Глава 0 - Значение имён

Сюэ Сянь (薛闲)

薛 (xuē) — фамилия, появление которой связывают с одноимённым княжеством, располагавшимся на современной территории провинции Шаньдун в эпоху Чжоу (с 1045 года до н. э. по 221 год до н. э). Переводится иероглиф как «полынь».

闲 (xián) как существительное значит в первую очередь «отдых, досуг», как прилагательное — «праздный, незанятый», как глагол — «отдыхать, быть свободным». Если выбирать из всего этого (и прочего представленного в словаре), я бы выделила «праздный» — Сюэ Сянь таким себя и показывает, будто у него нет никаких дел и забот и он всегда свободен.

Сюаньминь (玄悯)

Сюаньминь — цельное имя, а не родовое и личное, потому что это монашеское имя, или фамин. В буддизме его даёт наставник после принятия послушником пострига и ухода от мира. Так, в «Википедии» говорится: «После пострига считалось, что монахи меняют свою фамилию на фамилию Будды Шакьямуни (释迦牟尼) и лишаются национальной или родовой принадлежности, поэтому родовые имена у них отсутствовали[1]». ([1]https://ru.wikipedia.org/wiki/Буддийское_монашеское_имя)

Отдельно 玄 (xuán) может значить: как прилагательное — «чёрный; далёкий; скрытый, сокровенный, непостижимый; чудесный, глубокий; ложный»; как существительное — «небо; тишина, спокойствие; север». Отдельно 悯 (mǐn) — «печалиться, горевать; жалеть, сочувствовать».

玄悯 (xuánmǐn) как сочетание, принимая во внимание контекст, который раскроется по ходу повествования, я бы перевела как «тайно сочувствующий».

Святоша (秃驴; tūlǘ) буквально переводится как «лысый/плешивый осёл», но поскольку так называют в первую очередь буддийских монахов, а в сознании русскоязычного читателя «лысый осёл» с духовными лицами не ассоциируется вообще никак, мы с редактором решили адаптировать обращение.

Цзян Шинин (江世宁)

江 (jiāng) — большая река. Это то же «Цзян», что у клана Цзян в «Неукротимом».

У 世 (shì) отдельно много значений, из всех я бы выделила три, с которыми так или иначе связаны остальные: «поколения (прошлые, настоящие, будущие); жизнь; мир». 宁 (níng) значит «спокойный, мирный» как прилагательное и «успокаивать, усмирять» как глагол.

世宁 (shìníng) вместе — «жизнь в мире».

Цзян Шицзин (江世静)

江 (jiāng) и 世 (shì) здесь те же, что у Цзян Шинина.

静 (jìng) по значению близко к 宁 (níng). Как прилагательное: «спокойный, мягкий; тихий; мирный, безмятежный; послушный; чистый, незапятнанный»; как глагол: «смолкать, стихать; успокаивать, прекращать»; как существительное: «покой, тишина, безмолвие».

То есть 世静 (shìjìng) — «жизнь в спокойствии».

Детское имя Шицзин — Ин (莹; yíng), его значения: «самоцвет; переливы драгоценных камней, блеск; душевная чистота».

Фан Чэн (方承)

方 (fāng) имеет множество значений, первым из которых словарь приводит «квадрат», но основное в контексте истории, я полагаю, другое, а именно — «врачевание, лекарское искусство».

У 承 (chéng) значений тоже немало. Как у глагола: «собирать; брать на себя; получать (от высшего, старшего); слушаться, служить; достойно продолжать, преемствовать»; как у существительного: «основа, опора; порядок».

Имя 承 носил третий из легендарных «Огненных императоров» — потомков бога земледелия, покровителя земледелия и медицины Шэньнуна. Третий огненный император, Цзян Чэн (姜承), правил тридцать восемь лет: с 4692 г. до н. э. по 4655 г. до н. э.

Лу Няньци (陆廿七) и Лу Шицзю (陆十九)

陆 (lù) значит «суша, земля».

У братьев есть только детские имена, соответствующие дате их рождения: 廿七 (niànqī) — двадцать семь, 十九 (shíjiǔ) — девятнадцать.

Каменный Чжан (石头张)

Собственно, с «каменным» (石头) всё понятно.

张 (zhāng) — одна из самых распространённых фамилий. Тоже имеет много значений, в частности: «стягивать; раскрывать; расширять; устанавливать; устраивать; извлекать, ловить; развиваться, возвеличиться».

Синцзы (杏子)

杏子 (xìngzi) — плод абрикоса.

Дядя Чэнь (陈叔) и тётушка Чэнь (陈嫂)

陈 (chén) — фамилия; как глагол значит «располагать в порядке, выстраивать; излагать; помещать, применять», как прилагательное — «старый, выдержанный».

Дядя здесь 叔 (shū) — младший брат отца (либо мужа), третий из четверых братьев. Также используется как обращение к младшему сверстнику отца.

Тётушка — 嫂 (sǎo), обозначает жену младшего брата, невестку. Также является вежливым обращением к старшей замужней женщине.

Глава 1 - Арка 1: Поиски. Глава 1: Бумажный человечек (1)

Летом двадцать третьего года Тяньси[1] дракон упал в уезде Хуамэн, провинции Гуандун. В высоту он был с человека, в длину — десятки чжанов. Его поймали сетью, и кожа его была рассечена, плоть истерзана, а позвоночник — вырван. Когда чиновники и простой народ пришли посмотреть, нагрянула гроза, разбушевались, вздыбились волны. Дракона смыло в море, и никто его больше не видел.

«Хроники уезда Хуамэн»

[1]Тридцатичетырёхлетний период правления династии Западного Ляо. Двадцать третий год — 1200 г. н. э.

Зима того же года, уезд Нинъян, округ Хуэйчжоу

Только отзвучал гонг, оповещающий, что наступила пятая стража[2]. Было ещё темно, но едва различимые голоса уже доносились с улицы Синтан. Слуга ресторана «Девять вкусов» вынес свежих баоцзы[3] и выставил перед зданием стойку с завтраками.

[2] Период ночной смены караула с 03:00 до 05:00 в старину.

[3] Приготовленные на пару булочки, обычно с начинкой.

Потирая руки, подошёл караульный и купил три баоцзы. Он расправился с первым в два укуса, с трудом проглотив, и, хмуро глядя на слугу ресторана «Девять вкусов», спросил:

— Ну как? Готово?

— Готово. Тут, — слуга с встревоженным лицом похлопал по корзинке для еды, что держал у стойки.

Поражённый, караульный сказал:

— Ты вправду взял и приготовил это? Что, если он… Что, если та штука не придёт сегодня?

Слуга молча вздрогнул, но затем ответил сухо:

— Молюсь предкам, чтобы не пришёл.

Ресторан «Девять вкусов» был довольно знаменитым в уезде Нинъян. Главного повара прозвали Лю Саньяном[4]. Говорили, что он мог бы обойти мир с тремя знаменитыми блюдами: мясом, обжаренным с персиками, зажаренным в глиняном горшке цыплёнком и хрустящими грушами с гималайской циветой. Мясо — свиная подбрюшина без кожи, цыплёнок — только пойманный в горах фазан, а цивета — обязательно выросшая среди снегов.

[4] «Сань» — три; «ян» — пути, виды.

Ресторан «Девять вкусов» полагался на эти три блюда, и каждый день приходило множество посетителей. Но когда дело касалось его блюд, Лю Саньян начинал важничать. Он готовил десять заказов в день — и ни одним больше. Так что если хотелось поесть, следовало приходить рано.

Впрочем, чтобы заказывать основные блюда в пять утра, нужно было быть малость больным на голову.

И этот милейший господин, что был малость болен на голову, приходил уже два дня подряд.

В первый день он заказал у слуги три блюда и не произнёс больше ни слова. Это было в самом деле жутко. Зимой, когда обычный человек выдыхает или открывает рот, появляется беловатый туман, но его лицо было видно совершенно ясно, без малейшего намёка на дымку. На следующий день у него оказалось больше пожеланий: не класть цыплёнка, зажаренного в глиняном горшке, в глиняный горшок, не приправлять мясо звёздчатым анисом, не добавлять груши в хрустящие груши с гималайской циветой…

Такое требование казалось вовсе не обычным заказом завтрака, а, скорее, попыткой разрушить репутацию ресторана.

Так или иначе, слуга не только не выпроводил подозрительного гостя, но и обслуживал его, непрестанно дрожа, целых два дня, а сегодня даже приготовил корзинку с заказом заранее.

Он взглянул на небо. Ноги тряслись, и он, вытянув шею, точно курица, спросил караульного:

— Уже почти время, к-к-как т-ты ещё не дрожишь?

— Моя работа — бродить в ночи, так отчего мне дрожать? — затем караульный понизил голос и добавил: — Кроме того, весь этот год не был спокойным. Не так уж и странно увидеть какого-то демона. Ты же слышал, что в Гуандуне в июне видели настоящего дракона? Он лежал на пляже. Слышал, кто-то вытащил из него позвоночник и кости! Кости дракона! Что за знамение, а? Последние два месяца поговаривают, что Императорский советник чуть не умер…

Прежде чем караульный договорил, слуга, перепуганный настолько, что, казалось, хотел сползти под стойку, перебил его:

— Идёт, идёт, он в с-самом д-деле снова здесь…

Только голос затих, перед стойкой появился человек, похожий на учёного.

Он выглядел совершенно обычно — лицо было уставшим, а щёки настолько красными, что казалось, будто он так долго грелся у огня, что вот-вот поджарился бы. Он носил серо-зелёные одежды, что были такими же тонкими, как и сам мужчина, — словно кто-то обернул сук тканью. Казалось, ветер может унести его к самым небесам.

В свете белого фонаря караульный долго всматривался в его лицо. Даже когда баоцзы у него во рту остыл, он так и не проглотил его.

Учёный пробормотал под нос:

— Ну вот, — а затем медленно поднял голову, глядя на слугу пустыми чёрными глазами. Это было ужасающе.

Слуга тут же прижал бёдра друг к другу — ему казалось, он сейчас описается.

— Прошу прощения, мясо, обжаренное с персиками, пожалуйста… — у этого учёного был приятный голос, когда он говорил как подобает. Тон был не похож на тот, с каким он говорил раньше, но и не подходил ни его выражению, ни форме его рта. Это ужасало ещё больше.

Слуга отвернулся, подхватил корзинку с едой и опасливо передал её мужчине в руки:

— Всё, всё уже готово. В фарфоровом горшке, без груш и без звёздчатого аниса. С пылу с жару, ещё горячее.

Учёный будто подавился собственными словами. На мгновение он уставился на корзинку с едой и наконец отреагировал:

— Благодарю.

Его голос был хриплым и немного отличался от того, что звучал раньше.

Корзинка с едой казалась слишком тяжёлой для учёного — картина была такой, будто край ветки оттягивал вниз вес в тысячу цзиней[5]. Он шёл гораздо медленнее, чем когда только появился, и потребовалось время, чтобы он отошёл далеко.

[5] 1 цзинь — 500 грамм.

Караульный вздрогнул и пришёл в чувство.

Слуга, совершенно бледный, спросил:

— Теперь ты видел, да? Его лицо… Э? Куда ты так спешишь?

— Мне надо отлить! — выпалил караульный.

Так или иначе, скоро он вернулся вместе со своим гонгом.

Прежде чем слуга успел что-то сказать, караульный похлопал его по плечу и, подмигнув, указал куда-то вперёд:

— Посмотри туда!

Прямо по другую сторону улицы из темноты бесшумно возникла белая тень.

Слуга, испугавшись в тот же миг, почувствовал, что колени его ослабли, — он подумал, что снова видит нечто мерзкое. К счастью, он взглянул ещё раз и понял, что там монах. Он носил белые монашеские одежды — тонкие и простые, с широкими рукавами. С головы до пят на нём было не найти другого цвета, словно он в трауре. Не к добру было увидеть что-то подобное в такую рань.

— Я вижу, но разве это не обычный монах? — не понял слуга.

Караульный сказал тихо:

— Я взглянул на него, когда только что проходил мимо, у него на поясе висит пять императорских монет[6]!

[6] Речь о пяти первых полулегендарных императорах: https://ru.wikipedia.org/wiki/Три_властителя_и_пять_императоров

Пять императорских монет использовали, чтобы изгонять злых духов или оберегать дом; поговаривали, что Императорский советник очень любит их и всегда носит связку на поясе. Теперь пять императорских монет чаще всего использовали люди, которые зарабатывали себе на хлеб тем, что изгоняли призраков. Хотя среди них хватало шарлатанов, у большинства была парочка полезных навыков.

Слуга бегло осмотрел монаха издали и почувствовал, что того окружает аура, которую словами описать не удалось бы. Но если кратко — на шарлатана он ничуть не походил. Впрочем, слугу это нисколько не волновало. Три дня уже были для него пределом — если этот учёный заявится завтра утром, он не выдержит и описается прямо на месте.

Монах шёл медленно, но оказался близко довольно скоро. Видя, что он собирается пройти мимо стойки, слуга позвал:

— Учитель, подождите!

Монах остановился, и подол его белоснежных одежд легко качнулся несколько раз. Он бросил взгляд на слугу, и хотя в глазах его не было ни намёка на злость, не было в них и теплоты — они были даже холоднее ветра, что дул в лицо. Прежде чем монах подошёл, слуга заметил, что он очень высокий — настолько, что взгляд его был направлен сверху вниз. Отчего-то это заставило слугу отступить на полшага назад, и он столкнулся с караульным, который отступил точно так же.

С ударом от столкновения к слуге вернулась решительность. Он рискнул заговорить снова:

— Я заметил, учитель носит на поясе пять императорских монет, значит, вы понимаете, как изгонять нечисть?

Монах взглянул на медные монеты на своём поясе безо всякого выражения — не подтверждая и не отрицая.

Слуга сконфуженно посмотрел на караульного и подумал, что этот буддийский монах в самом деле ещё холоднее, чем неистовый ветер этого одиннадцатого лунного месяца[7]. Ощутив внезапный озноб, он совершенно растерялся, не зная, как продолжить.

[7] В китайском солнечно-лунном календаре 11-й месяц выпадает на конец ноября и большую часть декабря: https://ru.wikipedia.org/wiki/Китайский_календарь

К счастью, караульный оказался более устойчивым к холоду и заговорил вместо него. В паре слов он описал внешность гостя, похожего на учёного, и сказал монаху:

— Мы не слишком хорошо знаем его в лицо, но спутать не могли — это был сын Цзянов из лечебницы. Но… но лечебница Цзянов сгорела три года назад — кроме дочери, что вышла замуж и переехала в Аньцин, никто не выжил, все погибли в огне! Как говорит пословица, в пятую стражу прогуливается нечисть. Мёртвый человек появляется три дня подряд, и это происходит во время пятой стражи. Как это может не ужасать?

Монах коротко взглянул на небо и наконец заговорил. Как если бы слова были золотом, он холодно сказал лишь два:

— Где он?

Услышав это, слуга мгновенно оживился. Он указал на угол немного поодаль и торопливо сказал:

— Он только ушёл! Уверен, он ещё не добрался до ворот! Я знаю лечебницу Цзянов, учитель, мне… мне проводить вас?

Впрочем, скоро слуга пожалел о своих словах и захотел хорошенько ударить себя. Зачем он вообще открыл рот?!

До чего нужно ненавидеть жизнь, чтобы в такую холодную зиму идти рядом с этим человеком-сосулькой. Слуге показалось, что остаток его жизни сократился вдвое, только пока они прошли эти несколько проулков. Он то и дело поглядывал на молодого монаха, но так и не решился спросить, чего тот хочет, и лишь запомнил небольшую родинку на шее сбоку.

Прежде чем слуга замёрз бы до смерти, они всё же вышли на угол проулка перед лечебницей Цзянов.

Как слуга и предполагал, учёный, что выглядел так, будто не устоит под порывом ветра, ещё не прошёл через ворота и, шаг за шагом, медленно двигался по улочке с корзиной с едой в руке.

Странным образом он шёл, разговаривая сам с собой, и голос его звучал по-разному — был то чистым и приятным, то низким, хриплым и угнетённым.

— Ты лично взбирался на гору, чтобы поймать мне цыплёнка? Мы так хоть через месяц доберёмся? — этот был чистым.

— Ну я хоть быстрее, чем неходячие, — этот — хриплым.

— Вижу, тебе жить надоело.

— Я уже три года как мёртв.

Учёный словно разделился, в совершенстве разыгрывая ситуацию «Что значит, ты так болен?» на два голоса в одиночку. А после он обернулся бумажным человечком и проскользнул сквозь щель в стене лечебницы Цзянов.

Слугу, что имел неосторожность наблюдать за всем этим, охватил ужас, он хотел тотчас же сбежать. Он уже занёс ногу, когда вспомнил, что рядом с ним всё ещё стоит ледяной монах и ему нужно заплатить. Перепуганный, он без единого слова сунул мешочек с деньгами в руки учителю, а когда произносил: «За вашу доброту», был уже в двух ли[8] от него.

[8] 1 ли — примерно 500 м.

Монах нахмурился и опустил глаза, рассматривая кошель.

Кто знает, когда эту вещь стирали в последний раз? Изначальный цвет было уже не разобрать, от нее разило старым маслом и рыбой.

Он уже почти разжал руку, желая тут же избавиться от грязной вещи, но поймал снова раньше, чем завязка соскользнула с пальца. Сохраняя почти безразличное лицо, на котором проступал лишь намёк на отвращение, он с поношенным кошелём в руках бесшумно направился к воротам лечебницы Цзянов.

Слуга, прибежав обратно к ресторану «Девять вкусов», опёрся о стену, чтобы перевести дыхание, и долго хватал воздух ртом, а когда к нему вернулась способность говорить, бурно жестикулируя, описал караульному, что случилось. Закончив, он помедлил и, зашипев, точно сомневаясь, проговорил на одном дыхании:

— Я вдруг понял, что тот учитель кажется мне знакомым.

— Ты целыми днями за этой стойкой, столько людей проходит мимо — конечно, кто угодно покажется знакомым, — проворчал караульный.

Слуга судорожно вдохнул и выпрямился, скользнул взглядом по стене, на которую опирался, и внезапно заметил кое-что.

На стене висело объявление о розыске — к сожалению, его повесили в Большие снега[9], оно сразу вымокло и замёрзло, его занесло снегом, и уже на следующий день портрет было не рассмотреть. Слуга только раз взглянул на него тогда из-за стойки, и у него осталось лишь смутное впечатление.

[9] 21-й из 24 солнечных периодов, длится с 7 по 21 декабря.

Теперь это объявление было оборвано более чем наполовину, оставалась только нижняя часть портрета — шея, но на ней можно было ясно рассмотреть родинку сбоку — точно в том месте, где такая же была у того учителя.

Слугу тут же прошила дрожь: это был разыскиваемый преступник, за которого назначили награду!

От автора:

Хэй, я снова здесь ~

В новелле может быть много собачьей крови[10]. Сюаньминь — gōng, Сюэ Сянь — shòu[11], не перепутайте. Как и раньше, 1vs1, ХЭ. Целую, поехали!

Примечание [1]: Первый абзац и стал источником вдохновения, это изменённый отрывок из «Семи исправленных рукописей» Лан Ина. Оригинальный текст: «Друг мой, отец Цзинь Мао, в конце периода Чэнхуа[12] посетил уезд Синьхуэй провинции Гуандун. Однажды ранним утром, когда поднимался прилив, с небес в песок упал дракон — рыбаки забили его палками до смерти. Чиновники и простой люд пришли посмотреть на него: в высоту он был с человека, в длину — десятки чжанов, его покрывала чешуя, словно на картине, но живот был весь красный. Об этом мог бы рассказать любой, кто видел его».

[10] Преувеличений, мелодраматизма.

[11] Топ и боттом соответственно.

[12] Период правления восьмого императора Китая Чжу Цзяньшэня. Император известен так же как «Чэнхуа» — «Совершённая перемена», это было девизом его правления. Временные рамки — с 1465 по 1487 гг.

Глава 2 - Бумажный человечек (2)

Лечебница Цзянов располагалась на улице Яньчао, большинство её деревянных строений три года назад сгорели дотла, осталось лишь полуразрушенное восточное крыло, где можно было спрятаться от сильного ветра или дождя — но и только. Непригодное для человека, оно было идеальным пристанищем для призраков.

Цзян Шинин, сын семейства Цзян, даже не достигнув двадцатилетия, стал блуждающим призраком в собственном доме.

Сквозь трещину в стене он проскользнул в дом — и застыл, медля, однако его рот словно жил своей жизнью:

— Ворота и комната разделены Восточно-Китайским морем, что ли? — снова зазвучал чистый и звонкий голос.

Цзян Шинин закончил говорить сам с собой и с хмурым лицом закатил глаза — повисла тишина, а затем он ответил низким хриплым голосом:

— Я вошёл, но корзинка с едой застряла снаружи.

— Восхищаюсь тобой, — засмеялся он высоким голосом, а через мгновение снова заговорил другим:

— Я польщён.

В лунном свете можно было рассмотреть, как позеленело его лицо — похоже, он не желал больше говорить.

Три шаткие стены восточного крыла были черны как смоль от дыма, а северное окно превратилось в дыру, открытую ветру. В одиннадцатый лунный месяц в пятую стражу ещё не светало, и только луна порождала тени, заливая слабым сиянием угол комнаты. Мужчина, что сидел в оконном проёме, был наполовину освещён холодным лунным светом, наполовину скрыт в темноте.

Его одежды сливались с чернотой ночи, красивые прямые брови отбрасывали тени, чернильно-чёрные глаза чуть заметно блестели, и даже по одному лишь силуэту можно было заключить, что этот человек хорош собой… Только лицо его, наполовину открытое луне, было слишком бледным, а запястье, поддерживающее подбородок, — худым, что выдавало серьёзную болезнь.

И он в самом деле был болен — не мог ни встать, ни ходить.

Откуда же взялась болезнь? Этого не знали даже призраки. За четыре дня, что он провёл в лечебнице Цзянов, Цзян Шинин узнал лишь, что его родовое имя — Сюэ, а личное — Сянь, — и больше ничего.

— Пожалуйста, смени позу, а? Даже сидеть как следует не можешь, скрючишься так надолго — выше пояса тоже парализует.

Войдя в комнату, Цзян Шинин сунул корзинку с едой Сюэ Сяню в руки. При жизни он посвятил чтению по меньшей мере десять лет, и теперь ему было больно смотреть на ленивую позу Сюэ Сяня.

— Парализует только потому, что я неправильно сижу? Ты нас путаешь, — скрывшись в тени, Цзян Шинин снова заговорил чистым звонким голосом, насмехаясь над собой же.

Цзян-учёный явно не хотел продолжать, он нахмурился, повернувшись к Сюэ Сяню:

— Я уже вошёл, Старейший, почему бы тебе не говорить самому?

Сюэ Сянь снял крышку с корзинки с едой и прищурился, вдыхая аромат ещё горячих блюд. Наконец он лениво заговорил:

— Ладно, ради мяса я возьму на себя этот труд. Хочешь кусочек?

— Сожжёшь его для меня в пепел? — спросил Цзян Шинин.

— Мечтай.

— Ешь уже, а? — бросил Цзян Шинин и перестал обращать на него внимание — ушёл к стене и в единый миг обернулся бумажным человечком, скользнув на пол. Он мог передвигаться лишь ограниченное количество часов в день, и теперь ему нужно было отдохнуть.

Вырезал бумажного человечка, должно быть, некий гений: края выглядели так, будто их грызли собаки, на лице было всего несколько линий, но по ним смутно угадывались черты Цзян Шинина, щёки же раскрасили ярко-красным, и на общем фоне это выглядело совсем уж глупо.

Несколько мгновений бумажный человечек пролежал на полу, точно мёртвый, затем вдруг приподнялся, не выдержав отвратительных манер Сюэ Сяня, и нахмурился:

— Хотел спросить тебя ещё два дня назад — почему ты не пользуешься палочками? Отличная же вещь.

Сюэ Сянь поднял брови и посмотрел на него без выражения:

— Благодарю за заботу, но верхняя часть моего тела тоже долго была парализована, я только недавно снова смог сидеть — с палочками придётся повременить.

Закончив, он поднял руку и запустил тайным оружием Цзян Шинину прямиком в лоб — бумажный человечек тут же простёрся на полу, судя по виду — раздражённый.

Цзян Шинин с трудом повернул голову, чтобы рассмотреть, чем же было это секретное оружие. Кость цыплёнка! Мерзость!

Бумажный человечек замер на мгновение, а затем, точно вспомнив что-то, собрал все силы и рывком поднялся:

— Так, давай проясним: не мог бы ты в следующий раз не рисовать мне эти красные круги на щеках?

Сюэ Сянь, в этот раз обленившись совсем, ответил только одним словом:

— Нет.

Как говорится, за всё надо платить. Если бы Сюэ Сянь не помог ему с этим бумажным телом, кто знает, сколько ещё он бы бессмысленно скитался призраком.

Впрочем, в этом было кое-что, что Цзян Шинин никак не мог понять…

Хуэйчжоу огромен, и заброшенных домов в нём множество — временный приют можно было найти в любом, однако среди всего прочего Сюэ Сянь выбрал именно сгоревшую лечебницу Цзянов. Кто знает, что им руководило? Кроме того, в первый же день он упомянул, что прибыл ради важного дела. Но прошло уже четыре, а он, кроме того чтобы есть, сделал лишь одно — играючи помог Цзян Шинину и вырезал для него бумажное тело.

Но ведь не мог же его важным делом быть бумажный человечек?

Некоторое время Цзян Шинин безжизненно лежал на холодной, словно лёд, земле, как вдруг снова резко поднялся, вспомнив кое-что.

Сюэ Сянь не отличался добрым нравом, и его терпение закончилось, ещё когда Цзян Шинин заговорил второй раз, на третий он его остановил:

— Заговоришь ещё раз — и я отрежу тебе рот. Что бы там ни хотел сказать, скажешь это завтра утром.

— Только последнее, — поспешил заверить Цзян Шинин.

Сюэ Сянь бросил на него взгляд:

— Всякий раз, как ты говоришь, у меня начинается головная боль. Послушаю тебя ещё, и меня парализует, так что заткнись уже.

— У ворот мне показалось, что кто-то идёт следом, и я оглянулся, прежде чем войти во двор: позади был буддийский монах со связкой медных монет на поясе, думаю, сейчас он как раз у ворот, — закончив говорить, Цзян Шинин упал на пол — и бумажный человечек снова показался безжизненным.

К этому моменту его время на сегодня вышло, и до темноты он не смог бы больше ни сдвинуться с места, ни заговорить — разве только наблюдать.

Сюэ Сянь не нашёл слов.

Монах следовал за призраком, что он мог сделать?

И уж тем более что он мог сделать, если это монах со связкой медных монет на поясе?

Это же так важно, книжный червь, ты не мог раньше сказать?! Ещё до Нового года ждал бы!

С таким вспыльчивым нравом прежде, когда мог свободно двигаться, Сюэ Сян перенёс бы Цзян Шинина вместе со всем двором прямиком на небеса. Теперь же он мог лишь безучастно наблюдать сквозь дыру в стене, пока не скрипнули, точно взвизгнув, ворота, открытые с улицы.

Сейчас шарлатанов, что зарабатывали на жизнь, полагаясь лишь на болтовню, было пруд пруди, Сюэ Сянь знал таких — как знал и то, что изредка встречаются и настоящие мастера, уже накопившие опыт. И чем старше такой умелец, тем сложнее его одурачить.

Так что когда монах вошёл во двор, Сюэ Сянь вздохнул с облегчением — мужчина оказался неожиданно молодым, и хоть шарлатаном он не выглядел, достичь мастерства тоже ещё не мог. А когда Сюэ Сянь издали поймал взглядом связку медных монет у того на поясе, успокоился окончательно.

Чем способнее человек, тем больше нечисти повидали монеты в его руках, и даже издали можно рассмотреть, что они очень отличаются от обычных медных монет. У таких поверхность покрыта словно бы плывущим слоем света — будто их окунули в масло. И хотя некоторые использовали грязные трюки, чтобы сымитировать это жёлтое сияние, они могли обмануть только простых людей — никак не Сюэ Сяня.

Молодой буддийский монах не озаботился имитацией — даже медная поверхность износилась, стёрлась, что говорить о жёлтом масляном сиянии. Кто знает, откуда он их взял, может, их и вовсе ни разу не использовали по назначению.

И вот этим он собирается зарабатывать на жизнь? Чем вообще? Лицом?

Усмехнувшись, Сюэ Сянь тихо отставил корзинку с едой и легко создал иллюзорный барьер — обгоревшую деревянную колонну.

Он бесшумно прислонился к стене, и его длинное худое тело в мгновение ока сжалось, обернувшись бумажным человечком — только его края были гораздо ровнее, чем у Цзян Шинина, а рисунок выполнен аккуратнее. И никаких красных кругов на лице.

Цзян Шинин, безмолвствуя, продолжал лежать на полу неподвижно, словно мёртвый.

Значит, кое-кто, судя по всему, был той ещё мягкотелой черепахой, настоящим ублюдком.

Движимый Сюэ Сянем, тонкий лист бумаги плавно опустился на пол прямо рядом с бумажным Цзян Шинином. За миг они обернулись слоем грязи и мха, совершенно слившись с разрушенным полом.

Если бы такое случилось более полугода назад, Сюэ Сянь не стал бы утруждать себя подобными мерами. Наберись кто смелости заявиться к нему на порог, Сюэ Сянь отправил бы его в могилу, не сходя с места. Однако теперь ему оставалось лишь затаиться, спрятавшись за несколькими слоями иллюзии...

Он только недавно восстановился достаточно, чтобы полный паралич сменился частичным, и перемещаться самостоятельно всё ещё было крайне тяжело. К тому же бумажное тело могло справиться лишь с ограниченным количеством энергии, и удачей было уже просто то, что всё ещё оставался жив.

К счастью, вошедший буддийский монах был что вышитая подушка[1] — с виду хорош, но и только.

[1] Вышитые подушки красивы, но набиты соломой.

Он предположил, что тот войдёт, осмотрится — и, никого не обнаружив, спокойно уйдёт.

Одетый в белое молодой монах остановился во дворе и холодно огляделся вокруг.

Изначально лечебница Цзянов состояла из трёх центральных строений, трёх боковых и сада с лекарственными растениями напротив огромных ворот. И хотя дом был немаленьким, после пожара и трёх лет запустения достаточно было пары беглых взглядов, чтобы осмотреть здесь всё…

Буддийский монах отвёл взгляд, переступил через битую черепицу и направился прямиком к остаткам восточного крыла.

Он вошёл через дверь, и спрятанные в рукавах пальцы слегка вздрогнули. Большим он неосознанно потёр медные монеты на поясе, но скоро, чуть нахмурившись, убрал руку.

Обращённый в мох и лишённый возможности двигаться, Цзян Шинин напряжённо наблюдал за монахом, опасаясь, что тот, обходя комнату, чтобы оглядеться, наступит на него. Сюэ Сянь, напротив, ничуть не волновался и совершенно не обращал на вошедшего внимания.

Крыло было маленьким, что панцирь улитки, и просматривалось с одного взгляда. Буддийский монах не стал проходить вглубь, лишь постоял в дверях несколько мгновений, а затем развернулся и вышел.

Сюэ Сянь снова усмехнулся про себя.

Но скоро ему стало не до смеха… Ведь монах вернулся!

Он пришёл с клочком белой ткани в руке — судя по материалу и размеру, он попросту оторвал его от подола собственных монашеских одежд. Удерживая обёрнутый белоснежной тканью кусок меди, раздобытый неизвестно где во дворе, он безучастно подошёл к Сюэ Сяню, приподняв одежды, опустился на корточки и поднял Сюэ-мох с пола.

Сюэ Сянь не нашёл слов.

Поднимая его, монах заметно хмурился — и если только Сюэ Сянь понял верно, это было выражение лёгкого отвращения.

Этот чёртов Святоша решил, будто он грязный!

Глава 3 - Бумажный человечек (3)

Сюэ Сянь, прежде способный пронзить небо и сотрясти землю, должен был смириться с тем, что его так запросто поднял буддийский монах, только внешностью и примечательный, да ещё сделал это каким-то куском старой меди…

Мох, что поднял монах, почти сразу обернулся двумя небольшими листами бумаги в форме человечков. Монах скользнул безразличным взглядом по бумажным лицам, затем сложил человечков пополам и спрятал в поясной мешочек.

Не успел Сюэ Сянь сплюнуть в лицо Святоше кровь, что бурлила у него внутри, как уже оказался вплотную прижат к его талии — не осталось и намёка на пространство между ними.

Если бы угнетение могло задушить до смерти, Сюэ Сянь, пока его сложили и убрали в мешочек, умер бы раз двести. Он был горделив, мог задирать других, но не терпел, чтобы подобным образом поступали с ним, — дерзкий, крайне своенравный Старейший. В этот раз упрямец напоролся на гвоздь, перевернул собственную лодку.

С чего бы всё ни началось, теперь его со Святошей связала вражда.

Сюэ Сянь был из тех, кто не выносит контроля, его мог бы задобрить пряник, но не сдержал бы кнут. Если бы у него был при себе клинок, он без тени сомнений вонзил бы его монаху в поясничный глаз[1], — жаль, у Сюэ Сяня не было привычки носить меч.

[1] Поясничный глаз, или яоянь, — акупунктурная точка. На русском упоминаний о ней не нашла, только на английском.

Этот монах походил на ледяной столб — но, несмотря на то, что он совершенно не выражал эмоций, тело его было тёплым. Мягкий жар сочился сквозь тонкую белоснежную холстину, передавался бумажной оболочке.

Совсем скоро бумажный Сюэ Сянь был полностью окутан теплом.

Как раздражающе!

Это в самом деле раздражало — у человека, чьё тело ослабила болезнь, даже крохи тепла могли сломить волю к сопротивлению, особенно у человека, что, как Сюэ Сянь, был полгода полностью парализован.

Его меридианы и вены были заблокированы, ци и кровь не могли циркулировать свободно, а тело, в котором он пребывал сейчас, не способно было удерживать тепло, и почти весь одиннадцатый лунный месяц Сюэ Сянь очень мёрз. Застигнутое врасплох таким контрастом, его тело обмякло и расслабилось раньше, чем успокоился разум, ему показалось вдруг, что он не может и шелохнуться.

Сложенный вдвое, Сюэ Сянь несколько мгновений лежал раздражённый, но наконец сумел преодолеть слабость тела и принялся незаметно изучать рукой содержимое поясного мешочка.

Сюэ Сянь по-прежнему не мог понять, насколько способен этот молодой монах.

Возможно, у него в самом деле были некоторые навыки… Но разве можно назвать навыками то, что он оторвал клочок белой холстины и поднял кусок мха? С этим справился бы и голозадый малыш, писающийся, играя в грязи! К тому же настоящие мастера могли поднять валун щелчком пальцев, разом перевернуть весь двор — что говорить о каком-то мхе. Так зачем утруждать себя поисками старой меди и поднимать их самому?

А если навыков у него всё же не было, как он сумел с одного взгляда рассмотреть их сквозь иллюзию?

Поначалу Сюэ Сянь был очень осторожен, волнуясь, как бы не создать шума, передвигался по мешочку медленно и аккуратно, пользуясь преимуществами бумажного тела, — заметить что-то в самом деле было бы трудно.

Впрочем, это не затянулось надолго — скоро он растерял осторожность и забыл о сдержанности. Он заметил, что Святоше в любом случае будет не до него: сквозь мешочек из двух слоёв белоснежной холстины он слышал неясный шум толпы на улице — видимо, кто-то собрал людей с некой целью.

— С-с-с… Ты зачем меня по лицу ударил? — процедил Цзян Шинин сквозь зубы, понизив голос. Звучало так, точно его терпение к Сюэ Сяню почти дошло до предела.

Сюэ Сянь завозился быстрее и по неосторожности похлопал не там. У него не было ни времени, ни желания вдаваться в объяснения, и он тихо шикнул в ответ, намекая книжному червю вести себя хорошо и сидеть тихо.

Последние полгода он был обездвижен, и чтобы что-то сделать или отправиться куда-то, ему приходилось ловить попутный ветер — полагаться либо на людей, либо на вещи. В этот раз ему посчастливилось встретить Святошу — даже если все его навыки состояли в том, чтобы обманывать, у него, по крайней мере, должны были быть талисманы при себе, чтобы дурачить людей. Сюэ Сянь планировал раздобыть что-нибудь полезное, раз уж оказался в этом мешочке, а после, воспользовавшись суетой, уйти.

Как раз когда Сюэ Сянь был очень занят, молодой монах, что поймал его, наконец подошёл к воротам лечебницы Цзянов.

Изначально толстые и массивные, они давно были повреждены, даже медное кольцо уже утратило форму. Когда створки встречались, они не сходились впритык, оставляя широкую щель. Монах остановился перед выходом и поднял взгляд.

Сквозь оскал створок он отчётливо видел, что снаружи ворота окружила тёмная масса людей. Лечебница Цзянов давно была заброшена, и, естественно, на воротах не могло висеть фонарей — а если бы они и были, не нашлось бы кому зажечь их. Но сейчас каждый снаружи держал по бумажному фонарю — белые покачивающиеся шары отбрасывали свет на людей, позволяя рассмотреть надменные мрачные лица. С такими приходят с дурными намерениями.

Весь их вид выражал: если они пришли не за призраком — то за человеком.

Как говорится, если не совершал ничего плохого, можно не бояться, что в дверь постучатся призраки, — но такая вооружённая толпа, к тому же повстречавшаяся внезапно, могла ужаснуть кого угодно. Однако молодой монах бегло осмотрел собравшихся и отвёл взгляд. Он толкнул ворота и, не глядя на людей, просто вышел — так, будто толпы с фонарями не существовало вовсе.

Собравшиеся у ворот лечебницы Цзянов не были, впрочем, обычными зеваками. Они были одеты в уездную серо-синюю форму, а на поясе у них висело по мечу около двух чи[2] длиной. Всего их было порядка десяти человек. Как только они заметили, что монах собирается уйти, взялись за рукояти мечей и окружили его, преграждая путь.

[2] Чи — мера длины. В начале XIII века составляла 31 см.

Монах приостановился и, хмурясь, посмотрел на мужчин перед собой, словно не понимая, чего они от него хотят.

— Ты говорил об этом человеке? — раздался вдруг немолодой голос.

Буддийский монах обернулся на звук и увидел невысокого мужчину среднего возраста, что носил шляпу советника и козлиную бородку. Выглядел он худощаво, лишь живот слегка выдавался. Любой местный с одного взгляда узнал бы в нем советника уезда Нинъян Лю Сюя.

Но монах не был местным — да и если бы был, с его характером он не обратил бы внимания, как выглядит советник, даже если бы речь шла о количестве глаз или ртов.

Однако человека, к которому обратился Лю Сюю, монах узнал — то был никто иной, как коротышка-слуга ресторана «Девять вкусов».

У ресторана тот долго размышлял об объявлении, обдумывая разные варианты, и в итоге решил обратиться в уездную управу. Раз награда за монаха была столь высокой, он, очевидно, был по-настоящему опасным преступником. Как знать, возможно, у него и вовсе руки по локоть в крови?

Так что слуга поспешил доложить о молодом монахе, и стражники, ни о чём не спрашивая и не медля ни секунды, отправились арестовать его.

Монах остановил взгляд на слуге, и тот, словно почувствовав себя виноватым, слегка попятился, втянув шею, и забормотал:

— Уважаемый… Учитель, я…

Прежде чем он успел закончить, молодой монах уже отвёл взгляд. Он приподнял палец — и смольно-чёрная вещица, описав дугу, полетела прямиком в руки слуге. Подумав, что это что-то опасное, тот зажмурился в испуге. Расслышав лишь звон меди, он собрался с духом и осторожно открыл глаза.

Кошель!

Точно тот же, что он сам отдал монаху прежде.

Монах словно выкинул то, что следовало выкинуть давно, и тут же лицо его разгладилось, он снова шагнул вперёд. Теперь, будто его раздражала задержка, он холодно бросил преградившей путь страже одно-единственное слово:

— Отойдите.

— Господин, это… — не двигаясь с места, стражники бросали вопросительные взгляды на советника.

— Подождите, — советник достал из-за пазухи тонкий лист бумаги и, расправляя его под светом фонаря, спросил: — Молодой господин, откуда ты? Из какого буддийского храма? У тебя есть монашеское имя?

Молодой монах нахмурился, глядя на него, как если бы не хотел утруждать себя ответом и размышлял о чём-то ещё.

Видя, что тот совершенно не понимает, к чему всё идёт, советник заговорил строже:

— Молодой господин, некто сообщил, что ты похож на опасного преступника, которого Императорский Дом сейчас разыскивает во всех четырёх морях. Если ты продолжишь отмалчиваться, нам не останется ничего, кроме как арестовать тебя для дальнейшего расследования!

Молодой монах скользнул по нему холодным взглядом, а мгновением позже заговорил спокойно:

— Монашеское имя — Сюаньминь, странствующий монах без семьи и без храма.

Порядочный монах никогда не дошёл бы до подобного. Если у него не было семьи и он не принадлежал к храму, то с вероятностью восемь, даже девять из десяти он выживал на подаяния. Другими словами — был шарлатаном.

Советник окинул Сюаньминя с головы до ног насмешливым взглядом и, подав знак, чтобы фонарь поднесли ближе, с чрезвычайно серьёзным видом принялся сравнивать портрет на объявлении с Сюаньминем.

Сюэ Сянь, копошась в поясном мешочке, прекрасно расслышал весь разговор и тут же позлорадствовал: «И кто сказал тебе, Святоша, что можно просто заявиться в чужое логово? Теперь явились и за тобой! Так-то!»

В мешочке он не нашёл совершенно ничего, что могло бы пригодиться, — кроме персиковой ветви и пары кусочков кремня, здесь был лишь свёрток ткани. Старательно ощупав его со всех сторон, Сюэ Сянь обнаружил, что внутри, судя по всему, несколько игл разной длины. Словом, совсем не то, на что он надеялся. Сюэ Сянь сразу же решил, что нечего больше ждать, и собрался улизнуть из мешочка, как только монах отвлечётся.

В успехе он был более-менее уверен. Если бы только он сам того не захотел, обычный человек никак не смог бы заметить его движений. Улучив момент, когда советник заговорил снова, Сюэ Сянь сжался в максимально тонкий лист и стал медленно пробираться вверх.

Но едва он высунул голову, перед глазами у него потемнело…

Этот треклятый Святоша поднял руку как раз вовремя и одним-единственным пальцем запихнул его голову обратно!

Сюэ Сянь не находил слов.

От рождения непокорный Старейший вышел из себя и раздражённо катался кругами по мешочку, а затем вдруг вытащил из свёртка иглу и вонзил её этому Святоше прямиком в поясничный глаз.

В ответ не раздалось ни звука.

Как раз когда Сюэ Сяню хотелось обрушить небо на землю, советник закончил сравнивать Сюаньминя с портретом и, нахмурив брови, покачал головой:

— Хм, что-то не так…

— Не так? — несколько стражников за ним тут же заглянули в объявление.

— Возраст не тот, слишком большая разница, — сказал советник. — Да и выглядит не так чтобы очень похоже… Издали в самом деле угадывается сходство, но если смотреть вблизи при свете фонаря, видно, что слишком молод. К тому же, говорят, тот, кого мы ищем, — выдающийся монах, а этот господин…

Советник невольно опустил взгляд на пояс Сюаньминя и оглядел связку изношенных затёртых медных монет, и хотя он промолчал, выражение лица говорило за него — перед ним совсем ещё неопытный юнец, на монетах и намёка на масляное сияние нет… Выдающийся монах? Вот так шутка!

Никто не стал бы уважать шарлатана, которого можно распознать с одного взгляда.

Когда советник закончил рассматривать связку монет, в его выражении появилось ясно различимое презрение. Взмахнув Сюаньминю рукой, он сказал:

— Ладно, молодой господин, всё с тобой в порядке, иди.

Сюаньминь спокойно шагнул вперёд, как если бы всё, что только что случилось, значило не больше, чем упавший на плечо сухой лист, который он смахнул единственным лёгким движением, и вовсе его не касалось.

Однако, сделав всего два шага, он снова равнодушно взглянул на советника и сказал:

— Тебе не прожить долго.

Сюэ Сянь в мешочке как раз обдумывал новый план и, пытаясь сдвинуться с места, едва не разорвал себя. Прекрасно, он даже не успел ничего сделать, как этот Святоша сам поспешил навстречу смерти!

Но тут он скользнул вниз и неосторожно ударился о Сюаньминя в области рядом с последним поясничным позвонком, и, неизвестно как, в голове вдруг раздался звон, точно кто-то прямо в его черепе ударил в гонг.

Глава 4 - Бумажный человечек (4)

Ошарашенный внезапным звоном, Сюэ Сянь заполз на дно мешочка. Он был сбит с толку и немного смущён.

Несколько мгновений он лежал спокойно, а затем снова стал пробираться по мешочку Сюаньминя обратно к тому месту. Добравшись к грубой белой холстине, он прислушался внимательно, даже похлопал сверху вниз, но ничего так и не произошло.

«Неужели это было из-за укола?» — пробормотал он про себя и снова выудил ту тончайшую длинную иглу.

— Ай… Чем ты меня уколол? — спросил Цзян Шинин глухо. — Что ты вообще возишься так?

Сюэ Сянь ответил вдруг в недоумении:

— Ты можешь говорить?

Едва вопрос прозвучал, Цзян Шинин поразился и сам.

В самом деле, на сегодня его время вышло — предполагалось, что он не сможет больше ни заговорить, ни пошевелиться. Так отчего же вдруг смог?

Может, это было связано с тем вибрирующим звоном? Не сходится. Цзян Шинин говорил и до него, только ни один из них не обратил на это внимания.

«Или же… тело этого Святоши в самом деле скрывает нечто ценное?» — размышлял про себя Сюэ Сянь, ещё больше заинтригованный. Не говоря ни слова, он снова потыкал Сюаньминя иглой в поясничный глаз.

Сюаньминь как раз собирался выйти из кольца окруживших его людей, но замер.

Пойман живым и столь неугомонен — Сюэ Сянь, должно быть, был единственным в своём роде, не иначе как гением.

Нахмурив брови, Сюаньминь достал из мешочка позабывшего своё место бумажного человечка. Плотно сложенный в несколько раз, Сюэ Сянь слегка расправился, но на первый взгляд всё ещё выглядел обычным листом размером с письмо, в котором со стороны было не различить человекоподобных очертаний.

Сюаньминь грубо сжал голову Сюэ Сяня, пытаясь забрать серебряную иглу, что будто срослась с бумагой.

Но игла «приросла» накрепко, точно была продолжением листа.

Сюаньминь опустил взгляд и сказал бумаге холодно:

— Отпусти.

Стражники тем временем потеряли дар речи. Этот монах-мошенник больной, что ли? Или он их дурачить вздумал?

Потрясённый словами «Тебе не прожить долго», советник Лю начал приходить в чувство и тут же вскипел от гнева. Он указал на Сюаньминя пальцем и забранился:

— А ты никак доброе от худого не отличишь, монах. Выглядишь что призрак и явился неизвестно откуда — даже если ты не разыскиваемый преступник с объявления, я всё ещё могу — в полном согласии с законом — арестовать тебя и выяснить имена всех твоих предков до восьмого колена, прежде чем мы заговорим снова. Моей доброй волей было не задерживать тебя, и ты не обязан благодарить, но проклинать в ответ?! Стража…

Он не успел закончить — Сюаньминь перебил:

— Твой офрион[1] едва различим и лишён света, лицо бледное, но тёмное, ци почти истощилась — жизнь скоро закончится. Кроме того, возле левого уха у тебя кровавая метка.

[1] Офрион — точка на пересечении средней линии лица и касательной к надбровным дугам.

— Что за кровавая метка? — советник Лю, не сознавая того, поднял руку и дважды коснулся уха, но на пальцах не осталось никакой крови.

— Ты не можешь её увидеть, — Сюаньминь наконец забрал серебряную иглу и, положив её в мешочек, с холодным взглядом шлёпнул вытянутого меж пальцев бумажного человечка.

Едва ли не впервые за всю его жизнь Сюэ Сяня осмелились шлёпнуть, и он чувствовал себя так, будто этот Святоша на его глазах попросту выпил реку Янцзы[2] и собирался вознестись на Небеса! Он уже почти вышел из себя, но услышал, как Сюаньминь упомянул кровавую метку возле уха, и тут же забыл о злости. С трудом повернувшись между пальцев Сюаньминя, он смог взглянуть на советника Лю.

[2] Янцзы — важнейшая река в истории, культуре и экономике Китая; самая длинная и многоводная река Евразии.

Он сразу заметил, что у того, кто звался Лю Сюем, возле уха в височной области были подозрительные красные следы, что на первый взгляд казались брызгами крови.

Едва Сюэ Сянь увидел кровавую метку, всё его бумажное тело задрожало — ярость, ненависть, что он подавлял долгое время, вырвались и охватили его, обрушившись громадной волной.

Разум словно заволокло туманом, показалось — он снова лежит на том узком сыром морском берегу, чёрные тучи давят на него, тяжёлые, будто половина всех небес, волны солёной, отдающей рыбой воды ударяются о его тело одна за другой, шторм не утихает ни на миг — грохочет гром, вспыхивают молнии, не переставая льёт дождь. Но сам он не может сдвинуться с места, мысли путаются, спина охвачена болью, пронзающей до самых костей — будто десятки тысяч муравьёв прогрызают их до самой сердцевины…

Из него по живому извлекли все кости, но он даже не в силах рассмотреть, кто это сделал…

Пока Сюэ Сянь был ошеломлён воспоминанием, советник Лю всё ещё трогал собственное лицо возле уха. Он спросил твёрдо:

— Что значит — я не могу её увидеть?! Ты, монах, лучше бы вовсе рот не открывал, чем такую чушь говорить! Офрион лишён света, грядёт страшная беда — такого любой шарлатан насочиняет! Что вообще такое эта кровавая метка?!

Что вообще такое кровавая метка?

Сюэ Сянь открыл глаза и решительно всмотрелся в советника Лю.

Эта метка была оставлена кровью, пролитой переполненным ненавистью человеком, чтобы позднее он мог безошибочно отыскать врага. Прежде, заключённый в мешочке, Сюэ Сянь был занят тем, чтобы справиться с Сюаньминем, и совсем не обращал внимания на остальное — теперь же он сконцентрировался на запахе советника Лю.

Запах исходил от кровавой метки — похожий на ржавчину и всё-таки немного другой, он был прекрасно знаком Сюэ Сяню. Так пахла его же кровь.

С тех пор как пришёл в себя, Сюэ Сянь сразу принялся искать человека, что извлёк его кости. Однако он не представлял, как тот выглядит, не знал, откуда появился. У него не было никаких подсказок, кроме одной — следов его собственной крови. Она пролилась на каждого, кто был в тот день на побережье.

Таких оказалось около сотни, и Сюэ Сянь пока нашёл нескольких из них. Узнать от них удалось лишь пару неясных моментов. Это не могло его удовлетворить, совсем не могло. Но, полагаясь только на эти крохотные зацепки, отыскать главного виновника было не легче, чем иголку в стоге сена.

И последние полгода Сюэ Сянь, следуя из Хуамэна сюда, пытался найти больше зацепок, чтобы как можно скорее выяснить, кто в ответе за всё…

Бумажный человечек меж пальцами внезапно затих, и Сюаньминь решил, что тот сдался и больше не станет беспокоить и сопротивляться. Он снова положил Сюэ Сяня в мешочек и одновременно взглянул на советника Лю:

— Твоя жизнь должна была окончиться сегодня, только кто-то заменил тебя, — сказал он и, уже отведя взгляд, добавил напоследок: — Верить или нет — тебе решать, — и, больше не тратя слов, шагнул вперёд.

Оскорбив кого-то настолько глубоко, можно ли просто уйти?

Советник Лю был разъярён разговорами о «рано или поздно умрёшь». С одной стороны, он считал, что грубиян-монах перед ним всего лишь шарлатан, который несёт вздор, с другой — поскольку дело касалось его жизни, на душе у него было неспокойно.

Восемь, а то и девять шарлатанов из десяти любили этот трюк: сначала огорашивают новостью, что тебя ждёт неминуемое бедствие, дают немного времени подумать и разволноваться, а затем надевают маску и с самым добродетельным видом разворачиваются и уходят. Так непременно находятся те, кто проглатывает наживку и думает: «Лучше потратиться и избежать бедствия, если оно в самом деле надвигается».

Мысленно убеждая себя не поддаваться, советник Лю приказал стражникам:

— Обнажите мечи и возьмите его!

Дурачить главу уездной управы — этот монах нарочно искал неприятностей?!

Как раз когда стражники сгрудились вокруг Сюаньминя, схватив за рукава, издали донёсся запыхавшийся голос:

— Мой господин! Мой господин, беда!

Обернувшись, все заметили мальчишку, судя по виду — молодого слугу, что бежал, едва не спотыкаясь, и остановился лишь напротив советника Лю, явно паникуя.

— Мой господин, молодой господин, молодой господин упал в колодец!

— Что?! — у советника Лю тотчас задрожали ноги, а волосы на голове встали дыбом.

Он невольно взглянул на Сюаньминя, окружённого стражей, и сердце упало. На мгновение он растерялся, не зная, бежать ли ему домой или сначала разобраться с Сюаньминем.

— Мой господин! — снова закричал мальчишка-слуга.

Советник Лю вздрогнул всем телом и в панике занёс ногу, желая тут же последовать за слугой, — от потрясения он не мог думать, а ноги вовсе казались чужими. Всего через два шага он вдруг в такой же спешке вернулся…

— Отпустите, все вы, отпустите! — советник Лю поймал Сюаньминя за рукав. — А ты… ты подожди! Пойдёшь со мной и взглянешь!

Сюаньминь нахмурился, с лёгким отвращением выдернув рукав, и собирался что-то сказать, как почувствовал, что его поясной мешочек зашевелился. Упрямый бумажный человечек, которого он только вернул внутрь, не упустил возможность и выбрался, схватился за манжету советника Лю и, использовав его же движение, вцепился в воротник мальчишки-слуги — и теперь вместе с ним убегал к поместью!

Глава 5 - Золотые слитки (1)

Мальчишка-слуга был коротконог, но быстр, а из-за юного возраста ещё и очень порывист. Хоть сам он бежал, каждые три шага ему приходилось оборачиваться и ждать следующего позади советника Лю, и он был так увлечён этим, что совсем не замечал, что к его воротнику что-то прицепилось.

Ноги Сюэ Сяня всё ещё доставляли неприятности — хоть он и поместил себя в бумажное тело, по-прежнему был наполовину парализован. Полагаясь только на руки, он крепко ухватился за нового «скакуна».

Бумага была слишком лёгкой, и Сюэ Сяня на «скакуне» бесконтрольно бросало вверх-вниз — пока они добрались до дома советника Лю, от тряски его едва не стошнило. Уезд Нинъян был густонаселённым и богатым местом, и советник Лю Сюй в эту пору жил в благополучии — его поместье было огромным в сравнении с лечебницей Цзянов и её разрушенными стенами и битой черепицей.

Снаружи было не рассмотреть много, но, очевидно, и внутри всё было сделано со вкусом.

— Действительно со вкусом… — Сюэ Сянь выбрался из волос на затылке мальчишки-слуги и огляделся, а затем тихо вздохнул: — Действительно со вкусом обрекает себя на смерть.

Слуга был ошеломлён.

Он напряжённо замер у ворот, чувствуя, словно кто-то шепчет прямо за ним — казалось, он был у самой шеи, отчего вставали дыбом волосы и немела кожа головы.

— К-кто… кто это го-говорит?

Сюэ Сянь бросил бездумно:

— А ты угадай.

Как будто этому негодяю мало было обращаться с мальчишкой как с лошадью, он ещё и напугал его до слёз.

Слуге было двенадцать, самое большее — тринадцать лет, и храбрости у него было — с кончик иголки. Невесомый вздох Сюэ Сяня напугал его так, что он тут же бросился бежать, оставив всех позади, и примчался прямиком в гостевой холл, плача, отчего неосторожно споткнулся о порог и упал.

При падении Сюэ Сяня резко подбросило, он не удержался и свалился с воротника мальчишки, спланировав как пёрышко на пол. Он как раз собирался снова ухватиться за одежду слуги, но тот, точно заяц, уже вскочил и убежал, в несколько шагов оказавшись слишком далеко.

Сюэ Сянь лишился дара речи.

Как говорится, пока гнался за чужой курицей, без риса остался, хотел подшутить — да попался сам, не иначе.

Никто не заметил, что на полу появился сложенный лист бумаги. Гостевой холл был погружён в хаос, старики и дети, как один, перепуганные до смерти, в слезах окружили юношу.

Верхняя часть его одежд промокла, мокрые волосы в беспорядке прилипли к лицу — кто-то отбросил несколько прядей в сторону, и обнажилась его смертельная бледность. Веки были сомкнуты, и, казалось, он совсем не дышал.

Когда советник Лю, спотыкаясь, ворвался в холл и увидел эту картину, ноги его тут же подкосились.

— Цзинь-эр!

Сюэ Сянь, парализованный на полу, повернул голову и увидел, как прямо на него надвигаются огромные ноги.

Прежде чем глаза застлала темнота, он, не заботясь больше ни о чём, схватился за стебель сухой травы, проросшей сквозь каменный пол, и попытался переместиться, удерживаясь за него. Но едва он — с превеликим трудом — сдвинулся с места, как его тут же подцепили пальцем.

— Что за ублюдок схватил меня?! Отпусти! — не сдержавшись, выругался Сюэ Сянь, а обернувшись, едва не упал в обморок.

Снова этот дурацкий монах!

Несомненно, Сюэ Сянь отправился в поместье Лю, намереваясь понаблюдать за советником Лю и поискать зацепки. Но зачем этот Святоша пошёл следом? Разве прежде он не выглядел так, точно не желает разбираться с этим делом? Ведь не мог же прийти, просто чтобы поймать его снова, правда?

В мире злых духов — ловить не переловить, так почему этот Святоша зациклился на нём?! Сюэ Сянь гневно бранился, пресытившись им.

Он продолжал держаться за стебель, наотрез отказываясь отпустить, и в конце концов монах поднял его вместе с травой.

Сюаньминь держал «беглеца» одной рукой, и его угольно-чёрные глаза, слегка двигаясь, смотрели на бумажного Сюэ с лёгкой укоризной.

Сюэ Сянь в ответ молча закатил глаза. «Кем ты себя возомнил?»

Тем временем Сюаньминь кончиками пальцев на ноге слегка пнул из сада круглый камешек. Тот перекатился дважды и остановился прямо у ноги советника Лю. Советник Лю, и без того спотыкаясь через шаг, наступил на камешек, и вся его фигура разом пошатнулась — он упал, полетев вперёд.

Так совпало, что упал он аккурат на грудь бездыханного юноши.

Внезапно раздался кашель!

Советник Лю суетливо поднялся, желая выругаться на то, обо что споткнулся, как вдруг услышал, что безжизненный юноша откашливает воду. Он кашлял надрывно, но всё ещё был не в силах сказать хоть слово — пока его лицо не покраснело, наконец проявляя признаки жизни. Только после этого он смог вдохнуть и постепенно успокоился.

Гостевой холл тут же взорвался шумом — одни радовались, другие были изумлены.

Советник Лю долго был ошеломлён, а когда наконец пришёл в чувство, спешно велел отнести молодого господина в его покои, чтобы он мог отдохнуть, а затем послал за доктором.

Парой слов он успокоил госпожу, чьи глаза уже покраснели от рыданий, после обернулся и со смешанными чувствами посмотрел на круглый камешек на полу — и перевёл взгляд на Сюаньминя.

Суматоха и потрясение несколько утомили Лю Сюя. Небо понемногу светлело, и первые, совсем ещё не яркие солнечные лучи разливались по двору. Лю Сюй снова смерил Сюаньминя взглядом…

Он всё ещё думал, что монах слишком юн да и в целом на выдающегося не похож, по крайней мере, способности его далеки от таковых. В двадцать с небольшим некоторые только и думают о том, чтобы стать выдающимся монахом, вот только в итоге это лишь мечтаниями и остаётся. Медные монеты в связке на поясе этого буддийского монаха были старыми и ничем не примечательными, в нём любой, кроме разве что недалёкого крестьянина, распознает шарлатана.

Но целая цепь событий произошла прямо у Лю Сюя на глазах только что…

Стоило Сюаньминю сказать: «Кто-то заменил тебя», и его сын Лю Цзинь как раз упал в колодец. Сам он бежал осторожно, однако же под ногой у него возник круглый камешек, о который он случайно споткнулся, тем самым вернув Лю Цзиня к жизни.

Одно событие можно назвать совпадением, однако в сложившихся обстоятельствах сразу два случая Лю Сюй уже не мог считать таковым.

Возможно ли, что этот монах — и есть тот выдающий монах?

Советник Лю спрятал руки в рукава и неловко улыбнулся, затем протянул ладони к Сюаньминю:

— Куда я только смотрел, куда я только смотрел…

Сюаньминь не обращал на него внимания, лишь поднял взгляд и осмотрел двор.

Это заставило советника Лю резко втянуть воздух.

— Учитель, прошу, простите мою неучтивость только что, я был груб. У моей непочтительности действительно есть причина. Вы осмотрели двор — прежде я специально приглашал человека обустроить здесь всё, так как же получилось, что моя ци и жизненные силы исчерпались?

Сюэ Сянь фыркнул:

— Как поверхностно.

Сказанное им было верно, хоть и казалось, что в поместье советника Лю нет никаких изъянов. Обращённый к югу, заимствующий силу у гор, внутренний двор был создан по планировке «Четыре потока стекаются в дом» и накапливал достаток и ци. Прямо перед холлом даже был изогнутый пруд с рыбками, известный как «Извилистая река впадает в светлый дом» и обеспечивающий успех в карьерных делах и стремительное продвижение по службе.

Конечно, сам Сюэ Сянь о каньюй[1] знал немного — как у четырёхрогого чешуйчатого создания, у него были дела поважнее, чем углубляться в это искусство.

[1] Каньюй — в переводе «территория под небесным сводом», близко к феншуй. Почитать больше можно здесь: https://bluemountainfengshui.org/2015/02/10/geomantiya/

Он рассматривал дом в поисках проблемных мест, полагаясь исключительно на интуицию. Едва он оказался внутри, как тут же почувствовал себя крайне неуютно, потому и проронил слова о том, что советник Лю «со вкусом обрекает себя на смерть».

Что же касается природы проблемы и её решения — это уже забота Святоши, а его никак не касается.

Он сейчас изо всех сил боролся с пальцами Сюаньминя. Односторонняя схватка длилась долго и в итоге совершенно утомила его, не оставив иного выбора, кроме как временно признать поражение и притихнуть. Бумажное тело, в конце концов, имело слишком ограниченный ресурс, и Сюэ Сяня, в прежней жизни надменного и своевольного, это глубоко угнетало.

Снова засунутый Сюаньминем в мешочек, он, закатив глаза, выглянул наружу, чтобы наблюдать за внутренним двором поместья Лю, как вдруг рядом раздался голос:

— Что ты там бормочешь? Что это за место? — Цзян Шинин, что долго лежал в тёмных глубинах мешочка, наконец решился взобраться вверх и выглянуть наружу. Он, похоже, очень боялся Сюаньминя, потому говорить осмелился лишь совсем тихо, так, что только Сюэ Сянь и мог его расслышать.

— Дом советника, — ответил Сюэ Сянь насмешливо. — Не понял ещё? Или ты наполовину глухой? Люди во дворе целую вечность завывали…

— Советника? — голос Цзян Шинина стал жёстче. — Советника уезда Нинъян?

Сюэ Сянь фыркнул:

— Кого же ещё?

Цзян Шинин вдруг умолк.

Сюэ Сянь счёл это странным и не удержался от быстрого взгляда:

— Онемел, что ли?

Цзян Шинин молча забрался обратно в мешочек, а затем ответил глухо:

— Просто вспомнились давние события.

— Давние события?

— У нашей семейной лечебницы были некоторые неприятности с советником Лю, — ответил он вполголоса.

— Какого рода неприятности? — спросил Сюэ Сянь.

Цзян Шинин долго молчал, прежде чем пояснил тихо:

— Неприятности, затрагивающие человеческую жизнь.

Сюэ Сянь растерял слова. Если кто-то лишился жизни, как можно называть это всего лишь неприятностями?

Сюэ Сянь только собрался продолжить расспрашивать, как вдруг Сюаньминь повернулся к боковой двери и холодно спросил:

— Кто за стеной?

Глава 6 - Золотые слитки (2)

На самом деле это была небольшая дверь на боковой галерее внутреннего двора, а за ней — узкая дорожка, зажатая между противопожарных стен. Дверь была расположена очень странно, если не присматриваться, её легко было не заметить.

Едва голос Сюаньминя затих, из-за этой небольшой двери раздался стук, как если бы кто-то наступил на камень, выступающий из кладки пола, и тем самым заставил его сместиться.

Выражение лица советника Лю слегка изменилось, он напряжённо улыбнулся и сказал:

— Это всего лишь боковая комната, тоже часть дома, ничего важного, ничего важного. Учитель, почему бы вам не пройти… С-с-с, ты зачем вышел?

Он хотел вернуть внимание Сюаньминя к главному дому, как вдруг — едва он сказал половину фразы — из-за небольшой двери высунулась фигура.

Это был одетый в серо-синие одежды молодой мужчина лет двадцати на вид, вероятно, того же поколения, что и Сюаньминь. Впрочем, поведение и облик его были крайне странными: он опирался о дверь обеими руками, выражение лица было робким и испуганным, но в то же время полным любопытства — точно как у маленького ребёнка, что прячется за дверью, рассматривая гостя.

От восклицания советника Лю он мгновенно растерялся и бессознательно отпрянул обратно к двери, но всё же не спрятался полностью, по-прежнему показывая половину лица.

Рядом не было фонарей, потому черты мужчины казались очень нечёткими.

Сюэ Сянь не мог рассмотреть его как следует, но инстинктивно чувствовал, что отношения с советником Лю у этого мужчины непростые. Он едва слышно спросил Цзян Шинина:

— Кто это? Ты не узнаёшь его?

Цзян Шинин, даже не взглянув, ответил уныло:

— Я ведь не бывал в поместье советника, как бы я мог узнать?

Сюаньминь нахмурился, взглянув на очевидно неестественное выражение советника Лю, и направился прямиком к небольшой двери.

— Эй, эй, учитель… — советник Лю, пожалуй, никогда прежде не встречал буддийского монаха, что вёл себя так невоспитанно. Он шёл следом, снова и снова восклицая: — Он ничуть не мешает, ничуть. Это мой старший сын Лю Чун — сплошное разочарование. Он член семьи, ничего подозрительного.

Похоже, он боялся, что старший сын, у которого, судя по виду, были некоторые проблемы, опозорит его. Понимая, что не остановит Сюаньминя, советник Лю помахал рукой прячущемуся за дверью Лю Чуну как будто ласково, но на самом деле — прогоняя:

— Чун-эр, будь послушным, ступай к себе и оставайся там. Папа говорит с учителем о серьёзном деле.

Когда он сказал это, Сюаньминь снова окинул его невыразительным взглядом.

Сюаньмин сказал холодно:

— Перед гостевым холлом у тебя «Извилистая река впадает в светлый дом». В этом построении важно, чтобы восток и запад останавливали ветер, север и юг собирали ци, инь и ян были сбалансированы. Однако же запад здесь свободно пропускает ветер.

И не только это. Юго-западный угол был тесным, тёмным и мрачным, с довлеющей иньской ци — определённо не сбалансированное построение.

Прислушавшись к его словам, Сюэ Сянь взглянул на тёмную узкую дорожку за дверью, про себя размышляя: «Либо человек, некогда приглашённый советником Лю, был недоучкой, либо… советник Лю позднее сам велел удлинить дорожку».

Как и следовало ожидать, едва советник Лю услышал слова Сюаньминя, выражение его лица стало несколько напряжённым, он заговорил неловко:

— По правде говоря, эту узкую дорожку изменяли после.

Пока он отвечал, Сюаньминь уже переступил порог и оказался за небольшой дверью.

Старший сын Лю Сюя, Лю Чун, видя, что гость вошёл, сначала отступил на несколько шагов к стене, но затем всё же застенчиво улыбнулся Сюаньминю.

Сюаньминь обратил внимание, что двигается тот весьма неуклюже. Вряд ли дело было в болезни, просто он казался крайне неловким. Внешностью он был неплох — вероятно, пошёл в мать, не в отца. Белокожий, с большими глазами, он должен был бы выглядеть очаровательно, а его улыбка — радовать глаз. Однако из-за чрезмерно детского взгляда улыбка его обнажала некоторую глуповатость.

Определённо, этот Лю Чун был дурачком.

Прежде, как бы ни обращался к нему советник Лю — грубо ли или мягко, Сюаньминь всегда выглядел так, точно предпочитает игнорировать его. Теперь же, столкнувшись с посмеивающимся глуповатым ребёнком, Сюаньминь показал вдруг, что знаком с таким понятием, как этикет, — он кивнул Лю Чуну. И хотя он сделал это, как и раньше, без выражения, всё же это был ответ.

Лицо советника Лю вмиг слегка позеленело. Очевидно, в глазах Сюаньминя он — уездный советник — уступает дурачку.

За небольшой дверью была не только узкая дорожка.

Сюэ Сянь, упершись грудью в горловину мешочка, осматривался — узкая дорожка заканчивалась не тупиком, а неприметной комнаткой. Она была очень бедно обставлена и на первый взгляд походила на кладовку для хлама. Однако Сюэ Сянь заметил, что дурачок Лю Чун боязливо отступает прямиком к этой комнате.

Человек, чуждый мирских дел, столкнувшись с незнакомцем, поспешит туда, где чувствует себя в безопасности: либо к родителям, либо в свою комнату. Сюэ Сянь обратил на это внимание, когда скитался улицами человеческого мира в прошедшие полгода.

Лю Чун, несомненно, предпочитал второй вариант.

Сюэ Сянь тут же подумал, что советник Лю странный человек — что за отец позволит собственному сыну жить в столь жутком, лишённом света месте? Он растит родного сына как земляную крысу?

Более того, эта комната по неизвестной причине была переполнена энергией инь. Если бы Сюэ Сянь не видел собственным глазами, что здесь обитает живой человек, то заподозрил бы, что это могильник.

До этого момента советник Лю таился, точно боялся, что Сюаньминь увидит эту комнату, — и всё же Сюаньминь увидел. Лю Сюю оставалось только вернуть своему немолодому лицу выражение достоинства и, вопреки нежеланию, пояснить:

— У моего старшего сына несколько странный характер, он не любит оживлённые места, всегда говорит, что хочет жить в тишине и спокойствии.

Сюэ Сянь ничего не сказал вслух, но про себя подумал: «Что за чушь! Почему бы тебе не отправить его жить в могильных холмах за городом? Самое тихое и спокойное место, и даже иньская ци не такая тяжёлая, как здесь».

Услышав, какой вздор сказал, советник Лю и сам понял, что это было слишком. Он прокашлялся и попытался сменить тему:

— Учитель, пропускает ветер, как вы говорили, эта узкая дорожка?

Сюаньминь ответил:

— И эта комната.

— Если я поручу заложить окно под потолком с южной части комнаты, западная сторона больше не будет пропускать ветер? — спросил советник Лю.

— Заложить? — холодно повторил Сюаньминь, а после, хмурясь, указал на Лю Чуна: — Ему не нужно дышать?

— Это… не подумал, не подумал.

Всего от пары фраз впечатление Сюэ Сяня от советника Лю резко ухудшилось: старший сын был всего лишь глуповат, а отца уже не заботило, будет ли он вообще жить или умрёт.

Ещё смехотворнее было то, что, когда Сюаньминь прервал его, советник Лю выглядел так, точно вовсе не видит выхода. Похоже, он даже не подумал, что можно позволить Лю Чуну переселиться из этой комнаты, а после заложить окно, пропускающее ветер.

Небо светлело, и очертания остальных частей дома постепенно становились всё чётче, будто проходили сквозь воду. И только над дверью этой комнаты по-прежнему сгущался мрак.

Как и Сюэ Сянь, Сюаньминь ощутил необычайное количество энергии инь здесь.

В хорошем доме даже в юго-западном углу, где всегда накапливается инь, не должно быть настолько мрачно. Это действительно странно.

Даже не взглянув на советника Лю, Сюаньминь направился к комнатке.

Глуповатый Лю Чун почесал голову, видимо, не понимая, зачем гостю понадобилось идти в его комнату. Мгновение он стоял озадаченно, а затем вдруг заинтересовался, точно встретил товарища по играм, и, опираясь руками о стену, неловко сделал несколько шагов и догнал Сюаньминя.

Человек лет двадцати, а всё ещё не способен твёрдо стоять на ногах. Он шёл спотыкаясь и, даже если хотел идти плечом к плечу с Сюаньминем, не мог — то оказывался вдруг на несколько шагов впереди, то так же внезапно отставал. Взгляд его, однако, был крайне сосредоточенным, с первого и до последнего момента он смотрел исключительно на пояс Сюаньминя, точно увидел нечто редкое и необычное. Глаза его не двигались вовсе.

Этот дурачок смотрел не на что иное, как на горловину мешочка.

Упирающемуся в неё Сюэ Сяню от такого взгляда была настолько некомфортно, что он хотел бы взорваться. Не спрятавшись вовремя, теперь он тоже не мог нырнуть обратно. Ведь не двигаться же ему, пока этот дурачок не спускает с него глаз? Не большое дело, если он разрыдается от испуга, но если от волнения он перестанет контролировать себя и сделает что-то, что не получится остановить, это будет уже не слишком хорошо.

Комната была недалеко, а Сюаньминь был высоким и длинноногим, так что оказался перед ней уже скоро.

Со своего места сквозь полуоткрытую дверь Сюэ Сянь смог увидеть немного, но был ошеломлён. У двери была целая гора чего-то жёлтого, что на первый взгляд казалось золотыми слитками. Однако при более внимательном осмотре становилось ясно, что они вовсе не настоящие, а сложены из бумаги.

Точно как золотые слитки, что делают из бумаги, выкрашенной жёлтой масляной краской, и сжигают, чтобы почтить мёртвых!

Сюэ Сянь был всё ещё глубоко изумлён, когда Лю Чун, что всё это время шёл рядом с Сюаньминем, сказал:

— М-м… я могу поиграть с этим? — он указал на пояс Сюаньминя.

Сюаньминь взглянул на собственный пояс, но не понял, что имел в виду Лю Чун.

— Жёлтая бумага, — Лю Чун указал снова.

В этот раз Сюаньмин чётко видел, что он указывает на бумажного человечка, упирающегося в горловину поясного мешочка.

Сюэ Сянь растерял слова. Что за?!. Этот дурачок съел сердце леопарда, или откуда у него столько храбрости? Осмелиться играть с истинным драконом! Он жить-то хочет?

Что вообще дурачок понимает? Такую бумажную штуку он запросто порвёт пополам, если не на все восемь частей!

Сюэ Сянь на мгновение представил это и тут же ощутил в неописуемых местах неописуемую боль. Не медля больше, он опустил руку в мешочек и решительно уколол Святошу сквозь белоснежную холстину, думая про себя: «Только попробуй отдать меня, и я тебя хоть из-под земли достану!»

Сюаньминь промолчал. Как может это злобное создание быть таким неугомонным?

Глава 7 - Золотые слитки (3)

Сюэ Сянь волновался, что Святоша слишком туп, чтобы осознать всё значение одного лишь укола, потому, когда дурачок Лю Чун отвернулся, не медля ни секунды, поднял своё бумажное лицо и не мигая уставился на Святошу широко раскрытыми выведенными чернилами глазами.

В конце концов, нарисованные — совсем не такие живые, как настоящие, а рисунок глаз Сюэ Сяня к тому же и неплохим назвать значило бы преувеличить, что говорить о том, что от идеала он был далёк. Эти глаза не отражали и половины интеллекта и одухотворённости реального человека.

После слишком сильного укола Сюаньминь опустил ледяной взгляд, намереваясь предупредить неугомонное злобное отродье, как вдруг совершенно неожиданно столкнулся с этими нарисованными глазами в горловине мешочка.

Выставленный живот, лишённые всякого выражения глаза — точно покойник, затаивший обиду.

Сюаньминь промолчал.

В пути он поймал злых духов, призраков и прочей нечисти не так чтобы очень много, однако же и не мало. Большинство отчаянно сопротивлялись перед поимкой, но после становились покорными и преисполненными уважения, в благоговейном страхе ожидали, когда их отправят в дальнейший путь. Беспокойно, подобно Сюэ Сяню, словно не имея ни малейшего понятия о манерах, то и дело норовя подраться, пойманным не вёл себя прежде никто.

Сюаньминь, однако, отметил, что в каждом жесте этого злобного создания столько выражения и красок, что оно могло бы дать целое представление в одиночку.

Он скользнул взглядом по бумажному наглецу и достал его из поясного мешочка, зажав между двумя пальцами.

Сюэ Сянь молчал, внутренне негодуя: «Я с тобой ещё не закончил!»

Пальцы Сюаньминя совсем не выглядели так, словно он жил на улицах. Идеально прямые, тонкие, опрятные — казалось, они никогда не знали грязи. Не было похоже, что они принадлежат буддийскому монаху, выросшему в храме среди гор, и, конечно, таких не бывало у скитающихся монахов — скорее, у особ благородных кровей, аристократов и принцев.

Впрочем, прямо сейчас Сюэ Сянь ничего такого не заметил — не был настроен замечать подобное.

Сюаньминь поднёс зажатого между пальцами бумажного наглеца на цунь[1] ближе к Лю Чуну.

[1] Цунь — наименьшая единица в традиционной китайской системе измерения расстояний, равен 3,33-3,73 см. Есть также анатомический цунь, если брать простые методы, может определяться длиной второй фаланги среднего пальца в согнутом состоянии либо шириной большого пальца по линии ногтевого ложа.

Сюэ Сянь: «Только ко мне вернётся власть над громом, я найду тебя и поражу молнией! Отправлю на встречу с предками!»

— С этим? — спросил Сюаньминь Лю Чуна безразлично.

Сюэ Сянь: «Если я не поджарю тебя молниями до угольков, пусть меня зовут четырёхногим червём!»

— Мгм, — Лю Чун с усилием кивнул и глуповато улыбнулся.

Сюэ Сянь: «Ты ещё и смеёшься!»

Как раз когда дурачок протянул руку, чтобы взять бумагу, Сюаньминь всё же покачал головой и с непоколебимым видом сказал:

— Нет.

«А ты всё же знаешь своё место».

Всё это время Сюэ Сянь мысленно метал громы и молнии и теперь разом лишился всяких сил — изначально напряжённо вытянувшийся, он поник в мгновение, обмяк, повиснув меж кончиков пальцев Сюаньминя. От частичного паралича прямиком к полному.

Лю Чун очень серьёзно посмотрел на Сюаньминя и кивнул, пусть и с некоторым сожалением. Он не слишком понимал, как строятся отношения между людьми, и ничего не знал о таких понятиях, как деликатность или скрытность. Сожаление ясно читалось у него на лице.

Отсталому человеку каждое движение даётся медленнее, чем обычному, — ловкости меньше, а сил куда больше. Удерживать взгляд, разговаривать, кивать или качать головой — всё требует значительных усилий.

Неуклюже, но трогает до глубины души.

Сюэ Сянь свисал между пальцев Сюаньминя, как варёная лапша. Он скользнул взглядом по лицу Лю Чуна и дальше, не возвращаясь. Ему казалось, что этот дурачок может быть ядовитым, способным отправлять людей, чтобы они становились такими же глупыми, как он сам. Сюэ Сянь боялся, что если ещё хоть раз посмотрит на него, то прыгнет, как сумасшедший, прямо дурачку в руки.

Вот так смеху было бы!

Впрочем, к его удивлению, Святоша оказался ещё прямолинейнее этого дурачка — он не только полностью проигнорировал сожаление на лице последнего, но и, позабыв о всяких манерах, шагнул к его комнате.

К счастью, прежде чем войти, этот Святоша всё же сумел вспомнить о таких вещах, как этикет и достоинство со стыдом, и кивнул Чуну-дурачку, выражая своё намерение.

Сюэ Сянь молчал, поражаясь про себя: «Ты умрёшь, если скажешь ещё пару слов? Да если этот дурачок поймёт смысл кивка, я возьму твоё родовое имя».

Прежде чем он успел озвучить свою язвительную насмешку, Лю Чун уже зашёл в комнату первым и радостно помахал Сюаньминю:

— Входи! — он выглядел точно как ребёнок, что нашёл, с кем поиграть.

Сюэ Сянь скривил рот, словно от зубной боли, и про себя решил: «Кажется, мне всё-таки лучше притихнуть».

После нескольких попыток вырваться это злобное создание в руках Сюаньминя наконец успокоилось, приняв своё положение.

Лю Чун распахнул полуоткрытую дверь до конца, и теперь комнату можно было рассмотреть беспрепятственно — золотые слитки из масляно-жёлтой бумаги оказались отнюдь не только там, где Сюэ Сянь увидел их раньше, и не только рядом с дверью. Беглого взгляда было достаточно, чтобы заметить — комната заполнена ими настолько, что едва найдётся место постоять.

Советник Лю казался очень расстроенным. Едва увидев, как выглядит комната младшего сына, он, не меняясь в лице, отвернулся. Он явно не намеревался входить и стоял в чжане[2] от двери, заложив руки за спину.

[2] 1 чжан — 3,3 метра.

Его, вероятно, раздирали сомнения. С одной стороны, он надеялся, что Сюаньминь помог бы привести к гармонии фэншуй дома, с другой — ему хотелось поскорее избавиться от этого буддийского монаха, что ровным счётом ничего не смыслил в мирских делах и человеческих взаимоотношениях.

Любой, кто понимал выразительные взгляды, к этому времени вёл бы себя сдержаннее, чтобы не беспокоить его.

Но этот монах решительно не понимал.

Не только не понимал, он и не удосуживался взглянуть на других!

Советник Лю готов был умереть от злости.

Где бы он ни стоял, Сюаньминю было совершенно всё равно. Он мог встать, как бамбуковый шест, ещё в десяти чжанах отсюда — это не помешало бы Сюаньминю войти.

Комната Лю Чуна была обставлена до крайности просто — совсем не подобающе для старшего молодого господина в поместье советника. На самом деле она не подходила даже для слуг. В общем в ней был только один стол на четырёх человек, два деревянных стула и постель, для Лю Чуна слишком узкая.

Вся комнатка была размером с ладонь, с панцирь улитки — и при этом по середине всё же стояла перегородка, разделяющая постель и стол со стульями, отчего помещение казалось ещё теснее.

Кто знает, сколько лет уже использовалась мебель из этой комнаты — всё было чрезвычайно старым, пропитавшимся пылью, потемневшим от времени. Единственным, что ещё сохранило цвет, оказались, как ни странно, заполнившие всё пространство кучи золотых слитков из масляно-жёлтой бумаги.

Сюаньминь протянул руку и взял один, рассматривая со всех сторон.

Повиснув лицом вверх между пальцев другой руки Сюаньминя, Сюэ Сянь оказался рядом со слитком и мог отчётливо разглядеть нижнюю его часть.

Там было написано всего три слова: отец, сумерки, сумерки.

Что за чушь непроходимая!

Только выругавшись, он понял, что это на самом деле не три иероглифа, написанных вертикально, а один: папа[3]. Просто этот дурачок неловок в письме и линии слишком далеко друг от друга — вот и всё.

[3] Иероглиф «папа» выглядит так: 爹. Последовательно «отец, сумерки, сумерки» — так: 父夕夕

Увидев этот слиток, он вдруг понял, что у советника Лю есть веская причина смотреть на сына так. Записать имя живого человека на бумажном золотом слитке — всё равно что проклясть. Впрочем, стоило взглянуть на совершенно бестолковый вид Лю Чуна, как становилось ясно, что он сделал это, вероятно, просто для развлечения.

Однако совсем скоро Сюэ Сянь отказался от последней мысли.

Потому что Сюаньминь взял подряд ещё несколько бумажных золотых слитков, и у всех на нижней части, на удивление, оказался написан иероглиф — всё так же по-детски неловко, каждый легко было разделить на несколько символов.

Изнывая от скуки, Сюэ Сянь считал мысленно: «Семь слитков. Два — отец, сумерки, сумерки; три — девушка хорошая; и ещё два — без единой чёрточки».

Что это за пристрастие такое?

Хотя по слиткам, что поднял Сюаньминь, Сюэ Сянь более-менее разобрался, как различать их. Этот Лю Чун был глупцом — и тем не менее умел систематизировать. Груда у двери, вероятно, была полностью отведена под «отец, сумерки, сумерки», то есть под записанного таким образом папу — советника Лю. Груда у стола вся была подписана для матери. Разбросанные по полу, должно быть, все пока оставались незаполненными.

Если так… для кого куча рядом с постелью?

Очевидно, Сюэ Сянь был не единственным, кто подумал об этом. Сюаньминь окинул взглядом груды во внешней комнате, а затем шагнул во внутреннюю, к постели.

Стоило ему войти во внутреннюю комнату, как Сюэ Сянь тут же чихнул, задохнувшись иньской ци, ударившей прямо в лицо.

Лю Чун уставился на ничего не выражающее лицо Сюаньминя, а спустя мгновение бестолково перевёл взгляд на его руку, видимо, не понимая, как чихание могло исходить от пальцев.

Правда, и Сюаньминю, и Сюэ Сяню было не до того, чтобы обращать внимание на действия Лю Чуна. Они оба были ошеломлены тем, насколько тяжёлой здесь оказалась энергия инь, и, не сговариваясь, одновременно посмотрели на кучу бумажных золотых слитков у постели.

Сюаньминь, хмурясь, подошёл ближе и поднял один, чтобы рассмотреть.

В этот раз на нижней части не было написано ни «папа», ни «мать» — там оказалось большое округлое пятно. Похоже, Лю Чун писал что-то более сложное, но в итоге всё слилось.

Сюаньминь взял ещё несколько слитков, но каждый выглядел так же.

И всё-таки на одном надпись оказалась не настолько смазанной, и Сюаньминь, пусть и с трудом, сумел различить большую часть иероглифа «Лю».

Сюаньминь знал о семье советника Лю совсем мало и, глядя этот иероглиф, мог подумать только о самом советнике Лю и о двух его сыновьях, но очертания пятна не походили ни на «Лю Сюй», ни на «Лю Чун» или «Лю Цзинь».

Как раз когда он наклонился, чтобы взять ещё один слиток, нечто выкатилось из его поясного мешочка.

Это нечто воскликнуло «Ауч!», выкатившись прямиком на верхушку кучи бумажных золотых слитков. Приземлившись, оно раздулось, как мешочек из воловьей кожи, внезапно увеличилось ещё — и обернулось живым человеком.

***

Кожа этого человека была бледной, под глазами залегли зеленоватые тени, а сам он выглядел изнурённым, как учёный. Это был никто иной, как Цзян Шинин.

Он, похоже, даже не думал о том, как из бумажного человечка превратился в обычного, и спросил ошеломлённо:

— Почему я оказался внизу?

Видя, что Лю Чун не зарыдал в испуге от появившегося из ниоткуда человека, Сюэ Сянь тоже перестал притворяться и ответил:

— Потому что здесь слишком много энергии инь.

В конце концов, призраки любят инь — именно поэтому Цзян Шинин не может и шелохнуться днём, когда преобладает энергия ян. Но в комнате Лю Чуна иньская ци даже тяжелее, чем среди древних могильных холмов, — настоящее раздолье для Цзян Шинина.

Но как в таком избытке энергии инь безо всяких проблем смог жить Лю Чун? Крайне странно.

— Тогда как ты не выкатился? — спросил Цзян Шинин с сомнением.

Сюэ Сянь сказал раздражённо:

— Я, так уж вышло, не умер, и мы с тобой, уважаемый, не в одной лодке.

— Если не умер, почему тогда так цепляешься за клочок бумаги? — Цзян Шинин подумал, что этот Сюэ, должно быть, не вполне здоров на голову.

Если ты не призрак, у тебя определённо должно быть тело. Если же у тебя есть тело, то как нужно заскучать, чтобы выдернуть из него душу и жить в листе бумаги? Если дело не в проблемах с головой, то в чём ещё?

Сюэ Сянь, свисая с кончиков пальцев Сюаньминя, ответил вяло:

— А тебе всё надо знать? Чем болтать, лучше бы поднялся сразу.

Этот чахоточный учёный, в конце концов, обернулся живым человеком в одно мгновение, и пусть даже он был худым как жердь, а всё же весил не так и мало. Бумажным золотым слиткам не выдержать никого веса, и, когда он выкатился на них, большая часть золотой горы мгновенно сравнялась с землёй.

Оглядевшись и обнаружив, на чём сидит, Цзян Шинин испуганно подпрыгнул и протянул сложенные руки к Лю Чуну в извинении:

— Виноват, виноват.

Пока он возился, пытаясь встать, Лю Чун, ошеломлённо стоявший в стороне, наконец отреагировал. Увидев разбросанные по полу раздавленные бумажные золотые слитки, он вдруг взвыл: «А-а-а!..», не заботясь о манерах, оттолкнул Цзян Шинина и, встав на колени, склонился к самому полу, собирая и складывая заново помятые слитки.

Сил у дурачка было куда больше, чем у обычного человека, и Цзян Шинин, конечно, не мог сопротивляться толчку — он тут же покатился в сторону, пока наконец не ударился о деревянный комод.

Комод сдвинулся на несколько цуней и с грохотом столкнулся со стеной.

Растрёпанный с ног до головы после падения, Цзян Шинин упирался в пол, пытаясь встать, чтобы помочь Лю Чуну складывать слитки в знак сожаления, но едва он напрягся изо всех сил, как тут же зашипел сквозь зубы и резко отдёрнул руку.

Едва он раскрыл ладонь, стало видно, что на ней — дыра. Она заставила поморщиться от боли, но не кровоточила.

Таковым было бумажное тело: оно позволяло блуждающей душе умершего ходить по земле, касаться материальных предметов — действовать почти как живой человек, однако же его было крайне легко повредить.

— Почему гвозди даже под комодом? — заворчал Цзян Шинин расстроенно, а затем, повернувшись к Сюэ Сяню, буркнул: — В следующий раз… если следующий раз будет, не мог бы ты использовать не бумагу, а воловью кожу?

— Тогда, может, сразу человеческую? — спросил Сюэ Сянь.

Цзян Шинин не ответил.

Лицо Сюаньминя по-прежнему не выражало ни единой эмоции, но пальцы слегка сдвинулись, прижавшись аккурат ко рту именуемого Сюэ, чтобы это беспокойное злобное создание прекратило болтать без умолку.

— М? Странно, под этим гвоздём лист бумаги, — поднимаясь, Цзян Шинин бросил взгляд туда, где повредил руку, и краем глаза заметил что-то странное.

Услышав его, Сюаньминь нахмурил брови и, приподняв край монашеских одежд, присел на корточки.

Комод, сдвинувшись от толчка, обнажил небольшой участок пола, из которого торчал острый угол. Сюаньминь просто оторвал край подола монашеских одежд и несколько раз протёр белоснежной холстиной верхушку угла. Когда слой грязи был убран, острый кончик стал виден отчётливо…

Гвоздь, судя по маслянисто-жёлтому цвету, был медным и по бокам имел три вертикальных выступа.

Если скопился такой слой грязи, этот медный гвоздь пробыл здесь по меньшей мере два-три года, однако же на нём не было и следа ржавчины — он сиял, как новый. Очевидно, он не был обычным.

Что ещё важнее, он удерживал необычный лист бумаги.

Сюаньминь нахмурился и, опустив взгляд, белоснежной холстиной вытер с листа толстый слой пыли…

Как и ожидалось, бумага оказалась жёлтой, а на ней киноварью был выведен замысловатый рисунок.

Даже не понимая содержания, можно было догадаться, что это. Цзян Шинин сначала оцепенел, но затем подвинул комод в сторону, открывая больше пола.

На участке, что прежде закрывал комод, всего было три медных гвоздя с жёлтыми талисманами. Каждый указывал в определённом направлении: юго-запад, северо-восток и северо-запад.

— Это… Что это за талисманы? Для долгой жизни и крепкого здоровья? — Цзян Шинин уставился на них на мгновение и почувствовал, как его тело необъяснимым образом становится теплее.

Это было странно. Всё же с тех пор, как жизнь его окончилась и он стал лишь блуждающим призраком, он больше не чувствовал тепла. В любое время года с головы до ног его окутывал холод, какой бывает во время снегопада, и он успел привыкнуть к этому. От внезапного жара ему вмиг стало неуютно.

Так что он неуверенно отступил на несколько шагов в сторону.

Сюэ Сянь всегда любил подшучивать над ним, но сейчас его рот был зажат и он не смог бы открыть его при всём желании.

В итоге, когда Цзян Шинин задал вопрос, ему долго никто не отвечал. Весьма смущающе.

Лишь закончив изучать содержимое всех трёх талисманов, Сюаньминь ответил тихо и коротко:

— Построение фэншуй.

Сюэ Сянь: «Да неужели».

Услышав повторяющийся шум в комнате, советник Лю уже не мог просто ждать. Он заглянул через дверь, а затем не удержался и всё же подошёл к ней ближе.

— Учитель, только что кто-то с чем-то столкнулся? Это, конечно, мой глупый сын создаёт проблемы?

Он, похоже, крайне не любил эту комнату и выглядел так, точно не шагнёт внутрь ни за что на свете. Стоя у двери, он с глубоким отвращением взглянул на кучи золотых слитков.

Сюаньминь, услышав его, поднялся, переступил порог, наконец выходя во внешнюю комнату, и спросил советника Лю:

— Кто живёт в северо-западной комнате?

Советник Лю озадаченно взглянул на северо-восточный угол:

— Конечно, в той комнате живу я.

Сюаньминь окинул его взглядом и заговорил снова:

— Северо-восток.

— Что? Северо-восток? В северо-восточной комнате живёт мой сын Лю Цзинь. Этим утром по неосторожности именно он упал в колодец, мой младший сын. учитель, почему ты спросил? Неужели с этими двумя комнатами что-то не так?

Сюаньминь ответил не сразу. Он немного помолчал, прежде чем сказать:

— Ты когда-нибудь слышал о построении «Привести реку в море»?

По его лицу было не понять, доволен ли он или зол. Оно было таким же застывшим, лишённым и тени эмоций, как и прежде, будто он спрашивал о чём-то столь же обыденном, как еда или питьё. Лицо советника Лю между тем уже побелело.

Он застыл за дверью с напряжённой шеей и растерянным видом, а когда к нему наконец вернулась способность двигать глазами, бросил взгляд на комод во внутренней комнате. Увидев, что его уже сдвинули, он снова скривился:

— Это, это… Не стану скрывать от вас, учитель, последние несколько лет моё тело, моё здоровье было не лучшим, поэтому, поэтому…

Когда советник Лю мямлил за дверью, Цзян Шинин уже ушёл с места, где был изначально. Пока советник Лю заглядывал, он отошёл на несколько шагов вглубь, так что как раз оказался вне поля его зрения. Во-первых, появление давно мёртвого человека перед тем, кто может узнать его, чревато неприятностями, во-вторых… от одного взгляда на советника Лю в нём вскипало негодование, заполняя его целиком.

Он вспоминал о страданиях, которые претерпели его родители при жизни, и не мог не стискивать зубы.

Пока он, стоя у стены, всё ещё пытался справиться с негодованием, Лю Чун, что приводил в порядок бумажные золотые слитки, наконец заметил талисманы на полу.

Внимание дурачка отвлечь крайне легко: на мгновение он уставился на жёлтые талисманы, затем выпустил из рук слиток, подошёл на несколько шагов и присел на корточки перед талисманом.

Дети, сталкиваясь с чем-то новым, будь оно чистым или грязным, безобидным или опасным, всегда хотят тут же потрогать это руками. Дурачок Лю Чун застыл в этом бестолковом возрасте. Мгновение он пристально рассматривал три медных гвоздя, затем, не удержавшись, вытянул руку потрогать один.

Поблёскивающий медный кончик был по-прежнему невероятно остёр — как будто его заточили только что. Он с лёгкостью рассёк бы волос, принесённый порывом ветра, что говорить о тонкой коже Лю Чуна.

Этот дурачок сам пустил себе кровь.

— Эй!.. Не трогай! — когда Цзян Шинин среагировал и попытался остановить его, было уже поздно.

Капля крови проскользила по медному гвоздю вниз и впиталась в жёлтую бумагу.

Растерявшись из-за восклицания, Лю Чун озадаченно поднял голову.

На долю секунды Цзян Шинину показалось, что вся комната погрузилась в несколько пугающую тишину и даже беспрестанно ударяющий в стену холодный ветер будто бы затих вдруг.

Блуждающие призраки, вероятно, были немного чувствительнее живых людей. Он ощутил, что вокруг нет и следа дыхания и до странного тихо.

Советник Лю и Сюаньминь, что оба стояли у двери, обменялись взглядами и, нахмурившись, посмотрели на небо.

Ветер не тревожил облака, расстилалось безмолвие.

Всё поместье Лю разом укрыла тишина…

Но это необыкновенное затишье не продлилось долго: всего несколько мгновений ока — и вдруг снова поднялся ветер, только теперь он звучал иначе — точно всхлипывание, в котором ощущалась невыразимая затаённая обида.

Порыв за порывом, всхлипывание нарастало всё больше и больше. В первое мгновение могло показаться — это неупокоенные призраки рыдают со всех сторон. От звука кровь стыла в жилах.

Посреди этих леденящих душу завываний ветра послышалось, как что-то издало короткий звон.

Подобный отзвуку от столкновения золотых сосудов и всё же немного иной.

Повисший в пальцах Сюаньминя, Сюэ Сянь тут же вытянулся. Другим, возможно, было трудно различить этот звук, однако он слышал его совершенно ясно.

Ведь этот звон был в точности как звук того, что он так искал.

Северо-восток!

С трудом подняв голову, Сюэ Сянь посмотрел в нужном направлении.

Только что этот Святоша спрашивал, кто живёт в северо-восточной комнате?

Сюэ Сянь раздумывал об этом, когда тот странный звук слился воедино с воем ветра, что внезапно стал ещё сильнее. В тот же миг каждый почувствовал, будто на затылок ему обрушился удар палкой, в ушах зазвенело, а перед глазами разом потемнело. Они потеряли сознание.

Глава 8 - Золотые слитки (4)

Когда звон стих, а зернистая темнота стала медленно отступать, Сюэ Сянь обнаружил, что что-то не так…

Он лежал на голубовато-сером каменном полу, с которого запросто мог соскрести клочки тёмно-зелёного мха. Очевидно, он упал на землю, а Святоша, что держал его, исчез без следа.

И не только Святоша. Он огляделся вокруг и понял, что советник Лю тоже пропал. Комната позади, однако же, осталась на месте, вот только вход в неё выглядел достойно — над дверью была детально проработанная деревянная гравюра. С одного взгляда становилось ясно, что это не то место, где живёт дурачок Лю Чун. Конечно, Сюэ Сянь и не надеялся, что внутри обнаружатся Цзян Шинин и остальные.

На самом деле место, где он оказался, было неимоверно тихим — не слышалось и отзвука разговоров. Как в огромном поместье с глубоким внутренним двором, только совершенно безмолвном.

— К каким демонам меня занесло? — проворчал Сюэ Сянь.

Его нынешнее положение было весьма тревожным. Если бы в этом безмолвном месте оказался кто-либо ещё, он, по крайней мере, мог бы пройтись вокруг, чтобы разведать обстановку. Но не Сюэ Сянь — наполовину парализованный, он не мог ходить.

Бумажный господин Сюэ расправился, разгладил складки на теле, упёрся обеими руками в пол и, небрежно тряхнув головой, оценил красивый вид…

Помимо комнаты позади, была старая лоза, что вилась слева по стене, и росло тенистое дерево, чья ветвь простиралась над гребнем стены. Справа были галерея и стена внутреннего двора, через дверь в которой можно было смутно разглядеть небольшой сад.

С одного только взгляда отсюда можно было сказать, что это тщательно обустроенное поместье. Однако такая изысканность при отсутствии даже тени живой души могла в мгновение повергнуть в ужас.

К счастью, Сюэ Сянь был повелителем, что пронзает небеса, и ужасающие сцены были ему ничуть не страшны. Он лишь насторожился.

— Впереди юг, позади север… — Сюэ Сянь не просто так оценивал вид, он осматривался, чтобы по расположению мха на каменных плитах, направлению, в котором вилась старая лоза, и тому, куда обращена комната, примерно определить своё местоположение.

Если он не ошибался, он оказался аккурат в северо-восточном углу дома.

Северо-восточный угол…

— С-с-с, звучит знакомо…

Если он всё ещё был в поместье Лю, здесь, в северо-восточном углу, должна была быть комната младшего сына советника Лю, Лю Цзиня, который едва не утонул в колодце.

Звон, что он слышал прежде, тоже доносился как будто бы отсюда.

То, что он разыскивает, здесь?!

Сюэ Сянь вздрогнул, резко сел прямо и, затаив дыхание, сосредоточенно прислушался на мгновение — однако не услышал и тишайшего звука, не говоря уже о столь особенном звоне.

Он счистил мох перед собой и скривил губы в отвращении, а затем лёг, прижимаясь к земле. Теперь он наконец различил едва слышные звуки движения. Однако они странным образом раздавались то внезапно близко, то столь же внезапно далеко. Было невозможно определить, откуда они доносятся.

К тому же изменения эти были такими смутными и незначительными, что стоило отвлечься хоть самую малость, и различить их уже не получаалось. Едва ему удавалось уловить что-то — как звук тут же становился иным, едва удавалось — и снова тот искажался. Такие изменения лишили Сюэ Сяня всякого терпения. Стоило послушать совсем немного, и его нрав тут же проявил себя — захотелось перевернуть здесь всё, немедленно сровнять с землёй, не оставив и камня на камне.

Какая жалость, что в этом никчёмном бумажном теле он мог лишь мечтать о подобном.

Как раз когда его уже начало одолевать нетерпение, через окошко внизу стены вдруг проник порыв ветра. А в зимнюю пору даже незначительный ветерок был довольно сильным. Сюэ Сянь уже привык использовать воздушные потоки и, конечно, не мог упустить такую возможность. Он вмиг расправил своё бумажное тело и поймал восточный ветер.

Тот подхватил его в мгновение ока.

Пользуясь случаем, Сюэ Сянь ухватился за усики лозы и в несколько движений поднял себя на то тенистое дерево.

Ствол его был прямым и ровным, и ветвей, помимо простирающейся над гребнем стены, почти не было, так что восточный ветер, которым воспользовался Сюэ Сянь, больше ничем не мог помочь.

Бумажное тело было тонким и лёгким. Не говоря о том, что с ветки его запросто могло унести ветром, оно не позволяло как следует осмотреться.

Поэтому Сюэ Сянь тоже обернулся человеком — овеваемый легчайшим ветром, он принял вдруг свой прежний облик. Одной рукой упираясь в ствол, другой — в подобную молодому рогатому дракону ветвь, он устойчиво сел на гребне стены.

При свете дня черты лица его оказались чётче и привлекательнее, глубокая чернота зрачков напоминала два холодных омута, подёрнутых туманной дымкой, сквозь которую проступал резкий и своевольных дух.

Сев, он прежде всего посмотрел по другую сторону стены внутреннего двора.

Оглядевшись, Сюэ Сянь с ничего не выражающим лицом повернулся обратно и несколько мгновений внимательно смотрел по эту сторону стены, после чего снова повернул голову взглянуть наружу.

Так повторилось несколько раз, и, как белый фарфор на сильном холоде, выражение лица Сюэ Сяня наконец дало трещину.

Почему, мать его, вид по обе стороны стены совершенно одинаков?!

Сюэ Сяню это показалось немного забавным.

Если его догадки верны, он, по всей видимости, столкнулся с «Призрачной стеной».

Впервые в жизни «Призрачная стена» посмела поразить его.

Однако же едва ли она появилась бы просто так — должна быть причина. Сюэ Сянь вспомнил последние события, но на ум приходило только упомянутое этим Святошей Сюаньминем построение «Привести реку в море».

Возможно ли, что нечто нарушило построение фэншуй, и то, говоря кратко, обезумело, поглотив их всех?

Так было ли поместье безмолвным потому, что попало под влияние «Призрачной стены», или всё-таки он действительно остался один?

Хотя обзор с гребня стены был шире, чем с каменного пола, он оказался не намного лучше. Во дворе повсюду стояли противопожарные стены разной высоты, они закрывали большую часть вида. Всё, что Сюэ Сянь видел, — лишь снежный покров, иссиня-чёрная черепица и голубовато-серая каменная плитка, а ещё — несколько узких дверей, но неизвестно было, возможно ли через них пройти.

Он внимательно осмотрел узкие двери, что были с каждой стороны света, снова окинул взглядом противопожарные стены, и на душе у него стало тревожно.

Оказавшемуся пойманным «Призрачной стеной» внутри застывшего дома и желающему освободиться, потребуется не что иное, как Восемь Врат Ухода от мира.

Врата Начала, Врата Отдыха, Врата Жизни, Врата Страдания, Врата Ограждения, Врата Сияния, Врата Страха, а также — Врата Смерти. У одних ворот — одно свойство. По ошибке выберешь не те — и считай, что тебе повезло, если никогда не сможешь выбраться отсюда, потому что альтернатива — умереть или быть тяжело раненым.

Дом был в два ряда окружён со всех четырёх сторон, и так называемые Восемь Врат так же были последовательно скрыты в этих рядах. Чтобы вырваться, потребуется определённо немало усилий.

Положение Сюэ Сяня отличалось от положения обычного человека. В основном он не тратил усилий на то, чтобы возиться с такими никчёмными вещами. К тому же прежде подобное и не могло как-либо повлиять на него. Тогда он и представить не мог, что однажды окажется ограничен в движениях и пойман «Призрачной стеной».

Так что чем сидеть здесь и обдумывать, где Врата Жизни, а где — Врата Смерти, он охотно предпочёл бы пару клинков и быстрый конец.

— Может, мне поволочить свои искалеченные ноги и поискать вокруг, кто бы сделал это? — усмехнулся Сюэ Сянь, а про себя подумал: «И почему я так ненавижу себя?»

Он привык быть гордым, и если только ситуация ни была безвыходной, он бы скорее умер, чем позволил себе упасть лицом в грязь. Если же ситуация действительно безвыходная… что ж, тогда ему и впрямь лучше просто умереть, не так ли?

Ветер в этом поражённом доме был до жалкого слабым, и Сюэ Сяню не у чего было позаимствовать энергию — даже если он узнает, где выход, как он доберётся туда? Будет ползти, карабкаться на руках?

Стоило только представить эту картину, как у Сюэ Сяня свело зубы.

Как же! Кому нравится ползать — тот пусть ползёт, вот только он не станет!

Сюэ Сянь опёрся о ствол дерева и прикусил кончик языка, некоторое время размышляя. Затем он сунул руку за пазуху в потайной карман, пошарил внутри и достал лист жёлтой бумаги.

Лист был несколько помят и усыпан множеством складок — с тех пор как он попал к Сюэ Сяню, с ним и дня не обращались по-хорошему. Сюэ Сянь с отвращением слегка встряхнул его, удерживая двумя пальцами за край. Сразу можно было заметить, что на бумаге начерчено что-то неразборчивое, что не распознал бы никто.

Впрочем, Сюэ Сянь распознал.

Он получил лист от даоса-провидца на пути через столицу Жаочжоу.

У этого даоса были висячие усы, потрёпанная матерчатая шляпа и синяки в уголках глаз, что могли оказаться как родимыми пятнами, так и следами драки. Целые дни он проводил на обочине моста и продавал талисманы, которые создавал лично, опираясь на свой дар предвиденья. Этот мужчина к тому же был весьма странным. Если уж собираешься торговать талисманами, следует хотя бы научиться чётко выводить символы, что обманут людей. У этого даоса же всё было наоборот — он предлагал талисманы, на которых писал как курица лапой, ничуть не стыдился этого и даже не боялся, что не сможет продать.

Сюэ Сянь задержался у его стойки с прорицаниями на несколько дней, чтобы рассмотреть талисманы. Большая часть годилась только на декорации, лишь несколько — с лёгкими ровными чертами — могли быть хоть немного полезны.

Но лишь совсем немного.

Так, талисман, что должен был защищать от злых духов, в действительности мог прогнать насекомых; призванный подарить долгую жизнь — смягчить незначительные трудности и несерьёзные заболевания.

И тот, что держал Сюэ Сянь, был нарисован именно этим даосом.

— Да сойдёт южный Повелитель драконов на землю с громовых облаков, — Сюэ Сянь сощурился, лениво читая иероглиф за иероглифом на развёрнутом талисмане. Они повторялись раз восемьсот и поразительно походили на земляных червей, извивающихся так, что даже Сюэ Сянь лишь чудом вспомнил, что там написано.

Судя по содержанию, можно было предположить, что этот талисман призывает гром. Кто знает, отчего тот даос занимался подобной безделицей на досуге.

Хотя талисман должен был призывать гром, по его помятому виду было ясно, что он никак не способен привлечь некоего южного Повелителя драконов; самое большее — притянет пару облачков, что закроют солнце. Впрочем, этот же талисман, оказавшись в руках Сюэ Сяня, сразу становился иным.

Потому что неким южным Повелителем драконов, к которому взывал талисман, почти наверняка был — не то чтобы он бахвалился — не кто иной, как Сюэ Сянь собственной персоной.

Хотя в своём нынешнем бумажном теле Сюэ Сянь не мог использовать магию, но с талисманом в качестве проводника он мог хотя бы попробовать.

Так что он достал из-за пазухи маленькую изящную фарфоровую бутылочку и снял крышку — тут же наружу щедро полился смутный причудливый аромат — холодный и сладковато-кровавый.

Сюэ Сянь нахмурился — пусть даже это был запах его собственной крови, он всё же никогда не казался ему хоть сколько-нибудь приятным.

Он разгладил талисман на ладони и из крошечной фарфоровой бутылочки капнул каплю тёмно-красной крови — та мгновенно впиталась в жёлтую бумагу.

Сюэ Сянь спрятал фарфоровую бутылочку и следом бросил талисман прочь.

Едва тот покинул его ладонь, центр кровавого пятна вспыхнул — и талисман разом обернулся пеплом.

Внезапно поднялся шквальный ветер, волнами набежали тяжёлые тучи.

Небо резко потемнело, точно кто-то пролил на него чернила, сияющая, как снег, паутина потянулась с вышины небес, разветвляясь книзу, а вместе с ней — раскаты грома сотрясли землю, и казалось, будто гремят они у самого уха.

Небесный гром, должно быть, коснулся границ структуры построения или потревожил его основание.

Со звуком, точно разверзаются горы, изогнутые молнии обрушивалась вниз.

Сюэ Сянь сидел на гребне стены, опираясь о крепкую рогатую ветку, и под раскаты грома неподвижно наблюдал, как всего в шаге от него молния ударила в землю, в мгновение расколов плиты тяжёлого камня. Он не моргнул и разу.

Долгое время весь двор дрожал до основания, но постепенно всё затихло.

Сюэ Сянь поднял голову и всмотрелся вдаль, на лице его читалось сожаление: теперь даже с помощью талисмана он только и мог, что расколоть пару камней.

Гром, сотрясший небо и землю, всё же возымел некоторый эффект — похоже, в структуре построения появилась небольшая трещина. Изначально безмолвный и застывший, двор получил приток воздуха, вместе в которым внутрь полились отдалённые шёпотки, что скоро заполнили всё вокруг.

Конечно, он не был совсем один в этом доме.

Остальных тоже должно было затянуть в структуру построения, только они оказались пойманы в разных углах и не подозревали об этом.

Сюэ Сянь ловко оторвал закрученный усик лозы и, непринуждённо опираясь о ствол дерева, намотал его на палец. Он закрыл глаза, вслушиваясь в доносящиеся из трещины звуки. Среди сливающегося шума он пытался найти нечто такое, что выделялось бы.

Уже скоро он в самом деле услышал что-то…

Звон колокольчика?

— Не то, — Сюэ Сянь прищёлкнул языком, хмурясь.

Звук едва слышался сквозь плач ветра и словно бы доносился очень издалека, а может, так казалось оттого, что он проникал сквозь узкую трещину.

Звучание походило на то, как звенят привязанные к бычьей повозке четыре медных колокольчика, и всё же неуловимо отличалось.

Медные колокольчики…

Медные монеты?

Когда он подумал об этом, звон, как ни странно, стал звучать всё отчётливее. Действительно было похоже на то, как звенят, случайно слегка ударяясь друг о друга, медные монеты.

С ничего не выражающим лицом и не говоря ни слова, Сюэ Сянь открыл глаза. Усики лозы, обвивающие его руку, с треском сломались.

Не успел бы Сюэ Сянь и пальцами щёлкнуть, как стук монет зазвучал уже намного ближе.

Сюэ Сянь прислушался — казалось, звук доносится прямо из-за стены.

Внезапно узкая дверь на галерее тихо скрипнула. Окончательно уничтожив лозу, Сюэ Сянь перевёл взгляд в сторону звука.

Одетый в белые монашеские одежды, молодой монах бесшумно подошёл к стене.

От одного взгляда на такую тонкую белую холстину среди зимы становилось холодно и казалось, будто эти одежды к тому же плотно окутаны морозным воздухом. Только когда Сюаньминь остановился перед стеной и повесил связку монет, что держал самими подушечками пальцев, обратно на пояс, Сюэ Сянь вдруг осознал, что этот Святоша всегда ходил, не издавая ни единого звука.

То есть… только что он звенел монетами намеренно?

Стоя у стены, Сюаньминь без тени эмоций окинул Сюэ Сяня оценивающим взглядом.

Человек, сидящий на стене, вне всяких сомнений был необычайно красив — подобно обоюдоострому мечу, вынутому из ножен. Только казался слишком худым, а длинные чёрные одежды подчёркивали его чрезвычайную бледность, что сразу выдавало глубоко болезненное состояние. Вместе с практически осязаемой остротой это придавало ему противоречивый и таинственный вид.

Сюэ Сянь сохранял беспристрастное лицо, каким всегда вызывал у людей ложное впечатление, что он исключительно закрытая личность.

Не меняя выражения, он некоторое время смотрел Сюаньминю в лицо, а затем, наконец не стерпев, закатил глаза к небу и сказал:

— И почему это ты…

Договорив, он со злостью смял в руке изломанные усики лозы в комок.

Этот человек был беспокойным — даже сидя на гребне стены, он оставался по-прежнему неугомонным: взглянув на Сюаньминя с очевидным нежеланием, он бросил в него скомканные усики.

Сюаньминь качнул головой и, подняв руку, поймал и смял в ладони «тайное оружие».

— Откуда взялись громовые облака только что?

Сюэ Сянь посмотрел на него, приподняв бровь:

— И ты даже не спросишь, кто я?

Когда этот Святоша поймал его, он был клочком мха, что впоследствии обернулся незатейливым бумажным человечком. С самого начала он ни разу не представал перед ним в достойном человеческом облике.

Сюаньминь раскрыл перед ним руку: в центре худой изящной ладони всё ещё лежало доказательство беспокойного поведения Сюэ Сяня — комок усиков лозы.

Он был неразговорчив по жизни, скупился на слова, и его лицо всегда походило на ледяную маску без единой эмоции, однако же раскрытая ладонь выражала мысль предельно ясно: настолько неугомонный — он был единственным в своём роде, узнать его не составило бы труда, даже обратись он в пепел.

Сюэ Сянь промолчал.

Сюаньминь отбросил усики лозы к корням дерева и снова поднял взгляд, напоминая Сюэ Сяню:

— Ты так и не объяснил, откуда взялся небесный гром.

— О, — воскликнул Сюэ Сянь и пояснил: — Ничего особенного, просто хотел дать знать остальным, что я здесь, чтобы меня было проще найти.

Сюаньминь промолчал.

Те громовые раскаты словно бы стремились расколоть землю, обладали невероятной силой и способны были повергнуть человека в ужас, казалось, они были призваны разгромить поместье Лю, стереть его в пыль.

И всё это, как выяснилось, было лишь ради сигнала, чтобы все знали, что здесь есть кто-то ещё…

Кто бы мог подумать, но когда этот Святоша услышал сказанное, его привычное холодное и благопристойное выражение лица впервые дало трещину.

Сюэ Сянь повеселел от этого, и его собственные черты разгладились, он спросил, сдерживая улыбку:

— М-м? Ты ведь пришёл сюда, следуя на звук грома? Значит, я не зря старался. К счастью, ты появился достаточно быстро, я как раз думал, не попробовать ли снова.

Несколько мгновений Сюаньминь оставался безмолвным, а затем сказал тихо и холодно:

— Так можно не искать Восемь Врат. Сгоришь дотла — ещё и деньги на похоронах сэкономишь.

— Как можешь ты, монах, вот так вот рассуждать о деньгах? И ты, Свя… — Сюэ Сянь отвернулся, проглатывая «-тоша», и невозмутимо продолжил: — Не боишься осрамиться перед Буддой?

Сюаньминь промолчал.

Злобное создание, что осмелилось расколоть Небеса громом, ещё и посмело сказать ему подобное.

— Так ты нашёл направления Восьми Врат, о которых только что говорил? — спросил Сюэ Сянь. — Если нашёл, будет проще всего взять меня с собой. Если не нашёл, то не пугайся, если тебя ударит молнией, думаю, если ещё раз вызову гром, возможно, сумею разрушить основу этого построения.

Вслух он сказал именно это, однако про себя думал: «Ты, Святоша, просто обязан ответить мне, что уже нашёл всё. У меня был только один талисман громовых небес, и он использован».

К счастью, Сюаньминь ничуть не подвёл его ожиданий. Коротко кивнув, он сказал безразлично:

— Ты можешь спуститься со стены.

Договорив, он развернулся и пошёл.

Грубая белая холстина монашеских одежд колыхалась легко, как облако, и всего за несколько шагов он оказался уже далеко.

Впрочем, не прошло много времени, прежде чем Сюаньминь остановился и повернул голову к Сюэ Сяню, что не сдвинулся с места.

Сюэ Сянь чрезвычайно бойко похлопал по собственным ногам и сказал смело и уверенно:

— Искалечены, не могу ходить.

Сюаньминь нахмурился, полагая, что тот снова задумал выходку, и с по-прежнему безразличным лицом холодно ответил:

— Ты, злобное создание, прежде ничуть не медлил, убегая…

Несколько движений — и он уже на воротнике мальчишки-слуги. Крайне ловко.

Сюэ Сянь поначалу даже растерял слова, а следом усмехнулся:

— А ты, Святоша, ещё и видишь плохо, а? Разве раньше я бежал своими ногами? На самом деле я использовал чужие.

Сюаньминь, что не умел ладить с людьми, и злобное создание, что всегда как будто бы вело себя коварно, мгновение смотрели друг на друга. Наконец первый поднял брови, обернулся и снова подошёл к стене.

Ноги Сюэ Сяня были укрыты свободными чёрными одеждами, и можно было заметить худощавые колени и выступающие очертания. У человека, что круглый год прикован к постели без возможности сделать хоть шаг, ноги по большей части необычайно худы, однако же у Сюэ Сяня было не так. Судя главным образом по очертаниям, его ноги нисколько не отличались от ног обычного человека, нельзя было заметить увечья.

Сюаньминь смерил Сюэ Сяня взглядом и, протянув руку, взял его за лодыжку.

Изумлённый его действиями, Сюэ Сянь дёрнулся, и если бы не то, что он не чувствовал ног, он бы тут же пинком отправил этого Святошу куда подальше.

«Ты, вспомни о совести и скажи мне: когти дракона — то, до чего ты можешь вот так запросто дотронуться?! Ну?! Прямо-таки жить не хочешь!»

Сюаньминь оценил его реакцию — если у человека с ногами всё в порядке, он, испугавшись, не мог бы двигать только верхней частью туловища, никак не отреагировав нижней.

Очевидно, это злобное создание действительно сказало правду: его ноги в самом деле искалечены.

Сюаньминь поднял глаза. Одну руку он выставил вперёд в буддийском приветствии, другую просто протянул к Сюэ Сяню, раскрыв тонкую, но сильную худую ладонь.

— Спускаешься?

Глава 9 - Золотые слитки (5)

Сюэ Сянь искоса посмотрел на ладонь Святоши и окинул оценивающим взглядом его фигуру. Монашеские одежды были свободными и лишь подчёркивали высокий рост и худощавость Сюаньминя. По очертаниям его прямой спины и развороту плеч можно было понять, что это вовсе не немощная худоба, а полная энергии изящность. И всё же как бы там ни было, а до настоящей силы здесь было далеко.

Так что Сюэ Сянь недоверчиво вздёрнул подбородок:

— И ты поймаешь одной рукой? Пф, что за нелепость?

Выражение лица Сюаньминя не дрогнуло, ладонь осталась раскрытой.

— Ну ладно! Уронишь — будешь отвечать, — беспечно бросил Сюэ Сянь, обеими руками оттолкнулся от ветки и спрыгнул с гребня стены.

Однако же в полёте он сразу из взрослого худощавого мужчины с хлопком обернулся в бумажного человечка. Видимо, чтобы соответствовать ширине ладони Сюаньминя, он к тому же уменьшил бумажное тело — как раз к размеру руки — и, опускаясь плавно, как опавший лист с ветви, лёг аккурат Сюаньминю в ладонь…

Широко раскинув руки и ноги.

Сюаньминь ничего не сказал.

Когда настоящий облик этого злобного создания стал привычным, внезапное зрелище лица в духе «покойника, затаившего обиду», пусть и несколько уменьшенного, буквально ранило глаза.

Сюаньминь безмолвно отвёл взгляд. Пока он не видит, всё в порядке — так он считал. Как и прежде, он отправил это злобное создание в поясной мешочек. Однако на этот раз проявил каплю человечности — не дал съехать на дно, а позволил, упираясь в горловину животом, высунуть голову наружу, чтобы время от времени дышать.

Кто же думал, что это злобное создание всё равно будет недовольно.

— Будь добр, выбери другое место, — сказал Сюэ Сянь таким тоном, что «будь добр» не прозвучало хоть сколько-нибудь вежливо.

Сюаньминь не ожидал, что спустя всего несколько фраз злобное создание забудет, что именно оно — тот, кого поймали, и станет вести себя так, словно собирается сотрясти небеса.

Видано ли, чтобы заключённый в тюрьме так смело и с чувством собственной правоты требовал места получше?

— Какое? — Сюаньминь опустил взгляд.

В бумажном теле не было ни единой кости, так что Сюэ Сянь сразу же легко запрокинул голову, чтобы встретиться лицом с Сюаньминем, и, закатив глаза, потребовал:

— Мне нужно забраться на плечо!

Сюаньминь промолчал.

Однако бумажный человечек Сюэ продолжил обоснованно жаловаться:

— Обзор с этого отвратительного места слишком низкий, ничего не рассмотреть. Мне нужно на плечо!

Почему бы тебе не забраться сразу на Небеса?

— Так теперь ты не боишься упасть, — сказал Сюаньминь ни холодно, ни тепло.

Сюэ Сянь не стал долго раздумывать и ответил недовольно:

— Ты сутулишь плечи? Или прыгаешь, когда ходишь? Ни то, ни другое, так почему я должен упасть?

Это злобное создание всегда было столь красноречивым и убедительным, что Сюаньминю нечего было ему возразить, оставалось только покачать головой и, не видя другого выхода, сказать:

— Поднимайся.

Договорив, он пошёл дальше, не обращая на Сюэ Сяня ни малейшего внимания.

Ещё какое-то время Сюэ Сянь продолжал упираться животом в горловину мешочка, но не видя, чтобы Сюаньминь подал руку помочь переместиться, тут же отозвался сердито:

— Где рука?

Сюаньминь ответил тихо и холодно:

— Залезай сам.

Для такого господина, как Сюэ Сянь, ползать где бы то ни было — позорная участь, на которую он не согласился бы и под страхом смерти. Однако забраться вверх, как обезьянка по дереву, используя силу рук, было относительно приемлемо. Так что он поднял лицо, оценивая рост Святоши, и снизошёл к тому, чтобы вытянуть свои драконьи когти и зацепиться за монашеские одежды.

У этих одежд была странная структура. Ткань не походила ни на сделанную из сырого льна, ни на изготовленную из варёного, она не была тонкой — и тем не менее оказалась очень мягкой, к тому же была обработана до снежной белизны, так, что пыль и грязь нисколько не могли запятнать её. Словом, совсем не была похожа на то, что мог бы носить обычный монах.

Кроме того… её запах было не передать.

Словно укрытый свежим снегом сосновый лес высоко в горах.

Бумажный человечек был совсем лёгким, и всего в несколько движений Сюэ Сянь проделал весь путь от пояса Сюаньминя до воротника.

Изначально отправившись вдоль края, он мог бы сразу оказаться на плече, и это был бы самый короткий путь. Однако же Сюэ Сянь не захотел — он ухватился за ворот Сюаньминя и, повернув голову, по очереди взглянул на оба плеча, затем поднял лицо.

Под этим странным углом он мог рассмотреть худощавый подбородок Сюаньминя. Стоит подняться выше — и его уже не будет видно.

Сюэ Сянь взял небольшой тактический перерыв, а затем вдруг оттолкнулся, вскарабкался Сюаньминю на подбородок и неистово, как будто у него горит хвост, влез на переносицу. Он оттолкнулся от брови Сюаньминя в сторону и наконец оказался на плече, лично воплотив выражение «сесть на голову[1]».

[1] В оригинале здесь идиома, которая буквально переводится примерно как «забираться на лицо через нос», что и сделал Сюэ Сянь. Значения: обнаглеть, пользоваться чужой слабостью; используется, когда один человек терпеливо относится к другому, а другой этим пользуется.

Некто столь своенравный и не знающий страха определённо не мог оказаться мелким демоном, однако энергия его истинного тела была настолько слаба, что Сюаньминь затруднялся определить происхождение этого злобного создания.

К слову об истинном теле…

Сюаньминь бросил взгляд на бумажного человечка, сидящего у него на плече, и спросил низким голосом:

— Прежде ты сказал тому блуждающему учёному призраку, что твой век ещё не окончен?

Сюэ Сянь немного изменил позу, выбирая место поудобнее, расслабленно опёрся и ответил пространно:

— Именно. Вот почему с твоей стороны схватить меня было несправедливо и незаслуженно.

Сюаньминь не прокомментировал его реплику и вместо этого снова спросил:

— Тогда где твоё настоящее тело?

В мире обязательно найдётся столько донельзя красноречивых дубин, что намеренно ткнут другого в больное место, насыплют соли на рану.

Тот тощий Цзян Шинин был из таких, и этот Святоша — тоже.

В самом деле, где его истинное тело?

Сюэ Сянь и сам не знал.

Вспомнился тот день на побережье уезда Хуамэн в провинции Гуандун. Когда из него заживо вытащили кости, небеса разразились проливным дождём, разбушевался прибой. Огромная волна унесла его в море. От агонии он лишился способности мыслить, а когда вернулись первые проблески сознания, обнаружил, что его дух уже отделился от тела.

Такое огромное тело не могло сохранять истинную форму без поддержки духа и, точно как когда-то в прошлом, сжалось до золотой жемчужины.

Изначально он собирался забрать золотую жемчужину и вернуться в тело, когда его дух восстановится. Кто же знал, что Небеса сыграют с ним такую злую шутку. Когда его дух ещё не вернул ясность мысли, большая волна выбросила золотую жемчужину на берег. Сквозь морские воды он лишь смутно разглядел, как человек в рыбацких одеждах поднял её и ушёл.

Когда он наконец полностью вернулся в сознание и хотел пуститься в погоню, тот человек уже исчез без следа.

Стоило Сюэ Сяню только подумать об этом, как он разозлился, потому бросил грубо:

— Так я прямо сейчас и ищу его!

Сюаньминь снова взглянул на него: даже потеряв настоящее тело, это злобное создание казалось весьма способным.

Не то чтобы Сюэ Сянь действительно не воспринимал это всерьёз, однако в сравнении с местью тому, кто заживо извлёк из него кости, проблема с потерей настоящего тела была гораздо менее значительной. Он не мог найти его сейчас лишь потому, что его дух был сильно повреждён — это разорвало связь между ним и телом. Как только он полностью выздоровеет, сразу сможет почувствовать настоящее тело, и тогда найти его будет легче, чем пылинку сдуть.

Но одно дело — не искать его целенаправленно, и другое — когда оно обнаруживается само.

Сюэ Сянь вспомнил звон, который слышал раньше, и невольно пробормотал:

— Расположение этого дома несколько стран…

Пока он говорил это, Сюаньминь уже совершенно спокойно пронёс его через главный зал в комнату, без тени страха беспрепятственно прошёл через несколько узких дверей, почти пересёк галерею и как раз собирался открыть очередную дверь.

И прежде чем Сюэ Сянь успел договорить «-ный», он оборвал себя и поспешно сменил тему:

— Стой! Почему это место кажется знакомым?

Более чем знакомым…

Выложенный голубовато-серым камнем пол, и резная деревянная табличка с цветами над дверью в комнату, и дерево, чья ветвь, подобная молодому рогатому дракону, простиралась над гребнем увитой лозой стены… Разве это не то же место, где раньше Сюэ Сянь открыл глаза?!

Этот Святоша ходил с ним кругами, просто чтобы вернуться на прежнее место?!

Однако Сюаньминь качнул головой и ответил:

— То место было иллюзией, это — настоящее.

Сюэ Сянь взглянул на него искоса, а про себя подумал: «Ладно, раз уж этот Святоша разбирается в том, что касается Восьми Врат Ухода от мира, его выводы не могут оказаться слишком ошибочными. Если он сказал, что настоящее, значит, должно быть настоящим…»

— Но зачем искать настоящее? — Сюэ Сянь наблюдал, как Святоша переступает порог узкой двери, входя в пустую тихую комнату.

— Здесь Врата Жизни. Выйдем через них, и ловушка построения должна разрушиться.

Сюэ Сянь как раз собирался заговорить, но вдруг услышал, как из комнаты, в которой никого не должно было быть, раздался слабый человеческий голос.

Сюаньминь немедленно остановился, развернулся на носках и — с бумажным человечком на плече — бесшумно спрятался за колонной галереи.

Как здесь мог оказаться кто-то?

Сюэ Сянь завозился у Сюаньминя на плече и слегка высунул голову из-за колонны, чтобы осмотреться, — благо бумажное тело ничуть не бросалось в глаза, так что заметить его было крайне сложно.

Голос в комнате постепенно стал отчётливее, и звучание его показалось смутно знакомым. Когда дверь скрипнула, открываясь, и, несколько неуклюже переступив порог, изнутри вышел человек, Сюэ Сянь вдруг понял — голос, конечно, принадлежал дурачку Лю Чуну.

Возможно ли, что они вот так запросто нашли всех прочих, кто был пойман? С кем он говорит? С Цзян Шинином?

Однако Сюэ Сянь, в конце концов, не был глупцом, он мгновенно заметил странность.

Одежды на Лю Чуне были не теми, что он носил прежде. Раньше на нём было серо-синее платье, сейчас же — глубокого цвета охры, с тёмно-красными краями рукавов — в весьма праздничном духе.

Едва эта мысль оформилась, он увидел, как Лю Чун обернулся, помогая человеку по другую сторону двери.

Неуклюжий в движениях, в этом поддерживающем жесте он выложился на пределе своих сил — и такой же предельной была его искренность.

Опираясь на поданную руку, вышла, пошатываясь, старушка с забранными в пучок волосами. Они были серыми и редкими, а пучок — совсем небольшой — аккуратно прилегал к голове и был надёжно закреплён. Черты её были иссохшими, уголки глаз — опущенными, лицо — испещрено глубокими морщинами и складками, а губы к тому же отдавали фиолетовым. С первого же взгляда она казалась больной.

Одну руку она положила на запястье Лю Чуна, схватившись за него так крепко, точно корни старого дерева за почву. Другой же упиралась в запылённую деревянную трость. Но даже так перешагнуть порог ей было непросто.

Ноги пожилых людей медлительны, и этот порог явно был слишком высок для неё.

Старушка наконец очутилась по эту сторону двери, обеими руками опёрлась о трость и улыбнулась Лю Чуну, бормоча запавшим ртом:

— Чун-эр способный, сходи в комнату и принеси мне деревянный табурет.

Лю Чун кивнул и как раз собирался сделать шаг, когда услышал, как старушка добавила:

— Ах да, возьми ещё фонарь и золотые слитки.

Дурачки могут одновременно концентрироваться только на одном задании. Старушка же дала сразу три, и для дурачка Лю Чуна это оказалось слишком сложным. Он застыл с одной ногой по одну сторону двери и другой — по другую, растерянно уставился на старушку и, с усилием выталкивая слова, ответил:

— Деревянный табурет… золотые слитки?

Старушка беззвучно вздохнула и улыбнулась:

— Мгм, Чун-эр умён.

Лю Чун ответил глуповатой улыбкой и поспешил в комнату, а вскоре вернулся с деревянным табуретом в одной руке и большим тряпичным узлом в другой. Пока обе руки были заняты, этот дурачок, казалось, не знал, как сделать шаг: на мгновение он заколебался перед порогом, прежде чем с трудом сумел переступить его, и, пошатываясь, подошёл к старушке и передал всё ей.

Он, вероятно, хотел помочь поставить табурет и развязать узел, однако из-за неуклюжести стул едва не опрокинул, а скользящий узел случайно затянул в мёртвый. Неясно, был ли он здесь, чтобы помогать или чтобы создавать проблемы.

Тем не менее старушка не проявила и капли нетерпения, по-прежнему улыбаясь Лю Чуну запавшим ртом, она сказала:

— А теперь принеси из комнаты два фонаря.

Лю Чун, должно быть, посчитал, что его похвалили — став ещё энергичнее, он воскликнул «Ага» и направился в комнату на поиски, а немногим позже вернулся с двумя красными фонарями.

— Малый Новый год[2], следует заменить эти белые фонари.

[2] Малый Новый год, или Сяонянь, — первый из череды новогодних праздников по китайскому календарю.

Старушка объяснила Лю Чуну, как поменять фонари по бокам от двери на праздничные красные, и села обратно на деревянный табурет, щурясь в попытках развязать мёртвый узел.

На это потребовалось много времени.

Когда все стороны тряпичного узла послабели, по полу рассыпалась куча бумажных золотых слитков.

Старушка осторожно достала из кармана спичку[3], зажгла её от снятого белого фонаря и бросила в груду бумажных золотых слитков.

[3] Предположительно имеется в виду так называемая «прото-спичка». Вот что о ней пишет «Википедия»: «Некое подобие спичек было изобретено в средневековом Китае. Это были тонкие щепочки с кончиками, пропитанными обыкновенной чистой серой. Зажигались они не путём чиркания, а путём соприкосновения с тлеющим трутом, и служили для облегчения процесса разжигания огня с помощью трута и огнива. Эти «прото-спички» упоминаются в китайских текстах XIII—XIV веков. К XV веку эта новинка дошла до Европы, но повсеместного распространения не получила. Подобные серные палочки стали использоваться в Европе только к XVII—XVIII векам, до тех пор, пока развитие химии не позволило их усовершенствовать».

Тёплое жёлтое пламя в миг поднялось, и тут же гора слитков рухнула, точно их высосали досуха. Но один бумажный золотой слиток на краю кучи остался нетронутым огнём, ветер подхватил его и отнёс к колонне — Сюаньминь бесшумно протянул руку, и слиток лёг ему в ладонь.

Сюаньминь повернул его нижней частью вверх, и, как и ожидалось, там обнаружилось несколько иероглифов. Написаны они были так, точно символы тянет в разные стороны пятёрка коней, потому сразу можно было узнать руку дурачка Лю Чуна.

Вытягивая голову и щурясь, Сюэ Сянь сумел распознать имя — Лю Сянь.

Он тут же вспомнил неразборчивую надпись на золотых слитках в комнате Лю Чуна и подумал: «Возможно, и на них было “Лю Сянь”?»

При внимательном рассмотрении становилось ясно, что написано было не одно и то же. «Лю Сянь» — два иероглифа, и если Лю Чун сейчас мог написать их чётко, почему на тех слитках были лишь неразборчивые пятна? И там определённо было больше двух иероглифов.

Сюаньминь закончил рассматривать надпись на слитке и выпустил его. Бумагу снова подхватило дуновением ветра и отнесло обратно, аккурат к последнему язычку пламени, что охватил её и сжёг дотла.

Старушка поворошила тростью остатки огня, сопровождая действие пространной речью:

— В этом году мои кости справляются не слишком хорошо, поясница не сгибается, и бумажных слитков меньше, чем в прошлом году, но прими, что есть.

Лю Чун сидел на пороге, тихо слушая. Уже через пару слов он обернулся и побежал в комнату, откуда вышел с маленькой стопкой жёлтой бумаги. Опустив голову между колен, он принялся складывать её и, загибая углы, сказал:

— Я… я умею, я сделаю.

Старушка повернула голову, глядя на него. Черты её освещал огонь, в них читались любовь и печаль.

Лю Чун был неуклюж в прочих вещах, однако же складывать золотые слитки действительно умел — в этом помощи от него было немало. Он положил законченный на ладонь и улыбнулся старушке, всё лицо его простодушно выражало желание похвалы.

Старушка тоже улыбнулась и словно расцвела:

— Слиток моего Чун-эра сложен лучше, чем мой.

— Вот… — Лю Чун подал слиток старушке, намекая, чтобы она бросила его в огонь.

Старушка взмахнула рукой:

— Не спеши, можно сжечь и в другой раз — будет то же самое. Не следует сжигать неподписанные — тогда никто не будет знать, для кого они, и твой дедушка не сможет получить их.

Лю Чун задумчиво кивнул и, опустив голову, с тщанием взялся складывать новые.

Старушка постучала тростью по полу, чтобы затушить отлетевшие в сторону искры, и снова принялась ворошить пепел, чтобы остатки внизу догорели. Вместе с тем она бормотала:

— Прими от нас золота, будь весел, ешь досыта, и золота, и серебра — горы, все живы, все здоровы.

Складывая слитки, Лю Чун бессознательно урывками вторил старушке:

— Будь весел, ешь досыта, и золота… и серебра — горы, все живы, все здоровы.

Узел бумажных слитков уже скоро прогорел полностью, и старушка, постукивая тростью, повела Лю Чуна за собой в комнату. Кто знает, на что натолкнулся этот бестолковый дурачок, но в итоге, едва оба они переступили порог, разнёсся громкий звон, точно разбилось что-то фарфоровое.

— Не волнуйся, это мелочь, тш-ш, мелочь, — из комнаты послышался едва различимый голос старушки — вероятно, сделав что-то не так, Лю Чун оцепенел от испуга, и она поспешила его успокоить.

Совсем скоро старушка и Лю Чун вышли снова.

Пожилая женщина несла осколки фарфора в передней части плотных одежд, как в кармане, а в руке держала…

Сюэ Сянь долго щурился из-за двери, прежде чем понял, что это, похоже, маленькое медное зеркало.

Для чего оно было нужно?

Он был искренне озадачен.

Он видел, как старушка велела Лю Чуну раскопать сырую землю под стеной у старого дерева, положить в ямку осколки фарфора и туда же отправить бронзовое зеркало. Пока Лю Чун закапывал зеркало, старушка повторяла снова и снова:

— Поставь зеркало, оберни дурное знамение добрым, да будут частицы мира[4].

[4] Обычно говорят «На счастье/Мир на года» (岁岁平安) — фраза используется, когда что-то разбилось, как принято и у нас, а также может быть пожеланием. Здесь использован вариант 碎碎平安. Первая пара иероглифов — годы и осколки — в обоих сочетаниях созвучна. Второй вариант используют, чтобы отвести несчастье, если что-то разбивается во время праздников, когда это считается особенно дурным знаком.

Сюэ Сянь молчал.

Только закопав фарфоровые осколки и медное зеркало, двое вернулись в комнату.

Хотя Лю Чун и был глупым, он всё же немного понимал, что значит сыновья почтительность, и сначала помог старушке, а уже затем переступил порог сам.

Сюэ Сянь повернул голову и тихо спросил Сюаньминя:

— Эти Врата Жизни такие странные, разве нужно показывать нам трогательную сценку из прошлого, чтобы позволить пройти?

Между бровями у Сюаньминя образовалась морщинка, он тут же поднял руку к губам, призывая молчать.

Однако он опоздал. Как раз когда Лю Чун почти шагнул в комнату и другой ногой, он, похоже, услышал странный шум и, растерявшись, повернулся осмотреться. Вот так удача — он взглянул не куда-нибудь, а аккурат на колонну и встретился глазами с Сюэ Сянем.

Обычно, когда речь идёт о таком маленьком кусочке бумаги, даже с расстояния в три цуня решительно невозможно рассмотреть глаза, а уж с семи-восьми шагов — тем более.

Однако же Лю Чун увидел его.

Сюэ Сянь не был уверен, не показалось ли ему, но он заметил, как глуповатое выражение во взгляде Лю Чуна в мгновение сменилось собранным, чернильно-чёрные глаза застыли, без единого движения глядя в одну точку — неописуемое зрелище, способное заставить волосы встать дыбом.

В тот же миг ветер во дворе резко стих — и так же резко поднялся, но в совершенно ином направлении — невыразимо странная перемена. Лю Чун вдруг шагнул наружу, и из комнаты тоже послышались неловкие шаги, шуршаще-тихие, неповоротливые — и несколько отличающиеся от прежней походки старушки.

Сюаньминь больше не прятался за колонной — одновременно с тем, как Лю Чун сделал шаг, он приник к узкой двери и скользнул за неё, исчезая.

Шелест шагов нисколько не замедлился — они даже приблизились.

Быстро осмотревшись, Сюаньминь уверенно выбрал галерею по правую руку. Он пересёк двор по диагонали, избегая мест, на которые выходили комнаты, и стремительно пошёл к узкой двери в углу.

— Почему вдруг такие внезапные изменения? — Сюэ Сянь обеими руками крепко ухватился за его монашеские одежды, но не сдержался и посмотрел назад — старуха и юнец уже проследовали за ними через узкую дверь. И их движения, и выражения их лиц несли печать пустоты и необыкновенного леденящего холода.

— Каким-то образом Врата Жизни превратились во Врата Смерти, — Сюаньминь замер у узкой двери, отвечая Сюэ Сяню и в то же время толкая её.

— …То есть теперь Восемь Врат отличаются от тех, что ты определил раньше?

— Мгм.

— И что будет, если мы по ошибке вбежим во Врата Смерти? — спросил Сюэ Сянь.

Сюаньминь ответил спокойно:

— Все ловушки разом придут в действие, возле каждых ворот будут проигрываться похожие картины. Не дай этим людям заметить тебя. Если они увидят — немедленно пустятся в погоню.

Сюэ Сянь молча подумал о старухе и юнце, чьи лица только что так внезапно изменились, и заговорил снова:

— Как долго они будут гнаться?

— Пока мы не умрём.

Сюэ Сянь промолчал.

Договорив, Сюаньминь уже переступил порог, оказавшись по другую сторону двери. Теперь это был зал: внутри отчего-то собралось около пяти молодых служанок, что сгрудились за столом. Одна из девушек сказала:

— Старшая госпожа постоянно выглядит нехорошо, цвет лица стал совсем плох, неужели эта семья Цзян ошиблась с лекарством?! Плохой врач сведёт человека в могилу!

Другая круглолицая девушка ответила:

— Не знаю, мы не понимаем предписаний врача и должны просто хорошо ухаживать за старшей госпожой. Прошлой ночью я в самом деле перепугалась до смерти — старшая госпожа не могла сделать и вдоха. К счастью, у меня хватило смелости постучать ей по спине. Сегодня вы двое за ней смотрите, да? Следите неотрывно!

Прежде чем она договорила, сзади к ним в спешке подбежала ещё одна взволнованная служанка и заговорила, тяжело дыша:

— Скорее! Скорее, идём назад! Боюсь, старшая госпожа…

Скрываясь в тени, Сюаньминь, не дожидаясь, пока она закончит, обернулся на месте и вышел за дверь. Сюэ Сянь, не сдержавшись, бросил взгляд назад, после чего яростно шлёпнул Сюаньминя:

— Заметили! Нас снова заметили! Уходим, быстрее!

Пока он говорил, звук шагов в комнате резко изменился — один за другим они направились к узкой двери.

Всего лишь открыв две двери, они спровоцировали семь или восемь существ — неизвестно, людей ли или призраков, — отправиться в погоню за ними; эта шутка действительно несколько вышла из-под контроля!

А Святоша повернулся на пальчиках и без промедления встал у третьего узкого дверного проёма.

Сюэ Сянь ничего не сказал, но про себя ворчал: «О Старейший, не мог бы ты подумать, прежде чем снова заговорить?!»

Глава 10 - Пустые жернова (1)

Неважно, насколько замысловатым было поместье советника Лю — с двориком внутри, колодцем в доме и обилием цветов, — оно, в конце концов, оставалось жилищем правильной четырёхугольной формы, построенным по всем канонам. Чем больше внимания уделяли фэншуй, тем с меньшей вероятностью создавали чрезмерно изощрённые планировки. Как бы много ни было дверей и стен, а все они неизбежно были обращены в одном из восьми направлений: на восток, на запад, на юг, на север, на юго-восток, на юго-запад, на северо-восток, на северо-запад.

И эти восемь направлений точно соответствовали Восьми Вратам: Страдания, Страха, Сияния, Отдыха, Ограждения, Смерти, Жизни, Начала.

При обычных обстоятельствах тремя по-настоящему благоприятными среди них были Врата Начала, Врата Отдыха и Врата Жизни; тремя крайне зловещими же — Врата Смерти, Врата Страха, Врата Страдания. Двое находились в промежутке — Врата Сияния и Ограждения.

Впрочем, зловещесть, благоприятность или промежуточность на самом деле не были неизменными понятиями. Как говорит старая пословица, «Благоприятные врата, стоит сквозь них пройти, больше не несут счастья, как и зловещие — несчастья». Так, Врата Жизни будут благоприятными для живого человека и его жилища, но для обиталища мёртвых и самих мертвецов окажутся зловещими. И точно так же для могильных склепов и мертвецов Врата Смерти будут крайне благоприятными.

Это значило, что Сюэ Сянь и Сюаньминь — два совершенно живых человека — могут в целости и сохранности покинуть ловушку построения, только отыскав Врата Жизни.

Статичные Восемь Врат определить было просто, однако если что-то провоцировало перемену, задача несколько усложнялась.

Именно с этим столкнулись сейчас Сюэ Сянь и Сюаньминь — Врата Жизни, расположение которых они прежде внимательно просчитали, обернулись Вратами Смерти, и они не только не покинули ловушку, но ещё и выпустили целую комнату чудовищ.

Как назло, Сюаньминь открывал двери без малейшего промедления, и у Сюэ Сяня даже не было возможности его остановить!

На самом деле, если бы Сюэ Сянь оказался в такой ситуации, когда его ноги ещё не были искалечены, он, со своим безудержным норовом готовый перевернуть весь мир под Небесами, вне всяких сомнений размышлял бы так: «Что такое эти Восемь, да хоть Девять Врат, будь они Жизни ли или Смерти, Страха, Страдания! Пусть катятся к демонам! Открыть их одни за другими — и выход уж точно найдётся! А если и нет, призвать гром и испепелить здесь всё!»

Ведь он был уверен, что со своими способностями ни за что не попался бы на такую детскую уловку.

Однако сейчас всё оказалось иначе. Сюаньминь был главным, а он сам — лишь клочком бумаги, ютившемся на чужом плече.

Они с Сюаньминем повстречались менее шичэня[1] назад — время для пары чашечек чая и только. Они пробыли рядом всё ещё слишком мало, чтобы Сюэ Сянь смог определить, насколько же в действительности силён этот Святоша. Тот держался как наставник высшего ранга и порой был довольно пугающим, и тем не менее Сюэ Сянь до сих пор не видел ни одного его настоящего навыка.

[1] Шичэнь — старая единица измерения времени: большой час (одна двенадцатая часть суток, был равен 2 часам).

Так… Способен ли он призвать гром и пролить дождь? Может ли помочь блуждающему призраку вроде Цзян Шинина обрести покой? И если всё-таки придётся драться, сможет ли он победить внутри построения старшую госпожу с бинтованными ножками, которая, похоже, была мстительным духом?

И это самое важное: победит ли он внутри построения старшую госпожу с бинтованными ножками, вероятно, мстительного духа.

Сюэ Сянь всерьёз сомневался.

В конце концов, этот Святоша ловил нечисть сломанным куском меди.

Сюэ Сянь спросил:

— Ты когда-нибудь видел мастера, что ловит демонов, соскребая их? — и сам же ответил: — Никогда!

Сюаньминь нахмурился, краем глаза взглянув на злобное создание, что-то бормотавшее у него на плече, пока его красивые тонкие длинные пальцы застыли на двери. Прежде он открывал аккуратно, чтобы не издать ни звука. Теперь же, видимо, отбросив всякую осторожность, распахнул с силой.

Пурпурно-красная дверь широко раскрылась и с громким стуком ударилась о стену.

Сюаньминь только собирался сделать шаг, как заметил, что бумажному человечку с ладонь на его плече не сидится на месте — тот в полном молчании карабкался по монашеским одеждам вниз. Не проронив ни слова, с высокого места с «отличным обзором», на котором прежде так настаивал, он спустился обратно к талии, на мгновение склонил перед Сюаньминем голову, почитая его молчанием, затем скользнул сквозь щель в поясной мешочек и умело затянул горловину.

Вся его фигура — от волос до пяток — выражала: «Ты ищешь смерти — я ухожу».

Сюаньминь ничего не сказал.

В этот раз за дверью оказался дворик, с севера и с юга были проходной и главный залы соответственно, по обеим сторонам шли галереи. Как ни странно, но то, как громко Сюаньминь открыл дверь, удивительным образом не привлекло никого внутри. Сюэ Сянь немного посидел в мешочке, подперев подбородок, но, не услышав, чтобы поднялась суматоха, не удержался и высунул голову наружу.

Во всём дворике не было и тени призрака, стояла тишина. Однако же из проходного зала доносились отзвуки смеха — похоже, это был советник Лю.

У Сюэ Сяня изначально сложилось не лучшее впечатление об этом советнике Лю, но в то же время ему было любопытно, что там происходит.

Пока он размышлял, Сюаньминь уже переступил порог и, не говоря ни слова, прошёл галереей к задней двери зала.

От неё помещение было не рассмотреть изнутри — из-за большой ширмы, защищающей от ветра; чтобы попасть в зал, требовалось обойти её. Сюэ Сянь только и мог, что наблюдать, как этот отчаянно храбрый Святоша шагает внутрь, сразу встаёт прямиком за ширмой — и диалог из зала становится слышно совершенно отчётливо.

Сюэ Сянь не знал, сколько людей собралось в проходном зале, однако говорили только двое. Один из них определённо был советником Лю, другой, вероятнее всего, приходился ему гостем и, судя по голосу и медленной речи, был уже в почтенном возрасте.

Пожилой человек как раз сказал:

— Ах да, в последнее время все в городе обсуждают один слух, уж не знаю, правдив ли он.

Советник Лю спросил:

— Какой слух?

— О пожаре в семейной лечебнице Цзянов, разве ты ещё не слышал, старый друг?

— Конечно, конечно, — тон советника Лю отчего-то стал сухим. Он повторил несколько раз и, кажется, только осушив чашку чаю, сумел прищёлкнуть языком и принялся сокрушаться: — Тела всё ещё приводят в порядок в уездной управе. Иссушены огнём, что уголь, если бы осмотрщик трупов не сказал, в них бы и людей никак не удалось узнать.

— Кажется, много лет назад, когда приезжал в город, мне случилось познакомиться с доктором Цзян, никогда не думал… Ах! — пожилой человек вздохнул и заговорил снова: — Так или иначе, все в городе говорят, в семейной лечебнице Цзянов ошиблись с лечением болезни твоей уважаемой матушки, назначили неправильные лекарства, поэтому она и улетела на журавлиной колеснице[2], это…

[2] Древние китайцы верили, что журавли связывают земной мир и обиталище духов, сопровождают умерших на небо и переносят на своих могучих крыльях бессмертных, а на земле выполняют поручения богов в человеческом облике.

Советник Лю снова налил чаю и отпил, глотая так громко, что Сюэ Сянь услышал это совершенно ясно.

Казалось, советник Лю сдерживает какое-то чувство и будто бы пытается изменить настрой. Было слышно, как он сделал ещё несколько глотков чая и, со стуком поставив чашечку на стол, заговорил вдруг взвинчено:

— Не упоминай больше об этом! Семью Цзян настигло возмездие, и я не вижу смысла это обсуждать! Мне лишь жаль мою старую матушку, половину жизни она тяжело работала, лишь последние несколько лет были для неё счастливыми, а теперь… Ах…

Слыша, как расчувствовался советник Лю, пожилой человек повторил, утешая:

— Хорошо, не буду упоминать, не буду! Плохой врач вредит людям…

Сюэ Сянь наморщил брови.

Он вдруг вспомнил день, когда вошёл в покинутое жилище семьи Цзян: такой большой дом с внутренним двором — и повсюду битая черепица, заросли сухой травы, холодное мрачное безмолвие. Было ясно, солнце светило ярко, как и обычно, однако его совершенно подавлял поток глубокого горя. Когда Сюэ Сянь опустился с ветром во внутреннем дворе, он случайно столкнулся с Цзян Шинином, что сидел в углу.

Тогда он и почувствовал, что всё горе исходит от этого блуждающего призрака.

К несчастью, Цзян Шинин был очень потерянным блуждающим призраком — он помнил свою жизнь, но позабыл, что случилось после смерти.

Сюэ Сянь спросил его:

— Почему ты задержался здесь? Мёртвые должны сразу отправляться в круг перерождения. Теряя время в мире живых, можно упустить момент — и другой возможности не будет.

Мгновение Цзян Шинин смотрел на него в непонимании, затем сказал:

— О, я жду родителей, чтобы отправиться вместе. Отец и матушка уже немолоды, я должен присматривать за ними.

Тогда Сюэ Сянь подумал, что этот блуждающий призрак, должно быть, при жизни повредил голову, читая слишком много книг, ведь теперь говорил полную чушь.

— И где же твои родители? — спросил Сюэ Сянь так, будто страдал от зубной боли.

Цзян Шинин ответил со вздохом:

— Полагаю, они прошли не в тот дом, только у меня даже нет надлежащего тела, чтобы выйти за ворота и поискать их.

Сюэ Сянь пристально посмотрел на него:

— Что ж, ладно, я возьму на себя труд помочь тебе — но с одним условием.

— Говори, — просто сказал Цзян Шинин.

— Позволь мне остаться на несколько дней в твоём доме.

…

С тех пор как Сюэ Сянь сделал Цзян Шинину бумажное тело, тот каждую ночь отправлялся в город на поиски и спустя три дня обыскал каждый уголок по второму кругу — безрезультатно.

Прежде Сюэ Сянь предполагал, что отец и матушка семьи Цзян, возможно, уже отправились первыми в дальнейший путь. Но сейчас, когда он услышал слова советника Лю, у него вдруг возникла смутная мысль.

Как раз когда он хотел снова взобраться Сюаньминю на плечо, чтобы поговорить, двое в зале пришли в движение.

Послышалось, как советник Лю говорит:

— Точно, прежде я упоминал, что получил изящную вещицу, и хотел пригласить старого друга оценить её, но едва не забыл об этом. Пойдём же, нам к задней двери.

Услышав это, Сюэ Сянь тут же толкнул Сюаньминя рукой.

Вот только толчку бумажного человечка недоставало силы, так что это больше походило на почёсывание.

Сюаньминь слегка нахмурился, когда злобное создание почесало его талию. Он как раз собирался обернуться и переступить порог, покидая комнату, как обнаружил, что прямо за ним кто-то стоит.

Глава 11 - Пустые жернова (2)

Глаза этого человека были необычайно чёрными — без единого проблеска света, будто источающие мрак. Под ними залегли тени, резко контрастируя с мертвенно бледной кожей, что слегка отдавала зелёно-голубым. Столь внезапное столкновение лицом к лицу могло по-настоящему ужаснуть. Обычный человек, обернувшись и увидев прямо у себя за спиной такого призрака, от страха вмиг запрыгнул бы на потолочную балку.

Впрочем, Сюаньминь и Сюэ Сянь определённо не были обычными людьми.

Один из них был отчаянно храбрым, другой — совершенно непоколебимым. Прожив почти половину жизни, оба они, вероятно, даже не знали, как написать «бояться».

Так что этот ледышка-Святоша и злобное создание в мешочке на его талии пристально смотрели на возникшего за ними человека с почти одинаковыми застывшими бесстрастными лицами.

Человек, совсем позеленев лицом, отдёрнул голову назад и, похлопав себя по груди, прошептал:

— Почему ты так внезапно обернулся, я до смерти перепугался.

Сюаньминь не сказал ни слова.

Сюэ Сянь тоже промолчал, про себя думая, что этот книжный червь в самом деле повредил голову, слишком много читая.

Стоящий позади был никем иным, как Цзян Шинином.

На мгновение Сюэ Сянь встревожился, увидев его. Он размышлял: «Если этот книжный червь слышал, что только что говорил советник Лю, он тут же закатает рукава и бросится в зал с дракой, и кто знает, сможет ли он, тощий что сук, победить старых болванов».

Но теперь по тону Цзян Шинина он понял, что тот, должно быть, не слышал абсурдных обвинений в сторону родителей.

Поэтому Сюэ Сянь обрадовался: по крайней мере не нужно волноваться, что этот книжный червь станет искать себе смерти. Он упёрся в горловину мешочка и, глядя на Цзян Шинина с крайним недовольством, стал прогонять его:

— Быстро уходи, давай-давай.

— К чему такая спешка? — хотя иногда на словах Цзян Шинин спорил с Сюэ Сянем, у него был мягкий характер, в ином случае он едва ли сумел бы терпеть поручения Сюэ Сяня столько дней, жалуясь, но всё равно принося еду, чтобы заставить его замолчать.

Пока его губы спрашивали «к чему», тело, откликнувшись словам Сюэ Сяня, уже обернулось и вышло за порог задней двери. Он не понимал, в чём дело, но не мешкал.

Видя эту сцену, Сюаньминь как раз собирался опустить занесённую руку, когда Сюэ Сянь спросил раздражённо:

— Святоша, зачем ты поднял руку? Уже не можешь вынести глупое поведение этого книжного червя и хочешь ударить его разок?

Сюаньминь не ответил, только подумал: «Если кого и стоит побить, так в первую очередь тебя».

— Ну нет, что я сделал, чтобы меня бить? — спросил Цзян Шинин после короткого замешательства.

Сюэ Сянь снова поторопил:

— Иди-иди, хватит болтать попусту.

Сюаньминь ничего не сказал. У этого порождения беспокойства, оказывается, ещё достаёт наглости быть недовольным чужой болтовнёй.

Впрочем, предположение Сюэ Сяня было не так уж далеко от истины. Блуждающие призраки, чтобы поддерживать человеческий облик, использовали материальные объекты вроде бумаги, и связь с ними полностью держалась на потоке энергии инь, что струился через врата жизни в выемке на шее, на три цуня ниже затылка. И если рассечь врата жизни рукой, поток инь рассеется, и объект вернётся к изначальной форме.

Сюаньминь волновался, что этот Цзян Шинин будет вести себя бестолково и только навредит, потому хотел ударом ладони вернуть ему бумажную форму, чтобы его было удобно носить. В конце концов, ему было достаточно того, что приходилось беспокоиться о полупарализованном, не признающем ни мирских, ни природных законов, ни к чему был ещё один, свободно разгуливающий вокруг и создающий суматоху.

Но тот вдруг оказался человеком послушным, и Сюаньминь решил пока потерпеть его, убрал занесённую руку и вышел следом.

Взяв Цзян Шинина за воротник сзади и обернувшись на пальчиках, он утащил его в сторону, укрывшись в щели между боковой частью комнаты и галереей. Если он хотел идти беззвучно, то, как ни удивительно, действительно мог не издавать ни малейшего шороха. Монашеские одежды были лёгкими и тонкими, подол колыхнулся, когда они миновали хворост у стены, и мазнул по краю ограды, опадая обратно, но не собрал и капли грязи, а ветки даже не дрогнули, оставшись незатронутыми.

Сюэ Сянь скользнул взглядом по неподвижному хворосту, затем — по свисающей с талии Сюаньминя связке медных монет и подумал, что этот Святоша в самом деле весьма загадочен.

Сюаньминь идеально рассчитал время: едва его одежды скрылись за углом стены, советник Лю и его старый друг вышли через заднюю дверь. Оба они, вероятно, были уже в возрасте и слышали не особенно хорошо, потому на удивление и правда не заметили никакого шума.

Цзян Шинин всё же рассмотрел советника Лю сквозь просвет, и хотя ему было крайне неприятно видеть того, он, однако, был несколько озадачен: почему Сюаньминь тоже старался избежать встречи с советником Лю, как будто это вдруг отняло бы слишком много времени и усилий?

К счастью, он был зациклен на том, чтобы не создавать другим неприятностей: он никогда не лгал, никогда не действовал поспешно и никогда не вмешивался. Пусть его переполняли вопросы, он сдерживал их и, не решаясь даже дышать слишком громко, послушно прижимался к стене, просто наблюдая, как советник Лю и незнакомец позади него пересекают двор, направляясь к главному залу.

Как раз когда советник Лю уже собирался войти в зал, внезапно послышался неясный голос:

— Папа?

Сюэ Сянь — всё ещё за стеной — сказал с закаменевшим лицом:

— Отлично, вот и настоящий глупец, и как удачно он выбрал момент.

Как и следовало ожидать, Лю Чун явился неизвестно откуда прямо здесь, встал под навесом галереи и позвал папу.

В первую очередь Сюэ Сянь обратил внимание на его одежду. Чуть раньше, у Врат Смерти, «Лю Чун» носил охристый длинный халат, а этот на галерее был в обычном серо-синем из плотной ткани — и запустивший ловушку построения был в точно таком же.

Сюаньминь, ловко прятавшийся в щели, вышел из укрытия и, прежде чем советник Лю среагировал, в несколько широких шагов очутился перед Лю Чуном, схватил его, потянув на себя, и, пока тот не успел испуганно закричать, силой потащил к узкой двери в стороне. Благо внутренний двор был совсем миниатюрным, пройти его с одного конца в другой и обратно получилось бы за десяток шагов, а дойти от стены к двери можно было в мгновение ока.

Перед главным залом растерянный советник Лю наконец сумел отреагировать: он резко изменился в лице и занёс ногу, чтобы броситься следом.

К счастью, реакция Сюаньминя была быстрее. Шаг, поворот — и он уже за дверью.

Бах!

Сюаньминь с силой захлопнул дверь, и Цзян Шинин бессознательно упёрся в неё руками и задвинул засов.

Но, подняв голову и увидев остолбеневшего дурачка Лю Чуна, удивлённо воскликнул.

Только за дверью Сюаньминь разомкнул хватку на руке Лю Чуна. Ничего не говоря вслух, Сюэ Сянь размышлял: «Этот Святоша худой, но в руках, мать его, и впрямь очень силён, да. Этот Лю Чун — совсем не бумажный Цзян Шинин, к тому же он, сейчас особенно оцепеневший, понятия не имеет, как действовать согласованно. Как же много должно быть силы, чтобы протащить столько такого крупного живого человека?»

Сюаньминю даже не было нужды опускать взгляд, он и краем глаза видел, что это злобное создание уставилось на него, подняв лицо вверх, и кто мог знать, о чём оно вообще там думало.

В любом случае точно ни о чём надлежащем.

Не показывая ни единой эмоции, он опустил ладонь к талии и прикрыл это больно ранящее глаз лицо «покойника, затаившего обиду», но Сюэ Сянь тут же принялся скрести его обеими руками.

Сюэ Сянь: «Тьфу! Сердце леопарда съел? Как смеешь своей ладонью закрывать голову дракона? Кем ты себя возомнил!»

— Как… как родинка на его лице могла переместиться? — пробормотал Цзян Шинин озадаченно, указывая пальцем на Лю Чуна. Договорив, он почувствовал, что тыкать пальцем в других людей невежливо, и тут же пристыженно убрал руку и неловко взглянул на Сюаньминя.

Сюаньминь замер, когда Сюэ Сянь отбросил его ладонь.

— Разве прежде она не была слева? Как оказалась справа? — спросил Цзян Шинин тихо.

Глава 12 - Пустые жернова (3)

Эти слова попросту не выдерживали тщательного обдумывания, и, сказав их, Цзян Шинин первым же не удержался и вздрогнул. Сюэ Сянь как раз снова поднял голову, потому заметил.

Он был впечатлён этим книжным червём: сам призрак — и не постыдился бояться призрака!

Цзян Шинин говорил тихо и быстро, скорее даже бормотал, но Сюаньминь услышал его — между бровей у него залегла морщинка, но тут же вдруг разгладилась, он сказал спокойно:

— Я понял.

— Ну конечно, ты понял, чтоб тебя! — выпалил Сюэ Сянь.

Он от рождения был беспокойной натурой со взрывным норовом, а в итоге встретился сначала с медлительным Цзян Шинином, а затем ещё и с Сюаньминем, что не станет бежать, даже если Небеса обрушатся на землю! Сюэ Сянь прямо чувствовал, как отведённое ему время сокращается. Он не мог ждать, когда же Сюаньминь как-либо отреагирует, и разом выпрыгнул из мешочка, пролетел, перевернулся и бесшумно схватился за штаны Лю Чуна. В мгновение ока он исчез под серо-синими плотными одеждами.

Холодный спокойный ответ Сюаньминя вмиг пробудил дурачка Лю Чуна, что всё медлил с реакцией.

Цзян Шинин, подняв голову, встретился взглядом с Лю Чуном.

Эти глаза с широкими зрачками, огромные, но бездушные, смотрелись по-настоящему странно. Пристально глядя в них, можно было запросто обмочиться.

Цзян Шинин обернулся, желая убежать. Как и большинство, он не знал, что столкновение с призраком подобно столкновению с бродячей собакой: пока вы стоите друг напротив друга и ты медлишь, она тоже может медлить, но едва ты шевельнёшься — она тотчас же нападёт. Лю Чун издал горловой рык, позабыл о Сюаньмине и бросился на Цзян Шинина.

Мертвенно бледное лицо этого книжного червя мгновенно позеленело. Он почти завопил от страха, но проглотил крик, с усилием заталкивая его обратно в глотку. Даже в такой момент он не мог забыть о том, что книги называют «образцом благородного человека». Желая убежать, он не хотел убегать в столь смущающей манере, потому едва не завязал себя в узел — одну ногу он уже поднял для прыжка, а другой почти что врос в землю.

Бабах!

Запутавшийся Цзян Шинин — как и следовало ожидать — в конце концов упал и стал отползать на обеих руках.

Этот созданный построением Лю Чун был наделён глупостью Лю Чуна настоящего — каждое его движение было словно бы лишённым смысла и в то же время полным грубой силы. Он был столь неистов, что, даже имея мужество противостоять ему, было неясно, как подавить его порыв.

Наблюдая, как этот Лю Чун бросается на него тигром, Цзян Шинин отполз назад, глотая холодный воздух, втянул шею и закрыл глаза.

Через мгновение раздался грохот, Цзян Шинин почувствовал, как по лицу мазнул порыв ветерка, поднятый взмахом рукава, каменная плитка под его ногами ощутимо вздрогнула. Ледяные пальцы так и не сомкнулись на его шее, как он того ждал.

Морщась, Цзян Шинин с крайней осторожностью открыл глаза и увидел, что этот Лю Чун пал ниц, прижимаясь животом к коленям, прямо у его ступней; очевидно, он почему-то рухнул лицом вниз.

Похоже, этот дурачок не ожидал падения, потому реагировал с опозданием: он не успел даже вытянуть руки перед собой — и приземлился аккурат на лицо, сильно ударившись.

Оцепенев на мгновение, Цзян Шинин поспешно поднялся и принялся стряхивать с себя пыль, в то же время глядя на землю, всё ещё не оправившись от испуга.

И тут из плотных серо-синих одежд Лю Чуна выскользнул Сюэ Сянь, в руках у него была тонкая лента, похожая на…

Пояс от штанов?

Цзян Шинин присмотрелся ещё раз и теперь понял, почему этот дурачок упал. Ровно в то мгновение, когда тот бросился вперёд, штаны сползли ему к лодыжкам и крепко опутали стопы. Лю Чун — изначально довольно неуклюжий, не слишком проворный в ходьбе — запнулся о штаны и рухнул вниз. Ударившись в итоге лбом, он лежал животом к земле и долго не мог прийти в себя.

Сюэ Сянь, выбравшись к остальным с поясом, попросту бросил его Цзян Шинину в лицо:

— Прекрати таращиться и свяжи этому дурачку руки и ноги вместе!

Договорив, он обратился к Сюаньминю, всем лицом выражая отвращение:

— Быстрее, подними меня, я едва не порвал руки, пока вытаскивал эти лохмотья.

Подними меня…

Цзян Шинин безмолвствовал: как полупарализованный может вот так просто прыгать туда-сюда?

Но следом подумал, что это именно он задерживает остальных и добавляет проблем, и тут же почувствовал себя очень пристыженно. Больше не заботясь, что вытаскивание пояса из штанов не соответствует поведению благородного человека, он действительно принялся связывать левую руку и правую ногу Лю Чуна вместе. Всё ещё занимаясь этим, он пробормотал в сторону:

— Прошу прощения.

Сюэ Сянь в ответ на его тошнотные манеры презрительно фыркнул.

Чтобы помочь этим двум негодяям избежать опасности, он проволочил свои искалеченные ноги и, поступившись гордостью, вытянул у другого человека пояс из штанов. Этому Святоше следовало благоговейно пасть перед ним на колени, поднять обеими руками и с почтением вернуть на прежнее место. Кто же знал, что этот Святоша совершенно слеп — в самом деле низшее создание!

Сюэ Сянь поднял лицо, впился взглядом в Сюаньминя и намеревался смотреть на него так, пока тот не устыдится. Так он и заметил, что Сюаньминь обхватил левой рукой связку медных монет на поясе, очевидно, собираясь снять её и что-то сделать.

Возможно ли, что этот Святоша уже решил действовать?

Сюаньминь, вероятно, и не подумал бы о таком способе взять кого-то под контроль, как «вытащить пояс из штанов», и никак не ожидал подобного развития ситуации, потому некоторое время просто смотрел, прежде чем смог отреагировать.

В итоге Сюэ Сяню осталось только наблюдать, как этот Святоша разжал пальцы на связке монет.

Пока Сюаньминь поднимал его, Сюэ Сянь вдруг ощутил укол сожаления: если бы он только знал заранее, он не ринулся бы вытягивать пояс у дурачка и, может, наконец увидел бы, насколько способен этот Святоша!

Упустив столь прекрасную возможность, Сюэ Сянь вмиг пал духом, всё его бумажное тело обмякло, голова безжизненно свесилась с горловины мешочка.

Сюаньминь взглянул на него, хмурясь. Предположив, что Сюэ Сянь обдумывает новую проделку, он приподнял пальцем его повисшую голову. В итоге пока он поддерживал, бумажное тело с трудом держалось прямо, но стоило убрать палец — и голова снова безвольно опустилась.

Попробовав ещё, Сюаньминь был почти уверен, что это злобное создание страдает от какой-то болезни. Он качнул головой и без какого-либо выражения обратился к Цзян Шинину:

— Идём.

Едва он сказал это, советник Лю и его товарищ принялись яростно колотить в узкую дверь. После нескольких последовательных ударов даже деревянный засов слегка ослаб.

Бум-бум-бум!..

От стука Цзян Шинин вздрогнул всем телом и поспешил за Сюаньминем.

Они проходили через множество дверей в этом подобном лабиринту поместье и сталкивались на пути с бесконечными группами людей, что изначально вели себя точно в большой постановке, где каждый говорит о своём, но едва видели их, внезапно менялись в лице, мигом обретали мрачную ауру и — кто быстро, кто медленно — с криками бросались вслед. Словно воздушные змеи, они держались позади не далеко и не близко.

Обернувшись, войдя в дверь, Цзян Шинин воспользовался возможностью и сосчитал — и у него сердце едва не выпрыгнуло из груди. Среди преследователей были безымянные девочки и мальчики из прислуги семьи Лю, а помимо них — три советника Лю, два Лю Чуна, две старшие госпожи с бинтованными ножками, опирающиеся на деревянную трость…

Две маленькие служанки, что выглядели такими слабыми, будто не устоят под порывом ветра, в погоне голыми руками разорвали ствол старого дерева, который преграждал им путь. И хоть дерево было уже усохшим и не выглядело крепким, всё же, чтобы вот так просто раскромсать его, когти должны быть острыми, что ножи!

Увидев это, Цзян Шинин запоздало перепугался: прежде он проснулся один в пустой комнате и прошёл всего через несколько дверей, пока не столкнулся с Сюаньминем и остальными. Ему, оказывается, в самом деле ещё повезло.

Если к этому времени он так и не обратил внимания, что все двери и все дорожки в этом доме сделаны определённым образом, можно было считать, что всё его обучение прошло напрасно.

К счастью, Сюаньминь казался совершенно спокойным: хотя шаги его были широкими и быстрыми, в лице не чувствовалось и намёка на волнение или страх. Он как будто уже давно всё рассчитал и проходил сквозь двери во двор без тени сомнения. Цзян Шинин полагал, что не был безнадёжным в ориентировании на местности, но среди этих бесконечных поворотов у него уже кружилась голова — Сюаньминь же сохранял ясность ума.

— Святоша, куда мы идём? — спросил вдруг Сюэ Сянь, что долгое время просто висел, а теперь вдруг поднял голову, будто оживший труп.

— Через Врата Смерти к Вратам Жизни.

Сюэ Сянь ответил, полный сомнений:

— Если я не ослеп, мы прошли через этот двор уже трижды.

Сюаньминь пояснил спокойно:

— Здесь Врата Ограждения.

— И?

— Поймёшь, если оглянешься.

Сюэ Сянь поднял свою понурую голову и, не считаясь с высоким положением, обернул её с чрезмерным усилием — только чтобы увидеть сплошное полотно белой конопляной ткани.

— …Ты издеваешься? У меня за спиной твои монашеские лохмотья.

Сюаньминь промолчал.

Цзян Шинин же, услышав их разговор, обернулся — в спешке он сделал ещё несколько шагов, прежде чем отреагировал:

— Где все те люди позади? Почему они исчезли? Я ведь только что ещё слышал их голодные завывания.

Теперь Сюэ Сянь понял, что Сюаньминь имел в виду. Он поднял лицо:

— Ты избавился от них намеренно?

Сюаньминь ответил бесцветным «Мгм».

Среди Восьми Врат не зловещие и не благоприятные, находящиеся в промежутке Врата Отчуждения и Сияния вовсе не были бесполезными. Врата Отчуждения были укрытием, они больше всего подходили, чтобы спрятаться.

Трижды войдя и трижды выйдя, Сюаньминь подчистую отрезал воздушных змеев.

После он повернулся на носках и, направляясь к узкой двери в юго-западной части двора, широкими шагами пошёл вдоль крытой галереи.

— А это не Врата Смерти, которые мы открыли по ошибке?

Сюэ Сянь только выразил удивление и сразу увидел, как Сюаньминь открывает дверь в углу галереи и одним движением вталкивает Цзян Шинина внутрь.

— Врата Смерти — путь призраков, для тебя они крайне благоприятны.

Цзян Шинин, ошеломлённый толчком, в несколько шатких шагов пересёк порог и вышел во двор.

Дурачка Лю Чуна и старшую госпожу Лю прежде увели Сюэ Сянь и Сюаньминь, и сейчас здесь было совсем пустынно — не считая Цзян Шинина, буквально не было и тени призрака.

В то же мгновение, когда обе ноги Цзян Шинина ступили во двор, он исчез, растворившись, словно пена на воде.

— Этот книжный червь выбрался из ловушки построения? — спросил Сюэ Сянь.

Сюаньминь слегка кивнул, повернулся и, так же петляя и заворачивая, направился к Вратам Жизни.

Место, где расположились Врата Жизни, было Сюэ Сяню более чем знакомо…

— Это не та убогая комнатушка Лю Чуна? — Сюэ Сянь всматривался в тёмную каморку на другом конце выложенной камнем дорожки. Как было не подумать, что это окутанное энергией инь место не может иметь ничего общего с Вратами Жизни. — Если бы ты сказал, что здесь Врата Смерти, я счёл бы это более правдоподобным.

— Прежде были, — ответил Сюаньминь глубоким голосом, — но теперь восемь сторон света в поместье Лю поменялись местами, и Врата Смерти обернулись Вратами Жизни.

— Это как так? Объясни, — Сюэ Сянь нахмурил брови. Он вдруг вспомнил, как Цзян Шинин сказал раньше: «Родинка на лице Лю Чуна переместилась, изначально она была слева, теперь же оказалась справа». У него тут же пронеслась мысль: — Зеркало?

Сюаньминь опустил взгляд на бумажную голову, подумав, что это злобное создание пусть и очень шумное, но не глупое.

— С изначальным расположением Восьми Врат в поместье Лю в юго-западной комнате располагались Врата Смерти, в северо-западной — Врата Начала, в северо-восточной — Врата Жизни.

Сюэ Сянь вспомнил, что Сюаньминь спрашивал у советника Лю, стоя за дверью комнаты Лю Чуна…

Северо-западную комнату занимал советник Лю, а в северо-восточной жил его ещё юный младший сын Лю Цзинь.

Среди Восьми Врат Врата Открытия стояли во главе, в метафорическом смысле они закладывали фундамент для успешного дела, и советник Лю, чьим желанием было не что иное, как стремительное продвижение по службе, конечно, хотел жить именно при Вратах Открытия. Врата Жизни, что были сопоставимы с плодовитостью, отводились под покои младшего сына, чтобы природная энергия защитила его, сохранила целым и невредимым и обеспечила благополучие; таким образом советник Лю получал достойного наследника.

Сюэ Сянь вдруг понял, зачем советнику Лю понадобилось построение «Привести реку в море».

Бедный дурачок Лю Чун, глупый простофиля, неспособный различать жизнь и смерть, инь и ян; прожив больше двенадцати лет, он был по-настоящему хорош, по большому счёту, в одном лишь складывании этих бумажных золотых слитков размером с ладонь. Занимаясь тем единственным, в чём был мастером, он заполнил ими целую комнату из сыновней почтительности и, опасаясь быть пристрастным, разделил на кучи и подписал.

И золота, и серебра — горы, все живы, все здоровы.

Неизвестно, говорила ли так старшая госпожа Лю при юном советнике Лю, когда они жгли золотые слитки. И даже если говорила, он наверняка забыл об этом начисто — иначе как он мог столь жестоко обращаться со своим глуповатым сыном, отбрасывая его прочь, точно изношенные башмаки?

«Привести реку в море».

Лю Чун — река, семейство Лю — море.

Вот только советник Лю, видимо, не сознавал, что построение фэншуй должно быть предельно точным: если будет отклонение хоть в чём-то, даже Небо и земля могут поменяться местами, зловещее — обернуться счастливым, а счастливое — зловещим. Медное зеркало, которое старшая госпожа Лю и Лю Чун вместе закопали у корней старого дерева, демонстрируя справедливость высказывания «Дурное знамение становится благоприятным, и осколки сулят мир», случайно сыграло роль такой «переменной».

В итоге Восемь Врат зеркально изменили позиции, и Врата Смерти стали Вратами Жизни.

…И вот, когда до погружённой в тяжёлую иньскую ци каморки оставалась всего пара шагов, узкая дверь, ведущая в главные комнаты, скрипнула.

После всех внезапных звуков Сюэ Сянь уже почти стал безразличным к ним, он лишь подумал про себя: «Не может быть, чтобы это явился очередной Лю Чун».

Упираясь животом в талию Сюаньминя, он вытянул шею, чтобы посмотреть…

Действительно — очередной Лю Чун!

— Да что ж им конца нет! — снова проявил себя нрав Сюэ Сяня. Он уже поднял руку, собираясь вылезти, но, высунувшись наполовину, остановился. Он покосился аккурат на связку медных монет на поясе Святоши: «Вот она, возможность!»

Так что этот листик бумаги, именуемый Сюэ, прикусив кончик языка и вытянув когти, подцепил — точно выудил рыбину — связку медных монет и приподнял её, пихая Святоше в руку.

— Чего ты ждёшь! — он смотрел вверх.

Сюаньминь надавил пальцем, возвращая его обратно.

— Не торопись. У него родинка на лице слева.

Сюэ Сянь задохнулся от гнева, вновь его шея безвольно повисла на горловине поясного мешочка.

Глава 13 - Пустые жернова (4)

В этот раз родинка у Лю Чуна, как и сказал Сюаньминь, была на лице слева, и он носил тот же серо-синий халат, что и утром. От макушки до пят ничто в нём не вызывало сомнений.

Теперь это явно был тот самый человек.

Когда Лю Чун входил, выражение его лица было на треть нерешительным и на две трети — огорчённым. Он сделал несколько нерешительных шагов, на каждом оборачиваясь к двери, прежде чем выхватил взглядом Сюаньминя.

На мгновение он растерялся, затем вдруг лицо его осунулось, а брови нахмурились, на переносице устремляясь вверх.

— Только что я видел, видел бабушку… — и, указывая рукой за дверь, этот дурачок добавил: — Прямо там.

Бабушку?

Не старшую ли госпожу Лю?

Они только-только избавились от погони, этот дурачок ведь не привёл новую, правда?!

Сюэ Сянь, свисавший трупом с горловины скрытого поясного мешочка Сюаньминя, услышав сказанное, поднял голову, глядя на Лю Чуна, и, не сознавая того, спросил:

— Где она?

— Я побежал за ней, но бабушка исчезла, — дурачок выглядел угрюмым, а голос его звучал взволнованно, он даже не обратил внимания, что спрашивал не Сюаньминь. — Она не увидела меня, и я не могу её найти, никак не могу её найти.

Он заламывал пальцы, выглядя совершенно павшим духом. Вытянув голову, он некоторое время с отчаянной надеждой выглядывал за узкую дверь, затем повторил разбито:

— Я хотел, чтобы бабушка поговорила со мной…

Сюэ Сянь размышлял над тем разговором между советником Лю и его близким другом. Старшая госпожа Лю уже умерла, причём, согласно городским слухам, это случилось, когда её лечили родители Цзян Шинина. После её смерти в семейной лечебнице Цзянов случился пожар, и всё сгорело дотла.

Цзян Шинин умер три года назад, значит, старшая госпожа Лю мертва тоже по меньшей мере три года.

У дурачков, как правило, негибкий ум, и если они говорят, что думают о чём-то, то действительно думают — днями и ночами. Так что для Лю Чуна эти три года, должно быть, выдались бесконечно одинокими и долгими.

— Идём, — Сюаньминь невыразительно взмахнул рукой, зовя его за собой, и сразу пошёл к ветхой боковой комнатушке, не тратя время на ожидание.

Может быть, его лицо и склад наставника высшего ранга были до крайности пугающими, а может быть, то, как он сразу же пришёл в движение, совсем не оставило времени для размышлений. Дурачок Лю Чун бессознательно поспешил за ним, шаткой походкой догоняя, чтобы идти плечом к плечу, но снова запнулся:

— Я… я хочу найти бабушку.

— Зачем спешить? Сначала вернёмся в комнату, — не удержался от хитрости Сюэ Сянь.

Лю Чун ответил порывисто:

— Я всё же… всё же спешу.

Сюэ Сянь бросил напрямик:

— Потерпи!

Мгновение Лю Чун всматривался в ледяной профиль Сюаньминя, выглядя немного напуганным. Он продержался ещё несколько шагов и, набравшись смелости, пробормотал:

— Как ты разговариваешь, не открывая рот?

Сюаньминь промолчал.

— Чревовещание. М, если кратко, говорю с помощью живота, — без зазрения совести соврал Сюэ Сянь.

Лю Чун медленно-медленно опустил глаза и остановил взгляд на животе Сюаньминя.

Сюаньминь промолчал снова.

К счастью, пока говорили, они уже подошли к двери в комнату — оставалось только пересечь порог, чтобы покинуть ловушку построения.

Сюаньминь, не колеблясь, шагнул вперёд и одновременно потянул за собой отстающего на полшага Лю Чуна. Тот, спотыкаясь, переступил порог одной ногой.

Как раз когда Лю Чун собирался переставить другую ногу, неизвестно откуда раздалось «тук-тук» — точно кто-то постукивал по каменной плитке.

— А? — Лю Чун, вероятно, за всю свою жизнь ещё ни разу не реагировал так быстро.

Его поднятая нога замерла, он бессознательно позвал: «Бабушка», спешно отступил назад, убирая ногу, которой уже шагнул за порог, повернулся и выбежал.

— Эй! Подожди! — крикнул Сюэ Сянь, не сдержавшись.

Он увидел, как Сюаньминь поднимает руку, должно быть, собираясь потянуть этого дурачка за собой, но когда тот занёс руку ещё только наполовину, в голове у Сюэ Сяня раздался звон, глаза застлала чернота, небо завертелось и земля закрутилась разом.

В мгновение ока картинка перед глазами полностью изменилась — они оказались у двери комнатушки Лю Чуна, перед ними стоял бледный Цзян Шинин, а самого Лю Чуна и след простыл.

Очевидно, они сбежали из ловушки. Но прямо перед тем, как они вышли, Лю Чун в последний момент убрал ногу — и остался внутри.

— Наконец-то вы вышли… — Цзян Шинин, увидев их невредимыми, вздохнул с облегчением. Но не успел он договорить первую фразу, как заволновался снова: — А где старший молодой господин Лю и советник Лю? Всё ещё заперты в ловушке?

Сюаньминь кивнул, затем, не говоря ни слова, повернулся и пошёл прямиком во внутреннюю комнату.

Пока Сюаньминь молчал, Цзян Шинин тоже не осмеливался больше заговаривать, только медленно шёл позади, пока не остановился у входа, наблюдая, как Сюаньминь присел на корточках перед медными гвоздями, на которые были нанизаны талисманы.

Цзян Шинин в подобных вещах не понимал ровным счётом ничего, но Сюэ Сянь, в отличие от него, имел некоторое представление.

Было лишь два способа разрушить ловушку построения: один — изнутри наружу, другой — снаружи внутрь.

Если ты заперт внутри, естественно будет попытаться отыскать выход. Если же ты находишься снаружи и хочешь освободить тех, кто пойман в ловушку, то самый простой способ — уничтожить построение.

Разумеется, это было делом, требующим серьёзных навыков, — так считал Сюэ Сянь. В конце концов, люди, кормившиеся за счёт духов, зарабатывали на жизнь именно тем, что разрушали такие построения. И если бы это было так просто, как бы они выживали?

Увидев, что Сюаньминь присел перед талисманом из жёлтой бумаги, Сюэ Сянь вмиг обратился во внимание, вытянул шею и сфокусировал взгляд, намереваясь как следует рассмотреть, как этот Святоша расправится с построением и какие умения использует.

Он вытянул руку, вытянул руку!

Сюэ Сянь бормотал про себя, прикипев взглядом к Сюаньминю, пока тот потянулся рукой к талисману, а затем коснулся пальцем одного из медных гвоздей.

Хочет порезать руку и пролить кровь?

Или, может, собирается использовать навык, связанный с пальцем?

Сюэ Сянь наблюдал, не дыша, и мысленно строил догадки.

И вот — он смотрел, как Сюаньминь, зажав гвоздь между пальцами, с силой выдернул его из пола и небрежно разорвал нанизанный на него талисман.

А после…

Он выдернул второй гвоздь и разорвал второй талисман.

Затем третий.

И не осталось ни одного.

Сюэ Сянь потерял дар речи.

Он увидел, как Сюаньминь применил самый обычный способ разобраться с гвоздями и талисманами, а потом ещё неторопливо и старательно вытер руки. Выражение лица Сюэ Сяня тотчас изменилось — он будто скорбел по смерти родителей или разом выпил все воды загробного мира. Он не знал, смогли ли бы жить дальше, увидев такую картину, прочие охотники за духами, но сам жить больше не хотел.

Сюаньминь поднялся и прошёл во внешнюю комнату, окинул взглядом стол, взял с уголка спичку и, чиркнув ею о стену, получил огонёк, а затем, не церемонясь, поднёс к нему все три талисмана и полностью сжёг.

Конечно, это Сюэ «не хочу жить» Сянь уже не считал стоящим наблюдения.

Судя по тому, как выглядел Святоша, эта испорченная ловушка в целом вот так и уничтожалась, и, должно быть, они сейчас же услышат стенания этого дурачка Лю Чуна.

Однако прошло время примерно одной чашечки чая, а Лю Чун и советник Лю так и не появились.

Сюэ Сянь вытянул шею, выглядывая за дверь, и снова осмотрелся внутри, но, кроме Цзян Шинина, не было видно и тени призрака.

***

Не сработало? Или Святоша просто держит интригу?

Судя по тому, что они увидели прежде, такое скопление иньской ци в этой комнатушке было вызвано отчасти построением «Привести реку в море», отчасти тем, что здесь располагались Врата Смерти.

Однако и теперь, когда Врата Смерти уже обернулись Вратами Жизни, а построение было столь просто и грубо уничтожено этим Святошей, энергия инь в комнате всё не рассеивалась.

Снаружи ярко лился утренний свет, заполняя двор поместья Лю с востока. Из-за возвышающейся противопожарной стены перед этой боковой комнатой простиралась большая тень, и по одну сторону конька крыша была на свету, по другую тонула в темноте — словно встречались инь и ян.

— Ох…

Сюэ Сянь поднял голову к Цзян Шинину:

— Отчего так внезапно вздыхаешь? Не ты заперт в ловушке.

— Я не вздыхал. Разве это был не ты только что? — лицо Цзян Шинина было невинным.

Сюэ Сянь ответил категорично:

— Конечно же, нет! Я никогда не вздыхаю, это слишком упаднически.

Они оба резко замолкли и переглянулись, затем медленно перевели взгляд на лицо Сюаньминя.

— Ох…

И снова легчайший вздох, однако рот Сюаньминя не открывался. Впрочем, если бы он его и открыл, эти двое уже не подумали бы, что вздыхал он, потому что в этот раз звук оказался протяжённее, дрогнул в конце, а дыхание было обессиленным, точно у пожилого человека. Едва ли такой звук мог издать Сюаньминь.

— Как будто пожилая госпожа, — предположил Сюэ Сянь.

— Вам не кажется, что это не похоже на вздох? — Цзян Шинин развёл руками и продолжил: — Скорее напоминает уставших… тех иссушённых немощных стариков, что шли далёкий путь или несли тяжесть на спине. Когда они утомились и тяжело дышат, но сил недостаточно, и тогда получается вот такое кряхтение, похожее на вздох, но немного иное. — Подумав ещё, он добавил: — Дыхание звучит поверхностным, очень слабым. Этот человек болен.

— И ты столько понял по одному лишь дрожащему вздоху? — Сюэ Сянь посмотрел на него недоверчиво.

Цзян Шинин отмахнулся:

— Если бы здесь были мой отец или матушка, они смогли бы понять по услышанному больше.

Сюэ Сянь хмыкнул в ответ, больше ничего не говоря, но глубоко задумавшись.

Пожилая госпожа? Устало задыхается? К тому же больна?

Стоило проговорить, и это показалось действительно возможным.

Сюэ Сянь подумал об одном человеке. Он поднял свою бумажную лапу к Сюаньминю и старательно похлопал, но, опасаясь, что его силы окажется недостаточно, одновременно выкрикнул:

— Святоша, посмотри на меня!

Сюаньминь, услышав, опустил голову.

Сюэ Сянь поднял лицо.

Скоро Сюэ Сянь словно задохнулся, он взмахнул рукой, будто прогоняя, и сказал:

— Ничего, прекрати смотреть, убери свои глаза обратно, давай.

Сюаньминь промолчал. На самом деле, он впервые слышал, чтобы глаза можно было убрать. Это злобное создание действительно ни с чем не считалось.

Но он кое-чего не знал: в своей прежней жизни Сюэ Сянь привык быть необузданным. Если он хотел подняться на Небеса — он поднимался на Небеса, обычно взирал на всех свысока — и никто никогда не смотрел на него сверху вниз. Прежде Сюаньминь время от времени бросал на него короткие взгляды, и это не было проблемой, но столь серьёзный взгляд сверху Сюэ Сянь никак не мог стерпеть.

Драконы — они всегда хотят сохранить лицо.

Сюэ Сянь, что и говорить, в такой ситуации желал сохранить лицо особенно сильно.

Однако Сюаньминь нисколько не следовал его желанию, он не отвёл взгляд, даже, напротив, как будто всмотрелся ещё пристальнее.

«Вот же действительно низшее создание», — негодовал Сюэ Сянь мысленно.

Он притворно улыбнулся Сюаньминю своим ранящим взгляд бумажным лицом «покойника, затаившего обиду», и закатил глаза, а затем переместился так, чтобы быть к Сюаньминю затылком, и заговорил:

— Я имею в виду ту старшую госпожу Лю… Ты когда-нибудь слышал об одном крайне животном способе защиты дома? Прежде я услышал, как на городском рынке поговаривали, что если в доме умирает старик, нужно похоронить его под жилищем — это дарует потомкам долгие годы счастья и успеха.

Что за человек был внук, который придумал столь жестокий трюк?

Цзян Шинин поражённо молчал. Учёный, он чувствовал только, как этикет, чувство долга, умеренность и совестливость[1], которые он постигал больше десяти лет, разлетаются на осколки.

[1] Этикет, чувство долга, умеренность и совестливость — так называемые четыре главные добродетели.

— Слышал, — ответил Сюаньминь низким голосом. — Это называется «Заложить основу инь»: человеческая душа, удерживаемая под зданием, превращается в иньский дух, что охраняет дом. В сочетании с построением фэншуй эффект усиливается.

Пока они говорили, снова раздался отзвук дрожащего вздоха.

Если два предыдущих вздоха звучали совсем призрачно, этот оказался гораздо отчётливее — достаточно отчётливым, чтобы можно было понять, откуда он доносится.

Сюаньминь окинул взглядом угол по правую руку от себя и подошёл к нему.

Вокруг было беспорядочно разбросано столько бумажных золотых слитков, что они укрывали большую часть пола, и до этого момента никто не задумывался, что под слитками может быть скрыт некий секрет. Сюаньминь присел в углу — отсюда было видно, что комод на пять ящичков располагается аккурат напротив места, где были три медных гвоздя с жёлтыми талисманами.

Сюаньминь смёл рукой бумажные слитки и, согнув указательный палец, дважды постучал по полу.

Тук, тук…

Звук оказался до странного пустым, будто каменная плита была подвешена, а не лежала на твёрдой земле.

— Там пусто! — почти одновременно воскликнули Сюэ Сянь и Цзян Шинин.

Сюаньминь оглянулся вокруг и у стены обнаружил узкую щель. Проследив её взглядом, он наконец обвёл пальцем все четыре дорожки-щели — по горизонтали и по вертикали, как раз вокруг каменной плиты площадью примерно в четыре ладони.

— Этот стык… — Цзян Шинин вытянул руку, щупая, — даже палец никак не протиснуть.

Со всех четырёх сторон щель была крайне узкой, и раз нельзя было просунуть пальцы, значит, невозможно было и поднять. А если не убрать эту плиту, то и спрятанное под ней, конечно, увидеть тоже не удастся.

Сюэ Сянь взглянул на бледные призрачные лапы Цзян Шинина, затем — на белокожие худощавые Сюаньминя и наконец заговорил через силу:

— Так и быть, сквозь этот стык могу пробраться только я, и я снизойду до того, чтобы скользнуть внутрь и осмотреться для вас.

Я снизойду…

Цзян Шинин подумал, что слова этот гений выбирает в самом деле наибесстыднейшие.

Договорив, Сюэ Сянь деловито размял шею, склонив её влево-вправо, и выбрался из тайного мешочка Сюаньминя.

Сюаньминь некоторое время не обращал внимания на это злобное создание, позволяя ему беспрепятственно слезть с пояса и двинуться к каменному стыку. Когда Сюэ Сянь выскользнул наружу, Сюаньминь наощупь достал из мешочка тканевый свёрток и развернул верхний слой, обнажая внутренний. Оказалось, там слева направо в ряд были воткнуты серебряные иглы разной длины. Самая большая была длиной от запястья до костяшек пальцев, самая маленькая — всего лишь с две фаланги.

Кажется, на верхушке каждой иглы была гравировка, но слишком крошечная, чтобы рассмотреть её отчётливо. Цзян Шинин мог только поглядывать со стороны, различая лишь общие черты, слишком смущённый, чтобы склонить голову поближе.

Сюаньминь выбрал чуть более жёсткую иголку, чем прочие, а остальной свёрток вернул в мешочек.

Сюэ Сянь как раз старательно трудился и с огромными усилиями подобрался к самому краю стыка между камней, собираясь нырнуть в него, когда будто с самих Небес опустилась рука, взяла его за голову и вернула обратно.

И ему не нужно было смотреть, чтобы знать, какого ублюдка это рука!

— …Святоша, ты ещё поплатишься за эти злодеяния!

Сюаньминь ответил безразлично:

— Буду смиренно ожидать.

Когда разговоры стихли, он сунул Сюэ Сяня, что растратил все усилия напрасно, обратно в мешочек, затем вставил иглу в щель между камней и с силой надавил на конец, чтобы приподнять.

Они услышали постепенно нарастающий скрежет каменной плиты — серебряная игла, что выглядела так, будто не выдержит и сломается, к удивлению, действительно сместила вверх край камня. Сюаньминь подхватил его пальцем и убрал всю плиту.

В тот же миг бесчисленные пронзительные завывания, полные не то скрытого негодования, не то скорби, словно вздымающаяся до небес волна вырвались наружу.

Сюэ Сянь только ощутил, как мощь в десять тысяч цзюней[2] ударила его в грудь, разом лишая всякого представления о положении в пространстве. К счастью, он был лишь листком бумаги, иначе от такого столкновения выплюнул бы и сердце, и печень, и селезёнку, и лёгкие, и почки — все внутренности.

[2] Цзюнь — мера веса, равная 30 цзиням 斤, около 18 кг.

Крик ужаса, в котором не было ничего от благородства, Цзян Шинина и приглушённый стон Сюаньминя одновременно достигли его ушей. Когда он пришёл в себя, Цзян Шинина ударом отбросило к стене, и тот с хлопком вернулся к своей настоящей форме — лёгкий тонкий лист ни жив ни мёртв лёг на землю.

Сюаньминь в свою очередь прижал руку к груди и несколько раз прокашлялся, прежде чем сумел понемногу оправиться.

— Что это такое? — Сюэ Сянь был совершенно истощён и бессильно свешивался половиной тела с горловины мешочка.

Он еле-еле поднял голову и посмотрел на тот квадратный тайник. Было видно только, что вскрытая ниша наполовину заполнена лёссом[3], и можно было смутно различить железную цепь, выступающую из пыли. Цепь оказалась обёрнута жёлтым талисманом и, что странно, сама по себе извивалась по кругу.

[3] Лёсс — суглинисто-супесчаная осадочная горная порода светло-жёлтого или палевого цвета, характерная для севера Китая. Состоит преимущественно из частиц размера пыли.

Нахмурив брови, Сюаньминь взглянул на слегка влажный лёсс, затем поднял голову, исследуя комнату.

Сюэ Сянь озадаченно наблюдал, как он поднялся, подошёл к столу, нашёл на нём лишившуюся половины ворсинок кисть, вернулся к тайнику, поднёс кисть к лёссу — и смёл его.

Пресытившись этим Святошей, Сюэ Сянь насмехался про себя: «Что за жалкая манерность, коснёшься земли — и пальцы сгниют, что ли?!»

Сюаньминь быстро смёл слой лёсса, обнажая предмет под ним.

— Это… жернова? — неуверенно озвучил Сюэ Сянь.

Судя по увиденному, у этого круглого каменного блока было отверстие посередине, платформа внизу, а сбоку выступала поперечная рукоятка — это определённо были жернова. Только совсем небольшие, размером с ладонь. Поверхность также не была обычной — на ней оказались выгравированы две столбца запутанных заклинаний. Один конец железной цепи был привязан к нижней платформе жёрнова, в то время как другой крепился к поперечной рукоятке.

Без смягчающего лёсса цепь легла прямо на каменный жёрнов, и когда она потихоньку двигалась, то периодически позвякивала. С каждым цунем[4] немного проворачивалась и рукоятка, как будто рядом с пустыми жерновами был прикован невидимый человек, который день и ночь непрестанно приводил их в движение.

[4] Цунь — примерно 3,33 см.

— Старшая госпожа Лю? — бессознательно позвал Сюэ Сянь.

— Ох…

Снова раздался бесконечно утомлённый вздох…

Глава 14 - Пустые жернова (5)

Сюэ Сянь резко выдохнул, а всё тело его покрылось мурашками.

Конечно, бумага не могла покрыться мурашками по-настоящему и сам он не был напуган. Но одна лишь мысль о том, что кто-то может заключить под домом собственную мать, просто чтобы обеспечить себе успехи в будущем, заставила его ощутить, что изобретательность некоторых людей отвратительна до тошноты.

Лучше уж взрастить каменный жёрнов, чем такого сына!

Сюаньминь достал из тайника жернова, что были лишь чуточку больше его ладони, положил их на пол, сорвал с цепи жёлтый талисман и, получив крохотный огонёк, поджёг его.

Когда талисман горел, свисающий с пояса Сюаньминя Сюэ Сянь смутно ощутил гудящую дрожь,  словно кто-то небольшим молоточком постукивал по его костям — не сильно, но и не слабо. Словом, не слишком приятно.

Эти жернова провели под землёй по меньшей мере три года и за это время глубоко напитались неиссякаемой жгучей обидой. Теперь, когда талисман сгорал, эта обида, что удерживалась им, стала постепенно отделяться — испытывать некоторые неудобства было совершенно нормально. И если ему было настолько нехорошо, что он свисал с горловины мешочка полумёртвой бумажкой, то Святоше, который сам сжигал талисман, должно было быть ещё хуже.

Сюэ Сянь повернул лицо, бросая взгляд на Сюаньминя, но увидел лишь, что тот по-прежнему выглядит так, точно и ветры с восьми направлений неспособны потревожить его: лицо бесстрастное, словно бы он делает что-то, что к текущим событиям не имеет никакого отношения.

Сюэ Сянь внезапно подумал, что этот Святоша отличается от монахов, которых он встречал прежде, однако чем именно, не мог понять.

Наверное… тем, что прямо-таки напрашивался на взбучку!

Пока Сюэ Сянь занимался мысленными изысканиями, Сюаньминь уже сжёг талисман. Когда среди пепла погасла последняя искра, железная цепь на жёрнове с лязгом разломилась и упала на пол.

Постепенно возникала призрачная фигура, удерживающая поперечную рукоятку каменного жёрнова. Подобно тому, как разворачиваются свившиеся в кольца сухие ветви на земле, она увеличивалась на глазах у Сюэ Сяня и Сюаньминя, пока не превратилась в согбенную пожилую госпожу.

Её волосы, седые и жидкие, были собраны в крошечный пучок на затылке. Лицо испещряли глубокие, точно ущелья, морщины, а глаза были помутневшими — как если бы она постоянно сдерживала реки горьких старческих слёз.

В этом облике всё ещё смутно угадывалась тень старшей госпожи Лю, но если сравнивать с той, что была создана ловушкой построения и опиралась на деревянную трость, эта старшая госпожа Лю, уже закончившая призрачную трансформацию, выглядела ещё более измождённой, будто в следующий же миг сомкнёт глаза и упадёт без сил.

Без трости её сгорбленная фигура казалась особенно перекошенной, левая сторона тела по сравнению с правой была изогнута совсем уж жутко; лишь опираясь на рукоятку жёрнова, она могла кое-как устоять.

— Какое зверство… — прошептал Сюэ Сянь.

По своей природе он не имел ни отца, ни матери, потому у него не было и глубинного понимания кровного родства, однако ему пришлось сновать по улочкам человеческого мира более полугода, так что самое очевидное он знал.

Этот советник Лю в самом деле расширил свои границы видения. Как нужно ненавидеть собственную старую матушку, чтобы поступить с ней, как со скотом?

Сюаньминь, услышав его, опустил на него взгляд, отчего Сюэ Сянь ощутил лишь большую подавленность. Он поднял подбородок, свирепо глядя в ответ, но, увы, не мог вполне передать свой настрой.

Этот Старейший закатил глаза и ненадолго задумался, как вдруг его поразила идея…

В самую макушку!

Со свои нравом «едва подул ветер, тут же и дождь» Сюэ Сянь без лишних слов вытянул лапы и схватился за монашеские одежды Сюаньминя. В первый раз непривычно, во второй — уже знакомо, так что теперь он взбирался гораздо проворнее, в мгновение ока очутившись на вороте.

Как только он собирался двинуться выше, из-за двери вдруг послышался истошный вопль:

— А-а-а… Не трогай меня, не трогай меня! Спасите… Спасите…

Крик был столь надрывным, точно издавший его увидел призрака.

Голос был по-настоящему оглушающим и по-настоящему неприятным. Сюэ Сянь был так ошеломлён, что его лапы вздрогнули, он неосторожно ухватился за пустоту — и поплыл вниз, падая с груди Сюаньминя, пока не приземлился в весьма неприглядной позе — лицом вниз.

Униженный, Сюэ Сянь, опустившись на пол, никого не хотел видеть, все его четыре конечности застыли, он оставался совершенно неподвижным, будто от падения лишился всех жизненных сил.

Сюаньминь как будто и не слышал непрерывных криков снаружи, только присел на корточки, рассматривая лежащего ничком бумажного человечка, притворяющегося мёртвым, и спросил безразлично:

— Не поднимаешься?

Сюэ Сянь продолжил притворяться мёртвым.

Сюаньминь ткнул кончиками пальцев в плоский бумажный затылок:

— Тогда это сжечь, полагаю.

Договорив, он действительно поджёг спичку. От крохотного огонька бумага разогрелась, как при лихорадке.

Сюэ Сянь на мгновение лишился дара речи, затем заговорил сдавленно:

— Где твоё милосердие, собакам скормил?

Услышав, Сюаньминь придержал пальцы, словно вспоминая что-то. Выражение его лица на мгновение слегка застыло, но он покачал головой, тряхнув рукой, погасил огонёк, взял бумажного человечка за ногу, поднимая, и, наставляя, спросил глубоким голосом:

— Снова будешь взбираться?

Сюэ Сянь, вероятно, всё ещё чувствуя себя опозоренным, закрыл лицо обеими лапами, удерживаемый вверх ногами. И всё же даже так он не забыл дать отпор:

— Взбирайся на своего прадеда!

Едва это злобное создание было возвращено в мешочек, послышался топот неуклюжих шагов, бегом приближающихся из дома.

Сюэ Сянь убрал руки — и тут же увидел дурачка Лю Чуна, что, зацепенев, смотрел в его сторону. Тот только выбрался из ловушки построения, и неизвестно, через что ему довелось пройти. Все его синие одежды были изорваны, хлопковая набивка показывалась наружу.

В лице его читалась горечь, глаза покраснели и опухли, он направился к Сюаньминю, уже открыв рот, очевидно, собираясь что-то сказать. Однако так и не заговорил — его взгляд наконец выхватил маленькую пожилую госпожу, опирающуюся на жернова, и тут же всё его тело задеревенело.

— Ба… бабушка? — окликнул Лю Чун нерешительно, не зная, не ложная ли это пожилая госпожа из ловушки, исцарапавшая его. Он невольно сжался, не осмеливаясь подойти.

Пожилая госпожа подняла безжизненные глаза, чтобы взглянуть на него, и в тот же миг из них хлынули старческие слёзы. Она едва слышно вздохнула и, упираясь в жёрнов, помахала Лю Чуну:

— О, Чун-эр, почему твоя одежда такая рваная…

Лю Чун, услышав, как она говорит, в мгновение ока выбросил из головы пережитые в ловушке муки, устремился к ней с покрасневшими глазами и упал на колени, пытаясь схватить за руку:

— Бабушка, почему ты стала такой низкой… Почему, почему я не могу взять твою руку?

Эту пожилую госпожу так долго истощали жернова, и она уже скукожилась настолько, что от неё осталась будто только половина обычной старушки. Она выглядела чрезвычайно сгорбленной и несчастной.

Но Лю Чуну она ничего подобного не сказала, только улыбнулась запавшим ртом:

— Бабушки стареют, старея — становятся меньше. А не получается взять за руку — и не нужно…

— Бабушка, почему ты… почему ты никогда не приходила повидать меня? Я сложил так много золотых слитков, разве ты не говорила складывать как следует, писать имя и сжигать, чтобы ты могла прийти и забрать? Я… я складывал каждый день, каждый день жёг, но никто не пришёл ко мне. Почему ты ни разу, ни разу не пришла, я хотел слушать, как ты говоришь со мной, и я хотел говорить с тобой, но никак не мог встретить тебя, и я всё, всё забыл, что хотел сказать…

И сердцем, и разумом Лю Чун оставался ребёнком. Увидев всей душой любимую бабушку, договаривая, он уже всхлипывал и шмыгал носом, слова превратились в плач. Не умея скрывать чувства, как зрелые мужчины, он разразился горькими рыданиями. Как если бы мог разом выплакать всё, что скопилось и забылось за три года.

— Бабушка всегда слушала, Чун-эру нет нужды объяснять, бабушка всё знает, — пожилая госпожа вытерла слёзы. — Я, ах… каждый день, каждую ночь — всегда присматривала за тобой…

Бабушка и внук плакали вместе, когда с улицы ворвался обезумевший человек:

— Спасите! Спасите! Не трогай меня… Не подходи!

Волосы его были в беспорядке, одежда оказалась изодранной и грязной, как если бы он множество раз катался по земле. Он выглядел столь плачевно, что походил на умалишённого.

Сюэ Сянь присмотрелся:

— А это не советник Лю?

Так, похоже, Лю Чуну в самом деле ещё повезло — советник Лю явно был страшно напуган ловушкой и вопреки тому, как сильно не хотел заходить в эту комнату прежде, ринулся внутрь сломя голову.

Увидев, что он весь в грязи, Сюаньминь нахмурился и отступил в сторону. Бросившийся вперёд и никем не остановленный, советник Лю столкнулся с Лю Чуном и упал на задницу.

Сев, он обнаружил себя лицом к лицу со старшей госпожой Лю.

Глава 15 - Лекарский серебряный колокольчик (1)

Советник Лю был потрясён, тело его застыло, глаза округлились, от страха он даже забыл дышать.

Совершив слишком много злодеяний, однажды не осмелишься взглянуть в лицо родной матери. Контраст между его жалким видом и видом заплаканного Лю Чуна был ярким, более того — ироничным.

Старшая госпожа Лю вытерла слёзы, посмотрела на советника Лю, и всхлипы её постепенно затихли. Её глаза по-прежнему были мутными от застилавших их слёз, и оттого в уже спокойном выражении лица особенно явно проступала глубокая печаль.

— Почему ты дрожишь? — старшая госпожа Лю сдерживала своё невыразимое горе. — Неужели ты ещё боишься, что матушка придёт за твоей жизнью?

Советник Лю бессознательно замотал головой, лицо его было мертвенно бледным, губы дрожали. Он заговорил, запинаясь:

— Сын только… только…

Он сказал всего несколько слов, и ему так сдавило горло, что он не мог продолжить. Он низко склонил голову, хватая воздух ртом, и торопливо сменил позу — встал на колени и пал ниц, яростно ударяясь лбом о пол перед старшей госпожой Лю:

— Сын по глупости поверил во враньё того даоса и в миг помутнения сознания совершил злодеяние, сын был непочтителен к матушке!

Закончив свою короткую речь, он дал волю слезам и уткнулся разбитым до крови лбом в пол, будто не мог больше вымолвить ничего связного.

— Что ты сделал? — Сюэ Сянь смотрел на съёженную спину советника Лю, и его одолевало крайнее отвращение, ясно проступающее на лице. Его характер всегда был прямолинейным, и наиболее постыдным он считал попытки оправдать себя окольными путями. Сыновняя непочтительность — это именно что сыновняя непочтительность, а эгоизм и вероломство — это эгоизм и вероломство; чтобы сваливать всю вину на даоса, действительно нужно не иметь ни стыда, ни совести. И такими небылицами он хотел одурачить родную старую матушку.

Старшая госпожа Лю не проронила ни слова, всё ещё безмолвно глядя на советника Лю. Кто бы ни увидел, как его родной, вскормленный лично сын дожил до подобного, неминуемо ощутил бы тяжесть на душе. Она молчала очень долгое время, затем сказала с тихим вздохом:

— Для хлопка нужны две ладони.

Если ты не заинтересован, даос может хоть распускать цветы словами — ты не станешь верить.

Услышав её слова, лежащий на коленях ниц советник Лю вмиг закаменел. Он осторожно приподнял голову, глядя на старшую госпожу Лю, надеясь рассмотреть подсказку в её глазах, но не увидел, чтобы у неё были намерения свирепого духа.

Старшая госпожа Лю снова вздохнула и поманила его рукой:

— Подойди ближе.

Пожилая госпожа, вероятно, от природы обладала спокойным характером, и тон её оставался мягким — только в нём сквозила беспомощность.

В такой беспомощности не таилось ненависти, и, расслышав это, советник Лю колебался лишь мгновение, прежде чем подползти к старшей госпоже Лю ближе. В глазах его даже вспыхнул проблеск надежды — в конце концов, действительно обратившийся свирепым духом не способен говорить в таком тоне. Быть может, ещё есть шанс разрешить всё мирно.

— Посмотри на матушку, — тихо сказала старшая госпожа Лю.

— Я в самом деле очень давно не смотрел на матушку как следует, — получив цунь, советник Лю решил подобраться к чи[1].

[1] Получив цунь, подбираться к чи — об алчности, можно сравнить с «дай ему палец, потребует всю руку». В одном чи десять цуней. 1 цунь равен примерно 3,33 см.

Старшая госпожа Лю поглядела на него, а затем занесла руку, словно для пощёчины!

Хлоп!

Никто не мог и предположить, что она вдруг поступит так, и все как один оцепенели на мгновение.

С выражением глубокого потрясения советник Лю даже закрыл лицо рукой.

— Матушка, ты… — он не мог связать и пары слов.

— Ай… И у меня руки чешутся, — с чувством выдохнул Сюэ Сянь.

Сюаньминь промолчал.

Советник Лю, видимо, был слишком ошеломлён, потому не услышал шёпота Сюэ Сяня. Он ещё долго закрывал лицо, прежде чем сумел снова собраться с мыслями:

— У меня, у меня не было выхода, у меня и правда не было другого выхода. С самого начала я пригласил даоса ради тебя, — закончив бормотать эту фразу, он словно нашёл вдруг способ объясниться: — Изначально я позвал даоса именно ради тебя. Твоё здоровье становилось всё хуже и хуже, тело всегда изгибалось на одну сторону, и этот шарлатан Цзян сказал мне, что одна болезнь у тебя влечёт за собой другую, потому выздороветь полностью почти невозможно. После этого я и решил найти даоса. Матушка, ты, верно, не понимаешь, северо-восточная комната, в которой ты жила, хорошо расположена, и тот даос сказал мне, что если её как следует подготовить, то она сможет даже взрастить живую плоть на костях мертвеца. Я лишь хотел, чтобы тебе стало лучше как можно раньше. Но… Ох…

— Разве не в северо-восточной комнате живёт твой младший сын Лю Цзинь? — усомнился Сюэ Сянь.

Услышав этот вопрос аккурат между вздохами, советник Лю безотчётно пояснил:

— Цзинь-эр переселился туда позднее!

— Я знаю, — выдохнула старшая госпожа Лю после продолжительного молчания. Она смотрела на советника Лю, как будто погрузившись в воспоминания. — Ты не только позволял мне оставаться в хорошей комнате, но и наведывался каждый день, приносил чай и воду, а когда меня парализовало и я не могла подняться с постели, ты, как только выдавалась свободная минута, приходил и заботился обо мне… Матушка всё помнит.

И всё же до чего противоречивым может быть человек. Называть себя непочтительным сыном, в то время как преданно исполнял свой долг перед родителями. Говорить, что был достойным сыном, когда после пары слов даоса смотрел в сторону, пока его собственную мать заключали под домом. Можно сказать, он использовал всякую возможность — не упуская ни единой.

