. Через некоторое время он понял, что секрет в том, чтобы держать конечности свободными, позволяя телу падать вперед, и использовать ноги только для того, чтобы не отрывать тело от земли. И хотя дыхание по-прежнему было неглубоким, а после крутого подъема перед глазами все еще кружились огни, он обнаружил, что своеобразный ритм подъема не дает ему устать. Каждые сорок пять минут Миллер объявлял привал, и люди отдыхали. Эндрюс заметил, что ни Миллер, ни Шнайдер не сидели, когда отдыхали. Они стояли прямо, регулярно вздымая грудь; как только вздымание стихало, они снова принимались за работу. Познав, как мучительно вставать из положения сидя или лежа, Эндрюс стал стоять вместе с ними; это было Возобновлять подъем из положения стоя гораздо легче и менее утомительно, чем из положения сидя.

Всю вторую половину дня мужчины шли рядом с повозкой, а когда тропа сужалась, они шли позади нее, подставляя плечи под колеса, когда из-за уклона копыта волов соскальзывали и скользили по твердой тропе.

К полудню они проделали половину пути вверх по склону горы. Ноги Эндрюса онемели, а плечо горело от постоянных ударов о колесо повозки. Даже когда он отдыхал, прохладный и сухой воздух укорачивал горло и вызывал резкую боль в груди. Ему хотелось отдохнуть, сесть на землю или лечь на мягкую хвою у тропы, но он знал, как больно будет подниматься; поэтому он стоял вместе с остальными, когда они отдыхали, и смотрел вверх по тропе, туда, где она исчезала среди густых сосен.

Поздним вечером тропа сделала такой крутой поворот, что Чарли Хогу пришлось несколько раз перегонять повозку назад, каждый раз наклоняя ее все больше вправо, чтобы в конце концов она смогла преодолеть угол: правые колеса задевали сосны, а левые находились в опасной близости от края отвесной лощины, спускавшейся на три или четыре сотни футов. Миновав поворот, группа остановилась. Миллер указал вперед: тропа шла круто поднимался к точке между двумя грубыми пиками, темными и зазубренными на фоне яркого послеполуденного неба.

«Вот оно, —  сказал Миллер. «Сразу за этими пиками».

Чарли Хог взмахнул кнутом над ушами волов и взревел. Испуганные, волы рванулись вперед и вверх; их копыта вонзились в землю и заскользили; мужчины снова уперлись плечами в колеса повозки.

«Не толкай их слишком сильно, - обратился Миллер к Чарли. «Тянуть придется долго, до самого верха».

Нога за ногой они тянули и толкали повозку вверх по последнему крутому подъему. На их лицах выступил пот, который тут же был высушен прохладным воздухом. Эндрюс услышал стонущий звук воздуха, втягиваемого в легкие, и понял, что этот звук - его собственный, настолько громкий, что он почти заглушал дыхание остальных мужчин, скрип повозки, неестественно тянущейся вверх, и тяжелые звуки дыхания волов, ковыляющих по тропе и оскальзывающихся на ней. Он задыхался, словно тонул; его руки, болтавшиеся безвольно, когда плечо упиралось в спицы, хотели взмахнуть, как будто могли поднять его на воздух. Онемение ног усилилось, и внезапно прекратилось; он почувствовал, что сотни игл вонзаются в его плоть, и иглы нагреваются, становятся белыми и обжигают его от костей до плоти. Он чувствовал, что впадины его костей - лодыжки, колена и бедра - сминаются под тяжестью, которую они давят на него. Кровь стучала в голове, пульсировала в ушах, пока не заглушила даже звук собственного дыхания; глаза заволокло красной пленкой. Он не мог видеть перед собой; он толкался вслепую, его воля вытесняла его силу, становилась его телом, пока боль не затопила их обоих. Тогда он подался вперед, прочь от повозки; острые камни тропинки резали ему руки, но он не двигался. Несколько мгновений он стоял на руках и коленях и с отстраненным любопытством наблюдал, как кровь из его порезанных ладоней просачивается и темнит землю, на которой они лежат.

Через несколько мгновений он осознал, что повозка остановилась как раз в тот момент, когда он от нее оттолкнулся, и что теперь она стоит ровно, а не под углом к тропе. Справа от него возвышалась отвесная скала; слева, над повозкой, не более чем в тридцати футах, возвышалась еще одна, очень похожая на нее. Он попытался подняться на ноги, но опустился на колени и пролежал так еще мгновение. По-прежнему оставаясь на ногах Опустившись на колени, он увидел Чарли, который сидел на сиденье повозки и смотрел перед собой, не двигаясь; Миллер и Шнайдер держались за колеса, которые они толкали; они тоже смотрели перед собой и молчали. Эндрюс прополз несколько футов вперед и поднялся на ноги; он вытер окровавленные руки о рубашку.

Миллер повернулся к нему. «Вот оно, — тихо сказал он. «Взгляни».

Эндрюс подошел к нему и встал, глядя туда, куда он указывал. На протяжении примерно трехсот ярдов тропа петляла между соснами, но в этот момент земля резко выровнялась. Длинная узкая долина, плоская, как столешница, извивалась среди гор. На дне долины росла пышная трава, которая мягко колыхалась на ветру, насколько хватало глаз. Казалось, из долины поднимается тишина; это была тишина, неподвижность, абсолютное спокойствие земли, где не ступала нога человека. Эндрюс обнаружил, что, несмотря на усталость, задерживает дыхание; он выдохнул воздух из легких как можно мягче, чтобы не нарушить тишину.

Миллер напрягся и тронул Эндрюса за руку. «Смотри!» Он указал на юго-запад.

Чернота двигалась по долине, ниже Темные сосны росли на противоположной горе. Эндрюс напряг зрение: по краям пятна появилась легкая рябь, а затем и само пятно запульсировало, словно большой водоем, движимый непонятными течениями. На таком расстоянии пятно казалось небольшим, но, по мнению Эндрюса, оно было больше мили в длину и почти полмили в ширину.

«Бизоны», — прошептал Миллер.

«Боже мой!» —  сказал Эндрюс. «Сколько же их там?»

«Две, может быть, три тысячи. А может, и больше. Эта долина вьется среди этих холмов, и мы видим отсюда лишь небольшую ее часть. Неизвестно, что вы найдете дальше».

Еще несколько мгновений Эндрюс стоял рядом с Миллером и наблюдал за стадом. На том расстоянии, с которого он смотрел, он не мог различить ни одной фигуры, ни одного животного. С севера поднялся прохладный ветер; он пронесся через перевал, и Эндрюс вздрогнул. Солнце опустилось далеко за гору напротив, и его тень омрачила место, где они стояли.

«Давайте спустимся и разобьем лагерь, — сказал Миллер. «Скоро стемнеет».

Медленно, словно процессия, группа спустилась по склону в долину. Они были по ровной земле, пока с горы не скатилась темнота.

Они разбили лагерь у небольшого родника. Родниковая вода сверкала в последних лучах, переливаясь через гладкий камень в бассейн у подножия горы, а затем переливалась в узкий ручей, наполовину скрытый густой травой долины.

«В нескольких милях к югу есть небольшое озеро», —  сказал Миллер. «Туда-то и пойдут бизоны за водой».

Чарли Хог отвязал волов и отправил их пастись на траву в долине. С помощью Эндрюса он перетащил из повозки большое полотнище холста, затем срезал несколько тонких сучьев с молодой сосны, и двое мужчин соорудили коробчатую раму, на которую натянули холст, тщательно закрепив его и подогнув так, чтобы края образовали настил на траве. Затем из повозки они перетащили  ящики с порохом и поместили их в маленькую квадратную палатку.

«Если я намочу этот порох, — усмехнулся Чарли, - Миллер меня убьет».

Закончив помогать Хогу, Эндрюс взял топор и вместе со Шнайдером поднялся немного вверх по склону горы и начал рубить дрова для лагеря. Они оставили бревна там, где их срубили, отламывая мелкие ветки и складывая их рядом с деревьями. «Мы возьмем лошадей и оттащим их вниз позже», — сказал Шнайдер. К темноте они срубили полдюжины деревьев приличного размера. Каждый вернулся в лагерь с охапкой веток, и они тащили за собой ствол небольшого дерева.

Чарли Хог развел костер на огромном валуне. Хотя огонь пылал вовсю, на одном краю костра уже стоял кофейник, а на другом - привычный  горшок с замоченными бобами. «Сегодня вечером нам придется есть бобы, — сказал Чарли Хог. «Завтра у нас будет мясо бизона; может быть, я даже раздобуду немного мелкой дичи, и у нас будет рагу».

К стволам двух близко стоящих сосен он прибил тяжелый прямой сук; на нем, аккуратно развешанная, висела его утварь - большая сковорода, две кастрюли, половник, несколько ножей, чьи рукоятки были обесцвечены и покрыты шрамами, но лезвия блестели в отблесках пламени, небольшой топорик и топор. На земле стоял большой железный чайник, снаружи черный, но внутри тускло поблескивающий серовато-серебристым цветом. Рядом с ним, у ствола одного из деревьев, лежал большой ящик, в котором лежала  остальная провизия.

Покончив с едой, мужчины выдолбили в рыхлой сосновой хвое длинные овальные углубления; в эти углубления они положили скрещенные мелкие ветки, а на ветки разровняли набранную хвою, чтобы можно было положить свои постельные принадлежности на пружинистый матрас, на котором было легко и удобно лежать. Они расположились недалеко от костра, рядом с валуном; таким образом, они были частично защищены от непогоды, идущей с севера или запада через долину; лес задерживал непогоду с востока.

К тому времени, когда они устроились на ночлег, костер уже потух, превратившись в серые угольки. Миллер внимательно следил за углями, его лицо было темно-красным в их  отблесках. Чарли зажег фонарь, висевший на ветке рядом с кухонными принадлежностями; слабый свет затерялся во тьме. Он отнес фонарь к костру, где сидели мужчины. Миллер поднялся, взял с земли тяжелый железный котелок и поставил его на угли. Затем он взял фонарь и передал его Чарли Хогу, который последовал за ним к большому ящику с провизией, стоявшему у дерева. Из ящика Миллер достал два больших бруска свинца и отнес их к костру; он воткнул их в котелок, перешагнув через него, чтобы их вес не расшатал его. Затем он подошел к маленькому квадратному шатру, взял из нее коробку с порохом и коробку поменьше с капсюлями; перед уходом он тщательно заправил холст вокруг оставшегося пороха.

У костра он опустился на колени возле  седла, которое лежало рядом с его подстилкой, и достал из седельной сумки большой свободный мешок, завязанный у горловины кожаной тесьмой. Развязав тесьму, он расстелил ткань на земле; сотни тускло поблескивающих латунных гильз упали на землю рыхлым курганом. Эндрюс подошел ближе к двум мужчинам.

Свинец в почерневшем чайнике зашевелился от жара. Миллер осмотрел котелок и переставил его так, чтобы жар поступал более равномерно. Затем топором он открыл коробку с порохом и разорвал плотную бумагу, защищавшую черные зерна. Взяв щепотку пороха между большим и указательным пальцами, он бросил ее в огонь, и она на мгновение вспыхнула бело-голубым пламенем. Удовлетворенный, Миллер кивнул и  снова покопался в седельной сумке; он извлек оттуда громоздкий плоский предмет с шарниром на одной стороне, который открылся и продемонстрировал ряд неглубоких углублений, равномерно расположенных и соединенных между собой крошечными желобками. Он тщательно протер эту форму смазанной тряпкой; когда Миллер закрыл ее, Эндрюс увидел крошечный рот, похожий на чашу. сверху.

Миллер снова полез в сумку и достал большой ковш. Он вставил его в бурлящий котелок со свинцом и осторожно вылил расплавленный свинец в горлышко формы для пули. Раскаленный свинец потрескивал на остывающей форме; капля брызнула на руку Миллера, державшую форму, но он не вздрогнул. После того как форма  была заполнена, Миллер опустил ее в ведро с холодной водой, которое ему принес Чарли; форма с шипением погрузилась в воду, которая запузырилась белой пеной. Затем Миллер вынул форму и высыпал пули на ткань рядом с гильзами.

Когда кучка свинцовых пуль сравнялась по размеру с кучкой латунных гильз, Миллер отложил форму в сторону, чтобы она остыла. Быстро, но внимательно он осматривал отлитые пули; изредка подравнивал основание одной из них маленьким напильником; реже бросал бракованную пулю обратно в железный котелок, который ставил подальше от огня. Прежде чем сложить пули в новую кучу рядом с пустыми латунными гильзами, он натирал основание каждой дробинки  квадратиком пчелиного воска. Из квадратного контейнера рядом с пороховницей он взял крошечные колпачки и легко вставил их в пустые гильзы, тщательно утрамбовав маленьким черным инструментом.

Снова из седельной сумки он достал узкую ложку и скомканную пачку газеты. Ложкой он отмерил количество пороха; над открытой коробкой с порохом он держал гильзу и на три четверти заполнил ее черным порохом. Он резко постучал гильзой о край коробки, чтобы выровнять порох, а свободной рукой оторвал кусочек скомканной газеты и завернул его в гильзу. Наконец он взял одну из свинцовых пуль и пяткой ладони вставил ее в заряженную гильзу. Затем, оскалив крепкие белые зубы, он обжал край латунной гильзы в том месте, где  она держалась за заднюю часть пули, и небрежно бросил пулю в третью кучу.

Несколько минут все трое мужчин наблюдали за тем, как Миллер перезаряжает гильзы. Чарли Хоуг восхищенно наблюдал, ухмыляясь и кивая головой на мастерство Миллера; Шнайдер смотрел сонно, безучастно, время от времени зевая; Эндрюс наблюдал с пристальным интересом, стараясь запечатлеть в памяти точный характер каждого движения Миллера.

Через некоторое время Шнайдер проснулся и обратился к Эндрюсу:

«Мистер Эндрюс, у нас появилась работёнка. Бери свои ножи, и давай их наточим».

Эндрюс посмотрел на Миллера, который дернул головой в сторону большого ящика с провизией. В тусклом свете фонаря Эндрюс порылся  в ящике; наконец он нашел плоский кожаный футляр, который Миллер достал для него еще в Батчерс-Кроссинг. Он отнес футляр к огню, который теперь прыгал в пламени свежего полена, подброшенного Чарли Хогом. Он открыл футляр. Ножи ярко блестели в свете костра; костяные рукоятки были чистыми и не поцарапанными.

Шнайдер достал свои ножи из седельной сумки; он вынул один из них из чехла и проверил его острие на мозолистом пальце. Покачав головой, он смачно сплюнул на длинный серовато-коричневый точильный камень, центр которого был стерт, так что поверхность камня представляла собой длинную кривую; плоской стороной ножа он равномерно распределил плевок по поверхности.  Затем он провел лезвием по камню длинный овал, держа клинок под осторожным углом и управляя овальным движением так, чтобы камень одинаково врезался в каждую часть лезвия. Несколько мгновений Эндрюс наблюдал за ним, затем выбрал нож и проверил лезвие на большом пальце. Кромка вдавилась в мягкий бугорок плоти, но не прокусила.

«Придется наточить их все, — сказал Шнайдер, глядя на него, - у нового ножа нет режущей кромки».

Эндрюс кивнул и достал из футляра точильный камень; он плюнул на него, по примеру Шнайдера, и размазал слюну по поверхности.

«Перед тем как использовать камень, его нужно вымачивать в масле день или два», — сказал Шнайдер. «Но, думаю, в этот раз без разницы».Эндрюс начал вращать лезвие на камне; его движения были неловкими, и он не мог найти ритм, который позволил бы каждой части лезвия быть одинаково наточенной.

«Вот, — сказал Шнайдер, опуская свой нож и камень. «Ты слишком высоко поднял лезвие. Ты можешь получить острую кромку, но она не продержится дольше одной-двух шкур. Отдай его мне».

Шнайдер ловко провел лезвием по камню, отводя его назад и вперед так быстро, что Эндрюс едва успел заметить. Шнайдер перевернул лезвие и показал Эндрюсу, под каким углом он держит его на камне.

«Так получишь длинную режущую кромку», — сказал Шнайдер. «Ее хватит почти на целый день работы без повторной заточки. Если сделаешь  слишком узкий разрез, то испортите нож». Он протянул нож Эндрюсу. «Попробуй».

Эндрюс прикоснулся лезвием к большому пальцу; он почувствовал острую боль. Появилась тонкая красная линия. Он тупо смотрел, как она расширяется и как кровь неравномерно бежит по крошечным завиткам большого пальца.

Шнайдер усмехнулся. «Так и должен резать нож.»

Под присмотром Шнайдера Эндрюс наточил остальные ножи. Когда он затачивал каждый нож разной формы или размера, Шнайдер объяснял ему его назначение. «Этот - для долгой работы», — сказал Шнайдер. «Им можно перерезать быка от горла до пятачка, не вынимая его из шкуры». И еще: «Этот - для ближней работы, вокруг копыт.

Этот хорош для разделки мяса, когда с быка снята шкура. А этот - для соскабливания шкуры, когда она снята».

Когда Шнайдер наконец остался доволен ножами, Эндрюс вернул их в футляры. От нового движения, к которому его приучили, рука устала; от напряжения, с которым он держал ножи во время их заточки, правая рука онемела. С перевала дул прохладный ветер; Эндрюс вздрогнул и придвинулся ближе к огню.

Голос Миллера раздался из темноты позади троих мужчин, молча сидевших вокруг костра. «Всё готово к завтрашнему дню?» Мужчины повернулись. Свет костра освещал пуговицы на рубашке Миллера, бахрома его распахнутого пиджака из черной кожи блестела; темная борода сливалась с темнотой, так что у Эндрюса на мгновение возникло впечатление, что голова парит над самым незначительным подобием тела. Затем к ним подошел Миллер и сел.

«Всё готово», — сказал Шнайдер.

«Хорошо». Миллер достал патрон из одного из оттопыренных карманов своей куртки. На плоском камне возле костра он отметил свинцовым наконечником длинный неправильный овал, изогнутый почти в полукруг.

«Насколько я помню, — сказал Миллер, - это форма долины. Сегодня днем мы видели лишь небольшую ее часть. Через несколько миль, за первым поворотом, она расширяется, может быть, до четырех-пяти миль в поперечнике; и так продолжается двадцать или двадцать пять миль. На вид земли не так уж много, но трава  густая и сочная, и она отрастает почти так же быстро, как и скашивается; ею можно накормить чертову уйму бизонов».

Во время пожара упало прогоревшее бревно и взметнуло в воздух сноп искр, которые засверкали и погасли в темноте.

«Наша работа проста», — продолжал Миллер. «Начнем с небольшого стада, которое мы видели сегодня утром, а потом пойдем вниз по долине. Беспокоиться не о чем; из этого места нет выхода. каньон, кроме того, через который мы пришли. По крайней мере, бизонам там делать нечего. Горы становятся круче за первым поворотом; во многих местах нет ничего, кроме отвесной скалы».

«Это будет основной лагерь?» —  спросил Шнайдер. Миллер кивнул. «Когда мы будем спускаться в долину, Чарли поедет за нами с повозкой, чтобы забирать шкуры; мы будем складывать их здесь. Возможно, нам придется разбить несколько лагерей вдали отсюда, но не много; когда мы доберемся до конца долины, если там останутся бизоны, мы сможем перегнать их обратно сюда. В конечном счете это сэкономит нам время».

«Только одно, — сказал Шнайдер. «Начните с самого начала. Мистеру Эндрюсу понадобится несколько дней, прежде чем он сможет нам помочь. И я не хочу, чтобы мне пришлось снимать шкуру с жесткого бизона».

«При таком раскладе, — сказал Миллер, - спешить некуда. Если бы нам нужно было, мы могли бы простоять здесь всю зиму, собирая их». Чарли подбросил еще одно полено в уже пылающий костер. От сильного жара полено мгновенно вспыхнуло. На мгновение лица четырех мужчин, собравшихся вокруг костра, полностью осветились, и каждый мог видеть другого, как при дневном свете. Затем внешняя кора полена сгорела, и свет костра померк до ровного пламя. Чарли Хог подождал несколько минут; затем, взяв лопату, он засыпал пламя мертвым пеплом, так что в желтом свете фонаря мужчины могли видеть только беловато-желтый дым, поднимающийся вверх сквозь пепел. Без лишних слов они улеглись в свои постели.

Уилл Эндрюс еще долгое время, улегшись в постель, вслушивался в окружающую тишину. Какое-то время едкий запах гари от затушенного  соснового полена согревал его ноздри; потом ветер переменился, и он больше не чувствовал дыма и не слышал тяжелого дыхания спящих вокруг него мужчин. Он повернулся лицом к склону горы, через которую они перебрались. Из сгущающейся тьмы он поднял взгляд и проследил за смутными очертаниями отдельных деревьев, которые поднимались из темноты и постепенно обретали четкость на фоне синего безоблачного неба, мерцавшего светом ясных звезд. Даже с дополнительным одеялом на подстилке ему было холодно; он чувствовал, как серое облако застилает его дыхание, когда он вдыхал резкий ночной воздух. Глаза его закрылись от образа высокой сосны, черно вырисовывающейся на фоне светлеющего неба, и, несмотря на

холод, он крепко проспал до утра.

Когда Эндрюс проснулся, Чарли Хог уже встал и оделся; он возился у костра, подбрасывая ветки в угли. Эндрюс некоторое время лежал в сравнительном тепле своей подстилки и следил за тем, как его дыхание одурманивает воздух. Затем он откинул одеяла и, дрожа, влез в жесткие от холода сапоги. Не зашнуровывая их, он подошел к костру. Солнце еще не зашло за гору, на которой был разбит их лагерь; но на противоположной горе, на вершине, масса сосен была освещена ранним солнцем; россыпь разросшихся осин пламенела глубоким золотом в зелени сосен.

Миллер и Шнайдер встали еще до того, как закипел кофе у Чарли Хога. Миллер позвал Эндрюса, и трое мужчин вышли из— под прикрытия деревьев на ровную долину, где в сотне ярдов от них  паслись их лошади. Они привели животных в лагерь и расседлали их, прежде чем кофе, мясо на гарнир и каша были готовы.

«Они почти не двигаются, —  сказал Миллер, указывая на деревья. Эндрюс увидел тонкую черную линию стада, растянувшуюся вокруг лагеря.

Изгиб долины. Он торопливо пил кофе, обжигая рот. Миллер ел свой завтрак спокойно, медленно. Покончив с этим, он отошел немного в лес и с низкой ветки выбрал развилку и отрубил ее примерно в двух футах от развилки; ножом он обрезал развилку так, чтобы две маленькие ветки выступали из основной ветки примерно на шесть дюймов; затем он заострил толстое основание основной ветки. Из кучи вещей рядом со своей постелью он достал ружье и развернул шкуру,  защищавшую его от ночной сырости. Он внимательно осмотрел оружие и сунул его в длинную кобуру, прикрепленную к седлу. Все трое сели на лошадей.

В открытой долине Миллер пришпорил коня и обратился к двум мужчинам, сидевшим по обе стороны от него. «Мы поедем прямо к ним. Направьте своих лошадей за моими и не позволяйте им уклоняться. Если мы будем ехать прямо на них, они не испугаются».

Эндрюс ехал позади Миллера, его лошадь шла медленным шагом. Его руки болели; он посмотрел на костяшки пальцев -  кожа на них была натянута до белизны костей. Он ослабил хватку поводьев и опустил плечи, тяжело дышав.

К тому времени как они прошли половину ширины долины, стадо  медленно паслось, огибая поворот. Миллер подвел их к основанию горы.

«Отсюда нам придется идти потихоньку, —  сказал он. «Никогда не знаешь, какой ветер подует в этих горах. Привяжите лошадей, а мы пойдем пешком».

Шагая друг за другом, с Миллером во главе, мужчины обошли тупое скалистое основание горы. Миллер внезапно остановился и поднял одну руку. Не поворачивая головы, он обратился к тем, кто шел позади него, обычным тоном: «Они прямо впереди, не более чем в трехстах ярдах. Идите спокойно». Присев на корточки, он сорвал несколько травинок и, высоко подняв руку, бросил их на землю. Ветер понес травинки обратно к нему. Он кивнул. «Ветер как надо». Он поднялся и медленнее пошел вперед.

Эндрюс, неся через плечо сумку с  боеприпасами Миллера, перекладывал свою ношу; и вдруг заметил движение в стаде перед ним.

Снова не поворачивая головы, Миллер сказал: «Продолжайте идти прямо. Пока ты не отходите от линии, они не испугаются».

Теперь Эндрюс мог ясно видеть стадо. На фоне бледно - желто- зеленой травы виднелись темно— багровые бизоны, которые резко выделялись, но сливались с более глубоким цветом соснового леса на крутом склоне горы позади них. Многие бизоны спокойно лежали на мягкой траве в долине; это были просто горбы, похожие на темные камни, лишенные индивидуальности и формы. Но некоторые стояли по краям стада, как часовые; одни паслись налегке, а другие стояли неподвижно, их огромные мохнатые головы  просунулись между передними ногами, которые были настолько заросли длинным темным мехом, что их очертания невозможно было разглядеть. Один старый бык носил на боках толстые шрамы, которые были видны даже на том расстоянии, на котором шли трое мужчин; бык стоял несколько в стороне от других животных; он смотрел на приближающихся людей, опустив голову, и его изогнутые вверх рога черного дерева блестели в солнечном свете, ярко выделяясь на фоне темной копны волос, свисавшей на голову. Бык не двигался, пока они приближались.

Миллер снова сделал паузу. «Нет необходимости всем нам идти дальше. Фред, ты ждешь здесь, Уилл -  за мной; мы должны попытаться обойти их. Бизоны всегда идут с подветренной  стороны; с этого ракурса не удастся сделать хороший выстрел».

Шнайдер опустился на колени и принял позу лежа; опираясь подбородком на сложенные руки, он смотрел на стадо. Миллер и Эндрюс повернули влево.  Они прошли около пятнадцати ярдов, когда Миллер поднял руку ладонью наружу; Эндрюс остановился.

«Они начинают шевелиться», —  сказал Миллер. «Осторожней.»

Многие бизоны, находившиеся по краям стада, поднялись на ноги, тяжело опустились на передние, а затем на задние ноги, покачиваясь некоторое время, пока не сделали несколько шагов вперед. Двое мужчин оставались неподвижными.

«Их будоражит движение», —  сказал Миллер. «Можно весь день стоять прямо перед ними и не беспокоить их,  если подойти к ним, не двигаясь».

Двое мужчин снова начали медленно двигаться вперед. Когда стадо вновь проявило признаки беспокойства, Миллер опустился на колени; Эндрюс поднялся за ним, неловко волоча за собой мешок с боеприпасами.

Оказавшись боком к стаду и примерно в ста пятидесяти ярдах от него, они остановились. Миллер воткнул в землю вилообразную палку, которую нес с собой, и уперся стволом ружья в неё. Эндрюс подполз к нему.

Миллер усмехнулся. «Смотри, как я это делаю, парень. Ты целишься чуть- чуть за плечо и примерно две трети пути вниз от вершины горба; Лучше стрелять немного спереди; так они не умирают так быстро, но и не убегают так далеко после выстрела. Но при ветре вы рискуете, пытаясь  подобраться к ним спереди. Следите за большим быком, тем, что весь в шрамах. Его шкура ни черта не стоит, но он похож на вожака. Всегда нужно стараться выбрать вожака стада и схватить его первым. Без вожака они далеко не убегут».

Эндрюс внимательно наблюдал за тем, как Миллер наводит ружье на старого быка. Оба глаза Миллера были открыты вдоль ствола ружья. Приклад плотно прилегал к его щеке. Мышцы правой руки напряглись, раздался тяжелый треск винтовки, ложе откинулось к плечу Миллера, и из устья ствола вылетело небольшое облачко дыма.

При звуке выстрела старый бык подпрыгнул, словно испугавшись резкого удара по крестцу; не торопясь, он начал отступать от лежащих на  животе мужчин.

«Черт», —  сказал Миллер.

«Вы промахнулись», —  сказал Эндрюс; в его руках был в его голосе звучало изумление.

Миллер коротко рассмеялся. «Я не промахнулся. Вот в чем беда с бизонами, которых стреляют в сердце. Иногда они уходят на сотню ярдов».

Остальные бизоны начали приходить в себя от движения своего вожака. Сначала медленно, но некоторые из них приподнялись на толстых передних ногах, а затем стадо превратилось в темную массу движущегося меха и побежало в том направлении, куда направился его вожак. В тесном стаде горбы животных ритмично, почти жидко покачивались, а грохот копыт доносился до двух наблюдавших за ними мужчин. Миллер крикнул что- то,  чего Эндрюс не смог различить в шуме.

Животные миновали своего раненого вожака и отбежали от него ярдов на триста, где их бег постепенно сошел на нет и где они стояли, беспокойно переговариваясь. Старый бык стоял один позади них, его массивная голова опустилась ниже горба; хвост дернулся раз или два, и он покачал головой. Он несколько раз повернулся, как это сделало бы другое животное перед сном, и наконец встал лицом к двум мужчинам, находившимся более чем в двухстах ярдах от него. Он сделал три шага в их сторону и снова остановился. Затем, застыв, он упал на бок, вытянув ноги. Они подергивались, а потом он затих. Миллер поднялся из положения лежа и смахнул траву с одежды. «Ну, мы взяли лидера. В следующий раз они не убегут так далеко». Он поднял свое ружье, палку для стрельбы и длинную проволочную лопатку для чистки, которую положил рядом с собой. «Хочешь пойти и посмотреть?»

«А мы не напугаем остальных?»

Миллер покачал головой. «Они уже испугались. Теперь они не будут такими пугливыми».

Они прошли по траве к месту, где лежал мертвый бизон. Миллер небрежно взглянул на него и потеребил мех носком сапога.

«Не стоит снимать шкуру», —  сказал он. «Но надо убрать с дороги вожака, если хочешь добиться от остальных хоть какого— то толку».

Эндрюс смотрел на убитого бизона с каким- то смешанным чувством. В его неподвижном теле уже не было того дикого достоинства и силы, которые он приписывал ему всего несколько минут  назад. И хотя тело образовало на земле огромный темный курган, его размеры казались какими- то уменьшенными. Мохнатая черная голова была слегка наклонена в одну сторону, ее удерживал один рог, упавший на неровность земли; другой рог был сломан на конце. Маленькие глаза, полузакрытые, но все еще ярко блестевшие на солнце, пристально смотрели вперед. Копыта были удивительно маленькими, почти нежными, аккуратно сцепленными, как у теленка; тонкие лодыжки, казалось, не могли выдержать вес огромного животного. Широкий вздыбленный бок был покрыт шрамами; некоторые из них были настолько старыми, что шерсть почти скрыла их, но другие были новыми и сияли на плоти ровным темно- синим цветом. Из одной ноздри  на солнце загустела капля крови и упала на траву.

«В любом случае, надолго его не хватит», —  сказал Миллер. «Еще через год он бы ослабел, и его задрали бы волки». Он сплюнул на траву рядом с животным. «Бизон никогда не умирает от старости. Его либо убивает человек, либо утаскивает волк».

Эндрюс перевел взгляд на тело бизона и посмотрел на стадо. Несколько животных еще копошились в траве, но большинство из них паслись или отдыхали на траве.

«Дадим им несколько минут», —  сказал Миллер. «Они все еще немного напуганы».

Они обошли бизона, которого убил Миллер, и направились в сторону стада. Они шли медленно, но не так осторожно, как во время первого  подхода. Когда они подошли на расстояние двухсот пятидесяти Миллер остановился и сорвал небольшую горсть травинок; он поднял их вверх и дал им упасть. Они медленно падали вниз, разлетаясь то в одну, то в другую сторону. Миллер удовлетворенно кивнул.

«Ветер утих», —  сказал он. «Мы можем перебраться на другую сторону и перегнать их обратно в лагерь; так меньше придется тащить шкуры».

Они сделали широкий круг, приблизились и остановились чуть более чем в ста ярдах от тесно сгрудившегося стада. Эндрюс лег на живот рядом с Миллером, который поправлял винтовку «Шарпс» в промежности своей стрелковой палки.

«На этот раз надо взять двух- трех, пока они не разбежались», —  сказал он. В течение нескольких минут он внимательно наблюдал за положением стада. Все больше бизонов опускались на траву. Миллер сосредоточил свое внимание на них, копошащихся по краям стада. Он направил винтовку на крупного быка, который казался более активным, чем остальные, и плавно нажал на спусковой крючок. При звуке выстрела несколько бизонов поднялись на ноги; все они повернули головы в ту сторону, откуда прозвучал выстрел; казалось, они смотрели на небольшое облачко дыма, поднявшееся из ствола ружья и рассеявшееся в неподвижном воздухе. Бык рванулся вперед, пробежал несколько шагов, остановился и повернулся лицом к мужчинам, лежавших на земле. Кровь медленно капала из обеих ноздрей, а затем все  быстрее и быстрее, пока не полилась двумя багровыми струями. Бизоны, которые при звуке выстрела начали отходить в сторону, увидев, что их новый вожак замешкался, остановились в ожидании его. «Он попал в фонари», —  сказал Миллер. «Смотри». Он перезарядил винтовку и развернул ее в поисках самого активного из оставшихся бизонов.

Пока он говорил, раненый бык неуверенно покачнулся, зашатался и с тяжелым креном повалился набок. Три небольших животных с любопытством подошли к упавшему быку; несколько секунд они смотрели на него и принюхивались к теплой крови. Одно из них подняло голову, зарычало и пустилось рысью прочь. Тут же рядом с Эндрюсом раздался еще один выстрел, и молодой бык вскочил, испугавшись,  пробежал несколько футов и остановился, из его ноздрей струилась кровь.

Быстро следуя за ним, Миллер подстрелил еще трех бизонов. Когда он застрелил третьего, все стадо уже было на ногах и металось, но животные не бежали. Они бродили в свободном кругу и с воплями искали вожака, который увел бы их.

«Я их поймал», —  яростно прошептал Миллер. «Ей- богу, вот же они!» Он поднял свой мешок с боеприпасами, чтобы несколько десятков патронов оказались в его распоряжении. Когда он смог до них добраться, Эндрюс собрал пустые гильзы. Убив шестого бизона, Миллер открыл ствол винтовки и прочистил ствол от порохового нагара с помощью чистящего пластыря, привязанного к концу

длинной жесткой проволоки.

«Сбегай в лагерь и принеси мне свежую винтовку и патроны», —  сказал он Эндрюсу. «И принеси ведро воды».

Эндрюс пополз на руках и коленях по прямой линии прочь от Миллера. Через несколько минут он оглянулся через плечо; поднялся на ноги и рысью обошел стадо по широкому кругу. Когда он свернул за поворот долины, то увидел Шнайдера, который сидел, прислонившись спиной к скале, надвинув шляпу на глаза. При звуке приближающегося Эндрюса Шнайдер откинул шляпу и поднял на него глаза.

«Миллер заманил их», —  сказал Эндрюс, задыхаясь. «Они просто стоят там и позволяют ему стрелять в них. Они даже не убегают».

«Черт побери», —  тихо сказал Шнайдер. «У него есть стойка. Я боялся этого. Мне показалось, что выстрелы были слишком частыми и близкими».

Вдалеке послышался звук Выстрел был слабым и безобидным там, где они его услышали.

«Они просто стоят там», —  повторил Эндрюс.

Шнайдер надвинул шляпу на глаза и прислонился к камню. «Лучше надеяться, что они скоро убегут. Иначе мы будем работать всю ночь».

Эндрюс направился к лошадям, которые стояли вплотную друг к другу, подняв головы и навострив уши на звук выстрелов Миллера. Он сел на свою лошадь и пустил ее галопом через долину к их лагерю.

При его приближении Чарли Хог поднял голову от своей работы: он провел утро в отсутствие остальных мужчин, срубив несколько стройных осин и перетащив их к раскидистым деревьям на краю их лагеря.

«Помоги мне с палками», —  обратился к нему Чарли, когда тот сошел с коня. «Пытаюсь сделать загон для скота».

«У Миллера бизоны», —  сказал Эндрюс. «Ему нужна свежая винтовка и патроны. И немного воды».

«Господи, —  сказал Чарли Хог. «Да славится имя Его». Он бросил осиновую жердь, которую, ухватившись за ствол сосны, наполовину поднял, и поспешил к накрытому брезентом складу товаров у каменного дымохода. «Сколько голов?»

«Двести пятьдесят, триста. Может быть, больше».

«Боже мой», —  сказал Чарли Хог. «Если они не разбегутся, это будет такая же большая стоянка, как и у него». Чарли вытащил из- под сосновых сучьев старинную винтовку, ложе которой было в пятнах и расколото в одном месте; раскол был закрыт туго намотанной проволокой. Это всего лишь старый «Баллард» —  ничего общего с «Шарпсом», но это «фифти - фифти», и он может использовать его достаточно, чтобы охладить свое хорошее ружье. А вот патроны, две коробки -  все, что у нас есть. С учетом того, что он набил прошлой ночью, должно хватить».

Эндрюс взял ружье и снаряды, в спешке и нервозности уронив коробку с последними. «И немного воды», —  сказал Эндрюс, остановившись, чтобы достать коробку с патронами.

Чарли Хог кивнул и пошел к роднику, где наполнил небольшой деревянный бочонок. Передав его Эндрюсу, он сказал: «Прежде чем обмывать ствол винтовки, немного подогрейте его; или не позволяйте стволу слишком нагреваться. Холодная вода на горячем стволе может быстро его испортить».

Эндрюс, сидевший на лошади, кивнул. Он прижал бочонок к груди одной рукой и направил лошадь прочь от лагеря. Он направился в сторону звуков выстрелов, которые все еще слабо доносились через длинный плоский берег.

Он остановил лошадь у поворота долины, где все еще находился Шнайдер, и спустился с нее, крепко сжимая в руках бочонок с водой и запасную винтовку, а поводья держа в одной руке. Он остановил лошадь у поворота долины, где все еще дремал Шнайдер, и неловко сошел с нее, едва не уронив при спуске бочонок с водой. Намотав поводья на небольшое дерево, он широким полукругом обошел изгиб долины и направился туда, где Миллер, окутанный легкой серой дымкой ружейного дыма, лежал на земле и каждые две- три минуты стрелял в стадо бизонов. Эндрюс подполз к нему, одной рукой неся бочонок с водой, а другой придерживая винтовку на скользкой траве.

«Сколько их у тебя?» —  спросил Эндрюс.

Миллер не ответил; он обратил на него широкие глаза, которые смотрели скорее не на него, а сквозь него, пусто, как будто его не существовало. Миллер схватил дополнительную винтовку и сунул «Шарпс» в руки Эндрюсу; Эндрюс взял его за ложе и ствол и тут же выронил. Ствол был больно горячим.

«Почистите ее, —  сказал Миллер ровным, скрипучим голосом. Он направил к нему чистящий стержень. «Она вся в нагаре».Осторожно, стараясь не касаться металла ствола, Эндрюс переломил винтовку и вставил чистящий патч в устье ствола.

«Не туда, —  ровным голосом сказал ему Миллер. «Ты испортишь стреляющий штифт. Намочи патч в воде и пройдись по стволу».

Эндрюс открыл бочонок с водой и намочил ворсистый конец чистящего стержня. Когда он вставил стержень в казенную часть ствола, раскаленный металл зашипел, а капли воды, попавшие на внешнюю сторону ствола, на мгновение заплясали на вороненом металле и исчезли. Он подождал несколько мгновений и снова вставил патрон. С конца ствола стекали капли потемневшей от дыма воды. Почистив засорившееся ружье, он достал из кармана носовой платок, окунул его в еще не остывшую родниковую воду и провел им по внешней стороне ствола, пока ружье не остыло. Затем он передал его обратно Миллеру.

Миллер выстрелил, перезарядил, выстрелил и снова зарядил. Вокруг них сгустилась едкая дымка; Эндрюс закашлялся, тяжело дыша, и опустил лицо к земле, где дым был слабее. Когда он поднял голову, то увидел перед собой землю, усеянную трупами бизонов, и оставшееся стадо,  по- видимому, немного уменьшившееся -  почти механически кружило вокруг них, в каком- то тупом ритме, словно подгоняемый регулярными взрывами орудий Миллера. Звуки выстрелов оглушали его; между выстрелами у него закладывало уши, и он ждал, напрягаясь в гулкой тишине, почти страшась следующего выстрела,

который сокрушит его глухоту быстрым взрывом звука, почти похожим на боль.

