Дни бок о бок с близкими товарищами

Остались теперь лишь в воспоминаниях.

Опьянённый радостью дружбы,

Ты думал, что она будет длиться вечно,

Но она растворилась очередным сном,

Исчезла, не оставив и следа того тепла.

Вокруг тебя лишь безжизненный ядовитый туман.

Оглавление……………………………………………………………………………………………………………

I. vitti ‘na crozza. Я увидел череп.………………………………………………………………………………5

II. me voglio fà 'na casa. Любовь матроса.…………………………………………………………………15

III. ‘a vucchella. Сладкий ротик.………………………………………………………………………………26

IV. tu ca nun chiagne. Та, что не плачет.………………………………………………………………….38

V. mi votu e mi rivotu. Хожу из угла в угол……………………………………………………………..49

VI. fantasia siciliana. Сицилийская фантазия.………………………………………………………….59

VII. luna nova. Новолуние.………………………………………………………………………………………73

VIII. 'o surdato 'nnammurato. Влюблённый солдат.…………………………………………...……82

Пустые грёзы

Эгоистичные, ужасающие видения

Распространяются, словно самый опасный вирус

— Rage Against the Machine, Snakecharmer —

* * *

Это была ночь новолуния. В храме Аполлона было двое: девушка скрючилась на холодном полу, и её едва можно было разглядеть в блёклом свете звёзд; мужчина стоял подле, смотря на неё сверху вниз. Девушка застонала от боли. — Позови его, — приказал ей мужчина ровным и безразличным голосом. Она застонала вновь. — Позови Фуго. Позови его сюда. Кричи, плачь, умоляй его прийти и спасти твою никчёмную жизнь. В голосе мужчины, раздававшемся в этой ночной тиши, не было ни малейшей, даже самой слабой нотки милосердия, только жестокость и жажда убийства. Девушка снова застонала, но и на миллиметр не сдвинулась с места. Её руки и ноги были вывернуты под неестественными углами так, что становилось ясно: у неё не было и шанса спастись своими силами. — Даже не пытайся со мной сражаться, — сказал мужчина. Это была не угроза, не приказ, констатация факта. — Manic Depression полностью контролирует тебя. У тебя больше нет собственной воли. Он резко протянул руку вперёд и обхватил тонкую шею девушки ладонью. Его пальцы проникли к ней под кожу и исчезли где-то в глубине плоти. Крик девушки эхом отдался в темноте.

* * *

Эта история — о людях, не способных действовать. У них нет планов на будущее, как и счастливого прошлого, в котором можно было бы найти утешение. Прошлое и будущее — не для них. Они существуют только в настоящем, в вечной борьбе, но победа остаётся всё так же бесконечно далека. Борются ли они, чтобы достичь богатства? Чтобы двигаться вперёд? Чтобы сбежать? Кто знает — они не могут вам сказать. Мир, который выделил им такую судьбу, не любит отвечать на вопросы. Они знают только одну вещь — земля под их ногами крошится, и оставаться на месте им больше нельзя. У них нет завтра, у них нет дома. Где им найти надежду? На кого им броситься с обвинениями в своей несчастной судьбе? Давайте посмотрим на одного юношу — юношу, чья ситуация именно такова. Имя его — Паннакотта Фуго. Есть люди, которые называют его предателем, люди, которые говорят, что у него нет совести — но только его собственный выбор покажет, какой будет его судьба.

Милан, Италия. Стадион Джузеппе Меацца. Один из известнейших футбольных стадионов на планете.

Что-то было очень неправильным. Там всегда было шумно: толпы без умолку разговаривающих фанатов, крики торговцев, ходящих между рядами, полиции, тщетно пытающейся сохранять порядок. В это время дня стадион никогда не бывал тих; особенно в день игры — одна из самых любимых местных команд должна была играть против своих злейших врагов на глазах у полностью распроданного стадиона. Однако все 80,018 мест были пусты. Ни одного зрителя, ни одного игрока.

Никого — только ужасающая тишина под открытым небом.

Высоко вверху парил аэростат, словно записывая игру, которой-то собственно не было. На боку его мелкими, еле различимыми глазу, буквами было написано «Speedwagon». Сидящие в гондоле люди нервно смотрели вниз на пустынный стадион. Они переглянулись и кивнули; следом один из них взял рацию и заговорил:

— Стадион чист. Путь свободен.

— Принял.

Юноша на другом конце провода вышел из тени к пустым сиденьям для болельщиков, а затем, подняв голову, помахал людям в аэростате. В ответ сверху блеснул луч света, как знак принятого сигнала.

— Следите внимательно. Как я и сказал, если со мной что-то случится, сваливайте.

— Поняли вас. Будьте осторожны, Гвидо Миста.

Выключив свой радиоприёмник, юноша — Миста — наклонился и вытащил пистолет и своего ботинка. Привычным движением он наставил прицел на туннель, из которого обычно выходили игроки.

— Готово. Выходите, Шила И.

У него был низкий голос, но он ровно пролетел над стадионом, как у оперного певца в концертном зале.

Около десяти секунд была абсолютная тишина, после чего две фигуры появились из темноты туннеля. Их движения были безумно далеки от уверенности и резкости, которую можно было бы увидеть у спортсменов.

Одной из появившихся была Шила И. Черты её лица позволяли судить о том, что она была молода, но глаза создавали абсолютно противоположное впечатление. Это были глаза дикого зверя, готового в любую секунду броситься вперёд и вонзить свои зубы в горло любого, кто встанет у него на пути; готового разорвать на части без секунды промедления. На её лице было несколько шрамов, но она не высказывала никаких признаков озабоченности по этому поводу.

Шила И вела за собой юношу, который робко ступал по горячему асфальту. Взглядом он уткнулся в землю, а его серьги в форме клубники дрожали, передавая состояние хозяина.

Когда расстояние между ними сократилось до двадцати метров, Миста резко приказал им остановиться. Шила И замерла буквально за доли секунды, как солдат, приученный выполнять приказы, а юноша весь вздрогнул. Пистолет Мисты был направлен на того, прицелом наведённый прямо на переносицу. Миста не колебался.

— Кхм, — пробурчал он, осмотрев юношу с ног до головы, а затем добавил: — Давно не виделись.

Тот резко поднял голову, в первый раз встречаясь взглядом с тем, к кому на встречу был приведён. Глаза Мисты были холодны, как лёд.

— Скажи-ка мне, Фуго… Что ты собираешься делать?

Юноша не ответил. Он будто не мог найти подходящих слов.

— Насколько нам известно, последние полгода ты зарабатывал на жизнью игрой на фортепиано в какомто баре. Ты играешь на рояле? А я даже и не знал. Столько времени знакомы…

— Детишек богатых родителей учат куче разных трюков, — еле слышно пробормотал Фуго себе под нос. Видимо, Миста не разобрал сказанных им слов и попытался переспросить:

— М-м? Что ты сказал? Если тебе есть, что сказать, говори внятно.

Услышав это, Фуго сжал губы и отвернулся.

— Ничего, — пискнул он, но это была неправда. Он пожалел о том, что имел неосторожность озвучить свои мысли, и Миста это заметил. Тот удивлённо приподнял брови, но настаивать не стал.

— Окей. Но тогда ответь вот что… Тебе есть, что сказать мне? Может, ты хочешь сам что-то спросить? Я отвечу, на что смогу.

Фуго молчал с минуту, но затем всё-таки решился.

— Он правда… мёртв?

В его глазах была истинная, ни капли не излеченная прошедшими месяцами скорбь. Заметив это, Миста нахмурился, а затем перевёл взгляд на спутницу Фуго.

— Шила И, закрой уши.

Она коротко кивнула, а затем заткнула пальцами свои уши, причём с такой силой, что было чудом, как из них не потекла кровь. Было видно, что она уж точно не смогла бы разобрать ничего из сказанного даже в метре от нее. Её верность достигала таких масштабов, что была уже просто патологической, но Мисту это едва ли волновало. Он снова посмотрел на Фуго.

— Значит, ты слышал о смерти Буччеллати?

Фуго мгновенно побелел. Его тело начало трясти, а зубы громко застучали, как будто его только что бросили в середину бурана.

— Наранча и Абаккио тоже мертвы. Помнишь, что ты тогда сказал?

Фуго не ответил.

— «Вы все глупцы. Вы не сможете выжить со своими идеалистическими идеями. Невозможно существовать вне толпы».

Фуго помнил эти слова. Он никогда не забыл бы их. После этих слов он оставил человека, который сделал для него всё.

Было ли это его ошибкой? Был ли он единственным глупцом, не понимавшим, что происходило на самом деле?

Он задавал себе эти вопросы каждый день с тех самых пор. И теперь ответ — часть ответа — стоял прямо перед ним. Один из пяти человек, которых он бросил в тот день.

— Миста… это правда?

Его голос дрожал. В его вопросе не было ничего необычного, но Миста слабо улыбнулся, услышав его.

— Так значит, до тебя доходили слухи? И что же ты слышал?

— Что… — Фуго замолк и бросил испуганный взгляд на Шилу И; она точно не могла услышать их разговор из-за приказа Мисты. Он с трудом пересилил себя и заставил продолжить: — Я слышал, что босс в конце концов показал себя. И его имя…

— Его имя? — Его имя Джорно Джованна. Говорят, что боссу Пассионе всего шестнадцать, и его юный возраст был причиной, по которой он скрывал свою личность. Но затем появились предатели банды, которые пытались раскрыть его настоящую сущность, из-за чего во внутренних разборках оказалась замешана невинная девушка, а затем чуть не началась война среди группировок внутри Пассионе… Так что он не видел больше причин таиться и показал себя.

— Кхмм. Ты знаешь, что это всё ложь. Ты был с нами до тех пор, пока это не началось. Дуло пистолета Мисты всё так же было направлено в сторону головы Фуго.

— Ты был с нами до того, как Дьяволо — настоящий босс — убил Буччеллати и остальных. В горле у Фуго пересохло, но он не смел сглотнуть.

— Джорно вступил в банду специально для того, чтобы уничтожить босса и занять его место. Буччеллати был на его стороне с самого начала. Звучит логично, тебе не кажется? Ты уж точно не выглядишь удивлённым. Когда Джорно присоединился к нашей команде, он не был на положении простого новичка. Буччеллати воспринимал его не как подчинённого, а как своего верного напарника. Джорно настаивает на том, что они даже были партнёрами, но правда в том, что… Буччеллати работал на Джорно. Ну, по крайней мере, так казалось мне. Он был готов отдать жизнь за мечту Джорно — это он и сделал, забрав Дьяволо с собой. А затем Джорно двигался быстро и разумно, укрепляя своё положение с каждым днём. На это было приятно смотреть. Эту часть ты, наверное, слышал, да? Мы особо не прятались.

— Ага… Таинственный принц-гангстер, расчищающий себе дорогу в преступном мире. Это уже городская легенда. Говорят, ты второй человек после него, Миста.

— Воу, а вот последняя часть — это чушь собачья. Люди почему-то считают, что стрелок — это сразу правая рука босса, но настоящий номер два — Полнарефф. Я третий. Просто представь, если взять два раза по два, получишь четыре. Четыре — несчастливое число, не хочу лишний раз рисковать. Три куда безопаснее.

Тон Мисты стал словно веселее.

— Польнарефф? Звучит как французское имя.

— Вы не знакомы, да и имя его тебе ни о чём не скажет. Ты ничего на него не нароешь, даже если очень постараешься.

Всё это являлось, по-видимому, крайне секретной информацией. В который раз Фуго поймал себя на том, что понятия не имеет, ради чего его привели сюда. Для него это было просто чересчур. Убить босса и занять его место — сумасшествие! Поэтому-то он и оставил группировку Буччеллати. А затем прошлой ночью за ним пришла Шила И, которую послало руководство новой Пассионе. Он знал, что это день когда-нибудь настанет, но не ожидал… такого.

«Они добились такого влияния, о котором предыдущий босс не мог даже мечтать».

Шесть месяцев назад Пассионе была сильна, как может быть силён любой преступный синдикат. У них было влияние в бизнесе, в полиции, в правительстве; взятки и насилие позволяли им получить почти всё, что было нужно.

Но не это.

Вот так привести его, на Джузеппе Меацца, пятизвёздочный стадион UEFA, означало прогнать тысячи взбешённых фанатов и отложить матч, несмотря на контракты и договорённости с десятками телевизионных каналов по всему миру. Это была власть большая, чем у любого президента. Большая, чем то, о чём старая Пассионе могла мечтать. А аэростат, летавший над ними, принадлежал корпорации Спидвагон, одной из самых известных во всём мире исследовательских компаний, уж точно не склонной вступать в отношения с мафией. Фуго даже представить не мог, что с ними можно как-то связаться — но если они прилетели, чтобы исследовать что-то, это должен…

« …быть я. Кто ещё?»

Фуго буквально чувствовал сверлящий его взгляд Мисты. Шила И тоже не спускала с него глаз.

— Фуго! Что думаешь ты? — внезапно спросил его Миста. — Считаешь ли ты себя предателем? Предателем, который бессердечно бросил Буччеллати тогда, когда тот нуждался в помощи больше всего? Мешают ли тебе муки совести спать по ночам? — сделал он выразительную паузу. — Должен признаться… Ты, возможно, был прав. То есть, Буччеллати всё-таки сыграл в ящик. Ты не пошёл с нами, вот и выжил. Я сам-то выжил только потому, что я супер-везучий и чертовски клёвый парень, который определённо родился под счастливой звездой, но у тебя такого не было. Ты не принимал участия во всей этой заварушке, и тебе не пришлось рисковать своей жизнью в той сумасшедшей схватке с Дьяволо: это сделал Джорно. Ты был достаточно умён, чтобы предвидеть это, ты всегда был таким. Так что мы трое здесь все выиграли, пусть и поразному. Проблема в другом. Что ты намерен делать дальше?

Когда Фуго ничего не ответил, Миста изобразил жест вытаскивания пальцев из ушей. Шила И мгновенно выполнила его указание и замерла в ожидании, готовая вступить в схватку в любой момент.

— Фуго, — тихо произнёс Миста. — Покажи свой станд.

Взгляд Шилы И был острым, словно лезвие кинжала. Лицо Фуго побледнело ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда дальше.

— Покажи нам Purple Haze.

Фуго сжал зубы до скрипа, но сделал то, что ему сказали.

Его тело словно покрылось маревом, как, бывает, расплывается воздух в жаркий летний полдень прямо у поверхности нагретого асфальта, а затем раздвоилось. Вторая фигура сделала шаг вперёд; выглядело так, будто душа Фуго покинула его тело и стала двигаться сама по себе — и было это недалеко от правды.

Это была часть души Фуго, обладавшая своей собственной формой, — его станд. Фигура, наскоро слепленная из множества фрагментов, больше похожая на зомби, чем на настоящего человека. Его широко раскрытые глаза были налиты кровью, будто он едва сдерживал кипящую в нём ярость.

Фуго называл его Purple Haze — другая сторона, его собственная сила, одна из самых ужасающих на свете. Станд с ненавистью скрежетал зубами, издавая угрожающее рычание, по его подбородку текла слюна.

Фуго не любил смотреть на свой станд. Он был жутким, слишком жутким, но Миста и глазом не повёл при его появлении.

— Так вот, Фуго, — сказал тот, всё ещё сохраняя пистолет в том же положении. — Ты ведь знаешь, почему мы позвали тебя в такое место и посреди дня, не правда ли?

Фуго промолчал.

— Фуго, твой станд просто безумно опасен. Убийственный вирус, который распространяет твой Purple Haze, заражает всё, до чего доберётся. Жертвы плавятся в считанные секунды. Против этого нет защиты, нет лекарства, которое может тебя спасти, после того, как ты попал под его действие. Нападает на всё, что оказывается в радусе его действия. Смертоносный. Идеальное орудие убийства.

Фуго не проронил ни слова.

— Но я знаю, что вирус уязвим для света, что максимальный радиус его распространения — пять метров. А ты знаешь, что я знаю.

— Это так.

— Ну вот. Здесь, в этом месте, при такой погоде, на таком расстоянии — у твоего Purple Haze нет и шанса против моих Sex Pistols.

Пистолет в руках Мисты был самым что ни на есть обычным, пули в нём были из простого оружейного магазина, но Фуго и с такого расстояния мог разглядеть маленьких существ, снующих вокруг оружия, будто надоедливые феи. Это был станд Мисты: пули, которые вылетали из его пистолета, следовали самыми неожиданными путями, обходили любые преграды и попадали туда, где цели был бы нанесён наибольший урон.

Фуго мог послать свой вирус в любую сторону, но Миста был в двадцати метрах от него — он был вне его досягаемости. На таком открытом пространстве, под нещадно палящим солнцем он развеялся бы в считанные секунды и стал абсолютно безвреден.

Никто больше бы не пострадал — один Фуго бы умер.

«А та девушка…»

Фуго буквально чувствовал взгляд Шилы И, сверлящий его спину. Она была пешкой, которой при необходимости можно было пожертвовать. Если бы Фуго выкинул что-то неожиданное, её задачей было бы сделать всё возможное, чтобы остановить его. Она знала, что вирус заразит и гарантированно убьёт её, но она бы и глазом не моргнула, прежде чем пожертвовать своей жизнью, лишь бы помешать ему. Фуго понял это в тот момент, когда впервые увидел её, — по ней сразу было видно, что она из таких людей.

У него не было никакого выбора.

— Я знаю, Миста, — сказал Фуго. Он слышал, как дрожал его собственный голос, но продолжал говорить. — Я знаю, что если бы ты хотел просто убить меня, то уже бы это сделал.

— О..? — Миста приподнял одну бровь. — Не похоже на тебя, Фуго. В былые времена, когда тебя припирали к стенке, ты буквально слетал с катушек и вытворял что-нибудь безумное. Должен признать, когда ты решил не идти за Буччеллати, я почувствовал облегчение — ты бы сорвался в ненужный момент, распылил бы везде этот свой треклятый вирус, и мы бы все сдохли. Было бы тупо, не думаешь?

Он оскорблял Фуго. Это было очевидно. А ещё очевиднее было то, что….

«Он делает это специально. Пытается меня разозлить. Он хочет, чтобы я начал драку. Дал ему повод выстрелить в меня. Он абсолютно уверен в том, что сможет убить меня раньше, чем я причиню вред Шиле И».

Теперь Фуго был абсолютно уверен в том, что точно понял, зачем был приведён в это место. Он сделал глубокий вдох и заговорил.

— Не везде.

— Хм-м?

— Я не могу распространить свой вирус везде. Только шесть раз. На руках Purple Haze только шесть капсул с отравой. Я могу заразить окружающую меня местность только шесть раз в день. Ты знаешь это.

Миста прищурился — Фуго теперь звучал абсолютно спокойно. Он смог справиться с собой.

— Тогда я задам свой вопрос ещё раз, Фуго. О чём ты думаешь? Прямо сейчас?

— Я не предавал Пассионе. Не так ли, Миста?

— Хм-м, — Миста сжал губы, а затем выдохнул, словно слегка расслабившись. — Эти слова были выбраны очень осторожно. Ты всегда был умным малым. Ты знаешь, что ты должен сделать, не так ли? Как ты можешь доказать свою верность Джорно?

Доказать?...

— Чтобы доказать, что ты не входишь в число наших врагов, пойди и убей тех, кто ими является. Если ты не можешь это сделать, мы убьём тебя.

В его интонации не было ни капли фальши. Это была не пустая угроза и не безосновательная бравада, только чистая правда и приказ, данный человеком, обладавшим на это правом и основаниями. Шесть месяцев назад, когда они оба были самыми простыми шестёрками, Миста не смог бы звучать настолько пугающе, даже если бы очень захотел. Он вырос. Пропасть между ними стала огромной.

Фуго крепко стиснул зубы, чтобы они не начали стучать друг о друга, выдавая его страх. Он чувствовал себя лягушкой под пристальным взглядом змеи, но, по крайней мере, он получил отсрочку перед исполнением смертного приговора.

Опять.

Ему следовало бы чувствовать облегчение, но вместо этого Фуго поймал себя на том, что был будто обижен. Внутри него начинало закипать раздражение, и все силы уходили на то, чтобы не дать ему выйти наружу. Это был словно колючий клубок, который одновременно словно сжигал его изнутри, но оставался холодным, как лёд.

Purple Haze внезапно зарычал. Звук моментально заставил Фуго перевести взгляд на его станд.

— Достаточно, — нахмурившись, сказал Миста. — Убери его.

Фуго позволил своей второй половине снова слиться с его телом. Шила И за его спиной фыркнула:

— Ты даже не можешь заставить свой собственный станд молчать? У тебя что, совсем самообладания нет?

Фуго нечего было сказать в ответ на это.

— Рановато вы начинаете драку, — прервал их Миста. — Вы будете работать вместе.

— Что? — Фуго непонимающе моргнул.

— Не только вы двое, у вас будет ещё третий человек. Они не из тех, с кем можно справиться в одиночку.

— Они?

— Вашей целью будет один человек, но у него целая группировка. Если у вас не будет команды, вы проиграете. Тактика 101.

Миста встретился взглядом с Фуго. Его глаза без слов сказали всё, что тому нужно было знать: эта цель была важной для Джорно. Он почувствовал, как волосы у него на затылке встали дыбом.

— Если это — целая группировка, то…

Миста кивнул

— Остатки старой Пассионе. Бригада наркотрафика.

* * *

Примерно в то же самое время на товарном складе на окраине Вилла-Сан-Джованни — небольшого города, расположившегося неподалёку от Мессинского пролива, — дела тоже шли полным ходом.

Перед мужчиной, глухие рыдания которого эхом раздавались в слабо освещённой комнате, стоял молодой парень. У него были впалые щёки и широко открытые, будто напуганные глаза. Всё его тело было покрыто множеством совсем свежих порезов — даже веки и губы. Почти на всех ещё была тёмно-коричневая запёкшаяся корочка крови, весьма отталкивающая на вид.

Даже в тот момент парень кинжалом вырезал на себе очередной порез: проделывал дыру в своей щеке.

— Ги-ги-ги-ги-ги!

Парень пытался издавать звуки, которые, по его мнению, должны были сопровождать действие разрезаемой плоти. Он выглядел едва живым, его глаза расфокусированно бегали из стороны в сторону.

Как было похоже на то, что он закончил, послышалось бормотание:

— Современный человек — он не завершён. Какой бы херни у него не было… Этого всегда недостаточно. Я не имею в виду питание, или физическую силу, или… Я имею в виду — по сравнению с доисторическим человеком в его жизни, в его повседневной жизни не хватает чего-то очень важного!

Из его горла раздался какой-то хруст, и, раскашлявшись, парень что-то выплюнул. Это была корочка с раны на внутренней стороне его горла.

— Типа они говорят, что не чувствуют себя живыми, недостаточно. Я серьёзно, я не шутки тут с тобою шучу, сер-р-р-рьёзные д-д-д-дела обсуждаем.

Кровь текла вниз по его щеке, но парень словно не замечал этого.

— Ну и что? Погоди, сейчас будет прямо очень важный момент, слушай. Когда у какой-нибудь формы жизни не хватает жизненной силы… Она вымирает. В любом случае. Как панды! Они обречены-ы-ы-ы. Они едят один бамбук. И ничего больше. У них нет никакой надежды на будущее. Да и у людей ситуация не лучше. Мы так старательно пытаемся строить из себя величайшую цивилизацию, лишь бы скрыть, что нам больше незачем жить! Я не знаю, кто это дерьмо придумал, но кто-то это когда-то сказал, но я избегу этой участи, я буду чувствовать себя живым, так что…

Он снова начал себя резать.

— Боль делает всё таким настоящим. Она взывает к жизни внутри меня! Без неё я вымру, и… И… И я не хочу вымирать. Ммм, так… Что? Ты… Как там тебя… Харри? Халли? Нет? Сале? Что-то такое, да?

В его голосе была такая дружелюбность, как будто он обращался к старому приятелю.

Мужчина, которого и правда звали Сале, был весь мокрым от пота, а его лоб был покрыт глубокими морщинами беспокойства. Для него это был критический момент. Он тоже был бывшим членом Пассионе. Давным-давно, когда он ещё пытался захватить сокровища Польпо, одного из лидеров мелких группировок внутри банды, он встретился в схватке с Мистой и Джорно. Так же, как и Фуго, ему было приказано загладить свою вину.

— А ведь имя Сале… Это очень солёное имя! Ты понял фишку? Потому что твоё имя значит соль! Ха-ха-ха, ах-хах, ах-ха-ха-ха! Сале! Солёный! Чёрт возьми, как же это смешно!

Парень смеялся так сильно, что ему стало не хватать воздуха, но осознав, что Сале не поддержал шутку, сразу же затих.

— Я вообще-то с тобой разговариваю, — зарычал он. — А когда с тобой говорит Витторио Катальди, тебе лучше бы его не игнорировать. Или погоди… Мама не учила тебя манерам? Алё! Кто из нас здесь вообще прав? Я, который так вежливо разговаривает, ясно и чётко излагает свои мысли? Или ты, который сидит тут в этом ледяном молчании и полностью меня игнорирует? Как ни посмотри, ответом тут буду я, не так ли? У тебя нет ни одного аргумента против этого? Я не удивлён. Или всё же тебе есть что сказать? Если у тебя есть ко мне какие-то претензии, говори. Покажи мне свой станд! Я хочу посмотреть, на что способен Kraftwerk.

Сале был намного старше Витторио, но в данной ситуации преимущество было однозначно на стороне младшего паренька: от того буквально волосы вставали дыбом. Жизнь Сале не раз была на волоске: он даже сражался с Мистой и смог пережить это, — но никогда прежде он не был напуган до такой степени.

Выпученные глаза парня вперились в него, будто пытаясь высосать из Сале душу. После всего этого разговора о человеческой цивилизации и пандах они безошибочно показывали, что у Витторио не было будущего. В них не было никакого блеска, ни намёка на то, кем он может стать. Ни мечты, ни надежды, ни страсти. Только враждебность и злость, которые словесным потоком выливались из его рта.

Н-неужели он и правда из бригады наркотрафика? Бригады, которая одна приносила Пассионе больше половины её дохода?

Сале было тяжело в это поверить. При старом боссе они были группировкой, в которую каждый мечтал попасть; группировкой, которая получала абсолютно всё, что хотела — они будто сидели у Господа за пазухой. Они были королями этого мира, купающимися в деньгах, власти и женщинах. Они имели всё — или, по крайней мере, так всем казалось.

Однако этот парень был абсолютно необразованным тупицей, который мог думать только о вещах, которые раздражали его в конкретный момент времени. И…

Эрп…

Сале перевёл взгляд с Витторио на неподвижную девушку в углу, грудь которой изредка вздымалась от слабого дыхания. Её кожа была пугающе бледной, а губы разве что слегка розовели. Силуэт был еле заметён в этом тёмном углу. Пустыми глазами она пялилась в неопределённом направлении, напевая себе под нос так тихо, что едва можно было разобрать:

— Ла, ла-ла… ла-ла-ла-ла, ла-ла, ла…

Это была известная сицилийская песня, Vitti ‘na crozza. Её ритм должен был быть быстрым и жизнерадостным, но девушка пела так вяло и безэмоционально, что первоисточник едва можно было узнать.

Она была молодой, ещё почти девочкой. Её волосы рассыпались по полу, настолько длинные, что создавалась ощущение, будто она забыла их постричь — или просто не знала, что так можно было. Всё её тело выглядело таким хрупким, будто его можно было с лёгкостью переломить пополам. Бледная шея дрожала, словно ей тяжело было нести голову.

— Ла, ла-ла, лэй-ло-лэй-ла, лэй, ла-ла…

Её звали Анжелика Аттанасио, а её станд — Night Bird Flying. Он выглядел как маленькая птичка, совершенно безобидно порхающая вокруг хозяйки, — но именно она привела Сале и Зуккеро сюда, на эту плаху.

Сале посмотрел на Анжелику со всей своей ненавистью, но она проигнорировала его старания. Это была не пустая бравада — она вообще не замечала его.

Струйка слюны потекла вниз по её подбородку. В ней была кровь. У неё изо рта текла кровь — очевидно, что она была наркоманкой. Но именно этот бестолковый мальчишка, у которого память была короче, чем у рыбы, и девчонка-наркоманка, которая скорее всего уже была обречена на жалкую смерть в какой-то подворотне, — эти отвратительные и презренные отбросы смогли поймать его. Этот факт бесил Сале больше всего.

Он прокусил свою губу до крови, но не почувствовал боли — не потому, что он был слишком зол, чтобы обращать на неё внимание. Он был отравлен Night Bird Flying и больше не мог чувствовать боль.

Мир под его ногами как будто дрожал. Единственное, на что у него хватало сил, — это держаться прямо. Голова кружилась так долго, что Сале начинал сомневаться, закончится ли это когда-нибудь. Он даже не надеялся на то, чтобы провернуть какой-нибудь сложный трюк — ни один из его привычных фокусов не сработал бы в данной ситуации.

Прямая атака была его единственным вариантом. Сале бросил пристальный взгляд на Витторио.

— Ки, ки-ки-ки-ки-ки-ки, ки-ки-и-и!

Парень снова начал себя резать. Плоская грань кинжала сверкнула зеркалом, и Сале даже смог увидеть своё отражение в ней. Кинжал.

Сале уже не первый раз поглядывал на этот кинжал. Как Миста был профессиональным стрелком, так и Сале был непревзойдённым мастером по всем видам ножей. Но в битве на стандах простой кинжал был бесполезен… Так зачем он нужен был Витторио?

Kraftwerk Сале обладал способностью заставлять любые объекты замирать на месте. В него могли стрелять из пистолета, пытаться порезать ножом или ударить кастетом, но в тот момент, когда оружие касалось его кожи, оно тут же замирало на месте и не могло навредить Сале. Так что при обычных условиях ему можно было не бояться кинжала. При обычных условиях.

Точно… мне нечего бояться.

К тому моменты он уже потерял способность мыслить рационально. На протяжении всей своей работы в Пассионе Сале выживал только потому, что знал слабости своего станда и сбегал всякий раз, когда ему казалось, что победить не в его силах, — но в этот раз такого варианта не было.

— Ла, ла-ла, лэй-ла-лэй-ла, лэй-ла-ла-ла…

Так же, как и Анжелика, он больше не мог адекватно оценивать происходящее. Витторио перестал себя резать и бросил на него мрачный взгляд.э

— Давай же. Твой станд… И моя Dolly Dagger… У кого из них есть право существовать? Давай узнаем!

В тот же момент, когда Витторио оторвал кинжал от своей кожи, Сале бросился вперёд.

Если бы Витторио попытался пырнуть или ранить его, Сале бы позволил ему это сделать. Он бы зафиксировал кинжал в его состоянии, а затем поступил бы так же и с его хозяином. Но он приближался, а кинжал всё не поднимался в его направлении.

И Витторио не только не пытался защититься своим оружием, он вообще не двигался. Он просто стоял на месте и будто ждал чего-то. Это было странно, непривычно, но Сале был уже слишком близко, чтобы останавливаться. Ему нужно было идти до конца, и так он и сделал, ударив кулаком в незащищённую грудь Витторио.

Он моментально остановил сердце своего врага, убивая его в то же мгновение. Он никак не смог бы избежать своей участи.

Он победил… Или так ему казалось.

Нога парня резко поднялась в воздух, сильно пнула его, и Сале отлетел назад, прокатившись прокатился по полу.

Невозможно, подумал он. Удар пришёлся ровно в грудь Витторио! Сале с трудом поднял взгляд и увидел, что его противник стоял, скрючившись пополам и сжимая свою грудь в попытках справиться с болью.

— Угх, — простонал Витторио. Он должен был быть мёртв, но по его лицу градом катился пот.

«Как?» — подумал Сале, в следующий миг заметив что-то уже совершенно невероятное.

В воздухе между ними будто зависла какая-то вещь. Она была красновато-розовая и на вид казалось… липкой. Как мясо. Как орган… небольшой, округлый орган. Сале узнал его.

Сердце.

Сердце, вырванное из чьей-то груди и зависшее в воздухе.

…но… чьё…?

Голова Сале резко наклонилась вперёд. Он словно разом лишился всех сил и стал не в состоянии поддерживать её в вертикальном положении. Его лицо опустилось, и взгляд упёрся… в зияющую дыру в его груди.

Атака Сале каким-то образом отразилось на него самого, но у него уже не было сил задаваться вопросом, как так вышло. Без сердца, которое бы качало кровь, её моментально стало не хватать, и его сознание стало пропадать, чтобы уже больше не вернуться.

С громким шлепком сердце Сале упало на пол.

— Ау-у-у-угх-х-х-х! — Ноги Витторио подломились, и он скорчился на полу. — Массимо! — закричал он, зовя на помощь кого-то снаружи склада. — Массимо, помоги!

Дверь склада резко распахнулась. Помещение мгновенно залил свет с улицы, и внутрь вошёл высокий мужчина.

Он тащил за собой что-то, напоминавшее лист фанеры или пластика, но тут же бросил его на землю, увидев Витторио.

— Ты опять какой-то херней страдаешь? — Его голос напоминал свист ветра, пролетавшего через дыру в стене старого дома.

— Скорее! Моё сердце! Оно бьётся как-то неправильно! Остановилось… На тридцать процентов остановилось!

— Почему мне постоянно приходится говорить тебе об этом, Витторио? Твоя Dolly Dagger может отражать только семьдесят процентов наносимого тебе урона. Ты не можешь просто позволять всем подряд ранить тебя и надеяться, что всё обойдётся.

Не переставая говорить, мужчина быстро подошёл к Витторио и со всей силы ударил его в грудь — тот даже отлетел назад, с громким звуком упав на пол.

Анжелика истерично захохотала.

— Иисусе, почему ты такой зануда?! — ответил Витторио, поднимаясь на ноги. Он больше не мучился от боли: в тот момент, когда мужчина его коснулся, тело пришло в норму.

Мужчина проигнорировал его и подошёл к Анжелике.

— Это всё? — спросил он.

Она кивнула.

— В окрестностях больше никого нет. Вообще никого. Никто на нас не смотрит. — Затем она указала пальцем на пластиковый лист, принесённый ранее. — Кроме него.

Мужчина хмыкнул, посмотрев в указанном направлении.

— Ох, это тот самый? — влез Витторио. — Зуккеро? Я слышал, он может сжимать вещи.

Он подошёл, чтобы взглянуть поближе. При более внимательном рассмотрении становилось видно, что по форме лист был как человек. Если быть точнее, то это выглядело, словно шарик в форме человека был сдут и весь сморщился. Тем не менее, он слегка дёргался.

— Обычно люди не могут использовать собственную силу на себе, но вот этот парень, похоже, может.