— Однако же… — продолжила вдруг старшая госпожа Лю, — когда ты заточил меня здесь, я поняла, почему ты позволял мне занимать хорошую комнату. Ты взял жизнь моего Чун-эра взамен. Эта пощёчина была за Чун-эра, — договорив, старшая госпожа Лю неожиданно подняла руку.

Хлоп!

Вторая пощёчина обрушилась на другую сторону лица советника Лю.

— А эту я даю тебе от имени семьи доктора Цзян! — старшая госпожа Лю продолжила неспешно: — Лекарства в мой последний день заменил ведь ты? Хотя моё сознание было не слишком ясно, я всё же ощутила, что лекарство отличается. Я родила тебя, и я понимаю твои потаённые мысли… — она покачала головой и вздохнула: — Ты видел лишь, что матушке так или иначе не становится по-настоящему лучше, и ты вёл себя как преданный сын перед еле живым человеком, так тяжело трудился, пусть результата быть не могло. Заработал репутацию — и довольно, после прислушался к глупым обещаниям того приглашённого даоса и отправил матушку в путь пораньше, не так ли?

Советник Лю сидел на коленях совершенно безмолвный.

— Ты сделал то, что сделал, но тебе действительно не следовало перекладывать вину на доктора Цзян. Пусть тогда я уже не могла видеть и говорить, я по-прежнему слышала, о чём болтают служанки. Из-за тебя доктор Цзян незаслуженно окончил жизнь как шарлатан, неужели ты не чувствуешь вину?

Пожилая госпожа закрыла глаза. Вот уже сколько её освобождённое тело поддерживало форму, и фигура её менялась, бледнела, даже черты лица на глазах теряли чёткость.

— Я твоя матушка, Чун-эр — твой сын. С семьёй расплачиваются по-семейному, с посторонними — как с посторонними. Матушка толкала для тебя жернова в течение трёх лет, можно считать, это было исполнением обязательств перед ребёнком; Чун-эр столько прожил в этой комнате — и так выплатил долг за то, что ты воспитывал его двадцать лет… Следовательно, тебе всё ещё нужно вернуть долг семье Цзян.

— Матушка, матушка, что ты имеешь в виду? — советник Лю поднял голову, выражение лица его было потерянным и встревоженным.

— Именно таковы долги — их не прощают, всегда необходимо платить, — старшая госпожа Лю всмотрелась в него в последний раз и повернулась к Сюаньминю: — Учитель, не должна ли я отправиться в путь?

Она, вероятно, приняла Сюаньминя за одного из тех буддийских монахов, что помогают умершим обрести покой, потому и спросила тихо.

Сюаньминь опустил на неё взгляд, затем указал рукой на жернова.

Не дожидаясь, пока он заговорит, пожилая госпожа кивнула, видимо, понимая, что он имел в виду. Она обернулась к Лю Чуну. Этот дурачок, что плакал, свернувшись клубком, теперь поднял голову, он не вполне осознал, что именно сказала бабушка, но вдруг среагировал на движение старшей госпожи Лю:

— Бабушка… ты, ты устала?

— Верно, бабушка очень устала, — мягко ответила старшая госпожа Лю. — Нужно немного поспать.

— Значит, позднее, когда я буду жечь золотые слитки, я смогу увидеть тебя?

— Всё, что ты скажешь, бабушка услышит, вероятно, ты не сможешь увидеть бабушку, но бабушка всегда будет… приглядывать за тобой, — договорив, старшая госпожа Лю развернулась и исчезла в каменном жёрнове.

Сюаньминь вытянул руку за каменной пластиной, поднял лежащего на полу Цзян Шинина, вернувшегося к изначальной бумажной форме, обернулся и вышел из комнаты.

— Учитель! Учитель! Моё лицо… — советник Лю, на мгновение оцепеневший, спотыкаясь, побежал следом. Дрожа и прижимая ладони к лицу, он воскликнул: — Почему оно опухло?!

Сюаньминь бросил на него взгляд.

Он сразу увидел, что обе щеки советника Лю неожиданно сильно распухли, на них проявились два легко различимых отпечатка пощёчин. Они были кроваво-красными, и даже жирная кожа истончилась, под ней ясно как день проступила сеть сосудов — совсем как паучья. Вид и впрямь довольно страшный.

— Обиженные души не могут касаться людей, — сказал Сюаньминь.

В мгновение ока лицо советника Лю распухло настолько, что ему было сложно говорить:

— Тогда почему я…

— У претерпевшего несправедливость обиженного духа есть возможность однажды потребовать справедливости, — пояснил Сюаньминь. — Можно оставить отметину на теле нанёсшего обиду.

В лице советника Лю отразился испуг:

— Оставить отметину, а после? Она вернётся за моей жизнью?

Сюаньминь ответил холодно:

— Она оставила их не для себя, а для твоего сына Лю Чуна и семьи доктора Цзян. Каждый из них жестоко пострадал из-за тебя, и всё это будет возвращено тебе.

Что посеешь, то и пожнёшь.

— Не уходи, не уходи, спаси меня! Учитель, спаси меня… — советник Лю плюхнулся перед Сюаньминем на колени, прополз несколько шагов и намертво вцепился в подол его монашеских одежд.

Сюэ Сянь, упирающийся грудью в талию Сюаньминя, заговорил внезапно:

— Именуемый Лю, я спрашиваю тебя! Был ли ты в середине лета этого года хоть однажды в Хуамэне в провинции Гуандун?

Советник Лю в панике невольно решил, что вопрос задал Сюаньминь, и закачал головой, повторяя:

— Никогда, никогда, ни разу не бывал в столь далёких краях.

Ответив, он, дрожа, продолжил умолять:

— Спаси меня, спаси меня…

— Как такое возможно? — спросил Сюэ Сянь холодно.

— Правда, чистая правда! Ни слова лжи, как бы я посмел обмануть тебя? — советник Лю выглядел так, точно вот-вот начнёт бить лбом о землю. И впрямь непохоже на притворство.

Но ведь как такое может быть? Если он никогда не был в Хуамэне, то как оказался отмечен кровью?! Сюэ Сянь всматривался в кровавую метку возле уха, на которую первым указал Сюаньминь, и был одновременно взвинчен и озадачен.

— Если ты хоть что-то утаиваешь…

— Я бы не посмел, не посмел, как бы я мог… Точно! — сейчас, уповая на помощь, советник Лю выглядел чрезвычайно оживлённым, он словно сожалел, что нельзя рассечь и раскрыть череп, чтобы дать другим лично увидеть его мысли. — Точно! Ты упомянул Хуамэн в провинции Гуандун, и я неожиданно вспомнил одного человека, который прибыл оттуда, рыбака. Но у меня с ним не было никаких дел, я только купил у него жемчужину — как будто золотую, но не совсем…

— Жемчужину?! Как она выглядит? — услышав сказанное, Сюэ Сянь немедленно перебил советника Лю. Он вспомнил вдруг знакомый звон, зазвучавший, когда его утянуло в ловушку построения, и не удержался от нового вопроса: — Где эта жемчужина сейчас?

Советник Лю весь сжался и забормотал невнятно:

— Она…

— Что ты бубнишь?! Громче! — Сюэ Сянь, столкнувшись с увиливанием в столь критический момент, вмиг пожалел, что не может просто подцепить его когтем и забросить в Южно-Китайское море.

— Даос сказал, эта золотая жемчужина переполнена духовной энергией, он вплавил её для меня в жёрнов… — советник Лю резко втянул голову в плечи.

Сюэ Сянь ошеломлённо молчал, внутренне негодуя: «Ты, мать твою, вплавил тело истинного дракона в жёрнов? Почему бы тебе, мать твою, не запихнуть себя туда?»

Он был охвачен такой злостью, что замахал лапами.

Сюаньминь, видя, что он больше ничего не говорит, снова занёс ногу для шага.

— Ты не можешь уйти, не можешь уйти, спаси меня, спаси же меня… — советник Лю вдруг снова схватил Сюаньминя за край подола, готовый скорее умереть, чем отпустить.

Сюаньминь коротко посмотрел на него — и внезапно присел на корточки. Он шёпотом прочёл фразу, которую советник Лю не смог понять, как будто цитату из старинных писаний.

Договорив, он стукнул его тыльной стороной руки по лбу. Советник Лю ощутил, как в голове у него загремело, точно десять тысяч колоколов зазвонили в унисон.

Ошеломлённый радостью, он забормотал:

— Исчез, отпечаток исчез?

Сюаньминь посмотрел на него и ответил спокойно:

— Только подтверждение — долг неизбежно будет возвращён.

Услышав, советник Лю мгновенно застыл.

Сюаньминь с лёгкостью оторвал схваченный советником Лю край своих одежд, поднялся и ушёл.

Советник Лю резко опомнился и принялся восклицать:

— Буддисты, буддисты всегда милосердны…

Не поворачивая головы, Сюаньминь широкими шагами направился к выходу и ответил небрежно:

— Этот бедный монах никогда не взращивал в себе милосердие.

Глава 16 - Лекарский серебряный колокольчик (2)

Сюэ Сянь, прежде потерявший сознание от злости, сквозь туман в голове будто бы снова услышал, как ниже пояса Сюаньминя что-то громоподобно зазвенело, звук раздавался далеко и близко одновременно, и этот звон окончательно лишил его сил. В итоге это злобное создание надолго лишилось чувств.

Когда он снова пришёл в себя, открыл глаза и медленно высунулся из мешочка, чтобы осмотреться, то обнаружил, что находится уже не во дворе поместья Лю.

Сюэ Сянь окинул пространство взглядом и понял, что это, вероятно, спальня: постель аккуратно убрана, лампы ярко горят, в комнате витает лёгкий лиственный аромат с едва различимой лекарственной ноткой. Сюаньминь стоял у круглого резного деревянного стола, на котором лежал бумажный Цзян Шинин без сознания, каменный жёрнов, выкопанный в поместье Лю, и тонкий квадратный тканевый узел, стоял полный чистой воды медный таз и чайный набор из селадона[1]. На ручке чайника было выгравировано четыре слова: «Обиталище “Возвращения на облака”».

[1] Селадон (Celadon, 青瓷) — разновидность керамики, которая считается самой лучшей для заваривания зеленого чая. Само название «селадон» означает «сине-зеленая керамика» — так стали называть покрытую зеленой глазурью керамику, которая на протяжении многих веков изготавливалась в Китае. Узнать больше можно здесь: https://www.tea-terra.ru/2014/06/14/16850/

С первого взгляда ясно, что это верхняя комната некоего постоялого двора.

«Обиталище “Возвращения на облака”»…

Сюэ Сянь сновал по улицам некоторое время и встречал дома «Первый из сильнейших»[2], которые любили посещать кабинетные учёные, и дома «Широкий исток», что предпочитали торговцы, обычным делом были и «Грядущая радость», «Благосклонная удача». Именовались они в большинстве своём крайне благоприятно, и поселиться на постоялом дворе с названием вроде «Обиталища “Возвращения на облака”», что звучит в духе «Желаю тебе отправиться на небо», мог, вероятно, только человек, чей мозг выклевали куры.

[2] Первый из сильнейших, или чжуанъюань, — победитель на столичных экзаменах, первый кандидат на высокую должность.

Очевидно, Святоша был именно из таких — с выклеванными мозгами.

Сюэ Сянь как раз увидел, как Сюаньминь тщательно моет руки в медном тазе. И нельзя не отметить, что пальцы этого Святоши выглядели действительно красиво — длинные и тонкие, белокожие; когда они сгибались, выступали идеально прямые сухожилия. Этот Святоша как будто от рождения не знал, что такое беспокойство, он всё делал размеренно и даже руки мыл с той спокойной торжественностью, что присуща медитативному чтению канонических книг.

На этом Сюэ Сянь не выдержал:

— Ты так моешь руки, будто собираешься провожать кого-то в последний путь.

Сюаньминь опустил на него взгляд, отвечая:

— Так и есть, собираюсь.

— Кого?

Сюаньминь сказал равнодушно:

— Госпожу Сюй.

— Госпожу Сюй?

Из каменного жёрнова послышался тихий вздох:

— Благодарю за беспокойство, учитель.

Если это не старшая госпожа Лю, то кто ещё.

Сюэ Сянь поднял лишённое всякого выражения лицо:

— Как долго я… кхм, спал? Ты даже успел выяснить родовое имя старшей госпожи?

Изначально он собирался сказать «Как долго я был без сознания?», но то, что он упал в обморок от ярости, совсем не делало ему чести, потому, дабы спасти своё драконье лицо, он в последний момент исправился на «спал».

Сюаньминь стряхнул воду с рук, взял лежащее сбоку белое полотенце и, тщательно вытираясь, ответил:

— Ты был без сознания пять шичэней, уже ночь.

Сюэ Сянь не нашёл слов. И как такую гробовую доску, что настойчиво пинает других в больное место, ещё не сбросили в городской ров?

Он был чрезвычайно возмущён и временно закрыл рот, не желая продолжать разговор с этим Святошей. Что за сволочь, что и поговорить не умеет!

Сюаньминь же не стал обращать на него внимания, а положил полотенце, в несколько движений развязал тот тонкий квадратный узел и достал из него небольшую стопку жёлтой бумаги и кисть.

Возле медного таза стояло блюдце с подготовленными чернилами. Сюаньминь разложил лист бумаги, окунул кисть в чернила и написал несколько слов:

«Госпожа Сюй из семьи Лю

Год бининь[3], двадцать третий день седьмого месяца»

[3] Бининь — третий год из цикла в шестьдесят лет.

Затем Сюаньминь достал из тканевого узла палочку благовоний, трижды сложил лист жёлтой бумаги с написанным на нём родовым именем старшей госпожи Лю, зажёг его от свечи и положил на каменный жёрнов. Огонь поглощал тонкую бумагу на удивление медленно, а поверхность каменного жёрнова быстро почернела, словно её укрыл слой бумажного пепла.

Сюаньминь неспешно перекатил в пальцах палочку благовоний, позволяя горящей бумаге поджечь её кончик.

— Ты проводишь упокоение души? — Сюэ Сянь сдерживался какое-то время, но в итоге всё равно заговорил.

Он видел только обычный метод упокоения души, известный как «Семь Будд»: скопище приглашённых святош собирались в круг, их лбы ярко отражали свет на всю комнату. Разбившись на две группы, они по очереди день и ночь беспрестанно, обратившись лицом к гробу, читали каноны Перерождения — читали полных семь дней и семь ночей. Сюэ Сянь проследил не за тем человеком и по неосторожности зашёл в дом, где как раз проводили похороны. Он в отчаянии слушал, как эта куча святош, не останавливаясь ни на минуту, гудела у него над ухом семь дней, от таких чтений голова готова была взорваться, и он желал только тотчас же повеситься на том самом гробу.

С тех пор стоило ему увидеть буддийского монаха, как его голова начинала разрываться от боли.

Он боялся, что Сюаньминь тоже собирается гудеть семь дней и семь ночей, и если это действительно так, лучше уж он немедленно выпрыгнет из окна — и разом решит все проблемы.

Сюаньминь перекатил палочку благовоний в руках, и тонкая струйка зеленоватого дыма взвилась вокруг каменного жёрнова, источая лёгкий аромат сандала.

— Вымыть руки, записать имя, воскурить благовония, прочитать сутру, чтобы отправить блуждающую душу в новую жизнь.

Он и впрямь собирался читать сутры!

Сюэ Сянь без лишних слов стал вылезать из мешочка.

Сюаньминь бросил на него взгляд:

— И что ты намереваешься делать?

— Больше нет смысла жить, выпрыгну из окна.

Сюаньминь ничего не сказал.

На самом деле Сюэ Сянь не мог выпрыгнуть из окна, самое большее — он свалился с пояса Сюаньминя, упав на круглый резной стол. Едва он добрался до края, собираясь рывком отправиться на пол, как Сюаньминь поймал его пальцами и вернул на прежнее место на столе.

Этот Святоша был крайне разборчивым, совсем не как истинные буддийские монахи. Это становилось ясно по его обычному поведению и превосходной комнате, в которой он остановился.

Неизвестно, что на него нашло, но сейчас он смотрел на следы от многократного складывания на теле Сюэ Сяня с неудовольствием. Он бесцеремонно разгладил Сюэ Сяня подушечками пальцев, затем взял совсем не лёгкое каменное пресс-папье и придавил Сюэ Сяня.

Пресс-папье — узкий прямоугольный брусок — было размером в половину ладони. Сверху из-под него выглядывала голова Сюэ Сяня, снизу — две тонкие ноги, а слева и справа едва показывались лапы.

Сюэ Сянь пытался сопротивляться, но, не считая того, что приподнял кончики лап, остался неподвижен, как гора.

Сюэ Сянь: «Да чтоб тебя!»

Сюаньминь больше не смотрел на него, сосредоточившись на воскуривании благовоний.

Когда палочка стала догорать, Сюаньминь тихо прочёл фразу из священного писания и замолчал — это, видимо, и было то, что он назвал чтением сутры. И это в корне отличалось от представлений Сюэ Сяня.

В итоге бумага и благовония догорели почти одновременно, и когда последние багряно-красные искры внезапно погасли, Сюаньминь несколько раз стукнул пальцами по каменному жёрнову, к которому три года была прикована старшая госпожа Лю.

Послышался повторяющийся треск, какой бывает, когда что-то разбивается, и жёрнова, что изначально выглядели такими тяжёлыми и прочными, словно их невозможно расколоть, вслед за звуком неожиданно рассыпались на кусочки.

В то же время снова раздался слабый голос старшей госпожи Лю:

— Старое тело избавилось от бремени, теперь можно отправиться в путь. Премного благодарна.

Когда её голос затих, Сюэ Сянь ясно увидел, как промелькнула призрачная тень, что появилась из каменного жёрнова, а покрывавший его поверхность пепел от благовоний и бумаги исчез без следа.

Однако в то же мгновение, когда раскололся жёрнов и старшая госпожа Лю исчезла, в комнате вдруг раздалось два плохо различимых тихих звука: «дин-дин, дан-дан» — как будто колокольчик, подвешенный к экипажу с лошадью или чему-то в этом роде, звон которого разносится по улице, дробный и далёкий.

Следом что-то выкатилось из сердцевины расколотого жёрнова на стол.

Дин-лин, дан-лан — послышалось одно за другим.

Сюэ Сянь ощутил, как что-то катится по столу прямо к нему, и не успел даже приподнять голову, как гудящее нечто докатилось до его затылка.

— Что за?! Разбей эту слепую штуковину!

Сюаньминь протянул руку, и эта округлая вещь скатилась с края стола и упала в его ладонь.

Он взял её кончиками пальцев, посмотрел и сказал безразлично:

— Золотая жемчужина размером с овечий глаз.

Сюэ Сянь оторопел:

— С овечий глаз? Золотая жемчужина?

Действительно! Он ведь говорил, что золотой жемчужиной обернулось тело истинного дракона, как какой-то даос мог вот так запросто расплавить его! Этот даос всего лишь безыскусно и грубо сунул золотую основу внутрь каменного жёрнова — ничего более.

Он был крайне воодушевлён, как вдруг услышал Сюаньминя:

— Мгм. Раз уж эта вещь слепая, я разобью её.

— Нет! Стой! — если бы его не удерживало пресс-папье, Сюэ Сянь, вероятно, подлетел бы до Небес. — Только посмей разбить её, и я разобью тебя!

Сюаньминь спросил равнодушно:

— Так теперь она не слепая?

Сюэ Сянь ответил сдавленно:

— Не слепая.

— Не разбивать?

— Не разбивай. Это моё, кто осмелится разбить!

— Твоё? — переспросил Сюаньминь и спокойно добавил: — Как докажешь?

Сюэ Сянь решил воспользоваться случаем и провести:

— Ладно, убери пресс-папье, и я докажу тебе.

Сюаньминь бросил на него взгляд и процедил четыре слова:

— Можно и на словах.

Сюэ Сянь желал выплюнуть внутренности прямо ему в лицо.

Так или иначе, эта золотая жемчужина была по-настоящему важна, и пока её держал этот Святоша, Сюэ Сянь чувствовал себя в его власти, ему не оставалось ничего другого, кроме как заставить себя быть чуть покладистее.

Нисколько не повышая и не понижая голос, он сказал деревянно:

— Подержи эту золотую жемчужину в свете огня свечи и сможешь увидеть…

Увидеть, что внутри таится дракон — только голова и лапы дракона спрятаны в длинном свившемся кольцом теле, и, пожалуй, их не рассмотреть отчётливо.

Впрочем, Сюэ Сянь не стал говорить этого, он прикусил кончик языка и продолжил:

— И сможешь увидеть витой узор внутри. Тебе когда-нибудь встречались другие золотые жемчужины, что могут пропускать свет?

Услышав сказанное, Сюаньминь поднёс золотую жемчужину к свече.

Как и следовало ожидать, изначальной казавшийся сделанным из самого обычного золота шар переменился, просвечиваясь, внутри вырисовывалась завитая нить.

— Змея, — сказал Сюаньминь.

Сюэ Сянь растерял слова. «Сам ты змея, ублюдок!»

Он стерпел и это и, побледнев, тяжело выдохнул:

— Вот тебе и доказательство. Можешь теперь убрать это убогое пресс-папье? И отдай мне мою жемчужину!

Сюаньминь был не из тех, кто не считается ни с какими доводами, и, увидев, что это злобное создание говорит обоснованно, убрал пресс-папье.

Сюэ Сянь сел и, упираясь рукой в стол, тряхнул головой, оправляясь от головокружения после того, как был «придавлен каменной горой». Покачав бумажной головой, он протянул обе руки к Сюаньминю и весьма нескромно потребовал:

— Где моя жемчужина? Скорее дай мне!

Сюаньминь указал пальцем на середину стола:

— Сначала…

— Не говори ерунду, сейчас же дай мне! — перебил Сюэ Сянь нетерпеливо.

Сюаньминь замолчал, мгновение глядя на него без слов, затем вложил золотую жемчужину размером с овечий глаз в бумажные лапы.

Бам!

Золотая жемчужина не была лёгкой — как бы бумажный человечек её поймал?

Сюэ Сянь лишь почувствовал, как обе его лапы вдруг утянуло вниз, перед глазами потемнело, и он, потащившись вслед за злосчастной жемчужиной, рухнул со стола прямо на пол.

Тишина.

Эта жизнь просто невыносима.

Когда Сюаньминь поднял это злобное создание, оно обеими лапами уцепилось в золотую жемчужину мёртвой хваткой, словно осчастливленный скряга.

— Я лишь собирался предложить тебе подвинуться ближе к середине, — Сюаньминь отпустил его в центре стола, глядя сверху. — Так и будешь перебивать, когда вздумается?

Сюэ Сянь возмущался внутренне: «Пф! Будто тебе решать!» Однако он был растерян и боялся, что этот Святоша будет недоволен и отберёт его драгоценную жемчужину, потому, кое-как сдерживая нежелание, проворчал:

— Так и быть, в следующий раз я возьму на себя труд позволить тебе закончить.

Обхватив золотую жемчужину, он прокатился по столу несколько кругов, пока со звоном не столкнулся с чем-то — и лишь тогда вспомнил, что из каменного жёрнова выпал не один предмет.

Лёжа на золотой жемчужине, Сюэ Сянь пригляделся и увидел, что ударился о диск размером с абрикос. У диска посередине был тонкий разрез, и от столкновения он издал дробный отзвук.

— Что это за штука? — спросил Сюэ Сянь и с мягким шумом откатился в сторону.

Глядя с некоторого расстояния, он по-прежнему не узнавал вещицу.

— Это лекарский колокольчик, — раздался вдруг голос Цзян Шинина.

Сюэ Сянь, прижавшийся к золотой жемчужине так крепко, будто был пришит, напоминал неваляшку. Он докатился до края каменного пресс-папье и, лишь стукнувшись о него, остановился:

— Ты очнулся?

— Я был в сознании с самого начала, только раньше не мог говорить, — сказал Цзян Шинин. — Сейчас, вероятно, потому, что наступила ночь, речь вдруг вернулась.

Голос его звучал очень тепло и мягко, по сравнению с тем каким был раньше, он необъяснимым образом стал гораздо живее, больше не был угасшим, словно… он внезапно избавился от тайного бремени и почувствовал себя немного свободнее.

Едва договорив, он спустился со стола на стул, оттуда на пол — и вернулся к облику кабинетного учёного.

Он взял лекарский колокольчик и, поглаживая его пальцами, произнёс:

— Это лекарский колокольчик моей семьи.

Сюэ Сянь остолбенел:

— Твоей семьи?

— Мгм, — Цзян Шинин кивнул и показал Сюэ Сяню сторону лекарского колокольчика, на которой было выгравировано имя — Цзян Юн.

— Он моего прадедушки, — он объяснил дальше: — Прадедушка был врачом с колокольчиком, он каждый день ходил улицами, чтобы осматривать больных. В те времена так привлекали внимание: врачи подвешивали серебряный колокольчик к чемодану с принадлежностями, и куда бы они ни шли, везде раздавался его звон — больные могли услышать и обратиться за помощью и лекарствами. Этот лекарский колокольчик использовал мой прадедушка, сейчас врачей с колокольчиками, что вот так ходят улицами, мало, у большинства есть благопристойные лечебницы. Мы, семья Цзян, поколениями занимались медициной и, чтобы сохранить в сердце наши корни, передавали этот лекарский колокольчик из рук в руки от прадедушки к моим родителям.

— Твоим родителям? — у Сюаньминя между бровей залегла складка, он взял у Цзян Шинина лекарский колокольчик, осмотрел и потрогал пальцами, мгновение вслушиваясь, затем спросил: — У тебя ещё есть кровные родственники?

— Есть, старшая сестра вышла замуж и уехала в Аньцин, она избежала несчастья, — ответил Цзян Шинин.

— Души твоих родителей заперты в этом лекарском колокольчике, но не так, как было с госпожой Сюй, прикованной к каменному жёрнову. Сейчас упокоить их невозможно, необходимы три капли крови лао-гун[4] твоего живого родственника, — сказал Сюаньминь.

[4] Лао-гун — акупунктурная точка примерно в центре ладони, а именно в месте, в которое упирается средний палец, если согнуть его. Можно перевести как «дворец труда».

— Крови лао-гун? — Цзян Шинин родился врачом и сразу понял, о чём говорит Сюаньминь: — То есть свежей крови из акупунктурной точки лао-гун?

Сюаньминь кивнул.

Он вернул лекарский колокольчик Цзян Шинину и посмотрел на тканевый узел сбоку.

Сюэ Сянь проследил за его взглядом и случайно заметил, что в узле есть ещё одна палочка благовоний.

Указав на неё, он спросил:

— Святоша, ты использовал только одну палочку, упокоивая душу старшей госпожи Лю, что ты собираешься делать с другой?

Сюаньминь ответил до крайности прямо:

— Упокою душу этого учёного.

Цзян Шинин ещё не успел отреагировать, как Сюэ Сянь уже поднял голову:

— Что?! Ты…

Он не договорил, увидев, как Сюаньминь вдруг опёрся о стол, глубоко нахмурил брови и плотно закрыл глаза, похоже, почувствовав себя нехорошо.

Сюэ Сянь остолбенел, обрывая предложение и наблюдая за ним:

— Святоша?

Он пробовал звать ещё несколько раз, но обнаружил, что Сюаньминь не откликается; тот лишь сел на стул — всё ещё с закрытыми глазами, будто медитируя. От маленькой родинки на его шее внезапно стали расползаться небольшие красные пятна, на первый взгляд похожие на крохотных пауков.

Только на эту деталь Сюэ Сянь не обратил внимания. Он пристально всмотрелся в Сюаньминя на мгновение, убедился, что тот не умер, но и не собирается приходить в себя, и тихо помахал Цзян Шинину.

Примерно чашечку чая спустя дорогой от «Обиталища “Возвращения на облака”» к пригороду уезда Нинъян спешил с виду благовоспитанный и утончённый, но страдающий чахоткой кабинетный учёный. На его плече сидел бумажный человечек, который, будто одержимый алчностью, сжимал в объятиях золотую жемчужину.

Конечно, это были Цзян Шинин и Сюэ Сянь.

Глава 17 - Лекарский серебряный колокольчик (3)

— Мне… — Цзян Шинин ускорился под понуканиями Сюэ Сяня, но в то же время заговорил в нерешительности: — Мне всё-таки кажется, это несколько неправильно.

— Что неправильно? — спросил Сюэ Сянь, поглаживая свою золотую жемчужину.

— Мы самовольно ушли, оставив учителя одного, — ответил Цзян Шинин.

Сюэ Сянь бросил на него раздражённый взгляд:

— Вот скажи мне, книжный червь, ты не лунатик, а? Он ловит призраков, и он поймал нас с тобой. Ты когда-нибудь слышал, чтобы, сбегая из тюрьмы, звали тюремщика?

— Не слышал, — хотя на первый взгляд сказанное звучало верно, Цзян Шинин, несколько раз обдумав, не удержался: — Но…

— Нет никаких «но».

— Всё же…

— И никаких «всё же».

Цзян Шинин повернул голову и беспомощно посмотрел на него.

Сюэ Сянь, что почти слился в одно с золотой жемчужиной, сказал бесстыдно:

— Я всего лишь говорю правду.

Цзян Шинин промолчал.

Ночью в пределах уезда Нинъян действовал комендантский час, поэтому на некоторых перекрёстках были установлены ограждения и караульные будки, стражники на ночных дежурствах носили при себе бурдюки с вином, чтобы согреваться, и держались возле будок. Ворота всех четырёх направлений были плотно закрыты, и если простые люди в такое время желали попасть за городские стены, им, по большому счёту, нужно было не иначе как отрастить крылья.

Впрочем, этим двоим, что не были людьми, комендантский час не стал серьёзной помехой.

У бумажного тела Цзян Шинина в такой ситуации обнаруживалось некоторое преимущество — при необходимости оно сжималось в тонкий лист бумаги, что мог запросто пройти сквозь любую щель.

— Поверни на восток.

— Дальше на перекрёстке прижмись к стене и поверни в переулок.

— Иди прямо и поверни на запад.

Реакции Сюэ Сяня были даже лучше, чем у собаки, он мог увидеть тень ночного караульного с гораздо большего расстояния и отдавал команды с абсолютной уверенностью, решительно и бесповоротно. Цзян Шинин, в свою очередь, имел мягкий характер; привыкнув к приказному тону Сюэ Сяня, он без лишних раздумий выполнял веленное, едва тот заговаривал.

В итоге Цзян Шинин верил его вздору и долго ходил туда и обратно, пока наконец не остановился, не выдержав. Всё лицо его выражало озабоченность, когда он сказал:

— Старейший, прояви милосердие и заткнись уже.

Сюэ Сянь коротко взглянул на него:

— Почему? Разве мы не замечательно идём? Ночные караульные нас не заметили.

Цзян Шинин ответил раздражённо:

— Ага, не заметили, но я сталкиваюсь лицом к лицу с этой лавкой шёлка уже по меньшей мере в третий раз. Снова пойду кругами по твоему указанию, и мы до следующего года не выберемся из города.

Сюэ Сянь обнимал золотую жемчужину:

— Тс-с-с. Небо становится сумрачным, надо скорее найти, где остановиться.

Цзян Шинин промолчал. Этот наглец до смерти боялся потерять лицо.

Без команд Сюэ Сяня, обделённого способностью ориентироваться на местности, Цзян Шинин тут же значительно ускорился. Почти сразу они покинули место, которое трижды обошли кругом, и направились верным путём.

— Я как будто уже видел это здание, — Сюэ Сянь огляделся по сторонам, чувствуя, что вся улица кажется знакомой.

Цзян Шинин хмыкнул:

— Ты и впрямь не запоминаешь дорогу. Мы проходили здесь сегодня утром, как ты так забываешь, едва отвернувшись?

После его напоминания Сюэ Сянь понял — если пройти по этой улице немного дальше, а на перекрёстке повернуть на восток, будет видно поместье советника Лю. Ночью царила тишина, и если где-то раздавался шум, он звучал гораздо отчётливее, чем среди дня. Как только они прошли перекрёсток, взгляду предстали створки хорошо знакомых ворот, из-за которых со внутреннего двора смутно доносились обрывки разговора, что на слух казался ссорой или чем-то вроде того и на мирный в любом случае не походил.

Цзян Шинин приостановился.

Сюэ Сянь повернулся и бросил взгляд на поместье Лю:

— Что такое? Хочешь посмотреть, как он расплачивается за содеянное?

— Это дело самого советника Лю и ко мне уже не имеет отношения, — Цзян Шинин качнул головой и, больше не задерживаясь, пошёл дальше в направлении городских ворот.

Вероятно, такова натура лекаря — даже после всего ему было не под силу наблюдать, как страдает другой человек. И это, вероятно, было самым явственным отличием между ним и советником Лю.

За пределами уезда Нинъян простирались лесистые горы, но по большей части они были пологими и живописными, а высокие и крутые, что представляли бы опасность, встречались редко.

Поскольку императорский советник был буддийским монахом, в прежние годы в каждом округе и близ крупных городов, и в отдалённых глухих местах выросло множество буддийских монастырей в горах, где в те времена дым благовоний непрестанно возносился к сводам. Однако последние несколько лет по неизвестной причине зима приходила всё раньше и раньше, даже на юге не прекращались снегопады. Говорят, что благодатный снег — предвестник плодородия, но в эти годы, вопреки ожиданиям, дожди вовсе не были обильными, урожай собирали слабый, и простым людям приходилось затягивать пояса всё туже. Собственная жизнь была тяжёлой, что говорить о том, чтобы идти в монастырь и делать пожертвования.

Поэтому в глуши появлялось всё больше заброшенных храмов, и многие из них становились временным приютом для путников.

Когда Цзян Шинин, взяв Сюэ Сяня, остановился на привал в покинутом храме на горе Цзигуань, снаружи уже начался снег.

Едва оказавшись в храме, Сюэ Сянь заприметил удобное место: это бесстыжее злобное создание попросту сгребло с земли сухого тростника, расстелило его у основания статуи Будды и, нисколько не заботясь о том, что нарушает табу, село, опираясь на статую. Спешить в дорогу было ни к чему, поэтому ему, естественно, незачем было поддерживать бумажную форму, и он вернулся к истинной.

Одетый в чёрное, он сидел так лениво, словно в его теле не было костей, локтем опирался о цветок лотоса на постаменте статуи Будды, а подбородок расслабленно устроил на согнутых пальцах, в другой руке продолжая вертеть драгоценную золотую жемчужину.

Цзян Шинин потёр точку между бровей, чувствуя, как от одного взгляда на этого Старейшего в голове у него разливается боль:

— Пусть даже храм заброшен, немного приличия не помешало бы. Как можно так небрежно усаживаться к статуе Будды?

Сюэ Сянь легко похлопал статую Будды по ноге:

— Решим так — если тебе не нравится, ты пискнешь.

Подождав несколько мгновений с самым серьёзным видом, он указал подбородком на Цзян Шинина:

— Видишь, не пискнул.

— …Любишь глумиться, глумись, мне всё равно.

Он сдул пепел с подсвечника перед статуей Будды, попросил у Сюэ Сяня спичку и попытался одновременно зажечь отсыревший старый фитиль и не позволить огню взметнуться к нему самому.

— Где ты взял спичку? — закончив, Цзян Шинин взмахом потушил пламя на кончике и спросил без задней мысли.

— Прихватил из узла Святоши, прежде чем уйти, — сказал Сюэ Сянь, и лицо его не покраснело, а сердце не дрогнуло.

Цзян Шинин ответил беспомощно:

— И я впервые вижу, чтобы, убегая из тюрьмы, осмелились стащить вещи тюремщика.

— Он даже не заметит.

Как только речь заходила о Сюаньмине, Цзян Шинин неизбежно чувствовал укол вины. Он не удержался и спросил Сюэ Сяня:

— Этот учитель так сильно не нравится тебе? Всё из-за того, что он схватил нас?

Сюэ Сянь покачал головой.

— Тогда почему ты так спешил избавиться от него? Прости за откровенность… — Цзян Шинин указал на себя, затем на Сюэ Сяня, — наши руки ничего не поднимут, плечи ничего не удержат, если в пути мы столкнёмся с трудностями, нам придётся вынести их. Обыщи меня с головы до ног, найдёшь один лишь лекарский колокольчик — не такая уж ценность, но о твоей золотой жемчужине трудно сказать то же, если кто-то положит на неё глаз…

Сюэ Сянь сжал жемчужину пальцами и повернул её в свете свечи.

У него была причина сбежать тут же посреди ночи, и причина эта крылась в золотой жемчужине — теле истинного дракона. Сейчас, когда оно ещё не восстановилось, связь между Сюэ Сянем и золотой жемчужиной была совсем призрачной — даже удерживая её вот так в руках, он совершенно не ощущал жемчужину, точно та была самой обыкновенной.

Но Сюаньминь — другое дело. Необычная активность костей ниже его пояса была крайне странной, и если в первый раз её можно было принять за обман чувств, то проигнорировать во второй было невозможно.

Хотя Сюэ Сянь всё ещё не видел, как тот всерьёз берётся за дело, но был почти уверен, что Сюаньминь не так прост.

Сейчас он сам не мог оказать никакого воздействия на золотую жемчужину, но о Сюаньмине нельзя сказать того же. Чем дольше он оставался рядом с Сюаньминем, получив золотую жемчужину, тем легче Сюаньминю было повлиять на неё. А если золотая жемчужина будет не в порядке, то он может забыть о том, чтобы восстановить драконье тело.

Кроме того…

Сюэ Сянь заговорил, обращаясь к Цзян Шинину:

— Его происхождение неизвестно, цель неясна тем более, он не походит ни на мастера-скитальца, ищущего средств к существованию, ни на праведного буддийского монаха, что помогает повсюду из милосердия. Было даже несколько мгновений, в которые я разглядел его холодную жестокость.

Цзян Шинин пришёл в замешательство:

— Какую холодную жестокость, я тебя не понимаю.

Сюэ Сянь щёлкнул языком и, бросив на него взгляд, ответил презрительно:

— Откровенно говоря, он не похож на обычных буддийских монахов. Прежде я всё не мог понять, в чём отличие, но теперь думаю, что дело, вероятно, в том, что он не слишком-то соблюдает мягкий наставнический тон. Тебе не показалось, что иной раз он посмел бы даже преступить зарок не убивать?

Немного помедлив, Цзян Шинин покачал головой:

— Нет, не показалось. Хотя, стыдно сказать, он в самом деле необъяснимым образом пугает меня.

Сюэ Сянь бросил раздражённо:

— Как будто этого мало — суть та же.

Что касается неизвестного происхождения, то Цзян Шинин вдруг вспомнил одно обстоятельство:

— Кстати, прежде в той комнате ты почувствовал запах лекарств?

— Почувствовал и к тому же удивился — этот Святоша пьёт лекарства? — ответил Сюэ Сянь.

— Я вырос, вдыхая запахи лекарств, и довольно восприимчив к ним, — Цзян Шинин немного поразмыслил и продолжил: — Лекарственный запах в той комнате ощущался знакомым, в нашу семейную лечебницу Цзянов много лет приходил сосед, и его лекарство было очень похожим.

Сюэ Сянь спросил:

— И какую болезнь оно лечит?

Помедлив мгновение, Цзян Шинин сказал:

— Болезнь потерянной души.

Люди с болезнью потерянной души часто не могут спать всю ночь или видят множество ужасающих кошмаров, иногда, пробуждаясь, они забывают, что делали раньше, их память повреждена, и это очень схоже с тем, как дух покидает тело; отсюда и название — болезнь потерянной души.

— Болезнь потерянной души? У этого Святоши? — Сюэ Сянь издал смешок и, взмахнув рукой, добавил: — Разве он хоть немного похож на того, кто просыпается в ужасе от постоянных кошмаров, чей разум замутнён? Как такое возможно?

***

— На первый взгляд действительно не похоже, чтобы у него были проблемы с памятью, однако… — несколько мгновений Цзян Шинин вспоминал что-то, затем продолжил: — Исходя из того, что я видел, у некоторых людей, страдающих болезнью потерянной души, симптомы сравнительно очевидны, поскольку воспоминаний либо не достаёт, либо они спутаны; заговаривая о деле, они нерешительны, целыми днями выглядят безучастно, лишены всякого присутствия духа. Но есть и исключения, те, кто, возможно, от природы более подготовлен к тревогам. Они очень смущаются незнакомцев, всегда сдержанны в словах и, во что бы то ни стало избегая моментов, которые забыли, говорят лишь о том, что помнят; если не взаимодействовать близко, никак не поймёшь, что с ними что-то не так.

Сюэ Сянь, выслушав его, пожал плечами:

— Даже последние, подготовленные к тревогам, вряд ли стали бы беспорядочно шататься улицами, м? Раз уж не хочешь позволить другим что-то заметить, непременно нужно вести себя осторожно, избегать с посторонними чрезмерных контактов, что могут дать ключ. Какой одиночка, потерявший память, будет странствовать повсюду, провоцируя и людей, и призраков? Это называется уже не порей памяти, а полной потерей разума.

Цзян Шинин кивнул:

— Тоже верно.

— Впрочем, пусть и не болезнь потерянной души, а у этого Святоши есть какая-то проблема, — Сюэ Сянь вспомнил, с каким видом Сюаньминь посреди разговора вдруг опёрся о стол и сел, и сказал серьёзно: — Подобные люди неизвестного происхождения, в глубины которых не заглянуть, едва ли станут бродить безо всякой цели — у него непременно была причина прийти в Нинъян. И тем не менее до самого исхода дня он занимался лишь двумя вещами — и те никак не касаются его самого: он поймал нас тобой и разрушил построение фэншуй семьи Лю.

Цзян Шинин послушал и не удержался от дополнения:

— Он также упокоил душу старшей госпожи семьи Лю, мне помог получить лекарский колокольчик, тебе — достать золотую жемчужину, и ещё…

Он остановился, так и не договорив. Если так подумать, поступки Сюаньминя делали его основную цель ещё более неясной. Ладно, если бы всё это не стоило никаких усилий, но в действительности события, в которые он оказался втянут в поместье семьи Лю, отняли у него всё утро — можно сказать, это была потеря времени и сил. Так что он, в конце концов, задумал?

— Прежде он говорил так, точно, провожая Будду, собирался дойти до самого западного неба[1] — и доставить этот твой лекарский колокольчик к дому твоей старшей сестры, — он повернул золотую жемчужину в руках и заговорил снова: — Мне случалось бывать в Аньцине, и хотя он не в тысяче ли от Нинъяна, они всё же разделены широкой рекой. Это не имеет ничего общего с помощью ближнему на пути к своей цели, к тому же это чрезвычайно порывисто. Лицо этого Святоши — всё равно что мир снега и льда, продуваемый северным ветром. Что у него вообще может быть общего с порывистостью?

[1] «Уж если провожаешь Будду, так провожай до самого западного неба» — означает «если взялся помогать, так помогай до конца».

Договорив, Сюэ Сянь сам не удержался и представил, как выглядел бы этот Святоша в момент порывистости.

Спустя мгновение это злобное создание задрожало от кончиков волос до самой поясницы и сказало с каменным лицом:

— Спаси, это напугало меня до смерти.

Цзян Шинин ничего не ответил.

Хотя этот Старейший выглядел ненадёжным, его слова действительно имели смысл. Вот только раз речь зашла о неясных целях и попутной помощи другим, Цзян Шинин повернул голову и посмотрел на него:

— В первый день после прибытия в Нинъян разве не было и у тебя важных дел, что ты занимался лишь бумажным телом для меня…

Сюэ Сянь бросил:

— Это другое.

— По правде говоря, в действительности я никак не могу понять: в Нинъяне так много домов — а ты почему-то вдруг предпочёл заброшенное жилище моей семьи, — Цзян Шинин покачал головой. — Где холодно и темно, не видно солнца. Твои вкусы весьма оригинальны, в самом деле любишь сам себе страданий искать.

— Мне всё нравится. Сможешь остановиться меня? — огрызнулся Сюэ Сянь недовольно.

Этот Старейший, что и разговаривать как следует не умел, препираясь, не удостоил Цзян Шинина ни единым взглядом — только любовался своей драгоценной жемчужиной.

Тёплый жёлтый огонь свечи оттенял бледную кожу Сюэ Сяня, придавая ей немного живости. И хотя он широко раскрыл рот, зевая, тем не менее лицо его было по-настоящему красивым; длинные чернильно-чёрные ресницы в свете свечи отбрасывали изогнутую тень, в зрачках небрежно полузакрытых глаз отражались маслянисто-жёлтые отблески золотой жемчужины и кружение густого снегопада за дверью.

В округе Нинъян столько домов, что могут укрыть от ветра и дождя, так почему вдруг он решил пойти в семейную лечебницу Цзянов, отчего внезапно потратил целый день на то, чтобы смастерить этому кабинетному учёному бумажное тело…

Точную причину Сюэ Сянь уже не мог вспомнить ясно; его век в сравнении с обычными людьми был гораздо, гораздо длиннее, и если бы он чётко удерживал в памяти подробности каждого события каждого дня, его драконий мозг почти наверняка взорвался бы.

Он только помнил, как зимой некоего года отправился по делам на север, а на обратном пути по воле случая проходил через Нинъян.

Должно быть, это был вечер, шёл такой же необычайный, как этой ночью, снегопад, на дороге почти не встречалось прохожих, у ресторанов и винных лавок раньше заведённого поубирали стойки, и вся главная улица была пустынной и тихой.

В то время из Сюэ Сяня ещё не вытащил кости и его ноги были в полном порядке. Его тело истинного дракона, конечно, не боялось холода, и ветер со снегом были для него не более чем одной из прелестей зимы. Так что, одетый в тонкие чёрные одежды, он шёл сквозь снег размеренно. В итоге, едва он подошёл к началу переулка, его поймали за руку.

Сюэ Сянь был одиночкой, ему никогда не нравились тесные взаимодействия с посторонними, и, конечно же, он не привык и к тому, чтобы его таскали туда и сюда.

Хмуря брови, он нетерпеливо повернул голову и тут же увидел, что схвативший его — человек средних лет[2], одетый в серые зимние одежды; этот человек удерживал бумажный зонтик, через плечо у него была переброшена тканевая ручка квадратного деревянного чемоданчика, и, судя по следам, он вышел с переулка.

[2] Средних лет — имеется в виду возраст от 40 до 60 лет.

Черты лица этого человека средних лет Сюэ Сянь уже не помнил отчётливо, в памяти сохранилось лишь, что он носил бороду и был наделён доброжелательной внешностью.

Удержав Сюэ Сяня, он указал на тыльную сторону его ладони:

— Рана очень глубокая, если не использовать лекарства и не перевязать, кожа и плоть будут отморожены. Если перемёрзнешь в такую промозглую погоду несколько дней, позднее из года в год, едва пойдёт снег, будешь страдать от боли.

Этот человек средних лет болтал так, точно обращался к младшему члену собственной семьи, нисколько не чуждаясь; услышав его, Сюэ Сянь остолбенел и бессознательно взглянул на свою руку.

Рука, которую схватил человек средних лет, действительно была ранена — незадолго до этого он был невнимателен, и его задело молнией. Для него получить такого рода травму было всё равно что слегка содрать кожу, поцарапавшись о ветку во время прогулки, он забывал о ней в мгновение ока, а на полное восстановление не требовалось и пары дней. Но в глазах обычных людей она в самом деле выглядела очень пугающе: как-никак рана пересекала половину тыльной стороны руки, на краях её собралась свежая кровь, плоть вывернулась наружу, а глубина была такой, что виднелась кость.

Ничего больше не говоря, человек средних лет потянул Сюэ Сяня, не поспевающего реагировать, на себя и спешно повёл в переулок, из которого вышел, где вскоре остановился перед большими красными воротами.

Это, видимо, был его дом — он сразу поднял руку и распахнул створку, крикнул во двор пару слов, что, кажется, были чьим-то именем, и добавил:

— Принеси с моего стола рукавную печку.

Договорив, он открыл крышку деревянного чемоданчика и, не медля ни минуты, тщательно обработал рану Сюэ Сяня лекарством.

Очень скоро кто-то подошёл к воротам и подал медную рукавную печку тонкой работы.

Сюэ Сянь увидел, что подаёт печку госпожа средних лет с такой же доброжелательной наружностью, как и у человека средних лет. А из-за её спины высунул голову мальчик с виду примерно семи-восьми лет; встретившись взглядом с Сюэ Сянем, он улыбнулся. С нарочито озабоченным видом он указал на руку Сюэ Сяня:

— Два дня нельзя мочить водой, особенно холодной.

— Иди читай свои книги, давай, — госпожа со смешком обернулась, отсылая его, и снова повернула голову к Сюэ Сяню, говоря: — Так и есть, не следует мочить. В такую погоду крайне важно соблюдать осторожность, иначе причина боли останется и позднее из года в год будет приносить страдания.

Именно это сказал и человек средних лет.

— Ты торопишься? Не хочешь ли зайти в дом немного согреться? — добродушно спросил человек средних лет, пока умело перевязывал руку Сюэ Сяня тонким полотном, с осторожностью затягивая узел так, чтобы не задевать больные места.

— Не могу, ещё остались дела, — ответил Сюэ Сянь и замер, затем добавил немного неловко: — Вы очень добры, премного благодарен.

— Тогда возьми с собой эту рукавную печку, хорошо? Такую рану нужно прикрыть на время, — не позволяя возразить, человек средних лет сунул Сюэ Сяню в руку рукавную печку размером с половину ладони.

Сюэ Сянь пусть и не боялся мороза, но всё же ясно различал холод и тепло. Когда горячая рукавная печка легла ему на ладонь, он поднял голову и взглянул на табличку на воротах дома — на ней было написано три слова: «Семейная лечебница Цзянов».

Позднее был год, когда он случайно проходил через Нинъян. Пользуясь тем, что рядом не было никого, кто бы его заметил, он в открытую вошёл во двор семьи Цзян, оставил на каменном столе медную рукавную печку и кошель золотого жемчуга и ушёл беззаботно и беспрепятственно.

Прибыв в Нинъян на этот раз, он вспомнил о семейной лечебнице Цзянов и намеревался взглянуть на неё по пути — кто же знал, что он обнаружит такие разрушения. Деревянные ворота, прежде окрашенные в красный, и лекарственный сад во внутреннем дворе изменились до неузнаваемости, остался только Цзян Шинин — одинокий блуждающий призрак.

И он помог, раз представился случай.

В конце концов, отнюдь не все люди в этом мире как советник Лю — с грязным сердцем и гнилыми лёгкими; некоторые забывают об оказанной им милости и уклоняются от выполнения долга, но другие помнят добро.

Сюэ Сянь бросил взгляд на снегопад снаружи и опёрся спиной о статую Будды.

Цзян Шинин вдруг спросил:

— Прежде чем мы ушли, ты говорил мне подождать за дверью. С чем ты там возился столько за столом учителя?

Сюэ Сянь ответил лениво:

— Просто оставил одну вещицу, которую можно считать благодарностью за то, что он помог мне вернуть золотую жемчужину.

Он оставил Сюаньминю не что иное, как драконью чешуйку со своего настоящего тела. Так или иначе, это была часть тела истинного дракона: пусть даже ею нельзя было вернуть человека к жизни и одеть плотью кости, всё же в сравнении с горным женьшенем или грибом долголетия она была по-настоящему ценной. Этого Святошу одолевала болезнь, и хоть причина её была неизвестна, однако с таким лекарством, как чешуя дракона, ему станет лучше.

Простой человек, увидев чешую дракона, естественно, не мог её распознать; на первый взгляд это была тонкая круглая пластинка размером с крылатый орешек вяза, чёрная с зелёным отливом и блестящая. Только от неё исходил едва различимый особый аромат, подобный той сырости, что поднимается от камней после дождя, а ещё была нотка… невыразимо свежая и сладкая, словно от едва очищенной креветки, яркой и прозрачной.

Сюэ Сянь без слов открыл глаза и с ничего не выражающим лицом пробормотал себе под нос:

— Я проголодался.

***

В «Обиталище “Возвращения на облака”» в верхних комнатах на втором этаже Сюаньминь по-прежнему сидел с закрытыми глазами у стола, сохраняя всё ту же позу, в какой был перед уходом Сюэ Сяня, и долгое время не двигаясь.

На столе перед ним лежал лист жёлтой бумаги, на котором Сюэ Сянь оставил драконью чешуйку. От неё медленно распространялся тот особый аромат, плыл в воздухе, пока наконец не достиг его носа.

Сюаньминь нахмурил брови — и открыл вдруг глаза; похожая на паука родинка на боковой части шеи тихо вернулась к изначальному виду.

Он опустил глаза и посмотрел на стол, где увидел жёлтую бумагу, покрытую крупными иероглифами, которые написали как курица лапой: «Чудодейственное лекарство, может излечить сотни болезней, хочешь верь, хочешь — нет».

Сюаньминь взглянул на круглую чёрную пластинку, лежащую рядом с написанными безобразным почерком иероглифами, и, вспомнив внезапно, на что она похожа, достал из-за пазухи сложенный лист тонкой бумаги.

Он расправил лист и первыми сразу же увидел два слова: «Найти человека».

Рядом с этими двумя словами оказалась нарисована круглая чёрная пластинка — точь-в-точь как та, что на столе.

Найти человека…

Сюаньминь, хмурясь, тщательно сравнил их, снова сложил и убрал тонкую бумагу, взял оставленную ему пластинку и сел в тишине у огня свечи.

За окном бушевала метель, с лёгким шуршанием билась в дверь постоялого двора.

Будь то горная тропа или переулок в городе — всё утопало в чернильной тьме, и путь был долгим и далёким.

Глава 18 - Арка 2: Безымянный. Глава 18: Слепой гадатель (1)

Сильный снегопад задерживался и шёл день и ночь напролёт. Для Сюэ Сяня и Цзян Шинина в этом была как положительная сторона, так и отрицательная.

Положительная заключалась в следующем: Цзян Шинин — главная движущая сила в их путешествии — был блуждающим призраком, что боится энергии ян, но в снежную погоду тёмные тучи весь день укрывали небо тяжёлой завесой, энергии ян недоставало, инь же изобиловала, и ему это было только на руку, так он не лишался сил, едва в небе забрезжит рассвет.

Что до отрицательной…

— Подними руку и прикрой мне лицо! Быстрее! Ветер мне сейчас голову оторвёт! — кричал Сюэ Сянь Цзян Шинину изо всех сих.

В такой чудовищный ветер он, естественно, никак не мог и дальше сидеть у Цзян Шинина на плече. Отчаявшемуся Цзян Шинину только и оставалось, что спрятать его под передний борт собственных одежд, оставив снаружи лишь голову, чтобы эта недовольная своей участью ноша могла высказывать своё ценное мнение по пути. Однако этот неистовый ветер нисколько не подчинялся заведённому порядку, он дул против законов природы, беспорядочно, завывал сразу со всех четырёх сторон, чем совершенно выводил из себя.

Цзян Шинин, позеленев лицом, поднял руку, одновременно защищая бумажную голову Сюэ Сяня и с трудом продвигаясь сквозь чёрный вихрь.

— Ты определённо мог бы спрятать свою драгоценную голову под одеждой.

Сюэ Сянь отказался наотрез:

— Нет, я боюсь, что стоит мне отвлечься, и ты собьёшься с пути.

Цзян Шинин молчал. Как у него, способного заблудиться в трёх соснах, хватает совести на такое?

Сюэ Сянь усмехнулся:

— Когда войдёшь в город, ты будешь в слезах просить меня указать дорогу.

Цзян Шинин промолчал снова.

Они шли в расположенный в двух городах от Нинъяна уезд Волун[1] — один из уездных городов у реки, где была старая переправа.

[1] Волун — переводится как «спящий дракон».

Эту переправу было не назвать большой, за день уходило и приходило не особенно много лодок с пассажирами, и также она не была единственным местом, из которого можно было попасть в Аньцин. Единственная причина пересечь реку именно через неё заключалась в том, что Сюэ Сянь хотел найти одного человека.

— К востоку от переправы есть семья, в ней должно быть два брата, которые, впрочем, не выглядят очень близкими — я бывал там дважды и оба раза видел, как они ссорятся. У старшего есть кое-какие способности, мне нужно попросить его, чтобы он помог мне и взглянул на эту золотую жемчужину. Возможно, он сумеет определить, где находится человек, что продал её советнику Лю, — объяснил Сюэ Сянь Цзян Шинину.

Поскольку он был там уже дважды, значит, тот человек действительно выдающийся и заслуживает доверия. Естественно, Цзян Шинин ничуть не возражал и послушно спешил в уезд Волун.

Чтобы избежать хлопот, связанных с тем, чтобы войти в город и покинуть его, они намеренно проигнорировали оба лежащих в промежутке уездных города и проделали весь путь через горы. Из них двоих один был драконом, другой — призраком, и оба привыкли к ночным дорогам, само собой разумеется, ничто не должно было пугать их.

Однако ходили слухи, что в этих местах в лесах скрывались горные разбойники, они не имели большого влияния, но всё же досаждали проезжающим экипажам. Поскольку Сюэ Сянь держал золотую жемчужину, у Цзян Шинина весь путь сердце подступало к горлу, он страшно боялся столкнуться с шайкой-другой, что тут же разорвала бы их двоих на кусочки.

Останавливаясь на привал в нескольких покинутых храмах, он заметил на выступающих из стен колоннах вырубленные мечами следы драки, а на стене у двери — засохшие тёмно-красные пятна крови; тогда его тревога достигла пика.

Кто знает, потому ли, что выбрали другой путь, или по какой-то иной причине, но за всю дорогу они не столкнулись ни с одним живым разбойником, лишь от случая к случаю встречали экипажи, на повозках которых могли подъехать, вернувшись к бумажной форме.

Словом, всё было просто поразительно тихо и спокойно.

До самого четвёртого дня, когда они целыми и невредимыми прошли через ворота нужного города, Цзян Шинин всё ещё не мог поверить:

— Неужели мы настолько удачливы?

— Прочие не переживают, что вор обворует их, лишь боятся, что он их запомнит, но ты бесподобен — целыми днями помнишь о ворах, уникальный экземпляр, — Сюэ Сянь поднял голову и посмотрел на городские ворота.

— Уезд Волун… — Цзян Шинин прочёл два крупных слова и сказал: — Говорят, если в названии места есть часть «лун», значит, однажды там появлялся истинный дракон. Уезд Волун — звучит так, будто здесь дракон спал.

Сюэ Сянь ответил с презрением:

— Этот уездный городишко размером с ладонь — ногой ступить негде, только ты и можешь тут спать!

Цзян Шинин растерянно посмотрел на него:

— Разве я говорил о тебе?

Так совпало, что они прибыли как раз к наступлению пятой стражи — об этом возвещал колокольный звон, раздающийся из-за городской стены; волна за волной звук распространялся изнутри наружу. Когда звон пятого удара затих, городские ворота медленно открыли.

Когда стража открыла городские ворота, Цзян Шинин спрятался в стороне, собираясь воспользоваться ещё не рассеявшимися сумерками и, вернувшись к тонкой бумажной форме, проскользнуть в углу ворот, чтобы избежать непредвиденных неприятностей во время проверки. Однако едва он отступил на шаг, как почувствовал, что нечто давит на пятку.

— Что это? — спросил Сюэ Сянь.

Цзян Шинин наклонился, убрал снег там, где отпечаталась его нога, и достал слегка помятую железную пластинку.

Сюэ Сянь сощурил глаза в свете фонаря с городской стены, чтобы рассмотреть вещь, и увидел железную пластинку размером с большой палец, с одной стороны которой была грубо выгравирована голова волка, с другой — имя. Вот только имя кто-то безжалостно изрезал ножом так, что рассмотреть изначальный его вид было сложно.

— Ещё одна, — пробормотал Цзян Шинин и достал из-за пазухи похожую железную пластинку.

Эту он прежде подобрал перед статуей Будды в одном из покинутых храмов, где они останавливались на привал. На ней засохло насыщенного цвета пятно крови, а сторону, на которой было написано имя, точно так же изрезали до полной неразберихи, и слова было совсем не различить.

Сюэ Сянь сказал:

— Отложи пока.

Цзян Шинин спрятал обе железные пластинки обратно и, больше не задерживаясь, воспользовался невнимательностью караульных и быстро проскользнул в город через щель в воротах.

Едва он прошёл, как тут же остолбенел.

С виду этот уезд Волун и уезд Нинъян разительно отличались друг от друга. Сколько хватало взгляда, едва ли можно было увидеть хоть одну прямую улицу, все они изгибались и поворачивали, пересекаясь, и в первый миг это напоминало беспорядочный лабиринт.

Цзян Шинин долго сдерживался, но наконец склонил голову к Сюэ Сяню:

— Эти дороги… куда идти?

Лучась самодовольством и обнимая золотую жемчужину, Сюэ Сянь сказал уверенно:

— Впереди перекрёсток, с восточной стороны есть лавка с пирогами семьи Чжан, иди мимо неё.

— Видишь лоток, где продают сладкое кунжутное печенье? Там на углу поверни на запад.

— С какой улицы на развилке доносится запах свежесваренного супа с вонтонами? Правильно, по той и иди.

…

Стоило перескочить так несколько улиц, и от его команд Цзян Шинина целиком охватил голод. Он был блуждающим призраком, и призрак его разбери, как давно он не чувствовал голода.

— У тебя такая уличная слепота, что ты запоминаешь дорогу исключительно по еде? — спросил Цзян Шинин совершенно ровным тоном, хотя всё лицо его говорило, что у него не осталось желания жить.

Сюэ Сянь, обхватывая золотую жемчужину, кивнул:

— Верно. Ты больше иди и меньше говори, собирается рассвет. Дальше пройди мимо лавки тушёного мяса и мимо ресторанчика «Байшунь», и мы на месте!

Цзян Шинин молча закатил глаза.

Хотя способ запоминать дорогу у этого Старейшего и был несколько раздражающим, однако он выбрал кратчайший путь. Как и ожидалось, миновав ресторанчик «Байшунь», Цзян Шинин разглядел вдалеке скрытую за снежной пеленой переправу; флаг с шумом развевался на ветру, а на берегу, похоже, стояло несколько пассажирских лодок.

Цзян Шинин наощупь прикрыл рукой бумажного человечка, высовывающего голову из-под края одежд и озирающегося вокруг, втянул шею и пошёл против ветра к востоку от переправы.

— Старейший, ты можешь усесться и не двигаться? Если тебя унесёт ветром, я уж точно не пойду подбирать тебя, — разворчался Цзян Шинин раздражённо.

Сюэ Сянь, вывернув голову к улице, внимательно присмотрелся и щёлкнул языком:

— Почему мне кажется, что позади кто-то есть.

Цзян Шинин бессознательно остановился и попросту обернулся по кругу, оглядываясь:

— Не вижу никого странного. Тебе не привиделось из-за снежинок, что ловит боковое зрение?

— Хм, возможно, — пробормотал Сюэ Сянь, втягивая шею и через силу немного успокаиваясь.

Про себя он размышлял: «Если бы за нами действительно кто-то следовал, под его ногами скрипел бы снег, и нет ни единой причины, почему бы я этого не услышал. Вероятно, я и впрямь надумываю…»

Под руководством Сюэ Сяня Цзян Шинин совсем скоро пришёл к воротам дома в отдалённом переулке. Хотя называть это воротами дома было откровенной лестью. Из-за наружной стены двор выглядел крошечным, совсем как курятник, ворота же были одностворчатыми, старыми и обветшалыми, из-за сырости их углы даже покрылись густой плесенью, но это никого не заботило.

Видимо, этот дом был не из тех, где живут хорошо.

— Постучи, — сказал Сюэ Сянь.

Цзян Шинин, привычный к сдержанности, и в ворота стучал исключительно благовоспитанно — тремя ударами, лёгкими и неторопливыми. Стоило Сюэ Сяню услышать это, как у него свело зубы:

— И как, к демонам, братья должны расслышать этот твой комариный писк за воротами, они глухие на одно ухо, стучи смело.

После его слов Цзян Шинин вопреки нежеланию приложил больше усилий, одновременно повторяя: «Виноват, виноват» и ударяя снова и снова.

Прошло много времени, прежде чем со двора наконец донеслось тихое поскрипывание шагов.

И неизвестно, из-за глубокого снега ли или из-за проблем с ходьбой, но звучали они необъяснимо… неуверенно?

— Сколько лет этим братьям? — не удержался от вопроса Цзян Шинин.

— О, — ответил Сюэ Сянь, — младшему около восьми-девяти, а старшему шестнадцать или семнадцать, кажется.

Цзян Шинин остолбенел:

— Что? Ты ищешь ребёнка, чтобы он тебе погадал?

И в то мгновение, когда он застыл, единственную створку старых деревянных ворот вдруг распахнули изнутри.

— Вор! Убирайся!!! — тут же послышался детский крик из прохода.

Следом раздался грохот. Вода из не пойми откуда взявшегося огромного таза выплеснулась навстречу, и не успевший среагировать Цзян Шинин от макушки до пят промок насквозь.

Тело Цзян Шинина, в конце концов, было бумажным, и только всё лицо его залили водой, как он сразу же содрогнулся, весь обмяк и беспомощно упал на землю. Сюэ Сянь у него за пазухой не избежал той же участи — совершенно промокший, он вывалился наружу и с хлюпающим звуком приклеился к влажной земле, а золотая жемчужина с бульканьем выкатилась из его объятий и остановилась аккурат у самых ворот.

Человек в проходе отбросил деревянный таз, что громко стукнул при падении, замешкался на мгновение, а затем внезапно вытянул руку и схватил золотую жемчужину, в страхе поспешил встать, чтобы закрыть ворота.

Только Сюэ Сянь, прилипший к земле и переполненный гневом, собрался разразиться бранью, как с небес спустилась пара тёплых рук и отклеила его.

Эти руки принесли хорошо знакомый горький запах лекарств, ощутив который, Сюэ Сянь тут же чихнул. Он несколько раз попытался поднять повисшую мокрую голову и, не сумев, не выдержал и взорвался:

— Святоша! Я раскопал захоронения твоих предков или вырыл могилу тебе, что ты так зациклился на том, чтобы поймать именно меня?! Преследуя меня восемьсот ли, ты, мать твою, не устал? А?!

В ответ над головой Сюэ Сяня раздался бесстрастный голос:

— Благодарю за беспокойство, не устал.

Сюэ Сяня едва не вырвало кровью, он немедленно захотел отправить его в реку вниз головой!

Перед воротами этого крошечного, что курятник, двора стоял не кто иной, как Сюаньминь.

Взяв промокшего Сюэ Сяня, он поднял и Цзян Шинина, из-за воды вернувшегося к изначальной форме, зажал обоих человечков между двумя пальцами, а после без намёка на вежливость распахнул створку деревянных ворот.

Он стремительно вошёл во двор, поймал «воришку», что торопился убежать, и, опустив на него взгляд, спокойно сказал:

— Не будь жадным, верни золотую жемчужину.

Глава 19 - Слепой гадатель (2)

Сюаньминь был очень высоким, и этот воришка едва доставал ему до талии; тощий, как обезьяна, он выглядел самое большее на восемь-девять лет. Схваченный за ворот, он бросился яростно отбиваться, однако так и не сумел дотянуться до Сюаньминя и скоро завопил:

— Помогите! Грабят! А-а-а-а! Отпусти!..

«Вор кричит: “Держи вора!” и устраивает такую сцену — да этот малец смышлёный», — пришёл в восторг Сюэ Сянь.

Увы, Святоша не ладил с людьми, и никто — от мала до велика — в его глазах как будто ничуть и не отличался друг от друга; совсем не то, что обычные буддийские монахи. Выглядя по-прежнему непоколебимо, Сюаньминь одной рукой удержал воришку, а другой достал из-за пазухи талисман, выверенным движением прижал его к макушке маленького вора и произнёс:

— Запрещаю говорить.

Истошные вопли внезапно затихли, и воришка задохнулся до полусмерти, всё лицо его налилось краской.

Сюэ Сянь без слов потрогал промокшей лапой собственный рот, странным образом расчувствовавшись так, будто всё произошло с ним самим, но в итоге, так как весь он насквозь пропитался водой, лапа случайно приклеилась ко рту. Если он с грубым упрямством будет разделять их сам, то, вероятно, или оторвёт руку, или раздерёт рот. Поистине невыносимо.

Именно в этот момент Сюаньминь бросил на него взгляд — и увидел это злобное создание застывшим без малейшего движения в столь глупом положении.

Сюэ Сянь с каменным лицом закрыл глаза. Молча. «Доброе имя всей жизни потеряно в единый миг. Кто-нибудь, дайте верёвку, чтобы повесить этого Святошу — и никто не узнает об этой моей неловкости».

Сюаньминь перевёл взгляд на воришку и сказал равнодушно:

— Вытяни руки.

Жёлтый талисман на лбу воришки вздрогнул, и тот, совсем как театральная марионетка на нитях, сразу же протянул обе руки, хоть в лице его не осталось и капли желания жить.

Когда Сюаньминь забирал золотую жемчужину из его ладони, было не понять, стыдится воришка или злится — он побагровел от самой макушки до основания шеи, даже контуры глаз его стали красными. Однако выражение его лица было крайне упрямым, точно говорило: «Убей меня, если осмелишься». Ему действительно недоставало воспитания.

Получив желаемое, Сюаньминь больше не удерживал воришку, он снял с его лба бумажный талисман, заново сложил его и аккуратно спрятал.

Сюэ Сянь в нетерпении не спускал глаз с золотой жемчужины в руке Сюаньминя, ожидая, когда Святоша отдаст жемчужину ему.

На самом деле он вовсе не ожидал, что этот Святоша так поможет ему, и, тотчас обнаружив внизу живота до слёз жалкие крупицы совести, подумал: «Ладно, когда снова получу жемчужину, в следующие несколько дней возьму на себя труд быть чуть сдержаннее — так, будто выказываю Святоше немного уважения. А не получится, снова дам ему драконью чешуйку, всё равно ещё осталось несколько».

Однако Сюаньминь, сжав золотую жемчужину, пристально изучал её, и между бровей у него вдруг пролегла складка.

Мгновение — и в выражении его лица проскользнула тень неописуемого чувства: словно бы нечто среднее между задумчивостью и совершенной потерянностью.

Он всмотрелся в жемчужину на мгновение, погладил большим пальцем, а затем, слегка нахмурив брови, поднёс её ближе и понюхал.

Сюэ Сянь растерял все слова.

Он закатил глаза, необъяснимым образом чувствуя себя весьма неуютно.

К счастью, сейчас его здоровье ещё не восстановилось, и тело — золотая жемчужина — и душа пока не были связаны, иначе… с этими поглаживаниями и обнюхиваниями Сюэ Сянь, вероятно, давным-давно потерял бы контроль и заколотил бы всеми конечностями по его лицу.

Про себя он задыхался от восьми сотен проклятий в адрес Святоши, но рот его был склеен с лапой, и хоть умри, а раскрыть его и заговорить было невозможно; от безысходности оставалось лишь проглотить их, рискуя удавиться.

Благо болезнь Святоши не продлилась долго. Нюхнув всего раз, он вернул то же равнодушное выражение лица и поднял голову.

Немного подумав, он сказал Сюэ Сяню:

— Я пока подержу эту золотую жемчужину вместо тебя. Есть возражения?

«Есть! Нельзя! Разве что в твоих мечтах!»

Сюэ Сянь кричал в душе, но рот его всё ещё не мог издать и звука.

— Хорошо, — Сюаньминь принял его молчание за согласие и положил золотую жемчужину в потайной мешочек на поясе, где та тесно прижалась к телу. При любом движении можно было ощутить лёгкое давление, что полностью исключало вероятность случайно потерять её.

В тот же миг Сюэ Сянем овладела апатия — голова низко повисла, а разум застыл, всякие чувства и устремления исчезли. Не то чтобы он действительно боялся, будто Сюаньминь взял его золотую жемчужину из алчности, просто он потерял своё истинное тело более чем на полгода, и теперь, отыскав его с таким трудом, он отчаянно не желал выпускать его из рук.

По тому, как он мелко вздрогнул, Сюаньминь и обнаружил некоторую странность его позы — вот уже сколько он держал рот прикрытым, не двигая рукой. Сюаньминь остолбенел, наконец понимая, почему это злобное создание вело себя так покладисто и смирно, несколько мгновений он оставался безмолвным, а после обратился к воришке:

— Есть жаровня?

Хотя воришка был столь храбр, что осмелился украсть золотую жемчужину Сюэ Сяня, но, так или иначе, он был всего лишь ребёнком. Проученный Сюаньминем, он не мог не испытывать угрызений совести.

Сюаньминь спросил — и он не посмел игнорировать. Воришка бросил косой взгляд, полный глубокого нежелания, и, обернувшись, пошёл к единственной в небольшом дворике комнате, где можно было спать. Изнутри послышалась череда шума, и вскоре он вышел, таща побитый медный таз, который с грохотом бросил перед Сюаньминем.

— Очень признателен, — всё так же спокойно, как вода в озере, поблагодарил Сюаньминь.

Под навесом в относительно сухом углу лежало две связки хвороста. По сравнению с теми, что были в семьях обычных людей, эти связки выглядели слишком уж небольшими, к тому же ветки изгибались и скручивались множество раз — совсем не то, что можно назвать хорошим хворостом. Сюаньминь с лёгкостью сломал несколько веток, поджёг их спичкой и бросил в жаровню. Потребовалось некоторое время, чтобы голые ветви разгорелись, но в конце концов огонь поднялся, и в подобном курятнику дворике разом потеплело.

Сначала воришка упрямо не обращал на Сюаньминя внимания, отворачиваясь, но уже скоро он всё-таки сдался согревающему теплу и, не проронив и звука, подошёл к жаровне, украдкой потирая руки.

Сюэ Сяня и Цзян Шинина Сюаньминь оставил сушиться на веточке жасмина, что простиралась как раз на нужном расстоянии от жаровни: чуть ближе — и языки пламени добрались бы до паха, чуть дальше — и было бы недостаточно тепло.

Когда дело касается мокрой бумаги, просушивание у огня весьма практично. Во всяком случае, Сюэ Сянь чувствовал, как понемногу высыхает и распрямляется.

Повиснув на ветке, он видел, как Сюаньминь достал из потайного кармана за пазухой сложенный лист тонкой бумаги. Под таким углом он мог рассмотреть лишь то, что лист был исписан множеством иероглифов — одни выстраивались в столбцы, другие же стояли обособленными фразами, а кроме них был даже… рисунок?

Сюаньминь взглянул на некое место на бумаге, снова сложил и спрятал тонкий лист.

Он спросил этого воришку восьми-девяти лет:

— Твоё родовое имя — Лу?

Сюэ Сянь и воришка разом остолбенели.

Воришка посмотрел на него насторожённо:

— Чего ты хочешь?

— Видимо, да, — сразу же понял Сюаньминь, увидев его лицо. Он спросил снова: — У тебя есть слепой старший брат?

Глаза воришки из семьи Лу вмиг покраснели, он вспыхнул:

— Кто ты такой?! Спрашиваешь о Лу, зачем ищешь его?!

Сюэ Сянь бросил на Сюаньминя удивлённый взгляд и подумал про себя: «Оказывается, этот Святоша пришёл не только поймать меня, он искал кое-кого? Что за совпадение?»

Как раз когда он размышлял, вода, впитавшаяся в лицо и лапу, по большей части уже высохла, лапа с шуршанием отпала ото рта и наконец больше не мешала ему говорить вволю.

— Где Лу Шицзю? — спросил Сюэ Сянь и, не удержавшись, добавил, обращаясь к воришке: — Я пришёл, чтобы он нашёл для меня одного человека по предмету.

Раньше он приходил дважды, однако о живущих здесь братьях Лу узнал немного, выяснив лишь то, что было на поверхности. Например, что их родителей и всего старшего поколения уже нет в живых, но причин он не знал; он слышал, что один из братьев слеп из-за врождённых способностей к гаданию на символах инь и ян, а другой глуховат из-за травмы уха; уже несколько лет они были опорой друг для друга, однако отношения их далеки от хороших. Поскольку у них нет старших и они ещё не создали собственных семей, они так и не получили надлежащих имён и имели лишь незамысловатые детские прозвища, соответствующие дате рождения. Старшего звали Лу Шицзю, а младшего восьми или девяти лет — Лу Няньци[1].

[1] Шицзю (十九) и Няньци (廿七) — девятнадцать и двадцать семь соответственно.

Этот Лу Няньци был мал, однако лишён детской глуповатости. Услышав Сюэ Сяня, он заговорил:

— Я знаю тебя, я слышал твой голос. Ты и раньше приходил к Шицзю.

Следуя за Лу Шицзю, он привык видеть разного рода мистические вещи и, обнаружив бумагу, способную говорить, сам не лишился дара речи от страха, а принял это весьма стойко.

— Я приходил уже дважды, но впервые получил такой впечатляющий приём, — представив тот выплеснутый на голову таз воды, Сюэ Сянь не сдержал смешка. — Ладно, не будем отвлекаться, где Лу Шицзю? Куда он ушёл и когда вернётся? Да и, кстати, с чего это ты стал грабить чужаков?

Откуда же было знать, что едва он замолчит, из глаз Лу Няньци нежданно-негаданно покатятся слёзы размером горошины:

— Я тоже ищу его, я ищу его уже по меньшей мере полмесяца, он, он в реке.

Сюэ Сянь не нашёл слов.

Нет, что значит — «он в реке»?

Глава 20 - Слепой гадатель (3)

Лу Няньци вытер льющиеся ручьём слёзы и вернул лицу прежнее упрямое выражение. Захватив уголок одежды, он, не глядя на Сюаньминя и Сюэ Сяня, склонил голову к жаровне, всматриваясь в постепенно угасающие языки пламени, и заговорил удручённо:

— Примерно полмесяца назад Лу Шицзю сказал мне, что собирается отправиться на остров Фэньтоу[1], что посреди реки…

[1] Фэньтоу — могильная насыпь, курган.

По сравнению с участками выше и ниже по течению река в уезде Волун была довольно мелкой и узкой, а по руслу её были разбросаны маленькие островки. Размером они были по большей части с ноготь — если бы подобный курятнику двор братьев Лу располагался на одном из них, то им было бы до крайности тесно. Островки эти покрывали высокие сухие заросли императы, что обычно служили приютом для водоплавающих птиц.

Лишь один простирался достаточно широко, чтобы его кое-как можно было назвать небольшим речным островом.

Этот остров порос диким лесом, чьи ветви и кроны сплетались вместе, и издали выглядел совсем как зелёная паровая булочка или курган. Поэтому местные так его и называли — остров Маньтоу либо остров Фэньтоу.

Обычные люди не любили наведываться на остров Фэньтоу, в конце концов, там были лишь дикие травы да разнородные деревья, он был весь заросший и тёмный — место не из хороших. Прийти на остров Фэньтоу могли только стекавшиеся отовсюду лекари, ведь, как говорят, почва на острове влажная и плодородная, а потому сами по себе обильно растут лекарственные травы.

Лу Шицзю бывал там несколько раз.

Одним ранним утром полмесяца назад Лу Няньци, едва раскрыв глаза, обнаружил у постели записку. Лу Шицзю не мог использовать кисть и всегда писал наощупь, окунув палец в чернила, и почерк его был исключительно разборчивым. В той записке оказалась лишь одна перекошенная фраза: «Отправился на остров Фэньтоу».

Как и отмечали посторонние наблюдатели, братья Лу не были близки. Лу Няньци с головы до пят был упрямой колючкой, воспитывать его было трудно, а Лу Шицзю имел чудаковатый характер и скупился на слова, уйти, оставив лишь записку, было для него обычным делом.

Так что Лу Няньци не придал этому большого значения, только сам раздул огонь, чтобы приготовить еды, и ушёл за дровами, выполняя свою каждодневную работу и ожидая, когда Лу Шицзю вернётся.

В итоге он ждал до самой ночи, когда начался дождь, но не увидел и тени Шицзю.

— Я пошёл к переправе, но лодочник, вставший у причала, сказал, что дождь слишком силён и на середину реки не выйти. Он добавил, что Шицзю был на лодке старика Лю и старик Лю тоже ещё не вернулся, вероятнее всего, они остались переждать ливень, — Лу Няньци выглядел маленьким, однако говорил совершенно отчётливо. — Я смутно разглядел рыболовные огни на борту посередине реки и предположил, что они действительно укрылись от дождя, потому вернулся. Кто же знал…

Кто же знал, что дождь будет идти три дня кряду и даже уровень воды в реке немного поднимется. Лу Няньци наведывался к переправе каждый день, чтобы взглянуть на рыболовный огонёк, и, не находя себе места, ждал, когда прекратится дождь. Прихватив немного медяков, он пришёл к переправе, нашёл пассажирскую лодку и отправился на речной остров Фэньтоу, но кто же знал, что он не увидит ни Лу Шицзю, ни старика Лю.

— Я в спешке обошёл весь остров Фэньтоу и так и не нашёл его, только раз услышал его голос, — сказал Лу Няньци. — Но когда я позвал его, голос снова исчез.

Таким образом, Лу Няньци обошёл остров Фэньтоу туда и обратно шесть или семь раз, однако и со столь усердными поисками не нашёл Лу Шицзю. Несколько дней назад поблизости от острова Фэньтоу неизвестно почему возникла чёрная пучина, и там одна за другой перевернулись две пассажирские лодки. Лодочники не хотели отправляться, и как бы Лу Няньци ни уговаривал, всё было напрасно.

Что ещё возмутительнее, в последние дни Лу Няньци на рассвете и глубокой ночью постоянно слышал, как кто-то стучит в ворота. Первые несколько раз он подумал, что вернулся Шицзю, и спешно побежал открывать, но снаружи никого не оказалось. Когда он вернулся в дом, обыскав окрестности, то обнаружил, что сундуки в комнате как будто передвинули.

— Внутри были четыре связки медных монет, что мы накопили, и все они исчезли! Не осталось и медяка! За что мне нанять лодочника! — пока Лу Няньци рассказывал об этом, волосы его разлохматились, как у бродячего пса.

Выслушав его, Сюэ Сянь щёлкнул языком:

— Что ж, неудивительно, что, открыв ворота, ты выплеснул на меня воды. Какой безродный батрак настолько лишён совести, чтобы обокрасть ребёнка восьми-девяти лет! Однако тебе не следовало отнимать мою жемчужину потому, что у тебя самого украли четыре связки медных монет. Это что вообще за причина такая? Твоё счастье, что мне сейчас трудно двигаться, иначе бы я непременно подвесил тебя вверх ногами и сполоснул в реке пару раз.

— Кому это восемь-девять лет? — упрямо и резко возразил Лу Няньци, от поучений вспыхнув, как закатное небо.

— Тебе! — сказал Сюэ Сянь раздражённо. — Кому же ещё.

— Мне пятнадцать! — воскликнул Лу Няньци возмущённо. — Просто в прошлом перенёс болезнь, из-за которой не расту, вот и всё. Не следует по внешнему виду как вздумается гадать о чужом возрасте.

Сюэ Сянь был поражён, но, впрочем, ни возраст этого вспыльчивого демонёнка, ни то, рос он или не рос, никак его не касалось. Всё, что он хотел знать, так это жив ли Лу Шицзю.

Очевидно, об этом думал не он один.

Едва Сюаньминь взмахнул рукавом, затухающие язычки пламени в жаровне погасли окончательно, лишь густой дым продолжил струиться. Направив пальцы сквозь него, он снял Сюэ Сяня и Цзян Шинина с ветки жасмина, на которой они сушились. К этому времени обе тонкие бумажки полностью высохли и были целы и невредимы.

Точнее, всё было замечательно, кроме одной крохотной детали. Черты лица у них немного поплыли.

Цзян Шинин чуть в стороне поспешил принять человеческую форму — под глазами у него растеклись глубокие чёрные круги. Гораздо более отчётливые, чем прежде, теперь они доходили едва ли не до середины щёк, и выглядело это так, будто болезнь его проникла в самое нутро и он уже одной ногой в могиле. Сюэ Сяню пришлось и того хуже: он не мог свободно передвигаться, так что ему возвращаться к человеческому облику было неуместно. На бумаге поплывшие чернила привлекали внимание даже сильнее, щедро стекая аккурат из уголков глаз и носа.

Изначально просто покойник, затаивший обиду, теперь он превратился в истекающего кровью из всех семи отверстий головы.

Действительно… больно смотреть.

Сюаньминь бросил на него взгляд и решительно сунул в мешочек, лицо его будто занемело с выражением «Чего не вижу, о том не стоит волноваться».

Лу Няньци, видя, что этот холодный буддийский монах собирается уходить, не удержался и спросил:

— Куда вы?

— На середину реки, — ответил Сюаньминь.

Услышав сказанное, Лу Няньци подскочил с места, догнал и затараторил:

— Идёте искать Лу Шицзю? Можете взять меня с собой? Я тоже пойду!

— Как хочешь, — не оглядываясь, бросил Сюаньминь два слова, широкими шагами направляясь к переправе.

Проведя несколько дней вне поясного мешочка Сюаньминя, Сюэ Сянь, вернувшись в него, обнаружил, что вещей внутри прибавилось. Помимо его драгоценной золотой жемчужины и узелка с серебряными иглами было ещё что-то мелкое и твёрдое. Сюэ Сянь переместился беззвучно, потрогал рукой, попробовал на зуб…

Кусочки серебра — и немало. Притом не понять, откуда они.

Переправу кутали снег и туман, на причале стояло несколько пассажирских лодок, а сами лодочники, вероятно, попрятались в тех, что имели выкрашенный в чёрный бамбуковый навес. Необычайно запустелый вид.

Сюаньминь тряхнул медный колокольчик, подвешенный у флага. Несколько лодочников друг за другом высунули головы из-под навеса, один из них крикнул лениво:

— Туман слишком густой, реку не пересечь. Приходи позже.

— Не нужно пересекать, — Сюаньминь повернулся к середине реки, — я отправляюсь на остров Фэньтоу.

Когда эти слова были сказаны, лодочники покачали головами и, больше ничего не говоря, нырнули обратно под навесы. Только один оказался сговорчивее и пояснил:

— У острова Фэньтоу чёрная пучина, лодка опрокинется. Молодой учитель, ты не из этих краёв, да? Что бы ты ни собирался делать, я бы посоветовал тебе сделать это в другом месте. Здесь нет лодочника, что захотел бы выйти на воду.

Сюаньминь спокойно выслушал его до конца и сказал:

— Если нанять только эту лодку, сколько это будет стоить?

Лодочник остолбенел.

Наём больших разукрашенных лодок для водных прогулок был обычным делом, наём же таких чёрных лодчонок — настоящей редкостью. В конце концов, эти пассажирские лодки маленькие и узкие, ими трудно управлять, обычному человеку без лодочника будет очень сложно довести её до противоположного берега в целости и сохранности.

— Это… — засомневался лодочник.

Сюэ Сянь без малейшего стеснения нащупал в мешочке два кусочка серебра и молча поднял их к горловине.

Сюаньминь ничего не сказал.

Он молниеносным движением забрал предложенное этим злобным созданием серебро и пальцем запихнул его лапу обратно. Не медля, он отдал серебро лодочнику.

Сюэ Сянь был вовсе не доволен тем, что его вернули в мешочек. Он звучно похлопал по талии Сюаньминя и заговорил нарочито озабоченно:

— В этой форме мне сейчас неудобно платить, но будь спокоен, я не оберу тебя, Святоша, чуть позже возвращу вдвойне.

Сюаньминь вёл себя так, будто его не существует.

Взяв серебро, лодочник, даже не взвешивая, понял, что того немало. Он оказался в весьма неловком положении.

— Не нужно столько.

Однако лицо Сюаньминя было даже холоднее, чем снег, что беспорядочно кружил вокруг, замораживая людей. Видя, что он вовсе не настроен менять решение, лодочник был вынужден смущённо сойти на берег, позволяя Сюаньминю и остальным сесть в лодку. В конце концов он спросил, всё ещё неуверенный:

— Вы в самом деле умеете управлять лодкой?

Лу Няньци имел те же опасения, что и лодочник, однако он страшно боялся переспрашивать, ведь тогда Сюаньминь мог передумать, так что ему оставалось лишь подавить свои сомнения и, с нетерпением и подозрением не сводя глаз с Сюаньминя и Цзян Шинина, последовать за ними в лодку.

Прежде чем ступить на борт, Сюаньминь мимоходом сломал ветку тростника.

Лу Няньци как раз недоумевал, зачем ему понадобился тростник, когда увидел, что Сюаньминь достал из-за пазухи сложенный жёлтый талисман, шлепком прикрепил его к носу чёрной лодки и сказал: «Плыви», после чего свесил ветку тростника, которую держал в руке, в воду. Лодочка откликнулась на голос и тут же двинулась, медленно рассекая воду и отходя от берега. Сюаньминь слегка тряхнул тростник, и нос изменил направление, нацелившись прямиком на островки посреди реки.

Несколько мгновений Няньци пристально рассматривал кажущийся знакомым жёлтый талисман, пока наконец не вспомнил, что это тот же, что прежде Сюаньминь приклеил ему ко лбу. Он немедленно вознегодовал: «Ты не мог придумать что-то новое?»

Пусть даже был талисман, управляющий каждым движением лодки, и ветка тростника, задающая направление, Сюэ Сянь по-прежнему не вполне доверял Сюаньминю. Он молча вскарабкался к горловине потайного мешочка и, не подавая ни звука, уставился на тростник в его руке, ни на миг не отводя взгляда.

Он смотрел так некоторое время и, не стерпев, поднял лицо к Сюаньминю, спрашивая:

— Зачем ты ищешь Лу Шицзю? Тоже чтобы он нашёл кого-то по предмету?

Только Сюаньминь собирался ответить, как вдруг рядом послышался крик Лу Няньци.

Глава 21 - Слепой гадатель (4)

Что за переполох?

Сюэ Сянь посмотрел в сторону звука и увидел, что его источник, стоявший у носа и заметивший что-то, испугался и отшатнулся на шаг, но, оступившись, упал на задницу. Он упёрся ладонью в дно лодки, снова вскрикнул — уже от боли — и резко отдёрнул руку. Впрочем, было уже слишком поздно — его правую ладонь рассекал глубокий порез, из которого хлынула горячая кровь.

— В чём дело? — Цзян Шинин ухватил его за запястье и большим пальцем умело зажал рану. — Обо что ты порезался?

— О железо, кажется. — Ледяные пальцы заставили Лу Няньци вздрогнуть от холода, и он бессознательно отдёрнул руку.

Рядом с местом, где он упал, оказался кусочек железа, что застрял в зазоре между досками. На нём всё ещё алела кровь — очевидно, это и был виновник.

Цзян Шинин огляделся по сторонам и подхватил забытую лодочником флягу.

— Будет немного больно, потерпи, — с этими словами он достал пробку из горлышка и, ничуть не скупясь, полил ладонь Лу Няньци вином.

— А-а, убить меня хочешь!.. — Лу Няньци оказался не готов и душераздирающе завопил во всё горло: — Больно-больно-больно-больно-больно! Очень жжёт! С-с-с… У-у!..

— И зачем такие траурные завывания? Зажми ненадолго, — Цзян Шинин с детства жил в лечебнице и привык к тому, как люди в рыданиях зовут отца с матушкой, потому остался совершенно непоколебимым.

Было невероятно холодно, снежная мгла так и не отступила, и пролитое на руку вино быстро остыло, а кровь перестала бежать ручьём. Лу Няньци, продолжая раздражённо пыхтеть, раскрыл ладонь и с выражением глубокого страдания и нестерпимой обиды нахмурил брови.

Цзян Шинин же зачерпнул речной воды и аккуратно смыл кровь вокруг раны, после чего стряхнул капли с рук и сел в стороне.

Без крови стали отчётливо видны линии на ладони Лу Няньци. Взглянув, Сюаньминь чуть нахмурился и, попросту подойдя и поймав его запястье, склонил голову, всмотревшись на мгновение.

Лу Няньци не сдержал насмешки, бросив жёстко:

— Ещё один любитель разглядывать линии рук.

— Что значит ещё один? Кто другой?

Сюэ Сянь отозвался, не задумываясь. Сначала он и не обратил внимания, посчитав, что Сюаньминь смотрит на рану мальчишки. Услышав же сказанное, он высунулся из горловины и присмотрелся к линиям руки Лу Няньци, но тотчас застыл от удивления.

— Ну, Лу Шицзю, — помимо того случая, когда Няньци в полной растерянности воскликнул «Шицзю», он всегда звал его полным именем.

— Рассматривал… линии на ладони? — Цзян Шинин не мог не поднять голову. Согласно тому, что говорил Сюэ Сянь, этот Лу Шицзю был слеп, так как он мог рассматривать? И если уж об этом зашла речь, ему и прежде казалось странным, что слепец вот так взял и без колебаний в одиночку отправился на остров посреди реки. Как он будет справляться там? Всё время ходить наощупь?

Лу Няньци услышал, как он выделил слово «рассматривал», и бросил, скривившись:

— С точки зрения обычного человека он действительно слеп, но он в состоянии передвигаться самостоятельно, просто ходит очень медленно. Всё потому, что он способен «видеть» некоторые вещи, недоступные простым людям, как он сам говорил, это ци и образы. Звучит как бред, во всяком случае, я ничего не понял.

Закончив рассказывать, он снова спросил Сюаньминя:

— Что, в конце концов, не так с линиями на моих ладонях? Он регулярно тянет мою руку и «смотрит» по полдня, смотрит и вместе с тем поглаживает некоторые линии, приговаривает что-то, я скоро не выдержу. Я спрашивал его, но он сказал, что это пустяки и что узоры на ладонях говорят о долголетии, только юность, вероятно, будет непростой, и он хочет посмотреть, что я в итоге извлеку из трудностей.

Цзян Шинин промолчал. Этот старший брат нечто.

Вот только… долголетие?

Сюэ Сянь, рассмотрев эти линии, почувствовал, что сам и вовсе ни малейшего понятия не имеет, что значит «долголетие»!

Этому Лу Няньци очевидно было суждено прожить мало и умереть в юности. Средняя из линий Великой Триады[1] обозначала продолжительность жизни — и была необычайно короткой, она не доходила даже до центра ладони, внезапно обрываясь; что говорить о долголетии — дожив до пятнадцати лет, уже следовало преисполниться благодарности Небесам. Сюэ Сянь снова без слов поднял голову и присмотрелся к лицу Няньци.

[1] Великая Триада — Небо, Земля и человек между ними.

Прежде он не замечал, но сейчас, внимательно приглядевшись, обнаружил, что тяньчжун[2] у Лу Няньци проваливается, глаза расставлены широко, он постоянно беспокоен, а по мингуну[3] у него рассыпаны родинки — именно что облик того, кому написана несчастливая судьба умереть молодым.

[2] Тяньчжун — вытянутая область посередине лба; буквально — центр неба.

[3] Мингун — область между бровями, можно перевести как «Дворец жизни».

Так каким же образом этот Лу Шицзю рассмотрел здесь долголетие?

Впрочем, о подобной участи непросто сказать в лицо.

Сюэ Сянь молча отвернулся и поднял голову к Святоше. Этот Святоша уже неоднократно отличился неспособностью говорить по-человечески, и если он снова в своей убийственной манере скажет «Тебе не прожить долго», этот демонёнок, вероятно, перепугается до смерти.

Кто бы мог подумать, но Святоша вдруг как будто прозрел и, вопреки ожиданиям, проявил тактичность. Он спросил сначала:

— В этом году тебе пятнадцать?

— Угу.

Сюаньминь кивнул:

— В этом году над тобой нависает угроза, покидая дом, будь осторожен.

Сюэ Сянь взглянул на небо, думая: «Сегодня солнце взошло на западе? Или Святоша принял не то лекарство?»

Лу Няньци выдернул руку:

— Да-да, я знаю, Лу Шицзю тоже говорил об этом.

— Кстати! Почему ты только что кричал? — спросил Сюэ Сянь.

Отвлёкшись на окровавленную раненую руку Лу Няньци, он едва не забыл, о чём хотел спросить.

— Я не… — смутился демонёнок. — Когда я стоял у края лодки, внезапно увидел, как мимо проплыл, чуть не задев борт, чёрный клубок. Подумал, это волосы. Впрочем, это, наверное, просто водоросли, если бы в самом деле были волосы, то и человек должен был бы всплыть на поверхность, а не погрузиться так глубоко.

Сюэ Сянь сказал:

— Ты знаешь и об этом, видел прежде?

— Видел, — ответил Лу Няньци. — Если живёшь на побережье, как можно не столкнуться с подобным? Возле рек даже есть люди, которые тем и заняты — ищут тела утопленников. В этом году выловили особенно много, только за осень и зиму я видел по меньшей мере пятерых.

Цзян Шинин, слушавший в стороне, нахмурился, чувствуя, что его вот-вот укачает.

Над рекой стояла очень плотная снежная мгла, что вырастала гигантской стеной в тысячу ли, которой не было видно предела.

Тем не менее подобный паровой булочке остров Фэньтоу понемногу проступал сквозь туман, становясь всё больше и больше.

Сюаньминь стоял в носу лодки, всё так же удерживая в руке ветку тростника и задавая ею направление, Сюэ Сянь же, подперев подбородок, бесцельно блуждал взглядом по поверхности туманной реки, душа его была в смятении.

Он не знал, не иллюзия ли это, но ему всё казалось, что его драгоценная золотая жемчужина оживилась после того, как попала в потайной мешочек Сюаньминя. Пусть он всё ещё не мог явственно ощутить связь между золотой жемчужиной и самим собой, однако всё равно его не отпускало ни на что не похожее зудящее чувство.

Будто кто-то собирается похлопать тебя, и когда кончики его пальцев находятся всего лишь в цуне, ты уже способен заметить что-то странное, пусть даже странность эта столь незначительна, что словно бы и не существует.

Подобное воздействие он никак не мог оставить без внимания.

Если этот Святоша действительно способен ускорить установление связи между ним и его истинным телом, тогда он от всего сердца возблагодарит предков этого Святоши вплоть до восьмого колена.

Вот только как этот процесс можно ускорить?

Сюэ Сянь был несколько взволнован. Изначально он ни на что не рассчитывал и принял это, теперь же у него появилась надежда, и он вдруг пришёл в нетерпение. В конце концов, это бумажное тело было до крайности хрупким, кто угодно мог запросто разорвать его. Это могло уронить его достоинство и репутацию и вовсе не подходило его необыкновенному облику.

Это злобное создание на минуту глубоко задумалось и вдруг нырнуло обратно в мешочек. Внутри оно беспокойно копошилось некоторое время, пока не дотолкало себя до дна — к золотой жемчужине, после чего обернулось вокруг той всем телом.

Как-никак, белые монашеские одежды из холстины были довольно тонкими, и подслой потайного мешочка прилегал аккурат к талии Сюаньминя. Естественно, он ощущал, как двигается это злобное создание внутри.

Он повернул тростниковую ветвь и спросил, нахмурившись:

— И почему ты, злобное создание, настолько неспособно научиться смирению? Зачем ворочаешься?

Голос Сюэ Сяня приглушала ткань, и он звучал немного сдавленно:

— Веди свою лодку, чего ради за мной смотреть? Я яйцо высиживаю, прекрати заговаривать со мной, надоеда.

Сюаньминь не нашёл ответа.

К счастью, — вероятно, потому, что и сам Сюэ Сянь счёл это несколько осрамляющим, — голос его прозвучал очень низко и, кроме Сюаньминя, никто другой его не услышал. Иначе Цзян Шинин наверняка отпустил бы пару острот.

Сюаньминь был так поражён его словами «яйцо высиживаю», что на миг даже перестал следить за поверхностью реки.

И как раз в то мгновение, что он отвлёкся, мимо лодки снова проскользил чёрный клубок… Или, точнее сказать, лодка проскользила мимо этого чёрного клубка.

Лу Няньци, что сидел, упираясь грудью в борт лодки, всё видел, но из-за большой скорости чёрное нечто вмиг исчезло и он не сумел рассмотреть его как следует. На первый взгляд оно всё так же было похоже на волосы, но не было видно ни побелевшего лица, ни тела, что простиралось бы на воде. Так что Лу Няньци провёл руками по предплечьям, покрывшимся мурашками, и на душе у него стало чуточку легче.

Вскоре лодка со стуком ударилась носом о покрытый грязью камень и замерла.

— Прибыли. — Едва лодка остановилась полностью, Лу Няньци поднялся и сбежал на берег. Он показал на другую тень неподалёку: — Видите? Это лодка старика Лю, Лу Шицзю привёз он.

Этот остров Фэньтоу был покрыт густым диким лесом, верхушку которого кутала снежная мгла, и сколько хватало взгляда, повсюду дрожали коричневато-чёрные тени ветвей. В самом деле отличное место для нечисти.

Когда Сюаньминь ступил на остров Фэньтоу обеими ногами, поднялся неистовый порыв ветра — как будто сам дикий лес отозвался.

Дин-дин-дан-дан…

Связка медных монет, подвешенная к его поясу, вдруг качнулась, и звук от ударов разлился тихим звоном.

— Что случилось? — Сюэ Сянь высунулся наружу, переменив настроение. — Что ты только что сказал? За этим жужжанием не расслышал.

— Я ничего не говорил. Что ты слышал? — Сюаньминь нахмурился, посмотрев на него. Это злобное создание было наделено обострённым восприятием и благодаря своей интуиции всегда первым замечало странности.

Сюэ Сянь удивился:

— Ну, когда ты сошёл на берег, я же как раз высиживал свою золотую жемчужину — и слышал, как ты прочёл цепочку причудливых слов — совсем как что-то из писаний, не сумел разобрать точно. Ты уверен, что не говорил? То, что я слышал, в самом деле похоже на твой голос…

Он произнёс половину фразы и, немного помолчав, невыразительно добавил:

— Только звучал он издали…

Глава 22 - Слепой гадатель (5)

Цзян Шинин и Лу Няньци, старший и младший, онемели на несколько мгновений и одновременно обернулись посмотреть назад.

Стоило этому злобному созданию заговорить, и казалось, будто оно рассказывает страшилку.

— Храбрости аптекарям вашего уезда не занимать, да, — заметил Цзян Шинин с деланным смехом.

Лу Няньци ответил:

— Обычно здесь не так, просто последние дни отчего-то стоит туман.

Цзян Шинин снова сдавленно усмехнулся: «И без тумана вряд ли это место, куда стоит приходить».

— Нет, ладно, у этого хулиганья холодок по спине пробежал, но ты-то, книжный червь, почему оглядываешься? — сказал Сюэ Сянь, раздражаясь. — Призрак всё ещё способен бояться призраков?

Лу Няньци больше не смотрел назад — теперь он уставился на Цзян Шинина.

— Подумай немного вот о чём, — медленно проговорил Цзян Шинин. — Обычные люди ведь боятся разбойников и грабителей, так почему же мне нельзя бояться призраков?

Лу Няньци опустил голову, бросая взгляд на собственную ладонь с обработанной раной, снова взглянул на Цзян Шинина, которого и ветром могло сдуть, и заключил, что Цзян Шинин, должно быть, из тех призраков, справиться с которыми довольно просто, и ничем не угрожает.

— Как будто ещё фраза, вы не слышали? — пробормотал Сюэ Сянь. — Совсем-совсем тихо…

Вероятно, желая удостовериться, что Сюаньминь действительно не заговаривал, он, произнося это, откинулся назад, обратив к Сюаньминю своё ранящее взгляд лицо, что исходило кровью изо всех отверстий. Оба глаза с густо потёкшими чернилами оставались совершенно неподвижными.

Сюаньминь молчал.

Взгляд его упал на Сюэ Сяня — и едва достиг его, как Сюаньминь решительно и невозмутимо прикрыл лицо этого злобного создания рукой.

— Пожалуй, ты здесь единственный, кого преследуют призраки.

Сюэ Сянь, не стерпев такого, щёлкнул языком:

— Я что, высунул голову, чтобы ты мог лапать её? Рука больше не нужна?

Цзян Шинин, стоящий в стороне, добавил неторопливо, подливая масла в огонь:

— Говоря откровенно, если ты будешь лицом драться с рукой учителя, сам и понесёшь потери. Как-никак, достаточно раз дёрнуть твою бумажную голову — и она отвалится.

Сюэ Сянь не нашёл слов. Вот обязательно в этом мире найдётся дурень, что в решающий момент переметнётся в стан врага.

Он не заботился тем, чтобы убрать руку Сюаньминя, и так, пока лицо его было прикрыто, в полной темноте старательно прислушивался какое-то время, но больше не услышал того голоса, крайне похожего на Сюаньминев, что читал сутры. Так что на миг он тоже засомневался в себе: «Неужто мне и в самом деле послышалось?»

— Ладно, как бы то ни было, торчать здесь не дело, — Сюэ Сянь вытянул обе бумажные лапы и ударил по тыльной стороне руки Сюаньминя, наконец отбрасывая этого надоедливого Святошу. — Вы продолжайте идти, нужно найти его поскорее. Если я снова услышу что-нибудь странное, дам вам знать.

Что до него самого, ему нужно было высиживать яйцо дальше. В этом было больше смысла, чем в драке со Святошей.

Договорив, он убрался назад на дно потайного мешочка и молча лёг на золотую жемчужину, слегка покачиваясь в такт шагам Святоши.

По правде говоря, шаг Сюаньминя был бесшумней, чем у призрака, ровный и уверенный — Сюэ Сянь почти не ощущал этих движений, его ничуть не трясло, напротив, даже немного убаюкивало. Золотая жемчужина под ним, уже некоторое время скрытая в мешочке, успела нагреться, став почти той же температуры, что и тело Сюаньминя, — бумажному человечку, у которого под ветром вся душа промёрзла, было очень уютно; кое-как это даже можно было счесть подходящим местом, чтобы жить.

Сюаньминь опустился на корточки, внимательно осматривая укрытую палой листвой сырую землю.

Лу Няньци последовал его примеру и тоже присел. Этому мальчишке было не так много лет, однако можно было заметить, что характер у него был независимый. Вероятно, потому, что рано потерял отца, он предпочитал не полагаться на помощь посторонних, а делать всё самостоятельно. Даже если он не умел чего-то, то внимательно наблюдал от начала и до конца, чтобы научиться; видимо, только так он чувствовал себя хоть сколько-нибудь спокойно.

— На что ты смотришь? — не смог не спросить Цзян Шинин, бросив на мальчика взгляд.

Не поднимая головы, Лу Няньци ответил жёстко:

— Не знаю.

Собачьи глаза могут высматривать хоть до слепоты — и ничего не обнаружат.

Сюаньминь вытянул руку и провёл ею в воздухе, почти касаясь опавших листьев у ноги. Учитывая его пагубную склонность укрывать руку холстиной, даже поднимая зелёный мох, едва ли он действительно собирался потрогать эту увядшую листву. Лу Няньци вслед за ним тоже пощупал палый лист, но за исключением сырой грязи не обнаружил ничего. Он с недоверием покосился в сторону Сюаньминя, без слов оттёр палец о край одежды и поднялся.

На его взгляд, действия Сюаньминя были только для отвода глаз — выглядели хорошо, но ни к чему не приводили. Он привык быть предельно осторожным, к тому же в нём играло юношеское бунтарство, и он считал, что по-настоящему заслуживающих доверия людей в мире совсем мало, куда больше своекорыстных подлецов и круглых дураков, у которых с головой беда.

Подлецов, как он сам, и круглых дураков, как его рано почивший отец.

Он признавал, что малодушен: раньше он поднял шум, чтобы Сюаньминь с остальными непременно взяли его с собой, теперь же он стал подозревать, не был ли Сюаньминь лишь пустой оболочкой. Он даже взглянул на лодку на берегу, подумывая вернуться на борт, если всё будет совсем плохо, и переждать там, пока туман рассеется, прежде чем снова сойти на остров.

В итоге едва он отвёл глаза, как тут же столкнулся со взглядом Цзян Шинина.

В конце концов, Лу Няньци был ещё юн — и на миг безо всякой на то причины оробел; впрочем, очень скоро он снова смотрел уверенно и смело. Но Цзян Шинин уже перевёл взгляд, ожидая, что Сюаньминь заговорит.

В полном молчании Сюаньминь поднялся, слегка отряхнул монашеские одежды, на которых не было и капли грязи, и достал из-за пазухи талисман.

Опять!

Лу Няньци ничего не мог поделать — он закатил глаза мысленно: «У этого монаха один ответ на всё на свете?»

Кто знал, что в этот раз Сюаньминь не станет снова приказывать талисману управлять чем-либо. Когда он доставал бумажный талисман, то заодно вынул и спичку, которую, прикрыв рукой от ветра, зажёг в этой сырой холодной снежной мгле.

И Цзян Шинин, и Лу Няньци оба в замешательстве смотрели, как он поджигает бумажный талисман.

В понимании этих двоих, масляно-жёлтый лист талисмана был ровно таким же, как грубая жёлтая бумага для жертвоприношений покойникам — никаких отличий. Необычайно хорошо горит и очень быстро скручивается в прогоревшие бумажные завитки.

Сюаньминь тряхнул пальцами, и этот бумажный завиток в один миг рассыпался пеплом, который подхватил и понёс вперёд ветер.

Цзян Шинин и Лу Няньци, совсем как две перепёлки — большая и маленькая, теребя рукава, глядели во все глаза, как прямо у них на виду бумажный пепел оседает среди леса. А аккурат после того, как пепел опустился на землю, на ней, изначально лишённой каких бы то ни было следов, дорожкой проявились вдруг отпечатки ног.

В отличие от обычных следов — когда шаг оставляет углубление, эта дорожка была отмечена бумажным пеплом, что слегка покрывал грязь сверху — словно бы тот, кто эти следы оставил, каждым шагом лишь едва-едва касался земли.

— Непохоже, чтобы это шёл человек, скорее, кто-то подвешенный едва касался, — сказал Цзян Шинин, не удержавшись.

Лу Няньци молчал.

Внезапно он немного пожалел, что отправился на остров вместе с этими людьми — ни один из них не разговаривал нормально.

— Что значит — подвешенный прикасался? — Сюэ Сянь на дне потайного мешочка был удручён до крайности: с одной стороны, он ничего не мог поделать с любопытством к тому, чем заняты Сюаньминь и остальные, с другой — расставаться с золотой жемчужиной на дне мешочка он тоже не желал. К тому же он чувствовал, что за время последних разговоров золотая жемчужина немного потеплела, даже чуть-чуть превысив температуру тела Сюаньминя.

Впрочем, разница эта была столь незначительной, что он и сам не был вполне уверен.

— Святоша, — громко окликнул Сюэ Сянь, обнимая золотую жемчужину.

Сюаньминь промолчал.

Видя, что он не отвечает, Сюэ Сянь пристал, повторяя:

— Святоша, Святоша.

Сюаньминь продолжал молчать.

Сюэ Сянь закатил глаза, позвав:

— Сюаньминь! Обсудим кое-что!

Сюаньминь ответил равнодушно:

— Говори.

— Ты ведь любишь рвать подол одежд? Так давай договоримся — ты будешь отрывать не от подола, а от этого потайного мешочка, а? — Сюэ Сянь продолжил — обоснованно, стройно и ясно: — Если ты будешь отрывать от горловины, она станет немного ниже, и я смогу одновременно держать золотую жемчужину и запросто высовывать голову.

Если бы Сюаньминь согласился, было бы в этом что-то не то.

Он ответил холодно:

— Ты переоцениваешь свои силы, бумажная шея непрочная, будешь вытягивать раз за разом — разорвётся. Я не собираю тела мёртвых бумажных человечков.

Суть: сиди себе в сторонке да помалкивай лучше, чем такую чушь городить.

Больше не болтая попусту с Сюэ Сянем, он стремительно пошёл вдоль следов, и Цзян Шинин с Лу Няньци поспешили за ним, догоняя.

Сюэ Сянь ещё некоторое время продолжал злиться в потайном мешочке, затем, не сдаваясь, завозился снова, как оживший труп. Прожив так много лет, это злобное создание, рождённое разбрасываться приказами, до сих пор не знало, что значат такие слова, как «сдержанность» и «смирение». Он взял золотую жемчужину, покатался с ней пару раз взад-вперёд — и наконец свесил свою хрупкую шею с горловины. Вот только рука его всё ещё дотягивалась до золотой жемчужины и не отпускала, и свешивать шею тоже было крайне трудно — всё его тело и голова мучительно болели, вытягиваясь.

Эта его пара трюков была необычайно ловкой — совсем не то, что мог бы проделать простой смертный. Повисев не так уж и долго, он неожиданно подал голос:

— У корневища что-то есть.

Сюаньминь остановился. Он только ощутил, что фэншуй этого острова Фэньтоу совсем не в порядке, но нельзя было точно сказать, что именно не так. Казалось, это результат хитрого вмешательства, однако нигде на поверхности было не найти ни малейшего следа изменений, сделанных человеком. Так что весь путь он, кроме того что краем глаза поглядывал на отпечатки ног, держал внимание сосредоточенным на структуре этого дикого леса и ничуть не присматривался к земле.

Только Сюэ Сянь подал голос, он спросил:

— У которого корневища?

— Впереди слева, у корневища дерева с трещиной на стволе.

Это было старое дерево примерно в трёх чжанах от них, ветви и ствол его раскололись — похоже, от удара молнией, — широко зияла расщелина. Однако в безлюдных горах и диких лесах такие деревья были вовсе не редкостью, скорее, считались обычными. Приблизившись, Сюаньминь некоторое время тщательно осматривал область у корневища, пока наконец в совсем уж неприметном месте не обнаружил короткий шнур, что цветом почти сливался с глинистой почвой. Шнур, видимо, грубо разорвали — на одном конце всё ещё был узел.

— Э? — вопросительно протянул Лу Няньци рядом и поднял шнур. Не беспокоясь о том, что пачкается грязью, он сжал узел, внимательно изучил его за несколько мгновений и, нахмурив брови, сказал: — Кажется, это шнур из связки монет моей семьи.

— Ты уверен? — удивился Цзян Шинин. — Ты можешь узнать его вот так?

— Этот узел завязывал я, другие делают иначе, — Лу Няньци небрежно ткнул в узел, показывая: — Смотрите.

Сюаньминь бросил взгляд на грязь на шнуре и молча отступил немного в сторону.

Какое-то время Лу Няньци держал узел, чтобы они посмотрели, как вдруг отреагировал:

— Разве все наши связки монет не украли! Как шнур мог оказаться здесь?!

Едва он наконец сообразил, что ситуация несколько странная, как нечто ударило его под колени.

Услышав «Бум!», Лу Няньци не успел отреагировать, от удара ноги его вмиг ослабели, и он упал на колени.

Это нежданное коленопреклонение оказалось тяжёлым, и он не знал, в какую ловушку попал. Не пойми откуда раздался скрип пружинного механизма, и под ногами у каждого вдруг разверзлась пустота.

От внезапного ощущение падения, что сопровождалось скрежещущим трением камней, они потерялись настолько, что не смогли бы отличить и запад от востока.

Во время этого стремительного падения в сердце Сюэ Сяня впервые зародилось уважение к Сюаньминю. Потому что этот проклятый Святоша, вопреки ожиданиям, сумел удержать равновесие в воздухе и неизвестно каким образом замедлил скорость и смягчил падение настолько, что, приземлившись, благополучно устоял, а не покатился кубарем.

В итоге в тот самый миг, когда он очутился на земле, Сюэ Сянь, который не успел убрать свисавшую с горловины шею, ощутил, как его собственная голова вдруг падает.

«Плохо, плохо, плохо, Святоша накаркал, действительно, мать её, сейчас оторвётся!»

Сюаньминь выпрямился в темноте и смутно почувствовал, как нечто, похоже, как раз спланировало на землю.

— Ауч…

— С-с-с… Я едва не сломал руку.

— Что это за проклятое место? У меня от падения голова слегка кружится.

— Учитель? Учитель Сюаньминь, ты здесь?

Услышав рядом беспорядочные болезненные оклики Цзян Шинина и Лу Няньци, Сюаньминь ответил коротким «Мгм» и зажёг талисман.

В свете горящей бумаги он бросил взгляд вниз — аккурат чтобы встретиться глазами с парящей в воздухе над землёй бумажной головой.

И это была только голова.

Сюаньминь молчал.

Глава 23 - Слепой гадатель (6)

— Учитель, что случилось? — Цзян Шинин, в конце концов, был блуждающим призраком, благодаря чему в сравнении с Лу Няньци у него было естественное преимущество, так что, не считая незначительной боли и лёгкого головокружения, он и вовсе не получил каких-либо настоящих повреждений и первым пришёл в себя. Когда он, с головы до ног выглядящий жалко, сел на земле, то как раз увидел, как Сюаньминь зажёг небольшой огонёк и молча уставился куда-то вниз, совершенно неподвижный — будто остолбеневший.

Всё время их взаимодействия Сюаньминь выглядел непоколебимым перед любыми невзгодами и спокойным, как вода в глубинах озера, словно бы ничто не могло ни напугать его, ни разозлить. Такое молчаливое оцепенение Цзян Шинин видел впервые.

Что за беда могла так потрясти Сюаньминя, что он потерял дар речи?!

На душе у Цзян Шинина вмиг стало неспокойно, на него нахлынула тревога.

Видя, что Сюаньминь так и не отвечает, он тут же заволновался ещё сильнее, торопливо поднялся, желая подойти и взглянуть, но в итоге едва сделал шаг, как сразу споткнулся.

— А!.. Смотри, куда идёшь! — вскрикнул от боли Лу Няньци и резко отдёрнул ногу.

— Прости, прости, я был невнимателен, — рассыпался в извинениях Цзян Шинин. Отступив, он увидел, что этот демонёнок прикрывает голову согнутой рукой — растрёпанный и с видом наполовину парализованного, и сказал недоумённо: — Тебе наступили на ногу, почему ты прячешь голову?

Лу Няньци молчал какое-то время, прежде чем сказать сдавленно:

— Я отчего-то не подставил руки и упал лицом в землю, содрал лоб.

Цзян Шинин сразу принял такое объяснение. Его отвлекли, и снова заявила о себе натура врача:

— Можешь встать? Разбил что-то ещё?

— Ударился ладонью, которую порезал раньше, наверное, опять кровоточит. — Лу Няньци убрал руку и наконец всё же встал на ноги с помощью Цзян Шинина. — Кроме этого, ничего не поранил. Монах… кхм, что он нашёл? Почему не говорит ничего?

Он был очень мал, когда остался без родителей и старших, потому, конечно, не вполне признавал приличия. Если бы прежде Сюаньминь не проявил некоторые способности, он не сменил бы вдруг тон, исправившись, и, пожалуй, позвал бы «монаха» напрямик.

Эти двое, что при падении поранились не сильно, но ощутимо, прихрамывая, подошли к Сюаньминю. Поскольку Сюаньминь всегда был холоден, что лёд, они не отважились встать слишком близко и остановились в полушаге, вытянув шеи, как сурикаты, чтобы посмотреть на землю.

Бумажный талисман в руке Сюаньминя, вероятно, был с секретом. Он был зажжён вот уже очень долго, но не прогорел — всё ещё оставался крохотный огонёк у кончиков пальцев. На самом деле он не давал много света, однако его было достаточно, чтобы ясно рассмотреть лицо на земле.

Повисло молчание.

Говоря откровенно, в тусклом свете дрожащего огонька в этом месте, где даже слепец на слепой лошади[1] не разобрал бы пути вперёд, внезапно прямо перед собой увидев отвалившуюся голову товарища, можно было перепугаться до слёз или даже до потери рассудка. Более того, голова Сюэ Сяня упала вверх лицом — кровоточащим изо всех семи отверстий и будто принадлежащим покойнику, затаившему обиду, — исключительное соответствие моменту, которое выводило и без того ужасающую картину на новый уровень.

[1] Слепец на слепой лошади — об опасной ситуации.

Однако…

Первой пришедшей на ум Цзян Шинину мыслью оказалась вот какая: «У меня нет слов».

И сразу же за ней возникла другая: «Что это вообще такое…»

В конечном итоге что-то в его голове щёлкнуло, и он пробормотал, похолодев:

— Кончено, как он сможет жить, когда голова отпала?

Только теперь он сумел наконец понять, отчего Сюаньминь всё не отзывался. Как-никак, такого рода сцена была попросту невиданной и неслыханной.

Ещё минуту назад этот Старейший всё болтал и болтал без умолку — и без капли смирения; кто же мог подумать, что, свесив голову, он в самом деле может вдруг оторвать её?

— Где… где тело? — спросил Цзян Шинин, запинаясь.

Лу Няньци, с чьего лица всё ещё не сошёл испуг, повернулся к Сюаньминю и уставился на него во все глаза.

Сюаньминь не издал ни звука, нисколько не переменил выражение лица, лишь сунул руку в потайной мешочек и достал теперь неполное бумажное тело. Прежде резвый лист лежал в его ладони совершенно неподвижный, словно бы по-настоящему стал лишь тонкой бумагой — обыкновенной и бессловесной.

Цзян Шинин открыл было рот, но не знал, что следует сказать. И Лу Няньци заговорил первым:

— Он, он человек или призрак? Он сможет жить — вот так?

— Должно быть… — бессознательно ответил Цзян Шинин, однако обнаружил, что не может продолжить. Помедлив немного, он бережно поднял с земли хрупкую голову и попытался позвать: — Сюэ… Сюэ-сюн? Ты ещё в сознании? Если в сознании, откликнись.

Тишина.

Он задержал дыхание на мгновение — и не услышал никого ответа. Его рука, что держала голову Сюэ Сяня, тут же дрогнула, и он торопливо положил её Сюаньминю на ладонь.

— Если склеить мучным клеем, это поможет пробудить его? — спросил Лу Няньци невыразительно.

«Поможет ли это? Ты видел, чтобы отрубленную голову приклеили и человек жил дальше? Может, попробуешь, а я посмотрю?»

Цзян Шинина до тошноты переполняли слова, но, в конце концов, Лу Няньци был ещё юн, и он сдержался, проглотив всё обратно, и с тревогой и волнением посмотрел на разделённое мёртвое тело Сюэ Сяня.

В итоге он услышал, как Сюаньминь, не поднимая глаз от ладони, заговорил вдруг:

— Спасти невозможно, остаётся сжечь.

Цзян Шинин и Лу Няньци воскликнули едва ли не в один голос:

— Что?!

Сюаньминь не изменился в лице — облик его был равнодушно-холодным. Увидев это, Цзян Шинин поверил, и тотчас ноги его несколько ослабели.

— Учитель, ты говоришь всерьёз?

— Я не собираю мёртвых бумажных человечков, — ответил Сюаньминь и поднёс талисман, горевший всё это время в другой руке, к бумажному телу Сюэ Сяня.

За миг до того, как языки огня коснулись бы бумаги, тихий голос раздался у самого уха Сюаньминя:

— Прекрати, как смеешь!

Этот голос исходил уже очевидно не от бумаги, скорее, разливался из пустоты рядом с ухом Сюаньминя.

Подавленный Цзян Шинин, веря и не веря разом, услышав, резко поднял голову, всмотрелся в Сюаньминя в упор, обошёл его, сделав полный круг, но не осмелился заговорить, ведь не нашёл и следа Сюэ Сяня.

В действительности же в тот миг, когда бумага рвалась надвое, Сюэ Сянь, чтобы избежать новых физических страданий, напрасных и жестоких, попросту выдернул из неё свой дух. Дух был неосязаем, подобен ветру или самой жизненной силе — и никто не мог его увидеть. По счастью, это как раз соответствовало желаниям Сюэ Сяня: он допустил безрассудную небрежность — и упустил собственную голову; истинное унижение, после которого он не желал встречаться с кем-либо лицом к лицу.

Так что он в полном безмолвии расположился позади Сюаньминя — как совершенное воплощение духа за спиной[2].

[2] Дух за спиной — сущность из мира духов, которая следует за человеком и влияет на его жизнь. Может быть доброй или злой.

Изначально он полагал вот так незаметно плыть по воздуху и устрашающе нашёптывать Святоше на ухо, чтобы тот перепугался до потери самообладания.

Кто знал, что Сюаньминь, и разу не оглянувшись, ответит ничуть не удивлённо:

— Больше не притворяешься мёртвым?

Сюэ Сянь промолчал.

Вот что называется — на каждую силу есть противосила. С тех пор как встретил этого Святошу, Сюэ Сянь чувствовал, что вот-вот выблюет всю свою кровь без остатка.

— Как ты узнал, что я притворялся мёртвым? — устрашить Сюэ Сяню не удалось, зато его самого одолела злость, и он целую вечность давился ею, прежде чем процедил вопрос сквозь зубы.

Ничто в лице Сюаньминя не изменилось, когда он перевернул ладонь, убрал бумагу, которую прежде собирался сжечь, обратно в потайной мешочек и ответил ровно:

— Век проклятья — тысячелетие.

Сюэ Сянь хотел отправить его прямиком на Небеса.

Вот только…

Помня о некоторых тонкостях, Сюэ Сянь снова через силу подавил свою вспыльчивость. С превеликим трудом он уступил, сказав:

— А, ладно, человеку вроде меня не пристало опускаться до уровня такого Святоши, как ты. Неси свою чепуху.

Услышав это, Сюаньминь наклонил голову и скользнул взглядом по пустоте возле уха, видимо, ощутив, что с этим злобным созданием что-то не так, раз оно стерпело и не стало огрызаться, высказывая всё недовольство.

Сюэ Сянь тайком прочистил горло, вероятно, чувствуя, что озвучить суть дела ему будет стоить немалого стыда. Он взглянул на прислушивающихся Цзян Шинина с Лу Няньци и решил понизить голос ещё немного.

Дух был неосязаем, потому размеры не имели значения: толстый ли, худой — всякий уподоблялся дуновению ветра. Он подобрался ещё сильнее, подплыл к самому краешку уха Сюаньминя и выдохнул так тихо, что никто другой услышать не мог:

— Святоша, давай договоримся.

Сюаньминь не ответил, но и нисколько не сдвинулся, явно ожидая, что он продолжит.

— Одолжи своё тело, — сказал Сюэ Сянь.

Сюаньминь молчал.

Сюэ Сянь, обдумав ещё раз и заметив, что такое изложение звучит весьма вздорно, недовольно поправился:

— Не так. Я не собираюсь захватывать твоё тело. Я имею в виду, найди место, где позволишь мне остаться на время, лучше всего — вплотную к талии.

Сюаньминь по-прежнему молчал.

Сюэ Сянь: «Почему так трудно найти вразумительные слова!»

Причина его замешательства была проста и заключалась в том, что дух не мог долго витать в воздухе, лишённый всякой опоры; необходимо было отыскать что-то вещественное, в чём он мог обосноваться, иначе, летая вот так, он рассеется. Чем дольше скитается дух, тем серьёзнее повреждает изначальную ци. Ему стоило немалого труда восстановиться, и он не хотел в один миг вернуться к полному параличу.

Тот бумажный человечек разорвался, и в одночасье он лишился возможности оставаться в нём дальше.

Что же до того, почему он сказал, что хочет быть вплотную к талии…

С тех пор как золотая жемчужина оказалась в потайном мешочке Сюаньминя, он всё сильнее ощущал, что сложение Сюаньминя в самом деле весьма необычное. Так что он невольно вспомнил колокольный звон, который слышал уже дважды — оба раза тот доносился от костей в основании поясницы Сюаньминя, и оба раза от громыхания у него темнело в глазах, а в голове пустело.

Изменения в золотой жемчужине, безусловно, тоже были вызваны этим.

Он даже лелеял весьма нереалистичную мысль: если золотая жемчужина будет вот так прижата к талии Сюаньминя и он подобным образом прильнёт к ней тоже, то сумеет рисовать двумя кистями одновременно и, быть может, не потребуется так уж много времени, чтобы он смог вернуться в своё истинное тело?

Пусть его кости и мышцы истинного дракона были извлечены, он, однако, собирался вырастить новые. Если позаботиться об этом как следует, надежда есть.

Он рассчитывал поскорее вернуться в своё истинное тело и заново взрастить драконьи кости и мышцы, чтобы избавиться от всех этих трудностей с передвижениями, что испытывал сейчас, и не торговаться, тщательно взвешивая каждое слово.

— Забудь, я только говорю, подыщи мне какое угодно место, где бы я мог остаться, и вовсе не обязательно вокруг талии. Я просто отправлюсь в твой потайной мешочек, вот. — Сюаньминь ещё не сказал ни слова, а Сюэ Сянь уже сам несколько раз к ряду изменил просьбу, шаг за шагом отступая так, будто проиграл все возможные битвы, униженный и опозоренный.

Сюаньминь бросил взгляд на эту пустоту:

— Прежде ты скорбел, как о смерти родителей, теперь же хочешь внутрь сам?

Сюэ Сянь прикусил кончик языка и безо всякого желания простонал:

— Ну да, да. Говори уже, согласен или нет.

Сюаньминь спросил безразлично:

— Почему?

Сюэ Сянь ответил непроизвольно:

— Твои кости необычны.

Сюаньминь качнул головой, точно не нашёл слов, чтобы ответить этому злобному созданию. Он поразмыслил немного и вынул из потайного мешочка золотую жемчужину Сюэ Сяня.

Как только он повёл указательным пальцем, на нём появился не глубокий, но и не поверхностный порез, из которого тут же выступила тёмно-красная капля крови. Он использовал эту каплю как чернила и, подняв руку, вывел на золотой жемчужине заклинание. Сюэ Сянь узнал начертания заклинания — ведь когда прежде он занимал бумажное тело, то рисовал на его обратной стороне точно такое же.

Сюаньминь закончил писать, и золотая жемчужина мягко засветилась — и в мгновение ока погасла вновь.

Сюаньминь протянул руку и захватил место, где витал Сюэ Сянь, щёлкнул по золотой жемчужине, и этот щелчок отправил Сюэ Сяня внутрь неё.

Он вовсе не вернулся в своё тело по-настоящему, скорее, золотая жемчужина выступила обычным предметом, на который можно опереться и получить временно пристанище, и только.

Однако даже так он был более чем доволен.

Нельзя не сказать, что когда этот Святоша не выводит его из себя намеренно, его всё же можно кое-как счесть приятным. Уже один лишь этот поступок попал в самое сердце желаний Сюэ Сяня.

Прежде чем положить золотую жемчужину Сюэ обратно в потайной мешочек, Сюаньминь опустил взгляд и спросил прохладно:

— Всё ещё будешь карабкаться?

Сюэ Сянь подумал про себя: «Я сейчас весь гладкий и совершенно круглый, без рук и без ног, куда уж карабкаться!» Однако только что Сюаньминь сделал для него добро, и наглеть вот так сразу в самом деле было бы не слишком хорошо, так что он ответил необычайно покладисто:

— Нет, не буду карабкаться.

— Будешь и дальше препираться и создавать проблемы?

Сюэ Сянь негодующе шевельнул губами, но в конце концов сказал недовольно:

— Не буду.

Видя, что он наконец действительно притих, Сюаньминь позволил золотой жемчужине скользнуть на дно мешочка.

Теперь это злобное создание и впрямь присмирело.

Во-первых, он только что пообещал Сюаньминю вести себя спокойнее, ни в коем случае нельзя было тут же разбраниться, отказавшись от своих слов, следовало попритворяться хоть сколько-нибудь. Во-вторых, Сюаньминь действительно выбрал для него хорошее место: пребывая внутри этой кругленькой золотой жемчужины, он, даже желая подпрыгнуть, не мог сделать этого. Кроме как перекатываясь по потайному мешочку вслед за движениями Сюаньминя, он вовсе не мог сдвинуться.

Цзян Шинин не слышал всех торгов Сюэ Сяня, однако заметил серию движений Сюаньминя и в общих чертах понял, что произошло. Он указал на потайной мешочек Сюаньминя и спросил:

— Его суть не повреждена?

Сюаньминь покачал головой.

На этом книжный червь успокоился.

Разобравшись с несчастливой жемчужиной Сюэ Сяня, Сюаньминь смог осмотреть место, где они оказались.

Он провёл рукой, по кругу освещая пространство огоньком у кончиков пальцев: это была сооружённая человеком подземная каменная хижина, пол которой слегка клонился на одну сторону.

Сюаньминь направил свет от горящей бумаги вдоль наклона.

Цзян Шинин и Лу Няньци почти одновременно задрожали, напуганные двумя гигантскими тенями.

— Что это такое?! — Цзян Шинин втянул холодный воздух, попятившись на несколько шагов.

— Звери-стражи гробницы[3], — сказал Сюаньминь.

[3] Звери-стражи гробницы — обычно вырезанные из дерева или вылепленные из глины чудища, что охраняют вход в захоронение. Имеют разнообразные диковинные очертания: с телом зверя и лицом человека, телом человека и мордой зверя, сочетанием разных зверей.

Стало видно, что длина наклонного пола — лишь около трёх-четырёх чжанов[4], а дальше он примыкает к полураскрытой каменной двери, по обе стороны которой расположились гигантские свирепые звери, вырезанные из камня. Эти свирепые звери возвышались более чем на чжан, глаза у них были круглыми, лоб — высоким, и, даже не выказывая гнева, они выглядели грозно и внушительно. Взгляды их были слегка опущены, и от этого казалось, что они с величественным спокойствием испытующе смотрят на приходящих.

[4] 1 чжан — 3,3 м.

Свирепых зверей подобной наружности и подобного типа обычно можно было увидеть исключительно в громадных захоронениях правителей и придворной знати.

— Стражи гробницы?! — Раз уж пояснил Сюаньминь, Цзян Шинин нисколько не усомнился, и тут же по загривку у него пробежал холодок, а волосы встали дыбом. Он потёр собственную руку и спросил: — Неужели этот остров Фэньтоу именно потому и называется так, что он — огромная могильная насыпь?

Услышав его, Лу Няньци позеленел лицом:

— Но… я ведь никогда прежде не слышал такой версии? Все говорят, остров Фэньтоу назван так оттого, что с виду похож на курган. Будь это настоящая могильная насыпь, разве осмелились бы приходить сюда те аптекари?

Сюаньминь поднял руку, осветив лица и стопы зверей-стражей гробницы, и сказал блёкло:

— Вырезаны недавно.

— Насколько недавно? — спросил Цзян Шинин.

Сюаньминь ответил:

— В пределах трёх-пяти лет.

Если они были вырезаны от трёх до пяти лет назад, значит, и это подземное каменное захоронение построили три-пять лет назад? Это странно, для кого его соорудили?

Сюаньминь повёл рукой, в свете огня оглядывая место, откуда они упали, затем посветил в сторону туннеля, длину которого было не разобрать, и качнул головой.

Вернуться тем же путём, что они оказались здесь, было уже невозможно, так что оставалось только продолжать идти вглубь, чтобы отыскать другой выход.

Сюаньминь выставил вперёд огонёк и сделал шаг.

Цзян Шинин и Лу Няньци поёжились от страха, однако не рискнули оставаться на слишком большом расстоянии от Сюаньминя, поэтому, помедлив мгновение, струйкой дыма нагнали несколько упущенных шагов и последовали вплотную за Сюаньминем.

— Не бояться, не бояться, я ведь и сам блуждающий призрак, — медленно-медленно произнёс Цзян Шинин несколько раз, и ему как будто в самом деле стало немного легче.

Сюаньминь прошёл меж двух огромных зверей-стражей гробницы и толкнул уже полуоткрытую створку каменной двери.

Деревянная дверь, даже если она обветшала и её не чинили много лет, открываясь, в худшем случае могла просто заскрипеть. Но такая каменная — другое дело. Когда её толкнули, дверь и пол — оба из камня — стали тереться друг о друга со скрежетом. Звук этот казался особенно глубоким и тихим и в гробнице, неизвестно сколь глубокой, отдавался множеством наслаивающихся эхо, отчего у любого, кто слышал это, волосы на теле вставали дыбом.

Лу Няньци тут же стиснул ноги, чувствуя, что хочет помочиться. Тем не менее по характеру он был смертельно упрям и не признавал слабости — он не только не отступил, но и собрался с духом и вышел вперёд на несколько шагов.

В подобных жутких местах никогда не знаешь, безопаснее ли идти вперёд или оставаться позади.

Когда Сюаньминь собирался открыть каменную дверь полностью, она вдруг ударилась обо что-то, издав глухой звук, и больше её не удалось сдвинуть, будто она была подпёрта.

— За дверью что-то есть! — напугано сказал Лу Няньци, старательно сдерживая дрожь в голосе.

Сюаньминь же не спешил идти смотреть, что за дверью, вместо того осветив огоньком общую картину впереди…

— Ой мама!.. — всё же не сдержал вскрика Лу Няньци.

В действительности место, что освещал огонёк, судя по виду, должно было быть ещё только проходом к захоронению, оно не отличалось от первой каменной хижины, только было немного уже и длиннее. Так, что и лицо побелело, Лу Няньци напугали стены по обе стороны прохода к захоронению: стало видно, что на них нарисованы ещё более пугающие, чем стражи гробницы, свирепые тотемные звери, черты которых, однако, были выведены не чёрной и не разноцветной краской, а красной.

— Эт-то… это нарисовано кровью? — в конце концов, Лу Няньци был ещё довольно мал, и он первым поддался страху и растерялся.

Два таких огромных тотема — сколько же понадобилось крови?!

Цзян Шинин был мягок характером и тут же вздрогнул, лишь после этого сумев ответить:

— Не должно. Принюхайся — если бы в самом деле рисовали кровью, гробница была бы заполнена ржавой вонью.

— Тоже верно, — Лу Няньци очень быстро остыл и вдохнул поглубже с обеих сторон. — Запаха крови нет.

Стоило успокоиться, и обнаружилась масса деталей.

Например, цвет этих тотемов всё ещё был довольно ярким — если бы на стенах и впрямь была высохшая кровь, она давно бы стала красно-коричневой.

— Киноварь, — Сюаньминь окинул взглядом обе стены.

Использование в гробнице крови или звериных форм было распространённой практикой, применение киновари же наталкивало на размышления, поскольку она обладала свойством отгонять злых духов и сдерживать призраков. Эти тотемы, оберегающие гробницу, рисовали киноварью вовсе не для того, чтобы захороненный внутри получил век безмятежного сна или поскорее перешёл в будущее существование, скорее, чтобы подавить его и навечно отрезать путь к перерождению.

Можно сказать, это крайне жестокий метод.

Хотя Цзян Шинин никогда не видел столь большого захоронения, впервые в жизни бродил по чужой гробнице и не особенно понимал внутренние порядки гробниц в целом, он, однако, очень хорошо разбирался в том, что касалось киновари. Когда жил в лечебнице, он с детства ухом и глазом свыкся с обстановкой и, даже не заучивая намеренно, помнил назначение множества лекарств. К тому же он и в свободное время любил снова и снова пересматривать книги о целебных средствах, где, разумеется, говорилось и о киновари.

— Использовать киноварь, чтобы нарисовать зверя… — забормотал Цзян Шинин, — кто же так ненавидел погребённого, как сильна обида его врага, что тот совершил подобное.

Сюаньминь, впрочем, отмахнулся и сказал:

— Возможно, в гробнице бесчинствует нечто демоническое.

Если человек, захороненный в гробнице, не принимал свою участь, то тот, кто занимался погребением, ничего не мог поделать, кроме как применить киноварь, чтобы сберечь мир.

Так или иначе, дурно было болтать попусту, и Цзян Шинин с Лу Няньци не строили больше необоснованных догадок.

Они увидели, что Сюаньминь уже перестал интересоваться стенами и вместо того переключился на пространство позади каменной двери, и поспешили следом.

Едва взглянув туда, Лу Няньци изменился в лице.

Стало видно, что каменную дверь с обратной стороны в самом деле кое-что подпирало, из-за чего она не открывалась полностью. Однако подпирала её не какая-нибудь редкая вещь, а человек.

Два человека: один старый, другой — молодой.

Старик свернулся на земле, рукой прикрывая плечо. Всё его верхнее платье было перепачкано грязью и изодрано тут и там, тыльная сторона руки целиком посинела, и было не понять, от падения это или он ударился где-то ещё.

Юноша же сидел, обессиленно прислонившись к стене, веки его были плотно сомкнуты, губы — мертвенно бледны, с виду он был так слаб, что не устоял бы на ветру — быть может, даже слабее, чем Цзян Шинин; худоба его доходила до такой крайности, что и скулы выступали необычайно отчётливо. В руке он держал сухие ветки — примерно три штуки, что были связаны красным шнуром и беспорядочно переплетались между собой.

Если бы Сюэ Сянь мог в этот момент высунуться из горловины мешочка, чтобы осмотреться, он узнал бы и эти связанные красным шнуром ветки, и этого бессильно осевшего юношу…

Это был не кто-нибудь, а именно тот, кого они искали, — Лу Шицзю.

— Шицзю?! — Лу Няньци остолбенел на мгновение, затем бросился к нему. Сначала он растерялся, не зная, следует ли ему прикасаться к Лу Шицзю. Убедившись же, что на Лу Шицзю, где можно рассмотреть, нет явных жутких ран, он, не в силах ничего с собой поделать, принялся трясти Шицзю за плечо.

— Шицзю? Лу Шицзю?! Очнись! — тряс и звал Няньци. Видя, что Шицзю не шевелится, он толкнул старика на земле: — Старик Лю, старик Лю, очнись!

Цзян Шинин шагнул ближе:

— Дай мне взглянуть.

Однако как раз когда он собирался наклониться и посмотреть, Лу Шицзю, без кровинки в лице, наконец не выдержал безостановочных встряхиваний Няньци и с усилием открыл глаза.

В то же время пришёл в себя и свернувшийся на земле старик Лю. Ему как будто снилось, что он шагнул в пустоту — обе ноги его вытянулись, и он вдруг раскрыл глаза. На некоторое время его старческий немного мутный взгляд неподвижно застыл, а затем старик медленно оперся о землю и поднялся.

Цзян Шинин поспешно наклонился и подал руку, чтобы помочь ему выпрямиться.

Стрик Лю и Лу Шицзю обменялись растерянными взглядами и несколько потерянно посмотрели на прибывших, словно пробыли без сознания так долго, что им сложно было отреагировать.

Глядя на поведение Лу Шицзю, Цзян Шинин и Сюаньминь обнаружили, что он в самом деле такой, как и говорил Лу Няньци: довольно странный. Просто наблюдая за этими его действиями, было никак не понять, что он слеп.

Лу Няньци вдруг хлопнул Шицзю по плечу и сказал:

— Ты оглупел? Больше не можешь видеть ци? Уже не узнаёшь меня?

Этот его хлопок, похоже, наконец привёл Лу Шицзю в себя. Он пробормотал хрипло:

— Няньци? — после чего ненадолго пристально всмотрелся в Лу Няньци.

Его глаза, как ни взгляни, вовсе не были похожи на больные. Когда он рассматривал Лу Няньци, в них даже можно было заметить свет, зрачки были один в один как у обычного человека — только ещё чернее.

Лишь немного погодя Цзян Шинин увидел, как он всё же проявил и некоторые привычки слепых.

Этот Лу Шицзю, похоже, узнавал людей чрезвычайно медленно, зрачки его медленно двигались, пока он долго рассматривал Няньци сверху донизу, словно бы всё ещё был не вполне уверен, затем даже вытянул руку ко лбу Няньци и надавил с силой, ощупывая.

— С-с-с… — Лу Няньци втянул холодный воздух, сжав зубы, и сказал: — Зачем ты снова трогаешь здесь, я только что упал и поранил лоб, те родинки уже не нащупать.

Услышав это, Сюаньминь поднял глаза и бросил на него цепкий взгляд.

Он увидел, что рассыпавшиеся прямо по центру мингуна родинки у Лу Няньци и впрямь содрались при падении, в нескольких местах были кружки разбитой кожи, где уже образовались рубцы с запёкшейся кровью. Действительно совсем не то, что было изначально.

Лу Шицзю, услышав сказанное, потянул к себе руку Няньци, приблизив к самому носу, не иначе как собираясь присмотреться к его ладони.

Няньци без лишних слов выдернул руку и уже затем, наморщив брови, сказал:

— Щупать руку тоже не надо, вот только на лодке я порезался, а едва ране стало чуть лучше, как я упал и ушибся, и она открылась снова. После того как ты понадавливаешь без чувства меры, моя рука и вовсе отвалится.

Лу Шицзю молча убрал руки и кивнул, похоже, только теперь удостоверившись, что пришедший — его младший брат. Он повторил медленно:

— Лу Няньци.

Теперь в его тоне наконец не было вопроса.

Во дворе Лу Няньци был настолько взволнован, что даже заплакал, сейчас же, действительно отыскав Лу Шицзю, он снова вернул лицу то нетерпеливое выражение — точно отправиться на поиски было вовсе и не его желанием. Цзян Шинин, наблюдавший со стороны, не находил слов.

Впрочем, очень скоро он обнаружил, что Лу Шицзю недалеко ушёл от него. Когда он закончил ощупывать других и Лу Няньци помог ему встать, он первым же делом вдруг сбросил руку Лу Няньци со своей с таким видом, точно ему не нравилось, когда его поддерживают, — в лице его совсем не было тепла, даже читалось некоторое… невыразимое безразличие.

Что за вздорное поведение?

Цзян Шинин озабоченно рассматривал братьев, наконец поняв, что имел в виду Сюэ Сянь, когда говорил «Не слишком-то близки».

Однако самого себя он вовсе не считал слепым и кое-как всё же мог отличить искренность от притворства. Было ли это то, как Лу Няньци выказывал встревоженность дома, или то, какое облегчение промелькнуло на лице Лу Шицзю, когда тот только что узнал человека перед собой, — ничто из этого не казалось лживым. Так почему же, стоило им подняться, они предпочли напустить на себя равнодушный вид?

Встав, Лу Шицзю спросил о состоянии старика Лю, а затем занялся своими делами и поднял ветки, больше не обращая внимания на других.

Сюаньминь окинул его изучающим взглядом с головы до ног, затем посмотрел на старика Лю, и между бровей у него залегла лёгкая морщинка.

— Учитель, разве вы с Сюэ-сюном не хотели найти младшего брата Шицзю? — увидев, как он хмурится, и не зная, в чём дело, Цзян Шинин не удержался от напоминания.

Сюаньминь кивнул и достал из потайного мешочка золотую жемчужину.

Сюэ Сянь перекатывался в мешочке Сюаньминя, мучаясь от головокружения. Прежде, когда ещё был бумажным, он ощущал, что золотая жемчужина под влиянием Сюаньминя незначительно изменилась. Сейчас же, оказавшись непосредственно внутри неё, он обнаружил, что изменение это ничуть не незначительное!

Поначалу ему казалось, будто он окунулся в горячее озерцо, а под этим горячим озерцом к тому же был источник, из источника щедро разливался жар, и от жара всему его телу было легко и приятно.

Однако по мере того как температура воды в этом озерце поднималась выше и выше, становилось всё горячее — настолько горячо, что тело почти обжигало, и он с запозданием осознал, что горячее озерцо, в которое он окунулся, — это, мать его, горшок, и в нём никак собираются приготовить мясной суп из дракона?!

Увы, сожалеть было слишком поздно, даже желая выбраться, он уже не мог сделать этого. Так, он заметил, что суп этот был к тому же довольно вязким, руки и ноги в нём сделались мягкими, и он даже не мог поднять их.

В таких обстоятельствах он уже не подмечал, что происходит за пределами потайного мешочка, поэтому для него всё спуталось и он даже не мог разобраться, чем занят Сюаньминь с остальными и с кем они столкнулись, что говорить о том, чтобы вмешиваться в разговор, перебивая.

Он вот-вот расплавился бы от этой варки совсем, когда рука Сюаньминя спасла его.

Этот Святоша всё же был удивительной штуковиной. Руки его определённо были такой же температуры, как у обычных людей, а то и чуточку прохладнее, так почему в потайном мешочке вплотную к животу золотая жемчужина так сильно нагрелась?

Удерживаемый в его руке, Сюэ Сянь испустил долгий вздох — наконец стало хоть немного прохладнее.

Температура духа несколько спала, и голова его тоже стала не такой затуманенной.

Он прокатился туда и обратно по ладони Сюаньминя пару раз, чуть сбив температуру всего своего тела, и только после этого остановился скромно и осмотрелся снаружи сквозь маслянисто-жёлтые стенки золотой жемчужины, тонкие и просвечивающиеся.

— Лу Шицзю? — изумился Сюэ Сянь. — Вот так сразу и нашли?

— Мгм, — только и сказал Сюаньминь.

Голова Сюэ Сяня до самой макушки была заполнена кипящей жижей, и реагировал он с некоторым замедлением. Вскоре он отозвался совсем уж вяло:

— О, это просто как нельзя лучше, у тебя как раз и связка веток с собой, помоги мне найти одного человека.

Договорив, он так же вяло перекатился по кругу и обратился к Сюаньминю:

— Святоша, заплати.

Сюаньминь ничего не ответил.

Сюэ Сянь видел, как другой рукой он достал несколько кусочков серебра, и, прищурившись, воскликнул лениво:

— Позднее верну тебе золотом.

Лу Шицзю «посмотрел» в их направлении и сказал Лу Няньци:

— Возьми, но не бери слишком много.

Он был молод, всего семнадцати-восемнадцати лет с виду, однако имел целый набор чудаковатых привычек. Ему нужно было содержать семью, поэтому, естественно, желающие его гаданий платили за них, вот только он не установил определённую денежную сумму — лишь количество. Золото, серебро, медь — целиком и полностью на твоё усмотрение: если ты предпочитаешь дать медь, значит — три медяка; если собираешься платить серебром — три кусочка серебра; если же ты съел не то лекарство и хочешь дать золота — всё так же три кусочка.

Сюэ Сянь был как раз из тех, кто съел не то лекарство. Каждый раз, приходя за его гаданиями, он рассчитывался тремя небольшими золотыми жемчужинами.

Лу Няньци по-честному взял с ладони Сюаньминя три кусочка серебра и собирался сунуть их в кошель Лу Шицзю, однако Лу Шицзю остановил его:

— Моё верхнее платье порвалось, оставь пока у себя, но не будь жадным.

— Кто жадный?! — нахмурился Лу Няньци.

Лу Шицзю не обратил на него внимания, только посмотрел в сторону Сюаньминя и спросил:

— О чём нужно погадать?

Сюаньминь протянул ему золотую жемчужину.

Заговорил Сюэ Сянь:

— Вот об этой золотой жемчужине. Будь добр, помоги мне выяснить, в чьих руках она прежде побывала и где эти люди сейчас.

Лу Шицзю не взял золотую жемчужину, а просто присел там же, где стоял, ощупал связанные красным шнуром ветки в руке и, глядя на золотую жемчужину, принялся медленно водить ими по земле.

Немного понаблюдав со стороны, Цзян Шинин заметил, что пишет вовсе не Лу Шицзю, удерживая ветки, скорее, эти ветки рисуют сами по себе, а пальцы Лу Шицзю лишь едва касаются их — и только. Он очень долго пристально следил за ветками и видел, как землю расчертили косые пересекающиеся линии и несколько разбросанных точек.

Как только ветки с глухим стуком опали на землю, Лу Шицзю нахмурился и поднял их.

Он ощупал пальцами знаки на земле — глаза его были полузакрыты, губы непрерывно двигались, не издавая ни звука, и было не разобрать, что он говорит про себя.

Вскоре он поднял голову, глядя в сторону золотой жемчужины в руках Сюаньминя, и заговорил, обращаясь к Сюэ Сяню:

— Довольно странно, удалось найти следы лишь четырёх из них, но есть и ещё один человек, определить которого отчего-то не получается — совсем как если бы его не существовало вовсе.

Сюэ Сянь задумался на мгновение, затем сказал:

— Всего пять человек? Что ж, хорошо, тогда расскажи мне о четверых, которых отыскал.

— Мгм, — кивнул Лу Шицзю и заговорил: — Первый — рыбак, второй — тот самый, которого я не определил, третий — даос, с четвёртым вы должны были встретиться — это человек из управы, его родовое имя Лю. Пятый — этот учитель.

Сюэ Сянь не ответил, про себя думая: «Ладно, об этих четверых я знал и так».

— Так что с их нынешними следами? — спросил Сюэ Сянь ещё.

Лу Шицзю касался знаков на земле и медленно рассказывал:

— Рыбак сейчас на другом берегу реки в Аньцине, вы встретите его; даос совершенствуется в небольшой пещере на вершине горы Паньлун[5] в горах Шушань; советник Лю…

[5] Паньлун — переводится как «свернувшийся/извивающийся дракон».

Он провёл пальцами по земле, слегка нахмурился, а затем лицо его снова расслабилось, вернув прежнее безразличное выражение.

— Вчера ночью советник Лю попал в пожар, он не переживёт сегодняшний день. Об учителе мне нет нужды говорить.

Рассказав поочерёдно о каждом, Лу Шицзю убрал руку и посмотрел на Сюэ Сяня.

— Советник Лю не переживёт сегодняшний день? — поразился Цзян Шинин.

Прежде, когда услышал, как во дворе поместья Лю старшая госпожа Лю сказала, что долг должен быть возвращён, он вовсе не думал, что советник Лю действительно расплатится за все обиды, и уж тем более не полагал, что расплата произойдёт так скоро.

Услышав его, Лу Шицзю снова поднял руку и ощупал землю:

— Мгм, так и есть, не доживёт до конца дня. Прямо сейчас он лежит в боковой комнате.

Вся семья Цзян погибла от пожара, чета Цзян после смерти была заключена в камень, неизбежно испытав муки, точно их подожгли, облив маслом. Дурачок Лю Чун все дни проводил в боковой комнате, плотно окутанной иньской ци, что напитывала его годами и едва не лишила жизни.

Теперь же и правда время советника Лю подошло к концу, он умер от огня и закрыл глаза в боковой комнате… В самом деле — долг должно возвращать.

Лу Шицзю посмотрел в направлении Сюэ Сяня:

— Нужно спросить о чём-то ещё?

Сюэ Сянь качнул головой, и вся золотая жемчужина закачалась следом:

— Всё, что нужно знать, я уже узнал.

Лу Шицзю взглянул в сторону остальных:

— А вам?

Услышав его, Сюаньминь обхватил Сюэ Сяня пальцами и снова вернул в потайной мешочек. Когда Сюэ Сянь выскользнул из слегка прохладных пальцев Сюаньминя, он подумал про себя: «Хорошо бы я мог вытянуть руки, чтобы задержаться ещё ненадолго».

Увы, жемчужина была совершенно круглой, так что без малейших препятствий скатилась на дно мешочка, и Сюэ Сянь снова оказался в горшке с бурно кипящим мясным супом из дракона.

Опустив золотую жемчужину, Сюаньминь вынул из-за пазухи сложенный лист тонкой бумаги.

Это был тот же лист, что он раскрывал в комнатах «Обиталища “Возвращения на облака”». На нём было помечено много всего — были и иероглифы, и даже схематичные рисунки, что-то оказалось записано совсем неразборчиво быстрым почерком, точно заметки делались на ходу, что-то — выведено аккуратно и строго в столбцы.

Передавая лист Лу Шицзю, он не стал разворачивать его, напротив, сохранил сложенным, но под неплотно прилегающим уголком можно было смутно рассмотреть два первых иероглифа: «Найти человека».

Сюаньминь сказал глубоким голосом:

— Меня интересует, кто оставил этот лист. Буду очень признателен.

Лу Няньци всё так же честно взял у Сюаньминя три кусочка серебра. Шицзю, глядя на лист, поддерживал ветки, выводя что-то на земле.

Сюэ Сяню, только упавшему в потайной мешочек, было крайне любопытно разузнать про Сюаньминя, и, пользуясь тем, что его голова от варки ещё не пошла кругом заново, он навострил уши, прислушиваясь к происходящему за пределами мешочка.

Спустя минутку, как раз когда Сюэ Сянь снова начинал путаться, пока его мозг превращался в клейкую жижу, он услышал неясно доносившийся голос Лу Шицзю:

— Ты сам.

Сюэ Сянь растерял слова.

Сам оставил лист, но принёс его к гадателю спросить, чей он; вот уж точно не вполне здорово. Ему вдруг пришло на ум, как прежде Цзян Шинин сказал, что лекарственный запах от Сюаньминя очень похож на запах средства, которым лечат болезнь потерянной души.

Неужели этот Святоша и впрямь потерял память?! Тогда он, мать его, преуспел в том, чтобы притворяться обычным человеком, а?

Не только Сюэ Сянь, но и стоявший в стороне Цзян Шинин, и даже Лу Няньци — оба не удержались и с чудными лицами уставились на Сюаньминя.

Впрочем, Цзян Шинин с небольшим запозданием ощутил, что такое выражение весьма бесцеремонно, и тотчас же отвёл взгляд, изо всех сил пытаясь сосредоточиться на дыхании и успокоиться.

Сюаньминь даже не взглянул на них, как будто не почувствовав этих ошеломлённых взглядов вовсе. Не изменившись в лице, он всё так же спокойно спросил Лу Шицзю:

— Он точно никогда не был в чужих руках?

Лу Шицзю ощупал землю, чтобы убедиться ещё раз, затем кивнул:

— Никогда.

Сюаньминь тоже кивнул:

— Премного благодарен.

Что требовалось узнать, было узнано, так что заговорил Лу Няньци:

— Ты не возвращался домой полмесяца — всё из-за того, что провалился в это зловещее место?

Лу Шицзю как будто не услышал его и указал на дверь за спиной:

— Путём, которым попали сюда, не выбраться, нужно идти дальше.

Няньци нахмурился, впившись в него взглядом, и сердито отошёл в сторону.

Лу Шицзю, не заботясь им, сразу пошёл дорожкой гробницы, что вела вглубь, ко входу в захоронение. Старик Лю без единого слова последовал за ним, и вдвоём — один за другим — они прошли несколько шагов, затем обернулись, посмотрев на Сюаньминя и остальных:

— Мы разведали дорогу в общих чертах, немного не добрались до конца, в этот раз должно получиться.

Договорив, он склонил голову, давая знак идти за ними.

Сюаньминь мгновение смотрел на них, не двигаясь и ничего не говоря, затем шагнул следом, одновременно слегка наклонив голову к Цзян Шинину и Лу Няньци:

— Идите позади меня.

Оба они согласились и двинулись за Сюаньминем, совсем как хвостик. С одной стороны, они были напуганы, с другой — не осмеливались слишком уж приблизиться к Сюаньминю, опасаясь наступить на его подобные белоснежному облаку монашеские одежды.

Увидев, что Няньци всё ещё сохраняет вид человека, требующего уплаты долга, Цзян Шинин тихо заговорил, обращаясь к нему:

— Твой брат, должно быть, измотан до предела. Вероятно, он всё время пытался отыскать выход, видишь, его халат наполовину влажный, наверное, промок от воды, пусть даже он более-менее подсох, но неизбежно до сих пор тяжёлый. Твой брат сохраняет силы, чтобы идти, потому, конечно, не говорит, если только может промолчать.

Лу Няньци посмотрел на следы воды на земле, хмыкнул вместо ответа и заставил себя убрать с лица то выражение.

Лу Шицзю остановился перед каменной дверью и положил на неё руку. Присмотревшись ко входу в гробницу, он чуть моргнул и сказал:

— Это может быть несколько опасно, не забывайте идти вслед за мной.

В то мгновение, когда он моргал, Лу Няньци не удержался и моргнул тоже, а затем покачал головой и с силой потёр её с обеих сторон.

— Что такое? — спросил Сюаньминь, заметив его движение боковым зрением.

— Перед глазами вдруг стало немного расплываться, — Няньци снова старательно заморгал и сказал тихо: — Вроде бы уже получше. Неважно, прежде надо выбраться.

Взгляд Сюаньминя скользнул по царапинам у него на лбу и снова упал на Лу Шицзю.

Цзян Шинин проследил его взгляд и ощутил вдруг, что что-то не так. Как раз когда он уже почти ухватил ответ, Лу Шицзю толчком распахнул каменную дверь гробницы.

Медленно разлился тяжёлый пустой звук открывающейся двери, огонёк от талисмана в пальцах Сюаньминя внезапно подпрыгнул и резко погас безо всякой на то причины.

Глава 24 - Кости в глубинах (1)

Вокруг внезапно стало черным-черно, и все замерли.

Цзян Шинин и Лу Няньци набрали полные рты холодного воздуха, что вмиг встал им поперёк горла — они не могли вдохнуть, но не смели и выдохнуть.

Из распахнутой двери в лицо ударил холодный сырой ветер, столь неописуемо зловонный, влажный и гнилостный, что кровь стыла в жилах.

Даже варившийся Сюэ Сянь отчасти ощутил этот порыв, но для него то был лишь прохладный ветерок, и ему — с помутившимся от жара разумом — он вовсе не показался неприятным. Однако это было сродни тому, чтобы останавливать кипение, переливая кипяток: облегчало симптомы, но не избавляло от причины, потому не очень-то могло помочь. Едва студёный ветер утих, он снова разогрелся до кипения.

Обычно, когда человек нагревается до такой степени, его мозг становится пустой безделкой. Сюэ Сянь не был исключением; он перекатывался по мешочку туда и обратно и как в бреду размышлял, как бы ему вытолкнуть себя наружу. Получить бы пусть даже один глоток воздуха — и то хорошо. В такой момент ему уже не было дела, сохранит ли он лицо или нет, и он безо всякого смысла не переставал про себя роптать, отчего Сюаньминь не может сунуть пальцы внутрь и позволить ему прильнуть к прохладе ненадолго.

Поскольку мозг уже превратился в безделку, пока этот Старейший жаловался в душе, рот его тоже не оставался праздным, а бормотал без умолку. Вероятно, он бессознательно высказывал всё то же, о чём думал, вот только рассудок его помутнел настолько, что и губы двигались неловко, и он, совсем как почтенная старая госпожа, повторял одно и то же — снова и снова без изменений.

Едва стылый ветер дунул, и огонь погас. Цзян Шинин и остальные один за другим прекратили дышать, задеревенев, словно гробовая доска, и, конечно, затихнув разом.

Так что неясный звук его неумолчного бормотания, сопровождавшийся бросающим в дрожь холодным ветром, создавал весьма определённое настроение.

— Что это за звук? — голос Лу Няньци дрожал. — Откуда он доносится?

— Учитель, можешь зажечь ещё огня? — спросил Цзян Шинин, вне себя от страха.

Тьма, внезапно укрыв силуэты, точно поглотила всех, и он остался сам по себе.

Говорят, когда ночь совершенно тиха, органы чувств могут путаться, и отдалённое тогда звучит так, будто раздаётся у самого уха. Определить расстояние и направление очень трудно.

Когда Сюаньминь впервые услышал неразборчивое бормотание, его рука, искавшая талисман, замерла, а вскоре он обнаружил, что звук этот, походивший на бред спящего, раздаётся из потайного мешочка у него на поясе.

Какой каверзой опять занято это злобное создание?

Сюаньминь нахмурился и вслушался на какое-то время — и в итоге разобрал, как эта нечисть снова и снова шепчет одно и то же слово — «Святоша». Гудит непрестанно, совсем как дикая пчела.

Сюаньминь молчал. Что с ним снова такое?

Он, вероятно, ничего особенно сделать не мог и отзываться вновь не хотел, так что вынул новый талисман, намереваясь ещё раз зажечь огонь.

Пламя едва вспыхнуло — и тут же полностью погасло как будто со вздохом.

— Не утруждай себя, не загорится, — сказал Лу Шицзю просто и, приложив всю силу, толчком открыл каменную дверь гробницы до конца, сдвинув её на одну сторону.

Яркой противоположностью непроглядной тьме, что окружала их, из входа в гробницу проникало мягкое мерцание.

Свет от него был крайне слабым, словно от тончайшего инея на древесных углях, и в нём едва-едва вырисовывались очертания человеческих фигур.

Выйдя вперёд, Лу Шицзю больше ничего не сказал и сразу вошёл. Сюаньминь похлопал по неумолкающему говоруну за поясом и, не оглядываясь, сказал Цзян Шинину и остальным:

— Держитесь рядом, — а договорив, тоже прошёл через дверь.

Цзян Шинин и Лу Няньци не осмелились сами по себе оставаться в конце и поспешили следом.

В тот же миг, как они вдвоём вошли, Лу Няньци ощутил, что наступил на какой-то камешек, — тотчас послышался громоподобный грохот, каменный проход в гробницу внезапно закрылся, и от удара Лу Няньци перепугался настолько, что вмиг обмочился, и желал только обернуться и убежать.

Хотя по эту сторону двери был мерцающий свет, в целом оставалось по-прежнему темно — даже неясно было, насколько велико это место, что под ногами и что вокруг, были ли над головой…

— Подождите, там вверху — это несколько щелей? — подал вдруг голос Цзян Шинин, запрокинув голову и указывая вверх.

«…сколько щелей?»

«…щелей?»

«…лей?»

…

Фраза рассыпалась множественным эхо, и Цзян Шинин, услышав его, закаменел на месте, всё так же указывая пальцем вверх, втягивая шею и не смея пошевелиться.

— Тс-с-с, — тихо выдохнул Лу Шицзю и добавил приглушённо: — Сбавь голос.

Изначально тихие, будто шёпот, его слова отозвались гораздо более слабым эхо, не таким пустым и пугающим, как прежнее.

Сюаньминь поднял голову, чтобы взглянуть, и увидел прямо над ними семь крошечных просветов.

Он протянул руку в пустоту, осязая её мгновение, и сказал:

— Не щели.

Будь это в самом деле просветы, стылый ветер здесь не мог бы дуть в таком направлении.

— Жемчужины, что светятся в темноте, — он посмотрел ещё немного и холодно добавил: — Как раз семь, расположены аккурат в виде Северного Ковша.

Стоило его словам прозвучать, как Цзян Шинин и остальные вдруг осознали, что эти семь с виду идеальных кружков и вправду не похожи на отверстия, на самом деле они — выстроенные в небесный Северный Ковш жемчужины, что светятся в темноте.

Холодный белый свет жемчужин в сравнении с рассветом снаружи был гораздо сумрачнее, блёкло разливаясь с высоты.

— Подвешено семь светящихся в темноте жемчужин, но всё равно так черно. Значит, свод достаточно высоко, — пробормотал Цзян Шинин.

— Это можно понять, просто прислушавшись к эхо, — сказал Лу Шицзю впереди. — Дальше дорога довольно трудная, непременно будьте острожнее, не наступите не на тот камень и тем более не упадите.

Лу Няньци как раз занёс ногу для шага, но вернул её обратно, замерев:

— Нет, что значит — наступить не на тот камень? Что значит — не упасть?

— Особенно ты, — услышав его, сказал Лу Шицзю и добавил: — Не смотри под ноги.

Лу Няньци ничего не ответил.

Такое требование — не дело. В подобном месте, где вытянешь руку — и только очертания пальцев едва-едва рассмотришь, если не смотреть под ноги, то как тогда идти? И шагу не получится ступить!

Пока разговаривали, они мало-помалу уже приспособились к темноте, и наконец понемногу стали проявляться очертания окружающего пространства.

Место, где они стояли, представляло собой каменный уступ, очень похожий на те, что бывают на крутых берегах. Его было не назвать тесным — кое-как, расположившись один за другим, на нём можно было встать в два ряда; но и просторным он не был тоже — Лу Шицзю и Сюаньминю впереди стоило сделать ещё всего лишь шаг, и они тут же упали бы за край.

Цзян Шинин несколько раз повторил про себя: «Я уже блуждающий призрак, как бы то ни было, я не могу умереть во второй раз», — с этим он набрался смелости сделать полшага вперёд и из-за плеча Сюаньминя заставил себя посмотреть на картину перед ними. Он увидел, что за каменным уступом огромная яма, внутри которой плавают блики света, точно она заполнена водой, только не разобрать, ни насколько глубоки эти воды, ни где их источник, и неясно, возможно ли выбраться, если упадёшь.

Что странно, через определённые промежутки на воде плавало нечто округлое, напоминающее увесистую дыню. Виднелись только контуры, и трудно было различить, камни это или что-то ещё. Сколько хватало взгляда, они выстроились, словно войска, их было свыше сотни по самым скромным подсчётам.

А перед ногами Лу Шицзю посреди чёрной воды стояли тонкие высокие каменные столбы, у каждого была квадратная вершина со стороной в лучшем случае в шаг. Обособленные, они располагались, перемежаясь весьма причудливым образом, будто столбы мэйхуа[2] разной высоты, и один за другим тянулись от этого края до…

[2] Столбы мэйхуа — деревянные столбы-сваи диаметром примерно от 10 до 16 см, нижняя часть которых зарыта в землю, а верхняя возвышается над ней на ~1 м. Применяются для тренировки боевого искусства, полное название которого звучит как Стволы, ветви и пять форм на столбах сливы мэйхуа, сокращённое — Мэйхуачжуан (что, собственно, и переводится как «столбы мэйхуа»).

Это был единственный путь, по которому они могли пройти.

Цзян Шинин всмотрелся вперёд — и обнаружил, что не видит другого края.

Насколько же он далеко?!

Ноги его тотчас ослабли, и он, не в силах ничего с собой поделать, повернул голову взглянуть на Сюаньминя.

Осмотревшись, Сюаньминь слегка нахмурился, и было не понять, что за мысли его занимают. Поскольку было чрезмерно темно, Цзян Шинин не видел выражения его лица — лишь небольшую складочку между бровями.

Лу Шицзю снова предупредил настойчиво:

— Мне не нужны глаза, чтобы смотреть, и то, что я вижу, — это ци, в сравнении с видимым вам она надёжнее, потому во что бы то ни стало держитесь рядом. Этим путём нельзя идти слишком медленно.

Договорив, он спокойно шагнул на первый каменный столб.

Старик Лю следовал за ним по пятам. Круглый год он водил лодку, и спина его сгибалась, а вся фигура сутулилась в невыразимо старческой манере. Человек столь преклонного возраста не проронил ни слова, и даже дыхание его не стало чаще или тяжелее, он был предельно невозмутим, и Цзян Шинин и сам почувствовал, что бояться особенно нечего.

Сюаньминь подождал немного, пока Лу Шицзю и старик Лю не прошли три шага, и размеренно ступил сам.

Цзян Шинину и Лу Няньци только и оставалось, что последовать за ним.

Даже смотреть с берега было довольно пугающе, а что уж говорить о том, чтобы действительно стоять на этих каменных столбах. В конце концов Цзян Шинин, не стерпев, опустил голову взглянуть мельком — и увидел, что эти каменные столбы и высокие, и тонкие, а шаговые квадраты и впрямь ужасающе маленькие — казалось, с них можно в любой момент свалиться вниз, в чернильно-черные воды неизвестной глубины. Расстояние от поверхности воды до их стоп составляло около чжана[3].

[3] 1 чжан — примерно 3,3 м.

Всего один взгляд, и Цзян Шинин ощутил, как в ушах зазвенело, а голова пошла кругом.

Похоже, к тому, на какой каменный столб они ступают, стоило отнестись со всей серьёзностью: вставать на одни было можно, других же следовало избегать — всё зависело от выбранного Лу Шицзю пути.

Однако в душе Цзян Шинин был полон сомнений: Лу Шицзю и старик Лю отдалились от Сюаньминя примерно на два чжана, в самом ли деле Сюаньминь может чётко рассмотреть, на какие камни они ступали?

Спустя где-то семь-восемь шагов такой прерывистой ходьбы он обнаружил кое-что, от чего голова у него закружилась ещё сильнее.

— Почему мне кажется, что вода поднимается? — голос Цзян Шинина был таким слабым, словно он собирался испустить последний вздох.

— Вода?! — шедший перед ним Лу Няньци тут же остановился, целиком деревенея и не двигаясь с места. — Внизу вода?

— Не смотри вниз! — донёсся спереди голос Лу Шицзю.

Плохо…

Только сейчас Цзян Шинин вспомнил, что Лу Шицзю наказывал прежде. Увы, было уже поздно.

Он наблюдал оторопело, как Лу Няньци вдруг опустился на корточки и вцепился в каменный столб, отказываясь сделать ещё хоть шаг вперёд.

— Я… Я не пойду, мне нужно вернуться, я хочу вернуться.

Перемещаясь чрезвычайно медленно, он обернулся и занёс ногу, собираясь пойти назад. Предыдущий каменный столб был занят Цзян Шинином, и, перепуганный, он немедля шагнул прямо на столб сбоку от Цзян Шинина.

— Не наступай! — Цзян Шинин бессознательно хотел потянуть его на себя, однако не успел да ещё и сам едва не свалился с каменного столба.

Раскрошившиеся камешки прыснули из-под ног, выкатились к краю столба и посыпались в чёрную воду.

«Плюх!» — поднялись мелкие брызги.

Укрытый в потайном мешочке Сюаньминя золотая жемчужина Сюэ Сянь внезапно ощутил, как внутри него будто подпрыгнуло что-то — «Бум!», как если бы в груди у него вдруг выросло сердце.

Однако же в действительности сейчас он был всего лишь духом, не имел плоти и, разумеется, сердца иметь тоже никак не мог.

Сбитый с толку, он пробормотал что-то и очень скоро провалился в ещё более хаотичное состояние сознания.

Плеск, с которым каменная крошка упала в воду, ошеломил Лу Няньци. Вспомнив о чём-то, Лу Няньци тотчас задрожал, и голос его стал ещё напуганнее:

— Я…

Он едва успел выдавить одно слово — и услышал, как изначально беспредельно спокойные чёрные воды резко забурлили, словно неживое вдруг восстало, с рокотом хлынула большая волна и бесцеремонно бросилась на людей.

Бах!..

Прогрохотал всплеск, и все тут же вымокли до нитки.

«Бум!..»

Снова стук сердца. Сюэ Сянь почувствовал, что во всём его теле как будто появились кровеносные сосуды, и обжигающе горячая кровь устремлялась вдоль поясницы, взбиралась по спине.

Но совсем скоро это ощущение утонуло в неиссякаемом иссушающем жаре.

— Скорее! — разнёсся голос Лу Шицзю среди грохота огромной волны.

Цзян Шинин крепко-накрепко ухватился за край каменного столба и ещё не успел отозваться, как почувствовал, что его резко ударили по шеи сзади, и — «Пш-ш-ш!» — он вернулся к бумажной форме.

Он беспомощно наблюдал, как Сюаньминь сжал его, подхватил кричащего в ужасе Лу Няньци и широкими шагами направился вперёд.

Чёрные волны точно и не собирались прекращаться, поверхность воды стремительно поднималась.

Сюаньминь шёл среди взбунтовавшихся брызг и не останавливался ни на миг, шаг его был быстр и твёрд.

Лу Шицзю впереди крикнул:

— Не пойдёт, нужно ещё ускориться! Вода поднялась слишком рано, много раньше, чем в прошлый раз, не знаю, возможно ли дойти до конца! Быстрей!

Он ещё не договорил — и снова появилась большая волна.

Лу Няньци наглотался воды, вымок насквозь с головы до ног, а каждый вдох его полнился странной гнилостной сырой вонью. Высокие волны же ударяли непрестанно, всё так же поливая одна за другой, и едва ли не в мгновение ока поверхность воды поглотила стопы, а следом добралась и до икр.

Он едва вытер воду с лица, как его опять облило. Казалось, он никогда не сможет вытереться, как никогда не сумеет и выбраться из воды, сколько бы ни пытался, словно бы в любой момент должен был утонуть здесь.

Ощущение это было слишком хорошо знакомым, настолько, что зародило в нём целый вихрь чувств, точно он вернулся в речные воды на восемь лет назад…

Нахмурившись, Сюаньминь взглянул на вырывающегося молодого человека в руках: накатывающие гигантские волны, похоже, вызвали у Лу Няньци некое пугающее воспоминание, тот всё кричал, будто сумасшедший, и стал серьёзной обузой.

Без лишних слов Сюаньминь поднял руку, собираясь обрушить её Лу Няньци на загривок.

«Бум!..»

Снова звук, и снова одурманенный Сюэ Сянь от толчка на миг пришёл в себя. Он лишь ощутил, как душу его переполнило чувством, что невозможно было назвать: как будто нечто хорошо знакомое было вытянуто им из глубин и поглощено. Оно растекалось по несуществующим кровеносным сосудам, жгло и раздувало их.

Мать твою…

Сюэ Сянь посетовал про себя: «Это маньтоу замочили, или что такое?»

Он чувствовал, что сам вот-вот заполнит золотую жемчужину целиком.

«Бум!..»

«Бум!..»

«Бум!..»

Удары раздавались один за другим безостановочно, и теперь не только Сюэ Сянь ощутил их — расслышали даже мчавшие стремглав к другому берегу.

— Что? В чём дело? — Лу Шицзю, очевидно, уже проходил эту часть пути, однако, похоже, впервые столкнулся с подобным. — Что-то ударяет о каменные столбы!

Фигура Сюаньминя тоже замерла на мгновение, а затем шаг его стал ещё быстрее.

— Скорее.

В словах Лу Шицзю не было ошибки — что-то и в самом деле билось о каменные столбы. Нечто в глубинах чёрных вод точно оказалось пробуждено и беспокойно ударяло прямиком в основания столбов. С каждым ударом те сотрясались — изначально уже высокие и тонкие, они вмиг перестали быть надёжными, тряска становилась чем дальше, тем сильнее, и твёрдо стоять сверху было почти невозможно.

«Бум!..»

Вновь раздался ещё более мощный звук удара, и все каменные столбы тотчас задрожали, вслед за тем разнёсся продолжительный треск, и не только у них под ногами, но и впереди, и позади — все до единого столбы в мгновение ока неизвестно почему отозвались эхом и разломились. Никто и сделать ничего не успел, как упал в воду.

В миг, когда вода поглотила его с головой, Сюаньминь смутно расслышал, как в потайном мешочке у него за поясом что-то зашипело, словно бы на раскалённое железо поплескали водой.

Не разобрать, из чего состояли эти чёрные воды, но открывать глаза в них было совершенно нестерпимо, глаза кололо до невыносимой боли.

Он моргнул несколько раз и наконец с трудом что-то да сумел рассмотреть — и в итоге как раз заметил, как нечто гладкое выкатилось у него из-за пояса: так, словно весило тысячу цзиней[4], оно падало прямиком в глубины чёрных вод, совсем как если бы собиралось уйти в саму землю.

[4] 1 цзинь равен примерно 500 г. В переносном смысле «вес в тысячу цзиней» означает огромную тяжесть.

Сюаньминь едва находил слова: «И кто сказал, что без рук и без ног оно сможет быть покладистым?»

Ничего не говоря, он вытянул руку, чтобы поймать его.

В тот же миг, как его ладонь обхватила золотую жемчужину, огромная сила, устремлённая вниз, опустилась ему в руку. Будто бы он держал не какую-то жемчужину, а целую гору Тайшань.

Так что он даже не успел хоть как-то отреагировать, как оказался утянут золотой жемчужиной на дно.

Глава 25 - Кости в глубинах (2)

Воды оказались глубоки сверх любых ожиданий и столь же непомерно студёны — в один миг холод их проник сквозь кожу и пронизал до костей.

Как только ледяная вода остудила Сюэ Сяня, его разум прояснился в мгновение ока.

Это злобное создание не вполне осознало ситуацию, голова его была ещё слегка затуманена, и оно вдруг бесстыдно спросило Сюаньминя сквозь золотую жемчужину:

— Святоша, как я оказался в воде?

Демон тебя разбери.

Сюаньминь молчал.

Злобное создание изумилось снова:

— Почему и ты опустился следом?

Сюаньминь всё так же молчал.

Даже демон не разберёт.

Тело Сюэ Сяня было в золотой жемчужине, конечно, он мог говорить без опасений, когда пожелает. Однако стоило бы только Сюаньминю открыть рот, и ему пришлось бы выпить большой глоток воды. Заморозить рот и набрать воды в нос — дело незначительное, важно то, что источник этой воды неизвестен, не разобрать, живая ли она, мёртвая ли, к тому же не понять, как долго она простояла здесь; если подумать, где уж ей быть чистой. Чем выпить подобное, он скорее сразу пойдёт трупом ко дну — и то лучше.

За разговором глубины водоёма уже подошли к концу. Скорость золотой жемчужины нисколько не сократилась, и она провалилась в дно.

Пусть даже дно укрывал очень толстый слой ила, слегка смягчающий падение, ладонь Сюаньминя вдавило так, что изогнулись все пять пальцев. Окажись на его месте кто другой, и фаланги, весьма вероятно, уже раскрошились бы.

Пребывая в растерянности, Сюэ Сянь почувствовал только, что нечто выступило для него подушкой из плоти, и хотел сказать пару слов, однако жар, точно он был охвачен пламенем, непрестанно разгорался, сжигая его разум, а от непрекращающейся гудящей дрожи голова кружилась так, что его едва не рвало. Он беспорядочно катался среди песчанистого ила, словно муха с оторванной головой, и, движимый некой идеей, в крайней суете разыскивал что-то.

Но, потревоженные, ил с песком поднялись в одночасье, и все глубинные воды стали чрезвычайно мутными; что говорить о том, чтобы отыскать что-то, не потерялся сам — уже хорошо.

— Всё эта грязная вода, как же надоело! — выплюнул Сюэ Сянь, чьё сознание заволакивал туман. Тон его был до невозможного нетерпеливым, заметно жёстче обычного.

Где же, где, где…

Он и сам не осознавал, что именно ищет, только в уме всё вертелась эта единственная фраза.

«Бум!..»

Каждый раз, как раздавался дрожащий отзвук удара, Сюэ Сянь горячился всё сильнее.

Ил с песком, непрерывно сотрясаемые, поднимались повсюду, никак не успокаиваясь, и вода становилась всё более и более мутной. Убрав ладонь, Сюаньминь очень скоро потерял золотую жемчужину из виду.

Не существовало смертного, что мог бы вынести такую глубину, такое бесконечное погружение, и даже Сюаньминь не был исключением.

Лу Няньци начал кое-как реагировать прежде всех: он избавился от хватки Сюаньминя, однако избавиться от ощущения, что тонет, беспомощно задыхаясь, не мог. Он неистово барахтался что есть мочи, но проглотил много воды и мало-помалу затих.

Следующим был принявший бумажную форму Цзян Шинин. Он уже был блуждающим призраком и не нуждался в том, чтобы дышать, но в беспрерывно дрожащем и бурлящем водном потоке его тонкое бумажное тело вот-вот размякло бы совсем.

Последним был Сюаньминь…

Как раз когда он хмурился от того, что перед глазами темнело и плыли круги, из песчанистого ила неподалёку донёсся вдруг безмерно устрашающий рёв.

Звук этот пронзил чёрные мутные глубины, отразился эхом по всей гробнице.

И на мгновение Сюаньминь, проваливавшийся в забытьё, вдруг испугался. Неизвестно почему, этот несоизмеримо могущественный отдалённый рёв вызвал необъяснимое чувство узнавания, от которого он ощутил, будто где-то уже слышал его. Однако в тот же миг, как промелькнула эта мысль, чернильные глубины внезапно неистово завертелись. В мгновение ока образовался огромный водоворот, точно кто-то пробил вдруг просвет под этим глубоким водоёмом. Все его воды, взбунтовавшись разом, с неимоверной силой хлынули внутрь — быстро и стремительно.

Не только Сюаньминь — всё без исключения, что плавало в этих чёрных водах, оказалось в извилистой водяной воронке.

Сила, с которой она затягивала, была сопоставима с весом тысячи цзиней — никто не мог воспротивиться и устоять.

Когда его затащило в безумную круговерть, Цзян Шинин, сокрушаясь всей душой, только и мог подумать: «Оказывается, размякнуть ещё хорошо, куда страшнее — быть разорванным, будто пятёркой коней».

Что говорить о его бумажной оболочке, даже Лу Няньци и Сюаньминю, большим живым людям, приходилось тяжело: казалось, каждый сустав в теле натянут до предела, возрасти сила вращения ещё немного — и их вывихнет все разом.

Причудливый и звонкий, вопль сопровождался огромными волнами, что завихрились в громадном водовороте, возникла неописуемая атмосфера — беспримерно величественная и устрашающая. Поражая, она вселяла чувство, словно подобная картина должна разворачиваться не в тесной гробнице, где вытянешь руку — пальцев не разглядишь, но, скорее, на безбрежной водной глади, подёрнутой туманом, на не знающих предела просторах рек и морей.

Дракон поглощает воду[1]…

[1] Дракон поглощает воду — так называют морской торнадо.

Конечно, небо крутилось и земля вертелась так, что ничего не разглядеть, конечно, был лишь водоворот в глубоком водоёме, однако в уме Цзян Шинина отчего-то пронеслось именно такое выражение. Что ещё более странно, так это то, что прежде он несколько раз бегло читал об этом в книгах, но и только, своими же глазами никогда не видел.

Прежде чем эти нелепые мысли исчерпали себя, его утянуло вглубь водоворота.

Хлоп!..

Вслед за тем, как прозвенел звук, перед глазами у Цзян Шинина потемнело, и он лишился чувств.

Отзвук клубившихся огромных волн не прекращался долгое время, разбивался блуждающим эхо по обширной пустоте гробницы, гудел, не затихая.

Так продолжалось очень долго, пока постепенно всё не затихло, и гробница снова погрузилась в предельное безмолвие.

С каменного потолка семь сияющих во мраке жемчужин, расположенных в виде Северного Ковша, по-прежнему разливали слабый свет, смутно озаряя глубины водоёма. Можно было увидеть, что от чёрных вод, изначально непомерно глубоких, не осталось ни капли — едва ли не в мгновение они были втянуты подчистую; тонкие высокие каменные столбы, что соединяли два края, оказались разбиты вдребезги и беспорядочно лежали на дне.

Ил с песком, что накопились за годы, оседая на дне водоёма, были собраны в кучу в углу, словно их отмёл рукой некто потерявший терпение.

Песчанистый ил был убран, и полностью обнажилось дно из каменного кирпича. Часть его оказалась пробита и перевёрнута чем-то — квадратный камень был почти раздроблен и отброшен в сторону, так что показался чернозём в самом низу.

А в этом чернозёме гнездилась сияющая золотая жемчужина, непрестанно дрожа мелкой дрожью. Вокруг золотой жемчужины — кто на спине, кто на животе — лежало несколько человек, все с бледными лицами и без сознания.

Это были не кто-нибудь, но Сюаньминь и остальные.

Вскоре послышался булькающий звук — непрестанно дрожащая золотая жемчужина сплюнула воду, разбив мёртвую тишину гробницы.

Тут же раздался весьма пугающий вздох.

— О-ох… — устроившийся внутри золотой жемчужины Сюэ Сянь протяжно выдохнул, чувствуя, что готов попросту лопнуть.

Только что, когда он поднимал шторм на дне водоёма, его сознание от начала и до конца было затуманено, он лишь смутно чувствовал, что разбил кирпич, раздробил что-то в чернозёме и всосал это в жемчужину. В тот миг он испытал неописуемую радость, словно очень долго в нетерпении не спускал глаз с чего-то и наконец ему позволили это вкусить.

То обжигающее волнение пока что было отчасти подавлено.

Только одно было не так уж превосходно: когда золотая жемчужина всасывала что-то из почвы, он, возбуждённый до крайности, не рассчитал силы и втянул всю воду в водоёме без остатка.

Прямо сейчас он был… чуточку чрезмерно переполнен.

Сюэ Сянь был несколько раздосадован: эта вода ведь отправилась не ему в живот, а вся исчезла в золотой жемчужине, так каким образом золотая жемчужина не треснула, в то время как он готов вот-вот вырвать от переполненности? Разве это не неразумно?!

Пока этот Старейший, бубня, катался туда и обратно, рука Сюаньминя, лежащего на дне водоёма, дрогнула, и он вдруг раскрыл глаза.

Неизвестно почему в миг, когда он открыл глаза, взгляд его был настороженно пустым, будто в тот момент он забыл, где находится, что за люди вокруг него и что они все здесь делают. Мгновение он всматривался в Северный Ковш на своде, затем резко перевернулся и сел.

Услышав звук движения, Сюэ Сянь, приложив все силы, выкатился из чернозёма, с бульканьем прокатился по каменному кирпичному дну и наконец оказался перед Сюаньминем:

— Святоша, будь добр, у тебя есть какой-нибудь талисман, способствующий пищеварению? Снадобье тоже вполне сойдёт.

Задав вопрос, он смотрел вверх, ожидая, что Святоша ответит.

Кто бы мог подумать, что Сюаньминь, пристально оглядев его, скажет глубоким голосом:

— Откуда это злобное создание? Почему укрылось в золотой жемчужине?

Сюэ Сянь от удивления растерял все слова.

Ну нет, что это, к демонам, за чушь такая?!

Он качнулся и замер, глиняный шарик[2] его стал совершенно неподвижным, будто обернулся каменным яйцом. Уставившись на Сюаньминя так, словно увидел привидение, он сказал:

[2] Глиняный шарик, или нивань, — центр головного мозга в даосской алхимии. Также называется зоной нирваны.

— Ты сейчас шутишь?

Изумлённый словами Сюаньминя, Сюэ Сянь уже не ощущал переполненности, будто вся вода вмиг полностью усвоилась. Он обомлел на мгновение и, булькая, несколько раз прокатился вокруг Сюаньминя, внимательно разглядывая его и думая: «Неужели захлебнулся водой и его тело захватил дух какого-то утопленника?»

Очень скоро он замер сбоку от Сюаньминя, остановив взгляд на его шее. Пусть в гробнице свет был слишком слабым, чтобы полностью разогнать мрак, и обычным людям, вероятно, передвигаться было трудно, для него и этого было достаточно, чтобы ясно рассмотреть множество вещей.

— Что это за штука у тебя на шее? — спросил Сюэ Сянь.

Он увидел, что сбоку на шее у Сюаньминя неизвестно когда возникла странная метка, похожая на распластавшегося паука. Насколько Сюэ Сянь помнил, у Сюаньминя на шее действительно была небольшая родинка, однако выглядела она вовсе не так.

Услышав его, Сюаньминь нахмурился и потрогал боковую часть шеи.

Когда он коснулся того места, паук будто растворился от температуры кончиков пальцев — постепенно втянул лапы и снова стал родинкой.

Только теперь Сюэ Сянь понял, что это был за так называемый паук: просто от родинки по кругу вытянулось несколько тонких кровяных жилок, живо напоминающих паучьи ножки.

В миг, когда кровяные жилки исчезли, Сюаньминь, морщась, закрыл глаза и сжал пальцами пространство между бровей, словно у него кружилась голова, а после сохранял это положение совершенно неподвижно.

Это напомнило Сюэ Сяню, как прежде он был в «Обиталище “Возвращения на облака”». Тогда у Сюаньминя так же вдруг закружилась голова, после чего он сел на стул, сосредоточившись на дыхании в тишине, и очень долго не двигался вовсе.

Он обогнул Сюаньминя по кругу ещё несколько раз и обнаружил, что, кроме маленькой родинки, никаких других странностей нет.

— Что это за… недуг такой? — Сюэ Сянь никогда прежде не видел подобного на чьём-либо теле и мгновение не мог ничего понять.

Прошло ещё немало времени, прежде чем Сюаньминь наконец пошевелился снова. Он помассировал пальцами висок, нахмурился и распахнул глаза.

Глядя вверх, Сюэ Сянь безмолвно следил за каждым его движением — этот Святоша посмотрел вниз и без какого-либо выражения сказал:

— Даже без рук и без ног можешь поднять ветер и сделать волны[3], тебя, злобное создание, действительно следует сдерживать.

[3] Поднять ветер и сделать волны — создать проблемы, накалить обстановку.

Сюэ Сянь потерял дар речи. Пусть бы этот Святоша и оставался в смятении.

Пока говорил, Сюаньминь сжал другую руку, что всё это время просто висела, и принялся разминать мышцы одну за другой. Не расслабив и одной, он с каменным лицом взглянул на Сюэ Сяня.

И только сейчас Сюэ Сянь осознал, чем же, в конце концов, была та подушечка из плоти, на которую он упал. Он через силу стерпел последние слова Сюаньминя, прокатился вокруг него в обе стороны и как раз собирался спросить о той «родинке-пауке», когда, скользнув взглядом вбок, заметил горизонтальный силуэт.

Это была высокая — с человека — каменная статуя с тяжёлой и округлой, словно дыня, головой и грубыми злобными чертами лица.

В этом не было ничего особенного, как-никак, одна-другая каменная статуя в гробнице — самое обычное дело. Вот только когда эта статуя упала на дно водоёма, одна сторона тела у неё разбилась, обнажив сердцевину. И если только Сюэ Сянь не ослеп…

Сердцевиной этой был, как ни поразительно, человек — настоящий человек, умерший уже и не разобрать насколько давно.

Сюаньминь явно тоже заметил это. Он повернул голову и, окинув пространство взглядом, обнаружил, что на дне этого водоёма лежит по меньшей мере свыше сотни таких каменных статуй.

Сюэ Сянь вдруг подумал, что эти штуковины отмокали в водоёме уже неизвестно сколько, а теперь вся эта вода оказалась в его золотой жемчужине. Дракона тотчас целиком охватила дурнота.

Размяв руку, Сюаньминь поднялся и как раз собирался присмотреться к каменным статуям, когда услышал, как у ног несколько раз раздался хлюпающий звук.

Удивлённый, он опустил взгляд и увидел, как совершенно неподвижная золотая жемчужина безмолвно исходит водой, вероятно, потому… что от отвращения её стошнило.

Сюаньминь молчал.

Глава 26 - Кости в глубинах (3)

Пухленькая штучка без единого слова выплюнула лужу прозрачной воды, что вот-вот расползлась бы до стоп Сюаньминя. Он пристально посмотрел на жемчужину, лицо его по-прежнему было отчётливо холодным, но в остальном — невыразительным, однако же в голосе прозвучал оттенок, описание которому сложно было бы подобрать:

— Ты намереваешься выблевать обратно всю воду?

Сюэ Сянь не обращал на него внимания, продолжая выплёскивать воду с чувством, будто и жить ему больше незачем.

— А затем ты собираешься отмокать в воде, которую выблевал? — поддел Сюаньминь равнодушным тоном.

Золотая жемчужина немедленно остановилась.

Вскоре после Сюэ Сянь отозвался блёкло:

— Ты, палица эдакая, и впрямь умеешь быть отвратительным.

— Ты меня перехваливаешь, я бесталанен, — Сюаньминь равнодушно перевёл взгляд и сделал шаг, направляясь к нескольким статуям поблизости.

Сюэ Сянь помедлил немного и покатился за ним, следуя по пятам:

— Прежде подними меня, я переполнен до дурноты.

Сюаньминь взглянул на поблёскивающие капли на нём:

— Подожду, пока настоявшаяся на трупах вода на тебе высохнет.

Сюэ Сянь потерял дар речи. На мгновение он закаменел на месте, а после сказал гневно:

— Ещё раз вот так побрезгуешь мной, и я догоню тебя и заблюю, веришь?!

— Верю, — Сюаньминь остановился, опустил на него нестерпимый взгляд и в конце концов всё же поднял его. Однако, едва взяв, сразу бросил в потайной мешочек, будто не желал касаться даже мгновением дольше, чем необходимо.

— И у тебя хватает совести гнушаться мной? — сдавленно заговорил Сюэ Сянь в мешочке. — Разве ты и сам не окунулся в эту же воду с головой, промокнув насквозь?

Сюаньминь замер, без лишних слов прочертил надрез на кончике пальца, выдавил, ничуть не жалея, каплю крови и нарисовал на ладони простое с виду заклинание. Тотчас же вся вода на нём — с головы до ног — разом оказалась отжата подчистую, так что ни капли не осталось, и тонкие монашеские одежды вмиг стали совершенно сухими и лёгкими, словно снежное облако; даже следы воды на Сюэ Сяне исчезли полностью.

Достигнув цели, Сюэ Сянь был весьма и весьма доволен.

К тому же расположение за поясом у Сюаньминя, к ещё большему его удовлетворению, похоже, помогало ему с перевариванием: он отчётливо ощущал, как то, что он прежде поглотил из чернозёма, понемногу сливается воедино с золотой жемчужиной.

Раньше, когда был в бреду, добравшись до зарытой в чернозёме вещи, он всосал её, даже и не разглядев, сейчас же, когда она растворялась, он почувствовал: сокрытое в чернозёме, должно быть, было частью его тела — либо кровью, либо парой позвонков, либо же драконьим сухожилием.

Часть небольшая, к тому же вовсе не в целостности. Однако когда она медленно сливалась с золотой жемчужиной, он тем не менее испытал неописуемое удовлетворение и даже с ошеломлением почувствовал вдруг, как на месте позвоночника, где больше полугода зияла пустота, наконец появляются ощущения и тепло.

Неважно, культивируешь ли дух и занимаешься самосовершенствованием или взращиваешь кости с плотью, в любом случае должно быть что-то, с чего можно начать. Совсем как для разведения цветов и деревьев всегда нужно семя.

Последние более чем полгода Сюэ Сянь провёл, совершенствуя ци, и с трудом протянул на месте хребта нить, что позволяла ему двигать верхней частью туловища, как и обычным людям. Но, как бы то ни было, ци и кости разительно отличаются, пустота, в конце концов, есть пустота. На этот раз же у него и впрямь возникло чувство, будто семя посеяно.

Сюаньминь, разумеется, не знал, о чём размышляет Сюэ Сянь в потайном мешочке; пока не творит непотребств, всё в порядке.

Каменных статуй, лежащих тут и там на кирпичном дне, в самом деле было слишком много, он не никак не смог бы изучить их все одну за другой, потому остановился на тех, что были повреждены.

Черты лица у статуй вовсе не были идентичными, на самом деле, осмотрев с десяток штук, он обнаружил, что всего было три вида лиц: одни гневно таращили круглые глаза, другие рыдали, низко опустив брови, а третьи же, задрав нос, кривили рот в широкой улыбке. И тела, сокрытые внутри этих трёх видов каменных статуй, тоже имели одинаковые отличия.

У всех тел внутри статуй с разгневанными лицами недоставало головы; все тела внутри горюющих статуй были лишены обеих ног; в статуях с весёлым обликом тела не имели рук.

— Что ты рассмотрел? — спросил Сюэ Сянь. — Для чего, в конце концов, нужны эти статуи с сокрытыми в них мёртвыми телами? Выглядят так злобно.

Сюаньминь сказал, нахмурив брови:

— Я знаю немного.

Сюэ Сянь отозвался недоумённо:

— Как ты знаешь обо всём столько всего?

Сюаньминь ответил равнодушно:

— Вероятно, прежде прочёл в книге, осталось некоторое представление.

С первого взгляда можно было сказать, что эти более чем сто каменных статуй были сделаны не просто ради захоронения вместе с умершим[1]. То, что их изготовили с таким тщанием, непременно преследует некую цель. В подобных местах вещи, связанные с тройкой, неизбежно несут в себе определённый смысл. Пусть Сюаньминь не помнил, где прочёл об этом, однако в памяти действительно сохранилось одно утверждение.

[1] Вместе с умершим как дар могли хоронить и вещи, и людей.

Говорят, существует построение фэншуй, способное изменить волю Небес, именуется оно «Сотня мужей направляет поток», а выполнив его как следует, можно избежать стихийных бедствий и обеспечить столетие благополучия. Результат воплощения построения превосходен, единственная проблема в том, что само оно чрезмерно коварно, обычные люди ни за что к нему не прибегнут.

Потому что построение «Сотня мужей направляет поток» требует потери трёх сотен человеческих жизней.

Сотни свирепых генералов, сотни страждущих простолюдинов, сотни негодяев.

Различающиеся лица каменных статуй как раз соответствовали им внешне: статуи с негодующим обликом были свирепыми генералами, с горюющим — страждущими простолюдинами, с ухмыляющимся — негодяями.

— Три сотни человек… — Сюэ Сянь был поражён громадным размахом порочности этого построения. — Поистине расточительно! Когда смертные совершают зло, они не уступают мне. Откуда они раздобыли эти триста человек? Количество совсем не маленькое, даже если взять и отбросить половину, получается всё равно много, разве не вызовет это беспорядки? Когда сотни людей исчезают без следа, и слепой должен что-то да заметить.

Как раз пока он говорил, из каменной статуи, которую осматривал Сюаньминь, послышался звон и что-то выпало. Судя по звуку, это, скорее всего, была железная пластинка с медным покрытием или подобная ей штука.

Как-никак, вещь была при трупе, не говоря уже о том, что она перепачкалась в гнилостной мерзости. Нахмурившись, Сюаньминь не выдержал и снова оторвал от подола клочок белой холстины.

Услышав звук, Сюэ Сянь сказал с издёвкой:

— Продолжишь вот так отрывать, и это монашеское одеяние превратится в короткое платье.

Разумеется, он преувеличивал: платье Сюаньминя только что не касалось пыли и в действительности было очень длинным, почти полностью закрывало стопы. Во время ходьбы оно едва не доставало до земли, но всё же оставалось на крохотном расстоянии от неё. К тому же каждый раз он отрывал клочок даже меньше, чем половина ладони, пусть повторит так ещё раз семнадцать-восемнадцать, и то вряд ли заметно укоротит.

Однако Сюэ Сянь просто не мог держать язык за зубами, время от времени стремясь подначить его.

Отгородившись белой холстиной, Сюаньминь взял в руку упавший предмет, поднял его к слабому свету и внимательно присмотрелся.

Это оказалась железная пластинка, с одной стороны которой была выгравирована голова зверя, а с другой — как будто бы имя, вот только сторону с именем изрезали ножом, вся она была испещрена царапинами так, что первоначальное написание иероглифа было уже не рассмотреть как следует.

Видя, что Сюаньминь не обращает на него внимания, Сюэ Сянь воспользовался тем, что этот Святоша сидит на корточках, и тихо чуть вытолкнул себя из потайного мешочка:

— С-с-с… выглядит знакомо.

— Видел раньше? — сначала Сюаньминь собирался засунуть его обратно, но, услышав эти слова, решил повременить и поднёс пластинку ближе к нему.

— Вспомнил, — сказал Сюэ Сян. — На пути к уезду Волун довольно много заброшенных горных храмов, когда останавливались на привал, мы подобрали одну такую. В том храме остались и следы крови, думаю, там случилась драка. Позднее, собираясь войти в уездный город Волун, у ворот мы с тем книжным червём нашли под ногами ещё одну.

Такие однотипные вещи, очевидно, изготавливают по единому образцу, и эти, вероятнее всего, сделали в армии.

В армии каждый из воинов, каждый из генералов блуждает тропой жизни и смерти, а среди тех, кто прошёл через настоящее сражение, не найдётся никого, у кого остриё клинка не оросилось бы чужой кровью; по сути, это как раз подходит под так называемых «свирепых генералов». Вот только личный состав армии подлежит строгому учёту, как могло случиться, что сто человек внезапно исчезло и об этом так и не доложили?

Сюэ Сянь скитался улицами лишь более полугода, так что о войсках знал очень мало, зато Сюаньминь кое-что слышал.

В армии у каждого есть такая железная бирка: во-первых, с ними удобно вести военный реестр, во-вторых, они упрощают учёт прибывающих и отбывающих, в-третьих… если одним днём некто падёт на поле боя и даже в лошадиную шкуру завернуть будет нечего[2], не будет возможности вернуть погибшего в родные края, тогда такая железная бирка может заменить мёртвое тело, чтобы падающий лист лёг к корню[3].

[2] Даже в лошадиную шкуру завернуть будет нечего — здесь автор обыгрывает выражение «тело завёрнуто в лошадиную шкуру», что образно значит, что солдат погиб на поле боя.

[3] Падающий лист ложится к корню — о возвращении домой после долгих скитаний.

Если же солдат не погибнет в бою, а одряхлеет телом от старости, лишится руки или ноги либо получит другое подобное тяжёлое ранение и не сможет больше выходить на поле брани, тогда его уберут из реестра. Железную бирку не заберут, но зачеркнут на ней имя.

— Где ты и об этом слышал? — спросил Сюэ Сянь, подняв лицо.

Сюаньминь растерялся, покачал головой и сказал:

— Не помню, должно быть, слушал некогда, как люди говорили об этом на улице.

Сюэ Сянь подумал, что этот Святоша — чудак: судя по родинке-пауку, он наверняка болен, и если исходить из того, что, открывая глаза, он никого не узнаёт, болезнь его, кажется, неясна. Однако пусть даже это походит на болезнь потерянной души, он к тому же — незадачливый монах, что всегда держится с холодностью буддийского наставника высшего ранга и не подпускает посторонних и на тысячу ли; в самом деле трудно вообразить, чтобы он собрал столько информации посреди улиц.

Сюэ Сянь спросил:

— Ты похож на того, кто умеет разговаривать по-человечески и болтать с людьми?

Сюэ Сянь ответил:

— Не похож.

Не изменившись в лице, Сюаньминь вытянул пальцы к его пухленькой голове… или, быть может, телу, без разницы, словом, запихнул его обратно в мешочек.

— Свирепые генералы — это либо пожилые, либо раненые и больные воины, тогда кто страждущие простолюдины и негодяи? — продолжал говорить Сюэ Сянь, пока его заталкивали.

— Нищие и горные разбойники.

Ответил ему вовсе не Сюаньминь, а другой чуть мягкий ровный голос.

Сюаньминь повернул голову на звук и увидел, что Лу Шицзю и старик Лю в какой-то момент очнулись и как раз подходят.

Об ослабленном годами теле старика Лю и говорить нечего, а Лу Шицзю в сравнении с Цзян Шинином даже больше походил на того, кто и под порывом ветра не устоит, так как они очнулись столь быстро? А ведь будь то вращение водоворота или сила удара о дно, того и другого достаточно, чтобы человек изранился с головы до пят, однако на этих двоих не было и царапинки свежей.

Как они выглядели прежде, когда с ними столкнулись за каменной дверью, так же выглядели и теперь. Даже ни то, насколько промокла их одежда, ни грязные следы на теле — ничто ни капли не изменилось.

Сюаньминь окинул их оценивающим взглядом с головы до ног и так ничего и не сказал, только посмотрел на оставшуюся сотню или около того каменных статуй и спросил:

— Откуда ты знаешь?

Лу Шицзю приподнял ветки, что держал в руках, пошевелил пальцами и сказал:

— Я могу видеть, могу и складывать два и два, и только что потрогал несколько поблизости.

— Эти солдаты были перехвачены на полпути домой, — сказал он спокойно и продолжил: — Забрать таких рядовых на самом деле довольно просто, достаточно сказать, что они давно погибли в сражении, тела не найти и не вернуть, так всё будет улажено и у людей не возникнет подозрений.

Что до нищих и беженцев… одним больше, одним меньше — вероятно, никто и вовсе не обратит внимания. Уладить дело с горными разбойниками и того легче: в глазах простого народа из окрестностей истребить их подчистую — лучшее из возможных решений, а уж что касается того, как именно их истребили — упрятали ли в тюрьму или обезглавили, то, разумеется, никто особо не станет спрашивать, куда они были отправлены.

Если подготовить эти три составляющие, построение будет выполнено.

Слепые глаза Лу Шицзю сейчас были гораздо полезнее глаз обычных людей. Он обернулся по кругу, чтобы оглядеться, и поднял руку, указывая на два разных места:

— Что-то есть.

Услышав сказанное, Сюаньминь шагнул туда и снял с двух стен водоёма по каменной плитке. Просто проведя пальцем, можно было ощутить, что на этих плитках вырезаны заклинания. Удерживая их в руках, Сюаньминь на мгновение тщательно присмотрелся и сказал, хмурясь:

— Кажется знакомым.

— Что кажется знакомым? — спросил Сюэ Сянь.

Сюаньминь:

— Заклинание, я как будто уже видел его где-то.

Однако свет внутри этой гробницы и впрямь был чрезмерно тусклым, сколько ни приглядывайся, а увидеть можно лишь общие очертания.

Пока он рассматривал каменные плитки, Лу Шицзю рядом обернулся, взглянув на лежащего без сознания Лу Няньци неподалёку, и обратился вдруг к Сюаньминю:

— Няньци, он…

Услышав нерешительность в его голосе, Сюаньминь ответил, не поднимая головы:

— Похоже, он крайне боится воды.

Сюэ Сянь внутри потайного мешочка, услышав сказанное, отозвался вяло:

— Да, пока у меня кружилась голова, я больше ничего и не чувствовал, только слышал, как он рвёт горло в воплях.

Лу Шицзю опустил глаза:

— Это моя вина.

Глава 27 - Кости в глубинах (4)

Лу Юань был вдовцом, что тринадцать лет назад покинул дом Лу и с тех пор обосновался в восточном регионе у реки. Его жена скончалась рано, так что он в одиночку забрал с собой двоих сыновей и стал водить лодку по реке и зарабатывать на жизнь рыбной ловлей. Хотя с годами лицо его стало несколько устрашающе грубым, однако у него был простодушный и честный характер, встречая кого-то, он улыбался, и устрашающий облик его тоже немного смягчался.

Соседи часто говорили, что оба сына Лу Юаня внешне вовсе не походят на членов семьи Лу.

Дело в том, что Лу Юань был человеком очень рослым и к тому же крепким. Вероятно, потому, что круглый год он вытягивал рыболовные сети, мышцы на его руках высоко вздымались и выглядели необычайно сильными. Сыновья же его, однако, были совсем не такими.

Когда он только прибыл в восточные края, старшему сыну было четыре, а младшему — два, и один был тоще другого. Младший сын выглядел худее некуда, но в облике его было что-то от Лу Юаня, проявлялась некоторая живость крепыша с головой и умом тигра[1]. Однако старший сын и вправду ничуть не был похож на Лу Юаня.

[1] Голова тигра и ум тигра — выражение, которое описывает здоровую и простодушную наружность, обычно применяется, когда говорят о мальчиках.

Из них троих, отца и сыновей, когда они становились все вместе, именно старший сын с детским именем Шицзю всегда чрезвычайно бросался в глаза, поскольку был сверх меры бел — почти как при болезни.

Этот Лу Шицзю не только внешне не походил на членов семьи Лу, характер его тоже был другим. Лу Юань был энергичным, и его младший сын Лу Няньци тоже любил пошуметь, был чрезвычайно озорным и к тому же непослушным, в малолетстве он был упрям до крайности и постоянно оказывался наказанным Лу Юанем. И только старший сын, Лу Шицзю, всегда говорил до странного мало, и в его манерах не было ничего детского.

Большую часть времени этот Лу Шицзю действительно выглядел очень понятливым, однако порой он мог неожиданно сделать что-то чудаковатое, а прибавить к этому его бледную и худую наружность с явственным оттенком мрачности, и, естественно, он не очень-то нравился людям.

Поэтому кто-нибудь из соседей от случая к случаю поддразнивая Лу Няньци, однако совсем редко кто-либо дразнил Шицзю.

О чём соседи не знали, так это о том, что Лу Шицзю в действительности не был родным сыном Лу Юаня.

Дома у Лу Юаня никого не осталось, старших давно уже не было в живых. После того как жена скончалась от болезни, Лу Юань глубоко пал духом на целый год, дом его значительно разрушился, а сын Няньци недоедал весь год, на его теле почти не осталось плоти, он отощал настолько, что жалко было смотреть. Так что в итоге Лу Юань просто запер старый дом и, взяв сына, перебрался в уезд Волун, поскольку тот расположился у славной большой реки с чистыми водами и жирной рыбой, а этого достаточно, чтобы обеспечить себя средствами к существованию.

Когда он вместе с сыном, до того как вступить в город, остановился отдохнуть в старом храме духа земли, то встретил случайно Шицзю, что искал приюта в горах.

Ребёнок лет трёх-четырёх один-одинёшенек ютится в старом горном храме — как ни посмотри, а это ненормально.

Лю Юань задал Шицзю несколько простых вопросов и догадался о положении вещей в целом.

Этот Шицзю изначально жил в уезде Гэ, отдалённом на сотню ли, в доме его было по-настоящему слишком много братьев и сестёр, к тому же выдался год засухи, его родители, вероятно, не могли прокормить всех, и им оставалось лишь бросить нескольких. Наверное, сначала они собирались продать их, вот только этот Шицзю уродился с болезненной и угрюмой наружностью и выглядел так, будто и на содержании не выживет, в придачу у него от рождения были больные глаза — ему минуло только четыре, а видел он уже очень расплывчато; такого захочешь продать — да не сумеешь.

А если не продать, можно только бросить. Но если оставить поблизости, нельзя быть уверенным, что не приблудится обратно к семье, так что в конце концов его попросту бросили за сто ли от дома. От случая к случаю кто-нибудь заходил в храм духа земли на привал, и трудно сказать — может, он встретил бы человека с добрым сердцем, что забрал бы его с собой.

Но это излишне оптимистический взгляд на ситуацию. Как-никак, в этих лесистых горах бродило куда больше бандитов и голодных волков, чем добросердечных людей, и было более вероятно, что, ещё до того как его забрал бы кто-то, он был бы пойман горными разбойниками или съеден изголодавшимися волками.

Так или иначе, этот Шицзю оказался удачливым — он встретил Лу Юаня.

Лу Юань полагал, что разница невелика — растить ли одного сына или двоих, к тому же так у Няньци будет товарищем по играм больше, так что он без лишних колебаний увёл Шицзю с собой.

Впрочем, впоследствии он обнаружил, что Шицзю нельзя назвать хорошим товарищем по играм, поскольку тот предпочитал не резвиться вволю, а проводить время в тишине и покое. Однако Шицзю был разумным сыном, и пусть даже глаза его видели плохо, он каждый день наощупь помогал Лу Юаню разбираться с сорной рыбой и креветками низкого качества либо пододвигал к кухонному очагу небольшой табурет и готовил суп или рисовую кашу.

Поэтому, хотя Лу Юань наказывал Няньци, он никогда и пальцем не трогал Шицзю, напротив, всем сердцем жалел этого ребёнка.

Маленькие дети всегда любят следовать с теми, кто чуть старше их самих, чтобы поиграть, и Няньци не был исключением. Пускай Шицзю по характеру был скуп на слова, Няньци нравилось вертеться вокруг него. По мнению самого Няньци, он помогал, по мнению Шицзю — только путался под ногами…

К примеру, однажды Шицзю вскипятил таз воды и оставил его у стены, намереваясь помочь отцу обварить сменную накидку и башмаки, чтобы избавиться от рыбного запаха. В итоге Няньци, радостно скача, прибежал на кухню, настаивая на том, чтобы помочь, но затем поскользнулся и шлёпнулся задницей в таз с кипятком, заголосив, как резаный поросёнок.

Или другой случай. На дереве во дворе скопились панцири насекомых, что влияло на рост плодов, и Шицзю, взяв деревянную метлу, собирался сбить эти панцири, а Няньци всё так же радостно и воодушевлённо пришёл помочь. В конце концов, сметая их, он посчитал, что панцири насекомых — замечательнейшая игрушка, подобрал один и, приложив ко рту, принялся дуть, как в свисток. Свист выходил очень звонким, и Няньци прямо-таки подпрыгивал от веселья, однако тем же вечером губы его распухли, будто колбаски, и он снова голосил, как резаный поросёнок.

Первое время стоило Шицзю увидеть его, и у него начинала болеть голова, затем, когда зрение его стало ещё более расплывчатым и он стал видеть совсем уж плохо, он привык к Няньци.

С тех пор как его зрение помутилось настолько, что он вовсе почти ослеп, Шицзю обнаружил, что способен видеть странные вещи и слышать странные звуки. Порой он мог не сдержаться и, последовав за звуком, выйти из дома, обыскать всё вокруг, но так и не найти источник, после чего молча возвратиться и продолжить работу.

В тот год ему было девять, а Няньци как раз исполнилось семь. Как-то в полдень он снова услышал странный звук, не удержался и ушёл с кухни, вслепую отправившись к берегу реки. В то время Няньци был немного сдержаннее, чем совсем в детстве, вероятно, потому, что его старший брат был наполовину слепым, он в конце концов стал более разумным, так что иногда понимал, что следует заботиться о других. Увидев, что Шицзю уходит, он поспешил за ним, весь путь без умолку уговаривая Шицзю вернуться домой.

Однако Шицзю был словно одержим и не обращал на него внимания.

Именно в тот полдень среди тумана, стелившегося по реке, Шицзю вдруг разглядел тень дракона, однако едва он изумлённо охнул, как в тот же миг свалился в воду.

Няньци инстинктивно прыгнул следом, желая вытащить слепого старшего брата на берег, но обнаружил, что всё так же, как и в тех бесчисленных случаях в детстве: он полагал, что помогает, а в действительности — создавал проблемы; и он едва не поплатился за это собственной жизнью.

Место, где эти двое упали в воду, было довольно отдалённым речным берегом, где ни рыболовные, ни пассажирские лодки даже не показывались. Если бы мимо как раз не проходила супружеская пара торговцев овощами, как бы ни случилось, что оба они погибли бы в реке и никто бы даже не узнал.

Дядюшка-зеленщик не умел плавать, но знал Няньци.