Постепенно стадо, перемалываясь, удалялось от них; по мере того как оно двигалось, двое мужчин ползли к нему, по несколько ярдов за раз, сохраняя свое относительное положение по отношению к кружащим бизонам. В течение нескольких минут за тяжелым облаком ружейного дыма им было легко дышать, но вскоре образовалась другая дымка, и они снова стали тяжело дышать и кашлять.

Через некоторое время Эндрюс начал улавливать ритм в резне Миллера. Сначала Миллер нарочито медленно, напрягая мышцы рук, выпрямляя голову и медленно сжимая кисть, стрелял из винтовки; затем быстро выбрасывал еще дымящийся патрон и перезаряжал; изучал подстреленное  животное и, если видел, что попал точно, искал среди кружащего стада бизона, который казался особенно беспокойным; через несколько секунд раненое животное шаталось и падало на землю, и тогда он стрелял снова. Все это казалось Эндрюсу танцем, громоподобный менуэт, созданный дикой природой, которая его окружала.

Однажды во время стоянки, через несколько часов после того, как Миллер завалил первого бизона, Шнайдер подполз к ним сзади и позвал Миллера по имени. Миллер не подал признаков того, что услышал. Шнайдер позвал еще раз, более громко, и Миллер слегка дернул головой в его сторону, но все равно не ответил.

«Брось», —  сказал Шнайдер. «У тебя их уже семьдесят или восемьдесят. Этого более чем достаточно, чтобы мы с мистером Эндрюсом были заняты всю ночь».

«Нет», —  сказал Миллер.

«У нас уже есть хорошие шкуры», —  сказал Шнайдер. «Ты не должен...»

Рука Миллера сжалась, и над словами Шнайдера прогремел выстрел.

«Мистер Эндрюс здесь не очень поможет, вы же знаете», —  сказал Шнайдер, когда отзвуки выстрела стихли. «Нет нужды стрелять больше, чем мы сможем снять».

«Мы снимем шкуру со всех, кого подстрелим, Фред», —  сказал Миллер. «Неважно, буду ли я стрелять с сегодняшнего дня до завтра».

«Черт побери!» —   сказал Шнайдер. «Я не собираюсь снимать шкуру с какого— нибудь тугодума». Миллер перезарядил ружье и стал беспокойно раскачивать его на палке. «Я помогу если понадобится, я помогу тебе снять шкуру. Но хочешь ты или нет, ты снимешь с них шкуру, Фред. Ты снимешь их горячими или холодными, рыхлыми или твердыми. Ты снимешь с них шкуру, если они вздулись, или снимешь, если они замерзли. Ты снимешь с них шкуру, если тебе придется отковыривать ее ломом. А теперь заткнись и убирайся отсюда; из - за тебя я не успею выстрелить».

«Черт побери!» сказал Шнайдер. Он ударил кулаком по земле. «Ладно, —  сказал он, поднимаясь на ноги и приседая. «Держи их столько, сколько сможешь. Но я не собираюсь...»

«Фред, —  тихо сказал Миллер, —  когда будешь уползать отсюда, уползай тихо. Если эти бизоны испугаются, я тебя пристрелю».

На мгновение Шнайдер застыл на месте. Затем он покачал головой, опустился на колени и, бормоча про себя, пополз прочь от двух мужчин по прямой линии. Рука Миллера сжалась, палец разжался, и в гулкой тишине прогремел выстрел.

Была уже середина дня, когда стойбище было разбито.

Первоначальное стадо уменьшилось на две трети или даже больше. На длинной неровной полосе, протянувшейся за стадом почти на милю, земля была усеяна темными курганами мертвых бизонов. У Эндрюса затекли колени от ползания за Миллером, когда они пробирались по дороге. Ярд за ярдом, медленно преследуя кружащее на юг стадо. Его глаза горели от дыма, а легкие болели от его дыхания; голова пульсировала от звуков выстрелов, а на ладони начали  образовываться волдыри от работы с горячими стволами. Последний час он сжимал зубы, чтобы не выдать боли, которую испытывало его тело.

Но по мере того как боль в теле усиливалась, его разум, казалось, отделялся от боли, поднимался над ней, так что он мог видеть себя и Миллера более ясно, чем раньше. В последний час стояния он стал воспринимать Миллера как механизм, как автомат, движимый передвигающимся стадом; и он стал воспринимать уничтожение Миллером бизонов не как жажду крови, не как жажду шкур, не как жажду того, что шкуры принесут, и даже не как, наконец, слепую ярость, мрачно копошившуюся в нем, -  он стал воспринимать уничтожение как холодный, бездумный ответ на ту жизнь, в которую погрузился Миллер. И он смотрел на себя, тупо ползущего за Миллером по ровному дну долины, подбирающего пустые гильзы, которые он потратил, таскающего бочонок с водой, берегущего винтовку, чистящего ее, предлагающего ее Миллеру, когда он в ней нуждался, -  смотрел на себя и не знал, кто он такой и куда идет. Винтовка Миллера треснула; молодая корова, едва ли больше теленка, споткнулась, встала на ноги и беспорядочно побежала прочь от кружащего стада.

«Черт побери», —  без эмоций сказал Миллер. «Нога прострелена. Этого хватит».

Пока он говорил, он перезаряжался; Миллер успел сделать еще один выстрел по раненому бизону, но было уже поздно. При втором выстреле  корова повернулась и побежала в стадо. Круг разорвался, стадо остановилось и на мгновение замерло. Затем молодой бык вырвался вперед, и стадо последовало за ним, масса животных вытекала из своего широкого круга, как вода из носика, пока Миллер и Эндрюс не увидели лишь тонкий темный поток колышущихся горбов, уходящий от них по извилистому руслу долины.

Оба мужчины встали. Эндрюс напряг сведенные судорогой мышцы и чуть не вскрикнул от боли, когда выпрямил спину.

«Я думал об этом, —  сказал Миллер, обращаясь от Эндрюса к уменьшающемуся стаду. Я думал о том, что произойдет, если я не сделаю точный выстрел». И я не попал. Я сломал ногу. Если бы я не подумал об  этом, я мог бы застрелить все стадо». Он повернулся к Эндрюсу; глаза его были широкими и пустыми, зрачки расфокусированы и плавали в белках. Небритая кожа его лица была черной от пепла. От него несло порохом, и его борода была покрыта им. «Все стадо», —  повторил он; его глаза сфокусировались на Эндрюсе, и он слегка улыбнулся уголками рта.

«Это была большое стадо?» —   спросил Уилл Эндрюс.

«У меня никогда не было больше», —  ответил Миллер. «Давайте их пересчитаем».

Двое мужчин стали спускаться обратно в долину, следуя по рыхлому, разбросанному следу убитых бизонов. Эндрюсу удавалось следить за цифрами, пока он не насчитал около тридцати; но его внимание рассеялось от огромного количества мертвых зверей, и цифры, которые он повторял про себя, разлетелись в его голове и закружились, как в луже, и он оставил свои попытки считать. Оцепенело шагая рядом с Миллером, они пробирались среди бизонов, некоторые из которых упали так близко друг к другу, что их тела соприкасались. Один бык упал так, что его огромная голова уперлась в бок другого бизона; голова, казалось, наблюдала за ними, пока они приближались, темные пустые блестящие глаза бескорыстно смотрели на них, а затем, когда они проходили мимо, смотрели куда- то вдаль. Жаркое безоблачное солнце палило на них, пока они пробирались по густой траве, и от жары мертвых животных исходил резкий запах затхлости и дикости; ровный звук, который издавали их сапоги в высокой траве, усиливал его. Тишина вокруг усилилась; тупая пульсация в голове Эндрюса начала стихать, и после едкого запаха пороха сильный запах бизона был почти желанным. Он взвалил пустой бочонок с водой на плечо, чтобы было удобнее, и зашагал рядом с Миллером.

Шнайдер ждал их там, где заканчивалась длинная полоса бизонов. Он сидел на боку крупного быка; его ноги едва доставали до земли. Позади него спокойно паслись их лошади, поводья которых были слабо завязаны и болтались.

«Сколько их?» —  печально спросил Шнайдер.

«Сто тридцать пять», —  ответил Миллер.

Шнайдер мрачно кивнул. «Примерно так я и предполагал». Он сполз с бока бизона и поднял свой футляр с ножами для снятия шкур, который он положил на землю рядом с убитым быком. «Пора начинать, —  сказал он Эндрюсу, —  у нас впереди долгий день и долгая ночь». Он повернулся к Миллеру. «Ты собираешься помочь?»

На мгновение Миллер не ответил. Руки его висели по бокам, плечи поникли, а на лице появилось выражение пустоты; рот был слегка приоткрыт, а голова раскачивалась из стороны в сторону, когда он смотрел на удаляющееся поле мертвых бизонов. Он повернулся к Шнайдеру всем телом.

«Что?» —  тупо спросил он.

«Ты собираешься помочь?»

Миллер поднял руки вверх, к груди, и раскрыл их. Указательный палец правой руки был одутловатым и распухшим и загнут внутрь ладони; медленно он выпрямил его. Через всю ладонь левой руки тянулся длинный узкий волдырь, бледный на фоне зернистой черноты окружающей плоти, по диагонали от основания указательного пальца до пятки ладони возле запястья. Миллер размял руки и усмехнулся, выпрямившись во весь рост.

«Давайте начнем», —  сказал он.

Шнайдер подозвал Эндрюса. «Возьми свои ножи и иди за мной.

Эндрюс последовал за ним к молодому быку, и они вместе опустились перед ним на колени.

«Просто смотри на меня», —  сказал Шнайдер.

Он выбрал длинный изогнутый нож и крепко сжал его в правой руке. Левой рукой он отодвинул тяжелый воротник меха на шее бизона, другой рукой сделал небольшой разрез в шкуре и быстро провел нож от горла через живот. Шкура аккуратно разошлась со слабым звуком разрыва. Более тупым ножом он разрезал мешок, в котором хранились яички, перерезал шнуры, удерживавшие их. Он отделил яички, которые были размером с небольшое яблоко, от других частей мешка и отбросил их в сторону; затем он разрезал несколько оставшихся дюймов шкуры до анального отверстия.

«Я всегда сохраняю яйца, —  сказал он. «Из них получается очень вкусная еда, и они добавляют крахмал в твой член. Если только они не содраны со старого быка. Тогда лучше держаться от них подальше».

Еще одним ножом Шнайдер разрезал шею животного, начав с того места, где он сделал разрез на животе, приподнял огромную голову и поставил ее на одно колено, чтобы можно было полностью разрезать горло. Затем он сделал разрез вокруг каждой лодыжки и прошелся по внутренней стороне каждой ноги, пока его нож не встретился с первым разрезом на животе. Он ослабил кожу вокруг каждой лодыжки, пока не смог ухватиться рукой за шкуру, а затем снял ее с ноги, пока она не легла свободными складками на бок бизона. Уложив шкуру обратно на каждую ногу, он ослабил ее чуть выше горба, пока не смог собрать ее в свободную горсть. На ней он завязал тонкую веревку, которую достал из седельной сумки; другой конец он привязал к рогу седла. Он забрался в седло и пришпорил коня. По мере того как лошадь отступала, с бизона сдиралась шкура; тяжелые мышцы быка вздрагивали и подергивались. когда с него снимали шкуру.

«Вот и все, —  сказал Шнайдер, слезая с лошади. Он отвязал веревку от бычьей шкуры. «Потом раскладываешь ее на земле, чтобы она высохла. Мехом вверх, чтобы не высохла слишком быстро».

По подсчетам Эндрюса, на снятие шкуры у Шнайдера ушло чуть больше пяти минут. Он посмотрел на бизона. Без шкуры он казался гораздо меньше; желтовато— белые прослойки жира истончились на гладких голубых изгибах мышц; кое— где, где плоть сошла вместе со шкурой, на ней лежали темные сгустки крови. Голова с меховой оторочкой и длинной бородой под подбородком казалась чудовищно большой. Эндрюс отвел взгляд.

«Думаешь, получится?» спросил Шнайдер.

Эндрюс кивнул.

«Не торопись», —  сказал Шнайдер. «И не выбирай старого быка, сначала выбирай молодых светлых».

Эндрюс выбрал быка примерно такого же размера, как тот, с которого Шнайдер снял шкуру. Когда он подошел к нему, ему показалось, что он сжался в своей одежде, которая вдруг стала ему тесна. Осторожно он достал из чехла нож, похожий на тот, которым пользовался Шнайдер, и он заставил свои руки проделать те же движения, которые видел несколько минут назад. Шкура, на первый взгляд такая мягкая на брюхе, оказала удивительное сопротивление его ножу; он надавил на него и почувствовал, как тот погружается в шкуру и глубже в плоть  животного. Не в силах провести нож тем плавным легким движением, которое он наблюдал у Шнайдера, он сделал неровный надрез по брюху. Он не мог заставить свои руки коснуться яичек бизона; вместо этого он осторожно разрезал сумку с обеих сторон.

К тому времени как он разрезал шкуру на ногах и вокруг горла, он вспотел. Он потянул за шкуру на одной из ног, но руки соскользнули; ножом он отделил плоть от шкуры и снова потянул. Шкура отделилась от ноги с большими кусками плоти, висевшими на ней. Ему удалось собрать достаточно шкуры у горба, чтобы завязать узел веревки, но когда он потянул лошадь назад, чтобы отвязать ее, узел соскользнул, и лошадь почти села на дыбы. Он оттянул еще немного шкуры и завязал веревку более крепким узлом. Лошадь снова потянула. Шкура вырвалась из плоти, наполовину разворотив животное; он отбросил лошадь назад, и шкура раскололась, оторвавшись от бока и унеся с собой огромные куски мяса.

Эндрюс беспомощно смотрел на сей картину. Через мгновение он повернулся, чтобы посмотреть на Шнайдера, который в сотне футов от него деловито вспарывал брюхо крупного быка. Эндрюс насчитал шесть туш, которые Шнайдер разделал за то время, пока он сам работал с одной. Шнайдер посмотрел в его сторону, но не приостановил работу. Он завязал веревку на шкуре, отвязал лошадь и расстелил шкуру на траве. Затем он подошел к месту, где ждал Эндрюс. Он посмотрел на испорченную шкуру, которая все еще была прикреплена к крестцу бизона.

«Ты не смог снять шкуру чисто, —  сказал он. «И ты не прорезал даже шею. Если резать слишком глубоко, то попадешь в мясо, а эта часть слишком легко отрывается. Может, лучше отдать эту».

Эндрюс кивнул, ослабил узел на шкуре и подошел к другому бизону. На этот раз он сделал надрезы более аккуратно, но когда попытался снять шкуру, она снова отделилась, как и раньше. Слезы ярости навернулись ему на глаза.

Шнайдер снова подошел к нему.

«Послушай, —  сказал он не без раздражения, —  у меня нет времени возиться с тобой сегодня. Если мы с Миллером не снимем шкуры за несколько часов, эти буфера станут жесткими, как доски. Почему бы тебе не притащить теленка, а там вернемся в лагерь и разделаем его? Нам в любом случае нужно мясо, а ты сможешь поработать с тушей, почувствовать ее».

Не доверяя себе, Эндрюс кивнул; он чувствовал, как в его горле поднимается горячая, иррациональная ненависть к Шнайдеру.

Шнайдер выбрал молодую корову, едва ли больше теленка, и обвязал веревку вокруг ее подбородка и шеи; он укоротил веревку и завязал ее узлом вокруг рога седла Эндрюса, чтобы при потягивании лошади голова бизона не волочилась по земле.

«Тебе придется проводить своего коня обратно», —  сказал Шнайдер. «У него будет достаточно работы, чтобы тащить эту корову».

Эндрюс снова кивнул, не глядя на Шнайдера. Он натянул поводья, и лошадь рванулась вперед, ее копыта заскользили по дерну; но туша молодого бизона немного сползла, и лошадь встала на дыбы и стала напряженно пробираться через долину. Эндрюс устало плелся за лошадью, слабо потягивая ее за поводья.

Когда он вернулся в лагерь, солнце уже скрылось за западной грядой гор; в воздухе повеяло прохладой, которая проникала сквозь одежду и касалась потных рук.

кожа. Навстречу ему из лагеря рысью выбежал Чарли Хог.

«Сколько их?» спросил Чарли.

«Миллер насчитал сто тридцать пять», —  ответил Эндрюс.

«Боже мой, —  сказал Чарли Хог.

Возле лагеря Эндрюс остановил свою лошадь и отвязал веревку от седельного рога.

«Хороший у тебя теленок», —  сказал Чарли Хог. «Хорошая еда. Ты сам или мне это сделать?»

«Сам», —  сказал Эндрюс. Но он не сделал ни одного движения. Он стоял и смотрел на теленка, чьи открытые прозрачные глаза были залеплены слоем пыли.

Через мгновение Чарли Хог сказал: «Я все же помогу тебе».

Вдвоем они отправились на участок, где ранее Чарли Хог занимался строительством загона для скота. Загон, примерно шестиугольной формы, был закончен, но там еще валялось несколько длинных осиновых жердей. Чарли указал на три одинаковой длины, и они потащили их к тому месту, где лежал теленок бизона. Они вбили концы жердей в землю и установили их в виде треножника. Эндрюс сел на лошадь и скрепил шесты на вершине. Чарли Хог Эндрюс перекинул веревку, которая все еще была привязана к голове теленка, через вершину треножника, а свободный конец привязал к рогу седла. Он подгонял лошадь, пока теленок не оказался в подвешенном состоянии, а его копыта едва касались короткой травы. Чарли держал веревку, пока Эндрюс не вернулся к треноге и не закрепил ее на вершине, чтобы бизон не упал.

Животное повисло, и они некоторое время смотрели на него, не разговаривая. Чарли Хог вернулся к костру, Эндрюс стоял перед подвешенным теленком. Вдалеке, на другом конце долины, он увидел движение: это возвращались Шнайдер и Миллер. Их лошади быстрым шагом шли по дну долины. Эндрюс глубоко вздохнул и осторожно поднес нож к обнаженному животу теленка.

На этот раз он работал медленнее. Сделав надрезы на животе, вокруг горла и вокруг лодыжек, он осторожно отделил шкуру так, чтобы она свободно свисала по бокам животного. Затем, дотянувшись до горба, он сорвал шкуру со спины. Шкура снялась гладко, лишь несколько небольших кусков плоти прилипли к ней. Ножом он соскоблил самый большой из этих кусков и разложил шкуру на траве плотной стороной вниз, как он видел у Шнайдера. Пока он стоял, глядя на свою шкуру, а рядом с ним скакали Миллер и Шнайдер.

Миллер, лицо которого было покрыто черными пятнами порохового дыма и мазками коричнево- красной крови, некоторое время тупо смотрел на него, а затем на расстеленную на земле шкуру. Он повернулся и неуверенно зашагал в сторону лагеря.

«Похоже, это чистая работа», —  сказал Шнайдер, обходя шкуру. «У тебя не будет проблем. Конечно, легче, когда твоя туша висит».

«Как вы с Миллером справились?» спросил Эндрюс.

«Мы не прошли и половины пути. Будем работать почти всю ночь».

«Хотел бы я помочь», —  сказал Эндрюс.

Шнайдер подошел к ободранному теленку и шлепнул его по голому крестцу. «Отличный жирный теленок. Из нее получится отличная еда».

Эндрюс подошел к теленку и встал на колени; он копался среди ножей в своем чемоданчике. Он поднял голову к Шнайдеру, но тот не смотрел на него. «Что мне делать?» —  спросил он.

«Что?»

«Что мне делать в первую очередь? Я никогда не делал этого раньше».

«Боже мой», —  тихо сказал Шнайдер. «Я все время забываю. Ну, сначала вам лучше выпотрошить ее. Потом я расскажу вам, как ее разделывать».

Чарли Хог и Миллер обошли высокий дымоходный камень и прислонились к нему, наблюдая. Эндрюс на мгновение замешкался, затем встал. Он уперся острием ножа в грудную кость теленка и тыкал, пока не нащупал мягкость живота. Стиснув зубы, он вонзил нож в плоть и потянул его вниз. Тяжелые, свернувшиеся сине— белые кишки, толщиной с предплечье, вывалились из разреза. Эндрюс закрыл глаза и потянул нож вниз так быстро, как только мог. Когда он выпрямился, то почувствовал что— то теплое на рубашке: из вскрытой полости вытекла струйка темной, наполовину свернувшейся крови. Она пролилась на рубашку и стекала по брюкам. Он отпрыгнул назад. От его быстрого движения тельце медленно покачнулось на веревке, и толстые кишки медленно вылезли из расширяющегося разреза. С тяжелым, жидким, скользящим стуком они вылились на землю; словно что— то живое, край массы скользнул к Эндрюсу и накрыл верхушки его ботинок.

Шнайдер громко рассмеялся, шлепнув себя по ноге. «Отпусти ее!» —  кричал он. «Отпусти ее, пока оно по тебе не поползло!»

Эндрюс сглотнул обильную слюну, хлынувшую ему в рот. Левой рукой он проследил, как толстая слизистая кишка поднимается вверх через полость тела; он видел, как его предплечье исчезает во влажном тепле тела. Когда левая рука нащупала конец кишки, он протянул к ней другую руку с ножом и вслепую, неловко разрезал жесткую трубку. Потянуло гнилостным запахом полупереваренной пищи бизона; он задержал дыхание и еще отчаяннее ударил ножом. Трубка разошлась, и внутренности потекли вниз, собираясь в нижней части тела. Обеими руками он вычерпывал кишки из полости, пока не нашел второе крепление; он отрезал его и отчаянными движениями вырывал внутренности из тельца, пока они не рассыпались тяжелой массой по земле вокруг его ног. Он отступил назад, бледный, тяжело дыша через приоткрытый рот; его руки и кисти, вытянутые из тела, капая кровью, дрожали.

Миллер, все еще прислонившись к дымовой трубе, обратился к Шнайдеру: «Давай отведаем немного этой печени, Фред».

Шнайдер кивнул и сделал несколько шагов к качающейся туше. Одной рукой он поддержал ее, а другой потянулся в открытое отверстие. полость. Он дернул рукой; в руке оказался большой кусок коричневато— фиолетового мяса. Несколькими быстрыми движениями ножа он разрезал его на две части и бросил больший из кусков Миллеру. Печень он поймал двумя руками и прижал к груди, чтобы она не выскользнула из рук. Затем он поднес ее ко рту и откусил большой кусок; темная кровь сочилась из мяса, стекала по подбородку и капала на землю. Шнайдер ухмыльнулся и откусил от своего куска. Все еще ухмыляясь, медленно жуя, его губы были темно- красными от мяса, он протянул мясо Эндрюсу.

«Хочешь пожевать?» —  спросил он и рассмеялся.

Эндрюс почувствовал, как горечь поднимается в горле; желудок сжался в резком спазме, а мышцы горла напряглись, подавившись. Он повернулся и отбежал на несколько шагов от мужчин, прислонился к дереву, сложился вдвое, и его вырвало. Через несколько мгновений он повернулся к ним.

«Закончите с этим», —  обратился он к ним. «С меня хватит».

Не дожидаясь ответа, он снова повернулся и пошел к роднику, который струился в семидесяти пяти ярдах от их лагеря. У родника он снял рубашку; кровь начала застывать на его нижней рубашке. Быстро, как только мог, он снял остальную одежду и стоял в полуденной тени, дрожа от холодного воздуха. На его груди и ниже пупка виднелось буро- красное пятно крови бизона; снимая одежду, он задел руками другие части тела, так что на нем остались пятна от бледно- лилового до темно- багрового. Он опустил руки в ледяной бассейн, образовавшийся у источника. Холодная вода сгустила кровь, и на мгновение он испугался, что не сможет удалить ее со своей кожи. Затем она улетучилась сплошными струйками, и он плескал воду на руки, грудь и живот, задыхаясь от холода и напрягая легкие, чтобы набрать воздуха для борьбы с повторяющимися толчками.Когда он удалил с обнаженного тела последние видимые следы крови, он опустился на колени и обхватил тело руками; его била крупная дрожь, а кожа приобрела синеватый оттенок. Он взял свою одежду и погрузил ее в крошечный бассейн; он оттирал ее изо всех сил, тщательно выжимал каждую вещь и снова погружал ее в воду несколько раз, пока вода не стала мутной и не приобрела грязно- красный оттенок. Наконец, с помощью кусочков мелкого гравия и земли, собранных из тонкого На тонком берегу водоема он стал чистить свои испачканные кровью сапоги, но кровь и слизь бизона въелись в поры кожи, и он не смог отчистить пятно. Он снова надел мокрую и помятую одежду и пошел обратно в лагерь. К этому времени уже почти стемнело, и к тому времени, как он добрался до костра, его одежда уже задубела от холода. Бизона распотрошили; внутренности, голову, копыта и тощие костлявые бока оттащили подальше от лагеря и разбросали. На вертеле над костром, который дымился и пылал сильнее, чем следовало, был насажен большой кусок мяса горба; рядом с костром на квадрате грязной парусины темной неровной кучей лежало остальное мясо. Эндрюс подошел к огню и прижал свое тело к жару; из складок его одежды поднимались маленькие струйки пара. Никто из мужчин не заговорил с ним; он не смотрел прямо на них.

Через несколько мгновений Чарли Хог достал из накрытого холстом тайника небольшую коробку и при свете костра осмотрел ее; Эндрюс увидел, что в ней находится мелкий белый порошок. Чарли Хог пошел вокруг дымовой трубы к разбросанным останкам бизонов, бормоча про себя.

«Чарли выл, как волк», —  сказал Миллер, не обращая внимания на то, что он не знает, что делать.один. «Клянусь, он считает, что волк —  это сам дьявол».

«Волк?» Эндрюс говорил, не поворачиваясь.

«И посыпает сырое мясо стрихнином», —  сказал Миллер. «Несколько дней в лагере, и у нас долго не будет проблем с волками».

Эндрюс повернулся так, чтобы на его спину падал жар костра; когда он повернулся, передняя часть его одежды сразу же остыла, и еще влажная ткань стала ледяной на его коже.

«Но Чарли делает это не поэтому», —  сказал Миллер. «Он смотрит на мертвого волка так, будто это сам дьявол его убил».

Шнайдер, сидевший на корточках, поднялся и встал рядом с Эндрюсом, жадно принюхиваясь к мясу, которое начинало чернеть по краям.

«Слишком большой кусок, —  сказал Шнайдер. «Через час мы не закончим. Тело проголодается, если целый день снимать шкуру; и ему нужна еда, если он собирается снимать шкуру всю ночь».

«Все будет не так уж плохо, Фред, —  сказал Миллер. «Луна светит, и мы немного отдохнем, прежде чем мясо будет готово».

«Еще немного похолодает, —  сказал Шнайдер, —  и мы будем отдирать жесткие шкуры».

Чарли Хог появился в поле зрения около Он осторожно положил коробку со стрихнином обратно в тайник и вытер руки о штаны. Он аккуратно положил коробку со стрихнином обратно в тайник, вытер руки о штанины и осмотрел жаркое из бизона. Кивнув, он поставил кофейник на край костра, где уже тускло светились угли. Вскоре кофе закипел; аромат кофе и насыщенный запах мяса, капающего и падающего в огонь, смешались и донеслись до мужчин, ожидавших свою еду. Миллер улыбался, Шнайдер лениво ругался, а Чарли гоготал про себя.

Инстинктивно вспомнив о своем отвращении к виду и запаху бизона, Эндрюс отвернулся от насыщенных запахов, но вдруг понял, что они ему приятны. Ему захотелось отведать готовящейся еды. Впервые с тех пор, как он вернулся из холодной ванны у источника, он повернулся и посмотрел на остальных мужчин.

Он смущенно сказал: «Похоже, я не очень хорошо справился с разделкой бизона».

Шнайдер рассмеялся. «Вы бросили все, что у вас было, мистер Эндрюс».

«Такое случалось и раньше», —  сказал Миллер. «Я видел людей и похуже».

Луна, почти полная, перевалила через восточный хребет; по мере того как огонь угасал, ее бледно— голубоватый свет становился все более ярким.

Свет проникал сквозь деревья и касался поверхности их одежды, так что глубокое красное сияние, отбрасываемое углями, сменялось холодным бледным светом там, где эти два цвета встречались на их телах. Они сидели в молчании, пока луна не стала полностью видна сквозь деревья. Миллер измерил угол наклона луны и велел Чарли Хогу снять с вертела мясо, готовое или нет. Чарли Хог нарезал большие куски полусырого жаркого на их тарелки. Миллер и Шнайдер брали мясо в руки и рвали его зубами, иногда задерживая его во рту, а потом щелкали пальцами от жара. Эндрюс нарезал мясо одним из своих ножей для снятия шкур; мясо было жестким, но сочным, и имело вкус крепкой, недожаренной говядины. Мужчины запили его глотками обжигающе горького кофе.

Эндрюс съел лишь часть мяса, которое дал ему Чарли Хог. Поставив тарелку и чашку у костра, он улегся на свою подстилку, которую натянул рядом с огнем, и стал наблюдать за тем, как остальные мужчины без слов поглощают мясо и кофе. Они доедали  то, что дал им Чарли, и ели еще. Сам Чарли Хог ел почти деликатно, откусывая от тонкого ломтика жаркого, который он нарезал на очень маленькие кусочки. Маленькие кусочки он запивал частыми глотками кофе, который он сильно подмешал в виски. После того как Миллер и Шнайдер доели последний кусок горбуши, Миллер потянулся за кувшином Чарли Хога, сделал большой глоток и передал кувшин Шнайдеру, который перевернул кувшин и дал спиртному долго булькать в горле; он несколько раз глотнул, прежде чем передать кувшин Эндрюсу, который несколько секунд держал горлышко кувшина напротив своих сомкнутых губ, прежде чем сделать маленький, осторожный глоток.

Шнайдер вздохнул, потянулся и лег на спину перед костром. Он заговорил из  глубины горла, его голос был мягким, медленным рычанием: «Брюхо, полное мяса бизона, и хороший стакан виски. Все, что сейчас нужно телу, —  это женщина».

«В бизоньем мясе и кукурузном виски нет греха», —  сказал Чарли Хог. «Но женщина... Это искушение плоти».

Шнайдер зевнул и снова растянулся на земле. «Помнишь ту маленькую шлюшку в Бутчерс— Кроссинг?» Он посмотрел на Эндрюса. «Как ее звали?»

«Франсин», —  сказал Эндрюс.

«Да, Франсин. Боже мой, это была красивая шлюха. Не слишком ли она вас разогрела, мистер Эндрюс?»

Эндрюс сглотнул и посмотрел в огонь. «Я не заметил, чтобы она была такой».

Шнайдер рассмеялся. «Только не говори мне, что ты не втюрился в нее. Боже мой, как она на тебя смотрела, ты  мог бы получить ее почти за бесценно или вообще без ничего, если подумать. Она сказала, что не работает.... Как все прошло, мистер Эндрюс? Неплохо?»

«Оставь это, Фред», —  спокойно сказал Миллер.

«Я хочу знать, как это было», —  сказал Шнайдер. Он приподнялся на локте; его круглое лицо, красное в тусклом сиянии углей, смотрело на Эндрюса; на его лице была застывшая, натянутая улыбка. «Весь мягкий и белый», —  хрипло сказал он и облизал губы. «Что ты сделал? Скажи мне, что...»

«Хватит, Фред», —  резко сказал Миллер.

Шнайдер сердито посмотрел на Миллера. «В чем дело? Я имею право говорить, не так ли?»

«Ты же знаешь, что здесь бесполезно думать о женщинах», —  сказал Миллер. «Мысли о том, чего у тебя не может быть, выбьют тебя из колеи».

«Иезавели», —  сказал Чарли Хог, наливая еще одну чашку виски, которую он согрел небольшим количеством кофе. «Работа дьявола».

«О чем не думаешь, —  сказал Миллер, —  то и не пропускаешь». Пойдемте. Давайте займемся этими шкурами, пока есть хороший свет».

Шнайдер встал и встряхнулся, как животное после погружения в вода. Он рассмеялся, прочищая горло. «Черт, —  сказал он, —  я просто развлекался с мистером Эндрюсом. Я знаю, как держать себя в руках».

«Конечно», —  сказал Миллер. «Пойдемте».

Они отошли от костра и направились к дереву, где были привязаны их лошади. Перед тем как они вышли за пределы тусклого круга света, отбрасываемого костром, Шнайдер повернулся и ухмыльнулся Эндрюсу.

«Но первое, что я сделаю, когда мы вернемся в Бутчерс- Кроссинг, —  найму себе на пару дней маленькую немецкую девочку. Если не будешь слишком торопиться, мистер Эндрюс, то возможно, придется меня оттащить».

Эндрюс подождал, пока не услышал, что двое мужчин уехали, и смотрел, как они скачут по бледному дну долины, пока их темные колышущиеся фигуры не слились с темным подъемом западной гряды гор. Затем он улегся на свою подстилку и закрыл глаза; он долго слушал, как Чарли убирает посуду, которую использовал для приготовления пищи, и наводит порядок в лагере. Через некоторое время наступила тишина. В темноте Эндрюс провел рукой по лицу; оно было грубым и незнакомым на ощупь;  борода, которую он постоянно с удивлением ощущал на своем лице, отвлекала его руки и делала черты незнакомыми; ему стало интересно, как он выглядит; он задумался. Он задавался вопросом, узнала бы его Франсин, если бы увидела сейчас.

С той ночи, когда он поднялся в ее комнату в Бутчерс- Кроссинг, он не позволял себе думать о ней. Но после того как Шнайдер упомянул ее имя в начале вечера, мысли о ней нахлынули на него; он не мог отогнать ее образ. Он увидел ее такой, какой видел в те последние мгновения в ее комнате, прежде чем повернулся и убежал; мысленно увидев ее, он беспокойно повернулся на своей грубой кровати.

Почему он убежал? Откуда в нем взялась эта неуверенность, заставившая его понять, что он должен  бежать? Он вспомнил тошноту в желудке, отвращение, которое возникло после прилива крови, когда он увидел ее обнаженной и медленно раскачивающейся, словно подвешенной его собственным желанием, перед ним.

За мгновение до того, как на него навалился сон, он уловил непрочную связь между тем, как он отвернулся от Франсин той ночью в Батчерс- Кроссинг, и тем, как он отвернулся от выпотрошенного бизона днем раньше, здесь, в Скалистых горах Колорадо. Ему пришло в голову, что он отвернулся от бизона не из- за женской тошноты от крови, вони и расползающихся кишок; ему стало плохо, и он отвернулся из- за того, что его Он был потрясен, увидев бизона, несколько мгновений назад гордого, благородного и полного  достоинства жизни, а теперь -  сурового и беспомощного, кусок инертного мяса, лишенного самого себя или его представлений о себе, гротескно, издевательски раскачивающегося перед ним. Это был не он сам; или это был не тот «я», каким он его себе представлял. Это «я» было убито, и в этом убийстве он чувствовал разрушение чего- то внутри себя, и он не мог с этим смириться. Поэтому он отвернулся.

И снова в темноте его рука вынырнула из-под одеяла и провела по лицу, отыскала холодную, грубую выпуклость лба, проследила за носом, провела по потрескавшимся губам и потерлась о густую бороду, отыскивая черты. Когда сон навалился на него, рука все еще лежала на лице.

Дни становились все короче, а зеленая трава плоского горного парка начинала желтеть в прохладные ночи. После первого дня, проведенного в долине, дождь шел почти каждый день после полудня, так что вскоре у них вошло в привычку оставлять работу около трех часов и лежать в лагере под брезентом, натянутым на высокие борта повозки и вбитым в землю. В эти минуты отдыха они мало разговаривали; они слушали легкий неровный стук дождя, разбиваемый укрывающими их соснами, когда он падал на брезент; и наблюдали за мелким дождем под высоким брюхом повозки. Иногда он казался серым, как тяжелый туман, почти скрывавший противоположную гору, поросшую деревьями, а иногда -  ярким и серебристым, когда капли, подхваченные солнцем, вспыхивали, как крошечные иголочки, падая с неба на мягкую землю. После дождя, который редко продолжался в течение часа, они возобновляли погоню за бизонами и их убийство, работая обычно до позднего вечера.

Стадо загоняли все глубже и глубже в долину, пока Эндрюс, Миллер и Шнайдер не поднимались по утрам до появления солнца, чтобы успеть занять хорошие места; к середине первой недели им приходилось ехать больше часа, чтобы добраться до основного стада.

«Мы прогоним их до конца долины», —  сказал Миллер, когда Шнайдер пожаловался на долгую дорогу. «А потом погоним их обратно. Если мы будем гонять их туда- сюда, они разобьются на маленькие стада, и мы не сможем так легко их достать».

Каждые два- три дня Чарли Хог запрягал волов в повозку и шел по следу бойни, который был отмечен неровной линией растянутых шкур. С ним шли Эндрюс и Шнайдер, а иногда и Миллер, и, пока повозка медленно продвигалась вперед, трое мужчин сбрасывали в нее жесткие шкуры. Когда все шкуры были собраны, повозка вернулась в основной лагерь, где их снова сбросили на землю. Затем мужчины складывали их одну на другую так высоко, как только могли дотянуться. Когда высота штабеля достигала семи- восьми футов, через разрезы на ногах верхней и нижней шкуры продевали зеленые нити, снятые со шкуры только что убитого бизона, затягивали их и завязывали. В каждом штабеле было от семидесяти пяти до девяноста шкур, и каждая была настолько тяжелой, что для того, чтобы затащить ее под укрытие деревьев, требовалась общая сила всех четверых. При снятии шкур мастерство Уилла Эндрюса постепенно росло. Его руки стали тверже и увереннее, ножи потеряли свой новый блеск, и с каждым разом они резали все увереннее, так что вскоре он мог снять шкуру с одного бизона против двух у Шнайдера. Вонь животных, ощущение теплого мяса на руках и вид свернувшейся крови все меньше и меньше влияли на его чувства. Вскоре он приступил к снятию шкуры автоматически, почти не осознавая, что делает, когда сдирает кожу с бездеятельного зверя и приколачивает ее к земле. Он мог проехать через массу снятых шкур бизонов, покрытых черным налетом кормящихся насекомых, и почти не ощущать вони, которая поднималась в жару от гниющей плоти.

Иногда он сопровождал Миллера в его преследовании, Шнайдер обычно оставался позади и отдыхал, ожидая, когда будет забито достаточно животных, чтобы можно было приступить к снятию шкур. По мере того как он шел с ним, Эндрюс все меньше и меньше интересовался тем, как Миллер убивает зверей как таковых; он стал замечать стратегию, которую применял Миллер, чтобы держать бизонов на нужной территории, и чтобы убитые животные располагались так, чтоб с них можно было легко и экономно снять шкуру.

Однажды Миллер разрешил Эндрюсу взять свою винтовку и попытаться встать в стойку. Лежа на земле Эндрюс выбрал бизона, который лежал на животе, как это часто делал Миллер, и пробил ему легкие. Он убил еще трех, прежде чем выстрел оказался неудачным, и небольшое стадо рассеялось. Когда все закончилось, он отпустил Миллера вперед, а сам остался лежать на животе, разглядывая пустые гильзы, которые он использовал, пытаясь унять чувства, которые он испытал при убийстве. Он смотрел на четырех бизонов, которые лежали почти в двухстах ярдах от него; его плечо покалывало от сильной отдачи винтовки шарпса. Больше он ничего не чувствовал. Несколько травинок впились в его рубашку и щекотали кожу. Он встал, смахнул траву и медленно пошел прочь от того места, где лежал, прочь от Миллера и к тому месту, где на траве располагался Шнайдер, рядом с которым их лошади были привязаны к одной из сосен, спускавшихся со склона горы немного в долину. Он сел рядом с ним; он молчал; оба мужчины ждали, пока звук винтовки Миллера не стал слабым. Затем они пошли по следам убитых бизонов, снимая шкуры на ходу.

Ночью мужчины были настолько измотаны, что почти не разговаривали. Они наелись еды, которую приготовил для них Чарли, осушили большой закопченный кофейник и без сил упали на свои подстилки. Все больше изнемогая, Миллер доводил их своей охотой, еда и сон стали единственными вещами, которые имели для них значение. Однажды Шнайдер, желая сменить пищу, отправился в лес и сумел подстрелить небольшую лань; в другой раз Чарли Хог поехал через долину к небольшому озеру, где плавали бизоны, и вернулся с дюжиной жирных форелей длиной в фут. Но они съели лишь малую часть оленины, а вкус форели был плоским и неудовлетворительным; они вернулись к постоянному питанию богатым, крепким мясом бизона.