— Ага. И в таком состоянии он может проникать через узкие пространства и незаметно приближаться к своей цели. Именно так он и Сале и проникли в наше убежище.

— Ха-ха-ха, вот неудачники! Пока у нас есть Анжелика, никому не приблизиться к нам. Витторио наступил на плоское тело и с силой провёл по нему ботинком, вытирая грязь о человека.

— Э-эгх, какая гадость, он пульсирует.

— Даже в таком состоянии его сердце всё равно бьётся. И поэтому я смог с помощью своего Manic Depression сделать так, чтобы он больше не смог контролировать себя.

Высокий мужчина посмотрел сверху вниз на своего поверженного врага без единой эмоции на лице.

Массимо Вольпе — так звали этого мужчину, настолько опасного, что он был на первом месте в списке врагов Джорно Джованны, подлежащих скорейшему уничтожению. Его существование было настолько опасным, что было поставлено условие — если будет шанс убить Массимо, можно даже отпустить любых других целей, лишь бы устранить эту.

Внешне он выглядел весьма тихим и спокойным парнем; совершенно не из тех, кто производит сильное впечатление. Был итальянцем, но имел угловатое и костлявое тело, из-за чего больше походил на ирландца. У него были тонкий нос и брови, а также узкие глаза.

Витторио всё продолжал играться с телом Зуккеро.

— То есть он не может вернуть объём своему телу, так же, как и мы не можем его пытать? Или он может говорить в таком состоянии?

— Кто знает… Ему всё равно уже ничего не поможет.

— Чувак, твой Manic Depression — та ещё зараза. Постоянно перегибает палку. Последний член их маленькой группировки вошёл в помещение. Это был пожилой мужчина.

— Чёрт возьми, Массимо. Я же сказал тебе не вступать в схватку до тех пор, пока это не будет необходимо. Витторио и я вполне можем справиться с отбросами вроде этих. Ты и Анжелика должны давать нам защищать вас.

Всё лицо старика было покрыто глубокими морщинами, но его спина была прямой, а движения — вполне живыми.

— Ой, Кокаки! — радостно вскрикнула Анжелика и бросилась к нему. Она потёрлась лицом о его бедро, как кошка, приветствующая своего хозяина. Он нежно потрепал её по голове, но взгляд его оставался прикован к Массимо.

— Ты меня слышишь, Массимо? Ты — сердце нашей команды. Мы все живём и дышим только ради тебя.

— Но глава здесь всё-таки ты, Владимир. Я просто следую твоим указаниям.

Было непохоже, что Массимо согласен со стариком, но и спорить он тоже не хотел. Этот разговор случался у них не первый раз.

— Эх, ты так упрямо этого не замечаешь, — вздохнул Кокаки. — Ты же знаешь, что мог бы править целым миром. С таким стандом, как у тебя, можно получить власть над всем человечеством.

— Ты и сам мог бы добиться такого. Никто не может победить твой Rainy Day Dream Away.

— Ох, ох, а что насчёт меня? Моя Dolly Dagger тоже весьма хороша, да?

— А-ха-ха-ха-ха, мы все очень круты!

Живой ум в старом теле. Мужчина, которому нет до всего этого дела. Неразумный мальчишка. И девочканаркоманка. Это и была бригада наркотрафика, в попытках найти которую вся Пассионе сбилась с ног.

Когда член группы наёмных убийц Иллюзо изучал Фуго перед предстоящей схваткой с ним, его финальный отчёт выглядел так: «Родился в 1985 году в богатой неаполитанской семье. Чрезвычайно умён, IQ равен 152; был зачислен в университет в возрасте тринадцати лет. Однако... Оказалось, что у него чрезвычайно горячий нрав: постоянно спорил с профессорами, в итоге избив одного из них четырёх килограммовым словарём. Был исключён и катился вниз по наклонной до тех пор, пока Буччеллати не взял его под своё крыло». Это описание не было враньём, но в некоторых местах совершенно не отражало реальной ситуации: в университет Фуго был принят не из-за своего большого ума, а вследствие крупной взятки от его родителей.

Семья Фуго не была потомственными богачами. Они заработали свои деньги путём торговых операций сомнительной законности, а также уговаривая своих инвесторов вкладывать деньги в одно довольно рискованное предприятие в Африке незадолго до Второй мировой войны, в результате которой их кредиторы полностью прогорели, в то время как семья Фуго набила карманы. «Мы должны заполучить дворянский титул!» — очень часто повторял дед Фуго, который провёл детство в бедности. Чтобы добиться этой цели, он женил своего сына на дочке разорившегося дворянина, и третьим сыном от этого брака стал Паннакотта Фуго.

Его старшие братья были ничем не примечательны — как в плане ума, так и иных способностей, один только Фуго с ранних лет подавал особые надежды. Дед Фуго просто обожал его, уверенный в том, что внук уж точно сделает их семью знаменитой — и вместе с тем он очень давил на мальчика своими ожиданиями. Его обучали всему, чему только можно научить, и Фуго обещал быть чем-то вроде гения буквально в любой сфере знаний — поэтому его образование было весьма ускоренным. Он был необычайно талантлив во всём, до чего доходили его руки, но подобная незаурядность означала, что многие ограничения, с которыми он сталкивался, были понятны только одному ему.

Способности любого человека не безграничны, и Фуго не был исключением — но особенно сильно его волновали препятствия, на которые он наталкивался в искусствах и науках. Вершин величия в музыке достигли Бах и Моцарт; в рисовании и скульптуре — Микеланджело и Да Винчи; в архитектуре больше нечего уже было придумывать после Скамоцци и Бернини — то же самое с математикой и Гауссом.

Если лучшие из лучших жили сотни лет назад, что же остаётся мне?

Будучи ребёнком, Фуго особенно сильно терзался этой мыслью, но когда он делился ею со своими учителями, все они пропускали её мимо ушей, воспринимая как глупые детские беспокойства, не стоящие внимания. В какой-то момент Фуго осознал, что все вокруг его презирали: его круг общения состоял из потомственных дворян, вся его семья, буквально купившая себе титул, являлась в его глазах не более чем мусором.

Единственным источником света в жизни Фуго была его бабушка.

«Не волнуйся, Панни. Может, сейчас твоя жизнь и тяжёлая, но обещаю, что всё образуется, и Господь защитит тебя».

Раз за разом она говорила ему эти слова, не отрываясь от приготовления пирогов, которые были её страстью. Она единственная позволяла Фуго отдыхать; для всех остальных же членов семьи она была позором, который стремились утаить от окружающих всеми возможными способами. Дочка фермера, она вышла замуж за деда Фуго ещё до того, как тот разбогател, и оставалась собой на протяжении всей своей жизни, в то время как её родственники изо всех сил выбивались в люди. Если бы Италия не была католической страной, а развод не был грехом, её выбросили бы на улицу уже за много лет до этого.

Она была единственным членом семьи Паннакотты Фуго, который был к нему по-настоящему добр, ведь все остальные видели в нём только возможность для реализации своих амбиций. Он почти не разговаривал со своими родителями; братья, завидуя вниманию, которое он получал, издевались над ним при каждой удобной возможности — но вспоминая улыбку своей бабушки, Фуго мог перенести всё что угодно.

А затем она умерла.

К тому времени Фуго уже жил отдельно от семьи и обучался в Болонском университете. Он в тот же момент хотел сорваться с места и приехать на её похороны, но его дед запретил ему это делать — в этом не было нужды.

Фуго не мог поверить своим ушам.

В день, когда она умерла, он писал важный тест — и полностью завалил его.

Преподаватель вызвал его к себе, и, перешагнув порог кабинета, Фуго мгновенно понял, что тот был в ярости. Результаты показали, что Фуго нет дела до его предмета, — обвинил его мужчина. Как иначе он мог написать так ужасно, в то время как во всех остальных дисциплинах демонстрировал потрясающие знания?

— Что ты вообще о себе думаешь? Это один из основных предметов! Воспринимай его всерьёз! Как ты смеешь так на меня смотреть?

Ошарашенный этим заявлением, Фуго признался, что его бабушка умерла. Это разозлило профессора только больше.

— Что за чушь ты несёшь? Твоя семья и слова об этом не сказала! Даже если ты и говоришь правду, это жалкое и детское оправдание! Твоя бабушка? Вырасти наконец! Ты не можешь всю жизнь держаться за её юбку!

К этому моменту Фуго уже перестал слушать: он молча взял со стола преподавателя толстый словарь и начал избивать им мужчину. Он даже не чувствовал злости; он не чувствовал ненависти, как и желания убить — сердце Фуго было наполнено холодной и неумолимой уверенностью, что этот человек не заслуживал прощения, никогда. Иных вариантов не существовало.

С этого для Фуго перестал быть человеком из высшего общества.

Когда в кабинет вбежала охрана, он дрался и с ней — до тех пор, пока его не арестовали. В комнате для допросов сбитый с толку офицер сказал ему: «Мы связались с твоей семьёй, но они сказали, что знать тебя не знают, и никто не придёт за тобой. Если они не переменят своего мнения, через какое-то время тебя отправят в приют».

Фуго ничего не ответил, молча и без возражений сидя в своей камере до тех пор, пока к нему не явился посетитель. Фуго никогда прежде не встречал этого человека, но тот был молод — на вопрос о своём возрасте тот ответил: семнадцать.

— Меня зовут Бруно Буччеллати. Мне известна некоторая информация о тебе, поэтому я решил, что мне стоит навестить тебя лично.

Фуго с первого взгляда понял, кем был пришедший.

— Ты из мафии? — спросил он. Буччеллати кивнул и спросил у Фуго, как тот догадался. — Ты хорошо одет, но не похоже, что ты принадлежишь к высшему обществу. Твоя походка — слишком уверенная для того, чтобы принадлежать студенту, но по твоей манере держаться очевидно и то, что ты не солдат. Кем ещё ты мог бы быть?

— Похоже, ты и правда такой сообразительный, как о тебе говорят. И такой же дерзкий. По тебе не скажешь, что ты меня боишься. Но что-то есть…

— Я бы не сказал, что я совсем не боюсь.

— Да уж, ситуация, в которую ты попал, наверное, весьма пугающая. Твои родители бросили тебя. Фуго горько засмеялся.

— Нет, они не бросили меня. Они меня боятся.

Буччеллати послал ему вопросительный взгляд.

— Если на поверхность всплывёт то, что я сделал, это навредит репутации семьи, — пояснил Фуго. — Единственный их ответный ход — лишить меня наследства и сделать вид, чтобы они не имели ко мне никакого отношения. Они в ужасе.

— Хм-м. — Буччеллати нахмурился. — Ты пугающе спокоен после всего случившегося. Ты избил того мужчину, чтобы насолить своим родителям?

— Пф-ф, мне и дела до них нет. Я просто был не в состоянии простить его.

Буччеллати задумчиво провёл рукой по подбородку.

— Если тебя отправят в приют, что с тобой станет?

— Ничего особенного. — Фуго пожал плечами. — Они мне дадут то минимальное образование, которое обязаны дать, а затем выкинут на улицу.

— Домой ты тоже возвращаться не хочешь?

— Домой?

Какое-то время Фуго всерьёз не мог понять, что Буччеллати имел в виду. Заметив это, тот кивнул. — Если тебе больше некуда идти, как тебе идея поработать на меня?

В конце концов Фуго понял, что весь этот разговор, что молодой мафиози вёл с ним, — вроде интервью при приёме на работу.

— Ты имеешь в виду… Стать частью твоей банды?

— Она не моя. Я почти в самом низу иерархии, у меня пока даже нет собственных подчинённых. Как ты и сам догадался, я из простого народа — мой отец был рыбаком. Он гордился своей работой, а я её не стыжусь, но я и правда получил плохое образование. Мне нужны друзья, которые обладают знаниями, которых у меня нет. Друзья вроде тебя.

Буччеллати посмотрел прямо; Фуго встретил его взгляд и замер. У него было какое-то странное чувство: ему предлагали вступить в криминальную группировку в качестве подчинённого для бандита самого низшего ранга. Однако этот человек напоминал ему о бабушке — была ли причина в том, что он не лгал? Честно говорил то, что было у него на уме?

— Я тебе нужен?

— Да.

— Что заставляет тебя так думать?

— Когда ты говорил о своих родителях, я не увидел в тебе жажды мести. Ты, должно быть, ненавидишь их, но эта ненависть не выходит за рамки разумного, а я раздражаюсь слишком легко, мне бы не помешал уравновешенный человек под рукой.

— Уравновешенный человек? Да я настолько неуравновешенный, что избил собственного преподавателя словарём.

Буччеллати сощурился.

— Ему ещё повезло.

— В смысле?

— Ему повезло, что ты его не убил. Ты абсолютно слетел с катушек, и на секунду не остановился и не подумал, что он мог умереть. — Фуго не знал, что на это ответить. — Я пришёл сюда, чтобы посмотреть тебе в глаза. Мне было важно увидеть, что ты за человек.

Буччеллати помолчал, прежде чем продолжить.

— У тебя глаза, какие были у меня, когда мне было двенадцать. Глаза убийцы. Какой бы ни была причина, ты сможешь убить человека без задней мысли. — Он снова замолк, желая посмотреть на то, каким будет эффект от его слов. — У тебя нет пути назад, поэтому я приглашаю тебя к себе. Ты больше не можешь жить в своём старом мире.

* * *

Фуго лежал на неудобной постели в своей комнате в дешёвом отеле и пялился в потолок. Что бы с ним стало, не приди тогда за ним Буччеллати? Он ни за что не смог бы выжить в нормальном мире, а быть частью большой банды оказалось так удобно, что Фуго даже не знал, какой иной путь у него мог быть.

Нет… Я своими глазами видел его. Фуго знал одного парня, чья жизнь была как раз такой, какая могла быть и у него самого. Наранча Гирга. Если бы я не…

Стук в дверь прервал его размышления — пусть она и была открыта, но Шила И всё равно стучала.

— Привет, тук-тук, — сказала она. Фуго сел и посмотрел на неё, и в ответ она дерзко вздёрнула подбородок. — Пойдём, нам прислали подкрепление.

Фуго поднялся на ноги и направился вниз по коридору; Шила И пошла следом за ним в паре шагов.

— Почему ты оставил дверь открытой? Кто угодно может к тебе зайти.

— Если я её закрою, то не буду слышать, как ко мне приближаются.

— У тебя клаустрофобия? — Фуго проигнорировал подкол. — Кстати, я слышала, что твой станд убьёт тебя, если ты заразишься. Как ты это выяснил?

— Мне помог Буччеллати. Он капнул немного яда на моё тело, и плоть сразу же начала плавиться. После этого он моментально отрезал тот кусок мяса и спас меня от гибели.

— Бруно Буччеллати? Это тот, который умер? Мне говорили, он был хорошим парнем, Джорно абсолютно ему доверял. Ты не заслуживал такого начальника.

Её версия слегка отличалась от того, что произошло на самом деле, но...

— Ага, — ответил Фуго. В этом она всё же была права.

— Ты можешь контролировать свою силу в радиусе всего пяти метров, — продолжила Шила И, — но чтобы самому не заразиться, ты должен находиться на расстоянии хотя бы метра от своего станда. Ты должен быть близко, но не слишком, тяжеловато такое использовать. Могу понять, почему ты предпочитаешь не находиться в замкнутом пространстве, но враги вряд ли будут столь же уважительны к твоим привычкам.

— Знаю.

Шила И будто не обратила внимание на его реплику. Она нахмурилась и заговорила уже тише.

— Так… насчёт того парня, которого они к нам приставили, Муроло. Ты случайно не знаешь, кто это?

— Нет, это имя мне ни о чём не говорит.

— Может, мне не стоит этого говорить, но… Мне сложно ему доверять. Нам лучше быть начеку.

— Что ты имеешь в виду?

— Поймёшь, когда увидишь его, — ответила она и нахмурилась ещё сильнее.

В дальнем конце коридора была дверь. Как только они к ней приблизились, с другой стороны раздался голос:

— А-а-а-а-ах, ах ах ах, стойте! Не стучите! От вибраций я с ума схожу! Я знаю, что вы там, так что не стучите! — Он говорил очень торопливо, постоянно сбиваясь. Фуго покосился на Шилу И, но её лицо было всё таким же. Он пожал плечами и попытался войти в комнату без стука, но дверь была закрыта и не подалась.

— Эм… Не могли бы вы открыть дверь в таком случае? — вежливым тоном спросил он.

— Так не пойдёт.

— Недовольства в голосе по ту сторону стало ещё больше. — Эм-м… Что?...

— Вот то, что ты сейчас сказал. Это что было?

— Что?... Вы о чём?...

— Ты сейчас так вежливо задал свой вопрос, потому что в глубине души знаешь, что никогда не будешь столь же хорош, как синьор Муроло, и поэтому хотел выказать мне уважение? Или ты просто вежлив с человеком, потому что пока не имеешь чёткого представления о нём? Отвечай!

Фуго снова в непонимании посмотрел на Шилу И. Она выпятила вперёд нижнюю губу, но ничего не сказала.

— Эм-м, — начал Фуго. — Если вы тот, кого прислал Миста, то я убеждён, что мы должны следовать вашим указаниям.

Этот ответ показался ему достаточно безопасным. Какое-то время стояла тишина, а затем он услышал звук открывшегося замка. Фуго ждал, пока дверь откроется, но так как этого не случилось, через какое-то время сам протянул руку и открыл.

Комната была больше, чем у Фуго, но это всё же был дешёвый отель, так что ничего прям особенного. В центре комнаты стоял стул, а на нём сидел мужчина. Выглядел он весьма… старомодно: словно вышел из фильма про гангстеров времён тридцатых годов, а его одежда должна была указывать на его положение в банде. На нём была шляпа Борсалино, хоть он и находился в помещении; на шее — шарф. В целом получалось, что его потуги выглядеть привлекательно доходили до комического эффекта. Фуго попытался выбросить впечатление из головы, но этот мужчина напомнил ему о первом человеке, которого Польпо приказал ему убить с помощью Purple Haze. Его целью был член другого синдиката, который отвечал за продажу наркотиков в городе; он был одет с иголочки, но в последние минуты своей жизни провёл в мольбе на коленях, пытаясь выкупить свою жизнь в обмен на жизни собственных людей. От человека перед Фуго исходил тот же запах, что и от того мужчины.

— Ну-у-у… — протянул Муроло, бросив взгляд на Фуго, — ты тот паренёк с чертовски опасным стандом? Паннакотта Фуго?

— Да, это я.

— Что я могу сказать — ты выглядишь весьма слабым. Очередной сопляк из богатенькой семьи, который считает, что знает жизнь. Я думал, ты будешь хладнокровным убийцей! Эх. Ну да ладно. Меня зовут Канноло Муроло. Я — важный член Пассионе, являюсь главой отряда по анализу информации.

— Ты не являешься его главой. Ты единственный член этого «отряда», — безапелляционно заявила Шила И. Муроло со злостью посмотрел на неё.

— Заткнись, Шила И. Я знаю, что ты была на посылках в том отряде предателей. Джорно тебе не доверяет, поэтому и приписал к этой миссии, чтобы дать тебе возможность очистить своё имя.

Шила И и глазом не моргнула.

— Ты в такой же ситуации, Муроло, Миста мне всё рассказал. Ты снабжал Ризотто информацией после того, как они ступили на путь предателей.

Муроло сначала весь побелел, а затем покраснел ни то от ярости, ни то от смущения. Он резко вскочил со своего кресла, чуть не перевернув его.

— Н-нет! Что за чушь ты несёшь?! Я просто… не знал, что он стал предателем! И… я не сообщил ему никакой особенно важной информации! Я просто… восстановил сожжённую фотографию, которую они мне принесли. Это была просто фотография станции Санта Лючия в Венеции. Ну, то место, где куча статуй в форме львов — такую фотографию легко можно найти где угодно. Кому какое дело?! Это не могло быть чем-то важным!

— Как я поняла из рассказа Мисты, ты им нехило так жизнь подпортил этим.

— А-а-а-ах, хватит говорить о прошлом! Ты же не навешала ему на уши лапши обо мне?!

— Я просто сказала правду.

— Чью правду?!

Они оба выглядели так, как будто были в секунде от того, чтобы начать драку. Разозлившись, Фуго прервал их:

— Если вы не против, я бы предпочёл поговорить о нашем деле. Это очевидно, что мы все в весьма хреновом положении, так что у нас нет времени на мелкие дрязги.

Муроло с видом оскорблённого самолюбия закрыл рот и сел обратно на свой стул. Шила И ничего не сказала, но всё же позволила себе дерзко хмыкнуть. Муроло покашлял, пытаясь успокоиться, а затем стал раскладывать документы на столе. Одна из фотографий заставила Фуго нахмуриться: он узнал человека на ней.

— Это…

— М-м? Ты его знаешь? Подозрительно!

— Он тоже из Пассионе?

— Здесь я задаю вопросы! Откуда ты знаешь этого человека? Личность Массимо Вольпе хранилась в строжайшей секретности! Никто о нём не знал!

— Секретности?

Фуго не мог скрыть своего непонимания. Он знал этого мужчину, но ещё до того, как мир вокруг него оказался перемазан кровью.

— Вольпе… Он мой старый знакомый.

Муроло и Шила И оба посмотрели на него с недоверием.

— О чём ты вообще? Он на десять лет тебя старше!

— Я учился в университете, когда мне было тринадцать. Болонский университет. Вольпе был в моей группе.

Фуго взял со стола фотографию и внимательно посмотрел на неё. Всё те же тёмные мешки под глазами, а радужка цвета мутного стекла — он едва изменился за все эти годы.

* * *

Когда Пассионе ещё только начала развиваться, она заполучила расположение людей, уничтожив предыдущие организации, чья деятельность не нравилась местным. Конечно же, это всё была показуха: глава банды, Дьяволо, просто видел в этом самый быстрый способ расширить своё влияние. После того, как он уничтожил рынок наркотиков, борьбу с которым он называл своей целью, он просто начал распространять свой собственный товар — но для того, чтобы торговать наркотиками, нужно иметь связи со странами, где выращиваются материалы, да и ввозить их далеко не просто. Существовало слишком много препятствий, чтобы только что образовавшийся синдикат мог с ними справиться.

Однако, как в своё время некий чернокожий мужчина по имени Фрэнк Лукас использовал войну во Вьетнаме для того, чтобы провозить героин через границу на военном транспорте, свободном от досмотра таможни, и получить прямой и безопасный путь, соединявший Америку с дикими фермами в джунглях — так и Дьяволо смог добиться грандиозного успеха, используя свой уникальный трюк. Имя этому трюку было Manic Depression, станд Массимо Вольпе.

— Наверное, самым простым способом это объяснить будет сказать, что его станд может создавать наркотики, — объяснил Муроло. Он выдавал Фуго и Шиле И то небольшое количество информации по делу, которое ему предоставили. — Даже Джорно не знал о его существовании, но после того, как Буччеллати убил Дьяволо, всё, что предыдущий босс прятал, стало всплывать на поверхность. В том числе и истинная сущность наркотиков, которыми он торговал. Спросите любой другой синдикат о том, как по их мнению Дьяволо ввозил свой товар, и они не смогут вам ответить на этот вопрос, даже предположить. Они скажут, что его наркота просто появлялась на улицах как по волшебству — потому что так и было. Вольпе использует свой станд для того, чтобы превращать солёную воду или каменную соль в наркотики.

— До меня доходили слухи, что наркотики Пассионе были не такие, как у остальных: они были всегда «свежими», но быстро портились.

— Эти слухи — правда. После того, как проходило действие его станда, наркотики превращались обратно в соль. И этот временной промежуток был идеальным для того, чтобы держать бизнес под контролем. Если кто-то пытался купить дури впрок или разбавлял её водой, всё сразу становилось очевидно, а если кто-то в банде узнавал об этом, то Дьяволо всегда умел быстро выявлять, кто собирался его предать, и уничтожал опасность.

— Ну, хотя бы Джорно был достаточно умен для того, чтобы сохранить свой план в тайне.

— Ребята Ризотто думали, что если они убьют Дьяволо, то как бы получат в наследство его пути ввоза и весь бизнес соответственно. Эти идиоты и понятия не имели, в чём была вся соль. Не было никакого ввоза! Даже если бы им и удалось убить Дьяволо, они скорее всего остались бы ни с чем.

— Они все были те ещё уроды. Не о чем жалеть, — пробурчала Шила И. Фуго приподнял бровь: она звучала слегка задетой; Муроло тоже не оставил это без внимания.

— А что ты против них имеешь? — спросил он.

На мгновение взгляд Шилы И заледенел.

— Я вступила в Пассионе, чтобы убить кое-кого из их группы.

— Что?!

— У меня ушло немало времени на то, чтобы выследить его, но я узнала, что он был членом их группировки. Мужчина по имени Иллюзо. Хотя язык не поворачивается его мужчиной назвать —отброс и тварь паршивая.

— Иллюзо? Как он успел тебе насолить? — Муроло усмехнулся.

— Он убил мою сестру, — прошипела Шила И. Ухмылка Муроло померкла, и, заметив это, Шила И неприятно оскалилась: — Она была последней из моих живых родственников. Клара растила меня после того, как наши родители умерли. После того, как он убил её, я стала его искать — я была готова жизнь отдать, лишь бы добраться до него, но он умер раньше, чем я сумела его уничтожить. Всё было напрасно... но знаете, что Джорно сказал мне? «Иллюзо умер самым ужасным способом из всех, которые только можно представить. Он страдал больше, чем ты даже можешь вообразить. Я не знаю, поможет ли тебе это, но в последние тридцать секунд своей жизни он успел пожалеть обо всех решениях, когда-либо принятых им, включая убийство твоей сестры. Мы наблюдали за тем, как это произошло». Я чувствовала себя так, словно солнце вышло из-за облаков и осветило меня. Все эти годы я провела в погоне за своей местью, считая, что если я убью Иллюзо, то моя сестра сможет покоиться с миром, но… В тот момент мне показалось: а вдруг всё это я делала ради себя самой? Что если это была лишь маленькая эгоистичная вендетта? Эта мысль не давала мне покоя... Но Иллюзо заплатил за убийство Клары. Справедливость восторжествовала, и я поняла, что обязана Джорно всем. Я сделаю всё, что нужно, чтобы отплатить ему. Благодаря ему у меня больше нет беспокойств и целей, убивающих меня изнутри.

В её глазах горел огонь, и не было ни следа обычной благодарности: словно она была околдована, одержима духом её погибшей сестры.

— Погоди. Погоди-погоди-погоди-погоди-погоди-погоди, — забормотал Муроло, недовольно хмурясь. — То есть ты вступила в Пассионе ради мести? Поэтому ты стала работать посыльным у группы наёмных убийц? Значит… ты присоединилась к банде, чтобы предать её! Думаешь, мы станем тебе доверять после такого?!

— Я собиралась попросить разрешение босса, прежде чем убивать Иллюзо. Я не считаю это предательством. — Но ты же тогда даже понятия не имела, кто босс банды!

— Ну-у-у…

— Это плохо. Я абсолютно уверен, что ты принесёшь нам одни неприятности! Ты как лошадь с шорами, не в состоянии увидеть целостную картину. С такими серьёзными врагами мы не можем себе подобного позволить!

Шила И выглядела очень мрачно. — Я уж точно полезнее тебя буду, — пробурчала она.

Муроло проигнорировал её слова, прожигая девушку тяжёлым взглядом. За всю эту перепалку Фуго не сказал ни слова — он понятия не имел, чем вообще мог разрешить такую ситуацию. Дьяволо же приказал ему и всей группировке Буччеллати убить предателей; Фуго и сам лично сражался с Иллюзо, вместе с Абаккио и Джорно.

Если я ей скажу правду, она не поверит. Да и Джорно с Абаккио сделали большую часть работы, я его только прикончил. Я не знаю, насколько полезен я вообще был.

Фуго и так ничего из себя не представлял. Ему не нужно было слышать это из уст Шилы И снова.

— Так что… Мы знаем, где находится Вольпе? — спросил он, пытаясь сменить тему разговора.

Муроло повернулся к нему и пронзил тяжёлым взглядом.

— Ну уж нет. Так не пойдёт, — сказал он.

— …что?

— Так не пойдёт. Вы не можете элементарно выказать мне уважение, которого я заслуживаю! Миста сказал мне, что он на меня рассчитывает. Начальство ясно дало мне понять, что я тут главный, и, возможно, мне стоит пропустить это мимо ушей, но… меня это бесит, ребятки. Думаю, мне лучше преподать вам урок.

Муроло достал что-то из внутреннего кармана своего пиджака — это оказалось колодой карт: без коробки, просто сложенная стопочкой. Он начал их тасовать, причём мастерски: вертел и крутил в руках, как какой-то маг — сначала положил карты себе на плечо, после чего они ровной полосой съехали на стол вниз по его руке, затем одним движением разложил карты на столе и столь же быстро перевернул их всех разом лицевой стороной вверх.

— Что вы делаете? — спросил Фуго.

Муроло проигнорировал его и продолжил мешать. В конце концов, он снял свою шляпу, сбросил туда все свои карты и перевернул её. Мужчина начал издавать своим ртом звук, похожий на барабанную дробь, привлекая к себе внимание двух подчинённых — те молча пялились на то, что он делал.

— Аплодируйте! — прошептал Муроло. — Если вы не будете аплодировать, они не ответят!

Фуго неловко хлопнул ладонями пару раз; Шила И не сдвинулась с места. Муроло злобно зыркнул на неё, но ничего не сказал. Он начал снова издавать звук барабанной дроби, а затем медленно поднимать свою шляпу. Карты были всё там же, но, словно по волшебству, они собрались в высокую башню в семь раз выше шляпы. Муроло снова опустил головной убор на свою голову, а колода пришла в движение сама по себе: из каждой карты появились крохотные ноги и руки, а затем все они принялись вертеться.

— Мы — труппа Watchtower!

Карты пели, как персонажи детского мультфильма. All Along the Watchtower были стандом Канноло Муроло.

* * *

— Дамы и Господа, добро пожаловать на наше шоу! Сегодня вас будет развлекать наш скромный коллектив из пятидесяти трёх участников! Я — джокер, а также ваш ведущий сегодня!

— Ах, джокер, джокер, ты только и приходишь сюда, чтобы подшутить надо всеми!

— Ну и кто же тут у нас? Это — пики! Если их разозлить, то этих ребят уже ничего не остановит! Такие же упрямые, как и опасные!

— Пики, пики, что бы ни значил этот их значок.

— А здесь у нас червы! В их прекрасных сердцах живёт зависть, а если вам завидуют червы, то время бояться за свою жизнь.

— Ха-ха, червы-черви. На самом деле звучит довольно мерзко.

— А теперь познакомьтесь с трефами! Они похожи на клевер и верят своей удаче — хотя я бы, честно говоря, не стал, раз на раз не приходится.

— Ньо-хо, трефы, ох уж эти трефы. У вас у всех по три листка, а ведь удачу-то приносят четырёхлистные.

— И последние по списку, но не по значимости — бубны. Они абсолютно уверены в том, что миром правят деньги и что они — самое ценное на этом свете.

— Пф-ф, бубны! Самая бесполезная масть!

Во время всего своего выступления карты не прекращали танцевать и петь.

— Что за…? — прошептал Фуго.

— Заткнись и смотри, — зашипел на него Муроло. Карты продолжали своё выступление.

— Сегодня мы здесь собрались, чтобы узнать, где находятся Владимир Кокаки и его драгоценная бригада наркотрафика. Где же, где же они могут быть?

— Ух, Кокаки, и знать ничего не хочу про этого старого пердуна.

— Он был гангстером ещё задолго до появления Дьяволо, вполне себе тихий мужчина, пока ты не перейдёшь ему дорогу. Если тебе не посчастливится это сделать, он убьёт тебя и всю твою семью.

— Он был верным соратником Дьяволо, но, когда босс был убит, Владимир пустился в бега вместе со своей компанией.

— И все эти трое столь же безумны, как и он.

— Вольпе!

— Витторио!

— Анжелика!

— И все они сами сидят на своих же наркотиках!

— И?

— И!

— Им неведома боль! Можете ударить их — толку никакого не будет!

—Дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо! Эти ребята доставят нам больши-и-ие неприятности! Ужасные!э

— Эм-м… так они что-то вроде… гадалок? Предсказателей? — спросила Шила И, указывая пальцем на карты. — Я слышала о стандах, которые могут видеть вещи, расположенные за сотни километров от них. Я так понимаю, что твои карты — что-то наподобие доски Уиджа, да? Говорят тебе то, что тебе нужно узнать?

— Ни в коем случае. Мой станд куда надёжнее. Мои карты говорят мне правду, без каких-либо догадок.

— Правда? Пока я не услышала ничего необычного. — Шила И нахмурилась.

Тем временем шоу начал выходить из-под контроля.

— Сумасшедшие люди просто тупые!э

— Не такие тупые, как ты!

— Закрой свой рот, семёрка бубнов! Возвращайся на своё место в середину колоды!

— Что?! Ты всего лишь шестёрка пик! Я важнее тебя!

— По крайней мере, я не такой бесполезный, как ты!

— Что?! Кого это ты назвал бесполезным!

— А ну прекратите ругаться, вы оба — кретины полные!

— А ты у нас дерзкий стал, как я посмотрю?!

— Ты кем себя вообще возомнил?!

— Уж я никогда не позволял себе вести себя так, как ты! Выпендриваешься так, как будто ты мой король!

— Это ты прервал меня, когда я должен был говорить свою реплику!

— Поверить не могу, что вы спорите из-за подобных мелочей.

— Не лезь не в своё дело, тупица!

— Что ты сейчас сказал?!

Воцарился хаос: все били друг друга кулаками и ногами. Если карта проигрывала в драке, она становилась белой и падала на стол. Короли и королевы душили друг друга, в то время как валеты нервно дрожали в стороне, но и их в итоге задавили числом. Башня медленно таяла, пока вся конструкция не рухнула на стол. Четвёрка черв, шатаясь, поднялась на самый верх, прошептала: «Таормина!» — и упала навзничь. Муроло зааплодировал, жестом показав своим товарищам последовать его примеру. Фуго неуверенно подчинился — Шила И и пальцем не пошевелила. Не поднимаясь на ноги, карты медленно проскользили по столу и одна за другой залетели в карман Муроло. Шоу закончилось. э

— Что за хрень я сейчас посмотрела? — сказала Шила И, прервав всеобщее молчание. — Станд показывает то, что у хозяина в голове, и в твоём случае всё весьма очевидно, как мне кажется. Ты просто одержим этой бесполезной иерархией и субординацией, а предсказание твоё было говно.

— Моё предсказание — не говно! Мой станд сказал, где они находятся! Мы знаем, где убежище Кокаки!

Муроло гордо выпятил грудь. Фуго провёл ладонью по лицу, обдумывая новую информацию.