— Когда примчался отец, Няньци уже даже прекратил барахтаться, — медленно проговорил Лу Шицзю. — Вода в тот день была не слишком спокойной, и вытаскивать одновременно двоих было крайне опасно. Он поддержал меня, позволяя кое-как вдохнуть воздуха, затем первым вытащил на берег Няньци. К тому времени как он вернулся спасти меня, в воде неизвестно отчего вдруг поднялся шторм. Я смог разобрать, что под ногами был скрытый водоворот, и этот водоворот, похоже, захватил его лодыжку, в итоге он всё то всплывал, то погружался, проглотив немало воды.

Он глубоко вдохнул, нахмурил брови и снова заговорил спокойно:

— Пока меня выталкивало к берегу, его затащил скрытый водоворот — затянул прямиком вглубь реки, и он так больше и не выплыл на поверхность.

— С тех пор как отца не стало, Няньци пугается, едва взглянув на воду, и больше не ходит за мной днями напролёт, — сказал Шицзю безразлично.

Казалось, он не умеет ни плакать, ни слишком открыто проявлять чувства: пока говорил, тон его был спокойным, словно он рассказывал о случившемся с кем-то посторонним, и даже глаза его не покраснели хотя бы чуть-чуть; однако те, кто его слушал, испытывали некоторое невыразимое неудобство — будто они ничего не могли поделать и горевали вместо него.

Сюаньминь в стороне убрал каменные плитки с вырезанными на них заклинаниями и подал вдруг голос:

— Я видел мельком линии на руке Лу Няньци, в период его шестилетия нить обрывается, но её насильно сделали длиннее.

Шицзю смотрел на Няньци, не поднимая взгляда и ничего не говоря.

Прошло немало времени, прежде чем он, увидев, что Няньци всё так же совершенно не двигается, снова заговорил тихо:

— В то время я ещё не очень разбирался, полагал, придумаю способ продлить — и всё будет хорошо, пусть даже… он будет расти несколько замедленно, лишь бы выжил — этого достаточно. Какой бы ни была жизнь, само по себе жить — уже неплохо, и я хотел лишь, чтобы они были в порядке, были живы. Однако…

Однако никак не ожидал, что после продления жизни Няньци несчастье случится с Лу Юанем.

Равноценный обмен.

Договорив, он наконец поднял взгляд и посмотрел на Сюаньминя:

— Мы пока не выбрались из гробницы, впереди остался отрезок, в конце которого можно выйти, на нём нет ничего опасного. Мог бы ты сделать мне одолжение и понести Няньци?

Сюаньминь взглянул на него:

— Последняя просьба?

Шицзю остолбенел, издал тихое «Мгм» и, снова вздохнув, сказал:

— Иначе я прошёл этот путь напрасно.

Сюаньминь открыл рот, но не успел ничего сказать — заговорил Сюэ Сянь в потайном мешочке:

— Глубина этого водоёма по меньшей мере десяток чжанов, как вы собираетесь взобраться, чтобы продолжить идти?

Договорив, он, не дав остальным возможности ответить, проворно продолжил:

— Может… я выплюну воду, что вобрал, чтобы вы выплыли наверх? Прекрасное решение, бережёт время и силы!

Шицзю растерял слова.

Сюаньминь сказал равнодушно:

— Не утруждайся, раз уж поглотил, просто удерживай дальше.

Сюэ Сянь задохнулся от гнева.

Как раз когда они разговаривали, старик Лю, что всё это время молчал, слегка похлопал Шицзю и поднял руку, указывая куда-то.

Они с Сюаньминем проследили взглядом направление его пальца и увидели, что там на стене водоёма есть чёрная тень высотой с человека.

Они подошли на несколько шагов и, как только взглянули поближе, обнаружили, что это, как ни неожиданно, железная дверь.

Вот только неизвестно, как давно она здесь вымачивалась, замок и щель между дверью и стеной уже нещадно заржавели, а применить талисман Сюаньминя внутри гробницы было невозможно, так что им пришлось надолго задержаться, чтобы разбить камнями безжалостно заржавевший замок.

Когда железная дверь отворилась, скрежет был до того пронзительным и режущим слух, что даже Няньци, целую вечность пролежавший ничком на земле без сознания, раскрыл глаза.

— Очнулся? — тут же заметил его Шицзю. — Можешь встать? Если можешь, так хватит лежать. Хочешь выйти — придётся идти самому, никто здесь не будет тащить тебя на спине.

Только Няньци пришёл в себя, и он снова вернул небрежный тон, не проявляя ни капли желания улучшить братские отношения.

— Я знаю, — Няньци выпил не один глоток воды, вкус которой, вероятно, не мог быть особенно приятным, и от жжения в горле голос его был немного хриплым. В прошлом, если Шицзю говорил вот так ни холодно, ни тепло, Няньци непременно вворачивал в ответ пару слов, и лицо его тоже не бывало слишком тёплым. Однако в этот раз он впервые в жизни не стал возвращать колкость, только, не проронив ни звука, пошатываясь, вскарабкался на ноги и постучал кулаком по груди, откашливая оставшуюся в горле воду.

Неподалёку от его ног уже некоторое время сушился Цзян Шинин в бумажной форме, он наконец-то подсох настолько, чтобы не разорваться от единственного прикосновения.

Сюаньминь подошёл, поднял его, бросил в потайной мешочек поверх напившейся до предела жемчужины и только после этого прошёл за остальными сквозь железную дверь.

За дверью была косая лестница, ведущая наверх; вероятно, когда-то ремесленник, строивший гробницу, оставил её, чтобы выйти из водоёма, когда полностью уложит кирпичи. Другой конец лестницы выходил на ещё один проход к гробнице, похоже, симметричный тому, через который они прибыли прежде.

В точности так, как и говорил Шицзю, впереди как будто не было ничего угрожающего. На протяжении всей длинной лестницы не оказалось даже страшных рисунков, вопреки всем ожиданиям, она была безопасной.

Когда они подошли к последним ступеням, бумажный талисман Сюаньминя наконец смог загореться.

Однако в тот же миг, как пламя вспыхнуло, оно разожгло несколько странный запах, слабо распространяющийся повсюду.

Цзян Шинин в потайном мешочке вдруг подал голос:

— Погодите, не двигайтесь! С этим запахом что-то не так!

Глава 28 - Кости в глубинах (5)

— С каким запахом? — услышав сказанное, Лу Няньци задержал дыхание, а открыв рот, чтобы сказать пару слов, как будто вспомнил что-то и зажал его рукой, похоже, опасаясь, что через него может проникнуть нечто странное.

Только после вскрика Цзян Шинина Сюэ Сянь, чьи пять чувств были острее, чем у обычных людей, в том числе и у Сюаньминя, смутно уловил совсем-совсем слабый…

— Запах растений, — сказал вдруг Сюэ Сянь.

Этот запах растений походил на тот, какой бывает от выступившего сока, когда разотрёшь в руках листву или стебли какой-нибудь травы, он не был приятным, но и неприятным его тоже было не назвать; однако ощутить такого рода аромат в гробнице, куда не проникает и капля дневного света, было крайне странно.

Рождённый в семье лекарей, Цзян Шинин сызмала возился с разного рода целебными травами и рос среди них, и пусть даже он признавал, что значительно уступает родителям, однако на самом деле всё-таки тоже изучил немало. Он почти наверняка был гораздо чувствительнее обычных людей, когда дело касалось запахов трав и деревьев, и отлично умел различить их. Когда он выпалил внезапно ту фразу, всё стало ещё более странно.

— Зажимать нос и закрывать рот, в общем-то, нет нужды, — сподвигнутый Сюэ Сянем, Цзян Шинин мужественно вылез из потайного мешочка Сюаньминя, вытянул голову и, тут же заметив Лу Няньци, махнул ему, показывая, что руку можно убрать, затем сказал: — Вам, скорее всего, незнаком этот запах, по правде говоря, я тоже сталкивался с ним нечасто, но дважды видел людей, которые умерли из-за него, и это оставило глубокое впечатление. Не знаю, слышали ли вы о яде, о котором есть поговорка: «Семь вверх, восемь вниз, девятый — не пережить»; смысл в том, что поражённый этим ядом может подняться на гору на семь шагов или спуститься с горы на восемь, но самое большее на девятом он распрощается с жизнью.

— Это не анчар[1]? — заговорил Сюэ Сянь. — На самом деле я немного слышал о нём.

[1] Анчар (другое название — упас) — вечнозелёное растение, все виды которого ядовиты. Соком самого токсичного из них — Анчара ядовитого — туземцы смазывали наконечники стрел; поговорка, приведённая в тексте, действительно существует.

— А, — произнёс Цзян Шинин, — и правда, ты прибыл с юга, это дерево может расти в южных краях, но, оказавшись в этих местах, долго не проживёт. В целом, если он нужен для надлежащего использования в лекарстве, следует переждать лето с осенью и купить немного про запас у бродячего торговца целительными средствами с юга.

Стоило этому человеку сказать две-три фразы, и он никогда не мог удержаться, чтобы не привести разговор к врачам да лекарствам.

— Не мог бы ты перейти к сути раньше, чем через год? — спросил Сюэ Сянь прохладно.

Цзян Шинин смущённо приостановился и сказал сухо:

— Не трогайте ничего вокруг, подозреваю, что стены прохода к гробнице, даже камень под ногами и над головой покрыты этим древесным соком. У нас у всех немало ран, достаточно мазнуть по ним пару раз, чтобы спустя несколько шагов вверх задеревенеть.

Чем дальше он говорил, тем тише становился его голос, а вместе с тем ослабевало и рвение. Исключительно потому, что, пока он рассказывал, Лу Шицзю обернулся и посмотрел на него чёрными как смоль слепыми глазами, вслед на ним медленно оглянулся и старик Лю, совершенно неподвижно уставившись на него парой мутных старческих глаз, в конце концов, к ним присоединился даже Сюаньминь, обративший на него взгляд сверху вниз.

— Вы все… — Цзян Шинин выдавил два слова и в итоге всё же сухо кашлянул и спрятался обратно за край мешочка. — Не смотрите на меня так, я просто пойду на дно мешочка, а вы будьте как можно осторожнее.

Сюаньминь поднял глаза, скользнул взглядом по Шицзю и старику Лю и вновь остановился на фигуре Няньци.

С тех пор как они вышли из водоёма через железную дверь и стали подниматься, порядок их претерпел некоторые изменения. Прежде Лу Шицзю и старик Лю шагали впереди, Сюаньминь размеренно следовал за ними, а Цзян Шинин и Лу Няньци держались позади него. Находясь посередине, Сюаньминь как будто неописуемым образом становился барьером.

Теперь же, однако, было иначе: Лу Шицзю и старик Лю по-прежнему без опаски шли самыми первыми, только размеренно следовавшим за ними был уже Лу Няньци, Сюаньминь больше не выступал в роли «барьера» и вместо того сам шёл последним, помогая остальным избежать опасности со спины.

Лу Няньци, до этого закрывавший рот и нос ладонью, сейчас уже опустил руку. Дослушав Цзян Шинина до половины, он снова обернулся, становясь спиной к Сюаньминю, а лицом к Шицзю, и, не отводя взгляда, внимательно присмотрелся к своему слепому старшему брату.

Шицзю, однако, не посмотрел на него.

После того как Цзян Шинин предостерёг всех, он спокойно развернулся и продолжил идти к другому концу лестницы.

Языки пламени в пальцах Сюаньминя от случая к случаю подпрыгивали, и тусклый жёлтый огонёк метался то назад, то вперёд, последние отсветы падали аккурат на подошвы Шицзю. Перед ним была стена непроглядного мрака, позади него — теплый жёлтый свет, и каждый его шаг приходился на самую границу света и тьмы.

Задняя часть его воротника была довольно сильно повреждена, но беспорядочно рассыпающиеся волосы наполовину скрывали бледную шею, отбрасывая большую тень, так что в тусклом свете огня, не присматриваясь внимательно, было не разглядеть, что там что-то не в порядке.

К тому же ростом Лу Няньци был меньше обычного человека и шёл на несколько ступеней ниже, потому никак не мог взглянуть выше спины и плеч и увидеть тот участок.

Как и предупреждал Цзян Шинин, этот путь к гробнице, видимо, изнутри весь был покрыт соком дерева анчар, и чем сильнее они приближались к выходу наружу, тем отчётливее становился запах.

— Пришли. — Будучи впереди всех, Лу Шицзю остановился на верхней ступени и сказал спиной к остальным: — Это такой же проход к гробнице, как и предыдущий, и это последний отрезок пути. Хотя я так и не прошёл его до конца, но полагаю, что если открыть каменную дверь и здесь, то можно будет выбраться.

«Хотя я так и не прошёл его до конца…»

На первый взгляд в этих словах, пожалуй, нет ничего особенного, однако, если как следует поразмыслить, можно понять, что что-то не так: раз он уже дошёл сюда и увидел каменную дверь, так почему просто не отправился в самый конец и не вышел сразу?

Старик Лю последовал за Лу Шицзю и тоже встал на вершине ступеней; с места Сюаньминя можно было увидеть половину его лица и заметить, что он, будто закаменев, пристально смотрит в некую точку, расположенную на пути к гробнице дальше, а сам выглядит крайне отстранённым и рассеянным.

Лу Шицзю не сделал нового шага вперёд, а обернулся и спокойно посмотрел на Няньци позади.

— Зачем уставился на меня? Всё равно только ци и видишь, а лица рассмотреть не можешь, — Лу Няньци прекратил идти, голос его был сиплым и по неизвестной причине невыразимым образом несколько… дрожал, словно от горестных переживаний, что невозможно подавить, и ужаса. — Не смотри. Почему не идёшь, зачем встал здесь? Если есть что сказать, так скажешь, когда выйдем, я не хочу слушать твою болтовню сейчас.

Шицзю произнёс безразлично:

— Я могу рассмотреть твоё лицо, просто не очень чётко.

Он попросту опустил вторую половину сказанного Няньци, склонил голову и вынул из-за пазухи ветки, которые всегда использовал сам; красный шнур, что связывал их вместе, уже несколько выцвел, и хоть неизвестно, как много лет ими пользовались, на них не было и следа изношенности, так что они определённо были хорошей вещью.

— Возьми эту штуку для фуцзи[2], — сказал Шицзю и передал ветки Няньци.

[2] Фуцзи — китайский традиционный способ гадания, который заключается в автоматическом письме на песку.

Няньци нахмурился и немного отступился, снова опустил взгляд, уставившись под ноги, а когда заговорил, в интонации его слышалось невысказанное волнение:

— Не хочу я, сам неси! С чего вдруг я буду нести твои вещи… Ты слишком много говоришь, хватит, только путь преграждаешь. Сейчас же ступай вперёд, чего ради стоять без толку?!

Шицзю вдруг приподнял уголки рта и слабо улыбнулся:

— Я не пойду.

За годы, что двое братьев жили, поддерживая друг друга, это, вероятно, был один из очень редких случаев, когда Лу Шицзю улыбался, однако же Лу Няньци не увидел этого. Опустив взгляд, хмуря брови и не смотря на Шицзю, он выпалил слово за словом на одном дыхании:

— Что значит — ты не пойдёшь? Не будь таким безрассудным…

Когда он снова поднял взгляд, кожа вокруг его глаз уже покраснела, и пока говорил, он в то же время не удержался и вытянул руку, с силой толкая Шицзю:

— Почему ты… идём!

Свет от огня в руках Сюаньминя как раз удачно отражался от лица Лу Шицзю, и теперь стало видно, что в его изначально предельно бледном лице произошло несколько незначительных перемен: в верхней зоне[3] прибавились блёклые отметины, как будто вырастали ещё смутно различимые новые родинки, что рассыпались аккурат по мингуну[4], точно такие же, как были на лбу Лу Няньци.

[3] В китайской физиогномике (также называется Минсян) лицо разделяется на три зоны: верхнюю — лоб, среднюю — от бровей до кончика носа, нижнюю — от кончика носа до конца подбородка. Почитать подробнее можно здесь: https://econet.ru/articles/177909-kitayskaya-fiziognomika-diagnostika-sudby-i-zdorovya

[4] Мингун — область между бровями, можно перевести как «Дворец жизни».

— Я определённо могу коснуться тебя, так почему же ты не пойдёшь? — глаза Лу Няньци были красными, он вытягивал шею, чтобы смотреть на Шицзю, и говорил сквозь сжимавшие горло всхлипы, которых уже не мог сдержать. Он мысленно повторил эти слова ещё несколько раз и, похоже, убедил себя: — Вот видишь, я могу схватить тебя за руку, очевидно, что ты нисколько не отличаешься от обычных людей. Разве не… разве не говорят, что до призраков нельзя дотронуться…

Упрямый по характеру, он непреклонно всмотрелся в Лу Шицзю, однако обнаружил, что перед глазами у него всё плывёт, даже облик Лу Шицзю размыт. Он шмыгнул носом, потёр глаза рукой — так, что она вся в итоге оказалась мокрой. И тем не менее, когда снова поднял голову, он всё ещё видел нечётко.

— Не надо тереть, — Лу Шицзю едва слышно вздохнул, попросту запихнул ветки, что держал, Няньци за пазуху и потянул его за руку, вынуждая сделать ещё несколько шагов вверх.

Чем больше он говорил не тереть, тем ожесточённее тёр Лу Няньци; в итоге он закрыл глаза тыльной стороной рук и встал там, не двигаясь с места.

Рядом отреагировал старик Лю: он медленно прошёл немного вперёд и наклонился у стены. Вскоре он вернулся обратно к лестнице с некой вещью в руках и так же настойчиво отдал её Лу Няньци.

— Это кошель дядюшки Лю, внутри деньги, что он получил за последние дни на лодке, и ещё немного лекарственных семян, собранных на острове, возьми это и отдай тётушке Лю, с ними её головные боли станут не такими невыносимыми, — объяснил Лу Шицзю вместо старика Лю, помолчал недолго и снова заговорил: — Мне нечего тебе дать…

Он поднял руку и накрыл макушку Няньци:

— Я собираюсь отыскать папу, с этих пор не забывай в Цинмин и Чжунъюань[5] сжигать для нас обоих немного бумаги, только если будешь жечь, получишь благословение на долголетие в радости и полный дом детей и внуков.

[5] Цинмин — весенний праздник поминовения усопших, приходится примерно на пятое-девятнадцатое апреля. В переводе означает «Праздник чистого света». Чжунъюань — Праздник призраков пятнадцатого числа седьмого лунного месяца (тот самый, в который Се Лянь с Сань Ланом на повозке крестьянина столкнулись с толпой призраков). В этот день души умерших возвращаются в мир живых и остаются в нём на месяц. В России известен как Фестиваль голодных духов либо просто Фестиваль духов. Цинмин и Чжунъюань — два из трёх основных китайских традиционных Праздников призраков. Третий — Ханьи, или Праздник отправки зимней одежды, справляется первого числа десятого лунного месяца и назван так потому, что в этот день принято сжигать бумажную имитацию одежды (и разной утвари), отправляя её усопшим.

Договорив, он трижды легонько похлопал его по голове и убрал руку.

Только лишь Лу Няньци ощутил, как чувство прохлады на его макушке рассеялось, и на душе у него тут же стало вдруг совершенно пусто. Он торопливо вытер слёзы, поднял взгляд, чтобы найти, но обнаружил, что перед глазами у него по-прежнему плывёт.

На миг он смог смутно, словно сквозь туманную дымку, различить, что происходит в темноте, и обнаружил, что прежде стоявшие прямо у него перед глазами Лу Шицзю и старик Лю в момент безмолвия исчезли без единого следа. Он снова вытер лившиеся ручьём слёзы и только после этого заметил в двух чжанах силуэт на земле.

Сюаньминь прошёл дальше, и как только огонёк осветил пространство, стало видно, что в проходе к гробнице у стены лежат два человека.

Запах растительного сока на каменных стенах ощущался ещё отчётливее, чем прежде, и по мере приближения становился всё явственнее. Скользнув взглядом по стене, он увидел размазанные кровавые пятна и понял: вероятно, сзади — на загривке или где-нибудь ещё — у них были раны, и когда они опёрлись о стену, покрывавший её яд просочился внутрь.

Упав, Лу Шицзю на земле рядом с пальцами даже нарисовал кровью круг, а вокруг него — сложные заклинания, что в первый миг поражали взгляд и потрясали сердце.

Зрение Няньци было размытым, и он видел не слишком ясно. Он хотел подтащить лежавшего Лу Шицзю и случайно наступил на этот круг.

Сюаньминь увидел, как уже покоричневевший кровавый круг внезапно налился цветом, а вместе с тем у Няньци в верхней зоне на мингуне и на поцарапанной ладони проступил кровавый блеск, но в мгновение ока всё снова потускнело.

Изо рта Лу Шицзю, чьё тело давно окоченело и замёрзло, появилась смутная дорожка тумана, она трижды обогнула Няньци по кругу, словно завершив наконец некий ритуал, и слегка поклонилась в сторону Сюаньминя. Последнее дело сделано, и можно считать, что всё разрешилось.

Если бы не его отец Лу с сыном, он, пожалуй, умер бы тринадцать лет назад в том заброшенном храме. Сейчас он обменял судьбу на судьбу, в полной мере подтвердив свои предыдущие слова и исполнив своё желание.

Вот только позднее, когда в ночь на Чжунъюань на реке Няньци должен будет подносить на одну лампу больше, кто знает, сможет ли он плакать…

Туман рассеялся, и в миг, когда обмен судьбами был завершён, проход к гробнице внезапно погрузился в сумрак.

Возможно, то, что при обмене судьбами инь и ян повернули вспять, затронуло три сотни душ покойных в этой гробнице — тут же послышалось, как позади резко взревел сильный ветер, донёсся дробный шуршащий звук движения — быстрое и стремительное, оно сопровождалось ударами и треском каменных статуй и неслось прямиком на них.

Только Сюаньминь хлопнул Няньци по плечу, собираясь сказать «Идём скорее», как сзади что-то уже бросилось к ним, движение подняло волну ветра, что принёс неописуемую гнилостную вонь, заставившую почти задохнуться.

При жизни люди, заключённые в каменных статуях, вероятно, были неловки в ходьбе, а после смерти несколько лет подавлялись в этой гробнице, однако внезапно они стали стремительны, словно ветер. Едва хватило бы времени моргнуть, как целая тьма людей непрерывным потоком полилась из прохода на лестницу. Один — терпимо, двое — тоже ничего, нескольким десяткам же или сотням таких иньских мертвецов, несущихся прямо на них, сопротивляться было крайне трудно.

Что говорить о двух руках — даже восемь не смогли бы справиться!

Сейчас этот путь к гробнице показался тесным — некуда отступить, негде спрятаться.

Сюаньминь схватил связку медных монет на поясе, его плотно сведённые брови выдавали тень вынужденности. Было не понять, не хочет ли он использовать их, или это неудобно, или же… он не может.

Иньских мертвецов собиралось всё больше и больше, они плотной массой заполняли до краёв весь проход к гробнице, загоняя людей в ловушку.

Ловушка понемногу сузилась, иньские мертвецы медленно склонились, накапливая энергию в пояснице, оттолкнулись ступнями — и хлынули на Сюаньминя подобно необъятной волне.

— Святоша?! — у Сюэ Сяня в потайном мешочке голова от тряски закружилась и потяжелела, он лишь ощущал, что вокруг распространяется запах крови и в сыром сладковатом привкусе ржавчины есть ещё лекарственная нотка, которую и не опишешь так, чтобы было понятно. Одна из жёстких костей в области пояса Сюаньминя вдруг задрожала, и вмиг стало обжигающе горячо, даже несколько горячее, чем когда прежде Сюэ Сянь варился.

Неизвестно, потому ли, что его обожгло, или по какой-то иной причине, в сердце у Сюэ Сяня стукнуло — и стало вдруг совершенно пусто.

А сразу вслед за этим он ощутил, что запах крови стал чуть тяжелее.

Нет, нет, нет, если так и продолжится, как уйти живыми?

В действительности, что касалось самого Сюэ Сяня, то он являлся не более чем золотой жемчужиной и разговоры о жизни и смерти для него решительно не имели смысла. В крайнем случае, если уж речь заходит о жизни и смерти, его век — век истинного дракона — почти бесконечен, и он всегда сможет поймать удобный случай выбраться.

Таким образом, сказанное про «не уйти живыми» по отношению лично к нему было полной чепухой, точно так же, как и по отношению к давно уже умершему Цзян Шинину.

По-настоящему здесь необходимо было выжить только двоим.

Лу Няньци… и этому Святоше.

Первый не имел к нему ни малейшего отношения, второй… со вторым у них была только лишь некая необъяснимая путаница. Сюэ Сянь так сразу и сам не мог вполне понять, отчего ситуация кажется ему критической.

Но если говорить коротко, он был в самом деле обеспокоен. Так что, перебрав в уме все возможные варианты, он остановился на том, что заставил Цзян Шинина подтолкнуть его и, воспользовавшись случаем, выскользнул из потайного мешочка Сюаньминя. Когда он выбрался, тело его сохранило избыток жара от талии Сюаньминя, что вызывало в нём чувство, которое он не смог бы выразить, и было не понять, в том ли причина, что вещь, которую он поглотил прежде, наконец почти переварилась…

«Цзинь!..» Когда золотая жемчужина падала на землю, Сюэ Сянь как раз поднял лицо вверх.

Он увидел, что подобные снежному облаку монашеские одежды Сюаньминя с одной стороны пропитаны кровью, а пламя в пальцах, продолжая гореть, бьётся ожесточённо, будто зверь, что изо всех сил пытается освободиться от железной цепи. Иньские мертвецы плотно — едва ли не сверху донизу — обступили его, и было неясно, рвут они или кусают. Выражение лица Сюаньминя, однако, было по-прежнему безучастным, словно не только посторонние в его глазах совсем ничего не значили, но даже в собственной жизни он не видел большой ценности.

Сюэ Сянь не знал, услышал ли Сюаньминь, когда он упал на землю, и тем не менее тот несколько раз пошевелил пальцами, что держали пламя.

Золотая жемчужина торопливо каталась по земле подобно мухе без головы и в то же время как будто замышляя что-то. Только что она кружила между путающихся ног иньских мертвецов, как вдруг уже налетела на стену прохода к гробнице.

Бум!..

Каменное захоронение резко содрогнулось, точно подверглось удару тяжестью в тысячу цзюней[6].

[6] Образно тысяча цзюней, как и тысяча цзиней, значит огромную тяжесть, но при этом один цзюнь равен тридцати цзиням. То есть если тысяча цзиней — это пятьсот килограмм, то тысяча цзюней — уже целых пятнадцать тысяч.

Сюэ Сянь застыл как деревянный петух. «Я сумел выбить такой результат?!»

Хотя золотая жемчужина действительно могла оказать столь значительное воздействие, однако когда, катаясь туда-обратно изломанными кругами, налетела на стену, она никак не могла высвободить такую мощь. Изначально Сюэ Сянь намеревался ударить несколько раз подряд, прикладывая лишь немного силы. Если бы он в самом деле применил всю свою мощь, что говорить об одной этой гробнице — он мог взорвать десяток склепов.

Однако если так ударил не он, тогда кто?

Сюэ Сянь не стал заострять на этом внимание и налетел ещё дважды.

Бум!..

Каменную гробницу снова сотрясло, и со свода посыпались бесчисленные каменные осколки, укрыв всё лицо Сюэ Сяня пылью.

Пусть даже сейчас у него не было настоящего рта, он всё равно бессознательно выплюнул несколько «Тьфу!», а затем прокатился по кругу и повернулся посмотреть на Сюаньминя: если дело не в его толчках, тогда внутри этой гробницы добиться ударом такого эффекта мог, по всей вероятности, только лишь этот Святоша.

И действительно — сквозь лес острых когтей иньских мертвецов Сюэ Сянь увидел, как Сюаньминь окровавленным пальцем обвёл по кругу медные монеты в связке и все пять медяков в один миг оказались окаймлены кровью.

Не разобрать, не было ли это обманом зрения Сюэ Сяня, но в этом чрезвычайно сумрачном месте пять медных монет Сюаньминя, что обычно выглядели запылёнными, внезапно испустили каплю маслянисто-жёлтого блеска, словно кровь разом отполировала их.

Затем большой палец Сюаньминя неожиданно прижался к одной из монет, вмиг полилась тёмно-красная кровь, и вся медная монета оказалась омыта ею снова.

Бум!..

В этот раз неистово задрожала вся гробница целиком, совсем как от землетрясения, колебания были такими сильными, что Сюэ Сянь безостановочно катался туда и обратно, ещё немного — и его укачало бы настолько, что он выблевал бы воду из жемчужины.

Одну руку Сюаньминь прижимал к медной монете, другую, с пламенем, держал перед грудью, как будто творил в кровавом блеске буддийский ритуал. Глаза его были полузакрыты, а губы беззвучно двигались.

Всю гробницу внезапно пронзил громкий гул, сверху, застилая всё, полетели каменные осколки, встала пыль, небо рухнуло и земля провалилась.

Следом меж обломков камня полилась ледяная вода, и все они вмиг оказались погребены.

Хотя эта вода была такой же тёмной и холодной, она, однако, очень отличалась от стоячей воды в водоёме прежде — несла с собой нечто вроде свежего морозного воздуха, подобного первому дуновению северного ветра зимой.

Это действительно была живая речная вода!

В миг погружения в воду Сюэ Сянь подумал с каменным лицом: «Этот Святоша отнял мою работу и — кто бы мог подумать! — по правде взорвал гробницу…»

Однако же не успел он закончить свои восклицания, как обнаружил, что Сюаньминь тогда не только взорвал гробницу — весь остров Фэньтоу был целиком разрушен им…

Булыжники смешивались с глиной и деревьями и тонули массой, а вместе с ними — и грандиозное войско иньских мертвецов, могущественное и необъятное.

Сюэ Сянь буквально лишился слов, только ощутил, как воды реки внезапно заклубились под ним.

Очевидно, когда гробница была взорвана, даже построение «Сотня мужей направляет поток» оказалось разрушено, из-за чего вся великая река[7] пришла в беспокойство и образовалась громадная пучина. Вдобавок к этому со всех сторон сюда приближались и бесчисленные скрытые водовороты.

[7] Под великой рекой подразумевается Янцзы. Собственно, все события здесь происходят на ней.

Люди смешались с раздробленными камнями и иньскими мертвецами, и взбунтовавшаяся пучина бросала их всех вместе из стороны в сторону, отчего люди лишились сознания.

Мучимый яростным головокружением, Сюэ Сянь был весьма раздражён. После того как вещь, поглощённая прежде золотой жемчужиной, переварилась, наконец возникло некоторое движение: в момент негодования обжигающая энергия, что он впитал у Сюаньминя за поясом, вдруг стремительно разошлась по золотой жемчужине, отчего его целиком охватил приступ распирающей боли, как будто спадали все оковы, лопалась кожа и обнажалось мясо.

В одно мгновение на необъятном небосводе над рекой собрались чёрные тучи, небесная высь низвергла расколотое таинственное мертвенно-белое сияние, так, будто мчались десять тысяч коней, прогрохотал гром, что прокатился вниз с самого Девятого Неба[8] и разбился о реку.

[8] В китайской мифологии существует одновременно две модели Небес: вертикальная и горизонтальная. В вертикальной девять небесных сфер расположены друг над другом, в горизонтальной Небеса разделены на девять частей (восемь соответствуют сторонам света, одна — центральная). Почитать подробнее можно здесь: https://www.synologia.ru/a/Цзю_тянь

В мгновение обрушился проливной дождь, над водой вдруг поднялся туман, так плотно укрыв поверхность реки, что было почти не различить силуэты людей.

Вслед затем со дна донёсся слабый, но чистый свист, и среди густого тумана над водой возникла, смутно виднеясь, громадная длинная тень.

Один росчерк её вытянутого тела — и пучина тут же ушла на дно, забрав с собой бесчисленных иньских мертвецов и грязь с камнями, совсем как если бы водяной дракон вдруг нырнул в устилающий речное дно ил.

Шесть чи[9] желтозёма — и человек похоронен, но неизвестно, возможно ли навсегда похоронить на дне реки глубиной шестьдесят чжанов три сотни душ из Жёлтого источника[10].

[9] Чи — китайский фут, равен 0,32 м.

[10] Жёлтый источник, или Хуанцюань, — место обитания мёртвых; может относиться к загробному миру и к могиле.

На косом речном берегу, на ограждающей чей-то дом стене лежал грудью малыш, не успевший укрыться от дождя. Удерживая в поднятых руках веточку цветущей мэйхуа, он остолбенело указал на небо вдали над рекой и сказал родителям, что торопились подхватить его на руки:

— Дракон…

Супруги бессознательно повернули головы взглянуть — посреди густого тумана смутно виднелась длинная тень, она поднялась сквозь грозовые тучи прямо ввысь и, развернувшись, вновь устремилась в необъятные речные воды.

— Небеса, действительно дракон…

Глава 29 - Замок с печатью (1)

Длинный дракон поднялся в поднебесье, но, к сожалению, лил дождь и сверкали молнии, над водой простирался безграничный туман, и людей, что по-настоящему увидели его, оказалось очень мало. Вероятно, как и причина, по которой округ Волун получил своё название, этот случай станет лишь ещё одной легендой.

Вот только являвшийся легендой Сюэ Сянь вовсе не был таким вольным, каким его видела семья из трёх человек: он в самом деле взобрался выше грозовых туч, однако это было не более чем проявлением природы истинного дракона, вдобавок к этому он вернул истинное тело и обрадовался даже несколько чрезмерно, однако после того как он пронзил облака и исчез в небесах, проявила себя проблема паралича половины тела — только верхней частью туловища он мог двигать свободно, нижняя же была попросту очень длинной обузой, и когда он развернулся, она не только не оказалась полезной, но, напротив, стала мешать. В итоге…

Он незамедлительно сверзся обратно с чувством, что жить больше незачем.

В конце концов, истинное тело находилось вдали от него целых полгода, за эти полгода оно прошло через руки множества чужаков, долгое время провело погребённым советником Лю под его никчёмным поместьем и поглотило неизвестно сколько грязи и неприкаянных душ. Пусть даже сейчас дух Сюэ Сяня вернулся в тело, всё равно было ощущение, будто прежний человек влез в новую оболочку; словом, требовалось некоторое время, чтобы привыкнуть заново.

Так что в миг ликования злобное создание было поистине безудержным, но, рухнув обратно в реку, лишилось той мгновенной взрывной силы, дух его не вполне мог управлять телом.

Вообще он хотел немного изогнуться, чтобы не пораниться ненароком, однако в итоге ничего не сумел сделать. Ему только и оставалось, что с задеревеневшим лицом позволить себе погрузиться на самое дно реки.

Когда пучина успокоилась, Сюаньминь начал было всплывать к поверхности, но как раз когда уже вот-вот должен был увидеть небо, натолкнулся на это идущее трупом ко дну злобное создание…

Когда длинный хвост Сюэ Сяня придавил его ко дну реки, у Сюаньминя, всё ещё сохранявшего остатки сознания, от удара забило грудь, и он провалился в забытье окончательно.

Сюэ Сянь молча выпустил пузырь. «В мире непременно случается что-нибудь, что ставит в безвыходное положение. Почему бы тебе не потерять память снова?»

К счастью, придавило одного лишь Сюаньминя, Лу Няньци вместе с телами вынесенных наружу Шицзю и старика Лю не раздавило, и течение подняло их на поверхность реки.

Громадные тучи с сотрясающим землю громом были вызваны тем, что дух Сюэ Сяня возвратился в тело, и они рассеялись так же быстро, как и собрались. Едва грозовой дождь утих, люди обнаружили, что в реке что-то плавает, и перепугались не на шутку. Ловец трупов, ответственный за порядок на этом участке, повёл лодку и, весь дрожа, добрался до середины потока.

Он вылавливал трупы большую часть своей жизни, но до сих пор никогда ещё не видел столь жуткой картины: по укрытой туманом безбрежной поверхности реки плавало множество мёртвых тел. Были те, что отмокали в воде уже трудно представить насколько давно — даже платье их полностью сгнило, было и несколько, напротив, свежих, как будто только-только утонувших.

Ловец трупов пересчитал, загибая пальцы, — всего девять.

Три свежих сгрудились, как будто были вместе. Остальные шесть, старые, наоборот, располагались несколько вразброс, и неизвестно, не было ли это обманом зрения, но с места, откуда он смотрел на эти шесть мёртвых тел, одно из них аккурат совпадало с наносным островком посередине реки.

Эти островки посреди реки всегда были разбросаны поблизости от острова Фэньтоу и в сравнении с ним были гораздо меньше — только и могли, что послужить местом отдыха для плавающих птиц; они никогда особенно не бросались в глаза, а сейчас отчего-то выглядели незнакомо, и это производило очень странное жутковатое впечатление.

Ловец трупов подтягивал шестом мёртвые тела и одновременно обдумывал это.

Немногим позже он вдруг сообразил:

— Как остров Фэньтоу мог исчезнуть?!

Ловец трупов за долгие годы искусно овладел свои ремеслом, он доставал мёртвые тела быстро и ловко, так что теперь в мгновение ока затащил два довольно свежих на лодку. Когда тела перевернулись, он снова перепугался — как-никак, водивший лодку старик Лю был его знакомым, а Лу Шицзю, можно сказать, вырос у него на глазах.

Он глубоко вздохнул и, протянув шест, выловил третье тело.

— Что за напасть… — Едва увидев, что третий труп — тощий маленький Лу Няньци, он сокрушился, не сдержавшись: — Семья старого Лу разом сгинула.

Однако когда затащил Няньци на лодку, ловец трупов издал тихое «С-с-с» и забормотал, обращаясь к самому себе:

— Почему малыш Няньци… выглядит немного иначе? Я ведь видел его всего пару дней назад.

Лу Няньци часто выходил из дома — собирать дрова и готовить пищу было его задачей, так что ловец трупов, конечно, постоянно встречал его на улице. В этих местах все, кто бывал поблизости от семьи Лу, знал настоящий возраст Лу Няньци, и все слышали, что, потеряв отца на воде, он очень много дней кряду горел в лихорадке, никак не отступавшей, она выжгла его тело, и с тех самых пор рост его стал чрезвычайно замедленным, так что на первый взгляд он казался крохой пяти-шести лет, только не по годам развитым в словах и поступках.

Как считал ловец трупов, он и сам не был высоким, а этот Лу Няньци, встав прямо, едва доставал ему до середины груди — никак не дальше.

Сейчас же он осмотрел лежащего на палубе человека, приблизительно измерил его рукой и обнаружил, что тот как будто бы… стал немного выше, чем прежде.

— Как можно было так подрасти за несколько дней, что я его не видел… — произнёс ловец трупов недоумённо, а договорив, нашёл и объяснение: видимо, тело разбухло от речной воды, потому выглядит немного больше.

Как раз когда он, убрав руку, которой замерял рост, собирался отправиться вытащить тело чуть поодаль, лежащий на лодке труп Лу Няньци, ничем не отличавшийся от любого другого, ожил.

— Кхэ-кхэ-кхэ…

Лу Няньци зашёлся долгим кашлем, с характерным звуком вырвал забившую горло воду и лишь после этого, побагровевший от удушья, потерянно распахнул глаза.

В итоге первым, что он увидел, было то, как охваченный страхом ловец трупов с плеском свалился в реку.

Няньци молчал.

Поверхность воды зажурчала, и от этого волнения Сюэ Сянь на глубине тоже пришёл в некоторое беспокойство.

Он долго пролежал на дне мертвецом и только теперь вновь почувствовал собственное тело, постепенно обретя способность управлять им.

Он попытался покрутить головой и в результате едва обернулся, как тут же заметил затонувший каменный замок[1] на расстоянии нескольких чжанов. Замок этот был чрезвычайно большим — размером с половину гроба. Его квадратная нижняя часть выглядела исключительно тяжёлой, а на верхушке было отверстие, к которому оказалась привязана тонкая железная цепь — она удерживалась совершенно прямо, словно была прикована к чему-то вверху.

[1] Под каменным замком имеется в виду не замок для ключа, а снаряд наподобие гири.

Сюэ Сянь запрокинул голову посмотреть и обнаружил, что другой конец цепи действительно привязан к как будто бы хлопковой изорванной штуке, а выше ткани к тому же плавают, рассыпаясь, чёрные водоросли.

Нет, не изорванный хлопок и не водоросли!

Он вспомнил вдруг, как прежде, когда они вели лодку к острову Фэньтоу, Лу Няньци на борту подскочил от страха, заметив что-то. По словам мальчишки, он, пока был у самого края, «внезапно увидел, как мимо лодки пронёсся черный клубок, и подумал, что это волосы; однако это, должно быть, были просто водоросли — если бы и в самом деле волосы, тогда и человек плавал бы на поверхности, он никак не мог бы оставаться наполовину погружённым, едва показываясь».

Сюэ Сянь окинул взглядом каменный замок с железной цепью и наконец понял, отчего человек не всплыл на поверхность — из-за того, что был привязан за щиколотку и вынужденно стоял в воде прямо.

Он качнул головой, и вода в реке пришла в движение, чуть дальше несколько оборвавшихся цепей устремились вслед за течением.

Судя по излому, вероятно, он разбил их, пока в реке властвовал хаос.

Сюэ Сянь поразмыслил мгновение с запрокинутой головой, в молчании подготовился немного, пока верхняя часть его туловища не стала отзывчивой и управляемой, и вытянул передние лапы к железной цепи, чтобы схватить и рассмотреть.

Однако… поймал лишь пустоту.

Сюэ Сянь молчал.

Он с каменным лицом свесил голову и взглянул на собственные лапы, испытывая ощутимую зубную боль. За время, проведённое в человеческом теле, он привык, что можно просто вытянуть руки, если захочешь, и, оказывается, забыл, что драконьи лапы немного коротки.

Словом, этот Старейший потерпел поражение, потому что… не дотянулся.

В душе он в некоторой степени обрадовался и подумал: «Как хорошо, что мои спутники либо без сознания, либо исчезли без следа, а иначе, увидь они эту сцену, жизнь была бы кончена, особенно если бы увидел этот докучливый Святоша!»

Этот Старейший вскинул свою драконью голову и без слов двинулся речным дном по илу вперёд, так что нижняя часть его драконьего тела, которую он совершенно не чувствовал, потянулась следом, сминая грудь Сюаньминя.

Пребывавший в забытьи Сюаньминь шевельнул пальцами, похоже, начиная приходить в сознание.

Острые когти Сюэ Сяня царапнули по цепи — и прошли сквозь неё, как нож сквозь тофу. Прочная железная цепь тут же оказалась гладко срезана кончиками его когтей. Нижняя часть медленно опадала в глубины реки, а верхняя, привязанная к мёртвому телу, неспешно всплывала к поверхности.

«Тск… всё ещё несколько затруднительно», — пробормотал Сюэ Сянь про себя; в драконьем теле ему пока ещё было немного неудобно, просто чтобы поднять верхнюю часть туловища за сломанной цепью, требовалось приложить немалые усилия — руки его ослабли, совсем как если бы он взобрался на искусный шпиль, подняв тяжесть в тысячу цзиней.

Извиваясь, он рухнул обратно на речное дно, огромная драконья голова, клонясь набок, полумёртвой легла в ил в положении, что лучше всего берегло силы, и всмотрелась в каменный замок с привязанной к нему цепью.

Окинув его взглядом, он, не считаясь со своим высоким положением, снова приподнялся, протянул короткие передние лапы и ловко перевернул каменный замок.

Стало видно его донную часть.

Оказалось, что в уголке вырезана круглая печать.

Когда он рыскал улицами, слышал однажды, что немало мастеров любят оставлять метку на изготовленных ими вещицах. Если это уместно, ставят большую, такую же, как на настоящей вывеске. Если неуместно, тогда на каком-нибудь неприметном уголке оставляют маленькую, в основном весьма ненавязчивую, так что с первого взгляда и не рассмотришь, чья это метка.

Сюэ Сянь подумал, что никто не мог бы заскучать настолько, чтобы попривязывать мёртвые тела забавы ради, это неизбежно сделали с некой целью. А учитывая, что прежде в гробнице на острове Фэньтоу они обнаружили построение «Сотня мужей направляет поток», он интуитивно чувствовал, что эти привязанные стоячие трупы неразрывно связаны с тем низким построением.

Всё в гробнице было подчистую взорвано Святошей, зацепок наверняка не осталось.

Он постучал когтями по илу, минутку взвешивая ситуацию, и всё-таки решил, что раз побудет тем, кто от нечего делать суёт нос в чужие дела. Так что он взметнул своё длинное тело, подняв подводное течение, и подтолкнул каменный замок к берегу реки.

Подводное течение забурлило, и сила его была огромна. Сюэ Сянь попросту воспользовался этим напором и вместе с подмятым под него Сюаньминем последовал к берегу.

Для него пространства широкой реки только и хватило бы, чтобы повертеть головой или взмахнуть хвостом, так что и он, и каменный замок с Сюаньминем оказались у берега в мгновение ока.

Он выбросил вперёд верхнюю часть туловища — и без ветра поднялась большая волна, замок и Сюаньминя вытолкнуло на илистый берег. Только Сюэ Сянь качнул головой, и тело его, укутанное чистыми волнами, стало вдруг человеческим, а затем…

Вмиг снова обернулось драконьим.

Сюэ Сянь не находил слов.

«Ебать! Одежды нет!»

Прежнего бумажного человечка он сразу нарисовал вместе с одеждой. Сейчас же, вернувшись в настоящее тело… очутился в несколько неловком положении.

Рассерженный, он дёрнул головой и с лицом покойника, не сомкнувшего глаз после смерти, ушёл обратно на речное дно, не желая жить.

Немного погодя тонкий маленький — около нескольких цуней[2] длиной — чёрный червь… О! Не червь — дракон, двигаясь по кромке волны, осел на берегу. Он поднял лицо к небу, без слов испустил долгий вздох, после чего, не подавая ни единого звука, переместился к Сюаньминю, пробрался ему в рукав и, подобно бечёвке, обвился вокруг запястья.

[2] 1 цунь равен примерно 3,3 см.

В миг, когда ощущение скользкой прохлады коснулось кожи, Сюаньминь вдруг распахнул глаза.

Глава 30 - Замок с печатью (2)

Тело дракона покрывает чешуя, на спине она крайне жёсткая — совсем как доспехи, и чем ближе чешуйки к голове дракона, тем они крупнее, а к хвосту становятся всё меньше и меньше. Если снять одну, кромка её по остроте ничуть не уступит лезвию тонкого ножа. Однако чешуя на животе по сравнению со спинной довольно мягкая. Раньше, в «Обиталище “Возвращения на облака”», Сюэ Сянь оставил Сюаньминю как раз чешуйку с живота.

Это злобное создание было надменным по характеру и безосновательно считало, что прочие люди в большинстве своём глупы и полагаться на их свиные мозги не стоит. Оно опасалось, что если оставит Сюаньминю чешуйку со спины, то этот Святоша не поймёт, что прежде чем употреблять, её нужно размолоть в порошок, разинет рот и проглотит — тогда остриё чешуйки распорет ему губы и горло, и он свалится трупом посреди комнаты. Вот бы была потеха.

В двух словах, живот у этого злобного создания был сравнительно мягким.

И вот что было той ещё головной болью: после того как он уменьшился, чешуя на всём его теле тоже стала крохотной и податливой. Даже самые твёрдые спинные чешуйки гнулись легко и просто и больше не были острыми, лишь сохранили каплю упругости, так что говорить о животе…

Сюэ Сянь молча опустил голову, старательно ткнул когтём и, мать его, к своему удивлению обнаружил, что как только он тыкнул, появилась ямка — точно его кожа была совершенно такой же, как у обычного человека, даже чуть мягче. И что совсем уж невыносимо, он ещё и боли не ощутил!

Кончик драконьих когтей, что рубят железо, как глину, ткнул в нежное брюхо — и вдруг не причинил боли! Значит, и когти дракона тоже значительно размягчились.

Всерьёз подрывает достоинство.

Поскольку чешуя на всём его теле — от макушки до кончика хвоста — размякла самым позорным образом, Сюэ Сянь, обвившись вокруг руки Сюаньминя, был не вполне доволен своей участью…

Кисть этого Святоши радовала глаз, кость запястья выдавалась, и оно выглядело длинным и тонким, но крепким. Однако Сюэ Сяню, что, поступившись своим высоким положением, свернулся вокруг, было не так уж и удобно — та запястная кость упиралась ему в брюшные чешуйки, совсем как если бы он лежал животом на перевёрнутом кверху дном ковше; не сказать, что это было больно — на самом деле нет, но всё равно было неудобно и натирало.

Исключительно раздражающе!

Сюэ Сянь с каменным лицом поскрёб когтём ту запястную кость, но не смог поцарапать, чтобы выступило хоть полкапельки крови. Должно быть, он попросту почесал Святошу, где чесалось, и тотчас сердито отвернул голову, ни жив ни мёртв и не желая шевелиться.

Это злобное создание было драматичным с головы до пят, притом и нрав имело дурной; самому выводить себя из себя — настоящее мастерство.

Вот только вся эта его деятельность быстро привлекла внимание Сюаньминя.

В миг, когда раскрыл глаза, Сюаньминь какое-то время бесстрастно всматривался в хмурые небеса над головой, глаза его были черны как смоль и бездонны, и в них смутно виднелась тень безбрежной пустоты.

Вслед за этим он тут же нахмурил брови, потому что уловил несильный запах крови, смешанный с речной сыростью. Когда очутился в воде, он, закрыв глаза, как раз зачитывал заклинание, рот и нос его не забило водой, только оттого, что он очень долго пробыл глубоко в реке, грудь от удушья пронизывало колющей болью.

Он тихо кашлянул пару раз, сел, оттолкнувшись, и прежде всего бессознательно огляделся вокруг. Он обнаружил, что сидит в иле на берегу, а рядом брошен увесистый каменный замок, под тяжестью которого грязь немного просела. Поблизости нет никого другого и, разумеется, ничего угрожающего. Над рекой широко стелется туман, и немного в отдалении ради некой неизвестной спешной работы собрались рыболовные и пассажирские лодки — словом, на это укромное место никто не обращает внимания.

Лишь теперь он, успокоенный, прекратил осматриваться.

Сюаньминь не выносил грязи, и как только он увидел, в какое место угодил, на лице его проступило лёгкое отвращение.

Как раз когда собирался встать и разобраться с покрывавшими его всего пятнами крови и грязи, он ощутил, как на запястье что-то пошевелилось.

Нахмурив брови, он приподнял рукав — и оказался лицом к лицу с обвившейся вокруг его запястья штукой.

Они с запрокинувшим голову Сюэ Сянем мгновение смотрели друг на друга, но поскольку Сюэ Сяню было неудобно, он с головы до ног… с головы до кончика драконьего хвоста казался несколько разомлевшим и не особенно хотел иметь дело с другими. Едва взглянув на выражение лица Сюаньминя, он не удержался и закатил глаза, подумав про себя: «Ну вот опять!»

Так что он нетерпеливо щёлкнул языком и заговорил, обращаясь к Сюаньминю и растягивая слова:

— Не говори ничего, не спрашивай, кто я, и уж тем более — кто ты. Слушай меня: подними руку и первым делом коснись своей шеи слева.

Сюаньминь был не из тех, кто запросто верит на слово посторонним, и если бы кто-то другой сказал ему подобное, он, безусловно, не стал бы прислушиваться, а в первую очередь поймал бы чужака и связал в стороне, а затем ещё раз подумал бы об остальном. Однако тон обвившейся вокруг его запястья штуки звучал действительно до крайности уверенно и смело и не было похоже, чтобы она болтала попусту.

Более того… это злобное создание выглядело так, точно схватишь его небрежно — сломается, сожмёшь пальцами — умрёт; вероятно, пока оно не могло поднять бурю.

Таким образом, Сюаньминь мгновение смотрел на него с ледяным лицом, но в итоге всё же сделал, как он сказал, и поднял руку, чтобы потрогать левую часть шеи.

Сюэ Сянь потряс лапой и закомандовал по-хозяйски:

— Руки коротки, что ли? Ещё чуточку выше, вот, как раз здесь, пощупай разок. Пока не придёшь в себя, не заговаривай со мной, не очень-то хочется зря язык мозолить из-за твоей ерунды.

Рассерженный на дне реки короткими лапами, он был зол и теперь, едва представилась малейшая возможность, насмехался над Сюаньминем, что было очевидно грубо и необоснованно.

Запрокинув голову, он смотрел, как Сюаньминь нащупал на боковой части шеи ту подобную пауку родинку; совсем как в прошлый раз, кровяные нити вокруг неё постепенно втянулись обратно. Возвращение кровяных нитей к родинке, вероятно, вовсе не было приятным: Сюаньминь нахмурил брови и сомкнул веки, какое-то время просидел в тишине и лишь после этого снова открыл глаза — настороженность полностью исчезла, её сменило лишённое эмоций лицо с невыразимым безмолвным взглядом.

Едва увидев, как он выглядит, Сюэ Сянь сразу понял, что болезнь отступила и воспоминания вернулись.

Сюэ Сянь расслабил голову и, продолжая небрежно обвиваться, спросил вяло:

— Что с тобой такое, что ты всё забываешь, открыв глаза? Из раза в раз нужно проходить через одно и то же, чтобы вспомнить, разве это не докучает?

Сюаньминь не ответил, лишь опустил на него взгляд.

Прежде он не вполне понимал ситуацию и не присматривался, так что только сейчас обнаружил, что у этого злобного создания есть голова и есть хвост, имеется полный набор усов и лап, а голова притом похожа на драконью. Вот только он никогда ещё не видел такого… крохотного дракона. Не говоря о том, что вся чешуя на нём была мягкой, нижняя половина тела к тому же была нездорова — тоненький гибкий хвост, судя по всему, был лишён чувствительности, неспособный обвиться вокруг запястья, как верхняя часть тела, он безвольно свешивался вниз.

Сюаньминь мгновение смотрел на него безо всякого выражения, затем вытянул руку и взял в щепоть повисший хвост этого злобного создания — заострённый к кончику, он был весьма необычным на ощупь.

Сюэ Сянь, покосившись на него, цокнул языком и фыркнул холодно:

— Отпусти, зачем схватил? Все четыре добродетели[1] собакам скормил, что ли? Какая книга научила тебя, что можно просто взять и пощупать чужой хвост?

[1] Четыре основные добродетели — этикет (культурность), чувство долга (справедливость), умеренность (бескорыстие) и совестливость.

Он и впрямь ни капли не чувствовал нижнюю часть тела и не то что от такого ощупывания — даже от вонзившихся в него ногтей, пожалуй, не ощутил бы ни малейшей боли. Однако боль или зуд — одно дело, а достоинство и величие — совершенно другое: что же это за дракон такой, если его запросто хватают за кончик хвоста?

Если бы он не был сейчас вынужден положиться на Святошу как на средство передвижения, то одной лапой отправил бы этого безрассудного шутника прямиком в Южно-Китайское море.

Сюаньминь, разумеется, не был склонен к подшучиванию и на самом деле даже не думал потешаться. Просто то, что злобное создание приняло такой облик, когда он открыл глаза, оказалось крайне неожиданным.

— И где ты присвоил эту оболочку? — спросил он прохладно.

— Что значит — присвоил? — уставился на него Сюэ Сянь. — Чтобы я стерпел оболочку, которую использовал кто-то ещё?

Услышав это, Сюаньминь потрогал потайной мешочек на поясе — золотая жемчужина исчезла.

— Значит, это твоё изначальное тело? — хотя он задал вопрос, тон его был ровным, словно он подвёл итог.

Сюэ Сянь хмыкнул в ответ.

— Если уже вернул изначальное тело, почему обвил моё запястье? — Сюаньминь скользнул по нему взглядом.

На самом деле он вовсе не собирался позволить Сюэ Сяню уйти. Как-никак, у него за пазухой лежал лист бумаги, на котором совершенно отчётливо было написано «Найти человека», а вещь при Сюэ Сяне и кое-что из помеченного на бумаге были связаны. Естественно, он не мог вот так запросто отпустить это злобное создание.

Однако же это были его намерения, а поведение Сюэ Сяня не имело смысла. В конце концов, прежде Сюэ Сянь порывался бежать снова и снова, можно сказать, был не единожды уличён. С таким безудержным нравом это злобное создание должно было воспользоваться тем, что он потерял сознание, и скрыться. А вот того, что оно столь послушно обернётся вокруг его запястья, дожидаясь, когда он очнётся, было не предугадать.

Сюаньминь поднял руку и повертел крошечную драконью голову из стороны в сторону, желая рассмотреть, не проглотило ли это злобное создание некую гадость или не навлекло ли на себя ещё каких неприятностей, раз притворяется таким покладистым.

Сюэ Сянь поднял лапу и поскрёб его, оставляя отметину, схватил надоедливую руку, отталкивая:

— Сам ловишь, и сам ещё и прогоняешь. Ждёшь, что я буду являться по первому зову и исчезать, едва скажешь? А не слишком ли? Пока что я никуда не ухожу, а ты поступай, как знаешь, только руки не распускай, уберись!

Сюаньминь не находил слов.

Он не знал, как это злобное создание может обвиваться вокруг чужого запястья и при этом столь бесцеремонно браниться. Вот уж точно — ни стыда, ни совести.

Сюэ Сянь, безусловно, не проглотил не то лекарство по ошибке.

Сомнения Сюаньминя в действительности вовсе не были необоснованными, он и правда думал о том, чтобы улизнуть, и отсутствие одежды было не более чем мелким затруднением — кто-нибудь да проходил бы берегом, так что он мог бы стащить чужое платье, чтобы прикрыться. В крайнем случае, пока этот Святоша не очнулся, можно было снять с него монашеские одеяния — тоже сгодились бы, как раз немного походило бы на то, будто он спешит домой на похороны члена семьи.

Причина, по которой он сейчас по собственной воле обвился вокруг тела Сюаньминя, заключалась вот в чём: пребывая внутри золотой жемчужины, он ощутил сладкий привкус выгоды. Сложение этого Святоши было особенным, тело его скрывало тайну, и раз уж оно помогло его духу раньше времени вновь обрести плоть, то кто знает, может, сумеет помочь и быстрее взрастить недостающие мускулы и кости.

Он признавал, что совести в нём ни капли: если человек ему полезен, он последует за ним, если же выгоды нет, без малейших терзаний расстанется.

Вдаваться в причины более подробно ему было недосуг, а если кратко, то прямо сейчас он не особенно хотел убегать стремглав и пока намеревался отправиться дальше вместе с этим Святошей. На худой конец, позднее он оставит Святоше что-нибудь ещё.

Тем более со Святошей удобно расследовать некоторые вопросы, он в любом случае полезнее книжного червя Цзян Шинина.

Он увернулся от руки Сюаньминя, вздыбил драконью чешую и выпустил когти, предупреждая этого Святошу, чтобы не смел дразнить его. Однако взгляд его застыл на каменном замке, и про себя он размышлял над произошедшим…

То, что он ранее поглотил в реке, для него было подобно семени, и даже спокойно обвиваясь, он чувствовал, как вещь эта внутри него жаждет действия.

Вот только кое-что ему всё ещё было неясно…

Если это в самом деле часть его тела, почему она оказалась на острове Фэньтоу в уезде Волун?

Неужели тот, кто извлёк его драконьи мускулы, и тот, кто создал на острове Фэньтоу построение фэншуй, — один и тот же человек? Но даже если нет, наверняка они тесно связаны.

Если этот Святоша поможет ему разузнать про печать на каменном замке и выяснить истоки дела, тогда он, вероятно, сможет найти человека, что вытащил его драконьи мускулы.

Сюаньминь как раз избавился от кровавых пятен и разводов от грязной воды и под поторапливания Сюэ Сяня добрался до каменистого берега, когда Лу Няньци, будто водный дух, подошёл на ощупь нетвёрдой походкой. Сюаньминь поднял взгляд и обнаружил, что те рыбацкие и пассажирские лодки впереди собрались, должно быть, как раз потому, что заметили Няньци, только непонятно, отчего сошлось так много людей.

Лу Няньци столкнулся с ними вслепую, на мгновение присмотрелся, щурясь, и лишь затем сказал:

— И правда вы.

Голос его звучал крайне устало, наверное, он ещё не оправился от смерти Лу Шицзю и был растерян. Только переведя дыхание, он заговорил снова:

— Можно ли… попросить вас помочь? Мне сейчас… что-то не в порядке с глазами, не знаю что, и с телом тоже что-то не так, когда Шицзю точно передо мной, я всё равно… я всё равно не могу увидеть его, я ясно вижу очертания других — и только его увидеть не могу.

Глава 31 - Замок с печатью (3)

Сюаньминь только пошевелил пальцами, и его монашеские одежды в мгновение полностью высохли. Он выпустил теперь сухого Цзян Шинина, затем стремительно догнал Няньци, что направлялся к участку берега впереди, где собрались пассажирские лодки.

Сюэ Сянь обвивал его запястье, и тоненький хвост, лишённый всякой чувствительности, свисал так, что из рукава то и дело показывался мельком самый кончик. Он переместился внутри, изогнулся и наконец высунул свою драконью голову размером с полпальца, повернувшись посмотреть на Няньци.

Пусть прежде этот мальчишка был исключительно худым и маленьким, однако выглядел живее Шицзю; вероятно, потому, что часто выходил из дома и бегал вокруг, к тому же имел несколько резкий нрав, в целом он казался сильным и энергичным — упрямым демонёнком.

Однако сейчас каждый шаг как будто давался ему с огромным трудом. Он ступал невесомо и быстро, точно едва касался земли — уже не мог удержаться, чтобы не поднять ногу, а шагать твёрже было нестерпимо. Это выглядело утомительным, словно он сносил жуткую боль.

Он сделал всего десяток шагов, но лицо его уже побелело, как бумага; ветер только высушил речную воду на лбу, а он снова взмок от холодного пота.

— Только что ты сказал, что с твоим телом что-то не так? В чём дело? — увидев, как плох цвет его лица, Сюэ Сянь решил, что причина никак не может быть в одной лишь скорби, потому не смог не спросить.

В губах Няньци не осталось и намёка на красноту, до того белы они были, словно он не мог оправиться от тяжёлого недуга и неотступно лихорадил. Чем бледнее было его лицо, тем чернее казались глаза, и в черноте этой не было ни единого проблеска света; говоря напрямик, он не походил на живого. Ресницы его дрогнули, высунув язык и облизнув губы, что от сухости уже начали трескаться, он покачал головой и сказал:

— Пустяки, я и сам не очень понимаю, только… только кости болят изнутри, и едва нога касается земли, боль пронизывает от пальцев до макушки, не могу вкладывать в шаги слишком много силы.

Он ответил очень тихо и, не став ждать, что скажет Сюэ Сянь, добавил шёпотом:

— Выдержу, пройдёт, это и близко не так нестерпимо, как умереть.

Цзян Шинин, поспешно шагая, бросил на него взгляд и сказал:

— Ну, необязательно.

Лу Няньци вдруг вспомнил что-то и обернулся посмотреть на Цзян Шинина. Хотя в действительности он был немного старше, чем выглядел, в глазах Цзян Шинина всё равно оставался ребёнком, потому и говорил в лоб, ни с чем не считаясь. Он спросил Цзян Шинина внезапно:

— Ты — не живой человек, да?

В этот миг даже прячущийся в рукаве Сюэ Сянь заметил, что зрачки Лу Няньци на мгновение чуть прояснились, будто он ухватился за спасительную соломинку.

Цзян Шинин по характеру был таков, что время от времени препирался с Сюэ Сянем, но с ребёнком, в вопросе не разбиравшемся, спорить не мог. Он растерялся ненадолго, но кивнул и сказал:

— Мгм, я умер три года назад, только ещё не достиг своей главной цели, потому временно остаюсь в бумажной оболочке.

Услышав его, Лу Няньци даже шагнул неудачно. Опустив ногу на землю, он приложил излишнее усилие и вскрикнул от боли, на лбу его снова проступил холодный пот. Тем не менее он вовсе не обратил на это внимания, только пристально всмотрелся в Цзян Шинина:

— В самом деле? То есть даже если умрёшь, необязательно исчезнешь без следа?

Цзян Шинин взглянул на Сюаньминя, снова посмотрел на Лу Няньци и сказал неопределённо:

— Душа человека всё же задерживается ненадолго, а в особых случаях вполне может остаться и на большой промежуток времени. Так, учитель?

Сюаньминь окинул их быстрым взглядом, ничего не сказав, но и отрицать не стал, только поднял руку, указывая вперёд и давая понять, что они уже на месте. Здесь собралось немало лодочников с рыбаками — слишком многолюдно, чтобы обсуждать связанное с таинственными силами.

Лу Няньци, похоже, принял это за молчаливое согласие, и тут же лицо его значительно смягчилось.

Перед ними сгрудилось семь-восемь пассажирских и рыбацких лодок, что были вместе привязаны к берегу. Что до людей на борту, то они один за другим спускались с лодок, несколько человек, объединив усилия, стаскивали что-то с судна побольше.

— Святые небеса… Когда же утонул этот человек? — кто-то прищёлкнул языком пару раз. — Отчего всё сгнило?

— Я столько лет вылавливаю трупы на этой реке, но впервые столкнулся с подобным, — это был голос ловца трупов.

После того как Лу Няньци ожил у него на лодке, ловец трупов временно оставил прочих всплывших мертвецов и вернул на берег троих, что поднял на борт прежде. Он осторожно переместил Лу Шицзю и старика Лю на каменную поверхность, поддержал Лу Няньци, помогая ему устроиться на берегу, дал ему выпить немного тёплого вина, чтобы согреть продрогшее до костей тело, и только после этого повёл лодку обратно, чтобы выловить оставшихся.

Рыбаки и лодочники, вставшие у берега на отдых, услышав, как описал ситуацию ловец трупов, все протянули руку помощи.

Их лодки не подходили для перевозки покойников, в конце концов, на них загружали рыбу и брали пассажиров, так что это было бы в некотором роде к несчастью. Поэтому они помогли ловцу трупов вытащить на берег мертвецов, размокших до того, что стали похожи на рваный необработанный хлопок, и расположили их в ряд. На первый взгляд картина была довольно жуткой.

Когда Сюаньминь увидел этот ряд утопленников, между бровей у него пролегла морщинка.

— Я так перепугался только что, — ловец трупов едва причалил, он как раз переносил на берег трупы, что забрал последними, и вместе с тем рассказывал: — Сначала плавало шесть, я сосчитал, один был рядом с наносным островком. В итоге же только что, когда я вылавливал последние два, кто его знает как, всплыл ещё один — и всплыл аккурат у борта моей лодки! Это ощущение… не передать!

Сюэ Сянь тайком поскрёб Сюаньминя когтём и приглушённо зашептал в рукав:

— Святоша, взгляни на тела. Ловец трупов, должно быть, говорил о том, которое на поверхность реки отправил я. Эти мёртвые тела и построение «Сотня мужей направляет поток» связаны, немного погодя расскажу тебе подробнее, а пока обрати внимание на детали, присмотрись, нет ли в этих трупах чего-нибудь странного.

Голос его звучал сдавленно, и другие не могли услышать слишком чётко, однако Сюаньминь различил практически всё — как будто голос поднялся зазором в рукаве прямо в ухо.

Сюаньминь чуть нахмурился, наклонил лицо в сторону и с тихим «Мгм», не подавая виду, слегка щёлкнул пальцами, прикрытыми рукавом, по кончику хвоста этого злобного создания, намекая, чтобы оно не показывалось людям впереди и вело себя смирно.

В итоге это злобное создание яростно вцепилось зубами ему в палец.

Сюаньминь сказал равнодушно:

— Выплюнь.

Цзян Шинин и Лу Няньци разом остолбенели:

— Что значит — выплюнь?

Сюаньминь не изменился в лице и по-прежнему безо всякого выражения присмотрелся к всплывшим телам, вытащенным на берег. Он оглядывал их одно за другим — от лодыжек, сгнивших настолько, что виднелись кости, к спутанным волосам на голове, и в сравнении с людьми на берегу, что зажимали носы и морщили лица, сдерживая рвотные позывы, в нём прямо-таки ощущался дух того, кто воспарил над мирским.

Должно быть, дух этот был чрезмерно пугающим, и Цзян Шинин, не получив ответа, не осмелился переспрашивать. Он остановился на том, будто сам ослышался из-за звона в ушах, и молча отвернул голову.

Сюэ Сянь, щёлкнутый по кончику хвоста, удерживал палец Сюаньминя в зубах и целую вечность свирепо кусал, прежде чем излил всё негодование и разжал хватку.

Как оказалось, Сюэ Сянь не ошибся в своих предположениях: хотя тела этих семи всплывших мертвецов не было слишком уж странными, к поясу каждого было подвешено что-то. Пользуясь тем, что рыбаки с лодочниками были заняты рвотой и попытками отдышаться, Сюаньминь, прикрыв пальцы белой холстиной, невозмутимо собрал предметы с поясов.

Всего семь штук, и все семь — армейские железные бирки с зачёркнутыми именами.

С одного взгляда было ясно: эти несколько человек и заключённые в гробнице — из одной группы.

Сюэ Сянь увидел, как он тщательно обернул железные бирки холстиной и спрятал, и сказал:

— Да, кстати, у нас же ещё есть те бирки, что были погребены на дне реки, хоть их и немного. Чуть позже надо будет присмотреться к ним снова.

Пока он говорил, Сюаньминь уже подошёл к телу Лу Шицзю.

Няньци сел рядом на колени и занёс руку, но просто повёл ею в воздухе; судя по лицу, он хотел коснуться Шицзю, однако не осмеливался. Как будто больше всего на свете боялся, что едва дотронется — Шицзю в самом деле, по-настоящему умрёт.

— Видишь… — Няньци поднял голову, взгляд его упал на Сюаньминя, однако был невыразимо пуст. Он всё больше и больше походил на… слепого.

— Я чувствую, что он здесь, я могу дотронуться до него, но я не вижу его, — сказал Няньци. — Я вижу вас, вижу людей на берегу — пусть и нечётко, не различая черт лица, а всё-таки вижу. Одного только Шицзю увидеть не могу.

Сюаньминь взглянул на Шицзю, лежащего с закрытыми глазами на речном камне, на мгновение присмотрелся к иссиня-чёрным глазам Няньци и сказал:

— То, что ты называешь «вижу», — не то, что «видят» зрением. Твои глаза уже слепы, ты просто ещё не понял этого, вот и всё.

— Что ты имеешь в виду? — у Няньци перехватило горло.

Сюэ Сянь украдкой высунул голову из рукава и всмотрелся в глаза Няньци:

— Так вот в чём дело, теперь понимаю, почему твои глаза потемнели, когда нас затопило.

Он подумал немного и сказал Няньци:

— Лу Шицзю обменялся с тобой судьбой, и, кажется, вместе с этим дар к фуцзи тоже перешёл к тебе. Прочие изменения в твоём теле, скорее всего, вызваны тем же, вот только сейчас они ещё не завершились, потому так больно.

Лу Няньци остолбенел на мгновение и спросил растерянно:

— Ты имеешь в виду… имеешь в виду, что мои глаза станут такими же, как у Шицзю?

— Не станут, пожалуй, они уже по большей части стали, — сказал Сюэ Сянь. — Твои глаза видят, вероятно, уже не сами очертания вещей, а ци. Всё, что видишь ты, — это именно то, что всегда видел Лу Шицзю.

— Тогда я не могу видеть Шицзю, потому что… — крылья носа Няньци затрепетали, словно он вдруг стал задыхаться, дыхание резко участилось. Он нахмурил брови, глаза его вмиг покраснели: — Почему?

Сюаньминь поднял руку и прижал большой палец к мингуну у него на лбу:

— У тебя здесь выросла красная родинка, и у твоего старшего брата появилась точно такая же; эта отметина значит, что обмен судьбами завершён. Если бы его душа задержалась в этом мире, медля с отбытием, эта родинка не возникла бы.

На самом деле обмен судьбами — запрещённая техника; даже если обмен пройдёт успешно, выживший от произошедших с ним изменений, по всей вероятности, станем несколько странным. Всё дело в том, что он отчасти наследует человека, пожертвовавшего судьбу: либо станет всё более походить на него внешне, либо его способности и нрав окажутся чем дальше, тем больше неопределёнными. Чем дольше душа человека, что пожертвовал судьбу, будет оставаться в этом мире, тем глубже она повлияет на выжившего.

Говоря иначе, чтобы не воздействовать на Няньци слишком сильно, Лу Шицзю не задерживался ни на одно лишнее мгновение. В гробнице он сказал Няньци те пресные слова — и именно они действительно были прощанием.

Вот только эта разлука, вероятно, никогда не окончится новой встречей.

— Не плачь, — не сумев отыскать никакого носового платка, Цзян Шинин пальцами вытер беззвучно катившиеся из его глаз капли. — Может быть…

Не успел он договорить, как Лу Няньци — без кровинки в лице — уже лишился чувств.

Возможно, телесная боль была поистине нестерпимой, а возможно, ударом стало трагическое известие — он потерял сознание очень надолго.

Неважно, сколь равнодушным был Сюаньминь или каким бесстыдным — Сюэ Сянь, они не могли просто бросить двух молодых людей, один из которых только что умер, а другой — упал в обморок, и пойти прочь как ни в чём не бывало; это бы никуда не годилось. Так что они временно остановились в крохотном дворе, где, поддерживая друг друга, жили Лу Няньци и Лу Шицзю.

Двор этот был в самом деле убогим, что домик улитки. Всего одна кухня, один маленький запылённый зал, в котором помещался лишь квадратный стол на четырёх человек, да боковые пристройки к нему, где едва доставало места для кровати и деревянного шкафа; похоже, на каждого брата по комнатке.

Хоть сказано, что они остановились, в действительности по-настоящему «остановился» только потерявший сознание Лу Няньци. Сюаньминь с остальными устроил его в одной из комнат, затем отправился в городскую похоронную лавку и заказал гроб. Лу Шицзю спал в гробу, который пока поставили в другой комнате.

Сюаньминь как раз сел в зале, намереваясь как следует поразмыслить над тем каменным замком и железными бирками, когда Сюэ Сянь тихо высунул голову из рукава:

— Не спеши усаживаться, найди лавку с готовой одеждой, лавка с тканями тоже сгодится.

Сюаньминь опустил на него взгляд, ожидая, что он объяснит, в чём дело.

Сюэ Сянь почесал когтём свою драконью голову и сказал натянуто, но тоном настолько величественным, насколько мог:

— Я не одет.

Сюаньминь, похоже, не находил слов. Взгляд его небрежно скользнул по маленькому тонкому драконьему телу, и он прохладно отзеркалил Сюэ Сяню сказанные прежде им же слова, возвращая жалобу:

— Какая книга научила тебя, что можно просто взять и обвиться вокруг чужого запястья голым?

Сюэ Сянь открыл рот и укусил его.

Зубы этого злобного создания были очень острыми, и стоило ему укусить, как появилась дорожка следов.

Сюаньминь с равнодушным видом откинул край рукава, обнажая изящные длинные пальцы, слегка изогнул и приподнял два пострадавших и показал Сюэ Сяню.

Оба пальца от начала и до конца покрывало по меньшей мере шесть дорожек оттисков зубов — все от укусов этого злобного создания.

Сюэ Сянь повернул голову, не признавая за собой вины, и, разыгрывая неведение, сказал:

— Не хвастай своей рукой, она ничуть не красивее куриной лапы, ещё и натирает жутко, выглядит неплохо, а пользы никакой, я обвиваюсь всего ничего, но мне уже плохо. Сделай одолжение — поднимись и пойди достань мне одежды.

Цзян Шинин вошёл в комнату и сразу услышал, как это злобное создание устраивает сцену; не в силах смотреть на это, он отвернулся, тут же отпрянул и незаметно ушёл в угол кухни.

Сюаньминь покачал головой, встал и вышел из дома.

Изначально этот поход был затеян только ради того, чтобы раздобыть Сюэ Сяню платье, так что он смог бы одеться, а в итоге принёс вдруг неожиданные плоды.

Глава 32 - Замок с печатью (4)

Улица Ломэй[1] была самой цветущей в уезде Волун. Поскольку в домах, среди которых встречались и здания на несколько этажей, по обе стороны улицы было высажено множество красных слив, когда наступала зима и особенно когда случались снежные дни, тёмно-красные сливовые лепестки опадали в чистый снег, украшая мелкой россыпью всю улицу. Эту картину считали лучшей в уезде Волун, по-настоящему прекрасной. Так и появилось название — улица Ломэй.

[1] Ломэй — опадающая слива.

Здесь были постоялые дворы, ломбарды, харчевни, рестораны и, конечно, немало всего прочего. Одних только лавок с шелками было не меньше трёх, а то и все пять, они теснились между лавок с косметикой и украшениями.

Сюэ Сянь был привередлив. Обвиваясь вокруг запястья Сюаньминя, он не хотел ни чтобы его видели проходящие мимо люди, ни чтобы всё лицо ему закрывал рукав, и настаивал, чтобы Сюаньминь приподнял широкий край, аккурат чтобы наружу показались глаза. Немного погодя своей вознёй он сбрасывал рукав и заставлял Сюаньминя поднять тот снова.

Что же дурного в том, чтобы идти себе и всю дорогу приподнимать рукав?

Поначалу Сюаньминь ещё прислушивался к его словам, но затем он становился всё беспокойнее, Сюаньминь окинул его быстрым взглядом и попросту тряхнул рукавом, полностью укрыв. И как бы он ни безобразничал на запястье, Сюаньминь больше не выпускал его.

На мгновение Сюэ Сянь вытянулся в темноте как труп и, не подавая ни звука, отметил каждый палец оттиском зубов; начав с большого, он докусал до мизинца и в итоге откровенно вцепился в него, не выпуская изо рта.

Сюаньминь пошевелил мизинцем несколько раз, но, видя, что это ничего не дало, просто пошёл дальше, словно бы кусали не его.

Если говорить о том, насколько зол был Сюэ Сянь на самом деле, начистоту, то он не был разгневан. Он и впрямь имел дурной нрав, на каждом шагу готов был взлететь к Небесам, привык вести себя дерзко и заносчиво, потому по любому поводу высказывался открыто и без тени раздумий. Однако это вовсе не значило, что его действительно мог вывести из себя даже пустяк, яйца выеденного не стоящий.

Он бесчинствовал так просто потому, что хотел подокучать Сюаньминю.

Изначально оттого, что Сюаньминь поймал его, заставив чувствовать себя так, точно всё его былое величие смели подчистую; он негодовал. Бесчинствовал-бесчинствовал — и привык, как будто если не донимал Сюаньминя, то весь чувствовал себя неуютно. Пусть даже они несколько раз преодолели опасности вместе и возмущение, что он испытывал в самом начале, давно уже рассеялось как дым, он по-прежнему не мог удержаться, чтобы не подначить время от времени.

Пожалуй, потому, что Сюаньминь был чрезмерно холодным и спокойным, а Сюэ Сянь прежде не встречал никого, кто был бы таким же; вот он и хотел встряхнуть Сюаньминя, хотел взглянуть, каков этот Святоша в миг, когда теряет спокойствие и равнодушие.

Вероятно, всё дело было в том, что он изнывал от скуки, потому и хотел потешаться над этим Святошей… Так Сюэ Сянь думал.

На самом деле даже такое случайное и поверхностное, как касание стрекозы к водной глади, размышление над мотивами своих поступков для этого Старейшего было сродни поднятию целины. В общем, это произошло либо от нечего делать, либо от жестокого голода.

Сюэ Сянь ощутил, что голоден, лениво свесил голову, наблюдая, как кончик его хвоста слегка покачивается в такт шагам Сюаньминя, и сказал:

— Святоша, ты всё ещё должен мне обед.

Сюаньминь не имел причуды разговаривать с самим собой посреди улицы, потому не обращал на него внимания.

Кто мог знать, что это злобное создание ослабит хватку на его мизинце, пустит в дело лапы, поднимется на несколько шагов вдоль запястья, намереваясь так заползти по руке к самому воротнику, и скажет, карабкаясь:

— Не слышишь? Тогда я буду говорить прямо тебе в ухо.

Сюаньминь молчал.

Когти Сюэ Сяня, как и чешуя, стали значительно мягче, и от его ползания рука Сюаньминя ничуть не болела, зато несколько зудела. Пока он не двигался, было терпимо, но как только начинал шевелиться… Словом, это очень раздражало.

Сюаньминь тут же нахмурился, пальцы, скрытые рукавом, дёрнулись, сжали хвост этого непослушного злобного создания и потянули его обратно.

Сюэ Сянь сощурился, обеими лапами уцепился в кожу на предплечье Сюаньминя, и пока его стащили, кончики его когтей протянули ряд линий.

Морщинка между бровей Сюаньминя стала глубже, и он всё-таки ответил пресно:

— Когда я задолжал?

Прохожий, что как раз шёл мимо, взглянул на него со странным выражением лица, должно быть, считая, что этот буддийский монах, разговаривающий сам с собой, слегка ненормальный. Однако, поразглядывав немного, он, напуганный ледяным характером Сюаньминя, поспешно опустил взгляд и ушёл прочь.

Сюэ Сянь припомнил тот случай весьма возмущённо:

— Когда вломился в семейную лечебницу Цзянов, ты оборвал мою трапезу. Этот книжный червь спозаранку, в пятую стражу, помог мне купить еды в ресторане и истратил уйму усилий, чтобы принести её обратно. Всё это были фирменные блюда того ресторана, такого вкуса не найти больше нигде. Я заплатил деньги, но не успел и палочками пошевелить, как ты вмешался и всё пропало. — Он спросил небрежно, растягивая слова: — Так скажи, разве ты не поступил бессовестно? Разве не должен возместить мне?

Совершенно разумно, и справедливо, и обоснованно.

Можно ли сказать этому Старейшему «не должен»? Скажешь — он может и Небеса перевернуть.

Впереди как раз виднелась лавка готового платья, а снующие в обе стороны люди, минуя Сюаньминя, втягивали шеи; он не стал много говорить, слабо хмыкнул, что можно было считать за ответ, и, повернувшись на носках, направился в лавку.

Лавкой готового платья владела супружеская пара средних лет. Муж перебирал счёты, щёлкавшие, пока он подсчитывал, а жена держала у пазухи медную грелку для рук и, опустив голову, плела что-то, что с виду походило на некий узел со сложным узором.

Сюаньминь ходил почти бесшумно и носил подобные снежному облаку монашеские одежды; он был далёк от мирской суеты, как казалось на первый взгляд, и отчасти выглядел так, будто спешил домой на похороны члена семьи, получив известие о смерти.

Хозяйка заметила краем глаза, как в лавке вдруг возникла белая тень, и её руки, плетущие узел, тут же вздрогнули.

— Айю, напугал меня до смерти! — она хлопнула себя по груди и, ещё не оправившись от испуга, подняла голову, а когда увидела, что вошедший — молодой буддийский монах, тотчас остолбенела, выражение лица её стало немного причудливым.

Стояла середина зимы, и людей приходило уже значительно меньше, тем более сегодня весь день было сумрачно. Прежде, как говорят, на побережье сверкали молнии и грохотал гром, шёл довольно странный ливень, вздымались и бурлили волны, и сейчас грозовые облака нависали снова, порывисто дул северный ветер — ещё раз собирался дождь со снегом, и прохожие торопились более обычного.

Сегодня супруги ещё ничего не заработали в одёжной лавке, они еле-еле дождались, что кто-то войдёт — и это оказался монах.

Что толку с монаха?

Сперва хозяйка невольно взглянула на руки Сюаньминя.

Не принёс чашу для еды и милостыни, пришёл не за тем, чтобы собирать подаяния.

Впрочем, выражение лица хозяйки от этого не стало хоть сколько-нибудь приятнее. В конце концов, положение буддийских монахов сейчас было немного своеобразным, и это было напрямую связано с нынешним гоши[2]…

[2] Гоши (также наставник государя и наставник страны) — при некоторых династиях это была придворная должность буддийского монаха высшего ранга, который отвечал главным образом за религиозные вопросы.

Всем известно, что гоши — буддийский монах, к тому же монах крайне могущественный. Говорят, мастерство его достигает небесных высот, он способен улучшить эпоху построением фэншуй и, что самое важное, живёт уже очень долго, так долго, что едва ли остался кто-то, кто может точно сказать, насколько же много ему лет. Он проследовал за пятью поколениями императоров, он — единственный гоши вот уже сотню лет.

Обычные люди могут увидеть гоши самое большее раз в год, а именно — когда во время зимнего солнцестояния на горе Тайшань ежегодно приносят жертву Небесам. Грандиозное войско устремляется из столицы к подножию Тайшань, и народ из уездных городов, что лежат на пути, может бегло взглянуть собственными глазами, хоть и должен оставаться сдержанным.

Однако гоши всегда носит серебряную маску в виде морды животного, просторные монашеские одеяния и багряно-красную кашью[3], что закрывает его руки и стопы. Не увидеть облик, не разглядеть и возраст.

[3] Кашья — традиционная накидка буддийских монахов из лоскутов. Чем больше лоскутов — тем выше ранг монаха.

Однажды кто-то клялся и божился: гоши — попросту едва ли не нечисть, хоть не видно ни его лица, ни рук или ног, однако, взглянув на шею, тоже можно понять, что он и близко не почтенный старец. Морщины на шее состарившегося человека не скрыть. Ладно бы долголетие, но прожить сотню лет и не постареть — это уже чрезвычайно пугающе.

Но точно так же кто-то рассказывал, что видел раз отряд, направляющийся принести жертву Небесам, и у гоши в отряде шея была морщинистой, вот только не как у дряхлого старика, а как у человека средних лет.

Другие утверждали, что гоши уже давно сменили несколько преемников, да только чтобы не дать посторонним разглядеть, они всегда носят маску.

Словом, сколько людей, столько и мнений, истинное от ложного отличить трудно. Простой народ к подобным таинственным и непонятным делам всегда относится с некоторым благоговейным страхом. Но у этого гоши не только внешность и возраст окружены тайной, говорят, нрав его тоже необычайно причудлив, мрачен ли он или светел — неясно. В столице о гоши ходит немало слухов…

Говорят, что гоши как будто практикует совершенствование в молчании, целыми днями он не говорит ни слова и холоден, словно заснеженные хребты Тянь-Шань, отчего помощники дни напролёт дрожат от страха и не знают, правильно ли они что-то делают или нет, хорошо ли или плохо. Ещё рассказывают, что гоши владеет чёрной магией; каждые несколько лет он находит и забирает с собой одного-двух маленьких детей, которые, как говорят, близки к пробуждению природы будды[4] и наделены корнем мудрости, однако спустя ещё пару лет эти дети бесследно исчезают. Некоторые полагают, что гоши, вероятно, выплавляет из них лекарство либо проделывает с ними ещё что-нибудь чудовищное, и клятвенно заверяют, что в обиталище гоши нередко стоит запах крови. Когда люди слышат об этом, у них от страха волосы встают дыбом и они не осмеливаются обдумывать тщательно.

[4] Природа будды — исходя из своего понимания, в двух словах я бы объяснила это так: дух, единый со всем сущим. Природой будды обладает каждый, однако она, можно сказать, спит, а пробуждается с достижением просветления. О ней неплохо написано в «Википедии»: https://ru.wikipedia.org/wiki/Природа_будды

Уже и не разобраться, откуда именно пошли все эти слухи. Как-никак, никто не посмеет сплетничать о гоши, раскрывая своё настоящее имя, тем более что те немногие, кто в прошлом открыто противостоял ему, в итоге кончили плохо.

Поэтому простые люди ещё больше уверились в таких пересудах.

Кроме того, хотя гоши действительно усмирил немало стихийный бедствий, но всегда, как только он утихомиривал беду, следом происходила целая цепь странных событий; дошло до того, что народ от этого боялся гоши только сильнее и всегда считал его демоническим монахом этой эпохи — трудно сказать, когда демоническая болезнь проявится, но тогда никто не сумеет остановить его.

В этом году гоши не появился на церемонии жертвоприношения Небесам, что было невиданной редкостью. Исключительно потому, что, как поговаривали прежде, он нежданно пережил большое несчастье и был вынужден уйти в затвор самосовершенствоваться. Если говорить небрежно, то он столкнулся с неким трудным делом, если же серьёзно — то раз он не смог присутствовать на жертвоприношении Небесам, значит, дело это неизбежно касается жизни и смерти, кто знает, может, отведённые ему годы скоро исчерпаются!

Что до этого, то простой народ обычно лишь тайком хлопал в ладоши от радости.

Несколькими десятилетиями ранее, когда слухи о гоши ещё не распространились по улицам и улочкам, в монастырях каждой области и каждого округа по всему государству благовония воскурялись неимоверно щедро и обхождение народа с буддийскими монахами тоже было значительно лучше. Однако с тех пор, как разнеслась молва, на образ буддийских монахов упала тень.

Когда нужно провести заупокойную службу или избавиться от нечисти, придётся, зажав нос, отправиться в храм и пригласить людей, но в обычное время, когда всё благополучно, большинство, увидев буддийского монаха, тотчас пойдёт в обход, лишь бы не иметь с ним никаких дел.

Однако этот уже вошёл внутрь, а выгнать человека никак нельзя, к тому же Сюаньминь от рождения был хорош собой. Хозяйка скользнула взглядом по его лицу, и выражение её собственного смягчилось, она отложила узел, что держала в руках, на прилавок, поднялась и поприветствовала:

— Этот наставник хочет… приобрести готовое платье?

Про себя хозяйка всерьёз усомнилась: «Этот монах пришёл в лавку готового платья за монашескими одеждами?»

Сюаньминь не стал вдаваться в объяснения, издал «Мгм» и, не говоря ни слова, окинул взглядом выставленные в лавке образцы платья.

Хозяйка молча сжала грелку для рук, думая, что нрав этого монаха поистине холоден — замораживает людей так, что даже если захочешь быть сердечным, не сможешь.

Она толкнула занимавшегося подсчётами хозяина локтем и сказала:

— Нечего костяшки перебирать, чуть позже посчитаешь, сначала поздоровайся.

Хозяин был человеком медлительным, он потёр поясницу, поднял голову и заговорил неспешно:

— Какого фасона платье хочет молодой наставник? Наша лавка маленькая, у нас нет готовых монашеских одежд, но если требуется, то можем за ночь сшить комплект, надо только снять мерки для платья наставника.

— Не нужно, — ответил Сюаньминь.

Хозяйка растерялась. Постоянно бросает по слову-другому, как такому вообще что-то продать?

Сюаньминь выглядел совсем как человек, который никогда не переступал порог такого рода лавок. С ног до головы в белом, стоя в торговой части помещения, он казался совершенно чуждым этому месту. Он не стал отбирать особенно тщательно, мимоходом потрогал рукава двух ближайших зимних халатов, окинул взглядом приблизительную длину рукавов и примерно вспомнил, какого роста было это злобное создание, когда вернулось к человеческому облику. Он собирался взять пару любых подходящих.

В результате Старейший, обернувшийся вокруг его запястья, был недоволен.

— Эти зимние одежды настолько толстые, что ими можно дыры в городской стене затыкать. Наденешь — и только и сможешь, что по земле кататься, — с крайним презрением отказался Сюэ Сянь. — Так или иначе, я не хочу это, купишь — сам и носи!

Он знал, что в лавке нельзя слишком уж наглеть, и голос его был очень низким, словно по горлышку кувшина, по зазору в рукаве он поднялся Сюаньминю в ухо.

Удерживая в руках медную грелку, хозяйка несколько мгновений всматривалась в Сюаньминя, когда взгляд её проследил за его руками и упал на те зимние одежды, она тотчас поняла:

— Наставник покупает для кого-то другого?

— Мгм, — ответил Сюаньминь, по-прежнему рассматривая то готовое платье.

— Есть ли какие-то предпочтения? — хозяйка немного подумала и добавила: — Позвольте спросить, для какого толка человека вы покупаете? Возможно, мы сможем помочь вам и посоветовать пару комплектов.

Взгляд Сюаньминя упал на тёплый халат… довольно-таки ранящего глаз цвета, он припомнил Сюэ Сянев вздорный характер озорника, чуть что поднимающего шум, и подобрал короткое описание:

— Воплощение фазана, что преследует людей, чтобы клюнуть.

Хозяйка растеряла слова.

Как и Сюэ Сянь.

У медлительного хозяина были прищуренные в улыбке глаза, он указал на то платье, на которое и взглянуть было больно, и сказал:

— Платье перед наставником как раз недурное — яркое, смотрится свежо.

Куча смешанных цветов, как будто только что с фазана и содрали. Действительно в самый раз.

Сюэ Сянь сказал тихо:

— Ты, видимо, жить расхотел…

В конце концов под угрозы изодрать когтями и искусать от этого Старейшего Сюаньминь всё же помог ему купить три комплекта готового платья. Одинаково чёрные, почти такие же тонкие, как монашеские одежды на самом Сюаньмине, лёжа на прилавке, вместе с Сюаньминевыми траурными одеждами человека, спешащего домой на похороны, они как будто аккурат составляли пару чёрного и белого духов, забирающих души в царство мёртвых[5].

[5] О проводниках в царство мёртвых можно почитать здесь: https://daryakrasilnikova.com/китайские-проводники-в-царство-мёртв/. Интересная история.

Когда хозяйка отдавала ему свёрток, выражение её лица было таким, что в двух словах и не опишешь — казалось, она мёрзла от одного лишь взгляда. Не сдержавшись, она крепко обхватила медную грелку, о которую грела руки.

Когда Сюаньминь положил на прилавок серебро, уголки её рта вытянулись. Про себя она даже подумала, что этот монах, должно быть, не особенно выходит за врата храма и попросту ни малейшего понятия не имеет, что и сколько стоит. В этом уезде всего лишь чуть больше чем за двадцать лянов можно купить дом, где уж выбрасывать столько денег, покупая три комплекта одежды.

Хозяин молча достал маленькие медные весы, чтобы взвесить серебро, и попутно сказал хозяйке дать Сюаньминю сдачу медяками.

Когда Сюаньминь положил руку на прилавок, Сюэ Сянь случайно заметил лежащий там узел.

Мгновение он всматривался в наполовину готовый узел, затем ткнул Сюаньминя когтём и, пока супруги отвлеклись, струйкой дыма вскарабкался Сюаньминю к шее и прошептал:

— Внезапная удача. Что думаешь, разве не похож этот узел на узор гравировки снизу каменного замка?

Тот каменный замок был тяжёлым не на шутку, с таким никак не побегаешь, куда вздумается. Сюаньминь одолжил в доме Лу несколько примитивных инструментов и сделал отпечаток узора с донного торца замка. Сюэ Сянь так долго обитал в потайном мешочке Сюаньминя, что уже относился к нему почти как к гнезду. Ничуть не церемонясь, он совал туда всё подряд, в том числе листок с оттиском узора и железные бирки, что забрал со дна реки.

Благо всё это было мелким и лёгким, а иначе монашеские одеяния Сюаньминя провисли бы до земли и испортились.

Сюаньминь вынул тот листок из потайного мешочка и невозмутимо сравнил…

Узор на бумаге походил на причудливый тотем. Он был круглым, в самом верху лежал ничком, вытянув лапы, подобный насекомому зверь, и не понять, была ли это летучая мышь или что-то ещё, а внизу клубился облакообразный орнамент.

Как-никак, плетение узла и гравировка создавали несколько разный эффект, на первый взгляд они вовсе не казались одинаковыми, но если тщательно присмотреться, становилось ясно, что они в самом деле похожи. Только выгравированный зверь в своей простоте выглядел свирепо, выплетенный на узле же был несколько скруглён и значительно мягче.

Сюаньминь и Сюэ Сянь прежде никогда не видели такого узора и уже даже были готовы к труднейшим поискам, но вовсе не ждали, что дело вдруг сдвинется с мёртвой точки вот так сразу.

— Для чего этот узел? — Сюаньминь убрал листок и коснулся прилавка.

Хозяйка, как и сказал хозяин, отсчитывала медяки, услышав вопрос, она ответила:

— О, это плетение для долголетия в счастье и благополучии. — Подняв голову, она заметила выражение лица Сюаньминя и добавила: — Необычный, не так ли? Я научилась этому узору несколько лет назад, хотя я больше нигде его не видела, он и правда действенный. Мой сын носит при себе этот узел, и он несколько раз защитил от несчастий, вот только сам узел в конце концов испортился.

Сюаньминь:

— Где вы научились?

— У жены Каменного Чжана, — сказав это, хозяйка вспомнила, что Сюаньминь, вероятнее всего, не местный житель, и пояснила: — Каменный Чжан — известный в нашем уезде резчик по камню, он исключительный мастер, его приглашало немало господ из столицы. Его жена — искусная рукодельница, она любит плести красивые безделицы, я научилась у неё.

Каменный Чжан?

Сюэ Сянь вспомнил тот каменный замок, погружённый на дно реки, и подумал про себя: «И там камень, и здесь камень — разве случайность?»

Разумеется, Сюаньминь тоже не упустил такое совпадение. Он взял свёрток одежды и медяки и спросил:

— Где живёт этот Каменный Чжан?

— Идите вдоль улицы на восток, к переулку Хугуа, вам нужен дом с кучей необделанного камня у ворот.

Резчики из округа Хуэйчжоу знамениты, немало людей специально приезжает сюда в поисках умелого мастера, что вырезал бы для них несколько вещиц. Так что вопрос не показался хозяйке подозрительным, она без колебаний указала место.

Сюаньминь, в отличие от Сюэ Сяня, умел ориентироваться в направлениях и, покинув лавку, добрался до переулка Хугуа достаточно быстро.

Особенность, на которую указала хозяйка, в самом деле бросалась в глаза: стоя в начале переулка Хугуа, можно было увидеть, что дальше есть дом с выложенными горкой камнями у ворот.

Он подошёл к тем воротам и постучал медным дверным кольцом.

Однако же из-за ворот долго не доносилось никакого шума…

— Молодой наставник ищет Каменного Чжана? — Мужчина средних лет, проходивший мимо Сюаньминя, сказал: — Он не дома, я живу по соседству, через стену, и его дом пустует уже больше чем полмесяца, там целыми днями кромешная тьма и ни звука не слышно. Должно быть, его снова пригласил какой-нибудь господин из другого города.

Сказав это, мужчина с сомнением добавил:

— Вот только его жены тоже нет, может, они отправились навестить родственников? Трудно сказать. В общем, стучать в ворота бесполезно, за эти полмесяца приходило много людей, и все явились напрасно. Приходи ещё раз попозже.

Договорив, он взглянул на небо, не стал болтать больше и поспешно ушёл, уже через пару шагов войдя во двор поблизости.

Увидев, что он зашёл в ворота, Сюаньминь отвёл взгляд и с опущенными руками застыл перед входом в дом Каменного Чжана.

Сюэ Сянь не слишком удобно шевельнул лапами, рядом никого не было, и он высунул голову из рукава, переводя дыхание.

Сюаньминь приподнял пальцем его тоненький хвост, нахмурился и спросил:

— Почему ты весь горишь так внезапно?

— Не только горю, я ещё и очень распух. — Тонкий длинный язык Сюэ Сяня свешивался с его полуоткрытой драконьей пасти, казалось, он ни жив ни мёртв.

Это ощущение вовсе не было новым для него, в прошлый раз, когда всё его тело было вот так охвачено жаром и раздуто, он всё ещё находился на острове Фэньтоу. Результатом раздувающего жара стало возвращение духа в тело. Теперь, когда это чувство появилось снова, как он мог просто взять и упустить его?

Сюэ Сянь, ворочая своим длинным языком, обратился к Сюаньминю:

— Будь добр, толкни дверь, ну или через стену перелезь. В доме этого Каменного Чжана что-то спрятано.

Сюаньминь промолчал.

Немного подумав, Сюэ Сянь добавил:

— Когда окажешься внутри, лучше найди пустую комнату и оставь меня там вместе со свёртком одежды.

Сюаньминь уже положил ладонь на ворота дома Чжан, но услышав его, замер и спросил:

— Зачем?

Сюэ Сянь деланно засмеялся и ответил не холодно, но и не тепло:

— Моё тело раздулось так жутко, что, боюсь, я не смогу поддерживать эту форму. Если не обращусь человеком, должен буду вернуться к изначальному облику и, можешь не сомневаться, обрушу половину уезда Волун, а ты станешь лепёшкой молодого монаха.

Глава 33 - Каменный Чжан (1)

Станет ли Сюаньминь лепёшкой или нет, пока не узнать, но так или иначе, а сказавшего эту фразу Сюэ Сяня занесли во двор семьи Чжан за хвост.

— Если бы мне не было так плохо, тебя сейчас уже поразила бы молния, — пригрозил Сюэ Сянь.

Вероятно, он намеревался встать в свирепую устрашающую позу, но из-за жара сознание его заволакивал туман, так что речь получилась вялой, будто он стонал, а лапы лишь дёрнулись пару раз, словно в судороге. В общем, ни полкапли величия.

Прежде в реке Сюаньминь был в полуобмороке и не видел, в какой форме он взвился в небо. Сейчас же этот тонкий-тонкий дракончик выглядел так, будто никак не мог быть полон никакой устрашающей силой.

Изначально Сюаньминь, видимо, собирался без лишних церемоний найти комнату, в которой и отпустил бы маленького тонкого дракона, как только войдёт в ворота. Тем не менее, когда действительно встал во дворе, он передумал.

Сюэ Сянь от жара совершенно потерялся, мозг его сварился в мучной клей. Он смутно заметил, что Сюаньминь, войдя, остановился, но не знал, что тот увидел, из-за чего вовсе не намеревался двигаться, похоже, пребывая в бездеятельном созерцании. Он ощутил, как Сюаньминь разжал пальцы на хвосте, возвращая его на выступающую кость запястья.

Вот только теперь у Сюэ Сяня скользили лапы, он был слаб и бессилен, не в состоянии даже голову поднять, что уж говорить о том, чтобы как следует обвиться. Едва ли не сразу же, как оказался на запястье, он начал съезжать по руке вниз, не сумев зацепиться.

Однако кожа Сюаньминя была тёплой и прохладной разом, для Сюэ Сяня, горевшего так сильно, что он уже почти готов был извергать пламя, прижиматься к ней вплотную всё же оказалось некоторым облегчением.

Соскользнув дважды подряд, он ощутил, что Сюаньминь переместил его — как будто взял в ладонь, чтобы он не упал на землю.

Ладони обычных людей связаны с сердечным огнём и, безусловно, немного теплее прочих мест. Сюэ Сянь поворочался на животе, ощущая, что здесь не так прохладно, как на запястье, и одурманенно подумал о том, чтобы передвинуться. Почти по наитию он устремился к лёгкой прохладе, всего за мгновение нырнул между пальцев Сюаньминя, обматываясь, и устроился на них.

Заострённый кончик хвоста, покачиваясь, свешивался с мизинца, голова же прижималась к боковой части большого пальца; на всех пяти пальцах, в каждом промежутке между ними — везде и всюду был он. Истинно не упускал ни капельки прохладного места.

Когда тонкая мягкая чешуя живота и спины огладила его между пальцами, Сюаньминь, опустив глаза, слегка нахмурился. Видя, что этот Старейший выглядит ни живым ни мёртвым, он с досадой отвёл взгляд, оставив его как есть.

Этот Каменный Чжан был достоин называться резчиком по камню: во дворе груда камней оказалась ещё жутче, чем за воротами, высокие и низкие, крупные и мелкие, они почти полностью охватывали кругом двор, только на входной галерее оставался крошечный зазор — такой, чтобы кое-как мог пройти один человек. А причина, почему Сюаньминь, едва войдя во двор, остановился и принялся спокойно наблюдать за окружающим, заключалась в том, что охватывающие этот двор камни были вовсе не обыкновенными.

Не считая необделанных камней, что были незакончены или заброшены, двор опоясывали по большей части статуи животных. Кроме того, животные эти не были обычными; Сюаньминь наскоро окинул их взглядом: подобный и оленю, и лошади однорогий Тяньлу, схожий со львом и с тигром Бисе, пышногривый безрогий Таоба[1] — ни одного, что не был бы свирепым зверем, изгоняющим зло и отводящим беду.

[1] Тяньлу — мифический зверь, что отгоняет злых духов. Его статуи были популярны во времена династии Хань. На русский переводится также как Небесный олень, но это не буквальный перевод, ближе к дословному будет «благословение свыше». Бисе — мифическое божественное животное, что искореняет зло и дарует благословение. Помимо того, что похож на лигра, имеет рога и крылья. Насколько я поняла, амулеты в виде Бисе используют и сейчас. Таоба — также божественное животное, отгоняющее злых духов, предположительно похоже на антилопу. Все три животных принадлежат к одной группе отгоняющих зло духов, которая из них троих и состоит.

Мастерство этого Каменного Чжана было подлинно исключительным, его работы — тонкими, будто живыми. Большие звери были примерно с человека в высоту, а те, что поменьше, доходили дальше, чем до пояса, все они либо опускали взгляд, либо смотрели прямо перед собой, глаза их были либо полузакрыты, либо широко распахнуты — но все смотрели в сторону главных ворот. У ног или на спине у этих каменных зверей, везде, где только был просвет, стояли другие каменные статуи — вроде Сюаньгуй[2] и Тяньгоу[3]; словом, всё было заполнено до краёв, так, что это едва не душило.

[2] Сюаньгуй — удивительная мифическая красно-чёрная черепаха с птичьей головой, орлиным клювом и хвостом мифической ядовитой змеи Хуэй. Подобная ей черепаха существует на самом деле и называется большеголовой черепахой.

[3] Тяньгоу — Небесная собака, «считается одновременно и добродушным, и ужасным зверем. Когда им управляет энергия ян, он помогает богу Эрлану отгонять злых духов. В этой ипостаси он олицетворяет верность и преданность. Однако ночью он находится под влиянием энергии инь и символизирует разрушение и катастрофу» (больше здесь: https://info.wikireading.ru/37594).

Стоит только обычному человеку войти в ворота этого дома, и он тут же обмочится от страха, напуганный штуковинами во дворе.

Кто знает, отведут ли они зло или нет, но, так или иначе, людей непременно прогонят.

Это немного странно…

Резчик по камню кормится за счёт ремесла, и если он накапливает во дворе вырезанные им изделия, чтобы показать своё мастерство, его не за что осуждать, однако если он предпочитает расположить их в столь устрашающем порядке, это наводит на размышления. Сюаньминь тщательно осмотрел голубовато-серую каменную плитку под статуями и поднял руку, чтобы ощупать ближайшую…

Судя по мху на плитке, эти каменные статуи во дворе поставили не так уж и давно, прошло всего около одного-двух месяцев. К тому же часть статуй была новой, и хотя они и выглядели наполненными силой, однако в деталях всё же можно было разглядеть некоторую торопливость.

Тот, кто в самом деле желает привлечь клиентов, определённо не будет располагать выполненные таким образом изделия в столь видном месте.

— Почему ты стоишь столбом? — заворчал Сюэ Сянь. — Я распух так, что вот-вот умру…

Сюаньминь, не глядя на него, между делом потеребил его голову большим пальцем и сказал:

— Во дворе выполнено построение, если я сейчас же пойду, то, боюсь, не смогу найти для тебя комнату, пока ты дух не испустишь, распухнув.

— Говоришь — говори, но не играй с моей головой, — Сюэ Сянь пожаловался одурманенно: — Она и так кружится, а ты делаешь ещё хуже.

Сюаньминь опустил глаза и окинул его взглядом. Должно быть, этот Старейший не лгал, не было бы даже малейшим преувеличением сказать, что драконье тело раскалилось настолько, что почти обжигало руку. И хорошо, что это был Сюаньминь, если бы на его месте оказался кто-то другой, допустим, Цзян Шинин или Лу Няньци, то он, боясь умереть, давно стряхнул бы его с шипящим криком.

Ощущалось так, будто на руку пролили чашку горячего чая, притом пролили аккурат на промежутки между пальцами, где кожа и плоть наиболее тонкие.

Непонятно, как этот Старейший вообще справлялся с таким жаром. Видя, как он постоянно льнёт к местам попрохладнее, Сюаньминь подумал, что от этого лучше уже не станет, поэтому попросту накрыл чешую Сюэ Сяня пальцами другой руки.

Сюэ Сянь в полузабытьи издал весьма расслабленный вздох, снова пошевелил туловищем и прижался головой к подушечкам пальцев Сюаньминя.

Теперь он не гнушался чужого прикосновения к своей голове.

Сюаньминь, ничего не сказав, обошёл выставленные по двору кругом каменные статуи.

Прежде, пока не подошёл, он не замечал, но теперь, вблизи, обнаружил, что между этих запугивающих зверей тут и там стоят камни размером с большой палец руки.

Издали на первый взгляд казалось, будто это осыпавшиеся осколки, в действительности же — маленькие каменные стелы тонкой работы. Резчики из этих мест прославилиссь не только благодаря выдающемуся, исключительно искусному мастерству, но так же потому, что не было ничего, что они не осмелились бы вырезать. Даже столь крохотные — едва ли не с мушиную головку — изделия у них получались уточнёнными.

Эти каменные стелы с большой палец оказались вырезаны с особенным тщанием, в верхней части каждой была изображена будто живая морда зверя: уши, рога, нос и рот — всё выполнено без единого изъяна, тонко и искусно, даже на глазах не забыли поставить по паре точечек. Ниже звериных морд на лицевой стороне стел было вырезано три иероглифа с мушиную головку — «Камень, отвращающий зло»[4].

[4] Камни, отвращающие зло, или Шиганьдан, появились во времена династии Тан. Обычно это, как и в тексте, стелы с мордой свирепого зверя и надписью «Шиганьдан», иногда они выполнены в виде солдата, были также просто камни с надписью. По легенде, название они получили от имени человека с горы Тайшань, что умел изгонять злых духов, Ши Ганьдана. Согласно другой версии, Ши Ганьдан был великим генералом, помимо прочего искусно изгонявшим зло. «Камень, отвращающий зло» не совсем буквальный перевод, ближе будет «всепобеждающий камень», но именно первый вариант зафиксирован словарями и точнее передаёт смысл, так что я оставила его. Насколько я поняла, такие камни довольно популярны и сегодня, к тому же охраняются как часть культурного наследия.

Камень, отвращающий зло, — это духовный камень, что ограждает от нечисти и прогоняет несчастья, такие часто встречаются в недобрых местах у ворот жилищ или на перекрестии улиц, где их ставят, чтобы изгонять злых духов. В некоторых краях народ также называет их Каменными генералами[5].

[5] Каменный генерал, или Генерал Ши, или Ши Цзянцзюнь, — вне контекста главы это вырезанные из камня воины, которых устанавливали перед гробницами правителей.

Только, как бы там ни было, в обычных семьях ставят один у Врат Смерти, в неблагоприятном месте или у входа в жилище со слишком тяжёлой иньской ци. Такая картина, как у семьи Чжан, где они скрыто заполняют промежутки между каменных статуй, действительно редкость.

Во дворе семьи Каменного Чжана было около двадцати всевозможных камней, отвращающих зло, разного размера; из восьми направлений они запечатывали семь, оставляя лишь один-единственный проход — именно тот, что вёл к главным воротам. Значение понятно без слов…

Пожалуйста, откуда пришёл, туда же и уходи.

Таким образом, в действительности свирепые звери, целиком заполнявшие двор, чтобы внушать ужас, были всего-навсего ширмой, отпугивающей обычных людей. Что работало по-настоящему, так это камни, отвращающие зло, заметить которые было очень трудно.

— Твоё дыхание громковато… — невнятно пожаловался Сюэ Сянь, даже в полузабытьи не забывая чуток сунуть нос чужие дела.

Мгновение Сюаньминь безмолвствовал.

— Если я не ошибаюсь, звук дыхания исходит от тебя самого.

Умение этого Старейшего действовать будто вор, кричащий «Держи вора!», было на высоте, Сюаньминь же не собирался опускаться до его уровня. Как-никак, по одному только дыханию, что звучало так, будто раздувают мехи, становилось ясно, что этот Старейший уже страдает.

Сюэ Сянь свесил голову и какое-то время провёл в тишине. Наконец он в замешательстве обнаружил, что это надоедливое тяжёлое дыхание и правда издаёт он сам. А причина, по которой на простой звук дыхания было столь невозможно не обращать внимания, заключалась в том, что вокруг стояла тишина, на обычную не похожая. Весьма вероятно, что они оказались пойманы в этом дворе…

К тому же кто-то, кажется, намеренно не хотел допустить, чтобы посторонние услышали звуки движения из этого дома.

Сюаньминь снова коротко потёр голову Сюэ Сяня сравнительно прохладным пальцем. Его больше не интересовали отвлекающие внимание каменные звери, и он несколько раз обвёл взглядом кольцо камней, отвращающих зло.

— Действительно… — сказал он тихо.

— Что — действительно… — Сюэ Сянь был слаб телом, но силён духом, и хотя мозг его обратился мучным клеем, он по-прежнему оставался бдительным, не желая сдаваться.

— Не беспокойся, у тебя и так голова кружится, — Сюаньминь попросту зажал пальцем его ухо — если это и правда было ухо.

Чем беспокойнее был этот Старейший, тем яростнее горело его тело. Вплоть до того, что Сюаньминю даже казалось, ещё миг — и он воспламенится сам по себе.

Либо и правда распухнет так, что взорвётся…

Сюэ Сянь бессознательно вытянул лапу, чтобы царапнуть, но не смог достать до его руки, и больше у него не было сил бесчинствовать.

Сказанное Сюаньминем «действительно» подразумевало, что все эти камни, отвращающие зло, в самом деле упорядочены: камни с разными звериными мордами в верхней части стелы слегка отличались и глазами. Некоторые гневно таращились, некоторые были полуприщурены, а некоторые — плотно закрыты.

Именно ход от закрытых до открытых и был порядком, которому он должен был следовать.

Сюаньминь, протянув руку, снял медные монеты с пояса, и прежняя рана на пальце, стоило ему коснуться края монеты, внезапно закровоточила вновь.

Всего лишь пара тонких кровяных нитей — и связка медных монет издала лёгкое гудение.

Он уже очень давно не использовал эти монеты. Каждый раз, когда он прикасался к ним, внутри поднималось невыразимое глубокое отвращение; оно не было направлено на медные монеты, а на кого было, он, в конечном счёте, не особенно понимал. Только чувствовал, что без крайней нужды не желает пользоваться этими монетами…

Так было до тех самых пор, пока это ограничивающее чувство не оказалось сломлено после того, как в подземной гробнице на острове Фэньтоу он пробудил монеты кровью.

В первый раз непривычно, во второй — уже знакомо. Он словно от рождения умел использовать медные монеты, походило на то, будто это умение было запечатлено в самом его теле, а не сохранено в памяти.

И кто знает, как много раз он пользовался ими прежде, чтобы так свыкнуться.

Один за другим он определил расположение и порядок камней, отвращающих зло.

Северо-восток.

Запад.

Север.

Юго-запад.

…

Каждый раз, когда он двигался в одну из сторон света, его указательный палец слегка ударял по медным монетам.

Дан…

Звук, что издавали медные монеты, не походил на стук, но был подобен звону колола — простому и тяжёлому.

С каждым звоном медных монет отвращающие зло камни с соответствующей стороны света с треском разбивались.

Какой-то осколок случайно откатился не в ту сторону и наскочил на лапу одного из Бисе ростом с человека.

Полусощуренные глаза каменного Бисе медленно приоткрылись, он беззвучно наклонил голову, его мощная грудь вдруг чуть-чуть приподнялась и опустилась, словно он в мгновение ожил.

Он тотчас поднял переднюю лапу и изогнул спину, собираясь броситься вперёд.

Сюаньминь, не изменившись в лице, перешёл к следующей стороне света и стукнул пальцем по медным монетам.

Дан…

Готовый к действию Бисе вмиг окаменел заново. Сохраняя нападающую позу, он был совершенно неподвижен.

Медные монеты размеренно прозвенели восемь раз подряд, и все камни, отвращающие зло, разбились вдребезги.

В мгновение ока заклокотали разрозненные мелкие звуки, и весь дом вдруг обрёл дыхание жизни.

Статуи зверей сами по себе расступились, открывая несколько дорожек: к короткой галерее, к боковой пристройке и к главному залу.

Как только открылся путь, полные страха всхлипывания донеслись со стороны главного зала.

Сюаньминь нахмурился и стремительно вошёл внутрь.

Позади огромной резной ширмы чистой работы оказался маленький низкий мужчина с чуть выпирающим животом. Глядя на Сюаньминя, он дрожал.

Лицо его было полно страха, он стоял в оборонительной позе, в руках удерживая меч длиной в два чи[6]. Только меч этот был весьма своеобразным, вовсе не медным и не железным, а испускающим костяную белизну, точно…

[6] 1 чи в исторический период, которому соответствует время действия, был равен 31 см.

Точно был вырезан из кости.

В это мгновение ладонь Сюаньминя укололо вспышкой жара, витки между его пальцами вдруг ослабли.

Сотрясая воздух, у его уха внезапно раздался чистый и долгий пронизывающий свист, испугавший маленького низкого мужчину настолько, что тот в одно мгновение осел на землю, а его державшие меч руки неумолимо задрожали.

Бам!..

Громадная длинная чёрная тень внезапно возникла позади Сюаньминя, нежданно разлилось золотое сияние, Небеса разразились громом.

Тут же четыре изогнутые молнии с грохотом обрушились с самого Девятого Неба.

«Бах! Бах! Бах! Бах!» — раздалось со всех сторон: молнии без промедления ударили рядом с маленьким мужчиной, каждая пролетела едва-едва не задев его — и с востока, и с юга, и запада, и с севера — и всё-таки ни одна не опустилась. От страха у мужчины тут же покатились градом слёзы, и он обмочился.

Посреди сотрясающих воздух раскатов грома величественная и грозная голова дракона появилась из-за Сюаньминя и с ревущим, словно тигр, потоком ветра вдруг вытянулась к мужчине. Надвигающейся бурей прозвучал вопрос:

— И что придало тебе храбрости вырезать меч из кости истинного дракона?! М?

Мужчина от ужаса скосил глаза и вмиг лишился чувств.

Успешно запугав человека до потери сознания, Сюэ Сянь поднял свою огромную драконью голову и с каменным лицом повернулся к Сюаньминю:

— Здесь тесновато…

Сюаньминь безмолвствовал.

Глава 34 - Каменный Чжан (2)

Маленький тоненький дракон, что весь день обвивался вокруг его запястья и которого можно было поднять, схватив за хвост двумя пальцами, нежданно-негаданно обрёл такой облик. К подобной перемене никто не смог бы приспособиться.

Сюаньминь посмотрел на огромную драконью голову высотой с половину его собственного роста, обернулся и окинул взглядом тело, что, свернувшись, могло заполнить весь двор целиком. Его лицо, уже полностью лишённое эмоций, мгновенно парализовало ещё суровее.

Громадная голова Сюэ Сяня была совершенно неподвижной, он пристально вгляделся в лицо Сюаньминя на какое-то время и поймал в глазах, что казались спокойными, как озёрная гладь в безветрие, смешанное выражение.

Сюэ Сянь прищурился и усмехнулся вдруг:

— Ты сейчас притворяешься, будто спокоен?

Сюаньминь взглянул на него. Пусть даже этот Старейший изменил облик, разговаривал он, тем не менее, всё в том же тоне.

— Разве ты не перепуган так, что ноги ослабели? — Сюэ Сянь приподнял лапу и кончиком острого когтя спокойно и неторопливо кольнул Сюаньминя в спину.

Как будто если бы он уколол пару раз, Сюаньминь бы тут же обмяк и упал.

— Ты, должно быть, ещё не пришёл в себя, — ответил Сюаньминь безразлично.

Был миг удивления, миг непривычной новизны, но что касается потрясения — то это чушь непроходимая. Прожив столько лет, Сюаньминь, пожалуй, всё ещё не представлял, каково это — быть поражённым.

Тщательно присмотревшись к нему на мгновение, Сюэ Сянь обнаружил, что, вопреки ожиданиям, в нём и впрямь не видно ни следа испуга. Огромная драконья голова тотчас упала на лапы, ударившись с отчётливым «Дон!», и он сказал полумёртво упавшим голосом:

— Ты, Святоша, в самом деле совершенно деревянный, я даже не встречал людей вроде тебя.

Не сумев напугать того, кого хотел напугать, не узрев, каков Святоша, когда лишён невозмутимости, этот Старейший тут же глубоко затосковал. Даже восторг и гнев от того, что он обнаружил свою драконью кость, порядком поблекли.

Он лениво ударил когтём по руке маленького низкого мужчины, и белый меч из драконьей кости, откликнувшись, выпал и оказался взят Сюэ Сянем.

Едва заметив узор, выгравированный на мече, Сюэ Сянь снова преисполнился гневом.

Прямо-таки храбрец, съевший сердце медведя и жёлчный пузырь леопарда, что за дела!

Он был так зол, что не желал больше и разу взглянуть на этот меч, середина его лапы горела, и драконий костяной меч, будто поджарившись в огне, расплавился и слился с телом через центр лапы. Осталась лишь струйка раскалённого воздуха, медленно плывущая вверх.

Вот только когда кость полностью растворилась, он слегка пожалел…

Горячий поток прошёл по жилам и собрался прямо в спине, опаляя так, что ему стало плохо до крайности, распирающий жар, что едва-едва немного утих, настиг его снова.

Только теперь он был слишком большим и не мог ни перевернуться, ни перекатиться, что уж говорить о том, чтобы потереться о пальцы Сюаньминя, сбивая температуру так.

Мгновение он сдерживал себя, а затем невозмутимо переместил верхнюю половину тела вперёд.

В мгновение ока Сюаньминь обнаружил себя вплотную прижатым к телу этого Старейшего — и сверху, и снизу, и слева, и справа — везде. Сюэ Сянь обвился вокруг него, не подавая ни единого звука.

— Зачем ты вот так трёшься об меня? — Сюаньминь на миг поднял веки.

Сюэ Сянь снизошёл до того, чтобы взглянуть на него, снова отвернулся и сказал предельно серьёзно:

— Дай мне охладиться, иначе, если я загорюсь, тебе тоже не сбежать.

Прежде, когда дракон был маленьким и тоненьким, было ещё ничего — он поджаривал, но лишь тот участок руки. Теперь этот Старейший раздулся так, что стал размером с дом, и когда он обвивался вокруг, это было всё равно что завернуться в семь-восемь зимних одежд, окружить себя жаровнями, а затем ещё укрыться матрасом…

Словом, ощущение решительно не из приятных.

Взгляд Сюаньминя вдруг упал на свёрток у него в руках, Сюэ Сянь, что повернулся как раз в этот момент, вслед за ним взглянул туда же.

Повисла тишина.

Ну отлично, голый.

Драконье лицо Сюэ Сяня парализовало, он задумался с застывшим выражением. Прежде, когда он был в полузабытьи, ему много на что некогда было обращать внимание, находя хоть капельку прохлады, он цеплялся за неё, точно за спасительную соломинку. Где уж ему было заботиться, одет ли он, всё равно он даже не был в человеческом облике. Но сейчас…

«Плевать, мать его, так или иначе, я горю, к тому же я всё ещё не в облике человека», — так подумал Сюэ Сянь и, разбивая треснутый сосуд окончательно, потёрся пару раз.

Сюаньминь молчал.

Сюэ Сянь провёл на улицах полгода, но это не значит, что он и впрямь уподобился простому человеку. Пусть дракон и бессмертное создание, он всё ещё остаётся зверем. Так что в его нраве было что-то по-звериному прямолинейное и безудержное: если у него жар — нужно охладиться, прежде всего — почувствовать себя хорошо, а там уже видно будет.

Он выглядел исключительно уверенным в своей правоте, но ненароком скользнул взглядом по Сюаньминю.

Если его не подвели глаза, в лице Сюаньминя промелькнуло не вполне естественное выражение, настолько мимолётное, что поймать его было почти невозможно. Вслед за тем Сюаньминь нахмурился.

Нахмурился…

Этот Святоша привычен совсем редко меняться в лице. Коснулся чего-то грязного — хмурится, столкнулся с надоедливым человеком или делом — точно так же любит наморщить брови…

Словом, в большинстве случаев это если не отвращение, то неприязнь.

Сюэ Сянь остолбенел, невыразимо безрадостный. Словно через его сердце строем прополз рядок пауков с мелкими тонкими лапками, коловшими так, что ему стало дурно.

Изначальное чувство опаляющего жара как будто разом схлынуло или же перестало быть столь невыносимым. Тело Сюэ Сяня, обвивавшееся вокруг Сюаньминя, резко ослабило хватку, дав ему свободного пространства.

Тот, кто обычно поднимал шум, неожиданно проявил такую сознательность — Сюаньминю было не слишком привычно, но он заметил, что этот Старейший опустил взгляд, рассматривая с высоты низкого маленького мужчину, лежавшего на полу без сознания.

Может быть, сама фигура его, ставшая громадной, была от природы подавляющей, а может, драконье лицо плохо справлялось с тем, чтобы выражать какие-либо чувства, но Сюэ Сянь, больше не обвивающийся вокруг чужого тела, подлинно стал серьёзным, в нём появилась отчуждённость, дающая понять, что посторонним приближаться нельзя.

По сравнению с тем, как он вёл себя раньше, теперь он больше походил на истинного дракона.

— Жар прошёл? — спросил Сюаньминь ровно и без лишней болтовни вернулся к делу: — В доме не звучало прочего шума, стало быть, только он один и остался, но он без сознания, особенно не расспросишь.

Сюэ Сянь хмыкнул, ничего более не говоря, и попросту призвал с Девятого Неба молнию мощью в десять тысяч цзюней, что с грохотом приземлилась между ног низкого маленького мужчины. От удара пол раскололся, весь покрывшись трещинами.

Под угрозой остаться без потомства маленький мужчина вздрогнул и очнулся, заголосив:

— Помилуйте, пощадите!.. Я всего лишь бедный резчик по камню, я сделал всю работу, что должен был сделать, и не скажу ни слова о том, о чём говорить не должен, только, умоляю, позвольте мне жить, я…

Этот низкий маленький мужчина был не кем иным, как Каменным Чжаном.

Ещё даже не открыв глаза полностью, он, не умолкая, прокричал целую речь, по которой становилось ясно, что эти слова давно уже теснились в его уме и он давно подготовился.

И только после того, как полностью пришёл в себя, под падающим сверху безмолвным взглядом чёрного истинного дракона он, не договорив, тотчас же смолк, проглотив вторую половину фразы обратно в брюхо и подавившись ею так, что всё лицо позеленело.

— Не останавливайся, говори дальше, — тон Сюэ Сяня был ледяным, словно речные воды в период наибольших холодов[1].

[1] Под периодом наибольших холодов имеются в виду третьи девять дней (с 19-го по 27-й) после зимнего солнцестояния.

Между его слов ещё одна призванная им чудесная молния обрушилась с Небес, мертвенно-белый росчерк внезапно остановился прямо в воздухе, зависнув над макушкой Каменного Чжана.

Низкий маленький мужчина тут же перепугался до смерти и, не смея затягивать даже самую малость, заговорил немедленно:

— В-в-вся та чушь, что я сейчас наговорил, вовсе не предназначалась вам! Просто меня, ничтожного, уже больше нескольких месяцев преследуют враги, чтобы взыскать долг, у меня правда не было выбора, кроме как пойти на крайние меры, я заточил самого себя в доме да к тому же научился у даоса одному способу и составил только с виду впечатляющее построение, я всего лишь пытался ещё ненадолго избежать беды, отсрочить свою гибель на несколько дней, умоляю великого бессмертного отпустить меня!

— Одурачить вздумал, а? — фыркнул Сюэ Сянь холодно. — Когда преследует обычный враг, нужно составлять построение, чтобы защититься?

Каменный Чжан дрожал, не осмеливаясь ответить.

— Ответь мне, откуда ты взял кость дракона для меча, что держал прежде? — внезапно вмешался Сюаньминь, напоминая Сюэ Сяню о главном деле.

— Кость дракона? — испуг Каменного Чжана, похоже, был необъятен, как Небеса, он снова повторил задушенным голосом: — Кость дракона?

Он встретился взглядом с Сюэ Сянем и тотчас ощутил, что вот-вот обмочится опять.

Вспомнил о том, как сам, ничего о том не зная, принёс домой кость истинного дракона, как затем сперва обработал её со всем тщанием, а потом и заточил, и выгравировал узоры…

О предки… он всё ещё жив?!

У Каменного Чжана закатились глаза, и он собирался упасть в обморок заново, но тотчас услышал прохладную угрозу:

— Если закроешь сейчас глаза, не надейся открыть их снова.

Каменный Чжан застыл.

Он сказал с несчастным лицом:

— Я в самом деле не знал, что это… Просто я, я от рождения немного отличаюсь от обычных людей, могу видеть некоторые вещи, что не видят другие, в тот раз я увидел в земле каплю света и тогда, тогда не удержался и взялся копать, так и откопал эту кость. Я чувствовал, что она необычна, возможно, является чем-то чудесным, так что я забрал её. Говорят ведь, острое оружие способно изгонять зло, потому я… потому я вырезал меч, чтобы защититься…

Под пристальным взглядом Сюэ Сяня он дрожал, не переставая, голос его становился всё ниже и ниже.

— Где ты откопал её?

Каменный Чжан сказал:

— У реки, на горе у реки.

— Тебе непременно нужно выдавливать по одной фразе, не так ли? — Сюэ Сянь уже едва сдерживал свой нрав. — Мне следует помочь тебе и пару раз дать стимул?

— Нет-нет-нет, ни к чему… — Каменный Чжан почти рыдал. — Тогда меня взяли с собой, весь путь у меня были завязаны глаза, повязку сняли, только когда прибыли на место. На той горе не было никакого указателя, мне и впрямь трудно объяснить, помню только, что с горы виднелась река, русло у неё было узкое, со стремительным потоком, а волны шумели пугающе громко.

Сюэ Сянь гневно вскинул голову, и зависшая молния с грохотом ударила, пройдя вплотную к коже на голове Каменного Чжана.

От страха Каменный Чжан не смел и шелохнуться, задеревенев, как гробовая доска, из глаз его катились слёзы.

— Для какой работы тебя взяли с собой? — спросил Сюаньминь.

Каменный Чжан — без кровинки в лице — сказал:

— Чтобы я вырезал семь каменных замков и двух зверей-стражей гробницы.

Сюаньминь понимающе кивнул, вынул из потайного мешочка лист бумаги и расправил перед ним:

— Этот узор вырезал ты, так ведь?

— Да, верно! Тогда они велели мне выгравировать его, а когда гравировал, я почувствовал, что этот узор наделён силой, так что спросил их, и они рассказали, что это орнамент, который обеспечивает счастье и долголетие, исключительно действенный. Но, учитель, откуда у тебя его отпечаток?

— С твоего каменного замка, — сказал Сюаньминь. — Боюсь, сейчас они затоплены на дне реки, к ним привязаны мёртвые тела, ты знал?

— Мёртвые тела? — Каменный Чжан, вероятно, вовсе не думал, что вырезанные им каменные замки могут оказаться связаны с какими-либо трупами, и торопливо покачал головой. — Я, я не знал, я всего-навсего вырезал несколько вещей. Когда тот человек нашёл меня, он сказал лишь, что вырезанное мной обладает наибольшей силой, я полагал, этот иногородний господин пригласил меня, чтобы я вырезал что-то для услады, никогда не думал, что…

Он приостановился и заговорил снова:

— В общем, в последнее время мне живётся не слишком спокойно, словно кто-то желает моей жизни. Я поразмышлял, что в повседневности никого не задевал и лишь тот самый раз был слегка странным, поэтому… поэтому-то я так прятался.

Сюэ Сянь, не сводя с него глаз, отчего его с головы до ног был озноб, заговорил прохладно:

— Человек, что пригласил тебя на гору, оставил тебе какую-нибудь вещь?

— Вещь? Какую вещь?

Сюэ Сянь сказал:

— Какую угодно, лишь бы она побывала у него в руках.

Каменный Чжан как раз собирался покачать головой, как вдруг хлопнул себя по бедру:

— Ах, верно! Всё-таки и правда есть одна!

— Что это?

— Чёрная ткань, которой мне завязывали глаза, она всё ещё у меня! Не осмелился выбросить… — сказал Каменный Чжан.

Сюэ Сянь хмыкнул:

— Годится.

Тогда Каменный Чжан, едва не спотыкаясь, поспешил во внутреннюю комнату и вынес лоскут чёрной ткани, и кто знает, как давно она пылилась в комнате и была ли стирана.

Сюаньминь морщил брови с лёгким отвращением, собираясь найти что-нибудь, чтобы отгородить руку от той чёрной ткани, прежде чем взять её.

Увидев, как он хмурится, Сюэ Сянь вспомнил его прежнее выражение и попросту вытянул лапу, перехватив ткань.

Сюаньминь, остолбенев, взглянул на него.

Сюэ Сянь же не смотрел на него, он сказал ни холодно, ни тепло:

— Идём.

Мгновение Сюаньминь молчал, затем спросил:

— Куда идём?

— Поднимемся в небо, — ответил Сюэ Сянь недовольно и заговорил, обращаясь к Каменному Чжану: — Не дрожи ты так отчаянно, пойдёшь со мной.

Сюаньминь:

— Если я не понял неверно, ты собираешься вернуться в дом Лу? Ты намереваешься вот так и возвращаться?

Говоря это, он окинул взглядом огромное драконье тело Сюэ Сяня.

Сюэ Сянь молчал.

Переполненный гневом, он действительно едва не вышел вот так.

Но в своём нынешнем состоянии ему никак не стать тонким дракончиком вновь, его меридианы и само тело всё ещё сильно распирало от жара, он не мог сжаться обратно. А если не превратиться в маленького дракона, то остаётся только принять человеческий облик.

Сюаньминь приподнял к нему узел в руках.

Как только Сюэ Сянь схватил его лапой, всё лицо его парализовало: возникла проблема — его тело настолько огромно, что не пролезет ни в какую комнату. Так позвольте спросить, каким, мать вашу, образом он должен одеться, а?

Небеса определённо завидуют его красоте, раз постоянно так подшучивают над ним…

Глава 35 - Каменный Чжан (3)

Учитывая, как он жил и сколь небывало высокое положение занимал в первой половине жизни, Сюэ Сянь был драконом, что исключительно стремится сохранить лицо, во всяком случае, так считал он сам.

Так называемое «сохранение лица» для него, тем не менее, не было совершенно категорическим: иной раз можно было чуточку уступить, заботясь о лице не так сильно, например, когда он, сидя с прямой спиной и засунув руки в рукава, наобум раздавал Цзян Шинину, этому книжному червю, команды, лишь на это и полагаясь, или, допустим, когда при случае вытаскивал деньги Сюаньминя. Однако в отдельных ситуациях не допускалось ни малейших послаблений, например, когда дело касалось его прекрасного образа или величия.

Если бы и руки, и ноги его сейчас были в порядке, весь он — невредим, то пусть бы и смотрели, подумаешь; в конце концов, тело его не было неказистым, чтобы стыдиться его показать, к тому же и сам он не был обычным человеком, ему не требовалось долго возиться, чтобы сменить одежду.

Но сейчас он наполовину парализован, ему довольно неудобно двигаться — и вот он окажется обнажённым, да ещё этот Святоша будет смотреть на него сверху вниз, а это уже несколько раздражающе.

Словом, стоило ему представить эту картину, как он ощутил зубную боль. Чем предстать вот так перед другими, лучше уж сразу повеситься, и дело с концом.

Сюэ Сянь без всякого выражения посмотрел на Каменного Чжана и сказал прохладно:

— Будь любезен, протяни ноги пока что.

Каменный Чжан молчал. Нет, разве протянуть ноги не подразумевает сдохнуть, откуда тут возьмётся «пока что»?!

Однако этот Старейший мог справиться и сам. Немного не сойдясь во мнении, он тут же обрушил раскат грома, а следом, не дожидаясь чужой реакции, и две молнии, перепугав Каменного Чжана так, что у того вытянулись обе ноги, закатились глаза и он тут же рухнул.

Этот Каменный Чжан был храбр, как полевой воробей: напуганный — он рыдал, поражённый — терял сознание; как нельзя лучше, чтобы избавиться от него. Сюаньминь же, однако, отличался…

Сюэ Сянь, мрачно глядя на него, сказал тихо:

— Выкладывай, каким образом тебя можно вырубить? Мне испробовать все средства?

Сюаньминь молчал. Это злобное создание снова принялось за безрассудство.

Самый быстрый и удобный способ заставить человека упасть в обморок — просто дать ему по голове разок. Сюэ Сянь поднёс лапу к лицу Сюаньминя, затем поводил ею туда и обратно пару раз, ничуть не считаясь с мнением другой стороны, непосредственно заинтересованной в деле.

Сюаньминь с ничего не выражающим лицом скользнул взглядом по его короткой драконьей лапе, подняв руку, надавил, отталкивая, и сказал спокойно:

— Благородному мужу должно прятать оружие и не обнажать остриё[1].

[1] Прятать оружие и не обнажать остриё — вообще это метафора на то, чтобы не проявлять свои способности.

А по-человечески это значит: «Не размахивай своими когтями».

Сюэ Сянь фыркнул коротко и холодно: «А тебя это касается?»

Однако он, в конце концов, всё же отказался от этой затеи. Как-никак, в его нынешней форме сила в руках была неизмеримой, если он случайно не проконтролирует её как следует, то едва опустит лапу — и на следующий год в этот день сможет посетить могилу этого Святоши.

Сейчас смотреть на Сюаньминя ему и впрямь было слегка неприятно, однако он вовсе не желал прихлопнуть его насмерть на самом деле.

Он ничего не придумал, чтобы заставить этого Святошу потерять сознание, и настроение его вдруг испортилось ещё сильнее. Он развернул верхнюю часть тела и, снова не желая интересоваться мнением Сюаньминя, просто призвал облачную дымку — белёсый туман в один миг собрался вокруг Сюаньминя, плотно окутав его и смутно скрыв всё, что было перед ним.

Сюэ Сянь тут же разрезал когтём узел на свёртке с одеждой, его громадная фигура внезапно оказалась окружена сплошным белым сиянием. Изначально оно было чрезвычайно ослепительным, но для Сюаньминя, отрезанного широко раскинувшемся туманом, выглядело довольно мягким.

Окутанный белым сиянием, Сюэ Сянь принял человеческий облик. Он — величественный истинный дракон, и пусть даже тело его не восстановилось полностью, применить кое-что из сокровенного учения для него не проблема. Даже если он наполовину парализован, смена одежды никак не отнимет слишком много сил. Белое сияние ещё не рассеялось, а он уже завернулся в большую часть.

Прежде Сюаньминь ещё собирался спросить это злобное создание, не нужна ли ему помощь, но сейчас, видя такую позицию, заключил, что это ни к чему. Он стоял в мерцающем на зимнем солнце тумане, наблюдая, как белое сияние мало-помалу угасает, спешить было некуда, так что он просто ждал, тихо и спокойно.

Вот только влажный туман никак не мог продержаться долго. С тех самых пор, как Сюаньминь оказался окутан им со всех сторон, он постепенно блёк и истончался, рассеиваясь капля за каплей.

Когда туман истончился достаточно, чтобы можно было рассмотреть вид перед глазами, Сюэ Сянь как раз набросил на себя широкие, как облако, одежды. Узкие тощие талия с животом и вычерченные движением рук лопатки показались на мгновение и вместе с обнажённой кожей оказались укрыты чёрными полами одежд.

Фасон платья был очень простым и очень скромным, без намёка на пёстрые цвета или украшения, что вовсе не походило на обычно несколько докучливый характер Сюэ Сяня.

Но это действительно было то, что он всегда любил носить.

На фоне угольно-чёрного ворота его профиль и открытая часть шеи становились совершенно белыми, даже почти что болезненно белыми. Когда он не смеялся и не безобразничал, его чёрные как смоль глаза всегда были лениво полуоткрыты, столь же чёрные, как и платье, ресницы линией продолжали внешние уголки глаз, а уголки рта без улыбки пусть были чрезвычайно красивы, необъяснимым образом выглядели слегка нечеловечески.

Возможно, кожа мелькнувшей спины была чересчур бледной, а может, лишённый всякого выражения профиль Сюэ Сяня — чересчур безразличным, не таким, как раньше, в доме Лю, когда он насмехался с усадебной ограды, но Сюаньминь, увидев его, в самом деле остолбенел разом.

Однако очень скоро это злобное создание пришло в движение снова.

Взгляд чёрных как смоль глаз переместился, он осмотрелся мельком с выражением не холодным, но и не тёплым и увидел, что туман уже рассеялся. Ловко запахнул полы, наспех застегнул потайные пуговицы. Затем, словно показывал фокус, достал наощупь отрезок тонкой чёрной бечёвки, прикусил его зубами и, собрав волосы как придётся, связал их чёрной бечёвкой.

В тот же миг, как опустил руки, Сюэ Сянь призвал ветер, что поддержал его тело. Пользуясь этой поддержкой, он выпрямился, и подол угольно-чёрных одежд раскрылся подобно облаку тумана и снова опал. В мгновение ока он бесцеремонно схватил деревянный стул и уселся лениво и расслабленно.

Даже наполовину парализованным не забывает картинно встать в позу, что это за образ мышления такой?

Сюаньминь молчал.

— Теперь, наконец, можем идти? — Сюэ Сянь постучал согнутыми пальцами по подлокотнику стула.

Сюаньминь согласно хмыкнул и, опустив глаза, смерил его взглядом, затем подошёл на шаг с таким видом, словно собирался вытянуть к нему руки.

Сюэ Сянь тут же хлопнул по подлокотнику, и стул с режущим слух скрежетом протащило по земле, вместе с человеком он отодвинулся на большой шаг. Сюэ Сянь уставился во все глаза и сказал изумлённо:

— Что ты делаешь?

Сюаньминь смотрел на него, опустив руки:

— Как иначе ты собираешься вернуться? Ты можешь дойти или долететь?

«Именно что, я могу долететь, как же ещё!»

Сюэ Сянь ответил ему недовольно в глубине души, однако вслух ничего не сказал. В конце концов, не может ведь он средь бела дня плыть по небу, ежели действительно так сделает, перепугает горожан до того, что они слягут.

Всё лицо его было безрадостным, когда Сюаньминю, этому Святоше, понадобилось подлить масла в огонь, уколов ещё:

— Или, может быть… ты намереваешься, как сейчас, призвать порыв ветра и вернуться, раз за разом подпрыгивая на стуле?

Сюэ Сянь молчал. «И почему я колебался только что? Самое время прихлопнуть его одной лапой и решить все проблемы разом, чтобы больше этот Святоша не раскрывал рта со своими издёвками, да ещё произнося их с таким серьёзным видом… Тьфу! Да кому ты сдался?»

Молча вырвав кровью в душе, он сказал с занемевшим лицом:

— Ладно, сделай милость, протяни руку помощи, повернись спиной и присядь, понеси…

Сюэ Сянь как раз собирался сказать: «Понеси меня на спине разок», как Сюаньминь с безразличным выражением на лице уже подошёл, наклонился и, одной рукой поддержав заднюю часть его шеи, а другой подхватив под согнутые колени, легко и быстро взял его на руки, словно не взрослого живого человека поднял, а всего-навсего удержал на ладони опавший лист.

Снова выпрямив спину, он сказал пресно:

— Этот бедный монах не садится на корточки и не преклоняет колени, никогда не ходит склонившись.

Сюэ Сяню тут же захотелось выблевать внутренности:

— Да кого ты дурачишь? Когда в семейной лечебнице Цзянов поднимал меня поломанным медным заступом, тебе вполне очевидно ничто не мешало присесть на корточки!

Но теперь уже он весь был в руках этого Святоши, нельзя было беспорядочно творить непотребства, а то, нарушив равновесие, рухнет на землю и потеряет лицо окончательно. Сюэ Сянь подавил вздох, едва-едва не задушившись. Он оглянулся вокруг, чувствуя, что в таком положении выглядит крайне бессильным и не внушает ни полкапли величия.

Это злобное создание закатило глаза и придумало выход.

Тотчас он легко достал раскрытый свёрток с одеждой, вытряхнул из него ещё одно чёрное платье и тут же накрылся им с головы до ног.

Когда вынужден осрамиться, во чтобы то ни стало помни сделать одно — закрыть лицо.

Это злобное создание уже было одето в чёрное, полностью закрыв чёрной тканью и лицо, оно повисло в объятиях Сюаньминя деревянное, как гробовая доска, словно бы только что задохнулось.

Сюаньминю осталось только молча примириться.

Мгновение этот Старейший ещё полежал трупом и вспомнил про упавшего на месте Каменного Чжана. Он сразу же поднял бледную худую руку, окутанную густой гнетущей атмосферой, призывающе взмахнул вниз, как пожелалось, и раскатистый удар грома, что мог разбудить всех в округе на десять ли, прогрохотал у уха Каменного Чжана, пробудив свалившегося.

Каменный Чжан горестно поднялся и уныло застыл позади Сюаньминя, но, напуганный человеком, которого тот держал на руках, снова растянулся во весь рост. Прошла целая вечность, прежде чем он, весь дрожа, сумел встать прямо.

Сюэ Сянь сказал утробным голосом из-под одежд:

— Вот и всё, идём.

Сюаньминь качнул головой и большими шагами вышел со двора.

Нельзя не сказать, что новаторский подход этого Старейшего всё же был вполне эффективным; по крайней мере, за весь путь мало кто осмеливался бросать на Сюаньминя косые взгляды. Едва увидев, что у него в руках некто, похоже, испустивший последний вздох, от него с перекосившимся выражением отворачивали голову, прикрывали лицо и спешили уйти подальше, ничуть не желая взглянуть лишний раз.

Когда два человека и один труп вошли во дворик семьи Лу, уже смеркалось, Цзян Шинин как раз вышел с кухни и тут же подпрыгнул, ошеломлённый тем, кого Сюаньминь нёс на руках. Он провёл с Сюэ Сянем всё же чуть больше времени, чем Сюаньминь, и сейчас как книжный червь, привыкший подмечать детали, немедленно узнал свисавшую сбоку лапу Сюэ Сяня.

Его рука, державшая лампу, тотчас дрогнула, ещё чуть-чуть — и он бы бросил лампу и подбежал. К счастью, Сюаньминь сразу же объяснил ему:

— Жив и здоров, притворяется мёртвым, вот и всё.

Цзян Шинин:

— …Что за спектакль он устроил на этот раз?

Сюаньминь не стал отвечать, широким шагом прошёл в зал и опустил этого Старейшего на стул у стола четырёх бессмертных[2].

[2] Стол четырёх бессмертных — маленький квадратный стол, рассчитанный на четырёх человек.

Только после этого Сюэ Сянь снял одежды с лица, испустил долгий вздох и сказал:

— Едва не задохнулся.

Цзян Шинин раздражённо поставил масляную лампу на стол:

— Сам напросился, получай.

Он закатил глаза и обратил тёмный призрачный взгляд на Каменного Чжана:

— Это…

До дрожи поражённый его беспросветными глазами, Каменный Чжан проговорил, запинаясь:

— Я просто резчик по камню, зови меня Старым Чжаном или же Каменным Чжаном.

Сюэ Сянь указал на каменный замок, прислонённый к стене:

— Взгляни, его вырезал ты, так?

Бросив взгляд, Каменный Чжан сразу узнал и поспешно закивал:

— Да-да-да, в самом деле — моя рука, узнал, едва увидел.

— Так что… вот такие дела, — Сюэ Сянь развёл руками в сторону Цзян Шинина и сказал: — Он немного связан с человеком, что устроил гробницу на острове Фэньтоу, и как раз кстати у него ещё и есть вещь, которой касался тот человек или его подручный. Подождём, пока Лу Няньци очнётся, пусть он погадает, возможно, сумеет найти зацепку.

— Лу Няньци? — Цзян Шинин остолбенел на миг и только затем ответил на то, что он подразумевал: — Ты уверен, что у него тоже может быть это умение?

Сюэ Сянь кивнул:

— Я думаю, почти наверняка.

Он сидел на стуле и, изнывая от скуки, развлекался тем, что зажигал язычки пламени указательным пальцем, но, не зажёгши и пару раз, вдруг ударил по столу:

— Точно, едва не забыл.

Устроившиеся у стола Цзян Шинин и Каменный Чжан подпрыгнули от испуга и оба повернулись к нему, ожидая, что он выскажет дельную мысль. Однако же в итоге этот Старейший краем глаза пресно взглянул на Сюаньминя:

— Где кушанье, что мне задолжали?

Цзян Шинин: «Да что за?..»

Каменный Чжан: «Айю, матушка моя, так можно насмерть перепугать».

Сюаньминь бросил на него взгляд, тут же обернулся кругом и, выступив из зала, широким шагом вышел за ворота.

Он вернулся спустя время для чашечки чая[3], невозмутимо неся ящик для пищи. Выглядел и держался он так, словно в руках у него была не еда, а цветок лотоса перед Буддой.

[3] Время для чашечки чая — 10-15 минут.

Цзян Шинин взглянул на него, затем — на Сюэ Сяня, рассевшегося сбоку лениво и расслабленно, и отвернул лицо.

Всего в ящике для пищи было четыре яруса, где разместилось шесть блюд и тарелочка хрустящего печенья.

Сюэ Сянь окинул всё взглядом: фарфоровые блюдца изящные и гладкие, кушанья тонкие и искусные, выставленные одно за другим на стол, выглядят весьма хорошо и источают ненавязчивый аромат — в самом деле пробуждают аппетит. Вот только…

Вот… только…

Среди целого стола кушаний и с фонарём не найти ни крошки мяса, все они — постные!

Все! Они! Постные!

Да в какой день какой эпохи видели, чтобы дракон кормился травой?

Закатив глаза, Сюэ Сянь рухнул от злости. Новая и старая вражда, наложившись друг на друга, зароились в голове, и смотреть на Сюаньминя ему стало совсем уж неприятно.

Хотя воспоминания Сюаньминя были неполными, привычки, тем не менее, сохранились прежними. В прошлом он, должно быть, не ел мясного и рыбного, может, и вовсе ничего особенно не ел, раз провёл дни без еды и всё ещё был в полном порядке. Словом, отправь его покупать, и он, конечно, не станет брать мясного. В конце концов, Цзян Шинин сбегал ещё раз и принёс несколько шикарных блюд, что уже можно было счесть полноценной пищей.

…

Помимо того случая восемь лет назад, Лу Няньци, пожалуй, не проходил через столь жуткие муки.

Уснув, он проспал, как в дурмане, семь дней. Непрестанно метался между поднимающимся и спадающим жаром, время от времени мутнел сознанием от лихорадки, глубокой ночью мог невнятно прохрипеть несколько слов, иногда это было «отец», иногда — «Шицзю»; как будто пока он не откроет глаз, все события, что уже произошли, никогда не обратятся былью, и те, кого больше нет в живых, будут сидеть у постели и мирно заботиться о нём, ожидая, что он очнётся…

Лишь ночью седьмого дня, как раз когда ночной сторож ударил в гонг, его пальцы наконец дрогнули и он раскрыл глаза.

Из-за того, что он горел слишком долго, глаза его всё ещё оставались налитыми кровью и в свете масляной лампы были покрыты влажным блеском, словно от начала и до конца в них таились слёзы.

— Очнулся? — Цзян Шинин как раз пришёл поправить для него фитиль в лампе и, заметив, что он открыл глаза, спросил: — Хочешь пить?

С этими словами он окликнул в сторону зала за комнатой, подошёл к кровати и снял со лба Лу Няньци пропитанный лекарствами отрез ткани.

Тело призрака поразительно холодное, и когда оно прижалось ко лбу Лу Няньци, тот вздрогнул в ответ, проблески влаги в глазах устремились к уголкам и соскользнули вниз, впитались в краешек одеяла.

— Сегодня ведь седьмой день[4]?..

[4] Седьмой день (если точнее, первый седьмой день). Считается, что на седьмой день после смерти душа умершего возвращается к семье. Ритуальное значение имеет каждый седьмой день до сорок девятого.

Остолбенев, Цзян Шинин кивнул:

— Мгм, последняя ночь.

Его горло охрипло, и он на миг прикрыл глаза тыльной стороной руки. Затем, приподняв одеяло и сев, сказал слабо:

— Он ещё здесь? Я буду рядом с ним в последнюю ночь.

Не понять, не было ли это обманом чувств Цзян Шинина, но после того как Лу Няньци, так долго пробыв в забытье, пришёл в себя, даже тон, с которым он говорил, становился всё более и более похожим на тон Лу Шицзю. А когда он встал, Цзян Шинин ещё сильнее убедился, что ощущение не обманчиво, так как Лу Няньци, изначально нездорово худой и маленький, за эти семь дней вдруг вырос примерно на цунь[5]. Он уже не выглядел на семь-восемь лет, а больше походил на одиннадцати-двенадцатилетнего.

[5] 1 цунь равен примерно 3,3 см.

Лу Няньци на ощупь вышел из комнаты, утомлённо кивнул собравшимся людям и, направляемый Цзян Шинином, вошёл в другую боковую комнату, закрыл дверь и провёл внутри всю ночь напролёт.

За эту ночь в боковой комнате не прозвучало ни единого звука — ни плача, ни разговора.

Он сказал, что будет рядом, и он в самом деле был, в покое и тишине, не заговаривая, просто сидел с ним вместе, не порывисто и не докучливо, совсем так, как они обычно и жили.

Бледный, Лу Няньци вышел из комнаты на рассвете следующего дня, он держал в руках ветки, что оставил ему Шицзю, чёрные как смоль глаза, лишённые блеска, очень долго вглядывались в направлении Каменного Чжана. Он сказал медленно:

— Если тебя не затруднит, можешь ли вырезать для меня две деревянные таблички?

Хотя он был резчиком по камню, но умел вырезать и кое-что из дерева, просто не так ладно, как из камня.

Остолбенев разом, Каменный Чжан кивнул.

Сюэ Сянь подал голос, напоминая:

— Ты лишь кивнул, он не видит.

Поражённо уставившись, Каменный Чжан какое-то время рассматривал глаза Лу Няньци; не осмеливаясь болтать лишнего, он сказал только:

— Конечно, могу.

Он прожил в уезде Волун уже столько лет, и хотя нельзя сказать, что был близко знаком с семьёй Лу, но более-менее встречал их, считай, знал. И услышав, что сказал Лу Няньци, он, разумеется, понял, что тот хочет вырезать. Этот Каменный Чжан был опытным мастером, к тому же обрабатывать дерево было легче, чем камень, и на то, чтобы выстругать две заготовки под таблички с именами покойных и с обеих сторон выгравировать на них соответствующие узоры, не ушло много времени.

— Какие вырезать слова? — спросил Каменный Чжан.

Лу Няньци ответил:

— На одной насеки «Покойный отец Лу Юань».

Каменный Чжан сделал, как он сказал. Внимательно и аккуратно набросал иероглифы, далее по чуть-чуть вырезал, затем сдул опилки и спросил:

— А на другой?

Замолчав, Лу Няньци не заговаривал долгое время.

Что насечь на другой? Полное имя? Шицзю прожил недостаточно, не успел получить надлежащего имени — нечего было вырезать. «Шицзю» же было всего лишь простым детским именем, с которым он рос, не более, на свете тысячи десятков тысяч Шицзю, что вступили в Жёлтый источник, если назвать это имя, неизвестно, не обознается ли владыка Янь-ван[6]. Более того, он не хотел вырезать имя Шицзю, словно как только оно будет написано, его всегда холодный, не особенно обращающий внимание на других — и всё же не пожалевший отдать ему свою судьбу старший брат тотчас в самом деле исчезнет навсегда.

[6] Жёлтый источник — загробный мир, владыка Янь-ван — его повелитель.

— Забудь, другая пусть будет пустой, без надписи, — заговорил Лу Няньци внезапно, а после взял таблички духов из рук Каменного Чжана. Он на ощупь нашёл в шкафу траурный платок, не позволяя другим помочь, собрал немного простой одежды и, тщательно завернув таблички духов, завязал узел.

Закончив со всем этим, он со свёртком в руках сел за стол четырёх бессмертных, коснулся веток и сказал в сторону Сюэ Сяня:

— Я знаю, что вы хотите сделать, узнал сразу, как раскрыл глаза. Я погадаю для вас вместо Шицзю, но моё гадание, вероятно, не настолько точно, как его. Только попрошу вас об одном — помогите мне похоронить Шицзю.

Пусть даже он во что бы то ни стало не желал полагаться на других, всё же погребение было не тем, с чем полуслепой человек может справиться в одиночку.

— Запросто, — ответил Сюэ Сянь.

Отрез чёрной ткани, что дал Каменный Чжан, всё это время был убран в потайной мешочек на поясе Сюаньминя, только сейчас его достали и расстелили на столе, чтобы Лу Няньци мог погадать на нём.

Затянутые лёгкой поволокой, глаза Лу Няньци пристально всматривались в чёрную ткань, рассыпав по столу мелкозёма, он поддерживал ветки, медленно выводя черты. От движений и до выражения лица — во всём виднелась тень Лу Шицзю, как будто в одном бренном теле жили две личности.

Закончив выводить, он поднял руку и мягко коснулся мелкозёма, брови его чуть нахмурились, когда он задумался на миг.

— …Пожалуй, я всё же не обладаю такой же силой, как Шицзю, могу только определить, что сейчас тот человек на противоположном берегу реки, я могу увидеть примерные очертания, но не назвать конкретное местоположение, возможно, если приду в то место, смогу узнать.

С этими словами он заново разровнял мелкозём на столе и погадал ещё раз, результат оказался точно таким же.

Однако для него такой итог, похоже, вовсе не стал неожиданностью, он лишь хлопнул по свёртку на столе и сказал:

— Если не отвергнете меня как обузу, я мог бы пойти с вами.

В конце концов, в уезде Волун в живых не осталось никого, с кем бы он был связан кровью, близкие умерли — и корни оказались вырваны, он мог жить где угодно.

Разумеется, все были рады попутчику, что может нагадать историю по вещи. Они уже задержались в уезде Волун на несколько дней, и нельзя было постоянно откладывать отбытие, так что в рассветный час они похоронили Шицзю рядом с могильной насыпью Лу Юаня.

Лу Няньци преклонил колени перед могилами, отбил каждой три поклона, затем с бледным лицом стряхнул с себя глину и, неся за спиной таблички духов, отправился в путь вместе с Сюаньминем и остальными.

Когда они взошли на пассажирскую лодку, чтобы переправиться через реку, небо потемнело и пустился сильный снегопад.

Бескрайний мелкий снег равно ложился и на свежее безымянное захоронение в горах, и на навес одинокой лодки, равно укрывал и Жёлтый источник, и суетный мир; как будто необъятное прощание — и с безымянным духом, и с далёкими путниками.

Самая глубокая тоска, самое непримиримое горе в этом мире, вероятно, именно в том, что тебя больше нет. Ничего. Я стану тобой, я заберу тебя с собой.

С этих пор время не помеха. Сквозь тысячи гор разделим один путь, через тысячи рек переплывём в одной лодке.

Глава 36 - Арка 3: Бесконечно. Глава 36: Театральная труппа (1)

Округ Аньцин и уезд Волун разделяла одна лишь река, и в особенно ясную погоду, стоя на берегу в Волуне, можно было смутно разглядеть горные вершины на противоположной стороне. Когда ветер тих и волны спокойны, чтобы переплыть на лодке, нужно всего один-два шиченя[1].

[1] Шичень — большой час, был равен двум часам.

Однако сейчас сыпал сильный густой снегопад, и раньше, чем они преодолели половину пути, река уже стала сплошь безбрежно-белой, казалось, будто среди бескрайнего простора осталась только их одинокая лодка. Направлять её было делом крайне сложным, так что и скорость, естественно, снизилась.

Лодочник был хорошо знакомым, прежде, когда Сюэ Сянь с остальными собирались посетить остров Фэньтоу, они наняли именно его лодку. Вероятно, он был добряком и, после того как в прошлый раз получил от Сюаньминя так много денег, чувствовал себя крайне неловко. На этот раз, заметив, что им снова нужно пересечь реку, он лишь мгновение слегка поколебался и, невзирая на ветер со снегом, повёл лодку.

— В моём узле завёрнута ещё пара фляг подогретого вина, если не гнушаетесь, выпейте немного, чтобы согреться! — сказал лодочник, гребя веслом.

— Премного благодарны.

Все выразили благодарность, но действительно принял предложение один только Сюэ Сянь.

Сюаньминь не прикасался к вину и не боялся холода. Цзян Шинин был всего лишь блуждающим призраком и не мог ничего пить. Лу Няньци бездумно смотрел в одну точку с тех самых пор, как взошёл на лодку, и явно пребывал не в том расположении духа. Каменный Чжан, впрочем, дрожал от холода и хотел бы сделать глоток, но его подобные мелким фасолинам глаза повращались влево-вправо, и он не осмелился вытянуть руку.

Сначала он полагал, что эта компания не станет брать его с собой, полагал, что они расспросят его, о чём им нужно расспросить, скажут вырезать те две таблички духов, а затем вышвырнут за дверь. У него и мысли не было, что они вдруг возьмут его с собой переправиться через реку, должно быть, чтобы он, когда придёт время, узнал место, где был.

Нельзя сказать, что это портило Каменному Чжану дела, как-никак, останься он в уезде, и только и смог бы, что день за днём, дрожа, сидеть в доме и прятаться. Одни Небеса знают, как долго он скрывался за залом, удерживая меч, прежде чем Сюэ Сянь и Сюаньминь ворвались во двор. Он украдкой взглянул на Сюэ Сяня и подумал, что хотя этот Старейший и пугающий, однако молнии каждый раз избегали его жизненных центров, а значит, тот вовсе не желает его жизни. Не считая слегка страдающего мужества, в том, чтобы следовать за ними, не было никакого вреда.

Сюэ Сянь обхватывал флягу ладонями и тем не менее отнюдь не собирался и не желал отпивать. На самом деле он горел изнутри, так где уж ему нуждаться в том, чтобы избавиться от пустякового ощущения холода. Он держал флягу совсем не ради того, чтобы согреться, напротив — чтобы отдать тепло. Хотя фляга и была всё время прикрыта, завёрнутая во множество слоёв, пробыв так долго на реке, она значительно остыла.

Однако в руках Сюэ Сяня совсем скоро стала смутно издавать плещущийся звук.

За исключением Лу Няньци, что за всё время не проронил ни слова, люди под навесом все обратили взгляды к фляге в руках Сюэ Сяня.

Это уже не тёплое вино, а кипящее!

Каменный Чжан во все глаза глядел на флягу, втягивая шею и пряча руки в рукава, только и мечтая смять себя в комочек и целиком запихнуть в неё, чтобы кипеть вместе с вином.

Едва температура поднялась, аромат вина просочился сквозь тончайшие швы, и Каменный Чжан совсем вытаращил глаза. Он потёр ладони, словно муха — лапки, и сказал:

— Ай… До чего же хорошо пахнет это вино! Обычно, когда занимаюсь резьбой по камню, я люблю сделать парочку глотков, с теплом в животе и возносящимся ароматом вина руки сразу ощущают ярче.

Со всеми этими скрытыми и открытыми намёками оставалось только схватить Сюэ Сяня за ногу и взвыть: «Пожалуй мне глоток!»

Цзян Шинин скоро не смог смотреть на это и, толкнув Сюэ Сяня локтем, прошептал:

— Прекрати потешаться, Старейший, он вот-вот свалится с лодки от дрожи.

Сюэ Сянь не мог подавить ни капли жара, он отдал флягу разогретого до бурного кипения вина полному нетерпения Каменному Чжану. Затем, не прерываясь, взял другую.

Каменный Чжан торопливо схватил флягу рукавами, прижал к себе, похоже, только теперь ожив в полном смысле слова, и испустил долгий тяжёлый вздох:

— Наконец-то чуть согрелся. Холод на реке и вовсе не шуточный.

Сюэ Сянь временно высвободил жар, что долго сдерживал, и бросил и другую флягу Каменному Чжану.

— Обе фляги мне? — смутился неожиданной милости Каменный Чжан.

Сюэ Сянь сказал раздражённо:

— Ты всё ещё не очнулся ото сна, что ли?

Каменный Чжан как раз хотел переспросить, но сидевший у края навеса Сюаньминь уже забрал вино и передал его лодочнику, гребущему кормовым веслом.

Сюэ Сянь взглянул на него, но не издал ни звука.

Для него это значило молчаливое согласие, но…

Цзян Шинин, не подавая виду, окинул взглядом его, затем взглянул на Сюаньминя. Неизвестно, было ли это его иллюзией или чем-то ещё, но в последние дни он постоянно ощущал, что между этими двумя что-то странное. Точнее сказать, странным казался Сюэ Сянь, он как будто был исключительно сосредоточен на Сюаньмине и вместе с тем необъяснимым образом холоден.

Само собой, этот Старейший и прежде любил пристально следить за Сюаньминем, выискивая ссоры, порой был и холоден, однако…

На мгновение он пристально всмотрелся в двоих, затем молча опустил взгляд и склонил голову. Как-никак, оба они в некоторой степени были старейшими, он не осмелился задевать их и в конечном счёте не стал лезть в чужие дела.

Размышляя таким образом, он всё так же молча пододвинулся к углу навеса.

Дон!..

Лодку вдруг качнуло. Каменный Чжан как раз пил вино, запрокинув голову, он не удержал равновесия и локтем угодил в навес.

— Выглядишь тонким, словно бамбуковая лучина, и всё же весишь немало, а! Передвигаешься — и даже лодка дрожит, — Сюэ Сянь взглянул на Цзян Шинина.

— Качнул не молодой господин, — крикнул лодочник. Сделав несколько глотков горячего вина, он воспрял духом. — Этот участок реки такой и есть, немного с тряской. Каждый год летом и зимой не обходится без того, чтобы здесь не опрокидывались лодки, если не лютые волны поднимутся, то ветер настолько сильный, что может отбросить судно. Последние пару лет, впрочем, всё значительно поутихло, лодки шли и шли, не сталкиваясь ни с большими волнами, ни с чёрными вихрями. Нынче же и правда что-то странное, становится слегка зловеще.

Едва услышав сказанное лодочником, Каменный Чжан дёрнулся, испугавшись; этот человек, похоже, боялся смерти до крайности. Он вытянул шею к лодочнику:

— Так… так эта лодка ведь не опрокинется?

Лодочник не слишком-то довольно окинул его взглядом:

— Эта лодка ещё вполне себе плывёт, как только можно высказывать столь неблагоприятные слова? Я лишь сказал, что это немного странно, но не говорил, что сегодня поднимутся большие волны.

Заговорив об этом, он вздохнул:

— Господа, не то чтобы я жалуюсь, только искренне советую — в дальнейшем, переправляясь через реку, вы всё же не упорствуйте, прислушаетесь к лодочнику — никогда не ошибётесь. На самом деле в такую погоду спускать лодку никому не по душе, вы не живёте у реки, не понимаете привычек речного ветра. Мы плаваем по реке каждый день, лодка для нас почти как дом, один взгляд на волны — и мы уже знаем, пойдёт ли лодка спокойно. Я только говорю, что ещё самое большее два дня — и река взбунтуется разом. Более того…

Лодочник понизил тон, прищурил глаза, удерживая весло одной рукой, плеснул в рот подогретого вина, и сказал:

— Почему вы решили отправиться в округ Аньцин в такое время? Всё-таки в тех краях сейчас неспокойно.

— Неспокойно? В каком смысле неспокойно? — старшая сестра Цзян Шинина вышла замуж в округе Аньцин, и едва услышав эти слова, он тотчас нахмурился.

— Ещё два дня назад я слышал, что говорил лодочник, прибывший с противоположного берега, — он понизил голос и продолжил: — Он сказал, несколько дней назад в округе Аньцин случилось землетрясение. По его словам, весь округ встряхнуло много раз! И что самое важное, землетрясение обрушило гору, а ещё некоторые говорят, когда дрожали дома, из-под земли смутно послышался визг дракона.

Визг…

До чего величественное описание, а. Сказано так, будто какая-то мышь безумно пищала.

— Это называется свист дракона! — исправил Сюэ Сянь раздражённо. Он сел прямо, словно отреагировал вдруг: — Нет, подожди-ка, свист дракона? Тот человек сказал тебе, что слышал в округе Аньцин свист дракона?

— Именно! — Лодочник рассказывал так складно, точно сам слышал всё собственными ушами: — Говорил, это было очень страшно, множество людей тут же пали ниц, кланяясь в землю, только что удивительно, как он сказал, когда отбили несколько поклонов, дома перестали дрожать и землетрясение тоже утихло, вот только некоторые всё же погибли. Только это не самое странное, самое странное — после землетрясения на земле в городе обнаружилось весьма немало тонких трещин, говорят, из них что-то выползло, не разобрать, были то насекомые или ещё что. Я не слишком понял, но одним словом, там крайний беспорядок.

Когда Цзян Шинин это услышал, лицо его тотчас неприятно исказилось. Впрочем, он был всего лишь блуждающим призраком, и его лицо, сплошь отдающее сине-зелёным, изначально выглядело не так чтобы приятно.

После этого каждый в лодке погрузился в мысли и ничего не сказал до конца пути.

Спустя ещё половину шиченя лодочник наконец пристал к берегу в никому не известном, с ладонь маленьком городке уезда Ванцзян в округе Аньцин.

Место, где они сошли с лодки, назвалось переправой Гуаньинь. У переправы расположились старые постоялые дворики, чайные павильоны и рестораны. Мелкому снегу не виделось конца, и в такой никак нельзя было просто взять и пойти, тем более что среди всех имелся ещё Сюэ Сянь, для которого ходить было проблематично.

Сойдя с лодки, Цзян Шинин, прикрываясь от снега, поспешил к чайному павильону, расспросить людей:

— Здесь есть место, где можно нанять лошадиную повозку?

— Сегодня не нанять, — сказал мужчина, что прятался от ветра в чайном павильоне и согревался чаем в руках. — Несколько дней назад было землетрясение, дома-то выстояли, но вот сараи оказались недостаточно прочны, раздавило немало лошадей с мулами и прочего скота. Никто не сбежал, так что, конечно, и повозки тянуть некому. В окрестностях даже нет семьи, у которой можно было бы нанять ослиную упряжку, не рассчитывай.

Лицо этого мужчины сбоку рассекало три длинных шрама, они выглядели крайне пугающе, и было не понять, что за дикий зверь оставил их. Он слегка сощурился, одним глотком выпил горячий чай, что держал в руках, и, скользнув взглядом по Цзян Шинину, сказал:

— Куда ты направляешься?

— Чуть дальше на север, в уезд Цинпин[2], — ответил Цзян Шинин.

[2] Цинпин — мирный, процветающий.

Мужчина с лицом в шрамах внимательно пригляделся к нему:

— Учёный? Едешь навестить родных?

Цзян Шинин кивнул.

Он отставил перевёрнутую чайную чашку на стол и сказал, приподняв подбородок:

— Те снаружи — вместе с тобой?

Цзян Шинин обернулся и увидел, что в эту сторону как раз идёт Сюаньминь, держа на руках неспособного ходить Старейшего. Прежде, когда они были в уезде Волун, Сюэ Сянь ещё пытался сопротивляться, стремясь принять хоть чуть менее бессильный вид, однако за всё время так и не преуспел; теперь он, видимо, уже совсем разбил сосуд, раз тот и так был треснут.

Сразу за ними следовали Каменный Чжан с втянутой шеей и руками в рукавах и Лу Няньци с болезненным лицом.

И стар, и млад, и нечисть в придачу; взглянешь — и отчётливо ощущается усталость обременённого семьёй человека, поистине мука для учителя. Так втайне подумал Цзян Шинин, прищёлкнув языком, и, повернув голову к мужчине с лицом в шрамах, сложил руки у груди[3], намереваясь обсудить с Сюаньминем и остальными, не задержаться ли им на постоялом дворе на день, чтобы подождать, пока прекратится снег.

[3] Сложил руки у груди — имеется в виду вежливый жест, когда левой рукой обхватывают кулак правой перед грудью.

— Не надейтесь, что снег прекратится, — мужчина с лицом в шрамах, похоже, догадался, о чём он размышлял. Он вытер рот, взял со стола длинный тряпичный свёрток и сказал: — Пойдёмте, захватим вас с собой, мы как раз тоже едем в сторону уезда Цинпин.

Мы?

Цзян Шинин остолбенел. Когда мужчина с лицом в шрамах поднялся, в чайном павильоне один за другим встали ещё люди: мужчины и женщины, старики и дети — были все.

Сюаньминь уже собирался перешагнуть порог, услышав слова мужчины с лицом в шрамах, он поднял взгляд на Цзян Шинина:

— Что?

— Этот старший брат добр и говорит, что может взять нас собой, — пояснил Цзян Шинин.

Пока он говорил это, мужчина с лицом в шрамах уже подошёл к выходу, он случайно скользнул взглядом по занятым рукам Сюаньминя, тотчас остановился и, указывая, заговорил:

— Что это за штука завёрнута?

Сюаньминь сказал равнодушно:

— Человек.

— Мёртвый? — мужчина с лицом в шрамах посмотрел на чёрную ткань, покрывавшую голову, и сказал, хмуря брови: — Это не очень удобно, как-никак, среди нас старики и дети, если они натолкнутся…

Он ещё не закончил говорить, как Сюэ Сянь, твёрдо намеревавшийся притворяться мёртвым, едва услышав его, передумал, немедленно откинул чёрную ткань и с занемевшим лицом сказал низким голосом:

— Не мёртв, жив и здоров.

Мужчина с лицом в шрамах молчал.

Цзян Шинин позади молча отвернулся, про себя думая: «Не ровён час, узнав, что мы с дырой в голове, точно так же не разрешит сесть в повозку, вот веселье будет».

Кто знал, что этот с лицом в шрамах — недурно терпелив; безмолвно обменявшись с Сюэ Сянем взглядами и бегло осмотрев бледную кожу Сюэ Сяня и лишённое всякого волнения лицо Сюаньминя, он, вероятно, счёл, что такие люди не могут содеять ничего нечистого, так что кивнул и сказал:

— Прекрасно, не будем тянуть время, идём скорее! Позднее снег усилится, путь тогда станет трудным.

У мужчины с лицом в шрамах и его группы всего было три лошадиных экипажа и одна ослиная упряжка.

Повозки лошадиных экипажей были не маленькими — в них могло сесть четыре человека, на ослиную упряжку был сложен их багаж и всякая всячина.

Взглянув на этот небольшой обоз, Цзян Шинин как раз хотел спросить мужчину с лицом в шрамах, чем они занимаются, но едва он издал один только звук, как ощутил, что горячая ладонь сжала его плечо.

Остолбенев, он обернулся и увидел, что прямо рядом с ним стоит Сюаньминь, а плечо его сжимает Сюэ Сянь.

Этот Старейший откинул чёрную ткань, показывая один глаз, сощурился на него, приложил к губам указательный палец, слегка шикнув, и сказал, приглушив голос:

— Не спрашивай и не беспокой их, просто садись в повозку, но не приближайся к ним слишком.

Возможно, потому, что голос Сюэ Сяня был крайне тих, у Цзян Шинина от услышанного волосы на теле необъяснимым образом встали дыбом.

Глава 37 - Театральная труппа (2)

Мужчина с лицом в шрамах выглядел жестоким, не из тех, с кем легко поладить, однако в действительности был добр сердцем. Точнее сказать, путешествующие с ним мужчины и женщины, старики и дети — все были сердечны. После того как мужчина с лицом в шрамах поговорил с ними, они не только не выказали ни малейшего нежелания, но и по собственной инициативе переместились, предоставив Сюэ Сяню и остальным полностью пустую повозку.

В такую снежную погоду передвигаться сельскими дорогами в межгорье было немного трудно. Вероятно, из опасения, что кто-то отстанет, все лошадиные повозки были связаны верёвками — одна тащила за собой другую, а в самом конце ехала ослиная упряжка с одеждой и прочими вещами.

Плотно обвернув голову и лицо и сунув за пазуху крепкого вина, мужчина со шрамами сел впереди ведущей повозки и позвал других, чтобы помогли убрать деревянные тормозные колодки из-под передних колёс.

— Снялись с тормоза, усаживайтесь понадёжнее, — выкрикнул он назад и сразу же погнал экипаж с места.

Сюэ Сянь и остальные расположились в третьей повозке; хотя на месте для четверых сидело пятеро, тесно всё равно не было, главным образом потому, что Цзян Шинин был по-настоящему чрезвычайно тощим, а Лу Няньци фигурой был самое большее с подростка. Конечно, места всем досталось ничуть не мало.

Сюаньминь обычно не очень-то любил взаимодействовать с людьми, кроме Сюэ Сяня, никто не смел вести себя бесстыдно с ним. Сидя в повозке, все, разумеется, боязливо сторонились его. Что до Сюэ Сяня…

Когда бы Каменный Чжан ни видел его, это было словно мышь заметила кошку; каждый раз, когда тот бросал на него взгляд, у него немела кожа на голове, будто в любой момент на него, ни с чем не считаясь, с Девятого Неба обрушится чудесная молния.

Так что когда они занимали места в повозке, Каменный Чжан, Лу Няньци и Цзян Шинин в исключительном молчаливом взаимопонимании сели с одной стороны, другую оставив двум старейшим, задевать которых было неудобно каждому.

Сюэ Сянь держал в руках чёрное платье, которым закрывал себе голову и лицо. Сидя прямо, он оглядел противоположную сторону, взглянул рядом с собой и, улыбаясь снаружи, но не внутри, сказал, обращаясь к Каменному Чжану и остальным:

— Вот уж благодарен вам, а.

Каменный Чжан с кислым лицом молча отвернулся назад. «Очевидно, что здесь три человека, так почему он уставился именно на меня?»

Мужчина с лицом в шрамах вместе с этой группой, вероятно, постоянно ездил по миру, и тянувшие повозки лошади с ослом неслись стремглав, наученные сообразительности. Всего один человек на ведущем экипаже контролировал направление и скорость, и повозки позади уверенно следовали друг за другом; это весьма берегло человеческие усилия.

Изнутри повозка была, можно сказать, полностью обустроенной. Окно закрывала намеренно прибитая гвоздями штора из очень толстого войлока, тяжёлая, она не поднималась так просто и не пропускала запросто ветер.

Между расположенных с двух сторон сидений размещался узкий деревянный столик в самый раз по высоте — и не мешал ногам, и можно было поставить что-нибудь из вещей. В верхнем углу повозки жестью был приколочен держатель в форме полудуги, а в нём — маленькая лампа, можно было налить в неё масла и положить фитиль и в любое время снять и зажечь. По обе стороны опрятными стопками лежали тонкие одеяла — небольшие, из тех, которыми пожилые люди зимой прикрывают колени и ноги, чтобы защититься от ветра.

— Здесь обо всём позаботились, — Каменный Чжан тщательно осмотрелся и вздохнул: — Похоже, люди эти в пути круглый год, повозки для них почти как дом.

Перед тем как они погрузились в экипаж, старушка из попутчиков мужчины с лицом в шрамах сердечно пожаловала им медную печку, сказав, что она поможет немного согреться в повозке, и дала им небольшой узел:

— Внутри еда, в повозке припасено вино, если замёрзнете — съешьте немного с вином, это разогреет тело. Предстоит проехать две горные дороги, а в снежную погоду путь скользкий, не уверена, что доберёмся до уездного города впереди к ночи, не сидите голодными.

Вслух Каменный Чжан говорил: «Ни к чему, ни к чему, стыдно принять, стыдно», однако руки его крепко-накрепко удерживали медную печку даже без намёка на стыд.

Внутри повозки пусть было и чуть лучше, чем снаружи, однако всё равно не так чтобы тепло.

Каменный Чжан прижимался к медной печке, грея закоченелые пальцы, и, не в силах ничего с собой поделать, постоянно бросал взгляды на стопку одеял, однако он был отделён от них Лу Няньци и Цзян Шинином — если опрометчиво вытянуть руку мимо двух человек, чтобы взять, движение будет чересчур громким. Перед Сюэ Сянем, этим Старейшим, он не слишком хотел поднимать какой-либо шум, что мог привлечь его внимание.

Каменный Чжан пару раз повращал глазами, повернулся к Лу Няньци и предложил:

— Возьми одеяло, поделимся одним — поставим печку между нами и накроем колени, идёт?

Лу Няньци непроизвольно взглянул на него, и хотя в выражении его лица не читалось брезгливости, однако это было почти то же самое:

— Ни к чему, мне не холодно, укрывайтесь сами.

Удерживая печку в ладонях и не желая отпускать, Каменный Чжан указал подбородком на руки Лу Няньци:

— Посмотри на свои пальцы, они ведь замёрзли. У тебя бывали язвы? Пасмурно и сыро, а ты не засунул руки в рукава, так они пересушатся и замёрзнут, и оглянуться не успеешь, как язвы заставят тебя пожалеть. Они чешутся и опухают, легко перемёрзнуть до того, что полопается кожа и плоть, и если язва выскочит на суставе, это будет особенно невыносимо, только согнёшь палец, она растрескается, мясо вывернется наружу, ты…

Лу Няньци дёрнул уголком рта, не подавая ни единого звука, потянул сбоку тонкое одеяло и неохотно бросил на колени:

— Вы бы замолчали.

Его тон звучал прямо-таки наполовину Лу Няньци, наполовину — Лу Шицзю, точно упёртый, не признающий приличий костяк обернули слегка сдерживающей шкурой.

Каменный Чжан не придал значения его тону, непочтительному к старшему, с превеликим удовольствием как следует укрыл одеялом их колени и протиснул внутрь медную печку. Обжигающе горячая, она в мгновение ока согрела всё под одеялом, жар сквозь кожу проник до самых костей, поднимаясь по замёрзшим почти до онемения ногам; действительно чрезвычайно приятно.

Пускай Лу Няньци упрямился, но вскоре после того, как его укрыли, его мертвенно-белое от холода лицо чуть смягчилось. Он пошевелил пальцами и наконец всё-таки сунул руки под одеяло.

— Эге! Так-то лучше, — заговорил Каменный Чжан. — Сколько же тебе лет, что ты такой упрямец-то? Бояться холода — дело ничуть не срамное.

Лу Няньци отвернул лицо, принимая всю эту надоедливую болтовню за пролетающий мимо ушей ветер.

— Не будешь хоть немного прикрывать колени в своём возрасте, состаришься — и в пути не сможешь ходить вовсе, — с чувством продолжал распространяться Каменный Чжан тоном бывалого человека. Погрузившись в повозку, он как начал говорить, так и не прекращал, всё жужжа и жужжа; тоже талант.

Вот только едва он договорил эти слова, как и сам ощутил, что где-то ошибся. Стоило поднять глаза, и он как раз встретился взглядом с Сюэ Сянем, что «в пути не мог ходить вовсе».

Лицо Каменного Чжана разом задеревенело, он боязливо втянул шею и сказал, кашлянув:

— Я, я замолкаю, замолкаю.

Он затих, и Цзян Шинин, до сих пор не открывавший рта, потёр виски и всё же заговорил спокойно и неспешно:

— Только что у повозки ты удержал меня за руку и сказал не расспрашивать, что ты имел в виду? Они…

Цзян Шинин непроизвольно выглянул наружу сквозь щель войлочной шторы и сказал, понизив голос:

— Они странные? И мы всё равно сели в экипаж?

Едва услышав это, Каменный Чжан сказал:

— Они ведь не разбойники какие, нет? Они дали и печку, и еду, негодяи уж не стали бы.

Договорив, он сам себе отвесил пощёчину и сказал:

— Это точно последняя фраза, на этот раз и правда замолкаю.

Лу Няньци закатил глаза с отчуждённым выражением, как будто не выносил этого болтающего без умолку мужчину рядом, но из-за холодности Лу Шицзю через силу сдерживался и не открывал рта.

Не посидев спокойно хоть сколько-нибудь, Сюэ Сянь принялся старательно искать в углу повозки вино, о котором говорила старушка, и пока искал, сказал им:

— Некоторые упоминания здесь — табу, не к месту рассказывать. Впрочем, я заметил только что, как из двух неплотно завязанных узлов, что они перенесли на ослиную упряжку, выглядывала ткань одежд.

— А-а, я тоже заметил, — сказал Цзян Шинин. — Пёстрые. Смотрел когда-нибудь спектакли? Мне кажется, те одежды весьма похожи на театральные костюмы.

Отыскав флягу, Сюэ Сянь сначала взял её в руки и передал тепло, с бульканьем вскипятив вино.

— До чего ароматное вино, — прошептал он и подхватил сказанное Цзян Шинином: — Зачем мне смотреть спектакли? Есть спектакли, достойные меня?

Цзян Шинин молчал, про себя думая: «Тоже верно, куда уж чужой игре до твоих представлений».

— Могу я сказать ещё одно? — спросил Каменный Чжан.

— Кто-то затыкает тебе рот, тебе вырвали язык, что ты не можешь говорить? — раздражённо бросил Сюэ Сянь. — Не болтай попусту, переходи сразу к делу.

— Только что, когда они садились в экипаж и сходили, перенося вещи, я прошёлся к ослиной упряжке и взглянул на неё разок, — сказал Каменный Чжан. — Этот молодой господин предположил верно, в той телеге сложено немало вещиц для фехтования, есть ещё и гонг, и барабан. Они в самом деле играют в театре, люди из тех, у кого ни семьи, ни дома, собрались вместе в театральную труппу, что странствует по всему миру. Тот с тремя шрамами на лице, должно быть, глава труппы, я сосчитал остальных, есть и старые, и молодые — хуадань и лаодань, сяошэн и чжэншэн, а кроме них — и хуалянь с чоуцзюэ[1]. В самый раз для сравнительно крупных спектаклей, есть все, кто нужен.

[1] Дань — женские персонажи. Хуадань, или дань-цветок, — жизнерадостная молодая девушка с лёгкими движениями и в ярких одеждах, в её игре главное — жесты и мимика, а не пение. Лаодань, или старуха-дань, — солидная пожилая госпожа, для неё на первом месте вокал. Шэн — мужские персонажи. Чжэншэн — главный мужской персонаж. Сяошэн — благовоспитанный юноша с тонкими чертами лица без бороды и кольчуги, особенность исполнения в том, что он поёт и говорит фальцетом. Хуалянь («раскрашенное лицо»), или цзин, — отрицательный мужской персонаж. Чоуцзюэ, или просто чоу, — комичные второстепенные персонажи. Их грим отличается белым пятном на лице, игра канонизирована меньше, чем у прочих ролей, они могут импровизировать в диалогах и монологах. Традиционно все роли исполняли мужчины. Почитать о персонажах традиционной китайской оперы можно здесь: https://studychinese.ru/articles/8/88/

Театральных трупп в округе Аньцин было в самом деле немало. Некоторые располагались в театрах, и на их долю выпадало меньше ветров и дождей, жизнь их проходила чуть легче. Ещё некоторые обрели громкое имя, прославившись в народе. А некоторые не имели никакой постоянной сцены, исходив и север и юг, и запад и восток, они неизменно разъезжали по миру и ставили вольные спектакли; именитые труппы приглашали выступить в театре пару раз, а от случая к случаю они просто сооружали примитивные подмостки на углу улицы или окраине деревни.

— Прежде тот старший брат сказал, что они тоже направляются в сторону Цинпина, — заговорил Цзян Шинин. — Если есть табу, то не будем об этом. Раз уж вы не запретили нам садиться в экипаж, значит, на совместном пути не должно возникнуть никаких серьёзных проблем, верно?

— Нужно лишь не ступать на путь, на который ступать нельзя, и обойдётся без каких-либо сложностей, — ответил Сюэ Сянь.

Договорив, он бросил обжигающе горячую флягу на деревянный столик.

Каменный Чжан, тайком потирая руки, потянулся, чтобы взять флягу. Сюаньминь, сидевший аккурат напротив него, вдруг щёлкнул кончиками пальцев, и Каменный Чжан ощутил, как его запястье не понять как ударило что-то. Должно быть, удар пришёлся на сухожилие, и рука тут же ослабла.

— Это вино нельзя пить, — сказал Сюаньминь холодно, даже не взглянув на него.

— А? — испугался Каменный Чжан, в голове его пронеслось бесчисленное множество догадок, и он смущённо отдёрнул руку. Подумав немного, он взглянул на узел, что дала ему старушка. — Тогда эту еду…

— Ешь. Съешь — и нас будет четверо в повозке, станет чуть просторнее, — сказал Сюэ Сянь.

Каменный Чжан молчал.

Слегка на взводе, Сюэ Сянь взмахнул рукой.

Внутренний жар неуклонно нарастал, и хотя он изводил не так, как когда Сюэ Сянь был тонким дракончиком, всё равно было ни разу не приятно. Он только и мог, что непрерывно собирать этот жар в ладони, а затем искать что-то хоть сколько-нибудь прохладное, чтобы сбить температуру. Если скопившееся было не рассеять, он не мог вполне смирить свой нрав.

Молча уставившись в потолок повозки, он как будто бы нечаянно опустил руку под деревянный столик и взялся за ножку.

Спустя примерно время для чашечки чая экипаж тряхнуло, Цзян Шинин и остальные, застигнутые врасплох, все трое завалились вперёд и непроизвольно упёрлись руками в край столика.

— С-с-с!.. — мгновенно втянул воздух Цзян Шинин.

Каменный Чжан откровенно вскрикнул.

Лу Няньци резко отдёрнул руку и бросил взгляд на Сюэ Сяня:

— Продолжишь сжимать, и этот столик подрумянится.

Сделавший дурное дело, Сюэ Сянь притворился, что не слышал, застывшим взглядом посмотрел наружу сквозь щель у шторы, затем без слов отнял руку и устроил её на краю сиденья.

Прошло время для ещё одной чашечки чая, и Сюаньминь, качнув головой, взял его прямо за запястье и убрал обжигающую лапу, сказав:

— Хватит, накрой другое место.

Это сиденье настолько горячее, можно ли на нём ещё сидеть?

Сюэ Сянь подумал немного и прижал руку к двери экипажа.

Уже совсем скоро во всей повозке потеплело, а затем мало-помалу стало жарко.

Лу Няньци, подперев голову, без лишних слов снял одеяло, укрывающее колени, и впихнул медную печку в объятия Каменному Чжану.

Цзян Шинин молча отдёрнул штору на окне повозки и украдкой дважды глотнул свежего воздуха. Для привыкшего к иньскому холоду блуждающего призрака столь высокая температура была не на шутку надоедливой. Они были совсем как баоцзы на бамбуковом решете, кожица уже приготовилась, и подержи их на пару ещё чуток — начинка тоже дойдёт.

После очень долгого томления Сюаньминь всё-таки заговорил равнодушно:

— Продолжишь нагревать ещё, и, боюсь, в повозке прибавится три свободных места.

Три баоцзы, что вот-вот можно будет вынимать из парильни, с позеленевшими лицами смотрели на Сюэ Сяня.

Веки этого Старейшего дрогнули, он милостиво убрал руку, а после хотел дотянуться до лампы, но на полпути его запястье пальцами перехватил Сюаньминь.

Если он резко раскалит тонкую фарфоровую посудину, та может взорваться на месте.

Сюэ Сянь хотел тронуть железный обод на двери повозки, но Сюаньминь снова поймал его за запястье.

Можно ли как попало раскалять дверной обод? Раскалённый, потеряет форму, и дверь уже никак не открыть.

Перехваченный несколько раз подряд — и каждый раз негодяем был именно этот Святоша, — Сюэ Сянь взорвался тут же. Он скосил на Сюаньминя глаза, а затем вдруг вытянул обе лапы и без долгих разговоров запихнул их Сюаньминю в воротник:

— Заградишь мне путь снова, я обезумею от жара и сварю и тебя тоже, веришь?!

Сюаньминь не находил слов.

Трое напротив вытаращили глаза и разинули рты, но никто не осмелился что-то взболтнуть, страшно боясь, что стоит заговорить — и касаться будут уже их собственной шеи. Все они сейчас же опустили глаза, молча глядя в пол.

Не в силах жить так и дальше, Небеса вот-вот перевернутся…

Как раз во время суматохи в повозке от передовой лошади послышалось резкое ржание, мужчина с лицом в шрамах выкрикнул протяжное «Ну!», а вслед принялся, не прекращая, успокаивать лошадь:

— Ш-ш-ш… Ш-ш-ш… Не бойся.

Вынужденные немедленно остановиться, экипажи позади все качнулись, лошади несколько раз взволнованно всхрапнули.

— Почему мы вдруг резко остановились? — у Цзян Шинина занемела шея, он продолжил: — У нас неприятности?

Он посмотрел на Сюэ Сяня и произнёс тихо:

— Что ты сказал раньше? Пока не происходит ничего особенного, сложностей не возникнет, так? Мы же… мы же не настолько неудачливы?

С тех пор как Сюэ Сянь сделал таинственное предупреждение, он всю дорогу просидел с замершим сердцем, смертельно боясь чего-то. Однако… есть хорошая пословица: чего боишься, то и случается.

Глава 38 - Театральная труппа (3)

На пути от переправы Гуаньинь к уездному городу с севера было много низких гор, а поскольку в снежную погоду скользко, ехать горными дорогами становилось не так-то легко. Из-за того что некоторые оказывались преграждены снегом, приходилось искать путь в обход.

Именно с такой ситуацией и столкнулся сейчас мужчина с лицом в шрамах…

Ведущий экипаж остановился в опасном месте: в чжане с лишним раскрывалась расщелина в скале. Изначально через неё пролегало два моста, что вели к началу двух разных горных дорог; восточная и западная, обе они огибали гору, на которую было невозможно подняться.

— Налетели на что-то? — Сюэ Сянь отыгрался на шее Сюаньминя, и его возмущение немного утихло. Не заботясь о лице, он принял вид, будто ничего не случилось, обернувшись, распахнул дверь, вытянул шею наружу и спросил:

— Могу я чем-то помочь?

Мужчина с лицом в шрамах крикнул ему издали:

— Всё в порядке, просто мост, через который я собирался ехать, разрушен, нужно обходить гору путём по другую сторону.

Ведущая лошадь с беспокойным видом безостановочно храпела на краю обрыва. Если бы мужчина с лицом в шрамах только что не остановил её вовремя, она, пожалуй, уже сорвалась бы с отвесной скалы.

— Как мог просто взять и разрушиться мост? — сошёл с экипажа впереди старик. — Ты там свернул на перекрёстке? Что я говорил? Мне, как старой лошади, что знает дорогу, ещё нужно самому направлять тебя, а?

— Старик Ли, ты снова наседаешь на меня, я всё-таки знаю этот путь, — сказал мужчина с лицом в шрамах. — Возвращайся в экипаж, не нужно выходить. Оглянуться не успеешь, как снова испортишь морозом горло и не сможешь петь.

Сюэ Сянь увидел, что старик, именуемый Ли, вовсе не вернулся в повозку, как ему сказали, а, ступая по снегу, подошёл к ведущему экипажу, бросил взгляд и тут же воскликнул удивлённо:

— Что за зло это сотворило, как он мог разрушиться так основательно… Тцк, остаётся только поехать восточным?

Неважно, был ли то старик Ли или мужчина с лицом в шрамах, когда они заговаривали о том, чтобы отправиться другим путём, в голосе каждого слышалась сильная неохота, будто одна поездка тем путём могла стоит восьми сотен лет жизни.

Слух Сюэ Сяня был острее, чем у обычных людей, и он слышал их беседу совершенно ясно, так что снова подал голос, спрашивая:

— Восточной дорогой трудно проехать?

В действительности он не потратил на говорение никаких усилий, но тем не менее горный ветер, смешанный с бесконечным снегом, отчётливо донёс его голос до ушей двоих людей у повозки впереди.

Оба они застыли на миг, повернули головы и крикнули Сюэ Сяню:

— Не то чтобы. Не беспокойтесь, просто восточный путь идёт немного в обход, к тому же на нём постоянно осыпаются обломки пород, но если быть поосторожнее, проехать можно и по нему.

— Точно всё в порядке? — Цзян Шинин в повозке по-прежнему был весь встревожен.

Сюэ Сянь сквозь снег издалека взглянул на выражения лиц двоих у экипажа впереди, сощурился и медленно качнул головой:

— Судя по лицам этих двоих, никакой проблемы нет, только… неудобно говорить, сначала последуем за ними.

Рядом с ним Сюаньминь, всегда заговаривавший редко, отодвинул штору:

— Ничто не повредит, я прослежу.

Голос его звучал сдержанно и безмятежно, необъяснимым образом он успокоил всех в повозке. Даже Сюэ Сянь, что в последние дни вёл себя с ним колко, и тот вынужден был признать, что этот Святоша, не касаясь прочего, по меньшей мере в разрешении трудностей всё же аккурат по руке.

Едва такая мысль промелькнула в уме этого большого господина, он лишился дара речи: «…Как вообще можно использовать фразу “аккурат по руке”, описывая этого Святошу?..»

Как-никак, такими словами описывают личную собственность: в любом случае придётся сначала взять нечто в руки, и лишь тогда оно будет «по руке».

С каменным лицом удерживаясь за дверь повозки, Сюэ Сянь задумался на мгновение и почувствовал, что, видимо, по ошибке съел крысиного яда.

Но Святоша всего-навсего ничтожный смертный, и когда он, Сюэ Сянь, восстановится, то в теле истинного дракона ему будет легче лёгкого крутить им, как только заблагорассудится. Так что…

Не говоря уже о том, чтобы взять в руки, он хоть и в зубах его сможет держать, достаточно открыть да закрыть рот. Так-то!

Так, не зная стыда, поразмыслил этот Старейший и в тот же миг преисполнился уверенности в себе и своей правоте.

В уме он разыграл большое представление о сражении человека и дракона, а в конце всё-таки не холодно и не тепло покосился на Сюаньминя внутри повозки.

Сюаньминь, ничего не знавший о картине в его воображении, оказался весьма озадачен косым взглядом.

По характеру он был неизменно бесстрастным и, разумеется, не углублялся в чужие так называемые выразительные взгляды и выражения лица. Он счёл, что этот Старейший в самом деле горит так сильно, что ему никого видеть не по нраву, и, не собираясь подливать масла в огонь, лишь окинул его взглядом и продолжил смотреть за штору.

В некоторой степени это его движение бесспорно как раз подлило масла в огонь в ином смысле.

Сюэ Сянь увидел его выражение, подобное самому холодному зимнему дню, когда мороз крепок и снег даже не думает таять, и тотчас у него неописуемо зачесались руки, так захотелось подраться с ним наяву. Пусть даже он и сам чувствовал, что повод этот на самом деле безоснователен — всё-таки он знал Сюаньминя не первый день, давно пора было привыкнуть к его ни холодному, ни тёплому облику, тому, как он непоколебимо избегает ссор, — но только вот… было не так уж приятно.

Словно истинная ци свободно текла по меридианам и сосудам, но в одном месте вдруг оказалась заблокирована. Никакой тяжёлой болезни или сильной боли, просто слегка нехорошо.

Снова нахлынул внутренний жар. Будто в шторм на реке, он поднимался волна за волной и каждый раз не ослабевал долгое время, слово и вовсе не имел конца.

Раздражающе.

Мужчина с лицом в шрамах натянул поводья, пытаясь направить ведущую лошадь на восточный мост, но без толку — та была ещё беспокойнее Сюэ Сяня, всхрапывала и ржала раз за разом, поворачивалась туда и обратно на краю скалы, но шагнуть вперёд не соглашалась.

— И бить — бил, и заманивать — заманивал, и криком гнать — гнал, что же она никак не хочет ступать вперёд? Раньше ведь такого не было, а! Странно это, — заговорил старик Ли с сомнением, видя происходящее.

— Сегодня управлять особенно трудно. Разве не говорят, что лошади умны? Может, только что она испугалась и ощутила, что дорога впереди довольно опасна, потому и не спешит идти, — ответил мужчина с лицом в шрамах, но всё же похлопал лошадь по загривку, увещевая и принуждая разом, и лишь теперь заставил её неохотно двинуться вперёд.

Колёса медленно покатились, и старик Ли спешно подбежал обратно к своему стоящему экипажу, только выражение его неизвестно отчего было растерянным и обеспокоенным. Перед тем как сесть в повозку, он как раз поднял взгляд и заметил Сюэ Сяня, так что временно взял лицо под контроль и сказал успокаивающе:

— Всё в порядке. Лошадь отказывалась идти, так что немного задержались, но повозка поедет как должно.

Внезапная неприятность в дороге, похоже, вот так и разрешилась. В самом деле хлопотно, но гораздо лучше чем то, чего смутно опасались Цзян Шинин и остальные.

Сюэ Сянь кивнул старику Ли в знак приветствия, а после того, как закрыл дверь, сел, прислонившись к ней и обхватив руками предплечья. Он больше не намеревался изливать жар на Сюаньминя и не заговаривал, выглядя исключительно безучастно.

Мост, которым ехал мужчина с лицом в шрамах, на самом деле был даже немного просторнее, чем разрушенный. Повозки, что тянули лошади с ослом, медленно катились по нему вперёд, и по бокам до края места оставалось ещё с избытком. С виду не так уж и опасно.

С тех пор как ступила на горную дорогу, ведущая лошадь стала вести себя хуже прежнего: она шла, постоянно останавливаясь.

Время от времени впереди слышались разнообразные успокаивающие слова и нагоняи. Ржание теряющих терпение лошадей, скрип катящихся по снегу колёс и редкий свист хлыста смешивались и сливались воедино. Чем глубже в горы они уходили, тем большую тревогу ощущали.

— Действительно ли всё в порядке? Почему я никак не могу успокоиться хоть немного? — Цзян Шинин в повозке сидел прямо-таки как на иголках, лицо его было затянуто тревогой, как свинцовыми тучами, а облик от обычного медлительного отличался так сильно, точно это был вовсе другой человек.

Поволновавшись ещё мгновение, он, похоже, запоздало осознал, что его состояние не вполне логично, и заговорил нерешительно:

— Почему я настолько встревожен с тех пор, как мы въехали в горы?

— Тяжёлая иньская ци, — Сюэ Сянь сказал это исключительно ровно.

Обычно он говорил более или менее окрашенным тоном — либо язвительным, либо насмешливым, богатым на эмоции, выраженные иногда сильно, иногда — совсем нет, но никогда не звучал спокойно.

Такой тон, как сейчас, без каких-либо эмоций, другие слышали от него действительно крайне редко, а потому возникло неописуемое ощущение, что с атмосферой что-то не так.

Цзян Шинин почувствовал, что сейчас ему лучше замолчать и ничего больше не говорить, чтобы не спровоцировать этого Старейшего. Однако краткие, но ёмкие три слова Сюэ Сяня растревожили его ещё сильнее.

Что он назвал тяжёлой иньской ци?

Сюэ Сянь не открывал рта, зато Лу Няньци дотронулся до веток в руках и добавил:

— Если я не путаю, лодочник говорил, что в округе Аньцин землетрясение обрушило гору.

— М? — Цзян Шинин повернулся посмотреть на него.

Лу Няньци с каменным лицом повернул голову и сказал ему тихо:

— Как думаешь, могло ли в горах задавить насмерть нескольких человек?

Цзян Шинин молчал.

Не понять, нарочно ли этот мальчишка пугал или как, но такая фраза производила впечатление, будто он рассказывает страшилку.

Каменный Чжан снова выглядел так, точно вот-вот заплачет:

— Дитя, сколько же тебе лет, а? Не учись у других запугивать людей наобум!

Лу Няньци закатил глаза, сдержав злость, и молча тронул свои ветки.

Ладонь Сюэ Сяня была уже почти обжигающе горячей, однако он по-прежнему сидел совершенно неподвижно с томным видом и полуприщуренными глазами и не намеревался снова учинять зло; только вот для остальных в повозке это было несколько непривычно.

На время повозка погрузилась в тишину. Возможно, это было обманчивым впечатлением Цзян Шинина, но ему казалось, что тишина эта по-настоящему томительна…

Горную дорогу они преодолевали медленно. Не разобрать, что случилось с лошадьми, но если в самом начале они ещё пробежали несколько шагов, то после перешли на ходьбу, а дальше — едва двигались.

Примерно половину шичэня спустя они доплелись лишь до середины склона.

Сюаньминь всё время приподнимал пальцем штору и невозмутимо наблюдал за обстановкой снаружи. Он не проронил ни слова, и Цзян Шинин с остальными постепенно немного успокоились.

Ладонь Сюэ Сяня ощущалась поистине крайне неприятно, вплоть до того, что даже просто как горячую её было уже не описать. Сидя с полуопущенными глазами, он вовсе не собирался ничего касаться, чтобы высвободить тепло.

Едва желание докучать исчезло, всё стало совершенно безынтересным.

Жар был не так чтобы совершенно невыносимым. Горит так горит, пусть.

Так он равнодушно фыркнул про себя.

Как раз когда томящее ощущение, будто его сжигают, начало расстилаться от запястья к прочим частям тела, перед ним внезапно возникла слегка худощавая ладонь.

Остолбенев, Сюэ Сянь поднял веки и посмотрел вбок. Средним и указательным пальцами правой руки Сюаньминь удерживал край шторы, взгляд его не сместился и чуть-чуть, по-прежнему невозмутимо, как вода, всматриваясь наружу, но левая рука ладонью вверх раскрывалась перед Сюэ Сянем.

Не понять отчего, сердце Сюэ Сяня подпрыгнуло. Однако он очень скоро пришёл в себя и сказал, непроизвольно снова используя тот прохладный тон:

— Зачем ты вдруг показываешь руку?

Наконец Сюаньминь мимолётно оторвал взгляд и мазнул им по его рукам, обхватывающим предплечья.

— Не нужно что-то, чтобы рассеять жар?

Договорив, он с равнодушным выражением снова посмотрел наружу, однако ладонь так и раскрывалась перед Сюэ Сянем — её он не убрал.

Ци, путь которой был перекрыт, вдруг потекла ровно и беспрепятственно.

Сюэ Сянь взглянул на ладонь сверху вниз, выставляя напоказ последние крохи важного вида, прикусил кончик языка и нахмурил брови с таким видом, будто задумался на миг совсем безучастно. Затем приподнял подбородок и заговорил лишённым всякого желания тоном:

— Ладно, в кои-то веки отвечаешь дельно… так что я не стану церемониться.

Едва сказав это, он весьма бесстыдно вытянул обе лапы: одной ухватился за ладонь Сюаньминя, дарящую ему приятную прохладу, а другой, обнаглев, подобрался к Сюаньминевому лицу, привлекая внимание.

И оказался оттиснут Сюаньминем назад.

Сюэ Сянь как раз вздохнул с всецелым облегчением, рассеивая тепло, а Сюаньминь же, смотревший наружу, внезапно нахмурился.

— Что такое? — как только поднял голову и заметил его выражение, Сюэ Сянь попросту склонился мимо Сюаньминя к шторе, чтобы выглянуть через щель.

Горный путь был извилистым, и на витке внизу они со своего места как раз могли увидеть большую груду осыпавшихся с горы обломков, что перекрыли длинный отрезок дороги. Камни лежали в полном беспорядке, а под их завалом было что-то ещё…

— Почему мне кажется, что под завалом… лошадиная повозка? Не было ли в ней ещё и людей?! — видя обстановку, Цзян Шинин тоже не стерпел и высунул голову посмотреть. Место у него было по-настоящему неудобным для этого, он вытянул шею так, что едва не сломал её, прежде чем сумел разглядеть хоть краешек.

— Да, лошадиная повозка… — ответил Сюэ Сянь и сказал тихо: — Взгляни ещё раз, она не кажется тебе знакомой?

Цзян Шинин ужаснулся. Он закаменел на мгновение и понял вдруг, отчего Сюэ Сянь велел им не приближаться слишком к мужчине с лицом в шрамах и его спутникам.

— Ты хочешь сказать… они… они все…

— Ш-ш-ш… — прервал его Сюэ Сянь. — Когда сталкиваешься с такими людьми, некоторые слова — табу. Не стоит говорить, только скажешь, они тут же очнутся.

Он приостановился и добавил:

— Тем более нельзя позволить им увидеть…

Сюэ Сянь выдержал паузу и указал подбородком за штору:

— Иначе будет неспокойно.

Однако экипаж уже спешил к тому месту, на гору и с горы вела только одна дорога, да к тому же узкая. Развернуться на полпути было никак невозможно.

— И как это можно не увидеть?! — у Цзян Шинина похолодело сердце.

Глава 39 - Театральная труппа (4)

Погода здесь была сумрачной и сырой, снежный покров собирался не так быстро и устилал горный путь лишь тонким слоем. Много раз затоптанный людьми, что проходили прежде, в некоторых местах он обернулся очень скользкой корочкой льда. Ведущая лошадь всё так же непрестанно ржала и буквально лишь после удара хлыстом соглашалась сдвинуться на несколько шагов, шла урывками.

Но пусть даже скорость и была медленной, не далее чем через один виток горной дороги они уже достигнут места, заваленного обломками пород — и большими, и маленькими.

— Они сами действительно совсем… не понимают? — у Цзян Шинина занемела шея, он молчал, как цикада зимой, ожидая, что Сюэ Сянь или Сюаньминь ответят.

Сюэ Сянь заговорил:

— Сказать, что они не осознают совершенно ничего, было бы не совсем точно. Посмотри на них…

Он приподнял подбородок, указывая куда-то в сторону повозки впереди:

— Лошадь до сих пор беспокойна. Раньше, когда у сломанного моста меняли путь, тот с лицом в шрамах и старик Ли оба с виду были огорчены и не хотели переходить на этот. Скорее всего, в душе эти места их всё же отталкивают.

Таковы люди. Когда ощущают, что что-то к несчастью, всегда бессознательно стремятся избежать этого.

Этот Старейший не мог двигать ногами, однако и речи не было, чтобы он сидел спокойно. Не в состоянии встать и наклониться, чтобы выглянуть из повозки, он потянулся всем телом через сидение и бросил взгляд за штору. Сюаньминю пришлось прислониться к стенке повозки, чтобы освободить ему немного места. Рука, что прежде дарила этому Старейшему приятную прохладу, теперь уже помогала ему сохранять равновесие, поддерживая вес всей его верхней половины тела.

Первоначально, очевидно, думал мимоходом подобрать нечисть лопаточкой, однако же сейчас вон как поладили. В самом деле — чего только не случается на свете.

Цзян Шинин сидел на сиденье, и сжимавшие платье пальцы выдавали его беспокойное настроение.

Лу Няньци как раз соприкоснулся с ним коленом и смог почувствовать его движения. Не удержавшись, он бросил на него беглый взгляд почти слепых глаз:

— Я впервые вижу призрака, что боится призраков.

Цзян Шинин растерялся на миг и ответил раздражённо:

— Сейчас ты не рыдаешь, зовя маму с папой, как в гробнице, да?

Остолбенев от того, как его заткнули, Лу Няньци усмехнулся и мотнул головой, но язвить, впрочем, не продолжил.

Он был молод и в действительности не так чтобы очень храбр, лишь упрям нравом. По-юношески до смерти боясь потерять лицо, обычно он всеми силами старался принять отважный вид. Вот только подземная гробница на острове Фэньтоу оказалась немного за пределами его выдержки, и тогда обнажилась его истинная природа.

В сравнении с ним Лу Шицзю начал видеть множество вещей, незримых для обычных людей, с совсем юного возраста и привык к таким таинственным и загадочным штуковинам. Разумеется, он не боялся их.

Теперь же характеры Няньци и Шицзю слились, поэтому он и был столь невозмутим.

Однако он остался невозмутим, Цзян Шинин после насмешки тоже немного взял себя в руки, а вот Каменный Чжан страдал.

Едва он услышал, что Цзян Шинин — тоже призрак, всё его тело охватила дурнота. Он вытаращил глаза-горошины и окинул повозку таким взглядом, что в двух словах и не опишешь. Всего внутри собралось пять «человек», и за исключением него самого, остальные четверо — все были бычьими демонами да змеиными духами[1]; и ни в повозке впереди него, ни в той, что перед ней, ни даже среди возничего и лошадей — нигде не было и одного живого существа…

[1] Бычий демон и змеиный дух — так говорят о разного рода плохих людях. В то же время применительно к сверхъестественным существам выражение может означать не только злых духов, насколько я поняла.

Матушка моя, что же это за жизнь-то такая!

Каменный Чжан хотел рыдать. Грея руки о грелку и ёжась от страха, он изо всех сил вжимался в стенку экипажа, как будто если постарается ещё чуть сильнее, то сможет расплющить своё пузатое, как у перепела, тело и станет практически незаметным.

— Ещё немножко… — пристально глядя за штору, Сюэ Сянь добавил: — Подождём, пока экипаж не преодолеет ещё пару шагов.

За время разговора весь обоз продвинулся вперёд. Груда обломков, на которую сначала приходилось смотреть издали, стала чуточку ближе, ещё немного — и она окажется под ними. Когда их экипаж достигнет края прямо над обломками пород, достаточно будет спрыгнуть с повозки, и с обрыва получится легко и быстро сойти на виток горного пути внизу, опустившись поверх груды камней.

Чем ближе они подходили к той груде, тем беспокойнее становились лошади в упряжи. Непрестанно слышалось, как мужчина с лицом в шрамах подгонял их и бранил. Не понять, не были ли все слишком восприимчивы, но тон мужчины с лицом в шрамах становился всё более и более взволнованным, в повозке впереди тоже было не так мирно, как прежде, не переставая, тихо разносились звуки разговора.

В такой обстановке действительно трудно быть спокойным.

— …Могут ли они тоже вдруг выглянуть на дорогу внизу? — не сдержался Цзян Шинин.

— Нет, — кратко, но полно ответил Сюаньминь.

Он привык говорить просто и ясно, очень редко разъясняя что-то, лишь донося самое важное. Сейчас такая категорически откровенная манера, впрочем, способна была успокоить сердца окружающих, ведь не оставляла места для сомнений.

Волнение Цзян Шинина немного утихло, однако Каменный Чжан спросил невольно:

— Почему ты так уверен?

— Потому что они и сами боятся! Откуда столько вопросов, — Сюэ Сянь и не взглянул на него, по-прежнему пристально всматриваясь наружу. Он сказал по обыкновению недовольно: — Я смотрю, у тебя во всём теле, пожалуй, единственное нежирное мясо — язык, так часто он в движении. Отрезать, и будет в самый раз под вино.

Под вино…

Сюаньминь молча нахмурил брови.

Ладно бы этот Старейший просто недовольствовал, но ему ещё во что бы то ни стало нужно вызвать тошноту у всех вокруг.

Взглянув за штору, Сюаньминь свободной рукой похлопал Сюэ Сяня по плечу:

— Я схожу с экипажа.

Остолбенев, Сюэ Сянь повернулся к нему лицом:

— Ты пойдёшь?

Сюаньминь согласно хмыкнул, чтобы не сидеть в этой повозке и не слушать время от времени, как некоторые несут чушь, говоря такое, о чём и думать невозможно. Наслушаешься, и можно запросто десяток дней не есть вовсе.

— Ты справишься? — прищурился Сюэ Сянь. — Экипажу осталось преодолеть всего лишь один виток, ты успеешь?

Сюаньминь не легко и не сильно надавил на его плечо, вынуждая посторониться от шторы и вернуться прямиком на своё место, чтобы не заграждать путь. Затем он снял с пояса связку медных монет и переступил через Сюэ Сяня.

Он был очень высоким, а крыша повозки — низковатой, отчего ему пришлось наполовину наклониться, опершись на руку, которую держал Сюэ Сянь, и лишь после вышагнуть из экипажа. Монашеские одеяния прошли сквозь дверь подобно снежному вихрю, всего мгновение — и он исчез из виду.

Каменный Чжан, жавшийся к стенке повозки, застыл ненадолго и поспешно поднял штору: белая, словно облако снега, фигура уже спустилась с обрыва — бесшумно и так аккуратно, что ни один камешек не скатился вниз.

Все в повозке были поражены обликом Сюаньминя, воспарившего над суетным миром. Все, кроме Сюэ Сяня…

Он прищёлкнул языком и подумал, что это было так себе, чуть хуже, чем сделал бы он сам.

Размышляя таким образом, он всё же передвинулся, занимая изначально Сюаньминево место, приподнял штору и принялся совершенно неподвижно следить за действиями Сюаньминя на горном пути.

Сюаньминь твёрдо стоял на самой вершине обломков, прямо на каменном кончике размером даже меньше ладони; настолько твёрдо, что обломок под ним не покачнулся и чуть-чуть. Подняв голову, он взглянул на крутой обрыв: в промежутке между дорогой вверху и здесь в отвесной скале недоставало огромного куска, отчего и верхний участок выглядел так, будто еле держится, казалось, возрасти нагрузка на него ещё немного, и он обрушится целиком.

Недостающие части и лежали сейчас грудой у Сюаньминя под ногами. Обломки эти размером были примерно с половину роста человека; когда такие нежданно наваливаются сверху, не то что деревянные экипажи — даже железные раздавит и сомнёт.

Кроме одного уголка повозки и виднеющейся синей шторы, всё прочее было намертво придавлено камнями, вероятно, уже потеряв форму. Даже если заваленное откопают, вид у него определённо будет не лучший.

Сюаньминь поразмыслил мгновение и придумал план.