Каждый день Шнайдер отрезал печень от одного из убитых бизонов; во время вечерней трапезы, почти ритуально, печень делилась на примерно равные порции и передавалась между ними. Эндрюс узнал, что употребление сырой печени не было показным со стороны трех старших мужчин. Миллер объяснил ему, что если этого не делать, то можно получить то, что он называет «бизоновую болезнь», -  это высыпание на коже больших язвенных ран, часто сопровождающееся лихорадкой и общей слабостью. Узнав об этом, Эндрюс заставил себя каждый вечер съедать по кусочку печени; вкус ее был неприятен, но при его усталости слабый теплый и гнилостный вкус и скользкая безволокнистая текстура не имели особого значения.

Через неделю в долине было десять перевязанных веревкой штабелей шкур, уложенных вплотную друг к другу в небольшой рощице сосен, и все же Эндрюс не заметил реального уменьшения стад, которые спокойно паслись на ровном дне долины.

Дни сменяли друг друга, так же сменяясь вечерней усталостью на утренней болезненностью и обратно; как и раньше, во время их сухопутного путешествия в поисках воды, время снова казалось Эндрюсу не связанным с течением дней. Уединившись в большой долине высоко в горах, четверо мужчин не сблизились, а отдалились друг от друга, и каждый из них все больше склонялся к тому, чтобы идти своим путем и полагаться только на свои силы. Они редко разговаривали по ночам, а если и разговаривали, то только о каких- то конкретных делах, связанных с охотой.

В Миллере Эндрюс особенно остро ощущал эту замкнутость. Всегда немногословный и прямолинейный, он становился все более молчаливым. Вечером, в лагере, он был попеременно то беспокойным, его взгляд часто переходил с лагеря на другой конец долины, словно он пытался зафиксировать стадо бизонов и командовать им, хотя не мог его видеть; то равнодушным, почти угрюмым, вяло глядя в костер, часто не отвечая в течение нескольких минут после того, как произносили его имя или задавали ему вопрос. Только во время охоты или когда он помогал Эндрюсу и Шнайдеру, которые снимали шкуры, он был настороже; и даже эта настороженность казалась Эндрюсу какой- то неестественно напряженной. У него возник образ Миллера, который сохранялся даже тогда, когда мужчины не было в поле зрения; он видел лицо Миллера, черное и тусклое от порохового дыма, его белые зубы, стиснутые за вытянутыми облезшими губами, и глаза, черные и блестящие в своих белках, окруженные огненно- красной линией раздраженных век. Иногда этот образ Миллера приходил ему в голову по ночам, во сне; и не раз он просыпался от неожиданности, поднимался с постели и обнаруживал,

что дышит быстро, неглубоко, как будто в испуге, а резкий образ этих глаз на нем тускнеет, блекнет и умирает во тьме вокруг него. Однажды ему приснилось, что он какой- то зверь, которого преследуют; он чувствовал неумолимое присутствие, которое преследовало его от укрытия к укрытию и наконец загнало в угол черноты, откуда не было пути к отступлению; прежде чем он проснулся от страха или от приснившегося взрыва насилия, ему показалось, что он уловил взгляд этих глаз, горящих на него из темноты.

Прошла неделя, другая; стопки шкур рядом с их лагерем становились все больше. И Шнайдер, и Чарли Хог становились все более беспокойными, хотя последний был молчалив в этом плане. Он не мог выразить свою неугомонность. Но Эндрюс видел это в том, как Чарли смотрел на небо после полудня, когда оно затягивалось тучами, чтобы начался дождь, которого Эндрюс и Шнайдер так ждали и которому так радовались; он видел это в том, как Чарли Хог стал больше пить -  пустые черепки из - под виски росли в количестве почти так же быстро, как риксы из бизоньих шкур; Он видел это и по ночам, когда, борясь с нарастающим холодом, Чарли Хог разводил костер до ревущей печи, отгонявшей остальных, и укрывался, когда ложился спать, огромным количеством бизоньих шкур, которые ему удалось размягчить, вымочив их в густой похлебке из воды и древесной золы.

Однажды вечером, ближе к концу второй недели, во время поздней вечерней трапезы Шнайдер взял со своей тарелки наполовину съеденный бифштекс из буйвола и бросил его в огонь, где он зашипел, закрутился и вырвал множество темного дыма.

«Мне чертовски надоело мясо буйвола», —  сказал он и долго молчал, задумчиво глядя на огонь, пока стейк не превратился в черный, скрученный пепел, потускневший на красных углях, на которых он лежал. «Чертовски надоело», —  повторил он.

Чарли Хог плеснул кофе и виски в свою жестяную кружку, секунду посмотрел на нее и выпил, его тонкая шея, покрытая серым мехом, дернулась, когда он проглотил. Миллер мрачно посмотрел на  Шнайдера, а затем вернул взгляд к огню.

«Черт возьми, ты че, не слышал меня?» крикнул Шнайдер, обращаясь к кому- то из них или ко всем. Миллер медленно повернулся. «Вы сказали, что вам надоело мясо бизона, —  сказал он. «Завтра Чарли приготовит партию бобов».

«Я не хочу больше никаких бобов, не хочу никаких сосисок, и не хочу больше отвратных на вкус бисквитов», —  сказал Шнайдер. «Я хочу зелени и картошки, и хочу женщину».

Никто не заговорил. В костре взорвался зеленый узел и взметнул в воздух сноп искр; они разлетелись в темноте, и мужчины, усевшись, смахнули их с одежды.

Шнайдер сказал более спокойно: «Мы здесь уже две недели, это на четыре дня дольше, чем предполагалось. И охота идет отлично. У нас теперь больше шкур, чем мы можем погрузить обратно. Что скажете, если мы соберемся отсюда завтра?»

Миллер посмотрел на него как на незнакомца. «Ты ведь не серьезно, Фред?»

«Ты чертовски серьёзно», —  сказал Шнайдер. «Слушай. Чарли уже готов вернуться, так ведь, Чарли?» Чарли Хог не смотрел на него; он быстро налил еще кофе в свою чашку и до краев наполнил ее виски. «Начинается осень, —  продолжал Шнайдер, не сводя с него глаз. «Ночи становятся холодными. В это время года невозможно предугадать, какая погода тебя ожидает».

Миллер устремил свой напряженный взгляд прямо на Шнайдера. «Оставь Чарли в покое», —  тихо сказал он.

«Ладно», —  сказал Шнайдер. «Но только скажите мне. Даже если мы останемся здесь, как мы погрузим все эти шкуры обратно?»

«Шкуры?» сказал Миллер, его лицо на мгновение стало пустым. «Шкуры?... Мы погрузим все, что сможем, а остальные оставим; весной вернемся и упакуем их. Так мы обещали сделать еще в Бутчерс- Кроссинг».

«То есть мы останемся здесь, пока ты не уничтожишь все стадо?»

Миллер кивнул. «Мы останемся».

«Ты чокнутый», —  сказал Шнайдер.

«Это займет еще десять дней», —  сказал Миллер. «Еще две недели. У нас будет достаточно времени до того, как погода изменится».

«Все это проклятое стадо», —  сказал Шнайдер и удивленно покачал головой. «Ты с ума сошел. Что ты пытаешься сделать? Ты не можешь убить всех проклятых бизонов во всей этой ебанной местности».

Глаза Миллера на мгновение остекленели, и он уставился на Шнайдера, как будто тот был не в себе. Потом пленка сползла с его глаз, он моргнул и повернулся лицом к огню.

«Говорить об этом бесполезно, Фред. Это мой отряд, и я уже все решил».

«Ладно, черт с тобой», —  сказал Шнайдер. «Это на твоей совести. Просто помни об этом».

Миллер рассеянно кивнул, словно его больше не интересовало ничего из того, что хотел сказать Шнайдер.

Шнайдер сердито собрал свою подстилку и начал отходить от костра. Затем он бросил его и вернулся.

«Еще кое- что», —  угрюмо сказал он.

Миллер рассеянно посмотрел вверх. «Да?»

«Мы уже чуть больше месяца как покинули Бутчерс- Кроссинг».

Миллер подождал. «Да?» —  повторил он. «Чуть больше месяца», —  повторил Шнайдер. «Я хочу получить свои деньги».

«Что?» сказал Миллер. На его лице, на мгновение появилось недоумение.

«Мою зарплату», —  сказал Шнайдер. «Шестьдесят долларов».

Миллер нахмурился, а потом усмехнулся. «Думаешь потратить их в ближайшее время?»

«Не бери в голову», —  сказал Шнайдер. «Просто отдайте мне мою зарплату, как мы и договаривались».

«Хорошо», —  сказал Миллер. Он повернулся к Уиллу. «Мистер Эндрюс, не отдадите ли вы мистеру Шнайдеру его шестьдесят долларов?»

Эндрюс расстегнул рубашку и достал несколько купюр из пояса для денег. Он отсчитал шестьдесят долларов и передал деньги мужчине. Шнайдер взял деньги, подошел к костру, встал на колени, тщательно пересчитав их. Затем он сунул купюры в карман и пошел к тому месту, где лежал спальник. Он поднял его и скрылся из виду в темноте. Трое мужчин, сидевших у костра, слышали треск веток и шорох хвои и ткани, когда Шнайдер укладывался в свою постель. Они прислушивались, пока не услышали равномерный звук его дыхания, а затем его сердитый храп. Тройца молчала. Вскоре они тоже улеглись на ночлег. Когда компания проснулась утром, трава, лежавшая на дне долины, была покрыта тонкой коркой инея.

В утреннем свете Миллер посмотрел на покрытую долину и сказал:

«Их трава выпревает. Они будут пытаться пройти через перевал и спуститься на равнину. Нам придется постоянно оттеснять их назад». И они так и сделали. Каждое утро они встречали бизонов прямой атакой и медленно оттесняли их к отвесным горам на юге. Но их такой вид атаки была малоэффективной. Ночью бизоны паслись далеко за пределами того места, откуда их выгнали накануне. С каждым последующим днем основное стадо все ближе и ближе подходило к перевалу, через который оно первоначально вошло в горный парк.

И по мере того, как бизоны тупо, инстинктивно вытеснялись из долины, бойня становилась все более интенсивной. Миллер, и без того замкнутый и немногословный, с течением дней стал почти полностью сосредоточен на убийстве; даже ночью, в лагере, он больше не озвучивал свои самые простые потребности -  жестом указывал на кофейник, хмыкал, когда произносили его имя, а его указания остальным сводились к отрывистым движениям рук, рывкам головы и гортанным рычаниям в глубине горла. Каждый день он ходил за бизонами с двумя ружьями; во время убийства он нагревал стволы до такой степени, что они чуть ли не перегорали.

Шнайдеру и Эндрюсу приходилось работать все быстрее и быстрее, чтобы снять шкуры с животных, которых Миллер оставлял лежать на земле; почти никогда им не удавалось закончить снятие шкур до заката, так что почти каждое утро они вставали до рассвета, сдирая жесткие шкуры с неподвижных бизонов. А днем, когда они потели, рубили и тянули, отчаянно стараясь не отстать от Миллера, до них доносился звук его винтовки. Они настойчиво, монотонно нагнетали, били по нервам. Ночью, когда они вдвоем устало выехали из долины к небольшому красно- оранжевому огоньку, обозначавшему в темноте их лагерь, они обнаружили Миллера, мрачно и безжизненно ссутулившегося перед костром; кроме глаз, он был таким же неподвижным и будто бы безжизненным, как один из убитых им бизонов. Миллер даже перестал смывать с лица черный порох, который скапливался там во время стрельбы; теперь пороховой дым казался постоянной частью его кожи, вросшей в нее, черной маской, которая определяла горячий, ослепительный блеск его глаз.

Постепенно стадо было измотано. Куда ни глянь, Эндрюс видел землю, усеянную голыми трупами бизонов, от которых исходила прогорклая вонь, к которой он уже настолько привык, что почти не замечал ее; а оставшееся стадо спокойно бродило среди развалин своих собратьев, обгладывая траву, испачканную их сухой коричневой кровью. Вместе с осознанием того, что стадо уменьшается в размерах, к Эндрюсу пришло понимание того, что он не предвидел того дня, когда стадо окончательно сократится до нуля, когда не останется ни одного буйвола, ибо в отличие от Шнайдера он интуитивно знал, что Миллер не захочет покинуть долину до тех пор, пока в живых оставался хоть один бизон. Он измерял время, определял момент и место их ухода по численности стада, а не как Шнайдер —  по числу дней, которые бессмысленно катились один за другим. Он думал о том, как упакует шкуры в повозку, запряжет в нее волов, которые уже начали толстеть от бездействия и сочной горной травы, и отправится в обратный путь -  вниз с горы и через широкие равнины к Бутчерс-Кроссинг. Он и представить себе не мог, о чем подумал. С легким шоком он осознал, что мир за пределами широкого плоского извилистого леса, со всех сторон окруженного отвесными горами, исчез из его памяти; он не помнил ни горы, на которую они поднимались, ни равнины, на которой они потели и изнывали от жажды, ни Бутчерс-Кроссинг, в который он приехал и который покинул всего несколько недель назад. Этот мир представал перед ним неясно и нечетко, словно во сне. Он провел здесь, в высокогорной долине, всю ту часть своей жизни, которая имела значение; и когда он смотрел на нее -  на равнину и пожелтевшую зелень, на высокие стены гор, поросшие глубокой зеленью сосен, в которой пробивалось огненно- красное золото переходящих друг в друга осин, на торчащие скалы и холмы, укрытые насыщенной синевой безоблочного неба, -  ему казалось, что контуры этого места проступали под его взглядом, сам его взгляд формировал то, что он видел, и, в свою очередь, придавал его собственному существованию форму и место. Он не мог видеть себя вне того места, где находился.

На двадцать пятый день пребывания в горах они поднялись поздно. Последние несколько дней бойня шла все медленнее; огромное стадо, спустя более трех недель, казалось, начало осознавать присутствие своих убийц и тупо готовиться к бою с ними; они стали разбиваться на множество маленьких стад; редко Миллеру удавалось собрать более двенадцати- четырнадцати бизонов за стойкой, и много времени уходило на перегон от одного стада к другому. Но прежнее ощущение срочности исчезло; стадо, насчитывавшее около пяти тысяч животных, теперь составляло менее трехсот. Оставшиеся три сотни Миллер закрыл -  медленно, неумолимо, словно все сильнее ощущая вкус убийства каждого животного по мере того, как уменьшался размер стада. На двадцать пятый день они поднялись без спешки и, позавтракав, даже посидели несколько минут у костра, давая кофе остыть в оловянных кружках. Хотя они не могли видеть сквозь густой лес сосен позади них, солнце поднялось над восточной грядой гор; сквозь деревья оно посылало рассеянный свет. Туманы света собирались на их чашках, смягчая их твердые очертания и заставляя их светиться в полумраке. Небо было темно-синим, безоблачным и насыщенным; расщелины и впадины на широкой равнине и в склонах гор поднимали почти невидимые туманы, которые можно было увидеть только тогда, когда они смягчали края скал и деревьев, которые окружали. День теплел и обещал жару. Допив кофе, они слонялись по лагерю, пока Чарли Хог выводил волов из загона с осиновыми столбами и привязывал их к пустой повозке. Шкуры уже несколько дней сохли там, где их привязали Эндрюс и Шнайдер; пришло время их собирать и складывать.

Шнайдер почесал бороду, которая спуталась и свалялась, как мокрая солома, и лениво потянулся. «День будет жарким», —  сказал он, указывая на ясное небо. «Возможно, даже дождя не будет». Он повернулся к Миллеру. «Как думаешь, сколько осталось бизонов? Пару сотен?»

Миллер кивнул и прочистил горло.

Шнайдер продолжил: «Думаете, мы сможем очистить их еще за три— четыре дня?»

Миллер повернулся к нему, словно только тогда осознав, что заговорил. Он хрипло сказал: «Три или четыре дня —  и все, Фред».

«Черт возьми», —  радостно сказал Шнайдер. «Не знаю, смогу ли я продержаться так долго». Он ударил Эндрюса по руке. «А ты, парень? Думаешь, сможешь подождать?»

Эндрюс ухмыльнулся. «Конечно», —  сказал он.

«Куча денег в кармане, а также уйма еда и женщины, которых ты можешь трахнуть», —  сказал Шнайдер. «Ей - богу, это жизнь».

Миллер нетерпеливо зашевелился. «Пойдемте», —  сказал он. «Чарли собрал команду. Время выдвигаться».

Четверо мужчин медленно двинулись из лагеря. Миллер ехал впереди повозки, Эндрюс и Шнайдер намотали поводья на седельные рога и пустили своих лошадей за ней. Волы, ставшие ленивыми и раздражительными от бездействия, плохо тянули друг друга; утреннюю тишину нарушали полузадушенные, полувыкрикиваемые проклятия Чарли Хога.

Через полчаса маленькая процессия  прибыла к месту, где более трех недель назад был убит первый бизон и снята с него шкура. Мясо на трупах высохло до твердости, похожей на кремень; кое-где плоть была содрана волками, прежде чем их убили или отогнали стрихнином Чарли Хога; там, где плоть была содрана, кости были белыми. и блестели, как будто их отполировали. Эндрюс посмотрел вперед, в долину; куда бы он ни взглянул, он видел нагромождения тел. К следующему лету, знал он, плоть будет съедена стервятниками или сгниет под действием стихии; он попытался представить себе, как будет выглядеть долина, усеянная белыми костями. Его била мелкая дрожь, хотя солнце было жарким.

Вскоре повозка оказалась так плотно окружена трупами, что Чарли не мог  направить ее по прямой; ему пришлось идти рядом с ведущей упряжкой, направляя ее среди тел. При этом огромные деревянные колеса то и дело проезжали по вытянутой ноге бизона, заставляя повозку раскачиваться. Растущая дневная жара усиливала постоянно присутствующую вонь гниющей плоти; волы сторонились ее, недовольно мычали и так дико вскидывали головы, что Чарли приходилось стоять в нескольких футах от них.

Когда они медленно добрались до места, где широкое пространство было покрыто вывернутыми шкурами и свежими трупами, Эндрюс и Шнайдер спустились с лошадей. Они повязали на лица большие носовые платки, чтобы их не беспокоила орда мелких черных мух, жужжавших над мясом.

«Работать будет трудновато», —  сказал Шнайдер. «Глянь на солнце».

Над восточными деревьями солнце представляло собой огненную массу, на которую Эндрюс не мог смотреть прямо; не заслоненное ни туманом, ни облаками, оно палило на них, мгновенно высушивая пот, который выжимало из их лиц и рук. Эндрюс позволил своим глазам блуждать по небу; прохладная голубизна успокаивала их от жжения, которое они испытывали от его короткого взгляда на солнце. На юге появилось небольшое белое облачко; оно тихо и крошечно висело прямо над горами.

«Пойдемте, —  сказал Эндрюс, пиная небольшой колышек, который прижимал шкуру к земле. «Не похоже, что станет прохладнее».

Чуть более чем в миле от них среди  невысоких курганов трупов виднелось слабое темное движение: небольшое стадо спокойно паслось и медленно двигалось к ним. Миллер резко пришпорил коня и, оторвав его от трех мужчин, занятых погрузкой шкур, галопом помчался к стаду.

Пока мужчины работали, Чарли Хог вел волов между ними, так что ни одному из них не приходилось делать больше нескольких шагов, чтобы свалить шкуры на повозку. Вскоре после того, как Миллер ускакал, Эндрюс и Шнайдер услышали отдаленный выстрел из его винтовки; они подняли головы и несколько мгновений стояли, прислушиваясь. Затем они возобновили работу, развязывая и бросая шкуры в движущуюся повозку все медленнее, в ритме с рокочущим звуком винтовки Миллера. Когда звук  прекратился, они приостановили работу и сели на землю, тяжело дыша.

«Похоже, сегодня нам не придется долго снимать шкуры, —  пропыхтел Шнайдер, указывая в направлении стрельбы Миллера. «Видимо, он пока завалил только двенадцать или четырнадцать».

Эндрюс кивнул и лег в полулежачее положение, опираясь на локти и предплечья; он снял большую красную бандану с нижней части лица, чтобы кожа могла ощутить прохладу слабого ветерка, поднявшегося во время отдыха. Постепенно пульсация в голове стихала по мере того, как ветерок становился сильнее и охлаждал его. Примерно через пятнадцать минут снова раздался звук винтовки Миллера.

«Он нашел еще одно небольшое стадо, —  сказал Шнайдер, поднимаясь на ноги.  «Мы можем попытаться не отставать от него».

Но по мере работы они заметили, что выстрелы больше не звучат с прежней регулярностью, задавая ритм, в котором они могли бы выбивать колья, поднимать шкуры и укладывать их в повозку. Несколько выстрелов прозвучали с небольшим интервалом, резким шквалом; наступила тишина на несколько минут; затем еще один короткий шквал выстрелов. Эндрюс и Шнайдер в недоумении посмотрели друг на друга.

«Даже не верится», —  сказал Шнайдер. «Может, они стали пугливы?»

За выстрелами, раздавшимися на небольшом расстоянии друг от друга, последовал резкий стук копыт; вдали виднелось легкое облачко пыли, поднятое бегущими животными.  Мужчины услышали еще одну вспышку винтовочного огня и увидели, как облако пыли развернулось и унеслось прочь от них, в глубь долины. Через несколько минут они услышали еще один слабый стук копыт и увидели еще одно облако пыли, поднявшееся в другом месте, на расстоянии к востоку от предыдущей давки. И снова они услышали короткие, близкие выстрелы из винтовки Миллера и увидели, как облако пыли отклонилось и ушло назад, за ту точку, откуда началось.

«Что-то не так», —  сказал Шнайдер.

За те несколько минут, что люди стояли неподвижно, прислушиваясь к выстрелам и наблюдая за пылевым шлейфом, обжигающий жар заметно ослабел. Между ними и солнцем появилась тонкая дымка, а южный ветерок усилился. «Пойдемте, —  сказал  Эндрюс. «Погрузим шкуры, пока есть ветерок».

Шнайдер поднял руку. «Погоди». Чарли Хог оставил волов и теперь стоял рядом со Шнайдером и Эндрюсом. До них донесся быстрый топот бегущей лошади; среди разбросанных по земле обгоревших тел бизонов показался Миллер, скачущий к ним галопом. Когда он приблизился к стоящим мужчинам, то так резко остановил лошадь, что она взвилась на дыбы, а ее передние копыта на мгновение забили по воздуху.

«Они пытаются выбраться из долины», —  прозвучал скрипучий голос Миллера. «Они разбились на десять или двенадцать маленьких стад, и я не могу повернуть их назад достаточно быстро; мне нужна помощь».

Шнайдер презрительно высморкался.  «Черт возьми, —  устало сказал он, —  пусть идут. Их осталось всего пара сотен».

Миллер не смотрел на Шнайдера. «Уилл, садись на лошадь и жди вон там». Он указал на запад, на место в двух— трех сотнях ярдов от склона горы. «Фред, ты поедешь вон туда...» Он указал в противоположном направлении, на восток. «Я останусь в центре». Он обратился к Эндрюсу и Шнайдеру. «Если стадо пойдет в вашу сторону, отбейте его; все, что вам нужно сделать, это выстрелить в него два или три раза. Оно повернет».

Шнайдер покачал головой. «Это бесполезно. Если они разобьются на небольшие стада, мы не сможем повернуть их всех назад».

«Они не придут все сразу», —  сказал Миллер. «Они будут приходить по двое или трое. Мы можем повернуть их  назад».

«Но что толку?» —  сказал Шнайдер, его голос был почти плаксивым. «Что, блять, толку? Ничего не будет, если ты дадишь нескольким из них уйти».

«Поторопитесь», —  сказал Миллер. «Они могут начать в любую минуту».

Шнайдер поднял руки вверх, пожал плечами и пошел к своей лошади; Миллер поскакал к центру долины. Эндрюс сел на лошадь и поехал в направлении, указанном Миллером, а затем подошел к повозке, в которую вернулся Чарли Хог.

«У тебя есть винтовка, Чарли?» спросил Эндрюс.

Чарли Хог нервно обернулся. Он кивнул и достал из - под сиденья небольшую винтовку. «Это мелкая винтовка, —  сказал он, протягивая ее ему, -  но она должна помочь». Эндрюс взял винтовку и поскакал к склону горы. Он направил лошадь в ту сторону, откуда должны были появиться бизоны, и стал ждать. Он посмотрел на долину; Миллер расположился в центре и, наклонившись вперед на своей лошади, направился к стадам, которых никто из них не мог видеть. За Миллером, вдалеке, ссутулившись, сидел на лошади Шнайдер. Эндрюс снова повернулся к югу и прислушался, не раздастся ли стук копыт, означающий бег стада.

Он не услышал ничего, кроме тихого свиста ветра в ушах, которые начало покалывать от прохлады. Южные склоны долины окутывал слабый туман, спускавшийся с гор; небольшое облако, ранее спокойно висевшее над южными вершинами, теперь  простиралось над замкнутым концом долины; нижняя часть облака была грязно-серой, над ней клубился освещенный солнцем белый пар, подгоняемый порывистым ветром, который не ощущался на земле здесь, в долине.

Тяжелый грохот сотряс землю; лошадь Эндрюса попятилась назад, ее уши прижались к бокам головы. На мгновение Эндрюс окинул взглядом верхние слои воздуха над южными горами, думая, что услышал раскаты грома; но грохот не прекращался и под ним. Прямо перед ним, вдалеке, возникло слабое облако пыли, которое развеялось так же быстро, как и появилось. И вдруг из тени на ту часть долины, которая все еще была затоплена в солнечном свете появились бизоны. Они бежали с невероятной быстротой, но не по прямой линии в его сторону, а стремительными виражами и поворотами, словно уклоняясь от невидимых препятствий, внезапно возникших перед ними; они виляли и поворачивали так, словно все стадо из тридцати или сорока буйволов было одним животным с единым разумом, единой волей -  ни одно животное не отставало и не поворачивало в направлении, которое противоречило бы движению остальных.

Несколько мгновений Эндрюс неподвижно сидел на лошади; у него возникло желание повернуть, убежать от наступающего стада. Он не мог поверить, что несколько выстрелов из маленькой винтовки, которую он сжимал в правой руке, могут быть услышаны или даже почувствованы  силой, которая несется вперед с такой скоростью; он не мог поверить, что их можно повернуть. Он крутанулся в седле, шевеля шеей так, чтобы видеть Миллера. Миллер сидел неподвижно, наблюдая за ним; через мгновение он что-то крикнул, утонувшее в нарастающем грохоте бизоньего натиска, и указал в их сторону, делая движение рукой, как будто бросал в них камни.

Эндрюс уперся пятками в бока лошади; та сделала несколько шагов вперед, а затем остановилась, откинувшись на спину. В отчаянии и страхе Эндрюс снова уперся каблуками в бока своего скакуна, и ударил прикладом винтовки по дрожащим подпругам. Лошадь рванулась вперед, едва не сбив его с ног; на мгновение она понеслась диким галопом, бросаясь головой на сук, который Эндрюс держал слишком крепко; затем, успокоенная собственным движением, она выровнялась и легко побежала вперед, к табуну. Ветер ударил в лицо Эндрюса и выбил слезы из его глаз. Какое- то мгновение он не мог понять, куда идет.

Затем зрение прояснилось. Бизоны находились менее чем в трехстах ярдах от него, беспорядочно крутились и поворачивали, но направлялись к нему. Он остановил лошадь и вскинул винтовку к плечу; Он выстрелил один раз в середину мчащегося стада; выстрел был едва слышен за грохотом копыт. Он выстрелил еще раз. Один буйвол споткнулся и упал, но остальные обступили его, обтекали, как бурлящая вода. Он выстрелил еще раз, и еще. Внезапно стадо свернуло влево и понеслось через долину в сторону  Миллера. Эндрюс пришпорил лошадь и помчался рядом с убегающим стадом, стреляя в его стремительную массу. Постепенно стадо повернуло, пока не понеслось с неослабевающей скоростью в ту сторону, откуда пришло.

Эндрюс остановил лошадь и, задыхаясь, смотрел вслед убегающему стаду, прислушиваясь к уменьшающемуся грохоту копыт. Затем, вслед за этим слабым звуком раздался другой, похожий на него. Он посмотрел через долину. Еще одно стадо, чуть меньше первого, неслось по равнине в сторону Шнайдера. Шнайдер выстрелил в него, проследил, как оно свернуло, и повернул обратно.

В общей сложности они втроем повернули назад шесть стад бизонов. Когда, наконец, тишину не нарушил стук копыт, и они прождали много минут в  ожидании нового натиска, Миллер пригласил их поехать к нему в центр долины.

Эндрюс и Шнайдер спокойно подъехали к Миллеру, пустив лошадей шагом, чтобы они могли услышать предупреждение, если бизоны снова решат напасть. Миллер смотрел через долину, прищурившись, туда, куда убежали бизоны.

«Мы их поймали», —  сказал Миллер. «Больше они так не будут пытаться вырваться».

Эндрюса охватила непонятная дрожь восторга. «Я никогда не думал, что такое возможно», —  сказал он Миллеру. «Было похоже на то, что они делали это вместе, как будто они это спланировали». Ему казалось, что раньше он не задумывался о бизонах. Он сдирал с них шкуры сотнями, убил нескольких; он ел их плоть, чувствовал их зловоние, погружался в воду. Но раньше он не думал о них так, как сейчас. «Часто ли они делают подобные вещи?»

Миллер покачал головой. «Можешь не пытаться их вычислить -  ты не можешь знать, что они могут сделать. Я охочусь на них уже двадцать лет и не знаю. Я видел, как они перебегают через обрыв и скапливаются на сотню в глубине каньона -  тысячи их, без всякой видимой человеку причины. Я видел, как их спугнула ворона, и видел, как люди шли прямо посреди стада, и они не сдвинулись ни на дюйм. Думаешь о том, что они собираются делать, и попадаешь в беду; все, что может сделать человек, -  это не думать о них, просто пахать на них, убивать их, когда удается, и не пытаться ничего понять».  Пока он говорил, Миллер не смотрел на Эндрюса; его взгляд был устремлен на долину, которая сейчас была неподвижна и пуста, если не считать затоптанных тел убитых ими бизонов. Он глубоко вздохнул и повернулся к Шнайдеру. «Ну что ж, Фред, погода у нас прохладная. Теперь работать будет не так уж плохо».

«Погодь минутку», —  сказал Шнайдер. Его взгляд был устремлен в пустоту; он держал голову так, словно прислушивался.

«Снова их слышишь?» спросил Миллер.

Шнайдер махнул рукой, призывая к тишине; Он еще несколько минут сидел в седле, прислушиваясь; дважды принюхался к воздуху.

«Что это?» спросил Миллер.

Шнайдер медленно повернулся к нему. «Давай уедем отсюда». Его голос был тихим.

Миллер нахмурился и моргнул. «Что случилось?»

«Я не знаю», —  сказал Шнайдер. «Но что- то есть. Мне это не нравится».

Миллер фыркнул. «Тебя напугать легче, чем бизона. Да ладно. У нас впереди ещё полдня. Они скоро затихнут, и я смогу набрать хорошее количество до наступления темноты».

«Слушайте», —  сказал Шнайдер.

Трое мужчин сидели в седлах и молчали, прислушиваясь к чему- то неведомому. Ветер утих, но в воздухе сохранялась легкая прохлада. Они слышали только тишину: ни ветерок не шелестел в соснах, ни птица не звала. Одна из лошадей фыркнула, кто- то пошевелился в седле, и послышался тонкий скрип кожи. Чтобы нарушить тишину, Миллер шлепнул себя по ноге; он повернулся к Шнайдеру и громко сказал:

«Какого черта...»

Но продолжать он не стал. Его заставила замолчать вытянутая рука Шнайдера, кисть и палец, которые, казалось, ни на что не указывали. Озадаченный, Эндрюс переводил взгляд с одного из них на другого. И тут его взгляд остановился на воздухе между ними. Из воздуха, большая, мягкая и медленная, как падающее перо, летела снежинка. Пока он смотрел, он увидел еще одну, и еще.

На его лице появилась ухмылка, а в горле поднялся нервный пузырь смеха.

«Снег пошел», —  сказал он, отсмеявшись, и снова перевел взгляд с одного из них на другого. «А вы не думали сегодня утром, что...»

Слова застыли в горле. Ни Миллер, ни  Шнайдер не смотрели на него и не подавали никаких признаков того, что услышали его. Их лица были напряжены и устремлены в густеющее небо, с которого все быстрее и быстрее падал снег. Эндрюс быстро взглянул на Чарли Хога, который неподвижно сидел в нескольких ярдах от остальных на своем высоком сиденье в повозке. Лицо Чарли Хога было поднято кверху, а руки сцеплены на груди; его глаза дико вращались, но он не двигал головой и не разжимал рук.

«Пойдемте, —  тихо сказал Миллер, все еще глядя на небо. «Возможно, мы успеем до того, как станет совсем плохо.

Он развернул лошадь и подъехал на несколько шагов к Чарли. Перегнувшись через седло, он грубо тряхнул его за плечи. плечо. «Пошли, Чарли».

На мгновение Чарли, казалось, не осознал присутствия Миллера, а когда повернулся к нему лицом, то, похоже, не узнал большого чернобородого лица, которое начинало блестеть от тающих снежинок. Затем его взгляд сфокусировался, и он произнес дрожащим голосом:

«Ты сказал, что все будет хорошо». Его голос окреп, стал обвиняющим: «Ты сказал, что мы успеем выбраться до того, как выпадет снег».

«Все в порядке, Чарли, —  сказал Миллер. «У нас полно времени».

Голос Чарли Хога повысился: «Я сказал, что не хочу ехать. Я сказал тебе...»

«Чарли!» Голос Миллера надломился. Затем он сказал более мягко: «Мы просто теряем время. Вперед обратно в лагерь». Чарли Хог смотрел на Миллера, его рот работал, но слова не складывались в слова. Затем он потянулся за спину и вынул из обоймы длинный бычий кнут, плетеная кожа которого свисала с тяжелого приклада. Он просвистел им над ушами упряжки, в испуге опустив кончик слишком низко и пустив кровь из уха правого вола. Бык дико вскинул голову и прыгнул вперед, увлекая за собой удивленный вес остальных. животных; на мгновение команда барахталась, каждый участник тянул в свою сторону. Затем они собрались вместе и уверенно потянули. Чарли Хог снова взмахнул кнутом, и повозка сорвалась с места; он не делал никаких усилий, чтобы направить животных среди трупов бизонов. Колеса повозки, проезжая по трупам, дико раскачивая ее. Жесткие шкуры сползали и падали  на землю; никто не останавливался, чтобы подобрать их.

Трое мужчин на лошадях ехали рядом с повозкой; им пришлось натянуть поводья, чтобы животные не сорвались с места и не побежали вперед. Через несколько минут воздух стал белым от снега; по обе стороны от них смутно виднелась зелень горного склона, но впереди не было видно их лагеря. Тени сосен по обе стороны от них направляли их движение по ровному дну долины. Эндрюс прищурился, чтобы посмотреть на лагерь, но все, что он видел, -  это снег, кружащиеся и медленно падающие хлопья, одно на другое, другое на третье; когда он ехал, они налетали на него, и если он смотрел на них, голова его кружилась, и он испытывал головокружение. Он перевел взгляд на движущуюся повозку и увидел, что его взгляд расфокусирован, его окружает общая дымка, отделяющая от остальных, хотя он и видел их смутно, пока они ехали.

Через несколько минут земля покрылась белым снегом; колеса повозок, легко прорезая его, оставляли за собой тонкие параллельные ленты темноты. Эндрюс оглянулся: через несколько секунд после того, как колеса прорезали снег, неглубокие колеи начали заполняться, и лишь несколько футов позади них белели так, что он не мог определить, где они были; несмотря на их движение и крен повозки, у него было ощущение, что они никуда не едут, что они попали на огромную беговую дорожку, которая поднимает их, но не несет вперед.

Ветерок, утихший, когда начали падать первые снежинки, снова поднялся; он закружил снег вокруг них, хлестал их по лицам, заставляя щуриться от его силы. Челюсти Эндрюса начали болеть; он понял, что уже несколько мгновений изо всех сил сжимает зубы; губы, оттянутые назад над зубами в бесцельном рычании, зашипели и заболели, когда холод надавил на мелкие трещинки и сырость. Он расслабил челюсти и опустил голову, сгорбив плечи от холода, проникавшего сквозь тонкую одежду на его плоти. Он накинул поводья на рог седла и ухватился за него обеими руками, предоставив лошади самой искать дорогу.

Ветер усилился, и снег повалил густыми хлопьями. На мгновение Эндрюс потерял из виду повозку и других людей; оцепенение, смутная паника заставили его поднять голову;  где - то слева от себя он услышал скрип и стук колес повозки, превышающий свист ветра. Он потянул лошадь в ту сторону, откуда доносился звук, и через мгновение увидел тяжелую фигуру повозки, несущейся по замусоренной земле, и смутно различил сгорбленную фигуру Чарли Хога, раскачивающегося на высоком сиденье, хлещущего воздух своим кнутом; тихо, заглушая снег и заглушая ветер, доносился его влажный треск.

А ветер все усиливался. Он завывал над горами и сдувал снег в жгучие гранулы; огромными простынями он поднимал снег с земли и снова разбрасывал его; он заталкивал мелкий белый ледяной порошок в щели одежды, где тот таял от тепла их тел; он затвердевал от влаги, так что одежда на них висела тяжелой и жесткой и притягивала холод к их плоти. Эндрюс Он крепче сжал рог седла; в руках не было никаких ощущений. Он жестко отнял одну руку от рога, согнул ее и стал бить ею по боку ноги, пока она не начала болезненно пульсировать; затем он проделал то же самое с другой рукой. К тому времени первая снова онемела. Небольшая кучка снега собралась у него в седле, в острой V, образованной его ногами.

Над ветром он услышал слабый крик; перед ним внезапно вырисовалась повозка; лошадь остановилась, повалив его вперед. Он снова услышал крик и подумал, что его зовут. Он направил лошадь вдоль борта повозки, прижимаясь к ветру и выглядывая из полузакрытых глаз каждую секунду, пытаясь разглядеть того, кто его окликнул. Миллер и Шнайдер, сидевшие на своих лошадях близко друг к другу, ждали его в передней части повозки. Когда он подошел к ним, то увидел Чарли, сгорбившегося между двумя лошадьми, спиной к ветру.

Неподвижно, опираясь на ветер, с осунувшимися лицами, так что концы шляп бились о щеки, мужчины сошли с лошадей и, приседая против ветра, протискиваясь сквозь него под углом, направились к Эндрюсу; Миллер жестом велел ему слезть. Когда он спустился, сила ветра толкнула его, не имеющего опоры, на землю. Тело подалось вперед, и он споткнулся, на мгновение зацепившись одной ногой за стремя.

Миллер, пошатываясь, подошел к нему, обхватил за плечи и прижал к уху Эндрюса свое бородатое лицо -  теперь жесткое и ледяное в местах, где снег растаял и замерз. Он крикнул: «Мы оставим повозку здесь, она слишком сильно нас тормозит. Подержи лошадей, пока мы с Фредом развяжем повозку».

Эндрюс кивнул и потянул поводья за собой, направляясь к лошадям. Его собственная лошадь дернулась назад, едва не вырвав поводья из его онемевшей руки; он сильно дернул поводья, и лошадь последовала за ним. Все еще держа поводья в одной руке, он нагнулся и стал шарить в снегу, который вздымался и кружился вокруг его ног, словно потревоженный долгим взрывом, пока не нащупал узловатые поводья других лошадей. Когда он выпрямился, Чарли Хог, стоявший к нему спиной, повернулся; обрубок его предплечья был засунут внутрь легкого пальто, а здоровая рука прижимала его к телу, когда он сгорбился над ней. Какое- то мгновение Чарли смотрел на Эндрюса, будто не видя его; бледные глаза были открыты и не мигали против жгучего ветра и снега, и они ни на чем не фокусировались. Рот его быстро двигался, губы дергались то в одну, то в другую сторону, отчего борода вокруг рта неровно подрагивала. Эндрюс выкрикнул его имя, но ветер сорвал его слова с губ; глаза Чарли Хога не двигались. Эндрюс подошел чуть ближе; переложив все три поводья в одну руку, он протянул другую, чтобы коснуться плеча мужчины. От его прикосновения Чарли Хог отшатнулся назад и струсил, глаза его по прежнему были остекленевшими, а губы -  бездействующими. Эндрюс снова закричал: «Все будет хорошо, Чарли. Все будет хорошо».