— Таормина расположена на Сицилии, — сказал он. — Могут возникнуть проблемы. С Сицилией всегда так.

* * *

— Фуго? — Массимо Вольпе был так поражён услышанным, что не мог не переспросить. — Паннакотта Фуго?

Марио Зуккеро, сидевший на стуле перед ним, был больше похож на мокрую рубашку, которую развесили сушиться. Сплющенный, он едва мог производить хоть какие-нибудь звуки, и было не разобрать ни слова. К счастью для Массимо, ему не раз доводилось попадать в подобные ситуации, так что он и по едва трепещущим губам мог понять, что тот пытался сказать.

— Хватит о том времени, когда ты сражался с Буччеллати. Я тебя вот что спрашиваю — человек по имени Фуго был членом его отряда или как? Зуккеро что-то прохныкал.

— Хм-м, значит, по возрасту подходит. Не могу сказать, что я хоть раз вспомнил о нём с тех пор, как его исключили, но… Я не удивлён, что в итоге он кончил в мафии.

Ответом ему снова стали стоны.

— Ты посчитал, что станды Фуго и Наранчи — самые опасные, поэтому первыми напал именно на них?

— Этот пацан, Наранча, уже мёртв, — вмешался Кокаки. — Джорно Джованна пожертвовал кругленькую сумму одной церкви в Неаполе за упокой его души, там и проходили его похороны. Но про Фуго я вообще ничего не слышал.

— Тогда рискну предположить, что он и правда является нашим врагом на данный момент.

— Так значит, вы двое были друзьями? — спросила Анжелика.

— У него не было друзей. — Массимо засмеялся. — Он был тщеславным и нелюдимым ребёнком, которого не заботил никто, кроме его самого. К тому же, он совершенно не умел контролировать свою злость.

— Правда? — сказал Витторио. — Даже хуже, чем я?

— Почти. Я поверить не могу, что парень вроде него смог прижиться в каком-то коллективе.

— Буччеллати смог пробиться благодаря тому, что добился покровительства Польпо, — объяснил Кокаки. — А одной из причин для этого было то, что у него в подчинении был человек, который мог одним разом убить сразу целую толпу врагов. Ну, как минимум, до меня доходили такие слухи, но они были из весьма достоверных источников. Люди боялись идти против Буччеллати, и он этим пользовался.

— И этим подчинённым был Фуго? Могу себе представить. То есть, он выглядел именно как такой человек в то время, когда я его знал. Он вечно вёл себя как зубрила, но я чувствовал, что внутри он совсем другой.

— И каково же тебе, зная, что придётся драться со своим другом? — снова спросила Анжелика.

— Я же говорю, у него не было друзей.

Анжелика подбежала к нему и, обвив руками шею мужчины, повисла на том.

— М-м, Массимо! Почему ты постоянно хмуришься? Ты голодный?

— Я не хмурюсь.

— Я до-о-о-олго думала кое о чём. Думаю, ты выглядел бы мило, если бы улыбался. Можешь попробовать? Ради меня?

— Я улыбаюсь. Видишь?

— Не-е-ет. По-настоящему улыбался. Она коснулась руками его лица и попыталась пальцами приподнять уголки фальшивой улыбки вверх.

— Не-а, всё не то, — пробормотала Анжелика. Внезапно она закашлялась, и её рот оказался испачкан кровью. Массимо молча провёл рукой по её губам, вытирая кровь. Он призвал Manic Depression, и в ту же секунду станд пронзил её спину. Анжелика Аттанасио появилась на свет с ужасной болезнью крови: она постоянно испытывала такую боль, будто тысячи иголок текли по её венам, раздирая изнутри. Ни одно лекарство, ни один станд не могли помочь ей. Массимо Вольпе был единственным человеком, который мог освободить её от страданий и замедлить развитие её заболевания. Кокаки и Витторио молча наблюдали за ними, и, в конце концов, Кокаки снова обернулся к Зуккеро.

— Если эти двое нашли нас, нам стоит ожидать, что теперь по наши души отправят более сильную команду. В этот раз нам может не так повезти.

— Тогда давайте убьём их раньше! Я всех спасу! — громко воскликнул Витторио, размахивая своим кинжалом.

— Нет, — оборвал его Кокаки. — Ты останешься с Анжеликой и Массимо. Пойду я. Если специализация Фуго в том, чтобы устраивать бойню, у меня будет больше всего шансов против него.

Путешественники, приезжающие в Италию, всегда должны быть готовы неожиданно встретить на своём пути такое препятствие, как забастовки, — или sciopero, как их называют местные. Национальная забастовка остановит весь транспорт, закроет все музеи и лишит возможности туристов взглянуть на многие достопримечательности, ради которых они и приехали. В тот день работники портов на Мессинском проливе как раз были на одной из таких sciopero, заперев на замок все свои лодки и паромы, и прежде оживлённый порт превратился в город-призрак.

— Эта забастовка — наших рук дело? — спросил Фуго.

Муроло просто усмехнулся в ответ, но вслух ничего не сказал. Пассионе с лёгкостью могла быть заказчиком; за большинством стачек так или иначе стояли различные мафиозные группировки и иного рода криминальные организации. Увидеть богато одетых людей за спинами бастующих чернорабочих было вполне обычным делом для Италии.

— Окей, склад, на котором они нашли следы крови, находится в той стороне, — сказала Шила И и уверенно пошла вперёд; остальные двое последовали за ней. На дверях склада не было никаких знаков, запрещающих посторонним лицам вход, что было слегка странно. Шила И потянула за ручку, но, когда та не подалась, призвала свой станд.

— Voodoo Child… — прошептала она, и дверь резко разорвалась, как будто её кто-то сильно ударил, — так могло бы показаться обычному человеку.

— У меня вообще-то ключ был, — сообщил Муроло, но Шила И проигнорировала его.

Она зашла внутрь, и её станд не отставал от неё ни на шаг. Voodoo Child был стандом силового типа близкого радиуса, и усыпанная шипами тень никогда далеко не уходила от своей хозяйки. Когда Шила И дошла до места, имевшего еле заметный тёмно-бордовый оттенок, её станд, противно визжа, начал колотить железными кулаками пол, разрушая бетон — он был в тот момент очень похож на ребёнка, впавшего в истерику. Поверхность медленно покрывалась разбегающимися в разные стороны трещинками; спустя секунду эти разломы начали стремительно видоизменяться. На каждой из трещин появилось по паре губ — они сжались, словно обдумывая, что делать дальше, а затем резко заговорили все разом.

— Господи, что же будет, если они узнают, что я проиграл все свои деньги в карты?

— Надо как-то сделать, чтобы ему влетело вместо меня…

— Возможно, я бью своего ребёнка слишком сильно.

— Как же я ненавижу этого ублюдка! Надо пустить ещё какой-нибудь слух о нём.

В этих словах не было никакой связи, никаких подробностей, это не был адекватный разговор, просто… «Ох, — неожиданно для себя понял Фуго. — Это слова людей, работавших на складе. Слова, которые они хотели бы сохранить в тайне от всего мира — мысли и чувства, которые впитались в землю, их ненависть в себе и стыд, которые станд Шилы И вытащил на поверхность». Она говорила, что долгое время искала человека, убившего её сестру, — этот поиск отразился в способности её станда. Он давал Шиле И возможность искать улики, раскрывать чужие грехи и вершить свою месть. Её станд был такой же спокойный и уверенный в своих действиях, как и хозяйка.

Не то что у меня…

Фуго не позволил этой мысли развиться. Она не вела ни к чему хорошему. Он предпочитал не думать о том, что убийственный вирус Purple Haze говорил о его личности.

Шила И убирала один бесполезный голос за другим, пока не остался последний.

— Я подчиняюсь тебе. Подчиняюсь тебе. Подчиняюсь тебе. Подчиняюсь тебе...

— Это он! — воскликнул Фуго. — Это голос Вольпе!

— Так значит они здесь всё же сражались, — Муроло кивнул. — Наша группа — не первая, которую за ними послали, и наших предшественников убили здесь. Скорее всего, они уже отправились кормить рыб.

— Но что это значит? — спросила Шила И. — Вольпе что, стыдно, что он следует за Кокаки? Я не понимаю. Если бы ему не нравилось то, что он не главный в их группе, Voodoo Child сказал бы мне это. — Она посмотрела на Фуго.

— Я не знаю, — сразу же ответил он, почувствовав, на что намекает Шила И. — Я не особо-то и близок был с ним.

Муроло махнул рукой в ответ на это.

— Да не то чтобы нам нужно было залезать ему в голову. Что важнее, так это то, что мой Watchtower был прав. Они оставили этот порт, пересекли пролив и направились на Таормину! — Он с гордостью выпятил грудь. Шила И бросила на него тяжёлый взгляд, а затем вздохнула.

— Наверное, ты прав.

— Мы пришли сюда, чтобы удостовериться в твоём предсказании, и теперь, когда мы уверены, то можем идти.

Они направились в сторону яхты, которая стояла у пристани. Единственным способом попасть на Сицилию во время национальной забастовки было воспользоваться частной лодкой. Когда Фуго увидел яхту, на которой они должны были плыть, он нервно сглотнул: она была той же модели что и Lagoon Буччеллати. Он хорошо помнил первый раз, когда сел на ту лодку.

* * *

— Мать твою! Это так круто! Это и правда яхта Буччеллати? — Наранча едва ли не танцевал от возбуждения. Ему было семнадцать, но его глаза сияли, как у шестилетки.

— Ну, по крайней мере, так он сказал мне, — ответил Фуго. Он был абсолютно уверен, что Буччеллати пригласил их на яхту для того, чтобы рассказать о какой-то новой секретной миссии, и был слишком взволнован, чтобы наслаждаться путешествием. Наранче-то такое даже не пришло на ум, и он просто радовался возможности морской прогулки. Фуго потряс головой, отгоняя эти мысли.

— А ты что думаешь, Абаккио?

Тот какое-то время помолчал, словно обдумывая ответ, но в итоге так и не проронил ни слова. Абаккио раньше был полицейским, и его молчание порой было значительнее сказанного вслух — Фуго уже привык к этому. Он бывал свидетелем тому, как дети могли зарыдать просто от одного молчаливого присутствия Абаккио, а тому было бы абсолютно всё равно — таким человеком он был.

— Ну да ладно, — сам себе сказал Фуго. — Я не знаю, на что способен этот Джорно, но раз уж мы привели его на борт, значит, время пришло. Я уверен, Бруно скоро сделают капореджиме, — воодушевлённо добавил он. — Тот приносит хорошие результаты, плюс есть уверенная поддержка сверху. Буччеллати уже давно следовало повысить, но…

— Ты слишком много думаешь, — перебил Абаккио. — Это твоя слабость, Фуго. Ты вечно суёшь свой нос не в своё дело и пытаешься решать проблемы, помощи с которыми у тебя не просили. Ты начинаешь обдумывать вещи, которые лучше молча принимать.

Фуго прикусил язык.

— Мы должны просто делать то, что нам приказывает Буччеллати. Полагаться на него. Это всё. Или я не прав? Верь ему… но не этому новичку. Приглядывай за ним.

— Ты думаешь? Но его же привёл Буччеллати. Верь Буччеллати, но не человеку, которому верит он? Разве это не несовместимые вещи?

— Тч-ч, ты и сам понимаешь, что это не одно и то же.

Наранча резко прервал их разговор:

— Давайте сфоткаемся на память! Все, давайте вставайте сюда!

Фуго не мог сдержать улыбку.

— Отличная идея, — сказал Миста, появившийся за его спиной. — Буччеллати, ты тоже. Новенький, ты нас сфотографируешь.

Он бросил Джорно камеру и облокотился на борт яхты. Буччеллати покачал головой, но последовал его примеру.

— Итак, все смотрят на меня, — сказал Джорно так, как будто делал это уже сотню раз. Он отошёл чуть назад, чтобы захватить их всех пятерых и Lagoon за их спинами, а затем нажал на кнопку. Небо за ними было ярко-голубым.

* * *

Теперь небо было серым, закрытым облаками. Интересно, что стало с той фотографией — он абсолютно забыл о ней. Они оставили яхту в Марина Гранде на Капри. Буччеллати повысили, и он стал капореджиме, но из-за этого ему поручили охранять дочь босса, на которую охотилась группа наёмных убийц. Ни у кого из них не было времени на то, чтобы сходить и проявить плёнку. Фотография может всё ещё быть внутри камеры. Она может быть где угодно, на самом-то деле.

К тому моменту, когда Фуго всё-таки смог вырваться из своих печальных размышлений, на горизонте уже показалась земля, а Муроло вёл их в сторону острова. Сицилия.

Этот остров завоёвывали бесчисленное количество раз: финикийцы, греки, арабы, норманны и многие другие, но в итоге его обитатели стали звать себя просто сицилицами — они не считали себя итальянцами, а их культура была под воздействием стольких разных народов, что уже невозможно было сказать, какие элементы были исконно сицилийским. Зачастую в церквях можно было увидеть влияние арабского или норвежского стиля. Сицилия была центром торговли посреди огромного моря, и она всегда была важной частью истории. Один из величайших греческих философов Архимед решил поселиться на Сицилии, чтобы распространять повсюду свои знания… Что он и делал до того, как разъяренная толпа отдала его в лапы завоевателей.

На этом острове было одинаково света и тьмы. «Величайший спектакль для человечества, комедия и трагедия на одной сцене», — сказал известный итальянский писатель Джузеппе Фава незадолго до того, как его нашла и убила мафия, против которой он открыто выступал. Когда союзнические войска высадились здесь, всему миру стало очевидно, что поражение стран Оси неизбежно; поворотный момент истории произошёл именно здесь — таким было это место.

Фуго молча стоял и смотрел на всё увеличиющиеся утёсы на берегу.

— Земля вызывает Фуго. — Неожиданно за его спиной раздался голос Шилы И. Фуго подпрыгнул от неожиданности.

— Эм, привет, — неловко ответил он.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты не нервничаешь просто из-за того, что раньше вы с Вольпе были приятелями.

— Что? Конечно, нет.

— Он корень всего зла. Его нельзя оставлять в живых.

— Да, да, наркотики — это плохо, знаю.

— Ты не понимаешь, — перебила его Шила И. — Я знаю, что ты думаешь: «Если они хотят употреблять наркотики, пусть употребляют, это их дело. Если они так хотят умереть, то всё равно это сделают. Какая разница, что за метод выберут?» Я угадала? А это всё совсем не так. Дурь разъедает не тело — она разъедает душу. Человеческие тела и так производит наркотики в ответ на любого рода страдания, чтобы помочь нам с этим справиться, но когда мы сами употребляем наркотики извне — это никак не решает проблему. Это её преумножает. Человек, употребляющий наркотики, с каждым разом всё меньше и меньше осознаёт, насколько хуже он себе делает. Страдание распространяется вокруг, накрывая семью и друзей этого человека, бьёт по самому больному месту. Люди, торгующие наркотиками, вредят всему миру и каждому человеку в нём, вредят обществу, будущему, самой жизни. Они заслуживают самое жестокое наказание.

Шила И говорила так, как будто зачитывала заранее подготовленную речь; как будто она запомнила то, что сказал ей кто-то другой, а теперь повторяла слово в слово — кто-то, чьему мнению она доверяла абсолютно и полностью.

Джорно Джованна.

Она следовала за ним абсолютно слепо: если бы он приказал ей умереть, она бы не колебалась ни единого мгновения. Она бы даже позволила вирусу Фуго забрать её жизнь — поэтому именно её и послали привести его к Мисте. Фуго уже видел людей, которые могли так доверять другим — доверять им больше, чем самим себе, и эта отчаянная верность была ему знакома. Он хорошо помнил, что сказал тот мальчишка.

«Буччеллати… как мне поступить? Мне пойти с тобой? Мне страшно… но если ты мне прикажешь, если ты скажешь —«Иди за мной!», — я найду в себе силы. Мне не страшно, если это твой приказ».

Глаза Шилы И были такие же, как у Наранчи. Наранча… Он не всегда был таким, его вера в Буччеллати не возникла спонтанно. Наранча жил свою жизнь до появления Буччеллати, встречал свои собственные страдания, вступал в свои собственные битвы. Фуго знал это лучше, чем кто-либо. В конце концов… Это он познакомил Наранчу и Буччеллати.

* * *

Нужно было обсудить одно дело, и встреча была назначена в любимом ресторане Буччелатти. Фуго, опаздывая, бежал со всех ног, когда внезапно заметил мальчишку — тот рылся в мусорных баках на заднем дворе, то и дело вытаскивая оттуда овощные объедки и суповые кости, на которых осталось немного мяса. Этот парень ничем не отличался от любого другого бездомного ребёнка: в экономике страны был полный бардак, и такие дети, как он, были на каждом углу. Обычно Фуго прошёл бы мимо, не бросив и взгляда на такого ребёнка — так почему же он остановился и посмотрел? Потому что когда они с Фуго встретились глазами, парень не выглядел смущённым, оскорблённым или униженным. На его лице было смирение такого рода, будто он уже за много лет до этого понял, что никакими эмоциями или словами ничего не изменить. Фуго лишь позже узнал о том, что инфекция в глазу разрослась до такой степени, что тому обещали единственный, летальный исход — но смирение, которое в тот момент почувствовал в нём Фуго, показалось ему не таким мрачным. Оно было абсолютно будничным, слишком будничным, чтобы Фуго пожалел его или, наоборот, почувствовал отвращение.

Это мальчишку звали Наранча Джирга.

Их взгляды встретились, и секунду спустя — по самому ему непонятным причинам — Фуго подбежал к парню, взял его под руку и затащил в ресторан. Тот не сопротивлялся, просто позволил вести себя; Фуго даже не обернулся для того, чтобы посмотреть на реакцию. Зайдя в ресторан, он первым же делом крикнул: «Буччеллати, я хочу угостить этого парня спагетти. Ты ведь не против?»

Хозяин ресторана выглядел удивлённым, но Буччеллати и глазом не моргнул; жестом подозвал их к себе и подтолкнул свою тарелку Наранче, даже не посмотрев на Фуго. Не было никаких сомнений, что тот так поступит: Фуго знал, что Буччеллати питал слабость к детям, — особенно тем, кто находился в тяжёлой жизненной ситуации. Впоследствии Фуго спрашивал себя, привёл ли он с собой этого мальчишку только для того, чтобы как-то оправдаться за своё опоздание, но такие сомнения были вызваны лишь тем, что он не мог понять настоящей причины.

Когда Буччеллати заметил болезнь Наранчи, он вызвал такси и поехал с тем в больницу. Фуго остался в ресторане один и через какое-то время, перетаскивая еду вилкой по тарелке из стороны в сторону, поймал себя на отсутствии аппетита. Взгляд Наранчи как будто преследовал его — ощущение дежа вю подсказывало, что он где-то такой взгляд уже видел. Ощущение того, что пустота на дне глаз этого мальчика была ему знакома.

— Мне очень жаль это говорить, синьор Фуго, — обратился к нему хозяин ресторана. Эта территория была подконтрольна Буччеллати, и одной из обязанностей Фуго было защищать её, — но вы не можете просто так подавать руку помощи детям вроде него. Если об этом пойдёт молва, у дверей моего ресторана станут собираться толпы бездомных.

Он сказал это так вежливо, как только мог.

— Не волнуйтесь, — резко ответил Фуго, — у него нет друзей.

Почему он был так уверен в этом? Он не знал, но тем не менее эта истина казалась ему очевидной.

— Но господин…

— Я вас услышал. Я больше не буду так делать и передам Буччеллати.

Мужчина вздохнул.

— Буччеллати тот ещё добряк. Наверное, поэтому моя мать так его обожает, но, честно говоря… Я бы лучше доплатил вам денег, чтобы вы больше не водили сюда бездомных.

— Вам же сейчас никто не мешает, не так ли? Угомонитесь.

— Я бы предпочёл, чтобы мои посетители были более высокого уровня достатка, с кошельками потолще. Если здесь вокруг будут попрошайки…

Фуго внезапно почувствовал, как от слов владельца ресторана у него закипает кровь, и резко ударил кулаком по тарелке со свежим горячим блюдом, которую ему совсем недавно принесли. Он сорвался: когда эти волны гнева накрывали его, Фуго ничего не мог с собой поделать, понятия не имел, как с этим бороться.

Мужчина в ужасе отпрыгнул назад. Без единой эмоции на лице Фуго вытащил свой бумажник. Из его пылающей от ожога ладони торчали осколки фаянса, с которых на стол капала кровь. Он бросил кошелёк мужчине:

— За тарелку и причинённые неудобства. Сдачу можете оставить. — С этими словами он стремительно покинул ресторан — не знал и не хотел знать, почему так взбесился.

Полгода спустя он встретил Наранчу на улице абсолютно случайно. Парень подбежал к нему первый:

— Йо! Это же ты, да, я не путаю? Ты мне помог в тот раз.

Глазная инфекция Наранчи исчезла, и он выглядел вполне здоровым. Фуго почти сожалел об этом: ему не очень нравилось, когда незнакомцы были с ним так дружелюбны — но Наранча не собирался сдаваться легко.

— Я тебя искал. Я даже не знаю, кто может мне помочь, кроме тебя.

Когда Фуго встретился с ним взглядом, он замер. Эти глаза изменились — совсем не те, в которые он посмотрел полгода назад, торопясь на встречу.

— Ты же гангстер, я прав? Я слышал, ты правая рука Буччеллати. Тебя все уважают.

— Наранча, да? Что ты хочешь?

— Эм, я правда хотел попросить тебя об услуге. Конечно же, я очень благодарен за твою помощь. Я хотел бы отплатить за неё. Могу я присоединиться к вашей банде?

— Что Буччеллати на это сказал?

Фуго и так знал ответ. Наранча опустил взгляд и разом поник.

— «Иди домой, мальчик. Закончи школу».

— Ну вот это и сделай.

— Не говори так! То есть… эм… — Наранча запнулся, не в состоянии внятно выразить свою мысль; тем не менее Фуго прекрасно понял и без слов, что тот хотел сказать.

— Ты не можешь верить своим родителям, да и в школе учителя говорят только ложь?

Наранча с удивлением посмотрел на него.

— Д-да… как ты узнал?

— Забей, парень. Так устроена жизнь.

— Погоди, погоди, чувак. Ты же понимаешь, о чём я. Когда ты видишь его, это как… Прямо в твоей груди становится так тепло и спокойно. Ты чувствуешь в себе силы справиться с чем угодно. В тот момент, когда он разозлился на простого мальчишку с улицы вроде меня, он делал это всерьёз. Мои родители и школьные учителя — они ругают меня только потому, что это их работа. Но он…

Наранча плакал — но слёзы были не способны приглушить свет его глаз. Покорность и смирение пропали. Та безнадёжность, которая была в его глазах, когда он рылся в мусорном баке в поисках еды, пропала. Встреча с Буччеллати подарила ему будущее — она подарила ему мечту о том, как он хотел бы жить.

Наконец Фуго понял, почему он помог Наранче в тот день.

Он был такой же, как я. Как я, когда я сидел в одиночестве в камере, пока Буччеллати не пришёл за мной.

Наранча был уверен, что для него всё было кончено, что никакая помощь не придёт. Когда Фуго увидел это, он понял, что не может пройти мимо — но теперь Наранча изменился. Его глаза были нисколько не похожи на глаза Фуго; тот взгляд был в равной степени не похож как на взгляд старого Фуго, так и нового. Это было что-то совершенно иное.

— Пожалуйста, чел. Обещаю, я не расскажу Буччеллати…

Он почти умолял, вцепившись мёртвой хваткой в рукав Фуго. Если бы ему сейчас отказали, он бы не сдался, а если бы стал ходить по округе и спрашивать у всех подряд, как ему присоединиться к Пассионе, то мог бы нарваться на неприятности.

Фуго закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— Обернись, Наранча, — тихо сказал он.

— М-м? Зачем?

— Просто обернись.

Наранча удивлённо приподнял брови, но сделал, как ему было сказано, нахмурился… А затем громко вскрикнул:

— Ч-что это за хрень?! Как призрак, или… Я могу смотреть сквозь него!

Фуго кивнул.

— Если ты можешь видеть Purple Haze, значит, потенциал у тебя есть.

— Ась? Что?

— Думаю, ты справишься с тестом Польпо без особых проблем. Ну, по крайней мере, ты не умрёшь.

Фуго отозвал Purple Haze. Наранча уставился на него во все глаза.

— Это «да»? Ты позволишь мне вступить в вашу банду?

— Я тебя представлю, кому надо, всё остальное уже будет зависеть от тебя. Когда встретишься с капореджиме, постарайся не вести себя как идиот.

Наранча насупился:

— Я не идиот!

— Когда ты говоришь так, то ещё больше убеждаешь людей в обратном, мальчик.

— Почему ты так со мной разговариваешь?

— Как?

— Называешь меня «мальчиком». Ты ведь знаешь, что я старше тебя?

— И что? Я, считай, состоявшийся человек с устойчивым положением в банде.

— Да, но…

Наранча выглядел расстроенным его словами. Фуго знал, в чём была причина: тот не хотел подчиняться кому-либо, кроме Буччеллати, — ему не было дела до внутренней иерархии Пассионе.

— Хорошо, я обещаю, что больше не буду так тебя называть.

— Ты надо мной смеёшься?

— Можешь звать меня Фуго. Мы в равном положении.

— Я точно не могу заставить тебя называть меня «сэр»?

— Ещё чего. Я не буду обращаться к идиоту «сэр». К тому же, Буччеллати даже себя не позволяет так называть.

— Правда? Погоди, ты что, опять назвал меня сейчас идиотом?

— Буччеллати терпеть не может идиотов.

— А-а, понял.

…тогда Фуго и Наранча были равны. Буччеллати спас их обоих; они оба трудились, чтобы отплатить ему. Разница между ними была минимальна — а теперь? Наранча был мёртв, а Фуго должен был уничтожить бывшую бригаду наркотрафика, чтобы доказать, что он не предатель. Кому из них повезло больше? Наранча считал, что самое большое значение имел возраст. Что бы он сказал сейчас?

Но Наранча был мёртв, и Фуго нужно было самому найти ответ на свой вопрос.

Что ты имел в виду, Наранча? Тогда, на набережной Сан-Джорджо-Манджоре? Я не понял твоих последних слов.

Углубившись в свои мысли, Фуго едва заметил появившиеся в поле зрения берега Сицилии.

— Дождь начинается, — сказала Шила И, посмотрев на небо. Холодные капли разбивались о её лицо.

* * *

Муроло решил, что им лучше избегать портов, и они бросили якорь у скалистого берега, оставшееся расстояние преодолев на шлюпке. Из-за того, что вся прибрежная линия была усыпана крупными скалами, высадиться нормально им всё же не удалось, так что для этого пришлось использовать станды. Шила И и Фуго призвали Voodoo Child и Purple Haze, чтобы перенести себя и Муроло наверх, так как в список достоинств All Along the Watchtower не входила физическая сила. Фуго пришлось быть предельно осторожным, чтобы случайно не распространить вокруг свой смертельный вирус.

— С яхтой всё будет в порядке?

— На ней есть система безопасности. Если кто-то попытается на неё попасть, мы узнаем, а если камеры засекут Вольпе или кого-то из его ребят, корабль взорвётся.

— А что, если с ними будут простые люди? Мало ли.

— Как будто меня волнуют такие мелочи. Сами виноваты.

Шила И ещё секунду смотрела на него, а затем Voodoo Child поднял с земли увесистый валун и со звучным «Эри-и-и!» бросил его в сторону яхты. Камень врезался в борт на такой скорости, что пробил его насквозь, и вскоре корабль ушёл на дно.

— Господи Иисусе, — тихо проговорил Муроло. Шила И оставила его реплику без внимания.

— Пойдёмте, — сказала она и, не дожидаясь ответа, двинулась в направлении города. Оставшиеся двое последовали за ней.

В этой местности если и были когда-то тропы, то они уже давно заросли, поэтому группе пришлось неоднократно перелезать через скалы, утёсы и колючие кустарники. Погода, напоминавшая что-то среднее между нормальным дождём и туманом, по-видимому, не собиралась переходить в полноценный ливень, равно как и прекращаться. Фуго поднял голову, но не увидел в облаках ни одного просвета. На острове часто так было в этот сезон, но…

Это позволило нам высадиться незамеченными, но почему-то меня не оставляет ощущение, что всё прошло слишком гладко. В конце концов, бригаде наркотрафика удалось ускользнуть от Джорно и скрыться на Сицилии. Кто знает, на что ещё они способны?

По спине у Фуго пробежал холодок. Это случалось каждый раз, когда мысли приводили его к Джорно.

Он не особо успел поработать с ним, но, каждый раз вспоминая о том небольшом промежутке времени, он при всём желании не мог припомнить хотя бы одну его ошибку. Любое его движение было верным, любой шаг приближал его к цели. Когда Фуго сдавался и решал, что они были обречены, Джорно с лёгкостью спасал положение.

Почему Джорно отправил меня в погоню за бригадой наркотрафика?

Этот парень ничего не делал просто так, за этим планом должна была быть какая-то логичная причина. Фуго даже представить себе не мог, чтобы Джорно отправил подозреваемых в предательстве членов своей банды за настоящими предателями, давая первым шанс оправдаться.

У него должен быть мотив — какой-то скрытый и пока мне непонятный.

Внезапно Фуго осознал, что Шила И сверлила его взглядом.

— Ч-что? — спросил он.

Шила И не отрывала от него глаз ни на мгновение, но тем не менее шла вперёд ровно, ни разу даже не споткнувшись. Один неверный шаг на этой каменистой земле, и полетишь вниз — но они ни разу не ошиблась. Шила И была похожа на горную кошку или ниндзя.

— Ты думал о Джорно, да? — сказала она.

Фуго нервно сглотнул.

— Нет, нет, ничего плохого! — ответил он. — Я просто размышлял о том, серьёзно ли он полагает, что его план сработает.

— Когда ты впервые увидел Джорно, что ты подумал?

— Подумал?

— Даже скорее «почувствовал».

— Хм. — Фуго терялся с ответом. Ему казалось, что Шила И видит его насквозь: она бы сразу же поняла, посмей он солгать, поэтому он сказал правду: — Нам было мало о нём известно, поэтому… Нам было сложно о нём судить, так сказать. Думаю… в тот момент мне показалось, что его манера поведения, когда он появился перед нами впервые, могла быть воспринята как слабость, но у меня было смутное ощущение, что в нём был большой нераскрытый потенциал, которому ещё предстояло проявить себя. Ну, это то, что мне пришло на ум в тот момент. Тогда мы просто думали, что это очередной новичок, которого привёл Буччеллати.

Шила И выглядела так, как будто в историю Фуго ей слабо верилось. После долгой паузы, она всё же заговорила.

— Однажды Джорно сказал мне: «Ты считаешь, что я честный человек, потому что ты сама честная».

— М-м?

— Я задала Мисте тот же самый вопрос. Он ответил, что при первой встрече ему показалось, что Джорно — счастливчик, каких мало, и он принесёт удачу их группировке. Ты понимаешь, к чему я клоню?

— Кхм…

— Миста всегда был любимчиком Фортуны, да? Когда люди смотрят на Джорно, они видят что-то настолько необъятное, что они не в силах воспринять картину и находят в нём лишь самих себя. Они тонут в водовороте его силы и в итоге не могут увидеть ничего, кроме своего отражения.

Она не могла об этом знать, но юноша по имени Хиросе Коичи однажды сказал про Джорно: «Он добрый малый. Странно, наверное, такое говорить, учитывая то, что он украл мой багаж». Коичи и сам был добрый человеком — из тех, с кем сложно не подружиться, настолько честен и мягок он был к окружающим.

Фуго не знал, что сказать.

— Если следовать этой логике, то это в тебе есть нераскрытый потенциал, — скептически закончила Шила И. По меньшей мере, это должно быть зарыто где-то глубоко в тебе, но я смотрю на твой станд, на ужасающий, смертельный вирус, который распространяет вокруг себя Purple Haze… и не вижу в тебе будущего. Ты несёшь в себе конец, абсолютный и бесповоротный. Где здесь потенциал?

У Фуго не было ответа на её вопрос.

— Я честно не знаю.

— Кончайте трепаться, вы двое! — резко прервал их Муроло. Он с трудом поспевал за ними. — Миста и Джорно наши руководители! Вам нельзя так высказываться о них! Это неуважительно!

Шила И даже не посмотрела на него: вместо этого она внезапно напряглась и стала нюхать воздух.

— Этот запах…

— Что?

— Пахнет рвотой. Но запах странный… он не должен быть таким тяжёлым и едким… скорее всего, это… — пробурчала она себе под нос, а затем резко бросилась вперёд, с лёгкостью прыгая со скалы на скалу.

— Эй! — окликнул Фуго.

— Ждите меня в городе. Мне нужно кое-что проверить! — крикнула она в ответ, не сбавляя скорости, и секунду спустя уже пропала из виду.

— Проверить что?

— Кто бы знал.

Муроло и Фуго смотрели ей в спину с откровенным непониманием.

* * *

Улочки в городах Сицилии — особенно тех, что располагаются на крутых прибрежных склонах, — обычно чрезвычайно узкие. Люди тратят с пользой каждый плоский клочок земли, а дома жмутся друг к другу всё теснее и теснее. Большая часть дорог слишком узкая даже для того, чтобы два человека могли спокойно разойтись на них — что уж говорить о машинах? О внутренних двориках никто и речи не заводит, окна у всех выходят прямо на улицу. На море вид, безусловно, грандиозный, но если смотреть в других направлениях, может начаться приступ клаустрофобии. Для туристов этот контраст представляет интерес, но для местных… Ну, нужно здесь пожить, чтобы понять.

Шила И оказалась как раз на одной из таких улочек. Этот город был уже давно заброшен, но выглядел как прежде, так как управа, видимо, в итоге так и не решила, снести строения или сохранить как представляющую историческую ценность.

Мостовая была мокрой от дождя. Шила И почти припала к земле, разглядывая пятно, привлёкшее её внимание. Приблизившись к нему, но не касаясь его лицом, она втянула носом запах. Её глаза были широко открыты, а все чувства впитывали окружающую местность, она ни на секунду не ослабляла своё внимание. Шила И ещё раз посмотрела на пятно, затем кивнула сама себе и приподнялась.