Сюэ Сянь был не единственным, кто пристально следил за каждым его движением, — Каменный Чжан и Цзян Шинин оба пододвинулись поближе к краю шторы, и даже Лу Няньци не удержался от того, чтобы вытянуться, бросая любопытные взгляды.

— А ты зачем шею тянешь? — взглянул на мальчишку Сюэ Сянь и добавил раздражённо: — Поспал несколько дней, и твои глаза могут видеть что-то нормально?

Лу Няньци ответил ни холодно, ни тепло:

— Благодарю за беспокойство, но, к сожалению, зрение стало ещё немного расплывчатее.

Более расплывчатое зрение значило, что слепота его усугубилась и то, что он видит, ещё в большей мере относится к ци. А очертания, которые принимает ци, разумеется, не такие чёткие.

На самом деле Сюэ Сяню было весьма любопытно. Как бессмертному, чьё зрение было гораздо острее, чем у обычных людей, ему было действительно очень трудно представить, как выглядел мир в глаза Лу Шицзю… или же теперь — Лу Няньци.

— С расстояния, как до тебя, человек и скотина особенно не отличаются, — наобум ответил Лу Няньци, описав своё зрение.

Только…

Это звучало не как разумные слова, а больше походило на то, что он подшучивает окольными путями.

— Переживёшь, — Сюэ Сянь коротко фыркнул через нос и поднял глаза, чтобы дальше смотреть за Сюаньминем.

Со своего места и со своим зрением он мог видеть каждое движение Сюаньминя как на ладони.

Говорят, мечу, а особенно легендарному волшебному мечу, необходима кровь, чтобы пробудиться, а когда он пробудится, остриё и лезвие его засияют морозным блеском, способные рассекать ветер и рубить воду. У медных монет Сюаньминя не было лезвия, как не было и острия, и всё же неизвестно отчего они требовали крови, чтобы пробудиться.

Сюэ Сянь видел, как он снова процарапал рану на пальце и слегка мазнул подушечкой по краям монет.

Тут же послышался гул, и монеты точно ожили. Чуть подрагивая, они испускали среди ветра со снегом словно бы тихий плач — смутный, пустой и необъятный. Когда Сюэ Сянь услышал этот звук, его ушам стало несколько неприятно, и он едва заметно нахмурился.

Сюаньминь разместил пять медных монет в пяти позициях на левой ладони: c востока, с юга, с запада, с севера и по центру, и достал из-за пазухи несколько листов грубой жёлтой бумаги для талисманов, только бумага эта была совершенно пустой, без каких-либо узоров.

Он наклонился, согнув жёлтую бумагу, разложил по листу с каждой из сторон света и придавил их камнями. Затем пальцы его стали поворачивать обращённые в четырёх направлениях монеты на левой ладони, а бледные губы чуть приоткрылись и сомкнулись, как будто он прочёл стих из писания.

Скорее даже не полный стих, а одно короткое выражение.

Очевидно, что медные монеты просто лежали на ладони, однако повернуть их было так трудно, словно они отрастили корни.

Сюаньминь дочитал подобное священному гимну выражение и медленно повернул монету с восточной стороны. Пока он поворачивал, на придавленном с востока талисманном листе внезапно возник тонкий кровавый след — казалось, невидимая рука, обильно окунув кисть в киноварь, уверенно выводила заклинание.

Запутанный узор был нарисован единым движением, и Сюаньминь, провернув монету по полукругу, убрал кисть.

Следующей была южная сторона;

после — северная;

и затем — западная.

В тот самый миг, когда все четыре бумажных талисмана оказались полностью завершены, из ниоткуда поднялась буря, точно взревели тигры и взвыли волки. Тяжёлую войлочную занавеску подхватило ветром, непрестанно встряхиваясь под его завывания, она раз за разом с треском ударяла Каменного Чжана по лицу.

Каменный Чжан ничего не сказал, но почувствовал себя поистине невезучим. Он потёр побитое до несильной боли лицо и поднял штору вверх целиком. Тотчас окно повозки, ничем не защищённое, оказалось открыто ветру, и мороз с мелким снегом, гонимые бурей, хлынули внутрь.

Мелкий снег был холодным и колким, дуло так, что Каменный Чжан с Цзян Шинином почти не могли раскрыть глаз.

Только моргнув пару раз и наполовину прикрыв лбы руками, они снова как следует рассмотрели картину на горной дороге.

— А!.. — Каменный Чжан поразился настолько, что вскрикнул.

Буря, призванная Сюаньминем, ринулась вниз прямиком к горной дороге, обломки вместе с заваленными ими экипажами и лошадьми поднялись в воздух и, поддерживаемые ветром, двинулись к пустоте сбоку.

Когда вся эта беспорядочная куча полностью зависла в воздухе, Сюаньминь, всё ещё стоящий на самом верху обломков, приподнял левую ногу и опустил её не легко и не тяжело.

Все камни, экипажи и лошади под его ногами в мгновение рухнули в глубокую долину, точно от удара мощью в тысячу цзюней.

Вскоре послышался смутный глухой грохот, что долетел из горной долины.

Каменный Чжан произнёс глуповато:

— Он что, собирается взорвать гору?

— Тогда непременно затащит во взрыв и тебя, — раздражённо заткнул его Сюэ Сянь. — Полагаю, он похоронил их прямо на месте.

Как и предположил Сюэ Сянь, силу, с которой обломки пород при падении ударили о землю, нельзя было недооценить: ещё до того, как они действительно упали, во влажной мягкой глине в горной долине выбило глубокую яму, и повозки с лошадьми и останками, что было уже не узнать, опустились как раз в неё, а обломки пород сложились аккурат в могильную насыпь.

Обнажившаяся каменная сердцевина покрывалась снегом, что бросал ветер, и когда всё было кончено, показалась смутная сизая белизна, словно на могильную насыпь просыпались ритуальные бумажные деньги.

Взяв обратно медные монеты, Сюаньминь черкнул спичкой и сжёг те несколько листов жёлтой бумаги.

Можно сказать, справил скромные похороны…

Подняв руку, он вытер оставшиеся крохотные пятна крови с медных монет, вновь повесил их на пояс и выполнил простое буддийское приветствие, обращённое к каменному кургану.

Подобный снежному облаку, подол монашеских одежд вздулся, наполнившись ветром, и снова опал. Несколько раз легко колыхнувшись, он исчез в лесу в глубокой долине.

Для Сюаньминя взобраться на утёс было ничуть не сложнее, чем спуститься с него: несколько движений вверх и вниз — и он уже поднялся на горную дорогу, на которую изначально упали обломки скалы. Экипаж наконец проехал виток и как раз повернул в эту сторону. Голос мужчины с лицом в шрамах приближался, и ведущей лошади нужно было сделать ещё лишь несколько шагов, чтобы показалась её морда.

Чтобы мужчина с лицом в шрамах не увидел его, Сюаньминь, оттолкнувшись ногой, поднялся на кручу. Он как раз собирался обойти по верху, когда заметил, что в расположенном немного наискось месте неожиданно осталась ещё одна груда обломков, под которыми оказались завалены два человека, чьих лиц было не рассмотреть ясно.

Эти обломки как раз закрывала круто устремляющаяся вверх отвесная скала, и с того места, куда Сюаньминь опустился раньше, увидеть их было совершенно невозможно.

Судя по виду, когда повозки разбило обломками, двое попрытче сбежали, но в итоге едва они очутились за этой скалой, как их тут же раздавило другой волной камней.

Экипаж должен был вот-вот подъехать, и теперь Сюаньминь уже не успел бы сбросить груду талисманами.

В то же мгновение, когда, казалось, тяжесть в тысячу цзюней повисла на волоске, чёрный дракон появился с другой стороны горного пути.

Сюэ Сянь!

Всё, что бы этот Старейший ни делал, он делал со всем своим величием и могуществом — тотчас две чудесные молнии с грохотом обрушились на придавившие два тела камни. Булыжники тут же взорвались, обратившись крошевом. Чёрный дракон бесшумно поднял яростный ветер, качнул своей драконьей головой — и ветер подхватил и унёс с горной кручи людей вместе с каменной крошкой, отправив их в необъятный сосновый лес.

Фью!..

Ветер стих, деревья неподвижно застыли.

Когда оставшиеся два человека упали в горную долину, каменная крошка укрыла их тела, словно песок. Не виднелось больше ничто.

— Ну!.. — мужчина с лицом в шрамах, напуганный резким сильным ветром, натянул поводья, переждал, пока порыв миновал, и только после этого снова взмахнул хлыстом.

Когда беспокойные до крайности лошади ступили на эту часть горного пути, они увидели совершенно пустую землю и внезапно присмирели. Копыта выстукивали по межгорью; пройдя участок дороги, с которым разобрался Сюаньминь, они сразу поворачивали как раз за эту отвесную скалу.

Двигать нижней половиной тела Сюэ Сяню было неудобно, к тому же она совсем не ощущалась. Полагаясь на верхнюю часть, он взобрался по скале и уложил себя целиком на виток горного пути вверху, чтобы избежать пока взгляда мужчины с лицом в шрамах.

Откуда же было знать, что хвост лёг ненадёжно. Когда мужчина с лицом в шрамах провёл экипаж вокруг отвесной скалы, тот злосчастный кончик со свистом соскользнул с края обрыва и свесился полумёртво, очутившись аккурат перед обозом.

Мужчина с лицом в шрамах молчал, как молчал и Сюэ Сянь.

Остановившийся на том же витке горной дороги, что и Сюэ Сянь, Сюаньминь хранил безмолвие. Он без единого звука подошёл к хвосту этого Старейшего и молча поднял заострённый кончик, заградивший путь, обратно…

Глава 40 - Половой (1)

*Половой — официант на постоялом дворе в старину.

С одной стороны был старательно прижимающийся к горной дороге и совершенно недвижимый чёрный дракон; с другой — закаменевший прямо на месте мужчина с лицом в шрамах, чувствующий себя так, точно блуждает во сне; ещё с другой — молодой буддийский монах, держащий заострённый кончик кое-чьего хвоста и, опустив глаза, пристально смотрящий с горы вниз. По воле случая они составили три точки хрупкого равновесия — словно схватившаяся неподвижная картина.

Мгновение никто не двигался.

Время, за которое удалось бы разве что щёлкнуть пальцами, тянулось бесконечно. Так прошла, должно быть, сотня лет, и мужчина с лицом в шрамах пошевелился первым.

Он повращал застывшими было глазами, поднял голову, как в бреду, и надолго уставился на обрывистую отвесную скалу, но над ним были лишь бескрайний мелкий снег и сумрачное небо — и совершенно никаких живых существ. Он припомнил увиденное только что: от толстого сужающееся к тонкому, чешуйчатое и словно бы какое-то ещё…

Он не запомнил точно, но, в общем, эта непонятная штуковина несколько раз качнулась прямо у него перед носом да ещё и едва не ударила по лицу.

Но как нечто настолько большое могло исчезнуть в один миг?

— Глава, почему мы встали? Лошадь снова разбушевалась? — штору повозки позади приподняли, и кто-то высунул голову, спрашивая.

Только теперь мужчина с лицом в шрамах пришёл в себя. Он резко тряхнул головой, лишь сейчас выбросил из мыслей странное нечто и подумал: «Наверняка правлю лошадьми уже очень долго, потому сонный и рассеянный».

Размышляя таким образом, он достал флягу и отпил вина. Это вино не походило на то, что гнали в Цзяннани[1], напротив, напоминало то, которое делали на землях к северу от Великой стены[2], было жгучим и крепким; один глоток — и грудь опаляло жаром. Он содрогнулся, руки и ноги хорошенько согрелись, и энергия пошла в гору.

[1] Цзяннань (буквально «к югу от реки /Янцзы/») — исторический район по правый берег Янцзы (напомню, что действие сейчас происходит как раз близ Янцзы). Цзяннань веками считалась центром культуры, ремёсел и торговли.

[2] С севера от Великой китайской стены Китай граничит с Монголией.

— Цю!.. — мужчина с лицом в шрамах наконец поднял взгляд и хлестнул кнутом, понуждая лошадей идти дальше.

Конский топот миновал этот виток горного пути и перешёл на следующий. После того как он отдалился, лежавший на горной дороге чёрный дракон закатил глаза и глубоко вздохнул.

В дыхании истинного дракона живой силы вовсе не так мало, как у обычных людей, когда они открывают и закрывают рот, и он мог запросто поднять свирепый горный ветер. Чтобы скрыть всякое движение, дабы мужчина с лицом в шрамах поскорее отказался от сомнений, Сюэ Сянь сразу задержал дыхание и, не делая ни глотка воздуха, чуть не задохнулся.

Опасность отступила, и этот Старейший снова оживился, точно вовсе и не он только что прижимался к горному пути.

Он тут же приподнял тело и, глядя на Сюаньминя, стоящего у его хвоста, сверху вниз, посмеялся:

— Смотри-ка, мне всё ещё пришлось взять дело в свои руки и уладить ситуацию для тебя. Если бы я не отреагировал вовремя, тот с лицом в шрамах сейчас столкнулся бы лицом к лицу с собственным трупом.

Каков наглец!

Сюаньминь растерял слова. Изначально он намеревался опустить кончик его хвоста, но, услышав сказанное, остановил руку и вновь распрямился.

Не заговаривая и удерживая хвост за заострённый кончик, он посмотрел на Сюэ Сяня безразличным взглядом, в котором ясно читалось: «Скажи это ещё раз, а я послушаю».

Увидев этот кончик, Сюэ Сянь пожалел, что хвост нельзя взять и отрубить: когда он был маленького размера, эта штука целый день страдала от пощипываний и поддразниваний Святошей, и вот он вернул истинное тело, но демонских лап Святоши всё так же не избежал, так какой с него прок? М?

Он опустил глаза, уставившись на Сюаньминя, а Сюаньминь, держа в руках кончик хвоста, поднял взгляд на него — без высокомерия и без заискивания, явно ожидая, когда он покончит с бесстыдством.

Хвост в руках Сюаньминя был не только жизненно важной частью тела, но ещё и свидетельством того, как он только что опозорился. После такого он не мог наглеть и дальше.

В результате после короткого противостояния Сюэ Сянь очень неохотно цокнул языком и согласился:

— Хорошо-хорошо, ты поразителен!

Сюаньминь спросил ровно:

— Кто уладил ситуацию?

Сюэ Сянь закатил глаза и протянул полумёртво:

— Ты… ты уладил, доволен? И хватит на этом, брось уже!

Услышав его, Сюаньминь с безразличным видом наклонился и разжал руки, положив непослушный кончик заострённого хвоста этого злобного создания на землю.

Сюэ Сянь ощутил лишь, что если долго будет рядом с этим Святошей, то, пожалуй, потеряет в продолжительности жизни.

Из-за совершенно ненужного противостояния двое несколько задержались. К тому времени как Сюэ Сянь, укрывшись за отвесной скалой, снова принял человеческий облик и набросил одежду и они с Сюаньминем вернулись в экипаж, обоз как раз полностью спустился с горного пути. Уездный город впереди становился всё ближе.

Небо темнело всё сильнее — вероятно, был уже вечер.

— Вот-вот наступит ночь, много ещё понадобится времени, чтобы въехать в город? — выглядывал за штору Каменный Чжан. В пути они отделались испугом и никаких ощутимых потерь не понесли, однако он действительно не хотел задерживаться в этом «призрачном экипаже». Чем раньше они попадут в город, тем раньше их пути разойдутся.

— Немного, — Цзян Шинин указал на снежный покров снаружи, — видишь, с тех пор как съехали на этот путь, прибавилось следов от повозок. Очевидно, городские ворота недалеко.

Каменный Чжан бросил полный ожидания взгляд на свёрток с едой, сглотнул слюну и, держась за урчащий живот, спросил с горестным выражением лица:

— Когда войдём в город, можем мы сделать привал? Достать немножко еды и прочее? Я так голоден, что уже и на сердце неспокойно.

Только он сказал это, как тут же заурчало и в животе у Лу Няньци сбоку.

— Ты тоже голоден? — спросил Цзян Шинин.

Натура у Лу Няньци всё так же была юношеской. Должно быть, посчитав, что это бурчание в животе выставляет его в крайне недостойном свете, он опустил взгляд и возразил:

— Нет, это не я, — только когда он произносил эти слова, тон его был холодным и упрямым, но кончики ушей уже налились красным.

Сюэ Сянь подвигал затёкшими от долгого сидения мышцами плеч и спины и сказал лениво:

— Так или иначе, снег не прекратится. Я присмотрелся к небу прежде, вероятно, вечером он может ещё немного усилиться. Всё равно экипажи и лошади едут медленно, чуть раньше, чуть позже — разница небольшая.

Наиболее привередливая особа высказалась — и это даже было согласие.

Что до другой…

Цзян Шинин и остальные взглянули на Сюаньминя и обнаружили, что он вовсе не намеревается заговаривать, а это ничем не отличалось от молчаливого согласия.

Спустя примерно большую часть шичэня обоз стал замедляться всё сильнее и сильнее, неясно разнёсся слегка суматошный гул голосов.

— Прибыли! — Каменный Чжан воодушевлённо потёр руки, живо напоминая серую муху с большим животом и круглой головой.

Уездный город, через который они проходили, назывался уездом Хуачжи[3]. Поскольку он находился неподалёку от реки и ближе всего к переправе Гуаньинь, то хоть и располагался на пограничных территориях округа Аньцин, всё равно был довольно оживлённым. Только уездный город этот был исключительно маленьким: на то, чтобы обойти полный круг внутри городских стен, потребовался бы самое большее шичэнь. Однако пусть даже город был небольшим, на въезд и выезд через городские ворота действовали некоторые правила.

[3] Хуачжи — цветущая ветка.

Сюэ Сянь однажды спускался в этом месте, и если он запомнил верно, в уезде Хуачжи вступающих в город проверяли крайне строго. Сойти с коня и открыть дверь повозки было самым простым; неважно, проездом ли был человек или ему требовалось задержаться на несколько дней, если он прибыл из другого города, то, въезжая в городские ворота и выезжая из них, его обязательно вносили в именной список.

И действительно, вслед за коротким расспросом обоз остановился перед городскими воротами. Стражник держал именной список, подсчитывая людей в одной повозке за другой.

Когда он, постучав, открыл дверь повозки Сюэ Сяня и остальных и сунул голову, чтобы посчитать и записать, выражения лиц у всех вмиг стали немного странными…

Одна щека охранника, как и тыльная сторона руки, была вся намазана очень толстым слоем чёрного лекарственного снадобья, что распространяло неописуемый причудливый запах.

Из-за этого довольно зловонного снадобья стражник, видимо, и сам чувствовал себя не слишком свободно. Он осмотрел всех наскоро, задержав взгляд лишь на Сюаньмине, и, закрыв дверь экипажа, взмахнул рукой, чтобы они незамедлительно въехали в город.

— Почему он только что уставился на учителя? — сказал Цзян Шинин в недоумении.

— Кто ж знает, может, он не похож на порядочного человека, — Сюэ Сянь как будто до крайности заинтересовался видом из повозки, он смотрел за штору, ответив без раздумья и не оглядываясь.

Все молчали. В их повозке именно Сюаньминь выглядел наиболее заслуживающим доверия, а у этого Старейшего хватило совести говорить такое.

Мужчина с лицом в шрамах и его труппа, в конце концов, всё же были добры, они доставили Сюэ Сяня и остальных прямо к воротам постоялого двора и только после этого отправились своим путём.

Театральна труппа, похоже, торопилась, не желая задерживаться даже ненадолго. Конечно, они не намеревались попусту терять время в этом уездном центре.

— Захотите нанять лошадиную повозку, просто дайте знать хозяину постоялого двора. Уезд Хуачжи маленький, обрушится одна поперечная балка в здании — задавит пять человек, из которых трое могут оказаться родственниками или близкими приятелями. У хозяина полно возможностей помочь вам найти экипаж, отблагодарите его монетой за труд, и дело сделано, — так напутствовал мужчина с лицом в шрамах, прежде чем отбыть.

Разумеется, Сюэ Сянь и остальные и в их экипаже не могли проехаться задаром.

Только все в этой труппе были странными и не желали денег. Они упрекнули, сказав, что в последние дни одиннадцатого месяца даже не собирают денег за выступления, так с чего бы им брать плату за то, что немного подвезли? Цзян Шинин — единственный, кто хоть немного умел говорить разумно, — убеждал их целую вечность, но так и не преуспел в том, чтобы отдать деньги, оказавшись в самом деле бессильным.

В конечном счёте Лу Няньци всё же заговорил тихо:

— Не настаивай, всегда можно отплатить позднее.

Когда он говорил это, пальцы его касались веток, а лицо выглядело довольно загадочно.

— Ты… предсказал что-то?

Лу Няньци не ответил, лишь сказал:

— Так или иначе, мы не останемся в долгу.

Даже Сюэ Сянь не мог слишком усомниться в словах этих маленьких чудесных палок, а Цзян Шинин уж тем более. Попрощавшись, театральная труппа под цокот копыт спешно направилась к выезду из города и очень скоро исчезла в сумерках.

Они уже устроились на первом этаже постоялого двора и собирались заказать вино и кушанья, чтобы немного согреться, а внимание Сюэ Сяня по-прежнему было приковано к улице.

— Что ты увидел, что смотришь всё время? — удивился Цзян Шинин.

— Много чего. Я бывал здесь прежде, и сейчас уезд не такой оживлённый, как когда-то, людей стало гораздо меньше, к тому же… у двери каждого дома приклеено объявление, вы не видели? — ответил Сюэ Сянь.

— Какое объявление? Пойду взгляну, — Каменный Чжан был из тех, кто никогда не сидит без дела, едва он услышал эти слова, как тут же выбежал за дверь постоялого двора прогуляться, а вскоре вошёл, тайком придерживая полу. Место, где они сидели, располагалось сравнительно в стороне, его закрывали красные колонны, так что из-за других столов было не увидеть ясно, что они делают.

— Не знаю, можно ли снимать эти объявления, только что я подобрал у стены одно, что как раз кстати упало, — Каменный Чжан достал его из-за пазухи и разровнял, положив на стол. — Смотрите…

Прежде, на дворе, где не было никакого света, он не разглядел, что же эдакое на этом объявлении нарисовано, и теперь, когда он развернул его, все за столом, едва взглянув, остолбенели, а затем одновременно посмотрели на Сюаньминя.

— Учитель, это… — с трудом подбирал слова Каменный Чжан, — почему ты на объявлении от местных властей? Что, что за преступление ты совершил?

Сюаньминь тоже нахмурился и присмотрелся к портрету на объявлении.

— Прежде, в Нинъяне, разве советник Лю не принял по ошибке учителя за человека с розыскного документа? — спросил Цзян Шинин озадаченно. — Не ошиблись ли снова?

Сюэ Сянь потрогал объявление и сказал:

— Я специально взглянул на объявление в Нинъяне, нарисованный на нём человек, не считая того, что он тоже буддийский монах и сбоку на шее у него тоже есть родинка, и наполовину не похож на Святошу. К тому же человек на том рисунке заметно старше Святоши.

Однако на этом…

— Тот розыскной документ, как говорили, провисел почти полный месяц? — Сюэ Сянь потёр объявление, встряхнул им. — Этот ощущается так… словно ещё и нескольких дней не прошло, как его наклеили.

И портрет на этом объявлении в сравнении с тем, что был в Нинъяне, слегка изменился: человека на нём сделали немного младше, черты лица тоже подправили; он выглядел… похожим на Сюаньминя на две трети.

Глава 41 - Половой (2)

Только вот объявление это было сделано чрезвычайно странно. Под портретом, помимо простого описания особых примет и возраста, не было больше ничего, даже не говорилось, что за преступление совершил человек, изображённый на портрете, совсем не объяснялось, отчего его разыскивают повсеместно. Было лишь без всяких подробностей сказано, что человек этот крайне опасен и если случится увидеть его, нужно непременно сообщить властям, чтобы его схватили живым, и не действовать опрометчиво.

Цзян Шинин и остальные обменялись растерянными взглядами, надолго остолбенев, и снова опустили головы, изучая портрет…

— Глаза чуть меньше, чем у учителя, — Каменный Чжан сдерживался целую вечность и наконец высказался. Пока говорил, он усердно выискивал в портрете другие отличия. Вскоре он ткнул в кончик брови на рисунке — так, словно открыл материк: — Присмотритесь внимательно, здесь небольшая родинка, однако у учителя в этом месте никакой родинки нет. И переносица тоже чуть более впалая, чем у учителя.

Сюэ Сянь взглянул на так называемую маленькую родинку у кончика брови. По правде говоря, нельзя было исключать, что у человека, что рисовал портрет, просто дрогнула рука, только и всего.

Впрочем, Цзян Шинин сверился с текстом под портретом и сказал:

— Не разглядывайте один лишь рисунок, посмотрите сюда. Здесь особенно подчёркивают, что у этого буддийского монаха высокие скулы и по-орлиному слегка крючковатый кончик носа.

Едва голос его стих, все четыре пары глаз уставились на скулы и кончик носа Сюаньминя.

Сюаньминь молчал.

Для него было очень непривычно столь неприкрытое пристальное разглядывание. Холодный лицом, когда он чуть нахмурился, стал выглядеть ещё более отчуждённым, не подпускающим других к себе.

Цзян Шинин и остальные смущённо отвели взгляды, однако же Сюэ Сянь, кто не боялся Сюаньминя ни на полкапли, пустил в ход руки и подтолкнул лицо Сюаньминя в сторону, чтобы можно было получше рассмотреть его в профиль:

— Кончик носа ничуть не крючковатый.

Сюаньминь отвёл его не признающую ни закона, ни велений Небес лапу, по-прежнему хмуря брови и пристально глядя на портрет.

— Не говоря уже о прочем, только посмотрите на выражение лица учителя, не похоже, чтобы он был разыскиваемым человеком с объявления. Действительно совершив преступление, можно ли выглядеть настолько ничего не понимающим? Если так, это великий талант к актёрской игре! — у Каменного Чжана было самое низкое положение во всей группе, поэтому как только выдавалась малейшая возможность, он тут же принимался подлизываться, не скупясь на слова. — К тому же пусть человек на портрете и похож немного на учителя, но в сравнении с учителем он выглядит жестоким, вид у него не такой порядочный, как у учителя…

Он прочистил горло и, не осмеливаясь в самом деле протянуть руку, чтобы указать на лицо Сюаньминя, вместо того лишь осторожно поднял палец:

— Только посмотрите на это лицо, как может это быть человек, свершивший большое преступление и страшное злодеяние?

Пока он растолковывал, Сюэ Сянь насмешливо фыркнул про себя: «Где уж этому Святоше разыгрывать ничего не понимающий вид, а? С его недугом, из-за которого он, чуть что не так, теряет память, даже если он действительно совершил преступление, то мог уже начисто забыть об этом. Разумеется, он не знает, отчего его хотят схватить. Вот только…»

Орлиный нос и угловатые скулы в самом деле не совпадали. Портрет передавал лишь лицо спереди и эти две черты не показывал.

Пока он размышлял, пребывая в глубоких сомнениях, обсуждение, что тихим-тихим шёпотом велось за столиком неподалёку, полилось в его уши. Сюэ Сянь, не подавая виду, окинул сплетников взглядом.

— Похож ли этот монах на человека с объявления? — один из них, метнув взгляд на Сюаньминя, зашептал на ухо другому.

Только у Сюэ Сяня был выдающийся острый слух, и он слышал перешёптывания совершенно отчётливо.

— Я не спускал с него глаз с тех самых пор, как он вошёл, но это точно не он, — шёпотом ответил другой. — Наш уезд ближе всего к переправе, каждый день люди приходят и уходят непрерывным потоком, ты ведь и сам видел, скольких буддийских монахов, что шли через город, отправили к властям. А тот, что был позавчера? Выглядел так, словно чуть ли не сошёл с рисунка, но чиновники сказали, что не он, у того, кого ищут, скулы ещё чуть выше…

Говоривший слегка скривил рот в сторону Сюаньминя:

— У этого скулы даже не настолько высокие, как у вчерашнего, м? Тут и думать не о чем. Тем более раньше по-настоящему подозрительных монахов стража задерживала прямо у городских ворот, так с чего бы они ждали до сих пор! И разве муж моей старшей сестры не служит в ямэне[1]? Вчера говорили, что человек из верхов снова немного дополнил особое описание и дня через два объявление заменят на новое.

[1] Ямэнь — уездный орган власти, часть централизованного имперского управления. Представлял собой резиденцию чиновника и его помощников, включал место для приёма посетителей, судейский зал, тюрьму, казначейство и оружейный склад. Немного подробнее тут: https://wiki2.org/ru/Ямэнь.

— Снова?! Это объявление меняли уже трижды за прошедшие полмесяца, есть вообще единый образец или нет? Что за человек может бесконечно меняться?

— Кто его знает! — мужчина покачал головой и сказал: — В первые дни люди в уезде всегда смотрели в оба, увидев буддийского монаха. Объявление пару раз изменили, и гляди, многих ли теперь ещё заботит это дело?

Просмотрев объявление и послушав, о чём говорили эти двое, Сюэ Сянь наконец понял, почему прежде стражник у городских ворот бросил на Сюаньминя несколько пристальных взглядов, но в итоге взмахнул рукой, пропуская их.

Если человек не знаком с Сюаньминем, только лишь высказанного этими людьми и различий между портретом и наружностью Сюаньминя для него будет достаточно, чтобы исключить Сюаньминя. Наконец, у него характер того, кто поднялся высоко над обыденностью, и почти любой, увидев его лично, сначала будет одурачен этим его характером и лишь затем обратит внимание на облик. Обладатели подобного характера никак не походят на тех, кто способен совершить большое преступление и страшное злодеяние.

Однако же Сюэ Сянь отличался от чужаков. Он знал и другую сторону Сюаньминя: его магические умения были непостижимыми, а воспоминания — неполными.

Человека, который всего лишь слегка похож на портрет да к тому же имеет множество отличий в мелочах, люди в основном будут склонны счесть не тем самым.

Однако если некто не только выглядит немного похожим на портрет, но и происхождение его неизвестно, глубины — неизмеримы, тело поражено странным недугом и сам он по каким-то причинам забыл прошлые события и дела минувших дней… Когда всё это — об одном человеке, можно ли схожесть объяснить только лишь случайностью?

Тцк… так что же?

Сюэ Сянь прищурился, отпил горячего чаю и одновременно взглянул на Сюаньминя. Но сам Сюаньминь смотрел исключительно на портрет и на его взгляд не обратил внимания вовсе.

— Господин, вот ваши кушанья… — Все половые на этом постоялом дворе были идеально обучены и могли одной рукой нести деревянный поднос с четырьмя блюдами настолько ровно, что не расплёскивали ни капли бульона.

Вот только половой, что принёс Сюэ Сяню и остальным блюда, был вовсе не тем же, что раньше налил им чаю и принял заказ. Обычно на постоялых дворах действовало неписанное правило: тот, кто поприветствовал гостей за определённым столом, когда они вошли, обслуживал их всё время. Половые менялись «на полпути» исключительно редко, потому что когда случалось натолкнуться на щедрого господина, то, если позаботиться о нём хорошо, быть проворным и сладкоречивым, можно было получить несколько медяков за старания.

— М? А где братец, что приходил только что? — Каменный Чжан был из тех, чей рот никогда не остаётся без дела и кто хочет знать обо всём, так что он спросил сразу, как увидел, что расставляет еду на стол этот половой.

Половой сказал с улыбкой:

— О, Цицзинь только что обжёг руку глиняным кувшином, когда забирал еду с кухни; он опасался, что будет необходителен в обслуживании, и попросил меня подменить его. Эта паровая свинина с рисовой мукой только-только из котла и ещё горячая, будьте аккуратны, господа.

Добавив: «Наслаждайтесь едой», он поклонился, улыбаясь, и отступил.

Никто за столом не стал слишком задумываться об этом, тем более что пока они, проголодав целый день, не видели еды, она их не так уж и заботила, теперь же, когда подали горячие блюда и благоухание, мешаясь с дымящимся горячим воздухом, ударило в ноздри, аппетит, сдерживаемый весь день, у каждого тотчас оказался раздразнён, требуя утолить его. Кто бы тут смог думать о чём-то ещё?

Поскольку однажды уже попался в ловушку Сюаньминя, на этот раз Сюэ Сянь все блюда заказал самолично.

Кусочки свинины с рисовой мукой, приготовленные на пару, были клейкими и ароматными, нежными и разваренными; куриный суп в горшочке оказался густым и наваристым; аккуратная горка тушёной лапши, сверкающей и прозрачной, занимала всю тарелку; суп из тушёного соевого творога с мясом и горными грибами, когда подавался на стол, всё ещё кипел, побулькивая; а пирожки с говядиной к обжигающе горячему бульону были выпарены так, что снизу стали золотисто-жёлтыми…

Каменный Чжан, который готов был вот-вот умереть голодной смертью, ощутил такое счастье, что почти упал в обморок, и даже Лу Няньци, не сдержавшись, сглотнул слюну.

— Откуда ты о любом заведении знаешь, какие блюда у них фирменные? — Цзян Шинин, единственный блуждающий призрак, сел в самом тёмном углу. Неспособный съесть ни кусочка, он смотрел на все эти горяченькие кушанья, сетовал в душе и только и мог, что прохладно поддеть Сюэ Сяня.

— Убери это выражение, будто на кладбище пришёл, — Сюэ Сянь поднял подбородок. — Просто… обоняй.

В прежние дни, когда ноги его были здоровы, он хоть и не любил часто бродить улицами и задерживаться там надолго, но тем не менее в любом месте в мире людей знал заведения, где можно поесть. Всякий раз, когда занимался делами, он мог пару-тройку раз покружить в облаках и добраться с юга до севера и с востока — до запада. Отправляясь вперёд, он спешил, однако на обратном пути никогда не торопился и всегда любил по пути выбрать несколько уездных городов, чтобы спуститься и отведать ещё не известных ему лакомств.

Даже эти полгода, что провёл наполовину парализованным, он не обделял себя и пускал в ход все доступные средства, чтобы кто-нибудь услужил ему и принёс прославленной фирменной еды, но в итоге… с тех пор как встретил Сюаньминя, он — непостижимо! — мог по несколько дней жить без того, чтобы хорошенько поесть. Где тут справедливость?

Вспомнив об этом, он тут же пришёл в раздражение, и палочки для еды задвигались ещё чаще. Он выглядел так, будто собирался поесть за все те разы, что пропустил трапезу.

Изначально мысли Сюаньминя всё ещё были сосредоточены на объявлении, вот только этот Старейший сбоку двигался уж слишком много. Он работал палочками без остановки, отвлекая так, что размышлять дальше стало решительно невозможно и пришлось сложить и убрать объявление.

Служащие постоялого двора были исключительно честными, и порции каждого блюда оказались очень обильными: приготовленная на пару свинина заполняла большой горшок до краёв, а суп из тушёного соевого творога с мясом и горными грибами как будто даже вывершивался над котелком.

Сюаньминь окинул стол быстрым взглядом и подумал, что если они съедят это всё, то и подняться не смогут.

Сам он всегда способен был съесть лишь совсем немного, так что, налив маленькую чашку супа из тушёного соевого творога, медленно ел по ложке, будучи яркой противоположностью сидевшему рядом Сюэ Сяню.

Съев ту маленькую чашку супа, Сюаньминь отложил ложку.

— Ты так и ешь, как котёнок? Можешь насытиться всего-то парой глотков? — спросил Сюэ Сянь.

Сюаньминь взглянул на его край стола: куриных и прочих мясных костей набралась уже целая гора. Да к тому же этот Старейший не был благонравным ни на полкапли, он, вероятно, ощутил, что выплюнул слегка уж слишком много костей как для одного человека, и палочками передвинул половину на другую сторону стола — подтолкнул к Сюаньминю, притворяясь, будто куч — две.

Сюаньминь не находил слов.

Видано ли, чтобы буддийский монах сплёвывал куриные да мясные кости?

Каменный Чжан и остальные наблюдали со стороны, как Сюэ Сянь закончил обсасывать мягкое мясо с куриной кости и, пользуясь тем, что Сюаньминь отвернулся, как будто бы нечаянно положил кость на кучу с его стороны.

Когда Сюаньминь посмотрел обратно, он обнаружил, что его куча вдруг значительно обогнала другую.

Как будто кто-то может быть настолько глупым, чтобы поверить…

Цзян Шинин сложил руки перед грудью, обращаясь к Сюэ Сяню:

— Преклоняюсь пред тобой.

Сюэ Сянь не обратил на него внимания.

Как бы ни были голодны остальные, их аппетит был всего лишь аппетитом обычных людей, потому, как и предполагал Сюаньминь, съев половину кушаний на столе, они переели дальше некуда. Сюэ Сянь же, однако, до сих пор не прекращал орудовать палочками.

Его застольные манеры, впрочем, были неплохи. Он выглядел ничуть не торопливым, культурным и лениво-расслабленным, а в сочетании с его лицом зрелище можно было назвать прямо-таки усладой для сердца и глаз. Но…

Этот Старейший способен был съесть поистине чрезвычайно много!

Он не только опустошил весь стол начисто, но ещё и заказал у слуги горшок тушёной курицы на добавку и, ни на что и ни на кого не обращая внимания, неспешно съел и её.

Сюаньминь посмотрел исподлобья на то, как он доел последний кусочек, и, не удержавшись, сказал:

— Ты ещё можешь встать прямо? — подразумевая… «Не слишком ли много ты съел?»

— Так или иначе, это не мне идти прямо, ты уж лучше беспокойся о том, достаточно ли сильны твои руки, — в пути Сюэ Сяня постоянно держали на руках, когда они садились в экипаж или сходили с него, и он уже разбил треснутый сосуд совсем. — К тому же я только попробовал эти штуки на вкус, не более. Если уж зашла об этом речь, то упакуй в клетку десяток таких, как ты, — и я смогу проглотить их всех до одного целиком. Сейчас я и так сдержан, понял?

Пока говорил, он заодно показывал руками размеры Сюаньминя и клетки, и испачканные жиром пальцы несколько раз прошлись перед самым лицом Сюаньминя.

Сюаньминь без малейшего выражения взял со стола горячее полотенце, легко обернул им чужую лапу и прижал её обратно к столу со словами:

— Вытри дочиста и уже затем маши.

Сюэ Сянь ответил раздражённо:

— Да ты!..

Ночью снег не должен был прекратиться, наёмная конная повозка отправлялась в путь только наутро, и они сняли на постоялом дворе несколько комнат, намереваясь отдохнуть здесь ночь, а с рассветом снова отправиться в путь, в уезд Цинпин, чтобы сначала найти старшую сестру Цзян Шинина и упокоить души их отца с матерью, а после по гаданиям Лу Няньци отыскать похитителя Каменного Чжана.

Когда несколько людей поднялись наверх, Сюэ Сянь, бросив взгляд, увидел, что позади лестницы, в углу, где к ней прилегает кухонная подсобка, стоит человек.

Заметив перевязанные пальцы, Сюэ Сянь вспомнил, что это половой, который поприветствовал их первым. Как же его имя…

А, точно! Кажется, его зовут Цицзинь[2]. Предполагалось, что если сделать детским именем[3] ребёнка вес при рождении, он будет расти хорошо.

[2] Цицзинь — семь цзиней (три с половиной килограмма).

[3] В древности новорождённому обычно давали неблагозвучное «молочное» имя, чтобы обмануть злых духов и отвадить их от ребёнка. Почитать о детском имени можно здесь: https://ru.wikipedia.org/wiki/Детское_имя.

Половой встретился с Сюэ Сянем взглядом и сначала остолбенел, а затем несколько скованно кивнул и, спешно развернувшись, ушёл в подсобку.

Сюэ Сянь, впрочем, не принял это близко к сердцу, он размышлял о другом: если ночью он захочет встать, его трудности с передвижением доставят хлопот, поэтому ему предстояло делить комнату с Сюаньминем, оставаясь под присмотром. Однако это было только кстати — он как раз собирался подробно расспросить Сюаньминя о потере памяти и выяснить, Святоша ли тот человек, которого желают схватить власти, или нет.

Пока они, поднявшись наверх, располагались в комнате, в углу кухонной подсобки половой по имени Цицзинь, касаясь обожжённых пальцев, переговаривался с заменявшим его загорелым слугой.

— Ты уверен? — спросил загорелый слуга, понизив голос.

— Я видел лишь однажды… — Цицзинь помедлил и продолжил: — Тем более, ты же знаешь, из-за того, что каждый год во время большого жертвоприношения Небесам гоши носит маску, увидеть его лицо совершенно невозможно, взгляду открыты только глаза. Тогда я встал совсем спереди, да к тому же меня толкнули, и я едва не угодил в шествие жертвоприношения Небесам. Гоши… гоши тогда окинул меня таким взглядом, что я от страха и шелохнуться не смел. Как же объяснить…

Он сказал, весьма смущённо жестикулируя:

— Если эти глаза посмотрят на тебя однажды, ты и за всю жизнь, должно быть, не сумеешь их забыть. Меня тогда бросило в холодный пот, и сейчас, когда этот гость окинул меня взглядом, я ощутил то же самое, у меня даже ноги ослабели.

— Но… — загорелый слуга всё ещё колебался между верой и недоверием.

— Вдобавок, пусть я и не видел наружности гоши, я наблюдал за его силуэтом со спины — и до смерти не забуду этот вид. Будь то очертания со спины или манера ходьбы — во всём в этот гость как две капли воды похож на того, что я видел!

— Бессмыслица, вот стал бы гоши приходить в наши края? Да к тому же разве не говорят все, что гоши ушёл в затвор?

— Ты скажи, в последнее время все большие улицы увешаны объявлениями, все ищут буддийского монаха, и этот гость несколько похож, так возможно ли…

Загорелый слуга надолго задумался с удручённым видом, затем сказал:

— Ладно уж, давай подождём, пока постоялый двор закроется на ночь, и побежим прямиком в ямэнь?

Глава 42 - Половой (3)

Сюаньминь был всё так же разборчив и совершенно не терпел грязь с беспорядком, потому снял только лучшие комнаты. Но, хотя серебра у него было немало, он не мог позволить себе тратиться так постоянно. Сюэ Сяню, впрочем, было очень интересно — надолго ли ещё хватит денег, что он имеет при себе, с тем, как быстро он их тратит? Если они и впрямь закончатся, как он собирается заработать ещё? В конце концов, пусть даже этот Святоша был весьма умел, с трудом представлялось, как он сам заговаривает о том, чтобы взять с других деньги.

Верхние комнаты этого постоялого двора не могли сравниться с комнатами «Обиталища “Возвращения на облака”», но всё же их вполне можно было счесть чистыми и аккуратными. Слуга, что отвечал за постояльцев, проворно навёл для них порядок и принёс свежезаваренный чай и медный таз для мытья рук.

— Младший всегда наверху, если господам понадобится что-то ещё, просто откройте дверь и распорядитесь, — сказал слуга, после чего вышел, закрыв дверь.

Пусть и было сказано, что они собираются отдохнуть ночь, в действительности по-настоящему нуждались в отдыхе только Лу Няньци и Каменный Чжан. Что касается Сюэ Сяня, ему было не так уж и важно, спать или нет. Что до Сюаньминя…

В любом случае Сюэ Сянь в общем и целом уже не принимал его за человека. Он особо не ел и не отдыхал, так где уж считать его человеком?

Этот наполовину парализованный чёрный дракон целый день трясся в лошадиной повозке, ноги его были лишены чувствительности, и пока он сидел, ему постоянно приходилось поддерживать себя силой поясницы. Так прошло много времени, и об удобстве не могло быть и речи. Чтобы этот Старейший мог расслабить мышцы и дать телу небольшой отдых, Сюаньминь уложил его на кровать, как только вошёл в дверь.

Не говоря о прочем, кровать в верхних комнатах этого постоялого двора оказалась в самом деле уютной: одеяло и тюфяк были очень толстыми и мягкими, нисколечко не давили — куда лучше жёсткой скамьи. Сюэ Сянь ощутил, что такие действия Святоши целиком и полностью соответствуют его желаниям. Он бесцеремонно потянулся, расслабляя спину и плечи, затем перетащил одеяло, соорудил себе гнездо и, откинувшись на вздымающуюся постель, подпёр голову и довольно вздохнул.

Сюаньминь же, не раздеваясь, сел у резного стола. Выглядел он так, словно не собирался отдыхать вовсе.

Он чуть передвинул фитиль в масляной лампе, сделав освещение немного ярче, вынул из-за пазухи сложенное прежде объявление, развернул его и встряхнул, разравнивая, в свете лампы и стал спокойно рассматривать. Тёплый жёлтый огонёк отбрасывал тени под надбровными дугами, отчего глазные впадины казались чрезвычайно глубокими, переносица — исключительно высокой, а в уголках губ, казалось, проступало нечеловеческое безразличие.

Подперев голову и сощурившись, Сюэ Сянь на какое-то время задержал на нём нечитаемый взгляд и заговорил вдруг:

— Святоша?

Сюаньминь не слышал его целую вечность, прежде чем отозвался глубоким голосом, не поднимая головы:

— М?

Сюэ Сянь приподнял брови и спросил:

— Человек на этом плакате всё же ты или нет?

Молчание.

Вопрос действительно был довольно прямым, однако он в самом деле соответствовал его прямолинейному бесхитростному характеру.

Он видел, как Сюаньминь положил объявление, что держал в руках, на стол, слегка придавил кончиком пальца один из уголков, повернул голову и окинул его взглядом, как будто размышляя, как ответить, и, видимо, не намереваясь рассказывать подробно.

С тех пор как Святоша поднял его в семейной лечебнице Цзянов, в действительности прошло совсем немного времени, однако, — вероятно, оттого, что они пережили вместе не самые простые события, — промежуток этот очень растянулся, вплоть до того, что порой у него даже возникало обманчивое ощущение, словно они знакомы уже очень давно и хорошо знают друг друга.

На самом деле Сюэ Сянь видел, что Сюаньминь — человек очень осторожный и закрытый. Они были знакомы вот уже сколько, но Сюаньминь обходил молчанием всё, что касалось его самого. Возможно, это было обусловлено его врождённым складом, а может быть, стало результатом потери памяти. Когда Сюэ Сянь проявлял благоразумие, он всё же умел понять.

Если говорить со всей искренностью, если бы он сам утратил значительную часть воспоминаний, то, вероятно, никому бы не отвечал и никому бы не верил. Перевернул бы небо и землю, но прежде всего вернул бы все потерянные воспоминания, и любому, кто бы встал у него на пути, не поздоровилось бы.

Однако в настоящий момент ситуация была особенной; в конце концов, сейчас они были попутчиками, можно сказать, кузнечиками, связанными одной верёвкой. Если Сюаньминь не имел никакого отношения к человеку на объявлении, тогда справиться можно было одним способом, если имел — уже другим. Всё-таки следовало подготовиться, нельзя было просто ждать, что проблемы постучатся в дверь.

— Вот что, Святоша, давай заключим честную сделку. Как тебе такое? — с серьёзным видом сказал Сюэ Сянь.

Так себе. Это злобное создание не походило на того, кто понимает, что такое честность.

Сюаньминь так и не поднял головы, продолжая смотреть на объявление, и не заговорил, чтобы высказаться против: всё же если Сюэ Сянь действительно хотел что-то сделать, чужим мнением он интересовался чисто символически, возражения не имели никакого значения.

Сюэ Сянь увидел, что он всем своим видом выражает: «Ты говори, а я, так уж и быть, возьму на себя труд послушать», и продолжил:

— Мы оба не знаем сути и основы дела, если навлечём на себя неприятности, справиться с ними будет затруднительно…

Сюаньминь наконец скользнул по нему взглядом, кажется, впервые услышав, как он спокойно и сдержанно говорит разумные слова.

— Зададим друг другу вопросы, которые считаем важными. Если я спрошу тебя и ты дашь ответ, тогда я должен буду ответить на один твой вопрос; если ты не сможешь или не захочешь ответить, тогда ты дашь мне кусочек серебра. Ну как? — Сюэ Сянь прищурился с видом «смотри, разве я не исключительно благоразумен?».

Сюаньминь вмиг попросту растерял все слова.

Как ловко ты ведёшь дела, а. Проделывать такой трюк с человеком, у которого, как прекрасно знаешь, провал в памяти. «Не можешь ответить — давай серебро», — какие уж тут расспросы о сути дела, это просто-напросто очевидное вымогательство.

— …Лучше бы взял напрямик, — равнодушно заговорил Сюаньминь, нащупал всё серебро в потайном мешочке и быстро и ловко бросил его на кровать.

Сюэ Сянь прикусил кончик языка и, повернув руку ладонью вверх, поймал его и взвесил, затем сказал:

— Ладно, я не наживаюсь на тебе, сыграем иначе.

Выдающийся возвышенный буддийский монах — это именно что выдающийся возвышенный буддийский монах, облик его выказывал, что он смотрит на богатство как на грязь. Бросив всё серебро, Сюаньминь больше не обращал на Сюэ Сяня внимания, всё так же отвернувшись и продолжая рассматривать объявление.

Сюэ Сянь, этот Старейший, хлопнул по спинке кровати и сказал недовольно:

— Посмотри на меня, я серьёзен на этот раз.

Вид, с которым он лениво угнездился, должно быть, казался Сюаньминю довольно-таки ранящим глаз, и он ответил, не поднимая головы:

— Говори.

— Давай сделаем так — щедрым буду я. Если я задам тебе вопрос и ты сможешь сказать хоть что-нибудь, я дам тебе кусочек золота, если ты не сможешь ответить, мы повременим и вернёмся к этому, когда ты вспомнишь. Само собой, если о каком-то деле ты не захочешь говорить, ты тоже вполне можешь сказать, что не помнишь точно.

Пока говорил, Сюэ Сянь сложил серебро, что дал ему Сюаньминь, кучкой сбоку от одеяла, словно делал ставку в игорном доме:

— Вот, что твоё — то твоё, я не возьму ни гроша, ты так или иначе ничего не потеряешь, может, даже заработаешь ещё деньжат. Так что?

По правде, всю дорогу за всё платил Сюаньминь, от начала и до конца он потратил немало, а Сюэ Сянь никогда не любил оставаться в долгу, шла ли речь о добром отношении или о деньгах; получив серебром, он неизменно возвращал золотом. Однако была у него и дурная привычка — он не любил отдавать напрямик, предпочитая действовать окольными путями, что было в самом деле слегка нездорово.

Услышав его, Сюаньминь наконец приподнял голову. Вероятно, он никак не ожидал, что этот Старейший может добровольно понести убытки. Не иначе как солнце взошло на западе.

— Раз не возражаешь, буду считать, что ты согласен, — произнося эти слова, Сюэ Сянь уже думал: «С чего бы начать…»

Сюэ Сянь знал, что придавать деньгам большое значение отнюдь не в природе Сюаньминя, так что, конечно, он не станет ради них вынуждать себя рассказывать о чём-то, о чём рассказывать не хочет. Ещё даже не начав спрашивать, Сюэ Сянь уже догадывался, что со своим характером этот Святоша, скорее всего, на некоторые вопросы не ответит.

Но… можно продвигаться постепенно.

— Откуда у тебя взялся этот недуг, из-за которого ты никого не узнаёшь, раскрыв глаза? — спросил Сюэ Сянь, подумав.

Сюаньминь чуть нахмурился, вглядываясь в пламя свечи, и не ответил сразу.

Сюэ Сянь: «Ну отлично просто, провал с самого начала».

Как раз когда он решил, что первый вопрос так и не получит ответа, Сюаньминь неожиданно заговорил глубоким голосом:

— Не помню. Я пришёл в себя несколько месяцев назад уже таким. Приступы случаются внезапно, на восстановление всегда уходило несколько дней отдыха, сейчас я оправляюсь достаточно быстро.

Сюэ Сянь остолбенел: «Э? Ответил даже настолько серьёзно?»

С этими словами Сюаньминь, подняв руку, тронул шею сбоку и нахмурился:

— В прошлый раз ты сказал мне коснуться здесь. Почему?

— Ты не видел? — спросил Сюэ Сянь непроизвольно, и только затем ему на ум пришло, что всякий раз, когда Сюаньминь возвращался в нормальное состояние, родинка тоже становилась обычной. Он в самом деле мог и не видеть, как та выглядит, когда меняется. — Каждый раз, когда ты ни с того ни с сего перестаёшь узнавать кого-либо, из родинки на твоей шее выползают кровяные нити, с виду совсем как паук. Однако стоит дотронуться, и кровяные нити возвращаются обратно, а вслед за тем и ты перестаёшь быть глупым.

Сюаньминь молчал.

Видя, как он глубоко хмурится, Сюэ Сянь предположил, что он, должно быть, действительно не помнит, что такое с этой родинкой, и заговорил:

— Ладно, это можно считать ответом на один вопрос.

С этими словами он сунул руку в рукав. Какое-то время в поте лица пошарив внутри, он вынул целую пригоршню золотых жемчужин размером с лущёный земляной орех и бросил одну к серебру Сюаньминя.

Сюаньминь:

— …Где ты прячешь столько золотого жемчуга?

Сюэ Сянь поднял брови:

— Особенность бессмертных. При теле есть много мест, где можно хранить всякое, просто нащупывать у всех на виду хлопотно, вот я прежде и пользовался твоими деньгами.

— Только что ты сказал, что несколько месяцев назад пришёл в себя уже таким… В каком смысле? — спросил Сюэ Сянь снова.

На этот раз Сюаньминь ответил без долгого молчания и довольно прямо:

— В буквальном. Очнувшись, я был один на постоялом дворе мертвецов в горах Ланчжоу.

— Постоялом дворе мертвецов? — опешил Сюэ Сянь.

Так называемые постоялые дворы мертвецов на западе Хунани были специальным местом, где могли отдохнуть в пути и укрыться от ветра и дождя погонщики трупов[1]. Живые из страха навлечь на себя беду обычно даже близко к ним не подходили.

[1] Якобы в западной Хунани были люди, которые колдовством заставляли мертвецов ходить, доставляя их таким образом домой. Обычно такой метод применялся к погибшим на поле боя или казнённым правительством, так как их души стремились домой, к родным. Самоубийц не «погоняли», поскольку в таком случае невозможно привязать душу к телу, чтобы заставить его двигаться (точнее, насколько я поняла, возможно, но это навредит ей). Не подходил этот способ и для скончавшихся от болезни, потому что их души уже вычёркивал Янь-ван и их нельзя было призвать заклинаниями от врат загробного мира. Одновременно «погоняли» как минимум два трупа, которые связывали между собой соломенной верёвкой. Погонщик — маг в даосской мантии — шёл впереди и бил в гонг, тем самым предупреждая людей, они прятались сами и запирали собак, чтобы те не напали на процессию.

— Как так получилось, что ты оказался там? — недоумённо спросил Сюэ Сянь.

Сюаньминь качнул головой:

— Я не помню ничего, что было до этого. Когда раскрыл глаза, при мне были только эта связка медных монет, рукопись с техниками каньюй и магическими построениями, лист с записями о некоторых мелочах и немного талисманов.

— Ты не мог вспомнить ни что делал прежде, ни откуда пришёл, ни куда направлялся, ни что собирался сделать — совершенно ничего? — Сюэ Сянь ощутил вдруг, что этот Святоша заслуживает немного сочувствия. Если бы обычный человек раскрыл глаза на глухом постоялом дворе мертвецов в горах, ничего не зная о собственном прошлом, о том, чего ждать от будущего, то он наверняка лишился бы разума.

Сюаньминь покачал головой:

— Тогда не знал ничего, после изредка вспоминались разрозненные обрывки, однако спустя ночь всегда резко забывались снова.

Сюэ Сянь не сдержался:

— И что ты делал тогда?

— Вспоминая что-нибудь в дальнейшем, я стал при случае записывать это на листе бумаге, носить его с собой и поглядывать, когда терял ясность рассудка, — ответил Сюаньминь.

— О. Раньше, в подземной гробнице на острове Фэньтоу, ты просил Лу Шицзю погадать именно на нём? Ты не узнаёшь даже собственный почерк?

Сюаньминь сказал равнодушно:

— Когда я очнулся, на нём уже были слова, а почерку можно подражать.

Сюэ Сянь понял:

— Ты боялся, что кто-то, подражая твоему почерку, написал что-то, чтобы ввести тебя в заблуждение?

— Мгм.

— Что ты уже записал тогда? — спросил Сюэ Сянь и одновременно бросил ещё пару золотых жемчужин к серебру Сюаньминя.

— Всё очень спутанно, — ответил Сюаньминь. — Немного об этой связке медных монет, ещё названия нескольких мест и… одно дело.

— Какое дело?

— Разыскать человека, — сказал Сюаньминь. — Я помню, что я должен разыскать одного человека. Я в долгу перед ним. Если никогда не верну этот долг, то и со своей совестью не примирюсь никогда.

Голос его звучал медленно, тихо раздаваясь в комнате, и хотя тон был точно таким же бесстрастным, как и прежде, он, однако, необъяснимо вызывал… крайне гнетущее ощущение. Даже совершенно посторонний человек после этих слов почувствовал бы невыразимую горечь.

Впервые Сюэ Сянь ощутил в нём столь явные переживания, и это в одно мгновение придало Сюаньминю человеческой живости.

Только — не понять отчего — Сюэ Сянь почувствовал, как что-то вдруг встало у него поперёк груди, не двигаясь ни вверх, ни вниз. Чрезвычайно неприятно!

Он пристально смотрел на Сюаньминя какое-то время, затем внезапно сказал не холодно и не тепло:

— Ладно, больше не о чем спрашивать. Деньги возьми сам.

Договорив, он запихнул оставшийся золотой жемчуг обратно в завёрнутый рукав, что неизвестно как был устроен изнутри.

На самом же деле он всё ещё не узнал ничего дельного, как и всё ещё не понял, был ли Сюаньминь человеком с объявления, однако он больше не намеревался продолжать расспросы, да и не хотел спрашивать. Он видел, как Сюаньминь остолбенел на миг, похоже, и ему эта внезапная, как гром среди ясного неба, холодность показалась необъяснимой.

Как раз когда Сюаньминь поднялся, собираясь подойти к кровати, Сюэ Сянь смутно услышал у основания стены за окном человеческие голоса, неясные и шелестящие, а ещё — лёгкий отзвук ударяющихся друг о друга мечей.

Ночью в городе действовал комендантский час, ходить с оружием могли исключительно… люди из ямэня?

Глава 43 - Уезд, охваченный поветрием (1)

Те двое половых подвели чиновника из ямэня к стене постоялого двора и несколько скованно указали на окно второго этажа. Один из них сказал сдавленным голосом:

— Уважаемый господин, вот эта комната.

Оба они занимались обслуживанием каждый день, и, конечно, с умением говорить у них проблем не имелось…

Они были ничтожными маленькими людьми, которые совершенно не понимали, какой скрытый смысл таит расклеенное властями объявление, так что им следовало подбирать слова предельно внимательно. Нельзя было заявить громогласно: «У нас на постоялом дворе буддийский монах, что со спины — один в один гоши»; если они случайно обознались, то оскорбят все три стороны и закончат тем, что им вынут да промоют глаза. Однако и сказать: «На постоялом дворе буддийский монах, несколько похожий на человека с объявления о розыске по всей стране» тоже было неудобно; что, если по воле случая этот монах — настоящий гоши или некто имеющий к нему отношение? Связав такого человека с объявлением о розыске, разве они, опять же, не напросятся на взбучку?

Половые неоднократно всё обсудили и, когда отправились в ямэнь, выискали среднюю формулировку: «К нам на подворье пришёл буддийский монах, он несколько необычный». Что до того, о какой именно необычности подумают чиновники из ямэня, то к этому они двое не будут иметь никакого отношения.

Но даже так, когда они привели людей из ямэня к основанию стены, половые всё ещё немного волновались. Они не сумели бы объяснить, в чём дело, просто всё никак не могли успокоиться.

Хотя речь у стены и была чрезвычайно приглушённой, однако Сюэ Сянь, лежавший в гнезде из одеяла, всё же слышал её совершенно ясно и чётко.

Снова окружены.

Снова окружены людьми из ямэня!

Этот Святоша, должно быть, по жизни неудачлив. Они прошли в общем через три уездных города и уже в двух привлекли внимание присутственного места, так что оба раза им отрезали путь прямо от двери!

Возникшее только что необъяснимое довлеющее напряжение не рассеялось, и Сюэ Сянь повернулся затылком к Сюаньминю, завязнув в порочном круге «три дня слегка не радует глаз, пять дней — не видел бы вовсе».

Шаги Сюаньминя были неизменно беззвучными, однако чужое присутствие Сюэ Сянь ощущал отнюдь не слабо.

Он чувствовал, что Сюаньминь уже стоит у кровати и, опустив взгляд, смотрит на него.

Сюэ Сянь полагал, что Сюаньминь, кто не оттает и за тысячу лет и кто не считается с другими, подошёл лишь затем, чтобы равнодушно сделать одно — забрать серебро, что сам он сказал ему убрать незамедлительно.

Откуда было знать, что Сюаньминь тем не менее так и не двинется, не коснётся рукой постели и не заберёт деньги, а только встанет вот так у кровати, не говоря ни слова.

Молчание.

Какой смысл в том, чтобы просто стоять здесь столбом, не заговаривая?

Сюэ Сянь чуть нахмурил брови. Он в самом деле не привык, чтобы на него смотрели так — совершенно неподвижно. Будь это кто-то посторонний — то и пусть бы, он уделил бы ему внимания не больше, чем пылинке, или попросту смахнул бы, тряхнув рукой; однако же с этим Святошей было немного иначе. Когда на него так смотрели обычные люди, он чувствовал лишь нетерпение, а когда за ним вот так неотступно наблюдал Сюаньминь, весь его затылок с задней частью шеи, до самой спины и плеч, охватило исключительно неловким ощущением.

Вся драконья кожа занемела…

«Да кончится это или нет? Если тебе есть что сказать, монах неудачливый, так говори уже…»

Сюэ Сянь в свитом из постели гнезде и сам напрягся в драконью палку, про себя он непрерывно ворчал, но вслух упрямо не издавал ни звука.

В комнате повисла необычайная тишина.

На мгновение звуки из-за стены, звуки из-за окна, звуки с улицы — всё начисто исчезло для Сюэ Сяня, чья острота слуха была далеко не заурядной. Он и сам не заметил, что ждал, когда Сюаньминь заговорит.

В конце концов, раз он целую вечность стоит так без движения, то в любом случае хочет что-то сказать… И это что-то необычное, ведь так долго держать в себе обычное нет никакого смысла. Собирается ли он объяснить, кого ищет? Или желает рассказать нечто иное?

Но уполномоченный из ямэня на углу стены за окном уже готов был подняться по лестнице, а Сюаньминь по-прежнему не заговаривал.

Сюэ Сянь в глубине души уже множество раз взвился в Небеса и провалился под землю: «Как ты заживо не задохнулся, а!»

Очень тихий голос уполномоченного смутно донёсся до ушей Сюэ Сяня:

— Смотрите под ноги, не шумите, чтобы не вспугнуть. Мы пойдём через главный вход и арестуем его, а вы сторожите под окном. Идём!

Сюэ Сянь холодно усмехнулся, про себя пока что думая: «Будешь сдерживаться и дальше, досдерживаешься до тюрьмы в присутственном месте».

— Ты… — наконец заговорил Сюаньминь глубоким голосом, интонация его имела неописуемый оттенок, и когда Сюэ Сянь услышал его, затылок у него занемел ещё сильнее.

Величественная драконья голова — и занемела от одного лишь слова чужака, на тебе! К чему это идёт?!

Сюэ Сянь уже даже дышал бесшумно, ожидая, что Сюаньминь продолжит. Однако этот Святоша — злое порождение Небес, — сказав одно лишь «ты», как нарочно замолк ещё на мгновение.

К счастью, сейчас этот Старейший был в теле человека, а не дракона, иначе, захлебнувшись этим чувством неловкости, мог бы перевернуть всё здание.

Уполномоченные из ямэня уже вошли на подворье с чёрного хода, но, похоже, их заметили другие, что всё же вызвало немного шума.

Сюэ Сянь услышал, как от монашеских одежд Сюаньминя вдруг донеслось слабое шуршание от трения, словно он обернулся к двери на звук; только тогда эта атмосфера, которую и словами ясно не передать, внезапно рассеялась как дым, нарушенная решительно и бесповоротно.

Неописуемо охваченный раздражением, этот Старейший изменился в лице и зарылся лбом в гнездо из одеяла с видом того, кто глубоко сожалеет, что не может задохнуться на месте — лишь бы не сталкиваться с тем, с чем сталкиваться не хочется. Он посмеялся в глубине души: «Да как бы там ни было, схватят и схватят, всё равно у меня есть способ освободиться».

Тем не менее на теле его уже возникло белое сияние.

Топот…

Раз они уже поднялись по лестнице, чиновники больше не таились, шаги их звучали стремительно и тяжело, в них слышалась чужая напряжённость.

От группы уполномоченных под окном донеслось «вш-ш», как будто они слаженно достали поясные мечи[1] из ножен.

[1] Яодао, короткий меч, который носили на поясе. Длина узкого клинка составляет около трёх чи (примерно один метр), длина рукояти — около десяти сантиметров.

Главный вход и окно — оба перекрыты.

Уже поднявшиеся по лестнице уполномоченные, приближаясь к комнате, создавали всё больше шума, к тому же криком отогнали слугу, ожидавшего распоряжений под дверью.

Мгновение — и человек, лежавший в постели поверх гнезда, исчез без следа. Длинная чёрная тень высунула голову из одеяла; взмывая в воздух, она стремительно вытягивалась и разрасталась.

Бах!..

Стена, в которую упиралась кровать, с грохотом обрушилась, открывая застывших, как деревянные петухи, Каменного Чжана и Лу Няньци в соседней комнате.

Сюаньминь, вероятно, никак не ожидавший, что этот Старейший может без малейших колебаний прямо здесь обернуться драконом, слегка растерялся, а когда пришёл в себя, в руках у него уже был лишний комплект чёрных одежд: их явно бросил этот Старейший, принимающий его за подручного, что подбирает платье и носит узел с ним.

Более всего же лишало дара речи то, что этот Старейший, после того как бросил ему одежду, ещё и не забыл лапой схватить с постели золотой жемчуг с серебром. Всё это богатство перекатилось у него по лапе и в один миг исчезло под чешуйчатой кожей, не понять куда спрятанное.

Сюаньминь молчал.

Стена комнаты была разрушена, и уполномоченный за дверью не мог не услышать шума.

Тут же раздался подобный взрыву окрик:

— Не трать усилия напрасно, ты окружён. Хоть крылья отрасти, едва ли сбежишь!

Пока кричал, уполномоченный одновременно с грохотом толчком распахнул дверь.

В миг, когда дверь открылась, человек, что шёл во главе, ещё и усмехнулся холодно, высмеивая:

— Тщетно! Сумеешь — откинь крышу да улети…

Насмешка резко оборвалась.

Целая тьма уполномоченных за дверью в тот миг чувствовали себя так, будто они грезят…

Да нет же, они несомненно грезили.

Его открытый рот даже не успел закрыться, а сам предводитель уже застыло глядел на свернувшегося в комнате клубком длинного чёрного дракона[2].

[2] К слову, чёрный дракон символизирует дожди.

Чёрный дракон был изумительно огромным, один только скрученный хвост занимал всю комнату целиком, кровать была раздавлена и наполовину развалена, стена полностью рухнула на пол, а края провала со всех сторон были такими ровными, будто его вырезали чем-то с острым лезвием.

Но… что за лезвие способно пройти сквозь стену совсем как сквозь соевый творог?!

Предводитель уполномоченных из ямэня видел, что чёрный дракон уже поднял крышу над комнатой и большая часть его тела вытянулась наружу, обвиваясь вокруг идущего под уклон карниза и придавливая его так, что он шатался, грозясь вот-вот обрушиться.

Как раз когда группа уполномоченных — все с такими лицами, будто увидели привидение, — растерялась и не знала, что делать, чёрный дракон внезапно нагнул голову и, полуприщурившись, окинул их взглядом. Затем острые когти изогнулись и подняли остолбенело стоявших в комнате низкорослого мужчину средних лет и хилого юношу, в то же время драконья голова толкнулась, подняв на спину молодого буддийского монаха, одетого в монашеское платье из белой холстины.

Чёрный дракон безразлично скользнул взглядом по головам толпы, затем просвистел протяжно и чисто и вытянул тело вперёд.

Внезапно налетели ветер с облаками, неясно прорисовывающаяся изогнутая молния сверкнула среди огромной массы облаков с туманом, вся тёмная высь ясно осветилась этой молнией и погасла; внезапный свет — и столь же внезапная тьма. Прогремел тяжёлый громовой раскат — от далёкого к близкому, от глухого — к громкому и звучному…

Вслед за тем вдруг поднялся буйный ветер, взвился с тигриным рыком и волчьим воем.

В тот же миг чёрный дракон оседлал ветер и устремился прямо в поднебесье, длинная чёрная тень, смутно виднеясь среди облаков, кувыркнулась несколько раз и затем окончательно потерялась, не оставив следа.

Неважно, были ли они за дверью комнаты или ждали на углу, все уполномоченные ямэня, даже все присутствующие половые, съёмщики жилья и хозяева подворий и лавок по обе стороны улицы, а также те, кто в этот миг поднял голову взглянуть на небосвод, — все они собственными глазами увидели, как дракон взмывает в облака — зрелище, после которого долго ещё не могли опомниться.

Предводительствующий уполномоченный из ямэня даже не рассмотрел как следует внешности Сюаньминя, запомнил только, что его монашеские одежды были белы, словно облако снега.

В мгновение, когда чёрный дракон оседлал ветер и исчез, набежали тучи, в один миг плотно укрывшие небо, и хлынул проливной дождь.

Дождь этот был поразительно сильным, он казался ледяным, когда ударял в лицо, и от холода люди содрогнулись.

Только тогда уполномоченные медленно пришли в себя, и один из них пробормотал:

— Всё же… всё же и правда откинул крышу и… улетел?

Голос звучал так, будто его выдавливают из горла, словно говоривший находится на последнем издыхании, и не понять, в испуге ли была причина или в холоде.

Когда глава уполномоченных из ямэня услышал это, он вдруг побелел лицом и сказал, обернувшись:

— Мы… мы пришли, чтобы схватить того монаха, да?

Люди позади него не отзывались, звучало лишь ничего не понимающее «А?» с «Ага…».

— Только что в небо взлетел… взлетел дракон, да? — снова проговорил глава, как будто ходил во сне.

— Ага…

— Этот монах, вы видели… — глава вновь затуманено всмотрелся в толщу облаков. — Этот монах улетел верхом на драконе, а…

— Ага…

Подобно стае сурикатов, они тянули шеи, отупело глядя в небо, и кроме «ага», похоже, не могли сказать и слова. Лишь долгое-долгое время спустя, с головы до ног насквозь промокнув под холодным как лёд дождём, они вдруг отреагировали…

Монах! Верхом на драконе!

Увидишь ли дракона, это бессмертное создание, вот так запросто?!

Но этот монах благополучно оседлал бессмертного и взлетел на нём в небо; увидишь ли обычно этого монаха?!

У всех в уме почти одновременно промелькнула одна мысль, они обменялись растерянными взглядами, перепуганно вглядываясь друг в друга, и кто-то сказал крайне осторожно:

— Неужели… это… тот самый?

Монах, способный управлять драконом, — на всю страну они могли вспомнить лишь одного человека…

Предельно таинственного, никогда не обнажавшего настоящего лица гоши.

Порой слухи распространяются улицами изумительно быстро. Всего одна ночь, и на всех перекрёстах и во всех переулках уезда Хуачжи с безумной стремительностью разносилась весть: явился гоши!

Не особенно примечательное подворье вдруг закишело людьми, будто рынок, двоих половых допросили власти, а затем и все соседи.

Только пока в уезде Хуачжи гомон стоял такой, что содрогались Небеса, обсуждаемые монах с чёрным драконом плыли к берегу дикого озера вблизи уезда Цинпин.

Каменный Чжан и Лу Няньци ещё не пришли в себя после испуга от взлёта в небо и плыли по озёрной глади, как всплывшие трупы. После того как Сюаньминь вытащил их на берег, они с безжизненными взглядами рухнули на землю и очень долго не могли вымолвить ни слова.

Цзян Шинин, снова схлопнувшийся в бумажную оболочку и прилипший к сухому тростнику у берега, дрожал на ветру, а пока дрожал, смотрел на возвышающиеся вдали кровли и говорил Сюэ Сяню:

— Старейший, прошу, не мог бы ты в следующий раз выбрать не настолько потрясающий способ опуститься на землю?

Сюэ Сянь, подняв руку, указал на городские ворота вдалеке и сказал пренебрежительно:

— Так или иначе, я опустился, да к тому же сэкономил на оплате повозки. Посмотри-ка на те городские ворота, все ли слова на них узнаёшь? Давай, прочти со мной: у-езд Цин-пин… Тебя доставили к воротам города твоей старшей сестры, а ты ещё привередничаешь. Не бессовестно ли? М?

Глава 44 - Уезд, охваченный поветрием (2)

Носивший родовое имя Сюэ был рождён вершить великие дела. Даже если он устраивал побег, то этот побег должен был сотрясать Небеса и содрогать землю, сопровождаться раскатами грома и громадой туч, словно если только размах окажется чуть меньше, это будет ниже его достоинства. Но нижняя часть его тела была не очень удобной, и невозможно было как следует сладить с хвостом.

— На всём пути я мог более-менее контролировать направление, лишь подталкивая или удерживая бурю, которую вызвал, — промокший насквозь с головы до пят, Сюэ Сянь сидел, прислонившись к дереву. Он хлопнул себя по ноге и продолжил лениво: — Рассматривай это так же, как ходьбу ногами, знаешь ведь, они могут быть до некоторой степени слегка неустойчивыми. Не очевидно ли?

На самом деле это было вовсе не «слегка» неустойчиво, а крайне неустойчиво, можно сказать, предельно опасно…

Каменный Чжан весь путь — от начала и до конца — молился как умалишённый, чтобы лапа этого Старейшего сомкнулась чуть крепче; ему только и оставалось сожалеть, что у него не восемь ног и он не может намертво обвить драконью лапу, словно каракатица. Каждый раз, когда Сюэ Сянь делал кувырок среди облаков или уносился ещё выше, он неизменно был безудержно взволнован ощущением, что вознёсся на Небеса, и одновременно так напуган, что с безумными криками рыдал подобно духу покойника и выл волком. Казалось, от потрясения даже душа покинула тело.

Пока их перебрасывало, будто волной, по Небесам, Цзян Шинин отчасти радовался, чувствуя, что он, к своему счастью, умён: тогда на подворье он вернулся к бумажной форме и скользнул Лу Няньци в потайной карман за пазухой. Бумажная оболочка была лёгкой, а потайной карман прятался внутри полы, так что он не опасался упасть и не мог очутиться в столь же смущающем положении, что и Каменный Чжан, опустившись до поведения, недостойного культурного человека.

Откуда же ему было знать, что эта радость не продлится долго. Поскольку скорость Сюэ Сяня была слишком высокой, когда опускался, он уже не мог остановиться за счёт одного лишь ветра. Хвост слушался плохо, и в то мгновение он не придумал способа лучше, так что выискал достаточно глубокое и широкое озеро поблизости от города и сделал его временной остановкой.

Если бы столь огромный чёрный дракон прямо вот так устремился вниз, то мог бы расплескать половину воды в озере и разбить вдребезги целый участок городской стены.

Но до чего умён был этот Старейший! Видя, что не может остановить повозку, он сбросил всех на полпути и вернулся к человеческому облику, притом не забыл в то же мгновение выхватить одежду из рук Сюаньминя.

После этого послышалась череда громких всплесков — все один за другим провалились под воду.

Едва Сюэ Сянь окунулся, как его тут же вытащил Сюаньминь, перехватив поперёк талии.

Было сказано, что двое плыли к берегу, но в действительности Сюэ Сянь, будучи наполовину парализованным, лишь символически двигал руками — на самом деле на берег его тащил Сюаньминь.

Каменный Чжан и Лу Няньци всего-навсего сильно ударились о воду, Цзян Шинин же едва не порвался, размокнув. В конце концов, он был ничтожным листком бумаги, а не меди, и пострадал уже не в первый раз.

Когда Сюаньминь достал его и вывесил просушиться на пожухлом тростнике, он в значительной мере чувствовал себя уцелевшим после великого бедствия и всё же, однако, не осмеливался хоть чуточку пошевелить руками или ногами, опасаясь, что они могут разорваться из-за легчайшего движения.

Цзян Шинин не оправился от испуга:

— О чём ты думал, Старейший? — «Просто взял и бросил людей с такой высоты?»

Сюэ Сянь опёрся о камень сбоку и ответил без раздумья:

— Меня осенило.

Цзян Шинин беззвучно вырвал кровью.

Этот Старейший прислонялся к дереву за спиной, чёрные одежды на нём были наброшены и завязаны наспех, кое-как; наполовину надеты, наполовину — нет, что отдавало крайней распущенностью.

Сюаньминь, не вынеся ощущения, что он весь промок насквозь, начертил на руке заклинание, и всё его монашеское одеяние высохло в один миг, став безупречно белым. Он прошёл несколько шагов лугом и, склонившись, пальцем с не высохшей капелькой крови произвольно провёл по линии на лбах Каменного Чжана и Лу Няньци, затем коснулся трепещущей бумажной оболочки Цзян Шинина.

От бледного кровавого пятнышка очень скоро не осталось и следа.

— Я чувствую… как меня сушит пламя, — сказал Цзян Шинин осторожно.

— Заклинание чистых одежд, — объяснил Сюаньминь безразлично. Причина, по которой он провёл на них только по линии, а не вычертил заклинание целиком, заключалась именно в том, что в момент, когда начинало действовать, оно могло жечь, и он опасался, что для них это будет нестерпимо.

Цзян Шинин — тонкий листок — едва ли не в мгновение ока высох почти полностью. Он тут же расслабился и окончательно бесчувственно повис на листьях сухого тростника.

Сюэ Сянь оттянул ворот. Насквозь пропитавшаяся водой одежда плотно липла к коже, была тяжёлой и неприятной.

Он только собирался выпустить к коже сдерживаемый внутри жар, чтобы высушить мокрое платье, как увидел, что Сюаньминь, устроивший остальных, шагнул к нему.

Хотя белые монашеские одежды в глазах обычных людей были несколько зловещими, однако они в самом деле выглядели красиво: словно белый туман поздней ночью, подол легко скользил по сухой траве с камнями и тем не менее не собирал ни крупицы грязи.

Подойдя, Сюаньминь опустил взгляд, и Сюэ Сянь, сидя всё так же лениво, поднял лицо, равнодушно глядя на него.

Прежде, когда ждал на подворье, что он заговорит, Сюэ Сянь и сам едва не задохнулся, и если бы теперь ему снова пришлось ждать чего-то в таком не вполне ясном душевном состоянии, то его мозг стал бы пригоден только для разведения рыбок[1].

[1] Проще говоря, он свихнулся бы. Могу предположить, что выражение пошло от другого — «вода в голове/мозгах».

— Не стой прямо перед чужим лицом, — сказал Сюэ Сянь без каких-либо эмоций.

Сюаньминь стоял, а он сидел, и если он не задирал голову и смотрел лишь просто перед собой, то только и видел, что руку Сюаньминя, висевшую вдоль тела.

Как раз когда он отвёл взгляд, больше не глядя на Сюаньминя, висевшая у него перед глазами рука вдруг пошевелилась.

Сюаньминь не склонился, лишь, глядя вниз, мягко приподнял согнутыми пальцами изящный подбородок Сюэ Сяня, заставляя его полуоткинуть голову, и палец в свежей крови опустился Сюэ Сяню на лоб.

Сюэ Сянь остолбенел от прикосновения и непроизвольно взглянул на руку Сюаньминя. Он не знал, не было ли это обманчивым ощущением, но почувствовал, что Сюаньминев большой палец с капелькой крови на миг замирал у его лица.

На мгновение ему показалось, что Сюаньминь вот-вот коснётся его щеки, но подушечка остановилась лишь едва-едва и поднялась выше, не легко и не сильно провела линию по середине его лба. Сюэ Сянь поднял взгляд. Сюаньминь со всё тем же безучастным видом, что напоминал о нетающих снегах, опускал спокойный взор на середину его лба, словно делал что-то как нельзя более обычное.

Сюэ Сянь не видел, как выглядит кровавый след у него на лбу, однако ощутил, что промокшее до нитки липкое платье стремительно высыхает.

— Наклониться разок стоило бы тебе жизни? — заговорил он лениво, поправив одежду.

Сюаньминь опустил руку и наконец посмотрел ему в глаза:

— Не поворачиваешься затылком к другим?

Сюэ Сянь растерял слова.

Ему прямо-таки хотелось впечатать булыжник, на который он облокотился, в лицо этому Святоше:

— Я бы с радостью, ты меня остановишь? Катись отсюда!

Сам Сюаньминь привык редко испытывать переживания, и, прожив так много лет, он никогда не вникал и в чувства других тоже. Сюэ Сянь же менял настрой ещё быстрее, чем перелистывал страницы в книге: в одно мгновение он был прилипчив, в следующее — прогонял. Для Сюаньминя это было всё равно, что для человека, который никогда не ходил дорогой, занести ногу и обнаружить, что он должен пройти по воде; разрыв был действительно слегка огромным.

Сюэ Сянь похлопал по камню, поторапливая с уходом, и увидел, как этот Святоша посмотрел на него мгновение, а затем и правда прислушался к доброму совету и покатился прочь. Внезапно он ощутил лишь, как сердцем хлынула древняя кровь, точно стоит ему открыть рот, и он заблюёт ею всё лицо этому Святоше.

Просушившись полностью, Цзян Шинин соскользнул с пожухлого тростника и вновь принял человеческий облик. Едва обернувшись, он увидел почерневшее лицо Сюэ Сяня.

— Что с твоим выражением? — Цзян Шинин призадумался и сказал: — Потратил силы и снова голоден?

Сюэ Сянь согласно хмыкнул и произнёс тихо:

— Даже зубы чешутся, так хочу есть людей.

Цзян Шинин весьма обеспокоенно взглянул на Каменного Чжана и Лу Няньци.

Сюаньминь, однако, вовсе не ушёл на самом деле далеко. Он лишь небрежно собрал засохшие ветки с опавшей листвой в кучку между Каменным Чжаном и Лу Няньци, просушил её и, чиркнув спичкой, развёл огонь, чтобы старый и молодой, двое слабых телом, не замёрзли насмерть, пока высыхает их одежда.

Когда костёр хорошо разгорелся, Сюаньминь вернулся, снова встав возле Сюэ Сяня.

— Что на этот раз? — посмотрел исподлобья тот.

Сюаньминь снял связку медных монет с пояса, провёл по ним пальцем и обратился к Сюэ Сяню:

— Протяни руку.

Сюэ Сянь с недоверием раскрыл ладонь, и Сюаньминь вложил в неё связку монет:

— Некоторые магические инструменты, что за долгое время достаточно закалили духовное начало, способны передавать свою силу для других нужд.

Говоря это, Сюаньминь взглянул на лишённые чувствительности ноги Сюэ Сяня.

Сюэ Сянь, разумеется, слышал такое утверждение, но вещи, называемые «магическими инструментами», всегда были проводниками, что использовали обычные люди, и ему были ни к чему, так что, конечно, он никогда о них особенно и не думал. Упомянутые ранее «медные монеты с сияющим покровом» таковы именно из-за закалённого духовного начала. Подобный одухотворённый магический инструмент недурно помогает — начиная от пророчеств и искусства каньюй и заканчивая преобразованием пяти стихий Неба и Земли[2]; нужно только уметь с ним обращаться, и ты сможешь всё.

[2] Небо и Земля выступают Вселенной. Пять стихий, или первоэлементов: земля, дерево, металл, огонь, вода. Их также переводят как «пять превращений», поскольку они изменяются и порождают друг друга.

Что угодно возможно, а значит… не исключено, что они помогут вырастить кости и исцелить сухожилия.

Сюэ Сянь вспомнил взгляд, которым Сюаньминь только что смерил его ноги, и понял его значение. Только…

Для большинства такого рода магический инструмент был всё равно что второй жизнью, посторонним прикасаться к нему строго запрещалось — это было подобно тому, чтобы положить начало вражде. Что уж говорить о том, чтобы вложить его прямо в руки другому человеку.

Сюэ Сянь со смешанным выражением лица смотрел на медные монеты в руке и мгновение не знал, что должен сказать.

Долгое время спустя он наконец-таки не удержался от вопроса:

— Ты съел крысиного яду?

Сюаньминь молчал.

Всё ещё не в силах поверить, этот Старейший качнул медными монетами у Сюаньминя перед глазами раз, качнул снова… чтобы дать Сюаньминю шанс раскаяться.

В итоге к третьему покачиванию Сюаньминь, не находя слов, подвинул его лапу обратно и сказал:

— На этих медных монетах есть не снятая печать, но в той или иной мере их можно применять. Я всё равно временно не использую их, возьми пока ты.

— Печать? — Сюэ Сянь остолбенел, а следом и понял кое-что: неудивительно, что монеты казались запылёнными и лишёнными даже капли одухотворённости — всё дело в этом. Но… — Кто наложил её? Ты сам?

— Не помню, — Сюаньминь покачал головой. — У каждой из пяти монет своя печать. Сейчас две из них немного ослабли, возможно, вскоре рассыплются.

Услышав его, Сюэ Сянь прикусил кончик языка и поразмыслил мгновение — и всё же взял медные монеты. Прежде, когда он был ещё в бумажной оболочке и в золотой жемчужине, он ещё мог, используя преимущества тела, которое занимал, тереться о поясничные кости Сюаньминя, чтобы восстанавливаться, с тех же пор, как вернулся в собственное тело, неважно, был ли он в облике дракона или человека, льнуть к ним было совсем неудобно.

Эта картина… только представишь, уже глазам больно, а о том, чтобы воплотить её в жизнь, и говорить нечего. В результате в эти дни восстановление позвоночника Сюэ Сяня резко замедлилось, он чувствовал изменения, но по сравнению с тем, как было прежде, они протекали всё же медленнее. Он не хотел постоянно тащить за собой искалеченные ноги и то и дело оказываться на руках.

Это просто подчистую сметало величие.

Сюэ Сянь обдумал всё с каменным лицом и, больше не колеблясь, разместил монеты в центре ладони, закрыл глаза и сосредоточился на излечении позвоночника.

Заклинание чистых одежд в виде кровавой черты всё же уступало полному талисману, и потребовалось некоторое время, чтобы одежда Каменного Чжана и Лу Няньци высохла. Какое-то время ушло и на то, чтобы они пришли в себя от испуга и недоумения.

— Отчего ты ничуть не торопишься? — Лу Няньци не слишком привык быть обузой, удерживающей других за ногу, и, оправившись, неловко задал Цзян Шинину вопрос.

Цзян Шинин сел у камня и спокойно и безмятежно посмотрел вдаль, на городские ворота, освещённые фонарями:

— Так или иначе, нужно подождать до пятой стражи[3]. К чему спешить? Мы уже у ворот.

[3] Длилась с трёх до пяти утра.

Ночью городские ворота были заперты, внутри городских стен действовал комендантский час, и без важного дела не позволялось входить и выходить. Если бы даже они вошли, нехорошо было бы глубокой ночью грубо и бездумно стучаться в дверь чужого дома. Но долгая ночь вот-вот уже перевалит за половину, и до пятой стражи осталось недолго.

— Последний раз я видел старшую сестру ещё три года назад, она получила известие и вернулась в Нинъян, — пробормотал Цзян Шинин. — Я всегда помнил посмертные события не очень ясно, стало получше только с этим бумажным телом, но я помню, что тогда она долго-долго рыдала и всхлипывала, даже вспоминая об этом сейчас я будто всё ещё слышу отголоски…

Когда зазвучат колокола и барабаны пятой стражи, городские ворота распахнутся, люди в городе вслед за звуком один за другим начнут трудиться поутру, и он сможет увидеть старшую сестру, сможет посмотреть, хорошо ли она живёт нынче, сможет освободить души отца и матери, что были заперты так долго.

Он прожил столько лет, но очень мало покидал дом и никогда прежде не понимал, что имеют в виду, когда говорят: «Вблизи в тоске по дому прорастает страх[4]».

[4] В оригинальном выражении всего четыре иероглифа: 近乡情怯. Говорится о ситуации, когда человек, не получавший весточки от семьи, спустя годы возвращается в родные края и по мере приближения приходит в беспокойство, боится, не случилось ли дома несчастья.

Но сейчас, когда он сидел на берегу незнакомого дикого озера, глядел на ворота чужого ему уездного города, стоило лишь подумать, что нужно подождать ещё немного — и все его стремления свершатся, не останется впредь забот и привязанностей, в душе неожиданно родилось беспокойство…

Спустя очень долгое время колокольный звон пятой стражи наконец разлился — отзвук за отзвуком — за пределы городских стен.

Все привели себя в порядок на скорую руку и встали у городских ворот. Послышался скрип — старые ворота раскрыла изнутри стража, и перед собравшимися предстала картина города, а ветер обдал их странным запахом.

Глава 45 - Уезд, охваченный поветрием (3)

— Кхе-кхе… — Каменный Чжан поперхнулся ветром и покашлял несколько раз. Морща брови, он прикрыл нос со ртом одной рукой, а другой помахал перед лицом и прошептал: — Что это за запах? Как будто лекарств и чего-то ещё… чего-то заплесневелого.

— Такой запах дают свежие лекарственные снадобья вместе с заплесневелыми вываренными остатками, — объяснил Цзян Шинин. Он, конечно, не закрывал нос, всё же для него подобные запахи были обычным делом…

В пристройке позади семейной лечебницы Цзянов было много маленьких печей, ежедневно с утра до вечера едва ли не в каждой, клокоча, готовились лекарства, и запах свежих отваров не выветривался никогда. Из года в год в дни сливовых дождей[1] четвёртого месяца вываренные остатки выливали за дверь, а к вечеру, когда наводили порядок, от них исходил слабый спёртый запах гнили. Поэтому для Цзян Шинина узнать смесь того и другого было вовсе не сложно.

[1] Сливовые дожди — весенний дождливый сезон в период созревания слив (с марта по май).

Но какого размера крошечная семейная лечебница Цзянов и какого — уезд Цинпин? Чтобы запах распространился наружу, едва открылись городские ворота, поблизости должно быть по меньшей мере с десяток дворов, где одновременно готовят отвары и выливают отходы.

Заболело так много людей сразу?

У всех вдруг возникло не очень хорошее предчувствие…

Изменившись в лице, Цзян Шинин занёс ногу, желая войти в город. Откуда же было знать, что едва собравшиеся сделают пару шагов, как несколько солдат, охранявших город, шумно выступят вперёд, сжимая в руках головки рукоятей длинных мечей, и непоколебимо преградят путь.

— В последнее время проходить через городские ворота нашего уезда не позволено, господа, пожалуйста, возвращайтесь обратно, — твёрдо сказал стражник.

— Осмелюсь спросить, уважаемые господа офицеры, почему не позволено проходить? — услышав сказанное, Цзян Шинин сразу заволновался и не удержался от вопроса.

Стражник, по-прежнему придерживаясь служебных принципов, ответил холодно:

— Не могу сообщить, будьте добры, уходите!

Однако пока говорил, он, не стерпев, всё время устремлял взгляд на Сюаньминя. Другой стражник рядом с ним, с квадратным лицом, приподнял длинный меч и, указав на человека, что Сюаньминь держал на руках, сказал, хмуря брови:

— Зачем ты носишь мертвеца на руках? Ищешь несчастья?

С этими словами он вытянул руку, собираясь оттолкнуть Сюаньминя, чтобы заставить эту шайку отойти подальше от городских ворот и не мешаться здесь.

Хлоп!..

Когда стражник с квадратным лицом уже вот-вот толкнул бы Сюаньминя, Сюэ Сянь откинул чёрную ткань, прикрывавшую лицо, стиснул его запястье бледной рукой и, повернув голову, сказал тихо:

— Говори по-хорошему, что за увёртки?

— А!.. — стражник в испуге дёрнул рукой, но неожиданно не сумел вырвать её.

Он, должно быть, никак не думал, что человек, с головы до щиколоток укрытый чёрным платьем, вдруг окажется живым, и, совершенно не готовый к подобному, тут же вздрогнул, напуганный Сюэ Сянем. Густо покраснев лицом и шеей, он крикнул:

— Дерзость! С какой целью притворяешься духом[2]?

[2] Образно: обманывать, мистифицировать, скрывать истинную личность.

Опустив голову, он взглянул на худые белые пальцы Сюэ Сяня, что с виду не казались по-настоящему сильными, и снова со всей мочи попытался освободиться несколько раз. Откуда было знать, что эти пальцы — совсем как клещи — не ослабят хватку ни на полкапли, даже намёком.

— Отпусти! — стражник с квадратным лицом уставился на Сюэ Сяня.

— Ладно… — заговорил Сюэ Сянь лениво. — Сначала расскажи, всё ли здесь в порядке, почему людям не позволяется проходить? И нельзя ли сделать исключение?

На словах этот Старейший был вежлив, однако вместе с силой в его руках это походило на угрозу.

Заметив ситуацию, остальные стражники, тараща глаза, один за другим выступили на шаг вперёд, очевидно, собираясь окружить. Сюаньминь, державший на руках Сюэ Сяня, чуть прикрыл веки, несколько раз шевельнул губами и слегка топнул правой ногой.

Стражники ощутили лишь, как земля у них под ногами необъяснимым образом вздрогнула. Их сотрясло вместе с ней и в мгновение ока оттолкнуло на прежнее место.

Стражники побледнели от страха:

— Землетрясение?!

Как видно, у них остались мрачные воспоминания о предыдущем землетрясении в округе Аньцин, настолько, что после того, как их тряхнуло, стражники застыли прямо на месте и обменялись растерянными взглядами, мгновение даже не осмеливаясь пошевелиться, как будто, затаив дыхание, ждали, что их сотрясёт во второй раз.

— Отпусти! — стражник с квадратным лицом, что был в тисках Сюэ Сяня, тоже волновался. Он сжался, снова дёрнул запястьем и обратился к Сюэ Сяню: — Дело не в том, что мы не хотим говорить, господа, вы и сами видите, в Цинпине в последнее время частые землетрясения, дома неустойчивы, поветрие не затихает. Мы говорим вам возвращаться обратно ради вашего же блага, не во вред!

— Поветрие? — выхватил главное Сюэ Сянь. — В уезде Цинпин разбушевалось поветрие?

Видя, что они так сразу не отцепятся, стражник с квадратным лицом качнул головой и сказал:

— Несколько дней назад земля содрогнулась и в уезде на ней возникли трещины, из которых выползли неизвестные чёрные насекомые. Они покусали часть людей в уезде, и у тех на теле возникла сыпь. Она болит и зудит нестерпимо, но её нельзя чесать: стоит поскрести — она лопается, и не проходит и пары дней, как начинает обширно гноиться. Выглядит ужасающе.

— А врачи? Не составили вовремя лекарство, чтобы излечить больных? — не удержался от вопроса Цзян Шинин.

— Кто же знал столько в самом начале. Некоторые не могли вынести визита к врачу, другие считали болезнь незначительной и действовали по своему усмотрению. В итоге обнаружилось, что этот недуг передаётся, — на этих словах стражник ещё понизил голос, что стал тихим, зазвучал с довольно пугающим оттенком: — Передаётся исключительно быстро. Не чувствуете, запах лекарственных отходов стоит во всём городе?

— Хватит, что ты распинаешься перед ними! — остальные стражники увидели, что земля больше не дрожит, и снова выпрямились, им не терпелось прогнать чужаков.

Сюэ Сянь подумал про себя: «Если вы снова вот так заградите мне путь, то и я ни на что не посмотрю! Я сделаю что угодно, что нужно сделать».

Этот Старейший никогда не боялся действовать, и несмотря на то, что у стражников были свои основания остановить их, им тоже действительно требовалось изыскать способ войти в город. Если им ещё раз так воспрепятствуют, то он будет не против снова вернуться к форме дракона и просто перелететь через городскую стену.

Как раз когда стражники собрались вместе, намереваясь прибегнуть к силе, стоявший позади загорелый внезапно испуганно вскрикнул и, указывая на заднюю часть шеи квадратнолицего, сказал:

— Брат Ли, твоя, твоя шея сзади!

— В чём дело? — едва услышав его тон, квадратнолицый тотчас встревожился и непроизвольно ощупал заднюю часть шеи свободной рукой. Когда он одевался утром, у него было необъяснимое ощущение, будто с тем участком что-то не так. Он счёл, что там натёрло одеждой, и, поскольку очень спешил на смену караула, не стал доискиваться и разбираться.

— Сыпь! — другой стражник, приблизившись, пригляделся в свете фонаря и немедленно отступил на пару шагов. — Размером с два больших пальца!

Сначала все тянули головы посмотреть, но едва услышали эти слова, как отхлынули, будто волна.

— О… Так это и есть сыпь, о которой вы говорили. У тебя есть ещё между большим и указательным пальцами, — Сюэ Сянь спокойно сжал его запястье, давая понять, чтобы он взглянул на пространство между пальцами. — Вон там ещё один участок, маленький.

Стражник с квадратным лицом разом весь остолбенел.

Сюэ Сянь скользнул взглядом по сыпи, и у него тут же возникла идея.

Идеи, что посещали этого Старейшего, всегда были… необычными. Он вдруг с шипением втянул воздух и сказал в сторону собственных пальцев, которыми удерживал квадратнолицего:

— В самом деле передаётся довольно быстро, а. И у меня появилась сразу же.

Услышав это, квадратнолицый испугался и оцепенело опустил голову посмотреть: прямо на руке Сюэ Сяня возникла обширная ярко-красная сыпь; видимая невооружённым глазом, она расползалась от кончиков пальцев до самой тыльной стороны руки. Очень скоро вся рука стала красной и распухшей, что на фоне бледной кожи запястья выглядело особенно жутко.

Окружившие стражники уже были поражены этим зрелищем до полного безмолвия, квадратнолицый даже забыл дышать. Перепуганный, он услышал, как Сюэ Сянь спросил с сомнением:

— Что, вы только что сказали, случается, если возникает эта сыпь?

Один из стражников пробормотал непроизвольно:

— Она болит, зудит невыносимо, лопается и гноится…

— Ах, верно, — отозвался Сюэ Сянь.

Таким образом все присутствовавшие стражники своими глазами увидели, как изменилась его рука: кожа лопнула и обнажилось мясо; лёгким движением пальца он стряхнул кусок плоти.

Стражники молчали.

— До какой степени сгнивает? — спросил Сюэ Сянь снова.

Все стражники были ошеломлены и не могли вымолвить ни слова.

Видя, что никто не отвечает, Сюэ Сянь прикусил кончик языка и попросту сыграл по-крупному…

Едва стражник с квадратным лицом увидел, что его рука сгнила сильнее и стала страшнее, с неё заструилась кровь, опадая вместе с плотью, как в тот же миг закричал и дёрнул запястьем в тисках гнилой лапы Сюэ Сяня. Пока он не шевелился, было ещё более-менее, но одно это движение…

Послышался глухой треск, и вся рука Сюэ Сяня, сгнив, отделилась от запястной кости и упала прямиком на землю.

Стражники потеряли дар речи.

— Видите, я тоже заразился, и рука так быстро уже совсем сгнила, к тому же я наполовину парализован, не могу ходить, и они, обременённые мной, тоже идут медленно. Сейчас снова отправите нас в обратный путь, и к тому времени как мы доберёмся до другого уездного города и найдём врача, что выпишет рецепт, я, полагаю, сгнию целиком при нём, — лапой, сгнившей настолько, что виднелись белеющие кости, Сюэ Сянь указал на Сюаньминя, едва не ткнув тому в лицо.

Молчание.

Сюаньминь лишь окинул его запястье взглядом и молча прикрыл веки…

Что не видят глаза, то можно счесть чистым. Он опасался, что если взглянет ещё раз, то может не сдержаться и просто бросить это злобное создание, творившее омерзительные вещи, на землю.

— Не должен ли ты срочно позволить мне войти в город и найти врача? — с видом «Я само благоразумие» Сюэ Сянь продолжил проникновенно: — Ответь мне, не торчи палицей, будешь и дальше торчать, тоже сгниёшь.

Стражник с квадратным лицом содрогнулся и в непреходящем испуге невольно уступил дорогу.

— Премного благодарен, — тихо сказал Сюаньминь и с Сюэ Сянем на руках стремительно направился в город. Он сделал шаг, и стражники по обе стороны снова отступили на два, один за другим прижимаясь к городским воротам, словно стоит им только оказаться чуть ближе к нему, и они сами сгниют, как Сюэ Сянь.

Стражники смотрели на их силуэты, ещё долго не приходя в себя. Много позже один из них случайно заметил кое-что краем глаза и крикнул вдруг:

— Смотрите!

Все обернулись на звук и увидели, что тот стражник указывает на место, где изначально стоял Сюэ Сянь:

— Руки, что была только что, той руки нет…

Рука Сюэ Сяня, что только что упала на землю, уже пропала без следа, её место заняла отломанная неизвестно где веточка белой сливы.

Крайне изумлённые, стражники развернулись, намереваясь отправиться в погоню, однако обнаружили, что те люди уже исчезли, не оставив по себе и тени, и не понять, куда они свернули.

Они как раз собирались доложить главе, но, увидев, что стражник с квадратным лицом так и торчит на месте, остановились вдруг, и один из них обратился к нему издалека:

— Брат Ли, брат Ли? Не стой столбом! Быстро иди к врачу, а! А если в лечебнице как раз заняты, сразу отправляйся в аптеку семьи Фан поблизости и возьми лекарство, в последнее время в аптеках его составляют постоянно, непременно запомнили рецепт! Мы заменим тебя на посту, поспеши! Ну?

— Мгм, — оцепеневший, ответил Ли Ли. Опустив голову, он прислонил длинный меч к городским воротам и, не подавая ни единого звука, обеспокоенно пошёл в лечебницу в западной части города.

В противоположном ему направлении, переулком на востоке Сюаньминь и остальные как раз следовали за Цзян Шинином к дому его старшей сестры. Каменный Чжан шёл и всё ещё не мог удержаться от того, чтобы не оглянуться назад, страшно боясь, что их догоняет отряд стражи.

— Не сворачивай шею, никто не гонится, — Сюэ Сянь мог просто на слух определить, есть ли погоня. — К чему такая осторожность?

Все подумали: «И у тебя хватает совести говорить так?»

Каждый раз, когда он прибывал в уездный город, этому Старейшему нужно было устроить что-нибудь публично, словно иначе он пришёл бы напрасно.

Цзян Шинин прежде бывал в Аньцине, и пусть он приезжал совсем не много раз, но дорогу всё же знал. Несколько поворотов там и здесь, и они уже стояли перед воротами дома.

Вход был очень маленьким, это были вовсе не главные ворота, а выходившая в узкий переулок задняя дверь. По обе стороны от неё сидели на корточках округлые каменные статуи, зажимая между собой две каменные ступени.

— При главном входе аптека, там всегда очень заняты, и родные ходят через заднюю дверь, что ведёт во внутренний двор и дом, — объяснил Цзян Шинин.

— Святоша, посади меня, — пользуясь тем, что Цзян Шинин стучал в дверь, Сюэ Сянь велел Сюаньмину опустить его на каменную статую.

Он сжал обнажившуюся кость запястья и, заново вытягивая настоящую руку, сказал Сюаньминю:

— Сделай одолжение, примени на мне ещё разок заклинание чистых одежд, я нечаянно испачкал мясом рукав.

Неважно, был ли это Каменный Чжан или стучавший в дверь Цзян Шинин… даже Лу Няньци, обращавший на других очень мало внимания, — все отвернули головы с выражением ужаса на лицах.

Сюаньминь скользнул взглядом по рукаву Сюэ Сяня и тут же отвёл глаза; с тем, как он по натуре не выносил грязи, этот единственный взгляд уже был его пределом. Он, вероятно, оказался крайне удручён этим злобным созданием и не ответил на слова Сюэ Сяня о том, чтобы начертить заклинание чистых одежд, надо полагать, считая, что заклинанием чистых одежд будет очень трудно полностью очистить недавнее зрелище лопнувшей кожи и гнилого мяса. Таким образом он — лицом холодный, как лёд и иней, — подняв руку, провёл прямо по локтю Сюэ Сяня линию и без лишних церемоний дёрнул.

Рукав, словно отрезанный ножом, ровно и аккуратно отделился на уровне локтя.

Удерживая так перепачканную плотью половину рукава, Сюаньминь с лишённым всякого выражения лицом чиркнул спичкой и сжёг его дочиста.

Сюэ Сянь молчал. Он, пожалуй, никогда не думал, что кто-то посмеет вот так запросто порвать его платье, тем более не полагал, что первым, у кого достанет смелости, окажется вдруг этот Святоша, и в миг, когда обнажилось предплечье, был ошеломлён. Он надолго остолбенел, уставившись во все глаза, и, всё так же склоняя голову, без лишних слов схватил монашеские одеяния Сюаньминя и старательно потёр своей «отгнившей и выросшей заново рукой», а затем преподнёс Сюаньминю:

— Давай, сожги. У меня оголена рука, и только если ты оголишь ногу, гнев в моём сердце утихнет.

Цзян Шинин молча бросил на Сюаньминя сочувствующий взгляд, он как раз собирался сказать что-то, когда услышал, как узкую дверь перед ним приоткрыли изнутри и девушка старше десяти лет, высунув голову, спросила:

— Кто тут?

Знакомое лицо!

Едва увидев человека, которого знал, Цзян Шинин, улыбнувшись, сложил руки в приветствии и заговорил:

— Ах, это Син…

Только он сказал два слова, как девушка звонко вскрикнула и, ничего не объясняя, захлопнула дверь.

Глава 46 - Великий благодетель (1)

Мгновение Цзян Шинин растерянно стоял, глядя на плотно закрытую дверь, и лишь затем вдруг отреагировал.

На миг на лице его отразилось довольно смешанное выражение, не скажешь даже, было ли в нём больше сожаления или смеха сквозь слёзы.

Сюэ Сянь, скользнув взглядом, заметил его вид и, указывая на него, обратился к Каменному Чжану:

— Старик, ты прежде боялся привидений, не так ли? Узнав такое глупое привидение, всё ещё боишься? Подумай, как раньше ты непрестанно дрожал, не позор ли?

Старик…

Каменный Чжан молча повернул голову назад и вытер лицо, про себя размышляя: «Я всего лишь слегка обеспокоен. И хотя лет мне немало, но я могу переносить груз на спине, могу работать, могу ходить и могу бегать, не слишком ли называть меня стариком?»

Вот только он не смел задеть этого Старейшего.

Едва подавленность Цзян Шинина подняла голову, как слова, легко слетевшие с губ Сюэ Сяня, задвинули её обратно. Он раздражённо сверкнул глазами на Сюэ Сяня:

— Пожалуй, и про меня можно сказать: «Кто близок к туши — почернеет». Пробудешь долго с вами, глупцами, и сам запросто поглупеешь.

Приподняв платье, Цзян Шинин отступил в сторону и сделал в сторону двери приглашающий жест рукой:

— Белое солнце в синем небе, и я всё же не преследующий призрак, пусть постучит кто-то из вас.

Все единодушно обратили взгляды на Каменного Чжана.

— Я… я? — Каменный Чжан с неуверенным выражением указал себе на нос. В конце концов, он не мог одолеть препятствия и трудности, возникавшие на пути, и это был первый раз, когда взяться за дело требовалось ему.

Сюэ Сянь с серьёзным видом указал на Лу Няньци:

— Гадатель.

Затем на себя:

— Увечный.

После на Сюаньминя:

— Собирающий подаяния.

Договорив, он развёл руками:

— Есть здесь обычный человек?

Во всей группе такой был лишь один; в самом деле — без слёз не взглянешь.

Каменному Чжану ничего не оставалось, кроме как выйти вперёд, не проронив ни слова, и повторно постучать в дверь.

Во дворе снова раздался звонкий крик — видимо, та девушка перепугалась ещё сильнее.

Каменный Чжан обернулся с невинным лицом:

— Кого однажды укусила змея, тот десять лет боится колодезной верёвки, я не виноват.

— Девочка, открой дверь, здесь нет призраков… — Каменный Чжан понизил голос, выманивая: — Я хороший человек.

Все потеряли дар речи.

Сюэ Сянь полдня с лишённым всякого выражения лицом не спускал глаз с его спины. Потеряв всякое терпение, он вытянул руку и оттащил его назад:

— Не призывай духов, так ты только Джун Куя[1] и сможешь дозваться.

[1] Джун Куй — один из главных богов даосского пантеона, охраняет от несчастья, приносит удачу и богатство. Считалось, что его изображение на воротах отгоняет злых духов.

— Синцзы[2], почему кричишь? Не пугай посетителей в переднем зале, — раздался во дворе голос пожилой женщины.

[2] Абрикос (плод).

Голос девушки со двора смутно донёсся наружу, по нему слышалось, что она вот-вот заплачет от страха:

— Тётушка Чэнь, призрак преследует!

— Бессмыслица, как может без всякой на то причины преследовать призрак? — ответила тётушка Чэнь, не зная, смеяться ей или плакать. — Наша лечебница лишь спасает людей, не вредит, с чего вдруг призраку преследовать нас?

— Правда, я только что видела молодого господина Цзян, он стоял за дверью, — сказала Синцзы в ответ.

— Молодого господина… Цзян? — обомлела тётушка Чэнь. — Ты же не имеешь в виду…

— Да! — сказала Синцзы. — Только что, только что я услышала стук в дверь, когда открыла, он стоял прямо там, к тому же улыбнулся мне, заговорил и позвал меня по имени. Можно ли обознаться?!

Голос выдавал, что девушка на грани слёз, очевидно, перепуганная донельзя.

— Стук в дверь?

— Да, только что снова немного стучал, я уже не осмелилась прислушиваться…

Как раз на этом, Сюэ Сянь, у кого всегда чесались руки, постучал.

Тук-тук-тук…

За дверью пожилая и молодая обе заплакали от страха.

Сюаньминь, не находя слов, убрал его лапу.

Цзян Шинин молчал.

В конечном счёте — лишь целую вечность спустя — на стук всё же ответили. Открыл дверь кроткий и учтивый с виду старик с седеющими волосами.

За стариком по пятам следовали, дрожа от страха, два человека: один — убежавшая прежде в испуге Синцзы, другой — пожилая женщина маленького роста, что почти наверняка и была тётушкой Чэнь.

Чтобы больше никого не напугать, Цзян Шинин уже вернулся к бумажному облику, пока что скользнув в карман к Сюэ Сяню, но не удержался и чуть высунул голову, наблюдая за развитием событий. Как-никак, неприятности создал он.

— Дядя Чэнь… — прошептал он, заметив седовласого старика.

Он был знаком с каждым в аптеке семьи Фан, а некоторых, можно сказать, даже знал хорошо. Дело в том, что семья Фан и семья Цзян начали общаться ещё много-много лет назад; в одной семье из поколения в поколение были врачами, в другой ещё предки готовили и продавали лекарства, и, познакомившись однажды по воле случая, они всегда поддерживали связь.

В детстве Цзян Шинин приезжал в гости к семье Фан, а позднее его старшая сестра и вовсе вошла в семью Фан, выйдя замуж.

Когда он был ребёнком, дядя Чэнь и тётушка Чэнь готовили для него сладкие хлебцы[3].

[3] Имеются в виду лепёшки, которые готовились в основном на пару.

Старые друзья увиделись вновь, но уже разделённые, как инь и ян. Стоя лицом к лицу, даже позвать друг друга, как звали прежде, оказалось тяжело.

Слух дяди Чэня стал уже не тот, что в расцвете лет, он был слегка глуховат и совсем не слышал бормотания Цзян Шинина.

Щуря мутные глаза, он обвёл взглядом «оборотней с призраками» перед дверью и, не сдержавшись, заговорил:

— Позвольте узнать, господа… с чем пожаловали?

Тётушка Чэнь подмигнула Синцзы позади:

— Разве ты не говорила, что видела молодого господина Цзян? Где он? Разве все эти люди не живёхоньки? — прошептала она на ухо.

Синцзы недоумённо качнула головой, показывая, что и сама не понимает, в чём дело.

Тем, кого группа вытолкнула на передовую давать объяснения, оказался всё так же Каменный Чжан.

— Прошу простить за беспокойство, — Каменный Чжан повёл себя достойно человека, что постоянно имеет дело с важными господами. Хотя когда представал перед Сюэ Сянем и остальными, он неизменно пугался до крайности, однако лицом к обычному человеку всё же подходил к приличиям очень серьёзно.

Он сложил руки в приветствии и сказал:

— Мы пришли из уезда Нинъян округа Хуэйчжоу, чтобы найти…

Он вдруг замялся, отвернул лицо и, подавая знаки глазами, обратился к Сюэ Сяню:

— Найти кого?

Ещё до того как Сюэ Сянь ответил, тётушка Чэнь непроизвольно перебила:

— Чтобы найти… молодую госпожу?

Цзян Шинин прошептал:

— Верно.

— Верно! — кивнул Каменный Чжан.

— Именно! — выпалила Синцзы. — Я говорила, что это не совпадение! Едва я увидела молодого господина Цзян, как пришли люди из Нинъяна! Неужели у меня правда не помутилось перед глазами? Тогда… тогда… молодой господин Цзян…

Дядя Чэнь шикнул на неё и, снова обернувшись к Каменному Чжану, коротко сложил руки в приветствии:

— Господин, позволю себе спросить, есть ли у вас знак, подтверждающий ваши слова?

Каменный Чжан снова остолбенело повернул голову и спросил беззвучно, преувеличенно обозначая губами: «Есть — подтверждающий — знак?»

Сюэ Сянь только хотел сказать, что нет, как вдруг будто вспомнил о чём-то и хлопнул в ладоши:

— Точно!

На этом он бесцеремонно нырнул рукой в потайной поясной мешочек Сюаньминя.

Растерявшись на миг, Сюаньминь схватил и крепко сжал руку, копошащуюся в его потайном мешочке:

— Что ты хочешь найти…

— Уже нашёл, — Сюэ Сянь пошевелил запястьем, — отпусти.

Сюаньминь разжал руку, и Сюэ Сянь убрал свою злокозненную лапу. В пальцах он держал серебряный лекарский колокольчик.

Прежде, когда Цзян Шинину нести было неудобно, он мимоходом запихнул его в потайной мешочек Сюаньминя, а теперь так же мимоходом вынул, словно мешочек был его собственным.

— Этот лекарский колокольчик может считаться подтверждающим знаком? — лениво спросил Сюэ Сянь, подав колокольчик.

Всё это время он сидел на каменной статуе у двери, наполовину закрытый Каменным Чжаном, и лишь теперь, когда подал голос, тётушка Чэнь и остальные обратили взгляды на него.

Пристально глядя, Синцзы изучила его сверху донизу, зарделась вдруг и застенчиво спряталась за спиной у дяди Чэня.

Дядя Чэнь в итоге мельком посмотрел на серебряный лекарский колокольчик и сказал:

— Я видел его раньше, в былые времена лекарь Цзян всегда носил его с собой.

Он увидел слово «Цзян», выгравированное на одной стороне лекарского колокольчика, и вернул его Сюэ Сяню.

Однако, в конце концов, семья Цзян не почила мирно, а вся погибла в пожаре. Теперь же чужаки, которых он никогда прежде не встречал, нежданно явились с вещью семьи Цзян — питать в душе сомнения действительно было более чем нормально.

— И вы семье Цзян… — всё ещё не слишком уверился старый Чэнь.

— Близкие соседи, — назваться дальними родственниками было нельзя, и Каменному Чжану оставалось сказать только одно. — Мы пришли по поручению младшего господина семьи Цзян, Цзян Шинина, чтобы отдать его старшей сестре этот лекарский колокольчик, передающийся по наследству из поколения в поколение. Есть и ещё некоторые незавершённые дела, касающиеся его отца с матушкой, которые необходимо обсудить с его старшей сестрой.

— Неудивительно… — Синцзы продолжила вдруг: — Но молодой госпожи сейчас нет. Может, вы для начала пройдёте во двор выпить чаю?

Её нынешнее поведение в корне отличалось от того, как она была перепугана до смерти прежде, что ошарашило дядю Чэня и тётушку Чэнь.

Не самое время ли тебе сейчас кричать от страха?

Но девушка и вовсе не заметила выразительного взгляда тётушки Чэнь — её собственный всё ещё незаметно оставался прикованным к Сюэ Сяню.

— Благодарю за любезность, — ответил Каменный Чжан, ничуть не церемонясь. В конце концов, на пути он и поднимался в Небеса, и погружался в воду, и возможность присесть на скамью и выпить горячего чаю была для него попросту пределом мечтаний.

Поскольку Синцзы уже заговорила об этом, а Каменный Чжан уже ответил, дяде Чэню, даже если в душе он по-прежнему сомневался, оставалось лишь пригласить гостей войти.

Дядя Чэнь и тётушка Чэнь прошли вперёд, показывая дорогу, а Синцзы, завозившись с придерживанием двери, подождала немного…

Каменный Чжан вошёл, и Лу Няньци тоже перешагнул порог, только двигался слегка наугад, что заметил обернувшийся дядя Чэнь.

— Этот юный господин… — неуверенно сказал дядя Чэнь.

— Наполовину слепой, — безразлично ответил сам Лу Няньци.

Дядя Чэнь молчал.

Синцзы нарочно оставалась позади Лу Няньци, намереваясь провести всё ещё сидевшего на каменной статуе Сюэ Сяня.

В итоге едва она подняла голову, как прямо у неё на глазах Сюаньминь поднял Сюэ Сяня на руки.

Синцзы растеряла слова.

Дядя Чэнь как раз повернул голову и, увидев эту ослепляющую сцену, не сдержал вопроса:

— Этот молодой господин…

— Наполовину парализован, — ответил Сюэ Сянь, так же ничуть не беспокоясь о неблагоприятных словах.

Дядя Чэнь подумал молча: «Что это, в конце концов, за люди такие…»

Наполовину парализованный; наполовину слепой; человек средних лет, низкий и полный; монах, что не обращает внимания на других…

Как ни посмотри, они не могли представлять никакой угрозы.

Дядя Чэнь решительно отбросил остатки сомнений и поприветствовал их уже совершенно искренне.

— Когда вернётся ваша молодая госпожа? — видя, что Синцзы постоянно краснеет, Сюэ Сянь подумал, что эта девушка весьма занимательна, к тому же без особой мнительности и склонности к предосторожностям, так что спросил её.

Когда не безобразничало, это злобное создание умело одурачивать наружностью; в разговоре сказанное им было уместным и вежливым, но в тоне его тем не менее сквозила ленца, и вместе это создавало оттенок рассеянности.

Когда он задал Синцзы вопрос, лицо её зарделось ещё сильнее, она сказала мягко:

— Молодая госпожа отправилась проверить пульс супруги господина Чжао, молодой господин сопровождает её. Они ушли ещё до пятой стражи, должны вернуться самое большее через шичэнь.

— Проверить пульс?

— Наша молодая госпожа потрясающая! — сказала Синцзы. — Все супруги и сестрицы в уезде, если им нездоровится, приглашают молодую госпожу: она ставит диагнозы по-настоящему точно, и стоит принять назначенное ею лекарство, как болезнь уходит. Трудится не щадя сил…

Достойный выходец из семьи врачей.

Все одновременно ахнули про себя и неизбежно забеспокоились. Как-никак, по слухам, в уезде Цинпин свирепствовало поветрие, и занимающимся врачеванием, пожалуй, заразиться было легче лёгкого…

Они пили чай, ожидая, в приёмном зале на заднем дворе. Сначала предполагалось, что ждать потребуется долго, кто же знал, что не хватит времени и на чашечку чая, как во двор, едва не падая, ворвётся мальчик лет десяти, весь несчастный с виду, и закричит тут же:

— Плохо, плохо! Молодой господин и молодая госпожа в беде!

Глава 47 - Великий благодетель (2)

Дядя Чэнь и тётушка Чэнь, что вошли в комнату с чайным подносом, вздрогнули, напуганные, и чайный набор с шумом рассыпался по полу, разлетелись осколки посуды, ударив в ноги Каменному Чжану и Сюаньминю, но об извинениях все позабыли.

— В беде?! — раздались хором четыре голоса: дяди Чэня, тётушки Чэнь, Синцзы… и зажатого со всех сторон Цзян Шинина.

Но дело было чрезвычайным, и его голоса никто не заметил.

— В какой беде?! — тётушка Чэнь вцепилась в вернувшегося с известием. — Дитя, говори уже, ну! Почему ты вернулся один?

— Молодой господин… — мальчик, должно быть, мчался всю дорогу и, запыхавшись от бега, говорил прерывисто. Он спешно глотнул воздуха несколько раз и продолжил: — Когда на обратном пути мы свернули за угол на улице Цзицин[1], из того глухого переулка вдруг выскочило семь-восемь нищих, они похитили молодого господина с молодой госпожой. Они были поразительно быстры, как будто намеренно ждали там!

[1] Празднество; радостный.

— Что?! — изумились все. — Похитили?! Куда их забрали?

— Я, я не знаю… — мальчик почти плакал, он продолжил виновато и с самоукором: — Молодой господин с молодой госпожой оттолкнули меня в сторону, я покатился по земле, кувыркнувшись, а когда поднялся, они уже исчезли без следа. Я гнался, но не сумел догнать, искал, но так не нашёл, я ни на что не годен… — объяснял он, всхлипывая.

— Ты разглядел, в какую сторону они направились? — вдруг подал голос Сюаньминь.

Мальчик, похоже, только теперь заметил, что в комнате чужаки; остолбенев от вопроса, он заговорил сквозь всхлипывания:

— В южную, но там слишком много улиц и переулков, я потерял их на раз.

— Найдите что-нибудь, чего недавно касались ваши молодой господин с молодой госпожой, — снова заговорил Сюаньминь, и взгляд его упал на Лу Няньци.

— Точно, у нас ведь есть человек-компас, — Сюэ Сянь ласково погладил Лу Няньци по голове, но Няньци с каменным лицом оттолкнул его.

— Что-нибудь, чего они недавно касались? — дядя Чэнь и тётушка Чэнь мгновение не реагировали вовсе.

Синцзы, впрочем, сразу смекнула. Она хлопнула в ладоши и сказала:

— Платок! Платок подойдёт?

— Вполне, — ответил Сюэ Сянь. — Будь добра, принеси этот платок.

Синцзы с пылающим лицом вошла во внутренние комнаты, а вскоре спешно выбежала:

— Вот… платок. Но зачем он нужен?

— Чтобы отыскать, где ваши молодой господин и молодая госпожа.

Дядя Чэнь и тётушка Чэнь совершенно не понимали, что они делают, и всё время кружили по комнате, словно муравьи по горячей сковородке.

Лу Няньци вынул свои ветки, мягко погладил вышитый платок и стал молча рисовать по полу.

Выглядел он совсем так, как если бы участвовал в ритуале Танцующего бога[2]. Дядя Чэнь, тётушка Чэнь и Синцзы — все оказались обескуражены:

[2] В ритуале участвовало два человека. Один — его называли великим божеством — исполнял ритуальный танец, считалось, что в него вселялись духи (в основном богов). Второй, помощник, играл на барабанах, мелодиями призывая то или иное божество либо душу умершего, а затем общался с тем, кого призвал, помогая людям получить ответы на их вопросы. (По крайней мере, так я поняла статью на Baike.)

— Это…

Лу Няньци, притворяясь знающим, убрал ветки, коснулся следов, начерченных ими на земле, и, приняв вид человека с выдающимися талантом и способностями, сказал:

— В окрестностях есть горная дорога, по обе стороны от которой — укреплённые камнем склоны, поросшие лесом, в лесу…

Он тронул следы и добавил:

— В лесу — могильный холм, около могильного холма небольшой пруд, а на берегу пруда — чёрный камень, похожий на лежащую ничком черепаху…

Когда он начинал описывать, на лицах дяди Чэня и тётушки Чэнь всё ещё отражалось полное замешательство, однако когда они услышали о чёрном камне, похожем на черепаху, выражения их тотчас изменились:

— И правда есть!

— Что это за место?

— Гора Сяонань[3].

[3] Малая южная гора.

Спустя время примерно для половины чашечки чая на мощёной камнем дороге у подножия горы Сяонань, что в уезде Цинпин, внезапно стало одной лошадиной повозкой больше. Внутри сидел не кто-нибудь, а Сюэ Сянь и вся группа, возницей же был старый Чэнь.

Изначально Сюэ Сянь и остальные хотели заманить на экипаж лишь одного обычного человека, что мог бы гнать лошадей и знал бы дорогу, это было бы удобно и стоило бы того. Старого Чэня же можно было считать невозмутимым по характеру, и даже если бы он увидел что-то из ряда вон выходящее, то почти наверняка сумел бы это вынести.

Однако…

Не подавая ни звука, они смотрели на забравшихся в повозку Синцзы и тётушку Чэнь.

— И вы обе хотите идти тоже, потому что… — не удержался Сюэ Сянь после короткого молчания.

В конце концов, даже Каменного Чжана они оставили дома у семьи Фан.

Тётушка Чэнь была человеком, очень легко приходившим в возбуждение. Услышав сказанное, она хлопнула себя по бедру и едва не зарыдала навзрыд:

— Прежде чем скончаться в прошлом году, старая госпожа доверила мне и старому Чэню заботу о молодом господине с молодой госпожой, и вот едва-едва прошёл год — и они потерялись, как я посмею взглянуть на них… ой-ей, старая госпожа…

Видя, что она вот-вот заголосит, Сюэ Сянь вытянул палец и взмахнул им:

— Ш-ш… хорошо, хорошо, я понял.

Тётушка Чэнь выпучила глаза на миг, ощутив вдруг, будто ей запечатали рот. Она не могла больше издать ни звука.

— А ты, девушка?.. — кресел с подлокотниками не было, и Сюэ Сянь по-хозяйски привалился к стенке экипажа и, раз уж упереться локтями было не во что, попросту воспользовался как подлокотником ногой Сюаньминя рядом. Самым естественным образом. Всё в порядке вещей.

Боковым зрением он видел, как Сюаньминь бросил взгляд на его локоть и приподнял руку, как будто хотел попросить бесчинствующую лапу с колена.

Он повернул голову и как раз собирался нахально устроить сцену этому Святоше, но заметил, как спокойный, словно озёрная гладь без единой волны, взгляд Сюаньминя скользнул в противоположную сторону. Не понять, что Сюаньминь увидел или вспомнил, но занесённую руку вернул обратно, позволив Сюэ Сяню безобразничать.

Хм?

Изумлённый, Сюэ Сянь как раз услышал, как напротив заговорила Синцзы с плаксивым выражением на лице:

— Я уже больше пяти лет с молодой госпожой, если с ней что-то случится, как же мне жить!.. Я так волнуюсь, не могу усидеть дома, не прогоняйте меня из экипажа, я обещаю не мешать.

— Помешать-то ты не помешаешь, мне, в общем-то, всё равно, если будет больше людей, просто… — протянул Сюэ Сянь и сказал как бы между делом: — Вы должны внутренне подготовиться.

Тётушка Чэнь и Синцзы обе остолбенели, не поняв сразу, что он имеет в виду.

Однако не дожидаясь, что они отреагируют, заговорил Лу Няньци:

— Ладно, почти установилось, они больше не двигаются, стоят на одном месте. Это… заброшенная деревня? Почему все дома разваливаются?

— Заброшенная деревня?! Деревня Вэнь? О Небеса!.. Почему они сбежали туда? Там ведь давно уже не осталось людей! Не только не осталось людей — ещё и нечисть водится! Кто же там выживет!

— Что?

— Старый Чэнь! Старый Чэнь! Дело жизни и смерти, ай! Гони лошадь побыстрее… — застучала по стенке экипажа тётушка Чэнь.

Причина, по которой Сюэ Сянь и остальные всё ещё были на дороге у южной горы, заключалась как раз в том, что волшебные палки этого недоучки Лу Няньци то действовали, то нет, а другая сторона постоянно была в пути. Если они желали определить в итоге местонахождение противника, то должны были сократить расстояние как можно сильнее.

Теперь, когда другая сторона наконец остановилась, у Сюэ Сяня и остальных, разумеется, не нашлось терпения и дальше так тянуть, преследуя обычным способом.

— Усядьтесь понадёжнее, — сказал Сюэ Сянь многозначительно, повернувшись к тётушке Чэнь и Синцзы, что были напротив.

Едва тётушка Чэнь, как раз стучавшая по стенке, повернула голову, как повозка резко качнулась.

— Айю! — подпрыгнув, тётушка Чэнь решила, что экипаж съехал на какую-то ухабистую дорогу, и торопливо схватилась за деревянную рейку на стенке.

Тут же вслед за этим откуда ни возьмись взревел свирепый ветер, с повозкой что-то случилось, и она вся стремительно накренилась.

Лошадь в упряжи безумно заржала.

— В чём дело, а, в чём дело, это… — тётушка Чэнь едва не выпустила рейку, напуганная так, что готова была разрыдаться. Синцзы мёртвой хваткой вцепилась в её предплечье и пронзительно закричала.

— Девочка, сделай милость, будь чуток потише, — Сюэ Сянь поднял руку, и дверца экипажа с грохотом захлопнулась накрепко — так, что не откроешь, сколько ни пытайся. — Дверь плотно закрыта, не выпадешь.

Тётушка Чэнь и Синцзы уставились на него круглыми глазами, словно увидели призрака…

— Ты сейчас коснулся двери?.. — сказала Синцзы оцепенело. — Как эта дверь…

Ещё не успев восстановить ясность ума после испуга, она ощутила, как накренившаяся повозка стала вдруг лёгкой, и сердце её подпрыгнуло следом.

Эта внезапная лёгкость ощущалась так, словно нечто подняло ввысь весь экипаж разом.

Пожилая и молодая дрожащими руками отодвинули занавеску.

— А-а-а-а!.. — пронзительно закричали они одновременно.

— В-в-взлетели!!!

Сюэ Сянь прочистил уши и внезапно раскаялся.

Он ткнул Сюаньминя в поясницу:

— Святоша, затащишь того, что впереди…

— А-а-а!..

Он ещё не договорил, как от возницы уже донёсся такой же душераздирающий вопль.

Сюэ Сянь: «…А как же невозмутимый характер?»

Снежно-белый рукав Сюаньминя метнулся за занавеску, тут же послышался шум, и старый Чэнь со звонкими криками головой вперёд влетел внутрь повозки.

Пока он с закрытыми глазами безрассудно сопротивлялся изо всех сил, Сюаньминь попросту втащил его через окно.

Вопли не затихали до тех пор, пока он не осел бессильно в экипаже.

Когда все оказались внутри, Сюэ Сянь лениво высунул руку наружу и слегка взмахнул.

Синцзы смотрела, целиком оцепенев…

Экипаж снова накренился, и в этот раз тётушка Чэнь не смогла ухватиться крепко. Она повалилась вбок, и остолбеневшая Синцзы от её толчка, нисколько не сопротивляясь, тоже упала на сторону, налетев на сидевшего с самого краю Лу Няньци.

Няньци, хватаясь за свои ветки и чувствуя, что жить ему больше незачем, оказался с треском впечатан в стенку.

В сердце призванной Сюэ Сянем бури лошадиная повозка вновь взмыла вверх и сквозь ржание понеслась прямо через облака.

А едва ли не в мгновение ока из облаков ринулась вновь к земле.

Тётушка Чэнь и Синцзы уже застыли, как деревянные петухи, и когда повозка опять накренилась, скользнули к стенке с другой стороны.

Лу Няньци молчал.

Синцзы и тётушке Чэнь показалось, что экипаж опустился обратно на землю за единственный вздох.

— На месте, — Сюэ Сянь шевельнул пальцем — дверь повозки сразу распахнулась, и картина снаружи предстала глазам сидящих внутри…

Как и говорила тётушка Чэнь, перед ними действительно оказалась заброшенная деревня: потемневшие дома рушились, буйно разрастались сорные травы — и не было ни капли живого дыхания. Ясное небо разливалось светом, на востоке уже побелело — полагалось, что это наисвежайший час во всём дне, однако войти туда всё ещё никто не осмелился бы.

— Кар… кар… — откуда-то из заброшенной деревни с глухим криком вылетела ворона, перепугав Синцзы и остальных так, что они задрожали и, не стерпев, вжались в повозку.

Именно потому, что вокруг было безлюдно, любой звук усиливался в разы. Едва Сюаньминь вышагнул из повозки одной ногой, как из глубины заброшенной деревни вдруг донёсся женский крик.

— Молодая госпожа! — разволновалась Синцзы. — Это голос молодой госпожи! В самом деле там!

Сюаньминь чуть склонил голову и обратился к Сюэ Сяню:

— Ждите здесь.

Договорив, он собирался последовать на голос вглубь покинутой деревни.

Если за дело брался он, можно было не беспокоиться. Сюэ Сянь оперся о стенку повозки предплечьем, точно был здесь хозяином, и кивнул:

— Хорошо, не придётся мне тратить силы. Иди и возвращайся побыстрее.

Хмурясь, Сюаньминь обвёл взглядом фэншуй расположения заброшенной деревни. Говоря начистоту, с этим посёлком действительно что-то было совсем не в порядке. Это была надёжная с виду, но пустая изнутри оболочка, не хватало некой ключевой части, без которой даже на превосходной позиции образовалось гиблое место.

Что же до того, что именно было утеряно…

Сюаньминь чуть поразмыслил и стремительно пошёл вперёд, а пока шёл, одновременно непроизвольно хотел снять связку медных монет с пояса, однако нащупал лишь пустоту.

Сюаньминь молчал.

Через мгновение Сюэ Сянь, переместившийся так, чтобы сидеть, прислонившись к двери повозки, и смотреть Сюаньминю в спину, прищурился…

Сюаньминь, едва отойдя на несколько чжанов, повернул обратно.

Сюэ Сянь поднял лицо, глядя, как он приблизился к двери, слегка постучал согнутыми пальцами по внешней стенке экипажа и раскрыл перед Сюэ Сянем красивую худощавую руку.

— Что такое? — не сразу отреагировал Сюэ Сянь.

Сюаньминь ответил спокойным тоном:

— Медные монеты.

Синцзы в повозке не спускала глаз с его лица, думая про себя, что этот монах действительно красив…

Она снова взглянула на Сюэ Сяня и решила, что они равно чрезвычайно хороши.

И всё же…

Всё же сердце Синцзы подскочило до самых Небес, словно её поразило громом: «Почему учитель просит денег у молодого господина Сюэ?»

Однако прежде чем она сумела что-то понять, Сюаньминь, взяв связку монет, уже заново вошёл в заброшенную деревню.

Медные монеты на пути чуть ударялись друг о друга, легонько позвякивая, и звук этот, подхваченный странным ветром из покинутого селения, множился эхом.

Сюэ Сянь мягко постукивал пальцами по совершенно лишённому чувствительности колену в такт ударам монет, ожидая, что Сюаньминь решит дело в два счёта.

Он постукивал целую вечность, однако затем его длинные тонкие пальцы вдруг замерли…

Что-то не так! Очевидно, что прошло очень много времени, силуэт Сюаньминя уже исчез, так почему отзвук медных монет ничуть не отдалился?!

Именно в этот момент чистый перезвон внезапно раскололся. А затем из-под земли смутно донёсся гул, звучавший довольно знакомо…

Сюэ Сянь ощутил лишь, как в миг, когда раздался гул, разум его опустел, а следом тут же из моря памяти заново явилась надолго позабытая картина.

Глава 48 - Великий благодетель (3)

Это была картина, предшествующая тому, как в первый месяц лета на морском берегу в уезде Хуамэн из него вытащили мускулы и кости. Бесчисленные золотые нити куполом спускались откуда-то из небесной выси и либо насквозь проходили через его тело, пригвождая к земле, либо опутывали чешую; он оказался крепко связан, будто попал в громадную клетку.

Золотые нити были тончайшими — словно волос, и хотя они пронизывали тело, какое-то время кровь не проливалась, ведь раны были слишком маленькими. Однако то, что не лилась кровь, не означало, что не было больно. Каждая из этих золотых нитей, взявшихся неизвестно откуда, обжигала: они жгли мускулы и кости внутри, жгли чешую снаружи — при малейшем движении жгли всё тело целиком, и ничто не оставалось незатронутым. Ощущение это было в сотни десятков тысяч раз хуже, чем если бы десять тысяч муравьёв пожирали его сердце.

Но каков характер Сюэ Сяня? Если он хотел двигаться, то пусть бы даже десять тысяч стрел пронзили его сердце и пригвоздили к земле, он, невзирая на острую боль, выдернул бы их — одну за другой, а после свернул бы противнику голову.

В конце концов, телесная боль никогда не была чем-то, что способно остановить его.

Причина, по которой тогда он не высвободился силой, заключалась в том, что как раз на тот день приходилась кара, случавшаяся раз в столетие.

Кары бывали большими или малыми, но в основном это всё же были Небесные кары молниями.

Казалось бы, для Сюэ Сяня кары молниями были наименее страшны. Если истинный дракон выходил в море, когда бы его не сопровождали грозовые облака? По меньшей мере в том, что касалось размаха, он давно уже ничему не удивлялся; сколь бы ужасные молнии ни ударяли прямо перед ним, он мог наблюдать за ними в полнейшем спокойствии и разу не моргнув.

Обычные грозовые облака не могли поразить его, как-никак, гром и молнии постоянно призывал он сам, и даже если они всё-таки и ударяли по нему, он не чувствовал даже зуда, не то что боли. Однако молнии во время кары были несколько иными: они не только не избегали его, напротив, стремились поразить, одна за другой пронзали тело насквозь — и после каждой проступала кровь. Чрезвычайно легко лопалась кожа и обнажалось мясо, и если истинный дух оказывался повреждён, мучения были такими, что жизнь становилась хуже смерти. Если совершенствования было недостаточно, истинный дух, поражённый молнией, мог рассеяться, и тогда всё тело на том же месте обращалось пылью.

Чтобы сохранить жизнь, обычные люди, которым предстояла кара, в большинстве своём во что бы то ни стало изыскивали любые способы обеспечить себе дополнительную защиту; каждый демонстрировал свои способности, словно восемь бессмертных, пересекающих море. Однако Сюэ Сянь не мог так сделать, поскольку каждое его движение отражалось на бескрайних просторах рек, озёр и морей в человеческом мире: если прыгал и переворачивался в воздухе он, значит, не знали покоя и реки, озёра и моря. В обычные дни это иногда оборачивалось местным наводнением, в такое же время он словно зависал на острие иглы: допусти он небрежность — и весь город поглотило бы необъятное море.

Поэтому, когда должен был подвергнуться каре, Сюэ Сянь обычно возвращался к драконьему облику, поскольку тело дракона было огромным и на нём доставало места, чтобы лопалась кожа, обнажая мясо. Будь он в облике человека, то после ударов молниями на нём не осталось бы и кусочка живой плоти; было бы ли ещё возможно смотреть на него тогда?

Когда он сталкивался с малыми карами, ему не хотелось много двигаться. Он находил необитаемый остров, какой понравится, и просто-напросто укладывался на нём, позволяя небесным молниям поражать как и куда угодно. Когда удары заканчивались, он пользовался случаем и отсыпался там же, дожидаясь, когда исцелятся кожа с плотью и остановится непрерывное кровотечение, а тогда соскальзывал на морское дно, подлечивал истинный дух и снова отправлялся безобразничать.

Однако когда наступало время большой кары, он не мог вести себя столь непринуждённо. Как-никак, небесные молнии большой кары — вовсе не то, что могут выдержать обычные места: если они поразят необитаемый остров, то не понадобится много ударов, чтобы весь остров целиком раскололся на куски и затонул в море. А если молнии поразят место, где есть люди, это тем более станет серьёзным бедствием.

Чтобы небесные молнии во время большой кары не ударяли в землю из-за него, он, когда должен был пройти через кару, попросту поднимался ввысь и сам погружался в гущу тяжёлых чёрных туч. Чудесные молнии громадной мощи одна за другой низвергались с Девятых Небес — и останавливались среди грозовых облаков, поражая лишь его одного. Пусть звуки, достигавшие мира людей, были страшными, навредить они, однако, ничем не могли — только напугать, не более.

Тогда, в первом месяце лета нынешнего года, Сюэ Сянь столкнулся как раз с большой карой.

И именно эта большая кара оказалась нестерпимей предыдущих, настолько, что, после того как он завершил принимать кару, его истинный дух серьёзно пострадал, он не смог и дальше держаться среди облаков и упал прямо на побережье.

Если истинный дух был ранен, это вызывало бред и помутнение рассудка. Поэтому когда бесчисленные золотые нити прочно опутали его, пригвоздив к земле, ему и просто открыть глаза стоило огромного труда, что уж говорить о том, чтобы ясно рассмотреть противника или вырваться на свободу. Даже спустя очень долгое время он так и не мог вспомнить тех картин, удержав в памяти лишь разрозненные фрагменты, подобные кошмарным снам.

Однако сейчас разум его перенёс потрясение. Возможно, то было удачное стечение обстоятельств, а может, нечто ещё, но забытая сцена промелькнула вдруг перед мысленным взором, надолго ужаснув Сюэ Сяня: на другом конце тончайших золотых нитей был смутный силуэт человека, казалось, он носил белые одежды, но слишком многое скрывало его и нельзя было ясно рассмотреть внешность, лишь общие очертания.

Единственно по силуэту Сюэ Сянь разглядел, что человек этот был худым и высоким, полы его одежд то опадали, то взлетали, подхваченные ветром, по бокам от лица так же трепетали на ветру тонкие тени — должно быть, расплетённые порывами ветра волосы.

Только…

Всё ещё была неописуемая странность.

Гул в голове постепенно затих, и Сюэ Сянь наконец высвободился из этой сцены.

— Что с тобой? Очнись, очнись…

Едва восстановив пять чувств, он сразу услышал, как в уши полился женский голос — взволнованный и полный беспокойства.

— Девица Синцзы, прекрати трясти, потрясёшь ещё, и голова отвалится… — помяв пальцами между бровей, Сюэ Сянь ещё не раскрыл глаза, а уже принялся нести чушь.

— Очнулся?! — вскрикнула Синцзы радостно и удивлённо — и только тогда осознала, что, растерявшись от тревоги, вдруг схватила Сюэ Сяня прямо за плечо. Она резко отдёрнула руку, словно коснулась горящего фитиля, смущённо отпрянула в сторону и объяснила: — Ты только что внезапно потерял сознание, даже дыхания было не найти, мы перепугались, я волновалась и просто… просто…

Сюэ Сянь поднял брови и наконец лениво открыл глаза. Он полуприщурился и тронул губной желобок:

— Просто ущипнула меня?

Синцзы опиралась на стенку экипажа и, разбивая сосуд, раз уж он уже треснут, смотрела на навес, в значительной мере производя впечатление, будто на неё возвели напраслину, которую не смыть, даже прыгнув в реку Хуанхэ[1]:

[1] Жёлтая река. Вторая по длине река в Китае — после Янцзы. Её называют матерью-рекой, как и Янцзы, а ещё — колыбелью цивилизации Китая, ведь традиционно считается, что китайская цивилизация зародилась именно в её бассейне. Кроме того, в древности считали, что Хуанхэ вытекает из небес как продолжение Млечного Пути.

— Ну, ущипнула за губной желобок.

— Признателен, благодарю за услугу, — Сюэ Сянь улыбнулся, наклонив к ней голову, а затем с сосредоточенным лицом посмотрел в сторону покинутой деревни.

— Э? — нежданно отблагодарённая, Синцзы вся покраснела и замахала рукой: — Пустяки, пустяки, очнулся — и хорошо.

Само собой, Сюэ Сянь совершенно не слышал, что говорилось после. Он не сводил глаз с некоего места в заброшенном селении, размышляя, почему всё ещё не показалась и тень Сюаньминя.

— Этот Святоша… — едва произнеся несколько слов, он ощутил, что не подобает называть Сюаньминя так перед посторонними, и, кашлянув, сменил тон на надлежащий: — Как надолго я сомкнул глаза только что? Что было слышно после того, как монах вошёл в посёлок?

— Слышно? — Синцзы качнула головой, и в лице её проступило беспокойство. — Прошло время для чашечки чая, и не было слышно никаких звуков, нам… нам следует отправиться поискать?

Вероятно, всё дело было в его умении восходить на Небеса и спускаться под землю, заставившем троих смертных в экипаже трепетать, так что теперь в том, что касалось плана действий, эти трое беспрекословно слушались Сюэ Сяня и, даже если их жгло беспокойство, не смели давать непрошенные советы, суясь не в свои дела. Просто всё-таки уже прошло время для чашечки чая, и кто только знает, какие опасности могли возникнуть за этот промежуток.

Услышав сказанное, Сюэ Сянь нахмурился и хлопнул по поясу:

— Книжный червь, ты почему молчишь так долго?

Эти смертные уже поднимались на Небеса, с чего им всё ещё пугаться призрака? Поэтому он ничуть не опасался звать Цзян Шинина.

Однако странно, что Цзян Шинин, вопреки ожиданиям, даже головы не высунул, когда его родную старшую сестру и её мужа похитили и увели в заброшенную деревню, густо окутанную мрачной атмосферой. В самом деле не похоже на него.

— Книжный червь?

Молчание.

— Цзян Шинин?

Нет ответа.

Едва прозвучало имя, томящиеся тревогой в повозке дядя Чэнь и тётушка Чэнь, а вместе с ними и Синцзы — все внезапно посмотрели на него.

— Младший господин Цзян… Вы только что звали младшего господина Цзян? — дрожащим голосом спросила тётушка Чэнь.

Сюэ Сянь, не раздумывая, утвердительно хмыкнул и в замешательстве раскрыл поясной карман, заглядывая мельком.

Великолепно, пуст.

Цзян Шинина уже давно и след простыл.

Сюэ Сянь с каменным лицом поднял взгляд на покинутый посёлок: Цзян Шинин, этот дурень, скорее всего, не удержался и, пользуясь суматохой, сбежал за Сюаньминем.

Небо мало-помалу посветлело. Ранним утром стояла тяжёлая влажность, холодная и сырая, посёлок целиком был окутан безбрежным белым туманом, и рассмотреть можно было только очертания пустых домов — хмурых, полных смутных теней.

— Где Лу Няньци? — спросил Сюэ Сянь, не оглядываясь.

Лу Няньци спокойно отозвался из повозки:

— Здесь, говори, в чём дело.

Тон его звучал довольно безысходно — исключительно потому, что теперь он был зажат между двумя большими перепёлками: по левую руку дрожал дядя Чэнь, по правую не прекращала квохтать тётушка Чэнь. Супруги, по-видимому, сочли его необыкновенным человеком с удивительными способностями, так что, не осмеливаясь задеть Сюэ Сяня, жались к нему, чувствуя, что так будет спокойнее.

— Ты можешь выяснить, что этот Свя… Сюаньминь сейчас делает? — спросил Сюэ Сянь, не спуская глаз с тумана.

— Я могу попытаться, — Лу Няньци приостановился и заговорил снова: — Только надо найти что-нибудь, чего монах касался недавно.

Только Сюэ Сянь хотел открыть рот, как Лу Няньци добавил:

— Экипаж слишком большой, не подойдёт.

Услышав это, Сюэ Сянь молча задумался на мгновение, обернулся и протянул лапу внутрь повозки:

— А моя рука подойдёт?

Лу Няньци растерял слова.

Как и Синцзы.

Как ни посмотри, что-то было неправильно… А может, неправильно было всё.

— Живые существа не годятся, можно искать только по неодушевлённым вещам, — Лу Няньци в любом случае никогда не боялся ни Сюэ Сяня, ни оказаться избитым, так что продолжил совершенно непоколебимо: — Может, пожертвуешь собой? Я и погадаю.

Сюэ Сянь усмехнулся и снова отвернулся, проигнорировав его.

В это время в одном поместье среди давно опустевшей деревни Вэнь раздались звуки ссоры.

Это был небольшой двухэтажный дом, чьи переднее и заднее здания соединяли крытые галереи, что формировали квадратный двор. Неизвестно, что было посажено во дворе изначально, но сейчас там остались лишь буйно разросшийся бурьян высотой в половину человеческого роста и засохшее старое дерево. Каждое окно каждой комнаты ужасно прогнило, бумага давно порвалась, и сквозняк стенал и всхлипывал без остановки так, что у услышавшего немела кожа на голове.

Звуки ссоры доносились из восточной комнаты на первом этаже переднего здания — единственной, куда не задувал ветер.

— Разве ты не говорил, что если послушаем тебя, всё непременно будет как надо? И вот, теперь даже не выйти отсюда! — прозвучал охрипший мужской голос, полный упрёка.

— А что ещё оставалось? Если бы продолжили всё так же, были бы дядюшка Лю, Ножницы и Камешек ещё живы?! — ответил другой голос. — Как бы то ни было, здесь хотя бы есть комната, способная укрыть от дождя. Почему ты не жаловался, когда утром нашёл грибы?!

Сейчас в восточной комнате пряталось несколько человек, одетых как нищие. Каждый был нечёсан и неумыт, в неизвестно когда надетой одежде, что, вероятно, никогда не знала стирки и источала прокисший запах. Однако в комнате ощущался не только он — с кислой вонью смешивался насыщенный запах крови.

Руки мужчины с хриплым голосом оканчивались запястьями: ладоней не было, а кожа на запястьях оказалась натёрта до гладкости — очевидно, руки отрезали ещё несколько — а может, и более десятка — лет назад.

Перед безруким был костёр, а над костром поверх веток стоял дырявый горшок на ножках, внутри которого что-то непрестанно клокотало. Пробормотав под нос несколько слов, безрукий взял запястьями листья съедобных диких растений с кучи сбоку и бросил в котелок.

— И что с того, что у нас есть еда? Непонятно, будем ли мы ещё живы, когда съедим это…

— Так или иначе, если не будем есть, не выживем наверняка. Вари свой суп! — ответил ему всё тот же человек, что и всегда. Лицо его сплошь покрывали страшные шрамы, и лишь в одной из глазных впадин был глаз, в другой — только слипшиеся веки, под которыми не виднелось выпуклости — вероятно, глазного яблока не было.

Вокруг двоих бранившихся ютились ещё нищие: у них либо недоставало руки от плеча, либо была оторвана нога, а четверо-пятеро со здоровыми и целыми конечностями всё время безмолвно жестикулировали, должно быть, если не глухие, то немые.

Прямо за ними стояла деревянная кровать, а на ней лежали три человека: один старый и двое молодых — названные одноглазым дядюшка Лю, Ножницы и Камешек. Они были укрыты давно уже дырявым одеялом, что слегка отдавало плесенью, но по крайней мере это всё же было одеяло.

Трое лежавших дышали тяжело и, похоже, все горели в лихорадке. На измученных лицах проступала ненормальная краснота, губы от жара покрылись волдырями, многие из которых лопнули, а на шеях, что показывались из-под одеяла, почти не было здоровой кожи — её покрывали огромные гнойные язвы.

Густой запах крови исходил именно от этих троих.

В углу комнаты также сидели, согнувшись, мужчина и женщина — молодые, с мягкими и утончёнными чертами лица и соответствующими характерами. Хотя их верхние полухалаты и длинные платья были простыми и скромными, однако на них не было ни дыр, ни плесени, и пусть их волосы находились в беспорядке, они тем не менее выглядели совершенно чужими среди группы нищих.

Эти мужчина и женщина как раз и были старшей сестрой Цзян Шинина — Цзян Шицзин — и её мужем — Фан Чэном.

— А-Ин… — Фан Чэн наклонил голову и спросил жену шёпотом: — Ты нигде не поранилась?

Они знали друг друга с малых лет, и Фан Чэн всегда любил называть жену детским именем.

Цзян Шицзин качнула головой:

— А ты?

— Я в порядке. Не бойся, не похоже, что они хотят отнять наши жизни или ограбить нас, — заговорил Фан Чэн шёпотом. — Напротив, скорее…

Оба опустили взгляды на кровать, где лежали люди.

После того как нищие похитили их и доставили сюда, они убрали связывавшие их пеньковые верёвки, оставив только те, что на запястьях, и один из них сказал грубо:

— У нас не было выхода.

Как раз когда они собирались объяснить подробно, в комнате внезапно возникли… крайне странные звуки.

Походило на то, будто кто-то медленно спускается по лестнице, ступая неловко и тяжело, на слух казалось, что человек этот не вполне здоров или же в летах.

Нищие тогда сразу остолбенели и следом обменялись растерянными взглядами, а один даже поднял руку и пересчитал всех:

— Пять, шесть… семь, плюс дядюшка Лю и двое с ним — как раз десятеро, все здесь.

Едва эти слова прозвучали, все нищие разом изменились в лице, тут же испугавшись: если все в комнате, тогда кто медленно идёт по лестнице?!

Один нищий похрабрее выплюнул: «Что за игры в духов» и вышел из комнаты, намереваясь проверить, кто же, в конце концов, спускается по лестнице, но в итоге сам исчез без следа, даже звуки его шагов сошли на нет и так и не появились снова.

Двое других нищих вместе ходили искать его. Они сказали, что прошли лестницу снизу доверху и обратно и обыскали везде в переднем здании, но пропавшего не увидели, зато в деревне поднялся туман, настолько густой, что даже соседних комнат не разглядеть и не найти на ощупь.

Такое странное зрелище заставило нищих вспомнить слухи о том, что в деревне Вэнь водится нечисть, они вмиг жутко задрожали и сразу сели кругом у костра; больше никто не осмеливался выйти за порог.

— Лекари, не хотите съесть немного супа с грибами и дикими съедобными растениями? Вы не сможете вернуться домой сразу, — сказал одноглазый, повернувшись к Фан Чэну и Цзян Шицзин. — Съешьте немного супа и согрейте руки, пусть это будет извинением за ваши страдания от нас с братьями. Вы люди высоких моральных качеств, не держите зла на нас, ничтожных, проверьте пульс дядюшки Лю и остальных — их тела покрылись язвами, если так и продолжится, они умрут. Мы действительно ничего не могли поделать, только поэтому пришли к такой дурной мысли.

— Хотя мы и не живём по-человечески, но тоже боимся смерти, — продолжил за ним безрукий. — Однако мы не можем собрать достаточно медяков, нам никак не уговорить врача на визит и не достать лекарств, только и остаётся, что пойти на разбой…

В самом деле — всё именно так, как они предполагали.

Фан Чэн покачал головой и сказал:

— В последние пару лет случалось немало бедствий, несколько раз свирепствовал голод, и жизнь неизбежно стала тяжелее. Не можете заплатить деньгами — не платите. Вы действительно думаете, что если бы обратились за помощью, мы оставили бы вас умирать? Даже если бы я был жаден до каждого гроша и не соглашался бы дать ни капли лекарств, моя супруга непременно первой не допустила бы такого. Только…

Он посмотрел на одноглазого и продолжил:

— Наобум похитить людей на улице, покрыв им головы, — и впрямь слишком. Если у вас есть силы схватить человека, на какую работу их не хватит?

— Мы тоже стремились обеспечивать себе жизнь, добывать пропитание, только никто не захотел нас, — безрукий поднял запястья и продолжил: — Мы — вот такие. Не говоря уже о прочем, взявшись за работу, мы неизбежно уступаем тем, у кого всё в порядке с руками и ногами, и если кто-то и согласится нанять нас, то сделает это главным образом из чистого милосердия. Но в эти бедственные годы все и сами живут в недостатке, откуда у кого-то возьмётся излишек сил на добрые дела?

— Никто не захотел? — пришёл в раздражение Фан Чэн. — Вы разве спросили, хочу ли я, прежде чем схватили меня? Как только ты мог знать, что если бы ты попросил: «Я не могу заплатить серебром, можно ли взамен отработать?», то я бы не согласился?

Безрукий хотел заговорить ещё, но в итоге едва он раскрыл рот, как вновь раздался звук шагов медленно спускающегося по лестнице.

Все в комнате испугались, в тот же миг растеряв смелось двигаться.

— Щенок, ты ближе всех к двери, скорее закрой комнату! — сказал одноглазый, понизив голос.

Юноша с отрезанным предплечьем подскочил и, метнувшись, словно уже пуганная луком птица, заслышавшая звук спущенной тетивы, закрыл комнату, а затем стремительно вернулся к огню и уставился на запертую дверь со страхом и недоверием.

— Я слышал, всего лишь слышал… — одноногий нищий рядом со Щенком, упираясь ладонью в пол, подвинулся немного вбок и продолжил шёпотом: — В этой деревне Вэнь из года в год пакостит нечисть. Говорят, каждый год в конце одиннадцатого месяца в заброшенном селенье внезапно раздаётся музыкальная драма, звуки гонгов, барабанов и барабанчиков в ночи разносятся далеко-далеко, а ещё слышно жуткое оперное пение… Айю, пугающе — не то слово.

— Да-да-да, а ещё, ещё говорят, что порой, если войдёшь в деревню в туманный день, пути назад уже не найдёшь.

— И можно услышать, как кашляют, хлопают в ладоши или смеются…

Рассказывали наперебой нищие, сами себя запугивая до смерти, собравшись вместе и раз за разом вздрагивая, но их прервал одноглазый с потемневшим лицом, жестом показывая, чтобы все замолчали.

Те медленные шаги звучали так, словно кто-то неспешно вышел из одной из комнат наверху, снова спустился по лестнице, неторопливо прошёл несколько шагов по главному залу и как будто бы сел на стул. А вскоре, похоже, встал и снова медлительно и неловко пошёл.

Шаги зазвучали ближе к восточной комнате, становясь всё более и более отчётливыми, и наконец остановились за дверью.

Люди внутри пришли в ужас, молча, как цикады зимой, они не сводили глаз с двери. Та уже давно изветшала и, пусть даже была заперта, вероятно, повалилась бы всего от пары толчков, так что на самом деле никакой роли сыграть не могла.

Как раз когда от страха у них в лице не осталось ни кровинки, за дверью вдруг раздался кашель. Кашель этот звучал очень слабо, словно был вызван серьёзной болезнью, и когда он затих, послышалось несколько тяжёлых частых вздохов, а вслед за тем некто, еле переставляя ноги, ушёл к комнате напротив.

Фух…

Все в комнате тихонько вздохнули.

Однако из соседнего помещения донёсся скрип, и оно снова закрылось, а звук шагов медленно вернулся к восточной комнате.

Пока нищие, напуганные звуком шагов, бледнели и обливались холодным потом, люди в повозке рядом с камнем-указателем деревни Вэнь в то же самое время облегчённо выдохнули: они увидели, как в плотной туманной пелене возник силуэт, чьи белые монашеские одежды почти сливались воедино с белым же туманом, то взмывая, то опадая на зимнем ветру.

— Учитель! Учитель вышел! — закричала Синцзы, и дядя Чэнь и тётушка Чэнь тут же отстранились от Лу Няньци и подобрались к двери, вытягивая шеи взглянуть:

— А молодой господин и молодая госпожа? Тоже вернулись?

Они пристально всмотрелись в тающую среди тумана фигуру Сюаньминя, но с разочарованием обнаружили, что за Сюаньминем никто не следует.

Сюэ Сянь, впрочем, чуть нахмурился, глядя на очертания Сюаньминевого силуэта.

Сюаньминь быстро пересёк густой туман и подошёл к экипажу.

— Учитель, ты не нашёл наших молодого господина и молодую госпожу? — взволнованно спросила тётушка Чэнь, упав духом, как и остальные.

— Я нашёл место, только не смог приблизиться.

— Не смог приблизиться?

— Мгм, — подтвердил Сюаньминь, — но…

Он ещё не договорил, а тётушка Чэнь и остальные плюхнулись, бессильно осев, глаза их покраснели и налились слезами…

Сюэ Сянь, однако, молча смерил Сюаньминя взглядом, прищурившись, и нежданно-негаданно спросил:

— Когда ты выбрил голову, став монахом?

Сюаньминь перевёл на него взгляд, явно не понимая, отчего вдруг такой вопрос:

— В детстве, а что?

— Ты уверен? — в тоне Сюэ Сяня не слышалось ни тепла, ни холода, не проступало никаких эмоций. — Разве ты не забыл прошлое?

Почему он внезапно задал такой вопрос?

Лишь потому, что в миг, когда Сюаньминь только что вышел из тумана, его очертания не на шутку походили на силуэт с другого конца золотых нитей: такое же порхающее платье, такая же худощавая высокая фигура, такие же необыкновенные способности…

Тени волос по бокам от лица на том конце золотых нитей, вероятно, и были единственным различием.

Глава 49 - Великий благодетель (4)

Хотя Сюаньминь не знал его намерений, он тем не менее ответил:

— Могу вспомнить незначительные картины, некоторые — из детства.

Неизвестно, был ли вид Сюэ Сяня слишком серьёзным или тон — слишком неопределённым, но после того, как ответил, Сюаньминь опустил взгляд, встречаясь спокойными тёмными глазами с Сюэ Сянем, и добавил:

— Я уверен.

После тех расспросов на постоялом дворе Сюэ Сянь немного глубже понял нрав Сюаньминя, или, иначе говоря, сильнее уверился в нём…

Опуская всё прочее, у этого Святоши было по меньшей мере одно достоинство: он не обманывал. Если бы на самом деле он не помнил, то ни за что не стал бы наобум сочинять небылицы о картинах, чтобы одурачить, только сказал бы напрямик, что забыл. И если бы помнил, но говорить было бы неудобно, он так же прямо сказал бы, что не может сообщить, а не придумывал бы ответ, удовлетворяющий желаниям спрашивающего.

Поэтому раз Сюаньминь без сомнений сказал: «Я уверен», всё точно так и было и значило, что он в самом деле помнит разрозненные картины из детства, в которых уже был буддийским монахом.

Услышав его, Сюэ Сянь не кивнул и не покачал головой, как и не ответил сразу, а посмотрел на Сюаньминя нечитаемым взглядом.

Заметив его вид, Сюаньминь сказал спокойно:

— Не веришь?

— Не в том дело, — ответил Сюэ Сянь и вдруг поманил пальцем, давая Сюаньминю знак приблизиться ещё немного. — Подойди чуток.

— М? — глухо отозвался Сюаньминь и, хоть и был в замешательстве, всё же несколько наклонился. Он полагал, что Сюэ Сянь хочет сказать нечто, что неудобно произносить в присутствии дяди Чэня и тётушки Чэнь, и честно ждал, что Сюэ Сянь заговорит.

Откуда же было знать, что дождётся он не серьёзных слов, а лапы этого злобного создания.

Прищурившись, Сюэ Сянь погладил Сюаньминя по голове и сказал, так и напрашиваясь на затрещину:

— Тск-тск, какая жалость, побрили таким маленьким, а?

Сюаньминь растерял слова.

Три дня не бил — и крышу снесли[1]; это злобное создание хотело пошалить.

[1] О пользе физических наказаний.

Поражённые Сюэ Сянем, все в повозке застыли, как деревянные петухи, особенно Синцзы — она даже забыла плакать, подумав про себя: «Отношения между этими двумя… не слишком ли хороши малость?»

Она не мигая таращила свои большие глаза — чёрные и блестящие — на Сюэ Сяня, однако в итоге случайно встретила взгляд Сюаньминя.

Облик этого учителя был подлинно красив, особенно спокойные, как водная гладь без единой волны, глаза, что неизменно давали людям уверенность и чувство опоры — словно если не тревожится он, то и другим незачем, ведь у него всегда есть решение.

Вот только когда Синцзы встретила взгляд этих глаз, она отчего-то ощутила неописуемую вину, которой не могла назвать причину.

Однако прежде чем она отвела взгляд, Сюаньминь уже сделал это первым.

С выражением, в котором читалось, что он не находит слов, он сжал пальцами худощавое запястье Сюэ Сяня с выдающейся косточкой и убрал безобразничающую лапу. Вероятно, чтобы Сюэ Сянь не улучил момента и не забрался ему на лицо через нос[2] снова, застав врасплох, Сюаньминь так и не разомкнул пальцы.

[2] Образно значит «обнаглеть», но я решила оставить оригинальное выражение, раз лицо Сюаньминя здесь, кхм, и правда в опасности.

Удерживаемый им за запястье, Сюэ Сянь усмехнулся в нос:

— Такая драгоценная голова, что и коснуться нельзя?

Сюаньминь не обратил на него внимания.

В действительности он не вкладывал много силы — всего один лёгкий рывок позволил бы высвободиться; однако же Сюэ Сянь не сопротивлялся, так и оставаясь в его хватке.

Температура подушечек пальцев Сюаньминя передавалась коже и проникала в кости, и его сжатое запястье стало таким же.

Сюэ Сянь лениво опустил взгляд на пальцы Сюаньминя, ещё раз вырисовав в уме силуэт того человека на конце золотых нитей: действительно похожи во всём, кроме теней волос.

Однако Сюаньминь выбрил голову, став монахом, в детстве, а его мускулы и кости вытащили в первом месяце лета нынешнего года — это не совпадало.

Но что до него, то лишь бы только Сюаньминь не был тем человеком — и тогда всё в порядке, лучше не бывает.

Иначе…

— Только что ты сказал, что нашёл их местоположение, однако не смог приблизиться, — мысль об «иначе» только возникла и тут же оказалась безжалостно уничтожена Сюэ Сянем — он сменил тему, спрашивая Сюаньминя: — Затем ты добавил «но», но — что? Не видишь, твоя запинка напугала их до слёз?

Едва услышав это, дядя Чэнь и тётушка Чэнь тут же посмотрели на них, полные надежды и нетерпения.

Сюаньминь распрямился, устремил взгляд вглубь плотно укутанной туманом заброшенной деревни и поднял другую руку.

Как только он разжал пальцы, медные монеты со звоном свесились вниз, несколько раз слегка качнувшись.

— Я действительно не могу подойти близко, но… — теперь Сюаньминь наконец разжал хватку на руке Сюэ Сяня, согнув указательный палец, постучал по пяти медным монетам в определённом порядке и со спокойным видом сказал: — Если я не могу подойти к месту, тогда пусть приблизится само место.

Договорив, Сюаньминь убрал пальцы — и медные монеты загудели раз, а вслед за тем красная нить внезапно натянулась.

Вдали в безлюдном селении послышался громоподобный грохот, как будто нечто поднялось прямо из земли.

Люди в повозке вздрогнули от шума и обменялись растерянными взглядами. В ошеломлении и неверии они увидели, как среди густого белого тумана внезапно проступил небольшой чёрный след.

— О Небеса, смотрите, что это? — вскрикнула Синцзы, потянув тётушку Чэнь за рукав и указав в воздух.

Чёрная тень стремительно приближалась, и очень скоро её очертания прояснились…

Это был целый разрушенный от старости дом со двором вместе с землёй, из которой он вырастал, — Сюаньминь просто вытащил их и притянул сюда.

Бух!..

С тяжёлым отзвуком дом со двором мгновенно опустился перед собравшимися, укореняясь прямо в пустоши.

Вот что подразумевалось под: «Если я не могу подойти к месту, тогда пусть приблизится само место».

В повозке дядя Чэнь и тётушка Чэнь вместе с Синцзы были потрясены: они-то никогда и не думали, что существует такой грандиозный способ перемещения. Они тотчас забыли и рты позакрывать.

В миг приземления все даже услышали крики в одной из комнат в доме. Равно как и…

— Книжный червь, — вдруг подал голос Сюэ Сянь. Пристально глядя на тощую фигуру, прижимающуюся к воротам и со всех сил тянущую за кольцо, он посмеялся: — Собираешься стать росписью на чужой двери?

Эта тощая фигура была не кем иным, как выбравшимся из кармана Сюэ Сяня Цзян Шинином.

Сидеть в повозке и ждать новостей о старшей сестре? Для него это в самом деле невыполнимо. Сюэ Сянь предположил верно: он действительно спрыгнул с Сюэ Сяня, воспользовавшись суматохой, последовал за Сюаньминем в покинутую деревню и вместе с ним отыскал место, где находились его старшая сестра и её муж. Только он несколько отличался от Сюаньминя: Сюаньминь был человеком, а потому не мог приблизиться к тому дому, он же — призраком, так что ему не стоило ни малейших усилий подойти к воротам во двор. Но не успел он ещё войти, как Сюаньминь самым решительным образом перенёс всё жилище целиком…

И раньше чем снова вернулся к бумажной форме, он очутился лицом к лицу с дядей Чэнем, тётушкой Чэнь и Синцзы в повозке.

— Небеса… младший… младший господин Цзян? — заговорил дядя Чэнь и продолжил, запинаясь: — Ты не… Ты ещё…

Он хотел сказать: «Ты не умер?», но слово «умер» было слишком зловещим, таким, что и не вымолвишь. Он хотел спросить: «Ты ещё жив?», однако и эта фраза звучала равно мрачно, потому он всё так же не смог произнести её, и в итоге речь его показалась исключительно бессвязной.

Синцзы потянула тётушку Чэнь за руку и сказала с красными глазами:

— Я знала! Я знала — я не ошиблась! Я действительно видела, как младший господин Цзян стучал в дверь… Но, но, младший господин Цзян, ты…

Цзян Шинин встретил их недоверчивые взгляды и поприветствовал, сложив руки перед грудью:

— То, как я прежде постучал в дверь, было слишком опрометчиво, я напугал девицу Синцзы.

— Значит, сейчас ты…

— К стыду, всего лишь блуждающий призрак, — горько усмехнулся Цзян Шинин и добавил: — Дядя Чэнь, тётушка Чэнь, мы не виделись очень давно, премного благодарен, что помните.

Едва услышав «блуждающий призрак», люди в повозке впали в безмолвие, какое-то время они не знали, что следует сказать, к тому же сейчас ситуация вовсе не подходила для бесед о прошлом.

— Дом Сюй… — прочитал вслух Сюэ Сянь, взглянув на табличку, висевшую на воротах.

— Сюй? — заговорил вдруг дядя Чэнь. — Это не жилище великого благодетеля Сюя?

— Великого благодетеля Сюя? — переспросил Сюэ Сянь. — Кто это?

Дядя Чэнь объяснил:

— В деревне Вэнь большинство семей происходило из рода Вэнь, лишь менее десятка поселились здесь позднее, среди них — торговец из рода Сюй. Говорили, в ранние годы он торговал тканями, у него была собственная крупная лавка, и за несколько десятилетий он накопил немало денег. Затем в его доме случилось несчастье, он продал лавку тканей, вместе с женой и детьми переехал в деревню Вэнь, где был родительский дом жены, и прожил здесь пятнадцать-шестнадцать лет. Он был добр сердцем и не нуждался в деньгах, и люди в деревне в той или иной мере все отведали его милости — так и привыкли называть его великим благодетелем Сюем.

Услышав это, Сюэ Сянь, намеревавшийся ударить по воротам рукой, передумал и взмахнул рукавом — тут же поднялся порыв ветра, что прошёл аккурат сквозь щели в проржавевшем каркасе, и обшарпанные ворота распахнулись.

Деревянные створки скрипнули, выдавая, как много им лет, и из восточной комнаты снова один за другим донеслась череда криков, казалось, люди были напуганы так, что совсем потерялись.

В мгновение, когда ворота раскрылись настежь, фигура, что как раз собиралась толкнуть дверь восточной комнаты, остановила движение руки, а затем прикрыла ею верхнюю часть лица, словно не могла вынести лившегося снаружи дневного света, скудного и слабого.

Эти крохи света даже не освещали ясно облик того человека, лишь вырисовывали смутные очертания: плечи и спина его уже не были прямыми, видимо, он достиг преклонных лет, самое малое — пятидесяти с лишним, рост его был средним, и держаться на ногах ему, похоже, было не так и легко — колени не сходились плотно и слегка подгибались.

Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы привыкнуть к дневному свету, и он опустил руку и спросил, наполовину скрытый в темноте:

— Отчего гости стоят перед дверью моего дома, в чём дело? Сегодня я, скромный Сюй, праздную день рождения, коль пришли — проходите, выпейте по чаше моего водянистого вина, если не погнушаетесь.

Услышав его, все остолбенели, про себя подумав: «В самом деле — великий благодетель Сюй».

Не дожидаясь, что они как-то отреагируют, великий благодетель Сюй продолжил:

— У вашего покорного слуги есть давние друзья, что всегда помнят о нём и приезжают поднять настроение, не считаясь с расстоянием в тысячи ли. Они — одна из самых именитых театральных трупп в Аньцине, играют быстро и поют неспешно, ритмично и стройно. Вы вполне можете чуточку задержаться и усладить свои уши — всякий раз, когда они прибывают, в нашей деревне Вэнь исключительно оживлённо, нет никого, кто бы не радовался.

Театральная труппа?

Сюэ Сянь и Сюаньминь посмотрели друг на друга и почти одновременно вспомнили компанию, что раньше встретили на пути. Однако не успели они тщательно обдумать это, как картина перед ними изменилась…

Слова великого благодетеля Сюя, похоже, резко распахнули некую дверь. Разрушенный дом Сюй вдруг засиял красными фонарями, вся заброшенная деревня в мгновение наполнилась человеческими голосами, среди густого тумана возникли сотни фигур, что устремлялись прямо сюда, они колебались и дрожали, и казалось, их целая тьма — без края и без границ.

В то же время в конце горной дороги неподалёку зазвучал приближающийся конский топот, направляющийся аккурат в сторону покинутого селения.

Глава 50 - Построение «Обуздать воздух» (1)

Все посмотрели в сторону, откуда слышался звук, и увидели, как среди утреннего тумана мало-помалу проступили очертания обоза, идущего сельской дорогой перед указательным камнем деревни Вэнь. Впереди — три лошадиные повозки, позади — ослиная упряжка, и только у ведущего экипажа был возница. Управляющим повозкой был рослый крупный мужчина, чьё лицо рассекали три чрезвычайно бросающихся в глаза шрама, с виду он казался свирепым, не похожим на доброго человека.

Тем не менее Цзян Шинин и его спутники знали, что этот мужчина лишь выглядит недружелюбным — и только, на самом деле он очень сердечен… Если бы он был ещё жив, то его действительно можно было бы считать хорошим человеком.

Это были не кто-нибудь, а именно мужчина с лицом в шрамах и вся его группа, вместе с которыми Сюэ Сянь и остальные проделали часть пути от переправы Гуаньинь.

— Как, они всё ещё здесь? — пробормотал Цзян Шинин изумлённо.

Он и сам был настоящим блуждающим призраком и прекрасно знал, как сильно души умерших боятся столкновений с живыми людьми и энергией ян. Поэтому редко какой блуждающий призрак или бесприютная душа выбирали слоняться повсюду под белым солнцем в синем небе. Пусть Цзян Шинин, имея бумажную оболочку, за которую мог зацепиться, и присматривающих за ним Сюэ Сяня с Сюаньминем, был исключением, даже он осмеливался выходить лишь в пасмурную погоду либо ранним утром и в сумерках, а эта театральная труппа была уже давно мертва, однако ни о чём не беспокоилась.

Поскольку сами не знали, что умерли, они не имели ни малейших опасений и сознательности и на своём пути прошли неизвестно сколько заполненных живыми людьми улиц. Будь это обычные духи умерших, они давно должны были бы рассеяться под напором энергии ян, растаять, словно дым, однако, вопреки ожиданиям, преодолев весь путь, они добрались сюда целыми и невредимыми.

— Думаешь, они подобны тебе? — Сюэ Сянь скользнул взглядом по этому книжному червю. — Я лишь сказал, что они уже… но никогда не говорил, что они подобны тебе, м?

Цзян Шинин ничего не понял:

— Не подобны?

— Если я скажу тебе восемьсот раз: «Ты уже мёртв», ты исчезнешь? — спросил Сюэ Сянь, раздражаясь.

Цзян Шинин ответил растерянно:

— …Ты не говорил все восемьсот раз, может, раз восемьдесят.

— Ну так, разве ты не прыгаешь тут исключительно оживлённо?

Цзян Шинин не разобрался:

— Если они не призраки, тогда что?

— Духи, связанные обязательством, — включился в разговор Сюаньминь, стоявший рядом.

— Что значит — духи, связанные обязательством? — он ещё никогда не слышал об эдаком.

Связанные обязательством духи не были призраками или озлобленными духами. Всё дело в том, что при жизни они дали обещание, о котором вовеки не забывали, они были так упорны в своём стремлении, что на пороге смерти оно превзошло всё прочее, вплоть до того, что они сами не осознали, когда уже умерли, лишь помнили — у них всё ещё есть невыполненное обещание, всё ещё есть уговор о встрече, на которую они не прибыли.

— Это как если бы ты набрал полную задницу долгов и умер, не выплатив их, — заговорил Сюэ Сянь лениво. — Но ты от всей души думал: «Как я могу умереть? Нельзя умирать сейчас, нужно хотя бы дождаться, когда долг будет возвращён» или: «Надо непременно дождаться, когда расплачусь с долгами, а уже затем испускать дух», так что в итоге ты выжил в другой форме. Понял теперь?

— А если устремление будет достигнуто?

— Тогда настанет время отправляться в путь, — сказал Сюэ Сянь.

Вот только будь то хоть связанные обязательством духи, хоть призраки, они сейчас оказались в чрезвычайно затруднительном положении. Можно сказать, впереди свирепый тигр, позади — преследующие войска.

— Оба пути перекрыты, как быть с моей старшей сестрой? — встревожился Цзян Шинин. — Как нам теперь уйти?

— Кто сказал, что мы уходим? — мельком взглянул на него Сюэ Сянь.

— Не уходим?! — дядя Чэнь и тётушка Чэнь уставились на поселян, что должны были вот-вот добраться до дома Сюй, и задрожали, как полова при просеивании.

Не уходят и остаются как корм?!

— Некоторые приглашения нельзя отклонять, — Сюэ Сянь потряс пальцем. — У всех снующих по заброшенной деревне есть ограничения. Пока они не выходят за пределы своей петли, всё в порядке, если же выйдут — трудно сказать, что будет. Подумай, если сердечный человек станет тянуть тебя в дом выпить лёгкого вина, а ты откажешься, что произойдёт?

В ход пойдёт всё красноречие, может, будет ещё сколько-нибудь попыток затащить. Среди живых всё это, в общем-то, несущественно, хотя каждый будет настаивать на своём, кто-то неизбежно «потерпит поражение и отступит» первым. Однако с людьми, что уже мертвы, иначе. Что, если посреди зазываний другая сторона разволнуется? Или случайно выйдет за пределы своей петли, пока каждый будет упрямиться?

Слишком опасно…

Но Сюэ Сянь не собирался уходить сразу же вовсе не потому, что его заботили все эти опасности, если бы он действительно не желал задерживаться здесь, то и сам Император Небес не вынудил бы его остаться. Он не возражал побыть тут ещё исключительно потому, что чувствовал: это место странное. Может, он сумеет отыскать драконью кость-другую?

Пока все оставались на прежних местах и разговаривали, по другую сторону мужчина с лицом в шрамах уже натянул поводья и остановил экипаж. Он спрыгнул на землю и, заметив Сюэ Сяня и остальных, сначала остолбенел, а затем подошёл, сложив руки в приветствии, и спросил, хмурясь:

— Как вы оказались здесь?

Если обычный человек неожиданно повстречает на пути хорошего знакомого, то, скорее всего, подумает, что их связала сама судьба; удивлённый, он будет рад поболтать и обменяться парой улыбок, настроение его наверняка не будет плохим, а если он и окажется недоволен, то по меньшей мере учтиво поприветствует и справится о здоровье. Однако же мужчина с лицом в шрамах поступал не так, как было заведено, он посмотрел на Сюэ Сяня со всей компанией взглядом, что таил смутный оттенок… упрёка?

Никаких слов вежливости, даже некоторое недовольство — полная противоположность тому, сколь сердечно он себя вёл, когда прежде они были попутчиками.

Неподалёку с трёх экипажей непрерывной чередой сошла группа мужчин и женщин, среди которых были и старики, и молодёжь; часть окружила ослиную упряжку, разбирая театральные костюмы, а часть направилась к мужчине с лицом в шрамах.

Одна пожилая госпожа взглянула на дом Сюй и обратилась к Сюэ Сяню и остальным:

— День холодный, даже земля промёрзла, отчего вы медлите здесь? Скорее возвращайтесь в город.

С этой пожилой госпожой Сюэ Сянь и остальные тоже были знакомы: когда раньше они ехали вместе, именно эта пожилая госпожа дала им грелку для рук, что держал Каменный Чжан. Очевидно, что и её характер был мягким и сердечным, так почему же она, совсем как и мужчина с лицом в шрама, стала прогонять их, едва заговорив?

Цзян Шинина впервые вот так завуалированно выгоняли, и он стоял там, смущённый, не зная, как следует поступить.

— Ай… Женьлян, сегодня все они мои гости. Ну, давайте-давайте, привязывайте лошадей и заходите выпить горячего вина, согреете горло, — весело заговорил великий благодетель Сюй, разряжая обстановку. Он поднял руку к сошедшей с повозок театральной труппе и окликнул: — Проходите все, проходите же.

С этими словами он хотел вытянуть руку, чтобы потянуть Сюэ Сяня.

— Ай-яй, долго сидел, и поясница совсем занемела… — Сюэ Сянь взялся за стоявшего к нему ближе всех Сюаньминя и потянулся, удерживаясь за его плечо, тем самым как раз избежав руки великого благодетеля Сюя.

Движение его казалось исключительно непреднамеренным, безо всякого намёка на деланность. Так что великий благодетель Сюй вовсе не придал ему значения и просто сменил цель, схватив первого попавшегося.

Цзян Шинин растерял слова.

Вот незадача… Всё же его впервые так потянул за запястье другой призрак. Рука великого благодетеля Сюя так же несла в себе холод души умершего, что пробирал до самых костей, и если бы он внезапно коснулся запястья живого человека, то промёрзло бы насквозь. Для Цзян Шинина, однако, это был сущий пустяк.

— Братец, как тебя называть? Мне следует подготовить несколько жаровен, руки совсем холодные, я не напугал тебя? — сказал великий благодетель Сюй добродушно.

Цзян Шинин засмеялся через силу:

— Мы друг друга стоим.

Ещё вопрос, кто холоднее.

Всё лицо его выражало беспомощность, когда великий благодетель Сюй затащил его в дом Сюй, но после того как они прошли главные ворота, что-то в его разуме сдвинулось и он сказал:

— Господин Сюй, ничто не мешает тебе пойти поприветствовать прочих гостей, этот покорный слуга сможет позаботиться о себе, — тем не менее пока говорил это, он боковым зрением наблюдал за закрытой дверью восточной комнаты.

— Невнимателен, невнимателен, — рассыпался в извинениях великий благодетель Сюй. — Слишком много гостей, если мой приём в чём-то небрежен, надеюсь, братец простит меня. Этот Сюй сперва пойдёт поздороваться с односельчанами за дверью, братец может проходить, куда захочется.

Пока они говорили, Сюаньминь и остальные уже вошли. Увидев Сюэ Сяня, великий благодетель Сюй замер и сказал:

— Этот братец… нездоров?

Сюэ Сянь хлопнул себя по ноге:

— Ноги больны, не могу ходить.

Великий благодетель Сюй стукнул себя по лбу:

— Как кстати! В доме этого Сюя ведь есть двухколёсная повозка. В своё время у матери были больны ноги, ей было трудно ходить, и я нанял человека, чтобы изготовил для неё одну. Теперь она, впрочем, заброшена в углу, стоит себе без дела. Ты мог бы взять её, братец! Постоянно носить тебя, как-никак, требует немалых усилий.

Сюэ Сянь ответил скромно:

— Не требует, не требует.

Сюаньминь, кто в действительности прилагал усилия, промолчал.

Этот великий благодетель Сюй был человеком надёжным, а не просто любезным на словах. Он действительно отправил кого-то прикатить двухколёсную повозку из боковой комнаты в приёмную. Только теперь Сюэ Сянь заметил, что во всём доме Сюй, оказывается, нет порогов ни в одном из проходов, — наверняка их специально не закладывали ещё при строительстве, чтобы его матери, сидевшей в двухколёсной повозке, было удобно ездить туда и обратно.

Уже по одной этой детали Сюэ Сянь ощутил, что обращение «великий благодетель Сюй» — вовсе не пустой звук. Этот человек был по-настоящему добр.

Хотя двухколёсная повозка и называлась повозкой, на самом деле это был стул со спинкой с деревянными колёсами по бокам и двумя деревянными ручками сзади, за которые слугам было удобно толкать его по дому. Великий благодетель Сюй распорядился вытереть двухколёсную повозку дочиста и, проявив внимательность, велел найти подушку, чтобы подложить на сиденье.

Сюэ Сянь поблагодарил его и добавил:

— Не о чем беспокоиться, я не так уж и разборчив.

— Какое же это беспокойство, такие подушки в доме всегда под рукой. Стул слишком жёсткий, если сидеть на нём долго, не избежать неудобств, к тому же погода холодная и сырая, досадно будет простыть, — великий благодетель Сюй всё ещё хотел переубедить, однако Сюэ Сянь, не церемонясь, уже сел на стул и как раз наказал Сюаньминю толкать его.

— Хорошо-хорошо, братец действительно интересный человек, — согласился великий благодетель Сюй с улыбкой.

Он сложил руки перед грудью, кланяясь людям в комнате, и ушёл поприветствовать соседей.

Сюэ Сянь взглянул мельком, как его силуэт скрылся за углом, и без капли вежливости распахнул дверь восточной комнаты.

Внутри нищие сбились в кучку вокруг почти выкипевшего горшка. Услышав прежде смех и разговоры снаружи, они едва не решили, что там устроили сборище у костра души несправедливо убитых и злые духи, и перепугались так отчаянно, что не осмеливались даже вздохнуть. Поэтому когда Сюэ Сянь внезапно раскрыл дверь толчком, нищие всей толпой попросту чуть не обмочились от страха.

Двое, кому более всего недоставало храбрости, тут же с глухим стуком упали, лишившись чувств.

— Ах, это малость даже слишком любезно, — ни на полкапли не ощутив за собой вины, Сюэ Сянь ещё и поддразнил.

Вероятно, посчитав, что бахвальство этого злобного создания может отправить в обморок всех в комнате, Сюаньминь, толкнув Сюэ Сяня внутрь, прикатил злобное создание вместе с повозкой в угол, мимоходом очертил его кругом и, вынув талисман, лёгким шлепком приклеил его на лоб Сюэ Сяню.

Сюэ Сянь растерял слова. «Ну нет, ты меня за цзянши[1] держишь или что?»

[1] Вампиры в китайской мифологии, но пьют они не кровь, а ци. Из «Википедии»: «В популярной культуре цзянши изображаются с приклеенным ко лбу и свисающим перед лицом бумажным амулетом с опечатывающим заклятием и одетыми в форменную, похожую на пальто мантию и высокую шапку с ободом сверху, характерные для мандаринов империи Цин». (https://ru.wikipedia.org/wiki/Цзянши)

— Святоша, ну что ты такой мелочный?! Я всего-то потрогал твою голову, не насмехался над тобой! К чему это? — Сюэ Сянь смотрел в стену, потому что из-за талисмана безобразничать временно не мог. Он закатил глаза и хотел добавить что-то ещё, но почувствовал прохладу в руке.

Посмотрев вниз, он увидел, что Сюаньминь сунул медные монеты в его руку, затем сказал ровно:

— Здесь одухотворённая ци этой заброшенной деревни чрезвычайно обильна, сосредоточься на излечении костей.

Договорив, Сюаньминь похлопал его по затылку, развернулся и ушёл.

Глядя на медные монеты в руке, Сюэ Сянь остолбенел на мгновение и сказал:

— Ты куда?

Он хотел повернуть голову посмотреть, чем собрался заниматься Сюаньминь, но с приклеенным ко лбу талисманом даже не смог повернуть шею.

Когда нищие в комнате увидели, как ведут себя эти двое господ, ни на что больше не обращая внимания, в головах у них затуманилось, и даже Цзян Шицзин и Фан Чэн выглядели так, словно перед ними монах ростом один чжан и два чи — такой высокий, что и до головы не дотянуться[2]. Они как раз пребывали в оцепенении, когда в комнату воровато вошли дядя Чэнь и тётушка Чэнь, Синцзы следовала по пятам и, едва заметив Цзян Шицзин, бросилась к ней:

[2] Образное выражение, которое подразумевает сильную растерянность, озадаченность. Один чжан и два чи — примерно три с половиной метра.

— Молодая госпожа!

— Молодой господин, молодая госпожа, вы до смерти напугали этого старого Чэня! — увидев, что за исключением того, что они оказались в затруднительном положении, у них почти что и волоска с головы не упало, дядя Чэнь тут же протяжно вздохнул с облегчением. Бросив пристальный взгляд на толпу нищих, он торопливо прикрыл супругов собой и сказал: — Юйэ и Синцзы рыдали уже несколько раз на пути сюда.

Цзян Шицзин успокоила их тёплым голосом, и подскочившая Синцзы развязала пару. Нищие с самого начала в действительности не хотели навредить им, а теперь от страха превратились в рядок отупелых гусей, и никто из них, разумеется, не препятствовал, позволяя избавиться от верёвок и размяться.

Синцзы отбросила пеньковые верёвки и сказала:

— Ничего страшного не случилось, и хорошо, хорошо! Да что там мы с тётушкой Чэнь — даже у младшего господина Цзян все глаза покраснели, он явно и себя не помнит от волнения.

— Младшего господина… Цзян? — Цзян Шицзин задеревенела с головы до пят и схватилась за Синцзы, словно увидела призрака. — О ком ты говоришь? Младший господин Цзян? Какой младший господин Цзян?

Синцзы ещё не успела ответить, как отозвался мягкий слегка гнусавый голос:

— Сестра, это я…

Глава 51 - Построение «Обуздать воздух» (2)

Цзян Шицзин вдруг потеряла голос.

Её пальцы, удерживавшие Синцзы, вздрогнули. Стоило ей только услышать «сестра», как глаза её покраснели, их густо заволокло влагой, и перед взглядом всё вмиг расплылось. Совершенно ошеломлённая, какое-то время она даже не понимала, отчего видит так размыто, и лишь усердно пыталась раскрыть глаза шире, беспорядочно озираясь вокруг в поисках говорившего.

— А-Нин? Это ты, А-Нин? — Цзян Шицзин перевела взгляд, и тут же из её глаз покатились две крупные слезы. — Ты… не прячься, сестра не видит тебя…

Зрение её ещё не прояснилось, как возникла новая влажная поволока.

— Я боюсь, что напугаю тебя, если встану прямо перед тобой, — незаметно войдя в комнату за остальными, Цзян Шинин встал в неприметном углу, прячась за колонной кровати.

— Как ты можешь… — у Цзян Шицзин непрерывно лились слёзы, она задохнулась, едва произнеся несколько слов. — Как ты можешь напугать меня? Как бы ни изменился твой облик, ты не напугаешь меня. Сестра не боится, выходи скорее, не прячься…

Едва договорив и ещё не сморгнув влагу на глазах, она ощутила, как её обняли.

Обнимающий её человек был худым и хрупким, и объятия его были не такими уж широкими и крепкими, однако же она привыкла к ним с детства. С малых лет, когда она была обижена или страдала, брат, младший от неё на три года, приходил составить ей компанию, делился с ней забавными историями, что прочёл в книге, рассказывал о собственных неловких поступках и продолжал говорить, пока она уже не могла удержаться от смеха. Он делал так с тех пор, как был крохой, что мог лишь сжимать в объятиях её предплечье, и до тех, как вырос на голову выше неё — так, что мог обхватить её всю целиком.

Но прежде объятия Цзян Шинина согревали, теперь же в них не оказалось ни капли тепла, только холод, поражающий до глубины души.

Цзян Шинин бессознательно обнимал сестру какое-то время, и лишь ощутив, как она вздрогнула, он осознал, что сам давно потерял температуру тела живого человека; его ледяные объятия только и могли, что заморозить. Поэтому он смущённо разомкнул руки и отступил на шаг, чтобы старшая сестра не замёрзла от холода инь.

— Почему ты такой холодный? — всхлипывая, Цзян Шицзин с силой потянула его за руки, не позволяя отдалиться. Она потёрла все пальцы Цзян Шинина, дохнула на них, укрыла в ладонях на целую вечность, но обнаружила, что не смогла согреть даже сколько-нибудь, и слёзы тут же полились ещё отчаяннее.

Запрокинув голову, Цзян Шинин сморгнул, помедлил немного и вновь опустил взгляд на неё:

— Сестра, не укрывай, мне не холодно.

Слезам Цзян Шицзин, казалось, не было конца. Большие капли одна за другой упали Цзян Шинину на руку, и она, продолжая удерживать его, чтобы согреть, принялась убирать их дрожащими пальцами, но заметила, что ещё не успела вытереть, а влага уже пропитала кожу Цзян Шинина.

Когда эмоции выходят из-под контроля, легко не соизмерить силу.

Промокшие от слёз старшей сестры, руки Цзян Шинина уже были несколько хрупкими, и когда их потёрли с такой силой, он ясно ощутил, как разрывается бумага в основании пальцев. Однако он не хотел так быстро отнимать ладони, желая позволить сестре до последней капли выплакать переживания, что она подавляла все эти годы, и пусть даже он лишится нескольких пальцев — всё равно.

Однако он боялся перепугать Цзян Шицзин, если они действительно отпадут, поэтому посмотрел на сестру, не желая отпускать, сморгнул влагу на глазах и поднял взгляд на Фан Чэна:

— Зять, сестра так плачет, что и моё платье можно выстирать. Отвлеки её немного.

Увидев Цзян Шинина, Фан Чэн по-настоящему испугался, а следом его охватила масса острых переживаний. Пускай он, в отличие от жены, не наблюдал, как Цзян Шинин растёт, но в детстве не один день присматривал за этим младшим братом, в юности ходил вместе с Цзян Шинином в горы собирать лекарственное сырьё, а когда женился, Цзян Шинин нёс паланкин с его А-Ин…

Он никогда не думал, что, когда увидятся вновь, они окажутся разделены, как инь и ян.

Он слишком хорошо понимал чувства жены, потому всё время тихо смотрел со стороны, не подходя, чтобы не потревожить. Только когда Цзян Шинин обратился к нему, он с покрасневшими глазами кивнул ему и обнял Цзян Шицзин, утешая:

— Ты всегда вот так заставляешь его плакать, и он ничего не может сказать.

— Именно, сестра, в этот раз я смог прийти сюда и увидеть тебя благодаря помощи благородных людей, — Цзян Шинин боялся, что если сестра продолжит так рыдать, что выплачет все глаза, потому тут же выразительно посмотрел на Фан Чэна и сменил тему.

Именно так в юношестве они с Фан Чэном и поднимали настроение Цзян Шицзин — один заводил, другой подпевал.

— Благородные люди? — Фан Чэн обнимал жену, мягко покачивая её из стороны в сторону. — Где благородные люди, о которых ты говоришь, А-Нин? Мы с твоей сестрой должны хорошенько поблагодарить их.

Сюэ Сянь, слышавший из угла спектакль с плачем от начала и до конца, деланно засмеялся и сказал, совершенно неподвижный:

— Незачем благодарить. Будьте любезны, помогите мне убрать эту злосчастную бумажку со лба, и хватит.

Цзян Шинин молчал. Он едва не забыл, что некто благородный человек ведь как раз в наказание поставлен в угол лицом к стене.

Фан Чэн и Цзян Шицзин в недоумении посмотрели в сторону Сюэ Сяня, снова взглянули на Цзян Шинина — смысл происходящего ускользал от них целиком и полностью.

— Чем ты снова разозлил учителя… — Цзян Шинин беспомощно пошёл к нему. — Если я сниму этот талисман, буду наказан за участие?

Сюэ Сянь ухмыльнулся в стену:

— Я не знаю, как поступит с тобой этот Святоша, если ты снимешь его, но если ты поглазеешь и ничего не сделаешь, ручаюсь, я заставлю тебя каяться, обнимая мои ноги, целую вечность.

Цзян Шицзин и Фан Чэн потеряли дар речи.

Они впервые видели благородного человека с подобными манерами…

Цзян Шинин издал лишённое всякого выражения «О» и сказал:

— Если ты говоришь так, то я уж тем более не осмелюсь сорвать его. Как-никак, только уберу, ты сразу сможешь двигаться.

— …Книжный червь, не собрался ли ты взбунтоваться?

Но разговоры разговорами и шутки шутками, а Цзян Шинин, как ни крути, был мягким по характеру и не мог по правде оставить кого-то на произвол судьбы, просто глазея. Он полюбовался смирным обликом этого Старейшего со всех сторон и наконец всё же взялся за бумажный талисман на лбу Сюэ Сяня.

Однако он неосмотрительно воспользовался рукой, пропитавшейся слезами Цзян Шицзин. А талисман Сюаньминя был необычным и вовсе не отрывался так легко.

В результате стоило Цзян Шинину взяться за талисман и дёрнуть вниз…

Большая часть его промокшей руки… порвалась.

Сюэ Сянь и Цзян Шинин оба растеряли слова.

— А-Нин, почему ты застыл там? — спросила Цзян Шицзин позади.

Тут же вздрогнув, Цзян Шинин подавил полное боли выражение, обернулся, спрятав порванную руку за спину, и с позеленевшим лицом через силу улыбнулся Цзян Шицзин:

— Ничего такого, я просто…

Не успел он закончить фразу, как дверь восточной комнаты, ничуть не церемонясь, шумно распахнули.

Разговор в помещении оборвал звук, с которым толкнули дверь, и все, кроме повёрнутого лицом к стене Сюэ Сяня, подняли головы, остолбенело глядя, как внутрь хлынула целая толпа. Возглавлял её человек с тремя длинными шрамами на лице; рослый и крупный, в самом расцвете сил, он походил на разбойника больше, чем кружок нищих на полу.

Они были не кем другим, как той самой театральной труппой.

Последним, кто вошёл, был удалившийся раньше Сюаньминь. Шагнув в комнату, он мимоходом закрыл за собой дверь, отгораживаясь от великого благодетеля Сюя и гостей снаружи.

Из главного зала в комнату смутно доносились обмен любезностями и весёлая болтовня, что неописуемым образом казались далёкими и затерянными, словно были укутаны во множество слоёв тумана и отделены несколькими улицами да улочками. Исключительно нереальные, они заставляли чувствовать, как холодок пробегает по загривку.

Очевидно, Сюаньминь привёл их всех в эту комнату потому, что собирался о чём-то спросить. Только не успел Сюаньминь начать, как мужчина с лицом в шрамах заговорил первым, извергая слова одно за другим:

— Вы понимаете, что это за место? Как вы можете так опрометчиво оставаться здесь?

Его взгляд упал на горшок, вокруг которого собрались нищие, и он сказал, хмуря брови:

— Есть столько мест, где можно укрыться от ветра и дождя, — в наши дни полно заброшенных монастырей, вы могли бы запросто найти один для себя, но вам понадобилось выбрать эту деревню, совсем страха не знаете!

— Ай… среди нас старики и дети, к тому же ещё тяжело больные. Они и ходить-то не в силах, что говорить о том, чтобы подняться на гору, — безысходно сказал один из нищих.

— Вы не местные? Не слышали о деревне Вэнь? — мужчина с лицом в шрамах хоть и злился, но когда говорил, помнил о том, чтобы понижать голос. — Не знаете, что здесь всё заброшено уже много лет? Тут ни единого живого человека, так откуда у вас смелость остановиться на привал здесь? Более того, вы пришли не раньше и не позже, а именно в такое время! Вы не понимаете? Ни один из тех, кто в комнате снаружи, не человек!

Выражения лиц Цзян Шинина и Лу Няньци вмиг стали сложными. В конце концов эта сцена, где буквально один призрак наставлял быть осторожным с другим призраком, в самом деле была причудливой.

Однако лишь несколько человек в комнате знали ситуацию, остальные же ни о чём даже не подозревали и горячо поддерживали выступление мужчины с лицом в шрамах.

— Понимаем! Не только понимаем, но и слышали немало пересудов, мол, каждый год в конце одиннадцатого месяца здесь слышны голоса, и разговоры, и кашель, да ещё и театральное… — нищий остановился на середине фразы, заметив вдруг, что стоящий позади мужчины с лицом в шрамах держит в руках несколько театральных костюмов и длинную бороду. — Пение… — договорил нищий исключительно ровно, позеленев лицом.

Увидев выражения собравшихся, мужчина с лицом в шрамах беспомощно качнул головой:

— Мы действительно выступаем здесь, но это не то же самое…

Он взглянул на деревянную дверь, словно сквозь неё смотрел на людей снаружи, и вздохнул:

— Мы родом из этих мест, выросли, сызмала ев здешний рис и пив здешнюю воду. Великий благодетель Сюй был добр к нам, если бы не он, никто в нашей труппе не дотянул бы и до двенадцати, — он сделал паузу и продолжил: — Изо дня в день, из года в год мы хотим как-то отблагодарить его, но у него всего в достатке, ему лишь нравится смотреть спектакли. В обычные дни наша труппа странствует по миру, и в любом месте мы как дома, но каждый одиннадцатый месяц спешим сюда, спешим спеть для великого благодетеля Сюя в его день рождения, чтобы он улыбнулся. В конце концов, это такая малость — капля в море. Мы выступаем так десять лет…

— Десять лет? — отозвался пожилой нищий. — Вы приезжали выступить, когда этот великий благодетель Сюй был жив, — это ладно, но он уже умер, почему вы всё ещё приезжаете петь из года в год?

— Мы пообещали, — тепло улыбнулась пожилая госпожа из труппы. — Пообещали в прежние годы. Если только он будет слушать — мы будем петь. Из года в год он здесь, так как мы можем не приехать?

— Мы привычны, и мы все делаем это по собственному желанию. Но вы — другие, люди здесь не знают вас, и неизвестно, не случится ли стычки. Что ни говори, а инь и ян — разные, если возникнет недопонимание, нельзя быть уверенным, что никто не лишится жизни, — говорил мужчина с лицом в шрамах, глядя на собравшихся исподлобья. — Чуть позже я попытаюсь переговорить с великим благодетелем Сюем и убедить его и остальных, что вы зашли по ошибке и у вас к тому же ещё есть другие дела, потому вам неудобно оставаться, сделаю так, чтобы они отпустили вас добровольно.

Пока он говорил, Сюаньминь всё время стоял у окна и смотрел наружу сквозь рваную оконную бумагу. Когда мужчина с лицом в шрамах закончил речь, он сказал, хмуря брови:

— Эта деревня Вэнь окружена горами с трёх сторон, а с одной — собирает ветер, минтан[1] встречает солнце. В корне своём это построение «Обуздать воздух», как здесь могли появиться привязанные к земле духи?..

[1] У 明堂 есть целый ряд значений, среди которых — храм предков. Но здесь, я полагаю, имеется в виду связанное с фэншуй, а именно: место перед захоронением, где скапливается ци этой местности. Подразумевается, насколько я понимаю, что в деревне при кладбище не собирается избыток энергии инь, поскольку место, где она накапливается, открыто солнцу.

Духи, привязанные к земле деревни. Даже если все жители оказались привязаны к земле, в обстановке этого поселения они могли продержаться самое большее два-три года. Однако сейчас ни великий благодетель Сюй, ни его соседи вовсе не выглядели так, будто скоро рассеются, напротив, были оживлёнными, словно только-только подверглись «продлению жизни». Лишь одно могло объяснить это… нечто, спрятанное в потайном месте, изменило построение.

Сюаньминь боковым зрением взглянул на затылок Сюэ Сяня, обернулся к мужчине с лицом в шрамах и сказал:

— Раз ты родился здесь, не замечал, бывало ли в деревне что-нибудь странное?

Чуть поразмыслив, он решил, что рассказать, в чём именно может заключаться странность, следует самому Сюэ Сяню, и подошёл к углу, собираясь временно снять талисман со лба Сюэ Сяня.

Кто же знал, что едва он опустит взгляд, как встретит лишённое всякого выражения занемевшее лицо Сюэ Сяня…

Ко лбу этого злобного создания не только был приклеен талисман, но и вдобавок пристала рука.

Сюаньминь растерял слова. «Оставил лицом к стене — и вот результат. В жизни не встречал второго такого».

Глава 52 - Построение «Обуздать воздух» (3)

Оторвавшись, рука вернулась к бумажному виду. Она свисала с талисмана и покачивалась вслед за дыханием Сюэ Сяня, этого Старейшего, вызывая у наблюдавших и смех и слёзы разом. Словом, с первого взгляда было ясно, чей это шедевр.

Сюаньминь повернулся взглянуть на Цзян Шинина, тот охнул и, прикрывая порванную руку, чтобы не увидела старшая сестра, деланно засмеялся, обращаясь к Сюаньминю:

— Талисман учителя показался весьма любопытным, и этот слуга пощупал…

Этим словам и призрак бы не поверил. В конце концов, Цзян Шинин был человеком, что всегда соблюдает приличия. Даже если бы его действительно охватило любопытство, он бы задохнулся заживо, но не стал бы наобум снимать талисман, не спросив Сюаньминя. Более того, на совместном пути он немало раз видел талисманы Сюаньминя, так откуда взяться подобному интересу?

И глупец догадался бы, что Сюэ Сянь, конечно же, подбил Цзян Шинина угрозами.

Сюаньминь с равнодушным видом отвёл взгляд, но не стал много говорить. Он легко и быстро снял оторванную руку, ставшую кусочком бумаги, кивнул Цзян Шинину и сказал:

— Подними запястье.

— М? — Цзян Шинин остолбенел на мгновение и лишь затем отреагировал.

Он чуть склонился набок, закрыв обзор старшей сестре и её мужу позади, и вытянул запястье пострадавшей руки. Поскольку он слишком опасался, что сестра увидит, то весь процесс был поглощён другим — боковым зрением неотступно следил за действиями двоих сзади. Он совсем не понял, как Сюаньминь решил проблему, ощутил только, как на место разрыва надавили по кругу, и когда снова опустил голову, рука была уже соединена — раны не осталось вовсе, лишь неглубокий шрам, опоясывающий запястье.

Его не только не наказали за участие, но и, напротив, даже заживили руку. Возвышенный монах — это именно что возвышенный монах.

Сжав запястье, Цзян Шинин пошевелил им и выразил признательность, повторяя:

— Благодарю, благодарю, в следующий раз…

Сюаньминь скользнул по его лицу спокойным взглядом. Цзян Шинин остановился и, качнув головой, немедля исправился:

— Никакого следующего раза.

— Мгм, — Сюаньминь как будто совсем не придал этому значения, отозвавшись, он отвернулся, снова встав возле зачинщика неприятностей Сюэ Сяня.

— Не смотри, у меня скопилось полное горло сердечной крови, снова посмотришь на меня вот так свысока, и я могу заблевать ею тебе всё лицо, веришь? — неспособный безобразничать, кое-кто не на шутку обиделся, а после того как услышал «Никакого следующего раза» Цзян Шинина, душа его ещё сильнее преисполнилась негодованием, он хотел оторвать Сюаньминю голову голыми руками.

Сюаньминь уже взялся за кончик талисмана, но, услышав сказанное, остановил движение, молча взглянул на Сюэ Сяня и решительно убрал руку. Обернувшись, он собирался пойти к выходу.

Когда он оборачивался, рукав лёгких тонких монашеских одеяний взмыл вверх, и Сюэ Сянь, способный лишь пару раз пошевелить пальцами, ловко схватил краешек рукава, несколько раз дёрнул задеревеневшей шеей и, прищурив глаза и не считаясь со своим высоким положением, присмирел:

— Вернись, вернись, не уходи. Я приложу все усилия, чтобы не блевать на тебя, ладно?..

Едва Сюаньминь повернул голову, как увидел, что это злобное создание пробила дрожь и оно без слов сделало «тьфу» в угол.

Едва злобное создание закончило своё «тьфу», его устремляющийся вверх взгляд встретился с опущенным взглядом Сюаньминя.

Повисла немая сцена.

Сюэ Сянь хитро увильнул:

— Я сейчас сплюнул как раз сердечную кровь.

Сюаньминь молчал.

Сюэ Сянь:

— Уже всё выплюнул, твоё лицо в безопасности.

Сюаньминь продолжал молчать.

Сюэ Сянь терял терпение и хотел взорваться, однако, глядя в недурное с виду лицо Сюаньминя, через силу обуздал свой нрав. Он сдержанно закатил глаза под талисманом и подумал про себя: «Ладно, давай я объясню тебе».

С этой мыслью он пошевелил пальцами и потянул за рукав Сюаньминя.

Изначально он хотел привлечь Сюаньминя немного ближе и понизить голос. Так он не осрамился бы перед посторонними, если бы ему пришлось уступить, склоняя голову, потому что никто из стоявших рядом ничего не услышал бы. Что до этого Святоши… так или иначе, он потерял лицо перед Сюаньминем не раз и не два и уже давно разбил треснутый горшок.

Однако он только-только потянул за край рукава и ещё не успел заговорить, а этот Святоша как будто вдруг съел крысиного яду: поведение его круто переменилось, и он, вопреки ожиданиям, лишь взглянув на него раз, снял талисман.

— В этой заброшенный деревне может быть что-то, что ты хочешь найти, потому говори… — сняв талисман, Сюаньминь не стал ссориться с ним и просто взялся за ручки двухколёсной повозки и повернул Сюэ Сяня к мужчине с лицом в шрамах и остальным.

Сюэ Сяню оставалось только сдержать недоумение в душе. Приведя выражение лица в порядок, он обратился к мужчине с лицом в шрамах:

— Если вещь, которую я ищу, действительно оставили здесь, то это случилось полгода назад. В эти полгода ты бывал в окрестностях или проезжал мимо? Замечал какие-нибудь перемены в этой заброшенной деревне? Например, разрослись сорные травы, пришли в упадок деревья или изменилась форма гор, направление потоков?

Мужчина с лицом в шрамах качнул головой:

— На самом деле не бывал. В конце концов, это уже безлюдная деревня, обычно мы в других поселениях, здесь проезжаем очень редко. Стыдно сказать, но в Цинмин или Чужнюань мы всегда покупаем бумажные деньги там, куда пришли, и там же сжигаем их. В прошлый раз мы возвращались сюда в одиннадцатом месяце минувшего года, и совсем ничего не…

— Вспомнила! — мужчина с лицом в шрамах ещё не договорил, как его перебила старушка, стоявшая позади него. — Не скажи, кое-что действительно изменилось! Глава, ты ведь помнишь, раньше каждый раз, когда мы сворачивали с горной дороги на тропу перед деревней, прежде всего мы видели вершину горы и крону старого дерева?

После её напоминания мужчина с лицом в шрамах на мгновение остолбенел и сказал, ударив ладонью:

— Ах точно! Гора Мучжи[1] и тот старый гинкго! Вот почему что-то показалось мне необычным, когда мы въезжали в деревню. Поток на Мучжи исчез, ветви и ствол старого гинкго ужасно изогнуты, и в очертаниях вершины горы Мучжи тоже есть что-то странное, но я сейчас не присматривался внимательно, так что не помню, в чём странность. Только… — на этом он нахмурился и посмотрел на Сюэ Сяня. — Разве не было недавно землетрясений? Как-никак, это место прилегает к горам, после нескольких встрясок некоторые изменения нормальны, считается ли это за странность, о которой ты говорил?

[1] Большой палец руки.

Услышав его, Сюэ Сянь поднял брови:

— Считается! Как же не считается.

Не говоря уже о прочем, даже эти землетрясения, возможно, были связаны с его драконьими костями.

— Которая из гор — гора Мучжи, упомянутая тобой? — спросил Сюаньминь.

Мужчина с лицом в шрамах встал у окна и сквозь дыру в оконной бумаге указал на юг:

— Вон там… Видите? Как раз та, гора Мучжи и есть гора Мучжи, название говорит само за себя — она и выглядит так.

Сюаньминь кивнул и как только обернулся, встретил взгляд Сюэ Сяня.

— Мои собственные кости мне собственноручно и откапывать, — вот что сказал этот Старейший.

Все в комнате вздрогнули: что значит «собственные кости»? Кости какого порядочного человека закапывают в землю, чтобы откопать?!

— Говори поменьше, — сказал Сюаньминь и одновременно поднял ветку, которой прежде очертил Сюэ Сяня кругом. Он быстро и ловко провёл на полу три линии — как раз так, чтобы разделить людей в комнате на трёх участках: Цзян Шинин и его близкие — на одном, нищие неизвестного происхождения — на другом, театральная труппа — на третьем.

Закончив чертить, он сказал мужчине с лицом в шрамах и остальным:

— Оставаясь внутри черты, вы в полной безопасности. Если захотите выйти, можете просто уйти из комнаты сами, — договорив, он кивнул, подавая знак, и выкатил Сюэ Сяня за дверь.

Великий благодетель Сюй снаружи был, можно даже сказать, чрезмерно радушен. Едва увидев, как двое вышли из комнаты, он подумал, что они собираются покинуть деревню Вэнь, и тотчас потянул их.

По сравнению с Цзян Шинином Сюэ Сяня было никак не назвать мягкосердечным человеком. Если он начинал вести себя по-настоящему холодно, то казался прямо-таки лишённым сердца и лёгких, каменной глыбой, что едва ли возможно сдвинуть. Но большую часть времени ему было более чем всё равно, и то, будет ли он говорить разумно и удастся ли его уговорить, полностью зависело от его настроения.

Неизвестно, пришёлся ли великий благодетель Сюй ему по душе или он сам как раз был в недурном расположении духа, но в этот раз Сюэ Сянь, вопреки ожиданиям, даже вдохнул в слова оттенок «невозможно устоять перед таким радушием», сразив великого благодетеля Сюя:

— Мы не уходим из деревни, всего лишь воспользуемся двухколёсной повозкой вашей милости, чтобы осмотреться. Закончим — и вернёмся, как-никак, ещё ведь нужно вернуть повозку.

Едва услышал это, великий благодетель Сюй немного успокоился. Улыбаясь, словно Майтрея[2], он сказал мелодично и миролюбиво:

[2] Бодхисаттва (существо, которое достигло высшей степени пробуждения и приняло решение стать буддой ради блага всех существ), считается буддой будущей эпохи процветания и блаженства. Улыбается Майтрея вот так: https://sun9-84.userapi.com/impg/xNLyIgG5gRIF-BpEkCF9tqzX55epgnHqO_uuww/viCizXsbGXs.jpg?size=950x630&quality=96&sign=1c56d96856aa66bb8f3672bf9769ba83&type=album

— Двухколёсную повозку возвращать всё же ни к чему, поставить её у меня, и она только и будет что понапрасну пыль собирать. Если она пригодится братцу, этот Сюй будет безмерно доволен. Только затем непременно возвращайтесь: когда закончим пить вино, мои давние друзья из театральной труппы выйдут на сцену, братец обязан вознести им похвалу!

Перед людьми Сюэ Сянь поддерживал серьёзный облик, и если отбросить несколько рассеянный тон, его вполне можно было считать вежливым и сдержанным. Однако едва покинув дом Сюй и очутившись среди белого тумана в заброшенной деревне, кое-кто тотчас оставил всё это позади…

У него есть повозка!

Ему не нужно больше срамиться тем, что его повсюду носят на руках, куда захочет — туда и отправится!

Сюэ Сянь обуздал эмоции и сказал Сюаньминю, толкавшему повозку, довольно сдержанно:

— Только что я волновался о несведущей компании в комнате и лишь поэтому позволял тебе толкать, теперь ты вполне можешь опустить. Это не более чем крохотная двухколёсная повозка, всё же я могу вести её сам.

Сюаньминь взглянул на него с лёгким сомнением, но в итоге всё-таки разжал руки. Как-никак, он понимал, что Сюэ Сянь очень сильно сдерживается, если контролировать его так и дальше, это злобное создание сойдёт с ума.

А человек, который может обронить собственную голову, способен на что угодно, если сойдёт с ума.

Однако едва Сюаньминь выпустил ручки сзади стула, как тотчас пожалел. Потому что доподлинно узнал, что называют «разжал руки — вмиг исчез»[3]…

[3] Насколько я поняла, это современное выражение, которое описывает ситуацию с выгулом собак (главным образом хаски), когда хозяин выпускает поводок/ослабляет хватку — и собака немедленно исчезает.

Не далее чем когда разжал пальцы, он ощутил лишь, как на ровном поднялся свирепый ветер, чей рёв прозвучал словно свист дракона, и белый туман застлал глаза. После того как, нахмурившись, разогнал ударивший в лицо туман, он обнаружил, что сидевший в двухколёсной повозке наполовину парализованный человек вместе с самой повозкой исчез без следа и тени и уже не разобрать, куда отправился.

Сюаньмин молчал.

Это было и ожидаемо, и вместе с тем неожиданно.

Он в самом деле не надеялся, что это злобное создание может быть смирным, но и никак не думал, что оно окажется таким безудержным.