Он едва мог расслышать, что Чарли Хог повторял снова и снова, сквозь ветер, снег и холод:

«Господи, помоги мне. Господи Иисус Христос, помоги мне. Господи, помоги мне».

Эндрюс обернулся на стук позади себя; из белизны вырисовывалась тусклая темная масса, которая пронеслась мимо него. Миллер и Шнайдер отвязали первого из волов. Когда фигура скрылась из виду, лошади, которых держал Эндрюс, бросились врассыпную. Быстрое движение застало его врасплох, и прежде чем он успел бросить поводья, живот одной из лошадей сильно ударился о живот Чарли Хога, повалив его на землю. Эндрюс невольно рванулся к нему, и в этот момент три лошади двинулись вместе, потянув его вперед и назад, так что он потерял равновесие; он взлетел на мгновенье тяжело приземлился на снег. Каким- то образом ему удалось удержать поводья. Опустившись на землю, он глупо ухмылялся, глядя на свои сине - красные руки, сжимавшие тонкие полоски кожи. Снег летел вокруг него, и он ощущал тяжелые удары копыт по обе стороны от своей головы; медленно и почти без удивления он понял, что его тащат по земле на животе.

Он уперся своим весом в движущиеся поводья и сумел подтянуть колени под себя; затем он потянул сильнее, так что колени поехали перед ним, когда он откинулся назад и натянул поводья. Задняя нога одной из лошадей ударилась о его плечо, и он едва не потерял равновесие; но, восстановив его, снова поднялся на ноги и в отчаянном прыжке бросился вниз, споткнувшись, и пробежал вместе с лошадьми несколько ярдов. Затем он уперся пятками в снег и снова натянул поводья; он почувствовал, что его несут, но уже не так быстро. Его пятки ушли под снег, зацепились за траву и неглубоко вонзились в землю. Лошади замедлили ход и остановились. Он постоял мгновение, задыхаясь; Уилл все еще глупо улыбался, хотя ноги его дрожали, а руки были без сил, когда он повернулся и посмотрел назад за ним. Перед глазам предстала белизна. Он не мог разглядеть ни повозку, ни волов, ни людей, стоявших возле них. Он прислушался, пытаясь услышать хоть какой-нибудь звук, который мог бы подсказать ему дорогу; ничего не было слышно, кроме усиливающегося стона ветра. Опустившись на колени, он посмотрел на проторенную в снегу тропинку: за ней виднелась узкая, неровная впадина. Он потянул лошадей за собой, идя по тропе, пригибаясь к земле и счищая снег свободной рукой. Через несколько ярдов тропа стала засыпать, а вскоре и вовсе исчезла под порывами ветра и выдуваемым снегом. Насколько он мог предположить, он продолжал идти в том направлении, откуда его вытащили. Он надеялся, что его унесло от повозки по прямой, но не мог быть уверен. Время от времени он вскрикивал; его голос вырывался изо рта и уносился ветром за спину. Он торопился и спотыкался на снегу; от ног и рук по телу ползло онемение. Он дико озирался по сторонам. Уилл старался идти вперед медленно и уверенно, экономя силы, но ноги подкашивались под ним и несли его вперед неровной походкой, наполовину рысью, наполовину бегом. Лошади, чьи поводья он нес, казались непосильной ношей, хотя они послушно двигались за ним; ему приходилось прилагать всю свою волю, чтобы удержаться. Он бросил поводья и бежал вслепую по снегу. Эндрюс всхлипнул и упал на колени. Неловко, все еще сжимая поводья в правой руке, он пополз вперед. Вдалеке послышался крик; он остановился и поднял голову. Справа от него, чуть ближе, снова раздался звук. Он поднялся на ноги и побежал к нему, его рыдающее дыхание превратилось в хриплый смех. Вдруг среди белого и серого снега вырисовывается размытая фигура повозки, а рядом с ней сгрудились три фигуры. Одна из них отделилась и направилась к нему. Это был Миллер. Он крикнул что- то непонятное Эндрюсу и взял поводья, которые он все еще держал в руках. Когда он поднял поводья, рука Эндрюса неподвижно поднялась на уровень груди; он посмотрел на нее и попытался разжать пальцы. Он не мог заставить их двигаться. Миллер взял его руку и вынул пальцы из кожи. Рука была пуста, и Эндрюс работал пальцами, разжимая и сжимая кисть, пока судорога не прошла.

Миллер подошел к нему и крикнул на ухо: «Ты в порядке?»

Эндрюс кивнул.

«Пошли», —  крикнул Миллер. Сгибаясь против ветра, двое мужчин направились к повозке, Чарли Хогу и Шнайдеру. Миллер притянул к себе головы Шнайдера и Эндрюса и снова закричал: «Я возьму Чарли с собой. Вы двое держитесь рядом».

Возле повозки мужчины сели на лошадей. Миллер потянул Чарли за собой; тот крепко обхватил Миллера за живот и прижался головой к его спине; глаза его были закрыты, а рот все еще произносил слова, которые никто из них не мог расслышать. Миллер отвел лошадь от повозки, Эндрюс и Шнайдер последовали за ним. Через несколько мгновений повозка скрылась из виду под сплошной стеной падающего снега.

Вскоре они выехали за пределы земли, изрезанной белыми курганами бизоньих туш; Миллер пустил свою лошадь в галоп, остальные последовали за ним. Походка лошадей была неловкой, их трясло в седлах так, что приходилось держаться за рога седла обеими руками. То и дело попадались участки земли, где снег лежал тяжелыми сугробами; там лошади сбавляли ход и пахали в снегу, который покрывал их передние ноги до колен.

Чувство направления у Эндрюса онемело от кружащегося белого снежного вихря. Тусклый серо- зеленый цвет сосен, покрывавших противоположные склоны гор, который ранее указывал им общее направление. Устье долины давно скрылось из виду; кроме лошадей и сгрудившихся на них фигур, Эндрюс не мог разглядеть никаких признаков, указывающих ему, куда они направляются. Куда бы он ни посмотрел, его взору представала одна и та же белизна; ему казалось, что они кружатся по кругу, который постепенно уменьшался, пока не стал бешено вращаться вокруг одной точки.

И все же Миллер подстегивал свою лошадь и бил ее по бокам, которые блестели от пота даже на лютом холоде. Три лошади сгрудились вплотную друг к другу; с каким- то непонятным ужасом Эндрюс увидел, что Миллер как закрыл глаза от жгучего ветра, так и держит их закрытыми, а его голова повернута вниз и в сторону, так что ее было видно Эндрюсу даже в их тяжелом галопе. Миллер крепко держал поводья, направляя лошадь в сторону, которую он не видел. Остальные слепо следовали за ним, доверяя его слепоте.

Внезапно из бури перед ними выросла темная стена -  это был склон горы с деревьями, на которые не мог осесть снег, гонимый свирепым ветром. Призрачные очертания большой дымовой скалы, где они разводили костер, смутно вырисовывались на фоне белого снега грязно- желто- серым цветом. Миллер замедлил шаг и повел остальных к осиновому столбу. Загон, который построил Чарли Хог. Стараясь держаться спиной к ветру, они расседлали лошадей и завели их в загон, привязав, друг к другу в самом дальнем углу. Они оставили седла, зацепив стремена за рога, чтобы при ветре они не бились о бока лошадей. Миллер приказал им следовать за ним; согнувшись почти вдвое под ветром, они вышли из загона к месту, где складывали и прессовали бизоньи шкуры. Стопки шкур были высоко занесены снегом; некоторые из них сдулись и лежали на земле, другие резко раскачивались под порывами ветра; углы двух- трех разбросанных по земле шкур торчали из снега; Эндрюс понял, что это то, что осталось от несвязанной кучи шкур, высотой в половину готовых риксов. Большинство из них унесло сильным ветром. Несколько мгновений мужчины стояли неподвижно, тесно прижавшись, друг к другу, рядом со стопкой.

Эндрюс почувствовал сильную усталость; несмотря на холод, его конечности ослабли, а веки опустились. Он вспомнил, что ему что- то говорили или он читал о смерти от замерзания. Дрожа от страха, он встал, оторвавшись от шкур. Он взмахнул руками, ударяя ими себя по бокам начал бегать по кругу, поднимая колени на бегу. Миллер оттолкнулся от кучи шкур, на которой он отдыхал, и встал на его пути; он положил обе руки на плечи Эндрюса и сказал, приблизив лицо и громко произнося: «Не двигайся. Если хочешь замерзнуть насмерть, просто продолжай двигаться; это быстро сделает свое дело».

Эндрюс тупо смотрел на него.

«Ты вспотеешь, —  продолжал Миллер, —  и все вокруг замерзнет, как только ты хоть на минуту затихнешь. Просто делай то, что я говорю, и все будет в порядке». Он вернулся к Шнайдеру. «Фред, освободи несколько шкур».

Шнайдер пошарил в одном из карманов своего холщового плаща и достал маленький перочинный ножик. Он пилил замерзшие стяжки, пока они не разошлись и не вывалили сжатые шкуры из своих закромов. Тут же ветер  подхватил с полдюжины шкур, поднял их высоко и разметал в разные стороны; некоторые из них приземлились высоко в ветвях сосен, другие понеслись по снегу в сторону открытой долины и исчезли.

«Хватайте по три- четыре штуки».

Миллер вскрикнул и упал на небольшую кучу, выскользнувшую из большего штабеля. То же самое быстро сделали Эндрюс и Шнайдер, но Чарли Хог не сдвинулся с места. Он так и остался лежать, полупригнувшись. Миллер, лежа на животе и неся за собой шкуры, пополз по снегу к тому месту, где в несвязанной куче оставалось несколько шкур. Он потянул за жесткий шнурок, который Шнайдер отрезал, и сумел вытащить его из нижней шкуры, где он был прикреплен к маленькому отверстию в  шкуре того, что было ногой бизона. Он разрезал этот отрезок на несколько кусков одинаковой длины. Шнайдер и Эндрюс ползали по снегу и наблюдали за его работой.

Своим коротким ножом Миллер проделал отверстия в каждой из ног шкур, которые он закрепил под собой. Затем, повернув две шкуры друг к другу так, чтобы мех соприкасался с мехом, он скрепил ноги. Две другие шкуры он повернул так, чтобы мех каждой из них был направлен к погоде, и положил их крест- накрест, одну над, другую под грубым мешком с открытыми боками, который он смастерил. Когда он связал ноги двух последних шкур, на земле лежала грубая, но довольно эффективная защита от непогоды -  мешок, концы которого были открыты, а бока неплотно закрыты, в который могли заползти два человека и защитить себя. Они не могли противостоять основной ярости ветра и несущегося снега. Миллер протащил тяжелый мешок по снегу, протащил его среди упавших риков и зажал один открытый конец в снегу, который скапливался у поваленной кучи. Затем он помог Чарли Хогу забраться в мешок и вернулся к Эндрюсу и Шнайдеру. Эндрюс немного приподнялся над землей, а Миллер вытащил из-под него две шкуры и начал связывать ноги.

«Это не даст замерзнуть», —  кричал он, перекрикивая ветер. «Держитесь ближе друг к другу и не позволяйте себе промокнуть. Особо тепло не будет, зато вы будете жить». Эндрюс встал на колени и попытался ухватиться за края шкур, чтобы поднять их и отнести Миллеру, который почти закончил первую часть укрытия; но его пальцы настолько онемели, что он не мог заставить их двигаться с точностью; они висели на концах его рук и слабо и неустойчиво двигались по замерзшему меху, не имея ни силы, ни ощущения. Согнув руки в запястьях и пропихнув их в снег под шкурами, он, шатаясь, поднялся на ноги; прижав шкуры к нижней части тела, он начал идти с ними к Миллеру; но порыв ветра подхватил его, сильно прижал шкуры к нему и едва не свалил с ног. Он упал на землю рядом с Миллером и подтолкнул к нему шкуры через снег. Шнайдер не шелохнулся. Он лежал на животе, на небольшом штабеле шкур, и смотрел на Миллера и Эндрюса; сквозь снег и лед, которые блестели и сковывали его спутанные волосы и бороду, блестели его глаза.

После того как Миллер скрестил шкуры и завязывал последний узелок, чтобы скрепить их вместе, он крикнул Шнайдеру: «Давай! Давай перетащим это туда, где лежим мы с Чарли».

На мгновение синеватые губы Шнайдера, сквозь лед и белизну снега на лице, сложились в подобие ухмылки. Затем он медленно, из стороны в сторону, покачал головой.

«Давай!» снова закричал Миллер. «Вы отморозите себе задницу, если будете лежать здесь дольше».

Сквозь завывающий ветер донесся голос Шнайдера: «Нет!»

Перетаскивая между собой укрытие, Эндрюс и Миллер подошли к Шнайдеру. Миллер сказал:

«Ты сошел с ума, Фред? Давай. Залезай сюда вместе с Уиллом. А то замерзнешь».

Шнайдер снова усмехнулся и перевел взгляд. Один из них сказал другому.

«Вы, сукины дети, отправитесь в ад». Он закрыл рот и пошевелил челюстями взад- вперед, пытаясь отхаркнуть плевок; кусочки льда и хлопья снега вырвались из его бороды и были отброшены ветром. Он сплюнул на снег перед собой. «До сих пор я делал то, что ты говорил. Я шел с тобой, когда не хотел идти, я отворачивался от воды, когда знал, что она буквально за мной, я оставался здесь с тобой, когда знал, что не должен оставаться. Так вот, отныне я не хочу иметь с вами ничего общего. Вы, сукины дети. Меня тошнит от вашего вида, меня тошнит от вашего запаха. С этого момента я буду заботиться о себе сам. Это все, что меня волнует». Он протянул одну руку вперед, к Миллеру; пальцы руки взметнулись вверх и задрожали от гнева. «А теперь дайте шкуру и оставьте меня в покое. Я сам справлюсь».

Лицо Миллера исказилось от ярости, превосходившей даже ярость Шнайдера; он стукнул кулаком по снегу, и тот глубоко вонзился в твердую землю.

«Ты сумасшедший!» —  кричал он. «Подумай головой. Ты замерзнешь. Ты никогда не был в такой метели».

«Я знаю, что делать», —  сказал Шнайдер. «Я думал об этом с тех пор, как все началось. А теперь отдай мне шкуру и оставь меня в покое».

Несколько мгновений двое мужчин смотрели друг на друга. Мелкие снежинки, густые и острые, как песок, проносились между ними. Наконец Миллер покачал головой и передал оставшуюся шкуру Шнайдеру. Его голос стал тише. «Делай то, что должен, Фред. Для меня это не имеет ни малейшего значения». Он слегка повернулся к Эндрюсу и мотнул головой в сторону упавших тюков. «Пойдем, выберемся из этого». Они поползли по снегу прочь от Шнайдера, таща за собой укрытие Эндрюса. Оглянувшись, Эндрюс увидел, что Шнайдер начал сворачивать шкуры. Он работал один и яростно на открытом пространстве бурелома и не смотрел в их сторону.

Миллер и Эндрюс поставили укрытие рядом с тем, на котором лежало тело Чарли Хога, и прижали его открытый конец к тюку со шкурами. Миллер держал другой конец открытым и крикнул Эндрюсу:

«Залезай и ложись. Лежи как можно тише. Чем больше ты будешь двигаться, тем больше вероятность того, что ты замерзнешь. Поспи, если сможешь. Это продлится еще какое- то время».

Эндрюс залез в мешок ногами вперед. Прежде чем его голова оказалась внутри, он повернулся и посмотрел на Миллера.

Тот сказал: «Все будет хорошо. Просто делай то, что я сказал». Эндрюс просунул голову внутрь, и Миллер закрыл заслонку, припечатав ее к снегу, чтобы она не закрывалась. Эндрюс моргнул от темноты; в ноздри ударил прогорклый запах бизона. Он засунул онемевшие руки между бедер и стал ждать, пока они согреются. Они долгое время оставались онемевшими, и он подумал, не замерзли ли они; когда они, наконец, начали покалывать, а затем причинять ему боль своим медленно нарастающим теплом, он вздохнул и немного расслабился. Ветер снаружи проникал сквозь маленькие отверстия мешка и задувал в него снег; бока мешка прижимались к нему ветром, налетавшим сильными порывами. Когда ветер ослабел, бока мешка отодвинулись от него. Он почувствовал движение в соседнем с ним убежище, и ему показалось, что из- за ветра он услышал испуганный крик Чарли Хога. Когда его лицо согрелось, грубая шерсть бизоньей шкуры начала раздражать его кожу; он почувствовал, что по ней что- то ползет, и попытался смахнуть это, но движение открыло бока его убежища, и на него хлынул поток снега. Он лежал неподвижно и не пытался пошевелиться, хотя понимал, что то, что он почувствовал на своей щеке, было одним из насекомых, паразитирующих на бизонах, -  это вошь, или блоха, или клещ. Он ждал укуса в плоть.

Через некоторое время жесткое укрытие из шкур стало давить на него все сильнее. Ветер, казалось, ослабел, потому что он больше не слышал злобного рычания и стона в ушах. Он приподнял крышку укрытия и почувствовал над собой тяжесть снега; в темноте он увидел лишь слабый отблеск света. Он протянул к нему руку; она встретила сухой, крошащийся холод плотного снега.

Под снегом, между шкурами, которые всего несколько дней назад скрепляли плоть бизона, покоилось его тело. Медленно его кровь вырабатывала тепло и передавала его коже и шкуре животного; затем его тело собирало свое собственное небольшое тепло и расслаблялось внутри него. Пронзительный гул ветра над головой убаюкал его слух, и он уснул.

Два дня и три ночи буря ревела над высокогорной долиной, где застряли люди; они лежали, спрятавшись под сугробами снега, и не двигались под ними, разве что вылезали, чтобы облегчиться, или проделывали дыры в сугробах, чтобы впустить свежий воздух в свои тесные темные пещеры из кожи. Однажды Эндрюсу пришлось выйти в непогоду, чтобы спустить воду, которая он держал в себе до тех пор, пока пах и верхняя часть бедер не запульсировали от боли. Слабо оттолкнувшись от снега, он сполз в лютый холод и, моргая глазами, вынырнул в абсолютную темноту. Он чувствовал, как снег жалит его щеки и лоб; он вздрагивал от холодного воздуха, врывавшегося в легкие; но он ничего не видел. Боясь пошевелиться, он присел там. Затем он пробрался обратно по снегу и забился в свое тесное убежище, которое еще хранило немного тепла, оставшегося от его тела.

Большую часть времени он спал, а когда не спал, то неподвижно лежал на боку, подтянув колени к груди, чтобы тело само отдавало тепло. В бодрствующем состоянии его сознание было мутным и неуверенным, оно двигалось так же вяло, как и его кровь. Мысли, непривычные и слабые, смутно проплывали в голове и улетучивались. Он наполовину вспомнил об удобствах своего дома в Бостоне, но это казалось нереальным и далеким, и от тех мыслей остались лишь тонкие призраки воспоминаний -  ощущение пуховой постели ночью, тусклая уютная теснота парадного салона, сонный гул неторопливых разговоров внизу после того, как он лег спать.

Он подумал о Франсин. Он думал о ней как о плоти, как о мягкости, как о тепле. Хотя он не знал, почему (и хотя ему не приходило в голову задаваться этим вопросом), он думал о ней как о части себя, которая не могла заставить другую часть себя согреться. Когда- то он оттолкнул эту часть от себя. Он почувствовал, что погружается в это тепло; и, не дождавшись его, снова заснул.

Утром третьего дня Эндрюс слабо повернулся под тяжестью снега и прорылся сквозь длинный сугроб, собравшийся у него над головой. Хотя он уже немного привык к холоду, который даже во сне окутывал тонкую грань тепла, которую его тело умудрялось поддерживать, он вздрогнул и закрыл глаза, втянув шею в плечи, когда его плоть столкнулась с плотным холодом снега.

Когда он вылез из- под снега, его глаза все еще были закрыты; он открыл их на ярком свете, который на мгновение обжег их белым жаром. Хотя тающий снег лип к его рукам, он хлопал ими по глазам и тер их, пока боль не утихла. Постепенно, немного приоткрывая веки, он приучил свои глаза к дневному свету. Когда он, наконец, смог оглядеться вокруг, он увидел мир, которого не видел раньше.

Под безоблачным небом, и холодно сверкая под высоким солнцем, белизна простиралась так далеко, насколько он мог видеть. Она лежала густо, дрейфовала вокруг места их лагеря волнами по широкому размаху долины. Склон горы, который определял извилистый курс долины, теперь смягчился и изменился; в плавном изгибе снег лежал сугробами вокруг темных сосен, которые разбредались от горы в плоскую долину, так что только верхушки деревьев казались темными на фоне белизны снега. Снег собрался высоко на склоне горы, так что его глаза больше не встречали пласт сплошной зелени; теперь он видел каждое дерево четко очерченным на фоне окружавшего его снега. Долгое время он стоял там, где вышел из своего убежища, и с удивлением оглядывался вокруг, не двигался, не желая продираться сквозь снег, на котором не было никаких следов, кроме самого себя. Затем он наклонился и просунул один палец сквозь тонкую корку перед собой. Он сжал руку в кулак и увеличил отверстие, которое сделал его палец. Он зачерпнул горсть снега и позволил ему просочиться сквозь пальцы. Затем, ослабев от недостатка пищи и испытывая головокружение от дней и ночей, проведенных в темноте, он, спотыкаясь, сделал несколько шагов вперед по пояс в сугробе; он оглядывался, глядел на землю, которая стала для него настолько привычной, что он отвык замечать ее, и которая теперь вдруг показалась ему чужой, такой чужой, что он едва мог поверить, что видел ее раньше. Ясная и глубокая тишина поднялась из долины, над горами и в небо; звук его дыхания громко донесся до него. Он услышал, как скользил и сыпался снег, падая с его штанин в более твердый снег, слежавшийся вокруг его ног; вдалеке раздался мягкий гулкий треск ветки, которая подалась под тяжестью снега; через лагерь, из занесенного снегом загона, раздалось резкое фырканье лошади, такое громкое, что Эндрюсу на мгновение показалось, что оно всего в нескольких футах от него. Он повернулся к загону, выдыхая клубы пара; за занесенным снегом он увидел, как двигаются лошади.

Набрав воздуха в легкие, он закричал так громко, как только мог; и после того, как он крикнул, он остался с открытым ртом, слушая звук собственного голоса, который гудел, становясь слабее, и после того, как ему показалось, долгого времени, ускользнул в тишину, рассеянный расстояниями и поглощенный снегом. Он повернулся к снежным холмам, под одним из которых он пролежал два дня; под другим все еще лежали Миллер и Чарли Хог. Он не увидел никакого движения; внезапный страх охватил его, и он сделал несколько шагов по снегу. Затем он увидел дрожь, увидел, как снег сломался над холмом, и увидел, как разрыв удлинился по направлению к нему. Голова Миллера —   черная и грубая на фоне гладкой белизны, из которой она появилась, —   показалась в поле зрения; тяжелые руки, как у пловца, отбрасывали снег в сторону, и Миллер выпрямился, яростно моргая. Через мгновение он покосился на Эндрюса и хрипло сказал, его голос дрожал и был неуверенным: «Ты в порядке, мальчик?»

«Да», — сказал Эндрюс. «Ты и Чарли?»

Миллер кивнул. Он оглядел просторы их лагеря. «Интересно, как Фред выжил. Скорее всего, он замерз насмерть». «Последний раз, когда я его видел, перед тем как мы устроились, он был там», — сказал Эндрюс и указал на скалу, вокруг которой они ранее разбили свой лагерь. Они пошли к ней, неуверенно; иногда они пробирались сквозь наметенный снег, который был выше пояса, а иногда легко в снегу, который едва доходил до середины икр. Они обошли высокую скалу, осторожно тыкая в снег ботинками. «Неизвестно, где он сейчас», — сказал Миллер. «Мы можем не найти его до весенней оттепели».

Но пока он говорил, Эндрюс увидел, как снег двигался и ломался совсем рядом с ним, рядом с камнем- дымоходом.

«Вот он!» — крикнул он.

Между Миллером и Эндрюсом грубая фигура пробивались сквозь снег. Большие куски белого льда цеплялись за спутанную шерсть шкуры бизона и отваливались, открывая матовый цвет умбры; на мгновение Эндрюс отпрянул в страхе, иррационально думая, что каким—   то образом бизон поднимается, чтобы противостоять им. Но в следующее мгновение Шнайдер отбросил в сторону шкуры, в которые он завернулся, как мумия, и слепо стоял между ними, его глаза были зажмурены, выражение боли прорезало плоть между бровями и оттянуло рот в сторону.

«Господи боже, как светло», — сказал Шнайдер, его голос был неясным карканьем. «Я ничего не вижу».

«С тобой все в порядке?» — спросил Эндрюс.

Шнайдер приоткрыл глаза, узнал Эндрюса и кивнул. «Я думаю, что мои пальцы и ноги немного обморожены; но я справился. Если я когда-нибудь оттаю, я буду знать наверняка».

Насколько они могли - руками, ногами и сложенными шкурами бизонов, которые выбросил Шнайдер, - трое мужчин очистили большую площадь снега вокруг скалы-дымохода; на замерзшей земле и на обугленных, покрытых льдом остатках старого костра они сложили столько сухих веток, сколько смогли содрать с нижних ветвей, нагруженных снегом. сосны. Миллер покопался в их тайнике с товарами и нашел старую трутницу, немного скомканной бумаги, не намоченной снегом, и несколько неиспользованных патронов. Он положил бумагу под сухие ветки, вытащил свинцовые пули из патронов и высыпал порох на бумагу, скомкав еще больше бумаги на порохе. Он чиркнул по трутнице и поджег порох, который мощно вспыхнул, воспламенив бумагу. Вскоре вспыхнул небольшой костер, расплавив снег, прилипший к внутренней стороне скалы.

«Нам придется попотеть», — сказал Миллер. «Очень трудно разжечь огонь на ветру из мокрых дров».

Когда огонь разгорелся сильнее, мужчины стали копать снег в поисках дров и складывать их, мокрых, в костер. Они сгрудились вокруг тепла, так близко, что от их влажной одежды поднимался пар; Шнайдер сел на свои шкуры и засунул сапоги близко к огню, почти в него. Запах паленой кожи смешивался с более тяжелым запахом горящих поленьев.

После того, как он согрелся, Миллер прошел через лагерь, следуя неровной тропе, которую он и Эндрюс проложили ранее, к месту между тюками, где все еще лежал Чарли. Эндрюс смотрел ему вслед, следя за его продвижением глазами, которые двигались в голове, который не поворачивался. Жар от огня впивался в кожу, причиняя боль, и все же ему хотелось подойти ближе, нависнуть над огнем, принять его в себя. Он кусал губы от боли, причиняемой жаром, но не отходил. Он оставался перед огнем до тех пор, пока его руки не стали ярко- красными, а лицо не запылало и не запульсировало. Затем он отступил в сторону и тут же снова замерз.

Миллер повел Чарли обратно по снегу к костру. Хог шел впереди Миллера, шатаясь по разбитой тропинке, опустив голову, то и дело, спотыкаясь о колени. Один раз, когда тропинка повернула, он плюхнулся в нерастаявший снег и остановился, повернувшись только тогда, когда Миллер подхватил его и осторожно развернул обратно. Когда двое мужчин подошли к костру, Чарли стоял перед ним без движения, опустив голову и спрятав лицо от остальных

«Он еще не совсем понимает, где находится, —  сказал Миллер. «Через некоторое время он придет в себя».По мере того как огонь согревал его,

Чарли Хог начал шевелиться. Он тупо посмотрел на Эндрюса, на Шнайдера и снова на Миллера, потом вернул взгляд к пламени и придвинулся ближе к нему; он поднес обрубок запястья к жару и долго держал его там. Наконец он сел перед огнем и положил подбородок на колени, которые прижал к груди. Он, не отрываясь, смотрел в пламя и время от времени медленно моргал.

Миллер сходил в загон и осмотрел лошадей; он вернулся, ведя свою лошадь, и доложил собравшимся у костра людям, что остальные, похоже, в хорошей форме, учитывая ту погоду, через которую они прошли. Покопавшись в тайнике с их вещами, он нашел наполовину заполненный мешок с зерном, которое они взяли с собой, чтобы дополнить травяной рацион лошадей; он отмерил небольшое количество и медленно скормил его своей лошади. Он велел Шнайдеру через некоторое время накормить остальных. Он позволил своей лошади побродить по окрестностям несколько минут, пока ее мышцы не расслабились и не набрались сил после еды. Затем, счистив с седла лед и снег и затянув потуже подпругу на животе, он сел верхом.

«Поеду—   ка я к перевалу и посмотрю, насколько все плохо, —  сказал он. Он медленно поехал прочь от них. Лошадь шла, опустив голову, осторожно вынимая передние лапы из аккуратных ямок, которые они проделали, и еще осторожнее ставя их на тонкий наст и позволяя им погрузиться в снег, словно под собственным весом.

Через несколько минут, когда Миллера уже не было слышно, Шнайдер сказал у костра: «Ему бесполезно идти искать. Он знает, как все хреново».

Эндрюс сглотнул. «Насколько все плохо?»

«Мы пробудем здесь какое— то время», —  сказал Шнайдер и без юмора усмехнулся: «Какое— то время....».

Чарли поднял голову и потряс ею, как бы проясняя мысли. Он посмотрел на Шнайдера и моргнул. «Нет», —  сказал он громко, хрипло. «Нет».

Шнайдер посмотрел на Чарли Хога и усмехнулся. «Ожил, старик? Как тебе понравился твой небольшой отдых?»

«Нет», —  ответил Чарли. «Где повозка? Нам нужно запрягать. Нам нужно убираться отсюда».

Хог поднялся на ноги и покачнулся, дико озираясь по сторонам. «Где же она?» Он сделал шаг в сторону от костра. «Мы не можем терять много времени. Мы не можем...»

Шнайдер поднялся и положил руку на руку Чарли. «Успокойся», —  сказал он хрипловато и успокаивающе. «Все в порядке. Миллер вернется через минуту. Он обо всем позаботится».

Так же внезапно, как и появился, Чарли сел обратно на землю. Он кивнул на огонь и пробормотал: «Миллер. Он вытащит нас отсюда. Подождите. Он нас вытащит».

Тяжелое бревно, размокшее от жара, упало на угли; оно шипело и трещало, поднимая вверх тяжелые клубы сине-серого дыма. Трое мужчин сидели на корточках в маленьком круге голой земли, влажной от снега, превратившегося в воду и просочившегося из тесных сугробов. Ожидая возвращения Миллера, они молчали; изнемогая от жара костра и слабея от двухдневного отсутствия пищи, они и не думали двигаться или добывать себе пропитание. Время от времени Эндрюс тянулся к поредевшему берегу рядом с собой, вяло брал горсть снега, запихивал в рот и позволял ему таять на языке и стекать по горлу. Хотя он не смотрел дальше костра, белизна снега над долиной, подхваченная и усиленная ярким солнцем, жгла его закрытое лицо, заставляя глаза мутнеть, а голову пульсировать.

Миллер отсутствовал в лагере почти два часа. Когда он вернулся, то проехал мимо лагеря, ни на кого не взглянув. Оставив дрожащую и измученную лошадь в занесенном снегом загоне, он устало пробрался по снегу к месту, где они ждали у костра. Он согрел руки-

сине-черные от холода и въевшегося порохового дыма, который остался на них, и несколько раз обернулся, чтобы хорошенько согреться, прежде чем заговорить.

После минутного молчания Шнайдер резко произнес: «Ну? Что там?»

«Нас здорово занесло снегом», —  сказал Миллер. «Я не мог подойти к перевалу ближе чем на полмили. Там, где я повернул назад, глубина снега местами достигала двенадцати футов, а дальше, похоже, было еще хуже».

Шнайдер, присев на корточки, хлопнул себя по коленям и поднялся на ноги. Он пнул обугленное бревно, упавшее с костра и шипевшее на мокрой земле.

«Так и знал», —  уныло сказал Шнайдер. «Ей-богу, я понял это раньше, чем ты сказал». Он перевел взгляд с Миллера на Эндрюса и обратно. «Я говорил вам, сукины дети, что мы должны убираться отсюда, а вы меня не слушали. А теперь посмотрите, во что вы вляпались. Что вы теперь собираетесь делать?»

«Подождите», —  сказал Миллер. «Мы подготовимся к новому удару и будем ждать».

«Только не этот парень», —  сказал Шнайдер. «Этот парень сам себя отсюда вытащит».

Миллер кивнул. «Если ты можешь придумать какой—   нибудь способ, Фред, то действуй».

Эндрюс поднялся и обратился к Миллеру: «Перевал, через который мы пришли, —  единственный выход?»

«Если только вы не хотите подняться на гору», —  ответил Миллер, —  «и рискнуть там».

Шнайдер раскинул руки в стороны. «А что в этом плохого?»

«Ничего, —  сказал Миллер, —  если ты настолько глуп, чтобы попробовать. Даже если бы ты приспособил снегоступы, ты не смог бы ничего унести с собой. Утонешь в первом же мягком снегу. А зимой в высокогорье нельзя жить за счет земли».

«Человек с брюхом мог бы это сделать», —  сказал Шнайдер.

«И даже если ты был настолько глуп, чтобы попробовать это сделать, ты рискуешь получить еще один удар. Ты когда-нибудь пытался переждать метель на склоне горы? Ты бы и часа не продержлся».

«Это шанс, —  сказал Шнайдер, —  которым можно воспользоваться».

«И даже если бы ты был настолько глуп, чтобы рискнуть, то, не зная местности, в которую попал, ты мог бы неделю или две бродить по окрестностям, прежде чем встретил бы кого—   нибудь, кто бы тебя ввел в курс дела. Между этим местом и Денвером нет ничего интересного, а он очень далеко».

«Ты знаешь местность», —  сказал Шнайдер. «Ты мог бы указать нам дорогу».

«И кроме того, —  сказал Миллер. «Нам придется оставить товар здесь».

На мгновение Шнайдер замолчал. Затем он кивнул и снова пнул мокрое бревно. «Вот и все», —  сказал он сдавленным голосом. «Я знал. Эти проклятые шкуры, которые ты не хотите отпускать».

«Дело не только в шкурах», —  сказал Миллер. «Мы ничего не сможем взять с собой. Лошади бы разбежались, а скот ушел бы с бизонами, которые все еще здесь».

«Вот оно что», —  повторил Шнайдер, повысив голос. «Вот что за этим стоит. Ну, товар для меня не так уж много значит. Если понадобится, я пойду туда сам. Только укажи мне маршрут и дай несколько ориентиров, а дальше я сам справлюсь».

«Нет», —  сказал Миллер.

«Что?»

«Ты нужен мне здесь», —  сказал Миллер. «Он взглянул на Чарли, который раскачивался перед костром и что—   то напевал себе под нос. «Двое мужчин не справятся с повозкой и шкурами, спускаясь с горы. Нам нужна твоя помощь».

Шнайдер долго смотрел на него. «Ты сукин сын», —  сказал он. «Ты даже не даешь мне шанса».

«Я даю тебе шанс», —  тихо сказал Миллер. «И он заключается в том, чтобы остаться здесь, с нами. Даже если я скажу тебе маршрут и указатели, ты все равно не дойдешь. Твой шанс остаться в живых-здесь, с остальными».

Шнайдер снова замолчал на несколько мгновений. Наконец он сказал: «Хорошо. Я должен был лучше знать, чем спрашивать. Я буду сидеть здесь на заднице всю зиму, и получать свои шестьдесят в месяц, а вы, сукины дети, можете катиться к черту». Он повернулся спиной к Миллеру и Эндрюсу и гневно воздел руки к огню.

Миллер на мгновение посмотрел на Хога, как бы желая с ним поговорить. Затем он резко повернулся к Эндрюсу. «Покопайся в наших вещах и попробуй найти мешок бобов. И найди один из горшков Чарли. Нам нужно немного поесть».

Эндрюс кивнул и сделал то, что ему было приказано. Пока он ковырялся в снегу, Миллер вышел из лагеря и вернулся через несколько минут, волоча за собой несколько жестких бизоньих шкур. Он трижды ходил туда-сюда между лагерем и местом, где лежали шкуры, и каждый раз возвращался с новыми. Собрав в кучу около дюжины шкур, он пошарил в снегу, пока не нашел топор. С топором на плече он пошел прочь от лагеря, в гору, среди огромного леса сосен, нижние ветви которых под тяжестью снега клонились вниз. Верхушки многих из них касались выбеленной земли, так что снег, удерживавший их. Вниз, и снег, на котором они покоились, казался такими же, как и деревья, причудливыми и странными кривыми. Под образовавшимися арками Миллер шел, пока ему не стало казаться, что он входит в пещеру из темно-зеленого и ослепительного хрусталя.

В его отсутствие Эндрюс бросил несколько горстей сушеных бобов в железный котелок, который он выкопал из снега. После фасоли он зачерпнул несколько кусков снега и поставил котелок у костра так, чтобы он упирался в одну из сторон скалы. Ему не удалось найти в снегу мешочек с солью, зато он обнаружил небольшую кожуру соленой свинины, завернутую в шкуру, и банку кофе. Он бросил кожуру в котелок и снова стал искать, пока не нашел кофейник. К тому времени, когда Миллер вернулся из леса, котелок с зернами уже булькал, а из кофейника поднимался слабый аромат кофе.

На плечах Миллера висело несколько сосновых сучьев, толстых и тяжелых у сырых желтых сучьев, которые сужались позади него, где мелкие ветки и хвоя прокладывали тяжелую тропу в снегу, делая его грубым и заметая следы, которые он прокладывал, спотыкаясь на склоне горы. Согнувшись под тяжестью сучьев, Миллер, пошатываясь, сделал несколько последних шагов к костру, и сучья упали на снег по обе стороны от него; тонкое облако белой пыли поднялось с земли и несколько минут кружилось в воздухе.

Под грязью и копотью лицо Миллера было сине-серым от холода и усталости. Несколько минут он покачивался на том месте, где уронил бревна, а потом нетвердой походкой подошел к костру и, не двигаясь, стал греться. Он стоял так, не разговаривая, пока кофе не забулькал по бокам котелка и не зашипел на углях. Слабым и пустым голосом он сказал Эндрюсу: «Нашел чашки?»

Эндрюс пододвинул котелок к краю огня; его руку обожгло о горячую ручку, но он не вздрогнул. Он кивнул. «Я нашел две из них. Остальные, должно быть, разлетелись».

Он налил в две чашки сваренный им кофе. Подошел Шнайдер. Эндрюс передал одну чашку Миллеру, другую —  Шнайдеру. Кофе был жидким и слабым, но мужчины молча глотали обжигающую жидкость. Эндрюс бросил еще одну небольшую горсть кофе в кипящий кофейник.

«Полегче, —  сказал Миллер, держа оловянную кружку в обеих руках и жонглируя ею, чтобы предотвратить Руки его горели, и он обхватил его, чтобы собрать тепло. «Сейчас нам не хватит кофе, пусть кипит подольше».

Со второй чашкой кофе Миллер, казалось, вновь обрел силы. Он отпил из третьей чашки и передал ее Чарли Хогу, который сидел неподвижно перед костром и не смотрел ни на кого из мужчин. После второй кружки Шнайдер вернулся к краю круга, за Чарли, и мрачно уставился на угли, которые тускло, и серо светились на фоне ослепительной белизны, проникавшей сквозь деревья и усиливавшей тень, в которой они сидели.

«Мы построим здесь навес», —  сказал Миллер.

Эндрюс, его рот был свободен и покалывал от горячего кофе, неразборчиво произнес: «А не лучше ли под открытым небом, на солнце?»

Миллер покачал головой. «Днем-может быть, а ночью-нет. А если еще подует, то ни один навес, который мы можем построить, не продержится больше минуты на открытой местности. Строим здесь».