— Мужчина… Часто пил, но обычно наркотики не употреблял. Значит, он не может быть тем, кого мы ищем…

Её нюх был настолько хорош, чтобы она могла узнать в этой рвоте тонкий оттенок запаха наркотиков Manic Depression. Этот талант не имел никакого отношения к способности её станда, она родилась с ним. Шила И отточила своё обоняние ещё много лет назад, бегая по лесу со своим псом. Этот пёс был её лучшим другом до тех пор, пока местные подонки не забили его до смерти, при этом задорно смеясь и гогоча. Гнев, который она чувствовала в тот день, никогда уже больше её не покидал. Это событие было главной причиной, по которой она возненавидела человечество; по которой стала поспешно судить о людях. Какая-то её часть до сих пор была уверена в том, что все люди — такие же, как те отбросы, что прикончили Тото. Убийство её сестры только закрепило в Шиле И такую позицию. Мала была вероятность, что её мнение когда-либо могло перемениться…

— Но его реакция слишком сильная… Он не употребил его в качестве наркотика.

В то время как она бормотала эти слова себе под нос, что-то странное начало происходить со стеной за спиной. Твёрдая ровная поверхность двинулась… Покрылась рябью, как вода в пруде. Волны двинулись вниз, перетекли на мостовую и медленно направились в сторону ног Шилы И, а затем что-то вылезло из трещины между булыжниками.

Рука. Плоская и тонкая, будто лист бумаги, рука держала маленькую иголку, готовясь кончиком ткнуть Шилу И в спину — но той уже не был там, где она была секунду назад. Словно горная коза, Шила И оттолкнулась от земли и прыгнула к зданию, кончиками пальцев уцепившись за край низкой крыши и повиснув там, как паук.

Плоская рука осознала, что её план не удался, и пропала.

— Это был… — Шила И догадывалась, кем был враг. — Soft Machine… Станд, способный делать всё что угодно плоским. Ты должен был быть на нашей стороне, Марио Зуккеро!

Она говорила уверенно, но при этом глаза её, не переставая, бегали из стороны в сторону. Она внимательно осматривала каждую трещину в стене, каждую щель в мостовой, все узкие места, где мог спрятаться Soft Machine. Она знала, что он уже ищет новый способ к ней подобраться.

— Зуккеро, тебя послали убить Вольпе ещё до нас… Ты нас предал? Или они накачали тебя наркотиками и сделали своей послушной марионеткой?

Шила И отскочила от стены и переместилась на открытое пространство крыши дома, ближе к громоотводу. Оттуда она могла хорошо рассмотреть город — запутанные переплетения узких улиц.

— Ясно всё с тобой… Soft Machine бесполезен на открытой местности, но в Таормине безумное количестве укрытий. Идеальное место для тебя.

Шила И снова принюхалась, но едкий запах рвоты полностью перебивал запах самого Зуккеро. Дождь тоже делал своё дело.

А во время такого ливня он может спрятаться ещё и в промежутке между мостовой и водой, льющейся сверху. Идеальная погода для него.

Шила И была в опасности, однако её нахальная улыбка говорила об обратном. Это была даже не улыбка — презрительная ухмылка.

— Ты знаешь, кто я такая, Зуккеро? — спросила она. — Твоя группа работала в Риме, так что ты не мог не слышать моего имени. Я — та самая девочка, благодаря которой Пассионе смогли вторгнуться на территорию игорных домов Миланце… А тогда мне было всего десять лет. Именно из-за этого меня назначили телохранителем босса. — На её слова не последовало никакой реакции, но она всё равно продолжила. — «И» в моём имени означает Эринния [П. П. по-итальянски может произноситься как Иринния] — богиня мщения. Моё имя — это клятва в том, что я никогда не пощажу своего врага. Ну и что, Зуккеро? У тебя кишка не тонка со мной сражаться?

Как бы сильно она его ни дразнила, Зуккеро не отвечал. Внезапно в стороне стены что-то блеснуло, и Шила И рванула в ту сторону. Voodoo Child бросился вперёд и начал бешено молотить кулаками по стене — но похоже, что это был только блеск воды, не больше. Тем не менее, зная, что у врага было по отношению к ней преимущество из-за местности, Шила И сыпала ударами во все стороны. Стены и крыша начали трещать и ломаться, но Зуккеро всё ещё нигде не было видно. Она не прекращала своих атак.

...Зуккеро, сидя в своём укрытии, чувствовал доносящиеся до него вибрации, но это ничего не значило, если Шила И не могла нанести ему прямой удар. Всё, что чувствовал Зуккеро, — это жар; словно он горел изнутри. Это ощущение вынуждало его оставаться в плоской форме. Зуккеро нападал на всё, что приближалось к нему, — он буквально превратился в наземную мину. Все навыки и техники, которые он развил, с трудом выбираясь из бедности, пока ему не удалось занять хоть какую-то позицию в банде, — все они исчезли, оставив после себя лишь безусловные рефлексы. Робот, выполняющий свою программу, — нет, даже меньше; он был не более чем сенсор, открывающий двери, когда к ним кто-то приближается.

Помимо звуков ударов, он слышал и тихое бормотание Шилы И.

— Зуккеро, Зуккеро, Зуккеро…!

Она звучала так, будто сошла с ума, но Зуккеро был не в состоянии обращать на это внимание; он просто двинулся к источнику голоса, инстинктивно стараясь подойти к нему со спины. Его тело помнило правильное расстояние для атаки. Без единой здравой мысли, он бросился вперёд, направляя иглу Soft Machine прямо в её спину...

Или в пустоту.

Инстинкты Зуккеро подвели его. Не получивший ожидаемого результата, он тут же принялся паниковать. Шила И была там — но её не было. Он высунул свою сплюснутую голову из щели между камней, чтобы своими глазами убедиться в реальности такого странного парадокса, но увидел…

Губы? Это… губы?

Разлом, который она создала в мостовой, превратился в пару губ. Те бормотали его имя: сила Voodoo Child вторила словам своей хозяйки. Шила И рассказывала всю ту свою историю не для того, чтобы разозлить Зуккеро или похвастаться, но чтобы подготовить для него ловушку — и мгновение спустя ловушка захлопнулась. Трещина, из который он высунулся, и все трещины вокруг тоже превратились в огромную пару губ. Клац.

Губы раскрылись и резко захлопнулись. Тело Зуккеро растянулось под их давлением так, будто кто-то пытался порвать пластиковый пакет. Он не мог пошевелиться. Всё больше губ принялись хвататься за него, оттягивая в стороны, словно охотники, снимающие шкуру с животного.

— Я думала, ты будешь растягиваться, как жвачка, — сказала Шила И, подходя к нему.

Она всё это спланировала наперёд — поняла в тот момент, когда он уклонился от её ударов, что её противник ориентировался по звуку, и использовала это себе во благо. Она с самого начала намеревалась поймать его, а не убить: он мог дать важные для них сведения.

— Видимо, я ошиблась. Ты плоский, вот и всё.

Зуккеро встрепенулся, будто пытаясь что-то сказать.

— О, ты не можешь говорить? Не волнуйся, я могу читать по губам. Говори всё, что считаешь нужным. Что-что? «Должен… Должен…» Должен что? Говори яснее.

Шила И схватила его лицо обеими руками и растянула в стороны, стараясь рассмотреть получше. Поведение Зуккеро ни капли не изменилось — его губы продолжали повторять всё те же слова, губы едва дрожали, как будто он сам себе повторял какую-то мантру раз за разом. Шила И с трудом могла разобрать, что он имел в виду.

— Эм… «Должен двигаться, должен двигаться, должен двигаться, двигаться, двигаться, двигаться…»

Должен двигаться… что? Прежде чем она успела задать свой вопрос, тело в её руках сначала резко смялось, а затем порвалось на куски, и кровь из его вен брызнула во все стороны. Все процессы его организма были разогнаны до такой степени, что в итоге плоть больше не могла выносить его собственного кровяного давления.

Шила И отскочила назад. Тело Зуккеро вернулось к своему прошлому объёму — действие Soft Machine прекратилось после смерти хозяина. Каждый сустав был уничтожен, кости стёрлись до пыли — он стал больше похож на мокрое полотенце, скрученное в рулон, чем на человека.

— Господи. — Шила И скривилась. Зуккеро не просто превратили в марионетку — его убили. Его враг был настолько его сильнее… Но это значило, что…

— Твою мать!

Шила И резко развернулась и побежала туда, откуда она совсем недавно спустилась. Зуккеро был только приманкой, нужной им, чтобы выиграть время — приманкой, которая должна была отделить её от Фуго и Муроло!

Враг уже ждал их.

Бывший соратник Фуго Леон Абаккио однажды описал его силу так: «Она абсолютно убийственная! Атакует всё вокруг, а потом исчезает так же быстро, как летний шквальный ветер». Он не раз дрался с Фуго плечом к плечу: Абаккио расследовал преступления, а Фуго уничтожал виновного. Иногда они вмешивались в чьи-то бизнес-разборки, связанные с заведениями, которым Пассионе давала «защиту»; иногда убивали тех, кто угрожал безопасности банды или пытался как-то мешать их деятельности. Ни в одной из этих ситуаций никогда не была замешана полиция — просто внутренние разногласия, которые внутри же и должны были оставаться. Некоторые их задания исходили от Буччеллати, некоторые от Польпо — о последних Буччеллати обычно не знал. Их капореджиме требовал выполнения работы в любом случае, а они могли точно сказать, что их босс не сможет пойти, например, на убийство ребёнка.

Если Фуго знал, что какое-то дело Буччеллати не позволит совершить совесть, он сохранял его от босса в тайне. Абаккио никогда не говорил и слова — что против, что за — при таких решениях. Окружающие, по-видимому, считали, что они были партнёрами, но Фуго ни разу не спрашивал Абаккио о его прошлом, а Абаккио, в свою очередь, тоже не проявлял интереса. Они не понимали друг друга, и если бы им когда-нибудь довелось оказаться в ситуации, где только один мог выжить, Фуго был уверен, что Абаккио бросил бы его — а он и сам понимал, что поступил бы так же. Они доверяли друг другу, но не были близки: их связь была такой же слабой, как и в первый день их знакомства.

Абаккио был полицейским. Когда его начальству стало известно о его продажности, он был отправлен под суд, а Фуго пришёл увидеть его в участке. Абаккио брал взятки и у одного из членов Пассионе, так что тому была нужна информация. Этот конкретный гангстер умер в своей камере в полицейском участке от гипотермии — прямо посреди лета; иными словами, его, очевидно, убрало собственное начальство, и только у Абаккио могла быть какая-то дополнительная информация.

Выпивка и женщины оставили от него пустую оболочку прежнего человека — с глубоко впавшими глазами и синими мешками под ними. Он бросил на Фуго холодный взгляд и ничего не сказал.

— Прошу, не валяй дурака, Абаккио. Если ты попадёшь в тюрьму, тебя же убьют. Ты знаешь, что происходит с бывшими полицейскими в тюрьме? Охрана тебе не поможет. Они ненавидят вашу братию больше, чем кто-либо. За что конкретно ты получал деньги? Что ты прикрывал? Я слышал, что ты засомневался, когда пришло время застрелить того подозреваемого. Причина в том, что у него на тебя что-то было?

Абаккио не отвечал.

— Это наркотики, да? Этот человек торговал наркотиками? А ты позволял ему это делать? ...Так и будешь играть в молчанку?

Фуго нахмурился. Он подозревал, что появление огромного количества наркотиков на рынке в последние месяцы было связано с Пассионе, и ему нужны были доказательства. Почти все другие семьи они уничтожили, но в стране на тот момент было больше наркотиков, чем когда-либо, — скорее всего, их загадочный босс продавал те наркотики, с которыми сам же и боролся.

Если бы это оказалось правдой, то вскоре Буччеллати мог оказаться между молотом и наковальней. Отчасти он заработал репутацию честного мафиози, потому что люди знали его отношение к наркотикам, и если бы стало известно, что все эти слова были пустым трёпом, у него были бы огромные проблемы.

Что же мне делать?

В то время, пока он перебирал всё это в своей голове, Абаккио неожиданно заговорил.

— Почему? — сказал он.

— А?

— Почему какой-то сопляк вроде тебя выглядит таким серьёзным? — прорычал он, хмурясь ещё сильнее. Могло показаться, что такими словами он хотел спровоцировать драку, но Фуго не верил этому лицу.

— Эм… что?

— Мы с тобой не так уж и отличаемся. Мы оба подонки. Так почему же ты выглядишь так уверенно?

— Абаккио, я…

— Я знаю, что ты такой же, как я. Я знаю, что ты неудачник. Я вижу эту гниль в твоих глазах. Так откуда же ты берёшь эту уверенность?

— Это звучит, как оскорбление…

— Скажи мне, в чём твой секрет, и я расскажу всё, что знаю.

— Что конкретно ты хочешь от меня услышать?

— Ради чего ты живёшь? Что не даёт тебе сдаться и всё бросить?

— Я всего лишь поклялся в верности своей банде.

— Тогда скажи мне, как я могу сделать то же самое, — ответил Абаккио. Фуго удивлённо заморгал.

— Ты… хочешь вступить в мафию?

— Если твоя причина такова, то хотя бы попытаться стоит.

— Ты бывший полицейский. Ты никогда не займёшь приличного места в банде и будешь у кого-то на побегушках до конца жизни без возможности получить свою территорию. Тебя такое устраивает? И это ещё если тебе повезёт не получить нож в спину от кого-нибудь, потому что семья особо не будет тебя защищать. Тебе лучше собрать все свои деньги, переехать в другую страну и залечь на дно.

Абаккио молча смотрел на него, и темнота его глаз была ужасающей.

Их с Абаккио свели наркотики, и теперь Фуго готовился к встрече с человеком, который их создавал, — Массимо Вольпе. Он был готов сражаться до последней капли крови.

* * *

На восточной стороне Таормины расположен древний театр, строительство которого датировано седьмым веком нашей эры, — выполненный в греческом стиле, со сценой, окружённой амфитеатром сидячих мест для зрителей. В своё время он был перестроен римлянами, и — несмотря на то что от Эллады, как и от Рима, осталась лишь история — сам театр поразительно хорошо сохранился. Он является основной местной достопримечательностью, но там редко бывает слишком людно, и посетители могут наслаждаться спокойной прогулкой по памятнику культуры.

Фуго и Муроло вошли на территорию театра. Мелкий дождь моросил по земле, не было ни души.

— Ах ты ж блин. — Муроло цыкнул. — Я надеялся смешаться с толпами туристов и не привлекать лишнего внимания, но, видимо, не судьба. Тупой дождь.

— Мы уже слишком далеко зашли. У нас не осталось выбора, кроме как идти вперёд, вне зависимости от того, опасно это или нет.

— Иногда ты ведёшь себя очень осторожно, а иногда так, как будто тебе безразлично, что с тобой будет. Я бы сказал, что ты хорошо умеешь приспосабливаться под ситуацию, но больше похоже на то, что ты перестаёшь думать после того, как решение уже принято. И это невзирая на то, что сомневаться в своём выборе бывает очень полезно для выживания…

— А ещё здорово помогает топтаться на одном месте в нерешительности. До тех пор, пока ситуация как-нибудь не переменится, у нас нет иного плана, кроме этого.

— Об этом я и говорю. Послушай, ты сам загнал себя в угол. Ты, Шила И — вы оба это делаете. Вам стоит быть более гибкими и научиться подстраиваться под изменяющиеся обстоятельства, оказываться готовыми к изменениям.

Муроло говорил так, словно одаривал Фуго своими бесценными знаниями — хотя на самом деле у него самого было не так уж много опыта, чтобы говорить настолько самоуверенно. Мужчина из кожи вон лез, чтобы казаться важным; Фуго подумал о том, что тот отчасти был похож на профессора, драка с которым перевернула его жизнь с ног на голову.

— Будьте осторожны, — прорычал Фуго. Муроло приподнял брови от удивления.

— В смысле?

— Вы не хотите видеть меня в ярости. После того, как я срываюсь, я абсолютно не контролирую свой гнев.

Это была не угроза. У него был очень крутой нрав, и Фуго был способен взорваться от малейшей провокации — один раз он воткнул вилку Наранче в щёку из-за того, что тот не смог решить элементарный математический пример. Он уже занимался с Наранчей какое-то время, ошибки тем допускались всегда, но почему-то именно тогда Фуго потерял над собой контроль — и причины он и правда не знал.

Муроло нахмурился.

— Боже, как же с тобой тяжело. «Хрупкий груз! Обращаться осторожно!», «Не беспокоить!». Тебе стоит повесить на себя такие знаки, или там уйти куда-нибудь в горы и медитировать. Нет, честно… — Он перевёл взгляд с Фуго на сидения за его спиной и резко замолк, побелев, словно увидел привидение.

На одном из рядов амфитеатра в одиночестве расположился человек. Он держал над головой чёрный зонт, защищавший его от дождя, настолько слившись с ландшафтом, что создавалось ощущение, будто он всегда там сидел. Мужчина выглядел весьма старым, на его лице были глубокие морщины, но его спина была прямая, а тело выглядело крепким. Несмотря на вполне мирное выражение лица, его глаза опасно блестели. Фуго уже видел этого человека — на фотографиях, которые ему показывал Муроло.

— Это что…? — Он начал, но не успел закончить свой вопрос, прерванный стоном Муроло:

— Да, он. Это глава бригады наркотрафика — Владимир Кокаки.

Тот смотрел в упор на них. Было очевидно, что Кокаки дожидался их появления — невозможно было даже подумать о случайности. Но то, что он пришёл один… Муроло резко развернулся, пристально осматривая местность, но в театре никого больше не было. Ни единого признака людей Кокаки.

— Ч-Чёрт… Думаю, нам стоит… — Муроло снова обернулся, уже собираясь предложить Фуго бежать, но рядом никого не было: Фуго уверенным шагом направился вперёд.

— П-Погоди?!

— Слишком поздно убегать. Нужно сделать это. — В голосе Фуго не было и нотки сомнения или неуверенности, но…

— Да подожди ты! Он не какой-то простой старик! Даже Дьяволо посчитал, что с ним лучше договориться, чем заставить себе подчиняться с помощью станда! Он очень опытный! Ты даже представить себе не можешь! Он прошёл куда больше схваток, чем ты!

Крики Муроло никак не повлияли на Фуго, всё так же стремительно двигающегося вперёд. Кокаки довольно улыбался, словно дед, наблюдающий за своим неопытным внуком — и, заметив этот взгляд, Фуго лихорадочно стал обдумывать ситуацию.

Он уверен в себе. Раз уж он пришёл сюда один — значит он уже успел достаточно хорошо изучить наши станды… И считает, что может с нами справиться. Если я подойду на расстояние пяти метров, то ему крышка, это однозначно — сомневаюсь, что его станд сможет как-то помочь, и не могу даже представить, в чём заключается его план. Скорее всего, он планирует атаку на расстоянии, следовательно — что мне нужно сделать, так это как можно ближе к нему подойти и ударить первым.

Что-то такое было у него в голове, когда он двинулся вперёд.

Это какая-то ловушка. Мне нужно найти способ её избежать и подобраться на радиус действия Purple Haze, — примерно так звучал единственный план, находящийся в его распоряжении.

Кокаки довольно ему улыбнулся и заговорил:

— Я слышал, ты учился с моим мальчиком Массимо в Болонском Университете. Честно говоря, мало хорошего он смог о тебе сказать, Паннакотта Фуго. Твою жизнь сложно описать как-либо иначе, кроме как чередой ошибок.

— …Что ты имеешь в виду?

— Уверен, что ты пытаешься делать «правильный» выбор, но все эти попытки лишь ещё одно доказательство того, что ты идёшь неверным путём. — Он говорил, как учитель, терпеливо разъясняющий что-то нерадивому ученику. — Все сицилийцы прекрасно знают, какова жизнь. Возможно, богатенькому мальчику из Неаполя сложно будет понять, что я сейчас скажу, но… Жизнь по сути своей несправедлива. Ничего в ней не идёт так, как ты планировал, тебе просто нужно это принять. Ты никогда ничего не добьёшься, если не поймёшь эту простую истину. Даже если никто тебя не понимает, если события идут не таким образом, как ты ожидал, — прими это. Срываться на окружающих — это непростительно. Эта привычка мешает тебе во всём. Она когда-нибудь тебя убьёт. — Он на мгновение замолк, а затем продолжил: — Мы, сицилийцы, очень большое значение придаём тишине. Тишине… и смирению. Только эти две вещи даруют истинную надежду. Пытаясь подстроить окружающий мир под свои желания, ты ничего не добьёшься. Фортуна никогда не жалеет таких, как ты. Не бывает никакого единственно «правильного» выбора, Фуго. Каждый раз, когда ты пытаешься найти то «верное» решение, ты совершаешь ошибку. Неважно, как сильно ты стараешься отбросить в сторону эти абстрактные идеалистические идеи и думать одной только головой, ты едва ли приближаешься к своей цели и на шаг. Сны и реальность не так уж сильно и отличаются: реальность вокруг тебя — лишь очередная иллюзия.

В тот момент, когда Кокаки закончил свой монолог, Фуго уже был на расстоянии пяти метров от него. Этого было почти достаточно для Purple Haze: оставалось сделать всего лишь один шаг, и он смог бы убить старика одним ударом.

Но даже теперь Кокаки никак не реагировал.

Фуго бы уже увидел его станд, будь он активирован; к тому же, Кокаки был стариком, и Фуго точно был быстрее и обязан был вовремя отреагировать, если бы тот попытался что-то провернуть. За исключением того факта, что он… Ничего не предпринимал.

Что происходит?

Фуго замер. Он был готов атаковать в любой момент, но колебался, не зная, стоит ли это делать. В его голове тут же возникло множество мыслей — возможно, не было нужды убивать Кокаки: если тот не собирается сопротивляться, то они могли бы схватить того и допросить. Что, если он просто тянул время, давая возможность своим людям сбежать?

Эти идеи пронеслись и мимолётно испарились: Фуго прекрасно знал, что все они были враньём. Он знал, что Кокаки пришёл, чтобы убить его; знал, что Кокаки не собирался сдаваться без боя, потому что это было видно по его глазам. Фуго не мог понять чего-то ещё в выражении этих глаз, и эта неясность не позволяла ему двинуться дальше.

Почему я медлю?

Заметив, что Фуго остановился, Кокаки медленно кивнул.

— Ты так мало знаешь, Фуго. Всё, что тебе известно, — лишь крошечная вершина айсберга. Ты понятия не имеешь, что такое настоящее мужество, что такое истинная сила — когда люди плюют на своё эго, чтобы выжить. Трусливые люди подобны блохам, обречённым умереть от хлопков людей, чью кровь они пытаются пить.

Кокаки довольно ухмылялся. Он оскорблял Фуго… но тот не чувствовал в себе и намёка на гнев. Почему он не был зол? Если бы здесь был Наранча, он бы уже давно взбесился и атаковал, Фуго в этом не сомневался.

Наранча…

Он не был зол или расстроен, лишь какое-то слабое раздражение толкало его вперёд. Он рванул с места и начал карабкаться вверх, перелезая через сиденья.

В какой-то момент Фуго пошатнулся из-за осыпавшейся под ногами земли. Он быстро восстановил равновесие, но нога соскользнула — вскрикнув, Фуго попытался вернуть её обратно. Это было странно: он чувствовал, словно пытался встать на то, чего не было — но, опустив взгляд, удостоверился в том, что твёрдая земля никуда не исчезла. Прежде, чем он успел даже осмыслить произошедшее, его ступня резко ударила по земле, и он снова потерял равновесие.

— Что за…?!

Он понятия не имел, в чём было дело. Выглядело так, как будто им овладел какой-то безумный танец, заставлявший его ноги судорожно двигаться из стороны в сторону.

— Э-это точно…

Всё его тело будто плыло. Это можно было описать так, словно ощущение от его неровного шага не заканчивалось… Нет, оно стало гораздо сильнее, отдаваясь эхом по всему его телу.

— Д-да, это…

Фуго удалялся от Кокаки так быстро, будто он бежал спиной вперёд.

Его станд! Я однозначно под действием его станда! Когда он успел атаковать? Я ничего не видел — вообще ничего не чувствовал! Не было ничего, кроме… кроме… — Фуго поднял лицо вверх; дождь, этот плотный туман, из-за которого он уже давным-давно промок до нитки. — Твою мать…

Он его видел. Он его чувствовал. Ответ был перед его глазами… Он всё это время был под атакой своего врага.

— Да, — произнёс Кокаки. — Это Rainy Day Dream Away. Ты уже заметил, что не можешь перестать спотыкаться? Это не мой станд каждый раз тебя толкает — это ты сам. Твои чувства неисправны, и ты отчаянно пытаешься восстановить равновесие. Ты падал всего лишь одно краткое мгновение — а я не позволил этому ощущению тебя покинуть.

Чем сильнее Фуго старался остановить свои безумные пляски, тем быстрее двигались его конечности.

— Способность моего станда — фиксировать любые ощущения. Люди постоянно ощущают разные вещи. Неважно, как сильно они стараются не обращать внимания, они не могут полностью игнорировать окружающий мир. Я хватаюсь за любое мгновение и делаю его бесконечным. Остаток своей жизни ты проведёшь в бессчётных попытках восстановить своё равновесие. Ты в ловушке — больше никогда ты не будешь свободен от этого ощущения.

Тело Фуго очень сильно клонилось назад, и ему постоянно казалось, что ещё мгновение, и он бы упал, но этого не происходило. Возможно, упади он, этот кошмар бы прекратился, но он не мог этого сделать.

— Мне даже интересно, что ты сейчас чувствуешь. Сможешь описать? Именно! Ты падаешь. Твоё тело не чувствует ничего, кроме этого непрекращающегося падения. И закончиться это может только…

Фуго не расслышал того, что Кокаки сказал дальше. Его ноги всё сильнее бились о землю, и Фуго чувствовал, что его начало нести в одну определённую сторону. Расстояние между ним и Кокаки неумолимо увеличивалось, и он ничего не мог с этим сделать. Его ноги касались земли, но, без сомнения, он снова и снова падал, достигая при этом такой скорости, с которой и бежать бы не смог. Его тело словно бросало вызов физике.

— А-А-А-А-А-а-а-а-а!

Фуго уже был за пределами древнего театра. Как далеко собирались нести его ноги? К морю? К какой-нибудь стене? Без разницы: конечным пунктом назначения в любом случае была смерть.

— Минус один, — сказал Кокаки и встал, аккуратно держа над головой зонт.

* * *

Шила И услышала вопль Фуго.

— Чёрт! — ругнулась она и бросила вперёд, но скорость, с которой крик удалялся от неё, была выше, чем скорость её бега.

Быстро достигнув древнего театра, Шила И остановилась. Какой-то старик спускался вниз по осыпающемуся под его ногами склону, смотря ей прямо в глаза. Он ждал её прихода.

— Кокаки?! — от удивления вскрикнула Шила И. Неожиданно к ней подбежал Муроло и спрятался за её спиной.

— Г-где ты была? — недовольно выкрикнул он.

— Где Фуго?! — бросила Шила И. Кокаки ответил вместо того:

— Я с ним уже разобрался.

Шила И выглядела раздосадованной. Ей очень не нравилась вся эта ситуация, но если бы она так легко сдавалась, то не дожила бы до своих лет.

— Voodoo Child!

Она рванула в атаку, и её станд бежал следом за ней. Кокаки не шелохнулся. В отличии от Фуго, Шила И не колебалась ни секунды: её единственной мыслью было врезать старику кулаком в лицо. Преодолев разделявшее их расстояние за несколько секунд, она уже была готова осуществить задуманное, как мужчина спокойно отклонился в сторону, избегая её удара.

Шила И развернулась, снова встречаясь с ним взглядом. Кокаки никак не пострадал от удара Шилы И, но Voodoo Child успел задеть его щёку одним когтем, оставляя на ней тонкую царапину. Она выглядела так, будто тот всего лишь порезался, когда брился, но её было достаточно, чтобы образовать пару губ — небольшие и женские. Они тихо вздохнули.

— Что это?

— Раны, оставленные Voodoo Child, превращаются в губы, раскрывающие все твои сокровенные секреты, — Шила И указала на него пальцем. — Они вытащат слова с самого дна твоей души. Слова, которые ты не в силах слышать. Я победила.

Губы на щеке Кокаки дрогнули, а затем заговорили, но голос этот ему не принадлежал.

— Я прожила хорошую жизнь, Владимир. Я была так, так счастлива.

Добрый и счастливый голос, наполненный радостью жизни и непорочной чистотой. Никогда этим голосом не могло быть сказано что-то оскорбительное или гадкое.

Шила И выглядела озадаченной. Кокаки слегка наклонил голову, наблюдая за ней.

— Ясно, — сказал он спокойным голосом. — Твой станд заставляет людей вспоминать вещи, за которые им стыдно, чтобы выбить их из колеи и сделать это своим преимуществом. Отвратительная способность. — Он провёл рукой по губам, и они тут же растворились в его коже, не оставив и следа.

— К-Как?

— Твоя сила использует стыд, живущий в сердце твоего врага, так? И до тех пор, пока этот стыд не исчезнет, ничего нельзя поделать? Но я ничего не стыжусь. Я воспринимаю события лишь как голые факты. Можешь вытащить на поверхность все голоса, какие тебе нужны, разницы не будет — я и так слышу их каждый день. — На его лице возникла нежная улыбка. — Этот голос принадлежит моей сестре Амелии. Она умерла на моих руках, и эти слова — последнее, что я от неё услышал. Шестое августа 1943 года. Это день её смерти. Тебе знакомо это число? В тот день Сицилия была залита кровью. Союзнические войска высадились на территорию, занятую нацистами. Сражения велись повсюду. Для нацистов эта земля никогда не имела большого значения, они вступали в битвы только с целью прикрыть своё отступление. Местные жители были рады скорому освобождению, но… Отступая, фашисты не забывали о безопасности — они подозревали всех вокруг в шпионаже. Моей семье не повезло. Родителей расстреляли, а я спасся бегством, вынеся свою сестру на спине.

В его голосе не было ностальгии — как будто события, о которых он говорил, произошли едва ли день назад, и он просто пересказывал их своим друзьям.

— Я бежал, и мне казалось, что я обмочился. Я был настолько напуган, что мне показалось логичным возложить вину за эту влагу на себя. Я не мог позволить себе остановиться, чтобы проверить… Но это была не моча. Это была кровь Амелии. В неё попала шальная пуля… Нет, — Кокаки нахмурился и покачал головой. — Скорее всего, нет. Думаю, нам стреляли в спину, когда я бежал. Она приняла пулю за меня. Амелия защитила меня, потому что я нёс её. Я пытался обработать её раны, но было слишком поздно. Она потеряла слишком много крови, а так как она была очень юна… У неё не было сил на то, чтобы восстановиться после подобного. Теряя сознания, она начала бредить. Стала говорить о том, насколько счастливую жизнь она прожила. Ей казалось, будто она спаслась и выжила. В своём бреду она не прекращала спрашивать, был ли счастлив я. Она была не в состоянии открыть глаза и посмотреть на меня, но я не мог ничего вымолвить и только кивал в ответ на её вопрос. Именно тогда впервые и появился мой станд. Я очень хотел, чтобы её прекрасная галлюцинация никогда не заканчивалась, — так и произошло. В голове у Амелии была длинная и счастливая жизнь, у неё родились дети, а затем появились и внуки. Эта иллюзия для неё никогда не заканчивалась.

— Час спустя мимо нас прошли отряды генерала Паттона. Прибыли бы они совсем немного раньше, она могла бы выжить, но не такой была её судьба. Амелия умерла с улыбкой на лице. Эта улыбка длилась едва ли минуту или две, но… Для неё она была восьмьюдесятью годами счастья. Какова же разница между её мечтой и реальностью?

Это мирное выражение лица разоружило Шилу И. Взгляд слишком напоминал ей взгляд её сестры — но это ничего не меняло: Кокаки оставался её врагом. Она сжала зубы и снова бросилась в атаку. На этот раз он стоял неподвижно, даже не пытаясь увернуться; просто позволил ей бить — но все удары прошли мимо.

— Что?

Как бы сильно она ни старалась, она не могла даже коснуться своего врага. Шила И уже была под воздействием его станда. Посмотрев ей в глаза, Кокаки кивнул:

— На какое-то мгновение ты подумала, что не сможешь меня ударить. Я сделал это ощущение для тебя вечным. Ты можешь пытаться меня бить, пытаться как-то перебороть мою силу, но ничего не выйдет. Такова сила Rainy Day Dream Away. В состоянии ли ты освободиться? Хватит ли тебе силы духа для того, чтобы преодолеть этот барьер? Дело ведь не только в силе моего станда. На моей стороне восемьдесят лет счастливой жизни Амелии. Тебе нужно что-то прочное, что-то стоящее, что позволит тебе пробить брешь в моей уверенности.

Она вскрикнула от бессилия.

— Не беспокойся, Шила И. Я не стану тебя убивать, у меня нет причин для этого. Найди укромное местечко и пережди в нём наше с Джорно Джованной противостояние. Однако… — Кокаки развернулся. — Тебя, Канноло Муроло, это не касается.

На этих словах Муроло дёрнулся, а затем весь съёжился.

* * *

По какой-то причине голову Фуго заполнили воспоминания о том времени, когда к ним присоединился Миста; их группа полностью сформировалась, и они начали набирать силы и влияние в синдикате.

Однажды Буччеллати вызвал его к себе.

— Хей?

Фуго зашёл в комнату и замер. Атмосфера в помещении казалась странно неправильной: было так тихо. Опущенные занавески не пропускали свет, но весь свет также был выключен. Буччеллати сидел на диване в гостиной. Фуго неуверенно приблизился к нему.

— Эм… Буччеллати?

Тот подозвал его пальцем и жестом указал на место рядом с собой. Фуго сел, сложив руки на коленях, и стал ждать, пока Буччеллати что-то скажет — но тот ничего не говорил. В этой тишине размеренное тиканье антикварных часов казалось ужасающе громким.

…Что происходит?

Фуго начинал паниковать. Буччеллати всегда был уверенным и решительным, для него было странно вот так вот томить и тянуть время. Наконец Буччеллати пошевелился.

— Ты знал, Фуго?

На какое-то мгновение Фуго был ошарашен и не понимал, о чём речь, но затем он понял.

— …О наркотиках? Я знал, что что-то происходит. Мы с Абаккио пытались разобраться… — Он замолк, чтобы взглянуть на лицо Буччеллати и приметить, какие эмоции у него вызывали эти слова, но ни один мускул не дрогнул на его лице. — Все улики указывают на то, что босс начал собственный оборот наркотиков. Мы натыкались на бывших членов тех группировок, что мы уже давно разогнали, и думали, что они снова начали торговать вопреки запретам босса, но они просто смеялись нам в лицо. Говорили, что правила поменялись. Когда мы рассказали об этом Польпо, он весь побелел как мел и начал дрожать. «Не лезьте в это дело», — сказал он нам. Было очевидно, что босс ничего не сказал ему. Думаю, босс не хотел допускать Польпо до наркотиков, чтобы тот не расширил с их помощью ещё больше своё влияние, и Польпо это понял. Это его и напугало — он не хотел, чтобы босс считал его угрозой, поэтому Польпо ничего тебе и не сказал. Он не хотел, чтобы мы как угодно были к этому причастны. Так что я… — Фуго хотел продолжить свою мысль, но Буччеллати поднял руку, прерывая его.