Сюэ Сянь использовал ветер как средство передвижения, наполовину толкая, наполовину поддерживая двухколёсную повозку и перемещаясь вперёд. Вот только он привык поддерживать ветром драконье тело, а иметь дело со стульями ему приходилось крайне редко; он вмиг потерял чувство меры, и ничтожный двухколёсный стул подхватило силой столь же стремительной, как вихрь или молния.

К тому времени как отреагировал, он уже пересёк большую часть деревни Вэнь и очутился не более чем в шаге от горы Мучжи.

Он с хлопком ударил по подлокотникам, и деревянные колёса по обе стороны стула под давлением тяжести мгновенно застряли в глине, остановленные силой.

— А не потерялся ли этот Святоша? — у этого злобного создания неожиданно хватило наглости прошептать такое, и оно принялось обдумывать, как указать Сюаньминю путь. На самом деле у него в руках как раз была связка медных монет Сюаньминя, и, в сущности, он мог бы потрясти этой связкой, чтобы Сюаньминя привёл звук. Однако в такой момент это вовсе не пришло ему в голову.

Сюэ Сянь окинул взглядом плотный туман вокруг, посмотрел на едва виднеющуюся сквозь туман вершину небольшой горы перед собой, и его осенила чудесная идея.

Его так называемые «чудесные идеи» зачастую несколько отклонялись от того, что под этим понимают обычные люди. В конце концов, когда этого Старейшего осенила чудесная идея в прошлый раз, он отбросил хвост, превратившись из дракона в человека, прямо в воздухе и уронил Каменного Чжана, Лу Няньци и вообще всех, кого нёс, прямиком в озеро, сделав котелок пельменей из человечины.

На этот же раз…

Сюаньминь, слившийся с белым туманом в заброшенной деревне, осмотрелся вокруг и пошёл по еле заметным следам Сюэ Сяня, стремительно шагая в определённом направлении. В итоге едва он сделал несколько шагов, как внезапно услышал могущественный свист дракона.

Сюаньминь изумлённо поднял глаза и увидел, как впереди среди густого тумана вдалеке вдруг вынырнула чёрная голова дракона, что весьма величественно сказала в его сторону: «Сюда!», а затем с «пфу!» юркнула обратно в туман, снова бесследно исчезнув; надо полагать, нижняя часть тела, лишённая сил, не смогла удержать её.

Сюаньминь совершенно растерялся.

Однако появившееся на краткий миг драконье тело Сюэ Сяня, похоже, как раз вызвало отклик у некой вещи в горе, и в мгновение, когда оно юркнуло в туман, точно мышь-землеройка, земля под всей заброшенной деревней мелко вздрогнула.

Глава 53 - Построение «Обуздать воздух» (4)

Да твою ж мать, его — его! — кость действительно опять замариновали в грязи!

Ощутить отклик части своего тела, безусловно, было радостно, однако помимо радости Сюэ Сянь всё так же испытывал гнев. Переворачивать горы и перекапывать почву повсюду — и всё чтобы собрать по одной собственные разбросанные кости; пожалуй, во всём поднебесье почти никто не сумел бы понять подобные смешанные чувства.

Прежде такое ощущение возникло в глубинах острова Фэньтоу, затем точно такое же было во дворе Каменного Чжана… Как говорится, в первый раз непривычно, а во второй — уже знакомо, и теперь Сюэ Сянь не мог усидеть на месте. Он не собирался ждать Сюаньминя — он уже вытянул голову, дав понять, в какую сторону двигаться, и если Сюаньминь пойдёт прямиком к горе Мучжи, то ни в коем случае не заблудится снова.

Размышляя таким образом, он заново поднял ветром двухколёсную повозку и промчался вихрем весь путь. Прошло не более нескольких мгновений, как он уже сидел у подножия горы Мучжи рядом с изогнутым старым гинкго.

Кроны обычных деревьев всегда обращены к солнцу, и даже если ствол и ветви несколько искривлены, крона всё так же смотрит вверх. Но этот старый гинкго тем не менее живо напоминал отбивающего земной поклон, что лбом ударяется в лодыжки; крона его действительно была обращена к земле — поистине необыкновенное зрелище.

Он никогда раньше не видел вершину горы Мучжи, и помимо того, что, присмотревшись, в самом деле не нашёл ниспадающего потока, он не сумел разглядеть никаких других изменений. Однако по одному лишь старому гинкго уже можно было понять — крона его пригибается к земле потому, что нечто в глубине привлекает её сильнее, чем приглушённый густым туманом слабый солнечный свет.

Если хотите узнать, где же, в конце концов, закопана драконья кость Сюэ Сяня, тогда посмотрите, на какое место указывает крона старого гинкго, — вот и всё.

Сюэ Сянь повёл двухколёсную повозку и медленно переместился к земле с южной стороны старого гинкго. Этот участок занимал площадь около квадратного чжана[1], он был чуть темнее, чем земля вокруг него, и сильнее пропитан влагой, что говорило о том, что почва на нём не такая плотная и прежде взрыхлялась.

[1] 1 чжан равен примерно 3,3 м.

Даже если человек, перекопавший землю, тогда скрывал сделанное, присмотревшись внимательно, всё ещё можно было заметить различия. Более того, едва Сюэ Сянь приблизился к этому месту, как земля внизу начала мелко дрожать. Захоронивший кость думал лишь о том, чтобы спрятать её в этой заброшенной деревне, полной нечисти, где её ни за что не откопает обычный человек, пришедший оттого, что заскучал в сытости, однако он забыл учесть, что одним днём может явиться непрошенным сам владелец.

Сюэ Сянь холодно усмехнулся, занёс руку, согнув пальцы, и резко схватил — нечто глубоко под землёй забилось на миг, совсем как живое сердце. Лишь одно биение — и вся гора Мучжи качнулась, вспугнув стаю птиц в диком лесу.

Пронзительный щебет потерялся вдали, и Сюэ Сянь схватился снова.

Тук…

На этот раз участок в квадратный чжан целиком пронзило ударом изнутри наружу, словно его вспахали.

Тук…

После третьего у Сюэ Сяня закончилось терпение, и он резко потянул на себя.

Тотчас с грохотом провалился целый кусок почвы, и в то же время, как нечто готово было явиться на зов, вся земля поблизости начала дрожать, мякнуть и клониться. Вслед за тем как участок обрушился в чернеющую дыру, земля вокруг неё, включая ту, что была у Сюэ Сяня под ногами, стала непрерывным потоком скатываться в эту чёрную яму — картина живо напоминала завертевшийся на ровной поверхности водоворот, который, ни с чем не считаясь, затягивал внутрь всякую всячину, оказавшуюся рядом.

Всего мгновение — и старый гинкго, чья крона свешивалась до земли, провалился в чёрную дыру целиком; воронка же продолжала непрестанно расширяться. Край горы Мучжи задрожал так, что с него покатились обломки породы, а двухколёсная повозка Сюэ Сяня хоть и отодвигалась назад очень быстро, всё равно с трудом могла устоять перед силой всасывания.

Очевидно, все эти колебания возникли из-за того, что Сюэ Сянь хотел достать из-под земли драконью кость, а драконья кость была вплетена в некое построение и привязана к нему, потому при каждом движении вся заброшенная деревня и даже места более отдалённые лишались покоя.

Чтобы вернуть то, что принадлежит ему, он — кто бы мог подумать — должен ещё пройти через подобную попытку подчинить. Сюэ Сянь готов был попросту рассмеяться от гнева.

Едва он слегка разжал руку, как тряска в безлюдной деревне и горе чуть смягчилась, сила всасывания чёрной дыры немного ослабла, а то, как почва сползала в яму, стало не таким поразительным; даже раскачивание его двухколёсной повозки уменьшалось…

Стоило же ему снова усилить хватку, и одновременно с тем, как драконья кость зашевелилась, готовая двинуться, вся земля опять яростно затряслась и чёрная дыра, подобная грязевой воронке, начала вновь стремительно разрастаться.

Сюэ Сянь наморщил брови, и лицо его окончательно похолодело.

Белизна кожи подчёркивала его ледяное суровое выражение, в нём проступали нечеловеческое равнодушие и отчуждённость, дающая ощущение, что с ним невозможно сблизиться. Впрочем, в сравнении с его обычным обликом, всегда таким, будто он готов перевернуть Небеса и опрокинуть землю, и никогда — серьёзным, этот редкий холодный вид по статусу подходил ему больше.

«Ты по-живому вытащил из меня мускулы и кости и ещё рассчитываешь, что я буду думать о жизни и смерти прочих, — что это за логика такая?!»

Однако как раз только лишь из-за этой во всех отношениях несостоятельной чуши Сюэ Сянь всё время сдерживал три части[2] силы в руках.

[2] Из десяти.

Как раз когда всё лицо Сюэ Сяня совсем заледенело, предвещая надвигающуюся бурю, сзади вдруг оказался человек. Пусть даже тот стоял не вплотную к его спине, Сюэ Сянь всё равно ощутил неожиданно близкое тепло чужого тела, что в этом сыром и сумрачном морозном тумане казалось особенно отчётливым — настолько отчётливым, что сердце его внезапно подпрыгнуло, а затем медленно опустилось вновь. Прежние ярость и беспокойство обволокло этим теплом, и большая их часть тотчас рассеялась. Их сменило нерушимое спокойствие.

— Позволь мне, — раздался позади него глубокий неторопливый голос Сюаньминя.

Затем лёгкая белая конопляная ткань скользнула рядом с лицом Сюэ Сяня — сильная худая рука миновала его плечо и, опустившись, забрала связку медных монет, намотанную на кончик пальца.

Сюэ Сянь остолбенел на мгновение, и тут же позади него раздался хорошо знакомый гул медных монет — громадная сила резко придавила травы и деревья, гору и камни вокруг, а подобную водовороту грязевую дыру как будто сковала, одолев, невидимая рука — воронка закрутилась всё медленнее и медленнее и наконец затвердела, застыв на месте: грязь и камни больше не проваливались внутрь, и гора Мучжи тоже оказалась накрепко прижата.

Сюэ Сянь непроизвольно запрокинул голову взглянуть на Сюаньминя — и увидел, как тот опустил взгляд и посмотрел на него, сидящего на стуле. Сюаньминь сказал спокойно:

— Я держу, не беспокойся, забирай кость.

Весь лёд, всю надвигающуюся бурю вдруг сгладила одна-единственная простая фраза. Сюэ Сянь отвёл взгляд, посмотрел в бездонную чёрную яму перед собой, ощутил внутри драконью кость — готовую к действию, откликающуюся ему — и, фыркнув носом, вдруг засмеялся. Не так, как обычно — когда высмеивал, подшучивал или холодно усмехался, — без какой-либо колкости; это был лишь самый наипростейший смех.

Он не стал с показной вежливостью говорить «прости, что затруднил тебя», как не сказал и «благодарю», только хмыкнул согласно и, расслабив тело, произнёс:

— Крепко прижал? Я потянул…

Договорив, он резко схватился всеми пятью пальцами.

В этот раз не осталось ни капли сдержанности, и хотя Сюаньминь устойчиво придавливал землю при горе мощью в тысячу цзюней, по-прежнему можно было почувствовать, как смутно вздрогнул огромный участок. Пасть тигра[3] Сюаньминя яростно содрогнулась от усилия, с которым он удерживал землю, и лопнула, раскрыв дорожку раны. Тем не менее лицо его не изменилось и пальцы, контролирующие медные монеты, остались всё такими же надёжными и совершенно неподвижными.

[3] Пространство между большим и указательным пальцами.

Сила, что вкладывал Сюэ Сянь, всё возрастала и возрастала, гул медных монет становился всё громче и громче, и парящий вокруг белый туман, словно его притягивала некая сила, собирался сгустками, окружая двоих.

В мгновение, когда рана в пасти тигра Сюаньминя разорвалась окончательно, из чёрной дыры протяжно разнёсся свист дракона. Тут же вслед за этим толстая белая кость высвободилась из-под земли, устремилась в руку Сюэ Сяня и в миг, когда коснулась его ладони, словно расплавилась от огня. По чуть-чуть проникая сквозь бледную кожу ладони, она влилась в его тело.

Ощущалось это совсем так, как если бы кто-то зажёг огонь на его ладони и тот прошёл через всё тело по ста каналам, прожёгши путь в сердце, а от поясничных позвонков пробрался прямиком в мозг.

Мгновение Сюэ Сянь ощущал лишь, что весь он — вся его кровь, всего его мышцы и кости — горит в огне и от жара тело вот-вот распухнет; кроме этого, он не воспринимал ничего, даже забыл, в каком месте находится и с какой ситуацией столкнулся, — только помнил смутно, что рядом Сюаньминь, на кого можно положиться.

Лишь спустя длительное время он нашёл вещь, что могла смягчить прожигающее ощущение.

Он очень долго не мог оторваться от этой вещи, охлаждаясь, и только когда голова его от жара превратилась в котёл кашицы, мало-помалу пришёл в себя. Лишь открыв наконец глаза и рассмотрев своё положение, он обнаружил, что, сам того не поняв, вернулся в тело дракона. И судя по опрокинутой среди зарослей травы двухколёсной повозке и тому, что растения там же пребывали в полнейшем беспорядке, превратился он крайне спешно…

А той так называемой «вещью, что могла смягчить прожигающее ощущение», к несчастью, оказался Сюаньминь…

Вернувшийся в тело дракона, сейчас он обвивался вокруг Сюаньминя, насколько только было возможно. И ладно бы, если бы лишь обвивался, но он ещё безостановочно тёрся о Сюаньминя чешуёй, пытаясь пройтись по Сюаньминю — этой природной льдине — каждым нестерпимо горевшим участком…

Сюэ Сянь растерял слова.

И как быть? Он малость теряет лицо…

Величественный дракон от тяжкой жизни стал крупным хищным любимцем. По его виду, выражавшему, как ему досадно, что он не может обвить вокруг Сюаньминя всё тело целиком, знающий подоплёку мог сказать, что в момент отчаяния он с помощью Сюаньминя смягчил жар; незнающий… счёл бы его излишне прилипчивым.

Ключевая проблема состояла в том, что, кроме него самого, никто другой не мог знать об убийственном жаре — его «подоплёке», в том числе и обвитый Сюаньминь.

Нацепив на своё драконье лицо выражение, ясно говорившее, что у него не осталось причин жить, Сюэ Сянь украдкой скосил взгляд на Сюаньминя.

Хотя его и обвивал громадный чёрный дракон, он по-прежнему стоял там совершенно спокойный, непоколебимый перед восемью ветрами[4], глаза его были прикрыты, одна рука была сложена в буддийское приветствие, а другая чуть перебирала медные монеты в связке. Неизвестно, повлияла ли на них так драконья кость Сюэ Сяня или что-то ещё, но монеты эти выглядели немножко иначе, чем раньше.

[4] Образное выражение; под восемью ветрами подразумеваются похвала, насмешка, честь, позор, выгода, потеря, удовольствие и страдание.

Прежде Сюэ Сянь заимствовал одухотворённую ци медных монет, чтобы лечить мускулы и кости, и теперь у него была с ними неясная связь, как будто между ним и медными монетами протянулась нить.

По мере того как Сюаньминь большим пальцем тёр края медных монет, Сюэ Сянь смутно ощущал, как нечто в монетах ослабляется, а на их поверхности при этом едва различимо растекался яркий маслянисто-жёлтый цвет, словно они собирались наконец сбросить слой тёмной окиси.

Ему вдруг пришло на ум, как Сюаньминь раньше упоминал, что на эти пять монет наложены печати, из которых две уже начали ослабевать, и вероятно, не пройдёт много времени, как появится благоприятная возможность, чтобы эти две печати разбить.

Судя по нынешнему виду Сюаньминя, прямо сейчас, должно быть, как раз наступила та самая благоприятная возможность.

Сюэ Сянь увидел, что Сюаньминя вовсе не трогает обвившееся вокруг него нечто, и то лёгкое ощущение «потери лица» вмиг истаяло, как дым. Температура тела Сюаньминя сейчас была для него в самом деле исключительно приятной. Как только перестал чувствовать себя осрамлённым, он окончательно отбросил стыдливость и уверенно ухватился за Сюаньминя — сначала снизить температуру, а дальше видно будет.

Медные монеты в руке Сюаньминя время от времени вздрагивали, и с каждым вздрагиванием в теле Сюэ Сяня возникало неописуемое неприятное покалывание — как будто вытягивалась, приподнимаясь, каждая драконья чешуйка, и пылающий под кожей жар изливался наружу сам собой. Подобная связь с медными монетами пускай и была для Сюэ Сяня непривычной и несколько таинственной, но сейчас оказалась полезна, так что он вовсе не принимал её близко к сердцу.

Щёлк…

Мягкий звук, подобный щелчку механизма, как будто донёсся изнутри головы, и Сюэ Сянь, ещё сменяющий жар на прохладу, потерянно раскрыл глаза и снова несколько раз потёрся громадным драконьим телом, обвивающимся вокруг Сюаньминя. Он лениво поднял голову, упёрся в плечо Сюаньминя и, посмотрев на другую сторону, увидел, что медные монеты в руке Сюаньминя уже изменились: две из них полностью сбросили неприметную тёмную оболочку, став яркими и блестящими и показав таящуюся в них обильную и мощную одухотворённую ци.

Однако, повернувшись, он увидел также и рану на руке Сюаньминя, потирающей медные монеты. Рана проходила поперёк пасти тигра, и алая кровь капля за каплей вытекала наружу и вдоль тыльной стороны руки сбегала на землю, а на самой земле уже виднелось порядочное количество перемежающихся кровавых пятен.

С одного взгляда было ясно, как появилась эта рана, и у Сюэ Сяня обнаружился редкий проблеск совести и проснулась капелька раскаяния в сердце. Он задумался о том, что всё его тело — тело величественного дракона — было драгоценным, например, его драконья чешуя или, допустим, слюна дракона… Словом, остановить кровь ему было не труднее, чем поднять руку.

Таким образом некто, чей мозг готовился на пару, свесил голову и лизнул рану. Когда вкус крови коснулся кончика языка, жар в голове Сюэ Сяня мгновенно рассеялся. Палец, которым Сюаньминь потирал медные монеты, вдруг тоже остановился, и Сюаньминь, не проронив ни звука, открыл глаза.

Сюэ Сянь молчал.

Назрел вопрос: вернёт ли он своё достоинство обратно, если объяснит «подоплёку» сейчас?

Глава 54 - Старый барабанный напев (1)

У этого Старейшего поднялась драконья чешуя на всём теле, он надолго закаменел и, лишь когда увидел, скосив взгляд, что рубец в пасти тигра Сюаньминя заживает с заметной скоростью, пришёл в себя и сказал вдохновенно:

— Смотри, кровь уже не течёт, не должен ли ты поблагодарить меня?

Сказав это, он прежде всего убедил сам себя и тут же почувствовал себя правым и действующим обоснованно — таким образом потерянное только что достоинство как будто вернулось, и он вмиг оживился.

Однако теперь он заметил, что, раскрыв глаза, Сюаньминь уже очень долго стоит на месте, морща брови, и ни опускает руку, сложенную в буддийском приветствии, ни убирает связку медных монет с разбившимися печатями; он даже не взглянул на облизанную Сюэ Сянем рану…

Странно.

Сюэ Сянь выпрямил шею, но угол в таком положении был слишком высоким; пусть даже, возвращаясь в тело дракона, он отчасти сдержался и слегка ограничил свой размер, чтобы не похоронить Сюаньминя заживо, однако подлинное тело, в конце концов, было подлинным телом, и пусть он и уменьшил его немного, оно всё ещё было огромным. Поразмыслив, он молча наклонил голову, опустил шею и посмотрел на Сюаньминя, почти лёжа на земле.

Когда он изменил угол, выражение лица Сюаньминя стало видно гораздо яснее. Брови его были чуть нахмурены, тонкие губы — плотно сжаты, а глаза — хоть и открыты, но затянуты чёрным туманом, бездонные, они были лишены даже малейшего проблеска света. От этого взгляд его никуда не падал и казалось, будто он ещё не очнулся от некоего кошмарного сна.

Что встревожило сердце Сюэ Сяня ещё сильнее, так это то, что кровеносные сосуды с левой стороны шеи Сюаньминя проступили особенно отчётливо: словно синюшная паутина, они расползались от нижней челюсти прямиком под воротник буддийских одеяний. На фоне кожи Сюаньминя и его белых, как снежное облако, монашеских одежд в этой жути проступала невыразимая порочность.

Хотя Сюэ Сянь был из тех, кто не придаёт значения ни кровотечениям, ни потере плоти, но, увидев этот узор, и он на миг остолбенел. Он тотчас бессознательно занёс и изогнул драконью лапу и немного сдвинул левую полу монашеских одежд Сюаньминя.

— С-с-с…

Подобные паутине кровеносные сосуды расползлись по всему плечу, а вдоль мышц плеча и спины узор к тому же ещё сильнее уходил вглубь.

— А это ещё что такое?! — с сосредоточенным видом прошептал Сюэ Сянь и лапой привёл полу одежд Сюаньминя в порядок. Учитывая, как оно распространялось, не пройдёт много времени, и эти следы могут покрыть большую часть тела Сюаньминя, если не всё целиком, точно обратив возвышенного монаха прямиком в демонического.

Как ни посмотри, состояние Сюаньминя было ненормальным. Только не понять: если сейчас внезапно разбудить его, не вызовет ли это проблем?

Сюэ Сянь чуть призадумался, затем на пробу пару раз взмахнул перед Сюаньминем драконьей лапой. Сюаньминь совершенно не отреагировал, даже не моргнул, его непроглядно-чёрные глаза всё так же заволакивал плотный туман.

Так, почему этот Святоша раскрыл глаза только что?

Ах, верно, его лизнули.

Но неизвестно, было ли дело в раздражении раны в пасти тигра или же в драконьей слюне…

Немного поразмыслив, Сюэ Сянь лизнул кончиком языка по большей части уже зажившую рану Сюаньминя, и Сюаньминевы пальцы слегка дёрнулись.

Ну не может же быть, мать вашу, чтобы он должен был лизать до тех пор, пока этот Святоша не очнётся?! На что это вообще похоже!

Что за полнейшее безобразие? Если бы он не понимал характер Сюаньминя, не знал, что Сюаньминь всегда серьёзен и никогда не забавляется, то уже заподозрил бы, не разыгрывает ли тот его нарочно. И хорошо ещё, что в такую ситуацию попал Сюаньминь, будь на его месте другой человек…

Сюэ Сянь представил, как собирается лизнуть кого-то другого, и ощутил, что мозг его вот-вот взорвётся от омерзения.

Он яростно содрогнулся, уставился в лицо Сюаньминя, щурясь, и подумал про себя: «Если так и не очнёшься, я устрою тебе “омовение”…»

Сюэ Сянь, раскрыв рот и обнажив зубы, как раз примерялся, с какого угла будет удобнее начать, когда гнусные следы кровеносных сосудов под монашескими одеяниями Сюаньминя стали блекнуть. Подобно отливу на море, они сходили с руки, плеча и спины, отступая к шее, пока наконец не стеклись обратно в маленькую родинку на шее сбоку.

В тот же миг, как следы полностью исчезли, туман, застилавший взор Сюаньминя, вдруг рассеялся, и в его чёрных-чёрных глазах, словно в начищенном стекле, вмиг появился свет.

Сразу после этого он пошевелил бровями, убрал палец, что тёр медные монеты, и по-настоящему пришёл в себя.

В миг ясности ума он заметил боковым зрением, как что-то сбоку от его щеки двигается. Он непроизвольно повернул голову — как раз чтобы встретиться лицом к лицу с кое-кем, кто замыслил «закусить».

Сюаньминь молчал.

Молчал и Сюэ Сянь.

Спустя мгновение безмолвия Сюаньминь наконец всё же спросил:

— Что ты делаешь?

Сюэ Сянь продолжал молчать.

Нельзя же сказать: «Примеряюсь, как бы куснуть», да?

Или: «Смотрюсь в зеркало твоей башки, чтобы полюбоваться остротой своих клыков»?

Не пойдёт, всё же лучше забыть о том, чтобы так откровенно напрашиваться на ссору. Сюэ Сянь мог без оглядки злобствовать с другими, но в отношении Сюаньминя стоило взвешивать слова, как-никак… в некотором смысле этот Святоша как будто был рождён лечить его.

Мысли этого злобного создания несколько раз сменились, как гонимые ветром тучи, и в конце концов оно сказало сухо:

— Тебе и мою зевоту контролировать надо?

Если бы это случилось в прежние дни, в холодном лице Сюаньминя непременно проступил бы лёгкий оттенок «как пожелаешь, так и чуди», однако сейчас в его выражении была невыразимая тяжёлая серьёзность, как будто он ещё не освободился от некоего переживания.

— Отчего у тебя выражение великого горя и глубокой ненависти? Что случилось, что тебя было не дозваться? — заговорил Сюэ Сянь изумлённо.

Сюаньминь опустил глаза на тонкую верёвочку, свисавшую с пальцев, и большим погладил две медные монеты, что, потеряв окись, стали яркими и блестящими. Помолчав немного, он повесил связку медных монет обратно на пояс и сказал безразлично:

— Вспомнил некоторые события.

— Какие события? — спросил Сюэ Сянь непроизвольно, а следом лениво добавил: — Конечно, правила всё те же: если о чём-то тебе говорить не хочется или неудобно, можем считать, что этого ты не вспоминал.

В действительности и единственный столь простой вопрос уже был для Сюэ Сяня сродни поднятию целины. С его неизменным нравом дела посторонних не имели для него значения, в особенности же личные дела: хорошие ли или дурные, горестные или радостные — никакие не могли разжечь в нём даже капли желания узнать больше. Если другие люди были охочи рассказать, он слушал, но прислушивался или нет, ещё зависело от симпатий: болтовню тех, кто радовал глаз, он мог потерпеть, но слушать неприглянувшихся считал и вовсе напрасным трудом для ушей. Если же высказаться не стремились, сам он не расспрашивал решительно никогда.

Сюаньминь, однако, был исключением — в дела Сюаньминя его всегда тянуло вникнуть глубже. Для предыдущего расспроса на постоялом дворе были и прочие основания, в конце концов, личность и происхождение Сюаньминя имели отношение к их положению в тот момент. Но в этот раз было иначе…

В этот раз иных соображений не было ни полкапли, Сюэ Сянь спросил исключительно и только потому, что невольно захотел узнать, захотел послушать о вспомнившихся личных делах Сюаньминя. И лишь когда он озвучил едва возникший в голове вопрос, ему пришло на ум, что, учитывая характер Сюаньминя, было восемь, а то и все девять шансов из десяти, что тот не хочет говорить о них другим; именно поэтому он и добавил последующие слова, можно сказать, поступившись своим высоким положением, проложил Сюаньминю путь, позволяющий легко выйти из ситуации.

Откуда было знать, что Сюаньминь тем не менее вовсе не ступит на него; казалось, перед Сюэ Сянем он ничуть не заботился о том, чтобы сохранять непреодолимую отчуждённость и предосторожность. Подняв глаза, он какое-то время вглядывался в некую точку среди безбрежного белого тумана вдалеке, похоже, упорядочивая мысли. Лишь чуть погодя он заговорил спокойно:

— Немногие, и они очень разрозненные. Большая часть — сцены того, как подростком[1] переписывал канонические книги, сидя за столом. Но…

[1] Подразумевается возраст от десяти до шестнадцати лет.

— Что — но? — Сюэ Сянь заметил, как он чуть неуверенно нахмурил брови, как будто вспомнил не очень-то радостную картину.

В лице Сюаньминя проступило лёгкое отвращение:

— Среди них промелькнуло две сцены, где я держал что-то в руках.

Сюэ Сянь:

— Что именно?

Помолчав мгновение, Сюаньминь ответил:

— Как будто человеческую кожу.

Сюэ Сянь:

— …Что за?..

Сюаньминь наклонил голову, взглянув на него, и повторил глубоким голосом:

— Человеческая кожа, кусками. Крупные не больше ладони, маленькие — меньше крылатых орешков вяза. Было два чуть толстых, все остальные — очень тонкие.

Сюэ Сяню думалось о множестве вещей, что мог бы держать Сюаньминь, как то деревянная рыба[2], бумажный талисман, книга, кисть и тушь; можно было даже представить, как он несёт чашу для подаяний, однако человеческая кожа была чем-то действительно за рамками любых ожиданий…

[2] Деревянный щелевой барабан в виде рыбы или безногого краба, на котором в буддийских монастырях отбивают такт во время молитв и церемоний. https://ru.wikipedia.org/wiki/Деревянная_рыба

— Человеческая кожа? Ты ясно рассмотрел? — спросил Сюэ Сянь.

Сюаньминь кивнул.

— Тогда… разве ты помнишь все обстоятельства от начала и до конца? — размышляя, Сюэ Сянь продолжил: — Может быть, ты подобрал её, ну.

Но высказанным вслух таким словам, пожалуй, не поверил бы и призрак: кожа человека — что-то, что можно вот так запросто подобрать?! Безделица, которую найдёшь на любой обочине? Однако если говорить о том, что человеческая кожа напрямую связана с Сюаньминем… в каком благом деле может быть замешана человеческая кожа?

Хотя Сюаньминь и отличался по характеру от обычных буддийских монахов, было поистине невообразимо, чтобы он учинил нечто столь безмерно жестокое…

Но нет, Сюэ Сянь вдруг вспомнил, как Сюаньминь выглядел только что, когда половину его тела покрывали следы кровеносных сосудов, и как сам задолго до этого, когда ещё не был так близок с Сюаньминем, однажды говорил Цзян Шинину: характер Сюаньминя неописуем, он словно сверкающий морозный клинок, заключённый в тонкую суровую[3] белую холстину, в его невозмутимом равнодушии проступают твёрдость и острота, и не исключено, что, если потребуется, он посмеет преступить зарок не убивать…

[3] Суровой называется неокрашенная ткань.

Однако это и неизмеримая жестокость — вовсе не то же самое…

Осмысливая все эти соображения, Сюэ Сянь ненадолго забылся. Лишь придя в себя вскоре после этого, он обнаружил, что Сюаньминь смотрит на него, а во взгляде его невыразимый оттенок — словно он ждёт, что Сюэ Сянь скажет что-нибудь. Сюэ Сянь остолбенел на миг и, сменив тон на непринуждённый, спросил:

— Когда это было? Тоже в подростковые годы?

— Мгм, — подтвердил Сюаньминь.

Сюэ Сянь пришёл в замешательство:

— Ты уверен? Если не помнишь всех обстоятельств, то как помнишь, что это подростковые годы?

Сюаньминь раскрыл ладонь:

— Ладони подростка отличаются с виду, кроме того, тогда на столе передо мной лежали переписанные канонические книги.

Сюэ Сянь растерял слова.

«Держа человеческую кожу за переписыванием канонов, ты, что ли, вашего дедулю Шакьямуни[4] хотел разъярить?»

[4] Основатель буддизма Будда Шакьямуни.

Но разговоры разговорами, а когда было сказано, что это события подростковых лет, Сюэ Сянь тем более никак не мог связать Сюаньминя с какими-либо убийствами и злодеяниями.

Определённо есть и скрытая сторона, да?

Размышляя таким образом, Сюэ Сянь обратился к Сюаньминю, растягивая слова:

— Вместо того чтобы гадать здесь, лучше подождём, пока ты вспомнишь историю от начала до конца, а после вернёмся к этому. Ты только что разрушил печати на медных монетах — и восстановил некоторые сцены, вероятно, когда разобьёшь ещё одну, сумеешь вспомнить больше, а сняв все пять, очень возможно, полностью вернёшь память.

Слова его были не лишены смысла. Оба прямолинейные по характеру, они, разумеется, не стали тратить на эти бессвязные отрывки слишком много сил.

Сюаньминь похлопал тыльной стороной руки по благородному драконьему подбородку Сюэ Сяня и сказал:

— Идём.

Сюэ Сянь остолбенел на мгновение и лишь затем вспомнил, что всё ещё обвивается вокруг тела Сюаньминя; он не вернулся к человеческому облику, так что и Сюаньминь не мог уйти. Он кашлянул и, призвав ветер, притянул двухколёсную повозку, в белом сиянии вновь принял вид человека, оделся и заново устроился на стуле.

Приводя в порядок полы и рукава одежд, он заметил, как Сюаньминь прошёл на пару шагов вперёд и достал из ямы, в которой была закопана драконья кость, несколько медных гвоздей и бумажных талисманов. Он как следует завернул всё это в чистую холстину на время и убрал, после чего выпрямился и вернулся.

После предыдущего опыта, когда он только разжал руки, а кое-кто вмиг исчез, на обратном пути Сюаньминь, конечно, не стал опрометчиво отпускать Сюэ Сяня носиться самому, а крепко взялся за ручки сзади стула. Но когда взгляд упал на пасть тигра, он замер.

Рана в жестоко разорванной пасти тигра по большей части уже зажила, собираясь вот-вот зарубцеваться. Должно быть, пройдёт менее чем полдня, и кожа на этом участке станет безупречно гладкой, словно никогда и не была повреждена.

Стоило немного пошевелить мозгами, и он сумел понять, как Сюэ Сянь разобрался с его раной.

Вот только та ли вещь слюна дракона, которую можно использовать свободно…

Глава 55 - Старый барабанный напев (2)

Сюэ Сянь привёл в порядок платье, заметил, что Сюаньминь медлит, не двигаясь, и, не сдержавшись, обернулся и поторопил:

— Ты почему застыл?

Неожиданно Сюаньминь, как раз поднимая пораненную руку, спросил его:

— Ты знаешь, как применяют слюну дракона?

Выражение его лица, конечно, оставалось по-прежнему безмятежным, но тон тем не менее был слегка странным, как будто он пребывал в несколько смешанных чувствах. Сюэ Сянь растянул уголки рта и подумал про себя: «Ты, Святоша, поистине берёшь именно тот чайник, что не кипит[1]!» То, как он убеждал себя прежде, вдруг перестало работать; вернуться к облику человека и думать о сделанном действительно… ощущалось иначе.

[1] Брать тот чайник, который не кипит, — затронуть запретную тему, задеть за живое. Выражение происходит от притчи. В давние времена отец и сын открыли небольшую, но ставшую процветающей чайную, и однажды к ним начал приходить жадный чиновник Бай. Он приходил каждый день, пил чай и ел закуски, но никогда не платил, а владелец чайной ничего не мог сделать. Как-то раз отец заболел и попросил сына позаботиться о чайной. Господин Бай оказался недоволен чаем от сына, он стал приходить реже, а потом и вовсе перестал. Выздоровев, отец спросил сына, почему не приходит господин Бай, и сын ответил: «Заваривая ему чай, я брал тот чайник, который не кипит».

Ха-ха.

Лицо Сюэ Сяня парализовало, не чувствуя больше уверенности, он попытался вернуть хоть немного достоинства, поспорив:

— Зачем мне хотеть выяснять, как именно применяют что-либо с моего собственного тела? — он продолжил через мгновение: — Знаю, что всё почти одинаково полезно, — и хватит, к чему так углубляться? Я вовсе не собираюсь разрезать себя по кусочкам и пустить на лекарства, ну? Я из ума выжил, что ли? — посмеялся Сюэ Сянь. Покосившись на Сюаньминя, он отвернулся, нетерпеливо постучал пальцами по подлокотнику и сказал: — Залечил тебе рану — и ладно ты не поблагодарил, так ещё столько пустой болтовни. Идём скорее!

Его истинным намерением было напустить грозный вид: без разницы, что именно он говорил, лишь бы по тону казался исключительно разумным и не терпящим возражений — и сойдёт; это по меньшей мере смогло бы заставить Сюаньминя не думать обо всяких делах вроде «облизывания раны».

Как и следовало ожидать, украдкой склонив голову и взглянув на Сюаньминя боковым зрением, он увидел, что тот качнул головой, опустил раненую руку и сказал так, будто ничего другого не оставалось:

— Идём.

Он тоже явно не собирался развивать эту тему.

Сюэ Сянь был вполне доволен.

Двое быстро вернулись в жилище великого благодетеля Сюя. Они специально миновали главный вход и незаметно вошли в дом через боковой.

Главный зал, где изначально принимали пришедших, сейчас уже полностью опустел, а шум пира, праздные беседы и смех смутно доносились из помещения в задней части дома и по-прежнему звучали неясно, будто их отделял густой туман.

— Вы наконец-то вернулись… — как только Сюэ Сянь с Сюаньминем вошли в дверь восточной комнаты, Цзян Шинин протяжно вздохнул с облегчением.

Как-никак, едва эти двое старейших ушли, в комнате не осталось никого надёжного. Если бы нрав великого благодетеля Сюя и остальных вдруг переменился и они впали бы в безумство, их было бы не остановить.

— Отчего у тебя такой перепуганный вид? — раздражённо высмеял его Сюэ Сянь. — Пока вы не выходите отсюда пошуметь, великий благодетель Сюй, естественно, не войдёт. Разве что по невезению ему как раз понадобится взять что-то из восточной комнаты.

Едва присутствующие услышали эти слова, им стало любопытно. Цзян Шинин спросил неуверенно:

— Если мы не выходим — он не войдёт? А ведь правда, раз зашла об этом речь, только что было смутно слышно, как за дверью созывали друзей и, кажется, велели подготовить вино и чай, голос, должно быть, удалился в заднюю часть дома, как будто о том, что в восточной комнате ещё кто-то есть, действительно не помнят.

Сюэ Сянь махнул рукой:

— Они и не могут помнить…

В конце концов, привязанные к земле духи — не живые люди. Глубокое впечатление у них оставляют лишь лица и события, что повторяются непрестанно, а к внезапно вторгшимся чужакам они довольно невосприимчивы. Именно как великий благодетель Сюй и остальные: когда видели Сюэ Сяня и всю компанию, они обычно обменивались приветствиями и заводили лёгкую беседу, вплоть до того, что даже заставляли людей чувствовать себя неудобно, отказывая такому радушию. Однако если они не видели Сюэ Сяня и его спутников, то вскоре уже и не вспоминали о них, невольно забывали о присутствии посторонних.

Вот почему прежде они так долго оставались в восточной комнате и никто не приходил поздороваться, но едва вышли из помещения, как любезность великого благодетеля Сюя возросла.

— Ах вот как, — мужчина с лицом в шрамах и остальные в театральной труппе тоже выглядели так, словно внезапно поняли.

Мужчина с лицом в шрамах как раз хотел что-то сказать, но Сюэ Сянь указал на него:

— Вы не ахайте, вас это не касается. Посторонние здесь только мы, вы приезжаете из года в год — с тех пор как великий благодетель Сюй был жив и пока он не скончался, для людей в зале в задней части дома вы находитесь посередине и не считаетесь чужаками. Они лишь ненадолго забыли о вас, но не пройдёт много времени, как возьмутся искать.

Пока он говорил это, гул голосов из зала в задней части дома становился всё ближе и ближе к восточной комнате…

— Где Жэньлян и остальные? Погляди на мою память, взял да и забыл поприветствовать давних друзей, преступно… — говорил великий благодетель Сюй с кем-то неизвестным. Пара слов — и голос уже оказался за дверью.

Тук-тук-тук…

Люди в комнате тотчас испугались.

— Жэньлян, вы здесь? — донёсся из-за двери голос великого благодетеля Сюя. — Пиршественный стол накрыт, для вас есть свободные места…

Раздался скрип…

Старая дверь даже при малейшем движении издавала звук, вызывающий зубную боль…

— Здесь-здесь, — прежде чем дверь распахнули, мужчина с лицом в шрамах и остальные переместились — старые и молодые, они собрались вместе, вовремя закрыв обзор великому благодетелю Сюю за дверью. — Отдыхали здесь, сейчас же идём.

Со своего места люди могли видеть только их спины. Полился радостный голос великого благодетеля Сюя:

— Давайте-давайте. Вы так долго были в пути, голодны? Пойдёмте скорее…

Мужчина с лицом в шрамах гулко засмеялся и ответил парой слов. Вслед за тем члены театральной труппы один за другим вышли за дверь и под оклики великого благодетеля Сюя отправились в зал в задней части дома.

Мужчина с лицом в шрамах, всё это время придерживавший дверь, остался последним. Прежде чем выйти из восточной комнаты, он чуть наклонился внутрь и сказал:

— Вам самое время уходить, поторопитесь. Позже, когда начнём представление, мы не сможем помочь, и захотите — уйти будет сложно.

Изначально Сюэ Сянь так и собирался поступить, и теперь мужчина с лицом в шрамах и его труппа сами увели великого благодетеля Сюя, что, разумеется, было как нельзя лучше.

Все в комнате поднялись друг за другом, готовые идти, и только безрукий нищий топтался на месте.

— Вы ведь хотели, чтобы мы спасли ваших людей? — Цзян Шицзин указала на старика и двоих детей, лежавших на кровати без сознания, и продолжила: — Возьмите их с нами обратно в аптеку, будьте осторожны, прикройтесь от ран одеждой.

Нищие переглянулись, засоглашались и, не медля больше, торопливо обвернули как следует троих, покрытых зловещей сыпью, и понесли их, следуя за остальными.

Когда Сюаньминь, толкая двухколёсную повозку Сюэ Сяня, широким шагом направился наружу, мужчина с лицом в шрамах, что уже вышел за дверь, как будто вспомнил о чём-то и, обернувшись, спросил:

— Я вижу, вы двое — люди способные, и движения и перемены в этой деревне Вэнь только что смог ощутить и я…

Он взглянул на проход, ведущий в зал в задней части дома, откуда слышался, будто отделённый от настоящего годами, весёлый оживлённый разговор давно скончавшихся людей. Смолкнув на мгновение, он повернулся обратно к Сюаньминю:

— Простите, я осмелюсь спросить: они вот-вот рассеются, да?

— Мгм, — подтвердил Сюаньминь и продолжил ровно: — Построение, нарушавшее порядок ци, разрушено, и привязанные к земле духи, естественно, больше не будут пойманы здесь.

— Они продержатся ещё самое большее полдня, к наступлению ночи всё почти завершится, — добавил Сюэ Сянь, взглянув на дневной свет снаружи зала.

Для Цзян Шинина и прочих чужаков эти привязанные к земле духи были затаённой угрозой, от которой они оставались так далеко, как могли; даже если духи вели себя приветливо и безобидно, с ними невозможно было сблизиться, так что в ответ они могли получить лишь горестные вздохи или сочувствие. Однако для мужчины с лицом в шрамах и его труппы всё было иначе: для них все они были роднёй и соседями, которых они близко знали с малых лет; каждое лицо, походка, манера говорить и смеяться — всё это могло вызвать цепочку воспоминаний об ушедшем…

Мужчина с лицом в шрамах кивнул со смешанным выражением, спустя долгое время кивнул ещё раз и прошептал:

— И хорошо.

…

На обратном пути Сюэ Сянь, вопреки всяким ожиданиям, был необыкновенно покладистым: он не вызывал молний, и не обращался в своё истинное драконье тело, и даже не поднимал экипаж в небо. Единственным трюком от него стало то, что он расширил повозку изнутри и призвал ветер, весь путь льнувший вплотную к лошадиному крупу, отчего экипаж двигался значительно быстрее.

Цзян Шинин, крайне непривычный к не безобразничающему Сюэ Сяню, посматривал на него всю дорогу. Наконец он всё-таки не выдержал и спросил:

— Над чем ты так серьёзно размышляешь?

Сюэ Сянь взглянул на него раз, взглянул ещё раз, шикнул и зашептал:

— Ах да, тебя тоже можно кое-как счесть половиной врача…

Цзян Шинин растерял слова. «Ты не можешь сказать что-нибудь приятное?»

Видя, что Цзян Шинин отвернулся, Сюэ Сянь притянул его ближе:

— Расскажи, ты знаешь, как применяют драконью слюну?

Цзян Шинин взглянул на него со странным выражением, совсем как если бы смотрел на извращенца.

— Тск… Что с твоим лицом? Я задал тебе вопрос, — потерял терпение Сюэ Сянь.

— Ну, просто то, что дракон серьёзно спрашивает, как применяют драконью слюну, кажется мне… одним словом и не передашь, — медленно проговорил Цзян Шинин. — Ты сам не знаешь?

Сюэ Сянь смерил его недовольным взглядом:

— Ты от безделья будешь изучать, можно ли добавить в лекарство твои глазные яблоки, какие свойства они придадут? Так или иначе, на меня самого она не действует.

— И то правда… — прошептал Цзян Шинин, кивая.

— Тем более будь это что другое — то и ладно бы, можно было бы попробовать на ком-нибудь пару раз — этого хватило бы, чтобы понять в общих чертах. Но где я могу испытать слюну дракона?!

Цзян Шинин скользнул по нему взглядом и ответил, подбирая слова:

— Самое лучшее — всё же не испытывать…

— Почему?

— Хотя я и не видел собственными глазами, как кто-то использует её, но, впрочем, слышал пересуды, что драконья слюна… — прежде Цзян Шинин ещё помнил понижать голос, но сейчас, после пары фраз, сам того не заметив, вернулся к обычному. В итоге едва он начал это предложение, как оказался прерван внезапно вытянувшейся рукой.

Он в недоумении смотрел, как Сюаньминь вдруг вложил свою связку медных монет Сюэ Сяню в руку, мимоходом прихлопнул ко лбу Сюэ Сяня талисман, обернул его вместе со стулом спиной к Цзян Шинину, а затем спокойно взглянул на Цзян Шинина.

«Хотя я не знаю, что сказал неверно, если уж учитель посмотрел на меня так, я, безусловно, неправ», — мысленно обратился к самому себе Цзян Шинин, деланно улыбнулся Сюаньминю, молча закрыл рот и повернул голову, выглядывая за занавеску в повозке.

Сюэ Сянь:

— …Погоди у меня, Святоша, сниму эту дрянную бумажку — и поколочу тебя до смерти. — «От прерванной на середине фразы и задохнуться можно, ты понимаешь?»

Увы, стоило дрянной бумажке приклеиться — и становилась она неизбывна, оковы её не спадали вовек[2].

[2] В оригинале отрывок, переведённый как «становилась она неизбывна, оковы её не спадали вовек», совпадает с половиной строфы стихотворения Бо Цзюйи «Вечная печаль» — как раз самым завершением произведения; отсюда такой пафос. Насладиться стихотворением и заодно прочувствовать всю глубину драмы можно по ссылке: https://aoimevelho.blogspot.com/2020/10/blog-post.html

Они прибыли в дом Фан и устроились в боковой пристройке, а Сюэ Сянь всё не мог сделать ни единого движения.

Сюаньминь снова выбрал для него угол, как он сказал, «с неплохой одухотворённой ци и подходящий для восстановления». К счастью, теперь этот Святоша проявил величайшее милосердие и не заставил его сидеть лицом в стену опять…

Но быть обращённым к двери равно очень унизительно, ладно? Откуда тут взять достоинство смотреть людям в лицо? М?

Сюэ Сяня по-прежнему разрывало от гнева.

Прежде, когда они с Сюаньминем ушли откапывать драконью кость, Цзян Шинин объяснил старшей сестре и её мужу истоки дела и последствия. Цзян Шицзин уже знала, что необходима капля её крови, ведь лишь так можно безопасно отправить родителей в путь; но пока белое солнце сияло в синем небе, душам умерших не стоило появляться, и следовало подождать заката, прежде чем проводить ритуал освобождения.

В любом случае вопрос с родителями был для неё очень важным. Поэтому едва солнце село за горы, она вместе с Цзян Шинином нашла Сюаньминя.

Небо померкло, и в комнате к вечеру уже зажгли лампу.

Сюэ Сянь сидел в углу с закрытыми глазами и, перебирая медные монеты, спокойно лечил мускулы и кости. Маслянисто-жёлтый огонь лампы отбрасывал на него мягкие светотени, отчего его всегда бледная кожа приобрела чуть тёплый оттенок.

Цзян Шицзин и Цзян Шинин, старшая сестра и младший брат, непроизвольно стали двигаться тише, как только вошли в комнату. К счастью, в характере Сюаньминя было переходить сразу к делу, без долгих разговоров и предысторий он тут же положил серебряный лекарский колокольчик семьи Цзян на стол.

Он вынул из потайного мешочка на поясе свёрток, раскрыл его, взял серебряную иглу в самый раз по толщине и передал Цзян Шицзин:

— Нужны три капли крови лао-гун.

Цзян Шицзин взяла серебряную иглу, слегка обожгла её в огне лампы, а после легко и просто уколола себя в точку лао-гун в центре ладони и вернула иглу Сюаньминю.

— Капни здесь, — Сюаньминь показал три точки на лекарском колокольчике, — с запада на восток.

Цзян Шицзин задержала дыхание и спокойно последовательно выдавила на три места по капле крови.

Бусины крови, упавшей на серебряный лекарский колокольчик, вдруг двинулись и потекли сами по себе, и когда они достигали определённых точек, весь лекарский колокольчик вдруг слегка вздрагивал, словно претерпевал муку и подвергался ударам. От тихого режущего шуршания в лицах сестры и брата из семьи Цзян проступила скорбь.

Лишь когда эти три капли крови прошли через каждую ложбинку и бороздку на лекарском колокольчике, они соскользнули с его края на стол.

Сюаньминь взял кисть вымытыми руками, написал на листе жёлтой бумаги имена супругов Цзян, сложив лист трижды, прижал его к лекарскому колокольчику и зажёг.

Он воспользовался огнём жёлтой бумаги, чтобы поджечь кончик палочки благовоний, и струящийся дым с характерным ароматом распространился по комнате, принося покой.

Пока палочка благовоний не прогорела до конца, никто в комнате не сказал ни слова, один Сюаньминь шёпотом прочёл глубокую строку из писания.

Дин…

Звякнул вдруг серебряный лекарский колокольчик; отзвук разливался, не затихая, и старшая сестра и младший брат из семьи Цзян оба прислушивались.

Дин…

Снова звон…

— Это… это отец и матушка? — когда Цзян Шицзин задала вопрос, слёзы её уже полились на стол.

Сюаньминь сказал спокойно:

— Они были заключены слишком долго и уже не способны показаться в телесной форме, могут только передать послание звуком, чтобы попрощаться с вами.

Вымыть руки, записать имена, воскурить благовония, прочесть сутру — так можно проводить душу умершего в будущую жизнь.

Сестра и брат из семьи Цзян, застыв, смотрели на лекарский колокольчик. Пускай они не могли видеть облика родителей, но всё так же не желали даже моргнуть…

Сидящий в углу, Сюэ Сянь беззвучно открыл глаза. Он посмотрел в некую точку среди пустоты перед столом и сомкнул веки вместо кивка — спустя более чем десять лет он поблагодарил сердечную супружескую пару лично:

«Наложенное на рану лекарство подействовало очень хорошо, и медная печка, чтобы греть руки, тоже была очень тёплой. Премного благодарен, доброго пути».

***

В семейной усадьбе «Дом Сюй» в деревне Вэнь хуадань и сяошэн[3] щебечуще пели, голоса их переливались и влекли, и медный гонг с кожаным барабаном откликались точно в такт:

[3] Театральные амплуа. Хуадань, или дань-цветок, — жизнерадостная молодая девушка с лёгкими движениями и в ярких одеждах, в её игре главное — жесты и мимика, а не пение. Сяошэн — благовоспитанный юноша с тонкими чертами лица без бороды и кольчуги, особенность исполнения в том, что он поёт и говорит фальцетом.

— Не позволяй яркой луне уйти за горный склон, отныне ввек…

Одна и та же пьеса пелась с давних пор и поныне, многие годы спустя, но никому не наскучила, все во дворе по-прежнему любили слушать эти слова, смотреть на это мастерство.

Старые друзья, старый дом, старые подмостки — как будто и не утекало никогда больше десятка лет, и не было никакого разделения инь и ян.

Великий благодетель Сюй сидел за столом — отпивал чаю, смотрел на разлуки и воссоединения, встречи и расставания на сцене, легко касался пальцами стола и неторопливо подпевал этим мягким постукиваниям. После того как долго смаковал, он вдруг сказал тепло:

— Жэньлян, я благодарен за всё, что вы сделали…

Мужчина с лицом в шрамах был предводителем, ему незачем было выходить на подмостки. Он сидел за столом с великим благодетелем Сюем, а услышав эти слова, остолбенел, когда же обернулся, то увидел, что великий благодетель Сюй улыбается ему. У этой улыбки было множество оттенков, как будто… он уже сознаёт, что заброшенной деревни больше нет, что старые друзья так же скончались.

Мужчина с лицом в шрамах какое-то время был тих, затем взял со стола свою нетронутую чашку чаю, поднял её к великому благодетелю Сюю, пригубил и сказал:

— В будущем году мы, пожалуй… не сможем приехать.

В выражении его лица было такое же множество оттенков, весьма похожих на проступившие у великого благодетеля Сюя.

Выпив по чашке чаю, двое с улыбкой обменялись взглядами, словно, устремляясь в бесконечность круга перерождений, попрощались, поняв друг друга без слов.

Тебе пора отправляться, и мне — тоже…

Небо было черно, туман, что в заброшенной деревне не рассеивался весь год, медленно таял, смутное пение, совсем как и густая мгла, капля за каплей угасало и постепенно удалялось.

— Не позволяй яркой луне уйти за горный склон, отныне ввек не меркнет свет, не постареет человек, и сотня лет — как день один — сегодняшняя ночь[4]…

Пока ты будешь слушать — мы будем петь. Одно обещание — тысяча золотых[5], невзирая на жизнь или смерть.

[4] Как сказано в примечаниях автора, это песня из спектакля «Сказание о Чуньсян» оперы Юэ. От себя расширю: изначально «Сказание о Чуньсян» — произведение о любви из корейской классической литературы; по истории снят фильм, который в русском переводе называется «Сказание о Чхунхян».

[5] О верности своему слову.

Глава 56 - Арка 4: Неизменно. Глава 56: Нить, протянувшаяся через кости (1)

Нынешний дом Фан полнился людьми — всего их было одиннадцать-двенадцать…

Старый господин и его жена скончались друг за другом, и теперь хозяевами были супруги Фан Чэн и Цзян Шицзин.

Дядю Чэня можно было назвать управляющим домом, тётушку Чэнь — и управляющей делами, и поварихой. Двое дали жизнь братьям-близнецам, что заведовали обращённым к улице торговым помещением аптеки, они отвечали за приготовление лекарств по рецепту и счетоводство, но приходно-расходную книгу на ночь всегда отдавали Фан Чэну, чтобы тот просмотрел.

Синцзы сызмала осталась без родителей, и её забрали почившие господин и госпожа дома Фан. С тех пор как Цзян Шицзин вошла в семью, Синцзы всегда сопровождала её, и хотя она считалась служанкой, в действительности, следуя за Цзян Шицзин, крошка за крошкой немало узнала об аптечном деле и медицине, так что в ключевой момент становилась и помощницей.

Остальные были работниками, что помогали с уборкой и мелкими поручениями, сбором лекарственных растений и их сушкой. Было ещё несколько младших — учеников, присланных другими семьями.

Но работники оставались в доме отнюдь не постоянно — иногда они на много дней отправлялись в дальние края за лекарственными травами. И маленькие ученики тоже приходили не каждый день, большинство из них были детьми из бедных семей, они не только обучались мастерству, но и неизбежно должны были работать дома.

Поэтому вся оживлённость в аптеке семьи Фан неизменно приходилась на переднее торговое помещение, во внутренней части же людей на самом деле было совсем немного.

Этот вечер на заднем дворе аптеки семьи Фан, пожалуй, можно было считать самым оживлённым: нищие, которых привели Фан Чэн и Цзян Шицзин, как следует вымылись и переоделись в длинное верхнее платье с хлопковой набивкой, что нашли для них дядя Чэнь и тётушка Чэнь. Одежды были пусть и не новыми, зато опрятными и чистыми, а самое важное — без дыр и выпадающих волокон.

Видимо, семьи Фан и Цзян долгие годы дружили и даже породнились не без причины: самое меньшее, люди в обеих семьях были одинаково великодушны и заботливы.

Тётушка Чэнь осмотрела полопавшуюся от обморожения кожу и поражённую плоть на руках и ногах нищих, не переставая цокать языком, затем, не сказав и двух слов, нашла заготовленные про запас грелки для рук, наполнила их горящими углями и одну за другой сунула нищим в руки:

— Вот… согревайтесь. Поглядите на эти обморожения, ай… Э? Не чешите! Хоть зудит, нельзя чесать. Обморожения все такие: только приложил тёплое — уже зудят. Побудьте здесь и подержите печки немного, я схожу сделаю вам кое-какое лекарство.

Эти нищие не были лентяями по своей сути — в их родных краях свирепствовал голод, к тому же тела их были увечны, можно сказать, им ничего не оставалось, кроме как опуститься до подобного; но так или иначе, а это не оправдывало учинённого прежде похищения. Будь это обычные люди, не поднимать шум с их стороны было бы уже великодушно; никто бы никогда и не подумал, не допустил, что эта семья Фан не только не станет препираться, но и согласится помочь им излечить болезнь и спасти больных, да к тому же примет их совсем как гостей. Буквально воздали добром за обиду.

После того как тётушка Чэнь устроила их, нищим стало стыдно и неспокойно, прежняя грубость, с которой они вели себя за городом, рассеялась как дым, и каждый уподобился неловкой в разговорах перепёлке, они запинались и сбивались:

— Не-не к чему хлопотать! Мы-мы давно привыкли мёрзнуть, да и эти обморожения появились не только что, пусть уж.

Видимо, в собственном доме и моральный дух возрастал. Тётушка Чэнь тут же сверкнула глазами и принялась поучать:

— Ты ранен или я ранена? Ты разбираешься в лекарствах или я разбираюсь в лекарствах? Держи грелку! И не выпускай, я приду чуть позже.

Как раз проходившие у двери братья-близнецы только услышали матушкин тон — сразу вспомнили, как она наставляла их самих в детстве. Вжав шею в плечи, они хотели улизнуть, но в итоге не успели и развернуться, как тётушка Чэнь окликнула их:

— Вы двое зачем убегаете? За вами призраки гонятся, чтоб покусать? Подойдите-ка.

Сюпин и Сюань[1], двое братьев, пристыженно обернулись и с деланными улыбками заговорили в один голос:

— Матушка, в чём дело? Мы только закрыли лавку, ещё нужно отдать молодому господину Фану приходно-расходную книгу.

[1] Сюпин (修平) — умиротворять, Сюань (修安) — успокаивать.

— Насколько велика приходно-расходная книга? Обязательно нужны двое, чтобы донести её? — тётушка Чэнь в раздражении указала на кого пришлось: — Ты — иди приготовь чашку вина покрепче, затем найди немного льняной ткани.

— Вина покрепче? Зачем тебе крепкое вино? Тебя огорчил отец? — с сомнением спросил Сюань — получивший указания младший брат; тот, что был старшим, уже спешно убежал с приходно-расходной книгой.

— У твоего отца достанет храбрости? — тётушка Чэнь указала на нищих в помещении и занудела: — У всех в комнате обморожения, нужно согреть их.

Едва услышав «обморожения», младший брат чуть позеленел лицом.

В детстве он был крайне озорным и постоянно затевал драки с Сюпином. Одним особенно снежным днём братья выбежали поиграть со снегом, в итоге они играли-играли — и поссорились, да так, что снег был по всей голове и по всему лицу; в конце концов он с неистовством презревшего смерть зарыл старшего брата по самую шею. Руки его, замёрзнув, раскраснелись так, что и не сказать, ещё и матушка отхлестала — зад вспух на три чи, и старший брат месяц насмехался над ним из-за этого.

К сожалению, вскоре после того, как минул месяц, два брата уже не могли радоваться: они вдвоём слишком долго безобразничали в снегу, а когда вернулись в дом, безрассудно замочили окоченевшие от холода руки и ноги прямо в горячей воде. Из-за резкой смены холодного на горячее пальцы и пятки, все покрывшиеся обморожениями, опухли, как редька, и от тепла чесались совершенно нестерпимо; вот уж точно — жизнь хуже смерти.

Тётушка Чэнь мелко нарезала имбиря, потолкла, выдавив из него сок, смешала с крепким вином и натёрла обморожения братьев. Сюпину ещё повезло — у него только опухло, у Сюаня же кожа в нескольких местах полопалась, и от жжения он, взывая к отцу с матушкой, рыдал так, что даже сопли пузырились; старший брат смеялся над ним ещё месяц.

Ощущение это было чрезмерным, из тех, что и за всю жизнь не забудешь. Даже услышав об этом способе теперь, Сюань не мог не скривить рот.

Пользуясь тем, что тётушка Чэнь не следит, он прожестикулировал нищим:

— Надейтесь только на себя.

Нищие молчали.

Зимой Цинпин был холодным и влажным, и у многих появлялись обморожения. Кто-то сам придумывал дома, как снять припухлость, другие приходили в аптеку спросить какой-нибудь рецепт; тётушка Чэнь имела с этим дело постоянно, так что давно уже стала настоящим мастером. Она ловко нарезала плошку имбиря, растолкла, выпуская сок, залила крепким вином, что принёс Сюань, и, смочив тонкую льняную ткань, чуть вытерла обморожения нищих.

— Вот и хорошо, кожа лопнула, поболит немного, но и подействует быстро, — так говорила тётушка Чэнь, однако у нищих от жжения уже полились слёзы.

Таким образом эта шайка грубиянов, едва войдя в дом Фан и не проведя там даже ночи, стараниями тётушки Чэнь стала кроткой и послушной. Свешивая руки, смоченные имбирным вином, они один за другим спрашивали у тётушки Чэнь, нет ли чего-нибудь, с чем они могли бы помочь; сидеть попусту было в самом деле совестно.

Пока здесь трудились, Фан Чэну и Цзян Шицзин тоже некогда было отдыхать, и во всём заднем дворе лишь из одной комнаты с плотно закрытой дверью не доносилось ни малейшего звука.

Это была как раз та комната, в которой остановились Сюаньминь и Сюэ Сянь.

Хотя дом семьи Фан было не назвать маленьким, однако и в нём место было ограниченным. Нищих разделили по двум боковым комнатам, больные заняли ещё одну, и свободных осталось всего две; в одной из них расположились Каменный Чжан, Лу Няньци и вдобавок Цзян Шинин, не нуждавшийся во сне, а двое старейших только и могли, что поселиться вместе в другой.

Так или иначе, им не то чтобы не приходилось оставаться вместе прежде, к тому же они двое совершенно не заботились, будут ли спать или нет, так что никаких возражений не возникло.

Конечно… Сюэ Сянь, прихлопнутый талисманом и поставленный в угол, хотел было малость возмутиться, но из-за несколько трудно выразимой мысли проглотил возражения обратно.

Вероятно, потому, что его чрезмерно контролировали, у него выработалась лёгкая привычка, и если целый день некому было сдерживать его, становилось странным образом не по себе…

С тех пор как вечером освободил души супругов Цзян, Сюаньминь, закрыв дверь, сидел на краю кровати.

С первого дня, что Сюэ Сянь знал его, он ни разу не ложился спать по-настоящему; ночами он если не отдыхал с закрытыми глазами, сидя за столом, то, скрестив ноги, медитировал на краю постели, от начала и до конца сохраняя морозное, словно покрытое вечным инеем, выражение человека, неподвластного восьми ветрам. Даже с закрытыми глазами он вызывал у других ощущение, точно с ним невозможно сблизиться.

Однако Сюэ Сянь и сам взращивал позвоночник, пользуясь медными монетами, и ему некогда было придираться к Сюаньминю и мешать ему, так что вся комната была объята тишиной, и никто из семьи Фан особенно не осмеливался потревожить этот покой.

Прежде Фан Чэн и Цзян Шицзин приходили пригласить их на ужин, но в итоге на стук так и не послышалось ответа; ещё немного, и они решили бы, что с двумя в комнате что-то случилось. В конечном счёте Цзян Шинин, пользуясь преимуществами бумажного тела, просунул голову через дверную щель, огляделся по сторонам и, вынырнув обратно, махнул старшей сестре и её мужу рукой:

— Пока не стучите, если они проголодаются, выйдут сами.

Он не вполне понимал, что именно восстанавливали Сюаньминь и Сюэ Сянь, но выглядели они так, словно действия их неизмеримо глубоки и прерывать их не следует. К тому же тела этих старейших отличались от тел обычных людей, им было и вовсе не важно, поедят они разом больше или разом меньше.

Семья Фан всё-таки не была близко знакома с Сюэ Сянем и Сюаньминем, они знали только, что эти двое — люди выдающиеся, а большинство выдающихся людей в этом мире имели странный нрав и странные же привычки. Чтобы не задеть их, они, разумеется, поступили, как сказал Цзян Шинин.

Обычно семья Фан отправлялась отдыхать не позднее часа Собаки[2], но сегодня было много людей, так что все ушли спать один за другим только в час Свиньи[3]. В каждой комнате во дворе лампа за лампой погасли все огни, мало-помалу смолкли негромкие беседы, и наконец весь двор стал тих.

[2] С семи до девяти вечера.

[3] С девяти до одиннадцати ночи.

[4] С одиннадцати до часу ночи.

Когда Сюэ Сянь раскрыл глаза, уже отзвучала колотушка третьей ночной стражи[4], в каждой комнате в доме все были погружены в мир сновидений и можно было услышать разве только смутные похрапывания. Большая часть масла для лампы в комнате прогорела, фитиль очень долго не поправляли, и огонёк казался тусклым.

Однако он открыл глаза вовсе не потому, что храп был раздражающе громким или масляная лампа почти опустела, а потому, что приклеенный к его лбу бумажный талисман стал неописуемо обжигающим.

Из-за слияния с костью дракона Сюэ Сянь и сам уже немного горел, но по сравнению с ним талисман на лбу накалился ещё сильнее, он разогрелся настолько, что даже Сюэ Сяню казался обжигающим. Он с шипением тихо втянул воздух, взглянул на Сюаньминя, нахмурив брови, и окликнул негромко:

— Святоша?

Сюаньминь не отозвался.

— Святоша? Сними эту дрянную бумажку, среди ночи и я не смогу безобразничать, — сказал Сюэ Сянь, снося испепеляющее ощущение на лбу.

Однако ему всё так же никто не ответил.

— Святоша? — Сюэ Сянь почувствовал, что что-то не так, и после того, как позвал несколько раз, изменил подход: — Сюаньминь! Не прикидывайся мёртвым, я знаю, ты не засыпал.

В тусклом свете вглядываясь в медитирующего на краю кровати человека, он подождал немного, однако по-прежнему не увидел, чтобы Сюаньминь пошевелился хоть сколько-нибудь.

— С тобой всё в… — ещё не договорив, Сюэ Сянь ощутил, как обжигающий талисман на лбу резко отпустил и, вопреки всяким ожиданиям, невесомо спланировал перед его носом и опустился на пол.

Как только талисман упал, Сюэ Сянь смог двигаться. Не обращая внимания на всё прочее, он тотчас же направил двухколёсную повозку, поспешно передвинул её к постели и попытался коснуться руки Сюаньминя, лежащей на колене.

В итоге едва он взял пальцы Сюаньминя — тут же оказался поражён тем, насколько они горячие.

Ведь точно, тот бумажный талисман был сделан Сюаньминем, и если с ним возникали странности, разумеется, Сюаньминь не мог не иметь к этому отношения.

— Эй, Святоша? — Сюэ Сянь прощупал пульс Сюаньминя и обнаружил, что характер его — быстрый и сильный; это невыразимо пробуждало томительное беспокойство и тревогу.

Неужели опять проблемы из-за той родинки?

Так как он несколько раз уже видел странное состояние Сюаньминя, Сюэ Сянь почти бессознательно захотел взглянуть на маленькую родинку на боковой части шеи. Однако огонь лампы в комнате был чересчур слабым, и рассмотреть, что произошло с родинкой, было действительно сложно. Сюэ Сяню ничего не оставалось, кроме как немного придвинуться.

Оказалось, крохотная родинка не выпустила никаких кровяных нитей, однако же Сюэ Сяню было несколько не по себе…

Температура тела Сюаньминя в самом деле была слишком высокой, потому стоило приблизиться, и жар, поднимавшийся от его кожи на выемке между ключицами, неизбежно опалил Сюэ Сяня. Чуть влажный от пота, он заставил Сюэ Сяня, что уже был объят не утихающим сухим жаром, гореть ещё сильнее, и устремился прямо в мозг, пропарив его так, что в голове стало неописуемо пусто.

Настолько, что он — не то по внушению демона, не то по велению божества — перевёл взгляд: сам того не сознавая, вместо родинки на боковой части шеи Сюаньминя теперь он всмотрелся в его профиль.

Пожалуй, было слишком горячо, отчего легко одолевала вялость, и место, куда падал его взгляд, казалось несколько нереальным — не разобрать, опускался ли он на брови и глаза Сюаньминя, или на нос, или же…

Однако возвышенный буддийский монах именно возвышенный буддийский монах и есть: пусть даже всё его тело стало таким горячим, а в лице было не разглядеть ни малейшего намёка на это.

Выражение Сюаньминя не изменилось, оставшись точь-в-точь таким, каким было вечером, когда он закрыл глаза. Если бы Сюэ Сянь не ощущал под пальцами его частый, как барабанный бой, пульс, не чувствовал непрерывно исходящий от него жар, вполне возможно, он обманулся бы его совершенно спокойным невозмутимым обликом.

Не понять, повлияло ли так тепло от тела Сюэ Сяня или что-то ещё, но пульс Сюаньминя становился всё сильнее и сильнее, а от ямочки между ключицами исходило всё больше и больше жара. Сюэ Сянь, разомлев, смотрел на спокойные закрытые глаза Сюаньминя; кто знает, что за наваждение им овладело, но он вдруг не хотел двигаться.

Как раз пока его мозг был одурманен жаром, он неосознанно пошевелил пальцами, которыми прощупывал пульс на запястье Сюаньминя.

Пульс Сюаньминя вновь подскочил, словно тревожный бой в барабаны, Сюаньминь полуоткрыл глаза и, наклонив голову, посмотрел на Сюэ Сяня.

На мгновение дыхания двоих почти слились, внезапно создав обманчивое ощущение необычайной близости…

Глава 57 - Нить, протянувшаяся через кости (2)

Полуоткрытые глаза Сюаньминя почти сливались с сумраком в комнате, отчего нельзя было рассмотреть, куда падает его взгляд: не понять, прикован ли он к таким же потерянным глазам Сюэ Сяня, или к кончику влажного от пота носа, или ещё чуть ниже…

Вокруг двоих словно опустилась толстая невидимая ширма, все шумы извне задерживались за её пределами, далёкие и неясные, и оставалось лишь тяжёлое переплетающееся дыхание: вдох — выдох, вдох — выдох… Оно заполняло всё вокруг, вызывая пугающее обманчивое впечатление, будто комната становится тесной и узкой, отчего нельзя переместиться и невозможно двинуться.

Внезапно запястье Сюаньминя, что держал Сюэ Сянь, пошевелилось — повернув руку ладонью вверх, он схватил пальцы Сюэ Сяня, с силой перевернул его руку и плотно прижал. Не понять, реакция тела ли заставил его потерять контроль над силой, но он сжимал руку Сюэ Сяня чрезвычайно крепко.

Только теперь Сюэ Сянь — растерянный и потерянный — запоздало заметил, что Сюаньминь мокрый от пота: будь то шея, или плечи, или ладони — вымокло всё, и когда он перевернул запястье и согнул суставы, из-за влаги его пальцы скользнули между пальцев Сюэ Сяня, а когда крепко сжал — соприкоснувшиеся пальцы, переплетаясь, неизбежно огладили друг друга… Ложное чувство близости стало ещё сильнее, настолько, что его уже можно было назвать интимным.

Словно лишь наполовину в сознании, Сюаньминь закрыл и снова полуоткрыл глаза. Горячая капелька пота сорвалась не то с его подбородка, не то откуда-то ещё и упала аккурат на кончик подбородка Сюэ Сяня, проскользила по его шее и просочилась под полу одежд на груди.

Дыхание Сюэ Сяня вдруг потяжелело, и разум тотчас прошила дрожь.

Где-то на улице снаружи заднего двора, проснувшись, закричал кот. Его протяжное мяуканье в ночи показалось особенно отчётливым, совсем как если бы он сидел прямо у кровати.

Мяуканье, похоже, окончательно пробудило Сюаньминя. Он внезапно сдержал силу в пальцах и снова сомкнул глаза.

Веки Сюэ Сяня дрогнули, его схваченные пальцы непроизвольно сжались, и всё тело резко выпрямилось. Когда же он собирался отнять руку и увести стул в сторону, Сюаньминь уже сел прямо, его глаза по-прежнему были закрыты, а выражение лица — неподвижно, однако хватка на руке Сюэ Сяня разомкнулась.

Его глаза оставались закрытыми очень долго, и когда он вновь открыл их, то спокойно посмотрел на Сюэ Сяня рядом и сказал:

— Сядь немного дальше.

Тон его был совершенно таким же ровным и мирным, как всегда, но голос тем не менее звучал чуть ниже обычного, кроме того, в нём ощущалась лёгкая хриплость.

Хотя Сюэ Сянь уже отступил в сторону, сдерживаемые прежде сильное сердцебиение и быстрый пульс сейчас как будто вырвались на свободу: словно жизнь его была продлена, они яростно колотились, почти как если бы у самых ушей Сюэ Сяня били в барабаны. Вплоть до того, что пульсирующее «ту-дум, ту-дум» заполнило его слух и он совершенно не разобрал тихих слов Сюаньминя.

— М? — отозвался он.

Переживаниями он еще не высвободился из прежнего обманчивого ощущения близости, и даже этот звук от него был чуть гнусавым, казался кротким и ленивым.

Мгновение Сюаньминь безмолвствовал, но в конце концов всё же сказал безразлично:

— Ничего.

Сердцебиение Сюэ Сяня постепенно вернулось к норме, и он облегчённо вздохнул, однако онемевшие суставы пальцев на правой руке тем не менее напоминали ему обо всём, что только что произошло. Расслабляя правую руку, он одновременно молча подкатил двухколёсную повозку к столу и, пока спиной к Сюаньминю поправлял фитиль, подавил неуютное ощущение.

Ламповый фитиль поворошили несколько раз, и горошинка пламени немного удлинилась — вся комната вдруг стала гораздо светлее. Сюэ Сянь развернул стул и в свете огня ясно рассмотрел нынешний облик Сюаньминя…

Тонкие монашеские одежды на нём уже промокли от пота, контуры мышц плеч и спины, предплечий оказались очерчены — наполовину скрытые, наполовину видимые… Сколько бы прочих интересов ни пробудило в нём случившееся только что, но теперь, едва успокоившись, снова увидеть его таким в самом деле не могло привести ни к чему хорошему.

Видя, что он весь вымок от пота, и вспомнив, как температура его тела сейчас отличается от обычной, Сюэ Сянь проявил небывалую заботу о ближнем и спросил:

— Принести тебе воды, чтобы ты ополоснулся?

С нетерпимостью Сюаньминя к любой грязи промокнуть от пота с головы до ног неизбежно было невыносимо. Однако Сюэ Сянь учёл лишь это — и забыл о прочем. Например, о том, что для омовения нужно раздеться, как и о том, что Сюаньминь не один в комнате…

Но едва он задал вопрос, как вспомнил обо всём этом и тотчас захотел проглотить сказанное обратно.

Сюаньминь всё ещё медитировал и, услышав его, какое-то время молчал. Он открыл глаза, смерил Сюэ Сяня взглядом, снова безразлично сомкнул веки и сказал:

— Не нужно. Сядь подальше — этого достаточно.

Сюэ Сянь пришёл в раздражение:

— …Я тебе так опротивел? Ещё дальше — и выеду из комнаты.

Сюаньминь не раскрыл глаз и лишь после того, как Сюэ Сянь вернулся к «стене, подле которой обильна одухотворённая ци», произнёс глухо:

— Нет.

Внезапная фраза без начала и без конца. Призраки разбери, на что он ответил этим «нет».

Сидя за изголовьем кровати, со своего места Сюэ Сянь мог видеть Сюаньминя сбоку, но по большей части того заслонял полог. Однако то, что он был наполовину скрыт, как раз смягчало прежнюю неловкость, позволяя полностью расслабиться.

А неловкостью это названо потому, что… было мгновение, когда Сюэ Сянь ощутил, как его тело отреагировало. Само собой, он вовремя пресёк шевеление, но…

Не понять, был ли Сюаньминь в таком же положении.

Он держал локоть на подлокотнике двухколёсной повозки, что был в самый раз по высоте, небрежно подпирая голову суставами пальцев, и в то же время, лениво и расслабленно отклоняясь в кресло, другой рукой бессознательно перебирал медные монеты в связке, безучастно поглаживая края большим пальцем; взгляд его падал то на чуть подрагивающую масляную лампу, то на Сюаньминя.

С точки зрения здравого смысла, если бы его тело, всё мокрое от пота, действительно откликнулось, это ведь было бы очевиднее; вот только с его до крайности сдержанным и бесстрастным характером было очень трудно связать его с определёнными делами из мирской жизни. Более того, он медитировал, сидя со скрещёнными ногами, а передний подол монашеских одежд был наброшен на колени — не рассмотреть, что там к чему.

Но ладно. Почему вдруг пришло к этому?

Ночь была чрезмерно тиха, и казалось, будто время течёт особенно медленно; не зная, куда себя деть от скуки, Сюэ Сянь размышлял. Внезапно на ум пришла рана в пасти тигра Сюаньминя, которую он дважды лизнул, а также недосказанные слова Цзян Шинина, перебитого Сюаньминем.

Сюэ Сянь молчал.

Он наконец понял, отчего Цзян Шинин велел ему не использовать слюну дракона как попало. Вот только замечание это действительно припозднилось.

Дважды деланно усмехнувшись про себя, он молча сел прямо и принял серьёзный вид, чтобы не настолько походить на зачинщика. А затем вместо того, чтобы дальше присматриваться к Сюаньминю, которому вырыл яму, и ломать голову без толку, закрыл глаза, мучимый совестью, сжал медные монеты и покладисто принялся восстанавливаться.

Этой ночью взращивание всерьёз отличалось от прежних. Возможно, потому, что он вернул ещё одну драконью кость, а может, оттого, что с двух медных монет Сюаньминя были сняты печати.

Раньше он лишь чувствовал смутные боль и жар там, где мускулов и костей не доставало, ощущал, как в месте переломов кости распухают до крайности, словно вот-вот немного вытянутся. Сейчас же несущееся по сосудам ощущение распирающего жара и драконья кость, вплавившаяся внутрь прежде, вдруг обрели чёткое направление: они собрались в месте перелома, совсем как продолжение повреждённой кости, и, сгустившись, протянулись оттуда нитью.

Эта нить была точно живая: по мере того как Сюэ Сянь всё сильнее сосредотачивал дух и собирал всё больше ци, нить тоже медленно по чуть-чуть удлинялась; только это требовало крайне много усилий и от разума, и от тела — за всю ночь нить из сломанной кости едва вытянулась менее чем наполовину, а Сюэ Сянь, казалось, потратил энергии за полмесяца.

Когда занялся рассвет и члены семьи Фан стали один за другим выходить из комнат, Сюэ Сянь уже поймал не нуждающегося во сне Цзян Шинина, намереваясь пойти найти ресторан и добыть еды.

— А-Нин, м… молодой господин Сюэ, зачем вы уходите? — умывшись и причесавшись, Цзян Шицзин как раз собиралась сделать лекарств троим нищим, покрытым сыпью, а увидев, как эти двое идут к задним воротам, окликнула их.

— Идём в «Дом встреч достойнейших», — Цзян Шинин всё ещё разбирался в прославленных ресторанах уезда Цинпин, так что кое-как мог указать Сюэ Сяню дорогу.

— В «Дом встреч достойнейших»? — удивилась Цзян Шицзин. — Зачем идти в «Дом встреч достойнейших» ранним утром? Тётушка Чэнь уже готовит утренний чай.

Цзян Шинин отмахнулся:

— Этот Старейший очень разборчив в еде. Будь то ранний завтрак или поздний ужин, он ест только мясо, к тому же это должны быть главные застольные блюда.

— В этот час, даже если отправитесь в «Дом встреч достойнейших» заказать мясных блюд, придётся ведь ждать, пока их приготовят. — Если бы не Сюэ Сянь и Сюаньминь, супруги Фан, возможно, всё ещё не выбрались бы из деревни Вэнь, и кто знает, были бы они живы или мертвы. Поэтому сердца каждого в семье Фан были полны благоговейного уважения и признательности Сюэ Сяню и Сюаньминю, даже вот так запросто называть его «молодым господином» казалось неучтивым, так как же они могли позволить Сюэ Сяню ходить голодным?

Когда она говорила, тётушка Чэнь как раз вышла из кухни. Двое посмотрели друг на друга, и тётушка Чэнь всплеснула руками:

— Я, тётушка Чэнь, и сама умею готовить все фирменные блюда «Дома встреч достойнейших». Молодой господин Сюэ, что бы ты ни хотел съесть — смело говори, я достаточно ловка и быстра, ручаюсь — стол вмиг будет готов.

Цзян Шицзин кивнула:

— Немного погодя отправлю Синцзы помочь тётушке Чэнь. Вчера у вас[1] не нашлось времени поесть даже раз, как сейчас не быть голодными.

[1] Она имеет в виду Сюэ Сяня и Сюаньминя, а не обращается к Сюэ Сяню на «вы». В Китае обращение на «вы» используется реже, чем у нас.

В чужом доме Сюэ Сянь, разумеется, не мог быть столь бесцеремонным, чтобы заказать целый пир, так что он сказал на редкость расположенно:

— Тогда будьте так добры, сделайте что-нибудь. Пока там есть мясо, всё сгодится. — Траву он всё равно не ест.

Только…

Оглянувшись по сторонам, он обратился к Цзян Шицзин и тётушке Чэнь:

— Можно ли затруднить вас подготовить немного горячей воды? Этот Свя… Сюаньминь от жара весь пропотел ночью, ему нужно помыться.

— Весь пропотел от жара? — едва Цзян Шицзин и Цзян Шинин, старшая сестра и младший брат, услышали это, их укоренившийся в костях лекарский недуг тут же проявил себя, и они спросили почти в один голос: — Есть другие реакции? Головная боль? Тошнота?

Другие реакции…

Сюэ Сянь сказал сухо:

— Нет, с его сложением он вряд ли пострадает от холода или жара. Должно быть, что-то помешало медитации, вот у него и взбесновалась ци так, что он спутал мир грёз с действительностью.

Сестра и брат семьи Цзян растеряли слова. «”Ци взбесновалась так, что он спутал мир грёз с действительностью” звучит куда опаснее, чем головная боль с лёгким жаром, Старейший, а!»

Однако вспомнив, что «у выдающихся людей неизбежно и болезни под стать», старшая сестра и младший брат семьи Цзян почувствовали, что расспрашивать дальше неуместно, так что пока послушали Сюэ Сяня и для начала поручили приготовить горячей воды.

Сюэ Сяню всё ещё становилось несколько не по себе, стоило вспомнить события прошлой ночи, и раз уж он мог оставаться вне комнаты, то не возвращался туда. Таким образом, он послонялся за Цзян Шинином, затем — за тётушкой Чэнь, но в конце концов, любезно выпровоженный ею из кухни, молча вернулся к столу в зале для приёма гостей, где устроился, дожидаясь еды.

Увидев лекарства, Цзян Шинин не захотел оставаться без дела и отправился подготавливать их вместе со старшей сестрой, и в зале для приёма гостей остались только двое — просматривавший приходно-расходную книгу Фан Чэн и Сюэ Сянь.

Поразмыслив ещё немного, Сюэ Сянь всё-таки заговорил, обращаясь к Фан Чэну:

— Позволь задать один вопрос.

Рука Фан Чэна, державшая приходно-расходную книгу, замерла, и он тут же ответил:

— Ох, разве я заслужил такое внимание? Если тебя что-то интересует — спрашивай, расскажу всё, что знаю, ничего не утаив.

— Тебе приходилось слышать о слюне дракона? — Фан Чэн не был Цзян Шинином, он не знал, что истинное тело Сюэ Сяня — драконье, и Сюэ Сяню ни к чему было особенно бояться за достоинство, спрашивая о таком деле. — Как она действует? Если применить её на обычном человеке, навредит ли она как-либо?

На миг растеряв слова, Фан Чэн взглянул на него в недоумении и сказал:

— Слышать я, конечно, слышал, но видеть мне, безусловно, не приходилось. Действие же… о нём всё собрано в слухах.

— И что говорится в слухах?

— Только, что… если девушка коснётся слюны дракона, она забеременеет и родит. — Фан Чэн, пожалуй, был из тех, кто не умеет рассказывать истории, одно сухое предложение — и он уже закончил.

Сюэ Сянь молчал.

Вот веселье.

Фан Чэн заговорил снова:

— Сейчас тоже ходят слухи, сплошь о том, что в некоем месте некоему человеку посчастливилось получить немного, и он продал её по заоблачной цене, а может, ввёл в состав лекарства. Как говорят, кроме того, что она чудесным образом исцеляет раны и излечивает болезни, может обезвредить сотню ядов[2], у неё есть и другое применение. Скорее всего, она усиливает инь и укрепляет ян, возбуждает радость, поднимает настроение и тому подобное; говорят, так продолжается немало дней. Но это всего лишь слухи. Если в самом деле существует удивительное лекарство, что чудесным образом исцеляет раны, излечивает болезни и может обезвредить сотню ядов, и однажды в жизни удастся увидеть его, пожалуй, и умереть можно без сожалений.

[2] Имеются в виду все, а не буквально сотня.

Привыкнув иметь дело с разнообразными целебными средствами, он говорил о таком действии с серьёзным видом, так что не могло возникнуть никакого неподобающего интереса, однако…

Хотя Сюэ Сянь прошлой ночью в общих чертах и догадался, слышать это сейчас от другого человека ощущалось иначе.

Настолько, что он, не сказав и двух слов, отправился во двор и схватил Цзян Шинина:

— Давай договоримся. Сегодня ночью я поменяюсь с тобой комнатами, ну?

Цзян Шинин:

— …Нет, останусь с учителем в одной комнате — и единственной ночи хватит, чтобы я немедленно отбыл к Жёлтому источнику. Мы ведь условились, что я задержусь ещё на два дня, чтобы провести со старшей сестрой её день рождения?

Сюэ Сянь заговорил снова:

— Ладно тогда, не меняешься — значит, не меняешься. Примите меня, так или иначе, я не займу спальное место.

Цзян Шинин деланно засмеялся:

— Каменный Чжан может так испугаться тебя, что обмочит постель. А Няньци? Думаешь, он не сойдёт с ума?

Сюэ Сянь не находил слов.

— Ты снова разозлил учителя? — Цзян Шинин чувствовал, что, даже не получая за это ни копейки, тревожится обо всех, точно старая служанка; такое всерьёз сокращало жизнь. О, неверно, у него ведь уже нет жизни, которую можно было бы сократить.

Сюэ Сянь без всякого выражения поднял руку и большим и указательным пальцами показал:

— Создал ему крохотное затруднение.

Цзян Шинин подумал про себя: «Да уж, это, несомненно, щекотливое и трудноразрешимое затруднение, никак не всего лишь крохотное».

Как раз пока они говорили, ворота на заднем дворе распахнули, и внутрь вошли два одетых как аптекари молодых человека, что несли за спинами плетёные бамбуковые корзины для лекарств. Заметив Цзян Шинина, они остолбенели на миг, затем поприветствовали тётушку Чэнь, вынесшую из кухни миску кушаний:

— Тётушка Чэнь, доброе утро! Что ты такое ароматное приготовила? Мы двое умираем с голоду. Где молодой господин и молодая госпожа?

— Молодой господин и молодая госпожа заняты. Идите поставьте корзины для лекарств, вымойте руки и умойтесь, чуть позже подам на стол, — ответила тётушка Чэнь.

— Ай… Изначально мы могли вернуться вчера под вечер, но в итоге на пути столкнулись с конным отрядом, дорогу очистили, потому мы и припозднились на ночь, — эти двое были работниками, помогавшими семье Фан, ставя корзины для лекарств, они одновременно говорили с тётушкой Чэнь.

— Конный отряд? Что за конный отряд?

— Конный отряд властей, — стоило аптекарю заговорить об этом происшествии, как тон его тотчас стал загадочным: — Разве не докладывали о поветрии в нашем уезде? Императорский двор направил конный отряд чиновников, чтобы провести ритуал и изгнать демона поветрий, полагаю, сегодня утром они должны войти в город. Подумай-ка, кто их послал?

— Провести ритуал? — остолбенела тётушка Чэнь. — Неужели…

Аптекарь ударил рукой:

— Говорят, все они подчиняются непосредственно гоши. Официальных имён слишком много, назвать не смогу, но так или иначе, говорят, обычно все они следуют за гоши, вероятно, эти люди одни из немногих, кому приходилось видеть его наружность.

Глава 58 - Нить, протянувшаяся через кости (3)

В предместье Цинпина дорогой для экипажей и лошадей продвигался, словно полноводный поток, длинный конный отряд. Бесспорно, манера одеваться у этого строя была довольно редкой. Они носили одинаковые просторные халаты с широкими рукавами, на груди и на спине каждого были вышиты свирепые звери, но кроме этого, все одежды были один в один белы; тревожимые ветром, что поднимали копыта мчащихся лошадей, рукава колыхались, словно облака, и в этом смешении демонического и непорочного проступало нечто прекрасное.

Возраста людей, сидевших на спинах лошадей, только лишь по одеждам и телосложению было не рассмотреть. Казалось, их круглый год связывали различные правила образцового поведения, и они с первого же взгляда выглядели одинаково сдержанными и непреклонными. Что до лиц… каждый носил простую звериную маску старинного вида, поэтому разглядеть черты лица было невозможно.

В длинном конном отряде по грубому подсчёту было свыше ста человек, они двигались двумя параллельными шеренгами, между которыми ехали три лошадиные повозки с плотно закрытыми дверными занавесками. По обе стороны от трёх повозок поднималось по высокому шесту со знаменем — всего шесть штук; на чернильно-чёрных полотнах смутно виднелся сложный вышитый узор. На первый взгляд он казался неотчётливым, и только лишь при свете солнечных лучей можно было неясно рассмотреть начертания шёлковых нитей. Посередине чёрных флагов было по два крупных иероглифа, подобных извивающемуся дракону и изгибающемуся удаву, — «Тайчан»[1].

[1] Приказ Тайчан можно перевести как Приказ Великого постоянства, в русском его также называют Жертвенным приказом.

Во времена прошлых династий приказ Тайчан заведовал ритуалами жертвоприношения Небу и Земле, духам и богам, траурными обрядами и праздничными жертвоприношениями, гаданием на символах сил инь и ян; цин[2] приказа Тайчан и шаоцин[3] управляли ведением всех дел. С тех пор как Тайчан перешёл в руки гоши[4], служебные полномочия этих людей стали крайне ограниченными, а цин приказа Тайчан превратился в помощника гоши. И если уже не было никого, кто мог бы ясно сказать, насколько стар гоши нынешней династии, то его ближайшие помощники сменились много раз.

[2] Распорядитель.

[3] Младший распорядитель.

[4] Должность буддийского монаха высшего ранга, который отвечал главным образом за религиозные вопросы.

Передавали, что гоши, помимо того что каждые несколько лет выбирал одного-двух детей, близких к пробуждению природы будды, и забирал их к себе на воспитание, также отбирал группу непорочных мальчиков и девочек с превосходными природными задатками и передавал их на обучение приказу Тайчан. Достигая примерно десяти лет, они становились чжэньцзы[5], исполняющими обряд изгнания злого духа, что насылает поветрия; самые взрослые чжэньцзы не могли быть старше шестнадцати. Когда им миновало шестнадцать, часть из них получала другую должность в приказе Тайчан.

[5] [Избранный] ребёнок (исторически это были мальчики, но здесь, я так понимаю, чжэньцзы становились и мальчики, и девочки) в числе 120 других, подобных ему, в конце года изгонявший из дворца демона поветрия (дин. Хань).

Поэтому весь приказ Тайчан, особенно в последние два срока исполнения полномочий, от цина приказа Тайчан и шаоцина, затем до всей группы тайчжу и тайбу[6] и дальше до чжэньцзы и прочих — почти все они имели глубокую связь с гоши, не было бы преувеличением счесть их наполовину учениками.

[6] Тайчжу — великий молитель, или верховный жрец; тайбу — великий, или придворный, гадатель (гадал на панцире черепахи и стеблях тысячелистника). Вся группа: тайюе (великий, или главный, музыкант), тайчжу, тайцзай (великий, или первый, министр), тайши (великий, или придворный, летописец и астроном), тайбу и тайи (великий, или придворный, лекарь).

Весь строй разделился надвое, и двадцать с небольшим человек, взяв с собой один экипаж, отправились на основную городскую территорию уезда; это был отряд, уполномоченный изгнать демона поветрия. Другие же более чем сто двадцать человек повернули на дорогу, огибавшую гору; с пояса двоих во главе, кроме связки медных монет с маслянисто-жёлтой поверхностью, свешивалось также по нефритовому жетону с кисточкой.

Рисунки, вырезанные на нефритовых жетонах, отчасти отличались. У человека слева на нефритовом жетоне была выгравирована черепаха Сюань-гуй[7], на спине черепахи стояла птица с длинными перьями, окружённая двумя маленькими иероглифами — «Тайбу». А на нефритовом жетоне человека справа была вырезана морда животного с длинными рогами, над мордой же висел искусный восьмиугольный колокольчик, так же заключённый между двух небольших иероглифов — «Тайчжу».

[7] Буквально «таинственная черепаха», также называется первой черепахой и большой черепахой. Именно по её панцирю гадали. Не то же самое, что черепаха Сюань-У.

Тайбу и тайчжу принадлежали к приказу Тайчан. Тайбу управлял гаданием на символах сил инь и ян на панцире черепахи и тысячелистнике, а тайчжу — обрядами жертвоприношений и изгнания демонов поветрий.

Едва конный отряд ступил на горный путь, ведущий с нефритовым жетоном тайбу, подняв руку, подал знак, и весь строй, не создавая беспорядка, спокойно остановился.

Тайчжу повернул голову посмотреть на него, и в его взгляде, виднеющемся за маской, таилось сомнение:

— Почему?

Хотя тон этого человека был спокойным, голос тем не менее звучал молодо, как у мужчины лишь немногим больше двадцати.

— Я уточню местоположение ещё раз, — ответил тайбу. Голос был женским и столь же юным, в его чистом и мягком звучании ощущалась собранность.

Отвечая, она сняла грубую простую звериную маску, открыв резко отличающееся от неё изящное лицо. Если судить единственно по наружности, она должна была быть ещё младше, чем казалось по голосу, пожалуй, лет семнадцати или, может, восемнадцати. К счастью, у неё были красивые тонкие брови и иссиня-чёрные, как озёрная глубина, глаза, что значительно скрывали её юный дух и излучали спокойствие и сдержанность.

Должность тайбу несколько отличалась от прочих, поскольку дела в его ведении, будь то гадание или толкование сновидений, все одинаково зависели от врождённых способностей. Вот почему большинство тех, кто способен стать тайбу, — люди, по предопределению обладающие особыми природными задатками, независимо от того, мужчины ли они или женщины, молоды ли или стары. И так как женщины в этой области более проницательны, то последние несколько сроков назначения женщин среди чиновников-гадателей было большинство.

Тайчжу кивнул, соглашаясь:

— Хорошо, убедись, что нет ни одной погрешности на десять тысяч, в конце концов, это тесно связано со стихийным бедствием, если ошибёмся, объясниться потом будет трудно, — с этими словами он несколько опасливо поднял палец, указав вверх: — Тот человек определённо не обрадуется.

Тайбу окинула его взглядом и отвернулась присмотреться к гряде облаков на небосклоне:

— Гоши всегда поистине рассудителен, справедлив и в награждении, и в наказании, откуда разговоры о том, обрадуется он или будет недоволен? К тому же мы не увидим его, даже вернувшись. Ты слишком много думаешь…

— Ну и девица, ай! Я говорил наобум, можешь не быть такой серьёзной? — беззлобно сказал тайчжу.

— Не могу.

Тайбу ответила легко, не меняясь в лице, вместе с тем вынув пучок травы, черепаший панцирь и лист бумаги, несущий аромат бамбуковых листьев. Она осторожно раскрыла лист — чернила на нём уже давно высохли, было видно, что запись сделали задолго до этого. Содержимое было очень сжатым — лишь немного цифр, подпись располагалась на красной печати — только два простых иероглифа: «Тундэн»[8].

[8] Не уверена на все сто, но я бы перевела это имя как «подобный лампе», под лампой же подразумевается свет, который она дарит, разгоняя тьму.

Она удостоверилась в том, какое место упомянуто на бумаге, снова аккуратно сложила её и убрала. После устроила на ладони вынутые прежде пучок травы и черепаший панцирь, одновременно касаясь их и обращаясь к человеку рядом:

— Будь осторожным в словах и осмотрительным в поступках, в особенности же не высказывайся о гоши безрассудно передо мной, возможно, если мне не понравится, я рассержусь на тебя.

Тайчжу покачал головой и безысходно отмахнулся:

— Снова ты без разбору на меня шапки натягиваешь[9], одень меня всего в храбрость — я и тогда не осмелюсь высказываться безрассудно, а.

[9] Имеется в виду «навешиваешь всевозможные ярлыки».

Хотя в приказе Тайчан все сверху донизу были в значительной мере связаны с гоши, однако в той или иной мере отличия всё ещё были.

Совсем как у этих двоих, что были наравне: более десяти лет назад гоши забрал их вместе, они вместе обучались в приказе Тайчан и постепенно подрастали, переходили от чжэньцзы к чанши[10] и затем — к нынешним постам; жизненный опыт их был схож, возраст — близок, но тайчжу больше боялся гоши, чем уважал, тайбу же — почитала сильнее, чем страшилась… Гораздо сильнее.

[10] Согласно словарю, в древности это была должность ведающего делами управления.

Тайбу сосредоточилась на гадании, больше не обращая на него внимания.

Вскоре тайбу пристально посмотрела на пучок травы в руке и бросила взгляд на небосклон с тихим «О».

— Что — о? Неужели ошиблись дорогой? — спросил тайчжу, повернувшись лицом.

Тайбу чуть свела красивые брови и, помедлив долгое время, сказала шёпотом:

— Я определила… Но так не должно быть.

— Девица, не говори постоянно полуфразами, скажи уже полностью, что ты узнала? — тайчжу вслед за ней посмотрел на небосклон, однако не разглядел ничего дельного, кроме сумрачных туч, затем взглянул на пучок травы в её ладони, но, помимо того, что из пучка выбились травинки и весь он выглядел старым, так же не заметил никаких других проблем.

— Ничего, просто нагадала, что человек, который не должен появляться, сейчас в уезде Цинпин, но это невозможно… — медленно объяснила тайбу и качнула головой. — Забудь, просто сущность ощущается очень похожей, не уверена, должно быть, я ошиблась. Как бы то ни было, служебное дело — важное и срочной, местоположение я уже подтвердила — идём этой горной дорогой, всё время на юго-запад.

— И где остановимся?

— Видишь, там гора, напоминающая совок? Идём туда.

Подняв руку, тайчжу подал знак конному отряду позади и сжал бока лошади:

— В путь.

А на заднем дворе семьи Фан в это время говорили о другом…

Дело было в том, что, когда Цзян Шицзин давала не приходившим в сознание нищим лекарство от жара, она обнаружила, что один из двоих нищих, похожих на тощих обезьянок, оказывается, был девочкой.

— Такая жалость… — Цзян Шицзин подняла руку, показывая на левую щёку, и продолжила: — У двоих других, старого и молодого, сыпь остановилась на шее и ниже, но у девочки она по всей левой щеке, и эта сыпь ведь не только с лопнувшей кожей и кровотечением, там вот-вот загниёт плоть. Уже поражённые кожу и плоть нужно убрать, но даже если потом рана зарастёт, лицо девочки…

Все видели, как выглядит эта страшная сыпь и насколько серьёзна рана маленькой нищенки, и, конечно, могли представить, какой огромный шрам останется на её лице; по сути, половина её лица будет изуродованной. Это дитя, в конце концов, ещё так мало, а облик его уже ужасен; что же ей делать в будущем?

Милосердный и заботливый характер, можно сказать, передавался в семье Цзян по наследству, и Цзян Шицзин поистине волновалась о девочке, что не была ей ни родственницей, ни другом.

Сюэ Сянь как раз катил стул в стороне, но, услышав слова Цзян Шицзин, остановился.

Когда он оказывался перед выбором, сделать что-то или нет, то полагался главным образом на настроение. Тётушка Чэнь была настоящим мастером, и он остался исключительно доволен превосходными утренними яствами. А когда человек наедается досыта и напивается вдосталь, то и настроение его весьма улучшается, он даже может забыть временно, каких дел натворил, — вплоть до того, что Сюэ Сянь и не заметил, что Сюаньминь, покинув комнату, идёт в их сторону.

Он никогда не любил есть и пить задаром, однако если бы полез за золотым жемчугом у них на глазах, походило бы на то, будто он принимает их дом за постоялый двор. Он как раз размышлял, как бы отплатить, и когда услышал слова Цзян Шицзин, у него тут же возникла идея.

— Вообще у меня есть решение для лица этой девочки, — небрежно вставил Сюэ Сянь.

Цзян Шицзин и остальные разом остолбенели и повернулись посмотреть на него:

— Какое решение?

Если он смог сделать для Цзян Шинина, бесприютной души, бумажное тело, то, разумеется, был способен и серьёзно поработать над лицом девочки, только…

— Я не могу сотворить для неё плоть из ничего, поэтому необходимо сделать что-то, что её заменит, — объяснил Сюэ Сянь просто.

Цзян Шицзин не была глупой, а Цзян Шинин к тому же уже имел опыт, так что они обсудили в двух словах, как выйти из ситуации:

— Что-то для замены… Что может слиться с лицом… С-с-с, маска подойдёт?

Каменный Чжан сбоку, удерживая миску, поднял руки:

— Я могу вырезать! Ручаюсь, я вырежу для неё знатное и благородное лицо!

«Да пошёл ты», — Сюэ Сянь взглянул на него раздражённо:

— Твой рот и едой не заткнуть. Ты встречал человека, у которого на лице бы расцветали знатность и благородство?

Каменный Чжан молча заторопился есть.

— Я говорю о тех, что используют, чтобы изменить внешность[11], — поспешно объяснил Цзян Шинин, не знавший, плакать ему или смеяться после слов Каменного Чжана. — Такая может точно подходить к лицу, но маска — это всё-таки маска, в конечном счёте всё зависит от тебя…

[11] Маски ижун, также известные как маски из человеческой кожи (на самом деле, конечно, не из неё). Они тонкие и эластичные, закрывают всё лицо. Насколько я понимаю, как раз такую носил Чжоу Цзышу.

Говоря это, он смотрел на Сюэ Сяня.

Сюэ Сянь кивнул:

— Как раз что-то такое я и имел в виду.

— Но… кто умеет делать их? — спросила Цзян Шицзин довольно смущённо.

Каменный Чжан быстро проглотил еду во рту и сказал:

— Я умею.

— Ты действительно умеешь? Разве ты не резчик по камню? — недоверчиво посмотрел на него Сюэ Сянь.

— Некоторые вещи взаимосвязаны, — Каменный Чжан взмахнул рукой. — Я видел когда-то, как это делают, к тому же я ловок, смогу сделать очень точно.

Наблюдать, как лысоватый толстяк-коротышка так важно говорит о собственной ловкости, было поистине пыткой для глаз. Однако остальные присутствующие в самом деле не были столь же искусны на руку, как он, и тем более не видели собственными глазами техник ичжун, потому только и могли, что оставить это дело ему.

Каменный Чжан не мешкал: он тут же ясно сказал, какое сырьё ему нужно, и ушёл со всем тщанием вымыть руки.

Другие тем временем тоже не бездельничали. Лу Няньци ранним утром устроился сам по себе в уголке двора, в одной руке он держал чёрную ленту, которой Каменному Чжану в прошлом завязывали глаза при похищении, а другой поддерживал ветки, вырисовывающие по земле. Закончив чиркать, он размышлял какое-то время, стирал всё и начинал заново…

Материалов Каменному Чжану требовалось не так чтобы много, и к счастью, в доме Фан Чэна, не говоря о прочем, недостатка в сырье не было, тем более в том, что касалось лекарств. Не считая одного, наиболее особенного, прочее подготовили очень быстро.

— Чего не хватает? — спросила Цзян Шицзин.

Каменный Чжан охнул и простонал, словно у него болели зубы:

— …конье… клея.

— Какого клея? — вдруг обернулся Сюэ Сянь.

Раз уж сосуд треснул, Каменный Чжан разбил его окончательно:

— Драконьего клея.

Потеряв на мгновение дар речи, Сюэ Сянь спросил с сомнением:

— Что это за штуковина такая — драконий клей? Почему я о нём не знаю?

— Это клей, что варят из драконьей кожи, — Каменный Чжан ощутил, что после этих слов ему не жить. Он молча ударил себя по губам, думая: «Бездумно взялся за работу — накликал себе смерть».

Сюэ Сянь потемнел лицом:

— Вздор! Кому так жизнь надоела, что он посмел варить клей из драконьей кожи? Тащи его сюда, чтобы я знал!

— Нет же, это лишь… лишь название такое, — заторопился объяснить Каменный Чжан. — Ты же знаешь, любым необыкновенным диковинкам, чьё происхождение неизвестно, любят давать особенные громкие имена, восемь, а то и девять из десяти человек радостно свяжут их с телом истинного дракона, пусть на самом деле никакой связи нет вовсе. Такой клей, он пришёл от торговцев из Западного края, должно быть, его варят из кожи диких зверей…

Услышав о драконьей коже, драконьих костях и подобном, Сюэ Сянь готов был взорваться от гнева, без лишних рассуждений он решительно заявил:

— Чем использовать какой-то неизвестный клей, возьми свиной кожи и свари из неё!

— Конечно. — Как сказал Старейший, так пусть и будет, у Каменного Чжана не было ни малейших возражений.

Сюэ Сянь как раз закончил гневную речь и едва обернулся — увидел, что Сюаньминь стоит позади него. Он молча обменялся с Сюаньминем взглядами, отвернулся, спешно покатил стул и сбежал, умчавшись вихрем.

Сюаньминь молчал.

В действительности клей из свиной кожи тоже был неплох, только время тепловой обработки требовалось соблюсти в точности; поторопишься или промедлишь — и он уже непригоден.

Каменный Чжан ждал, присматривая за котелком. Предположив, что уже почти готово, он собирался снять клей, но в итоге его удержала вытянувшаяся сбоку рука.

Он понял, чья это рука, едва взглянув на белоснежный рукав, и тут же очень почтительно повернул голову:

— Учитель.

Сюаньминь тоже не стал говорить много, только окинул котелок взглядом и сказал:

— Повари ещё один кэ[12].

[12] Сотая часть суток, измерявшаяся водяными часами. Четверть часа.

Каменный Чжан остолбенел:

— Учитель, ты тоже умеешь делать такие маски?

Глава 59 - Нить, протянувшаяся через кости (4)

Задав вопрос, Каменный Чжан сразу пожалел, поскольку обнаружил, что Сюаньминь замер и сильно нахмурил брови.

Каменный Чжан растерял слова. «Я всего лишь спросил, что в голову пришло, в самом деле, незачем так усердно размышлять, а, учитель…»

Он молча повернул голову, встретился взглядом с Цзян Шинином, что сжался возле топки печи, наблюдая за огнём, и спросил одними губами: «Что делать? Я в панике».

Цзян Шинин пожал плечами: «Поделом».

Когда Каменный Чжан повернулся обратно, Сюаньминь, уже убрав руку, хмуря брови, с задумчивым видом смотрел на клей из свиной кожи в котелке. По правде сказать, его монашеские одеяния казались совершенно не тронутыми пылью и всерьёз не сочетались с дымом и жаром в печи; когда он стоял рядом с топкой, даже огонь боязливо уменьшился.

Каменный Чжан не представлял, о чём размышляет Сюаньминь, однако, судя единственно по выражению его лица, это, должно быть, было что-то не столь уж радостное. Поэтому он не осмелился в такой момент заговорить и потревожить почтенного божественного мастера деликатной просьбой выйти, ему оставалось лишь просто ждать вместе с Цзян Шинином, обмениваясь с ним растерянными взглядами.

К счастью, хотя Сюаньминь порой не понимал чувств других людей, его характер был гораздо приятнее, чем нрав Сюэ Сяня, сознательно искавшего удовольствий. Клей из свиной кожи в котелке от варки булькнул, и Сюаньминь опомнился. Снова он не стал болтать, лишь окинул взглядом топку и сказал:

— Огонь слишком слаб.

Договорив, он вышел из кухни, не взглянув на Каменного Чжана с Цзян Шинином.

Белоснежный подол монашеских одеяний мазнул край двери — и исчез, не оставив ни следа, ни тени.

Каменный Чжан испустил глубокий вздох:

— Не могу дышать, я уже стар, мне в самом деле не вынести испуг. До чего же быстро стучит сердце, ай…

Цзян Шинин украдкой перевёл дух и, не подавая ни единого звука, подбросил сена в печь.

— Однако учитель действительно потрясающий, а. Как он только умеет всё что угодно? — Каменный Чжан подумал, что это всё-таки удивительно. — Вот как эта штука…

Он вытянул губы в сторону котелка с клеем из свиной кожи:

— Как эта маска — здесь у нас никто о таком не думает. Всё же меня брал в Ланьчжоу один господин, только волей судьбы я узнал в тех краях, как её делать. Там близко пограничные заставы и переходы, много людей, много всяких дел, некоторым нужно обучиться такого рода искусству, чтобы сохранить себе жизнь. Но знания обо всём этом не накопишь без лет жизни и опыта. Не то чтобы я имел в виду… Учитель юн, даже если он очень способный, в таком возрасте количество мест, где он бывал, и людей, с которыми сталкивался, в конце концов, ограничено, как же он собрал такой багаж?

На самом деле, не говоря уж о Каменном Чжане — Цзян Шинин и сам иногда переживал о том же. Он всегда чувствовал, что опытность и спокойствие, которые проявлял Сюаньминь, выходили далеко за рамки положенных ему по возрасту…

У Каменного Чжана, мужчины уже преклонных лет, не было других радостей, и когда он заговаривал о такого рода делах, прощупывая чужой опыт, его переполняло воодушевление. Он выглянул во двор, вытянув шею, и снова заговорил, понизив голос:

— Даже Старейший из рода Сюэ, сталкиваясь с учителем, порой уступает, м? Вот как сегодня — по-моему, Старейший как будто обходит учителя кругами. Ей, ты подумай только, человек лет двадцати — и смог обуздать истинного дракона? Истинного дракона, а, кому уж сколько лет!

Этот говорун болтал докучливо и без конца, словно плешивый воробей с восемью клювами сразу. Сказав последнее, он добавил шёпотом:

— Ей, а кстати, сколько лет Старейшему?

Цзян Шинин потёр уши, которые тот заговорил до непрестанного гула, и ответил раздражённо:

— И демонам неведомо.

Хотя Каменный Чжан не понимал, откуда Сюаньминь может знать, как делать такие маски, однако всё же строго последовал его указаниям — разжёг огонь сильнее и подождал один кэ.

Он вычерпал клей, вбежал, учащённо дыша, во двор с обжигающе горячей миской, со стуком опустил её на стол и схватился за уши, подпрыгнув:

— Готово, готово, что с остальными материалами?

Разные ингредиенты, заблаговременно подготовленные Фан Чэном, все были выставлены на столе: что требовалось покрошить — покрошили, что нужно было растолочь, чтобы вышел сок, — растолкли; всё по блюдцам и мискам, совсем как если бы готовили обед.

Каменный Чжан тоже не мешкал — он принялся трудиться здесь же.

Всем остальным было любопытно, однако это, как-никак, была тонкая работа, они опасались потревожить Каменного Чжана, потому большинство стояло на некотором расстоянии, не обсуждая и не задавая лишних вопросов, лишь наблюдая в молчании.

Сюэ Сяню это тоже казалось чрезвычайно интересным. Не то чтобы он не слышал в прошлом о так называемых масках ичжун, однако впервые видел, как кто-то изготавливает такую своими руками. Только из-за определённых событий, прояснять которые было бы неудобно, сидел он, конечно, недолго…

Замечая Сюаньминя, он всякий раз катил стул и убегал подальше: то подоискиваться, с чем бы придраться к братьям-близнецам в торговом помещении, то — подокучать нищим. Вплоть до того, что, пока трусливо прятался, он в то же время насмехался в глубине души: «И на веселье спокойно не посмотреть!»

Убегая и петляя так, он, разумеется, пропустил всё создание маски ичжун, и к тому времени, как вернулся, сделав большой круг, Каменный Чжан уже выполнил большую часть работы — оставалось только придать форму. Маленькая нищенка ещё лежала в постели, и половина её лица выглядела всё так же ужасно — прикасаться к ней было неуместно.

Теперь достоинства Каменного Чжана как ремесленника проявили себя. Войдя, он долго вглядывался в нетронутую половину лица маленькой нищенки, как будто запоминал её щёку во всех подробностях, затем пристально осмотрел повреждённую половину, выделив провалы.

Когда он снова вышел, то взялся за создание формы, уже точно зная, что и как делать…

Этот был, пожалуй, наиболее трудный и затратный по времени этап изготовления.

Спустя долгое время Каменный Чжан показал готовое изделие — только оно оказалось не таким, как Сюэ Сянь представлял. Он думал изначально, что это должна быть цельная маска, кто знал, что это окажутся две отдельные части: одна — чуть толще, с небольшими неровностями, другая же — тонкая, словно крыло цикады.

— Почему две части? — спросил Сюэ Сянь, не удержавшись и остановив стул.

Каменный Чжан объяснил:

— Делая такие маски, следует добавлять, но не отнимать. Например, худое лицо делают полнее, низкую переносицу — выше… У девочки на лице полопалась кожа и недостаёт плоти, слишком много неровностей, необходимо заполнить их, сгладив. Часть чуть толще — как раз чтобы выровнять её изъяны, более тонкая же соединит этот участок с остальной кожей. Равносильно тому, чтобы заполнить недостатки и укрыть ещё одним слоем.

Сюэ Сянь слушал его и в то же время пристально смотрел на два лоскута маски в его руках — всевозможными способами подогнанные и натёртые Каменным Чжаном, по цвету и структуре они на первый взгляд были попросту один в один как настоящая человеческая кожа…

Погодите-ка…

Настоящая человеческая кожа…

Сюэ Сянь резко обернулся, не сказав и двух слов, подкатил стул к Сюаньминю и дёрнул рукав Сюаньминя, вынуждая его наполовину наклониться:

— Святоша, посмотри, что в руках у Каменного Чжана. Не похоже на то, что ты вспомнил в прошлый раз в деревне Вэнь? Ты сказал, в картинах юношеских лет, что вспомнил, ты дважды держал в руках человеческую кожу, могла ли то быть как раз таки эта штука?

Хотя и задал вопрос, на самом деле в душе он был практически уверен. В конце концов, каким бы это образом подросток лет десяти, в особенности же подросток с таким характером, как у Сюаньминя, мог сжимать в руках содранную человеческую кожу? Возможно ли это с его-то дурной привычкой преисполняться отвращением, коснувшись даже капельки крови?

Однако с подобными человеческой коже масками всё не так однозначно…

Спросив, он продолжил слепо строить догадки, но и спустя целую вечность не услышал ответа от Сюаньминя. Когда он снова поднял взгляд, то увидел, что Сюаньминь опустил глаза, глядя на него, и не понять, радостное ли у него выражение или недовольное, вид его походил на обычный равнодушный, однако немного отличался.

Мгновение Сюэ Сянь не мог сказать, в чём именно разница, лишь вмиг ощутил необъяснимую робость от того, как он смотрел не холодно и не тепло; ему чрезвычайно хотелось покатить колёса стула.

— Не убегаешь? — ответил Сюаньминь не то, о чём спрашивалось. Тон его был… чуть солоноват[1].

[1] Скупой.

С таким вопросом казалось, что он вёл себя очень трусливо. Сюэ Сянь поразмыслил раздражённо, но вслух всё же переключился на прежнюю тему:

— Маски, подобные настоящей человеческой коже? Такой юный, ты не старательно переписывал священные тексты, а делал маски? Зачем?

— Не помню, — ответил Сюаньминь.

Он не опроверг первую фразу, а значит, молчаливо согласился с предположением Сюэ Сяня и тоже посчитал, что вещи у него в руках были масками или их частями. Только для чего понадобилась такая штуковина в тринадцать-четырнадцать лет?

Сюэ Сянь прищурился. Размышляя, он ощутил, как удерживаемый им рукав выдернули, а следом его подбородок сжали, повернули к окружённому остальными каменному столу и отпустили.

Рядом раздался голос Сюаньминя:

— Сначала иди сделай, что должен.

Остолбенев, Сюэ Сянь непроизвольно поднял руку и потрогал сжатый только что подбородок. Когда он снова обернулся, Сюаньминь уже широкими шагами возвращался в комнату, не намереваясь оставаться здесь и смотреть. Неизвестно, не было ли это обманчивым ощущением, но…

Святоша казался… не слишком радостным?

Получив достойный заменитель, Сюэ Сянь без малейших усилий хорошенько поработал над двумя лоскутами «кожи». Способом, что указал Сюэ Сянь, Цзян Шицзин опробовала их у себя на тыльной стороне руки, и как только оба слоя прилегли к коже, они стали выглядеть совсем так, как если бы действительно были её частью. Неважно, был ли это узор, цвет или даже незначительные природные недостатки — ничто не отличалось от настоящей кожи хоть сколько-нибудь.

— После того как девочка очнётся, просто дайте это ей. Если она стерпит свой вид, когда с раны опадут струпья, то и хорошо, если не вынесет, пусть приложит к лицу — и только, не будет никаких изъянов. Пока я не умру, действие этой вещи не прекратится, — объяснил он, закончив.

В этот раз чёрные, как вороново крыло, глаза Синцзы, что уже питала надежды по отношению к нему, зажглись ещё ярче, и всякий раз, как оказывалась свободна, она не сводила с него глаз, не мигая. Даже тётушка Чэнь время от времени поглядывала на него, а меж этих поглядываний обратилась полусерьёзно-полушутя:

— Молодой господин Сюэ, взгляни-ка, можно ли слепить такую по моему лицу? Лет на двадцать моложе?

Стоявший сбоку дядя Чэнь молча отвернул лицо и утащил тётушку Чэнь за руку.

Люди в доме Фан отличались по нраву, однако все в молчаливом согласии следили за словами. Хотя они заметили, что Сюэ Сянь проделывает трюки не из тех, на которые способны обычные люди, однако ни один не задал лишнего вопроса, что можно было назвать благовоспитанным и сердечным.

Как раз когда все убирали блюдца и миски, Лу Няньци, всё это время ютившийся в углу, вдруг махнул Сюэ Сяню рукой.

— Что? Дело пошло? — спросил Сюэ Сянь.

Лу Няньци кивнул:

— Я не так хорош, как Шицзю, мне не определить точное время, могу только сказать, что по меньшей мере с прошлой ночи до сегодняшнего утра человек, касавшийся этой чёрной ткани, был в месте, которое я вычислил. Что до того, не покинет ли он его нынешним вечером, об этом не скажу наверняка.

— Не страшно, пойдём взглянем для начала. Сможем поймать с поличным — и хорошо, разумеется; не сможем, так по крайней мере будем уверены, что он не мог уйти далеко, к тому же наверняка останутся следы, — Сюэ Сянь приподнял к нему подбородок: — Скажи, что это за место примерно.

Лу Няньци ответил:

— Гора, формой похожая на совок.

— Формой похожая на совок? — в непонимании повторил Сюэ Сянь, не особенно знакомый с окрестностями.

— А, гора Боцзи[2]! — тихонько следившая за ним Синцзы показалась сбоку и подала голос: — Я знаю, я знаю, вон там — иди прямо в ту сторону, выйди из основной территории города через ворота и иди юго-западной горной дорогой, обойдёшь лесную опушку — и доберёшься.

[2] Совок.

Видя, что солнце близится к полудню, Сюэ Сянь не хотел медлить, едва услышав эти слова, он тут же твёрдо решил отправляться. Судя по объяснению Синцзы, у них не отнимет много времени добраться туда пешком.

***

— Уже близко, обойдём лесную опушку — и почти на месте, — в то же самое время в конце юго-западной горной дороги, подняв глаза к горе впереди, тайчжу, ведущий конный отряд приказа Тайчан, произнёс такие слова.

Глава 60 - Нить, протянувшаяся через кости (5)

Гора Боцзи[1] по форме соответствовала названию. Она располагалась за лесом, близ деревеньки в предместье уезда Цинпин, и у подножия с обращённой к солнцу стороны раскинулась большая площадь заливных рисовых полей, на первый взгляд свежих и прекрасных, наполовину скрытых среди лёгкого водяного пара.

[1] Совок.

Однако раз уж она называлась Боцзи, так это потому, что сторона, обращённая спиной к солнцу, имела большую ложбину, а эту ложбину круглый год заполнял чрезвычайно плотный туман из ядовитых испарений — стоя на вершине горы и вглядываясь вниз, было не рассмотреть и сколько-нибудь, как выглядит ложбина внутри. Те, кто от случая к случаю оступался и падал либо забредал сам от большого любопытства, не выходили снова.

В окрестностях даже ходило множество слухов о горе Боцзи. Кто-то рассказывал, что в той ложбине умерло слишком много людей, что она — безымянная могила с кучей непогребённых белых костей; ещё некоторые говорили, что там есть обитатели, что иногда можно услышать смутную человеческую речь, а ещё — ужасающий звук, подобный плачу младенца, и не понять, люди ли там или духи.

У каждого имелось своё мнение, только ни одно нельзя было доказать.

Лет десять назад ещё были жаждущие отыскать погибель, сейчас же не находилось тех, кому так надоела жизнь. Даже слухи оскудели, и в обычные дни редко кто заговаривал об этом, младшее поколение знало лишь, что есть гора Боцзи и что безрассудно идти туда нельзя, а кроме этого, ничего особенно и не понимало.

Отряд приказа Тайчан стройно продвигался под стук лошадиных копыт; держась на расстоянии от небольшого селения и заливных рисовых полей с подсолнечной стороны, он завернул сразу к северному склону горы. Вскоре группа увидела ядовитый туман горы Боцзи.

Тайчжу снова поднял руку, останавливая отряд позади, и повернулся спросить:

— Девица, какой из этих двух дорог идти?

Перед ними было два пути: один огибал ложбину и вёл к склону, другой же терялся глубоко в ядовитых испарениях.

Туман был сырым и холодным, и в нём смутно ощущался невыразимый не то древесный, не то лекарственный аромат. Словом, и выглядел он, и пах отравляюще.

В дороге тайбу уточнила уже много раз, но сейчас всё же снова взглянула на панцирь черепахи. Наконец она с мрачным лицом указала на ядовитый туман:

— Действительно никакой ошибки, идём сюда.

Тайчжу выдохнул «Ай», повернул голову к людям позади и сказал:

— Ничего не говорите, в первую очередь все закройте лицо… и глаза.

В конце концов все они были обычными смертными, никто не оказался настолько глупым, чтобы чересчур зазнаваться, не зная условий.

Услышав его слова, люди в конном отряде один за другим вынули из-за пазух искусные парчовые мешочки, и каждый вытряхнул в рот по пилюле, противодействующей отравлениям, затем они вытащили простые ароматические мешочки старинного образца и прижали их к спрятанным под масками носам.

Тайбу вынула из бокового кармана на спине лошади серповидный колокольчик, серебряный край которого был украшен другим — крохотным восьмиугольным.

Она вытащила пачку бумажных талисманов, бросила один в густой туман и трижды тряхнула серповидный колокольчик, затем сжала лошадиные бока. Под дробный звон колокольчика конь под ней плавно пошёл в насыщенные ядовитые испарения.

Тайбу двигалась во главе, тайчжу следовал вплотную за ней, и весь конный отряд, перестроившись из двух шеренг в одну, совершенно слаженно понемногу подошёл к ядовитому туману.

Внутри испарений раскидывалась безбрежная белизна, ничего невозможно было увидеть, вплоть до того, что даже тело лошади под всадником наполовину исчезало. Такого рода ощущение, будто и впереди, и позади пусто, чрезвычайно легко приводило к беспокойству и страху.

Однако в лице тайбу была лишь бдительность и никого волнения. Хмуря красивые тонкие брови, она уверенно сохраняла ритм, позвякивая колокольчиком каждые пять шагов, и вводила длинный узкий конный отряд вглубь горной впадины. Когда они прошли половину пути, в конце шеренги один из младших всадников, впервые очутившийся в подобной ситуации, среди густого тумана потерял самообладание.

Когда человек теряется, дыхание его становится беспорядочным. Едва тот покрытый сыпью юноша вошёл в ядовитый туман, он случайно сделал несколько дополнительных лишних вдохов — и впустил испарения прямо в нос и рот.

Он не сделал и трёх шагов, как послышался глухой удар — тот чжэньцзы[2] свалился с лошади и упал на землю, хватаясь за шею и дыша так тяжело и часто, словно раздували мехи. Человек позади него пожалел его, привёл в порядок собственное дыхание и, пересиливая тревогу, подтянул бьющегося в судорогах юношу и с трудом затащил его на спину лошади.

[2] Напомню, что чжэньцзы — это избранные дети, которые участвовали в ритуале изгнания духа поветрия. Чжэньцзы от десяти до шестнадцати лет.

— Шаг не должен быть беспорядочным, дышите спокойно… — тихо донёсся с передней части голос тайчжу — смутный, словно дым, совсем как если бы он находился в другом мире.

Однако даже с такими наставлениями, пока они ехали, семь или восемь чжэньцзы всё равно оказались поражены ядовитыми испарениями. Тела их бились в судорогах, изо рта шла кровавая пена, и очень скоро они уже не дышали.

Серповидный колокольчик быстро качнулся пять раз, обозначая, что тайбу прибыла на место.

Впереди была примерно середина горной впадины, только, к полнейшей неожиданности, эта середина впадины оказалась вовсе не такой, какой выглядела с вершины. Ядовитый туман разливался лишь тонким слоем и был таким же редким, как водяной пар, поднимающийся над землёй в дождливый день, он совершенно отличался от ужасающих ядовитых испарений на проделанном пути. А среди этого легчайшего тумана одиноко стоял бамбуковый домик, он имел предположительно три этажа, а форма его была искусной и необыкновенной.

Пожалуй, оттого, что долго пропитывалась влажным туманом, поверхность каждого зелёного бамбукового ствола домика была исключительно яркой, он выглядел безупречно чистым и опрятным — если бы не отравляющие испарения, это в самом деле было бы тихое мирное жилище.

Идущие во главе тайбу и тайчжу на мгновение пристально всмотрелись в домик, а верховые позади них тем временем тоже прибыли друг за другом, окружив его. Если бы не были спрятаны масками, открытые выражения их лиц сейчас были бы одно непригляднее другого…

Только лишь найти место уже стоило нескольких человеческих жизней. Кто бы ни оказался в такой ситуации, любому было бы не по себе.

— Не будьте беспечны, каким бы слабым ни был туман, он всё ещё ядовит.

Тайбу сделала напоминание группе чжэньцзы, и они с тайчжу обменялись взглядами. Двое ловко спешились, со знанием выбрали места вокруг домика, где прижали бумажные талисманы, и легко расставили построение.

В миг, когда построение было готово, ядовитые испарения вокруг домика вдруг рассеялись, поглощённые насыщенной массой за пределами круга.

Только теперь в отряде приказа Тайчан один за другим убрали ароматические мешочки, сошли с коней и вслед за двумя предводителями внимательно осмотрелись.

В этот раз они пришли найти человека. Кто именно это, они, будучи чжэньцзы, не могли сказать ясно, они лишь видели портрет; о том, что сделал тот человек и почему его хотят разыскать, они были совершенно не осведомлены — лишь тайбу и тайчжу знали.

— Ты точно уверена, что это здесь? — тайчжу окинул взглядом трёхэтажный бамбуковый домик и в очередной раз уточнил у тайбу.

Только даже сама тайбу чувствовала, что если хочешь спрятаться здесь, то и назови это лёгким — будешь прав, и назови трудным — не ошибёшься. Если ядовитый туман сможет удержать чужаков снаружи, тогда это превосходное место, чтобы спрятаться; однако если не сможет, то отсюда и обретя крылья не скроешься.

— Неважно, для начала обыщем, — тайчжу не стал больше расспрашивать и раздал задания группе чжэньцзы.

Очень скоро двое взяли с собой пятерых чжэньцзы и вошли в бамбуковый дом, с чёткой целью направившись прямо в комнаты, а оставшаяся снаружи сотня с лишним людей стояла на страже столь бдительно, что и капля воды бы не просочилась.

В трёхэтажном бамбуковом доме было некуда особенно деваться, и семь человек закончили обыск в мгновение ока.

— Ну как? — тайчжу спешно спустился с верхнего этажа, удерживая в руках книгу в свитке. Он просмотрел её по пути, пытаясь найти какие-нибудь зацепки, затем качнул головой и мимоходом бросил на деревянный стол рядом.

Стоя в необыкновенно чистом приёмном зале на самом нижнем этаже, тайбу сказала в его сторону:

— Ничего не нашла.

Обхватив предплечья, тайчжу огляделся кругом и наконец всё же произнёс:

— Девица, я вовсе не сомневаюсь, что результаты твоего гадания точны, но… могла ли ты упустить какой-то след, зацепку, что повлияло на результат?

С фактами прямо перед ней тайбу не рассердилась из-за такого вопроса, а попросту села за стол, выбрав сторону, положила на столешницу траву и черепаший панцирь и внимательно присмотрелась.

— Ты хочешь… обжечь панцирь ещё раз?[3] — нерешительно спросил тайчжу.

[3] Гадали на нижней части панциря черепахи. На внутренней поверхности просверливали небольшие углубления, к ним подносили источник огня, и на внешней поверхности возникали трещины, по рисунку которых и гадали.

Тайбу качнула головой:

— Ни к чему. Для одного и того же дела нельзя обжигать дважды за один день. Я проверю снова.

Вот только едва она посмотрела недолго, как не сдержала «Аи».

Тайчжу:

— Что такое?

— Ничего, всё тот же человек, о котором я говорила прежде, — сказала тайбу. — Когда гадала, он как раз был в городе, и его ввело в рисунок на панцире наряду с прочим.

— Тот самый, о котором ты говорила, что он не может быть здесь? О ком, в конце концов, речь, а? — пришёл в замешательство тайчжу.

Тайбу подняла голову взглянуть на него. Иссиня-чёрные глаза виднелись сквозь отверстия в маске, в их выражении проглядывало смутное сомнение:

— Безусловно, это лишь человек с очень похожей датой рождения или судьбой, невозможно, чтобы это был тот, о ком я думаю. Как-никак…

— Не ходи вокруг да около, кто это? Скажи прямо, а, — тайчжу готов был задохнуться из-за неё.

Тайбу встряхнула листом тонкой бумаги, скреплённым красной печатью, указала на печать с двумя иероглифами — «Тундэн» — и сказала ему:

— Гоши.

— Кто?! — тайчжу не мог не пожелать прочистить уши, но тем не менее коснулся края маски и оторопело отпустил.

Тайбу повторила:

— Гоши.

— Невозможно, невозможно, как такое может быть… — тут же покачал головой тайчжу. — Гоши ведь всё ещё в храме Фамэнь[4], мы с тобой видели его, прежде чем отправились в путь. Почтенный старец ведь как раз в затворе, как он мог внезапно прибыть сюда, в уезд Цинпин? Ты разве не знаешь правил его уединения? Если он выйдет в процессе, всё достигнутое сойдёт на нет.

[4] Реально существующий древний буддийских храм, известный в первую очередь как место хранения кости пальца Будды Шакьямуни. Название переводится как «дверь в знание/буддизм» и означает первый шаг к становлению буддистом.

Тайбу:

— Разумеется, я понимаю, поэтому я и сказала, что это, вероятно, просто очень похожий человек, невозможно, чтобы это был наш почитаемый наставник. Только…

Тайчжу отмахнулся:

— Никаких «только», лучше не будем терять время и подумаем о важном деле.

Однако пусть и сказал так, в душе он на самом деле испытывал невыразимый страх.

Как раз когда тайбу снова сосредоточенно всмотрелась в узор на черепашьем панцире, из ядовитого тумана вдали вдруг донёсся очень слабый звук, словно мягкий отголосок того, как что-то случайно ударило по листьям бамбука.

В то же время пучок травы на столе необъяснимо двинулся, как будто потревоженный ветром, и изменил положение.

Тайбу убрала всё разом, без лишних слов поспешила выйти из бамбукового дома и сказала:

— И впрямь есть перемена, немедленно уходим из этой горной впадины, ещё немного — и он сбежит!

Спустя время примерно для чашки чая на том же перекрёстке, где прежде останавливался отряд из приказа Тайчан, стояла другая группа людей:

— Каким нам нужно идти? Этим, что выглядит так, будто ведёт к гибели, или тем — совсем чистым от тумана? — с унылым лицом спросил один из них, низкий полный мужчина средних лет.

Эта группа состояла не из кого иного, как из Сюэ Сяня и его спутников.

Через два дня был день рождения Цзян Шицзин, и горестные события неизбежно откладывались. Сюэ Сянь не позволил Цзян Шинину последовать за ним, а оставил его в резиденции Фан составлять компанию старшей сестре. Прочих — Лу Няньци, Каменного Чжана и ещё Сюаньминя — он увёл с собой.

Лу Няньци был указующей черепахой[5] в человеческом облике, и хотя иногда он работал как следует, а иногда нет, однако для Сюэ Сяня, кто забывал дорогу, всё же был полезным. Каменный Чжан помнил человека, что в прошлом связал его, и если они отыщут того, потребуется, чтобы он подтвердил личность, потому он был столь же полезен. Что до Сюаньминя…

[5] Вырезанная из дерева черепаха. На её животе выскребали углубление, куда клали магнит, саму черепаху устанавливали на бамбуковом гвозде, так что она могла свободно вращаться, и в состоянии покоя она указывала на юг и север. Не знаю, была ли она действительно древним компасом или использовалась для фокусов, но в любом случае вот картиночка из Baike: https://bkimg.cdn.bcebos.com/pic/6f061d950a7b02086f8c047562d9f2d3562cc8d8?x-bce-process=image/watermark,image_d2F0ZXIvYmFpa2U4MA==,g_7,xp_5,yp_5/format,f_auto

Неважно, был он полезен или нет, его в любом случае нужно было взять с собой.

Откуда такой настрой, Сюэ Сянь не мог сказать точно. Вероятно, он привык путешествовать вместе, так что целый день без него было бы невыносимо скучно.

Вот только он вытащил Сюаньминя наружу исходя из побуждений, которые и объяснить внятно не мог, а когда они действительно вышли, ещё и пожалел. Как-никак, события прошлой ночи всё ещё никуда не исчезли, и нрав Сюаньминя сегодня днём был странным, к тому же… что там говорил Фан Чэн?

О, верно. Действие драконьей слюны не может рассеяться за день или два.

Ха-ха.

В то время как Сюэ Сянь осознавал, что его мозги прищемило дверью, Лу Няньци сухо указал на ядовитый туман и сказал Каменному Чжану:

— В такое время тебе всё ещё нужно спрашивать? Неизбежно тем, что выглядит убийственно.

Каменный Чжан:

— Эти испарения н-н-не ядовиты?

Лу Няньци:

— Они убийственны, как они могут быть не ядовитыми?

Каменный Чжан:

— Тогда как идти…

Лу Няньци ответил с каменным лицом:

— Превозмогая.

«Да пошёл ты».

Каменный Чжан попросту хотел развернуться и убежать. Самым странным было то, что помимо древесного аромата он как будто ощутил в этом ядовитом тумане лёгкий запах крови, притом всё ещё свежей.

Ноги его тут же задрожали, он хотел разрыдаться перед Сюэ Сянем и посмотреть, сможет ли вызвать каплю жалости в сердце этого Старейшего.

К счастью, он ещё не разразился слезами, а Сюаньминь уже заговорил, смилостивившись, и сказал ровно:

— Незачем паниковать…

Пока говорил, он нащупал бумажные талисманы, и его мирный непоколебимый вид всё же немного успокоил Каменного Чжана. Как-никак, Сюаньминь всегда был надёжным, и если он сказал, что есть способ пройти через ядовитый туман живыми, значит, такой способ есть несомненно.

Глядя, как он вынимает бумажные талисманы, Каменный Чжан сразу понял, что он собирается создать построение с их помощью, и тотчас отступил на несколько шагов в сторону, не желая мешать, а заодно и утащил Лу Няньци.

В итоге едва Сюаньминь взял бумажный талисман в руки, кое-кто, чей дух бродил над небесной высью, наконец опомнился.

Тут же Сюэ Сянь потянул руку Сюаньминя назад и, склонив голову набок и изогнув уголки рта, заявил:

— Настолько простенькое дельце, к чему такая торжественность? Дай я.

С этими словами он хлопнул по подлокотнику стула. Послышался лёгкий щелчок, и резко поднялся ревущий с безумной силой ветер, подобный свирепому дракону, переправляющемуся через реку; с мощью, способной одним махом смести тысячную армию, он помчался вперёд, не зная границ.

Вшух!..

Вившиеся неизвестно сколько лет плотные ядовитые испарения оказались развеяны дочиста — не осталось и струйки — необычайным яростным ветром, обнажив в горной впадине старые деревья, от порыва пригнувшиеся к земле друг поверх друга, и ясно различимый путь.

Сюэ Сянь повернулся лицом к Сюаньминю и приподнял подбородок. Он ничего не говорил вслух, и выражение его лица ничуть не отличалось от обычного ленивого вида, в котором проглядывало своеволие, однако не разобрать как, а в этом невыразимо проступал оттенок: «Не должен ли ты вознести мне похвалу?».

Сюаньминь опустил на него взгляд и сказал:

— Подлокотник стула треснул, — тон был всё так же… солоноват.

Сюэ Сянь потерял дар речи. «Такого рода штуковины, что от рождения не способны угадывать настроение и говорят лишь затем, чтобы испортить настроение, должно сеять в море».

Глава 61 - Паук единой жизни (1)

*Под жизнью подразумевается продолжительность жизни.

Без безбрежно-белого плотного тумана из ядовитых испарений некоторые вещи, изначально сокрытые им, стали отчётливо видны.

Сюаньминь окинул оценивающим взглядом дорогу и полужухлую траву по обе стороны от неё:

— Кто-то приходил и уже ушёл.

Сюэ Сянь с силой хмыкнул через нос, что и было ответом.

И кого бы он ни разозлил!

Но… кто-то приходил?

— Какой обычный человек подобру-поздорову пришёл бы в такое место? Явились смерти искать? — Каменный Чжан услышал Сюаньминя, но не вполне понял. Однако слово за слово, и он обнаружил и другой важный момент: — Подождите-ка, приходил и уже ушёл? Ушёл живым?

Сумевшие зайти в подобное место никак не могли заглянуть случайно, и сумевшие не подвергнуться воздействию ядовитых испарений и выйти живыми тоже решительно не могли быть обычными людьми.

— Неужели есть другая группа, что тоже ищет его? — Каменный Чжан несколько раз прищёлкнул языком. — Истоки у этого, похоже, всё-таки не просты. На сколько же семейств, в конце концов, навлёк беду этот человек? Однако они вошли и вышли, а это значит, что либо долг уплачен, либо они попросту забрали человека с собой, чтобы свести счёты, либо же тот, кого они искали, и вовсе не был тут…

Он не был глупым и к тому же любил поболтать. За короткое время он один наговорил за четверых, разом высказав и мысли остальных тоже.

После этого Сюэ Сянь посмотрел на Лу Няньци.

Няньци думал, он хотел спросить, было ли его гадание точным, или предложить ему погадать об изменениях; откуда было знать, что только он соберётся заговорить, как Сюэ Сянь снова отвернётся.

Тут же он поднял руку, подхватил ветер, опираясь на стул как большой господин, — и колёса стула уже покатились вдоль дороги в глубины горной впадины. Всего-то в мгновение ока он отдалился на четыре-пять чжанов[1].

[1] 1 чжан — примерно 3,33 м. 4-5 чжанов — 13-16 метров.

Немного удалившись вместе с ним, его голос с ленивыми интонациями доносился до ушей остальных:

— Тогда прежде обыщу это место, если вправду уже нет, пойдём остановим тех, кто ушли. У людей всего по две ноги, пусть даже они поехали верхом на лошадях, это лишь парой больше. Куда бы они ни ушли, я и вздремнув догоню их.

Все молчали.

Те, кто может летать в Небесах, неизбежно любят дразнить способных лишь бежать по земле.

Сюэ Сянь в одиночку мчался вперёд как вихрь, как проблеск молнии. Кроме того, что по бокам от дороги росло больше сорных трав, никаких других препятствий на пути не оказалось, видимо, ядовитый туман и был главнейшим барьером. Так что очень скоро он остановился перед трёхэтажным бамбуковым домиком посередине горной впадины.

По характеру он не любил в каких-либо вопросах зависеть от других, в конце концов, людей, способных помочь ему, было очень мало. Сюаньминь уже был единственным исключением для него, однако Сюаньминь, как-никак, являлся смертным, к тому же связка драгоценных медных монет всё ещё оставалась в его руках, так что он, само собой, ринулся в наступление.

Изначально он хотел первым делом подробно разведать всё в сердце этой горной впадины, лучше всего — сразу обыскать всё, что возможно обыскать. Во-первых, если он столкнётся с какими-либо ловушками или препятствиями, то сможет разобраться с ними мимоходом, чтобы избежать последующих неприятностей. Во-вторых, если человек, которого нужно найти, действительно не здесь, это сбережёт время, что понадобится двуногим смертным на путь сюда и обратно.

Словом, поза его была очень раскованной, настрой — очень подавляющим. Однако…

В это дурацком бамбуковом доме, как назло, было три, мать их, этажа, и лестницы к каждому этажу к тому же вились и закручивались, ещё и бамбуковые перекладины были тонкими и совсем некстати соединялись вместе одна за другой так, что потянешь за волосок — в движение придёт всё тело[2]…

[2] Пословица.

Так много изъянов перечислено лишь потому, что… кое-кто доставил себя к дому, полагаясь на силу ветра, и исключительно беззаботно поднял стул, поддерживая под низ, ко второму этажу, можно сказать, проделав всё одним духом так же легко и проворно, как плывут облака и течёт вода.

Он как раз собирался с таким торжественным настроем войти в комнату и совершить обыск, однако же в итоге обнаружил, что дрянная дверь этого бамбукового дома слишком узкая, а стул, в котором он сидит, — немного широкий, и если он хочет зайти, то сначала нужно взорвать дверь, но если взорвать дверь, должно быть, развалится весь бамбуковый дом целиком — и тогда в него уже не вломиться и не пройти…

В общем, эта дурная дверь была просто создана, чтобы злить его. Прямо-таки откровеннейшая провокация.

Таким образом, когда Каменный Чжан с Лу Няньци, следуя за Сюаньминем, пришли к домику, они увидели именно это зрелище — как Сюэ Сянь с ничего не выражающим лицом сидит перед дверью второго этажа, подпирая голову.

— Что такое? Его в самом деле уже нет здесь? — непроизвольно спросил Каменный Чжан, видя его холодное выражение лица, не похожее на радостное.

Сюэ Сянь прохладно окинул его взглядом — так пугающе, что Каменный Чжан подумал, будто сказал что-то, что не следовало, и молча закрыл ладонью рот.

— Он ещё не проверял… — Лу Няньци, однако, сказал это без страха.

— Почему? — сдавленным голосом спросил Каменный Чжан.

Лу Няньци собирался заговорить, но заметил, как Сюаньминь, запрокинув голову, равнодушно взглянул на этого Старейшего и шагнул на лестницу бамбукового дома.

Двое тоже не стали болтать дальше и поспешили подняться следом.

Сюаньминь не спросил Сюэ Сяня, почему тот сидит неподвижно, а, занимаясь своим делом, обошёл три небольшие связанные между собой комнаты на втором этаже и поднялся по искусной лестнице на третий. Каменному Чжану с Лу Няньци было неудобно просто наблюдать со стороны и бесцельно ждать, как неудобно было и докучать Сюэ Сяню, так что они проследовали за ним с самого низа до самого верха, очень быстро перевернув весь бамбуковый дом вверх дном.

Однако так ничего и не добились.

Не говоря уже о тени человека, без Цзян Шинина они не увидели даже ни единой тени призрака.

Сюэ Сянь с каменным лицом наблюдал, как они ходят перед ним туда и обратно. Он был чрезвычайно зол.

— Всё же действительно нет, — пробормотал Каменный Чжан.

Тем не менее Лу Няньци сказал исключительно убеждённо:

— Здесь.

Когда он сказал это, из леса вдруг донёсся лёгкий отзвук — что-то ударило о ветви и листву. От услышанного все разом замерли.

— Неужели прятался в лесу и, пользуясь случаем, сбежал? — Каменный Чжан вгляделся вглубь леса.

Заслон ядовитого тумана исчез, лес стал ясно виден с одного взгляда, и звук оказался достаточно отчётливым, чтобы определить, с какой стороны он доносится. Мгновение все смотрели туда — и увидели, как из ветвей кроны в том месте внезапно вылетела ворона с чернильно-чёрным оперением.

Неожиданно заговорил Лу Няньци:

— Вероятно, предыдущая группа размышляла так же, как и ты.

Каменный Чжан остолбенел:

— Говоришь, эти люди, как и мы, обыскали всё — и тоже ничего не добились, как раз кстати услышали шум в лесу, поэтому… А ведь действительно возможно, — он помолчал и добавил: — Твои слова… звучат так, словно эта птица — дух и намеренно увела людей, — Каменный Чжан был труслив, однако от этого — и исключительно чуток: стоило ему услышать что-то одно, как он мог с редькой вытащить целую кучу грязи[3]. — С-с-с… Может быть, и впрямь так. Подумай, она, вопреки ожиданиям, могла оставаться в лесу в прежде настолько густом тумане, неужели те испарения не ядовиты? Возможно ли? Невозможно, а значит, что-то неладно с самой птицей.

[3] «Выдернуть редьку, а с ней — грязь» — о ситуациях, когда поимка одного преступника ведёт к раскрытию и поимке другого. Здесь о том, как одно обстоятельство помогает понять другие.

Лу Няньци не очень-то любил вступать в беседы, он не продолжил его длинную речь и только равнодушно повторил сказанное раньше:

— Так или иначе, человек, которого мы ищем, всё ещё здесь.

— Откуда ты знаешь? — бросил взгляд Каменный Чжан, обернувшись. — Ты гадал ещё раз? Когда ты гадал? Почему я не видел?

Лу Няньци не вынес его непрестанно гудящего голоса и тронул уши, отвечая:

— Не гадал, чутьё.

Если бы кто другой сказал «чутьё», Сюэ Сянь, пожалуй, велел бы ему катиться куда подальше, однако с Лу Няньци было несколько иначе. Если о чутье говорит человек, чья суть несёт в себе дар, тогда всё не так просто.

Сюэ Сянь скользнул по нему взглядом и сказал:

— Тогда почуй ещё разок. Если тот человек здесь, в какой он должен быть комнате?

Лу Няньци растерял слова.

«Чутьё — такая безделка, что едва заговоришь о нём — оно уже тут? Всегда есть люди, что беззастенчиво наглеют и ни с чем не считаются, полагаясь на то, что другие не осмеливаются побить их».

Няньци безысходно и сдержанно закатил глаза, мгновение постоял на месте и наконец всё же поднял руку, показывая:

— Здесь.

Он указал не куда-нибудь ещё, а аккурат на комнату подле Сюэ Сяня.

«Ну отлично! Опять застрял за дверью».

— В этой комнате всего один стол, пара стульев да ещё деревянный книжный шкаф. Скажу тебе откровенно, я даже просмотрел все выдвижные ящики в шкафу — никого! — пришёл в раздражение Каменный Чжан.

— Комната внутри, — сказал Лу Няньци.

Планировка этого бамбукового дома была весьма своеобразной, было видно, что человек, поселившийся здесь изначально, знал толк в таких вещах. Первый этаж дома имел комнату лишь с одной стороны, с другой же располагалась только открытая веранда, поддерживаемая бамбуком; крыша открытой веранды и комнаты первого этажа образовывала достаточно большую плоскость, что и являлась вторым этажом, где они находились.

Только вот в комнату на первом этаже, видимо, двери снаружи не было. Требовалось по лестнице подняться на открытую веранду второго этажа, войти в комнату подле Сюэ Сяня, а после спуститься лестницей внутри.

«Комната внутри», о которой говорил Лу Няньци, была именно той комнатой на первом этаже.

Каменный Чжан сказал по-прежнему раздражённо:

— Разве же мы не находили и комнату внутри? Тоже только книжный шкаф и письменный стол вдобавок. Я разве что не перелистал каждую книгу, чтобы посмотреть, не зажат ли кто между страниц.

Сюэ Сянь постучал пальцами по подлокотнику:

— Тогда перелистай книги и проверь, не зажат ли.

Каменный Чжан потерял дар речи.

«До чего только молодые люди нынче любят шутить бездумно, как назло, ещё и ни отругать, ни побить нельзя».

Бормоча и вслух не роняя ни звука, он вошёл в комнату вместе с Лу Няньци и, не удержавшись, всё же оглянулся назад.

Если бы не знал, каково истинное тело Сюэ Сяня, Каменный Чжан ещё мог бы звать его «младшим братом Сюэ», однако же Сюэ Сянь был драконом — у кого тут хватит мужества называться братьями? Не было бы преувеличением звать его почтенным дедушкой, только если бы он действительно называл его почтенным дедушкой, было бы странно. Цзян Шинин сейчас называл его старейшим, да вот «старейший» такое слово — у него неизбежно есть кое-какие прочие значения; назовёшь так, будучи недостаточно близко знакомым, — и Сюэ Сянь обязательно поколотит. Таким образом, каждый раз, когда Каменный Чжан хотел позвать Сюэ Сяня, он бросал затею из-за трудностей с обращением.

Он хотел спросить Сюэ Сяня, почему тот не заходит, но в итоге обернулся к Сюаньминю:

— Учитель, отчего и ты не заходишь?

Если спустятся только он и Лу Няньци вдвоём, будет крайне пугающе, в конце концов, Лу Няньци так уверен, что здесь всё ещё прячется человек.

Сюаньминь ответил равнодушно:

— Иду.

Он стоял перед Сюэ Сянем, а ответив, опустил глаза и окинул взглядом попусту сидящего Сюэ Сяня, затем, храня молчание, наклонился и взял Сюэ Сяня на руки.

Сюэ Сянь:

— …Ты что это делаешь?!

Привыкнув самому мчаться вихрем и нестись молнией, Сюэ Сянь, внезапно оказавшись в условиях, когда опять требовалось, чтобы его носили на руках, хотел выплюнуть полный рот крови.

— Не шевелись, — солоно бросил Сюаньминь и вошёл в комнату.

Каменный Чжан уставился во все глаза:

— Почему…

Сюаньминь не ответил вовсе, зато Лу Няньци рядом добавил:

— Стул застрял за дверью, он не может войти.

Сюэ Сянь холодно усмехнулся, как раз собираясь навести страху на двоих зевак, поющих одну песню, но в итоге не успел он заговорить, как обнаружил, что что-то не в порядке: тело Сюаньминя было необычайно обжигающим, едва ли не горячее, чем накануне ночью, однако ладони оставались такими же мягкими и прохладными, как и обычно; притом всё его тело настолько разогрелось, а на нём тем не менее не выступило даже капельки пота.

Такая нездоровая температура всё-таки явно была дарованием драконьей слюны Сюэ Сяня. Поэтому Сюэ Сянь ощутил укол совести и тотчас чуть притих. Однако раз уж он оказался под влиянием слюны дракона, то как могло появиться такое огромное различие с прошлой ночью? Если бы Сюаньминь не нёс его на руках, Сюэ Сянь и вовсе бы не разглядел ничего странного.

Если поразмыслить, была только одна возможность, а именно — Сюаньминь сам применил некий способ и подавил её воздействие, надёжно заперев всякое влияние внутри тела, так что посторонние не могли обнаружить ни отголоска.

«Неудивительно, что тон его весь день был каким-то не таким. Нечего и говорить о солёности, — думал про себя Сюэ Сянь, — если бы мне пришлось переживать эдакую неприятность, я мог бы заживо похоронить в соли каждого, кто спровоцировал бы меня».

В этот раз Сюэ Сянь был предельно покладистым, смирно позволив Сюаньминю унести его на руках на первый этаж по внутренней бамбуковой лестнице.

Как и говорил Каменный Чжан, эта комната была обставлена действительно просто — лишь книги и стол, даже стула не оказалось.

Едва войдя внутрь, Сюаньминь опустил Сюэ Сяня на стол, одёрнул рукава и отошёл.

Масляная лампа на столе горела, зажжённая, когда Каменный Чжан и остальные приходили раньше. Маслянисто-жёлтый огонёк освещал небольшую комнату — места, где удалось бы спрятаться, и правда было не заметить.

Каменный Чжан и Лу Няньци, разумеется, не стали в самом деле перелистывать книгу за книгой. Они сразу пропустили уже осмотренный книжный шкаф и принялись ощупывать щели в бамбуковых стенах, желая проверить, нет ли механизма или потайной комнаты.

Сюаньминь, однако, заново обследуя книжный шкаф, попутно вытянул книгу и листнул. Только едва он перевернул страницу, как пальцы его замерли.

Потому что в книге, что он вытащил попутно, кто-то сделал критическое замечание; о содержимом говорить не к чему, что было важно, так это иероглифы.

В иероглифах ощущались изящество и сила, некоторые черты соединялись исключительно характерно, так, что мало кто сумел бы повторить; тем не менее Сюаньминь лишь взглянул — и уже знал, какой силы требует каждый изгиб.

Потому что запись была его собственной.

Глава 62 - Паук единой жизни (2)

Любой, кто бы ни обнаружил вдруг свой почерк в совершенно незнакомом месте, поразился бы до крайности. Испугался бы, даже ощутил бы, как встают дыбом волосы и трепещут кости. В общем, в такое мгновение совершенно точно не до веселья.

Будь это какое-нибудь обычное место, то и ладно, однако этот бамбуковый дом сейчас сбивал с толку снова и снова, настолько, что и на хорошее место не походил. В конце концов, мало кто ни с чего обустроит себе жилище в краях, где вьётся ядовитый туман.

Обнаруженные здесь собственные следы действительно вызывали не очень хорошее чувство.

К счастью, сама книга была не чем-то причудливым, а лишь сделанными неизвестным путевыми записями. И изначальный текст, на который указывало критическое замечание, тоже был очень простым: всего парой фраз описывалось, как отправившийся с путешествие человек в Ланчжоу забрёл на постоялый двор мертвецов, прячась от ночного дождя, и, как назло, столкнулся с погонщиком трупов.

А замечание же было ещё более простым и содержало лишь четыре иероглифа: «Ланчжоу, гора Ся».

Даже не столько критическое замечание, сколько пометка к некоторым словам.

Сильно хмурясь, Сюаньминь долгое время всматривался в четыре иероглифа; лишь когда Сюэ Сянь окликнул его, он немного опомнился.

— Святоша? Ты отчего застрял там неподвижно на целую вечность? Что такого написано в той книге? — Сюэ Сянь и командовал Каменным Чжаном с Лу Няньци, и ещё следил, ничего не упуская, за действиями Сюаньминя. Видя, что тот очень долго стоит на месте с книгой в руках, он не удержался от вопроса.

С места Сюэ Сяня было видно только его профиль. Масляная лампа светила совсем не ярко, она отбрасывала глубокие тени под надбровными дугами Сюаньминя, вырисовывая решительные очертания глазных впадин и переносицы, однако и подчёркивала исключительно суровое выражение лица — словно он увидел призрака.

Сюаньминя нечасто можно было увидеть в таком облике, и не позвать его, чтобы хорошенько рассмотреть, было бы поистине упущением. Размышляя таким образом, Сюэ Сянь, не в силах держать рот закрытым, позвал Сюаньминя ещё дважды.

Не сводя взгляда со страницы, Сюаньминь качнул головой, не поднимая её:

— Ничего.

Это было непроизвольное отрицание, и тем не менее когда Сюаньминь поднял голову и взглянул в эту сторону, рука, которую он занёс, чтобы взять другую книгу, замерла; в конечном счёте он убрал её и подошёл к столу.

По правде сказать, в Сюаньмине ощущался своеобразный дух, и когда он занимался чем-то в одиночку, не говоря ни слова, дух этот был особенно силён. Словно как бы много людей ни приходило и ни уходило, все они не имели ни малейшего отношения к нему; в нём чувствовались отчуждённость и отдалённость самостоятельного государства. Однако отдалённость эта была вовсе не тягостной и удручающей, а отстранённой и холодной.

Такому монаху, пожалуй, более подходило бы одиноко стоять среди пустого древнего буддийского храма, укрытого снегом; чтобы позади него была выполненная из меди и эбенового дерева пагода, а впереди него — толстые тяжёлые храмовые ворота.

За воротами — всё сущее плотно укрыто багровой пылью[1]; внутри — возвышенный монах с головы до ног в снежном облаке.

[1] Подразумевается мирская суета.

Таким образом, когда Сюаньминь покачал головой, у Сюэ Сяня возникло ясное ощущение «как и следовало ожидать», однако в той или иной мере ему всё равно стало не очень уютно. А когда Сюаньминь, подняв голову и увидев его, переменил решение и подошёл, показалось, будто закрытые ворота храма вдруг распахнули изнутри.

Столь простой ход событий невыразимо порадовал Сюэ Сяня.

Только уже через несколько мгновений его славное настроение оказалось испорчено…

Сюаньминь вложил книгу ему в руки, заодно указав на открытую страницу.

Сюэ Сянь, разумеется, увидел выделенный абзац и замечание рядом, но, осмыслив его несколько раз подряд, так и не рассмотрел, что в нём заслуживает глубоких раздумий:

— С этим примечанием что-то не так?

Сюаньминь:

— Мгм.

— Что не так? — не понял Сюэ Сянь.

Кто знал, что Сюаньминь заговорит равнодушно и добавит:

— Посмотри на почерк. Это моя рука.

Сюэ Сянь растерял слова.

Сердце Сюэ Сяня вздрогнуло, перевернулось, а затем ощущения стали крайне сложными. С одной стороны, такое ничуть не скрытное поведение Сюаньминя исключительно радовало его, с другой же… как могла здесь без всякой на то причины появиться вещь, имеющая отношение к Сюаньминю?

Человек, которого он отслеживал, был тесно связан с тем, кто извлёк его мускулы и кости; поднебесная столь огромна, в ней так много мест, где можно спрятаться, и тем не менее этот человек выбрал подобный уголок, залитый ядовитым туманом и мало кому известный, а в такой комнате обнаружились следы Сюаньминя…

На мгновение Сюэ Сянь всмотрелся в почерк на странице, но разум его был совершенно пуст, сердце как будто упало вдруг в студёную реку, отчего всё тело резко пронизало холодом.

Однако, окоченев на мгновение, он снова вспомнил силуэт за застилающими всё небо золотыми нитями: у того человека были волосы, а он уже удостоверился у Сюаньминя, что тот выбрил голову как монах ещё в детстве. Поэтому человек, что вытащил его мышцы и кости, безусловно, не мог быть Сюаньминем.

Вот и ладно.

Сюэ Сянь выдохнул, не подавая виду, и иероглифы на книжной странице стали вновь обретать чёткость.

— И что не так с тем, что ты написал? Пришёл покрасоваться своим почерком передо мной? — посмеялся Сюэ Сянь наобум и заодно перелистнул пару страниц. Он добавил такую фразу исключительно из желания немного скрыть мимолётные подозрения, возникшие только что. Пусть он сам затушил их, едва они показались, однако недоверие, в конце концов, легко задевает. Пока ни к чему было рассуждать о пустяках; по крайней мере, что касается такого рода дел, Сюэ Сянь не желал, чтобы Сюаньминь оказался ранен.

Он хлопнул книгой перед Сюаньминем и, другой рукой показывая довольно большое расстояние, сказал:

— Он вот настолько уступает моему.

Сюаньминь молчал.

Каменный Чжан, обыскивавший угол, как раз расслышал эти несколько слов и подумал про себя: «В мире, оказывается, есть столь бесстыжие люди, прямо-таки дух захватывает от восхищения».

И что ещё бесстыднее, так это то, что два по-настоящему способных господина отлынивают, благополучно позволяя человеку средних лет, кого кое-как уже можно счесть пожилым, и наполовину слепому искать в этой комнате нить паутины и лошадиные следы[2]. И как, мать его, это можно обосновать?

[2] Образно значит зацепку, ключ к разгадке.

Поскольку Сюаньминь, ничуть не таясь, дал Сюэ Сяню посмотреть на книгу, он, разумеется, в душе подготовился. Однако он никак не предполагал, что Сюэ Сянь отреагирует подобным образом, потому по его всегда безразличному лицу неожиданно скользнули удивление и растерянность.

Сюэ Сянь поймал его на этом и сказал насмешливо:

— Полагаясь на одну только книгу, что за выводы можно сделать? Крикни и посмотри, не ответит ли комната.

Сюаньминь молчал.

Видя, что кое-кто говорит чем больше, тем неразумнее, Сюаньминь собирался обернуться и пойти к книжному шкафу, чтобы выбрать и тщательно осмотреть ещё несколько книг, в итоге же пусть дом не ответил, зато кое-что другое действительно откликнулось.

Снаружи послышались беспорядочные хлопки, из далёкого становясь близким, звук очень скоро вторгся в комнату.

Все испугались, и Сюэ Сянь бессознательно едва не призвал ветер, чтобы выдуть штуковину прочь, однако, присмотревшись, он обнаружил, что это сплошь смольно-чёрная птица.

Эта комната занимала два этажа, поэтому потолок казался высоким: пусть даже птица ворвалась, пока что она не могла налететь на них.

— Это та, что прежде была в лесу? — увидев чёрную птицу, Каменный Чжан вспомнил ту, что раньше чуть не увела их прочь.

Зрение Сюэ Сяня превосходило обычное, и пока птица пребывала в полёте, он ясно рассмотрел её в свете лампы и кивнул:

— Верно, действительно та. Почему она залетела?

Только он умолк, как действия чёрной птица снова поразили людей в комнате.

Она покружила несколько раз вплотную к высокому-высокому потолку, словно искала определённого человека. Очень скоро она нашла цель, спикировала и, хлопая крыльями, замедлилась; в конечном счёте она села на плечо Сюаньминя, потёрлась о его лицо головой, покрытой плотным пуховыми перьями, и чирикнула.

Каменный Чжан вытаращил глаза и разинул рот.

Лу Няньци, напротив, сказал внезапно:

— Вороны кричат не так…

Сюэ Сянь, пожалуй, лишился дара речи сильнее всех.

Что называют тройным ударом в лицо? Именно это. Едва он сказал: «Позови и посмотри, будет ли ответ», эта глупая птица явилась и откликнулась. Откликнулась — и ладно бы, так ещё таким неописуемым голосом; крикнула — ну и пусть бы, но ей ещё надо было потереться о лицо этого Святоши, а когда опускалась Святоше на плечо, она к тому же набила Сюэ Сяню полный рот пуха; поистине…

Что за штука!

Для Сюаньминя поведение чёрной птицы тоже было крайне неожиданным, но когда она чинно села ему на плечо, его нога, хотя он собирался шагнуть к книжному шкафу, остановилась на том же месте.

Он знал ответ, даже не перелистывая книги: большинство пернатых были чуткими от природы, никакая птица не стала бы вот так открыто садиться на плечо чужаку да ещё тереться ему о лицо.

— Что, что происходит? — у Каменного Чжана так затуманилось в голове, что он потерялся в ходе событий.

Сюэ Сянь без всякого выражения бросил взгляд на глупую птицу и фыркнул холодно:

— Ещё нужно объяснять? Предельно ясно, что эта птица знает Святошу.

— Значит… — пробормотал Каменный Чжан.

— Значит это, вероятнее всего, дом мастера, — невозмутимо дополнил Лу Няньци.

Лу Няньци не видел книги, что держал Сюаньминь, если бы видел, он не добавил бы эти два слова — «вероятнее всего».

— Так и есть, это твой дом, — сказал Сюэ Сянь, глядя Сюаньминю в глаза.

Сюаньминь окинул взглядом птицу на плече. Нельзя было не признать: ему никогда не нравилась чрезмерная близость людей или прочих существ, однако когда эта чёрная птица потиралась о него, он тем не менее испытал чувство близкого знакомства, словно из другой жизни, и в сердце его вовсе не зародилось отвращения. Потому в глубине души он тоже пришёл к выводу: к тревоге, этот дом действительно его.

Сюэ Сянь пристально смотрел Сюаньминю в глаза, Сюаньминь тоже поднял взор к нему и, ничуть не пряча взгляда, издал «Мгм», ответив же, он тем не менее так и не отвёл глаз, а продолжил спокойно смотреть на Сюэ Сяня.

Неизвестно, не было ли это обманом зрения, но, оттенённый светом лампы в комнате, этот взгляд казался глубоким и серьёзным, настолько, что заставлял Сюэ Сянь чувствовать, будто Сюаньминь придаёт значение его реакции…

Сюэ Сянь невольно отвёл взгляд и сказал чёрство:

— Это, однако, и впрямь глупая птица.

Раскрыв крылья, чёрная птица вскрикнула и вытянула шею, намереваясь клюнуть его.

— Ещё и понимаешь человеческую речь, видно, в самом деле дух[3], — произнёс Сюэ Сянь недовольно. — Запоёшь этому Святоше — вон как щебечешь и кичишься, почему же на меня кричишь так грубо? М? Смотрю, тебе, пожалуй, больше не нужны твои лоснящиеся гладкие перья!

[3] В предыдущей главе это было переведено как «чрезвычайно сметлива», сейчас я заменила и там. «Стать духом» может значить, что некто достиг невероятного мастерства в чём-то, чрезвычайно умён и подобное, но поскольку у нас фэнтезийный сеттинг, полагаю, здесь подразумеваются и прямое, и переносное значения.

Это злобное создание прожило неизвестно сколько сотен лет, а всё ещё любило опускаться на один уровень с птицей — и было способно на это. Так, разговаривая, Сюэ Сянь в самом деле занёс руку, собираясь выдернуть перья из хвоста чёрной птицы.

Чёрная птица не могла одолеть его; яростно вскрикнув несколько раз, она захлопала крыльями и перелетела на другое плечо Сюаньминя. Теперь двоих больше ничто не разделяло.

Сюэ Сянь перестал смеяться, взглянул на Сюаньминя и сказал ровно:

— Даже если дом твой, ты не тот, кто вырвал мои мышцы и кости, в этом я твёрдо уверен. Но между тобой и тем человеком может быть связь. Я надеюсь, что вы враги, а не… сообщники.

Сюэ Сянь говорил это без всяких эмоций в лице, и выражение Сюаньминя тоже было необычайно тяжёлым и серьёзным. Настолько, что Каменный Чжан в углу не осмеливался громко дышать, и даже Лу Няньци, кто никогда не обращал внимания на других, ощутил, что обстановка не такая уж непринуждённая.

Сюэ Сянь всматривался в глаза Сюаньминя и не упускал в них ни тени переживаний. Если он не ошибся, то, когда он сказал последнее предложение, в выражении Сюаньминя была — промелькнула и исчезла — перемена.

Он действительно придавал значение.

В этот раз Сюэ Сянь был исключительно уверен, поэтому настроение его значительно улучшилось, он убрал намеренно безразличное выражение, вернул неизменный лениво-расслабленный вид и указал подбородком на комнату:

— Но погляди на себя, для тебя всякий, кто перепачкан, напрашивается на пощёчину. Полагаю, ты и за всю жизнь не смог бы стать сообщником с кем-то, иначе разозлил бы другого до кровоизлияния. Хватит раздумывать, посмотри на щели в углу, раз уж это твой дом, твоё чутьё будет непременно точнее, чем у посторонних. Скажи! Где сокрыта тайна?!

На этом Старейший притворно ударил по столу, всерьёз погрузившись в роль допрашивающего тюремщика.

Сюаньминь растерял слова.

Обычные люди, увы, не могли насладиться кое-чьим божественно высоким навыком менять лица[4] скорее, чем перелистывать книгу, и даже Сюаньминь ощутил себя беспомощным.

[4] Менять поведение в отношении к кому-то, обычно об изменении к худшему.

Он безмолвствовал мгновение и как раз собирался заговорить, однако заметил, что ставшая духом чёрная птица ещё раз потёрлась о его лицо и грубо каркнула на Сюэ Сяня, а затем стремительно подлетела к углу у потолка и ударила крылом по определённому выступающему коленцу бамбука.

Внезапно раздался гул пружинного механизма, пол у них под ногами встряхнуло, и вся площадка стала опускаться.

Под этой комнатой есть ещё и грот бессмертных[5]?!

Слух Сюэ Сяня был необыкновенно остёр, и как только они опустились полностью и звук пружинного механизма оборвался, он услышал в некоем отдалённом углу очень слабое дыхание.

[5] 别有洞天. В переносном смысле — спрятанное уединённое место; также может значить появление новых обстоятельств и перспектив. На русский можно перевести как «совершенно иной мир», но я остановилась на варианте, более близком к оригиналу. В даосизме гротами бессмертных называли места, где жили бессмертные/отшельники.

Глава 63 - Паук единой жизни (3)

Только это дыхание было действительно странным: слабым настолько, словно это последний вздох, и тем не менее ровным и размеренным.

После трёх слабых медленных вдохов звук неожиданно оборвался, и больше не возникало никакого нового шума.

— Должно быть, это и есть человек, которого мы ищем. Но почему вдруг пропали звуки? Неужто умер? — нахмурил брови Сюэ Сянь.

Его злополучная двухколёсная повозка всё ещё была за дверью бамбукового дома, и сейчас он не мог свободно передвигаться, оставалось только сидеть на столе и наблюдать. Сюаньминь рядом, впрочем, не колебался, услышав его, и сразу пошёл к месту, на которое указал Сюэ Сянь.

Неизвестно почему, но с тех пор, как масляная лампа на столе опустилась на подземный этаж, она внезапно очень сильно потускнела, пламя было с крохотную фасолину и очень слабым, словно могло погаснуть в любой миг; конечно, ему было не осветить густой подземный мрак.

Судя по месту, что огонёк едва-едва мог осветить, это было прямоугольное каменное помещение, по ширине оно практически не отличалось от комнаты выше, но свет фасолины огня не достигал края длинной стороны, поэтому какое-то время было не рассмотреть, насколько, в конце концов, велика эта каменная постройка.

Очень скоро силуэт Сюаньминя погрузился во тьму, которую не мог озарить свет лампы, он шёл как и всегда бесшумно, настолько, что на мгновение показалось, будто мрак поглотил его целиком — и не осталось ни следа.

Сердце Сюэ Сяня сжалось без всякой на то причины, но это была вовсе не паника, как-никак, а за всю жизнь ему случилось испробовать, каков вкус «паники», считанные разы. Больше походило на то, что он ощутил некую странность…

Как раз в это мгновение над его головой вдруг снова прогудел пружинный механизм.

Сюэ Сянь вздёрнул брови и резко поднял голову, но увидел лишь, как огромная тень закрыла изначально пустое пространство у него над головой; прозвучал щелчок, и она плотно прилегла, став новым полом комнаты наверху… и потолком этого подземного каменного помещения.

Сюэ Сянь молчал. Если бы Сюаньминь не потерял память, Сюэ Сянь действительно хотел бы спросить: «Ты построил этот дурацкий дом, чтобы создавать другим неприятности? Люди ещё не вышли, а вход и выход уже запечатаны. Что это ещё за шутки?»

Если бы это место не принадлежало Сюаньминю, он тут же занёс бы руку и сбросил эту только что сомкнувшуюся крышу!

Впрочем, Сюэ Сянь за свою жизнь привык к тревожащим сердце и потрясающим душу великим событиям, и всего-навсего одна запирающая крыша не была для него хоть сколько-нибудь большим делом, разве что докучала. Сомкнулась и сомкнулась, когда схватят человека, которого должно схватить, будет не поздно ещё раз подумать, как поднять потолок аккуратнее.

Поэтому он лениво отвёл взгляд и вновь посмотрел во тьму впереди.

И только в это мгновение он вдруг осознал, что что-то не в порядке — как будто чего-то недостаёт…

Точно! Всё тихо, даже Каменный Чжан, похоже, закрыл свой непрестанно треплющийся рот… Что-то не то!

Где Каменный Чжан?!

Сюэ Сянь нахмурился и стремительно огляделся кругом — в пределах света от огня не видно было ни одного живого существа. Где тени Каменного Чжана и Лу Няньци?!

— Святоша! — крикнул Сюэ Сянь во мрак впереди. — Каменный Чжан и Лу Няньци, этот малец, исчезли.

На какое-то мгновение он даже заподозрил, что и сам Сюаньминь пропал с ними.

Но, к счастью, из непроглядно тёмного угла донёсся всегда спокойный голос Сюаньминя, только сказанное им никак не успокаивало:

— Прячущийся здесь человек тоже исчез.

— Ты никого не нашёл? — складка между бровей Сюэ Сяня стала глубже.

За разговором Сюаньминь — весь в белом — выступил из темноты. Он вернулся к столу, взял масляную лампу и снова пошёл к углу, из которого Сюэ Сянь слышал дыхание.

Огонь масляной лампы был в самом деле слабым; словно на последнем издыхании, он излучал искру света и вслед за шагами Сюаньминя чуть озарял путь впереди. Освещённая область была очень маленькой, едва ли не ограничивалась кругом под ногами Сюаньминя — стоило взглянуть, и казалось, будто это полы монашеских одежд Сюаньминя светятся.

Место же, где остался Сюэ Сянь, становилось всё темнее и темнее, пока мало-помалу не погрузилось в кромешную тьму.

Во мраке настолько плотном, что ещё бы немного, и, вытянув руку, было бы не рассмотреть пальцев, он увидел, как Сюаньминь остановился и поводил туда и обратно рукой с масляной лампой, осветив участок: это был противоположный конец каменной комнаты, и, намеренно озарённые Сюаньминем, два угла оказались освещены совершенно ясно.

Действительно никого.

До сих пор слух Сюэ Сяня ещё никогда ни в чём не подводил. Он мог заверить, что звук дыхания прежде в самом деле доносился из этого места — никакой ошибки; к тому же само дыхание звучало так, будто это тоже последние вздохи — как бы и оно не угасло вместе с пламенем, что держал Сюаньминь, едва только прогорит масло.

Как такой человек мог столь быстро ускользнуть на глазах у него и Сюаньминя?

Только что Сюэ Сянь всё ещё был не уверен. В конце концов, пол опустился слишком быстро, а всё его внимание перетянул на себя звук дыхания, настолько, что он совершенно не обращал внимания на Каменного Чжана и Лу Няньци. Он даже заподозрил — может, эти двое и вовсе не спускались, а остались снаружи.

Однако теперь к исчезнувшим прибавился и укрывающийся человек…

Если бы и на этот раз не заметил, что что-то в этом нечисто, то от головы на шее не было бы никакой другой пользы, кроме той, что она прибавляла роста.

— Чтобы избежать беды, кое-кто, видимо, притворяется духом[1], — говоря это, Сюэ Сянь приподнял подбородок в сторону, где был Сюаньминь: — Ты внимательно рассмотрел это место? Есть какие-нибудь следы?

[1] Обманывать, морочить, мистифицировать.

До чего неудобно было остаться без коляски, в каждом деле приходилось полагаться на других, и пусть он никогда не сомневался в способностях Сюаньминя, однако, очутившись во мраке, попусту ждать, пока другой человек сделает выводы, было действительно неприятно. Сюэ Сянь не мог сидеть смирно, он без лишних раздумий взмахнул рукавом у стола под собой — и весь деревянный стол внезапно поднялся.

В мгновение ока стол с Сюэ Сянем бухнул, тяжело опустившись рядом с Сюаньминем.

При таком размашистом движении Сюэ Сянь, однако, сидел всё так же надёжно; когда ветер, принёсший стол, ударил в угол стены, он поднял полу рукава Сюаньминя, и едва Сюэ Сянь, опустившись, вдруг отозвал его, каменная комната вновь погрузилась в тишину.

Сюаньминь поднял фонарь, и по виду его казалось, что он не может найти слов, он так ничего и не сказал и лишь тщательно осветил огнём лампы угол и пол, не упустив ни малейшего следа.

— Здесь капля крови, — сказал Сюэ Сянь, указывая на пятнышко аккурат возле щели в самом углу.

Услышав, Сюаньминь бросил внимательный взгляд и, словно вспомнив вдруг что-то, обернулся к соответствующему месту в другом углу и посветил:

— Здесь тоже.

Он поднял руку к Сюэ Сяню, подав ему знак немного подождать, и с лампой широким шагом пошёл к углам в другом конце, а взглянув, повернул голову к Сюэ Сяню в темноте:

— Этот человек расставил построение.

Сюэ Сянь понял:

— Ну конечно, не может сбежать, так стал играть в духа. Какое это построение?

В познаниях о методах вроде построений он значительно уступал Сюаньминю, в конце концов, нуждался в них он очень редко. Разумеется, на основании одних лишь капель крови и их расположения ему было не по силам определить, что это за построение, в таком деле всё же приходилось полагаться на Святошу.

— Это совсем не то магическое построение, где опасности подстерегают со всех сторон, такое лишь очень затратно по времени, — удерживая фонарь, Сюаньминь пришёл обратно.

— В подобной каменной комнате опасностям почти наверняка и неоткуда подстерегать со всех сторон. Но что это за отнимающая время магия? — спросил Сюэ Сянь, хмурясь.

— Это построение под названием «Кольца в девять звеньев»[2], — Сюаньминь поставил фонарь обратно на стол и сказал ровно: — Магию построения не разбить.

[2] Есть головоломка с таким названием, полагаю, придумали её уже очень давно. Посмотреть, что это за хитрая штука, можно здесь: https://haokan.baidu.com/v?pd=wisenatural&vid=9028770065686571547. Видео на китайском, но принцип понять можно.

Сюэ Сянь:

— …Что значит — магию построения не разбить? Неужели если вошёл, то даже не думай выйти?

— Обычные ловушки построений имеют двери. Хотя восемь врат изменчивы, но нужно лишь найти верные — и можно высвободиться из ловушки, — Сюаньминь объяснял в неторопливой манере: — А из построения «Кольца в девять звеньев» выхода нет, и нет разницы, глубоки ли или поверхностны способности запертого человека. Обычно такое построение используют, чтобы выбраться из опасной ситуации. Оно может действовать один шичэнь, а спустя шичэнь рассыпается само, — сказал Сюаньминь.

Сюэ Сянь попросту рассмеялся от злости:

— Если мы выйдем после шичэня заключения здесь, не иначе как даже сваренная утка уже улетит.

У него в самом деле не было терпения попусту терять целый шичэнь в этом проклятом месте. Холодно усмехаясь, Сюэ Сянь взмахнул рукой.

— Стой! — заметив его вид, позвал Сюаньминь, хмуря брови.

И всё же было поздно. В крохотной прямоугольной комнате внезапно засияли фиолетовые и белые вспышки, каждая обрушивалась на стены каменной комнаты с неистовой мощью. Когда белый свет ударял в стену, раскаты грома потрясали Небеса и содрогали землю, грохотали непрестанно.

Очевидно, этого Старейшего вывели из себя. Из ловушки построения не было выхода, так что он собирался разбить её силой. Когда пробьёт брешь, тогда и прислушается.

Однако это построение «Кольца в девять звеньев» было очень коварным. Гром и молнии, носившиеся по каменному помещению, не только не могли пробить никакой щели, но ещё и вызвали огонь от грозы: багряно-красное пламя клокотало везде, куда ударяли молнии, и в мгновение ока стены со всех четырёх сторон укрыл необъятный пожар.

Языки пламени были очень длинными, ещё немного — и станут лизать рукава его и Сюаньминя.

Но вовсе не это было наиболее докучливым, сильнее всего досаждало то, что горячий воздух, приносимый пожаром на всех четырёх стенах, непрерывно поднимался. Он мгновенно заполнил всю каменную комнату — если огонь продолжит так гореть и дальше, то она превратится в печную топку.

На миг Сюэ Сянь ощутил себя так, словно вернулся в золотую жемчужину и оказался настолько обожжён поясом Сюаньминя, что катался по всему мешочку.

Круглый год в пути его сопровождали облака и гром, он взмывал в Небеса и погружался в море. Он всегда любил прохладу и любил воду, и самым раздражающим для него было именно пламя, такое горячее, что заставляло промокнуть от пота.

Пока всё поджаривалось, стол, на котором оставался Сюэ Сянь, внезапно толкнули, и он чуть вздрогнул. Сюэ Сянь наклонил голову взглянуть — и увидел, как Сюаньминь закрывает глаза, сильно хмурит брови и опирается одной рукой о край столешницы.

Плохо, действие слюны дракона всё ещё не рассеялось, он уже был ужасно разгорячён, силой подавив внутренний жар в теле, сейчас же, когда его пропаривали внешний пожар и горячий воздух, это грозило не просто стать вовсе нестерпимым, но и подорвать подлинную жизненную силу и привести к помешательству.

Не желая и думать об этом, Сюэ Сянь вмиг остановился.

Раскаты грома и молнии тотчас исчезли без следа, а с ними понемногу отступал и пожар, окружавший со всех сторон. На стенах даже не осталось обуглившихся следов, словно всего этого только что и вовсе не происходило… Так и есть, что-то нечисто.

Огонь-то, мать его, рассеялся, но горячий воздух ничуть не исчез; он по-прежнему клубился и бурлил, выпаривая двоих.

И как раз сейчас боровшийся за жизнь огонёк лампы всё-таки встретил свой конец и с тихим «ху» уступил смерти.

Вся каменная комната резко увязла во тьме, где вытянешь руку — пальцев не разглядишь.

В кромешном мраке, особенно когда предельно тихо, любой легчайший звук усиливался в разы. Пять чувств Сюэ Сяня уже были крайне острыми изначально, а сейчас стали убийственными: потому что дыхание Сюаньминя в этой темноте казалось исключительно отчётливым — отражаемые стенами, отзвуки, как назло, лились со всех сторон, льнули к ушам Сюэ Сяня, совсем как если бы похоронив его живьём.

Едва Сюэ Сяня охватил жар, его разум опустел и реакции тут же стали замедляться. Он в самом деле не мог вынести накатывающих непрестанно горячих волн и звука тяжёлого дыхания в ушах.

— Что происходит… — он чувствовал, что на всём теле выступил слой испарины, тонкое длинное платье стало липким и приклеилось к коже, и от раздражения тон его был довольно нетерпеливым.

— Построение «Кольца в девять звеньев» таково, как предполагает название… — очень низкий и глубокий, голос Сюаньминя раздавался у Сюэ Сяня в ушах. — Каждый раз, когда построение разбивают силой, то, чему подвергаются люди внутри, повторяется, наслаиваясь; всего может накопиться девять слоёв.

Молчание.

Всего один слой, а так раздражающе; нагромоздятся девять — и они с Сюаньминем наверняка сварятся до готовности. Так размышлял Сюэ Сянь в глубинах хаотичного разума.

Он прикусил кончик языка, сетуя в душе, отчего здесь пламя, а не вода, и вместе с тем тревожась о состоянии Сюаньминя. Судя по голосу только что, дела его были крайне плохи.

Необходимо было придумать решение…

Что бы там ни было ещё, требовалось самое меньшее дать этому Святоше немного прийти в себя сначала.

Такие мысли занимали Сюэ Сяня посреди хаоса, однако построение невозможно было разрушить силой и у него также не нашлось при себе никаких пилюль, что могли помочь немедленно, или…

Подождите-ка.

В этом хаосе он с трудом вспомнил: он — истинный дракон, естественно, всё его тело — сокровище, что бы он ни сбросил, для смертных это будет величайшей, редчайшей ценностью. Пока что он не мог взять чешую дракона или драконий рог, это дрянное место было тесным само по себе, если он вернётся обликом к телу дракона, Сюаньминь, вероятно, действительно испустит последний вздох… раздавленным.

Более того, даже если бы он изыскал способ получить их, эти два средства нельзя было бы немедленно засунуть в рот, ещё нужно было бы растереть их, чтобы употребить как лекарство; это было очень хлопотно. Однако кроме драконьей чешуи и драконьих рогов, чтобы спасти человека, можно было использовать лишь слюну дракона и кровь дракона…

Верно, ведь есть ещё кровь.

Однако, наученный прежде драконьей слюной, в этот раз Сюэ Сянь больше не действовал опрометчиво. Он поднял мокрую от пота руку, поискал на ощупь рядом и, похлопав Сюаньминя, сказал:

— Кровь дракона… у крови есть какой-нибудь надоедливый эффект?

Немного помолчав, Сюаньминь ответил:

— Нет.

— Вот и хорошо, я дам тебе немного, — Сюэ Сянь тоже втянул горячий влажный воздух. Он как раз обдумывал, где следует сделать порез, когда среди звуков тяжелого дыхания Сюаньминь спросил неясно:

— Правда?

Сюэ Сянь остолбенел на мгновение.

Однако прежде чем успел повернуть поражённую тепловым ударом голову, он ощутил, как его подбородок приподняли наощупь.

Он непроизвольно немного отклонил голову, следуя за силой пальцев, и затем что-то прижалось к боковой стороне его шеи.

У Сюэ Сяня перехватило дыхание, он бессознательно пошевелил рукой сбоку, но вовсе не поднял её, лишь крепко сжал край стола.

Что-то ждало лишь зова, что явить себя; было и странное чувство, что неотступно кружило в становившемся всё более и более хаотичном разуме, однако так никогда и не находило выхода.

Ощущение на боковой части шеи было настолько ярким, что едва ли не затмевало всё прочее. Казалось, что-то мягко касалось кожи, и нужно было лишь приложить чуточку больше силы, лишь дать мгновением больше времени, чтобы оно разорвало кожу, вжалось…

— Нет, — в этот миг Сюэ Сянь внезапно осознал, в чём, в конце концов, заключалась странность: с чрезвычайно сдержанным характером Сюаньминя, даже если бы он действительно очутился в подобной ситуации, то лишь велел бы ему встать подальше; он ни за что вот так легко и просто не согласился бы выпить драконьей крови и уж тем более не прикоснулся бы ртом к шее.

Его разум, затуманившийся от жара, тотчас прояснился, выражение лица стремительно похолодело, он занёс руку и отмёл человека перед собой.

Он привык вкладывать огромную силу, и сила, вырвавшаяся внезапной вспышкой, тем более зачастую оказывалась неуправляемой. Любой обыкновенный человек, отброшенный им вот так, мог разбить стену напротив на части. Однако приглушённого отзвука удара о стену не раздалось вовсе.

Вместо него был звук, с которым на пол упало что-то вроде жемчужины; легчайший стук.

Вместе с этим тихим звуком всё вокруг внезапно истаяло, словно туманное облако; будь то досаждающий горячий воздух или тьма, в которой не рассмотреть пальцев на вытянутой руке, — всё одинаково рассеялось. Сюэ Сянь без всякого выражения огляделся кругом…

Он по-прежнему сидел на столе, над головой было пустое пространство, всё ещё не запечатанное. Масляная лампа на столе тоже ещё не погасла, Сюаньминь с закрытыми глазами и опущенными руками спокойно стоял рядом с ним. Что же до исчезнувших однажды Каменного Чжана и Лу Няньци, то они упали на пол, не приходя в себя из забытья.

Он видел подобное прежде. Каждый застрял в отдельной ловушке построения, пока не освободившись.

Сюэ Сянь холодно усмехнулся, повернул голову к тени в тёмном углу, поднял руку и схватил.

Так, тяжёлый груз был насильно притащен к его ногам. Это оказался бессильно осевший на пол человек, чьё лицо было грязным, вид — жалким, а тело источало густой запах крови.

— Для начала скажи мне, что за низкое построение ты расставил, — Сюэ Сянь поднял два пальца в пустоту, и человек, словно его схватили за горло, задрал голову. — Ещё ответь, касался ли ты когда-нибудь кости дракона. Ответишь, и дам тебе возможность поторговаться, посмотрим, каким образом тебе будет сравнительно приятно умереть.

Рот этого человека был прямо-таки переполнен кровавой пеной, но даже так он всё же показал довольно неловкую улыбку и сказал хрипло:

— Досадно, если бы ещё только чуточку позже, кх… Но ладно, ведь не к спеху, есть ещё трое.

Лицо Сюэ Сяня стало ещё холоднее, он поднял руку, собираясь действовать.

Но человек заговорил снова:

— Ты не… не можешь помочь им, «Внутренний демон» вещь такая — выбраться нужно самостоятельно. Достаточно, чтобы один немного опоздал… — на этих словах человек многозначительно приостановился, а после тихо засмеялся. Смеясь, он поперхнулся кровавой пеной и закашлялся так, что всё его тело изогнулось.

Глава 64 - Паук единой жизни (4)

«Внутренний демон»…

Сюэ Сянь нахмурился. Не то чтобы он не слышал о ловушках-построениях, что заключают человека с помощью «Внутреннего демона»; на самом деле подобные построения часто использовали, чтобы разрешать сложные ситуации, в которых почти невозможно сохранить жизнь. При столкновении с соперником, значительно превосходящим в умениях, или в положении, когда окружает и атакует со всех сторон слишком большое количество людей, такая ловушка могла в той или иной мере сковать противника, позволив выиграть проблеск надежды на спасение.

Это также был редкий способ, позволяющий слабому противостоять сильному, малым числом победить большое. В конце концов, внутренний демон был у каждого человека — или сожаления, или сомнения; неважно, сколь незначительное, всегда было что-то, о чём тосковали, большое ли или малое, недавнее или далёкое…

Некоторые чересчур искажены, запрятаны — настолько, что и сам человек никогда ничего не замечает, однако такие построения-ловушки могут пробудить их, усугубить и усилить достаточно, чтобы они посеяли смуту в сердце.

Даже Сюэ Сянь, когда услышал слова «Внутренний демон», резко вздёрнул брови: его внутренним демоном, вопреки ожиданиям, оказался не час, когда на побережье уезда Хуамэн в провинции Гаундун у него извлекли мышцы и кости, и не желание заставить человека, вытащившего кости, отплатить за кровь кровью…

Затронутое в иллюзии только что и не упомянуть наряду с этим, и совершенно невозможно, чтобы он оказался одержим всего лишь из-за желания выйти из этой каменной комнаты, подчёркнутого ловушкой построения. А если же не из-за всего этого… тогда дело могло быть только в людях.

В иллюзии вместе с ним был всего один человек — Сюаньминь.

В этом также заключалась причина, почему Лу Няньци и Каменный Чжан необъяснимо исчезли, а Сюаньминь остался: именно он был сутью внутреннего демона, пробуждённого построением.

Лишь потому, что внутренний демон оказался неглубоким или изъяны — вполне очевидными для него, он и сумел освободиться.

Лицо Сюэ Сяня переменилось несколько раз и наконец вернулось к лишённому выражения жуткому виду. Он бросил оттягивающего последний вздох человека на пол и медленно вытер каплю крови, запачкавшую руку.

Этот человек в самом деле был совсем как угасающая лампа, в которой прогорело масло, однако по некой причине он держался за ничтожную надежду, и потому во взгляде его, пусть уже и рассредоточенном, проступал безумный блеск.

Сюэ Сянь вспомнил его путаные слова и заговорил ледяным тоном:

— Что ты замышляешь? Признаешься сейчас, и я позволю тебе протянуть ещё шичэнем больше. Для меня разобраться — что пальцем пошевелить, если ты будешь во что бы то ни стало упрямиться до последнего вздоха, вынуждая меня самому взяться за дело, тогда у тебя не будет и шичэня.

Свернувшийся на полу человек судорожно кашлял, и каждый раз это звучало так, как если бы он втягивал воздух, но не выпускал — словно должен был задохнуться в любой миг. Сюэ Сянь даже усомнился, может ли тот ещё слышать, что он говорит.

Как и следовало ожидать, этот человек не имел ни малейшего намерения отвечать, а может быть, у него даже не было сил на ответ.

Сюэ Сяня это ничуть не удивило. В мыслях он нить за нитью очищал кокон, стараясь понять, на что, в конце концов, полагается этот человек, так отчаянно оттягивая последний вздох.

Чего ещё может более всего жаждать человек на пороге смерти? Ничего иного, кроме как чтобы кто-то пришёл на выручку или чтобы удалось сбежать живым.

Первое в нынешней ситуации, пожалуй, невозможно. Как-никак, даже если кто-то придёт, ему потребуется сначала миновать такую крепость, как Сюэ Сянь; несколько задержек — и этот человек, вероятно, даже не продержится до тех пор, как сможет покинуть комнату.

Второе — попросту арабская сказка. Если кто-то придёт спасти, он вовсе не обязательно сможет выжить, а уж если он будет сам по себе, то тем более. Если он так и продолжит тянуть время, то неминуемо умрёт, где уж тут сохранить жизнь? Разве что…

Разве что он нашёл способ, что может помочь ему прибавить себе ещё жизни.

Сюэ Сянь потемнел лицом: «Боюсь, он действительно пытается продлить жизнь».

У каждого — своя судьба. Если человек уже в шаге от Жёлтого источника, он не может ни с того ни с сего прибавить отрезок. Так называемое продление жизни обычно бывает только двух видов: один — обмен судьбами, второй — связывание судеб. Суть первого в том, чтобы при помощи различных способов обменять чужую жизнь на свою; в конечном итоге один будет жить, а один — умрёт. Во втором же случае собственную судьбу привязывают к другому человеку, чтобы жить вместе и вместе умереть.

Сразу как услышишь, кажется, что первый вид более порочен, а второй как будто совсем безобиден. Однако в действительности это не более чем окольный путь; первый способ восполняет продолжительность жизни продолжительностью жизни, второй — счастьем и преуспеванием. Один разделяет век, другой же не только делит благополучие, но также переносит источники бедствий, возможно, таит и иной вред.

Потому эти два вида — как половина цзиня и восемь лян[1]. Один не уступает другому.

[1] Половина цзиня равна восьми лянам.

Раз уж замысел был в том, чтобы продлить жизнь, требовался кто-то, чтобы обменять или привязать судьбу.

Это в точности соответствовало невнятной путаной речи только что: одним меньше, но есть ещё трое.

При мысли об этом над Сюэ Сянем едва не собрались грозовые тучи.

Он был таков, что не любил оставаться обязанным, и в подобном характере, если подумать, была и хорошая сторона, и плохая. Хорошая заключалась в том, что, прожив столь много лет, он был совершенно не затронут долгами, никогда не тянул, возвращая услуги, и никогда не имел особенных связей и уз с другими. Плохая же — в том, что без связей и отношений у него, конечно, не было по-настоящему близких людей.

Само собой, это расценивалось недостатком лишь с точки зрения обычного человека, что до него самого, то именно так он чувствовал себя наиболее свободно.

Но неважно, были ли они действительно близкими или нет, Лу Няньци и Каменного Чжана привёл он, в такое время они в любом случае могли считаться «его людьми», что уж говорить о Сюаньмине.

В его присутствии нацелиться на людей рядом с ним… Никак в самом деле не хочет больше жить.

Сюэ Сянь повёл глазами, вспоминая звук, что услышал в мгновение, когда выбрался из «Внутреннего демона»: он походил на звук от падения на землю лёгкого шарика, был гораздо тише, чем от золотой, серебряной или агатовой бусины, и к тому же не таким звонким…

Вероятнее всего, это и был ключ к продлению жизни.

Сейчас времени было в обрез, и у него не нашлось бы столь огромного терпения, чтобы неторопливо дожидаться, пока этот отброс сам захочет всё рассказать.

Он вспомнил, что говорил когда-то Каменный Чжан: этот человек привёл его к горе и проследил, как он вырезал семь каменных замков и двух зверей-стражей гробницы…

— Спрошу тебя вот о чём: ты знаешь, что в уезде Волун посреди реки есть остров Фэньтоу? Под этим островом есть гробница, а в гробнице — более трёхсот диких душ не могут обрести покоя, — Сюэ Сянь снова схватил человека, поднимая, и продолжил холодно: — Как думаешь, если эти подавленные души увидят тебя, смогут ли они тебя узнать?

Мужчина, кашляя и тяжело дыша, вдруг скукожился — похоже, балансируя на грани жизни и смерти, он невольно устрашился содеянного им зла.

Несколько раз тяжело втянув воздух и вспомнив неизвестно о чём, он сказал слабым голосом:

— Я…

— Теперь хочешь говорить? Сожалею, у меня уже нет терпения слушать, — Сюэ Сянь перебил его с каменным выражением лица и продолжил, склонив голову: — Я лишь уточняю, как могу заставить тебя получить воздаяние.

Договорив, он перевернул опущенную ладонь, и в ней возникли железные пластинки с перечёркнутыми именами:

— Обида душ безвинно погибших глубока, даже если позаботиться об останках, она не рассеется и за десятилетие, особенно… если они повстречают врага.

Он понизил голос, затем согнул указательный палец и щёлкнул им в пустоте. На лбу умирающего мужчины посередине мингуна протянулась новая алеющая рана, возникшая от щелчка; будто светясь отражённым светом[2], он пришёл в себя, казалось — он может выжить.

[2] О временном улучшении перед смертью

— Чтобы подвергнуться наказанию, ты всё же должен быть в сознании, — сказав это, Сюэ Сянь выбросил руку вперёд — и железные пластинки упали на мужчину.

Очевидно, это были тонкие металлические пластинки размером с большой палец, всего их, собранных Сюэ Сянем, было не больше двух-трёх десятков, он смахнул их — и они осыпались. Однако же мужчину как будто придавило мощью пяти священных гор[3], всё его тело окоченело прижималось к полу, несколько раз он напрягал все силы, но не смог двинуться вовсе.

[3] Пять священных пиков (гор) Китая: Восточный — Тайшань 泰山; Западный — Хуашань 华山; Южный — Хэншань 衡山; Северный — Хэншань 恒山; Центральный — Суншань 嵩山.

Вслед за этим он тут же широко распахнул глаза и хрипло закричал, словно увидел что-то.

— А-а-а-а-а-а!.. Прочь!.. Не приближайтесь!!! — его объяло ужасом, он сжимался и корчился, будто от сильнейшей боли, кричал и вместе с тем просил пощады, рыдая и завывая, похоже, сломившись в один миг: — Прошу тебя… Прошу тебя, умоляю… Спрашивай что угодно… А!.. Уходите!.. Забери это!.. Заставь их уйти!..

Неизвестно, был ли голос отчаянно сопротивлявшегося человека слишком пронзительным и резким, но Лу Няньци и Каменный Чжан, изначально свернувшиеся на полу, один за другим дёрнулись, словно оступились на лестнице во сне, и уставились на ноги, резко очнувшись.

Тук-тук…

Снова что-то упало на пол — два звука подряд.

Каменный Чжан втягивал воздух большими глотками, словно только что увидел кошмарный сон, и таращился в пустоту совершенно рассредоточенным взглядом. Лишь долгое время спустя он опомнился, содрогнувшись:

— Что случилось? Что сейчас произошло? Как я мог уснуть в подобном месте?

Взглянув на Лу Няньци, он заметил, что этот паренёк, никогда не любивший иметь дело с другими, но заслуживающий доверия, похоже, тоже только пришёл в себя, и тут же ещё явственнее ощутил странность:

— Э, Сяо-Ци, ты тоже видел сон? Что тебе снилось?

Лицо Лу Няньци было мертвенно-бледным, казалось, даже душа покинула тело. Прошло немало времени, прежде чем он прошептал:

— Видел Шицзю, но он был непохож…

— А-а-а!.. Прошу тебя… Умоляю… — Няньци ещё не договорил, как его перебил новый всплеск сломленных рыданий и криков. Только после этого переживания, пробуждённые во «Внутреннем демоне», немного рассеялись, и он спросил Сюэ Сяня поражённо и недоверчиво:

— Что с этим человеком?

Хмуря брови, Сюэ Сянь взглянул на всё так же не пошевелившегося Сюаньминя, снова посмотрел на человека на полу и схватил пальцами:

— Пока дам тебе передохнуть. Я спрашиваю тебя ещё раз: что за уловку ты применил?

Боль, словно сотни муравьёв вгрызлись в сердце, наконец прекратилась, и мужчина, обливаясь слезами и соплями, свернулся на полу, сделал немало тяжёлых вдохов и лишь затем сказал:

— Я не могу умереть… Не могу умереть… Я использовал паука единой жизни… выпустил в ловушку построения…

Слова его были путаными и сбивчивыми, уклончивыми и неясными, однако Сюэ Сянь всё же понял.

Паук единой жизни?

— Как устранить?! — спросил Сюэ Сянь жёстко.

— Построение разбито — паук… паук умирает… Построение не разбито… — мужчина раскрыл хаотичные рассеянные глаза и посмотрел точно в сторону Сюаньминя: — Нужно лишь мгновение… проколоть кожу… выступит, выступит кровь…

Пока он говорил, Сюэ Сянь, хмурясь, уже принялся тщательно осматривать Сюаньминя.

— Передать каплю крови… и тогда…

Нашёл!

Сюэ Сянь смутно увидел на шее Сюаньминя как раз возникающую красную точку. Не особенно заботясь о прочем, он немедля оттянул препятствующий ворот, бессознательно склонил голову и прильнул к подобной кровоподтёку точке…

— Высасывание тоже не поможет. Если проникла, уже не высосать, — должно быть, действие прежнего щелчка от Сюэ Сяня ещё не рассеялось, и после того как мужчина восстановил силы, он, конечно, уже не был таким слабым, как раньше, и даже мог говорить законченным фразами.

Словно светя отражённым светом, он пристально следил за шеей Сюаньминя и за приникшим к ней Сюэ Сянем, в его потухших глазах вновь появился проблеск безумия, и он забормотал:

— Получилось… Бесполезно, уже закончено. Едва из этой кровавой точки вытянутся паучьи лапки, я смогу жить вновь.

Он вздохнул, переполненный чувствами, и, опустив голову, посмотрел на свои руки, как будто обретя живое дыхание.

Хмурясь, Сюэ Сянь поднял голову и вытер привкус крови во рту. Участок кожи с кровавой точкой покраснел оттого, как он всасывал его, однако сама точка, как и сказал этот отброс, вовсе не исчезла. Более того, даже смутно показалось, что она стремится распространиться, и неизвестно, были ли то «вытягивающиеся паучьи лапки», о которых говорил отброс.

Когда из пятнышка крови медленно протянулась кровавая линия, Сюэ Сянь остолбенел.

Эта картина казалась знакомой…

Сюэ Сянь потянул Сюаньминя за шею на себя и окинул взглядом красную родинку, расположенную на стыке боковой части шеи и подбородка. Каждый раз, когда Сюаньминь впадал в смятение, эта красная родинка расстилала кровяные нити — один в один с так называемым «пауком единой жизни»!

И в этот миг только возникшая на шее Сюаньминя родинка из свежей крови, выпустив две красные прожилки, внезапно остановилась, а затем, как ни странно, втянула их обратно. Всего одно мгновение — и даже сама кровяная родинка исчезла.

Ещё не успев отреагировать, Сюэ Сянь ощутил, как Сюаньминь пошевелился.

— Очнулся? — видя, как Сюаньминь медленно открывает глаза, Сюэ Сянь взглянул на него, склонив голову набок.

Казалось, на мгновение Сюаньминь поднял руку.

— Это было спланировано, мы вошли во «Внутреннего демона», — на этих словах Сюэ Сянь вспомнил, что видел раньше сам, и выражение его стало сложным. Поэтому он не заметил, как Сюаньминь вновь опустил чуть приподнятую руку.

Сомкнув веки, он был неподвижен какое-то время, затем снова открыл глаза и наконец действительно пришёл в себя.

Затем он ещё раз безмолвно посмотрел на Сюэ Сяня.

Сюэ Сянь остолбенел под взглядом — и внезапно осознал, что его поза в самом деле неоднозначна, а след от высасывания на шее Сюаньминя ярко проявляет собственное наличие.

Сюаньминь молчал.

Сюэ Сянь застыл. «Нет, позволь я объясню».

Глава 65 - Паук единой жизни (5)

Однако кровавая точка, полученная от этого «паука единой жизни», чтоб его изрезало тысячью ножей, уже исчезла без следа — не осталось никаких доказательств, так что тут объяснять?

Неважно, заговорит он или нет, со своим характером Сюаньминь определённо не отреагирует уж очень явно, может быть, примет во внимание его крохи чувства стыда и отвернёт лицо, как будто ничего не произошло. Ну а что до того, что всё же этот Святоша думает в глубине души, то на это Сюэ Сянь в любом случае повлиять не мог.

Если размышлять об этом таким образом, то между тем, объяснять или не объяснять, разница вовсе не велика.

Более того… Этот Святоша с таким размахом прослонялся по «Внутреннему демону», а теперь ещё объясняться перед ним? Чушь! Высасывал и высасывал, так или иначе, этого не изменить, след уже оставлен, что ни делай!

Можно сказать, выражение лица Сюэ Сяня было ярчайшим и менялось, как гонимые ветром тучи. В конце концов, разбивая сосуд, раз тот и так уже треснул, он убрал лапы, сел прямо, словно бы ничего не случилось, и, как если бы вор кричал: «Держи вора!», покосился на Сюаньминя:

— Чего ради смотришь на меня?

Температура тела Сюаньминя была высокой, поэтому лёгкое ощущение прохлады на шее оказалось исключительно отчётливым, настолько, что он, хотя и не видел процесса, подняв руку, коснулся точно того места. Не желая видеть, как изменится его лицо, Сюэ Сянь с неспокойной совестью повернулся, привёл в порядок выражение лица и спросил насмешливо человека у ног:

— Разве не получилось? Как ощущения, а? Отчего я с какой стороны ни посмотрю, не замечаю в тебе признаков, что ты можешь выжить?

Человек залепетал, словно безумец:

— Выжил! Действительно смог выжить… Я живой… Видишь, я могу сжать пальцы…

Говоря это, он попытался сжать обе руки в кулаки, и на первый взгляд казалось, что он и правда стал немного сильнее, чем прежде.

Тем не менее Сюэ Сянь вернул его к изначальному состоянию ударом одной фразы:

— Не выставляй свои чёрные куриные лапы. Откуда, ты думаешь, взялась эта сила? От паука единой жизни? — он холодно усмехнулся и продолжил лениво: — Просто у меня ещё есть вопросы, что нужно задать, так что я позволяю тебе сохранять ясность и мучиться как следует, вот и всё. Смотри…

С этими словами он, не оглядываясь, потянул за воротник Сюаньминя:

— Кровавая точка, о которой ты упоминал, исчезла, и нечего и говорить, что о каких-либо паучьих лапках тебе остаётся только мечтать. Более того, если бы у тебя получилось, лежащим на полу, непрестанно дрожа, сейчас был бы не ты.

Когда услышал первую половину фразы, этот человек всё ещё выглядел так, словно не желает верить, но, дослушав до конца, он уже не смог не поверить.

В самом деле, если бы получилось, разве были контраст и разница между ним и Сюаньминем столь огромными?

Человек уставился во все глаза, застыв на полу. Он оцепенел на целую вечность — и сломился окончательно.

— Как видно, твой паук единой жизни всё ещё не так хорош, как лёгкое движение моего пальца, — не спеша сказал Сюэ Сянь, холодно глядя на него.

Едва человек услышал эти слова, завывания вновь неожиданно прекратились: похоже, после множества перипетий он наконец осознал реальность. Он тотчас подполз и ухватился за свисающие с края стола ноги Сюэ Сяня:

— Спаси меня, умоляю тебя, спаси меня!.. Я не могу умереть, я не должен умирать! Я… очевидно, что у меня должны быть добродетели[1], как я могу умереть?

[1] Подразумевается пунья, то есть «благие заслуги, получаемые и накапливаемые через добродетельные действия и переносимые в другие жизни». Это понятие из индуизма и буддизма, я перевела как «добродетели», поскольку такой перевод, насколько я понимаю, уже закрепился в русскоязычном сообщества и знаком многим (да, это те самые добродетели, что и в «Благословении Небожителей» и других историях о божествах). Из «Википедии»: «Пунья способствует духовному развитию человека и помогает ему продвигаться на пути к мокше. Пунью можно получить посредством совершения благих поступков самого разного рода. Пунью можно передавать своим умершим близким (как, например, в практике шитро). Ей также можно делиться с родителями, учителями, богами. Накопление пуньи приносит в следующей жизни хорошее здоровье, богатство, мудрость, славу, склонность к духовным практикам. Объём и продолжительность будущего счастья и наслаждений зависит от количества накопленной пуньи. Противоположностью пуньи являются греховные действия (папа), ухудшающие карму индивида, приводящие к обратным результатам в будущих воплощениях в круговороте сансары». https://ru.wikipedia.org/wiki/Пунья

Сюэ Сяню претило до крайности быть обхваченным подобным человеком, однако его ноги были совершенно лишены какой-либо чувствительности — он хотел выдернуть их, но не мог.

— Святоша, сделай… — Сюэ Сянь невольно хотел покомандовать Сюаньминем, но на полуслове вспомнил, что прямо сейчас его совесть нечиста, и внезапно замолчал.

Как раз когда он с раздосадованным лицом решил пока потерпеть, Сюаньминь, вопреки ожиданиям, двинулся.

Он поднял руку, подцепил и отмёл пустоту, и человека, целиком обвившегося вокруг ног Сюэ Сяня, порывом силы отбросило на чжан, а другой поток силы подхватил и опустил на стол свешивающиеся с его края ноги Сюэ Сяня.

Сюэ Сянь остолбенел на мгновение и лишь затем вдруг осознал: «Я тоже мог так сделать, как только сглупил в решающий момент?»

Он объяснил свою временную тупость ненавистным жаром, повредившим его мозг во «Внутреннем демоне».

Впрочем, прямо сейчас было совсем не время обращать на это внимание, дело не терпело отлагательств. Он приподнял подбородок к человеку на полу:

— Что ты только что говорил? У тебя ещё есть добродетели? Почему бы тебе не спросить железные бирки на твоём теле, согласны ли они? Три сотни бесприютных душ были насильно подавлены тобой в гробнице, во веки веков неспособные переродиться, и у тебя ещё хватает совести говорить мне о добродетелях?

— Ты, почтенный, не знаешь кое о чём, — чтобы выжить, человек, прежде только и мечтавший убить их, в один миг переключился на «почтенный» там и «почтенный» тут — слыша это, Сюэ Сянь откровенно нахмурился. — Ты кое о чём не знаешь. Река в уезде Волун в последние годы совсем не спокойна, постоянно поднимаются ветер и волны, появляются скрытые водовороты — водить лодки нелегко. Если в дальнейшем произойдёт сильный разлив, он неизбежно погубит оба берега, народ будет ввергнут в пучину бедствий. Весной-летом наступающего года уезд Волун ждёт большой потоп, что и за сотню лет трудно встретить, я расставил построение «Сотня мужей направляет поток», лишь чтобы предотвратить это великое наводнение.

На этих словах человек поднял голову взглянуть на Сюэ Сяня и хлопнул себя по груди, спрашивая:

— Спасение сотен тысяч, даже сотен миллионов людей — очевидно совершенное дело, неужто не большая добродетель? Так почему я должен умереть? Я должен жить, живым я могу спасти от воды и огня ещё больше людей, как я могу умереть? Все эти люди, среди которых на сотню нет ни одного полезного, все они живы, почему же я обречён на смерть?

Услышав это, все в каменной комнате погрузились в тишину. Сюаньминь чуть повёл глазами, похоже, подумав о чём-то, но вмиг вернул строгое выражение лица и, хмуря брови, спокойно посмотрел на не желающего мириться с судьбой человека на полу.

Мгновение Сюэ Сянь молчал с каменным лицом, затем в конце концов фыркнул носом и холодно усмехнулся:

— Почему должен умереть? Позволь спросить — большое наводнение случилось?

— В будущем, в будущем году весной-летом, — повторил человек. — Предсказавший это бедствие — великий мастер, он никогда ещё не просчитывался, он решительно не мог ошибиться.

Он полагал, что Сюэ Сянь спрашивает просто о том, не были ли неточными результаты гадания, поэтому снова и снова доказывал обратное, однако Сюэ Сянь, не церемонясь, оборвал его:

— Пусть так — и что с того? Я всего лишь спрашиваю тебя, случилось ли большое наводнение? Был ли народ ввергнут в пучину бедствий?

— Ещё нет, — качнув головой, человек хотел заговорить снова: — Однако…

— Однако кто-то уже умер, — с ничего не выражающим лицом Сюэ Сянь поднял три пальца, — три сотни людей. Великий потоп всё ещё не наступил, но в твоих руках уже схвачены триста бесприютных душ. Ты не только не позволил им жить в мире и покое, но даже в смерти не отпустил. Спрашивал ли ты об их желаниях? Они кивали головой, соглашаясь заполнить для тебя это отвратительное построение «Сотня мужей направляет поток»?

— Преображение природы и судьбы всегда имеет цену, триста человек взамен сотен миллионов…

— Так это безубыточная сделка? — выражение Сюэ Сяня тотчас стало холодным и непреклонным. — Ты относишься к человеческим жизням как бахчевым с финиками; можешь ещё и подсчитать их по весу, по месту?

— …Я, я понимаю, — этот человек, похоже, всё ещё думал, что у него осталось немного совести, он продолжил: — Поэтому я размышлял над этим снова и снова; все отобранные — нищие, искалеченные воины и им подобные. Нищие целыми днями просят еды на улицах — зимой и летом, в холод и жару, часто за ночь они становятся костьми у дороги; по сравнению с простым народом от них действительно нет особенной пользы. Что же касается искалеченных воинов, то у них уже осталось лишь не более половины жизни впереди, они так или иначе при последнем издыхании. Потерявшие руки, лишившиеся ног, они не способны работать и зарабатывать на жизнь, вернутся домой — и будут бременем.

Сюэ Сянь попросту хотел рассмеяться от злости из-за него:

— Я думаю, ты тоже бремя. Посмотри на себя: сейчас ты не в состоянии пошевелиться и похож на кучу гнилого мяса, ты при последнем издыхании, и даже половины жизни впереди у тебя не осталось. Давай договоримся: я тоже собираюсь расставить построение, жизней нужно не много, одной хватит — возьму тебя, чтобы заполнить его. Как тебе такое? Может быть, это спасёт до нескольких десятков тысяч простых людей.

Человек молчал.

Сюэ Сянь, разумеется, не имел ни приятного настроения, чтобы спасать такого человека, ни совести, чтобы наставлять его на путь истинный, он так растрачивал красноречие лишь по той причине, что… умереть, не сознавая вины и не зная раскаяния, в определённом смысле было прямо-таки избавлением. Если сравнивать одно с другим, то подобному человеку всё же надлежало сомкнуть глаза, питая в душе стыд и ужас.

Однако прежде чем он умрёт, всё-таки надо было задать вопросы, что задать должно.

— Спрошу тебя ещё раз: откуда драконья кость, что ты закопал в подземной гробнице? — вновь заговорил Сюэ Сянь.

— Дарована великим мастером. С костью дракона дела вполовину, успеха — вдвое, — сказал человек крайне осторожно.

Сюэ Сянь потерял терпение:

— Более всего я не переношу, когда в ответ на вопросы изворачиваются да увиливают! Почему бы тебе прямо сейчас не отправиться к Янь-вану и не доложить всё ему, как тебе такое?

— Нет-нет-нет! Я скажу, я скажу… Великий мастер, великий мастер — даос, я следовал за ним очень долгое время, моё тело полно силы, построения, расставленные с пролитой кровью, гораздо сильнее обычных, он научил меня множеству вещей, я следовал за ним с юных лет, учился у него больше десяти лет, можно сказать, он мой наставник, только не позволяет называть себя так, лишь подарил мне поясную подвеску из персикового дерева, что передают ученикам. Хотя в эти годы я больше не следую за ним, но мы по-прежнему поддерживаем связь, именно он рассказал мне о большом разливе реки в Волуне, он же привёл мне помощников, чтобы расставить построение «Сотня мужей направляет поток».

Даос? Снова даос?

Сюэ Сянь невольно вспомнил даоса, о котором слышал от советника Лю[2]. Как видно теперь, это, пожалуй, один и тот же человек. Кость дракона получена от него, значит, этот даос — точно тот самый человек, кого он желает найти!