Эндрюс кивнул и выпил последнюю порцию кофе, опрокинув чашку и откинув голову назад, так что теплый ободок чашки коснулся переносицы. Зерна, размягченные в кипятке, издавали тонкий аромат. Хотя он не чувствовал голода, желудок Эндрюса. От запаха он сжался и скорчился от резкой боли.

Миллер сказал: «Пора приниматься за работу. Бобы будут готовы к употреблению только через два-три часа, а мы должны сделать это до ночи».

«Мистер Миллер», —  сказал Эндрюс; и Миллер, который начал подниматься, остановился и посмотрел на него, присев на одно колено.

«Да, мальчик?»

«Как долго нам придется здесь пробыть?»

Миллер встал и наклонился, чтобы смахнуть черную торфяную грязь и мокрые сосновые иголки, прилипшие к его коленям. Склонив голову, под черными спутанными бровями он поднял глаза и посмотрел прямо на Эндрюса.

«Я не буду пытаться тебя обмануть, парень». Он дернул головой в сторону Шнайдера, который повернулся в их сторону. «И Фреда тоже. Мы будем здесь, пока не оттает тот перевал, через который мы пришли».

«И сколько это займет времени?» спросил Эндрюс.

«Три-четыре недели хорошей теплой погоды-и все», —  сказал Миллер. «Но у нас не будет трех-четырех недель до наступления зимы. Мы здесь до весны, парень. Так что можешь смело браться за дело».

«До весны?» спросил Эндрюс.

«Шесть месяцев, как минимум, восемь-как максимум. Так что мы можем хорошенько окопаться и настраиваемся на долгое ожидание».

Эндрюс попытался прикинуть, сколько будет длиться шесть месяцев, но его разум отказывался воспринимать эту цифру. Сколько они уже здесь? Месяц? Полтора месяца? Что бы это ни было, оно было настолько наполнено новизной, работой и усталостью, что казалось, этот срок нельзя измерить, обдумать или сопоставить с чем—   то другим. Шесть месяцев. Он произнес эти слова, как будто они могли значить больше, если бы прозвучали из его уст. «Шесть месяцев».

«Или семь, или восемь», —  сказал Миллер. «Думать о них бесполезно. Давайте приступим к работе, пока кофе не выветрился».

Остаток дня Эндрюс, Миллер и Шнайдер провели за строительством навеса. Они обдирали мелкие ветки со стройных сосновых бревен и складывали их в аккуратную кучу возле костра. Пока Миллер и Эндрюс занимались бревнами, Шнайдер срезал с жесткой шкуры, самой маленькой и молодой, которую он смог найти, несколько неровных, но относительно тонких ремешков. Ножи быстро затупились о каменные шкуры, и ему пришлось несколько раз точить нож, прежде чем он смог отделить одну ниточку. Нарезав большое количество ремешков, он согнул их так, чтобы они поместились в огромный котелок,

который он нашел среди вещей Чарли Хога, зарытых в снег. Около костра он Он сгреб пепел и положил его в котелок вместе со стрингами. Затем он подозвал Миллера и Эндрюса к себе и велел им помочиться в котелок.

«Что?» сказал Эндрюс.

«Помочись в него», —  сказал Шнайдер, ухмыляясь. «Ты ведь умеешь ссать, не так ли?»

Эндрюс посмотрел на Миллера. Миллер сказал: «Он прав. Так делают индейцы. Это помогает вытянуть жесткость из шкуры».

«Лучше всего использовать женскую мочу», —  сказал Шнайдер. «Но нам придется обходиться тем, что есть».

Торжественно трое мужчин набрали воды в железный котелок. Шнайдер осмотрел уровень, на который поднялась зола; с сожалением покачав головой, он бросил в котелок несколько горстей снега, чтобы поднять сажу до уровня, покрывающего стринги. Поставив котелок на огонь, он присоединился к Эндрюсу и Миллеру.

Они нарезали очищенные бревна по длине и уложили четыре из них-два коротких и два длинных- в прямоугольник перед костром. Чтобы закрепить бревна, они прорыли в сырой земле яму, прорезав разросшиеся корни деревьев и пробив разбросанные подземные породы на глубину почти двух футов. В эти ямы они уложили бревна так, чтобы более высокие были обращены к огню. Более тонкие и длинные сучья они зазубрили, чтобы они плотно прилегали, и прикрепили их к толстым стойкам, вбитым в землю, образовав таким образом прочную коробчатую раму, наклоненную с задней стороны от стоп высотой до высоты плеч человека спереди. Они скрепили ветви пропитанными мочой и мочалкой веревками, которые были еще настолько жесткими, что едва поддавались обработке. К тому времени было уже за полдень, и они, почти обессиленные, остановились, чтобы поесть твердых бобов, которые варились в железном котелке. Все четверо ели из общего котелка, используя любую утварь, которую удавалось спасти из-под снега, под которым они лежали. Фасоль без соли была безвкусной и тяжело ложилась на желудок, но они доели ее до конца и очистили тяжелый котелок от последних остатков пищи. Когда Миллер, Шнайдер и Эндрюс вернулись к своей раме, ремешки из буйволовой кожи уже затвердели и сжались, и держали бревна вместе, как железные полосы. Остаток дня они провели, нанизывая шкуры бизонов на раму, используя ремешки, которые размягчились в ванне из мочи и древесной золы. По всему периметру каркаса они вырыли неглубокую траншею, в которую засунули концы шкур, и засыпали их влажной землей и торфом, чтобы воздух и влага не могли проникнуть внутрь убежища.

До наступления темноты убежище было готово. Закончено. Это было прочное сооружение, обтянутое стенами и полом из буйволиных шкур, которые были стянуты и накрыты так, что, по крайней мере, с задней и боковых сторон оно было практически водо- и ветронепроницаемым. С широкой передней стороны было свободно подвешено несколько шкур, расположенных так, чтобы при ветре их можно было закрепить длинными колышками, вбитыми в землю. Мужчины выкопали из снега то, что осталось от их постельных принадлежностей, разделили поровну оставшиеся одеяла и разложили их перед костром для просушки. В последних лучах солнца, окрасившего укутанную снегом землю в сверкающий холодный синий и яркий оранжевый цвета, Эндрюс посмотрел на укрытие из бревен и бизоньих шкур, на сооружение которого они потратили весь день. Он подумал: это будет моим домом на ближайшие шесть или восемь месяцев. Ему было интересно, каково это-жить здесь. Он боялся скуки, но эти ожидания не оправдались. Их дни были заняты работой. Они нарезали узкие полоски размягченной шкуры длиной в два фута, счищали с них мех, делали в центре каждой четырехдюймовые прорези и надевали их, как маски, на глаза, чтобы отгородиться от слепящих бликов снега. Из кучи мелких веток сосны они выбрали отрезки, которые вымочили, согнули в овальную форму и привязали к ним решетку из полосок шкуры, используя их как грубые снегоступы, чтобы ходить по тонкому снегу. Они не могли провалиться в твердый снежный наст, не погружаясь в него. Из размягченной шкуры они сшили неуклюжие сапоги, похожие на чулки, которые закрепили на икрах ног с помощью ремешков и не дали ногам замерзнуть. Они выделали несколько шкур, чтобы дополнить одеяла, которые сдуло во время метели, и даже сшили себе свободные халаты, которые служили вместо плащей. Они нарубили дров для костра, протаскивая огромные поленья через снег, пока территория вокруг лагеря не стала твердой и упругой, и они могли скользить по ледяной поверхности без особых усилий. Они поддерживали огонь днем и ночью, по очереди вставая и выходя на резкий холод, чтобы подтолкнуть поленья под насыпанный пепел. Однажды во время сильного ветра продолжавшегося половину ночи, Эндрюс наблюдал, как костер сожрал дюжину толстых бревен, ни разу не вспыхнув, а угли поддерживали сильный жар под действием ветра.

На четвертый день после метели, когда Шнайдер и Эндрюс, взяв топоры, отправились в лес, чтобы увеличить запас бревен, росших возле дымохода, Миллер объявил, что поедет в долину и подстрелит бизона; мяса у них было мало, а день обещал быть честным. Миллер сел на единственную лошадь в загоне-две другие были уже запряжены, и медленно поехал прочь от лагеря. Он вернулся почти через шесть часов и устало сполз с лошади. Он протопал по снегу к трем мужчинам, которые ждали его у костра.

«Бизонов нет», —  сказал он. «Должно быть, они ушли во время ветра, пока перевал не занесло снегом».

«У нас осталось мало мяса», —  сказал Шнайдер. «Мука испортилась, и у нас есть еще только один мешок бобов».

«Здесь не так высоко, чтобы дичь было трудно найти», —  сказал Миллер. «Завтра я снова отправлюсь в путь и, может быть, добуду оленя. Если наступит худшее, мы сможем прожить на рыбе; озеро замерзло, но не настолько, чтобы тело не могло пробить его насквозь».

«Уверен?» спросил Шнайдер.

Миллер кивнул. «Волы прошли. Снег местами сдуло, так что они справятся. Лошади выглядят неважно, но, если повезет, они справятся».

«Если повезет», —  сказал Шнайдер.

Миллер откинулся от костра, потянулся и усмехнулся.

«Фред, клянусь, в тебе нет ни одной веселой косточки. А что, все не так уж и плохо; теперь мы готовы. Вспомните, как однажды зимой меня завалило снегом в Вайоминге, причем в одиночку. Выше линии леса, а спуститься некуда. Так высоко, что не было никакой дичи; я всю зиму жил за счет своей лошади и одного горного козла, а единственным укрытием для меня было то, что я сделал из лошадиной шкуры. Это хорошая жизнь. Нечего жаловаться».

«Призвание у меня есть, —  сказал Шнайдер, —  и ты это знаешь».

Но шли дни, и жалобы Шнайдера становились все более и более отрывистыми, а в конце концов и вовсе прекратились. Хотя по ночам он спал в укрытии из шкур вместе с другими мужчинами, он все больше времени проводил в одиночестве, обращаясь к остальным только тогда, когда к нему обращались напрямую, и то так коротко и несерьезно, как только мог. Часто, когда Миллер уходил на охоту за мясом, Шнайдер покидал лагерь и отсутствовал до позднего вечера, возвращаясь ни с чем. Благодаря своему явному стремлению не иметь ничего общего с остальными членами группы, он приобрел привычку разговаривать сам с собой; однажды Эндрюс наткнулся на него и услышал, как он тихонько, вкрадчиво говорит, словно с женщиной. Смущенный и наполовину испуганный, Эндрюс отступил от него; но Шнайдер услышал его и повернулся к нему лицом. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга, но Шнайдер как будто ничего не видел. Его глаза были стеклянны и пусты, через мгновение они уныло отвернулись. Озадаченный и обеспокоенный, Эндрюс рассказал Миллеру о новой привычке Шнайдера.

«Не о чем беспокоиться, —  сказал Миллер. «Человек сам по себе доходит до этого. Я сам так делал. Нужно разговаривать, но четырем мужчинам, запертым вместе, как мы, не очень—   то полезно много болтать между собой».

Таким образом, большую часть времени Эндрюс и Чарли были предоставлены сами себе в лагере, пока Миллер охотился, а Шнайдер бродил в одиночестве, разговаривая с любым образом, который приходил ему в голову.

Чарли после первого оцепенения, наступившего с появлением из-под снега, начал медленно узнавать окружающее и даже принимать его. Среди обломков лагеря, оставшихся после того, как ярость метели унялась, Миллеру удалось найти два галлонных ящика виски, которые не были разбиты; день за днем он раздавал их Хогу, который запивал их слабым тонким горьким кофе, приготовленным путем кипячения и перетирания использованной накануне гущи. Согретый и раскрепощенный повторными порциями кофе и виски, Чарли начал понемногу передвигаться по лагерю, хотя поначалу не выходил за пределы широкого круга между их убежищем и костром. В один из дней он резко встал перед костром, да так неожиданно, что покачнулся и пролил немного своего кофе и виски. Он дико огляделся вокруг; уронив чашку на землю, он хлопнул себя рукой по груди и засунул ее в куртку. Затем он бросился в снег. Упав на колени возле большого дерева, где он хранил свои вещи, он принялся рыться в снегу, тыча рукой вниз и отбрасывая снег в сторону мелкими яростными хлопьями. Когда Эндрюс подошел к нему и спросил, в чем дело, Чарли лишь прохрипел, снова и снова повторяя: «Книга! Книга!», и все яростнее копался в снегу.

Почти час он копал, каждые несколько минут отбегая к костру, чтобы согреть руку и синюю морщинистую культю у запястья, и скулил, как испуганный зверек. Поняв, что ему нужно, Эндрюс присоединился к его поискам, хотя никак не мог понять, где ему следует искать. Наконец онемевшие пальцы Уилла, раздвинув лепешку снега, натолкнулись на мягкую массу. Это была Библия Чарли Хога, раскрытая и промокшая, лежащая на снегу и льду. Он позвал Хога и поднял Библию, держа ее в руках, как изящную тарелку, чтобы не порвать промокшие страницы. Чарли Хог взял ее у него дрожащей рукой; остаток дня и часть следующего утра он провел, просушивая книгу страницу за страницей перед костром. В последующие дни он заполнял свое безделье, потягивая слабую смесь кофе и виски и листая размытые, испачканные страницы. Однажды Эндрюс, напряженный и близкий к гневу из-за своего бездействия и тишины, наступившей в лагере в отсутствие Миллера, попросил Чарли почитать ему что-  нибудь. Тот сердито посмотрел на него и ничего не ответил; он вернулся к своей Библии и тупо листал ее, указательным пальцем кропотливо проводя по строчкам, а брови его были сведены вместе в сосредоточенности.

Миллер чувствовал себя наиболее спокойно в своем уединении. Уходя из лагеря в поисках пищи днем, он всегда возвращался незадолго до наступления сумерек, появляясь то позади ожидавших его людей, то перед ними-но всегда внезапно, словно выныривая из ландшафта. Он молча шел к ним, его темное бородатое лицо часто лохматилось и блестело от снега и льда, и бросал на снег у костра все, что убил. Однажды он убил медведя и зарубил его там, где он упал. Когда он появился с огромными задними конечностями медведя, балансирующими на каждом плече, пошатываясь под их Эндрюсу на мгновение показалось, что сам Миллер это какое-то огромное животное, гротескной формы, с маленькой головой, сгорбленной между огромными плечами, надвигающееся на них.

В то время как остальные слабели от постоянного питания диким мясом, сила и выносливость Миллера росли. После целого дня охоты он все еще одевал свою добычу и готовил вечернюю трапезу, взяв на себя большинство обязанностей, которые Чарли, казалось, уже не мог выполнять. А иногда, поздними ясными ночами, он уходил в лес с топором, и люди, сидевшие у теплого костра, слышали резкий звон холодного металла, вгрызающегося в холодную сосну.

С остальными он разговаривал редко, но в его молчании не было той напряженности и отчаяния, которые Эндрюс видел во время охоты и убийства бизонов. По вечерам, сгорбившись перед костром, который отражался от укрытия позади них и отдавал тепло их спинам, Миллер смотрел на желтое пламя, свет которого мерцал на его темных, сложенных чертах; на его плоских губах привычно появлялась улыбка, которая могла бы выражать удовлетворение. Но удовольствие он получал не от компании, пусть даже молчаливой, других мужчин; он смотрел на огонь, а за ним - в темноту. По утрам, перед тем как отправиться на охоту, готовя завтрак для мужчин и для себя, он выполнял свои обязанности без удовольствия и раздражения, но так, словно они были лишь необходимой прелюдией к его уходу. Когда он покидал лагерь, его движения словно вливались в пейзаж; на своих снегоступах из молодой сосны и бизоньих ремешках он скользил без усилий и сливался с темным лесом на снегу. Эндрюс наблюдал за окружающими его людьми и ждал. Иногда ночью, теснясь вместе с остальными в тесном теплом укрытии из бизоньих шкур, он

слышал, как ветер, часто внезапно поднимавшийся, свистит и стонет по углам укрытия; в такие моменты тяжелое дыхание и храп его товарищей, прикосновение их тел к его телу и их трупный смрад, собравшийся в тесном укрытии, казались почти нереальными. В такие моменты он чувствовал, как какая-то часть его самого уходит в темноту, среди ветра, снега и безликого неба, где он слепо кружится по миру. Иногда, когда он был близок ко сну, он думал о Франсин, как думал о ней, когда был один под сильным штормом; но теперь он думал о ней более точно; он почти мог вызвать ее образ перед своими закрытыми глазами. Постепенно к нему приходили воспоминания о той последней ночи с ней, и наконец он смог думать об этом без стыда и смущения. Он видел, как отталкивает от себя ее теплую белую плоть, и удивлялся своему поступку, как удивляются поступкам незнакомца.

Он смирился с тишиной, в которой жил, и попытался найти в ней смысл. Один за другим он рассматривал людей, которые разделяли с ним эту тишину. Он видел Хога, потягивающего горячую смесь кофе и виски, отгоняя горький холод, который постоянно давил на него, даже когда он сгорбился над пылающим костром, и видел его мутные, ревматические глаза, устремленные на истертые страницы Библии, словно отчаянно пытающиеся удержать эти глаза от взгляда в белую пустоту снега, которая уменьшала его. Он видел, как Фред Шнайдер ушел в себя, подальше от своих товарищей, словно его одинокое угрюмое присутствие было единственной защитой от холодной белизны вокруг. Шнайдер грубо топтался по снегу, прокладывая широкие и грубые просеки, какие только могли проделать его ноги; сквозь тонкие прорези в узкой буйволовой шкуре, которую он почти постоянно носил надвинутой на глаза, он смотрел на снег, думал Эндрюс, как на нечто живое. Он снова стал носить маленький пистолет, который Эндрюс впервые заметил еще в Бутчерс-Кроссинг; иногда, когда он что-то бормотал себе под нос, его рука пробиралась к поясу и нежно поглаживала ствол пистолета. Что касается Миллера, то Эндрюс всегда замирал, когда думал о том, какой облик он хотел бы придать Миллеру. Он видел его грубым, темным и лохматым на фоне белизны снега; подобно далекой ели, он выделялся из пейзажа и в то же время был его неизбежной частью. По утрам он наблюдал, как Миллер уходит в глубь леса, и у него всегда было ощущение, что Миллер не столько исчезает из поля зрения, сколько сливается с пейзажем и становится настолько неотъемлемой его частью, что его уже не видно.

Он не мог видеть себя. Снова, словно чужой, он подумал о себе, как несколько месяцев назад на Бутчерс—  Кроссинг, глядя с реки на запад, на землю, в которой он сейчас находился. О чем он думал тогда? Каким он был? Что он чувствовал? Сейчас он думал о себе как о неясной фигуре, которая ничего не делает, не имеет собственной личности. Однажды, в яркий безоблачный день, отбрасывавший ослепительно темные тени на него самого, Чарли Хога и Шнайдера, когда они сидели у бледного костра, у него возникло беспокойное желание, необходимость уехать подальше от них. Не говоря ни слова, он пристегнул к ногам свои редко используемые снегоступы и зашагал прочь от лагеря в долину. Он долго шел, не отрывая взгляда от своих ног, которые гулко шаркали по снежной корке. Хотя его ноги до онемения замерзли под снегом, затылок горел под лучами незаходящего солнца. Когда ноги начали болеть от постоянного неловкого шарканья вперед, он остановился и поднял голову. Вокруг него была белизна, сверкающая игольчатыми остриями огня. Он задохнулся от безмерности увиденного. Он поднял глаза еще немного и увидел вдали колеблющиеся темные точки сосен, которые поднимались по склону горы к чистому голубому небу; но когда он взглянул на темно—   светлый край горы, врезавшийся в голубизну неба, весь склон горы замерцал, а край горизонта расплылся; и вдруг все вокруг стало белым —    вверху, внизу, вокруг него, —    и он сделал неловкий шаг назад, когда в глазах его вспыхнула острая жгучая боль. Он моргнул и закрыл глаза руками, но даже сквозь сомкнутые веки он видел только белизну. С его губ сорвался невнятный крик; он почувствовал, что не имеет веса в этой белизне, и на мгновение не понял, остался ли он в вертикальном положении или Он опустился на снег. Он пошевелил руками в воздухе, затем согнул колени и опустил руки вниз. Они коснулись мягкой корки снега. Он покопался пальцами в снегу, набирая небольшие горсти, и прижал ладони к глазам. Только тогда он понял, что вышел из лагеря без слепней, и солнце, отражаясь от нерастаявшего снега, застило ему глаза так, что он не мог видеть. Долгое время он стоял на коленях в снегу, массируя закрытые веки снегом, который скреб под пальцами. Наконец, сквозь едва раздвинутые пальцы, которые он держал над глазами, он смог разглядеть то, что считал темной массой деревьев и камней, обозначавшей лагерь. С закрытыми глазами он двинулся к нему; в слепоте он иногда терял равновесие и падал в снег; когда это случалось, он рисковал быстро взглянуть сквозь пальцы, чтобы исправить направление движения. Когда он наконец добрался до лагеря, его глаза были настолько обожжены, что он ничего не мог видеть, даже беглых проблесков. Шнайдер вышел ему навстречу и отвел в убежище, где он пролежал в темноте большую часть трех дней, пока его глаза заживали. После этого он больше не смотрел на снег без защитных повязок из сыромятной кожи; и он не снова отправиться в великую белую долину.

Неделя за неделей и наконец месяц за месяцем мужчины терпели переменчивую погоду. Бывали дни напоминающие жаркие, яркие и летние, такие тихие, что ни один ветерок не сгонял хлопья снега, висевшие на кончике соснового сука; бывало, холодный серый ветер со свистом проносился по долине, воронкой упираясь в длинные горные массивы по обе стороны. Снег падал, и в тихие дни он превращал воздух в сплошную массу, которая плавно опускалась вниз с серо—   белого неба; а иногда его сильно гнали разные ветры, которые нагромождали его толстыми слоями вокруг их убежища, так что со стороны казалось, что они живут в пологой снежной пещере. Ночи были отчаянно, люто холодными; как бы тесно они ни прижимались друг к другу и как бы плотно ни укрывались бизоньими шкурами, спали они в напряженном дискомфорте. День сменялся днем, неделя неделей; у Эндрюса не было ощущения, что время идет, не было ничего, чем можно было бы измерить наступающую весеннюю оттепель. Время от времени он поглядывал на зарубки на ободранной сосновой ветке, которые Шнайдер сделал, чтобы вести счет дням; тупо, механически он считал их, но число не имело для него никакого значения. О том, что месяцы идут, он узнавал по тому, что через регулярные промежутки времени Шнайдер подошел к нему и попросил месячную зарплату. В такие моменты он торжественно отсчитывал из своего пояса деньги, которые требовал Шнайдер, и смутно думал, где он их хранит после того, как получил. Но и это не давало ему сознания того, что время идет; это была обязанность, которую он выполнял, когда Шнайдер просил его; это не имело ничего общего с тем временем, которое не идет, но которое держит его неподвижным на месте.

В конце март- начале апреля погода утихла, и день за днем, с мучительной медлительностью, Эндрюс наблюдал, как тает снег в долине. Сначала он таял там, где его слой был наиболее тонким, так что некогда ровная долина превратилась в лоскутное одеяло из выбеленной травы и горбатых берегов грязного снега. Дни сменялись неделями, и от влаги, которая просачивалась в землю из тающего снега, и от устойчивого тепла сезона среди пожухлой зимней травы пробивалась новая поросль. Легкая зеленая пленка покрыла серовато-желтую прошлогоднюю траву.

По мере того как снег таял и просачивался в живительную почву, дичи становилось все больше; олени забредали в долину, лакомились свежими молодыми травинками и становились такими смелыми, что часто паслись в нескольких сотнях ярдов от лагеря; при звуке они поднимали головы, и их маленькие уши задирались вверх, а тело опускалось и напрягалось, готовое к полету; затем, если звук не повторялся, они снова паслись, их хвостатые шеи изгибались в нежном изгибе к земле. Горные перепела свистели в верхушках деревьев над ними и зажигали огоньки возле оленей и кормился вместе с ними, их пестрые серо-бело-бурые тела сливались с землей, по которой они передвигались. Когда дичь была так близко и доступна, Миллер больше не бродил по лесу; почти презрительно держа в локте маленький репитер Эндрюса, он отходил на несколько шагов от лагеря и, небрежно вскинув приклад к плечу, добывал столько дичи, сколько им было нужно. Мужчины были сыты олениной, перепелами и лосями; то, что не удалось съесть, испортилось в растущем тепле. Каждый день Шнайдер пробирался по тающему снегу к перевалу, чтобы осмотреть снежную массу, медленно тающую между ними и внешним миром. Миллер смотрел на солнце, оценивал своим мрачным взглядом расширяющиеся участки голой земли, которые начинали съеживаться на склоне горы, и молчал. Чарли не отходил от своей потрепанной Библии, но время от времени, как бы удивляясь, поднимал голову и смотрел на меняющуюся землю. Они стали меньше заботиться о костре, который поддерживали всю зиму; несколько раз он гас, и приходилось разжигать его заново с помощью зольника, который Миллер носил в кармане рубашки.

Несмотря на то, что долина была почти очищена, снег все еще лежал тяжелыми сугробами там, где равнина поднималась вверх, к деревьям и горам. Лошадь, которую они всю зиму держали в загоне, выпустили пастись; исхудавшая от скудного запаса зерна и того немногого корма, который ей удалось найти, она выкашивала новую траву на голой земле перед их лагерем. Когда лошадь немного пришла в себя, Миллер оседлал ее и ускакал прочь от лагеря в долину, а через несколько часов вернулся с двумя лошадьми, которые разбежались за зиму. После долгой свободы они были почти дикими; когда Миллер и Шнайдер попытались стреножить их, чтобы они не отходили от лагеря, они вздыбились и повернули головы, гривы развевались, а глаза закатились вверх, так что стали видны белки. После нескольких дней пастьбы на молодой траве их шерсть стала приобретать тусклый блеск, а дикость уменьшилась. Наконец мужчины смогли оседлать их; путы, которые они пропустили под животами, затянуть не удалось, настолько они исхудали за время тощей зимы.

«Еще несколько дней плохой погоды, —   мрачно сказал Миллер, —  и у нас не было бы лошадей. Пришлось бы возвращаться в Бутчерс-Кроссинг пешком».

Оседлав и приручив лошадей, Миллер, Эндрюс и Шнайдер поскакали в долину. Они остановились у повозки, которая выдержала на открытой равнине всю ярость зимы; несколько человек из доски пола деформировались, а на металлической арматуре появились тонкие слои ржавчины.

«Все будет в порядке», —    сказал Миллер. «Нужно немного смазки, но она еще сможет послужить». Он наклонился с лошади и коснулся указательным пальцем тяжелой металлической полосы, опоясывающей колесо повозки; он посмотрел на яркую ржавчину на кончике пальца и вытер его о свои грязные брюки. Оттуда, где стояла повозка, мужчины, поскакали на поиски волов, которые разбежались во время бури.

Они нашли их живыми. Не такие исхудалые и костлявые, как лошади, они были гораздо более дикими. Когда мужчины приблизились к ним, они пришли в движение и неуклюже затрусили прочь. Три человека потратили четыре дня на то, чтобы собрать восемь волов и привести их обратно в лагерь, где их заковали и отправили пастись. По мере того как их животы наполнялись быстро растущей травой, они тоже теряли часть своей дикости, и к концу недели мужчины смогли привязать их к повозке и несколько часов бесцельно поработать по долине, среди трупов бизонов, убитых осенью. С наступлением тепла от этих трупов стало исходить тяжелое зловоние, а вокруг них выросла густая и зеленая трава. С наступлением теплой погоды холод, который всю зиму витал в его костях, начал покидать Эндрюса. Его мышцы расслабились, когда он работал с поголовьем, зрение обострилось на фоне зеленеющей земли, а слух, привыкший за зиму к звукам, поглощенным тяжелым слоем снега, начал воспринимать бесчисленные звуки долины —    шелест ветра по жестким сосновым ветвям, скольжение ног по растущей траве, скрип кожи при движении седла на лошади, звуки мужских голосов, разносящиеся на большие расстояния и уменьшающиеся в пространстве.

По мере того как скот нагуливал жир и вновь привыкал к работе под человеческими руками, Шнайдер все больше времени проводил в разъездах между лагерем и занесенным снегом перевалом, который выводил их из высокогорной долины на равнину. В некоторые дни он возвращался, возбужденный и нетерпеливый, подходил к каждому из них и говорил быстрым, хриплым шепотом.

«Все идет быстро, —   говорил он. «Под кожурой все полого и кашеобразно. Еще несколько дней, и мы прорвемся».

Он хмурился.

«Проклятая корка не пропускает холод. Если бы у нас была теплая ночь или две, это могло бы расслабьтесь».

А Миллер смотрел на него с холодным, недружелюбным весельем и ничего не говорил.

Однажды Шнайдер возвращался с осмотра снежного покрова с большим воодушевлением, чем обычно.

«Мы можем пройти, ребята!» —   сказал он, и его слова налетали друг на друга. «Я прошел насквозь, на другую сторону».

«На лошади?» спросил Миллер, не поднимаясь с бизоньей шкуры, на которой он лежал.

«Пешком», —   ответил Шнайдер. «Не более сорока или пятидесяти ярдов глубокого снега, а дальше все чисто, как по свистку».

«Насколько глубокий?» спросил Миллер.

«Не сильно», —   сказал Шнайдер. «И он мягкий, как мучная каша».

«Насколько глубоко?» спросил Миллер.

Шнайдер поднял руку ладонью вниз на несколько дюймов над головой. «Чуть больше головы. Мы можем легко пройти сквозь него».

«И ты прошел через нее, говоришь?»

«Легко», —  сказал Шнайдер. «Чисто на другую сторону».

«Ты проклятый дурак», — тихо сказал Миллер. «А ты не думал, что будет, если этот мокрый снег обрушится на тебя?»

«Только не на Фреда Шнайдера», —    сказал он и стукнул себя в грудь сомкнутым кулаком. «Фред Шнайдер знает, как позаботиться о себе. Он не рискует».

Миллер усмехнулся. «Фред, ты так жаждешь легкой жизни, что готов прожечь свою задницу в аду, лишь бы побыстрее».

Шнайдер нетерпеливо махнул кулаком. «Не бери в голову. Разве мы не собираемся нагрузиться?»

Миллер удобнее устроился на бизоньей шкуре. «Не стоит торопиться», —  лениво сказал он. «Если там так глубоко, как ты говоришь, —  а я знаю, что не меньше, —  у нас еще есть несколько дней».

«Но мы можем пройти сейчас!» сказал Шнайдер.

«Конечно», —  сказал Миллер. «И рискнем с обвалом. Пусть эти волы будут погребены под парой тонн мокрого снега, не говоря уже о нас самих, и где мы тогда окажемся?»

«Ты что, даже не посмотришь?» причитал Шнайдер.

«Нет необходимости», — сказал Миллер. «Как я уже сказал, если он и впрямь так глубок, как ты говоришь, у нас еще есть несколько дней. Мы просто подождем немного».

И они стали ждать. Чарли, постепенно выходя из своего зимнего сна, каждый день по часу или около того работал с волами, пока они не потянули повозку без груза. По крайней мере, так же легко, как и предыдущей осенью. Под руководством Чарли Хога Эндрюс наловил много форели длиной в фут и больших кусков оленины, чтобы они могли прокормиться во время спуска с горы и перехода через равнину. Миллер снова отправился бродить по склону горы, который все еще был сильно занесен размягченным снегом, с двумя винтовками - его собственной «шарпс» и винтовкой «варминт» Эндрюса, зажатой в руке. Оставшиеся в лагере люди часто слышали рокот «шарпса» или треск маленькой винтовки; иногда Миллер приносил добычу с собой в лагерь, чаще оставлял ее лежать там, где она упала. В лагере его взгляд постоянно блуждал по длинной долине и по вздымающимся контурам окружающих гор; когда ему по той или иной причине приходилось отводить глаза, он, казалось, делал это с неохотой.

Угрюмость Шнайдера, последовавшая за первым отказом Миллера покинуть долину, переросла в некую молчаливую свирепость, о которой Миллер, видимо, не подозревал. Шнайдер разговаривал с Миллером только для того, чтобы настоять на том, чтобы тот практически каждый день сопровождал его на перевал для осмотра оставшегося снежного покрова. Когда Шнайдер просил, Миллер подчинялся, ни добродушно, ни злорадно. Он бесстрастно уехал со Шнайдером и так же бесстрастно вернулся, Его лицо было спокойным и невозмутимым рядом с побагровевшими от гнева чертами Шнайдера. А на полунамеки Шнайдера он ответил лишь:

«Пока нет».

Для Эндрюса, хотя он ничего не говорил, последние несколько дней были самыми тяжелыми. Снова и снова при неизбежной перспективе отъезда он сжимал руки в кулаки, ладони потели, но он не мог сказать, откуда взялось это нетерпение. Он мог понять нетерпение Шнайдера - он знал о его простом желании набить живот цивилизованной пищей, окружить свое тело мягкостью чистой постели и излить свою похоть в тело любой ожидающей женщины. Но его собственное желание, хотя и включало в себя в какой-то мере все перечисленное, было одновременно более интенсивным и более туманным. К чему он хотел вернуться? Куда он хотел уйти? И все же желание, при всей его неясности, оставалось в нем острым и болезненным. Несколько раз он шел по утоптанной тропе в снегу, по которой Миллер и Шнайдер поднимались на перевал, и стоял там, где снег лежал толстым слоем в узком проеме между вершинами-близнецами, обозначавшими вход в долину. Над сугробами возвышалась коричнево-красная скала пиков, врезавшаяся в голубое небо. Он заглянул в узкий проем. Шнайдер надел траншею, в которой лежал в снегу, но она закрутилась так, что он не мог видеть сквозь нее открытую местность.

Беспомощные перед спокойствием Миллера, они ждали. Они ждали даже тогда, когда снег, собравшийся в сплошной тени леса, начал таять и узкими ручейками стекать мимо их лагеря. Они ждали до конца апреля. И вот однажды вечером перед костром Миллер вдруг заговорил:

«Хорошенько выспитесь. Завтра мы загрузимся и отправимся в путь». После его слов наступило долгое молчание. Затем Шнайдер поднялся на ноги, подпрыгнул в воздух и издал громкий крик. Он хлопнул Миллера по спине. Он обернулся два или три раза, беззвучно смеясь. Он снова хлопнул Миллера по спине.

«Боже, как вовремя! Боже, Миллер! Ты и вправду неплохой мужик, правда?» Несколько минут он ходил по узкому кругу, смеясь про себя и бессмысленно разговаривая с другими мужчинами.

После мгновенного восторга, вызванного заявлением Миллера, Эндрюс почувствовал, как на него нахлынула странная грусть, похожая на предчувствие ностальгии. Он посмотрел на маленький костер, весело горящий в темноте, и заглянул за костер, в темноту. Там была долина, которую он узнал так хорошо. Он не мог видеть ее, но знал, что она там; там же лежали трупы бизонов, на шкуры которых они променяли свой пот, свое время и часть своих сил. Риксы этих шкур тоже лежали в темноте, скрытые от его глаз; утром они погрузят их на повозку и покинут это место, а он чувствовал, что никогда не вернется, хотя и знал, что ему придется вернуться вместе с остальными за шкурами, которые они не смогут унести с собой. Он смутно чувствовал, что оставит что-то позади, что-то, что могло бы быть ему дорого, если бы он мог знать, что это такое. В ту ночь, после того как костер угас, он лежал в темноте, один, за пределами убежища, и весенний холод пробирался сквозь одежду в плоть; наконец он заснул, но за ночь несколько раз просыпался и моргал в беззвездной темноте.

С первыми лучами ясного утра Шнайдер пробудил их ото сна. В честь последнего дня они решили выпить оставшийся кофе, который запасали несколько недель. Хог сварил крепкий и черный кофе; после слабой заварки, приготовленной из повторно использованной гущи, свежий горький аромат ударил им в голову и придал новые силы. Они привязали волов к повозке и подтянули ее к открытому, в то время как Эндрюс, Шнайдер и Миллер поднимали большие тюки на повозку, Чарли Хог прибирался в лагере и упаковывал копченую рыбу и мясо вместе с другими товарами.

Пока Эндрюс, Шнайдер и Миллер взваливали огромные тюки на повозку, Чарли прибирался в лагере и упаковывал копченую рыбу и мясо вместе с другими товарами в большой ящик, который всю зиму простоял накрытый холстом рядом с их лагерем. Ослабевшие от долгой диеты из мяса и рыбы, трое мужчин с трудом справлялись с тяжестью тюков. Шесть огромных тюков, уложенных попарно, покрывали постель повозки; на них мужчинам удалось навалить еще шесть, так что связанные шкуры возвышались над бортами повозки на высоту человека. И хотя они задыхались и были в полуобморочном состоянии от работы, Миллер убеждал их навалить еще шесть тюков на двенадцать, так что, наконец, шкуры шатко балансировали в десяти или двенадцати футах над сиденьем с пружинным зажимом, которое должен был занять Чарли Хог.

«Слишком много, —    вздохнул Шнайдер, когда последний тюк был, задвинут на место. Хрипло дыша, его лицо под грязью и дымом было бледнее, чем светлые волосы и борода, он отошел от повозки и посмотрел на возвышающийся над ней груз. «Она никогда не спустится с горы. Она опрокинется в первый же раз, как только спустится с уровня».

Из кучи товаров, которые Чарли Хог сортировал рядом с повозкой, Миллер собрал все куски веревки, которые смог найти. Шнайдер связал в узел несколько и начал крепить их к проушинам на верхней части серванта. Шнайдер сказал:

«Если их спустить, будет только хуже. А эта повозка не предназначена для перевозки такого тяжелого груза.

Миллер перекинул веревку через верх тюков. «Мы будем поддерживать ее, когда будем спускаться», —    сказал он. «И если мы будем осторожны, оси выдержат». Он сделал небольшую паузу. «Я хочу, чтобы мы вернулись в Бутчерс-Кроссинг с настоящим грузом. И посмотрите, как они выпучат глаза».

Они привязали шкуры к повозке так крепко, как только могли, напрягая веревки и натягивая их с такой силой, что шкуры, расплющиваясь, упирались в боковые борта повозки и выпирали наружу. Когда груз был закреплен, они отходили в сторону и смотрели на него, а затем на оставшиеся прессованные шкуры. По подсчетам Эндрюса, на земле их было около сорока.

«Еще две повозки», — сказал Миллер. «Мы можем вернуться за ними позже этой весной. Мы везем около пятнадцати сотен шкур, а здесь их больше трех тысяч. Скажем, сорок шесть-сорок семь сотен шкур всего. Если цена удержится, это будет больше восемнадцати тысяч долларов». Он с усмешкой посмотрел на Эндрюса. «Твоя доля составит более семи тысяч долларов. Неплохо для зимы, когда вы ничего не делали, не так ли?»

«Да ладно», —    сказал Шнайдер. «Ты сможешь посчитать свои деньги, когда они окажутся у тебя в руках. Давайте закончим погрузку и уберемся отсюда».

«Надо было держать акции, Фред», — сказал Миллер. «Ты бы заработал гораздо больше денег. Давай посмотрим...»

«Ладно», —  сказал Шнайдер. «Я не жалуюсь. Я воспользовался своим шансом. И вы тоже еще не вернули свой груз в город».

«Посмотрим», —  сказал Миллер. «Если бы ты продержался до шестого, ты бы...»

«Ладно», —  сказал Эндрюс; его собственный голос удивил его. Он почувствовал, как в нем поднимается слабый гнев на Миллера. «Я сказал, что позабочусь о Шнайдере. И я дам ему долю сверх его зарплаты».

Миллер медленно посмотрел на Эндрюса. Тот слегка кивнул, словно что-то понял. «Конечно, Уилл. Это твое дело».Шнайдер, его лицо покраснело, сердито посмотрел на Эндрюса. «Нет, спасибо. Я просил шестьдесят в месяц, и я их получал. Фред Шнайдер сам о себе заботится; он ни у кого ничего не просит».

«Хорошо, —  сказал Эндрюс; он слегка усмехнулся.

глупо. «Я угощу тебя выпивкой в Бутчерс-Кроссинг».

«Спасибо вас», —  серьезно сказал Шнайдер. «Буду обязан за это».