— Довольно.

Его голос был холодным как лёд. Фуго напрягся.

…Он меня убьёт?

На какое-то мгновение он был уверен, что так и произойдёт. Такое напряжение в голосе Буччеллати можно было услышать, только когда жизни висели на волоске — но Буччеллати снова будто онемел. Он просто неподвижно сидел на своём диване. Его лицо было безэмоциональным и неподвижным, будто сделанное из камня, как у фарфоровой куклы.

Фуго посмотрел на стену. На ней висела сеть. Это была рыболовная сеть, когда-то давно принадлежавшая отцу Буччеллати, рваная и совершенно непригодная для использования, но для Буччеллати она была символом той клятвы, которую он дал своему отцу. Буччеллати как-то рассказывал ему об этом — тот был убит, когда случайно стал свидетелем сделки по продаже наркотиков. Именно поэтому Буччеллати так ненавидел наркотики.

— Фуго, — наконец прервал тишину Буччеллати. — Поставь пластинку.

Фуго встал со своего места. Это был условный сигнал: когда Буччеллати хотел, чтобы его оставили в одиночестве, он просил своих подчинённых поставить для него пластинку. Они включали музыку и сразу же уходили.

— Bitches Brew?

Это был его любимый альбом — но Буччеллати покачал головой.

— Нет. Поставь Elevator to the Gallows.

Фуго был ошарашен. Майлс Дэвис был любимым исполнителем Буччеллати, но когда-то давно он сказал, что конкретно этот альбом ему не нравился. Сняв пластинку с полки, Фуго вытащил её из конверта и положил на проигрыватель. Опустив иглу, он услышал, как из рупора начали раздаваться меланхоличные звуки труб. Это было великолепное исполнение. Оно пробивало насквозь, резонировало где-то в глубине его души. Мелодия была бесконечно трагичной, но одновременно с этим завораживающей.

Фуго бросил взгляд на Буччеллати и едва сдержал вздох испуга. Он никогда раньше не видел Буччеллати таким — словно она плакал, но в его глазах не было ни одной слезинки. Те уже высохли; губы были неподвижны и бесцветны, а лицо болезненно бледным. Живой блеск покинул его глаза, оставив после себя лишь мрачные бездонные ямы.

Почему он стал вспоминать это сейчас?

В тот момент Фуго почувствовал, что Буччеллати страдал, но он не мог не увидеть силу, предназначенную для преодоления препятствия на его пути. Он не ошибся: Буччеллати продолжил укреплять своё положение в синдикате, искусно закрывая глаза на противоречия, появлявшиеся на каждом шагу и растущие как грибы после дождя. Фуго не нужно было беспокоиться.

Так почему же он вспоминал его взгляд именно теперь?

Потому что он знал. Знал, что Буччеллати не был в порядке. Те глаза были глазами человека, который чувствует, что его душа медленно, но верно умирает, — и именно наркотики сотворили с ним подобное. Это лицо, оно…

Всё ещё заточённый в этом бесконечном падении, Фуго неожиданно почувствовал сильное желание, растущее внутри него приближающейся к берегу волной цунами. Это желание уже нельзя было остановить: оно заполнило всю его душу целиком и заперло сердце на замок, не позволяя ничему иному проникнуть внутрь.

Это было то же самое желание, которое годы назад заставило его четырёхкилограммовым словарём почти до смерти избить профессора, который посмел насмехаться над смертью его бабушки.

* * *

— А тебя, Канноло Муроло, я убью. Такому человеку, как ты, жить не позволено.

Всё ещё держа свой зонт ровно над головой, Кокаки пошёл в сторону Муроло. Тот попятился назад, будучи слишком напуганным для того, чтобы развернуться и побежать. Слишком напуганным, чтобы рискнуть показать спину своему врагу, даже если это уменьшало его шансы к реальному спасению.

— Ты ведь знал, да? Ты знал, что Ризотто и его отряд были предателями. Ты помог им вступить в противостояние с Дьяволо, и тебе было безразлично, кто из них победит в итоге. — Они были уже в почти паре шагов друг от друга. — Единственная причина, по которой они решили пойти против босса, была месть за убийство их товарищей, которым они поплатились за попытку узнать личность босса. Но тем, кто слил информацию Сорбету и Джелато, был ты, Муроло. Я знаю это.

— Акх…

— Ты подставляешь других, а затем с удовольствием наблюдаешь за результатом своих действий из безопасного укрытия. Ты играешься с чужими жизнями, но никогда не берёшь на себя ответственность.

— А-а-а…

— Люди, подобные тебе, оскверняют этот мир, но твоя мерзкая жизнь вот-вот закончится. Я тебе с этим помогу. — Он указал рукой на шляпу Муроло. — Ну так что? Ты прячешь там какое-то оружие, да? Я вижу это по тому, как ты пытаешься скрыть её. Что там у тебя? Пистолет? Нож? Кислота? Без разницы. Попробуй использовать это против меня.

Лицо Муроло скривилось от ужаса — он знал, что должно было произойти дальше. Когда люди пользуются оружием, они всегда должны быть осторожны. Осторожны, чтобы не выстрелить случайно из пистолета, не порезаться своим же ножом — и эта мысль была равна поражению для Муроло. Если бы он попытался атаковать, он самому себе бы причинил вред… Так как же он мог сражаться с этим? Кокаки с лёгкостью сделал даже такого опытного борца, как Шила И, беспомощной… У Муроло не было и шанса. Он был уверен, что на этом моменте их миссии предстояло закончиться. Но затем…

Вдалеке раздался гром — тихие раскаты где-то на расстоянии. Но облака над их головами не были грозовыми, да и сам дождь не был настоящим — он был всего лишь стандом. Кокаки тоже обратил на это внимание.

Этот гром… он приближался. Кокаки от удивления широко открыл глаза.

— Н-нет… — пробормотал он, подняв глаза к небу. Этот звук был похож на гром, но не мог им быть — тот не мог длиться так долго, а этот звук становился всё громче. — Он не мог!..

И не только громче. Ближе.

Что бы ни было источником этого звука, оно приближалось ужасающе быстро — со скоростью 9.8 метров в секунду — конечной, максимальной скоростью, которую может набрать человек, падающий с высоты [П. П. автор новеллы путает конечную скорость с ускорением свободного падения. Конечная скорость здесь была бы порядка 150 м\с]. К тому моменту, как источник звука стало возможно рассмотреть, было уже слишком поздно.

Он использовал свой станд… чтобы бросить себя в воздух?

У Кокаки было чувство, как будто он что-то упустил из виду, но времени на то, чтобы об этом подумать, у него уже не было. На какое-то короткое мгновение их глаза — Кокаки и Паннакотты Фуго, который падал с неба вертикально вниз, — встретились. Единственный случай, при котором ощущение бесконечного падения прекращало иметь значение, был тогда, когда он на самом деле падал: с сотен метров, вертикально вниз. Только так можно было избавиться от этого чувства — Фуго падал с большей скоростью, чем капли с неба.

Кокаки открыл рот, но у него не было времени на крик. Станд Фуго был прямо перед ним, и он успел ударить первым. Звук, который он принял ранее за гром, был криком ужасающей ярости.

— БА-А-А-АШ-ША-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!

Кулак станда столкнулся с лицом Кокаки, и в ту же секунду на свободу был выпущен вирус. Хрупкая шея старика тут же переломилась от удара, но вирусу было всё равно — он моментально принялся пожирать его плоть.

Убийственная сила.

Удар был будто из ниоткуда — так же внезапно и быстро всё и завершилось. Одно касание Purple Haze равнялось смерти — таков был станд Паннакотты Фуго.

* * *

Шила И бросилась вперёд, и Voodoo Child поймал Фуго за мгновение до того, как его тело врезалось бы в землю. Он ни секунды не задумался о том, как он собирался останавливать своё падение, прежде чем бросить себя в небо. Внезапность и отчаянность этого поступка ошарашили Шилу И.

Она чуть ни упала, но всё же сумела устоять. Со вздохом облегчения она выпрямилась… И внезапно почувствовала ладонь, крепко обхватившую её горло. Это была ладонь Фуго.

Он душил её так, будто хотел убить. Шила И начала паниковать.

— Стоп! Хватит! — сказал Муроло. Она посмотрела на него с мольбой во взгляде, но он покачал головой. — Не он — ты, Шила И. Убери свой станд и отпусти Фуго.

Шила И посмотрела на Фуго — Voodoo Child всё ещё держал его, обхватив его торс руками так крепко, что его кости, наверное, трещали. Ей удалось отозвать свой станд, освобождая Фуго, и его рука тут же отпустила её горло.

Он молча отодвинулся. На его лице была эта странная тень; ни капли сомнения в глазах. Именно про этот взгляд когда-то давно Буччеллати сказал, что Фуго никогда больше не смог бы жить в их мире.

Шила И ещё несколько секунд не могла перестать смотреть на него, а затем отвела глаза. Она хотела взглянуть на врага, которого он только что убил, но его нигде не было. Его тело растворилось без следа. Фуго убил его ещё тем ударом, но пока отдельные части его тела функционировали, инфекция распространилась повсюду и за секунды сожрала всё живое.

По её спине побежали мурашки. Он спас их, но она не испытывала благодарности.

Муроло подошёл к нему и что-то сказал, но у Шилы И не было сил, чтобы прислушаться.

Дождь прекратился, и прекрасное сицилийское небо вышло из-за быстро рассеявшихся облаков — но Шила И чувствовала только мрак.

Его звали Джанлука Периколо. Он был очень болезненным ребёнком. Когда доктора уже оставили всякую надежду помочь ему, появилась Пассионе и спасла мальчика. Его отцу, Нунцио Периколо, вместе с сыном пришлось вступить в организацию, чтобы выплатить долг.

Шесть месяцев назад Джанлука узнал о смерти своего отца. Нунцио приставил дуло пистолета к своему виску и спустил курок. Любой человек назвал бы это суицидом, но Джанлука не был любым.

Папа отдал свою жизнь боссу, чтобы защитить меня.

Он точно знал, что это была правда. Его отец был замешан в деле, настолько секретном, что он не сказал о нём своему сыну ни единого слова. Джанлука чувствовал, что в Пассионе скоро должен был произойти переворот, поэтому он созвал всех своих людей и приготовился к худшему. Меньше, чем через неделю, босс по собственному желанию раскрыл свою личность. Все были поражены — все, кроме Периколо. По очереди он посетил каждого капореджиме и убедил их поддержать нового босса.

— Поклясться в верности Джорно будет наиболее правильным выбором, — сказал он.

Отец посвятил свою жизнь Пассионе, и теперь настала его очередь сделать то же самое. В благодарность за свои старания он получил всю территорию, которая до этого была подконтрольна его отцу, и быстро поднялся вверх по иерархической лестнице, выполняя поручения самого Гвидо Мисты. Однако он не мог гордиться своими достижениями: во всём этом была заслуга его отца, он сам был лишь подобием его силы — поэтому Джанлука старался держаться скромнее и не лезть, куда его не звали.

Как только Периколо получил сообщение, он направился к боссу, чтобы поставить его в известность о содержимом.

— Прошу прощения, — сказал он.

Босс сидел в одной из Неаполитанской библиотек, прикреплённой к местным средней и старшей школами и университету. Официально босс числился там учеником; он редко посещал занятия, но когда ему нужно было побыть наедине с собой, он часто приходил в это место — правда, только ночью, когда там не было других учеников.

Библиотека была ещё не открыта, поэтому свет был выключен, Периколо осторожно пробирался в темноте. Библиотекарям хватало ума не лезть в мафиозные дела, поэтому ни одного из них не было видно, когда приходил босс. В залах была абсолютная тишина, и нечему был прикрыть отдающийся эхом звук шагов Периколо. Чем дальше он шёл, тем более старые книги его окружали, пока вокруг него не остались труды на одной лишь латыни.

Юноша обнаружился в зале, посвящённом истории искусств. Он сидел на высокой лестнице, предназначенной для того, чтобы доставать книги с верхних полок, и листал «Politicita di Michelangelo» авторства Джиорджо Спини.

— Я вас не отвлекаю?

Даже не посмотрев на него, юноша махнул рукой, давая знак, чтобы тот продолжал. Периколо поклонился и заговорил:

— Мы получили доклад от Канноло Муроло. Они уничтожили лидера бригады наркотрафика Владимира Кокаки. Осталось трое.

— Какая жалость, — произнёс босс, — он был хорошим человеком.

Самолично отдав этот приказ, тот всё равно выказывал своей жертве уважение. Периколо в очередной раз поймал себя на том, что вслушивался в тембр голоса босса: его отстранённое достоинство напоминало величие органа, звучащего в огромном соборе.

— Однако это ещё далеко не конец, — добавил босс.

Периколо выпрямился, стараясь выглядеть перед ним солидно.

— Да, боюсь, что так. В сообщении не было ни слова о Массимо Вольпе. Возможно, Кокаки напал в одиночку, чтобы выиграть своим людям время и дать им возможность сбежать. Об их местоположении ничего не известно.

Юноша кивнул и снова посмотрел на книгу в своих руках. Даже в том, как он переворачивал страницы, была какая-то особая грация, от которой было невозможно оторвать глаз.

— У вас есть каким-нибудь дальнейшие указания?

Босс махнул рукой. Больше ничего.

— Вы уверены, что не хотите, чтобы я и мои люди приняли участие в этой операции? Учитывая силу бригады наркотрафика, не послали ли вы за ними слишком мало людей… — Он предлагал это не первый раз. Юноша даже не посмотрел на него: повторять одно и то же было глупо. — Можно мне задать вам один вопрос?.. — произнёс Периколо, собираясь с духом. Босс кивнул. — Вы доверяете Фуго? Лично мне тяжело верить такому, как он. Мой отец отдал жизнь за Пассионе, Фуго же бросил в беде своих товарищей и беззащитную девушку, чтобы спасти свою жизнь. По моему мнению, поручать подобному человеку столь важную миссию… неблагоразумно.

Периколо был абсолютно готов к наказанию за свои слова, но было непохоже, что босс был хоть немного зол.

— Я понимаю твою позицию, — сказал он.

— Тогда… Почему?

Ответа не последовало. Периколо пришлось смириться с этим.

— Я могу выслать Сицилийской полиции ориентировки на Вольпе, если хотите. Они свяжутся с нами, если что-то найдут?

Босс снова отрицательно покачал головой. То, что он сказал дальше, поразило Периколо настолько, что тот едва сдержал вскрик удивления:

— Что?! Что вы имеете в виду под «они сами нам скажут, где находятся»?

* * *

— А-А-А-А-АГХ! А-а-аугх! А-а-а-а-ау-у-у-угх! — Крики, вырвавшиеся из горла Витторио Катальди, были настолько пронзительными и наполненными болью, что создавалось впечатление, будто он умирал. — А-А-А-А! Это всё моя вина! Если бы я пошёл вместо него, Кокаки бы выжил! — Он с яростью прокусил свою нижнюю губу, и кровь хлынула по его подбородку.

Комната, в которой он находился, была тем ещё зрелищем. Все стены были покрыты следами человеческих зубов, и даже сейчас там проявлялась новая отметина. Кинжал Витторио, свисавший с его пояса, отражал в себе стены вокруг и переносил на них семьдесят процентов вреда, которые он себе причинял.

Витторио принялся биться головой о стену: на противоположной сразу же начали появляться вмятины и трещины. А ведь бетонные стены были гораздо крепче его черепа — любой из этих ударов был достаточно силён для того, чтобы убить его, если бы только не особенность его станда. Витторио причинял себе травмы со всей силой, которая у него была, не заботясь о собственной безопасности.

Возможно, отсутствие у него самоконтроля и стало причиной появления такого станда, который мог бы защищать его — ну или годы, проведённые под защитой этой способности, привели к подобной отчаянности. Никто не мог сказать точно, а самому Витторио никогда не было дела до этого вопроса. И всё же, тридцать процентов повреждений оставались на нём, так что его лицо было покрыто кровью… Хотя это нисколько не беспокоило самого Витторио.

Анжелика в это время сидела в углу и тихо всхлипывала. Несколько раз Витторио пытался её утешить, но всё безрезультатно — и за каждым его провалом следовала очередная порция ранений, которые Витторио наносил себе.

Дверь в комнату медленно открылась, и внутрь вошёл Массимо Вольпе. Никто не обратил внимания на его появление: они были слишком поглощены своим горем. Вольпе молчал. Он сделал ещё несколько шагов и рухнул на пол в центре комнаты.

В воздухе надолго повисла тишина, нарушаемая лишь редкими всхлипами и ритмичным стуком ударов Витторио в стену. Неожиданно второй звук прекратился.

— У нас не осталось выбора, — сказал Витторио. — Нам нужно сделать то, о чём говорил Кокаки.

— Но это же… — тихо проговорил Вольпе. — Он сказал, что это — самое последнее средство. Мы ведь даже понятия не имеем, что произойдёт.

— У тебя есть какие-то другие идеи? Они убили Кокаки! Я даже не уверен, могу ли я забрать кого-то из них с собой при помощи моей способности. Мы должны использовать все имеющиеся у нас средства, чтобы одолеть их.

— Думаешь, это поможет?

— Не знаю… На самом деле, даже Кокаки сомневался…

— Причина, по которой я выбрал Сицилию местом нашего противостояния, не в том, что этот остров — моя родина, и мне здесь всё знакомо, и не в том, что влияние Пассионе здесь не так сильно. Причина в другом, и она восходит к временам нацистской оккупации. В те годы фашисты проводили на этой земле некоторое исследование. Большая часть их учёных располагалась в Риме, но некоторые находились на Сицилии. Нацисты по всему миру искали что-то, что хотел найти ещё Наполеон — этого же желал и фюрер. Вечная жизнь. Нацисты мечтали о великой армии бессмертных солдат. Они тратили огромные средства на это исследование, но полковник SS по имени Рудольф фон Штронхайм, который был руководителем всей операции, был убит под Сталинградом, а союзнические войска захватили Сицилию раньше, чем фашисты успели что-либо предпринять. Их находка до сих пор хранится где-то на этом острове, но я не знаю, что конкретно они нашли. Всё, что у меня есть, это слова, что-то вроде инструкции по применению. «Кровь — это жизнь».

Воспоминания об этом заставили Вольпе поёжиться.

— Неуязвимые и бессмертные солдаты?..

— Только так мы сможем их одолеть! — В голосе Витторио звучала отчаяние утопающего.

Глаза Вольпе зловеще потемнели.

— Думаешь, это необходимо для того, чтобы отомстить за Кокаки?.. — пробубнил он.

Внезапно Анжелика особенно громко всхлипнула. Её глаза смотрели глубоко в пустоту, на её лице отображалась абсолютная ярость. Она заревела как дикий зверь:

— Они должны заплатить за то, что сделали… Они должны заплатить… Мы заставим их заплатить! Они должны заплатить-заплатить-заплатить-заплатить!

Витторио согласно кивнул.

— Мы должны сделать это! Это единственное, что нам остаётся! — Он вскочил на ноги и выбежал из комнаты. Анжелика бросилась за ним.

Оставшийся в одиночестве Вольпе ещё с пару мгновений не двигался, а затем встал с пола и вышел следом за ними. Комната за его спиной выглядела, как сцена из фильмов ужасов: каждый сантиметр пола был покрыт кровью, куски плоти валялись тут и там, осколки костей торчали из стен, так и не упав после того, как они с сумасшедшей скоростью вонзились туда. Кусок чьей-то кожи свисал с потолка. Останки двадцати человек, чьи лица уже было абсолютно невозможно распознать, были вперемешку раскиданы по всем поверхностям — это произошло после того, как станд Массимо Вольпе впал в ярость. Он шёл, безразлично переступая через устроенное им же побоище, и бурчал себе под нос.

— Что же это всё-таки за «каменная маска»?

* * *

— Это… отвратительно, — сказал Муроло, ступая в залитое кровью помещение.

— Что это за ад? — Шила И нахмурилась и вошла за ним.

— Это местная сицилийская мафия. Они не связаны с Пассионе. Эти ребята были друзьями Кокаки… И, когда он умер, решили, что больше не обязаны прятать его людей. К сожалению, закончилось это плохо только для них.

— Они сделали такое с людьми, которые совсем недавно были их союзниками? — спросил Фуго. Он был в большей степени озадачен, нежели напуган. — Если эта сицилийская банда отказала им в поддержке, они могли просто сбежать. Им бы не составило труда просто уйти. Не было причины… вырезать их как животных.

Подобная жестокость обычно является знаком для тех, кто найдёт её позднее, но под этим есть ещё и другая причина. Эта ярость была следствием отчаяния и злости из-за случившегося.

Шила И посмотрела на него.

— Они не были союзниками, — угрюмо ответила она.

— Что?

— Никакого доверия не было с самого начала. У них никогда не было товарищей или прочных связей с кем-либо. Члены бригады наркотрафика всегда полагались только друг на друга.

Она бросила безразличный взгляд на ошмётки тел. Фуго почти спросил, было ли это описание подходящим и для неё самой, но решил всё же не делать этого. Он чувствовал, что её к нему отношение недавно изменилось: сначала она постоянно прожигала его взглядом, а теперь изо всех сил старалась не глядеть на него. Возможно, причина была в том, что он чуть её не задушил во время схватки с Кокаки.

Но я же не знал, была ли она под его контролем в тот момент или нет. У меня не было выбора… но похоже, что она злится на меня.

Настроение у Фуго было удивительно паршивое — ощущение того, что он был загнан в угол, никак не пропадало. Муроло, напротив, словно не замечал повисшего между ними напряжения.

— Нам даже не придётся их искать! Они будут оставлять за собой горы трупов, просто указывая нам место своего назначения! — радостно сказал он, довольно цыкнул и вышел из комнаты. Минуту спустя они услышали звук хлопков с его стороны: Муроло использовал свой станд. Фуго и Шила И последовали за ним и увидели, как карточная башня привычно разрушается.

— Ортиджа, — произнёс туз пик и рухнул на стол. Муроло зааплодировал, карты поднялись, поклонились и скрылись у него под шляпой.

— Ну и…?

— Ортиджа, Ортиджа… Они двигаются на юг в сторону Сиракуз.

— Ортиджа — это же остров в центре Сиракуз, да? — сказала Шила И с сомнением в голосе. — Но там же ничего нет, кроме руин и исторических памятников. Что им там нужно?

— Можно спросить, как только поймаем. Если, конечно, они это переживут, — сказал Муроло, доставая из кармана свой телефон. Он быстро набрал номер, а затем заговорил: — Это я. Да, достаньте нам один. Они направляются в Сиракузы. Убедись, что там будет достаточно топлива.

— Топлива? Что ты только что заказал нам? — спросила Шила И.

— Вертолёт, что же ещё? — сказал Муроло, убирая свой телефон. — Он доставит нас в Сиракузы раньше, чем туда прибудут наши враги. Мы уже будем ждать их там.

Фуго нахмурился. Однажды ему почти довелось полетать на этом виде транспорта: один из них нашёл Наранча. «Это ключ от вертолёта! Если мы используем его, нас никогда не поймают! Мы сможем улетать куда захотим!» Им ни разу так и не довелось тем воспользоваться, но если бы пришлось это сделать, был бы Наранча так же счастлив и возбуждён, как и во время его первого путешествия на яхте? Или серьёзность их миссии не позволила бы ему так беззаботно радоваться?

Он никогда не нервничал чересчур, не мог находиться в напряжённом состоянии слишком долго. Вероятно, просто был не способен сосредоточиться на чём-то, будучи беспечным по своей природе.

Может, это и привело его к смерти? Фуго сжал зубы. Он даже представления не имел о том, что произошло. Его там не было. Он не пошёл с ними тогда. Поэтому сейчас он был здесь.

* * *

Триш Уна.

Её защита была последней миссией группы Буччеллати в Пассионе. Она была дочерью Дьяволо, которая выросла, понятия не имея о том, кем был её отец. После смерти матери она была отправлена на встречу с Дьяволо, только чтобы узнать, что он решил от неё избавиться. Жизнь этой девушки воистину была трагичной.

Но Фуго всё же было нисколько её не жаль. Он провёл с ней бок о бок два дня, и за это время она ни разу не дала понять, что было у неё на уме. Если она и открывала рот, то только для того, чтобы отправить их за покупками — они рисковали своими жизнями ради совершенно бестолковых вещей; или для того, чтобы потребовать его пальто и использовать его вместо салфетки. Ему было тяжело сочувствовать ей.

Фуго презирал свою мать, да и о женщинах в целом был невысокого мнения. Особенно его раздражали самовлюблённые женщины вроде Триш Уны.

Почему они должны были подвергать себя опасности ради её спасения?

Он всё ещё не мог понять решения Буччеллати.

— То, что я вернулся вместе с Триш, означает, что я предал босса. Он приказал нам привести её только для того, чтобы он мог убить её своими собственными руками… Потому что, как единственный кровный родственник, она знала его настоящую личность. Как только мне стало это понятно, я знал, что не могу поступить никак иначе. Я не мог прийти домой и спокойно пойти спать. Я выбрал путь предателя!

Был закат, весь мир словно затих; холодный морской воздух обволакивал их. Фуго не мог поверить своим ушам, но это была правда: Триш лежала прямо перед ними, истекая кровью. Всё, что им говорили до этого, было ложью.

— Ты с ума сошёл, Буччеллати? — сказал Миста, который выглядел не менее ошарашенным, чем сам Фуго.

— Ты ведь знаешь, что они делают с предателями, — произнёс Абаккио. — Тебе ли не знать. Нам теперь не спастись.

Он нахмурился. Уничтожать предателей было одной из обязанностей Абаккио. По этой же самой причине они боролись с группой наёмных убийц.

— В Венеции у босса целая туча людей.

Буччеллати не двигался с места. Джорно за его спиной был не менее спокоен.

— Мне нужна помощь, — наконец произнёс Буччеллати. — Если кто-то из вас согласен идти со мной, спускайтесь и садитесь. — Он указал рукой на маленькую лодку, качавшуюся на волнах канала за его спиной. Триш уже лежала там, из её запястья лилась кровь. — Но знайте, это не приказ. Я даже не прошу вас об этом — это мой собственный выбор, вы не обязаны идти за мной. Я сделал это лишь потому, что считал правильным, и ни о чём не жалею. В этом мире у меня нет ничего, кроме моих собственных убеждений, и я следую им. У каждого есть слабое место. Сейчас всё, что я могу, — это бежать… Но мы убьём босса. Мы найдём его слабое место!

Сила убеждений и слов Буччеллати вызывали в Фуго лишь недоумение. Он понятия не имел о том, что Буччеллати считал «правильным». Это были его убеждения, которых у Фуго не было никогда в жизни.

Ему казалось, что у него из-под буквально выбили землю: у него не было никаких взглядов, мыслей, идей, которые могли бы помочь ему сделать выбор. Он не знал, как теперь поступить. Он верил Буччеллати абсолютно и полностью. Решения Буччеллати обычно были верными, и что было хорошо для Буччеллати, обычно было хорошо и для него.

Больше это правило не работало.

Когда Буччеллати только взял Фуго к себе, он сказал, что тот не сможет больше жить нормальной жизнью. Однако теперь Буччеллати стоял прямо перед ним, предлагая ему сделать абсолютно глупый, беспочвенный моральный выбор, как будто он стоил того, чтобы ради него сражаться. Выбор, которой мог привести только к их смерти.

Абаккио сел на землю. Миста отвернулся, думая о чём-то своём. Наранча дрожал, будто от лютого холода. Неужели никто из них не хотел ничего сказать? Неужели никто не мог ничего предложить? Неужели ни у кого из них не было никаких идей, которые могли бы спасти ситуацию? Он сжал зубы и с трудом заставил себя говорить.

— Я понимаю твою позицию, Буччеллати. То, что ты хочешь сделать, — «правильно». — Слова Буччеллати ни капли не убедили его, но он пытался быть дипломатичным — пусть почти сразу понял, что не мог объяснить свою точку зрения иначе. Он должен был говорить открыто. — Но… я скажу прямо. Боюсь, что никто из нас не сядет в эту лодку. Ты позволил эмоциям влиять на свои решения. Мы все очень многим обязаны тебе, но… Мы не пойдём дальше. Это полный бред. Одними идеалами жить невозможно. Мы не сможем выжить вне Пассионе.

Он сделал шаг назад. В тот момент Фуго ещё верил в то, что у него был шанс. Шанс на перелом ситуации. Слабая надежда на то, что Буччеллати переменит своё мнение; что вернёт Триш боссу, и всё будет хорошо. Он очень хотел в это верить и надеялся, что его слова смогут переубедить Буччеллати.

— Фуго прав, Буччеллати, — произнёс Абаккио. — Это просто самоубийство какое-то! Тебе нигде не спрятаться, не найти убежища!

«Да, — подумал Фуго, — продолжай. Может быть, он переменит своё решение. Мы все доверяем друг другу, должно же это доверие хоть что-то значить. У нас есть шанс».

— Я клялся в верности Пассионе, а не тебе, — добавил Абаккио. — Но…

Он встал с земли.

— Я был человеком, которому некуда было идти. Изгнанным из общества. И единственное место, где я обретаю спокойствие... Это рядом с тобой, Буччеллати.

Не медля больше ни секунды, он ступил на лодку и сел там. Фуго не мог поверить своим глазам.

— Ч-Что?! Абаккио?!

О чём он вообще думал? Фуго старался изо всех сил, чтобы всё исправить, а он взял и разрушил в пыль его отчаянные попытки!

— Если мы убьём босса, — сказал Миста, — я стану следующим капореджиме, не так ли?

Он прыгнул в лодку следом за Абаккио — с лёгкостью, как будто он и не шёл на верную смерть. Фуго чувствовал, как в нём закипала ярость. Насколько безмозглыми они были?

— Да вы все с ума посходили! Вам никто не поможет! Куда вы теперь отправитесь?! Вам даже из Венеции уйти не удастся!

Его голос сорвался на отчаянный крик, но никто даже не посмотрел в его сторону. Джорно выглядел наиболее спокойным из них всех.

— Наранча, — тихо произнёс он, — что насчёт тебя?

Фуго вскочил на ноги и обернулся к тому. Наранча выглядел хуже некуда: он был похож на потерявшегося ребёнка, его губы дрожали, но он сам был не в состоянии и слова сказать. Он с надеждой посмотрел на Буччеллати.

— Что мне делать? Буччеллати… Я не знаю, как мне поступить. Мне… мне пойти с тобой?

— Ты напуган? — произнёс Буччеллати. Наранча кивнул.

— Да. Я в ужасе. — Его снова начала бить крупная дрожь, а голос надорвался. — Если… если ты мне прикажешь… если ты прикажешь мне пойти за тобой…! То я смогу! Я найду в себе смелость! Мне не страшно, если это твой приказ!

— Нет, — сурово ответил Буччеллати. — Я не могу приказать тебе. Ты должен сам решить.

— Я… Я не знаю. Я не знаю, как мне поступить.

— Но я могу дать тебе совет, Наранча. Не иди. Этот путь не для тебя.

Наранча вцепился руками в волосы. Буччеллати отвернулся и направился в сторону лодки.

— Мы уходим! С этого момента мы больше не вместе!

Фуго чувствовал, что тонул в своей беспомощности. Ему почти хотелось рыдать. Почему он не мог понять и принять мотивы Буччеллати? Это злило до безумия.

— Да вы все умом тронулись! Что с вами не так? Мы впервые встретили её два дня назад! Мы даже почти не разговаривали! Нам про неё ничего не известно! Да мы даже не знаем, какую музыку она любит!

Его голос был криком отчаяния. Стоном неудачника. Ничего из сказанного не могло переменить уже случившегося, но он не мог прекратить браниться. Он с ненавистью посмотрел вслед лодке, но неожиданно услышал за своей спиной слабый голос.

— Триш… была предана тем, кому доверяла, — прошептал Наранча.

Фуго с трудом разобрал его слова, но он был слишком зол, чтобы обращать на них внимание.

— Да плевать! Она его дочь, он может делать с ней, что хочет. Уверен, у него есть свои мотивы, нас это совершенно не касается. Всё, что нам нужно было сделать, это закрыть на его намерение глаза! Я не понимаю, почему это так, мать его, сложно!

Он продолжал ругаться, а Наранча за его спиной бормотал себе под нос:

— Меня тоже предали… Мой отец, мои друзья… Они все меня бросили. И с ней так… Триш и я, мы похожи.

Фуго обернулся и уставился на него — но Наранча уже поднялся со своего места. Не прошло и секунды, как он бросился вперёд и, задев Фуго плечом, прыгнул в канал. Он поплыл в сторону лодки с поразительной скоростью. Фуго с непониманием уставился ему в спину: он просто не знал, как реагировать. Наранча никогда не был хорошим пловцом, и ему с трудом удавалось удерживаться на плаву, но он нёсся вперёд изо всех сил.

— Буччеллати-и-и-и-и-и-и! — закричал он, захлёбываясь водой из канала. — Подождите меня-я-я-я-я! Я с вами-и-и-и!

Его голос становился с каждой секундой тише, а Фуго стоял на месте, будто его ноги приросли к земле. Всё, что ему оставалось делать, это смотреть — смотреть, как Наранча боролся со стихией, слушать его крики.

— Не отговаривай меня! Триш — это я! Мы одинаковые! Раны на её руке — это мои раны!

Лодка остановилась и взяла его на борт, а затем они исчезли из виду. Он ни разу не посмотрел на Фуго. Никто из них не посмотрел. И теперь… он остался один.

Фуго заметил это не сразу, но его гнев полностью исчез. Он не был расстроен своим одиночеством, но он не чувствовал и облегчения от того, что остался жив. Его сердце было абсолютно пустым, лишённым всяких чувств. Он был брошен… Но кем? Разве это не он бросил их? Тогда почему он чувствовал себя преданным?

Он стоял без движения на набережной, солнце медленно поднималось из-за горизонта, и мир вокруг него с каждой минутой становился ярче. Фуго чувствовал жар солнца на своей коже. Это было больно. Больно было от всего. Ему было ужасно больно, но он не мог найти источник.

«Почему?» — подумал он. Почему же он не было зол?

В произошедшем не было ни грамма смысла, это был абсолютный бред, но почему же тогда он не рвал и метал, как это случалось с ним обычно? Почему он не кричал, не разламывал всё попадавшееся ему под руку? У него не было ответов на эти вопросы.