[2] Раньше в главах с советником Лю это слово было переведено как «мастер», и оно действительно может переводиться как «мастер, умелец». Русскоязычный словарь вообще не предлагает перевода «даос», но такой вариант есть на английском, также есть толкования на китайском, которые говорят, что это: 1) мастер даосской магии; 2) группа конфуцианцев, что рассказывают о бедствиях инь и ян; 3) вообще человек, занятие (профессия) которого — гадание. На даосе я в итоге остановилась из-за даосского имени несколькими абзацами ниже.

— Хочешь расставить построение — пленяешь три сотни бесприютных душ; хочешь вырезать каменную статую — похищаешь человека в дикие горы; хочешь, чтобы с построением дела было вполовину, а успеха вдвое — закапываешь кость дракона… Видно, ты и твой наставник наследуете один путь, оба — ничто, — Сюэ Сянь холодно усмехнулся и спросил: — Какое полное имя этого твоего наставника?

— Если, если ты позволишь мне прожить ещё несколько лет… — услышав, что истинная цель Сюэ Сяня — найти его наставника, человек решил, что можно воспользоваться случаем и поторговаться.

Кто знал, что едва он скажет половину, как Сюэ Сянь отметёт его рукавом, безжалостно ударяя о стену:

— Не хочешь — не говори, у меня хватает способов найти его и не зная имени!

Человек:

— …Сунъюнь! Его даосский титул[3] — Сунъюнь[4]!

[3] Монашеское имя даоса.

[4] Переводится как «сосны и облака». Насколько я поняла, отсылает к выражению «зелёные сосны и белые облака», что указывает на место для жизни в уединении.

Сюэ Сянь закончил спрашивать, что следовало спросить, и как раз собрался действовать, но Сюаньминь придержал тыльную сторону его руки.

— Что такое?

— У меня есть вопросы, — сказал Сюаньминь бесстрастно.

Он посмотрел на человека и спросил:

— Ты когда-нибудь встречал меня?

Едва эти слова прозвучали, Каменный Чжан, Лу Няньци и Сюэ Сянь — все затаили дыхание.

Отброшенный Сюэ Сянем, отчего потерял большую часть сил, человек непрестанно трясся и дрожал на полу. Он надолго всмотрелся в Сюаньминя и лишь после этого как следует разглядел его черты и качнул головой:

— Нет, никогда.

— Тогда почему ты спрятался здесь? — нахмурился Сюаньминь.

Человек ответил:

— Мой наставник предсказал, что меня ждёт бедствие, и, когда я скрывался, отправил меня пройти весь путь в этом направлении — так я мог столкнуться с переломным моментом, чтобы изменить всё к лучшему. Когда я был в лесу за пределами тумана и услышал внутри птичий крик, то сразу выпил лекарство, подавляющее яды, и побрёл вперёд. Какая-то чёрная птица, видя, что я весь в крови, указала мне путь.

Сюэ Сянь молчал. «Как этот Святоша вырастил птицу, что открывает дверь злодеям…»

Однако услышав отговорки этого человека, Сюэ Сянь, не зная и не чувствуя того, в душе вздохнул с облегчением. По крайней мере, он и Сюаньминь — не давние друзья.

Внутренне расслабившись, он тут же вспомнил и другое дело. Не подавая виду, он скользнул взглядом по шее Сюаньминя и спросил:

— Откуда ты взял паука единой жизни, что использовал? Тоже от этого твоего даоса-наставника?

Человек в самом деле не мог предугадать нрава Сюэ Сяня и уже не осмеливался торговаться, он послушно ответил:

— Именно так… Слышал, как он говорил, что паук единой жизни получен из окрестностей Ланчжоу.

— Ланчжоу…

Сюэ Сянь повторил раз и вдруг, словно вспомнив о чём-то, принялся листать книгу с почерком Сюаньминя, что была на столе, он просмотрел до оставленного Сюаньминем замечания: «Ланчжоу, гора Ся». Более того, заметка в книге была вовсе не первым случаем, когда он услышал об этом месте; прежде, когда он расспрашивал Сюаньминя о потере памяти на постоялом дворе, Сюаньминь говорил, что после того, как раскрыл глаза, обнаружил себя в горах Ланчжоу.

Возможно ли, что до потери памяти Сюаньминь раскрыл наличие паука единой жизни и даже нашёл способ избавиться от него, поэтому хотел пойти в Ланчжоу?

Сюэ Сянь ощутил, что это путешествие можно считать ненапрасным. В сравнении с прежними зацепками с молотком с востока и палкой — с запада[5] сейчас всё прояснилось. Совершенно всё имеющееся указывало на одного человека — того даоса. А всё, связанное с Сюаньминем, направляло в одно место — Ланчжоу.

[5] О бессистемности, также о ситуации, когда не видно цельной картины.

Как только узнал эти два обстоятельства, Сюэ Сянь почувствовал, что задерживаться здесь дальше незачем. Он поднял руку к человеку и снова убрал — оставшийся в металлических жетонах гнев несправедливо обиженных окутал человека вновь.

— А-а-а-а-а!.. — сипло завопил в ужасе тот.

Сюэ Сянь посмотрел на него с холодным лицом, затем поманил пальцем, и от тела человека отделилась тонкая колышущаяся струйка белого дыма. Духовную силу, которую в него влили прежде, чтобы он сохранял ясность сознания, вытянули, и среди надрывных воплей и рыданий человек постепенно вернулся обратно к предсмертному состоянию.

До самого конца он отчётливо ощущал, как по чуть-чуть умирает среди негодования, и, не прекращая, сломленно лил слёзы. Наполовину раскаиваясь, наполовину не примиряясь, он заговорил, теряя дыхание:

— Будь это ты, ты бы… ты бы…

Слова его были предельно невнятными, к тому же не имели ни начала, ни конца, и тем не менее Сюэ Сянь расслышал ясно. Не только расслышал, но и понял, что он имел в виду.

Будь это ты, узнав, что случится большое наводнение, что бы ты сделал? В конце концов, за противление воле Небес и изменение судьбы всем должно платить цену…

Сюэ Сянь взглянул на него без радости и без гнева, сначала он собирался, не считаясь со своим высоким положением, ответить. Однако с таким человеком он шёл разными путями в самом своём корне, даже если он скажет, тот не поймёт; не более чем пустая трата слов.

Поэтому до тех самых пор, пока человек не испустил последний вздох, он не заговаривал снова, только с невозмутимым видом собрал обратно железные бирки, сложил их в рукав, обернулся и непреклонно вытянул руку к Сюаньминю:

— Попроси эту свою птичку потрепыхаться ещё раз и поднять нас.

Значение его позы было ослепительно ясным: «неси». Однако выражением лица и тоном он живо напоминал взыскателя долгов.

Сюаньминь смотрел на него, не находя слов, похоже, на миг заколебавшись по некой причине. В конце концов он всё же поднял его со стола на руки.

Сначала Сюэ Сянь пришёл в недоумение: этот Святоша всегда просто брал и носил его, совсем как холщовый мешок, даже он сам уже привык, так почему же вдруг замешкался сейчас? Неужели во «Внутреннем демоне» он подвергся какому-то влиянию и теперь начал гнушаться?

Он гадал вслепую, пока вновь не очутился у Сюаньминя в объятиях. Лишь тогда он вдруг осознал, в чём дело…

Температура тела Сюаньминя стала ещё выше, чем прежде, прямо-таки обжигающей настолько, что Сюэ Сяню было не по себе. Даже ладони, жар в которых раньше был подавлен очень хорошо, начали пылать.

А всё почему? Потому что когда он пососал шею Сюаньминя, он вынудил Сюаньминя вновь получить драконью слюну.

Сюэ Сянь молчал. «Эта жизнь невозможна!»

Глава 66 - Железная воинская бирка (1)

Единственное соприкосновение со слюной дракона для обычного человека было весьма мощным, однако для такого, как Сюаньминь, не считалось хлопотным делом, требовалось лишь некоторое изначальное самообладание. Но при втором соприкосновении с драконьей слюной действие удваивалось, и обычный человек, вероятно, никак не мог его вынести, даже Сюаньминь — и тот прошлой ночью весь промок от пота.

Теперь был уже третий раз…

Пусть и не мог испытать этого на себе, Сюэ Сянь, полагаясь только на воображение, всё равно понимал — это, пожалуй, совсем не то, что способен выдержать обычный человек, не исключено, что есть даже угроза жизни. Сюаньминь к тому же силой подавлял действие драконьей слюны в теле, и как он ни смотрел на это, чувствовал, что подавление приведёт к неприятностям.

Одной лишь этой температуры тела уже было достаточно, чтобы сгореть живьём.

Хоть жизнь была тяжела, однако в любом случае он обязан был придумать выход, как-никак, слюна дракона оказалась здесь от него. У Сюэ Сяня обнаружилась совесть, и он тайком размышлял в глубине души. Он, конечно, не знал, что можно сделать, но как бы ни предстояло поступить, это определённо не могло произойти в обстановке, где люди непрестанно ходят туда и обратно, лучше всего, чтобы не было ни одного препятствующего, в конце концов, это не то, о чём уместно говорить с другими.

Он чуть поразмыслил и сказал Сюаньминю:

— Раз уж этот дом связан с тобой самым тесным образом, ты не собираешься тщательно осмотреть его, поискать нити, ведущие к понимаю прошлого?

Сюаньминь, разумеется, собирался, поэтому ответил, издав горловой звук.

Сюэ Сянь снова повернул голову к Каменному Чжану и Лу Няньци:

— Чтобы Цзян Шинин и остальные не волновались, прождав слишком долго, вы двое возвращайтесь первыми, мы со Святошей вспашем этот домик ещё раз.

Лу Няньци с не годящимся зрением, конечно, было нечего сказать, Каменный Чжан же, однако, замешкался. Он хотел остаться и помочь, как-никак, пусть говорилось, что это «домик», в действительности комнат в этом бамбуковом доме было не так чтобы мало. Однако если хорошенько подумать, эти двое старейших непременно имели собственную причину для такого решения, потому он тоже не стал задавать лишних вопросов и кивнул:

— Ладно, мы вдвоём первыми вернёмся к семье Фан.

Без препятствующего ядовитого тумана тропа, выводящая из леса, была видна ясно, и расстояние отсюда к дому Фан на самом деле было не слишком дальним, однако со скоростью ходьбы Каменного Чжана и Лу Няньци если они отправятся сейчас, то войдут в ворота двора Фан не иначе как на закате.

Беспокоясь, что если будут слишком медлительны, то придут к закрытию городских ворот, двое не стали задерживаться даже немного и тут же пустились в дорогу.

Сюэ Сянь, сейчас уже вновь расположенный Сюаньминем на двухколёсном стуле за дверью, пронаблюдал, как два силуэта исчезли в конце леса вдалеке, и вдруг услышал, как Сюаньминь позади сказал глубоким голосом:

— Говори.

Он обернулся с полным недоумения лицом:

— М?

— Ты отослал их намеренно, — Сюаньминь спокойно поднял руку к точке за пределами леса.

И это рассмотрел? Сюэ Сянь потрогал лицо, беспокойно отвёл взгляд от Сюаньминя, глядя куда угодно ещё, и сказал уклончиво:

— Полагаю, это моя вина.

Какое-то время Сюаньминь не отзывался и смотрел на него довольно непонимающе.

Сюэ Сянь почесал щёку и приподнял подбородок к шее Сюаньминя:

— Драконья слюна.

Сюаньминь остолбенел от того, как он добровольно признал ошибку, затем в полной безысходности окинул его взглядом, покачал головой, отбросил полы рукавов и пошёл к дому:

— Нестрашно.

На миг растеряв слова, Сюэ Сянь сказал раздражённо:

— Духов дурачь! Нестрашно, оказывается. Весь горячий, как паровая плита, и ещё хватает совести говорить «нестрашно».

Три порции слюны дракона наложились друг на друга, и даже Сюаньминю было не вынести этого, так как это могло быть действительно нестрашно? Он не более чем привык сдерживаться во всём и терпел так, словно это была боль.

Сюэ Сянь всё ещё хотел заговорить, но Сюаньминь в доме уже заново позвал чёрную птицу: она резко ударила по потолку, и Сюаньминь вновь вместе с полом внутри комнаты опустился в каменное помещение внизу.

Спустя ещё немного времени он поднялся вместе с уже бездыханным человеком. Сорвав что-то с пояса этого человека, он вынес его из дома; поскольку крайне брезговал грязью и не любил соприкосновений с посторонними, он от начала и до конца использовал силу заклинаний — пронёс человека в пустоте впереди себя и нашёл в обширном диком лесу снаружи дома место, где и похоронил его.

Вернувшись внутрь, Сюаньминь начертил заклинание, удаляющее пыль, и привёл в порядок всю комнату вместе со своими монашескими одеяниями.

Сюэ Сянь потерял дар речи. «Твоё платье вообще даже не коснулось этого человека, ладно?»

Он делал всевозможные дела именно так — не торопясь и не медля, с умиротворённым лицом. Сюэ Сянь наблюдал, как он проходил перед ним туда и обратно снова и снова, пока не убрал дочиста любые следы посторонних во всём бамбуковом домике, лишь тогда встав перед ним вновь.

— Идём внутрь, — с этим ровным пояснением он ещё раз на руках занёс Сюэ Сяня в комнату и всё так же опустил на стол. Однако теперь стол оказался убран — нигде ни пылинки.

Сюэ Сянь практически не находил слов, про себя думая, что этот Святоша поистине разборчив до крайности.

Поскольку уже было сказано, что они собираются тщательно искать следы прошлого, то нельзя было просто оставаться у поверхности. Стоя перед книжным шкафом, Сюаньминь легко вытянул несколько книг и, не избегая Сюэ Сяня, так же положил пару у его руки, а сам принялся просматривать другие.

Смысл этих действий был по-настоящему очевиден, а именно: он молча согласился, чтобы Сюэ Сянь помог ему вместе искать зацепки в книгах.

Подобное бессознательное принятие в пределы своих границ и лишённая всякой предосторожности манера держаться понравились Сюэ Сяню, он поднял книгу и благополучно взялся листать, только поиски его были довольно-таки рассеянными.

Потому что он всё ещё размышлял о происшествии с драконьей слюной.

Сюаньминь как будто утвердился в мысли полностью подавить всё недомогание в теле, не раскрывая даже самой малости. Пролистывающие книгу пальцы двигались исключительно уверенно, переворачивали страницу за страницей, не спеша и не медля, — не разобрать ни малейшего признака.

Мгновение Сюэ Сянь всматривался в книгу — и взгляд его снова упал на Сюаньминя. Чуть подумав, он поднял руку и проверил на ощупь температуру пальцев Сюаньминя — только тронул и тотчас отстранился.

Пальцы Сюаньминя были обжигающими, что крутой кипяток.

— …Давай я помогу тебе, — произнёс Сюэ Сянь не то по принуждению демонов, не то по наставлению божеств.

Внимание Сюаньминя всё ещё было сосредоточено на книге, услышав его, он глубоко откликнулся, взгляд его, однако, не оторвался от страницы вовсе, даже рука, листающая книгу, не замерла. Видимо, он совершенно не осознал, что в действительности значила возникшая из ниоткуда фраза Сюэ Сяня, вероятно, он счёл, что помощь, о которой сказал Сюэ Сянь, подразумевает именно что изучение книг.

Слова уже были брошены, и не имело смысла забирать их обратно. Поэтому Сюэ Сянь добавил:

— Я говорю о драконьей слюне.

Рука Сюаньминя, листающая страницы, остановилась.

С тех пор как драконья слюна этого злобного создания волна за волной загоняла его в яму, Сюаньминь постоянно избегал находиться слишком близко к Сюэ Сяню. За исключением того, что это злобное создание не могло ходить и не оставалось ничего другого, кроме как переносить его, всё прочее время он намеренно уклонялся от соприкосновений с Сюэ Сянем.

Прямо как сейчас: положив книги Сюэ Сяню под руку, сам он вернулся к книжному шкафу, а не встал просматривать здесь же у стола.

Будь это кто-то другой, такое поведение было бы исключительно очевидным, однако же с Сюаньминем оно вовсе не выглядело столь нарочным, в конце концов, он сам по себе был не из тех, кто любит сближаться с людьми. И тем не менее Сюэ Сянь ощутил это, что также было причиной, почему он хотел устранить воздействие драконьей слюны пораньше: чтобы этот Святоша не сторонился его, не подавая виду, целыми днями, словно избегал призрака.

— Я помогу тебе, — повторил Сюэ Сянь Сюаньминю, бессознательно переворачивая страницу в руке туда и обратно.

Помолчав мгновение, Сюаньминь всё-таки обернулся посмотреть на него и спросил глубоким голосом:

— Как устранить?

Выражение его по-прежнему было бесстрастным и холодным — не разглядеть ни тени движения чувства; очевидно, он счёл, что у Сюэ Сяня есть обычный способ, как у тех, кто изготовляет яды, — большинство из них ведь также делает и противоядия.

Сюэ Сянь прищурился, прикусил кончик языка, поколебался мгновение и в конце концов сказал, кашлянув:

— Знаешь, как часто говорят в народе, сталкиваясь с сильным наводнением? Чем перегораживать, лучше отводить[1]. Как ты стал буддийским монахом? В отрывках, что ты вспомнил, разве не было кого-то, кто наставлял? Строги ли религиозные предписания? Нет ли такой фразы: вино и мясо пройдут через чрево, а Будда остаётся в сердце? Если никто не наставлял…

[1] «Согласно легенде, отец Великого Юя, основателя династии Ся, строил дамбы, чтобы совладать с наводнениями, и не добился успеха. Юй выкопал каналы, которые отводили потоки воды на поля». (из БКРС)

Неизвестно, убеждая Сюаньминя или же себя самого, он на редкость терпеливо подготовил почву столь длинной вереницей слов. Однако атмосфера в комнате ничуть не изменилась, даже он сам слово за словом стал немного не уверен, и речь его замедлилась.

Сюаньминь молчал.

Молчал и Сюэ Сянь.

Двое скрестили взгляды с равно лишёнными эмоций лицами, и всё же слова, таящиеся под застывшими выражениями, были совершенно разными.

Целая вечность с парализованным лицом — и нрав Сюэ Сяня дал о себе знать: будто не стерпев наконец, он бросил книгу на стол и с хлопком закрыл страницы:

— Говори уже, что к чему. Нужна помощь или нет? М?

Сюаньминь опустил взгляд и, словно бы не услышав, что он говорил, вновь перевернул страницу, а сразу затем, будто вспомнив о чём-то, пошарил в кармане за пазухой и следом взмахнул рукавом.

И вот так бумажный талисман оказался беспристрастно прихлопнут ко лбу Сюэ Сяня.

— Я… — Сюэ Сянь через силу проглотил ругань обратно. Метко запечатанный и неспособный пошевелиться, он просто захлёбывался долгое время, прежде чем справился с подступившей к горлу древней кровью. Если бы не то, что эта досадная неприятность возникла из-за него, он бы давно дал выход гневу: — Хорошо-хорошо, ты невероятен. Только советую тебе всё же не запечатывать меня, в конце концов, мне ещё копать тебе могилу.

Для слов о выкапывании могилы тоже имелось основание. Слюна дракона действовала в полную силу отнюдь не мгновенно, всегда требовалось время; так, если он не путал, в прошлый раз Сюаньминь не смог выносить этого лишь после наступления ночи. Сейчас же сила третьей порции драконьей слюны ещё не раскрылась, а этот Святоша уже стал таким. К тому времени как сила нарастёт, если он будет всё так же упрямо подавлять её, то может действительно не выжить.

Лишь запечатав Сюэ Сяня, Сюаньминь заговорил:

— Ни к чему.

Ни к чему, твою бабушку.

Сюэ Сянь был так зол, что не хотел считаться с ним, но опять услышал, как он сказал:

— Если тебе нечем заняться, не помешает подлечить мускулы и кости с медными монетами.

Лечить, твою бабушку.

Он заговаривал — и Сюэ Сянь, томясь гневом, хотел огрызнуться. Но что поделать, этого Святошу не разили ни меч, ни копьё[2]. Ответит — и вряд ли чего-то добьётся, может, ещё и себя разозлит и того нестерпимее. Поэтому Сюэ Сянь прошептал в глубине души: «Ну и всё равно, мёртв ты или жив», затем действительно закрыл глаза и, сосредоточившись на себе, занялся лечением мышц и костей. Чего глаза не видят, то не беспокоит.

[2] Образно о непробиваемом человеке.

Медные монеты Сюаньминя были по-настоящему полезны. За исключением того, что после длительного использования неописуемо порождались некоторый взаимный внутренний отклик и связь, почти что не было никаких дополнительных побочных недостатков. Сюэ Сянь лечил кости с их помощью с вполне спокойным сердцем, потому вскоре погрузился вглубь, больше не слыша внешнего мира.

В прошлый раз потребовалась вся ночь, чтобы протянуть золотую нить в кости наполовину, теперь же — неизвестно по какой причине — золотая нить тянулась гораздо быстрее, чем прежде.

В его руках эти медные монеты свободно позволяли использовать себя, прямо-таки словно признав его наполовину хозяином, и не понять, было ли так оттого, что Сюаньминь, со своей стороны, впитал слюну дракона, так что двое оказались в некоторой мере под влиянием друг друга.

Сюэ Сянь почти что мог ощутить, как золотая нить протягивается к другому концу сломанной кости. Каждый шаг давался с трудом, однако после каждого же проделанного шага рождалась толика удовольствия.

Однако помимо этого в процессе он почувствовал, как другое ощущение расползается по телу, будто примешанное к духовной силе, что вливали внутрь медные монеты. Следуя шёлковой нити, из глубины кости оно по чуть-чуть распространялось всё дальше.

Ощущение приливающего волнами жара и онемения невыразимо порождало неисчерпаемые горячность и невыносимость — словно десять тысяч муравьёв вгрызались в сердце, но не так болезненно.

Через силу подавляя это недомогание, Сюэ Сянь, старательно сосредоточив дух, тянул нить вверх.

Не достаёт ещё чуть-чуть…

Нет, до чего же жарко…

Осталось всего-то меньше цуня…

Твою мать, действительно очень жарко…

В таком томлении Сюэ Сянь снова и снова метался от одного к другому, в конечном счёте, в последний миг, когда волнение вырвалось наружу, он соединил шёлковую нить с другим концом сломанной кости. В одно мгновение закрытые отверстия — всей спины к поясу и дальше к ногам — резко открылись, и по жилам, костям и заменившей кость шёлковой нити поток тепла медленно полился в ноги…

Готово…

Сознание его внезапно расслабилось, и в этот миг обида за более чем полгода, казалось, по большей части отступила. Но не расслабляясь было ещё ничего, а стоило отпустить контроль — и внутреннее волнение, словно десять тысяч муравьёв терзают сердце, забурлило ещё сильнее, не затихая.

Он услышал собственное тяжёлое дыхание. В мгновение, когда такие чувства восприятия, как слух и осязание, вдруг восстановились, он обнаружил, что уже весь покрылся испариной, а осязание стало исключительно обострённым, настолько обострённым, что… даже то, как при лёгком движении складки собравшейся одежды потирались о кожу, заставило его вздрогнуть и покрыться новым слоем пота.

На миг он остолбенел в полном недоумении. Он ещё не успел переварить удовлетворение от того, что его ноги выздоровели, как проблеск другой мысли взорвал его, не оставив живого места…

Действие драконьей слюны, похоже… из-за созданного медными монетами внутреннего отклика… передалось ему…

В этот момент на ум ему пришло лишь четыре фразы:

Подняв камень, себе же разбить ноги.

Законы Небес на стороне колеса бытия[3].

Вредя другому, в конечном счёте навредишь себе.

Возможно ли стерпеть это ощущение?!

[3] Не уверена, насколько точно я перевела, но в любом случае суть примерно в том, что каждый получает по заслугам. Оригинальная фраза, если кому интересно: 天道好轮回.

Глава 67 - Железная воинская бирка (2)

Небо снаружи давно уже незаметно стало глубокого синевато-чёрного цвета, ночь была на редкость безветренной. Весь обширный дикий лес в горной впадине стоял в тишине — не было даже лёгких отзвуков потирающихся друг о друга листьев — и казался исключительно спокойным.

Чёрная птица, как будто бы взращённая Сюаньминем, после наступления темноты вылетела из комнаты. Гнездясь неизвестно где в лесу, она время от времени издавала крик-другой — ленивые и расслабленные, они тянулись крайне долго.

Только крики эти звучали не так, как у обычных птиц, и живо напоминали человеческие вздохи. Слышать их поздней ночью было особенно пугающе, настроение создавалось такое, словно безобразничает нечисть; ничего удивительного, что разошлась подобная молва.

Вздох, отзеркаленный, изломанный горной впадиной несколько раз, повторялся и повторялся.

Днём сметённый дочиста Сюэ Сянем, ночью ядовитый туман возник вновь. Он капля за каплей распространялся из глубины горной впадины — с виду медленно, но действительности не прошло много времени, как он заполнил всю впадину до краёв.

Этот ядовитый туман был гораздо плотнее обычных водяных испарений. Белый и густой, словно жир, он вмиг затопил абсолютно всё; кто угодно, кто проходил бы там, пожалуй, и всех пальцев не рассмотрел бы, вытянув руку. Если бы кто-то стоял в непосредственной близости, то удалось бы лишь услышать его голос, но не разглядеть самого человека.

К счастью, Каменный Чжан и Лу Няньци ушли раньше, а не то, столкнись они на полпути с заново собравшимся белым туманом, жизни их было бы не уберечь.

Однако, в отличие от них, Сюэ Сянь с Сюаньминем в действительности ничуть не боялись таких ядовитых испарений, разгоняя туман прежде, они лишь приняли во внимание двух обычных людей. У них было сколько угодно способов защититься от подобных отравляющих вещей, находясь внутри, они на самом деле вовсе не подверглись бы особенному воздействию.

После того как раз был рассеян, собравшись снова, ядовитый туман был ещё насыщеннее прежнего, он не обошёл и бамбуковый домик в горной впадине, проникнув сквозь окна, даже внутренняя комната этажом ниже оказалась залита дымчатым водяным паром — и лёгкой свежестью.

И пребывая в этом чуть прохладном ядовитом тумане, Сюэ Сянь тем не менее горел так, что промок от пота.

Хмурясь, он дёрнул одежды на груди, и передние борта, что он и без того то и дело оттягивал, окончательно разошлись нараспашку, кое-как повиснув на теле.

На чёрном платье следов влаги было не разглядеть, но в действительности оно уже промокло насквозь. Поскольку изначально было тонким, влажное от пота, оно липло к плечам и спине, к предплечьям; свисающие борта нагромождались внизу живота, собравшись в складки, и от шеи к поясу обнажилась полоса кожи — широкая вверху и узкая к низу.

Наполовину парализованный в течение полугода, он сильно исхудал, и даже мышцы несколько сгладились — остался лишь тонкий слой; влажный от мелкой густой испарины, он поблёскивал, и в свете тусклого огня лампы на нём вычерчивались следы подъёмов и спадов.

Он всё так же сидел на столе, обеими руками упираясь в края и склонив голову, капли пота смочили ресницы, и даже когда он чуть щурился, перед глазами по-прежнему было сплошь туманно.

Неизвестно, насколько совмещённый эффект трёх порций драконьей слюны был сильнее того, что Сюаньминь испытывал прошлой ночью, Сюэ Сянь знал лишь, что сейчас ему крайне нестерпимо. Время от времени на теле выступал пот, только он сейчас был чрезмерно чувствителен — каждый цунь кожи, а то и каждая пора были восприимчивыми настолько, что нельзя и коснуться, даже просто от того, как появлялась испарина, он не мог сдержать дрожи.

Волны жара и горячность остро требовали выхода, но он не мог собраться, к тому же пыл этот был слишком сильным, вплоть до того, что всё его тело, все кости как будто вымокали в обильном поту, его одолевали невыразимые ломота и слабость с распирающим ощущением, даже поднять руку уже стало делом, отнимающим исключительно много душевных сил.

Сознание мутилось сверх меры, и вздох чёрной птицы снаружи дома в его ушах превратился в определённый двусмысленный звук, от которого основания ушных раковин зудели, а рвение возрастало.

Изначально он хотел позволить Сюаньминю придумать выход, но Сюаньминь сдерживался, а его томление не имело конца. Если так пойдёт и дальше, он в самом деле…

Сюэ Сянь сощурился, облизал губы и непроизвольно тряхнул головой, чтобы немного прийти в себя.

Но один такой взмах — и капли пота на шее скользнули вниз. Отчётливое, не лёгкое и не грубое ощущение, извиваясь, прошлось от выемки между ключицами по ключицам, опустилось ниже, прокатилось аккурат по груди.

Сюэ Сянь вдруг сжал руки, упирающиеся в край стола, хмурясь, испустил тяжёлый вздох и снова вздрогнул.

Он не помнил, заговаривал ли, обращаясь к Сюаньминю, может быть, звал его пару раз, а может, голос его смазывался ещё в глубине горла и никогда не раздавался вовсе.

Однако — не разобрать как много времени спустя — когда он вновь прищурил глаза, ядовитый туман в комнате, неизвестно, призванный ли человеком или собравшийся сам по себе, разом значительно уплотнился. Настолько, что даже масляную лампу у руки и нагромоздившееся на поясе платье стало не разглядеть.

Погружённый в густой белый туман, Сюэ Сянь терялся. Он нахмурил брови, тяжело выдохнул и одновременно бесцельно бросил взгляд из-под полуприкрытых век, слипшиеся от пота ресницы опустились раз… и снова… Плавно и медлительно, глаза закрывались и открывались, так и не смыкаясь полностью.

Посреди замешательства и спутанности он услышал голос Сюаньминя, как будто бы совсем рядом — и словно бы чуть вдалеке:

— Дай мне руку.

Сюэ Сянь не знал, не ослышался ли, однако всё же непроизвольно разжал одну ладонь, вяло опустил пальцы и протянул вперёд — уже через несколько цуней его крепко схватила другая рука. Она была обжигающе горячей, но сильной, держала надёжно, словно дала ему ещё одну опору.

Само собой, тело Сюэ Сяня тут же чуть склонилось к этой руке, тяжело надавив на неё всем весом.

Он крепче сжал пальцы, открыл рот, собираясь что-то сказать, но мгновением позже, однако, не проронил ни слова — лишь вздохнул с силой. Потому что другая рука, протянувшись из густого тумана, коснулась кожи внизу его живота.

Поднимающиеся и опускающиеся, ресницы Сюэ Сяня дрогнули, он ошеломлённо застыл на мгновение, и следом дыхание его резко участилось.

Весь приливающий волнами жар, всё волнение, похоже, наконец отыскали опору и выход. Хмуря брови, он отпустил край стола другой ладонью, зажал чужую, чтобы была между его поясницей и животом, и потянул её на себя, а затем, непроизвольно следуя наитию, увлёк к наслоившимся полам одежд — и под них.

— Не двигайся, — человек, которого он тянул, казалось, сказал глубоким голосом это. Ядовитый туман был слишком плотным, и у Сюэ Сяня перед глазами расстилалась безбрежная пустота, он не мог видеть лица Сюаньминя, но, судя единственно по тону, тот был неизменно равнодушным и спокойным, только — быть может, потому, что он долго горел телом — в голосе его, тяжёлом и глубоком, чуть проступала хрипотца.

Однако когда всё дошло до этой точки, куда уж Сюэ Сяню было повиноваться. Он направлял чужую руку, касаясь под полами, и нагромоздившиеся складки раз за разом шевелились вслед за движениями пальцев — быстро и хаотично, не достигая порядка, но и не в силах остановиться…

Происходящее было слишком волнительным, и разум Сюэ Сяня снова и снова пустел дочиста, он лишь помнил, что неизвестно в какой момент и неизвестно каким образом притянул человека, что молчаливо помогал ему, к себе, так близко, что пришлось немного раздвинуть колени, чтобы тот мог стоять твёрдо. В своём нетерпеливом и бесконечно сумбурном притягивании он даже ощутил, как откликается тело партнёра.

Однако и так он всё ещё не мог видеть его лица, лишь слышал совсем рядом дыхание, что словно переплеталось с его собственным, накладывалось на него.

В какой-то момент он прижал руку, удерживающую вес, к столу, вслед за движениями другой руки сдавливая и отпуская снова и снова. Лоб же его с силой упирался в плечо партнёра, а в полуприкрытых глазах стояла влажная дымка.

Сюаньминь, казалось, снова сказал ему не двигаться, а затем отчего-то хотел отступить немного назад, но он удерживал его крепко-накрепко.

Пыл, вызванный слюной дракона, в конце концов, отличался от обычного, дать ему выход было исключительно трудно, вплоть до того, что Сюэ Сянь ощутил неминуемую близость разрядки лишь спустя долгое время, когда давно подступившее к нему волнение достигло пика и он даже не сдержал желания издать звук.

В этот момент, наконец достигая облегчения, он, сам того не сознавая, крепко сплёлся руками с Сюаньминем, но пальцы его яростно дрожали, а спина была напряжённой до предела.

Немного погодя он внезапно с силой вжался лбом Сюаньминю в выемку между ключицами, его прищуренные глаза вдруг расфокусировались.

Он надолго напрягся, не роняя ни звука, прежде чем постепенно чуть расслабился, часто и тяжело дыша, тело его снова покрылось испариной, промокнув уже едва ли не насквозь.

Однако избавиться от слюны дракона было вовсе не так легко, не прошло и нескольких мгновений, как горячность закипела ключом вновь…

Все события этой ночи оказались разбиты ядовитым туманом и звуками тяжёлого дыхания на смутные осколки, вплоть до того, что в конечном итоге Сюэ Сянь и сам не понимал, как долго безобразничал, пользуясь помощью Сюаньминя…

Но сколько бы это ни длилось, а ядовитый туман не рассеивался от начала и до конца, и Сюэ Сянь так же от начала и до конца не видел лица Сюаньминя. Ощущение было невыразимо странным и к тому же придавало нотку удивительной стыдливости, так что даже у всегда мыслившего широко Сюэ Сяня время от времени к щекам приливал жар.

Спустя долгое время Сюэ Сянь наконец успокоился, внутреннее нетерпение полностью рассеялось, оставив лишь отголоски жажды и желания, что мало-помалу угасали вслед за отступающим жаром.

Он вяло оперся о стол и после короткого отдыха не знающей праздности рукой наощупь поворошил масляную лампу — тусклый огонёк стал чуть ярче, и плотный ядовитый туман тоже весьма чутко растаял.

Сюаньминь призвал туман умышленно…

Сюэ Сянь подумал об этом, однако, утомлённый и ленивый до крайности, не высказал вслух. Когда ядовитые испарения рассеялись, он опустил глаза и томно огляделся: борта одежды, что он раскрыл, досадуя на жар, оказались уже немного стянуты вместе, стол же, однако, по-прежнему был в полнейшем беспорядке, и в месте, освещённом масляной лампой, сохранялись оставленные пальцами следы пота — двусмысленные, но нечёткие.

Неподалёку Сюаньминь сидел на круглом молитвенном коврике, закрыв глаза и тихо медитируя, под рукой у него было несколько выбранных им книг, аккуратно сложенных в стопку. Казалось, он никогда и не отходил от этого коврика.

Спокойствие вокруг него составляло яркий контраст хаосу вокруг Сюэ Сяня, настолько, что на мгновение Сюэ Сянь даже заподозрил, не было ли всё, произошедшее только что, лишь иллюзией.

Он опустил голову, взглянув на собственные руки: к счастью, на запястье всё ещё оставались лёгкие следы чужой хватки, иначе он, вероятно, и впрямь подумал бы, что снова вошёл во «Внутреннего демона».

Сюэ Сянь всмотрелся в отпечаток хватки на мгновение и поднял голову к Сюаньминю:

— В любезности ценится взаимность, подойди, я тоже помогу тебе. В крайнем случае, снова призови ядовитый туман, никто никого не увидит, просто считай, что грезишь.

Сюаньминь даже не поднял век. Помолчав немного, он сказал спокойно:

— Ни к чему, уже разрешил.

Сюэ Сянь был всё ещё растерян после того, как увяз в излиянии чувств, объятый ленью, он реагировал с промедлением и казался несколько несообразительным:

— Разрешил? Как это возможно? Если просто помедитировал и разрешил, тогда я…

Он сказал половину и без слов закрыл рот, проглотив вторую часть предложения.

Услышав его, Сюаньминь снова помолчал немного и наконец всё же заговорил:

— Ты утолил жажду, и моё недомогание исчезло.

Сюэ Сянь медленно переварил смысл этих слов, оцепенел на мгновение — и открыл рот, желая выблевать кровь этому Святоше в лицо.

До чего здорово! Это всё равно, что выпустить во врага стрелу тайком, лишь чтобы эта слепая штуковина в итоге завернула на полпути и в конце концов поразила в сердце тебя самого…

— Сними свой пояс и одолжи мне, — сказал Сюэ Сянь с каменным лицом.

Сюаньминь сразу не разобрал, радуется он или в гневе, и хотя так и не открыл глаз, тем не менее всё же нахмурился и спросил:

— Зачем?

Сюэ Сянь ответил сухо:

— Не очень-то хочется жить, собираюсь повеситься в дверях твоего дома.

Сюаньминь молчал.

Молчал и Сюэ Сянь.

За разговором было ещё сносно, стоило же умолкнуть, и целый поток смутной неловкости и двусмысленности стремительно разлился по комнате. Сюэ Сянь опустил глаза, затихнув на какое-то время, и заговорил снова:

— Которая сейчас ночная стража[1]? Если ты выполнил всё, что нужно было, чуть позже вернёмся в дом Фан?

Едва эти слова прозвучали, даже Сюаньминь ещё не успел ответить, — Сюэ Сянь ощутил, как в кармане вдруг что-то шевельнулось.

[1] Было пять ночных страж, разделяющих время от семи вечера до пяти утра. Одна стража — два часа.

Глава 68 - Железная воинская бирка (3)

Это движение было делом всего лишь мгновения, лёгким и кратким, шевельнулось и сразу стихло.

Показалось?

Реакции Сюэ Сяня всё ещё были несколько замедленными, он опустил голову, остолбенело глядя на смятый вид платья и не зная, надо ли протянуть руку и проверить. Казалось, он всё ещё ждал, чтобы посмотреть, шевельнётся ли во второй раз.

Дзинь.

Зазвенел мгновением позже звук лёгкого столкновения металла. В очень тихой комнате он оказался довольно отчётливым.

— Пошевелилось, — растерянно произнёс Сюэ Сянь, показывая на полы своих одежд и непроизвольно поднимая взгляд к Сюаньминю.

Сюаньминь уже открыл глаза, чёрные как смоль, они как раз смотрели в его сторону, и не понять, поднял ли он веки только что, услышав слова Сюэ Сяня, или наблюдал уже какое-то время.

Поскольку свет масляной лампы достигал его места уже потускнев, Сюэ Сянь даже не мог видеть ясно его взгляда, скрытого в тени надбровных дуг. Впрочем, даже если бы и рассмотрел как следует, с этой своей головой после целой ночи безобразия Сюэ Сянь, вероятнее всего, не сумел бы различить эмоций в нём.

Должно быть, всё так же неизменно спокойный и непоколебимый…

Сюэ Сянь повторил:

— Что-то пошевелилось.

Так что в некоторых делах в самом деле следовало несколько сдерживаться. После чрезмерного попустительства человек не только становился ленивым до последней косточки и не хотел двигаться, но ещё и глупел. По крайней мере, нынешний оцепенелый вид Сюэ Сяня нормальным состоянием вовсе не был. Только что, пока он говорил об уже произошедшем, было ещё не так чтобы заметно, теперь же, столкнувшись с непредвиденной ситуацией, весь он пришёл в замешательство.

Сидя в наполовину освещённом, наполовину поглощённом сумраком месте, Сюаньминь посмотрел на него мгновение и лишь затем отозвался:

— Мгм.

В чрезвычайно тихой ночи голос его казался глубоким и спокойным, как озеро. Окутанный тёплым жёлтым светом огня, он даже потерял острые углы и холодность и обнажил мягкое сильное чувство, вызывая в душе услышавшего переживания, что не описать и не выразить ясно.

Захваченный такими переживаниями, Сюэ Сянь снова остолбенел на мгновение и опомнился, лишь когда в кармане опять раздался звук шевеления, словно что-то пыталось вырваться.

После того как шум прозвучал в третий раз, он наконец-таки немного отошёл от утомлённой лености и оцепенения, опустил взгляд и пошарил в кармане рукой.

Тот пропитался изнутри выступившей прежде испариной и оказался чуть сырым. Поэтому, конечно, когда он вынул горсть тонких металлических бирок, поверхность их была покрыта слабым влажным налётом.

Дзинь.

Когда Сюэ Сянь достал железные бирки, короткое лёгкое дрожание зазвучало вновь.

Теперь Сюэ Сянь смог удостовериться: тем, что порывисто шевелилось, была одна из бирок. Он легко положил два-три десятка тонких железных пластинок на стол подле себя и в свете масляной лампы длинными тонкими пальцами расположил в произвольном порядке.

Дзинь.

— Нашёл, — говоря это, Сюэ Сянь указал на одну из пластинок и подобрал её.

— Должно быть, не рассеялась обида, — сказал Сюаньминь.

Сюэ Сянь лениво хмыкнул, зажимая в пальцах, приблизил железную бирку в масляной лампе, оглядел, щуря глаза, спереди и сзади и тщательно присмотрелся к царапинам с задней стороны. Долгое время спустя он цокнул языком:

— Не разобрать.

Царапины были слишком глубокими и слишком беспорядочными, распознать основные черты уже было крайне трудно, что уж говорить о том, чтобы разобрать, что, в конце концов, написано на поверхности.

Сюэ Сянь сел прямо, удерживая металлическую бирку и вытягивая руку к Сюаньминю.

Сюаньминь:

— Что?

— Даю тебе, избавь умершего от страданий, — лениво отвечая, Сюэ Сянь повернул голову взглянуть на собранные воинские бирки, пересчитал их и добавил: — Двадцать восемь штук, тебе и благовония нужно воскурить? Тогда ты должен подготовить двадцать восемь палочек.

Как только Сюэ Сянь произнёс это, металлическая бирка в его руках, неизвестно, поняв ли услышанное или отчего-то ещё, снова вздрогнула дважды, похоже, желая выбраться из пальцев Сюэ Сяня.

— Не двигайся, — наобум сказал Сюэ Сянь бирке.

Не двигайся…

Прежде, когда Сюэ Сянь, жаждущий дать выход волнению, в тумане тянул чужую руку, не в силах достичь порядка, Сюаньминь, кажется, тоже говорил ему это, к тому же говорил не один раз.

Едва эти слова прозвучали, устало-ленивый разум Сюэ Сяня тотчас, не сдержавшись, вспомнил голос Сюаньминя, смешивающийся с его собственным дыханием, и речь его тут же резко прервалась. К тому времени, как он снова пришёл в себя, на ушах и щеках уже ощущался лёгкий жар.

Закаменело сжимая железную бирку, он взглянул туда, где был Сюаньминь.

Сюаньминь чуть опустил взгляд на мгновение, снова поднял и мазнул по лицу Сюэ Сяня. Взор его наконец упал на железную бирку, вовсе не встретившись со взглядом Сюэ Сяня, и не понять, скользнул ли он мимо случайно или же ушёл в сторону нарочно.

После того как ядовитые испарения были рассеяны, Сюэ Сянь намеренно обращался к Сюаньминю непринуждённым ленивым тоном, рассчитывая с помощью манеры разговора, ни в чём не отличающейся от обычной, подавить то неясное двусмысленное чувство неловкости.

В конце концов, пусть он и прожил очень, очень много лет, но подобная ситуация с ним приключилась впервые, и он не знал, как легко разрешить её, и только и мог, что натянуто свести всё к «наиобыкновеннейшему делу», словно это оказанная мимоходом услуга между попутчиками, стоящая не более чем беглого упоминания.

Когда пройдёт много времени, воспоминания, уже изначально спутанные и неясные, поблекнут, и, быть может, это действительно обернётся заурядной мелочью, что может забыться в любой момент. Что же касается его и Сюаньминя, как они ладили изначально и как будут ладить теперь, то ни к чему беспокоиться и утруждаться что-то менять из-за этого.

Это, вероятно, также было причиной, почему Сюаньминь в процессе призвал ядовитые испарения: разделённые густым туманом, они не могли видеть лиц друг друга, не могли уловить взгляда и эмоций партнёра, а потому всё больше походило на путаный сон, что не породит чрезмерного ненужного влияния.

Однако сейчас, когда безудержно вспомнил эту сцену из-за нескольких слов и когда чувства захлестнули его, улучив момент, он обнаружил, что некоторые события вовсе не получится отбросить непринуждённым естественным тоном…

После того как остолбенел на мгновение, уставившись в железную бирку, он повёл взглядом и, когда натолкнулся на Сюаньминя, внезапно опомнился.

Сюэ Сянь приподнял уголки рта, собираясь использовать ещё более непринуждённый тон, чтобы перетянуть круто переменившуюся атмосферу обратно на правильный путь, однако понял, что добился улыбки снаружи, но не внутри; крайне небрежно. Так что, раз уж на то пошло, он не стал биться из последних сил и сказал сухо:

— Видимо, в этой бирке нет тяжёлой обиды, однако похоже, что есть другое скрытое стремление.

Неизвестно, отвлёкся ли Сюаньминь или чуть задумался, но прошло немного времени, прежде чем он повёл глазами и ответил:

— Она подавлялась в гробнице на дне реки слишком долго, душа[1] по большей части рассеялась, не осталось почти ничего, и обиды недостаточно, чтобы собраться воедино и обрести форму.

[1] Здесь и дальше в главе под душой подразумевается душа хунь. «Считалось, что душа хунь связана с силами ян, а душа по с инь. Душа хунь управляет духом человека (включая эмоции и ментальные процессы, в том числе сон и транс, во время которых они могли временно покидать тело и действовать автономно), а по — его телом (физиологические процессы и двигательные функции тела). Согласно мифологии, после смерти человека хунь улетает на небо, а по уходит в землю или рассеивается». (https://ru.wikipedia.org/wiki/Хунь)

Он застыл ненадолго и наконец всё же встал с круглого молитвенного коврика, подошёл к Сюэ Сяню и вытянул руку:

— Дай мне.

Когда прежде сидел там, он ещё смотрел на Сюэ Сяня, но теперь, подойдя ближе, не стал, лишь опустил глаза и принял металлическую бирку, обернул её бумажным талисманом, тихо прочёл предложение из канонов и, загнув палец, стукнул по завёрнутой в талисман металлической пластинке.

Железная бирка издала гудящий отзвук и внезапно вздрогнула между его пальцев. Вслед за этим из неё медленно протиснулся наружу человеческий силуэт с не вполне отчётливыми очертаниями и, не касаясь ногами земли, встал в пустоте рядом с Сюаньминем.

Сюэ Сянь пригляделся к наружности этого человека: черты его как будто обволакивал туман…

Туман…

Лицо Сюэ Сяня вдруг застыло, он воздел глаза к небу, через силу затолкал обратно чуть было не высунувшие голову связанные воспоминания и продолжил обводить взглядом…

Хотя черты его лица оказались неясными, но можно было смутно разглядеть, что он вполне удался собой. Он не носил, однако, доспехов и шлема из военного лагеря, а был одет в обыкновенное, даже несколько износившееся тёплое длинное платье, только рукава без всякой поддержки свисали по бокам, оба совершенно пустые.

Очевидно, с таким увечьем он не мог больше выходить на поле боя, в конце концов, ему не удержать ни меча, ни копья, возвращение в родные края было неизбежным. Однако когда такой раненый воин действительно вернётся в родные места, чувства, пожалуй, будут крайне смешанными…

Когда Сюэ Сянь изучал его, силуэт, прежде остолбеневший, опустил голову и бросил взгляд на своё тело, лишь очень долгое время спустя он обнаружил, что у него и правда есть очертания, и после опустился перед Сюаньминем и Сюэ Сянем на одно колено, выразив глубочайшее почтение в несовершенном поклоне.

Поскольку он не имел рук, чтобы опереться, когда поднимался, движения его выглядели довольно неуклюже.

— Премного… премного благодарен учителю за помощь, — раскрыв рот, он сумел заговорить, только голос его оказался исключительно слабым и тихим, размытым, совсем как и его очертания.

Однако и от этого лишь он испуганно вздрогнул.

— Я снова могу говорить… — бормотал он. — Вы можете слышать?

Сюаньминь смерил его взглядом с головы до ног и кивнул.

— Это ты только что безостановочно порывался двигаться? — спросил Сюэ Сянь.

Человек кивнул и сказал:

— Я.

Сюэ Сянь:

— Не исполнено последнее желание? Или ненависть не исчерпана, и не хочешь быть упокоенным?

Человек кивнул, а следом и покачал головой:

— Не смею, только…

Как-никак, это были принудительно собранные воедино обида и разбитая душа, а вовсе не обычная живая душа, произношение его было до некоторой степени замедленным и неловким, он говорил и следом вынужден был прерваться, как будто, сказав первые слова, никак не мог вспомнить последующие. Он подумал какое-то время и продолжил:

— Я услышал, что вы, господа, собираетесь покинуть это место…

Услышал?

Сюэ Сянь остолбенел, задумавшись. Он тут же вспомнил, как сам действительно, не находя слов, сказал Сюаньминю: «Если дел нет, собирайся, вернёмся в дом Фан», только… Услышал?!

— Ты услышал? Что ещё ты услышал? — лицо Сюэ Сяня потемнело и зазеленело, позеленело и забелело, меняясь множество раз. Взор его невольно упал на Сюаньминя.

Сюаньминь, отчасти уловив это, мельком взглянул на него и отвёл взгляд посмотреть на того человека, как будто тоже ожидая, когда он ответит на этот довольно неловкий вопрос.

Если эта железная бирка от начала и до конца была, мать её, в сознании, способная слышать звуки внешнего мира, тогда…

Сюэ Сянь ощутил, что его лицо никогда ещё в этой жизни не горело так, как сейчас.

Если это были только он и Сюаньминь, двое, кого сжигала слюна дракона, пусть даже они учинили нечто выходящее за рамки, в определённой мере они могли понять друг друга. Небеса знают, земля знает, ты знаешь, я знаю — и никто больше; так не совсем и невозможно похоронить это в конечном счёте.

Однако если знал третий человек, к делу отношения не имеющий, то привкус менялся целиком и полностью. К неловкости примешивалась непередаваемая двусмысленность, что захлёстывала волна за волной, легко и просто подавив так называемое «можно понять».

Сюэ Сяню неизбежно вновь пришли на ум прежние мелочи, и он принялся вспоминать уже сам. Однако пусть даже он прошёлся по ним ещё раз, путаные обрывки от этого ничуть не прояснились, он по-прежнему не помнил точно, не вскрикивал ли от нестерпимого волнения, и уж тем более не помнил, не было ли прочих случайных слов.

Не должно было быть, но кто может сказать наверняка?..

Кое-кто, конечно, может, только…

Сюэ Сянь мельком взглянул на Сюаньминя, затем опустил взгляд и сжал пальцами межбровье, про себя думая: «Может, всё же свести счёты с жизнью? Или срочно упокой этого безымянного духа, что так и берёт тот чайник, что не кипит».

А когда он снова поднял глаза, обнаружил, что Сюаньминь отчего-то шагнул в сторону. Неизвестно, намеренно ли или случайно, он встал аккурат между Сюэ Сянем и безымянным раненым воином, создав обманчивое ощущение, словно закрывает кого-то спиной.

Поскольку поле зрения его оказалось преграждено, Сюэ Сянь не мог видеть раненого воина, лишь спину Сюаньминя, и раненый воин, разумеется, тоже не видел его. Стоило подумать об этом, и только что прихлынувший к щекам жар с неловкостью чуть отступили.

К счастью, ответ раненого солдата зазвучал ко времени:

— Поначалу голова была неясна, я только обрёл немного сознательности и тут же услышал, как вы, господа, говорите, что собираетесь идти, но… Но прежде чем уйдёте, могли бы вы оказать мне услугу?

Глава 69 - Железная воинская бирка (4)

— Говори, — стоя спиной к Сюэ Сяню, сказал Сюаньминь неизменно коротко и ясно.

Раненый воин, должно быть, никак не думал, что они согласятся столь просто, и, вероятно, оказался сбит с толку. Он умолк на какое-то время и лишь после заговорил снова:

— Можно ли… можно ли затруднить вас, чтобы вы отнесли меня в родной дом?

Остолбенев, Сюэ Сянь высунул голову из-за спины Сюаньминя и взглянул на человека:

— Твой родной дом?

— Мгм, — раненый воин кивнул и медленно объяснил: — Прежде я смутно слышал, как вы упоминали гору Боцзи. Мой дом как раз в деревеньке, что у обращённого к солнцу подножья горы Боцзи.

Это действительно недалеко, нужно лишь выйти из горной впадины и повернуть вокруг подножия — и будешь на месте.

Только…

«Разве ты не сказал только что, что едва пришёл в сознание, сразу услышал, как мы говорим об уходе?! Как же это изменилось сейчас?! Ещё и о горе Боцзи слышал? Так когда же ты пришёл в чувство?!» Сюэ Сянь едва не разразился целой речью, но, подумав, всё же с застывшим лицом и без единого звука сел прямо, больше не выглядывая.

— Мои родители и жена всё ещё дома, я хочу… Если вы, господа, сможете помочь мне передать им мою железную воинскую бирку, это, можно сказать, даст им объяснение, — к счастью, раненый воин с нетерпением мечтал вернуться на родину и не замечал за Сюэ Сянем ничего необычного, лишь пространно разъяснялся перед Сюаньминем. С того, когда сам вступил в войска, к тому, как несколько лет не мог вернуться домой, и далее; речь его была сбивчивой, но не надоедливой.

Опираясь руками о стол, поначалу Сюэ Сянь ещё кое-как слушал раненого воина, затем же стал смотреть на плечи и спину Сюаньминя и откровенно отвлёкся.

Только сейчас он осознал вдруг, что, кажется, впервые вот так смотрит на Сюаньминя со спины.

Раньше, когда был ещё в бумажной форме, он всегда ложился грудью на край поясного мешочка Сюаньминя — тем, что оставалось Сюаньминю, вечно была его макушка, тем же, что видел он, когда задирал голову, в основном оказывался подбородок Сюаньминя. Затем он превратился в золотую жемчужину, и даже удобных случаев высунуть голову стало гораздо меньше. Ещё позднее, вернув истинное тело, он если не обвивался вокруг запястья Сюаньминя, обернувшись очень тонким, то, свернувшись в холм, обкручивался кругом всего Сюаньминя. Даже когда был в человеческом облике, на руках у Сюаньминя он всегда предпочитал закрывать голову и лицо чёрным платьем. А получив двухколёсный стул и свободу передвижения, он, опять-таки, ежеминутно оставался впереди всех…

Словом, хорошенько подумав сейчас, он понял, что смотрел на Сюаньминя с самых разных причудливых углов — и лишь столь обычного недоставало. Напротив, сам он оставался спиной к Сюаньминю куда как чаще.

Нельзя не сказать, что угол этот был действительно превосходным. Даже если во взгляде таилось развязное выражение — совершенно неважно, ведь человек напротив не сможет увидеть, ни к чему беспокоиться о неловкости.

Плечи и спина Сюаньминя были очень широкими, под тонким монашеским платьем проступали крепкая сила и худощавость, рост его оказался ещё чуть выше, чем представлялось Сюэ Сяню; он мог полностью закрыть собой, отрезая все взгляды.

Такая спина вызывала порыв приблизиться.

Сюэ Сянь пошевелил упирающимися в стол пальцами, но едва поднял их, услышал, что раненый воин наконец объяснил всё и обратился к Сюаньминю:

— Прошу, господа, помогите мне с этим последним желанием, и в следующей жизни я буду работать и за вола, и за лошадь…

— Не нужно, — перебил его Сюаньминь безучастно. — Перед тем как входишь в круг перерождений, нельзя говорить что попало.

Раненый воин подумал, что он отказал, и тут же разволновался, в речи его засквозила горячность.

Сюаньминь заговорил снова:

— Мы приберёмся и отправим тебя.

Раненый воин выразил признательность, благодаря снова и снова.

Сюэ Сянь положил приподнятые пальцы на стол обратно; лицом к спине Сюаньминя он не смущался, и прежняя неловкость тоже чуть ослабла. Он спросил:

— Ты берёшь те книги с собой?

— Нет, я записал содержимое, — Сюаньминь взглянул на него, склонив голову набок, вдруг повернулся и подошёл. — Скоро пятая стража, отправим его в деревню, затем вернёмся в дом Фан, должно уже рассвести.

Стоило им оказаться лицом к лицу, и глупый пыл Сюэ Сяня показался опять.

Когда Сюаньминь, отведя взгляд, вытянул руки, чтобы поднять его, он непроизвольно повиновался, только от шеи до рук и ног весь задеревенел, что гробовая доска.

Однако едва коснулся монашеских одежд Сюаньминя, Сюэ Сянь резко опомнился:

— Мои ноги выздоровели.

Когда говорил это, он внезапно поднял голову и в итоге со стуком ударился о подбородок Сюаньминя.

Сюэ Сянь зашипел и ещё не успел как-либо отреагировать, как ударенную макушку накрыла рука, а пальцы к тому же легонько нажали на место столкновения.

— Будто бы в голове дракона можно вот так запросто пробить вмятину, я шипел вместо тебя. — После того как они побезобразничали, возникли последствия: не замечать прикосновения Сюаньминя, какими бы те ни были, стало едва ли возможно. Шея Сюэ Сяня занемела, он не отодвинулся, позволил ему нажать несколько раз и спросил сухо: — Ты язык прикусил?

— Я в порядке, — Сюаньминь убрал руку, отступил на шаг и перевёл взгляд на его ноги, свисающие с края стола. — Только что ты сказал, что твои ноги выздоровели?

Сюэ Сянь кивнул:

— Разве ты не предлагал мне прежде полечить мышцы и кости медными монетами? К тому времени, как немного пришёл в сознание ночью, я уже вылечил их, только ещё не… не успел сказать…

Быстрый на язык, прежде чем осознал это, он уже произнёс большую часть фразы. И хотел бы забрать слова обратно, да не мог.

Ещё не успел сказать…

А почему не успел? Потому что вся ночь ушла на откровенный разврат.

До чего красноречив! Взялся за тот чайник, что не кипит.

Сюэ Сянь отвёл взгляд и сказал исключительно ровно:

— Одним словом, во-первых, мои ноги уже здоровы, во-вторых, мне всё же не стоит разговаривать, вот, — закончив, он плотно сжал губы, весь его вид выражал, как ему жаль, что нельзя тут же запечатать рот.

Сюаньминь ответил низким «Мгм», дав понять, что услышал.

Прежде чем странная атмосфера распространилась снова, он уже отвернулся, подошёл к молитвенному коврику и убрал книги, что просматривал с особым вниманием, обратно в шкаф.

Сюэ Сянь окинул его взглядом и отвёл глаза. Он прикусил кончик языка и, упираясь в стол обеими руками, постарался пошевелить ногами.

Могут двигаться!

Конечно, могут двигаться, когда прежде он притянул Сюаньминя себе между ног — уже тогда двигались.

Смеясь над собой в глубине души, Сюэ Сянь просто коснулся ногами пола и прямиком спустился со стола.

Действительность доказала, что парализованные в течение полугода ноги, даже если ими легко шевелить, не обязательно могут иметь достаточно силы, чтобы удержать вес всего тела.

Ноги Сюэ Сяня тут же обмякли, и когда он едва не осел позорно на пол, как раз вовремя протянулась рука и схватила его за запястье; обращённая ладонью вверх, она надёжно поддерживала его. Сила хватки была огромной, настолько, что на тыльной стороне этой руки даже проступили мышцы и кости — отчётливо, линия за линией.

— Ты разве не книги в порядок приводишь? — спросил Сюэ Сянь остолбенело. — Отрастил глаза на затылке?

Сюаньминь никак не ответил на эти его слова, лишь нахмурил брови и сказал глубоко:

— Как можно вставать так опрометчиво?

— С тем, чтобы взлететь в небо, никогда никаких проблем не было, откуда бы взяться столь серьёзному отношению на земле, — небрежно ответил Сюэ Сянь.

Полагаясь на силу Сюаньминя, он постарался влить энергию в ноги. Очень долго не чувствовавшие совершенно ничего, они наконец с запозданием начали неметь, казалось, бесчисленные тонкие серебряные иглы глубоко вонзились в каждый цунь кожи.

Ощущение было отнюдь не из приятных, но для Сюэ Сяня, однако, могло считаться прямо-таки превосходным. Потому что по мере того, как покалывающая боль от онемения понемногу ослабевала, он мог чувствовать, как давно уже не откликавшиеся ноги действительно по чуть-чуть пробуждаются.

— Я могу ходить, — подняв голову к Сюаньминю, сказал Сюэ Сянь с выражением почти что изумлённым и недоумённым.

С силой и поддержкой руки Сюаньминя он притопнул ногами, избавляясь от остатков онемения, затем на пробу сделал шаг.

— Действительно могу ходить, — когда Сюэ Сянь говорил это, тон его звучал так, будто он бродит во сне. Похоже, ему всё ещё верилось с трудом — словно он обрёл нечто исключительное.

Вздорный и заносчивый по характеру, привыкший восходить на Небеса и спускаться под землю, путешествовать в компании облаков и раскатов грома — и тем не менее из-за такого события оказался ошеломлён на добрых полдня, как будто ещё не очень осмеливался поверить.

Он снова поднял голову взглянуть на Сюаньминя, однако обнаружил, что взгляд Сюаньминя отчего-то переместился с его ног к его лицу.

— Что с моим лицом? — Сюэ Сянь остолбенел на мгновение, только теперь вынырнув из растерянного изумления. Он тронул лицо и сказал: — Реакция слишком глупая? Если бы твои ноги были переломаны и парализованы дольше чем полгода, твоя реакция, может, оказалась бы ещё хуже моей…

Он говорил наполовину смеясь над собой, наполовину высмеивая.

Замеченный им, Сюаньминь безразлично отвёл взгляд:

— Пройди ещё несколько шагов, я поддержу.

Сюэ Сянь был так погружён в радость от выздоровления ног, что даже не осознал — в тон Сюаньминя добавилась редкая мягкость.

Действительность доказала, что организм этого Старейшего и впрямь очень необычен: ноги, парализованные и не двигавшиеся полгода, вопреки ожиданиям, всего лишь несколько раз пройдясь взад и вперёд, стали так сильны, точно никогда и не были парализованы. Только сам Сюэ Сянь знал, что костей в его теле по-прежнему недостаёт и он всецело полагается на связующую шёлковую нить, протянутую медными монетами Сюаньминя.

Замена, в конце концов, замена и есть, она способна дать лишь временный результат. Если он хочет выздороветь по-настоящему, ему всё ещё необходимо отыскать оставшуюся часть позвоночника…

Ну да и что с того? По крайней мере, сейчас он может и ходить, и бегать; одной лишь этой малости уже было достаточно, чтобы у Сюэ Сяня стало легко на душе. Чувство удовлетворённости, словно он сбросил тяжкое бремя, даже способно было превзойти все прочие переживания.

Вплоть до того, что он позабыл и о всякой неловкости, уверенно поднялся по лестнице, подошёл к выходу из внешней комнаты и, указывая вытянутой рукой на двухколёсный стул у двери, приподнял подбородок к пришедшему следом Сюаньминю:

— Жалую тебе, лет через пятьдесят, должно быть, пригодится.

Сюаньминь молчал.

Если и дальше потакать тому, чтобы это злобное создание кружило по всему дому, не имея, куда применить энергию, не исключено, что оно выскажет ещё больше бесстыдств, напрашиваясь на битьё. Так что Сюаньминь не стал задерживаться дальше, немедленно взял раненого воина, лишь наполовину пребывающего в сознании, и вместе с Сюэ Сянем отправился в путь из горной впадины.

Двое людей не боялись ядовитых испарений в лесу, а раненый воин даже не был человеком и, конечно, уж тем более не страшился.

Поэтому они весьма быстро вышли из горы Боцзи и вдоль подножия в сумерках обогнули её, приближаясь к селению с южной стороны.

Хотя горная впадина была полна ядовитого тумана, снаружи оказалось чисто и ясно. Ночью на редкость не шёл ни дождь, ни снег, на вершине горы, совсем как изогнутый крюк, висел серебряный месяц, что устилал дорогу белизной, подобной лёгкому инею.

Когда Сюэ Сянь на самом деле отправился в путь, шаги его в действительности оказались легки и тверды, ни торопливы, ни медлительны и бесшумны, они несколько отличались от его обычного характера, зато были схожи с походкой Сюаньминя.

Его чёрное платье было лёгким и тонким, свободно ниспадающим, когда они поворачивали на горном пути, края его подхватывал ночной ветер, и от случая к случаю они скользили по кончикам травы у дороги. Со стороны, обращённой к серпу луны, силуэт его, прямой и высокий, был вычерчен лунным светом, с другой же вместе с чёрными одеждами сливался с сумерками.

Когда вместе с Сюаньминем шли горной дорогой, аккурат один чёрный и один белый, они составляли пару духов, что забирают души в загробный мир. От такого вида у раненого воина по спине пробегал холодок.

Едва они прошли полпути, в уезде Цинпин уже зазвучали колокола и барабаны пятой стражи, волна за волной распространяясь из города к пригороду. В деревне с южной стороны горы следом поднялись крики петухов и лай собак, неумолчно сменяющих друг друга.

А когда они достигли указательного камня перед деревней, селяне в большинстве уже проснулись, и смутно слышалась человеческая речь.

Как-никак, с обиженным духом умершего, пусть даже этот обиженный дух был в смятении и с неполными хунь и по, они перепугали бы людей. Поэтому, прежде чем войти в деревню, чтобы поберечься от ненужных хлопот и избежать чрезмерной задержки, Сюэ Сянь набросил на двоих людей и на духа умершего заклинание, укрывающее от глаз: теперь будь то человек, куры или утки, коты или собаки — никто не мог ни увидеть их, ни услышать, как они говорят.

— Как пройти к твоему дому? — спросил Сюэ Сянь.

Раненый воин указал вглубь посёлка:

— Прямо по этой улице, там есть речная плотина, если повернуть по плотине, за ней будем на месте.

— Тогда идём сейчас же, — ровно на этих словах Сюэ Сянь вдруг услышал, как неподалёку раздался тихий вздох.

Вздох этот был исключительно неожиданным и в деревне, где ещё не рассеялись сумерки, казался крайне пугающим.

Тут же вслед за этим кто-то в деревне пронзительно закричал, многоголосый гул внезапно стал множиться, будто в сильной суматохе, яростно залаяла чья-то собака, возбуждая ещё больше лая словно откликающихся псов.

Однако для Сюэ Сяня этот пугающий вздох звучал вовсе не чуждо.

Он поднял голову, взглянув вдаль, и усмехнулся с издёвкой:

— Вот уж правда умеет выбирать время.

Глава 70 - Прохожий (1)

Голоса в деревне всё так же не затихали и непрестанно гудели, словно растревоженное осиное гнездо. Несколько сравнительно более пронзительных выделились среди прочих:

— Призрачная птица[1]! Призрачная птица здесь!..

[1] Мифическая птица, в которую, по легендам, могла обернуться роженица после смерти. Её крик похож на плач ребёнка, она может сбрасывать перья и оборачиваться женщиной, поглощать души людей, вызывать болезни у маленьких детей. По крайней мере, так я поняла.

— Отчего призрачная птица явилась в нашу деревню? Неужели кто-то накликал несчастье?

— Кончено, кончено, она явилась по наши жизни, а-а-а-а!..

— До убийств дойти не должно, но беда, несомненно, случится!

Так называемая призрачная птица была вовсе не какой-то диковинкой, а именно что чёрной птицей, круглый год гнездившейся на горе Боцзи и, весьма похоже, воспитанной Сюаньминем. Вероятно, потому, что всё время безобразничала в ядовитом тумане на горе Боцзи, крики её были так своеобразны, настолько, что простой люд из деревни в подножии горы даже демонизировал её.

Как будто эта чёрная птица — отрастивший крылья предвестник несчастья: точно покружит ещё несколько раз — и всех в деревне будет ждать страшная беда.

— Ах… — тихий вздох зазвучал вновь, и уголки рта Сюэ Сяня дёрнулись, когда он услышал его. Для посторонних эти вздохи могли быть несколько пугающими, но для него — не особенно, в конце концов, пока он занимался откровенным развратом, такие вздохи, долетая из плотного ядовитого тумана, непрерывно вторили звукам его собственного тяжёлого дыхания.

Стало довольно неловко.

Стоило Сюэ Сяню услышать этот голос, как голова его заболела в самой сердцевине, щеки заныли, а руки зачесались — хотелось избивать птицу и есть людей.

Как нарочно, эта чёрная птица, казалось, была тем ещё духом. Сделав над деревней ещё несколько кругов, она, владея неизвестно каким трюком, неожиданно спикировала прямо к Сюэ Сяню и остальным.

К счастью, трое ещё не зашли вглубь посёлка, а не то вокруг вспыхнула бы паника.

Чёрная птица не проявила ни полкапли такта. Она облетела разок вокруг двух людей и одного призрака, уверенно села Сюаньминю на плечо и мягко щебетнула Сюаньминю, точно избалованно ластилась.

И вот теперь селяне посмотрели на это место и закричали ещё страшнее:

— Призрачная птица! И впрямь призрачная птица, смотрите, она зависла в воздухе!

— Да-да-да, точно там есть что-то, на что она может сесть, но там нет ничего! Как же она может висеть???

Изначально они использовали заклинание, скрывающее от глаз, чтобы войти в деревню незаметно, но вмешалась эта глупая птица, и они втроём теперь словно являли шествие — все в деревне не спускали с этого места глаз, насторожённые до предела; если бы не боялись молвы в духе: «С призрачной птицей шутки плохи», то, чего доброго, давно уже тыкали бы мётлами да вилами.

Как нарочно, глупая птица не успокоилась. Она, похоже, ничуть не боялась посторонних и, склонив голову набок, с любопытством смотрела на крестьян неподалёку. Пока они тряслись от страха, она снова внесла свою лепту, вскрикнув:

— Ах…

Крик был переменчивым и изломанным, с дрожанием на конце. Умоляющим о побоях.

Сюэ Сянь был чрезвычайно восприимчив к этому звуку, не сказав и двух слов, он побудил хозяина птицы запечатать эту несчастную штуковину талисманом запрета речи.

Чёрная птица замолчала.

Казалось, она рождена, чтобы быть не в ладах с Сюэ Сянем. Тараща чёрные блестящие горошины глаз на некоего дракона, что пропускал всё, как дующий мимо ушей ветер, она вздыбила перья и вытянула шею, собираясь клюнуть его острым клювом.

Руки Сюэ Сяня как раз так и чесались. Он тут же единым движением стиснул желтоватый клюв двумя пальцами, притянул её к себе и сказал тихо:

— Когда мне нечем заняться на досуге, я более всего люблю поймать охапку птиц и зажарить, чтобы съесть. В глуши же я не разборчив: сырая ли, приготовленная — всё равно, ощипал — и можно смаковать.

Чёрная птица молчала.

Подвергшаяся запугиваю жизнью и смертью, чёрная птица надолго застыла, как деревянный петух. Очень осторожно покачивая головой, она вытащила свой острый клюв из пальцев Сюэ Сяня, затем, сдерживая две слезы, посмотрела на Сюаньминя.

Увидев, что эта мелкая пернатая скотина, оказывается, ещё и знает, как жаловаться, Сюэ Сянь тотчас тоже поднял взгляд на Сюаньминя.

Сюаньминь молчал.

Величественный дракон — и вдруг в праздности дошёл до того, что обменивается клевками с птицей; тоже своего рода талант. Только и остаётся, что сказать — имя у Сюэ Сяня действительно не ошибочное[2].

[2] Напомню, что «Сянь» (闲) переводится как «праздный, незанятый».

Сюаньминь, вероятно, никак не думал, что очутится в подобном в положении — под ударом с двух сторон, — и в значительной мере растерял слова.

Не то чтобы Сюэ Сянь в самом деле хотел бороться за первенство с этим птичьим отродьем, он лишь собирался использовать этот повод, чтобы перетянуть чуть странную атмосферу между ним и Сюаньминем на правильный путь. В конце концов, Сюаньминь не заговаривал ни разу за всю дорогу, буквально ещё более молчаливый, чем прежде.

Однако едва он уставился на Сюаньминя на мгновение, как увидел, что Сюаньминь окинул его взглядом и поднял руку, плотно закрыв ему глаза.

Ладонь Сюаньминя была ничуть не мягкой, и из-за худощавости фаланги пальцев упирались Сюэ Сяню в надбровные дуги и переносицу. И неизвестно, насколько отточенным было его заклинание для избавления от грязи — пускай в бамбуковом доме, поражённый слюной дракона, он всю ночь обливался потом, рука его тем не менее была как и прежде сухой и чистой, даже пахла травами и деревьями из дикого леса — аромат лёгкий и тепловатый.

Сюэ Сянь почувствовал, что попросту сам вырыл могилу: изначально хотел вернуть странное ощущение в правильное русло, а в итоге Сюаньминь, не понять что подразумевая под этим, прикрыл ему глаза, и стало, напротив, ещё страннее…

На самом деле, когда он был бумажным человечком, Сюаньминь тоже нередко закрывал ему ладонью лицо и глаза, должно быть, из соображений «чего глаза не видят, то не беспокоит», однако со сменой облика привкус несколько изменился.

Не разобрать, что Сюаньминь сделал с чёрной птицей за это время, Сюэ Сянь не слышал, чтобы он задабривал её или бранил, но уловил, как чёрная птица несколько раз хлопнула крыльями и молча смирилась со своей участью.

Он чинно стоял в темноте под покровом руки и не двигался, лишь моргнул, отчего ресницы мазнули по ладони и подушечкам пальцев Сюаньминя.

Кончики пальцев Сюаньминя дрогнули, и он убрал руку.

Не глядя на Сюэ Сяня — похоже, сохраняя манеру «чего глаза не видят, то не беспокоит», — он сказал ровно:

— Довольно, идём.

Чёрная птица и впрямь притихла. Не роняя ни единого звука, она держалась за плечо Сюаньминя, время от времени испуганно поглядывала на Сюэ Сяня и тут же отворачивала голову, словно внезапно поняла, как обстоят дела. Сюаньминь, видимо, провернул с ней что-то ещё, так что даже когда они вместе с чёрной птицей открыто вошли в деревню, взгляды крестьян не следовали за ними вовсе.

— Где чёрная птица? Как она исчезла на ровном месте?

— Верно, явно же только что ещё была там…

Гудящая болтовня селян осталась позади, и то, что глупая птица подняла суматоху, обернулось пользой, ведь большинство вставших рано крестьян собралось на въезде в деревню, и в глубине её стало намного тише, вплоть до того, что за весь путь они не увидели и тени человека.

Следуя указаниям раненого воина, они дошли до речной плотины и повернули через простой узкий мост поверх неё.

Едва сделав несколько шагов, они услышали, что под мостом кто-то разговаривает.

Не останавливаясь, Сюэ Сянь взглянул вниз и увидел, как две поднявшиеся спозаранку женщины бок о бок сидят на корточках на каменных ступенях, выступающих из насыпи, и стирают одежду, болтая о повседневных мелочах под плеск воды.

— Ах… Такая жалость, вчера умер старый дядя Ли из западного конца деревни, — женщина, что носила зимнее платье цвета фиников, вздохнула и продолжила: — Говорят, спрятал пеньковую верёвку и повесился у кровати, а перед смертью обеими руками держал красный тёплый халат в цветах.

— Старый Ли? Разве он не слаб умом уже пятый-шестой год? Как же он разобрался с верёвкой, чтобы повеситься?

Женщина в финиковых одеждах качнула головой:

— Тётушка Ли ведь ушла от тяжёлого недуга несколько лет назад? Эр-Лицзы[3] и остальные боялись, что дядя Ли не переживёт такого потрясения, и, пользуясь тем, что он слабоумен и неспособен узнавать людей, обманывали его — говорили, что тётушка Ли в уездном городе посещает врача. Слышала о таком?

[3] Насколько я понимаю, подразумевается «второй сын Ли», но я решила всё же оставить китайский вариант, так сказать.

— Слышала. Говорят, старый дядя Ли открывал глаза и не помнил, что было сказано позавчера, каждый день спрашивал эр-Лицзы: «Где твоя матушка?»

— Верно, только, пересказывают, два дня назад он несколько пришёл в себя и понял, что родной сын-то дурачит его и тётушки давно нет, — женщина в финиковом платье вздохнула. — Изначально старый дядя Ли хоть был слаб умом, ещё мог сносить жизнь в мучениях, теперь же надежда вдруг исчезла, раз не уследили — и покончил с собой.

— Ах… Некоторые вещи уж лучше не понимать, а…

Пока две женщины говорили об этом, Сюэ Сянь с Сюаньминем уже прошли через мост. Раненый воин как будто остолбенел; не касаясь ногами земли, он застыл ненадолго на месте, где был сразу, затем молча догнал остальных.

— Пришли… — тон раненого воина казался нерешительным, он поднял руку и указал на небольшой глиняный дом у дороги, что имел всего три двери: две комнаты располагались рядом, и сбоку ютилась хибарка; должно быть, в двух помещениях жили, а одно было кухней.

И случилось же так, что когда он заговорил, дверь одной из комнат глиняного дома распахнули и наружу вышла женщина с забранными в пучок волосами и чистым лицом. В согнутых пальцах она держала свитый из разноцветных верёвок узел, а к узлу была привязана высушенная на воздухе черепашья спина.

Она поправила узел, встала на носочки и повесила его на железный гвоздь на стене у двери. Снова коснулась черепашьего панциря, повернулась и обратила взор вдаль.

На миг Сюэ Сянь даже подумал, что она смотрит на них, но она скользнула взглядом по месту, где они стояли, так же мимолётно, как стрекоза касается воды, и посмотрела в сторону въезда в деревню, затем отвела глаза, поправила пучок и вошла на кухню.

— Давайте подойдём, — сказал Сюэ Сянь.

Не услышав в итоге ответа, он обернулся взглянуть и обнаружил, что несколько нечёткое лицо раненого воина мокро — в какой-то момент он залился слезами.

Будто во сне, он проследовал за Сюэ Сянем и Сюаньминем к двери, однако вовсе не вошёл в кухню, а оцепенело приблизился к пёстрому узлу. Казалось, он хотел коснуться той черепашьей спины, но давно уже был безруким и мог лишь смотреть. Он окинул узел взглядом, прошёл через открытую кухонную дверь и посмотрел на сидящую у печи женщину.

— Этот узел — какой это обычай? — спросил Сюэ Сянь.

Лишь долгое время спустя раненый воин сумел подавить лишающие дыхания слёзы и глухо ответил:

— «Возвращение», когда возвращаются вместе с черепахой. Это наш местный обычай. Если дома кто-то не возвращается из далёкого странствия, плетут и подвешивают такой узел.

Его меняют раз в месяц, плетут с весны и лета до осени и зимы.

— Я… — раненый воин потерянно смотрел на целиком окутанную ароматами от печи женщину на кухне, очень долго медлил, но сказал: — Я изменил решение… Всё же не давайте ей увидеть воинскую бирку.

Он не видел её очень много лет и словно никак не мог насмотреться. Лишь долгое-долгое время спустя он с трудом отвёл взгляд, обратив его к Сюэ Сяню и Сюаньминю:

— Прошу вас, господа, можете ли вы помочь мне закопать воинскую бирку перед домом?

Сюэ Сянь посмотрел на его мокрое лицо и кивнул:

— Ладно, ты не передумаешь? Мы закопаем и уйдём, уйдём — и уже не вернёмся, если ты изменишь решение снова… вероятно, никто не сможет помочь тебе.

— Мгм… Я буду присматривать отсюда за ней и за своими родителями, сторожить перед дверью, — раненый воин продолжил шёпотом: — Они не увидят воинской бирки, и у них всегда будет немного надежды…

Он провёл в сражениях многие годы, твёрдый и несгибаемый, проливал кровь и пот, но, должно быть, очень редко ронял слёзы, а потому от рыданий лицо его выглядело несколько свирепым, казалось, он подавляет их со стиснутыми зубами, чтобы не издавать никаких звуков.

Раненый воин долгое время простоял молча, вдруг посмотрел на Сюаньминя и заговорил:

— Я, я слышал, есть некое лекарство, как говорят, способное обручить и в следующем перерождении. Если я, такой как сейчас, найду и приму его, оно ещё сможет подействовать?

Сюаньминь задумался на мгновение и ещё не успел ничего сказать, как Сюэ Сянь уже цокнул языком и покачал головой:

— Почему вы всегда любите связывать будущую жизнь и даже жизнь, следующую за будущей, с одним человеком? Я сталкивался с этим не однажды, в прошлый раз сказавший мне такие слова тоже был глупым рядовым воином, всю ночь он утомительно повторял это снова и снова, спрашивал меня, есть ли подобное волшебное лекарство. Когда дело касается жизни и смерти, это почти наверняка нечто демоническое, цена такова, что обычному человеку никак не снести. Откуда бы взялось столько дешёвых благ, чтобы люди просто пользовались ими?

Кто же знал, что раненый воин ответит с полной серьёзностью:

— Необязательно. Когда я был мал, слышал, как дядя Цюй в деревне рассказывал, что в его краях есть такое волшебное лекарство — если посеять его в себе, можно и вверить следующую жизнь, и к тому же взять на себя несчастья партнёра…

Он заметил, что Сюэ Сянь не придаёт значения, и принялся повторять, добавляя:

— Родина дяди Цюя — в Ланчжоу, в тех краях всегда создают необыкновенные вещицы, точно не скажешь, действительно ли…

— Хватит размышлять об этом, ты не сможешь воспользоваться, — Сюэ Сянь привык не вникать в деликатности и говорил достаточно прямо.

Раненый воин в один миг пал духом, опустил голову на добрую половину дня и сказал:

— Я понимаю, я только… подумал.

Но… погодите-ка.

Сюэ Сянь вдруг нахмурился, шикнул и сказал:

— Я услышал кое-что очень знакомое в твоих словах только что. Где, ты говоришь, родина этого твоего знакомого?

Голос раненого воина был неясным, вплоть до того, что некоторые слова звучали не очень чётко, Сюэ Сянь лишь спустя очень долгое время осознал, что он сказал, и тогда не удержался и уточнил.

— Дядя Цюй? — раненый воин остолбенел на миг и повторил недоумённо: — Ланчжоу, кажется, с горы Ся или из окрестностей ещё какой-то горы.

Ланчжоу, гора Ся.

Есть волшебное лекарство, с которым можно взять на себя беды партнёра…

То и другое столкнулось вместе подобным образом; положим, совпадение, но не слишком ли для случайности? Сюэ Сянь воодушевлённо взглянул на Сюаньминя — и встретил его взгляд. Он отвёл глаза и обратился к Сюаньминю:

— Пойдём поищем этого человека?

Если смогут определить конкретное местоположение или больше расспросить о том, что касается «волшебного лекарства», возможно, сумеют и раньше отыскать способ, как решить проблему с «пауком единой жизни» на теле Сюаньминя.

Двое не стали излишне откладывать, удовлетворили просьбу раненого воина и незаметно закопали воинскую бирку перед дверью глиняного дома. Затем, последовав в указанную раненым воином сторону, отправились искать дом «дяди Цюя».

Когда двое вместе с чёрной птицей пошли глубже в деревню в поисках дяди Цюя, на горной дороге неподалёку от поселения как раз остановился осмотреться длинный конный отряд с экипажами.

Это были не кто-нибудь, а именно ушедшие и вернувшиеся обратно люди из приказа Тайчан.

Ведущими строй по-прежнему была пара из юных мужчины и женщины: одна являлась тайбу, другой — тайчжу.

Тайчжу придержал маску на лице, склонил голову посмотреть на вновь гадающую девушку и сказал беспомощно:

— Как так? Что за скрывающее от глаз заклинание опять применил этот человек? Или он шёл всю ночь и снова изменил местоположение?

В один день нельзя дважды гадать об одном и том же, потому и всё, что они узнали и поняли о разыскиваемом человеке, всё ещё оставалось на уровне прошлой ночи.

Они уже обошли другую гору, прежде чем обнаружили странность, и в результате после многих перипетий вернулись по кругу обратно к горе Боцзи.

Но на этот раз тайбу медлила, не заговаривая, вплоть до того, что тайчжу решил — снова что-то пошло не так.

— Этот человек-то действительно при горе Боцзи, в этот раз ещё одной ошибки быть не может, прочих странных помех тоже нет, только… — тайбу поколебалась мгновение и сказала глубоким голосом: — Только он уже мёртв.

— Мёртв? — весьма удивлённый, тайчжу повысил тон на конечном звуке.

— Больше всего озадачивает меня вовсе не это.

Тайчжу:

— В чём ещё проблема?

— Помнишь, я говорила прежде, что определила человека, как будто являющегося гоши? — ответила тайбу.

— Разумеется, помню, однако это должно быть лишь совпадением, — сказал тайчжу.

— Вот только, к несчастью, по результатам моего гадания, он тоже приходил во впадину горы Боцзи и как раз недавно ушёл, — сказала тайбу.

Одна случайность — действительно случайность, когда же две совпадают вместе, это очень трудно объяснить случаем.

Тайчжу прошила дрожь:

— Не может быть… В самом деле гоши? Где этот человек сейчас?

Тайбу подняла руку и указала на селение с южной стороны горы, что тихо и мирно ютилось среди неясного утреннего света:

— В этой деревне.

Двое взглянули друг на друга сквозь отверстия для глаз в масках. Затем тайбу попросту отыскала в мешке на спине лошади бумагу и кисть, чуть смочила тушь влажной кистью и написала письмо из пары иероглифов.

Тайчжу же в полном молчаливом взаимопонимании сложил пальцы и свистнул, позвав голубя.

Письмо было адресовано гоши и, с поставленной на конце печатью тайбу, отправлено голубем в храм Фамэнь.

— Хоть и отправили письмо, нам всё же лучше сходить в посёлок и убедиться, в конце концов… дело затрагивает гоши, нельзя допустить неосмотрительность, — сказал тайчжу.

Тайбу кивнула:

— Мгм.

Глава 71 - Прохожий (2)

Хотя письмо было написано небрежно из-за спешки, содержимое его, однако, вовсе не было необдуманным. От начала и до конца тайбу ни разу не упоминала так называемого «исключительно схожего с гоши» человека, в конце концов, в некотором смысле это считалось бы непочтительностью.

Во всём приказе Тайчан — от верхов до низов — никто не был столь смел, чтобы повести себя так безрассудно перед гоши. Потому что в их представлении гоши никогда не вёл пустых разговоров и не смеялся, когда бы он ни появлялся, его сопровождало ощущение, что с ним невозможно сблизиться и что его нельзя беспокоить.

Пусть даже тайбу и тайчжу гоши привёл в приказ Тайчан сызмала, однако спустя столько лет гоши всё так же был для них сущностью возвышенной, кого недопустимо ни коснуться, ни ослушаться.

— В письме ты… — тайчжу натянул поводья и, прежде чем двинуться вперёд, заговорил нерешительно.

Тайбу не нужно было выслушивать его до конца, чтобы понять, что он хотел сказать.

— Я не такая глупая, только упомянула, что человек, которого нам приказано найти, уже мёртв. Если лесной голубь пролетит весь путь благополучно, то примерно завтра вечером сможет опуститься в храме Фамэнь, даже если столкнётся с ветром и дождём, сумеет прибыть самое позднее послезавтра. Прочитав письмо, гоши сам сделает распоряжения, и мы поступим соответственно. А до этого давай действовать по обстоятельствам.

Их способности были ограничены, и отправить письмо они могли только с помощью лесного голубя, однако гоши был отнюдь не таков же. Если дажэнь[1] хотел отправить ответное послание, то сжигал его в огне, и они могли получить его тут же — быстро и без промедления.

[1] Человек с благородным характером и возвышенными устремлениями.

Таким образом, если они желали удостовериться, по-прежнему ли гоши находится в храме Фамэнь или нет, то получили бы результат самое большее через два дня.

— На самом деле, когда окажемся в деревне и встретим того человека, мы сразу должны и прийти к выводу, — прошептал тайчжу. — Как-никак, гоши — совсем не тот, за кого может выдать себя посторонний.

Хотя они были вовсе не настоящими учениками-последователями, лишь едва могли называться таковыми наполовину (питание, проживание и воспитание — всё получили как ученики приказа Тайчан, а гоши любил места тихие и малолюдные и потому круглый год жил уединённо во дворе Тяньцзи), они, однако, уже считались людьми, что видятся с гоши чаще всего — с юности, даже с детства и доныне; за столько лет они давно уже глубоко усвоили привычки в любых движениях гоши и его характер.

Не будет преувеличением сказать, что даже если гоши в маске смешается с огромнейшей толпой одетых одинаково людей, эти двое смогут выделить его одним взглядом.

Написав то письмо, они лишь просили дополнительных указаний и успокаивали совесть, не более.

Двое взглянули друг на друга, не задерживаясь больше, сжали бока лошадей, и длинный конный отряд под стук копыт направился в сторону деревушки с южной стороны горы…

***

В глубине деревушки под ветвями старой локвы стояла хижина с единственной дверью. С низкого карниза хижины свисали две большие связки увесистых головок чеснока и тёмно-красного острого перца, пеньковая верёвка выплеталась в узор.

Верёвка была заплетена весьма искусно, и с первого взгляда было непохоже, что она вывешена просушиться на солнце. Вблизи к тому же можно было ощутить, что от верёвки исходит разящий запах.

Это и было жилище дяди Цюя, о котором говорил раненый солдат.

Сюэ Сянь подошёл к двери, однако первым делом не постучал, а пошевелил носом, хмуря брови, приблизился к связке пеньковой верёвки и понюхал, затем прикрыл нос рукавом и сказал глубоко:

— Запах крови, притом старый.

Сюаньминь привык гнушаться такого рода вещей, потому потянул Сюэ Сяня — оттащил приблизившего голову Старейшего, словно если бы он постоял рядом с той верёвкой немногим больше, запах перешёл бы на него.

Чары, скрывающие двоих от глаз, ещё не рассеялись, поэтому обычные люди не могли ни видеть их, ни слышать. Как раз когда Сюаньминь увлёк Сюэ Сяня подальше от пеньковой верёвки, одетый в толстый зимний халат мужчина притянул к себе едва доходившего до пояса ребёнка, пока они проходили мимо двери дяди Цюя.

Ребёнок лишь пригляделся пару раз к хижине, а мужчина потащил его так, что они отошли в сторону несколько шагов, словно дом был заражён птичьей чумой.

— Сколько раз тебе говорить? Не лезь сюда, едва выдалась возможность, — хмуря брови, ворчливо вразумил мужчина.

Мальчик охнул и, втянув голову в плечи, смирно пошёл с ним в обход, но всё равно будто не мог сдержаться и бросал сюда косые взгляды.

Так случилось, что ещё одна пара — мать и сын, закончившие смотреть зрелище на въезде в деревню, — тоже проходили мимо двери. Женщина кивком поздоровалась с идущими навстречу отцом и сыном, затем так же потянула своего ребёнка пойти на несколько шагов стороной…

— Людям в деревне, видимо, не очень-то нравится этот из рода Цюй, — прошептал Сюэ Сянь.

Сначала он собирался подождать, пока прохожие отойдут подальше, прежде чем показаться вновь и постучать, в итоге же едва он договорил, как покрытая трещинами дверь хижины скрипнула, открывшись.

Старик с запавшим ртом, щурясь, высунул голову из дома, недоумённо огляделся пару раз, взгляд его застыл на месте, где стояли Сюэ Сянь с Сюаньминем. Хотя глаза его были мутными, а фокус несколько рассредоточенным, Сюэ Сяню тем не менее казалось, что старик может видеть их, по меньшей мере — чувствовать их присутствие.

— Кто тут? Почему попусту стоите в дверях? Не зайдёте — я закрою дверь, — невнятно крикнул старик впалым ртом.

Сам он, должно быть, был глуховат, да так, что голос его был настолько громким, что и шедшие в обход люди могли услышать.

— Идём скорее, скорее, старый Цюй опять сходит с ума, — бормоча, мужчина потянул ребёнка и спешно ушёл далеко. Мать и сын отреагировали так же.

Миг — и перед домом не осталось и половины человеческой тени.

— Тьфу… — старый Цюй явно был не из добронравных, держа дверь, он подождал немного и, так и не увидев, чтобы кто-то входил, забранился, собираясь закрыть её.

Но как раз когда дверь почти закрылась, Сюэ Сянь поднял руку и остановил её.

— Будьте добры, позвольте укрыться от ветра, — сказал Сюэ Сянь.

Услышав, старый Цюй ещё колебался:

— Человек это или нечисть?

Впрочем, не дожидаясь, что Сюэ Сянь ответит, он сам же и воскликнул:

— Не должно быть, чтобы нечисть, моя ограждающая от зла связка висит и сверкает, нечисть не осмелилась бы явиться… Кто вы[2]? Зачем пришли ко мне?

[2] Множественное число, а не вежливая форма.

— Расспросить об одном деле, — ответил Сюэ Сянь.

Старый Цюй по-прежнему держал дверь, медля и не позволяя им войти:

— О каком деле?

— Слышал, ты из Ланчжоу, из окрестностей горы Ся? — Сюэ Сяню, в сущности, было совершенно безразлично, что они не заходят, в конце концов, хижина была действительно низкой, ему и Сюаньминю внутри пришлось бы склонять голову, войдя, а так, у двери, они могли расспросить сполна и избежать хлопот с тем, чтобы нагибаться и кланяться.

Старый Цюй кивнул:

— Ну да, и что?

— Мы только что проводили в родные края юнца. Слышали, как он упомянул, что слышал, когда был мал, как ты рассказывал, что в окрестностях горы Ся в Ланчжоу немало волшебных лекарств?

Старый Цюй послушал немного со странным выражением лица, коснувшись подбородка, задумался на мгновение и всё-таки отпустил дверную ручку:

— Входите, тогда и поговорим. Стоять страшно утомительно, ноги у меня больны, не вынесу.

Этот старый Цюй, похоже, давно уже жил один, он не убирал и неизвестно сколько не проветривал комнату, где уже скопился прокисший запах. И ладно бы только прокисший, так к нему ещё примешивался запах чеснока.

Едва он разжал руку и деревянная дверь открылась, этот аромат, что в паре слов и не опишешь, ударил Сюэ Сяню в нос.

Сюэ Сянь: «А давай всё же расскажешь стоя?..»

Позеленев лицом, он задержал дыхание, опустил голову, наклонился и вошёл в дверь, к тому же поймал Сюаньминя, что хотел остаться снаружи, и затащил его с собой.

Пока старик Цюй, отвернувшись, искал, где сесть, Сюэ Сянь схватил монашеские одеяния Сюаньминя, прикрыл ими нос и как следует вдохнул. Только теперь он чуть пришёл в себя.

Сюаньминь молчал.

Старика Цюя гостеприимным было не назвать, и он не предложил двоим сесть. В его доме в общем не было и нескольких мест, где можно было бы сесть.

— О каком волшебном лекарстве вы спрашиваете? — сам он угнездился на стуле, застеленном крепким сукном, и прищурился, спрашивая: — В Ланчжоу очень много гусеничного грибка[3], некоторые волшебные лекарства не редкость.

[3] Кордицепс китайский (虫草) — гриб, что вырастает из заражённых спорами гусениц. Очень ценится в традиционной тибетской медицине. Почитать подробнее можно здесь: https://ru.wikipedia.org/wiki/Кордицепс_китайский

— Есть ли такие, что могут продлить жизнь или переменить беды и благополучие? — спросил Сюэ Сянь на пробу.

Старик Цюй покосился на них и заговорил лишь добрую половину дня спустя:

— По слухам, есть такое волшебное лекарство, только оно вовсе не одно, как говорят, его существует всего два вида. Созданы они крайне похожими, но эффект тем не менее совершенно противоположен: одно способно продлить жизнь, другое же — сгубить. Говорят ещё, что одно из них может связать три существования[4], а которое — неизвестно. Так или иначе, мне не приходилось узнать это на собственном опыте, истина ли это или ложь, могу судить лишь по тому, что слышал, — пространно рассказывал старик Цюй.

[4] Прошедшее, настоящее и будущее.

— Тогда ты знаешь, где создаётся такое лекарство? — снова спросил Сюэ Сянь.

Старый Цюй, конечно, не разочаровал их и действительно очертил сравнительно определённое место:

— В Пещере сотни насекомых!

Сюэ Сянь понял:

— Вот и ладно. Местные ведь знают, где Пещера сотни насекомых? Если знают, мы спросим ещё раз, когда придём к горе Ся.

— Где уж там! — старый Цюй махнул рукой. — Если и впрямь пойдёшь спросишь, ручаюсь, мало кто сможет ответить.

Сюэ Сянь чуть нахмурился:

— Почему?

— Ты не знаешь, до чего ядовиты насекомые в наших местах. Только лишь услышишь название «Пещера сотни насекомых» — и жизнь уже сократилась вполовину. Тем более, кому заняться нечем, чтоб размышлять об этих пересудах, ни достоверных, ни ложных, м? — старик Цюй продолжил: — Почему я обо всём этом слышал, так это потому, что мой предок — знахарь, только и любил, что возиться с такими штуками. Сказать по правде, вы спросили у верного человека — я, старый Цюй, могу указать вам точный путь.

Он поднял руку и указательным пальцем другой расчертил ладонь:

— Когда прибудете к окрестностям горы Ся, идите вот так, в обход доберитесь до юго-западного горного прохода, там есть три горных пика, у одной из вершин — изогнутый выступ, Пещера сотни насекомых как раз где-то рядом. Что же касается того, прыгать ли под выступ или как поступать, так этого я не знаю, если у вас есть предначертанное судьбой долголетие, попробуйте разные способы.

Предначертанное судьбой долголетие? Чего ему недоставало менее всего, так именно его.

Сюэ Сянь усмехнулся, думая про себя, что это в самом деле не так чтобы хлопотно, в крайнем случае они обыщут разок всю гору, для него с Сюаньминем это не сказать чтобы очень уж трудное дело.

В действительности если бы и впрямь сказали, что это лекарство, Сюэ Сянь, напротив, не так уж и поверил бы. Однако если же это «Пещера сотни насекомых», то, возможно, они действительно найдут, что ищут. В конце концов, та штуковина в Сюаньмине называется «пауком единой жизни», разве не связана она с насекомыми?

Конечно, то, что единственно насекомое могло продлить жизнь и изменить судьбу, было пустой болтовнёй, однако если использовать ядовитую тварь, вскормленную на других насекомых, и создать нужные условия с помощью талисмана, построения или иных чар, вероятно, какой-то результат действительно можно получить. Только подобные вещи почти наверняка полезны лишь для одной стороны, а другой, пожалуй, причиняют страдания.

Узнав о месте, двое, разумеется, не стали задерживаться надолго. Перед уходом Сюэ Сянь оглядел обветшалую — уже старую и гнилую — меблировку в комнате и молча бросил золотую жемчужину в холщовый мешок, подвешенный за дверью, — как вознаграждение за расспросы.

Старик Цюй был чудаковат, но не надоедлив. Он не поинтересовался, что Сюэ Сянь и его спутник собираются делать, двое попрощались, и он не собирался их провожать, однако когда Сюэ Сянь открыл деревянную дверь и вот-вот шагнул бы наружу, старик Цюй забормотал вновь, словно бредил во сне:

— Да только позвольте дать совет: если и найдёте эту вещь, лучше уж не пользуйтесь ею. Мой предок рассказывал, что был один страстно влюблённый, по его словам, тот хотел продлить свою жизнь или же думал связать грядущее перерождение, я уже не очень ясно помню, в общем, в итоге жить ему стало совершенно нестерпимо, до того, что жизнь была хуже смерти. Неизвестно, к чему он стремился…

Закончив речь, он сказал, словно смеясь над самим собой:

— А! Скольким я ни говорил эти слова, никто не верит, все твердят, я выжил из ума. Вы же так взяли — и выслушали. Идите-идите, я лягу вздремну ещё немножко.

— Я всё же не столь безмерно праздный, более того, возможно ли сделать мою жизнь ещё дольше? — беззаботно ответил Сюэ Сянь, махнул старику Цюю рукой и подтолкнул Сюаньминя выйти.

Расспросив, о чём хотели, двое, конечно, не медлили больше и тут же тропинками через поля направились в сторону въезда в деревню. На полпути, проходя мимо речной насыпи, Сюэ Сянь рассеянно бросил мимолётный взгляд вдаль — и заметил, однако, что раненый воин действительно сторожит перед дверью, как будто намеревается стоять так пусть даже шестьдесят лет — вместе с супругой до глубоких седин.

Он в самом деле не мог вполне понять подобных чрезмерно бурных чувств. Неважно, был то упомянутый стариком Цюем «страстно влюблённый предка» или же раненный солдат, рыдавший так, что и лицо его стало свирепым, ему действительно было крайне трудно сопереживать такой привязанности, заключённой в их действиях и поступках.

Некогда он уже встречал одного военного, около шестидесяти-семидесяти лет назад.

То была сплошная пустыня в землях крайнего севера, следуя законам природы, он отправился принести немного дождей. Когда он прибыл на место, сразу увидел, что внизу бушует яростный ветер, песчаная буря застилает всё небо, а на земле — бесчисленные останки. Сожжённые боевые колесницы, изорванные в клочья боевые знамёна и сгнившие расколотые доспехи расстилались на десять ли.

Тот воин тогда в полном одиночестве сидел на краю боевой колесницы, согнув одну ногу и наступая на перевёрнутое колесо, подпирая голову и глядя на порванное знамя около себя.

Сюэ Сянь лишь взглянул на него раз и тут же понял, что это блуждающий дух человека, умершего уже более полугода назад. Другие давным-давно отправились в путь, и только он беспокоился о чём-то неизвестном и медлил, не уходя. Сюэ Сянь от природы был ленив и на самом-то деле не сердечен, сначала он остался к нему безразличен, устроил дождь и собрался уходить, но в итоге тот бесприютный дух окликнул его.

Бесприютный дух умершего, вероятно, блуждал уже давно, разум его был несколько замутнён, и, не заботясь тем, кто Сюэ Сянь таков, он просто сразу утянул его в утомительный разговор, рассыпая слова, как бобы. Совсем как тот раненый воин, он говорил путано и сбивчиво, понять было довольно трудно.

Занимаясь чем-либо, Сюэ Сянь всегда исходил из настроения. В тот день он как раз посмотрел на целую равнину останков, восприняв зрелище немного остро, а потому его терпеливость к этому бесприютному духу была чуточку выше и он мирился с чушью, что тот рассказывал долгое время. Обобщая, всё касалось лишь двух вещей: во-первых — «Если бы мы выиграли эту битву, было бы хорошо»; во-вторых — «Не решаюсь отправиться в путь».

— Смерти совсем не страшишься, отчего же боишься пуститься в путь? — задал вопрос Сюэ Сянь.

Бесприютный дух снова бессвязно объяснял долгое время, и только после этого Сюэ Сянь с трудом понял: он боялся, что, отправившись в путь, должен будет перейти в следующее перерождение, однако жена его останется в этой жизни, он боялся, что если уйдёт, ему больше не представится случая увидеть её.

— Отказываясь отбыть, ты всё равно не сможешь её увидеть, — сказал Сюэ Сянь. — Ты привязан к этому месту, не можешь уйти.

Бесприютный дух умершего взглянул на него горестно и обиженно и снова проговорил очень долго, сопровождая речь жестами: если бы в будущем существовании он мог сохранить память, чтобы отыскать её, было бы хорошо, стало бы не так нестерпимо. Если бы такова была судьба, лучше всего было бы встретиться в раннем детстве, смотреть, как она понемногу подрастает, с девочки превращается во взрослую девушку, а после взять её в жёны. И не нужно такого «и в жизни, и в смерти», как пьесах, была бы самая обычная простая семейная жизнь — и хватит, лучше всего… если бы к тому же не было больше войны…

Сюэ Сянь смотрел на целое поле костей, слушал его печальные многословные речи и, вопреки ожиданиям, не был утомлён ими.

Прежде чем уйти, он мимоходом бросил бесприютному духу длинную верёвку.

— К чему давать мне верёвку? Я уже мёртв, мне незачем вешаться, а? — отупело сказал бесприютный дух.

Сюэ Сянь ответил раздражённо:

— Обмотай раз вокруг левого запястья, сделай знак. Разве ты не собирался искать кого-то в следующей жизни? Хотя и нельзя ничего сделать, чтобы ты сохранил в памяти все эти мелочи, знак в конце концов заметен, вполне возможно, если будешь стремиться достаточно сильно, действительно сумеешь её найти.

Бесприютный дух блуждал более полугода единственно из-за этой крохотной сердечной заботы, теперь же она разрешилась, и он, конечно, не стал больше задерживаться. Когда Сюэ Сянь отбывал, он тоже отправился в собственный путь.

Сейчас, увидев раненого солдата, Сюэ Сянь вновь вспомнил о том бесприютном духе умершего. Минуло шестьдесят-семьдесят лет, а он по-прежнему не особенно мог понять тех чувств, никогда не забывавшихся и после смерти.

Вот только, вспоминая все эти осколки былого, он неосознанно скользнул взглядом к Сюаньминю.

— Что такое? — шедший на полшага впереди, Сюаньминь боковым зрением заметил, как Сюэ Сянь остановился, и спросил прохладно.

Сюэ Сянь опомнился и только тогда обнаружил, что взгляд его падает на плечи и спину Сюаньминя. Охнув, он отвёл глаза:

— Ничего, вспомнил прохожего, только и всего.

— Прохожего? — Сюаньминь взглянул на другой конец речной плотины и вернулся взором к Сюэ Сяню.

Однако взгляд Сюэ Сяня уже опустился на дорогу впереди:

— Идём, скоро покинем… Там кто-то есть!

Они уже миновали указательный камень при въезде в деревню и только что сняли заклинание, скрывающее от глаз. Когда повернут на этом повороте, смогут покинуть путь через горы. В итоге едва Сюэ Сянь произнёс половину фразы, как ухватил взглядом как раз остановившийся неподалёку на горной дороге длинный отряд — белый как снег.

— Какое семейство провожает в последний путь столь грандиозно? — Сюэ Сянь только прошептал это и тут же заметил, что край лошадиной повозки, стиснутой между шеренг, поднимается знамя, а на знамени написаны два иероглифа: «Тайчан».

Он и Сюаньминь оба остановились, и не успел он ясно рассмотреть наружность прибывших, как услышал чистый и свежий женский голос:

— Сойти с коней.

Вслед за этим сотня прибывших все как один спустилась с лошадей и поклонилась им, засвидетельствовав высочайшее уважение.

Сюэ Сянь молчал. И что за спектакль разыгрался сейчас?

Глава 72 - Прохожий (3)

В приказе Тайчан с давних пор было установлено опускаться на колени лишь перед Небом и Землёй, поэтому даже при встрече с гоши высочайшее почтение выражали вовсе не коленопреклонением, а поклоном.

Однако когда более сотни человек, носивших просторные белые одежды с широкими рукавами и свирепые звериные маски в простом старинном стиле, молча и слаженно предельно низко поклонились, картина всё равно представляла собой величественное зрелище. Только в этом величественном зрелище проступало ощущение торжественной почтительности и благоговейного трепета — если бы каждый достал по несколько палочек благовоний, они бы точь-в-точь совершали большое жертвоприношение Небесам.

Для обычного человека картина эта была в высшей мере потрясающей, но для Сюэ Сяня — ничуть. Он слегка остолбенел лишь потому, что вдруг увидеть такое было слишком неожиданно, вот и всё.

Он уделял совсем мало внимания делам императорского двора в мире людей, и разбираться в чинах и учреждениях, что время от времени сменялись вслед за династиями, ему было главным образом неохота, в конце концов, к нему это не имело никакого отношения. Поэтому, увидев иероглифы «Тайчан», он, конечно, ничего не понял, зато по нарядам этой сотни с лишним человек смог сделать вывод-другой: вероятно, это люди, отвечающие за жертвоприношения и гадание в императорском дворе.

Он жил уже так долго и нередко видел подобные сцены, у него едва не сорвалось непроизвольно с языка: «Вы все проследовали сюда молить о дожде?»

Вот только не успел он заговорить, как Сюаньминь, стоявший рядом с ним, хмуря брови, выступил на шаг вперёд и как раз наполовину закрыл Сюэ Сяня собой. С ледяным, как укрытая инеем земля, лицом он безучастно окинул прибывших взглядом и спросил:

— Чем могу вам помочь?

Чем могу вам помочь?

Чем могу вам помочь???

В передней части отряда тайбу и тайчжу, как раз собиравшиеся окликнуть гоши, оба остолбенели на том же самом месте.

Но как бы то ни было, а они выросли при дворе и не могли обнаружить недостаток такта перед другими. Сохраняя поклон, двое чуть повернули головы вбок и посмотрели друг на друга, глаза их одинаково полнились изумлением и неуверенностью.

Обознались? Невозможно!

Эта фигура, характер и манера ходьбы — вылитый гоши, даже и незачем ждать, чтобы он приблизился, — с первого взгляда можно узнать!

Однако эта фраза — «Какое дело привело вас сюда?» — к чему это всё?

Намеренно? Неужели он занят важным делом и раскрывать личность не к месту?

Когда-то тайбу и тайчжу вошли в приказ Тайчан в один год, не было бы преувеличением сказать, что они выросли вместе, разделяя забавы зелёными сливами и игры в бамбуковых лошадок[1]; не касаясь прочего, молчаливое взаимопонимание у них всё-таки было. Двое коротко обменялись взглядами и пришли к единому предположению.

[1] Зелёные сливы и бамбуковые лошадки (青梅竹马) — чэнъюй о детской дружбе между мальчиком и девочкой, которые без задней мысли играют вместе. О друзьях детства, также часто о влюблённых, что выросли вместе и дружили сызмала.

Только едва это предположение появилось, от руки вдруг донеслось тихое шипение.

Двое остолбенели и тут же увидели, что шипит: не разобрать когда возникший возле пальцев тайбу шар пламени. Пламя это в одно мгновение опало без остатка, обнажив завёрнутую в сердцевину огня записку.

Эта ситуация вовсе не была чуждой для них, если гоши хотел передать им какое-либо известие, он постоянно прибегал к такому способу.

Согласно здравому смыслу, отправленный тайбу лесной голубь только отбыл, и как бы он ни спешил, не смог бы к настоящему времени добраться до храма Фамэнь. Единственное возможное объяснение — у гоши как раз появились другие распоряжения; только слишком большое совпадение, что присланы они в этот момент…

Тайбу поймала левой рукой сложенную записку и, не подавая виду, мельком взглянула на белый силуэт напротив. Как раз когда она собиралась развернуть листок, позади послышалось, как хлопает крыльями птица.

— Письмо, — тайчжу обернулся взглянуть и снял с ноги подлетевшего к нему голубя трубочку с письмом.

Двое обменялись растерянными взглядами и спешно опустили головы прочитать послания.

— Письмо написано шаоцином[2], говорится, что в докладе уезда Хуачжи сообщили, что кому-то в уезде удалось увидеть истинного дракона, гоши передал распоряжение, и сейчас приказ Тайчан вместе с охранными войсками внешнего двора при дворе Тяньцзи, где постоянно проживает гоши, уже отправились в путь, мы впереди и должны быть внимательны, — тайчжу понизил голос чрезвычайно сильно, однако когда сказал «истинный дракон», всё же несколько удивился, отчего тон чуть поднялся. Он торопливо умолк и с крайней сдержанностью договорил с придыханием: — Кроме того, шаоцин сказал, что гоши уже вышел из затвора, у него есть другое важное дело, он присоединится к нам через три дня.

[2] Младший распорядитель.

А пришедшая от гоши записка была неизменно краткой и ясной.

Тайбу прямиком поднесла развёрнутую тонкую бумагу тайчжу к глазам, и тот увидел записанные на ней четыре слова: «Действуйте по своему усмотрению». Подпись была прежней: «Тундэн».

Два письма, прибывших одно за другим, были не так чтобы длинными, однако содержание их до некоторой степени приводило в замешательство: кому-то в уезде Хуачжи удалось увидеть дракона, почему же помчались приказ Тайчан и люди со двора Тяньцзи? Всё же в прошлом никогда так не происходило, отношение было слишком необычным и вызывало в душе прямо-таки затапливающее затаённое беспокойство.

Однако больше всего внимания тайчжу и тайбу обратили вовсе не на это, а на то, что гоши вдруг действительно уже покинул уединение и к тому же имеет другое важное дело…

Двое невольно связали это с нынешней сценой, попросту посчитав, что их прежняя догадка должна быть верной: причина, почему гоши встретил их, но не признал, надо полагать, в том и заключалась, что он имел иной план и обстоятельства, что желал скрыть.

В таком случае им, разумеется, надлежало содействовать всеми силами. Разве они пресытились жизнью, чтобы испортить прикрытие гоши?

— Действуйте по своему усмотрению… — прошептал тайчжу. Конечно, значит, нужно действовать, как посчитают уместным! Двое быстро привели в порядок выражения лиц, подняли головы, кивнули стоявшим напротив Сюаньминю и Сюэ Сяню и сказали: — Возникло недоразумение, боюсь, мы обознались.

— Обознались? — Сюэ Сянь насмешливо улыбнулся и мимоходом стряхнул с полы сбоку несуществующую вовсе пыль. — Эти слова… можно ли принимать за правду?

Хотя они стояли далеко друг от друга, Сюэ Сянь всё же услышал, как они упомянули «истинного дракона». Если бы другая сторона прямо и откровенно объяснила цель прибытия, он как раз и не придал бы такого значения, но противоположная сторона, наоборот, подняла голову и преподнесла «Обознались», что заслуживало размышлений.

Какого рода людям требуется скрывать себя?

Людям, что таят злой умысел.

Сюэ Сяню всегда было лень думать над хитросплетениями в душах смертных, однако он, как-никак, уже однажды пострадал. Едва увидев таких скрытных людей, он невольно вспомнил, как у него вытащили мускулы и кости, и его улыбающееся выражение тотчас стало ещё холоднее.

— Наша вина, мы были опрометчивы. Эта горная дорога изогнута, когда вы поворачивали, мы, ещё не рассмотрев внимательно, основываясь лишь на цвете одежд и фигуре, по ошибке приняли человека за другого, поставили себя в смешное положение, — говоря это, тайчжу даже не осмеливался посмотреть на Сюаньминя лишний раз, лишь сложил руки у груди перед Сюэ Сянем: — Уповаем на ваше великодушное снисхождение. Поскольку вы спешите, нам неловко излишне задерживать вас, прошу…

С этими словами он подал длинному отряду позади знак рукой.

Строй из более чем сотни человек подался в стороны, словно море расступилось, и ладно освободил Сюэ Сяню и Сюаньминю дорогу.

Он и Сюаньминь действительно вошли в раскрывшийся проход. Двое были старейшими, что не опасались неприятностей, вплоть до того, что они шли таким путём и не испытывали ни капли неловкости, выражения их были безразличными, а шаг — непринуждённым.

Ещё прежде чем Сюаньминь подошёл близко, тайбу и тайчжу одновременно опустили взгляды, совсем как когда встречали гоши в приказе Тайчан, чаще всего совершенно не осмеливаясь смотреть. Более того, сейчас они ещё и доставили проблем, так что положение было несколько неудобным; едва не нарушив замыслы гоши, они, разумеется, вовсе не смели поднять глаза.

Лишь в мгновение, когда Сюаньминь проходил мимо, тайчжу чуть повёл опущенным взором, мельком взглянул на свешивающуюся правую руку Сюаньминя и очень быстро отвёл глаза снова.

За исключением некоторой нечаянной мимолётной потери самообладания перед Сюаньминем, дальнейшее поведение двоих было вполне надлежащим, они соблюли правила благовоспитанности, но не были учтивы чрез меру, лишь в процессе, не подавая виду, бросили несколько взглядов на Сюэ Сяня, похоже, смертельно боясь, что этот человек, с которым, как видно, связываться решительно не стоит, заметит какой-нибудь изъян.

Но эти несколько взглядов-то всё и испортили. Если бы они поглядывали на кого-то другого, вероятно, обнаружить это и было бы нелегко, Сюэ Сянь же обладал крайне восприимчивыми органами чувств, заметить метания их глаз было в самом деле слишком просто. Он попросту ощущал, что эти люди прямо-таки практически шествуют по улице с написанными на лице словами «Таим злой умысел».

В одно мгновение он смутно почувствовал и некоторые прочие странности, но не успела эта мысль показаться, как чёрная птица на плече Сюаньминя прогнала её прочь.

Эта чёрная птица действительно не боялась чужаков, увидев всех этих «одетых в траурное платье» людей, она, вопреки ожиданиям, ничуть не растерялась, напротив, когда Сюэ Сянь потеснил её, раскрыла крылья и влепила Сюэ Сяню по плечу.

Мелкая скотина!

Сюэ Сянь как раз бросил на неё косой взгляд и заметил, как Сюаньминь с безразличным видом снова прихлопнул к ней бумажный талисман.

В этот раз он, должно быть, был использован для обездвиживания. Получив его, чёрная птица тут же задеревенела на плече Сюаньминя, как гробовая доска, не способная и шелохнуться. Чёрные горошины глаз обиженно взглянули на Сюаньминя.

Сюэ Сяню тотчас и телесно, и на душе стало легко и приятно, и неохота было дальше размышлять, что там за «тайный злой умысел» у этих людей.

Тайбу и тайчжу смотрели вслед, как двое с птицей прошли через людской коридор, миновали последнюю лошадь и дошли до развилки меж гор впереди.

— Фух… — тайчжу тихонько вздохнул с облегчением, вместе с тем про себя уже наметив план: чтобы не мешать гоши, они притворятся, что идут с двумя в противоположных направлениях, продолжат путь, затем впереди найдут обходную дорогу и, сохраняя некоторое расстояние, будут следовать за гоши, чтобы появиться вовремя, когда потребуются.

Однако не успел он выдохнуть до конца, как увидел, что худощавый высокий мужчина в чёрных одеждах рядом с гоши вдруг оглянулся на них и улыбнулся.

Улыбка эта была чрезвычайно красивой — и чрезвычайно злонравной, в изогнутом уголке рта проступала нотка холодности. Тайбу и тайчжу были равно потрясены.

Тут же вслед за этим обстановка над головами всего отряда из приказа Тайчан резко изменилась, изначально смутный утренний свет в один миг плотно затянуло клокочущими чёрными тучами, а после сотни ослепительно-белых молний без единого предзнаменования раскололи грозовые облака и обрушились на землю с грохотом, содрогающим целый мир.

Почти каждая ударяла у самых пальцев ног. Они окружили всю толпу, образовав отлитую из грозы клетку.

Тайчжу и остальные прожили столько лет, но впервые отведали, что значит «люди — навзничь, кони — кувырком»[3], целый отряд смешался, что котёл кашицы. Угол удара каждой молнии был крайне хитрым: они никогда не поражали их, однако при этом постоянно заставляли чувствовать, что спрятаться совершенно невозможно.

[3] Потерпеть жестокое поражение; хаос, полная неразбериха.

Гром и молнии обрушивались бесконечно, а их способности были ограничены, и как бы они ни хотели выбраться, сделать это быстро не могли.

В результате, когда тайчжу в столь затруднительном положении с трудом взглянул вдаль, он обнаружил, что люди, за которыми он намеревался следовать, давно исчезли без следа, а из-за заслона слепящего света молний он даже не заметил, которым ответвлением дороги, в конце концов, ушли те двое.

Как раз когда всю его душу переполняло беспокойство, тайбу потянула его на себя и сказала:

— Ничего страшного, мы можем догнать.

Глава 73 - Прохожий (4)

Когда Сюэ Сянь и Сюаньминь вернулись в уезд Цинпин, уже совсем рассвело. В отличие от подножия горы Боцзи, где небо было затянуто чёрными тучами, сверкали молнии и грохотал гром, здесь щедро светило солнце, и в разгар морозной зимы вдруг проступило ощущение тепла.

Весь уезд Цинпин, казалось, стал чуть оживлённее, чем двумя днями ранее, на улицах ходило заметно больше людей, что, похоже, немного освободились от тени поветрия, высунули головы и перевели дух.

Когда двое встали в воротах заднего двора дома Фан, вся семья Фан давно уже трудилась.

Нанятые аптекари раскладывали около сада лекарственные травы, собираясь воспользоваться редким ясным днём и просушить их на солнце. Нищие, следуя за ними взад и вперёд, помогали — неуклюже, однако усердно. Дядя Чэнь помогал Фан Чэну сверять записи: один зачитывал названия лекарственного сырья, другой обмакнутой в киноварь кистью исправлял конечный вес.

Цзян Шицзин же в стороне направляла нескольких детей семи-восьми лет в обучении; эти дети были присланы семьями учиться ремеслу, и хотя они были малы, однако о целебных свойствах различных лекарственных трав отвечали уверенно и без запинки.

Тётушка Чэнь, орудуя кухонным ножом, крошила на кухне овощи. Синцзы была у неё на подхвате и время от времени входила и выходила.

Братья-близнецы беспрерывно хлопотали в переднем зале, а Цзян Шинин, кому было не к месту показываться солнечному свету, прятался в доме и проверял и исправлял для старшей сестры ошибки в написанной ею книге по искусству врачевания.

Каменный Чжан, выбрав укромный уголок и нашарив пару камней, с ловкостью вырезал какие-то безделицы, сам того не замечая. У его ног уже стояли в ряд каменный кролик и каменная обезьяна размером с большой палец — очевидно, отдых его был в самом расцвете.

Задний двор дома Фан можно было назвать просторным, и тем не менее все эти люди — от старого до малого — заполнили его до краёв, так что было почти что тесно.

Если бы прежний Сюэ Сянь увидел такую обстановку, он бы непременно развернулся и ушёл: один Каменный Чжан, гудящий в уши, уже был достаточно надоедлив, кто смог бы вынести такое множество людей, жужжащих вместе?

Хотя он был не так разборчив, как Сюаньминь, и исключительно болтлив по характеру, однако на самом деле он был не любитель шума. Он сам мог шуметь, прочие — нет; именно так неразумно и бесцеремонно.

Но сейчас он оперся о ворота, праздным взглядом оценивающе прошёлся по двору и, против ожидания, ощутил вдруг, что такая жизнь, оказывается, неплоха; для обычных людей, вероятно, совершенно превосходна.

— А!.. — Синцзы как раз вышла из кухни и едва раскрыла глаза, как увидела бесшумно стоящих у ворот Сюэ Сяня и Сюаньминя. Переполненная радостью, она сказала во двор: — Молодой господин Сюэ вернулся!

— Девочка, твоё сердце так пристрастно, что этого уже почти не скрыть, — наобум заговорил Каменный Чжан, кто был к ней ближе всего. — Ты не видела, как вернулся учитель?

Синцзы, краснея, тотчас отмахнулась:

— Ничего подобного, я ещё не успела позвать.

Этот Каменный Чжан, должно быть, был погружён в радость резки по камню. Ещё не придя в себя, он обернулся и заговорил, обращаясь к Сюэ Сяню и Сюаньминю:

— Вы прибирались всю ночь? Закончили? Знали бы раньше, что это отнимет столько времени, мы с Няньци, этим пареньком, задержались бы ещё на ночь, помогли бы.

Сюэ Сянь молчал.

Каменный Чжан заслуживал зваться невеждой; всего-то одна такая фраза от него — и лицо Сюэ Сяня из белого стало зелёным.

На мгновение Сюэ Сянь как будто почувствовал, что Сюаньминь взглянул на него, тем не менее когда он наклонил голову посмотреть, Сюаньминь уже опустил взгляд и безучастно вошёл сквозь ворота во двор.

Сюэ Сянь сощурился и пристально посмотрел на Каменного Чжана. Снова и снова быть уколотым аккурат в сердце действительно ощущалось не так уж приятно, как будто у него ни с того ни с сего прибавилось уязвимое место. На самом деле он привык к распущенности и, прожив столь много лет, ещё никогда не испытывал таких подъёмов и спадов настроения.

Довольно!

Лицо Сюэ Сяня наконец вернуло чисто-белый цвет, и он сказал про себя с полнейшим пренебрежением: «Ну воспользовался рукой помощи, ну поразвратничал, ну и всё, что с того-то?»

Он полдня неописуемо не спускал с Каменного Чжана глаз, и у того обмякли ноги; к счастью, он сидел — если бы стоял, то как бы не развернулся да попытался сбежать. Он слегка шлёпнул себя по рту:

— Болтаешь без толку, вот на тебя и таращатся.

Хотя он всё ещё не мог понять, как одна простая фраза вот так взяла и разозлила этого Старейшего.

Все во дворе один за другим поприветствовали Сюэ Сяня и Сюаньминя. Синцзы, что на целую вечность застыло уставилась на лицо Сюэ Сяня, вскрикнула, точно вдруг вспомнила о чём-то, указала на прекрасно стоящие ноги Сюэ Сяня и произнесла, округлив глаза:

— Ты…

— Айю? Ноги выздоровели? — потерпевший неисчислимые неудачи, но так и не поумневший, Каменный Чжан сказал изумлённо: — Какое же волшебное лекарство ты использовал? За ночь ноги раз — и выздоровели?

Сюэ Сянь прищурился и сказал с ничего не выражающим лицом:

— Я бы советовал тебе не разговаривать, так безопаснее.

Каменный Чжан без слов закрыл рот на замок, про себя думая: «Чем я снова задел этого Старейшего?»

Однако людей, что, как и Каменный Чжан, не мог понять, в чём проблема со словами «за ночь», было ещё немало. Все на заднем дворе дома Фан сосредоточили всё внимание на внезапно излечившихся ногах Сюэ Сяня и тотчас стали наперебой проявлять заботу.

«Одна ночь» то, «одна ночь» это — они болтали без умолку полдня, так что Сюэ Сяню даже почти показалось — все эти люди, должно быть, пришли взыскать для него долги. Этот большой рот…

Благо, не выслушав и нескольких фраз, Сюэ Сянь обнаружил, что его запястье схватили — не легко и не сильно, но крепко.

— Его ноги только восстановились, ему всё ещё нужно помедитировать несколько шичэней, чтобы подлечиться, — произнёс вдруг Сюаньминь.

Все остолбенели — и спешно поддакнули:

— Учитель верно сказал, и впрямь надо хорошенько подлечиться.

Сюаньминь не говорил много. Он сжал запястье Сюэ Сяня, распахнул комнату, в которой они оставались прежде, завёл Сюэ Сяня внутрь и закрыл за собой дверь.

Дверь оставила голоса толпы снаружи. Эта не так чтобы толстая доска была в самом деле удивительной: как только закрылась, она словно отрезала их в отдельный мир. Сюэ Сянь без особого внимания опустил глаза, и взгляд как раз упал на руку, держащую его запястье.

Дверь совершенно явно уже плотно закрылась, однако рука эта тем не менее отпустила лишь мгновением позже.

Сюэ Сянь поднял глаза и увидел, что Сюаньминь уже обернулся и подошёл к столу. Отодвигая стул, он сказал бесстрастно:

— Твой шаг всю дорогу был нетвёрдым, пульс тоже вялый. Боюсь, твои ноги исцелились несколько наспех, подлечись ещё.

Значит, рука отпустила с небольшим опозданием лишь потому, что он проверял состояние выздоровления…

Сюэ Сянь приподнял брови, отвёл взгляд и больше не смотрел на него. По-прежнему удерживая в руках всё ещё не возвращённые медные монеты, он миновал Сюаньминя, сидящего у стола, и опустился у кровати.

Сказанное Сюаньминем только что, впрочем, было верно, Сюэ Сянь и сам полностью сознавал это. Его настоящий позвоночник, как-никак, был найден ещё не весь, и сейчас он двигался свободно исключительно благодаря протянувшейся шёлковой нити, образованной медными монетами.

Вот только замена — это, в конце концов, всего лишь замена, ей никак не продержаться долго. Она несколько неустойчива уже сейчас, и если вовремя не позаботиться о ней, вливая духовную силу, то шёлковая нить порвётся в одночасье — и как бы он не оказался парализован снова.

Поэтому он не стал откладывать и, подхватив медные монеты Сюаньминя, немедленно погрузился в медитацию.

Сначала поток духовной силы, которому медные монеты служили проводником, стремительно растекался по его внутренним каналам как обычно, беспрерывно напитывая шёлковую нить, связывающую сломанную кость, и даже побуждая оба конца кости чуть различимо отрасти ещё на цунь.

Но не прошло много времени, как другая струя тёплой духовной силы через медные монеты хлынула в его мускулы и кости. Параллельно изначальному потоку, даже сливаясь с ним воедино, она медленно насыщала сломанные кости и повреждённые жилы.

Полуоткрыв глаза и оглядевшись, Сюэ Сянь увидел, что Сюаньминь — не разобрать когда — уже тоже сомкнул веки, одной рукой он выполнял буддийское приветствие, как будто и сам совершенствовал что-то.

Стало очевидно, откуда, в конечном счёте, появился второй поток горячей духовной силы. Сюэ Сянь вновь закрыл глаза; пока питал сломанные кости и проходящую через них тонкую нить, он не забывал также снова и снова проводить сдвоенную духовную силу — свою собственную и Сюаньминя — через медные монеты.

Спустя долгое время медные монеты в руках Сюэ Сяня внезапно вздрогнули. Они очевидно не издали никакого звука, однако металлический звон от костей пальцев прошёл весь путь к самому разуму — как будто что-то щёлкнуло, и замок оказался взломан.

Он оцепенел на мгновение и наконец понял, в чём дело: вероятно, печать на ещё одной из пяти медных монет Сюаньминя раскололась.

На мгновение он мог бессознательно почувствовать, что вслед за тем, как новая печать спала, связь между медными монетами и его телом словно бы стала ещё чуть теснее. Медные монеты гудели и дрожали, и он ощущал, как вместе с ними гудит и дрожит его голова — настолько, что он бесконтрольно провалился в некий сон.

Не столько сон, сколько отрывки — до того смутные, что трудно уловить очертания; как будто рыба в пруду, что время от времени покажется и вдруг снова исчезнет…

Иногда он мог видеть, как кто-то медленно проходит перед ним по несколько шагов туда и обратно, угол его зрения был крайне странным: он не видел талии этого человека, только почти достающий до пола подол платья, что скользил мимо него, словно расплывчатое облако пуха[1]; он заговорил ровно, кажется, кратко произнёс два слога, вероятно, лишь обращение…

[1] Подразумевается пух растений.

Иногда он сидел где-то, перед ним, похоже, был стол, но он не видел ясно, что на нём, чёрная призрачная тень падала к его руке, и он как будто подался к этой призрачной тени пальцами…

Иногда он к тому же держал что-то в руках, на первый взгляд — маску духа[2], в ней сплетались красный и чёрный, облик — не рассмотреть ясно…

[2] Подразумевается разновидность театральной маски.

Когда Сюэ Сянь всерьёз терялся, откуда и почему пришли все эти подобные сну, но сном не являющиеся отрывки, он увидел последний из них. В этом отрывке перед ним стоял ребёнок с размытым лицом, он наклонился и протянул к ребёнку руку.

Но что заставило его несколько остолбенеть, так это то, что рукава его были белыми — безупречно белыми.

— Кто ты? — подняв лицо, боязливо спросил ребёнок неясным, по-детски нежным голосом.

Аккурат когда собирался ответить, он вдруг поймал взглядом свою протянутую руку: сбоку на суставе безымянного пальца была небольшая родинка. Несмотря на то, что всё сновидение было нечётким, на фоне тонких белых пальцев эта маленькая родинка неописуемо бросалась в глаза.

Изумление этого мгновения внезапно прояснило разум и вывело из крайне туманной грёзы.

Сюэ Сянь раскрыл вдруг глаза и твёрдо посмотрел в сторону стола.

Комнату заполняла кромешная тьма — в какой-то момент уже наступил вечер. Свет фонаря снаружи смутно проникал внутрь, вычерчивая силуэт Сюаньминя у стола.

— Святоша, — чуть нахмурившись, прошептал Сюэ Сянь.

Сюаньминь отозвался, и в голосе его проступил совсем блёклый след усталости, словно он только-только вырвался из некоего положения, отнимающего душевные силы. С угла зрения Сюэ Сяня было видно, как он поднял руку и коснулся шеи сбоку.

Хотя в комнате и стояла непроглядная тьма и рассмотреть его пальцы в подробностях было совершенно невозможно, Сюэ Сянь тем не менее помнил: на суставе безымянного пальца этой руки у него тоже есть маленькая родинка — точно в том же месте, что и во сне только что.

Изначально Сюэ Сянь хотел рассказать Сюаньминю о грёзе, однако увидев, как он дотронулся до боковой части шеи, изменил решение.

Потому что другая мысль вдруг возникла в разуме Сюэ Сяня. Если только что он действительно видел всего лишь случайный сон, то не было никакого вреда в том, чтобы рассказать. Однако… что, если это не сон?

Сейчас между ним и медными монетами Сюаньминя существовала связь, что как следует и не объяснить. Если эта связь способна была передать от Сюаньминя к нему действие слюны дракона, могла ли он перенести и что-то другое? К примеру… воспоминания?

Если он не ошибался, когда печати на медных монетах рассыпались, память Сюаньминя немного возвращалась. Только что в процессе лечения печать одной монеты оказалась сломана, следовательно, то, что он видел… могло ли это быть как раз воспоминаниями, выхваченными из разума Сюаньминя?

Только потому, что связь была ограниченной, он видел всё это туманно — как будто через речной берег.

Если это в самом деле были воспоминания, напротив, спрашивать вот так напрямик не следовало. В конце концов, когда Сюаньминь рассказывал ему по собственной воле, это было одно дело, когда же он видел сам без ведома Сюаньминя — другое.

Он думал подождать, пока Сюаньминь не придёт в себя немного, и хорошенько поговорить с ним, вот только сразу медными монетами, видимо, лучше было всё-таки не пользоваться как вздумается, чтобы связь не становилась глубже.

Сюаньминь слышал, как он позвал его, но медлил, не заговаривая. Затем склонил голову набок и спросил:

— В чём дело?

Сейчас голос его звучал гораздо лучше, чем прежде, похоже, он уже оправился по большей части.

— Всё же сначала верну тебе медные монеты, пока что я не могу ими пользоваться, — Сюэ Сянь поднялся, расслабил мускулы и кости и словно бы рассеянно положил медные монеты в руку Сюаньминю.

Он привык зацеплять пальцем шнур, связывающий монеты, и когда клал их Сюаньминю в руку, ещё не убрал палец от бечёвки.

Сюаньминь держал медные монеты, он — шнур, и в темноте казалось, точно они связаны тонкой верёвкой.

На мгновение разум[3] его будто смутил демон: медля, Сюэ Сянь не отпускал, и Сюаньминь — тоже.

[3] Буквально здесь отверстие в сердце (через которое якобы воспринимается знание).

Долгое время спустя Сюэ Сянь пошевелил обвитым тонкой верёвкой пальцем, однако вовсе не выпустил, а не легко и не сильно подтянул на себя. Он опустил взгляд, посмотрел на сидящего перед ним Сюаньминя и произнёс шёпотом:

— Ты…

Тук-тук-тук…

Внезапно раздался стук, за дверью показалась хилая худощавая фигура, и внутрь донёсся сухой голос Лу Няньци:

— Вставайте, хозяева дома празднуют день рождения, как вы можете спать настолько допоздна?

Сюэ Сянь разжал палец и отпустил тонкий шнур полностью:

— Почти забыл, что за день. Сегодня старшая сестра Цзян Шинина пригласила нас на праздничный ужин, идём.

В глазах семьи Фан он и Сюаньминь были благородными людьми. Лу Няньци только возглавлял наступление, и едва Сюэ Сянь открыл дверь комнаты, как собралась вся семья Фан — и старшие, и младшие, — настоятельно приглашая и увлекая его и Сюаньминя в приёмный зал.

Только теперь, глядя на стол, полный изысканных кушаний, сравнимых с ресторанными, Сюэ Сянь понял, над чем же, в конце концов, спозаранку хлопотала тётушка Чэнь, снуя туда и обратно с кухонным ножом руках.

Было сказано, что празднуется день рождения, в действительности же это был отнюдь не какой-то большой день в году. Цзян Шицзин и Фан Чэн лишь использовали такой повод, чтобы собрать всех за обильным семейным пиром, — и только.

Без чужаков семейное застолье было шумным и бойким, однако весьма приятным. Первую половину ужина ещё придерживались кое-каких приличий, во второй же братья-близнецы принялись буйствовать, и дальше их стало уже не остановить.

Компания с братьями Чэнь как основной силой бесстыже дразнила Фан Чэна и Цзян Шицзин, а закончив с ними, пошла донимать дядю Чэня и тётушку Чэнь.

— И не стыдно?! Ешьте свои кушанья, не угомонитесь, завтра накормлю вас двоих пойлом для свиней! — тётушка Чэнь раздражённо прогнала бегающих по всему залу братьев обратно на места, набросившись на них с разборками.

Фан Чэн, впрочем, налил чашечку вина, отмёл шумное кроличье хулиганьё[4], придержал рукав одной рукой и, улыбнувшись Цзян Шицзин, поднял чашу.

[4] В оригинале 兔崽子, что дословно переводится как «детёныш кролика», но является бранным. Согласно словарю, употребляется при разных обстоятельствах: может применяться к надоедливым бесчинствующим детям, а может — к заносчивым надоедливым эгоистичным взрослым.

Цзян Шицзин выставила указательный палец и подчеркнула:

— Только одну чашу, — затем улыбнулась сомкнутыми губами и тоже подняла крохотную чарку из светло-зелёного фарфора.

— Ничего, одна чаша в год — и я смогу выпить ещё восемьдесят чаш, — серьёзно сказал Фан Чэн.

— Тогда уже станешь призраком! — Цзян Шицзин не знала, смеяться ей или плакать.

Книжный червь Цзян Шинин рядом не мог есть пищу обычных людей, однако улыбался так, что лучились глаза.

Сюэ Сянь поигрывал чаркой. Изначально он лениво наблюдал за весельем, в итоге же взгляд его скользнул по обнажившимся запястьям Фан Чэна и Цзян Шицзин — и чуть замер…

Запястье Фан Чэна опоясывал крайне бледный след, похожий на отпечаток обвязанной верёвки, что, впрочем, выглядело исключительно знакомо. И на запястье Цзян Шицзин был такой же светлый знак…

— Что ты рассматриваешь? — Цзян Шинин случайно обернулся и как раз заметил мельком, куда падает взгляд Сюэ Сяня, потому приблизился и спросил.

Сюэ Сянь указал подбородком.

Цзян Шинин понимающе охнул:

— У мужа моей старшей сестры родимое пятно на запястье было с самого рождения. Сестра же ударилась по неосторожности. И надо же — ударилась она, когда они с зятем впервые встретились в детстве, след остался да так и не сошёл. Кажется, что точно они предопределены друг другу.

— Мгм, — согласился Сюэ Сянь; подняв брови, он отпил вина и сказал, жмурясь: — Не исключено, что знак оставлен в прошлой жизни…

Бесприютный дух, что так долго блуждал среди моря трупов в пустыне, в конечном счёте всё же осуществил заветное желание: отыскал человека, которого стремился найти, и живёт самой обыкновенной жизнью, счастливой и полной.

— Восьмидесяти мало, может быть, ещё смогу продолжить счёт в следующем перерождении, — снова заговорил Фан Чэн в той стороне. Он со всем вниманием легонько стукнул о чарку Цзян Шицзин: — Это — обещание, не откажусь и через сотню лет.

Договорив, он запрокинул голову и осушил чашу вина.

О некоторых связях в этом мире неизменно трудно сказать, отчего они возникли, вплоть до того, что порой причину и вовсе не отыскать; однако они способны переворачивать нутро беспокойством, проникать под кожу и в самые кости, сохраняться с сорванных цветов в юности до убелённой сединами старости; проходит сотня лет — они не обрываются, минуют три существования — всё неизменно.

Сюэ Сянь проглотил вино во рту, улыбнулся, изогнув уголки губ, вдруг рассеянно огляделся — и заметил, как Сюаньминь как раз отвёл от него взгляд, поднял чашку и сделал маленький глоток чаю…

Глава 74 - Арка 5: Без сожалений. Глава 74: Родинка между пальцев (1)

На юго-запад от городской стены уезда Цинпин, вокруг горы Боцзи и дальше, прямо к великой реке[1], текла древняя река, прозванная Озером диких уток.

[1] По всей вероятности, подразумевается Янцзы.

В окрестностях Цинпина о ней издавна непрестанно ходили слухи. Всегда говорили, что там живёт речной бог, он может благословить округу на мягкие ветра и благоприятные дожди[2] в полях и на превосходные рыбу и креветки. Передавали также, что некогда люди, истинного положения вещей не понимавшие, хотели запрудить реку и построить дома, в итоге же что они строили — всё рухнуло.

[2] Образно значит погоду, которая способствует богатому урожаю.

Со временем молва расходилась всё больше и становилась всё волшебнее, люди возвели на берегу храм речному богу, так что простой народ из далёких и близких краёв мог поклоняться ему и приносить жертвы, чтобы изыскать беззаботной жизни.

Однако это Озеро диких уток, в конце концов, было областью дикой, днём кто-нибудь изредка приходил в храм речного божества, однако ночью здесь было пустынно и темным-темно — действительно подходящее место для нечисти.

Сегодня храм речного бога, вопреки обыкновению, в глубине ночи освещали свечи, и у ног статуи речного божества покачивалось два огонька, озаряя зал тускло-жёлтым. На мягких храмовых подстилках сидели два человека: один — низкий коренастый мужчина средних лет, другой — хилый, худой и маленький подросток.

Молодой монах, одетый в подобное облаку белоснежное одеяние, ровно стоял у свечей, где в их свете разровнял на алтаре для курильницы лист жёлтой бумаги. Он придержал край рукава, обильно обмакнул кончик кисти в тушь и написал на жёлтой бумаге несколько слов:

«Цзян Шинин

Год Бин’инь[3], седьмой день восьмого месяца»

[3] Третий год шестидесятилетнего цикла.

На старом дереве у врат храма, на изогнутой толстой ветке восседал мужчина в чёрных одеждах; спиной он прислонялся к стволу, одну ногу держал согнутой, другую — свободно повисшей и выглядел несколько безучастным. В белом лице его тепловатыми оттенками отражались крохи света, проникающего из храма, очертания выдающегося облика оказались слегка сглажены, и проступила столь редкая капля мягкости.

Это бы не кто иной, как Сюэ Сянь.

Этой ночью в резиденции Фан отошли ко сну небывало поздно. Старые и молодые, все выпили по чуть-чуть и после в лёгком опьянении глубоко уснули. А Сюэ Сянь и его спутники, стоило всем отправиться отдыхать, ушли.

— И не боишься, что впредь старшая сестра, сжигая жертвенные деньги, каждый раз будет укорять тебя? — Сюэ Сянь оперся локтем о колено, а другой рукой безразлично приподнял свисающий рядом лист.

Стоя под деревом, Цзян Шинин посмотрел вверх на него и покачал головой:

— Сердце моей старшей сестры мягкое, ей тяжело даются расставания.

— Зато ты с готовностью ушёл не попрощавшись, — Сюэ Сянь, точно не зная, куда деть руки, сорвал два листка и смял их в ладони.

— Если бы не ушёл под покровом ночи, днём тем более не сумел бы. Она бы плакала из-за меня, и тогда я ничего не смог бы поделать, — Цзян Шинин чуть улыбнулся, продолжая: — Лучше краткая боль, чем долгие мучения, уйти должно в любом случае. Я оставил ей письмо.

Сюэ Сянь кивнул:

— Ладно. Так или иначе, она твоя старшая сестра, а не моя.

Он склонил голову набок, взглянул на худого книжного червя под деревом, оглядел его сверху донизу, а затем произнёс:

— Ты действительно подумал как следует? В таком деле дороги назад нет.

— Мгм, — Цзян Шинин кивнул. — Родители отправились в путь, старшая сестра живёт хорошо, и у меня теперь нет никаких сожалений, пора уходить. Где уж быть стоящей причине, чтобы призрак отказывался покидать мир живых и не переходил в следующее воплощение.

И это правда. Если тянуть слишком долго, то войти в круг жизненных перерождений станет трудно, что вовсе не благо.

— Нет на свете пира, что не подошёл бы однажды к концу, — Цзян Шинин опустил голову и посмотрел на свои руки и ноги, на тело, затем обернулся и внимательно взглянул на людей в храме, что прошли с ним весь путь; после поднял взгляд на Сюэ Сяня.

Три года бестолковых скитаний в руинах семейной лечебницы Цзянов походили на блеск на воде, мелькнувшую тень: мгновение — и минули; сейчас он их и вспомнить уже не мог. Одно лишь сохранилось в памяти ясно: среди высокого-высокого бурьяна в углу комнаты он вдруг поднял глаза — и увидел этого одетого в чёрное платье молодого человека, лицо его было почти болезненно бледным, однако в облике проступала дерзкая красота.

И с тех пор он получил бумажное тело, нашёл расколотые души отца и матери, даже преодолел столь дальний путь, пересёк великую реку, написал исчерпывающее письмо, как следует прощаясь со старшей сестрой…

— Вдруг вспомнил… — Цзян Шинин обратился к Сюэ Сяню. — Кажется, я никогда не благодарил тебя надлежаще.

Сюэ Сянь усмехнулся:

— За что благодарить?

Слишком много всего, за что должно поблагодарить, этого никак не выразить в двух-трёх фразах. Цзян Шинин улыбнулся.

Сюаньминь посмотрел на них из храма речного бога, кивнул Цзян Шинину, а затем зажёг сложенный лист жёлтой бумаги, что был у него в руках. Палочка благовоний среди языков пламени горящей бумаги тихо испускала дым.

Жёлтая бумага медленно обернулась пеплом, и палочка благовоний тоже постепенно осыпалась.

Фигура Цзян Шинина становилась всё бледнее и бледнее…

В клубящемся тонком дыме от бумаги он совершил глубокий поклон в направлении Сюаньминя, снова обернулся и поклонился Сюэ Сяню.

— Что ты вдруг такой ужасно скромный? Думаешь, позаискиваешь пару раз в нужный момент, и в будущем я буду помнить жечь для тебя ритуальные деньги? — Сюэ Сянь смотрел на его силуэт, постепенно размывающийся всё сильнее, и щурил глаза, сосредоточенный до оцепенения.

Цзян Шинин отозвался:

— Не нужно ритуальных денег, сожжёшь — я не смогу отплатить. — «Лишь воспользуюсь обрядом возжигания благовоний в этом храме речного бога, чтобы пожелать всем благополучной жизни».

В конце концов, это расставание, и в самом деле неизвестно, когда случится повстречаться вновь.

Последняя часть палочки благовоний рассыпалась пеплом, и силуэта Цзян Шинина больше не было видно.

Сюэ Сянь всмотрелся на мгновение в место, где он исчез, распрямился и спрыгнул с дерева, чёрные одежды вспорхнули и опали в темноте, бесшумно заскользили по траве вслед его шагам.

Он встал во вратах храма, однако не шагнул внутрь. Он смотрел на Сюаньминя, что, стоя у алтаря для курильницы, поправил фитиль, и в сердце его закопошилось, хлынуло наружу сожаление, не понять чем вызванное.

В огне свечи Сюаньминь взглянул на него мимолётно — и отвёл глаза.

Он опустил взгляд, спокойно сложил несколько раз бумажный талисман с собранным с алтаря пеплом от бумаги и от благовоний, взмахнул рукавом — и огоньки со свечной подставки очутились в сложенном талисмане. Словно простой речной фонарь[4].

[4] Бумажные фонари, что в прошлом пускали по воде в пятнадцатый день седьмой луны, то есть в Праздник призраков, чтобы они светили блуждающим духам.

Держа в одной руке сложенный из бумажного талисмана речной фонарь, Сюаньминь большими шагами подошёл к Сюэ Сяню.

Пол в храме речного божества был чуточку выше, чем земля снаружи, Сюаньминь остановился у порога и передал речной фонарь в руке Сюэ Сяню, невозмутимый взгляд встретился с глазами Сюэ Сяня, а в следующий миг он отвёл его — словно стрекоза коснулась поверхности воды:

— Эта река исконно названа Пин’ань[5].

[5] Благополучие, спокойствие; благополучная, спокойная.

Хорошее место, чтобы успокоить души живых, чтобы проводить в последний путь блуждающего призрака.

Сюэ Сянь принял речной фонарь, снова посмотрел на Сюаньминя, прищурив глаза, — и увидел, как тот вдруг поднял руку и тронул скулу Сюэ Сяня.

Когда тёплые кончики пальцев прикоснулись, взгляд Сюэ Сяня дрогнул.

Только тепло это вмиг отдалилось вновь.

— Сухой лист, — тихо пояснил Сюаньминь, затем раскрошил в пальцах увядший листок, что снял с волос на виске Сюэ Сяня, и рассыпал среди глинистой почвы перед входом.

Сюэ Сянь отвёл взгляд, издал «Мгм», обернулся и, держа на ладони речной фонарь, широкими шагами подошёл к берегу, где опустил фонарь с пеплом от обряда упокоения души на гладь древней реки. Огонёк спокойно плыл по речным водам вдаль, словно отправлял почившего друга по другую сторону Жёлтого источника[6].

[6] Напомню, что Жёлтый источник — это загробный мир.

Он внезапно задумался, чем, в конце концов, был привкус сожаления, истоков которого он прежде не понимал…

В мгновение, когда он смотрел, как Цзян Шинин исчезает, в нём — что случалось так редко — пробудились острые переживания, он ощутил вдруг, что чего-то не хватает. Очевидно, что Цзян Шинин был человеком отнюдь не шумным, и тем не менее без него он почувствовал, что вокруг резко стало тихо и пусто.

Нет на свете пира, что не подошёл бы однажды к концу. Тем более его жизнь почти бесконечна, ему неизменно приходится наблюдать, как другие стареют и, убелённые сединами, увядают, и когда после случится новая встреча — никому не ведомо. Так и с Сюаньминем…

Сюэ Сянь нахмурил брови, чувствуя только, что от таких размышлений ему особенно безрадостно, и это было уже не просто сожаление.

В то же время на вершине невысокой горы южнее храма речного бога вереница людей с лошадьми как раз спокойно сидела, чтобы восстановиться и выровнять дыхание. В слабом свете луны на вершине можно было увидеть, что их белые одежды совершенно испорчены и выглядят они униженно, как будто только вырвались из некоего затруднительного положения.

Эта вереница людей с лошадьми была именно служащими приказа Тайчан, пойманными Сюэ Сянем в клетку из туч и грома с молниями у подножия горы Боцзи.

Они отдыхали и оправлялись на вершине, пользуясь лунным светом и одухотворённой ци в горах, однако так и не зажгли даже одного фонаря, похоже, нарочно скрывая свои следы.

— Ты твёрдо уверена, что там — они? — тайчжу в редком жесте снял маску и, расчёсывая волосы, указал подбородком на свет среди гор и полей вдали.

— Без сомнений, — кивнула тайбу.

С их места можно было смутно увидеть искорку света при храме речного бога, однако что там за люди, видно не было. Все известия они получили исключительно через искусство гадания тайбу.

Хотя в ночь накануне её провели, в целом гадания тайбу всё же были точными и ошибки случались нечасто, так что раз она была столь уверена, тайчжу чуть успокоился.

— Только… — тайчжу завязал волосы, опустив руки, потеребил край маски и заговорил внезапно: — По правде сказать, у меня всё ещё остались некоторые сомнения…

Остолбенев, тайбу склонила голову набок и посмотрела на него:

— Почему?

— Прежде я был слишком взволнован и упустил кое-что. Мы столкнулись с гоши лицом к лицу у подножия горы Боцзи; когда поклонились и как раз собирались заговорить, получили письмо, — хмурясь, тайчжу продолжил: — Ты заметила тогда, чтобы гоши шевелил руками, отправляя письмо?

Некогда они несколько раз видели, как гоши связывается с другими. По словам гоши, в миг, когда бумага сгорит без остатка, другая сторона сразу сможет получить письмо — практически без отклонений в ту или иную сторону, так что нет нужды волноваться о задержке.

Но в тот момент тайчжу не смел даже головы поднять, что уж говорить о том, чтобы увидеть, как гоши сжигает письмо.

— Должно быть, он сжёг его как раз перед тем, как прошёл поворот горной дороги, а мы получили после того, как он повернул, — предположила тайбу и добавила уверенно: — Однако сомневаться ни к чему, бесспорно, это действительно гоши. Когда он уходил, я намеренно взглянула на его пальцы.

Тайчжу остолбенел:

— Пальцы?

Хотя служащим приказа Тайчан выпадало чуть больше возможностей увидеть гоши, чем обычным людям, однако даже если они с малых лет воспитывались и росли в приказе Тайчан, близко взаимодействовать с гоши им всё равно случалось крайне редко, поскольку гоши не любил иметь посторонних рядом.

Поэтому очень немногие их них могли рассмотреть мелкие характерные черты гоши, к примеру, то, есть ли у него родинки или шрамы.

Но тайбу тем не менее знала об одной…

То был первый раз, когда она повстречала гоши. Ей было лишь семь, она с рождения была желта лицом и худа[7], живо напоминая бобовый росток с тяжёлой головой и слабой ножкой. В то время в доме её была крайняя нужда, папа скончался рано, а вдобавок и матушка, тяжело заболев, только-только покинула бренный мир.

[7] Об истощении от недоедания.

Когда она стояла на коленях у кровати в ветхом доме своей семьи и среди холодного ветра и злых дождей[8] рыдала так, что вот-вот задохнулась бы, буддийский монах отворил дверь.

[8] О тяжёлых временах.

Тогда она увидела гоши впервые: монашеские одежды были белы, словно облака или снег, рост — чрезвычайно высок, со своего угла зрения она могла видеть только лишь его худощавый подбородок.

Он наклонился и протянул к ней руку, и рука эта тоже была чрезвычайно красива, хорошо сложена и совершенно чиста — точно никогда и не касалась ни капли грязи. Пусть он носил серебряную маску, ей тем не менее казалось, что он непременно прекраснее любого, кого она встречала в своей короткой жизни.

Она едва не забыла плакать, подняла лицо и спросила этого монаха оцепенело:

— Кто ты?

Голос монаха был глубок и нетороплив, как вода, услышав его, она вдруг сразу успокоилась:

— Монашеское имя ничтожного — Тундэн, пришёл забрать тебя от лица приказа Тайчан.

Не сводя глаз с сильной, длинной и худощавой руки перед собой и почти не расслышав, что ей сказали, она тут же бестолково кивнула.

С тех пор она встала на иной путь.

Пускай после того, как в последующие более чем десять лет она познала слишком многое, представление о гоши в её сердце давно уже ушло далеко от сложившегося тогда, в первую встречу, впечатления, будто она поймала вдруг взглядом вспугнутого лебедя[9], и пускай глубокого почтения и осмотрительности, когда она представала перед гоши, в ней стало гораздо больше, чем изначального восхищения, однако она всегда отчётливо помнила каждую мелочь с момента, когда увидела гоши семилетней в тот год, и способна была помнить всю жизнь.

[9] 惊鸿一瞥. «Вспугнутый/встревоженный лебедь» отсылает к красавице. Для всей фразы словарь предлагает такой перевод: barely to catch a glimpse of a passing beauty.

Видя, что она забылась в размышлениях, тайчжу снова вопросил с недоверием:

— Что с пальцами гоши?

— Сбоку на суставе безымянного пальца гоши есть очень маленькая родинка, — придя в себя, произнесла тайбу. — Я заметила её, когда встретила гоши в первый раз, и запомнила навсегда. В тот день у подножия горы Боцзи я намеренно пригляделась — и убедилась, ошибки быть не может, он и есть — гоши.

Кто знал, что когда она закончит говорить, тайчжу не только не оставит сомнения, но и, напротив, с шипением втянет воздух и скажет, хмуря брови:

— Что-то не так. Как-то раз, несколько лет назад, я заходил во двор Тяньцзи, помнишь? Я приходил отчитаться, гоши тогда играл в павильоне в вэйци[10], и когда я стоял рядом, по какой причине, уже забыл, но, так или иначе, я внимательно рассмотрел руки гоши. А, верно, потому, что в те дни ты рассказывала мне о гадании по рукам, форме черепа и подобном. Вот и я поглядел украдкой на строение пальцев гоши, и я совершенно точно уверен: у него на руках нет родинки.

[10] Облавные шашки, больше известные под японским названием «го».

Глава 75 - Родинка между пальцев (2)

Хмурясь, тайбу произнесла:

— Возможно ли, что ты не видел указательного пальца? В конце концов, та родинка очень маленькая, совсем не привлекает внимания.

— Решительно невозможно, — тайчжу покачал головой и продолжил: — Я тщательно рассмотрел каждый палец, ничего не упустил ни на левой, ни на правой руке. Если бы осмотрел только половину, как было бы рассуждать о строении костей? Тогда я, можно сказать, был отчаянно дерзок, когда закончил рассматривать, сердце прямо-таки скакало, так что я совершенно не мог запомнить неверно. А ты? Ты твёрдо уверена? Как-никак, ты впервые увидела гоши уже немало лет назад? Лёгкая спутанность возможна.

— Я тоже определённо не могла запомнить неправильно, — тайбу бессознательно сжала пальцами маску, что держала в руках, и добавила: — Более того, если бы я перепутала, то как могло случиться, что на руке у гоши у горы Боцзи я увидела такую же родинку?

Действительно, такое совпадение с ошибкой в самом деле слишком маловероятно.

Двое растерянно смотрели друг на друга, одинаково нахмуренные и с глубоко серьёзными лицами. Если бы сияние луны сейчас было несколько ярче и свет проникал в их глаза до самого дна, можно было бы заметить, что глубину зрачков обоих равно застилала паника.

Похоже, они нечаянно обнаружили способное потрясти Небеса скрытое обстоятельство: у того же гоши, у того же гоши, что они встречали лично, обнаружились, однако, отличные особенности, и из них каждый исключил возможность, что обознался; в таком случае оставалось лишь одно объяснение…

Гоши, что они видели, вовсе не один человек, а два.

На мгновение двое даже едва не забыли дышать. Целую вечность они не могли отыскать свои голоса.

Спустя ещё очень долгое время тайчжу заговорил так, точно кто-то схватил его за горло:

— Возможно ли… Может ли быть ничтожно малая вероятность, что кто-то выдал себя за гоши? — пока говорил, он к тому же неосознанно сглотнул слюну, и голос его прозвучал — без преувеличений — столь слабо, будто он висел на волоске от смерти.

Потому что всего лишь мысль о такой возможности уже пугала.

— А что ты думаешь? Это ведь гоши… — гоши всегда занимал в сердце тайбу место едва ли не божества высоких гор, так что она почти сразу же опровергла: — Как возможно, чтобы гоши позволил постороннему притворяться им? Кто настолько храбр, чтобы осмелиться выдать себя самого за гоши?

Тайчжу поразмыслил, затаив дыхание, и глубоко вздохнул:

— Действительно, гоши… не должно быть, чтобы другой выдал себя за него. В конце концов, будь то приказ Тайчан или двор Тяньцзи, никакой обычный человек не способен хитростью пробраться внутрь. Если это кто-то изнутри…

— Такое тем более невозможно. У нас с тобой высокое служебное положение в приказе Тайчан, ты посмел бы выдавать себя за гоши? — произнесла тайбу.

Тайчжу тотчас помахал рукой, словно к шее его приставили нож:

— Нет-нет-нет-нет, дайте мне ввосьмеро больше храбрости[1], и я всё равно не осмелюсь.

[1] В оригинале «八个胆子», 胆 само по себе значит в первую очередь желчный пузырь, затем — вместилище храбрости и саму храбрость. Конкретно 胆子 обозначает храбрость, хотя корнем остаётся желчный пузырь (子 здесь — суффикс существительного, насколько я могу судить). То есть буквально тайчжу говорит: «Дайте мне восемь желчных пузырей (как вместилищ храбрости)…».

— Вот именно, — тайбу нахмурилась и сказала: — Поэтому вероятность притворства ничтожна.

После того как тайчжу подумал об этом, в лице его отразилось ошеломление:

— Неужели гоши молча принял это? Даже…

Даже и вовсе устроил это именно гоши самолично.

Однако зачем гоши понадобилось так поступать?

Этого они, разумеется, никак не могли знать.

Гоши никогда не разъяснял им, что делает и почему. На самом деле, гоши первоначально был человеком крайне немногословным. Если задуматься как следует, то за более чем десять лет с тех пор, как тайбу и тайчжу пришли в приказ Тайчан, количество раз, когда они слышали, чтобы гоши заговаривал, можно было сосчитать на пальцах.

За исключением того, как он от случая к случаю всё равно что совершал набеги, чтобы осмотреться в приказе Тайчан, и раз в год отправлялся к Тайшань для большого жертвоприношения Небесам, основную часть времени гоши вовсе не выходил за главные ворота двора Тяньцзи. Он напоминал чудаковатого отшельника, вот только место, где он жил в уединении, находилось при дворе.

Если у него были какие-либо распоряжения, как правило, он передавал их напрямую в руки другой стороне через письмо.

Приказ Тайчан подчинялся ему непосредственно, и в обычное время, если в народе или во дворе происходило неладное и требовалось использовать людей из приказа Тайчан, все они направлялись приказом гоши. Однако насколько тайбу и остальные знали, люди, которым гоши мог прямо давать указания, в действительности вовсе не ограничивались служащими приказа Тайчан.

Порой, посещая гоши с докладом, они замечали, как гоши сжигает письмо, и тем не менее после никто в приказе Тайчан вовсе не получал распоряжений. А значит, помимо подчинённых на свету, у гоши были люди и в тени.

Только тайбу и остальных это никак не касалось. В конце концов, кроме служащих приказа Тайчан, были и другие от природы одарённые выдающиеся люди, что не желали являться ко двору и скрывались среди народа. Таким образом, на их взгляд, поступки гоши действительно были в порядке вещей, и сами они вовсе не имели полномочий вмешиваться.

Весь приказ Тайчан и даже подавляющее большинство людей при дворе, вплоть до того, кто занимал драконий престол, — все знали, что характер гоши причудлив и нрав переменчив, таков, что обычному человеку никак не предсказать. Однако люди выдающиеся ведь всегда со странностями, не говоря уже о том, что гоши пережил несколько поколений, в вопросах положения и опыта даже восседающий на драконьем престоле не мог не почитать его хотя бы каплю; что же до способностей, то тем более не было никого, кто дерзнул бы противостоять ему. Кто бы вопрошал о его неправоте?

Более того, гоши был человеком пусть и переменчивым, но отнюдь не жестоким и не надменным, он очень редко расспрашивал об обстоятельствах, что к нему отношения не имели, поэтому даже если иногда его распоряжения вызывали недоумение, другие люди при дворе если могли помочь, помогали — и так же не задавали лишних вопросов о причинах.

— С-с-с… — тайчжу втянул воздух, словно что-то вдруг пришло на ум, — ты ведь ещё помнишь розыскной документ, который гоши прежде велел распространить местным органам власти всей страны?

— Помню. На официальном объявлении нарисован несколько схожий с гоши человек, тоже буддийский монах. Увидев тогда документ, я пришла в замешательство и порасспрашивала, — произнесла тайбу. — Шаоцин сказал, что тоже не понимает намерений гоши, но, впрочем, он слышал, что много лет назад, когда он ещё не вступил в должность шаоцина приказа Тайчан, некогда уже рассылалиповсеместно такие розыскные документы. В то время ходили слухи, что гоши собирается…

Тайбу приостановилась ненадолго, избегая упоминать запретное слово, и сказала, понизив голос:

— Собирается погрузиться в паранирвану[2]. Но кто-то в народе заметил последующее широкое распространение объявления, предполагали самые разные возможности, и это в конце концов затмило пересуды о погружении гоши в паранирвану. На самом же деле состояние гоши в то время действительно было плохим, он также отсутствовал во дворе Тяньцзи, как говорят, не показывался на людях много лун, однако когда появился вновь, уже вернулся к обычному состоянию. Поэтому… я думала тогда, что на этот раз причина может быть той же, как-никак, он был в затворе. Шаоцин тогда велел мне не спрашивать больше, к тому же и гоши впоследствии дал открытый указ, чтобы никто в приказе Тайчан не вмешивался, потому я не размышляла об этом больше.

[2] «Паранирвана — в буддизме — окончательная нирвана, которая может быть достигнута обычно лишь после физической смерти существа, достигшего полного просветления (бодхи). Паранирвана — главная цель буддийской практики, подразумевающая выход за пределы цепи перерождений и разрушение всех физических и умственных скандх». (© Википедия) Выражение «погрузиться в паранирвану» также используется как способ сказать о смерти буддийского монаха.

Тайчжу услышал, однако поколебался мгновение и сказал тихо:

— Что, если — я имею в виду, может ли быть такая малейшая вероятность, — один из двоих, что мы с тобой встречали, покинул императорский двор? И такой поступок совсем не соответствует желаниям другого, а потому…

— А потому приходится искать следы другой стороны с помощью розыскного документа? — тайбу подхватила его слова и закончила предположение. — Но…

Тайчжу чувствовал, что, похоже, нашёл верное направление. Он перебил тайбу:

— В ином случае, если это сделано исключительно чтобы затмить слухи в народе или по иной простой причине, отчего гоши потребовалось действовать в обход приказа Тайчан? Он отправил на места официальный документ, однако чётко указал, что нам не допускается вмешиваться и интересоваться; почему? Никто из нас никогда не осмеливался ослушаться его приказаний, вплоть до того, что за долгие годы это уже стало привычкой, даже подумать лишний раз никто не подумает. Но поразмысли ещё раз. Это розыскной документ — и только, даже если это не входит в полномочия приказа Тайчан, действовать от его имени ведь не так чтобы запрещено, всё же это распоряжение от гоши. Разве что он не желал, чтобы из-за розыскного документа мы соприкоснулись с определёнными делами или определённым человеком…

— Ты имеешь в виду…

— Если тот, кого он хочет найти, — именно другой гоши и есть, то прочие, что нисколько не сталкивались с гоши, даже если встретятся с ним лицом к лицу — сочтут его лишь обыкновенным человеком с розыскного документа, тем самым и новости, разумеется, будут докладывать наверх в обычном порядке. Но если его встретим мы…

Смотрите картину у подножия горы Боцзи — и осознаете последствия.

Двое одновременно прервали разговор и застыло посмотрели на искорку света в храме бога реки вдали.

Если большинство их догадок верны, тогда по тщательному размышлению гоши, за которым они идут сейчас, должен быть как раз тем, кто покинул императорский двор, и тот, кого гоши из храма Фамэн велел разыскать в обход приказа Тайчан, — именно он.

— Юэбай[3], как нам следует поступить?.. — заговорил вдруг тайчжу.

[3] Лунно-белый. Подразумевается серебристый или голубоватый белый.

Стоило позвать её «Юэбай», и тайбу надолго всерьёз оцепенела.

В то время, когда их привели в приказ Тайчан, всем им было лет по семь-восемь, некоторым и того меньше, к тому же большинство было детьми из бедных семей. В народе детям выбирали непритязательные имена, надеясь, что под укрытием негодного имени их будет легко вырастить. Помимо котят да щенят[4], это были шесть лян[5] и семь цзиней[6] либо же час рождения — день ли, месяц или год. Словом, что попало, такие не пристало открывать в свету.

[4] 阿猫阿狗 (āmāo āgǒu) — «кто попало, ничтожные люди».

[5] Как имя шесть лян будет Люлян. Лян — не только денежная единица, основанная на весе, но и мера веса в целом, равна 1/16 цзиня (в метрической системе мер — 50 г). Насколько я понимаю, здесь подразумевается так называемый «вес костей», по которому предсказывали судьбу, определяли его, если я правильно поняла, безотносительно веса младенца, а полностью по времени рождения. «Судьба шести лян», кстати, благополучна на восемьдесят процентов из девяноста пяти, но, полагаю, это никак не влияет на то, что само имя никудышнее.

[6] Цицзинь (такого мы уже встречали на постоялом дворе). Имя по весу при рождении; один цзинь — пятьсот либо шестьсот граммов в зависимости от местности.

Поэтому после того, как они прибыли в приказ Тайчан, чтобы их было легко различать, каждый получил относительно изысканное имя; все они происходили от красок для живописи. Тайбу тогда назвали Юэбай, а тайчжу — Юаньцин[7].

[7] Буквально «изначальный чёрный», подразумевает глубокий, абсолютно чёрный.

Только имена эти не произносились уже очень много лет, и сейчас при одном лишь этом звуке она поняла, что тайчжу действительно совершенно растерян.

Тайбу вспомнила, как впервые увидела гоши с подножья горы, его худощавый подбородок и глубокий неспешный голос и сказала:

— Идём за ним, разведаем, что происходит. Всё-таки мы не можем всегда жить так — слепо повинуясь любому приказанию. Я хочу понять: человек, за которым я следую, в конечном счёте тот ли, за кем я хочу следовать?..

Помолчав мгновение, тайчжу кивнул. Он глубоко и протяжно вздохнул, окинул взглядом юных чжэньцзы[8] позади, стряхнул пыль с подола одежд и произнёс:

[8] Напомню, что чжэньцзы — это избранные дети, которые участвовали в ритуале изгнания духа поветрия. Чжэньцзы от десяти до шестнадцати лет.

— Значит, пойдём следом. Так или иначе, мы вполне умелы, по крайней мере, они не отбросят нас слишком…

Так ещё и не сказав слова «далеко», тайчжу весь застыл.

От храма речного бога вдали вдруг донёсся долгий звонкий свист, чистый и ясный, как весенний ветер и яркая луна. Стоило услышать его, и душа затрепетала, точно внимала звукам Небес. Не успели они опомниться после чистого свиста, как от храма бога реки резко вознеслась длинная тень и ринулась прямо ввысь.

Сразу за этим внезапно поднялся буйный ветер, узкий месяц оставался на своём месте, но порывисто набегали тучи и гремели раскаты грома. Длинная тень на небосводе разрослась и обрела форму — и в несколько извилистых движений вновь исчезла без следа.

Это…

— Истинный дракон… — тайбу и тайчжу, а вместе с ними и сотня чжэньцзы из приказа Тайчан в ошеломлении встали и с вершины горы посмотрели вверх, вытянув шеи, словно большой выводок напуганных перепелов.

Увидев, как истинный дракон живо размахивает перед тобой хвостом, кто угодно оказался бы поражён до онемения.

Разум тайчжу и остальных совершенно опустел. Лишь после долгого смятения они бессознательно взглянули на храм речного бога: светившийся изначально огонёк лампы полностью погас — видимо, там больше уже не было и следа человека.

Все остолбенели с полными растерянности лицами на целую вечность и наконец осознали одно затруднение.

Тайчжу сказал голосом, точно душа его унеслась за пределы Небес:

— Го… гоши взмыл к Небесам верхом на драконе?..

Тайбу тоже не предвидела такого обстоятельства и произнесла равно оторванно от действительности:

— Должно быть, так…

Тайчжу молчал. «И как, мать его, их догнать???»

Сокрушёнными наравне с людьми из приказа Тайчан были ещё и Каменный Чжан и Лу Няньци, уносимые в драконьих лапах.

Каменный Чжан в доме Фан отнюдь не только лишь вырезал несколько дрянных камней, но сделал также и кое-какое стоящее дело. Он поразмыслил, что рабочие, которые постоянно отправляются собирать лекарственные травы, должны сравнительно хорошо знать горы в округе,  и после, пользуясь временем, пока Сюэ Сянь и Сюаньминь не возвращались, разузнал у этих работников.

Он помнил вид вокруг горы, куда его привели с закрытыми повязкой глазами, так что подробно описал его рабочим, и к счастью, те действительно выразили догадку.

Они сказали, что всего в горах есть два места, где можно увидеть такой речной пейзаж: одно — гора Юньси, другое — гора Ляньцзян.

Эти две горы располагались между округом Аньцин и округом Учан, не так чтобы слишком далеко от места, где они находились в уезде Цинпин… Само собой разумеется, это было «не так чтобы слишком далеко» из уст Сюэ Сяня.

Этот Старейший рассудил, что раз уж Каменный Чжан смог мимоходом откопать драконью кость в том месте, то, возможно, там есть ещё упущенные осколки, к тому же им так или иначе нужно было в сторону Ланчжоу, направление одно, так почему бы по пути не спуститься на те две горы и не поискать.

Сюэ Сянь предпочитал словам действия, и как только он принял решение, сразу же — не дожидаясь, пока Каменный Чжан и Лу Няньци чуть подготовятся морально, — взял по одному в руку и вмиг поднялся в небо. Подобное величественное действо способен был вынести лишь Сюаньминь, все прочие же непременно теряли половину жизни.

Сначала четверо путников опустились у горы Юньси.

Едва ноги Каменного Чжана ступили на твёрдую почву, как Небо закрутилось и земля завертелась, он покатился кубарем и, бормоча, схватился за собственное платье, произнёс невнятно:

— К счастью, к счастью, не обмочил штаны.

Сюэ Сянь взглянул на него презрительно и окинул взором гору.

Каменный Чжан целую вечность бессильно провалялся на земле, прежде чем, пошатываясь, подняться на ноги. Пытаясь совладать с телом, он завистливо-восхищённо посмотрел на Сюаньминя, кто стоял твёрдо, и сказал:

— Старейший, давай договоримся: могу ли я в следующий раз тоже забраться на спину, а не оставаться в лапах? Качает слишком уж нестерпимо, тошнит…

Сюэ Сянь покосился на него:

— Что же, верхом на спине дракона может ехать всяк, кому вздумается?

Сюаньминь как раз перебирал ветви и теребил в пальцах бумажный талисман, чтобы выяснить, есть ли здесь место с необычным скоплением духовных сил. Когда он услышал слова Сюэ Сяня, рука его замерла.

Договорив, Сюэ Сянь распробовал, что в чём-то это высказывание ощущается не очень-то правильным. Как только поднял глаза и увидел, как Сюаньминь взглянул в его сторону, немедленно развернулся на том же месте, ноги переместив быстрее, чем голову, и, обращённый к Сюаньминю спиной, сказал Каменному Чжану:

— Свали.

Каменный Чжан молчал.

Если нельзя договориться, остаётся лишь покорно заняться делом. Он выбрал несколько мест, встал на высокий камень и осмотрелся во всех направлениях, покачал головой:

— Не эта гора, нужно переменить…

Слово «место» ещё не сошло с его уст, когда Сюэ Сянь, этот Старейший, выдернул его и Лу Няньци в руки.

Он даже ещё не успел состроить лицо «незачем больше жить», как посреди урагана вновь поднялся в Небеса: «Матушка, предки… спасите!..»

Когда они приземлились в этот раз, размах оказался ещё громаднее.

Потому что как только ноги Сюэ Сяня коснулись поверхности горы Ляньцзян, вся гора вздрогнула дважды, и в ответ снова пришло то крайне знакомое чувство.

Глава 76 - Родинка между пальцев (3)

— Именно здесь! — даже без подтверждения от Каменного Чжана сразу же решительно заявил Сюэ Сянь.

Чем больше к нему возвращалось здоровья, тем сильнее откликались ему и драконьи кости внутри горы. По сравнению со всеми предыдущими случаями в этот раз содрогание оказалось гораздо мощнее, вплоть до того, что Каменный Чжан, которого и так уже немного укачало, и Лу Няньци от землетрясения тут же зашатались и упали, а Каменный Чжан к тому же поскользнулся и покатился прямиком с горы вниз.

Благо Сюаньминь вовремя потянул его на себя.

— Сидите, — просто сказал он двоим.

С таким дрожанием то, что гора не обрушилась, уже удача, куда уж людям ещё и на ногах устоять.

Каменный Чжан подтянул к себе Лу Няньци со слабым зрением, быстро устроился надёжно у старого дерева на вершине и прочно обхватил ствол, чтобы его не стряхнуло с пика, пока он сидит.

Сюэ Сянь лишь попробовал сжать пальцы — и осознал, что с этой драконьей костью что-то не так, казалось, под землёй её придавливала некая сила, да так, что и выкопать трудно. Как если бы протянул руку взять что-то и должно было получиться легко и быстро, однако с каждой попыткой хлопот всё больше, точно вещь эту отягощает дополнительный груз.

Если сказать, что в прошлый раз, когда он забирал часть скелета в деревне Вэнь, препятствие, давившее на драконью кость, могло весить тысячу цзиней[1], то сейчас её, казалось, прижало прямо-таки двумя горами Тайшань.

[1] 1 цзинь — 500-600 грамм в зависимости от местности. Вообще тысяча цзиней подразумевает огромную тяжесть.

Сюэ Сянь только нахмурился и сразу ощутил, что рядом есть ещё один человек.

Он повернул голову взглянуть — и действительно, это вновь был Сюаньминь.

Должно быть, он оскорбил Тай-Суя[2] этого года: с тех пор как у него вытащили мускулы и кости, что бы он ни делал, ничто как будто бы не шло так уж гладко. В этом мире совсем мало кто способен помочь ему, и он давно уже привык в любом деле всё продумывать и разрешать самостоятельно, умел использовать силу, но вовсе не слово[3], способен принимать жёсткие меры и никогда — подходить мягко. Так или иначе, он был бесстрашен.

[2] Тай-Суй — повелитель года, лидер всех богов на год. Считалось, что противодействие ему, намеренное или нет, приносит несчастья. Из Википедии: «Полный китайский цикл из шестидесяти лет ассоциируется с воинством из шестидесяти солдат, которые выполняют приказы Нефритового Императора, заботящегося о благополучии мира смертных. Каждый из этих солдат поступает на службу на год. Таким образом в каждом году Тай-Суй принимает образ воина (также генерала), соответствующего характеру этого года. В даосских храмах выставляется новая фигура, поклонение которой связано с определёнными религиозными церемониями. Повсеместно продаются талисманы, защищающие от гнева бога Тай-Суй». (https://ru.wikipedia.org/wiki/Тай-Суй)

[3] Есть выражение 君子动口不动手, что переводится как «благородный человек решает дела словами, а не силой» (более буквально: «действует ртом, а не руками»). Здесь же наоборот: 动手绝不动口: «действует руками, а вовсе не ртом».

Однако, встретив Сюаньминя, он обнаружил, что человек, который поможет в решающий момент, действительно способен избавить от немалых хлопот. Сначала он полагал, что с его характером, с тем, что ему не по душе, когда посторонние вмешиваются, и что он не любит оставаться в долгу, ему должно не понравиться получать помощь. Однако же на самом деле, когда неоднократно вмешивался Сюаньминь, он тем не менее ощущал, что это и вовсе ничуть не плохо.

Может быть, моменты, что выбирал Сюаньминь, были чрезмерно удачными, а может, после того, как он оказался наполовину парализованным, терпение и нрав его несколько сгладились… Дошло до того, что теперь он внезапно открыл для себя, что, вопреки ожиданиям, уже начал привыкать к вовлечению Сюаньминя, даже по собственной воле оставлял для Сюаньминя место.

Именно как сейчас — когда Сюаньминь обводил медные монеты и, точно это само собой разумеется, помогал ему удерживать всё прочее препятствие, это пустующее место оказалось заполнено.

Впервые Сюэ Сянь, возвращая драконью кость, был несколько рассеян…

Безумно дрожащая гора напоминала свирепого зверя, что сопротивляется изо всех сил и жаждет сбежать, однако Сюаньминь в жёсткой манере холодно удерживал его в клетке. И тем не менее когда драконья кость, что лишь ждала зова, показалась из глинистой почвы, возник лёгкий застой.

— Не ослабляй, — раздался в ухо глубокий голос Сюаньминя, а следом руку Сюэ Сяня крепко сжали, и тепло чужого тела вместе с бурным потоком духовной силы прошли сквозь тонкую кожу, вливаясь ему в ладонь.

Закопанная в горе драконья кость внезапно двинулась.

Сюэ Сянь шевельнул обхваченными пальцами и затем, точно пришёл в себя, приложил вдруг больше силы.

Послышался вой буйного ветра, и посреди дрожи столь яростной, что даже старое дерево вот-вот повалилось бы, несколько небольших кусков белых-пребелых костей вырвались из горной почвы в трёх местах и один за другим ринулись прямиком к Сюэ Сяню. В миг, когда вжались в ладонь Сюэ Сяня, недоступный глазу огонь обратил их в тонкий порошок, они прильнули к коже и вплавились в тело.

Он ещё не успел усвоить драконью кость, как во всей горе Ляньцзян произошла крайне странная перемена.

Четыре вещи, подобные паучьим нитям, с быстротой молнии взвились из горы Ляньцзян. Каждая скрылась в одном из четырёх разных направлений, однако три устремились к югу от них и лишь одна — бросилась в западную сторону.

Следы потерялись в мгновение ока, в сумерках поднявшись вверх, словно водяной пар, и снова всё застыло без движения.

Хмурясь, Сюэ Сянь огляделся вокруг, но сразу никак не мог разобраться, чем, в конце концов были подобные «паутине» штуковины, промелькнувшие мимо.

— Вытащили? Наконец-то не дрожит больше? Мне можно отпустить? — всё лицо Каменного Чжана, что держался за дерево, чтобы уклониться от бедствия, выражало ликование выжившего, и он спрашивал, не умолкая: — Почему вы замерли так насторожённо?

Вот так потревоженный им, Сюэ Сянь теперь лишь заметил, что уже забрал драконью кость, а его и Сюаньминя руки тем не менее по-прежнему остаются одна поверх другой, бессознательно полуопущенные сбоку, и сам он к тому же, даже не поняв этого, захватил один из пальцев Сюаньминя.

Сюэ Сянь молчал. «Каким образом поза так изменилась, почему я совершенно не помню?..»

Но неизвестно, демоны ли помутили его рассудок или дело был в чём-то другом, а ощущение того, как ладонь и кожа тыльной стороны руки соприкасаются, прижимаются друг к другу, несло невыразимую близость, и Сюэ Сянь, вопреки ожиданиям, почувствовал, что подобное побуждает задержаться в ней и не так уж хочется обрывать её тут же.

Поэтому он лениво взглянул краем глаза, посмотрел мгновение и лишь затем первым отнял руку.

Сюаньминь же не шевелился до этого, и не понять, потому ли, что не замечал. Только когда Сюэ Сянь отступил так, он склонил голову набок и бросил взгляд.

Когда он смотрел оценивающе, взгляд его неизменно был лёгким и поверхностным, едва касался и тотчас упархивал или же скользил мимо, совсем редко случалось так, чтобы он задержался. Очевидно, что глаза эти всегда выглядели невозмутимыми и равнодушными, однако, казалось, в определённые трудноуловимые мгновения в них таилось иное настроение, они были черны, как вороново крыло, и глубоки — так, что не разглядеть дна.

Атмосфера между двумя стала столь странной, что трудно описать, в стороне же Каменный Чжан, чья потрясённая душа едва успокоилась, тем не менее совершенно ничего не сознавал. Держась за дерево и шатаясь, он поднялся на ноги, похоже, всё ещё медленно приспосабливаясь к больше не раскачивающейся горной вершине.

После того как на мгновение к старому лицу его пристало глупое выражение, он охнул и принялся шумно стряхивать с себя грязь, одновременно чуть толкнув Лу Няньци, всё так же сидевшего на земле со скрещёнными ногами:

— Что произошло? Неужто возникла какая проблема?

Лу Няньци тут же закатил глаза и сказал исключительно ровным голосом:

— Откуда мне знать, я слепой.

Каменный Чжан молчал.

Он размышлял, что в тоне паренька присутствовала странная двойственная[4] интонация, и равно ощутил эту странную двойственную интонацию и отступивший от Сюаньминя Сюэ Сянь. Он скользнул взором по Лу Няньци — и заметил, что этот юнец лет десяти обвёл взглядом его пальцы и, снова притворяясь слепым, уставился в пустоту.

[4] В оригинале «инь и ян».

Сюэ Сянь молчал.

— Что это сейчас было? — он кашлянул, возвращаясь к основной теме и в то же время окидывая взглядом даль с вершины, а затем последовательно указал на три направления: — Они только что скрыли в этих местах, да? Одна умчалась наискось в реку и исчезла там, другая унеслась прямо за реку, и ещё одна…

Когда он заговорил о третьей, то словно вдруг вспомнил о чём-то, глубоко нахмурился, и в разуме его промелькнула мысль.

— Округ Хуэйчжоу, середина реки, округ Аньцин, — Сюаньминь точно знал, что за идея у него возникла только что, а может, в молчаливом взаимопонимании как раз додумался одновременно; он указал на три места среди пустоты и решительно объявил названия.

Эти три названия вместе не вызывали никаких вопросов у Каменного Чжана или Лу Няньци, что присоединились на полпути, но с точки зрения Сюэ Сяня и Сюаньминя связь была велика.

— Поместье семьи Лю, остров Фэньтоу, деревня Вэнь, — ещё раз уточнил Сюэ Сянь три места, о которых говорил Сюаньминь, а затем обменялся с Сюаньминем взглядами.

В резиденции советника Лю, что в уезде Нинъян округа Хуэйчжоу, Сюэ Сянь раскопал своё тело — золотую жемчужину; в подземной гробнице, что на острове Фэньтоу посередине реки, он достал первую из разбросанных костей дракона; второй раз он выкопал драконью кость как раз в деревне Вэнь округа Аньцин; и сейчас, на горе Ляньцзян, был третий раз.

Хотя в дороге он столкнулся с Каменным Чжаном и получил от него меч, вырезанный из драконьей кости, саму кость, однако, Каменный Чжан тоже тайком подобрал на горе Ляньцзян, так что и она относилась к горе Ляньцзян.

Подобные паутине знаки вышли из горы Ляньцзян; места, где скрылись три на востоке, возможно, те самые, где некогда были закопаны золотая жемчужина и драконьи кости Сюэ Сяня, нить с запада же… Если он не ошибается в своих догадках, вероятно, это как раз указание на конечную точку.

Вдруг заговорил Лу Няньци:

— Эти серебряные нити только что, я тоже их видел. Совершенно ясно.

Высказанные, эти слова приобретали ещё одно значение.

Глаза Лу Няньци, подвергшиеся влиянию Шицзю, были ничуть не чувствительны к обычным вещам, можно сказать, наполовину слепы, однако жизненные силы, ци или духов[5] и подобное тем не менее воспринимали крайне остро. Если он мог исключительно отчётливо видеть эти похожие на паутину вещи только что, значит, эти паутинки относились к одному их трёх видов.

[5] В оригинале 精、气、灵. 精 [jing] — квинтэссенция жизни, основополагающие вещества, что составляют тело человека и поддерживают его жизнедеятельность; также значит духовную и жизненную силу в целом, дух, душу, энергию, призраков и оборотней. 气 [qi] — ци. 灵 [ling] — душа, жизненная субстанция; духи и боги; душа умершего.

Задумавшись на миг, Сюаньминь озвучил предположение:

— Большое построение.

Сюэ Сянь растерялся:

— Построение?

Однако не дожидаясь, что Сюаньминь объяснит, он и сам понял, что тот подразумевает. Будь то золотая жемчужина или драконьи кости — всё изначально было вовлечено в чертежи построений, к примеру, в чертёж «Привести реку в море» в семье советника Лю, чертёж «Сотня мужей направляет поток» посередине реки и так далее, дошло до того, что обстановка в то время переключила их внимание и они упустили из виду другую возможность…

Что, если все эти чертежи построений — для вида? Если места, где были захоронены золотая жемчужина и каждая из драконьих костей, могут объединиться в одно более крупное и обширное построение?

Память Сюаньминя была неполной, и какое-то время ему не удавалось понять, какого рода большое построение это может быть, однако, поразмыслив, он всё же сказал:

— Есть чрезмерно огромные чертежи, для которых требуются пробуждающие построения.

— Пробуждающие построения? — нахмурился Сюэ Сянь.

— Выбирают надлежащие места, располагают духовные сосуды, силой всех четырёх из них, помещённых с разных сторон света, подталкивают завершение конечного чертежа построения, — объяснил Сюаньминь. — Как только настоящий чертёж построения устроен, прежние духовные сосуды больше не имеют никакого значения.

Это примерно так же, как поставить в саду две подпорки, поддерживающие лозу, чтобы позволить вьющемуся цветку вскарабкаться вверх. Когда он действительно взберётся и упрочнится, уберёшь ли ты подпорки или нет, на него уже не повлияет.

Выслушав его, Сюэ Сянь задумался снова и ощутил, что прежде и впрямь было много сомнительных моментов…

Даос, что помог советнику Лю выполнить чертёж «Привести реку в море», должен был понимать, что к чему, но если он был настоящим знатоком, то как мог так запросто втиснуть золотую жемчужину, в которую обратилось тело истинного дракона, в крохотный чертёж построения, да к тому же всего-то лишь для человека столько мелкого, как советник Лю?

А когда был прежде в деревне Вэнь, он недоумевал ещё, отчего чертёж построения, вовлекающего драконью кость, такой грубый. Он мог воспрепятствовать самое большее странствующему даосу, что же до самого Сюэ Сяня, то чертежи построения подобного уровня всё равно что открытые навстречу гостю двери.

Включая этот на горе Ляньцзян — даже Каменный Чжан смог откопать и унести кость.

Если всё действительно так, как предположил Сюаньминь, все эти подозрительные моменты можно объяснить исчерпывающе. То, что дрожь, вызванная раскапыванием драконьей кости, всё усиливалась и усиливалась, тоже стало понятным, как и то, что даже если раньше и вырывали кость-другую, это ни в чём не отражалось.

Драконьих костей становилось всё меньше — всё равно что убирали последние подпорки. Непременно должен был возникнуть отклик.

— Так, значит… — Сюэ Сянь вдруг потемнел лицом и сказал холодно: — Это так называемое большое построение уже полностью расставлено.

Вот почему забрать духовные предметы, использованные в пробуждающих построениях, удалось настолько легко.

Судя по направлениям, в которых только что скрылись паутинки, в западной стороне есть ещё что-то, только неизвестно, пробуждающее там или настоящее большое построение.

Сюэ Сянь по характеру был крайне прям: раз уж они получили указание на относительное местоположение, то не было причин не пойти разузнать.

Однако только он собирался взять людей и подняться в Небеса, как его прервали.

Сюаньминь снова вложил медные монеты Сюэ Сяню в руку и сказал:

— Сначала тебе не помешало бы переработать как раз полученную драконью кость, чтобы избежать дополнительных трудностей.

Если быть точным, чтобы на полпути он не потерял чувство направления от жара, что повлекло бы новые ненужные хлопоты.

Услышав его, Сюэ Сянь счёл такие слова разумными. Но когда он принял медные монеты, ощущения его были довольно смешанными: после нескольких использований связь между ним и медными монетами… точнее, связь, порождённая медными монетами между ним и Сюаньминем, становилась всё более и более явной, и если он прибегнет к ним ещё пару раз, неизвестно, во что эта связь разовьётся.

Однако когда речь зашла об этом, он посмотрел на Сюаньминя, будто внезапно вспомнил о чём-то, и спросил:

— Твои медные монеты, как и духовная сила, что ты только что вливал мне в ладонь, мощны настолько, что мало какой смертный способен добиться. Что за чудесное духовное средство ты принял?

Глава 77 - Постоялый двор мертвецов (1)

Не то чтобы Сюаньминь никогда не помогал ему прежде, просто, вероятно, из-за не снятых печатей на медных монетах и неполных воспоминаний показанных Сюаньминем умений было совсем не достаточно, чтобы поразить Сюэ Сяня, самое большее — Сюэ Сянь признавал, что среди смертных его можно считать выделяющимся и превосходящим лучших.

Однажды в деревне Вэнь Сюаньминь так же помог ему удержать участок земли, когда он забирал драконью кость, и пусть в тот раз его духовная сила уже была гораздо мощнее, чем прежде, из-за того, что у Сюаньминя на руке разорвалась плоть, Сюэ Сянь был всецело сосредоточен на его ране и раздумьями не озаботился вовсе.

Однако же этот раз отличался. Очевидно, что взять кость на этой горе Ляньцзян было намного сложнее, и когда Сюэ Сянь вынужденно прикладывал силу, потревоженные горы и реки сотрясались много яростнее, но Сюаньминь тем не менее сумел подавить землю и при этом побеспокоиться о том, чтобы прибавить Сюэ Сяню сил в руках.

Если судить по последствиям с раза в деревне Вэнь, то в нынешних условиях у него не то что рана должна была раскрыться — рука оторваться, и это не преувеличение. И всё же Сюаньминь ничуть не пострадал, вплоть до того, что в нём было даже не разглядеть ни малейших признаков, что ему трудно.

Сравнишь пару раз — весьма удивишься.

В этом мире немного людей способны были помочь ему, а тех, что могли помочь в такой мере, тем более было очень мало. К тому же если это действительно имело отношение к печатям на медных монетах, было ещё изумительнее, в конце концов, всего медных монет пять, сейчас разбиты только лишь три печати, а сила его уже стала такой. К тому времени, как окажутся уничтожены все пять, она будет почти неизмеримой.

Впрочем, об этом Сюэ Сянь тоже отнюдь не переживал, просто ему было действительно любопытно, вот он и спросил наобум.

Сюаньминь сказал, хмурясь:

— На самом деле у меня тоже много сомнений на этот счёт, только уже имеющихся воспоминаний недостаточно, чтобы объяснить.

На этих словах он поднял взгляд к Сюэ Сяню, даже, что случалось так редко, всмотрелся в самую глубину его глаз:

— Когда вспомню причину, обязательно расскажу открыто и честно.

Ответ этот был и ожидаемым, и неожиданным разом.

По нескольким их беседам ранее Сюэ Сянь знал: Сюаньминь не из тех, кто нарочно ходит вокруг да около и утаивает; неизвестно, как он вёл себя с другими, но по меньшей мере перед лицом Сюэ Сяня он неизменно рассказывал правдиво с почти безоговорочной откровенностью.

Поэтому когда Сюэ Сянь задавал вопрос, он уже едва ли не предвидел такой ответ. Что стало неожиданным для него, так это взгляд и тон Сюаньминя. Они были иными, чем в прежних разговорах, в этот раз настрой его был особенно серьёзным.

Сюэ Сянь остолбенел от того, как смотрел на него Сюаньминь; не понять почему, на мгновение он даже ощутил, что со своим беспечным нравом не может вынести заключавшего некую невозмутимую торжественность взгляда Сюаньминя, и на некоторое время забыл ответить.

Поэтому он застыл ненадолго и лишь затем почти поспешно отвёл глаза, с видом словно бы небрежным махнул рукой и сказал:

— Ничего, не принимай это столь серьёзно, я лишь полюбопытствовал.

Он даже не успел продумать что-либо, как уже хватнул медные монеты и вспрыгнул на дерево, прислонился к стволу и, полусидя-полуопираясь, принялся усваивать свежезабранную драконью кость.

В медитации прошла вся ночь.

Бренные оболочки Каменного Чжана и Лу Няньци, простых смертных, конечно, не могли сравниться с необыкновенным сложением Сюэ Сяня и Сюаньминя. Пролетав всю ночь по округе да к тому же потрясшись и пораскачивавшись раньше, они устали и как раз воспользовались временем, когда Сюэ Сянь перерабатывал драконью кость, чтобы немного вздремнуть.

Забрав на этот раз три осколка одним духом, Сюэ Сянь ощутил лишь, что место со сломанной костью вытянулось на хороший отрезок, а нить в кости соответственно несколько укоротилась, однако стала ещё более упругой, по сравнению с тем, как было прежде, она, пожалуй, могла продержаться немного дольше.

Когда он вынырнул из медитации, то сначала услышал птичий щебет глубоко в горах; далёкая и чарующая, песнь была звонкой, бодрила и проясняла разум. Только не стихла ещё последняя нота щебетания, как зазвучали другие, хорошо знакомые вздохи.

Сюэ Сянь поднял брови и открыл глаза — и увидел, что воспитанная Сюаньминем чёрная птица как раз летает вокруг него меж кроны старого дерева да ещё держит в клюве узелок.

Неизвестно, как эта птица была взращена, нрав она имела очень дикий. Прежде она проследовала за ними весь путь от впадины горы Боцзи до деревни у её солнечного склона, и Сюэ Сянь поначалу решил, что она собирается совсем прилипнуть к Сюаньминю, кто же знал, что прежде чем они войдут во двор семьи Фан, она снова взмахнёт крыльями и сбежит. Видимо, ей вовсе не нравилось быть запертой в том крохотном жилище.

Когда отправлялись в дорогу, Сюэ Сянь даже оглядел весь дом Фан и, всё равно не увидев даже её тени, подумал ещё, что она потерялась. Откуда было знать, что она догонит сейчас, да так, что ни духи не ведали, ни демоны не почуяли.

— Ты, однако, знаешь дорогу, — шепнул Сюэ Сянь, цапнул её и забрал из клюва узел. Развязывая, он взглянул под дерево — Сюаньминь как раз сидел со скрещёнными ногами, медитируя, а услышав движение наверху, поднял голову и бросил взгляд.

В слабом утреннем свете Сюэ Сянь склонил голову к Сюаньминю и улыбнулся, сказал, приподняв подбородок:

— Твоя домашняя призрачная птица, обратившаяся духом, отправлялась разбойничать, стащила тебе немного хрустящих пирожков[1], лови!..

[1] Хрустящие пироги (酥饼) названы так из-за своей хрустящей золотистой корочки, что получается благодаря обжариванию в небольшом количестве масла с мукой. Она хрустящая, но не ломкая, маслянистая, но не жирная. Пирожки могут быть с разной начинкой.

На этих словах он аккуратно завязал свёрток, что раскрыл заглянуть, и ловко выпустил из рук. Сюаньминь чуть отклонил голову и поймал точным движением.

— Спускайся, — просто сказал Сюаньминь, хмурясь и разбирая узел.

Сюэ Сянь невольно уже собрался спрыгнуть с дерева, но в итоге увидел, как эта чёрная птица с выражением, точно потерпела несправедливость, спустилась прежде него и послушно встала перед Сюаньминем, во всём виде её — покорность и готовность выслушать наставления.

Сюэ Сянь молчал.

Он неловко убрал ноги обратно и, закатив глаза, снова оперся о дерево. Одну он согнул в колене, а другую свесил, покачивая ею от безделья.

Дальше низких горных пиков на востоке он мог видеть, как в месте, где Небеса соприкасаются с землёй, наполовину показалось восходящее солнце.

Он опустил глаза, посмотрев вниз — на медитирующего Сюаньминя и смирную чёрную птицу, и мысли его вдруг потекли в направлении «Было бы славно жить вот так». Не слишком шумно и не чрезмерно тихо, все пустующие места заполнены в самый раз.

Если бы каждый день рассвет наступал подобно тому, как сейчас, должно быть, он не пресытился бы и за сотню лет.

Возможно, от того, что свежий утренний воздух наполнял грудь особенно легко, у Сюэ Сяня даже почти возникло ленивое чувство довольства.

— Вовсе не украдено, — раздался под деревом голос Сюаньминя, он сказал ровно: — В доме Фан, должно быть, заметили оставленное письмо, эти хрустящие пирожки — сухие припасы, что они подготовили.

Он уже встал, пока говорил, и его монашеские одежды остались по-прежнему не запятнанными ни единой каплей грязи.

Зажав между пальцев раскрытое письмо, что было спрятано в узел, он подал Сюэ Сяню знак, а после приподнял хрустящие пирожки и спросил:

— Не голоден?

Сюэ Сянь качнул ногой и ответил лениво и расслабленно:

— Советую тебе не будить мой аппетит, а то и тебя вместе с пирожками не хватит, чтоб я набил живот.

Растеряв слова, Сюаньминь окинул взглядом его небрежно устроенные длинные ноги и, как будто в бессилии перед такой его позой, смог лишь развернуться и положить узел с хрустящими пирожками перед как раз только проснувшимися Каменным Чжаном и Лу Няньци:

— Они проявили доброту, нельзя, чтобы пропало.

Договорив, он вернулся под дерево, не легко и не сильно хлопнул Сюэ Сяня по болтающейся голени и спросил просто:

— Что бы ты хотел съесть? Чуть погодя купим в уездном городе впереди.

Сюэ Сянь опустил на него взгляд: лучи восходящего солнца высветлили чернильно-чёрные глаза Сюаньминя, и они казались чуть прозрачнее, в них невыразимо проступало чистое, пронизывающее тепло — словно иней со снегом собираются таять.

Он вдруг ощутил, что то прежнее ленивое чувство довольства стало ещё сильней, вплоть до того, что он был близок к порыву выразить его, хотел спросить Сюаньминя полусерьёзно, но непритворно: «Когда ты восстановишь воспоминания, если не будет никаких важных дел, почему бы тебе не путешествовать со мной?»

Но только он, понуждаемый порывом, открыл рот и не издал ещё ни звука, как его оборвал донёсшийся откуда-то лёгкий шорох.

Щёлк…

Звук совсем такой, как если бы кто-то случайно наступил на ветку, переломив её.

Мгновение — и Сюэ Сянь, изначально лениво восседавший на ветке, уже исчез без следа. В несколько ловких взлётов и приземлений он проследовал за звуком на немало ли. Затем столь же легко, как стрекоза касается водной глади, опустился неслышно с крон горного леса — и схватил.

Ещё мгновение — и он снова очутился перед Сюаньминем. Разжал пальцы — и меж них свесилась деревянная поясная подвеска:

— Знакомо?

Меж бровей Сюаньминя пролегла складка, он нырнул рукой за пазуху, вынул другую деревянную поясную подвеску и сравнил разок:

— Один в один.

Поясную подвеску, что держал Сюаньминь, они сняли в подземной каменной комнате бамбукового дома с тела человека, устроившего чертёж «Сотня мужей направляет поток». Согласно словам этого человека, то была подвеска из персикового дерева, что дал ему даос с монашеским именем Сунъюнь, она считалась ученическим знаком.

Сюэ Сянь с холодным выражением приподнял подбородок в сторону глубин горного леса:

— Только что я услышал звук и погнался следом — фигура как раз исчезла, полагаю, расставил построение Земного бегства[2]. Я схватил издалека, но только поймал эту безделицу.

[2] Одно из Девяти бегств/проходов (Девяти дунь) в технике Ци Мэнь Дунь Цзя. Здесь можно почитать подробнее про Девять проходов: http://fengshui-bazi-qimen.ru/qimen/286-struktury-tsi-men-9-dun-ili-9-prokhodov-tsi-men.html; здесь про технику в целом: http://fengshui-bazi-qimen.ru/tsi-men-dun-tszya.html.

Но и этого хватит. Одно лишь это служит достаточным доказательством происхождения того человека.

Изначально он просто полагал, что кто-то на заре пришёл в горы собрать дров или лекарственных растений, однако теперь видно, что явились, пожалуй, не с добрыми намерениями.

Владелец этой поясной подвески, должно быть, человек даоса Сунъюня, и его прибытие сюда наверняка неразрывно связано с драконьими костями. Сюэ Сянь подозревал, что подобные паутине штуковины насторожили их прошлой ночью и он намеренно прибыл разведать.

Взяв заодно и поясную подвеску из рук Сюаньминя, Сюэ Сянь подошёл к Лу Няньци и присел:

— Сделай одолжение, взгляни, где сейчас человек, что касался этих поясных подвесок.

Хотя разговаривал Лу Няньци не холодно и не тепло, в ответственные моменты он, однако, был надлежаще прям. Он молча отложил хрустящий пирожок, вынул ветки и прочертил ими на том же месте. Чуть погодя он указал на запад:

— Если всё время идти прямо, будет гора, шапка её похожа на лошадиную голову, с одной стороны можно увидеть пять островерхих каменных пиков, что собрались вместе, с другой — шестиэтажную храмовую пагоду.

— Понял. Держите пирожки хорошенько, если съели слишком много, будьте осторожны, чтоб не стошнило, — договорив, Сюэ Сянь подал знак Сюаньминю, тут же взял Каменного Чжана и Лу Няньци, обратился на месте длинным драконом и, пользуясь тем, что раскрашенные зарёй облака застилали всё небо, устремился прямо на запад.

Хотя Лу Няньци не смог гаданием выяснить название местности, но его описание уже было достаточно полным, так что Сюэ Сянь в два счёта отыскал на полпути «гору Лошадиная голова».

Кутаясь в облака, он выбрал пустынное место и приземлился. Лу Няньци без лишних слов прочертил снова и сказал решительно и твёрдо:

— Всё ещё в горах, пока не ушёл, как раз на середине склона этой горы… С-с, странно.

— Что?

— Исчез вдруг, — недоумённо сказал Лу Няньци.

— Исчез? — Сюэ Сянь нахмурился. — Снова улизнул Бегством?

— Не в том дело, — Лу Няньци покачал головой. — Под «исчез» я подразумеваю вовсе не то, что он пропал со склона, отправившись куда-то ещё, а то… что он исчез с картины фуцзи[3].

[3] Напомню, что так называется способ гадания, который использует Лу Няньци.

Говоря об этом, он и сам, похоже, испытал неверие, сразу же вытер всё и попробовал заново, но, как прежде, качнул головой, хмурясь:

— Всё то же, гадание не достигает его.

Услышав это, Сюэ Сянь, запрокинув голову, посмотрел на середину склона и вдруг холодно усмехнулся:

— Ладно, тогда не нужно больше гадать, я самолично его разыщу.

У него было чувство, что в своей странности дело это довольно опасно, поэтому он попросту разрезал кончик пальца и нанёс Каменному Чжану и Лу Няньци по капле крови на тыльную сторону руки. Чтобы избежать промахов, он нарочно выбрал места, где кожа была безупречной, без ран.

Мазнув, он указал подбородком на горную дорогу вдали:

— Повернёте на пути через горы, там есть чайная лавка на подступах к уездному городу, можете подождать либо там, либо уже непосредственно в городе, под защитой крови дракона попасть в неприятности должно быть непросто. Немного погодя я поищу вас. Мы со Святошей поднимемся на гору осмотреться.

Каменный Чжан и Лу Няньци знали, чего стоят, и, конечно, не вызвались стать бременем. Выслушав, они тоже не разглагольствовали, кивнув, сказали: «Будьте осторожны», следом быстро взошли на горную дорогу и направились прямиком в сторону городских ворот.

Сюэ Сянь и Сюаньминь посмотрели друг на друга — и тут же в несколько прыжков поднялись на середину горы.

Двое огляделись и среди ветвей рощи на середине склона в глубине увидели относительно ровное место, где были едва различимые каменные ступени. На вершине ступеней располагалось строение с открытой большой дверью, оно не походило ни на заброшенный храм, ни на беседку для отдыха в пути и наслаждения видом.

Сюэ Сянь вдохнул горный ветер, пришедший оттуда по его велению, и, хмуря брови, произнёс с отвращением:

— Трупный запах.

Не медля больше, двое быстро поднялись по каменным ступеням и встали перед зданием с раскрытым настежь входом.

— Этот аромат прямо-таки благоухает на десять ли… — только Сюэ Сянь остановился, как от ударившего в лицо и забившего нос запаха из помещения едва не растянулся во весь рост. — Что это, чтоб его, за место?

Глава 78 - Постоялый двор мертвецов (2)

Потолок в этом доме был исключительно высоким, более чем на половину чжана[1] выше, чем в обычных жилищах.

[1] 1 чжан — 3,33 м.

Перед дверью был порог, только на краю его оказалось выгравировано множество искривлённых извивистых знаков, а в уголки ещё и забито несколько гвоздей. Деревянный порог весь был не то залит какой-то кровью, не то попросту вымочен в ней — древесина была чрезвычайно тёмной и к тому же постоянно сыроватой, источала ржавую вонь многолетней крови, то проявляющуюся, то теряющуюся среди трупного запаха, что бил из помещения. Мерзко до тошноты.

На обеих сторонах дома не было обычных широких деревянных окон, только в самом верху чрезвычайно высоких стен в двух местах зияли окошки для проветривания, что напоминали две крохотные узкие пещеры.

Поскольку воздушные окна были слишком маленькими, в помещение попадало очень мало света, там всегда было сумрачно и сыро, и живой человек испытывал крайнее недомогание, только лишь очутившись рядом, тем более нечего было и надеяться, чтобы как следует рассмотреть внутренний облик.

Хмуря брови, Сюэ Сянь пару раз взмахнул рукой перед носом, но обнаружил, что это бесполезно; оставалось только с застывшим лицом молча задержать дыхание. Он взглянул оценивающе влево и вправо и заметил набор иероглифов по обе стороны от двери, однако времени прошло слишком много, надпись давно уже обветшала до того, что растеряла некоторые черты.

Он старательно всматривался полдня и тогда только распознал, что это следующие восемь слов: «Людям инь отправляться в путь, людям ян[2] — сторониться».

[2] Под людьми инь в данном контексте, насколько я понимаю, подразумеваются те, кто выполнял работу для Владыки Янь-Вана в мире живых. Также в старину людьми инь называли некоторых из тех, кто занимался геомантией, обращался к богам, организовывал похороны. Люди ян, соответственно, живые люди, что к работе с мертвецами отношения не имеют.

Что-то знакомое…

Сюэ Сянь повернулся и вопросительно посмотрел на Сюаньминя.

С нравом Сюаньминя его было не заставить открыть рот и заговорить в такой обстановке, он бы охотнее умер — и делу конец. Так что только Сюэ Сянь, сдерживая дыхание, спросил взглядом, как тут же ощутил, что его висевшее вдоль тела запястье подняли — без всякого выражения Сюаньминь вывел пальцем на его ладони несколько черт: «Постоялый двор мертвецов»[3].

[3] 尸店.

Постоялый двор мертвецов?

Такое название Сюэ Сянь, впрочем, слышал. Говорили, что в окрестностях реки Сян есть своего рода мастера, чьё занятие связано единственно с мертвецами: они перегоняют умерших на чужбине обратно в родные края для погребения. Путешествуют они всегда только в ночи, а днём должны уступить дорогу живым. Путь же этот далёк, его никак не преодолеть за одну ночь, а если попасть под дождь или снег, тем более придётся задержаться на несколько дней. Оттого в этом районе через каждые несколько десятков ли есть места, где погонщики трупов и мертвецы могут сделать привал и укрыться от дождя. Называются они постоялыми дворами мертвецов.

С подобными делами Сюэ Сянь соприкасался очень мало, потому и понимал не много, однако в его представлении в работе погонщиков трупов, по слухам, тоже было множество тонкостей. Трупы в основном не разлагались, пока их вели обратно, а не то разве не пачкали бы они любое место, где проходили бы? Опавшая гнилая плоть, насекомые-падальщики — и говорить нечего. Одного лишь этого долго не рассеивающегося запаха уже было достаточно, чтобы выпить целый кувшин горя, кто бы вынес такое?

Потому-то столь сильный запах этого постоялого двора мертвецов действительно был не вполне обычным.

Так, точно причин жить у него больше не осталось, Сюэ Сянь закрыл рот и нос и, с зеленеющим лицом потоптавшись мгновение на месте, занёс ногу, словно ставил всё на кон, и шагнул в дверь, невольно повернув голову и посмотрев на Сюаньминя.

На первый взгляд лицо Сюаньминя казалось исключительно невозмутимым; в глубокой складке между бровями проступало лёгкое отвращение к запаху и грязи, но кроме него не было почти никакой другой реакции. И тем не менее в его непроглядно-чёрных спокойных глазах Сюэ Сянь прочёл проблеск беспомощности, что трудно описать словами.

Стоило ухватить взглядом это сдерживаемое в самой глубине глаз чувство, Сюэ Сяню захотелось смеяться. В сущности, это не было чем-то забавным, но, проявляясь в Сюаньмине, в сравнении выглядело столь ярким, что даже казалось смешным. Однако не успела улыбка достичь уголков рта, как он вдруг осознал одну проблему…

Сюаньминь привык к невозмутимости, даже малейшие эмоции он подавлял чрезвычайно глубоко, запечатывал наглухо. Посторонние всякий раз изучали его целую вечность, и всё равно им было очень трудно различить в его глазах иные оттенки. Даже Сюэ Сяню всегда было сложно разгадать его чувства и образ мыслей. Но сейчас он, однако, сумел уловить тень настроения Сюаньминя.

Ему даже незачем было стараться, чтобы понять; словно ощущать это переживание — дело самое естественное…

Едва подумав о естественности, Сюэ Сянь внезапно осознал: медные монеты!

Причина в той связи, созданной медными монетами.

Связь эта, в конце концов, из-за нового использования стала ещё теснее, вплоть до того, что смогла передать Сюэ Сяню даже такую пустяковую эмоцию.

Улыбка Сюэ Сяня тотчас стала неоднозначной, как-никак, неизвестно, была ли такая связь хорошей или плохой: если она углубится до определённой степени, возможно, он сам не сможет различать ясно, радуется ли он потому, что действительно сам рад, или потому, что на него влияет настроение другой стороны, усиливая его собственные эмоции; если на душе будет тяжело, разве не будет страдание удваиваться оттого, что на него наложатся чувства другого?

И что особенно, чрезвычайно важно — если реакция Сюаньминя передалась ему, могут ли его эмоции и впечатления передаваться Сюаньминю? Включая известного рода порывы, что только и ждут зова, чтобы воплотиться в жизнь?

В таком случае всё становится слишком запутанным.

Единственно подумав об этом, Сюэ Сянь уже ощутил, что с достоинством можно попрощаться.

Он размышлял, что после того, как они выйдут отсюда, он расскажет об этом изменении Сюаньминю. Если возможно, они оборвут связь, чтобы не навлечь никаких ненужных хлопот.

Сюэ Сянь только пришёл в себя и сразу заметил, что Сюаньминь смотрит на него, видимо, посчитав его выражение, застывшее по полпути к улыбке, крайне странным.

— Ничего, — отмахнулся он, непроизвольно открыв рот сказать.

Едва договорив, он беззвучно закатил глаза, чувствуя лишь, как все его семь отверстий[4] вознеслись на Небеса.

[4] Семь «окон» тела в китайской традиционной медицине: глаза, уши, ноздри, рот.

Сюаньминь молчал.

Внутри помещение оказалось ещё более пустым, чем Сюэ Сянь представлял, точнее сказать, во всей комнате не было вообще почти ничего: не говоря уже о стульях и столах какого-либо рода, не имелось даже каменной глыбы, где мог бы сесть человек. В скудном свете, что просачивался через окошки под потолком, Сюэ Сянь прошёлся вдоль всех четырёх стен.

По сравнению с пустынной серединой комнаты на стенах вещиц оказалось побольше. В поверхность их то густо, то редко были вбиты полукруглые железные кольца размером с ладонь — с обеих сторон они были намертво вколочены в каменную стену, а в промежутках выгибались крохотные дуги.

Такие железные кольца были неизменно пригвождены по два рядом, за ними следовало расстояние в ширину человека — и снова два кольца; таким образом в четыре стены оказался вбит полный круг.

Сюэ Сянь на мгновение пристально всмотрелся в железные кольца — на нескольких он заметил обрывки перетёртой бечёвки и тогда только понял назначение этих колец: видимо, когда погонщики мертвецов останавливались здесь на отдых, они оставляли стоящих трупов опираться о стену и привязывали вплотную к ней, продевая верёвку в железные кольца по бокам.

С одной стороны, это было нужно, чтобы трупы не падали на пол, с другой — также могло воспрепятствовать передвижению покойников.

Однако очень скоро шаги Сюэ Сяня замерли.

Он увидел вдруг, что на железном кольце перед ним, вопреки ожиданиям, есть следы крови, и не понять, мазнули ли ею в спешке или это брызги; единственная проблема заключалась в том, что эти следы крови были влажными и липкими, взглянешь — и сразу ясно: оставили их совсем недавно.

Не поднимая головы, Сюэ Сянь протянул руку и хлопнул Сюаньминя, указав на железное кольцо перед собой и дав понять, чтобы он осмотрел пятна крови.

Сюаньминь чуть нахмурился, но очень быстро выражение его разгладилось. Он сделал лёгкий жест в сторону угла, где только что стоял.

Сюэ Сянь проследил взглядом за его пальцем и смутно увидел свитую на полу верёвку да комки бумаги. Только что он подумал, что всё это — хлам, оставленный погонщиками трупов, и не заметил никакой проблемы, потому не стал присматриваться и обошёл стороной.

Но раз уж Сюаньминь намеренно выделил это, значит, объяснение не было столь простым. Сюэ Сянь чуть поразмыслил, но не додумался, отчего так, и потому послушно протянул руку, раскрыв ладонь перед Сюаньминем.

Сюаньминь остолбенел, но всё же прочертил надпись на его ладони.

«Построение перемещения»[5]. Слова, вычерченные на ладони, были далеко не так понятны, как сказанные напрямую, к тому же писать слишком сложные было неудобно, так что Сюаньминь кратко и ясно вывел три иероглифа.

[5] 挪移阵.