Они сложили свои вещи и копчености под высоким сиденьем повозки и огляделись вокруг, чтобы понять, не осталось ли чего-нибудь. Сквозь деревья навес, в котором они зимовали, выглядел маленьким и недостаточным для той задачи, которую он выполнял. Он будет здесь, знал Эндрюс, когда они вернутся весной или летом за другими шкурами; но в последующие сезоны, иссушенный солнечным жаром и потрескавшийся от лютого холода снега и льда, он начнет распадаться, рассыпаться на заплаты и лоскуты, пока наконец его не станет совсем, и только пни от бревен, которые они положили в землю, останутся свидетельством их долгой зимы. Он гадал, увидит ли его еще хоть один человек, прежде чем он сгниет от непогоды и стечет в глубокий слой сосновых иголок, на котором стоял.

Остальные тюки со шкурами они оставили на месте, не потрудившись отодвинуть их подальше от деревьев. Чарли рассыпал последние остатки стрихнина, чтобы отбить у паразитов охоту гнездиться в тюках. Миллер, Эндрюс и Шнайдер оседлали лошадей, завернули в них одеяла и мелкие вещи в размягченные бизоньи шкуры и пристегнули их к седлам. Чарли Хог взобрался на высокое сиденье; по сигналу Миллера он наклонился далеко в сторону сваленных тюков со шкурами, развернул за спиной свой длинный кнут и ловко занес его над упряжкой быков. Кожа на наконечнике громко треснула, и за этим треском немедленно последовал тонкий воющий крик Чарли Хога: «Харруп!». Испуганные волы напряглись под тяжестью повозки и глубоко вонзили свои копыта в землю. Деревянные ярма врезались в их плечи, а дерево, напрягшееся при тяге, издавало звуки, похожие на глубокие стоны. Свежесмазанные колеса вращались на осях, и повозка продвигалась вперед, набирая скорость по мере того, как волы находили равновесие под тяжестью тянущего их груза. Под тяжестью шкур колеса проваливались за обода в размягченную землю и оставляли глубокие параллельные колеи, темные и тяжелые на светло-желто-зеленом фоне. Позади себя люди могли видеть эти колеи, насколько они простирались.

На перевале снег все еще был глубоким, но мягким, и волы пробирались через него сравнительно легко, хотя колеса повозок погружались во влажную землю до самых ступиц. В самой высокой точке перевала, как раз между двумя вершинами, которые были похожи на гигантских столбов разрушенных ворот, через которые они въезжали и выезжали из долины, они приостановились. Шнайдер и Миллер проверяли тормоз повозки, который не даст ей слишком быстро покатиться вниз по склону горы. Пока они это делали, Эндрюс оглядывался на долину, которая через несколько мгновений должна была исчезнуть из его поля зрения. На таком расстоянии новая трава была похожа на слабый зеленый туман, который прилипал к поверхности земли и блестел в лучах раннего утреннего солнца. Эндрюс не мог поверить, что это та же самая долина, которую он видел, как колотили и яростно молотили тысячи умирающих бизонов; он не мог поверить, что трава когда-то была запятнана кровью; он не мог поверить, что это тот же самый участок земли, который был истерзан яростью зимних вьюг; он не мог поверить, что несколько недель назад он был суров и безличен под ослепительно белым покровом. Он оглядел ее вдоль и поперек, насколько хватало глаз. Даже с такого расстояния, если напрячь глаза, он мог разглядеть простор, усеянный темными тушами бизонов. Он отвернулся от него и направил лошадь через перевал, подальше от остальных людей и повозки, которая осталась неподвижной на вершине. Через несколько мгновений он услышал позади себя медленный стук лошадиных копыт и неторопливое скрип повозки. Группа начала свой долгий спуск.

В нескольких ярдах от перевала трое верховых сошли с коней и привязали их друг к другу, пустив следом за собой, пока они спускались с горы. Тропа бизонов, по которой они поднимались в гору осенью, была мягкой, хотя и не такой грязной, как в долине. Из-за этой мягкости колеса повозки норовили соскользнуть с тропы в сторону, когда она отклонялась от ровной поверхности и шла по склону горы; Миллер нашел в ящике с товарами Чарли Хога три отрезка веревки и закрепил их высоко на грузе. Когда повозка спускалась, трое мужчин шли рядом с ней и над ней, вровень с верхом груза, и неуклонно тянули за веревки, чтобы повозка не опрокинулась, когда она широко наклонялась в сторону от горы. Иногда, когда тропа резко поворачивала, под тяжестью высоко нагруженной повозки они едва не срывались с места; они скользили вниз по скользкой траве, их пятки вгрызались в землю, а руки горели на веревках, за которые они тянули.

Они спускались с горы медленнее, чем поднимались. Чарли, которого утомляли наваленные за его спиной шкуры, сидел прямо на своем сиденье повозки, наклоняясь так, как наклонялась повозка, и, регулируя скорость с помощью разумной смеси треска кнута и ручного тормоза. Они часто останавливались; животные и люди, ослабленные долгой зимой, не могли долго идти без отдыха.

Перед полуднем они нашли ровное плато, простиравшееся на небольшом расстоянии от горы. Вынув у лошадей удила, они отвязали волов и пустили их пастись на густой траве, росшей среди небольших камней, которыми было усеяно плато. На широком плоском камне Чарли нарезал на равные порции длинную полосу копченой оленины и передал их мужчинам. Рука Эндрюса приняла мясо и поднесла его ко рту, но несколько минут он не ел. От истощения у него сводило мышцы живота, тошнило; перед глазами темнели и светлели крошечные точки, и он снова лег на прохладную траву. Через некоторое время он смог разорвать жесткое, похожее на кожу мясо. Его десны, воспаленные от долгой диеты, пульсировали от жесткости; он дал мясу размякнуть на языке, прежде чем жевать его. Запихнув большую часть мяса в горло, он встал, несмотря на усталость, которая все еще пульсировала в ногах, и огляделся. Склон горы представлял собой буйство разнообразных оттенков. Темно-зеленые сосновые ветви на кустах дикой ягоды начали раскрываться алые и белые бутоны, а бледно-зеленый цвет новой поросли на стройных осинах мерцал над серебристо-белой корой их стволов. Повсюду бледная новая трава отражала солнечный свет в затененные углубления под большими соснами, и темные стволы светились в этом свете, тускло, как будто свет исходил из скрытых центров самих деревьев. Ему показалось, что если прислушаться, то можно услышать звук роста. Легкий ветерок шелестел среди ветвей, и сосновые иголки шептались, растираясь друг о друга; из травы доносилось бормотание —    бесчисленные насекомые тайно шелестели и выполняли свои невидимые задачи; в глубине леса под ударом невидимого животного хрустнула ветка. Эндрюс глубоко вдыхал ароматный воздух, приправленный запахом раздавленной хвои и мускусом медленного гниения, поднимавшегося от земли в тени больших деревьев.

Незадолго до полудня люди возобновили свой медленный путь вниз; Эндрюс обернулся и посмотрел на гору, с которой они спустились. Тропа петляла так неровно, что он уже не знал, куда смотреть, чтобы найти место, откуда они пришли. Он поднял голову вверх, туда, где, по его мнению, находилась вершина горы, но не увидел ее. Деревья, окружавшие их тропу, закрывали обзор, и он не мог увидеть, где они были, и определить, как далеко они прошли. Он снова повернулся. Тропа извивалась под ним, исчезая из виду. Он занял место между Шнайдером и Миллером, и группа снова начала свой мучительный спуск с горы.

Солнце било в глаза, и от него исходило зловоние его собственного тела и тел двух мужчин по обе стороны от него. Охваченный тошнотой, он поворачивал голову то в одну, то в другую сторону, пытаясь уловить запах свежего ветерка. Он вдруг понял, что не мылся с того первого дня, несколько месяцев назад, когда он пропитался кровью бизона; его одежду не стирали и даже не снимали. Рубашка и брюки сразу стали жесткими и тяжелыми на теле, и мысль о них была неприятна. Он почувствовал, как его кожа сжимается от прикосновения собственной одежды. Он вздрагивал, словно подхваченный прохладным ветром, и вдыхал и выдыхал воздух через приоткрытый рот. И по мере того как они все круче спускались с горы и приближались к равнине, в нем росло осознание собственной грязи. В конце концов его охватила нервная агония, о которой он не мог ничего сказать. Когда группа присела отдохнуть, Эндрюс сел отдельно. Он отстранился от остальных и застыл так, чтобы не чувствовать, как его плоть шевелится под одеждой.

В середине дня до их слуха донесся низкий слабый рев, как будто ветер проносится по туннелю. Эндрюс приостановился, чтобы прислушаться; справа от него столкнулся Шнайдер, который не сводил глаз с раскачивающейся повозки. Шнайдер выругался, но не отвел глаз от повозки, а Эндрюс двинулся вперед, чтобы оказаться на равном расстоянии между Шнайдером и Миллером. Постепенно рев становился все громче, а его постоянство и интенсивность заставили Эндрюса пересмотреть свое первое впечатление, что это ветер, дующий с края горы, где равнина выходит на нее.

Миллер повернулся и с ухмылкой посмотрел на Эндрюса и Шнайдера. «Слышите? Нам недолго осталось идти».

И тут Эндрюс понял, что звук, который он услышал, - это, должно быть, река, вздувшаяся от весеннего стока.

Мысль о конце спуска и прохладной воде ускорила их шаги и придала им новые силы. Чарли Хог треснул кнутом и на несколько дюймов отпустил ручной тормоз. Повозка опасно покачивалась на неровной дороге. В какой-то момент колеса со стороны, обращенной к трем мужчинам, приподнялись на несколько дюймов от земли, и, когда Чарли закричал и затормозил, а трое мужчин отчаянно дернули за веревки, повозка на мгновение вздрогнула, прежде чем ее откинуло назад на все четыре колеса, раскачиваясь из стороны в сторону под неуравновешенным весом шкур. После этого они пошли медленнее, но неизбежность отдыха берегла их силы, и они больше не останавливались, пока не достигли плоской, покрытой мхом скалы, которая полого спускалась к берегу реки.

На плоском камне они сбросили веревки и растянулись на нем. Скала была прохладной и влажной от брызг реки, протекавшей рядом с ней, а звук журчащей воды был таким сильным, что им приходилось перекрикивать его.

«Высоковато для этого времени года», —  крикнул Шнайдер.

Миллер кивнул. Эндрюс прищурился от мелких брызг. Вода текла от берега к берегу, местами разбиваясь о невидимые скалы в глубине русла. То тут, то там поток взбивался в белую пену; эта пена и блуждающие по поверхности воды кусочки коры и зеленых листьев были единственными признаками скорости и стремительности, с которой неслись по реке. Вода набирала силу в своем долгом падении с гор. Ранней осенью, когда они пересекали ее в последний раз, река была тонкой струйкой, едва прикрывавшей каменное ложе; теперь же она тянулась от берега до берега и рассекала землю напротив того места, где они отдыхали. Эндрюс оглядел реку вдоль и поперек: по обе стороны от него самая узкая часть простиралась, по меньшей мере, на сотню ярдов. Хог отвязал волов и пустил их к лошадям у кромки берега. Животные осторожно коснулись мордами поверхности стремительной воды и задрали головы вверх, когда брызги попали им в глаза и ноздри.

Шнайдер наполовину прополз, наполовину проскользнул по скале мимо Эндрюса и Миллера. Он встал на колени у реки, опустил руки в воду и с шумом выпил из чаши, из которой текли брызги. Эндрюс перебрался через скалу и сел рядом с ним. После того как Шнайдер закончил пить, Эндрюс спустил ноги со скалы в реку; сила воды застала его врасплох, и он перевернулся на полпути, прежде чем успел упереться ногами в холодный резкий толчок. Вода вздыбилась белыми вихрями вокруг его ног, чуть ниже колен; холод был как иголки, но он не двигал ногами. Постепенно, держась за камень позади себя, он пустил свое тело в поток; его Дыхание стало прерывистым от холода. Наконец его ноги нащупали каменистое дно ручья, и он оттолкнулся от берега навстречу хлынувшей на него воде, так что оказался свободным от берега, уравновешенным силой реки. На скале справа от себя он нащупал бугристый выступ; ухватившись за него, он полностью опустил тело в воду. Он присел на корточки, погрузившись до плеч, и затаил дыхание от сильного холода; но через мгновение холод покинул его, и вода, струившаяся по телу, смывая накопившуюся за зиму грязь, была приятной, успокаивающей и почти теплой. Все еще крепко держась правой рукой за камень, он позволил своему телу нестись вместе с потоком, пока, наконец, оно не легло свободно и прямо в русло воды, удерживаемое потоком реки у пенящейся поверхности. Почти невесомый, держась за выступ скалы, он несколько мгновений лежал в воде, повернув голову набок и закрыв глаза.

Над ревом воды он услышал какой-то шум. Он открыл глаза. На скале над ним и по одну сторону от него сидел на корточках Шнайдер и широко ухмылялся. Его рука, обхватив камень, опустилась в воду; она резко поднялась и плеснула водой в лицо Эндрюсу. Эндрюс задыхался и выныривал, быстро поднимая свободную руку. Он сделал это, обрызгав Шнайдера водой. Несколько мгновений оба мужчины, смеясь и брызгаясь, плескали водой друг в друга, как будто играли в детстве. Наконец Эндрюс покачал головой и, задыхаясь, сел на камень рядом со Шнайдером. Легкий ветерок холодил его кожу, но солнечный свет согревал его. Он знал, что позже одежда затянется на его теле, но сейчас она была свободной и удобной для его кожи, и он чувствовал себя почти чистым.

«Господи Иисусе», —  сказал Шнайдер и растянулся на покатом камне. «Хорошо, что я спустился с этой горы». Он повернулся к Миллеру. «Как думаешь, сколько времени мы будем добираться до Бутчерс-Кроссинг?

«Пару недель, не больше», —  сказал Миллер. «Мы вернемся быстрее, чем пришли».

«Я не собираюсь останавливаться, —  сказал Шнайдер, —  разве что набить брюхо едой и запить ее спиртным, а потом немного повидать ту маленькую немецкую девочку. Я еду прямо в Сент-Луис».

«Высокая жизнь», —    сказал Миллер.

«Сент-Луис. Не знал, что тебе он так нравится, Фред».

«Я тоже не знал, —  сказал Шнайдер, —  до недавнего времени. Нужно провести зиму вдали от всего этого, чтобы почувствовать вкус к жизни».

Миллер встал с камня и потянулся. Он вытянул руки в стороны и поднял их вверх. «Нам лучше найти дорогу через эту реку, пока не начало темнеть».

Пока Миллер собирал лошадей у берега, где они паслись на сочной траве, Эндрюс и Шнайдер помогали Чарли Хогу собрать волов и запрячь их в повозку. К тому времени как они закончили, Миллер подогнал их лошадей и, сев на свою, нашел место, похожее на переправу. Остальные мужчины стояли, бок о бок на берегу и молча наблюдали, как Миллер направляет свою лошадь в быструю воду.

Лошадь неохотно вошла в воду; она сделала несколько шагов по усыпанному гравием дну мелкого водоема и остановилась, поднимая одну за другой ноги и осторожно покачивая ими над поверхностью. Миллер похлопал животное по плечу, провел пальцами по его гриве и, наклонившись вперед, успокаивающе заговорил ему на ухо. Лошадь пошла вперед, вода струилась и расступалась вокруг ее подколенных ямок, по мере продвижения вода поднималась вверх, пока не потекла по голеням, а затем и по коленям. Миллер вел лошадь зигзагообразным путем через реку; когда она поскальзывалась на гладких подводных камнях, Миллер давал ей на мгновение остановиться и успокаивал ее небольшими похлопываниями, говоря при этом негромко. На середине реки вода поднялась выше коленей Миллера. Ноги и погруженное в воду брюхо лошади, расходящиеся по плечам и бедрам. Очень медленно Миллер зигзагами перебрался на мелководье; через несколько минут он был уже на суше и пересек реку. Он помахал рукой, а затем столкнул лошадь обратно в воду и снова пошел зигзагами, так что линии его возвращения пересеклись с линиями его ухода.

Вернувшись на берег, где ждали остальные, Миллер спустился с лошади и подошел к ним; его наполненные водой сапоги хлюпали при каждом шаге, а вода струилась за ним, затемняя скалу.

«Хорошая переправа, —  сказал Миллер. «Почти ровный на всем пути и прямой. В середине немного глубоковато, но волы справятся, а повозка достаточно тяжелая, чтобы спуститься вниз».

«Ладно», —  сказал Шнайдер. «Поехали».

«Минутку», —  сказал Миллер. «Фред, я хочу, чтобы ты ехал рядом с ведущей группой и вел их через дорогу. Я поеду впереди, а ты просто следуй за мной».

Шнайдер несколько мгновений смотрел на него, а потом покачал головой.

«Нет, —  сказал он, —  пожалуй, мне лучше этого не делать. Я никогда не любил волов, а они не слишком любят меня. Вот если бы это были мулы, я б согласился. Но не волы».

«В этом нет ничего особенного», —    говорит Миллер. «Достаточно проехать чуть ниже по течению от них, и они сразу пойдут наперерез».

Шнайдер снова покачал головой.

«Кроме того, —  сказал он, —  я не думаю, что это моя работа».

Миллер кивнул. «Нет, —  согласился он, —  по правде говоря, не моя. Но у Чарли нет лошади».

«Ты мог бы дать ему свою, —  сказал Шнайдер, —  а сам удвоиться вместе с Уиллом».

«Черт возьми, —  сказал Миллер, —  нет смысла суетиться из-за этого. Я сам их проведу».

«Нет», —  сказал Чарли. Все трое мужчин удивленно повернулись к нему. Хог прочистил горло. «Нет», —  повторил он. «Это моя работа». Он показал рукой на лошадь в головной упряжке. «Я поеду на этой. Во всяком случае, так будет лучше».

Миллер на мгновение пристально посмотрел на него. «Ты готов, Чарли?» —  спросил он.

«Конечно», —  ответил Чарли. Он залез в рубашку и достал потрепанную и испачканную Библию. «Господь все устроит. Он направит мои шаги по верному пути». Он сжал живот и засунул Библию в рубашку под пояс.

Миллер еще мгновение смотрел на него, а затем резко кивнул. «Хорошо. Следуйте прямо за мной, слышите?» Он повернулся к Эндрюсу. «Уилл, теперь ты веди свою лошадь через дорогу. Поезжай так же, как я, только иди прямо. Если найдешь большие камни или большие ямы, останови лошадь и крикни, чтобы мы могли увидеть, где они. Чтобы перевернуть повозку, нужен не очень сильный толчок».

«Хорошо», —  сказал Эндрюс. «Я буду ждать вас на другой стороне».

«Теперь будь осторожнен», —  сказал Миллер. «Езжай медленно. Пусть лошадь сама набирает скорость. Эта вода очень быстрая».

«Со мной все будет в порядке», —  сказал Эндрюс. «Вы с Чарли позаботьтесь о шкурах».

Эндрюс подошел к своей лошади и сел на нее. Повернувшись к реке, он увидел, как Чарли запрягает одного из волов. Животное застонало и дернулось от непривычной тяжести, и Чарли похлопал его по плечу. Шнайдер и Миллер наблюдали за Эндрюсом, когда он направил лошадь на первую отмель.

Лошадь вздрогнула под ним, и вода поднялась выше ее ногтей и захлестнула колени. Эндрюс смотрел на мокрую и утоптанную землю за рекой, где появился Миллер, и держал лошадь на прицеле прямо к нему. Под собой он чувствовал неуверенность лошадиных ног; он постарался сделать себя свободным и пассивным в седле и ослабил поводья. На середине реки вода, резко похолодавшая, оказалась на полпути между его лодыжкой и коленом; тяжелый толчок прижал ногу к боку лошади. Когда животное медленно пошло вперед, Эндрюс на короткое время ощутил тошнотворное чувство невесомости: его и лошадь подхватило и оттолкнуло стремительное течение. В ушах зазвучал сильный рев; он посмотрел вниз с точки суши, которая ныряла и колыхалась в его поле зрения, и увидел воду. Она была глубокого, но прозрачного зеленовато-коричневого цвета и текла мимо него толстыми канатами и клиньями, меняя перед его взором невероятно сложные формы. От этого зрелища у него закружилась голова, и он поднял глаза, чтобы снова посмотреть на точку земли, к которой стремился.

Он добрался до мелководья, не встретив ни одной ямы или камня, которые могли бы создать трудности для повозки. Когда его лошадь выбралась на сушу, Эндрюс сошел с нее и помахал рукой людям, которые ждали на противоположном берегу.

Миллер, маленький вдали, которую усиливала вода, несущаяся по ней, поднял руку в жестком ответе, а затем опустил ее на землю в сторону. Его лошадь понеслась вперед. Пройдя пятнадцать или двадцать футов по течению реки, он повернулся и подозвал Хога, который ждал, сидя на одном из ведущих волов, высоко держа козлы в левой руке. Он слегка надавил на плечо ведущего вола, и упряжка понеслась вперед по мелководью. Груз шкур покачивался, когда колеса повозки съезжали по крошечному обрыву берега в реку.

На берегу, выше по течению от повозки, Шнайдер ждал на своей лошади, пристально наблюдая за тем, как повозка углубляется в бурлящую реку. Через минуту он тоже повернул свою лошадь и последовал за повозкой в восьми или десяти ярдах от нее вверх по течению.

Когда ведущие волы погрузились по брюхо в бурлящий поток, самые дальние, рядом с повозкой, все еще не поднимались выше колен. Эндрюс понял, в чем заключается безопасность переправы: к тому времени, когда самые дальние волы будут неуверенно стоять на ногах, остальные волы будут на мелководье и смогут тянуть основной вес повозки; а когда повозка опустится на дно и на ее борта обрушится вся сила реки, все волы будут на мелководье и смогут уверенно тянуть ее за собой. Он слегка улыбнулся от страха, о котором не подозревал до тех пор. Он тут же потерял ее и увидел, как Миллер, который на много ярдов опередил ведущих волов, поспешно направил свою лошадь через мелководье и выбрался на сушу. Миллер сошел с лошади, отрывисто кивнул Эндрюсу и встал на берегу реки, направляя Чарли к себе быстрыми манящими жестами обеих рук.

Когда ведущие волы оказались на мелководье в десяти футах от берега, Чарли Хоуг соскользнул с быка, на котором ехал, и плюхнулся по колено в воду рядом с ними, оглядываясь на повозку, которая приближалась к самой глубокой части реки. Он притормозил волов и успокаивающе заговорил с ведущим.

Миллер сказал: «Полегче. Везите их спокойно».

Эндрюс смотрел, как повозка погружается в ложбину в центре реки. Немного повернув голову, он увидел, что Шнайдер, все еще плывущий вверх по течению, поравнялся с повозкой. Вода закручивалась вокруг брюха его лошади; глаза Шнайдера пристально следили за водой перед ним, между ушами его медленно идущей лошади. Эндрюс отвернулся от Шнайдера и стал смотреть вверх по реке, следуя за густой линией деревьев, которые в некоторых местах росли так близко к берегу, что их стволы наполовину

темнели от взлетающих брызг. Но вдруг его взгляд уперся в реку. На мгновение его парализовало, и он поднял себя как можно выше, пристально посмотрел на то место, которое привлекло его внимание.

Бревно, отколовшееся на конце ниже по течению, толщиной с человеческое тело и вдвое длиннее, покачивалось, как спичечная головка, и неслось вперед, наполовину погружаясь в бурлящую воду, наполовину выныривая из нее. Эндрюс подбежал к краю берега и крикнул, указывая вверх по течению:

«Шнайдер! Берегись!»

Шнайдер поднял голову и прижал ухо к слабому голосу, доносившемуся сквозь рев воды. Эндрюс позвал снова, и Шнайдер слегка наклонился в седле, пытаясь расслышать. Отколовшийся конец бревна вонзился в бок лошади Шнайдера со звонким треском, который был отчетливо слышен над ревом воды. Какое-то мгновение лошадь пыталась удержаться на ногах, затем бревно вырвалось, лошадь издала короткий вопль агонии и страха и упала боком к повозке; Шнайдер упал в воду вместе с лошадью. Лошадь полностью перевернулась, оказавшись над Шнайдером, и на мгновение огромная зияющая дыра, бывшая ее брюхом, окрасила воду вокруг. Шнайдер встал между передними и задними ногами лошади, лицом к людям, стоявшим на берегу. На мгновение мужчины увидели: он слегка нахмурился, как бы в недоумении, а его губы были искривлены в легкой гримасе досады и презрения. Он протянул левую руку, чтобы оттолкнуть лошадь от себя; лошадь снова повернулась, и одно из ее задних копыт сильно стукнуло по голове Шнайдера. Шнайдер напрягся во весь рост и задрожал, словно в ознобе; выражение его лица не изменилось. Кровь застыла на его лице, словно красная маска, и он медленно и неподвижно рухнул в воду рядом со своей лошадью.

Лошадь и бревно почти в одно и то же мгновение врезались в повозку. Повозку завалило набок; высокий груз покачнулся и потянул за собой повозку; вода набралась на слабую молотящую лошадь и скопилась на дне повозки. С громким стоном повозка опрокинулась на бок.

Когда она опрокинулась, Чарли отпрыгнул с дороги волов, которых под тяжестью опрокинувшейся повозки потянуло назад в реку. Какое-то время повозка лениво дрейфовала на середине реки, удерживаемая весом ближних волов, которые молотили по своим ярмам и взбивали воду в пену; затем, уцепившись покрепче, повозка заскрежетала по каменному дну реки и лениво покатилась, увлекая за собой волов. это. По мере того как волы ослабляли опору на дне реки, повозка все быстрее уносилась прочь и начала разбиваться о тяжелые камни ниже по течению. Веревки, удерживающие груз, лопнули, и бизоньи шкуры разлетелись во все стороны по воде, быстро уносясь за пределы видимости. В течение минуты люди, стоявшие на берегу, могли видеть, как волы барахтаются в воде, как разбитая повозка переворачивается и уносится вдаль. Потом они уже ничего не

видели, хотя еще несколько минут стояли и смотрели вниз по течению, туда, где исчезла повозка.

Эндрюс опустился на колени и раскачивал головой из стороны в сторону, как раненый зверь. «Боже мой!» —  густо произнес он. «Боже мой, Боже мой!»

«Целая зима работы», —  сказал Миллер ровным мертвым голосом. «Это заняло всего две минуты».

Эндрюс дико поднял голову и встал на ноги. «Шнайдер,» —  сказал он. «Шнайдер. Мы должны...»

Миллер положил руку ему на плечо. «Успокойся, парень. Беспокойство о Шнайдере ни к чему хорошему не приведет».

Эндрюс разжал руки; его голос сорвался. «Но мы должны...»

«Спокойно», —  сказал Миллер. «Мы

ничего не можем сделать для него. Он был мертв, когда упал в воду. И было бы глупо пытаться искать его. Вы же видели, как быстро волов унесло вниз».

Эндрюс ошеломленно покачал головой. Он почувствовал, что его тело ослабло, а ноги не слушаются Миллера. «Шнайдер, —  прошептал он. «Шнайдер, Шнайдер».

«Он был богохульником», —  раздался высокий и тонкий голос Хога. Эндрюс, спотыкаясь, подошел к нему и всмотрелся в его лицо.

Чарли смотрел вдаль, на реку; его глаза быстро моргали, а мышцы лица неконтролируемо дергались, как будто лицо разваливалось на части. «Он был богохульником», —    повторил Чарли и быстро кивнул. Он закрыл глаза и схватился за живот, где все еще была пристегнута Библия. Он сказал  высоким тонким певучим голосом: «Он ложился с багряницами, и прелюбодействовал, и богохульствовал, и имя Господне поносил». Он открыл глаза и повернул свое незрячее лицо к Эндрюсу. «Такова воля Божья. Да будет воля Божья».

Эндрюс отступил от него и покачал головой, а Хог кивнул головой.

«Пойдемте», —  сказал Миллер. «Давайте убираться отсюда. Мы ничего не можем сделать».

Миллер подвел Чарли Хога к его лошади и помог ему забраться в седло. Затем он взмахнул рукой и обратился к Эндрюсу: «Давай, Уилл. Чем скорее мы уедем отсюда, тем лучше будет».

Эндрюс кивнул и, спотыкаясь, направился к своей лошади. Но прежде чем сесть на лошадь, он повернулся и снова посмотрел на реку. Его взгляд  привлекло что—   то на противоположном берегу. Это была шляпа Шнайдера, черная, мокрая и бесформенная, зацепившаяся за воду между двумя выступающими из берега камнями.

«Вот и шляпа Шнайдера», —  сказал Эндрюс. «Мы не должны оставлять ее там».

«Пойдемте», —  сказал Миллер. «Скоро стемнеет».

Эндрюс сел на лошадь и последовал за Миллером и Чарли Хогом, когда они медленно поехали прочь от реки.

В один унылый полдень в конце мая трое мужчин ехали в восточном направлении по тропе Смоки-Хилл; северный ветер обрушил на них мелкий, холодный дождь, так что они сбились в кучу,  отвернувшись. Десять дней они ехали почти по прямой через великие равнины, и две лошади, которые их везли, устали; их головы были опущены, а костлявые бока вздымались от усилий ходьбы по ровной местности.

Вскоре после полудня солнце пробилось сквозь сланцевые облака, и ветер стих. Пар поднимался от грязи, по которой спотыкались их лошади, и влажный жар душил людей, которые вяло сидели в седлах. Справа от них все еще были видны низкие деревья и кусты, которые выстроились вдоль берегов реки Смоки-Хилл. На несколько миль они сбились с тропы, пересекая ровную местность к Бутчерс-Кроссинг.

«Еще несколько миль», — сказал Миллер. «Мы будем там до наступления темноты». Чарли Хог, сидевший позади Миллера, положил ягодицы на костлявый круп лошади; его здоровая рука была застегнута на поясе Миллера, а культяпка правого запястья свободно свисала сбоку. Он посмотрел на Эндрюса, который ехал рядом с Миллером; но в его глазах не было никакого узнавания. Его губы беззвучно шевелились, и время от времени его голова быстро и нервно покачивалась, как будто он отвечал на что-то, чего другие не слышали. Чуть больше часа спустя они увидели горбатый берег узкого ручья, который пересекал дорогу к Бутчерс-Кроссинг. Миллер уперся пятками в бока своей лошади; лошадь прыгнула вперед, несколько мгновений рысью, а затем перешла на свой обычный медленный шаг. Эндрюс приподнялся в седле, но не мог видеть город над высокими берегами ручья. Там, где они ехали сейчас, дождь не прошел; и пыль дороги, поднятая медленным шарканьем копыт их лошадей, поднималась вокруг них и липла к влажной одежде, оставляла полосы на их лицах там, где стекал пот.

Они поднялись по дороге через горб речного берега, и Эндрюс быстро увидел Бутчерс-Кроссинг, прежде чем они спустились в узкую ложбину, где протекал мелкий ручей. Она была немного полноводнее, чем прошлой осенью; вода, которая текла по ее руслу, была густой, грязно-коричневой. Мужчины остановили своих лошадей посередине и напились грязной воды, прежде чем они погнали их дальше.

Слева они прошли мимо рощи тополей, тополя тощие и голые в новой листве; Эндрюс снова напряг глаза на восток, в сторону Бутчерс-Кроссинг. В лучах позднего полуденного солнца здания казались красноватыми там, где на них не было резкой тени. Одинокая лошадь паслась между ними и городом; хотя она была в нескольких сотнях ярдов от них, она подняла голову при их приближении и побежала прочь коротким рывком.

«Давайте повернем здесь на минутку», — сказал Миллер и мотнул головой в сторону дороги с проезжей частью справа от них. «Нам нужно кое-что обсудить с Макдональдом».

«Что?» — спросил Эндрюс. «О чем нам нужно с ним поговорить?»

«Шкуры, парень, шкуры», — нетерпеливо сказал Миллер. «У нас все еще есть лучше, чем три тысячи шкур, ожидающих нас там, где мы их оставили».

«Конечно», — сказал Эндрюс. «На минуту я забыл».

Он повернул лошадь и поехал рядом с Миллером по двойным следам земли, стертым проезжавшими повозками. Тут и там на колеях повозок прорастали небольшие пучки новой травы и распространялись на ровную полосу травы, покрывавшую прерию.

«Похоже, Макдональд хорошо провел зиму», — сказал Миллер. «Посмотрите на эти шкуры».

Эндрюс поднял глаза. Тюки шкур буйволов были сложены вокруг крошечной хижины, которая служила Макдональду офисом, так что, когда мужчины подъезжали, они могли видеть только небольшую часть покоробленной крыши. Тюки разбросаны от непосредственной близости от хижины и неравномерно лежат по краям огороженных ям для рассола. Среди тюков было разбросано около дюжины или больше повозок; некоторые, стоявшие вертикально, покрылись пузырями и покоробились от жары; их колеса утонули в земле, а над их ободами выросла зеленая и крепкая трава. Другие были перевернуты, металлические полосы вокруг спицованных колес блестели пятнами ржавчины на полуденном солнце.

Эндрюс повернулся к Миллеру и начал говорить, но выражение лица Миллера остановило его. Под черной курчавой бородой рот Миллера был открыт от недоумения; его большие глаза сузились, когда они осматривали сцену.

«Что-то здесь не так», — сказал он и спешился с лошади, оставив Чарли сидеть за седлом.

Эндрюс спешился и последовал за Миллером, который пробирался среди тюков шкур к хижине Макдональда.

Дверь хижины была свободна на ржавых петлях. Миллер толкнул ее, и двое мужчин вошли внутрь. Бумаги были разбросаны по полу, открытые бухгалтерские книги вывалились из неаккуратных стопок, а стул за столом Макдональда был перевернут. Эндрюс наклонился и поднял лист бумаги с пола; надпись была смыта, но отпечаток каблука все еще был виден на нем. Он поднял еще один, и еще один; все показывали разрушительные последствия запустения и непогоды.

«Похоже, мистер Макдональд не был здесь некоторое время», — сказал Эндрюс.

Несколько мгновений Миллер мрачно оглядывал комнату. «Пошли», — резко сказал он, повернулся и затопал по полу, его ноги терлись о разбросанные бумаги. Эндрюс последовал за ним на улицу. Мужчины сели на лошадей и поехали прочь от хижины к Бутчерс-Кроссинг.

Единственная улица, которая делила пополам группу хижин и зданий, составлявших город, была почти пустынна. Из кузницы справа от них доносился медленный легкий лязг металла, ударяющегося о металл; В легкой тени открытого убежища было неясное медленное движение человеческого тела. Слева, в стороне от дороги, находился большой спальный дом, в котором останавливались многие охотники во время их кратких остановок в городе; муслиновое покрытие одного из высоких окон было порвано, оно провисло наружу и вяло двигалось на легком горячем ветру. Эндрюс повернул голову. В полумраке конюшни дремали две лошади, стоя прямо над пустыми кормушками. Когда они проходили мимо салуна Джексона, двое мужчин, сидевших на длинной скамье у входа в салун, медленно поднялись и подошли к краю дощатой дорожки и наблюдали за тремя мужчинами на их двух лошадях. Миллер внимательно посмотрел на мужчин, а затем покачал головой Эндрюсу.

«Похоже, все спят или мертвы», — сказал он. «Я даже не узнаю этих двоих».

Они остановили лошадей перед отелем Бутчерс Хотел и свободно обмотали поводья вокруг коновязи, установленной в нескольких ярдах от дорожки перед зданием. Прежде чем войти внутрь, они ослабили подпруги под животами лошадей и отвязали спальные мешки за седлами. Все это время Чарли Хог неподвижно сидел на крупе лошади Миллера. Миллер похлопал его по колену, и Хог тупо повернулся.

«Слезай, Чарли», — сказал Миллер. «Мы приехали».

Чарли не двинулся с места; Миллер схватил его за руку и мягко, наполовину потянул на землю. Эндрюс и Миллер вошли в отель, пока Чарли неуверенно шел между ними. Широкий вестибюль был почти полностью пуст; два прямых стула, один из которых был с расколотой спинкой, стояли вместе у дальней стены; тонкий слой пыли покрывал пол, стены и потолок. Когда они подошли к стойке клерка, их шаги оставили отчетливые отпечатки на деревянном полу.

В полумраке ближайшей стойки пожилой человек, одетый в грубую рабочую одежду, дремал на прямом стуле, откинутом назад к голому столу. Миллер сильно хлопнул ладонью по поверхности стойки. Хриплое дыхание человека резко прервалось, его рот закрылся, и стул подался вперед; на мгновение он сердито посмотрел невидящим взглядом; затем он моргнул. Он встал и неуверенно подошел к стойке, зевая и почесывая седую щетину вокруг подбородка.

«Что я могу для вас сделать?» — пробормотал он и снова зевнул.

«Нам нужны две комнаты», — ровно сказал Миллер и бросил свой спальный мешок на стойку; пыль бесшумно взлетела вверх и повисла в тусклом воздухе.

«Две комнаты?» — сказал старик, сосредоточив на них взгляд. «Вы хотите две комнаты?»

«Сколько?» — спросил Миллер. Эндрюс бросил свой спальный мешок рядом с постелью Миллера.

«Сколько?» Мужчина снова почесал подбородок; слабый хрип донесся до ушей Эндрюса. Старик, все еще глядя на них, пошарил под прилавком и вытащил закрытую книгу. «Не знаю. Доллар за штуку звучит нормально?»

Миллер кивнул и сунул книгу, которую старик открыл перед ним, Эндрюсу. Миллер сказал: «Нам понадобятся ванны, горячая вода, мыло и бритвы. Сколько это будет стоить?»

Старик почесал подбородок. «Ну, так. Сколько вы, ребята, привыкли платить за такую работу?»

«В прошлом году я заплатил два бита», — сказал Эндрюс.

«Это звучит разумно», — сказал старик. «Два бита за штуку. Думаю, я смогу нагреть вам воды».

«Что случилось с этим чертовым городом?» — громко сказал Миллер и снова хлопнул ладонью по прилавку. «Все поздыхали?»

Старик нервно пожал плечами. «Не знаю, мистер. Я сам здесь всего несколько дней. По пути в Денвер у меня закончились деньги. Человек сказал, что нужно хорошо заботиться об этом месте и оставлять себе то, что заработаешь. Это все, что я знаю».

«Тогда я не думаю, что вы слышали о человеке по имени Дж. Д. Макдональд».

«Нет. Как я уже сказал, я был здесь всего лишь...»

«Хорошо», — сказал Миллер. «Где наши комнаты?»

Старик протянул им два ключа. «Прямо по лестнице», — сказал он. «Номера на ключах».

«Отведите лошадей в конюшню», — сказал Миллер. «Им нужно очень позаботиться».

«Лошадей в конюшню», — повторил старик. «Да, сэр».

Миллер и Эндрюс взяли свои спальные мешки и пошли к лестнице. Пыль ровно и нетронуто лежала на ступеньках.

«Похоже, мы первые клиенты за долгое время», — сказал Эндрюс.

«Что-то не так», — сказал Миллер. Вместе с Хогом они трое столкнулись, поднимаясь по лестнице. «Мне не нравится то, что происходит».

Их комнаты были рядом, прямо у лестницы; номер на ключе Эндрюса был семнадцать. Когда Миллер и Чарли вошли в свою комнату, Эндрюс сказал: «Если я пройду раньше тебя, я буду снаружи. Хочу немного осмотреться».

Миллер кивнул и подтолкнул Хога перед собой.

Когда Уилл Эндрюс повернул ключ в замке и толкнул дверь внутрь, из неиспользуемой комнаты потянуло затхлым воздухом. Он оставил дверь полуоткрытой и подошел к окну, затянутому муслином; ткань в деревянной раме была забита пылью. Он отсоединил раму от окна и поставил ее на пол рядом с деревянной ставней, которая не имела никаких признаков того, что ее использовали для защиты от непогоды. Теплый ветерок лениво пронесся по комнате. Эндрюс развернул матрас на узкой веревочной кровати и сел на голую обивку. Он снял ботинки, возясь с полосками кожи бизона, которые несколько месяцев назад заменили оригинальные ремни; подошвы были тонкими, а кожа верха потрескалась. Он держал один ботинок в руках и смотрел на него несколько мгновений; с любопытством он потянул кожу; она порвалась, как тяжелая бумага. Он быстро снял остальную одежду и свалил ее в кучу рядом с кроватью; он расстегнул свой запятнанный и мятый пояс для денег и бросил его на матрас. Обнаженный, он поднялся с кровати и встал в центре комнаты в янтарном свете, проникавшем через окно. Он посмотрел на свою голую кожу; она была грязной, серовато-белой, как брюшко рыбы. Он провел указательным пальцем по безволосой коже живота; Грязь сходила длинными тонкими рулонами и открывала еще больше грязи под ними. Он вздрогнул и подошел к умывальнику у окна. Он взял с вешалки пыльное полотенце, встряхнул его и обернул вокруг чресл; он вернулся к кровати, сел и стал ждать, пока старик не принесет ванну и воду.