* * *

Вертолёт летел над Ионическим морем совсем недалеко от берега, где была расположена Мегара Иблайа. Фуго смотрел на землю в сотнях метрах под ним и думал о словах Наранчи. «Триш — это я». Что это значило? Он так выражал своё сочувствие? Наранча и Триш знали друг друга всего пару дней, у них не было времени даже толком познакомиться — то есть, если начистоту, они не знали друг друга совсем. Наранча не был настолько близок с Триш, чтобы иметь чёткую мотивацию рисковать своей жизнью ради неё, Фуго был в этом уверен. Также он не понимал и причин Буччеллати.

Абаккио он мог понять: Фуго знал, что он так и не смог избавиться от чувства стыда за тот вред, который он успел причинить обществу, пока был полицейским. Абаккио вступил в Пассионе, потому что ему нужно было дело, которому можно было себя пожертвовать, отдать без остатка. Ему было плевать на Триш, он просто пошёл за Буччеллати, потому что тот сказал, что считал это правильным. Этих слов было достаточно для Абаккио.

С Мистой всё тоже было понятно. Скорее всего, он не колебался ни секунды. Вероятно, надеялся отхватить часть сокровищ босса или что-то в этом духе. Единственная причина, по которой он сразу же не запрыгнул в лодку, была в том, что в таком случае он оказался бы четвёртым человеком в ней. Он ждал Абаккио, чтобы сесть следом за ним и стать пятым. Уверенность Мисты в том, что удача будет на его стороне до тех пор, пока он будет избегать числа четыре, уже давно вышла за рамки суеверия и превратилась в какую-то персональную религию, которую понять было абсолютно невозможно.

А Джорно…

Фуго почувствовал, что у него по спине пробежал холодок. Если он в чём-то и ошибся тогда, то это произошло, когда он решил, что командовал парадом Буччеллати… Когда на самом деле у руля с самого начала был Джорно. Он должен был пытаться переубедить их новичка, а не лидера. У Джорно Джованны была цель — убить босса и занять его место, Буччеллати же просто следовал за ним.

Кстати, Джорно же предлагал сам отвести Триш к боссу. Абаккио был против, поэтому в итоге с ней пошёл Буччеллати… Возможно, всё же следовало отправить туда Джорно. Если бы там был он, возможно, ничего бы из этого не произошло.

Может быть, он бы позволил Триш умереть. Пожертвовал бы ей, чтобы раскрыть личность босса, — и это бы позволило им придумать более безопасный план, в результате которого погибло бы меньше людей. Не то чтобы Фуго желал, чтобы события пошли таким путём, но если бы это случилось… Фуго бы ни за что не ушёл. Если бы только Абаккио позволил Джорно пойти… Нет, в этих размышлениях не было никакого смысла.

В конечном счёте, все они лишь волей случая оказались вовлечены в противостояние Джорно и Дьяволо — двух мощнейших личностей, которые должны были выяснить, кто из них достоин править на этой земле. Не так важно, выжили ли они или умерли в результате этого конфликта — повлиять на результат было невозможно, они все были лишь случайными жертвами.

Так о чём же ты думал, Наранча?

Этот вопрос не давал ему покоя, как рыбная кость, застрявшая в горле. Фуго старался убедить себя в том, что поступил правильно, что его выбор был верным — но не получалось.

Наранча пошёл с ними. А я не смог.

Это была единственная правда, и отрицать её было глупо.

Что значило это «Триш — это я!», Наранча? Что ты чувствовал?

Вертолёт всё приближался к Сиракузам. За штурвалом был пилот из Пассионе, на кресле рядом с ним сидел Муроло. Шила И расположилась рядом с Фуго позади них. Скрестив руки на груди, она молчала и смотрела куда-то в сторону.

Фуго бросил на неё мимолётный взгляд. Она весьма мало говорила, этим напоминая Триш.

— Слушай, если бы ты… — заговорил он.

— Что? — резко прервала его Шила И, даже не повернувшись в его сторону.

— Эм, ну… Если бы ты внезапно оказалась в компании группы странных парней, как бы ты себя вела?

— Что за вопросы?

— Просто интересуюсь.

— Не знаю. Постаралась бы сделать так, чтобы меня никто из них не трахнул?

— Эм?

— Общалась бы с ними как можно меньше. — Она пожала плечами.

Фуго удивлённо моргнул. Может, из-за этого Триш вела себя так враждебно? Она пыталась выстроить между ними стену, чтобы обезопасить себя? Она вела себя так высокомерно не потому, что была дочкой босса, а потому что так она чувствовала себя в безопасности?

Однако…

Он вспоминал поведение Триш и, как ни старался, не мог найти в себе никакой жалости к её судьбе. То, что она не хотела боли, не значит, что нужно было причинять её окружающим. Он не мог простить её.

Может, причина в том, что она причинила боль мне?

Ему не нравилась эта мысль. Неужели он на самом деле ненавидел её за то, что она стала поводом для его разрыва с Буччеллати? Был подсознательно обижен на неё за это? Фуго понял, что едва ли это было справедливо, но чем больше он об этом думал, тем яснее осознавал, что его чувства не зависели от его желаний. Фуго снова задумался, и в кабине повисла тишина — не совсем тишина, конечно: винты вертолёта всё ещё были ужасающе шумными.

— Фуго, — внезапно произнесла Шила И. — Ты…

Она не закончила свой вопрос. Фуго посмотрел на неё, но было похоже, что она передумала высказывать свою мысль, а он не горел желанием настаивать. Эта тишина казалась Муроло неприятной, и он стал донимать управляющего расспросами:

— Эй, пилот, мы не слишком высоко летим? Опустись пониже.

— Чем выше мы летим, тем меньше вероятность, что нас заметят. Сейчас нас почти не видно с земли. Разве вы в первый раз летаете на вертолёте?

— Да плевать мне, хорошо нас видно с земли или нет, они и так знают, куда мы направляемся.

— Если мы опустимся, то не сможем лететь так быстро, а вы вроде торопились, если мне не изменяет память.

— Да господи! Мы всё ещё быстрее, чем машина или поезд! Просто делай, как я…

Муроло не договорил, уставившись на что-то за окном. Недалеко от них летела маленькая птичка — летела с той же скоростью, что и вертолёт.

— Какая у нас сейчас скорость?

— Что? Вы сказали, что торопитесь, так что я гоню тут изо всех сил. Это хороший вертолёт, сейчас набрали около 250 километров в час.

— Тогда… Что не так с этой птицей? — Муроло указал пальцем в окно.

Та выглядела так, как будто эта скорость была совершенно нормальной, и поддерживать её не составляло больших усилий. Ни одна нормальная птица не подлетела бы так близко к вертолёту: вращающиеся с бешеной скоростью лопасти создавали опасные воздушные потоки, которые должны были делать место вокруг невозможным для полёта — но птичка вела себя так, как будто спокойно парила в штиле, с каждой секундой только приближаясь.

— Эм-м...

— Нет! Это не птица! Это враг!.. — закричал Муроло.

Было слишком поздно. Вертолёт резко начал падать вниз, как камень, брошенный со скалы.

Девочка, которая не могла жить без наркотиков, решила обрушить всю свою бездонную, до этого сдерживаемую, ярость на них.

Он слышал чьё-то пение.

Ла, ла-ла… ла-ла-ла-ла, ла-ла, ла…

Песня отдавалась эхом в его голове, но была настолько тихой, что больше походила на шум ветра. Он даже не мог сказать, как долго уже её слушал.

— … м-м?

Фуго поднял глаза. Он сидел в комнате, чьи стены были плотно заняты полками с множеством старых книг. Аудитория. В Болонском университете. Прямо напротив него стоял разгневанный профессор, отчитывая его:

— О чём ты вообще думаешь? Считаешь, что тебе так просто сойдёт с рук, если ты будешь игнорировать занятия по фундаментальным наукам? На меня смотри! Я с тобой разговариваю! — Фуго встретился с ним взглядом, и профессор кивнул. — Ты способен на большее, Фуго. Ты иногда ведёшь себя так, как будто кроме тебя здесь никого и нет, и это вина твоих родителей. Но твои родители — это не ты, и ты — это не твои родители. Ты здесь не для того, чтобы помочь своей семье укрепить своё положение, а для того, чтобы раскрыть собственный потенциал.

Неожиданно дверь в аудиторию распахнулась, и зашёл помощник профессора.

— У меня плохие новости, Фуго. Твоя бабушка при смерти, и тебе нужно немедленно ехать к ней.

Профессор помог ему раздобыть билет на скорый поезд, и к вечеру он уже был дома.

— Ох, Панни, радость моя. Я чувствую себя куда лучше уже просто потому, что вижу тебя.

Его бабушка поправилась, и Фуго чувствовал, что у него буквально свалился камень с сердца. Вся его семья пришла навестить её, и они были рады её выздоровлению. Фуго не мог словами описать, как он был счастлив: в конце концов, они были семьёй — и любили друг друга.

Каникулы были на носу, так что администрация университета разрешила ему не возвращаться обратно. Отправив некоторые бумаги, он направился на рыбалку со своими братьями, но по прибытии в порт они узнали, что лодка, которую они загодя арендовали, сломалась и была непригодна для использования. Пока они пытались разобраться с произошедшим, другой капитан предложил им воспользоваться его судном, но клиенты, которые уже были на борту, оказались против компании:

— Мы просили, чтобы на лодке кроме нас никого не было!

— Но места тут хватит на всех!

— Нет, не хватит! Делай, как я говорю!

— Хорошо. Проваливайте с моего корабля. Когда наши друзья в беде, мы им помогаем — это закон моря.

— Что?!

Разгневанный клиент заметил, что вокруг уже начала собираться толпа, и решил сдаться. Капитан подозвал Фуго и его братьев и помог им залезть в лодку.

— Мой сын будет рад вам помочь. Бруно!

— Да, папа? — Рядом мгновенно появился парень.

Ла-ла лэ-ла, ре-ла-ла-ла ла…

Его звали Бруно Буччеллати; он был года на три старше Фуго.

— Ты уже ходишь в университет? Вау.

— Да ничего особенного.

— Я пытаюсь заниматься самообразованием, читая книги, но пока идёт довольно медленно.

— Что читаешь?

— Макиавелли.

— «Государь»?

— Ты, наверное, уже читал его, да? Мне очень нравится история. Я знаю, что идеалом Государя для Макиавелли был Чезаре Борджиа, но мне кажется, что сам Макиавелли не был таким человеком, хотя и пытался им казаться. Думаю, он был весьма прогрессивным реалистом и хотел показать людям, что думать тоже нужно в меру, — иначе можно пропустить момент, когда нужно будет действовать.

— Неплохая теория.

— Не ожидал услышать что-то подобное от сына рыбака?

— Я не ожидал, но я и не удивлён — такие размышления тебе весьма подходят.

— Ты не слишком похож на аристократа, тебе говорили? Совсем не заносчивый.

— Ага…

— Но это же не плохо!

— Можно спросить у тебя совета?

По какой-то необъяснимой для него самого причине Фуго чувствовал себя очень комфортно рядом с Буччеллати и не стал препятствовать неожиданному желанию поделиться с тем своими проблемами — тем более, слушали его внимательно. В результате они быстро сблизились и стали хорошими друзьями; каждый раз, когда Фуго приезжал к родным, он обязательно заходил к Буччеллати в гости.

Однажды отец Буччеллати пришёл к Фуго домой.

— В последнее время полиция стала задавать много вопросов. Они почему-то считают, что я как-то связан с торговлей наркотиками.

— Из-за чего?

— Я не хочу говорить плохо о других рыбаках, но некоторые из них точно помогают ввозить их. Должен ли я рассказать полиции об этом?

— Звучит очень рискованно. Если мафии станет известно о том, кто их сдал, у вас будут проблемы.

— То же самое говорит мне мой сын. Но ты же хорошо разбираешься в законах и всем таком? Ты можешь мне помочь?

— Я сделаю всё возможное.

Лэ-ла-ла ла-ла, ла-ла-лэ-лэ ла-ла…

С этого момента началось медленное вхождение Фуго в преступный мир. Буччеллати всегда нравился людям, и вокруг него начала собираться компания: он спас парня по имени Наранча, когда его уже вот-вот должны были отправить в тюрьму за преступление, которого он не совершал, и убедил полицейского по имени Абаккио не брать взяток. Оба они вскоре стали друзьями Буччеллати.

Они были своего рода командой, которую все знали. Частью любой более крупной мафиозной семьи они не являлись, и горожане полностью им доверяли. Гангстеры, видимо, просто решили, что они не стоили внимания.

— Фуго, где твоя жажда приключений? — воскликнул Наранча. Услышав это, Миста засмеялся.

— Кто бы говорил! Да тебя даже не заставить попробовать еду, которая кажется тебе подозрительной. Когда мы ходили в ресторан с морской кухней на прошлой неделе, ты ел одни только фрукты!

— Заткнись. Я люблю фрукты.

— То, какой ты привереда, лишь показывает, насколько ты ребёнок.

— Я не ребёнок!

Абаккио выпрямился и вступил в разговор.

— Тебе стоит лучше питаться, Наранча, — посмотри на себя, кожа да кости. Паста, пицца — что угодно, только ешь, Бога ради! И перестань вечно заказывать только сыр и грибы, тебе нужно мясо! Говядина, свинина! Иначе ты никогда не вырастешь!

— Так, послушай, я не маленький, окей? Это ты слишком высокий, Абаккио. И слишком пугающий.

— Я полицейский.

— Не очень-то похоже! Ты вечно прогуливаешь работу и болтаешься с нами! Если ты будешь так продолжать, тебя никогда не повысят!

— Не очень-то и хотелось. Они дают повышения тем, кто набирает высокие баллы в тестах, а эти тесты — абсолютно необъективные. От меня больше пользы, когда я рядом с Буччеллати, чем когда я на патрулировании.

— Тесты? Это такая шпилька в адрес Фуго?

— Ты всегда занимаешь первое место во всех тестах?

— Я так стараюсь только потому, что это помогает Буччеллати. Когда люди пытаются смеяться над тем, что он не ходил в школу, он отвечает, что я — лучший студент Болонского университета.

— Ты всё портишь.

— Наранча, у тебя тоже самые высокие результаты в своей школе?

— Ага. Если считать с конца.

— Эй!

— Нет, слушай, я помню, что ты получил награду за волонтёрскую работу. В газете прочитал!

— Это случайно вышло!

Обычный разговор, обычный ужин — так почему же этот момент казался ему таким драгоценным? Потому что только люди, чьи жизни наполнены смыслом, могут испытывать такую степень счастья? Фуго благодарил небеса за то, что они все сделали правильный выбор в своей жизни.

Буччеллати вошёл посреди очередного взрыва смеха за их столом.

— Ох, все уже тут.

— Как дела, Буччеллати? Зачем ты нас всех собрал?

— Ну, — начал Буччеллати, — я хотел вас кое с кем познакомить.

Он открыл дверь и жестом пригласил кого-то зайти. Это была молодая девушка, и на её лице удивительным образом сочетались своеобразная жёсткость и улыбка.

— Она в последнее время много мне помогала.

— Приятно с вами познакомиться. Меня зовут Триш Уна.

Она оглядела их всех и слегка наклонила голову в приветственном кивке.

— Триш… Дочка главы Пассионе?

— Раз уж вы о ней слышали, то я избавлен от излишних объяснений. Мы теперь будем работать с компанией её отца.

— Да ладно, неужели?.. — Наранча был настолько поражён, что его глаза буквально сияли.

Абаккио резко ударил его ладонью по рту, обрывая фразу посередине.

— Тихо, надо следить за тем, что и при ком ты говоришь.

— Буччеллати много мне о вас рассказывал. Говорил, что абсолютно и полностью вам доверяет.

Триш неожиданно вытащила коробку из-за своей спины.

— В честь начала нашего сотрудничества я испекла торт для всех.

Наранча с энтузиазмом первым схватил кусок торта; Абаккио и Фуго были следующими.

— Я, пожалуй, тоже не откажусь, — сказал Миста и тоже взял кусок.

Что?

Фуго уставился на него.

— Миста?..

— Что?

— Ты сейчас… Ты уверен, что всё в порядке?

— Ты о чём?

— Но… Ты четвёртым взял порцию торта. Ты же боишься числа четыре.

Неожиданно Миста будто обмер, став похожим на куклу. Фуго резко обернулся и посмотрел на остальных — Наранча и Абаккио тоже превратились в кукол. Безжизненные и пустые марионетки, застывшие в одной позе.

— Что за..?

— Ты здесь заперт, — тихо сказал Буччеллати, но голос этот принадлежал не ему, а какому-то старику.

— Ты… Владимир Кокаки?

— Ты спишь. И этот сон будет вечным.

На лице Буччеллати начали появляться морщины. Он ужасающе быстро старел. Фуго рванул вперёд, пытаясь схватить его, но Буччеллати отстранился быстрее. Кусок торта, который Фуго держал в руке, упал, и пол под его ногами разлетелся на осколки будто стекло. Он начал падать… в никуда.

— Тебе никогда отсюда не выбраться. Это падение будет вечным...

Он слышал, как Кокаки смеялся ему вслед — а пение всё продолжалось.

Ла-ла-ла, лэ-ла-ла, лэ-лэ-ла-ла-ла…

Фуго наконец понял, что это была за песня. Это была Vitti 'na Crozza, но исполненная на удивление плохо. Голос был ему незнаком. Смех Кокаки будто становился вс` громче и обволакивал его со всех сторон.

Неужели я… был под воздействием его силы всё это время? С нашей схватки в Театре?

Может, ему только привиделось, что он победил? Если его догадка была верна, то всё было кончено. Для него не было спасения, но…

Нет! Всё это ложь!

Фуго сосредоточился на чувстве своего падения. Он не просто летел вниз — он вращался, падал штопором. Всё было по-другому… Ощущение было не похоже на атаку станда Кокаки: Фуго замечал изменение своего состояния.

Значит…

Он падал на самом деле. Так же, как и куклы его друзей, в том числе и Триш.

Она наверняка…

Всё так же продолжая падать, он протянул к ней руки — как в тех видео с парашютистами, которые составляют в воздухе разнообразные фигуры. Он коснулся пальцами её щеки… а затем крепко схватил и ущипнул её так сильно, насколько был способен.

* * *

Шила И проснулась от резкой боли в щеке. Вертолёт штопором падал вниз с угрожающей скоростью. Фуго сидел рядом с ней — это его рука держала её за лицо. Он всё ещё был под воздействием станда, и ему не удалось проснуться до конца. Он ущипнул её, не просыпаясь.

— Твою мать! — Шила И резко дёрнулась, освобождая своё лицо, и обернулась в сторону кабины управления.

Было уже слишком поздно: пилот прокусил свой язык и был очевидно мёртв. Скорее всего, станд показал ему сон настолько ужасный, что он предпочёл самоубийство его продолжению. У Муроло изо рта шла пена, а глаза закатились так, что видно было только белки.

У нас нет на это времени!

С каждой секундой море становилось ближе. Шила И наклонилась вперёд и постаралась потянуть на себя рычаг, но он почти не подался — спасти вертолёт было уже невозможно.

— Чёрт!

Она призвала Voodoo Child, и он бросил Фуго в сторону двери, выбив её: та отвалилась и вместе с Фуго полетела в море. Они были пугающе высоко, и если бы он проснулся, то у него бы был шанс выжить, но если нет… Шила И бросилась следом за ним, едва успев: секунду спустя вертолёт рухнул в воду и разломился на части. Ещё через мгновение раздался взрыв двигателя, и в воздух поднялся столб воды. Шила И вынырнула на поверхность и начала судорожно глотать воздух.

— Ф-Фуго?! — оглянулась она по сторонам.

Он был совсем неподалёку, но Шила И не могла понять, был ли он в сознании или нет. Она попробовала плыть в его сторону, но его подхватил водоворот, созданный упавшим вертолётом, относя в сторону. Шила И напряглась и поплыла ещё быстрее: она знала, что могла сделать это. Когда она была ребёнком, то постоянно плавала в быстрых реках, — напоминала она себе. Раз за разом повторяя себе это, она напрягала мышцы изо всех сил, и наконец ей удалось его догнать.

Схватив Фуго за воротник, Шила И потянула его за собой к ближайшим скалам. Она чувствовала слабый пульс, но дыхания не было, так что единственным вариантом было искусственное дыхание: она наклонилась над ним, зажимая тому нос и вдыхая воздух в его лёгкие.

На четвёртом подходе Фуго закашлял, и из его рта полилась вода. После нескольких глубоких вдохов, он открыл глаза.

— Господи… Мы живы? — он огляделся. — Что насчёт Муроло и пилота?

Шила И покачала головой. Фуго скрипнул зубами и застонал, с бессильной злостью покачав головой несколько раз, а затем тяжело выдохнул, подавляя свои эмоции.

— Что теперь? — обратилась к нему Шила И. — Нам стоит позвать на помощь и подождать, пока нас вытащат?

Фуго отрицательно покачал головой.

— У нас нет на это времени. Если они атаковали нас в такой обстановке, значит…

— Ты имеешь в виду, что… Муроло сказал, что они направляются на Ортиджу. То, что они не сменили пункт своего назначения, а вместо этого попытались помешать нашему передвижению, означает…

Фуго кивнул.

— Именно. Они знали, что мы торопимся на Ортиджу, значит, для них логичнее было просто выбрать другое направление — но то, что они пытались нас задержать, означает, что на Ортидже им нужно что-то конкретное, и они хотят получить это первыми. Кокаки был родом с Сицилии, и мне кажется, он знал: там было спрятано нечто, что теперь так отчаянно желают заполучить его соратники.

Солнце начало медленно погружаться за горизонт. Была уже почти ночь.

* * *

— Отлично! Вертолёта больше нет!

Витторио с торжеством поднял вверх кулак.

— Не все из них мертвы, — сказал Вольпе. — Всплеск был не таким, какой нужен был. Слишком разрозненный. Перед падением открылась дверь, и кто-то успел выбраться оттуда.

Анжелика кивнула.

— Night Bird Flying — станд дальнего действия, делает то, что хочет, так что мне не очень понятно, что произошло, но я чувствую, что умер только один или двое. И как минимум один точно выжил.

— Давай считать, что двое: Фуго и Шила И.

— Но, по крайней мере, мы их замедлили. Этого достаточно. Я доделаю её работу, — сказал Витторио, с энтузиазмом потирая ладони.

— Стой! — оборвал его Вольпе. — Витторио, ты должен как можно скорее двигаться в сторону Ортиджи.

— Чё? Почему?

— Может, мы их и замедлили, но Пассионе теперь известно, что мы что-то ищем. Кто-то из нас должен заполучить маску раньше, чем они поймут, что к чему. Из нас троих ты лучше всех можешь работать в одиночку из-за твоей хорошей защиты. Мы останемся здесь и добьём их.

— Давайте я заберу маску, а вы…

— Нет, Витторио. Я не могу быстро перемещаться, — прервала его Анжелика.

Витторио скривился. Она была слишком слабой для того, чтобы бежать или сражаться, и он сам знал это — а Вольпе не мог её бросить, так как должен был постоянно присматривать за ней, чтобы помочь в случае ухудшения её состояния. Оставался только Витторио.

— Не беспокойся, Витторио, — сказала Анжелика и взяла его лицо в свои ладони. Она приблизилась к нему и поцеловала несколько раз: в щёки, в лоб, в нос. — Мы верим, что ты справишься. Ты сильный. У тебя всё получится, я в тебя верю.

Она звучала, как успокаивающая маленького ребёнка мать. Витторио кивнул.

— Хорошо. Если я потороплюсь, то вы будете в безопасности. Но Вольпе, вы тоже на месте не стойте, подтягивайтесь по возможности.

— Чтобы мы могли встретиться как можно скорее после того, как ты найдёшь маску? Я так же хотел сделать.

— Окей! Решено!

И он убежал.

* * *

Неподалёку от берега они нашли парковку, угнали машину и поехали в сторону Сиракуз. За рулём была Шила И; у Фуго сильно болел бок, и они пришли к выводу, что у него были трещины в нескольких рёбрах.

— Что они там ищут? Информацию? Или какую-то вещь?

Фуго старался строить предположения, но объективно понимал, что не мог делать выводы. Если это был предмет, в силах спрятать их — наподобие черепахи, которую Дьяволо передал Буччеллати, — то у них были огромные проблемы. У них не было бы и шанса закончить свою миссию, без карт Муроло можно было вообще ни на что не надеяться.

А если такое случится, то я докажу Пассионе, что ни на что не способен. Второго шанса у меня не будет, Миста меня убьёт.

У Пассионе наверняка были и другие люди, которых можно было послать в погоню за бывшей бригадой наркотрафика. Это был его последний шанс, провал был недопустим — по этой единственной причине он не дал Шиле И вызвать подмогу. Он пытался придумать какое-то убедительное оправдание, но, на самом деле, он просто был напуган.

Если они пришлют нам подкрепление, то я могу даже не сомневаться, что у них будет приказ убить меня. В этом мире бесполезным нет места — без исключений.

С Шилой И всё было бы в порядке. Она не совершала ошибок до этого, никого не предавала, не бросала товарищей в беде. Миста доверял ей, и ведь делу по поимке Вольпе ход дала именно она. Скорее всего, этого было бы абсолютно достаточно для того, чтобы избежать наказания, и возможно, её бы даже повысили. Вся вина легла бы на Фуго, все поощрения достались бы ей.

Твою мать. Я просто должен их остановить. Но что, если у меня не получится?

В этих мыслях не было смысла, однако он не мог выкинуть их из головы. Был ли у него шанс сбежать? Он сбежал от Дьяволо, потому что знал, что у него не было бы и шанса в схватке с ним — но Джорно Джованна убил Дьяволо. Мог ли Фуго сбежать от него?

Я убил Кокаки. Теперь я не могу присоединиться к Вольпе… нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет! Почему я вообще рассматриваю такой вариант? Это глупо; то же самое я сделал и в прошлый раз. Я слишком много думаю… Поэтому я и не смог сесть в ту лодку!

Эта мысль поразила его.

Он не смог сесть в лодку.

Не «не хотел», а «не смог».

Было ли это правдой? Может, на самом деле он хотел сесть в ту лодку? Может, он хотел пойти с остальными? В глубине души?

Но если это так…

Это было так на него не похоже. Буччеллати всегда рассчитывал на его ум и логику, Фуго был приучен выбирать самый разумный вариант.

Нет, подожди… подожди…

Но эту мысль уже нельзя было вернуть назад. Почему он не смог сесть в ту лодку? Потому что никто не ожидал от него этого. Кто не ожидал этого? Буччеллати — но ведь именно Буччеллати и сказал им садиться в ту лодку…

Нет. Нет. Он не говорил этого.

Знайте, это не приказ. Даже не просьба, — были его слова. Именно поэтому Наранча умолял его приказать ему сесть в лодку.

Значит… я поймал его на слове? Это был не приказ, поэтому…

Пока у него не было конкретного приказа, от него ожидали, что он будет выбирать путь наименьшей опасности; будет избегать любых проблем, пока не станут ясны дальнейшие действия. Было ли это причиной, почему он примёрз к месту в тот день?

Фуго казалось, что он, наконец, понял то, что произошло тогда, но неужели здравый смысл, вбитый в его голову с самого рождения, обладал над ним такой властью?

Я…

Фуго внезапно понял, что он весь дрожал, как осиновый лист на ветру, обхватив свои плечи руками. Шила И искоса посмотрела на него.

— Ты напуган?

Фуго широко открыл глаза от удивления.

— Что?

— Ты боишься Вольпе?

— Нет, я… эм…

— Честно говоря, я не особо-то их боюсь, — резко сказала она.

Фуго не ожидал этих её слов. Она звучала не уверенной — скорее безразличной.

— Я боюсь того, что будет после, — добавила она.

— После? — переспросил Фуго, уставившись на собственные ладони.

Она не ответила, вместо этого задав другой вопрос:

— Это был ты, я права?

— Что?

— Это ты его прикончил, да? Того парня, который убил мою сестру, Иллюзо? С помощью Purple Haze.

Фуго промолчал.

— В тот момент, когда я увидела смерть Кокаки, мне стало ясно. Всё было точно так, как и описал Джорно. Это — самый худший способ умереть, который существует в этом мире. Самая болезненная и ужасная смерть. Его плоть гнила и плавилась прямо на нём. Он умер в тот момент, когда ты сломал ему шею, но я думаю, что ещё несколько секунд он чувствовал это, успев пожалеть о том, что вообще родился.

Ему нечего было ответить.

— Я знаю, что ты не пытался наказать Иллюзо — но ты это сделал. Я должна тебе и Джорно больше, чем смогу когда-либо отплатить. Я знаю это, но… — По её лицу пробежала гримаса боли. — Мне стало страшно. Когда я видела, как ты сражался с Кокаки, всё, что я могла делать, — это стоять в стороне и смотреть. Это было чересчур для меня. Правда в том, что… — Шила И вздохнула. — Я думала, что он был прав. Я была согласна с его словами. Знала, что не смогу одолеть его.

— Такова сила его станда.

— Нет. Дело было не в этом. Его станд сработал на мне только потому, что я сама подумала об этом. Я не могу сражаться с человеком, если знаю, что он более «прав», чем я. Это мой предел — но в этом мире столько вещей, про которые нельзя однозначно сказать, правильные они или нет. Если бы я когда-либо оказалась в ситуации, где мне нужно было решать, предать кого-то или нет… Не думаю, что смогла бы заставить себя оставаться верной.

Глаза Фуго расширились от удивления.

— Что? Что ты сейчас сказала?

Она не ответила.

— Я почти договорила. Я поклялась отдать свою жизнь за Джорно. Я знаю, что он более «прав», чем сам Бог, но если я когда-то не буду с ним согласна, то я не смогу ничего сделать. Всё, что мне останется, — это побег.

Она была готова расплакаться.

— Шила И… ты… — начал Фуго, но не сумел закончить.

Машина, которая ехала перед ними, резко повернула, даже не пытаясь затормозить — просто улетела прямо вниз с утёса. Было очевидно, что это был не несчастный случай — и он был не единственным: машина за машиной либо падали в море, либо врезались в стену сбоку. В авто, которое вела Шила И, неожиданно врезались сзади, после чего та машина уткнулась в стену и взорвалась. Таких инцидентов становилось всё больше: транспортный поток разворачивался на встречную полосу, задевал сбоку, разбивая обшивку. Выглядело это так, словно все водители с ума посходили: нет, не «как будто» — они на самом деле сошли с ума.

— Это её рук дело!

Что это ещё могло быть, кроме Night Bird Flying Анжелики Аттанасио?! Неужели она их нашла? Нет, станд действовал на слишком большом радиусе, атака не была направлена конкретно на них.

Да она готова убить здесь всех, если сможет так избавиться от нас! Ей плевать, если погибнут сотни мирных жителей!

Абсолютная темнота души его врагов ужасала Фуго.

— Мы, скорее всего, тоже попадаем под воздействие её силы, — сказала Шила И. — Мы оба пострадали при падении вертолёта, так что эндорфин в нашей крови до поры до времени защищает нас, но вряд ли это надолго.

Фуго надавил рукой на раненый бок. Было больно, но в данных обстоятельствах боль была утешительной.

— Если перестанем чувствовать боль, значит, стоит начинать нервничать, — сказал он. — Ну так… какой план? Чем ближе мы будем к Ортидже, тем меньше вменяемых людей там будет. Они наверняка быстро нас вычислят… Не думаю, что у нас есть выбор. Нужно действовать как можно быстрее, атаковать в лоб.

Шила И резко ударила по тормозам. Машина остановилась настолько внезапно, что Фуго чуть не ударился лбом о стекло. Дверь с его стороны распахнулась: снаружи стоял Voodoo Child, который и открыл её. Он схватил Фуго за шкирку и выволок его из машины. Не успел он подняться на ноги, как дверь перед его лицом уже захлопнулась.

— П-подожди! Шила И?

— Я не могу сделать это. Оставляю это на тебя. Сделай всё, что в твоих силах, ради Джорно, даже если это и «неправильно».

Она нажала на газ и стремительно понеслась вперёд, в направлении Ортиджи.

— Н-Нет! Шила И… — прошептал Фуго. — Не говори мне, что ты хочешь пожертвовать собой.

* * *

Сиракузы. Город, основанный греками и завоёванный римлянами. Цицерон однажды описал его так: «То, что Сиракузы — самый большой и самый прекрасный из греческих городов, — непреложная истина. Он расположен в природной гавани, дающей изумительный вид на врагов, приближающихся как с моря, так и с суши. Сердцем города является небольшой остров, соединённый с основной частью только мостами».

В определённый момент в Сиракузах проживало больше миллиона человек, но на данный момент там не больше сотни тысяч — впрочем, Ортиджа не стала менее красивой: крохотный остров, чьё побережье по длине не превышает четырёх километров, на таком клочке земли содержит большое количество достопримечательностей, как римских, так и более новых, созданных в стиле барокко, — и всё это удивительно гармонично расположено рядом с современными отелями.

Когда приближается вечер, красное закатное небо и уличные фонари освещают улицы так, как нигде на свете.

Витторио Катальди бежал по этим улицам.

Так, если пробежать ещё несколько кварталов по Via della Maestranza и повернуть немного далее фонтана, то в южной стороне будет видно Duomo.

Он бежал так быстро, как только мог. Никто не мешал ему, никто не мог его остановить: все в городе были под действием станда Анжелики. С пустыми глазами люди бродили по улицам: богачи и бедняки, мужчины, женщины и дети, полицейские и преступники, туристы и старожилы — все они были слишком заняты своими мыслями, чтобы беспокоиться о Витторио, который отталкивал их в сторону, пробегая мимо. Они не замечали его, ничего не видя и не чувствуя, полностью проглоченные иллюзиями собственных фантазий и неспособные воспринимать окружающий мир. Казалось, что город наводнили зомби, и Витторио петлял между их толпами.

Молодец, Анжелика, то, что надо. Остальное на мне.

Витторио свернул с набережной на Via della Maestranza, а с полминуты спустя прибой неподалёку от него выбросил что-то на берег. Это была шляпа Борсалино, промокшая насквозь, но всё ещё не потерявшая свою форму даже после многих часов в морской воде. Такую шляпу могли бы носить Джеймс Кэгни или Хамфри Богарт в каком-то мафиозном фильме тридцатых годов — далеко не обычная шляпа.

Волна уже хотела было утащить её обратно в пучину… Но сделать это не позволила рука, поднявшая шляпу с мокрых камней. Жестом, выглядящим так, как будто он был повторён уже не одну сотню раз, мужчина опустил её на свою голову, ни капли не заботясь о том, насколько мокрой она была. Развернувшись, он направился в ту же сторону, куда не так давно убежал Витторио.