Каково изначальное название этого чертежа построения, вникать было уже некогда. В любом случае когда Сюаньминь написал так, Сюэ Сянь сразу же понял его предназначение: ровно тем же способом, что на горе Ляньцзян использовал мгновенно исчезнувший человек, кто-то в этой комнате в своё время позаимствовал построение и тут же переместился — как раз перед тем, как они прибыли вдогонку.

Если так подумать, то человек, скрывшийся здесь, наверняка как раз и есть тот, кого преследует Сюэ Сянь.

Только…

Сюаньминь снова написал на ладони Сюэ Сяня: «Больше одного человека».

Сюэ Сянь попросту подошёл к кажущимся невзрачными верёвке и скомканной бумаге и присел на корточки. Скопившийся за многие годы, въевшийся в пол трупный запах был ещё зловоннее, и Сюэ Сянь не стерпел и, хмурясь, зажал нос со ртом.

Только оказавшись близко к полу, он заметил, что кто-то нарисовал там круг кровью, верёвка вилась внутри него, а комки бумаги же оказались смоченными кровью и высохшими талисманами, они выглядели разбросанными случайно, однако в действительности были упорядочено придавлены по краям кровавого круга.

Кроме этого, Сюэ Сянь обнаружил и ещё кое-что…

У трещины в полу в углу, что как раз снаружи кровавого круга, лежало несколько длинных тонких игл. Иглы к тому же покрывали тёмные следы крови, отчего они едва не сливались с полом воедино — если не присмотреться внимательно, увидеть совершенно невозможно.

Способов применения таких тонких серебряных иголок было слишком много, однако в такой сумрачной сырой обстановке постоялого двора мертвецов и с учётом сказанного прежде Лу Няньци «исчез вдруг» Сюэ Сяню приходил на ум лишь один из них…

Некоторые заклинатели в определённых ситуациях, требующих пойти на риск, заменяли себя трупами-генералами.

Так называемые трупы-генералы — это тела уже мёртвых людей, над которыми проделали парочку трюков, чтобы они «вернулись к жизни». На первый взгляд они очень похожи на обычных людей, но на самом деле находятся под управлением заклинателя — и только, собственной воли у них нет совсем.

Когда наступает решающий момент, серебряную иглу выдёргивают, и труп-генерал снова становится мёртвым телом, а покойники никак не могут появиться в итогах фуцзи Лу Няньци.

Если всё действительно так, тогда, разумеется, понятно и без слов, что за заклинатель за этим стоит.

Раз он уже проследил до такого места и до личной встречи с главным виновником оставалось каких-то несколько шагов, Сюэ Сянь, конечно, не мог сдаться вот так. Он просто притянул к себе руку Сюаньминя и написал на ладони: «Это построение ещё можно использовать?»

Сюаньминь ответил: «Преследуем?»

Сюэ Сянь кивнул.

Сюаньминь понял и прочертил: «Построение уже непригодно, но можно восстановить».

Дописав, он сделал надрез на пальце и выдавил немного крови, в причудливом порядке капнув на комки бумаги.

Капли упали с глухим, едва различимым звуком, и изначально почти высохший кровавый круг слегка посветлел, похоже, заново обретя силу.

Сюаньминь махнул Сюэ Сяню рукой, давая понять, чтобы тот первым вошёл в круг.

Кровавый круг этот был очень маленьким, как раз для одного человека. Надо полагать, те люди прежде тоже отбыли по одному.

Стоя внутри, Сюэ Сянь изначально намеревался уйти первым, однако едва он поднял голову, как ухватил взглядом чуть нахмуренные брови Сюаньминя, что запечатывал построение.

С разборчивым до крайности нравом Сюаньминя задержаться в этом помещении на лишнее мгновение уже было величайшей мукой. Потому в миг, когда Сюаньминь запечатал построение, Сюэ Сянь, особенно не задумываясь, втянул его в круг крови.

Он был очень силён в руках, Сюаньминя же его рывок застал врасплох, и когда он шагнул в круг, не смог встать твёрдо и налетел на Сюэ Сяня едва ли не всем телом.

Внезапно по всему кровавому кругу взвился порыв жалящего ветра, а следом под протяжный гул в одночасье переменилось окружение. Однако когда место изменилось, Сюэ Сянь чуточку пожалел о сделанном только что…

Сила от столкновения с Сюаньминем была огромной, и двое — едва ли не наполовину обнимаясь, наполовину хватаясь друг за друга — проспотыкались добрых несколько шагов.

Сюэ Сянь ощутил только, как с грохотом ударился спиной о жёсткую стену с торчащими обломками пород, и Сюаньминь, подталкиваемый инерцией, влетел в него.

Спина и плечи оказались дважды внезапно вжаты в острые камни, и от них разом расползлась резкая боль — даже Сюэ Сянь, столь неожиданно врезавшись и изранив всю спину, не удержался от глухого стона. Но тем не менее затылок, стукнуться которым было легче всего, вовсе не ушибся ни о какие осколки, а, напротив, упёрся в нечто относительно мягкое, что погасило силу удара.

Сюэ Сянь остолбенел на мгновение и затем только понял: прежде чем наскочить на стену, Сюаньминь бессознательно вытянул руку защитить его. И тем, к чему он прижимается затылком, должна быть рука Сюаньминя.

Глава 79 - Пещера сотни насекомых (1)

Он невольно застыл на мгновение и, вдруг распрямившись, притянул упирающуюся в стену руку Сюаньминя, чтобы та оказалась перед ним.

Вероятно, впервые он осознал, что называют бережностью, пусть даже со всей ясностью понимал, что Сюаньминь отличается от обычных людей, что тело его не бумажное и никак развалится от небольшого усилия.

Острая стена стёрла тыльную сторону руки Сюаньминя во многих местах, некоторые проколы были сравнительно глубокими, некоторые — лишь содранной кожей, однако в своём множестве с первого взгляда всё это казалось довольно жутким, кровь быстро покрыла половину его руки с тыльной стороны.

Не то чтобы Сюэ Сянь никогда не видел крови, он встречал раны в миллионы раз хуже этой, даже испытал их на себе, однако же когда увидел эти мелкие ранки на тыльной стороне руки Сюаньминя, всё равно ощутил, как немеет в груди, и почувствовал себя не так уж приятно.

То, как он по своему желанию ставил Сюаньминю подножки и причинял беспокойство, когда только познакомился с ним, минуло, как будто стало делами прошлой жизни, он уже даже почти что не мог вспомнить этого.

— Не страшно, — Сюаньминь был совсем как Сюэ Сянь — тоже не придавал своим ранам большого значения. Он потянул обратно руку, а другой в то же время слегка похлопал Сюэ Сяня по плечу. — Ударился костями плеч и спины?

— Так большой части нет, откуда взяться костям, чтоб удариться? Не отнимай руку, — ответил Сюэ Сянь крайне небрежно и, нисколько не задумавшись о спине, просто сжал его безымянный палец и мизинец с целой, не затронутой ранами плотью и подтянул к себе руку, что он хотел забрать.

Нахмурившись, Сюэ Сянь как раз собирался наклонить голову, Сюаньминь же зорко и ловко подхватил ладонью его лоб, не слабо и не сильно препятствуя тому, чтобы он опустился ниже.

— Не безобразничай, — в тон Сюаньминя примешалась тень беспомощности.

— То есть — безобразничать? — удерживаемый им под лоб, Сюэ Сянь озадачено поднял глаза и спросил: — Почему ты мне мешаешь?

Сюаньминь смотрел на него непроглядно-чёрными глазами, хотел что-то сказать, но промолчал, просто безмолвствуя.

Сюэ Сянь моргнул и лишь мгновение спустя резко прозрел:

— Ты решил, что я снова собираюсь… — «Облизать рану, как в прошлый раз»?

Сюаньминь повёл взглядом и ничего не сказал, очевидно, молчаливо признав.

— Мечтай! — Сюэ Сянь от смущения вспыхнул гневом, однако же едва взглянул на залитую кровью тыльную сторону руки Сюаньминя, злость его испарилась, он сказал раздражённо: — Я всего лишь хочу поднести поближе и посмотреть, может, найдётся способ сейчас же зарастить твою изорванную плоть. Вдруг я дохну своим драконьим дыханием — и заживёт? В конце концов, всё моё тело — драгоценность.

Сюаньминь молчал.

По впечатлению Сюэ Сяня, с фразой этой никаких проблем не было, и тем не менее не известно, о чём подумал Сюаньминь, а выражение его на миг стало неестественным — но очень быстро вернулось к обычному.

Забрав руку и отведя взгляд, он ровно указал на путь впереди:

— Царапина и не более, нельзя считать за рану, лучше поторопимся с преследованием.

Сюэ Сянь, само собой, понимал, что для них обоих — и для него, и для Сюаньминя — царапины были пустяком, не стоящим упоминания, и, разумеется, не упрямился сделать что-нибудь. В конце концов, кроме слюны дракона, так сразу ему действительно всё же не приходило на ум способа, как быстро зарастить плоть Сюаньминя.

Он позволил Сюаньминю отнять руку и пошёл вперёд позади Сюаньминя.

Место, где двое очутились, походило на пещеру где-то в глухих горах, оттуда, где они стояли, простирался спрятанный в глубине каменный путь, он был чрезвычайно узок, стены по обе стороны оказались наклонными, и чем выше, тем меньше между ними становился промежуток, а в самом верху они уже словно срастались вместе.

Сюэ Сянь и Сюаньминь шли один за другим, а поскольку оба были высокими, вынуждено двигались с опущенными головами.

— Следы крови, — Сюэ Сянь взглянул на острые камни, выступающие сбоку пути.

От кровавых пятен исходил притуплённый ржавый запах, они были очень клейкими и окрасились в глубокий чёрный — определённо не свежая кровь с руки Сюаньминя. Не иначе как «люди», переместившиеся раньше, мазнули случайно, когда протискивались каменным проходом.

Более того, даже бугристый пол как будто тоже пропитался такой давней кровью: наступишь — и постоянно чувствуешь, как неприятно чуть липнет подошва.

— М, — отозвался шедший впереди Сюаньминь и продолжил: — На полу следы крови обильны, должно быть, прошло очень много людей.

Значение, заключавшееся в «больше одного человека» и в «много людей», в некоторой мере отличалось, и когда Сюаньминь говорил, голос его звучал глубоко и сурово, явственно ощущалось, что кровавая каша, за долгое время скопившаяся под ногами, превзошла его ожидания.

Это никак не могли оставить один-два человека, совершенно как и семь-восьмь. Если наполовину сгустившаяся кровь пролилась, капая с идущих, чтобы набралось столько, сколько на каменном пути сейчас, потребовалась бы по меньшей мере сотня человек, а то и больше.

Место, где Сюэ Сянь и Сюаньминь очутились прежде, ещё пропускало сверху дневной свет, в этом же узком каменном проходе тот постепенно тускнел всё сильнее. После того как они повернули за изломанный угол, каменный путь-то внезапно слегка расширился, но вот слабый свет оказался заслонён полностью; всё, что можно было увидеть перед собой, — безбрежная тьма.

К счастью, зрение Сюэ Сяня было несравнимо лучше, чем у обычных людей, даже в такой темноте он всё ещё мог распознать некоторые смутные очертания. Он сделал два шага вперёд, намереваясь поменяться с Сюаньминем местами, да только едва собрался выступить наперёд, как Сюаньминь точным движением схватил его за запястье.

Сюэ Сянь молчал. «Вот ведь действительно — обо всём должен позаботиться! Глаза на руках отрастил, что ли?»

Однако это ощущение — как Сюаньминь ни на миг не упускает его из виду — было тем не менее ничуть не плохим, поэтому, хоть и с досадой на лице, он всё же покладисто замедлил шаг, держась плечом к плечу с Сюаньминем и вовсе не настояв на том, чтобы обойти его и указывать дорогу.

После того как двое немного прошли беспросветным и узким коридором рядом, потираясь плечами, под ногами возникла нежданная ступень. Двое спустились с неё одновременно, и каменные стены, сдавливавшие их с обеих сторон, внезапно сменились пустотой; похоже, проход вдруг начал расширяться.

Шаг Сюэ Сяня, однако, резко замер.

Он схватил Сюаньминя за руку, с силой удержал его, всё ещё собиравшегося шагнуть вперёд, и пальцем стремительно написал на его ладони одно слово: «Жди».

Сюаньминь, конечно, понял и остановился неподвижно.

Двое затаили дыхание и во тьме внимательно оглядели всё окружение.

Если они хотели вести себя бесшумно в обычное время, это было вовсе не так уж сложно. Однако кровавые следы на каменном пути, по которому они шли только что, в самом деле были слишком липкими, пусть даже они намеренно сдерживали шаг, а мелких звуков всё же оказалось не избежать. Каменный проход же был исключительно тих, и даже лёгкое шуршание платья немало усиливалось.

В результате эти мелкие шорохи отбивались тёмным каменным проходом туда и обратно снова и снова, порождая всё повторяющееся и повторяющееся эхо, что, напротив, невольно скрывало прочие слабые звуки.

Сейчас движения прекратились, потому и лёгкий шуршащий звук стал очевидным.

Он был подобен звуку того, как стрекоза касается поверхности воды, лёгкий и быстрый, однако очень частый, один следовал тут же за другим, и казалось — этому нет конца. Вероятно, потому, что звук ударялся о каменные стены и непрестанно возвращался, а может быть, по какой-либо иной причине, шум этот исходил не из одного места, а распространялся отовсюду.

Будь то вверху, или по сторонам от них, или же впереди — это слабое шуршание везде становилось всё более и более отчётливым.

Вдруг вспомнив о чём-то, Сюэ Сянь переменился в лице и сказал Сюаньминю:

— У тебя ещё есть огненный цунь[1]? Зажги.

[1] Прото-спичка, которую я раньше переводила просто как «спичка».

Пусть даже он уже говорил приглушённо, голос его всё равно обернулся крайне резким шумом; отражённый, повторённый трижды каменными стенами повсюду, он разошёлся по проходу смутным эхом.

Протяжный отзвук этот ещё не затих, а лёгкий шуршащий шум внезапно замер, а после резко стал безумным, да ещё в нём прибавилось дребезжащего гудения, точно… что-то размахивало крыльями.

Вынимая огненный цунь, Сюаньминь осознал что-то. Поэтому в миг, когда зажёг пламя, он молниеносным движением отбросил огненный цунь.

Бах!..

Слишком много звуков от взмахов крыльями раздалось одновременно — мощно настолько, что попросту вызывало тошноту.

Бесчисленные тени бросились со всех сторон и внезапно устремились к горошине пламени. Некоторые даже задевали лица двоих, ветер же, поднятый машущими крыльями, нёс с собой сырой запах плесени, а ещё — что-то вроде мелкого порошка.

С лицом, полным отвращения, Сюэ Сянь вытянул руку и хватнул, метко поймав во мраке проносящуюся мимо тень.

Едва только коснувшись кончиками пальцев, он цыкнул и легко отбросил ту тень. Он потёр пальцы, ощущая лишь, что подушечки тоже испачкались сухим порошком с крыльев тени и стали немного скользкими. Сильно нахмурившись, он как раз собирался заговорить, однако услышал, как Сюаньминь рядом с ним уже сказал холодно:

— Мотыльки.

Верно, именно что мотыльки.

Хотя тот огонёк размером с горошину только что в воздухе загасили неисчислимые даже тысячами тени, он, однако, всё же позволил Сюэ Сяню окинуть взглядом общее устройство этого места…

Это была пещера попросторнее, стены вокруг — все изогнуты полукругом, словно это опрокинутая на каменное блюдо дыня.

На дугообразных стенах, по-видимому, были дыры и неровности, а эти мотыльки, что и тысячами не исчислить, прежде укрывались на скале, или прятались в щелях, или таились на камнях, с хищностью тигра дожидаясь приходящих.

Даже когда был в облике дракона, Сюэ Сянь испытывал чрезвычайное отвращение к такого рода штуковинам, что окружают тело и нарушают покой; не только к мотылькам — пока это были подобные шуршащие бесконечные насекомые, он решительно не переносил их всех.

Что уж говорить о времени в облике человека. Стоило ему только подумать, что все эти мотыльки ещё и задевали его лицо, как выражение его сразу помрачнело.

Брошенный Сюаньминем огненный цунь был плотно обёрнут шаром из собравшихся вместе бесчисленных мотыльков, а спустя короткое время с треском, от которого всё тело охватывало неприятное ощущение, задушившие пламя мотыльки один за другим посыпались на землю.

В то же время от каменных стен вокруг послышалось ещё больше взмахов крыльями.

— Какого демона в этом месте столько надоедливой дребедени?! — сказал Сюэ Сянь беспокойно.

— Отойди чуть назад, — говоря это, Сюаньминь снова вытащил огненный цунь, но заодно использовал и связку медных монет.

Треск!..

Огонёк на конце огненного цуня в ладони Сюаньминя рванулся вверх, озаряя его тонкие длинные пальцы.

Бах!..

Снова раздался вдруг вездесущий звук машущих крыльев, и громадная тень, собранная из несметного множества мотыльков, бросилась прямо в лицо двоим.

Сюаньминь просто и ловко мазнул по медным монетам, затем резко стукнул указательным пальцем по лицевой стороне — внезапно послышался металлический гул, из широких рукавов Сюаньминя хлынул свирепый воздушный поток, и невзрачный огонёк нежданно растянулся и разросся на ветру; точно огненный дракон, он тут же ринулся дальше, со свистом кружа по сводчатой скальной пещере.

Необузданный огненный дракон и тысячи мотыльков сплетались и сражались друг с другом в воздухе, и вся пещера то озарялась вдруг, то разом темнела.

Глядя на падающих дождём мотыльков, Сюэ Сянь испытал омерзение столь жуткое, что, не в состоянии стерпеть, отвёл взгляд.

— Подожди-ка, на стене вырезаны символы, — взгляд его упал как раз на скалу рядом, и он тут же заметил, что неровностями, в которых таились все эти мотыльки, были вовсе не щели, а нанесённые неизвестно когда знаки.

Он потянул Сюаньминя и последовательно провёл пальцем по символам вниз, в итоге остановился на определённом месте и прочёл вслух несколько иероглифов на конце:

— Пещера сотни насекомых…

С-с-с… Где он это слышал?

Глава 80 - Пещера сотни насекомых (2)

Верно! Разве это не место, где, по слухам, может быть паук единой жизни?

По стечению обстоятельств в погоне вдруг проследовали сюда, буквально ударили криво, а попали прямо; вот ведь действительно — такое совпадение. На мгновение Сюэ Сянь ощутил странность, но не успела эта странная мысль по-настоящему проясниться, как он сам бессознательно отмёл её.

Знаки на стене живо напоминали письмена небожителей — кроме «Пещеры сотни насекомых», Сюэ Сянь не мог узнать ни одного символа, казалось, это некая надпись, созданная древним кланом. Сюэ Сянь посмотрел мгновение, и в итоге терпение его кончилось, он отвёл взгляд.

— Здесь повсюду мотыльки, смотришь — и всё тело немеет. Действительно место не из тех, где стоит оставаться надолго, — отмахиваясь от трупов насекомых, льющихся непрерывным потоком, Сюэ Сянь продолжил с отвращением в лице: — Впереди ещё есть проход, идём, что ни увидим, всё хорошо, так или иначе, с этими штуками, целиком покрытыми порошком, я больше сталкиваться не хочу.

Сюаньминь перевёл взгляд с причудливых вырезанных знаков, хмыкнул и, не медля больше, широкими шагами повёл Сюэ Сяня ко входу на каменный путь впереди, холодно отметая бросающихся навстречу мотыльков широким рукавом.

Огненный дракон без труда сразил в пещере тысячную армию врага, так что все рвущиеся в наступление мотыльки поджарились, полностью обгорев.

Сюаньминь повернулся и огляделся снова — за столь краткое время пол уже укрыл толстый слой мёртвых насекомых, что с первого взгляда прямо-таки вызывало тошноту. Однако если присмотреться, обнаруживалась странность.

— С-с… Эта сволочная мелочь, оказывается, кусается, — Сюэ Сянь, пылая гневом, хлопнул по тыльной стороне руки. Если бы не его любовь к воде и отторжение к огню, он давно бы прожёг всю эту пещеру целиком. Он протянул руку, чтобы Сюаньминь взглянул, и сам даже не осознал, что в действии этом — тень необдуманной жалобы.

В свете огненного дракона Сюаньминь окинул взглядом прибавившиеся на тыльной стороне его руки две капли крови и указал на трупы насекомых, устилающие весь пол позади:

— Некоторые из этих мотыльков необычайно крупные.

Если в самом деле было возможно вырастить нечто такое удивительное, как паук единой жизни, то, разумеется, Пещера сотни насекомых не могла быть обыкновенной; вероятно, это природный сосуд ядовитых тварей. Эти мотыльки долго уже находились внутри, жили поколение за поколением — вполне ожидаемо, что возникли частичные изменения.

Только изменения эти в самом деле не особенно радовали: не говоря уж о том, что из малых выросли в больших, они вдруг ещё и возжаждали крови с плотью.

— Идём-идём-идём! Ещё один взгляд — и заблюю тебя с головы до ног, — не оглядываясь, Сюэ Сянь с мрачным лицом направился вглубь.

Чем дальше они проходили, тем выше становились и своды каменного коридора. Двоим больше незачем было скорбно пригибаться и склонять головы, даже огненный дракон, всё ещё ведомый Сюаньминем, со свистом промчался у них над головами и стал показывать дорогу прямо впереди.

Пусть даже Сюэ Сянь не выносил жара, в такое время этот огненный дракон начал радовать глаз.

Два кровавых пятнышка, что ухитрился оставить на руке Сюэ Сяня мотылёк, на миг запылали, но очень скоро рассосались. Он предположил, что эти мотыльки, должно быть, ядовиты; будь здесь обычный человек, он бы либо лишился рассудка от омерзения к ним, либо скончался бы в пещере, сплошь облепленный ядовитыми мотыльками; словом, ничего похожего на хороший конец.

Хотя мотыльки в пещере только что были сожжены почти все, в проходе, однако, тоже таилось немного. Как и сказал Сюаньминь, эти на каменном пути были гораздо крупнее обычных, самые крупные — даже больше ладони, и неизвестно, что им служило пищей обычно, но животы их были большими и круглыми, выглядели весьма увесистыми.

В большинстве они следовали своей природе и устремлялись сразу к огненному дракону, но некоторых привлекали Сюэ Сянь и Сюаньминь.

— Чем глубже заходим, тем страннее эти мотыльки, — угрюмый, Сюэ Сянь раздражённо взмахнул рукавом. Яростный ветер, что словно нёс в себе острые лезвия, смёл на пол несущиеся навстречу штуковины и свирепо ударил в каменные стены — вся пещера содрогнулась несколько раз, сверху посыпались мелкие камешки, разошлось облако дымной пыли.

Сюэ Сянь молчал.

Поэтому иногда быть слишком могущественным тоже никакое не благо. В подобном месте, где будешь небрежен — и всё обрушится, совершенно нельзя применять силу; Сюэ Сянь разгневался из-за этого, в то же время тайком думая в глубине души: «К счастью, здесь есть Сюаньминь, кто умеет и высвобождать, и сдерживать».

Когда достигли глубин, мотыльки, что встретились им снова, больше не бросались бестолково к огненному дракону — словно стали духами, они сторонились их и, маша крыльями так, будто бежали от голода, улетали ещё глубже.

Неизвестно, не было ли это обманом чувств Сюэ Сяня, но, к своему удивлению, он распробовал в действиях мотыльков каплю иного значения, как если бы… они спешили вглубь донести сведения.

Размышляя об этом, он ощутил, как мизинец левой руки внезапно зазудел — как будто по нему взбиралось что-то с тонкими слабыми ножками.

Сюэ Сянь нахмурился и поднял руку взглянуть.

— Муравей, — произнёс он.

По его мизинцу карабкался лучащийся самодовольством муравей, только вот муравей этот не только был в два раза больше обычного, но и в свете огня в твёрдом теле его проступал красный. Штуковина эта не страшилась смерти — прямо у Сюэ Сяня на глазах она оскалилась и откусила немного плоти с его мизинца.

Сюэ Сянь цокнул языком:

— Опять ненасытная мелочь, что ест мясо и пьёт кровь.

С этими словами он нетерпеливым щелчком отбросил питающегося человечиной муравья прочь.

Сила в пальцах Сюэ Сяня, естественно, была необычайной — муравей тяжело ударился о каменную стену и тут же расплющился в лужицу, жидкость, полившаяся из его тела, растеклась по поверхности, распространяя смутную вонь.

По одному лишь этому запаху уже можно было понять, что обычная пища этих муравьёв — наверняка трупы. Что же до того, были ли это трупы случайно зашедших насекомых и зверей или людей… то тут с уверенностью ничего не сказать.

Ещё не придя в себя после тошнотворного запаха, Сюэ Сянь ощутил, как его хлопнули по боку и по спине.

Он склонил голову взглянуть и как раз увидел, как Сюаньминь убирает руку. А у ног его оказались разбросаны мёртвые тела муравьёв с поднятыми к небу тонкими ножками… и муравьи, множественными рядами ползущие навстречу по бугристому полу либо по отвесным стенам, испещрённым острыми камнями.

Строй был изумительно длинным и от ног простирался так далеко, насколько хватало света огня.

Эта дрянь была ещё надоедливей мотыльков, потому что по ногам могла взобраться на человека полностью.

Сюэ Сянь повернулся взглянуть — и действительно: лицо Сюаньминя было настолько холодным, что с него попросту едва ли не осыпались кусочки льда. С таким его разборчивым нравом ползающих в одежде насекомых, пожалуй, терпеть ничуть не возможно.

Полагаясь на своё необычайное зрение, Сюэ Сянь взглянул на затенённое место на границе света и тут же переменился в лице. Только что муравьи ещё всего лишь выстраивались рядами, а дальше впереди — устилали землю почти сплошь.

Скорость муравьёв была стремительной, и за то лишь время, что двое остановились, они прихлынули, словно приливом, — непрестанно шуршащие, необозримые в своём множестве, ещё мгновение — и разольются перед ногами. Совсем как если бы вдруг получили известие.

Сюэ Сянь не удержался и подумал о мотыльках прежде, ощущая лишь, что штуки в этой Пещере сотни насекомых, пожалуй, все не далеки от того, чтобы стать духами.

На пол наступать нельзя, касаться каменных стен — нельзя, и даже над головой тоже везде расползлись эти муравьи.

Не медля, он без лишних слов поднял порыв яростного ветра под ногами и, не заботясь, не обрушит ли это пещеру, потянул Сюаньминя вперёд. Буйный ветер нёсся внизу, и ступни двоих не касались пола вовсе, они почти что шли по воздушному потоку, минуя подобное прибою скопление муравьёв, что ели человечину.

Сила ревущего шквала была чрезвычайной, от его ударов вся пещера дрожала и сотрясалась, над головой щедро сыпались каменные осколки, а под ногами непрестанно потрескивало — бесчисленных муравьёв-людоедов свирепый ветер бросал на стены так, что панцири их расплющивало, некоторых разрывало прямиком среди ветра.

И свистящая мощь огненного дракона по-прежнему не утихала, выжигая верх прохода дочерна, не оставляя ни единого выжившего.

Сюэ Сянь наконец понял, что значило сказанное стариком Цюем «только лишь услышишь название “Пещера сотни насекомых” — и жизнь уже сократилась вполовину». По счастью, пришедшие — он и Сюаньминь, будь на их месте обычные люди, наверняка вошли бы при плоти и крови, а вышли — единственно белыми костями.

Пещера, вопреки ожиданиям, оказалась глубокой и длинной, не разобрать, когда ей наступит конец. Сюэ Сянь и Сюаньминь мчались среди ведомого огня и призванного ветра примерно столько же, за сколько прогорает палочка благовоний, и под ногами у них уже скопились горы и моря останков…

— Мотыльки, муравьи-людоеды, мухоловки, сколопендры, скорпионы… — подсчитав на пути ядовитых тварей, что гибли от его рук, Сюэ Сянь смерил взглядом пол и холодно усмехнулся.

Эти раздражающие штуковины становились ядовитее одна за другой, одна за другой крупнее, и чем ближе к глубине, тем сложнее с ними было справиться, некоторых даже приходилось жечь подолгу, прежде чем они начинали медленно скорчиваться.

Однако не важно, насколько надоедливые, для Сюэ Сяня и Сюаньминя они — не более чем кучка разнообразных насекомых; приходилось не касаться земли — и только, ветер и пламя устремлялись бок о бок, и они никак не могли пострадать от этих штук. Так что усмехнулся Сюэ Сянь вовсе не поэтому.

Издёвка в его лице появилась оттого, что чем глубже они продвигались, тем чаще скопившиеся на земле останки принадлежали не только насекомым, что истребили они с Сюаньминем, к разросшимся до гор трупам насекомых примешивалось всё больше и больше человеческих костей.

Обнажившиеся голые кости были жёлтыми и белыми, плоть с них сгрызли дочиста, не оставив ни полкапли, и на первый взгляд казалось — они хоронятся здесь много лет. Но если приглядеться внимательнее, можно было заметить, что кровь на этих костях липкая и влажная, ещё хранит хорошо знакомый запах.

— Люди с постоялого двора мертвецов, — прикрыв рот и нос, Сюэ Сянь наконец опустился там, где заканчивались трупы насекомых.

Хмурясь, Сюаньминь оглянулся оценивающе и, отведя взгляд обратно, остановился впереди.

Место, где они стояли сейчас, было концом прохода, дальнейший путь преграждала скала, перед ногами — вьющаяся вверх каменная лестница. Неизвестно, при какой династии её оставили — она была не только покосившейся и узкой, но ещё и оплетённой белёсой паутиной.

Однако паутина, изначально наслоившаяся одна поверх другой, была сметена и невесомо свешивалась по обе стороны лестницы.

Увидев паутину, Сюэ Сянь, само собой, сразу вспомнил «паука единой жизни». Название, разумеется, не могло быть всего лишь совпадением, наверняка наверху этих каменных ступеней как раз и было место, что они хотели найти в конечном счёте.

— Кто-то опередил нас, — Сюэ Сянь окинул паутину взглядом. — Видимо, тех из постоялого двора мертвецов привели как щиты из человеческой плоти.

Сюаньминь произнёс задумчиво:

— Но костей в каменном проходе не так много, должны быть какие-то остатки.

— Вероятно, наверху, — Сюэ Сянь указал на каменные ступеньки.

Двое посмотрели друг на друга и, конечно, не стали больше медлить — тут же отправились по ступеням вверх.

Каменная лестница так же была в липких следах крови, ещё и смешанной с прочей противной грязью, так что двое от начала и до конца не касались поверхности, как раз избежав того, чтобы издать звуки, наступая на всё это.

Лестница была крайне высокой, кружила и кружила едва ли не более чем сотню витков, однако двоим потребовалось всего мгновение, чтобы бесшумно встать в самом верху.

Перед глазами у них оказалась ровная скальная пещера размером с две комнаты, только в середине пещеры располагался пруд с иссиня-чёрной водой, возле пруда — бронзовое зеркало, а возле зеркала — большой участок беспорядочных кровавых пятен, что от стены тянулись прямиком до камней, окаймляющих пруд.

И на одном из белых камней ярко запечатлелись пять кровавых отпечатков пальцев — точно кто-то цеплялся в отчаянной борьбе, пытаясь выбраться наружу.

Глава 81 - Пещера сотни насекомых (3)

— Никого, довольно быстро бегают… — Сюэ Сянь оглядел всю скальную пещеру в свете огненного дракона, и в конце концов взгляд его упал на белые камни по краю пруда. — Или, может, ушли на дно трупами.

Пещера эта была строго квадратной, и с одного взгляда становилось ясно, что она не образована природой, а должна быть высечена людьми. Помимо пруда и нескольких каменных столбов, служащих опорами, в глубине был ещё каменный подъём, на первый взгляд похожий на ложе, пригодное и чтобы спать, и чтобы сидеть.

Само собой, жёсткое и холодное, решительно не слишком удобное.

— Кто-то совершенствовался здесь, — Сюаньминь и Сюэ Сянь вошли в пещеру друг за другом, и, окинув взглядом каменный подъём, Сюаньминь заключил так.

— Какой совершенствующийся снесёт такое место? — Сюэ Сянь, не оглядываясь, указал большим пальцем назад.

Хотя в этой скальной пещере не было ядовитых насекомых, затапливающих всё и клокочущих, что прибой, однако позади, под сотней витков каменных ступенек, всё ещё высились горы трупов. Кто в здравом уме выберет такое место для совершенствования? Что тут, мать его, от совершенства?

Однако нельзя было не признать: здесь действительно должен был кто-то обитать, потому что, помимо того каменного возвышения длинною в человеческий рост, на стенах вокруг имелись также чашеобразные выемки. Сюаньминь коснулся одной, что находилась на расстоянии вытянутой руки, потёр между собой большой и указательный пальцы и тут же с отвращением достал бумажный талисман и выполнил заклинание, удаляющее грязь.

— Что такое? — Сюэ Сянь взглянул несколько раз на выемки и снова посмотрел на его пальцы.

Сюаньминь ответил, хмурясь:

— Масло для лампы.

Сюэ Сянь непроизвольно отозвался с пониманием, посчитав, что брезгливость Сюаньминя вызвана целиком и полностью тем, что он не любит прикасаться к жирному. Однако спустя мгновение он снова охнул с озарением. Потому что внезапно осознал, что происхождение осветительного масла в некоторых местах совсем не простое[1].

[1] Полагаю, подразумевается, что масло может быть не растительным, а животным. А ещё вернее — из человеческого жира.

Отвращение отвращением, но Сюаньминь, очистив пальцы, дотронувшиеся до масла, всё же повёл огненного дракона, вьющегося высоко под каменными сводами, сделать круг по выемкам. Сопровождаемые тихими отзвуками, настенные огни загорелись один за другим.

С освещением Сюаньминь просто убрал огненного дракона. Когда подцеплял медные монеты пальцами, он мимолётно окинул взглядом лёгкую испарину, выступившую на висках Сюэ Сяня.

Обжигающе горячий огненный дракон исчез, не было больше и надоедливых ядовитых насекомых, и Сюэ Сянь наконец чуть освежился и расслабился. Он скрестил руки, оглядываясь по сторонам, прошёл круг по пещере и сказал удивлённо:

— Кроме этих отверстий наверху шириной в несколько пальцев, во всей пещере нет ни одного выхода…

В итоге он остановился у пруда с чернеющей водой, пнул белый камень с отпечатком окровавленных пальцев и продолжил:

— Следовательно, куда ушли остатки той волны? Не могли же они все до единого утонуть на дне?

Чёрный пруд — лишь квадрат со стороной в один чжан, сколько человек можно бросить в него? Кроме того, судя по одним только кровавым следам пальцев на белом камне, прежде должна была произойти ожесточённая схватка. Независимо от того, был ли то раздор или произошёл другой несчастный случай, раз уж была борьба, то обязательно есть одержавший верх и поверженные.

Понятно, что поверженных трупами утопили в пруду, но что с одержавшим верх?

— Кроме того, где так называемый паук единой жизни? — произнёс Сюэ Сянь, морща брови.

Согласно тому, что сказал старик Цюй, волшебное лекарство из легенд находится в Пещере сотни насекомых. Пещера сотни насекомых-то действительно существует и точно соответствует названию, однако Сюэ Сянь и Сюаньминь прошли её до самого конца — и даже чего-нибудь похожего на «паука единой жизни» не увидели.

Только что, делая круг, Сюэ Сянь не упустил ни трещины в полу, ни чего-либо над головой, тщательно осмотрел всё — и всё ещё ничего не обнаружил.

— Возможно, здесь упоминается, — ответил Сюаньминь.

Он стоял у каменного ложа и смотрел на тёмную стену. Точно как на стене, что они заметили в самом начале в пещере с мотыльками, здесь тоже были выгравированы символы; пространный длинный текст испещрял всю поверхность, Сюэ Сянь попробовал теперь ещё раз распознать его, но, кроме ряби в глазах и головокружения, ничего более не добился. Для него всё это было лишь невнятной писаниной, он не знал ни одного иероглифа и не представлял, отчего Сюаньминь терпеливо стоит и смотрит так долго.

Стоило Сюэ Сяню взглянуть на эти знаки, и у него болел мозг. Он не стал заботиться этим дальше, а прямиком присел у пруда с чёрной водой, размышляя, нужно ли попросту высушить его целиком.

Вглядевшись на мгновение в тёмную гладь, он понял, что глубину этого пруда измерить сложно, по крайней мере, со своего угла он только и видел, что сплошную черноту, вещей глубже было совершенно не рассмотреть.

Куда перекачать эту воду? Он наспех огляделся вокруг, про себя думая: «Как бы то ни было, снова поглощать сам не стану, прошлый раз в глубине острова Фэньтоу был предельно омерзительным, ещё раз так — и я действительно могу заблевать всю комнату».

Пока раздумывал, взгляд его вдруг упал на бронзовое зеркало, лежащее на полу неподалёку от ноги.

Судя по следам крови на ободке зеркала, его почти наверняка тоже оставили пришедшие раньше, иначе говоря… им было решительно не до того, чтобы забирать его. Сюэ Сянь протянул руку, намереваясь поднять бронзовое зеркало и взглянуть, однако в тот же миг, как пальцы коснулись обрамления, он ощутил, что зеркало чуть вздрогнуло.

Металлический обод ударился о каменистый пол, издавая отзвук от столкновения, и тут же вслед за этим тёмные воды в пруду нежданно слегка булькнули, как будто кто-то опустил внутрь камешек, разбив покой водной глади.

Сюаньминь повернулся на звук, взглянул на бронзовое зеркало у руки Сюэ Сяня и на плывущую по чёрному пруду рябь и тоже сразу подошёл и присел.

— Это бронзовое зеркало, однако, несколько странное, посмотри, — пока Сюаньминь садился на корточки, Сюэ Сянь пальцем пододвинул зеркало к нему.

Хмурясь, Сюаньминь собирался взять бронзовое зеркало и внимательно рассмотреть, однако когда дотронулся, услышал ещё более отчётливую дрожь. Только на этот раз отклик зеркала оказался гораздо значительней, чем когда к нему прикоснулся Сюэ Сянь. И рябь на чёрной воде вдруг тоже переменилась, весь пруд словно ожил вмиг — к краям в нём круг за кругом стремительно расходились мелкие волны.

Сюаньминь невольно хотел отбросить бронзовое зеркало, но обнаружил, что оно будто приклеилось к его пальцам и так сразу руку, оказывается, не отнять.

Сразу же после этого хаотичные кровавые пятна на полу, где лежало зеркало, внезапно явили начертание «инь и ян». Сюэ Сянь видел, как дёрнулись пальцы Сюаньминя, сжимающие бронзовое зеркало, всё тело его, похоже, застыло, взгляд, подёрнутый пустотой, метнулся к тёмным водам пруда.

И равно в миг, когда он замер, Сюэ Сянь тоже услышал гул в разуме, как если бы кто-то замахнулся кнутом и хлестнул внутри его головы, вытянув до помутнения. Он не мог прийти в себя долгое время.

Когда Сюэ Сянь чуть опомнился и смог повернуть шею, он обнаружил, что тёмный пруд — больше не сплошь чёрное полотно. Похоже, он обратился зеркалом, и на мрачной водной глади медленно проступала картина.

Хотя картина была смутной, точно сновидение, она, однако, невыразимо заставляла сердце трепетать; словно околдованный, он погружался внутрь…

Казалось, это было меж гор и рек, буря ревела в ушах, горная цепь позади грохотала и дрожала, захлёстывали Небеса речные волны, словно неслась тысяча белых лошадей, что вот-вот взберётся на небосвод, за свирепым ветром и валами вдребезги разбивались неисчислимые крики ужаса и горестные рыдания.

Под яростными волнами, заливающими Небеса и укрывающими землю, среди рушащихся скал два силуэта стояли на коленях.

Хотя всё точно заволакивал туман, Сюэ Сянь всё равно узнал с первого взгляда: то он сам и Сюаньминь.

Он увидел, что руки его опущены, он недвижен, что каменная статуя, иссиня-чёрное платье, похоже, насквозь промочено бьющими волнами и облегает тело, и отчего-то проступает густое мрачное ощущение.

Длинные волосы были мокры и липли шее, оттеняя кожу до бескровной белизны.

А выше… глаза его плотно закрывала ладонь.

Рука — худая и длинная, она была очень красива, но равно бледна — совершенно бескровна, в ней почти проявлялась присущая дыханию смерти серость.

Это была рука Сюаньминя, и Сюаньминь как раз поднял голову от его лица, опущенный взгляд оказался скрыт в тени и окутан дымкой, отчего чувств в нём было не рассмотреть ясно.

На самом деле движение было крайне неоднозначным — точно только завершился поцелуй.

Но Сюэ Сянь, что наблюдал за всем сквозь туман, даже не заметил этого — потому что Сюаньминь, подняв голову, долгое время глухо кашлял — снова и снова, одна ладонь его по-прежнему закрывала глаза человека напротив, другая, однако, среди кашля, становившегося всё более и более задушенным, повисла сбоку, его монашеские одеяния же — неизменно белые, как облака или снег, — сплошь окрасились кроваво-красным…

Огромные кровавые пятна расходились от середины его груди и пояса, казалось, они разливались без конца, полностью пропитывая всё монашеское платье.

Сюэ Сянь смотрел, как рука Сюаньминя, закрывающая глаза, капля за каплей лишается сил; когда она почти соскользнула, всё тело его вдруг словно заледенело, выступил холодный пот. Ресницы его трепетнули, он содрогнулся — и вырвался из окутанной туманом картины.

Он раскрыл глаза, очень надолго растерявшись, и лишь когда гул в ушах постепенно рассеялся, до слуха его смутно донёсся звук тяжёлого частого дыхания.

И снова прошло много времени, прежде чем он осознал, что это дыхание — точно кто-то пробудился вдруг от кошмара — его собственное. Перед глазами снова прояснилось: по стоячим чёрным водам пруда всё так же спокойно плыла рябь — и не было никаких картин, всё исчезло без следа.

Сюаньминь же, цел и невредим, полуприсел перед ним, в пальцах его не проступало мертвенной серости, и монашеские одежды на пачкали большие пятна крови. Только лицо сейчас было повёрнуто в сторону, взгляд — полуопущен на чёрный пруд.

Похоже, он тоже был затянут в некую сцену, и неизвестно, узрел ли он ту же картину, что наблюдал Сюэ Сянь, или что-то ещё, только видно было, что в чуть пустом выражении возникла, что случалось так редко, тень иного чувства.

Чувство это невозможно было осмыслить постороннему, но стоило только посмотреть — и становилось невыразимо тяжело на душе…

Мгновение Сюэ Сянь безмолвно вглядывался в его лицо, внезапно нахмурился и прижал ладонь к собственной груди, а затем испустил долгий вздох облегчения, поднял руку и попытался похлопать Сюаньминя, произнёс глухо:

— Святоша?

Сюаньминь, похоже, совершенно не слышал его.

— Святоша, очнись, — голос Сюэ Сяня по-прежнему был низким, в нём сквозила хрипота.

Всё так же никакого ответа.

Хмуря брови, Сюэ Сянь соскользнул ладонью с плеча Сюаньминя, опустил её на тыльную сторону руки Сюаньминя, а после стиснул его пальцы.

С таким его движением пальцы Сюаньминя отделились от бронзового зеркала на полу.

Сюэ Сянь ощутил лишь, как Сюаньминь сжал его пальцы в ответ, и не понять, для того ли, чтобы облегчить телесную муку или же переживания, что было трудно отсечь, Сюаньминь удерживал чрезвычайно крепко, крепко настолько, что у Сюэ Сяня отчаянно болели кости пальцев.

Он всё равно не отнял руки, только поднял взгляд: Сюаньминь как раз повернулся, глаза его по-прежнему застилала пустота, но брови, однако, оказались очень сильно нахмурены.

Взгляд его, похоже, ещё не нашёл определённой точки; рассеяно скользнув по лицу Сюэ Сяня несколько раз, он плотно сжал губы и сомкнул веки и лишь много позже снова медленно открыл глаза.

— Сейчас в сознании? — шёпотом спросил Сюэ Сянь.

Сюаньминь пристально смотрел на него какое-то время, глаза его были бездонны, а чувства в них столь сложны и смешаны, что не различить ясно. Мгновение спустя он опустил взгляд, выпустил пальцы Сюэ Сяня, издал «М», а затем взмахнул широким рукавом, и бронзовое зеркало оказалось сметено в угол.

— Только что этот чёрный пруд… — Сюэ Сянь забрал руку и заговорил озадачено.

— Бронзовое зеркало и чёрный пруд составляют построение, но вся эта беспорядочная кровь укрыла его так плотно, что недосмотрел и не заметил сразу, — ровно объяснил Сюаньминь, похоже, уже оправившись.

— Что за построение? Опять «Внутренний демон»? — нахмурил брови Сюэ Сянь.

Он качнул головой и произнёс совершенно спокойным тоном:

— Позволяющее увидеть смертный час.

У Сюэ Сяня перехватило дыхание:

— Смертный час?

Как будто только сейчас вспомнив о чём-то, Сюаньминь сказал, хмурясь:

— Подобные построения должны быть бесполезны для бессмертных созданий вроде истинных драконов… Что ты увидел?

В разуме Сюэ Сяня была сплошная пустота. Услышав слова Сюаньминя, он ощутил, что увиденное им должно быть ложным; раз уж это построение не способно по-настоящему воздействовать на него, тогда то, что он видел, может быть чем-то из мира грёз, вызванным под влиянием чертежа. Всё равно что приснился мутный сон.

Он поразмыслил над объяснением и лишь после этого медленно унял волнение. Видя, что Сюаньминь по-прежнему хмурится, пристально глядя на него в ожидании ответа, он отмахнулся:

— Я ничего не видел, только заметил, что по чёрному пруду вдруг поплыла, не прекращаясь, рябь, к тому же ты долго не отвечал, вот я и спросил тебя.

Сюаньминь произнёс глубоким голосом:

— Действительно?

Сюэ Сянь посмеялся:

— Даже поражённый Небесными молниями, я не погибну, где бы мне отыскать смерти?

Лишь всмотревшись в его глаза и не разглядев никакого изъяна, Сюаньминь поверил его словам, отозвался с «М» и, мгновение помолчав, добавил:

— Пусть и так, всё равно обязательно будь осторожнее впредь.

Сюэ Сянь, однако, не ответил на это, а задал встречный вопрос:

— А ты? Что ты видел?

Сюаньминь полуопустил взгляд и встал, сказал, обращаясь к Сюэ Сяню:

— Мирный конец, почину от старости.

Говоря это, он стряхнул пыль на краях рукавов, и казалось, никаких проблем нет, но Сюэ Сянь под влиянием увиденной картины всё ощущал смутную тревогу внутри. В грёзе только что всё было неясным за туманной завесой — лишь облик окровавленного с головы до ног Сюаньминя походил на отчётливую иглу, что, сверкая, вонзалась в плоть. Стоило лишь вспомнить, и беспокойство точно прошивало тело.

Но он подумал об этом снова: так или иначе, его собственная жизнь очень длинна, и если с Сюаньминем действительно что-нибудь случится, он всегда сможет помочь. Теперь мысль, показавшаяся в лучах восходящего солнца на горе Ляньцзян[2], зашевелилась в сердце вновь, только на этот раз она больше не была мгновенным порывом, что возник под влиянием момента. И именно потому, что это не был мгновенный порыв, следовало быть ответственней; по меньшей мере прямо сейчас, в этой обстановке с кровью повсюду, с повисшим на руках неулаженным делом высказывать её было никак не ко времени.

Он думал о том, чтобы отыскать «паука единой жизни», выйти из этой тёмной пещеры, полной следов крови и ядовитых насекомых, — и тогда спросить Сюаньминя.

Едва эта мысль промелькнула, он ощутил, как что-то чуть шевельнулось у ноги, издав лёгкий шуршащий звук.

[2] Дружеское напоминание: когда Сюэ Сянь вышел из медитации на горе Ляньцзян, он хотел предложить Сюаньминю путешествовать вместе, когда они разберутся с делом, однако не успел высказать этого, потому что услышал кого-то постороннего рядом.

Глава 82 - Пауки мать и сын (1)

Неужели неистреблённые ядовитые насекомые вскарабкались по лестнице?

Он опустил голову и осмотрелся вокруг ног, но ничего ползающего не увидел вовсе, и тот легчайший шум тоже внезапно стих, как будто существо знало, что он как раз ищет.

Хмурясь, Сюэ Сянь взглянул на вьющиеся вниз каменные ступеньки и ощутил вдруг некоторую странность:

— При том, как мы сжигали, неизбежно осталась рыба, ускользнувшая из сети. Внизу ядовитых тварей несметное множество, так как здесь, наверху, может быть так чисто, что даже одного трупа насекомого не увидеть? Сколопендрам и мухоловкам пришлось бы постараться, чтобы взобраться по каменной лестнице с сотней пролётов, но ведь есть ещё от природы крылатые мотыльки и муравьи, отчего же ни один не поднялся?

Сюаньминь смотрел на знаки; с видом глубоко суровым и спокойным он медленно водил взглядом по этим странным символам — по одному за другим, как будто действительно мог понять содержание. Он сказал, не оглядываясь:

— Возможно, не осмеливаются подняться.

Такое предположение, впрочем, шло рука об руку с мыслями Сюэ Сяня. Эта скальная пещера наверху явно не имела даже преграждающей двери, от каменного прохода внизу её отделяла лишь сотня витков каменных ступеней, однако это были точно два отдельных мира, очевидно разных, как воды рек Цзиншуй и Вэйхэ[1]: один полон гор и морей из насекомых, в другом — не увидеть даже одного усика.

[1] Воды одной реки чистые, воды другой — очень мутные. Когда Цзиншуй впадает в Вэйхэ, чистая и мутная вода не смешиваются сразу, граница между ними очевидна.

Единственное объяснение, что приходило на ум, в том и заключалось: ядовитые насекомые боятся этого места, пусть даже нет препятствия, они не решаются пересечь границу.

Паук единой жизни да к тому же следы паутины на каменной лестнице — разумеется, Сюэ Сянь понял, чего, в конце концов, боялись ядовитые насекомые, и нечто издавшее шорох у его ноги, конечно, тоже обрело облик.

Быть может, увидев, что Сюэ Сянь целую вечность не двигается, нечто у его ноги смело окончило период осторожности, и храбрость его возросла.

Шум, что оно издавало, был по-настоящему ничтожным, если бы не то, что слух Сюэ Сяня превосходил человеческий, пожалуй, он и вовсе не услышал бы. Упираясь локтями в колени, Сюэ Сянь рассеянно прислушался на какое-то время и точно определил, откуда доносится звук, а затем попросту протянул руку и придавил.

Он не прикладывал слишком большого усилия, как-никак, если это действительно штуковина, что он хотел найти, то с его силой в руках допусти он небрежность — и задавил бы насмерть.

Как и ожидалось, под подушечкой пальца оказалось что-то подобное мелкой бусине, гладкое и хрупкое — словно при первом же легчайшем движении скорлупа его раскрошится. Сюэ Сяню вспомнилось, как раньше, под бамбуковым домом, когда освободился из «Внутреннего демона», он услышал звук сорвавшегося на пол шарика; он повёл глазами и произнёс, подняв уголки рта:

— Я поймал кое-что ценное.

Поскольку за всю жизнь он очень редко сталкивался с по-настоящему угрожающими ему вещами, бдительность Сюэ Сяня никогда не могла сравниться с бдительностью обычных людей; яды в основном не могли отравить его, свирепые создания и злые вещи тоже почти не могли ранить, так что когда он встречал что-то, руки его неизменно действовали быстрее рта.

Как говорится, где уж тому, кто постоянно ходит по берегу реки, не промочить обуви; он только обратился к Сюаньминю, конечный звук всё ещё кружил по пещере — подобная бусине вещь под пальцем внезапно воспрянула и дала отпор.

Сюэ Сянь почувствовал лишь, как нечто прокололо вдруг подушечку пальца, ощущение, как высасывают кровь, было довольно отчётливым, а хрупкая бусина тем временем постепенно разбухла, лишь один глоток — и она стала сразу вдвое больше, чем была изначально.

Следом тем же путём в плоть его тотчас оказалась введена некая жидкость.

Если бы не то, что штуковину это было трудно найти и она была хрупкой, Сюэ Сянь ещё в миг, когда его укололо, приказал бы ей долго жить, но, как назло, вещь эта всё ещё была драгоценной, поэтому Сюэ Сяню только и оставалось, что закатить глаза и с холодным лицом щепотью поднять эту мелочь с пола.

Сюаньминь оглянулся и, увидев, что Сюэ Сянь как раз меряется силами с чем-то в руке, спросил:

— Что ты держишь? Паука?

— М, — отзываясь, Сюэ Сянь одновременно с трудом переместил скользкую бусину из пальцев в ладонь; чтобы та не улизнула благодаря округлому гладкому телу, пришлось пленить её.

Так, поместив в ладонь, он присмотрелся в свете огня и теперь лишь обнаружил, что штучка эта, хрупкая настолько, точно рассыплется от единственного прикосновения, — всё-таки действительно паук; голова и брюшко были в полном наборе, восемь лапок — все на месте, а по бокам ещё и ряд ворсинок, совсем как шипы.

Причина же, почему прежде как он ни смотрел, увидеть не мог, заключалась в том лишь, что окраска и узор паука были почти что один в один с каменным полом; если он лежал недвижно на земле, то пусть бы даже человек рядом всматривался, пока не ослепнет, а всё равно едва ли различил бы, где он.

С момента, как он упал в ладонь Сюэ Сяня, оболочка его, словно выгорая, постепенно поблекла, ещё мгновение — и сольётся с рукой Сюэ Сяня. Такая мощь в обмане всерьёз восхищала.

Сюаньминь в стороне изначально спросил наобум, никак не ожидая, что он в самом деле поймал, и тут же остолбенел на миг. Он подошёл широким шагом и наказал:

—  Действительно паук? Осторожнее, ни в коем случае нельзя, чтобы он укусил…

Договаривая, он увидел, что прижатый к ладони палец Сюэ Сяня уже окрасился иссиня-чёрным, что от кончика расползался выше, в мгновение ока добравшись до запястья.

Вид был по-настоящему неприглядным, всю руку точно прокоптили и обожгли на огне да ещё полили овощным соком, она живо напоминала лапу курицы с чёрными костями[2].

[2] Такие действительно есть.

Сюэ Сянь увидел краем глаза, что он подошёл, и тотчас невинно и беспомощно поднял лицо, издал деланный смешок:

— Предупреждение чуть-чуть опоздало.

Сюаньминь молчал.

— С-с-с… — невольно втянул воздух Сюэ Сянь.

Услышав, Сюаньминь нахмурился ещё сильнее, собираясь коснуться его руки и забрать кусающуюся ядовитую штуку:

— Больно?

— Да не то, — в выражении Сюэ Сяня проступало чувство, точно он сам не знает, смеяться ему или плакать. Совершенно беспорядочно потирая безымянный палец и мизинец, он уклонился от руки Сюаньминя и сказал: — Эта мелочь очень скользкая, её трудно поймать, не забирай, укусить всё равно уже укусила. Только будь добр, сделай услугу, мне не освободиться, а укушенная рука скоро сведёт меня с ума зудом, помоги мне почесать её, скорее, давай же…

Сюаньминь молчал.

Зуд действительно был делом невыносимым, гораздо нестерпимей боли.

Этот треклятый паучий яд оказался поистине сильным: Сюэ Сяню единственно впрыснули каплю в кончик пальца, и вся его рука уже позеленела, к тому же яд явно распространялся к плечу и шее, если перейдёт ещё и на лицо, вот так красота будет.

Такого рода зуд, что из кровеносных сосудов расходился наружу, приводил к полнейшей растерянности, что делать, сковывал грудь ужасом — кто-либо с чуть более слабой выносливостью, вполне возможно, сейчас уже катался бы по всему полу с льющимися рекой слезами и соплями. Сказать «жизнь хуже смерти» — и то не преувеличение.

Сюэ Сянь хмурился, ноги его ощущались слегка нетвёрдыми, а из-за того, что приходилось терпеть изо всех сил, глаза пылали, став наполняться влагой. Он сделал шаг к Сюаньминю, намереваясь поторопить с помощью, в итоге же когда подошва коснулась пола, он споткнулся, подавшись вперёд, как будто и не ступил по-настоящему.

Едва Сюаньминь увидел, что он не может даже стоять твёрдо, тут же подхватил его на руки, широким шагом подошёл к каменному возвышению и опустил на него. Он попытался заставить Сюэ Сяня, одолеваемого невозможным зудом, разжать руки, но кто же знал, что драконьи когти этого Старейшего расцепить сложнее, чем чьи-либо ещё; поистине, тот паук в ладони был заперт наглухо.

Сюэ Сянь сел на каменном возвышении, спиной прислоняясь к стене, согнутый и не в состоянии распрямиться, и сказал Сюаньминю:

— Срочно — почеши пару раз — руку-руку-руку.

Кровь дракона изначально должна быть способна обезвреживать яды, поэтому большинство ядовитых веществ никак не могли сколько-нибудь сильно повлиять на Сюэ Сяня, самое большее — рана мгновение пожгла бы и распухла либо обернулась бы пурпурно-чёрной, но едва ли не вмиг и зажила бы.

Обстановки сейчас было достаточно, чтобы показать, сколько мощный, в конце концов, этот паучий яд от злого духа с Небес. Если даже Сюэ Сянь не вполне мог стерпеть, то ещё труднее представить, какой несчастный вид был бы у обычного человека, окажись он отравленным.

Сюаньминь, разумеется, не мог на самом деле безо всяких опасений взять и поскрести, потому что действие некоторых ядов становилось тем невыносимей, чем больше чесали. Он увидел, что иссиня-чёрный разлился до надключичной ямки Сюэ Сяня, вынул два бумажных талисмана и, немедленно порезав палец, зачертил на одном из них движениями свободными, как полёт дракона.

Он прихлопнул смоченный кровью талисман к боковой части шеи Сюэ Сяня, и непрерывно распространяющийся чернильный цвет тут же остановился перед ним.

Другой он отправил на тыльную сторону лапы Сюэ Сяня, что походила на лапу чёрной курицы, а после легко сжал подбородок Сюэ Сяня, побуждая его чуть склонить лицо влево. От такого движения линия мышц, идущих от шеи к плечу, натянулась прямо.

Сюаньминь опустил взгляд, немного раскрыл правую полу одежд Сюэ Сяня и, сложив вместе средний и указательный пальцы, чуть приостановился и наконец всё же поместил их на кожу в месте выемки между ключицами Сюэ Сяня. Отмерив расстояние указательным пальцем, он нажал большим на точку немного ниже ключицы, а затем снял медные монеты — он одновременно обводил края монет и вводил поток силы в кожу.

Склоняя голову набок, Сюэ Сянь тихо выдохнул.

Казалось, вместе с тем, как сила подавалась через акупунктурную точку, по меридианам медленно растекался родник, разглаживая каждый участок плоти, из-за отравления пылающей огнём и словно пронизываемой молниями. Зуд, от которого хотелось разодрать сердце и расчесать лёгкие, наполовину ушёл, оставшуюся же половину постепенно погасила драконья кровь, и понемногу всё исчезло.

Сюэ Сянь лениво оперся о стену и, пока Сюаньминь становился ровно, потёрся о руку Сюаньминя тыльной стороной своей, в которой ещё оставались последние капли желания почесаться, потом убрал руку и, указав подбородком на стену рядом, спросил:

— Ты долго смотрел, разглядел что-то дельное? Эта штука у меня в руках и есть легендарный паук единой жизни?

Раз уже укушенный этим круглым пауком, он, конечно, выучил урок и изменил угол, под которым сжимал его, позволяя Сюаньминю взглянуть на мелочь в ладонях.

Однако на этот раз паук снова изменился в сравнении с прежним: окрас его всё так же был поблёкшим почти до одного цвета с кожей Сюэ Сяня, но на круглом брюшке прибавилась кровавая линия.

Сюаньминь нахмурился и, посмотрев на Сюэ Сяня с серьёзным видом, сказал:

— Он выпил твоей крови?

Сюэ Сянь потёр руку и произнёс сухо:

— Когда он укусил меня, то выпил моей крови, а затем изрыгнул мне ядовитого сока. В этикете ценится взаимность.

Сюаньминь молчал.

— Там вверху действительно говорится о пауке единой жизни? — Сюэ Сянь указал губами каменную стену, сплошь исписанную знаками, и спросил: — Что в итоге сказано? Откуда выбралась эта штуковина, почему мы раньше не могли найти? И почему появилась кровавая линия, неужели сразу и объединила жизни?

Он задал целый ряд вопросов, затем прервался и наконец добавил ещё один, что мгновение прокручивал в уме:

— Распознать эти символы очень трудно, я прожил столько лет, но ещё никогда не встречал таких, ты… как же ты их понял?

Глава 83 - Пауки мать и сын (2)

Остолбенев, Сюаньминь произнёс:

— Ты никогда не встречал?

Услышав такие его слова, Сюэ Сянь тоже удивился:

— Неужели это всё же распространённый вид письма? Я действительно никогда не видел, вероятно, его создали отдельные люди. Как бы это сказать? Слишком… по-старинному просто и безыскусно.

Сюаньминь, услышав, чуть потемнел лицом, словно вспоминая что-то, мгновение спустя он поднял голову, глядя на символы, и заговорил:

— Я понимаю эти знаки, как будто с малых лет учил их один за другим, но не могу вспомнить, кто когда-то обучал им.

Кто-то обучал?

Сюэ Сяню пришла на ум картина, что он некогда видел в воспоминаниях Сюаньминя. Тогда угол зрения Сюаньминя был довольно низким, само воспоминание к тому же — слишком смутным, было видно лишь почти касающийся пола подол одежд человека напротив; Сюаньминь тогда произнёс что-то — совсем простое, только два-три слога, похоже на некое обращение.

Если подумать сейчас, возможно, то было… «наставник»?

На мгновение Сюэ Сянь даже почувствовал себя странно. Потому что нравом и привычками, что обычно проявлял, Сюаньминь вовсе не напоминал человека, имеющего слишком много связей и сношений с другими, а вот образ одиночки, обитающего в залитом ядовитым туманом бамбуковом домике, соответствовал его поведению от начала и до конца куда больше.

Порой Сюаньминь даже больше него походил на сотворённого Небесами, не имеющего в мире бренном совершенно никаких привязанностей. Но теперь, однако, внезапно открылось, что в такого, как сейчас, он тоже постепенно вырос из крохотного ребёнка, у него тоже были родители, был учитель и даже ученики… Совсем как то дитя, появлявшееся в осколках воспоминаний, что спросило Сюаньминя, кто он.

Такая цепочка заставила Сюэ Сяня осознать вдруг, что Сюаньминь, которого он видит, — только лишь одна из его сторон, не более; остальных же не знает даже сам Сюаньминь.

Сюэ Сянь забылся на какое-то время, поэтому долго молчал, когда же снова пришёл в себя, то увидел, что Сюаньминь смотрит на него, как будто из-за его неожиданного молчания неправильно понял что-то.

— Я не обману тебя, — произнёс Сюаньминь, спокойно глядя на Сюэ Сяня глубокими чёрными глазами.

Сюэ Сянь остолбенел, выражение его расслабилось, и он отмахнулся:

— Просто вспомнил вдруг кое-что, не порочил тебя подозрениями, будто ты соврал, монахи не лгут, я ведь понимаю, — с этими словами Сюэ Сянь ещё и лениво подмигнул ему одним глазом.

Сюаньминь молчал.

— Кстати говоря, я должен признаться тебе кое в чём, — Сюэ Сянь подтянул отворот, с серьёзным видом сел прямо, поднял голову, глядя на Сюаньминя, и сказал пристыженно: — Твои медные монеты, видимо, несколько изменили хозяину.

— Изменили хозяину? — Сюаньминь непроизвольно опустил взгляд на связку медных монет, что свисала между пальцев, не в состоянии сразу понять, что значат эти слова.

— После того как я несколько раз использовал их, чтобы взращивать мышцы и кости, возник немного странный отклик, — заговорив об этом, Сюэ Сянь необъяснимым образом испытал угрызения совести, однако если подумать ещё разок, становилось очевидно: это вовсе не то, чем он может управлять, так какие ещё угрызения совести?

Он приостановился, убрал эту тень чувства вины и серьёзно сказал Сюаньминю:

— Вероятно, след медных монет всё ещё остаётся в моём теле, поэтому… между мной и тобой, похоже, возникла связь из-за них, некоторые твои эмоции и реакции передаются мне, совсем как когда на тебя действовала драконья слюна… Как-то так, во всяком случае, в общем и целом суть такова, вот.

В начале он ещё говорил дело, к концу же слова его стали литься в обход разума, на последнем предложении Сюэ Сянь молча завязал язык в узел и лишь затем, почёсывая щёку, упомянул тот случай туманно и вскользь.

Сюаньминь молчал.

— Но это неважно, главное вот что: как-то раз, когда медные монеты сбросили печать и ты восстановил часть воспоминаний, я увидел немного вместе с тобой, — Сюэ Сянь взглянул на выражение лица Сюаньминя и тотчас добавил: — Но совсем немного, лишь несколько довольно разрозненных отрывков, разговоров не слышал вовсе, к тому же это было всё равно что смотреть на цветы в тумане, совершенно нечётко…

На этих словах рука, что почёсывала щёку, замерла, тут же указала на связку медных монет, что держал Сюаньминь, и он сказал уверенно и смело:

— Это всё их вина.

Сюаньминь молчал.

На мгновение Сюэ Сянь заметил, как Сюаньминь шевельнул губами, словно он хотел спросить что-то, однако в итоге так и не проронил ни звука. Во взгляде, что он обратил к Сюэ Сяню, не было ни возмущения, ни прочих чувств, от которых могло бы стать не по себе, но после краткого безмолвия он покачал головой и произнёс:

— Нестрашно.

Договорив, он повторил ровно:

— Так или иначе, я всё равно не стану обманывать тебя, видел — значит, видел.

Такое лишённое всякой предосторожности поведение укололо, отчего в сердце Сюэ Сяня зародился зуд, однако подобная связь, в конце концов, была не очень уместной, поэтому он всё же сказал Сюаньминю:

— Я верю тебе, но что до этой связи, если у тебя есть способ, всё-таки разбей её.

— Выйдем и вернёмся к этому, — в тон ответил Сюаньминь, но в лице его, однако, действительно было не разглядеть следа, чтобы он возражал.

Подняв руку, он указал на символы на стене и заговорил:

— Надпись упоминает, что здесь взращиваются два вида ядовитых пауков, все ядовитые насекомые в пещере внизу используются как корм для них, к тому же поддерживают заклинание построения; чтобы произвести на свет поколение, достаточно семи седмиц — сорока девяти лет. Изначально они были взращены по требованию одного человека, однако к тому времени, как их создали, требующий уже умер, поэтому ядовитых пауков запечатали здесь.

— Сорок девять лет для поколения, когда же появилось первое? Они разводятся до сегодняшнего дня, неизвестно, сколько поколений родилось, — Сюэ Сянь нахмурил брови, не зная, хорошо ли это, в конце концов, или плохо; по крайней мере, судя единственно по причине, человек, державший пауков здесь, в действительности не был коварным. — Что ещё написано?

Сюаньминь указал на третий ряд:

— Ядовитые пауки заключены внутри построения. Не зная смерти, не увидишь жизни.

— Такой длинный текст — и вот так парой слов всё рассказал? — пришёл в недоумение Сюэ Сянь.

— С пауком единой жизни связано лишь предложение здесь, — терпеливо объяснил Сюаньминь.

Но этого было уже достаточно, текст выглядел таким пространным и многословным, что если бы ему зачитали его от начала и до конца, у него, пожалуй, не нашлось бы усидчивости выслушать; выбрать и рассказать главное в самый раз. Так что Сюэ Сянь кивнул и, не расспрашивая дальше, пару раз легонько стукнул пальцами, что лениво упирались в край каменного возвышения:

— Неудивительно…

Сюаньминь отозвался глубоким голосом:

— М?

— Бронзовое зеркало, — Сюэ Сянь указал рукой на бронзовое зеркало в углу и продолжил: — Разве ты не сказал только что, что пауки заключены внутри построения; не зная смерти, не увидишь жизни? Прежде мы с тобой обыскали здесь всё и не нашли никакого живого существа, должно быть, именно потому, что эти ядовитые пауки заперты внутри печати. Поскольку же через бронзовое зеркало увидели смерть, постольку и смогли увидеть надежду на жизнь. Это всё объясняет, а иначе почему люди, что опередили нас на шаг, хотели задействовать такое построение здесь? Вероятно, как раз чтобы ощущением близости смерти вывести ядовитого паука из печати.

Сюаньминь взглянул на бронзовое зеркало, кивнул и, опустив две строки символов, указал на предложение за ними:

— Здесь говорится, как работает паук единой жизни.

— Как?

Сюаньминь беспомощно окинул взглядом палец Сюэ Сяня и сказал:

— Паук единой жизни — это в действительности пауки мать и сын, через сына делают подношение матери, познав кровь, они вступают в действие. Паук-сын берёт глоток крови того, чья продолжительность жизни будет главной, и на брюшке его возникает кровавая линия, а образующая с ним пару мать-паучиха изымает затем кровь другого человека. Так заклинание обретает силу, у последнего и первого — единая жизнь.

Сюэ Сянь молчал.

Он немедля встал с каменного возвышения и принялся искать здесь же во все глаза:

— Тогда где мать-паучиха?!

Паук-сын уже выпил его крови, и кого ни укусит мать-паучиха, тот получит единую продолжительность жизни с истинным драконом. Если не найти сейчас эту штуковину, позволить ей прятаться в углу, как пожелается, то какое же будет веселье, если кто-то ещё придёт, когда они с Сюаньминем уйдут.

Если это будет человек чистосердечный и стремящийся к добру, то проживёт дольше — и ладно, если же придёт негодяй, идущий подлыми путями, тогда разве не дарует он губителю тысячи лет?

В крайнем случае, даже если позволить матери-паучихе укусить очень благожелательного человека, это тоже будет не так чтобы дело хорошее, в конце концов, разве способен кто-либо из людей вытерпеть жизнь, близкую к бесконечной? Чувство это далеко не то, что может вынести обычный человек в бренном мире.

Сюаньминь произнёс:

— Мать и сын взаимно связаны, сын у тебя в руке, другая не должна быть слишком далеко.

Услышав, Сюэ Сянь прижал палец к губам, показывая Сюаньминю молчать. Затем приподнял полы одежд и присел на корточки, склонился ухом набок, внимательно прислушавшись.

Лапки таких ядовитых пауков были очень тонкими и двигались почти бесшумно, лишь полагаясь на необычайно острый слух можно было с трудом уловить хоть что-то. Сюэ Сянь затаил дыхание ненадолго и, подняв голову вдруг, сделал Сюаньминю знак рукой, а после указал на место у ног Сюаньминя.

Ядовитые пауки были исключительно восприимчивы к движениям людей, если бы Сюэ Сянь сейчас снова поднялся погнаться за ним, то как бы паук уже не переместился опять. Поэтому Сюэ Сянь подмигнул Сюаньминю, давая понять, чтобы тот ловил.

К счастью, Сюаньминь тоже был отнюдь не обычным человеком, поняв намерение Сюэ Сяня, он приподнял монашеские одеяния, бесшумно присел, легко обвёл рукой круг над полом и в конечном счёте остановился на одном месте.

Место это, как нарочно, было рядом с трещиной в стене, Сюаньминю даже пришлось наклониться вбок. С угла Сюэ Сяня только его спину и можно было увидеть.

Он вытянул шею взглянуть: Сюаньминь вытянул руку вплотную к тому месту, движения его были весьма осмотрительны, видимо, он держался настороже, чтобы ядовитый паук не раскрыл рот да не укусил его. Спустя ещё долгое время Сюаньминь взмахнул рукавом и наконец встал.

Он, вероятно, не иначе как опасался, что ядовитый паук укусит Сюэ Сяня опять, потому этих закрыл в собственных ладонях, затем сказал Сюэ Сяню:

— У меня в потайном мешочке есть маленький фарфоровый сосуд.

Сюэ Сянь моргнул и тогда лишь сообразил, что Сюаньминь имеет в виду. Он отозвался с «О», подошёл к Сюаньминю и, уже как следует взяв паука, что был в ладони, в щепоть левой руки, правой замер у талии Сюаньминя — и всё-таки зашарил в его поясном потайном мешочке.

Сюаньминь:

— …Не на поясе.

Сюэ Сянь прикусил кончик языка, про себя думая: «А раньше сказать?!» Он смущённо выдернул руку и сунул её сквозь складки передних бортов Сюаньминя.

Он вдруг немного затосковал по тому себе, что некогда искал на ощупь в мешочке Сюаньминя деньги, искал тонкие иглы — и не менялся в лице; сейчас мысли были ненадлежащими, только лишь то, как он через одежду трогал за пазухой, уже имело некоторый невыразимый оттенок.

Если бы всё внимание Сюаньминя не было сосредоточено на ядовитых пауках в руках, всё лицо его не было бы строгим, неизвестно, какой кривой дорожкой и куда ушёл бы его разум.

— Нащупал, — произнёс Сюэ Сянь с серьёзным видом и убрал руку: на раскрытой ладони лежали рядом два маленьких фарфоровых сосуда довольно тонкой работы. Сосуды эти размером были всего лишь с большой палец Сюэ Сяня, пузатые и овальные, они в лучшем случае способны были вместить немного лекарственного порошка, но сейчас, однако, как раз могли пригодиться.

Сюэ Сянь открыл пробку одного из них — Сюаньминь шевельнул пальцами, взял в щепоть что-то с ладони и просто запихнул внутрь фарфоровой баночки. У Сюаньминя освободилась рука, и Сюэ Сянь отдал ему другой сосуд и опустил голову посмотреть на тот, что держал сам.

Внутри был круглый паук, что ползал и копошился, шурша, окраска по всему его телу медленно бледнела, становясь схожей с цветом белого фарфора. На первый взгляд паук этот вовсе не отличался от укусившего Сюэ Сяня паука-сына, но на макушке его была тончайшая кровавая линия — как раз пара к пауку-сыну.

Сюэ Сянь не стал больше раздумывать, тотчас сунул туда же паука-сына в своей руке, заткнул горлышко и аккуратно убрал. Когда прятал фарфоровую баночку, боковым зрением он заметил, как Сюаньминь закупоривает другой сосуд.

Мгновение он слегка недоумевал: «Разве только что дал Сюаньминю с открытым горлышком? Вроде бы нет?»

Однако когда он вновь поднял голову, Сюаньминь уже положил баночку обратно за пазуху и к тому же снова взглянул на символы на каменной стене, брови его чуть нахмурились, словно он размышлял о чём-то другом.

— Что такое? — Сюэ Сянь не стал дальше разбираться с фарфоровым сосудом, а приподнял подбородок к стене: — Почему такой вид, что-то не так?

Сюаньминь согнул указательный палец и легонько стукнул по стене кончиком:

— Имя в этой подписи…

— Это подпись? — Сюэ Сянь полюбопытствовал: — Что с подписью?

— Выглядит знакомо, — ответил Сюаньминь.

— О? Что за имя?

Поколебавшись мгновение, Сюаньминь прочёл:

— Тундэн.

Глава 84 - Пауки мать и сын (3)

Тундэн… Тундэн…

Когда услышал имя, Сюэ Сянь слегка остолбенел, внутри поднялось совершенно беспричинное чувство узнавания. Как будто где-то когда-то он уже слышал это имя…

Однако в этом не было смысла, если действительно знал его, он не мог не вспомнить ни малейшего связанного с ним впечатления.

Память Сюэ Сяня решительно нельзя было назвать плохой, только он прожил слишком много лет и подавляющее большинство людей и случаев, с которыми он сталкивался, не затрагивали его сердце вовсе; но даже так всех, с кем обмолвился парой слов, он способен был помнить очень долго, и всякий раз, когда чувствовал, что что-то звучит знакомо, он всегда легко мог проследить причину.

Но в этот раз всё было смутным, словно отделённым туманом, постоянно недоставало самой малости, как ни пытался ухватить — не удавалось.

После короткого замешательства Сюэ Сянь наконец сообразил: знакомы ему вовсе не эти два иероглифа — «Тундэн», он некогда слышал где-то этот ритм.

Где?..

Хмуря брови, Сюэ Сянь ткнул Сюаньминя:

— У тебя в самом деле нет никакого впечатления?

Сюаньминь качнул головой:

— В пришедших воспоминаниях это имя никогда не возникало.

— И как упущенное — как раз самое важное? — произнёс Сюэ Сянь раздражённо. Одной рукой поддерживая локоть другой и большим и указательным пальцами бессознательно поглаживая подбородок, он поднял глаза и сверху донизу смерил взглядом полотно по-старинному простых знаков: — Те, кто способен создавать символы, в большинстве — отдалённые кланы, ушедшие от мирской суеты, более того, эти пауки единой жизни на самом деле ещё и похожи на тварей Гу[1], а значит, этот клан должен быть сведущ в техниках чёрной магии, и не скажешь точно, с южных он окраин или нет…

[1] Тварь Гу — искусственно выращенная ядовитая тварь. Подробнее о ней после главы, потому что примечание огромное.

Было ещё сказанное раньше тем стариком Цюем, он говорил об услышанном от предков предании, и если их можно назвать «предками», то как ни посмотри, а дело не могло быть меньше двухсот с лишним лет назад.

Двести с чем-то лет назад, южные окраины, кто-то, кто слегка знаком ему, о ком к тому же наслышан Сюаньминь… Что это может быть за человек?

Размышления Сюэ Сяня уносились всё дальше и дальше, он упорно перерыл в мозгу всех, кто оставил кое-какое впечатление двести лет назад, однако малейшего успеха — и того не добился, пересечения нужных условий не было совершенно, даже единственного совпадения вытащить не удалось.

Так и не сумев вскоре вычленить ничего дельного, Сюэ Сянь махнул рукой и пока что выбросил это дело из головы. Он шевельнул пальцами дважды — и вдруг задержал их перед глазами, опустил взгляд на кончик безымянного, моргая, посмотрел мгновение.

— Что? — увидев, как он застыл внезапно, уставившись на палец, Сюаньминь подумал, что он вспомнил какую-то зацепку, и задал вопрос.

Кто знал, что Сюэ Сянь выставит безымянный палец ему перед глаза:

— Появилась родинка.

Он ткнул палец слишком близко, Сюаньминь чуть отступил назад и тогда только рассмотрел ясно, что на его прежде безукоризненно светлом и чистом кончике пальца внезапно возникла крохотная красная точка:

— Укус ядовитого паука?

— М, — Сюэ Сянь полюбовался, покусывая кончик языка и щуря глаза, и поднял подбородок к шее Сюаньминя: — Похожа, впрочем, на ту, что у тебя возле нижней челюсти на шее сбоку, только не знаю, будет ли позже, как и у тебя, время от времени вытягивать паучьи лапки.

Сюаньминь:

— …Пока что не должна, как-никак, мать-паучиха ещё никого не кусала.

До тех пор, пока мать-паучиха не найдёт, кого цапнуть, так называемая «единая жизнь» и будет оставаться лишь между Сюэ Сянем и пауками, вовлечение другой стороны не произойдёт.

Сюэ Сянь потёр палец с возникшей маленькой родинкой цвета крови и сказал, щурясь:

— А если я сейчас и умертвлю эту пару ядовитых пауков?

— Не умрут, — Сюаньминь поднял руку и постучал по каменной стене: — Пока другой не укушен, ядовитые пауки разделяют с тобой жизнь, ты жив — живы они.

Два мелких дурных паука, он, оказывается, ещё и сделать с ними ничего не может. Услышав, Сюэ Сянь сразу пришёл в раздражение и сказал холодно:

— Так я ещё должен обеспечивать их всё время? Какая ценность — пауки, что могут жить вечно, потом перенесут как-нибудь вместе со мной Небесные молнии — может, и духами станут, а.

Сюаньминь покачал головой, похоже, не находя слов.

— Тут на стене нет решения? — весьма недовольно произнёс Сюэ Сянь. — Мы именно за ним и пришли.

Сюаньминь отозвался глубоким голосом:

— Есть.

Глаза Сюэ Сяня словно омылись, просияли вдруг в свете огня:

— Действительно всё-таки есть? Рассказывай, даже если хлопотно — нестрашно, лишь бы смогли избавиться от этой штуковины у тебя на шее.

Сюаньминь кратко и ёмко выдал несколько слов:

— Хозяин главной линии жизни умрёт — причина и следствие исчерпаются.

Сюэ Сянь молчал. «Что за вздор, его дедушку».

Возмутительная мерзость, копать яму копает, а не закапывает! Что за чушь собачья, а не способ!

Сюэ Сянь в отвращении устремил взгляд на эти пространные символы, особенно свирепо всматриваясь в подпись, словно через имя в ней мог уставиться сразу и на человека, написавшего всё и создавшего этих пауков единой жизни.

Он вновь пожалел немного, что сам не может понять всех этих знаков, иначе непременно хорошенько прошёлся бы между слов и между строк, чтобы не упустить ничего связанного с пауком единой жизни. Однако если подумать ещё, с таким степенным серьёзным характером Сюаньминь определённом читал ещё внимательнее, чем сумел бы он, и если бы действительно было иное осуществимое решение, разумеется, он не пропустил бы его по небрежности, в конце концов, то, возможно ли устранить паука единой жизни, напрямую касается жизни самого Сюаньминя.

Сюэ Сянь ощутил вдруг, что этот поход обернулся попросту потерей и жены, и войска[2]: не только паука единой жизни Сюаньминя не убрали, но ещё и его собственную жизнь принесли в жертву.

[2] Образно о двойной потере.

— Довольно, — Сюэ Сянь нетерпеливо цокнул языком и продолжил: — Раз уж здесь не найти решения, то оставаться дальше — только попусту тратить время и силы, так или иначе, пара пауков у меня, может, с ними потом получится найти другой выход.

Прямо сейчас дело с пауком единой жизни оставалось только отложить на этом, однако догнать того человека, ушедшего на шаг раньше, они всё ещё могли.

Сюэ Сянь пораскинул умом: будь то подвеска из персикового дерева, что он ухватил, или иньский мертвец позднее, или же построение, расставленное с помощью бронзового зеркала у чёрного пруда, — всё было неразрывно связано с тем даосом.

Прежде, когда Лу Шицзю помогал фуцзи, он определил, что этот даос всё ещё совершенствуется в небольшой пещере в Шу, неужели сейчас уже подоспел сюда? Что же за дело, в конце концов, заставило его срочно из Шу прибыть в район Ланчжоу?

Единственно полагаясь на разум, причину, конечно, было не понять в полной мере, так что лучше уж догнать этого даоса и схватить, расспросив затем.

К счастью, не говоря уже о прочем, передвигался Сюэ Сянь намного быстрее, чем обычные люди; неважно, насколько велики были способности этого даоса, а он ушёл раньше лишь на такой короткий промежуток времени, и Сюэ Сянь полагал, что настигнуть его будет по-прежнему всё равно что протянуть руку и сразу взять. Более того…

— Этот человек убежал недалеко, — Сюэ Сянь снова встал у пруда с чёрной водой и, опустив глаза, окинул оценивающим взглядом хаотичные следы крови.

— М? — Сюаньминь наконец прекратил смотреть на полотно знаков, обернулся и подошёл.

— Погляди… — Сюэ Сянь указал на несколько относительно отчётливых отпечатков пальцев посередине: — Эти кровавые пятна слишком беспорядочны, как будто он много раз напрягал последние силы, тогда, впервые взглянув, мы поэтому и подумали, что случилась драка. Но посмотри внимательнее, все следы крови ограничены одними пределами и все отпечатки пальцев оставлены одним и тем же человеком, а значит… Боюсь, человек этот, расставив построение, привлёк пару пауков единой жизни и оказался укушен, после чего жизнь его стала хуже смерти; сам себя довёл до такого.

Этот яд даже с кровью дракона трудно было немедленно растворить, а уж простому смертному без драконьей крови? Вдобавок, залив кровью такой участок пола, где уж этому человеку быть в хорошем состоянии? Как бы он мог оправиться так быстро?

Чем дольше Сюэ Сянь смотрел на следы крови, тем больше удавалось заметить, мгновение он вглядывался в кровавые отпечатки на белом камне чёрного пруда и в стекающие рядом дорожки крови, затем попросту приподнял чёрные полы и присел на корточки, склонился к пруду и, закрыв глаза, послушал немного.

— Я знаю, где он, — Сюэ Сянь вдруг раскрыл глаза.

Сюаньминь встретился с ним глазами, снова окинул взором пруд и тут же понял, что он подразумевает:

— Скрылся через этот пруд.

— Точно, — говоря, Сюэ Сянь выпрямился и протянул к Сюаньминю руку: — Преследуем ведь, само собой, кратчайший путь — быстрее.

Сюаньминь смотрел на стоявшую неизвестно сколько лет чёрную воду и безмолвствовал.

— Будь спокоен, огонь я не слишком-то люблю, водой же могу управлять свободно, — Сюэ Сянь встал, отряхнул пыль с рук и потянулся к Сюаньминю.

Когда крепко сжал пальцы Сюаньминя, Сюэ Сянь снова невольно бросил взгляд на по-старинному простые символы. Словно что-то пришло вдруг на ум, он спросил:

— Кстати, ты разве не говорил только что, что всего здесь выращено два вида ядовитых пауков? Один — паук единой жизни, а другой? Неужели действительно та штука, что упоминал себе под нос старик Цюй, которая укусит раз — и свяжет три существования?

Опущенный взгляд Сюаньминя дрогнул, он поднял глаза к нему:

— Ты хочешь?

Сюэ Сянь качнул головой:

— Вовсе нет, зачем бы мне, моя жизнь дольше трёх жизней трёх поколений обычных людей. Более того, быть укушенным этим ядовитым пауком так уж исключительно приятно? Просто спросил между делом, кто велел тебе пропустить всё, ничего не упоминая, а?

Равнодушный взор Сюаньминя прошёлся по каменной стене и вернулся обратно, он покачал головой:

— Ничего общего с тремя жизнями, слухи несколько ошибочны, не более чем некоторая связь с несчастьем и счастьем.

Сюэ Сяня взволновала мысль несколько иного рода, только поэтому ему вдруг стали любопытны любовь и ненависть трёх жизней, о которых говорят в мире людей, что до ядовитых пауков, то к ним он на самом деле не имел никакого интереса, послушав, как Сюаньминь разъяснил столь поверхностно, он потерял всякое желание расспрашивать ещё и тут же просто кивнул, а затем улыбнулся Сюаньминю уголком рта — и резко пустил в ход силу в руках.

Плеск!..

Двое боком упали в чёрные воды, подняв внезапно бесчисленные брызги, что пролились на пол у тёмного пруда, смачивая едва подсохшие следы крови.

В миг, когда погружались под воду, вокруг двоих возник большой пузырь, окутавший их. Они упали стремительно и очень скоро исчезли в глубине — без единого следа.

В чёрной воде пруда было не увидеть света, что неизбежно вызывало обманчивое ощущение глубокой ночи, на самом же деле снаружи ещё даже не близился полдень.

Каменный Чжан и Лу Няньци вовсе не вошли в ворота уездного города, а сели в чайной у окрестностей городской стены, ведущих к деревням и полям. В чайной было не так чтобы оживлённо, но и не малолюдно, что для этих двоих, впрочем, было в самый раз: никакой особой опасности, к тому же расстояние между столами со стульями довольно большое, за разговором даже не нужна чрезмерная осторожность, ещё и можно в любое время взглянуть на обстановку на горной дороге.

— Ты говоришь, они с учителем нагнали? — место, что занимал Каменный Чжан, было прямо напротив горного пути, он пил чай и в то же время неотрывно глядел на дорогу, надеясь, что в следующий миг уже увидит фигуры Сюаньминя и Сюэ Сяня. — Не знаю, что такое, у меня веко как начало сегодня утром, так и дёргается без остановки, додёргалось, что сердце неспокойно, но они с учителем такие потрясающие, должно быть, мало кто сможет одолеть их, не могло же случиться несчастья, да?

У Лу Няньци сейчас не было ничего, что помогло бы в фуцзи, он только и мог, что безразлично постукивать ветками по столу, как будто от скуки не знал, куда себя деть, однако в мелких действиях этих в какой-то мере проступало и непонятное напряжение. Только Каменный Чжан так дрожал, что нельзя было говорить ему об этом напряжении, а не то он мог развалить стол своей дрожью. Поэтому Лу Няньци качнул головой и сказал небрежно:

— Не знаю, может, ты не выспался.

У двоих за столом сбоку стояло по бамбуковой корзине рядом с каждым, видимо, они собирались подняться в горы и перед самым отправлением остановились здесь съесть чего-нибудь, а за едой болтали кое-как; голоса их, конечно, доносились и до ушей Каменного Чжана с Лу Няньци.

— Ты не проходил сегодня у реки?

— Проходил, непонятно, что это с водой, за ночь поднялась стремительно, когда этим утром шёл там, поверхность реки была почти вровень подошвам, чуть качнётся — и уже может выйти из берегов.

— Ага, среди зимы — и вода поднялась ни с того ни сего, до чего всё же странно.

— В какой год странных дел не было? Может, вечером и опустится обратно. Говоря о странностях, видал сегодня утром два отряда, что спешно проходили у нас через город? Один одет в пепельно-серое, другой — весь одинаково белый, выглядят страх как пугающе.

Едва тот человек договорил, другой посмеялся:

— Несведущий ты, я-то не видел, что там за серые одежды, но этих в белом — заметил, это же люди из приказа Тайчан, весьма и весьма влиятельные, поглядел — и дело с концом, болтай поменьше.

Двое только договорили, как задохнулись собственными словами — потому что в чайной вдруг возникло человек десять в пепельно-сером; образы их были причудливы: в масках и доули[3], они точно пришли с ярмарки при храме или из театра.

[3] Широкополая коническая шляпа, обычно из бамбука.

Пальцы Каменного Чжана, что держали чайную чашку, сжались, на сердце стало ещё тревожнее.

Он смутно расслышал, как один из людей в сером спросил кого-то шёпотом:

— Бацзы[4] совпадает?

— М, как раз здесь, — ответил другой глубоким голосом, — только…

— Так или иначе, людей немного, берём всех, — отозвался ещё один голос.

Лоб Каменного Чжана вмиг покрылся холодным потом, он хлопнул по тыльной стороне руки Лу Няньци, собираясь утащить его подальше от этих чудаков, в итоге же не успел ещё встать, как внезапно услышал гул в ушах, походило на шум кунчжу[5], но от грохота у него почернело перед глазами, ноги обмякли, и он тут же лишился сознания.

[4] Восемь циклических знаков, служащих для обозначения года, месяца, дня и часа рождения человека, обычно по ним предсказывают судьбу.

[5] Игрушка, что обычно изготавливается из бамбука, состоит из оси и одного либо двух колёс по её краям и двух палочек, соединённых нитью. На этой нити по оси «катают» основную игрушку. На колёсах есть квадратные отверстия, когда через них проходит воздух во время игры, кунчжу издаёт свистящий звук. Выглядит игрушка вот так: https://bkimg.cdn.bcebos.com/pic/a8ec8a13632762d0f7030b11d9a61ffa513d26976840 Почитать больше можно тут: https://magazeta.com/kongzhu

***

[1] Тварь Гу — искусственно выращенная ядовитая тварь. Считается, что, чтобы создать тварь Гу, нужно собрать определённое количество разных насекомых и пресмыкающихся (где-то — сотню, где-то — двенадцать), причём лучше всего делать это в Праздник драконьих лодок, и поместить их в закрытый сосуд, закопанный под главным залом дома. Дальше вся семья в течение года должна молиться перед сном и после пробуждения, не пропуская ни дня, кроме того, никто из посторонних не должен узнать, что семья взращивает Гу, иначе все члены семьи пострадают или даже умрут (либо Гу заберёт себе чёрный маг, либо сама тварь Гу обернётся против хозяина). За год твари в сосуде пожрут друг друга и останется только самая сильная и ядовитая — она и будет Гу. Поглотив остальных, она изменит форму и цвет. По истечении этого года хозяин должен выкопать сосуд, поместить его в тайную комнату, что не освещается и не проветривается, и вскармливать Гу три-четыре года (Гу любят яичницу на свином жире, рисовую кашу и подобное), когда Гу вырастет до чжана с лишним, настанет время снять крышку и позволить Гу улететь. Гу может летать над горами и лесами в виде огненного шара или обращаться тенью и сновать между домами, когда возвращается домой, она живёт во всё том же сосуде. В дни, когда Гу ест людей, хозяину не нужно её кормить. Смысл взращивания Гу в том, что благодаря её одухотворённой ци у хозяина все дела будут идти как нельзя лучше. Однако если кто-то, кому Гу навредила, узнает об этом и попросит заклинателя убрать Гу, для хозяина это может кончиться гибелью всей семьи или потерей богатства.

Помимо повседневного ревностного служения хозяин обязан раз в год преподносить Гу жертву: начиная с двадцать четвёртого дня шестого лунного месяца в течение трёх дней должно поочерёдно подать Гу свинью, курицу и овцу. Делается это ночью, жертвенное животное приносит в тайную комнату вся семья, затем падает ниц и молится.

Некоторые Гу очень преданны своим хозяйкам. Так, по легенде, в племени горного хребта Сюэлин все девочки до двенадцати лет должны вырастить собственную тварь Гу — та становится хранителем и, когда девочка сталкивается с посягательством извне, появляется, чтобы выручить хозяйку. Когда хозяйка умирает, умирает и тварь Гу.

Действительно твари Гу обладали огромной магической силой или нет, но создавали их вполне по-настоящему, насколько я поняла, и власти во все времена этого не одобряли, что было ещё одной причиной держать создание у себя Гу в тайне. Прямой перевод из «Байк»: «Хотя сегодня искусство Гу локально передаётся в некоторых районах Хунани, однако оно постепенно уже отвергнуто цивилизацией. Но есть крайне важный момент: искусство Гу — свидетельство тысяч лет истории Китая, оно дошло до наших дней как своеобразная культура».

Источник: https://baike.baidu.com/item/蛊虫/2945081?fr=aladdin

Глава 85 - Построение горной долины (1)

Тем временем дорогой на окраинах округа Учан под стук лошадиных копыт мчался длинный отряд. Каждый в нём был с головы до ног в белом, передние борта были расшиты по-старинному простыми звериными узорами, лица закрывали свирепые, но вместе с тем торжественные маски; когда они ехали, подстёгивая лошадей, развевающиеся полы белоснежных одежд уподоблялись облакам и туману.

Это были не кто-нибудь, а возглавляемый тайбу и тайчжу отряд для ритуалов, изгоняющих демонов поветрия.

Когда прежде шли в обход через округ Учан, они узнали от встречных, что округом уже проходило два конных отряда приказа Тайчан, отчего простой народ в окрестностях и любопытствовал, и пребывал в страхе. В конце концов, выступление стольких людей приказа Тайчан никогда не было чем-то хорошим; это предзнаменовало если не великое бедствие где-то, то страшную беду, так или иначе затрагивающую благоденствие двора.

Эти два года уже были несчастливыми: зима и лето были непостоянными, случались то засухи, то наводнения, разгар зимы наступал раньше, чем в прошлом, и длился долго, почти пряча всю весну и осень в рукав, сильные снегопады просыпались с севера Великой пустыни и к самому югу от хребтов[1], стояли жуткие холода, и всё это время к тому же то и дело примешивались дожди, подавляя народ так, что и не вздохнуть свободно, словно зима эта была почти бесконечной…

[1] Великая пустыня — пустыня Гоби; к югу от хребтов — о территориях современных провинций Гуанси и Гуандун. Проще говоря, с самой северной границы по южную, к Южно-Китайскому морю.

Поначалу по улицам лишь гуляли ничем не обоснованные выдумки, например, что причина всему — падение истинного дракона в море и несправедливости мира; кто-то верил, кто-то — не придавал значения. Сейчас же снова и снова и возникали люди из приказа Тайчан, путешествующие в спешке, и все, кто изначально не верил, поневоле забеспокоились следом, словно над головами у них навис меч тяжестью в тысячу цзинь, что мог пронзить в любой миг — и не уберечься, не получить даже знака.

Тайбу и остальные сперва лишь гнались по прежнему следу истинного дракона — без какого-либо определённого места назначения. С тех пор как услышали о других из приказа Тайчан, они утвердились в том, чтобы отправиться прямо на запад.

В итоге, проехав лишь немного, они получили голубя от шаоцина. В письме говорилось, в эти два дня случится большое бедствие, они получили распоряжения от гоши и как раз спешат к Дунтин, другой конный отряд — к горе Ваньши у реки в Ланчжоу; шаоцин велел тайбу и тайчжу как можно скорее исполнить, что должно, и ждать поручений от гоши.

И действительно, когда они подъезжали к округу Юэчжоу, пальцы тайбу на поводьях вдруг слегка обдало жаром. Она чуть нахмурила красивые тонкие брови, скрытые маской, осадила коня и разжала руку.

В тот же миг, как она отпустила, между пальцев вдруг поднялся жёлтый огонёк — не обжигающий по-настоящему, но всё же чуть жгущий.

Из сердцевины жёлтого огонька показался лист тонкой бумаги, что становился всё отчётливее по мере того, как пламя угасало.

Тайбу подняла руку в жесте «Стоять», тут же остановив весь конный отряд сразу. Длинный строй задержался перед разветвлением дороги, тайчжу повернулся лицом и спросил:

— Что сказал гоши?

— Велел нам отправляться в храм Дацзэ на горе Цзянсун, — тайбу передала лист тайчжу.

— Храм Дацзэ? Разве это не храм с призраками? Там нет никого из монахов, зачем посылать нас туда? — непонимающе спросил тайчжу.

Тем не менее гоши чёрным по белому приказывал совершенно чётко…

На тонкой бумаге было коротко и ясно записано несколько слов: «К часу вэй[2] прибудьте в храм Дацзэ, держите построение».

[2] С часа до трёх дня.

— Держать построение? — остолбенел тайчжу.

Выражение лица тайбу под маской слегка переменилось, поколебавшись мгновение, она прошептала:

— Дунтин, гора Ваньши, храм Дацзэ — все три на расстоянии сотен ли, мы идём держать построение, а шаоцин и остальные? Тоже?

— Должно быть, нет, если так, то насколько же большое это построение? Попросту невиданно, — ответил тайчжу.

— Но мне кажется… — тон тайбу был нерешительным, она прервалась надолго и тогда лишь произнесла: — Оставим, сначала поспешим к храму Дацзэ, после обсудим.

Чтобы успеть добраться до храма Дацзэ от места, где они были сейчас, к часу вэй, по-прежнему требовалось поторопиться, поэтому они не мешкали больше и не имели времени разбираться, а могли только подать знак и, ведя за собой большой отряд чжэньцзы, подстегнуть лошадей плетью и направиться прямо к горе Цзянсун.

Одновременно с тем, как они двигались коротким путём, минуя Юэчжоу, Сюэ Сянь и Сюаньминь, в чёрных водах пруда окутанные пузырём, наконец покинули неизвестной глубины дно, проследовали вдоль течения и вынырнули среди родникового озерка.

В миг, когда двое выплыли наружу, пузырь звучно разбился — полностью и окончательно, и горная река, занавесом ниспадающая вдоль крутой скалы, тут же промочила их насквозь, обрушившись на голову и прямо в лицо.

Они поднялись на берег, Сюаньминь без лишних слов начертил себе и Сюэ Сяню на руке по заклинанию чистых одежд, и всего в мгновение ока вся вода на них испарилась до капли, платье стало лёгким и пышным, без малейшего ощущения липкости, даже лёгкой испарины, выступившей прежде от того, как прожаривал огненный дракон, не осталось вовсе.

Сюэ Сянь весьма удовлетворённо тряхнул полами чёрных одежд, сбрасывая последнюю приставшую капельку, и оценивающе огляделся вокруг.

Место, где они находились, оказалось крайне глубокой горной впадиной, что разительно отличалась от впадины горы Боцзи, где располагался бамбуковый дом Сюаньминя; здесь поднимешь глаза — и только и видно, что высокие-превысокие крутые скальные пики, выстроившиеся один за другим, совсем как смыкающиеся пальцы, что удерживают их внутри.

Даже небесный свод оказался расчерчен и отрезан так, что оставался лишь клочок над головами; будто природный колодец.

— Всего три пика, — Сюэ Сянь поднял руку и указал на ближайший: скальная вершина устремлялась в облака, бок её был невероятно крут, оставался лишь смотревший вперёд крюк, подобный орлиному клюву, ниже крюка тонкой зелёной занавесью, извиваясь и путаясь, свисало множество лиан глицинии. — Знакомо, не так ли?

Пусть задавал вопрос, конечный звук тем не менее был утвердительным: всё как раз совпадало с образом входа в Пещеру сотни насекомых, каким его описал старик Цюй.

Хотя этот легендарный вход уже обернулся для Сюэ Сяня с Сюаньминем выходом, однако он всё ещё мог помочь им утвердиться в примерном местоположении: они точно уже достигли окрестностей Сяшань в Ланчжоу.

С тех самых пор, как выбрались из озера, Сюэ Сянь чувствовал, что в этом подобном просвету в крыше ущелье чрезвычайно тяжела энергия инь; пусть его не заливало зловоние, как тот постоялый двор мертвецов, однако всё равно проступал дух многолетнего разложения — словно с деревянного ящика, что десятки лет был плотно закрыт, внезапно сняли крышку: сырость мешалась с запахом пыли, отчего обязательно возникло ощущение застарелости и обильной энергии инь.

Чутьё говорило ему: здесь умирали люди.

И горсткой не обошлось.

Глядя исподлобья на траву у ног, Сюэ Сянь чуть раздвинул её носком и, как и ожидалось, обнаружил следы капнувшей на корни трав крови, что почти слились с влажной грязью.

— Нашёл, — он похлопал Сюаньминя.

Но никакого ответа, однако, сразу не последовало.

Сюэ Сянь, подняв голову, взглянул на Сюаньминя и увидел, как тот, будто только пришёл в себя, резко отвёл взгляд от безбрежных трав, опустил глаза на место, куда указывал носок Сюэ Сяня, и сказал понимающе:

— Кровь ещё не свернулась.

— Что с тобой? — Сюэ Сянь убрал ногу и спросил Сюаньминя шёпотом, прислушиваясь звукам в горной долине.

Сюаньминь молчал мгновение, затем заговорил неуверенно:

— Кажется, я бывал здесь.

Услышав, Сюэ Сянь стремительно скользнул по нему взглядом и отвёл глаза, одновременно следуя за каплями крови вперёд и отшучиваясь с видом, словно не придаёт значения:

— Как получается, что ты что ни увидишь — всё тебе знакомо?

Сказать по правде, весь этот путь Сюэ Сяню было чуть не по себе; если разобраться, это было ощущение, точно он упустил нечто важное, всегда казалось, что где-то что-то не вполне правильно, но он постоянно или забывал обдумать тщательно, или не мог так сразу отыскать ключ.

Он прошёл всю дорогу, гадая над этим редким ощущением, и только теперь вдруг всё же понял: то, как ему не по себе, — это в действительности своего рода невыразимое чувство опасности, как будто он сам — намеренно ли или нечаянно — задвинул серьёзную скрытую угрозу на дальнюю полку.

Услышав его слова, Сюаньминь не отозвался сразу, только опустил глаза.

Пусть в лице его не проступило никакого выражения, однако на миг необъяснимым образом можно было увидеть, что в душе он угнетён, словно на него давит что-то запредельно тяжёлое.

Мгновение спустя Сюаньминь закрыл глаза, открыл вновь и качнул головой:

— Ещё…

Сюэ Сянь чуть моргнул и, едва ли не торопясь успеть раньше, чем Сюаньминь продвинется сколько-нибудь, сказал:

— Сначала давай найдём его, ты в любом случае потерял память, где уж тут так запросто взять и суметь вспомнить, может, разобьёшь ещё одну печать на медных монетах, тогда и станет ясно.

Сюаньминь взглянул на него как будто с пониманием и, широким шагом направившись вперёд, отозвался глубоко:

— М.

На самом деле, эти кровавые следы практически обнажили перед ними местопребывание противника, двое почти и не приложили усилий — и уже остановились у каменного леса. Каменный лес этот в целом не охватывал и десяти чжанов, его определённо нельзя было назвать большим, однако в нём можно было расставить превосходное построение «Восемь внутренних врат»[3].

[3] Как и «Земное бегство», что упоминалось раньше, это техника из Ци Мэнь Дунь Цзя: http://fengshui-bazi-qimen.ru/tsi-men-dun-tszya.html. Восемь врат раньше тоже встречались: Врата Начала, Врата Отдыха, Врата Жизни, Врата Страдания, Врата Ограждения, Врата Сияния, Врата Страха, Врата Смерти. В целом техника «Восемь внутренних врат» — это способ стать невидимым.

Если кто-то скрывался в них, это и впрямь могло бы задержать на несколько кэ[4] — если бы тем, с кем он столкнулся, не был Сюэ Сянь…

[4] Четверть часа.

— Прячешься внутри — и какой прок? — Сюэ Сянь остановился и лениво сказал в том направлении. — Если бы ты прятался среди уличных прилавков, мне, может, ещё и приходилось бы немного сдерживаться из-за посторонних, но ты прячешься в глухих горах, так что мне в самом деле решительно нечего опасаться. Всего-то лишь жалкие дрянные камни, могут ли они всерьёз помешать мне?

Один взмах драконьего хвоста — и не останется ничего.

Причина же, почему Сюэ Сянь вылил на него эту пустую фразу и ещё не взялся прямиком за дело, заключалась в том, что он хотел прощупать, что за трюк тот припас, и позаботиться обо всём сразу, чтобы и покончить быстрее.

И действительно, он договорил, и на мгновение в каменном лесу повисла немая тишина, а затем раздался взрыв смутного скрипучего смеха, казавшегося прерывистым, похоже, из-за тяжёлых ран. Смех замер, и сразу поднялся пронзительный свист.

— Если уж угнались до двери, то я, безусловно, обязан озаботиться гостеприимством, — произнёс тот скрипучий голос.

Сопровождая же его речь, раздались — что нахлынули заслонившей Небеса и укрывшей землю волной — крики и плач; когда разнеслись рыдания, клочок небосвода над головами резко переменил цвет, вскипели тёмные тучи, свет плотно заволокло в мгновение ока, и вся горная долина обернулась сумрачной и неотчётливой.

Сюэ Сянь неожиданно вспомнил, что сотню лет назад в горах Ланчжоу возникал большой пожар, вызванный Небесным громом; говорили, пожар тот полыхал меж гор ровно три дня и три ночи и дочиста выжег обитавший в ущелье простой народ; передавали, что в тот год постоянно кто-то да слышал горный плач.

В действительности же вовсе не горы рыдали, но стенало хором множество и множество погибших в пламени душ, плач их был надрывен, подобен барабанному бою — громогласному и беспрестанному.

Сюэ Сянь ощутил лишь, как вместе с рыданиями вся земля задрожала, а по прежде пустынной долине внезапно разнеслись бесчисленные звуки разбиваемой земли: давно уже захороненные вековые трупы, стряхивая месиво из плоти, выбрались из-под земли — и ринулись прямо в наступление.

Глава 86 - Построение горной долины (2)

Управлять бесчисленным множеством иньских мертвецов — совсем не то, что способен сделать обычный человек. Значит, скрывавшийся в каменном лесу, вероятнее всего, не какой-нибудь безымянный приспешник, а тот самый даос Сунъюнь.

В миг, когда подумал об этом, Сюэ Сянь ощутил только, как спину, будто в отклик, прошило болью — словно заново нахлынуло ощущение того, как после кары у него, пребывавшего в полузабытьи, вытягивали кости.

В душе он знал, что в действительности это лишь дрожала под влиянием бесчисленных душ покойников нить, протянувшаяся через позвоночник, дрожала нестерпимо, только поэтому колющая боль ломающихся костей и смогла смутно разлиться вновь.

Однако в таких обстоятельствах подобная пронзающая боль могла лишь заставить новую злобу и старую ненависть заклокотать вместе. Сюэ Сянь чувствовал этот отвратительный до тошноты запах, видел заполняющих всю долину иньских мертвецов и затопленный ими каменный лес, и лицо его было холодным — что вдруг скованное льдом.

Он спокойно стоял на прежнем месте, глядя на приливную волну бросившихся навстречу иньских мертвецов, вытянул руку и легонько отряхнул полу одежд, а затем растаял внезапно среди плотного белого тумана.

Всего мгновение — и огромный чёрный дракон взмыл прямо ввысь, пробился в облака, свистнул протяжно. Под сотрясания горной цепи беспорядочные молнии, окутанные яростным ветром, ударяли прямо в долину. Молнии сверкали одна за другой — стремительные и безжалостные.

Плотно укрывающие всё ущелье иньские трупы под непрестанными ударами грома и молний походили на ос из разворошённого гнезда. Каменный лес с грохотом взрывался среди грозы, и пока осколки застилали всё небо, серая тень прокатилась по земле — и нырнула в море трупов.

Когда прятался в море трупов, он надел на себя личину и тут же слился с роняющими плоть иньскими мертвецами, мгновение — и не отличить вовсе.

Чёрный дракон описал круг среди пиков и прямиком взмахнул длинным хвостом — и тот час громадная сила, несущая мощь, способную сотрясти горы и развести море, хлынула, обрушилась на долину.

Грохот!..

От места, куда упал хвост, стремительно расползлись бесчисленные глубокие трещины в земле. Сваленные в кучи иньские трупы попросту взлетели, поднятые ураганом, что создал драконий хвост, и разбились-осыпались слой за слоем, на том же месте раздробленные в мясо с костями. Груды и груды иньских мертвецов оказались прямиком сметены в трещины.

В то же время из угла долины ринулся и огненный дракон; со своевольно рвущимися вверх языками пламени, ревя среди завываний неистового ветра, он круг за кругом захватывал иньских трупов в огонь.

Удерживаясь среди грозовых туч, Сюэ Сянь с холодным лицом взирал с высоты, как скопище иньских мертвецов падает, вопя и отчаянно сопротивляясь среди многочисленных бедствий, но тот даос Сунъюнь, кого он желал найти в действительности, укрылся, что крыса из сточной канавы, не побрезговав принять вид скелета с опадающим гнилым мясом.

Только в чём смысл прятаться вот так? Какая разница — умереть сейчас или умереть чуть позже?

От ярости нить в сломанных костях его спины непрестанно дрожала и из-за того, что тратились духовные силы, постепенно становилась всё неустойчивее. Пронизывающая от кожи до глубины костей боль для Сюэ Сяня была и вовсе не ощутима, прямо сейчас вся боль лишь обращалась гневом.

Всего только миг — и большинство иньских мертвецов опрокинулись посреди хаотичных молний и пламени и оказались разбиты вдребезги драконьим хвостом, среди землетрясения в долине скатываясь кувырком в бездну трещин.

В вой иньских трупов примешался хриплый крик.

Сюэ Сянь усмехнулся холодно, и драконий хвост без малейших колебаний скользнул по горному пику. На середине склона раздался подобный взрыву грохот, и следом вся скала оказалась разрублена посередине и вместе с бесчисленными обломками обрушилась прямо в долину, ударив аккурат в место, где звучал хриплый крик.

Вмиг расстелилось облако пыли — словно слой тумана с пыльным привкусом.

Огромное полотно иньских трупов вместе с тем голосом оказались придавлены упавшей скалой; даже если кто и не был разбит, подняться всё равно ни за что не сумел бы.

Вот так и закончилось? На этом он и излил ненависть?

Сюэ Сянь никогда не думал о том, чтобы задавать какие-либо вопросы этому даосу, на его взгляд, обменяться с таким человеком хоть словом уже было невыносимо грязно; какими бы ни были мотивы, у него не было ни малейшего интереса слушать, как не было ни малейшего интереса и расспрашивать. Даже позволить тому сказать словом больше, оставаться в живых мгновением дольше — уже излишне милосердно.

Однако от того, как легко и просто он отправил его бездну, у Сюэ Сяня зародилась тень невыразимого раздражения. Потратив больше полугода, таская за собой пару не способных ходить увечных ног, он скитался по стольким местам, а найденный наконец враг сгинул так тихо, от начала и до конца не прошло даже половины шичэня, только и всего-то.

Совсем как если бы ударить молотом по хлопку: гнев не только не утихнет, но и забурлит ещё яростнее прежнего.

Но в это самое время обломки костей по всей долине вдруг со свистом пришли в движение под яростный ветер. Только лишь мгновение — и они заново собрались в бесчисленные иньские трупы, а из громадных разной ширины трещин в земле снова показало головы несметное множество иньских мертвецов, что упали внутрь.

Расколотые громом и молнией, они не рассеивались, охваченные пламенем — не сгорали, раздробленные — могли собраться заново, павшие под землю — способны были вскарабкаться на поверхность.

Это были попросту воплощённые духи умерших, что всё ещё не рассеялись, но Сюэ Сянь был и зол, и хотел смеяться: потому что среди трескучего шума разбитых костей он смутно расслышал несколько намеренно затаённых звуков дыхания, только были они уже не в том месте, куда обрушилась скала.

Видя, что иньские трупы взобрались и поднялись вновь, ринулись прямо на него, Сюаньминь наконец обвил пальцами связку медных монет.

Тяжёлая иньская ци и ненависть от несправедливой смерти подавлялись, бродили сотню лет; точно клейкая паутина, среди непрестанных клокотания и рывков иньских трупов они опутывали всякое живое существо, и неважно, Сюаньминь то или Сюэ Сянь, ни один из них не мог разорвать эту липкую связь. Чем насыщеннее была янская ци живого существа, тем сильнее становилась и сила притяжения, поэтому то, как ци иньской ненависти обвивала истинных драконов, далеко превосходило тяготение к обычным людям.

Испокон веков инь и ян были взаимосвязаны, и никто не мог этого изменить.

Подобная глубокая обида десятков тысяч иньских мертвецов способна была сотрясти горы и реки, если бы она упала на тело обычного человека, то, совсем как настоящие лезвия, в единый миг оскоблила бы его до белых костей.

Сюэ Сянь и Сюаньминь пусть и подавляли её, однако никак не могли уравнять и погасить полностью, поэтому пока иньские трупы огромными волнами снова и снова «воскресали из мёртвых», кожа двоих постепенно покрылась мелкими кровоточащими ранами.

Совсем как если бы бесчисленные тонкие лезвия впивались и скребли по всему телу.

Чем дольше это тянулось, тем больше появлялось кровоточащих ран, а ци иньской ненависти, вместе с тем как иньские мертвецы оказывались раздроблены вновь и вновь, всё более и более густой; каждый раз, когда их сокрушали, ци обиды безумно возрастала; казалось, они увязли в замкнутом круге, откуда никогда больше не увидеть света.

Неважно, как много было исходящих кровью ран, Сюэ Сяня они не заботили, пусть даже тело его покрылось кровавым запахом целиком, ему всё равно было совершенно безразлично; это всё ещё не шло ни в какое сравнение с порой кары.

Впрочем, среди почти что хладнокровного гнева он тщательно осматривал землю в поисках следов того даоса и в промежутке между тем, как обрушивал удары на этого человека и рядом с ним заодно, скользнул взглядом по белой фигуре Сюаньминя — и тут же оцепенел, потому что Сюаньминь поднял голову и посмотрел на него.

Он был высоко в небесах, Сюаньминь — в горной долине, расстояние между ними должно было быть настолько далёким, что даже черт лица не рассмотреть.

Однако в этот миг Сюэ Сянь ощутил, что в обращённом к нему взоре Сюаньминя заключено нечто особенно тяжёлое. Сюаньминь поднял внезапно руку и перехватил что-то среди пустоты, растёр кончиками пальцев.

Сюэ Сянь увидел смутно, что между пальцами у него — кроваво-красный, и вдруг осознал: то, что поймал Сюаньминь, — наверняка капнувшая с его тела кровь.

В этот миг в сердце Сюэ Сяня без всякой на то причины поднялось чувство, что и не опишешь ясно; точно самое мягкое место — под кожей, под плотью — укололи иглой.

Этот всполох колющей боли возник необъяснимо, вплоть до того, что Сюэ Сянь и вовсе не понял сразу, отчего так случилось. Сюаньминь отвёл взгляд, пальцы его коснулись связки медных монет.

Раз уж ни огонь, ни гром и молнии ничуть не помогали, Сюаньминь прямиком отозвал огненного дракона. Он как будто бы прочёл шёпотом что-то из писаний, медные монеты, по которым мазнули пальцы, внезапно обрели яркий цвет, словно переплавленная в них одухотворённая ци вдруг ожила.

Из пяти монет три, печати на которых были разбиты, изумительно сияли, даже Сюэ Сяню высоко в облаках они показались немного слепящими.

В миг, когда кровь пробудила монеты, в спине Сюэ Сяня тоже вспыхнул жар.

Он остолбенел на мгновение и вдруг сообразил: то мимолётное покалывание раньше, вероятно, вовсе не его собственное ощущение — реакция Сюаньминя через созданную медными монетами связь передалась в его тело, что заставило его внезапно испытать обман чувств от спутанного восприятия.

Однако не успел он тщательно обдумать это, как медные монеты уже загудели на ветру. Сюаньминь одной рукой держал монеты, другой — стукнул по ним согнутыми пальцами, читая писания, и тут же среди дыма, пыли и тумана вознеслось громадное сложное заклинание, несущее с собой тяжёлый звук, точно звонили колокола, и подавляющее подобных приливной волне иньских мертвецов.

Бам!..

В миг, когда заклинание опустилось, все иньские трупы разом содрогнулись, словно души их получили тяжёлый удар. Под то смутно исчезающие, то возникающие вновь отзвуки древнего колокола они трепетали.

Точно, молнии не разили их, а огонь не испепелял исключительно потому, что рассеять ци иньской обиды так невозможно вовсе.

И Сюаньминь сейчас, похоже, освобождал души тысяч и тысяч призраков одновременно. Выдерживая боль от опутывающих тело острых лезвий, он бесстрастно и спокойно читал писания, сомкнув глаза.

Бам!..

И снова — иньские мертвецы в ущелье оцепенело прекратили двигаться, словно в наваждении, и медленно повернулись. Ци иньской ненависти немного отступила от Сюэ Сяня, как будто колеблясь, нужно ли уйти к Сюаньминю.

Сюаньминь удар за ударом постукивал по медным монетам, и липкая ци иньской обиды в конце концов полностью покинула Сюэ Сяня и направилась прямиком к Сюаньминю, окутала его множеством слоёв, а десятки тысяч иньских мертвецов в горной долине закричали, завыли безумно среди непрестанного голоса колокола.

Сюэ Сянь остолбенел мимолётно, затем взмахнул драконьим хвостом, и длинное тело его обернулось облаком чёрного дыма и ринулось прямо в долину, свирепо обрушившись перед Сюаньминем.

В миг приземления иньские мертвецы оказались далеко отброшены громадной силой удара, ущелье задрожало, и густой чёрный туман рассеялся — Сюэ Сянь, облачённый в чёрное платье, встал перед Сюаньминем и поднял руку, желая заслонить его от прихлынувшей ци иньской обиды, что бушевала как ревущее море.

Однако стоило двинуться, и он почувствовал в спине новую вспышку острой боли; всё проделанное раньше поглотило слишком много духовных сил, настолько, что тонкая нить, поддерживаемая огромной духовной силой, смутно близилась к тому, чтобы разорваться.

Ощущение ног стало далёким на миг, и потому он бесконтрольно пошатнулся.

И прямо сейчас сияние медных монет в руках Сюаньминя непрестанно становилось ярче и ярче, из-за беспрерывно ускоряющегося обвивания они задрожали, как будто рвались действовать и были возбуждены так, что не стерпеть. Грязно-серая оболочка на четвёртой монете внезапно начала осыпаться, и из-под шелухи заструилось смутное маслянисто-жёлтое свечение.

Бам!..

Сомкнув веки, Сюаньминь как будто и вовсе не воспринимал ничего вокруг. Он читал писания глубоким голосом, каждое слово — точно ударяющий прямо в голове язык колокола.

Среди заслоняющей Небо и покрывающей землю ци иньской ненависти, среди отчаянной борьбы и пронзительных завываний иньских мертвецов с четвёртой медной монеты в конце концов осыпался последний кусочек серой оболочки, и монета резко вздрогнула.

В разуме Сюэ Сяня внезапно раздался щелчок, словно наконец открыли некий замок.

Он понял: это разделённое чувствование, что передалось ему от Сюаньминя, когда с медной монеты спала печать. Но он никак не мог воспротивиться этому чувствованию, он лишь ощутил, как внезапно закружилась голова, перед глазами потемнело вмиг, а следом — приливом хлынули разные картины, спутанные и неясные…

Линия зрения его в этой подобной сну иллюзорной сцене вдруг оказалась низкой, совсем как если бы он очутился в теле ребёнка. Не управляя движениями, он опустил глаза, и взгляд его как раз упал на подол одежд человека перед ним.

По земле расстилался толстый снежный покров, едва ли не выше его коленей, на земле перед коленями был низкий столик, на столике — раскрыты книги, подставка для кистей поддерживала кисть, тушь на кончике которой уже обернулась тонким слоем льда.

Он услышал, как над головой опустился смутный голос:

— Врождённые кости будды[1] не должны пропадать попусту. Для начала переписывай здесь, с наступлением ночи я приду забрать тебя.

[1] Понятие «костей будды» существует в бацзы. Считается, что если человек родился с костьми будды, то судьба его тесно связана с религией, если кратко. Но если в гороскопе они метафорические, то в новелле вполне материальные.

Он же оставался безмолвным, лишь занёс руку поднять кисть, смочил её в тушечнице и опустил на бумагу…

Небо стремительно потемнело, письмена в книге было больше не рассмотреть ясно; Сюэ Сянь услышал, как перед столом скрипнул снег, и чуть поднял глаза: тот человек в белом пришёл снова. Он по-прежнему не смотрел этому человеку в лицо, взгляд его как будто почтительно и, казалось, без особых чувств падал на чужую руку.

Человек повернул запястье, вытряхнул из рукава и подал медную печку, после чего сказал негромко:

— Холодно?

Сюэ Сянь невольно хотел посмеяться, думая про себя: «Ты сам постой здесь целый день и посмотри, холодно или нет?»

И тем не менее вслух было произнесено:

— Не холодно.

Звучание оставалось всё таким же туманным, казалось совсем близким и в то же время — на десятилетия далёким. Однако Сюэ Сянь мог разобрать, что это детский голос, но бесстрастный настолько, что на детский не похож.

— Наставник поступает вовсе не во вред тебе, лишь не хочет, чтобы с телом, несущим в себе кости будды, ты всю жизнь прожил заурядно, — человек этот вздохнул и пока говорил, уже вложил печку Сюэ Сяню за пазуху, вдобавок похлопал его по затылку, как делают старшие в семье, и повёл через толстый-толстый снежный покров к домику неподалёку…

Это — воспоминания Сюаньминя.

В мутной, как сновидение, сцене Сюэ Сянь с трудом сохранял хотя бы частичную ясность ума.

Безо всякого предупреждения в разуме его снова забурлило яростное головокружение, он невольно закрыл глаза и тряхнул головой, а когда открыл опять, картины перед ним вновь стали хаотичными и спутанными, иногда он оказывался в пустынном зале, иногда — в павильоне. Иногда вокруг царило безмолвие, иногда можно было смутно расслышать, как кто-то беседует снаружи.

Линия зрения его порой была высоко, а порой низко, как будто все эти воспоминания приходили совершенно непоследовательно.

Когда спина его чуть разогрелась и в ушах раздалось мельком известного рода гудение, связь между ним и Сюаньминем снова окрепла, эти неясные сцены стали немного отчётливее…

Он увидел, что перед ним всё так же был стол, на столе почтовый голубь послушно стоял на одной ноге, словно отдыхал; в смирении его — тень неописуемого страха.

Он же держал в руках раньше сложенный лист бумаги, исписанный длинным текстом. С первого взгляда он увидел лишь несколько иероглифов на красной печати, где была подпись, он успел рассмотреть лишь два из них, как пальцы уже двинулись помимо воли, сложили лист заново и придавили в стороне.

Те два иероглифа — «Тайчан».

Он взял лежавшую на подставке кисть, обмакнул в чернила и написал на листе бумаги из стола всего несколько слов: «Нельзя медлить, отправляйтесь на Тайшань».

А после в месте для подписи он вывел два иероглифа:

«Тундэн».

В разуме Сюэ Сяня вспыхнул гул, он подумал, что увидел неправильно, но ещё не успел присмотреться, как среди потрясения сцена переменилась:

Он стоял у перил высокого павильона, рядом — дворцовый фонарь, рассыпающий тусклый свет.

Ошеломление, что раньше принесло с собой слово «Тундэн», ещё не рассеялось, вплоть до того, что он остолбенел на долгое время, прежде чем ощутил, что позади кто-то говорит с ним. Даже не расслышав, что, в конце концов, сказала другая сторона, он уже подошёл к каменному столу внутри павильона, протянул руку и подтолкнул лист бумаги на столе вперёд, а потом заговорил, сказав одну фразу.

Хотя сцена по-прежнему была туманной, голос — по-прежнему далёким и смутным, он тем менее по-прежнему мог распознать тембр Сюаньминя.

Он услышал, как сам произнёс безразлично голосом Сюаньминя:

— Год Учэнь[2], седьмой день шестого месяца.

[2] Пятый год шестидесятилетнего цикла, год Жёлтого Дракона.

После этого Сюаньминь сказал что-то ещё, может быть, спросил о чём-то другую сторону, только Сюэ Сянь не воспринял ни слова. В ушах у него загудело, его всего объяло холодом; прозвучавшее только что равнодушное предложение повторялось снова и снова, и с каждым повторением он холодел всё сильнее.

Колющая боль в спине нахлынула заново, но Сюэ Сянь совершенно онемел.

Год Учэнь — этот год, седьмой день шестого месяца — ни раньше, ни позже — как раз пора его кары.

Иными словами… именно тот день, когда из него вырвали мышцы и кости.

Он почти что не мог поверить, невыразимое чувство тяжести обрушилось на него, охватило собой; среди пустоты он почти в жажде хотел увидеть в этой сцене другого человека или же вещь — что угодно сгодилось бы, только бы могло подтвердить, что произнесённая только что фраза — всего лишь совпадение.

Но взор его, однако, падал только на одну сторону каменного стола, словно он взглянул на некую вещь, и в миг, когда взглянул, в бесконечно пустом сердце его поднялось чувство, что едва ли передашь словами; очень слабое, настолько слабое, что не походило на его собственное.

Как будто бы отвращение, и вместе с тем — будто бы что-то другое.

Сюэ Сяню было не до него, не было у него и желания размышлять — потому что он увидел ясно, что лежит на краю стола. Это были две маски: одна — серебряная, переливающаяся холодным блеском при свете фонаря; другая же — раскрашенный густыми цветами образ зверя, рисунок её — по-старинному прост и торжественно-суров, по бокам привязаны длинные космы, похоже, добытые с диких животных…

Он не сводил глаз с маски с рисунком зверя, в разуме, однако, не было ни мысли; внезапно боль в спине усилилась.

Боль эта была поистине невыносимой, казалось, через пустоту в спине она просочилась в сердце, распространилась по нему, создав обманчивое чувство, будто он вдруг оказался смятён и огорчён…

Никакие беспорядочные воспоминания после в его сознание уже не проникли — до тех самых пор, как не растаяли постепенно среди становящегося всё более ясным гула медных монет.

Сюэ Сянь вдруг закрыл глаза и лишь спустя долгое время медленно открыл; вся долина вновь была в поле его зрения — очевидно близко и всё же словно бы далеко в ином мире.

Неизвестно, когда именно, но Сюаньминь уже опустился на низкий горный пик сбоку; отзвуки старинного простого колокольного звона не утихали, отражаясь в долине эхом; пронзительные вопли иньских мертвецов уже обернулись горестными рыданиями, и столетиями подавлявшаяся и бродившая ци иньской ненависти тоже постепенно рассеивалась.

В ущелье стоял тяжёлый туман — настолько, что Сюэ Сянь вдруг не смог разглядеть ясно лица Сюаньминя. Лишь видел, что Сюаньминь как будто тоже посмотрел в его сторону, одухотворённая ци медных монет в его руках не рассеялась, и порождённые заклинанием лучи бледно-золотого света, точно огромная сеть, заслоняющая Небо и укрывающая землю, нависали над долиной, заключая её внутри.

Этот светло-золотой цвет совершенно явно было не назвать ярким, но он слепил глаза Сюэ Сяня до боли — боли, от которой он не мог не вспомнить связавших его в тот день на побережье золотых нитей, опутавших Небеса и накрывших твердь.

В душе его внезапно поднялось глубокое тяжёлое горе — ещё горче, намного горче, чем он представлял, и вырваться из него — ещё труднее, чем из той застлавшей всё Небо сети. Тяжёлое настолько, что даже он сам был почти изумлён…

Тем временем под грудами белых костей в ущелье кто-то вдруг сказал в сторону Сюаньминя тоном недоумённым и поражённым:

— Гоши? Почему… ты здесь?!

***

Раз уж китайские читатели получили такой спойлер, то сделаю его и вам.

Примечание автора: «Я чувствую, что меня сейчас побьют, поэтому повторю ещё: никакого гуна-отброса, никакого гуна-отброса, только собачья кровь, совсем скоро снова будет сладко».

От себя напомню, что на одной монете всё ещё остаётся печать.

Глава 87 - Река крови (1)

— Разве в письме не говорилось, что мы встретимся на горе Сунцзян?.. — рассмотрев наружность Сюаньминя, человек, что катался и непрестанно прятался среди полчища иньских трупов, наконец раскрыл своё местоположение. Он всё ещё поддерживал заклинание для отвода глаз и на первый взгляд не отличался от мертвецов: пока он скрывался и бегал безостановочно, ошмётки плоти давно уже обсыпались на землю, обнажившиеся кости были кривыми и перекошенными, словно собирались заново, с проступающими на них желтизной и чёрным, и источали тошнотворный запах.

Однако настоящие иньские мертвецы вокруг него под колпаком золотых лучей, подавленные, уже рухнули на землю, на том же месте обратившись костяными осколками, лишь крохи липкой иньской обиды остались кружить над ними, поэтому, удерживающий стоячее положение, он особенно выделялся — можно распознать с единственного взгляда.

Голова его — только лишь череп, всюду по костям расползались трещины, высушенная ветрами старая кожа плотно облегала скелет, всё, что осталось от глазных впадин, — две непроглядно тёмные дыры. При таком состоянии в лице, конечно, не рассмотреть никакого выражения, однако, судя по его ошеломлённо открытому рту, он, должно быть, был настолько изумлён, что забыл, в каком находится положении.

Если взяться за дело в такое время, то почти наверняка он и вовсе не успеет отреагировать.

Но Сюэ Сянь тем не менее уже не видел его; кроме того золотистого света, ничто в долине, казалось, не имело больше к нему отношения. Он знал только, что боль в спине проникла прямиком в сердце, точно он наблюдал со стороны, как в тело его вонзили клинок, в груди поселилось пробирающее до костей, разящее душу чувство холода. Холода столь же леденящего, как морозные небеса и замёрзшая земля.

Сюаньминя и его разделяла скала, разделяли золотые лучи, разделяло полотно густого тумана. Однако он не поднял руки, чтобы отмести туман, лишь, всё так же отделённый его завесой, спокойно взирая с вершины пика на белую тень, тихо повторил:

— Гоши?

Множество мелочей из прежних дней в это мгновение разом хлынули в его разум; стоящие и бесполезные, отчётливые и неясные, они мелькали столь хаотично, что голову охватывала боль. Вслед за обращением «гоши» всё стало проясняться:

Необычайные способности, связь с органами власти, исключительно разборчивый нрав, к тому же ещё тот отряд, неожиданно встреченный в прошлый раз у горы Боцзи…

На самом деле нити, ведущие к положению и происхождению Сюаньминя, проявлялись везде и во всём. Эти дни, особенно с тех пор, как они вошли в Пещеру сотни насекомых, то смутное, обвивавшее собой и никак не рассеивавшееся неуютное чувство — это уже и была подсознательная тревога, что даже несла в себе страх.

Он давно уже ощущал, но от начала и до конца — сознательно ли или бессознательно — игнорировал, вот и всё.

Даже сейчас, когда через порождённую медными монетами связь он лично испытал воспоминания Сюаньминя, он по-прежнему держался за надежду на счастливую случайность, по-прежнему хотел сам спросить у Сюаньминя объяснений, вплоть до того, что мог бы притвориться глупым — надо было лишь, чтобы Сюаньминь покачал головой, опроверг, чтобы только Сюаньминь произнёс единственное: «Нет»…

— Год Учэнь, седьмой день шестого месяца… — неотрывно глядя на белую тень позади тумана, Сюэ Сянь заговорил тихо, повторив слова, сказанные Сюаньминем в воспоминаниях.

Он увидел, как белая тень словно бы шелохнулась окостенело.

Но туман стоял слишком плотный, отчего ему оказалось трудно различить, не было ли это, в конце концов, обманом зрения.

— Год Учэнь, седьмой день шестого месяца, о котором ты говорил, — что это за день?.. — Сюэ Сянь закончил полный вопрос с недвижимым взглядом.

За всю свою длинную, почти бесконечную жизнь он никогда ещё не придавал такого значения ответу единственного человека; на мгновение он даже пожалел, хотел перебить сейчас же, забрать вопрос обратно.

Он впервые настолько боялся услышать правду.

Однако человек на скале однажды сказал ему: «Я не обману тебя».

Сюаньминь молчал очень, очень долго, так долго, что грудь Сюэ Сяня от холода уже почти что лишилась чувствительности, и тогда лишь он услышал низкий хриплый голос:

— Время кары истинного дракона…

Ресницы Сюэ Сяня дрогнули, после он молча сомкнул глаза, а когда открыл снова, лицо его уже ничего не выражало. Он взглянул на Сюаньминя в последний раз и голосом настолько спокойным, что приводил душу в смятение, сказал одно лишь слово:

— Хорошо.

******

В храме, располагавшемся в десятках ли от горы Сунцзян, буддийский послушник[1], в чьём лице мягко играл дух юности, сидел у окна, скрестив ноги, и читал канонические книги. Он как раз собирался перелистнуть страницу, когда снаружи резко собрались тёмные тучи, затянувшие весь небосвод, засверкали молнии и загрохотал гром.

[1] Конкретно здесь подразумеваются послушники, которые ушли от мира в возрасте от семи до двадцати лет.

Послушник отложил книгу и высунул голову из окна оглядеться.

Храм их был построен на горе, в самом высоком месте на десять ли вокруг. С его угла зрения смутно виднелась в далёкой дали ещё одна гора, к предгорью подступали могучие воды Янцзы, а на горе стоял одинокий храм.

Чёрные тучи с грозой явились необъяснимо, даже малейшего предзнаменования — и того не было; казалось, это разбилось вдруг сердце Владыки Небес и он впал в гнев.

Грозовые облака клубились грядами, всего мгновение — и укрыли небо от края до края; гнетущие и низко нависающие, они словно бы давили тяжестью на крышу, вытяни руку — и сможешь потрогать.

Вид этот казался послушнику странным и необыкновенным, он в самом деле протянул руку, желая попробовать на ощупь, однако ещё не распрямил пальцы, как хлынул вдруг ливень.

Дождь пошёл действительно чрезвычайно сильный, настолько, что даже гора вдали стала размытой, лишь можно было различить неясно блёклую тень того одинокого храма.

Рука послушника отчаянно болела под ударами дождя, рукав пепельно-серых монашеских одежд тут же промок насквозь, прилипая к предплечью. То, как вымокший рукав охватывал тело, разумеется, не могло быть приятным, но послушник, однако, не обращал внимания, лишь смотрел остолбенело на яростный ливень.

Не зная отчего, он невыразимо ощущал, что дождь этот был такой силы, что казалось — кто-то даёт волю чувствам; в сердце наблюдавшего за ним необъяснимо разрасталась тяжесть, словно и сам человек тоже оказался пойман чёрными тучами — давит тоска и почти не вдохнуть.

Годы его были ещё млады, он долго жил среди гор, и очень редко рождались в нём подобные лишённые всякого истока чувства, но он вспомнил вдруг о канонической книге, которую читал только что; в ней было одно предложение, что он не мог понять: «Из любви проистекает горе, из любви проистекает страх; ежели отречёшься от любви, не будет горя, не будет страха»[2].

[2] Примечание автора: «Четверостишие Король Мяосэ стремится постичь учение Будды».

Он молча смотрел на ливень, надолго забывшись, пока не пришёл шисюн, наказывая закрыть окно.

— Шисюн, я только что увидел кого-то у того горного храма впереди, — сказал послушник, подняв руку и указав слабую, словно зеленоватый дым, тень горы среди проливного дождя.

— Что это у тебя за трюк, что можешь заметить кого-то в таком отдалённом месте? — шисюн не знал, плакать ему или смеяться, и добавил: — Невозможно, то храм Дацзэ, известный храм с призраками, он заброшен неизвестно уже сколько лет, откуда бы взяться человеческой тени.

— Я действительно видел. Увидел, когда ещё не начался дождь. Он носил белые одежды, только-только стоял на вершине пагоды — но когда я посмотрел снова, уже исчез без следа, — послушник прочёл «Амитабха»[3], вероятно, за беседой подумав, что туда поднялась некая блуждающая душа умершего, за которого некому помолиться.

[3] Молитвенное выражение в буддизме.

В сущности, шисюну незачем было говорить, он тоже знал, что тот одинокий храм — храм Дацзэ.

В детстве он слышал, как шисюны упоминали о нём парой слов. Говорили, давным-давно — быть может, сто лет назад, а может, и двести — в храме Дацзэ обрил голову молодой человек, прибывший с южных окраин; он не принял ещё обет, как в храме Дацзэ случился внезапно пожар от молнии, и все монахи скончались от огня. Дошло до того, что когда в народе заговаривали между собой о храме Дацзэ, то помимо того, как печально вздыхали, рассуждали даже, что тот юноша с южных окраин, пожалуй, был зловещей звездой, погубившей и других, и себя самого.

Приблизительно десять лет спустя поговаривали, что видели однажды в горах Сунцзян буддийского монаха в белых одеждах; тот подобрал у врат пустующего храма Дацзэ брошенное дитя[4] и отбыл.

[4] Подразумевается ребёнок от года до трёх.

Видевший монаха в белом дровосек клялся, что монах тот закатал края рукавов, и на обнажившихся запястьях были тотемы, что встречаются лишь на окраинах с юга.

А несколько десятков лет после кто-то равно так же увидел в горах Сунцзян одетого в белое монаха; конечно, на этот раз монах вовсе не подкатывал рукавов и, разумеется, рассмотреть, были ли на его запястьях какие-либо тотемы, тоже было невозможно, однако монах этот точно так же подобрал ребёнка в горах и ушёл.

Конечно, поскольку все эти слухи нельзя было проверить, они не распространились широко; сейчас же, вероятно, только лишь в этом храме, смотревшем через даль на храм Дацзэ, и касался их кто-нибудь изредка. Послушник помнил, что когда шисюн впервые заговорил с ним об этом, то ещё упомянул несколько шутливо: «Прежде шифу рассказывал мне, что самый невероятный слух говорит ещё, будто тот прибывший с южных окраин юноша — и есть монах в белом, а монах в белом — пришедший позднее гоши».

«Тогда что брошенное дитя и ребёнок после?» — такой вопрос задал послушник в то время.

Шисюн ответил раздражённо: «Ты и правда веришь этому? Откуда бы мне знать».

Поэтому в сердце послушника одинокий храм с призраками всегда сопровождали разнообразные слухи, он казался загадочным и непостижимым, и увидеть там возможно было всё что угодно.

— Хватит смотреть в одну точку, дождь необычайно сильный, сегодня утром, говорят, даже разлилась река в уезде, пройдёт ещё дождь, и как бы не затопило по щиколотки. Будешь и дальше окно так раскрытым держать, скоро, пожалуй, и комнату зальёт, — укорял шисюн.

Послушник отозвался несколько раз, вытянул руку и взялся за оконную раму, но когда как раз собирался потянуть на себя, взгляд его невольно скользнул к небу — и рука тотчас застыла.

— Шисюн…

— В чём ещё дело? Закрыть окно настолько сложно? — шисюн приблизился, не зная, смеяться ему или плакать, и намеревался помочь, но увидел, что послушник указывает остолбенело на чёрные тучи и говорит недоумённо:

— Кажется, я видел дракона…

Услышав, шисюн как раз хотел стукнуть его по голове, но заметил, как среди чёрных, что вороново крыло, туч мелькнула длинная тень; окутанную мертвенно-белыми облаками и молниями, её было не разглядеть ясно. Но эта тень — как ни посмотри на неё, а выглядела она как дракон!

— Небеса!.. — воскликнул шисюн ошеломлённо.

Указывая на гору Сунцзян, послушник произнёс с застывшим лицом:

— Похоже, похоже, он спешит к храму Дацзэ!

В то же время в храме Дацзэ на вершине горы Сунцзян как раз располагался в главном зале длинный отряд для ритуалов, изгоняющих демонов поветрия, из приказа Тайчан. Пожар в то время горел не так чтобы долго, однако храм Дацзэ располагался в отдалении, благовония и свечи возжигали редко, монахов изначально было мало, а огонь тот вспыхнул от ударившей среди ночи молнии, потому-то мало кто сумел убежать.

В действительности пламя сожгло лишь заднюю сторону, передние же залы серьёзно не пострадали.

[5] Напомню, что чжэньцзы — это избранные дети, которые участвовали в ритуале изгнания духа поветрия. Чжэньцзы от десяти до шестнадцати лет.

Следуя указаниям гоши, тайбу и тайчжу вместе с приблизительно сотней чжэньцзы[5] сели в главном зале друг напротив друга в круг; тайбу находилась во главе, тайчжу замыкал с конца, на полу по центру — крохотная каменная статуя, на статуе вырезаны многочисленные сложные заклинания, и сверху донизу она покрыта талисманами из масляно-жёлтой бумаги, у нижней же её части выведен кровью круг.

Тайбу приказала каждому чжэньцзы проколоть до крови кончик большого пальца; из проколов вмиг выступило по капле алой крови, и когда они как раз собирались упасть, в главном зале раздался нежданно вздох. Звук был легчайшим, сплетался с шумом ветра снаружи — вплоть до того, что, кроме застывшей на миг тайбу, никто другой, к удивлению, не отреагировал вовсе.

Хмуря брови, тайбу огляделась насторожённо, но вспомнила, что когда они только прибыли в главный зал, то сразу тщательно обыскали всё — посторонних решительно не было.

Послышалось?

Проговорив так про себя, тайбу наконец всё же тряхнула головой и не стала больше об этом думать. Дав наставления всем, она подняла руку и прижала большой палец с капелькой крови к полу перед собой — более сотни чжэньцзы, равно как и тайчжу, сделали так же.

Тонкие, как волосок, дорожки крови потянулись от мест, куда были прижаты большие пальцы, и, словно ожив, простелились к каменной статуе.

После все закрыли глаза и принялись читать шёпотом сутры.

Гудение разносилось за пределы главного зала — и рассеивалось вмиг среди необъятного ливня…

На горе Ваньши и у озера Дунтин два отряда из приказа Тайчан, совсем как они, сидя вокруг статуи, оставленной гоши заранее, прижали к полу большие пальцы с каплей крови на них.

Глава 88 - Река крови (2)

Перед горой Сунцзян, на которой располагался храм Дацзэ, лес каменных пиков формировал чёрный каменный берег, за чёрным каменным берегом — беспредельная река.

Сейчас чёрный каменный берег сплошь устилали лежащие люди, по грубому подсчёту — около двух сотен человек. Лица их выглядели бледными, совершенно бескровными, глаза были плотно закрыты, брови — чуть нахмурены; все они были без сознания и на первый взгляд попросту казались уже мёртвыми, только ещё не окоченевшими.

Если посмотреть, во что были одеты эти люди, то по большей части — в тряпки да лохмотья, что источали кислый запах, возникший за очень долгое время без стирки; это были если не обычные нищие, так беженцы, покинувшие родные края из-за голода.

И пусть даже была ещё часть одетых в платье в безукоризненном состоянии, но видно было, что материал не так чтобы хорошего качества; судя по мозолям и трещинам на их руках, по сухой чёрной коже, что стала такой, будучи открытой солнцу круглый год, можно было предположить, что все они неизбежно из семей, занимающихся тяжёлым трудом.

Впрочем, попадались среди них и единицы тех, кто жил вполне ещё неплохо. Большинство из них оказались похищены и доставлены сюда потому, что были одни или находились за городом; в том числе и Каменный Чжан с Лу Няньци, ждавшие в той чайной лавке.

Если бы они пребывали сейчас в сознании, то нынешняя обстановка определённо заставила бы их подпрыгнуть от испуга. Потому что эти почти двести человек были расположены изнутри наружу по кругу — кольцо опоясывало кольцо, формируя в итоге круглое построение, расставленное из живых людей.

В середине построения стояла каменная статуя в человеческий рост — грубо вырезаный стоящий на троне лотоса[1] буддийский монах. Если смотреть на этого монаха со спины, то полы его одежд развевались, будто плывущие по небу, и он напоминал каменного будду. Однако если обойти его и встать спереди, то можно обнаружить, что черт лица этого монаха не увидеть вовсе, поскольку лицо его закрыто маской со звериными узорами, что выглядела причудливо и торжественно, к тому же с проступающей в ней злой ци.

[1] Трон лотоса (платформа лотоса) — стилизованный цветок лотоса, используемый в азиатском искусстве в качестве сиденья или основы для фигуры. Источник и больше информации: https://ru.wikipedia.org/wiki/Трон_лотоса

Что ещё страннее, полы одежд статуи полностью покрывали сложные резные заклинания, на первый взгляд такие же, как и вырезанные на маленьких статуях в центре построений в храме Дацзэ, на горе Ваньши и у озера Дунтин; единственное различие заключалось в том, что среди заклинаний на этой статуе были к тому же вкрапления старинных символов.

Если бы Сюэ Сянь был сейчас здесь, то определённо распознал бы, что эти символы имеют общее происхождение с теми, что он видел на стене в Пещере сотни насекомых, лишь техника письма слегка отличалась. Отличие это было совсем ничтожным, даже сам писавший в миг лёгкой рассеянности мог бы не суметь различить.

Лотосовый трон статуи со всех сторон был обклеен талисманами из маслянисто-жёлтой бумаги.

А под лотосовым троном так же оказался начерченный кровью круг.

Эти приблизительно две сотни человек все были обращены головой к статуе, ногами — наружу; пускай внешность они имели разную, одни были бедны, другие богаты, но кое-что было одинаковым: на мингуне на лбу у них у всех проступила крохотная капля крови, по первому впечатлению похожая на красную родинку.

На реке ветер вздымал лютые волны, что одна за другой бросались на берег; вместе с сильным дождём, заливавшим всё небо, казалось, точно поднимется ещё волна — и ударит в саму гору Сунцзян.

Однако построение, образованное из почти двухсот человек, как будто сформировало колпак из меди и железа. Свирепствовал ураган, яростный настолько, что способен был разделить плоть и разорвать платье, бумажные талисманы на лотосовом троне статуи, однако, оставались совершенно неподвижными. Заливающий небеса дождь в один миг заставил речные воды затопить берега, но ни единой капли не упало на одежды этих людей.

Снаружи этого круглого построения стоял, опустившись на одно колено, отряд людей в пепельно-сером; на лицах все они носили маски, что на первый взгляд казались несколько похожими на маски приказа Тайчан, только маски приказа Тайчан были главным образом тёмно-красными, эти же — иссиня-чёрными, живо напоминая инь и ян, свет и тьму.

Кроме того, у них у всех на поясе висела подвеска из персикового дерева — точно такая, как подвеска у человека, что прятался под бамбуковым домом Сюаньминя.

— Всего людей с соответствующим бацзы сто восемьдесят — и не много, и не мало. Девяносто инь и девяносто ян, — заговорил с докладом главный из людей в сером. Из-за маски голос казался несколько глухим, к тому же когда он раздавался, его разбивал ливень, и слышно было туманно и нечётко.

Человек, перед которым они опустились на одно колено, стоял между двух чёрных каменных пиков, обращённый лицом к горе Сунцзян, с обеими руками за спиной; одет он был в белоснежные одежды буддийского монаха — незапятнанные, безупречно чистые. В непосредственной близости к нему проливной дождь таинственным образом не издавал ни звука и упорно не оставлял ни малейшего влажного следа на одеяниях монаха.

Человек этот был очень высоким, телосложение имел стройное и видное, даже одна только спина его уже передавала характер человека удалившегося от мира, далёкого от мирской суеты, отчего другие не осмеливались долго смотреть на него, как не осмеливались и приближаться.

Лицо его скрывала серебряная маска, и посторонние не могли увидеть его облика, лишь пара пронзительных чёрных глаз оставалась открытой. Сейчас он чуть приподнял голову, взор его падал на вершину горы Сунцзян; казалось, его невозмутимость и равнодушие таили в себе тень чего-то иного.

Услышав сказанное предводителем в сером, он чуть потёр пальцы за спиной, но взгляд его остался неподвижен.

Предводитель в сером поднял голову посмотреть на него — и испуганно опустил снова, в молчании ожидая, когда монах в белых одеждах заговорит. И пусть даже это была лёгкая задумчивость, она привела людей в сером в крайнее волнение, словно все они были исполнены ошибок и сделали много глупостей и теперь их видели насквозь.

В действительности же монах потёр пальцы и сказал равнодушно:

— Случалось ли, что вы беспокоили непричастный простой народ?

В голосе его к тому же проступала нотка прирождённой холодности, будто у чуть покрывшейся льдом воды.

Но один такой простой вопрос заставил людей в сером слегка содрогнуться. Предводитель сказал тотчас же:

— Нет, никогда, мы выбирали только захолустные места, чтобы похищать людей, если рядом был кто-то посторонний, то забирали всех вместе, мы не оставили ни малейшей зацепки.

Монах снова потёр пальцы и произнёс не радостно и не гневно:

— Похищать людей?

Предводитель заговорил по-иному, повторяя опять и опять:

— Нет-нет-нет, приглашать.

После того как торопливо исправился, он снова некоторое время не слышал указаний и, не удержавшись вдруг, украдкой поднял голову взглянуть: монах в белом одеянии по-прежнему спокойно смотрел на вершину горы Сунцзян. Пусть глаз его было не увидеть, но человеку в сером, однако, казалось, что он словно бы на редкость охвачен переживаниями, как будто между ним и этой безвестной горой Сунцзян в глуши есть некая глубокая связь.

Человек в сером смотрел будто сквозь сон и в миг мимолётной дерзости открыл рот и спросил неожиданно:

— Это место глухое и неизвестное, ничем не примечательно, отчего гоши выбрал его?

Едва договорив, человек в сером захотел тут же забить себя пощёчинами до смерти. Его с детства воспитывал даос Сунъюнь, в шестнадцать лет он начал помогать Сунъюню и гоши заниматься несколько хлопотными делами; сейчас прошло уже лет семь-восемь, однако количество раз, когда он по-настоящему видел гоши лично, можно было сосчитать на пальцах, в большинстве случаев он бегал туда-обратно, получая задания от Сунъюня. Но пусть даже их соприкосновения были более чем редкими, он всё равно знал нрав этого гоши:

человек этот всегда имел переменчивое настроение, к тому же испытывал крайнее отвращение к подчинённым, что не знали высоту неба и толщину земли[2] и спрашивали о том, о чём спрашивать не должно.

[2] То есть были невежественными и заносчивыми.

Относительно того, что именно не должно спрашивать, человек этот на самом деле никогда не разъяснял чётко, но в понимании людей в сером это означало «не спрашивать ничего».

Этот человек имел собственные причины для любых распоряжений, куда уж им вмешиваться.

Кто знал, что этот его вопрос не только не разозлит гоши, но тот даже даст ему ответ:

— Очень много лет назад я встретил в этом месте благородного человека.

В самом деле… слишком, слишком давно, так давно, что даже сам он уже не помнил точно, сколько всё же лет ему было тогда, какую наружность он имел от рождения, кто были его родители и по какой причине его бросили в этих глухих горах. Если бы не тот благородный человек, он, пожалуй, уже прошёл бы через несколько витков перерождений, да и к тому же откуда было бы ему получить всё что, чем он обладал сейчас.

Человек в сером, услышав его ответ, тут же остолбенел на миг, опустил голову и сказал:

— Тот истинно благородный человек имел острый глаз, способный распознать жемчужину, а иначе, откуда бы взялись нынешние великий мир и процветание.

— Острый глаз, способный распознать жемчужину… — гоши, по-видимому, эти слова показались весьма интересными, и он сказал как будто несколько насмешливо: — Был бы великий мир, мне тоже не за чем было бы заниматься столькими хлопотными делами, как не за чем было бы стоять сегодня здесь, пригласив столько простых людей, что трудятся изо всех сил.

Человек в сером не знал сразу, какие следует подобрать слова, однако всегда неразговорчивый гоши был на редкость расположен сказать так много, если он не ответит, разве не станет его положение ещё более затруднительным? Поэтому он поразмыслил и произнёс:

— Мы — глупые клячи, неспособные отличить горе.

Услышав, гоши повёл глазами, безразлично окинул их взглядом, и снова взор его упал на гору Сунцзян; спустя долгое время он сказал равнодушно:

— Всегда есть нечто полезное, не нужно принижать свои достоинства.

Глядя на заброшенный храм на вершине горы, он неожиданно поднял руку в буддийском приветствии.

Для него эта жизнь началась здесь, а потому и «скончаться» он должен здесь же, только так можно будет считать, что начатое доведено до конца. Кроме того, то, что он делает сейчас, в той или иной мере противоречит изначальному намерению изначального человека, так что он может покаяться перед «смертью», и совесть его, можно считать, будет чиста.

Он верил, что если бы тот человек был жив, то сумел бы понять его неутомимые старания.

В тот же миг как закончил буддийское приветствие, он поднял руку снова, и бумажные талисманы на основании трона лотоса статуи, расположенной посередине образованного из почти двух сотен человек круглого построения, внезапно дрогнули.

Один — напротив храма Дацзэ, один — в направлении озера Дунтин, ещё один — к горе Ваньши.

Три талисмана вздрогнули одновременно, издав отзвук подобный тому, какой создают, хлопая, боевые знамёна, беспорядочно раздуваемые бурей.

Вслед за этим круг из крови у лотосового трона вдруг сверкнул, изначально уже почти высохшие следы как будто обернулись в один миг свежими, вплоть до того, что даже слегка потекли.

Гоши обернулся и взмахнул рукавом — и послышалось, как порыв ветра, что нож, обдул круглое построение, и у почти двух сотен человек в построении на большом пальце левой руки внезапно возник порез; тут же тёмно-красная кровь засочилась из этих порезов — она стекала вниз, проливалась на землю и, точно притягиваемая чем-то, извивалась, двигаясь прямиком к каменной статуе.

Это было крайне ужасающее зрелище: сотни кровавых нитей, будто длинные змеи, тихо ползли к статуе и в один миг уже вплавились в её нижнюю часть.

Хотя люди в сером было отчасти подготовлены, стоило увидеть внезапно эту картину, и руки и ноги их всё равно несколько похолодели. Они смотрели, вытаращив глаза и раскрыв рты, как кровь полностью окрасила лотосовый трон в тёмно-красный и, будто живая, начала двигаться по ногам статуи вверх.

Похоже, скоро вся каменная статуя окрасится кровью.

Сколько же на это потребуется крови, люди в сером не знали. Они знали только, что кровь людей в круглом построении в конечном счёте вся иссякнет, никто не сумеет выжить.

А пока они пребывали в оцепенении, гоши безразлично окинул их взглядом и снова поднял рукавом порыв режущего ветра. Люди в сером ощутили лишь колющую боль в большом пальце левой руки и не успели ещё сколько-нибудь среагировать, как всю левую руку каждого мощью в тысячу цзюней придавило внезапно к земле.

Мощь эта была столь огромна, что люди оказались бессильны ей сопротивляться. Ни один человек в сером не успел ничего предпринять, и все они всем телом упали ниц на землю, беспомощно наблюдая, как тёмно-красная кровь стремительно вытекает из-под их пальцев и тоже направляется прямиком к статуе. Словно утекала не кровь, а дыхание жизни.

Они остолбенели на миг, непроизвольно принялись сопротивляться яростно, но сколько бы сил они ни прилагали, какие приёмы ни использовали бы, левая рука всё так же оставалась намертво пригвождённой к земле, нисколько не сдвинувшись, и свежая кровь всё так же устремлялась вперёд.

Предводитель, тот человек в сером, вдруг осознал кое-что; он изумлённо поднял глаза на гоши и аккурат встретил его опущенный взгляд.

В пронзительных чёрных глазах — ни следа колебаний, словно тем, на что он смотрел, был совсем не живой человек, а лишь растительность этого мира.

Благодаря этим предельно спокойным глазам человек в сером вдруг понял потаённый смысл прозвучавших раньше слов: «Всегда есть нечто полезное, не нужно принижать свои достоинства».

И более того, он осознал причину редкой многословности гоши; всё потому, что в его глазах это, вероятно, был просто разговор с самим собой и только, никто другой не слышал… В конце концов, после смерти сам он станет всего лишь истлевшим скелетом, что уже нельзя считать за человека.

Глава 89 - Река крови (3)

Свежая кровь капля за каплей утекала из его тела, точно забирая с собой и его жар. Он начал чувствовать озноб, перед глазами поплыло, разум затуманился, и шея становилась всё бессильней, не в состоянии удерживать голову поднятой.

Среди граничащего с остолбенением ужаса он вдруг вспомнил очень, очень многие вещи, разрозненные мелочи и обрывки.

Он вспомнил о людях, что выросли вместе с ним в горах и сейчас, как и он, все упали в это кровавое полотно.

Вспомнил обстоятельства, когда впервые лично увидел гоши; в то время он был ещё мал, не понимал сути вещей и уж тем более не имел никакой связи с гоши, лишь бросил на него взгляд, когда в тайне он Сунъюня улизнул с горы подсмотреть на проходящий через город строй жертвоприношения Небесам. Людей тогда было поистине много, однако никто не осмеливался подступить слишком близко. Он проталкивался среди толпы туда и обратно, надеясь подобрать место с более ясным обзором, однако по неосторожности попал под удар чьего-то локтя и споткнулся, почти бросившись в строй жертвоприношения Небесам. За миг до того, как упал бы, он ощутил, как снежное облако пронеслось у него перед глазами, и тут же взметнулся мимолётно порыв ветра, аккурат помогая ему встать прямо.

Юный, он даже не сообразил, что, в конце концов, произошло, лишь каким-то образом, очнувшись, уже твёрдо стоял на обочине; когда же он поднял голову в изумлении, строй уже прошёл на отрезок пути вперёд, но всё равно он с первого взгляда заметил буддийского монаха в белом, едущего верхом на высокой крупной лошади…

Воспоминание это было слишком далёким, настолько далёким, что и сам он полагал, будто давно забыл, — однако в это мгновение вспомнил снова.

Оказывается, в столь юном возрасте он вовсе не боялся гоши так, как сейчас, даже почитал его, так с каких же пор при виде гоши у него остались лишь страх и беспокойство?..

Он повиновался приказам Сунъюня, равно как и его собратья, он годы носился с поручениями во мраке; в конечном счёте, он уже и не помнил точно, сколько всего совершил. Вначале, глядя на то, как человеческие жизни проходят сквозь его руки, он ещё был переполнен виной и безмерным страхом и расспрашивал Сунъюня, доискиваясь до корня и исследуя истоки.

Сунъюнь говорил, всё, что они делают, — всё это ради ещё большего количества простого народа. Все эти ничтожные приготовления составляют огромное построение, именуемое «Средь рек и гор погребённые кости»; если успешно расположить его, оно сможет не только оградить их от предсказанного большого бедствия, но и обеспечить сто лет мира среди рек и гор.

Сунъюнь никогда не обучал его таким чрезмерно высоким и глубоким вещам, и он ничего не знал о том, как, в конце концов, следует управлять этим необъятным построением. Лишь помнил слова, что с детства слышал от Сунъюня бесчисленное множество раз: «Некоторые великие дела неизбежно требуют небольших жертв».

Слова эти были ему понятны, и потому он накрепко запомнил их на многие годы.

И только сейчас, только когда наблюдал в бессилии, как разливается потоками кровь, когда между жизнью и смертью, казалось, стояло лишь мгновение, с нависшей над головой громадной пеленой ужаса, сердце его вдруг исполнилось смятения.

Внезапно он ощутил, что те слова неверны, что многое всё ещё упущено, по меньшей мере… по меньшей мере, следовало спросить, желают ли те люди быть принесёнными в жертву.

После ещё одной волны безнадёжного отчаянного сопротивления в тумане замешательства он вновь подумал, что слова-то верны, только…

Он вдруг был несколько неуверен: столь бесстрастный, действительно ли гоши делал это для народа не по своей воле? Две сотни человек, лежащих здесь, подавленные на дне реки останки и ещё больше других вовлечённых — действительно ли смерть их стоила того, действительно ли была неизбежна?..

Но у него уже не было сил заговорить и задать эти вопросы, он не мог даже взглянуть ещё раз на выражение глаз гоши, способный лишь мало-помалу уснуть среди сгущающейся всё сильнее глубокой тьмы, а после… вероятно, никогда больше не проснуться вновь…

Кровь, вытекающая из пальцев этих более чем ста человек, наконец окрасила через трон лотоса всю статую в тёмно-красный, и даже силуэт со спины не выглядел больше принадлежащим ушедшему от мирской суеты, а источал поток плотной порочной ци.

Будто начался наконец ужасающий обряд, вся гора Цзянсун вместе с чёрным каменным берегом, где стоял гоши, внезапно пришли в движение, на реке поднялись до небес громадные волны, что накатывали, били непрестанно — но прямо за спиной гоши останавливались и отступали в поражении.

На первый взгляд похоже, точно две силы сошлись в безумном противостоянии.

Гоши сел здесь же, сложил ладони и принялся шёпотом читать писания. Сразу казалось, будто он упокаивает душу умершего, однако к старинной простоте этих писаний примешивалась странная мелодика, от которой услышавшему становилось крайне не по себе.

Позади него обрушивались чёрные камни, перед ним бурлили огромные волны — но всё это удивительным образом смыкалось аркой у него над головой, неспособное навредить ему хоть немного.

Поначалу никаких изменений не происходило, когда же он закончил читать отрывок из писаний, на кончиках пальцев обеих рук, сложенных вместе, возникли внезапно густо рассыпанные пятна крови; выглядело это жутко и странно, и кровавых пятен появилась по меньшей мере сотня.

Он всё так же продолжал читать священные тексты, будто не заметил этих капель крови вовсе.

Пятна крови же точно ожили, под густой звук писаний они продвигались понемногу к тыльной стороне руки, только каждый рывок казался исключительно трудным.

Гоши носил маску и не обнажал лица, однако там, где края маски прижимались к вискам, в мгновение ока уже выступила лёгкая испарина; видимо, пускай голос его и не колебался, в действительности он всё же прилагал огромные усилия.

По тыльной стороне рук кровавые пятна постепенно взобрались на предплечья и скрылись в широких рукавах.

Волны и ветер меж небом и землёй стали ещё более ужасающими, полные мощи, способной захватить небеса и поглотить землю; домик на берегу реки вдали непрестанно сотрясался под ударами яростных волн и в итоге так и не сумел выстоять долго: когда накатила очередная громадная волна, что сопровождалась шумом от бесчисленных трещин, он обрушился окончательно и упал в реку.

В то же время сияющая золотая нить, будто зарница, блуждала далеко-далеко на другом конце берега, быстрая, что бьющие в землю буря с молниями; прежде чем кто-то успел бы среагировать, она скрылась на северо-востоке, а после того как миновала некое место в реке, раздался взрыв; затем она снова унеслась на юго-запад и наконец устремилась сюда.

Когда через озеро Дунтин и гору Ваньши она в конце концов примчалась к храму Дацзэ, вокруг гоши начала смутно возникать струйка золотого света. Полотно кровавых пятен же уже взобралось по рукам к шее и очутилось на самой шее.

Картина эта была поистине ужасающей без меры: буддийский монах, казалось бы, далёкий от мирской суеты, шея его — вся покрыта каплями крови, и капли крови эти к тому же, побуждаемые его священным текстом, изо всех сил поднимаются к лицу.

В миг, когда пятна крови разлились по подбородку, на берегу из чёрного камня внезапно прибавился кровавый круг.

Внутри круга мелькнула кровавая вспышка — и возникли вдруг два человека.

Один из них был одет в белые конопляные одеяния буддийского монаха, явно ушедший от мира, чрезвычайно красивый — но столь же чрезвычайно холодный. Холодный настолько, что попросту заставлял человеческие сердца трепетать в страхе; будто под вековыми льдами и снегами зияла глубочайшая бездна. Рукой же он, ничуть не церемонясь, держал за воротник другого человека.

Человек этот был в крови с головы до ног, его изначально пепельно-синий чанпао — целиком выкатан в грязи и весь изорван; обнажившиеся руки от плеч, шею и даже лицо — всё укрывали разнообразные следы от расчёсывания, будто он испытал на себе, как десятки тысяч муравьёв пожирают сердце, и из-за безумного зуда сам и обернул себя окровавленным.

Человек этот был не кто иной, как оказавшийся окружённым в горной долине даос Сунъюнь.

Удерживающим же его за ворот был Сюаньминь.

Лицо его оставалось по-прежнему ледяным, только в чёрных как смоль глазах добавилось смутно нечто ещё — нечто подобное надвигающейся буре, что невыразимо порождало во взглянувшем страх.

Едва даос Сунъюнь упал на землю, как сразу же увидел сложившего вместе ладони гоши; выражение его тотчас стало недоумённым, а после — он вмиг испугался.

— Ты не, ты… — Сунъюнь подскочил вдруг, непроизвольно желая вырваться из хватки Сюаньминя, однако Сюаньминь без единой эмоции в лице пошевелил рукой, и пальцы, изначально державшие за воротник, сомкнулись прямиком на его шее.

— Ты… — Сунъюнь уже пострадал в Пещере сотни насекомых, а иначе более или менее смог бы побороться немного и никак не встретил бы столь жалкий конец. Со стиснутой Сюаньминем шеей речь его была невнятной и давалась с трудом: — Ты другой… А…

Он не договорил ещё, как рука Сюаньминя сжалась вновь, однако вовсе не из-за его слов, а потому, что Сюаньминь увидел ясно круглое построение на чёрном каменном берегу и пятна крови на шее гоши, читающего священные тексты.

Прежде в горной долине разбилась печать на четвёртой медной монете, а вместе с тем и восстановилась часть памяти Сюаньминя. Все эти обрывки и осколки воспоминаний были слишком беспорядочными, как будто из другой жизни; совсем не то, что обычный человек может сразу же усвоить полностью.

Ещё прежде чем восстановились эти воспоминания, у Сюаньминя на самом деле уже было смутное ощущение, что его связь с Сюэ Сянем отнюдь не проста, он чувствовал даже, что человек, которого он искал непрестанно, похоже, и есть Сюэ Сянь.

Однако интуиция — это в конце конов всего лишь интуиция, и она всегда позволяет всё ещё лелеять надежду на счастливый случай.

Но в миг, когда он действительно увидел в воспоминаниях, как сам рассчитывает время небесной кары истинного дракона, всё тело его точно упало прямиком в пропасть — бездонную, лишённую света.

Где пролегает ненависть за вырванные кости, куда уж заслужить прощения словами. Поэтому Сюэ Сянь улетел, не оглядываясь, и он не мог устремиться следом — лишь поднять глаза и смотреть, как длинная тень в единое мгновение скрывается средь плотных туч, а после исчезает без следа — и её не увидеть вновь.

Вероятно, в этой жизни не увидеть уже никогда.

Но неважно, желал ли ещё Сюэ Сянь видеть его снова или нет, он уплатит долг. Поэтому он поймал даоса Сунъюня, сразу же начертил на земле построение и прибыл в место, где закопана кость дракона. Какими бы ни были его изначальные намерения, он возвратит долг в полной мере.

За кость — костью.

Если вызвал бедствие — он остановит его, если вовлёк человеческие жизни — он отплатит.

Однако когда в самом деле очутился на берегу из чёрного камня, он обнаружил, что увиденное очень сильно отличается от его ожиданий. Монаха перед ним, что носил серебряную маску и держал ладони сложенными вместе, он встречал в воспоминаниях.

Во времена его детства этот монах наказывал его, велев переписывать каноны и читать сутры среди застилавшего небеса снегопада, и этот же монах заводил его в комнату и тщательно согревал постель медной жаровней, наставлял его много, смотрел, как он забирается в постель, и плотно закрывал за него дверь, когда уходил.

Очень и очень давно он называл этого монаха «наставник», но уже несколько десятков лет как не использовал больше это обращение.

Во всем этом по-прежнему оставались пропуски, воспоминания были неотчётливыми, он помнил лишь, как много-много лет назад, когда он впервые назвал этого монаха наставником, тот остолбенел надолго, а после небрежно взмахнул рукой: «Свиделись старые друзья, я не смею называться наставником».

Очень многие годы он не понимал, что значат эти слова, а позднее и не задумывался больше.

Сейчас он вспомнил в самом деле немало всего, однако очень немногое касалось человека перед ним. Более того, в миг, когда увидел его, в сердце прежде всего заклокотало крайне смешанное чувство — не сказать точно, откуда оно произошло, только чувство это было решительно не то, что надлежит испытывать ученику, встретив наставника.

Он наморщил брови на миг, однако уже через мгновение вдруг понял отчасти:

потому что этот «наставник», одетый совершенно так же, как он сам, как раз запускал сверкающее крупное построение — вовсе не ради спасения людей и мира, но чтобы в обмен на жизни заполучить благополучие и добродетель.

Глава 90 - Мир на сотню лет (1)

Сюаньминь применил силу в пальцах, и глаза даоса Сунъюня закатились, он вмиг потерял сознание.

Он отбросил свесившего голову человека на чёрный каменный берег и взмахнул рукавом вверх. Огромные волны вздыбились до небес, порыв ветра, точно несущий в себе клинки, неистово обрушился на круглое построение; раздался грохот, потрясающий небо и сотрясающий землю, и от невидимого колпака над построением, укрывавшего его от ветра и дождя, разлетелись брызги золотого света.

Сюаньминь вложил силу столь огромную, что даже несколько крепких каменных пиков, расположенных по краю, вмиг раскрошило в порошок, так что под тяжестью удара на невидимом колпаке медленно возникли подобные нитям золотые трещины.

Трещины распространялись стремительно, и весь колпак почти взорвался, однако в тот же миг его удержала другая сила.

Гоши, сидевший с прямой спиной на берегу из чёрного камня, слегка прервался в чтении писаний, повернул сложенные вместе ладони, выбросил одну в сторону круглого построения — и резко убрал назад.

В промежутке, когда священные тексты умолкли, капли крови, переползающие с шеи на подбородок, тоже замерли вслед, и лишь когда он возобновил чтение, продолжили прятаться под маской. Происходило это исключительно быстро, однако что было ещё быстрее, так это непрестанно бивший в купол ярый ветер, что тотчас повернул и ринулся к гоши.

Бам!..

Вокруг гоши, который изначально был в простых белых одеждах без всякой защиты, возник золотистый колокол[1], отражая надвигающийся порыв резкого ветра.

[1] Не буквально колокол, в который звонят, а колпак примерно в форме колокола.

Огромную силу толкнуло прямиком к реке, и громадная волна, что изначально шла навстречу, от столкновения развернулась и с мощью, будто мчатся десять тысяч коней, понеслась к противоположному берегу вдали.

Сюаньминь взял медные монеты, а после поднял руку — и потянул на себя. Сила неистово несущейся огромной волны в одно мгновение вся обрушилась на одну его руку, отдалась чудовищной мощью, едва не оторвав её целиком и потрясая болью.

Сюаньминь, однако, ничуть не изменился в лице, только сжал пальцы сильнее и, заложив руку за спину, резко потянул. Вздымающуюся до небес волну, что устремлялась к противоположному берегу, его единоличным усилием вернуло обратно. Тем временем сила по другую сторону от него, вопреки ожиданиям, лишь возросла, не уменьшаясь, порывы яростного ветра один за другим ожесточённо ударяли по круглому построению, поднятые им потоки воздуха с грохотом разбили каменные пики со всех сторон вдребезги, рассыпав по земле.

По мере того как удары становились всё тяжелее, защита построения переставала справляться, колокол гоши тоже блекнул следом, и поразивший его острый порыв ветра готов был сделать разрез.

Однако когда круглое построение действительно почти потрясло до основания, гора Цзянсун позади вместе с необозримой горной грядой, простирающейся на сотни ли, тоже встревожились — похоже, это крохотное круглое построение было к тому же связано с ещё большим; потянешь за волосок — и всё тело придёт в движение.

Сюаньминь нахмурился мимолётно; неистовый ветер от противостояния двух сторон заставлял его одежды порхать, но буря с волнами и застилающий небеса ливень снаружи, однако, никогда не достигали этой части чёрного каменного берега.

Он как раз собирался снова ударить по медным монетам в руке, но гоши внутри колокола вдруг прекратил читать священные тексты и заговорил небрежно, будто обстоятельства были самыми обычными:

— Не делай больше бессмысленных попыток, это построение на крови влияет на большое построение гор и рек, будешь и дальше действовать как заблагорассудится, и останки под горами и реками будут истрачены напрасно.

Прежде, когда громада гор сотрясалась краткое время, Сюаньминь увидел тонкую нить, скрытую в тени гор, — такую же, как разлетевшиеся в три стороны «паутинки», что они видели раньше на горе Цзянсун; это и была связь между построениями. Только взглянув, куда ведёт нить, Сюаньминь сразу понял:

«Средь рек и гор погребённые кости».

Огромное построение позади, проходящее через горы и реки, — действительно «Средь рек и гор погребённые кости»; подробностей об этом построении Сюаньминь всё ещё не вспомнил, однако о перспективах и значимости расположения имел представление. Такие большие построения, протягивающиеся сквозь горы и реки с юга на север и с востока на запад, как и распространённые маленькие, все требуют духовного предмета, удерживающего построение. Духовных предметов в этом мире множество, однако такие, что способны удержать подобного рода крупное построение, можно пересчитать на пальцах; их не больше двух видов.

Который выбрал гоши — ясно с первого взгляда.

Сюаньминь скользнул взором по горной цепи; самая яркая нить, промелькнувшая среди гор, исходила из основания этого громадного построения — кости дракона.

Не успел гоши договорить, как Сюаньминь уже стукнул пальцами.

Едва раздался звонкий звук, круглое построение и колокол равно содрогнулись вдруг, маска, скрывавшая лицо гоши, вслед раскололась надвое и с металлическим звоном упала на землю; его глаза, что постоянно были сомкнуты, наконец раскрылись.

Он и Сюаньминь оба носили монашеские одеяния, подобные облакам и снегу, имели похожее телосложение и были схожи характерами.

В миг, когда они встретились взглядами, двое — один стоял, один сидел — глазами выдали тень ошеломления, но быстро совладали с ним.

В ограниченных воспоминаниях Сюаньминя он видел наружность этого «наставника» после того, как тот снимал маску, раз или два и только когда был очень и очень мал. Даже во дворе Тяньцзи, куда посторонним не позволялось входить самовольно, он редко открывал лицо. Вплоть до того, что впечатление о чертах этого «наставника» у него всегда было смутным.

Сейчас, действительно рассмотрев внимательно, он обнаружил, что тот только лишь схож с обликом из его представлений, не более; различий оказалось очень много.

В конце концов гоши, всё так же сидя, после оцепенения вдруг легчайше качнул головой и чуть улыбнулся, словно насмехаясь.

У Сюаньминя представления о нём были смутными, у него же, однако, нет; как-никак, это он когда-то отыскал и забрал Сюаньминя обратно, из ребёнка воспитал взрослого.

По меньшей мере, внешность Сюаньминя во времена детства и юношества он помнил совершенно ясно; даже в годы, когда Сюаньминь сменил его, став гоши, ему тоже случалось видеть наружность Сюаньминя.

Имя «Тундэн», передаваясь до сегодняшнего дня, уже принадлежало четверым людям; или, можно сказать, троим. Так называемый гоши на самом деле всегда менялся, и внешность этих людей тоже отнюдь не была совсем одинаковой; облик их был несколько схож только из-за намеренного воздействия заклинаниями и зельями в детстве, вот и всё.

Большую часть времени гоши носил маску, поэтому людей, кому удалось увидеть его истинный облик, можно было сосчитать на пальцах; к тому же раз увидишь сегодня, а следующий раз — наверняка уже многие годы спустя, и лёгкие изменения посторонние сочтут делом обычным. Более того, очень мало кто осмеливался неприкрыто рассматривать лицо гоши, особенно долго; даже когда он носил маску, все эти люди слегка опускали взгляд, не смея смотреть прямо.

Вдобавок образ жизни последовательно занимавших пост гоши, равно как и характер в целом были крайне близки, вплоть до того, что обычному человеку было очень трудно обнаружить разницу.

Единственное, к чему им требовалось быть внимательными, — переходный период, когда двое исполняли обязанности гоши, сменяя друг друга. Поскольку в то время гоши-предшественник был уже немного в возрасте, а преемник — как раз в расцвете юности. Поэтому с момента, как один достигал среднего возраста, когда показывались перед народом, они начинали несколько преображать себя, используя восковый клей и маски из человеческой кожи. И когда облик Сюаньминя ещё нёс в себе дух юности, им равно требовалось, прибегая ко всевозможным способам подобного рода, сводить разницу между двумя гоши к наименьшей.

Вначале юный Сюаньминь, почитая наставника, уподоблял свой облик его. Впоследствии, когда Сюаньминь встал во главе, направление переменилось и уже он изыскивал возможности сделать себя похожим на Сюаньминя.

Ещё позднее слишком многое произошло между ними, отчего маски более не снимались, и теперь, встретившись взглядами, они обнаружили внезапно, что даже истинные черты друг друга были им несколько незнакомы; вот уж в самом деле — нелепо до крайности…

Взгляд Сюаньминя наконец опустился — всё так же безмолвно и холодно — и упал на капли крови на подбородке гоши — предзнаменование, что благополучие и добродетели сотни людей устремлялись в его собственное тело, требовалось лишь, чтобы все эти кровавые пятна слились в конечном счёте в точке Мингуна, и построение завершится успехом. И это построение к тому же было вплотную связано с построением «Средь рек и гор погребённые кости»; если завершить это, то и «Средь рек и гор погребённые кости», пожалуй, будет уже не изменить.

Когда гоши прерывал чтение канонов прежде, капли крови ещё прекращали двигаться, теперь же, поднявшись на лицо, капли будто ожили — даже если гоши не продолжал больше читать, они всё так же постепенно продвигались вверх.

Сюаньминь приподнял подол одеяний, тотчас принимаясь за дело, и гоши тоже не сидел в ожидании смерти — вместе с накрывающим его сверху колоколом он поднялся резким прыжком!

В момент противостояния круглое построение ожесточённо задрожало, а громадная волна хлынула яростно вверх и понеслась к горе Цзянсун, укрывая собой весь чёрный каменный берег.

Миг — земля содрогнулась, и сотряслись горы, и пришли в движение реки.

Но Сюаньминь, впрочем, не мог сразу завладеть преимуществом; на его медных монетах всё ещё оставалась одна не снятая печать, к тому же неизвестно отчего среди схватки и он, и гоши — оба ощущали странную связь — но вовсе не связь, позволяющую постичь мысли и желания, как с Сюэ Сянем, а такую, из-за которой что за движение ни обрушивалось бы на противника, результат его, казалось, всегда сокращался.

Более того, во время борьбы ему приходилось вдобавок постоянно сдерживать всё прочее вокруг, чтобы реки не опрокинулись, затопив мир до самого горизонта.

Разумеется, гоши равным образом не мог ничего с ним сделать. Вплоть до того, что двое стояли друг против друга, вкладывая все силы, однако от начала и до конца в положении их не было разницы.

Медные монеты в руках Сюаньминя нагревались всё больше, та, на которой оставалась не снятая печать, непрестанно гудела, горячая настолько, что почти обжигала. Казалось, ещё один удар — и расплавится вовсе.

Капли крови на гоши уже миновали губной желобок и передвигались неровно в направлении глаз. Сколь бы выделяющейся из толпы ни была его внешность, и она не могла справиться с подобным отпечатком тьмы, всё лицо его выглядело странно и страшно.

Сюаньминь во время схватки постоянно следил за кровавыми пятнами; он обнаружил, что передвигаются они всё быстрее и быстрее — когда достигли верхней половины лица, то будто пробили некий проход и с лёгкостью преодолели скулы.

Затем — глаза.

Следом — надбровные дуги.

Медные монеты в руках Сюаньминя внезапно содрогнулись, и в миг, когда тысяча цзюней повисла на волоске[2], последняя печать вдруг раскололась. Старая оболочка осыпалась на землю, и маслянисто-жёлтая медная поверхность открылась полностью…

[2] Критический момент, крайне опасное положение.

Словно заслоняющая небо и укрывающая землю приливная волна, воспоминания затопили его.

В воспоминаниях он возвратился ко времени, когда был ребёнком, и всё так же переписывал во дворе священные тексты. Низкий столик был подготовлен специально для него, аккурат под его рост. Стоя, он держал в руке кисть, манера его — умела; очевидно, что лет ему было немного, но, похоже, занимался таким он уже тысячу раз.

Тогда переписывать требовалось совсем не за тем, чтобы он хорошо узнал священные писания, и отнюдь не для того, чтобы успокоить сердце и гармонизировать ци, в конце концов, он с детства обладал холодным и неразговорчивым характером. Он переписывал канонические тексты единственно для того, чтобы поупражняться в письме и сделать собственный почерк подобным почерку в той рукописной канонической книге.

Однако что странно — даже если он не тренировался, почерк всё равно был очень схож с рукописью канонов.

Закончив переписывать страницу, он подумал об этой странности, поднял глаза взглянуть на гоши рядом и спросил:

— Шифу, кто переписал эту каноническую книгу?

Пальцы гоши на медных монетах замерли, и он окинул его взором. В ничуть не ярком углу комнаты выражение глаз казалось затуманенным, отчего Сюаньминь не мог прочесть значение в нём. Он подождал какое-то время и тогда лишь услышал, как гоши произнёс равнодушно:

— Тундэн.

Сюаньминь растерялся:

— Тундэн?

Гоши отозвался с «М», всё так же продолжая обводить пальцами медные монеты.

В руке его мелькал маслянисто-жёлтый блеск, одухотворённая ци изобиловала.

Сюаньминь не вполне разобрался:

— Шифу переписал?

— Много раз говорил, не называй меня шифу, — даже не подняв головы, ответил гоши, а после, сделав паузу, сказал: — Эту книгу переписал предыдущий Тундэн.

— Предыдущий?

— Должность гоши в действительности передаётся из поколения в поколение, для внешнего мира, однако, все — один человек, и монашеский титул[3], разумеется, остаётся неизменным, всегда — Тундэн; я третий, — гоши закончил речь, и снова прошло долгое время, прежде чем он произнёс: — В будущем и ты — тоже Тундэн.

[3] Монашеский титул, или монашеское имя, — имя монаха, которое он получает при принятии обетов буддизма.

Когда он говорил эти слова, выражение лица его так же было сокрыто в тени угла и казалось несколько мрачным и неясным.

Сюаньминь чуть остолбенел; пусть характер его не был горячим, но лет ему всё-таки было немного, а потому у него по-прежнему сохранялась любознательность:

— Тогда… какой изначальный монашеский титул?

Сразу он по привычке хотел назвать гоши шифу, однако вспомнил сказанное прежде и опустил это обращение.

Гоши равнодушно сказал:

— Цзухун, а быть может — иначе, уже забыл.

…

Он также вспомнил время, когда впервые назвался Тундэном; ему едва исполнилось девятнадцать, и лицо его всё ещё несло в себе остатки духа юности. Он тщательно наклеил на щёки маску из человеческой кожи, поверх надел звериную маску и повёл подобный полноводной реке длинный отряд к Тайшань.

С тех пор он всё чаще представал перед людьми как гоши, поскольку Цзухун начал при всём желании терять способность и был уже в летах.

Среди спутанных воспоминаний после он увидел разрозненные детали того, как полностью возглавил приказ Тайчан, и в значительной мере это ощущалось пылью прошлого[4], былым сном; если бы Цзухун не изменил решение, он, вероятно, провёл бы так всю нынешнюю жизнь до самого её конца.

[4] Пыль/прах прошлого — в оригинале 前尘. Это буддийский термин, связанный с другим — 六尘, в переводе — шесть нечистых (опор сознания; пять — то, что воспринимается органами чувств, шестое… словарь переводит как интеллект, на нём и остановимся). Границы между настоящим и прошлым (前) состоят из шести нечистых (尘) и являются иллюзорными, отсюда название 前尘. Вроде бы изначально под прахом прошлого подразумевался «иллюзорный мир прежнего перерождения, воспринятый органами чувств» (из БКРС), впоследствии выражение стало использоваться и просто в значении «прошлое, события прошлого».

Пускай гоши Цзухун никогда не желал, чтобы он называл его шифу, однако Сюаньминь, каким он был тогда, помнил доброту учителя, потому, когда Цзухун не торопился уйти в затворничество и к тому же захотел снова участвовать в делах приказа Тайчан, Сюаньминь совершенно не препятствовал.

В конце концов, он с самого начала не настаивал на должности гоши; в сравнении с шумом императорского двора ему больше нравилось уединённо жить в горах.

Поэтому, прозаведовав приказом Тайчан более десяти лет, он прямиком передал двор Тяньцзи обратно Цзухуну, а сам переселился в бамбуковый дом в горной впадине. Поскольку он родился с костьми будды, то и духовно был несколько сильнее, чем Цзухун, и с определёнными делами Цзухуну по-прежнему требовалась его помощь.

Таким образом, хотя жил в уединении в горах, он всё так же поддерживал с приказом Тайчан связь… вплоть до момента, когда Цзухун поручил ему предсказать пору небесной кары истинного дракона.

— Зачем предсказывать время кары? — хмурясь, спросил тогда Сюаньминь, когда, получив поручение и вернувшись во двор Тяньцзи, стоял на башне Вансин[5].

[5] Смотреть на звёзды.

Цзухун, стоявший у круглого стола, переоделся, чтобы избежать подозрений, когда появится с Сюаньминем в одном месте; услышав, он лишь сказал спокойно:

— Несколько дней назад было предсказано, что через три года, боюсь, произойдёт великое бедствие, по-видимому, вызванное тем, что истинный дракон столкнётся с большой карой. Лучше определить время кары и подготовиться заранее, чтобы не пострадал простой народ.

Сюаньминь на миг почувствовал странность.

В дни, когда жил один в бамбуковом доме, Сюаньминь уже смутно ощутил кое-что, но у него всё не было подтверждения. Вдобавок изложенное Цзухуном звучало безукоризненно, поэтому он, чуть поколебавшись, всё-таки согласился.

Впоследствии же, когда он узнал, что из истинного дракона в день небесной кары по-живому вытащили кости, огромные расхождения во мнениях, что до сих пор годами скрывались во тьме, вспыхнули до предела; былая доброта учителя среди этих мелких и разрозненных, но повсеместных трещин истощилась без остатка, все паучьи нити и лошадиные следы[6], порождавшие в нём сомнения, наконец собрались вместе в подлинную картину, и эта подлинная картина оказалась ещё невообразимей, чем он предполагал; человеческие души и иссохшие останки, что удерживал в своих руках Цзухун, точно воплотились в кнут, который окончательно отсёк любое подобие мира.

[6] Зацепки.

Он вовсе не был человеком нерешительным, потому, разъярённый, с ледяным лицом прямиком вошёл во двор Тяньцзи, запечатал тело Цзухуна и рассеял все его духовные силы. Кто знал, что он был глубоко связан с пауком единой жизни; настолько, что из-за ранения Цзухуна под влияние попал и он сам, отчего лишился всех воспоминаний.

Прежде чем утратить память полностью, он в спешке оставил себе записку и наложил запрет на медные монеты, которые обычно использовал, чтобы они не попали в чужие руки.

…

Раздробленные, беспорядочно рассыпанные картины — с детства и до настоящего времени, без малейшего упущения — аккурат восполнили одна за другой всё, чего недоставало прежде; словно он очнулся наконец от долгого сна.

Сознание Сюаньминя наконец прояснилось, но обстановка в настоящий момент, однако, заставила его сильно нахмуриться.

Цзухун сжимал кончиками пальцев призывающее гром знамя, слегка тряхнул его — и десятки молний чередой спустились прямо с Девятого Неба, однако вовсе не поставили его перед угрозой неминуемой смерти, а сплелись над головой в сеть и накрыли собой.

Сюаньминь заледенел лицом и опустил взгляд.

Сейчас он уже не мог уклониться — лишь выдерживать давление, пока не будет вынужден упасть на землю; а в промежутке только что, когда он был потревожен воспоминаниями, Цзухун, выждав удобный случай, уже начертил у его ног заклинание.

Это построение не отнимало жизнь — но обращало марионеткой. Если молнии в момент преимущества вынудят его войти в построение, он полностью утратит разум и окажется в распоряжении Цзухуна.

— Как я могу убить тебя? — Цзухун излагал равнодушно среди бури: — Тебе лишь нужно повиноваться, и тогда…

Спутанные молнии давили сверху, заклинание покрыло землю — и в этот миг, когда тяжесть в тысячу цзюней держалась на волоске, длинная тень с протяжным чистым свистом прорезала страшные волны и огромные валы и в мгновение ока смела пойманного в ловушку Сюаньминя. Затем — метнулся длинный хвост.

Цзухун, проглотив речь, тотчас отскочил, едва сумев избежать удара.

Однако в следующий миг сотни чудесных молний одна за другой обрушились с грохотом, устрашающим небо и сотрясающим землю.

— Призывающее гром знамя? — высмеял кто-то с крайним пренебрежением и холодно сказал: — Ничтожество!

Под могущественный звук речи Сюаньминь первым опустился на гору Цзянсун, другая же, одетая в чёрное тень посреди сопровождающих её ошеломляющих раскатов грома гулко приземлилась на чёрный каменный берег и расколола ладонью свирепые волны на реке, что с громадной силой понеслись, сметая всё на своём пути, к Цзухуну.

Пользуясь новыми возможностями редактора, оформила примечания немного иначе, дайте знать, удобно ли вам так. Если нужно, дальше могу скрывать под спойлер.

И пожелайте мысленно переводчику сил и здоровья поскорее перевести следующую главу, благодарю.

Глава 91 - Мир на сотню лет (2)

Сотни чудесных молний пробили в земле огромную глубокую яму, из середины её расползались наружу бесчисленные трещины — некоторые уходили расколом прямо в реку, другие же проникали в горы. Изнутри горы Цзянсун раздался грохочущий треск разлома, оглушительный звук разнёсся на сотню ли и дальше, повергая услышавших в ужас.

Когда ударил громадный вал, он даже разбил прямиком гору — покатились камни и посыпались осколки, среди ливня поднимая безбрежный туман над водой.

Стоило огромной волне отступить, и открылась ясно чудовищных размеров воронка, выбитая молниями: на дне провала, выжженного громом и молниями дочерна, сидел, скрестив ноги, Цзухун и со сложенными в буддийском приветствии ладонями читал глубоким голосом священные писания.

Только накрывавший его золотой колокол был теперь разрушен, на белых монашеских одеяниях рассыпались повсюду обуглившиеся дыры вперемешку с пятнами от струящейся крови — выглядел он жутко и жалко.

Он несколько раз тяжело закашлялся среди чтения, и мелкая кровавая пена выступила в уголках рта — было видно, что ранен он очень серьёзно. Но красные точки на его лице, однако, всё так же взбирались к Мингуну, и завершение построения было в самой непосредственной близости.

Но после такого удара от Сюэ Сяня красные точки приостановились на мгновение, прежде чем стали заново карабкаться вверх, скорость их значительно замедлилась в сравнении с тем, что было до этого, похоже, вернувшись к исходному самому трудному положению.

Он кашлянул несколько раз, от начала и до конца неспособный закончить предложение из писания, и попросту открыл глаза. Неизвестно отчего, но даже в такой момент он, казалось, не пришёл в смятение и не растерялся, словно всё ещё имел трюк в запасе. Кто-то другой, быть может, сейчас промедлил бы и не стал нападать необдуманно, чтобы не позволить ему найти лазейку.

Но он столкнулся с Сюэ Сянем.

Цзухун поднял взгляд — и увидел, что под покровом чёрных туч стоит высокий мужчина в чёрных одеждах; у ног его всё ещё чуть мерцали остатки таинственных молний, над головой одна за другой зажигались вспышки с приглушённым громом, и отсветы делали его кожу чисто-белой, облик — отчётливым и красивым. Только всё тело его, однако, источало сумрачный и своевольный дух, вплоть до того, что даже поджатые уголки губ обнаруживали порочную ци.

Что самое важное — в глубине его чернильно-чёрных зрачков смутно проступала тень красного.

Это был признак помешательства.

Неважно, совершенствующийся смертный ли это или рождённый бессмертным, любой мог впасть в помешательство. Может быть, при обучении ступил на неверный путь, а может, забрёл по ошибке в ловушку построения, или принял неправильно чудесное снадобье, или же скопился, застоялся за долгое время гнев — требовалась лишь искра, и помешательство — не более чем дело мгновения.

Но какого бы рода ни был, если впадал в помешательство, любой становился чрезвычайно страшным, поскольку был совершенно неуправляем.

Вот почему едва Цзухун взглянул на него, как тотчас вновь был поражён всевозможными молниями. Среди острой боли от разрезанной плоти и оскоблённых костей Цзухун, хмуря брови, использовал внутреннюю и духовную силу, с трудом защитив важнейшие меридианы и сосуды в теле.

Человек в чёрном же, весь объятый искажённой ци, посреди грома и молний подошёл, ничуть не заботясь, к провалу, опустил взор, глядя сверху вниз, склонил вдруг голову набок, изогнул уголок губ в краткой улыбке и сказал:

— Слышал, ты и есть тот, кто вытащил мои драконьи кости?

Он смотрел какое-то время, затем попросту поднял подол одежд и полуприсел на корточки и, наблюдая взглядом исключительно холодным и безучастным, как обрушиваются гром и молнии, сказал безразлично:

— Я человек вполне совестливый. Если соединить все кости и косточки в твоём теле, не наберётся и на половину длины моей драконьей, но по доброте душевной я сочту тебя за равного. Раз уж ты наживую вытащил мои драконьи кости, тогда давай и я наживую вытащу твои…

Пока говорил, он легко — словно между делом — поднял руку; длинные и тонкие белые пальцы его были исключительно красивы и ничуть не походили на запятнанные кровью. Он разом согнул все пять пальцев, ухватив что-то на расстоянии, и с лишённым выражения лицом чуть потянул на себя.

Цзухун тут же застонал приглушённо, его сложенные вместе ладони дрогнули, и левой рукой он тотчас сжал запястье правой.

Он чувствовал, как человек в чёрном на расстоянии заживо достаёт кости его пальцев сквозь кожу и мясо. Ощущение, как разделяют кости и плоть, было мучительным настолько, что лишало желания жить.

И в этот миг Цзухун захотел испытать удачу. В момент, когда тяжесть с тысячу цзюней висела на волоске, человек в чёрном спас Сюаньминя — связь между ними определённо была не поверхностной. Его страдания, разумеется, не заботили человека в чёрном, но с Сюаньминем, однако, было иначе.

Никто не останется безразличен к мучениям своего спутника; пусть лишь заколеблется немного, самую малость…

Лишь даст ему единственную возможность…

Размышляя так, Цзухун сейчас же заговорил охрипшим голосом:

— Я и он связаны единой жизнью, я умру — и ему тоже едва ли выжить. Пока он жив — я не умру. Все муки плоти равно передаются и ему. Учитывая это, ты всё ещё хочешь убивать дальше?

На скале горы Цзянсун Сюаньминь крепко сжимал правую руку. В лице его не проступало ни тени выражения, и если бы Цзухун не знал сам, то совершенно не рассмотрел бы, что Сюаньминь сносит страшные мучения.

Для чего терпеть так?

Другие, возможно, не поняли бы, Цзухун же понимал как нельзя более чётко; характер Сюаньминя был ясен ему всегда, только шли они разными путями, вот и всё.

Причина, почему лицо его было невозмутимым, почему вовсе не проступало ни капли страдания, заключалась в том лишь, чтобы не потревожить месть человека в чёрном. Ненависть такая вещь — сводить счёты нужно непременно лично, посторонние не вправе вмешиваться или заменять.

Но человек в чёрном, против ожидания, равнодушно скользнул взглядом по горе Цзянсун, в глазах его промелькнули замешательство и сомнение — и вновь лицо стало каменным, он сказал невозмутимо:

— Кто это? Я должен его знать?

Договорив, он отвёл взгляд, снова посмотрел на Цзухуна, насмехаясь, и опять потянул назад удерживающие пустоту пальцы.

Сюаньминь на скале замер, посмотрел на него издали глубоким взглядом, затем опустил взор и закрыл глаза.

******

После того как Сюэ Сянь покинул прежде горную долину, он, полагаясь на слова даоса Сунъюня, направился прямиком сюда. Только он никогда раньше не испытывал такого страдания, глубокого и тяжёлого настолько, что невозможно вырваться; страдание это, ненависть за вытащенные кости и гнев, что копился, подавляемый, последние полгода, забурлили в его теле разом, отчего сердце приступ за приступом пронзало болью.

Эта боль была даже гораздо невыносимей, чем когда во время кары беспорядочно поражали молнии. Вот почему, когда места слома костей в спине тоже начали болеть так, что боль проникала сквозь кожу и кости, когда казалось, что он скоро не выдержит, разум его вдруг помутился.

Как будто пожар из сердца выжег себе путь в мозг, а когда прогорел — остался переполняющий густой туман.

Он впал в помешательство.

Пусть даже в следующий миг из-за созданной медными монетами связи увидел урывками воспоминания Сюаньминя, он всё так же обрёл ясность лишь на мгновение — и снова пропал в заполняющем его гневе.

В то мгновение ясности тело его, действуя быстрее разума, ринулось прямо к земле и спасло Сюаньминя. Когда же заново утонул в ярости, мимоходом бросил Сюаньминя на гору Цзянсун.

Когда он услышал слова Цзухуна и оглянулся на Сюаньминя, он пришёл в замешательство на миг: как будто бы бесчисленные воспоминания посыпались на него одно за другим, но словно бы ничего не задержалось. Потому он и повернулся безразлично обратно.

Только неизвестно отчего, когда дёрнул кость Цзухуна во второй раз, он вновь не стерпел и взглянул на гору Цзянсун.

Он увидел Сюаньминя, стоящего там с опущенными глазами, и в груди вдруг снова поднялась без причины волна страдания, совсем как эти беспредельные бушующие реки. Он ощутил себя странно, словно испытывал чувство, порождённое некой неизвестной связью; совершенно вне его контроля.

Он был несколько раздражён такого рода чувством, потому холодно обернулся назад и тотчас призвал неисчислимые чудесные молнии.

Цзухун с головы до ног был в полном беспорядке, монашеские одеяния его — сплошь смешение красного и чёрного, от его изначального облика ничего не осталось более.

Сюэ Сянь всматривался в него краткое время, затем не сдержался и повернулся к Сюаньминю — на этот раз он неожиданно увидел, как на теле Сюаньминя мгновенно возникло несколько кровавых пятен; действительно затронут вместе с Цзухуном.

Эти огромные пятна крови резали глаз до крайности, резали настолько, что пронзили даже сердце Сюэ Сяня следом. Он смотрел остолбенело на то место, вдруг открыл рот и нерешительно произнёс:

— …Святоша?

Сюаньминь открыл внезапно глаза, лицо и губы его — одинаково бледны; он отозвался спокойно с «М», поднял руку и применил заклинание чистых одежд.

Но даже заклинание чистых одежд не могло остановить кровь; стоило лишь очистить — и пятно появлялось снова.

Молнии в руках Сюэ Сяня вдруг остановились.

В голове его был беспримерный хаос, зрачки то становились вдруг глубоко чёрными, то вдруг краснели.

В миг, когда Сюэ Сяню было не до него, Цзухун тайком принялся читать писания заново; нужно лишь немножко, уже совсем близко…

Большое полотно капель крови наконец вошло в Мингун, стекаясь снаружи внутрь. Построение из более чем сотни человек будто откликнулось ему, и каменная статуя слегка затрепетала.

Части построения на озере Дунтин и горе Ваньши тоже безостановочно дрожали, и люди подле построения давно уже впали в забытьё и потеряли сознание. Часть построения в храме Дацзэ на горе Цзянсун дрожала без остановки, как и в двух других местах, собравшиеся в круг чжэньцзы давно рухнули на пол в беспорядке, и тайбу с тайчжу тоже не стали исключением.

Построение обмена жизнью готово было вот-вот завершиться, и в главном зале вдруг снова раздался легчайший вздох.

Пальцы тайбу, пребывавшей в полузабытьи, дрогнули, среди хаоса она как будто и услышала голос гоши, и словно бы он немного отличался. Тот глубокий медлительный голос тихо издал вздох и произнёс:

— Не жить, на себя навлёкши самому беду[1].

[1] Часть пословицы: «Если беду послали небеса/если бедствие исходит от природы, ещё возможно скрыться; если сам накликал на себя беду, спастись невозможно».

Может, это было сияние отражённого света на закате[2], а может, нечто иное. Тайбу ощутила внезапно, что даже в силах открыть глаза; она смотрела потерянно на заполняющий всё перед взором кроваво-красный и среди замешательства вдруг осознала что-то.

[2] Образно о временном улучшении перед смертью.

Она с трудом пошевелила окоченелым большим пальцем и, полагаясь на последнюю каплю крови, медленно провела через кровавую дорожку, ведущую к статуе, поперечную линию.

В начертании заклинания такое действие означало решительное рассечение. Человек, охраняющий построение, в ключевой момент пожалел и отказал, и всё построение на крови мгновенно вверглось в безумный хаос. Только миг — и озеро Дунтин, гора Ваньши и гора Цзянсун одновременно пришли в движение.

Едва капли крови собрались воедино в точке Мингуна на лбу Цзухуна, как вдруг рассредоточились вновь.

Он с растерянным видом торопливо поднял руку коснуться Мингуна, однако не успел ещё ни в чём удостовериться, как статуя внутри круглого построения начала медленно терять кровавую окраску.

А точнее, вся та кровь, поглощённая ею прежде, капля за каплей возвращалась ею обратно. Начало и конец сменили друг друга, кровь из построения посреди хаоса потекла обратно, вопреки всем ожиданиям, капля за каплей просачиваясь в пальцы простых людей.

Нарушение построения на крови вмиг отразилось и на большом построении «Средь рек и гор погребённые кости».

Сюэ Сянь и Сюаньминь ощутили лишь, как ноги их резко опустились, речные глубины взбудоражились и в единственное мгновение обрели силу, подобную мощи степного пожара.

Объёмный звук, грохочущий и дрожащий, распростёрся по земле, речные воды вдруг обезумели так, что их было не удержать больше, нахлынули громадные волны, одна за другой ударяя о берег.

Большое построение, что изначально каждым словом, каждым звуком твердило о «веке благоденствия и мира», из-за вовлечения построения на крови мгновенно обернулось самым ужасающий бедствием.

Содрогнулись горные цепи на восемь сотен ли, разошлись равно реки на две тысячи ли.

Могучий поток ринулся прямиком на протяжённый берег, дома шатались, готовые рухнуть, раскалывались и обваливались горы. Каждый округ вдоль великой реки был одинаково повергнут в страх этим нежданным стихийным бедствием, крики и рыдания народа из отдалённых уездных городов распространялись непрестанно, преодолевая едва ли не десятки ли.

Близлежащие посёлки были на грани того, чтобы затонуть под валами, крики ужаса и плач навзрыд смешивались и смазывались в обрывки, вслед поднимались высокие волны, опрокидывая небо и покрывая землю.

Огромное построение было неустойчиво, и горы и реки едва ли могли быть спокойны. Кость дракона, удерживающая построение, конечно, тоже оказалась затронута.

В то мгновение Сюэ Сянь чувствовал только, будто бесчисленные камни толкли его кости сквозь плоть; на самом же деле кости эти были вовсе не внутри его спины. Вслед за грохотом обрушившейся горы Сюэ Сянь ощутил, как в спине его что-то оборвалось со звоном.

Нить между сломанными костьми наконец не выдержала тяжёлого бремени и в обстоятельствах, когда её очень давно не укрепляли, разорвалась полностью.

Сюэ Сянь воспринял лишь, как чувствительность в ногах мгновенно исчезла; даже не только ноги — все пять чувств оказались тяжело поражены: отзвуки в ушах становились нечёткими, зрение — смутным и неясным, осязание начало притупляться…

Как будто из-за огромного построения с погребёнными костьми он и сам стал частью гор и рек: горы и реки ранены, как ранен он сам; горы и реки неустойчивы, как неустойчивы его кости.

Всё это произошло очень быстро, настолько быстро, что никто сумел среагировать. Он ощутил внезапно, как между небом и землёй резко потемнело, как будто довлели, громоздясь, бесконечные чёрные тучи, что уже почти придавили землю.

Но скоро он осознал, что вовсе не небо и земля утратили краски, а он сам вот-вот перестанет видеть.

Картина перед глазами становилась всё более тусклой, на грани того, чтобы слиться с тьмой. Он вдруг захотел обернуться и взглянуть ещё раз на белую тень на горе Цзянсун.

Та расплывчатая белая тень, однако, внезапно подняла руку — и сразу вырвался золотой свет, неисчислимые нити из его руки раскинулись сетью. Нить за нитью они сковали неустойчивые горные цепи, схватили неистово мчащиеся валы…

Так Сюаньминь одной рукой держал медные монеты; напряжённая, она от самого плеча уже покрылась бесчисленными разрывами, и алая кровь слой за слоем сплошь окрасила белоснежные монашеские одеяния. Он, однако, не обращал внимания вовсе, твёрдо сдерживая горы и реки одновременно, и неожиданно потянул другой рукой.

Бам!..

Нечто огромное вдруг сотряслось под горной цепью.

Буря стала ещё свирепей, земля задрожала ещё неистовей, вздымающиеся до небес валы взбесились как дикие лошади. Рука Сюаньминя, удерживающая медные монеты, вдруг напряглась сильнее, и кровавое пятно на монашеских одеждах расплылось вновь, покрывая участок ещё больше.

Он же, впрочем, будто и не ощущал и по-прежнему упорно тянул другой рукой.

Грохот!..

После того как он неоднократно приложил усилие, что-то наконец показалось из-под земли: это был длинный хребет, иссечённый, как кипарисовый лес.

Едва духовный предмет, удерживающий построение, оказался извлечён, как всё большое построение вмиг впало в непрестанный хаос, точно обезумев.

В этом мире духовные предметы, что способны удержать такое большое заклинание, можно сосчитать на пальцах; их не более чем два вида. Цзухун выбрал кости дракона, Сюаньминь выбрал кости будды.

Он содрогнулся всем телом, и две окровавленные кости возникли из его пояса. Пусть даже кожа не была вскрыта, не была разрезана плоть, после того как извлёк кости будды, дыхание жизни в теле Сюаньминя вмиг стало рассеиваться с поразительной скоростью.

Лицо его было болезненно-белым, что бумага; глаза же совсем как раньше оставались глубоко чёрными, будто тушь.

Он обвёл медные монеты в пальцах — горная цепь раскрыла путь, под ногами поднялся со всех сторон треск, и разверзлась огромная пасть бездны. Тут же он погрузил две кости будды в глубины этой бездны, а после горы сотряслись могуче и оказались соединены вновь.

В тот миг кровяная родинка сбоку на шее Сюаньминя вдруг выпустила несколько жил — словно паук, сопротивляющийся отчаянно перед смертью; после того как раскинул восемь лап, он медленно поджал их обратно.

Кровяная родинка постепенно поблекла, и Цзухун, сидевший со скрещёнными ногами на прежнем месте, наконец утратил последние крупицы опоры. Лицо его мгновенно обернулось старческим, глаза, похожие на глаза Сюаньминя, полностью потеряли блеск — точно подёрнулись пепельно-серым туманом.

Он сопротивлялся изо всех сил многие годы, однако в конечном счёте так и не избежал смерти.

На пороге смерти люди всегда вспоминают очень и очень многое, события настолько отдалённые, что и сами они ошибочно полагали, будто уже забыли. Он потерянно обратил взгляд сереющих всё больше зрачков к небу и вспомнил вдруг: в тот год на горе Цзянсун, когда его забрал с собой тот благородный господин, тоже стояла такая погода — покрывалом нависали чёрные тучи, дождь заливал небеса, и ветер гнал волны столь стремительно, точно намеревался потопить горы.

Он впервые увидел такого отринувшего мирское[3] человека, кто словно бы нёс на себе сияние утренней зари.

[3] Буквально «выйти из пыли». Если помните, в предыдущей главе была большая сноска про «шесть нечистых». Здесь «пыль» — всё тот же иероглиф, что и в «шести нечистых».

Только когда вошёл во двор Тяньцзи, он узнал, что тот благородный господин — гоши. Гоши — пост, передающийся из поколения в поколение; человек, занимавший его в первом поколении, происходил из южных окраин, этот благородный господин же как раз являлся вторым. А он, кого привели во двор Тяньцзи, в будущем станет третьим.

Он называл благородного господина шифу, но тот казался неизменно ледяным, скупым на слова. Потому за всю свою жизнь он не смог произнести обращение «шифу» и несколько раз.

Временной промежуток от детства до совершеннолетия казался и необычайно долгим — и мимолётным.

Долгим — потому что за чтением канонических книг он мог подолгу лениться, надолго уходить в собственные мысли, а время как будто нисколько и не двигалось. Мимолётным же потому, что период в более чем десять лет не оставил на его шифу ни малейшего следа.

Лишь позднее он узнал, что в теле его шифу — кости будды, а потому продолжительность его жизни гораздо больше, чем у обычных людей, и стареет он тоже гораздо медленнее.

Тогда он ещё просто восхищённо завидовал. На протяжении многих лет после даже зависти — и той не было.

Потому что его шифу, которому полагалось жить очень долго, скончался, когда ему самому было немного за двадцать; только ради того, чтобы спасти простых людей.

Тело имеет кости будды — ну и что же? Всё ещё умер так рано.

Сложно сказать, горевал ли он в то время или дело было в чём-то другом, однако порой, когда стоял наедине с самим собой на башне Вансин, ему вспоминался вдруг прежний гоши.

Ещё позднее — всё так же от подножия горы Цзянсун — он привёл своего преемника — ребёнка, в чьём теле были кости будды и кто с малых лет походил немного на его рано почившего шифу.

Он дал тому ребёнку изначальный монашеский титул второго гоши — Сюаньминь.

В итоге та смутная зависть из прошлого появилась снова; вначале — только чуть-чуть, впоследствии же, по мере того как Сюаньминь рос, её копилось чем дальше, тем больше.

Более десяти лет, что руководил Сюаньминь, он пытался подавить это чувство, убеждал себя держаться в стороне от двора. Но в конечном счёте всё же не сумел совладать; когда он обнаружил вдруг, что неостановимо стареет и одним днём превратится в горстку жёлтой почвы[4], восхищённая зависть обернулась ревностью.

[4] Жёлтая почва — лёсс, распространённая в том числе в Азии осадочная горная порода. Может также подразумевать могилу. В переносном значении «горстка жёлтой почвы» — это что-то совершенно несущественное, но в этом контексте явно имеется в виду могила.

Ненасытной жадностью.

Ненасытной жадностью…

Чёрные тучи становились всё тяжелее, и веки его тяжелели всё сильнее тоже. В последний миг, когда сохранял ещё остатки сознания, он внезапно увидел хлынувшую навстречу большую волну, до ушей его смутно донёсся откуда-то плач.

Совсем не таким было его изначальное намерение; он лишь хотел унять бедствие и спасти людей, изыскав попутно немного выгоды для себя.

Но он сам не заметил, с каких пор из-за жадности путь его искривлялся тем больше, чем дальше он шёл…

Говорят, когда человек умирает, слова его добры[5]; может, это дух некогда благородного человека позволил ему в самом конце вернуть частичку первоначального намерения. Что же касается долгов — вероятно, их предстоит уплатить в ином виде…

[5] «Когда человек умирает, слова его добры» — выражение, которое означает, что умирающий человек говорит искренне и с добрыми намерениями. Происходит из главной книги конфуцианства «Лунь Юй», полная фраза такая: «Когда птица умирает, песня её печальна; когда человек умирает, слова его добры». Предложение подразумевает, что на заключительном этапе жизни человек вспоминает всю свою жизнь и переосмысляет своё поведение, потому высказывается искреннее и добрее. Выражение подчёркивает, что когда жизнь подходит к завершению, человек проявляет более честную и добрую сторону себя, и является также глубоким осмыслением человеческой природы.

Цзухун в полузабытьи нашёл на ощупь собственную связку медных монет и растёр по всей поверхности кровь.

А после — тусклые золотые нити распространились из медных монет вовне и сковали устремляющуюся в сторону деревни волну…

Кости будды ещё не до конца подействовали в том, чтобы удержать построение, и буря по-прежнему ревела беспорядочно в ушах, по-прежнему содрогалась оглушительно громада гор позади, бесчисленные крики ужаса и горестные рыдания рвал на клочки яростный ветер, вздымающиеся до небес речные волны — что тысяча белых лошадей, несущихся вверх, — почти опрокинули небосвод… В конце концов, однако, они вовсе не затопили берег на самом деле.

Потому что восемь сотен ли гор и две тысячи ли речных валов удерживали неисчислимые золотые нити; другой конец золотых нитей был у Сюаньминя в руке.

Сюаньминь же преклонил колено перед Сюэ Сянем.

Влияние, что несла с собой драконья кость, ещё не рассеялось с тела Сюэ Сяня, он не видел и не слышал, только свесил потерянно руки, совершенно недвижимый, будто статуя; чёрный-чёрный чанпао, казалось, промок насквозь под ударами волн, но в действительности никакие волны не могли пробиться к нему. Эти пропитавшие полностью мокрые следы — все от холодного пота и незримой крови…

Сюаньминь глухо кашлянул несколько раз, взор его тем не менее от начала и до конца не покидал лица Сюэ Сяня. Его монашеские одеяния, всегда подобные снегу и облакам, окрасились кровью в сплошной тёмно-красный, поднятые пальцы были мертвенно-серыми.

Он медленно расплавил забранную обратно длинную часть позвоночника истинного дракона и понемногу ввёл её в тело Сюэ Сяня.

Лишённые света зрачки Сюэ Сяня наконец-то дрогнули, смутно возник крохотный проблеск.

Но Сюаньминь, однако, плотно закрыл его глаза рукой; после того как долгое время молчаливо смотрел на него, наконец всё же подался навстречу и поцеловал.

Поцелуй этот, что окончился, едва они соприкоснулись, был лёгким, словно туман на рассвете, — и тяжёлым, как десять тысяч цин[6] гор и рек.

[6] 1 цин равен примерно 6,667 га (66,670 кв. метров).

От кашля Сюаньминь опустил взгляд, но ладонь его всё так же накрывала мягко глаза Сюэ Сяня; затем кашель становился всё тише и тише, всё тише и тише…

Взгляд Цзухуна, чья жизнь была связана с его, наконец рассредоточился, бессильно опустилась голова.

И рука Сюаньминя тоже слегка соскользнула безжизненно, открыв совершенно красные глаза Сюэ Сяня…

[1] Часть пословицы: «Если беду послали небеса/если бедствие исходит от природы, ещё возможно скрыться; если сам накликал на себя беду, спастись невозможно».

[2] Образно о временном улучшении перед смертью.

[3] Буквально «выйти из пыли». Если помните, в предыдущей главе была большая сноска про «шесть нечистых». Здесь «пыль» — всё тот же иероглиф, что и в «шести нечистых».

[4] Жёлтая почва — лёсс, распространённая в том числе в Азии осадочная горная порода. Может также подразумевать могилу. В переносном значении «горстка жёлтой почвы» — это что-то совершенно несущественное, но в этом контексте явно имеется в виду могила.