Старик, тяжело дыша, вскоре принес две ванны, одну в комнату Миллера и Чарли, а другую в комнату Эндрюса.

Поставив ванну на середину пола, старик с любопытством посмотрел на Эндрюса, который остался сидеть на кровати.

«Боже мой», — сказал он. «От вас, мужики, и впрямь сильно воняет. Давно вы не мылись?»

Эндрюс на мгновение задумался. «С августа прошлого года не был».

«Где вы были?»

«Территория Колорадо».

«О. Разведкой?»

«Охотой».

«За чем?»

Эндрюс уставился на него с удивлением. «Бизоны».

«Бизоны», — сказал старик и неопределенно кивнул. «Кажется, я слышал, что когда-то там они были». Эндрюс не ответил. Через мгновение старик вздохнул и попятился к двери. «Вода будет горячей через несколько минут. Если что-то еще понадобится, просто дайте мне знать». Эндрюс указал на кучу одежды на полу возле кровати. «Вы можете взять это с собой и купить мне новую». Старик поднял одежду, держа ее в одной руке, подальше от себя. Эндрюс достал купюру из своего пояса с деньгами и вложил ее в другую руку мужчины. «Что мне с этим делать?» — спросил старик, слегка подвигая одежду. «Сжечь их», — сказал Эндрюс. «Сжечь их», — повторил мужчина. «Какую-нибудь особую одежду вы хотите?» «Чистую», — сказал Эндрюс. Старик хихикнул и вышел из комнаты; Эндрюс не вставал с кровати, пока не вернулся с двумя ведрами воды. Он наблюдал, как старик выливал их в ванну. Из карманов старик достал бритву, ножницы и большой кусок желтого мыла.

«Мне пришлось купить бритву, — сказал он, — но ножницы мои. Я сейчас принесу вашу одежду».

«Спасибо», — сказал Эндрюс. «И можете подогретт еще воды».

Старик кивнул. «Я думаю, это вас не отмоет. Я уже начал».

Эндрюс подождал несколько минут после того, как старик вышел из комнаты. Затем, держа мыло, он шагнул в теплую воду и опустился. Он облил водой верхнюю часть тела и энергично намылился, наблюдая с каким-то экстазом, как грязь отваливается длинными полосами под шершавым мылом. Его тело, покрытое крошечными незажившими укусами насекомых, ныло от сильного мыла; тем не менее он грубо провел ногтями по своей плоти, втирая мыло и оставляя длинные красные рубцы крест-накрест на своем теле. Он намылил волосы и бороду и наблюдал, как черные струйки воды стекают обратно в ванну. Его собственный смрад, освобожденный от очищения, которое он сам себе дал, поднимался от воды и заставлял его затаить дыхание.

Когда старик вернулся в свою комнату со свежей водой, Эндрюс, голый и капающий сероватой водой на голый пол, помог ему дотащить ванну к открытому окну. Они вылили ее на тротуар внизу. Вода выплеснулась на улицу и тут же впиталась в пыль.

«Уф», — сказал старик. «тяжёлая однако вода». Он принес с собой новую одежду Эндрюса и бросил ее на кровать, прежде чем они вылили воду; теперь он указал на нее. «Надеюсь, она подойдет; это было самое близкое, что я смог найти к тому, что вы выбросили».

«Все отлично », — сказал Эндрюс.

Он мылся более неторопливо, создавая пену на своем теле и наблюдая, как она плавает на поверхности воды. Наконец он вышел из ванны и вытерся полотенцем, удивляясь белизне своей кожи и шлепая ее, чтобы увидеть, как на ней появляются розовые рубцы. Затем он подошел к умывальнику, где старик оставил бритву и ножницы. Он поднял глаза на зеркало, криво висевшее над умывальником.

Хотя он видел свое лицо смутно и мрачно в лужах и ручьях, где они поливали, с гор через великую равнину, и хотя он привык к ощущению на своем лице и под пальцами длинной спутанной бороды и волос, он не был готов к тому, что увидел в зеркале. Его борода, все еще влажная после ванны, лежала скрученными светло-коричневыми шнурами на нижней половине его лица, так что казалось, что он смотрит на себя в маске. Верхняя половина его лица была бескровно-коричневой, темнее, чем его борода или волосы; она затвердела от непогоды, так что он не мог видеть выражение и никакой индивидуальности там, где он смотрел. Его волосы свисали почти до плеч. Долгое время он смотрел на себя, поворачивая голову из стороны в сторону; затем он медленно взял ножницы со стола и начал стричь свою бороду.

Ножницы были тупыми, и пряди волос, которые он хватал и поднимал одной рукой, проскальзывали между лезвиями, так что ему приходилось наклонять лезвия ножниц к лицу, наполовину разрезая, наполовину рубя жесткие, тонкие волосы. Когда он уменьшил бороду до длинной щетины, он намылил лицо желтым мылом, в котором купался, и провел бритвой короткими осторожными движениями по коже. Закончив, он смыл мыло с лица и снова посмотрел на себя в зеркало. Там, где была борода, его плоть была мертвенно-белой, поразительно контрастируя с коричневым цветом его лба и щек. Он напряг мышцы лица, растянув рот в усмешке, и взял кожу на челюсти между большим и указательным пальцами; она казалась онемевшей и безжизненной. Все его лицо уменьшилось, и оно бледно смотрело на него из своих спутанных волос. Он снова взял ножницы и начал обрезать их.

Через несколько минут он отошел от зеркала и осмотрел свою работу. Его волосы были неловко и неровно подстрижены, но они больше не делали его лицо похожим на детское. Он смахнул их пучки, которые лежали на столе, смял их в руках и выбросил в окно, где они рассеялись в воздухе и медленно полетели к земле, ловя поздний солнечный свет в сверкающих бликах, а затем исчезая, опускаясь на тротуар и землю под ним.

Одежда, которую старик достал для него, была грубой и плохо сидела, но ее грубая чистота придавала его телу жизненную силу и ощущение нежности, которых оно не имело много месяцев. Он подвернул низ резко отглаженных черных суконных брюк поверх верха новых ботинок и расстегнул верхнюю пуговицу тяжелой синей рубашки. Он вышел из своей комнаты и в холле остановился перед дверью Миллера и Хога. Он услышал изнутри звуки плещущейся воды. Он спустился по лестнице, прошел через вестибюль и встал на дощатый тротуар снаружи отеля в жаре и тишине позднего вечера.

Странные обрезков дерева, которые составляли тротуар, деформировались за зиму, и многие из них загнулись вверх по своей ширине, так что Эндрюсу в его новых ботинках приходилось осторожно ходить по ним. Он посмотрел вверх и вниз по улице. Слева от отеля, на востоке города, широкий квадрат утрамбованной земли без травы сиял в лучах позднего солнца. После минутного раздумья Эндрюс вспомнил, что это было место большой армейской палатки, которая была учреждением Джо Лонга, Барбара. Эндрюс повернулся и медленно пошел в другую сторону, мимо отеля. Он прошел мимо полуземлянки, которая была заброшена и разрушалась, и не останавливался, пока не достиг платной конюшни. В полумраке большой конюшни две лошади, которые привезли их в Бутчерс-Кроссинг, медленно жевали над корытом с зерном. Он начал входить в конюшню, но не сделал этого. Уилл медленно повернулся и пошел обратно к отелю. Он прислонился к дверному косяку и осмотрел ту часть города, которую мог видеть, и подождал, пока Миллер и Хог спустятся вниз, чтобы присоединиться к нему. Солнце зашло, и рассеянный яркий свет с запада поймал пыльную дымку, нависшую над городом, смягчая жесткие очертания зданий, когда Миллер и Чарли вышли из отеля к Эндрюсу, который стоял, ожидая на тротуаре. Лицо Миллера, лишенное черной бороды, было тяжелым и белым на его массивных плечах; Эндрюс посмотрел на него с некоторым удивлением; за исключением его рваной и грязной одежды, он выглядел точно так же, как несколько месяцев назад, когда Эндрюс впервые подошел к нему за столиком в салуне Джексона. Именно Чарли претерпел самые заметные изменения во внешности. Его длинная борода была подстрижена ножницами как можно короче, хотя, очевидно, он не рискнул воспользоваться бритвой; под седой щетиной лицо Чарли утратило свою худощавую хитрость; теперь оно было изможденным и осунувшимся; щеки были впалыми, глаза были истощенными, а рот стал вялым; губы неровно двигались над сломанными желтыми зубами, но не было слышно ни звука. Чарли неподвижно стоял рядом с Миллером, его руки висели по бокам, культя правого запястья торчала из рукава.

«Пошли», — сказал Миллер. «Нам нужно найти Макдональда».

Эндрюс кивнул, и трое мужчин сошли с дощатого тротуара в пыль улицы, направляясь по ней к низкому длинному фасаду салуна Джексона. Один за другим, Миллер первым, Эндрюс последним, они вошли в узкий бар с низким потолком. Там было пусто. Горел только один из полудюжины или около того фонарей, висевших на закопченных стропилах, и его тусклый свет встречался со светом снаружи, который проникал через входную дверь и бросал в комнату большие плоские тени. На стойке стояла бутылка виски, полупустая; рядом с ней стоял пустой стакан.

Миллер подошел к бару и сильно хлопнул по нему рукой, заставив пустой стакан подпрыгнуть и покачнуться на краю. «Эй!» — крикнул Миллер и снова крикнул: «Эй, бармен!» Никто не ответил на его зов.

Миллер пожал плечами, взял бутылку виски за горлышко и налил почти полный стакан. «Вот», — сказал он Чарли Хогу и подтолкнул к нему стакан. «За счет заведения».

Чарли Хог, стоя рядом с Эндрюсом, мгновение неподвижно смотрел на напиток виски. Его взгляд переместился на Миллера и снова на напиток. Затем он, казалось, упал вперед к бару, его ноги двигались достаточно быстро, чтобы сохранить равновесие тела. Он неуверенно взял напиток, выплеснул его на руку и запястье и жадно поднес к губам, откинув голову назад и сделав долгие шумные глотки. «Не спеши», — сказал Миллер, схватив свою покалеченную руку и встряхнув ее. «Ты давно не пил». Чарли потряс рукой, словно рука Миллера была мухой на голой коже. Он поставил пустой стакан; его глаза слезились, и он задыхался, словно пробежал длинную дистанцию. Затем его лицо напряглось и побледнело; он на мгновение задержал дыхание; почти небрежно он наклонился через стойку и вырвал ее на пол за ней. «Слишком быстро», — сказал Миллер. «Я же говорил». Он налил в стакан всего лишь дюйм виски. «Попробуй еще раз». Хог выпил его одним глотком. Он подождал мгновение, а затем кивнул Миллеру. Миллер снова наполнил стакан. Бутылка была почти пуста. Он подождал, пока Чарли выпил еще немного виски; затем он вылил содержимое бутылки в свой стакан и бросил ее за стойку. «Давайте посмотрим, есть ли кто-нибудь в другой комнате», — сказал он.

Снова один за другим, с Миллером во главе, трое мужчин прошли через дверь, которая вела в большую комнату рядом с баром. Комната была тусклая, освещенная только струящимися сумерками, которые просачивались через узкие окна, расположенные высоко в стенах. Только два из множества столов были заняты; за одним из них, в другом конце комнаты, сидели две женщины, которые подняли глаза, когда трое мужчин вошли в дверь. Эндрюс сделал шаг к ним, вглядываясь в них сквозь полумрак; они тупо ответили ему взглядом; он отвернулся. За другим столом сидели двое мужчин, которые взглянул на них и затем вернулся к тихому разговору. Один из мужчин был в белой рубашке и фартуке; он был очень маленьким и толстым с большими усами и идеально круглым лицом, которое блестело в полумраке. Миллер протопал по грубому полу и встал возле стола.

«Вы бармен?» — спросил он маленького человека.

«Верно», — сказал человек.

«Я ищу Макдональда», — сказал Миллер. «Где он остановился?»

«Никогда не слышал ни о каком Макдональде», — сказал бармен и повернулся к своему спутнику.

«Раньше был скупщиком шкур», — сказал Миллер. «Его место недалеко от города, у ручья. Имя Дж. Д. Макдональд».

Бармен не поворачивался, пока говорил. Миллер опустил руку на плечо мужчины. Он сжал и потянул мужчину к себе.

«Вы обращаете внимание, когда я с вами говорю?», — тихо сказал Миллер.

«Да, сэр», — сказал бармен. Он не двинулся под хваткой Миллера. Миллер отпустил его руку.

«Теперь, вы слышали, что я сказал?»

«Да, сэр», — сказал бармен. Он облизнул губы, положил одну руку на плечо и потер ее. «Я слышал вас. Но я никогда не слышал о нем. Я здесь всего месяц или, может, немного больше. Я ничего не знаю ни о каком Макдональде или скупщике шкур».

«Ладно», — сказал Миллер. Он отступил от мужчины. «Вы идете в бар и приносите нам бутылку виски и что-нибудь поесть. Моего друга, — он указал на Чарли, — вырвало за вашей стойкой. Вам лучше убрать это».

«Да, сэр», — сказал бармен. «Все, что я смогу для вас получить, — это немного жареного мяса и разогретые бобы. Сойдёт?

Миллер кивнул и подошел к столу в нескольких футах от стола двух мужчин. Эндрюс и Хог последовали за ним.

«Этот сукин сын Макдональд», — сказал Миллер. «Он сбежал от нас. Теперь мы, вероятно, не сможем получить никаких денег за те шкуры, которые мы оставили, пока не доставим их».

Эндрюс сказал: «Мистер Макдональд, вероятно, просто устал от бумажной работы и уехал на некоторое время. У него дома слишком много шкур, чтобы он мог просто их оставить».

«Я не знаю», — сказал Миллер. «Я никогда ему не доверял».

«Не волнуйтесь», — сказал Эндрюс и посмотрел на него беспокойно. Одна из двух женщин что-то прошептала своему спутнику и встала из-за стола; она натянула на лицо улыбку и неторопливо пошла к ним. Ее лицо было смуглым и худым, а ее редкие черные волосы были распушены пучками.

«Дорогуша», — сказала она тонким голосом, оглядывая их всех, ее губы были прикрыты зубами, — «могу я что-нибудь принести для тебя? Тебе что-нибудь нужно?»

Миллер откинулся на спинку стула и посмотрел на нее без всякого выражения на лице. Он дважды медленно моргнул и сказал: «Садись.

Ты сможешь выпить, когда мужчина принесет бутылку».

Женщина вздохнула и села между Эндрюсом и Миллером. Быстро, опытно она оглядела их маленькими черными глазками, которые напряженно двигались под опухшими веками. Она позволила улыбке расслабить свое лицо.

«Похоже, вы, ребята, давно не были в городе. Охотники?»

«Да», — сказал Миллер. «Что тут не так? Этот город умирает?»

Бармен вошел с бутылкой виски и тремя стаканами.

«Дорогуша», — сказала ему женщина, — «Я оставила свой стакан на другом столе, и эти джентльмены попросили меня выпить с ними. Принеси мне, ладно?»

Бармен хмыкнул и взял свой стакан с другого стола.

«Хочешь, чтобы к нам присоединилась моя подруга?» — сказала женщина, ткнув большим пальцем в сторону стола, за которым вяло ждала другая женщина. «Мы могли бы устроить небольшую вечеринку».

«Нет», — сказал Миллер. «Все в порядке. Итак, что случилось с этим городом?»

«Он был довольно мертв последние несколько месяцев», — сказала женщина. «Охотников вообще нет. Но ты подожди. Подожди до осени. Все снова наладится».

Миллер хмыкнул. «Охота идет плохо?»

Она рассмеялась. «Господи, не спрашивай меня. Я ничего об этом не знаю». Она подмигнула. «Я не особо общаюсь об этом с мужчинами, это не моя тема».

«Ты давно здесь?» — спросил Миллер.

«Больше года», — сказала она и грустно кивнула. «Этот маленький городок был добр ко мне; ненавижу видеть как он замедляется».

Эндрюс прочистил горло. «Многие из тех же девушек все еще здесь?»

Когда она не улыбалась, кожа свисала складками на ее лице. Она кивнула. «Некоторые. Многие из них ушли, но не я. Я намерена остаться здесь на некоторое время». Она сделала большой глоток из стакана виски, который она налила.

«Если вы здесь уже год, — сказал Миллер, — вы наверняка слышали о Макдональде. Скупщике шкур. Он еще здесь?»

Женщина кашлянула и кивнула. «Последнее, что я слышала, он все еще был».

«Где он остановился?» — спросил Миллер.

«Он был в отеле некоторое время», — сказала она. «Остановился в старом бараке на заднем дворе».

Миллер поставил свой едва ощутимый стакан виски перед Хогом. «Выпей», — сказал он, — «и пойдем отсюда».

«Хей», — сказала женщина. «Я думала, мы устроим небольшую вечеринку».

«Возьми то, что осталось от этой бутылки», — сказал Миллер, — «и вы с подругой сможете устроить вечеринку. У нас есть дела».

«Ну давай, милый», — сказала женщина и положила руку Миллер на плечо. Миллер посмотрел на ее руку на мгновение, а затем небрежно, одним движением пальцев, смахнул ее, как будто это было насекомое, упавшее туда.

«Ну», — сказала женщина и улыбнулась, — «спасибо за бутылку». Она взяла ее горлышко в свои костлявые пальцы и встала из-за стола.

«Подожди», — сказал Эндрюс, начиная уходить. «В прошлом году здесь была девушка — ее звали Франсин. Мне было интересно, она еще здесь».

«Франсин? Конечно. Она все еще здесь. Но ненадолго. Она собирала вещи последние несколько дней. Хочешь, чтобы я поднялась и позвала ее?»

«Нет», — сказал Эндрюс. «Нет, спасибо. Я увижу ее позже». Он откинулся на спинку стула и не смотрел на Миллера.

«Ради Бога», — сказал Миллер. «Шнайдер был прав. Ты думал об этой маленькой шлюхе. Я почти забыл о ней. Ну, можешь делать с ней все, что хочешь; но сейчас у нас есть дела поважнее».

«Разве вы не хотите подождать, пока мы поедим?» — сказал Эндрюс.

«Вы можете поесть позже, если хотите», — сказал Миллер. «Сейчас надо уладить это дело с Макдональдом».

Они отвлекли Чарли от созерцания пустого стакана, и вышли из салуна в сумерки. Ни один свет не прорезал сгущающуюся темноту. Мужчины спотыкались о дощатые тротуары, когда шли по улице. За салуном Джексона они повернули направо и прошли мимо наружной лестницы, которая вела на верхний этаж. Пока они шли, Эндрюс посмотрел на темную площадку и темный прямоугольник двери. Сзади он увидел через окно слабый свет лампы; но не увидел никакого движения в комнате, из которой исходил свет. Он споткнулся о густую траву, которая росла на открытом поле, по которому они шли; после этого он посмотрел перед собой и повел Хога рядом.

Примерно в двухстах ярдах от задней части салуна Джексона, через поле под западным углом, низкий спальный дом с плоской крышей смутно возвышался в темноте.

«Там кто-то есть», — сказал Миллер. «Я вижу свет».

Слабый свет исходил из полуоткрытой двери. Миллер прошел на несколько шагов впереди остальных и распахнул ее ногой. Трое мужчин втиснулись внутрь; Эндрюс увидел одну огромную комнату, с низкими стропилами и идеально квадратную. Двадцать или тридцать кроватей были разбросаны по комнате; некоторые были перевернуты, а другие стояли под случайным углом друг к другу. Ни на одной из них не было матрасов, и ни одна не была занята. В дальнем конце комнаты, в углу, горел тусклый фонарь, отбрасывая тень на фигуру человека, сидевшего на краю кровати, сгорбившись над низким столиком. Услышав шаги вошедших мужчин, он поднял голову.

«Макдональд!» — крикнул Миллер.

Фигура поднялась с кровати и отступила из света. «Кто это?» — спросил он ворчливым голосом.

Трое мужчин двинулись к нему, пробираясь сквозь разбросанные рамы кроватей. «Это мы, мистер Макдональд», — сказал Эндрюс.

«Кто?» Макдональд опустил голову и выглянул из света. «Кто это говорит?»

Мужчины вошли в тусклый свет, отбрасываемый фонарем, висевшим на крюке в одном из угловых стропил. Макдональд подошел к ним вплотную и перевел взгляд с одного лица на другое, медленно моргая, пока его выпуклые голубые глаза рассматривали их.

«Боже мой!» — сказал он. «Миллер. Уилл Эндрюс. Боже мой! Я уже думал, что ты мертв». Он подошел к Эндрюсу и схватил его за обе руки тонкими, крепкими руками. «Уилл Эндрюс». Его руки дрожали на руках Эндрюса, а затем все его тело начало дрожать.

«Вот», — сказал Эндрюс. «Садитесь, мистер Макдональд. Я не хотел вас пугать».

«Боже мой!» — снова сказал Макдональд и опустился на край кровати; он уставился на троих мужчин и покачал головой из стороны в сторону. «Дайте мне минуту, чтобы прийти в себя». Через мгновение он выпрямился. «Разве там не было еще одного из вас? Где твой свежевальщик?

«Шнайдер», — сказал Миллер. «Шнайдер умер».

Макдональд кивнул. «Что случилось?»

«Утонул», — сказал Миллер. «Когда мы пересекали реку на обратном пути».

Макдональд снова кивнул, рассеянно. «Значит, ты нашел этих своих бизонов».

«Мы нашли их», — сказал Миллер. «Как я и говорил».

«Большая добыча», — сказал Макдональд.

«Большая добыча», — сказал Миллер.

«Сколько шкур ты принес?»

Миллер глубоко вздохнул и сел на край кровати лицом к Макдональду. «Ни одной», — сказал он. «Мы потеряли их в реке, в то же время, когда был убит Шнайдер».

Макдональд кивнул. «И повозку, я думаю».

«Все», — сказал Миллер.

Макдональд повернулся к Эндрюсу. «Опустошили?»

Эндрюс сказал: «Да. Но это неважно».

«Нет», — сказал Макдональд. «Думаю, нет».

«Мистер Макдональд», — сказал Эндрюс. «Что здесь не так? Почему вы остановились здесь? Мы заехали в ваш офис по дороге. Что случилось?»

«Что?» — спросил Макдональд. Он посмотрел на Эндрюса и моргнул. Затем сухо рассмеялся. «Требуется много рассказывать. Да. Много рассказывать». Он повернулся к Миллеру. «Значит, вам нечего показать за поездку. Вас занесло снегом в горах, я полагаю. И вам нечего показать за целую зиму».

«У нас три тысячи шкур, зимних, лучших, спрятанных в горах. Они просто ждут нас. Нам есть что показать». Миллер мрачно посмотрел на него.

Макдональд снова рассмеялся. «Они будут утешением для вас в старости», — сказал он. «И это все, чем они будут».

«У нас три тысячи шкур», — сказал Миллер. «Это лучше, чем десять тысяч долларов, даже после наших расходов на их возвращение».

Макдональд рассмеялся, и его смех захлебнулся в приступе кашля. «Боже мой, мужик. У тебя что, глаз нет? Ты что, не оглянулся? Ты что, ни с кем в этом городе не разговаривал?»

«У нас был договор», — сказал Миллер. «Ты и я. Четыре доллара за штуку за первоклассные шкуры. Разве не так?»

«Верно», — сказал Макдональд. «Абсолютно верно. Никто не будет с этим спорить»

.«И я намерен заставить тебя его придерживаться», — сказал Миллер.

«Ты хочешь заставить меня придерживаться этого», — сказал Макдональд. «Ей-богу, я бы хотел, чтобы ты мог». Он встал с кровати и посмотрел на троих мужчин, сидевших напротив него. Он полностью развернулся и, снова повернувшись к ним, поднял руки и провел костлявыми пальцами по редеющим волосам. Затем он протянул руки ладонями вверх к трем мужчинам. «Вы не можете заставить меня придерживаться чего-либо. Разве вы этого не видите? Потому что у меня ничего нет. Тридцать, сорок тысяч шкур в ямах, которые я купил и оплатил прошлой осенью. Все деньги, которые у меня были. Вы хотите их? Вы можете получить их по десять центов за штуку. Вы можете немного заработать на них… в следующем году или через год».

Миллер опустил голову и медленно повернул ее перед собой из стороны в сторону.

«Лжешь», — сказал он. «Я могу пойти в Эллсворт».

«Продолжай», — крикнул Макдональд. «Иди к Эллсворту. Они будут смеяться над тобой. Ты не можешь смотреть на это трезво? Весь рынок рухнул; бизнес по продаже шкур закончен. Навсегда». Он опустил голову и приблизил ее к голове Миллера. «Точно так же, как ты закончил, Миллер. И тебе подобные».

«Ты лжец!» — громко сказал Миллер и отодвинулся от него. «У нас было соглашение, как у мужчины с мужчиной. Мы работали на износ ради этих шкур, и ты не собираешься отступать сейчас».

Макдональд отодвинулся и посмотрел на него спокойно. Его голос был холоден; «Я не понимаю, как я могу этого не делать. Из камня сока не выжмешь». Он кивнул. «Забавно. Ты опоздал примерно на семь месяцев. Если бы ты вернулся, когда должен был, ты бы получил свои деньги. Они были у меня тогда. Ты мог бы помочь мне».

«Ты лжешь», — сказал Миллер тише. «Это какой-то новый трюк. Почему, только в прошлом году, первоклассные шкуры - первоклассные шкуры -»

«Это было в прошлом году», — сказал Макдональд.

«Ну, что может пойти не так за один год? Всего за один год?»

«Помнишь, что случилось с бобром?» — спросил Макдональд. «Ты однажды поймал бобров, не так ли? Когда они перестали носить бобровые шапки, ты не мог отдать шкуры. Ну, похоже, у всех, кто хочет, есть бизонья шкура; и никто больше не хочет. Зачем они им изначально были нужны, я не знаю; вы никогда не сможете вывести из них вонь».

«Но всего за год», — сказал Миллер.

Макдональд пожал плечами. «Если бы я вернулся на восток, я бы это знал... Если бы вы могли подождать четыре или пять лет, может быть, они найдут способ использовать кожу. Тогда ваш первоклассные шкуры будут примерно такими же хорошими, как и простые летние. За них можно получить тридцать, сорок центов за штуку».

Миллер покачал головой, словно его ошеломил удар. «А как насчет земли, которой ты владеешь здесь?» — спросил он. «Ей-богу, ты можешь продать часть ее и заплатить нам».

«Ты меня не слушаешь, да?» — сказал Макдональд. Затем его руки снова затряслись. «Ты хочешь землю? Можешь взять и ее». Он повернулся и начал рыться в коробке, которая лежала под его кроватью. Он вытащил лист бумаги, положил его на стол и начал что-то царапать на нем огрызком ручки. «Вот. Я передаю его тебе. Можешь забрать все. Но тебе лучше настроиться на то, чтобы стать фермером, работающим на сухой земле; потому что тебе придется ее оставить себе; или отдать, как я отдаю ее тебе».

«Железная дорога», — сказал Миллер. «Вы говорили, что когда пройдет железная дорога, земля будет как золото».

«А, да», — сказал Макдональд.

«Железная дорога. Ну, она проходит. Сейчас они прокладывают пути. Она пройдет примерно в пятидесяти милях к северу отсюда». Макдональд снова рассмеялся. «Хотите услышать забавную вещь? Охотники продают мясо бизонов железнодорожной компании, а шкуры оставляют гнить на солнце там, где их снимают. Подумайте обо всех убитых вами животных. Вы могли бы получить, может быть, пять центов за фунт за все то мясо, которое вы оставили лежать мухам и лесным волкам».

Наступила тишина.

«Я убил лесных волков», — сказал Чарли. «Я убил их ядом стрихнином».

Словно под действием наркотика, Миллер посмотрел на Макдональда, затем на Эндрюса и снова на Макдональда.

«Так что теперь у вас ничего нет», — сказал Миллер.

«Ничего», — сказал Макдональд. «Я вижу, что это доставляет тебе некоторое удовлетворение».

«Ей-богу, да», — сказал Миллер. «За исключением того, что когда ты губишь себя, ты губишь и нас. Ты сидишь здесь, а мы работаем как проклятые, а ты говоришь, что дашь нам денег, как будто это что-то значит. А потом ты губишь себя и тащишь нас за собой. Но ей-богу, это почти того стоит. Почти».

«Я гублю тебя?» Макдональд рассмеялся. «Ты губишь себя, себя и себе подобных. Каждый день своей жизни, все, что ты делаешь. Никто не может тебе указывать, что делать. Нет. Ты идешь своим путем, воняя землю тем, что убиваешь. Ты наводняешь рынок шкурами и губишь рынок, а потом приходишь ко мне и кричишь, что я тебя погубил». Голос Макдональда стал мучительным. «Ты не лучше тех, кого убиваешь. Убирайтесь из этого города».

Тяжело дыша, Макдональд стоял, сгорбившись, устало под фонарем; его лицо было в глубокой тени. Миллер отошел на несколько шагов от Макдональда, потянув Чарли за собой.

«Я еще не закончил с тобой», — сказал он Макдональду. «Увидимся снова».

«Хорошо», — устало сказал Макдональд, — «если ты думаешь, что это принесет пользу».

Эндрюс прочистил горло. Он сказал Миллеру: «Я думаю, я останусь здесь и поговорю с мистером Макдональдом некоторое время».

Миллер бесстрастно посмотрел на него на мгновение; его черные волосы слились с темнотой позади него, и его тяжелое бледное лицо задумчиво высунулось из нее.

«Делай что хочешь», — сказал он. «Для меня это не имеет значения. Наше дело закончено». И он повернулся и пошел в темноту, за дверь.

После того, как Миллер и Чарли ушли, наступило несколько минут тишины. Макдональд потянулся к фонарю и поднял фитиль, так что свет вокруг двух мужчин стал резче, а их черты стали более четкими. Эндрюс передвинул кровать, на которой он сидел, немного ближе к той, на которой упал Макдональд.

«Ну», — сказал Макдональд, — «ты получил свою охоту».

«Да, сэр».

«И ты потерял все, как я и говорил».

Эндрюс ничего не сказал.

«Это было то, чего ты хотел, не так ли?» — спросил Макдональд.

«Может быть, так и было, в начале», — сказал Эндрюс. «По крайней мере, отчасти».

«Молодёжь», — сказал Макдональд. «Всегда хотят начать с нуля. Я знаю. Ты никогда не думал, что кто-то другой знает, что ты пытаешься сделать, не так ли?

«Я никогда об этом не думал», — сказал Эндрюс. «Может быть, потому что я сам не знал, что я пытаюсь сделать».

«Теперь ты знаешь?»

Эндрюс беспокойно задвигался.

«Молодёжь», — презрительно сказал Макдональд. «Вы всегда думаете, что есть что-то, что нужно выяснить».

«Да, сэр», — сказал Эндрюс.

«Ну, ничего нет», — сказал Макдональд. «Ты рождаешься, и тебя кормят ложью, и тебя отнимают от груди ложью, и ты учишься более изощренной лжи в школе. Ты живешь всю свою жизнь во лжи, а потом, может быть, когда ты готов умереть, до тебя доходит — что нет ничего, ничего, кроме тебя самого и того, что ты мог бы сделать. Только ты этого не сделал, потому что ложь сказала тебе, что есть что-то еще. Тогда ты понимаешь, что мог бы иметь мир, потому что ты единственный, кто знает секрет; только тогда слишком поздно. Ты слишком стар».

«Нет», — сказал Эндрюс. Смутный ужас подкрался из темноты, которая их окружала, и сжал его голос. «Это не так».

«Значит, ты ничему не научился», — сказал Макдональд. «Ты еще ничему не научился... Послушай. Ты тратишь почти год своей жизни и потеешь, потому что веришь в мечту дурака. И что ты получил? Ничего. Убьешь три, четыре тысячи бизонов и аккуратно сложишь их шкуры; и эти животные сгниют там, где ты их оставил, а крысы будут гнездиться в шкурах. Что ты можешь показать? Год жизни, разбитая повозка, из которой бобр мог бы сделать плотину, мозоли на руках и память о мертвом человеке».

«Нет», — сказал Эндрюс. «Это еще не все. Это еще не все, что у меня есть».

«Тогда что? Что у тебя есть?»

Эндрюс молчал.

«Ты не можешь ответить. Посмотри на Миллера. Знает местность, в которой он был, как любой другой человек, и верил в то, что считал правдой. Какую пользу это ему принесло? И Чарли с его Библией и виски. Это облегчило тебе зиму или спасло твои шкуры? И Шнайдер. А как насчет Шнайдера? Так его звали?»

«Так его звали», — сказал Эндрюс.

«И это все, что от него осталось», — сказал Макдональд. «Его имя. И он даже не вышел из этого с этим для себя». Макдональд кивнул, не глядя на Эндрюса. «Конечно, я знаю. Я тоже вышел из этого ни с чем. Потому что я забыл то, чему научился давным-давно. Я позволил лжи вернуться. У меня тоже был сон, и поскольку он отличался от твоего и Миллера, я позволил себе думать, что это не сон. Но теперь я знаю, мальчик. А ты нет. И это имеет значение».

«Что вы теперь будете делать, мистер Макдональд?» — спросил Эндрюс; его голос был тихим.

«Делать?» Макдональд выпрямился на кровати. «Я собираюсь выбраться из этого города. Я вернусь в Сент-Луис, может быть, обратно в Бостон, может быть, даже в Нью-Йорк. Иметь дело с этим городом Значит позволять лжи войти в тебя. Тебе нужно уйти от этого, прежде чем ты сможешь с этим справиться. И больше никаких мечтаний; я беру то, что могу получить, когда могу, и больше ни о чем не беспокоюсь».

«Желаю вам удачи», — сказал Эндрюс. «Мне жаль, что для вас все так обернулось».

«А ты?» — спросил Макдональд. «А ты?»

«Я пока не знаю», — сказал Эндрюс. «Я все еще не знаю».

«Тебе не обязательно», — сказал Макдональд. «Ты вернешься со мной. Мы могли бы прекрасно обойтись вместе».

Эндрюс улыбнулся. «Мистер Макдональд, вы говорите так, будто теперь вы доверяете мне».

«Нет», — сказал Макдональд. «Дело совсем не в этом. Просто я ненавижу бумажную работу, и ты мог бы снять с меня часть ее».

Эндрюс встал с кровати. «Я дам вам знать, когда у меня будет немного больше времени», — сказал он. «Но спасибо, что спросили меня». Он протянул руку Макдональду; Макдональд вяло пожал ее. «Я остановлюсь в отеле; не уезжайте, не посмотрев на меня».

«Хорошо, мальчик». Макдональд посмотрел на него; веки медленно опустились на его выпученные глаза и поднялись. «Я рад, что ты выжил».

Эндрюс быстро отвернулся от него и ушел от редеющего круга света в темноту комнаты и в широкую темноту, которая ждала снаружи. Тонкая молодая луна висела высоко на западе, давая сухой траве, которая шелестела под его ногами, слабое, почти невидимое сияние. Он медленно пошел по неровной земле к низкой темной громаде салуна Джексона; желтое пятно зажженной лампы все еще виднелось в высоком окне около центра здания. Он прошел мимо длинного, поднимающегося вверх наклонного подъема лестницы, ступил на дощатый тротуар, повернулся, даже сделал несколько шагов вниз по тротуару за проемом лестницы, прежде чем понял, что собирается подняться по ним. Он остановился на тротуаре и медленно повернулся, чтобы пойти обратно к тому месту, где начиналась лестница. Слабость пришла в его ноги и поднялась в верхнюю часть тела, так что его руки свободно висели по бокам. Несколько мгновений он не двигался. Затем, как будто помимо его воли, одна из его ног поднялась, чтобы найти первую ступеньку. Медленно, не касаясь руками перил слева и стены справа, он поднялся по лестнице. И снова, на площадке наверху лестницы, он остановился. Он глубоко вдохнул теплый, дымный воздух, который витал над городом, пока слабость его тела не собралась в его легкие и выдохнул воздух. Он нащупал дверную задвижку, поднял ее и толкнул дверь внутрь. Он прошел через дверной проем и закрыл дверь за собой. Горячий неподвижный воздух окутал его и давил на его плоть; он моргнул глазами и задышал тяжелее. Прошло несколько мгновений, прежде чем он осознал глубину темноты, в которой он стоял; он ничего не мог видеть; он сделал слепой шаг вперед, чтобы сохранить равновесие.

Он нашел стену слева от себя и позволил своей руке легко скользнуть по ней, пока он нащупывал свой путь вперед. Его рука прошла по углублениям двух дверных проемов, прежде чем он наткнулся на дверь, под подоконником которой сочилась тонкая полоска желтого света. Он постоял мгновение рядом с дверью, прислушиваясь; он услышал шорох движения внутри комнаты, а затем тишину. Он подождал еще мгновение, а затем отступил от двери, сжал свою свободную руку в кулак и дважды постучал в него. Он услышал еще один шорох одежды и легкий топот босых ног. Дверь открылась на несколько дюймов; он не видел ничего, кроме желтого света, который он чувствовал на своем лице. Очень медленно дверь открылась шире, и он увидел Франсин, силуэт на фоне света лампы позади нее, одна рука на краю двери, а другая сжимала воротник свободного халата, который свисал почти до лодыжек. Он стоял напряженный и неподвижный и ждал, что она заговорит.

«Это ты?» — спросила она после долгой паузы. «Уилл Эндрюс?»

«Да», — сказал он, все еще напряженный и неподвижный.

«Я думала, ты мертв», — прошептала она. «Все думали так». Она все еще не отошла от двери. Эндрюс неловко встал перед ней и переступил с ноги на ногу. «Войди», — сказала она. «Не стой снаружи».

Он вошел в комнату, мимо Франсин, и встал у края тонкого ковра; Уилл услышал, как за ним закрылась дверь. Он повернулся, но не посмотрел прямо на нее.

«Надеюсь, я не потревожил тебя», — сказал он. «Я знаю, что уже поздно, но мы приехали всего несколько часов назад, и я хотел тебя увидеть».

«С тобой все в порядке?» — спросила Франсин, подойдя ближе и посмотрев на него при свете. «Что с тобой случилось?»

«Со мной все в порядке», — сказал он. «Нас занесло снегом; нам пришлось всю зиму оставаться в горах».

«А остальные?» — спросила Франсин.

«Да», — сказал Эндрюс. «Все, кроме Шнайдера. Он погиб на обратном пути, когда мы переходили реку».

Почти неохотно он поднял глаза и посмотрел на нее. Ее длинные желтые волосы были заплетены в тугую косу, так что они лежали ровно на голове; несколько тонких линий усталости бежали от уголков ее глаз; ее бледные губы были приоткрыты над довольно крупными зубами.

«Шнайдер», сказала она. «Это был тот мужчина, который говорил со мной по-немецки».

«Да», сказал Эндрюс. «Это был Шнайдер».

Франсин дрожала от жары комнаты. «Он мне не нравился», сказала она. «Но нехорошо радоваться его смерти, что он мертв».

«Нет», сказал Эндрюс.

Она ходила по комнате, ее пальцы скользили по резному дереву, которое обрамляло спинку дивана, и беспокойно переставляли безделушки на столе. Время от времени она поднимала глаза на Эндрюса и одаривала его быстрой, озадаченной улыбкой. Эндрюс внимательно следил за ее движениями, не говоря ни слова, едва дыша.

Она тихонько рассмеялась и подошла к нему через всю комнату, где он стоял у двери. Она коснулась его рукава.

«Подойди к свету, чтобы я могла лучше тебя видеть», — сказала она и осторожно потянула за ткань рукава его рубашки.

Эндрюс позволил подвести себя к столу рядом с красным диваном. Франсин внимательно посмотрела на него.