Хлюпание мокрых ботинков раздавалось в ночи.

* * *

— …Похоже, теперь моя очередь.

До этого сидевший в темноте Массимо Вольпе поднялся, почувствовав приближение своих врагов. Анжелика за его спиной пустыми глазами смотрела на звёздное небо. Её станд был в действии, но её сознание будто бы не знало об этом. Вольпе проверил её пульс.

— С тобой всё будет хорошо. Я ненадолго отойду и вернусь, Анжелика.

Она никак не показала, что услышала его слова, но Вольпе не стал пытаться до неё достучаться. Развернувшись, он вышел из комнаты.

Время от времени с улицы раздавался взрыв или скрежет металла, но она ни разу не обратила на это ни малейшего внимания. Обстановка слегка переменилась, когда в окно влетела небольшая птичка и, чирикая, опустилась на её палец. Анжелика приблизила ладонь к своему уху и начала слушать её тонкое щебетание, похожее на звон колокольчика.

Её до этого бледное лицо покраснело от ярости, а тёмный огонь блеснул в глазах.

— …ты за это заплатишь, Фуго. Ты за это заплатишь!

Продолжая бормотать себе под нос, она попыталась подняться, но её ноги подкосились. Ей пришлось облокотиться на стену, чтобы попросту не рухнуть на пол. Почти ползком она покинула тёмную комнату.

* * *

Шила И вела машину, и та была единственной, которая всё ещё двигалась в этом городе — самым коротким путём в сторону Ортиджи. Вниз по Corso Umberto I, затем по Via Malta и через каменный мост… В конце которого находился человек, преградивший ей дорогу.

Массимо Вольпе.

Её острый как бритва взгляд пронзил его насквозь, и их глаза встретились. В них не было и намёка на сомнение, то же самое касалось и Шилы И. Они оба поставили свои жизни на карту.

Она зарычала и вдавила в пол педаль газа, устремляясь прямо к нему. Станд Вольпе предназначен для того, чтобы делать наркотики. Он не может быть сильным сам по себе; для меня лучше всего просто его переехать. Шила И ехала прямо на него, а Вольпе даже не пытался увернуться — он улыбался.

Его станд появился перед ним. Manic Depression был костлявым и очень низким, как будто мумия недокормленного младенца, чья маленькая фигурка была завёрнута в рваные бинты. Две дырки на его похожем на череп лице были чем-то лишь отдалённо напоминавшим глаза. Было непохоже, что он был физически силён — но мужчина, стоявший за своим хрупким на вид стандом, выглядел чрезвычайно самоуверенно.

Хочешь лобовое столкновение, дура? Давай посмотрим, кто из нас сильнее.

Кокаки говорил, что станд Вольпе давал ему власть над всем миром.

Так я не против тебе показать, почему он так говорил. Мой станд делает меня большим, чем человек!

Manic Depression громко завизжал и прыгнул на Вольпе, обхватив его торс руками. Бессчётное количество иголок появилось на поверхности его маленького тела — иголок шприцов. Там, где их тела соприкасались, они с хлюпающими звуками впились в плоть Вольпе. Было слышно, как что-то разорвалось — тело Вольпе освободилось от всех ограничений, которые были у любого человека. Его рот открылся, но звук, с которым он дышал, был нечеловеческим. Он шагнул вперёд в тот момент, когда машина уже почти встретилась с ним.

Прежде чем они столкнулись, руки Вольпе переместились, но так быстро, что заметить это человеческим глазом было невозможно. Он ударил кулаками в капот машины, и она подлетела в воздух — голыми руками, одной только силой собственных мускулов он отбросил автомобиль весом около тонны так, будто он был всего лишь теннисным мячиком.

Машина легко взлетела вверх, вращаясь, словно только при приземлении вспомнив, сколько же на самом деле она весила: мост затрясся от силы этого удара, а авто даже не взорвалось, просто скукожилось в груду металла. Вольпе зашагал в его сторону, всё ещё заключённый в объятия своего станда. Сорвав с машины то, что раньше было крышей, с лёгкостью, с какой срывают простыню с кровати, он увидел Шилу И, покрытую кровью. Та в упор уставилась на монстра, стоявшего перед ней, словно не веря в то, что только что произошло.

— У этой силы только одна проблема, — сказал Вольпе. — Я не могу использовать её слишком долго. Но Витторио уже на пути к средству, которое позволит мне исправить это недоразумение. Это сокровище, способное подарить человеку вечную жизнь. Ты понимаешь, к чему я веду?

Шила И молчала.

— Я веду к тому, что ваша последняя надежда рассыпалась в прах.

* * *

Кафедральный собор Сиракуз, более известный как Duomo, может похвастаться самой великолепной архитектурой на всей Ортидже — острове, переполненном памятниками культуры. После того, как в пятом веке Гелон покорил Сиракузы, он перестроил храм, посвящённый Афине, в модном в то время дорическом стиле — это заметно по дорическим колоннам, украшающим собор. Храм перестраивался неоднократно, и может показаться, что внешняя и внутренняя его стороны принадлежат совершенно разным зданиям. Изнутри собор выглядит просто и лаконично, что характерно для времён пост-ренессанса. Даже если снаружи воздух влажный из-за близости моря, внутри всегда по-своему холодно.

Тяжело дыша, Витторио вбежал в Duomo. Его взгляд сразу же устремились на алтарь, где хранились мощи святого Лучии, но его волновала не сама гробница, а стена рядом с ней.

— Семь, три, четыре…

Он считал камни таким образом, как ему объяснял Кокаки, и наконец его пальцы нащупали плиту, которая слегка отличалась от остальных. Он использовал Dolly Dagger для того, чтобы разрушить камень и достать предмет, скрытый за ним — тот не превышал по размеру человеческое лицо.

Оно — лицо, вырезанное из камня, — было тяжёлым, непохожим по работе ни на римскую, ни на греческую скульптуру. Оно было созданы ацтеками.

Каменная маска — так её назвал их информатор. Никто не знал наверняка, каково было её истинное имя. Нацисты приложили множество усилий к поиску её истоков, но безрезультатно.

— Это она! — сказал Витторио, ощущая её вес рукой. Ему казалось, что пустые глаза маски смотрели на него. Он сглотнул. — Но как она работает?

Витторио перевернул её — изнутри на ней что-то было написано, но он не мог читать по-ацтекски. Теперь, когда он нашёл то, что искал, можно было возвращаться к Вольпе. Он повернулся и… Услышал чьи-то хлопки.

Что за…?

Все на этом острове сошли с ума, но эти хлопки не звучали безумно. Витторио запаниковал. Маска внезапно исчезла с его ладони: она была на полу — но он не слышал, как она упала. Витторио нагнулся, чтобы поднять её, но маска стала убегать от него, будто живая, двигаясь как таракан: чересчур быстро и с неприятным звуком щелчков. Витторио попытался её догнать.

Маска бежала прямо к центральному выходу из Duomo. Там стоял мужчина — это он хлопал в ладоши. Маска подбежала к его ногам и остановилась. Мужчина был модно одет, на голове у него была шляпа Борсалино — это был не кто иной, как Канноло Муроло.

Прежде чем Витторио успел хотя бы удивиться, что Муроло был ещё жив, тот поднял с пола маску одной рукой, одновременно с этим до крови кусая указательный палец второй руки. Следом он сделал так, чтобы красная капля упала на маску, — трещины на её поверхности тут же впитали в себя кровь, и маска снова дёрнулась, как живая. Дюжина острых выгнутых шипов мгновенно вылезли из её краёв: если бы та была на ком-то надета, то череп оказался бы пробит. Этот механизм был призван «пробудить» истинную силу, сокрытую в человеческом мозгу. Посмотрев на результат своих действий, Муроло удовлетворительно кивнул.

— Она настоящая, — пробурчал он себе под нос, затем достал пистолет из кармана своего пиджака, приставил дуло к маске и спустил курок.

Муроло двигался так быстро и гладко, что Витторио даже не понял, что произошло, пока маска не осыпалась на пол сотнями осколков. Звук выстрела эхом отразился от высоких потолков собора.

— С-сука! — завопил Витторио. — Нет… нет! Что ты наделал?!

Муроло бросил на него безразличный взгляд.

— Бессмертие, да? Знаешь, что мне сказал Джорно? Он сказал: «Ничто в этом мире не вечно и не всесильно. Всё, что появляется на свет, — не более чем краткосрочная иллюзия», — с каждым словом его голос становился всё увереннее. — Моей главной целью с самого начала было уничтожение этой маски. Именно поэтому вам и была дана возможность зайти так далеко. Нам было нужно, чтобы вы привели нас к нужному месту.

— Что-о-о-о?!

— Самому Джорно нельзя приближаться к маске — учитывая её историю, если бы он поступил так, это привлекло бы внимание Джотаро Куджо и фонда Спидвагона. Поэтому здесь я, служу его глазами и руками, — он пристально посмотрел на Витторио. — Ты хорошо справился со своей ролью.

— Сдохни, ублюдок, мразь! — закричал Витторио, выхватывая свой кинжал. Лицо Муроло ясно отразилось в лезвии кинжала. — Моя Dolly Dagger прикончит тебя!

Витторио перерезал себе горло. Из него мгновенно брызнула кровь, но семьдесят процентов вреда всё равно должны были перейти на того, кто отразился в лезвии, оставив на Витторио лишь маленькую царапину. Он терпел тридцать процентов урона, а взамен его станд переносил большую часть раны на врага. Именно это делало Dolly Dagger такой могущественной.

У этой силы не было никаких исключений, ничто не могло защититься от эффекта этого станда. Какие бы повреждения ни появлялись на теле Витторио, они отражались и на его враге. Его кинжал мог разрезать бриллиант как масло. У Муроло не было и шанса — по крайней мере, так думал Витторио… но прошла секунда, другая — Муроло спокойно стоял всё на том же месте, а его горло было цело и невредимо.

— Что? — пролепетал Витторио, не понимая произошедшего.

Что-то медленно упало с потолка, качаясь на ветру, гулявшем внутри собора; небольшой кусок плотной бумаги — игральная карта. Валет треф бесшумно опустился на пол. На карте был длинный разрез, почти поделивший её пополам; горло фигуры, нарисованной на карте, было перерезано.

— Что за…?

Витторио поднял глаза и шумно вздохнул ни то от удивления, ни то от ужаса. Весь высокий потолок Duomo был усеян ими — целая колода карт, каждая с крохотными руками и ногами, расселась на потолках, стенах и цветных витражах.

— Что… это такое?

— Труппа Watchtower — это всего лишь сценическое имя. Они — ассасины под прикрытием. Пятьдесят три карты, один станд — это мой All Along the Watchtower.

— Ух-х…

Эти карты вытащили маску из его рук. Они были столь малы, что могли пролезть куда угодно, спрятаться и добыть любую информацию для своего хозяина. Идеальная способность для шпиона.

— Если верить результатам исследований фонда Спидвагона, то наличие у человека станда, состоящего из большого количества отдельных живых объектов, означает, что у хозяина пустота в душе. Таким стандом была Metallica Ризотто Неро и ещё два станда в небольшом японском городе Морио, которые назывались Bad Company и Harvest. У каждого из этих людей не хватало чего-то особенно необходимого в их психике. Такие люди готовы пойти на всё — даже предать самого близкого друга из-за обычной жадности — думаю, ты понимаешь, о чём я. И вот, я такой же, — сказал Муроло. — Я сам себе не верю, поэтому мой станд не един. Я не думаю, что на свете существует хоть что-то постоянное.

Одна карта у его ног что-то пела. Это был Джокер.

— Ла-ла, ла-ла-ла, лэ-ла-ла, лэ-ла-лэ-ла…

Она пела Vitti 'na Crozza. Это было следствие атаки Night Bird Flying.

— Ты хочешь сказать, что… — Витторио снова посмотрел на колоду, а затем на Муроло.

— Именно, — Муроло кивнул. — Твой станд и станд Анжелики Аттанасио — они действуют на меня, но весь эффект делится на пятьдесят три. Станд, атакующий меня, должен сначала расправиться с каждой из моих карт, и тогда, возможно, часть вреда настигнет и меня. Ты понимаешь, что это значит?

— Господи…

— Каждый раз, когда ты себя ранишь, тридцать процентов вреда остаётся на тебе. Но лишь одна пятьдесят третья доходит до меня. Тут и сравнивать то глупо: 30% тебе — 1.9% мне, и с этим ты ничего не можешь поделать. Я твой естественный враг. Неважно, как сильно ты будешь стараться, тебе меня не победить.

— А-а-а-агх!

— Так вот, Витторио Катальди. Ты знаешь, почему я так терпеливо всё это тебе объясняю?

— У-у-уг-гх-х…

— Потому что я понимаю, что ты чувствуешь. Ты такой же, как я: в твоём сердце зияющая дыра. Ты родился на самом низу социальной лестницы, к тебе относились как к отбросу, у тебя не было надежды. Кража или убийство стали для тебя обычным делом. Тебе незнакомы муки совести. У тебя нет никаких страхов, и может показаться, что это — хорошая черта, но на самом деле это означает лишь то, что в твоей жизни никогда не было чего-то достаточно для тебя ценного, что ты страшился бы это потерять. Всю свою жизнь ты бросался в ярости на всё, что тебя хоть немного раздражало. Такой же была и моя жизнь— до тех пор, как я встретил его.

— Гх-х…

— Я считал себя неуязвимым. Я был уверен, что способен убить любого. Когда я стравил Дьяволо и Ризотто, я даже не получил от этого удовольствия. Этот ход был лишь для моей собственной выгоды. Я ни на секунду не волновался обо всём происходящем, никогда не позволял себе расстраиваться или нервничать из-за кого-то в течение всей моей жизни. Но затем…

Муроло посмотрел в сторону, словно вспоминая что-то.

— Впервые за всю свою жизнь я искренне подумал: «Этого человека я не хочу разочаровать». Знаешь, что он сказал мне при нашей первой встрече? «Ты никого не предавал, потому что никто никогда не полагался на тебя. Ты никому не веришь, поэтому никто никогда не верил тебе. Твоя несокрушимость бесполезна. Может, ты и силён, но для тебя нет будущего, в котором твоя жизнь будет иметь хоть какой-то смысл. Бесполезно. Бесполезно». Я был до смерти напуган его словами: он видел меня насквозь, и мне стало чудовищно стыдно. Никогда прежде я не чувствовал подобного — впервые в жизни я испытал муки совести. Ничто прежде не могло выбить меня из колеи, до этого чувства жизнь проходила мимо меня, ничего не оставляя в моей душе.

Витторио не мог ничего сказать в ответ этой исповеди.

— Я никогда никому не доверял, неважно, был тот человек добрым или злым. Мне никогда не было стыдно за предательства, которые я совершал. Я не вижу разницы между правильным и ложным. Для меня Бог и Дьявол одинаковы — но до тех пор, пока я чувствую этот стыд, я буду делать всё возможное, чтобы не разочаровать его. Неважно, с чем я столкнусь. Но что насчёт тебя? Вольпе обречён: он слишком опасен. У нас нет ни единой причины пытаться с ним договориться. Анжелика — она зашла слишком далеко. Она не проживёт без Вольпе. Но ты?

Муроло посмотрел ему в глаза. Витторио кивнул.

— Ты другой, Витторио Катальди. Тебя мы ещё можем помиловать. Переходи на его сторону, Витторио. Ты силён. Ты можешь быть ему полезен. Я тебе не верю и сомневаюсь, что мы двое сможем когда-нибудь довериться друг другу, но это неважно. Не более важно, чем наш конфликт сейчас. У тебя есть шанс изменить свою жизнь, вложить в неё смысл. Хочешь ли ты использовать свой талант, чтобы помочь ему сделать свою мечту реальностью?

Он говорил ровно, ни капли не похоже на свою обычную манеру речи — как будто он слово в слово повторял что-то, сказанное ему другим человеком. Этот спокойный и ровный голос теперь распространялся по миру, переходя от одного человека к другому.

Лицо Витторио перекосило, как будто каждый мускул на его лице пытался выразить какую-то одну эмоцию, которую в тот момент испытывал Витторио. В конце концов, он принял решение, поднял голову и закричал, подняв свой кинжал и приставив лезвие к своему горлу. Он наносил удары: сначала в шею, следом в грудь, в живот, в лицо, в руку, в ногу, в глаз, в нос, в рот, в ухо, в сердце. Всё его тело было покрыто зияющими ранами.

Карты дождём посыпались с потолка: каждая атака убивала очередную карту. Если бы ему только удалось уничтожить все пятьдесят три, тогда он, наконец, добрался бы до Муроло. Витторио никогда не колебался.

Муроло смотрел на него, не меняясь в лице. В конце концов, одинокая струйка крови потекла из уголка его рта. Удары настигли его — счастливо улыбнулся Витторио.

«Я сделал это, Анжелика! Массимо, Кокаки, я сделал это! Я победил!» — подумал он, замер...

Его руки опустились, голова склонилась вперёд, а ноги подкосились. Кровь покрывала каждый сантиметр его хрупкого юношеского тела; эти ранения не позволяли ему больше стоять. Витторио выронил Dolly Dagger — иллюзия, покрывавшая её, развеялась, оставив после себя лишь древний ржавый кинжал. Коснувшись пола, он распался на мелкие осколки. Безжизненное тело рухнуло вслед за ним и больше уже не двигалось.

Он был мёртв. Его лицо было порезано столько раз, что узнать его не представлялось больше возможным.

Муроло вытащил из кармана пиджака носовой платок и вытер одинокую струйку крови со своего подбородка. Платок был насквозь мокрый, но на лице Муроло находилось так мало крови, что даже так ткань была в состоянии впитать её. Мужчина снял со своей головы шляпу, приложил её к своей груди и поклонился трупу — затем повернулся к выходу и тихо сам себе сказал:

— Интересно, как там дела у Фуго и Шилы И.

Тем вечером небо над Средиземноморьем было особенно тёмным. Словно извиняясь за это, звёзды вяло блестели, но на луну не было и намёка. Ночь новолуния скрывает лица влюблённых друг от друга, а происходящее остаётся тайной навеки; правда и ложь одинаково загадочны в такие ночи. Смертельная битва подходит к концу.

Но так же, как и на исход текущей схватки влияют схватки ей предшествующие, так и за этой схваткой последуют другие. Мир постоянно меняется, и со временем возникнет новая причина сражаться. Вчерашний победитель будет завтра разгромлен; тот, кто недавно был во главе мира, будет отброшен в самые низы, забытый потомками. Мысли, мечты и жертвы этих людей навсегда останутся тайной, слившись с сотнями других загадок. Как маска, что лежала на руинах давно забытой цивилизации, снова сыграла свою роль много веков спустя, так и для этих загадок, возможно, придёт время напомнить о себе — а пока им остаётся терпеливо ждать…

* * *

Когда Массимо Вольпе появился на свет, от состояния его семьи уже давно не осталось и следа. Большая часть его дальних родственников продали свои титулы зажиточной буржуазии, и у него оказалось бессчётное количество неродных дядей, тёть, племянников и прочих. В детстве Массимо часто видел, как на публике его отец защищал этих людей, а за закрытыми дверями высказывался о них как о безродном мусоре. Его старший брат должен был стать наследником того, что осталось от их состояния, но внезапно всё бросил, чтобы стать поваром… Массимо был следующим по возрасту. У Антонио готовка выходила прекрасно, но их отец, слишком сросшийся с собственными классовыми предрассудками, не мог понять, почему потомственный дворянин выбрал делом своей жизни нечто столь приземлённое. Смирившись с невозможностью переубедить своего сына, он отрёкся от него.

— Мне жаль, Массимо, — с грустью в голосе сказал Антонио, придя, чтобы проститься в последний раз. — Я взвалил всю ответственность на твои плечи. И прости отца — он просто не может принять то, что времена переменились. Я знаю, что тебе будет нелегко, но попробуй его понять.

— Что ты собираешься делать?

— Тренироваться. Ну, по крайней мере, на ближайшее время мои планы таковы. Для бывшего аристократа нет будущего в Италии, местные повара никогда меня не примут. Я буду путешествовать по миру и надеюсь, что однажды найду место, где смогу открыть свой ресторан и готовить еду, которой смогу гордиться. Конечно же, я возьму девичью фамилию нашей матери — марать фамилию Вольпе я не стану. «Труссарди» тоже чудесно звучит.

— Кому какое дело до того, как ты себя называешь?

— Хотя бы отцу.

— Ты же его ненавидишь настолько, что даже бросил всё и ушёл из семьи. Почему тебя должно волновать его мнение?

— Потому что это коснётся и тебя. — Антонио бросил на него обеспокоенный взгляд. — Тебе носить фамилию Вольпе и всю ответственность за неё.

— Если что-то случится, я разберусь. — На губах Массимо появилась тонкая улыбка. — Но всё будет в порядке, ты и сам понимаешь.

— Массимо… разве...— Его брат выглядел ещё более обеспокоенно, чем прежде. — Разве у тебя нет собственной мечты?

— Мечты? — он усмехнулся. — Это какой же? Быть счастливым? Сделает ли твоя еда тебя счастливым, Тонио?

Массимо никогда прежде не обращался к своему брату по этому имени. Это его озадачило, но он постарался выбросить мысль из головы.

— Возможно, с моей стороны эгоистично это говорить, но время от времени нужно уметь заботиться о себе. То есть, как бы понятнее это сказать…

— Я тебя понимаю.

— Нет, не понимаешь. Ни ты, ни отец, вы оба не понимаете. Он хотя бы жалуется на окружающий мир… Ты же попросту игнорируешь всё.

Это были последние слова, сказанные Массимо его братом. Несколько лет спустя долги его семьи превысили допустимый рубеж, и он продал себя и свой титул Пассионе. Его отец постарел за одну ночь на десять лет и превратился в безнадёжного наркомана, который был не в состоянии жить без производимых сыном наркотиков.

Иногда Массимо думал о том, могло ли быть возможным, что сила, подобная той, которую пробудила в нём Пассионе, появилась и у его брата на другом конце света. Звучало как что-то, что вполне могло произойти с родственниками.

Зная брата, рискну предположить, что его сила была бы похожа на мою, но в ней была бы «мечта». Не удивлюсь, если она могла бы лечить людей, как это делает «здоровая еда». Забавная ирония бы вышла: один брат множит вокруг себя наркоманов, а другой — здоровых людей. Хотя мне-то какое дело…

Жизнь Массимо Вольпе началась и закончилась с безразличием, но было одно время, когда он чувствовал злость на эту свою черту. Это было в университете, когда он встретил одного студента, который был сильно младше его. Звали того Паннакотта Фуго, и его Массисо невзлюбил с первого взгляда. В то время, как Массимо появлялся на занятиях лишь изредка, Фуго по крайней мере пытался строить из себя образцового студента… Но для Массимо правда была очевидна: он знал, что Фуго было плевать на всё происходящее не меньше, чем ему самому.

Массимо был ни капли не удивлён, когда Фуго собственными руками разрушил своё положение и был исключён из университета. Он давно знал, что это должно было произойти, и его прогнозы сбылись — но неприятное чувство не покинуло Массимо. Его интуиция подсказывала ему, что этот раздражительный ребёнок ещё должен был пересечь ему дорогу, и данную мысль было невозможно окончательно выкинуть из головы. Массимо чувствовал, что пришло время его предсказанию сбыться.

— Здесь нет Фуго. Где он? — спросил Вольпе.

Он сорвал крышу с машины и теперь сверху вниз взирал на Шилу И, которая лежала внутри, смятая металлом и дрожащая от боли. Она застонала, но не произнесла ничего внятного. Вольпе не знал, не хотела ли она отвечать ему или просто не могла.

— Хм, может, я перегнул палку? Хотя ты хотела переехать меня на машине. Думаю, на заложницу ты ещё сгодишься.

Он резко протянул руку и выдернул девушку из остатков развороченной ударом машины. Шила И безвольно повисла, будто котёнок, которого взяли за шкирку.

— Ха… ха… Voodoo Child! — призвала она свой станд, собрав остатки сил. Voodoo Child стиснул кулаки и принялся наносить удары, но Вольпе с лёгкостью отражал их одной рукой. У неё не было и шанса против него, особенно в таком состоянии.

Вольпе отразил очередной удар Voodoo Child и сломал станду руку — рука Шилы И в тот же момент изогнулась под неестественным углом с громким хрустом. Прежде чем она успела хотя бы пнуть его, Вольпе сломал ей обе ноги.

— Последний раз!

Вольпе ударил её головой, разбивая кожу на лбу. Кровь мгновенно залила ей глаза, а голова откинулась назад и больше не поднялась. Шила И уже была в состоянии двигаться — а ведь Массимо Вольпе использовал на ней едва ли двадцать процентов своей силы и сотворил с ней такое.

— Ладно, — сказал Вольпе, разворачиваясь; одной рукой он всё ещё держал Шилу И. — Думаю, мы здесь закончили, Анжелика, можешь выходить. Мне нужна твоя помощь, чтобы проверить, не приближается ли к нам кто-то.

Ответа не последовало, Анжелика тоже не показалась.

— Анжелика?

Вольпе почувствовал, как у него сжалось сердце. Он бросил тело Шилы И куда-то в сторону и стал вглядываться в комнату соседнего дома, где Анжелика должна была прятаться. Та была пуста.

— Анжелика… Неужели ты пошла навстречу Фуго сама, чтобы отомстить за Кокаки?

* * *

— Ч-что? — Фуго резко замер.

Он бежал в сторону Ортиджи — туда, куда уехала Шила И, — когда внезапно заметил толпу людей — огромную толпу, которая уверенно шла в его сторону. Цвет их глаз изменился; если говорить точнее, то они вообще стали бесцветными — пустые глаза на равнодушных лицах. Их тела двигались, ведомые внешней силой, которой невозможно было сопротивляться. Люди шли вперёд, спотыкались, падали и больше не поднимались, задавленные теми, кто шёл за ними. Они словно лезли из ада, но без криков, которые можно было бы ожидать в сопровождении к такому действу.

У этих людей не было никаких чувств. В их головах не осталось ничего, кроме жажды крови, которой их искусственно наполнили. Фуго бросило в дрожь — таким был эффект от Manic Depression. Night Bird Flying просто распространяла его силу вокруг себя; Manic Depression же уничтожал все мысли, чувства и желания людей, оставляя вместо себя пустоту, с которой невозможно было бороться.

Джорно Джованна был прав, когда решил, что Массимо Вольпе слишком опасен. Его станд убивает всё и ведёт лишь в темноту, столь же безнадёжную, как и чернота, что таится в глубине расщелины посреди огромного ледника.

Толпа бросилась на него.

— Твою мать!

Фуго старался протиснуться через неё: не мог позволить себе атаковать их вслепую. Используй он свой вирус, то с лёгкостью бы расправился со всеми противниками — но так поступить он не мог.

У меня всего шесть капсул… Если я использую их здесь, то у меня не будет и шанса против Вольпе.

Фуго наклонил голову и ускорился: ему нельзя было отступать. Повернись он к толпе спиной, они в тот же момент растерзали бы его, как свора голодных собак. Их ногти царапали его, один мужчина разодрал ему щёку — Фуго оттолкнул его в сторону и почувствовал, как что-то капнуло на его ногу.

Это была кровь, причём кровь не того мужчины — а его собственная: рана на щеке была глубже, чем ему показалось вначале.

Но… я не чувствую боли!

Это говорило о том, что Night Bird Flying начала отнимать у него контроль над телом. Сила станда нарастала, что могло значить…

Она где-то рядом.

Не успел он толком обдумать эту мысль, как почувствовал удар в бок. Его не пытались схватить, просто ударили и отодвинулись. Фуго повернулся, и внезапно мир будто встал с ног на голову: его ноги резко подкосились, и он упал. Переведя взгляд на свой бок, Фуго осознал, что оттуда торчал нож. При попытке встать стало ясно, что нож сильно повредил мышцы, и двигаться было почти невозможно. Маленькая тень, которая ранила его, теперь стремительно убегала.

— Эгх… Purple Haze! — закричал Фуго, призывая свой станд.

Он не мог позволить ей сбежать. Если бы он упустил её здесь, то она бы только заразила ещё больше людей, сделав своими жертвами не только Сиракузы, но и всю Сицилию.

Теперь, когда Фуго остановился, толпа начала сгущаться вокруг него, хватать, царапать и кусать. Он не двигался, а людей вокруг него становилось всё больше — девочка, которая пырнула его ножом, убегала в противоположную сторону, уверенная в своей победе. Так её было легче найти.

Рёв Purple Haze раздался в ночи. Фуго не знал, достигла ли его атака цели; всё, что он мог, — это лежать под грудой неадекватных людей и ждать. Внезапно он почувствовал ужасающую боль в боку — она была настолько сильной, что Фуго не смог сдержать крик. Впрочем, эта боль, это чувство, будто все его органы были превращены в кровавую кашу и залиты кипятком, свидетельствовали только об одном.

Наркотик развеивается!

Атака вражеского станда прекратилась. Люди вокруг него рухнули на землю один за другим, потеряв сознание, как только действие наркотика закончилось. Фуго не знал, могли ли они сохранить рассудок после подобного.

Он с трудом поднялся на ноги, не вынимая из своего бока ножа. Он не мог пойти на риск и вытащить его: сделай он так, кровь начала бы бить фонтаном, и Фуго умер бы раньше, чем добрался до своей цели. Он должен был идти вперёд. Он должен был найти Массимо Вольпе… И закончить всё это.

* * *

— Анжелика?! — закричал Вольпе.

Люди вокруг него падали на землю. Он точно знал, что с ней что-то случилось. Вольпе резко развернулся в сторону моста, соединявшего Ортиджу с Сицилией. Фонари на той стороне мигали, видимо, повреждённые во всём этом хаосе. В какой-то момент он сумел заметить тонкий светлый силуэт, который появился в свете фонаря, а затем снова пропал в темноте.

Только Анжелика Аттанасио могла быть настолько бледной.

— Я здесь, Массимо, — прошептала она, а затем пошатнулась и чуть не свалилась с ног.

С широко открытыми глазами она смотрела только на него.

— Анжелика! Ты в порядке? Слава Б… — Вольпе сделал шаг навстречу ей.

— Вот! — неожиданно вскрикнула Анжелика, указывая на него пальцем. — Я же говорила, что тебе это очень идёт!

— Что?

— Ты выглядишь очень мило… когда улыбаешься вот так искренне. Очень, очень мило.

Она широко улыбнулась, а затем рухнула на мощёную дорогу, будто кукла-марионетка, чьи нитки были разом перерезаны. Её тело было уничтожено вирусом Purple Haze, а жизнь утекала столь же стремительно, как воздух из шарика, который проткнули иголкой.

Шила И сглотнула. Сначала ей показалось, что звук, который она услышала, был грохотом взрыва, но нет… Этот звук раздавался из человеческого горла.

Это был крик Массимо Вольпе.

Он ревел как огонь, плавящий под собой асфальт. Он выл как буран, превращающий в лёд всё, что его окружает. Этот гром был подобен трубам, возвещающим приход Антихриста на землю, и распространялся во всех направлениях… А затем он затих, оставив вместо себя абсолютно мёртвую тишину. Вольпе несколько секунд стоял на месте, а затем дёрнулся и повернулся к ней. Его взгляд пронзил Шилу И, словно пуля. Эти глаза были столь же пустыми и холодными, как и у старой фарфоровой куклы. Это были глаза человека, в чьей душе больше ничего не осталось.

Она моргнула, а Вольпе уже стоял рядом, склонившись над ней. Его нога глубоко вдавилась в её живот — можно было сказать, что он пнул Шилу И, но это едва ли описывало реальное действие: скорость, с которой её отбросило, была невообразимой. Она взлетела в воздух так быстро, будто в ногах Вольпе были встроены двигатели. Шила И пролетела с несколько десятков метров, а затем рухнула вниз туда, где её ждал Вольпе. За секунду до того, как Шила И бы разбилась о землю, он схватил её одной рукой за горло и остановил, а затем, размахнувшись, впечатал в землю.

Они были уже в другом месте. Это была небольшая поляна, огороженная от дороги пальмовыми деревьями и развалинами древних зданий. Они находились в старейшем месте на Ортидже, на руинах храма, который был построен тысячелетия назад. Долгое время люди считали, что он был посвящён Артемиде, но последние раскопки показали, что он был воздвигнут во славу богу солнца.

Храм Аполлона. Все знали его под таким названием.

Шила И застонала и попыталась приподняться с земли, но нога, наступившая ей на грудь, придавила её обратно.

— Позови его, — прошипел Вольпе. Она застонала вновь. — Позови Фуго. Позови его сюда. Кричи, плачь, умоляй его прийти и спасти твою никчёмную жизнь. — Он замолк, но, не услышав желаемого, продолжил: — Даже не пытайся со мной сражаться. Manic Depression полностью контролирует тебя. У тебя больше нет собственной воли.

Его пальцы пронзили горло Шилы И, но крови не было; вместо этого раны вокруг пальцев начали исчезать. Внезапно Шила И поняла, что из её лёгких вылетал пронзительный и ужасающе громкий крик. Он держался долго, будто она была оперной певицей: Вольпе двигал внутри её горла пальцами так, как будто поворачивал переключатель, увеличивая амплитуду с каждой секундой.

Она кричала так громко, что её голосовые связки, не выдержав, разорвались, и вниз по гортани потекла тёплая кровь — но и эти повреждения очень быстро исчезли, исцелившись сами собой, и она стала кричать только сильнее. Шила И чувствовала, как быстро колотилось сердце в её груди. Её тело было не в состоянии выдержать такое напряжение: кровь наполняла лёгкие, а боль в рёбрах стала настолько сильной, что она уже больше не ощущала её.

Это… плохо… Я сейчас отключусь…

От кровопотери у неё заплясали цветные пятна перед глазами, будто небо наполнилось фейерверками.

Прощай, Клара. Я знаю, что ты следишь за мной с небес, но моя дорога ведёт прямиком в ад. Мы с тобой больше не увидимся…

Совершенно неожиданно её крик прекратился, как будто кто-то вырубил электричество. Рука Вольпе исчезла с её шеи — он больше и не смотрел на неё, в этом не было нужды. Его глаза, наполненные одной лишь ненавистью, были направлены в совершенно другую сторону.

На входе в храм Аполлона стоял человек. Из бока торчал нож, колени тряслись — сам человек еле держался на ногах. Сложно было представить, как тяжело было ему прийти туда с такой раной.

— Вольпе… Тебе нужен я, — спокойным голосом произнёс Паннакотта Фуго. Это был тон человека, который говорил с одноклассником, которого не видел много лет.

* * *

Шила И широко раскрыла глаза от удивления. Она не могла понять, почему он пришёл. Вольпе, стоявший до этого рядом с ней, резко бросился вперёд — Фуго видел и понимал происходящее, но его мысли были далеко от этого мира.