[5] «Когда человек умирает, слова его добры» — выражение, которое означает, что умирающий человек говорит искренне и с добрыми намерениями. Происходит из главной книги конфуцианства «Лунь Юй», полная фраза такая: «Когда птица умирает, песня её печальна; когда человек умирает, слова его добры». Предложение подразумевает, что на заключительном этапе жизни человек вспоминает всю свою жизнь и переосмысляет своё поведение, потому высказывается искреннее и добрее. Выражение подчёркивает, что когда жизнь подходит к завершению, человек проявляет более честную и добрую сторону себя, и является также глубоким осмыслением человеческой природы.

[6] 1 цин равен примерно 6,667 га (66,670 кв. метров).

Глава 92 - Мир на сотню лет (3)

Глаза его были распахнуты очень широко, казалось, стоит прикрыть лишь немного — и заволакивающая непроглядно чёрные зрачки туманная пелена тут же прольётся из уголков.

В носу стоял густой запах крови, что доносился вместе с ветром с побережья, огибавшим руку Сюаньминя, вился у Сюэ Сяня в носу — и никак не рассеивался. Вздымающиеся до небес речные волны и сотрясающиеся непрестанно горы отражались у Сюэ Сяня в глазах, в разуме же его, однако, было совершенно пусто.

Пять чувств явно уже начали постепенно возвращаться, и тем не менее он ощущал, что по-прежнему не может видеть, не может слышать.

А иначе как мог всегда холодный, даже кивавший очень мало Сюаньминь свесить голову так низко, настолько низко, что казалось — никогда уже не поднимет вновь; иначе как могли они сидеть вот так друг перед другом на коленях на земле, с головы до ног в крови, ещё и чтобы рука Сюаньминя накрывала его лицо и он не говорил ни слова…

Эффект костей будды наконец стал распространяться, медленно утихли бурлящие реки, постепенно успокоились дрожащие громады гор.

Золотые нити, заслоняющие небо и покрывающие землю, наконец тоже понемногу угасли, медные монеты среди бури дважды всколыхнулись со звоном и выпали из руки Сюаньминя; место, куда они упали, было тем самым, что Сюаньминь прежде очертил кругом.

То было маленькое построение, нарисованное кровью, что как раз была на руке. Медные монеты, усовершенствованные духовной силой всей его жизни, вместе с костьми будды и в самом деле могли сохранить мир на сотню лет.

Когда медные монеты упали в построение, пыльная почва в кругу осела, пять блестящих медных монет покосились — и скатились стремительно в глубины земли. Из места, где оказались погребены медные монеты, возник ореол бледного золотого света; подобно спокойным речным волнам он круг за кругом распространялся вширь — на сотню ли, на тысячу ли, на десять тысяч ли…

Лёгкий ветер приподнял уголок окровавленных монашеских одежд Сюаньминя, чуть обнажив маленькую фарфоровую бутылочку тонкой работы; только горлышко фарфоровой бутылочки было давно откупорено, внутри — совершенно пусто.

А когда золотой свет мягко овеял Сюэ Сяня, круглый красный паук, размером даже меньше рисового зёрнышка, скатился с ключицы Сюэ Сяня, похоже, исполнив, что должен был исполнить, — восемь лапок его были поджаты, он весь неподвижен.

В месте, где паук прикоснулся изначально, прибавилась маленькая, как кончик иглы, красная родинка; притаившаяся тихо, она чуточку отличалась от укуса паука единой жизни — если потрогать пальцем, можно было ощутить крохотную выпуклость.

Только Сюэ Сянь сейчас нисколько не сознавал этого, он смотрел окаменело и потерянно на Сюаньминя, словно не верил собственным глазам.

Рука Сюаньминя же всё ещё накрывала его лицо, ужасающе холодная — снега в землях крайнего Севера и те не сравнились бы. Под тонкой кожей запястья самого слабого биения — не было; тихо настолько, что повергало душу в смятение.

Такой большой отрезок драконьих костей был вплавлен в тело, и кровь Сюэ Сяня пылала, вдоль спины накатывало слой за слоем ощущение распирающего жара. Он должен был исходить испариной от жара, но пот его был холоднее холодного.

Чувство, с которым возрождался позвоночник, было отнюдь не приятным, нисколько не отличаясь от того, как скоблят кости и сдирают кожу. Но Сюэ Сянь, однако, не ощущал ни в малейшей мере, вплоть до того, что он даже не чувствовал, как восстановились живое дыхание и восприятие, потому что и руку, казалось, не в состоянии был поднять.

…

Долгое-долгое время спустя он наконец поднял непонимающе руку и стиснул запястье Сюаньминя, накрепко сжав ладонь, что вот-вот соскользнула бы с его лица.

Чем более обжигающей была его рука, тем более холодной — что лёд — казалась ладонь Сюаньминя.

— Ты… — Сюэ Сянь заговорил сиплым голосом, пытаясь позвать Сюаньминя, но только произнёс единственное слово, как охрип настолько, что голос пропал вовсе, задушенный в глубине горла. Движение его руки было несколько сильным, и когда он захватил запястье, то случайно потянул Сюаньминя.

Сюаньминь наклонился, готовый упасть, и оказался окостенело пойман Сюэ Сянем.

Подбородок его прижимался к плечу Сюэ Сяня, одну руку удерживал Сюэ Сянь, другая повисла совершенно безжизненно. На первый взгляд это походило на объятия, только один из них был уже бездыханным.

Под тяжестью этого веса влажная пелена, окутывающая глаза Сюэ Сяня, чуть дрогнула. Он резко закрыл глаза и с лишённым выражения лицом подавил почти переливающуюся за край влагу обратно.

Спустя ещё немного времени он, будто вдруг вспомнив что-то, открыл глаза. Всё так же удерживая Сюаньминя в объятиях, он высвободил одну руку, пошарил за пазухой и наконец нащупал маленькую бутылочку из белого фарфора — совершенно одинаковую с той, которую скрывал угол монашеских одежд Сюаньминя; это была именно что пара из Пещеры сотни насекомых.

Сюэ Сянь почти суматошно вытряхнул пауков мать и сына в фарфоровой бутылочке и лишь после нескольких попыток с точностью захватил мать-паучиху.

Ни с чем не считаясь, он опустил мать-паучиху на шею Сюаньминя сбоку, почти надавливая на спинной панцирь, не позволяя ей вырваться или убежать. Он наблюдал неотрывно, как мать-паучиха воспротивилась дважды и наконец всё же вынужденно укусила Сюаньминя за шею.

Сюэ Сянь не мигая смотрел на место, где она укусила, пока не заболели глаза; на коже там не появилось никаких изменений.

Всё тело его ужасно онемело, и никогда ещё он не чувствовал, чтобы что-то в этом мире способно было заставить его так сопротивляться тому, чтобы думать; он не мог больше думать вовсе, почти боялся.

Одна чёрная, одна белая — две фигуры обнимали друг друга, сидя на коленях на пребывающем в полном беспорядке берегу из чёрного камня; неизвестно, как долго они сидели, но долго настолько, что в обёрнутом вспять круглом построении кроваво-красный, окрашивавший статую целиком, уже полностью сошёл, дорожки крови на земле тоже беззвучно возвратились обратно, и лица тех двух сотен человек, что лежали на земле, больше не были серы, как пепел, в них смутно проступил лёгкий румянец.

У них было лишь по ране на большом пальце руки, и вся кровь в теле никак не могла иссякнуть, всё дело было лишь во влиянии кровавого построения, и только. Теперь кровавое построение повернуло вспять, и всё вернулось к начальной точке; не считая этих порезов да пары капель стёкшей крови подле рук, они ничего не потеряли больше.

Спустя ещё очень и очень долгое время даже Сюэ Сянь, обжигающе горячий с ног до головы, остыл от температуры тела Сюаньминя; на том участке категорически не отзывчивой кожи наконец медленно возникла крохотная кровяная родинка.

Только кровяная родинка эта была исключительно тусклой, бледной настолько, что Сюэ Сянь не мог быть уверен, является ли такая родинка успехом или неудачей.

Именно в этот момент в небе что-то захлопало вдруг крыльями и ринулось нырком вниз.

Сюэ Сянь, похоже, не замечал, пока чёрная тень не опустилась тяжело на землю, подскочила, прихлопывая крыльями, к его руке, уронила пропитанную пылью вещь, что несла в клюве, и клюнула несколько раз пальцы, пытаясь привлечь внимание.

Сюэ Сянь остолбенел надолго, прежде чем отреагировал; он бросил взгляд на землю и тогда лишь обнаружил, что это взращённая Сюаньминем чёрная птица.

Кто знает, сколько сил истратила эта чёрная птица, почти ставшая духом, чтобы домчаться сюда, но она, похоже, вовсе не страдала из-за своего безжизненного хозяина. Она подпрыгнула несколько раз, потёрлась головой о повисшую руку Сюаньминя, проявляя близость, и склонила голову набок, глядя на Сюэ Сяня; казалось, она увидела такую безбрежно горестную сцену отнюдь не впервые.

Сюэ Сянь всматривался в неё мгновение, затем опустил взгляд на брошенную ею вещь. Это был запылённый мешочек из холстины, и внутри мешочка, по-видимому, что-то было; когда его кинули на землю, оно издало тихий стук.

Чёрная птица увидела, что он совершенно недвижим, слегка вздохнула, допрыгала до мешочка, взялась клевать и тянуть за него острым клювом и наконец достала вещь внутри.

Сюэ Сянь остолбенел: это были пять медных монет.

Узор их выглядел точно таким же, что и у тех, которые всегда использовал Сюаньминь, и даже духовная сила практически не отличалась от используемой Сюаньминем. Сюэ Сяню даже незачем был прикасаться — он уже мог ощутить. Что ещё более странно — дыхание, что несла в себе эта духовная сила, неожиданно было самого Сюаньминя.

Единственное отличие заключалось в том, что пусть тонкая бечева, связывавшая пять медных монет, и имела благодаря духовной силе яркий цвет и казалась новой, но Сюэ Сянь тем не менее чувствовал, что лет этой связке медных монет немало, уже даже больше ста.

Когда медные монеты показались из мешочка, поскольку очутились близко к опущенной до земли руке Сюаньминя, они даже издали лёгкий гул, будто, разделённые чрезвычайно долгим промежутком времени, выражали близость к своему хозяину.

Восприятие Сюэ Сяня вмиг вернулось немного; поведение чёрной птицы и реакция медных монет позволили ему возвратить тень сознания, словно… Сюаньминь действительно ещё откроет глаза снова.

Он повернул голову и пригляделся к маленькой родинке на шее Сюаньминя — кто знает, не было ли это воздействием умонастроения, но та кровяная родинка как будто была уже не такой тусклой.

Может быть, в самом деле сработало…

Сюэ Сянь наконец отпустил руку Сюаньминя; лишь когда пошевелил пальцами, он обнаружил, как много всё-таки силы применил только что, вплоть до того, что когда внезапно отнял её, даже в суставах пальцев проступила ноющая боль.

Вместо того он обнял Сюаньминя за спину, собираясь поднять и забрать отсюда.

Но едва пошевелился, как ощутил, что что-то крохотное соскользнуло со складок его рукава, скатилось по тыльной стороне руки и упало на землю.

Сюэ Сянь замер в движении, удивлённо опустил голову посмотреть и, чуть поискав, нашёл на пропитанной кровью наносной почве тёмно-красного круглого паука размером с рисовое зёрнышко. Сюэ Сянь тут же нахмурил брови…

С пауком единой жизни прежде он был исключительно восприимчив к паукам, настолько, что в миг, как увидел этого паука, сразу непроизвольно подумал о Пещере сотни насекомых.

Но очень скоро он обнаружил, что его мысль вовсе не случайна. После того как он поднял закаменевшего паука и тот перевернулся у него в ладони, он увидел, что на чёрном брюшке этого паука тоже есть тонкая кровавая нить.

Слишком уж большое совпадение, такое не могло не заставить Сюэ Сяня связать этого паука с Пещерой сотни насекомых.

Однако оболочка паука единой жизни изменяется в соответствии с окружением; если бы это был паук единой жизни, упав на его руку, он бы постепенно поблёк, приняв одинаковый с кожей цвет. Но этот паук, однако, не менялся от начала и до конца и явно был ещё жив.

Кроме того… Как паук из Пещеры сотни насекомых мог оказаться здесь? К тому же как он мог скатиться с его рукава, точно некогда опускался на его тело?

Сюэ Сянь остолбенел на миг и вдруг вспомнил сцену в Пещере сотни насекомых раньше:

тогда Сюаньминь спиной к нему поймал паука единой жизни и Сюэ Сянь помог ему вынуть из-за пазухи две фарфоровые бутылочки, руки Сюаньминя всегда оставались сомкнутыми, не раскрывая паука в его руках.

После Сюэ Сянь взял одну фарфоровую бутылочку, и Сюаньминь взял в щепоть мать-паучиху из ладони и передал ему, а сам принял другую фарфоровую бутылочку.

Что до последующих действий, Сюэ Сянь сосредоточился на том лишь, чтобы засунуть мать-паучиху в фарфоровую бутылочку, и ничего не видел. А когда он поднял голову снова, Сюаньминь как раз закупоривал другую бутылочку.

Сюэ Сянь тогда озадачился на миг: зачем пробку потребовалось заталкивать заново, он ведь вовсе её не трогал?

Когда ещё раз вспомнил об этом сейчас, в разуме Сюэ Сяня вдруг промелькнула догадка: Сюаньминь, вероятнее всего, изначально поймал не только мать-паучиху, но и ещё что-то другое. Незачем и говорить, что другое — несомненно этот тёмно-красный маленький круглый паук; и даже не он один, а пара.

Вначале Сюаньминь сказал, что всего есть два вида пауков, выращиваемых в Пещере сотни насекомых. Раз уж этот маленький тёмно-красный паук вовсе не был пауком единой жизни, то, разумеется, вне всяких сомнений являлся другим видом.

Он помнил, что спросил тогда Сюаньминя между делом: что такое тот другой вид? Ответ Сюаньминя был общим и небрежным, он как будто объяснил — и как будто ничего не сказал.

Сюэ Сянь убрал круглого паука с тенью недоверия и снова посмотрел на совершенно безжизненного Сюаньминя в своих объятиях, вдруг надеясь, что эта пара пауков — оставленный Сюаньминем выход, что они выгодны для него самого…

Может ли быть так?..

Сюэ Сянь, глядя на Сюаньминя, молча стиснул руки сильнее, чуть отстранил подбородок, прижатый к плечу Сюаньминя, мазнул по ледяной шее Сюаньминя губами, затем — кончиком носа и наконец уткнулся лицом ему в выемку между ключицами.

Глава 93 - Мир на сотню лет (4)

Храм Дацзэ на горе Цзянсун — маленький горный буддийский храм, построенный более трёх сотен лет назад; поскольку располагался в глуши и не застал удачные времена, благовония в храме никогда не курились в изобилии. Монахов здесь было самое большее около десятка, большинство обладали характером простым и непритязательным, и жизнь проходила спокойно. Двести лет назад, до того как храм сожгло внезапным ударом молнии, монахов оставалось не более пяти-шести, все они прожили на этой горе всю свою жизнь, состарились, и век их нельзя было назвать коротким. В то время в храме был один-единственный молодой человек — поступивший на обучение в храм Дацзэ юноша с южных окраин.

Сказать по правде, тогда все пожилые монахи храма Дацзэ смотрели на поднявшегося на гору юношу с южных окраин добросердечно и любовно, про себя вздыхая, что это дитя, похоже, глупец, какой появляется раз в сотню лет; отказался, не вступив, от стольких известных храмов предков[1] и отчего-то выбрал храм Дацзэ.

[1] То есть он мог бы стать монахом при храме предков знатного рода.

Этот юноша с южных окраин вырос хорош собой, с высокими красивыми бровями[2], парой чернильно-чёрных чистых глаз и в юные годы уже источал умиротворяющее чувство покоя.

[2] Буквально «высокие брови, красивые кости», речь не буквально о самих бровях, а о том, что человек в целом очень красив и изящен.

С такой наружностью в какой бы буддийский храм предков он ни пошёл, везде был бы желанен, но ему, вопреки всяким ожиданиям, по душе оказался этот крохотный уголок на горе Цзянсун.

Все эти пожилые монахи в душе, разумеется, радовались, но на поверхности во благо юноши всё же дали ему наставления.

Юноша, однако, ответил: с храмом Дацзэ связан судьбой.

В итоге он не успел ещё пройти посвящение, как храм Дацзэ, с которым его связала судьба, поразила молния, выжегши всё в полнейший беспорядок.

Все в храме погибли, один только этот юноша с южных окраин остался в живых.

Впоследствии этот юноша по удачному стечению обстоятельств познакомился с близким другом[3] примерно одного с ним возраста. Много лет спустя юноша преобразился вдруг в гоши, кто защищал страну от бедствий, и принял прямое управление приказом Тайчан.

[3] Оригинал делает акцент на глубоком взаимопонимании.

Потому что положение его близкого друга было несколько особенным; когда познакомились, он был наследным принцем, а позднее стал императором.

Ещё позднее продолжительность жизни императора исчерпалась; чувства гоши к близкому другу были глубоки, и, будучи категорически не в силах расстаться, он придумал несколько средств продлить жизнь — только всё ещё опоздал на шаг: когда средство было завершено, сын неба уже скончался.

Гоши, питая в душе скорбь и сострадание, дал близкому другу обещание непоколебимо оберегать эти горы и реки[4] сотню лет.

[5] В образном значении подразумевает родную страну.

Однако продолжительность жизни смертного в конечном счёте ограничена, к тому же ранее, пока стремился отыскать способ продлить жизнь сыну небес, гоши понёс значительные потери, и у него самого уже возникли признаки угасания.

Поэтому он предсказал на пальцах[5] уготованную судьбой возможность и подобрал снаружи храма Дацзэ на горе Цзянсун своего преемника.

[5] Древний способ гадания, при котором большим пальцем касались фаланг других пальцев.

Он надеялся, что сможет воплотить последнюю волю почившего, что? как бы ни сменялись династии, всегда будет незатухающий огонь лампы, чтобы направить в дороге и указать путь, успокоить народ и даровать покой миру. Вот почему с тех пор гоши сменил монашеский титул на «Тундэн»[6], передающийся из поколения в поколение.

[6] Буквально — «одна (и та же) лампа/один (и тот же) фонарь».

Но когда преемник был только принесён в приказ Тайчан, он был ещё беззубым малышом, что не мог сказать и слова.

Если использовать столь тяжёлый монашеский титул с малых лет, судьба его может не выдержать такого[7], к тому же для гоши ещё не наступило время отказываться от должности. Поэтому гоши дал монашеский титул, чтобы использовать в юности: Сюаньминь.

[7] Как объяснила мне petitechocopie, этот момент связан с гороскопом по дате рождения, что также известен как бацзы. Считается, что вся жизнь предопределена от рождения, и бацзы позволяет узнать, каким должно быть имя, каков сам человек, насколько успешным он будет, с каким человеком ему следует вступить в брак и прочее. Имена (монашеские и иные титулы в том числе) имеют так называемый вес и тесно связаны с судьбой человека. Имя и судьба должны дополнять друг друга, иначе возникнет дисбаланс, что плохо повлияет на жизнь человека в целом. Слишком «слабое/лёгкое» имя может не дать достаточно силы тому, кому суждено позднее вершить великие дела. Слишком «тяжёлое» имя способно сильно сказаться на жизни человека, который, согласно бацзы, рождён хрупким. Конкретно здесь дело, вероятно, в том, что титул должен быть дан в правильное время. Он слишком тяжёл не для Сюаньминя вообще, а для Сюаньминя-ребёнка, потому что ещё не время.

Судьба Сюаньминя была несколько особенной, потому что он родился с костьми будды — свидетельство больших заслуг и добродетели; даже переродившись, он не потеряет кости будды — превосходный избранник в преемники.

Хотя внешне гоши был человеком несловоохотливым, однако с Сюаньминем говорил немало, в значительной мере был и учителем, и другом.

В период воспитания, поскольку самовольный вход во двор Тяньцзи был воспрещён, или, может, таково было намерение гоши, очень мало кто видел его истинный облик и очень мало кто знал о существовании Сюаньминя.

Многие годы спустя Сюаньминь достиг совершеннолетия, успешно принял должность, и гоши, чья жизнь уже давно угасала, — настоящий Тундэн — скончался.

Вся жизнь его была окрашена оттенком легендарности; если подсчитать внимательно, один близкий друг, один ученик-последователь — уже только это заслуживает считаться исчерпывающим. Но он от начала и до конца не переставал с некоторой тоской думать о храме Дацзэ на горе Цзянсун…

Пускай та молния действительно была случайностью и к нему никакого отношения не имела, однако, столько лет называемый несчастливой звездой, он всегда питал к храму Дацзэ непостижимое чувство вины.

Даже после того как скончался, он тоже очень тосковал, потому… он «остался» в храме Дацзэ и из года в год в двенадцатый месяц, в Цинмин и в Чжунъюань[8] всегда зажигал фонарь для пожилых монахов, что ласково улыбались ему сто лет назад.

[8] Чжунъюань — пятнадцатый день седьмого месяца по лунному календарю, День голодных духов, когда открыты врата мира мёртвых. Цинмин — «праздник чистого света», который отмечают на сто четвёртый день после зимнего солнцестояния; это праздник поминовения усопших предков. В двенадцатый месяц делали жертвоприношение духам и предкам.

В таком состоянии он был будто призрак, но не призрак, будто дух, но не дух, будто связан обязательством, но не связан[9] ; никто не мог увидеть его, даже выдающиеся даосы и люди с глазами инь-ян[10] не были исключением.

[9] Помните театральную труппу, члены которой пообещали благодетелю Сюю давать выступление в его день рождения до тех пор, пока он будет там, чтобы послушать, и из-за стремления сдержать обещание не осознали свою смерть? Здесь то же «связан обязательством», что и у них.

[10] Подразумевается, что люди с глазами инь-ян способны видеть духов и прочие сверхъестественные явления.

Поэтому людям снаружи казалось, что пустующий сотню лет храм Дацзэ каждый год обнаруживает вдруг свет фонарей. От страха никто вокруг не осмеливался приблизиться, и так и возникло название «храм с призраками».

Сегодня был двадцать седьмой день двенадцатого месяца, то потрясающее душу сражение у подножия горы Цзянсун, казалось, произошло только вчера, но в действительности минуло уже больше половины месяца.

Хаос под горой был давно сглажен людьми, снегопад вблизи конца года полностью скрыл оставшиеся следы, и давно уже возвратился покой.

После наступления ночи в изначально сплошь непроглядно чёрном заброшенном храме вдруг загорелось несколько огоньков фонарей, если подсчитать внимательно — аккурат шесть.

— Призрачные огни, призрачные огни зажглись вновь, шисюн, — далеко-далеко в маленьком храме, отделённом несколькими горными пиками, юный монах, опираясь грудью на окно и высунув голову в сторону горы Сунцзян, вглядывался вдаль и вместе с тем заложил руку за спину позвать старшего соученика, чтобы тот тоже пришёл посмотреть.

Эти призрачные огни возникали иногда рано, иногда поздно, и увидеть их собственными глазами удавалось редко. Юный монах прожил в этом храме немногим больше десяти лет и сейчас увидел только во второй раз.

Однако несмотря на странные слухи, если наблюдать своими глазами, страха, напротив, не было вовсе. Огоньки фонарей — светло-жёлтые и тёплые — не только не пугали и не приводили сердце в смятение, но и, наоборот, умиротворяли и успокаивали душу.

И на самом деле в настоящем храме Дацзэ тоже не было ни полкапли мрачной призрачной атмосферы.

Перед шестью фонарями мира[11], что «зажигались сами по себе», в действительности стоял буддийский монах в белом и аккуратно приподнимал фитили этих шести фонарей — просто никто больше не мог увидеть его, и только; кроме единственного, кто был в одинаковом с ним положении.

[11] Фонари для молитв и жертвоприношений. Зажигая фонари мира, верующие выражают желание о мире, безопасности и здоровье, также успехе. В некоторых культурах фонари мира используют, чтобы сгладить влияние неблагоприятного года рождения или других подобных факторов.

Монах, поправляющий фитиль, был не кто-то посторонний, а именно что вступивший тогда в храм в одиночку юноша с южных окраин, впоследствии первый гоши, настоящий Тундэн.

Человек же, находившийся с ним в одинаковом положении и способный видеть его, сейчас тоже пребывал в этом покинутом храме, тоже в белых конопляных монашеских одеждах, казался как будто призраком, но не призраком, будто бы духом, но не духом; с совершенно бескровным лицом он сидел, скрестив ноги и выпрямив спину, на круглом молитвенном коврике в углу помещения, глаза его — слегка прикрыты, словно он спокойно отдыхает, набираясь сил.

И даже такой облик — ни призрак, ни человек — всё равно не мог подавить превосходящую красоту в его чертах и чувство холода, как от не тающих никогда снегов.

То был Сюаньминь.

Тундэн закончил поправлять фитили, со спокойным выражением встал перед шестью фонарями мира и сложил руки в молитвенном жесте, выполнив буддийскую церемонию. Затем — взмахнул рукавами, обернувшись, подошёл к Сюаньминю и в свете масляных фонарей в комнате посмотрел на положенную на колено левую руку Сюаньминя.

На указательном пальце левой руки, в промежутке между пальцами, покоилась маленькая, что остриё иглы, кровяная родинка; она ощущалась чуточку выпуклой и могла составить пару той, что у Сюэ Сяня на ключице.

— Родинка проявилась, — Тундэн отвёл взгляд и снова несколько раздражённо окинул Сюаньминя взором, произнёс не холодно и не тепло: — Вот ведь замечательно, в таком положении ты ещё сумел вспомнить об эдаком трюке. Вытряхнуть пауков, пока укусит тебя, потом пока укусит его — это заняло промежуток по меньшей мере на фразу. Имея это время, лучше бы поборолся ещё, может, смог бы сказать ему пару последних слов.

Сюаньминь по-прежнему держал глаза закрытыми, в губах — ни намёка на движение. И неизвестно, не слышал ли он его слов вовсе или же не желал отзываться ему.

— Этот паук пусть и не сравнится в ядовитости с Пауком единой жизни, но тоже неприятен, тебе так в удовольствие быть укушенным? — Тундэн, видя, что он не разговаривает, снова принялся говорить прохладно.

Сюаньминь помолчал немного и наконец, всё так же сохраняя позу с закрытыми глазами, заговорил без всяких эмоций в лице:

— Так или иначе, обоих пауков взрастил ты.

Подразумевается: у тебя хватает наглости велеть другим, чтобы не оказались укушены?

После того как смертная оболочка его лишилась дыхания жизни, Сюаньминь вновь обрёл сознание именно внутри этого заброшенного храма Дацзэ. Тело его сформировалось приблизительно два-три дня назад и вот только вчера ночью стабилизировалось. Эти два дня ему непросто было раскрыть глаза, говорить он тоже не мог, только слышал, как некто рядом разговаривает, словно вспоминая о прошлом.

Послушав немного урывками, он понял, что человек этот — именно первый гоши Тундэн, кто также являлся его наставником в прошлой жизни. И те два вида пауков в Пещере сотни насекомых оба вышли из-под его рук.

Сюаньминь некогда уже испытал на себе, каков Паук единой жизни. Много лет назад, когда он ещё не покинул двор Тяньцзи полностью, чтобы жить уединённо в бамбуковом домике, он уже обнаружил, что в продолжительности жизни Цзухуна возникли перемены. Пусть даже Цзухун, находясь во дворе Тяньцзи, не снимал маски, но по тому, как изменились мелкие морщины на его шее, Сюаньминь всё равно заметил, что он вновь стал молодым.

На самом деле тогда в душе он смутно предполагал, что такое изменение, вероятно, связано с ним самим, потому что Цзухун в то время всегда говорил несколько с сокрытым смыслом, как будто выражал к нему определённого рода долг и, казалось, неотступно держал в уме благодарность.

Только тогда он всё ещё хранил в памяти доброту учителя и пускай и раскрыл что-то, совсем не придал значения.

Многим позже, когда он действительно разведал о деле «Паука единой жизни», Цзухун в ненасытной жадности вытащил драконьи кости, и после он утратил память. Дошло до того, что дело с «Цзухун привил ему Паука единой жизни» неоднократно откладывалось и в конечном счёте затянулось так, что лишь перед смертью разрешилось по-настоящему.

Если вспоминать об этом теперь, Сюаньминь всегда был исключительно осмотрительным, случаев, что дали бы постороннему найти лазейку, было очень и очень мало, только лишь один…

То была осень за год до того, как он оставил двор Тяньцзи и передал должность гоши обратно Цзухуну; занимаясь совершенствованием, он по неосторожности погрузился в сферу безумства[12] и три дня и три ночи провёл в беспамятстве, не приходя в сознание. Тогда он мало остерегался Цзухуна, если тот желал воспользоваться случаем и привить паука единой жизни, то такое, в общем-то, было осуществимо.

[12] Итак, насколько я поняла, во время медитации медитирующий может погрузиться в так называемую цзэн-сферу, состояние отстранённого сосредоточенного созерцания, где будет постигать себя и мир. Здесь же, судя по всему, искажённая сфера такого рода, что не успокаивает сознание, а погружает в безумство.

Но как бы там ни было, бренная оболочка уже мертва, и это теперь прах прошлого, дела минувших дней.

Сейчас тело его отметил не Паук единой жизни, но другой вид из Пещеры сотни насекомых.

Изначально истинной целью Тундэна был Паук единой жизни, другой вид оказался создан исключительно по случайности, к которой привело душевное смятение; дружеские чувства, забота и тепло, что хранил в себе этот паук, были слишком сложными, вплоть до того, что Тундэн не знал, как должно назвать его, и попросту нарёк Безымянным.

Сюэ Сянь прежде спрашивал Сюаньминя между делом, для чего всё-таки нужен этот Безымянный паук, правда ли то, что говорят, будто он может связать людей в трёх жизнях и трёх существованиях.

Сюаньминь опроверг это.

Он вовсе не обманул Сюэ Сяня, Безымянный паук действительно не имел отношения к трём существованиям.

Паук единой жизни представлял собой пару мать и сына, Безымянный же паук в свою очередь — пару пауков блага и бед; красный паук означал благо, чёрный подразумевал беды. Маленькая родинка на руке Сюаньминя была оставлена чёрным пауком, а на ключице у Сюэ Сяня — произошла от красного.

Как только кровяная родинка сформировалась, это значило, что бренная оболочка человека, укушенного чёрным пауком, не будет разлагаться после смерти, душа не рассеется, не будет ни призраком, ни духом покойного. Он возьмёт на себя все — жизнь за жизнью — бедствия и страдания другого и передаст тому всё благое воздаяние[13] , что жизнь за жизнью получил сам…

[13] Кармическая награда; воздаяние за добрые дела.

Цена — никогда более не войти в круг перерождений.

Это не три жизни, но бесконечность.

— Едва эта родинка проявилась, дальше — лишь сотни и тысячи веков одиночества, долгих без предела, — Тундэн стоял перед входом и, щурясь, окинул взором лунный свет на краю небес, снова повернул голову и спросил Сюаньминя: — Преимущества, конечно, тоже есть. Ты никогда больше не потеряешь память, будешь помнить всё, что должно помнить, к тому же помнить чем дальше, тем яснее, точно произошло это только вчера. Недостатки же… Сколь бы глубоко ты ни помнил, ему не увидеть тебя, истинный дракон — и тот не сможет. Ну как, сожалеешь?

Сюаньминь не говорил очень долго, как будто по-прежнему не хотел обращать на него внимание. Это, впрочем, было схоже с тем, как обходились друг с другом учитель и ученик сто лет назад.

Спустя ещё очень долгое время Сюаньминь безразлично задал встречный вопрос:

— Ты тоже привил этого паука, ты сожалеешь?

Тундэн хмыкнул прохладно и больше не заговаривал.

Сожалеет ли?

Жизнь и смерть, благо и беды — не детские игры и никогда ими не были; уж если обещание дано, пускай даже поднимется пыль на месте Восточного моря, пускай истлеют в прах белые кости — никаких сожалений.

Глава 94 - Арка 6: Возвращение на берег. Глава 94: Сладкий пир (1)

*Оригинальное название главы 发发糖. 发糖 буквально означает «отправлять конфеты», на фандомном сленге же подразумевает разные новые милашности между парой. Если пара полностью вымышленная, то «отправляют конфеты» контент-мейкеры новым контентом, будь то оригинальные авторы или фанаты; в случае с реальными людьми, которых шипперят, то, по моим наблюдениям, так могут называть и моменты из их взаимодействия. На английский это переводят иногда как send/sprinkle sugar, иногда как send/produce candy. Поскольку в названии главы «отправлять» повторяется, подчёркивая количество, я перевела как «сладкий пир».

Убранство внутри комнатки второго этажа бамбукового дома во впадине горы Боцзи было очень простым, настолько простым, что в нём почти не присутствовало духа человека. В общем — только лишь одна бамбуковая кровать, на которой, судя по виду, никто особенно и не спал.

Точнее сказать, в эту внутреннюю комнату, что выглядела как спальня, в целом, похоже, заходили совсем мало. И неизвестно, какую, в конце концов, жизнь вёл здесь прежде владелец — не пил и не ел, не спал, как будто вот-вот стал бы бессмертным.

Но каков бы ни был здесь быт владельца раньше, сейчас он, однако, как обычный человек, лежал спокойно на бамбуковой кровати…

Тело Сюаньминя было укрыто длинными белыми одеждами, в совершенно бескровном лице проступала безжизненная серость, руки — свободно сложены на теле; холодный, что лёд, но абсолютно недвижимый.

Первые два дня Сюэ Сянь немало повозился с ним. Потому что он никак не мог согреться, всегда — всё равно что лёд. Сюэ Сянь окружил его всего горячим воздухом, постоянно согревая. После, дотронувшись и ощутив, что он всё ещё немного холодный, хотел найти что-нибудь, чтобы укрыть.

Он долго искал в бамбуковом доме, но, вопреки ожиданиям, даже постельных принадлежностей никаких не нашёл и тогда сразу сходил в уезд снаружи, потратил немного денег и купил постельное и чанпао поплотнее.

Изначально Сюэ Сянь хотел укрыть Сюаньминя своими верхними одеждами, однако чёрное платье, что в обычное время исключительно радовало взгляд, накрывая тело Сюаньминя, ещё больше подчёркивало наполненный дыханием смерти цвет его лица; как ни посмотри — режет глаза.

Настолько, что даже Сюэ Сянь, кто никогда не заботился о дурных или добрых приметах, впервые принял чёрные одежды как табу.

Те два дня Сюэ Сянь вертелся почти всё время и сначала накрыл Сюаньминя одеялом. Потом почувствовал, что нечто столь тяжёлое с Сюаньминем в самом деле не сочетается. Так что сменил на верхние одежды другого цвета, но как ни смотрел — всё было неприятным до крайности…

Он метался, занятой, очень долго, в конечном счёте всё же нашёл безупречно чистое белое платье и накрыл Сюаньминя им.

Разобравшись с одеждой, он опять ощутил, что Сюаньминь, лежащий с вот так вытянутыми вниз руками, выглядит несколько непривычно; в действительности, лежащий Сюаньминь как таковой уже был незнакомым. В памяти Сюэ Сяня Сюаньминь если не сидел, медитируя, то с лицом невозмутимым и спокойным занимался чем-нибудь серьёзным.

Посидев немного, Сюэ Сянь не мог оставаться без дела и захлопотал над тем, чтобы изменить позу Сюаньминя. Перекладывая его руки так и эдак, сложил их поверх тела.

Устроив Сюаньминя, Сюэ Сянь один умчался в пещеру сотни насекомых. Отправился прямиком в последнюю скальную пещеру и сделал полный отпечаток того пространного текста на каменной стене, написанного причудливыми знаками.

Только он не знал этих знаков и, вернувшись со снятым отпечатком, сразу же всё равно не мог ничего разобрать.

Он даже выкроил время найти старика Цюя в деревне у гор, чтобы тот помог и взглянул на содержание отпечатка.

Да только, как ни жаль, старик Цюй тоже не знал, лишь рассказал, что эти странные начертания несколько похожи на старую письменность, некогда существовавшую в их клане; когда-то он изредка видел, как старики писали знак-другой, но в последнюю сотню лет никто больше не использовал её, а сейчас люди, что понимали эти старые символы, и вовсе давно уже обратились горстью земли.

Так образом отпечатанные знаки пока что было никак не применить, и Сюэ Сянь, не имея другого выбора, убрал их.

Он находил себе множество ничего не значащих пустяковых занятий и хлопотал непрестанно вокруг Сюаньминя, потому что не мог позволить себе полностью расслабиться; стоило лишь утихнуть, и он ясно ощущал, что в теле Сюаньминя даже частицы души — не осталось.

Сюэ Сянь имел необычайное зрение, мог видеть людей, способен был видеть призраков. Он видел Цзян Шинина, видел старую госпожу Лю, видел раненого солдата внутри воинской бирки… Он видел очень и очень многое, живых людей и души уже погибших, но только лишь Сюаньминя, за исключением смертного тела, он не видел вовсе.

Однако дела, которыми он мог заняться, в конечном счёте были ограничены; прохлопотав дня три-четыре подряд, он наконец неизбежно затих.

Когда затих же, он мог сидеть у оконной рамы и в полной неподвижности смотреть на Сюаньминя днями; иногда — просто смотрел на него, желая так обнаружить мельчайшее изменение или движение. Иногда — смотрел на Сюаньминя в забытье.

Маленькая родинка, оставленная Пауком единой жизни в выемке между его ключицами, была по-прежнему тусклой, словно крохотный след давно засохшей крови, и неизвестно, когда наберётся цвета и жизни снова, или, быть может, не наберётся уже никогда…

Сюэ Сянь, очевидно, жил один сотни и тысячи лет, ему давно уже следовало привыкнуть к никем не нарушаемому покою. Однако сейчас Сюаньминь лежал, не раскрывая глаз, не разговаривая, не дыша — и он познал чувство бескрайне долгого одиночества…

К счастью, очень скоро он снова нашёл себе ещё одно дело, которым можно заняться.

На этот раз это была вовсе не лишённая всякого смысла мелочь вроде того, чтобы поменять укрывающие одежды и поправить позу; в библиотеке этого бамбукового дома он отыскал старую книгу.

Эту книгу, должно быть, некто написал и подшил лично, и неизвестно, сколько лет назад это было — бумага внутри уже стала хрупкой, словно разорвётся в клочья от малейшей неосторожности. Она простояла в шкафу слишком долго, вдобавок влажность в горах была сильной и в бамбуковом доме очень давно не жили. Дошло до того, что страницы стали не такими уж ровными, и часть написанного значительно поблёкла.

Но это нисколько не помешало настрою Сюэ Сяня просмотреть книгу: половину содержимого составляли вещи, что Сюэ Сянь не понимал.

Это было не что иное, как разновидность символов с каменной стены; другая же половина использовала общеупотребляемое письмо, чтобы объяснить значение тех странных символов.

Содержание книги было исключительно подробным; становилось ясно, что человек, некогда написавший всё это, по характеру был серьёзен, спокоен и очень терпелив.

Сюэ Сянь спешно пролистал к последней странице — и действительно, подписью оказались всё те же два иероглифа, что и ожидалось: Тундэн.

Когда он был в помешательстве на горе Цзянсун, то из-за созданной медными монетами связи видел последнюю восстановившуюся часть воспоминаний Сюаньминя. После, очнувшись, он снова прошёлся по отрывкам, что наблюдал, и более-менее понял скрытую историю и преемственность имени гоши Тундэн.

Исходя из этого, Тундэн, ухитрившийся создать Паука единой жизни в Пещере сотни насекомых, и Тундэн, написавший эту книгу, — один и тот же человек, самый первый.

Сюэ Сянь не встречал этого Тундэна, однако, судя по книге, он не так чтобы злой человек, по меньшей мере он заслуживал считаться хорошим учителем.

После того как внимательно просмотрел книгу, Сюэ Сянь, не откладывая ни на миг, раскрыл лист с отпечатанными на нём символами, сопоставил их с книгой и — слово за словом, предложение за предложением — сделал пометки с толкованием. Он потратил четыре дня без сна и без отдыха и полностью разобрался в испещрявшем лист содержимом.

После — он беззвучно просидел за столом всю ночь…

Существовал человек, кто, не проронив ни слова, взял на себя все неисчерпаемые бедствия и страдания в его жизни, в настоящем и грядущем, но даже ответа — не спросил вовсе.

Если бы ему не случилось по удачному стечению обстоятельств прочитать и понять написанное на каменной стене, то, вероятно, он за всю жизнь так и не узнал бы, что тот всё-таки сделал…

Такого человека — как он мог оставить, бросить?

Даже если бы вступил в круг перерождений — всё равно сумел бы найти и вернуть, и уж тем более — пока ещё не вступил. На юге небес ли, на севере моря[1] — где бы Сюаньминь ни был, он притащит его обратно.

[1] В любом уголке мира.

******

Среди небосвода над дикими просторами вдруг снова начался снег — не тот, что сердце заставляет содрогаться от холода, но сыплющийся большими хлопьями, чистый и безупречный, даже с оттенком почти что нежности.

— Канун Нового года наступил, — Тундэн, заложив руки за спину, стоял у входа, с поднятой головой смотрел на снегопад, идущий величественно под девятью небесами, и внезапно, как будто забыв что-то, спросил: — Я уже не помню ясно, какой это год?

Сюаньминь по-прежнему восстанавливался внутри помещения. Повреждения, что он получил, были в самом деле слишком серьёзными, от таких никак не оправиться за короткое время; во всяком случае, сейчас он ещё не мог, как Тундэн, легко и просто вытянуть руку и что-нибудь взять.

Он выглядел так, будто сидел, скрестив ноги, на круглом молитвенном коврике, в действительности же — слегка парил.

Если бы ему на ладонь положили пусть даже легчайшую тонкую иглу — он не сумел бы удержать. Игла скользнула бы сквозь его ладонь и упала на пол.

Сюаньминь, услышав вопрос Тундэна, небрежно ответил с закрытыми глазами:

— Двадцать третий год Тяньси, после сегодняшнего дня наступит двадцать четвёртый.

В чернильно-чёрных зрачках Тундэна, что были подобны озеру бездонной глубины, отражался кружащий снег; казалось, сотня лет пронеслась в единственный миг, стоило только закрыть и открыть глаза. Лишь долгое время спустя он сказал без выражения:

— О, Тяньси…

В тоне его была некоторая недосказанность, однако, произнеся эти два слова, он не заговаривал больше, и неизвестно, тосковал ли он о чём-то или же просто вздыхал, что время слишком быстротечно.

— Снег будет идти всю ночь, хорошее предзнаменование, — добавил наконец Тундэн и собирался вернуться в помещение и продолжить дразнить ученика, однако он ещё не развернулся, как вдруг с девятого неба смутно донёсся раскат грома.

Раскат этот явился без каких-либо предвестий, совершенно неожиданный, и ничуть не походил на естественный.

Едва услышав гром, Сюаньминь, за многие дни восстановления никогда не раскрывавший глаз, внезапно распахнул глаза.

Когда Сюэ Сянь обращался драконом, его неизменно сопровождали тучи и гром, так что Сюаньминь даже почти выработал привычку: стоило лишь услышать такой громовой раскат, и ему всегда невольно казалось, что следом Сюэ Сянь опустится перед ним.

Но тут же он безмолвно закрыл глаза вновь. Сейчас он был ни призрак, ни связанный обязательством; согласно здравому смыслу, никто не способен был увидеть его и невозможно было определить, где он всё-таки находится. Так как бы мог Сюэ Сянь прийти сюда.

Тундэн, однако, вдруг издал удивлённо:

— Этот гром…

Он не договорил ещё, как гром, изначально сокрытый высоко в небесах, уже проявился, прямиком ударила белая вспышка, подобная извилистой, что дракон в движении, сухой ветке, и точка приземления её была исключительно ясна — храм Дацзэ.

Тундэн смотрел, как странная таинственная молния направилась прямиком к крыше над ними, готовая вот-вот ударить, однако по некой причине в последний момент остановилась.

Гром этот необъяснимо возник и необъяснимо же отступил, как будто явился напугать их и как будто…

Неизвестно, не было ли то его ложным впечатлением, но эта таинственная молния несла в себе поток одухотворённой ци, которому с трудом противостояли бы божества и демоны, — отнюдь не что-то, что мог бы привлечь призывающий гром флаг или иные трюки, скорее, она походила на такую, с какой сталкиваются во время кары. Но в самом-то деле, откуда взяться кому-то проходящему кару?

Поэтому Тундэн всё же подумал, что, вероятно, ошибся.

— Неужели этот твой истинный дракон? — он оглянулся на Сюаньминя.

Сюаньминь молчал.

Что значит «этот твой истинный дракон»? Сюаньминю даже глаз открывать не хотелось, он не питал никаких оторванных от действительности иллюзий.

Но ему и незачем было отзываться, Тундэн уже получил ответ…

Потому что едва он закончил вопрос, издали донёсся смутный свист дракона, и всего за несколько мгновений фигура в чёрном, окутанная более чем десятком быстрых молний, приземлилась гулко перед дверью.

Движение это действительно было чрезвычайно сильным и к тому же слишком знакомым. Даже Сюаньминь не мог оставаться безразличным, он резко открыл глаза и поражённо посмотрел наружу.

Облик Сюэ Сяня нисколько не отличался от прежнего, кожа была по-прежнему безупречно белой, подчёркивала исключительно красивые черты лица. Но Сюаньминь, однако, словно бы не видел его очень и очень давно; очевидно, что их разделяло всего лишь два чжана[2] , но необъяснимым образом рождалась тоска разлуки жизнью и смертью.

[2] 1 чжан — примерно 3,33 метра.

Взгляд Сюаньминя был недвижим, что гора он обрушился на Сюэ Сяня — и больше не отвести.

Сюэ Сянь выглядел несколько озадаченным, стоял перед входом, но как будто не видел двоих внутри. Хмурясь, он осмотрел помещение со всех сторон, в выражении его проступили глубокие смешанные переживания.

Он не видел.

Он действительно всё же не видел.

Свет в глазах Сюаньминя чуть померк, но они хранили в с себе тяжёлую нежность. От такого вида невольно тут же становилось печально.

Однако в следующий миг Сюэ Сянь прошёлся взглядом по месту, где он сидел, — и вдруг замер. Он, казалось, видел не так уж отчётливо, очень долго хмурился и щурил глаза и тогда лишь позвал на пробу:

— Святоша?

Тундэн:

— Тцк.

Сюэ Сянь, впрочем, совершенно не замечал Тундэна, взгляд его лишь чуть скользнул по месту, где находился Сюаньминь.

Сюаньминь отозвался низким голосом:

— М.

Тундэн:

— Тцк.

Но Сюэ Сянь, однако, совсем не услышал ответа Сюаньминя. Он пристально смотрел на это место, молча ожидая короткое время. В конечном счёте так и не дождавшись, он весьма прямо вытащил из рукава тонкую верёвку, дважды обмотал вокруг запястья и когда завязал, верёвка слегка блеснула, будто внезапно ожила.

— Раз уж ты не отвечаешь, меня нельзя винить, — Сюэ Сянь опустил глаза, одновременно вертя верёвку и бормоча. Договорив, он сжал другой конец верёвки кончиками пальцев, прицелился в направлении Сюаньминя, а после — поднял руку и бросил.

Другой конец верёвки в воздухе был точно живой, ринулся к Сюаньминю, качнулся рядом с ним дважды, а затем метко обвился вокруг запястья Сюаньминя, даже обвязал немало раз, сделав прочный узел.

В миг, когда завязался узел, выражение лица Сюэ Сяня, что долгое время оставалось суровым, вдруг расслабилось, он изогнул уголки рта в беззвучной улыбке и произнёс:

— Поймал тебя.

Глава 95 - Сладкий пир (2)

Сейчас Тундэн и Сюаньминь оба были поражены и безмолвны.

Что это за способ?!

Тундэн скитался по этому миру более ста лет и никогда не встречал подобного — вот так взять да и поймать просто нитью?

Когда он оказался пойман ею, фигура Сюаньминя понемногу проявилась перед Сюэ Сянем. Слегка затуманенный взгляд Сюэ Сяня наконец прояснился, упал на лицо Сюаньминя и осмотрел его с головы до ног.

На миг в глазах Сюэ Сяня как будто разлилась краснота — и очень быстро оказалась подавлена.

Улыбка в уголках его рта, однако, не менялась, только застоявшийся в глубине глаз тяжёлый дух теперь рассеялся полностью, вернулось прежнее чувство размаха. Он качнул нитью в руке и сказал Сюаньминю:

— Я некогда обвязывал этой нитью зятя книжного червя Цзян, не думал, впрочем, что однажды пригодится и мне.

Он будто бы шутливо обмотал нить вокруг пальца несколько раз, изначально свободно повисшая тонкая бечева медленно натянулась, увлекая за собой запястье Сюаньминя, словно чтобы поднять его, — один в один беззаботный рыбак. Забирая нить, он к тому же сказал, будто посмеиваясь:

— К счастью, я не выбросил её.

Сюаньминь изначально не способен был ни до чего дотронуться, даже игла, опустившись на его ладонь, могла бы прямиком пройти сквозь. Однако, едва оказался пойман тонкой бечевой Сюэ Сяня, он словно схватил нить между жизнью и смертью, неуловимое, лишённое вещественности тело захватила неистощимая любовная тоска и оно вмиг обрело плотность и вес.

Он опустился из воздуха на молитвенный коврик, и через нить непрерывно полился густой поток одухотворённой ци: единственное мгновение — и он уже мог прикасаться к вещам.

Совершенствовавшийся сотню лет Тундэн молча отвернул лицо.

Отыскал, пыль улеглась, и всё прежнее горе рассеялось как дым. Сюэ Сянь не вошёл, только стоял так за дверью, беспечно безобразничая; он потянул дважды за нить, подгоняя Сюаньминя встать и собираясь притянуть его к себе:

— Что сидишь остолбенело, подходи, я сюда пришёл не перед Буддой кланяться да благовония воскурять всё-таки, я здесь схватить и увести тебя.

Сюаньминь просто позволил ему тянуть, и, следуя натяжению нити на запястье, поднялся и ответил глубоко:

— Хорошо.

Тундэн молчал. «Поймался — и ладно, вы в самом деле интересные».

Может, дело было в том, что их соединяла нить, а возможно, не исчезла всё ещё до конца связь, которую создали некогда медные монеты. Не потянул Сюэ Сянь и нескольких раз, как вдруг глаза его двинулись — он несколько недоумённо скользнул взглядом в направлении Тундэна и приподнял подбородок к Сюаньминю:

— Отчего рядом с тобой ещё одна белая тень?

Сюаньминь остолбенел:

— Белая тень?

Сюэ Сянь:

— Прежде я и тебя видел белой тенью, мелькнула — и исчезла вмиг, я даже думал… что в глазах рябит.

«Одержимость слишком сильна и породила иллюзию», — такие слова уж совсем слащавы, произнести это он не мог никак.

Зрачки Сюаньминя полнились сиянием свечей, взгляд мягко и тихо опустился на Сюэ Сяня.

Сюэ Сянь улыбнулся чуть шире, рука его, забиравшая нить, замерла, и он сказал шутливо:

— Объяснись сначала, кто это прячется рядом?

— … — Тундэн искоса окинул Сюаньминя взглядом: — Как этот твой истинный дракон разговаривает?

Сюаньминь молчал.

К счастью, ему не пришлось объяснять, Сюэ Сянь, полагась на восприятие Сюаньминя, смутно услышал Тундэна, только расслышал не всё — лишь узнал первые несколько слов. Похоже, сочтя это очень интересным, он прочистил ухо и с серьёзным видом поддразнил Сюаньминя:

— Я не очень расслышал что-то, он сказал — чей я там? У кого дерзости до небес присвоить истинного дракона себе?

Сюаньминь молчал.

Он вдруг ощутил, будто ни там, ни здесь не человек[1].

[1] Сокращённая версия пословицы 猪八戒照镜子——里外不是人, которую БКРС переводит так: «Чжу Бацзе смотрится в зеркало – ни там, ни сям не похож на человека». Чжу Бацзе — персонаж романа «Путешествие на Запад», похожий на свинью. Выражение подразумевает, что человек оказался в неловкой ситуации и для всех неправ, не может угодить ни одной стороне.

Тундэн, однако, был несколько удивлён и спросил, чуть приподняв брови:

— Ты можешь слышать?

Нить на запястье Сюаньминя завязалась в крепкий узел, силуэт Тундэна в глазах Сюэ Сяня тоже стал немного отчётливее, и Сюэ Сянь понял:

— Ещё один свя…

Он никогда по-человечески не говорил и, увидев буддийского монаха, сразу невольно хотел назвать святошей, однако, не произнеся ещё «-тоша», он прервался, подумал и всё-таки переменил обращение:

— Монах.

Тундэн молчал. «Раз проглотил обратно, я не пойму?»

Исходя из возраста и опыта, самым старшим среди троих был, пожалуй, именно Сюэ Сянь. Как величественному истинному дракону ему незачем было держаться скромно ни перед кем; даже если он в самом деле не говорил по-человечески, другие ничего не могли с ним поделать, но Сюэ Сянь, прежде чем позвать, всё же принял Сюаньминя во внимание.

Он видел, что этот монах одет точно так же, как и Сюаньминь, характеры их тоже неразрывно связаны, вид — выше мирской суеты, так что более-менее угадал его личность. Кроме того, он целыми днями обращался к Сюаньминю «Святоша» там и «Святоша» здесь, это уже почти стало ласковым прозвищем; внезапно назвать так другого монаха для него было всё же и впрямь неловко.

Поэтому он приостановился и уверенно сказал:

— Ты — Тундэн.

— М, — когда Тундэн отозвался так низким голосом, тембром он был крайне схож с Сюаньминем, действительно — неразрывная связь. Однако он повернулся снова скользнуть взглядом по Сюаньминю и произнёс без особенного выражения: — А он, оказывается, весьма немало знает.

Тон его явно был подобен тону Сюаньминя, всегда серьёзный и спокойный, как плывущие лёгкие облака[2], но к тому же — с ноткой озорства.

[2] Буквально можно перевести как «облака редкие, ветер лёгкий», «лёгкие облака и ветерок» (оригинал: 云淡风轻). Образно обозначает приятную погоду — либо спокойное отношение/ситуацию.

Сюэ Сянь всё ещё находил это весьма интересным, в конце концов, он впервые встретил человека, по-настоящему связанного с Сюаньминем, да ещё и старшего столь близкого, как «наставник», что было довольно ново и необычно. Только эти учитель и ученик… угодили в такое же неразрывно связанное горестное положение.

— Твой наставник тоже использовал Безымянного паука? — спросил Сюэ Сянь Сюаньминя со сложным выражением лица.

Сюаньминь наполовину кивнул и вдруг остолбенел, наконец обнаружив проблему:

— Как ты узнал о Безымянном пауке?

— На той стене в Пещере сотни насекомых разве не написано совершенно ясно и чётко? — ответил Сюэ Сянь.

Сюаньминь недоумевал:

— Ты ведь не знаешь то письмо?

— Ага, поэтому ты преспокойно одурачил меня в пещере? — Сюэ Сянь бросил на него косой взгляд: — Кто твердил, что ни за что меня не обманет? У меня память не очень, с-с… Совсем забыл, ты помнишь — кто это?

— …Я, — Сюаньминь молча опустил глаза, а мгновением позже поднял вновь объяснить: — Я вовсе не…

На самом деле, это нельзя считать обманом, Безымянный паук действительно затрагивает лишь благо и беды и не способен связать три существования. Просто тогда он опасался, что Сюэ Сянь будет слишком много думать, потому лишь бегло коснулся, не вдаваясь в подробности.

Только вот Сюэ Сянь намеренно дразнил его и, не дожидаясь, пока он закончит, заговорил сам, упреждая:

— Каждое слово, что ты сказал в Пещере сотни насекомых, — правда, ты нисколько не солгал?

Сюаньминь молчал.

В одном действительно всё же солгал; «почину от старости» — в этом.

Тундэн отвернул лицо, не в силах смотреть:

— Косноязычный.

Но Сюэ Сянь не собирался вызывать у Сюаньминя чувство вины, в конце концов, в сделанном им не было решительно ничего, чтобы испытывать вину. Он только… очень давно не разговаривал с Сюаньминем и не мог сдержать желания позадирать его.

В действительности ещё и полного месяца не прошло, но для Сюэ Сяня, однако, период этот был чрезвычайно долгим.

Видя, что Сюаньминь стоит на прежнем месте и не приближается, он попросту снова потянул нить, качнув так несколько раз повисшей вдоль тела рукой Сюаньминя, как будто играл. Но в этот раз он не ждал больше за дверью, а прямиком шагнул в помещение и бесцеремонно устроился у стоп статуи Будды возле Сюаньминя.

Тундэн снова молча отвёл взгляд.

Сюэ Сянь хлопнул Сюаньминя по плечу и сказал раздражённо:

— Сделай милость, посоветуй своему наставнику, пусть в следующий раз, когда опять захочет оставить какое-нибудь сообщение, ни в коем случае не использует священные письмена[3]. Хорошо, что я нашёл у тебя в бамбуковом доме старую книгу, объясняющую те символы, а то тебе по меньшей мере сотню лет пришлось бы здесь ютиться.

[3] Не буквально; здесь значение примерно то же, что у нас подразумевают под «китайской грамотой», в целом может ещё означать неразборчивый почерк. Оригинал — 天书.

Тундэн сказал равнодушно:

— Что ему тут передавать, я сам слышу.

Услышав, Сюэ Сянь оперся на плечи Сюаньминя, как на подлокотник, и повернулся к Тундэну:

— О, ненависть твоя к ученику глубока .

Сюаньминь молчал.

Тундэн молчал.

Вот же, учитель и ученик, даже объединившись, его не переговорят, в конце концов, этот старейший — тот, кто способен подняться на Небеса.

Тундэн посмотрел на Сюаньминя глубоким взглядом:

— Откуда ты взял этого истинного дракона?

Сюэ Сянь сказал насмешливо:

— Подобрал листом меди.

Тундэн ничуть не церемонился:

— Дурная карма свела вас вместе .

Сюаньминь молчал.

Ладно, рассчитаемся сразу навсегда и с новой враждой, и со старой ненавистью.

Тундэн томился один в тишине больше ста лет и, на редкость встретив человека, способного слышать его, был весьма заинтересован; он вторил песне Сюэ Сяня, задразнив своего подобного ледяной горе ученика так, что тот вот-вот бы раскололся.

К счастью, Сюаньминь не растерялся перед лицом опасности и метко перевёл тему:

— Как ты всё же разыскал это место? — спросил он Сюэ Сяня.

Тундэну тоже было очень любопытно, он не стал больше навлекать на своего молчаливого, что запертый горшок, ученика возможный гнев, ожидая ответа Сюэ Сяня.

Сюэ Сянь сказал:

— Ты очень смелый, не так ли, раз привил мне Безымянного паука? Я потратил несколько дней, пока сгрыз ту книгу у тебя в бамбуковом доме и слово за словом выяснил эффект Безымянного паука. Если я не ошибаюсь, то стоит привить Безымянного паука, и бедствия, с которыми я столкнусь, все перейдут тебе.

Когда говорил это, он с мрачным видом взглянул на Сюаньминя.

Но Сюаньминь, похоже, сумел угадать его взгляд, потому уже опустил глаза.

Сюэ Сянь, сказав об этом, размышлял, что после обязательно нужно найти способ разобраться с этой докучливой штуковиной. Он прервался на миг и продолжил:

— Так что я придумал способ. Раньше делал так дважды, кое-какой опыт есть: я призвал кару до срока, и если этот Безымянный паук действительно полезен, то едва небесный гром ударит, я смогу узнать, где ты. Как только небесная молния опустится, я снова принудительно перенесу время кары на позже.

Сюаньминь молчал.

Тундэн молчал.

Таинственные молнии с Девятого неба, в особенности же таинственные молнии небесной кары — отнюдь не то, на что простой смертный из плоти и крови посмеет вольно смотреть свысока. Но этот старейший, однако, сказал перенесёт на более ранний срок — перенёс, сказал отложит — отложил; устроить такую величественную и масштабную сцену — и всё, чтобы только найти одного человека…

Такая способность направлять небесный гром играючи в самом деле устрашает.

Когда Сюэ Сянь вызывал кару, он всё обдумал; пускай раньше он уже переносил её из-за того, что время было неудачным и иначе не удалось бы избежать бедствий в мире людей, и, можно сказать, имел опыт, однако, в конечном счёте, невозможно было поручиться, что точно не произойдёт никакой неприятности. Если бы действительно случился промах, он принял бы облик дракона и плотно накрыл место, где находился Сюаньминь; он просто не верил, что та молния сумеет проделать девять изгибов да восемнадцать извилин[4], минуя его, и окольными путями ударить Сюаньминя.

[4] Насколько я поняла, по происхождению выражение связано с Хуанхэ (буквально Жёлтая река). Хуанхэ — одна из самых больших и к тому же важнейших в истории Китая рек, сравнимая с Янцзы. Русло Хуанхэ очень и очень извилистое, отсюда возникло такое описание.

Но всё это он подумал про себя и только, говорить Сюаньминю было незачем, а не то не сбежать ему от пары слов серьёзных наставлений.

Прежде чем приземлился в храме Дацзэ, Сюэ Сянь полагал, что если действительно найдёт Сюаньминя, то непременно схватит его и вернёт домой, не задерживаясь ни на миг! Однако же сейчас здесь парил не только Сюаньминь, но и Тундэн, и, судя по тому, как эти двое ладили, отношения у учителя и ученика, похоже, были вполне неплохими.

Эта ночь — канун Нового года, для смертных лучший день, чтобы провести с семьёй и позаботиться друг о друге. Стащить в такое время ученика и бросить учителя одного как-то всё же никуда не годится.

Поэтому с момента, как занёс ногу и шагнул внутрь, Сюэ Сянь утвердился в мысли составить Сюаньминю компанию в выражении ученических чувств.

Кто знал, что как только у него возникнет такая идея, этот Тундэн, словно вспомнив о чём-то, спросит:

— Прежде, когда ещё не завязал нить, ты как будто уже заметил его? Разумно говоря, ни призраки, ни боги увидеть не могут…

Про себя Сюэ Сянь подумал, что, быть может, слишком глубока была одержимость или слишком глубокой оказалась судьба, однако он всегда был горделивым, куда уж ему произнести подобное; так что он бесстыже хлопнул Сюаньминя по плечу, приподнял подбородок к Тундэну и принялся болтать что попало:

— Может, он слишком хотел видеть меня или слишком хотел, чтобы я увидел его.

Тундэн молчал.

Что самое страшное, его молчаливый ученик — извечный лёд и иней[5], — услышав эти кислые до оскомины слова, внезапно не подал ни звука, вовсе не намереваясь отрицать.

[5] Образно подразумевает высокую мораль и/или строгость и холодность.

Был Новый год, и Тундэн, чувствуя, что эти двое перед ним невыразимо слепы, указал пальцем на дверь, отвернулся, что плывущие лёгкие облака, с заложенной за спину рукой и сказал прохладно:

— Идите осторожно, не провожаю[6].

[6] Вежливое выражение для прощания с гостями.

Сказано было «идите», по звучанию же едва ли отличалось от «проваливайте».

Глава 96 - Сладкий пир (3)

Сюэ Сянь с Тундэном общались, и Сюаньминь рядом был беспомощен. Это в самом деле была исключительно странная и редкая картина.

Они трое все некогда были одиночками; пусть нрав имели отнюдь не одинаковый, в душе, тем не менее, были несколько похожи: один учредил двор Тайцзи, куда «всем посторонним вход воспрещён», один был льдиной, что за три дня и двух слов не проронит, ещё один прожил тысячи и тысячи лет без каких бы то ни было связей с миром.

Вероятно, никто и подумать не мог, что трое таких людей, собравшись вместе, внезапно смогут «оживлённо» взаимодействовать. К тому же оживлённость эта впоследствии вышла на новый уровень, потому что появилась и взращённая Сюаньминем чёрная птица.

С двумя тихими жуткими вздохами, развернув крылья и удерживая бамбуковую корзину тонкой работы, она ринулась прямиком в помещение и, резко сменив направление на полпути, метко вкатилась в объятия Сюаньминя.

Сюэ Сянь приподнял брови:

— Отчего ты повсюду?

Чёрная птица раскрыла к нему клюв и вскрикнула с вызовом.

Тундэн вставил блекло:

— Эта птица все ещё жива?

— Ты знаешь её? — спросил Сюэ Сянь удивлённо, затем вспомнил, как чёрная птица раньше принесла ему в клюве ту связку медных монет, и по большей части догадался, что к чему.

— Этой птице лет ещё больше, чем ему, — Тундэн бросил взгляд на Сюаньминя и сказал ровно: — Только она умело притворяется юной и безобразничает.

Чёрная птица не должна была слышать его, как не должна была и видеть. Но эту негодницу никогда нельзя было судить по меркам обычных животных, она как будто стала духом; после того как Тундэн договорил, она — сознательно или нет — взглянула в сторону Тундэна и склонила набок голову, будто услышав шум и смутно ощутив, что там ещё один старый друг.

Сюаньминь, услышав, поднял глаза:

— Десятки лет назад она упала в углу двора Тяньцзи, подгибая одно крыло, и я подобрал её. Ты встречал?

С тех пор как он стал ни человеком, ни призраком и столкнулся с Тундэном, у Сюаньминя иногда всплывали впечатления о предыдущей жизни, но очень смутные, словно он увидел сон, а когда пробудился — как будто и помнил что-то, и как будто забыл.

Поэтому его первым впечатлением о чёрной птице всё ещё оставалось время, когда ему было лет шесть или семь; он полагал раньше, эта чёрная птица упала во дворе Тяньцзи всего лишь по счастливой случайности, у него на редкость возникла тень желания завести пернатого питомца, так он и растил её несколько десятков лет.

Но послушать сейчас Тундэна — и похоже, что его отношения с этой чёрной птицей далеко не такие короткие.

Тундэн сказал:

— Не просто встречал.

Когда чёрная птица только вошла во двор Тяньцзи, Тундэн ещё был гоши, и Сюаньминю в прошлой жизни едва исполнилось десять. Тундэн в то время немного тревожился, потому что ученик, которого он растил, был хорош во всём, да только не любил обращать внимание на людей, с детства был что снеговичок, всегда ледяной до крайности и без намёка, что собирается растаять.

Пусть он и сам не любил иметь дело с людьми, однако он из холодного человека внезапно обернулся тем, с кем обращаются холодно, и у него возникли возражения. К тому же тогда он беспокоился, что Сюаньминь слишком холоден сердцем и безразличен, что когда он повзрослеет, не сможет понять человеческих страданий.

Чтобы немного согреть Сюаньминя, Тундэн перепробовал множество способов и наконец подумал, что нужно найти маленькому ученику товарища.

Когда чёрная птица впервые попала во двор Тяньцзи, то была ещё яйцом. Момент, когда она вылупилась, оказался исключительно удачным: не раньше и не позже — аккурат когда Тундэн показал её Сюаньминю.

Первым человеком, кого она увидела, раскрыв глаза, был Сюаньминь; признав его с тех пор хозяином, она безобразничала и устраивала сцены исключительно перед одним только Сюаньминем.

В детстве она выглядела совсем как цыплёнок, была вся покрыта мягким пухом и не умела летать, только и могла, что, вытягивая тонкие короткие лапки, прыгать по пятам за Сюаньминем. Куда бы ни пришёл Сюаньминь, она — прыжок за прыжком — следовала туда же; если Сюаньминь сидел и читал, она прыгала к открытому солнцу месту, где устраивалась клубком, или тёрлась о край одежд Сюаньминя, щурила глаза да дремала, или же каталась туда и обратно.

Этот цып… птенец рос медленнее обычных птиц и прыгал очень и очень долго, прежде чем научился летать. С тех пор «беспорядочно прыгать за Сюаньминем, вытягиваясь на лапах» превратилось в «беспорядочно летать вокруг Сюаньминя, хлопая крыльями».

Пусть характер Сюаньминь имел холодный, но постепенно всё же молчаливо принял чёрную птицу как своего питомца, регулярно подготавливал для неё еду и родниковую воду, в остальное же время предоставлял её самой себе. Забродяжничала ли эта негодница так, что и след простыл, роняет ли вокруг него перья — ему всё было безразлично.

Дошло даже до того, что у этого птенца развилась странность: время от времени она тайком склёвывала один-два укрепляющих эликсира и не исправлялась, сколько её ни наставляй. Впрочем, пока она не наклёвывала себе болезней, Сюаньминю было всё так же безразлично.

На взгляд Тундэна, в «безразлично» Сюаньминя был намёк на «не гнушаюсь», что кое-как можно было счесть за своего рода «потакание». В конце концов, за десять с лишним лет, что провёл с Сюаньминем, он не видел, чтобы Сюаньминь «потакал» какому-либо живому существу сильнее.

Но чего он и представить не мог, так это того что сегодня, когда сам уже сотню лет как скончался, он внезапно сможет увидеть, как его покрытый коркой льда молчаливый ученик относится к живому человеку в ещё более потворствующей манере.

Только повстречав Сюэ Сяня, Тундэн понял, до какой степени на самом деле способен потакать Сюаньминь.

И именно потому, что встретил Сюэ Сяня, Тундэн обнаружил, что его ученик, вероятно, от природы не может устоять перед эдакими «пока есть жизнь — борьба не стихнет» штуковинами.

Он даже заподозрил, что к Сюэ Сяню, кроме как «хорошо», у Сюаньминя никакого иного отношения нет.

Конечно, если бы он ещё увидел, как Сюаньминь наставляет Сюэ Сяня и спрашивает, наполовину попустительствуя, наполовину серьёзно: «Ещё безобразничаешь?», то, пожалуй, решил бы, что его ученик съел что-то грязное или одержим. Другие, может, не сумели бы рассмотреть, но он вырастил Сюаньминя; такой тон в устах Сюаньминя — это совершенно точно редчайшее «поддразнивание»…

Чёрная птица была уже почти что дух.

Сюаньминь вынул из искусной корзины, что она держала, кувшин подогретого вина и фарфоровую чашку. Вероятно, предвидя, что Сюэ Сянь сумеет этой ночью найти Сюаньминя, она раздобыла откуда-то вино, чтобы отпраздновать.

Сюаньминь никогда не притрагивался к вину; когда достал изящный селадоновый кувшин, он остолбенел на миг — и самым непринуждённым образом передал его Сюэ Сяню.

Сюэ Сянь принял кувшин, не зная, плакать ему или смеяться:

— На чём ты вскормил эту чёрную птицу?

— На эликсирах бессмертия, — кратко и ёмко ответил Тундэн.

Сюэ Сянь молчал.

Он качнул кувшином слегка, и по воздуху разлился тонкий свежий аромат вина.

— «Белые осенние росы»? — спросил Тундэн негромко.

Сюэ Сянь кивнул:

— Судя по запаху, должно быть. Ты, однако, хорошо знаешь ароматы вин.

— Один этот знаю, и только, — Тундэн, казалось, вспомнил об ушедшем и произнёс к случаю: — Старый друг мой любил единственно «Белые осенние росы». В канун каждого Нового года требовал, чтобы я присоединился к нему и пригубил чашу.

Когда упомянул сейчас — это просто одно слово «присоединился», как будто всё происходило легко и быстро. В действительности же в то время старый друг всегда уговаривал его наполовину очарованием, наполовину хитростью и выискивал всевозможные предлоги, чтобы он выпил чашечку…

— Нет, погоди-ка, — Сюэ Сянь приподнял брови, глядя на Тундэна, и повторил: — Пригубил чашу? «Белых осенних рос»? Ты?

Тундэн издал «М» вместо ответа.

Сюаньминь рядом, однако, ничуть не выглядел удивлённым. Пускай он вовсе не вспомнил по-настоящему, как ладили учитель и ученик в прошлой жизни, но когда услышал от Тундэна название вина «Белые осенние росы», оно всё же показалось ему невыразимо знакомым, как будто он давно уже привык к такому.

Сюэ Сянь пребывал в сомнениях:

— Буддийские монахи могут пить вино?

Тундэн с невозмутимым выражением исполнил одной рукой буддийскую церемонию и сказал:

— В те годы я так никогда и не принял обеты[1] , храма Дацзэ не стало.

Принять обеты (受戒) — пройти посвящение в буддизме.

Если не принял обеты — то и сущности обетов[2] нет; конечно, соблюдать обеты тоже ни к чему. Хотя Сюэ Сянь не особенно разбирался в тонкостях правил монастырей и храмов, но такие основы всё же вполне понимал.

Сущность обетов (戒体) — это буддийский термин, который относится к состоянию или сущности, обретаемой при принятии обетов (заповедей) в буддийской практике. Это внутреннее качество, которое помогает практикующему укрепить свою духовную дисциплину, очистить ум и продвигаться по пути к освобождению (нирване).

От услышанного лицо его парализовало, он долгое-долгое время одеревенело смотрел на Тундэна и Сюаньминя и в итоге не выдержал:

— Я наконец разглядел: не только ты своего ученика глубоко ненавидишь, твой ученик и сам себя ненавидит немало.

Оказывается, вы, учитель и ученик, всем домом оба не настоящие святоши. Нарушаете обеты, не нарушаете — никаких ограничений нет и не было, всё основывается на самоистязании?

Сюэ Сянь попросту вот-вот вздохнул бы в восхищении: гоши и есть гоши — даже болезнь на голову настолько необычайна.

Он повернулся и указал на Сюаньминя:

— Обманщик.

Сюаньминь молчал.

Он безмолвно посмотрел на Сюэ Сяня, затем повернул голову, глядя на Тундэна.

— Осмелел, выглядишь так, будто крайне недоволен этим учителем, — Тундэн отстранённо поднял подбородок к двери и продолжил: — Выход там, не задерживаю.

В конечном счёте он всё же хотел, чтобы Сюаньминь и Сюэ Сянь катились поскорее.

— Не слепите глаза старшему, уходите, — Тундэн совершенно не желал проводить канун Нового года вместе с этим непочтительным учеником и его истинным драконом. — «Белые осенние росы» оставьте.

Сюэ Сянь усмехнулся с издёвкой:

— Стыдно сказать, но я, наверное, старше тебя поколений на восемьсот.

Тундэн молчал.

Видя, что его наставник в самом деле вот-вот взорвётся кое-чьими стараниями, Сюаньминь наконец немного проявил себя как надлежащий ученик. Он кивнул Тундэну, затем похлопал мимоходом затылок Сюэ Сяня напротив и сказал:

— Идём.

Вопреки серьёзному виду, необъяснимо создавалось впечатление, будто он говорит: «Я пока заберу этого болтуна домой, не взыщите».

Сюэ Сянь, впрочем, нисколько не возражал и повернулся к нему уточнить:

— Возвращаешься вместе со мной, не тягостно уходить отсюда?

Что значит «тягостно уходить»?..

Сюаньминь отозвался с «М», глядя на него спокойным глубоким взглядом.

Тундэн молча потёр межбровье и выгнал сразу всех — и людей, и птицу.

Когда Сюэ Сянь и Сюаньминь вернулись в бамбуковый дом, как раз стемнело. Возможно, одухотворённой ци, что передавалась через обвязывающую руку нить, стало ещё больше, а может, дело было в том, что сейчас Сюаньминь находился близко к своему смертному телу. Почти в тот же миг, как загорелся фитиль лампы, Сюэ Сянь обнаружил, что в выемке между ключиц «ни человека, ни призрака» Сюаньминя наконец с запозданием проявился след бледной кровяной родинки.

Как будто столько дней спустя эффект паука Единой жизни наконец постепенно вступил в действие и на духовном теле.

Когда кровяная родинка в выемке между ключиц духовного тела сформировалась полностью, в беззвучно лежащей на постели смертной оболочке тоже возникла перемена: тусклая родинка между ключиц сейчас словно бы преодолела последний рубеж и достигла конечной точки. Она набралась цвета на глазах, похожая на свежую каплю крови.

Сюаньминь ещё не успел ничего сказать, как ощутил, будто его увлекло в вихрь, небо закрутилось и земля завертелась, и его потащило чрезвычайной силой притяжения.

Его охватило головокружение, и перед глазами резко почернело. Когда он раскрыл глаза снова, то обнаружил, что, сам не зная когда, очутился лежащим на спине.

— Наконец-то готово… — раздался рядом подобный вздоху голос Сюэ Сяня, как будто только сейчас сердце его по-настоящему успокоилось.

Сюаньминь остолбенел на миг, внезапно приподнялся, однако обнаружил, что руки и ноги его тяжёлые, совершенно не как в прежнем парящем состоянии. Он сел на бамбуковой кровати, опустил взгляд на собственные руки и вновь поднял глаза к Сюэ Сяню:

— Я…

— Отныне ты живёшь единой жизнью с истинным драконом, — Сюэ Сянь шумно упёрся обеими руками в постель, придвинулся к Сюаньминю и, спокойной глядя в его глаза, произнёс, подчёркивая каждое слово: — Передумаешь — уже слишком поздно. Вероятно, ты проживёшь со мной вместе сотни, тысячи лет, а то и больше. Даже если одним днём ты пресытишься — изменить ничего нельзя.

Чёрные зрачки Сюаньминя были бездонно глубоки, он как будто хотел сказать что-то, но, наконец, прямо и решительно посмотрел Сюэ Сяню в глаза, а спустя долгое время спокойно произнёс:

— Лучше и быть не может.

Сюэ Сянь впервые услышал от Сюаньминя столь прямое желание, тут же остолбенел на миг — и вдруг вздёрнул уголки рта. Улыбка его выглядела несколько своевольной и немного коварной:

— Как ни посмотри, а это, можно сказать, благодарность за спасение жизни. Как ты собираешься отплатить, м?

Глава 97 - Сладкий пир (4)

Сюэ Сянь изначально хотел воспользоваться случаем и подонимать Сюаньминя на словах. Сюаньминь никогда не умел переговорить его; стоило задать такой вопрос, и Сюаньминь наверняка остолбенеет, мгновение на зная, как ответить. Сюэ Сянь уже всё продумал: нужно лишь, чтобы Сюаньминь промедлил немного, и он сможет назойливо понахальничать ещё.

Ему просто нравилось наблюдать, как от его поддразниваний Сюаньминь теряет дар речи, выглядит беспомощным.

Но небеса были решительно настроены чинить ему препятствия. Едва он произнёс это подтрунивание и не успел ещё поизображать из себя повесу, как откуда-то послышалось исключительно несвоевременное лёгкое бурчание.

Сюэ Сянь молчал.

Он безмолвно застыл на миг, притворяясь, будто ничего не произошло, и только хотел продолжить со зловредным видом поддевать Сюаньминя, как лёгкое бурчание послышалось вновь.

Недобрая ухмылка в уголках губ Сюэ Сяня вот-вот дала бы трещину, и он внезапно убрал улыбающееся выражение вовсе и с каменным лицом обратился к Сюаньминю:

— Давай, скажи мне, что ты ничего не слышал.

Сюаньминь спокойно разоблачил его:

— Ты голоден.

Сюэ Сянь произнёс с мрачным смехом:

— Святоша, я тебе серьёзно скажу, будешь разговаривать так — запросто до конца жизни одиноким останешься.

— У меня есть ты, — легко ответил Сюаньминь, будто это самое естественное дело, а затем похлопал его по плечу: — Давай я поднимусь, что хочешь есть?

Бамбуковый дом, в конце концов, принадлежал ему, и он куда лучше Сюэ Сяня знал, чем в местных горах можно набить живот.

— Хочу есть людей, — с деревянным видом ответил Сюэ Сянь, а пока говорил, живот его опять подал голос, портя картину.

— В этих горах всего в достатке — только людей нет, — едва Сюаньминь встал с постели, как сразу пошатнулся и сел обратно.

Только что он от начала и до конца сохранял невозмутимый вид, словно бы лишь раскрыл глаза в смертной оболочке — уже полностью выздоровел. Сюэ Сянь тоже привык к его облику медной кожи и железных костей[1] и подумал, что он в самом деле оправился настолько быстро. В итоге он только теперь обнаружил, что до полного восстановления ци и крови Сюаньминю ещё очень далеко.

[1] Медная кожа и железные кости (铜皮铁骨) — это идиома, которая используется для описания человека, который обладает невероятной физической выносливостью, крепким здоровьем или устойчивостью к трудностям.

В конце концов, Сюаньминь не лёг слегка отдохнуть на этой постели, а однажды умер.

Но сам Сюаньминь, однако, и вовсе не придал значения. Сидя на постели, он просто и грубо прижал к сердечному пульсу[2] талисман, и цвет лица его сразу чуточку улучшился. Он даже не собирался хоть немного подождать и прийти в себя, снова встал, опустил глаза и мягко спросил Сюэ Сяня:

— Действительно хочешь есть людей?

[2] В китайской традиционный медицине считается, что каждый из пяти внутренний органов имеет свой пульс, по которому и совершается диагностика. Сердечный пульс (心脉) — это пульс, по которому определяют, здорово ли сердце.

Сюэ Сянь молчал. По такому серьёзному тону в самом деле распознаешь, что этот человек говорит вздор.

— Какое есть, давай оставайся в постели смирно, — Сюэ Сянь, полагаясь на то, что сам он сидел и был ниже Сюаньминя, прямиком схватил того за свисающую сбоку руку и утянул сесть обратно на кровать.

Только сейчас Сюэ Сянь по-настоящему ощутил, насколько Сюаньминь, в конце концов, слаб, потому что когда он тянул, то не применил силы вовсе.

— Сначала найду тебе что-нибудь поесть, восстановиться никогда не поздно, — сказал Сюаньминь глубоким голосом.

— Молчи, — перебил его Сюэ Сянь и достал из рукава связку медных монет. В местах, которых коснулись пальцы, смутно перетекал золотой свет. — Птичка, что ты взрастил, дала мне эту штуку.

Он подцепил медные монеты за тонкий шнур и качнул у Сюаньминя перед глазами:

— Я полагаю, ты, наверное, пользовался ими когда-то. Несколько дней назад, когда усваивал кость дракона, я немного одолжил их силу и заодно влил в них энергии. Возьми подлечись, восстановишься — и мы тогда пойдём искать еду.

Медные монеты, которые использовал в этой жизни, Сюаньминь изначально получил от Цзухуна; это можно считать негласным правилом между гоши минувших поколений — именно та одна связка была с ним с шести лет, никогда не меняясь. И ту связку медных монет он уже оставил под жёлтой почвой, усмирив ими горы и реки.

Так что эта связка, конечно, не была его в этой жизни, и он взял монеты, внимательно чувствуя их. Наиболее плотная духовная сила внутри была его собственной, наиболее насыщенная — Сюэ Сяня; и была к тому же едва ощутимая, смутная струйка духовной силы, что как будто осталась из далёкого-далёкого прошлого.

Дыхание этой духовной энергии изначально должно было быть чужим для него, однако за последние дни он так привык к нему, что узнал тотчас — Тундэн.

— Должно быть, это связка, что дал мне Тундэн в прошлой жизни, — сказал Сюаньминь.

Сюэ Сянь приподнял брови:

— Позапрошлой жизни, — он приостановился и продолжил: — Твоя настоящая жизнь — с момента, как ты открыл глаза только что… — Сюэ Сянь приподнял подбородок и сощурился, выражение его казалось дразнящим и с ноткой своеволия: — От начала и до конца — она вся моя.

Сюаньминь повернулся посмотреть на него, в чёрных-чёрных глазах его ярко отражался огонь лампы, и он отозвался мягко и глубоко, как вода:

— Хорошо, вся — твоя.

Так что отблагодарить за спасение жизни — невозможно.

— Поэтому что бы я ни сказал, ты должен слушать, так? — говорил дальше Сюэ Сянь.

Сюаньминь согласился:

— М.

— Тогда сейчас ты берёшь эти монетки и прежде всего восстанавливаешь тело, — Сюэ Сянь постучал пальцами по кроватной доске, выдвинув требование с самым серьёзным видом.

Как раз пока двое разговаривали, птица Сюаньминя, близкая к превращению в духа, снова ворвалась в помещение, шумно хлопая крыльями и всё так же с мешочком в клюве.

Она опустилась перед Сюэ Сянем и едва раскрыла острый клюв, как мешочек упал Сюэ Сяню на ноги, раскрылся и обнажил содержимое.

Нельзя не сказать, что эта птица в самом деле хороша и отлично понимает, как помочь хозяину разрешить трудности, ведь мешочек этот был полон съестного.

Только…

Сюэ Сянь оглядел на скорую руку: «Ну прекрасно, всё — плоды».

Сразу видно, что птичка эта выбирала в соответствии с собственными вкусами. Но как бы там ни было, а набить живот годилось и это. Сюэ Сянь, чтобы убедить Сюаньминя не заботиться тем, голоден ли он, и сначала излечить тело, уже особенно не гнушался.

Он усмехнулся и щёлкнул птичку по лбу:

— Можно сказать, не даром кормил тебя эти дни.

Договорив, он вытянул тонкий и длинный указательный палец, тщательно выбирая среди кучи плодов, взял яркую хрустящую хурму, взвесил её в ладони, подбросив пару раз, и поднял подбородок к Сюаньминю:

— Я пока поем, ты — восстановишься. Здесь в горах всё нужно делать самому, мне слишком лень, лучше подождать рассвета и пойти хорошенько поесть в ресторане в городе.

Сюаньминь наконец согласился и сел медитировать на краю постели.

Эти медные монеты он сам использовал всю прошлую жизнь, к тому же Сюэ Сянь влил в них одухотворённой ци, так что при лечении ими дела было вполовину, а успеха — вдвое. Таким образом раны, что полностью разрушили основу и даже привели к смерти, оказались практически устранены всего лишь за одну ночь.

И всю ночь Сюаньминя сопровождал разнообразный мелкий шум движения вокруг.

Иногда это был звонкий хруст, с которым Сюэ Сянь ел плоды, иногда слышалось, как он поднимался, платье с шорохом скользило по краю стула, его легчайшие шаги простирались из этой комнаты наружу, казалось, он вошёл в другую, вытянул несколько книг из деревянного книжного шкафа и тихонько вернулся.

Изначально он шёл к столу у окна, но на полпути изменил направление, прямиком развернулся и сел на бамбуковую кровать.

Когда Сюаньминь открыл глаза, то увидел вот какую картину:

Сюэ Сянь сидел рядом, спиной опираясь о стену, длинные ноги его были удобно скрещены, тело не распрямлено, как полагается, а слегка клонилось в сторону. Во всём этом проступала непринуждённая праздность.

Снаружи уже занимался рассвет, и неяркие чистые лучи проникали через окно, озаряя Сюэ Сяня. Он лениво поднял глаза и, слегка растягивая тон, произнёс голосом таким низким, будто ему неохота было прилагать усилия:

— Уже излечился? Я ещё не долистал эту книгу.

— М, — отозвался Сюаньминь.

— Столько духовных сил за ночь потратил, голоден? — Сюэ Сянь, бормоча под нос: «Ты всего лишь смертный, как можешь противостоять голоду лучше меня?», протянул руку порыться внутри развёрнутого мешочка.

— Эта хрустящая хурма неплоха, очень сладкая, хочешь попробовать? — его рот этой ночью почти не бездельничал, он съел полный мешочек плодов, оставив всего два, из которых один чёрная птица выбрала невнимательно — на нём оказалась червоточина.

Поэтому из съедобного и осталась только одна хрустящая хурма. Сюэ Сянь говорил весьма бесстыже, как будто он не просто не съел её, а намеренно оставил для Сюаньминя.

Он отбросил червивый плод пальцем, взял хорошую хурму и едва поднял взгляд, обнаружил, что Сюаньминь всё время смотрел на него.

— Зачем смотришь на меня? Я испачкал лицо соком? — Сюэ Сянь впихнул хурму Сюаньминю в руки и несколько растерянно потрогал щёки.

Он от начала и до конца вёл себя исключительно свободно, словно они уже провели так бесчисленные рассветы.

Сюаньминь вдруг ощутил, что причина, почему ему нравится жить в этом далёком от мирской суеты бамбуковом доме, вероятно, как раз в таких тихих и безмятежных сценах.

Пройдёт ли десять лет, или сто, или даже тысячи, десятки тысяч — ему, пожалуй, никогда не надоест.

Возможно, дело было в том, что с прошлой ночи он, считай, жил новую жизнь, и жизнь эта по предопределению была связана с Сюэ Сянем от самого начала и до конца. А может, так случилось из-за того, что он прошёл через настоящую разлуку жизнью и смертью, но в душевном состоянии его зародилась перемена, и некоторые чувства он более не подавлял так уж твёрдо…

Сюаньминь тихо посмотрел на Сюэ Сяня, потянулся и взял его за запястье, отвёл его руку, ощупывающую лицо наугад, и большим пальцем вытер следы от капельки сока на подбородке.

Сюэ Сянь ощутил, как Сюаньминь провёл пару раз большим пальцем по его подбородку, и на миг застыл.

Место, где соприкасалась кожа, было весьма двусмысленным, так что у Сюэ Сяня возникла мысль, он позволил удерживать себя за подбородок и протянул, щурясь:

— Если это не мой обман чувств, то в тот день на берегу из чёрного камня ты, кажется, сделал дурное дело за моей спиной…

Сюаньминь поднял взгляд, посмотрел ему в глаза и произнёс голосом низким и мягким, плавным:

— Какое дело?

Сюэ Сянь отложил книгу, попутно крепко ухватил Сюаньминя за запястье и, полагаясь на него, сел прямо, а затем склонился к губам Сюаньминя и поцеловал, после чего с серьёзным видом откинулся обратно, прислонился к стене, заново взял книгу и сказал, приподнимая брови:

— Нестрашно, теперь мы равны.

Пока говорил, он к тому же качнул скрещёнными длинными ногами, словно его действие только что было совершенно в порядке вещей.

Сюаньминь опустил взгляд и долго оставался безмолвным, как вдруг озвучил:

— Не так.

Покачивающаяся нога Сюэ Сяня замерла:

— М? Чем не так?

— Ты забыл закрыть глаза… — голос Сюаньминя был глубоким и тяжёлым.

Не успел Сюэ Сянь отреагировать, как он уже поднял руку и легко накрыл Сюэ Сяню глаза.

У Сюэ Сяня перехватило дыхание, взор застлала темнота — ничего не разглядеть.

И тут же последовал поцелуй Сюаньминя…

Глава 98 - Сладкий пир (5)

Тот поцелуй на чёрном каменном берегу был что касание стрекозы к поверхности воды, даже лёгкой пробой не назвать, в нём не таилось ни капли волнующего трепета, ни капли двусмысленности, скорее, это было своего рода сдержанное торжественное прощание, исполненное веры, что им никогда более не увидеться.

Тогда пять чувств Сюэ Сяня только начали возвращаться, и он лишь смутно ощутил, что губ его легонько коснулись; если бы он не видел прежде в Пещере сотни насекомых смертный час Сюаньминя, то и прикосновения не обнаружил бы вовсе, в конце концов, в то время ему было уже не до того, чтобы обращать внимание на подобное.

Потому только сейчас он по-настоящему понял, каково это — когда целует Сюаньминь.

Сюаньминь обычно производил впечатление человека всегда бесстрастного, такого, с кем едва ли возможно сблизиться; похожий на строгую ледяную статую, холодный и серьёзный. Если не приближаться к нему, а только смотреть издали, то иногда возникало обманчивое чувство, будто и кожа его, и плоть, и кости — всё вылеплено из снега, будто даже дыхание у него — ледяное.

Но поцелуй его, однако, был тёплым и нёс в себе преданность, что не выразить словами; казалось, вся нежность, все глубокие чувства нынешней жизни оказались сосредоточены в этой ласке.

В Сюаньмине проявилась подобная близость, что было редкостью за сотню лет, так как мог Сюэ Сянь устоять? Он пал в тот же миг.

Охваченный нежными чувствами, он запрокинул голову и ответил. Он потёрся о чуть прохладный кончик носа Сюаньминя, и, когда приоткрыл губы, в уголках их всё ещё играла улыбка.

Впрочем… около половины шичэня спустя это мягкое праздное улыбающееся выражение полностью исчезло, даже намёка — и того не найти.

Сюэ Сянь глубочайше сожалел о том мгновении, когда раскрыл рот, разомкнул кончиком языка губы Сюаньминя и тесно сплёлся с ним. Иначе сейчас он не опирался бы одной рукой о пояс Сюаньминя, не сжимал бы другой его пальцы мёртвой хваткой, сидя на Сюаньмине верхом…

Тело Сюаньминя всё покрылось испариной, и сам он вспотел ещё невыносимей; места, где они плотно соприкасались кожей, были влажными и скользкими, и даже накрепко сплетённые пальцы вот-вот не удалось бы удержать вместе.

Быть может, слюна дракона, это штуковина, оказалась слишком губительной и для других, и для себя самого, а может, после того, как они открылись и поняли друг друга, как сердца их стали едины, не осталось больше подавлений и сдержанности, — так или иначе, Сюэ Сянь никогда не думал, что способен вот так потерять контроль; он целовал, кусал Сюаньминя беспокойно и нетерпеливо, и на коленях, что упирались в твёрдую бамбуковую кровать, уже отпечатались красные следы.

Он напряг ноги и тяжело опустил поясницу. Прищуренные глаза снова заволокло влагой, густые чёрные ресницы уже вымокли насквозь, и когда по краям век начала разливаться лёгкая краснота, что невозможно сдержать, он чуть приоткрыл губы у губ Сюаньминя и испустил долгий-долгий вздох, в котором угадывался почти неслышный глухой стон.

Сцепленные пальцы содрогнулись, как будто исчерпав силу, наконец выскользнули из-за пота — и снова сжали мускулистую напряжённую руку Сюаньминя.

Когда Сюэ Сянь пытался перевести дыхание, Сюаньминь свободной рукой крепко обхватил его талию и надавил вниз, прибавив силы.

Сюэ Сянь наконец не сдержал резкого шумного вдоха, но не успел он ещё завершить его, как взгляд Сюаньминя, сияя меж полуоткрытых век, скользнул по его губам. Он удержал другой рукой его за подбородок и поцеловал…

Когда-то очень и очень давно, когда Сюэ Сянь слышал в народных сказаниях, что «драконья природа изначально развратна», он неизбежно не мог сдержаться, чтобы не обсмеять язвительно смертных. Он прожил тысячи лет и не заметил, чтобы эти слова хоть как-то к нему относились.

Сейчас же он вдруг ощутил, что в них, пожалуй, есть-таки доля правды…

Но его нельзя упрекнуть, всё это — вина драконьей слюны.

О… ещё медных монет и той красной нити.

Изначально драконья слюна если кому и должна была навредить, то только Сюаньминю, но теперь, впутанный этими двумя злосчастными штуковинами, и он не избежал той же участи.

Ладно, быть может, повлиял в том числе и необузданный настрой от того, что наконец пожал плоды упорного труда[1].

[1] Оригинальное выражение, согласно словарю, можно перевести как «достичь состояния будды через последовательные усилия» (修成正果). В переносном смысле подразумевает, что кто-то получил хороший результат после приложенных усилий.

Словом, связи между причиной и следствием в этом мире исключительно сложные, и под влиянием всевозможных обстоятельств конечный итог именно таков, что он чувствовал, будто мог бы и всю жизнь не покидать постель.

Но Сюаньминь, как-никак, только излечил тело, к тому же перед смертью вытащил кость будды… Пусть даже Сюэ Сянь многократно убедился, что у ожившего Сюаньминя уже нет ничего недостающего, однако кости будды такая вещь — куда уж их вытаскивать, едва придумалось; ему постоянно казалось, что некоторое остаточное воздействие всё ещё есть.

Если бы он не опасался, что Сюаньминь слишком истощит свои духовные основы, то никак не оседлал бы Сюаньминя сам.

Конечно, было приятно, тут и говорить не о чем, так что об этом деле как таковом Сюэ Сянь ничуть не сожалел. Он только досадовал, почему не потерпел ещё день — хоть бы сходил съесть что-нибудь. Тогда не докатился бы до того, чтобы одновременно страдать от голода и бесконтрольно обливаться ручьями пота…

Они провели так три дня — прерываясь и продолжая, снова и снова — и наконец полностью привели себя в порядок с лёгкостью в теле и на душе. Когда направлялись вдвоём через плотный белый ядовитый туман наружу горной впадины, взращённая Сюаньминем чёрная птичка как раз сжималась, обхватив себя крыльями, в дальнем конце дикого леса. Выглядела она вялой и поникшей, будто претерпела немалый испуг.

Сюэ Сянь сложил руки на груди, чёрные одежды его затрепетали под порывами ветра во впадине горы. Он запрокинул голову, глядя на чёрную птицу среди веток, и, не оборачиваясь, сказал Сюаньминю:

— Эта птичка прожила уже сто с лишним лет, да? Ей скоро умирать от старости? Или почему потеряла так много перьев?

Пока говорил, он к тому же поворошил пальцами ног чёрные перья под деревом и несколько раз прищёлкнул языком:

— Может, потом купим ей по пути чего-нибудь поесть? Пусть доживает свои последние дни в довольстве.

Чёрная птица от гнева повалилась назад и, не удержавшись лапами, упала с дерева. Только почти угодив Сюэ Сяню в объятия, она сообразила, что способна летать, тотчас захлопала крыльями, развернулась и сбежала. Отлетев на огромное расстояние и сделав круг, она наконец неловко вернулась.

Эта чёрная птица наверняка застала прежде хаос в комнате, а может, ещё и подслушала немало. Учитывая, что она почти стала духом, Сюэ Сянь полагал, что она потеряла перья, должно быть, из-за потрясения. Что же до того, было ли это потрясение вызвано испугом или беспокойством, то тут уже и призраки не разберут.

Отчего-то эти человек и птица всегда как будто соревновались и противостояли друг другу; но если в самом деле сказать, что отношения их плохи, то когда Сюэ Сянь был голоден, эта птичка по собственной воле принесла ему поесть. Вероятно, именно в ту половину месяца с лишним между ними возникло неловкое чувство взаимной поддержки и вместе с тем взаимного отвержения.

Так или иначе, Сюаньминь не особенно разобрался. Он окинул чёрную птицу взглядом и не стал принуждать, только сказал:

— Следовать или нет — как хочешь, — затем похлопал Сюэ Сяня, давая ему понять, чтобы продолжал идти из леса.

Чёрная птичка облетела несколько кругов позади, колеблясь, и наконец, хлопая крыльями, всё же догнала их, опустилась Сюаньминю на плечо, пару раз подпрыгнула на тонких-тонких лапах и с крайней осторожностью потёрлась о лицо Сюаньминя.

— А ты умеешь пользоваться случаем, — Сюэ Сянь покосился на чёрную птицу.

Чёрная птица чирикнула ему несколько раз, запрыгнула к нему на плечо и потёрлась о его лицо тоже.

— Даже вон как ценишь справедливость, никого не упускаешь, — Сюэ Сянь отозвался с насмешкой, но, впрочем, не возразил. Однако Сюаньминь вдруг поднял руку и привычным жестом поддел лапы чёрной птицы, забрав её с плеча Сюэ Сяня.

Чёрная птица молчала.

Ну замечательно, об кого ни потрись — ею недовольны. Ни там, ни здесь не человек… о, не птица.

Чёрная птица чувствовала, что она — благородное духовное создание — всё больше и больше теряет положение. Тут же набравшись смелости, она дрожащими крыльями дала им обоим по затрещине и гневно закружила в небо.

Не успела она прокричать и несколько раз, как вдруг сменила тон и прямо-таки запела в определённом направлении.

Сюэ Сянь и Сюаньминь, услышав, вгляделись в даль — и увидели, что им навстречу устремляется серый почтовый голубь.

Глава 99 - Сладкий пир (6)

Сюаньминь взмахнул рукой, и серый голубь сразу опустился к нему, крепко ухватившись парой тонких лап за его пальцы; совсем без страха перед людьми, будто уже давно привычен к подобному.

Он снял привязанную к лапке серого голубя почтовую трубку, достал изнутри свёрнутый лист и пробежал глазами.

Сюэ Сянь сунул голову взглянуть и, увидев печать в конце письма, произнёс:

— Приказ Тайчан?

Сюаньминь ответил:

— М. Ты дал им распоряжения вместо меня?

Письмо было написано тайбу. Она не задавала никаких вопросов, что, в конце концов, такое с двумя гоши, напротив, серьёзно доложила, как обстоят дела в приказе Тайчан в этот период и как утешили простой народ вдоль реки. Речь была последовательной и слаженной, и становилось очевидно, что кто-то тщательно объяснил им ситуацию.

После того как вода в реке в тот день отхлынула, дождь прошёл и небо прояснилось, внутри храма Дацзэ, у озера Дунтин, у горы Ваньши и на чёрном каменном берегу все вовлечённые в кровавое построение люди, истощив последние силы, провалились в глубокий сон. Пусть жизни их ничто не угрожало, но сознание они всё же потеряли.

Сюэ Сянь, пользуясь временем, когда они спали, повлиял на память большинства. Он мало изучал такое искусство, как-никак, он всегда был своеволен, не заботился тем, увидят ли его смертные, и крайне редко использовал подобное средство. Поэтому он не стал тщательно сплетать этим людям поддельные воспоминания, а просто спутал и размыл настоящие, создав впечатление, будто им всего лишь приснился страшный сон.

Только на одного человека он не воздействовал вовсе — на тайбу в храме Дацзэ.

Когда вошёл в храм Дацзэ в то время, он с первого взгляда увидел резкую черту в кровавом построении на земле, равно как и палец тайбу на конце черты.

Немного поразмыслив, Сюэ Сянь понял, какова история этой пересекающей линии. Кроме того, группа тайбу некогда сталкивалась с Сюэ Сянем и Сюаньминем у горы Боцзи, и Сюэ Сянь в той или иной мере заметил кое-что из их отношения к Сюаньминя, включая выражение глаз и другие детали.

В воспоминаниях Сюаньминя эта дева тайбу появлялась не так чтобы много раз, но каждое её движение всегда дышало серьёзностью, было видно, что это надёжный в делах человек, который заботится об общем положении и не утрачивает своего подлинного намерения.

Поэтому у Сюэ Сяня сложилось неплохое впечатление о ней, и он сохранил ей воспоминания.

Впрочем, то, что сохранил воспоминания, не значило, что Сюэ Сянь не вмешался, когда она спала. Используя мир сновидений, он вложил в разум тайбу некоторые дела, что требовали решения, и заодно объяснил вопрос с личностью гоши.

С толковым человеком почти все последствия были улажены надлежащим образом.

Хотя приказ Тайчан подчинялся непосредственно гоши, однако просить у гоши указаний для каждого дела — большого ли или малого — вовсе не требовалось. Поэтому пусть Сюаньминь и только ожил спустя более чем полмесяца, приказ Тайчан уже вернулся к обычному состоянию, всё было почти как раньше, даже людей при дворе и простой народ успокоили и вовремя остановили слухи.

Сюаньминь нисколько не избегал Сюэ Сяня. Выслушав его ответ, он прямиком передал письмо от тайбу Сюэ Сяню.

Раз уж все распоряжения отдал Сюэ Сянь, начатое следовало довести до конца — то есть и ответить на письмо, конечно, тоже полагалось Сюэ Сяню. Так Сюаньминь размышлял первоначально.

Поэтому он отломал мимоходом сухую веточку, смял пальцами, отчего на кончике выступил черный сок, словно кисть окунули в тушь, затем вынул из-за пазухи лист тонкой бумаги для талисманов и подал Сюэ Сяню, чтобы тот ответил.

Сюэ Сянь прикусил ветку, размышляя мгновение, и размашисто, не скупясь на похвалу написал пять слов: «Умничка дева, благодарю за труды».

Сюаньминь принял лист и окинул взглядом, с совершенно спокойным выражением лица аккуратно смял, заново достал бумагу, забрал у Сюэ Сяня сухую ветку и ответил кратко и ёмко. Помимо «благодарю за труды», прочее содержание было полностью другим.

Сюэ Сянь моргнул, наблюдая, как он выполнил всё это с равнодушным видом, и вдруг вздёрнул уголки рта в улыбке, закинул руку Сюаньминю на плечо, косо опираясь на него, и заодно небрежно почесал его подбородок:

— С-с-с… Я и не замечал раньше, что ты такой придира.

Они уже познали близость более тесную, и почёсывание подбородка было мелочью. Сюаньминь не возразил ему, позволил заигрывать лапой как вздумается и, опустив взгляд, зажёг огонёк и тщательно сжёг лист.

Только когда последний кусочек сгорел дотла, он поднял глаза взглянуть на блуждающую сбоку по его лицу лапу, затем посмотрел на владельца лапы Сюэ Сяня и негромко спросил:

— Тебе не нравится?

— Нравится, — Сюэ Сянь растянул конечный звук, поддел его подбородок, будто дразнил супруга, и приподнял брови: — Предельно нравится.

Наблюдая, как Сюаньминь выпустил серого голубя и чёрная птичка исключительно сознательно повела того попить и поесть, он не удержался и добавил с ухмылкой:

— Святоша, что бы мне ни нравилось, ты всё можешь сделать?

Сюаньминь увидел его улыбку, чуть поразмыслил и серьёзно ответил:

— Я сделаю всё, что в моих силах.

В конце концов, кое-кто был опрокидывающим небо и заставляющим землю содрогаться повелителем и искусным проказником, и ничтожный смертный не так чтобы способен был сделать что угодно; Сюаньминь никогда не хвастал безрассудно подобным.

— Мне не очень нравится, что ты носишь это платье, — Сюэ Сянь подмигнул ему.

Сюаньминь окинул свои белые монашеские одежды оценивающим взглядом; он всегда стремился к чистоте, лучше всего — чтобы сразу было ясно видно, что нет ни пылинки, поэтому такие монашеские одеяния более всего приходились ему по вкусу. Но если Сюэ Сяню не нравилось, то поменять не стало бы проблемой, в конце концов, всё это — внешнее, преходящее.

— На какие сменить?

Сюэ Сянь прищурился, в низком голосе его проступали нотки поддразнивания:

— Самое лучшее — без платья. Мне больше нравится, когда ты весь покрыт испариной.

Сюаньминь молчал.

Только прилетевшая обратно чёрная птичка вскрикнула «Ах!..», крылья её дрогнули, и она столкнулась с деревом и шумно упала на землю, закатив свои птичьи глаза, точно покойник, не сомкнувший век[1]. Серый голубь позади так перепугался, что принялся кричать и очень долго блуждал среди ветвей.

[1] Умереть, не закрыв глаза (死不瞑目) — это идиома, которой описывают сильные сожаления, обиды или неудовлетворённость, что человек испытывает перед смертью. Выражение подчёркивает, что некто не может уйти с миром из-за нерешённых проблем, незавершённых дел или несправедливости.

Видя, как лицо Сюаньминя вмиг парализовало, Сюэ Сянь прижался лбом к его плечу и широко улыбнулся.

— Ладно уж, пока позволю тебе носить одежду, но с условием — за еду сегодня платишь ты, — Сюэ Сянь, закончив дразнить, как ни в чём не бывало устремился широким шагом вперёд и после того, как прошёл отрезок пути, заложил руки за спину и, не оглядываясь, поманил Сюаньминя пальцем.

Сюаньминь, несколько лишившись дара речи, смотрел, как он заигрывает, в конце концов качнул головой и направился вслед.

Вдаль и ввысь простиралось синее небо, клубился облаками горный туман, лесом пролетали одинокие птицы, над старой деревней вился рядами дым от печей.

Они шли ни быстро, ни медленно, трепетали полы одежд, незатронутые, впрочем, пылью, заворачивал и изгибался горный путь, стлался через бесконечность лет; в череде привалов и дорог — вся долгая-долгая жизнь.

Глава 100 - Сладкий пир (7)

Вновь наступила осень орхидей[1], седьмая луна опускала Огонь[2], вечерний ветер нёс с собой лёгкую прохладу от реки, рассеяв горячий сухой воздух, остававшийся после двух предыдущих месяцев. На душе у людей стало легко и свежо.

[1] Осень орхидей (兰秋) — это поэтическое название седьмого месяца по лунному календарю, который соответствует примерно августу-сентябрю в григорианском календаре. Это пора, что символизирует переход от летнего зноя к осенней прохладе.

[2] Седьмая луна опускает Огонь (七月流火) — это выражение, которое происходит от астрономических наблюдений древних китайцев. Седьмая луна — это седьмой месяц по лунному календарю, Огонь же подразумевает звезду Антарес в созвездии Скорпиона. В начале лета Антарес находится высоко в небе, а к седьмому месяцу начинает «опускаться» к горизонту, что символизирует смену сезонов.

В переулке Хугуа, что на востоке уезда Волун, семья украсила дом фонарями и гирляндами, и лились беспрерывно разговоры и смех, создавая исключительно оживлённую атмосферу.

Этот двор был совсем не таким, как другие: по обе стороны от узких ворот лежали многолетние груды камня. Некоторые из этих камней были слегка обработаны, прочие сохранили изначальные резкие углы и грани. Собранные в кучу, они, однако, не казались беспорядочными, даже выглядели весьма своеобразно.

Над воротами висели два новых красных фонаря, на каждом из которых густой чёрной тушью было выведено по крупному иероглифу: «Чжан[3]».

[3] 张.

Жил в этом доме именно что известный на весь уезд Волун ремесленник — Каменный Чжан. И сегодня был его шестидесятый день рождения. За свой век он немало поездил по миру, повстречал порядочно больших чиновников и знати и жизнь прожил никак не сказать что плохую.

Порой на улицах да в переулках радостные события отмечали с необычайным вкусом и роскошью. Но Каменный Чжан, однако, праздновал день рождения вовсе без размаха. Сын и дочь его были пусть молоды, но ответственны и серьёзны: прямо ранним утром они разнесли соседям персики долголетия[4] из белой муки, подарков же не принимали ни в коем случае.

[4] Персики долголетия (寿桃) — здесь это пирожные в форме персиков, которые традиционно дарят на дни рождения, особенно пожилым людям, чтобы пожелать им здоровья и долгой жизни. Связана такая традиция с тем, что в китайской мифологии персики считаются плодами бессмертия. Так, согласно легендам, на горе Куньлунь росло персиковое дерево, которое плодоносило раз в три тысячи лет. Тот, кто съедал такой персик, обретал бессмертие.

Для настоящего пира собралась только родня, людей было немного, и празднество тоже получилось скромным, однако все были близкие и, как само собою, бойко веселились вместе.

Однако хотя праздник был скромный, это не значило, что к пиру подготовились как придётся. Каменный Чжан намеренно потратил целое состояние — он пригласил повара из уездного ресторана «Дом небесных благоуханий», чтобы тот отвечал за еду, и тщательно готовился с самого полудня. Все выбранные блюда были фирменными кушаньями «Дома небесных благоуханий».

Каменный Чжан поставил в главном зале три стола. Родственники и двое подмастерьев, что учились у него ремеслу уже более десятка лет, как раз полностью заняли два стола. Ещё один стол же оказался несколько странным: размером он был такой же, как два других, но рядом стояло всего четыре стула.

Под вечер Каменный Чжан к тому же попросил помочь поставить ширму между двумя другими столами и этим, что казалось весьма загадочным.

Что возбуждало ещё больше любопытства, так это то, что когда подавали холодные блюда и освежающие закуски, Каменный Чжан намеренно велел постные ставить с одной стороны, а мясные — с другой, не смешивая.

В конце концов, все были свои и не возражали подобному, только с огромным интересом поспрашивали Каменного Чжана.

Каменный Чжан махнул рукой и объяснил просто:

— Благородные гости.

Когда почти полная луна засияла на краю небосвода, в дверь постучали.

Каменный Чжан тотчас поспешил встретить. Едва он увидел стоящего снаружи, как принялся улыбаться и сказал привычно тепло:

— Няньци пришёл. С-с… Почему мне кажется, что ты опять подрос?

За дверью стоял именно Лу Няньци. Прошёл десяток лет, и он давно уже не был чрезмерно худым и маленьким, как когда-то. Лишь в чертах его ещё угадывалась тень былого да по-прежнему оставалась на лбу кровавая родинка в центре мингуна, но в остальном он разительно отличался от первоначального облика, был высок и худощав, даже несколько напоминал Цзян Шинина в своё время — обладал таким же духом учёности.

— Это ты, пожалуй, опять стал чуть короче, — ответил Лу Няньци. — Когда в прошлый раз столкнулись на входе в лавку Ли, ты ещё не горбил спину.

Говорил он всё так же прохладно и на первый взгляд едко, но Каменный Чжан, привыкнув к подобному, нисколько не возражал.

— А, возраст берет своё. Если занимаешься таким ремеслом, когда не приходится гнуть спину да опускать голову? Можно сказать, я ещё поздно сгорбился, куда уж тут с вами сравнивать, — Каменный Чжан махнул рукой и, не придавая значения вовсе, потянул Лу Няньци в дом. — А где детвора, что ты подобрал?

— Наигрались после обеда и ушли отдыхать пораньше. Да и не усидеть им здесь, пусть ещё через пару лет, — ответил Лу Няньци.

Возможно, из-за того, что Лу Шицзю подобрал в горах отец Лу, то когда Лу Няньци повзрослел немного, встречая порой на обочинах и под мостами брошенных детей, он забирал их домой, учил чтению и письму. За эти годы он прославился благодаря фуцзи, так что нескольких детей мог прокормить без тревог.

Когда Каменный Чжан отправлял ему приглашение изначально, то предлагал привести с собой и троих ребятишек, но Няньци вежливо отказался. Привычки ранних лет у этих детей ещё не сгладились, они были глубоко подозрительными и особенно боялись незнакомцев.

В итоге Каменный Чжан не стал вынуждать. Он был человеком суетливым и любил влезть в чужие дела, так что когда увидел ответ Няньци, то поначалу встревожился, что дети не освоятся. Но поразмыслив ещё, он успокоился…

Потому что это был Лу Няньци.

За годы он время от времени сталкивался с Лу Няньци и каждый раз вздыхал от избытка чувств. Слегка мрачный, настороженный и подозрительный юноша понемногу возмужал до нынешнего облика едва ли не у него на глазах.

Видимо, доброта и мягкость иногда и правда могут передаваться из поколения в поколение.

— Они ещё не пришли? — Лу Няньци, следуя за ним в комнату, поднял голову и взглянул вдаль.

Глаза его все эти годы всегда были такими: не так чтобы полностью слепые, но и без улучшений. Однако по мере того как его понимание искусства фуцзи день ото дня становилось глубже, такие глаза тоже больше не мешали ему в обыденной жизни и делах.

Каменный Чжан взглянул вверх вслед за ним и качнул головой:

— Может, надо подождать ещё немного.

Другие члены семьи Чжан во дворе тоже подняли головы, выражения их неописуемы. Сын с дочерью у Каменного Чжана оба были поздними, сын был немного постарше и уже миновал возраст совершеннолетия[5], всего на пару-тройку лет младше Лу Няньци. Дочь же была ещё в цветущей поре шестнадцати лет, юна и прелестна; к великому счастью, от рождения она больше пошла в мать.

[5] Возраст совершеннолетия (弱冠之年) — в Древнем Китае мужчина считался взрослым и полноправным членом общества, когда ему исполнялось двадцать лет. С этим связан обряд надевания гуаня, или шапки совершеннолетия (冠), что символизировал переход из детства во взрослую жизнь.

Она поглядывала-поглядывала, подняв голову, и наконец всё-таки не вытерпела и толкнула Каменного Чжана, спрашивая:

— Па, что ты всё время в небо смотришь?

Каменный Чжан в дочери души не чаял и баловал её без меры. Если бы спросил кто другой, он бы только отмахнулся, но раз спросила девочка, он не удержался и тихонько сказал:

— Жду двоих благородных гостей.

Девочка ответила:

— …Па, ты опять съел протухшего риса?

Каменный Чжан не знал, плакать ему или смеяться:

— Безобразничаешь.

Лу Няньци рядом аккурат выпустил холодную стрелу[6]:

— У твоей дочки лицо, благословлённое на счастье[7].

[6] Выпустить холодную стрелу (放冷箭) — это образное выражение, которое означает сделать неожиданный колкий комментарий или — в зависимости от контекста — тайком навредить кому-то. Холодная стрела — это стрела, выпущенная внезапно, втайне. Сравните: ударить в спину.

[7] Лицо, благословлённое на счастье, или просто счастливая внешность (福相), — это выражение, связанное с традицией физиогномики, которая изучает связь между чертами лица и судьбой человека. Считается, что определенные черты лица могут указывать на удачливость, долголетие, богатство или счастье.

Каменный Чжан молчал. «Мне следует поблагодарить за такие слова или нет?»

Как раз за разговором по небосклону прокатился внезапно приглушённый гром.

Все во дворе остолбенели разом, кто-то пробормотал:

— Этот гром явился и вовсе без причины, отчего так внезапно?

— Хоть внезапно, хоть нет, а это предвестник дождя. Идём прежде в дом, — звал ещё кто-то.

Каменный Чжан и Лу Няньци, впрочем, одновременно запрокинули головы.

— Вот и они… — радостно прошептал Каменный Чжан.

В тот год, сохранив жизнь на чёрном каменном берегу, после того как очнулся, он вместе с Лу Няньци попрощался с Сюэ Сянем и вернулся в уезд Волун. Прямо перед отбытием Сюэ Сянь дал каждому из них по три талисмана, сказав, что если они столкнутся с какой-либо опасностью, то могут написать на талисманах и сжечь их, и он, увидев это, поможет.

Когда вернулся, Лу Няньци сразу как следует спрятал эти три талисмана, не намереваясь использовать.

Каменный Чжан же за прошедшие годы тоже никогда не применял их и впервые воспользовался только теперь. Однако вовсе не в поисках помощи от Сюэ Сяня и Сюаньминя; он просто не видел их двенадцать лет, так что пригласил на торжественный обед в честь своего дня рождения, вот и всё.

В народе бытует мнение, что начиная с шестидесяти лет, дни рождения обязательно следует отмечать с размахом, в конце концов, трудно сказать, случится ли отпраздновать семьдесят и восемьдесят. С каждым прожитым годом остаётся на год меньше, и если не свидеться ещё раз со старыми друзьями, вы так и расстанетесь навечно.

Впрочем, Каменный Чжан не пал духом настолько. Он выбрал этот год для приглашения лишь потому, что с этого года двое его подмастерьев завершили обучение. Отныне он не занимался более ремеслом резьбы по камню; если бы дело было среди зелёного леса[8], это можно было бы назвать омовением рук в золотом тазу[9].

[8] Зелёный лес (绿林) — это выражение, которое восходит к эпохе династии Хань и связано с восстанием «зелёных лесов» против императора Ван Мана. Постепенно оно стало символом борьбы за справедливость и благородного разбоя, а современном языке также используется для обозначения подпольного мира или криминальных кругов.

[9] Омыть руки в золотом тазу (金盆洗手) — это идиоматическое выражение, которое подразумевает отказ от прежней жизни. Оно связано с традиционными китайскими ритуалами, где омовение рук символизировало духовное очищение или завершение важного жизненного этапа. В искусстве это выражение часто используют, чтобы описать уход героя из криминального мира.

Последним, что он вырезал, не щадя сил, стал набор нефрита на счастье. Он как раз завершил работу несколько дней назад и хотел воспользоваться случаем, чтобы подарить его старым друзьям.

Глухой громовой раскат прикатился с самого края неба и наконец утих в переулке Хугуа. Все во дворе слегка вздрогнули разом и спешно вернулись в дом, Каменный Чжан же мигом распорядился, и горячие кушанья начали подавать на стол одно за другим.

Точно ко времени.

«Тук-тук-тук», — раздался немедленно стук в дверь, и Каменный Чжан, совсем как раньше, поднял глаза, потирая руки, и увидел у широко распахнутых ворот две тени — чёрную и белую. Одетый в чернильно-чёрное платье ещё не опустил руку, которой стучал, выражение лица его было исключительно праздным:

— Столько лет не виделись, как ты чем дольше живёшь, тем ниже становишься?

Каменный Чжан молчал. «Что ж, столько лет не виделись, а этот Старейший всё так же красноречив».

Пришедшими были именно Сюэ Сянь и Сюаньминь.

Едва они вошли в дом, дочь Каменного Чжана так и прикипела к ним взглядом.

Дверь была не так чтобы широкой, и Сюэ Сянь с Сюаньминем шли один за другим. Девочка очарованно смотрела в лицо Сюэ Сяня, добрых полдня спустя ухватилась за одежды отца, повернула голову и зашептала:

— Па, ты разве не говорил очень тщательно выбирать, за кого мне выходить замуж? Можешь найти мне вот такого красивого?

У Каменного Чжана тут же ослабели ноги:

— Девица, сохрани своему па жизнь, ладно?

Слух у Сюэ Сяня был до того остёр, что пускай они шептались, а слышал он совершенно ясно. Получить похвалу, конечно, было приятно, и он просиял к девочке:

— Эта девчушка — твоя дочь? Совсем как горная бегония.

Его улыбка ослепила девочку до головокружения.

Едва Сюэ Сянь подошёл, она увидела позади лицо Сюаньминя и не успела ещё опомниться, как застыла вновь. Мгновением позже она не сдержалась и опять схватилась за рукав Каменного Чжана:

— Па, за такого…

Каменный Чжан, до смерти боясь, что она снова выдаст что-то вроде «за такого тоже можно бы замуж», тотчас перебил её и сказал раздражённо:

— Безобразничаешь, не оскорби благородных гостей. Иди-иди-иди, пойди найди матушку.

Девочка снова взглянула украдкой на двоих благородных гостей и, оглядываясь по три раза за единственный шаг, вошла в помещение.

За отгороженным ширмой столом Сюэ Сянь, Сюаньминь, Лу Няньци и Каменный Чжан аккурат заняли четыре стула.

Как только Сюэ Сянь сел, то увидел полный стол блюд и замер на миг. Он на редкость обратился к Каменному Чжану человеческой речью:

— Ты внимателен.

Кушанья не только были расставлены согласно тому, что мясное и что постное. Среди них каждое овощное блюдо, каждое мясное блюдо — все соответствовали вкусам собравшихся; все фирменные блюда, которые Сюэ Сянь когда-то на совместном пути упоминал как те, что хотел бы попробовать, — все они были здесь, ни одно не упущено.

— Ещё вино… У меня есть друг, исключительно хорош в виноделии, за этим кувшином я специально ходил к нему. Задержался бы немного — и ничего не осталось бы, растащили бы всё подчистую, — Каменный Чжан качнул кувшинчиком в руке и похлопал по большому винному сосуду сбоку: — Немало, а! Всем хватит.

При этом он не забыл и о Сюаньмине, кто не пил вина, и распорядился подать чайник хорошего чаю.

Сюэ Сянь налил себе чашу и понюхал — аромат был в самом деле густым и выдержанным, единственно обоняя уже можно было вкусить лёгкое опьянение:

— Как называется это вино? Если хорошее, я чуть позже непременно попрошу немного.

Каменный Чжан ответил непроизвольно:

— А, это вино называется «Пьяный Владыка драконов».

Сюэ Сянь молчал.

Молчал и Каменный Чжан. «Тьфу, вот же болтливый язык!»

Он хохотнул неловко и поспешил объяснить:

— Мой друг назвал, как придумалось, не принимай всерьёз, не принимай.

Сюэ Сянь до сих пор никогда по-настоящему не пьянел. Услышав такое название вина, он тут же рассмеялся:

— Ну что ж, попробуем.

И проба эта как началась — остановить было уже невозможно…

Кто дал такое название, оказывается, отнюдь не шутил.

Когда вышел от Каменного Чжана, Сюэ Сянь, на первый взгляд, держался как всегда изящно, плечи и спина его были прямые, лицо белое-белое, не тронутое даже каплей румянца. Он выглядел исключительно трезвым.

Вплоть до того, что он ясной речью попрощался с Каменным Чжаном и Лу Няньци, и даже Сюаньминь не заметил сразу никаких проблем. Только когда они дошли до конца длинного переулка Хугуа и Сюэ Сянь, пользуясь пологом ночи, собирался обернуться чёрным драконом и уйти с Сюаньминем вместе с попутным ветром, только тогда обнаружилась наконец странность.

Он окутал себя белым туманом, тут же превратился в длинную тень и взмыл прямиком в небо, грозно проделал кувырок в облаках — и, не успев распрямиться, понуро вернулся обратно на землю. Он разгулялся сверх меры и случайно забыл Сюаньминя на месте.

— …Ты в самом деле не пьян? — глядя в сияющие чёрные глаза Сюэ Сяня, Сюаньминь пребывал в некоторых сомнениях.

— Как такое может быть, — Сюэ Сянь трижды серьёзно покачал головой и спросил Сюаньминя: — Где, по-твоему, я похож на пьяного?

Договорив, он внезапно улыбнулся с прищуром, наклонил голову и лизнул губы Сюаньминя.

После того как пооблизывал слегка, он молча распрямился и произнёс удивлённо:

— Почему мне вдруг жарковато?

Сюаньминь молчал. Если он не пьян, то что тогда? Призраки вселились?

Глава 101 - Сладкий пир (8)

Позади бамбукового дома на горе Боцзи, в месте рядом с отвесной скалой есть горячий источник. Его не назвать большим — и вдоль, и поперёк он не больше двух чжанов; вдоль берега растёт зелёный бамбук и дикие цветы, а ещё стоит крохотный павильон. Поистине место безмятежности и благоденствия.

В последнюю сотню лет из-за клубившегося в горной впадине ядовитого тумана и слухов этот горячий источник никогда не встречался посторонним, пользоваться им мог исключительно владелец бамбукового дома. Прежде — один человек, теперь — двое.

Сюэ Сянь, упрямо напоивший себя до пьяного дракона и убеждённый в собственной трезвости, настойчиво тащил Сюаньминя в облака.

Сюаньминь привычно позволил ему безобразничать — и назад вернулся, в самом деле взмыв к небесам верхом на драконе. По дороге кое-кто немало раз заблудился и едва не унёс Сюаньминя к пограничной заставе. К счастью, Сюаньминь отменно чувствовал направление и вовремя останавливал его, увлекая обратно на правильный путь.

Словом, первоначально совершенно спокойная дорога с ним показалась восемьдесят одним испытанием[1]. Наконец, когда забрезжил рассвет, они увидели очертания горы Боцзи.

[1] Восемьдесят одно испытание (九九八十一难) — это устойчивое выражение, которое происходит из классического романа «Путешествие на Запад», где главный герой, монах Сюаньцзан, вместе со своими спутниками проходит восемьдесят одно испытание, чтобы добраться до Индии и получить священные буддийские тексты. Поскольку восемьдесят один — это максимальное число, которое можно получить, перемножая однозначные числа, оно символизирует здесь абсолютную полноту трудностей и испытаний.

Сюэ Сянь, жестоко мучимый драконьей слюной всю ночь до того, что воздействие её уже проникло сквозь кожу и кости, даже не мог дотерпеть, пока найдёт бамбуковый дом, и прямо вдоль отвесной скалы нырнул в горячий источник. Падая, он на полпути с замутнённым разумом сменил облик.

Монашеские одежды Сюаньминя простёрлись по воде, он опёрся одной рукой о холодный камень берега и только поднял глаза — увидел, как перед ним промелькнула вдруг небольшая тонкая тень.

Он непроизвольно потянулся поймать…

Подобный шнуру маленький чёрный дракон повис у него на пальцах с вяло опущенной головой, хвостом же то обвивался, то отстранялся, опутывая пальцы и ворочаясь; совершенно невыносимо.

Сюаньминь молчал.

С действием слюны дракона даже он не вполне мог справиться, тем более что кое-кто всегда любил намеренно вызвать эти эффекты, углубить и усилить. Поэтому сейчас ресницы его были влажными, и виднеющийся из-под полуопущенных век взгляд был бездонным и заключал в себе старательно подавляемое желание.

Он пошевелил пальцем повисшую драконью голову, отчего та ни живо ни мёртво качнулась в стороны пару раз, и сказал низким голосом:

— Перепутал облик.

Сюэ Сянь, обвиваясь вокруг руки Сюаньминя, как раз нетерпеливо потирался и, когда услышал, целую вечность соображал, пока понял наконец, что ему следовало вернуться к человеческому облику, а он случайно уменьшился. Он простонал и тут же обернулся человеком.

Когда превращался в обычные дни, он всегда одевался в мгновение ока. В этот раз он наполовину набросил одежду, как вспомнил вдруг, что скоро её всё равно снимать. К чему тратить усилия? Он сейчас же — только полуоблачённый — обнял Сюаньминя и дал волю чувствам.

Чёрное платье, промокнув, стало ещё насыщенней по цвету, расстелилось по воде влажной тушью и, подталкиваемое непрерывно разливающейся рябью, сбилось вместе с белоснежными монашескими одеждами Сюаньминя.

Среди хаоса Сюэ Сянь, кусая подбородок Сюаньминя, произнёс невнятно:

— Давай на этот раз я…

Договорив до половины, он с ворчанием качнул головой и добавил, потираясь носом о выемку между ключиц Сюаньминя:

— Забудь, с таким трудом спас тебя, пускай, сохраню твою жизнь.

Сюаньминь сразу только приподнял веки и ничего не сказал.

Значительно позже, когда Сюэ Сянь, прижатый к камням, обхватывал Сюаньминя длинными прямыми ногами, что обнажились среди плывущих по воде чёрных одежд, и всем сердцем жаждал скорее найти выход, Сюаньминь вдруг остановился, окинул взором рассредоточенный взгляд и приоткрытые губы Сюэ Сяня и спросил голосом неторопливым и спокойным:

— О чём говорил раньше — в самом деле не хочешь?

Прежде прикинулся глухим, а теперь принялся спрашивать — если не изводит намеренно, то что тогда?

Куда уж Сюэ Сяню было думать о том, что он говорил; щурясь, он обхватил Сюаньминя за шею, поцеловал в нетерпении и, прижимаясь к тонким губам Сюаньминя, сквозь тяжёлое дыхание, возникающее вслед движениям — одному за другим, — неясно произнёс:

— Не хочу, не хочу, что ты так заботишься этим, быстрее — вот что важно.

…

Чёрная птичка, изначально услышав свист дракона, захлопала крыльями, ринувшись навстречу; в итоге же едва она вылетела из леса, как увидела в горячем источнике две сплетённые фигуры и тотчас сбежала, перепуганная до медвежьей болезни. Подавленная и угнетённая, она отыскала кривое дерево и, вытягивая шею, полдня примерялась к старым лозам на ветвях, но так и не нашла подходящего угла, чтобы повеситься.

Ей только и оставалось, что вытянуть лапы и упасть в развилине дерева, лишившись чувств.

.

Когда двое в горах творили немыслимое безобразие, в переулке Хугуа уезда Волун полупротрезвевший Каменный Чжан, пошатываясь, как раз опирался о дверь и — с ручьями соплей и слёз — провожал Лу Няньци.

Предопределение между смертными всегда столь причудливо; двое людей, что изначально не имели ничего общего и даже необязательно бы поздоровались, встретившись на рынке, вдруг оказались связаны непредвиденным случаем. И пускай на всём пути никогда не разговаривали всерьёз, а только поддевали друг друга, однако, побывав на грани жизни и смерти, они будто вмиг стали кем-то особенным. И когда прожили ещё несколько лет, стали особенными старыми друзьями.

Каменный Чжан сам не знал, отчего плакал. Ясно ведь, что тот опыт был не только суматошным, но и грозил смертью. Впрочем, может, именно потому, что это было слишком опасно, настолько, что такое может случиться лишь единожды в жизни, — поэтому особенно остро пробуждал переживания и заставлял вспоминать с тоской. И старые друзья, кто был свидетелем… Каждая встреча с ними тоже означает, что в будущем осталось встречей меньше. Вероятно, настанет день, когда они больше не увидятся вовсе.

Лу Няньци раньше и слова доброго ему не говорил, однако сейчас, прежде чем уйти, вдруг похлопал по плечу и на редкость сказал что-то приятное:

— Чего плакать, в нынешней жизни ещё так много лет, и когда закончится нынешняя, будут к тому же грядущие. Старые друзья всегда будут здесь, по крайней мере, те двое будут от начала и до конца. Может быть, одним днём в следующем перерождении ты повстречаешь их снова.

Каменный Чжан, весь в слезах, закончил рыдать и наконец полностью протрезвел. Вытирая неловко глаза, он пробормотал Лу Няньци прощание.

.

Уезд Волун ранним утром нельзя назвать тихим. У реки неизменно гудят голоса, рыбацкие лодки и пассажирские суда никогда не останавливаются, примешиваются с рынка окрики торговцев; во всём — насыщенный вкус мирской жизни.

С наполовину слепыми глазами он пускай и не спотыкался на каждом шагу, однако всё же несколько отличался от обычных людей. Лу Няньци никогда не торопился в пути, постоянно ходил очень медленно, но это была не та медлительность, когда продвигаются наугад, скорее, создавалось впечатление, что каждый шаг он делает серьёзно и осознанно.

Он неспешно вышел из переулка Хугуа, в конце которого, следуя привычкам обычных людей, всегда поворачивал направо и вдоль оживлённой длинной улицы шёл в район напротив.

На большой улице располагался известный ресторан «Дом небесных благоуханий», и баоцзы, что по утрам выносил на продажу слуга «Дома небесных благоуханий», были прославлены вкусом. Слыша зазывания слуги, Лу Няньци медленно повернул направо на выходе из переулка, вышел на длинную улицу, дошёл до «Дома небесных благоуханий», купил для троих подобранных малышей дома баоцзы и сладких лепёшек.

Ему следовало бы пойти по этой дороге дальше, как-никак, это был кратчайший путь к его жилищу. Но когда слуга отдал ему завёрнутые баоцзы и сладкие лепёшки, у него, однако, необъяснимым образом возникла мысль пойти другой улицей.

Эта мысль явилась совершенно непостижимо, без каких бы то ни было предзнаменований. Обычно он называл это чутьём.

Лу Няньци обладал особым восприятием, а потому всегда внимал собственному чутью. Не мешкая, он прямиком развернулся на носках, срезал путь через косой переулок позади «Дома небесных благоуханий» и вышел на дорогу близ берега реки.

Эта дорога была запустелой. Некоторые богатые знатные семьи выбрасывали ненужные циновки и заплесневелые одеяла, сваливая всё здесь на пустынной насыпи у реки. Поэтому нищие и беженцы любили прохаживаться тут, подбирая вещи, что можно использовать.

Мало-помалу это место в самом деле превратилось в логово попрошаек, но за последние годы нищих стало гораздо меньше, а беженцев и вовсе почти не осталось. Столь ранним утром даже те немногие попрошайки никогда не собирались здесь, ветер с реки был слишком сильным, и они пробирались на рынок, чтобы просить объедков или милостыни.

Лу Няньци, впрочем, не заботило, кто здесь обосновался или что выбрасывали, он просто пошёл этой дорогой, следуя чутью, и только.

Когда он подошёл к низенькому склону, то вдруг остановился. Потому что услышал со стороны склона слабое дрожащее дыхание.

— Кто там? — спрашивая, Лу Няньци уже повернулся посмотреть.

Возможно, из-за того, что глаза его двигались иначе, чем у обычных людей, а может, потому, что он выглядел благовоспитанным и утончённым, непохожим на злодея, через несколько мгновений после его вопроса из-за низкого склона осторожно показалась маленькая худая фигура.

Это был ребёнок лет трёх-четырёх, чумазый, куртка на нём была перепачкана грязью, затёртая и порванная. Похоже, его бросили.

— Где твои родители? — спросил Лу Няньци.

Ребёнок долго всматривался чёрными блестящими зрачками в его глаза, затем вгляделся на мгновение в кровяную родинку у него на лбу и тихо произнёс:

— Нет родителей.

— Тогда как ты оказался здесь? — снова спросил Лу Няньци.

Ребёнок подумал — и покачал головой.

…

Лу Няньци, набравшись терпения, расспрашивал очень долго, но так ничего и не добился; казалось, ребёнок вдруг возник здесь сам по себе, порождённый небом и вскормленный землёй. За прошедшие годы Лу Няньци не раз забирал детей домой и, конечно, никак не мог остаться равнодушным, видя, сколь мал этот. Поэтому он привёл ребёнка к мелководью и помог смыть грязь с лица.

Он только хотел сказать что-то, но увидел, как умытый ребёнок поднял голову, боязливо глядя на него.

Кожа ребёнка оказалась по-настоящему необычайно белой, просто была скрыта грязью, и только когда он умылся дочиста, это стало заметно. Черты лица его поразительно напоминали другого ребёнка из далёкого прошлого. И что в самом деле лишило Лу Няньци дара речи, так это красная родинка на лбу мальчика.

Крохотная, влажная от речной воды, она располагалась аккурат в точке мингуна — один в один как на лбу Лу Няньци.

Лу Няньци растерянно присел на корточки перед ребёнком и вгляделся в его лоб, словно разучившись моргать.

— Почему ты… плачешь? — речь ребёнка полнилась детской наивностью, звучала невнятно, робко и вызывала в сердце одновременно ноющую боль и нежность.

Лу Няньци моргнул ошеломлённо, и крупные слёзы покатились прямиком на землю. Он сделал глубокий вдох и прошептал:

— Нет, я просто… немного забылся от радости.

Глядя на него блестящими чёрными глазами, мальчик попытался вытянуть руку и неуклюже вытереть уголки его век, но едва не ткнул в глаз.

Лу Няньци, однако, совсем не возражал. Он с силой моргнул несколько — много — раз, смаргивая непрестанно набегающую влагу, и спросил таким тёплым и мягким тоном, каким только умел:

— Я отведу тебя домой, хорошо?

Ребёнок спросил:

— Я буду голодать?

— Не будешь, больше никогда в этой жизни не будешь.

Ребёнок с серьёзным видом «испытующе смотрел» на него мгновение, похоже, размышляя, заслуживают ли доверия эти слова Няньци. Но он и впрямь был слишком мал и в самом деле не мог измыслить ничего сложного. Он только видел свёрток в руках Няньци и вдыхал аромат баоцзы.

Поэтому он кивнул — словно цыплёнок клюнул рис:

— Хорошо.

.

Есть у меня человек, о котором помню. Он от меня далеко, в далёком краю[2].

Двенадцать лет отделённый Жёлтым источником, старый друг из далёкого края наконец возвратился домой.

[2] Прим. автора: Есть у меня человек, о котором помню. Он от меня далеко, в далёком краю. — Бай Цзюйи «Ночной дождь | Есть у меня человек, о котором помню…» (перевод Эйдлин Л. З.)

Глава 102 - Сладкий пир (9)

Десять лет в царстве смертных прошли так долго; для человека, стоящего в одиночестве в горном храме, даже движение пальца длилось целую жизнь, и конца этому не было видно. Но время могло пролететь так быстро; в мгновение ока, мир мог внезапно перевернуться, и все в нем могло быть приведено в беспорядок.

Таким образом, жизнь в Храме Дазе была иногда мучительно быстрой, а иногда мучительно медленной. По прошествии многих лет Тхондэн уже не мог вспомнить, сколько времени он провел здесь, зажигая свои фонари; единственный способ узнать, как проходит время, — это случайные бедствия или несчастья, постигшие его собственное тело…

Этот человек заболел, затем выздоровел;

Этот человек избежал большой трагедии;

Жизнь этого человека закончилась;

Человеческие жизни были непостоянны и непредсказуемы; кто мог знать, как долго можно прожить? Тхондэн только обеспечил состояние своего старого друга, но не долголетие. Так что, хотя этому человеку не всегда удавалось прожить долгую жизнь, даже его смерть была бы без трагедии и страданий — просто безмолвным и мирным закрытием глаз.

Жизнь императора; жизнь поденок; жизнь нищего; жизнь молодого буддийского послушника…

Конечно, всегда нужно было соблюдать баланс, чтобы после того, как этот человек стал императором, его последующие жизни были короткими. За столетия, прошедшие после его смерти, он уже несколько раз перерождался. В своей предыдущей жизни, будучи молодым послушником, он прожил около тридцати с лишним лет, и болезнь, которая должна была убить его, была передана Тхондэну, чтобы вылечить его. Тем не менее, Тхондэн не мог предотвратить его смерть в таком молодом возрасте; какой позор.

Но в нынешней жизни, казалось, в его судьбе было гораздо меньше несчастий. Прошло уже шестнадцать лет, но Тхондэн пришлось пережить только один серьезный приступ болезни — все остальное было слишком незначительным, чтобы даже упоминать.

Хотя было замечательно, что эта жизнь оказалась более удачной, с другой стороны, это также означало, что между ним и Тхондэном было гораздо меньше связи.

Эти шестнадцать лет Тхондэн оставался один в Храме Дазе и почти застыл в камне. Если бы не случайные визиты Сюэ Сяня и Сюань Миня, возможно, он давно бы превзошел божественность.

Однако в эти годы на удаленной горе был еще один человек. С тех пор, как около тридцати лет назад произошла великая битва на берегу Хэйши, тайпу в Министерстве церемоний узнали о том, насколько важен Храм Дазе для Великого Жреца. Через несколько лет на горе возникло новое здание с печатью императора на дверях — место, где разместился только что назначенный страж горы.

Страж был опытным горцем. Он получал зарплату и жил простой жизнью хранителя храма.

Его работа была несложной: ему нужно было только патрулировать гору в определенное время и следить за всеми прохожими, следя за тем, чтобы никто не подходил слишком близко к горе Цзянсун. В конце концов, обитателю Храма Дазе придется время от времени терпеть чьи-то несчастья, а если кто-то случайно наткнется на него, он может получить травму. И если в горе была гроза, страж должен был немедленно сообщить об этом чиновникам министерства, чтобы предотвратить еще один пожар.

Технически страж тоже жил на горе, но его покровители обычно находились у подножия горы Цзянсуна, и он никогда не приближался к каменным ступеням храма, и он никогда не ступал внутрь самого храма. Итак, охранник и Тхондэн на самом деле не имели ничего общего друг с другом, и через тридцать лет Тхондэн даже не встречался с ним — он знал только, что он существует.

Однажды весной, ранним утром, прежде чем горный туман успел рассеяться, на гору поднялся молодой человек с серым тканевым свертком. Была еще ранняя весна, и от зимы воздух оставался прохладным. Лесной воздух был влажным и холодным, но у этого юноши были закатаны рукава до локтей, открывая тощую мускулистую фигуру.

Его кожа не была бледной — очевидно, он вырос, занимаясь физическим трудом на солнце. Его длинные волосы были собраны в высокий хвост, и ни одна прядь не была неуместной, а плечи были широкими и сильными; он выглядел как энергичный, полный энтузиазма молодой человек.

Он был сыном предыдущего горного стража, который взял на себя ответственность.

Юноша остановился у хижины на полпути к горе и толкнул дверь. Он снял сверток и положил его на кровать в углу, затем осмотрел комнату и быстро привел ее в порядок. Затем он закрыл за собой дверь и вышел исследовать лес.

Изначально он намеревался пойти у горного ручья за водой, но, миновав извилистые каменные ступени, остановился.

Он знал, к чему ведут эти шаги — если он последует за ними, то скоро достигнет вершины горы, где находится легендарный храм с привидениями. По какой-то причине каждый раз, когда он слышал, как кто-то шепчет о храме с привидениями, юноша всегда испытывал неописуемые эмоции в своем сердце.

У него возникло странное ощущение, что давным-давно он сам смотрел в окно за меньшие горные вершины, чтобы смотреть на безмолвные фонари, горящие в этом наводненном призраками храме.

Но это было невозможно, потому что он вырос на окраине ближайшего округа и никогда не проводил времени на другой горе. Как он мог быть свидетелем такого пейзажа? Тем не менее, по какой-то причине, каждый раз, когда он думал о храме с привидениями, в нем всегда всплывала эта сложная эмоция.

Теперь, когда он стоял у каменных ступеней, это чувство снова захлестнуло его.

Юноша колебался лишь мгновение, прежде чем ступить на камень и пойти по тропинке вверх. Ходили слухи, что храм с привидениями был заброшен на протяжении веков, и никто никогда не посещал его, оно было жутким и одиноким. Но по мере того, как юноша приближался к храму, он чувствовал, что его окружение становится все более спокойным и безмятежным.

Любой обычный человек испугался бы и захотел повернуть назад, но никакого страха он не чувствовал. Он ускорил шаг и бросился к вершине.

Храм Дазе был менее обветшалым, чем он ожидал, но и гораздо более одиноким, чем он себе представил.

Менее обветшалый, потому что он почти не видел следов огня на стенах парадного зала и пагоды; даже входные двери храма остались нетронутыми, хотя и покрыты инеем. Намного более одинокий, потому что в это время года еще не утихала зимняя стужа и недавно выпал снег; в городе люди быстро заполнили заснеженные улицы следами и конными следами, и снег быстро превратился в слякоть, а затем растаял. Но здесь, в горном храме, земля представляла собой чистый, идеальный белый лист, а вместе с ним и непреодолимое чувство одиночества.

Двери в храм были приоткрыты. Юноша стоял у двери и заглядывал внутрь, хотя и не видел многого. И он не знал, что на него нашло, но он внезапно протянул руку и толкнул двери храма.

[Скрип]

Петли издали оглушительный визг, когда юноше открылась сцена во дворе.

Юноша был ошеломлен, когда он с ужасом смотрел на одно место во дворе, и не знал, что сказать…

Он мог видеть, что на белых ступенях, ведущих к пагоде в центре двора, был спокойный и безмолвный силуэт мужчины, высокого и худого, в чисто-белой мантии. Когда он стоял среди этой ярко-белой палитры, он выглядел чрезвычайно одиноким.

— Ты… — пробормотал юноша. Он пришел в себя и обнаружил, что автоматически вышел во двор и теперь стоит у подножия лестницы. Он поднял голову, чтобы посмотреть на белый силуэт, нахмурившись, и спросил:

— Кто ты? Почему ты внутри храма с привидениями?

Монах в белом застыл от шока и посмотрел на юношу с пониманием и подозрением:

— Ты меня видишь? — он спросил.

Юноша заколебался, затем кивнул.

Это был год Гуймао, полные семнадцать лет с тех пор, как умер маленький послушник, и полные тридцать семь лет после битвы у берега Хэйши, и бесчисленное множество лет с тех пор, как умер Тхондэн.

Его скучная жизнь подходила к концу; здесь и сейчас они воссоединились.

Далеко в небе вспыхнуло несколько белых прожилок, за которыми последовал громкий грохочущий гром. Здесь была первая гроза в году. Скоро горы снова зарастут яркими весенними цветами…

В тысячах ли от гостиницы самый известный ресторан в округе Нинъян префектуры Хуэйчжоу был переполнен посетителями.

Сюэ Сянь и Сюань Минь, только что принесшие на землю весенний дождь, стояли у дверей ресторана, оглядывая толпу внутри, прежде чем решиться войти.

Час назад они были на другом берегу реки, и Сюэ Сянь был занят вызовом дождя. После того, как он закончил свою задачу, он почувствовал себя немного голодным и внезапно почувствовал тягу к жареной свинине из Хуэйчжоу в персике *. У Сюань Миня не было ни причин, ни желания отказать ему, поэтому они оба перелетели через землю в Зал Девяти Спасителей.

Когда они вошли в ресторан, Сюэ Сянь сказал Сюань Миню:

— Тогда, когда я только приехал в округ Нинъян, все, что я хотел есть, это фирменные блюда из этого ресторана. Но я не мог двигаться, поэтому сделал книжного червя Цзяна Шинина пойти и купить мне еды. Прошло уже тридцать лет, но мне интересно, все ли блюда на вкус такие же.

Сюань Минь взглянул на киоск ресторана на улице, где продавались продукты для завтрака, и сказал:

— Да. Я помню это место.

— А? Ты бывал в этом ресторане раньше? — ошеломленно спросил Сюэ Сянь.

— В тот день, когда я нашел вас в резиденции Цзяна, это произошло потому, что владелец ресторана попросил меня пойти, — объяснил Сюань Минь.

Сюэ Сянь жил сотни тысяч лет — если бы он мог помнить каждую деталь каждого дня, его мозг давно бы взорвался. Дракон помнил только определенные интересные события или известных людей — например, он действительно помнил, как его схватил Сюань Минь в резиденции Цзяна, и смутно мог вспомнить, что его окружали чиновники округа, когда они уходили, но он давно забыл, какие еще персонажи был частью истории ранее.

Но теперь, когда Сюань Минь заговорил об этом, Сюэ Сянь подумал, что где-то в его памяти все еще оставалось впечатление об этом.

— Может быть, такой человек был, — сказал он. — Я не помню.

Официант в Зале девяти вкусов был очень дружелюбным. Как только он увидел, что двое вошли в ресторан, он поприветствовал их с улыбкой и сказал, что они могут получить еду на вынос, или, если они не возражают, есть пара столиков с меньшим клиенты, где они могли бы разделить стол.

Бамбуковое здание, в котором жили Сюэ Сянь и Сюань Минь, находилось на другом берегу реки, по крайней мере в тысяче ли. Они не собирались брать с собой всю еду, чтобы поесть дома. Поэтому Сюэ Сянь взглянул на Сюань Миня, чтобы безмолвно посоветоваться с мнением чистокровного урода, затем махнул рукой официанту и сказал:

— Не беспокойтесь. Мы разделим столик.

— Отлично! Приносим извинения за неудобства. Мой хозяин говорит, что это половина скидки для тех, кто хочет разделить стол.

Улыбаясь, официант подвел их к соседнему столику.

Действительно, этот стол не был заполнен — фактически, там был только один человек. Этот покупатель с чистым и спокойным поведением выглядел как ученый, но он также носил одежду сына богатой семьи.

Возможно, это произошло потому, что Сюэ Сянь не мог вспомнить очень многих ученых, с которыми он сталкивался, не говоря уже о тех, которых он действительно хорошо знал. Поэтому каждый раз, когда он встречался с учеными, это всегда напоминало ему Цзян Шинина.

Теперь он повернулся к Сюань Миню и сказал:

— Этот парень так похож на книжного червя.

Не снова…

Сюань Минь только ущипнул Сюэ Сяня за подбородок, показывая ему замолчать и сесть.

Прибыло только одно из блюд ученого, и, увидев, как они сели, он дружески улыбнулся им и указал на своего цыпленка в глиняном горшке, сказав:

— Сидеть вместе — это счастливое знакомство. Я могу поделиться с вами едой.

Его улыбка действительно была похожа на улыбку Цзян Шинина. Сюэ Сянь чувствовал себя комфортно, разговаривая с ним.

И казалось, что между ними действительно было что-то особенное — по крайней мере, у них был одинаковый вкус в еде. Когда официант подносил блюдо за блюдом к столу, они оба начали смеяться, потому что заказали одни и те же блюда!

— Это, должно быть, судьба! Я должен быть честным — когда я впервые увидел вас двоих, я почувствовал намек на признание, — весело сказал ученый. — Как будто я встретил старых друзей.

Сюэ Сянь ахнул и встретился глазами с Сюань Минем, затем снова повернулся к ученому, усмехаясь.

— Как смешно. Мы также думали, что ты выглядишь как наш старый друг. Может, мы знали друг друга в прошлых жизнях.

……

Эта еда улучшила настроение Сюэ Сяня. Когда они расстались, он убедился, что дал ученому три чистых талисмана, сказав ему связаться с ними, если ему когда-нибудь понадобится помощь в будущем.

Даже когда они вернулись в бамбуковое здание, Сюэ Сянь все еще улыбался.

— Ты видел его лицо? — он говорил Сюань Миню. — Это хорошее лицо — он проживет долгую и удачную жизнь.

Сюань Минь слушал, как Сюэ Сянь продолжал болтать, только кивая и напевая в знак согласия. В конце концов, он ущипнул его за подбородок и закрыл губы поцелуем.

Увидев, как они целуются, ворон вылетел оттуда, улетая как можно дальше, боясь, что снова увидит что-то неуместное.

Они занимались любовью до полуночи, затем, наконец, успокоились и легли спать.

Пока он дремал, в сознании Сюань Миня мелькали видения; он внезапно оказался снова в каменной комнате у подножия бамбукового здания, где Сюэ Сянь стоял рядом с ним, невероятно близко к нему, его глаза были полузакрыты, и говорил:

— Ты должен мне больше, чем ты мог себе представить. Сегодня все, что я хочу от тебя, — это твоей крови. Ты отдашь ее мне?

Лицо Сюэ Сяня было окутано чувством зла, а его голос выдавал глубокую ненависть.

Сюань Минь закрыл глаза. Он не отодвинулся и позволил Сюэ Сяню приблизить рот к его шее, чтобы его зубы пронзили кожу, чтобы он мог пролить кровь.

Когда Сюэ Сянь снова выпрямился, из его злой ухмылки капала струя свежей крови, из-за чего его бледное лицо выглядело тираническим.

Сюань Минь молча поднял руку, чтобы стереть пятно крови с его подбородка, но другая рука схватила его в воздухе.

— Тебе снова приснился сон? — спросил его низкий голос.

Сюань Минь внезапно открыл глаза и увидел лицо человека из своих снов, смотрящего на него сверху вниз, хотя без какого-либо зла из прошлого — вместо этого на его лице появилась нежная улыбка.

Сюань Минь запнулся, а затем понял, что он снова видел во сне заклинание Сердце Демонов из тех лет.

Со времен битвы на Берегу Хэйши этот сон преследовал его повсюду, время от времени вызывая уродливую голову в его кошмарах, пока он медитировал, молился или спал, вызывая какой-то непреодолимый страх.

Но по прошествии более чем тридцати лет Сердечные Демоны постепенно появлялись все реже и реже, и за последние несколько лет, он лишь несколько раз мечтал о них. Возможно, еще через год или два он полностью забудет об этом. Кое-что из прошлого все еще цеплялось за него, но, в конце концов, он начал выходить из чувства вины и тоски, которые так долго сковывали его.

Потому что самый важный для него человек все еще был рядом с ним; насколько ему повезет больше?

Сюань Минь некоторое время смотрел на Сюэ Сяня, затем внезапно перевернул его, так что он оказался сверху, и поцеловал Сюэ Сяня с большой страстью.

Когда Сюэ Сянь поцеловал его в ответ, он пожаловался:

— Мы не сможем выйти из дома еще несколько дней…

В конце очередного захватывающего дух завоевания, Сюэ Сянь летаргически прижался к груди Сюань Миня. Рассеянно нащупывая подбородок монаха, он проворчал:

— Мне кажется, я обнаруживаю, что вся твоя серьезность — это фасад. Все, что я сделал, — это воодушевился встречей с кем-то новым, а ты наказываешь меня, заставляя просить меня об освобождении…

Его тон был соблазнительным — хотя он и жаловался, это был всего лишь поддразнивающий разговор.

Но ему потребовалось тридцать лет, чтобы осознать этот простой факт о Сюань Мине? Какой гений.

Снаружи ворон больше не слышал шума, поэтому выскользнул из своего укрытия и полетел к подоконнику, где случайно услышал конец предложения Сюэ Сяня. Он только пожелал, чтобы тот был слепым и глухим, и влетел в комнату, чтобы плюнуть на него.

Сюэ Сянь внезапно перестал чувствовать такую усталость. Он обвиняюще указал пальцем на ворона и закричал:

— Как ты посмел плюнуть в меня? Откуда ты вообще этому научился? Почему бы тебе не попробовать еще раз? Я буду очень рад сегодня вечером съесть жареную птицу на ужин.

Ворона снова плюнула в него.

Потом сразу улетел за свою любимую жизнь.

Сюэ Сянь нахмурился.

Сюань Минь сидел спиной к стене, глядя, как они двое препираются.

И когда Сюэ Сянь повернул голову, он случайно увидел, как губы Сюань Миня изгибаются, а затем снова быстро выпрямляются.

Сюэ Сянь ахнул.

— Ты только что улыбнулся?

Лицо Сюань Минь было высечено из камня.

— Нет.

Сюэ Сянь подозрительно посмотрел на него.

— Я видел это!

— Нет, ты этого не видел, — сказал Сюань Минь.

— … Сделаешь это снова?

Сюань Минь молча поправил одежду Сюэ Сяня и встал с постели. Он привел в порядок комнату, затем снова повернулся к Сюэ Сяню и спросил:

— Ты хочешь пойти в Храм Дазе?

— Черт возьми! Нет, если ты не улыбнешься мне.

Сюэ Сянь спрыгнул с кровати и размял руки и ноги. Тем временем бедный ворон прилетел обратно в комнату.

На этот раз он привез с собой голубя-посланника. Голубь-посыльный нес письмо из министерства церемоний.

Сюань Минь развернул лист бумаги и пролистал записку.

Сюэ Сянь подошел к столу и спросил: — Что-то не так?

Сюань Минь провел последние несколько лет, постепенно уменьшая влияние Великого Жреца в императорском дворе — в конце концов, зависимость всей земли от одного человека неуместна. Кроме того, это было не так, как будто без Великого Жреца земля была в опасности.

И письма из министерства стали приходить не так часто. На этот раз это произошло только потому, что тайпу подсчитала состояние на следующий год и сообщила ему о результатах.

Сюань Минь сложил письмо и сказал Сюэ Сяню:

— Ничего. Это будет еще один благоприятный год.

Это было все, чего можно было просить в суетливой красной пыли мира: способность платить долги, отвечать за милость, сдерживать обещания и питать любовь.

Ветер продолжал дуть, и дождь продолжал идти; мир через реки и горы.

Без сожалений.

Экстра

Жаркая середина лета в этом году наступила рано и обильно грозила — с неба безжалостно лил дождь, и моросящий дождь мог идти до трех раз в день, и этому не было конца.

Вымощенные камнем улицы города промокли от дождя, но и высохли в мгновение ока, так что это не было проблемой. Но в горах это было невыносимо: мокрая грязь доходила до голеней, а тропинки были изрешечены обманчиво мелкими лужами, которые могли забрызгать лицо грязью, если не быть осторожным. В такие дни никто никогда не уходил в горы — те, кто приходил, были психопатами.

Например, на горе Цзянсун.

— Это последний раз, — предупредил Тхондэн, стоя, заложив руки за спину, и смотрел, как Сюань Минь использует талисман, чтобы помочь Сюэ Сяню очистить свою одежду.

— Не приходите завтра. Дайте мне мирный день, пожалуйста.

Сюэ Сянь повернулся, чтобы посмотреть на спину своего халата, и высунул ногу, чтобы позволить Сюань Миню наложить на нее талисман, и сказал Тхондэну:

— Я здесь не для того, чтобы тебя видеть. Я здесь, чтобы позаботиться о своем ребенке мушмулы. В эти дни было так жарко, что я боюсь, что ты станешь жадным и украдешь их у меня.

Тхондэн всегда был очень сдержанным человеком, и за все годы, которые он парил как дух, он никогда не «жадничал». Оскорбление заставило его чуть не рассмеяться от гнева; он повернулся к Сюань Миню и резко спросил:

— Что ты собираешься с этим делать?

Сюань Минь ничего не сказал.

«Если бы я мог что-то с этим поделать, мы были бы здесь прямо сейчас?»

Сюань Минь давно привык к подобным сценариям. С нейтральным выражением лица, он стоял между ними и казался совершенно не обеспокоенным их ссорой. Он продолжал чистить одежду Сюэ Сяня для него.

Всякий раз, когда дракон посещал Храм Дазе, ему всегда приходилось разыгрывать сцену из этого и никогда не смотреть, куда он шел. К тому времени, когда он вошел в храм, его мантии были покрыты таким количеством точек грязи, что он выглядел как павлин, поэтому Сюань Минь заставил его оставаться в дверном проеме, пока он чистил его.

— Эй, теперь все в порядке, — проворчал Сюэ Сянь, оглядываясь еще раз. — Этот халат супертонкий. Если ты продолжишь гладить, ты порвешь его. Почему и ты, и твой шифу так одержимы чистотой…

— Перестань двигаться, — сказал Сюань Минь.

Тхондэн развернулся и вернулся в храм.

Сюэ Сянь чувствовал, что его так тщательно очистили, что на нем больше не было ни пылинки. Он щелкнул языком и начал шагать внутрь, стараясь приподнять низ своей мантии, когда он переступал порог, чтобы не тратить зря усилия Сюань Миня и снова не испачкаться.

Сюань Минь встал позади него и, увидев, что он замерз над порогом, похлопал его, показывая, чтобы он поторопился.

Сюэ Сянь посмотрел на него.

— Ты только что ударил меня по заднице?

— Вы двое прямо сейчас собираетесь попробовать? — спросил Тхондэн, сидя, скрестив ноги, на молитвенном коврике перед столом и взял кисть.

Сюэ Сянь лениво подошел к нему и, наклонив голову, наблюдал, как Тхондэн начал что-то писать на листе бумаги.

— Ты пишешь для темнокожего ребенка?

Тхондэн вздохнул и остановил кисть. Взглянув на Сюэ Сяня, он сказал:

— Ты называешь моего ученика «лысым ослом», а теперь ты называешь Юньчжоу «темнокожим ребенком». Разве у тебя нет манер на этот раз?

— Нет, — сказал Сюэ Сянь.

Тхондэн снова вздохнул.

«Темнокожий ребенок», о котором говорил дракон, был не кем иным, как Горный страж Цзянсуна. Когда он впервые прибыл на гору, он был юношей четырнадцати или пятнадцати лет, даже не имея собственного имени. Теперь ему было около двадцати, и имя Юньчжоу было дано ему Тхондэном.

С тех пор, как он и Тхондэн стали друзьями, он приходил в Храм Дазе каждый день после своих патрулей, иногда заставляя Тхондэна учить его читать и писать, а иногда просто заваривать чай для Тхондэна и болтать несколько часов подряд. Тхондэн не мог пить чай, но ему нравилось его нюхать.

И после того, как он несколько раз сталкивался с Сюэ Сянем и Сюань Минем, он тоже сблизился с ними.

Сюэ Сянь порылся в кармане рукава, пока не нашел качественную чернильную палочку и швырнул ее на стол.

— Я заметил, что твоя нынешняя чернильница закончилась, — сказал он, — Поэтому я взял тебе другую.

Тхондэн взял чернильницу и осмотрел ее, затем кивнул.

— Это хорошие чернила. Сходи к своим мушмулам.

Сюэ Сянь потянул Сюань Миня за руку и повел его мимо статуи Будды к задней двери холла.

Когда-то задний двор храма был прекрасным садом, который каждое лето цветел ароматами и красками и был идеальным местом для укрытия от жары — но огонь превратил его в клочок мертвой земли, с торчащими из земли сломанными ветвями, пустынное место.

В прошлом году что-то проникло в Сюэ Сяню, и он внезапно начал жаждать мушмулы. Ядовитый туман вокруг их бамбукового здания был слишком силен и убивал их мушмулу оба раза, когда они пытались посадить одну, поэтому вместо этого он убедил Сюань Миня позволить ему посадить одну в Храме Дазе — в любом случае, Храм Дазе начинал чувствовать себя их летним домиком.

Сюань Минь всегда потворствовал желаниям Сюэ Сянь. Он немедленно пошел купить саженец мушмулы и посадил его в храмовом саду.

В то время Тхондэн взглянул на него и ничего не сказал, кроме: «Это хорошо». Саженец был таким маленьким и хрупким, и потребовалось огромное количество усилий, чтобы превратиться в плодоносное дерево. Он подумал, что они могут попробовать, если захотят.

Но Юньчжоу узнал об этом плане и каким-то образом был им взволнован. Через несколько дней он ушел куда-то вглубь горного леса и вернулся с тремя взрослыми деревьями мушмулы, уже цветущими великолепными зелеными листьями. Он тоже посадил их в саду за домом.

Дикие мушмулы были жизнеспособными растениями — им едва ли нужно было обращать внимание на деревья, чтобы мушмулы начали расти, как только наступил подходящий сезон. Сначала они были зелеными, а затем стали ярко-желтыми, становясь все слаще и слаще по мере того, как наступали дни.

С тех пор, как они посадили тот первый саженец мушмулы, Сюэ Сянь заставлял Сюань Миня приходить с ним в храм каждый божий день, просто чтобы убедиться, что мушмула хорошо растет.

За все годы жизни Тхондэн никогда не встречал такого обжора. Божественный дракон, с которым никто не мог связываться, который каким-то образом оказался со своим собственным учеником. Что за крушение небес.

Тхондэн снова взял кисть, намереваясь закончить копирование этого текста, но вскоре двери храма снова со скрипом распахнулись.

Он вздохнул; он определенно не завершит свою задачу сегодня.

Ему не нужно было смотреть вверх, чтобы узнать, кто вошел. И все же он все равно поднял глаза.

Он смотрел, как Юньчжоу осторожно закрыл двери переднего двора и направился к холлу. Он быстро вырос за последние несколько лет. Теперь он был высоким и сильным, а рукава его туники были закатаны, обнажая жилистые мускулы на его предплечьях.

И он не был таким темным, как сказал Сюэ Сянь; его кожа больше походила на цвет пшеницы.

— Небо затянуто облаками. Скоро пойдет дождь, — пожаловался Юньчжоу, входя в зал, так естественно и непринужденно, как если бы он возвращался в свой дом после долгого дня.

Тхондэн согласно промычал и снова попытался поднять кисть, но внезапно снова остановился. Он посмотрел на Юньчжоу и спросил:

— Что это у тебя с собой?

— Чай, — сказал Юньчжоу, поднимая сверток, чтобы показать ему. Затем он улыбнулся. — И вино.

Это напомнило а его старом друге все эти давние годы. Сходство повергло Тхондэна в оцепенение, и он автоматически ответил:

— Хочешь заставить меня снова выпить вина?

Когда Юньчжоу наклонился, чтобы поставить чайник на стол, он засмеялся и сказал:

— Уловка? Это даже не Цюлубай.

Потом он замер. Он взглянул на Тхондэна и обнаружил, что монах смотрит на него, тоже застывший.

Тхондэн пробормотал:

— Ты…

Облако замешательства промелькнуло на лице Юньчжоу, когда он сказал:

— Я… тоже не знаю, почему я только что сказал это.

— О, — сказал Тхондэн и улыбнулся. — Неважно. Поставь сюда чай, но отнеси вино как можно подальше от меня. Не отвлекай меня от написания твоих текстов.

Юньчжоу кивнул. Он приподнял лицо к столу и смотрел, как Тхондэн пишет каллиграфию, а затем не мог не спросить:

— Моя каллиграфия… становится лучше?

Тхондэн взглянул на него и сказал:

— Конечно. Твой прогресс перешел от ползания змеи на животе к ползанию на четвереньках.

Юньчжоу закатил глаза.

Тхондэн не смотрел на него, но его губы изогнулись в улыбке.

Юньчжоу вздохнул, взял горшок с вином, встал и посмотрел на заднюю дверь.

Сюэ Сянь стоял, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди, любуясь мушмулами в саду, и тихо болтал о чем-то с Сюань Минем. Увидев, что Юньчжоу был здесь, Сюэ Сянь выпятил подбородок и сказал:

— Мы только что говорили о тебе. Что у тебя с собой? Вино?

Юньчжоу поднял горшок, чтобы показать ему.

— Сегодня утром я сорвал мушмулу. Она спелая. Если хочешь, можешь выпить ее с вином.

Сюэ Сянь моргнул.

— Я впервые слышу о том, чтобы пить вино с мушмулами.

Но Юньчжоу уже снова исчез за статуей Будды — он вернулся, чтобы учиться письму с Тхондэном.

Обоняние Сюэ Сяня было превосходным. Хотя Юньчжоу забрал вино, он все еще чувствовал его запах. Он наклонился в холл и еще раз вдохнул воздух, прежде чем Сюань Минь схватил его за подбородок и вернул обратно.

— Ешь столько мушмулы, сколько хочешь, но без вина.

Сюэ Сянь покосился на него, затем просунул шею обратно в холл и крикнул:

— Монах! Твой наглый ученик запрещает мне пить вино!

Тхондэн занимался писательской практикой с Юньчжоу. Не останавливаясь, он просто ответил:

— При чем здесь я?

Сюэ Сянь просто выпалил и не ожидал, что Тхонден что-нибудь скажет. Он повернулся и протянул руку, чтобы погладить Сюань Миня по лицу.

— Почему я не могу выпить?

Сюань Минь схватил его за запястье и оторвал коготь от лица, а затем спокойно сказал:

— В прошлый раз ты выпил фляжку Луофучунь и взял меня на снежные вершины горы Тайхан. Перед этим ты выпил полторы фляги Чжуецин, и мы упали в Восточное море. Ранее…

— Все, прекрати!

Сюэ Сянь пожаловался, закрыв губы Сюань Миня поцелуем, а затем, злобно ухмыльнувшись, облизнул губы Сюань Миня. Он немедленно вернулся к тому, чтобы прислониться к дверному косяку, как будто ничего не произошло.

Сюань Минь вздохнул.

Сюэ Сянь оттолкнул лицо.

— Не смотри на меня. Смотри туда. Идет дождь.

Сюань Минь снова вздохнул.

На улице действительно шел дождь.

Летний дождь шел без грома, вместо этого он состоял из плотной мороси, которая шла во двор с шумом. Когда он упал, казалось, что он мог заставить весь мир затихнуть и полностью затихнуть.

В городе продавцы на рынке поспешно расчистили свои прилавки и принесли товары обратно в магазины. Прохожие на улицах поднимали руки, чтобы прикрыть голову, а домохозяйки быстро принесли белье, висящее на веревках.

Из-за дождя звуки кур и собак в соседней деревне тоже казались совершенно особенными, равно как и звук копыт лошадей, скачущих по дорогам графства.

В передней части зала Сюэ Сянь мог слышать роптание Тхондэна и Юньчжоу, расплывчатое и нечеткое, когда они говорили о мирских вещах в жизни.

Сюань Минь посмотрел на плоды в саду: после полумесяца ежедневных забот с Сюэ Сяня, пеленой дождя теперь заставлял их блестеть и сиять, как множество солнц, с энтузиазмом цепляясь за ветви.

Он перевел взгляд и снова посмотрел на Сюэ Сяня, который сиял.

Сюань Минь некоторое время наблюдал за ним, затем наклонился и поцеловал его.

Если бы каждый день был таким, было бы хорошо.

Мушмулы и небольшой дождь, и мир на земле.

Итак, я закончила, хух наконец-то.

Старалась все отредактировать и закончить за три дня и наконец могу поспать спокойно. Надеюсь вам понравился мой перевод.

Экстра 2022

В этом году жара стояла невыносимая. В течение седьмого месяца [1] Цзяннань и Цзянбэй превратились в гигантскую корзину парохода.

Сюэ Сянь всегда терпеть не мог жару, в такую погоду он стал еще более ленивым и не хотел двигаться.

Его тело сжалось в тонкую изогнутую полоску и обвилось вокруг запястья Сюань Миня. Свернувшись в рукаве другого, Сюэ Сянь мысленно вздохнул. Вот что значит «наслаждаться тенью».

Однако на самом деле он не «наслаждался тенью». Если он слышал хоть малейшее движение снаружи рукава, ему тут же становилось любопытно, и он должен был знать, что происходит.

И вот края рукава Сюаньминя слегка зашуршали, и появился тонкий хвостик. Спустя несколько мгновений также выскочила миниатюрная голова дракона.

В день праздника Циси берега рек и озер в Ичжоу были особенно оживленными.

Сюаньминь прошел мимо группы молодых людей, которые строили временный деревянный мост. Они были окружены женщинами и детьми, которые несли корзины, наполненные цветными нитками.

Сюэ Сянь какое-то время лениво слушал пение, доносившееся с моста, но все еще не мог в нем разобраться. Он ткнул Сюань Мина кончиком хвоста и сказал:

— Подойди и спроси.

Жаль, что Великий Жрец не был болтливым.

Единственной странностью было то, что там присутствовало огромное количество молодых женщин, которые теперь были заняты тем, что привязывали цветные нити к мосту.

У него действительно не было на это времени.

Сюаньминь уже собирался сказать: «Не будем беспокоить их», когда увидел, как из его рукава мелькнул тонкий, похожий на хлыст драконий хвост…

Некий Древний ткнул ближайшего человека кончиком хвоста и быстро спросил:

— Извините, можно спросить, зачем вы все привязываете эти нитки к мосту?

Только после того, как этот Древний обнаружил, что на самом деле человек, которого он только что ткнул, была девушкой. Он боялся, что больше напугает девушку, пытаясь объяснить, поэтому он мог только повиснуть на запястье Сюаньмина и притвориться мертвым.

Это не оставило Сюаньмину и девушке, которую только что ткнули, выбора, кроме как неловко смотреть друг на друга.

Сюань Минь: «…»

Сюаньминь: — Слишком внезапно.

Девушка махнула рукой:

— Все в порядке. Но кто меня ткнул?

Сюаньминь бесстрастно ответил:

— Я.

Девушка: "…"

Девушка: — Но у тебя голос другой.

Сюаньминь не мог ответить.

Так что тот, что в его рукаве, который притворялся мертвым, вдруг ожил и сказал:

— О, но если я использую чревовещание, мой голос немного меняется. Если ты мне не веришь, просто послушай.

Сюаньминь: «…»

Девушка: "…"

Девушка не осмеливалась слишком внимательно слушать и не осмеливалась ни о чем спрашивать.

Она смотрела на белоснежную мантию Сюаньминя и на плотно закрытый рот и думала про себя, что, вероятно, наткнулась на призрака.

Но старейшины говорили ей раньше: когда ты встретишь призрака, ты не сможешь убежать; чем быстрее ты убежишь, тем быстрее они будут преследовать тебя. Если ты не двигаешься, призрак тоже не будет двигаться.

Она так дрожала, что цветные нити в ее корзинке чуть не выпали, но она все же фальшиво улыбнулась и ответила:

— О… Этот мост, он называется Мост Ароматов. Мы привязываем эти нити к нему, чтобы помолиться о хорошем браке. Когда мы закончим, мы сожжем его.

Шумный Древний даже осмелился задать дополнительный вопрос:

— Зачем тебе его сжигать?

Все тело девушки начало сильно трястись от страха:

— Когда… когда мы сожжем мост, он будет подобен Сорочьему мосту [2] небес.

Сюэ Сянь услышал это, и его глаза тут же потемнели.

Сегодня так жарко, а они на самом деле хотят сжечь мост. Если станет еще жарче…

Как ему жить???

Девушка снова заговорила:

— Это, это просто история. На самом деле мы не сможем увидеть небесный мост.

Сюэ Сянь уже онемел от жары. Услышав эти слова, он безумно расхохотался.

Значит, все, чего они хотели, это увидеть небесный мост? "Если сжечь что-то не получается, вы можете вместо этого спросить меня."

Поэтому, когда девушка повернула голову и убежала, этот Древний превратился в длинную черную как смоль тень и устремился прямо к небесам.

Через несколько мгновений небо наполнилось треском и грохотом грома.

Неугасимый, бесконечный.

Пересекающиеся фиолетовые и белые вспышки были поистине ужасающим зрелищем.

Потрескивающая молния рассекла небо от Веги до Альтаира.

Сюань Минь: «…»

Этот «мост» был слишком ошеломляющим.

Люди на берегу, поглощенные сжиганием моста, теперь плясали от радости… Нет, они в действительности убегали в страхе.

Великий Жрец быстро уговорил Древнего вернуться.

В этом году в день фестиваля Циси прошел проливной дождь. Однако он ушел так же быстро, как и пришел. Среди палящего летнего зноя царила редкая прохлада.

Что касается некоего нелюбящего жару Древнего…

Притворяться демоном не станет круче…

Так что он мог только понежиться в холодной ванне бамбукового павильона какое-то время.

Усталость и дискомфорт от летнего зноя исчезли бесследно.

[1] Седьмой месяц лунного календаря, который длится с конца июля до конца августа.

[2] Циси (китайский День святого Валентина) приходится на седьмой день седьмого лунного месяца. Фестиваль берет свое начало из истории о пастушке и ткачихе. Пастух представлен звездой Альтаир, а Вега — девушкой-ткачицей. В это время года эти звезды на самом деле кажутся ближе друг к другу.

Согласно легенде, Циси — это единственный день в году, когда Пастушка и Ткачиха могут встретиться друг с другом, и они пересекают небо по мосту из сорок.

Экстра - Встреча со знакомыми

Информация: Эта дополнительная глава представляет собой новый контент из ~8 тысяч слов, написанный Му Су Ли для публикации упрощенного китайского печатного романа.

Что касается обычных людей, то лучший способ умереть — это умереть от старости в собственной постели, без болезней и боли. Если прожито достаточно лет, это можно было бы даже назвать «радостным уходом».

В городах и деревнях часто говорят, что если человек достиг своего времени, его собственное сердце обязательно узнает об этом. Помимо этого, есть другой тип людей, которые будут особенно чувствительны к таким вещам. Такие люди от природы духовно одарены и тайно живут среди улиц, часто совершая гадания и подавляя хаос.

Например, Лу Няньци. Вскоре после того, как Шито Чжану исполнилось 88 лет, у Лу Няньци было предчувствие, и он отправился навестить семью Чжан.

Он привык говорить прямо и не научился быть тактичным. Однако, увидев своего заметно постаревшего старого друга, лежащего, закутавшись в одеяла, в мягкой постели, он все же попытался сказать любезное предложение: — Ты… твоя бдительность в эти дни неплохая.

Шито Чжан расплылся в улыбке.

— Я стар. По правде говоря, на этот раз я действительно стар. Желтая земля уже укрыла меня до этого места.

Его голос не имел силы прошлых лет и был довольно мягким и слабым. Его движения также были медленными. Закончив говорить, он поднес палец к глазам и описательно провел черту. — Скоро он покроет мою голову.

— Это не обязательно так, — сказал Лу Няньци.

Шито Чжан усмехнулся: — Как это не так? Если бы это было не так, ты бы прибежал ко мне? В конце концов, разве мы не видели друг друга несколько дней назад на банкете в честь дня рождения?

Лу Няньци сказал: — Я проходил здесь по дороге, поэтому я пришел навестить.

Шито Чжан ответил: — Лжец.

Лу Няньци, "…"

Шито Чжан сказал: — Ты не можешь скрыть это от меня. Я уже знаю.

На его лице не было сожаления. Он согнул пальцы, чтобы сосчитать: — С древних времен все говорили, что дожить до 70 лет — редкость, 80 — это… …Что сказал этот ученый на последнем банкете по случаю дня рождения? изречения ученых…

— Старость, — сказал Лу Няньци.

Шито Чжан неоднократно кивал. — Правильно! В годах, 80 лет должны быть в годах. Я даже прожил еще восемь лет после этого. Не считая этой улицы Хугуа, даже во всем округе Волонг такое долголетие можно пересчитать по пальцам рука. Это достаточно впечатляет.

Это было правдой.

Шито Чжан несколько раз рассмеялся, пока говорил, затем покачал головой и вздохнул. — Однако на самом деле… 88 лет. Это действительно ослепительно.

Теперь, когда разговор дошел до этого момента, у Лу Няньци не было возможности скрыть это. В конце концов, у него было предчувствие, что дни Шито Чжана остались недолгими, и он пришел навестить его.

Он спросил Шито Чжана: — Тогда у тебя еще есть нерешенные дела или слова, которые ты еще не сказал?

Шито Чжан махнул рукой. — Когда ты достигаешь моего возраста, ты не можешь делать ничего, кроме как смотреть на небо и думать только о таких вещах. Слова, которые я хотел сказать, были давно сказаны, и за эти два года я видел людей, которых я хочу снова увидеть несколько раз.

— Кстати, о нерешенных делах… — Шито Чжан замолчал, словно погрузившись в воспоминания.

Но он был слишком стар — морщины на его веках впали вниз. На первый взгляд казалось, что он заснул, говоря наполовину. Лу Няньци долгое время наблюдал за ним, и заметил что он не двигался, и был несколько встревожен. Он закатал рукава и протянул палец, чтобы проверить дыхание своего старого друга, но Шито Чжан отшвырнул в сторону.

— Хотя время и день скоро наступят, это не так быстро, — проворчал Шито Чжан.

Лу Няньци сказал: —… Тогда ты не должен медлить.

Было бы достаточно странно кого-то напугать.

— Мне уже 88. Я могу переродиться? Я как раз думал об этом, о чем сожалею.

Лу Няньци спросил: — Ты действительно о чем-то сожалеешь?

— Да, — вздохнул Шито Чжан. — В том году я намеревался вырезать для них две статуэтки из нефрита хорошего качества.

Для такого ремесленника, как он, всегда было что-то особенное, так как это был самый важный подарок, который он мог сделать.

— Но в то время я был уже довольно стар. При вырезании больших форм я не мог использовать всю свою силу. Если бы я вырезал плохо, это смутило бы этих великих людей. Мастер еще разумен, но с характером того Древнего…

Шито Чжан покачал головой и улыбнулся. — В любом случае, попробовав несколько раз, я вырезал счастливый нефрит

— О, я помню этот нефрит, — сказал Лу Няньци. — Мастер подарил его им на свое 60-летие.

— В то время я подумал, что это тоже хороший повод, — сказал Шито Чжан. — Размышляя об этом за эти несколько лет, я все еще чувствовал сожаление. Почему я вырезал счастливый нефрит? Разве вырезание двух восьмифутовых божественных статуй не было бы гораздо более подходящим и позволило бы мне лучше показать свое мастерство?

Лу Няньци спокойно сказал:

— Тогда вырежь их.

— …Что я могу вырезать, если я даже не могу держать свой разделочный нож! — проворчал Шито Чжан.

Он всегда был оптимистом. Не дожидаясь, пока Лу Няньци утешит его, Шито Чжан снова сказал: — Однако, как можно прожить всю жизнь, не сожалея ни об одном? Неплохо иметь такую вещь в памяти. Кто знает, может быть, в следующей жизни, я мог бы встретиться с этими двумя снова и даже сохранить небольшое судьбоносное знакомство.

Хотя до этой жизни оставалось еще несколько дней, он уже начал беспокоиться о следующей жизни. Лу Няньци действительно должен был восхищаться этим. Он сказал:

— Давай так посчитаем. Тогда, ты хочешь увидеть их снова? — спросил Лу Няньци, раскладывая деревянные палочки в руке, угадывая текущие путешествия этих двоих. — Они уже должны были направиться на север…

Шито Чжан, однако, махнул рукой и сказал: — Их не следует беспокоить.

Именно потому, что эти двое были рядом, он часто мог утешать себя тем, что вопросы жизни и смерти не так страшны. После смены времени и места, возможно, в другом я, он мог бы случайно снова встретиться со старыми друзьями. Разве это не похоже на встречу со старыми друзьями из одной деревни? Это было бы счастливой вещью. А так как это было бы счастьем, то не было бы нужды так огорчаться и огорчаться по этому поводу.

Лу Няньци согласился воздержаться, и поэтому сердце Шито Чжана довольным. Он ушел из жизни осенью того же года. Выбрав хороший день с ласковым ветром и тихими облаками, среди сна и грез, он ушел, как лист, падающий и возвращающийся к своим корням.

**********

Десять лет спустя, недалеко от города Цзянчжоу. Сюаньминь был одет в мантию, белую, как облака и снег. Как только он приземлился на обочине государственной дороги, ведущей в Линьцзянь, цепочка медных монет на его талии начала тихо звенеть. Он сделал широкий жест двумя пальцами, уже собираясь смахнуть пыль и дым, запятнавшие его одежду. Монах заметил, что его рукав дрожит от нежных движений, а голова черного дракона размером с палец раздвигает ткань и с любопытством вытягивается наружу его рукава.

Кто это мог быть, как не тот Древний по имени Сюэ.

Подобное веревке тело черного дракона даже обвилось вокруг запястья Сюаньмина, вытягивая его шею и голову, как одинокая ветвь, чтобы внимательно оглядеться. Осмотрев окрестности, он пробормотал:

— Ухудшились ли навыки гадания этого отродья Лу Няньци? Он продолжал говорить об этом в течение нескольких дней, просил меня отправиться на юг, говоря, что я смогу встретиться со старым знакомым. … Где этот старый знакомый? Из всех людей, идущих по этой государственной дороге, ни один не выглядит знакомым.

Когда этот Древний жаловался, он пренебрегал узким полем зрения руки Сюань Миня. Итак, он поднял свой хвост, хлопнул им несколько раз и сказал:

— Подними руку. Я хочу увидеть места подальше от того, что я вижу.

Он подождал мгновение, но не встретил Сюаньмина, поднявшего руку от ожидания. Скорее, то, что пришло, было пальцем, который потер голову. Сюэ Сянь лениво наслаждался прикосновением, но не передумал, только пробормотал: «Че», а про себя сказал: — Играть со мной средь бела дня… что это за ерунда?

Сюань Минь сказал: — Много путешествующих гражданских лиц. Было бы слишком необычно странно, если бы мои движения были неуклюжими.

Сюэ Сянь задумался и понял, что, двигаясь по дороге, внезапно поднять руку высоко вверх действительно привлечет взгляды окружающих.

Поэтому он решил понизить свое достоинство и сказал: — Хорошо, тогда ты смотришь вдаль. Есть ли кто-нибудь, кто выглядит знакомым?

— Я не видел знакомого лица.

— Не говори мне, что мы должны пойти еще дальше? — Сюэ Сянь немедленно пожаловался. — Но если мы пойдем дальше на юг, мы скоро войдем в реку. Мне вспоминать о рыбах?

Сюаньминь взглянул на голову, спрятанную в его рукаве. Он уже собирался заговорить, когда услышал, как Древний сказал себе: — Рыбы тоже не смеют говорить со мной.

Сюань Мин, "…"

По крайней мере, он знал себя. Затем Древний сказал: — Лу Няньци, сопляк, ты смеешь дурачить меня? Ты стал очень смелым.

На самом деле, Лу Няньци действительно был в чем-то виноват. Первоначально он не упомянул в своем послании ни одного «старого знакомого», а только сказал, чтобы он направлялся на юг, где в этой части Линьцзяна все еще сохранились некоторые старые остатки роковых связей. Что касается подробностей местонахождения и того, кто и что это может быть, до момента встречи никто не знал.

Гадания всегда были такими; каждое предложение всегда пропускало по крайней мере три части. Разумно говоря, это тоже был не первый раз, когда они это слышали. Они поймут это лучше, чем кто-либо другой. К сожалению, этот Древний никогда не был разумным. Сам он последние два дня был свободен и использовал эти слова как предлог, чтобы вытащить Учителя на улицу, чтобы развеять его скуку. На этот раз, не найдя предполагаемых «остатков старых обреченных связей», он начал сурово обвинять Лу Няньци и даже навесил на него ярлык «одурачивания других». К счастью, Лу Няньци не было рядом, иначе его вырвало бы много крови, услышав эти слова.

Была уже глубокая зима. В районе Линьцзяна было очень тяжело от влажного воздуха, особенно на этой ветке дороги, ведущей в гору. Ветер, белый и перистый от мороза, чисто пронесся по нему. Еще выше по горной дороге дикие леса все еще были окутаны холодным туманом. Начнем с того, что это был неподходящий день для выхода, а между тем ответвление непрерывно текло путниками. Прислушиваясь к звуку их речи, они казались простыми людьми с окрестностей. На них были очень толстые куртки, а некоторые даже несли миску в руках, обходя и поднимаясь на гору по трое и по двое, исчезая в тумане. Сюэ Сяня это заинтересовало. Сейчас его форма была очень неудобной. Поскольку длинное и тонкое тело обвилось вокруг запястья Сюаньминя, даже малейшее движение могло привести к тому, что его обзор был заблокирован соскальзыванием и падением рукава, и ему пришлось бы снова отодвинуть ткань в сторону. Время от времени он мог видеть вперед, время от времени он мог видеть назад. Это очень обеспокоило Древнего. Сюаньминь поднял палец и слегка подтолкнул его, тихо спросив: — Ты хочешь принять человеческий облик?

— Нет. — Шея Сюэ Сяня уже устала от столь частых поворотов. Он чихнул один раз, прежде чем лениво свернуться калачиком вокруг запястья Сюань Миня. — В твоем рукаве так удобно. Мне не надо утомлять ноги, и там тепло.

Он уже ретировался обратно в рукав, но не забыл приказать Сюаньминю: — Быстро иди и спроси, почему они поднимаются на гору с мисками.

Сюаньминь с умеренной силой ущипнул этого надоедливого человека за кончик хвоста, хлопнул его по рукавам и пошел расспрашивать путника по дороге. Путешественник увидел, что лицо у него красивое и утонченное, осанка необыкновенная, и невольно сделался более сдержанным, не переставая оказывать любезность, все еще держа чашу. Он ответил: — Поднимаемся в храм в горах, чтобы поставить счастливую кашу.

Сюаньминь спросил: — Счастливая овсянка?

Путешественник кивнул головой. — Правильно! Разве мы не в Лаю? Зима в этом году тоже была необычайно холодной, поэтому мы пришли от имени пожилых людей и маленьких детей нашей семьи, чтобы попросить благословения.

У простого народа была поговорка, что если старики и дети смогут пережить зимние холода, то в следующем году они будут физически здоровы и будут жить спокойно. Отсюда и возникло множество шумных праздничных гуляний, таких как зажигание фонарей, связывание веревок, а также походы в различные храмы и монастыри, чтобы спешить, чтобы первыми вознести благовония зимой. А вот размещение «счастливой каши» для этого региона было впервые. Сюэ Сянь спокойно и невозмутимо лежал, свернувшись клубочком, на запястье Сюаньминя, отчетливо все слыша, и выпалил: — Какой храм придумал эту идею? В этом есть какая-то мысль. Как долго будет храниться эта счастливая каша?

Путешественник ответил: — Говорят, его хранят на протяжении всего Лаю.

Только после того, как он ответил, он задним числом издал звук. "Мм?"

Путешественник огляделся налево и направо и, не увидев вокруг никого, почувствовал холодок на голове. Он поспешно сжался в сторону Сюаньминя, спрашивая: — Мастер… вы только что слышали вопрос?

Сюань Мин, — …… Я слышал.

Говоря это, он поднял другую руку и сунул ее глубоко в рукав, удерживая пальцем чью-то голову. Путешественник снова вздрогнул. — Мастер, это был звук, когда кто-то фыркнул «че»?

Сюань Мин, "…"Сюань Мин: «Да».

Горло путешественника теперь было несколько сжато. — В этих глубоких горах и старых лесах тот… тот… кто мог издать этот звук?

Сюань Мин мягко вздохнул: — Я.

Путешественник взглянул на него с лицом, полным ужаса, и поспешно убежал. Некоторые драконы… хотя их годы тянулись бы на тысячелетия без конца, они все равно использовали бы такие маленькие уловки, чтобы пугать других; они не были удовлетворены даже после того, как сделали это несколько раз, и не устали делать это даже спустя десятилетия. Сюэ Сянь и Сюаньминь изначально не собирались подниматься на гору. Однако, выслушав слова путников, они передумали и решили подняться и посмотреть своими глазами, у какого бога дороги или бессмертного такое доброе сердце.

Ведь целью этой счастливой каши было «просить благословения»; любой из простых людей с горы мог пойти и попробовать миску. Иногда голодающий беженец мог быть смешан с остальными и, таким образом, мог быть избавлен от нескольких трудностей бедности. Когда они добрались до вершины горы, они обнаружили, что маленький храм, выходящий окнами на восточную реку, не предназначался для какого-либо бога дорог или бессмертных. На табличке перед дверью храма было несколько слов — храм Доброжелательного Ли.

Этот храм не занимал очень большого места. Он очень напоминал квадратный дворовой дом, так как имел главный зал, в котором размещалась каменная статуя, и два боковых дома, окружавших квадратный двор. Во дворе росло очень красивое старое дерево. Глядя на его глубокие корни и переплетенные ветви, он, по крайней мере, пережил сотни лет ветров, дождей и времен года. На этом старом дереве было полно висящих красных талисманов. Сюэ Сянь, пользуясь удобством того, что он был спрятан в рукаве, просмотрел несколько и увидел, что большинство из них были талисманами персикового цветка, просящими защиты или судьбы, чтобы принести им любовь, а листья разной длины. Некоторые из старых времен уже стали бледно-розовыми, а некоторые были еще свежими и ярко окрашенными. Если посмотреть вверх, то может показаться, что все дерево увито временами и сезонами человеческого царства.

Горшки, наполненные счастливой кашей, стояли рядом с деревом в тени, выстроенные в ряд, и от них еще пахнуло теплым паром. Людей, пришедших за благословением, действительно было слишком много, храм сотрясался от толпы. В мгновение ока можно было увидеть дно кастрюли с кашей, и когда она почти опустела, кто-нибудь быстро отодвигал пустую кастрюлю в самый последний момент и переносил свежую горячую кастрюлю. При таком раскладе, если бы они действительно намеревались разместить кашу до конца Лаю, это было бы довольно дорого. Сюэ Сянь вытянул голову и глубоко задумался, оглядев небольшой храм. Хранитель благовоний в храме увидел Сюаньминя, стоящего в стороне от толпы, и подошел, чтобы поприветствовать его. Сначала он хотел спросить, как это было принято: — Вы здесь, чтобы попробовать счастливую кашу?

Однако он увидел, что человек впереди казался совершенно отстраненным от мира, будь то поза или манера поведения. В общем, как тот, кому не нужно было есть. Он также не выглядел так, будто пришел возносить благовония. И еще реже приходили развешивать талисманы, прося у судьбы принести им любовь. Хранитель ладана один раз сглотнул, проглотив обычные вопросы, и вдруг обнаружил, что не может говорить. — Хозяин здесь, чтобы… э… А?

Не дожидаясь, пока Сюаньминь откроет рот, тот, что в рукаве, уже сказал: —Мы здесь, чтобы дать немного денег на благовония.

В этот момент хранитель благовоний расстроился из-за своего неуклюжего рта. С этим предложением, спасающим его от неловкой ситуации ранее, он поспешно ответил: — О, о, о, так вот в чем причина. Вы слишком добры. Я чрезвычайно благодарен, чрезвычайно благодарен! Тогда, Мастер, сюда, пожалуйста.

Он даже не заметил, что Сюаньминь вообще не шевельнул губами. Только когда он протиснулся сквозь толпу людей и пригласил Сюаньмина в главный зал, он вяло остановился как вкопанный. — Мы? Мастер, вы только что сказали… Мы? Где был другой человек?

Хранитель благовоний был крайне озадачен. В конце концов, даже оглядевшись вокруг, Сюаньминь все еще был всего лишь одним человеком. Он попытался спросить: — Есть ли у вас компаньон вне храма?

Озорник в рукаве снова заговорил. — Вовсе нет. Все уже вошли.

От этого слова «все» ноги и желудок хранителя храма на мгновение ослабели. Если бы он не жил круглый год в храме, который в настоящее время был полон живыми, оживленными людьми во дворе за пределами зала еще раз, хранитель ладана сбежал бы. Он несколько раз посмотрел на край одежды Сюаньмина, чтобы убедиться, что у этого Мастера действительно есть ноги и тень. Это его немного успокоило.

— Здесь, каждый раз, когда кто-то хочет пожертвовать благовония, нам нужно записывать их имена. Сегодня, в начале месяца, мы как раз собираемся перейти на новую книгу записей. Хозяин, пожалуйста, подождите здесь немного.

Увидев, что мужчина ушел, Сюэ Сянь вытянул голову, чтобы осмотреться.

— Ящик для пожертвований на удивление не был поставлен на видном месте в передней части зала.

Как будто они боялись, что другие придут и пожертвуют больше. Сюаньминь обошел вокруг каменной статуи и, наконец, нашел ящик для пожертвований. Сюэ Сянь сказал:

— Подойди немного ближе и закрой рукой отверстие ящика для пожертвований.

Этот Древний был слишком ленив, чтобы даже сделать шаг самостоятельно, и поэтому приказал СюаньМиню переместить его сюда и отнести туда, как он делал в начале. Только в то время у него иногда было чувство разочарования по этому поводу, но после этого это уже было не так…

Запястье Сюаньмина было действительно хорошим местом, прохладным летом и теплым зимой. Он свернулся вокруг него в довольном покое. Сюаньминь поднял руку и положил ее на ящик для пожертвований. Его широкий, похожий на облако рукав плавно скользнул по ней, удобно закрывая отверстие коробки используя свое тело, чтобы копаться в поисках денег и ценностей. Рукав Сюаньмина был легким и тонким. Из-под ткани было видно, как эта тонкая и нежная фигура трясет головой и машет хвостом, периодически обвиваясь вокруг положения его руки. Спустя короткое время этот Древний, казалось, собрал все. Затем довольно долго был слышен стук, как будто серебряные монеты из ящика для пожертвований пересыпались в большой мешок.

Сюань Мин, "?"

Говоря об этом, у него действительно были подозрения довольно долгое время, поскольку этот Древний был очень внимателен даже к тому, сколько карманов и мешочков было прикреплено к его одежде, и поэтому чувствовал, что иметь много вещей, висящих и волочащихся, было уродливо. Когда он выходил из дома, он никогда не брал с собой неудобные вещи вроде поясных сумок или сумок на рукавах, и часто принимал форму, которая была даже не длиннее ладони. Так где же он нашел место, чтобы положить все эти вещи? Сюэ Сянь вдруг почувствовал, что рукав, прикрывавший ее сверху, отдернули в сторону. После этого палец Сюаньмина протянулся к нему и мягко коснулся его мягкой чешуи. Как странно и зудит. Черный дракон на мгновение свернулся тугой спиралью. — Почему ты меня толкаешь? Я еще не закончил собирать.

Сюаньминь некоторое время наблюдал за ним, опустив глаза, прежде чем согнуть палец и ударить дракона по шее.

— Тогда тебе следует продолжить.

Говоря это, он поднял взгляд и случайно увидел, что рядом с ящиком для пожертвований была воздвигнута каменная доска, на которой была вырезана жизнь и история этого Благожелательного Ли. Сначала он только бегло просматривал его, но когда он просмотрел его, некоторые предложения внутри, казалось, имели в себе странность. Сюаньминь снова подтолкнул занятого и спросил:

— Ты узнаешь этого Благожелательного Ли?

Сюэ Сянь пробормотал про себя: — Откуда взялась эта чепуха? — И в конце концов, поднял голову, чтобы посмотреть, и увидел, что на каменной табличке с большой серьезностью записана фраза, которая приблизительно означала: «Добрый Ли, в юности произошла интересная и загадочная встреча с настоящим драконом».

— Хм? " — Сюэ Сянь тут же пробормотал: — Чепуха! Как они смеют выдумывать мое присутствие на каменной плите такого маленького храма?! Откуда я знаю этого Доброжелательного Ли?

Он поднял голову, уже собираясь выругаться, как вдруг взглянул на другую строчку слов на табличке. Общий смысл этого заключался в том, что этот Благожелательный Ли в юности любил слушать оперу и писать оперные сценарии. Он построил оперную сцену и нанял оперную труппу, которая пела оперы, которые он писал каждый день.

Сюэ Сянь на мгновение замолчал, а затем протянул — О. Теперь я вспомнил… — сказал он.

Сюань Минь спросил: — Ты действительно знаешь его?

Сюэ Сянь сказал: — Это не считается знакомством с ним, но определенно есть какая-то связь.

Он указал на строчку текста об оперной сцене. — Этот Благожелательный Ли в то время чрезвычайно интересовался оперой. Отложив в сторону уже известные в народе сказки, о которых он предпочитал не писать, он настойчиво писал о настоящих драконах, меняющих форму в своих сценариях. всякая чепуха. Естественно, пришлось ему напомнить.

Затем Сюань Минь спросил: — Как ты ему напомнил?

Сюэ Сянь, —….

Используя сны и притворяясь демонами и нечистью, пугая других не менее полумесяца. Каждую ночь он просыпался от страха и плакал, пока его мешки под глазами не стали темными и лиловыми, вот такой метод.

Сюэ Сянь сказал: — Рассуждая с ним.

Сюаньминь был очень понимающим и знакомым с его характером и предположил, что в то время он наверняка не воздерживался от того, чтобы напугать других. Однако он не раскрыл действия Сюэ Сяня и оставил это «рассуждением с ним».

— Я действительно не слышал об этом раньше, — сказал Сюаньминь.

Простые люди любили делиться мифами и историями. Но обычно все, что связано с богами, призраками, бессмертными или демонами, с большой вероятностью распространялось вокруг с удовольствием. Обычно он не интересовался такими вещами, за исключением того, что все, что касалось настоящих драконов, привлекало его внимание. Была ли эта история великой или маленькой, правдивой или ложной, он уже знал достаточно, чтобы написать несколько длинных серий книг.

Сюэ Сянь хмыкнул и засмеялся, сказав: — Конечно, ты не слышал об этом. Ты был тогда еще молод.

Сюаньминь, "…"

Сюэ Сянь сказал: — О, я ошибаюсь. Вместо этого я должен сказать, что в то время твой «прапрадед» был еще молод.

Сюаньминь, "…"

Сюань Минь протянул руку и сжал челюсть черного дракона. Как раз когда он собирался говорить, хранитель благовоний вернулся с новой записной книжкой, также держа в руке связку денег.

Сюэ Сянь воспользовался возможностью и снова запутался в рукав. Хранитель ладана не увидел этого стройного и маленького черного дракона, когда вошел, только услышал последние несколько лязгающих звуков серебряных денег, падающих в ящик для пожертвований. Он вдруг почувствовал, что в этом стуке было что-то странное; это не было похоже на глухой звук ударяющихся друг о друга медных монет, а был ясный и четкий звон. Тем не менее, он все еще был поглощен оставшимся страхом от слов «мы» и «все уже вошли», и ему было неинтересно думать об этом глубже. Он также не осмеливался слишком долго смотреть на Сюаньминя, опуская голову и открывая книгу, перетасовывая страницы, предлагая кисть и говоря: — Могу ли я побеспокоить Учителя, чтобы он назвал их имя?

Сюаньм3ин принял кисть. В тот момент, когда он поднял руку, Сюэ Сянь взглянул на каменную статую в храме через узкое пространство под рукавом. Образ Благожелательного Ли, высеченный на каменной статуе, напоминал старость. Доброжелательные брови и добрые глаза действительно имели какой-то вид благожелательности, лишь немного напоминая молодого человека, неумно писавшего в то время оперные сценарии. Между ними было непрерывное течение сотен лет времени. Смертный человек, с которым у него когда-то было несколько поверхностных взаимодействий, теперь считался образцом доброжелательности. Это чувство было поистине чем-то чудесным. Но, возможно, именно поэтому такие люди, как он и Сюаньминь, чье долголетие было больше, чем у всех людей и которые видели сотни и тысячи лет, никогда не устанут от этого смертного царства. Как только Сюань Минь оставил свое имя в книге, он ушел. Его облачно-бледное одеяние перекинулось через дверной проем храма и исчезло в горах. Хранитель благовоний долго держал книгу р, прежде чем вернуться к себе. Опустив голову посмотреть, он увидел, что только что добавленная строчка в книге была не именем, как у обычного человека, а словами — человек в опере. Как будто это имело в виду Доброжелательного Ли, писавшую об истинном драконе в сценариях оперных рассказов того года. Однако хранитель благовоний этого не понял. Он непонимающе почесал затылок и положил книгу рекордов и кисть на стол, прежде чем пойти к ящику для пожертвований. Он подумал о странном эхе стука ранее и подумал, что это совсем не похоже на звук медных монет, и поэтому заглянул внутрь ящика для пожертвований.

Заглянув внутрь, он чуть не рухнул на пол с грохотом. Это произошло после того, как он увидел, что ящик для пожертвований был недавно наполнен не медными деньгами, а бесчисленными золотыми бобами… Сюэ Сянь изначально думал, что «остатки старых обреченных связей», о которых Лу Няньци говорил в своем гадании, относились к этому Благожелательному Ли. Войдя в храм и увидев каменную доску, он посчитал, что это путешествие не было напрасным. Поэтому он с большим удовлетворением призвал Сюаньмина спуститься с горы в сторону города. Однако, когда они въезжали в город, их немного задержала ситуация…В городе они встретили ребенка семи или восьми лет. В середине холодного зимнего дня одежду, которую носил ребенок, еще можно было считать толстой и теплой, но штаны и туфли уже изрядно изношены. Они более внимательно посмотрели на ребенка и поняли, что причина того, что одежда была такой изношенной, заключалась в том, что ребенок был хромым. При ходьбе с одной длинной и одной короткой ногой ребенок часто спотыкался, ковылял и был склонен к падению.

Но он держал в руках миску счастливой каши, добытой из храма благодетеля. Не решаясь выронить его, он на ходу облокотился на стену переулка и так натер половину себя зеленым мхом.

Грязный и закопченный невероятно. Сюаньмин мягко наморщил брови, думая о том, чтобы подойти и помочь ребенку, когда увидел, что ребенок прислонился к стене и повернулся, войдя в узкую дверь и добравшись до дома. Поскольку он уже вошел в свой собственный дом, постороннему было бы неуместно вмешиваться. Однако, когда они прошли перед этой дверью, Сюэ Сянь взглянул на него. Это был уже последний месяц, приближался конец года. В городе все домохозяйства наклеили и повесили красные и зеленые украшения, чтобы добавить немного праздничного настроения, за исключением этого полуразрушенного дома, который действительно выглядел несколько заброшенным. Итак, он разбросал несколько оставшихся золотых бобов и пакет сладостей, которые городские дети любили есть, перед порогом, проходя мимо. Когда они дошли до поворота в переулок, Сюэ Сянь высунул голову из рукава Сюаньмина, чтобы оглянуться, и случайно увидел, что ребенок взял золотые бобы и мешок со сладостями, а затем свернулся клубочком в удовлетворении, чтобы бездельничать. Изначально это дело уже должно было закончиться здесь. Но кто бы мог подумать, что будет послесловие.

Сюэ Сянь и Сюаньмин наслаждались обедом и следовали своим первоначальным маршрутом, чтобы покинуть город. Когда они проходили мимо этого маленького переулка, то краем глаза увидели, что в переулке была человеческая фигура, свернувшаяся в очень маленький шар. Когда они повернули головы, чтобы посмотреть, эта маленькая свернутая фигура действительно показалась чем-то знакомым — это был не незнакомец, а тот хромой маленький ребенок. Порыв ветра внезапно пронесся по длинному переулку. Маленький ребенок, первоначально съежившийся в себе, вытянул шею, поднял голову и увидел, что перед ним появились два человека. Обычные люди, сталкиваясь с такими тихими и незаметными внезапными появлениями, обычно пугались. Однако ребенок просто растерянно моргал глазами, без всякого страха. Возможно, потому, что внезапно появившиеся лица были действительно очень хороши собой, не вызывая у людей страха. Или, может быть, это был тот, кто был одет во все черное, чье лицо действительно было самым красивым и элегантным.

Сюэ Сянь наклонился, чтобы спросить его: — Малыш, зачем ты сидишь на корточках в этом переулке? Ветер последнего месяца, конечно, не шутка. У тебя появятся язвы от холода дующего ветра.

Маленький ребенок испугался его слов и, коснувшись его лица, спросил: — Появятся язвы?

Сюэ Сянь сказал: — Правильно. Если будет много язв, твое лицо сгниет.

Глаза маленького ребенка были полны страха и удивления. Сюаньминь нежно похлопал этого человека по спине. Он намекнул чтобы не пугать других, нужно немного сдержаться.

Сюэ Сянь слегка улыбнулся и посмотрел на него: — Куда ты гладишь?

Когда он снова повернулся к ребенку, он услышал, как ребенок на мгновение пробормотал и ответил: — Кто-то уронил эти вещи на порог моей семьи. Я не могу идти быстро и поэтому не могу их найти. Я могу только ждать здесь, чтобы отдать им эту вещь.

Сюэ Сянь замер от удивления. Он видел, что маленький ребенок спрятал у себя в руках золотые бобы и мешок конфет, но все же спросил: — Что уронили?

Маленького ребенка нельзя было считать глупым. Не заискивая, он просто сказал с «о»: — Всего несколько вещей.

Но его глаза по-прежнему смотрели вниз на то, что ребенок держал на руках.

Сюэ Сянь на мгновение задумался, прежде чем попытаться задать другое предложение: — Он уже упал у твоего порога. Разве он не твой?

Маленький ребенок тихо ответил: — Он все еще принадлежит кому-то другому.

Сюэ Сюань и Сюаньминь переглянулись. Через некоторое время ребенок почувствовал, как кто-то нежно погладил его по макушке. Он поднял лицо вверх и увидел, как молодой человек в черной мантии поднял бровь и улыбнулся ему, спрашивая: — Хочешь ли ты уметь ходить и бегать?

С этого дня ребенок каждую ночь видел сны, и каждую ночь сны были о двух людях, которых он встретил в переулке.

Они позаимствовали кажущиеся бесформенными сцены из снов, чтобы научить его, как очищать свои меридианы, как сделать так, чтобы хромая нога становилась все более и более способной выдерживать вес, все более и более подвижной. Не какое-то таинственное искусство «один стук, и ты мгновенно выздоровеешь», а каждый день, понемногу, медленно и отчетливо давая ему понять, что его собственные усердные усилия обеспечивают его здоровье и подвижность. Ребенок практиковался во сне, и когда он просыпался ото сна, он все еще практиковался. Проведя так менее полугода, он действительно мог бегать и прыгать, как любой другой человек. Он был вне себя от радости и хотел сказать много слов благодарности, но больше никогда ему не снился такой сон.

Хотя это было не то таинственное бессмертное искусство, которое могло бы потрясти небо и землю, он чувствовал, что встретил богов или бессмертных. Как ни странно, он чувствовал странное чувство знакомства с этими двумя богами или бессмертными, его благоговейное уважение смешивалось с чувством близости, как будто это было ему присуще.

И когда эти два человека исчезли из его снов, у него возникло неописуемое чувство сожаления, которое, казалось, тоже было ему присуще. Как будто было что-то, что еще не было завершено, он просто не мог придумать, что бы это могло быть. В то время он был слишком молод. И так как он не мог этого понять, он начал забывать. Пока случайно и по стечению обстоятельств почти 30 лет спустя он не пробудился ото сна…

В то время он уже стал хорошим купцом и мог считаться богатым человеком. В своей повседневной жизни он очень накопил доброжелательных связей, много совершал благотворительных дел и окружающие называли его «Великий Благодетель».

У людей в этом регионе был обычай, согласно которому они любили возводить храмы и предлагать благовония людям, которых широко уважали и почитали. Однажды, когда с ним случилось подобное, он почувствовал, что сам едва ли заслуживает такой высокой чести, и пожелал изящно отказаться от нее. Однако, увидев приготовленный для него каменный материал, он был ошеломлен и замер. Он долго стоял перед длинной тележкой, которая везла камень, и вдруг понял, что он всегда хотел сделать, но так и не достиг, — он хотел высечь две статуи высотой восемь чжан для этих двух людей. Это было то самое дело, о котором он давно сожалел, так долго, что оно казалось длиннее даже половины этой его жизни, как будто оно было присуще ему. До сегодняшнего внезапного осознания, когда он, наконец, смог исполнить это желание.

Много лет спустя в провинции Вулунцзян наконец-то появился еще один храм. Этот храм был очень странным, потому что на возвышении для поклонения возвышалась не одна каменная статуя, а две. Эти две каменные статуи стояли, прижавшись спинами друг к другу. На одном был изображен мастер-монах с цепочкой медных монет, свисающих с талии, их взгляд был обращен на реку и гору, тогда как другой был красивым и элегантным мужчиной, чья одежда и рукава были расшиты облаками и молниями.

Когда храм был впервые открыт, люди спрашивали: —Кого чтят на этом помосте?

Хранитель храма ответил: — Это существа, чья жизнь длинна, как бесконечные горы и реки, которые видят бесконечные изменения и циклы царства смертных.

Другие спрашивали: — Тогда что же они защищают?

Хранитель храма ответил: — Они защищают благожелательных в этом мире на протяжении всей их жизни.

Страница книги Медные монеты на алтарь предков в интернете

Table of Contents

Глава 0 - Значение имён

Глава 1 - Арка 1: Поиски. Глава 1: Бумажный человечек (1)

Глава 2 - Бумажный человечек (2)

Глава 3 - Бумажный человечек (3)

Глава 4 - Бумажный человечек (4)

Глава 5 - Золотые слитки (1)

Глава 6 - Золотые слитки (2)

Глава 7 - Золотые слитки (3)

Глава 8 - Золотые слитки (4)

Глава 9 - Золотые слитки (5)

Глава 10 - Пустые жернова (1)

Глава 11 - Пустые жернова (2)

Глава 12 - Пустые жернова (3)

Глава 13 - Пустые жернова (4)

Глава 14 - Пустые жернова (5)

Глава 15 - Лекарский серебряный колокольчик (1)

Глава 16 - Лекарский серебряный колокольчик (2)

Глава 17 - Лекарский серебряный колокольчик (3)

Глава 18 - Арка 2: Безымянный. Глава 18: Слепой гадатель (1)

Глава 19 - Слепой гадатель (2)

Глава 20 - Слепой гадатель (3)

Глава 21 - Слепой гадатель (4)

Глава 22 - Слепой гадатель (5)

Глава 23 - Слепой гадатель (6)

Глава 24 - Кости в глубинах (1)

Глава 25 - Кости в глубинах (2)

Глава 26 - Кости в глубинах (3)

Глава 27 - Кости в глубинах (4)

Глава 28 - Кости в глубинах (5)

Глава 29 - Замок с печатью (1)

Глава 30 - Замок с печатью (2)

Глава 31 - Замок с печатью (3)

Глава 32 - Замок с печатью (4)

Глава 33 - Каменный Чжан (1)

Глава 34 - Каменный Чжан (2)

Глава 35 - Каменный Чжан (3)

Глава 36 - Арка 3: Бесконечно. Глава 36: Театральная труппа (1)

Глава 37 - Театральная труппа (2)

Глава 38 - Театральная труппа (3)

Глава 39 - Театральная труппа (4)

Глава 40 - Половой (1)

Глава 41 - Половой (2)

Глава 42 - Половой (3)

Глава 43 - Уезд, охваченный поветрием (1)

Глава 44 - Уезд, охваченный поветрием (2)

Глава 45 - Уезд, охваченный поветрием (3)

Глава 46 - Великий благодетель (1)

Глава 47 - Великий благодетель (2)

Глава 48 - Великий благодетель (3)

Глава 49 - Великий благодетель (4)

Глава 50 - Построение «Обуздать воздух» (1)

Глава 51 - Построение «Обуздать воздух» (2)

Глава 52 - Построение «Обуздать воздух» (3)

Глава 53 - Построение «Обуздать воздух» (4)

Глава 54 - Старый барабанный напев (1)

Глава 55 - Старый барабанный напев (2)

Глава 56 - Арка 4: Неизменно. Глава 56: Нить, протянувшаяся через кости (1)

Глава 57 - Нить, протянувшаяся через кости (2)

Глава 58 - Нить, протянувшаяся через кости (3)

Глава 59 - Нить, протянувшаяся через кости (4)

Глава 60 - Нить, протянувшаяся через кости (5)

Глава 61 - Паук единой жизни (1)

Глава 62 - Паук единой жизни (2)

Глава 63 - Паук единой жизни (3)

Глава 64 - Паук единой жизни (4)

Глава 65 - Паук единой жизни (5)

Глава 66 - Железная воинская бирка (1)

Глава 67 - Железная воинская бирка (2)

Глава 68 - Железная воинская бирка (3)

Глава 69 - Железная воинская бирка (4)

Глава 70 - Прохожий (1)

Глава 71 - Прохожий (2)

Глава 72 - Прохожий (3)

Глава 73 - Прохожий (4)

Глава 74 - Арка 5: Без сожалений. Глава 74: Родинка между пальцев (1)

Глава 75 - Родинка между пальцев (2)

Глава 76 - Родинка между пальцев (3)

Глава 77 - Постоялый двор мертвецов (1)

Глава 78 - Постоялый двор мертвецов (2)

Глава 79 - Пещера сотни насекомых (1)

Глава 80 - Пещера сотни насекомых (2)

Глава 81 - Пещера сотни насекомых (3)

Глава 82 - Пауки мать и сын (1)

Глава 83 - Пауки мать и сын (2)

Глава 84 - Пауки мать и сын (3)

Глава 85 - Построение горной долины (1)

Глава 86 - Построение горной долины (2)

Глава 87 - Река крови (1)

Глава 88 - Река крови (2)

Глава 89 - Река крови (3)

Глава 90 - Мир на сотню лет (1)

Глава 91 - Мир на сотню лет (2)

Глава 92 - Мир на сотню лет (3)

Глава 93 - Мир на сотню лет (4)

Глава 94 - Арка 6: Возвращение на берег. Глава 94: Сладкий пир (1)

Глава 95 - Сладкий пир (2)

Глава 96 - Сладкий пир (3)

Глава 97 - Сладкий пир (4)

Глава 98 - Сладкий пир (5)

Глава 99 - Сладкий пир (6)

Глава 100 - Сладкий пир (7)

Глава 101 - Сладкий пир (8)

Глава 102 - Сладкий пир (9)

Экстра

Экстра 2022

Экстра - Встреча со знакомыми

О книге