«Ты не сильно изменился», — сказала она. «Твое лицо стало загорелым. Ты стал старше». Она схватила его предплечья обеими руками и подняла их, повернув его ладони вверх. «Твои руки», — грустно сказала она и легко провела пальцами по одной из его ладоней. «Они сейчас твердые. Помню, они были такими мягкими».

Эндрюс сглотнул. «Ты сказал, что они будут твердыми, когда я вернусь. Ты помнишь?»

«Да», — сказала она. «Я помню».

«Это было давно».

«Да», — сказала Франсин. «Всю зиму я думал, что ты умер».

«Мне жаль», — сказал он. «Франсин...» Он замолчал и посмотрел на ее лицо. Ее бледно-голубые глаза, широкие и прозрачные, ждали, что он скажет. Он сжал пальцы вокруг ее руки. «Я хотел сказать тебе — всю зиму, пока мы были завалены снегом, я думал об этом».

Она не говорила.

«То, как я оставил тебя той ночью», — продолжил он. «Я хотел, чтобы ты знала — это была не ты, это был я. Я хотел, чтобы ты поняла это».

«Я знаю», — сказала Франсин. «Тебе было стыдно. Но тебе не должно было быть стыдно. Это было не столь важно, как ты думал. Это...» Она пожала плечами. «Так некоторые мужчины ведут себя со своей любовью поначалу».

«Молодые люди», — сказал Эндрюс. «Ты говорила, что я очень молод».

«Да», — сказала Франсин, «и ты рассердился.Так молодые люди ведут себя со своей любовью... Но ты должен был вернуться. Все было бы в порядке».

«Я знаю», — сказал Эндрюс. «Но я думал, что не смогу. А потом был слишком далеко».

Она пристально посмотрела на него; она кивнула. «Ты стал старше», — снова сказала она; в ее голосе послышалась печаль. «И я ошибалась; ты изменился чтобы вернуться».

«Да», — сказал он.

Она отошла от Уилла и повернулась к нему спиной, ее тело резко очерчивал свет лампы. На долгое мгновение между ними повисла тишина.

«Ну», — сказал Эндрюс. «Я хотел снова увидеть тебя, сказать...» Он замолчал и не закончил. Эндрюс начал отворачиваться от нее к двери.

«Не уходи», — сказала Франсин. Она не двинулась с места. «Не уходи больше».

«Нет», — сказал Эндрюс; он замер на месте. «Я больше не уйду. Мне жаль. Я не пытался заставить тебя просить меня. Я хочу остаться. Я должен был...»

«Это неважно. Я хочу, чтобы ты остался. Когда я думала, что ты умер, я...» Она замолчала и резко покачала головой. «Ты останешься со мной на некоторое время». Она повернулась и резко покачала головой; и красновато-золотой свет от лампы задрожал в ее волосах. «Ты останешься со мной на некоторое время. И ты должен понять. Это не так, как с другими».

«Я знаю», — сказал Эндрюс. «Не говори об этом».

Они молча смотрели друг на друга несколько мгновений, не делая никаких движений друг на друга. Затем Эндрюс сказал: «Мне жаль. Это не то же самое, что было, не так ли?

«Нет», — сказала Франсин. «Но все в порядке. Я рада, что ты вернулся».

Она отвернулась от него и наклонилась над лампой. Она опустила фитиль; все еще наклоняясь, она оглянулась через плечо на Эндрюса и долго изучала его лицо; она не улыбалась. Затем Франсин резко подула в трубу лампы, и темнота прорезала комнату. Он услышал шорох ее одежды и мельком увидел ее смутную фигуру, когда она шла перед окном. Он услышал, как упало постельное белье и тяжелый звук скольжения тела по простыням. Некоторое время он не двигался. Затем он принялся расстегивать пуговицы на рубашке, направляясь через комнату туда, где в темноте ждала Франсин.

Он повернулся в темноте и почувствовал под собой простыни, влажные от собственного пота. Он внезапно проснулся от глубокого сна и на мгновение не понял, где находится. Медленное, размеренное дыхание раздалось рядом с ним; он протянул руку; она коснулась теплой кожи, и замерла там, и слегка шевельнулась.

Пять дней и ночей Уилл Эндрюс оставался в маленькой тесной комнате с Франсин, выходя из нее только тогда, когда ел или пил или покупал какие-то предметы одежды из истощенных запасов магазина товаров. После первой ночи с Франсин он полностью потерял ощущение времени, так же как потерял его там, в горах, во время шторма, под своим укрытием из снега и шкуры буйвола. В тусклой комнате с единственным окном, которое всегда оставалось занавешенным, утро стало неотличимым от дня; и пока горела лампа, ему было трудно отличить день от ночи.

В этот тесный полумир вечных сумерек он погрузился. Он говорил с Франсин нечасто; прижимал ее к себе и слышал их разговор только в их тяжелом дыхании и бессловесных криках, пока, наконец, он не подумал, что нашел свое единственное существование там. За четырьмя стенами, которые его окружали, он мог представить себе только небытие, которое было яркостью и шумом, которые угрожающе давили на него. Если он смотрел слишком долго и слишком пристально, сами стены, казалось, давили на него, и предметы в его поле зрения - красный диван, ковер, безделушки, разбросанные на столе-казалось, смутно угрожали комфорту, который он находил в полумраке, где он жил. Обнаженный в темноте рядом с телом Франсин, с закрытыми глазами, он, казалось, невесомо парил внутри себя; и даже наяву он разделял часть качества глубокого сна, который он находил в моменты после занятий любовью с ней. Постепенно он стал смотреть на свои частые и отчаянные союзы с Франсиной так, как будто их совершал кто-то другой. Как будто издалека, незря, он наблюдал за собой и своими ощущениями, когда он удовлетворял свои потребности на теле, которому он бессмысленно давал имя. Иногда, лежа рядом с Франсиной, он смотрел на бледную длину своего тела, как будто это не имело к нему никакого отношения; он касался своей груди, где тонкие волосы, как пух, редко вились на белой плоти, и удивлялся ощущению от его руки, легко скользящей по его коже. Рядом с ним в эти моменты Франсин, казалось, едва ли имела к нему отношение; она была присутствием, которое утоляло в нем потребность, о которой он едва ли знал, пока эта потребность не была удовлетворена. Иногда, обремененный ею и потерянный во тьме своей страсти, он с удивлением обнаруживал в себе качества ощущения, о которых не осознавал; и когда он открывал глаза, встречаясь с открытыми, широкими и непостижимыми глазами Франсин под ним, он снова был почти удивлен, что она была там. Потом он вспоминал взгляд в ее глазах и задавался вопросом, о чем она думала, что она чувствовала в близкие моменты их страсти.

И наконец, это удивление отвлекло его разум и его взгляд от центра его «я» и сосредоточило их на Франсин. Он украдкой наблюдал за ней, когда она ходила по темной комнате, свободно одетая в тонкую серую накидку, или когда она лежала обнаженной на кровати рядом с ним. Не прикасаясь к ней, он провел взглядом по ее телу, по ее круглому безмятежному лицу, свободно обрамленному желтыми волосами, которые в полумраке темнели на простынях; по ее полной груди, которая была нежно переплетена сложной сетью голубых вен; по ее мягкому выпуклому животу, который струился под тонкими светлыми девичьими волосами, пойманными в слабых отблесках света, просачивавшегося в комнату; и вниз по большим крепким ногам, которые сужались к ее маленьким ступням. Иногда он тихо засыпал, глядя на нее, и так же тихо просыпался, его глаза снова были на ней, но на ней не узнавая, так что он снова искал ее лицо и ее фигуру, как будто он не видел их раньше.

Ближе к концу недели его охватило беспокойство. Не довольствуясь больше тем, чтобы лежать вяло в теплой темной комнате, он все чаще и чаще выходил из нее, чтобы побродить по единственной улице Бутчерс-Кроссинг. Он редко говорил с кем-либо; никогда Уилл не задерживался больше чем на несколько минут в том месте, где останавливался. Он был доволен тем, что солнечный свет проникал в него, пока он моргал глазами от яркости. Однажды он пошел в Бутчерс Хотел, чтобы забрать свой спальный мешок, заплатить за недолгое пребывание там и сообщить клерку, что он не вернется; он побрел по дороге к западу от города и отдохнул под рощей тополей, глядя на местность, заваленную тюками шкур, которая была местом работы Макдональда; несколько раз он заходил в салун Джексона и выпивал стакан тепловатого пива. Однажды в баре он увидел Чарли, сидящего за столиком в одиночестве, если не считать бутылки виски и наполовину наполненного стакана. Хотя Эндрюс несколько минут простоял у бара, потягивая пиво, и хотя Чарли несколько раз бросил на него взгляд, Хог будто не подал виду, что заметил его.

Эндрюс прошел вдоль бара и сел за стол; он кивнул Чарли и поздоровался.Тот посмотрел на него безучастно и не ответил.

«Где Миллер?» — спросил Эндрюс.

«Миллер?» — покачал головой Чарли. «Там, где он всегда, в нашей землянке у реки».

«Он в дурном расположении духа?»

«Что?» — спросил Чарли.

«Насчет шкур», — сказал Эндрюс. Он поставил почти пустой стакан перед собой на стол и лениво повертел его в руках. «Это, должно быть, был для него удар. Думаю, я никогда не понимал, как много все это для него значит».

«Шкуры?» — неопределенно сказал Хог и моргнул глазами. «С Миллером все в порядке. Внизу отдыхает. Он сейчас придет». Эндрюс начал говорить, а затем пристально посмотрел в широкие пустые глаза, которые смотрели на него. «Чарли», — сказал он, — «а с тобой все в порядке?»

На лице Хога промелькнуло легкое недоумение; затем его выражение стало ясным. «Конечно. Со мной все в порядке». Он быстро кивнул. «Давай посмотрим. Ты Уилл Эндрюс, не так ли?»

Эндрюс не мог отвести взгляд от глаз, которые, казалось, стали больше, когда уставились на него.

«Миллер ищет тебя», — продолжал Чарли высоким монотонным голосом. «Миллер говорит, что мы все куда-то идем, убивать бизонов. Он знает одно место в Колорадо. Я думаю, он хочет тебя видеть».

«Чарли», — сказал Эндрюс; его голос дрожал, и он крепко сжал стекло руками, чтобы унять дрожь. «Чарли, возьми себя в руки».

«Мы отправляемся на охоту», — продолжал Хог нараспев. «Ты, я и Миллер. Миллер знает, с кого можно снять шкуры в Эллсворте. Все будет в порядке. Я больше не боюсь туда подниматься. Господь поможет». Он улыбнулся и кивнул, и продолжил кивать в сторону Эндрюса, хотя его глаза были опущены вниз, к его стакану виски.

«Ты не помнишь, Чарли?» Голос Эндрюса был пустым. «Ты ничего об этом не помнишь?»

«Помнишь?» — спросил Чарли Хоуг.

«Горы — охота — Шнайдер —»

«Это имя...», — сказал Чарли Хоуг. «Шнайдер. Это тот самый свежевальщик шкур в Эллсворте, которого Миллер получит».

«Ты не помнишь?» — голос Эндрюса надломился. «Шнайдер умер».

Чарли посмотрел на Эндрюса, покачал головой и улыбнулся; капля слюны собралась на его нижней губе, раздулась и потекла в седую щетину вокруг подбородка. «Никто не умирает», — тихо сказал он. «Господь позаботится».

Еще мгновение Эндрюс пристально смотрел в его глаза; тусклые и синие, они были похожи на кусочки пустого неба, отраженные в грязной луже; за ними не было ничего. С чувством ужаса Эндрюс отстранился и резко покачал головой. Он встал из-за стола и отступил; Хог не изменил своего пустого взгляда и не подал никакого знака, что заметил движение Эндрюса. Уилл повернулся и быстро вышел из бара. На тротуаре, в ярком солнечном свете, это ощущение сохранялось; его ноги были слабы, а руки дрожали. Быстро, неуверенно он поднялся по улице, повернулся и поднялся по лестнице, которая вела наверх по стене салуна Джексона в комнату Франсин.

Он широко открыл глаза в полумраке комнаты; он все еще тяжело дышал. Франсин, лежавшая на кровати, приподнялась на локте и посмотрела на него; с этим движением ее свободная серая накидка раздвинулась, и одна грудь обвисла к предплечью, бледная на фоне серой ткани. Эндрюс быстро подошел к кровати; почти грубо он сдернул накидку с ее тела и позволил своим рукам быстро, отчаянно пробежать по ней. На лице Франсин появилась легкая улыбка; ее веки опустились, а руки потянулись к Эндрюсу, пошарили с его одеждой и потянули его на себя.

Позже, когда он лежал рядом с ней, смятение внутри него утихло; он попытался рассказать ей о своей встрече с Чарли и о том чувстве ужаса, которое эта встреча в нем вызвала. Он пытался заставить ее понять, что это не было результатом его узнавания, что то, что мужчина показал ему слепым и всеобъемлющим взглядом, было чем-то, что каждый из них - Миллер, Чарли, Шнайдер и даже он сам - что каждый из них имел внутри себя, все это время. Это было что-то - он пытался сказать ей - о чем Макдональд говорил при мерцающем свете фонаря в большом пустом спальном доме в ту ночь, когда они вернулись в Бутчерс-Кроссинг. Это было что-то, что он увидел на лице Шнайдера, когда тот стоял прямо и неподвижно посреди реки, сразу после того, как копыто лошади раскололо его череп. Это было что-то...

Франсин слабо улбынулась;ее рука мягко, успокаивающе двигалась по его голой груди.

Это было что-то, продолжал он, говоря отрывистыми фразами, которые не говорили того, что он имел в виду, это было что-то, что он чувствовал даже в себе, от момента к моменту, во время долгого перехода по равнинам, и в убийстве бизона в тот момент, когда огромное животное содрогнулось и рухнуло на землю, и в жарком удушающем смраде, который пришел вместе со снятием шкуры, и в видении белизны во время снежной бури, и в бездорожном виде после нее. Было ли это в каждом? Спросил он про себя. Таилось ли это в каждом, ожидая, чтобы выскочить, ожидая, чтобы поглотить и разорвать, пока не останется только пустота, которую он видел в синем взгляде, который Чарли теперь должен был подарить миру? Или оно ждало снаружи, притаившись, как лесной волк за скалой, чтобы внезапно и ужасно наброситься без причины на любого, кто пройдет мимо? Или, за пределами нашего знания, мы искали его, эту форму ужаса, и проходили мимо в смутной, извращенной надежде, что она может появиться? В тот быстрый момент в реке, расколотое бревно искало живот лошади Шнайдера, а копыто - череп Шнайдера? Или все было наоборот, Шнайдер проходил мимо и нашел ее? Что это значило? Он хотел знать. Где он был?

Он повернулся на кровати; рядом с ним Франсин погрузилась в легкий сон; ее дыхание мягко вырывалось из ее приоткрытых губ, а руки свободно лежали по бокам. Он тихо встал, прошел через комнату, прикрутил фитиль лампы и подул в дымоход, погасив свет. Через единственное занавешенное окно напротив него просочился последний серый свет; снаружи темнело. Он вернулся на кровать и осторожно лег рядом с Франсин, на бок, глядя на нее.

Что это значило? он снова спросил себя. Даже это, его - он не решался назвать это любовью - его голод по Франсин, что это значит? Он снова подумал о Шнайдере; и внезапно он представил Шнайдера на его месте, живого, лежащего рядом с Франсин. Без гнева или обиды он увидел его лежащим там, и увидел, как он протянул руку и погладил грудь девушки. Он улыбнулся; потому что он знал, что Шнайдер не стал бы спрашивать, как он спрашивал; не стал бы удивляться; не позволил бы взгляду Чарли высвободить в себе эти сомнения и страхи. С какой-то грубой и кислой дружелюбностью он бы получил свое удовольствие от Франсин и пошел бы своей дорогой, и не стал бы больше думать о ней.

Во сне, шепотом, Франсин прошептала слово, которое он не мог понять; она улыбнулась, ее дыхание затаилось, она глубоко вздохнула и немного подвинулась рядом с ним.

Хотя он не хотел, чтобы эта мысль пришла ему в голову, он знал, что он, инструмент, как Шнайдер, оставит ее, пойдет своей дорогой; хотя, в отличие от Шнайдера, он будет думать о ней, помнить ее таким образом, который он пока не мог предсказать. Он оставит ее и не больше не увидит; он никогда не увидит ее. Теперь темнота заслонила почти всю комнату; он едва мог видеть ее лицо. С открытыми глазами в темноте он скользнул рукой вниз по ее запястью и тихо лег рядом с ней. Он думал о мужчинах, которых она обслуживала; он думал об этих людях без обиды. В темноте они были безликими, не говорили, лежали неподвижно в своем дыхании, как и он сам. Спустя долгое время, его рука все еще свободно сжимала руку Франсин, он смог уснуть. Уилл внезапно проснулся и не знал, что его разбудило. Он проморгался в темноте. На другом конце комнаты в занавешенном окне мерцал тусклый свет, погас и снова замерцал. Послышался крик; копыта лошади застучали на улице снаружи. Эндрюс вылез из постели и постоял мгновение, резко покачав головой. С улицы донесся еще один всплеск возбужденных голосов; деревянные тротуары застучали под тяжелыми сапогами. Он нашел свою одежду в темноте и торопливо натянул ее; прислушался к другим звукам; он услышал ровное, спокойное дыхание Франсин. Эндрюс быстро вышел из комнаты, осторожно закрыв за собой дверь, и на цыпочках пошел по темному коридору к площадке снаружи здания.

На западе, в направлении реки, отчетливо видимой над низкими зданиями Бутчерс-Кроссинг, из темноты вырвалось пламя. На мгновение Эндрюс схватился за поручень лестницы, не веря своим глазам. Огонь шел из хижины Макдональда. Раздуваемый сильным ветром с запада, он освещал высокую рощу тополей через дорогу от нее, так что светло-серые стволы и темно-зеленая листва были четко видны на фоне темноты вокруг них. Огонь освещал свой собственный дым, который извивался вверх толстыми черными веревками, рассеивался и переносился обратно к городу ветром; едкий, резкий запах резал ноздри Эндрюса. Грохот бега внизу нарушил его неподвижность; он быстро спустился по лестнице, споткнулся о дощатый тротуар и побежал по пыльной дороге к огню.

Даже в том месте, где след от колес повозки сворачивал с дороги прямо над рощей тополей, он чувствовал, как сильный жар огня толкает его. Он остановился там у двух полос изношенной земли, которые были ясно видны в желто-красном свете пламя; он тяжело дышал от бега, но тяжелые остатки сна еще не выветрились из его разума. Разбросанные широким, неровным полукругом вокруг пылающей хижины, стояли пятнадцать или двадцать человек, неподвижные и маленькие, отчетливо очерченные на фоне клубящегося света. Поодиночке или небольшими группами по два-три человека они наблюдали, не кричали и не двигались; только густое тяжелое потрескивание пламени нарушало ночную тишину, и только сильные пульсации огня двигали тени людей позади них. Эндрюс потер руками глаза, которые жгло от дымки, осевшей от извилистых клубов дыма, и побежал к скоплениям людей. Когда он приблизился к ним, сильный жар заставил его отвернуть лицо в сторону, куда он бежал, так что он столкнулся с одной из небольших групп, отбросив одного из наблюдателей в сторону. Человек, с которым он столкнулся, не смотрел на него; его рот был открыт, а глаза были устремлены на огромное пламя, свет которого играл на его лице, окрашивая его в глубокие и меняющиеся оттенки красного.

«Что случилось?» — ахнул Уилл.

Глаза человека не двигались; он не говорил; он покачал головой.

Эндрюс переводил взгляд с одного лица на другое и не видел никого, кого бы узнал. Он переходил от одного человека к другому, вглядываясь в лица, которые были похожи на искаженные маски в пульсирующем свете.

Когда он наткнулся на Чарли, съежившегося от жары и света и все же присевшего, как будто готового прыгнуть, он почти не узнал его. Рот

Хога был широко открыт и перекошен, как будто застигнутый врасплох криком ужаса или экстаза; и его глаза, струящиеся от дыма, были широко открыты и немигающие. Эндрюс мог видеть в них уменьшенное отражение огня, и казалось, что и сам огонь горел там, глубоко в видении Чарли.

Эндрюс схватил его за плечи и встряхнул.

«Чарли! Что случилось? Как это произошло?»

Чарли Хог выскользнул из-под его хватки и метнулся на несколько шагов в сторону.

«Оставь меня», — прохрипел он, его глаза все еще были устремлены перед ним. «Оставь меня».

«Что случилось?» — снова спросил Эндрюс.

На мгновение Хог повернулся к нему, отвернувшись от огня; в тени его бровей его глаза были тусклыми и пустыми. «Огонь», — сказал он. «Огонь, огонь».

Эндрюс снова начал его трясти; но он остановился. Из толпы послышался ропот, низкий, но интенсивный, возвышающийся над шипением и потрескиванием пламени; он скорее почувствовал, чем увидел, как люди вокруг него двинулись вперед.

Он повернулся в направлении движения. На мгновение он был ослеплен огнем - синего, белого и желто-оранжевого, прорезанного черными полосами, - и его глаза сузились от блеска. Затем, среди разбросанных тюков шкур бизонов, высоко над которыми пламя развернулось массивно, он увидел тень. Это был Миллер, на лошади, которая встала на дыбы и закричала от ужаса пламени, но которую удерживала под контролем чистая сила мужчины. С яростными рывками поводьев, которые глубоко врезались в кровоточащую пасть лошади, и тяжелыми ударами пяток по ее бокам, Миллер заставил ее мчаться среди разбросанных тюков. Несколько мгновений Эндрюс непонимающе смотрел; бессмысленно Миллер метнулся к самому устью пламени, а затем отпустил лошадь и метнулся снова.

Эндрюс повернулся к Чарли Хогу. «Что он делает? Он убьет себя. Он...»

Рот Хога приподнялся в пустой усмешке. «Смотри», сказал он. «Смотри на него».

Затем Эндрюс понял, что делает Миллер. Заставив свою лошадь подняться к тюкам, сложенным рядом с горящей хижиной, он толкал их так, чтобы они падали в открытую пасть пламени. На те тюки, которые лежали поодиночке на земле, он надавил грудью своей лошади и неустанно бил по бокам, так что тюк был протолкнут по земле к краю холокоста.

Из пересохшего горла Эндрюса вырвался крик. «Дурак!» — закричал он. «Он сумасшедший! Он же убьет себя!» И он начал двигаться вперед.

«Оставь его», — сказал Чарли. Его голос был высоким, ясным и внезапно резким. «Оставь его», — снова сказал он. «Это его огонь. Оставь его в покое».

Эндрюс остановился и повернулся к Хогу. «Ты имеешь в виду — он его поджег?»

Чарли Хоуг кивнул. «Это огонь Миллера. Оставь его в покое».После первого невольного рывка вперед горожане не двинулись с места. Теперь они стояли на месте и смотрели, как Миллер безрассудно скачет среди дымящихся тюков. Эндрюс упал вперед, слабый и беспомощный. Как и другие, он наблюдал за Миллером в его дикой езде.

После того, как он сбросил шкуры, ближайшие к хижине, в огонь, Миллер отъехал немного в сторону от пламени, спрыгнул с лошади и привязал поводья к одному из брошенных повозок, которые были разбросаны по округе. Темная фигура, бесформенная на внешних краях света от костра, он поспешил к одному из тюков, которые лежали на боку возле повозки. Миллер наклонился и в тени стал неотличим от тюка. Он выпрямился, и очертания стали отчетливыми, тюк двигался вверх, показавшись людям, которые наблюдали, огромным придатком его плеч. На мгновение он покачнулся под гигантской фигурой; затем он рванулся вперед и побежал, резко остановившись у боковой стороны повозки, так что его ноша свалилась с его плеч и врезалась в кузов, который на мгновение покачнулся под ударом. Снова и снова, Миллер ходили вокруг повозки, собирая тюки, качаясь под их тяжестью и подбегая с согнутыми коленями к повозке.

«Боже мой!» — сказал один из горожан позади Эндрюса. «Эти тюки, должно быть, весят триста, четыреста футов».

Больше никто не говорил.

После того, как Миллер поднял четвертый тюк, он вернулся к своей лошади, отмотал кусок веревки от луки седла и обмотал ее вокруг вершины дубового треугольника, который крепил повозку к раме. Со свободным концом веревки в руке он вернулся к своей лошади, сел на нее и дважды обмотал конец веревки вокруг луки седла. Он крикнул лошади и резко уперся пятками в ее бока; лошадь рванулась вперед; веревка натянулась, и дышло фургона поднялось под натяжением. Миллер снова крикнул и хлопнул ладонью по крупу лошади; звук пощечины прорезал шипение и грохот огня. Колеса двигались медленно, визжа на ржавых осях. Миллер снова крикнул и уперся каблуками в лошадь; повозка двинулась быстрее; дыхание лошади вырывалось тяжелыми стонами, а ее копыта резали сухую землю. Затем повозка и лошадь, словно выпущенные из катапульты, понеслись по ровной земле. Миллер крикнул еще раз и направил лошадь и повозку прямо к пламени, которое вырастало из хижины и наваленных шкур. За мгновение до того, как показалось, что человек и лошадь нырнут в желтовато-горячее сердце огня, Миллер внезапно отклонил лошадь в сторону, быстрым движением разматывая веревку от рога седла, так что повозка, отцепившись, нырнула по собственной инерции в самое сердце огня, изрыгая искры на площади в сто футов в диаметре. В течение нескольких мгновений после того, как повозка с грузом шкур врезался в него, огонь потемнел, как будто ярость атаки погасила его; затем, когда она загорелась, он вспыхнул еще яростнее; и горожане отступили на несколько шагов перед интенсивностью жара.

За собой Эндрюс услышал звук бегущих ног и крик, который был почти воплем, высоким и животным по своей интенсивности. Он обернулся. Макдональд, его черный сюртук развевался по бокам, его руки беспорядочно размахивали в воздухе, его редкие волосы были растрепаны, он бежал к спутанным кучкам горожан вокруг костра-но его глаза дико смотрели мимо них, устремленные на его горящий офис и тлеющие шкуры. Он прорвался сквозь группу людей и продолжил бы бежать мимо них, если бы Эндрюс не поймал его и не удержал. «Боже мой!» — сказал Макдональд. «Все в огне!» Он дико огляделся вокруг, на неподвижных и молчаливых людей. «Почему никто ничего не сделает?»

«Они ничего не могут сделать», — сказал Эндрюс. «Просто стойте спокойно. Вы пострадаете». Затем Макдональд увидел, как Миллер тащит очередную повозку шкур в расширяющийся круг пламени. Он вопросительно повернулся к Эндрюсу.

«Это Миллер», — сказал он. «Что он делает?» И затем, все еще глядя на Эндрюса, его челюсть отвисла, а глаза под спутанными бровями расширились. «Нет», — хрипло сказал Макдональд и покачал головой, как раненый зверь, из стороны в сторону. «Нет, нет. Миллер. Он...»

Эндрюс кивнул.

Еще один крик, почти агонии, вырвался из горла Макдональда. Он увернулся от Эндрюса и, сжав кулаки, поднятые над головой, как дубинки, побежал по тлеющему полю к Миллеру. Миллер на своей лошади повернулся ему навстречу; его почерневшее от дыма лицо расплылось в широкой и невеселой ухмылке. Он подождал, пока Макдональд почти не приблизился к нему, бессильно подняв кулаки для удара; затем Миллер уперся пятками в бока лошади, уклоняясь, так что Макдональд ударил по воздуху. Он остановил свою лошадь в нескольких ярдах от того места, где ждал; Макдональд повернулся и снова побежал к нему. Теперь, смеясь, Миллер пришпорил коня; и снова Макдональд ударил кулаками по пустоте. Около трех минут двое мужчин дергались, как марионетки, на открытом пространстве перед большим огнем, Макдональд, почти рыдающий сквозь стиснутые желтые зубы, упрямо и тщетно гонялся за Миллером, а Миллер, его губы оттянулись в безрадостной гримасе, все время в нескольких футах от него. Затем, внезапно, Макдональд замер; его руки опустились по бокам, и он бросил на Миллера тихий, почти задумчивый взгляд и покачал головой. Его плечи поникли; с подогнувшимися коленями он отвернулся и пошел туда, где стояли Эндрюс и Чарли. Его лицо было в полосах сажи, а одна бровь была опалена летящим угольцем. Эндрюс сказал: «Он не знает, что делает, мистер Макдональд. Похоже, он сошел с ума».

Макдональд кивнул. «Похоже на то».

«И, кроме того, — продолжал Эндрюс, — вы сами сказали, что шкуры ничего не стоят».

«Дело не в этом, — тихо сказал Макдональд. — Дело не в том, что они что-то стоили. Но они были моими».

Трое мужчин стояли молча и почти безразлично наблюдали, как Миллер тащит тюки и шкуры и подтягивает повозки, чтобы разжечь огонь. Они не смотрели друг на друга; не разговаривали. С интересом, который казался почти отстраненным, Макдональд наблюдал, как Миллер тащит повозки и швыряет их в руины других повозок. Тюк за тюком, повозка за повозкой отправлялись в пылающую кучу, пока огонь не стал более чем в два раза больше первоначального размера. Миллеру потребовался почти час, чтобы выполнить свою задачу. Когда последняя повозка с грузом тюков врезался в огонь, Миллер повернулся и медленно подъехал к трем мужчинам, которые стояли вместе, наблюдая за ним. Он остановил свою лошадь; животное стояло на своем пути, бока так сильно вздымались, что ноги Миллера ощутимо двигались выше стремян; из его пасти, вырванной и разорванной уздечкой между зубами, капала кровь и собиралась в пыли. Лошадь умирает, отстраненно подумал Эндрюс; она не доживет до рассвета.

Лицо Миллера почернело от дыма; его брови почти полностью сгорели, а волосы собрались в кудри и были опалёнными; длинный красный рубец, который начинал превращаться в волдырь, виднелся на его лбу. Долгое время Миллер смотрел поверх склонённой головы своей лошади, его глаза мрачно смотрели на Макдональда. Затем его губы оттянулись назад, обнажая белые зубы, и он скрипуче, глубоко рассмеялся. Он посмотрел с Макдональда на Чарли Хога, на Эндрюса, а затем снова на Макдональда. Ухмылка медленно сошла с его лица. Четверо мужчин посмотрели друг на друга, медленно и пытливо перемещая взгляды по лицам вокруг них. Они не двигались и не говорили.

Нам есть, что сказать друг другу, смутно подумал Эндрюс, но мы не знаем, что именно; у нас есть что-то, что мы должны сказать.

Он открыл рот, протянул руку и двинулся к Миллеру, как будто собираясь что-то сказать. Миллер взглянул на него сверху вниз; его взгляд был небрежным, далеким и пустым, без узнавания. Он ослабил седло, уперся пятками в бока лошади; лошадь прыгнула вперед. Это движение застало Эндрюса врасплох; он стоял, все еще держа руку вытянутой, поднятой. Лошадь ударила его грудью по левому плечу и развернула; он споткнулся, но не упал на землю. Когда его зрение прояснилось, он увидел Миллера, сгорбившегося над лошадью, неуверенно скачущего вдаль в темноту. Когда Миллер пропал, отошел от двух мужчин и поплелся за ним. Несколько мгновений спустя после того, как они вошли в темноту, и после того, как топот копыт затих вдалеке, Эндрюс встал и посмотрел в ту сторону, куда они направились. Он повернулся к Макдональду; они молча посмотрели друг на друга. Через некоторое время Макдональд покачал головой, и тоже ушел.

Ближе к рассвету в воздух проник холод и слегка прижался к спинам немногих людей, которые остались наблюдать за тлеющими остатками костра. Они продвинулись на несколько шагов к краю большого выжженного круга. Маленькие языки пламени лизали обугленные бревна хижины, синие на черно-сером пепле, и кончики их были светло-желтыми; десятки тлеющих куч, которые были тюками шкур и которые рухнули сами на себя, светились тусклым, неровным красным и посылали густые завитки дыма в темноту. Неровное пламя слабо освещало место, так что каждый оставшийся человек стоял отдельно, анонимный в своей маленькой части тени. Едкий и гнилой запах сожженных шкур становился все сильнее по мере того, как ослабевал восточный бриз.

Один за другим люди, которые переждали пожар, поворачивались и шли обратно в Бутчерс-Кроссинг с тишиной, которая казалась почти преднамеренной.

Наконец остался только Уилл Эндрюс. Он двинулся к одному из обугленных тюков; казалось, он почернел, но не сгорел в огне. Он лениво пнул его, и он рухнул, упав на себя в мягком взрыве пепла. Около центра выжженного круга, в котором он сейчас стоял, одно из бревнышек сгорело с тихим треском; на мгновение пламя поднялось, как будто его погасшая ярость возобновилась. Пока краткое возрождение не иссякло, Эндрюс стоял и смотрел с отсутствующим вниманием на огонь. Он думал о Миллере и о внезапной пустоте, которая появилась на его лице за мгновение до того, как он пришпорил своего коня от начатого им холокоста; он вспомнил резкость образа Миллера, определенного и резко очерченного на фоне яростного пламени, которое он подпитывал; и он вспомнил, как та же самая неподвижная фигура растворилась во тьме, когда Миллер уезжал от них на своей умирающей лошади. Он вспомнил Хога и образ огня, горящего как видение ада в его пустых глазах; и он вспомнил его быстрое, неловкое движение тела, когда он повернулся, чтобы последовать за Миллером, когда он отвернулся от огня, от горожан, от самого города, чтобы последовать за всем, что осталось ему от мира. И он вспомнил Макдональда, и его размахивание руками против темной звериной формы, которая не хотела оставаться неподвижной, чтобы принять его ярость, формы, которая предала веру, которую Макдональд не хотел признавать; он вспомнил внезапное падение тела Макдональда, когда он прекратил свою тщетную погоню, и отстраненный, почти насмешливый взгляд на его лице, когда он уставился перед собой, словно пытаясь понять смысл своей ярости.

На востоке, над горизонтом, слабый рассвет затмил небо. Эндрюс двинулся, его конечности одеревенели от долгого бдения у огня, отвернувшись от него, чтобы пойти в поднимающейся темноте обратно в свою комнату.

Франсин все еще спала. Ночью она отбросила одеяло и теперь лежала в своей наготе, неловко раскинувшись на кровати, бледная фигура, которая, казалось, светилась из темноты. Эндрюс очень тихо подошел к окну и отдернул занавески. Перед ним раскинулся огромный и бесцветный мир, сгустившийся и нереальный в серой дымке, которая начала принимать слабый оттенок розового от света на востоке. Он отвернулся от окна и пошел обратно к кровати, где лежала Франсин; он стоял над ней.

Ее волосы, тусклые в утреннем свете, спутанные, лежали вокруг ее лица; ее рот был полуоткрыт, и она тяжело дышала во сне; крошечные морщинки, которые расходились от ее глаз, были едва заметны на свету; маслянистая пленка пота покрывала обвисшую в покое плоть. Он не видел ее раньше так, как сейчас, пойманной в уродстве сна; или если и видел, то не позволял своим глазам задерживаться на ней. Но видя ее сейчас, беззащитную во сне, его охватила жалость. Ему казалось, что он никогда раньше не смотрел на нее, никогда не видел той ее части, которую видел сейчас; он вспомнил первую ночь, когда пришел к ней в комнату, несколько месяцев назад, и свой прилив жалости к ней в унижениях, грубости, которые она приучила себя терпеть. Теперь эта жалость казалась ему презренной и подлой.

Нет, он не видел ее раньше. Он снова повернулся к открытому окну. На восточном побережье солнце уже взошло, сверкая на скалах, выстроившихся вдоль северных заливов, и ловя крылья чаек, круживших в соленом воздухе; оно уже освещало пустые улицы Бостона и сияло на шпилях пустых церквей вдоль Бойлстон-стрит и Сент-Джеймс-авеню, на Арлингтоне, Беркли и Кларендоне; оно светило сквозь высокие окна дома его отца, освещая комнаты, в которых никто не двигался. Чувство печали, похожее на предвкушение горя, распространилось в его сознании; он подумал о своем отце, худой строгой фигуре, которая двигалась перед его мысленным взором, как незнакомец, а затем неосязаемо растворилась в сером тумане. Он закрыл глаза в спазме сожаления и жалости и остро ощутил темноту, которую он вызвал этим легким движением своих век. Он знал, что не вернется. Он не вернется с Макдональдом домой, в страну, которая дала ему рождение, воспитала его в той форме, которую он занимал, и в том состоянии, которое он только начал осознавать, и которая бросила его в пустыне, в которой он думал найти более истинную форму себя. Нет, он никогда не вернется.

Словно балансируя на краю пропасти, он отвернулся от окна и снова посмотрел на спящую фигуру Франсин. Он едва мог вспомнить теперь страсть, которая привлекла его в эту комнату и в эту плоть, словно тонким магнетизмом; и не мог вспомнить силу той другой страсти, которая толкнула его на полпути через континент в глушь, где он мечтал найти, как в видении, свое неизменное «я». Почти без сожаления он мог признать тщеславие, из которого возникли эти страсти. Это было то нечто, о котором Макдональд говорил, стоя под фонарем, который слабо мерцал в темноте; это была ярко-голубая пустота взгляда Чарли Хога, в которую он мельком заглянул и о которой он пытался рассказать Франсин; это был презрительный взгляд, который Шнайдер бросил на реку как раз перед тем, как копыто пронзило его лицо; это было слепое, непреклонное выражение лица Миллера перед белым натиском бури в горах; это был пустой блеск в глазах Хога, когда он отвернулся от угасающего огня, чтобы последовать за Миллером в ночь; это было открытое отчаяние, которое разорвало лицо Макдональда в мертвенно-бледную маску во время его неистовой погони за Миллером в холокосте шкур; это было то, что он видел сейчас на спящем лице Франсин, которое безжизненно обвисло на подушке. Он снова посмотрел на нее и хотел нежно протянуть руку и коснуться ее молодого лица. Но он не сделал этого, опасаясь, что разбудит ее. Очень тихо он прошел в угол комнаты и взял свой спальный мешок. Из пояса с деньгами, который лежал на нем, он вынул две купюры и сунул их в карман; остальные купюры он аккуратно сложил на столе возле кушетки. Куда бы ни пошла Франсин, ей понадобятся деньги; они понадобятся ей, чтобы купить новый коврик и занавески на окна. Он снова посмотрел на нее; через комнату, на большой кровати, она казалась совсем маленькой. Он тихо прошел к двери и не оглянулся.

В тишине пустынной улицы он прошел к конюшне и взял свою лошадь. Уилл быстро оседлал лошадь в тусклом свете конюшни, сел в седло и повернулся, чтобы помахать конюху; но тот снова заснул. Он выехал из конюшни и поехал по пыльной улице Бутчерс-Кроссинг; стук копыт его лошади был приглушен густой пылью. Он посмотрел по обе стороны от себя на то, что осталось от города. Скоро здесь ничего не останется; деревянные здания будут снесены на тот материал, который можно будет спасти, дерновые хижины смоет непогода, а прерийная трава медленно поползет по дороге. Даже сейчас, в свете раннего солнца, город был похож на маленькую руину; свет падал на края зданий и усиливал уже имевшуюся там наготу. Он проехал мимо все еще тлеющих руин хижины Макдональдса и мимо тополиной рощи, которая стояла справа. Он пересек узкую реку и остановил лошадь. Он повернулся. Тонкий край солнца пылал над восточным горизонтом. Он снова повернулся и посмотрел на ровную местность перед собой, где его тень лежала длинной и ровной, прерываемой по краям свежей прерийной травой. Поводья его лошади были жесткими и скользкими в его руках; он остро ощущал каменистую гладкость седла, в котором он сидел, мягкое набухание боков лошади, когда она вбирала воздух и выдыхала его. Он глубоко вдохнул ароматный воздух, который поднимался от молодой травы и смешивался с затхлым потом скакуна. Он крепко взялся за поводья в одной руке, коснулся боков лошади пятками и поехал на открытую местность.

За исключением общего направления, которое он взял, он не знал, куда он направляется; но он знал, к чему это приведет. Он ехал вперед не торопясь и чувствовал позади себя, как солнце медленно поднималось и закаляло воздух.

Страница книги Бутчерс-Кроссинг в интернете

Table of Contents

1 Часть первая

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

О книге