Теперь я понимаю. Внезапно всё встало на свои места. Идея, которая так долго не давала ему покоя, резко стала очевидной и логичной.

Вот поэтому. Я прав, Наранча?

Он наконец понял, почему Наранча сказал то, что сказал, и сделал то, что сделал. Почему он предал Пассионе из-за девушки, в которую даже не был влюблён? Которую едва знал? Почему он с такой уверенностью кричал, что они были одинаковыми, а её раны принадлежали и ему? Раньше Фуго не мог понять.

Но мне всё ясно теперь.

Фуго посмотрел на врага, который нёсся к нему, а затем на Шилу И, лежавшую на земле. Он выпрямился, хотя его ноги уже давно должны были подкоситься, и посмотрел прямо глазами, которые уже давно должны были закрыться.

Она сказала: «Я не могу сделать это». То же самое говорил себе и я.

Фуго знал, что она чувствовала. Нетерпение, разочарование и разъедающую изнутри грусть.

Я знаю, каково это. Мы похожи.

Его губы изогнулись слабой улыбкой, в которой сквозило самоуничижение. Все эти годы он с презрением отзывался об умственных способностях Наранчи, уверенный в своём превосходстве, но ему самому понадобилось шесть месяцев на то, чтобы понять то, на что у Наранчи ушло пару секунд.

Шила И… это я. Её гнев — это мой гнев!

Враг приближался к нему. Их разделяли считанные метры. Радиус действия Purple Haze составлял пять метров — очевидно, в тот момент, когда расстояние между ними сократилось бы до такого, кто-то один должен был погибнуть.

Фуго стоял неподвижно, позволяя Вольпе двигаться к нему.

Семь метров. Шесть. И… пять.

Purple Haze рванул с места навстречу врагу своего хозяина.

Шила И не могла поверить своим глазам. Она была уверена в том, что пожертвовала собой, чтобы спасти его — но почему тогда он здесь?! Неужели решил, что сможет победить? Конечно же, одного соприкосновения со смертельным вирусом было достаточно, чтобы убить Вольпе, но это могло и самому Фуго стоить жизни, если бы он распространил вирус слишком близко от себя.

Он должен атаковать Вольпе на расстоянии, достаточно большом от него самого. Если не удастся попасть в этот крохотный промежуток, Вольпе победит. Даже если Фуго собирается забрать Вольпе с собой, план может провалиться, если тот как-либо перехитрит его. Вирус уничтожит Фуго, пока сам Вольпе будет стоять на безопасном расстоянии и смеяться над его страданиями. Что же мне делать?

Она увидела, как рядом с Фуго возник Purple Haze; Вольпе был уже в радиусе атаки. В тот момент решалась судьба Фуго — либо он успевал ранить Вольпе, либо всё было потеряно… И внезапно Шила И заметила что-то, пролетевшее мимо них.

Ч-что…?!

На фоне тёмного и безлунного неба блеснуло что-то белое — это была маленькая, тонко щебечущая птичка. Night Bird Flying.

Но ведь та девочка умерла! Вирус уничтожил её! Она не могла выжить! Неужели Manic Depression Вольпе смог как-то сохранить в ней жизнь, даже после того как все её кости расплавились? Неужели он смог как-то остановить вирус даже тогда, когда она была уже на 90% мертва? Она точно сейчас уже не в состоянии думать, и от неё ничего не осталось, кроме автоматического станда, маленькой птички…

Зачем он это сделал? Единственная причина, которая приходила Шиле и на ум, была…

О нет… Конечно же, птица сейчас не может действовать в полную силу, но на таком близком расстоянии малейшая ошибка может стать для Фуго смертельной…

Фуго и Вольпе вот-вот должны были столкнуться. Purple Haze замахнулся для того, чтобы ударить врага… Или нет? Его удар был направлен не в ту сторону: кулаков коснулся лишь ночной воздух. Вольпе был уже гораздо ближе, чем в пяти метрах, и вот-вот должен был нанести последний удар.

И тогда, когда Шила И уже была готова увидеть кончину Фуго, она заметила кое-что странное.

…что?

В этом не было никакого смысла.

Его кулак… кулак Purple Haze…

Капсулы, наполненные смертельным вирусом, которые всегда крепились к костяшкам его пальцев…

…этих капсул не было!

— Всё кончено, Фуго-о-о-о-о! — проревел Вольпе, уверенный в своей победе. Он был уже в сантиметрах от своего врага — ему оставалось лишь протянуть руку и разрезать Фуго пополам. Вольпе был настолько близко, что мог видеть блеск в его глазах.

Мог видеть, как Фуго смотрел прямо на него.

Вольпе от удивления моргнул. Никогда прежде он не видел такого взгляда. Такой взгляд не мог принадлежать дерзкому и агрессивному мальчишке, не мог принадлежать преступнику, который считал невозможным идти против мнения своей банды.

В этих глазах горела уверенность человека, который, наконец, сделал свой выбор и был готов поставить на карту всё, лишь бы претворить задуманное в жизнь. Вольпе услышал тихий звук хлопка прямо перед собой — этот звук раздался изо рта Фуго. Даже со своими нечеловечески быстрыми рефлексами он не мог отреагировать вовремя. Изо рта Фуго прыснула кровь и покрыла лицо Вольпе: тот раскусил капсулу со своим вирусом. Вольпе отпрыгнул назад, но было уже слишком поздно — эта атака была смертоносной и беспощадной.

Вольпе открыл рот, но не смог издать и звука. Его лёгкие прогнили насквозь и больше не могли удерживать воздух. Он сделал шаг, но его ноги с расплавившимися костями подломились. Вольпе посмотрел наверх, но ничего не увидел — его глаза кипящей жижей вытекали из орбит. Он попытался пожалеть о тех решениях, которые привели его к этому, но не смог: от его мозга уже ничего не осталось.

Жизнь Массимо Вольпе оборвалась в одно краткое мгновение. Словно сухой лист, оторвавшийся от дерева, он сгинул в небытии.

* * *

Шила И не могла поверить своим глазам. Тело Вольпе плавилось и разлагалось с ужасающей скоростью, но Фуго был ещё цел, несмотря на то что он собственными зубами раскусил капсулу. Он громко кашлял, а кровь стекала по его подбородку.

…но он не был мёртв.

— К-как…?! — прошептала Шила И.

— Станд является отражением личности его хозяина. — За её спиной раздался знакомый голос. Она обернулась и встретилась взглядом с Муроло. — При кардинальной перемене в психике станд тоже меняется.

Всё же, она не могла понять, как Фуго сумел выжить. Заметив её вопрошающий взгляд, Муроло покачал головой:

— Не проси меня идти и помочь ему. Вирус Фуго почти точно сейчас ещё опаснее, чем раньше. Когда он раскусил капсулу, вирус у него во рту начал множиться и атаковать сам себя прежде, чем напасть на Фуго. Я не хочу даже близко подходить к чему-то настолько дикому. — Муроло склонился к ней и внимательно осмотрел с ног до головы. — А ты гораздо крепче, чем можно было ожидать. Сломано несколько костей, но органы, насколько я могу судить, не задеты, так что выживешь, не переживай. Думаю, теперь я понимаю, почему Миста был так в тебе уверен.

Шила И внезапно поняла, что этот Муроло очень сильно отличался от себя прежнего. Он звучал гораздо увереннее.

Неужели он?..

Но она была слишком вымотана для того, чтобы думать. Шила И закрыла глаза и тяжело выдохнула.

… он стоял совсем рядом и смотрел на него сверху вниз.

Самый ужасающий станд на свете. Скрюченное тело, налитые кровью глаза, перекошенный и словно зашитый рот, который никогда не прекращал рычать и скалиться.

Purple Haze.

Его «второе я». Отражение его личности. Другая сторона человека по имени Паннакотта Фуго.

Он внимательно смотрел на него — и впервые в жизни Фуго посмотрел в ответ. Неужели его глаза всегда были такими? Потому что Фуго казалось, что раньше они были более одинокими.

И он почувствовал что-то, что, казалось бы, отринул много лет назад — словно бактерии, которые наполняют нашу планету и упорно живут, вне зависимости от всех попыток людей избавиться от них; что-то, что тебе неприятно, но ты и сам знаешь, что от этого не уйти. Тень противоречивых эмоций.

Purple Haze посмотрел на него сверху вниз, и Фуго не отвёл взгляда. Даже тогда, когда все его убеждения рассыплются в прах, когда рядом никого больше не останется, — он будет рядом. Никто из них не сказал и слова.

Совсем рядом пролетела крохотная птичка. Она поднялась к тёмному, безлунному небу и растворилась в нём навсегда.

Миссия завершена.

Шесть месяцев назад человек, известный под прозвищем Слезливый Лука, погиб при таинственных обстоятельствах, и расследование этого происшествия было поручено Буччеллати. Лука был членом Пассионе и каким-то образом сам себя зашиб лопатой, что было названо несчастным случаем, связанным с наркотической зависимостью гангстера, но на всякий случай было решено провести небольшое расследование.

Едва ли это можно было назвать работой, подходящей для Буччеллати, который вот-вот должен был стать капореджиме, и Фуго предложил разобраться с этим самостоятельно, но в ответ он услышал отказ: Буччеллати серьёзно относился к приказам начальства, поэтому решил сам заняться тем делом.

При дальнейших событиях было неудивительно, что случай с Лукой совершенно вылетел у Фуго из головы: несколько дней спустя их капореджимо Польпо застрелился в своей тюремной камере, Буччеллати занял его место, а вся группировка получила чрезвычайно важное задание по сопровождению дочери босса. Было совершенно не до Луки — но если попытаться вспомнить, что произошло в те дни…

Буччеллати отправился на задание и по возвращению рассказал им о юноше, которого впервые встретил, но который мог, по его словам, вскоре стать членом их группировки. Фуго и остальным было тяжело скрыть своё удивление.

— Что за нахрен? Кто это чел? — воскликнул Наранча слегка оскорблённо.

Буччеллати пожал плечами.

— Просто кое-кто, кому, на мой взгляд, можно доверять. Если вы не согласны с моими решениями, можете перейти в другую команду.

Эта угроза зацепила всех.

— Эй! — прорычал Абаккио. — Не об этом речь. Мы доверяем тебе, но ведь нет ничего странного в том, что мы не доверяем какому-то пацану, которого даже не видели.

Буччеллати не двинулся с места.

— Если вы доверяете мне, то должны доверять и ему тоже.

— Тогда, может, мы просто проверим его до того, как он вступит в команду?

— В этом нет необходимости.

— А ты, я смотрю, решение своё менять не настроен? — нахмурясь, вставил Миста.

Они все были против, но Буччеллати уже всё для себя решил.

— Будет так, как я сказал. Вы не переубедите меня.

Им не оставалось ничего, кроме как смириться. Это поведение было очень нетипичным для Буччеллати.

А ведь если подумать, то наши судьбы решились в тот день.

В тот момент, когда Буччеллати встретил его, он сразу же сделал свой выбор. Так же, как сделал свой Фуго, когда впервые увидел Буччеллати.

Странно.

Можно было сказать, что Буччеллати здорово отстал от них. Жизни каждого из их команды переменились, когда они встретили Буччеллати, но жизнь его самого перевернулась только тогда, когда он встретил того юношу.

Они верили ему; верили в него, никогда не сомневаясь, что он был способен на всё, — но сам Буччеллати никогда не знал этого чувства. Он не знал, что значит восхищаться кем-то, что значит вверять свои мечты и надежды тому, кого обожаешь всей душой.

* * *

Со дня сражения на Сицилии прошла неделя.

Звук глухого кашля Фуго отражался от стен зала тускло освещённого ресторана. Было очень рано, в это время ресторан всегда был закрыт, так что внутри никого не было. Тот мужчина, что проводил его к нужному столу, после сразу же словно испарился.

Солнечный свет проникал сквозь щели между занавесками, а все лампы были выключены. По радио шла программа «Внутри классической музыки», и крутили приятную концону Доницетти Ti Voglio Bene Assaje. Фуго снова закашлялся. Он сидел в ресторане, неспособный что-либо есть: вирус, коснувшись его, умер почти в то же мгновение, но успел кислотой разъесть его рот и часть дыхательных путей. Фуго был не в состоянии глотать и последнюю неделю питался через капельницу; швы на его боку тоже неприятно ныли — и в этом состоянии Пассионе посчитала нужным вызывать его на ковёр.

Наконец с ним решили разобраться. По крайней мере, Фуго выполнил порученную ему задачу, но он не знал, как могли быть оценены полученные им результаты. Никто также не сказал ему, к кому на встречу его привели, и Фуго начинал думать, что никто и не должен был прийти, а ждало его простое сообщение через посыльного.

Фуго постарался подавить очередной приступ кашля, но безуспешно. Он, чувствуя вкус крови на языке, достал было из кармана носовой платок, чтобы вытереть рот, но трясущиеся пальцы подвели его.

Чёрт…

Фуго склонился, желая поднять платок, а затем... Неожиданно на фоне радио прозвучал посторонний звук — словно клацанье вилки о тарелку.

Фуго обернулся — он совершенно не заметил, как в ресторане появился другой посетитель. На столе перед ним стояла тарелка с едой, из которой человек непринуждённо ел — парень с кудрявыми светлыми волосами и брошью в форме божьей коровки. Фуго был знаком этот юноша, хотя они и не знали друг друга хорошо — всё же, их знакомство длилось всего три дня, но этот юноша не относился к тому типу людей, которые легко вылетают из памяти. У него была особая аура — смесь света и тьмы, которые производили стойкое впечатление.

Юноша посмотрел на Фуго, который замер, склонившись к носовому платку.

— Ну и дурацкое место, — пробурчал он. — Здесь великолепный повар, и по какой-то причине он настоял на том, чтобы я ел утку и курицу, но я тебе честно скажу — терпеть не могу птицу. Но он всё продолжал убеждать меня, что я должен попробовать это мясо, иначе моя жизнь будет неполной. А ведь я слышал, что салат с осьминогом тут просто великолепный. — Он начал водить вилкой по тарелке, двигая еду. — Я не заказывал эту жареную курицу и картофельное пюре, но он всё равно подал их. Причём, если я не съем, то он взбесится. Вкусно пахнет, не думаешь? К тому же, тебе вроде всегда нравилась курица.

Всего несколько секунд назад кровь в его горле перебивала все остальные запахи, но теперь он отчётливо чувствовал прекрасный аромат чеснока и лука, зажаренного в оливковом масле. Фуго прикоснулся рукой ко рту: тупая пульсирующая боль, которая мучила его последнюю неделю, бесследно исчезла, а там, где совсем недавно были дырки от потерянных им в схватке зубов, появились новые.

Это…

Носовой платок, лежавший у его ног, был небрежно свёрнут. Фуго поднял его и обнаружил внутри обрывки ниток — это были швы, которые удерживали плоть на его боку в правильном положении. У него больше ничего не болело, он был полностью исцелён.

Это… сила его станда.

Сила, позволяющая управлять жизнью, — такова была способность станда под названием Gold Experience.

Фуго не знал, когда и как его успели излечить; он совершенно не заметил, как это произошло. Пропасть между их способностями была настолько огромной, что Фуго задавался вопросом, как они могли существовать в одном мире. Он поднял глаза, ошарашенный случившимся; юноша же поднёс ко рту вилку и прожевал кусок мяса, скорчив недовольную мину.

— Угм, ладно, думаю, я могу сказать, что вкус приемлемый, но не люблю я птицу, серьёзно. Наверное, это из-за моего детства — на обед у меня вечно были одни якитори. Ты знаешь, что такое якитори? Это такое японское блюдо, приготовленное на шампурах специально для того, чтобы закусывать им, пока пьёшь пиво. Маленькие кусочки мяса нанизываются на тонкие острые палочки — не слишком-то безопасно для маленького ребёнка, ты не думаешь? Эти воспоминания для меня весьма болезненные, вот что я скажу. Мне говорили, что такая еда поможет мне быстрее вырасти, но слабо мне в это верится. Тебе хоть немного меня жалко?

Фуго всё ещё молчал.

— И я правда не люблю жирную пищу, а якитори на вкус, будто губка, пропитанная маслом.

Во время своих жалоб юноша не прекращал есть.

— Джор… — начал Фуго, но затем замолк. Он не был уверен, что теперь мог обращаться к нему таким образом; может, стоило называть его боссом?

— Ох, точно, ты очень порадуешь, если будешь звать меня «Джоджо», — сказал юноша. — Босс… Им был Дьяволо, а мы всё же пытаемся изменить банду. На мой взгляд, Джоджо звучит куда лучше.

По какой-то причине это прозвище подходило ему даже больше, чем собственное имя. Фуго не знал, что ему делать. Джорно Джованна — прочитать, что было в голове у этого человека, было невозможно.

— Ну что ж, Фуго, думаю, у тебя полно вопросов, — Джорно опустил вилку и салфеткой вытер свои губы, — и я чувствую, что обязан ответить на них. Так что давай, спрашивай.

— Эм-м… я… — Тот запнулся.

Внезапно песня, до этого игравшая по радио, прекратилась, и её сменила другая, на этот раз исполняемая женщиной. Фуго резко выдохнул от удивления: голос был ему знаком. Именно эта девушка при первой их встрече сказала: «Ты же не думаешь, что я хочу посмотреть на тебя голого?».

Песня называлась «Влюблённый солдат» и была написана от лица солдата Первой мировой войны, который в мыслях обращался к своей возлюбленной, оставшейся далеко на родине. Она была слегка печальной, но одновременно и немного радостной, с приятным ритмом, отчасти напоминавшим марш. Исполненная молодой девушкой, песня создавала ощущение прекрасной непорочности, которое идеально подходило мелодии.

Как только мелодия завершилась, ведущий принялся разговаривать с исполнительницей.

— Позвольте представить вас нашим слушателям. Только что для вас исполнила эту прекрасную песню восходящая звезда итальянской эстрады — Триш Уна.

— Привет всем.

— Итак, Триш, ты не так давно успешно завершила тур, а скоро планируешь выпускать альбом, не так ли?

— Всё верно. Я не смогла бы добиться этого, если бы не мои прекрасные фанаты.

— Насколько мне известно, ты с детства выступала на сцене вместе со своей матерью, это так?

— Да, но она не так давно скончалась. Это было большим потрясением для меня, но сейчас я чувствую себя куда лучше.

— Я слышал, что ты довольно внезапно пропала на какое-то время. Твой менеджер, должно быть, жутко перепугался.

— Мне очень жаль, что так случилось. Я путешествовала в Рим и Сардинию, просто осматривала достопримечательности.

— Таким образом ты справлялась со своим горем?

— Да. Но мне не удалось бы это без помощи моих хороших друзей.

— Спасибо Господу за всех неизменных благоприятелей, что у нас есть.

— Если бы не они, я бы сейчас здесь не разговаривала с вами. Мой долг перед ними столь огромен, что не знаю, смогу ли когда-нибудь с ним расплатиться.

— Ну что ж, я надеюсь, что наши слушатели будут к тебе не менее добры, чем твои друзья. А далее в нашей передаче…

На радио заиграла другая песня, но Фуго не обратил на неё ни малейшего внимания — он стоял на том же месте, как громом поражённый. Джорно протянул руку к графину с водой, чтобы наполнить свой стакан.

— Тогда, в Венеции, ты сказал, что мы даже не знаем, какую музыку она любит. Теперь ты знаешь.

Он сделал глоток, а затем поставил стакан на место.

—А ведь мы не помогали ей с этим, таким мы больше не занимаемся. Она сама получила этот контракт на запись.

Фуго повернулся в его сторону, но всё ещё был не в силах оторвать взгляд от пола.

— Эм…

— Да?

— Почему я?

Джорно промолчал.

— Это миссия была чрезвычайно важной. Я понимаю, почему отправили Муроло и Шилу И, но почему я? Я… — Фуго замолк в нерешительности. — Я же предатель. Вы не можете доверять мне.

Джорно сделал ещё один глоток.

— А вот это — твоя худшая черта.

Фуго напрягся. Джорно кивнул, заметив это, и продолжил:

— Ты ведь и сам не веришь в то, что только что сказал. Ни одна, даже самая маленькая часть тебя, не считает это правдой. Ты не веришь в то, что кого-то предал — на самом деле, ты скорее думаешь, что это Буччеллати предал тебя. Я ведь прав? — Джорно ждал ответ, но, не получив его, не то чтобы сильно удивился. — Ты сам для себя решил, что мы считаем тебя предателем, поэтому и признал это, хотя на деле не считаешь себя таковым. — Снова последовала пауза. — Ты и тогда поступил так же. Все твои слова в тот день являлись отражением того, что в стандартной преступной культуре можно считать «здравым смыслом». Они не были выражением твоих настоящих эмоций и чувств: ты просто на автомате сказал то, что считалось правильным и нормальным среди людей, к которым ты привык. Но…

Джорно смотрел ему прямо в глаза, и этот взгляд причинял почти физическую боль.

— Глубоко внутри ты презираешь этот «здравый смысл». Если бы это было иначе, ты бы никогда не избил того профессора словарём. Ты можешь не осознавать этого, но ты не переносишь, когда люди отвергают твои идеалы. Именно поэтому ты порой срываешься на окружающих, будто ни с того ни с сего. Это — часть твоего характера.

Фуго внезапно осознал, что весь трясся, как будто его опустили в ледяную воду. А Джорно всё продолжал говорить.

— Однажды мы встретили врага со стандом, называвшимся Notorious B.I.G. Это было уже после того, как ты ушёл из команды, но этот станд был уникален. — Джорно скрестил руки на груди и нахмурился. — Его сила заключалась в том, что начала действовать лишь после того, как хозяин умер. Он был движим ненавистью, которую владелец испытал в момент смерти, и больше не нуждался в управлении. Технически он был уже мёртв, поэтому убить его снова было невозможно — любые атаки были бесполезны. После того как мы с трудом расправились с ним, я подумал… что не впервые вижу подобное.

Фуго задержал дыхание от испуга, поняв, куда вёл этот разговор.

— Всё верно. Purple Haze. Твой станд тоже движим ненавистью, но твой вирус может убить и тебя самого — неважно, что ты сам об этом думаешь. Тебе вообще повезло, что ты не умер, когда впервые им воспользовался — большинство людей не прожили бы и вполовину так долго, как это удалось тебе. Ты сказал, что у меня не было никакой причины отправлять тебя на это задание, но всё совсем наоборот. Ты был моей самой главной проблемой, остальное же было вторично. Конечно же, убить тебя было легко, но что бы я делал, если бы Purple Haze не умер следом за тобой? Если бы он начал бесконтрольно заражать всё вокруг? У нас не было бы и шанса остановить его. Миру бы пришёл конец, без преувеличения.

Эта мысль была ужасающей, и Фуго не мог найти в себе сил произнести хоть что-то — однако Джорно продолжал свои объяснения ровным голосом.

— Только один человек мог разобраться с этой угрозой — и это ты, Паннакотта Фуго. Единственным человеком, который был способен изменить твой станд, был ты сам. Я поставил всё на предположение, что ты сможешь превозмочь страх и ненависть перед своим стандом, и повлиять на результат было абсолютно не в моей власти. Всё зависело только от тебя. Это был вопрос жизни и смерти, но… Честно сказать, я не особо волновался.

— …Почему? — тихо произнёс Фуго, наконец поднимая лицо.

— Конечно, мы не были хорошо знакомы, — ответил Джорно, — так что мне было тяжело судить. Но Буччеллати верил тебе, а я верил Буччеллати, так что у меня не было причин беспокоиться.

Джорно смотрел ему прямо в глаза, и Фуго не мог найти в себе сил отвести взгляд.

— Я… Я…

— Было ещё кое-что, волновавшее меня, — это Шила И. Ты работал с ней и не мог не заметить, что… у неё есть склонность к тому, чтобы наказывать себя. Она специально лезет в самую гущу сражений или пытается пожертвовать собой ради благой цели, но настоящая смелость выглядит не так. Ей нужно научиться отступать, и я надеялся, что она сможет понять важность этого навыка, работая с таким осторожным человеком, как ты. Не знаю, вышло или нет — ещё посмотрим.

— Смелость…

Он внезапно вспомнил, что говорил про неё Кокаки.

Ты так мало знаешь, Фуго. Всё, что тебе известно, — лишь крошечная вершина айсберга. Ты понятия не имеешь, что такое настоящее мужество, что такое истинная сила — когда люди плюют на своё эго, чтобы выжить. Трусливые люди подобны блохам, обречённым умереть от хлопков людей, чью кровь они пытаются пить.

Этот старик был прав: Фуго ничего не знал. Заметив выражение его лица, Джорно удовлетворённо кивнул.

— Эта задача стоит перед каждым из нас: каждый должен понять, что смелость значит для него. Знаешь, это можно сравнить с дверью — до тех пор, пока её не откроешь, не будешь знать, куда тебе идти. И теперь ты стоишь перед этой дверью; ты, наконец, дошёл. Осталось совсем немного.

— Я…

— Есть кое-что, что я должен тебе вернуть. Посмотри на стол перед собой.

Фуго опустил глаза, следуя указаниям Джорно, и увидел конверт, который сразу же открыл. Внутри лежала фотография.

Он сглотнул. Её они сделали на фоне Lagoon, яхты Буччеллати, — на ней была вся их небольшая компания. Фуго выглядел слегка растерянно, Буччеллати как будто смутился из-за чего-то, Миста и Наранча широко улыбались, а Абаккио был как всегда равнодушен. В тот день они были так полны амбиций и надежд.

Фуго снова с удивлением обнаружил охватившую его дрожь. Его пальцы выронили фотографию, и Джорно снова заговорил.

— Что же ты скажешь, Паннакотта Фуго? Могу ли я надеяться на твою поддержку? У меня есть мечта, и, чтобы осуществить её, мне нужны друзья.

Джорно протянул ему руку. Фуго подумал, что эта ладонь была символом надежды для него: будто все его грехи были бы прощены, если бы он ухватился за неё.

— Я…

Фуго трясся, как в лихорадке. Это был третий выбор в его жизни; первый раз — когда он вступил в банду, второй — когда он её оставил. И теперь…

Теперь…

Он молчал какое-то время, опустив голову и спрятав своё лицо — а затем крупные капли стали падать на его колени. Из его глаз потоком лились слёзы. Фуго не мог сделать этого — не мог заставить себя двигаться вперёд, не мог занести ногу и шагнуть. Из его груди раздались глухие всхлипы.

— Что не так? — мягко спросил Джорно.

Фуго не мог поднять головы.

— Я… Я просто подумал… Почему я здесь? Почему не Буччеллати? Почему в верности клянусь тебе я, а не он?

Насколько бы легче было, будь всё так.

Если бы Буччеллати присягал сейчас на верность Джорно, а Фуго просто стоял за его спиной, наблюдая со стороны, было бы настолько легче. Так ясно можно было услышать, что бы сказали остальные ребята, будь они здесь...

— Э-э-эй, что происходит?! Джорно же младше тебя! Стоп… Но Буччеллати же старше меня, так что… Нафиг, я запутался! Будем считать, что меня всё устраивает!

— Я бы не сказал, что мне очень нравится это положение дел, но если Буччеллати считает, что так надо, то я согласен. Я последую за тобой и разобью лицо любому, кто встанет на твоём пути.

— Я говорю это сейчас и хочу, чтоб все уяснили, — я не буду четвёртым в иерархии твоей банды!

Они бы все просто посмеялись — Фуго так живо представлял эту картину; она выглядела куда реальнее, чем то, что происходило сейчас, — но никого из них здесь не было. Был только Фуго, и он не мог принять этого.

Слёзы не останавливались.. Почему? Почему он внезапно начал рыдать? Прошло столько времени! Если он плакал сейчас, то почему он не пошёл с ними тогда? То, что он сделал, было настолько ужасно, что он даже не мог сожалеть об этом. Его потеря была слишком велика.

Джорно стоял прямо перед ним. Его тень упала на Фуго, и тот поднял заплаканные глаза, встречаясь с ним взглядом.

— Полшага, — сказал Джорно. — Если ты не можешь сделать шаг вперёд, то я сделаю полшага навстречу тебе. Всё зависит только от твоего решения, но если горе тянет тебя к земле, то позволь разделить это бремя с тобой.

Фуго почувствовал, что, наконец, понял, почему Бруно доверил этому юноше свою жизнь — и почувствовал своим сердцем, а не разумом.

— Джо…

Его ноги дрожали так сильно, что, казалось, вот-вот рассыплются на кусочки. Фуго наклонился и, опустившись на одно колено, ухватился за руку Джорно. Тот снова заговорил своим мягким голосом:

— Всё, что мы можем сделать для тех, кого потеряли, — это двигаться вперёд. Это наш долг. Мы должны упрямо шагать, несмотря ни на что, хвататься за любой проблеск надежды, если он может помочь нам пережить трудности, которые встретятся нам на пути.

Фуго не переставал дрожать. Он склонил голову и мокрыми от слёз губами коснулся тыльной стороны ладони, сжимаемой им.

— До самой своей смерти я буду верно служить твоей мечте. Пожалуйста, прими моё тело, моё сердце и мою душу. Это — моя надежда и моё будущее.

Лицо Фуго было чистым, а его клятва была абсолютной правдой.

— Я твой, Джоджо. Наш Джоджо…

Сквозь щели занавесок просачивался дневной свет, а на улице звонили колокола, возвещая начало нового дня.

Послесловие — О смелости и непонятых чувствах.

Возможно, вам доводилось встречать в каких-нибудь фильмах или книгах упоминания человека, известного под именем Лаки Лучано [Счастливчик Лучано], — он был главой крупной мафиозной группировки, который во время Второй мировой войны договорился с командованием американских войск. Когда союзническим войскам пришло время высаживаться на Сицилию, Лучано убедил донов местной мафии помочь американцам. Сицилийские мафиози сыграли огромную роль в освобождении острова от немецких оккупантов, и это является историческим фактом. К тому моменту Лучано уже находился в тюрьме, но был освобождён в благодарность за своё сотрудничество. В сравнении с ужасами войны, его преступления казались совершенно незначительными, но, как оказалось, именно этот жест доброй воли со стороны правительства привёл к усилению организованной преступности в послевоенной Италии, что, в свою очередь, стало причиной распространения наркотиков по всей стране, ставших причиной бессчётного количества смертей. Люди часто говорят, что можно простить маленькое зло, если за ним следует большое добро, но для тех, кто пострадал от этого «маленького зла» разницы нет — «большое добро» ими воспринимается как зло. Эти разногласия между людьми становятся причиной лишь большего количества конфликтов. Добро и зло отходят на второй, на третий план, а взаимные обиды и обвинения накапливаются как снежный ком.

Приведу простой пример: представьте, что вы сидите в караоке-баре, и ваш друг выбирает песню, которую вы сами собирались спеть. Причём делает он это не один раз, а снова и снова, пока в конце концов вы не выходите из себя и не высказываете своё негодование… После чего все остальные ваши друзья смотрят на вас как на сумасшедшего, который разозлился ни с того ни с сего. Чем дальше, тем хуже, и вскоре вы чувствуете, что почти вся ваша компания вас безумно раздражает. Все веселятся, поэтому люди требуют от вас игнорировать столь незначительные проблемы, но для человека, чьи песни раз за разом утаскивали у него из-под носа, эти проблемы уже совсем не незначительные, а давление со стороны окружающих становится всё более и более неприятным. Вы уже слишком злы, чтобы адекватно оценивать, кто прав, а кто нет.

Если смотреть на ситуацию подобного рода со стороны, то понимаешь, что нужно прийти к компромиссу, и общее решение поставить в приоритете относительно личных интересов, но если причиной конфликта были бы мои интересы, мне было бы куда тяжелее оставаться объективным. Что же остаётся делать людям, когда им кажется, что весь мир ополчился против них? Когда их взгляды и убеждения оказываются отверженными окружающими? Должны ли они признать своё мнение ошибочным и молча принять компромисс за истину — или сжать зубы и упорно гнуть свою линию? Или дать волю своей злости, чтобы в итоге остаться в полном одиночестве?

Конечно же, все мы совершаем ошибки. Очень часто случается, что ты ошибаешься, а все остальные правы. В таких ситуациях ты должен признать свою неправоту, но временами ты просто не можешь это сделать и упорно стоишь на своём. Ты хотел бы быть достаточно смелым для того, чтобы признать свою ошибку, но ты не в состоянии это сделать, и таким образом ты оказываешься в тупике, сам не понимая, что привело к этому. Но ты чувствуешь, что если сдашься, прогнёшься под мнение окружающих, то словно потеряешь что-то важное. Ты борешься, сражаешься изо всех сил, но в итоге ты обречён на поражение, потому что истина не может проиграть. И, оборачиваясь назад, ты даже не можешь вспомнить, что же такое важное ты так боялся потеряться, потому что от него не остаётся и следа. Люди часто жалеют о принятых решениях, но, возможно, то, о чём им на самом деле стоит сожалеть, — это о потерях, которые происходят так незаметно, что тут же исчезают из памяти.

Есть два вида смелости — смелость, позволяющая оставаться верным себе, и смелость, которая позволяет признать свою ошибку, — и невозможно сказать, какая из них права. Безусловно, имеют значение и обстоятельства, и предмет спора. Удовлетворение от того, что ты нашел в себе смелость, бесполезно: важно понимать, что ты потерял, выбрав один из вариантов. Люди говорят, что никогда не ошибёшься, если будешь следовать зову своего сердца, но всю свою жизнь мы идем под руку с потерями, и ничто не застраховано от краха. Самое важное — это понимать своё состояние на данном конкретном этапе жизненного пути. Это знание не станет ответом на твои вопросы, но не потому, что оно бесполезно, а потому что даже вся наша жизнь слишком скоротечна для того, чтобы найти абсолютную истину — хотя и у меня самого не хватает храбрости смириться с этим.

В японском языке есть одна идиома, которую можно перевести как «копать до корней, копать до листьев». Это выражение часто используют для описания упорства и настойчивости, но некоторым людям не нравится такая формулировка. В конце концов, ты можешь докопаться до корней, но докопаться до листьев невозможно — однако, этот вопрос разрешить довольно легко, стоит лишь выйти на улицу. Только приподними слой земли в лесу — и увидишь множество листьев, которым ещё предстоит сгнить, смешавшись с почвой. Можешь копать столько, сколько тебе угодно, пока не наберёшь достаточно листьев. Спор разрешается одним простым действием: по моему мнению, в такой ситуации нужно просто признать свою ошибку.

Конец.

(…Наверное, мне стоило сказать что-нибудь о ДжоДжо?)

(Уже слишком поздно!)

Страница книги Бесстыжий Фиолетовый Туман в интернете

Table of Contents

1 - 0

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

О книге